Book: Воронье



Воронье

Джордж Доус Грин

Воронье

Среда

РОМЕО, притормаживая, спускался с отрогов гор Каролины, над которыми быстро сгущались сумерки, когда перед машиной вынырнул енот или опоссум. Но удар был на удивление легким. Мягкий шелест, словно под шасси расстегнули «молнию». Но у Ромео упало сердце. Он притормозил и свернул к обочине.

Шон проснулся.

— Что случилось?

— Стукнул кого-то, — сказал Ромео.

Он вылез и обошел свой I–77 в поисках трупа. Шон следовал за ним. Вереница гусеничных трейлеров спускалась с шумом, грохотом и лязгом, и эта какофония еще долго тянулась за ней. Затем дали о себе знать цикады, заведя вдали свою простенькую музыку. Какие-то запахи в воздухе давали знать о присутствии воды: поблизости были то ли водосточные трубы, то ли заболоченный луг.

— Господи, — сказал Шон. — Вот оно. Мы в самом деле на этом гребаном Юге.

Но никаких следов животного им обнаружить не удалось.

Они прошлись еще немного, дождавшись света фар проходящей машины, и осмотрели шоссе в обе стороны. Прошлись вдоль обочины. Ничего — не было даже пятен крови. Наконец Ромео остановился и стал смотреть на пляшущих светлячков. Он был не на шутку обеспокоен.

— Эй, — окликнул Шон. — Не сомневаюсь, что твоему приятелю повезло.

— Нет. Я сшиб его.

— Тогда считай это чем-то вроде жертвы, — пошутил Шон. — Чтобы дорога была к нам милостива.

Они вернулись к своему «соколу». Шон сказал, что окончательно проснулся, и предложил вести машину. Ромео это вполне устроило. Он перебрался на пассажирское сиденье и до конца откинул спинку. Теперь им предстояло спускаться в предгорье и приходилось быть настороже. В воздухе все больше чувствовалась сырость. Ромео смотрел, как в просветах сосновых крон над головой мелькала луна. Не стоит показывать Шону, как он расстроен. Тебе предстоит большая дорога, и ты хочешь, чтобы твой спутник был настоящим воином, а не разваливался на куски от каждого ухаба. Мелкие животные то и дело попадают под колеса. И правильная реакция — да черт с ними! Это верно, что, появись ты секундой раньше или позже, с животным все было бы в порядке и оно не истекало бы кровью в придорожной канаве. И что с того? Жизнь из этого и состоит — все время натыкаешься на кого-то.

Где-то между Элкином и Шарлоттой луна скрылась за облаками. Ромео позволил себе лишь на секунду смежить глаза и почувствовал, как I-77, покачиваясь, вписался в поворот; его качнуло, и он погрузился в бездонные глубины сна.


ТАРА по средам всегда старалась держаться подальше от дома.

В среду вечером проходил розыгрыш лотереи, джекпот. Мать начинала пить с самого утра. Наливала джин с тоником в пузатый бокал, раскладывала свои лотерейные билеты на кофейном столике и, любовно разглядывая их, касалась одного за другим, прикидывая, который окажется тем самым. Телевизор мог быть включен, но мать не обращала на него внимания. Все ее мысли были поглощены той хорошей жизнью, которая вот-вот наступит. Яхты, спа в Аризоне, белоснежные домики деревни в Греции, жгучая зависть ее приятельниц. Покончив с первым бокалом, она наливала другой. Ее сын Джейс — младший братишка Тары — клал голову ей на колени и играл со своим микрокомпьютером. Она ерошила ему волосы. Погоняв льдинки в бокале, наливала себе следующую порцию, и наконец цвета умирающего дня, краски телеэкрана и вообще все краски ее жизни становились невыносимо яркими; она говорила себе, что в мире нет другой женщины, на которой лежало бы такое благословение. Она хватала свой сотовый и отбивала дочери текст:

«Знаю, что сегодня вечером мы выиграем!»

Или:

«Ты нужна мне! Тара, дитя мое! Мой талисман! Где ты? Возвращайся домой!»

Хотя все эти вопли были зовом сирены, необходимо заткнуть уши и не слушать их. Допоздна сидеть в библиотеке, пойти в кино, пошляться с Клио в моле, торговом центре — лишь бы держаться подальше от дома, пока с джекпотом не будет покончено и отец не вернется домой, чтобы принять на свои плечи весь груз маминой ярости из-за пустого розыгрыша.

Продержаться до полуночи или около того. Затем она отключится, и ты можешь прийти, когда тебе захочется.

Но в эту среду Тара сделала глупость. Она забыла в своей спальне учебник ботаники со всеми конспектами. Ошибку эту она совершила утром, но осознала случившееся только в семь вечера, после занятий по органической химии, когда заглянула в шкафчик и убедилась, что учебника там нет.

У нее завтра контрольная. А она даже не заглядывала в материал.

Тара подумала, не позвонить ли отцу. Может, ему удастся вынести ей учебник. Впрочем, нет, слишком поздно. Сейчас он направляется в церковь, на встречу своих «Львов Иуды». А что, если Джейс? Нет, Джейс все расскажет матери, он у нее на коротком поводке.

Так что Таре придется отправляться домой, изображать полную покорность, не позволить матери втянуть ее в скандал и при первой же возможности ускользнуть и добраться до своей комнаты прежде, чем мать слетит с катушек и придет в ярость.

Она вышла на автостоянку, села в свой потрепанный «гео», оставила кампус колледжа общины и поехала домой. По Четвертой улице к Робин-Роуд и по Редвуд-Роуд. Она терпеть не могла эти улицы. Она ненавидела эти дома — ряды приземистых кирпичных строений в стиле ранчо. Самые приземистые, самые обложенные кирпичом домишки сгрудились на Ориол-стрит. Вырулив на нее, она сбросила скорость так, что машина чуть ли не ползла, и посмотрела в окно гостиной. Мать, телевизор, полка с глиняными фигурками. Дон Кихот, висящий на крыле мельницы. Отцовские модели «Шеви» номер 3. Из-под дивана торчали ноги Джейса. Все, что Тара терпеть не могла в своем доме, сейчас выглядело тепло и симпатично, как реклама низких закладных и средств борьбы с насекомыми, но зрелище было настолько гнусным, что она решила позвонить Клио.

— Я шпионю за своим домом, — сказала она Клио.

— Это извращение.

— Он такой уродливый.

— Это не повод заниматься извращениями.

— Я должна проверить, насколько мамаша напилась.

— И насколько же?

— Не знаю. Она лежит на диване, и я не вижу ее руки. Я должна убедиться, как она держит стакан. Если она крутит его, оттопырив мизинец, значит, я в глубокой заднице.

— Ты зайдешь? — спросила Клио.

— Придется.

— Не тот ли это вечер, когда она сходит с ума?

— Угу.

— Так зачем тебе это делать? Приходи в штаб-квартиру. Знаешь, кто явился? Тот парень Долгоносик. Джонас. Тот, кто хотел иметь с тобой дело.

— Ты мне рассказывала.

— Так пусть он тобой и займется.

— У меня утром контрольная по ботанике.

— О господи! До чего ты занудная личность.

— А почему бы ему не заняться тобой, Клио?

— О'кей, ты сама мне подсказала.

— Ты же такая прожженная шлюха.

— Я бы хотела, — сказала Клио. — Эй, если твоя мамаша начнет что-то откалывать, типа всюду совать свой нос или лапать тебя, дай мне знать.

Тара въехала в гараж.

Когда она вошла в гостиную, мать спросила:

— Где ты была?

Тара, проконсультировавшись с бокалом, увидела, что мать, решительно оттопырив мизинец, нервно гоняет жидкость по стенкам, что обещало мрачную ночь.

— Я была на занятиях, мама.

— Ты должна звонить мне, когда так задерживаешься.

Она не задерживалась, но не стоит обращать внимания.

— О'кей.

— Что за занятие было?

— По органической химии.

— Почему ты взяла этот курс?

Не поддавайся, приказала себе Тара. Цель — свобода.

— Ну, я думала, это необходимо.

— Но ты, черт возьми, можешь изучать все, что угодно. Почему они заставили тебя взять органическую химию?

— Не знаю, мам.

— Им нужны все наши деньги, и поэтому они учат тебя совершенно бесполезным вещам.

Вот с этим смириться было трудно. Дело в том, что мать не давала ни цента на ее учебу — и каждое пенни шло из того, что Тара зарабатывала в банке, плюс помощь от ее бабушки Нелл, плюс то немногое, что она зарабатывала репетиторством. От родителей она получала лишь стол и кров, за которые платила 550 долларов в месяц, то есть они были отнюдь не подарком. Тара с трудом справлялась с желанием вернуть ей «все наши деньги». Но что это даст? Помни, что тебе надо лишь добраться до своей комнаты. Помни, что на эту чужую женщину с тощей птичьей шеей ты только что смотрела через окно гостиной. Представь себе, что между вами нет никаких семейных связей, что ты плывешь где-то у нее над головой, что ты невидима и можешь ускользнуть в любую минуту…

— Подожди, — сказала мать. — Присядь на минуту. Сейчас объявят результаты.

— У меня завтра контрольная. Так что, наверно, мне стоит…

— Ты знаешь, сколько сейчас на кону?

Тара помотала головой.

— Притворяешься, — сказала мать. — Ты в самом деле не знаешь?

— В самом деле.

— Триста восемнадцать миллионов долларов.

— Ух ты.

Эта сумма была бессмысленной для Тары, но она подумала, что, если проявит восхищение, мать, может быть, отпустит ее.

— Но если даже ты получишь этот жирный кусок, — сказала мать, — то после уплаты налогов у тебя останется всего лишь сто двадцать с чем-то миллионов.

— Ох.

— Так что вряд ли стоит волноваться, верно? Ты не можешь подлить мне еще?

Она продолжала крутить свой стакан.

По телевизору шла передача «Нип-Так», которая вряд ли подходила для десятилетнего Джейса, впрочем, он все равно не смотрел ее. Он увлеченно играл в «Привидение» на своем микрокомпьютере. Как всегда, он ни на кого не обращал внимания, и Тара была довольна, что тоже может игнорировать его. Она отнесла стакан матери на кухню, наполнила его колотым льдом, джином и тоником, отрезала тонкие пол-ломтика лайма и украсила им край стакана. Надо постараться смягчить ее. Быть услужливой. Ни в коем случае не спорить и не сопротивляться.

Но когда она вернулась, мать держала в руках тонкий конверт с окошком. Из компании кредитных карточек.

— Знаешь, как я его получила? Явилась прямо в офис. Анджела дала его мне. Я даже не знала об этом счете. Твой отец никогда о нем не упоминал.

Что можно было на это ответить?

— Это ужасно, — попыталась отреагировать Тара.

— Ужасно? Это самая унизительная вещь, которая вообще могла случиться. С кем угодно. Когда угодно. Конечно, твоего отца это не беспокоит. Твой отец думает, что у нас все прекрасно.

— А ты так не думаешь?

Вот это уже было глупо. Слишком легкомысленно. Мать вскипела:

— Ты вообще ничего не понимаешь! Нам отказывают в праве выкупа. Они собираются забрать наш дом. Он стоит меньше, чем эта проклятая ипотека, и они выдернут его из-под наших ног — а с ними мы лишимся и «либерти». Тебе придется оставить школу. Мне очень жаль, Булочка. Тебе придется приносить какой-то доход.

— Мам, я немного устала. Ты не против, если я…

— А ты думаешь, что я не устала? Я чертовски устала от этой бедности, на которую твой отец не обращает никакого внимания, а дети думают — это что-то вроде плохого сна, от которого мы вот-вот проснемся! Ты понимаешь, что мы можем все потерять? Корабль тонет! Это не то что небольшая течь, которую можно заткнуть тряпкой. Он идет ко дну! Я думаю, тебе надо учиться плавать. Тебе придется..

Но тут из телевизора донеслись звуки фанфар, и мать немедленно замолчала. Она дала Джейсу легкий подзатыльник, чтобы тот убрался у нее из-под ног, и склонилась над своей армадой лотерейных билетов.

«А теперь, — сказал голос, — начинается вечер данных по джекпоту „Макс-Миллион“. Сегодня вечером джекпот предлагает триста восемнадцать миллионов долларов».

На экране никого не было. Раздавался только холодный сдержанный голос. И стоял ящик в виде погребальной урны, полный деревянных шаров, которые крутились и подпрыгивали в потоке воздуха. Один из них взлетел, прокатился по извилистому пандусу и застыл перед объективом камеры.

«Первый номер — двадцать семь».

— Ага, — сказала мать. — Этот у нас есть. — Подражая голосу в телевизоре, она пыталась изображать равнодушие. Но взгляд был полон напряжения.

Тара тихонько сделала несколько шагов к холлу.

«Следующий номер — сорок два».

— И этот у нас есть.

Тара продолжила движение. Может, ей удастся исчезнуть, пока мать увлеченно следит за номерами.

Оказавшись в своей комнате, Тара закрыла дверь и села к лэптопу на столе. Клио только что отбила ей текст.

«Что, сука, все учишься? Ты не думаешь, что классная сперма Джонаса — прекрасное лечебное средство? Что она поможет тебе избавиться от лишних фунтов на бедрах, талии и ногах? Он не был в штаб-квартире. Она всего лишь противная куча камня. Я h8[1] Вик. Умру, если не выберусь из Вика».

Тара написала в ответ:

«Еще не начинала. Перехватила мамаша. Она смотрит за результатами лотереи. Через двадцать секунд поймет, что ничего не выиграла, и ее понесет».

И как раз в эту секунду из гостиной донесся истошный вопль матери. Такого еще не было. И затем: «Тара! Та-ра!»

Тара напечатала cmn и открыла дверь.

— Да?

Какой-то сумасшедший вечер. Тара вернулась в гостиную и увидела, что мать стоит на коленях перед телевизором. Джейс, съежившись, забился в угол. Мать была явно не в себе. Рот у нее был открыт, она держала в руке один из своих лотерейных билетов, по щекам текли слезы, но это не были пьяные сетования на свою несчастную судьбу: она была не на шутку потрясена.

— Милость Господня! — вскричала она, словно в этот момент увидела перед собой Его лицо. Сжимая в кулаке билет, она раскачивалась вперед и назад. — Милость Господня! О Боже мой! Ради любви к Иисусу! Милость Господня!



Четверг

ШОН прожарился чуть не до смерти. Обшивка у этого «Сокола-91» была такая тонкая, что ему, дабы не скончаться, пришлось опустить все окна. Но хлынувший воздух был горячим, как ракетный выхлоп, так что Шон продолжал умирать от жары. Он перебрался на другую полосу в надежде найти там тень. Но грузовик, миновав техническую станцию, снова оказался в жарком горниле. Он не спал больше двадцати четырех часов и сидел за рулем ровно одиннадцать, сделав лишь две краткие остановки для заправки, во время которых опустошил две баночки «Ред Булле», заправился кофе и декстростатом. Пейзаж Джорджии являл собой группки чахлых сосен и ленты шоссейных дорог, уходящих в никуда. Безмятежный сон Ромео действовал ему на нервы. После того как они оставили за собой горы, Ромео погрузился в беспробудный сон: он потел, содрогался, временами скрипел зубами, что чертовски раздражало Шона. Самое время будить его.

Но не сейчас. До Флориды оставалось меньше часа. «С жарой я как-то справлюсь, — подумал он. — Помогут воспоминания о мерзкой холодной весне в Огайо. По моим расчетам, до Флориды пятьдесят шесть минут. Если я переживу жару и скуку и мы будем держать восемьдесят одну милю в час, прикидываю, что будем во Флориде через пятьдесят пять минут и двадцать секунд».

Затем он заметил, что машину повело. Рулевая баранка слегка подрагивала, и машину тянуло вправо. Он понял, в чем дело. Правое переднее колесо немного спускало. Ромео еще раньше, прежде чем они снялись с места, обратил на это внимание, но, скорее всего, потом просто забыл. Шон развернулся к следующему съезду. Там стояли четыре заправки, но ему нужно было подкачать воздух, так что он подъехал к одной из них и припарковался у воздушного шланга, висевшего на боковой стенке.

Когда он выключил двигатель, ему показалось, что окружающий мир продолжает нестись мимо него.

Клапан давления на шланге был неисправен, и он знал, что у Ромео его нет. Он зашел в магазинчик. Тот назывался «Магазин для любителей», но на самом деле представлял собой обыкновенную бакалейную лавку. Чипсы и сальса, банки с леденцами, подсвеченные бутылки с содовой у стены. Тут хотя бы было прохладно. И у девушки за стойкой под безрукавкой вырисовывались высокие красивые груди.

— Привет, — сказал он.

Она тоже сказала: «Привет». У нее был южный акцент, и она зажевывала концы слов. Он и раньше встречал девушек с Юга, но это была первая, которую он встретил на Юге. Беджик на груди сообщал, что ее зовут Черилл. Он провел языком по зубам, чтобы очистить их. Ему захотелось сказать что-то умное, но ничего не приходило в голову.

— У вас есть манометр? — спросил он. — Я должен проверить давление в шинах.

Она положила на прилавок изношенный манометр.

— Только не уезжайте с ним.

— Ни в коем случае.

Она одарила его теплой улыбкой.

Он вышел к своему «соколу» и присел на корточки у переднего колеса. Манометр показал, что давление составляло 28 фунтов на квадратный дюйм и было не таким уж низким. Он подкачал воздуха и перебрался к задним колесам, где давление составляло ровно 30 фунтов.

Дверца со стороны Ромео распахнулась, и он крикнул:

— В чем дело?

— Вроде водит.

— Где мы?

— В Джорджии.

— Гадство, как они только живут при такой жаре?

Отчего-то все же водило машину? Если дело было не в шинах, то, скорее всего, в центровке. Или, может быть, разболтались колеса. «Им бы лучше быть в порядке, — подумал Шон. — Я согласен разделить расходы на эту поездку, но не собираюсь выкладывать половину за долбаные новые колеса машины Ромео. Может, нам удастся проскочить и так. Только бы добраться до Ки-Уэста и там продать машину». (План был таков: нанять рыбацкую лодку, доплыть до Тринидада и никогда больше не возвращаться к этой тупой работе в «Техномире Дайтона». Тем не менее этот план не имел под собой надежного основания.)

Добравшись до четвертого колеса, он снова подумал о той продавщице: «По крайней мере, у нас есть повод пообщаться. Можно вернуться и сказать: „Шины были в порядке. И я думаю, что машина сама привезла меня сюда“. Стоит ли начинать с этого? Нет, надо тонко и загадочно… Может, стоит объяснить, как землю опутывают силовые линии, и, когда они пересекаются, возникают воронки, которые действуют как огромные магниты? Значит, так. Но это может показаться ей слишком странным. Может, сказать: „Моя машина любит блондинок“? Господи. Да. Если я смогу произнести это, получится просто классно. А почему же не смогу? Я за тысячу миль от Пикуа, Огайо, и тут нет никого из старого мира, кто мог бы осудить меня, кроме Ромео, но его мнение можно не учитывать. Так почему же не накинуть рыцарский плащ и понести все, что мне придет в голову?»

Когда он возвращался в магазин, к нему подрулил автобус, один из тех, что обслуживают спутниковую телевизионную связь. Из Саванны. Он подъехал не за заправкой. Он медленно остановился сбоку, и Шон увидел, как из кабины выскочил водитель, а потом появился элегантный щеголь — наверно, он был репортером — и еще несколько человек. Они о чем-то посовещались. Шон подумал, что глупо стоять и глазеть на них. Он вошел внутрь.

Черилл больше не было за стойкой. Теперь за ней стояла какая-то азиатская девушка. Она оживленно болтала по мобильнику по-китайски или корейски. Шон протянул манометр, она взяла его, даже не посмотрев на Шона, и снова зачирикала по мобильнику.

Затем Шон увидел, что Черилл стоит у большой витрины, глядя на машину с телевидения. Она стояла спиной к нему. Он подошел к ней, думая, что вот сейчас-то и выскажется о блондинках. Но тут он увидел, что она тоже говорит по телефону и у нее очень возбужденный вид.

— Он вроде дружит с моим братом? — сказала она. — Они оба на третьем уровне? И он хвастается, что это его семья выиграла.

Небольшая пауза. Затем она сказала:

— Да, но, Эшли, никто не знал, что это было в магазине! Об этом еще не сообщалось! И они все время покупали тут билеты.

Еще одна пауза.

— Нет, — сказала она. — У него копировальное заведение. Они вроде… они ходят в мою церковь. О, дерьмо. Ладно, завтра ты обо всем услышишь! — Черилл засмеялась. И тут она заметила присутствие Шона. — Подожди, — сказала она подруге. И, обратившись к Шону: — Вам помочь?

— Я вернул манометр, — сказал он.

— Что?

— Я хочу сказать, что дело было не в шинах. Оно было… ну, понимаете, в регулировке.

— Регулировке?

— Поэтому моя машина и притащила меня сюда.

— Вот как…

Она не имела представления, о чем он говорит, да это ее и не интересовало. Продолжая болтать по телефону, она повернулась, когда другая машина с телевидения въезжала на стоянку.

— О господи, тут еще одна! Из Джекса! Эшли, я должна идти. Мистер Ху! — позвала она. — Тут еще одна машина с ТВ.

— Позвони Кортни, — сказал ей восточный мужчина, — и скажи, чтобы она приходила! А тебе лучше найти Сару! Ты сможешь найти Сару?

Черилл отвернулась от витрины и удивилась, увидев, что Шон продолжает стоять здесь.

— У вас все в порядке?

— Почему эти машины съезжаются сюда? — спросил ее Шон.

— А-а-а… Да потому, что мы продаем здесь билеты.

— Какие билеты?

— Для джекпота.

— Прямо в этом магазине?

— Ага.

— И сколько ожидается?

Она показала на плакат, висящий над выкладкой билетов: «На этой неделе выигрыш в джекпоте может составить…» — и ниже было написано фломастером: «$318 000 000».

Огромность этой суммы проняла его до мозга костей.

— Вот как оно, значит. Миллионов?

Черилл кивнула. Ей уже звонила другая подруга.

Шон с трудом перевел дыхание.

— И вы знаете, кто выиграл?

Она покачала головой:

— Нет, никто не знает. Они должны прийти сюда. Но могут появиться через несколько недель. — Затем ей вновь позвонили, и она оставила его, говоря по телефону: — Привет, Розмари. Знаешь что?

Шон подумал, что Черилл врунья. «Говорит мне, мол, никому не известно, кто выиграл? Но я только что слышал, как она сплетничала о победителях. Мне-то она ничего не расскажет, потому что я чужак. И еще потому, что видела, как я проверял шину у „сокола“, то есть я сижу в потрепанном кабинете на колесах, так что, наверно, у нее уважения ко мне ноль. Ну и что? Кстати, кто она сама такая?» Его охватил внезапный приступ гнева.

«Она всего лишь продавщица, — подумал он, — в этом дворце на краю света, забитом барахлом. Она пустоголовая и некрасивая, и плевать, что она обо мне думает. Вот так!»

Он двинулся по проходу, который вел к банкомату. Хотел выйти отсюда, прежде чем появятся телевизионщики, но исчезать он не торопился. Это значило возвращаться в жару, к сонному Ромео, к машине, заполненной подгузниками Мэри Джейн и ящиками с банками венских сосисок. Он переработал. В сущности, он хотел уничтожить, растоптать те скудные радости, которые у них сейчас были. И пусть стервятники, привлеченные этими запахами, раздерут их на куски, Он слышал смех Черилл, разговаривающей по телефону, и эти звуки были для него как скрежет ногтей по грифельной доске. Он выскочил на солнечный свет.


РОМЕО наконец проснулся, но не мог прийти в себя от сонного оцепенения. Было бы неплохо выбраться из этой духовки и пойти заняться утечкой. Но для этого требовалось разогнуть ноги, поднять сиденье, отряхнуть крошки с рубашки и так далее. Так что он предпочел остаться на месте. Лежа, он лениво смотрел на машины с телеаппаратурой и пытался понять, для чего все это столпотворение. Он продолжал рассматривать его, когда Шон открыл дверцу.

— Чего ради тут телевидение появилось? — спросил Ромео.

— Не знаю, — буркнул Шон. — Что-то им тут нужно.

Он заставил замолчать музыку и включил двигатель. Чтобы не обжечь руки о раскаленное рулевое колесо, стянул рубашку со спинки сиденья и обмотал им баранку; затем развернул машину и выехал со стоянки.

Шон был в привычном для себя настроении. Он впадал в него каждый раз, когда какая-нибудь девчонка отвергала его.

— Я хочу посмотреть утечку, — сказал Ромео.

— Надо было раньше подумать об этом.

Шон вырулил на четырехполосную дорогу — но подальше от той, что связывала штаты. Знак гласил: «В Брунсвик».

— Я заснул, — стал оправдываться Ромео. — Будь добр, вернемся на секунду?

— Только не туда.

— Почему?

— Считай, что там святая земля.

— Тебе так хотелось ее трахнуть?

— Кого, ту продавщицу? Да мне плевать на нее.

Значит, девица дала ему отлуп. Пофлиртовала с ним из-за его очаровательной порочной улыбки, но, как только он дал понять, что ему надо, она послала его. Так случалось все время. Все эти неудачи выводили его из себя. Но в этот раз гнев Шона дошел до точки кипения. Губы у него шевелились, а лицо блестело от пота.

— Ты знаешь, что меня волнует? — сказал он. — Вселенная вокруг нас полна силы, верно? Каждая молекула полна энергии. А мы ведь неглупы, так? Мы с тобой совсем неглупы, мы способны, мы очень умны. Но мы существуем как привидения. Но, мать твою, у нас ничего не получается. Все проскальзывает мимо нас и выливается с мочой. Все кому-то достается. Потрясающе.

— Ага, — сказал Ромео. — Я слушаю тебя. — Но на самом деле слушал он вполуха. Главным образом он хотел отлить и чтобы Шон избавился от своей горячки.


ТАРА сидела за своим столом в банке, закрывая счета, когда, подняв глаза, увидела появление миссис Потро. «Ох, — подумала она, — только этого не хватало. Мой последний день, последний час — и в виде прощального подарка я получаю визит самой злобной и лживой из всех непотребных сук, которая может устроить тут сущий ад».

— Здравствуйте, миссис Потро. Чем могу помочь вам?

У нее на шее была длинная синяя вена, которая начинала дергаться, когда она выходила из себя. А приходила она каждый раз уже в заведенном состоянии. Она шлепнула на стол Таре письмо: «Извещение о недостаточности фонда». Она в самом деле кинула его на стол и сказала:

— Двадцать пять долларов? Вы хотите взять с меня двадцать пять долларов? За что? За право обворовывать меня? Нет-нет-нет. На этот раз вы не получите моих денег.

Тара попыталась вспомнить, как все было до того, как миссис Потро начала свою тираду. Но не смогла. Мир до джекпота начал расплываться и уплывать куда-то. Только бы не рассмеяться ей в лицо, подумала она. «Пусть это чертово отродье выплеснет свои последние проклятия, и я навсегда расстанусь с этой работой. Затем я забуду ее и никогда не стану вспоминать».

Она сверилась с компьютером и мягко сказала:

— Видите ли, мэм, тут видно… м-м-м… что 11 июня на ваш счет ничего не было внесено…

— Я внесла депозит 11 июня! Вы что, не видите?

— Я вижу лишь один взнос от 13 июня…

— Правильно! Потому что одиннадцатого числа у моей сестры был приступ диабета. Вы представляете, в каком состоянии находится человек? Хоть что-то представляете?

— Это ужасно.

— Я не внесла депозит одиннадцатого числа, потому что была в боль-ни-це. Вы думаете, мне нравится ходить в больницу? Так что депозит я первым делом внесла двенадцатого числа…

— Или тринадцатого.

— Юная леди! Я была клиентом этого банка еще до того, как вы появились на свет. И я привыкла думать, что была уважаемым клиентом. Могу себе представить…

Но Тара предпочитала думать о цветущем синем небе джекпота. Джекпота, который подчиняет себе все и вся, включая миссис Потро, и у которого серебряные ключи от будущего. Учеба в Стенфорде. Веселые ночи с Клио в Нью-Йорке. Летом — поездка на Галапагосы с Нелл. Все, что угодно, вся та свобода, в которой она всегда нуждалась, и меньше чем через час она все расскажет Нелл! Выложить ей все на стол или сначала подразнить ее немного? Поиграть в угадайку? «И каждый раз, как Нелл ошибется, я скажу: ошиблась. Думай лучше, — а затем я…»

— Вы что, игнорируете меня? — говорит миссис Потро.

— Что?

— Вы? Игнорируете? Меня?

— Ага, что-то вроде. Я задумалась.

Кобра на шее начала пульсировать.

— Я хочу немедленно поговорить с мистером Алленом!

— Зачем? Вы собираетесь меня уволить?

— Я хочу поговорить с мистером Алленом!

— Мистер Аллен ушел домой. Но вы можете увидеться с ним завтра. А вот уволить меня не удастся. Я тут больше не работаю. Сегодня — мой последний день. Точнее, моя последняя минута в этой заднице. Вот так. О чем это вы тут верещали?

Прямо перед ее глазами сучка превратилась в зубастую ведьму. До чего приятно.

— Значит, так, — продолжила Тара. — Двадцать пять? Вот. — Она залезла в кошелек, отсчитала двадцать пять долларов и положила их перед оскорбленной аристократкой. — Маленький подарок на прощание, — сказала она и добавила два квотера и никель. — А это на чай.

Она вернулась к своим счетам и услышала, как миссис Потро многозначительно фыркнула и заторопилась к выходу.

Но лишь после того, как сгребла деньги.

Королевский жест, подумала Тара. Неподражаемый.

Она с удовольствием кончила возиться с бумагами, как и каждый день, попрощалась с кассиром и вышла. Над головой висело бесконечное небо, весь мир был у нее в руках, она была настолько полна восхитительным чувством свободы, что просто открыла рот и заорала.

И тут ожил ее мобильник. Это было послание от Клио.

«В штаб-квартиру. Код — синий».

«Код синий» означал, что надо нестись сломя голову, — обычно речь шла о каком-то бас-гитаристе, о котором она, случалось, думала.

Тара ответила:

«Не могу».

Через мгновение она получила:

«Идиотка, код, мать твою, синий!»

Тара сдалась — а что еще ей оставалось делать? Она направилась в штаб-квартиру — так они называли дом Скита и Бобби на Алтаме. Он стоял в Испанских садах, среди скопища мрачных известковых развалюх. Здесь не было ровно ничего испанского; не было и никаких садов. Полдюжины пижонов курили травку и любовались Сарой Силверман. Тара поискала Клио и нашла ее на кухне, где она разогревала замороженную пиццу. Здесь же торчал и тот парень Джонас. Он еле цедил слова, стараясь казаться томным и расслабленным, но большое подрагивающее адамово яблоко портило все впечатление. Хотя его нельзя было назвать отвратным, да и его группа была вполне терпимой, так что вчера Тара даже обратила на него внимание. Но сегодня, когда он промямлил: «При-и-и-вет, Та-а-ара!», она почувствовала, что не испытывает к нему никакого интереса. Она лишь чуть заметно кивнула ему и посмотрела на Клио, которая показала на вращающуюся заднюю дверь.

