Book: Тайна Тихого океана



Тайна Тихого океана

Игорь ЧУБАХА и Игорь ГРЕЧИН

Тайна Тихого океана

(Конец света, который удалось предотвратить)

Все имена персонажей изменены неоднократно

ПРОЛОГ

12.04.1960


У кондора сточился клюв. Перья выгорели на солнце. Кондора донимали паразиты. Кондор был ужасно стар и все не решался покинуть эту страну – несмотря на то, что с востока сюда вторглись люди.

Единственным органом, пока не предавшим старого кондора, оставались глаза. И он парил и смотрел.

Он видел бесконечную территорию, с которой двуногие, как кожу с антилопы, содрали верхний слой почвы. Он видел горы ржаво-бурого, словно запекшаяся кровь, кирпича и штабели желтых досок, похожих на обглоданные шакалами кости. Он видел наспех выложенные из плит бетонные дороги, которые казались птице окаменевшими реками. Он видел затянутый гарью и пылью горизонт и не знающее покоя Солнце, катящееся к горизонту. [1]

И еще видел кондор двух людей. Первый, в шортах и гавайской рубашке навыпуск, был из пришельцев.

Голову чужака закрывала оранжевая строительная каска, правой рукой он, будто утопающий за соломинку, держался за раскаленный солнцем прут арматуры. А метрах в трех от первого, утопив подошвы черных высоких сапог в рыжую, перемолотую в прах глину, стоял второй. В порванном на плече черном костюме, в обагренной кровью белой рубашке.

Кожа этого человека была цвета меди и не боялась солнца. Голова этого человека была непокрыта, и черные волосы чуть колыхал заблудившийся ветерок.

– Вас было тринадцать, – медленно и тихо, будто шипит змея, говорил смуглый. – Вас было тринадцать гринго, надругавшихся над моей сестрой. Тогда никто из вас не вспомнил, что это – проклятое число. И теперь ты, Гарри Коберн, последний из тринадцати, сейчас тоже умрешь.

Бледнолицый облизал пересохшие губы и переложил обжигающий металлический прут из одной руки в другую. Коберну хотелось утереть стекающий на глаза пот, но он боялся прозевать момент, когда мститель перестанет говорить и начнет действовать. Ринуться в атаку первому у бледнолицего не хватало духа.

– Я уехал из родного края, чтобы узнать науки белых людей в Гарвард. А вы пришли в мою деревню и надругались над сестрой. И некому было заступиться за нее. Вас было тринадцать вооруженных винчестерами гринго. Теперь из вас в живых не осталось никого, хвала святой матери Терезе. Один за другим ушли в страну теней дон Джон Раски, дон Крейг Томас, дон Анан Фостер, дон Вильям Кошт… – смуглолицый отцеживал слова тихо. Но для Гарри эти слова звучали громче звона солнцепека в ушах, громче песенки Элвиса Пресли, пойманной в эфире оставшейся в трейлере спидолой.

Бледнолицый, сторожко щурясь, попытался сплюнуть осевшую на глотке пыль, но во рту не осталось ни капельки слюны. Бледнолицый тяжело закашлялся и просипел:

– Я еще жив, и за просто так отдавать жизнь не намерен.

Индеец улыбнулся столь высокомерно, что Коберна прошиб озноб, и сквозь зубы выжал:

– Тебе всего лишь снится, что ты жив. – слова щелкнули ударом пастушьего бича, спущеной тетивой лука, выстрелом шестизарядного револьвера. И бледнолицый сломался.

Белый человек метнул во врага прут и бросился бежать, оставляя борозды на расчесанной ветром и гусеницами тракторов красной глине. Он бежал неловко, но быстро, словно песчаный паук. Прут стрекозой рассек воздух и звякнул о стальные уши на стопке плит. Брызнула бетонная крошка. Но смуглокожий этого не видел: он преследовал последнего из тринадцати обидчиков своей сестры.

Гарри Коберн сползал в канавы, ломал ногти, выкарабкиваясь из траншей, бежал и боялся оглянуться, потому что где-то очень близко за спиной падала в канавы, но вставала и продолжала погоню сама смерть, подхлестываемая развеселой песенкой спидолы.

Если б Гарри в этот пятничный день не засиделся в трейлере над чертежами… Если б не отпустил рабочих… Нет, ошибка была допущена раньше: если б Гарри не продлил контракт, а убрался из этой страны…

Промчавшись мимо шеренги ультрамариновых бочек с мазутом, Гарри вдруг оказался перед огромным колесным экскаватором, уткнувшим зубастый ковш в глину. Преследуемый на мгновенье остановился и затравленно огляделся…

И когда меднокожий мститель выпрыгнул на площадку, ревущее стальное чудовище, подминая и плюща синие бочки, будто тюбики с кремом для обуви, двинулось на него.

Но индеец есть индеец, даже если несколько лет он изучал экзистенционализм и основы маркетинга. Миг – и мститель испарился.

Ярко-оранжевый экскаватор натужно заерзал на месте, стряхивая с себя пыль и грязь. Сверкающий на солнце ковш хромированным хоботом качнулся туда-сюда и походя смахнул нужник, недавно сколоченный из желтых досок и еще не успевший провонять человечиной. Нужник разметало по сторонам, словно картонный домик. Выплюнув из сдвоенных выхлопных труб струю едкого голубоватого дыма, экскаватор развернулся на месте и в поисках жертвы ломанул вправо; опрокинул и раздавил, как пустую пивную банку, цистерну с питьевой водой, сдал назад по мгновенно ставшей скользкой глине. Из-под исполинских ощетинившихся протекторами колес полетели ошметки глины.

Наконец железная машина замерла, горячечно подрагивая корпусом, и из кабины высунулось потное, грязное, растерянное лицо Гарри Коберна. Меднокожего след простыл. Индейское отр-р-родье!.. А это еще что?..

Из пологого котлована, будто аллигатор из болотной жижи, на полном ходу, переваливаясь на ухабах и трубя тысячей носорогов, выпер широкий приземистый бульдозер и пошел лоб в лоб экскаватору.

Фасеточные фары экскаватора полыхнули отражением солнца. Двигатель экскаватора отозвался трубным воплем доисторического зверя, обнаружившего, что на его территорию проник чужак. Колесный механизм судорожно дернулся и попятился, угрожающе воздев к прозрачному небу ковш с четырьмя клыками. И теперь этот ковш был похож не на слоновий хобот, не на изогнувшуюся шею бронтозавра, а на занесенный перед ударом хвост гигантского скорпиона.

А красный, разукрашенный яркими лишаями-логотипами строительных фирм бульдозер наступал. Зацепы гусеничных лент циркулярно вгрызались в глину, месили ее как тесто, пережевывали ее. Широкий плоский экран ножа был поднят, и Коберн не видел, кто сидит в замызганной стеклянной коробке на спине гусеничного монстра. Впрочем, бледнолицый и так знал – кто. Губы Коберна растянулись в гримасе, ничуть не похожей на улыбку. И Гарри навалился на рычаги.

Экскаватор замер. Ни шагу назад. Круглая башня начала поворот, одновременно с этим стрела полетела вниз – и трехсоткилограммовый ковш, описав широкую дугу в истекающем жарой воздухе, с размаху упал на бронированного противника. Точнее, на поднятый нож бульдозера.

Клинки бойцов скрестились. Сталь обрушилась на сталь. К трескучему дуэту двигателей присоединился жуткий, протяжный скрип металла. Обе многотонные машины синхронно содрогнулись от удара. Обе многотонные машины окутало облако пыли. С головы бледнокожего сорвало каску и выбросило из распахнутой дверцы. Оранжевым мячиком каска покатилась по взрыхленной глине.

Прокляв день независимости Бразилии, дату рождения мстителя и всех его родичей до седьмого колена, Коберн вновь утопил педаль и дернул рычаг, поднимающий стрелу. В кабине было невыносимо душно, воняло машинным маслом и сгоревшей соляркой. Кабина была изнутри оклеена голыми мулатками из дешевых журналов, и мулатки скалились, желая Гарри поражения. Повинуясь приказу белого наездника, экскаватор напряг гидромускулы и изо всех сил рванулся назад.

Огромные колеса провернулись вхолостую, комья глины глухо заколотили о блестящий бронебойный щит противника. Монстрам разъехаться не удалось: крайний из четырех вооружавших ковш клыков намертво зацепился за край бульдозерного ножа. Стрела затряслась в тщетной попытке распрямиться. Не выдержав критического давления, с шипением лопнул и черной змеей заметался в воздухе один из шлангов гидропривода стрелы.

Облако цвета сигаретного дыма окутывало сцепившихся, взрыкивающих титанов. Земля дрожала. Грохот битвы взлетал до небес и трепал перья на крыльях парящего кондора.

Меднокожий воин, сидящий в стеклянной будке на спине гусеничной громады, резко опустил нож, и тот вонзился в глину, как тесак в сырое мясо. Стальной клык сломался и, вращаясь, улетел за пределы стройплощадки, превратившейся в поле битвы. А экскаватор отшвырнуло назад, развернуло и левым боком вмяло в бетонные канализационные кольца, сложенные стопкой на краю котлована, – Коберн едва успел перебросить ногу на педаль тормоза. Освобожденная стрела сломанной конечностью мотнулась в сторону и бессильно упала наземь. Покореженный ковш небольно чиркнул по крышкам бочек с мазутом. Из чрева колесного гиганта донесся долгий костяной хруст, и двигатель заглох, – так отказывает сердце, не выдержав нагрузки.

Над опущенным бульдозерным ножом мелькнуло лицо индейца за грязным стеклом кабины – сверкающее от пота лакированным красным деревом, но отрешенно бесстрастное, как у покойника.

– Гори в аду! – надрывал Гарри Коберн пересохшее горло, дергая за заклинившие рычаги, точно проигравшийся фанатик «одноруких бандитов», и не надеясь, что враг услышит его. – Гори в аду!..

Враг и не услышал его.

Враг вновь поднял плоский, выкрашенный солнцем в ацтекское золото нож и направил гусеничный механизм на беззащитный бок экскаватора.

Ревущий бульдозер разутюжил траками оранжевую строительную каску. Зацепил некстати оказавшийся на пути трейлер. Несколько проворотов опорных катков стальной бронтозавр тащил вагончик перед собой, потом подмял и превратил в шелушащийся блин. До беспомощно замершего экскаватора оставались считанные метры. Коберн бросил рычаги и дернулся к левой дверце – нет, там не спастись, дверца плотно прижата к чертовым кольцам, рванулся к правой – еще можно выскочить, юркнуть, проползти перед надвигающимся чудищем – и не успел.

Бульдозер приставил зеркало ножа к боку исполина, точно между колес, в то место, где начиналась лесенка к кабине. Поднатужился. Надавил. Сдвинул машину с места. На мечущегося в тесном железном гробу Гарри Коберна посыпались жалящие осколки стекла. Воздушным потоком сорвало и закружило в вихре бумажную мулатку. Вероятно, Коберн кричал – но не было слышно его криков. Вероятно, Коберн молил о пощаде – но внять его мольбам мог только Господь, и то если б захотел.

А бульдозер продолжал движение вперед, вминая стенки кабины внутрь и придавая ей форму своего ножа. Уродуемый металл визжал, будто придавленная кошка. Жалкая, как культя ветерана войны, стрела экскаватора сломалась у основания и отчлененной лапой богомола скатилась в котлован. Наконец пузатые колеса экскаватора оторвались от глины, и поверженный Голиаф медленно завалился на бок, обнажив перепачканное ссохшейся грязью и пылью коррозийное днище.

Но не удержался на краю котлована. Поддавшись всесокрушительной мощи гусеничной махины, он пошатался несколько тягучих мгновений – и, увлекая за собой игрушечные бочки с мазутом, ухнул вниз, на торчащие кольями арматурины не залитой бетоном опалубки.

Когда искривленные вертела пронзили насквозь тушу поверженного железного зверя, Гарри Коберн был еще жив. Когда коротнула электропроводка экскаватора, и разлившийся мазут вспыхнул погребальным костром, Гарри Коберн был еще жив. Когда из кабины бульдозера выбрался меднокожий человек в разорванном, испачканном кровью костюме и с уродливой кровоточащей раной в пол лица, Гарри Коберн был еще жив.

Наплевав на сочащуюся кровь, мститель устало опустился на глину и привалился спиной к теплым каткам бульдозера. Выудив из нагрудного кармана мятую сигарету, он сунул ее в рот и посмотрел на свои пальцы. Пальцы дрожали. Индеец перевел взгляд на котлован. Индеец не пытался отгадать, что его заставило застопорить бульдозер на краю провала. Ведь цель достигнута, и дальнейшая жизнь лишалась смысла.

Над котлованом поднималось чадящее, сыто урчащее пламя. Черный, как волосы победителя в завершившейся битве, дым жирной спиралью ввинчивался в зенит. Какая-то птица с недовольным клекотом метнулась в сторону и, распластав крылья, скользнула к горизонту. В ничего не выражающих глазах мстителя плясали языки огня. Оранжевые, как утонувший в кипящем озере экскаватор. Как втоптанная гусеницами в грязь строительная каска. Может быть он остановил бульдозер, чтобы послать врагу последнее проклятие?

– Пусть демоны сожрут твой желудок до того, как попадешь в ад, – прошептали потрескавшиеся губы мстителя.

И когда прозвучали эти слова, Гарри Коберн был уже мертв…

…По пустынной, анакондой извивающейся дороге, ведущей из этих Богом забытых мест, понуро брел смуглый человек в изорванном, перемазанном грязью костюме. Кровь стекала по рукаву и увлажняла корку засохшей глины на манжете. Кровь сочилась из свежей рваной раны на его лице. Забытая, так и не прикуренная сигарета свисала из уголка рта. Человеку не было никакого дела ни до крови на рукаве, ни до сигареты. Целью своей жизни он положил отомстить тринадцати грязным гринго и в течение долгих лет добивался ее. И что теперь? Цель достигнута, однако он не испытывает удовлетворения. Вперед лишь пустота и мрак. Лучше бы он сгорел в котловане вместе с последним из подонков…

… На обочине дороги терпеливо ждал хозяина потрепанный фиолетовый «кадиллак» с распахнутой дверцей. Меднокожий мститель забрался в нутро, пахнущее горячей кожей, соленым потом и почему-то свежим пороховым дымом, и положил ладони на руль. Ехать было некуда и незачем.

В затылок человеку за рулем вдруг уперся ствол пистолета. Меднокожий перекатил языком мятую сигарету в другой угол рта, утопил кнопку прикуривателя и только тогда посмотрел в зеркало над лобовым стеклом. В зеркале отразились синюшные, болезненно раздутые губы чужака.

– Заводи колымагу, – нетерпеливо затряслись губы. – Быстро. Мы едем в Тинто-Брассо.

Меднокожий пожал плечами.

– Хвала святой матери Терезе, мне там делать нечего. Впрочем, как и везде.

Издалека донеслись пока едва слышные, похожие на комариный писк, завывания полицейских сирен. Индеец остался невозмутим, а губы на заднем сидении испуганно шарахнулись в сторону. В зеркальце на миг показался столб черного дыма на горизонте. Потом ствол надавил сильнее, и индеец сильней ощутил запах сгоревшего пороха. Значит, из пистолета недавно стреляли…

– Живо, ну! – приказали вновь заслонившие дым губы. Чужак надсадно, хрипло дышал, словно бежал к «кадиллаку» от самого Сан-Жмерино. – Если полицейские ищейки все-таки схватят меня, ты умрешь первым!

Кнопка прикуривателя выскочила, и смуглолицый не спеша раскурил сигарету. Без удовольствия выпустил струю дыма в незакрытую дверь. И спокойно ответил:

– Можешь стрелять. Можешь сдать меня полицейским. Хвала святому Себастьяну, я свое дело сделал, и терять мне нечего!

Губы озадаченно приоткрылись, и между ними скользнул пухлый, едва помещающийся в рот язык.

– Значит, пожар на стройке – твоя работа?

– Моя.

– Тьфу, доннор веттер, я думал… Ты был один?

– С гринго. А теперь здесь кроме полицейских ищеек нет никого на двадцать миль вокруг. У меня было тринадцать врагов. И не осталось ни одного.

– И кто они были? Американцы? Евреи? Русские? – Вопросы сыпались сухим горохом в глиняную миску.

– Они были белыми. – Ответ звучал, будто урчание спящего после охоты льва. – Как и ты. Поэтому я никуда тебя не повезу. Убирайся к вашей католической богоматери из машины! Или стреляй. Или жди полицию.

Теперь сирены выводили свои рулады значительно ближе.

– Думаешь, полиция охотится за тобой? – усмехнулся чужак, и индеец почувствовал, как ослаб нажим пистолетного ствола.

Меднокожий промолчал.

– Мальчишка, – беззлобно бросил пассажир. И губы в зеркальце быстро затрепетали: – Выброси сигарету, курение до добра не доводит. Что ты знаешь о мести? У тебя было тринадцать врагов, а у меня их два миллиарда. Рвем в Тинто-Брассо, и я научу тебя ненавидеть по-настоящему.

Сирены надрывались уже совсем близко – еще немного, и из сухого марева над дорогой вынырнут рыщущие носы полицейских машин.

– Ну же, скорее!

В глазах индейца прыгнули холодные молнии, он вторично затянулся и повернул ключ зажигания.

– О'кей, гринго, ловлю тебя на слове. Ты поклялся научить меня ненавидеть ПО НАСТОЯЩЕМУ, и да поможет тебе святая Катарина.

И если бы тот, кто затаился на заднем сиденье, углядел эти молнии, он бы тысячу раз подумал, прежде чем отправляться в такой путь с таким попутчиком.



Глава 1. Объект У-18-Б

Почему Николай II столь равнодушно относился к победам и поражениям на театре военных действий во время Первой Мировой? Отчего разбитые наголову нацистские лидеры бежали именно в Латинскую Америку? Почему в России год за годом случаются неурожаи? Что послужило толчком к принятию решения сбросить на Японию две атомные бомбы, хотя исход Второй мировой войны уже ни у кого сомнений не вызывал? В связи с чем накрылся медным тазом проект РАО ВСМ, занимавшегося строительством высокоскоростной железнодорожной магистрали Москва – Санкт-Петербург?

Эти вопросы пока не занимали двоих кое-как примостившихся на крутой обледенелой кочке людей. Под осень уровень воды на болотах поднялся, а потом внезапно грянули морозы, так что от островка осталось одно название. Квадратный метр суши – а остальное лед, лед, лед.

На заляпанных камуфляжными кляксами полушубках знаки отличия отсутствовали – ни тебе званий, ни малейшего намека, к какому славному роду войск относятся бойцы. Да и сама форма, следует сказать, была порядком ношенной и грязной; только высокие армейские ботинки сверкали никому в центре Муринских болот не нужным, парадным блеском и отражали низкое серое небо.

– Послужишь с мое, земеля, и твоя очередь пинать молодых настанет, – безапелляционно сказал один, задумчиво скребя щеку, покрытую двухдневной щетиной. Кожа под щетиной была бугристая, в рытвинах, словно после оспы. А еще такая кожа бывает у людей, которые пацанами баловались с пиротехникой. И добаловались. – А пока ты – самый что ни есть распоследний салабон. И обязан выполнять все, что дедушка пожелает. Усек?

Вокруг, над простирающимися во все стороны замерзшими болотными топями было тихо как в могиле. Воздух висел недвижимо. И в этом мертвенно-морозном воздухе отвесно вниз медленно-медленно опускались огромные, размером с ночных мотыльков, снежинки. Падали – и исчезали из реальности, едва коснувшись черных зеркал аккуратных прорубей. Прорубей было тринадцать.

До самого, манящего полоской леса, заштрихованного падающим снегом, горизонта тверди не наблюдалось. Кочки, опять кочки, еще раз кочки, укрытые сугробами. Под снежными шапками равнодушно покоились трухлявые, подкошенные болотной болезнью тощие стволы деревьев, наполовину вмороженные в припудренный снегом лед; над ними возвышались пять выдолбленных из цельных кусков льда истуканов, стоящих в кружок у чахлой елки. Метра по три в высоту – точные копии каменных болванов с острова Пасхи. Только ледяные. А елку охранял полупрозрачный Дед Мороз, тоже трехметровая дылда, похожая то ли на Ивана Сусанина, то ли на партизана. Нет, конечно же, на партизана, потому что в ледяных руках он сжимал ледяной ППШ.

– Какой я салабон? У меня же боевое задание на счету, – недовольно возразил боец помоложе, нервно вертя в руках спиннинг с жестяной рыбкой на леске. Полушубок на нем сидел мешком и, чтоб холод не забирался снизу, был туго перетянут ремнем – два пальца под бляху не просунуть.

– Клал я на твое боевое задание, – сурово сказал «дедушка». – Это генералам нужны твои задания, и за успешное выполнение они тебя медальками обвешают. А в суровом солдатском коллективе медальки не в счет. Главное – срок службы. Усек, зема?

– Усек, – сумрачно вздохнул молодой боец и понурил голову с большой, не по размеру ушанкой, сползающей на нос.

– А коли усек, то давай начинай: ловись рыбка большая и маленькая…

– Ну откуда ж на болоте рыба возьмется? – возмутился молодой.

– Ты, Зыкин, как мешком стукнутый… – важно сплюнул в лунку старший и вдруг молнией вскочил на ноги. – Тихо!

А снег вокруг все так же падал в полном безмолвии. А ледяные копии исполинов с острова Пасхи молча стыли, обрастая снежной шерстью, и внимательно прислушивались к беседе двух солдатиков.

Нет, все спокойно. Значит, показалось.

– О чем это я? – снова присел на корточки бывалый боец.

– О том, что на болоте есть рыба, – обречено сказал Зыкин. В юных, почти детских глазах читалась вселенская тоска.

– Да что я, мешком стукнутый? – возмутился старослужащий. – И ежу понятно, что здесь рыбы нет. Только какой ты, на фиг, мегатонник, если не можешь поймать рыбу там, где ее нет? Ты фантазию свои напряги. Дедушку-то уважь.

– Кучин, мне посылку должны прислать… – попытался откупиться молодой.

– Значит, так, салага, – сладко потянулся Кучин. – Не «Кучин», а «любимый дедушка Кучин». Ладно, я не требую «горячо любимый» – зима все же на дворе. А во-вторых, посылку ты мне и так отдашь. А в-третьих… А в-третьих, когда я был молодым, мне довелось в Перу, в подводных пещерах под озером Титикака рыбку ловить. Прятался я там от неких очень настырных водолазов. А почти каждая рыбка, которая мне попадалась, была перетянута портупеей с микроминой – что твои наручные часы. И ничего, живой я. Усекаешь? – Кучин так хитро улыбнулся, что было не понять – правду он говорит или врет.

Скорее всего, правду: перипетии, в которые попадали мегатонники на боевых заданиях Родины, сплошь и рядом оказывались причудливее самой изощренной выдумки.

Под армейским полушубком, где-то у сердца Кучина раздалось приглушенное пиликанье сотового телефона. Кучин с кряхтением поднялся на ноги, стянул зубами рукавицу и запустил руку за пазуху, в тепло.

– На проводе! – пошутил он в вынутый мобильник. Но тут же улыбка исчезла с его лица. – Что?!. На сколько?.. Ни фига себе! – Отстранив «трубу» от уха, Кучин по правилам йоги вдохнул полную грудь праны, позволил себе две секунды для гарантированного успокоения и принялся отмерять абоненту веские, выверенные приказы: – Семенов, ты мне это паникерство прекрати! Сам знаешь, отступать некуда! Хватит, дооступались! Стоять до последнего, таков мой окончательный и бесповоротный приказ!

Зыкин с надеждой посмотрел на мобильник. Очень хотелось, чтобы случилось что-нибудь страшное, и бессмысленная рыбалка отменилась сама собой. Например, было бы чудесно…

В «трубе» завибрировали панические нотки, но Кучин был непреклонен:

– А я тебе говорю, не смей ничего продавать! Отставить Аргентину! Ни одной акции не сбрасывать! Дурак ты, не понимаешь! Ты вот что, Семенов, ты под шумок «Интел» покупай… Да знаю я, что на Московской нету, ты на Нью-Йоркской бирже брокера найми… При чем тут Билл Гейтс?! Я тебе русским языком говорю: «Интел»! Усек? Ну, отбой.

Он с треском сложил «трубу», проворчал под нос что-то вроде: «Как дети малые, честное слово, ничего без меня сделать не могут!» и вдруг увидел, что молодой боец продолжает неуверенно вертеть спиннинг в руках.

– Шлангуешь? – грозно поднял брови Кучин. Грузный, запорошенный снегом, в этот момент он очень напоминал Зыкину важного пингвина. Вот только пингвинов Зыкин не боялся ни капельки.

– Илья, ну чего ты ко мне докопался? – умоляюще сложил он брови «домиком» в последней попытке отвертеться от рыбалки. – Вон, Рокотов с Сысоевым – салаги на нашем объекте почище моего будут, чего ты к ним не пристаешь?

Рядовой Владик Рокотов и матрос Коля Сысоев прибыли в расположение объекта после осеннего призыва.

– Да они ж шнурки необтрепанные еще! – искренне удивился Кучин. – Ни одного боевого задания! До присяги их даже за елкой не послать. Они и дырявый ботинок из проруби не вытянут, не то что угря. А ты уже боевое крещение получил, первое задание выполнил…

Зыкин еще раз покорно вздохнул и, свистнув леской, закинул жестяную рыбку в прорубь.

– То-то. А я, пожалуй, поработаю малость.

Довольный собой старослужащий отошел к огромному пню и несколькими взмахами рукавицы освободил от снежной шапки покоящийся на пне предмет.

Это оказался простенький второй «Пентиум», укрытый от снега полиэтиленовой пленкой. Провод питания компьютера тянулся к похожей на колесо проволочной клетке, замаскированной жухлыми косичками брусники. Куском проволоки к клетке было присобачено полено. Да нет, не полено, потому что со стороны клетки в деревянном чурбане виднелось дупло.

На всякий случай Кучин еще раз обмахнул компьютер рукавицей, сгоняя последние снежинки, и даже осторожно подул на клавиатуру. Рукавица была особая. С отдельным указательным пальцем. Чтобы на курок нажимать.

– Ну как клев? – весело поинтересовался старший. И не дожидаясь ответа скомандовал: – Ты, Синдерелла, давай не филонь. Сказал дедушка электрических угрей наловить, – значит, должен в лепешку разбиться, а наловить. А то белки слишком дорого обходятся. Орешки, чай, импортные, всю прибыль сжирают.

Зыкин скривился. Не любил он, когда коллеги-мегатонники его Синдереллой звали. Обидное прозвище все-таки. Но поделать с этим ничего не мог: после успешно проведенной им операции, связанной с реноме Билла Клинтона [2], кличка прилипла к нему как банный лист и даже попала на первую страницу Личного дела рядового Валерия Зыкина – в графу «Кодовое имя».

Кучин склонился над клеткой и из пестрого целлофанового пакетика принялся сыпать внутрь фисташки.

– Цыпа-цыпа-цыпа…

Одна за другой из дупла в клетку-колесо выпрыгнули три пушистых рыжих зверька и дружно накинулись на кормежку.

– А что? – позволил себе вопрос Зыкин, не отрываясь от манипуляций со спинингом. – Опять кризис?

– Не похоже, – любуясь белками, задумчиво протянул Кучин и снял вторую рукавицу. Рукавицы положил на пенек слева от компьютера. – Просто Международный Валютный Фонд Аргентине в кредитах отказал. Говорят, сперва нужно Бразилию на ноги поставить.

Белки крутились в колесе все быстрее. Замерцал, начал наливаться светом экран монитора – затянутый морозными узорами, как вологодскими кружевами. Через сотовую связь Кучин вышел в Интернет, набрал адрес Токийской биржы и погрузился в анализ движения акций. Йена падала, Евро росло, доллар еще не очухался после Бена Ладена.

Стуча толстыми пальцами по клавишам компьютера и не отрываясь от экрана, боец продолжал парить салабона:

– А потом, как угрей наловишь, за игрушками сгоняй. – Что-то привлекло его на экране, и Кучин недовольно буркнул сам себе: – Опять Бразилия! Свет клином сошелся на этой Бразилии!

– Какими еще игрушками?

– Какими-какими! Новый Год через неделю, забыл? А чем мы елку украшать будем? И елку ты какую-то дохлую притаранил. Лысая, куцая… Эх, Зыкин, учить тебя и учить…

Сквозь шторы падающего снега пробился далекий рокот мотора.

– Тьфу ты, пропасть! – в сердцах воскликнул Кучин и хлопнул рукавицами оземь. – Ну не дадут поработать спокойно!.. Давай, Синдерелла, сворачивай рыбалку. Чует мое сердце, начальство пожаловали. «Ми-8мт», человек десять, судя по звуку двигателя. Будут теперь – «Равнение налево», «Равнение направо». А у меня тем временем акции медным тазом накроются! Повезло тебе с рыбалкой, земеля…

Он выключил компьютер, натянул перчатки и привычно принялся замаскировывать машину снегом. Белки шустро, словно прошли обучение в спецназе, попрятались в дупло.

Над лесом, сквозь пелену медленно падающего снега вяло проявлялось пятно вертолета, все четче, все больше деталей. Действительно, «Ми-8мт», грязно-зеленого цвета, с флагом России на фюзеляже, с укрепленными на балочных подвесках ракетными установками «УБ-16». Наклонив тупую морду, как идущая по следу борзая, он сделал круг над болотами и стал заходить на посадку. Черные зеркала воды в лунках пошли рябью, крошечные волны принялись лизать ледяные стенки. Вертолет завис над объектом; пропеллер мелко нашинковывал перемешанный со снегом воздух. Ветер свернулся в тугую спираль и шарахнулся в разные стороны. Толстые резиновые колеса коснулись ненадежного льда, скововшего Муринские топи.

Бортмеханик распахнул дверь и отдал честь генералу – дескать, мы на месте, прошу на выход.

В салоне вертолета было худо-бедно тепло и выбираться наружу не хотелось. Через «не хочу» Евахнов, одернув подбитую мехом летческую куртку, отважно ринулся наружу. Больно ударился плечом, чуть не сорвал генеральский погон о какую-то фиговину и чуть не потерял с головы папаху. Не привык он к вертолетам. До того, как его бросили на объект У-18-Б, он в чине полковника командовал где-то на северо-западе России питомником собак – истребителей военных объектов.

Однако после трагической гибели полковника Громова, начальника бывшего объекта У-17-Б, Генштаб назначил на эту должность его, Евахнова. А что? Характеристика безупречная, с людьми ладит, подчиненные уважают. Нехай поруководит самой секретной в России точкой. Категория два [3], большое доверие! И приходилось Евахнову, уже в звании генерала, вертеться. Хотя обитателей объекта У-18-Б – мегатонников, «ничейных агентов», бойцов последнего рубежа – он, откровенно говоря, побаивался. И, в частности, не понимал, почему им позволяются всяческие поблажки.

Поднятое пропеллером снежное пшено искололо лицо и набилось за шиворот. Суеверно боясь, что бешено вращающийся пропеллер может зацепить, генерал вжал голову в плечи и отбежал на полусогнутых. Папаху пришлось придерживать рукой.

Следом за ним из вертолетного чрева выпрыгнули двое техников в ярко-оранжевых комбезах и принялись споро выгружать черные ящики. Руководящий ими из открытой двери зам по тылу полковник Авакумский выкрикивал распоряжения, но в оглушительном монотонном «уйоум-уйоум-уйоум» винта ни черта было не разобрать. Техники полковника не слушались.

Из снежной круговерти навстречу бегущему генералу вдруг вынырнул пепельно-серый ствол кривобокого дерева, к которому на уровне папахи был скотчем пришпандорен болтающийся на ветру листок с текстом. Генерал заинтересовано притормозил, прижал бумажку пальцем и стал читать:

«НА ТЕРРИТОРИИ ОБЪЕКТА У-18-Б ЗАПРЕЩАЕТСЯ: табакокурение, самогоноварение, алкоголеупотребление и последующее песнопение…»

Правильно, подумал Евахнов, порядок всюду прежде всего. Но глаза бежали дальше: «…а также: идолопоклонение, столоверчение, рулеткокручение, нефте-, золото– и газодобывание…» – генерал не понял – «…кровопускание, самолетовождение, канатохождение, шпагоглотание, бомбометание, стекловыдувание…» – генерал не поверил своим глазам – «…мочеиспускание, семяизвержение, собаковыгуливание, нарковкалывание, закононепослушание, уставонезанание…» – пышное лицо генерала стало наливаться кровью – «…костроразведение (в связи с крупновероятностью пожаровозникновения), а также фото-, кино-, видео– и девкосъемка (в связи с реальноопасностью спидозаразки)…» – генерал в ярости сорвал бумажку и во всю глотку заорал, перекрикивая оглушительный клекот несущего винта вертолета:

– Дневальный!!!

– Отделение, смир-р-рна! – рыкнуло из снежного бурана над самым ухом генерала.

– Это что такое, что такое это?! – затряс бумажулькой генерал – благо теперь он, щурясь от колючего снега, разглядел дневального – вытянувшегося по струнке рядового Зыкина. – Превратили армию в КВН, понимаешь!

– Зам по воспитработе приказал вывесить! – не моргнув глазом отрапортовал Зыкин, отстраненно гадая мозжечком, что сегодня будет на ужин – греча или макароны. Откуда-то на нем появился чистенький, новенький, с положенными по Уставу цацками полушубок. На рукаве – красная повязка дневального, на поясе – штык-нож.

– Родине нужны герои, а рождаются дебилы, – сбавил тон генерал Евахнов, не скрывавший нелюбви к бывшим политрукам, скомкал неуставной листок и попытался выбросить. Скотч прилип к ладони.

Генерал выматерился и со второй попытки бумажку победил. Ветер подхватил ее, закружил и умыкнул куда-то в снежную пелену.

– Дневальный, командовать общее построение!

Несмотря на то, что генерал был, в общем-то, безобиден, обитатели объекта У-18-Б не шибко любили своего командира – пожалуй, за излишнюю верность буквам уставов и приказов. Понимать же надо, что в подчинение ему досталась белая кость, а не стройбат какой-нибудь. И темными долгими вечерами они частенько поминали добрым словом полковника Громова с «семнадцатки». Вот кто умел проникнуть в тонкую душу мегатонника, кто соображал, что никакими уставами и приказами «ничейного агента» не укротить – себе дороже… Но Громов был убит злокозненными врагами, подземный объект У-17-Б ликвидирован, бойцов перебросили на Муринские болота, на новый объект, У-18-Б, поставили над ними какого-то уставника…

– Отделение, становись! – молодцевато выкрикнул Зыкин, глубоко вдохнув колючий ангинный воздух.

И тут же на тесной полянке у единственной на этом участке болот чахлой елки как из-под земли выросло с дюжину бойцов. В разномастной форме – моряков, ракетчиков, танкистов, в ЛТО [4]. С самыми разными знаками отличия. Но никого в офицерском звании. Генерал мысленно поморщился: балаган, а не воинское отделение. А если завтра война?

Вертолет продолжал лопатить воздух – иначе бы лед не выдержал, и болото проглотило машину.

Злой морозный ветер трепал полы полушубков и шинелей, снег бил в лицо, однако никто из воинов даже не поежился. Стояли как вкопанные. Ели глазами начальство.



– Отделение, по порядку номеров – …тайсь! – скомандовал Зыкин, пряча в карман выброшенную генералом бумажку. Шутки шутками, а секретность секретностью. Нельзя такими бумажками разбрасываться. Попадет в недобрые руки, и задумается враг, что такое У-18-Б.

– Первый, второй, третий… – задергала разношерстная шеренга головами. – …одиннадцатый!

Одиннадцатый – мичман в черной шинели с горящими желтым огнем пуговицами, бляхой ремня и «крабом» на фуражке – выступил на шаг вперед:

– Расчет окончен!

Техники завершили разгрузку черных ящиков, расставили их полукругом и скрылись в тепле вертолетного брюха. Полковник Авакумский спрыгнул на лед, боязливо притопнул – не провалится ли – и принял из нутра громыхающей машины две фанерные посылочные коробки.

– Дневальный, почему не все в строю?! – нахмурился Евахнов.

– Товарищ генерал, старший прапорщик Хутчиш направлен в санчасть! – отрапортовал Зыкин, ненароком глотая снежинки.

Не мог же он объяснять, что самому крутому из «чертовой дюжины» обитателей сверхсекретного объекта, бойцу мощностью десять мегатонн, который по заданию Родины за последние три года пару раз спас мир от порабощения [5], – что ему начхать и на генерала, и на построение. И что дрыхнет в данный момент старший прапорщик Хутчиш у себя в апартаментах номер тринадцать.

– Ладно, Зыкин, – наконец позволил себе подобие улыбки генерал. – Встать в строй.

– Есть! – исполнил команду дневальный.

Из вертолета выпрыгнули пять фигур в ярко-белых даже на фоне снега куртках с отороченными мехом, надвинутыми на лица капюшонами, и засуетились вокруг ящиков, успевших, благодаря снегу, из черных превратиться в серые: растянули и подключили какие-то провода, расчехлили какие-то футляры, слаженно и, главное, абсолютно молча, расставили какие-то блестящие стойки… Зам по тылу махнул рукой пилоту, и оглушительный грохот пропеллера перерос в надсадный вой. Вертолет отлепился от тверди, в облаке снега поднялся в воздух, качнул на прощание балочными подвесками с ракетами и взял курс обратно на Москву.

Стих вдали рев двигателей, унялась снежная круговерть; над Муринскими болотами вновь воцарились тишина и зимнее умиротворение. Вертикально падали крупнокалиберные снежинки, касались черных зеркал воды в тринадцати прорубях и таяли, не рождая кругов.

Генерал снял папаху, двумя хлопками ладони отряхнул ее от снега и вновь водрузил на голову. Пошел вдоль строя. В тиши после рева двигателя снег очень громко скрипел под его парадными ботинками.

Весьма не понравилось Евахнову, что старшина Кучин небрит. И уже готово было сорваться с языка Евахнова «Два наряда вне очереди», но вспомнил товарищ генерал о цели визита и решил на этот раз парня простить.

– Товарищи бойцы! – Он остановился и закачался с пятки на носок перед строем. Хрусть-хрусть, хрусть-хрусть. – От имени командования Вооруженных сил России поздравляю вас с Днем Рождества!

– Ура!!! – коротко рявкнула дюжина глоток – так, словно рявкала сотня, а то и тысяча бойцов.

– Однако не стоит забывать, товарищи воины, что международная обстановка… Доровских, я к кому обращаюсь?.. Продолжает оставаться крайне напряженной…

Генерал запнулся, шагнул к мичману Мильяну, крайнему слева, и похлопал того по груди. Вроде как поощрительный жест. Но на самом деле генералу просто показалось, что под шинелью у мичмана припрятана бутылка. Действительно – просто показалось.

– Не стоит забывать, что наше государство и с суши, и с моря окружают государства, которые не могут простить нам…

Тут генерал заметил, что рядовой Шикин его совершенно не слушает, что пялится рядовой куда-то за спину генерала и что лицо рядового вытягивается, вытягивается, вытягивается… Бац – и челюсть отвисла.

– Ладно, – снисходительно махнул рукой Евахнов. – Отставить лекцию о международном положении. Согласно приказа («Приказу», – дружно, но мысленно поправили мегатонники командира) верховного командования сегодняшний день объявляется праздничным. И в ознаменование праздника на территории вверенного мне объекта У-18-Б решено провести торжественный вечер. Вольно! Разойдись! Веселитесь, бес с вами.

И генерал повернулся лицом к пятерым фигурам, среди которых суетился и мешал полковник Авакумский.

А там, а там…

Одна из фигур, закончив подключать аппаратуру, устало откинула с лица капюшон, встряхнула головой – и по плечам рассыпалась грива иссиня-черных волос. Фигура оказалась девушкой. Девушкой? Девушкой! Одна, две, три, четыре, пять, расчет окончен – все девушки! И какие! Не красивые, нет – сногсшибательно красивые. Без всяких сомнений, хотя глаза у всех подруг были завязаны траурными ленточками – из соображений секретности. Пятеро высоких, стройных, большеротых, большезубых, наверное, большеглазых, смуглых жгучих брюнеток снизошли на территорию сверхсекретного военного объекта. Эдакие необъезженные кобылицы. В шеренге мегатонников кто-то гулко сглотнул.

– Отделение, разойдись! – Дневальный продублировал приказ вместо опешившего командира отделения сержанта Кудлатого, и только тогда столбняк отпустил тела бойцов. Бойцы нерешительно сломали строй, не отрывая взглядов от нежданных гостей.

Полковник Авакумский продолжал что-то строго втирать гостьям, но гостьи его не слушали. Наконец полковник раздраженно покачал головой и, оскальзываясь на льду, подбежал к Евахнову.

– Товарищ генерал, разрешите доложить! – Щеки его пылали багрянцем – то ли от морозца, то ли от служебного рвения. Опускающиеся на них снежинки испарялись, не коснувшись. – Участники праздничного концерта к выступлению готовы! Разрешите начинать?

– Начинайте. И, товарищ Авакумский, про посылки не забудьте.

– Есть не забыть про посылки! – Этот выдох принес гибель еще одному дивизиону снежинок.

Четко повернувшись через левое плечо и едва не упав на льду, полковник бегом вернулся к гостьям. Три девушки наощупь, с томной грацией надели на плечи расчехленные гитары, как невесты надевают подвенечный наряд, выстроились полукругом перед микрофонами. Четвертая встала за клавиши фоно в позе Ярославны, собирающейся оплакать князя. Пятая села за ударники, держа палочки, как кокотка сигарету. Приготовились. А какие широкие глаза были у одичавших на болоте воинов! Пропасти бездонные, а не глаза.

Стылый воздух вдруг прорезал кошачий визг зашкалившего микрофона, что-то противно затрещало, потом раздался стократно усиленный черными динамиками голос зам по тылу Авакумского – гулкий, как из цистерны:

– Начинаем праздничный концерт, посвященный Дню Рождества! Выступает вокально-инструментальная группа «Арабес…», тьфу, «Амазонки», город Рио-де-Жанейро, Бразилия. – Полковник громко зашуршал бумажкой-подсказкой. – «Шизгара», слова Робби ван… ван… ван Ле-у-вена, музыка народная. Песня исполняется на английском языке!

С лап охраяняемой «пасхальными» истуканами елки сошла миниатюрная лавина. Любопытная белка высунула мордочку из дупла возле сокрытого от генерала компьютера, повела носом и шмыгнула обратно.

А юркий полковник уже торопился обратно – с двумя фанерными ящиками под мышками.

– Чего встали, бойцы? Не тушуйтесь. Праздник сегодня. Можно расслабиться. – Отец-командир Евахнов огляделся. М-да. Ни камбуза, ни солдатской столовой. Как-то неуютно посреди поля Рождество справлять. Взор его наткнулся на ледяных исполинов.

Бойцы У-18-Б, не отрывая взоров от свалившихся с неба дам, проворно разложили и зажгли костерок. Секунд за пять. Как на учениях по выживаемости. Разумеется, не будь рядом начальства, наплевали бы они до поры и на посылки, и на костерок, а бросились бы обхаживать и охмурять музыкантш… Но начальство было некстати рядом. Ему не прикажешь.

А начальство в это время недоуменно разглядывало ледяных истуканов, окруживших чахлую елочку. Бред какой-то. Откуда они здесь, зачем? Стоят и демаскируют объект на всю Ивановскую. А еще ледяные болваны кого-то сильно напоминали Евахнову. Вон тот вроде отдаленно похож на самого Евахнова. Не очень, не очень. Этот – на нынешнего начальника Генерального штаба. Третий – уже явно шарж на министра обороны, четвертый – страшно подумать на кого… неужели на самого… Нет, это ж какое нахальство нужно иметь!

– Рокотов! – надрывался полковник. – Получить посылку!

Рядовой Рокотов не слышал. Глаза Рокотова, устремленные на дев, затянуло поволокой. Лицо приобрело такое выражение, будто вояка сейчас опустится до сочинения стихов. Полковнику пришлось чуть ли не силой заставить Рокотова взять в руки ящик.

– Зыкин! – отвлек полковник дневального от созерцания по-кошачьи безукоризненных движений солистки. И Зыкин вдруг почувствовал в руках тяжесть. Посмотрел на руки: оказывается, и ему посылка. Вскрытая, естественно. Мало ли родственники что неуставное выслали.

Отойдя немного в сторонку от тут же забывших о нем однополчан, Валера Зыкин бережно поставил посылку на сугробик, присел рядом на корточки и развернул. Спасибо, дедушка, один ты у меня на белом свете. Сверху, аккуратно завернутые в полиэтилен, лежали две сине-белые банки сгущенного молока. Производство заграничной Белоруссии. Зыкин проглотил слюнки. Под баночками угадывались несколько пар шерстяных носков и еще что-то, но что именно, Зыкин разглядеть не успел.

– О, сгущеночка! Люблю. – Кучин в распахнутом полушубке – он не стал переодеваться к построению – перегнулся через плечо Валеры и одной лапой по-хозяйски сцапал обе емкости.

А у артисток что-то не ладилось с аппаратурой. Солистка вдруг нагнулась над одним из черных ящиков, умопомрачительно оттопырив обтянутый белыми кожаными брючками зад в сторону воинов. Чудное мгновенье!

– Кучин, ну елки-палки! – возмутился Валера. – Это ж мне из дома прислали… – Слова застряли в горле, потому что юный воин краем глаза зацепил мимолетное видение.

– Цыц, салага! – беззлобно задвинул его старшина, разом охрипший от наблюдения за манипуляциями солистки, и зашуршал полиэтиленом. – Главком велел делиться с боевыми товарищами. И потом, я тебе уже объяснял, что не «Кучин», а «любимый дедушка Кучин». Когда ты поумнеешь? – в словах старослужащего не было ни капельки от обычной суровости. Да и смотрел старослужащий не на Зыкина.

– А ну тебя. – Зыкин в сердцах отвернулся от боевого товарища.

Стараясь сгладить заминку, Авакумский перехватил микрофон и заполнил паузу, пугая сонные снежинки:

– Эта песня о том, что на небе очень много звезд, но среди них одна моя!

– Колесов, не наглей! Потоньше намазывай! – донеслось со стороны костерка. Там вспомнили про посылку рядового Рокотова и принялись дружно потрошить ее, потому что глупый зам по тылу заслонил девиц широким торсом. – Паштет не для тебя одного прислали!

– Да ладно, я ж вам, оглоеды, весь бекон отдал! – вскинулся полумегатонник гвардии старшина Глеб Колесов, тишком намазавший бутерброд толстым-толстым слоем рокотовского паштета, пока однополчане отвлеклись на артисток. Сам Рокотов топтался поблизости – ему из присланных продуктов достался фиг, потому как молодой еще, а «дедушкам» калории необходимы. Глаза матроса метались туда-сюда – от певуней к быстро исчезающему содержимому посылки и обратно.

– А я не люблю бекон. Я паштет люблю! – возразил сержант Кудлатый.

– Хоре ругаться, мужики, – встрял тоже несколько подсевшим от близости дамского общества голосом прапорщик Доровских и сунул пустую руку в ближайший сугроб. Вынырнула рука уже с видавшем виды алюминиевым чайником.

– Ладно, – смилостивился Кучин, поскольку полковник перестал заслонять красавиц. – Я ж не жлоб какой-нибудь. Держи. – Он достал из пакета банку и кинул ее Зыкину. Зыкин хмуро поймал банку на лету. – Тебе половина и мне половина. Сечешь мою доброту? А ты даже угорьков электрических наловить заленился. Эх, Синдерелла, Синдерелла… Больше ничего из провизии не прислали? Ну тогда пошли к ребятам, нефиг тут единоличником сидеть… – И отвернувшись, старослужащий замурлыкал: – И я хочу в Бразилию, к далеким берегам…

Следует признать, что голос у него был.

Зыкин вздохнул, поплотнее запахнулся в полушубок, подхватил посылку и следом за старшиной захрумкал по снегу в сторону костра. По дороге они синхронно ногтями взрезали банки, отогнули крышки с неровными краями и принялись прихлебывать тягучую сладкую массу.

– Садитесь, мужики, – подвинулся на запорошенном бревне мичман Мильян, завидев подошедших Кучина и Зыкина. Глазки его уже подозрительно блестели. – «Спрайту» хотите?

– Ну-ка, ну-ка! – Генерал, который неприкаянно бродил среди бойцов, отказываясь от угощений и выискивая наверняка заныканную мегатонниками водку, оживился и торжествующе потянул руку к литровой пластиковой бутыли, где густо бултыхался «Спрайт». – Дайте-ка сперва мне попробовать, что у вас там за горючее…

Зыкин подумал, что мичман начнет Ваньку валять, будто и не слышит ничего из-за скрипов и шорохов в динамиках, но вышло иначе.

– Конечно, товарищ генерал, пожалуйста, угощайтесь! – лучезарно улыбнулся Мильян, переложил бутыль из левой руки в правую и только потом протянул ее генералу.

Бойцы затаили дыхание, на миг даже забыв про певуней.

Генерал недоверчиво бутыль осмотрел, понюхал горлышко, сделал осторожный глоток. «Спрайт». Чистый. Не подкопаешься. Командир растеряно хмыкнул и вернул лимонад Мильяну. Тот взял бутыль правой рукой, переложил в левую и отдал Кучину.

Присев на бревнышко, Кучин раскрутил содержимое бутылки «винтом» и сделал могучий глоток. Крякнул. Закусил сгущенкой. Выдохнул:

– Ниче… Хороший лимонадик уродился. – На глазах его выступили слезы; он передал бутылку Зыкину. – На, земеля, приложись по случаю.

– Не, спасибо, я не пью, – отказался тот, грустно лелея взором солистку и даже не замечая, что носки в забытой посылке уже не видны из-под снега. Она – известная актриса, а он кто? Невидимый боец невидимого фронта, и все… Конечно, можно попытаться заинтересовать певунью рассказами о своей нелегкой службе, о заданиях, однако говорить правду запрещала подписка, а врать Зукин не умел.

– Так! Вы что тут мне голову морочите?! – взъярился Евахнов, который внимательно наблюдал за перемещениями «Спрайта». – Старшина Кучин, отдать мне бутылку!

– Есть! – гавкнул Кучин. Чуть замешкавшись, переложил емкость в другую руку и радушно протянул генералу.

Генерал в бессильной злости сплюнул и отвернулся. Нет, не понимал он мегатонников. Хотя…

Хотя не мечтал он уже о генеральском звании на своем северо-западном посту. Думал, и в отставку полковником уйдет, а вон оно как все переменилось. Новая должность оказалась с повышением.

А мегатонники хитро перемигнулись. Наивный, кто ж «ничейника» за руку умудрится поймать?

Кое-как, наощупь солистке удалось вставить нужный штекер в нужное место. К великому огорчению зрителей она выпрямилась и повернулась к микрофону. Положила на него ладонь. На миг замерла, дав слушателям время проникнуться. И…

Одинокий, удивительно чистый девичий голосок медленно, проникновенно затянул под задумчивый перебор струн соло-гитары:

Goddess on the mountain top…

Burning like a silver flame…

The summit of beauty and love…

and Venus was her name…

Песня разлились над заледенелыми топями, казалось, отодвинула морозы, согрела землю красивой мелодией. Эхо от ревербератора наполнило жизнью стылые болота. Даже снежинки приостановили свой полет, замерли во вроде бы потеплевшем воздухе, наслаждаясь музыкой…

И вдруг – грянуло. Бас-гитара, ритм-гитара, фоно, ударники, слаженный квинтет лихо подхватили припев:

Shizgara! Yeah, baby, shizgara!

I'm your Venus! I'm your fire!

At your desire!

Well, I'm your Venus! I'm your fire!

At your desire!

Wow!..

Бойцы хорохороились. Каждому хотелось выдвинуться вперед на максимально допустимое к девушкам расстояние. Каждому хотелось слушать и слушать. Заткнувшись самому и заткнув рот соседу. Но поступить так – значило дать повод для насмешек на год, типа «Ради бабы на елку влезет». И каждый считал своим долгом, перекрикивая музыку, завернуть какую-нибудь сентенцию. Дескать, девичьи чары мне по барабану.

– Хорошо поют, чертовки, хоть и с акцентом, – покачав головой, надсадно проорал прапорщик Доровских (которому, все знали, медведь на ухо наступил) и бережно подул на горячий чай. – Жалко девок.

Her weapons were her crystal eyes… – неслось с «концертной площадки».

Making every man a man…

Black as the dark night she was…

Got what no-one else had…

Солистка сделала шаг вперед, оседлав микрофоную стойку, как ребенок деревянного коня. И бедрами начала выделывать такие кренделя, что мало кто смог бы вытерпеть пытку. Ведь вроде для всех она это вытворяла, но ни для кого конкретно.

– А вкусненьким можно было бы и поделиться, – сказал в пространство сержант Кудлатый. – Западло в одиночку-то сладкое жрать… – Где женщины, там до ссоры недалеко.

– Брось, Витек. Ты ж знаешь, что Валера сам не свой до сгущенки. Пусть порадуется напоследок. Ему скоро на дело идти. – После того, что бойцы видели на импровизированной сцене, неожиданно спокойный голос сработал не хуже ушата холодной воды в летний день. И – что удивительно: сказано было тихо, а все услышали.

Мегатонники обернулись. Неизвестно как, неизвестно когда, не оставив за собой даже цепочки следов, среди них оказался тринадцатый обитатель объекта У-18-Б – высокий худощавый блондин в накинутой на плечи зеленой фуфаечке. Аккуратно поддернув брюки, он примостился на краешке бревна. Откинул со лба непослушную прядку волос. Зевнул.

– Толян! – воскликнул Кучин, невольно притоптывая ногой в такт движению бедер солистки. – Здорово! «Спрайту» будешь? По случаю!

– Лучше чайку горяченького налейте, – попросил прапорщик Анатолий Хутчиш. – Что у вас тут за дискотека? Спать не даете.

– Товарищ генерал поздравляет нас с Рождеством!!! – объяснил Шикин, передавая Хутчишу исходящую паром эмалированную кружку.

– А! Ну-ну. – Хутчиш кружку взял, неторопливо обернулся и, не вставая, кивнул Евахнову: – Здравия желаю, товарищ генерал.

Генерал засопел. Будь его воля, он сгноил бы ни в грош не ставящего начальство наглеца на нарядах вне очереди. Но знал генерал, что этот обуревший прапор ему не по зубам. Да что там ему, – сам министр обороны как-то объявил Хутчишу десять суток «губы», а на следующий день примчался самолично извиняться. Не просто извиняться – перед строем!

На третьем глотке сгущенки Зыкину в рот полезла какая-то инородная пакость. Мысленно выматерившись – даже сгущенку нормально варить разучились, уроды! – он подцепил пальцами кусочек обслюнявленной полоски, потянул наружу, но потом передумал и незаметно затолкал обратно.

Shizgara! Yeah, baby shizgara!

I'm your Venus! I'm your fire!

At your desire!

Well, I'm your Venus! I'm your fire!

At your desire!

Wow!..

A-aa-aa-aa!

– Товарищ генерал, разрешите обратиться! – решил разрядить обстановку сержант Кудлатый. У него бабушка была армянка. – А танцы будут? Ну, в целях близкого ознакомления с творчеством вокально-инструментального коллектива… – И подмигнул с той долей панибратства, которую генерал еще мог позволить.

И кончилась песня. И снова вроде бы забарахлила техника у девчат. Может, падающий снег закоротил контакты? Девицы-красавицы словно чувствовали, что их пожирают глазами. Такие позы принимали, так томно выгибали спинки, что у бойцов пот на лбу проступил.

– На его месте я б туда не совался, – задумчиво протянул Кучин, наблюдая, как полковник Авакумский, скользя по льду, бежит к замолчавшим девушкам, чтобы объявить следующюю песню.

– Ну так и предупредил бы, – логично посоветовал Кудлатый. Из ансамбля ему больше всего нравилась та, что за ударными. Егоза.

– Нефиг. Сам понимать должен, что не в обычную вэ-чэ погостить приехал. Что здесь даже дышать сторожко надо, не то что бегать… Эй, Синдерелла, ты куда?

– Отолью пойду. – Зыкин поднялся с бревнышка и отошел за елку, подальше от ушлых сотоварищей. Оглядевшись – не подглядывает ли кто – он вновь подцепил краешек постороннего предмета в банке и стал вытягивать бумажную ленточку – точь-в-точь как телеграфная.

«СОВЕРШЕННО СЕКР…» – меленькими буковками в одну строку было напечатано на ней; дальнейший текст скрывался под слоем сгущенки. Зыкин сунул конец в рот и принялся обсасывать с ленты сгущенку.

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО, – гласила очищенная надпись. – ПО ПРОЧТЕНИИ УНИЧТОЖИТЬ. БОЕВОЕ ЗАДАНИЕ. АНАЛИЗ РЕЗУЛЬТАТОВ ПРОВЕДЕННЫХ…»

Лента была длинной. Зыкин в задумчивости почесал репу. Он надеялся, что дали добро его рапорту с Чечней, а оно, видишь как, повернулось.

Нет, то не забарахлила техника, то пришел черед следующего номера концертной программы. На последних шагах полковник Авакумский поскользнулся окончательно, и быть бы ему в горизонтальном конфузе, но первая среди красавиц, солистка, выступила навстречу, лихим движением головы откинула иссиня-черную гриву волос за плечи и ловко, хоть и вслепую, подхватила полковника. И возложила его левую руку на крутое бедро, а правой доверила свою ладонь.

Полковник опешил. Полковник никак не ожидал, что его пригласят, но подобрался и втянул живот.

А далее началось танго на снегу. И загипнотизированные волшебным действом дали закружились вокруг танцующей пары. Все быстрее вписывались в водоворот кочки и проруби, ледяные исполины и полоска леса на далеком горизонте.

И казалось, будто не гитары рождают музыку, а музыка сама возникает внутри каждого из зрителей. И сердца суровых мегатонников подхватили жаркий ритм знойного танца.

И снег стал горячим, превратился в опадающий цвет акаций, пусть не развевалась мантилья, не стрекотали кастаньеты…

Empieza el llanto

de la guitarra.

Se rompen las copas

de la madrugada!

Empieza el llanto

de la guitarra!

– Как думаешь, Толян, учебная тревога намечается или настоящая? – спросил Кучин и покосился на генерала, ошивающегося в опасной близости от замаскированного компьютера. В прошлое свое посещение генерал обыскал каждую пядь островка, но компьютер не нашел, был невероятно зол и заявил на подъеме флага, что «он не он будет, если не изобличит того разгильдяя, который „спекулирует золотом и вынуждает Центробанк ради пополнения золотовалютных резервов девальвировать рубль“.

Хутчиш пожал плечами.

– А что, будет тревога? – поинтересовался вернувшийся к костру Зыкин, вытирая липкие пальцы горстью снега. Ему было больно смотреть, как солистка танцует с другим.

Одна из гитаристочек подбросила белую розу, роза несколько раз перекувырнулась в воздухе. Полковник, завершая очередное па, наклонил исполненную грации партнершу, и та поймала цветок зубами, словно не закрывала траурная ленточка ее глаза от окружающего мира. И еще быстрее понеслись по окружности проруби, ледяные истуканы и кочки, сливаясь в сплошные линии. И снег превратился в соль.

Es inutil callarla.

Es imposible

callarla!

– Молчать, салага, когда дедушки беседуют, – отшил Зыкина Кучин, а Хутчиш терпеливо пояснил:

– Валера, ты вертолет видел?

– На котором генерал прилетел? Ну, видел. – Большая снежинка села Зыкину на ресницу и растаяла. Горькая, как слеза.

– И что в нем было необычного?

Llora monotona

como llora el agua,

como llora el viente

sobre la nevada! –

слова, слетающие с лиловых губ, припечатывались каблуками танцующих к горькому снегу.

– Я ж говорил – салага, – буркнул Кучин из-под опущенного лба, продолжая украдкой следить за генералом. Нет, пронесло и на этот раз. Евахнов ничего не заподозрил и захрустел снегом дальше.

Словно только эта четверка – генерал и три мегатонника – не попала под чарующую силу танца. Остальные бойцы уподобились ледяным истуканам, кто с чашкой стынущего чая в руке, кто просто с открытым ртом…

Es imposible

callarla.

Llora por cosas

lejanas!

Ритм танца пульсировал в висках. Нервный и тревожный, скрывающий неведомую угрозу и заставляющий внимать этой угрозе с покорностью агницев. Перец и шафран хрустели на зубах.

В поднятом танцующей парой вихре кружилось низкое небо, жирным мазком живописца обжигала зрачки волнующаяся грива девичьих волос. И лепестки белой розы трепетали, как оперение пущенной из лука стрелы. И под расстегнутой на две верхние пуговицы шинелью полковника можно было углядеть вместо гастука концертную бабочку цвета хаки.

– Погоди, Илья, – отмахнулся Хутчиш и вновь повернулся к Зыкину. – Валера, это «Ми-8мт» был?

– Ну. – Под взглядом десятимегатонника молодой боец чувствовал себя очень неловко. Но то был не страх.

– Аналог гражданского «Ми-17», зеленый, с российским флагом на борту, ракетные установки «УБ-16» на балочных подвесках, экипаж три человека, двадцатидвухместный, грузоподъемность четыре тонны или три тонны на подвеске?

– Ох ты, мать моя женщина… – До Зыкина наконец дошло, почему ребята устроили партер так далеко от сцены. Он посмотрел в ту сторону, где скрылся вертолет, потом перевел взгляд на концертную площадку.

Смуглые пальцы терзали струны гитар, как зубы пантеры горло неспасшейся лани.

– Понял наконец? Молоток. – Не дожидаясь ответа Хутчиш поднялся. – Ладно, ребята, пойду вздремну. Сами справитесь или, может, пособить?

– Да ладно тебе, Толян! – сплюнул Кучин, словно ему на язык что-то попало, и удивленно попытался заглянуть внутрь банки сгущенки. – Не в первый раз. Помнишь, как к вентиляционной трубе на У-17-Б автралийцы подсоединили контейнер с мухами це-це… А ты рот закрой! – это уже Зыкину.

– Что ж теперь будет? – Зыкин непроизвольно сжал ни в чем не повинную, бедную банку, вминая стенки внутрь.

Да, прав был старшина Кучин: очень многому еще придется научиться рядовому Валерию Зыкину, прежде чем он станет полноценным мегатонником. Ведь это так просто: вертолет привез генерала и концертную бригаду, привез и должен увезти. Так зачем нужны ему пусковые установки на, не много не мало, шестнадцать ракет?!. Если б только для обеспечения безопасности груза, тогда б это были многоцелевые ракеты, а не класса «воздух – земля»…

А подгоняемые ритмом жестокого танца пульсы уже стучали, как пулеметы. Острое предчувствие неминуемой опасности разлилось по объекту У-18-Б, натягивая жилы, как струны.

И вот танцующая пара распалась; он и она встали по разные стороны концертной площадки. И, подхлестываемые ритмом, как ударами бича, пошли навстречу друг другу. И сошлись в последнем вираже.

Arena del Sur caliente

que pide camelias blancas.

Llora flecha sin blanco,

la tarde sin manana,

y el primer pajaro muerto

sobre la rama.

Oh guitarra!

Corazon malherido

por cinco espadas! [6]

Музыка оборвалась.

И белая роза стало вдруг алой. И полковник медленно завалился набок с кривым ножом под сердцем, и уже не было в происходящем ни гармонии, ни музыки. Полковник скрючился и замер.

И с одной стороны оказались подхватившиеся с мест мегатонники, а с другой присланные им на погибель валькирии.

– Ну вот, началось, – вздохнул Кучин, спрятав недоеденную сгущенку за пазуху, к мобильнику. И хрустнул пальцами. И застегнул полушубок. На все пуговицы.

Глава 2. Конец объекта У-18-Б

Генерал Евахнов ничего этого не видел. Генерал Евахнов в это время с опаской глядел себе под ноги – показалось, что корка льда, сковавшая Муринские топи, предательски поскрипывает и потрескивает. Не ровен час, провалимся еще к едрене фени. И снег прекращается, и поднимается ветер…

А потом мелодия танго вдруг оборвалась, а потом студеный воздух наполнился смертоносным свистом, успокоившийся снег вокруг брызнул фонтанчиками, затараторили частые глухие хлопки, некая сила оторвала генерала от земли, швырнула в сторону, шваркнула об твердое. От удара на миг перехватило дыхание.

Евахнов наивно засучил ногами в поисках опоры, но каблуки парадных ботинок скользили по льду, папаха наползла на глаза, заслоняя мир каракулевыми завитушками, он попытался опереться на локоть, запутался в полах шинели, и чья-то тяжелая рука прижала его ко льду.

– Не вставайте пока, товарищ генерал, – попросили его в самое ухо. – Опасно.

Усиленный динамиками женский голос что-то вещал на красивом иностранном языке – вроде как на испанском, испанского Евахнов не понимал, но и без перевода было ясно, что ничего хорошего эта испанская речь не подразумевает. Речь быстрая, яростная, с частыми «р», «д», «с», с подчеркнуто звонкими гласными, заглушающая свист и хлопки.

Наконец ему удалось сбить папаху на затылок, и он обнаружил, что лежит на снегу за одним из ледяных истуканов, а на груди его, прижимая ко льду, покоится длань мичмана Мильяна. Сам Мильян осторожно выглядывал из-за истукана.

– Ты чего… – прохрипел Евахнов, сбрасывая с себя руку мичмана и рывком переворачиваясь на живот. – С цепи сорвался?..

Обеззвученные глушителями автоматные очереди прошивали воздух, в свинцовом потоке смерти бешенно метались взвившиеся снежинки, пули визгливо прокусывали ледяные фигуры. Но все звуки перекрывал гневный голос, тараторящий на непонятном языке, эхом ревербератора снующий среди трухлявых деревьев и запорошенных кочек в поисках укрывшихся людей.

– Война, товарищ генерал, – не поворачиваясь бросил Мильян. – Атака неприятеля. Вы полежите пока, а когда можно будет вставать, я вам скажу.

– Война?..

Евахнова прошиб пот, под шинелью вмиг стало жарко, словно он прямо в одежде зачем-то полез в сауну. В руке оказался табельный пистолет, секунду назад мирно покоившийся в поясной кобуре. Потной пятерней генерал стиснул холодную рифленую рукоять, большим пальцем щелкнул флажком предохранителя, левой рукой оттянул затворную раму, досылая патрон в казенник. Все было проделано инстинктивно; тренированное тело само действовало по боевой обстановке. Не-ет, судари мои, не заплесневел Евахнов в генеральском кресле, помнит как держать в руках боевое оружие!

– Она самая, война, – почему-то шепотом ответил Мильян. – Слышите, что красавица втирает?

Несколько пуль на излете впились в огромный нос истукана; осколки льда, как искры бенгальского огня, разлетелись во все стороны, усыпали утаившихся за скульптурой людей.

– Я по-испански не понимаю, – буркнул вжавшийся в снег Евахнов. Снег отрезвляюще студил щеку.

– А по-испански и не надо. Это по-португальски. «Вы приговорены к смерти, ни один из вас не заслуживает пощады, будете жариться в аду, проклятые шпионы, объект должен быть уничтожен, драться до победы, трали-вали, тыры-пыры…» Ну и в таком духе.

– Так это что… нападение? – Квадратики на рукояти пистолета больно врезались в ладонь, но Евахнов боли не чувствовал.

– Ну. – Мильян откатился на бок, сунул руку за пазуху и выудил ополовиненную бутыль «Спрайта». Зубами сорвал крышку, глотнул, протянул «лимонад» командиру. – Хлебнете, товарищ генерал? А я пять нарядов вне очереди…

Генерал бутылку игнорировал. Генерал сжимал и разжимал руку с пистолетом, точно это был эспандер. Нападение. Он шумно выдохнул, приводя в порядок нервы. Черт подери, нападение! Яростным шепотом:

– Мичман Мильян!

– Я!

– Слушай мою команду. Рассредоточиться по территории объекта. В стычку с противником не вступать. Разыскать полковника Авакумского. У него рация, пусть вызывает войска…

Нереальный женский голос наконец затих; только лихорадочные хлопки автоматов с глушителями да свист пуль нарушали мертвую тишину болот… но от этого становилось еще страшнее.

– Полковник Авакумский мертв, товарищ генерал. Вы ведь без «броника»? Тогда возьмите вот на всякой случай… – Откуда-то в руках Мильяна появился армейский шлем. – Вы, товарищ генерал, тут пока посидите, а я пойду разведаю, что к чему. Вы, пожалуйста, не высовывайтесь, ладно? Мы-то к таким фишкам привыкшие. Разрешите идти.

Это был не вопрос, это была констатация факта. Не дожидаясь ответа, Мильян сунул «Спрайт» под шинель, поджал ноги, обнял колени и, буркнув «Поехали!», клубком выкатился из-за ледяного истукана. На открытое место. Прямо под пули. Прямо под звуки оглушительного голоса, предвещающего смерть на португальском языке.

«Стоять, мичман, это приказ!» – хотелось крикнуть Евахнову. Ведь по специальному распоряжению Генштаба еще от шестьдесят седьмого года мегатоникам оружие не полагалось. Нечем им было сражаться с до зубов вооруженными убийцами в образе прекрасных «амазонок». «Как же они узнали координаты объекта? Кто предал?» – мелькнуло в голове – и растаяло. После виноватых искать будем, товарищ генерал.

Остановить мичмана он не успел: Мильян уже исчез из виду. Евахнов до судороги сжал зубы, машинально смахнул папаху с макушки, нахлобучил шлем, поправил ремешок под подбородком. Слыхал он в кулуарах ГРУ, что время от времени враги пытаются объект уничтожить, но чтобы вот так, среди бела дня, на самой окраине Москвы, можно сказать… Это уже слишком. Врешь, мичман, мы, хоть к таким фишкам и не привыкшие, но отсиживаться в укрытии не будем.

Он поднял пистолет стволом вверх и все-таки высунулся из укрытия.

Надо отдать нападающим должное: диспозиция ими была выбрана великолепная. С небольшого возвышения посреди обледеневших болот, на котором расположилась со своей аппаратурой группа «Амазонки», вся территория объекта У-18-Б простреливалась как на ладони. И «амазонки», сорвав наконец черные повязки с глаз, успешно простреливали ее – из венесуэльских автоматов «Орфандо», компактных (которые можно спрятать в деках гитар, а стволы к ним – в стойках микрофонов), мощных, скорострельных, точных и дальнобойных.

Четыре девицы, укрывшись за баррикадой огромных черных динамиков, поливали объект свинцовыми струями, а та, что прежде сидела за ударной установкой, четко и умело собирала станковый четырехствольный пулемет на стойках барабанов. Пулеметная лента была замаскирована под клавиши синтезатора.

Все это мичман Мильян успел разглядеть, передвигась методом «колобок» через простреливаемый участок объекта. «Амазонки» засекли катящегося человека, и две из них сосредоточили огонь на нем. Свинцовые куколки смерти в медных коконах рыхлили, взметали, как подушку взбивали снег вокруг Мильяна, старались ужалить его и навеки приковать к муринскому льду, но Мильян оказался проворнее. Миг – и пелена серого дыма скрыла его от «амазонок». Кто-то из мегатонников предусмотрительно опрокинул в костер полный чайник кипятка; дымовая завеса получилась что надо. Спасибо тебе, братишка.

Мильян оттолкнулся ногами и, не коснувшись телом замшелого ствола поваленной осины, уже изъеденного пулями-короедами, перевалился за импровизированный бруствер.

Стоя на утоптанной площадке позади осинового бревна, старшина Кучин в распахнутом полушубке без устали отклонялся вправо-влево, приседал, подпрыгивал, качал головой – короче, работал по схеме «А ну-ка попади» из методички «Правила ухода от прицельного огня из автоматического оружия». Пули вокруг него так и роились. При этом, напевая под нос «Новый год настает, это много или мало…», Кучин нескончаемой очередью, деловито обстреливал плацдарм «амазонок» снежками.

Из подножного снега сидящий на корточках матрос Дмитрий Серебряков споро лепил круглые шарики размером с теннисный мяч и один за другим подавал стрелку. Стрелок же переправлял шарики на ту линию фронта. Ни один снежок втуне не пропадал: какой-то угодил под локоть неосмотрительно высунувшейся «амазонке», и предназначенная Кучину очередь ушла за молоком, другой ввинтился аккурат в дуло «Орфандо», и хозяйка автомата временно выбыла из игры…

– Прочнее катай, прочнее и круглее! – азартно прикрикнул старшина на копошащегося у его ног Серебрякова. – А то не кучно ложатся! Пять минут, пять мину-ут…

– Любимый дедушка, тут снег заканчивается! – с тревогой в голосе сообщил Кучину Рокотовов.

– Охренел совсем, салажонок?! – рыкнул Кучин в тот момент, когда рядом приземлился мичман Мильян. – Снега вокруг мало, что ли? Ты, Володь? Как оно?

– Нормалек.

Володя Мильян по-собачьи отряхнулся от снега и похлопал себя по груди – не выпала ли бутыль? Не выпала. Вот только ушанку, пока катился, потерял. Жаль ушанку – «кокарду» сегодня десять минут драил. Медная, от прадеда. Надо будет опосля поискать.

– Так ведь там простреливаемая зона, сам говорил – не высовываться из-за бревна… – промямлил Рокотов.

– Подумаешь, простреливаемая, – пробурчал Кучин, прицелился и, хэкнув, запузырил очередной снежок по «амазонкам». – А у меня патроны кончаются! Прикажешь в девчонок сосульками кидаться? А если в глаз попаду? Кто ее такую одноглазую замуж возьмет?