— Куда вы направляетесь? — спросил Джонас. — Если заняться лесбийскими штучками, я с вами на подхвате.

Они не обратили на него внимания, вышли во двор (заросли сорняков, пивные банки и ржавая косилка) и прикрыли за собой дверь.

— Что случилось? — спросила Тара.

— Что случилось с тобой? — сказала Клио. — Что это за дерьмо, что ты мне все время выдаешь: «Я очень занята, я очень занята»? Ты ведешь себя так, словно я тебе больше не подруга.

— Да нет, я в самом деле была очень…

— Только не ври мне, сучка. Рассказывай. Твоя семейка выиграла в лотерею?

Удар метеора. Постарайся собраться с мыслями. Попытайся изобразить удивление.



— Что?

— Не ври мне. Ты же жуткая врунья.

— Я просто не понимаю, что ты говоришь.

— Лори Мейси рассказала мне, что твоя родня выиграла джекпот в лотерее «Макс-Миллион».

— Что?

Впрочем, хватит. Хватит обыгрывать слово «что?». Возражай — или с тобой покончено.

— Она что, шутила? Или у нее мозги съехали?

— Будто бы твой братишка сказал какому-то парню, что вы это выиграли.

Клио была крупной и резкой девушкой, с руками сверху донизу покрытыми татуировкой, а на щеке вилась серебряная змейка. Она требовательно смотрела на Тару. Тара любила ее и терпеть не могла врать ей. Но она заключила торжественное обещание со своей семьей: мы никому и ничего не скажем. Если Джейс нарушил этот обет, то это его дела, но Тара не собиралась подводить свою семью. Она встретила взгляд Клио и сказала:

— Мой маленький братишка порой несет сущий бред. И ты это хорошо знаешь.

— Ну, кто-то же выиграл.

— Да? Но не мы.

— Но ты где-то скрывалась и вообще…

— Скрывалась? Мать твою, подруга, я была просто занята. Я только что вышла из банка, вот и все. Ты что, думаешь, я бы стала работать в этом гребаном банке, если бы сейчас выиграла чуть ли не все деньги на свете?

Клио сделала длинную затяжку и задумалась.

Затем она выдохнула дым и сказала:

— Понимаешь… если ты в самом деле выиграла, я была бы так счастлива, что описалась бы. Но что, если ты ведешь себя таким образом? Скрываешься от меня? И если я потеряла тебя… или что-то в этом роде — ну тогда я просто не знаю, что с собой сделаю. Покончу с собой. Именно так. Я смогу.

— Ох, заткнись. И вовсе ты не потеряла меня. Кто у меня паскуда номер один?

Она обхватила Клио за шею.

— Немедленно убери свою лапу, дегенератка, — фыркнула Клио.

— Тебе это нравится, — парировала Тара.

— А вот догадайся, — спросила Клио, — кто ласкал эту змейку прошлой ночью?

— О господи. С кем ты была? Но не этот же парень Флетси? Господи! Это просто потрясающе.

— Да ты и представления не имеешь.

«Мне надо помолчать еще день или два. Затем мы сообщим правду, и я первым делом увезу ее в Нью-Йорк, а потом в Париж, и это будет самое сладостное путешествие в жизни, и она простит меня, ей придется это сделать. Она любит меня. Да и в любом случае выигрыш джекпота означает, что ты будешь иметь все: любовь, богатство, мечты, всепрощение, небо, океан, власть над миссис Потро: словом, все, без исключений: вот так я и собираюсь действовать».


ШОН бегло осмотрелся. В комнате мотеля была задняя дверь, которую он оставил широко открытой, и все, что было за ней, хлынуло внутрь — жара, июньская цветочная пыльца, соленый воздух и аромат виноградных лоз — они цвели за дверью, — от которых сжималось сердце, и все это смешивалось с сыроватыми известковыми запахами самого мотеля; доносились громкие голоса и музыка бесцеремонной публики, которая таскалась по Семнадцатой улице. Сущий рай. Он сделал большой глоток холодного чая и залез в Паутину в поисках того, кто выиграл джекпот.

Черилл в той лавке сказала, что у него — кто бы он ни был — есть магазинчик с копировальным устройством. Так что Шон залез в «Желтые страницы» и нашел два независимых бизнеса в Брунсвике, Джорджия: «Копировальная Мюррея» и «Офисные принадлежности и копировальные работы Ботрайта».

Он перешел на сайт Мюррея, который жутко медленно загружался, а когда появился, возникло объявление:

«Дорогой заказчик. В связи с возросшими затратами и иностранной конкуренцией…»

Облом. Уходим. Он вернулся, кликнул «Офисные принадлежности и копировальные работы Ботрайта» и получил портрет Митча Ботрайта, исполнительного директора. Студийное освещение. Но слишком мрачный вид, бульдожья физиономия, глаза слегка навыкате. И что это за тень у вас в ушах, Митч: никак это волосня? О господи. На вашем деловом фото? Вы что, недотепа?

Но куда важнее другое: вы ли источник нужных мне сведений?

Сайт «Митч Ботрайт Брунсвик, Джорджия» выдал ему океан совершенно бесполезных сведений. Так, например, он узнал через городской справочник Скрентона в Пенсильвании 1870 года, что Генри Ботрайт был металлистом, а Грета Шулейт, прачка, приветствовала из Брунсвика Германию. Интересно, подумал он, были ли они знакомыми. Или любовниками? Может, она приходила к нему в его комнатку над кузницей?

Лучше заняться вот этим.

Стоит посмотреть: «Джозеф Ботрайт, скончался в 1892 году, пережив свою жену Кэтлин. Два сына, Абнер и Эдгар, а также дочь Луиза, которая вышла замуж за доктора Митчелла Вермиллиона из Брунсвика, Джорджия».

«Вермиллион: бывают же такие фамилии! А может, и мне поменять фамилию на Шон Вермиллион?»

Он продолжал плавать в Паутине. Ботрайт за Ботрайтом, но большинство из них уже покоились в земле: на кладбищах в Брунсвике, Джорджия, Брунсвике, Мейне, и Нью-Брунсвике в Нью-Джерси. А те несколько, что еще числились живыми, обитали так далеко, что пользы от них быть не могло. Он положил на язык полтаблетки декседрина и дал растаять. Вкус был как у торта, только чуть посуше. Он отпил огромный глоток чая.

У него за спиной Ромео спал, скрипя зубами.

Разве сучка Черилл не упомянула, что эта семья принадлежит к какой-то церкви? Что-то типа Возрождения? Он просмотрел список церквей Брунсвика, нашел одну, именуемую «Возрождение веры» церковь на Алтама-авеню. Он напечатал «Возрождение, Митч Ботрайт, Брунсвик» и посмотрел на изображение.

Девочка на сцене. «Тара, 12 лет. Дочь Митча и Пэтси Ботрайт». Она нацепила ослиные уши. Рождество 1998 года. Довольно худая, но какие внимательные глаза! Церковь «Возрождение веры», Брунсвик, Джорджия.

Тара. Ему понравилось чисто южное звучание этого имени.

Сейчас ей двадцать один или двадцать два года.

Тара, Брунсвик, Джорджия, 21

В этом имени звон золота.


Сейчас ей двадцать один год. Ее прозвище «Молодая и стремительная», а страница оформлена изображением туманности Небьюлы и телескопов. Он стал рассматривать ее снимки. Снова эти глаза. О боже мой. Большие, любопытные и невинные. Впрочем, не такие уж невинные. Вот на одном пляжном снимке она повернулась, глядя в камеру, и ты видишь не только что у нее широкие бедра; она знает, на что ты сейчас смотришь. На другом снимке она все размалевана косметикой, у нее черное ожерелье и черная челка. У нее строгий рисунок челюсти. От нее исходит ощущение опасности. «Господи! Ты будешь драться со мной, Тара? — Он ухмыльнулся. — Скорее всего, будешь».

Снимок с какого-то рок-концерта: «Гони быстрее и закрой глаза». В Саванне. С Клио! Любимая группа, о-го-го!

Фотография ее маленького братишки Джейса.

Две почему-то напряженные позы с ее отцом Митчем. И только один снимок с матерью. И разные фотографии со случайными друзьями и родственниками.

Но более двенадцати снимков с бабушкой Нелл.

Вот они смеются, вальсируя рука об руку. «Я с Нелл в Новом Орлеане». А вот они в Тунике, Миссисипи, перед рядом «Одноруких бандитов». Похоже, Таре лет четырнадцать или около того — неужели Нелл втягивает ее в игорный бизнес?

МОИ ГЕРОИ: Нелл.

Я ЛЮБЛЮ: Нелл.

Катаюсь на велосипеде по пляжу.

О господи!

Мама, папа и Джейс.

Клио.

Барбекю из креветок в негритянском стиле.

Золотой ретривер.

Фрида Кало.

Кузен Альфред.

Все о Джонни Деппе!

То, что пугает меня.

Жаркий, жаркий летний день.

Неужели она в самом деле написала все это? То, что пугает меня.

«Так оно и есть, — подумал Шон. — Тут все, что нам надо. Все, что интересует эту девочку, все, что она ценит. Святая базилика Тары, и я собираюсь разрушить ее: грабитель и варвар».

Он посмотрел на свои руки и увидел, что они подрагивают. Он прижал ладони к столу, чтобы они успокоились. Но они продолжали дрожать.

«Почему они дрожат? Потому что я напуган? Может быть. Да. Но и что? Я не могу вести жизнь, которой я жил раньше. Ни одного часа. Не хочу быть затраханной мышкой в „Техномире Дайтона“. Ни одной секунды».

ФИЛЬМЫ: «Донн Дарко». «Убить Билла-1 и -2». «Страсти Христовы». «Мир привидений».

КНИГИ: «Волшебный кувшин». «Ветер в ивах». «Обезьянья лапа», автор В. В. Джекобс.

То, что ее пугает.

ЦЕЛЬ В ЖИЗНИ: убраться из Вика.

Вик? Что это такое? И почему она так настойчиво хочет сбежать из него?

Не означает ли Вик унылую рутину повседневной жизни?

Или время, когда можно забыться дымком?

Ох, ну конечно. Брунс-вик.

Чай был сладким и прозрачным; он скользнул по пищеводу, и Шону показалось, что ничего лучшего он не пробовал. Конечности у него было вялыми и как бы окаменевшими. Он растер пальцами бедра, но его собственное прикосновение казалось каким-то чужим. «Не сомневаюсь, если она столкнется со мной, я буду счастлив дать ей почувствовать, на что способен».

В своем журнале прошлую неделю она начала со слов:

«Прошлой ночью я забеспокоилась, и как только меня начало колотить, я не могла остановиться и не смогла заснуть. Неужели все в мире крутится вокруг денег? Но у Нелл никогда не было денег, и она счастлива. Я хочу выйти замуж за Эдварда Руки-Ножницы. Я хочу стать миссис Эдвард Руки-Ножницы».

Она написала еще несколько слов, и он испытал шок:

«Не связывайся с людьми, которых я люблю, потому что я РАСПОЛОСУЮ тебя, и никто больше не соберет тебя. Я серьезно».

Он снова вернулся к «Желтым страницам». Тут были и Нелл Ботрайт на Эдмонд-стрит, и Митчелл Ботрайт на Ориол-стрит, 38. Он открыл сайт «Птичий глаз», который позволял сверху осмотреть все города США. Брунсвик создавал впечатление, что настанет день, когда он превратится в гробницу. Шон увидел, как по 17-й и 241-й дорогам, а также по Глочестер-стрит перемещались машины, но большинство улиц были совершенно пусты и безжизненны. Ни души.

Он проплыл над верхушками деревьев, пока не нашел тот самый отель — «Блэкберд», — в котором сейчас обитал. Затем он напечатал «Ориол-стрит, 38» и переместился туда. «Птичий глаз» показал ему большую арку над Брунсвиком, химический завод, железнодорожное депо, больницу — и мягко пошел вниз. Вися, словно на паутинке, он осматривал скромное благополучие окружающих домов — пока не повис над домом Ботрайтов. Кирпичное ранчо, в котором, как и в домах по другую сторону улицы, не было видно ни души. Овальное пятно с тыльной стороны дома могло быть детским бассейном. Изгородь — бамбуковая? — отделяла дом от соседей. С другой стороны тянулся деревянный забор.

Шон был настолько переполнен информацией, что ему нужно было встать из-за стола и прогуляться.

Затем он вернулся к лэптопу. «Вглядись в него. Вот мой дом, где моя мастерская. Иисусе. Неужто я в самом деле справлюсь с этим? Придется. Я не могу больше жить, не существуя. Я знаю, что, если мне будет противопоставлено какое-то сопротивление, я безжалостно сокрушу его. Не просто пущу кровь. Если придется, если я столкнусь с вызовом, то на ваших глазах перебью всех, кого вы любите. И как я выдержу ваш взгляд, полный отчаяния и ужаса? Во мне не дрогнет ни одна жилка, я буду полон суровой мудрости, и ничто не тронет меня.

О'кей.

Я готов.

А Ромео? Как насчет Ромео?»

Шон повернулся и посмотрел на Ромео, спящего на кровати. Тот поскуливал во сне, как раненый пес.


ТАРА, едва только захлопнув дверцу машины, услышала какое-то уханье из бунгало и кошачий концерт, а затем на переднее крыльцо, встречая ее, вышла Нелл.

— Привет, бе-би! — У нее был хрипловатый высокий голос и крепкие объятия. Она обхватила Тару, и они стали покачиваться на месте, но, так как Тара была значительно выше ее, она чувствовала запах ее волос, которые всегда пахли лакрицей.

Ее тут же втащили на кухню, чтобы она могла полюбоваться новой игрушкой Нелл: поющей головой оленя. У него были рога с шестью отростками, и он пел «Убей меня нежно своей песней», вытаращенными глазами глядя на чучело тропической рыбы на противоположной стене. Нелл заставила рыбу спеть в ответ: «Леску и грузило» и, кашляя, расхохоталась.

Затем они с Тарой расположились за кухонным столом, где стали есть яблочные пирожные и пить легкое виноградное вино. О ноги терлись коты. Тара подумала о джекпоте, и волна блаженства охватила ее.

Она спросила Нелл, как сегодня были дела в школе. Нелл было шестьдесят два, и она почти вышла на пенсию, но по-прежнему вела в летней школе программу «Большие ожидания» для детей, у которых вообще не было никаких ожиданий.

— Ну, Джеремия сообщил мне, — сказала Нелл, — что он уходит. Я спросила: «Почему, Джеремия?» — «Потому что я перерос мистера Бриггса». То есть ему всего тринадцать лет, но он уже ростом с мистера Бриггса. Вдвое выше меня. Я учила его отца. Его дедушку. Оба они были хулиганами, и Джеремия тоже хулиган. «Джеремия, — сказала я, — тебе бы лучше не стараться перерасти меня». — «Я никогда не буду равняться с вами, миссис Ботрайт. Вас я боюсь».

Нелл застонала от удовольствия.

Они покончили с булочками и прибрали стол. И сели играть в покер, семь партий — как обычно днем по четвергам.

У каждой из них был свой мешочек, наполненный монетами и валютой разных стран. Румынские монеты по десять бани шли по квотеру. Китайские юани с дыркой в середине ценились в пятьдесят центов. Эрзац-доллар Конфедерации стоил один дайм. Но игра шла всерьез. Если Нелл считала, что одерживает верх, или хотела запугать вас, она ставила на кон настоящие доллары — пять, или десять, или даже двадцать, — и приходилось принимать ее вызов. Если Нелл ловила на том, что вы уклоняетесь от борьбы, она мрачнела, испепеляла вас взглядом и даже могла пораньше отослать домой.

Но пока вы сопротивлялись, проиграть не могли. Если даже Тара спускала за вечер шестьдесят или сто долларов, все они возвращались к ней. Когда она получала очередной счет за учебу, она видела волшебную печать «ОПЛАЧЕНО». И когда в следующий раз приходила к Нелл, видела, что ее мешочек снова полон до краев — новыми и даже какими-то странными монетами.

Сегодня днем бабушка была на волне удачи. Тара выложила стрит, но Нелл покрыла его фулл-хаусом. Тара сделала еще одну попытку, но Нелл пустила ее ко дну. Вот такой день выпал.

Нелл откровенно веселилась.

— Бедный, несчастный ребенок, — хмыкнула она.

Когда она играла, карты так и летали у нее меж пальцев.

Кот Гораций Шакал вспрыгнул ей на колени, но она, не глядя, отмахнулась от него и заорала на Тару:

— Ставь! Твоя очередь! Ставь или убирайся!

Все четыре карты Нелл были черви. Выиграв, она показала и остальные: все черви. Семь из них.

— Сплошная кровь! — Нелл уже была под кайфом. — Напомни мне о прогулке в выпускной вечер.

— Так что у вас случилось вечером на прогулке, дорогая бабушка?

Нелл фыркнула.

— Ну, я с приятелем поехали в его машине, чтобы расслабиться. А я была так пьяна и на заднем сиденье было так темно, что я и не поняла, как у меня начались месячные.

— О господи!

— Вот это верно. Мы открыли дверцу, зажгли свет, и вокруг была такая картина, словно тут побывала семейка Мэнсона. Дикий бардак. Единственный момент в жизни, когда я потеряла дар речи.

Она сморкалась раз за разом, как ребенок, высунув кончик языка между зубами.

— А кто был вашим приятелем? Дедушка Билл? — спросила Тара.

— Не-а, я тогда даже не встречалась с Биллом. Просто какой-то местный оболтус, деревенщина. — Она потянулась к картам, все еще пребывая в своих воспоминаниях. — На самом деле ты знаешь его. Догадываешься, кто это был? Баррис Джонс.

— Этот старый коп? — уточнила Тара. — Тот, кто ходит в нашу церковь?

— Ручаюсь, он там высматривает девчушек. Ставлю пятьдесят центов.

— Ты встречалась с ним, с Деппити Дагом?

— Ну, было.

— Так что же случилось?

— О господи. Может, надоел?

— Или кровь на него так подействовала?

— Да вряд ли. Он всегда сходил по мне с ума. Так ты ходишь?

Тара сделала заявку. Карты пошли одна за другой, касса росла, и вскоре у Тары был набор из короля, королевы, валета и десятки. Раскладка выглядела красиво, хотя ничего собой не представляла, но мысли о джекпоте и истории Нелл придали ей легкомыслия, и она решила бросить вызов.

Она объявила, что играет на все: двенадцать долларов.

Она не блефовала. Блефовать против Нелл было самоубийством. Но она подумала: «Как знать, с Клио же у меня получалось. Может, способность идти на блеф — еще один дар джекпота».

— Посмотри на меня, ребенок, — приказала Нелл.

Встретить ее взгляд — это все, что тебе надо сделать. Так же как с Клио. Хотя нет, куда жестче, чем с Клио, но спокойно. У тебя получится. Только смотри не мигая и помни: с джекпотом все получится.

Но взгляд Нелл был слишком прожигающим.

Тара на мгновение отвела глаза. Она тут же снова уставилась на Нелл, но было уже слишком поздно. Нелл приняла ее ставку и подняла свою. Тара признала, что поймана на месте, и сдалась, и Нелл запустила руку в ее копилку.

— Неужели ты еще не поняла, что я ловлю тебя каждый раз?

Тара засмеялась:

— Я тут же забываю.

— А вот сейчас могу сказать, что у тебя есть какие-то хорошие новости, о которых ты мне не рассказала. Я чувствую, как они прут из тебя. Почему бы тебе не выложить их бабушке?

— Неужели это так легко увидеть во мне?

— Ага. Ты сияешь улыбкой, как фонарь из тыквы. Ты влюбилась?

— Угу.

— В кого-то в школе?

— Угу.

— И что дальше?

— Хочешь догадаться?

— Нет, не хочу, — призналась Нелл. — Нет никакого смыла в угадывании. Если я угадаю правильно, ты будешь разочарована, что не смогла сама раскрыть мне свой секрет. Угадаю неправильно — обе мы будем огорчены, что моя догадка неверна. Так что давай выкладывай.

— Правда? Просто вот так?..

Тара не могла припомнить более приятный момент в жизни, и она не хотела терять его. Но Нелл стала терять терпение.

— О'кей. Но только не спрашивай меня, не разыгрываю ли я тебя. Я не разыгрываю. И не спрашивай меня, не ошибаюсь ли я. Тут нет ошибки.

— Вот как. И что, большой кусок?

— Достаточно.

— Что ж, выкладывай.

— О'кей. — Тара набрала воздуха в грудь и приготовилась рассказывать. Но тут Гораций Шакал, ее любимый кот, вспрыгнул ей на колени, свернулся клубочком и заснул. Тара почесала его за ушами, пожала печами и тихо сказала: — Мы выиграли джекпот.

— Джекпот?

— «Макс-Миллион».

— Ты шутишь?

— Нелл, ты же обещала.

— Ошибки быть не может?

— Бабушка…

— Как много? Хороший кусок?

— Да.

— Тысячи?

— Больше.

— Больше, чем тысячи?

— Немного больше. Да.

— Но не сто тысяч.

— Даже еще больше.

— Стоп, — сказала Нелл. — Ты не имеешь права врать мне.

— Я знаю.

— И ты говоришь мне правду?

— Да.

— Миллион? — тонким птичьим голосом попыталась предположить Нелл.

— Немного больше.

— О младенец Иисус!

— Ага.

— Так расскажи мне, дитя!

— Хорошо. Готова?

— Да.

— Триста восемнадцать миллионов долларов.

— Ясно. О господи!

— И я только что слышала по радио, что победитель только один. Так что делить не придется — все наше. Но поскольку мы должны получить всю сумму, она будет меньше. И еще налоги. Так что мы можем рассчитывать только на сто двадцать с чем-то миллионов.

— Сто двадцать с чем-то… миллионов.

— Угу.

— И ты в самом деле пытаешься убедить меня, что вы притащите домой сто двадцать миллионов долларов?

— Примерно.

— И Митч больше не будет таскать принтер по всему графству?

Тара помотала головой.

— И ты сможешь получить свою степень?

— Если захочу. Может, я просто куплю свой колледж.

— И я буду выступать, как королева Мария Румынская.

— Ты и так выступаешь, как она, дорогая бабушка.

Они так неудержимо расхохотались, что Нелл пролила свое вино, а кошки испуганно расползлись по углам комнаты.

Нелл взяла бутылку, чтобы долить их стаканы, но та оказалась пуста.

— Черт побери, мы должны отметить это событие. У меня есть каберне.

— Я больше не могу пить, — сказала Тара. — Мне надо ехать домой.

— Нет, ты останешься. И поднимешь бокал со старой Нелл. Я позвоню Вилли; он отвезет тебя домой.

Она открыла бутылку каберне.

Нелл могла быть властной. Могла быть раздражительной и мрачной. Вкусы у нее были самые разнообразные: она в равной мере любила и оперу по субботам, и свою поющую рыбу из магазинчика «Все за доллар». Когда она была замужем, у нее было несколько любовных историй; она слишком много пила; дом у нее был не прибран и благоухал кошачьей мочой. Она могла холодно относиться к тем, кого любила. Порой она бывала неприветлива и к Таре. Но в глазах Тары она была само совершенство, со сверхъестественной мудростью и проницательностью. И Тара наглядно убедилась в этом, когда Нелл, подняв свой стакан, предложила не тост, а задала короткий вопрос:

— Ты боишься, дорогая?

— Боюсь? Чего именно?

— Ты не боишься всех этих денег?

— Ох… А я должна, верно?

— Не знаю. Но все говорят, что внезапно свалившееся богатство может разрушить твою жизнь.

— Так ты боишься, Нелл?

— Нет, мэм.

— Значит, я тоже ничего не боюсь.

— Мы должны все отрицать.

— Я так и думаю, — засмеялась Тара.

— Я думаю, что это великолепно — быть королевой Марией Румынской! Давай выпьем за опровержение. Давай выпьем за Румынию. Давай купим Румынию! О, святые жулики!


РОМЕО проснулся в комнате мотеля. Шон, приникнув к экрану, продолжал сидеть за маленьким столом, и его спина была залита потом. Ромео заметил, что тот рассматривает изображение какой-то девушки. О порнографии тут не было и речи; девушка даже не была обнаженной. Но он смотрел на нее так, словно она голая.

Ромео встал и побрел в ванную.

— Ты проснулся? — спросил Шон, не поворачиваясь.

— Вроде да.

Он все еще не мог выбраться из своих снов и с трудом сохранял равновесие. Чтобы отлить, он предпочел сесть.

— Ты знаешь, — сказал Шон, — меня просто пугает твоя способность дрыхнуть.

На мутном, в «морозных» узорах стекле ванной сидел самый большой таракан из всех, которых Ромео приходилось видеть. Он даже не пытался бежать. Просто сидел, шевеля усами.

Ромео вернулся в комнату.

— Знаешь, тут как в печке. Ты не против, если я включу кондиционер?

— Он слишком шумный. Я не смогу сосредоточиться. Подожди, пока я кончу.

— Что кончишь?

— Менять наши жизни.

Ромео натянул брюки и мокасины. Выйдя, он направился к «соколу», открыл грузовое отделение и вытащил свой рюкзак, в котором лежала свежая безрукавка. Он поставил его прямо на асфальт стоянки, от которого шел такой жар, что казалось, будто 17-я трасса плывет в воздухе. Кроме того, в воздухе стоял какой-то жутковатый запах, напоминающий о смерти. Он подумал, что предпочел бы как можно скорее унести ноги из этого города.

Он пошел искать автомат с содовой и нашел его под бетонной лестницей. Едва он засунул в него квотер, появилась какая-то девушка. Ей был нужен лед. Если не считать ее костистых надбровий, ее можно было бы назвать хорошенькой. На ней была майка с изображением Иисуса на кресте. Наполнив свое ведерко, она мимолетно улыбнулась ему, и он удивился, убедившись, что она не опасается его.

— Эй, — сказал он, — ты чувствуешь этот запах?

Девушка принюхалась.

— Это жасмин.

— Нет, имею в виду не цветок, а какой-то другой запах. Он словно… я не знаю толком, но словно что-то гниет или дымится.

— Ага. — Она снова потянула носом. — Да нет, ничего не чувствую. Может, пульпа с мельницы.

— А мне кажется, что тут какая-то массовая могила или что-то в этом роде.

— Наверно, я ничего не чувствую потому, что слишком долго пробыла здесь.

— Как долго?

— Четыре месяца.

— А что написано у вас под крестом?

— Церковь Христа Торжествующего.

— И вы в нее ходите?

— Это не та церковь, которую посещают. Это миссионерская церковь. Из Миссури. Я миссионер.

— Вы должны обратить меня.

— То есть засвидетельствовать о вас.

— Да, но с самыми лучшими намерениями.

Хотя она даже не попыталась. Они поболтали, но не об Иисусе. Он спросил ее о Миссури, и она рассказала, как там уныло. Затем он рассказал ей, как было скучно в Пикуа, Огайо. Она призналась, что в Брунсвике тоже скучно, но не очень, потому что поблизости есть пляж, хотя она не часто там бывает. Рассказывая, она прислонилась к автомату и стала сосать кусок льда, что показалось ему весьма сексуальным занятием. Она сказала, что ее зовут Тесс, и пригласила к себе в комнату, чтобы познакомить с подругой, которая живет с ней.

Он принял ее приглашение. Встретился с ее соседкой Меган, и они втроем стали смотреть повтор «Девочек Гилмора».

У девушек была коробка с листовками, в которых рассказывалось, что мир доживает последние дни и все такое. Он взял одну и попытался прочесть, но все это было настолько мрачно, что он испугался, как бы девушки не начали его просвещать. Он сунул листовку в карман, чтобы прочитать попозже.

Затем он сказал:

— Насколько я понимаю, девушки, вы не пьете?

— Мы можем себе позволить, — призналась Тесс, — если не свидетельствуем.

— Что ж, значит, займетесь мной как-нибудь в другое время, — предложил Ромео.

Они засмеялись. Им было весело. Он спросил, есть ли у них приятели, и они покатились со смеху.

— Почему вы смеетесь?

— У Тесс был бойфренд, но он ее кинул. Он вообще был полной задницей.

— Арройо, — сказала Тесс. — Ты знал его?

Ромео пожал плечами:

— Я тут вообще никого не знаю.

— О, это здорово.

— Знаешь, чем он занимается? — сказала Меган. — Подтягиванием тела. У него на Семнадцатой есть магазинчик спортивных принадлежностей, а за ним такой спортзал. Он подвешивает тебя на крюках и поднимает в воздух.

— Ух ты. И люди соглашаются на это?

— Даже многие.

— И вы?

Она покачала головой:

— Ты шутишь?

— Я это делала, — призналась Тесс.

— Ну и какое было впечатление? — спросил он. — Ты чувствовала себя ближе к Богу?

— Мне казалось, что я сама была Богом. На кресте. А что потом? Ох, так хорошо было…

— Да, но потом он бросил тебя, — напомнила ей Меган, — потому что полная жопа.

Ромео нравилось слушать их — эта парочка была самыми странными симпатичными миссионерами, которых только можно было себе представить. Он пригласил их к себе на джин с кокой. По пути шел сзади них, пытаясь прикинуть, какая из девушек симпатичнее, чтобы предложить ее Шону. Но ни одна из них не была достаточно симпатичной — у Тесс был какой-то странный лоб, а Меган была приземистой, как конус, который выставляют на дороге. Хотя все это не имело значения, потому что Шон все равно был не в настроении. Он все еще бродил по Паутине, когда они вошли, и, похоже, девушки лишь вызвали у него раздражение. Он продолжал работать над своим таинственным проектом, и, видимо, его сбили с колеи. Когда Ромео представил гостей, он кивнул, но не произнес ни слова и не пожал руки, а взгляд, который он бросил на Ромео, ясно говорил: «Что это за сучки?»

Его отношение обидело Ромео, потому что он привел девушек как подарок ему.

— Они миссионеры, — сказал он. — Из Миссури.

— Что они проповедуют? — спросил Шон.

— Мы ходим от двери к двери.

— Здесь?

— Ну да.

— То есть ваша миссия в Брунсвике, в Джорджии.

— Угу.

— И вы проповедуете в Библейском поясе?[2]

Он улыбнулся, и девушки тоже расплылись в улыбках. Шон всегда видел самую суть вещей. Сейчас он улыбнется краем губ и заговорит откровенно и раскованно — он мог быть обаятельным и действительно забавным, если только не слетал с катушек.

Ромео приготовил всем выпивку.

Но Шон тут же вернулся к своему ноутбуку — клик-клик, — так что через минуту Ромео и девушки решили уйти.

Тем не менее, когда все уже были на пороге, Шон сказал:

— Подожди, Ромео. Побудь еще пару секунд. Я хочу у тебя кое-что спросить.

Ромео сказал девушкам, чтобы они шли вперед.

Он чувствовал — что-то грядет. У него было неприятное ощущение. Он чувствовал, что должен тут же, незамедлительно, сказать «нет» — сказать еще до того, как начнет Шон. Просто громко сказать ему в лицо «Нет!» и пойти шататься с Тесс и Меган. Это то, что он должен сделать. Но он не сделал. Он сел на одну из кроватей, а Шон расположился на другой, лицом к нему. И когда Шон сказал: «Ты мне нужен», Ромео кивнул и покорно спросил: «Для чего?»