Со скоростью, Уимблдону и не снившейся, снежок метнулся в сторону неприятеля и с треском влепился точнехонько в лоб исполнительнице зажигательно смертельного танго.

– Зыкина я дном послал, – заговорщицки сообщил Кучин мичману, подбрасывая на ладони следующий снаряд. – У него штык-нож, чтоб лед вокруг девчоночек по периметру вырезал… рыболов-любитель. Пускай девочки охладятся. Доровских с Сысоевым в обход пошли – вон ползут, видишь? Кудлатый в хозблоке чего-то химичит. Шикин… Шикин… – Он запнулся, незапущенный снежок выпал из его пальцев. – Чего это она… Ой, мамочки!.. ЛОЖИСЬ!

От прицельного попадания снежком «амазонка» покачнулась, ловя ртом обжигающий холод, но на ногах устояла. Взвыв, как дикая кошка, смахнула снежную кашицу с лица, отвела правую руку назад, согнула левую ногу в колене, точно заправский бейсболист, и швырнула мегатонникам ответный подарок.

Сорванный со стойки черный радиомикрофон, вихляя в воздухе короткой антенной, по широкой параболе просвистел к осиновому брустверу и упал метрах в семи от него – недолет.

И тут микрофон жахнул. Грохот взрыва свинцовым шаром прокатился по скованным льдом топям и умер, заплутав в сугробах.

Почти невидимая на фоне слепящего снега вспышка взметнула вверх снеговое облако, на месте падения микрофона лед вспучился, треснул, разлетелся в стороны, мутно-зеленая болотная вода поднялась столбом, щедро разбрасывая вокруг себя водоросли и ошметки хилых подводных растений, и грязным дождем пролилась на залегших мегатонников.

Треугольный осколкок льда, вращаясь бумерангом, острой гранью врезался в серую неприметную кочку, отскочил и воткнулся в пень, на котором мерз замаскированный кучинский компьютер.

– Да что они там, совсем шизанулись, что ли? – гневно донеслось из-под атакованной льдиной кочки.

– Зацепило, Коля? – участливо поинтересовались из-под кочки по соседству.

– При чем тут, к хренам свинячьим, зацепило! Бабье ж так весь лед нам переколет! Что я, зря весь декабрь корячился – сваи ставил, укреплял, подпирал?

Вторая кочка мысленно содрогнулась при воспоминании о подледных работах среди ила и тины, но благоразумно промолчала, хотя прапорщик Доровских несколько кривил душой. На самом деле лед бревнами укрепляли салабоны Сысоев и Серебряков, а прапор всего лишь осуществлял общее руководство.

Шальная автоматная очередь стеганула по «кочкам». Взлетели, закружились в воздухе перья, которыми набивают подушки, но которые любой с расстояния принял бы за снежные хлопья.

– Ну чего встал? – сердито бросила первая «кочка». – Марш вперед, а то самое интересное пропустим. Значит, ты обходишь слева, а я справа.

Хотя – надо отдать Доровских должное: на его месте старшина Кучин, к примеру, заставил бы молодых голыми руками валить лес и изготовлять подпорки, а добрый прапор для этих дел ссудил работягам неуставную итальянскую бензопилу. И сейчас Доровских только делал вид, что сердится. Наоборот, он был горд за молодого бойца. Нехило получилось – молодец, Сысоев, толково предложил заодно и подушками заслониться.

– Ты же говорил, что я обхожу справа, – несмело напомнила вторая «кочка».

– Рядовой салабон Сысоев, разговорчики! – прикрикнула первая. – Выполнять!

Очень уж прапорщику приглянулась соло-гитаристочка, которая не пряталась за динамиками, а стояла открыто, широко расставив длинные стройные ножки, и самозабвенно палила из автомата по объекту. Смелая. С такой и в разведку можно пойти, и в ресторан.

Когда Доровских и Сысоев, с головой накрытые серыми солдатскими байковыми одеялами, которые были замаскированы под кочки вымоченными в перекиси водорода еловыми лапами, вновь по-пластунски двинулись вперед, лбами толкая заместо щитов плоские, уже простреленные подушки, нечто громко рычащее стремительно обогнало их.

«Дрын!.. Др-р-рын-н-н!.. Дрын-дрын-дрын-дрын-дрын!» Рев действительно был слишком громким. Не сбавляя скорости, набранной еще возле хозблока, трехмегатонник сержант Кудлатый поморщился – то ли от того, что его демарш получался чересчур шумным, то ли от бьющего в лицо морозного воздуха, то ли от слезоточивой вони горящей пластмассы. На лихом вираже он обогнул две кочки, ползком подбирающиеся к огневой точке неприятеля (привет, мужики), и поднял над головой пучок собранных со всего отряда расческок, обернутых шоколадной фольгой.

Итальянская бензопила, за две минуты с помощью отвертки и ненормативной лексики превращенная в скейт-снегоход, работала исправно: неистово выла, примастряченная бечевой к сапогу, вгрызалась стальными зубьями в ледяной покров болота и уверенно несла ездока вперед. Издалека сержант напоминал атакующего Супермена: полы расстегнутого полушубка бьются за спиной, левая нога согнута в колене, чтоб не зацепиться ненароком за какой-нибудь сугроб, правая рука вытянута вперед и вверх. Лента бензопилы поднимает вихри ледяного крошева. За высоко поднятой связкой горящих пластмассовых расчесок в правой руке тянется клубящийся след едкого, беспросветного дыма.

Компактную итальянскую бензопилу подарил мегатонникам благодарный председатель Малого Козодоева, куда ребята частенько наведывались в самоволку: очень уж ему понравилось, как гвардии старшина Колесов в одиночку, с помощью всего лишь списанного тракторного аккумулятора и укрепленной на крыше председателевого дома ржавой бороны наладил для него прием шведского ночного телеканала. Пила обитателям объекта пригодилась: дровишек там напилить, яйца взбить. А рядовой Шикин даже наловчился с ее помощью изготовлять скульптуры из льда. Художник!

Расчет сержанта оказался точным: ветер, дуюущий ему в спину, гнал едкий серый дым в сторону противника, мешал «амазонкам» точно прицелиться, нагло лез в ноздри, в рот, в глаза. Непрекращающаяся автоматная пальба запнулась и возобновилась с новой силой – но теперь «амазонки», окутанные непроглядной дымовой завесой, били вслепую.

Доровских раздраженно заскрипел зубами: он терпеть не мог, когда его расческой пользуются другие.

Кудлатый довольно улыбнулся, выписывая на льду причудливые кренделя, как виртуоз фристайла. Потом резко, по-хоккеистски, затормозил и нахмурился – краснощекий от щиплющегося мороза. «Амазонок» осталось всего четверо. Куда же пятая подевалась? Где солисточка, которая полковника завалила?

Сержант растерянно огляделся, гарцуя на месте – рьяная бензопила рвалась вперед, в атаку – но тут в какофонию автоматных очередей и треска бензопилы вклинился новый звук. «ДУХ-ДУХ-ДУХ-ДУХ-ДУХ!» – неспешной, уверенной синкопой застучало в раскаленном от свинца воздухе, заглушило хор пуль и бэкграунд рикошета: то «амазонка»-ударница наконец собрала станковый пулемет и начала сольную партию. Панамский четырехствольный «LKT 350 Risko», даже если стрелок не имеет возможности точно прицелиться, может наломать дров – выпускаемые со скоростью пятнадцать штук в секунду разрывные пули диаметра морковки уничтожают на своем пути все. Как саранча.

Кудлатый без замаха зашвырнул пучок расчесок-«дымовух» на концертную площадку и резко рванул с места, двигаясь траверсом к линии обстрела. Надо бы ребят предупредить, что певунья замыслила какую-то гадость.

Цепочка микровзрывов от разрывных пуль погналась за ним, прошивая заматерелый лед, как промакашку, марая чистый снег грязными кляксами болотной жижи. Не догнала и со злости прострочила куцую новогоднюю елочку навылет. Снег сорвался с ее ветвей потревоженной стайкой снегирей; елка, тряхнув зеленой челкой, медленно и печально завалилась набок, опрокинула ледяного Деда Мороза с ППШ наперевес и похоронила его в своих объятиях.

Пулеметная очередь попутно зацепила один из ледяных истуканов – тот самый, который являл собой шарж на генерала Евахнова, и за которым генерал Евахнов прятался.

Будто в ней была запрятана динамитная шашка, скульптура лопнула, разлетелась на тысячи мерцающих хрустальных осколков. Треск крошащегося льда потонул в сухом стрекоте станкового пулемета. Пулемет – это уже серьезно. И генерал, только-только поймавший на прицел соло-гитаристку, отпрянул, вжался в снег, инстинктивно закрыл руками защищенную каской голову. Острые сосульки массажером прошлись по его спине, гулко протарабанили по каске, кляксы болотной жижи щедро заляпали генеральскую шинель.

Евахнов не боялся. Он не даст этим нетримингованным, неощенившимся сучкам своих солдатиков в обиду! Он взял пистолет обеими руками, поднялся в полный рост…

И тут же был умело сбит с ног. Пойман в силовой захват, обезоружен, вдавлен спиной в ледяное крошево. Ремешок каски больно врезался в кадых, перехватил дыхание.

Срез собственного пистолетного ствола смотрел ему прямо в лоб. А чуть выше этого темного аккуратного кружка полыхали черным пламенем пара самых красивых и самых страшных глаз, какие доводилось видеть генералу. Женских глаз. Искрящихся ненавистью и страхом.

Да, ей было страшно. И холодно – зуб на зуб не попадал. Блиц-криг не удался – хотя операция просчитывалась до мелочей. Понимая, что обычной атакой русский секретный объект не захватить, заказчик разработал хитроумный план, в который прекрасно вписывались члены диверсионного женского отряда «Муссон над джунглями» Бразильской Подпольной Армии Свободы. В конце концов, неприятель, пусть опытный и хитрый, но это – русские, к тому же русские солдаты, к тому же русские солдаты, одичавшие в дремучих русских лесах. И если перед ними явятся несколько сногшибательно красивых девушек, то ни о какой бдительности речь уже не пойдет. Все мужики – козлы.

Обворожить, пленить, лишить дара речи, затуманить сознание – и, беспомощных, убить: таков был план операции.

Так говорил заказчик. И пятеро лучших бойцов отряда БПАС – неудержимых, как воды Амазонки, стремительных, как пумы, притягательных, как закат над сельвой, непредсказуемых, как макака-резус, беспощадных, как язык хамелеона, – отправились на задание, во главе со своим бессменным командиром, полковником Розалией Наварро. Им было не привыкать работать на чужой территории. Они никогда не задавали вопросов, лишь бы заказчики платили гонорары. И лишь бы эти деньги шли на дело борьбы за свободу родной Бразилии.

Последний заказчик был крут. Предоставил необходимое оборудование, оружие, легенду, координаты подлежащего уничтожению объекта. Даже завербовал одного из помощников начальника объекта – некоего полковника. За услуги полковнику была обещана сумма, которую тот якобы не сможет потратить до конца своих дней. Что ж, заказчик не соврал: просто жизнь полковника окончилась слишкум быстро. А как иначе? – предателей нигде не любят.

Но что-то пошло не так. Атака «амазонок» забуксовала. С начала операции минуло уже четыре минуты, однако потерь со стороны русских пока не случилось. Напротив: каким-то дьявольским способом противнику удавалось не только удерживать свои позиции, но и вносить беспорядок в ряды «амазонок». Вот неустрашимая Лоренца д'Альгарде, которая беспросветной южной ночью с пятисот шагов бьет какаду в глаз, согнулась пополам от боли: сурекеном прилетевшая неизвестно откуда звездочка, сорванная с русского погона, врезалась ей точно под диафрагму. Вот чуть кокетливая, но безжалостная к врагам Дианна-Исабелль Рамирес, которая на скаку останавливает разъяренного носорога, вдруг закашлялась от неизвестного отравляющего газа и едва не выронила автомат. Ей, бригадному полковнику Розалии Наварро, тоже досталось от неприятеля: прицельное попадание снежным шариком в лоб ослепило ее и едва не лишило чувств.

Святая Бригитта, какой здесь ужасный холод!

Оставалась только одна возможность спасти операцию от провала. Швырнув в ту сторону, откуда летели снежки, микрофон-бомбу, донна Розалия Наварро под шумок нырнула за сугробы и мимо трупа полковника ловко поползла к ледяным скульптурам – туда, где, как она заметила, прятался русский генерал. Белая масккуртка помогала слиться со снегом.

Заложник. Надо взять генерала в заложники – и тогда неприятелю волей-неволей придется сдаться. А потом можно будет всех убить. Вперед, Розалия!

До уродливых скульптур – это что, и есть знаменитый стиль а-ля рюс? – она добралась быстро и без помех. Поле боя осталось позади. Осторожно приподняла голову, огляделась. Никого. А вот и ненавистный генерал – целится в «амазонок» из своего никчемного пистолетика. Вперед, Розалия, за свободу Бразилии!

Нападение было молниеносным и неостановимым, как курьерский поезд: подсечка, разворот, бросок через колено, вырвать пистолет, придавить, удержать. Все. Победа.

Донна Розалия, направив пистолет генерала в генеральский лоб, свободной рукой достала из кармана микрофон. Включила.

– Молчи, иль медведь ди Россия, ты должен слушаться иль «Музон над джунглями». – Конечно, она имела в виду не «музон», а «муссон».

Потом поднесла резервный микрофон к губам. Динамики, за которыми укрывались «амазонки», затрещали, стрельба нападающих на время стихла, и наступившей тишине стал слышен далекий рокот. Вертолет. Надо торопиться. Над болотами разнесся чуть искаженный усилителями голос солистки:

– Русские, сдавайтесь! Вы проиграли! Ваш иль начальник в наших руках! Я буду считать до пяти, и если за это иль время вы не выйдете на ди открытое место с поднятыми руками, иль он умрет! Раз!

Говорила она с сильным латиносовским акцентом, который стал…

– Два!

…еще заметнее, потому что обладательница его сильно волновалась. А что делать, если…

– Три!

…никто из этих непредсказуемых русских не выйдет на открытое место с поднятыми руками? Действительно пристрелить генерала? И что потом? Патроны…

– Четыре!

…у «амазонок» на исходе, а вертолет…

Святая Мария, как они не умирают от морозов в этой дремучей России?

– ГАВ!!! – вдруг весело прозвучало над самым ее ухом.

Генералу померещилось, что на выручку примчался любимый питбультерьер Мухтар – из того прошлого, где он полковником держал питомник.

От неожиданности предводительница пехотного эскадрона смерти едва не нажала на курок. Тренированное тело отреагировало раньше, чем разум, и поступило так, как учили в боготской школе диверсантов: волнообразный уход с линии возможного удара, два быстрых скользящих шага влево с одновременным разворотом, микрофон падает (не до него сейчас), и пистолетик, сжатый обеими руками, уже выцеливает врага, и расставленные, чуть согнутые в коленях ноги напряжены, готовые в любой момент разогнуться и отбросить тело в сторону. Прицел поймал высокого молодого человека в рассегнутом армейском полушубке.

– Здрастье! – во весь рот улыбнулся он. – А за испуг – саечка.

Розалия Наварро плохо понимала по-русски. Поэтому палец Розалии Наварро нажал на курок.

Только один раз, потому что пуля почему-то свистнула прочь, а непостижимым образом выбитый из ее руки пистолет закрутился в воздухе и послушно приземлился в ладонь молодого бойца.

– Ай-ай-ай, девушка, что ж вы на предохранитель оружие не ставите? – укоризненно покачал головой боец, опуская пистолет в карман. – Так ведь поранить можно кого-нибудь случайно…

Длинный кривой тесак, уже обагренный кровью полковника Авакумского, сверкнув в руке «амазонки», метнулся в горло молодому бойцу.

Мимо. Мимо! Отточенное лезвие вспороло воздух там, где только что стоял человек в полушубке.

– Девушка, а что вы делаете сегодня вечером? – раздалось совсем близко справа. – Может, в «Метелицу» сходим, потанцуем…

Розалия Наварро заученным движением перехватила клинок по-испански – лезвием к себе – и вслепую нанесла смертельный удар «асталависта»: рука движется сверху вниз по широкой дуге, вспарывая тело противника от кадыка до пупка. Завершен удар не был: на середине взмаха что-то зацепило Розалию за лодыжку, она пошатнулась, непроизвольно наклонилась вперед… и со всей силы врезалась лбом в услужливо подставленный, крепкий как кирпич кулак бойца.

Боевой отряд «Муссон над джунглями» проиграл сражение. Операция провалена. Это было ясно. Даже если «амазонки» поймут, что эскапада их предводительницы потерпела фиаско, и вновь откроют огонь по неуничтожимым русским солдатам, ничего изменить уже не удастся.

Потому что вертолет уже близко.

Потому что нигде не любят не только предателей, но и проигравших…

Когда лишившаяся чувств прекрасная «амазонка» беззвучно опустилась на снег, рядовой Шикин подмигнул Евахнову, присел рядом и вернул ему табельный ствол.

– Вы не ранены, товарищ генерал? Может, в укрытие переберетесь? Сейчас здесь будет жарко.

Генерал уже ничем не напоминал буквоеда из штаба, которым прибыл на объект. Теперь перед Шикиным находился прошедший огонь и воду вояка – в сбившейся набок каске, в мятой, вымаранной снегом и болотной грязью шинели, с горящими азартом глазами, с пистолетом наголо.

– У Авакумского рация, – хриплым шепотом сообщил он Шикину. – Надо вызвать подкрепление…

– Ай, пока войска сюда доберутся… – беспечно возразил боец, осторожно выглядывая из-за остатков ледяного монумента. Прислушался. Стрекотание вертолетного винта становилось все ближе.

– И потом, товарищ генерал, по-моему, уже поздно войска вызывать. По-моему, товарищ генерал, сейчас самое время ноги делать. Под звуки марша.

Мрачно глянув на исковерканную ледяную статую («Ну, этого я вам не прощу – три дня ваял!»), Шикин поднял «амазонковский» микрофон. Подул в него, сказал: «Раз, раз, проверка!»

– Раз, раз, проверка! – прокатилось над топями. Откашлялось. И зычно продолжило: – Гражданки «амазонки»! А ТЕПЕРЬ – ДИСКОТЕКА!!!

Судя по всему, ударница за станковым пулеметом по-русски секла, потому что не успело стихнуть эхо, как вновь заговорил четырехствольный «LKT 350 Risko», направо и налево сея смерть, ураганным скорострельным огнем вжимая обитателей объекта в лед.

– Жалко девок, погибнут ни за что, – вздохнул мичман Мильян, растирая задубевшие на морозе уши. Вот она когда, ушаночка, пригодилась бы…

– Плевать, сами напросились, – равнодушно бросил Кучин. – Эй, салажонок, пригнись-ка.

Все трое наклонили головы, когда косящая все без разбора пулеметная очередь прошла по импровизированному брустверу. Опять полетели щепки, снег, брызги. Потом очередь ушла в край истуканов, и Мильян рискнул выглянуть из укрытия.

Доровских с Сысоевым, замаскированные под кочки, почти уже добрались до концертной огневой площадки и незаметно шебуршились, готовясь к решительному штурму. В отдалении гарцевал на своем снегоходе Кудлатый, в его сторону ползком двигались Шикин и генерал Евахнов. Генерал слишком приметно выделялся на снегу, могут и заметить. Пособить начальнику, что ли…

Вновь пришлось пригнуться – бесконечная очередь возвращалась. Мильян откинулся боком на снег, достал заветную бутылочку «Спрайта» и задумался.

За пазухой у Кучина что-то противно запиликало. Чертыхнувшись («Ну почему всегда все невовремя?!»), старшина выудил откуда-то из недр своего полушубка мобильник, раскрыл и рыкнул в микрофон:

– Ну?.. Ясное дело, Кучин, кто же еще?! Ты, Семенов, совсем рехнулся!

«Спрайта» было жалко. Две недели на можжевельнике настаивал, как никак. Однако и горит этот «Спрайт» будтье-нате – если поджечь и кинуть в нужном направлении, то девчушки окажутся в сказке «Морозко»: «Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красная…» Но – жалко. Хотя и горит. Эхе-хе…

– Какая Аргентина? – заорал Кучин. – Я тебя уволю на фиг, Семенов!.. Занят я сейчас! Работаю! После перезвони!

Мильян совсем уже, было, решился пожертвовать «Спрайтом», но тут случилось страшное.

Бьющая вслепую пулеметная очередь прошлась впритык над пеньком позади бруствера, и – в разные стороны полетели осколки пластмассы, куски металла, покореженные микросхемы. Простреленный навылет «винчестер», бешеным разрывным ударом вырванный из корпуса, угодил в одну из лунок. В лунке зашипело, остывая. Полено с дуплом перевернулось, и перепуганные белки рыжими огоньками сиганули наутек кто куда.

Старшина Кучин обернулся на звук, и мобильник выскользнул из вмиг ослабевших пальцев.

– Семенов… – прошептали в пустоту его побелевшие губы.

Трубка на снегу что-то заверещала в ответ. Но Кучин не слышал.

– Семенов… – повторил он так, словно каждый звук отдавался болью в его теле. Словно прощался старшина Кучин.

– Ильюша… – с беспокойством позвал Мильян, наблюдая, как смертельная бледность на лице друга сменяется багровым румянцем. Толстые волосатые пальцы Кучина скрючились в кулаки. В горле родился булькающий зловещий звук.

– Илья, стой! – закричал мичман и судорожно вцепился в рукав осиротевшего друга. Он понял, что сейчас произойдет нечто непоправимое. – Стоять, старшина! Они же не виноваты, у них же приказ! Рокотов, держи его!..

Навалились вдвоем. Но удержать Кучина в этот момент не удалось бы и десятерым мегатонникам. Под шквалом пуль он поднялся в полный рост, стряхнул с себя соратников и посмотрел в сторону неприятеля. Если б взгляд мог убивать, то до самого леса на горизонте не осталось бы ничего живого.

Ладони старшины опустились на осиновое бревно, за которым прятались Мильян и Серебряков. Сомкнулись на нем. И рывком выдернули из зачерствелой грязи. Держа свое оружие наперевес, Кучин одним шагом перемахнул через бугорок и двинулся на врага. По прямой. Размеренно. Неудержимо.

Мильян обессилено уселся на снег, дернул Серебрякова за полу шинели. Отвинтил крышку на бутыли, приложился и молча протянул «Спрайт» молодому бойцу.

И тут неведомый враг, заказавший уничтожение объекта У-18-Б, нанес последний удар, поставил финальную точку в провалившейся операции.

Сделав широкий круг над болотами, вертолет «Ми-8мт» включил форсаж и на низкой траектории ринулся вперед. Надсадно взревели двигатели, винт рвал воздух в клочья. Воительница за пулеметом, поздно сообразив, что их подставили, дернулась развернуть барабанную установку, поняла, что не успеет, и заплакала от бессилия.

На расстоянии в триста метров от цели бортмеханик, он же стрелок, откинул красные предохранители с гашеток и втопил кнопки.

Первая пара ракет – по одной с каждого борта – сорвалась с пилонов, толкаемая струей раскаленных газов из сопел. Рисуя серый клубящийся след, изделия класса «воздух – земля» с ревом оставили вертолет за кормой и устремились к заснеженной плоскости болота.

Попадание – в яблочко: два взрыва слились в один. Концертная площадка с четырьмя «амазонками» была уничтожена в долю секунды. Четырехствольный пулемет и автоматы замолчали навсегда, вместе с ними замолчали навеки и их очаровательные хозяйки. Впрочем, этого никто не заметил – грохот заглушил все звуки в мире. Ударной волной поднятые в воздух обломки динамиков и кровавые ошметки некогда прекрасных тел закружил водоворот яростного огня, разметал по территории объекта.

А за первыми ракетами уже шли вторые, третьи… Экипаж вертолета, отрабатывая заданную приказом схему «точечный прошив», садил реактивными снарядами так, чтобы радиусы взрывов ракет соприкасались друг с другом и между ними не оставалось непотревоженных участков.

Рушились, раскалывались, исчезали в огненном вихре ледяные «пасхальные» истуканы, лед трескался, огромные его куски вставали дыбом, переворачивались, поднимая тучи мутной болотной жижи и пропадали в ревущем море пламени и дыма.

Двадцать, двадцать две, двадцать четыре ракеты – до последней, до донышка опустошен боезапас, все снаряды ушли в цель. То, чего не смогли добиться «амазонки», сделала техника. Объект У-18-Б был уничтожен. На последнем заходе вертолет прошел низко-низко, выпустив из брюха на тросе электромагнитную ловушку: заказчику потребуются доказательства выполнения задачи…

* * *

Когда через шесть часов специальная комиссия Генштаба прибыла на место происшествия, Муринские болота было не узнать: лед с топей был снят подчистую, как крышка с кастрюли, над черной вспененной горячей грязью еще клубился дым, обугленные поленья, оставшиеся от деревьев, были разбросаны в радиусе километра.

После переклички личного состава объекта У-18-Б выяснилось, что исчезло двое мегатоников: старшина Кучин и рядовой Зыкин. Было решено считать их находящимися в самоволке. Остальные мегатонники никак это решение не прокомментировали, хотя генерал Евахнов, начальник объекта, чье спасение целиком и полностью являлось заслугой рядового Шикина, с пеной у рта убеждал членов комиссии, что ребята погибли в неравной схватке с неопознанным противником и необходимо присвоить им звания Героев России посмертно. Эти заявления Евахнова комиссия игнорировала – все-таки генерал пережил тяжелейшее потрясение.

Глава 3. Исчадье истории

Изображение сместилось – теперь на экран проецировалась вся панорама изуродованных ракетной атакой Муринских болот, зафиксированная с высоты метров десять. Но даже туда долетело несколько брызг, оставив грязные потеки на объективе. Установленная на борту вертолета камера медленно выписала полный круг, демонстрируя зрителям, что от объекта У-18-Б не осталось ничего. Ничего и никого.

Потом по экрану побежали полосы, замелькали какие-то цифры, звездочки, ухмыльнулся невесть как угодивший сюда кадр с Микки Маусом, и изображение пропало. Автоматически включились люминесцентные лампы под высоким потолком, экран бесшумно пополз вверх и скрылся в панели. Кто-то из зрителей робко кашлянул, кто-то шаркнул подошвой.

Привидением скользнувший в щель экран открыл застывшие в диких позах фигуры. Сразу за экраном, устремив стеклянные глаза в вечность и сжав до побелевших костяшек правой рукой кривой портовый нож, стоял сам Джек Потрошитель. Будто наметив следующую жертву. Во избежание разнотолков на твидовый, заляпанный бурыми характерными пятнами сюртук, был пришпилен ярлык, где коротко и ясно значилось: сие и есть тот самый убивец падших женщин.

Направо и чуть позади Джека замер, оскалив алчущие крови восковые клыки, словно окаменевший именно в тот момент, когда устремлялся к невинной душе, ряженный в опереточный плащ граф Влад Цепеш. Тоже с мемориальной, впаянной в пластик этикеткой. Естественно, тоже восковая фигура из музея мадам Тюссо, пропутешествовавшая через океан в ящике с соломой, чтобы завтра на открытии выставки поразить впечатлительных бразильцев. Понятно, восковые куклы издавать звуки не могли. Но кто же тогда шаркал подошвами и кашлял?

Холодный люминесцентный свет не прибавлял жизни восковым истуканам. Наоборот, даже живые люди под слепящим стерильным светом казались если не вылепленными из воска, то отлитыми из пластика и начиненными шестеренками, чтобы двигаться. Действительно, в зале находились живые. Но пойди, угадай их среди раскорячившихся музейных экспонатов.

– Вот и алес, – в наступившей тишине удовлетворенно проговорил Бруно вон Зеельштадт, самый богатый человек Швеции, откладывая пульт дистанционного управления. Крутанул колесико огромной серебряной настольной зажигалки. Блеснув тремя крупными перстнями с алмазами, наклонился к крошечному огоньку. Но, вдруг спохватившись, сунул обратно в пасть не прикуренную бананоподобную сигару «Churchill» формата Grand Corona и пугливо откинул пышный торс на спинку высокого кресла. – Как говорится, быстро, четко, профессионально, – постарался сохранить он в голосе бодрость. Получилось не ахти как.

И тогда швед перевел взгляд на Джека-Потрошителя. Потом левее. Там не дышал наполовину выхвативший из ножен кортик и вроде бы задумавший нанести косой барселонский удар тот, кого в пятнадцатом веке прозвали исчадьем морей и Великим Висельником – одноглазый пират Вилли Шарк. Естественно, тоже восковой и подписанный.

Лорд Кримсон собрался что-то сказать, уже вытянул губы трубочкой, но передумал. Пусть сперва выскажутся другие.

– Б-р-р-р, – демонстративно поежился Бенджамин Альбедиль [7]. – Ну и холод в России. Даже просто смотреть – и то мороз по коже.

Говорил Бенджамин так, словно это вполне невинное замечание в случае чего готов взять обратно. Более прочего Бенджамин был неприязненен лорду Кримсону за то, что одевался в самые банальные костюмы «Hugo Boos», да еще и обувь носил от «Lloyd».

– Увы, – кивнул носом сталелитейный магнат из Аргентины Лукино Маклин. – Фильмы с Марлен Дитрих смотреть гораздо приятнее. – При кажущейся пустяковости фразы это была тонко рассчитанная лесть. И Лукино по очереди прожег каждого из приглашенных коротким взглядом, пытаясь отгадать что-то по лицам.

– Северные варвары не умеют умирать красиво, – изрек Мисимо Танака и замолк, чтоб не сболтнуть чего лишнего. Он держал в руках тонкую бамбуковую трубку с крошечной фарфоровой чашкой, заправленной отборным лаосским табаком. Трубка пока была холодной. И старый самурай делал вид, что вовсе и не хочет раскурить ее, просто ему нужно что-то крутить в пальцах. Длинных и цепких, как паучьи лапы.

– Ну, не знаю, – поморщилась Женевьев Картье – самая богатая француженка и единственная представительница прекрасной половины человечества среди тринадцати участников предстоящей операции – переломила в пальцах тоже не прикуренную тонкую сигарету «Жерминаль» и бросила в пепельницу. – Как-то это… грубо, что ли? Трах, бах, кровь, кишки в разные стороны… Не эстетично. Куда проще было распылить над болотами тонны две кристаллического цианистого калия… Вы не находите? – повернулась она к лорду Кримсону, самому богатому человеку Соединенного королевства (контроль через подставных учредителей над корпорацией по фасовке чая «Lipton», над германским концерном «Bayer», которому принадлежит всемирно известная марка «Аспирин», над влиятельной газетой «USA Today» и еще над добрым десятком не менее широко известных фирм).

Лорд промолчал, гордо проигнорировав вопрос. Аристократ являлся лордом в двенадцатом колене, а Женевьев – всего лишь дочкой зеленщика, да еще и певичкой, разве что успешно выскочившей замуж и успешно овдовевшей.

Говорили заседатели, как положено, по-немецки, но вполголоса, почти шепотом: Мартин, притомившись, видимо, задремал. Его голова с куцыми ворсинками волос, серых у корней и бесцветных на кончиках, склонилась к подлокотнику черного инвалидного кресла марки «Фольксваген». Сегодняшнее кресло – а коллекция Мартина насчитывала около двадцати разных колясок – конструктор стилизовал под сельскохозяйственную машину. Спереди два горизонтальных полотна для стрижки газонов, оскалившихся заточенными металлическими зубьями. Можно было подумать, что погруженный в кресло, как ощипанная курица в кастрюлю, сто двухлетний старец наконец умер, но – нет: из динамиков доносилось едва слышное тяжелое хрипловатое дыхание. На морщинистой лысине, просвечивающей сквозь прозрачную поросль, холодно горел блик от лампы.

Именно Мартин настоял, чтобы последнее тайное заседание синдикат провел здесь, в еще не открытом для широкой публики вернисаже восковых фигур. Присутствующие не смели шептаться об этом, но каждый из них мог поклясться семейными капиталами, что причиной выбора места послужила занявшая одну из ниш, затянутая в черную эссесовскую форму фигура Адольфа Шикельгрубера. Ведь и сам Мартин сегодня прибыл в мундире…

Лорд Кримсон, попыхивая незажженной трубкой «Dunhill», неопределенно передернул узкими плечами. Ему хотелось курить до зуда в пояснице. Больше прочих из сидящих за столом, если не считать даму, он ненавидел именно Бруно. За три плебейских перстня на толстых коротких пальцах. За размером с добрую часовую мину серебряную зажигалку, которую ни за что не позволит себе истинный джентльмен.

– Зато наверняка, – не глядя на Женевьев, возразил вон Зеельштадт, гораздо более суетливый и многословный, чем обычно. – А главное – никаких следов. После акции вертолет прошелся над объектом с электромагнитом на подвеске, и все улики были собраны.

Швед посмотрел в глаза Бенджамину, но тот отвел взгляд. Швед попытался встретиться глазами с Мисимо-сан, – не удалось. Швед глянул в лицо Джеремеи Паплфайеру, но тот в это время позволил себе смотреть только на собственные холеные ногти. Тогда, маскируя злость на соратников широкой улыбкой, швед кивнул на стол, вокруг которого сидело тринадцать заговорщиков.

В центре стола возвышалась устрашающая груда металлических или с металлическими деталями предметов: гильзы, расплющенные пули, ремни с желтоватыми пряжками, булавки, пуговицы… Женевьев Картье двумя пальчиками, за скобу брезгливо подняла незнакомой марки пистолет и словно бы удивленно проговорила:

– Настоящий! – Она еще не выбрала, как вести себя дальше. Хвалить или ругать организатора операции. А может, он станет союзником в борьбе с надменным лордом?

Мисимо-сан наткнулся взглядом на холеные ногти Джеремеи Паплфайера, но тот тут же убрал руки со стола. Мистер Сельпуко откинулся на спинку кресла, что вроде бы свидетельствовало, насколько ему комфортно. Но верилось с трудом.

– Натюрлих! – зажевал сигару вон Зеельштадт. И все равно за поддельным восхищением в его выпуклых рыбьих глазах прятался гаденький страх. – Трофей, можно сказать. Последняя память о безвременно усопшем командире русского объекта… – Его голос звучал как фанфары. Но почему-то Бруно казалось, что окружающие не разделяют радость.

– Память… – эхом вдруг откликнулись проснувшиеся динамики, вмонтированные по бокам над колесами кресла-газонокосилки Мартина. Провод от динамиков черной змейкой тянулся через грудь рейхсляйтера и скрывался в складках дряблой кожи на шее где-то между третьим и четвертым подбородками. Рейхсляйтер медленно поднял голову, обвел присутствующих взглядом мутных, водянистых глаз и медленно, шепотом проговорил: – Память – единственное, что врачи оставили у меня нетронутым. Я помню все: величие и падение Империи, помню факельные шествия и воздетые вверх руки миллионов, речи Йозефа и маленькие, трясущиеся пальчики Адольфа… Какой был план, а, герры? Какой гросс план! Мир у ног Третьего Рейха! И все рухнуло… Рухнуло из-за нескольких киндер швайн, которые шлехт, испугались, профукали, недосмотрели… Полный капут… Предатели…

При первых же словах предводителя головы мистера Паплфайера, Сельпуко и вон Зеельштадта вжились в плечи, шеи остальных вытянулись. Только в дальнем конце стола продолжал, как ни в чем не бывало, строчить по бумаге ручкой очень странный для этой компании молодой человек. Бугай с торсом «Мистер Америка». Равнодушный к происходящему настолько, что остальные ему люто завидовали.

Похожая на разваренную птичью лапу ладонь Мартина судорожно сжала рукоять управления креслом. С кошачьим урчанием заработал электродвигатель, сервоприводы вытолкнули кресло на открытое место. Лезвия газонокосилки заходили туда-сюда с тихим сенокосным шелестом, перемалывая вхолостую пространство зала. И по залу от лезвий во все стороны метнулись люминесцентные зайчики, завораживая заседателей, как глаза кобр.

Мартин неторопливо, с каучуковой мягкостью объехал вокруг стола и остановился за спиной Бруно вон Зеельштадта – и тому пришлось извернуться в своем кресле, чтобы видеть рейхсляйтера. Но Мартин на Бруно не смотрел. Смотрел он на груду металла в центре стола. Все напряженно ждали, подозревая, что неспроста герр Борман сегодня выбрал кресло-газонокосилку.

– Комрад Паплфайер, – не отрываясь от созерцания доставленного с Муринских болот хлама, обратился рейхсляйтер к высокому усачу в ковбойском прикиде (от «Levi's» никуда не денешься), похожему на вымазанного гуталином Курта Воннегута [8], – как прошла акция по нейтрализации контрразведывательных и разведывательных служб вашей великой, хм-хм, страны?

– Вери велл, Мартин, – с ледяной уверенностью улыбнулся поджарый, как насекомое богомол, Джеремея Дж. Паплфайер III – некоронованный король Гарлема, нюхая опять же не зажженную длинную тонкую сигареллу «Cohiba Mini». – Еще в октябре я сказал Билли: «Слушай, парень, если ты жахнешь по этому гребанному Афганистану своими гребаными коммандос, то я тебе подарю ранчо под городом Остин, штат Техас, а сраная Европа наверняка не станет перечить – и поэтому круто облажается со своей евро!» Так я сказал. Не знаю уж, какой из доводов подействовал, но маза-фака Билли войну начал, а потом с этой драной войной влип в бычье дерьмо по самые свои драные Моникой яйца. Так что теперь и долбанное ЦРУ, и долбанное АНБ, и все остальные долбанные янки напрягают свои жопы только на то, чтобы сгладить последствия сраной войны. Кстати, европейские разведки, суки, тоже отвлечены от нас. Они копают под «Бэнк оф Нью-Йорк», чтобы русских посадить на сраку с кредитами МВФ.

– Секвойи незыблемы, пока незыблемы ветер и вода, – раздался приглушенный голос из полумрака в дальнем конце залы.

Заговорщики непроизвольно вздрогнули. Всякий вздрагивал, когда слышал голос первого помощника Мартина Бормана, индейца из племени бороро по имени Кортес (или это была фамилия? или прозвище? кличка? звание? – никто не знал. И редко кто понимал смысл его метафор и эвфемизмов).

Кортес стоял в сумерках алькова, скрестив руки на груди, неподвижный, как статуя командора, тонкогубый, с заплетенными на затылке в тонкую косицу волосами. Тем не менее, люминесцентный луч дотягивался щупальцем в нишу достаточно, чтобы, как надпись на Исифгемском камне, на лице Кортеса читался шрам. Начинающийся у левого виска, пересекающий надбровье, спускающийся по переносице и носовому хрящу, делающий круг по периметру правого глаза и заканчивающийся у правого уголка рта.

– Данке шон, мистер Паплфайер, – растянул в ответной улыбке жирные синюшные губы рейхсляйтер. – Вы на славу поработали. Мне уже доложили. – Несмотря на неарийский цвет кожи, негр напоминал Мартину начальника партийной канцелярии Гесса, которого, дай бог памяти, в тридцать не вспомнить каком году еще молодой Борман сменил на этой должности. – А что скажет партайгеноссе Альбедиль?

Мистер Паплфайер еще собирал дружеские, ободряющие улыбки коллег, а Бенджамин Альбедиль уже проворно вскочил, чуть не отшвырнув кресло. Если б его сейчас увидел кто-нибудь из подчиненных, то наверняка не узнал бы, столько животного подобострастия заключалось в услужливо изогнувшейся фигуре обычно невозмутимого мистера.

– Задача битте на четыреста процентов, – ловя малейшие нюансы в мимике предводителя, поедая предводителя влюбленными глазами, бодро начал мистер Альбедиль. – С чувством удовлетворения от выполненного долга могу заявить, что академическая наука поверила. Эти кретины уже готовят экспедиции и берут пробы льда в Антарктиде. В мировой прессе за прошедшую неделю опубликовано тысяча шестьсот семьдесят три статьи про грядущее всеобщее потепление и пятьсот девяносто одна про наступающий ледниковый период. По ведущим телеканалам сорока девяти государств слова «глобальное потепление» за прошедшую неделю прозвучали один миллион семьсот сорок шесть раз, «новый ледниковый период» – пятьсот тридцать одна тысяча восемьсот пять раз. Из них даже двести два раза по МТВ, благодаря мною оплаченными съемками клипа «Кипяченая вьюга». В общем, легенда про начавшееся изменение климата планеты благополучно внедрена в массовое сознание. И я смею битте, что в этом есть дер кнабе и моих скромных заслуг. – В финале выступления мистер Альбедиль позволил себе чуть разогнуть спину, поскольку глаза босса снова смежились, и из динамиков послышалось убаюкивающее сопение.

– Как-то это у вас слишком шнель выходит. И как-то слишком обтекаемо вы говорите, – буркнул под нос давний недруг мистера Альбедиля мистер Сельпуко. Однако видя, что колкость не разбудила предводителя, почел за лучшее заткнуться.

– Вас ист дас? – подчеркнул сиюминутное поражение врага мистер Альбедиль. Естественно, не ожидая ответа на вопрос.

– Маклин? – вяло шевельнул пальцами главарь.

Лукино Маклин живо подхватился с места:

– Аргентина многие годы считалась образцом динамично развивающейся экономики. Теперь наш внешний долг – сто тридцать два миллиарда долларов. Аргентина входила в группу так называемых новых богатых стран. Теперь сокращены зарплаты госслужащих и прекращены выплаты пенсионных пособий. В Буэнос-Айресе полиции пришлось разгонять слезоточивым газом многотысячную демонстрацию, собравшуюся перед президентским дворцом. По стране прокатилась волна погромов и грабежей. Министр экономики Доминго Кавальо подал в отставку, а президент объявил о введении чрезвычайного положения.

– Кримсон? – устало выдохнулБорман.

Лорд встал, храня достоинство:

– Индия готова обрушить на Пакистан весь свой ядерный потенциал. Пакистан готов засыпать Индию своими ядерными ракетами. Срыв миротворческих миссий западной дипломатии мне ежедневно обходится в миллион четыреста двадцать тысяч триста восемьсот семь фунтов стерлингов.

Борман, не поднимая век, кивком ладони усадил докладчика и махнул рукой туда, где увлеченно, дешевой авторучкой строчил что-то на уже восьмом с начала заседания листе бумаги молодой атлет. Почти греческий бог. Почти самый необычный в этой компании. Выгоревшую на солнце и изношенную до ниток рубашку и самопально скроенные из старых джинсов шорты никто другой здесь бы надеть не посмел. А парень – ничего. И не замечал частых косых взглядов, настолько был погружен в писанину. Только иногда морщинка пробегала по размытым бровям, словно нарисованным черной гуашью на мокром ватмане.

Даже сейчас он оторвался от исписанных листов лишь после второго приглашающего взмаха руки босса и после того, как над столом повисло особо гнетущее молчание.

Поняв наконец, чьего доклада все ждут, молодой человек нимало не смутился. Наоборот: поморщился, будто его отвлекли от гораздо более важных, чем пустопорожний треп дел, неторопливо встал, посмотрел в бумаги. И неожиданно приятным, хотя и ленивым тенором заговорил – причем не на немецком, а на пиджн-инглиш:

– Ну, чего тут размазывать… В общем, выбранная дата, конечно, не идеальна, но дальше тянуть нельзя. «Славянская булава» переполнена электричеством и может сработать самопроизвольно. Я как раз рассчитываю, к чему это приведет, и ничего утешительного не нахожу. С метеорологической точки зрения, понятно. Так что, мы просто обязаны управиться до первого января две тысячи второго года.

Теперь подробности. Озоновый слой в экваториальном поясе составит в этот день три-пять десятых сантиметра. Температура нижней тропосферы среднестатистическая – на большинстве участков. Так, что еще?.. Циклонов будет мало, волчков пятнадцать-двадцать, и геострофическое движение воздушных масс они не нарушат. А впрочем, вам, баранам, все это – пустой звук. То есть, на большинстве участков мы получаем что-то вроде метеорологической стены между Северным и Южным полушариями…

Он оторвал взгляд от бумажки и оглядел присутствующих. Присутствующие ждали продолжения с непроницаемыми лицами. Молодой человек нервно скомкал последнюю из исписанных бумажек и бросил ее в угол. На лице его появилось плохо скрываемое презрение к дилетантам.

– Ладно, короче: все у нас зер гут. Кое-какие ураганы, конечно, до наших побережий докатятся, но в общем и целом грядущие пертурбации в обоих полушариях не сопоставимы.

– Другими словами, вы гарантируете, что «Славянская булава» оправдает наши надежды? – робко подала голос Женевьев.

– Вы читали сводки из Венесуэлы? Нет? Напомню. В начале декабря на северную прибрежную часть Венесуэлы обрушились проливные дожди. К концу недели ливни усилились. Это привело к наводнениям и оползням, которые начали сходить с горной гряды Авила, расположенной к югу от Каракаса [9]. Представьте себе в эти дни кладбище в Каракасе. С помощью спецтехники рабочие день и ночь копали бесчисленные могилы, чтобы похоронить задохнувшихся под оползнями или утонувших в потоках грязи людей. Перед входом на кладбище висели тысячи фотографий обезображенных человеческих тел. Это был единственный способ сообщить людям о гибели их близких. Бедствие получило название «Ника» и унесло жизни тридцати тысяч жертв. Помимо наводнений и оползней «Ника» стала причиной страшных холодов и массового голода: практически все запасы продовольствия были уничтожены стихией. В наших же руках сосредоточена мощь, превышающая потенциал «Ники» в сотни тысяч раз.

Не дожидаясь разрешающего кивка Бормана, докладчик сел и увлеченно застрочил дешевой ручкой, совершенно оставив без внимания, какую реакцию родили его слова у собравшихся.

Внешне предводитель никак не отреагировал на явное нарушение субординации. Еще с далекого сорок третьего, когда Декретом от девятого июня был создан Совет по научным исследованиям, в который вместе с Борманом вошли Гиммлер и Кейтль, Мартин привык не обращать внимание на свойственное ученым мужам фрондерство. Пускай молокосос потешится до поры, до времени. Лишь бы пользу приносил.

Мистер Альбедиль решил было высказаться по поводу услышанного, но промолчал. И это – мистер Альбедиль, про которого рассказывали, что на своей крокодиловой ферме он раз в неделю выбирает самый крупный образец, заходит в вольер и смотрит рептилии в глаза, пока та не отвернется.

Комрад Паплфайер открыл, было, рот, чтобы что-то переспросить, но тоже остерегся. Кому охота лишний раз прослыть кретином? И это –комрад Джеремея Паплфайер, за которым шла слава, будто если в любом конце Северной Америки грабители банка заперлись с заложниками, окруженные копами по самые стрит и авеню, комраду Паплфайеру достаточно позвонить отвязанным боям по мобильному телефону, чтобы обошлось без жертв. Или закончилось такой резней, по сравнению с которой выходки банды Мейсона выглядели бы воскресным благотворительным пикником монашек из Армии Спасения.

Даже застывший наподобие восковых соседей в альковой нише меднокожий Кортес не выдал очередную из своих сентенций. Лишь отступил глубже в тень, и жуткий шрам стал почти не виден.

Мартин Борман тронул рукоять управления креслом, и кресло рывком развернулось к вон Зеельштадту.

– А вы, мой друг? Как ваши успехи? – Глаза вождя блеснули могильным холодом, голос превратился в змеиное шипение. Или это барахлили динамики? – Как прошла нейтрализация Русской разведки?

– Как и должна была пройти, – заносчиво ответил Бруно, но в конце фразы, на последнем слове голос его предательски дрогнул. – Единственной реальной силой в России, способной помешать выполнению наших планов, являлся отряд мегатонников – так называемых бойцов последнего рубежа, расквартированных на сверхсекретном военном объекте У-18-Б. В ходе организованной мною операции объект и его личный состав были уничтожены под корень. Я тут показывал пленку…

Француженка не преминула позавидовать умению шведа в пиковой ситуации связно строить длинные предложения. «Все-таки есть что-то в этом „шведском социализме"“ – решила она, с удовольствием следя за развитием сюжета.

– Знаю. Видел, – оборвал толстяка толстяк. И закрыл глаза. Помолчал, будто к чему-то готовясь. – Значит, со стороны русских нам ничто не угрожает?

– Мальчик дошел до берега, но там было пусто, – раздался голос Кортеса, и все снова вздрогнули. – Когда его послали во второй раз, он заметил отражение большой птицы Ам, летящей над водой.

Кортес беззвучно приблизился к столу, но на свободное кресло не сел. Его страшный шрам не мог помешать зрителям следить за разговором между Мартином и Бруно, но, тем не менее, добавлял сцене некую жуткую трансцендентальность. Вон Зеельштадт открыл, было, рот, чтобы ответить утвердительно на вопрос Мартина Бормана, но осекся. Не привиделась ли ему едкая издевка в голосе рейхсляйтера?

– Да, – наконец выдавил он, решив настаивать на своем до конца. – Отряд мегатонников уничтожен.

– Что ж, – протянул одетый в черную форму герр Борман и, словно совсем лишившись сил, откинул голову на подголовник, лоснящийся прекрасной выделки черной кожей. – Даст ист гут. Зер гут. А это, на столе, надо понимать, трофеи с поля боя? Бруно, майн фройнд, подайте-ка мне вон ту игрушку…

Вон Зеельштадт, заставив руку не дрожать, протянул Мартину Борману пистолет, который недавно рассматривала Женевьев Картье.

Рейхсляйтер пренебрежительно оглядел оружие справа и слева. Прищурившись, заглянул в дверной глазок смерти, прочитал дарственную гравировку, выполненную по-русски («Генералу В. М. Евахнову от командования Северо-западным военным округом») и вдруг направил пистолет на Бруно вон Зеельштадта. Черный пистолет почти полностью утонул в отечной ладони рейхсляйтера, толстый сизый палец-сосиска с трудом протиснулся в скобу и коснулся спускового крючка.

Щелкнул предохранитель. Бруно вон Зеельштадт издал булькающий звук и попытался поглубже вжать расплывшиеся телеса в кресло. И это был тот самый Бруно, который не побоялся инициировать вытеснение русской мафии с испанского рынка недвижимости. Все за столом замерли. Даже дышать прекратили. Лишь шелестели зубья газонокосилки.

Так прошло айн, цвай, драй… десять секунд. Видя, что пауза затянулась, Джеремея Паплфайер прокашлялся и обратился к Мисиме-сан:

– А вот мне всегда казалось, что этот маза-фака вон Зеельштадт – пис оф буллшит. Какого хрена он участвовал в траханных благотворительных программах Джорджа Сороса для долбанных малоразвитых стран?

– Да-да, – торопливо встряла француженка. – По моим данным, он совершенно не укрывается от налогов. Разве можно доверять такому человеку?

Бенджамин Альбедиль, боясь опоздать, тоже ввернул – обращаясь к мистеру Лукино:

– И я еще сомневался, когда в прессу просочилась информация, что Бруно высказался против присоединения Эстонии к НАТО…

Внезапный шорох со стороны входа заставил всех замереть. Быстрым тычком пальца Борман выключил мотор кресла. И теперь уж точно заседателей было не отличить от застывших в самых причудливых позах восковых болванов.

Шорох приближался. Нет, не ребята из МИ-16, не «тюлени» и не йеменские бородачи с зелеными повязками «смерть неверным». По залу от фигуры к фигуре переходили два подростка, совсем мальчишки. Из форса один держал руки в карманах шорт и говорил подчеркнуто громко, но было видно, что ему также неуютно здесь, как и его товарищу.

– Эй, приятель, а вдруг красотку еще не успели распаковать? – спросил на португальском более робкий, не вынимая палец из носа. И его акцент выдал жителя района Барра.

– Не бзди. Мой брат не дерьмо дряхлого кондора, он знает, что говорит.

– Эй, приятель, а ты не задавайся, он у тебя всего лишь мусорщик.

– Иди ты в куст акации. Он начальник над уборщиками. С ним советовались, где кого поставить. Он сказал директору музея, что Колумба не потерпит в зале, и Колумба нет в зале. Ты где-то здесь видишь Колумба?

Рука человека из инвалидного кресла, в которой прятался пистолет, незаметно опустилась на распухшее колено. Почти неуловимым движением палец потянулся к кнопке, включающей стальные челюсти газонокосилки. Но нет, безумный огонек в заплывших глазах угас. И сидящие за столом заговорщики восприняли этот как приказ ничего не предпринимать.

– Иди убирай какашки за игуанами, я не верю, что их так классно лепили, – снова заупрямился более робкий. – Откуда твой poperti [10] брат знает, что под трусами у белой червячихи все как у настоящей телки? Он что, сам проверял?

– Иди ты в куст акации, дерьмо собачье, мой брат никогда не врет.

– Ой, вот она!..

Непроизвольно каждый из заседателей самыми крешками глаз покосился туда, куда указывала немытая рука робкого парнишки. Там, на высоком постаменте, пыталась совладать с платьем восковая копия самой знаменитой фотографии Мерилин Монро.

Пацаны обошли кинозвезду по кругу. Более решительный потянулся к воздушному платью, но второй удержал его за рукав футболки:

– Сломаешь!

Первый тоже крепко трусил и потому, поколебавшись, отступил:

– Точняк, мы не в перчатках. На дело всегда надо ходить в перчатках – так меня учил Косой Запата из Шакальего тупика. Еще пальчики оставим на восковых ляжках… Ладно, пошли отсюда. Но давай договоримся в школе всем рассказывать, что мы…

– Ой, а это кто такие? – прервал робкий.

– Это… это… – Мальчишка почти вплотную подошел к столу с заговорщикам. – Что за бабуин, траханный анакондой на секвойе? А может, в трусы заглянем этой телке? – неожиданно указал он на старающуюся не дышать Женевьев Картье.

– Да ну. Она совсем старуха. В такой духоте скоро растает и на пол стечет. Дерьмо дряхлого кондора. Во, глянь, этот восковой толстяк уже плавится, – малец ткнул грязным пальцем в огромные капли пота на лбу Бруно. – А, я понял, кто это такие.

– Эй, приятель, кто? – Робкий от души высморкался на пол.

Вопрос сопливого подростка сделал неслышным чей-то скрип зубов.

– Это подписание Декларации Независимости янкесов. Помнишь, нам историчка трендела. Джакомо подглядывал – ее физрук после уроков трахал. Вон индеец, – рука указала на Кортеса. – Видишь, как скалится. Родину продал, падла. А рожа-то страшная, как настоящая. А это Линкольн, – удосужился персонального жеста лорд Кримсон.

Трубка в побелевших буквально до восковой бледности пальцах лорда чуть не хрустнула. Его предки получили дворянство, сражаясь, чтобы Новый Свет остался колонией. И теперь услышать такое!.. Одного внятного выдоха рейхсляйтера хватило бы, чтобы лорд сорвался с места и придушил бы на месте быдло. Но Мартин хранил неподвижность статуи.

– Ладно, приятель, пошли отсюдова. Там, на втором этаже, есть скелет динозавра. С во-от таким костяным початком.

И югенды, шаркая, как это делают только обитатели района Барра, направились к выходу и покинули зал.

– В Германии, – глухо и как бы обращаясь к самому себе просипел Борман, – я имею в виду старый добрый Фатерлянд, такое было бы невозможно. В старой доброй Германии никто не смел пробираться в закрытый музей. Нет, действительно, Бразилия – страна очень вредная для здоровья.

– А я говорил, – несмело и как бы сам к себе обратился мистер Лукино, – не с Бразилии – с Колумбии следовало начинать… Впрочем, я ни на что не намекаю.

И лорду Кримсону вдруг показалось, нет-нет, не показалось, он и вправду заметил не улыбку, а только намек на улыбку, причем на очень злую улыбку в уголках губ Кортеса. Улыбку, не имеющую никакого отношения к шраму.

Рейхсляйтер Борман вдруг ухмыльнулся и кинул пистолет на колени Бруно, плотно, до треска обтянутые брюками от «Marks & Spenser».

– Не бойся, мальчик мой, – просипели динамики, вмонтированные в спинку инвалидного кресла. – Я не буду стрелять. Но позволь спросить, что означает вот это?

Первой сориентировалась Женевьев и повернула худое лицо к мистеру Лукино:

– А впрочем, я сомневаюсь, что наш друг Бруно честно платил все налоги. Ведь у него на Джерси зарегистрировано то ли двадцать, то ли тридцать оффшорных компаний.

Мисимо-сан наконец ответил Джеремее Паплфайеру:

– Мало ли для чего человеку бывает нужно участвовать в благотворительных акциях Джорджа Сороса. Как минимум – это неплохая реклама…

В старческих, нездорово одутловатых веснушчатых руках Бормана появился лист бумаги.

Боясь опоздать, мистер Лукино доверительно сообщил Бенджамину Альбедилю:

– Главное, что наш приятель Бруно ничего не имел против вступления в НАТО Латвии и Литвы. А уж Эстония – дело десятое…

– Здесь написано, что «кровяное давление выше»… не то… – Прежнюю бумажку в руках Бормана сменила другая. – Так, где это… ага вот… «Специальная комиссия Генерального штаба под командованием генерала Гулина (досье N 416b/i) провела расследование факта нападения на объект У-18-Б (категория секретности 2). На месте происшествия было найдено 31142 гильзы»… так-так-так… «…а так же, после переклички, одиннадцать из тринадцати обитателей объекта без видимых физических, аутентичных и моральных повреждений. Два бойца (сержант Кучин и рядовой Зыкин) пропали без вести. До выяснения всех обстоятельств решено считать их находящимися в самовольной отлучке. Особое мнение: командир бывшего объекта У-18-Б Евахнов В. М. настаивает на том, что бойцы Пали Смертью Храбрых в бою с превосходящими силами противника, и ходатайствует о представлении означенных бойцов к званиям Герои России посмертно…»

При гробовой тишине рейхсляйтер Борман смял бумажку и бросил себе за спину.

– Значит, дорогой Бруно, обитатели объекта уничтожены под корень? А как тогда ты объяснишь перехваченный доклад?

На вон Зеельштадта было страшно смотреть. Лицо побагровело, толстые губы затряслись, как студень.

– Эк… эк… – выдавил он. – Как удалось…

– А что ты скажешь по поводу того, – не дал передышки Мартин, – что один из якобы убитых мегатонников получил от российского командования сверхсекретное боевое задание, сути которого мы не знаем?

– Горы выпускают родники наружу только в крайнем случае, – сказал Кортес, и в голосе его проскользнуло легкое недоумение. – Родники – кровь гор, сочащаяся из вскрытых вен.

Самый богатый человек Швеции, облаченный в сюртукоподобный пиджак от «Marks & Spenser» приподнялся в кресле с широко раскрытым ртом. Но рот пришлось захлопнуть. Глаза Бормана опять были закрыты. И, вполне вероятно, рейхсляйтер опять погрузился в сон. Огромное, еле помещающееся в карикатурном «фольксвагене» брюхо мерно вздымалось и источало особенно заметный, если не курить, старческий дух. Однако скоро, очень скоро, через минуту или две Борман проснется.

Мистер Сельпуко – владелец обширнейших пастбищ в Австралии, а заодно и транспортного флота, составляющего две трети ходящих под флагом Либерии сухогрузов, удовлетворенно закинул ногу на ногу и вполголоса нацелил вопрос прямо в подрагивающие губы шведа:

– Партайгенноссе, по-моему, настало самое время поговорить об уступке вами двадцатипроцентного пакета «Вольво». – Это был тщательно просчитанный удар ниже пояса. Чтоб еще больше вывести шведа из равновесия.

– Я думаю, – скромно потупив глазки, мурлыкнула Женевьев, – следует пересмотреть договор, кому после нашей победы будут принадлежать руины судостроительных верфей Гданьска. – И вид при этих, весьма жалящих словах был – сама кротость. – Ведь после катастрофы надо будет восстанавливать мировую экономику. А куда ж мы без Гданьска? – И мадам, как девочка, старательно оправила вызывающую юбку, купленную в последнюю прогулку по Риму, в магазине «Calamo».

– Фрау, оставьте руины в покое, – не менее дружелюбно улыбнулся даме английский лорд; когда дело касалось бизнеса он готов был взять в союзники хоть певичку, хоть прокаженного дьявола. – Мне кажется, при предлагаемом пересмотре речь должна идти минимум о Панамском канале, который уцелеет несомненно. – Как всегда, фраза лорда оказалась стилистически безукоризненна. К зависти так и не освоившей светский лоск Женевьев.

– Айн момент! – запротестовал низкорослый настолько, что ему было неудобно сидеть за столом, Мисимо Танака. – Я тоже имею право голоса!.. – Пока был жив Мао Дзе Дун, на каждый день рождения Мисимо-сан получал поздравительную открытку от Великого Кормчего. Злые языки пытались утверждать, что Китаю именно предки Танаки уступили Манчжурию… Впрочем, никто из злых языков долго не задерживался на этом свете.

Господину вон Зеельштадту захотелось как можно громче закричать: «Не отдам! Мое!!!», чтобы разогнать стаю стервятников, но он боялся разбудить главного хищника.

И тут Кортес очень тихо, тише всех, выдал свою очередную сентенцию:

– Пойду нарежу тростника, а то древки стрел делать не из чего.

И эта фраза вдруг заставила Бормана вернуться к действительности. И первым осмысленным движением было даже не поднятие век, а короткий тычок в кнопку, включающую ножи. Секунда – и шорох мечущихся туда-сюда лезвий боевой колесницы стал громче. Потом еще громче, потом еще…

– Я не люблю ротозеев, – тихо проговорил Борман, почти не слышимый за писком рассекаемого воздуха. Но голос постепенно набирал силу. – Из-за таких ротозеев мы просрали Третий Рейх. И на этот раз я не допущу, чтобы операция провалилась. Выбирайте смерть, герр Зеельштадт. Благородная пуля или острые металлические зубки моего коллекционного «Фольксвагена»?

Вон Зеельштадт вскочил, уронил кресло и пистолет. Но, кажется, этого даже не заметил. Остальные смотрели на происходящее, стараясь сохранить на лицах безучастие. Только пальцы у кого крутили трубку, у кого мяли сигарету, у кого вхолостую чиркали зажигалкой.

– Мартин, Мартин, – быстро заговорил Бруно, – я не знал… Мне доложили, что все прошло как по маслу… Дас ист ошибка… Прошу тебя, Мартин… Я все исправлю…

– Смерть сраному мазе-факе! – оттопыренный большой черный палец гарлемца патрициански указал в пол.

– …но Кашиндукуа не сгинул бесследно. Когда придет конец мира, он оживет, выскочит из пещеры и станет носиться от селения к селению, пожирая мужчин и женщин.

– Да, от селения к селению… – покачал головой Борман, с жалостью глядя на вон Зеельштадта. – Цвай шведских альпиниста пропали на штрассе к Эвересту. Почему они пропали – меня не интересует… Но почему они оказались именно шведскими, а, Бруно? И почему на подступах именно к Эвересту? Почему не Эльбрус? Не Пик Коммунизма?

Вон Зеельштадт вдруг стремительно, что для его комплекции было почти невозможным, наклонился и схватился за пистолет генерала Евахнова. Теперь это был именно тот человек, который изгнал русских мафиози из Испании. Но больше он ничего совершить он не успел.

Газонокосилка взвыла бормашиной и, управляемая старческой дланью Мартина Бормана, рванулась вперед. Машина смерти, в сороковом году разработанная любимчиком фюрера, создателем «Фольксвагена», профессором Порше на фирме «Даймлер Бенц».

Поднявшая пистолет рука Бруно вон Зеельштадта отлетела в сторону, сверкая баснословно дорогой бриллиантовой запонкой и разбрызгивая кровь. Бруно даже закричать не смог: шестьдесят четыре, как у кашалота, острых сверкающих зубьев газонокосилки вмиг перегрызли ткань брюк от «Marks & Spenser», кожу, хрящи и сухожилия ног… И самый богатый человек Швеции опрокинутой кадушкой неуклюже повалился на бок. Кровяной прибой, смыв детские сопли, докатился под столом до ног француженки. Запах освежеванной плоти возбудил сидящих вокруг стола не хуже кокаина. Но внешне никто даже бровью не повел.

Мартин Борман, ловко управляя своим инвалидным креслом-газонокосилкой, отъехал на несколько шагов и вновь бросился на поверженного магната. Мисимо-сан потянулся за мобильником в надежде успеть первым отдать распоряжение о скупке по биржам акций шведских компаний. Но вспомнил, что, как и прочие, оставил «трубу» у охранников на входе.

На этот раз механические челюсти вонзились в необхватный живот шведа. И с чавканьем в разные стороны полетели ошметки фарша. Отсеченный палец с перстнем попал в бровь мистеру Паплфайеру, но тот даже не поморщился. Кресла, стол и соседей украсили пятна крови и недопереваренной пищи. Вон Зеельштадт издал хриплый стон, скрючился, как младенец в утробе, рефлекторно засучил обрубками ног. Зубья газонокосилки увязли в выпотрошенной грудной клетке, шелест перерос в в завывания, инвалидное кресло задергалось от нехватки вольт. Борман переключился на большую скорость, режущая поверхность рывком освободилось, и кресло откатилось от вскрытого шведа.

На остатки костюма от «Marks & Spenser» было жалко смотреть. Швед был мертв. Последней попала под зубья бананоподобная сигара, и перемолотая душистая табачная крошка осыпала тушу как приправа.

Двенадцать человек за столом сохраняли полное молчание и полную внешнюю невозмутимость. За второй и третий пальцы с непомерно дорогими перстнями боролись под столом ногами Женевьев и лорд – борьба без единого звука. Слышалось лишь прерывистое, натуженное дыхание рейхсляйтера в динамиках. Лицо Бормана посерело, с расслабленной губы на воротник черной кожаной формы сползала струйка мутной слюны.

Выдержав паузу, лорд Кримсон позволил себе обмахнуть лицо от капель чужой крови надушенным платочком. Щелкнула пудреницей француженка. Ей повезло отгрести каблуком под себя оба пальца с перстнями – хотя футбол изобрели англичане.

– Индейцы племени шикрин поймали нгути, когда тот был еще совсем маленький, – подал голос нависший над дальним краем стола Кортес.

– Деда!

Этот крик заставил атлета-метеоролога дернуться и даже поднять лицо от исписываемой страницы. Дверь в выставочный зал распахнулась, и через обширное помещение метнулось розовое облако кружев. Восковая фигура графа Дракулы на поднятом ветру развернулась лицом к груде кровавого мяса, словно привлеченная запахом свежей крови. Адольф Гитлер чуть не выпал из своей ниши.

Герда Хоффер, пятнадцатилетняя правнучка рейхсляйтера Мартина Бормана, упала на колени перед креслом и прижалась к подлокотнику пышной грудью, даже не взглянув на распростертого вон Зеельштадта.

– Грандфатер, ну что ты как маленький!? Я по всему городу тебя ищу! А ты вот где! – Собранные в две косички соломенного цвета волосы затрепетали по не худеньким девичьим плечам. – Опять процедуры пропустил! Тебе же нельзя волноваться!

Следом за правнучкой протрусил невзрачный человечек в белом халате и съехавшей набок докторской шапочке.

Дряхлая рука рейхсляйтера рывками поднялась в воздух, нашарила девичью головку и ласково погладила по завитушкам. Мартин сфокусировал взгляд на Герде и попытался улыбнуться. Получилось.

Доктор быстро набрал из ампулы прозрачную, отливающую малахитом жидкость в шприц и сквозь ткань мундира умело всадил иглу в и без того исколотое, рыхлое и дряблое предплечье Бормана.

– Данке, доктор Вальтер, – просипели динамики.

Неизвестно, то ли лекарство подействовало, то ли близость правнучки, но дыхание старика выровнялось, лицо приобрело более менее нормальный для такого возраста цвет. И лорд Кримсон снова отметил спрятавшуюся в самые уголки губ Кортеса брезгливую улыбочку. Правда, на этот раз это была улыбка разочарования.

Борман сухо прокашлялся. Покосился на окровавленное туловище потомка викингов, на далеко отброшенную руку. Так и не выпустившую трофейной русский пистолет.

– Правильно, – донеслось спокойно из динамиков. – Шнауцеру шнауцерова смерть… И через шесть дней об этом узнает весь мир. Мир думает, что я капут, но я еще удивлю мир… Не забывайте, герры, не забывайте, фройляйн: до начала операции осталось меньше недели. Мы преподнесем этому миру новогодний подарок – мы уничтожим его и на руинах воздвигнем другой тысячелетний мир. Не тот, который не сумел построить бесноватый Адольф, нет. Лучше. Гораздо лучше. Мир Мартина Бормана Первого, Императора Севера и Юга, от Амазонки до Рейна. И я никому не позволю думать, будто он может обмануть будущего властителя Земли. Кто-нибудь со мной не согласен? – В глазах инвалида блеснули надраенные железные кресты.

Гнетущая тишина была ему ответом. Мартин не спешил прерывать паузу. Нет, на этот раз его не сморила старческая дрема. Мартин вспоминал.

Двадцать шестого апреля из бункера сбежал шурин фюрера Фегелейн. Двадцать седьмого на розыски труса фюрер бросил группу последних верных эсэеовцев. Естественно, беглеца поймали. А на следующий день еще работающий приемник принял передачу Би-Би-Си, в которой сообщалось насчет встречи Гиммлера с Бернадоттом и насчет предложения перебежчика о капитуляции. А русские танки уже били прямой наводкой вдоль Потсдамер-плац.

Беднягу Фегерлейна расстреляли. Потом была жуткая, почти траурная церемония бракосочетания с Евой. А потом Адольф стал диктовать перепуганной насмерть секретарше завещание.

«Геринг и Гиммлер – не говоря уж о об их нечестности по отношению лично ко мне – нанесли колоссальный вред народу и германской нации, – тихим, равнодушным голосом диктовал фюрер, – вступив без моего ведома и разрешения в тайные переговоры с врагом и пытаясь противозаконно захватить власть в государстве…»

Тогда же Гитлер назначил Мартина душеприказчиком. И тем же вечером позвал его в свой кабинет. Одного. Выпроводив Еву. Даже отпустив охранников. И поведал Борману самую страшную тайну двадцатого века, воспользоваться которой фюрер не успел. Поведал одному Борману. Только ему. Будто загодя знал, что рейхсляйтер переживет всех сподвижников… Ах, старый хитрый пес, даже после смерти он собирался отомстить миру за падение Рейха!..

Тридцатого апреля, пока догорали трупы застрелившегося Адольфа, отравившейся Евы и семьи Гебельса, последние обитатели бункера выбрались наружу – в надежде просочиться сквозь боевые порядки русских.

Два очевидца засвидетельствовали смерть Мартина. Эрик Кемпки, шофер Гитлера вроде бы видел, как Борман был убит разорвавшимся в центре группы беглецов русским снарядом. А руководитель гитлеровского союза молодежи обергебитсфюрер Артур Аксман клялся на Нюрнбергском процессе, что партайгеноссе проглотил ампулу с ядом, когда понял, что через русские позиции не пробиться. Бормана списали в расход. А он выжил. И продолжал нести в себе зловещую тайну Гитлера. Сквозь годы и континенты, лишения и поддельные паспорта, вынужденные убийства и забвение. Чтобы построить новую империю на обломках старой. И в один прекрасный день выпустить демона за границы пентаграммы.

И вот этот день грядет.

Наваждение воспоминаний отпустило.

– Что ж, последние приготовления завершены, – сообщил Борман твердым голосом. – Силы, которые могли бы нам помешать, нейтрализованы… Почти. Ох уж эти русские. Опять русские… Но руссиш швайн не успеют. Шесть дней – слишком малый срок. Господа, вы свободны. Фройляйн Картье, вы знаете, как поступить с двумя юнцами, что столь беспардонно нарушили ход заседания?

– Конечно, герр рейхсляйтер, – хищно улыбнулась Женевьев.

– Тогда я попрошу вас позаботиться и о моих телохранителях за дверями, прозевавших это вторжение. Кажется, вы что-то говорили про цианистый калий. Никогда больше не буду набирать охрану из местных. Дисциплина для бризильских мачо – пустой звук. А будущие руины Гданьских верфей отныне ваши. Таузант тойфель на эту Бразилию… Кстати, научите мою правнучку покупать красивые вещи. Это на вас «Sergio Rossi»?

– Нет, «Calamo», – потупилась француженка.

Герда, оголив пухлую ножку в белом чулке, что-то жарко прошептала на ухо прадеду. Заскрипела кожа отодвигаемых кресел.

– Герр Кримсон, Герда просит напомнить, что мы ждем вас послезавтра на ужин, – сказал Борман.

– Непременно буду. Заодно и разыграем в «бинго» акции «Вольво», – галантно поклонился лорд Кримсон и прихватил со стола уже не нужную покойнику серебряную зажигалку.

– Комрад Абельдиль, у вас рукав запачкался кровью. Позвольте предложить мой платок, – сказал Борман.

– Ах, пустое. Должно же у меня хоть что-то остаться на память о мнем приятеле Бруно.

– Яволь. Кортес, а вас я попрошу остаться, – сказал Борман.

Глава 4. К диким обезьянам

Редко когда приходилось генералу Евахнову оказываться в шкуре просителя. Но что оставалось делать? Его ребятки весь болотный ил чуть ли не чайными ложечками перечерпали, нашли оплавленный корпус компьютера, нашли много гильз и шапку с «дедовской» кокардой (а мичман Мильян получил-таки свои пять вне очереди за нарушение формы одежды), нашли невесть откуда взявшийся деревянный полусгнивший инвалидный протез на левую ногу с десятком зарубок и вставную челюсть отечественного производства, нашли пуговицу от женского нижнего белья и дамскую пилочку для ногтей, а вот табельный пистолет, закрепленный за товарищем генералом, как сквозь землю провалился.