— Я думаю, что не могу доверять больше никому в мире. Я хочу сказать, что мы с тобой единственные из живущих, которые могут это сделать. Потому что между нами существует доверие. Но в любой момент нами может овладеть дикий страх, мы можем погибнуть, и, если ты не готов, должен тут же признаться в этом, и я тебя пойму. Ты вернешься домой и будешь вкалывать в механических мастерских. А я собираюсь это сделать. И если ты хочешь быть рядом со мной, то есть если ты хочешь жить, я хочу сказать, что мы изменим весь мир.

— Что тебе нужно? — спросил Ромео. Из-за того, что горло его свела судорога страха, он словно каркнул. Но все-таки он это сказал.

— Я не собираюсь менять наши жизни, — сказал Шон. — Я хочу изменить мир.

— Что тебе нужно?

— Я хочу, чтобы ты сыграл определенную роль. Она тебе под силу. Что-то вроде Ангела Мести.


ТАРА сочла ситуацию довольно забавной. Как отец пыжился в праведном гневе. Как Джейс делал вид, что он в самом деле кается, и вел себя совершенно по-детски, пряча голову между плечом матери и спинкой дивана.

— Калеб поклялся, что никому ничего не скажет. Я заставил его поклясться, пап.

— Но ты обещал нам, Джейс. Ты дал нам слово, что будешь держать язык за зубами. Помнишь? Ты никому не должен рассказывать о джекпоте. Никому.

— Поэтому я и извиняюсь.

— Ты лучше молись, чтобы сюда не ввалились репортеры.

— Пап?

— Что?

— А что, если мы купим дом на пляже? Смогу я получить водные лыжи?

Тара не могла не улыбнуться. Бедный папа, которому пришлось внушать все сначала: «Ты понял хоть слово из того, что я говорил?»

Естественно, Джейс снова принялся хныкать — но мама погладила его по голове и пробормотала:

— Ох, да получишь ты свои водные лыжи.

— Что ты ему пообещала?

— Ради бога, Митч. Мы будем миллионерами. И ничего нет страшного, если он получит водные лыжи.

Тара рассмеялась:

— Тогда и я хочу получить водные лыжи.

— Тара, прекрати, — сказал отец.

— И чтобы они были из чистого золота.

— Ты можешь заткнуться?

— А мне все равно, будут они из золота или нет, — сказал Джейс. — Я просто хочу самые быстрые.

— Я тоже хочу самые быстрые, — согласилась с ним Тара. — Но и хорошие. И еще я хочу катер-амфибию. Я думаю, это будет просто здорово…

Джейс попался на наживку.

— Если у нее будет такой катер, я тоже хочу…

— Никто не получит водных лыж! — загремел отец.

Затем он покачал головой и вздохнул:

— Я не знаю… Ну что за чепуха. Да пусть у всех будут водные лыжи.

Тара удивилась, увидев, как вся ее семья разом рассмеялась. Она не могла припомнить, когда в последний раз это случилось. Вот оно, волшебство джекпота, — это волны блаженства и полной свободы.

Мать пошла на кухню налить себе выпивки, а отец стал рассказывать им о том финансисте, которого сегодня встретил, — какая-то большая шишка с Си-Айленда, и еще был какой-то крупный юрист из Атланты, и билет лотереи в сейфе, так что о нем позаботились, и завтра он договорится с какой-нибудь охранной фирмой о телохранителях, потому что они, конечно, понадобятся им, хотя бы на первые несколько недель…

Раздался звонок в двери.

— О господи, — сказал отец. — Уже. Если это репортер… Обещаю, Джейс, если это уже репортер…

К дверям пошла Тара. Мужчина под тридцать лет, бледный и нескладный. Плисовая куртка плохо сидит на нем. Но у него обаятельная улыбка. И он знает, как ее зовут.

— Здравствуйте, Тара.

— Кто вы?

— Билл Руни. — Он небрежно махнул удостоверением. — Комиссия по лотереям штата Джорджия. Ваша семья на месте?

Папа уже стоял у нее за плечом.

— Чем обязан?

— Мое имя — Билл Руни. — В удостоверении говорилось: «Уильям Б. Руни. Агент. Комиссия по лотереям штата Джорджия». — Могу я зайти на минуту?

Отец явно нервничал.

— Я думал, что это нам полагалось бы зайти к вам. В любом случае, как вы… почему вы решили, что это мы выиграли…

Руни рассмеялся:

— Это уж не мое дело, мистер Ботрайт. Я здесь просто для того, чтобы дать вам маленький совет, если вам придется что-нибудь выиграть. Можем мы минутку поговорить?

Отец по-прежнему был насторожен.

— Вы не против, если я сначала приглашу моего адвоката?

— Значит, тогда у нас получится официальный визит. А это наложит ограничения на то, что я могу сказать вам. Единственное, что я хочу, — это познакомить вашу семью с некоторыми возможными сложностями. Это займет не больше десяти минут.

— Ох, да впусти его, Митч, — с дивана сказала мать. — Не будь невежливым.

Наконец отец пожал плечами:

— Ладно.

Он уступил дорогу, и гость сделал шаг в дом. Мать суетливо попыталась привести комнату в порядок.

— Миссис Ботрайт? — обратился к ней мужчина. — Меня зовут Билл Руни, и я рад встрече с вами.

— Чем вас угостить? — спросила мать. — Скотч, джин с тоником? Что вы предпочитаете?

— Мэм, я тронут, благодарю вас. Я просто хотел бы кое о чем поговорить со всеми вами.

— Со всеми нами?

— Да. Привет, приятель, — обратился он к Джейсу. — Тебе тоже стоит послушать.

Все расселись. Руни занял большое удобное отцовское кресло. Он расстегнул свой портфель и вынул оттуда что-то вроде папки с бумагами. Каждое его движение было продуманным и неторопливым.

— Я предполагаю, — сказал он, — то, что я хочу сказать вам, собрано вот здесь. Будьте готовы. Видите ли… потому что все в вашей жизни вот-вот изменится. И эти изменения могут стать источником больших радостей или разрушительных бед.

Он говорил тихо и спокойно, но в его словах чувствовались жар и напор. Он не был похож на чиновников, которых Таре доводилось видеть. Он что, обкуренный? Почему бы и нет? Если он умен — а похоже, так и есть, — такая работа для него то же самое, что вылизывать задницу, и, может, единственный способ справиться с ней — быть под балдой. Эта мысль заставила ее улыбнуться. Он слегка улыбнулся ей в ответ.

— Мистер Ботрайт, — затем сказал он, — могу я вас кое о чем спросить? Каковы ваши планы? Если, предположим, вы таки выиграете джекпот. Вы свернете ваш бизнес?

— Нет, сэр. Я бы предпочел расширить его.

Руни продолжал улыбаться.

— Да? Что ж, понимаю. Я знаю, что думаете об этом. Но вы не сможете. Прошу прощения. Я не называю вас лжецом. Я просто говорю вам — как-нибудь вечером вы слишком переберете на вечеринке, а следующим утром подумаете: какого черта, я могу еще немного поспать. Только разок. А на следующий день, когда вам все же придется выйти на работу, вы не сможете собраться. Потому что вы будете думать — ну, скорее всего, так и будет: «Я уже получил все деньги в мире, и, может быть, держать маленькую захудалую копировальную мастерскую в Джорджии совершенно бессмысленно».

Отец собрался, чтобы возразить:

— Строго говоря, я не уверен, что… м-м-м… вам стоит судить о…

Руни поднял руку, призывая его к молчанию:

— Рано или поздно, мистер Ботрайт, вам надоест работать, вы приобретете себе виллу на Гавайях и будете жариться под солнцем, что, конечно, прекрасно, если не считать, что все вы будете напоминать игуан. Вы попытаетесь завести друзей, но кому же вы сможете доверять? Верно? Так что вы предпочтете сидеть дома и смотреть телевизор. Вы никого не будете знать, испытывать чертовское одиночество и тосковать по своим дурацким занятиям…

— Сэр! Мне не нравятся ваши слова.

— И вас будет сжирать разочарование, горечь и желание снова встретиться с волшебным миром джекпота. И я здесь для того, чтобы сказать вам, всем вам четверым, что есть только один путь, чтобы спасти себя от этой смерти наяву. И он заключается в том, чтобы использовать ту власть, что вы получили, на что-то достойное. Вы следите за моими словами? Принесите в мир немного доброты. Дайте ему любви. Облегчите страдания. И черт с ним, с этим домом на Гавайях. Пошлите к черту все эти игрушки и…

— А теперь заткнитесь! — сказал отец. Его голос наконец обрел силу. — Я не собираюсь слушать эти речи в своем доме.

Руни в упор смотрел на него, но, казалось, не слышал.

— Дайте-ка мне рассказать об одном парне, которого я знаю. Он работал в техническом центре по вызову на окраине Дейтона в Огайо. Когда у какой-нибудь маленькой старой женщины не загружалась программа, он объяснял ей, что надо сделать. «Кликните на „Все программы“». «Переходите на „Дополнить“ или „Сменить программу“». Тупая работа, сплошной геморрой в заднице, но я хочу сказать, что все эти годы, девять лет, этот парень не прекращал мечтать. Потому что он верил, что есть некая тайная сила, которой он овладеет. И когда бы он ни смотрел на мир, он думал, что есть мир, полный красоты, мир, который наконец даст о себе знать. Он думал, что как-то найдет ту силу, которая мощно принесет в этот мир красоту.

И вот настал день, когда ему выпал отпуск. В первый раз в жизни он отправился на юг. Он ехал по трассе I–95 и подбадривал себя декси. Он остановился у придорожного магазинчика. Войдя внутрь, он узнал, что именно здесь был продан билет на лотерею джекпота. Тот самый билет. И он подумал: вот я здесь со своей великой мечтой. Она при мне. Я полон любви; я хочу принести в мир доброту, истину и красоту. Но у меня никогда не было средств для этого, а сейчас они лежат передо мной…

Отец внезапно встал и сжал руки в кулаки.

— Вон из моего дома!

— Что?

— Я вызову полицию. А ты немедленно убирайся.

— Мистер Ботрайт, я говорю о нашем будущем…

Отец вытащил из кармана мобильник и откинул крышку.

Но Руни тоже сунул руку в карман и извлек пистолет.

— Положи телефон, — сказал он.

Мама вскрикнула.

Руни приставил дуло пистолета ей к виску и рявкнул на отца:

— Брось этот гребаный телефон!

Аппарат выскользнул из его пальцев и звякнул, упав на пол.

Джейс заплакал:

— Мама! Мама!

Но Руни схватил его, притянул к себе и сказал:

— Еще одно слово, и я убью вашу мамочку и малыша. Прямо у вас на глазах. Так что не заставляйте меня это сделать.

Джейс захлебывался от рыданий, но старался сдерживать их. Руни оттолкнул его, и Тара обняла брата.

— Отлично, — сказал Руни. — Могу ли я попросить общего внимания?

Он переводил взгляд с одного лица на другое. Затем опустил пистолет, набрал в грудь воздуха и медленно выдохнул.

— Значит, все отлично. Хватит вранья. Все в открытую. Мое настоящее имя Шон Макбрайд. Я хочу половину вашего выигрыша. Это все, что я хочу. Получив его, я уйду. Если вы станете сотрудничать со мной и не поднимать шума, то, когда я удалюсь, будете в полной безопасности, счастливы и богаты сверх всяких мечтаний. — Говоря это, он смотрел прямо на Тару. Словно именно она, а не ее родители, должна была принять решение за всю семью. — Вы поняли меня? — спросил он.

Она не поднимала взгляда. Не стоит бросать ему вызов.

— Да.

— Вы сделаете что я прошу?

— Да.

Но он скептически усмехнулся, вскинув голову:

— Нет. Вы уже прикидываете план. Я это вижу. Вы думаете, как связаться с копами? Как бы подать им сигнал, чтобы они пришли к вам на помощь и скрутили этого хищника? Верно? Вы уже что-то замышляете против меня?

Тара не поднимала глаз.

— Нет.

— Хочешь знать, почему твой замысел не сработал бы?

Она не знала что сказать и лишь прошептала:

— Хорошо.

— Джейс, — сказал он, — выключи свет.

Джейс не шелохнулся.

— Выключи этот гребаный свет!

Джейс, обливаясь слезами, встал и щелкнул настенным выключателем. Затем потушил настольную лампу. В комнате остались лишь слабые отсветы уличного фонаря за окном.

— Теперь выгляни в окно, — сказал Шон Макбрайд. — Видишь его?

Какая-то смутная тень. Под дубом.

Мать в ужасе застонала. Джейс принялся хныкать.

Шон сказал:

— Я хочу, чтобы ты вышла, Тара.

— Наружу?

— Да.

— Зачем?

— Зачем? Никогда больше, мать твою, не спрашивай меня зачем. Просто выйди.

— Я пойду с тобой, — сказал отец.

Шон прижал дуло пистолета к уху матери.

— Сиди, Митч. Это дело касается только Тары.

Отец обмяк от страха.

— А теперь иди, — велел Шон.

Она встала и пошла к дверям. Открыла их. В темноте нащупала ручку и вышла во двор перед домом.

Человек, стоящий под деревом, окликнул ее:

— Эй!

Она больше не могла контролировать дыхание, от которого вздымалась и опадала грудь. Ей показалось, что она сейчас потеряет сознание. Тара попыталась молиться, но все молитвы вылетели из головы.

— Иди сюда, — сказал человек.

Она приблизилась. Теперь она стояла под деревом и так близко к нему, что могла в темноте разглядеть его лицо. В нем было что-то детское. Большие глаза, мягкий взгляд.

Тара не была уверена, но ей показалось, что его сотрясает дрожь.

— Если ты хоть как-то помешаешь нам, — сказал он, — я убью всех, кого ты любишь. — Помолчав, он спросил: — Ты мне веришь?

— Да.

— Я убью твою бабушку. Это очень просто. Раз — и ее нет. Твоего кузена Альфреда. И твою кузину Ванессу. И твоего дядю Шелби и всю его семью. Всех их перебью. Когда Шон даст мне сигнал. А что, если я позову его, а он не ответит? Все равно пойду убивать. В любом порядке. И ты не сможешь остановить меня. Ты думаешь, я боюсь? Я в самом деле боюсь. Я хочу лишь одного — убраться отсюда к чертовой матери, уехать домой. Ну и что? Я все равно сделаю то, что должен.

Она кивнула.

— Для моего друга, — сказал он. — Не ради денег. Для него. Я ненавижу это дело, но я не брошу его.

Молчание.

— Тебя деньги тоже не интересуют, да, Тара?

— Нет.

— Значит, так. Все зависит от нас. От тебя и меня. Ни от Шона, ни от твоих родителей, а только от нас. Ты слышишь, что я говорю?

— Да.

Она почувствовала, что он едва ли не просит ее, когда сказал:

— Так дайте ему то, в чем он нуждается.


РОМЕО двумя часами позже в темноте ехал к бунгало Нелл Ботрайт, руководствуясь картой, которую сделал для него Шон. «Точки интереса» он отметил звездочками, и дом Нелл располагался к югу от большинства из них. Это была старая заросшая часть города. Добравшись до нее, он пересек улицу и выключил двигатель. Он видел, что в ее спальне мерцает экран телевизора. В поле его зрения попало изножье кровати и ее ноги в шлепанцах. Он ждал.

Наконец она встала, сначала заботливо переложив кота, которого держала на руках, и доковыляла до другого окна. Затем она прошла, как он предположил, в ванную. Лица ее он видеть не мог, но ему понравилось, как она двигается. Прямо и уверенно, несмотря на сутулость. На пороге ванной сидел другой кот, и она легонько отпихнула его. Больше Ромео ее не видел, пока она не вернулась в спальню. Снова взяв первого кота на руки, она прилегла.

Если Шон даст ему указание «Иди!», это означает, что Ботрайты оказали ему открытое сопротивление, и Ромео должен войти в ее дом и без промедления убить Нелл.

«Смогу ли я это сделать? — подумал он. — Я сказал Шону, что смогу, но, конечно, я притворялся. И он должен это знать».

Он стоял, глядя на дом Нелл, пока пожилая женщина не вырубила телевизор и не потушила свет.

Затем он выехал на 17-ю дорогу, главную магистраль, которая уходила к северу и к югу. Он добрался до района Айленд-Вью, где в ряду одинаковых строений стоял дом дяди Шелби и тети Мириам; тут же были баскетбольное кольцо и сетка для бадминтона, а большой задний двор граничил с заросшим пустырем. По сведениям Шона, у Шелби и Мириам было двое детей.

Предполагалось, что в случае острой необходимости Ромео уничтожит всю семью.

Он обдумал ситуацию, когда, вернувшись к 17-й трассе, направился на север. Он вставил в плеер «Колыбель для мусора», и теперь в голове у него были только тяжелые музыкальные ритмы. В воздухе стояла вонь крематория. Это было отвратительно. От нее тошнило. Он едва ли не чувствовал на языке ее вкус.

На Белл-Пойнт он повернул и поехал к дому Клио, который граничил с пустой заросшей площадкой. Он подъехал и остановился, прикрытый зарослями. Выбравшись из машины, Ромео прикрыл дверцу и углубился в гущу карликовых пальм. Идти было нелегко, потому что растительность под ногами была такой сухой и колючей, и он не мог не шуметь. Но повсюду по соседству шумно работали кондиционеры, и он сомневался, что его будет слышно, да и в этом случае можно было предположить, что шум производит собака или косуля, да и вообще кому какое дело, кого это обеспокоит?

Добравшись до газона Клио, он оказался у задней части дома. Белые цветы виноградных лоз, высокая трава и одно освещенное окно. Он подошел почти вплотную, пока не смог заглянуть в него и увидеть Клио, которая сидела за столом в спальне, приникнув к ноутбуку. Высокая, длиннорукая и раскованная. Все руки в татуировках, а на щеке свернулась серебристая змейка. Шон показал ее изображение в «Моем мире». Шон словно подзуживал его, пытаясь вызвать неприязнь к этой девушке, зная, что именно такой тип и нравится Ромео. И вот она перед ним во плоти, в своей спальне. На ней только легкая майка и трусики; она сидит, поджав под себя правую ногу. Видно, что она совершенно спокойна. За окном глухая ночь. За спиной на стене — постеры рок-групп: «Аркада огня», ТВ на радио и какая-то группа из Джорджии «Гони быстро и закрой глаза». Она сидела с наушниками. Прикидывая, что бы еще написать, она потянулась, и под майкой четко обозначались очертания груди, и Ромео смутился даже от взгляда на нее.

«Ты и ее сделал „точкой интереса“, — подумал он. — Ты поставил звездочку у дома этой девушки? Шон, ты что, рехнулся? Неужели ты думаешь, что, увидев ее, я смогу прикоснуться к ней?»

Наконец комары и москиты отогнали его от окна. Обсыпанный клещами, он снова продрался через джунгли. Нет, на него слишком много навалилось. Эта жара, порученное задание, эти москиты, что кружатся вокруг головы; и Клио, которая тоже кружится перед глазами, да и та, другая девушка, Тара, которая стояла в темноте, пока он излагал свои угрозы, и она говорила «да, да, да» в ответ на его вопросы, но не отступила ни на дюйм. Она пугала его. Когда он вернулся к машине, мерзкий запах снова забил ему ноздри; кабина была полна москитов, и эти гребаные создания кружились вокруг головы.

Он двинулся на север по 17-й, но отъехал недалеко и зарулил на стоянку магазина «Все в аренду», который был освещен одной из старых ртутных ламп. Он открыл дверцу, и его вырвало прямо на тротуар. Там оказался весь его обед.

Какое-то время он постоял, согнувшись и дыша запахом рвоты; ему казалось, что сейчас его снова скрючит, но обошлось. Подождав, он вытер рот и снялся с места. Нашел заправку, которая называлась «Счастливые времена», в туалете прополоскал рот и почистил зубы. Затем вернулся к патрулированию. Он должен работать. Шон сказал, что ему необходимо все время двигаться.


ШОН проснулся. Он должен прийти в себя после всех этих тысячеглазых кошмаров. Дом полон врагов. Враги повсюду. У него отчаянно колотилось сердце в грудной клетке.

Он пошарил на постели рядом с собой, пока не нашел свой автоматический «Вальтер-32» и не сжал рукоятку. Он сел. Вгляделся в темноту. «Мать твою, где я? Рядом кто-то есть. Кто-то дышит. Я его чувствую. Какое-то жутковатое горячее присутствие. Стрелять? Убить его прежде, чем он убьет меня?»

Наконец до него дошло: мальчишка. Это его комната, и Шон в его постели, а сам мальчишка спит на диванчике. Ботрайты. Джекпот. Все вспомнилось.

Если не считать дыхания мальчишки, стояла полная тишина.

Но они не спят, подумал Шон. Они просто ждут своего шанса.

«О господи. В какое дерьмо я втянул нас на этот раз?

Что со мной делается? Как мог я подумать, что переживу это бредовое приключение? Я что, лунатик? Но теперь пути назад нет. Единственный выход — тюрьма или смерть. Отступать нельзя, бежать некуда. Идиот, я даже назвал им наши подлинные имена. Явно рехнулся от самоуверенности.

Думал ли я о том, что делаю?»

Он посмотрел на часы на панели своего телефона. Без двадцати два. Ромео должен закончить проверку через двадцать минут.

«Но, о господи, неужели я завишу от Ромео? От Ромео — моей тени, моего слуги? Тогда с нами покончено. Стоит копам лишь прикоснуться к нему, он тут же расколется. Как я вляпался во все это дело? Из-за своей страницы в „Моем мире“, из-за тебя, Тара. И ты, и вся твоя семья оказались такими наивными, с вытаращенными глазами, такими податливыми и бесхребетными; это вы втянули меня.

Я занимался своим бизнесом, но ваша наивность просто петлей захлестнула меня и втащила в эту историю.

О, вы, засранцы, надеюсь, сейчас попробуете поиметь меня.

Я готов к встрече с вами. Кровь за кровь — и примите мои комплименты».

Гнев вскипел у него в голове. Он осознал, что больше ничего не боится. Ночной кошмар оставил его в покое. Теперь ему хотелось только отлить. Он сделал глубокий вдох, потянулся и включил свет. Комната немедленно наполнилась игрушечными самолетиками, светящимися куклами в образе Невероятного Халка, а за самолетиками высилась керамическая статуя Иисуса. Шон сел, собираясь с мыслями. Пистолета из рук он не выпускал. Джейс лежал на другой кушетке и делал вид, что спит. «Но я-то знаю, что ты не спишь, парень, — подумал Шон. — Конечно, ты не спишь. Ты перепуган до смерти, как и все остальные в этом доме. Это отлично: я вас так перепугал, что теперь вы будете бодрствовать, пока я соберусь с силами и почувствую землю под ногами. И знайте — я готов пролить кровь в любое время. Стоит вам только захотеть».


МИТЧ продолжал повторять про себя, что он сделает, если услышит хоть какой-то звук из комнаты дочери. Предположим, что Шон попробует проникнуть туда? У Митча больше не было при себе пистолета — Шон конфисковал его, — но он может выпрыгнуть из постели, схватить с бюро нож для вскрывания конвертов, ворваться в комнату Тары и, если повезет, поймать его прежде, чем он повернется и возьмет его на прицел. И всадить в него нож. Если он сидит, то под мышку изо всей силы и, вытаскивая, повернуть его. А если стоит, левой рукой схватить его запястье, бить ножом и поворачивать его, бить и поворачивать.

Или стоит подождать?

Как долго? Пока он будет занят изнасилованием его дочери?

Конечно, тогда он будет более уязвим. Но цена? Кроме того, можно поранить ее. А что, если он прикроется ею, использует ее как щит и, держа пистолет в руке, принудит ее к чему угодно. О Иисусе, Господь мой.

Или даже дождаться, пока он закончит свое грязное дело? И пока уснет?

«О Боже мой! Этот гнусный ублюдок. Но как я могу ждать? Помоги мне, Господь. Укажи мне путь».

Шон Макбрайд… он выглядел такими утомленным, когда прилег. Может, он уже уснул? Должно быть. Убить его, пока он спит?

«Рывок, ужас в его глазах, я всаживаю в него нож и решительно поворачиваю, чтобы кровь фонтаном забила из него, — и не забывать плотно сжимать рукоятку, чтобы она не выскользнула, пусть я буду весь залит его кровью, и пусть она хлещет и хлещет, о Господь мой!

Но ведь есть и другой парень. Сумасшедший, тот, что на дороге.

Молю Тебя, Господь, покажи мне путь. Я оставляю все в Твоих руках. Господь! Прошу Тебя, защити нас. Ты же покажешь мне путь, не так ли? Боже, просто открой мне, когда и как мне защититься.

Разве я не должен сейчас же напасть на него?»


Рядом спит Пэтси. Потрясающе, что она может спать. Но она основательно надралась. Пока Митч лежит здесь, в тысячный раз прикидывая нападение, удары ножом, хлещущую кровь и сломанные ребра этого сукина сына… Как он всю ночь будет убивать его.


ШОН встал и пошел в туалет. Он оставил дверь слегка открытой и, покончив с делами и стряхнув последние капли, прислушался. За дверью стояла тишина, и она поразила агрессивным спокойствием. Спустив воду, он вышел и остановился перед дверью Митча и Пэтси.

— Митч, — тихо позвал он.

Естественно, Митч не ответил.

— Митч, я знаю, ты не спишь. Пожалуйста, скажи что-нибудь, пока я не вышел из себя.

Ответом был слабый хриплый голос:

— Да.

— Я просто хочу, чтобы ты знал, Митч. Я не собираюсь насиловать твою дочь или заниматься чем-то подобным. Пока ты не планируешь доставить мне неприятности. Но ты же не собираешься этого делать, не так ли?

— Нет.

— Отлично. Стоит тебе рыпнуться, и я изнасилую ее у тебя на глазах, а потом отрежу ей язык, и она никогда не сможет рассказать тебе, как ненавидит тебя, но ты будешь видеть это по ее лицу всю свою долгую сраную жизнь. Но если ты будешь сотрудничать со мной, я отнесусь к ней как к принцессе, и никакая беда не коснется ни ее, ни всех, кого ты любишь. Хорошо?

— Да.

— Договорились. А теперь поспи.

Потом он прошел через дом и вышел через заднюю дверь в душную ночь. Он стоял на деревянной веранде и ждал. Ровно в два часа позвонил Ромео.

— Как дела? — спросил он у Шона.

— С Тарой? Я думаю, все в порядке. Она перепугана.

— У меня такое ощущение, что я облажался.

— Ты болван, Ромео, потому что у тебя в голове только и крутятся мысли об этих убийствах.

— Ладно тебе!

— Где ты сейчас?

— Езжу вокруг Брунсвика.

— Тебе удалось найти все дома?

— Ага.

— И Нелл тоже? А Клио? И дяди Шелби?

— Да, я думаю, что нашел всех, Шон. Но я так и не знаю, что мне придется делать.

— Просто продолжай ездить. Так, как я тебе сказал. Если я пошлю тебе «мей дей», убьешь того, кто ближе к тебе.

— Понял.

— Просто продолжай ездить, и они никогда не узнают, где ты.

— Хорошо.

— А если не отвечу на вызов, это значит, что я, скорее всего, погорел. Продолжай вызывать меня еще минут двадцать — а затем начинай убивать.

— С кого начинать?

— Не важно. Тебе виднее.

— Начинать с Нелл?

— С кого хочешь. Составь план и держи его в голове. Конкретный. И верь в него. Тогда и они поверят.

— Да, хорошо.

— Если он будет истиной для тебя, то станет истиной и для них.


РОМЕО, сделав этот звонок, почувствовал звенящую пустоту в желудке и подумал, что ему лучше бы перекусить. Он проследовал по I-95 и нашел «Дом встречи». Его яркий свет вызывал у него отвращение, но крайней мере это было единственное открытое заведение. Он устроился в нише и просмотрел меню, глянцевые страницы которого были такими блестящими, что он с трудом разбирался в нем. Подошла официантка. Чтобы потянуть время, он спросил у нее:

— А что такое овсянка?

Она пожала плечами:

— Ну… такая белая.

Он оправдал ее уклончивость. В этот час, на этой работе, в этой дешевой забегаловке, забитой пьяницами, жуликами и бродягами, — чего ради она должна объясняться с кем-то? Он заказал овсянку и яичницу с беконом, и она ушла. Затем женщина из соседней ниши повернулась и смерила его взглядом.

— Овсянка — это годится, — сказала она. — Туда еще нужно масло. Чувствуется, ты любишь ее, и ты, должно быть, янки.

— Да, — согласился он.

— Откуда ты?

— Из Огайо.

— Я это поняла.

Она повернулась к грубоватому мужику, который делил с ней нишу, и бросила на него взгляд, который как бы сообщал: «А что я говорила тебе».

Она снова повернулась:

— Я Винетта. А это Лонни.

— Я Ромео.

Естественно, Лонни решил, что у него смешное имя. Он разразился грубым рваным смехом, который Винетта остановила резким взглядом. Она спросила у Ромео, как он думает: суд над мисс округа Глин будет пародией или как, — Ромео ответил, что он понятия не имеет о суде над мисс округа Глин. Винетта показала ему фотографию в «Брунсвик ньюс» и выложила ему кучу сведений: обман, взаимные обвинения, тайный ребенок и к тому же пули.

Лонни устал оттого, что на него не обращают внимания. Он расплатился за свой кофе и ушел, а Винетта пересела к Ромео.

Она была плотная и коренастая. Волосы у нее были редкие, а рот — как щель почтового ящика. Ничего сексуального, разве что не смотреть на нее. Но и тогда ты чувствовал букет ее дыхания — лук и джин. Когда принесли завтрак, Ромео не мог его есть. Но наверно, он в любом случае не смог бы справиться с ним и был рад любой компании, рад тому, что Винетта без умолку тараторила. Это отвлекало от его обязанностей.

Через несколько минут появилась официантка и обратила внимание на нетронутую тарелку.

— Вам не нравится овсянка?

— О нет, она прекрасная. Просто сейчас мне не хочется есть. Можете принести чек?

Официантка сказала:

— Если вы не ели, то не должны платить, — и забрала тарелку.

Винетта потеряла нить своей болтовни. Какое-то мгновение они с Ромео молчали, глядя друг другу в глаза. Затем ей пришло в голову спросить:

— Так что ты здесь делаешь?

Вопрос был прямой и грубоватый. Шон объяснил ему, что он должен говорить, но Ромео забыл. Он сделал попытку:

— Ну… Я тут со своим приятелем.

— Да?

Она ждала продолжения.

— И… м-м-м… у нас тут бизнес. У моего приятеля и у меня.

— Какой бизнес?

— Ну, что-то вроде страхования.

— Мне доводилось продавать страховки, — сказала она. — На кого ты работаешь?

— Это не постоянная работа.

Она бросила на него удивленный взгляд.

— Это трудно объяснить, — сказал он. — Это как… ну, я не знаю. Что-то вроде вторичной страховки.

— Что это такое?

— Ох, как бы объяснить… Ну, представь себе, что все люди, которых ты любишь, попадают в шторм, так? Мы можем оценить все беды, которые им причинит молния. И в какую сумму можно оценить ценность их жизней. Но страховка вторичная, потому что мы не можем вернуть вам чью-либо жизнь. Понимаете?

— Мне нужно выпить, — сказала она. — Ты поставишь мне выпивку?

— Конечно.

Но она сверилась со временем и сказала:

— Все, закрывается. Мы можем пойти к «Голубю» в Стерлинге. Они нас пустят. Вот туда стоит зайти.

Тем не менее они решили никуда не ходить.

Они вышли на стоянку и снова окунулись в жару. Рядом в кустах валялась дверь от грузовика. Из ночи донесся хриплый гудок поезда. Тут был тот самый Юг, каким Ромео представлял его себе, если не считать этот «Дом встречи», выглядевший для Ромео обыкновенной забегаловкой, которую можно встретить везде и всюду.

Винетта спросила его:

— Где ты остановился?

— В «Блэкберде».

— Это же настоящая дыра в заднице, не так, что ли?

— Вроде да.

— Но, говоря по правде, весь Брунсвик — такая же дыра. У меня трейлер на Балм-оф-Гилеад, и если хочешь, можешь остаться в нем. По сути, это трейлер моего папаши, но он в больнице.

— Что с ним?

— Перебои в сердце.

— Вот как.

— Ага.

Ромео предположил, что этот трейлер должен быть кошмаром какого-то бродяги, с тараканами размером с сову. Тем не менее он будет куда более обжитым, чем их мотель, и на него будет даже приятно смотреть. И он последовал за ней. Она ехала быстро, часто поворачивала, и ему приходилось напрягаться, чтобы держаться за ней. Но в то же время, подчиняясь необходимости держаться за ней, он как-то расслабился. Он был бы не против, если бы она вообще вывезла его из Джорджии.

«Почему я вообще сказал „да“ Шону? — удивился он. — Что со мной делается? Шон сказал, что нуждается во мне, и я ответил „Хорошо“. В этом вся моя гребаная жизнь».

Хотя ничего нового.

В первый раз Шон сказал: «Мне нужна твоя помощь», когда им было по двенадцать лет. Шон пришел к Ромео домой, и Ромео счел этот визит невероятным, волшебным. Они поднялись в комнату Ромео, и Шон тихо сказал: «Мне нужна твою помощь». Сказал уверенно, как взрослый, и по лицу скользнула легкая кривая усмешка — и у Ромео не осталось выбора.

«И вот теперь я здесь снова выполняю его дурацкие поручения, и что же такое, мать его, со мной делается?»

Он снова повернул за ней, и уличный знак гласил, что они на Балм-оф-Гилеад-Роуд.

Через несколько минут они подъехали к трейлеру. Вошли в него, и он держался за ней. К его удивлению, тут царил порядок, как в корабельной рубке. Стояли деревянные модели креветколовов и на стенах — фотографии Винетты и ее матери. Он спросил ее: «А где твоя мать?»

Она дала ему выпить и включила телевизор. Пока он смотрел один из знаменитых информационных роликов Кристи Бринкли, она открыла и съела банку венских сосисок. Затем приступила к нему. Это было не так плохо. По крайней мере, она действовала быстро и деловито и, хотя и пьяная, не сопливилась. Когда она всем весом распростерлась на нем, его лицо оказалось зажатым между ее большими белыми грудями, он представил себя между «Титаником» и айсбергом и чуть не засмеялся, потому что на мгновение забыл о той работе, за которую взялся.

Пятница

ТАРА жарила яйца для этого ублюдка, потому что он сказал: именно это ему хочется. Она разбила скорлупу и взбила желтки. Затем в своих шлепанцах она подобралась к холодильнику и, извлекая оттуда бекон, молоко и масло, прикидывала, какой яд могла б ему подсыпать. Под раковиной стоял «Драно». Но он крепко пахнет, не так ли? И еще средство против тараканов «Комбат». Может, это нервно-паралитический яд? Есть ли у него запах и вкус? Она представила себе маленькие блестящие кристаллы, которые выжигают землю. Сколько их потребуется? Как много тебе нужно, выродок, чтобы у тебя спина пошла узлами? Может, скрыть вкус кайенским соусом? Она не имела представления. Да и если он съест ее блюдо, в самом ли деле оно прикончит его? Может, его будет просто тошнить, начнется рвота, и он станет еще опаснее, чем сейчас.

И предположим, он в самом деле умрет — что это меняет? Его приятель Ромео все равно будет где-то шляться.

И он сможет убить Нелл. А после этого…

Но кого волнует, что будет после?

«Я не могу позволить, — сказала она себе, — роскошь такого гнева. Голова должна быть ясной. Пожарь ему яйца, налей апельсинового сока и следи за каждым его движением, каждым жестом, за тем, как он впадает в серьезность и как медлит. Выясни, кто он такой. Может, удастся прикинуть, как поймать его в ловушку. И еще присматривать за мамой, чтобы она не сопливилась. И за папой, чтобы не кипел, когда сидит здесь. Чтобы все были спокойны и держались на ровном киле».

Через большие раздвижные стеклянные двери парило солнце.

Она подошла и задернула портьеры.

Семья ела, не произнося ни слова. Закончив с едой, Шон аккуратно вытер губы, откашлялся и сказал:

— Ну ладно. Время поработать над нашей историей.

Все уставились на него.

— Вот в чем моя идея. Дело было так. У меня спустило колесо, я ехал по дороге — и вот вам, спустило колесо. А ты, Митч, оказался рядом и помог мне. Как добрый самаритянин, ясно? Мы подкатили колесо к магазину и накачали его. И тут на обратном пути ты вспомнил, что собирался купить лотерейные билеты для своей жены. И я сказал — эй, а не купишь ли несколько и для меня?

Он ждал их реакции. Никакой реакции не последовало. Он сделал глоток кофе и задумался. Затем покачал головой:

— Нет. Это звучит фальшиво.

Он еще подумал.

— Митч, ты когда-нибудь заходишь в бар?

— Я не пью, — сказал папа. — У Пэтси порой случается.

Тара продолжала наблюдать за Шоном. Он закусил нижнюю губу, и его серые глаза мрачно блеснули, когда он посмотрел на них.

— Все было бы куда лучше, — сказал он, — если бы мы раньше встречались. Ты когда-нибудь был в Огайо?

Отец пожал плечами:

— Проезжал мимо. Однажды. По пути в Чикаго.

— Когда это было?

— Хмм… В 1985-м?

— Давно… Где еще ты бывал?

— Я был в Колумбусе, когда служил в Национальной гвардии. Я имею в виду тот Колумбус, что в Джорджии. Это было примерно в 1991-м.

— А что-нибудь более близкое?

— Однажды меня послали на подготовку в Гринвилл.

— Где этот Гринвилл?

— В Южной Каролине.

— Подготовка для чего?

— Обслуживание копировального автомата «Мита».

— Как долго ты там был?

— Не знаю. Месяца три.

— Когда это было?

— Несколько лет назад. В 2003-м.

— Ты когда-нибудь заходил в бар?

— Нет, сэр.

— Тогда где же я мог встретить тебя? А что, если я, скажем, просто проезжал через Гринвилл в Южной Каролине?

Отец пожал плечами:

— Не знаю. Когда не бывал занят учебой, я оставался в мотеле. Вот и все. Разве что ходил в церковь.

— В какую церковь?

— «Возрождение веры». Как и моя церковь здесь.

— То есть я мог зайти в церковь и встретить тебя там?

— Могли.

— Ты сказал, что церковь тепло встречает незнакомцев?

— О да. У нас там кризисный центр. Для любого, кто оказывается в беде. Я служил там волонтером. Я думаю, что мог встретить вас там…

— Что за кризисный центр?

— Вы же понимаете… А что, если у вас суицидальное настроение? Или вам надо встретиться с кем-то и поговорить, вы в депрессии, наркотики и все такое. Любая беда, о которой вам надо поговорить…

— И ты просто приходишь?

— Большинство звонит.

— Но можно просто взять и войти?

— Можно.

— И сколько людей работают там одновременно?

— Большей частью один человек. Или они принимают звонок и переключают на ваш телефон. Но я бывал там по воскресеньям и понедельникам.

У Шона загорелись глаза.

— Значит, вот так! — сказал он.

Он протянул свою чашку и попросил еще кофе. Тара налила ему. Он продолжал сидеть, держа чашку у губ, но не пил. Он забыл об этом. Он был погружен в размышления, и по губам его бродила легкая улыбка. Тара могла предположить, какая история развертывается у него перед глазами — встреча двух незнакомцев, заблудшего ягненка и доброго пастыря. Он начал смеяться, и отец, должно быть, подумал, что он смеется над идеей христианского центра, потому что сказал:

— Нет, мы в самом деле помогаем людям, в самом деле.

— О господи, — сказал Шон. — Я знаю, что вы это делаете. Я знаю, что вы спасаете души, потому что спасли мою.


Баррис, старый городской коп, зашел в кафе к Труди и сейчас стоял в очереди к кассе. Роуз Пэтчли стояла сразу за ним, и у них завязался разговор о том о сем. Она спросила, что он думает о джекпоте, а он ответил, что не знает, о чем она ведет речь.

Она удивилась:

— Ты шутишь? Ты не слышал? Ботрайты выиграли джекпот «Макс-Миллион».

Долгая неловкая пауза. Наконец он спросил ее:

— О каких Ботрайтах мы говорим?

— О Митче и Пэтси.

— Ты шутишь?

— Ага.

— Сколько они выиграли?

— Триста миллионов. Около того.

— Ты меня разыгрываешь.

— Ну как же.

— Роуз, так ты разыгрываешь меня?

— Это правда, Баррис. Ну, я имею в виду только слухи. Но я верю в них.

У Роуз была демоническая белая прядка в волосах и ногти как у вуду, длиной полтора дюйма, и она знала все обо всех. Не с помощью колдовства вуду, а потому, что работала диспетчером в полиции Брунсвика. И если она выдавала слух, то, скорее всего, он соответствовал истине.

Ошеломленный Баррис смог только сказать:

— Ух ты, — и затем попытался выдавить улыбку. Медленно выдохнул: — Это в самом деле потрясающе.

Он расплатился, сгреб сдачу и вышел на улицу, залитую слепящим светом. Жар, который шел от асфальта, был такой силы, что казалось, мог приподнять шляпу. По пути к машине он миновал начальника полиции города, который направлялся к Труди в компании двух городских уполномоченных. Шеф был молодым человеком с густой шевелюрой и высоким уровнем самоуважения. Он еле заметно кивнул Баррису и что-то пробормотал своим спутникам. Его слова вызвали у них бурное веселье. Баррис не слышал их, но, скорее всего, шеф сказал: «Вот идет Деппити Даг» или что-то в этом роде. Почему он называет его Деппити Дагом? Баррис толком не знал этого. Это прозвище он получил, возможно, благодаря годам его верной сыскной службы. Или рисунку его челюсти. Или просто потому, что шеф был патентованным идиотом.

Баррис кивнул в ответ шефу.

Держать плечи как полагается, не сутулиться. Он добрался до машины и тронулся с места. Показать им, что он знает себе цену, — и убираться к черту отсюда. Он направился к своему любимому месту укрытия на 17-й трассе, за группой олеандров. Здесь он, как полагается, поднял радарный пистолет. Но сегодня был счастливый день для гонщиков в Брунсвике, Джорджия, потому что он еле видел номера. Он думал только о Нелл Ботрайт. «Теперь она потеряна для меня навсегда. Ее сын Митч купит ей усадьбу на юге Франции, она будет пить чай с герцогинями и играть в покер с Би Артуром, который будет в восторге от ее резкого пронзительного смеха, — и можно считать, она потеряна для меня. Все кончено. И я должен смириться с этим фактом».


ТАРЕ пришлось взять Шона в гости к Нелл. Он настаивал на этом визите. Она просила его не заставлять ее делать этого.

— Я не могу врать Нелл. Она сразу поймет: что-то не то. Пожалуйста, — сказала она.

Но он не хотел слушать.

— Рано или поздно я должен встретиться с ней, — отрезал он. — Почему не сейчас?

Он сунул пистолет в кобуру, прикрепил ее сзади к поясу и накинул сверху куртку, после чего они вдвоем вышли из дома и двинулись по Норвич-стрит, которая очень им нравилась. Шон просил ее не торопиться, чтобы он мог рассмотреть окружение: приземистые старенькие кабачки, магазины и старики, которые, сидя под дубом, играли в домино. Когда они вошли в Старый город, вокруг стали преобладать не мексиканцы, а черные; тут были магазины запчастей, «Кулинария Марвина» и фасады церквей. Он стал читать вслух их названия: «Институт Библии», «Церковь Христа Последних дней».

— Иисусе, — сказал он и рассмеялся. — Ну до чего забавный городок.

Она не засмеялась в ответ. Она просто вела машину.

— Тара, — сказал он, — тебя что-то беспокоит?

— Да.

— Не стоит.

— Я знаю, что все расскажу.

— Нет, ты этого не сделаешь. В таком случае я убью тебя прямо у нее на глазах. Я не шучу. И ей будет невыносимо тяжело смотреть, как ты умираешь. Верно? Куда лучше, чтобы она вообще не существовала. Ты понимаешь, что я тебе говорю. Ты должна обмануть ее. Ты должна!


ШОН долго смотрел на нее. Затем отвернулся и, снова рассматривая окрестности, стал думать: «Что я должен сделать, чтобы не дать разгореться пожару? В этом горне бушует черное пламя. Не бойся, если оно охватит тебя. Будь готов вынести страдания или бесконечный страх — как бы его ни называть. Будь готов использовать Ромео. Страх, построенный на дисциплине, становится глубочайшей любовью, и я уже люблю этих людей, но, если я не буду держать их на уровне высочайших стандартов, жизнь любого и каждого превратится в дерьмо. Для всех и каждого. Так что здесь все лежит на моих плечах».


РОМЕО проснулся от звука машины, подъезжающей к трейлеру. О господи, подумал он, что это, никак ее бойфренд? Он подошел к окну. На дорожке стоял фургон, из которого вылезал черный мужчина в белой униформе. Не похоже, чтобы это был бойфренд. Вроде у него тут какое-то дело.

Ромео потряс Винетту за плечо:

— Кто-то приехал.

Она издала горловой звук и повернулась на бок.

Ромео натянул джинсы. В окно он увидел, как мужчина опустил рампу сбоку фургона и выкатил по ней инвалидное кресло. В нем сидел ребенок: худенький и безволосый; укутанный с головы до ног, он имел вид туберкулезника.

Ромео снова потряс Винетту.

Она открыла один глаз:

— Что за дерьмо?

— Алло? — крикнул из-за двери черный мужчина. — Алло? Я доставил мистера Сантоса.

Это заставило ее наконец подняться.

— Что? О боже мой!

Винетта схватила валявшийся на полу лифчик. Ей потребовалось совсем немного времени, чтобы затянуть всю упряжь, — железная женщина.

— Подождите!

Наконец она влезла в шорты, накинула майку и открыла дверь.

Черный мужчина стоял на пороге, держа на руках ребенка.

— Папа! — вскричала она. — Что ты здесь делаешь?

Теперь можно было увидеть, что это не ребенок, а высохший старик. Он заговорил:

— Я не хочу… умирать… в этой вонючей дыре.

Черный санитар поднес его к постели и уложил.

— Папа, ты что, выписался из больницы?

— Маркус? Как они… это называют?

— ПМП. Против медицинских показаний.

— Это обо мне, — сказал старик и подмигнул Ромео.

— Ты должен вернуться, папа, — потребовала Винетта. — Я не могу ухаживать за тобой.

— В этом… нет… необходимости…

Говорить было для него тяжелым испытанием.

Он мог втягивать в себя воздух только маленькими порциями, что позволяло ему произносить слова. Но одновременно он мог произносить лишь несколько слов, и приходилось догадываться об их смысле.

Винетта запротестовала:

— Я собиралась сегодня идти в «Тифтон». С Джесси.

— Ну и… хорошо.

— Но я не могу оставить тебя.

— Ты можешь.

— Ты такой больной!

— Я в порядке… как… скрипка… Не считая отмерших частей.

Санитар вкатил кресло и поставил упор.

Клод спросил Ромео:

— Сынок. Как твое имя?

— Ромео.

— А мое… Клод Сантос… Приятно познакомиться.

Оторвав руку от постели, Ромео постоял секунду и отошел, чтобы санитар мог заняться делом. Он действовал ловко и умело. Нащупал одну из запавших вен Клода и ввел катетер. Клод даже не дернулся. Он стоически перенес процедуру. Не стал он и упрекать дочь за ее нытье. Он просто отпускал шуточки.

— Пап, так что мы будем делать?

— Как насчет… тенниса?

— Перестань, папа. Имей чувство ответственности.

— Отлично… Я буду… рубить дрова… для костра… Или чистить… канавы.

Его беззубая улыбка тянулась от уха до уха.

Он спросил Ромео:

— У тебя в самом деле… такое имя?

— Мама думала, что я буду любовником.

— Ха! Ты итальянец?

— Наполовину. По отцу я поляк.

— А я португалец, — сказал Клод.

— Вы?

— Мой дедушка… приехал сюда… рыбачить… Сначала в Дарьене… Потом в Брунсвике… У него было судно… для креветок… У него и моих дядьев.

— Вы тоже с ними плавали?

— О да. Мой дедушка вылезал на пристань… И говорил: «Galo pequeno. Quem о ama? О pescador idoso. Ama-о!»

— Что это значит?

— Это значит: «Маленький забияка! Кто тебя любит? Старый… рыбак тебя любит!»

— Папа, — вмешалась Винетта. — Я должна отвезти тебя обратно в больницу.

— Он носил… иглу для сетей… из кости… в кармане.

— И что еще он говорил? — спросил Ромео.

— «Galo pequeno. Quem о ama? О pescador idoso. Ama-о!»

Клод выставил острые локти и опустил подбородок. На лице его появилось детское выражение — старый рыбак вернулся в те времена, когда мальчишкой ловил креветок. Выражение это держалось всего секунду, но оно пронзило Ромео до глубины души.

Тем не менее с Винетты было достаточно.

— Я сейчас же отвожу тебя обратно, папа.

— В этом… я сомневаюсь, — сказал Клод.

— А я сделаю это.

— Вот тут… я и умру… Именно здесь.

Ромео подумал, что сейчас самое время уходить.

— У меня еще есть кое-какие дела. Приятно было познакомиться. Привет вам обоим.

Он вышел в раскаленный день, сел в машину и уехал. Но тут же вонь Брунсвика охватила его, лишив хорошего настроения и вернув мысли к тому грязному делу, которым он должен был заняться.


ТАРА разливала мадеру, пока Нелл показывала Шону свои игрушки: поющего оленя, высушенную рыбу и подсолнечник, который кокетливо поворачивался к свету и напевал «На солнечной стороне улицы».

Шон засмеялся:

— Наконец-то! Технология сделала что-то полезное! Откуда вы все это раздобыли, Нелл?

— Оленя купила в «Уол-Марте». Я зашла в магазин «Все за доллар», но у них его еще не было. Вы играете в покер, молодой человек?

— Конечно.

— С ограничением ставки и раскладкой по семь карт? Или в ту ерунду, что показывают по ТВ?

Он ухмыльнулся:

— Думаю, что первый вариант меня устраивает.

— Пальцы скрещиваете на удачу и молитесь? В бинго больше удачи. Но если вы готовы к покеру, то начнем.

Тара, стоявшая у раковины, наконец разлила мадеру. Свою порцию она выпила тайком, глядя в окно. Затем снова наполнила стакан и успокоилась. Она продолжала думать, как сильно любит Нелл, и ни о чем ином. Стаканы она поставила на стол.

Шон выпил стакан за котов Нелл. Тара впервые соврала:

— Шон — старый друг папы.

— Что, дорогая? — С полки старого китайского комода Нелл вытащила мешочек с монетами и высыпала их на стол.

— Я сказала, что Шон — старый друг папы. Он просто проезжал мимо и позвонил отцу. Они вдвоем покупали билеты джекпота.

Нелл сгребла монеты в кучку и стала пересчитывать их.

— Мы играем с монетками, — объяснила она Шону. — Нам нравится ощущение монет в руках. С чипами мы не имеем дела. Продаю двадцать долларов. Устраивает?

— Бабушка, ты меня не слушаешь.

— Не слушаю? — Она продолжала считать. — Прости. Так что ты сказала?

— Я сказала, что Шон уплатил за половину наших билетов джекпота. В тот день, когда мы выиграли.

— Ага. Ну тогда как вышло, что он не получил половину джекпота?

— Это я и пытаюсь рассказать тебе. Ты меня слушаешь?

Наконец что-то до нее дошло. Нелл подняла глаза.

— Что ты говоришь?

Не опускать глаз.

— Шон получает половину всего.

Нелл прищурилась:

— Почему ты раньше не сказала мне это?

— Потому что отец нам этого не сказал. Он боялся, что мама сойдет с ума.

— Держу пари, что она свихнулась. Уверена, что она орала изо всех сил.

— Да, так и было. Но что сделано, то сделано.

Это говорится, чтобы спасти ей жизнь. Но вряд ли это ложь, если она направлена на спасение ее жизни.

— Ну, — сказала Нелл, — если твоя мама и не сошла с ума, то это я рехнулась. Ты говоришь мне, что мы только полумиллионеры? — Она повернулась к Шону. — А ты получаешь остальное?

— Мне очень жаль, — сказал он.

— Ты маленький бандит. Я уже потратила эти деньги. Успела купить Брунсвик. Превратила целый город в мое личное поле для гольфа. Тебе нравится гольф? Обожди, ты еще увидишь моего полярного медведя.

Медведь сидел на холодильнике. Когда Нелл включила его, он взмахнул клюшкой для гольфа и запел: «Это ничего, если я промажу». Шон хмыкнул. Нелл взорвалась смехом. Затем она растасовала карты и раздала их.

— Сейчас я все отыграю, — объявила она. — Каждое пенни, что ты украл у нас. Еще раз — сколько это?

— Хм… — Шон кашлянули пробормотал: — Что-то вроде… ста пятидесяти девяти миллионов.

— Так вот, я получу обратно все до последнего пенни.

Нелл стала блефовать с самого начала. Тара показала один туз, и еще один был у нее припрятан, некоторое время спустя она получила и третий туз. Но когда Нелл поставила на кон сорок долларов, она отступила. Нелл загребла все. Она бросила на Тару острый критический взгляд. И тут Тара подумала: «Я что, смутилась? Уж слишком робко я играю. Она что, видит, как я напугана? Если я дальше буду так нерешительно играть, она догадается — что-то не в порядке».

— Леди, — сказал Шон, — вы не против, если я ненадолго включусь в игру?

— Отнюдь, — ответила Нелл. — Я готова обобрать вас. До последнего пенни. — Она хлопнула по столу. — Ваш ход.

Вступив в игру, он начал разговаривать, называя карты по мере того, как они появлялись.

— Валет. Наверно, стрит. Пара восьмерок. О, глядите. Три туза появились. Мой флеш налицо…

Он бросил еще пять долларов. Нелл и Тара замялись, а он расхохотался и лихо начал следующую раздачу. На этот раз Нелл перехватила инициативу и прижала его. Но он не отступил и продолжал играть столь же агрессивно. Тара видела и понимала, что он делает. Когда она обрела равновесие, он отвел Нелл от возможности догадаться, что происходит, — как птица отводит хищника от своего гнезда. Он продолжал жестикулировать и дурачиться:

— Кто-нибудь заметил, как я показал пару королей? У меня хороший отряд! Неужто вы слышите стук копыт?

На этот раз он потерял двадцатку.

Нелл начала следующий кон. Шон пожаловался:

— Дай мне толковые карты, ладно? И не жульничай. Прошу прощения за мой французский.

Нелл, которая уже пропустила третью порцию мадеры, сказала:

— Ты получаешь то, что заслуживаешь! Тебе достались три пики!

Оба они расхохотались, ловя друг друга. Тара приложила старания, чтобы смеяться вместе с ними, что оказалось несколько легче по мере убывания мадеры. Она стала понемногу расслабляться.

Шон наклонился было к ней, стараясь заглянуть в ее карты. Она фыркнула:

— Ты жулик! — и это вышло довольно игриво. Затем она заметила, что Нелл внимательно наблюдает за ней и Шоном. Проверяет их «химию».

Хотя между ними мог завязываться и роман.

Тара поняла, что это прекрасное прикрытие. Если она будет мила с Шоном, это все объяснит. Ее нервное напряжение, ее вымученный смех, осторожность решений. Она делала вид, что полна сладкого возбуждения. И при следующей раздаче, когда Шон был готов делать ставку, Тара коснулась рукой его ладони на столе, предупредила: «Держи себя в руках, ковбой» — и сделала вид, что извиняется за это прикосновение, — и Нелл все это уловила. Тара приподняла ставку. Она поставила тридцать долларов, что было явным перебором, и Шон вскричал:

— Ну ты даешь!

Она едва не уткнулась в него лицом и сказала:

— У меня есть армия скорпионов.

И затем она еще подняла ставку — сто долларов.

Шон сломался. Нелл откровенно веселилась.

Шон предложил тост за Тару.

И они выпили до дна.


РОМЕО припарковался на Эгмонт-стрит у дома Нелл. Сиденье было так откинуто назад, что приборная панель основательно закрывала ему обзор, но кухню он видел достаточно хорошо. Сидя там, троица веселилась. Играли в карты, пили вино и хохотали, запрокидывая головы. А он тем временем сидел в «соколе», тихо поджариваясь. Два часа неподвижно, только отмахиваясь от мух и стирая пот с лица. По телефону не поступало никакого сигнала тревоги. Время провериться. Он нажал номер 7 и увидел, как Шон извинился, вышел на веранду и поднес к уху телефон.

— Я наблюдаю за вами, — сказал Ромео.

Даже отсюда, издалека, было видно, какое раздражение он вызвал у Шона. Тот обвел взглядом улицу, увидел машину и прошипел:

— Что ты, мать твою, делаешь здесь? Ты слишком близко ко мне, и это опасно! Почему ты не патрулируешь?

— Не могу.

— Почему?

— От запаха этого города меня тошнит.

— Какого запаха?

— Они говорят, что это пульпа с мельницы. Но для меня это трупный запах. Я думаю, что все эти уродливые домишки набиты трупами. И если в них нет трупов, то почему улицы так пустынны? Почему в Брунсвике столько вони?

— Для меня лично здесь пахнет нормально.

— Может, ты слишком надрался, чтобы чувствовать запахи.

— Я не пьян.

— Вот дерьмо, — ругнулся Ромео. — Я же наблюдал за тобой. Ты что, хочешь соблазнить ее? Во всяком случае так это выглядит. Все эти возлияния, шуточки и флирт.

— Ну как же, мудак. Я стараюсь усыпить их бдительность.

— Хорошая идея. Ты же обаяшка. А я буду упырем.

Ромео не знал, что с ним делается, откуда все это пошло — может, из-за недостатка сна. Но Шон бросил на него обеспокоенный взгляд. Между ними было сорок ярдов, но все равно казалось, что они в упор смотрят друг на друга. Наконец Шон мягко сказал:

— О'кей. Я понял тебя. Слушай, я знаю, как это тяжело. То, что ты делаешь, это одинокая гребаная охота, и я просто восхищен, как здорово ты с ней справляешься. Но ты должен знать — я с тобой. Понимаешь? Я с тобой каждую секунду. Все, что нам нужно, — разобраться с этим делом; потом мы положим деньги в банк и отвалим, и все остальное будет чистой игрой, понял? Ты знаешь, чего я хочу? Я хочу уехать на Тринидад, как мы собирались, и, когда окажемся там, я открою больницу для бедных. Хорошо? Или сиротский приют, или что-то в этом роде. Мне этого хочется. Просто нести с собой эту долбаную любовь, где бы мы ни оказались. И пить ром «Куба либре», и иметь большой плавательный бассейн, и трахать симпатичных медсестричек, но одно я тебе обещаю — никогда не забуду ту храбрость, что ты проявил на этой неделе. Ты понимаешь?

— Догадываюсь.

— Я сказал тебе, что ты мне нужен, и ты оказался здесь. И все, что произошло потом, обязано только твоей храбрости. И я не забуду этого. Ты слышишь меня?

— Ага.

— Теперь ты в порядке?

— Ну да.

— Конец уже близок.

Когда он вернулся в дом, Ромео описал по городу еще один круг против часовой стрелки. По 17-й до Клио. Затем выехал на Белл-Пойнт, к Шелби и Мириам. Затем на запад по Чапел-Кроссинг до Алтамы-авеню, к Ванессе и Герберту…

«Может, Шон и прав, — подумал Ромео. — Может, у нас в самом деле все отлично».

«Я сказал тебе, что ты мне нужен, и ты оказался здесь».

В пятом классе, в Огайо, Ромео услышал, что ребята собираются под Вандермаркским мостом. Каждый из них швейцарским военным ножом вырезал себе на груди букву П. Они втерли порох в кровоточащие раны, чтобы эти отметки никогда не поблекли. Никто не знал, что означает это П. Он не был знаком ни с кем из этих ребят. Он просто знал, что хочет вступить в этот клуб.

Все школьные годы он был одержим этой мыслью. И в классе, и дома, сидя у телевизора, лежа в постели. «Я войду в этот клуб, и моя никчемная жизнь обретет высокий смысл. Я буду П. Что бы это ни значило. У меня будет эта отметка. У меня будут кровные братья, которые умрут за меня, а я буду счастлив умереть за них. Господи!»

Как-то днем он шел по Харди-стрит, направляясь домой из школы, и увидел лидера этого клуба, который в одиночестве шел ему навстречу. Ромео собрался с силами и храбро остановил его:

— Шон?

Тот посмотрел на него:

— Ну? — Он не имел представления, кто такой Ромео. — Что?

Эта встреча состоялась перед магазином Венди (в то время он располагался на углу улиц Харди и Пайн). Стоял октябрь, и ветер гонял желтые и коричневые листья.

«Скажи это», — подумал Ромео. Но не смог.

— Ничего.

Шон двинулся дальше.

— Подожди. Я хочу вступить… Могу я вступить в ваш клуб?

Шон повернулся:

— Что за клуб? Кто ты такой?

— В ваш клуб. Я пригожусь.

— Нет никакого клуба, — отрезал Шон. И добавил: — А если бы даже и был такой клуб, зачем ты нам нужен?

Ромео не нашел что ответить. В его голове не было ничего, кроме мольбы — только бы не расплакаться, пока Шон Макбрайд смотрит на него. Все остальное улетело вместе с хороводом листьев.

И Шон ушел.

Но через неделю или около того, когда Ромео возвращался из школы по Адамс-стрит, он увидел, что Шон Макбрайд ждет его.

— Скажи мне вот что. Допустим, был бы такой клуб. Что ты готов сделать, чтобы войти в него?

— Все, что угодно.

— Все, что угодно? Но почему? Откуда такое желание вступить в этот клуб?

— Не знаю, — признался Ромео.

— Вот оно как, мать твою, — сказал он. И ушел.

Но на следующий день, когда Ромео поднимался по Адамс-стрит, его ждал Шон в компании других ребят. Они подозвали Ромео. Он был испуган, но подошел:

— Идем с нами, — сказали они.