И теперь на полном серьезе перед генералом Евахновым маячил суд офицерской чести с последующими неторжественными проводами на пенсию.

– Слышь, Гулливер… – обратился как в старые, да что там старые, доисторические курсантские времена генерал Евахнов к генералу Гулину. Обратился не в штабном шестисотом «мерседесе», потому что машина вполне могла оказаться нашпигована жучками – коллеги однокурсника не зевали, да и шоферская рожа доверия не вызывала. А обратился, когда они вышли из машины и стали подниматься по ступеням внешне обычного подъезда с табличкой «ООО „Железная маска"“.

– Ну? – через плечо дал знать, что помнит, и окончательно остановился товарищ юности, а ныне начальник спецкомиссии по расследованию происшествия на объекте У-18-Б генерал Гулин.

– Комиссия твоя будет работать еще деньков пять-шесть? – Неловко чувствовал себя Евахнов и потому говорил куда-то вниз, под ноги, тоскливо разглядывая контрастные, набирающие силу тени.

– Ну? – притопнул на месте то ли нетерпеливо, то ли потому что мороз донимает, генерал Гулин.

– И никаких сомнений, что след бразильский? – Слова опять ушли вниз, к немодным лыжным ботинкам. Другой гражданской обувки в гардеробе Евахнова не оказалось. А появляться ему в Москве по форме было строжайше запрещено. Во избежание утечки. Да разве бы он появился, не случись такое? Сдалась ему эта провонявшая бензином Москва…

– Ну? – Самым неприятным было то, что Гулин смотрел не в лицо Евахнову, а куда-то за его спину. Туда, где по-зимнему рано садилось красное заидневевшее солнце. Словно Евахнов – пустое место.

– Слышь, Гулливер, отпусти меня в Бразилию на эти пять-шесть дней.

Гулливер, получивший свою кличку за малый рост, тряхнул затылком, будто пытался отогнать нехорошую мысль. Но мысль оказалась цепкой:

– Ноги решил сделать? – выдыхаемый воздух тяжело осел инеем на ворсе воротника пальто.

– Да ты что?! – отвисла челюсть у вскинувшегося Евахнова. И подкрадывающаяся к вмерзшей в снег корке хлеба ворона испуганно запрыгала прочь резиновым мячиком.

– Тише, дурак, – зашипел низенький Гулин. – Не привлекай внимания.

– Сам ты дурак, – вновь опустив глаза, обиженно буркнул Евахнов. Но в рамках требуемой громкости. Жесткий воротник гражданского пиджака, колом торчащий из непривычного гражданского пальто, больно врезался в шею.

– Что, на пенсию не охота? – ехидно начал подначивать друг юности. – Дача, внуки, альбом фотографий… Хотя нет. Про фотографии это я не подумав. Ты ж всю жизнь по секретам проваландался. Никаких фото.

– Так что, не отпустишь? – набычился провинившийся генерал.

– Загранпаспорта у тебя нет, визы нет. Визы на Герцена [11], к твоему сведению, от четырех до семи рабочих дней оформляют, да и по нашим каналам всяко не меньше двух суток. А у тебя их, суток этих, всего пять. Какая, к черту, Бразилия? – загнул первый палец на руке бывший однокурсник. Гражданское пальто на нем сидело не в пример ловчее и, кажется, даже свидетельствовало о высоком социальном статусе. Потому как в глазах посторонних прохожих на улице легко читалась зависть. Впрочем, в современной моде Евахнов не петрил.

– Так отпустишь или не отпустишь?

– И где ты там собираешься искать этот треклятый пистолет? Рожа у тебя совершенно не латиновская, друзей и родственников за рубежом нет, личных сбережений, чтобы нанять людей, насколько мы проверяли, тоже нет. И, наконец, даже языка ты не знаешь, – загнул второй, третий и четвертый пальцы Гулливер.

– Не отпустишь, – еще больше понурился генерал Евахнов, и воротник еще суровее обошелся с шеей. Хотя сейчас генералу было начхать на физическую боль. Настоящая боль копошилась в сердце.

– Ладно, братуха, не бзди, прорвемся, – как в юности ответил вдруг улыбнувшийся Гулливер и хлопнул приятеля по плечу. – Я все эти сутки, пока мои орлы на объекте ковырялись, только и кумекал, как бы старого приятеля на путешествие в Бразилию подбить. Ведь жалко, если тебя по такому пустяку уйдут. Мало нас с курса в строю-то осталось…

Дружеская улыбка тронула губы генерала Евахнова. Не сомневался он в старом приятеле. Или сомневался? Неважно. Распрямил плечи обрадованный командир бывшего объекта У-18-Б.

– Ты за паспорт и язык не переживай. Выкручусь как-нибудь, – порывисто пообещал он, с удивлением отмечая, что жесткий воротник перестал терзать шею.

– А ты, Лесник, как был дремучим, так и остался, – недовольно свел брови Гулливер, тоже назвав товарища курсантским прозвищем. – Никакой партизанщины! Будет тебе и паспорт, будет и свисток. Я тут не только кумекал, но и задним числом кое-какие шажки предпринял. Смастрячил кое-что… Короче, Сашка – мой лучший шофер – отвезет тебя в одно турагентство, которое к диким обезьянам чартер гоняет. Работает, увы, не на нас – но на нас.

– Как это?

– А вот так: наши просьбы выполняет аккуратно, а что мы за фирма – ведать не ведает. Короче, назовешься там Егором Дмитриевичем Лопушанским.

– И что это за птица – Егор Дмитриевич?

– Агент мой. Сегодня его черед прокатиться в Бразилию пришел – что-то там, в Бразилии этой, неправильное выклевывается… Впрочем, тебе это знать не след.

Генерал Гулин сухо прокашлялся, как будто намекая, что нечего тут рассусоливать. Что он сделал все от него зависящее. Пора и честь знать.

– Спасибо, век не забуду! – растрогался генерал Евахнов. – А как же этот Лопушанский?

– Не бери в голову. Тебе нужнее.

– Ох, как и благодарить-то не знаю…

– Беги, беги, вижу, неймется. Да и торопиться тебе надо, самолет скоро. Короче: пять дней прикрывать тебя буду, а дольше – извини… Табачок врозь, – сказал Гулин так, словно боялся, что товарищ с курсантских времен сейчвас бросится ему на шею. Словно стеснялся своей доброты.

Генерал Евахнов хотел еще что-то сказать. Но что тут скажешь? Оставив товарища на ступенях «Железной маски», генерал вернулся к машине и, усевшись на заднее сиденье, весело бросил ковырящему спичкой в зубах шоферу:

– Ну, брат, вези туда, где Лопушанского ждут!

Шофер удивленно воздел брови, но ничего не спросил, завел мотор и покатил вперед.

Если б начальник объекта У-18-Б оглянулся, он бы увидел, что генерал Гулин совершил правой рукой невнятный жест. То ли перекрестил старого товарища на дорожку, то ли поставил крест на старом товарище. А потом генерал Гулин смотрел вслед машине, пока та не скрылась за поворотом. И в глазах его не было ничего, кроме печали.

На третьей по счету улице окутанный паром гаишник в задубевшем от мороза тулупе махнул было «мерсу» полосатой палкой, но, рассмотрев номерной знак, лишь отдал честь.

На пятой по счету улице машина буксанула перед вывеской турагентства «Карнавал-Трэвел». Приглушенный хлопок дверцей «мерса», отбрасывающего почти черную непрозрачную тень. Генерал бодро протопал по морозцу, пересилил дверную пружину и оказался внутри бесхитростно оформленного зала. Чистенько, аккуратненько, на столике рекламные проспекты дял посетителей.

Вдоль стены на полке в ряд – припорошенные пылью семь фарфоровых Колумбов. Мал мала меньше. Во всю стену до потолка – расписание рейсов из Шереметьева и в Шереметьево. А поверх расписания скотчем приклеена вырезка из газеты с перечнем стран, сулящих смертную казнь за ввоз марихуаны.

– Слушаю вас, – вежливо сказала подпирающая ладошкой щеку девушка за стойкой. Хотя слушала она не генерала, а спрятавшегося внутри магнитолы Хулио Иглесиаса. И смотрела она не на генерала. Среди массы ярких проспектов она выбрала самый неброский, рекламирующий не контрасты Стамбула, не пот и зной Майорки и не сумасшествие Нью-Йорка, а тихий уют дома-музея Льва Толстого в Ясной Поляне.

– Егор Дмитриевич Лопушанский, – доложился генерал и, поскольку мордашка у девушки была смазливой, прищелкнул каблуками. Чуть не свернув при этом сверкающий патрон урны.

Девушка оживилась, выбежала из-за стойки, вернулась и почти тут же снова оказалась рядом с Евахновым – уже с загранпаспортом и большим пухлым конвертом в руках. От девушки мило пахло духами. Настроение у генерала стало такое, словно он попал в сказку с обязательно хорошим концом. И словно он сбросил годков эдак тридцать.

– Что же вы опаздываете! – с наигранным возмущением прикрикнула девушка. – Ну-ка немедленно в аэропорт! Хотите, я такси вызову? – И передала бумаги. И от случайного соприкосновения рук словно искра пробежала. И не отвела девушка задорный и одновременно заботливый взгляд.

Было в ее заботливости что-то от учительницы младших классов, только-только закончившей педучилище.

Генерал открыл паспорт там, где должна обретаться фотография этого… как его… Лопушанского, и обнаружил знакомые по зеркалу черты. Да уж, оперативная фирма – «ООО „Железная маска"“. Евахнов глянул в окно – дожидается ли шофер, – и остановил девушку жестом:

– Да я вроде как при машине. Спасибо, милая, дай бог тебе жениха хорошего.

Девушка зарделась, ответила после непонятной паузы:

– И вам желаю… ни пуха, ни пера… – и вдруг подмигнула загадочно, по-заговорщецки.

Генерал молодцевато развернулся на каблуках и был таков. За те две минуты, что он провел в агентстве, тень «мерса» успела ощутимо вырасти. Из-за крыш выглядывал самый крешек солнца.

«Мерседес» помчался в аэропорт по имбирному прянику дороги. Евахнов повозился на заднем сиденьи, пристраивая полы пальто так, чтоб не мешали, и заглянул в незапечатанный конверт.

Разноцветный ворох авиабилетов вложен в похожую на рекламный буклетик турпутевку. Понятно, это сказка о тридевятом царстве. Генерал путевку достал, раскрыл. Все правильно: оформлена на Е. Д. Лопушанского (на всякий пожарный генерал запомнил телефоны бразильского посольства в Москве (290-40-22) и российского консульства в Рио (274-00-97)). Аккуратно сунул путевку обратно в конверт, достал следующую бумажку. Сложенную пополам и скрепленную жутко официальной с виду печатью: уведомление об уплате консульского сбора (пятьдесят баксов – тарифы, однако!). Это тоже легко угадываемая сказка: о витязе на распутье.

Следом за уведомлением на свет божий вынырнула расцвеченная защитными узорами виза и загадочная бумажка, озаглавленная «мультивиза» [12]. Зачем последняя нужна, генерал не понял, там все было написано по-английски и – судя по тому, что собрался он в Бразилию – по-португальски, а, как мы уже говорили, ни один из этих языков Евахнов не разумел.

Повертев документ и так, и сяк, генерал пожал плечами – раз выдали, значит, так нужно – и попытался вернуть ее в конверт; пусть это будет сказка о потерянном времени. Но документ почему-то возвращаться не спешил, что-то мешало. Евахнов сунул два пальца внутрь конверта и выудил неприметную желтую бумажку, которая уведомляла, что сие есть сертификат о прививке от желтой же лихорадки [13], сделанной на Неглинной, 14. Засунув-таки все документы обратно, генерал положил конверт в боковой карман пальто. Больше там, в конверте, ничего интересного не было – кроме нескольких простынных размеров купюр. На общую сумму в восемьсот пятьдесят реалов [14]. Не густо, если честно. Хотя, наверное, такие времена настали – ну не может более крутую благотворительность позволить себе ООО «Железная маска» (или как там нас называют на самом деле [15]).

А в общем – все как полагается. Вот только неведомый Лопушанский, должно быть, крепко обидится на контору, когда узнает, что зря перетерпел болезненный укол от желтой лихорадки. Плевать.

Самому же Евахнову никакие прививки не требовались. Со времен «собачьей» должности в его крови бродил столь заковыристый коктейль из всевозможных вакцин, что, начнись бактериологическая война, Максимыч остался бы последним живым и здоровым представителем рода человеческого. Генерал безмятежно улыбнулся, бережно упрятав документы в один внутренний карман пиджака, а деньги в другой, вольготно откинулся на спинку «мерса» и расслабленно глянул в окно. Словно утраченный пистолет уже вернулся.

Мягко покачиваясь в такт рессорам, проплыла станция метро «Речной вокзал» в окружении сдвинутых на обочину терракотов грязного пересоленного снега – из окна «мерседеса» похожая на избушку на курьих ножках – вот только ножки эти отморозившую. Потом «мерс» обогнал автобус номер 551 со стеклами, разрисованными кефирными узорами. Потом позади осталась пара маршруток, буксующих на укатанном снегу. А потом направо ушла коробка отеля «Novotel», и из пены разбрасываемого автомобильными шинами снега, похожего на неочищенный тростниковый сахар, родилось в окружении автостоянок слепящее электрическим светом здание «Шереметьево 2».

Саша потыкался-помыкался туда-сюда… Обложил матом такого же водилу такого же «мерса»… Потом шоферское приветствие досталось работнику автостоянки, не умеющему по номерам узнавать ведомственную принадлежность авто…

Вещей у генерала не было. Но генерал на этот счет не беспокоился. В душе пело: в Бразилию, в Бразилию, к далеким берегам!..

Он пожал на прощание Сашину руку и с удивлением уставился на прилипшую к ладони сотку баксов. А уже убравшийся на безопасное расстояние Саша – не дай бог, Евахнов вздумает отказаться от финансовой поддержки – виновато пожал плечами. Генерал благодарственно кивнул на прощание. Саша зафырчал мотором и укатил.

И начальник сверхсекретного объекта остался в одиночестве играть в таинственную, полную многозначительных недомолвок игру.

А далее началась суматоха, которая Евахнову ужасно понравилась.

Аэропрт, зал ожидания…

У столиков для заполнения деклараций, вокруг горластых теток с разномастными бэджами на дородных бюстах тусовались предвкушающие воздушное путешествие, возбужденные отлетающие. С ноги на ногу переминались. Большинство из этих ног обтянуты несерьезными летними брючками (мол, через двенадцать часов в жарких странах окажемся), меньшинство – дородными шерстяными брюками (дескать, пока-то мы еще в холодной России)… Но и та, и другая одежка, издалека было видать, не на распродаже в Манеже куплена.

Весело посвистывали колесики чемоданищ и сладко перешептывались полиэтиленовые пакеты. Витали обрывки чужих разговоров:

– Прощай, немытая Россия!..

– Мало, мало пока на нашем телевидении нормальных человеческих извращений…

– Мы провожаем папу!!!

– Послушайте, вы здесь работаете?

– Да, я сотрудник аэропорта. Чем могу быть полезен?

– И давно вы работаете?

– Давно.

– Скажите честно, самолеты часто падают?

– Очень редко.

– Не врите, мой муж улетает, я должна знать правду!

– Честное слово, очень редко!

– И что, нет никакой надежды?..

Генерал поглядел на свои убогие лыжные ботинки. Тапочки, что ли, пляжные надо было захватить…

– Господин Лопушанский? Здравствуйте! – радостно грянуло над его ухом, и Евахнов вскинул взор. Рядом, откуда не возьмись, нарисовалась не то что бы шамарханская царица, но девица черноволосая, поволокоокая, улыбающаяся в тридцать два зуба и по-восточному вполне спелая и притягательная. На лацкане манерного делового костюмчика, облегающего фигуру, как чехол для балалайки – гитару, переливалась голограмма-логотип «Карнавал Трэвел». – Группа уже в сборе, вас только ждем! Документы при вас?

Генерал безропотно, с застенчивой улыбкой, всем своим бестолковым видом выдавая, что за границу он впервые, протянул ей билеты, паспорт, визу, загадочную мультивизу, путевку, и сертификат о прививке. Черт возьми, а приятно было чувствовать себя не в роли командира и кому-нибудь подчиняться. В Бразилию, в Бразилию, к далеким берегам!.. Интересно, а она с нами полетит?

Царица профессионально бегло просмотрела кипу бумаг, выудила билеты и паспорт и вернула их генералу.

– Будьте любезны, это возьмите с собой. Остальное получите по прибытии группы в Рио. А где ваш багаж?

– А вы с нами полетите? – вместо ответа и неожиданно для самого себя спросил Евахнов и почувствовал, как кровь прилила к окаменевшим от морозца щекам.

Царица улыбнулась еще шире.

– Увы. В Рио вас встретит наш представитель. Она проводит группу в отель и поможет с устройством. Сбор группы через семнадцать минут у стойки регистрации номер пять, вон там, в таможенной зоне. Не опоздайте. Счастливого пути!

И с анакондовым шорохом костюмчика растаяла в толпе, как мимолетное видение.

Генерал взглядом отметил месторасположение стойки номер пять и отправился на осмотр достопримечательностей «Шереметьева». На оставшиеся семнадцать минут. Из горла сладкоголосо рвалось наружу: «Большое изобилие невиданных зверей…»

Аэропорт околдовал Евахнова. Хотелось попробовать того и этого, пожать на счастье лапу «однорукому бандиту», надкусить булочку с волшебным названием круассан – кажется, был такой министр обороны Франции, – почитать в огромных, веющих холодом окнах названия авиакомпаний на разъезжающих по взлетно-посадочным полосам лайнерах: «Узбекистан Хаво Йуллари», «Аэросвiт», «Air France», «Air India», «Air China», «Vietnam Air»… Поменять в окошечке «Мост-банка» доллары на рубли, а через несколько минут в окошечке «Инкомбанка» – поменять обратно. Вроде как он вернулся в тогда, когда принадлежал сам себе, а уж никак не армии. Когда мог делать что вздумается, а не то, что положено уставами, инструкциями и циркулярами. Захочет – пойдет и выпьет в «стоячем» кафе «Планета» кофе «из бачка» со сгущенным молоком.

И опять, опять гул голосов:

– В семье да не в ОВИРе…

– У меня жена рожает, мне лететь срочно надо!

– Роды – это очень длительный процесс.

– Ну да, знаю. Начинается года за полтора с легкого ухаживания…

Генерал пошел и купил себе эту приторную жидкость. Правда, не допил. Тогда пошел и купил себе сумку – не хуже, чем у других. Из этого мира, – где не было адъютантов и маршалов, где от генерала Евахнова никто ничего не требовал, где Евахнову не нужно было никого распекать и некому было грозить трибуналом, – не хотелось никуда убывать. Здесь можно было прожить оставшиеся годы. А еще лучше – начать жизнь сначала… Вряд ли она оказалась бы хуже, чем та, что выпала генералу. Мелькнула мысль позвонить домой, соврать что-нибудь супруге…

Но тут объявили начало регистрации билетов на рейс Москва – Рио-де-Жанейро. Компания «Аэрофлот». Самолет «ИЛ-96-300». Время вылета 20.05. Уважаемые пассажиры, просьба заблаговременно… И что-то еще в том же духе. Ладно, не будем портить праздник, решил Евахнов, придумаем что-нибудь и позвоним супруге уже из Нового Света. Генерал поспешил к выходу номер пять.

Ручеек отлетающих не торопливо просачивался меж двух турникетов. Отлетающие ставили сумки и баулы на вяло тянущуюся ленту интраскопа, проходили через раму металлодетектора и уже на той стороне забирали сумки и баулы. У каждого второго металлоискатель бдительно реагировал на мобильник, и мобильник приходилось временно выкладывать.

– Заявляете что-нибудь? – скучающе поинтересовался у Евахнова затурканный туристами таможенник в блекло-синей форме, даже не обратив внимания, что у генерала только ручная кладь, а багажные вещи отсутствуют.

– Никак нет, – гордо ответствовал генерал и прошел к стойке регистрации.

Получив посадочный талон, под ленивыми взглдами охраны он прошествовал через паспортный контроль. Мимоходом отметил, что над головой наклонно висит зеркало – дабы пограничница за стойкой могла в подробностях рассмотреть спину пассажира. Интересно, зачем: ведь всяческой контрабандой занимаются таможенники, а погранцам на это дело наплевать с высокой пальмы… Ладно, не до того сейчас.

Так Евахнов оказался на нейтральной территории.

Запахи разгоряченных грилем куриных окорочков. Накрахмаленная форма таможенниц.

Генерал заинтересовался яркой вывеской «TAX FREE» и заглянул на огонек. Сигареты, спиртные напитки, названия которых он не видел даже по телевизору, настораживали. Никак опять кризис? Сорок долларов за квадратную бутыль какого-то «Сиграма» – однако!

Его занесло в ларек, где продавались ямайские майки, гавайские трусы и пробковые шлемы.

– Скажите, а тельняшки есть? – несмело спросил он у аккуратного продавца в белой рубашке с бабочкой.

– Кончились, – не моргнув глазом, ответил тот. –Бундовцы с недавнего рейса все скупили. Беденовку не желаете?

– Жаль, что тельняшек нет…

Генерал разбил подаренный Сашей стольник – купил солнцезащитные очки, пляжные тапочки беззаботно-розового цвета на толстой пористой подошве и футболку с оскалившимся черепом. Но переодеваться храбрости не хватило. Осталось долларов сорок. Мало. Надо быть экономнее.

Короткое ожидание возле огромных, во всю стену окон. Прямая труба гармошкой, ведущая в салон самолета. Номера мест над креслами.

И, потративший энергию на впечатления в аэропорту, генерал отрубился, едва сбросив негнущееся пальто и устроившись в кресле. Ужин проспал. Ночь проспал. Даже Атлантику проспал.

А снилось ему, будто четырехлетняя сука Альма по плановой вязке ощенилась аж пятнадцатью щенками. Только щенки были какие-то не такие. Генерал присмотрелся – а у них крокодильи морды. И подло улыбаются.

Вынырнув из сна, генерал оторопело затряс головой. Сунул лицо в бок иллюминатора – с этой стороны крайнее кресло пустовало. Вот, кажется, ногу отсидел… А еще было очень жарко. Мокрый воротник наждаком снимал стружку с шеи при малейшем повороте головы.

Да и настроение уже было не то. Дурное было настроение, прямо скажем. Навозными мухами жужжали в голове упаднические мысли: а куда я лечу? А как в такой большой Бразилии за пять дней отыскать пропавший пистолет? А как я общаться с аборигенами буду – языка-то не зная? А?.. А?..

Генерал еще раз тряхнул головой, отгоняя паникерство, встал, чтобы сбросить пиджак, и тут же тысяча пираний впились в ногу чуть выше голени. Точно, отсидел. Страдальческая гримаса Евахнова не произвела впечатления на скучающего рядом парня, зато чуть-чуть произвела впечатление на пробирающуюся по проходу стюардессу, толкающую перед собой двухэтажный столик с яствами и напитками.

– Что-нибудь беспокоит? – с маленьким-маленьким намеком на участие спросила аэрофлотовская дева.

Евахнов мысленно сравнил ее с жарко прижавшейся в снежной круговерти на Муринских болотах воинственной амазонкой. И несмотря на то, что у амазонки личико было искажено ненавистью, сравнение вышло не в пользу стюардессы.

– А вот водочки бы, – неожиданно для самого себя сказал генерал. Вообще-то, он не злоуподреблял, но сейчас можно, для поднятия боевого духа. – Ведь у вас есть водочка?

И страдальчески улыбнулся. Ногу потихоньку отпускало. А идея хряпнуть сто граммов нравилась все больше и больше. Тем паче, что по классу билета почти все его прихоти работники авиалинии должны были удовлетворять.

– Конечно. – Стюардесса зачем-то посмотрела на часы; было видно, что сдержала тяжелый нетерпеливый вздох. Постаралась, чтобы ее мина хотя бы отдаленно напоминала служебную улыбку, и пошла дальше.

– Только мне, пожалуйста, «Столичную», – уточнил Евахнов в спину белой блузке, под которой читались алебастровые контуры лифчика. – И стиль отечества нам сладок и приятен, – подмигнул генерал соседу. Нога постепенно возвращалась к жизни.

Сосед не принял приглашение к разговору, лишь еще глубже уткнулся в листаемый проспект. Со страниц соседа манили карамельные песчание пляжи, рахат-лукумовые бунгала и шоколадные вертихвостки.

Только тут Евахнов заметил, что уши соседа надежно ограждены от звуков окружающего мира наушниками, и носок закинутой на ногу ноги мелко подрагивает, выводя таинственный музыкальный ритм. Ну и ладно. Не дрейфь, Лесник, отыщем мы твой пистолет. Помнишь, как в девяносто первом Минобороны урезало дотации на кормежку питомника – дескать, пенсионерам жрать нечего, а тут вы еще со своими псинами? И ничего ведь, нашли, как собачек прокормить…

Осторожно, чтобы не терзать измученную шею, генерал принялся расстегивать пиджак. Пуговица за пуговицей.

– Ваша водка, – раздались бездушные слова сзади.

Летающая официантка уже принесла заказ. Хорошо бы водка оказалась такой же холодной, как ее глаза. Генерал, переклонясь через соседа, потянулся за рюмкой. И момедленно хлопнул.

– Девушка! – возмущенно окрикнул он опять удаляющуюся, накрахмаленную до скрипа белую блузку.

Стюардесса повернула уже откровенно недовольное лицо:

– Что еще?

– Я же «Столичную» просил, а вы «Смирнова» принесли!

Стюардесса опять зачем-то посмотрела на часы. Закрыла глаза и простояла секунд пять. Потом коротко бросила:

– Хорошо.

И опять предоставила генералу возможность отгадывать рисунок бюстгалтера под блузкой.

Генерал хотел поделиться наблюдением с соседом – дескать, во дают! Но посмотрел на соседа и безнадежно махнул рукой. Кстати, он ведь собирался снять пиджак. Кстати, тогда нужно обязательно переложить документы в брюки.

Пиджак нехотя сполз с плеч. И стало немного легче. Перекинув одежку через левую руку, генерал правой ухватился за ручку внутрисалонной багажной камеры, полукругло нависающей над иллюминатором…

В иллюминаторе, вровень с самолетом, свернувшись калачиками, дремали облака-болонки, облака-пекинессы, облака-шотландские овчарки. Внизу простиралась карта того масштаба, которым пользуются полевые командиры. Правда, на карте отсутствовали фронтовая линия и намеченные к атаке цели. И, судя по размеру сельско-хозяйственных делянок внизу, разграфленных прямыми линиями на зеленые, бурые, коричневые и желтые участки, это никак не могло быть тесной Европой. Значит, Евахнов благополучно проспал вид на океан, и посадка вот-вот будет объявлена. И тогда понятно, почему каждую минуту пялится на часы неулыбчивая стюардесса.

«Е-мое, – подумалось генералу, – а ведь тут настоящие бразильцы живут…» Никак не мог смириться генерал с мыслью, что попал в иную страну. В иной мир…

– Товарищ генерал, разрешите обратиться, – как обухом по голове раздался сторожкий шепот из багажного отделения.

Генерал чуть не отпустил ручку, и крышка чуть громко не захлопнулась. Из полутемной камеры на генерала смотрели проникновенные глаза подчиненного Валеры Зыкина. Вроде как погибшего во время атаки на объект У-18-Б рядового Валеры Зыкина.

– Обращайтесь, – таким же заговорщецким шепотом, ничего не понимая, оторопело ответил Евахнов.

– Закройте, пожалуйста, крышку.

– Ладно, – прошептал генерал. И закрыл. Оглянулся: видел ли кто-нибудь вокруг то, что видел он?

Сосед отчужденно дрыгал носком ботинка. Стюардесса не быстро и не медленно несла по проходу миниатюрный подносик со свежей стопкой.

– Вы знаете, мне что-то перехотелось, – виновато сказал Евахнов и сел в кресло, не особенно интересуясь, какую бурю эмоций на лице аэрогрымзы родит новая блажь пассажира.

В иллюминаторе заворочались облака-собаки. Салон накренился. Изображенные на карте внизу неправильные фигуры зелено-желто-кирпичных колеров вытеснили кверху голубизну неба. Генерал ущипнул себя. Больно. Пришла нелепая мысль, что негоже на старости лет менять привычный сорт водки. Иначе вот какая чертовщина мерещится. Впрочем, все это была несусветная чушь.

Померещилось? С одной рюмки-то? Или не чушь? Или действительно померещилось? Злополучный пиджак все еще покоился на левой руке, как салфетка у официанта. А ведь генерал считал, что Зыкин погиб в бою с «амазонками»…

Очень недовольный собой, Евахнов снова встал. Пусть окружающие думают, что хотят. И энергично потянул на себя ручку крышки.

Никакого Зыкина в багажном полумраке не располагалось. Купленная в аэропорту сумка, сразу видно, что почти пустая, и обыкновенный багажный полумрак. Хоть сейчас дозаполняй его проклятым пиджаком, из-за которого все началось.

Генерал отпустил ручку, и крышка хлопнула так, что заворочались на переднем сидении. Пиджак остался перекинутым через левую руку. Генерал опустился в кресло.

– Уважаемые пассажиры, просьба приготовиться к посадке. Пристегните, пожалуйста, ремни. – В голос невидимой стюардессы не замедлили вкрасться посторонние шипящие звуки. Как будто кто-то специально трепал у микрофона вощеную бумагу.

Генерал с чувством почесал затылок. Ему давно хотелось это сделать. Сосед рядом ожил, выудил откуда-то, чуть ли не из-под себя, авторучку и размашисто подчеркнул что-то в проспекте. Сменил позу: раньше у него была заброшена правая нога на левую, а теперь стало наоборот. И снова задергался больной тиком отполированный носок ботинка.

– Пристегните, пожалуйста, ремни. – Незаметно подкравшаяся стюардесса сверлила генерала откровенно недобрым взглядом.

– Что вы ко мне пристали, – недовольно буркнул Евахнов. – Можно подумать, что, пока не пристегну, самолет не сядет. – Одним своим видом девица рождала у него острое чувство тоски. И это была не тоска по Родине. – Вот молодой человек рядом, тоже не пристегнутый. Почему вы к нему не пристаете?

Сосед перелистнул страницу в проспекте. Губы его шевелились. То ли разбирал по слогам иностранную тарабарщину, то ли беззвучно подпевал слышимым лишь ему одному музыкантам.

– Давайте я вам помогу, – коварно предложила стюардесса.

– Ладно, я сам, – сдался Евахнов и завозился с пряжкой.

Дева терпеливо дожидалась, пока он не завершит маневр. После выполнения задачи отчеканила в миниатюрную эбонитовую коробочку:

– Пристегнулся! – Оказывается, у нее в ладони пряталась миниатюрная эбонитовая коробочка.

А «ИЛ» уже круто клонило к земле. И линия горизонта перечеркивала иллюминатор почти по диагонали.

– Уважаемые пассажиры, прежде чем наш самолет совершит посадку и авиакомпания «Аэрофлот» пожелает вам приятно провести время, выслушайте информационное сообщение, – загудел в динамике мягкий, убаюкивающий голос командира.

«Наверное, реклама», – решил генерал. Его больше занимало то, что сосед наконец расшевелился. С явным сожалением перелистнул последнюю страницу крикливого проспекта, свернул в трубочку и бережно спрятал в карман. Вытянул из-под кресла дорожную сумку цвета хаки. Завораживающе медленно повел молнию на фланг, обнажая содержимое.

– Уважаемые пассажиры, прошу обратить ваше внимание на тот факт, что все собравшиеся на борту, естественно, за исключением экипажа и персонала, относятся к так называемым «туристическим рэкетирам». Используя недоработки в российском законодательстве о правах потребителя, вы сначала отправляетесь в тур, а потом, придираясь к каждой мелочи, к каждому пустяку, отсуживаете у туристических агентств свои деньги…

Сосед извлек что-то черное, трикотажное. Сначала Евахнов принял это что-то за теплые носки и подивился, зачем это в Бразилии теплые носки, но то оказалась шапочка с прорезями для глаз и рта. Аккуратно сняв наушники, сосед надел шапочку.

– Например, вам, уважаемый господин Храпунов, удалось разорить турфирму «Весттрэвел» только из-за того, что в заштатном испанском отеле простыни меняли не каждый день, а через. А вам, Тарас Богданович Вернидуб, турфирма «Вокруг света» возместила стоимость путешествия на Борнео плюс неустойку – всего лишь потому, что на шведском столе не было каширной пищи. Это вам-то, матерому хохлу, потребовалась каширная жрачка?! Не верим! А вы, мистер Лопушанский? Не прикидывайтесь овечкой. Мало того, что в автобусном турне по Европе вы через каждые полчаса заставляли водителя останавливаться, якобы чтобы сделать пи-пи, явно нарываясь на скандал. Мало того, что потребовали, чтобы паром «Сибили лайн» четыре лишних часа простоял в Стокгольме из-за того, что вы якобы боитесь качки. Так, черт побери, вы уже и ни борту нашего самолета успели вдоволь поиздеваться над стюардессой! Водка вам, видите ли, не та?! Короче. Просьба оставаться на местах. Сопротивление бесполезно.

Гул моторов усилился. В уши словно пробки ввинтили. Как голодные аквариумные рыбки, хлопали ртами пристегнутые пассажиры, но возмущенные выкрики было не разобрать.

Сосед Евахнова тем временем достал из сумки обрез, сделанный из винтовки Мосина. Ответил оскалом на растерянный взгляд генерала, рывком засидевшегося зверя поднялся с кресла и выступил в проход. И почти одновременно с ним там и сям встали в проходе такие же ребята в масках.

Гул моторов превратился в вой. Пробки в ушах давили до боли, но все равно жесткие фразы командира корабля, единственно различимые в поднявшемся переполохе, проникали в мозг:

– Уверен, что и в этом путешествии вы планировали оттянуться за чужой счет. Однако вашим преступным намерениям сбыться не суждено. Изнывающие под вашим гнетом туроператоры организовали концессию. Больших, я бы не побоялся сказать – невероятных усилий стоило заманить вас всех в одну турпоездку на один самолет. Но удалось! И теперь туроператоры вздохнут свободно. Вы не вернетесь на родину, пока не отработаете свои долги на бразильских кофейных плантациях. Долги не по закону, а по совести.

Скажу прямо: я вам не завидую. Москиты, ядовитые змеи, копеечные заработки, болотная лихорадка… Чтобы рассчитаться с долгами, кое-кому потребуется тридцать, а кому-то и все шестьдесят лет.

Генералу стало жалко себя до колик. Это был не захват заложников. Это было гораздо хуже. Ну и удружил неведомый Лопушанский…

Салон плавно закачало. Колеса нащупали посадочную полосу.

– Уважаемые пассажиры, – голос командира снова стал душевным, – борт-персонал самолета «ИЛ-96» авиакомпании «Аэрофлот» прощается с вами. Желаем вам приятного отдыха.

Глава 5. -38 °С

Буря, разразившаяся в одну из последних декабрьских ночей на высоте шесть тысяч четыреста метров над уровнем моря, переплюнула саму себя.

Взбесившийся ветер смел с гималайских обледенелых круч, казалось, весь снег и теперь свирепыми волнами швырял его в разные стороны. Не спасали ни защитные очки, ни маски, ни знаменитые куртки «Cocon» на гагачьем пуху с затянутыми капюшонами. И ветер этот был, разумеется, встречным. Впрочем, в горах всегда так. Если ветер, то, куда ни поверни, дуть будет в лицо – отмораживая нос, обветривая губы, выжимая из глаз тут же замерзающую на щеке слезу.

С пальцами на ногах, судя по всему, придется распрощаться.

Видимость была нулевая: во-первых, понятное дело, – снег, во-вторых – потому, что над Гималаями висела ночь, глухая, беспросветная, ледяная, как могила. Фонари были бессильны: опять же, снег. За каждым шагом вперед могло последовать падение на десятки метров вниз – перевальный взлет щедро изуродовали морены, трещины, бергшрунды и серии ледовых сбросов. Ступать приходилось сторожко. Первый обшаривал шипованным ботинком ледяную твердь впереди, убеждаясь, что это именно твердь, а не предательская снежная доска, под которой терпеливо ждет бессрочных постояльцев очередная пропасть, и делал шаг.

Второй, идя следом в связке и стараясь двигаться почти вплотную, тянул за собой снаряжение, уложенное на широкие короткие лыжи «FllegOFFfrog». Передвижение осложнялось тем, что скользкая (снег был снесен ветром) поверхность ледопада имела среднюю крутизну порядка двадцати градусов на самом спокойном горизонтальном участке; справа неприступным бастионом возвышалась ледяная стена, а слева раззявился ранклюфт.

Спустя час после наступления темноты стало понятно, что они сбились с траверсирующей склон тропы. Пустующий лагерь номер два остался где-то в стороне.

Идущий в связке вторым дважды дернул страховку, и его спутник тут же остановился: сигнал означал: «Внимание!»

Второй, цепляясь за веревку и согнувшись в три погибели наперекор стремящемуся опрокинуть навзничь ветру, добрел до невидимого в снежной круговерти впереди идущего. Обнял того за плечи для пущей устойчивости. Задубевшими пальцами стянул маску с лица и хрипло прокричал в лицо приятелю:

– Курт, мы жаблудилишь!

Слова эти, произнесенные по-шведски, подхватила вьюга и, радостно улюлюкая, разбила о лавинные конуса.

На такой высоте уже ощущался недостаток кислорода, однако кислородные баллоны остались там, во втором лагере, поэтому дышать приходилось через раз.

– Какие – «минус тгидцать»?! – не расслышал Курт Йоханнсон. – Тут все минус согок!

Второй зажал ледоруб под мышкой, освободившейся рукой оттянул край приятельского капюшона и просипел в белое заидневевшее ухо:

– Мы жаблудилишь! Ветер крепчает! Надо жарыватьшя в шнег! Иначе труба!

Кровь, выступившая на растрескавшихся губах, тут же превратилась в замороженную корку. Не иначе, потребуется пересадка кожи. Говорить нормально второй уже не мог, губы полностью потеряли чувствительность и вместо внятной речи получалась сплошная шепелявость. Но на этот раз слова достигли цели.

– Где тут, к дьяволу, снег?! Лед один! – прохрипел первый в связке. – Надо впегед идти, Кнут, впегед!

Кнут Юргенсен хотел возразить в том смысле, что идти вперед ничуть не лучше, чем назад или влево, или даже вправо – вверх по почти отвесной стене ледопада… но не успел.

Он вытянул руку, указывая на что-то приятелю, и тут особо смачный шквальный порыв ветра, утяжеленный снегом и ледяной пылью, курьерским поездом ударил не держащегося за ледоруб шведа в грудь, повалил и потащил в сторону ранклюфта. Сила удара была такова, что не удержался на ногах и Йоханнсен. Упали оба.

Оба кричали – но вопли тонули в триумфальном реве стихии.

Кнут Юргенсен выпустил и тут же потерял ледоруб. Курту Йоханнсону удалось вогнать крюк в алмазной твердости ледяную толщу и зафиксироваться, но в тот же миг тюк со снаряжением, гонимый ураганом, перевалил через кромку ранклюфта и сорвался в шестидесятиметровую бездну.

Веревка была закреплена на поясе Кнута Юргенсена, и рывок свел на нет победу Курта Йоханнсона. Оставляя на льду извилистую борозду, крюк пополз дальше, увлекаемый весом брутто двух альпинистов и поклажи.

– Режь вегевку! Вегевку режь!

Этот крик Йоханнсона, конечно, не был услышан Юргенсеном. Но Юргенсен и сам понял, что надо делать. Негнущимися, потерявшую всякую чувствительность пальцами (с ними тоже, по-видимому, придется распрощаться), он по памяти, на интуиции нащупал ножны, дернул предохранительную застежку и вытянул клинок.

Вот был бы номер, если б непослушные пальцы нож не удержали! – однако удержали. Взмах руки – и струной лопается веревка. И непомерная тяжесть, тянущая людей в могилу, исчезает, как не бывало. Крюк прочно уцепился за лед, и смертельное соскальзывание прекратилось на расстоянии пяти метров от пасти ранклюфта.

Помогая друг другу, Юргенсен и Йоханнсон выбрались на покатый карниз, свисающий с перевала в сторону скального основания склона. Ветер немного утих, словно устав бороться с двумя бродягами, и шквальные очереди снега превратились в пусть и злые, но не столь жалящие вихри.

– Святая Дева Мария… – только и смог выговорить Йоханнсон. Он опустил маску на подбородок и глубоко вдохнул мороз. – Я уж думал – все…

– Я… швет видел… – задыхаясь, прошептал Юргенсен и сильно дернул коллегу за рукав. – Швет… Вон там…

Йоханнсон озабоченно нахмурил заиндевевшие брови. Вызванные жаром галлюцинации на такой высоте не редкость, но хлопот окружающим доставляют уйму. А аспирин, эритромицин и синафлан – все осталось там, в тюке, нынче покоящемся на дне ранклюфта…

– Погаши фонарь, тогда увидишь…

Помедлив, Йоханнсон подчинился, и тьма обрушилась на двух путешественников. Обняла, укутала, смешала право и лево, верх и низ.

– Ну, видишь?

Юргенсен указал в сторону невидимого из-за пурги серака. И хотя его указующий обмороженный перст был так же невидим, Йоханнсон действительно разглядел – метрах в десяти справа, там, где во тьме угадывался подрезанный бергом фирновый склон у последнего купола перед гребнем, редко, но с намекающей на искусственную природу периодичностью вспыхивали голубоватые искорки. Курт протер залепленные снегом защитные очки.

– Может, это молнии? – прокричал Курт. – В горах часто бывают молнии! И даже шаговые!

– А почему на одном и том же меште?! – Кнут яростно потер нос сквозь маску. Неужели и нос придется ампутировать?

– Ну, не знаю!..

– Надо пошмотреть, что это!

– Кнут, мы на секгетном задании, помнишь? А вдгуг эта засада?

– Ждещ?!

– Мы должны дойти до вершины! Это пгиказ, не забыл?

– Ешли мы не найдем укрытие, чтобы переждать бурю, мы никогда не поднимемшя на Эверешт!

И он первым шагнул в сторону загадочных искорок.

Курт Йоханнсон раздраженно сплюнул по ветру. Слюна замерзла на лету, ветер подхватил ее и разменной монеткой покатил в ранклюфт. А Йоханнсон поморщился от боли: три перехода назад он прикусил себе язык, тот распух нещадно и кровоточил при малейшем им движении, а вместо членораздельной речи получалась сплошная картавость. Но ампутировать язык Курт не даст.

Хотя в чем-то Юргенсен был, безусловно, прав. Заплутать в горах, да еще в пургу, да еще ночью, без снаряжения – последнее дело. Они навсегда могут остаться здесь, среди морен и бергшрундов. И Шведская внешняя разведка не дождется из отпуска за свой счет двух лучших агентов. И останется невыполненным частное задание по розыску некоей аппаратуры, как сообщил заказчик, установленной на вершине Эвереста. И никто не выйдет на встречу со связником. И останутся невостребованными на анонимных банковских счетах две аппетитные порции по сто тысяч евро…

Поэтому Курт Йоханнсон опять включил почти бесполезный фонарь и по веревке нагнал напарника, который упрямо шел сквозь бурю без ледоруба, удерживаемый на льду только шипами ботинок. Обнял соратника, и оба, наперекор стихии, двинулись к загадочным искоркам.

Они пробрались сквозь дыру в сераке, перелезли через жандарм и оказались в обширной уютной мульде. Ярость бури почти не достигала мульды. Штормовой ветер бился о стены перевальных цирков, вихрем заходился у морен между второй и третьей ступенями ледопада. А здесь было относительно тихо, так тихо, что в ушах звенело (вот уж ушные раковины ампутируют наверняка), и даже, можно сказать, спокойно. В луче света от фонаря Йоханнсона, как мотыльки вокруг лампы, весело плясали неугомонные снежинки.

Таинственное искрящее мерцание лилось из явно естественного происхождения трещины в скале, напоминающей искривленный в зловещей усмешке рот. Изнутри доносились невнятные ворчание и сопение, словно там облюбовал себе зимовку огромный неуклюжий гималайский медведь. Хотя какие могут быть медведи на высоте шесть тысяч четыреста метров..?

На негнущихся ногах Юргенсен сунулся было внутрь, но Курт схватил напарника за меховой воротник.

– Стой! Куда?! – Голос прозвучал особенно громко после рева ветра, и Йоханнсон сбавил обороты до шепота: –А вдгуг это логово йети?

– Курт, йети в темноте не шветятшя! – Фонарь Йоханнсона подсветил его лицо снизу, превратив в белую оскаленную рожу чудовища – с вылупленными зенками-очками, с шелушащимися распухшими губами и красным санта-клаусским носом. – И коштры ражводить не умеют! И вообще, вше это шкажки бабушки Лотты – про йетти, про шнежных людей! Ты хоть раж их видел? Я тоже нет.

– Зато я вижу вот это! – зловещим голосом произнес Йоханнсон и направил луч фонаря вниз.

Ледяная площадка перед входом в пещеру выглядела так, словно стая разъяренных снежных барсов схлестнулась тут со стадом взбешенных яков. Кто победил, оставалось неясным, зато ледяная корка была сплошь исполосована чьими-то когтистыми лапами; досталось даже базальту скальной стены, и в царапинах на заиндевевшем камне колыхались на ветру окровавленные клочья белой шерсти.

– Что это, по-твоему?..

– Я не знаю, Курт. Я жамерж, Курт, я хочу домой, к Ингрид, я хочу переждать эту чертову бурю! И никакие йети меня не оштановят!

Он вырвал воротник из ладони друга и шагнул к щели.

– Погоди, Кнут, я с тобой. Нам нельзя газделяться… – Йоханнсон лукавил: просто он очень боялся остаться в одиночестве возле непонятного пролома в скале, посреди беснующегося урагана, ночью, один-одинешенек на многие сотни километров вокруг.

Вдвоем они протиснулись в расщелину. Фонарь здесь был не нужен. Потому что под потолком, среди каменных щупальцев сталактитов висел шарик голубоватого огня размером с апельсин и, изредка рассыпая вокруг себя шипящие искры, как неисправная розетка, освещал небольшую полукруглую пещеру не хуже стоваттной электрической лампы. Загадочно мерцали в его свете обледенелые стены, бликовали вкрапления кварца на поверхности сталактитов, блестела плоскость крошечного озерца в центре пещеры; и над ним стелился белесый пар. В воздухе явственно пахло озоном.

Опустив босые волосатые ноги в озерцо, на ледяном бережку, а точнее, на аккуратно сложенной шубе из шкуры яка сидел коренастый небритый человек в закатанных до колен меховых штанах и меховой безрукавке. Он сосредоточенно водил толстыми коротким пальцем руки по истертой до дыр на сгибах карте, качал головой и время от времени раздраженно бурчал себе под нос что-то.

Появление Йоханнсона и Юргенсена потревожило безмятежный наозоненный воздух пещеры; голубоватая шаровая молния под потолком лениво качнулась воздушным шариком и поплыла в сторону. Босой человек поднял голову и недовольно посмотрел на источник света. Подул на него, возвращая на прежнее место, и только тогда заметил вошедших. Лицо его расплылось в довольной улыбке:

– Mru hruba chaw cho… Sigarmatha aidsto shuhunda? [16]

Нет, это был кто угодно, только не йети. Однако видеть небритого человека, в сердце Гималаев преспокойно парящего ноги в кипятке, было настолько нереальным и настолько неожиданным, что оба гостя застыли истуканами не хуже вековечных сталагмитов. Потом Кнут Юргенсен виновато, как нашкодивший второклассник, пробормотал:

– Mru nahhjo nepali [17].

Радушная улыбка человека в безрукавке превратилась в кислую гримасу, он в сомнении поскреб щетину на подбородке и досадливо сказал уже на шведском:

– А, не местные… Но все равно, как на Эверест пройти, знаете?

– Вы… альпинист? – нерешительно спросил Курт, расстегивая воротник пуховика и снимая очки: в пещере было неожиданно тепло.

– Альпинист, альпинист. – Обитатель пещеры раздраженно смял и отшвырнул от себя карту. – Еще какой альпинист. – Карта упорхнула в угол и упокоилась на искрящемся льду. – Вот поймаю того урода, который мне в Лукле за семьсот рупий продал эту бумажку, он у меня пешком до Москвы пойдет. «Самая точная карта! Самая подробная карта!» Гад нерусский. Хрен по ней разберешь, где тут Эверест, где Джомолунгма…

Коллега выбрался из воды и обстоятельно вытер ступни сложенными на стоящие неподалеку сапоги полосками материи. Потом одну за другой обмотал этими самыми полосками ноги и сунул в сапоги. Притопнул каблуками, вытащил из озерца за провод кипятильник, сварганенный из двух обыкновенных бритвенных лезвий и сунул в карман. Пар над водой растаял.

– Да вы проходите, ребята, садитесь. Как там, снаружи, не потеплело?.. Э, э а ты куда?!

Голубой сгусток огня под потолком опять поплыл в сторону, и небритый погнал на него рукой воздушную волну. Шаровая молния нехотя, словно в раздумье, поболталась из стороны в сторону, но снова заняла прежнее место между двух сталактитов.

В пещере было даже не тепло – жарко. Заледенелый снег, вечной мерзлотой облепивший куртки шведов, начал помаленьку таять и отваливаться кусками. Кнут Юргенсен почувствовал, как кровь растопила замерзшие сосуды в руках и ногах, согрела их, весело зажурчала по жилам и капиллярам, и понял, что ампутации, пожалуй, еще удастся избежать. А вместе с этим понял, что устал – страшно, нечеловечески устал, и сейчас позорно потеряет сознание.

Судя по всему, Курт Йоханнсон понял это раньше напарника, поскольку первым сделал два нетвердых шага вперед и мешком опустился по другую от небритого незнакомца сторону озерца.

– У, мужики, да вас колбасит-то реально, – укоризненно покачал головой человек в безрукавке, глядя, как двое отмороженных альпинистов с грацией марионеток усаживаются перед ним. Он пошарил за спиной и выудил пузатую бутыль темного стекла. Поболтал. Поглядел на просвет. С чпоком извлек пробку. Заглянул внутрь. Понюхал. Перевел взгляд на отмороженных. Вздохнул и, наконец, протянул бутылку им, – Держите. Вам это сейчас нужнее. Давайте-давайте, я себе еще достану.

Юргенсен взял бутылку непослушной рукой, под кожей которой суетились злые мурашки, и понес ко рту, но, перехватив предостерегающий взгляд Йоханнсона, просто понюхал содержимое.

Кукри [18]. Вроде бы настоящее. Кнут с сожалением опустил руку.

– Вы, ребята, тоже альпинисты? – для поддержания разговора поинтересовался небритый.

– А почему вы спгашиваете? – тут же насторожился Йоханнсон.

– Просто интересно, – беззаботно пожал округлыми плечами тот. – Если мы коллеги, может, вместе двинемся дальше? А то я тут заплутал малость. Втроем как-то веселее…

– И где же ваше снагяжение, господин альпинист? – продолжал давить Йоханнсон, не веря ни единому слову собеседника.

– Потерял. В пурге, – честно глядя в глаза шведу, ответил небритый. – А ваше?

– Ну… Мы тоже потегяли… – Йоханссон нехотя опустил взгляд. Как будто соврал, а не чистую правду сказал.

– Вот и я говорю: вместе-то сподручнее. Меня Ильей зовут. А вас?

– Кугт, – поколебавшись, буркнул Йоханнсон.

– Кнут, – представился Юргенсен, тоскливо глядя на бутылку в своих руках.

Запах содержимого манил приникнуть к горлышку обмороженными губами… но Йоханнсон, возможно, прав: вдруг кукри отравлено?

– Шведы, стало быть, – констатировал хозяин пещеры. – Так в какой стороне Эверест, не знаете?

– Вы на Эверешт вошходите? – Теперь насторожился и Юргенсен. Что это? Случайная встреча? Совпадение? Или ловушка?.. Он поставил бутылку на лед и похвалил себя за то, что не добавил слово «тоже». Все-таки агентурные навыки не до конца оказались выморожены высокогорьем.

– Туда, – помрачнел небритый.

Вообще, старшина Илья Кучин не нравился самому себе с самого начала. С самого начала все пошло как-то наперекосяк. На дорогу до этих богом проклятых Гималаев он угрохал неоправданно много времени. Решил не заморачиваться, разрабатывая наиболее благоприятный маршрут движения, и в Непал отправился на поезде. И вот результат. Теряешь солдатскую смекалку, старшина. Любой килотонник нашел бы путь пооргинальнее. Ну, Зыкин – тот понятно. Тот бы не мудрствовал и наверняка забрался бы в багажное отделение банального пассажирского самолета «Москва – Катманду». Салага, что с него возьмешь… А вот прапорщик Доровских, например, арендовал бы «1-44» [19] или, на худой конец, какой-нибудь новомодный конвертоплан и уже через три часа был бы на Эвересте. Про десятимегатонника прапорщика Хутчиша даже подумать страшно, чтобы он сотворил на месте старшины Кучина. Угнал бы баллистическую ракету, не меньше.

А Кучин, как простой командировочный, поехал на поезде. Подумаешь – на сверхсекретном литерном дизельэлектроходе «Россия – КС 3», подумаешь – мчал на организованной посредством кодированной правительственной связи «зеленой волне» со скоростью триста семьдесят кэмэ в час. Все равно двое суток коту под хвост.

А штабисты тоже хороши. Кто там такие задания выдумывает?

«Участившиеся в последнее время случаи скачкообразных и не поддающихся прогнозированию изменений погодных условий на территории РФ позволяют сделать однозначынй вывод: налицо результат не просто стохастических отклонений в окружающей среде, но действий разумных, направленных и планомерных.

Погодные колебания имеют дискретный, но регулярный характер (с тенденцией к нарастанию) и вероятно свидетельствуют о том, что либо неизвестным лицом (лицами), либо неустановленной организацией (см ч. 2) производится крупномасштабная провокационная (варианты: террористическая, военная, диверсионная, научная) акция. Анализ погодных карт и созданого пакета ориентировочных сценариев развития ситуации указывают на эпицентр означенного воздействия: вершина г. Эверест (8848 м над у. м.)…»

Вот и все, что было в боевом задании, найденном Кучиным в банке со сгущенкой. А как прикажете мне добираться до этого Эвереста? Как искать эту установку, когда доберусь? И что с ней делать, когда найду? И что это за ч. 2, которую надо см.? Из теплых кабинетов легко боевые задачи мегатонникам ставить. Умники, блин…

«Странно, очень странно», – подумали хором Йоханнсон и Юргенсен, за чем ход их мыслей разделился.

«Один… без снаряжения и специального костюма… – подумал Курт. – И тоже идет на Эверест. Он не мог забраться так высоко. Но собирается лезть еще дольше. Значит, он не один. Значит, где-то непаделку их база. Но кого – их?»

А Кнут подумал: «Милая моя Ингрид, как здесь пусто и холодно без тебя, вдали от Родины. Увижу ль я когда-нибудь снова твои проникновенные голубые глаза?»

– Эвегест в той стогоне, – махнул рукой на север Йоханнсон. – Только здесь не подняться – надо двигаться по восточному склону… А зачем вам туда?

– Ну… – на миг вроде бы смутился назвавшийся Ильей, – покорять, зачем же еще?

«Врет, – окончательно понял Йоханнсон. – Как он догадался, что мы шведы?»

Юргенсен посмотрел на отставленную бутылку с кукри. Бутылка смотрела на него. Звала. А ведь всего один глоток – и, наверное, не придется ампутировать пальцы. Вдруг ром не отравлен?

Пауза в разговоре затягивалась. В стену бился неуемный ветер, тщетно пытался забраться внутрь и отметелить посмевших вскарабкаться так высоко людишек. Курт прикинул, не предложить ли напарнику на секретном языке вроде бы безобидных жестов внезапно напасть на обитателя пещеры. Напасть, скрутить, связать и допросить всерьез. Долго ли умеючи? Один заходит справа, другой – слева… Но гнуть одубевшие пальцы в секретные позиции не представлялось возможным.

– Ладно, ребята, – наконец нарушил напряженное молчание человек, приютивший шведов, – вы тут располагайтесь как дома, а я схожу до ветра.

Он демонстративно глотнул из бутылки, шумно, с кряхтеньем поднялся, набросил на голые плечи шубу и двинулся к выходу, застегиваясь на костяные пуговицы и напевая под нос: «Лучше гор могут быть только горы…» Музыкальный слух у него был.

Шаровая молния под потолком метнулась было следом, будто желая сопровождать, но потом вернулась на место и обиженно выплюнула порцию желто-голубых искр. Курт посмотрел на могучую спину, на прирученную молнию и решил не поднимать тему «связать и допросить всерьез» вобще.

Ветер наотмашь ударил Кучина по лицу снежной пятерней, потом попытался забраться под шубу и пощекотать холодными пальцами. Старшина брезгливо повернулся к нему спиной, лицом к стоически переживающей эти напасти скале. Нет, положительно всем его начинаниям препятствует судьба. Теперь еще и приблудившиеся горе-альпинисты. Шведская внешняя разведка, не иначе. Может быть, даже отдел С-4 [20].

Два дня назад Кучин приобрел кое-какую теплую одежку на базаре в городе Лукла [21], откуда восхождение на Эверест начинают все порядочные альпинисты, и начал взбираться в горы. Точнее, его взбирали. Справедливо полагая, что черную работу должны делать специально обученные люди, он нанял четырех оборванистого вида шерпов и одного яка. Обошлось без обычной для такого рода сделок торговли: узнав, что небритый клиент собирается налегке подняться на Сигарматху, они с каменными лицами покивали и подрядились стать проводниками за сумасшедшие деньги в долларах. Старшина легко согласился бы и на более сумасшедшую сумму, поскольку денег все равно не имел ни гроша. Ударили по рукам и немедля двинулись в путь.

До снегов все было хорошо: Кучин, покачиваясь на удобной и кучерявой, как генеральская папаха, спине яка, клевал носом, разморенный жарким горным солнцем. Шерпы, искоса поглядывая на сумку клиента, топорщащуюся углами некоего прямоугольного предмета, похожего на большую книгу – не иначе, чемоданчик с деньгами – раздували ноздри в предвкушении барыша и весело топтали жухлую траву с редкими островками грязного снега.

На высоте три тысячи двести метров, когда зеленая зона осталась далеко позади, и отряд обступили насупленные высокогорные скалы, тут и там торчащие среди белого безмолвия, шерпы веселиться перестали. Седоку пришлось покинуть теплую спину яка по причине глубокого снега и двигаться дальше пешком, как все. Температура падала на глазах, вместе с ней падало и настроение проводников. Обычные в таких случая отмазки (типа Радху ногу подвернул – надо возвращаться, начинается лавина – надо возвращаться, мы заблудились – надо возвращаться) не проходили: небритый клиент пер вперед и вверх, как снежный демон Алсу.

На высоте четыре пятьсот, у самой кромки гляциано-нивального пояса разгорелся бунт.

Древние мудрые склоны Гималаев оцепенело внимали грохоту высокогорной словесной баталии и едва сдерживались, чтобы не обрушить на головы спорщиков несколько тонн лавинного снега.

Шерпы требовали причитающийся им гонорар немедленно и немедленно повернуть обратно. Кучин возражал, что деньги они получат, только когда доведут его до Сигарматхи. На это проводники отвечали, что в самоубийцы они не подряжались. В самоубийцы – не в самоубийцы, а уговор дороже гонорара, ругался Кучин, поэтому ноги в руки – и марш вперед, пока я добрый. Только джарви [22] полезет дальше! – бесновались шерпы. – А мы – не джарви, джарви – не мы, и с места не сдвинемся! А может быть, у меня там дело! Какое может быть дело на вершине Сигарматхи?! А это не ваше дело! Гони деньги! Деньги гони! Вот вам шиш, а не деньги, без вас дойду!

В нарождающемся свете зари спросонья замигали вытащенные из складок одежд ножи, и безоружному Кучину пришлось пинками отправить зарвавшихся шерпов в долину – вместе с подвернувшимся под горячую руку яком Радху, который в бунте участия не принимал, а смотрел на поединщиков влажными добрыми глазами.

Когда ругань и проклятия скатывающихся по ледопаду проводников стихли где-то внизу, старшина плюнул им вслед и выругался. Оказалось, что подлые шерпы под шумок уперли у него сумку с томом Большой Советской Энциклопедии, найденным в библиотеке курительного купе дизельэлектрохода – Кучин коротал дорогу до Катманду, штудируя статью о Непале из этого тома. Из книги он, например, узнал, что совсем недалеко, в пустыне Шамо, китайцы периодически проводят ядерные испытания; и что в Непале кокосовые капли применяют при ушных болях у детей.

Впрочем, утере полезной книги он огорчился не очень, поскольку чуть раньше упер у шерпов равноценную торбу с ломтями вяленого мяса яка, головкой кислого сыра кулачной твердости, черствыми ячменными лепешками и бутылкой кукри – не простого, а грамотно настоянного, как он определил на запах, на женьшене, шиповнике, элеутеракоке и родиоле розовой. Гораздо больше мегатонника расстроило то, что он позволил себе сорваться, точно салага-первогодок, и затеял никчемную свару с аборигенами. Честь русского солдата уронил. Хорошо, что ребята не видят…

Едва шаркающие шаги стихли, Йоханнсон быстро оглянулся – действительно ли ушел человек в дохе – и наклонился к напарнику:

– Кагта! Надо посмотгеть, что у него на кагте!

Юргенсен в это время уже подносил горлышко бутылки к губам, но каркающий шепот Йоханнсона остановил его.

– Зачем? – шепотом спросил он.

– На всякий случай. Не смей пить эту гадость. Ты что, вегишь ему?

– Нет. Но шачем ему травить наш? Мы б и так жамержли, ешли б не он…

– Идиот, там может быть нагкотик, газвязывающий язык! Мы выложим ему все, что знаем об установке! А потом он убьет нас!

– Да? А что мы знаем об уштановке, Курт?

– Хотя бы то, Кнут, что она существует!

«Ну точно – агенты, – подумал Кучин. – Тоже эпицентр ищут».

– Ешли он хочет наш одурманить, жначит, ему об уштановке ижвештно! И, вероятно, больше, чем нам шамим! И кроме того, он шам пил иж нее! Иж бутылки!

– Кнут!..

– Курт, да пошел ты к дьяволу! Можешь подыхать в этих чертовых горах. А я хочу вернутьща домой! Меня Ингрид ждет!

И он храбро сделал глоток. Чуть не поперхнулся. Закашлялся. Но проглотил. Йоханнсон в ужасе смотрел на приятеля.

Юргенсен сделал второй глоток. Щеки его порозовели, блеск появился в глазах. Или это начинает действовать яд?..

– Кагта, Кнут… Надо посмотгеть кагту… – бессильно прошептал Йоханнсон, в памяти которого тоже всплыли проникновенные голубые глаза Ингрид, и даже мороз по коже пробежал.

– Да видел я такую карту. – Кнут наконец оторвался от бутылки и тыльной стороной ладони осторожно промакнул потрескавшиеся губы. Ром жегся. – Такие в Катманду на каждом углу туриштам вшучивают. По рупии за штуку. Отштань…

Третий глоток Йоханнсон напарнику сделать не дал. Вырвал уже занесенную над приятельским ртом бутылку и, боясь передумать, приложился и сам.

Кукри.

Настоящее кукри. Настоянное на травах.

По телу Курта Йоханнсона прокатилась волна искрящегося тепла, живительными родничками проникла в потерявшие чувствительность члены. Тонизирующая смесь женьшеня, шиповника, элеутеракока и родиолы розовой ударила по организму и включила скрытые резервы. Обледенелые стены пещеры брильянтово засверкали.

– Ну? – с вызовом поинтересовался Юргенсен. – Шкажешь, отрава?

Курт несколько секунд молчал, прислушиваясь к ощущениям. Потом негромко ответил:

– Скажу, что завтга с утга мы спустимся в ганклюфт и достанем снагяжение. А потом гванем отсюда. Очень быстго. Ты же знаешь, Кнут, я не люблю загадки. Задача ясна?

– Так точно. Оштавь глоток.

Упомянутая шведами установка Кучина не заинтересовала – судя по диалогу, они и сами не знали, что это такое. Важно было другое: то, что он на правильном пути, и то, что в ранклюфте находится альпинистское снаряжение шведов. Слова «ранклюфт» он не знал, но подозревал, что это нечто вроде ямы – раз туда придется спускаться. Ну, раз надо, значит, спустимся. Только один, без помощников. Первоначальный план втереться в компанию альпинистов и на их горбе влезть на Эверест отпал сам собой. На фига ему лишние друзья? Сами заберемся.

Закончив свои дела, Кучин облизнул палец и поднял его вверх. Различие в давлении воздуха с подветренной и противоположной сторон ощущалось меньше. Вроде бы, буря стихает. К утру должно распогодиться.

Запах надвигающейся непогоды старшина почуял еще на отметке шесть тысяч двести метров. На этой высоте было почти так же холодно, как в криогенной камере топливного завода в Иордании, – где два года назад его заперла зимбабвийская мафия во главе с небезызвестным Тер Новым, промышлявшая, царство ей небесное, воровством фреона для изготовления контрафактных кондиционеров, – но поднимался ветер, сумерки, наоборот, опускались, и Кучин решил переждать ночь и непогоду в укромной уголке. Заодно поужинать и вздремнуть.

Укромный уголок отыскался достаточно быстро – небольшая пещера в подветренном склоне полукруглой скалы. Правда, сначала пришлось выдворить оттуда другого постояльца – неизвестного Кучину зверя, то ли белого медведя, похожего на крупную обезьяну, то ли белую обезьяну, похожую на некрупного медведя. Зверюга покидать пещеру не хотела, а уставшему старшине было влом уговаривать. Стычка получилась короткой, но бурной. Человек победил, и прихрамывающий на три лапы зверь убрался куда-то в заснеженную темень, подвывая и скуля. Наверное, грозя отомстить.

У входа громко сбив снег с сапог, Кучин вернулся в пещеру.

– А вдгуг это йети, – громко предполагал в это время Йоханнсон.

– Ражговаривающее? Угощающее таким шлавным ромом? – вяло возражал Юргенсон. – Не может быть.

– Откуда ты знаешь? Много ты йети встгечал?

– А ты?

– Ребята, буря стихает, – доложил мегатонник, садясь на прежнее место и стряхивая снег с воротника. Давайте-ка спать.

– Илья, ты шпас нас в трудную минуту, – с чувством сказал Юргенсен, приветственно поднимая пустую бутыль. – Мы не жнаем, кто ты и откуда, но мы выражаем тебе нашу прижнательношть!

– От всех шведских альпинистов! – добавил Йоханнсон.

Шведы улыбались. Шведы были счастливы. Ром на пустые желудки вкупе с сочетанием женьшеня, шиповника, элеутеракока и родиолы розовой подействовали быстро и благоприятно.

– Чем богаты… – вздохнул Кучин, устраиваясь на холодном полу. Закинул руки за голову. Посмотрел в потолок, переливающийся, как звездное небо. И негромко затянул:

Ходят ко-они над реко-ою,

Ищут ко-они водопо-о-ю,

К речке не идут –

Больно бе-ерег крут…

Песня сливалась с грустной, уже не гневной песней ветра.

Ни ложби-иночки у-убо-огой,

Ни тропи-иночки по-оло-огой.

Как же коням быть?

Кони хо-очут пить…

Голубой шарик под потолком медленно наливался синью, тускнел, сжимался, угасал, погружая пещеру в уютный мрак. Шведы внимательно слушали слова незнакомого языка.

Глава 6. +38 °С

Генерал Евахнов ступил на верхнюю дырчатую площадку трапа самолета «Ил 96» – словно всем телом вляпался в липкую паутину. После щедро кондиционированного воздуха в салоне жара снаружи оглушала. Солнце с боксерским азартом ударило по глазам. Незнакомые запахи запершили в носоглотке. У лица закружились настырные мошки. Алюминиевый поручень трапа обжег ладонь. Хоть бы слабенький ветерок…

Трап ничуть не походил на те, что используются в нормальных аэропортах – со скрипом ходящая ходуном грубо сваренная лестница вела вниз. На пыльную раскаленную землю враждебной чужбины. А небо здесь было невероятной голубизны. Как на пошлой романтической картинке. И одного взгляда хватало, чтобы понять: это не родное небо. И еще совершенно не слышно было птиц.

Евахнов на миг замер, огорошенный открывшимся ландшафтом, но сзади напирали прочие пассажиры, подталкиваемые в спину земляками-лиходеями, и пришлось спускаться по предательски неустойчивым ступеням, литаврами откликающимся под подошвами. И не поднимать глаза, чтобы не видеть ухмыляющиеся образины группы встречающих «товарищей». А как же, их здесь ждали и к встрече приготовились.

Пассажиры пока пребывали в ступоре и безмолвствовали, не меньше генерала потрясенные свалившейся на голову бедой. Они достигли цели своего путешествия – попали-таки в Бразилию… Но вокруг был не Рио-де-Жанейро. Что угодно, только не Январская река, как назвал его Гаспар де Лемос. Дородная дама рядом с генералом лихорадочно выцапывала из сумочки и распихивала под блузку коллекционные миниатюрные бутылочки с алкоголем. Кажется, она еще ничего не поняла. Или отказывалась понять.

Справа от одинокого самолета «Аэрофлота» подступали прямо к посадочной полосе роскошные шеренги кукурузы. Лист по краям уже обгорел на солнце, слегка свернулся и приобрел жесткость бумаги. Спелые початки распирали желто-салатовую упаковку и кое-где выглядывали наружу, ощерясь золотом зерен. Вот бы ломануть мимо ошпаренных солнцем, поджидающих внизу охранников, явно не спецов, в эти дебри. Только не в тех годах Евахнов, чтобы бегать по звенящим от солнца маисовым джунглям. Да и в руках у охранников сыромятные поводки. А на поводках доберманы. И не будет у охранников никаких проблем с поимкой генерала.

Кроме иуд, открывшихся перед посадкой, в операции по пленению русских туристов принимало участие и местное население. Стражей пятнадцать, явно креольской внешности, выстроились коридором от трапа до широкой тропы, прорубленной в маисовых зарослях, ведущей в глухую неизвестность. И псинам тоже было жарко – они часто дышали, оскалив убедительные желтые клыки и вывалив ветчинного цвета языки. С языков в пыль капала синяя слюна. Тем не менее, собачки провожали конвоируемых бдительными взглядами глаз-оливок, в которых читалось предупреждение: «шаг влево, шаг вправо…»

Креолам тоже было жарко. В расстегнутых до пупа рубахах, с темными влажными пятнами на плечах и под мышками, в шортах, но при высоких армейских ботинках на шнуровке, они на пленных вообще не смотрели и поводки сжимали лениво, без особого намерения удержать собачек, буде у тех возникнет желание познакомиться с гостями поближе. Креолы даже улыбались, не размыкая губ, чтобы не глотать лишнюю пыль. С собаками генерал, пожалуй, смог бы найти общий язык, убедить, что он тут не при чем, но вот хозяева…

А птиц не слышно, подумалось генералу, не потому что сиеста. Наверное, кукурузу опыляли химикатами, после которых выживают одни мухи. И только теперь на донышке генеральской души заворочался страх. Только теперь генералу стало ясно, что он влип. Влип по самые погоны. Которых, ежу понятно, ему больше не носить. Во влажном бразильском мареве замаячили отставка, трибунал за дезертирство, Лефортово… Ну не расстреляют же? А вот эти – эти и расстрелять могут. Пальцы Евахнова непроизвольно сжались в кулаки. По носу сбежала мутная капля горяче-соленого, как безысходность, пота.

В толпе несчастных экс-туристов тоже наконец просекли, что дело пахнет керосином. Кто-то вдруг тоскливо взвыл, как корабельный ревун в тумане, кто-то раскатистым басом прогремел:

– Нет, что ж это делается, господа?!

– Я вообще не рэкетир, я здесь нечаянно, я собирал подписи, чтоб запретить таймшеры!

– Не хочу, не хочу! – запричитали слева.

– Рабовладельческий строй! – негодующе откликнулись справа.

– Свободу русским туристам!

Но все прочие вопли перекрыл женский отчаянный визг:

– Да как вы смеете! Я требую встречи с российским послом! У меня муж – генеральный директор!!!

Колонна пленных сбилась в беспорядочную кучу. Перепуганные, жмущиеся друг к дружке прозревшие котята. Охранники даже не пошевелились, зато доберманы разошлись не на шутку: их сатанинский лай стаей грифов взлетел над бразильской землей. В дело вступили конвоиры, сопровождавшие туристов от самой Москвы: умело и слаженно они расчленили толпу на четыре группы. Засверкали на солнце стволы, посыпались тычки прикладами. Кто-то упал в пыль, но был живо поставлен на ноги. Капли крови в пыли совершенно незаметны. Кто-то попытался дать сдачи, но сам получил по хребту.

– Осторожней, вы мне так почки отобьете! Ой! Ой!! Ой!!!

Очень быстро порядок был наведен – присмиревший и хнычущий на разные голоса отряд проштрафившихся русичей, восстановленный колонной по два, ступил на тропу среди кукурузных шеренг.

– Двигаться парами с интервалом в два метра! – сквозь непрерывный лай ввинтился в прожаренный воздух хриплый мегафонный окрик. – Нарушители будут караться увеличением срока наказания!