Они отвели его вниз, под Вандермаркский мост. На посвящение.

Обряд посвящения был таков. Ты должен был оставить свое дерьмо на куске картона и затем размазать его по лицу, как военную раскраску. Затем прыгнуть в реку и оставаться под водой не менее тридцати секунд. И тогда можешь считать себя членом клуба.

Ромео все это выполнил. Он размазал по лицу свой кал, прыгнул в ледяную воду, провел в ней не менее полуминуты и вынырнул, задыхаясь. Из ребят никого не было на месте. Его одежду они кинули в воду. Он подплыл к ней, преодолев течение, вытащил ее на берег, выкрутил и натянул на себя. Он замерз и тяжело дышал. Но он догадывался, что ребята прячутся где-то поблизости, подглядывая за ним и, взбираясь на мост, сдерживал слезы.

На следующий день в школе никто не называл его: «Эй, ты, как тебя там». Вместо этого все называли его «Морда в дерьме». Впрочем, Шон никогда не называл его так — он вообще не замечал его присутствия.

Следующие несколько месяцев Ромео обдумывал, как бы покончить с собой.

Но он никогда не плакал на людях, никогда не жаловался, ни на кого не настучал и терпел свое прозвище, пока в один декабрьский день к нему не пришел Шон.

В комнату Ромео вошла мать и сказала:

— Тут к тебе пришел приятель, — и он появился на пороге. Словно ударила молния и осталась на месте, потрескивая и искрясь.

Мама стала хлопотать вокруг Шона, предлагая пирожные и лимонад, а Ромео сидел, оцепенев. Но наконец она ушла, и Шон сказал ему:

— Слушай, мне очень жаль, что там, под мостом, я вел себя как последняя жопа. Все то дерьмо, что мы сделали, — это была не моя идея.

Ромео пожал плечами:

— Все хорошо.

— Ты проявил себя отличным солдатом.

Ромео постарался не выдать никаких эмоций.

— Мне нужна твоя помощь, — тогда сказал Шон. — Ты поможешь мне?

Дело было в том, что в клубе произошел некоего рода дворцовый переворот. Шон был смещен со своего поста лидера. Ромео пообещал помочь всем, чем только может. Он составил компанию Шону в Холлоу-парк, и они больше часа сидели в кустах форзиции, дожидаясь появления лидера мятежников. Когда тот наконец появился, они напали на него из засады. Сначала Шон пошел поговорить с ним, и, пока он вел разговор, Ромео подошел незамеченным, прыгнул на него и стал месить кулаками. Парень был куда крупнее его, но Ромео дрался, как раненый барсук. Шон схватил противника и держал его, а Ромео был просто вне себя от ярости. Он лягал его ногами, выкрикивал проклятия и махал кулаками, как ветряная мельница, — пока парень наконец не заплакал, обливаясь кровью, и не попросил прощения, но Ромео не мог остановиться, пока Шон не оттащил его.

— Иисусе, Ромео, — сказал он. — Да ты прямо с ума сошел, мать твою! Ты меня пугаешь. — Затем он сказал тому парню, у которого теперь вся рожа была в дерьме: — Вставай на колени и проси у меня прощения, а то этот Ромео убьет тебя тут же на месте.

Тот сделал что ему было сказано. Так был положен конец перевороту. Шон вновь обрел свою власть. И компания вернулась под его руку.

А Ромео — в знак признания его ценной службы — получил полноправное членство. На этот раз обряд посвящения был самым настоящим. В присутствии всех членов — включая и покрытую синяками жертву — он вырезал на груди букву П. Тайное название клуба было «Преданные», как объяснили ему, напомнив, что он будет убит, если когда-нибудь проболтается. После появления буквы грудь Ромео была обагрена кровью, и ему пришлось втирать порох в рану, отчего жгло, точно прижали раскаленным железом, и боль была просто невыносимой — но отныне и навеки это был лучший час в его жизни.


ПЭТСИ больше не могла терпеть. Напряжение достигло предела. По телевизору шла передача «Настоящие домохозяйки округа Канти», но они так верещали, что Пэтси не улавливала смысла их диалогов. Ее дочери по-прежнему нет дома. Она где-то с этим злодеем. Муж сидит за маленьким столиком в углу их комнаты и читает Писание, настолько углубившись в него, что со лба на страницы Библии падают капли пота. Они вызывали у нее отвращение. Джейс тем временем убивал троллей на своем компьютере, из которого раздавались постоянные вопли. Не в состоянии больше пребывать в этой компании ни секунды, она встала и, закрыв двери, поднялась в свою спальню, где легла в постель, прихватив с собой ноутбук.

Какое-то время она пыталась играть в тетрис по Интернету. Но у нее ничего не получалось.

Темнота сгущалась. Надвигалась гроза. Под ветром шелестели листья орешника. «Куда делась Тара? Почему она еще не вернулась? Моя девочка. О, это исчадие ада!

Если бы только я могла избавиться от этих мыслей».

Она вернулась в Гугл и в поисковой графе напечатала: «Вилла в Малибу».

Она понимала, что этого не стоит делать. «Нашим жизням угрожает опасность — не только мне с Митчем и детям, но и моему брату Шелби, и моей свекрови. И кто знает, кого из моих друзей эти чудовища собираются уничтожить? А Тара сейчас где-то с ними! Что со мной делается, если я в такое время способна думать о каких-то житейских делах?

Но это всего лишь чтобы отвлечься. Чтобы помочь мне справиться с ужасом. Чтобы я думала о хороших временах, которые обязательно придут. Когда все это кончится. И мы получим свою награду. Ведь не помешает лелеять хоть какую-то надежду на будущее, не так ли? Мечтать о чем-то, что не имеет отношения к мукам и ужасу?»

Она углубилась в перечень предложений.

Но то, что она нашла, поразило ее. Все было просто невероятно дорого.

Например, был прекрасный пятикомнатный коттедж с гаражом на две машины и «пляж на расстоянии всего нескольких шагов». Модерн, высокие потолки, много стекла. Но цена была 18 миллионов.

«Восемнадцать миллионов? Я думаю, рынок готов рухнуть.

Восемнадцать миллионов за коттедж, который даже не на пляже? Восемнадцать миллионов — и вам еще надо добираться до пляжа? С Вупи, Барбарой и Стингом. Они будут удивленно смотреть на тебя и толстого мужа, который будет брести в своих пурпурных шлепанцах, а ты даже не сможешь любоваться океаном, потому что придется следить за собачьими отходами, а Вупи поднимет дикий лай при виде вонючих морских созданий, которые ползают по песку. Гав!

Какой смысл в приобретении такого дома?

Впрочем, тут есть собственность прямо на пляже. Как раз над полосой прибоя, и в доме четыре спальни, что, по крайней мере, на одну больше, чем у нас сейчас, так что все отлично, — мы сможем разместить гостей. Великолепно. Кроме того, дом построен каким-то архитектором-выдумщиком, и в этом что-то есть. Но все же он выглядит пристройкой с односкатной крышей. Словно величественная собачья будка. Только посмотрите на нее. С обеих сторон приткнулись соседи, и запрашиваемая цена составляет 28 500 000 долларов.

Двадцать восемь с половиной миллионов? Это что, шутка? За четырехспальную собачью будку? Или здесь так разыгрывают?

Тут есть еще пустой участок в два акра, прямо за которым тянется Тихоокеанское прибрежное шоссе, — а что это за здание по ту сторону магистрали? Смахивает на магазин подержанной мебели.

За все это просят всего двадцать миллионов. Зато мы сможем построить дом, который хотим».

Она начала думать, что у нее нет всех денег в мире.

Ей бы хотелось никогда не попадать сюда. На нее навалился мрак, такого уныния она еще не знала. Она задумалась: так что же у нее есть? На самом деле?

«Если начать с того, что отнять от всей суммы ежегодную ренту, то так называемые 318 миллионов джекпота можно считать сущей чепухой. Затем вычесть налоги, вычесть 50 процентов Шона, и, значит, остается меньше, чем 55 000 000.

И я еще собираюсь потратить больше половины на эту идиотскую собачью будку?

Конечно, я не должна жить в Малибу. Не будет большой трагедией, если я не окажусь в Малибу, верно? Если я не против жить в каком-то другом месте, в отдалении от пляжа, на холмах, держу пари, что за двадцать миллионов смогу найти себе что-то в самом деле шикарное.

И если я не против иметь в соседях зубного врача и налогового инспектора. Вместо Мела и Голди и Мэтью Макконнехи.

Значит, все прекрасно. Я буду жить в каком-нибудь захолустье. По крайней мере, у меня будет потрясающий дом.

Но не забывай, где бы ты ни оказалась, придется заново ремонтировать дом и обставлять его мебелью. Это обойдется еще, как минимум, в пять миллионов. У меня останется, может быть, миллионов тридцать. Проценты с них принесут… два миллиона в год? После уплаты налогов останется полтора миллиона? Или еще меньше? И это все, что мне останется на жизнь, если не залезать в основной капитал, и я буду чувствовать, как мне нелегко. Потому что нужна еще и экономка, и шеф-повар, и горничная, и садовник, и служанки, не так ли? По крайней мере, миллион в год — и еще охрана? Добавить еще пару сот тысяч. Я не собираюсь обзаводиться самой шикарной яхтой в мире, но если захочу познакомиться с океаном и все такое, то судно мне обойдется, самое малое, в полмиллиона долларов, и бог знает, во сколько обойдется ее команда. И портниха будет недешевая. А частные школы и членство в клубах тоже будет недешево. А ведь пока я еще ни одного пенни не потратила на еду. Я не собираюсь покупать эти проклятые сандвичи с арахисовым маслом и мармеладом, но и разоряться не хочу. Так что же придется есть моей семье? То, что остается от прислуги? Потому что это будет все, что мы сможем себе позволить. То есть, наверно, мы сможем очищать тарелки после прислуги, если проголодаемся, потому что эти подонки обкрадывают нас, и из-за этих проклятых засранцев мы не сможем позволить себе полноценный обед».

Она встала, спустилась в холл и скользнула на кухню, чтобы налить себе джин с тоником. Джина — немного, потому что слишком рано для выпивки.

«Но я могу позволить себе пару лишних капель, потому что мне невероятно тоскливо. Какое-то время я в самом деле была по-настоящему богатой. Целый день. До того, как эти ублюдки вторглись в нашу жизнь. Если бы не они, у меня было бы вдвое больше денег: я бы имела сто десять миллионов и могла бы себе позволить как следует размахнуться. Скажем, на сорок миллионов. Расположиться в прекрасном курортном месте, где по соседству жила бы Нэнси Рейган, и мы приглашали бы ее на чай, и нас обслуживал бы стюард, имеющий дело с серебряным сервизом, так что Нэнси не было бы стыдно за нас и она удобно чувствовала бы себя. И я могла бы пожертвовать несколько долларов одному из ее нищих, чтобы она улыбнулась.

— О, дорогая, я чуть не забыла. Немного для бедных заключенных.

— Ах, — скажет Нэнси, — как бы я хотела, чтобы Ронни тоже был здесь.

Затем я обниму ее — конечно, очень осторожно, потому что все видят, какая она костистая. Я могла бы бывать на скачках Кентукки-Дерби и, может, на небольшом самолетике добиралась до Лексингтона, ничего особенного, просто небольшой реактивный самолет с пилотом на почасовой оплате…

И вчера я могла бы себе все это позволить.

Вчерашний день — вот это и было моей жизнью. До того как этот сукин сын похитил все наши мечты! Ты ублюдок, Бог проклянет тебя — и гореть тебе в аду! Тебе и твоему тощему отвратному приятелю, вам обоим! Гореть вам! Только подожди, пока ты покинешь Брунсвик и попробуешь пустить в ход то, что ты забрал от нас. ФБР сядет тебе на хвост, как рой шершней. Куда ты скроешься? Они выследят тебя, они найдут тебя и наделают в тебе столько дырок, что даже вашим матерям не будет нужно то, что от вас останется, а я выкуплю из морга ваши останки и закопаю их в землю вместе с крысиным ядом, вы сукины дети — а ваши гребаные сморщенные члены сохраню в моем ящичке для драгоценностей, как память».


РОМЕО почувствовал себя немного лучше. Он даже решил, что может двинуться вниз, так что поехал через «Бургер-Кинг» к Алтаме. Но когда он взглянул на большие сияющее меню, то осознал, ему не настолько лучше. В данный момент ему было бы не под силу съесть хоть одно блюдо. Так что он двинулся дальше. Он проехал мимо окна, через которое можно было получить заказ, и девушка за стойкой мрачно посмотрела на него, словно он был преступником, который проезжает мимо «Бургер-Кинга», ничего не купив.

Он направился к дому Ванессы и Генри.

Ванесса была племянницей Нелл, художницей, которая рисовала пастелью морские пейзажи, — это Ромео узнал из ее странички в Интернете, где было и ее изображение в какой-то фантастической южноамериканской рубашке. Ее муж Генри был веселый и добродушный черный парень. Он работал в округе Глин — занимался с трудными подростками. Ромео остановился напротив их маленького дома на Пойнсетта-Сёркл и стал ждать. Наконец Генри вышел, облаченный в полосатый пиджак из жатой ткани, и сел в машину. Он явно был в хорошем настроении.

Ромео подумал: «Моя работа — убить его. Будут ли какие-то неприятности со стороны Ботрайтов? Я должен ликвидировать тебя и твою жену. Обоих. Без секунды раздумий, без сожаления.

Но как мне все это организовать?

Я подойду и постучу в дверь кухни. Ванесса ответит. Я скажу, что проверяю телефонную сеть. Она охотно поверит мне, откроет дверь, а я тут же вскину пистолет и выстрелю ей в лицо. Так? Хотя она, наверно, не умрет сразу же, а заорет; кровь будет хлестать из головы. Хотя нет. Не думаю. Сомневаюсь, что смогу это сделать. Может, когда придет время… Может, тогда я увижу все в другом свете. Многие мужчины боятся в ожидании боя, но когда приходит время, они делают все, что от них требуется.

Но забывать не надо — я должен убить и мужа тоже. Когда он войдет на кухню, то остановится потрясенный, видя свою несчастную умирающую жену. И я должен выстрелить в него тоже. Может, сначала стоит отвести их обоих в какую-то другую комнату. Где потемнее. Скажем, на чердак. Или в подвал. Но зачем? Чего ради утруждаться. Ну, там более приватная обстановка, чем на кухне. Но это же ничего не дает, верно? Совершенно не важно, в какой комнате я убью их обоих. Так ведь? Как-то трудно размышлять на эту тему».

Он поехал обратно в город. По дуге проехал мимо дома Нелл и Альфреда, вернулся на Глочестер-стрит и взял вправо. Ограничение скорости было 25 миль в час. Он не превышал ее. Ему хотелось ехать еще медленнее; он предпочел бы скорость велосипеда или молочного фургона. Но таким образом он привлекал бы слишком много внимания. Так что он держался строго в пределах лимита, и мрачные кварталы города неторопливо открывались по обе стороны от него. Он пересек Ли-стрит и увидел магазин, который предлагал древние карты, огнестрельное оружие, мечи. Он подъехал к нему.

«Хладнокровный убийца, слуга тьмы — меня должны притягивать такие места».

Лицо владельца магазина напоминало мятую спутниковую тарелку, которая только что получила сигнал. Он позволил Ромео в одиночку бродить среди выкладки товаров, рассматривать лезвия мечей и ряды тусклых старинных пуль. Хозяин изо всех сил старался вызвать у него интерес. Наконец нашелся предмет, который привлек внимание Ромео: сломанная кавалерийская сабля на стене. Она ему понравилась именно тем, что была сломана. Он рассмотрел ее издалека, а владелец вынырнул из своих глубин космоса и сказал:

— Революционная война. Французское изделие из золингеновской стали, но с клеймом американского двойного орла. Я предполагаю, что сломать ее мог Лафайет или кто-то из его людей. Хотите посмотреть поближе?

— Будьте любезны.

Владелец снял ее со стены и вручил ему.

— Сколько?

— Ну, не будь она сломана, десять тысяч. Но в таком виде три тысячи восемьсот. Цена включает и ножны.

Ромео прикинул, не проще ли будет совершить убийство с ее помощью, а не из 22-го калибра? Вот было бы классно. Прикосновение полированной стали придавало ему уверенность. Кроме того, в момент удара он не будет стоять в отдалении, что потребует от него мужества. Так почему бы и нет? Если только он не потратил все деньги с карточки.

С карточкой все было в порядке. Ромео отнес саблю в машину и устроил ее в багажнике, обернув газетами и рубашкой.

Затем он снова двинулся в путь. Но в этот раз вонь была настолько невыносимой и стойкой, что он понял: ее источник где-то здесь. В машине. Не в городе, не в воздухе, а именно в этой машине. В том антикварном магазине не было никакого гнусного запаха. «Должно быть, он идет из машины… или он у меня в мозгу».

Ромео пересек 17-ю трассу и завернул на небольшую площадку в зарослях. На ней больше никого не было, только он один. Он вылез и обошел машину. Прошелся по дощатой дорожке, уходящей в заросли. Она кончалась на берегу ручья. Он постоял, глядя на чаек. В лицо ему дул легкий теплый ветерок. Он сделал глубокий вдох.

Нет, тут ничем не воняло. Пахло солоноватым илом, и все.

Он вернулся к «соколу», и густая вонь снова обволокла его. Он открыл дверцу и порылся под сиденьем. Старые кофейные чашки, квитанции дорожных сборов. Карта «Цинциннати, включая юго-западное Огайо», которой минул год. Но ничего, что могло бы быть источником такой вони.

Он присел на корточки. В этой загадке надо разобраться.

Затем, встав, он медленно обошел машину, принюхиваясь на ходу. Пригнувшись, он снова втянул воздух. Лег на землю. Теперь он был прикрыт от палящего солнца бампером, но асфальт был горячим, как плита.

Извиваясь, он залез под шасси и посмотрел вверх.

Прямо над ним, глядя на него, торчало какое-то животное. Понять, что это за порода, было невозможно. Оно почти разложилось, и глаза едва не вываливались из орбит, сохранив выражение испуга, которое застыло в них две ночи назад, когда внезапно появился яркий свет фар. Сухие лапки оно держало перед мордочкой, и они напоминали сломанные спички. «О Иисусе, а Шон был уверен, что все в порядке. Шон сказал, что животному повезло. Но ты все время ехал вместе со мной. Как мой спутник. Или это я был твоим спутником? И кто знает, как ты ухитрился застрять там? Наверно, подпрыгнул в неподходящий момент, обо что-то ударился и, скорее всего, какое-то время еще жил, не так ли? И наверно, ты висел, застрявший, здесь всю дорогу, весь путь до Джорджии, глядя, как под тобой бежит шоссе, как мелькают белые линии, и понимал, что к тебе никто не проявит жалости в этом жутком родео так далеко от дома».

Ромео попытался заглянуть в глаза животного, но едва не задохнулся от удушливого запаха. На трупе уже размножались личинки. С него достаточно. Он выполз из-под машины и остался лежать на солнце, переводя дыхание.

Он добрался до автомойки самообслуживания и пустил в ход длинный шланг с мыльной струей, чтобы убрать из-под машины это существо. Тушка мягко шлепнулась на асфальт. Один бок животного был вмят, но остался гладким — может, его прижало к колесу? Ромео засунул его в черный пластиковый мешок для мусора и плотно завязал. Он использовал насос, чтобы смыть останки, а потом, поскольку все равно оказался тут, решил основательно почистить машину — тщательно и внимательно, снаружи и внутри. С мылом, горячим воском, а затем пропылесосить. Когда он закончил свои труды, машина по-прежнему выглядела как подержанный шкаф на колесах — но как она теперь сияла!

Добравшись до магазина инструментов, он купил складную лопату и отъехал в сторону от своей патрульной трассы в поисках подходящего места, чтобы захоронить эту бедную душу. Ему хотелось, чтобы оттуда открывался вид на траву и деревья, на звезды и луну. Верно ведь? «И раз уж удар молнии убил тебя, позволь мне найти для тебя достойное место последнего упокоения, где я могу похоронить тебя, а потом встать на колено и попросить прощения за то, что обрек тебя на такую гнусную судьбу. А когда я двинусь дальше, буду надеяться, что ты не станешь являться мне в ночных кошмарах, где и без того хватает всякого-разного».


БАРРИС наконец сдался. Он боролся с искушением весь день, но наконец перестал сопротивляться и проехал мимо бунгало Нелл — просто чтобы взглянуть на нее.

Он глянул через окно кухни, где она сидела, кормя своих котов. У нее был такой домашний вид, что ему пришло в голову — может, она вообще не покинет Брунсвик. Несмотря на эти неожиданные деньги. Действительно — ты думаешь о них, почему бы и ей не думать? Она провела тут всю жизнь. Она не собирается расставаться с одной почвой, в которой все ее корни, и отправляться, скажем, во Францию. Это ей не свойственно.

Эти размышления привели его к неожиданной и счастливой мысли. Может, джекпот пойдет ему на пользу. Может, он приведет Нелл в его объятия.

Потому что после того, как вокруг нее начнут крутиться жулики и авантюристы, может, она оценит единственного человека, который всегда будет заботиться о ней? Единственного человека, которому она сможет доверять. «И деньги, которые я заработаю или не заработаю, или мой чин в департаменте полиции, тугодум я или нет, лысый или нет — все это не будет иметь значения, так ведь?»

Если бы только Нелл прислушалась к голосу сердца.

От 17-й трассы он повернул на север, следуя вокруг города своим обычным путем против часовой стрелки. Солнечный свет стал меркнуть, он посмотрел вдаль и увидел, как к западу движется череда черных штормовых облаков. Их тень легла на болотистые заросли. Он прикинул, что стоит ожидать дождя. Он взял вправо к Риверсайд-Роуд, которая длинной полосой тянулась через заросли к кварталу зажиточных домов.

Там не стоит патрулировать слишком долго. В этом районе живет кое-кто из городских уполномоченных.

На травянистой обочине стояла коричневая «тойота-сокол». 1991 или 1992 года. Номер сообщал, что она из Огайо. Белый мужчина вытаскивал из багажника черный мешок для мусора.

Баррис подъехал сзади. Парень повернулся. Худощавый, темноволосый. В поведении чувствуется застенчивость. Но у него дружелюбное лицо.

Баррис сказал по радио:

— Я сорок третий, слышите меня?

Роуз, которая, наверно, как всегда, полировала ногти, пробормотала:

— Валяй.

— Проехал поворот на Риверсайд. Есть ли данные на «сокол» 1991 или 1992 года, из Огайо, номер JBX-681?

Парень стоял, глядя на него и держа мешок так, словно в нем была коробка для завтрака, — хороший мальчик, стоит и терпеливо ждет. Баррис сомневался, что данные о номере придут слишком скоро, так что он вылез из машины и подошел.

— Добрый день, сэр.

— Добрый день.

— Могу ли я спросить, что в этом мешке?

— Животное, которое я нашел.

— Живое?

— Я обнаружил его у себя в рулевом управлении. И хочу похоронить его.

— Сэр, могу ли я посмотреть ваши водительские права и страховой полис?

Мужчина вынул бумажник и протянул права. Странное у него имя. Баррис удивлялся ему, пока парень шарил в бардачке в поисках карточки страховки. Когда он вернулся, Баррис спросил:

— Сэр, как произносится ваша фамилия?

— 3-дер-ко.

— А имя — Ромео?

— Мама решила, что мне предстоит быть любовником.

Звучит как шутка, но Баррис не купился на нее.

— И в настоящее время вы живете в Пикуа, штат Огайо.

— Да.

— И что вас привело в Брунсвик?

— У меня отпуск.

Баррис отнес документы к себе в машину и снова позвонил Роуз, которая сообщила ему, что «сокол» зарегистрирован на имя Здерко. Он попросил ее проверить по информационной базе. Ответ — все чисто. Никаких задержаний. Все нормально. Он вернул документы Здерко и сказал:

— Сэр, могу ли я посмотреть на животное?

— Конечно. Но может случиться, что, когда я открою мешок… м-м-м… запах будет ошеломительный. О'кей? Я предупредил вас.

— Я постараюсь быть готовым.

— Ну тогда ладно.

Здерко развязал мешок.

Посмотрев в него, Баррис увидел мешанину костей, меха и хрящей. Запах ударил его в лицо и выжал слезы из глаз.

— Ух ты!

— Я предупреждал.

— Да, тут уж все ясно. Можете завязать мешок.

Здерко затянул узел.

— Как давно животное мертво?

— Примерно сорок восемь часов. Что сегодня, пятница? Ну так вот, в среду вечером я ехал вроде как через Северную Каролину. Я стукнул его, и, должно быть, он подпрыгнул и как-то попал в рулевое управление, но до недавнего времени я об этом даже не догадывался.

— Понимаю.

— Видите ли, я почувствовал запах. Господи, подумал я, как быстро это все случилось.

— Сэр?

— Я хочу сказать, как быстро это существо сгнило.

— Да, сэр.

— Но я понятия не имел, что это за запах, пока не посмотрел.

— Понимаю. Значит, вы собираетесь похоронить его?

— Ага.

— Где?

— Ну… я не знаю. Наверно, где-то здесь.

— Неплохая идея.

— Это незаконно?

— Пока не получите разрешения от владельца.

— А кто владелец?

— «Геркулес инкорпорейтед». Видели большой химический завод ниже по дороге?

— Ага. Так что мне делать с этой штукой?

— Н-н-ну…

Это был хороший вопрос.

Здерко продолжал настаивать:

— То есть я могу кинуть его в мусор, да?

— Ага.

— Но это же противозаконно — относиться к трупу без всякого достоинства.

Баррис задумался.

— Сэр, я не говорил, что вы можете забыть о достоинстве. Можете уделить ему столько уважения, сколько считаете нужным, что будет весьма достойно, но вы не имеете права переходить эту границу, потому что эта земля принадлежит «Геркулес инкорпорейтед».

Упало несколько тяжелых капель, говоря о приближении шторма.

— Я не могу позволить себе купить участок на кладбище, — сказал Здерко.

— Понимаю.

— Просто я считаю, что с этим животным надо поступить по справедливости.

— Согласен.

— Моими стараниями он проделал весь путь от дома до этих мест, где совершенно чужой, а сейчас я брошу его в кучу мусора. Вы понимаете?

И тут Баррис удивился сам себе.

— Сэр, — сказал он, — вы видите вон тот прутик с желтой ленточкой? Видите его? Все, что за ним, принадлежит городу Брунсвику. Я не хочу сказать, что тут вам позволено хоронить все, что угодно, предупреждаю только: что бы вы ни делали, не оставляйте после себя пластиковый мешок. — Он посмотрел в небо. — И вам лучше поторопиться. Вы слышите меня?

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр.

— Хорошо.

Все это звучало так, словно Баррис дал понять: меня совершенно не волнует, что вы будете делать с этим мешком протухшего мяса — но лишь когда меня не будет поблизости.

Он вернулся к своей машине и, отъезжая, прекрасно чувствовал себя. Он был доволен, что не вступил в перебранку с этим незнакомцем. Боже Всевышний, он мог это сделать.


МИТЧ глубоко погрузился в строки псалмов. Он читал: «Глаза мои полны печали; они выцвели и постарели из-за моих врагов. Почему Ты отдалился от меня, о Господь? Почему во времена бед и тревог Ты скрываешь от меня Свой лик?»

Он слышал, как Пэтси всхлипывает на кухне, и подумал, что стоит пойти и утешить ее, но всхлипывания дали ему понять, что она пьяна и ничего не станет слушать, да и что он мог ей сказать? В их жизнь вторгся ад. В их жизни больше не будет покоя, а только горькие слова псалмов: «Пересчитай моих врагов; ибо их много; и они ненавидят меня со свирепой жестокостью».


«Мы должны противостоять им, — подумал он. — Прямо сейчас. Сейчас самое время позвонить в полицию. Неужели этот подонок так высокомерен, нахален и так верит в свою удачу, что думает, будто я стану сидеть здесь, пока он играет в покер с моей матерью и моей дочерью, украв половину моего состояния? О господи! Это так легко — схватить его. Всего один телефонный звонок. Так сделай его. Позвони этому старому копу Баррису Джонсу, который ходит в нашу церковь. Или, может, Баррис — не лучший вариант, потому что он медлителен и рассеян, но пригодится любой коп. Изложи всю историю. Скажи им, что Шона надо схватить сразу же после того, как он получит очередной проверочный звонок от так называемого Ромео. Если на машине Ромео номера Огайо, они легко его найдут. И если даже у них это не получится, мы соберем всю мою семью и друзей, чтобы они были под защитой 24 часа в сутки, — и что тогда сделает с нами Ромео? Этот нахальный подонок!

„О Господь мой, направь на них колесницу Твоего гнева, чтобы они согнулись, как жнитва под ветром. Как огонь пожирает лес, и чтобы они сгорели в языках огня. Преследуй их Своим гневом, и пусть они боятся Твоей бури“.

Все равно из их угроз ничего не получится. Все это блеф. Дело в том, что два хитрожопых пройдохи решили, что нашли горшок с золотом, но они не профессионалы и не знают, во что впутались и какую игру им придется вести. И если я встану против них и если милостивый Господь поддержит меня, ветер удачи будет дуть мне в спину.

„И пусть они летят как полова под ветром, и пусть ангел Господень гонит их. Да будет их путь темен и неверен, и пусть ангел Господа нашего преследует их“».

Он услышал звук подъехавшей машины. Вошли Шон и Тара. Оба были пьяны.

— Мы взяли такси, — объявил Шон. — Ни один из нас не был в состоянии править. Господи, да я еле разговариваю. Митч, твоя мать просто ободрала нас. Не так ли, Тара?

— Она ободрала тебя, — сказала Тара, и Митчу показалось, что он уловил игривость в ее тоне. «О боже. Моя дочь флиртует с этим подонком?»

«Сломай им зубы, о Господи, в их ртах; вырви клыки у этих молодых львов, о Господи».

Тара направилась на кухню к матери.

Шон подошел к столу.

— Ну, как у тебя здесь, Митч?

— Ничего.

Шон посмотрел из-за плеча:

— Читаешь Писание?

— Угу.

— Я поражен. Слушай, они звонили? Уже назначили пресс-конференцию?

— Да, на завтра. В одиннадцать часов.

— Господи. Великолепно. Вот это будет сенсация.

Этот подонок продолжал стоять за спиной.

Тара вернулась из кухни.

— Мама хочет знать, вы хотите красное или белое вино к ужину?

Шон рассмеялся:

— Скажи своей матери, что ей не удастся меня напоить. Это классическая ошибка примитивных жуликов.

— Похоже, одну из них вы уже сделали.

— Ну, если уж лошадь вышла на прогулку… Я возьму красное. — Он обратился к Митчу: — Я говорил тебе, что твоя мамаша догола обчистила нас?

Митч кивнул.

— Это Библия короля Джеймса? Ты предпочитаешь именно ее?

— Пожалуй.

— И как идет?

— Не знаю. Просто я всегда ею пользуюсь.

— Понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал Шон. — Я тоже больше всего люблю приметы давних дней. Вся красота в старине.

«Обрушь на них Свой гнев! Уничтожь их, чтобы они исчезли!»


РОМЕО до того, как начался дождь, успел только разбросать несколько скорлупок от устриц. Частый плотный ливень загнал его обратно в «сокол». Он устроился на сиденье водителя как раз перед тем, как стихия разразилась во всю мощь. Молнии били со всех сторон. Он включил запись «Черви мудрости», аккорды заполнили кабину в то время, как гром грохотал снаружи. «Дворники» мотались как весла, и он плыл по 25-й дороге. Добравшись до стоянки у закусочной, он остался сидеть в машине. Сменил рубашку. Вынул бритву и побрился. Опустил окно, выставил сложенную горсточкой ладонь, ловя потоки дождя, и плеснул в лицо. Мыла не было, а единственным освещением служили вспышки молний, но, проверив качество бритья в зеркале заднего вида, он пришел к выводу, что все отлично.

Когда шторм немного стих, он рывком добрался до дверей закусочной. Взял суп из камбалы и жареные устрицы. Они оказались аппетитными. Покончив с едой, он подумал, что если Шон считает, что их замысел осуществится, то, наверно, так оно и есть. Он в самом деле провидец. Похоже, он просчитал эту семейку. Это верно, что продуманная смелость часто приносит удачу. Может, никого и не придется убивать.

Он пошел к торговому центру и купил рубашку для своей матери. Она хотела майку флоридской расцветки, но вряд ли ему удастся добраться до Флориды, так что он купил ту, на которой была надпись «Золотые острова Джорджии». На ней были пальмы, доллары в песке и пираты. Затем он перешел в «Магазин свечей» Хермана и купил подарок для Клода. Затем перебрался в «Музыку Камелота» и приобрел альбом группы «Гони быстро и закрой глаза» — только чтобы выяснить, какую музыку любит Клио. Но альбом оказался сладкозвучным сиропом. Он прослушал, пока совершал очередной объезд. Вынести его он мог с трудом, но исправно прослушал его, посещая одну за другой точки своего патрулирования.

«Я должен попытаться оценить это сладкое дерьмо.

Оно понравится Шону».

После дождя в воздухе стоял запах сырой земли. Освещение обрело слабый золотистый отблеск. На дороге лежала оброненная кем-то солома. Он решил добраться до мотеля «Черная борода» и проверить, не хотят ли те девушки-миссионерки выйти прогуляться. В «Острове Сен-Симон» он может взять им выпить.

«Может, я даже расщедрюсь на обед. Ведь я теперь богатый магнат». Размышляя о неожиданном жесте фортуны, он на обратном пути проехал мимо маленькой «миаты» Клио. Он увидел, что она сидит за рулем и последние отблески солнца играют у нее в волосах. Клио была самым красивым созданием, которое он когда-либо видел.


КЛИО по Норвич-стрит добралась до мастерской тату Шамбола, но у него был другой посетитель, так что Клио пришлось подождать в приемной. Она сидела, разглядывая бонги, трубки, кальяны, и думала о предательстве Тары. Клио оставила Таре три голосовых послания и два текста, но ответом было молчание. Тара сделала выбор. Она сказала ей — прощай. Она сделала выбор — бросила свою бывшую лучшую подругу. Иди себе и подыхай, можешь уползти в любой угол этого долбаного Вика и умереть там. Вот что сделала Тара.

Она просто наплевала на нее. Взяла и ушла. Со вчерашнего дня ее нет в твоей жизни. Ну и проваливай, сука. Причина, по которой она не звонила ей, проста — она ушла.

«Но в самом ли деле она бросила меня? Тара? Она не могла этого сделать. Это бред. Она просто занята. Ради бога. Она любит меня, а я должна просто проявить терпение и не вести себя как сумасшедшая идиотка…»

В мастерскую вошел странный парень. Появился Шамбол и сказал, что ему придется подождать. Парень сказал, что его это устраивает, и сел. У него были большие глаза, как у какого-то ночного животного. Он стал осматривать все вокруг. Только не Клио — он вообще не смотрел на нее. Наконец она услышала, как он втянул воздух сквозь зубы, точно приготовился произнести какую-то длинную фразу. И наконец он начал:

— Привет.

О господи! Ради бога, только бы этот идиот не попытался заговорить.

Он снова сказал «Привет». Радостно взвинчен. Не уделять ему ни капли внимания.

— Будете делать тату? — спросил он.

Такой вопрос мог задать только тупожопый осел.

— Я тоже хочу сделать какую-нибудь, — сказал он. — Какую вы мне посоветуете?

— Знаете что, я совершенно не в настроении беседовать.

— Ага. Хорошо.

Но десять секунд спустя он сказал:

— Я хочу сделать вот здесь. Прямо над лодыжкой. Чтобы там говорилось: «Что за беда!»

Потребовалось не больше секунды, чтобы до нее дошло. Что он сказал? Она повернулась:

— Вы никак сказали: «Что за беда!»

— Угу.

— Вы имели в виду песню?

— Ну да, — согласился он. — А вы ее знаете?

— «Гони быстро и закрой глаза»?

Он усмехнулся и процитировал:

— «Какие беды? Сколько стоит?»

Она ответила:

— «Есть что-то, чего я не потерял?»

Ромео засмеялся и сказал:

— Не могу поверить, что вы знаете нашу музыку!

— Нашу музыку?

— Я их менеджер.

— Вы менеджер группы «Гони быстро и закрой глаза»?

— Хотя Трак потом стал таким засранцем, что я просто не мог выдержать.

— Вы знали Трака?

Он пожал плечами:

— Ну, не настолько уж близко.

— Вы просто потрясающая личность. Я была на вашем концерте в Саванне!

— В самом деле?

— О, мать твою, конечно же! Пижон! Это было просто потрясающе!

— Спокойно, — сказал он.

Затем он взял журнал тату и стал просматривать его, прекратив всякое общение с ней. Клио забеспокоилась — не слишком ли бурно она выразила свою любовь к этой группе. Не напугала ли она его? Когда он сказал: «Спокойно», не было ли в его словах насмешки над ней? Этот парень был приятелем Трака Мартина, а она прошлась по его адресу! Какой идиоткой она себя показала!

Но внезапно он поднял взгляд от страниц и сказал:

— Вы знаете, откуда взялась эта строчка? «Что за беда?»

Клио покачала головой.

— Мы были в Талахасси и зашли в их так называемое кафе. Мы начали бросать стаканы, тарелки, ломать мебель, о господи, прибежала официантка, и она нам врезала. Словно бомба взорвалась! Вот тогда Трак и выдал: «Что за беда?»

Клио просияла:

— Вы там были?

— Можете поверить, бед мы там наделали достаточно.

— Да, — согласилась она. — Могу поверить.

Они посидели в молчании. Затем она спросила его:

— Как вас зовут?

— Ромео.

Она улыбнулась.

— Мама знала, — сказал он, — что мне предстоит быть любовником. — И он закатил глаза, давая понять, что он-то знает, насколько мама ошибалась.

Клио подумала, что никого в Брунсвике не могли бы назвать Ромео.

— Так теперь вы мне скажете? — спросил он.

— Что вам сказать?

— Какую вы выбрали татуировку?

— Ох, — сказала она. — Номер тридцать.

— Почему именно ее?

— Потому что лучшая подруга предала меня за тридцать сребреников.

Он снова уставился на нее. Но теперь она выдержала его взгляд. И позволила себе уставиться на него в ответ и увидела в его глазах сочувствие и понимание. «И что с того, если он увидит меня плачущей? Что с того, если я выдам мой позор и все мои тайны совершенно незнакомому человеку? Что с того? Я должна с кем-то поговорить».


РОМЕО выслушал историю Клио — как Тара, разбогатев, бросила ее и даже не ответила на телефонные звонки Клио и как Клио потеряла опору в жизни (хотя она никогда не стояла твердо на ногах), и ее горестная история просто разрывала ему душу. Он хотел как-то успокоить ее. Но тут подумал: «Я же тот самый, из-за кого она страдает. То, что Шон и я делают с Ботрайтами, и есть источник ее страданий, так что у меня просто не повернется язык успокаивать ее, это гнусно». Он решил ничего не говорить, а только слушать. И тут явился какой-то здоровый оболтус, байкер с бородой в косичках, без рубашки, с грудью вдоль и поперек расписанной татуировками, изображавшими жизнь Линирда Скайнирда. Выяснилось, что он знает Клио еще с того времени, когда она была официанткой в заведении «Барбекю „Южный дух“» на острове. Он стал рассказывать ей о неделе байков. Он никак не мог остановиться, повествуя о своих приключениях, а Ромео сидел и думал: «Почему бы тебе не заткнуться, неужели не видишь, в каком она состоянии?»

Наконец Клио поднялась и сказала:

— Мне надо идти. Да и вообще я не хочу делать эту татуировку. — Она с трудом сдерживалась, чтобы не заплакать. — Позвони мне, ладно? — сказала она Ромео, написала свой номер и пошла к машине.

Линирд Скайнирд спросил у него, какую татуировку он выбрал.

Ромео с трудом понял вопрос.

Резко встав, он последовал за Клио, но она уже уехала. У него был ее номер, и он мог тут же, не сходя с места, позвонить ей. Но тут же подумал — нет, не надо, это слишком быстро. Он может показаться назойливым.

«А ведь я и есть такой. Мой разговор с ней. Стоит ли так обращаться с семьей ее лучшей подруги? Нет».

Он сел в кабину «сокола», но не знал, куда ему отправляться. Возвращаться к патрулированию казалось ему невыносимым. Он поехал к мотелю «Черная борода», посмотреть, на месте ли девушки-миссионерки. Но старая грымза с глазами-бусинками сказала, что они уже выписались.

Какое-то время он просто ездил по округе. Затем решил заглянуть в бар «Дом плантатора» рядом с торговым центром. Но царившая там чистота заставила его почувствовать свое убожество. Убранство заведения напоминало зал ожидания аэропорта. Три больших плоских телеэкрана с приглушенным звуком. Посетители выглядели как пассажиры, ожидающие посадки, но, конечно, все они были местными. Когда один из них встал и, пошатываясь, пошел к выходу, другой сказал ему: «Пока, Ллойд. Осторожнее. До встречи». И затем все снова погрузились в свою дремоту.

Ромео поехал дальше. Он подумал, не посетить ли Винетту и старого Клода. Хотя ее грузовика не было рядом с трейлером. Может, она отвезла отца обратно в больницу? Но он заметил включенный телевизор, подошел к двери, постучал, и старик пригласил его:

— Заходи.

Ромео открыл двери. Клод лежал голый, как обглоданная косточка из супа.

— Моей дочери… нет… здесь.

— Ага. А где она?

Еле заметное пожатие плеч.

— Вы в порядке, Клод?

— Никогда не было… лучше.

Каждый из глаз Клода жил своей жизнью. Когда один перемещался, другой следовал за ним, но только после того, как первый утверждался на каком-то месте.

— Заходи, — сказал Клод. — Заходи. В чем дело? Еще раз — как тебя зовут?

— Ромео.

— Ах да. Как я мог… забыть? Я смотрю ТВ. Хочешь… пива?

Ромео взял себе банку пива из холодильника и сел рядом с кроватью на стул, явно похищенный из мотеля. Клод смотрел эпизод из «Новобрачных». Ромео вперился в экран вместе с ним и подумал, что это одна из лучших программ из всех, которые он видел. В эпизоде шла речь о покупке пылесоса. Ральф Крамден купил для своей жены Алисы старый подержанный пылесос, и, конечно, тот тут же сломался. Его приятель Нортон взялся починить пылесос. Он в самом деле починил его, но тот так неожиданно ожил, что Ральф чуть не прикусил язык. Ромео не помнил, когда так покатывался с хохота. История с языком была уморительно смешна, но самым забавным и самым печальным был тот стыд, который испытывал Ральф за то, что купил жене подержанный пылесос.

Клоду нравилось это шоу. Его смех напоминал тихое пыхтение.

Но порой его внимание уходило в сторону. И тогда он мрачно смотрел на фотографии жены на стене.

Когда пошла реклама, Ромео спросил:

— Не пора ли сменить емкость?

— О, не стоит… беспокоиться.

Никакого беспокойства это не доставило. Ромео ухаживал за своим отцом, когда старик умирал от рака тестикул. Чтобы поставить новую емкость с фентанилом, потребовалось не больше минуты. Затем они стали досматривать шоу. Шли выборы в Ложе енота. Ральф шел к победе, но ему не хватило одного голоса. Он был уверен, что его победе помешало предательство Нортона, но ошибался: Нортон все время хранил ему верность. Когда его преданность стала ясна Ральфу, ни Клод, ни Ромео больше не смеялись. Оба они с трудом сдерживали слезы. Верность. Верность другу, оказавшемуся в беде, — это великая вещь.

Сюжет закончился. Клод сказал, что он уже насмотрелся, и Ромео выключил телевизор.

И остался сидеть в молчании, слушая дыхание старика.

— Вы в самом деле умираете? — наконец спросил он.

— Так они мне сказали.

— Болит?

Он растянул губы в резиновой усмешке.

— Хотите пива?

— Я не могу… Глотать приятно… А ты… возьми другую.

— Воды?

— Что-то… вроде… влажное… в горло…

Ромео налил чашку и поднес ее к губам старика.

Тот смущенно высунул кончик языка. Ромео отвернулся, дождался, пока Клод кончит пить, затем сполоснул чашку и снова сел.

— Ты… не из Брунсвика, — сказал Клод. — Не так ли, сынок?

— Из Огайо.

— Могу я спросить? Почему ты здесь?

— Ох, да просто деловая сделка. Я со своим приятелем.

— Вот как.

— Строго говоря, это его сделка. Я с ним просто на случай необходимости. Понимаете? Хотите послушать историю? — спросил Ромео.

— Конечно, — кивнул Клод.

— Мы вместе учились в колледже. Я и мой приятель, понимаете? И мы классно работали с компьютерами. А еще мы были классными жуликами. И вот нам двоим дали работать с ПК в кабинете помощника директора, и мы выяснили, к каким грязным сетям он подключается — все об анальном сексе, о сексе с животными и тому подобное. А у этого парня дома было четверо детей. Но в школе он то и дело заглядывал на эти сайты. И мы начали шантажировать его. Это была идея Шона, а я просто следовал за ним.

Клод смотрел в потолок.

— Мы заставили его уплатить нам пятьсот долларов. Иисусе! Нам было по шестнадцать лет, и мы чувствовали себя миллионерами! Но была и проблема. Шон стал вязаться к этому типу. Ну вы понимаете, проявлять дружелюбие. Заставлял его приглашать нас к обеду, словно мы его несчастные студенты или что-то в этом роде. А Шон твердил: «Мы все это делаем для вашего же блага, мистер Джексон. Проводим с вами терапию». Словно он не догадывался, что этот тип возненавидит нас. И вот что на самом деле случилось: когда этому парню довелось узнать нас поближе, он увидел, что я довольно робок, после чего перестал нас опасаться. Как-то я вернулся домой с занятий, а там уже были мои родители, и эти свиньи ждали меня… Я сломался и все им рассказал.

— Свиньи?

— Копы. Как только я увидел их, тут же сломался. Я просто не мог им врать. Я предал своего лучшего друга. Это было ужасно. Худший день в моей жизни.

— И что? Отправился в тюрьму?

— Нет, потому что помощник директора, конечно, не захотел предавать дело огласке. Нас заставили вернуть деньги и дали условное наказание с испытательным сроком на три года, а приговор аннулировали. После этого я долго не видел Шона, вплоть до окончания колледжа. Я наткнулся на него в Кливленде, и у нас состоялся тяжелый разговор. Я снова все выложил — и вот мы здесь, по-прежнему держимся друг за друга, и нас обоих ведет по этой гребаной дороге. И остановиться невозможно. Я думаю, что Шону это просто не под силу. А кто я такой?

Клод слабо улыбнулся. Но было ясно, что он заснул. Ромео обернул одеялом плечи старика, погладил его по голове, как ребенка, и вышел. Он прислонился к капоту «сокола», продолжая слышать хриплое дыхание старика.

По размышлении он пришел к выводу, что не может слышать его дыхания. Старик был в двадцати футах от него, внутри трейлера с закрытой дверью. Ромео понял, что слышит шипение кондиционера. Да и другие звуки. Москитов, которые назойливо кружатся вокруг, треск цикад, голоса древесных лягушек. Из соседнего трейлера доносилась мелодия калипсо. Звуки наплывали волнами, и у него закружилась голова. Хотя с москитами можно было как-то справиться. Если махать руками перед лицом, они отступали. Остальные звуки даже не догадывались, что их слышит живой человек.

В нем оживало чувство тревоги. Подошло время проверочного звонка. Он откинул крышку телефона и нажал цифру 7.


ШОН послушал телефон, стоявший на столе.

— Предполагается, что состоится пресс-конференция, — пробормотал он. — Утром. В отеле «Херитейдж» в Глочестере, в этой грязной развалине. Ты знаешь, что я имею в виду! Рядом с Семнадцатой?

— Подожди, — перебил Ромео. — Пресс-конференция? — В его голосе был страх.

— Ага. Ты выиграл джекпот и обязан провести пресс-конференцию.

— С телекамерами и прочим дерьмом? И ты пойдешь?

— Ну да. Почему бы и нет?

— Да, почему бы и нет?

— Это пойдет нам на пользу, — промурлыкал Шон. Таким тоном ему приходилось разговаривать и раньше с Ромео. Успокаивать и ублажать его, говорить, что понимает его одиночество, лить бальзам на его раны, прятать от него свой гнев, пока он окончательно не успокоится. Хотя он все равно оставался идиотом. Он не понимает, что мы делаем. Тут надо шевелить мозгами; мы же не банальные взломщики.

— Все в открытую, — сказал ему Шон. — Понимаешь? Ничего втайне.

— Это сумасшествие, Шон. Кто еще будет?

— Все.

— Вся семья?

— О чем я и говорю.

— Кузен Альфред? Ванесса и Герберт?

— Скорее всего.

— Шелби с Мириам и дети?

— Так мне сказали.

— А как насчет друзей и знакомых? Они тоже придут?

— Угу.

— Тогда до кого же я доберусь? Если все они будут на пресс-конференции и там будет полно полицейских свиней, я не смогу и пальцем прикоснуться ни к кому из них. Так что мне делать?

— Ну, займись Нелл. Она туда не пойдет. Ей не нравится быть в толпе.

— Это всего лишь один человек!

— И это все, что нам надо.

— Да они нас размажут!

Он впал в панику.

Если Ромео запаникует, то от него не будет никакого толку.

— У нас все будет о'кей, — сказал ему Шон. — Эти Ботрайты не станут связываться с нами. Они уже успокоились. И со всем согласны. Они не хотят никакого беспокойства, Ромео. И я приготовил небольшой сюрприз, который будет просто великолепен. И тут ты должен мне доверять.

— Что я-то должен делать?

— Держись поближе к Нелл. Как я и обещал тебе, у нас все будет в порядке.

Все просто и ясно! Но Шон не мог объяснить ему, как он облажается со своей трусостью.

Положив трубку, Шон вышел на воздух и стал смотреть на звезды. Ему надо было успокоиться. Затем он снова вошел в дом, прошел через гостиную и холл в ту комнату, которую делил с Джейсом. Было уже за полночь, но Джейс еще не спал, увлеченный своими играми. Шон лег на кровать и уставился в потолок.

Когда Джейс убивал кого-то из своих врагов, раздавался тонкий сдавленный писк. Эти предсмертные вопли вызвали у Шона ностальгию.

— Эй, Джейс, — наконец сказал он. — На каком ты уровне?

— На третьем.

— Ты прикидывал, как иметь дело со Стервятником Хуанг Шаном?

Джейс уставился на него:

— Нет. А зачем? Он собирается напасть на меня?

— Не обязательно. Он может и помочь тебе. Но я не хотел бы распространяться…

— Расскажи мне!

— Мои уста запечатаны. Но наблюдай, как его глаза меняют цвет.

Джейс не мог скрыть благоговейного трепета.

— До какого уровня вы добрались?

— В этой игре? — спокойно сказал Шон. — Ну да… я был Крылом Митрана.

— Крылом Митрана? Ух ты! И вы больше не играли?

— Угу.

— Почему?

— Не знаю. Это же не настоящая жизнь. Тут нет сложностей. Нет убедительных страхов. И знаешь что? Я думаю, что тут всего лишь одна тысячная того, что есть на самом деле.

Суббота

Ромео рано утром зашел в кафе Труди и взял сандвич с яичницей.

Тут было полно полицейских. Одна большая ниша у стены была полностью забита этой ветчиной. Даже старый пузатый коп был здесь — тот, что вчера встретился с ним во время погребения. У него был какой-то жалкий и одинокий вид. Он сидел сам по себе, пока остальные копы гоготали и рассказывали друг другу истории.

Ромео решил было подойти и поздороваться с этим старым кабаном, но передумал. Разговаривать с копом? Шон осудил бы его.

Доедая на ходу свой сандвич с яйцом, он вышел и поехал к дому Нелл. Припарковался он в ста ярдах от Эгмонт-стрит, откинул спинку сиденья и настроился на волну 103,9. Он надеялся услышать новости о предстоящей пресс-конференции. Но все, что он услышал, был непрерывный поток банальностей — поп-мелодии, слащавые и жирные, как его недавний сандвич. Он откусил еще три куска и выкинул его.

«Если я сейчас двинусь в дорогу, — подумал он, — то до темноты отмахаю пятьсот миль. Ночь проведу в Майами, а утром — полет на Тринидад. Девушки, ром, калипсо».

На пляже он найдет какую-нибудь симпатичную девушку, которая научит его, как танцевать калипсо.

И тут Ромео открыл глаза. Оказывается, он уснул. Подняв глаза, он увидел, что Нелл уже на улице, садится в свою машину. На ней был брючный костюм, а в ушах болтались серьги. Ромео мгновенно понял, что она направляется на пресс-конференцию. Из глубины сердца хлынул страх. «Я так и знал. Я должен был сказать тебе. И я скажу, Шон. Они нас размажут».


ШОН чувствовал легкость в голове от возбуждения. Отправляясь на пресс-конференцию, он надел свою выцветшую вельветовую куртку — единственную, которая у него была, одолжил галстук у Митча, а свой пистолет 32-го калибра засунул сзади за широкий пояс. «Что бы там ни случилось, — подумал он, — я готов. Вот так и надо жить. Я пытался вести какой-то другой образ жизни, но это единственный путь — всё в огне». Он занял пассажирское сиденье в потрепанном джипе «Либерти-02» Ботрайтов. Тара вела машину, а остальные устроились сзади. Выражение лица Тары было мрачным, но решительным. С ней все будет в порядке, подумал Шон. Так вот люди и становятся солдатами. Зажужжал его телефон, он ответил, и Ромео сказал:

— Нелл собирается на вашу пресс-конференцию.

— Что?

— Она уже направляется туда.

— Откуда ты знаешь?

— Она уже готова.

— Подожди, — сказал Шон, повернулся к Митчу: — Разве ты не говорил, что Нелл сегодня не будет?

— Я думал, что она не появится, — ответил Митч. — Похоже, она передумала.

Шон передал это Ромео:

— Митч говорит, что она передумала.

— Она передумала? Вы что, с ума сошли? Если она будет на пресс-конференции, я к ней и пальцем не прикоснусь! Я вообще ни к кому не прикоснусь. Они нас с дерьмом смешают!

— Ладно. Постарайся успокоиться.

— Ты хочешь, чтобы я успокоился? Так ты сказал? Это мятеж! Они прикончат нас!

— Ты же знаешь, я сейчас в машине. И действительно не могу говорить.

— Шон! С нами покончено!

— У нас все в порядке, Ромео. Продолжай свое дело.

Они как раз разворачивались на стоянке у гостиницы, и он резко выключил телефон. Представитель лотереи штата Джорджия, мистер Крив, с маленькими, как бусинки, и бегающими глазками, встретил их и торопливо провел сквозь рой репортеров к боковому входу в гостиницу. Они очутились в зеленой комнате. Тара и Пэтси расположились на складных алюминиевых стульях, и две женщины занялись их гримом. Джейс устроился в углу, продолжая уничтожать орды врагов. Тем временем Крив безостановочно болтал.

— Оповещение состоится в покоях Винса Дули! Местная телестанция Саванны покажет нас в прямом эфире, и еще будет подключение CNN и Fox. Ребята, передача пойдет по всему свету! Это будет не только самый большой день в вашей жизни — нет, это будет самое большое событие, что случалось в этом городе! Ну и кашу заварил Брунсвик!

Никто ему не ответил.

Шон попытался прикинуть. Может, Ромео прав? Может, они в самом деле попали в ловушку? Хотя нет никаких ее примет. Никто не перешептывается, не обменивается многозначительными взглядами. Просто у всех утомленный вид. Но вдруг ты ничего не знаешь. Что тогда? Ты не можешь быть настолько уверенным.

Он отвел Митча в угол комнаты и, поправляя ему галстук, тихо спросил:

— У тебя тут все будет в порядке?

Митч пожал плечами. Его толстые губы уныло обвисли — но у него всегда было такое выражение.

— Пять минут! — воззвал Клив. — Как мы будем вести себя? Пять минут — и жизнь изменится! Это в самом деле потрясающе!

Приглушив голос, Шон спросил Митча:

— Ладно. Так когда ты спас меня?

— Третьего марта.

— И где мы были в то время?

— В Гринвилле, Южная Каролина.

— И чем ты занимался в ту ночь, когда мы встретились?

— Сидел на кризисной линии в церкви.

— А что я делал?

— Просто зашел.

— Отлично, — сказал Шон. — Отлично.

Но Митч продолжал смотреть прямо перед собой в пустоту. «Глупый человек, — подумал Шон, — а я доверил свою судьбу этому идиоту».

— Приободрись, Митч. Не выгляди таким мрачным.

— О'кей.

— Общее здоровье зависит от твоего бодрого вида.


БАРРИС и пара других копов развернули машины у входа, стараясь сохранить контроль над хаосом. Но люди продолжали ломиться. В лимузине, набитом советниками, явился мэр. Показался какой-то толстый конгрессмен. Затем какой-то тип, который сказал, что он государственный секретарь штата Джорджия — что бы это ни значило. Грохотали грузовики со спутниковой аппаратурой. Баррис был в слишком мрачном настроении, чтобы связываться с ними. Отступив назад, он позволил заниматься делами молодым копам. Честно говоря, ему было наплевать, кто займет стоянку, а кто нет, — почему он должен этим заниматься?

Ругаясь, выскочил управляющий отелем.

— Заставь их парковаться на Джи-стрит! Тут больше нет места! — Он появился снова через пять минут и сказал: — Заставь их парковаться на Гудьир-стрит.

Спорить с ним стал какой-то чиновник из комиссии лотереи, который носился вокруг с воплями:

— Это конгрессмен! Пропустите конгрессмена!

Или:

— Радиостанция WICK 103,9! Пропустите WICK 103,9!

Или:

— Это президент компании «Си Айленд»! Ради бога!

Гудки, проклятия, бедлам, какие-то пьяницы — но кто на них обращает внимание? Баррис попытался держаться в стороне от всего этого, но делая вид, что исполняет свои обязанности.

В средоточии этого хаоса появилась Нелл. В своем старом белом «кадиллаке». Она стояла на Глочестер-стрит, дожидаясь возможности повернуть на стоянку. Один из молодых копов попытался отогнать ее.

И тут появился Баррис.

— Все хорошо, Нелл, проезжай.

Молодой коп надулся из-за этого вмешательства. Он стал ворчать, но Баррис заткнул ему рот:

— Я сказал пропустить ее!

Нелл услышала эту перебранку. Она засмеялась и крикнула:

— Вот это мне нравится!

— Ты можешь встать у центрального входа, — сказал Баррис. — Видишь, где стоит моя машина? Припаркуйся рядом с ней.

— Спасибо, Баррис. Я люблю тебя, дорогой.

Нелл сказала это легко и беззаботно, но тем не менее… Она произнесла эти слова и теперь никогда не сможет отказаться от них или забыть.

Нелл не была красавицей и никогда не считалась ею. Прическа у нее была как у хулиганистого школьника, да к тому же и плечи как у грузчика. Но смеялась она так заразительно и музыкально, что и металл расплавился бы. В сущности, давным-давно он расплавил цепи, которые приковывали его к понятиям приличия и достойного поведения. Он плевал на молодого копа, который сейчас глазел на него. Его совершенно не волновали претензии сотрудника лотереи: «Здесь нет места! Вы не можете ставить сюда кого угодно». Он даже не пытался объясняться с ними. Он не сказал: «Ради бога, это мать победителя». Он просто стоял, задумчиво глядя вслед Нелл, пока она пробиралась на то место, которое он приберег для нее.


РОМЕО в своем «соколе» ехал сразу за Нелл. Он проследовал за ней до гостиницы и смотрел, как она въезжала на стоянку. Его-то, конечно, не пропустят, так что он добрался до следующей улицы, повернул направо, проехал один квартал и нашел место для стоянки у офиса зубного врача. Ромео вылез из машины и направился к гостинице. Воздух был такой влажный, что ему казалось, будто он разгребает воду, и, добравшись до заднего входа, он с трудом переводил дыхание. Там стояла специальная загородка, предназначенная для утреннего торжества. Он подпрыгнул, схватился за провод и подтянулся. Переваливаясь через нее, он заработал себе пару царапин на кисти, но почти не почувствовал их. Спрыгнув, он перекатился по земле, встал и снова побежал.

Он обогнул бассейн и стал дергать двери одну за другой, пока не нашел незапертую. Она вела в прачечную. Среди груд грязного белья сидела мексиканка. Она, прищурившись, уставилась на него. Он стоял перед ней, с трудом переводя дыхание.

— Я заблудился, — сказал Ромео. — Может, вы знаете, где будет пресс-конференция?

Она не поняла ни слова.

— Джекпот, — объяснил он.

Это сработало. Она провела его по узкому коридору и показала дверь. Из-за нее доносился гул. Ромео подошел к ней, открыл и оказался в большом конференц-зале, заполненном людьми. Он обнаружил, что стоит рядом со сценой. Никто не обратил внимания на его появление. Вокруг царила суматоха. Жужжали камеры, бил яркий свет юпитеров. На сцене размещалась стойка с микрофоном и два внушительных турникета, на одном из которых была надпись «Семья Ботрайт», а на другом «Мистер Шон Макбрайд». Над каждым из них красовалась размашистая надпись «Сто пятьдесят девять миллионов долларов».

Ромео пробежал взглядом по лицам присутствующих. Кто сюда явился? Вроде все. Старый кузен Альфред держался с важным видом. Брат Пэтси Шелби и его жена Мириам. Ванесса и Герберт. А впереди на своем раскладном стуле уютно, словно на троне, устроилась Нелл. Ромео увидел небольшое пространство у стенки рядом и, пробравшись, устроился там.

Нелл была тут звездой. Все старались оказаться поближе к ней. Люди непрерывно подходили, чтобы высказать ей свое уважение, а она улыбалась и отвечала: «Привет, привет!» или «Дрю Вилсон, а я искала тебя!». Она беспрерывно отвечала на рукопожатия. Заметив, что камера развернулась в ее сторону, он приняла соответствующую позу, захлопала глазами и сказала:

— Теперь я готова к съемке, мистер Де Милль.