Голос вещал по-русски. С приметным вологодским оканьем. И это было хуже всего. Потому что с чужаками еще был шанс договориться, а вот со своими – шиш с маслом.

Когда спотыкающихся о кочки пассажиров проводили мимо отступившего на обочину аэрофлотского экипажа, командир – весь в белом, в фуражке с золотым шитьем – шутливо отдал честь. Евахнов постарался впитать командирскую рожу в память, чтоб, если повезет, посмотреть в глаза перед контрольным выстрелом.

С противоположной стороны колонны, расталкивая пленников, прямо к Евахнову направился его неразговорчивый сосед по «Илу». С обрезом в руках, крикливом проспектом в кармане и вернувшимися на голову наушниками, в которых опять что-то пиликало.

Колючую душную шерстяную маску, как и его коллеги по самолету, он не снял, и генерал невольно зауважал злодея: париться в такую погоду в таком прикиде – это надо быть фанатом своего дела…

Ничего не говоря, сосед вырвал оставшийся перекинутым через генеральскую руку немодный пиджак и, зажав обрез под мышкой, принялся рассматривать и так и сяк. Очевидно, пиджак не глянулся, поскольку полетел в придорожную канаву со вставшей дыбом сухой травой, и поклонник музыки отправился к своим.

Евахнов не стал объяснять, что в кармане пиджака осталась вся его наличность – что-то около сорока баксов и сколько-то там местных купюр. Пусть не достанется никому. И корить себя, что не выхватил, когда возникла такая возможность, обрез у отвлекшегося врага, тоже не стал. Один в кукурузном поле не воин.

Остальные понуро горбящиеся туристы подвергались столь же унизительной экспроприации. В воздухе мелькали доллары, беспардонно перекочевывающие из тисненых бумажников в карманы, с плеча на плечо уходили кинокамеры; главным образом, изымались мобильники и тут же обречено хряскали под ногами. Опять у кого-то из носа к радости мух брызнула кровь.

– Только не по почкам! Ой! Ой!! Ой!!!

Кукуруза расступилась. Слева, насколько генерал сумел разглядеть, жарилось на солнце несколько проперченных рыжей пылью домов. Деревянных и некогда, очень давно, покрашенных. Кое-где, в прикрытых от палящего солнца местах, или под коньком крыши, или в теньке за ставнями, краска сохранилась – все тот же желто-салатный маисовый цвет.

– Господа туристы, экскурсия продолжается! – баловался обладатель мегафона. – Посмотрите направо, Вашему взору открывается невероятно живописный вид на кукурузное поле. Кукуруза является основной пищей местного населения. Не менее впечатляющий вид вы можете обнаружить справа – тоже кукуруза. Повторяю: кукуруза является основной пищей именно для местного населения. Вам о таком деликатесе придется только мечтать.

Сзади сизый, как сигаретный дым, бетон посадочной полосы постепенно превращался в изрезанную морщинами рытвин грунтовую дорогу. Спереди, в конце тропы, выброшенными мимо урны серыми пачками папирос маячили два собранных из металлических фрагментов самолетных ангара и на открывающемся за бравыми рядами кукурузы поле – несколько расставленных в беспорядке винтовых самолетиков. Одноместных и двухместных. Словно гигантский ребенок, наигравшись, оставил игрушки на волю случая.

– Живее, живее, твари! – хищно размахивал матово блестящим антикварным шмайссером ближайший к Евахнову конвоир. Русский, падла. Грузный, обильно потеющий и от того пуще ярящийся. Преисполненный кайфа от случайно обретенной власти над людьми. Его крик даже привлек внимание командира креолов.

Командир – поджарый, по-военному опрятный сноб в низко надвинутой военного образца фуражке, в безукоризненно отутюженных брюках цвета хаки и даже не посмевших запылиться коротких сапогах, до селе из-под прикрытых век смотревший куда-то мимо, чуть ли не на палящее солнце, удостоил горлопана ленивым взглядом небесно-голубых глаз. Надменно поморщился и офицерским стеком щелкнул себя по брючине, то ли выбивая пыль, то ли отгоняя мух.

В паре с Евахновым оказался бритый мальчик. Золотую цепочку с него уже успели хамски содрать, прикладом мальчика, чтоб не рыпался, тоже успели поприветствовать, и от нижней губы по подбородку полз вишневый червячок. Но руки им почему-то не связали. А впрочем, куда тут деться? Русским туристам, проданным в рабство…

Тот из иуд, кому достался мегафон, никак не мог натешиться:

– Внимание, внимание! Объявляю права задержанных. Вы имеете праву на добровольную сдачу припрятанных ценностей. Вы имеете право…

Сосед в плейере и маске снова протолкался сквозь толпу перепуганных людей к Евахнову. Несмотря на жару, он чуть пританцовывал. На этот раз гад вырвал из рук генерала сумку и вывалил содержимое на дорогу. Под каблуком крякнули солнцезащитные очки. Сосед вихляво нагнулся, выудил из вороха шмотья так и не надетую футболку с оскалившемся черепом, развернул и приложил к голове: похож? Потом свернул ее на голове заместо банданы от палящего солнца. В бандане и шерстяной маске он выглядел полным крейзи. Остальные вещи – коробок спичек, носовой платок, полотенце из туалета «Ила» – так и остались валяться в пыли, попираемые ногами конвоиров и пленников.

Одинокий, с лоснящимися на солнце алюминиево-мутными бортами «Ил» посреди бескрайней кукурузы казался маленьким кусочком потерянного покоя, частичкой родины, неведомо как отфутболенной в другое полушарие. Грузовые люки были распахнуты, едва слышно жужжала ВСУ [23], и из зияющего чернотой самолетного чрева на землю летели квадратные контейнеры. На земле смуглые ребятки споро контейнеры вскрывали монтировками, вываливали на землю чемоданы, баулы и сумки, и потрошили багаж. Если не удавалось совладать с замками, в дело шли кривые ножи. Аккуратно откладывали в сторонку приглянувшееся, а остальное брезгливо разбрасывали по полосе. Подстреленными чайками падали на бетон футболки и шорты… Креолы выглядели наглыми лиллипутами, глумящимися над поверженным Гулливером.

«Ах, Гулливер, Гулливер, старая ты сволочь, – с тоской подумал Евахнов. – Значит, ты меня подставил. Ты знал, чем закончится этот рейс, и решил одним махом избавиться от лишних хлопот с расследованием. Теперь, как только выяснится, что генерал Евахнов самовольно покинул часть и отбыл в неизвестном направлении, всех собак, разумеется, повесят на него. На меня, то есть. Очень удобная версия: я был завербован, организовал нападение на У-18-Б и сбежал, едва запахло жареным. Может, еще и захват самолета впаяют. Никто искать меня не станет, а если и станет, то все равно здесь не найдет. Приговорят к „вышке“ заочно и сдадут дело в архив. Ах, Гулин, Гулин… – Генерал полной грудью вдохнул утомленный солнцем воздух и сжал зубы. На зубах заскрипела пыль.

Генералу вспомнилось, как курсантами в наряде вне очереди, определенные на кухню, они с Гулливером картошку в трех полновесных стандартных деревянных ящиках отделили от кожуры честно, а два ящика передавили сапогами и закидали очистками. И это вскрылось. Каждому объявили по десять суток губы.

– Шевели копытами! – куражно кричал ближайший к Евахнову конвоир, но доберманы лаяли еще громче, обнажая бархат глоток, слепящую белизну клыков, солнечные искры горели в пузырящейся на деснах пене.

– Мамка, яйки, млеко, текилу давай! – глумливо тянул у плененной дамы из рук баул еще один «соотечественник». Вокруг бедер он успел обвязаться за рукава свежереквизированным карденовским пиджаком. Жена генерального директора, как дура, зачем-то цеплялась за ношу.

Далеко прогуливать колонну пленников не стали. Уже были настежь распахнуты двери одного из сараев. Их загнали внутрь. И пока глаза постепенно осваивались в сумраке и по очереди выцепляли тесанные и пробованные на зуб термитами столбы, подпирающие крышу, полоски стоящей пыли в солнечном свете из щелей и наваленные под дальнюю стену снопы сухо топорщащегося сена, Евахнов уговаривал себя оставаться спокойным, спокойным как танк. Уговоры, кажется, не действовали.

Снаружи металлически загромыхало – это вошел в паз засов. Потом клацнул ключ в замке. Генерал прислушался: ушли? Вроде уходят. Доносились неспеша удаляющиеся смешки, шорох подошв и обрывки фраз:

– А как я этого, лысого, прикладом по почкам!..

– Маску сними, морда сопреет, бабы любить не будут…

– Клево сработали, да? Честь аванса не уронили…

– Оставь пивка-то…

– И бразильских болот малярийный туман, и вино кабаков, и тоску лагере-ей…

Оставленные без присмотра пассажиры кто без сил повалился на земляной пол, кто плюхнулся на сено, кто собрался в кружок заговорщиков вокруг тесанного столба. В воздухе пахло затхлостью и сеном. И витал легко узнаваемый мускусный аромат страха.

– Господа, необходимо что-то предпринять! – плачущим голосом предложил обладатель раскатистого баса. – И немедленно! – С явными залысинами, в коротковатых брючках, хватающий других за рукава.

– Да что тут предпримешь? – поморщился уже пытавшийся сопротивляться растрепанный, в разодранной до пупа футболке обладатель отбитых почек и погладил больное место. – Вишь как они, суки… Хорошо, стрелять не начали.

– Не хочу, не хочу… Я только второй раз… Думал – отсужу и завяжу… – Этого было не разглядеть за головами и спинами. Не человек, а привидение.

– Есть среди вас мужчины, или как?! – взвизгнула, но шепотом, обладательница мужа-генерального директора. – Вас развели как последних лохов, а вы и ответить на подставу не можете! – Ее пышный бюст вздымался, будто волны, набегающие на пляж.

– Стрелять их, гадов – р-раз, и готово!

– Ответили уже. Ишь ты, фифа… Нефиг в «хилтонском» люксе джин хлестать из минибара, а потом воду в бутылочки заливать – и еще предъявы выставлять, дескать, так и было!

– Ах ты… – задохнулась рэкетирша. – А сам-то!..

– Не хочу, не хочу, мы погибнем здесь…

– Так вы и есть тот самый Лопушанский? – заискивающе улыбнулся определенный в пару бритоголовый, участие в диспуте не принимающий.

– Ну, – цепко оглядываясь по сторонам, кивнул генерал.

– Разрешите руку вашу пожать. – Напарник смотрел на генерала почти влюбленно. На некогда белоснежной клерковской рубашке рядом с вмеру пестрым галстуком алело орденом пятно выплеснувшейся из губы и успевшей свернуться кровушки.

– Ну, – без особого тепла в голосе согласился Евахнов и сунул ладонь навстречу ладони. Сам в этот момент прикидывая: не спрятаться ли в сене? Только собаководы знают, что псы человека в сене не чуют. Может, и удастся обдурить конвоиров на халяву…

А что потом? Недосчитаются пленного, хватятся – и найдут. За этим похищением, видать, стоит серьезная организация. Раз сумели рейсовый самолет угнать неподалеку от места прибытия [24].

– Господа, господа, не будем ссориться. Мы все делали одно дело и вместе попали в беду. Так давайте же сообща и подумаем, как быть…

– Первым делом нужно среди нас выявить стукача. Чтоб не предал. Среди нас просто обязан быть стукач. Я знаю, как такие дела делаются!

– Не хочу, не хочу, что же с нами будет…

– Нужно двери выбить – н-на! И в разные стороны – н-на!

– А у меня в чемодане справка о том, что я по вине турфирмы все-таки заразился желтой лихорадкой, несмотря на прививку. Пятьсот баксов стоила, выкинут же, сволочи…

– Я ваш большой поклонник. И, можно, сказать, ученик, – затарахтел бритоголовый, воровато озираясь. Здесь, в этой ситуации, уже не было своих: каждый сам за себя. – Ваш метод «нарываться на скандал» я считаю верхом легального туррекета. Я его тоже попробовал. В шоп-туре по Греции за дешевыми шубами – специально купил самую дорогую. А потом нашел в Москве такую же подешевле… – Бритый мальчик имел широкий плебейский нос, выдвинутую вперед нижнюю челюсть, низкий лоб и тем не менее дураком не казался. Дело то ли в глазах, то ли еще в чем, но мальчика было трудно представить одетым в спортивный костюм.

– Ну? – сказал Евахнов из вежливости, на самом деле мучительно подыскивая возможности для побега. Задерживаться среди турмошенников он не собирался. Наперекор судьбе он собирался за оставшиеся гулькин нос дней отыскать табельный пистолет. И успеть вернуться. Чтобы посмотреть в глаза бывшему другу генералу Гулину.

А ведь курсантами они были неразлей вода. Однажды, отправленные на дальний пост зимой, они всеми правдами и неправдами добыли бутылку дешевого красного вина. Пока старший по наряду не завалился спать, прошло девять часов. Все это время бутылка охлаждалась в сугробе. А потом они в три часа ночи давились ледяным до боли в зубах вином. Закусывая против запаха луковицей. И мало того, что не получили никакого кайфа, так на следующий день оба загремели в санчасть. Воспоминание чуть-чуть остудило.

– Ну не может же быть, господа, чтобы такое им сошло с рук! Мы же в цивилизованной стране, нас должны искать! – гремел раскатистый бас. – И найти! Существуют же международные соглашения…

– По башке этим фашистам – шар-рах! Автоматы отобрать – шар-рах! Коленом по яйцам – шар-рах!

– А если стрелять начнут?

– Не хочу, не хочу…

– Не начнут.

– А если?

– Эх, зря футболку с ди Каприо [25] купил. Дурная примета оказалась…

– Стукача вычисляют так…

– Надо дать знать властям. У кого-нибудь остался радиотелефон?

– Ну, я это им так не оставлю. Мой муж – генеральный директор!

– Зря меня в этот рейс не заманивали бы, – гордо и многозначительно воздел подбородок бритоголовый. И тут же, вспомнив боль в расквашенной губе, подбородок опустил. – Я ведь печенкой чувствовал, что не надо было лететь в этом году в Бразилию. И не я один чувствовал – многие из наших не хотели. Что-то такое нехорошее тут назревает, уж поверьте профессионалу. Я вообще-то банщиком работаю, но газеты читаю. Деньги из МВФ – в Бразилию, гуманитарная помощь – в Бразилию, перенос центрального офиса Билла Гейтса – опять же в Бразилию… Но уж столько дырок в договоре с этим «Карнавал-тревелом» оказалось, что грех было не попытаться срубить с них капусты через суд на халяву. Вот и срубил…

Наконец генерал приметил кое-что подходящее. Нет, идею проломить крышу и выбраться через верх пришлось оставить. Зато тюремщики, то ли по безалаберности, то ли по неопытности – хотя на сколько же неопытным следует быть, чтобы допустить такое? – забыли в сарае инвентарь. Аккуратно прислоненная к дощатой стене, в углу, отполированным ладонями древком вверх покоилась мотыга.

Стараясь не обращать внимания на голоса заседающих, Евахнов прислушался. Снаружи все было тихо. Стоит ли у дверей часовой?.. Ну, это можно проверить только одним способом. Хорошо бы сейчас самолет взлетел – за гулом турбин уж точно никто не услышит. Интересно, куда они «Ил» денут? Его ж за сто кэ-мэ видать. Засекут – вот и накрылась рабовладельческая шарашкина контора. Не на металлолом же распилят [26]?

– Где мы находимся, ты знаешь? – прервал словоизлияния почитателя генерал.

– Ну-у… – протянул тот, задумчиво потеребив серебряное колечко в левом ухе, – До посадки еще оставалось минут пятнадцать, заходили по Солнцу, горы слева по борту… В общем, я думаю, мы километрах в ста восьмидесяти от Рио. Скорее всего, к юго-востоку… Да что толку с того, где мы находимся?

Не удостоив «ученика» ответом, генерал решительно прошел в угол, взял мотыгу, поплевал на руки и обрушил на стену первый удар. Сверху посыпалась труха, попала за воротник и закололась.

– Что вы делаете? – на грани фальцета взвизгнули двое-трое. А один решился на большее: – Зачем вам мотыга?

– Дни, проведенные в темнице, зарубками отмечать.

Удар, как Евахнов и рассчитывал, получился глухим и негромким. Да к тому же сарай полнился стонами, всхлипами и спорами о дальнейшей судьбе. Однако стоило доскам сарая задрожать и заскрипеть, как все разом смолкли. Раненная шершавая доска оскалилась молочно-свежими щепками.

– Чего уставились? – зло повернулся к людям мокрый от пота с воротника до трусов Евахнов.

Пленники таращились на него с испугом чуть ли не меньшим, чем прежде на конвоиров.

– Але, кто тут не понял? – поддержал кумира поклонник. – А ну давай, стенай погромче. Шоб снаружи ниче не слышно было!

– Он зарубки, что дни считать, ставит. Сколько дней будем сидеть, столько зарубок, – объяснил кто-то кому-то.

Потихоньку хныканье и шуршанье пленников возобновились, а затем и достигли необходимой громкости.

– А знаете, господин Лопушанский, – пробило вдруг на бессмысленный треп бритоголового мальчика, – может быть, кто-то считает, что работа банщика – холуйская, сродни халдейской. Только это не так. Хороший банщик, он ведь бог. Он людям в себя прийти помогает…

Генерал опять взялся за мотыгу и за каких-то десять ударов пробил и расширил над земляным, утрамбованным до каменной твердости полом кривобокий лаз, в который тут же втиснулся широкий луч света, похожий на щуп прожектора в ночном небе. И от этого света заполнившие сарай люди стали как бы дальше и менее различимы. Не люди – силуэты.

– …А то, что за девочек с клиента лишнюю копейку возьмешь, так в этом нет ничего худого.

– Ну, кто со мной? – устало смахнул пот Евахнов. И не встретил ни одного решительного взгляда. Пленники отводили глаза, как будто были в чем-то виноваты. Силуэты – они силуэты и есть.

А потом рэкетиры вновь возобновили прения. Но к Евахнову не приблизились ни на шаг.

– Господа, нужно его остановить. Это самоубийство! Мы же цивилизованные люди!

– Да пусть катится. Если не подстрелят, то до полиции доберется, сообщит.

– А если подстрелят?

– Не хочу, не хочу…

– А вот я читал, что в немецких концлагерях так было: за побег одного пятерых заключенных расстреливали. Может, не надо?

– Навалиться всем скопом – хлабысь!

Генерал со злости попытался сплюнуть – не получилось, во рту пересохло от усилий – и схватил поклонника за плечо:

– А ты?

– Здесь змеи, батя, – кисло пожал плечами бритоголовый. – Я их с детства не переношу… Ты, батя, как доберешься до властей, так сообщи о нас…

– Ну, как знаешь, – криво ухмыльнулся Евахнов. – Насильно мил не будешь. Успехов на плантации, если не доберусь до цивилизации.

Рифма удалась неумышленно, и Евахнов совершенно не собирался вкладывать в голос столько сарказма, сколько вышло.

Головой вперед генерал полез в дыру, молясь, чтоб не потерять из карманов брюк документы. Пойди потом доказывай в полицейском участке, что ты гражданин великой России и турист, а не местный бичара. За шиворот скользнула юркая сороконожка, отчетливо вильнула в рукав и прежде генерала оказалась снаружи, оставив очень неприятное ощущение-воспоминание.

Как генерал и ожидал, ставя на неоытность преступников, с тыла сарай не охранялся.

– Эй, – робко донеслось из дыры. Неужто кто-то все-таки решился на побег?

Евахнов сунул голову обратно в лаз.

– Моя фимилия Дубинин, – сдавленно прошептал бритый поклонник и смахнул нелепую слезу. – Запомните, пожалуйста: «Дубинин». И, если что, супруге расскажите…

– Тьфу, – в сердцах только и сплюнул скипевшуюся слюну Евахнов. И был таков.

Надрывались сверчки. Хотя раньше, до пленения в сарае, Евахнов, мог поклясться, их не слышал. Или здесь сверчков нет, а есть цикады? И, вроде бы, надрываться они должны по ночам. Или нет? Раскаленный воздух стоял стеной. Перед глазами плясали черные точки, и было неясно: то ли непорядок с организмом, то ли уже привычные мухи. Пот чертил на успевшем покрыться рыжей пылью лице кривые дорожки. И был он уже совершенно несоленый. Типа того, что вся соль из тела успела израсходоваться.

Чуть поодаль размещался еще один приземистый сарай, крытый раскаленным гофрированным железом. В сарае раздавалось что-то среднее между блеяньем и мычанием. Несмотря на отсутствие ветра, отчетливо доносился смрадный запах навоза. У сарая покашливал и подрыгивал незаглушенный трактор. А рядом дремал старинный, знакомый генералу только по архивным фотографиям армейский открытый джип «виллис» – серо-зеленый, как лист фикуса. И, судя по лоснящемся, а не приспущенным шинам, джип был на ходу.

Генерал расстегнул рубашку на три пуговицы. Желание сунуть под язык таблетку валидола было настолько сильным, что беглец зашарил в кармане, прежде чем вспомнил, что нет у него никаких таблеток. Тело пылало огнем. Или это все-таки нервы?

Пригибаясь, щуря отвыкшие глаза на солнце и вертя головой, как филин, Евахнов тяжело просеменил к джипу. Перегнулся через борт. На него пахнуло душистым запахом нагретой кожи. Ключ был в замке зажигания.

Это вам не город. Здесь явно не знают о такой мере предосторожности, как забирать ключ с собой. Подумалось: а не снять ли с тормоза трактор, чтоб отвлечь внимание… Но генерал не рискнул: из сарая в любую секунду мог кто-нибудь выглянуть и беглеца обнаружить. А может быть, у беглеца просто не нашлось сил на маленькую диверсию.

Джип завелся на удивление легко. Да и мотор, оказалось, работает тихо. И Евахнов повел машину не спеша, но готовый рвануть чуть что. Нет, точно, их продали в рабство дилетантам – не разглядевший ездока за поднятой охряно-мыльной пылью какой-то местный ковбой помахал генералу ручкой. Генерал помахал в ответ.

Поселок уже кончился. А горючего хватит еще километров на сорок… или на сто – смотря сколько бензина жрет эта доисторическая развалюха. А вокруг дороги снова встали торжественными шеренгами суставчатые стебли кукурузы с растопыренными фугасами початков.

Хорошо, что дорога не вывела к загорающему «Илу». За поселком Евахнов прибавил приблизительно до пятидесяти кэ-мэ в час. Точнее не определить, потому что спидометр показывал мили, а в них генерал не понимал ни шиша. Стебли замелькали проворнее.

Водил он классно. Однажды промчал триста километров за четыре часа под снегопадом по горной дороге. Эх, как бы дорого он заплатил, чтобы сейчас оказаться именно на дороге под снегопадом.

Половинка – вместо целого – зеркальца заднего обзора показывала, что никто и не думает генерала преследовать. Она отражала вьющиеся кудри пыли и сливающиеся кукурузные стены. Перед самым радиатором метнулась пичуга. Значит, все-таки не перетравили ядохимикатами птиц в округе. Значит, будем жить. Где-то высоко и с краю протарахтел самолетик. Об лобовое стекло расплющилась очередная муха. Разогнавшийся ветер принес некоторое облегчение, однако пот продолжал течь рекой, а щеки продолжали пылать. А над головой висело все то же чужое, приторно лазурное, без единого облачка, небо. И по спине и затылку генерала продолжали хлестать ультрафиолетовые бичи ни на йоту не продвинувшегося к горизонту солнца.

Генерал не знал, в нужную ли сторону он держит путь. Вроде бы, на северо-запад, к Рио, если не ошибся «ученик». Да и какая сторона ему сейчас нужна? Вдруг ему совершенно ни к чему рваться в большой город и поднимать шум в полицейском участке? Может быть, умнее отсидеться денек в джунглях? Чтоб оборвать хвосты. А потом уж, окольными путями, оказаться в Рио-де-Жанейро. Прикинуться импрессарио из далекой заснеженной России и начать набор женской рок-группы для выступления в другом полушарии Земли. Авось, кто-нибудь в богемных кругах тут же вспомнит и сболтнет, что вот, мол, совсем недавно в эту загадочную Россию отбывала группа исполнительниц. А найти концы проще простого, нужно зайти в кабачок «Три агавы» и спросить старую Долорес…

Ну ладно, ладно. Концы, естественно, будет найти гораздо сложнее. Но ведь под лозунгом, что он собирает певичек для России, Евахнов сможет обойти все местные магазины музыкальных причиндалов и расспросить, кто в Бразилии умеет делать морозостойкие электрогитары. И ему тут же скажут, что нет никого лучше дона, скажем, Педро или, допустим, Себастьяна. А найти его проще простого. Нужно заглянуть в кабачок «Три агавы» и спросить старую Долорес…

А если и это ни к чему не приведет, – что ж, тогда генерал таки поднимет шум: де, в Бразилии обижают русских туристов. И сдаст работорговцев местной полиции.

Но это в крайнем случае. У генерала есть дела поважнее, чем вызволять рэкетиров из заслуженного плена. Те, в конце концов, сами виноваты, а вот Евахнову требуется за гулькин штоф дней спасти честь мундира. В конце концов, он здесь, считай, выполняет секретное задание. И выполнит, потому что нельзя не выполнить. Он столько лет провел с собаками, что сам превратился то ли в волкодава, то ли в ищейку. Так что искомый пистолет никуда не денется…

Хотя полиция – это тоже ход. Можно затребовать полицейские досье на всех красивых девушек, имеющих отношение ко всяческим фронтам народного освобождения. И полиция пойдет навстречу – дабы он не поднимал бучу и не будоражил падкую до сенсаций прессу…

И вот еще заковыка. Генерал никак не мог определиться: померещился ему или был увиден наяву боец Зыкин. Если наяву – значит, Зыкин жив. Более того: что-то тоже заставило его отправиться в дальнюю дорожку. Уж не ему ли было поручено боевое задание, о котором намекал Гулин? Однако за судьбу мегатонника волноваться не стоит. Если даже старенький генерал смог уйти от работорговцев… А если померещилось? Это уже хуже. Все мы знаем, что случается с людьми, которых навещают призраки.

Но даже призрак не сможет заставить Евахнова отказаться от планов вернуть пистолет.

А если Гулин не подставлял Евахнова? Ведь говорил же тот, что агентство «Карнавал-трэвел» не является подразделением его конторы… Что тогда? Объявит ли старый приятель розыск Евахнова, когда пройдут все сроки? Перетряхнет турфирму, выйдет на заказчиков липового рейса, установит месторасположение рабовладельческой плантации… Но время, время-то будет упущено! Суд офицерской чести, как ни верти.

Не мог, не мог Гулливер предать. Хотя бы ради юношеской дружбы. Однажды, еще на первом курсе, они стырили у пришедшего со срочной службы (то есть на год больше прослужившего) сержанта несколько ломтей настоящего белого хлеба – с непривычки голодали оба жутко. И съели этот хлеб после отбоя. Ушлый сержант потом искал, у кого на простыни обнаружатся крошки…

И вдруг разом, как по команде, кукуруза кончилась, отшелестели сворачивающиеся по краям желто-зеленые листья, открыв что-то вроде ранчо домов на десять. Чуть сбавив скорость, чтобы не задавить млеющую в пыли противно розовую и тоже потную свинью, генерал подъехал к ветхой автозаправке, которая заодно выполняла здесь функции супермаркета и фастфуда. Очень похожая на знакомые Евахнову бензозаправки «Несте», но пережившая какую-то местную войну и разруху: некогда выкрашенная в бодренький цвет вывеска с загадочной надписью «No cards, no credins, cash only» покосилась, плитки подъездной дорожки лежат через одну, да и те растрескались, колонны, поддерживающие склонную провалиться крышу, обгрызанны непогодой, ветром и солнцем до арматурин. Бензоколоники ржавые, пыльные, грязные; «пистолеты», поди, лет пять не драились.

На стоянке, которую, очевидно по бедности, так и не удосужились заасфальтировать, плавилась под солнцем приблизительно трехлетняя «тойота» цвета обглоданной кости – видать, и здесь японцы теснили местных производителей.

«А если, – холодным ушатом плеснуло на позвоночник, – это ИХ заправка? И сейчас выйдет хлопчик в шерстяной маске, с обрезом… Нет. Не может быть. Не всесущи же ОНИ…»

Что насторожило, так это отсутствие запаха бензина. Генерал смахнул пот, прикидывая, не отправиться ли ему от греха подальше… И тут дошло. Да ведь местные машины пашут не на бензине, а на спирту [27]!

Евахнов вышел из «виллиса». раскаленная рыже-бурая земля жгла через подошвы. Для отвода глаз, если за ним наблюдают, постучал ботинком по баллону. Колесо отпружинило, а в лыжном ботинке звучно чавкнуло.

А, с другой стороны, хорошо, что не успел переобуться: красив бы он сейчас был – безденежный беглец в пляжных тапочках! Вот только в шерстяных брюках невыносимо жарко. Да и рубашка пропотела. На воротник, наверное, страшно смотреть…

По-хозяйски хлопнув дверцей, генерал направился в магазинчик. Вообще-то он рисковал. Даже если заправка и не принадлежала заправилам работорговческого бизнеса, то здесь вполне могли знать и машину, и ее подлинного хозяина. Вообще-то он и не собирался вновь садиться за руль «виллиса». Целью генерала стала «тойота»: классическая обязанность беглецов – менять машины столько раз, сколько возможно.

В окружающих домиках скупо угадывалсь жизнь. Там – белье на веревках, там – жужжание мух у кучи свежего мусора. Там – сонный женский голос из затянутого марлей окна, вяло мямлящий слова заунывной песни под хриплую гитару. Сиеста.

Оставляя в пыли четкие следы, Евахнов вплотную подошел к маркету и сквозь паутину попытался углядеть что-нибудь в окошке: полупустые полки. Кажется, хозяин пережидал жару где-нибудь на диване во внутренней каморке. Генерал стал обходить здание сбоку и обнаружил вход в кафе с открытой дощатой верандой и выставленными под тентом белыми пластиковыми круглыми столиками и шаткими стульчиками – совсем такими, каких полно в московских кафешках.

За одним из столиков, надвинув на глаза широкополую шляпу, такую же выгоревшую, как тент, и вытянув ноги, дремал перед дюжиной пустых пивных бутылок посетитель. Парень явно предпочитал мексиканскую «Корону» – горки обглоданных лимонов громоздились под носом и дразнили мух. Если это и был хозяин «тойоты», то Евахнову опять повезло.

Далее, за магазинчиком, высился забор из белого, как молоко, камня. Забор окружал старую, в колониальном стиле, сложенную из белых кирпичей колокольню. Но колокол, где ему положено, не висел.

Отогнав опасную, способную родиться только в воспаленном мозгу идею прокрасться к дремлющему шоферу и проверить, не осталось ли чего в бутылках, генерал сглотнул вместо слюны осевшую в носоглотке пыль. Идея тут же вывернулась позывом зайти в магазинчик, схватить с прилавка первую попавшуюся бутылку, вскрыть об стойку и глотать, глотать, глотать содержимое, пока не остановят. Евахнов понял, что от зноя и жажды помаленьку съезжает с катушек.

Считая, что на этом разведку нужно закончить, он не спеша и стараясь не выглядеть крадущимся преступником, вернулся на стоянку. Отогнал прилипчивого слепня. Обошел «тойоту» по кругу и дернул дверцу, готовый, ежели сработает сигнализация, вприпрыжку мчаться к постылому джипу. Сигнализация не сработала, а дверца «тойоты» поддалась. И – о чудо! – внутри пыхтел кондиционер.

Генерал не смог устоять. В смысле – снаружи. Секунда, и он оказался в блаженной прохладе.

И тут же с другой стороны магазина, не спеша, вышли два смуглых моложавых господина, рослых, стройных и красивых, явно чувствующих себя здесь хозяевами жизни и почти одинаково одетых. В полосатые серо-белые полотняные костюмы и белые шляпы с высокими тульями. Только яркие шелковые галстуки – черт побери этих бразильцев, в такую жару разгуливающих в галстуках! – так вот, только яркие галстуки отличались. У одного оранжевый, как здешняя пыль, правда, гораздо ярче, в несколько раз ярче, у другого – небесно-голубого цвета, еще приторней, чем цвет неба.

Какой-то миг одна рука генерала лихорадочно сжимала руль, а другая не менее лихорадочно пыталась повернуть ключ в замке. Судя по всему, оставлять ключи в машине было народным бразильским обычаем. Однако разум приказал прекратить панику, поскольку двое хозяев жизни явно не интересовались, кто забрался в «тойоту». Двое остановились рядом и повели сморенный жарой, отцеженный сквозь зубы, разговор. Шляпы их были так низко надвинуты на лоб, что понять, смотрят они друг другу в глаза или по сторонам, не представлялось возможным.

– Один что-то спросил [– …или вы полагаете, дон Мигель, что я, после стольких лет сотрудничества с вами, могу изменить законам семьи и обмануть вас?]. Из-за жары говорившему не хотелось даже жестикулировать. И ладонь свободной руки демонстративно безвольно висела поближе к месту, где под пиджаком угадывался втиснутый за пояс пистолет.

– Второй что-то ответил [– Отнюдь, дон Максимиллиано. Однако закон семьи есть закон семьи, и я должен проверить товар прежде, чем мы обменяемся чемоданчиками.]. Этому беседа была скучна настолько, что ради развлечения он крутил меж пальцами правой руки выкидной ножик, то выщелкивая, то пряча лезвие.

Первый отнесся к реплике второго не очень радостно [– Я готов, дон Мигель. Но полиция вот-вот будет здесь, и у нас нет времени на пустые формальности…]. Но если они и спорили, то весьма лениво. Тот, который был при голубом галстуке, сжимал в руке угловатый чемоданчик. Тот, который предпочитал оранжевый цвет, часто, но равнодушно на этот чемоданчик кивал, а свой точно такой же чемоданчик прятал за спину. И даже мухи сторонились этих двоих.

В магазинчике вдруг заиграло радио, генерал узнал мотив: танго. А с некоторых пор у генерала выработался рефлекс, слышишь танго – жди беды.

И вдруг где-то за магазином-бензоколонкой и колониальной башней взвыли полицейские сирены – ничуть на российские не похожие, но этот звук одинаково страшен во всех странах. И двое в костюмах со скоростью и грацией гепардов оказались на заднем сиденьи «тойоты». Куда только делась былая разморенность?

А «тойота» уже оказалась не на стоянке, а на дороге, выворачивая из-под колес пыль, как паровоз сбрасывает пар. Генерал успел удивиться, как быстро убегает влево стрелка спидометра. И только после этого осознал, что это именно он бешено выжимает из машины лошадиные силы. А сзади улюлюкают выстроившиеся в ряд, подмигивающие красным и синим, оскалившиеся радиаторами полицейские «опель-кадет-караваны». Водил генерал классно. Однажды промчал триста километров за четыре часа под снегопадом по горной дороге. Он тогда дрессировал молодняк в полевых условиях. Ветеринар отпросился на похороны тещи, и вдруг эпидемия чумки…

И пошла такая гонка, что только держись. Вытянувшиеся справа вдоль дороги кусты были в мгновенье ока подстрижены – никакой садовник не смог бы так. «Тойоту» занесло вправо. Полицейские «опели» занесло вправо. «Тойоту» занесло влево. «Опели», соответственно, тоже. Под колесами зашуршал гравий, и выворачиваемые камушки трещеткой застучали по днищу. Слишком близко приткнувшаяся к дороге пальма надавала пощечин лобовому стеклу. Бампер топором срубил тоненькую акацию на обочине – «тойоту» опять занесло влево.

И на целую полновесную, невероятно длинную секунду генерал потерял управление. Он не успел ужаснуться, а левая рука уже сама налилась силой и стала выворачивать руль вправо, как в борцовском приеме на удушение. Правая рука помогала левой короткими рывками. Еще чуть-чуть, и машину развернуло бы поперек дороги и преследователи на скорости торпедировали радиаторами – расплющили бы догоняемых. Но, слава богу, Евахнов пересилил страстное желание затормозить. Слава богу, колеса не угодили ни в одну из изобиловавших на избитом тракте канав или ям. Набранная скорость сама вынесла «тойоту» из предельно опасной ситуации, как иногда оправдательный приговор вынимает голову осужденного из петли к злобе уже поплевавшему на ладони палачу.

Пыль из-под колес густотой напоминала дым из пароходной трубы. Пыль из-под колес была непроглядна, как шлейф за подбитым «Фантомом». Переднюю полицейскую машину поглотил кювет. Чик – и нету. Успевай удивляться.

По хлипкому мостику «тойота» перемахнула ручей. И это опять же было очень страшно – когда слившийся с машиной водитель не чувствует под колесами опоры. Висящий на хвосте «опель» поперекусывал перила мостика с левой стороны, но удержался, в воду не рухнул. Сволочь. Только последний раз вспыхнула и заглохла мигалка.

Евахнов оглянулся на пассажиров. Чемоданчик оранжевого был открыт, и в нем подпрыгивали характерные пакеты с белым как снег порошком. Со лба оранжевого на пакетики срывались капельки пота – иногда попадая, иногда промазывая. Обладатель голубого галстука держал свой чемоданчик между ног. В его руке был один из пакетиков, а в правой выкидной ножик, коим он намеревался пакетик проткнуть.

Рабовладельцы ли обнаружили недочет среди пленных, и купленная полиция начала охоту на человека, провинились ли перед законом голубой и оранжевый галстуки – генералу было плевать. Когда в чужой стране за тобой гонятся стражи порядка, рассуждать об этике непротивления властям не приходится. Надо рвать когти.

В заднем стекле образовалась маленькая аккуратная дырочка, от которой во все стороны разбежались ломанные истеричные трещинки. Генерал глянул вперед. Такая же дырочка в центре паутины трещин зияла в лобовом стекле, и из нее била тугая остужающая струйка воздуха. «Значит, стекло не каленое, – некстати отметил генерал, – иначе разлетелось бы к чертовой матери», – и в запале крикнул своим случайным попутчикам:

– Пригнитесь, стреляют!

Те явно ничего не поняли, но несколько натянуто заулыбались. А оранжевый галстук что-то сказал [– Стреляют, пригнись!] с просительной интонацией. И во рту коротким замыканием блестнул отразивший луч золотой зуб.

– Пригнитесь, кретины! – еще раз прорычал генерал, а когда снова повернул голову вперед, то в каких-нибудь метрах пятидесяти узрел шурующий навстречу контейнеровоз. Слоновий предупреждающий рев затопил уши.

Разминуться удалось чудом, и чудом «тойота» не перевернулась.

Удар воздушной волны швырнул «тойоту» к обочине. В окно заскреблись ветки, словно пальцы жадных зомби. Генерал вцепился в руль как в спасательный круг. И хотя он держал руль, отведя локти в стороны, чтобы напряжение приходилось не на слабые кисти, а на мышцы плеч и спины, хотя полностью, всеми пальцами обхватывал баранку, как ребенок мамкину титьку, в какой-то миг показалось, что не справятся суставы, с резиновым треньком лопнут сухожилия, и боль в вывернутых ладонях превратиться в боль всего тела, в предсмертную боль перемалываемого в автокатастрофе шофера.

Двенадцатиколесный, сверкающий никелированными трубами монстр, окутанный ревом клаксона, громыхающим скорым поездом пролетел мимо. «Тойота» была ему по колесо. Букашка.

Легковушка потонула в облаке пыли. Зато, спустя несколько секунд, когда пыль рассеялась, стало ясно, что их преследует только одна полицейская машина.

Однако кураж преследователь не растерял. «Опель» оказался уже так близко, что отчетливо было видно: в машине двое – один на месте водителя, пригнувшись, лихо выворачивает баранку, а другой, по пояс высунувшись из окна, без устали палит по догоняемым из винтовки.

На неровной дороге то передние, то задние колеса отрывались от земли и, замедляя бухающие в затылке удары сердца, страшно зависали в воздухе. А когда колеса касались земли, от передней подвески удар передавался кузову, и машина опять уходила на «подскок». Один раз генералу даже пришлось, чтоб не снесло на обочину, нащупать передним колесом едва приметную продольную колейную вмятину и следовать ей, упираясь в ненадежный земляной горбик.

Совершенно неожиданно под покрышками заскулил асфальт автострады. Автострада плавно повернула налево и вскарабкалась на гору. По обеим сторонам – хищные ущелья, из пущего коварства затянутые туманом. Движение было вялое. На большой скорости генерал азартно обогнал два грузовика, три микроавтобуса и еще какую-то явно американскую четырехколесную химеру, волокущую на прицепе всамделишнюю яхту. Кажется, по ним больше не стреляли. Но «опель», как привязанная шкодливыми пацанами консервная банка, прочно висел на хвосте. И не менее азартно нагонял. «Почему мы не отстреливаемся? – подумал генерал. – Должны отстреливаться!»

И вдруг тот, который в голубом галстуке, осторожно потрогал генерала за плечо. Генерал нашел возможность мельком оглянуться. Пассажир подчеркнуто вежливым жестом показывал, что пора остановиться. Генерал сделал страшные глаза. Типа: какого черта? Пассажир мимикой показал: дескать, так надо, обстоятельства сильнее нас. И еще Евахнов разглядел, что чемоданчик с белым как снег порошком закрыт, зато открыт второй чемоданчик, и в нем теперь пришла очередь лягушками подпрыгивать туго перетянутым пачкам бразильских реалов.

Как-то разом смирившись, генерал прижался к обочине и затормозил. Он выгорел изнутри, и на некоторое время ему даже стало интересно, что будет дальше.

А дальше «опель» объехал «тойоту» и, вроде бы не веря в удачу, остановился так, чтоб не позволить беглецам рвануть с места в карьер. Огонь мигалки продолжал щекотать дорогу, но сирена заткнулась. Из «опеля» шустро вынырнули два витязя с М-16. Один взял «тойоту» и, в первую очередь, отгороженного только лобовым стеклом Евахенова на прицел. А второй подозрительно обошел машину по кругу, держа винтовку так, чтобы вскинуть, если что. И после некоторого колебания постучал в боковое стекло. Вид у него был, будто он тормознул дорожных хулиганов и намерен прокомпостировать права. Одет он был в светло-серую форму. Шлем с прозрачным пластиковым забралом, ремень, портупея и ботинки – белые, будто выкрашенные цинковыми белилами.

Оранжевый галстук не заставил себя долго ждать и при посредстве кнопки опустил стекло двери со своей стороны. Неожиданно в салоне пахнуло морем, оно было где-то недалеко. Хмуро щурясь, полицейский заглянул внутрь и быстро обшарил глазами салон.

Голубой галстук оскалился и поприветствовал служивого.

Полицейский сдвинул шлем на затылок и растрепал прилипшую ко лбу прядь черных волос. Оказался он мальчишка мальчишкой. В глазах до сих пор плясали азартные светлячки. Полицейский что-то ответил. Заржали все трое. Генерал же угрюмо молчал, поскольку ни бельмеса не понимал.

– Здорово, Хуан! Ну, как тебе на этот раз?

– Клево! Особенно с грузовиком круто получилось. Мои коллеги до сих пор из кювета выбираются. С мокрыми штанами.

– Значит, ты пришел к финишу первым?

– Ага. Так что делиться не придется. Товар не растеряли?

– Обижаешь! Дон Мигель, будьте любезны…

Оранжевый протянул стандартную пачку из чемодана. Светлые, выгоревшие на солнце глаза полицейского радостно блестнули. Он отставил, прислонив к «тойоте» снаружи винтовку, чтобы освободить руки.

Сердце Евахнова начало биться медленно-медленно. Если переставить поудобней ноги, рывком открыть дверь, то вот она, винтовочка, в его натруженных руках… Но не решился. Со своим уставом не полез в чужой монастырь.

А парнишка бережно принял подношение. Пролистнул, послюнявив пальцы, купюры, как бы определяя на глазок размер суммы. И вроде бы остался доволен, потому что показал издалека пачку напарнику.

Мимо равнодушно фыркали автомобили. Стороны опять перебросились несколькими фразами.

– В следующей раз на другой трассе погоняем, идет?

– Обязательно. Через недельку, дон Максимиллиано?

– Договорились, Хуан.

А потом служивый вальяжной походкой направился обратно к «опелю», небрежно волоча за ремень винтовку прикладом по асфальту. Был бы это подчиненный Евахнова, тут же отправился под арест.

Мимо промчалось открытое ландо с ослепительной красоткой, и парнишка залихватски, в два пальца хлестнул путешественницу пронзительным хулиганским свистом.

Голубой и оранжевый галстуки, словно оклемавшись после укуса мухи це-це, вдруг живо затараторили между собой:

– Вы видели, дон Максимиллиано?

– Согласен, уважаемый дон Мигель. Авто достойно внимания.

– Если не ошибаюсь, «бьюик-инвикта» пятьдесят девятого года, все родное, из современных наворотов только кондиционер.

– А как вам сидевшая за рулем дама?

– Так себе. Тридцать один с половиной год. Крашенная блондинка. И не следит за собой – лак на ногтях облез.

«Опель» принял полицейских и с места рывком умчался вдаль, туда, где в мареве уже виднелся сизый, как голубь, город на холмах.

Евахнов сидел, словно охваченный столбняком. Он не верил, что правильно прочитал происшедшее. И тем более не верил, что все обошлось. Однако тут на переднее сиденье рядом с генералом плюхнулась аналогичная пачка денег.

Голубой галстук что-то одобрительно пропел генералу и дружески хлопнул по плечу. Потом озабоченно взвесил пачку реалов на ладони и о чем-то с участием генерала спросил.

– Рио? – только и смог вопросом на вопрос ответить генерал и кивнул в сторону далекого города.

– Rio, Rio! – радостно закивал голубой гастук. И еще раз похлопал Евахнова по плечу. Как лучшего друга.

Оранжевый ограничился тем, что вяло похлопал в ладоши – как маршал на концерте армейской самодеятельности.

Лихие пассажиры через противоположенные двери покинули салон. Рослые, стройные и красивые. И снова вальяжно томные, будто укушенные мухой це-це. «Хлоп-хлоп!» – почти одновременно поздравили генерала двери с возвращением в себя. Пальцами свободных рук подтягивая брюки, чтоб не запачкать, наркодельцы по откосу спустились прямо в топорщащиеся красным камнем и гигантскими алоэ ущелье. В пласты тумана. С глаз долой. Из сердца вон. Что они там забыли?

Рио был – рукой подать, но Евахнов дальше вести машину не желал. И не потому, что на подъезде к городу его мог ждать полицейский кордон. Руки алкоголически дрожали. Сердце глухо бухало в адамовом яблоке. Ноги, казалось, были обмотаны стекловатой. И стекловата забилась в гортань. Несмотря на кондиционер, старый вояка вот-вот мог грохнуться в примитивный обморок от жары.

Проезжавший мимо мотоциклист в шортах почему-то крепко засмотрелся на Евахнова и чуть не кувырнулся.

«Не-ет, такие повороты не для моей кобылки, – всплыла цитата из какого-то фильма. Евахнов криво усмехнулся и посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Оттуда на Евахнова глянул не молодой уже, но еще бойкий угонщик автомобилей, пособник наркоторговцев и беглец от правосудия. – Добро пожаловать в Бразилию, товарищ генерал!»

На счастье, мимо в это время трусил квадратный раздолбанный автобус. К крыше веревками примотаны корзины и клетки с курами. Метрах в десяти махина вдруг запыхтела и прижалась к обочине. С шипением и скрипом распахнулась дверца. Небритый водитель в кепке с полупрозрачным козырьком гаркнул Евахнову что-то утешающее и призывно махнул рукой. Очевидно, решил, что машина генерала сломалась, и предложил подвезти.

Генерал, особо не раздумывая, перебрался в автобус. Отдал водителю стореаловую купюру из полученных от наркоторговцев. Водитель сделал круглые глаза, восхищенно пощелкал языком, пробормотав что-то вроде «Russo, russo!» и дал сдачу кипой мятых банкнот – на сумму в девяносто семь реалов. Генерал устало сел на janela [28]. И только сейчас вспомнил, что и ключ из замка зажигания «тойоты» не вытащил, и дверцу не закрыл. Ну и плевать. Выходит, он уже акклиматизировался и перенял местный обычай.

Прежде белая, как выбеленная на солнце кость, «тойота» теперь от пыли стала похожа на шмат сала с венгерским названием «шпиг». По мере удаления шмат становился все меньше. Будто таял на солнце. Последний раз мелькнул огрызком в мышеловке и исчез за поворотом.

Рощи гигантских алоэ сморщились и уступили место пригороду. Автобус, урча, взбирался на склоны и с ускорением ухал вниз, рискуя задавить барахтающихся в придорожной пыли сорванцов и потерять кудахчущие клетки с несушками. Кондишн почил, еще когда генерал пахал лейтенантом, и городской смог не преминул придать окружающему кисло-едкий привкус. Зато это уже был город. И местное население не надвигало низко шляпы на глаза, а предпочитало отгораживаться солнцезащитными очками. Очками в форме капель, в форме кошачьих глаз, совершенно круглыми очками, в виде сердечек… Зеленые, серебряные, фиолетовые, абсолютно непрозрачные стекла.

Обдав повышенным содержанием Це-О-два из выхлопной трубы, автобус распрощался с генералом. Здесь вздымались дымящие трубы над сложенными из пористого светлого, только жутко чумазого камня мастерскими. Здесь высились почти такие же, как на родине, пятиэтажки с вывешенным между балконами бельем. И здесь стоял невообразимый гвалт – куда там восточному базару. Каждый светлый, темный, шоколадный, серо-буро-малиноый туземец что-то кричал, ожесточенно жестикулируя. Кажется, он обращался одновременно ко всем встречным и поперечным, хотя, вроде бы, ничего не продавал. Этот шум вызывал искреннее желание кого-нибудь тут же на месте прибить, и как только прилипшая после встречи с полицией прострация отступила, генерал поспешил ретироваться в закоулки.

В городе тоже было жарко. Генерал бездумно переставлял по булыжнику лыжные ботинки и таращился на витрины магазинов и лавочек, украшенные непонятными надписями, разглядывал смуглых горожан и горожанок – такие же ведь люди, как у нас! – вот только негров многовато. Мимо прошмыгнула стайка щебечущих девчушек в коротких, пупок не прикрывающих маечках и длинных цветастых юбках. Казалось, что пупки фривольно подмигивают. Одна из принцесс окраины, увидев хмурое лицо генерала, сунула ему в руку растрепанный красный цветок.

И Евахнов приказал себе не раскисать. В конце концов, он сюда не расслабляться приехал и не в «казаки-разбойники» с полицией играть. Пора за дело, дорогой товарищ генерал.

Поэтому Евахнов храбро зашел в ближайшую лавку и покинул ее преображенный: в желто-зеленой полосатой футболке, легких парусиновых штанах и дырчатой широкополой шляпе, в сандалиях на босу ногу. Как в видеофильмах, ком пропотевшего родного барахла нашел успокоение в мусорном баке. В той же лавке россиянин с удивлением обнаружил холодильник с прозрачной дверцей, напузырился фантой и купил полулитровую бутылку «Смирноффа». «Столичную» здесь, очевидно, не знали.

Бутылка стоила девяносто восемь реалов – ого! – но мелочиться генерал не стал. Увидев толстенную пачку в руках покупателя, хозяин – длиннорукий лысоватый абориген в неналазящей на живот футболке и шортах – принялся подпрыгивать от избытка чувств и без умолку тарахтеть на своем португальском языке. Наверное, предлагал заходить почаще.

Укромное местечко нашлось неподалеку – в относительно прохладном пустом тенистом парке, на парапете небольшого пруда. Генерал присел на теплый, но хоть не обжигающий шершавый камень и свинтил головку бутылке. Руки все еще дрожали. Правда, уже чуть-чуть. Он сделал небольшой глоток. Токмо для успокоения нервов – после головокружительной свистопляски по пригородам Рио-де-Жанейро.

– Вы русский? – неестественным, будто записанным на магнитофон голосом, спросили генерала на его родном языке.

Голос доносился из инвалидного кресла, бесшумно остановившегося по левую руку. Обитатель кресла оказался болезненно толстый, расплывшийся словно от водянки старик. На генерала он не глядел, а глядел на воду, в которой плясали осколки солнца. Пальцы, которые, казалось, в толщину были больше, чем в длину, медленно крошили белый пшеничный батон и кидали крошки в воду. Батон очень походил на отечественный «Нарезной».

– Это вы мне? – переспросил Евахнов, с легким удовольствием отмечая, как водка потихоньку снимает стресс и чуть-чуть тормозит слетающие с языка слова. Неудивительно в такую жару. Или зной начал отступать? Солнце уже не так высоко…

– Русские здесь не частые гости, – будто не слыша, продолжал старик, и генерал заметил, что, хотя инвалид и открывает рот, трескучий булькающий звук его голоса доносится откуда-то из высокой спинки кресла-каталки. Должно быть, там упрятан ларингофон. – Хотите покормить карпов? В этом пруду чудесные карпы. Они приучены брать крошки даже из рук. А я, к сожалению, не имею возможности так низко нагибаться. Могу только бросать. Что приносит гораздо меньше удовольствия. Хотите или нет?

– Откуда вы знаете русский язык? – осторожно спросил генерал, искоса изучая обратившегося: блеклые опухшие губы, под которыми прятались, ясный пень, искусственные зубы с клещеобразным прикусом, круглые, опадающие назад уши…

– О, это было так давно… Сорок четвертый… «Язык врага надо знать», – так нас учили. Как вы могли догадаться, я немец. Надеюсь, вы не будете выставлять мне счет за прошлое. Ведь ваша страна и так победила.

Только руки и шея позволяли себе какие-то движения; последняя – поднять голову, дать подбородку повернуться направо, откинуть голову. Остальное тело бессильно заполняло инвалидное кресло, словно выброшенная на берег Черного моря медуза. Впрочем, Черное море осталось там, где Родина. Здесь на берег медуз выбрасывают другие, океанские волны.

И даже инвалидные коляски здесь были не такие. Тело старика покоилось в кресле, стилизованном под легковую машину времен Второй мировой. Та же смесь черного лака и блестящего хрома. Те же пухлые колеса с характерными спицами, тот же плавный изгиб линий в крыльях. Если б штандартенфюрер Штирлиц был парализован, он в фильме ездил бы на чем-нибудь подобном.

– Фашист, значит. – Генерал пригубил водку. И с облегчением отметил, что руки перестали дрожать окончательно. – Хотите водки, фашист?

– Спасибо, но мне врачи запрещают пить. Совсем. Только молоко. И минеральную воду. Годы, видите ли, проклятые годы… А вы еще молоды. Я, с вашего позволения, не фашист. Фашизм был в Италии, а у нас – национал-социализм. Если обязательны ярлыки. Но все это быльем поросло. И не ради старых обид между нашими государствами я начал эту беседу.

– А тогда зачем вы начали эту беседу? – Генерал брезгливо посмотрел на бутылку в руке. Бутылка успела нагреться. Теплая водка из горла в жару – что может быть омерзительнее? И сделал следующий глоток. И только после этого глотка на лице девушки, стоящей на страже мирных развлечений инвалида за спиной кресла, мелькнуло нечто похожее на выражение. Выражение неодобрения. Не нравились белокурой сиделке потрепанные мужчины, пьющие водку в жару.

– Я спросил, не хотите ли вы покормить карпов. Это такое наслаждение – наблюдать, как холодная, скользкая рыба поднимается из глубин и доверчиво выворачивает губы навстречу корму. Попробуйте… Посмотрите, разве не символично: у меня – хлеб, у вас – вино, а у пруда – рыба. Совсем как в Библии.

– У вас не хлеб, а булка. А у меня не вино, а водка.

Генерал смотрел, не отреагирует ли как-нибудь на его слова хладнокровная белокурая девица-сторож. Пусть хоть моргнет. Но нет, на ее лице снова воцарилось полное безразличие. Настолько полное, что не нахмурься она две секунды назад, Евахнов вполне мог ее и не заметить. Словно эта явно не местная и явно немка мыслями находится от здешнего парка и пруда далеко-далеко. Словно у нее завтра вступительные экзамены в ВУЗ и она маниакально в голове перетасовывает химические и математические формулы, латинские названия ископаемых животных и знаменательные исторические даты.

– Экие вы, русские, любители поспорить. Кстати, вам не говорили, что вы похожи на Молотова? А насчет вина, так будет вам известно, что в старину водку называли белым вином. Не правда ли, забавно, что я знаю ваш язык лучше вас?

Генерал постоял, глядя, как рыбы ходят у самой поверхности. И подумал, что он действительно зря взъелся на немца-инвалида.

– Наверное, я сейчас немного не в духе для беседы, – признался Евахнов.

– Возьмите эту, как вы выразились, булку и покормите карпов. – Инвалид подкатил поближе и почти силой вручил надломленный хлеб. – А я поеду прогуливаться дальше. Чтоб вас не смущать. И вот еще что. Если в этом городе вам вдруг некуда будет пойти… – Инвалид вручил визитку, с большим достоинством поклонился и покатил прочь по гравиевой дорожке.

Глава 7. Если гора не идет к Магомету

Судя по часам, солнце уже встало.

Судя по погоде, солнце вообще не встанет, и завтра не наступит никогда.

Курт Йоханнсон стоял на выходе из пещеры, дрожал и пытался разглядеть хоть что-нибудь снаружи.

Но дальше собственного обмороженного носа ничего не было видно.

Мир за пределами стылой пещеры исчез, утопленный в мокрой, густой и похожей на брунрик [29] субстанции. Она имела плотность ваты и струился вертикально снизу вверх. Она пробирала до позвоночника. Она напитала одежду и превратила непромокаемую куртку «Сосоn» в губку. Она была непроглядно, одинаково серой – лишь светлое размытое пятно вверху, да темные треугольники горных пиков, проглядывающие сквозь этот туман, нашептывали, что мир никуда не делся, а солнце таки заступило на трудовую вахту.

Но что-то происходило в этом тумане – что-то такое, что заставляло сердце потомка викингов сжиматься от первобытного ужаса. Йоханнсон обернулся к товарищу. Кнут Юргенсон дрожал рядом, погрузив хмурый взгляд в густой кисель и завязнув в нем, как ложка. Странного обитателя пещеры рядом не было. Исчез. Когда – непонятно. Подонок.

Йоханнсон еще раз посмотрел на часы. Без четверти семь. Скорее всего, утра. Если только человек в меховой безрукавке не подсыпал в кукри какую-нибудь дрянь… Ингрид уже проснулась и жарит бекон на кухне в своей квартирке на Гамластане [30], крошечной – но с видом на Королевский дворец… Юргенсон помотал головой.

Шведские разведчики проснулись час назад от холода. Буря угомонилась, и теперь умаявшиеся за ночь горы сонно дремали, окутанные туманом.

И в этом тумане бродили смутные тени, – шевелились, бормотали невнятно, всхрапывали недовольно, очень часто что-то выкрикивали неразборчиво, как на рыборазделочном заводе в шхерах, и звенели чем-то зловещие.

Йети, понял Йоханнсон. И жаркая волна прокатилась по его позвоночнику, разгоняя стужу. Это йети. Кнут был прав. Горные егеря в ловушке. А все оружие осталось в рюкзаках, покоящихся на дне ранклюфта. В кармане у Йоханнсона только «Service Six» – детская хлопушка для снежных демонов, а сверхсекретное оружие Кнута против снежных людей вообще бесполезно… Курт машинально похлопал обмороженной рукой по карману. И горячий поток вторично обдал кипятком его позвоночник. Карман был пуст.

«Service Six» – недурной револьвер для непрофессионала – на «Горбушке» баксов за семьсот спихнуть можно. Но то на «Горбушке», да и людей нужных треба знать, а на высоте пять тысяч метров при минус тридцати в условиях зыбкой видимости Кучин аж взопрел и охрип, толкая ствол. Уже и туман поредел, и стали различимы смурные лица шерпов-торгашей и шерпов-покупателей, стали видны острые, похожие на показания осциллографа вершины гор на горизонте, а чертов револьвер, позаимствованный у шведских боевых альпинистов, пока все так же лежал на снегу перед старшиной – не хуже и не лучше прочего товара, выставленного в этот воскресный день на высокогорной непальской ярмарке. Да уж, зарабатывать тысячи на Нью-Йоркской бирже через Интернет было не в пример легче.

Прапорщику Кучину деньги сейчас были не нужны. Да никто и не расплачивался на этом базаре ни долларами, ни рупиями – в расчет принималось вяленое мясо, сапоги из кожи яка и утепленные шкурой яка, копилки в виде толстого улыбающегося Будды с прорезью на спине, яркие бумажные зонтики, пергаментные свитки с рецептами тибетской медицины и тому подобное – короче, на перевале процветал натуральный обмен. Кучин для сугреву походя спер пузырь кукри и уже распланировал многоходовую цепочку обмена, в результате которой он окажется у цели задания, на вершине Эльбруса. Но для этого необходимо было спихнуть первую позицию: вороненый револьвер, пока не проснулись хозяева оружия и не устроили сопливый скандал.

Мегатонник отхлебнул кукри из заиндевевшей бутылки, в который уже раз набрал полную грудь колючего убогого кислородом воздуха и заговорил речитативом, старясь, чтобы его соло выделялось среди жалобного хора продавцов всяческого хлама:

– А вот кому револьвер, самый лучший экстерьер! На курок нажимаешь, врага убиваешь! Он мороза не боится и в хозяйстве пригодится! Лучше даже пистолета, круче для мужчины нету! «Сёрвис сикс» шестизарядный, девятимиллиметровый!

– Амулеты от снежных демонов Алсу! – надрывался рядом старый раскосый непалец в гетта на меху и порванном на плече ватнике, и тряс связкой уродливых ожерелий. Торговля и у него шла неважнецки, не сезон. А наличие рядом продавца-стихоплета резко снижало и без того мизерные шансы заработать сегодня. Непалец недобро косился на Кучина.

В багровых лучах окоченевшего солнца облака перетекали через оскалившиеся белоснежными клыками вершины. И казалось, что это струится кровь. Другие облака, не в силах перевалить через горы, лишь выглядывали из-за снежных шапок. Эти облака напоминали Илье только проснувшихся, не совершивших утренний макияж распатланных блондинок. Третьи облака смутно маячили на горизонте, сизые и неконкретные, будто фотографии из космоса штаб-квартиры АНБ США [31] в Форте Мид.

– Рукавицы, а вот кому рукавицы из бараньего меха!.. – неслось со всех сторон. – Купите немного травы «Канада грин» – и ваш дом засияет летом!.. Трава, трава, трава – чуйская, «березка», на любой вкус и цвет!..

Кучин вдруг замолк: среди вяло бродящих по покатому ледяному склону покупателей мелькнули знакомые фигуры шведов в надвинутых на брови капюшонах.

Йоханнсон отодрал от рукава приятеля ладошку низкорослого навязчивого аборигена в островерхой войлочной шапке, на непальском, и потому непонятном языке пытавшегося всучить альпинистам какую-то потрепанную бело-синюю тряпку с непонятной надписью «Zenit», и сам схватил Кнута за рукав:

– Смотги! Вон там, во втогом гяду!..

– А?..

Вокруг, тупо уставившись перед собой, яки жевали прессованное сено. Сеном скупо были усеяны скользкие тропинки меж продавцами. От яков расползался и щипал глаза ядреный дух. Кислородное голодание красило встречные рожи в синие тона. Кнут Юргенсон повернулся в направлении, куда указывал напарник, но нечего эдакого не заметил: пестрые, присыпанные синим искристым инеем ряды торговых точек, и все.

– Е-мое, только что там был этот, котогый из пещегы…

– Да нет, покажалощь…

– Приворотное средство… – уныло бубнил абориген в растрепанном треухе и тельняшке под распахнутым ватным халатом, как кадило раскачивая полотняный мешочек на длинной веревочке. На любовные зелья ажиотажного спроса не было. – Покупайте приворотное средство… с сезонной скидкой!..

Завидев снуло бредущих вдоль торгового ряда потомков викингов с торчащими из под капюшонов пшеничными кудрями, он приободрился и затряс мешочком азартнее:

– Средство от обморожения! Лучшее на Тибете средство от обморожения!

Увы, шведы не понимали непальского. Абориген в сердцах сплюнул на лед. И едва не попал на сапог старичка-непальца в фуражке китайской кавалерии с поломанным козырьком, остановившегося раскурить тонкую длинную трубку.

Табак отсырел за ночь, горел отвратительно, и старому Угху приходилось то и дело останавливаться и терпеливо подносить тлеющий трут к чашечке трубки. Его спутника, высокого краснолицего чужака в черном кожаном плаще с меховым подбоем постоянные остановки бесили жутко. Но чужак пока сдерживался: более дешевого (две поллитры американского виски) посредника при найме проводников ему не сыскать, а до цели оставалось не так уж далеко. Позже, чуть позже краснолицый разберется с этим дряхлым узкоглазым вонючкой. Кортес обернулся: ну скоро ты там? Угх наконец раскурил трубку и уже угодливо семенил за ушедшим вперед нанимателем.

Наниматель весьма беспокоил старого непальца. Он или не он? С одной стороны – чужак с отметиной на челе, как и сказано в тайном Завещании Реты Ригдена, ищет путь Наверх в час смены эпох. Чужак прибыл в Тибет из загадочной далекой Америки, как давным давно и сам Рета Ригден. Чужак ни разу не сказал: «Шамбала», Шамбала чужака совсем не беспокоила… Значит, это именно краснолицый призван освободить Гору в Железной Шапке от бремени и спасти весь мир? Но с другой стороны – очень уж «отрешенный, непричастный прохождению страданий» человек в черном плаще с меховым подбоем… Вон, даже глупые шерпы, завидев его, стараются отойти в сторонку и не пересечься взглядом… Чувствуют, что в чужеземце – сила. Темная сила. Неужели он – Исцелитель? Спроси что-нибудь попроще…

Двое посетителей высокогорного базара не успели уйти с дороги размеренно шагавшего Кортеса, и индеец грубо толкнул их локтем. Ему было холодно и противно. Как далеки родные джунгли и саванны.

Двое бродяг в куртках «Cocon» на невежливый толчок не обратили внимания, поглощенные созерцанием товара.

– Навоз священных для каждого подлинного буддиста коров – лучшее средство замазывать щели от ветра в вашем доме! – басил тип над правым ухом.

– Это еще газ доказывает, что шведское снагяжение – лучшее в миге, – с гордостью объяснял Курт Йоханнсон напарнику, указывая на воткнутые в снег две пары лыж «FlegOFFfrog», аккуратно разложенные вокруг альпенштоки и молотки, змеей свернувшуюся рядом бухту прочнейшей капроновой веревки, – Даже здесь, среди льда и дикарей торгуют нашими товарами!

Напарник кивнул и наклонился поближе к лыжам. Щуплый прыщавый юнец-шерп, заметив интерес покупателей, бойко залопотал что-то по-своему. Видимо, нахваливал товар.

– Щерт, Курт, – вдруг выпрямился Юргенсон – так резко, что чуть на уехал далеко вниз по обледенелому склону. – Это же НАШЕ шнаряжение! Которое мы нощью потеряли! Ах ты подонок!..

На стихийно вспыхнувшую драку позади Угх не смотрел: внимание его было приковано к одному из многочисленных торговцев во втором южном ряду.

Торговец тоже выглядел отъявленным чужаком. И тоже с отметиной на челе – чело его покрывали частые оспинки, как если б он сидел близко у костра, в который кто-то кинул корень огнедышки. Несмотря на холод, Угх почувствовал, что ему становится невыносимо душно под накидкой. Совсем как в предгорье. Еще один Исцелитель? В Завещании об этом ничего не было сказано!

Покупатели заинтересовано разглядывали заиндевелый револьвер, продаваемый человеком с лицом в оспинках, но приобретать не торопились: человек с оспинками просил за него довести до вершины Горы в Железной Шапке, а дураков не было. Но Кучин не унывал. Рано или поздно кто-нибудь клюнет.

– Продаешь? – спросил Угх и подмигнул. С хитрецой.

Ну вот, а я что говорил: клюнули:

– Покупаешь? – Кучин тоже подмигнул и оглядел низкорослого аборигена в китайской фуражке, из-под которой выбивались длинные спутанные пряди седых волос, смазанных овечьим жиром. Некоторые пряди были кокетливо заплетены в косички и даже украшены синими и красными ленточками. А на одной качался медный, в зеленых пятнышках окисла колокольчик.

– Что хочешь за пистолет?

– Это револьвер «Service Six», и ты – победитель! Пустые руки – ничто, огнестрельное оружие – все! А что у тебя есть?

– А что тебе надо?

Кучин вздохнул:

– Мне надо туда. – Он кивнул на синеющую вдалеке вершину Эльбруса. Абориген повадкой напоминал Илье начподотдела линейной разведки ГРУ Александра Логачева, крайне вредного типа, с которым всегда надо держать ухо остро.

– А как насчет Шамбалы? Я знаю короткую тропу.

– Отставить Шамбалу. Мне надо на Сигарматху. Дело у меня там. Проведешь?

– Сложно это… – колокольчик в косичке старичка немелодично брякнул. Старик зачем-то стал пинать носком сапога ледышку, будто сейчас нет ничего важнее. Причем на правой ноге у него сидел обычный местный сапожок из овечьей шкуры мехом наружу с по-китайски завернутым вверх носком. А на левой – яловый сапог русского покроя начала прошлого века. В таких, кажется, красовались штабс-капитаны и есаулы.

Этот человек тоже ищет путь Наверх. О, Будда, помоги мне разобраться, кто из них истинный Исцелитель, и я обещаю сжечь все немецкие журналы, которые спрятаны за печью!..

– Что он говорит? – по-английски поинтересовался у старика долговязый тип с причудливо обезображенным лицом. Лицом поэта, руками музыканта, то есть типичной внешностью наемного убийцы.

– Этот человек знает короткую дорогу до Обители, – на том же языке объяснил старик спутнику. – И он готов провести нас. Просит пять бутылок Горячей Воды.

«Эге», – понял Кучин и притворился, что по-английски ни бельмеса. А ведь старичок очень не простой. Так нарядиться мог только идущий на встречу с незнакомым коллегой агент. Согласованно, что связник будет в фуражке и разных сапогах, вот и вынужден дедушка при сорокаградусном морозе зарабатывать менингит.

– Передай ему, – сурово сдвинул брови обезображенный лицом краснокожий, – что одной бутылки будет достаточно. Сытый кайман мелко ныряет. Мы уже почти пришли, если откажется – дойдем без него. – кровь быстрее побежала в жилах Кортеса. Да ведь это – русский! Но внешне помощник Бормана ничем себя не выдал.

– Он говорит, – перевел старик на непали, – что хочет познакомиться с тобой. Ты ведь с низин?

– Из Харькова я, – любезно раздвинул в улыбке Кучин, скоренько смекая, какую игру ведет старик. – Зовут Lubimij Deduchka. Мне бы туда… – и он снова указал на вершину, краем глаза срисовывая расстановку сил.

Этот, с покусанной мордой, явно не местный, причем шибко неместный. Замашки жителя южно-американского континента. Акцент португальский. Не альпинист, не верхолаз… Какого дьявола его сюда занесло? А не имеет ли он отношения к нападению португалок на У-18-Б? Старик, ясное дело, проводником у него. И куда ж это они направляются? А тут еще шведы под ногами вертятся…

– Вот он! – закричал Курт Йоханнсон. – Я ж говогил, что это он! Ну, тепегь не уйдет… – он рванул друга сквозь толпу покупателей… и изумленно замер перед вытоптанным пятачком снега.

– И где? – покрутил головой Кнут.

– Ну, только что был вот на этом самом месте! – Курт ткнул обмороженным пальцем в две проплешины на снегу, где секунду назад ему почудился подлый обитатель пещеры. – Вот и гевольвег мой! Ну, подонок!

И он потянутся к заиндевевшему, будто посыпанному сахаром, оружию. Но крепкая, жилистая рука перехватила его запястье.

– Это вещь принадлежит вам? – на непали спросил дряхлый старикашка, случившийся рядом.

– Поклонитесь Будде всепрощающему! – вопил вдалеке зазывала в ярко-желтую палатку переносного индуистского храма. Сквозь бумажные стенки одноразовой пагоды угадывались контуры людей. Иногда в дверь высовывалась наружу отрешенная и опухшая от мороза голова монаха в проколотой спицей шапке.

– Не хочу я ничего покупать! – разозлился Курт по-шведски. – Пусти, обожравшийся рыбьими потрохами! [32]

– А это что за люди? – теперь подчеркнуто терпеливо обратился к проводнику Кортес. А ведь это были шведы. Сперва индеец такой факт не признал из-за синюшного от недостачи кислорода колера лбов. И разве в этих горах могут встретиться еще какие-нибудь шведы кроме посланных Бруно? Но эти шведы знакомы с русским. Как говорит герр: «Полный аншлюс!».

– Это мои телохранители, Кнут и Курт, так и переведи, – ответил старику невесть откуда взявшийся продавец револьвера. – Это Курт, а это Кнут… или наоборот. Какая разница? Они защищают меня с утра до вечера.

– Sukin sin [33]! – зарычал Курт Йоханнсон, пока Угх переводил с непали фантазии Кучина, и попытался вцепиться в горло вору. – Это мой гевольвег!

После неудачной попытки вернуть снаряжение, ретивая кровь викингов кипела в жилах обмороженных альпинистов. Тренированные убивать с одного удара в технике берсеркеров, они легко бы одолели подростка со всей многочисленной родней, не будь у тех подошвы на «кошках». Кнут тоже не остался в стороне и занес кулак над красной рожей злого мужика в черном плаще с подбоем.

Из-за скального выступа, не замеченные никем из обитателей воскресного высокогорного базара, выглянули два существа. Маленькими, глубоко посаженными глазами, в которых если и угадывалось что-то от homo sapiens, так исключительно неандертальца, они обшарили столпотворение людей. Потом существо, которое было меньше ростом и с подбитым глазом, как-то по-детски всхлипнуло и здоровой лапой указало в середину толпы. Другая лапа, вывихнутая в недавней потасовке, висела, будто пустая авоська. Второе существо выцелило из толпы людишек того, на которого указывали, и тихонько зарычало. И рык этот ничего хорошего хомо сапиенсам не предвещал.

– Короче, – на непали подытожил Кучин и присел на корточки рядом с оглушенными викингами. – Сами видите, бойцы хоть куда. Если б я не дал им тайный знак остыть, катиться бы вам обоим до самого Лакло. Меняемся: новенький револьвер и двое лучших по эту сторону Тибета телохранителей в обмен на совместный поход к вершине. Этого со шрамом можно на вершину не брать. По рукам?

– Что он говорит? – наклонился к задумчиво брякающему колокольчиком Угху Кортес. – Не просто понять, о чем скрипят пальмы, когда бушует восточный ветер.

– Он готов провести нас в Обитель, – перевел старик на английский, – всего за две бутылки Горящей Воды. – И снова обратился к Кучину: – Мы согласны провести тебя к вершине Горы в Железной Шапке. За это ты отдашь мне обоих слуг, револьвер и вон ту бутылочку кукри, которую спрятал в карман.

– Глазастый, черт, – хмыкнул Кучин. – Лады, идет.

Кортес склонился над очухивающимися альпинистами и тихо прошипел сквозь зубы:

– Очень трудно собирать плоды кактуса по ночам… – причем, прошипел по-шведски.

Кнут дернулся, будто вступил в навоз священной коровы:

– …Особенно, если они не поспели, – тихо промямлил он отзыв на пароль.

Чуть в стороне местный парикмахер принялся наголо брить макушку клиента. Проходящие мимо стайкой женщины в парандже от этаких страстей невольно ежились.

– Только сначала мы заглянем в деревню и предупредим мою жену, чтоб к ужину меня не ждала. – Старик сунул револьвер за пазуху и зябко пофукал на ладони. Намазанные маслом пальцы у него были светлей, чем остальная кожа. Потому, что он ими ел.

– Ну… – Кучин в сомнении прищурился на голый склон горы, пытаясь сообразить, что задумал хитрый старикашка. – Надо подумать. А если жена тебя не отпустит?

Прошамкать что-либо в ответ старик не успел. Старшее лохматое существо из-за скального выступа издало боевой рык и изо всех сил замолотило себя лапами по груди.

Словно командующий парадом дал отмашку, шум, гам, торг, расхваливание товаров, охаивание товаров, скрип вминаемого снега, фырканье яков и икота осоловевших от холода погонщиков пресеклись. И с завораживающей поступательностью насытился мощью другой звук.

Урчание, не урчание, рычание, не рычание, что-то между. Но внушительно грозное, заставляющее и так обмерзшее сердечко захолонуть в груди окончательно. Лавина? Бело-сизый ком катился прямо на площадку базара по склону. Лавина?! Бело-серый ком, накатываясь, разлился по горизонтали и стал охватывать рынок в клещи.

Нет, не лавина, а гораздо страшнее.

– Алсу!!! – разнесся над торговыми рядами испуганный вопль. – Алсу наступают!!!

– Это еще кто такие? – нахмурился Кучин.

– Снежные демоны, – почему-то шепотом ответил старый Угх. И спрятался за спину старшине. – Это смерть…

Волна отвратительных, рычащих, плюющихся, но на удивление ловких тварей – то ли белых медведей, похожих на огромных обезьян, то ли дебелых обезьян, похожих на белых медведей – перевалилась через гребень и устремилась к базару.

– Йети! – завопил торговец овечьим жиром и сломя голову бросился бежать, куда глаза глядят.

– Йети!! – взвыл продавец оттороченных мехом, похожих на буденовки, войлочных шапок. Упал на снег, закутался в одеяла и притворился мертвым.

– Йети-ть, твою мать!!! – трагическим хором подхватил весь базар и кинулся в рассыпную, вздымая игристый иней. Кто затеял ввинчиваться с головой в утоптанный снег. Кто ухватился за кнуты и колья. Кто стал обливать вокруг себя снег по кругу кукри, строить баррикады из кубов прессованного сена и поджигать.

Ильюша прикинул, что в эдакой толкучке насчитается вдоволь несчастных случаев. Да и зверюшкам придется несладко, а они – редкий вид. И хотя Кучин был не дурак подраться, определить, чью сторону следует принять, оказалось труднее, чем выдрессировать боевого дельфина прикуривать сигарету.

А тут еще новая подстава. Не вернув револьвер, старикашка прыгнул в чужие сани, за ним туда плюхнулся латинос, а в нагрузку и два скандинава. Будто сговорились. Старикашка лихо присвистнул, ожег подвернувшимся батогом костлявые крупы запряженных яков. И бычки с места в карьер ломанули галопом месить копытами перелопаченный снег. Хозяин саней стал хватать Кучина за грудки, дескать, ты был с ними, ты за все заплатишь.

Хозяин саней почти по-русски сказал: «Ой!» и упал под ноги Илье без сознания, пульс прощупывается слабо, зрачки на свет не реагируют. Кучин было сунулся реквизировать у крайнего торговца лыжи под лозунгом «Российская разведка. Мне необходимо ваше транспортное средство!». Но шерп будто по глазам отгадал замысел иноземца – одной ногой впрыгнул на лыжу, а второй лыжей оттолкнулся вместо палки. И ускользнул проворней снегохода «Буран».

Тогда озлобившийся Кучин надвинулся на следующего аборигена: погонщика, спешно грузящего в арбу с двухметровыми колесами ящики мороженых мандаринов. Теперь ученый Илья не стал предупреждать: «Шпионская необходимость. Я реквизирую ваш транспорт!» ни словом, ни взглядом. А отвесным ударами кулака перешиб оглобли, зубами перекусил поводья и оседлал продолжающего заунывно жевать сено яка.

Шерп послал мегатоннику в спину свои лучшие проклятия. А як на первом же пришпоре каблуков по впалым бокам прочувствовал, что седока выгодней слушать беспрекословно, и понесся за улепетывающими санями.

Сани неслись под гору в расщелину меж двумя каменными зубьями, похожими на Эйфелевы башни. Башни кутались в снежные боа, но из ненатурального меха часто выглядывали крутые стенки пористого льда и голые ребра облупившегося гранита. Снег крякал под копытами запряженных животных и вздымался вверх искрящейся новогодней мишурой. Расстояние стремительно уменьшалось. С саней Кучину что-то кричали и тыкали в него пальцами, будто дразнились: «Москва – Воронеж, фиг догонишь!». Но, что кричали, не разобрать из-за простуженного хеканья взнузданного яка, из-за топота копыт и хруста ледяного наста.

И все же в какой-то момент Кучин оглянулся. Е-пе-ре-се-те! Вся банда озверевших Алсу-йети, отряд в пятьдесят зубастых пастей, бросив разорять рынок, отчаянными рысьими прыжками преследовал русского мегатонника. И здесь Илья испугался по настоящему, потому что умел сражаться с озверевшими людьми, но выходить победителем из схваток с озверевшими зверьми его не учили.

Уже стали различимы крики со мчащихся впереди саней. На шведском: «Тебе что, догог мало?!» и «Ты наш погубишь!», и на непали: «Отвали!». Уже можно было разглядеть, как кончик кнута ерошил шерсть на боках рогатых скакунов. Как побелели впившиеся в борт пальцы Курта, а пальцы южноамериканца в тряске никак не могут поймать кольцо гранаты.

– Не надо! Здесь же горы! – попытался вразумить от броска гранаты Кучин. Куда там.

Граната описала красивую дугу над головой Ильи и зарылась в снег под носом клацающих клыками тварей. С секунду казалось, что морозный воздух застыл, будто сверхпрозрачное сверхпрочное стекло Sug-18 [34]. А потом это стекло лопнуло с оглушительным треском.

И сразу с вершин обоих Эйфелевых башен сметаной поползла снежная каша. Кипящий снег, все убыстряясь и гоня перед собой облако рисовой пыли, вмиг достиг пологого склона. Як под Кучиным встал на дыбы, размечтавшись умереть свободным, но Кучин удержал огрызок узды.

Снежная пыль моментально залепила глаза. А потом сбоку навалилось колючее ледяное крошево, шарахнуло по скуле и огрело по спине. Попыталось задушить, попыталось расплющить.

Забыв разжать пальцы, защемившие уздечку, вертящийся пропеллером внутри ртутно-жидкого сугроба Кучин рыпнулся сгруппироваться. Но снег оказался проворней. Снег владел приемами сумо, дзюдо и групповой йоги вместе взятыми. То удушающим захватом захлестывал воротник вокруг горла. То свивал ноги в позу лотоса, то заламывал руки, будто вил из Кучина веревки.

И, наконец, в мгновение ока все прекратилось. Погребенный под толщей снега Илья замер в позе сватающегося журавля из боевой практики веспов. Уздечка по прежнему пребывала зажата в кулаке. Считанные мгновенья назад окружало пространство, можно было наслаждаться свободой чувств и тела. А теперь вокруг сплошная проблема. Страха не было, была обида.

Дышать было с грехом пополам можно. Дыхательные пути остались чистыми, только в рот набилось кило снега и пришлось его разжевывать и проглатывать до зубной боли.

Слышать собственное дыхание в замкнутом пространстве оказалось неприятно – слишком громко. Тело ныло, но не так, словно ломано-переломано, а вполне терпимо. Будто Кучина расстреляла рота балерианских пращников, но нашло цель не более десятка камешков. Теперь мегатонник рискнул по очереди осторожно пошевелить всеми конечностями. Диагноз подтвердился – переломов нет.

Тогда Илья, как учили, на слух подсчитал пульс. Он оставался совершенно спокоен. И, кроме того, по избыточному давлению крови в голове выяснилось, что воин застрял вверх тормашками. Это случилось очень кстати, ведь выкарабкиваясь из завала, он не собирался бросить несчастную домашнюю скотину. И, кстати, ногами вперед легче применить практику «нарыв» [35].

Не став считать в уме ни до ста, ни до пятидесяти, Илья принялся крутить бедрами ламбаду, постепенно наращивая скорость и амплитуду. К сожалению, взрыхленный снег не весь вминался в стенки образующейся шахты, а частью ссыпался вниз и жалил лицо. Но это следовало перетерпеть и не забыть сделать трубу не гладкоствольной, а нарезной, чтоб потом тупо не искать отсутствующий упор.

Параллельно Илья инициировал активное окисление и расщепление жиров в подкожной прослойке [36]. К реакции уже сама собой спешно подключилась печень, и кислота пошла распадаться на углекислый газ и воду. Это были крайне опасные для организма, но необходимые упражнения из арсенала древних каряков [37]. Во-первых, от выделяющегося тепла резко, до сорока Цельсия, подскочила температура тела. Во-вторых, мегатонника обильно прошиб пот, и облако пара осело на свежих стенках. Но укрепило их.

Кое-как уплотнив снег на уровне бедер, Илья, пока не сжег все жировые запасы, притушил реакцию выделения организмом дополнительного тепла. Сжался в кукиш и распрямился по-кальмарьи, буравя лавинный блок и не забыв за узду волочь за собой оклемавшееся и забарахтавшееся внизу животное. Теперь воину стало гораздо легче дышать в отвоеванном пространстве. Зато принялись замерзать ноги и клонило в сон – не от углекислого газа ли?

Вспомнив последнее, что видел на поверхности, а именно – накатывающуюся лавину – Кучин мысленно прикинул суммарный объем сошедшего снега. Представил математическую формулу и стал заполнять ее исходными параметрами. Плотность и массу снега на один кубический метр… свое место в начале вращения относительно угла крутизны склона… количество полных кувырков, умноженное на длину описываемой окружности… Решение уравнения показало, что до поверхности придется сплясать около семи ламбад.

Он ошибся, насчитались – все десять, потому, что не учел добавочную массу и вращательный момент не отпущенного на волю вьючного животного. Пустяки, Энштейн в школе тоже ходил в двоечниках.

Выбравшись наружу, Илья оглянулся. Большое злобное солнце примерзло к небу. Вершины гор безмолвствовали. Мегатонник переохладился – ерунда. Надышался углекислым газом, и очень болела голова – вообще чепуха на постном масле. Зато крайне удачно лавина не задела площадку рынка. И теперь там в большом изобилии валялось разбросанное альпинистское снаряжение и прочие ничейные товары: тюфяки из шерсти, ватные китайские одеяла, ковры ручной работы… Благо, местные жители сделали ноги.

По большому счету як стал не обязателен, но не бросать же бычка на погибель. Растянувшись на брюхе перед скважиной и для надежности широко раскинув ноги, отдышавшийся Илья поднатужился и за огрызок уздечки, словно репку за ботву, потихоньку-помаленьку стал вытаскивать животинку наружу. Вот уже показалась пропитанная в муку перемолотыми и искрящимися льдинками бело-серая шерсть. Вот-вот из норы высунется мычащая губастая морда.

Ба! Знакомые все рожи. Лавина сыграла злую шутку. Вместо покорного трудолюбивого жвачного животного Илья выудил отфыркивающегося и жалобно скулящего йети с подбитым глазом.

– Кто на нас с мечом пойдет… – не договорил мегатонник крылатые слова, подумывая миролюбиво проводить зачинщика пинком под облепленный сосульками зад. Но не стал. – Не дрейфь, дружок, спасатели прибудут обязательно. Но мой тебе совет, как только извлекут из-под завалов последнего родича, бросайтесь наутек.

Йети неразборчиво мяукнул в ответ, но не злобно. Кажется, он не только понял, что этот сильный гомо сапиенс больше не желает ему зла, но и принял совет к сведению. Во всяком случае, йети вполне добросердечно позволил Кучину снять с себя уздечку и почесать за ушком на прощание.

По проваливающемуся по колено снегу мегатонник затопал к брошенным сокровищам. Внезапно снежную пашню пробила белая лохматая лапа и попыталась поймать Илью за ногу. Илья по-жабьи отпрыгнул и глубоко вогнал каблуки в снег на ровном месте. Еще одна шустрая лапа вынырнула прямо под носом, стараясь зацепить мегатонника хотя бы когтем. Сигая, словно по минному полю, Кучин кое-как оставил позади лавинный вынос, обросший царапающими воздух лапами, будто дело происходило на кладбище оживших мертвецов.

Однако, экипировавшись теплой одеждой, палаткой, bivi bag’u, снаряжением «RED FOX» и, став на лыжи «Beskide», Илья не покинул развалы, пока не надыбал коротковолновую рацию. Оснастившись по первое число, Кучин двинул прокладывать лыжню в обход щупающих пустоту торчащих из снега лап сначала к тому месту, где кончалась заплатка лавины и начинался след санных полозьев. А далее по следу полозьев до самой победы.

– Всем, кто слышит, – по рации воззвал Кучин на пейджн инглиш, – Даю координаты. Здесь в результате лавины под снегом оказалось около пятидесяти снежных людей.

Эфир ответил белым безмолвием.

– Всем, кто слышит! Говорит профессор Лондонского центра по изучению природных аномалий Ильман Кучинзон, – не отчаялся Илья, – За каждую живую особь йети Британский зоологический музей обещает один миллион фунтов стерлингов. В районе деревни оказались плененными снежной лавиной пятьдесят особей этой ранее не известной науке породы. Передаю координаты…

– Эй, френд, – тут же в руладах помех аукнул эфир, – Повтори-повтори, сколько музей за голову платит?

– Говорит станция горных спасателей «Ледяной дракон». У нас на вооружении прекрасные длинные гляциологические щупы, и лучше нас никто не прозондирует лавинный вынос. Наш долг – спасти редких животных. Просьба всем любителям – не путаться под ногами у профессионалов.

– Внимание, внимание! Говорит лыжная база «Муслон», мы уже выслали в указанную вами точку вертолет…

Впереди мегатонника ждал беспримерный марш-бросок. К ночи он поставит палатку и только закрепит страховочную веревку на двух крючьях, как опорный снежник ухнет в пропасть. И Кучин, не в силах матом перекрыть вой ветра, провисит на веревке всю непроглядную ночь. А ветер будет трепать и мусолить палатку, будто котенок бантик. Еще чуть-чуть, и пальцы примерзли бы к веревке.

Потом он все равно не убережет палатку. Находясь в непрерывной снежной почти лавине ему удастся подняться на семь веревок до площадки. Но при попытке поставить палатку, ее из рук вырвет воздушной волной от проходящего рядом камнепада. А дальше у Ильи останется так мало закладок и дюльферов, что каждую веревку доведется крепить на одной единственной закладке. А порода горы в этом месте – мрамор черепичный – крошится, как горбушка птичкам, за здорово живешь, и трещин почти нет.

Илья, свешиваясь на всю веревку, примется раскачиваться маятником и простукивать молотком стену. Выстучав самые прочные места, Илья начнет расковыривать там подходящие щели и вбивать туда закладки, словно откладывающий яйца короед. И вдобавок веревки будут становиться все короче, ведь придется отрезать куски на петли.

Глава 8. Репортаж с мангалом на шее

Некогда это был чудесный дворец, жаль – обветшал сверх меры, будто в нем живут вместо людей знающие кроме португальского немецкий язык призраки. А у этой девчонки внутри словно был встроен рок-эн-рольный моторчик. О том, чтобы двигаться по прямой от точки А до точки Б, и речи быть не могло.

– Фатер любит диско, мутер любит джаз! – напевала Герда, вприпрыжку поднимаясь по шикарной парадной лестнице.

Зыкин еле успевал следом и, перескакивая со ступеньки на ступеньку, успокаивал задетые прыткой белокурой бестией опасно раскачивающиеся на облупленных тумбах щербатые китайские вазы. Снизу за рискованными кульбитами Зыкина широко раскрытыми от ужаса глазами наблюдал лакей в изъеденной молью ливрее. Чересчур даже широко, и чего он так испугался?

– Только лишь грандмутер понимает меня! – Герда оказалась на последней ступеньке и вытворила мускулистыми аппетитными ножками нечто такое, отчего подол неприлично взметнулся, и Зыкин густо покраснел. – Значит, ты из провинции приехал в Рио, чтобы стать знаменитым музыкантом? Безумно интересно, – фройляйн притормозила, поджидая, пока парень уравновесит очередную бело-синюю пузатую вазу. Ножки в невесомых туфельках продолжали притаптывать, словно девчонка мучительно хочет писать.

Валера рвался сказать очень многое. Например, еще раз повторить свою легенду, как он надеялся, способную вывести на заказчика разгрома У-18-Б. И еще хотел добавить, что фройляйн сразила его наповал, и что она – первое серьезное чувство в его жизни.

– Я… – выжал Зыкин, и больше ничего не успел сказать.

– Я-я, дас ист фанташстик! Главное, что ты станешь знаменитым музыкантом, и я буду петь под твой акомпанимент в Ля Скала. А потом ты попадешь в автокатастрофу и лишишься рук, а я буду за тобой ухаживать и кормить с ложечки, – решила за Зыкина Герда и поманила за собой по галерее второго этажа, – Тути-фрутти, тути-фрутти, о ес!

Зыкин чувствовал себя, словно его по макушке шарахнуло радугой. Чтоб не терзала армейская совесть, сам себе приказал считаться в самоволке – первой за службу. И ведь как все странно совпало: убедившись, что хвоста нет, он завернул в ночной бар «Глаукома» и заказал колу. И тут подсаживается эта девчонка и самым недвусмысленным образом его кадрит. А ведь девчонке вроде шестнадцати нет…

Некстати у Валеры проснулась совесть. Вспомнилось полученное через банку сгущенки боевое задание: «Анализ результатов проведенных аналитическими отделами СВР России и ГРУ МО России совместных широкомасштабных исследований политической, психосоциальной, экономической и культурологической ситуаций в мире позволяет сделать однозначный вывод о возможном преступном сговоре группы влиятельных лиц, имеющем целью провести неопознанную акцию по изменению политической и экономической ситуаций в масштабах мирового сообщества (в дальнейшем МС). Вычисленная вероятность того, что способ воздействия на МС означенной группой лиц окажется сродни изложенному в вводной, ч. 1, (см), равна 81%. Методом наложения ситуационной карты на карту мира и путем отсечения заведомо ложных целей поиска, был вычислен эпицентр вероятностной дислокации цитадели сговора: г. Рио-де-Жанейро, Бразилия, Южно-Американский континент, … в. д., … ю. ш. В связи с изложенным в частях 1 и 2 настоящей вводной приказываю…»

– Облади, облада, облада! – спела и сплясала Герда, и ее глаза вдруг оказались в невероятной близости от глаз Валеры. И губы Зыкина разомкнулись под напором девичьего языка. Но поцелуй был краток, и уже снова литые ножки Герды выписывали кренделя, – Облади, облада, облада!

И опаньки, совесть Валеры вырубилась, будто от чрезмерного напряжения перегорел диод. В конце концов он – в самоволке. Раз в тысячелетие можно? А снизу за происходящим широко раскрытыми от ужаса глазами наблюдал лакей. Лучше бы он дорожку рассыпанных кем-то таблеток подмел. Герда показала лакею кукиш, и вдруг ее движения стали плавными и томными:

– Не в службу, а в фройншафт, сходи вон в тот зал, а то я сама боюсь, – безупречный пальчик с розовым ноготком, за который и жизнь не жалко отдать, указал цель, – И возьми ключ от моей комнаты. А то мой дедушка – вредина. Он против, чтоб я приводила мальчиков, и вечно ключи прячет.

Зыкин не насторожился. Ничего подозрительного он не заметил, и ничто ему не подсказало: «Будь бдителен». Разве что на этаже напрочь отсутствовала прислуга, да и убирали тут Бог знает в каком году. Стены испещрены проказой трещин. Люстры, наверное, навсегда погрузились в траурную дрему. Окружающий сумрак сгустился до такой плотности, что поневоле хотелось пырнуть его десантным ножом. А чудом просачивающийся свет преломлялся в карминных-бордовых-пунцовых витражах, и от этого пространство казалось забрызганным кровью. Может быть, у слуг бессрочная забастовка?

Беззаботной походочкой Зыкин отправился в указанном направлении. Только очень ему не понравилось замытое пятно перед входом в хранилище ключей. Но мало ли что здесь замывали, может, кофе пролили? Ведь в Бразилии все на кофе с ума поехали. Он решил не касаться медной, в лишаях зеленки, дверной ручки, а толкнуть дверь плечом – просто так, без подтекста.

Дверь поддалась с занозящим нервы скрипом. В этом зале царило еще большее запустение, чем в галерее. Тяжелые портьеры на высоких окнах провисали под слоем пыли. Углы под потолком затянуло паутиной, и в паутине заседали огромные мохнатые пауки. Откуда-то, или из под портьер, или из под плинтусов веяло ледяным холодом. Спрессованный в брикеты мрак заполнял ниши.

Только если приглядеться, можно было различить, что под пластами пыли пол сложен из отдельных плит, и на каждой плите вырезана латинская буква. Там, где алфавит кончался, вдоль стен спали неудобные готические стулья, и на каждом покоились музыкальные инструменты: флейты, мандолины, тромбоны… А в центре зала перед отражающим мир черным лаком настоящим гробом на музыкальном пюпитре поверх раскрытой нотной тетради лежал старинный медный ключ.

Очень Зыкину нравилась Герда, сердечко сладко екало и замирало. Настолько Зыкину нравилась Герда, что он не прямиком замаршировал к пюпитру, а именно по плитам, содержащим буквы имени девчонки. «G» – «E» – «R» – «D» – «A». Буква «А» аккуратно оказалась перед пюпитром. Зыкин мельком глянул на ноты. Это был похоронный марш «Ту сто четыре – самый лучший самолет…»

Он будто только что и не вышагивал по мрачному залу. Не шевельнулись на постах пауки, не взмыло ни одно облачко пыли, жирная тишина продолжала величественно царствовать.

Просто так взять ключ показалось Валере неприличным. Он представлял себя кабальеро, знойной севильской ночью прокравшимся в опочивальню прекрасной дуэньи. А какой же кабальеро не оставит после себя пустячок на память? Зыкин порылся по карманам. Оставлять монетную мелочь было пошло. И тогда его рука, не дрогнув, нащупала бляху от солдатского ремня с выштампованным родным двуглавым орлом. Эту бляху Валере вручил Кучин и строго настрого потребовал, чтобы салага штампованную выпуклость с бляхи сточил, а вместо нее выпилил точно такого орла из мельхиора и припаял. Потому что Кучин – крутой старослужащий, и в падлу Кучину носить уставную бляху.

Зыкин вздохнул – конечно, Кучин его потом убьет, повесит и затретирует. Но сейчас Валера был кабальеро, никого и ничего не страшащийся. По этому бляха под лозунгом «Здесь был Вася» легла на ноты, а ключ перебрался в ладонь Зыкина.

И опять сонный зал стоически перенес святотатство, кажется, только в одном из углов самый нетерпеливый паук алчно потер лапки.

Гордый и гадающий, какой бы еще подвиг совершить ради прекрасной дамы, боец Зыкин и сам не заметил, как отпрыгал назад по плитам с буквами фамилии подружки: «H» – «O» – «F» – «F» – «E» – «R». На букве «F» он подпрыгнул дважды, словно радующийся жизни козленок. И ногой с пушечным грохотом захлопнул за собой массивную дверь. Спи дальше, паучье племя.

Лицо у Герды, когда Зыкин вернулся, победно сжимая ключ в руке, стало таким, будто она увидела Валеру впервые. И дальше, пока они рука об руку, краснея удушливой волной и слегка соприкоснувшись головами, семенили по галерее, Герда больше не приплясывала. Через каждый второй шаг она поднимала на Валеру по-джакондовски загадочный взор, и от девичьего внимания у бойца навзрыд пела душа.

– Значит, ты подыскиваешь импресарио, который бы отправил такого симпатичного мальчика в турне по экзотическим странам вроде России? Какая прелесть.

– Я… – сказал Зыкин, и удивительное дело, его не перебили, – Я именно за этим приехал в Рио-де-Жанейро. Из… Из… Из маленького городка на берегу Парнаибы.

Ключ оказался не востребован, поскольку дверь в покои девушки была не заперта. Знаем, знаем – девичья память. Зыкин вошел и зашлепал ладошкой по стене в поисках выключателя. Выключателя не нашлось. Вошла девушка, и зажегся свет. Какой конфуз, Зыкин искал выключатель на уровне плеча, а тот, оказывается, по евростандарту прилепился на уровне бедер. Так русские разведчики и засвечиваются.

Валера замер, смущенно покашливая, но не потому, что чуть себя не выдал. Прямо под ногами расстилалась тигровая шкура, по которой в художественном беспорядке были разбросаны ажурные чулки, воздушные трусики и шелковый бюстгальтер. Герда словно не заметила авральной растерянности парня. Она прошуршала к выстроившейся на верхней крышке пианино коллекции кукол и нажала крайней левой, одетой под мальчишку во фрак, Барби вниз рученку с игрушечной дирижерской палочкой. Словно поздоровалась, или сыграла с одноруким бандитом.

Неведомо откуда заструилась музыка. Вагнер. «Полет валькирий». Из стены, сминая нафиг тигровую шкуру со всем содержимым, выехала огромная застеленная пурпурным атласом кровать с пологом. А с другой стороны выкатил, будто его от досады пнули, сервировочный столик на присвистывающих колесиках. И на столике этом мелко завибрировали два хрустальных бокала и в серебряном ведерке среди кубиков льда зеленая бутылка «Дон Перепьена».

– Главное, чтобы будущий знаменитый музыкант умел открывать шампанское, – мурлыкнула Герда, и глаза ее хищно сузились. Эта бутылка стоила ее дедушке даже дороже, чем настоящий «Дон» не только из-за того, что в шампанское был подмешан диоптригидрат борной кислоты. А и потому, что под фольгой оплетающая пробку проволока была не простая, а колючая. И шипы смазаны ядом кураре.

Зыкин доверчиво улыбнулся, беспечно поднял бутылку и, не заморачиваясь, лихо снес горлышко пониже фольги ребром ладони. Герде оставалось деланно рассмеяться.

Отравленное шампанское залило половину сервировочного столика, но и бокалы успели наполниться.

– Давай выпьем за тебя. За то, чтобы ты стал великим музыкантом! – предложила Герда и жадно уставилась не на свой бокал, а на бокал Зыкина.

Валера может и выпил бы с превеликим удовольствием. Да вот конфуз, его дедушка считал, что Россию до нынешнего бардака довело именно пьянство. По этому, когда провожал парня в армию, взял твердое мужское слово, что пока Валера бдит на страже Отечества, ни капли спиртного в рот не примет. Так что мегатоннику пришлось напрячь извилины, дабы и честь не уронить, и девушку не обидеть.

– Какая у тебя великолепная коллекция кукол!

– Правда? Тебе нравится? А другие парни дразнятся, что я до сих пор в куклы играю. Дураки. И я им за это жестоко мщу!

– Мне кажется, ты не умеешь быть жестокой. И еще мне кажется, что вон та кукла очень похожа на тебя.

Выстроенные шеренгой и одетые в самые неожиданные наряды (от джинсового комбинезончика и клетчатой ковбойки до бикини) Барби смотрели на Валеру с ревнивой ненавистью. Или ему так только казалось? Нет, действительно, это были не обычные Барби из магазина. Явно, это были коллекционные экземпляры, и их ваял художник с больной психикой. Только у психопата могли получиться куклы с такими безжалостными улыбками.

Герда, поймавшись на уловку, оглянулась, и Зыкин успел выплеснуть змеей шипящее шампанское под кровать. Герда посмотрела на пустой бокал Зыкина и облегченно вздохнула, будто исполнилась самая заветная девичья мечта. Посмотрела в глаза Зыкину, ища там отгадку какой-то страшной девичьей тайны. Посмотрела на пустой бокал Зыкина, но уже иначе, будто на предателя. И хрипло прошептала:

– Тебе сейчас ничего не хочется?

– Хочется, – так же хрипло признался Валера, – Скажи, у тебя есть парень?

– Пока еще есть, – загадочно ответила и по-девичьи стыдливо опустила озорные глазки к пустому бокалу Герда Хоффер.

– А кто он? – насупился Зыкин.

Лицо Герды снова оказалось близко-близко от лица Зыкина, и губы прошептали на самое ухо юноше:

– Ты.

А дальше она опрокинула мегатонника на атлас кровати и оседлала, будто собиралась сделать утопающему искусственное дыхание. И руки мегатонника запутались в кружевах ее наряда. И тысяча фейерверков полопалась мыльными пузыриками в голове Валеры.

– Не спеши! – урезонила парня девушка. Откуда-то в ее пальчиках забряцали четыре пары полицейских наручников. И этими наручниками она ловко приковала Зыкина к кровати. Сперва правую руку, потом левую руку. Сперва правую ногу, потом левую ногу. При этом у девчонки было такое серьезное лицо, будто она глотает противозачаточную пилюлю.

А над всем царила мятежная музыка Вагнера. И Герда, встав, принялась перед кроватью под Вагнера танцевать теперь уже не ломанный рок-н-ролл, а нечто модерново плавное. Ее бездонные глаза сияли солнцем в омутах, ее ресницы трепетно вздрагивали пугливыми ночными мотыльками. Девичьи руки скользили по упругому телу, касаясь самых заповедных земляничных полян и накапливая статическое электричество. Безупречные линии тела свивались в призывные, вслух не высказанные, но неоновыми рекламами отражающиеся в глазах Валеры, слова. Раз, и на пол со сладким шелестом заструилось кружевное платье. Два – и в сторону смятой гармошкой тигровой шкуры порхнула невесомая ночная сорочка.

Повернувшись бархатной спиной к прикованному пленнику, а лицом к выстроившимся на пианино куклам, и выписывая спелыми бедрами петлю Гестерезиса, девушка расстегнула лифчик, и Зыкин вдруг понял, кто на самом деле убил Кеннеди.

Герда зашвырнула бюстгальтер на люстру. Она знала, что делает. Пальчиком левой руки поддев резинку, юная соблазнительница под звуки «Полета валькирий» стала приспускать трусики.

Она изнемогала от желания, чуть коленки не подкашивались. Она была уверенна, что куда бы теперь не нацелила правую руку, паренек этого не заметит. По этому правой рукой она нажала ручку крайней в ряду правой куклы – Барби в свадебном наряде. Кукла оказалась с секретом. Кукла раскрылась, будто футляр контрабаса. Внутри игрушки хранился кинжал с золотой надписью «Фюр Дойчланд» и свастикой на рукоятке [38].

Девушка выскользнула из трусиков и повернулась к парню, пряча кинжал за спиной. И от растерянности кинжал выронила, потом что надежно припаркованный гость каким-то неведомым образом освободился от оков и теперь страстно дышал прямо перед ней уста в уста.

И только она повернулась, он, смущаясь смотреть на слепящую белизну упругой девичьей груди, тем не менее обнял нежно, но безоговорочно, и увлек соблазнительницу к кровати. Прежде чем их закружила волна безумства, испепелили молнии дурманной агонии, и засосали злозыбучие пески страсти, Зыкин успел прошептать:

– Извини, я не мог больше удержаться в полицейских рамках…

А когда буря стихла, и два изможденных тела распались, будто лепестки отцветшей розы, Герда Хоффер поняла, что втрескалась по уши в загадочного будущего великого музыканта из маленького городка на берегу реки Парнаиба. И, ластясь, словно сиамская кошка, прошептала:

– Милый, как тебя зовут?..

…Вообще, музыкальная жизнь в Бразилии била ключом, и сегодня под этот гаечный ключ угодил Евахнов. Стоило в первой лавочке генералу заикнуться, будто он «импресарио из далекой заснеженной России», как напрочь не врубающиеся по-русски местные воротилы шоубизнеса стали прекрасно все разуметь и взяли генерала в плотное потное кольцо.

Далее Евахнову пришлось выпить пять рюмок теплой текилы на брудершафт и тут же в задней комнате начать прослушивание. Щуплая, вроде бы чахоточная, девушка с гитарой, поющая под Шаляпина русские народные песни – это раз. Трио обнаженных по пояс мулатов, топчущих степ босыми пятками и лихо вопящих: «На Дерибасовской явилася холера…» – это два. Оперная дама с бюстом внушительней, чем купол Капитолия, сонно нашептывающая: «Дети разных народов, мы мечтою о мире живем…» – это три. Невзрачный типчик с золотым зубом, аккордеоном и попугаем, тип мучил аккордеон, а попугай орал матерные частушки – это четыре. И на бис пятилетняя девочка в бантике, исполнившая по стойке смирно три хита Майкла Джексона – это пять.

Чтобы вырваться из трясины шоу-бизнеса Евахнов подписал загадочную бумагу и даже вручил мачехе пятилетней девочки аванс. А вот что делать дальше, хоть убей, не смог изобрести. Куда было податься сбежавшему от воротил бедному Евахнову тоскливым бразильским вечером? И начатое в парке случайное знакомство вспомнилось как нельзя кстати.

Евахнов почему-то представлял, что его, мягко сказать, тучный собеседник прописан в одно-, максимум, двухкомнатной квартире. Оказывается, генерал крепко ошибался.

Хозяин дворца Мартин только что завершил телефонную беседу. По иноземному генерал Евахнов нихт ферштейн, но расшифровал то и дело мелькавшие в разговоре популярные названия компаний: «Орифлейм, Абсолют, Азербайджан Алюминеум…». Телефонный собеседник явно взбесил фрица. И отключивший телефонную трубку ганс с трудом соблюдал законы гостеприимства:

– Кому, как не вам, знать, сколь ценно хорошее оружие? – зловеще прохрюкал ларингофон, и немец откинул затылок на мягкий подголовник. А эхо подхватило безжизненный голос и растасовало по нишам.

В гости Евахнов явился в личине и с документами Лопушанского. И теперь генералу послышался намек, настолько недвусмысленный, что под мышками засвербело.

– А с чего это вы, уважаемый, взяли, будто я должен об этом знать? – отринув дипломатические выкрутасы, рубанул генерал и попытался поймать взгляд хозяина дворца.

Не тут-то было. Веки расплывшегося по стилизованному под пожарную машину креслу немца смежились. Показалось даже, что фриц от немощности задремал. И даже ближайший телохранитель движением фокусника невесть откуда обрел пухлую подушку, чтобы подложить герру. Но подушка не понадобилась.

– Какой же руссишен не любит меткой стрельбы? – нет, не заснул хозяин. Не поднимая век, отекшей ладонью он ткнул мимо застекленного стенда с выборкой российского стрелкового оружия командного состава за 1945 – 2000 года.

Оказалось, инвалид Мартин прописан в ветшающем, но еще вполне помпезном двухэтажном палаццо с мрачными витражами, мертвыми фонтанами, ротой замерших смирно телохранителей в тирольских шляпах, кожаных шортиках и гетрах. И даже, едрить его в холку, просто мистическое совпадение какое-то, нескромным частным оружейным музеем в целое крыло дворца.

Запах оружейного масла привычно ершил носоглотку, хотя старинное и самое современное оружие красовалось в пыленепроницаемых настенных стеллажах. Холодный неоновый свет подчеркивал равнодушную готовность орудий убийства. Здесь хранились и рейтарские через ствол заряжающиеся пистоли, и ганзейские аркебузы, и дамские браунинги с перламутровыми рукоятками эпохи освоения Дикого Запада. И конечно же здесь присутствовали все последние новинки безжалостной стрелковой мысли.

Экскурсия двинулась в сторону лесенки вывешенных модификаций М-16.

– Если вы русский, то как без оружия защищаетесь от забредающих на околицу ваших городов медведей-шатунов? Успокойтесь, дорогой друг, вы, русские, такие доверчивые, а я всего лишь шутил. Но поверьте, стоит почитать то, что в газетах пишут о России… Для рядового бразильца Россия – это страна, где много диких медведей, – мотор кресла навязчиво залопотал, и экскурсовод покатил дальше от стенда к стенду, от экспоната к экспонату, теряя на узорный гранит сочащуюся дорожку пилюль из какого-то тайника в кресле.

Генерала подмывало внимательней «порассмотреть» именно российские пистолеты, именно командного состава, именно выпуска до 2000 года. Ведь как раз за таким пистолетом, правда, с конкретным номером, он и отправился на край света. Но пришлось покорно следовать за хозяином.

У инвалида опять зазвонил телефон.

– Я?

– Герр Мартин, – доложил начальник личной охраны, – Нам удалось похитить секретаршу Бруно. Она может что-нибудь знать.

– Передайте камердинеру, чтоб к ужину приготовил мне черный костюм и траурную повязку, – распорядился немец и отключился.

Стены упирались в гнетуще нависающий шершавый потолок. И генералу мерещилось, что все вороненые экспонаты лишь притворяются спящими. А на самом деле только и ждут, когда гость потеряет бдительность, чтоб тут же плюнуть в затылок свинцовым грузилом. И еще казалось, что толстый шваб чуть ли не есть тот самый злодей, который наслал чернокосых валькирий на У-18-Б дабы похитить табельный пистолет в коллекцию. А теперь злодей измывается и умышленно водит вокруг да около, не давая шанс рассмотреть российский стенд.

– Здесь у меня, – хвастливо гнусавил ларингофон, – собрано все неординарное, что рождал пытливый инженерный разум в двадцатом веке. Слыхали о ракетном пулемете, избирательно поражающем противника по рассовому фактору? По цвету глаз? По составу пота в подмышечных впадинах? [39] – словно умышленно отвлекая товарища Евахнова от собрания советского оружия, вещал хозяин коллекции.

– Лженаука какая-то. Или опять ваши шуточки? – недоверчиво хмыкнул генерал, а сам вперился глазами в уходящий под потолок черный ряд М-16 [40]. Неужели правда, неужели америкосы так далеко шагнули?!

Липовый господин Лопушанский смотрел и узнавал. Это – М-16 с ходом нарезки 305 мм. Это – приметный по необычному пламегасителю укороченный карабин для мотопехоты, десантников и спецназа на базе М-16. Это – М-16А2 под стандартизированный в рамках НАТО в начале 80-х патрон М855. Ракетного пулемета наметанный глаз пока не находил.

– Лженаука? А если я вам сообщу, что разработка данных моделей велась японцами в 1942-1943 годах. И модели не были внедрены только потому, что климатические особенности войны в джунглях и меж лагунами – не позволили. Кассетная ракета ржавела в три дня и намертво клинила. А как вы помните, японцы всерьез не воспринимали угрозу с Севера. Они полагали, что совладают с русскими столь же легко, как и в 1905-ом. Когда же микадо опомнился, было поздно. – Кресло шустро развернулось на месте, и жирная рука указала на противоположную стену.

Генерал успел идентифицировать автоматический пистолет системы Намбу «94-го года мэ и-дзы» [41]; револьвер системы Хино – своеобразная переделка на самурайский вкус Смита и Вессона; одну из модификаций карабина Арисака… Взгляд генерала так и не успел вычленить загадочный ракетный пулемет, потому что кресло опять проворно укатило вперед, и пришлось догонять.

Он меня провоцирует, решил генерал. Еще бы понять, на что он меня провоцирует?

– Коллекционирование якобы фантастических идей оружестроения сослужило мне добрую службу, – хвастался немец, – Кстати, коль уж мы у японских стендов, задам вам щекотливый вопрос. На кой хрен, спрашивается, американцы провели атомную бомбардировку Японии, хотя победа была у них в кармане? Скажете, чтоб все остальные сюзерены поняли, кто теперь в мире хозяин? Ошибаетесь, чуть погодя группа Филби [42] доложила ответственному тогда за ядерный проект русских Берии, что американцы израсходовали весь ядерный боезапас.

Евахнов-Лопушанский пожал плечами. Какое ему дело до Берии?

– А доводилось вам слыхать о стрелковом СТРАТЕГИЧЕСКОМ оружии? Опять скажете «лженаука»? – от Мартина не ускользнуло, что гость не рад покидать стенд с советским оружием. Почему он хотел там задержаться? Может быть, в договоренное время гость должен из ближайшего окна подать сигнал сообщникам? Или в обслуживающий персонал затесался изменник и где-то рядом с советским стендом оборудовал тайник с шифровкой для гостя?

– Я лучше воздержусь от комментариев.

Отказывается от комментариев. Боится себя скомпрометировать. Боится выдать свои подлинные намерения? Почему он только что утер лоб платком? И хозяин коллекции продолжал бахвалиться:

– А вот еще один из раритетов. Итальянская винтовка системы Скотти со спецпатроном. И главное здесь не то, что пуля самонаводится на звук работы механизма российских командирских часов. Главное – вопрос. Зачем такой патрон с такой пулей разработали итальянцы?

– Все войны в двадцатом веке макаронники просирали, – угрюмо отчеканил генерал.

– Это как посмотреть, – поморщился хозяин, поскольку итальянцы в двадцатом веке все войны «просирали» в союзничестве с Фатерляндом. И поторопился сменить тему, – Может быть вы заговорите иначе, когда я вам покажу изобретенную в Ватикане снайперскую винтовку, не убивающую офицера, а понижающую в звании. К сожалению действует только на католиков. Зато представляете, какой деморализующий эффект для личного состава?

Генерал открыл рот.

Ларингофон развалившегося в кресле отекшего немца испустил трель, словно зачирикала крымская цикада июньской ночью, и только на десятой секунде не прерывающейся трели стало ясно, что это смех. Хозяин коллекции смеялся, массы жира под свитером ходили ходуном, сиреневые губы тряслись и не могли сдержать наливающиеся в уголках радужные пузыри слюны.

Управляемое нетвердой рукой кресло прокатилось по ногам одного из телохранителей, но тот даже не пикнул.

– Успокойтесь, – наконец через силу выжал хозяин, хотя Евахнов и так был спокоен как соляной столп, – Это всего лишь еще одна моя шутка, – хозяин положения смахнул слезу, отер платком заслюнявленный рот и проглотил маленькую белую пилюлю, – Я люблю добрый немецкий солдатский юмор. И чтоб вы на меня не обижались, я вам покажу кое-что действительно захватывающее. Битте! – и хотя Мартин внешне был в приподнятом настроении, внутренне ему было не до смеха.

Одни люди Мартина весь день провисели на хвосте русского пройдохи, другие спешно перерыли в поисках схожей рожи скопленные досье. И, ужас! Выяснилось, что это собственной персоной командир российского сверхсекретного, якобы напрочь уничтоженного объекта У-18-Б. Как этот русский генерал оказался в Бразилии? Зачем этот русский, досье которого Мартин уже успел вызубрить, оказался в Бразилии? И зачем этот русский генерал выдает себя за цивильного господина Лопушанского?

Кресло подрулило к промежутку в цепочке стеллажей, и немец, с трудом вытянув руку, дернул на стене рубильник над старинным патефоном, очевидно, тоже экземпляром коллекции. Вроде как агитационное оружие.

Сначала не произошло ничего, только где то под полом загудели невидимые моторы, и вибрация через подошвы передалась пяткам Евахнова. Затем большой участок пола отъехал в сторону. Вдруг сам собой заиграл патефон. И генерал оторопело узнал музыку:

Редко, друзья, нам встречаться приходится,

Но если вдруг довелось,

Выпьем за Родину, выпьем за Сталина,

Как на Руси повелось!.. – шипела патефонная игла.

А из провала медленно и беззвучно, победно и величественно поднималась стальная сваренная из рельс платформа. И на этой платформе громоздился огромный, как мамонт, и, как мамонт, нелепый среди пистолетов, карабинов и пулеметов танк. И хотя техническая мысль давно умчалась вперед, бронированный монстр внушал уважение и даже мистический страх. Потому, что это был самый тяжелый, самый мощный и самый непобедимый танк тридцатых годов «Климент Ворошилов».

Генерал вытянул вперед шею, как новобранец на плацу тянет носок сапога в упражнении по строевой подготовке. Но Мартину опять испортил удовольствие телефонный звонок.

– Я?

– Данке шон. Это опять начальник личной охраны. У нас проблемы на юге Италии. Сицилианцы что-то пронюхали и приглашают на встречу. По агентурным данным они намерены сделать предложение, от которого нельзя отказаться.

– Купите тонну сырых карпов и за ночь разбросайте по почтовым ящикам. Адреса сицилианских капо получите в аналитическом отделе. И завтра им уже будет не до нас. Отбой, – вернувшись из эфира, Мартин первым делом проверил, какое впечатление произвел на гостя гусеничный экспонат. С чувством глубокого удовлетворения отметив, что у генерала отпала челюсть, хозяин невинно полюбопытствовал, – Ну как?

– Откуда он у вас?!

– А ведь это тот самый экземпляр, который в тридцать девятом году пытался угнать один горячий финский парень прямо с территории Кировского завода [43]. Финну не повезло, зато повезло мне, – у Мартина заметно улучшилось настроение. Сейчас русский генерал себя выдаст…

– Но как?.. Но откуда..?

Нет, не выдал. Кремень. У Мартина стало безнадежно портиться настроение:

– Мои люди из СССР вывозили машину по частям. Иногда под видом сувениров, иногда под видом запчастей для собственных авто, а иногда и в желудке. Если бы вы знали, во сколько это обошлось… – не без кокетства завершил немец.

И тут у него снова затрезвонил мобильник.

– Алло… Неужели с этим вопросом не потерпеть до ужина?.. Ну, положим, Си-Эн-Эн я не обещал никому… Что значит, хочешь вместо «Тойоты» «Сейку»?.. Лорд, вы затрагиваете интересы других партнеров… Зер гут, вы берете себе «Сейку», издательский дом «Коммерсантъ», прибрежную нефтедобычу Норвегии, но отказываетесь от притязаний на сеть отелей «Шератон» и венгерскую фармацевтику… Черт с ним, с «Шератоном», но фармацевтику я вам не уступлю!.. А это мы обсудим после нашей победы.

Зло отключив телефон, хозяин косо посмотрел на генерала. Но постепенно вернулась улыбка:

– На этом осмотр коллекции можно считать завершенным. Что бы вам еще хотелось увидеть, мой друг? – загадочный русский осточертел Мартину хуже кислой капусты. Но хозяин боялся отпустить гостя в одиночку бродить по коридорам. Мало того, что русский выведает какие-нибудь секреты. Так ведь азиат может встретиться воспитаннице Герде. А это – шлехт. Плохо. Девчонка выросла маньячкой. До бессмысленных убийств сама не своя. А оставлять за спиной неразгаданную тайну все равно, что не вылечить подхваченный в прифронтовом борделе триппер.

– Вы обещали показать псарню.

Зачем при слове «псарня» русский удовлетворенно потер руки? Уже разведал, что хотел, и надеется сбежать? Или у него на псарне встреча со связником?

– Ну, собачек, так собачек, – фальшиво милостиво согласился ларингофон, и коляска развернулась к выходу, – Как все-таки гут, что вы не знаете иностранных языков. Иначе вам бы пришлось услышать столько мерзостей…

Мысль так и осталась незакончена, поскольку у хозяина вновь проснулся мобильник:

– Я? Это ты, Женевьев?. – сразу стал вялым и посерел лицом немец, – С мальчишками покончено?.. В страшных муках?.. – лицо фрица чуть посветлело, но вновь по нему побежала тень, – Какой процент с исландской сельди? Может быть еще и чилийский китобойный промысел!?… А что я скажу желтопузому?.. Если я ему отдам взамен «Двадцатый век Фокс», то что я скажу Паплфайеру?.. Ну хочешь Эльзас и Лотарингию? От сердца отрываю… – услышав ответ, немец посуровел, – А это мы обсудим после нашей победы! – и отключил трубу, и подозрительно покосился на Евахнова. Как хорошо, что эта дубина не смыслит по иноземному. Или смыслит? Нет, нельзя верить даже родной матери, но досье не врут.

Генерал же, закрыв глаза, тряс головой. Опять ему померещился Зыкин. Будто живой. Или не померещилось, будто за оконным стеклом живой Зыкин под ручку со спортивной девчонкой прошествовал к парадной лестнице дворца?

Мартин от бессилия чуть не заскрипел вставной челюстью. Русский зажмурился и трясет головой. Зачем??? Может, у него в ухе приемник, и те, кто заслал сюда русского, вышли на связь, чтоб передать последние инструкции? А вдруг российская разведка уже все знает??? Не может быть!!!

– А ведь я ради пополнения своей коллекции могу отыскать любое оружие на земном шаре, – круто развернул кресло лицом к русскому экскурсовод.

– И даже пистолет Стечкина с номером 87113522764? – прошептал вслух потаенную мечту Евахнов.

– И даже пистолет Стечкина под этим номером! – и вдруг хозяин палаццо обратился к Евахнову с совсем другой интонацией. Это говорил уже окончательно не радушный хозяин, развлекающий гостя, а прошедший огонь и воду интриган. – И все-таки, генерал Евахнов, зачем на самом деле вас заслали в Бразилию? – это говорил уже совершенно другой человек. Человек с глазами не прозрачней пуговиц на мундире. Человек – раздутая водяная мумия.

Мартин вспоминал. В апреле 42-го Гейдрих стал просто невыносим. Он бомбардировал ставку победными реляциями о усмирении чехов в Богемии и Моравии. Он стал открыто подтрунивать над своим шефом Гиммлером, считая, что место начальника Главного имперского управления безопасности у него в кармане. А обожаемый Адольф тыкал успехами Гейдриха в глаза своим старым «серым кардиналам». И тогда произошло то, что должно было произойти. 30 мая 1942 года германское бюро информации опубликовало в Берлине следующий бюллетень «27 мая в Праге неизвестными лицами совершено покушение на имперского заместителя протектората Богемии и Моравии обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха. Обергруппенфюрер СС Гейдрих был ранен, но жизнь его вне опасности. За выдачу участников покушения устанавливается премия в размере 10 миллионов крон». Гейдрих долго цеплялся за жизнь, но… 4 июня скончался. Вскрытие показало, что он умер от воспаления клетчатки средостения. А через неделю Гиммлер и Борман снова стали отпетыми врагами. Отпала надобность в дружбе. Так и с русским. Придется опять себя пересиливать и терпеть, ведь эта дружба на три дня.

Будто кто-то шарахнул Евахнова полным песка мешком по голове, будто сел на осиное гнездо генерал. Будто целая свора доберманов разом набросилась и давай рвать на куски, так опешил от бронебойного вопроса генерал. Его инкогнито было раскрыто, словно гроб с сановным покойником в Колонном зале Кремля.

– Чтобы вернуть свое табельное оружие, – еле смог выжать сквозь зубы ответ русский генерал.

Некое время царила гнетущая тишина. Телохранители целились в Евахнова пока только зрачками. Пожарное кресло развернулось и подвильнуло к Евахнову вплотную.

– Давайте заключим пакт. Вы гостите у меня три-четыре денька, а по истечении этого срока я вручу вам искомый пистолет Стечкина, – не поверил легенде россиянина Мартин и решил на всякий случай оставить того при себе на виду. А за ужином Борман уж как-нибудь найдет способ подсыпать лазутчику сыворотку правды. И узнает всю подноготную без негигиеничных пыточных процедур…

…«Сыворотка правды» – вещь, конечно, ядреная. Но для мегатонника она по барабану. Потому что с 98-го отряд последнего рубежа взял на вооружение испытанную в полевых условиях методику защиты от этой сыворотки Анатолия Хутчиша [44]. Однако, никто не учил мегатонников защищаться от более опасной сыворотки – сыворотки любви».

Пропитанный этой отравой до дрожи в коленках Валера ранним утром выбрался в сад. «Я вернусь, когда вечер позолотит верхушки деревьев!» – мысленно продекламировал Зыкин и отправил воздушный поцелуй колыхнувшейся шторе окна второго этажа.

В душе бойца творилось что-то невероятное. Наяривали скрипки, ухали литавры и трубили фанфары. Тело сладко ныло, и, может быть, именно по этому Валера не замечал ничего вокруг.

Он не замечал щебета проснувшихся птиц в ветвях обступивших палаццо кленов; не замечал благоухания азалий и родендронов на окружающих дворец клумбах. Не замечал щелканья ножниц подстригающего живую ограду садовника. Зыкин не смотрел под ноги, и в какой-то момент усыпанная гравием дорожка вдруг свернулась в рулон… А сам боец оказался подвешенным между небом и землей. Подвешенным и раскачивающимся в надежной капроновой сетке.

И тогда Валера наконец оценил и благоухание цветов, и запах пота, исходящий от трех вынырнувших из кущей местных аборигенов; услышал и птичий щебет и довольное гаденькое подхихикивание. Какое счастье, что окно Герды осталось далеко за ветвями деревьев, и она не стала свидетелем позора!

Двое ослабили веревку, приспустили сеть пониже к земле. Третий – самый рослый – смотрел на происходящее, сложив руки на груди.

– Кортес нам приказал ловить незнакомых белых обезьян, которые выходят из палаццо в одиночку, и мы поймали белую обезьяну. Хау. – на диалекте племени бороро величественно произнес рослый. Он был не только выше подельников, но и массивней.

– Теперь нужно съесть белую обезьяну! – счастливо улыбнулся тщедушный индеец, – Зажарить и съесть!

– Но Кортес нам не приказывал его есть, – засомневался третий в компании, с непропорционально длинными волосатыми руками, – Почему мы должны его есть?

– Потому что это вкусно! – счастливо улыбаясь, парировал тщедушный. Судя по манере сопровождать каждое слово каким-нибудь движением, этот воин в бою был не менее опасен, чем камышовая кошка. И задубевшие шрамы на его ладонях тому лишнее подтверждение.

Длиннорукий почесал затылок, согласно кивнул и достал из-за пояса каменный нож.

Рот Валеры от стыда наполнился горечью. Какой он ужасный лопух! Тело зазудело от стыда, будто за шиворот высыпали полкило термитов. Так худо российскому пареньку не было с американской командировки. Чтоб не засветиться, он тогда ночевал в зоопарке. И вот спросонья перепутал клетку канадских волков с вольером для скунсов. А через час незыблемо требовалось появиться на рауте в Белом Доме при фраке и прочих великосветских атрибутах. Как он выкрутился, не описано ни в одном рапорте.

А закутавшиеся в пончо индейцы продолжали упоенно выделять слюну.

– Белые пришли в наш край много веков назад оттуда, откуда восходит Солнце, – заговорил рослый, – И наши предки поверили белым. Но, спросим мы себя, разве так же хороши дела белых людей, как дела согревающего землю и дарующего жизнь всему Солнца? Нет, ответим мы, не так хороши их дела, а помыслы еще гаже. Много веков наш народ изнывает, исполняя прихоти белых. Наши женщины разучились ткать пальмовые юбки и варить сладкую настойку из жуков неп-дия, наши дети курят и не уважают шаманов, могилы наших предков осквернены. И тут к нам пришел Кортес. И сказал он, что научит даже самых слабых духом, как надо побеждать белых их же оружием. – индеец упирался ногами в землю, будто древний бог. Казалось, никто и ничто не могло поколебать его убеждений. Коричневую, почти черную, кожу облизывали первые робкие лучи Солнца. Могучие мышцы не вздувались, желваки по скулам не шныряли. Только розовые искры застряли в антрацитовых зрачках, – И пообещал Кортес, что скоро не останется в нашем краю ни одного белого кроме тех из их женщин, которых мы сами пожелаем оставить и запереть в публичных домах. Поэтому мы поклялись выполнять приказания Кортеса. И если он нам велел поймать незнакомую белую обезьяну, мы поймали белую обезьяну. Но Кортес нам ничего не говорил о том, что мы должны съесть белую обезьяну. И поэтому мы не будем есть белую обезьяну. Хау.

Длиннорукий смущенно сунул каменный нож обратно за пояс. Тщедушный подпрыгнул от возбуждения на месте. Счастливая улыбка покинула его медное лицо:

– Кортес пообещал нам, что вернет законы предков. И никто из нас не посмеет заявить, что законы эти были дурны. До тех пор, пока сюда не явились белые, по сельве бродили тучные стада оленей, в джунглях водилось много тапиров, реки были полны пресноводных дельфинов, из шкуры которых получались прекрасные не пропускающие влагу бурдюки. А лианы на деревьях были толще в два раза! – жилы толщиной со шланги выступили от праведной ярости на шее индейца, ногти заскребли край пончо, сгорбленная от невзгод спина изогнулась еще больше, будто камышовому коту перешел дорогу дикобраз. Теперь индеец выглядел, как туго скрученная пружина. Пружина из колючей проволоки, – Поэтому, в соответствии с древними законами… Если мы собираемся вернуться к жизни по древним законам… И если нам хоть самую малость дороги древние законы, мы должны белую обезьяну съесть. Зажарить и съесть!

Длиннорукий согласно кивнул и достал из-за пояса каменный нож. Его руки восхитили бы любого скульптора. Его руки сделали бы честь любому музею антропологии. Под обветренной кожей шатунами переливались узлы стальных мускулов, а рассвет серебрил бурно покрывающую кожу шерсть.

Это просто кошмар какой-то, как стыдно было Валере Зыкину. Кровь буксовала в жилах, и крошились во рту сжатые намертво зубы. Мальчишка, разгильдяй, сопляк! Он забил болт на службу и поставил под угрозу срыва выполнение боевого задания. Он наплевал на долг воина! Он ради юбки преступил клятву мегатонников.

Все так же держа руки сложенными на груди, самый рослый прокашлялся и опять заговорил:

– Когда я был маленьким, не прошедшим обряд инициации мальчиком и бегал без набедренной повязки, однажды я чуть не наступил на каскавелу [45]. Каскавела зашипела, подняла голову из травы, и долго-долго мы смотрели друг другу в глаза. Но змеи – мудрый народ, и это была правильная змея. По этому она не укусила, когда поняла, что я достаточно напуган. Когда я был немного постарше и полюбил прокрадываться на женскую половину деревни, однажды ночью мы нос в нос столкнулись с леопардом. Леопард зарычал и, видя, что я достаточно напуган и не собираюсь атаковать, развернулся и скрылся в джунглях. Когда я уже был зрелым мужчиной, в одном из кабаков Эста-Разторо я перебрал огненной воды и начал буянить. Вышибала отколотил бедного индейца и вышвырнул на улицу, но не стал вызывать полицию. Так что за прожитые годы у меня было вдоволь учителей, которые научили делать то, что необходимо, но не более. Кортес нам приказал поймать незнакомую белую обезьяну, и мы поймали ее. Но Кортес нам не приказывал сожрать белую обезьяну, и мы не станем ее есть. Хау.

Длиннорукий на эти слова виновато пожал плечами и спрятал каменный нож за пояс. Видя, что теряет позиции, тщедушный залопотал быстро-быстро:

– Вначале мы спустим с незнакомой белой обезьяны шкуру. Шкура хорошая, и из нее выйдет отличный боевой оттобаку [46]. Потом мы сцедим жир в отдельную плошку и отрежем ноги. Эти ноги мы слегка, отгоняя мух, обсушим на солнце и обжарим со всех сторон в жире. Затем положим их в котел и зальем белым пальмовым вином. Добавим мелко нарезанной очищенной мякоти кактуса пейота и черный перец. Потом накроем котел крышкой и будем тушить мясо на медленном огне…

Длиннорукий решительно выхватил нож из-за пояса, и стало ясно, что уже никакие разумные доводы его не остановят.

– А лопатка! – захлебывался слюной тщедушный, – Боже мой, что мы сделаем с лопаткой! Отделим ребра и выбросим собакам, мясо просолим и посыплем красным перцем. В оставшемся жире обжарим стебли – только белую часть стебля! – мелко нарезанного лука, добавим рис и тоже обжарим!

Три гибких, будто отлитых из сока каучукового дерева, индейца, три крепко сложенных, словно пумы, индейца, судя по угадывающимся торсам и проступающим контурам мышц – мастера капоэйры [47] были для Валеры, даже для упакованного в сеть, тьфу. Семечки. Не из-за нелепого плена стегал себя последними словами боец Зыкин. А потому клял себя Валера, что, увлекшись амурными забавами, прозевал глобальные перемены, случившиеся с окружающим парком и палаццо, в котором россиянин провел ночь.

Самый рослый, пусть лицо его хранило печать непреклонности, невольно облизнулся. Длиннорукий шагнул к подвешенному пленнику.

– Затем мы снимем рис с огня и добавим мелко нарезанную печенку. Уточняю, предварительно сваренную мелко нарезанную печенку. Неплохо бы еще копру [48] и петрушку, но кажется, у нас не осталось ни копры, ни петрушки…

– Стоп-стоп-стоп! – на чистом наречии бороро подал голос из сетки Валера Зыкин, – Да ты, меднокожий брат, ничего не смыслишь в кулинарии. Ты еще должен был мелко нарубить дюжину вареных яиц. И, кроме того, без масла у тебя все пригорит.

– Можно подумать, – надменно процедил тщедушный индеец, – Какая-то незнакомая белая обезьяна понимает в приготовлении человечины больше меня, Зуба Бобра!

– Я тебе – не какая-нибудь белая обезьяна, а ученик великого доктора Мабузе! – выпалил Валера первое, что пришло в голову, – И кроме того два года я прожил в селении африканских пигмеев, больших док в приготовлении протеиновых блюд.

– А кто такой этот доктор Мабузе? – почесал каменным ножом поясницу длиннорукий.

– Зажарить и сожрать!

– А на твоем месте я вообще помолчал бы! – деланно осерчал Зыкин, – У тебя на правом плече вытатуировано, что ты промахнулся в большой охоте на кайманов!

– Откуда ты знаешь!? – смутился тщедушный.

– Я это знаю потому, что Мабузе – это самый великий татуировщик Старого и Нового Света, – принялся объяснять пленный, но не тщедушному, а рослому, – Кстати, дружище, узор на твоей левой ноге выколот с ошибками. Завитки должны поворачивать вправо, а не влево.

– То-то я сомневался, – наконец расплел руки рослый, – а он мне «так модно», «так модно»…

Вот что прошляпил Зыкин. Сегодняшний палаццо отличался от вчерашнего, будто венецианская гондола от авианесущего крейсера «Москва». На черепичной крыше выросли дамские шляпки локаторов и камышовые заросли антенн. Стены дворца обросли навесными сегментами танковой брони, судя по ТТХ [49], снятой с «шерманов». Окна ощетинились хоботками спаренных пулеметов типа «Це-це». Через тропки залегли защищенные металлической оплеткой кабели. И в четырех местах из благоухающих азалий выглядывали сырые бетонные бока за ночь воздвигнутых дотов.

Это значило, что таинственный враг отбросил маскировку, то есть перешел в наступление, то есть приступил к последней фазе операции. И ведь если б не ураганное любовное приключение, Валера бродил бы себе по ночному Рио и наверняка не прозевал начало превращения палаццо в крепость. Обострившееся звериное чутье, в котором он был силен, не позволило бы. И, возможно, сочинил бы Валера способ сорвать планы врага банальной диверсией.

– А вот… А я… А вы не могли бы объяснить, что значит этот вытатурованный перстень? – протянул вперед растопыренную пятерню длиннорукий, – Мне ее сделали без спросу, когда я перебрал поганок перейро в одном из притонов Рио.

– А эту наколку я бы рекомендовал свести марганцовкой. И лучше никому из твоего племени не знать, что она обозначает.

Длинный спрятал руку за спину. Давно оброненный каменный нож неразличимо смешался с гравием дорожки…

Уже через минуту лишенный пут Валера Зыкин обнимал новых приятелей за плечи и вкрадчиво соблазнял:

– Друзья, вы не представляете, насколько далеко вперед шагнула татуировочная мысль. Ведь что было раньше? Некультурные граждане безо всякого художественного образования и вкуса татуировали некультурных граждан в антисанитарных условиях. Кожа перед татуировкой не протиралась концентрированной огненной водой пинта. Никто не пользовался одноразовыми иглами. А краски? Вы знаете, какие краски использовались? Китайская тушь, турецкая тушь и тайваньская тушь. – Валера был похож на профсоюзного лидера, подбивающего докеров на бессрочную забастовку. Глаза горят праведным огнем, слова отлетают с губ революционной песней, лицо хмурится от заботы о людях, готовых доверить ему свою судьбу, – Зато сейчас повсюду открываются специальные кабинеты, все стерильно, все в белом. И не надо верить досужим пустословам, будто тату выходит из моды. Появились рельефные татуировки [50], и любой желающий может заказать себе под сердцем хоть уменьшенную копию барельефа вырубленных на скале американских президентов, хоть имя девушки рубцом, чтоб на два сантиметра выступало над уровнем кожи. А голография? Вы знаете, что такое голография?

– Я знаю, – скромно потупился самый рослый.

– И я знаю, – пискнул тщедушный, но Зыкин его как бы и не заметил.

Зыкин говорил, продолжая обращаться к рослому:

– Голография – это последнее веяние, самый писк в тату. Я могу вытатуировать бабочку, и будет казаться, что она, словно живая, сидит у тебя на плече и трепещет крылышками. Я могу вытатуировать у тебя на ладони купюру в сто пессо, и всем будет казаться, что ты сказочно богат. Еще я на другой ладони вытатуирую пистолет, и ты сможешь грабить банки абсолютно безоружным. Хочешь голографическую татуировку? – как удав, посмотрел Зыкин в глаза рослому.

– Я, если можно, хочу бабочку, – застенчиво промямлил рослый. Его угольно-черные глаза смотрели в лазурную даль, и казалось, видели не просыпающийся Рио, а бескрайнюю страну бороро, которой уже нет. Страну, в которой тапиры сами бросаются под копье охотника, веселые женщины с вкусными кореньями возвращаются в деревни, а дети в пыли играют черепами врагов.

– А я – голографические штаны, – робко попросил длиннорукий и посчитал нужным оправдаться, – Чтоб тело не зудело, когда в город приезжаешь. Но если ты такой могучий мастер, почему на тебе самом нет ни одного рисунка?

– Я вынужден скрывать свое искусство от непосвященных хамов. Может быть, тебе когда-нибудь повезет узнать, что у меня изображено на стенках желудка и на печени. Кстати, хочешь, я тебе вживлю под кожу микроаккомулятор и в кожу – узор из лампочек? В темноте ты будешь производить незабываемое впечатление.

Теперь дворец, в котором Зыкин потерял невинность, был не дворец, а по всем правилам военной науки оборудованный штаб уровня командующего группировкой войск. И не оставалось ни на йоту сомнений, что в задании «…о возможном преступном сговоре группы влиятельных лиц, имеющем целью провести неопознанную акцию по изменению политической и экономической ситуаций в масштабах мирового сообщества…» предсказывалось появление именно этого штаба. Теперь было слишком поздно затевать какую-нибудь силовую акцию. Теперь ситуацию мог переломить только хорошо продуманный точечный удар. А чтобы его нанести, прежде следовало внедриться и обстоятельно разведать вражьи замыслы. Так учил непревзойденный Рихард Зорге.

Тщедушный что-либо клянчить не рискнул, он тяжело переживал опалу. Но тут Валера сам дружески хлопнул по плечу тщедушного:

– Так где, ты говоришь, находится база этого вашего якобы всесильного Кортеса? Хочу посоревноваться, кто из нас лучше колет.

– Тут недалече, – торопясь услужить, затарахтел тщедушный. Его испепеленные солнцем щеки нежно зарделась. Щедро бороздившие чело морщины распрямились, и распрямилась от рождения согнутая миллионом унижений спина…

Глава 9. Большой переполох на маленьком земном шарике.

В жизни он привык обходиться немногим. Кровать, тумбочка, пять сейфов, и распатроненная пачка душистого «Беломора» на тумбочке. За окном шелестела непогода, смешивая снег с дождем. Напротив светилось одинокое окно.

Кроме прочих обязанностей на него по линии Кремля взвалили курирование (конечно, негласное) неожиданно хлынувшего потока мемуаров отставных разведчиков. Он неофициально окрестил операцию «ЭксГБционизм» и с удовольствием заворачивал публикации наиболее бесстыдных откровений. Он был чуть ли не последним зубром из старой гвардии, и новичкам любили пересказывать легенду, дескать, это именно он, а не Феклисов под псевдонимом «Фомин» в вашингтонском ресторане «Оксидентал» передал корреспонденту Эй-Би-Си Джону Скали предложения российской стороны по урегулированию Карибского кризиса.

Годы брали свое, нервы уже ни к черту. Непогода отзывалась в костях призраком приближающегося радикулита.

С вечера он засиделся над рукописью расширенных воспоминаний Судоплатова. Из-за прочитанного никак не мог заснуть. Воспоминания кружили локатором. И не отогнать их было ни подсчетом баранов (за каждым бараном подкрадывался бородатый моджахед), ни шифровкой в уме поэмы Пушкина «Руслан и Людмила». А ведь в молодости он легко приказывал себе заснуть на полчаса и просыпался ровно через тридцать минут, ни секундой дольше. Правда, никто не знал, что помогал тому вибробудильник, встроенный в наручные часы, подарок Шандора Радо.

Снег с дождем скреблись в окно, и больше ни единого звука. Спали пять телефонных аппаратов. Ни капель воды из разболтанного крана, ни цоканья ходиков.

Подушка сбилась в кирпич, одеяло шершавым коровьим языком царапало бока, и телефонный звонок оказался весьма кстати. Вроде рекомендации Минздрава пить на подлодке каждый день сто грамм сухого вина, чтоб стронций в организме не залеживался:

– Алло? – поднявший трубку услышал в правом ухе монотонный гудок. Левое ухо продолжало принимать короткие попискивания вызова, и только тогда он понял, что надрывается не обычная связь, и даже не правительственная.

Вызов шел по линии «Мессир». А это значило..! Черт побери, это могло значить все, что угодно.

– Алло? – пробубнил он уже в ту трубку, которую надо.

– Товарищ Серебро, разрешите обратиться? На проводе Пентагон.

Товарищ Серебро, как минимум, сделал вывод, что ситуация «Сенокос» [51] пока не началась. В критическом случае морочили бы друг другу голову по атлантическому кабелю президенты.

– Пентагон, так Пентагон, – вздохнул полуночник и невольно глянул на окно. Но куранты отсюда были не видны, зато было видно светящееся окно напротив, там тоже не спали. Мокрый снег полировал контуры Гранатовидной палаты.

По оптиковолоконной линии сигнал из Кремля перепрыгнул в одну из аудиторий Московского университета. Здесь он был наложен поверх телефонного трепа некоего частного предпринимателя Шляева о поставках запчастей для тракторов и отправлен на коммерческий спутник. Со спутника все еще не отцеженный сигнал перепрыгнул на пост метеонаблюдения под Норильском, а далее достиг застопорившего ход в Беринговом проливе судна «Пуэбло» под флагом ВМФ США. Здесь сигнал был преобразован в цифры вторичного кода и отправлен на станцию перехвата АНБ в Шугар-Гроу, западная Вирджиния. А от туда в подъезд №4 реставрируемого [52] Пентагона.

– Мистер Гризли? – с той стороны обозначили, что намерены воспользоваться речевым кодом «Уолт Дисней» [53], – С вами будет говорить Бобер.

Товарищ Серебро ни как не отреагировал. Он ждал.

– Мистер Гризли, спокойной ночи, – бодренько фыркнула телефонная трубка на отвратительном русском.

– Не «спокойной ночи», а, например, «доброе утро». А еще лучше нейтральное «добрый день», которое сойдет и в три часа ночи, если будишь приятеля, мистер Бобер! – после встречи в Давосе между сторонами сложились вполне свойские отношения.