Кто-то спросил:

— Нелл, как получилось, что вас нет на сцене?

— Вот уж не знаю. Наверно, они решили лишить денег бедную бабушку. Неблагодарная публика!

Затем она повернулась к какой-то матроне по соседству:

— Анита, у тебя есть дети?

— Пока еще нет.

— Я тебе советую — и не заводи их, — сказала она и зашлась в приступе хриплого смеха. Ей не о чем было беспокоиться. Если заваривалась какая-то семейная ссора, она в ней не участвовала.

Внезапно зал взорвался аплодисментами. Из-за кулис на сцену вышли Ботрайты. Первым малыш, затем Тара, Пэтси и Митч. Затем появился Шон с широкой улыбкой на лице.


ТАРА была удивлена, что их приветствовали не только друзья и родственники, — радость была всеобщей. Даже команда с телевидения, даже полицейские и репортеры: все были растроганы и размягчены удачей, выпавшей на долю ее семьи. Все свистели и ухали, забыв о приличиях. Ботрайты стояли на сцене, омываемые волнами всеобщего ликования.

Затем на трибуну поднялся Крив и представил какого-то конгрессмена, который произнес долгую занудную речь об американских ценностях и вознаграждении за тяжелую работу. Нелл, которая сидела в первых рядах, громогласно осведомилась у подруги:

— Работа? Тяжелая работа? Что он там несет?

Это вызвало всеобщий смех, конгрессмен прекратил свои тирады и сполз с трибуны. Тем временем Тара бросала взгляды направо и налево, проверяя, в каком состоянии братишка и родители. Похоже, все они были в порядке. У отца застыла на лице напряженная улыбка, но он держался. Мать откровенно сияла. Наконец-то к ней было приковано всеобщее внимание. Джейс, как всегда, был занят своим миром сказок, но кого это заботило? Пока он держал рот закрытым, все было в порядке.

Затем конгрессмен перешел к делу. Он представил изображение чека — его-то все и ждали. Засверкали фотовспышки, возобновились аплодисменты. Затем Крив пригласил к микрофону Шона.

Куртка была ему мала, галстук не подходил к рубашке, и он смущенно стоял на сцене, пока в помещении не воцарилось молчание. Он наклонился к микрофону и сказал:

— Наверно, вы… я хочу сказать, наверно, вы удивляетесь, узнав, как я попал в эту историю?

Прокатилась волна смеха.

Шон повернулся к отцу:

— Митч, может быть… может, ты расскажешь?

Отец подошел к микрофону. Было такое впечатление, что он с трудом волочит ноги. Двумя пальцами он оттянул воротник рубашки.

— Ну, я думаю… — сказал он, — это случилось… года два назад. Я был, хмм… я занимался подготовкой кое-каких дел в Гринвилле, Южная Каролина. И в церкви, куда я направился, вроде была кризисная линия? И… м-м-м… ну, словом, я работал там весь день, и этот молодой человек вошел… ну, этот молодой человек, который стоит здесь и…

Он резко остановился, повернулся к Шону:

— Это ты должен рассказать.

Тара пришла в ужас. Но аудитория, похоже, не заметила ничего необычного. Все смеялись; всем нравилось смотреть, как два неуклюжих мужлана перекидывают палочку друг другу.

Шон снова подошел к микрофону и сказал:

— Я считаю… я лично считаю остальную историю просто глупостью. — Зал немедленно ответил ему смехом. — У меня были кое-какие неприятности с законом, и, наверно, я слишком злоупотреблял зельем. Вот. Это точно — с наркотиками я имел немало проблем. Это было в… м-м-м, в году две тысячи третьем?

Он посмотрел на отца. Тот кивнул.

— Как-то ночью я вел машину и оказался в странном городе, в Гринвилле, Южная Каролина… И мной овладело такое одиночество, что… Ну, словом, мне пришлось сказать самому себе: надо подумать, как бы покончить с такой своей жизнью. Потому что я был в полном отчаянии. Я миновал церковь. И мне было сказано: не это ли знак, если тебе нужна помощь? Я вошел в нее, и там был человек. И вот что я скажу вам: я и не думал, что этот человек сможет… То есть сначала он мне показался таким… неприглядным, что ли.

Он переждал взрыв смеха и продолжил:

— И знаете почему? Потому что он не услышал от меня ни одного плохого слова. Я не собирался уклоняться, увиливать. И… Вы знаете, как это бывает, когда малыш пытается одолеть вас. Я знаю, что у вас здесь более громкие голоса, чем у нас на севере, но я горжусь, что наши бронзовые спины никогда не сдаются. Так я себя и вел — сопротивлялся изо всех сил, но Митч, который стоит здесь, мистер Ботрайт просто держал меня на плаву. Пока, образно говоря, не вытащил леску. Милостью Господа нашего Иисуса Христа.

Собравшиеся молчали. Тара снова посмотрела на бабушку. У Нелл блестели глаза. Она была бесконечно далека от любой сентиментальности, но Шон был настолько откровенен и открыт, он настолько не пытался приукрашивать свой рассказ, он был настолько трогательный, что она едва сдерживала слезы, как и весь зал. В этом безмолвии Шон продолжал обретать доверие, и Тара подумала: «Боже мой, он в самом деле верит в эту историю».

Он в самом деле верит, что несет факел спасения, который должен осветить этот мир, погруженный во мрак невежества.

— Я уверен, — продолжил он, — что кое-кто из вас не верит, что есть такие вещи, как добро и зло. Но разрешите сказать вам, ребята, я видел и одно, и другое — и я знаю что есть что. И что же представляет собой этот человек? Этот человек — воплощенное добро.


ШОН придвинул губы на полдюйма ближе к микрофону. Он понизил голос и подождал, пока вокруг него не воцарилась тишина.

— И вот с того дня, — наконец сказал он, — я продолжал надеяться, что снова встречу этого человека, Митча Ботрайта, человека, который спас мне жизнь, чтобы поблагодарить его. Я наконец понял, как это можно сделать. И вы знаете, как я нашел его?

Он сделал паузу. И сказал:

— Я нашел его в Гугле.

Слушателям это понравилось.

— Я позвонил ему и сказал, что проеду через Брунсвик, и попросил о встрече. И он сказал — конечно. Когда я добрался сюда, мы встретились, поели барбекю, и я сказал ему — не важно, что я небогатый человек, потому что теперь знаю, в чем мое призвание. Не так уж важно, что я не отношусь к так называемым успешным людям, потому что теперь я знаю, что такое успех.

И затем, когда он подвозил меня к моей машине, мы проезжали мимо заправочной станции. Он остановился купить несколько лотерейных билетов. Вроде для большого джекпота? И я сказал: «Слышь, не возьмешь ли несколько для меня?» Чувствовал я себя отлично, даже блаженно, поэтому дал ему двадцать долларов, а это больше, чем вообще когда-либо тратил на лотерейные билеты. А затем… ну, в общем, остальное вы знаете. Именно так я здесь и очутился.

Кто-то захлопал в ладоши — и остальные подхватили, пока аплодисменты не превратились в бурю восторженных оваций, и Шон чувствовал, как она овевает его лоб и шевелит волосы. Он был полон восторга. Он чувствовал, как темно-пурпурная кровь бурно бежит по его жилам.

Крив дал разрешение задавать вопросы.


РОМЕО не смотрел на Шона; его взгляд был прикован к Митчу. Тот стоял как раз за спиной Шона, и Ромео казалось, что он совершенно расслаблен. У него отвисала толстая нижняя губа, он был совершенно неподвижен. С подбородка свисали капли пота. Но стоило посмотреть ему в глаза… В эти выкаченные глаза, которые с такой ненавистью смотрят на Шона: естественно, он обдумывает далеко не самые лучшие мысли.

— Вопрос к мистеру Макбрайду, — сказал репортер. — Мистер Макбрайд…

— Зовите меня Шоном.

— Шон, не думаете ли вы, что эти деньги могут изменить вашу жизнь к худшему?

— Ну, я думаю, что такая опасность существует. Но надеюсь, она минует меня.

Другой репортер:

— Что вы собираетесь купить, Шон?

Шон потер подбородок, словно в первый раз задумался над таким вопросом. Зал, считая, что его вежливо поддразнивают, захихикал. Шон невозмутимо переждал шумок.

— Да ничего я не собираюсь покупать, — наконец сказал он. — Я собираюсь все деньги раздать.

Зал дружно выдохнул.

Неужто он в самом деле сказал это? Неужто он в самом деле сказал, что собирается раздать сто пятьдесят девять миллионов долларов?

Его лицо прояснилось, и он сказал:

— Строго говоря, это не совсем так. Я собираюсь немного оставить и для себя. Чтобы хватило купить катер для ловли окуня.

Снова раздался смех, но сейчас он звучал совершенно по-другому. Сейчас в нем были нотки изумления и восторга. Аудитория была вне себя от радости.


МИТЧ шевельнул губами и беззвучно произнес: «Я убью этот кусок дерьма».

Кусок дерьма.

Легкости, с которой тот использовал Господне имя для своих гнусных целей, не было равных в мире, и он подумал: «Неужели я так и буду стоять здесь и позволю ему уйти? Неужто я такой робкий ягненок, что позволю ему вывалять имя Господа в дерьме его злобной лжи? Скоро он убедится, что я далеко не ягненок. Когда я отберу у него пистолет и из него же всажу ему пулю в глаз, когда он увидит, как я спускаю курок, он больше не будет считать меня ягненком! Когда я всажу пулю ему в голову, он будет думать совсем по-другому».

Митч обвел взглядом лица аудитории. Один за другим перед ним представали члены его семьи. Все они были здесь. Все в безопасности. «Мама — вот она, сидит впереди. Кузен Гарри и его дети, и Роккет, и Шелби, брат Пэтси, с Мириам и детьми, и Альфред, и Уилл, все дети Джейн. Все здесь, — подумал Митч. — Все защищены. Даже мой друг Энох и Винс из „Львов Иуды“; все мои друзья явились. А Ромео должен патрулировать улицы. Так что единственная вещь, которая доставляет мне беспокойство, это револьвер Шона. Если я кинусь на него с достаточной силой, то сброшу его со сцены прямо в передние ряды. А потом и сам прыгну на него. Прямо в эту кучу, где будут раздаваться вопли, летать стулья, а он будет потрясен падением, и я вырву у него пистолет из кобуры, приставлю к его голове и пристрелю его, и этот подонок больше не будет изображать мать Терезу, а отправится прямиком в ад со всеми своими обещаниями.

И я это сделаю. Сделаю без промедления.

Ты думаешь, что я ягненок?

Твое время думать кончается».


РОМЕО молил его: Шон, да повернись же! Прямо за тобой этот тип вот-вот станет психопатом; повернись и посмотри в его гребаные глаза. Повернись!

Но Шон говорил и говорил о катере, который он собирается купить, с четырехтактным двигателем «Верадо», с локатором «Хамминберд» и так далее, и было видно: он ни на что не обращает внимания, кроме звука собственного голоса, купаясь в обожании толпы. Вытаращенные глаза Митча напомнили Ромео то животное, что он вытащил из-под машины. Этот человек хотел мести. Он мог думать только о мести. Он отчаянно хотел пролить кровь и в любую секунду мог сорваться с места. Он понимал, что сейчас его семья в безопасности, так что мог воспользоваться этим шансом. «Рванувшись, он скинет Шона вниз, завладеет его пистолетом и убьет его. Затем мне придется убить Митча, а копы убьют меня, и все будет бессмысленно, а нас навсегда скроют волны небытия».

— Мистер Ботрайт? — окликнул репортер.

Митчу потребовалось не больше секунды, дабы понять, что вопрос обращен к нему.

— Мистер Ботрайт, вы спасли душу этого молодого человека, а теперь он говорит, что собирается раздать все свои деньги, — не считаете ли вы это чудом?

Митч медленно подошел к микрофону.

— Чудом? — переспросил он.

И замолчал. Молчание было пугающим, словно он потерял способность говорить, настолько его переполняла ярость.

И тут на глазах у всех он повернулся и посмотрел на Шона. Улыбка Шона испарилась. По залу прошел заметный шумок. Словно на зал упала тень, густая холодная тень. И Ромео понял: он должен что-то сделать, все, что угодно.

Он заорал:

— Могу я кое-что спросить? У меня есть вопрос!

Митч растерялся. Он был сбит с толку.

Ромео продолжал орать:

— У меня вопрос к Таре! Тара, вы думаете, ваш папа разозлился? Оттого, что приходится делиться?

Тара повернулась к нему.

Лотерейщик крикнул из угла сцены:

— Сэр, тут перед вами очередь задавать вопросы…

Но Ромео не стал слушать его. В голове у него были лишь слова, которые он послал Таре: «Я здесь».

— Ваш отец, должно быть, пьяный! Вот они, все деньги, а этот чужак собирается раздать их. На его месте я бы чувствовал себя идиотом! Никому бы не позволил делить мои деньги!

Не важно, был ли какой-то смысл в этих словах. Главным в них было другое: «Я здесь. Я в десяти шагах от твоей бабушки. Немедленно останови его».

Он увидел, что до нее стало доходить. Тара все уловила — он это понял. Внезапно она положила руку на спину отца, наклонилась к микрофону и сказала:

— Нет, сэр. Он вовсе не разозлился. Он просто… ну, в общем, все мы как-то обалдели, понимаете? Но счастливы разделить этот приз, и это чудо! Я горжусь своим отцом!

Тара обняла его. Раздались растерянные аплодисменты. Она прошептала несколько слов на ухо отцу, и Ромео подумал: «Она рассказала ему, кто я такой».

И тут Митч посмотрел на него. Ромео слегка кивнул ему.

Жажда борьбы покинула Митча. Он выдавил слабую улыбку. Тара обняла его и, держа одной рукой за талию, другую протянула Шону. Теперь все трое стояли бок о бок, а Тара одновременно сияла и плакала; их приветствовали аплодисменты, а вспышки фотоламп озаряли все помещение. К ним присоединились Пэтси и Джейс. Теперь на сцене стояла вся семья с Шоном в середине. Зал поднялся на ноги, все хлопали в ладоши и восторженно орали. «Вопросов больше не будет, — подумал Ромео. — Вот это и есть чудо. Мы все еще живы. Вот оно, это долбаное чудо».


ТАРА вела машину на обратном пути. Они выбрались из сумятицы на стоянке гостиницы и двинулись по Джи-стрит. В машине стояло мертвое молчание. Никто не произнес ни слова. Когда Шон посылал эсэмэску, щелканье клавиш было отчетливо слышно в салоне.

Они повернули к Норвичу. Фронтон церкви, фасады города-призрака. Через минуту Шон получил текст ответа. Он сказал Таре:

— Поверни здесь.

Она развернулась к маленькому запущенному торговому центру. Цветочный магазин, косметический салон, академия танца — все брошено и забыто. Единственным заведением, которое выжило, была парикмахерская, но в субботу и она не работала.

— Объезжай с задней стороны. — За магазином под дубом стояли мусорные контейнеры. Шон дал Таре понять, чтобы она тут остановилась. — Заглуши двигатель, — сказал он.

Что она и сделала. Шон открыл дверцу, вышел и отошел от машины, оставив их париться на жаре.

Все еще не было сказано ни слова. Все они были перепуганы.

На дубе устроилась стая скворцов. Один из них слетел к контейнеру, что-то поклевал и улетел обратно.

Появился Ромео. Только что его не было — и вот он тут. Вместе с Шоном они стояли у задней двери старого косметического салона и о чем-то разговаривали. Точнее, говорил только Шон. Он был в ярости и бурно жестикулировал; лицо его побагровело. Они были слишком далеко, и ничего нельзя было услышать. Тара слышала лишь чириканье скворцов.


РОМЕО стоял рядом с Шоном, и тот втолковывал ему:

— Ты был прав. Я вел себя как идиот. Я верю в людей, а они меня накалывают. Каждый раз. Они не знают, что значит доверять; они не знают, каково завоевывать доверие. Они ничего не ценят. Так как же ты можешь работать с ними? Они не ценят даже свою собственную семью. Как можно иметь дело с такими ослиными задницами? Я кончаю. Меня не волнует, что ты сделаешь с ними. Я пытался защитить их. Но вот такие эти люди. Откровенное животное себялюбие. Да ну их к такой-то матери. Ты не имеешь представления, как я ненавижу их. Они превратили мою жизнь в кошмар. Они хотят поиметь нас? Поимеем их в ответ.

В этом аду полуденной жары, под грузом злобы, висящим в воздухе, Ромео отчаянно пытался сказать что-нибудь. И наконец он справился:

— Дай мне поговорить с ними.

— Поговорить с ними? Да мы должны их покарать.

Наступило долгое молчание, после которого Ромео опять сказал:

— Дай мне поговорить с ними.

И Шон сдался:

— Ох, да делай что хочешь, мать твою. — И он отошел.

Ромео вытащил из багажного отделения свою сломанную саблю, подошел к фургону Ботрайтов и толчком сдвинул в сторону боковую дверь. Там было убийственно жарко, и семья, залитая потом, трепетала от страха, но они вели себя тихо, как церковные мыши. Тара сидела за баранкой. Митч на среднем сиденье. Пэтси и ребенок устроились сзади.

Все они уставились на клинок в его руках.

— Митч, — сказал Ромео.

— Сэр?

— Что вы там надумали, Митч?

— Сэр?

— Вы были готовы кинуться на него. Вы планировали это сделать?

— Нет, сэр.

— Если будете продолжать врать, я начну убивать. Скажите мне правду.

Митч понурил голову.

— Я не знаю, просто не знаю, что я тогда думал.

— Вы знаете, почему ваша мать до сих пор жива? — спросил Ромео. — Из-за Тары. Из-за тех слов, что она сказала вам на сцене. Что она сказала вам, Митч?

— Что вы находитесь здесь.

— Вот поэтому ваша мать и жива. А то бы вы увидели, как ее мозги разлетелись по залу. Это вы понимаете?

Раздалось какое-то странное хныканье. Ромео потребовалось несколько секунд, чтобы понять: его источник — это ребенок.

— Тебе бы лучше заткнуться, — сказал он.

Но Джейсу это было не под силу. Он продолжал рыдать. Наконец Ромео схватил его за шиворот, приподнял и приставил сломанный конец сабли к его горлу. Это заставило его замолчать.

— Вот что, публика, — сказал Ромео. — Вы должны верить мне. Никого вы не поимеете. Вы даже не знаете, где я буду. Я в постоянном движении. Как только Шон пошлет сигнал тревоги, я начну убивать. Или если я позвоню Шону, а он не ответит, я тоже начну убивать. Действительно начну. Я сделаю все, что необходимо. Я знаю, что у моего приятеля съехали мозги. Но я прикрываю его спину. Можете мне поверить.

Он мог бы устроить хорошую демонстрацию своих намерений, если бы не его слезы. Как только они хлынули, он не мог остановить их. Иметь дело с ребенком было унижением. Он грубо отшвырнул Джейса, вытер глаза рукавом, но слезы продолжали литься. Ему пришлось выйти. Направляясь к своему «соколу», он прошел мимо Шона и сказал:

— Они не верят мне. Я знаю, что не верят. Ну и черт с ними.


БАРРИС пришел домой после смены и разогрел банку куриного супа «Минестроне», от которого несло, подумал он, грязными опилками. Он включил телевизор и сел смотреть игру бейсбольных студенческих команд. Мировая серия. Университет Юты против Флориды. Он не болел ни за одну из команд, его не интересовали ни их талисманы, ни их фаны в боевой раскраске; он хотел лишь слушать голос диктора. Тишина в доме угнетала его. Она была как бы продолжением долгого молчания его жены Барбары, которым она комментировала его неверность. Нет, он не обманывал ее, во всяком случае не физически, — но она с самого начала знала о его чувствах к Нелл Ботрайт, и в ответ ему достались годы ее молчания. Он отвечал ей таким же молчанием, и они сорок лет вели такие безмолвные дебаты, и теперь у них было двое взрослых детей и семеро внуков, и Барбары больше не было, но ее молчание слышалось в доме громче, чем раньше, и Баррис включал телевизор, чтобы заглушить его.

Питчер из Юты промазал с первым броском. Наверно, что-то ему помешало. Зрители пришли к тому же выводу. Баррис ел свой суп. Показали повтор. Цветной комментатор возразил: никаких помех не было. Сегодня Нелл сказала Баррису: «Я люблю тебя, дорогой». Она помахала ему рукой, сидя в своем большом кэдди, как королева Голливуда, и сказала во всеуслышание всему миру: «Я люблю тебя, дорогой».

Он прожевал кусок тоста, поджал губы и привел их в прежнее состояние. Он попытался представить, что могло бы быть. Господи, если бы только он не был таким идиотом.

Он прикинул, были ли за последние сорок лет хоть четыре минуты, когда он не думал бы о Нелл Ботрайт.

«А могу ли я сейчас?.. Безнадежно — я слышу, как забивают гвозди в крышку моего гроба, но… может, наконец, я позволил бы ей прийти?»

«Оплошность или накладка, — бормотал цветной комментатор, — но в одном можете быть уверены: об этом мгновении будут говорить годами. Это ключевой момент — не в этой обыкновенной игре, а действительно ключевой момент в мировой серии Университетских игр…»

Я люблю тебя, дорогой.

Может ли это быть правдой? Ну хоть на мгновение? Ты же можешь заново испытать привязанность к человеку, которого когда-то любила, разве не так? Внезапный прилив чувств, словно та часть твоего сердца, которое ты наглухо закрыла, снова открылась?

Однажды, еще в колледже, она сказала: «Ты просто потрясающ, Баррис». Но он заслужил эти ее слова всего лишь умением набрасывать деревянные кольца на горлышки молочных бутылок. Но он верил, что Нелл в самом деле так считает. Она не льстила ему и не флиртовала с ним. В этот один-единственный момент она в самом деле любила его.

Или после сорока лет размышлений на эту тему он продолжал верить — так и было.

Внезапно он услышал взрыв громкой музыки, который заставил его подпрыгнуть. Он не понял, откуда доносились звуки. Но не из телевизора. Не из телефона и не из микроволновки. Так что за чертовщина?

Снова. И тут только он понял: дверной звонок.

Теперь он давал о себе знать так редко, что Баррис и забыл, как он звучит.

Он вышел в переднюю и открыл дверь. На пороге стояла девушка. Лет двадцати или около того, блондинка. Стройная, с хорошей фигурой, но с простым невыразительным лицом.

— Офицер Джонс? — сказала она. — Вы меня помните?

— Конечно, — соврал он.

— Меня зовут Черилл. «Возрождение веры».

Ага. Наконец-то он вспомнил. Та девушка из церкви.

— Ах да. Что, снова наступило время?

— Сэр?

— «Вознесение сердца»?

— О нет, сэр. Мне просто нужно поговорить с вами.

У нее был серьезный голос.

— Полицейские проблемы? — прикинул он.

— Я звонила в участок, но они сказали, что вы ушли домой. Я затрудняю вас?

— Отнюдь.

— Я решила поговорить именно с вами потому, что знаю вас. Вы единственный офицер полиции, которого я знаю.

Он смутился — стоит ли приглашать ее войти? Если станет известно, что к тебе в дом зашла молодая девушка, то чужие языки не удержишь. Но волнует ли его, что будут болтать чужие языки? Да ради бога. Он отошел в сторону, и она вошла. Гостиная была скупо обставлена и чисто прибрана — поскольку Баррис не пользовался ею, — и он предложил ей присесть на лимонно-зеленую кушетку с подушками, — а сам устроился в кресле с оборками. В последний раз он сидел в нем в день похорон Барбары.

— Итак, — сказал он, — чем я могу вам помочь?

— Вы знаете, где я работаю?

— Вроде у Чамми. Вы по-прежнему там?

— Да.

Этот универсальный магазин располагался рядом с трассой I–95. Похоже, что он стоял там с давних пор. «Неужели вся ее карьера связана только с ним?» — подумал Баррис.

Хотя кто он такой, чтобы судить о чужой карьере? Особенно учитывая его собственную.

— Словом, так, сэр. Я думаю, мне кое-что известно.

— Простите?..

Эта девушка ходила в класс изучения Библии, который вела Барбара. Баррис прикинул, не собирается ли она обрушить на него какое-то религиозное откровение. Типа того: сэр, откуда нам известно, что Иисус воскрес во плоти? Если она спросит что-то такое, придется признать, что от него нет никакой пользы.

Но тут она удивила его:

— Я думаю, мне кое-что известно о джекпоте.

— Простите?..

— Выигравший билет был продан в нашем магазине.

Ага. Вот как.

— И что это за парень, который выиграл? Не Ботрайты, а другой парень?

— Какой другой?

— Шон Макбрайд. Разве вы не видели объявление по телевизору?

— Нет, — сказал он. — Я был на пресс-конференции, но я там работал. Ну, вы понимаете, обеспечение безопасности. Снаружи, на стоянке. Так что по сути я ничего не знаю. Что, появился какой-то другой победитель?

— Угу. Ботрайты разделили выигрыш с этим парнем Шоном Макбрайдом. Сказали, что он друг мистера Ботрайта. Они говорят, что он, мол, дал деньги мистеру Ботрайту на покупку билетов.

— Вот как…

— Но дело в том, — продолжила она, — что этот парень был в нашем магазине в четверг утром. То есть на другой день после розыгрыша. Я помню, потому что именно тогда телевизионщики явились в магазин. И он спросил меня, что тут происходит. Он даже не знал, что прошел розыгрыш джекпота. Мне пришлось рассказать ему.

Баррис поднял руку:

— Подожди.

Она застыла в молчании.

— Я пытаюсь уловить смысл во всем этом, — сказал Баррис. Он наморщил лоб. — Этот парень пришел… когда?

— В четверг.

— После розыгрыша?

— Вот именно, сэр. Об этом я вам и говорю. А вчера я смотрю телевизор, и он снова там. И говорит, что он старый друг мистера Ботрайта. И что половина джекпота принадлежит ему. Но я… я хочу сказать… я думаю… — Она запнулась.

Баррис подсказал ей:

— Ты думаешь, что он врет?

Она кивнула.

— Но почему Митч соглашается с этой ложью?

Девушка пожала плечами.

Тем не менее ответ был очевиден, и он произнес его:

— Ты думаешь, он напуган?

— Да.

В голове Барриса просветлело, и двери со скрипом открылись. Некоторые из этих дверей вели прямиком к Нелл Ботрайт (конечно, в итоге все вели к ней).

Но внутри раздался голос, который сказал — притормози.

Не торопись с места в карьер, Баррис. На этом ты и горишь каждый раз — слишком быстро, черт возьми, берешься за дело. Думаешь, что у тебя есть личное окошко, через которое ты и добираешься до правды. В прошлом это кончалось большими ошибками. Поэтому ты всего лишь капрал, хотя в свое время был детективом в отделе по борьбе с наркотиками береговой охраны и через пять лет мог стать капитаном — но нет, ты жаждал немедленной славы; ты поверил жуликам, которые водили тебя за кольцо в носу, и остался ни с чем. А теперь ты можешь стать объектом насмешек, и твоя никчемная карьера придет к концу. Так что притормози.

Действуй осторожно и внимательно.

Спроси себя: что может хотеть эта девочка и что она скрывает? Не преследует ли она какие-то свои личные цели?

— Итак, — мягко сказал он, — когда этот парень оказался в вашем магазине, как он себя вел?

— Не знаю. Как-то странно. Он использовал нашу штуку для шин… ну, для накачки воздуха. Затем вернулся и сказал, что именно давление воздуха и привело его в магазин… или что-то такое. Я не знаю. Я не помню, что именно он говорил.

— Что-то личное?

— А?

— Он что-то говорил лично о тебе?

Она поджала уголки губ.

— Нет, сэр.

Баррис прикинул, не пыталась ли она флиртовать с тем парнем? И он как-то оскорбил ее чувства? И не мстит ли она ему сейчас? Это случается сплошь и рядом. Так, например, появляются ложные свидетели.

Тебе лучше разобраться в этом мягко и осторожно. Ты идешь по тонкому льду, и если топнешь в своей привычной манере, то провалишься, толстый идиот, и кто придет тебе на помощь? Никто!


ШОН ехал в «либерти», лелея гнев и горечь. Он ничего не видел вокруг, пока не оказался на улице Ботрайтов. И тут только он обратил внимание на три фургона со спутниковой аппаратурой, на сборище репортеров и зевак.

Они расположились на подъездной дорожке. Их ждал мужчина с детским лицом. При нем был огромный, как бизон, мотоцикл, а сам он носил косички-дреды и кожаные штаны. Выглядел он как хиппи-ассасин.

Шон вылез из «либерти». Репортеры, стоявшие на краю газона, стали кричать ему, подзывая. Мужчина с детским лицом вмешался:

— Ведут себя как вредители. Я говорил им, чтобы держались подальше.

Черт возьми, кто бы это мог быть? — удивился Шон.

— Меня зовут Трев. Я хотел бы служить вам, если это возможно.

— Как служить мне?

— Любым образом, какой вам понадобится.

Шон осторожно подвел руку к бедру, готовый тут же выхватить свой 32-й калибр. Это что, ловушка? Вполне может быть. Чем тут на самом деле занимается этот тип?

— Я был в 3-м пехотном полку в Хинесвилле, Форт-Стюарт, но в феврале меня разжаловали. Я работал и кладовщиком и мясником. Но приехал сюда ради пляжа. Я был в баре, когда вас показывали по телевидению. Я спросил, кто это такой, и меня послали сюда. Я испытываю к вам теплые чувства. Я понимаю, вы не знаете меня от Адама, но ручаюсь, что смогу услужить вам.

Казалось, что он пережил какую-то обиду, которая нанесла ему глубокую рану. У него был заискивающий взгляд. Шон немного расслабился. «Это что, мой апостол? — подумал он. — У меня в самом деле будет апостол?»

— Ты был в армии, Трев?

— Да, сэр. В 3-м пехотном.

— Ирак?

— Да, сэр.

— Ты убил кого-нибудь?

— Они уносили своих убитых, если могли. Так что я не знаю. Но предполагаю, что да, сэр.

Шон посмотрел на Ботрайтов. Они ждали его, покорно склонив головы и отводя глаза. Репортеры окликали их, а толпа махала им ветками и превозносила их. Все это происходило в разгар дня, но он не мог отделаться от чувства, что плывет по черным волнам, что его несет какой-то мощный таинственный прилив, с которым он не в состоянии справиться.

Он снова повернулся к Треву.

— Те, которых ты убил, — спросил он, — по-твоему, покоятся в мире?

— Не знаю, сэр. Я думаю, это вы должны знать.

— Так оно и есть, — сказал Шон. — Они там.

— Ну что ж. Значит, все о'кей.

— Можешь служить мне, сколько захочешь. Ты голоден, Трев?

— Немного.

— Пэтси соорудит тебе что-нибудь. А потом мы поговорим о безопасности.