– Разве? – прибавило интонацию вины в вопрос США, – Неужели я первый, кто заставляет тебя этой ночью продрать глаза?

– Плохая погода, – как бы в оправдание ворчания поделилась Россия, и это было не кодовое выражение. За оснащенным сенсор-глушилкой [54] окном продолжал сыпаться на головы почетного караула ерш из снега и дождя.

– А у нас просто великолепная. Для съемки со спутника, – многозначительно нажало США.

– Что бы там не унюхали спутники, в России фотографировать больше нечего. Все нескромное мы научились прятать под землю.

Коммутатор издал предостерегающий писк насчет того, что разговор превысил тридцатисекундный лимит. Собеседники послушно отключились во избежание. После кризиса 98-го корпоративные разведки мировых бирж охотились именно за подобными разговорами чтобы точнее прогнозировать падение и рост курсов валют.

Адъютант Элрик Кернкросс с проворством радиста набрал прежние двадцать три цифры (по этикету обязанность до конца беседы возлагалась на беспокоящую сторону), и между Кремлем и Пентагоном снова запутешествовали слова. Министр обороны США Дональд Рамсфильд звонил из Центра обработки данных спутниковой разведки. Он сидел на неудобном алюминиевом, да еще намертво привинченном к полу, стульчике и чиркал отказавшей настольной зажигалкой.

Под носом в пластиковом стаканчике плескалась бурда, именуемая «кофе без кофеина». К нижней губе прилипла сигара. За оснащенным сенсор-глушилкой окном бравые морпехи наряжали рождественскую елку. Щедрое вашингтонское солнце отражалось в стеклах поливаемого шофером из шланга правительственного лимузина. Обычная предпраздничная суета.

– Мистер Гризли, и над Латинской Америкой погода хорошая…

– Прекрасный повод, чтобы помешать мне выспаться. Кстати, у нас тоже синоптики с ума сходят. Позавчера был мороз под тридцать, а сегодня плюс два. Все тает, все по уши в грязи. Жуткий ветер. Пригласи меня на какое-нибудь заседание на Гаити, мистер Бобер, я бы пропарил свои старые косточки.

– То есть, Латинская Америка – это не длинная рука Москвы? – Дональд Рамсфильд был готов запустить отказавшей зажигалкой в голову адъютанта. Центр являлся единственным местом, где министр мог спокойно покурить и не угодить на первые полосы газет. Не иначе – диверсия некурящих. Вспомнились результаты прослушки частных бесед сотрудников – вольнонаемная Джейн Остин, поскольку в суд подать не могла [55], грозилась устроить «марш феминисток против табачного дыма». Тоже мне, Моника Ливински.

За окном прибыла продуктовая машина. Морпехи до поры оставили елку и принялись таскать на кухню тушки индеек, пакеты с мультивитаминизированными соками и мороженными овощами. Делалось это в охотку, с белозубыми улыбками и взаимными подначками.

– И Латинская Америка, и острова Кука, и Антарктида – все это не наши происки. А что там такое любопытное засек ваш спутник? – сотрудник Кремля, не включая ночник, нашарил на тумбочке шершавую пачку «Беломора» и со смаком закурил.

– Я могу переслать фотографии с дипкурьером.

– Подкинь координаты, я с утреца сам ознакомлюсь. Слава Богу, не бедные, тоже спутники запускаем, – зевнув, товарищ Серебро глянул в окно. Погода – дрянь. Только одно окошко все светилось в здании напротив. Там тоже не спали в этот глухой час.

Опять встроенный в телефон таймер предупредил о превышении лимита. Связь прервалась ровно настолько, сколько потребовалось адъютанту повторить набор номера. Дональд Рамсфильд с завистью наблюдал за перешучивающимися морпехами. Потом за поливающим лимузин из шланга шофером.

– Рио-де-Жанейро, – с нажимом сказала Америка.

– Что произошло с Рио-де-Жанейро? Там выпал снег? Или опять международные террористы?

– То есть, русские к появлению в Рио-да-Жанейро мощного источника радиолокационной активности в закрытом для гражданских служб диапазоне не имеют никакого отношения? Также, никакого отношения не имеют русские к переоборудованию обыкновенного двухэтажного здания на улице Америго Веспуччи в боевой пункт управления неизвестно чем с глубоко эшелонированной системой обороны? И русские не будут иметь ничего против, если американская нация предпримет адекватные шаги в отношении бразильцев?

– Перед Сенатом таким тоном выступайте, мистер Бобер. А насчет Рио я так сразу ответить не могу. Надо поспрошать в ГРУ и КГ…, извиняюсь, ФСБ, не их ли операция?

– Вы не знаете, что творят ваши подчиненные? С падения Берлинской стены бардак в России ничуть не уменьшился. – министр придумывал повод уволить Джейн Остин. Феминистки в штабе – это конец национальной безопасности. Пусть торгует в Нью-Йорксокой подземке «вечными» шариками для компьютерных мышек.

– Повсеместный бардак – это наша НАСТОЯЩАЯ оборонная доктрина. Я поспрошаю и перезвоню, – Москва отключилась, не добрав до лимита четыре секунды.

Дональд Рамсфильд кивнул адъютанту, тот, будто официант, перегнувшись через левое плечо министра, набрал следующий номер. Теперь из подъезда N 4 сигнал поступал не в Вирджинию, а на пост АНБ в Якиме, штат Вашингтон. Оттуда на дрейфующий у берегов Норвегии авианосец «Форестолл», далее на борт барражирующего в районе Штудгарта самолета радиоэлектронного противодействия HFB-320 «Ганза» [56] и наконец в соседствующую с Рейхстагом маленькую протестантскую церковь.

Адъютант стал преодолевать барьер из секретарш и паролей речевого кода «Сноб»:

– Дрезденская галерея? Говорит Музей современного искусства, Нью-Йорк. Соедините, пожалуйста, с Бетховеном… Бетховен? Говорит «Метрополитен-опера», соедините, пожалуйста, с Нибелунгом… Нибелунг? Говорит Бременский Музыкант, прошу соединить с Шиллером… –Наконец лейтенант вручил трубку командиру.

– Мистер Лис? Беспокоит мистер Бобер.

– Гутен таг, вы насчет пакистано-индийского кризиса? – сказал ерошащий седой ежик сырых волос полотенцем пожилой немец в старомодных очках вместо контактных линз. Очки он не снимал даже под струями душа. – Я сам собирался вам позвонить, мистер Бобер, – общаясь, немец не переставал любоваться поджарым торсом в запотевшем зеркале, – Дело в том, что мои люди засекли в Бразилии радиолокационный пост высшей категории мощности, – немец насторожился, ему показалось, что кожа на ягодицах стала дряблой, надо срочно принимать меры, – Эта штука появилась буквально из ниоткуда. В самом центре Рио! – немец, прижимая плечом трубку к уху, обмотал бедра полотенцем. Прошлепал банными тапочками к тут же в предбаннике распакованному и услужливо подмигивающему экраном ноутбуку. И кивнул капрал-адъютанту, дескать, подшустри насчет кофе. Герр Лис пил с превеликим удовольствием именно кофе без кофеина.

– Пакистано-индийский кризис подождет. И давно ваши службы обнаружили объект?

– Два часа назад. Меня подняли ни свет, ни заря. А я-то сегодня намеревался отбыть в Южную Корею с дружественным визитом. Как, мистер Бобер, не посетить ли нам Южную Корею вдвоем? Представляете газетные заголовки? Или вам нужно спросить разрешение у Госдепа?

– А американские службы выявили наличие объекта четыре часа семнадцать минут назад, – похвастался министр обороны США и ласково покосился на украшающую стол фотографию. Вместо портрета супруги и детишек в рамку было вставлено фото погодного [57] спутника США «Fairbool 36 end 6», оборудованного солнечными батареями в виде петель Мебиуса, – Я позвонил вам потому, что действительно насторожился. После фолклендского инцидента [58] латино не создавали проблем НАТО.

– А анг… Битте шон, герру Лососю вы звонили? После фольклендского эпизода островитяне [59] имеют самый существенный интерес в указанном регионе. Конечно, после вас.

– Сейчас позвоню. Но сперва я хотел прозондировать вашу позицию, – Дональд Рамсфильд не признался бы в этом даже собственному адъютанту, но немецкого собеседника на дух не переносил. В основном за то, что Германская Служба Охраны Конституции в последнее время все больше увлекалась промышленным шпионажем в пользу германских корпораций, и все чаще объектами шпионажа становились корпорации американские.

– Наша позиция впредь до выяснения стандартная. Мы очень обеспокоены.

Зуммер лимита времени сработал только теперь. Поскольку для связи не использовался ни один коммерческий спутник, программа щедро позволила собеседникам не прерывать беседу шестьдесят три секунды. Лейтенант восстановил связь.

– Значит, Бундесвер не будет иметь ничего против, если Пентагон примет адекватные меры в Рио?

– Надеюсь, и Пентагон не будет возражать против соответствующих шагов Бундесвера.

– По рукам, – Рамсфильд вдруг вспомнил сцену, которую наблюдал год назад в Филадельфии. Одетые для платных фото с детишками Мики Маусом и Гуффи два актера на пляже избивали третьего, одетого телепузиком. В последнее время эта сцена всегда вставала перед мысленным взором министра, когда ему приходилось о чем-нибудь договариваться с немцами.

– Хайль, – немец положил трубку на аппарат. Прошлепал к находящемуся тут же, рядом с душевой, сейфу. На ходу протер очки бахромой задранного полотенца и вместо того, чтобы набрать на электронном замке бронебойной дверцы код, сплюнул в притулившуюся рядом плевательницу. На самом деле это была не плевательница, а анализатор личности по вычленяемой из слюны ДНК. Анализатор остался доволен, и дверца сейфа бесшумно открылась. Немец вынул пухлую потрепанную книгу.

На вид это был заурядный телефонный бизнес-справочник «Весь мир. Синие страницы» за 1984 год. На самом деле одно из доставшихся в наследство гениальных изобретений легендарного начальника «Штази» [60] Маркуса Вольфа. Любой проникший в штаб-квартиру контрразведки ГДР шпион принял бы справочник за вывезенный из Западного Берлина нищими гэдеэровцами трофей, потому что халява. И заглянул бы в «Синие страницы» в последнюю очередь. А ведь именно в этом [61] справочнике содержались списки всех агентов «Штази», работающих не постоянно, а от случая к случаю. Одно неудобство – из соображений секретности явки были размещены между невинными рекламами вроде «Купи кирпич» и «Поставки тантрической бижутерии из регионов Дальнего Востока».

«Герр Лис» порядком намаялся, выискивая среди мирной лабуды заветные «Очистка вашего штаба от жучков». «Экскурсии через Ирано-Иракскую границу», «Аренда явочных квартир в Париже», «Решение ваших конфиденциальных проблем в Таиланде за 24 часа», «Все о ВВС Австралии», «Поставка секретной информации о ВМС Турции. Самовывоз из Анкары»… Пока не нашел подходящее: «Наружное наблюдение в Рио-де-Жанейро оптом и в розницу. Пароль… Отзыв… Спросить дона Альберто».

Бразилия от других государств отличается только тем, что тамошние агенты работают не в серых плащах, а в костюмах цвета сливок, подумал герр Лис.

Через минуту начальник штаба Бундесвера уже говорил с Рио:

– У вас есть фиолетовый каучук?

– Фиолетовый кончился, есть только цвета беж.

– Дон Альберто, вы занимаетесь исключительно наружным наблюдением, или обеспечиваете и проникновение на объект?

– Проникновение агентурное, или незаконное?

– На ваше усмотрение.

– Оплата в какой валюте?

– В евро.

– Внедрение, легендирование, амортизация спецсредств… Пятьдесят тысяч евро.

– Двадцать.

– Сорок пять…

Министр обороны США в это время уже соединялся с Лондоном. Пентагон – Центр истории криптографии в Нью-Йорке – судно «Либерти» [62] – британский самолет разведки «Канберра» – бар «Робинзон» [63]. Настольная зажигалка наконец родила огонек. И мистер Бобер выпил огонек сигарой.

– Алло, мистер Лосось?

– Кто это? – прорвался в телефонную трубку сквозь возбужденный веселый шум нетвердый голос.

– Это Бобер.

– Какой к дьяволу «Бобер»? Оставьте идиотские шуточки!

– Американский Бобер. Напрягите память, коллега.

– Бобер? Тот самый? Подтвердите идентификацию паролем.

– Мистер Лосось, вы сами настояли. Пароль: «Когда я не брит, ты уже пьян».

– Правильно. Так это вы, мистер Бобер?

– Я вам это втолковываю уже добрую минуту!

– Хэлло, мистер Бобер, как вам удалось меня разыскать? Даже моя супруга леди Фа пребывает в глубоком заблуждении, что я сегодня вербую грузчика из Российского консульства, поэтому вернусь поздно и пьяным, – представитель МИ-6 [64] положил кий приблизительно на угол бильярдного стола и, волоча непослушные ноги, перебрался к стойке бара, где было чуть потише. Только сейчас он заметил, что замочил в пиве твидовый рукав, но британцу это показалось совершеннейшим пустяком, – Вы, янки, оказывается, прекрасные парни. Вы изобрели великолепную игру «пул» [65] Я первый раз играю, и не выгляжу профаном. И даже четвертая порция «Гиннеса» не влияет на результаты. Готов поставить тысячу фунтов, что команда МИ-6 обставит АНБ [66]. Принимаете пари?

– Сейчас разговор гораздо серьезней.

– Слабо? Ладно, давайте быстрее, что там у вас? Пиво стучит в мочевой пузырь, и я хочу отлучиться, чтобы сыграть роль «писающего мальчика».

– Чтоб не отнимать у вас слишком много драгоценного времени, мистер Лосось, спрошу напрямик. Имеет ли Альбион какое-нибудь отношение к возникновению в Рио-де-Жанейро сверхмощного поста радиолокационного контроля?

– Мистер Бобер, хотите честный ответ? – англичанин брезгливо покосился на окна. Снаружи ливень был такой, что из водосточных труб вода хлестала через верх.

– Да, мистер Лосось. Именно на честный ответ в рамках ЮКЮС-соглашения [67] я и рассчитываю.

– Заявляю сугубо официально, что Великобритания не имеет отношения ни к чему на Земном шаре, произошедшем за вчерашний день кроме роста кривой смертности рождественских гусей. У нас Рождественские каникулы, мистер Бобер, и мы свято чтим традиции. А теперь, если ко мне больше нет вопросов…

Бар, в котором накачивался темным пивом высокопоставленный английский разведчик, являлся любимым местом времяпрепровождения служащих Ее Величества [68] после работы. Швейцар здесь еще помнил пьяные загулы Берджеса и Маклина [69]. Официантки имели военную выправку. А держал бар один из потомков Лоуренса Аравийского.

– Значит, Великобритания не будет иметь ничего против…

– Если вы оставите меня в покое и дадите хоть раз в жизни забить от двух бортов в лузу… Эй, Томми! Какого дьявола!? Сейчас моя очередь бить по шарам. Почему без толку? По теории вероятности сэра Энштейна…

– Гуд бай, мистер Лосось.

– Гуд бай, мистер Бобер. Привет Бен Ладену, если его поймаете. Помнится, он знает массу чудесных еврейских анекдотов. Есть – просто умора. Приходит, значит, Абрам к Мойше…

Американец вручил трубку не дремлющему по левую руку адъютанту:

– Свяжите меня с Токио, – а сам принялся шелестеть досье одного из лучших агентов ЦРУ Аллана Хаггарда. Правда, это было не совсем обычное досье.

В последнее время в Госдепе играли первую скрипку сторонники «самобытного» пути. На открытии Олимпиады планировалось вывести на стадион несколько индейских вождей, пусть чего-нибудь скажут. Да и вообще в оперативной работе стало модным напирать на «вестерновую» составляющую полевых операций и «джазовые» методы криптоанализа. Болезнь поразила «голубей» и «ястребов», и ветеранам приходилось подыгрывать, чтоб не обвинили в космополитизме и раньше времени не спровадили на пенсию.

И, как результат нововведений, министр обороны США теперь не спеша листал не серьезную пачку подшитых и загрифованных текстов, а веселенький рекламный проспект. Если бы к фотографиям прилагались подписи, они выглядели бы приблизительно так: «Я взламываю секретные коды Милошевича» [70], «Я фотографирую чертеж новой модификации Калашникова», «Я шантажирую президента Северной Кореи»… Но подписи не предусматривались по соображениям секретности. Было принято считать, что лицо, имеющее доступ к досье с грифом «Совершенно секретно» [71] достаточно компетентно, чтобы по попавшим в кадр мелочам определить суть сюжета. Фотографии выглядели убедительно и сердито. Кажется, Дональд Рамсфильд выбрал правильного парня. Этот справится.

– На связи Токио, – почтительно вручил трубку боссу адъютант.

На сей раз связь была прямая, только к обеспечению мер безопасности подключился пункт перехвата АНБ в китайской провинции Синьцзян.

– Алло, миссис Лангуст? Глубокие извинения, что беспокою в столь поздний час по столь пустяковому вопросу. Вы не могли бы подсказать, в какой цвет солнце красит вершину Фудзи?

– Говорите громче, вас плохо слышно. Но если вы про солнце и Фудзи, то в цвет лепестков сакуры, – запрашиваемая сторона подтвердила паролем, что сигнал нашел кого следует.

– Миссис Лангуст, сегодня мы не будем говорить ни про афганские дела, ни про Индо-Пакистанский конфликт, ни про кризис в Аргентине…

– Говорите громче, я вас плохо слышу, уважаемый мистер Бобер-сан. – в целях конспирации японка находилась не в вип-ложе, а в партере. Среди бушующей толпы зажавших в кулаках мятые стопки йен сограждан. Чемпионат Азии по боям без правил миссис Лангуст посетила инкогнито. И хотя болельщики вокруг на пять мест по горизонтали и четыре по вертикали являлись переодетыми подчиненными, в зале стоял такой невообразимый гвалт, что хоть суши весла.

На помосте до изнеможения лупили друг друга пятками и ребрами ладоней благородный представитель клана Хоси-су и полудикий бородатый варвар, айгур по крови. Рефери периодически бил в медный гонг, отмечая успехи сторон. Миленькие гейши разносили креветок и колу.

– Извиняюсь за беспокойство, баронесса, ваши источники за прошедший день ни о чем подозрительном в Бразилии не докладывали?

– Конечно докладывали. А в чем дело? – сразу забыла о происходящем на помосте японка.

– А о чем именно докладывали?

– Я еще не смотрела сводку. А в чем дело?

– Ладно, тогда по порядку. Наш спутник зафиксировал возникший почти на ровном месте и в нереально короткое время в Рио-де-Жанейро центр, способный наблюдать за радиолокационной активностью во всем Южном полушарии.

Из динамиков поверх общего гама несся бодрый речитатив комментатора:

– В главном бое вечера ветеран PRIDE и RINGS Киёси Тамура прервал длинную череду поражений, победив Икухису Минову, одного из лучших бойцов PANCRASE. Брат чемпиона PRIDE Хожериу Ногейра победил уважаемого ветерана Цуёси Косаку, которого видимо ещё некоторое время будут уважать, приглашая на разные турниры для того, чтобы он проверял молодёжь. Некоронованный чемпион в лёгком весе Жоау Хоке победил американца Райана Боу, но всё-таки не коронными болевыми приёмами. Напомню, что Боу имеет проблемы с переферийным зрением и потому не может выступать в США, а ведь его приглашали на первый бой за титул чемпиона мира по версии UFC в лёгком весе против Дженса Палвера.

На кое [72] благородный представитель клана Хоси-су делал айгуру пластическую операцию без наркоза – удары сыпались неожиданной силы, у варвара лопнула кожа от скулы до носа. После того как айгур рухнул, победитель принялся яростно пинать его обмякшее, тряпичное тело. В углу выбросили полотенце, но вошедшему в раж бойцу было плевать на окружающий мир, он выколачивал из врага жизнь, как пыль из ковра. Публика неистовствовала.

– Повторите еще раз, почтенный Бобер-сан. Очень плохо слышно! – соврала сановница, и когда добросовестный мистер Рамсфильд начал повторять, зажала наушник ладонью и зашипела подчиненному справа, – Янки обнаружили в Рио-де-Жанейро чей-то мощный электронный разведцентр. Срочно отправить в Бразилию трех лучших агентов для уточнения информации. Гриф операции «Кио ку мицу» [73].

– Отправить людей из «Общества черного дракона» [74], из Морской Разведки или «Токумум-бу» [75].

– Отправить трех ЛУЧШИХ агентов, – ни на ангстрем не повысила голос баронесса.

Подчиненный сорвался с места и, кланяясь и извиняясь, стал пробираться по чужим ногам к выходу. Его указательный палец был заклеен пластырем, как бы после пореза, на самом деле это значило, что сотрудник секретной службы пребывает в капитанском чине. Свой выбор он остановит на «Черном драконе», и через два часа Мисима Хосэгава об этом узнает, а еще через двадцать минут об этом узнает Мартин Борман. С чувством глубокого удовлетворения.

– Не понимаю, зачем вы мне это сообщаете, уважаемый господин Бобер-сан? – улучив паузу, остановила Пентагон японская сановница, – Наша внешняя разведка в курсе враждебной деятельности бразильских авантюристов и уже разрабатывает сокрушительный ответ на провокацию.

– Значит, вы не будете возражать, если Вашингтон усилит меры по обеспечению безопасности американских граждан, находящихся на территории Бразилии?

– Ну что вы? На вашем месте так поступила бы любая уважаемая держава.

– Тогда, всего доброго, любезная миссис Лангуст. Пусть солнце не устанет красить вершину Фудзи в цвет лепестков сакуры. Пусть процветает Агентство Расследований и Общественной Безопасности!

Баронесса оглянулась на вип-ложу, встретилась глазами со своим любовником и сложила губы в фигуру «Хризантема». Знак подразумевал, что вводить в стране военное положение нет необходимости. У любовника баронессы из нагрудного кармана торчал кончик носового платка зеленого цвета, на самом деле это значило, что секретный сотрудник является начальником Службы личной безопасности премьер-министра.

На кое несколько тяжеловесов пытались оттащить благородного бойца от поверженного варвара. Изо рта летела ржавая пена от прокушенной губы, стекленеющие глаза сочились ядовитыми слёзами, но представитель клана сыпал и сыпал удары. Голова айгура с приоткрытым, окровавленным ртом, весело тряслась, отзываясь на удары и покрывала маты кровавыми веснушками. Айгур был без сознания.

– Всего доброго, Бобер-сан. Пусть не устанут взлетать «Вояджеры» с мыса Канаверел, – связь прекратилась, и высокий японский чин толкнула коленом помощника слева, – Забросьте в Бразилию еще шестерых особо доверенных людей. Если трое ранее откомандированных агентов не справятся с заданием в 24 часа, их должна постичь суровая кара.

Тем временем в далеком Вашингтоне адъютант привлек внимание министра обороны США, взглядом застрявшего на фотке «Я навожу ракету „Томагавк“ на Китайское консульство в Белграде»:

– Опять на связи Москва.

– Алло, – задумчиво откликнулся Министр обороны США Дональд Рамсфильд. Он гадал, не побеспокоить ли заодно и Пекин насчет выскочившего прыщом в сердце Южной Америки таинственного разведцентра.

– Это Гризли. Я проверил. У Москвы нет ни тактических, ни стратегических интересов в Бразилии. А, оказывается, совершенно зря. Я только что справился по энциклопедии, как выяснилось – Бразилия – пятая по величине страна в мире! Население – сто семьдесят миллионов, а ведь это больше, чем в России!

– Очень приятно слышать. Прошу прощения за необоснованное беспокойство.

– Пустяки, оказывается, это, как мы, федеративная республика. И президент у них, оказывается, избирается раз в четыре года! – сказал российский собеседник, отключился и без особой надежды заснуть плюхнулся на остывшую подушку, будто сраженный пулей наемного убийцы. У русского еще было в загашнике три часа бессонницы, настоянной на воспоминаниях о прошлом. О том, например, как он выведал, что в США разрабатываются новые ракеты средней дальности – прототипы будущих «Першингов-2» и «Томагавков». Как передал микрофильм с документами балерине Большого театра, оказавшегося на гастролях. И тут балерина решила стать невозвращенкой. Ой, мама, что ему пришлось проделать, дабы она вернулась на Родину, вспомнить жарко.

Или как он умышленно залил чернилами бумагу о передаче Японии Курильских островов Итуруп, Кунашир, Шикотан и Хабомаи, уже подписанную Шеварнадзе, и после этого Горбачев решил, что «процесс не пошел».

Или как, когда дети повзрослели и захотелось одиночества, он умышленно подставил себя с любовницей перед женой, и теперь жил совершенно один и был весьма счастлив. Сотруднику Кремля никаких излишеств не надо. Чайник, книги, пять сейфов, для пущей надежности опечатанных по два раза.

И только через три бесконечных часа наступит время обычной суеты рабочего дня. В первую очередь следовало организовать компанию по шельмованию просочившихся в печать слухов, де Астрид Лингред работала на Красную площадь. Будто в «Кале-сыщике» зашифрованы реалии размещенных в Швеции баз американских ВВС, а в «Малыше и Карлсоне» скрыты технические характеристики революционной для того времени разведывательной модели A3D-2P самолета морской авиации США «Скайуорриор». И сверхтиражи этих книг в СССР – всего лишь легализация шпионского гонорара.

Во вторую очередь придется таки полюбопытствовать космофотосъемкой Рио. В третью очередь лично проинструктировать нелегалов, направляющихся в Индию и Пакистан с заданием одновременно вывести из строя ядерное оружие. В четвертых, поприсутствовать на закрытом совещании Минфина, посвященном аргентинскому финансовому кризису. Потом следовало встретиться с группой товарищей из афганской диаспоры в Москве…

И, естественно, генерал Гулин не собирался откровенничать с америкашками, что, как выяснилось, в данный момент от России в Бразилии пребывало двадцать шесть агентов. И среди них, как минимум, один мегатонник. И по этому России не о чем тревожиться.

Глава 10. Праздник урожая

Нелепый и чужеродный, будто запеченный в пшеничный батон напильник, форт стоял прямо посреди джунглей там, где кончалась задрапированная ломким тростником трясина. На вышках кемарили часовые в хаки без знаков отличия. А от форта к зелено-желтой, как сопли, реке через болота вели шаткие деревянные мостки. И кончались ненадежным, тоже деревянным, причалом.

Отсюда, из индейской деревеньки, было трудно отгадать, для защиты от какого врага возводился форт: от местных индейцев, или от пришлых. Зато отсюда легко замечались просчеты архитектора, который в военном деле ни в зуб ногой.

Сторожевые вышки, будто специально, маячили на линии огня из окон главного корпуса. Высота заграждений из колючей проволоки могла вызвать смех у блохи. Да и джунгли подбирались к укреплению слишком близко. Ой, поленились хозяева форта организовать солидную прополку. И теперь по цвету напоминающая скорее минерал, чем растение, листва шелестела буквально в двух шагах от колючки. А выделяющиеся на фоне листвы почти белые ветки раскачивались слабым ветерком, словно приглашали скучающего шутника подкрасться и выстричь в колючей проволоке лаз. Только некогда было скучать шутнику.

– Тампон! – сурово сказал Валера Зыкин, роясь в кишках рискующего преждевременно отбыть в уютный край предков меднокожего, но очень грязного и воняющего каймановым жиром патриарха племени бороро.

– Жетон? Серый Угорь не брал твой жетон. Серый Угорь не подарил твой жетон самой красивой девушке деревни. Хау. – отвел глаза ассистирующий индеец с проколотыми палочками носом и нижней губой. Не потому не расслышал, что туговат на опухшее от клипсы из речной раковины ухо. А потому, что вокруг трухлявого бревна, служащего хирургическим столом, под грохот наполненных камушками бамбуковых калебас топтали фарандолу (летку-енку), пыхтя в затылок друг дружке, пара сотен отборных особей мужского рода.

Каждый индеец был уникален, будто по парадке следующий в родное село дембель. Не из-за дребезжащих подвесок из когтей крупного броненосца и украшений из зубов обезьяны. Не из-за тростниковых юбочек, раскрашенных желчью тапира. И даже не из-за тюрбанов из плетеных шнурков, на которые пошли выщипанные из висков любимых женщин волосы, хотя в эти шиньоны включались клювы туканов, султаны из перьев белых цапель и перья попугаев араурана, вставленные в ажурные бамбуковые веретена. Нет, кожу каждого бронзовокожего воина украшала хитроумная татуировка.

А что еще ожидал встретить Валера в этом забытом Богом углу? Ведь из всего затерявшегося в амазонских дебрях племени лишь трое мужчин видели воочию большую деревню бледнолицых Рио-де-Жанейро. Эти трое и привели Зыкина сюда.

– Тампон ему подай, жеваный банан. Хау!!! – подсказал нерадивому ассистенту живо заинтересованный в успехе медицины распластанный на хирургическом бревне патриарх Итубаре.

Тело его изузорили татуировки особенные. На бедрах в манере Пикассо была запечатлена охота на колобуса. На груди скалился местный дух – чином приблизительно майор – с продырявленной головой, откуда выходил табачный дым. Вокруг рта оперируемого пациента вился синюшный рисунок вроде макроме. А рисунок на животе было не разглядеть, потому что там хозяйствовал рядовой Зыкин. Мясник мясником – руки по локоть в крови.

Валера уже доказал свое умение гравировать и дятлить просто таки невероятные тату, чем приобрел большой авторитет. Еще больший почет рядовой Зыкин завоевал на охоте, где на спор в пять минут выследил и связал в узел питона боа, и гадину потом бросили доклевывать страусам. Теперь же настал черед третьему, самому сложному испытанию, после которого уж никто из старейших не посмеет усомниться, что Валера – самый великий курандейро [76] всех времен и народов.

– А скажите-ка мне, уважаемый, почему ваши соплеменники так настырно трясут погремушками? Помоему, и одних воплей достаточно, чтоб отогнать злых духов на другой берег Вила-Вилья-ди-Мату-Гросу. – балагурил, склонившись над животом вождя, Зыкин, хотя на душе было пакостно. Хиленький из Валеры получался разведчик, до сих пор не собрал горячие факты и не сочинил мало-мальски толковой версии. А вот Кучин наверняка уже бы с победой возвращался домой.

Пациент вместо анестезии плел из вороха пальмовых веток веер для раздувания огня. Рядом на бревне остывала на две трети опорожненная плошка с гнусным пойлом, которое Зыкин ласково называл «целебный рыбный суп». Желтые глазки пациента отрешенно упирались в лазурное небо, словно сейчас должен нагрянуть какой-нибудь из местных шайтанов и умыкнуть старикашку в мир горний. Но все земное не прекращало беспокоить патриарха, и он ответил с заискивающей прямотой:

– Наш народ танцует не только ради услады духов, а и чтобы отпугнуть термитов. Хау.

– Что-то печень мне ваша, дружок, не симпатична. Злоупотребляем мате? [77] – Валера подумал, вдруг ему беззастенчиво врут? А танцульками передают куда-то закодированные сигналы. Ведь сейсмическая волна движется даже быстрей, чем радио. Но куда и о чем? Голова пухнет от загадок.

– Я предпочитаю пингу. Это достойный настоящих мужчин напиток из сахарного тростника. Но и мате тоже очень уважаю. Настоящий мате должна готовить маленькая девочка. Берется калебас с дыркой или полый рог зебу, на две трети наполняется порошком и, не спеша, пропитывается кипятком…

– Лучше объясните-ка мне, дедушка, почему у вас по деревне лысые куры бегают?

– Это не куры. Это попугаи аруана. Их ощипали на головные уборы. Когда птички обрастут, их снова ощиплют. Хау.

В искусстве шаманить Зыкин продвинулся, разок посмотрев телепередачу про филиппинских хиллеров. Фокус не хитрее оторванного большого пальца. На самом деле никто вскрывать кишечную полость вождя и не собирался. Но наивные аборигены верили, как родные, что рука проникла в самое нутро уважаемого человека. Ведь Зыкин раздавил припрятанный в рукаве рыбий пузырь с куриными потрошками и кровью. И внешне все выглядело очень правдоподобно.

Ассистент наконец подал ватный тампон. Зыкин тампоном сгреб с патриаршего живота куриные ошметки и насухо протер оказавшееся без единой царапины пузо. Набрал в рот из фляги крепкой пинги и спрыснул тело, и снова насухо протер. На ставшем самым стерильным в племени животе сразу проступил рисунок татуировки. Пациент прекратил плести веер.

– Готово, жить будешь. Только больше никогда не раскрывай губ для огненной воды. Пусть Великие Духи дадут тебе мудрость.

Перво-наперво пациент Итубаре зашвырнул подальше недоделанный веер.

– Минуточку, – удивленно сказал Зыкин недоверчиво ощупывающему себя старцу Итубаре, – Тут написано, что в пещере близ деревни хранится разящий лук бога Тупи-кавахиб, стрелы от которого бог Гребаха Чучин спрятал за двадцать одно море отсюда!

Старейшина не суетясь слез с колоды, прислушался к движению соков внутри организма… Почувствовав благодаря подмешанному в рыбный суп хинину облегчение, запоздало прикрыл вытатуированную секретную карту на животе:

– И откуда ты такой умный? – и попытался увильнуть от скользкой темы. Для этого вождь покинул круг прыгающих молодцов и уселся под навес среди бряцающих отвисшими грудями жен.

Дряхлые старухи с интересом следили за пляской, потягивали мате из глинянных чашек и степенно закусывали. На просторном блюде лежали несколько оранжевых плодов пальмы бурити, несколько придушенных ящериц и их крошечные яйца, сбитая летучая мышь, маленькие плоды пальмы бакаюва и горсть сушеных кузнечиков.

– Меня прислали к вам боги сеять разумное, доброе, вечное. – неотступно поплелся Валера за старцем.

– Нет богов, кроме Великих Духов, и только Кортес послан к нам говорить от их имени. Хау.

– О, мудрейший из мудрейших, разве я сказал, что прислан вместо Кортеса? Я прислан богами только на то время, пока Кортес отсутствует по своим делам. И как только он вернется, я развеюсь с дымом костра. Кстати, он не говорил, когда собирается вернуться? – Валеру будто кольнуло. Кроме пяти дряхлых супруг вождя в деревне не осталось женщин. Местные красавицы улетучились, словно эфир из не закупоренной мензурки. Очень подозрительно, но что за этим скрывается?

– Пути Кортеса неисповедимы. Ты прошел три великие испытания и можешь жить среди народа бороро, словно равный среди равных. Ты даже можешь исполнять танец леопарда, словно равный среди равных. Ты даже можешь ночевать на женской половине. Но когда Кортес вернется, он рассудит, правильно ли я поступил, разрешив тебе многое из заветного. Потому что Кортес учил никогда не верить бледнолицым до конца. Хау.

– Но ведь ты признал меня равным среди бороро, пусть красный оттенок моей кожи происходит лишь от ветров и солнца. Разве теперь я не имею права знать легенду о Гребахе Чучине и Тупи-кавахиб?

Индеец стал на корточки, приложил ухо к земле, прислушался и, поднявшись, многозначительно ответил:

– Ты имеешь право знать все, что увидишь и услышишь. А я имею право поведать тебе только то, что захочу. Хау.

– Хау?

– Хау.

Не зря Зыкин так настойчиво выспрашивал о загадочном Кортесе. И вообще, не зря внедрился в племя бороро. Мало того, что дворец Герды оброс средствами закрытой связи и огневой поддержки, будто пень поганками. Кто-то искусственно будоражил недовольство коренного населения. Чего стоит только одна фраза: «…Много веков наш народ изнывает, исполняя прихоти белых…» [78]. Кто-то скрывающийся под именем Кортес разыгрывал индейскую карту.

Валера прикинул, не спросить ли вождя напрямую о… Нет, пожалуй, следует соблюдать осторожность:

– Кортес наградит тебя за труды твои по делам твоим. Хау. – прогнулся Зыкин перед старейшиной и, оставив тень, двинул к бережку посидеть в одиночестве с видом на гнилую воду и все обмозговать.

Сырую землю обильно пятнали разномастные следы. Вдруг зрачки Зыкина сузились, он глядел на четкий след с таким восхищением, с каким посмотрел бы любой естествоиспытатель на клык мамонта или ребро мастодонта. Это был след не индейца! Нога слишком упирается на пятку, и отпечаток носка слишком широк. Зыкин скосил взгляд на свои ноги, и энтузиазм потух. Это был его след, оставленный утром.

За углом первого же шалаша путь Валере преградил подчеркнуто угрюмый подросток:

– Сегодня все взрослые бороро должны танцевать фарандолу. Хау. – отчеканил сопляк с таким видом, словно действительно имеет право указывать.

Ладно. Чтобы не привлекать лишнего внимания Валера вернулся на площадку. А ведь и выйдя за центр деревни он не обнаружил ни одной женщины. Кстати, индейцы женщин обычно прячут в джунглях, если предстоит военная операция.

Ладно, чтоб не будить лишних подозрений, Зыкин нашел место в строю танцоров. Танец был не сложен. Требовалось попеременно дрыгать ногами, делать два шага вперед, дрыгать руками, делать шаг назад. И так до полного катарсиса.

Пляска происходила на единственном сухом месте в деревне. И Валере по очереди открывались виды: на дома на сваях, на стену джунглей, на сторожевые вышки огороженного колючкой форта бледнолицых, на реку, на дома на сваях, на стену джунглей…

– Ну что тебе сказал старый марабу? – выдал интерес к судьбе Валеры выбрасывающий коленца перед ним воин Лисий Нос. Этому туземцу Зыкин пообещал вытатуировать под лопаткой профиль духа воды, у которого из глаз льется тропический ливень.

– Сказал, что я могу спокойно жить среди вас. Когда же Кортес появится, он рассудит, как со мной поступить дальше.

А вокруг танцоров кружили дома на сваях, стена джунглей с выделяющимися едко оранжевыми фламбойянами [79], сторожевые вышки и кирпичная стена жилого корпуса, река… И крадущийся по реке, там, где солнце превращает водную рябь в золото, кашляющий дымком пароходик. Зыкин сначала даже глазам своим не поверил. Причем, колесный пароходик. Но у индейцев от появления пароходика ни один мускул на лицах не дрогнул.

– Не продолжай, Лисий Нос понял тебя. Тогда сделай Лисьему Носу татуировку до послезавтра.

– Без вопросов, – обрадовался Валера, что абориген не надеется встретить таинственного Кортеса среди пассажиров пароходика.

– Сегодня после танцев Лисий Нос будет немножко занят. Освободится к вечеру.

– Только чем ты расплатишься за работу? – заставил себя быть крохобором Валера, потому что иначе потерял бы уважение меднокожего народа. А нехорошие мысли продолжали витать. Ум мегатонника никак не мог отгадать, какая все таки связь существует между ощерившимся крупнокалиберными стволами за ночь палаццо Герды Хоффер и племенем бороро. Может, он найдет отгадку, когда разведает подробней легенду о разящем луке бога Тупи-кавахиб?

– Намек понял. Лисий Нос может уступить прекрасную набедренную повязку.

– У меня уже есть прекрасные штаны.

– Ясно, куда ты клонишь. Не зря говорят, что бледнолицые умеют мучить даже призраков своих врагов. Лисий Нос отдаст тебе почти новую шкуру леопарда.

– Ты видел, как я сделал питона? Стоит мне захотеть, и я сам добуду десять шкур леопардов. – жаль, недостаточно опыта у Валеры Зыкина, чтоб нащупать и вскрыть связь между палаццо и племенем. Облажался Зыкин в Рио, есть большая вероятность, что облажается и здесь. Сюда в напарники бы кого поопытней, пусть даже и тирана Кучина.

Не к месту вспомнилось, как однажды Илья натянул над вымотавшимся и спящим без задних ног Валерой простынь и стал ласково будить со словами: «Валера-а-а, потолок падает!». Очень злая и глупая шутка.

– Ты не слишком-то задавайся. Все бороро – тоже потомки великих шаманов. В каждом из нас, учил Кортес, спит знание напускать ураганы и смерчи. Кортес появится и вернет нам древнюю науку управления погодой. Сделай Лисьему Носу добрую татуировку, и я когда-нибудь поделюсь с тобой тайной погоды, как шаман с шаманом.

– Обещанного три сезона дождей ждут, – в цепочку «палаццо-племя» Зыкин после колебаний мысленно добавил третий элемент «погода». Но светлее от этого в голове не стало. Все у Валеры не как у настоящих опытных мегатонников.

– Не продолжай, Лисий Нос понял тебя. Могу провести этой ночью на женскую половину деревни.

– Мне Итубару разрешил туда ходить без провожатых.

– Вот старый марабу! Тогда Лисий Нос подарит тебе белую женщину, – и воин не слишком дружелюбно посмотрел в сторону окученного колючкой форта.

– Когда?

– Ага, тебе неймется заполучить белую женщину?! Сегодня после танцев Лисий Нос будет немножко занят. Его томагавк станет очень красным. Потом нас ждет сытный обед. Ух, как Лисий Нос голоден. А потом подарит тебе белую женщину. Хау.

Боец Зыкин подумал, не спросить ли еще индейца… Нет, не стоит, как бы тот чего не заподозрил.

Толпа детей, выскочив из-за хижины, ордой пронеслась под носом у жен Итубаре и вмиг расхватала деликатесы. Еще одна загадка – индейцы спрятали женщин, но не спрятали детей? Тем временем голые, только выкрашенные черным соком ягод детки побежали к реке любоваться на прибывающий пароход. Шум лопатящих воду колес нарастал. Сюда же плюсовались крики согнанных с полузатопленных деревьев птиц: извилистой шеей напоминающих крылатых змей ныряльщиков-бакланов, попугаев и попугайчиков – синих, красных и золотых.

Боец Зыкин чуть не сломал танцевальный строй. Оказывается, у него с гулькин нос времени, чтоб окончательно все разведать. Очевидно, «Сегодня после танцев» бороро нападут на форт. Иначе, откуда взяться белокожей пленнице? И послезавтра вернется пресловутый Кортес, который «учил никогда не верить бледнолицым». А непутевый Валера до сих пор даже не уяснил, ради чего индейцы ринутся на штурм, и что за штучка – этот лук Тупи-кавахибл, стрелы которого зарыты за двадцать одним морем.

Валера решительно покинул круг фарандолы и присел на корточки рядом с одним из пленивших его приятелей. Зуб Бобра даже на праздник не стал красить тело вываренной из плодов бикса-кустарника урукой, дабы не заслонять свежую татуировку. На запястьях кельтский браслет-узор. Во всю спину японский карп – символ упорства и стойкости. На сердце иероглиф Идо-джи, что с манжурского значит «Успех в начинаниях». Но бравый Зыкин знал, чем еще можно развязать язык старого знакомого:

– Ну, как, отважный Зуб Бобра, ты все еще желаешь, чтоб я научил тебя сворачивать змей в морские узлы?

– А ядовитых можно? – рука приятеля сжимала заточенный камень, а лиловые глаза цепко ощупывали благоухающую под носом груду костей. Это было все, что осталось от усопшего три дня назад родственника после того, как труп прополоскали в реке.

– Воин, глаза которого открыты, может видеть врага первым. Воину, видящему врага первым, не нужно чистить томагавк и точить нож. Он уже победил, даже если враг ядовит.

– В шуме водопада звучит мелодия, и журчание вод сладко. А что ты за это попросишь, Ловкая Рука?

– Часть того, что тебе обещал Кортес.

– У Кортеса в бунгало есть шар, раскрашенный разными цветами. Он говорил, что кроме синего цвета все остальное, это страны. И я могу выбрать себе любую, Выспрашивающий Тайны Белый Человек.

– Выбери Россию, это такая красивая страна на далеком Севере. А мне отдай город Калининград.

– Я – умный. Я знаю, где находится эта сказочная страна. Но Россию нельзя. Она точно напротив нашей деревни на шаре, если его проткнуть иглой дикобраза. Кортес оставит Россию себе, Лезущий В Душу Белый Брат. – Зуб Бобра заприметил непорядок в костях. Вытащил из груды одну и стал каменным ножом счесывать уцелевший хрящ. В это время года пираньи не всегда отличались хорошим аппетитом.

– Тогда приведи меня в пещеру, где спрятан лук бога Тупи-кавахиб. Это моя последняя цена. Хау.

За короткую беседу Валера приметил еще два симптома надвигающейся беды. Во-первых, кости родственника Зуба Бобра оставались единственными не припрятанными костями. Еще вчера обильно украшавшие коньки крыш человеческие черепа испарились. Бороро спрятали трофеи чтобы лишний раз не напоминать о каннибальском мировозрении. А во-вторых, по пути в деревню Зуб Бобра выменял в фактории на панцирь броненосца прекрасный и удобный стальной швейцарский нож. Однако, сейчас мучился с каменным. И вообще, куда-то запропастилось все оружие индейцев, даже ритуальное. Они даже плясали с голыми руками.

– После танцев я буду немного занят. Потом нас ждет сытный обед. Давненько бороро не имели такого обеда. А потом приведу тебя к луку бога, Нетерпеливый Белый Человек.

– Интересно, а бледнолицые хозяева форта подозревают, что вы собираетесь на них напасть?

– Кортес их убедил, что мы – лучшие друзья бледнолицых… А ты откуда знаешь наши потаенные планы? – Зуб чуть не поранил каменным ножом палец и решил больше не мучить останки родича. Теперь оставалось косточки просушить, покрыть толченым перламутром речных раковин и забросить на крышу хижины, пусть родич приносит удачу.

– Я – всемогущий шаман-курандейро, ученик великого и ужасного Гудини. Разве я не доказал это?

– Вообще-то, настоящие колдуны всегда носят с собой скопившиеся за жизнь обрезки ногтей и волос. А у тебя я ничего подобного не видел. Ладно, ладно, успокойся. На нас и так косятся жены Итубаре. Только запомни, сколько бы даров белые люди не приносили Кортесу, он никогда не откроет им свое сердце. А ты научишь меня вязать змей в узел до послезавтра, Ловкая Рука?

Колесный пароход, гоня изумрудную волну с серой накипью барашков, причалил к хлипкой пристани. Пришвартовался. Выползшие из-под парусиновых тентов разморенные жарой матросы лениво спустили трап. Выступление индейского фольклорного ансамбля на них не произвело впечатления.

Страшнее палящего солнца и липнущей мошкары путешественников донимал запах тухлой воды. Этим бодрящим до желудочных судорог ароматом пропитались оба берега, огороженный колючкой форт и даже сам доставивший странников в Богом забытый уголок амазонских джунглей пароходик.

– Интересно, где мой альбом? Никто не видел моего альбома? – трясла членов команды Герда. Ее нордическая бодрость вызывала мистический страх у самых бывалых моряков.

Кэп пароходика стоически зажмурил глаза, отгоняя кошмарное воспоминание. Он вчера увидел альбом, забытый Гердой в шезлонге, и от скуки пролистнул. А там сплошь газетные вырезки о без вести пропавших молодых людях и иногда найденных на мусорных свалках обезображенных трупах. Радуясь, что беспокойные пассажиры отчаливают, кэп торжественно открыл коробку гаванских сигар…

Труднее всего приходилось плесневеющему в раскаленном на солнце моторизованном кресле Мартину. Далеко не мальчик. С какой бы нечеловеческой радостью он укололся барбитуратом и забылся. Но не время.

– Я? – рявкнул инвалид в трубку спутниковой связи «Глобалстар», не дав ей допиликать первый же гудок вызова.

Сигнал пропутешествовал половину земного шара и достиг ушей Кортеса.

– Когда Гребаха Чучин взлетает, в тени его крыльев успевают вырасти сатанинские грибы, – иносказательно доложил о ходе выполнения задания ближайший помощник.

– Принято, – Мартин отключился. И посмотрел на экранчик, загораживаясь ладошкой от солнца. Кортес не знал, что в телефон Мартина Бормана вмонтирован детектор лжи. И теперь экран высвечивал короткое слово «Врет».

Герда нашла альбом в шезлонге, спрятала в рюкзачок к неразлучной Барби в подвенечном наряде и мячиком слетела по трапу на пристань.

– Герда! – заорал в ларингофон инвалид, заприметив с палубы, как эта шустрая фройляйн сует на пирсе бутылку кокосового пива вахтенному матросу, – Ну-ка немедленно прекратить свои штучки!

Провожающий пассажиров у трапа босоногий матрос-кафузос [80] остался недоволен. Скривила губы и втиснутая в веселенький сарафанчик нордическая арийка, но спрятала пиво за спину.

Кресло с Мартином спустили на лебедке. Мартин, проверяя, включил и выключил мотор. Раздвигая скрипящих грозной амуницией телохранителей, к креслу придвинулся осоловевший Евахнов. Но Борман, старательно не пересекаясь взглядом с русским, врубил двигатель и подкатил к трапу. Достал этот генерал.

– Деда, я только хотела, как лучше. Посмотри, ведь этот бедняжка с непокрытой головой мучится на солнцепеке, – объяснилась Герда на непонятном для большинства немецком.

– Мне и так пришлось внушить капитану легенду, будто стюард и боцман сбежали в Колумбию. Отдай сюда яд, дрянная маньячка!

Доктор шлепнул на лбу москита, и на звонкий хлопок одиннадцать наряженных в гетры, кожаные шорты и тирольские шляпы телохранителей дружно похватались за длинноствольные револьверы. А когда просекли ошибку, их хмурые рожи не перекосились улыбками ни на грамм.

– Деда, я хотела тебе рассказать. Помнишь, ты меня попросил прошвырнуться по богеме, и если наткнусь на молодых музыкантов, нагло нарывающихся на контракт в Сибирь, немедленно тебе сообщить? Так вот, я безумно втюрилась в одного славного парня…

Мартин продолжал требовательно жечь родственницу взглядом.

– Ну, и пожалуйста, – дрянная девчонка нехотя отдала бутылку пива. При этом в молодежном рюкзачке у нее за спиной подозрительно звякнуло стекло.

Мартин швырнул компрометирующую бутылку подальше, и она, красиво заискрив на солнце, гикнула об борт парохода рядом с гордой надписью «Хосе Санчес Лабрадор» [81].

– У нас тоже есть традиция разбивать бутылки об борт. Только корабль должен быть с нуля, а в бутылке должно быть шампанское, – одобрил подкравшийся Евахнов поступок инвалида на непонятном для остальных русском, – Так это и есть ваша фазенда? Впечатляет. Особенно красивы свисающие прямо в реку ветки деревьев. У нас в России есть похожие деревья, ивы называются. – Евахнову нестерпимо хотелось делиться впечатлениями. Прямо какой-то словесный понос. И еще Евахнова малость колбасило. Может, это тропическая лихорадка? Но откуда, ведь генерал за службу сделал в сто раз больше прививок, чем получил медалей?

Мартин по инерции покосился на экран мобильника. «Правда» – свидетельствовал детектор лжи.

А вот пятый спустившийся по трапу пассажир в баскетбольных трусах и футболке, квадратноплечий детина с горильей челюстью, промолчал. Может потому, что тяжелую челюсть поленился опускать и поднимать. И за молчание Мартин был ему очень благодарен. Детина чуть ли не единственный пялился не на деревню индейцев, а на противоположную деревне влажную стену джунглей. Издали это походило на груду застывших зеленых пузырей. Этакое вертикальное нагромождение зеленых лохматых наростов, перечеркнутых вкривь и вкось бледными стволами деревьев и лиан.

На шатких мостках телохранители выстроились вокруг инвалидного кресла по бразильской футбольной системе, и процессия двинулась к маячащему метрах в двухстах форту.

Генерал откровенно залюбовался индейским селением. Побеленными известью хижинами, скорее даже не хижинами, а навесами, в тени которых меж столбами болтались гамаки. И вывешенными на колья загонов для скота тыквенными сосудами. И опять среди бразильцев померещился призрак беззаветного Валеры Зыкина. Но Евахнов уже привык, даже настроение почти не испортилось.

– Похоже на военный городок где-нибудь в российской глубинке, – поделился путевыми наблюдениями Евахнов, повязывая от солнца на голове носовой платок. Впечатления так и распирали русского генерала. Молчать не было сил. И еще генерала помаленьку колбасило, помочь мог только глоток текилы. Этой текилой Мартин потчевал генерала все путешествие.

– Я думал – на концентрационный лагерь в Сибири, – из последних сил стараясь быть вежливым, буркнул Мартин и самой малой скоростью двинул вперед по прогибающимся доскам. Еще не пришел час выдавать русскому генералу свои истинные намерения.

А намерения были таковы: принять ванну; еще раз связаться с Кортесом, нашел ли тот наконец ключ номер два; если нашел, забрать ключ номер один из тайника; потерять здесь русского генерала навсегда; и отчалить. Только не нравилась партайгеноссе Мартину обстановочка. А нюху своему фриц привык доверять, больше чем любимой мутер, иначе не дожил бы до столь преклонного возраста. Вот он – форт. Вон – часовые на вышках, даже солнце плещется на стволах шмайсеров. Но хоть бы кто дернулся встретить дорогого гостя. Совсем в этой глуши распустились.

А жара стояла вокруг звенящая. Будто торговцы мелочевкой в экзотическом порту, москиты тучами роились над и в ус не дующими часовыми на вышках форта, и над туристами. И сероводородная вонь в трахеях царапалась.

Но индейцам все нипочем. Как отплясывали в расфуфыренных нарядах, так прямо через трясину двинули на поклон к мосткам.

Подозрительный Мартин прикинул, вся ли деревня поголовно вывалила его уважить. Так и есть – около двухсот копий. Индейцы брели по пояс в тине, разрезая островки тростника, гоня перед собой перепуганных лягушек и держась за руки, чтоб кто-нибудь оступившийся не сгинул в болоте. На их головах в такт движению раскачивались фантастические султаны из перьев.

– У нас в России народ тоже если загуляет, так про несжатые хлеба и некормленую скотинку забудет, – попытался сказать Мартину приятное Евахнов.

Партайгеноссе Борман чуть не прокусил себе губу от досады. Он второй день накачивал русского подмешанными в текилу скополамином и пентоталом натрия [82], и ноль секретов. Нет, генерал не молчал. Точнее, не умолкал ни на минуту.

Мартин узнал, что, как боевые породы (не путать с бойцовыми), используются овчарки, ротвейлеры, лабрадоры и некоторые помеси… Стерилизация собак не практикуется для сохранения высокой агрессивности… Курс дрессировки по обнаружению взрывчатых веществ занимает семь месяцев, и псу приходится запоминать два-три новых запаха в неделю… Натренированная собака должна уверенно брать след десятичасовой давности, а хорошо подготовленные собаки способны унюхать и двухсуточный след. Если же убегающий рассыпает перец, то это даже на пользу собаке. После чиха слизистая оболочка прочистится, и обоняние станет острее… Мнение, будто для уклонения от преследования розыскными собаками следует маскировать свою картинку запахов другой, намазавшись дурно пахнущими веществами, ошибочно. В собачьем мозгу человек, вымазанный коровьим навозом, выглядит не коровой, а человеком, вымазанным коровьим навозом. Единственное, что помогает сбить собаку со следа, это антипотогенные кремы…

Подсадив русского на сыворотку правды, будто на героин, Мартин узнал, что Евахнову постоянно мерещится призрак погибшего подчиненного, и что генерал с некоторых пор не переносит танго. Что в сегодняшней Германии ошибочно учат полицейских собак хватать преступников только за руки. И если злыдень спрячет руки за спиной, собака будет без толку стараться забежать за спину. А вот истинная причина, заставившая генерала Евахнова явиться в Рио-де-Жанейро, осталась непроницаемой тайной. Не принимать же всерьез легенду о утере личного оружия. Видимо, ударно поработали в России над генералом гипнотизеры, ставя блокаду.

Герда достала из ранца Барби и принялась сюсюкать:

– Смотри, бэби, сколько здесь хорошеньких живых индейцев. Безумно интересно. – Подвенечное платье куклы украшали бурые пятна (стюард и боцман), но фройляйн Хоффер это не беспокоило.

Кукла равнодушно таращилась на разгоняющих торсами тину бороро. Все ближе и ближе армия черных глаз под смоляными бровями.

– Я категорически против близкого контакта с местным населением, – заволновался доктор, – Это сплошная антисанитария.

– Прекратите скулеж, – просипел ларингофон Бормана, – Я не меньше вашего боюсь тропических бацилл. Лучше прибавьте шагу.

Впервые индейцы именно так приветствовали прибывшего на свой засекреченный объект Мартина. И впервые рядом с Мартином в джунглях не было Кортеса. Поэтому, глядя на все ближе и ближе сквозь трясину надвигающиеся татуированные рожи, партайгеноссе все больше и больше чувствовал себя неуютно. Очень не хотелось принимать знаки поклонения прямо посреди мостков. Вдруг доски не выдержат нагрузку и уйдут под бурую гнилую воду? Вдруг с местного вождя на Бормана перепрыгнет болотная вошь?

– Вальтер, – улыбнулся доктор генералу.

– Спасибо, но мне нужен Стечкин.

– Их хайсе – доктор Вальтер.

– А ведь это не обычные люди, – с хитрецой сказал Мартин Евахнову, – Это и есть мое метеорологическое оружие. – Мартин покосился на дисплей мобильника, где высвечивалось короткое «Врет».

Может, они пива хотят? – запрыгала на одной ножке, вроде как играя в классики, Герда.

– Заворачивай! – крикнул индейцам доктор Вальтер, – Приходите после обеда. Мы устроим вам добрую попойку.

– Кто ж так разговаривает с индейцами? – зашипел Мартин и прибавил звук ларингофону, – Расходитесь по домам. Только солнце утонет в реке, я приведу струю огненной воды. Эта вода потечет перед вигвамами и не остановится, пока сердца индейцев не станут легче, а дыхание не станет слаще аромата дикой медуницы!..

Индейцы не поняли по-португальски. Они надвигались. Уже можно было разглядеть головной убор ближайшего. Он состоял из диадемы в форме веера, козырька из перьев, закрывающих верхнюю часть лица, и высокой цилиндрической короны-куста из палочек, увенчанных перьями орла-гарпии. У следующих головы покрывали меховые повязки, украшенные перьями; плетеные венчики, также с перьями; или что-то вроде чалмы из когтей ягуара, вставленных в деревянный круг. В руках у делегации не было ничего, даже ритуального оружия.

– Не думаю, что вы мне поверите, генерал, но большинство этого племени выращено в пробирках, как овечка Долли.

– Я вам не верю, – выдал правду-матку в глаза немцу искренний Евахнов.

И когда почетные гости оказались буквально у самых ворот форта, а барахтающиеся по пояс в грязи бороро метрах в десяти от мостков и метрах в сорока за спиной, Мартин наконец все понял. Потому что на любую подлость и на всякую хитрость способны индейцы, лишь одно им не по силам. Если предстоит бандейра [83], индейцы не могут не выкрасить уши красной урукой.

– Господин Евахнов, вот, к примеру, был бы в вашем распоряжении этот форт и бойцов приблизительно столько, сколько нас. Как бы вы организовали оборону?

– От кого в этой глуши обороняться? Глядите, вон утки плывут, ну точно в России! Для охоты на уток годится не каждая собака…

– Отставить про собак. Ну, к примеру, на складе форта большие запасы спиртного, а местное население, как это будет по-русски?.. «Не догналось». И пошло на приступ.

– А отступить обратно на палубу нельзя?

Квадратноголовый детина обжег Евахнова презрительным взглядом. Может, потому что натер ногу, а до парохода уже было гораздо дальше, чем до форта?

– Так не интересно. Сразу отступить, как это будет по-русски?.. «Волчья сыть, травяной мешок…» «Не скрестив копий…», – не стал объяснять Мартин, что ему кровь из носу надо забрать из пещеры ключ номер один.

– Такими скудными силами я бы не стал пытаться удержать вероятного противника на периметре, а занял круговую оборону в главном корпусе, предварительно забаррикадировавшись.

– Разумно, разумно…

– Но ведь никакой опасности нет? Местное население справляет мирный праздник урожая. Вон, даже к нам делегация направляется с хлебом-солью.

Индейцы уже, будто тюлени на бережок, выбирались из болотных хлябей на зыбкую твердь мостков. С точки зрения Мартина у русского в мышлении наблюдался кошмарный провал. Россиянин патологически считал коренное население дружественным и дружелюбным. А ведь имел отношение к полевой разведке, собачился… Как профессионал агентурной разведки, инвалид не мог такое простить.

– Действуйте, генерал! – Мартин понял все.

Ближайший помощник, правая рука, щенок Кортес, которого Мартин подобрал и учил жить, предал. Причем, швайн, коварно нанес удар в спину. Сам отправился за ключом номер два, а здесь наказал своим краснокожим куябу [84] захватить и ключ номер один, и гения-синоптика, и главное – нейтрализовать его – Мартина Бормана. О, каким слепцом был Мартин! Ведь не остается сомнений, что и за появление русского генерала в Рио Мартину следует благодарить Кортеса. Хорошо, хоть ставший пешкой в чужой игре сам русский этого не допетрил.

– Не понял!

– Если вы хотите получить свой «Стечкин» обратно, если вы вообще хотите выбраться отсюда целым и невредимым – действуйте генерал!!!

И так заразителен был порыв Мартина, что русский генерал чуть не прищелкнул каблуками и не выпалил: «Яволь, мой фюрер!».

С капитанского мостика «Хосе Санчеса Лабрадора» маневры сторон были видны, как на ладони, но от этого не более вразумительны. Рука кэпа по инерции сжимала почти пустую бутылку рома «Гавана клуб». В уголке капитанского рта слюнявилась сигара «Гавана чиф» – в душе капитан балдел от Фиделя Кастро. А вот не прикурить, зажигалка куда-то делась, и за это Джим успел схлопотать в ухо.

Хлопчатобумажная рубашка насквозь промокла от пота. Капитан развалился в гамаке, растянутом прямо на мостике, и негр Джим опахалом из белоснежных страусиных перьев отгонял от капитана настырно лезущих в глаза, уши и ноздри москитов. Только не дремал капитан, а лениво наблюдал за происходящим в индейской деревне и на ведущих через трясину к форту мостках.

Вот свора индейцев (кстати, в прошлом людоедов) почти вплавь прямо через болото ринулась поприветствовать важных гостей, которые уже успели достать капитана. (За стюарда и боцмана фрахтователь Мартин заплатит отдельно, если не может урезонить свою маньячку.) Вот процессия дорогих гостей почему-то не стала ждать знаков внимания индейцев, а прибавила шагу. Вот индейцы стали выбираться на мостки. Вот гости побежали от индейцев (будто те разносят черную оспу). Тяжелые кобуры с длинноствольными револьверами «Магнум 44» захлопали по бедрам телохранителей. Вот молчаливый атлет из команды Мартина оступился и плюхнулся в трясину.

Вот на пристани под ребра поднимающему трап босоногому матросику впилась стрела. Трап краем рухнул на пристань и хрустнул у четвертой ступени (надо будет вычесть из жалования за ущерб). Матросик недоверчиво пощупал оперение торчащего из печени инородного тела, перекрестился и кувыркнулся в мутную воду к великой радости пираний. Смерть от индейской стрелы хуже, чем от пива.

Капитан забарахтался, пытаясь ловко выпрыгнуть из гамака. (Получилось – выпасть.) Капитан на карачках побежал к рулю, меряя ладошками шершавые и теплые доски палубы, загоняя в ладоши занозы и не чувствуя боли. На него рухнул негр Джим, шея которого была насквозь прошита стрелой. Оттолкнув хрипящего молитвы слугу, забрызганный обжигающей кровью капитан вскочил на ноги, чтоб заорать команду в ведущий к спрятанной в трюмах машине голосоотвод («Полундра! Полный ход!!!»).

– Полный!.. – гаркнул капитан и свалился рядом с верным Джимом. Из почтения к чину в груди капитана торчала не одна, а три стрелы с бордовыми стабилизаторами из перьев амазонской цапли.

А на борт «Хосе Санчеса Лабрадора» из бурой воды карабкались вислогрудые красотки бороро, намазанные отпугивающей пираний каймановой слюной.

– Спасите! – визжал застрявший в трясине атлет. Индейцы еще прибавили, будто спеша на помощь.

Борман тормознул, оставив на шатких досках мостков черную колею протекторов. Тогда тормознула и вся компания. Под носом набегающих индейцев атлета поймали за шиворот, атлет спасающимся от моржей пингвином выпрыгнул из жижи. Атлету дали сочного пинка под зад, чтоб проворней двигал ногами. Был последним среди туристов, стал первым.

Тяжелое хеканье облепленных болотной жижей индейцев настигало, спереди вырастали приотворенные деревянные ворота форта. Охрана на сторожевых вышках не шевелила даже пальцем. Зато из-за забора в небо испуганно шарахнулась стая грифов. Птичек тянуло к земле, словно перегруженные бомбардировщики близкого радиуса действия.

Евахнов почесал затылок, будто специально позволяя индейцам подойти поближе, чтобы поточней кинжально вжарить из пулемета:

– Слушай мою команду. Внутрь форта бегом марш!

В рядах преследуемых царил такой сумбур, как в генеральном штабе СССР, когда в 54-ом один за другим перекинулись на сторону врага резиденты в Токио, Вене и семейная пара агентов в Австралии. Татуированные рожи индейцев уже окончательно не обещали ничего хорошего. И маленький отряд подчинился с таким энтузиазмом, что генерала сначала чуть не сшибли, а потом чуть не оставили снаружи за запирающимися воротами. Но все же забарабанившего в створку русского впустили под самым носом настигающих аборигенов.

Индейцы подняли столь душераздирающий вой, что зашатался и брыкнулся вниз с вышки один из часовых, синий и раздутый, будто утопленник или пародия на самого Мартина Бормана. В местных климатических условиях мертвецы разлагаются быстро, но все же не мгновенно. А это значило, что часового порешили пару деньков тому. А потом для декорации привязали на посту пучками маниоковой соломы.

– Партизанен! – замандражировал кто-то из телохранителей.

Ворота задрожали под дружными ударами коренного населения. В щелях засверкали подпиленные ощерившиеся зубы бороро [85], затрепыхались перья роскошных султанов. Обиженно закурлыкали над головой и стали ронять помет грифы.

– Открыть огонь одиночными! – скомандовал генерал телохранителям, жмущимся к воющему газонокосилкой креслу шефа.

Генерала не поняли.

– Фойя! – рявкнул Мартин. А память услужливо тасовала картинки из прошлого. Который уж раз на Бормана объявлялась охота?

О том, как он выбрался из штурмуемого Красной Армией Берлина в сорок пятом, не смог бы спеть даже Пабло Неруда. Но гораздо жарче пришлось Мартину в шестидесятом. Он договорился о встрече со скрывающимся под чужим именем Адольфом Эйхманом [86]. Он шел к Эйхману, он уже видел идущего на встречу Эйхмана, который тогда работал в Буэнос-Айресском представительстве «Мерседес-Бенс». И тут вдруг Эйхмана хватает под руки несколько неприметных типов и заталкивает в машину! И главное, эти евреи засекают его, мигом сориентировавшегося и сворачивающего за угол Мартина. Отрываться пришлось по крышам и канализациям. И через все три границы за Мартином Борманом гнались, дыша в затылок, агенты «Моссад»…

Длинные хоботы револьверов выскользнули из скрипучих кобур, закашляли хлопки пистолетов. В ответ над оградой взвились стрелы. Наверное, бороро припрятали луки в окружающих форт кустах. По усыпанному разлагающимися трупами двору, перепрыгивая через картинно развалившихся мертвецов и разгоняя полчища золотисто-зеленых и синих мух, отступающие добежали до дверей кирпичного корпуса. Герда визжала от счастья как пьяная.

Прямо в дверях лежал и таращился в косяк выклеванными глазами рослый блондин в камуфляже с распахнутым от уха до уха горлом. В луже запекшейся крови ковырялись черви и трепыхали крылышками влипшие москиты. Генерал переступил труп, не побрезговал прихватить чужой шмайсер и проверил затвор. Телохранители привычно подхватили кресло с Мартином на плечи и поволокли вверх по ступенькам.

– А двери кто будет баррикадировать, Пушкин?! – гаркнул генерал замыкающему доктору. Чуть не поскользнулся на свалившейся с атлета лепешке болотной тины. Внутри дома трупный запах оказался крепче. Евахнов закашлялся.

– Ес, ес, Мартин – капут! – закивал доктор Вальтер и опрокинулся не руки Евахнову с торчащим в затылке каменным топором.

Генерал оттолкнул льнущего мертвеца и полоснул в дверной проем из автомата, туда, где краснокожие курочили ворота. Потом, тяжело сопя, стал оттаскивать блокирующий труп блондина с расклеванными глазницами. Над макушкой вжикнула стрела. Генерал захлопнул дверь и оглянулся в поисках чего-нибудь продолговатого и прочного. Не придумав лучшего, приподнял ватного доктора и воткнул его безвольную руку сквозь две дверные ручки вместо засова. И перемазанный чужой кровью поспешил наверх за остальными.

Телаши рассеялись по второму этажу и открыли огонь из окон. Один остался в главном зале. Здесь явно успели покуражиться бороро. Спороли обивку с дивана на юбки своим благоверным, расколошматили стекла на всех трех окнах и разобрали осколки на украшения. Вымели из бара запасы шнапса и изгадили ритуальными знаками портрет партайгеноссе в боевой юности. Почему индейцы не устроили засаду здесь, Мартин смекнул с полувздоха.

Он бы не досчитался членов племени снаружи и тут же заподозрил неладное раньше времени. Достойного ученичка воспитал в Кортесе Мартин. И ведь сам собственными руками научил ненавидеть белую расу по настоящему. Ну, попадись еще Мартину этот оксфордский недочеловек…

– Тебя долго ждать?! – въехав в кабину лифта и чуть не расплющив подгоняемого перед собой атлета, рыкнул Мартин замешкавшейся Герде.

Придавленный креслом детина ерзал и пытался выскрести из баскетбольных трусов пиявок.

– Деда, я хочу пострелять! – Герда, ломая ногти, открывала один за другим лакированные шкафы и шкафчики в поисках какого-нибудь оружия. Под руку попадались вспоротые консервные банки и надкушенные заплесневелые сухари.

– Никаких «пострелять»! Киндер, кухня, кирха! – прикрикнул Мартин и с огорчением осознал, что ребенок совсем его не слушается.

В одном из шкафов девица нашарила базуку и прежде, чем соплячку успели остановить, выпалила в окно. (Очевидно, бороро не поняли, что эта штуковина тоже стреляет (да еще как!) и не позарились.) Шальной заряд полетел в сизую даль и разнес пароходику корму вместе с празднующими на ней победу индейскими русалками. Герда безумно захохотала, отбросила дымящуюся трубу и снова принялась шарить по сусекам.

– Этот рубильник не смей трогать ни в коем случае. Не трогай, я кому сказал?! – завопил, будто ужаленный, Мартин Борман, видя, что родственница добралась до неприметного шкафчика над помпезным камином.

Камин в местном климате выглядел не более нелепо, чем обои в орлов и свастику, и портрет маслом относительно юного партайгеноссе в зимней военной форме. Оставив в покое запретный рубильник, Герда в следующем шкафчике нашла патефон и завела машинку. Из громкоговорителей вокруг здания полилась «Лили Марлейн» [87].

В зале появился тяжело отсапывающийся генерал. В носовом платке на темени он напоминал опоздавшего к абордажу пирата.

– Умоляю, никаких танго! – просипел россиянин.

И хотя звучало никак не танго, по просьбе дорогого гостя из далекой России шальная стрела пресекла песню на полуноте.

– Генерал, где вас черти носят? Кажется, вы отвечаете за безопасность объекта? Пока не вернусь, остаетесь за старшего! – распорядился Мартин, – Как вам воины из пробирки? Жаль, такой прекрасный человеческий материал пропадает. Мои ученые выяснили, что некий шаман бороро умеет управлять погодой. Из его генов и вылупилось это племя. Я собирался рассредоточить индейцев по всему миру и вызвать смерчи, правда, для этого им нужно пожевать человеческой селезенки. Не знаю, зачем вам это рассказываю. Может быть, по тому, что теперь моим планам капут?

За спинкой кресла заворочался придавленный атлет, но не пикнул. И прежде, чем Евахнов вдохнул достаточно воздуха, дабы послать немца подальше, ганс нажал нижнюю кнопку.

Дверцы лифта сошлись в прощальном поцелуе. И коробка вместе с инвалидом и амбалом ухнула куда-то вниз. Генерал осторожно выглянул в ближайшее окно. Оказывается, напротив троица непотребно размалеванных индейцев забралась на сторожевую вышку. Краснокожие развернули пулемет в сторону дома и теперь дралась за право жать на гашетку. На головы драчунов сыпалась солома, высоковольтной линией электропередачи жужжали согнанные мухи. Евахнов скосил претендентов короткой очередью. И на этом патроны в шмайсере кончились. Можно было рискнуть выскочить во двор за следующим автоматом. Если совсем рехнулся.

– Ах, май либер Августин… – под нос азартно напевал, ловя мишени на мушку, телохранитель у другого окна.

Герда таки нашла себе завалившуюся за ощетинившийся пружинами диван охотничью двустволку и, пристроившись рядом с Евахновым, из двух стволов метко раскромсала картечью грудь перебегающему двор папуасу. Индеец раскинул руки и попытался взлететь, будто кондор, но руки – не крылья. Шикарный головной убор из перьев попугая зарылся в пыль. Герда чуть не описалась от кайфа.

Стоящий у другого окна телохранитель прозевал стрелу под левый сосок. Невозмутимо перезарядил барабан Магнума 44 и, только до конца выстреляв его по врагам, рухнул бездыханный. Тирольская шляпа успокоилась между горячих гильз.

И тут генерал опомнился. Какого лешего он палит по не сделавшим лично ему ничего худого аборигенам? Какого лешего он не последовал за Мартином? Ведь наверняка здесь есть ведущий в укромное безопасное место подземный ход, и Мартин сбежал. На похоронах генерала КГБ по регламенту полагается троекратный залп, Евахнову отсалютовали уже сторицей, но старик не торопился в могилу. И если Мартин бросил на растерзание каннибалам родственницу, то уж на русского генерала и на свои обещания Мартину тем более наплевать.

Но если немец бросил девчушку на произвол судьбы, русский солдат этого не мог себе позволить. Евахнов не ведал, что сейчас вместо него говорит сыворотка правды:

– Эй, фройляйн, давайте-ка выбираться отсюда. Я не могу вас бросить на произвол судьбы. Русский солдат не может себе этого…

Герда сообразила, что ее хотят лишить очень большого удовольствия. Не заморачиваясь, она из-за спины выхватила бутылку пива и протянула россиянину. Конечно, Евахнова колбасило, а вместо текилы сойдет и пиво, но…

– Ты что, сдурела? Тут не пивом баловаться, тут драпать надо! – генерал решил, что у девушки особая форма истерики, бразильская, – У тебя истерика! Особая бразильская форма! Мне твой дедушка обещал найти Стечкин!

«Какой такой Стечкин?» – не поняла Герда, ведь фамилия русского не Стечкин, а Лопушанский. Впрочем, кто бы он ни был, русский, кажется, не оставил глупых фантазий помешать ей настреляться вволю, а пивом брезгует. Безумно интересно. И тогда Герда коцнула бутылку об стену, и у нее получилась вполне пригодная для самозащиты розочка.

Три стрелы шмелями ввинтились в окно и лишними знаками препинания украсили лозунг над лифтом «Каждому – свое» [88]. Кашель пистолетов из соседних комнат внушал надежду. Но что будет, когда кончатся патроны?

Генерал понял, что предательски брошенная родственником на произвол судьбы малышка теперь вообще никому не доверяет. И словами тут горю не помочь. По этому, простым приемом самбо Евахнов выбил у соплячки оскалившееся остриями горлышко бутылки. Беззлобно и профилактически отхлестал по щекам и поволок под грудки к лифту. В прямоугольнике окна взвилось копье, но, не преодолев силы тяжести, грохнулось обратно во двор.

Герда извивалась, царапалась и сыпала гамбургскими портовыми ругательствами. Наконец, цапнув генерала за руку, исхитрилась вывернуться и ухватилась за рубильник. Генерал снова взялся за сиротку поперек туловища, крякнул и дернул. Рубильник провернулся в пазах с верхнего в нижнее положение…

Глава 11. Имена крутых парней начинаются с «К».

Позади остался беспримерный марш-бросок. Илья шел почти по отвесной стене к гребню, а мимо постоянно сходили сухие лавины и гремели камнепады. Илья двигался между разветвляющимися кулуарами от конфорсика к конфорсику. И ступни в тесных, с чужой ноги, промокших скальных туфлях начинали дубеть. А без туфлей тут не пройти.

Поскольку шлямбуров не хватило, он вынуждено сдюльферял до первой ночевки, чтобы приткнуться на полке полусидя-полулежа. А потом был кулуар, куда постоянно обрушивались огромные ледовые и скальные карнизы. А вокруг все – рыхлое!

На последнего, седьмого по счету, мертвого монаха Кучин наткнулся у самого порога, вдыхающего серый мир провалами бойниц вымерзшего монастыря. Монах свернулся калачиком, будто пытался за выступом кирпично-красного гранита спрятаться от кинжального ветра и кутался в утлый оранжевый халатик. При касании ледоруба монах издавал хрустальный звон, и понять, замерз бедолага вчера, или сто лет назад, не было никакой возможности.

Похожий на поставленный вертикально блок сигарет монастырь одним боком прилип к отвесной стене, другим, подпираемым только ветром, навис над пропастью. Вот-вот не выдержит сложенная из перепачканных кизяком камней стена и сползет в многокилометровую пустоту. Сверху монастырь маскировала могучая снежная шапка, с боков вид на строение закрывали скалы, и обнаружить стены можно было только поднявшись тем путем, который проделал мегатонник. Сколоченная из шершавых кособоких досок дверь вряд ли спасала от ветра простуженные внутренности строения, настолько крупные щели зияли меж досками.

Снегопад прекратился пять часов назад так же внезапно, как начался. Свежий снег не украшали следы, из бойниц не доносилось ни единого шороха. И ожидать, что нынешние обитатели монастыря сами себя проявят, было бы нелепо. Строение казалось необитаемым миллионы лет, однако пнувший двери и сунувшийся внутрь Илья Кучин тут же нос к носу столкнулся со стариком Угхом, тем самым, пообещавшим проводить мегатонника на вершину.

– Ты обещал провести меня на вершину! – поймал жадно дышащий Илья за грудки аксакала, и фуражка китайской кавалерии чуть не улетела с благородных седин, заплетенных в косички. Запутавшийся в космах колокольчик жалобно тренькнул.

– Ты и так уже почти на вершине Сигарматхи, – парировал совершенно не испугавшийся Кучинского оскала старец, – Чай с жасмином? Кофе с горным медом, кукри на облепихе? – старик по одному разжал разом ослабевшие от такой наглости чужие пальцы у своего горла, – Проходи, садись, будь как дома. Ты не простудился? Может, аспиринчику?

– Так это и есть Крыша Мира? – Илья посмотрел на потолок, будто опасаясь, что тот сейчас рухнет. Своды слагались из тесанного камня и подпирались деревянными сваями. По камню кустились мочалки инея. Однако огонь в камине (или как здесь называют очаг?) пыхтел. И шипел на огне котелок с растапливаемым снегом.

– Не будь занудой. Хочешь кофе с горным медом или чай? До вершины отсюда пятьсот сорок три метра. Но ответы на свои вопросы ты отыщешь не там, а здесь. – И аксакал примостился на занозистый по паучьи основательный табурет, как бы приглашая Илью взгромоздиться рядом на такой же.

Это было плохо продуманной ловушкой. Вроде бы столько дверей сходилось в зале со всех сторон, что проконтролировать сумму опасностей не оставалось ни единого шанса. А все шумы заговорщицки заглушал свистящий сквозь щели ветер. Но Илья фиксировал чуть приметные облачка выдыхаемого пара в трех точках зала. Чтоб в случае чего не мешало, мегатонник невинно сбросил в угол скудное снаряжение и поправил овечью шкуру на свободном табурете.

– А где твои спутники? – уселся Илья. Он работал «на живца». Он вполне сознавал, что находится на мушке этих самых спутников. Только ведь не начнут они палить раньше, чем из чисто профессионального любопытства выпытают у славянина, какого черта он рыщет так высоко над уровнем моря.

– Всему свое время. Обещаю, ты не покинешь этот кров с неразрешенными загадками за душой. Расскажи сначала, труден ли был твой путь сюда?

– Когда пористый лед чередовался со снежными ножами, я не испугался. Когда, поднимаясь по провешенной веревке, увидел, что она больше чем на половину перебита камнем в метре от точки закрепления, я пожалел, что сачковал тренировки. Когда на гребне шквальный ветер стал полосовать лицо и руки ледяной крошкой, и снег казался тверже гранита, я решил, что это предел. Но, как видишь, старик, я все равно нашел силы дойти до вершины Сигарматхи и продолжить прерванную нападением снежных людей беседу. – произнося умышленно длинную тираду, спрятавшийся в клубах выдыхаемого пара Кучин тщательно осматривался. Его явно не ждали и сложили снаряжение на виду. Лыжи, ледорубы, спальные мешки… Снаряжение на четверых. И на этом реконгсценировку можно было сворачивать и затевать партизанские игры с беготней по нежилым помещениям с поочередным выведением из строя противников по системе «Медведка» (Учение о принципах боя без оружия против вооруженного противника в лабиринте. Разработано по итогам слежки за московскими диггерами). Кабы…

– Кстати, о йети. Они остались в снежном плену?

– Клянусь, так оно и было, когда я двинулся по вашему следу!

…кабы Илья не заприметил на стене ностальгически знакомый узор, вырезанный по камню. Не узор, а текст на древнеславянском. Написанный ризами [89]. Но здесь Кучин почувствовал веское прикосновение к затылку некоего предмета. И услышал голос. Знакомый шепелявый голос шведского разведчика Кнута:

– Попалша враг коварный!? Наконеш ты в наших руках. Шам шкажешь, на кого работаешь, или тебя поторопить?

Подкрасться к мегатоннику со спины, так, чтобы тот прощелкал, способен далеко не всякий фаршированный спецметодиками суперагент. Илья понял, что недооценивал горного егеря. Но не столько самоедством сейчас занимался Илья, сколько плотнее прижимался затылком к загадочному предмету. Старался на ощупь определить, чем это там угрожают.

Итак, сначала. Приставленный предмет имеет прямоугольное сечение 3 Х 5 сантиметров в месте соприкосновения с затылком. Не пахнет оружейным маслом и горелым порохом. Холод не чувствуется, значит, не металлическая конструкция, а из пластика. И наверняка это – не хитрость вроде оттопыренного пальца в кармане, поскольку проще было бы отключить Кучина ударом по голове.

– Говори немедленно, на кого работаешь? – брызгал слюной на затылок Ильи Кнут.

– Я вас спас от лютой смерти, в пещере приютил, а вы… А еще на русских гуманитарную бочку за Чечню катите! Европа, называется.

– У тебя пять шекунд прижнатьша, на кого ты работаешь!

Зеленый салабон вроде Зыкина отчаялся бы. Но умудренный Кучин не таков. Он-то смекнул, что, скорее всего, к затылку приставлен полевой гамма-излучатель, работающий на изотопе кобальт-шестьдесят (Похожей штуковиной, только отечественного производства, убрала серого кардинала татарских сепаратистов Кузахметова лучшая ликвидаторша Россиии Мария Козлова. Правда, этот подвиг похоронили под тридесятью грифами «Сов. Секретно»).

– Можешь не притворятьша, я жнаю, ты охотишьша жа ключом.

– Ключ от чего? – угрюмо буркнул Илья. Самое паскудное – даже предельно хитрым рывком не уйдешь из под конически расширяющегося луча ни в сторону качать маятник, ни на безопасную дистанцию.

– Ключ от уштановки. Шидеть! – пресек швед невинное поползновение Кучина покинуть табурет.

– Когда птица Янахома стучит клювом по ветке, от звука трясутся горы на горизонте, – раздалось холодное сбоку. Это в общий зал по ступенькам со второго этажа стал спускаться Кортес. Высокий и статный, в запахнутом на груди подбитом мехом черном скрипучем пальто. Только рубец отчетливо читался на лице, от стужи и кислородного голода еще более мертвенно-белый.

Кортес знал, что ему помогают боги. Подозрительный Мартин до последнего таил, где спрятан ключ номер два. И в результате у Кортеса на подхвате не оказалось опытных альпинистов. Поэтому срочно пришлось приглашать в союзники Бруно вон Зеельштадта. Бруно помог с альпинистами, потому что делить мир на двоих выгоднее, чем на тринадцать. Но боги вывели Бруно из игры, ведь мир должен принадлежать только Кортесу. Одному Кортесу и никому, кроме Кортеса. Потому что боги хотят управлять миром через Кортеса. Хау.

Словно услышав подсказку богов, встал и заговорил аксакал Угх:

– Ты не герой, – ткнул он крючковатым пальцем в грудь Кучину, или не подозревая, или плюя на то, что тоже оказывается в зоне поражения пучка изотопного излучения, – Я сделал свой выбор, – старик неожиданно проворно стянул сапог с левой ноги и водрузил этот неароматный яловый предмет на козлоногий деревянный стол, – Ключ в сапоге, и я вручаю его тебе. Я не рискнул сам уничтожить ключ, вдруг от этого оружие станет еще опасней? Но ты сможешь. Ты – предсказанный герой с отметиной на лице! – Теперь коричневый палец старца целился в медленно приближающегося и кривящего губы в мрачной ухмылке Кортеса, – Еще я должен сказать следующие слова. Я их заучил в детстве и не знаю тайного смысла: «Чтобы уничтожить оружие нужно поменять право на лево. Тогда сила уйдет в пустоту!». А остальную часть тайны ключа я поведаю внизу, когда спустимся с гор.

– Ключ должен хганиться у меня! – последним выступил на щуплый свет из тьмы коридоров Курт. Его ноздри шумно всасывали скудный на кислород воздух, изъеденная морозом кожа на лице мерзко шелушилась, но правую руку он с многозначительным видом держал в кармане пообтрепавшейся куртки «Cocon», – Я получил приказ от Бгуно хганить найденный ключ при себе. Чего бы это ни стоило, – многозначительно улыбнулся швед Кортесу покрытыми струпьями губами.

Тогда и Кнут отступил в сторону скупо потрескивающего очага, чтоб не превратиться в случайную мишень, и взял на прицел и Кортеса с Угхом. К сожалению, он прекрасно помнил, сколько мгновений потребовалось русскому, чтобы вырубить егерей на базаре, и держал дистанцию.

– Речная вода сильней лесного пожара, по этому мудрый кайман живет в реке, а не на берегу, – отцедил Кортес выдыхаемый пар, покорно отодвигаясь от стола с сапогом. Он был еще очень далек от мысли, что боги его покинули.

– Будь готов стгелять без пгедупгеждения, – приказал Курт Кнуту на английском, чтобы все всё поняли правильно, – Я только доложу Бгуно, что мы завегшили опегацию и вегнусь. Эй, стагик, где у тебя гация? – жаль, у Курта не было приказа ликвидировать Кортеса. Но если тот только дернется…

– В этом доме нет рации. Мне не о чем говорить с остальным миром.

Кажется, про Илью на секунду забыли. Он бы мог выполнить фигуру «нетопырь» из техники кшатриев и раствориться в коридорах. Но слишком интересной показалась завязывающаяся беседа, чтобы уйти не попрощавшись.

Курт равнодушно достал из-за пазухи отточенный альпинистский костыль и метнул. Костыль пискнул сквозь разреженный воздух и пригвоздил дряблую пятерню старика к столу. На сапог брызнули капли крови. От боли аксакал заскреб босой пяткой по каменному полу. Курт приготовил второй костыль:

– Кого ты хочешь надуть? Я видел забгошенную на кгышу антенну. Считаю до тгех. Пули на тебя жалко, но если ты не пгизнаешься, железка войдет тебе точно в гаймогитную пазуху.

– Старик еще не рассказал, как пользоваться ключом, – не поворачиваясь лицом к Курту, процедил Кортес. Сам он решил пока ничего не предпринимать, ожидая подсказки богов.

– Хочешь меня убедить, будто сам не знаешь, от какой волшебной двегки этот ключ? Не вегю. Газ… Два…

– Рация есть, – спасовав перед угрозой, понурился Угх и стал, морщась от боли вытаскивать за ухо застрявший костыль, – Загляни в сарай, откати в сторону старый жернов и разгреби высохший куриный помет.

– Кнут, отпгавляйся в сагай, а я здесь постогожу.

– Радишт – ты, а не я. Кроме того я лучше владею «Щейтнотом».

Курт заскрипел зубами, но пошел на выход. Когда за ним захлопнулась дверь, и стих удаляющийся по снегу вкрадчивый скрип шагов, Кортес как бы невзначай кивнул Кнуту:

– Суровый у тебя начальник. Но чем сильнее стонет на ветру пальма, тем больше муравьев грызут ее корни. Когда вместе с МОИМ ДРУГОМ Бруно подбирали исполнителей, я изучил его досье. Забавно, что он еще и отчаянный бабник. В досье была пачка фотографий, где Курт Йоханнсон с замужней дамочкой вытворяет такое, что не всякий муравьед сумеет. Кажется, ее звали Ингрид. Ингрид… Ингрид… Нет, фамилии не помню. – Кортес говорил, а перед глазами стояла совсем другая женщина – дрянная вожделенная белокожая внучка Бормана, по прихоти богов отравившая сердце воина. Но все равно Кортес продолжал полагать, что боги за него. Иначе бы шведы держались вместе до самой развязки. А развязка приближалась неумолимо.

Услышанное подействовало на шведа, словно удар под дых. Кучин решил, что шепелявый Кнут Юргенсен вот-вот грохнется в обморок. Наверное, шляясь по горам, парень подцепил воспаление легких. Или это горная болезнь? Дуя на сочащуюся кровью ладонь и стараясь отвлечь себя от боли, подал голос старик. Он обращался к Кортесу:

– Какие нехорошие люди тебя окружают, однако!

– Заткнишь, тухлая шкумбрия! – непонятно почему взбесившись, взвизгнул Кнут.

И тут Кортес дал повод восхититься собой. Стоящий на столе сапог вдруг взмыл, будто ожил, и каблуком впился точно меж бровей психующему Юргенсену. А в следующее мгновение Кортес уже поднимал с каменного пола выпавший из чужой руки излучатель «Цейтнот». Поднял и похлопал по щекам вырубленного наповал Кнута:

– Бразильский кофе слишком крепок для людей, привыкших дышать морской солью.

Кнут, не приходя в сознание, в ответ лишь застонал. Илья показательно медленно отлепил зад от паучьеногого табурета и отступил в бок, дескать, меня можете не стесняться. Пора танцевать «нетопыря», или еще рано? Рано, латинос не поспешил нацелить отнятое оружие на мегатонника.

– Стрекоза, угодившая в каучуковый сок, никогда больше не взлетит. Собирайся, добрый старик, – подсказал Кортес Угху, – Нечего тебе здесь делать среди плохих людей. Спускайся вниз. Я отыщу тебя у подножия горы.

Старик возмущенно крякнул, но погодя, что-то там себе придумав, стал собираться. Сгреб с табурета овечью шкуру и обмотал босую ногу. Развязал пояс и стал поверх шкуры воротить скрепляющие узлы. Он это делал медленно и неловко, болезненно морщась, как драящий сортир первогодок.

– Кто ж так заворачивает? – скривился Кучин, который в жизни перемотал столько портянок, что хватило бы выстелить экватор, и, взглядом испросив добро, склонился над ногой аксакала, – Здесь загибаем, здесь подтыкаем, а здесь фиксируем. Теперь, когда ткань намокнет, и узел задубеет, твой «валенок» никогда не развалится. – Илья крепко подозревал, что жив, пока присутствует старик. Кажется, Кортес старается перед Угхом выглядеть добреньким.

– Тугжече (Спасибо (непал.)). Ты не соврал, когда сказал, что йети остались под снегом?

– Нет. Все так и было. Давай, перевяжу руку.

– Лишнее, однако. – Угх снял фуражку и вынул из кармана кожаный чехол с витиеватым орнаментом. Извлек золотую иглу и, прошкандыбав к очагу, начал прокаливать ее над чахоточно-блеклыми языками пламени.

Кортес и Кучин заворожено следили за манипуляциями аксакала, будто сговорились дождаться его ухода. Старец на кончик иглы насадил жгут высушенных трав. Зажав другой конец иглы зубами, Угх освободившейся здоровой рукой нащупал одному ему известную точку на темени. Вынул иглу изо рта и погрузил в огонь.

А тем временем ветер снаружи насыщался злобой. Сначала разыгравшийся ветер заставил дверь поскрипывать и покряхтывать. Потом скрип перестал прерываться и постепенно превратился в тягучий всхлип. А далее к этому звуку присоединились голоса всех глоток-коридоров простуженного монастыря. Рождаемый там вой походил на волчий.

– Пришедшие с Запада не знают, – бубнил под нос аксакал, – Что у вершины каждый путник оставляет ценную вещь, клочок одежды, каплю крови или жизнь целиком, как символ перерождения. Хочет путник того или нет, – жгут начал тлеть, и старик медленно ввел кончик иглы в ранее нащупанную точку [90]. Грязные космы, оплавляясь, захрустели, и завоняло паленым волосом.

Кровотечения почти сразу остановилось. Старик вынул иглу, притушил жгут, как хабарик, и спрятал инструмент. Кнут слабо зашевелился, опять издал глухой стон. Угх вынул из-под лавки лыжи. Неловко в охапке поднес их к двери и бросил за порог на снег:

– Я жду тебя у подножия горы, – последние слова, прежде чем отбыть, он адресовал Кортесу.

Кортес взял на прицел излучателя ворочающегося на студеном полу Кнута и натянуто улыбающегося мегатонника:

– Вижу, ты силен в оказании первой помощи. Ну-ка теперь поухаживай за человеком из страны селедки.

Деланно безрадостно Кучин протопал к шведу. И стал хлестать того по щекам, косясь на сапог, но не переставая учитывать, кого ищет раструб «Цейтнота». Между прочим, Илья сумел незаметно обыскать шведа – без толку. Помаленьку Кнут очухался:

– Что это было? – посмотрел он на божий свет воспаленными, мутными глазами.

– Молнии не только убивают, но и дарят людям огонь, – процедил Кортес с насмешкой.

Взгляд возвращающегося в суровую действительность Кнута зацепился за яловую гармошку сапога. И рука шведа сама собой потянулась к вожделенному предмету. Но вместе с сознанием вернулась память. Ингрид… Подлая шлюха!.. Цепляясь за ножку стола, швед поднялся и стыдливо спрятал руки за спину. Теперь про валяющийся сапог он просто-напросто забыл.

Илья демонстративно отступил в угол, чтобы в случае чего опять оказаться в стороне. Если Кортес не попытался лишить мегатонника жизни сразу после ухода старца, значит, отводит Илье еще какую-то роль в своих планах.

– Старый Угх сказал, что ключ в сапоге, – нехорошо улыбнулся Кнуту Кортес, – Неси его сюда. Проверим вместе.

Посмотрев на недвусмысленно нацеленное оружие, Кнут Юргенсен решил не спорить. Отстранено поднял сапог за голенище и с громким стуком брякнул на стол. Далее, подчиняясь подсказке раструба излучателя, отступил на пару шагов. Кажется, сейчас до пресловутого ключа ему не было никакого дела. Другие мысли кипели и плавили мозги Кнуту Юргенсену.

Тут в распахнувшуюся дверь вместе с поднятым снежным вихрем влетел Курт, тряся зажатой в кулаке вырванной с корнем перекидной антенной, и завопил:

– Бгуно пгопал! Бгуно исчез!!! – шнур антенны извивался, будто оживленный проклятием махатм. Курт хлопал малиновыми от удушья губами.

– Что ты несешь?! – патетически зашипел Кортес, впрочем, глядя не на Курта, а на бочком подбирающегося к коллеге угрюмого Кнута. Не забывая сохранять в поле зрения и Илью.

– Бгуно как сквозь землю пговалился, а чегез день испагилась и его секгетарша из Амстегдамского офиса. Полиция на ушах. Высокопоставленные дгузья из пгавящей пагтии на ушах. Акции падают. Надо допгосить этого гусского садиста, откуда он знает пго установку?!

– Вы же сами в пещере проболтались! – почти искренне возмутился Кучин.

– Ингрид, – прошептал Кнут, следя за движениями напарника, как цапля за лягушкой.

– Это гусские! Теперь я точно понял, это КГБ похитило Бгуно и выпытало у него все пго установку! – рука Курта брезгливо отшвырнула антенну прочь, неумолимо скользнула за пазуху и вернулась с заточенным костылем.

Ингрид, – еще тише прошептал Кнут.

– Считаю до трех… – начал Курт Йоханнсон, но не досчитал и до одного.

Потому что на него кошкой бросился Кнут и раскоряченными пальцами вцепился в горло. Хрипы и сопение двоих горных егерей смешались в бескислородный коктейль. Единственное, что дальше шведы сделали дружно, это грохнулись на каменный пол и покатились. Над борцами взвились клочья ваты из курток «Cocon». Это не был поединок суперменов, это была схватка двух обезумевших зверей [91].

И здесь Илья приметил, как Кортес проворно сунул руку в сапог, выдернул ее, уже сжимающую какой-то пластиковый прямоугольник. И опустил с шулерской ловкостью этот прямоугольник в стоящий за спиной на полке горшок. Так вот для чего он стравил шведов.

Студеный сквозняк взъерошил воротник пальто латиноса. Студеный сквозняк заметался по залу подобно испуганной, попавшей в западню твари. Попытался спрятаться в очаге, но только взвил бакенбарды пепла и запутался в бахроме огня.

Из кучи-малы раздался отчаянный визг. Это Курт пропорол костылем Кнуту бедро до кости. Ледяная сталь пронзила эпидермис, рассекла мышечную ткань и сняла стружку с накостницы. Потом из свалки же хлопнул приглушенный пистолетный выстрел. Это Кнут завладел пистолетом и всадил Курту пулю в кадык. Пуля пробила натянутую кожу, превратила хрящи и мышцы в кашу и застряла в шейном позвонке посреди взбитого в гоголь-моголь спинного мозга.

Весь в клубах пара Кнут встал на ноги, и вид его был страшен. Глаза пылали бешенным огнем. Чело, будто в родинках, в мелких бисеринках мгновенно примерзшей крови. Щека расцарапана, а из распахнутой штанины хлещет кровь, только уже своя.

– Жначит, Бруно ишчеж? – спрятав слепую ярость внутрь, спросил Кнут Кортеса, исподлобья буравя взглядом и качелей раскачивая руку, сжимающую пистолет, будто решая, в какую сторону ствол повернуть. Каждое слово он выговаривал предельно отчетливо и оставлял между словами большие промежутки, чтоб подкопить кислорода.

– Если он жив, он обязательно объявится, – презрительно процедил Кортес, – Если он мертв, ты подчиняешься мне, – Кортес для пущей убедительности нацелил излучатель на оставшегося в живых шведа. Индеец не боялся глупой смерти, ведь к нему благоволили боги. И еще он с великой радостью раздавил бы шведа, как червяка. Но не время. Швед должен до конца исполнить роль, которую ему продиктуют покровительствующие Кортесу боги.

– Ешли он жив, он обяжательно объявитшя, – будто урок, медленно и как бы сквозь сон повторил Кнут, – Ешли он мертв, рушшкий тоже должен умереть, – поднявшееся дуло пистолета стало лениво, но неотвратимо искать опору на лбу Ильи.

– Я здесь не один. На подходе особая добровольческая рота скалолазов имени Семена Тянь-Шаньского. Я им на привалах у костра песни под баян наяривал. За меня они базальт готовы грызть! – кажись, Кучин здесь засиделся. Давно пора было идти на прорыв. Нет, прямолинейно рваться к двери не наш метод. Предпочтительней тройное сальто, и мегатонник в одном из темных коридоров. Успеет латинос отреагировать? Судя по замашкам, успеет с вероятностью пятьдесят на пятьдесят.

– Рушшкие идут? Гм, «Рушшкие идут» – где-то я уже это шлыхал. Ну и что?

– Разве вам на всякий случай не нужен заложник?

– Мы наберем шебе любых жаложников школько угодно, – кровь умаялась хлестать ручьем. Или егерь ведал какой-то способ останавливать ее усилием воли?

– Но я – не «любой» заложник. Я – очень хороший заложник. Умею штопать, собирать съедобные коренья, играть на баяне… Поверьте, я не буду вам обузой. – Илья приготовился. Сейчас указательный палец шведа двинется назад. Илья переместил вес на правую толчковую ногу…

– Прекратить! – прошипел Кортес и снова навел излучатель на шведа, – Русский останется жить. Без вариантов. – Индеец буквально предвкушал, с каким ликованием он отнимет жизнь у шведа. Но этот час еще не настал. Индеец смертельно завидовал любви бледнолицего к оставшейся на другом краю континента женщине.

– Почему? – не отвел от Кучинского лба пистолет Кнут.

Кучин видел даже то, как пульсирует жилка на указательном пальце шведа. Пришла пора «нетопыря»? Сейчас или никогда?

– Хотя бы потому, что помог Угху слепить обувь. Я умею быть благодарным.

Тогда Кнут медленно, будто получая от этого удовольствие, перевел ствол с Ильи на латиноса:

– Ты отпуштил живым непальша. Теперь ты хочешь оштавить живым рушшкого. Ты играешь в подлую индейшкую игру. И я не жнаю правил.

– Я тоже не уверен, что Угх у подножия горы сообщит мне что-то новое. Но не собираюсь упустить даже малейший шанс. Зато я знаю, почему вымерли саблезубые тигры.

– Пошему?

– Они слишком быстро убивали всю дичь в округе и потом подыхали от голода.

– Почему же тогда выжили шнежные баршы? – слова слетали с языка шведа так же медленно, как в безветренную погоду опускаются с неба большие снежинки. Так же медленно, как стекала загустевшая кровь по штанине.

– Потому что барсы не норовят перегрызть друг дружке глотку, – прошипел Кортес, – Ты не промахнешься, и я умру. Но и я успею выпустить достаточный пучок изотопов, чтобы через неделю и ты загнулся от лучевой болезни. По этому я прав. Русский останется жить. – Индеец не боялся смерти. Говоря красивые слова, в этот момент он был мыслями очень далеко. Там, где в джунглях его сородичи охотились на другую белую женщину – юную Герду Хоффер. Кортес в этом с трудом признавался даже самому себе, но страстно желал обладать телом приемной внучки Бормана. Но, желая обладать, он ради бледнолицей женщины не пошевелил бы и пальцем. А швед вон ради любви убил соратника. Кортес завидовал, Кортес считал, что швед очень скоро обязан умереть.

Кнут Юргенсен пожевал время еще с секунд двадцать и убрал пистолет:

– Ешли Бруно мертв, я подчиняюшь тебе, – словно потеряв всякий интерес к происходящему швед прошаркал к сваленным вещам. На автомате сориентировался в припасах, ловко, как на тренировках по выживанию, вскрыл санитарный пакет, распорол для удобства ватную штанину и наложил марлевую повязку.

– Забирай сапог, мы немедленно уходим, – приказал уставший ждать Кортес.

– Я? Ты доверяешь мне хранить ключ?! – наконец кое-какой румянец появился на расцарапанных щеках скандинава. Несколькими оборотами бинта поверх штанины он залатал прореху.

– Курт настаивал, чтобы ключ находился в ваших руках, пока не объявится Бруно.

– А рушшкого мы так и оштавим? Один раж он наш уже вышледил…

– Хочешь, свяжи. А лишнее снаряжение выкинь в пропасть.

– Хочу, – Кнут плотоядно облизал губы, кивнул Илье, чтоб тот сел на табурет и не рыпался.

Илья безропотно подчинился. Кнут подобрал обрывок перекидной антенны и стал наматывать круги вокруг туловища мегатонника. Огонь болезненно жался к тыльной стенке очага и неровно дышал из-за пронизывающих сквозняков. Огонь, так же, как и людей, лихорадило от нехватки кислорода. Отдельно и особо тщательно, так, чтобы проволока впилась в кожу, швед скрутил запястья за спиной и лодыжки. И соединил их перетяжкой, чтоб Кучин не мог даже разогнуться.

– Ты зря столько возишься. Опять надвигается буран, – влез руками в лямки рюкзака Кортес.

– Готово, – Кнут остался доволен содеянным, насколько это было возможно в его полуобморочном состоянии. Впрягся в рюкзак, взял в охапку лыжи, подцепил лишнее снаряжение и, сипло хрипя, поволок наружу избавляться. Только кровавые разводы после него остались на камне. С такой раной на такой высоте обычный человек долго не протянет. Может, шведские егеря знают какой-то секрет?

– Он вернется, чтобы тебя прикончить. Надеюсь, ты успеешь к этому приготовиться, – подмигнул Кортес Илье и тоже покинул гостеприимные своды.

«Во-первых, ты тоже вернешься, чтобы забрать брошенный в горшок ключ», – подумал Илья, – «А во-вторых, наконец, понятно, почему ты не позволил меня застрелить. По каким-то своим соображениям ты желаешь избавиться от шведа моими руками, хотя раненный – он уже совершенно не боец».

Илья старательно принюхался. Сначала все заглушал муторный аромат крови. Потом прояснились прочие мотивы: запахи прогорклого пота, дубленой кожи, меда, вяленого мяса… Нужную мегатоннику вонь источал соседний горшок с тем, куда Кортес опустил пластиковую карточку ключа.

«Будь на подхвате кто-нибудь из своих, тот же салабон Зыкин, все решалось бы гораздо проще. А так приходится подставлять себя под пули и вообще…» – Кучин вспомнил, как низко натянул над умаявшимся и дрыхнущим без задних ног салагой простынь, а затем потряс за плечо и ласково так прошептал: «Валера, потолок падает!». Вот смеху-то было!

Илья, связанный по рукам и ногам, сумел подпрыгнуть достаточно высоко, чтобы, когда седок на табурете приземлился, табурет не выдержал и хрустнул на рожки да ножки. От провисающей проволоки теперь мегатонник освободился бы без труда, но вот руки и ноги… В три кенгуриных скачка Кучин оказался рядом с грубой навесной полкой и боднул ее лбом.

Горшки полетели вниз, как матросы с палубы тонущего корабля, и крякнули на сто осколков. По рельефу камней потек овечий жир, а среди осколков осталась зеленеть пластиковая карточка «Американ экспресс».

Хитро. Наверное, если посторонний сунет ее в обыкновенный банкомат, секретный код, отпирающий где-то какой-то электронный замок, сотрется. Банкомат в древней тибетской крепости установить забыли, да и Кучину не хотелось выводить загадочное оружие Российской Империи из строя. В такое неспокойное время, когда гидра международного терроризма поднимает голову, самим пригодится.

Илья спиной вперед плюхнулся в лужу жира и принялся во всю грабаться и плескаться в жиже связанными руками. Запястья стали скользкими, будто мегатонник по локти ковырялся в котле с узбекским пловом.

Там, где раньше висела полка, остался вколоченный в стену гвоздь. Мегатонник по-кенгуриному двинул туда. Зацепил кокон проволоки за шляпку гвоздя и стянул со скользких запястий, словно чулок с женской ножки. Было чудовищно больно, но сдирать проволоку с не измазанных жиром рук было бы еще больнее.

После этой операции распутать ноги оказалось – раз плюнуть. Распутал.

Подобрав «Американ экспресс», Илья, будто хирург задрав руки вверх чтоб не капать жиром на пол (малейший след для настоящего индейца лучше проспекта), подошел к трупу Курта, разжал мертвецу челюсти и засунул «ключ номер два» глубоко в пасть. Затем вернулся к очагу и устроился на уцелевшем табурете ждать. Теперь он мог себе позволить прочитать письмена на стене вдумчиво:

«Я обращаюсь к любому, кто сумеет не принять за пустые узоры и прочитать эти слова. То есть я обращаюсь к любому патриоту России. Знай, неведомый потомок, что Шамбалы нет. Шамбала – это суеверие, фантазия, миф, который я подпитывал и раздувал в меру своих скромных сил. Шамбала – это скорлупа ореха, надежно защищающая другую тайну. Великую Тайну Российской Империи, Тайну Тихого Океана. И я надеюсь, что Российская Империя, благодаря сокровенному знанию снова воспрянет из праха и станет могущественнее на зависть врагам.

Знай, неведомый потомок, что путешествующий с караваном по Тибету и остановленный местными властями на плато Чантанг я в ноябре 1927 года нашел возможность тайно покинуть лагерь и прибыть сюда. Моей подлинной миссией было не вручение послания «Всемирного Союза Западных Буддистов» Далай-ламе, и уж никак не шпионаж в пользу Таши-ламы. По заданию тайного мистического общества «Единое Трудовое Братство» я выяснял, сохранилось ли и годно ли к немедленному употреблению самое мощное оружие из всех, когда-либо существовавших на Земле.

Именно это оружие придумал революционер-бомбист Кибальчиш в застенке Петропавловской крепости, и потом пришлось распространять слухи, будто он изобрел ракетный двигатель. Именно за секрет этого оружия он выкупил жизнь и постригся в монахи. Потом пришлось говорить, будто его казнили. Именно составной частью этого оружия является Транссибирская железнодорожная магистраль. Именно ради установки этого оружия совершал свои путешествия Пржевальский, и погиб российский флот в Цусимском сражении.

Оторвавшись от соглядатаев английских экспедиционных войск, я нашел приют в этом монастыре. О, радость – оружие оказалось в превосходном состоянии. И здешние ламмы-нигма [92] согласились во имя торжества Будды принять на хранение один из двух ключей к запуску самого страшного оружия на Земле.

Больше рассказать я не смею даже тебе, неведомый патриот России. Ты и так слишком прикоснулся к Великой Тайне, и теперь пусть непосвященные продолжают искать Шамбалу.

Это утверждаю я, кавалер ордена Будды Всепобеждающего, глава Всемирного Союза Западных Буддистов, Великий посол Западных Буддистов Рета Ригден, на Родине носящий имя Николай Рерих».

Минут через двадцать на пороге вновь нарисовался свирепо улыбающийся Кнут Юргенсен. Сапог он держал в левой руке:

– От ваш, рушшких, вше жло. Под вами штонало пол Европы пошле войны. Да и прежде вы были ишчадиями ада. Мой предок погиб под Полтавой!..

– Ты не забыл проверить, есть ли внутри сапога ключ? – огорошил нагло не прячущийся от убийцы Илья.

Кнут соображал из последних сил, потеря крови и недостаток кислорода – дурные советчики. Швед застыл, что-то мучительно в голове переваривая. Потом, судя по гримасе, отмел сомнения и решительно полез под куртку за пистолетом. Но пистолета там не оказалось.

– Кортес специально подстроил так, чтобы ты вернулся сюда безоружным, и я тебя убил.

– Ключ был в одном из горшков, которые разбил русский, – из-за спины шведа подал голос призраком объявившийся Кортес, – Русский перепрятал ключ или уничтожил, – Кортес подтолкнул шведа внутрь дома упершимся в спину стволом, – На холоде люди не чувствуют, когда у них крадут оружие. – и свободной рукой отнял яловый сапог.

И снова скрипнула дверь, хотя казалось бы, уже больше некому появляться в заброшенном монастыре у Вершины Мира. На скрип двери невольно дернулись Илья и Кнут, но только не Кортес. А в проеме двери стоял старик Угх, сгорбленный под грузом ответственности за неправильное решение, и смотрел прямо в глаза Кучину:

– Третий раз тебя спрашиваю, однако. Ты точно оставил снежных демонов Алсу под снегом?

– Оставил, дедушка. Оставил. Вызвал спасателей и поспешил за вами, пока следы не замело.

– О горе мне! Я не тому отдал ключ!!!

Вдруг ветер стал завывать еще громче. Костер вспыхнул, как глаза у кошки, которую внезапно осветили. Кортес, не поворачиваясь, сунул пистолет под мышку, будто градусник, и выстрелил. Поймавший пулю грудью Угх охнул и свалился. Лицом на каменный пол, ногами на снег. Колокольчик в волосах прощально звякнул. Кортес благодарил богов человеческой жертвой.

А мегатонник (Кортес давно раскусил, что это именно мегатонник) пускай себе живет и радуется. Пускай теперь отправляется ловить пузатого Мартина. И если партайгеноссе ускользнет от сородичей Кортеса, то от мегатонника ему не уйти. Именно такую интригу и выстраивал Кортес, когда неделю назад организовал утечку информации с рассчетом, чтобы Российский генштаб насторожился. Чтобы, прежде чем объект У-18-Б будет втоптан в грязь, заслал кого-нибудь из бойцов последнего рубежа погулять по Памиру и Бразилии.

Ненавидеть всех людей белой расы скопом Кортеса научил сам Мартин, и Кортес оказался прекрасным учеником. Теперь, когда русский наконец применит своего хваленого «нетопыря», не забыть бы прихлопнуть шведа с его великой любовью к бледнолицей самке.

– Это кара за ошибку. Тугжече [93]. Я не тому отдал ключ. Конец Света! – прохрипел аксакал и смолк навсегда.

Илья выстраданным тройным сальто перебросил себя в один из темных коридоров. Раздался еще один выстрел и предсмертный вскрик последнего шведа. Было слышно, как Кнут тяжело шмякнулся. И дальше поплыл затихающий скрип по снегу.

Латинос не мог убежать далеко, пока ключ оставался в чужих руках. Илья решил, что Кортес засядет где-нибудь за выступом скалы, ожидая, когда безоружный русский слепо бросится в погоню. Засада – любимая уловка любого индейца. Илья сохранял спокойствие и двадцать минут, и час, и три часа… Он бродил по заиндевевшим галереям тибетского монастыря и осторожно выглядывал из окон. Где прячется Кортес, он так и не смог отгадать. Потом выяснилось, что обувка покойного Курта оказывается россиянину в самый раз.

Потом пришло осознание факта, что латинос позорно бежал, отринув всякую надежду завладеть ключом. И искать беглеца не имелось уже никаких нужды и возможности. Снова испортилась погода, и поземка зализала все следы. Она гнала снежную муть от одного выступа скалы к другому, она тормошила заклякший труп буддийского монаха и сметала излишки снега в пропасть, будто мусор.

Прав был покойный Угх, каждый из добравшихся до тайного монастыря паломников здесь что-то оставил. Илья ради ритуала наколол палец и стряхнул выступившую бусинку крови. Как символ, что он прощается с прежней жизнью.

Глава 12. Бремя белого человека

Вокруг там и сям шелестела листва, это выходили на штурмовые рубежи другие бороро. Сквозь бахрому и кружева веток, сквозь дерматин и лавсан листьев, сквозь пряжу лиан то и дело проглядывали шоколадные торсы. Со стороны форта журчали по траве испуганные ящерицы и порхали прочь бабочки невиданных расцветок. А из кустов на Валеру пялилась засиженная мухами голова блондина в по босяцки надвинутой на лоб пилотке. Валера так и не узнал, был этот человек рослым или кургузым, потому что, судя по запаху, голову накололи на ветку уже пару дней тому, а туловище не прилагалось.

– Вкусный, – поймав взгляд Зыкина, причмокнул почти не различимый в густой, будто украинский борщ, траве Зуб и скользнул вперед.

Здесь бурно росли папоротники и высокие серебристые хвощи. Стволы деревьев щедро покрывались бородой мхов и проказой лишайников. Локти скользили по опавшим листьям, косые солнечные лучи падали между крученных стволов, и мир вокруг облепляли золотые пятна.

Когда не удалось захватить дорогих гостей на мостках и лобовая атака захлебнулась, бороро рассеялись вокруг форта в тесно прилегающих джунглях. И теперь хладнокровно сжимали кольцо. Они ползли, пока впереди не замаячила развешенная на кольях колючка. Оказывается, колючие заграждения были загодя цинично издырявлены и напоминали трал на кефаль, который торпедировала стая касаток.

– Многому меня научил мудрый Итубаре, – похвастался Зуб, протянул руки и прямо из кустов, будто фокусник кролика из цилиндра, выудил два лука и связки стрел с оперением из перьев амазонской цапли, – Не научил только посылать во врагов небесные молнии. А ведь Кортес говорил, что каждый бороро может приказывать погоде, только не умеет, – один лук Зуб протянул Валере, – Приходится воевать дедовским способом.

Зыкин видел, что малочисленные и вооруженные только Магнумами 44 бледнолицые засели у окон второго этажа. И стоит индейцам лишь преодолеть простреливаемую зону, исход боя станет предрешен. Чтоб не вызвать подозрений, Валера натянул тетиву и пустил стрелу счесать шляпу со слишком неосторожного защитника.

– Сегодня пообедаем на славу, – не лежалось спокойно на месте Зубу Бобра, – Это истинная правда, потому что мне приснились три женщины, собирающие капающую из пасти ягуара слюну.

Потерявший шляпу защитник пальнул наугад и стал более осторожно высовывать нос. Вот незадача, его дурная пуля перешибла древко лука у Зуба. Зуб разразился мудреными проклятиями, оглянулся с завистью на лук Валеры, но отбирать подарок обратно постеснялся.

Зыкин с некоторым даже удивлением понял, что к бою оказались не готовы обе стороны. Хитрость индейцев – напасть из болота – в тактическом плане равнялась самоубийству. Кто ж так устраивает засады? [94] А на месте защитников форта Валера применил бы одну из хитростей американцев, отработанных во Вьетнаме [95].  Но «тирольцы» явно имели городскую специализацию, в партизанских хитростях не смыслили ни бельмеса и гибли за зря.

– Гром небесный – это лишь лай псов, унесенных облаком и скучающих по своему хозяину, – Зуб Бобра присмотрел в колючке подходящую горизонтально натянутую проволоку, ловко виляя бедрами, подполз к ней со скоростью анаконды. Занеся руку с половинкой лука за проволоку, индеец наложил стрелу на древко, а тупой конец упер в проволоку. Затем резко дернул и отпустил, посылая стрелу в провал окна. Получилось. Но…

Валере горизонтально натянутая проволока сразу не понравилась. Потому, что именно она была совершенно лишена шипов. А значит – ее здесь натянули не для того, чтобы царапать непрошеных гостей.

Валера успел ткнуться лицом в муравейник, прежде чем рядом с Зубом шарахнула зацикленная на растяжку граната. По спине бойца Зыкина забарабанили комья земли, корни, многоножки и то, что осталось от приятеля-каннибала. Взрыв словно послужил сигналом для атаки. Справа и слева из кустов выросли индейцы и засыпали окна градом стрел.

Смерть куражилась в полное удовольствие. Валера видел, как от боли скребли ногтями лианы простреленные навылет бороро, и как созревшими кокосами валились из окон поймавшие стрелы защитники форта. Атака захлебнулась. Валера видел, как младший из семьи Колючих Рыб, совсем еще сопляк, подполз к запутавшемуся в колючке, плюющему кровью и уже одной ногой отчалившему в поля вечной охоты отцу. И кровью отца быстро нарисовал на лице и груди боевые узоры.

Валера видел, как мальчишка поднял выроненное отцом копье, перемахнул ограждение, побежал, сверкая пятками, к двери. Но пуля все равно оказалась быстрее и снесла ему полчерепа. И мальчик свалился среди гниющих трупов.

– Великого шамана Легкую Руку к вождю! – рискуя попасть под прицельный огонь, заорали бороро, залегшие в двадцати метрах направо по периметру.

– Великого шамана Легкую Руку к вождю! – подхватили в десяти метрах.

Зыкин догадался, что кличут его, и по пластунски двинул сквозь щекочущие лоб стебли. Он полз по пням и канавам, давя пауков-птицеедов и распугивая пупырчатых жаб. Он полз мимо вжавшихся в траву живых и мертвых индейцев. И дополз. Пулей вождю выковыряло глазное яблоко, и теперь орган зрения свисал на скользкой пульсирующей нитке.

– Ты пришел, великий шаман, – радостно прохрипел поверженный Итубаре. – А знаешь, до встречи с бледнолицыми бороро не ведали вкуса соли, смешно, правда?

– Нужна марля, нужен спирт, сойдет и огненная вода!

– Правильно мыслишь. Как воин рассуждаешь, – вяло остановил Зыкина старец, перевернулся на живот, попытался встать, но не нашлось сил, лишь глаз зателепался маятником – Только не для того я тебя позвал, чтоб устроить красивые проводы в страну предков. Есть более важные дела.

– Если враг не сдается, мы его уничтожаем! – метя на освобождающееся место вождя, изрек один из двоих адъютантов, – Пришла пора заговорить более серьезному оружию, – воин торжественно снял с головы состоящий из тростникового снопа головной убор и стал по одной выдергивать полые внутри тростинки. Расправившись с тростниковым султаном, краснокожий бесстыдно сдернул набедренную повязку и принялся ее ощипывать. Выяснилось, что в звериную шкуру были в изобилии воткнуты оперенные иголки для стрельбы из духовой трубки.

Второй адъютант оказался начеку и не проморгал выпад первого:

– Мы потому не побеждаем врага, что в болоте смылась боевая раскраска! – и в свою очередь, сняв свернутый из коры в подобие ведра головной убор, он, будто алкаш заначку, начал один за другим выставлять на пригорок баллончики с нитрокраской.

Зыкин придвинулся, потому что голос старейшины слабел, будто садилась батарейка в плеере.

– Ты видел карту, – из последних сил шептал старый индеец, – Вход в пещеру находится в зарослях гуараны. Найдешь термитник высотой с тебя и отсчитаешь сто шагов в сторону, противоположную водам Вила-Вилья-ди-Мату-Гросу. Пойди нарисованной тропой и забери лук Тупи-кавахиб. Через пару дней после того, как я умру, начнется дождь, и будет лить, пока его не остановит Кортес. Никто другой не сможет остановить этот дождь. Ты отдашь лук Кортесу и станешь первым белым человеком, которого он не обманет. А если ты ему не отдашь лук, дождь будет идти, не переставая, пока вся земля не скроется под водой.

Приготовившись к раздаче спецсредств, оба адъютанта одновременно издали условный клич, кося под макак-резусов в брачный период.

– Я могу тебя спасти, – не очень уверенно промямлил Валера.

– Это сейчас не главное. Иди, пока бледнолицые макаки не добрались до лука Тупи-кавахиб первыми. – вождь болезненно улыбнулся, – Хотел у тебя попросить вытатуировать мне на языке дождевого червя, да видно попрошу уже в следующей жизни. Хау.

– Эй, Быстрый Рот и Тонконогий Муравьед, помогите! – кликнул Валера индейцев-адъютантов.

Те только отмахнулись, поскольку были очень заняты. По очереди подползающим меднокожим воинам один вручал тростинку и пучок дротиков, и жал руку. А второй – баллончик нитрокраски и шептал напутственную молитву.

– Ступай! – истратил последние жизненные силы на приказ старейшина и испустил дух. Правой щекой вождь ткнулся в прелую листву. Его вывороченный глаз стал похож на часы на цепочке, и на этот глаз тут же уселась жирная изумрудная муха.

И столько властности было в последнем напутственном слове, что Зыкин, не дожидаясь, когда адъютанты поделят власть, пополз прочь. Ему не только требовалось разгадать тайну разящего лука Тупи-кавахиб, но и спасти затесавшегося в команду прибывших туристов бестолкового генерала Евахнова.

Пару раз над макушкой мегатонника пули срезали ветки. Это стреляла Герда.

Когда здание сотряс подземный взрыв, Евахнов в замешательстве отпустил фройляйн, и она умчалась в соседний зал. Правда, тут же вернулась, вооруженная двумя тяжеленными револьверами. Отнимать у этой бестии оружие генерал не рискнул, пусть сначала кончатся патроны.

– Ну кто ж так стреляет? – проследив из-за оконного косяка, куда ложатся пули, взвился генерал, – Ты смотри, где над кустами облако москитов вьется. Значит, там и засел индеец!

– Я! Я! – вроде бы не понимала генерала дрянная девчонка и продолжала палить наугад. Прикинула, не подстрелить ли назойливого русского. Но для кого она тогда разливала всю ночь отраву по бутылкам?

– Вот дура-девка. Выпороть тебя некому, – в сердцах сплюнул Евахнов. Содрал с головы носовой платок и утерся.

– Генерал, – неожиданно на чистом русском откликнулась соплячка, – В казарме у себя командуйте, – тут у нее кончились таки патроны, – Мне так смешно. Вы думаете, я здесь первый раз? Да я тут все школьные каникулы прокуковала. Самое интересное, все тайные ходы-выходы знаю. Так что не вздумайте меня снова заталкивать в лифт!

Следующей в оконную раму встряла не стрела, а нечто новенькое. Запущенный из духовой трубки миниатюрный, похожий на дартсовский, дротик. Наверняка пропитанный местным органическим ядом.

– А ну тебя к едрене фене! – рассвирепел окончательно Евахнов и стал упрямо жать не просыпающуюся кнопку лифта.

– За деда не беспокойтесь. У него кое-что припасено на экстренный случай. Следуйте за мной, славянин! – зазвучал Бормановский метал в голосе девчонки.

Приказу хотелось подчиниться безропотно, поскольку девчонка где-то что-то дернула, и камин беспрекословно отъехал в сторону, открыв ведущие вниз склизкие ступени. Из тайного хода тянуло могильной сыростью. Генерал колебался из последних сил.

– Главное, что я знаю, где находится ваш пистолет, генерал. Ну, так идете вы за мной? Айн, цвайн…

Точку в сомнениях Евахнова поставил свистнувший у виска очередной дротик. При счете «драй» камин вернулся на место, но Евахнов с Гердой были уже в тайном коридоре.

– И куда мы теперь? – чиркнул случайно оказавшейся в кармане зажигалкой капитана пароходика Евахнов. Он не шибко верил, будто девица причастна к исчезновению боцмана и стюарда из корабельной команды, но решил подстраховаться. «Хотя ты об этом и не знаешь, у тебя есть родственники в Австрии. И если со мной что-нибудь случится, этим ни в чем не повинным людям не жить!» – хотел многозначительно предостеречь генерал, но почему-то язык не повернулся соврать.

– Немедленно потушите. Сюда просачиваются болотные газы! – прикрикнула дрянная девчонка, поймала в обрушившемся абсолютном мраке Евахнова за руку и повела, будто слепого шарманщика.

Стены на ощупь были шершавыми, влажными и обжитыми слизняками и мокрицами. На голову с низкого потолка сыпался сырой песок. Кисло пахло гнилой картошкой. Под ногами подозрительно похрустывало, и Евахнов в непроглядной тьме представлял, что это крошатся перепревшие человеческие кости. Когда же хруст не раздавался, получалось еще хуже, потому что подошвы скользили по заплесневевшему бетону, и запросто можно было брыкнуться вниз, не представляя, где ждет остановка.

– Здесь девять самостоятельных систем подземных ходов. И я подозреваю, что есть десятая, только мне ее отыскать не удалось. Безумно интересно. А архитектор уже никогда никому ничего не сможет рассказать.

– Ты…

– Он ко мне грязно приставал! – парировала Герда, ведя Евахнова за руку и звякая бутылками отравленного пива в рюкзачке.

– И куда мы сейчас идем?

– Этот ход ведет к реке. Там в кустах спрятано каноэ. Жаль, я так и не узнала, есть ли десятый лабиринт, – не только об этом жалела Герда. Еще ее очень злило, что в полном мраке нелепо пытаться угостить Евахнова пивом, а ради этого она и заманила русского в подземелье. Никакого кайфа, если он сложит голову от чужой дурной стрелы, но и никакого кайфа, если она не сможет полюбоваться предсмертной судорогой. Следует потерпеть, пока беглецы не выберутся на свет. Он присядет на пенек перевести дух, и тут она ка-а-к даст ему пиво!

Предвкушая сладкую минуту, приемная внучка Мартина Бормана запела:

Ма риен вюрмхен, зетце дихь

Ауф майнэ хэнд

Ауф майнэ хэнд

Их ту дир нихьтс цу лайдэ…

Десятый ход существовал. Он начинался в джунглях и вел в заветный подземный бункер с «луком Тупи-кавахиб». И сейчас по этому ходу пробирался Валера Зыкин, высоко над головой воздев факел из оторванного рукава и пальмовой ветки. Боец был готов к встрече с коварными индейскими штучками против непрошеных гостей. И встреча не заставила себя ждать.

Подземный ход преградила густая пена паутины. Валера уже потянулся сорвать штору из белесых нитей, но… вместо этого поднес факел к краю заграждения. Огонь, будто по тополиному пуху, побежал во все стороны, радостно обгладывая преграду. И на месте шторы остался узор из неподвластных горению стальных ниток – сложная система растяжек с единственной проходной щелью в углу.

Валера протиснулся сквозь щель и зашагал дальше, вжимая голову в плечи, поскольку потолок снизился. Дерганый свет факела выхватывал жуткие рисунки на стенах. Здесь и люди с крабьими клешнями вместо рук и змеями вместо половых органов. Здесь и четырехпалые птицы с рыбьими головами, и рогатые змеи с зубами, не помещающимися в пасти. Пещера иногда казалась созданной без участия человека, иногда наоборот – было явственно видно, что здесь кто-то укреплял стены, дабы не обрушились. В частых лужах мельтешили головастики. Дорога петляла, будто уходящая от охотников лиса. И не в пример температуре снаружи донимал ощутимый холод. Особенно, без одного рукава.

Находящемуся в незнакомом узком проходе разведчику рекомендуется стараться заглянуть как можно дальше вперед. Обязательно следует оглядываться на любые предметы, которые могут дать отражение, отблеск, отсвет, и считывать малейшие подсказки. Но в этом подземелье таких предметов не попадалось. Оставалось переставлять ноги и фиксировать любые неровности на случай, если встретит сопротивление. Тогда бы Валера вернулся и закрепился, ведь у него оставался лук и нерастраченные стрелы.

Впереди обнаружился поворот. Валера внутренне подтянулся еще рачительнее, хотя казалось, что уже некуда. Будет глупо, если, пытаясь осторожно свернуть, он предъявит засевшему за поворотом противнику плечо, носок ноги или древко лука. Жаль, нет у мегатонника ничего похожего на передвижной пуленепробиваемый щит, которые применяются государственными органами охраны порядка в любой цивилизованной стране.

За поворотом бойца ждала застывшая в угрожающей позе гремучая змея. Странно, откуда обитательница саванны взялась в джунглях? Огреть бы ее по башке факелом, но вместо этого Зыкин осторожно шагнул вправо и осторожно шагнул влево. Змея не стала отслеживать треугольной головой движения человека, чешуйчатая погремушка на хвосте гада не издала ни единого звука. Только трепещущие языки огня сражались в остекленевших глазах. Только приглушенный скрип песка под подошвами.

Тогда Валера очень осторожно, чтоб ни дай Бог не задеть, перешагнул змеючку и затопал дальше. А для себя отметил, что идея даже очень не плоха: сделать чучело змеи и накачать нитроглицерином. Нервный путешественник обязательно тюкнул бы чем-нибудь по муляжу, а, как известно, нитроглицерин взрывается от малейшего беспокойства.

Опять в неверном свете факела заплясали на стенах рисованные человечки. Хрустнула под каблуком обглоданная временем до белизны чья-то берцовая кость. С позиций обороны атаковать противника, идущего по коридору и не имеющего возможности свернуть – самое то. Его передвижение ограничено, плюс время экспозиции наибольшее. В узком проходе принято два варианта поведения. Прижаться к стенке, чтоб представлять наименьшую мишень, или идти по серединке, чтоб не поразили ни осколки, ни отрикошетившие пули. Валера не стал липнуть к стене, там могли быть вмурованы отравленные шипы.

Но не вероятная встреча с неведомым врагом мытарила Валере душу. Зыкин тревожился, что, даже найдя воспетый в легендах загадочный лук, он ни на йоту не приблизится к выполнению задания командования. И, кроме того, где-то наверху остался беззащитный генерал, и получалось, что мегатонник как бы бросил командира на поле боя. Эх, сейчас бы посоветоваться со старшими товарищами, хоть бы и с жестоким Кучиным…

И вот на пути Валеры возникла третья преграда. Скорее, не преграда, а соблазн. В нише на каменном постаменте стоял крупный, с четверть метра ростом, плоскоголовый массивный божок, похоже, из чистого золота. Золотой рот уродца затыкал золотой апельсин, руки не имели локтей, и ступни казались длинноее рук. Божок пустыми глазницами пялился за спину Зыкину, будто там кто-то подкрадывается.

Хитрость на первый взгляд дешевая. Ты тронешь истукана, и тут же из невидимых отверстий в тебя полетят пропитанные ядом кураре иглы. Или обрушится земляной пол под ногами, или загромыхает из тайника каменный шар диаметром со всю пещеру и покатится за улепетывающим тобой, пока мокрого пятна не оставит.

Плюнув на золотой подарок, Зыкин двинул дальше. А дальше в ноздри стал все крепче набиваться запах болотной гнили, и все ниже над головой нависала твердь. И вот в тусклом и обманчивом свете факела скрючившийся в три погибели Валера разглядел вытекающий из стены, и в противоположную стену уходящий весьма широкий ручей. Дно усеяно крупной галькой, и ерошатся буруны вокруг выставивших покатые плешки на поверхность особо крупных валунов. И ни единой водяной блохи, даже тина не зацепилась и не оплела космами камни.

Если бы не низкий потолок, Зыкин перемахнул водную преграду, и не оглянулся. Но на корточках далеко не прыгнешь [96]. И тут новое подозрение закралось в душу мегатонника. Удушающая болотная вонь прямо таки напрочь размазала прочие запахи. Тем не менее, водичка была в ручейке не такая уж мутная, не такая уж гнилая. Нечему было вонять столь удушливо.

Валера хмыкнул, отложил лук, вернулся к золотому идолу и уже безбоязненно свернул того с почетного каменного постамента. Потолок на голову не рухнул, пол под ногами не разошелся. Оказавшись снова у ручья, боец поднатужился и зашвырнул весящего не меньше двухсот кило болванчика на середину потока.

Швырнул и предусмотрительно отпрыгнул подальше, чтоб ни одной брызги на одежду не попало. Это только золотому божку плещущаяся в замаскированном под русло свинцовом желобе серная кислота не страшна. А Зыкину, хоть и мегатонник, такой душ ни к чему. Теперь с выставившим из потока плоское темя идолищем поганым ручей стал вполне форсируем.

Валера оказался на другом берегу и тщательно прислушался. Кроме чуть слышного рокота гоняющих кислоту по кругу насосов он услышал и чье-то тяжелое дыхание.

Кто-то шебуршился во мраке дальше по коридору. Валера не стал тушить факел. Явно впереди его ждала не засада. В засадах не пыхтят, будто объелись поросенка под хреном.

Ход постепенно расширился и закончился небольшим залом. Одна стена (или прежде здесь был проход?) обрушилась. Комья песка и глины свежо пахли грибницей. И заваленный по пояс комьями и камнями на полу лицом вниз лежал атлет из прибывшей на пароходике команды. Правая рука атлета судорожно сжимала невесть откуда здесь взявшийся есаульский яловый сапог. На банку сгущенки готов был спорить мегатонник, что именно родной, есаульский.

– Жив? – склонился Зыкин над атлетом.

– Ес итыз, – простонал потерпевший, – Позвони по «девятьсот одиннадцать». Плиз.

– Я не знаю их телефонный номер.

– Позвони, умоляю!

– Перестань хныкать, как баба, сейчас я сам тебя откопаю.

– Плачут не женщины, а их не рожденные дети, – назидательно пробормотал пострадавший, демонстрируя склонность к афористичному мышлению.

А вот находящемуся по другую сторону завала Мартину было не до афоризмов. Проклятая пигалица поторопилась дернуть рубильник. И подземный взрыв, вместо замести следы, погреб под завалом к такой-то мутер ключ номер один вместе с отправившимся за ним гениальным метеорологом.

Со всех сторон хлестала рыжая вода. Злобно гудела под потолком последняя светящаяся из трех неонка. Партайгеноссе ерзал на механическом кресле по луже диаметром пять метров в истеричных попытках выжить. Три минуты, и вода затопит искусственную пещеру. Но партайгеноссе просто не умел сдаваться. Не вырубая мотор и не останавливаясь, Мартин вывинтил из кресла длинную алюминиевую палку, на которой крепилась капельница, сорвал и отбросил пластиковую колбу. А палкой дотянулся до кодового замка на аварийном выходе и набрал код. Да вот незадача, дверь по низу завалило комьями глины, и она забастовала.

Вода уже хлюпала в сандалях партайгеноссе. И мерзкий студеный страх комариным писком зудел на ухо панические всхлипы. Пластиковая колба всплыла и вместе с другим мусором стала раскачиваться на рыжих волнах. Вода все прибывала, из щелей поперли запаниковавшие всклокоченные крысы, бледные змеи и панцирные жуки. Часть сразу тонула и всплывала вверх раздутыми животами, часть карабкалась на кресло с беспомощным инвалидом. Пока вода не затопила мотор, еще можно было рулить по кругу и отбиваться алюминиевой палкой от барахтающихся отупевших от кошмара тварей. Мартин сделал круг, а потом придумал кое-что получше и стал мыкаться взад-вперед, нагоняя все большую волну на заблокировавшие аварийный выход валуны.

Мартин Борман прекрасно сознавал, что находится на волосок от смерти. И чтобы заглушить спазмы ужаса, партайгеноссе прибег к испытанному и самому надежному лекарству. Разве ему раньше не приходилось так же туго? Мартин вспоминал.

В «Салоне Китти» [97] шептались, что в 1924 году он просидел четырнадцать месяцев в тюрьме за политическое убийство. Никто толком не знал его до того дня, когда Гесс улетел в Англию. Гиммлер получил приказ фюрера навести порядок «в этом паршивом бардаке». Так фюрер отозвался о партийной канцелярии, шефом которой был Гесс – единственный из членов партии, называвший фюрера по имени и на «ты». За ночь люди Гиммлера произвели более семисот арестов. Были арестованы ближайшие сотрудники Гесса, но аресты обошли ближайшего помощника шефа партийной канцелярии – его первого заместителя Мартина Бормана. Более того, он в определенной мере направлял руку Гиммлера: он спасал нужных ему людей от ареста, а ненужных, наоборот, отправлял в лагерь.

Став преемником Гесса, он ничуть не изменился: был по-прежнему молчалив, также ходил с блокнотом в кармане, куда записывал все, что говорил Гитлер; жил по-прежнему очень скромно. Он держался подчеркнуто почтительно с Герингом, Гиммлером и Гебельсом, но постепенно, в течение года-двух, смог сделаться столь необходимым фюреру, что тот шутя называл его «своей тенью». Он умел так организовать дело, что если Гитлер интересовался чем-нибудь, садясь за обед, то к кофе у Бормана уже был готов ответ…

И вот раз на тридцатый, или на сотый, волна наконец своротила затор, превратив его в нежную жижу. И дверь открылась. Теперь вспоминать стало некогда, пришла пора отдать последние силы на спасение столько лет теплившейся в раздутом теле жизни.

Молясь Богу, в которого не верил, Мартин вместе с кишащей тварями волной въехал в новое помещение. Ему было до слез жаль выкошенную аборигенами личную охрану. Ведь он подбирал уникумов – людей, у которых сердце не слева, а справа. И сейчас могучие плечи телохранителей решили бы все проблемы. Но не время подсчитывать потери. Для следующей операции партайгеноссе требовались обе руки, и он отшвырнул прочь палку. Одной рукой уцепился за свисающий крюк крана-балки (холодный, чуть ладони не примерзают) а другой поймал болтающийся на свисающем сверху кабеле пульт.

При помощи крана вынул себя, будто загарпуненного тюленя, из кресла и перегрузил в кабину вертолетика. И дал себе хорошего тумака, потому что сначала нужно было палкой сыграть на настенном кодовом замке секретный аккорд, отодвигающий плиту над головой, а уж потом палку выбрасывать. Положение казалось безвыходным с минуту. Опять по мокрым коленям зашуршали ищущие спасения в Ноевом вертолете божьи твари. Заберется какая-нибудь гадина в мотор и алес! Потом Мартин заглотил горсть подмокших таблеток из загашника и заставил себя снова повиснуть на крюке. Уж Бог знает как, обливаясь уксусным потом и сжимая пульт вставными зубами, доехал до стены и свободной рукой наиграл мотив нужной комбинации цифр.

Когда загораживающая небо плита отъехала, словно крышка огромной кастрюли, пропитавшийся майонезом из жуков и крысиной мочой Мартин от вибрации чуть не брыкнулся на хвосты извивающимся в панике гадинам. Но пронесло. Дряхлое тело не подвело, правильно Мартин год назад согласился на операцию по пересадке почек, не откладывая на после победы. Кульком с требухой, в подвешенном состоянии, он вернулся к кабине и плюхнулся на сидение, придушив какую то болотную гадюку. Нажал ручник педали винта, врубил зажигание и нажал стартер. Мотор рычал без запинки.

Удовлетворенный работой мотора, Мартин ослабил винтовой тормоз и мягко закрутил дроссельный клапан на рычаге управления шагом винта. За окнами кабины медленно поворачивались длинные лопасти винта, и пилот оглянулся назад, на крутящийся хвостовой винт. Гася астматический кашель, партайгеноссе поудобнее устроился в кресле и стал ждать, пока на указателе скорости винта не появится цифра «200». Мартин с удовольствием наблюдал, как поток воздуха размазывает по стенам змей и жуков.

А ведь план Мартина по захвату власти на планете становился невыполним как без гения-синоптика, так и без любого из двух ключей. Такую вот жирную швайн подложил Кортес. Ну, ключ, за которым Кортес отправился в Тибет, еще можно отнять. Ведь за Борманом Папл Файер с неграми, японец с якудзой и другие не менее алчные миллиардеры. Да и «номер один» можно откопать. Надо только доставить на берег Вила-Вилья-ди-Мату-Гросу сто экскаваторов, выжечь восставшую деревню напалмом и нагнать тысячу мулатов, чтоб до прследней крошки просеяли вычерпанный зкскаваторами грунт. А вот другого гения придется искать долго. А не такой уж большой срок отпущен Борману на все – про все. Он уже руина сто двух лет от роду.

Когда стрелка стала точно на «200», пилот ослабил тормоза колес и медленно потянул вверх рычаг шага винта. Прямо над ним лопасти винта наклонились и стали резать воздух. Мартин еще больше закрутил клапан, и машина начала медленно штопором ввинчиваться в небо. О Герде за это время он не вспомнил ни разу. Слишком хорошо знал этого чертенка в юбке, чтоб сомневаться, что девчонка способна сама постоять за себя.

Поэтому, поднявшись над фортом на триста метров, все еще чувствующий во рту привкус, будто после крепкой попойки, Мартин без зазрения совести перевел рычаг управления и взял направление зюйд-зюйд-вест. И громко засмеялся. Казалось, он специально натренировался смеяться так, чтобы его смех ни в коем случае не приняли за веселый и жизнерадостный. И не было ему уже никакого дела до отстреливающихся из окон двух последних телохранителей, ни до сыпанувших в мистическом ужасе прочь от из-под земли взмывшей железной птицы индейцев. Ни до двух человечков, оседлавших плывущее по реке сучковатое бревно.

– Кто это? – заговорщецки подмигнул Валера Зыкин пытающемуся не соскользнуть с бревна в янтарную воду квадратноплечему детине.

– Я ничего не знаю. Я – простой геодезист, – процедил малость оклемавшийся атлет. Его горилью челюсть перекосило, нижняя губа опухла, сюда атлета цапнула крыса. Баскетбольные трусы превратились в кружевные. Одна нога атлета была босой – обувь предпочла остаться под завалом. На второй болтался слишком просторный яловый трофей.

До глубины души оскорбленный нежеланием атлета говорить правду, Валера без лишних слов подогнал бревно к пологому бережку. Спрыгнул на расползающуюся под ногами то ли грязь, то ли землю и наполовину выволок бревно. А за сим протянул руку коллеге по несчастью, чтоб тому было удобней перебраться на сушу. Но только руки встретились в рукопожатии, как Зыкин стряхнул обманщика в воду. Впрочем, тут же рывком из воды и выдернул.

Следом выпрыгнули три тупорылые серебристые рыбешки, клацнули зубами, и плюхнулись во взбалмошенный ил, не солоно хлебавши. Расколотое отражение солнца снова слилось воедино.

– Ты с ума сошел?! Здесь полно пираний!!!

– Кто это улетел?

– Мартин Борман, – больше не стал играть с судьбой в орлянку лицемер, хотя был вдвое габаритнее щуплого Зыкина.

– Тот самый? – не выдал удивления ни единым мускулом мегатонник. Прихлопнул на лбу москита с таким равнодушием, что атлет не усомнился: чуть что, и его также прихлопнут.

– Тот самый. Я при нем простым геодезистом.

Валера хитро улыбнулся и многозначительно посмотрел в сторону реки.

– Ну ладно, ладно. Только прошу учесть, что меня принуждали. Речь идет о заговоре, который должен был привести к мировому господству герра Мартина. Больше я ничего не знаю.

Валера кинул в реку камушек, и вокруг разбегающихся кругов мигом хищно заплескались серебряные бока рыбок.

– Ну, знаю, знаю. У герра Бормана есть какое-то неведомое оружие, позволяющее произвести одновременно до пятисот выбросов в атмосферу разрядов электричества просто-таки невероятной силы в любой точке северного полушария планеты.

– Повтори. И не так быстро.

– У герра Бормана есть какое-то неведомое оружие. Позволяющее произвести одновременно до пятисот выбросов в атмосферу разрядов электричества. Просто таки невероятной силы. В любой точке северного полушария планеты.

Валера не сказал «Ну и что дальше?». Этот вопрос и так читался по его лицу.

– Просто, если разбираться в тайнах метеорологии и подобрать подходящие площадки для выбросов электричества, можно породить пятьсот тайфунов такой силы, что они сметут на своем пути все.

На противоположном берегу из желтого песчаного обрыва торчали корявые корни косматых деревьев. И все было голубое, зеленое и желтое. Желтые песок и вода, зеленая грязь и голубые джунгли. Валера опять промолчал, и опять спасенный прочитал на открытом лице простого российского парня немой вопрос: «Ну и что?».

– Неужели ты не понимаешь, что пятьсот тайфунов силы Эль Нино, да еще запущенные рядом с крупными городами и военными базами, способны разрушить все мало-мальски стратегическое в северном полушарии? Не спасутся ни США, ни Европа, Ни Россия, ни Китай, ни Япония, ни даже арабский мир!

«И тогда Бразилия стала бы самой сильной державой!» – набатом прозвучало в голове Зыкина.

– И тогда Бразилия стала бы сверхдержавой!!! – будто оглашает приговор, известил окружающие джунгли атлет, – А на самом деле вся Бразилия вот где у Мартина Бормана! – и атлет сжал пальцы правой руки во внушительный кулак, – Он нашел золото инков и скупил все правительство. Еще осталось на поддержку Бен Ладена, чтобы тот отвлекал внимание.

– Понял, не дурак, – скрипнул зубами Зыкин, – Ты давай, колись, как это оружие запускается в дело? – это Валера уже включил проверку. Если источник сообщит от талантах индейцев бороро управлять погодой, значит и про остальное не соврал.

– Не знаю, – робко заскулил атлет, видя, сколь многозначительно Зыкин пялится на реку.

А у мегатонника будто гора с плеч спала. Он разрешил загадку и, оказывается, мимоходом выполнил задание Центра.

В джунглях по эту сторону реки хрустнула ветка. Раз, и Зыкина не стало. Только гений-синоптик остался растерянно озираться и хлопать прокушенной крысой губой. А из зарослей на бережок выбрались слегка припорошенные песком генерал Евахнов с Гердой. «Ах, он, бедняжка. Босой, солнце палит немилосердно, наверное, его мучает жажда» – успела подумать про Бормановского прихвостня Герда Хоффер. Раз, и Зыкин снова появился на прежнем месте, будто никуда и не исчезал.

– Валера? – перекрестился генерал. Значит, ему не мерещилось. Значит, Зыкин жил, Зыкин жив, Зыкин будет жить, и теперь генералу есть кому поведать страшную тайну о вылупившихся из пробирки индейцах, способных направо-налево разбрасываться ураганами и смерчами, – Значит, ты мне не мерещился? Ты знаешь, меня почему-то все время распирает желание говорить, говорить, говорить. Кстати, я тут узнал страшную тайну про людей из пробирки, о которой не могу умолчать…

– Дон Зыкин? – влюбленно простонала Герда, сбросила на песок рюкзачок, будто выпрыгивает из блузки, и повисла на шее мегатонника, про все забыв.

В рюкзачке звякнуло окончательно, и вокруг по песку распространилась лужа. Яд лучше любого стирального порошка растворил бурые пятна на платье запертой в рюкзачке Барби и ушел в песок. Чуть погодя в пяти метрах в воде Вила-Вилье-ди-Мату-Гросу всплыл бортами вверх косяк пираний. А через минуту рядом поднялось бездыханное тело каймана.

Глава 14. Прощание славян

Пока грудь распирал энтузиазм, Кучин прикидывал, не махнуть ли в Афган, дабы подсобить американцам изловить Бен Ладена. Но природная лень взяла свое. Тем более, давненько Илья на совесть не оттягивался. По этому, как перелетная птица, Илья двинулся строго на юг, не очень обращая внимание на периодически раздававшиеся возмущенные оклики пограничников. И вот как-то само собой получилось, что в три часа ночи по местному времени Кучин оказался в Индонезии, и не просто в Индонезии, а в одном из массажных салонов в китайском районе на окраине столицы.

Три миниатюрные тайки щупали, щипали и теребили титановые мышцы разлегшегося на кедровом топчане славянина и хихикали, будто колышутся серебряные колокольчики. Армейские уставные трусы мегатонника произвели здесь настоящий фурор, и боец даже позволил девчушкам по очереди их померить.

А вот на то, чтобы трясти массажный топчан, потребовалось уже не три, а семь тщедушных девчонок. Еще три подружки бегали по кругу снаружи салона, так чтобы в окно выглядывали только поднимаемые крошками повыше трепещущие веники цветущей сакуры, причем двигающиеся в одну сторону. Сцена называлась «Дедушка едет на дембель в поезде».

Попки красавиц умещались в ладошку русского великана. Миниатюрные груди царапали глаза шоколадными маслинами сосков. Кожа милашек была смуглая и нежная, будто гутаперчивая. Соблазнительные треугольнички внизу атласных животиков казались колонковыми. И все таки, принявшему на грудь литровую бутыль «Бифитера» [98] Илье не хватало простого человеческого общения, а смешливые малышки были в этом не помощники. Начнешь о чем-то толковать с любой из них, а она все сводит на секс и уточняет: «Мистер, плиз 50 долларов!».

Поэтому, в качестве собеседника Илья выбрал сине-красно-желтого какаду, выпустил из клетки и стал учить русскому языку, поощряя консервированными личинками тутового шелкопряда [99].

– Ну-ка, чудо в перьях, скажи «Рота, равняйсь, смирно!», – вырабатывал Илья у попугая командирский голос.

Одна из таек по имени Лая терлась о могучее плечо бархатной щечкой, с ее призывно вишневых губ слетали страстные полуслова-полувздохи. Попугай жадно давился консервантами, но отвечал невпопад:

– Да здр-р-равствует великий Мао!

Лая забралась на спину славянина и одновременно стала щекотать поясницу пушком, выписывать по лопаткам кренделя сосками и осыпать шею дробными касаниями жадно влажного язычка.

– Ну-ка, дурак, скажи: «Равнение на право!»

– Долой клику Ден Сяо Пина!

Две Лаины подружки принялись с обоих боков жарко обцеловывать Илью в бедра, ребра, подмышки. Вроде бы оттягивался Кучин на полную катушку, вроде бы в голове душевно шумел не испорченный тоником джин, а подлинного кайфа воин не получал. Все это – голые смазливые тайки, эротический массаж, можжевеловое пойло – было наносное. Сейчас бы в русскую баньку, да банку сгущенки из посылки Зыкина. Где-то нынче, зема Зыкин, тебя носит? Стыдно признаться, скучно даже без тебя как-то. Вспомнилось, как однажды Кучин размотал полкатушки ниток и витиевато разложил под простынею земы. А когда тот бухнулся спать, Илья стал за ниточку тянуть (у спящего ощущение, будто под простынкой многоножка ползает). Вот смеху-то было!

– Попка хороший, попка скажет: «Благодарю за службу!»?

– Да здр-р-равствует Культур-р-рная р-р-революция!!!

Лая совсем взбесилась и принялась сеять бойкие касания язычка в правое ухо мегатоннику, иногда не больно покусывая за мочку. Илья помрачнел. За удовольствие еще только предстояло заплатить, а живых денег у мегатонника не числилось. Правда, Илья показал содержащему массажный кабинет китайцу кредитную карточку, но ведь это была не кредитная карточка, а ключ от секретного оружия. И не надо думать, будто боец последнего рубежа мог запросто смыться, не рассчитавшись. Любой мегатонник – по жизни обыкновенный парень, ну почти обыкновенный. Мегатонник «взрывается» и становится способным в течении часа произвести разрушения, равные своему эквиваленту только в случае, если организму начинает угрожать серьезная опасность.

И тут у Ильи в голове возникли смутные сомнения. Он еще не мог точно сформулировать, откуда родилось беспокойство, но что-то с «Американ экспресс» было не так. Толчком к сомнениям послужил последний вопль попугая: «Да здравствует Культурная революция!!!»

Слава России, конечно! «Культурная!». Конечно «50 долларов!». Конечно, каждый КУЛЬТУРНЫЙ человек должен соображать, что пластиковая карточка не могла быть подлинным ключом. «Американ экспресс» появилась на ПЯТЬДЕСЯТ лет позже, чем Рерих оставил воззвание к неизвестному соотечественнику на стене монастыря. А, судя по воззванию, загадочное супероружие было создано еще лет на пятьдесят раньше.

Что-то еще промелькнуло в общении с птахой. «Ну-ка», «дурак», «Благодарю за службу!»…

Близкое и жаркое придыхание Лаи превратилось в зовущий грудной стон.

Сапог! Господи, каким ДУРАКОМ был Илья. Не догадался, что настоящим ключом являлся сам есаульский сапог. И как мастерски обвел вокруг пальца Илью индеец со шрамом. Стравил шведов и сунул кредитку в сапог специально так неловко, чтобы этот жест Кучин засек. Тогда понятно, почему индеец не жаждал смерти Кучина. Индейцу не требовалось, чтобы вместо одного выбывшего русского явился другой. Индейцу позарез было нужно, чтобы русич вернулся домой и доложил, де «Задание выполнено!» и получил: «БЛАГОДАРЮ ЗА СЛУЖБУ!»

Стряхнув со спины копошащихся массажисток, Илья вскочил на ноги. Его одежда была аккуратно сложена на табурете, и на приведение себя в порядок ушло двадцать секунд [100]. Не желая оставить плохое впечатление о русских туристах, протянул Лае кредитку. Милашка проворно извлекла из-под топчана электронную машинку и вставила карточку. Через ее плечо Илья подсмотрел, сколько у него на счету.

– Шестьсот долларов! – в бешенстве завопил Илья. Оказывается, он не только провалил задание. Он угробил три дня, чтобы заработать шестьсот долларов. Да он за пять минут через Интернет на Лондонской бирже!.. – Шестьсот долларов!!!

Девушка очень испугалась страшного крика верзилы, но отважно списала с кредитки плату за удовольствие и только после этого обернулась:

– Мистер чем-то недоволен?

– Где тут у вас телецентр? – Кучин уже знал, как действовать дальше.

* * *

Выпестованные в храме Хакуходзе-дзи городка Ига-Уэно (префектура Мия) три бесшумные тени, не оставляя отпечатков подошв на свежевскопанных клумбах, не сбивая росу с пышных пурпурных пионов, не потревожив даже последнюю букашку на травинке, мелькнули сквозь парк и прилипли спинами к стене палаццо по бокам у парадного входа. Некогда это был чудесный дворец, жаль – обветшал сверх меры, будто в нем вместо людей обитают призраки.

Три тени выждали законную минуту – тишина. Старший гэнин Камахиро из клана Тагамори, мысленно отожествляя себя с вороном-оборотнем Тенгу, шелестящим шепотом произнес заклинание-дзюмон:

– Он и ша на я ин та ра я со ва ка, – сплетя пальцы в фигуру-кундзи-ин «дайконго».

Троица также беззвучно сгруппировалась в спортивную пирамиду. У всех троих левый глаз был зажмурен с рассвета чтобы не потерять способность видеть в темноте. Оказавшаяся сверху тень стеклорезом выписала широкий полукруг, прижала к стеклу резиновую присоску и вот уже передала вниз лишний кусок стекла. И тут же щучкой нырнула в затхлый мрак палаццо. Через положенную минуту без скрипа отворилась дверь, и две другие тени скрылись за ней.

Троица оказалась в безжизненном сумраке, еще более неразличимо-невнятная, чем снаружи. Все трое были одеты в черные хлопчатобумажные комбинезоны с узкими прорезями для глаз. На поясах висели самые хитроумные орудия убийства. Но из-за спин выглядывали не обязательные для ниндзя рукояти мечей-ниндзякенов [101], а увенчанные пламегасителями стволы М-16 – ребята не в игрушки играли.

Поскольку дворец то ли с умыслом, то ли без умысла из-за крутых черепичных крыш делал невозможным вертолетный десант, гэнин Камахиро из клана Тагамори предположил, что в первую очередь разведку следует произвести на верхнем этаже здания. Дорожку из таблеток, ведущую из одного крыла палаццо в другое, старший ниндзя проигнорировал. Выждав обязательную минуту, три ниндзя метнулись вперед по шикарной парадной лестнице, перескакивая со ступеньки на ступеньку без единого скрипа, только смазано отражаясь в облупленном лаке тумб и молочно-васильковом фарфоре щербатых китайских ваз…

…Секундой позже облаченный в триламинатовый [102] гидрокостюм Аллан Хаггард, пуская пузыри, разделался с решеткой, заграждающей сток из бассейна при помощи кислородного резака «Эдвард». По-дельфиньи не гоня волну и шевеля только кончиками ласт, Аллан продвинулся из сливной трубы в бассейн. Еще через минуту он всплыл под самую поверхность воды и выставил наружу миниперископ системы «Камбала-Зуза». По зеркалу бассейна сонно плавало несколько прихваченных желтизной кленовых листьев, барахталась угодившая в воду оса.

Аллан сбросил тяжелые ласты (и те опустились на дно), переключил оптику на дальний обзор и застыл раскоряченным тритоном на полчаса. Лишь изредка стравливался отработанный воздух. Хаггард не замечал буйного цветения азалий и родендронов на клумбах. Внимание американского разведчика притягивало нечто иное – шляпки локаторов и кусты антенн на черепичной крыше, навесные сегменты танковой брони на стенах дряхлого дворца, хоботки спаренных пулеметов типа «Це-це» в окнах. И в четырех местах из буйствующих азалий выглядывающие шершаво-серые бока дотов.

И ни единой души за все тридцать минут. Прячься вокруг живая сила неведомого противника, она уже выдала бы себя дымком сигареты или невольным шевелением веток – настыковочка. Накопленная информация все пуще подталкивала к воспоминаниям о «Буре в пустыне». В ту кампанию, помнится, Садам пытался обдурить американские бригады при помощи надувных макетов танков. У проникшего в тыл врага Аллана тогда еще приключился казус. В самый ответственный момент из зуба вывалилась капсула с ядом, и он должен был в антисанитарных условиях пустыни запихивать ее обратно… Аллан всплыл, почти не потревожив воду, и вскарабкался на бортик бассейна. Засек в траве забытую сумку водопроводчика с инструментами – очень кстати.

Это был так называемый «полусухой» гидрокостюм – вид гидрокостюма, в котором герметизация осуществляется за счет обязательных обтюраторов на руках и ногах, и обтюрации по горлу за счет шейной манжеты и герметичной «молнии». Вода внутрь просочиться не успела, и от триламинатового дива разведчик освободился в две секунды. Без лишнего бряцанья высыпал разводные ключи и прочий железный груз в плюшевое нутро гидрокостюма. Снял полиэтиленовую упаковку с включенных в боекомплект четырехзубых по модному укороченных грабель, скомкал и тоже сунул в гидрокостюм.

Утяжеленная грузом искусственная кожа подводного пловца бесшумно опустилась на дно бассейна к ластам. А оставшийся в наряде садовника – клетчатая рубаха, брезентовые штаны и передник – Аллан, небрежно помахивая четырехзубыми граблями, двинул в обход парка. Старый дворец все больше напоминал Аллану совсем другой дом, из его юности. В котором жила красавица Элеонора, потомственная плантаторша, богатая наследница, так ни разу и не одарившая Аллана даже мимолетной улыбкой. Именно из-за этой гордячки Аллан бросил школу биржевых маклеров и завербовался в «тюлени». На самом деле под нарядом садовника у Хаггарда имелся более приличный костюм – на случай, если внешнего осмотра загадочного объекта окажется недостаточно.

Переступив пролегший поперек гравиевой дорожки защищенный металлической оплеткой кабель и свернув на соседнюю аллею, Хаггард вдруг почти нос к носу столкнулся с господином явной латинской наружности. В правой руке латиноса топорщился веник, в левой – совок с мусором. Одет господин был в клетчатую рубаху, брезентовые штаны и передник.

– Меня зовут Альберто. Я новый уборщик. А вы – здешний садовник? – радостно, будто встретил армейского дружка, улыбнулся незнакомец.

При том, совсем другом доме из юности Аллана, тоже служил уборщик-латинос. И когда парни с бедной окраины, конечно Аллан родился на бедной окраине, проходили мимо ограды, латинос кричал им в след вычурные оскорбления…

– Скажи-ка, дружище Альберто, не твои ли следы на клумбе с левкоями? Не ты ли помял помидорную рассаду? И не ты ли высыпал мусор у теплицы с орхидеями? – принял грозный вид Хаггард, – Я здешний садовник, и если мои подозрения подтвердятся!..

– Ну что ты, амиго, разве я посмел бы? Лучше скажи, когда у хозяина можно попросить прибавку к жалованию…

…Прямо под ногами расстилалась тигровая шкура, по которой в художественном беспорядке были разбросаны ажурные чулки, воздушные трусики и шелковый бюстгальтер. Чуть дальше спало пианино с коллекцией европейских кукол. Шеренга Барби смотрела на вторгшихся воинов Дальнего Востока с бессильной ненавистью. Или гостям так только казалось?

А вот сервировочный столик на колесиках, и на столике два хрустальных бокала плюс пустое серебряное ведерко кто-то совсем недавно трогал. Кто-то побывал в этой комнате всего минут пятнадцать назад. Ниндзя переглянулись и, знаменитым скользящим шагом «синоби-ёко-аруки» вернулись в коридор.

Стены здесь покрывала проказа трещин. Люстры, наверное, навсегда погрузились в траурную дрему. Окружающий сумрак сгустился до такой плотности, что поневоле хотелось вспороть его веерным броском дюжины сюрикенов. А чудом просачивающийся свет преломлялся в кармино-бордово-пунцовых витражах, и от этого пространство казалось забрызганным кровью. Очень воинов заинтересовало замытое пятно перед одной из помпезных дверей. Гэнин Камахиро из клана Тагамори одел шипастые перчатки, вспомнил все наставления из книг «Сё-нинки-нидзюцу», написанной умудренным Хаттори Сандзиро, и «Десять тысяч рек, впадающих в море», автором которой являлся бесподобный Фудзибаяси Ясутакэ, и коснулся медной, в лишаях зеленки, дверной ручки. И его пронзила ломанная, будто бумага в оригами, молния. Два подчиненных бесшумно отпрыгнули в стороны. Камахиро позорно не сдержал крик, выгнулся дугой и упал бездыханным, воняя паленым мясом…

…На раздавшийся из палаццо ужасный крик Аллан Хаггард невольно повернул голову, но он был профессионал, поэтому не перестал фиксировать малейшие движения встреченного уборщика. И, как оказалось, совершенно правильно. Дон Альберто стряхнул мусор с совка на бутоны георгин, отбросил веник, и в следующее мгновение в его руке блестнуло стальное жало клинка, доселе прятавшееся в рукояти совка.

Альберто сделал колющий выпад в сердце, Аллан парировал рукоятью четырезубых грабель. Альберто нанес рубящий удар сверху, Аллан защитился рукоятью четырезубых грабель. Альберто замахнулся, чтобы метнуть клинок дротиком, целя противнику в живот, но не успел. Аллан нажал на укороченном древке кнопку, и четыре зуба, вырвавшись из пазов, умчались вперед и наискось пронзили грудь бразильского наемника в четырех местах. А белесое облачко сгоревшего бесшумного пороха поплыло в сторону бассейна…

…В этом зале царило еще большее запустение, чем в галерее. Тяжелые портьеры на высоких окнах провисали под слоем пыли. Углы под потолком затянуло паутиной, и в паутине заседали огромные мохнатые пауки. Откуда-то, или из под портьер, или из под плинтусов веяло ледяным холодом. Спрессованный в брикеты мрак заполнял ниши.

Только если приглядеться, можно было различить, что под пластами пыли пол сложен из отдельных плит, и на каждой плите вырезана латинская буква. Там, где алфавит кончался, вдоль стен спали неудобные готические стулья, и на каждом покоились музыкальные инструменты: флейты, мандолины, тромбоны. А рядом с увенчанным барабаном стулом только что перестал корчиться от смертельной дозы яда второй ниндзя. Он лежал, выкатив стеклянные глаза и оскалив облепленные пеной зубы, вылетевшие из маленьких отверстий в стене напитанные ядом кураре стрелки украшали его спину дикообразьей щеткой.

Последний ниндзя замер недвижимо. Призвал на помощь дух тридцать четвертого патриарха и верховного наставника школы ниндзюцу Тогакуре-рю легендарного Масааки Хацуми. Страха не было. Дух сказал:

– Вселенная вмещает все, что мы называем плохим и хорошим, она содержит в себе ответы на любые вопросы, любые проблемы, существующие в этом мире. Открыв ей свои глаза, сердце и разум, ниндзя обретает способность улавливать тончайшие изменения в окружающей среде и постигать волю небес. Благодаря этому, он приспосабливается к любым условиям, изменяясь в той мере, в какой требуют обстоятельства. Интуитивно он предчувствует будущие события, и ничто на свете не может застать его врасплох. Такие понятия, как «внезапно» и «невозможно» перестают существовать для него, и он всегда побеждает.

Последний ниндзя осмотрелся. И заметил, что на некоторых буквах пыль чуть стерта. «G» – «E» – «R» – «D» – «A» – беззвучно прочитал третий ниндзя, возблагодарил молитвой дух Хацамури и исполнил предначертанный маршрут. В центре зала перед отражающим мир черным лаком настоящим гробом на музыкальном пюпитре поверх раскрытой нотной тетради лежала латунная бляха от ремня. Буква «А» аккуратно оказалась перед пюпитром. Ниндзя уставился на бляху с недоумением, потом с негодованием, потом с ликованием.

Это была бляха из военной амуниции Российской Армии – выштампованный двуглавый орел северных варваров. Следовательно, проделки с центром радиолокационного наблюдения на совести русских. И теперь, во избежание международного скандала они отдадут Японии Сахалин. Не такой дурак был третий ниндзя, чтобы после нелепой гибели командира-гэнина трогать бляху голыми руками. Сняв автоматическую винтовку и держась сугубо за не проводящий электричество пластиковый приклад, ниндзя пошевелил бляху пламегасителем. Ничего. Тогда, найдя в своем скарбе резиновую перчатку, ниндзя обезопасил руку и коснулся бляхи. Ничего.

Ниндзя взял бляху, сунул в наколенный карман и развернулся на месте. О том, по каким буквам отсюда следует выбираться, еще предстояло угадать. Третий ниндзя сплел пальцы в комбинацию «найбакукен» и прошептал дзюмон:

– Он а та на я ин ма я со ва ка!

И тут пол под третьим ниндзей обрушился, и воин вместе с падающими камнями рухнул в затхлую уже заселенную дюжиной скелетов подвальную камеру. А сверху на место обрушившейся стала новая плита. Ниндзя оказался заживо погребенным в подземелье, но если бы только это. Здесь кишмя кишели змеи. Сотни, тысячи… Разозленные падением камней они со всех сторон атаковали последнего воина Дальнего Востока…

…Двухэтажный палаццо с мрачными витражами и мертвыми фонтанами охраняли только золоченые солнцем клены. Свидетелей поединка с «фальшивым» уборщиком не оказалось, все укрепления палаццо оказались тоже фальшивыми. Чтобы в этом убедиться, Аллану потребовалось пять минут, еще минуту он обыскивал мертвеца и не нашел ни каких-либо документов, ни меток на одежде – тоже профессионал.

А перед глазами Аллана все стояло лицо гордячки Элеоноры. Ведь он завербовался в армию только для того, чтобы однажды с шиком пройтись мимо ее окон в военной форме. Да так и не собрался – международная обстановка никак не позволяла вырваться хоть на недельку. Конечно, Элеонора уже постарела, наверное, у нее взрослые дети. Но вид старого дворца щемил душу Аллана, и он тут же, на месте, решил, наконец, истребовать у начальства отпуск. Чтобы пройтись перед окнами совсем другого старого дома в так и ни разу не примеренной форме капитана ВМФ США.

Аллан Хаггард решил изучить рассыпанный доном Альберто мусор, авось это даст какую-нибудь ниточку. Взгляд профессионально легко нашарил в траве отбитое закупоренное пробкой и упакованное фольгой бутылочное горлышко. «Дон Перельен», в юности Аллан не мог себе позволить даже мечтать угостить Элеонору таким безумно дорогим шампанским. Чтобы не оставить свои и не уничтожить чужие отпечатки пальцев, Хаггард натянул телесного цвета тонкие резиновые перчатки и поднял трофей. Последнее, что он почувствовал в жизни – занозный укол стальной колючки сквозь резину…

…Появившиеся через двадцать четыре часа еще шесть ниндзя, зная крутой характер своей начальницы, предпочли доложить на Родину, что лично ликвидировали знаменитого американского агента Аллана Хаггарда, который оказался виновен в истреблении ранее отбывшей троицы. Доложили не из трусости, а чтобы прекратить бессмысленную цепочку смертей.

* * *

Это было впечатляющее даже в этих экзотических широтах зрелище. Даже оркестрик из мачо, вооруженных бонгами, маракасами, там-тамами, гитарой разумного размера и кавакиньо [103] зафальшивил со страшной силой. К низкой, сложенной из досок дерева гофер пристани, на которой уютно были расставлены столики, причалил собранный из неотесанных бревен плот с четырьмя оборванцами: пожилым человеком в несолидных шортах и футболке со скалящимся черепом; атлетического телосложения парнем в чем-то весьма грязном и почему-то в яловом сапоге на правой ноге; юношей в хэбэ с трудно запоминающимися чертами лица; и явно несовершеннолетней девицей в остатках сарафанчика.

Закат стекал в разморенную воду яичным желтком. На ближайших ветках подступающего леса уже пробовали голоса первые ночные птицы. Сидящие за столиками обыватели уставились на компанию во все глаза, наигрывавшие романтическую мелодию мачо замолкли окончательно, но из-за одного из столиков встала еще вполне аппетитная дама и смело направилась к швартующемуся плоту.

– Тетя Женевьев?! – удивленно пискнула Герда.

– Не ожидала, милочка, увидеть тебя в таком виде, – грозно поджала губы мадам, обеими руками она держала резную шкатулку, и казалось, что не будь руки заняты, отпустила бы девчонке пощечину, – Посмотри, на кого ты похожа? Можно подумать, что ты играла в индейцев с людьми не нашего круга!

– Мадам, я постараюсь все объяснить, – на правах старшего выступил вперед генерал Евахнов, предоставив швартовать транспортное средство младшим по званию, – Я имею честь беседовать с кем-то из знакомых господина Бормана?

– А вы, судя по манерам и языку, русский офицер? – чуть оттаяла француженка, – Тогда у меня есть кое-что для вас, – и мадам, зачем-то перевернув шкатулку вверх тормашками, а потом обратно, протянула ее генералу [104].

– Что это?

– Откройте, не взорвется.

Евахнов открыл. В оббитой красным бархатом шкатулке лежала его мечта и его судьба. Генерал, неловко сунув шкатулку под мышку, перво-наперво стал сличать номер. И о, радость, номер Стечкина совпал – 87113522764! Это был именно его, генерала Евахнова пистолет.

– У меня есть кое-что и для вас, – Женевьев протянула атлету письмо.

– Прошу прощения… – мягко начал Зыкин.

– А у вас, молодой человек, есть десять минут, чтобы попрощаться с девушкой.

– Но тетя! – вспыхнула Герда.

– Десять минут и ни секундой больше! – мадам оставалась непреклонной.

Обыватели за столиками вернулись к прерванным разговорам. Гитары заиграли бессмертное «Бессаме мучо», и ночные птицы расцветили мелодию щебетом.

– Мадам, давайте не будем мешать молодым людям, тем более у меня осталось без ответов несколько вопросов.

– Яволь, гер генерал, – самыми кончиками губ улыбнулась Женевьев, – Прошу прощения, немецкий язык уже не актуален. Будем говорить на языке победителей, на русском языке, – мадам взяла Евахнова под руку и увлекла к своему столику, – Задавайте ваши вопросы, генерал. В этом деле уже не осталось тайн. Кстати, вот прекрасное перно, угощайтесь. Надеюсь, в следующую нашу встречу где-нибудь в заснеженной России вы угостите меня вином не хуже.

– Мадам Женевьев, я понял, что Мартин Борман собирался использовать сверхъестественные способности индейцев племени бороро. Мне не понятно одно. Зачем партайгеноссе понадобилось превращать свой особняк в Рио-да-Жанейро в центр электронной разведки?

– Потому что он не собирался туда возвращаться.

– Не понял.

– Неужели не ясно? Нет, вы все прекрасно поняли и теперь жестоко играете с бедной женщиной.

– И все-таки?

– Ладно, будем притворяться, что вы не поняли. Так вот, Мартин прекрасно отдавал себе отчет, что при масштабах его планов где-нибудь обязательно произойдет утечка информации. Не может не произойти. И, понятно, Мартин ожидал, что его деятельность заинтересует крупнейшие разведки мира. Поэтому он решил бросить этим разведкам кость раньше, чем они вопьются в его горло. Проще говоря, центр электронного слежения – это фикция, дымовая завеса, отвлекающий маневр. По глазам вижу, что все еще мне не доверяете. Но ведь вы лично были в палаццо, когда он переоборудовался под центр, и изнутри ничего не заметили. Потому что внутри здания ничего, что полагается иметь такому разведцентру, размещено и не было. Все технические штуковины устанавливались только снаружи. Как декорация.

– Как декорация, – глухо повторил Евахнов, – Ладно. Поверю. А теперь, мадам, не потрудитесь ли сообщить, где в настоящее время скрывается преступник против человечества Мартин Борман?

– Фи. Зачем эти громкие слова? Какой же он преступник? Так, выживший из ума старикан, которому из сострадания потакали друзья. Знаете, на самом деле никто из высокопоставленных друзей Мартина не верил, будто какие-то грязные индейцы способны вызывать ураганы. Мы не верили, но подыгрывали, чтоб не расстраивать старикана. Тем более эти игры иногда были очень забавны. Обещайте мне не преследовать дедушку Бормана. Дайте старику умереть своей смертью.

– Тем более он нашел золото инков и в своих играх щедро сыпал ним направо и налево?

– Какой вы, право, дотошный, генерал, – кокетливо улыбнулась Женевьев и мельком покосилась на усыпанные бриллиантами часики.

Под тихий перебор гитарных струн «Бессаме мучо» перетекла в другую, не менее грустную песню. Пурпурный закат все безнадежней вяз в карамельной, нашептывающей вечные сказки на языке волн, речной воде. А в это время на плоту говорили совсем о другом:

– Ты помнишь бар, где мы встретились? – Герда не знала, куда деть руки, и нервно теребила куклу. Девушка в печали была даже не красива, но Зыкин этого не замечал.

– Бар «Глаукома». Третий табурет у стойки напротив выцветшего плаката Плачидо Даминго. Семнадцать сорок одна по местному времени. Я заказал диетическую колу, ты вошла и сразу направилась ко мне.

– А что я спросила?

– Ты спросила «не начинающий ли я музыкант?».

– Ты ответил «да».

– Я ответил «да» и сказал, что ищу ангажемент в заснеженную Россию. Потому что там очень популярны латиноамериканские танцы и легко сделать карьеру.

– Сначала я хотела, чтоб ты стал знаменитым музыкантом, но в автокатастрофе лишился рук, и я бы кормила тебя с ложечки. Потом я хотела просто быть рядом с тобой. Оказалось, и это невозможно.

Лениво подкрадывающаяся волна лизала бревна и печально шептала о несбывшемся.

– А я еще очень боялся, что ты уронишь одну из китайских ваз в вашем доме, и на шум сбежится вся родня.

– А ты мне будешь писать? – на глаза Герды набежали слезы.

– Я не люблю писать письма, лучше я буду иногда звонить по телефону.

– Но я сейчас не знаю нового адреса, а в палаццо мы больше не вернемся никогда.

– Тогда я буду звонить по всем бразильским телефонам и спрашивать Герду Хоффер, пока однажды случайно не выпадет твой номер.

– Это так ненадежно.

– Я верю в свою интуицию. Нас специально тренировали. Могу поспорить, что твой телефон выпадет не позже чем на двадцатый раз.

– А ты не можешь дать свой адрес?

– Я бы очень хотел, Герда. Ничего в жизни я сейчас не хочу сильнее. Но не могу. Военная тайна!

Раскланявшись с генералом, Женевьев подошла к краю пристани:

– Герда, пора. Десять минут истекло.

– Ну тетя, дай еще хоть минуточку!

– Ни минутой больше. Мы опаздываем, у нас зарезервированы билеты на самолет, – мадам не поленилась ступить на плот и поймать девчонку за руку. И потащила за собой мимо столиков. – Ты не представляешь, куда мы опаздываем. – соблазняла она пленницу жарким шепотом на ухо, – В Сиднее есть знаменитый нейрохирург Гумберт, и он продает билеты зрителям на свои операции по двадцать тысяч долларов. После успешной операции зрители, как в Римском Колизее, голосуют, оставить пациента живым, или убить. Твой голос может оказаться решающим!

Вдруг Герда вырвалась, спрыгнула на плот, сунула Зыкину куклу, оставила на щеке влажный след губ и покорно вернулась. А через несколько секунд дам умчал вишневый «Порше».

– Прекратить распускать нюни, солдат, – отечески положил руку на плечо Валеры генерал, – Сейчас ты с этим не согласишься, но со временем поймешь, наши девушки лучше. Кстати, а куда делся этот молчун в дурацком сапоге?

– Не знаю. Да и какая разница?

– Это точно. Уже никакой разницы. Слушай мой приказ, боец Зыкин, собираемся домой. Загостились мы здесь, – повернувшись брюхом к плоту, чтоб не заметили отдыхающие, генерал вынул из шкатулки родной пистолет и сунул за пояс. А шкатулку опустил на воду. Пусть плывет себе еще одна маленькая тайна к Атлантическому океану.

– Интересно, где тут у них остановка такси, и во сколько ближайший авиарейс на Москву? – сказал генерал, когда двое русских вышли к обочине заасфальтированной дороги. – Сдам пистолет в наше консульство, пусть путешествует дипломатическим багажом. А в Москве дам пресс-конференцию, чтобы вызволить из рабства этих горе-туристов. Все ж соотечественники.

– Интересно, а в самолет с куклами пускают? – Зыкин вертел в руках подарок девушки. Выглядишь с ним нелепо. А выбросить – сердце щемит.

И тут вздыбившийся фонтан окатил сидящих за столиками, смыл содержимое тарелок, остудил разошедшихся певцов. Следом по ушам больно шарахнул грохот взрыва. Просвистевшая бутылка соуса чили квакнула о табличку с названием открытого ресторана и распласталась кроваво-красной морской звездой. Щепка от шкатулки на излете царапнула щеку Валеры, будто мстя за растоптанную любовь. Метрдотеля взрывной волной сбросило в реку, и он, вопя, что не умеет плавать, стал хвататься за вынырнувшую рядом гитару.

– Сдается мне… – начал генерал.

– Сдается мне, товарищ генерал, – договорил Зыкин, – умеющие вызывать ураганы индейцы – такая же дымовая завеса Мартина Бормана, как и разведцентр в сердце Рио-да-Жанейро. Рановато я домой собрался. Вот что, товарищ генерал, вы давайте в Россию, а я еще тут покручусь, у меня задание не выполнено. Не вернусь, сообщите без лишних соплей по адреску, который указан в личном деле. Там мой дедушка. Один он у меня. Вы поаккуратней сообщайте.

Глава 15. Для кого-то просто улетная погода

Всего одна ведущая к Борману ниточка осталась у Валеры Зыкина. И имя у этой ниточки было – Герда. Во всяком случае, Зыкин себя уверил, что только из-за этого двинулся на розыски белокурой подружки. И скажи бойцу, что не только поэтому, Валера, наверное, очень обиделся бы.

Первый шаг в розысках фройляйн оказался совершенно легким. Мадам Женевьев, считая двух славян уже трупами, неосторожно проговорилась, что ее самолет отбывает через час тридцать пять минут. Понятно, натренированному в любой момент с точностью до трех секунд ориентироваться во времени бойцу не составило проблем свериться с расписанием отлета самолетов из аэропорта Рио и выяснить, что это рейс в Южную Африку, точнее в Йоханесбург.

Первую подсказку, что находится на правильном пути, Зыкин нашел в самом же бразильском аэропорту. У билетной стойки трое сосредоточенных работяг меняли оплавившееся пластиковое покрытие, рядом на стене уже висели пахнущие типографской краской подробные правила противопожарной безопасности, а в стыках меж плитами пола угадывалась не подчинившаяся пылесосам копоть. Судя по темпам реставрационных работ, фройляйн Хоффер здесь отметилась около трех часов назад.

Сбоку от аэропорта зеленела роща гигантских деревьев, увешанных колючими тыквами – плодами жака. За спиной осталась тридцатиметровая статуя Христа, гора Каркавадо и пляжи Капакабано. На борту авиалайнера, следующего рейсом «Рио – Йоханесбург», никаких подсказок Валера не обнаружил. Зато по прибытии в первом же баре Йоханегсбургского аэропорта…

Ларек обмена валют, сувенирный ларек и пункт проката авто были закрыты намертво спущенными жалюзями. Вокруг толкалось столько негров, сколько мегатонник не видел ни в Гарлеме, ни в московских студенческих общагах. Большинство пассажиров щеголяло в шортах и бикини, а то и просто в плавках или купальниках. Бар был стилизован под пляж. Рядом со сложенной из косматых пальмовых бревен стойкой и в шаге от мелкого бассейна жались семь хрупких столиков. Один полицейский чин устало отгонял зевак, а второй, с раскрытым блокнотом, слушал исповедь бармена. Мутные капли пота брильянтами сверкали на гуталиновых лбах всей троицы.

Бармен – пигмей с залысинами – не выпускал из правой руки литровую бутыль кукурузного виски, то и дело плескал себе в стакан на два пальца, не добавляя льда, и залпом опрокидывал дозу, однако категорически не хмелел:

– Приметы? Ну, вы же в курсе, что белые на одно лицо. Какие у девушки-лайт могут быть приметы? Ну, правда, похоже, занималась академической греблей. Но я в этом мало соображаю, – бульк из бутылки, хлобысь, – Так вот, она говорит: «Терпеть не могу, когда кто-то другой мне коктейли смешивает, вы не могли бы принести бутылку шерри, бутылку рома „Баккарди“ и айвовый сок за столик?». Я ей так вежливо: «Неужели девушка-лайт все это выпьет?», а она мне так нагло: «Главное, что белая девушка за все заплатит!». Ну, я, как дурак, и рад стараться, – бульк на два пальца виски, хлобысь, – А она дальше: «Теперь, парень, гони мне миксер!». Я развожу руками: «С этим проблема, крошка, у нас нет миксера на батарейках, работаем от сети», А она дальше: «Главное, что я за все плачу! Найди подходящий шнур и протяни от розетки к моему столику». Ну, я дурак, и рад стараться. Приношу миксер, и очень сдается мне, мистеры, что спотыкаюсь об выставленную этой леди ногу. Миксер в бассейн бултых! Короткое замыкание шарах! И в результате получилось, что эти клиенты угощались за счет заведения, – пигмей кивнул на три плавающих в бассейне безжизненных тела.

Полицейский вздохнул с пониманием, у самого, видать, три стервы-дочки подрастают, вынул из чужих пальцев бокал. Бульк в него виски на два пальца, хлобысь. Зыкин счастливо улыбнулся, милая Герда была здесь не больше часа назад.

Японские туристы стали просить у копа разрешение сфотографироваться на фоне трупов. Тот посмотрел на просителей, как курица на медузу. В сторону таможенного досмотра продефилировали две примадонны цвета какао, в купальниках, что называется, «нитка для чистки зубов». Толпа зевак стала рассасываться. Объявили рейс на Прагу. Зыкин двинулся дальше, потоптался в задумчивости у эскалатора, выкатывающего из сумрачных недр чемоданы прибывающих пассажиров. Объявили посадку на Сиднейский рейс. Чемоданы разбирали малайцы и сенегальцы, арабы и чилийцы. Валера вполуха процеживал разговоры:

– У меня от жары чуть глаза не лопнули!

– Ты все равно по ночам работаешь…

– Что тебе подарить?

– Подари мне сына…

Но за десять минут эскалатор не выдал на гора ни одного мертвеца, Валера понял, что ищет не там. Скорее всего, Герда с Женевьев (а, может быть, и неразговорчивый атлет с ними) путешествуют налегке.

Зыкин вышел из душного здания в еще более горячий воздух, потолкался среди горластых таксистов:

– Девушка, как вы насчет того, чтобы получить моральное право подать на меня в США иск за сексуальное домогательство?..

– Не стричь ногти – во-первых, не культурно, а во-вторых, в носу не поковыряешься!..

Но таксисты были возбуждены не больше, чем в любой другой точке земного шара, а значит, за последний час здесь никто никому не пытался заложить фугас в багажник. Боец нашел себе местечко через дорогу в теньке, откуда можно было охватить взглядом весь край крыши здания, от нечего делать прочитал все граффити на фасаде. Но и через пятнадцать минут с крыши никто не рухнул на раскаленный асфальт.

Валера вернулся в конденсированную духоту аэровокзала и прошелся вдоль билетных касс. Объявили посадку на Ямайку. Потом сообщили, что прибытие Спортивной Федерации Освобождения Палестины задерживается по метеорологическим причинам. Один подслушанный разговор заставил мегатонника замедлить шаг.

– А я все еще ого-го, и даже белые мэмс иногда на меня клюют! – хвастался грузный лысый негр коллеге. Рожа оплывшая, нос габаритами с кроссовку, губы цвета пролитых чернил, в общем, малый хоть куда.

– Заливать и я умею, – отмахнулся собеседник.

– Не веришь? А эту банку «Пэпси» мне на чай подарила настоящая француженка, когда ее мамаша покупала билеты. А пахло от этих дамочек, я тебе скажу, такими духами, которыми пахнут только женщины в Голливуде.

Зыкин покосился на название терминала. Здесь продавали билеты в Австралию. Валера не стал дожидаться, пока толстяк вскроет банку и сделает последний в жизни глоток. И так было ясно, что мадам Женевьев, а значит, и милая Герда, отметились у этого прилавка не более пятнадцати минут назад. Нащупав в кармане какие-то деньги Зыкин пристрелочным шагом двинул вперед, чтобы купить билет до Кейптауна, а если не хватит, то, на сколько хватит, в сторону Австралии… И тут цепкий взгляд мегатонника кое-что засек.

Мысль предостеречь негра против глотка «Пепси» вылетела из головы Зыкина напрочь. Поперек его целеустремлениям на мраморном полу стелилась до боли знакомая дорожка из просыпаных пилюль. Сердце мегатонника разорвалось на две половины. Душей он уже летел в Австралию, долг же требовал свернуть налево (потому что там было меньше растоптанных таблеток, и, значит, коляска Бормана трусила справа налево). Валера не заламывал руки, не хватался за сердце, разве что побелел как холодильник «Самсунг» и спаял зубы, домкратом не отжать. Разве что глаза чуть-чуть стали влажными. Валера выбрал долг перед Родиной, но кто бы знал, чего ему стоил этот выбор.

А ведь только теперь мегатонник заметил, сколько профессионально неприметных негров с характерной недоброй ленцой разгуливает по терминалам, по третьему разу сосет в буфетах минералку или подолгу прилипает к зеркально отражающим мир витринам. Мало того, только сейчас Зыкин вспомнил, сколько на подступах к аэровокзалу дежурило грузовиков со скучающей солдатней и джипов с зевающими шоферами в хаки. Мало того, обострившийся взгляд тут же высветил там и сям шатающиеся патрули. Причем от патрулей за версту исходил опасный запах свежеотпущенных боекомплектов, и в глазах патрульных сладко поигрывал приказ, чуть что, вести огонь на поражение. А ведь до сих пор Валера кружил по аэропорту, будто слепой, вот что с нормальным солдатом делает любовь.

Дорожка таблеток звала на второй этаж и упиралась в дверь с табличкой «Служебный вход». Валера нацепил такое выражение лица, словно несет корм аквариумным рыбкам, и смело сунулся. Непрошеного гостя встретили препарирующие взгляды дюжины черномазых охранников (рожи для маскировки в полосах белой краски). Выдавать себя за рыбьего кормильца под таким присмотром нечего было и мечтать. Мигом изменивший план мегатонник промямлил нечто вроде «Простите, где тут туалет?», получил в ответ нечто вроде «Грязный грингер», и вернулся на первый этаж. Охранники оказались вооружены, будто приготовились к сафари на динозавров, а за их спинами Валера успел засечь второй эшелон обороны из различных электронных штучек. А еще за Зыкиным увязался самый подозрительный из охранников проверить, реально ли этот бойскаут искал туалет. Проверил, в туалете и остался. Но сами, того не желая, охранники подсказали Зыкину, как поступить дальше.

Что есть самое сладкое для негра в стране, победившей апартеид? Через пять минут одетый в новенькую униформу (склад запирался смешным израильским суперзамком «Мультилок») с мотком веревки (телефонный провод, кто-то сегодня никуда не дозвонится) через плечо, ведром (мусорное ведро, из которого вытряхнул обрывки лотерейных билетов) в руке и шваброй в ведре пунцовый от стыда Зыкин по ржавой пожарной лестнице поднимался на крышу аэропорта. Ему было горько и обидно за то, что позабыл про воинский долг. Пальни в Валеру из служебного рвения какой-нибудь подстраховочный снайпер, промазал бы. Сейчас мегатонную мощь бойца включила не опасность, а уязвленная совесть. И изнутри она тиранила душу Зыкина сильней любых орудий пыток.

Зыкин закрепил конец телефонного шнура вокруг вентиляционной шахты, второй на поясе и стал съезжать по струночке поперек фасада, пытливо изучая все, что творится за окнами. На седьмом этаже по-европейски одетый негр в солидно обставленном кабинете пел под караоке реп. И не надо было особых шпионских хитростей, чтобы разобрать слова. Они и так червяком ползли по экрану, а оконные стекла дребезжали, чуть не вываливаясь из рам:

Make the rap!

Hey baby!

Make the rap!

Step by step!

Follow me!

Hey baby!

Make your rap!

На шестом и пятом никого не было. На четвертом двое по европейски одетых негров готовили к ритуалу вуду несчастного петуха. На третьем этаже надменный масай [105] коричневым фломастером раскрашивал ирландских красавиц в прошлогоднем номере «Плейбоя», чтобы те были роднее.

А на втором, в помещении, похожем на актовый зал, царило столпотворение. Бушмены, банту, зулусы, нубийцы, мавры… И было сразу ясно, что не ради выступления какого-нибудь баптистского пастора они тут собрались.

Африканское солнце жарило в затылок, еще жесточе душу точили муки стыда, но Валера терпел. Больше всего в зале оказалось негров в расшитых золотыми пальмовыми листьями военных кителях и френчах, а на фуражках сияло звезд больше, чем ночью. Далее по нисходящей – зулусы в деловых синих костюмах и уолстритовских галстуках, бушмены в оранжевых пиджаках с пудовыми золотыми цепочками на шеях, мавры в черных очках с выпирающими кобурами под черными пиджаками, юные гаитянки в тростниковых бикини, с кружевом цветочных гирлянд на шеях, с горками цветочных лепестков на подносах из черепашьих панцирей… Но юные прелестницы были Зыкину по боку, только одно имя учащало стук его сердца.

– Я омою копыта своей зебры в Ледовитом океане!

– А я перетрахаю все парижские варьете!

– А я буду торговать наркотой на Красной Площади! – передавалась через швабру руке вибрация стекла. Негры гудели, как театральная публика в антракте, и в предвкушении потирали руки. Вдоль дальней стены тянулся накрытый шведский стол, но черную массу пока к нему не приглашали.

Висящего за окном Зыкина мгновенно засекли бдительные секьюрити и из зала, и с пандуса перед зданием. От стыда Валере на это было начхать, пусть стреляют. Но что есть самое сладкое для негра в стране, победившей апартеид? Конечно, видеть, как белый выполняет самую грязную работу. Бдительные секьюрити про Валеру тут же забыли, а он не перестал для лучшей слышимости елозить по стеклу шваброй. И тут в зале обозначился всплеск оживления. Толпа забурлила, но под шумок рванувшихся к шведскому столу вежливо и непреклонно оттеснила охрана. Какой-то дряхлый старик с клюкой запричитал, что Мартин держал его на руках ребенком и затребовал персональное рандеву.

– Белая Мертвая Нога поднимается по правой лестнице! – выслушав сообщение транкинговой рации, испугано доложил один из рослых охранников худому негру, очень похожему на Курта Вонненгута. И по выражению почтения на лице охранника Валере сразу стало ясно, что худой – здесь самый главный. Конечно, пока не явился тот, о ком доложили.

– Рваное Лицо поднимается по левой лестнице! – с трепетом в повторил для худого сообщение охранник по другую руку.

Нетерпение толпы достигло апогея. Кто-то становился на цыпочки, кто-то по-гусиному тянул кадыкастую шею, тщась разглядеть одну из двух пока не шелохнувшихся дверей по краям зала. Чванливые генералы в расшитых золотом мундирах нервно сморкались в кружевные платочки.

– Белая Мертвая Нога свернула в наш коридор!

– Рваное Лицо свернуло в наш коридор!

– Белая Мертвая Нога приближается по коридору!

– Рваное Лицо приближается по коридору!

Толпа уже изнемогала. Толпа была похожа на загнанных жокеями в конюшню после скачек лошадей, чуть ли не сиреневая пена капала с губ истерзанных любопытством нубийцев, мавров и зулусов. Даже охрана забыла о долге сверлить глазами по сторонам. Все взгляды скрестились на дверях, половина на одной, половина на другой. И казалось, что от такого пристального внимания с дверей облазит дорогая вишневая планировка.

– Белая Мертвая Нога подходит к нашей двери!!!

– Рваное Лицо подходит к нашей двери!!!

Похожий на Вонненгута негр звучно хлопнул в ладоши, толпа распалась, образовывая широкую дорожку. Смазливые негритяночки запели что-то гаитянское и устроили снегопад из цветочных лепестков.

А по возникшему проходу навстречу друг другу медленно двинулись Мартин Борман и горбоносый индеец с ужасным шрамом в пол лица. И рожи их отнюдь не светились от счастья. С мстительной ненавистью Зыкин всматривался в распухшие черты партайгеноссе, не одному Зыкину сейчас плохо.

Колеса механического кресла (на этот раз под «Формулу-1») равнодушно выжимали слезно-прозрачный сок из рассыпанных девушками лепестков орхидей. В колбе капельницы зловеще бултыхался ядовито-зеленый раствор. Оставив правую руку свободной, в левой лапище Мартин держал пульт управления, из которого то выщелкивалось, то снова пряталось лезвие, словно змеиное жало. Деланно равнодушно Мартин мурлыкал под нос песенку:

Ма риен вюрмхен, зетце дихь

Ауф майнэ хэнд

Ауф майнэ хэнд

Ихь ту дир нихьтс цу лайдэ

Эс золь дир нихьтс цулайд гэшэн

Растоптанные лепестки орхидей за индейцем заметали полы плаща-пылевика. Глаза индейца пылали ненавистью, казалось, не к одному Мартину Борману, а ко всему населению планеты. Правая рука латиноса болталась у бедра, где должен бы, а может, и на самом деле прятался под пылевиком верный шестизарядный револьвер. Пальцы руки поигрывали, будто индеец царапает что-то невидимое.

Виль нур дайнэ буттен флюгель зэн

Бунте флюгель

Бунте флюгель

Майнэ фройдэ

Сколь не медлили сближающиеся стороны, расстояние становилось все меньше и меньше.

– Теперь у тебя нет верных бороро, – прекратив напевать, надменно прошипел Мартин Борман.

И тут же в зале повисла гнетущая тишина. Собравшиеся ловили каждое слово, каждый скрип, каждый чих встретившихся закадычных врагов. Даже Зыкин за окном замер, превратившись в неподвижную мишень. Но какие вояки из негров? Рассредоточенные по окрестностям снайперы давно забили болт на отслеживание одинокого мойщика окон. Жара. Лень.

– А у тебя – твоих телохранителей с левосторонними сердцами!

– А зачем ты подослал в Бразилию русского генерала?

– Я рассчитывал, что все мегатонники ринутся выручать своего командира и развяжут мне руки в России. Скажу больше, я организовал еще и утечку информации о местонахождении ключей. Я позволил русской разведке узнать достаточно, чтобы испугаться настолько, насколько может испугаться кадровая разведка. Чтоб уж наверняка на территории России не осталось ни одного мегатонника. Чтобы русская разведка связала тебе руки. Чтобы никто не смог встать на моем пути к владычеству.

«Вот она где, правда!» – в бессильной ярости Зыкин так сжал швабру, что хрустнул держак, – «Вот оно как!»

– Что ж, мудро. Очень мудро. Кажется, я таки научил тебя ненавидеть все человечество, как и обещал в далеких шестидесятых.

– Значит, мы можем продолжить работать вместе? Ключ номер один у тебя?

– А почему бы нам и не продолжить работать вместе? Ты добыл ключ номер два?

– Покажи!

– Нет, ты первый покажи!

Над головами одиноко прожужжала мясная муха, села в блюдо с маринованными плавниками мурены [106] на шведском столе. Один охранник проводил ее стволом парабеллума, но стрелять не рискнул.

– Ладно, следи за руками, – Борман медленно пошарил по закромам кресла. Под колеса вывалился рулон марли, а Борман вытащил и воздел выше капельничной колбы есаульский яловый сапог.

Зыкин готов был поклясться подаренной Гердой куклой, что именно тот сапог, который остался на ноге молчаливого атлета-синоптика. От бешенства в жилах мегатонника циркулировала уже не кровь, а чистый адреналин.

– Мне тоже есть, чем похвастаться, – злорадно ухмыльнулся индеец и из-под полы явил на всеобщее обозрение сапог до пары, – Значит, отложим выяснение отношений на после победы? – коварная ухмылка Кортеса выдавала Зыкину, что тот припрятал против Бормана еще какой-то козырь.

– Да, на после путешествия в Россию. Гер Паплфайер, – повернул снисходительную улыбку Мартин к главному негру, – Самолет готов? – и в голосе Бормана Зыкину явно читался тайный замысел истереть индейца в порошок и развеять прах, лишь только индеец станет Мартину не нужен.

– Ждет на пятой взлетной полосе. Только одна гребаная проблемка. Секретарша Бруно, маза-фака, под пыткой раскололась, что в случае его исчезновения, через неделю по почте в траханый Госдеп США кем-то из доверенных лиц будет отправлен долбаный микрофильм с компроматом на наше правое дело.

Мартин выразительно посмотрел в глаза индейцу. Тот пожал плечами, дескать: «А я-то тут при чем?»

– Свяжитесь с нашими арабскими друзьями, – тогда распорядился Борман, – Пусть завалят Америку письмами, начиненными бациллами сибирской язвы. Янки поневоле начнут прогонять почту через термообработку и уничтожат улику!

Не сговариваясь, Мартин и латинос повернули каждый к собственной двери и двинули прочь. Шведский стол остался без охраны, и с одного его краю уже замечалось подозрительное брожение.

– Наши вожди помирились. Ура! – гаркнул черный Вонненгут, и вокруг него вьюгой закружили лепестки орхидей. – Скоро весь мир будет у наших ног!

– Ура!!! – грянул хор негров столь мощно, что у прижимающего к стеклу обломок швабры Зыкина заныла рука.

– Чур, моей будет «Микрософт»! – делили мир между собой приспешники Паплфайера, – А мне – Донбасс!.. А мне – греческие оливковые плантации!..

Удаляющийся Мартин Борман вяло помахал неграм на прощание пухлой ладошкой. Индеец на чествование вообще никак не отреагировал, но Зыкин не зафиксировал этот нюанс поведения краснокожего, поскольку уже сдавал чемпионскую норму по канатному подъему. Он не стал карабкаться до самого верха, а в ближайшем пустующем кабинете на пятом этаже расшиб оконное стекло лбом и, на ходу утирая пот, через дверь коридора четвертого этажа, через пытающуюся преградить дорогу размалеванную и лихо бряцающую оружием охрану второго этажа, оставляя после себя свернутые скулы, вывихнутые лодыжки и открытые переломы рук, через многолюдный зал с пассажирами, секретными агентами и военными патрулями, оставляя после себя инвалидов первой, второй и третьей групп, через какие-то турникеты и металлоискатели, оставляя после себя высоколегированный металлолом, помчался на взлетное поле.

Он не видел, как в машины «Скорой помощи» грузили выловленные из бассейна трупы, труп лысого продавца билетов и найденный в туалете труп француженки Женевьев. Он не видел, как мавры-генералы рассаживались по джипам, а зулусы в штатском – по представительским лимузинам. Адреналин гремел в Валерино сердце набатом.

И, хотя выкладывался, будто Карелин на Олимпиаде, все-таки опоздал. Взмывший с пятой взлетной полосы «Боинг» показал ему хвост. Сопя носорогом, Валера оглянулся. Аэробусы подслеповато тянули к нему со всех сторон алюминиевые носы, словно принюхивающиеся акулы. “Lufthansa”, “Thai Airways”, “United Airlines”… Где-то вдалеке прошуршали желтые сегменты чемоданной тележки. И тут же этот жалкий звук был проглочен ревом заходящего на посадку “Локхида”. А еще справа маракасами гремел топот армейских ботинок и всполошенная перекличка раций – на поимку прорвавшегося через кордоны мойщика окон Паплфайер двинул регулярные войска. Вряд ли, чтобы вручить уведомление об увольнении.

Не долго раздумывая, Зыкин свирепо содрал с хранящегося у сердца бесценного подарка – куклы Барби – белое платье, обвязал руку и осколком стекла надрезал палец. Собственной кровью на фальшивой белой повязке Валера нарисовал красный крест, взмыл по трапу и уверенно постучал в фюзеляж готовящегося ко взлету старенького автозаправщика КС-135 «Стратотанкер» [107].

Чуть погодя из двери высунулось добродушное шоколадное лицо.

– Не подскажете, где я могу найти мистера Джошуа Брунаси? – на самом деле прочитал Валера пластиковую шпаргалку на груди пилота. И хотя внутри славянина бушевал вулкан, внешне Зыкин демонстрировал лишь профессиональную озабоченность.

– Джошуа Брунаси, это я, – весело улыбнулся еще ничего не подозревающий негр.

– У меня для вас очень печальные новости, – сочувственно, но сугубо официальным тоном (ведь на нем была форма сотрудника аэропорта) сообщил Зыкин, – Вы должны срочно пройти медицинское обследование. У вашей подружки подозрение на СПИД.

– У Сары, Эпифани или Джоанны? – лучезарная улыбка уже сползала с оливкового лица прочь.

– Не хотел бы вас расстраивать преждевременно, но вообще-то у всех трех.

– А у Жозефинны, Милли и Зарины?

– И у них, – доверительно нарушил тайну Гиппократа Зыкин.

– А у..?

– Тоже, – со вздохом сообщил Зыкин. И вздохнул еще раз, расслышав приближающийся топот армейских ботинок.

– Святая Мария, как я объясню все это жене?! – схватился за голову летчик, скатился по трапу и побежал в сторону здания.

Валера вошел в раскаленное нутро топливозаправщика и перво-наперво задраил люк. В нос ударил густой терпкий запах авиационного керосина. У бойца не было особой надежды, что на борту самолета больше никого нет, поэтому мегатонник двигался бесшумней парашютика одуванчика. Узкий проход между ребристыми стенками внутренних резервуаров, кабина оператора заправки в воздухе, салон, штурманская кабина. За штурвалом спиной к Валере сидел человек белой расы и щелкал тумблерами, проводя предполетную проверку навигационных приборов. Валера присмотрел на шее штурмана точку, несильный удар по которой выключит человека на пару часов.

– Ну-ка, Синдарелла, схватил ведро и бегом марш за компрессией![108] – авиатор не повернулся лицом, но знакомый голос подхлестнул Валеру сильней кнута. И Зыкин даже какие-то мгновения реально был готов отправиться добывать ведро [109].

Валера глянул в потолок, будто испугался, что тот сейчас обрушится. Условия, приближенные к дурдому.

– Кучин, ты? Как тебе не стыдно ржать, мир в опасности!

– Ладно, зема, садись, будешь за борт-инженера. Стартуем спасать мир.

Четыре турбовентиляторные двигателя F108-CF-100 с максимальной тягой 9979 кгс потянули «Стратотанкер» на взлетную полосу.

* * *

«Стратотанкер» натужно ворчал четырьмя турбомоторами. Облака терлись об иллюминаторы пилотской кабины по весеннему розовыми щечками.

Каким боком очутился в Йоханнесбурге, Илья рассказывал долго, в лицах, с большим самолюбованием. После массажного кабинета он рванул на местное телевидение и, как и предполагал, обнаружил там трансляционный передатчик спутниковой связи – не отдельную же телебашню строить. «Вызовите ко мне начальника передатчика!», «А вы, собственно, что за конь в пальто?», «Передайте начальнику передатчика, что его желает видеть господин Эриксон!», « Вы – господин Эриксон? Тот самый?!», «Да, прибыл с инспекцией, инкогнито из Петербурга». Охи, вздохи, вежливые малайцы страшно перепугались. Привели в самый чистый кабинет. Ну, конечно, пришлось эту банду отключить до утра. Дальше Илья посетил пост полицейского прослушивания. Там тоже охрана и компьютеры пишут все межконтинентальные разговорчики, в которых ключевые слова – «бомба», «ограбим», «террор», « Аллах акбар» и еще много разных гораздо хуже.

«Стратотанкер» с шахтерским упорством бурил тучи. Контрабандой вывезенный из ЮАР зной доил из мегатонников литры соленого пота.

– Беру я эту технику и перезаряжаю на поиск самых-самых чумовых реплик [110], ведь мой бронзовокожий оппонент не слаб был на фольклор. Слышу сзади стон, прошу: «Потерпи, браток» и обратно вырубаю очухавшегося охранника. Тут компьютеры выдают мне результаты анализа и пеленги. Чего я только не наслушался, но самыми шизоидными оказываются фразочки: «Когда Гребаха Чучин взлетает, в тени его крыльев успевают вырасти сатанинские грибы» и «Питающийся мухами зверь не обязательно умеет парить выше облаков сам» с последовательными пеленгами в Гималаях и посреди Индийского океана. Ба, думаю, вот ты, ворюга, куда намылился. Осталось только прочертить на карте прямую линию через точки пеленга.

Илья критически обозрел облепившие «Стратотанкер» облака и врубил режим переднего и бокового обзора FLTA [111]. Зыкин никак не мог отгадать, сочиняет, или чистую правду выкладывает старший товарищ по оружию. Сам же Валера особой веселости не проявлял.

– Да брось, Зыкин, береги нервы. И это, если я с тобой прежде слишком строг был… Придирался там больше весу, ты зла не держи. Хочешь, перед строем прощение попрошу?

– При чем здесь это? Ты понимаешь, я задание запорол. ЗАДАНИЕ! Мне Родина доверила, а я…

– Ну, ты сверх меры не убивайся-то. Знаешь, я ведь тоже свое первое задание того. Вверх коромыслом. Сижу я, значит, с одним гадом в дорогом кабаке, разговариваем. Легенду ему втираю. А он перекладывает нож из левой руки в правую. Ну, я его и того… А потом выяснилось, что ничего такого он не заподозрил. Бифштекс свой буржуйский резать собрался. Оказывается, в этом кабаке положено было так; отрезать и на вилку, а не просто откусывать… Светский тон, а я не знал.

– Так у меня уже второе задание. ВТОРОЕ! Да и с первым все не как у людей. Свел я президента с Левински, а что вышло?

– Что?

– Ирак бомбили.

«Стратотанкер» настырно бодал тучи. Самолет-ветеран держал курс из июля в декабрь, но пока, судя по навигационным приборам, находился где-то на широте бабьего лета.

– Подумаешь, Ирак… А я вот, чтоб бабки на Азиатском кризисе не погорели, вскрыл шифр Центробанка. Так все Государственные облигации медным тазом… Или, только тебе признаюсь, однажды меня отправили свинчивать боеголовку с затонувшей вражьей подводной лодки, а я вместо этого махнул к приятелям на Кубу. Обратно выбирался, не поверишь, в опломбированном трюме с камышиной во рту, заваленный льдом и органами для трансплантации.

На правой панели торпеды «Стратотанкера» пунцово запылала лампа системы раннего предупреждения столкновения с землей TAWS [112].  Понятно, сигналила она не о сближении с «подстилающей поверхностью» вдоль спрогнозированной траектории, сиречь землей.

Гнусавый механический голос запричитал:

– Внимание! Недопустимая потеря барометрической высоты! Внимание!..

Но Кучин еще сбросил высоту, и голос заклинило от страха.

Облака вдруг расступились, будто стадо баранов перед пастушьей овчаркой. По курсу замаячил хвост преследуемого «Боинга».

– А боеголовка?

– А боеголовку я потом в Южной Корее купил.

– А я… – Зыкин запнулся, потому как более в его армейской биографии ничего интересного не было, – А ты, правда, готов перед строем извиниться?

– Ну, это я того, – отодвинулся Кучин и уточнил разом севшим голосом, – Погорячился. А как тебе удалось втереться в доверие к индейцам? – аккуратно сменил тему Илья.

– Я пообещал им сделать татуировки на зубах, – думая совершенно о другом, промямлил Зыкин.

* * *

– Я завоюю весь мир, – вещал Мартин Борман, зажмурив веки, – Никому не по силам меня остановить. Айн, цвай, драй! Три дымовые завесы не поленился я привести в действие – пустил дезу, что жалкие бороро могут управлять погодой, это айн. Построил на улице Америго Веспуччи фальшивый разведцентр, это цвай. Нашел золото инков и проспонсировал атаки Бен-Ладена на Нью-Йорк и Вашингтон, финансовый кризис в Аргентине и Индо-Пакистанский конфликт. Это драй! Ну, разве могут разведки всех страх не купиться на такие прекрасные отвлекающие ходы? А мегатонники? Как осы, когда гнездо разрушено, мегатонники рыщут в поисках обидчика по всему свету. То есть, не там где нужно. Весь мир будет моим. Будет? Яволь, будет. Назад пути нет – я завоюю весь мир. Операция получает кодовое название: «Барбаросса-2» [113].

– Плагиат? Герр Мартин, у вас ярко выраженная патологическая зависть к Адольфу. В некотором смысле вашему отцу, пусть всего лишь и духовному.

– Кто это говорит?

– Это говорит Зигмунд Фрейд.

– Это вы мне своевременно, герр доктор, напомнили про евреев. С ними тоже пора решать.

– Хайль, Борман! – переступивший через порог бизнес-класса Паплфайер вытянул руку в нацистском приветствии, – Приказание выполнено, наши друзья уже отправили первые письма с белым порошком.

Мартин лежал в инвалидном кресле номер шесть. Кресло номер шесть выглядело как кушетка для психоанализа. Остальные кресла коллекции – и «пожарная машина» (кресло номер два), и «газонокосилка» (номер четыре), и «Фольксваген жук» (девятый номер) – находились на борту в багажном отсеке, Мартин летел на постоянное место жительства и прихватил все свое движимое имущество. По правую руку от Мартина сидел доктор Штраус в пиджаке расцветки, чтоб перхоть была незаметна. По левую – молчаливый атлет, по такому торжественному случаю сменивший хипповую джинсу на двубортный солидный костюм.

– Куда отправили? – Мартин открыл глаза.

– По почте в Вашингтон… Ну, помните ваш приказ? Сибирская язва, термообработка, маза-фака, долбанному микрофильму Зеельштадта конец…

– Четвертая дымовая завеса? Данке шон.

– Чиф, я только не могу понять, зачем нам бояться, будто траханый Белый дом что-то задним числом пронюхает? Все равно к тому времени мир уже будет наш.

Лица врача и атлета окаменели. Стало слышно, как где-то дребезжит забытая в чашке ложка.

– Ты хочешь сказать, что у меня начался старческий маразм? – сузились желтые зрачки Мартина Бормана, – Хочешь сказать, что я отдаю бессмысленные приказы?! – рука Мартина, как клопа, придавила кнопку на ручном пульте, и кушетка, сложившись пополам, вернула тушу старца в сидячее положение.

– Что вы, чиф!? – испуганно замахал руками Паплфайер, – Да разве б я посмел? Да вы для меня святее, чем Лютер Кинг и Анжела Девис!

В подлокотниках кресла отверзлись дырочки калибра 7,35 мм, и подлокотники зловеще нацелились на негра. Два красных пятна лазерных прицелов истерично заплясали по кашемировому костюму от Гуччи.

– Чиф, я же ваш верный слуга! – рухнул на колени негр, – маза-фака!..

Вышвырнутая сжатым воздухом дюжина наполненных цикутой одноразовых шприцов поразила негра в грудь, руки и лицо. Открытая кожа из шоколадной стала цвета вороньего крыла, с уголков губ капнула пена, негр повалился назад и ударился затылком об алюминиевый порог, но ему уже было не больно. Он так и остался лежать, утыканный шприцами, будто обросший бледными поганками.

– Вот тебе «Микрософт», Донбасс и оливковые плантации под Афинами в придачу, – криво усмехнулся Мартин. – Я оплатил свержение апартеида в ЮАР не для того, чтобы мир делили негры.

Солнце сквозь иллюминаторы с испугом наблюдало за происходящим на борту самолета. «Боинг» летел из июня в декабрь в районе 1 сентября [114].

– С точки зрения психоанализа приказ насчет писем лишний раз подтверждает, что вы подсознательно не верите в свой успех, – холодно констатировал доктор.

– Но почему, герр Штраус? Почему я не верю? Ведь для победы все готово. Мегатонники рыщут где угодно, только не в самой России. Поставлено три дымовых завесы…

– Во-первых, лягте, как положено, и закройте глаза. Шнель!

Мартин, покорно подчиняясь, нажал кнопку на пульте. Кресло разложилось и вновь превратилось в кушетку.

– Вызвать Кортеса? – предложил доктор, – Его присутствие действует на вас положительно, вы мобилизуетесь и прекращаете пускать нюни.

– Кортес, это хорошо, – мечтательно промямлил Борман, – Это моя удача. Но лучше будет еще раз послушать наш план.

– С того момента, как мы наводним Европу негритянскими ордами? – атлет зевнул, не стесняясь. Только за сегодня он излагал план четырежды.

– Уже можно открыть и эту тайну. Я оплатил свержение власти белого меньшинства в ЮАР не для того, чтобы мир достался неграм. А для того, чтобы у меня под рукой оказалась целая армия белых, готовых на все, лишь бы покинуть ЮАР к чертовой мутер. Но время ставить евроафриканцев под ружье еще не пришло. Ферштейн? Расскажи с самого начала, с того момента, как запустится механизм метеорологической бомбы.

– Правильнее называть это гидрологической гаубицей, или изобарической мортирой, или синоптическим оружием массового поражения, или климатологическим…

– Не нуди.

– Или официально – «Славянской булавой». Если мы до первого января не воспользуемся «Славянской булавой», гидрографическая гаубица может совершить разовый спицевидный выброс всей накопленной энергии самопроизвольно, что проткнет ионосферу и приведет к Концу Света, как и предсказывал Нострадамус. – Плавно поплыл по салону бизнес-класса голос атлета, а если точнее, выпускника Бременского университета Гельмута Варштайнера, гениального синоптика, которого Борман купил не за деньги или посулы безграничной власти, а за право участвовать в самом параноидальмном научном эксперименте за всю историю человечества. За возможность повторить библейский потоп. – Пушка уже сейчас сбрасывает некие избытки энергии. Потому-то на прилегающих территориях – в России, Китае и Канаде – погода год от года становится все необузданней. Зимой дожди, летом ураганы, а в Японии – чередой тайфуны и цунами. Но это ягодки. За сто лет режима ожидания синоптическая баллиста накопила столько электричества, что, при его прицельном использовании, хватит, чтобы кардинально дестабилизировать обстановку во всем Северном полушарии. Причем, управление циклонами и температурной шкалой позволит вызвать наиболее вредоносные погодные проявления класса наводнений, тайфунов и смерчей в местах наибольшего скопления населения. Причем, враг не расценит происходящее, как умышленную агрессию, и не примет контрмер. В результате все мало-мальски крупные города Северного полушария будут сметены с лица земли. Западная цивилизация обратится в прах. Страны же Южного полушария – Бразилия, Аргентина, ЮАР, Австралия и прочие – понесут минимальный урон. И займут вакантные места сверхдержав. Вы же, партайгеноссе, тайно контролируете большую часть промышленности этих стран…

Борман слушал вполуха. Перед его мысленным взором крутились ветхие кадры «кинохроники». «Славянская булава»! Сколько усилий истратили вожди Германии, сколько истинных арийцев сложили головы, чтобы вырвать эту тайну у русских! Пушку изобрел какой-то революционер-цареубийца, найдя подсказку в дневниках Леонардо да Винчи.

На океанское дно медную пластину в обстановке глубокой секретности опустил российский флот перед Цусимским сражением и избрал героическую гибель, чтоб осталось как можно меньше посвященных в тайну рядовых исполнителей. Эта задача, а не спасение Порт-Артура, являлась истинной миссией флота в Русско-Японской войне 1904-1905-го годов. Вторую пластину в горах разместил знаменитый русский путешественник Пржевальский, и это позволило его незаконнорожденному сыну Иосифу впоследствии утвердиться на московском троне. Но прежде о том, что у русских царей есть в закромах супероружие, разведал Бисмарк и стал в ногах валяться у Вильгельма, чтоб тот не начинал войну с Россией. Вильгельм не внял, но осыпал золотом большевиков, и тем ничего не осталось кроме как свергнуть Николая. Но, придя во власть, Ленин забыл, чем обязан и, как подачку, бросил Германии жалкие территории по Брестскому миру. И арийцам пришлось начинать охоту за Тайной с начала.

Ключ номер один немецкому послу Мирбаху удалось выменять на аккордеон у штурмовавшего Зимний матроса и отправить в Фатерлянд дипломатической почтой. Когда большевики спохватились, было поздно, и Мирбаха они убили из мести. Еще позже где-то что-то проведавшие о «Славянской булаве» американцы сбросили на Японию две атомные бомбы в тайной надежде порвать подводный провод гигантского аккумулятора. Но у них не было достоверной информации, и затея потерпела крах. А потом вдруг самым загадочным образом скоропостижно скончался Рузвельт…

А герр Варштайнер заученно строил фразу за фразой:

– …В северном полушарии расположено около пятидесяти тысяч крупных городов и, благодаря ключам управления синоптической бомбардировкой, мы последовательно вызовем на данных участках суши аномальные перепады давления, что выведет из строя бортовые высотомеры «погодной» авиации и вызовет вспышку сердечно-сосудистых заболеваний у престарелых руководящих кадров. Далее, подчинив себе высотные воздушные потоки, мы изменим вертикальную структуру ат