РОМЕО ехал по 17-й к северу, раскручивая очередной маршрут, но на этот раз он не повернул, как обычно, к Чапел-Кроссинг-Роуд. Не стал он разворачиваться и к проезду Глинко. Он продолжал ехать на север. Словно направлялся домой, обратно в Пикуа, Огайо. Он проехал «Вид на Небеса», кладбище без надгробных камней, — это было просто большое поле со знаком, на котором были изображены Сатурн, Луна и искрящиеся звезды. Он миновал запущенную рисовую плантацию, автомагазин Чэнси и вспомнил, что тут была девушка-миссионер, которая сказала, что он может получить «поддержку тела», если в ней нуждается.

Он погрузился в воспоминания. Искрящиеся звезды напомнили ему о том, что происходило несколько летних сезонов назад: о вечеринке Персеид.

Организовал ее Шон. Всех пригласили собраться на плотине, чтобы наблюдать за падением метеоров. Шон показал, где пройдет метеорный поток, и объяснил, что Персеиды вскроют все тайны Вселенной. Он сказал, что согласились прийти сорок человек и среди них будут симпатичные девочки. Вместе с ним Ромео зашел в магазин, где они купили шесть кварт «Джонни Уокера», пива, одноразовых стаканчиков, льда, вдоволь «Доритос» и поднялись на дамбу, под которой бурлила вода. Была совершенно ясная августовская ночь. Но никто не пришел, кроме Криса, Писуна и брата Рикки Кобба из Толедо.

Они расселись впятером, стали пить, поглядывая в небо и отпуская грубые замечания относительно тех шлюх, которые так и не появились. Но реальность, которая крылась за словами «метеорный поток», разочаровала. Она совершенно не походила на огненное шоу. Просто в небе время от времени появлялись бледные полосы. Но зрители были терпеливы, потому что им все равно нечего было делать, и наконец через все небо протянулся след, ради которого стоило ждать. Звезда, которая знала, что она действительно звезда, неторопливо и торжественно прочертила небо огненным выплеском. Ребята на дамбе встретили ее свистом и радостными криками и опечалились, когда она погасла. Затем они притихли. Ромео попытался сделать вид, что ничего не произошло. Шон не обладал той популярностью, которая была у него в прежние времена. Тупая техническая работа сожрала его. Он употреблял слишком много декседрина, и годы, толкая его локтями, проходили мимо. Можно сказать, он стал несколько странным. Беспокойный, резкий; его все время посещали какие-то видения. Он отпугнул куда больше девочек, чем пригласил. Ты невольно начинал думать, что к шестидесяти годам он так и будет заниматься ремонтом в районе Пикуа-Дайтон, — но тут он обрел дух приключений и перебрался в Цинциннати.

«Как и я», — подумал Ромео.

Один за другим Крис, Писун и парень из Толедо исчезли. Остались только Шон и Ромео. Шон начал говорить. Он сказал, что, по его мнению, тут в юго-западном Огайо, никто по-настоящему не знает, как поиметь эту гребаную жизнь. Продолжая, он заговорил, что жить надо с упоением и страстью. Кто из их друзей живет со страстью? Никто. Никто. Они не знают, как поиметь эту долбаную жизнь.

— Кроме тебя, — сказал он Ромео. — Если бы не ты, то не сомневаюсь, покончил бы с собой. — Он был совершенно серьезен. Хотя и пьян, в состоянии глубокого возбуждения. — Я не знаю, будет ли все это длиться или нет. Вот пройдет тысяча лет, и какое дерьмо останется? Я не знаю. Ты смотришь на эти засранные звезды, которым по миллиарду лет… но разве они не дерьмо? Но я не сомневаюсь, что одно останется. То, что есть у нас, между нами двумя. Это дружба. Вот она будет длиться. В любом виде. Потому что это единственная стоящая вещь во всей этой долбаной истории.

Ромео был так тронут, что не нашел что ответить.

— Я хочу сказать, — продолжал Шон, — что мы с тобой и дальше будем существовать во Вселенной. Когда все эти тупые задницы, которые не появились сегодня вечером, превратятся в их вонючие мюоны и кварки, ты по-прежнему будешь слушать наши голоса, их эхо — это я гарантирую.

И теперь Ромео, вспоминая два последующих года, не чувствовал, что может двигаться дальше. На самом деле он не направлялся к дому; он вообще никуда не двигался. В самом ближайшем времени он должен связаться с Шоном, но он не хотел отправляться туда, где его мобильник не будет работать. Кроме того, он должен позаботиться о Клоде; он с самого утра не видел его. При въезде в рыболовецкий лагерь он развернулся и поехал обратно в Вик.


ТАРА чуть не рехнулась от всех этих звонков. Они приходили из «Фокс ньюс», из «Бомбей таймс», от каких-то евангелистов, которые просили о встрече. Звонило множество совершенно незнакомых Ботрайтов. Церковь «Возрождение веры» из Гринвилла, Южная Каролина. Офис сенатора Девайна. Звонили подруги матери сказать, что сегодня вечером устраивают большую вечеринку в честь джекпота.

Никто из семьи не утруждался снять трубку. Но телефон продолжал непрерывно звонить. Раздавался только голос Джейса: «Да, вы попали к Ботрайтам, но мы слишком ленивы, чтобы отвечать», — затем «бип», и снова важные и срочные звонки со всего света. Это занудство стало таким невыносимым, что Тара сказала:

— Эй, слушайте, можем мы его вырубить хоть на время?

Шон сидел за маленьким столиком в стиле псевдоампир, изучая Библию матери и отмечая желтым самые важные абзацы. Он сидел строгий, насупленный и чем-то озабоченный.

Что?

— Есть автоответчик. Мы так и должны держать его включенным?

— На тот случай, если позвонит Опра Уинфри.

Она понимала, что ей полагалось бы улыбнуться, но Тара была слишком усталой. Она опустила глаза. Шон смягчился:

— Да ладно, что там. Выключай его. Она знает, где найти нас.

Она щелкнула клавишей. Теперь они сидели молча, слушая поскрипывание маркера Шона, вопли умирающих в компьютере Джейса и растущий гул за окном. Вы думаете, что все это может обеспокоить человека, который занят вымогательством ста пятидесяти миллионов долларов? Но Шон продолжал серьезно изучать Библию. Откровенно говоря, вся эта суматоха нравилась ему. Он лишь хмыкнул, слушая, как две женщины за дверью спорили: «Я из „Тудей шоу“! Только не говорите, что вы не знаете „Тудей шоу“!»

Они слышали, как появился Трев со словами:

— Семья не дает никаких интервью. Но я могу передать ваше послание.

— Всего две минуты! Если вы могли бы уделить Мэтту Лауэру две минуты…

— Вы переходите границу, мэм.

— Подумайте о том благе, которое сделает Шон, если он появится…

— Вы видите номер, который я набираю? — предупредил ее Трев. — Я набираю 911.


РОМЕО вернулся в трейлер и убедился, что Клод по-прежнему лежит сам по себе. Вид у него был жалкий, а пах он как гнилая капуста. Ромео подключил к ему новую емкость фентанила, убрал помещение и вынес мусор. Затем, взяв губку, занялся стариком.

На половину кровати он положил чистое полотенце и перекатил Клода на него. Переворачивая его на живот, надо было действовать осторожно, чтобы не оставить на нем синяков и проверить, хорошо ли он дышит. «Помни, что ты никогда раньше не имел дело со столь хрупким созданием».

В подарочном отделе универсама Ромео купил настоящую океанскую губку. А сейчас нашел под раковиной эмалированный горшок — он напомнил ему судно, которое мать подкладывала ему, когда он болел. Он выскреб из него грязь и паутину и наполнил горячей мыльной водой.

Клод застонал, когда губка прошлась ему по спине.

— Слишком горячо? — спросил Ромео.

— Нет… Это… прекрасно.

Ромео начал с плеч и прошелся по всему телу. Когда кожа пошла рябинками, она стала напоминать губку, но у него это не вызвало отвращения. Даже распухшие икры Клода не вызвали у него отторжения. Даже впавшая полость таза, даже необходимость обмыть съежившийся задний проход — все это он делал спокойно. Он поймал себя на том, что, занимаясь этими делами, он перестал волноваться. Покончив с ногами, он перевернул Клода обратно и принялся за переднюю часть тела. Тестикулы старика были огромных размеров — как куропатки в кожаном мешке. Все у него съежилось, но только не эти его орешки. Может, это было следствием беспорядочности его связей.

Но живот был чувствительный, как у маленького ребенка.

Ромео уже кончал с хрупкой грудной клеткой, когда услышал, как подъезжает машина. Выглянув, он увидел пикап Винетты.

— Ваша дочь приехала.

— Ox. — Он показал жестом: прикрой меня, и, прежде чем Винетта влетела в трейлер, успел натянуть простыню.

Она сразу же подошла к постели отца и начала выкладывать признание — громко, словно судейский бейлиф только что приказал ей все выкладывать:

— Папочка, я так виновата! У меня не было этого гребаного мобильника. Если бы ты только знал, какое там было сумасшествие!

Клод мягко улыбнулся своим беззубым ртом:

— Все о'кей.

— Мне так неудобно.

— Без… проблем.

Наконец Винетта обратила внимание на Ромео. Ее губы сложились в насмешливую ухмылку.

— О, дерьмо. Что ты стоишь, как садовый гном? Что ты здесь делаешь?

Клод объяснил:

— Он только что… поухаживал за мной.

— О нет, — сказала она. — О нет. Ты дал ему лекарство?

— Ну, дал, — признал Ромео.

— У тебя есть удостоверение медбрата?

— Нет.

— Значит, ты не имеешь права давать ему лекарство. Господи! Папа! Он не заставлял тебя брать лекарство против твоего желания?

Клод закрыл глаза.

— Боже небесный, — сказала она. — Куда к черту делась Джоан? Ей полагалось быть здесь. Провалиться бы ей в ад волей Господа. Я так и знала, что не должна доверять этой сучке.

— Все в порядке, — сказал Клод. — Со мной… все хорошо.

— Папа, ты знаешь, где я была? В Тифтоне. Я поехала в Тифтон с этим греческим мудаком. И как раз потеряла свой сотовый телефон. Я не знала номера даже своего отца, потому что все номера были в телефоне. Я сказала этому ублюдку, чтобы он отвез меня домой, как он и обещал, но он был первостатейным мудаком в мире, о Иисусе, и я ему втолковывала — мой папочка! Мой бедный папочка болен. Чтобы его Господь оттрахал.

Клод лишь улыбнулся ей. Он был полон всепрощения.

Винетта повернулась к Ромео:

— Слушай, ты, ослиная задница. Я знаю, чего ты хочешь, но думаю, ничего не получишь. Мой отец — не кормилец для тебя. Можешь выметаться отсюда. И немедленно.

— Винетта, — одернул ее Клод.

— Что?

— Он сделал добро… для меня.

— Ох, папа. Если бы ты только знал. Я плакала все обратную дорогу. Я чувствовала себя полной развалиной. Есть тут какое-нибудь пиво? — Она открыла холодильник, сунула туда голову и стала ворочать ею в поисках пива. Изнутри доносился ее сдавленный и приглушенный голос: — Эй вы, жопы! Вы что, выпили все, что здесь было?

Клод взял Ромео за руку и прошептал:

— Прости.

Но Винетта уже успела вынырнуть из холодильника и услышала его.

— Ага. Так-так. Ты стоишь между мной и моим отцом? Да я пущу тебе кровь из задницы.


ПЭТСИ поставила ноутбук на кухонный стол и открыла сайт BibleGateway.com., серьезно решив уделить время изучению Писания. Она дала себе слово, что сегодня не притронется к джину и не поддастся искушению заглянуть в Малибу. Она будет искать какую-нибудь высоконравственную притчу, чтобы обрести силы. «О, блаженный Иисус! Я вся в Твоих руках. Маленький потерянный ягненок Пэтси. Милость Божья, убереги меня от Зла! От Дьявола, который вторгается в мою жизнь! Молю Тебя, Господи!»

Но, просматривая страницы, она ощутила непомерную растерянность. Какого черта — сплошное курлыканье. Резня в летописях, тирания королей, безжалостная бойня в Книге Судей. А где покой и блаженство? Скоро ее взгляд остекленел. Она вздохнула и придвинулась к экрану.

Затем она быстро пробежалась по Гуглу и набрала: «Роскошные дома».

Всего минуту, подумала она.

Но дома, которые она нашла, явно были семейными жилищами из пригорода Форт-Уорта, так что она уточнила поиск: «Роскошные дома Калифорния».

Это было куда лучше — она нашла несколько просто приятных изображений домов в Брентвуде и в Бел-Эйр. Их обитатели, скорее всего, не были сливками изысканного общества, но и не относились к раскрученным звездам реалити-шоу. Места выглядели вполне респектабельно. Ухоженные мощеные мостовые. Тем не менее чего-то здесь не хватало. Не было яркости. Дома были скучноватые, и, переводя взгляд с одного на другой, она не чувствовала удовлетворения, пока наконец не сдалась и не добавила волшебное слово: «Роскошные дома Калифорния Малибу».

Только на минуту!

Первое, на что она наткнулась, был укромный особняк стоимостью 22 миллиона долларов, который выглядел как сложенная из бетонных блоков уборная на I-95, и она подумала: «Не могу поверить, это просто отвратительно…»

В кухню вошел Шон.

Скользнув курсором, Пэтси вернулась к Bible-Gateway. com., как раз перед тем, как он заглянул ей через плечо и спросил:

— Что ты ищешь, Пэтси?

Она успела вернуться к Нехемии и чувствовала себя в безопасности.

— Слово Господне. Хоть это-то разрешено?

— Конечно, — сказал Шон. Но он ухмыльнулся и сдвинул пальцем ее мышку, чтобы проверить ее «Историю», и вот она вся появилась на экране: «Роскошные дома, роскошные дома Калифорния, роскошные дома Калифорния Малибу». Они рассказали не только о ее слабости, но и об отчаянных попытках избежать этой слабости — и он засмеялся.

— Шикарный путеводитель! Какое утешение в тяжелые времена! А что ты пьешь, Пэтси?

— Я не пью.

«Черт возьми, кто он такой, чтобы осуждать меня, этот сукин сын?»

Но он сказал:

— Ладно, можешь сделать для нас немного джина с тоником? Я думаю, что как раз пришло время отпраздновать.

— Только не для меня.

— Очень хорошо. Но для меня сделаешь?

Она пожала плечами, встала и смешала ему выпивку — такую крепкую, что благоухала, как на Рождество. Аромат был настолько приятный, что она решила сделать немного и для себя.

Вернувшись к столу, она села, и он заговорил с ней таким тихим голосом, что никто из обитателей дома не мог его услышать:

— Ты думаешь, я вторгся в твои мечты и помешал им?

Она погоняла выпивку по стенкам стакана.

— Я всего лишь хочу, чтобы ты ясно кое-что поняла. Я не собираюсь тратить твои деньги. Я хочу всего лишь сделать тебе деньги. Со мной ты станешь куда богаче. Это я гарантирую. Ты получишь миллиард долларов. Я не преувеличиваю. Миллиард. Ты думаешь, я рехнулся, но я говорю тебе правду. И знаешь, как я собираюсь сделать для тебя миллиард долларов?

Она не поднимала глаз. Миллиард?

— Потому что ты не просто выиграла здесь джекпот, — сказал он. — Ты обрела Божью силу — вот что ты сделала.

Она не имела представления, что он говорит. Она продолжала думать о цифре миллиард.

Сколько это — миллиард? — думала она.

Неужели он в самом деле имел его в виду, когда произнес «миллиард» — или это просто поэтическое преувеличение?

— Вся эта мощь проходит сквозь нас, — сказал он. — Каждую секунду. Радиоволны, телевизионные волны. Послания с далеких звезд. Сила откровения, мощь потоков неподдельного здоровья. Вся мощь Вселенной все время проходит сквозь нас — но не через тебя, Пэтси. Потому что, когда эта сила доходит до тебя, она останавливается. Понимаешь? Ты получаешь эту силу, которую любой начинает замечать. И все восхищены тобой, потому что с тобой почиет сила Господня. И я сделаю так, чтобы эта мощь оставалась при тебе. Когда ты напишешь свою книгу, все кинутся покупать ее. Когда ты сделаешь свой видеофильм и когда отправишься в тур с выступлениями, все захотят услышать твои речи.

— Мои? — переспросила она. — Ты шутишь?

— Я не шучу. Тебе будут платить не миллионы, а десятки миллионов.

Он что, дурачится? Он несет все это вранье, чтобы развеселиться? Но он в упор смотрит на нее, словно в самом деле верит в тот бред, который несет.

— Через два месяца ты будешь сидеть за ленчем с Опрой Уинфри. Поверь мне. Нет, смотри на меня, Пэтси. Верь мне. Ты будешь обедать с Регисом. Проводить уик-энды с Монтелом Вильямсом и доктором Филом. И когда я говорю о миллиарде, я убийственно серьезен. На самом деле я даже несколько занизил ставку. Ты сможешь иметь денег больше, чем Билл Гейтс. Единственный вопрос: что мы будем делать с ними, когда ты их получишь?

Устроившись поудобнее, она выпила свой напиток.

Она ничего не имела против его россказней, пусть даже все это было сплошной ахинеей.

Она повернулась к компьютеру, пробежалась по клавиатуре и что-то загрузила из Интернета.

Сидя за компьютером, она размышляла, что можно купить на миллиард долларов?

Конечно, придется иметь дело с этими проклятыми налогами. Но пусть даже у нее останется половина миллиарда. С такой суммой можно жить по-настоящему. Полмиллиарда будет достаточно.

Она заметила, что в стакане остался только лед. Шон тоже обратил на это внимание и предложил:

— Налей себе еще, девочка.

— А как насчет тебя?

Он едва прикоснулся к своей порции, но сказал:

— Конечно. Плесни мне тоже.

Она сделала еще две порции джина с тоником. Может, он прав. Может, в самом деле пришло время праздновать. Она щедро наполнила стаканы и украсила каждый из них зубочисткой с нанизанным на нее ломтиком лимона. Вернувшись к столу, она заметила, что он придвинул ее стул вплотную к своему, чтобы они оба могли смотреть на экран компьютера, на котором в данный момент плыло изображение Земли из глубокого космоса.

— Ты узнаешь эту планету? — пробормотал он. — Тебе стоило бы знать ее. Я хочу сказать, что тебе будет принадлежат немалая часть ее.

Она ничего не могла поделать с улыбкой, которая расползлась по лицу. Он тоже улыбнулся простой бесхитростной улыбкой. Когда он взял у нее стакан, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Ее слегка встряхнуло. Она сидит рядом с ним. Пэтси сделала длинный глоток джина с тоником и с удовольствием почувствовала, как он скользнул по горлу. Кроме того, ей нравилось, как Земля становится все больше и больше — ей казалось, что она мягко опускается на нее, и Шон летит рядом с ней. Они падали прямо на Нью-Йорк, но его изображение несколько расплылось, словно они вошли в облако. А когда четкость восстановилась, она убедилась, что находится не в городе, а где-то в сельской местности на берегу моря. Она парила над пейзажем, строгий вид которого был очерчен тенями; здесь же были продолговатые плавательные бассейны, шпалеры деревьев. Голубятни и ухоженные сады.

— Это дом Гвинет Пэлтроу, — сказал он.

Слава богу. Этой обстановкой можно было гордиться. Но не выставлять ее напоказ. Она была безукоризненна.

Они поплыли над верхушками деревьев. Словно их несла гондола, подвешенная к воздушному шару.

— А это дом Веры Ванг.

Он был олицетворением элегантности.

Они плыли дальше, она отпивала свой напиток, а он показывал ей дома Лари Гагосяна, Барри Дилера и Дианы фон Фюрстенберг. Эти люди казались почему-то более серьезными, чем знаменитости Малибу, а их жизни — более значимыми. Он пронес ее над усадьбой Ральфа Лорена, которая напоминала сон наяву. Она не могла поверить, что Ральф Лорен — реальное лицо, что это — его настоящий дом. Пара теней на лужайке — это могли быть Лорен и его собака? Ведь могло быть, что именно в этот момент Ральф Лорен выгуливал свою собаку, и, может, на нем была одна из тех рубашек с лошадьми и всадниками?

О боже мой!

Затем появился дом Пола Маккартни; а дальше — Сары Джессики Паркер и Мэттью Бродерика, а потом — дом П. Дидди.

А после тот самый коттедж, в котором Артур Миллер проводил лето с Мэрилин.

Рядом с серой полосой океана — дворец, который Сейнфелд купил у Билли Джоэла.

— Кое-кто говорит, что Хэмптоны возьмут верх, — бросил Шон. — Но я утверждаю, что этого никогда не будет. Потому что тут сплетено слишком много линий силы. Хэмптоны продолжают и продолжают расти, и красоту тянет к ним словно магнитом. Вот тут ты и будешь главенствовать. Именно этим ты и будешь заниматься, Пэтси, — главенствовать. Мы купим тебе тихое поместье подальше от этих мест. Ни на пляже, ни у пруда Георгики, ничего мелодраматического, но что-то тихое и величественное, что подойдет тебе. Зимы ты будешь проводить в Сент-Барте. Но в течение сезона все будут тянуться в твой дом, потому что будут знать, что Пэтси Ботрайт получает силу от Бога.

Они помолчали, а потом продолжили разговор.

— Шон?

— Что?

— Ты лунатик.

— Я слышал это и раньше.

— Ты тоже собираешься там жить? — спросила она.

— Знаешь, на самом деле это место не для меня. Оно для тебя. Мне нужно что-то попроще. Понимаешь?

— Ну конечно, — сказала она. — Что-то вроде маленькой хижины где-нибудь.

— Совершенно верно.

Они дружно рассмеялись. Пэтси покрутила порцию джина, увидела, что от него опять остался только лед, и, поднявшись, сделала себе еще одну небольшую порцию.


КЛИО продолжала твердить себе: нет, она не пойдет туда. Никогда. Она никогда не унизится, появившись в доме Тары. Зачем докучать? «Я отказываюсь на коленях молить ее быть моей подругой. Надо ли мне беспокоиться, что эта чванливая сучка думает обо мне? Со мной все будет в порядке и без нее. Я должна побыть без нее. Могу поехать на остров с этим пижоном Заком Коллинсом, который вроде как в нее влюблен. Но вся эта влюбленность с него слетит, когда мы примемся за барбекю. Посмотрим, кого он любит, когда его сладкий член окажется у меня во рту, так ведь?

А мне надо просто забыть эту суку».

Но на островок Клио не поехала. Она ехала по 17-й, готовясь повернуть, но проскочила поворот и развернулась к «Макдоналдсу». После чего вернулась на 17-ю, думая, что встретит Тару. И расскажет ей, как Эмми, запугивая Манни абортом, трижды выуживала у него чеки. И еще расскажет ей, как встретила управляющего «Гони быстро и закрой глаза» и он оказался долбанутым маленьким психом, но довольно симпатичным. Она должна все рассказать Таре. Кто еще сможет понять?

«Я считаю, после всего, что мы прошли вместе, она не сможет за сутки забыть меня! Верно? Это просто невозможно! За сутки — нет, это невозможно. Надо дать ей шанс».

Ей пришлось припарковаться за три квартала от дома, и дальше она пошла пешком. Вокруг все кишело взвинченными людьми. Кое-кто из них распевал гимны, а другие предпочитали разжигать грили, и все время приходилось так широко улыбаться, что начали болеть зубы. Тут стояли фургоны с телевизионной аппаратурой, и все происходящее было странно и непонятно. Когда Клио попыталась пройти к дому, ее остановили пара мордоворотов, которые сказали, что туда нельзя.

— Я не могу пройти к дому моей проклятой лучшей подруги?

Что, эта сука прячется за бархатными канатами ограждения? Обзавелась личными телохранителями? Они всех проверяют. Потом кто-нибудь выйдет и отведет ее в гараж. И заставит ждать, пока Тара не снизойдет и не выйдет к ней.

Она была вне себя.

Ох, вот и Тара. Ну, Иисусе!

Осунувшаяся, смертельно бледная, с припухшими глазами, полная нервного напряжения. И Клио немедленно все простила ей; она просто хотела ее обнять.


ТАРА думала, что с этим надо кончать. И побыстрее, без всякой жалости. Если она расслабится, то подвергнет Клио опасности.

Клио расплылась в улыбке и расхохоталась:

— Привет, продувная бестия. Довольна, сучка?

Тара слабо ей улыбнулась.

— Значит, так? — сказала Клио. — Ну, господи!

Никакой реакции.

— Значит, вот оно как? — не унималась Клио. — Ну, дерьмо. Все из-за этих денег.

— Хорошо. Пусть так.

— Да? А как быть с этими психованными зомби?

— С этими людьми? С ними все в порядке.

«С ней ничего не поделать. Она ведет себя так, словно я за тысячу миль от нее».

— Они словно живые мертвецы, — сказала Клио. — И глазеют на меня.

«Именно это я предполагала», — подумала Тара. Она чуть не засмеялась, но сдержалась.

— Почему ты не ответила на мое послание? — спросила Клио.

— Я была занята.

— Слишком занята даже для меня?

Положить этому конец. Быстро и решительно.

— Послушай, Клио. У меня другие друзья, понимаешь?

— Что ты имеешь в виду — другие друзья?

— Не знаю. Я хочу сказать — друзья получше. Прости. Может, пришло время дать другу другу свободу.

Клио была так ошеломлена, что лицо ее пошло пятнами, а голос дрогнул.

— Конечно. Абсолютно. Веселись со своими зомби.

— Мне очень жаль, — сказала Тара и подумала: «Только не говори, что тебе жалко. Просто повернись и отойди от нее. И не вздумай плакать».

— Я просто зашла попрощаться, ты, долбаная сука.

— Пока. — Повернувшись, она направилась к дверям. Как раз вовремя: еще немного, и у нее брызнули бы слезы.


РОМЕО продолжал патрулировать город, двигаясь против часовой стрелки. Стоял горячий полдень, и казалось, все плавилось. Он решил остановиться рядом с кузеном Альфредом, профессором местного колледжа. Дом его был высоким сооружением в готическом стиле времен королевы Анны, «Интересное место», как он был назван на карте, и не случайно он в виде мутной картинки присутствовал в «Моем мире» Тары. Остановив машину, Ромео перешел улицу, направляясь к дому. С боковой веранды доносились голоса. Сама веранда была увита плющом, так что он никого не видел, но голоса принадлежали пожилой женщине, молодому человеку и самому Альфреду. Они обменивались сплетнями. Их томные расслабленные интонации сопровождались позвякиванием льда, бульканьем бурбона и смехом. Ромео не знал никого из тех, о ком они говорили, но это было не важно. Он любил слушать. В их словах проскальзывала легкая недоброжелательность. Отчетливо ощущался запах цветущих лоз, а он чувствовал себя усталым и нерешительным, потому что у него кружилась голова, и ему пришлось прислониться к металлической ограде, чтобы не упасть. И только когда на улице появилась компания шумных подростков и уставилась на него, Ромео наконец оставил это место и побрел прочь.

Он добрался до «сокола» и снялся с места.

«Черт возьми, что все это значит?

Ты должен убить их — это все, что ты обязан сделать. Ты не обязан. Ты не обязан иметь дело с запутанными извивами их долбаных душ, ты просто должен быть готов прикончить их.

Так ты готов? Если на тебе лежит эта обязанность, можешь ли ты войти в дом и казнить старика прямо перед его гостями?

Нет».

Он направился к Нелл. Ромео видел, как Нелл вышла из сарая, в котором занималась своими гончарными изделиями. На ней была широкополая шляпа, в руках она держала лопату с длинной ручкой. Она напоминала пророка из пустыни, и этот облик, казалось, его вполне устраивал. Ему захотелось благоустроить сад для нее. Он с удовольствием работал бы весь день просто за спасибо.

«И ее я не могу убить. Да и вообще никого из них. И Митч должен знать это. Все Ботрайты должны знать; для любого это ясно как день. Мне чего-то не хватает. Ненависти? Всепоглощающей ненависти? Может, дело в этом. Мозг мстителя-киллера должен быть пронизан ненавистью. Я попытаюсь вызвать ее в себе. Я должен ненавидеть всех и вся. Начиная с моего убогого детства. Начиная с моих отвратных гнусных родителей, которые издевались надо мной!»

Но хотя его отец был законченной жопой, все же не хуже других отцов, которых он знал. Ромео любил свою мать, которая все делала для него. Он ненавидел ребят в школе, но никогда не испытывал желания причинить им неприятности — он просто хотел, чтобы они любили его. Но они никогда этого не делали. Но сейчас все это было далеко отсюда.

По 17-й дороге он выбрался на Глочестер-стрит и покатил на север.

Он повернул по Айленд-Вью-Роуд, чтобы проверить Клио. Он не мог узнать, дома ли она, если снова не проберется через джунгли, хотя безжалостное солнце отбивало у него всякую охоту заниматься этим. Подобравшись ближе, он сквозь листву разглядывал ее дом. Затем он обеспокоился, как бы его поведение не вызвало подозрений, включил двигатель и вернулся на 17-ю. Потянулись привычные картины: начальная школа, клиника скорой помощи, банк. Но сразу после них, слева, он с удовольствием бросил взгляд на запретную часть города. Ориол-Роуд. Дом семьи Ботрайт и их знаменитого друга Шона Макбрайда. Тут толпится куча народа. Но Шон потребовал: держись на расстоянии. Любой ценой продолжай двигаться.

Теперь он ехал на Белл-Пойнт, мимо Шелби и Мириам. Дети во дворе играли со шлангом, обливая друг друга. Мальчик и девочка, и видно, как они счастливы. Суббота. Он проплыл мимо них как привидение. Вернувшись на 17-ю, повернул налево на Чапел-Кроссинг-Роуд и проехал мимо величественного входа Тренировочного центра федеральных сил охраны порядка. Затем он встревожился. Пришло время провериться.

— Знаешь что? — сказал Шон. — Мне нужна от тебя кое-какая помощь.

— Какого рода?

— Здесь есть один пижон, он вроде был военным. В Форт-Стюарте. Слышал о нем?

— Нет.

— Он совершил паломничество, чтобы увидеться со мной.

— Паломничество?

— Он сказал, ему нравится мой дух. Я думаю, он ищет какую-то властную личность. Которая придаст смысл его жизни. Думаю, он сделает все, о чем я его попрошу.

Шон говорил спокойно и тихо, но в его голосе слышалось напряжение. Поклонение пастухов; это доставляло ему удовольствие.

— И знаешь что, Ромео? Если даже этот парень узнает всю правду о нас, думаю, он будет продолжать хранить верность. Он будет хорошим солдатом. Его зовут Трев.

Ромео повернул к Алтаме и проехал торговую площадь: «Уолгрин и первосортные цыплята».

— Как он выяснит правду о нас? — спросил он.

— Не беспокойся, у него ничего не получится.

Но у Ромео перед глазами стояла картинка: Шон и этот парнь Трев, сидящие на деревянном покрытии за домом Ботрайтов и пьющие «Джонни Уокер». Сидели они бок о бок. Трев рассказывал об убийствах, которые совершал в пустыне. Шон думал: ну почему бы не довериться этому отличному солдату вместо бедного испуганного Ромео…

О, дерьмо!

Он повернул к Норвичу. Проехал мимо обветшалого стрельбища, принадлежавшего миссис Лоуп, гадальщице по ладони, которая держала цыплят во дворе. Ромео прикинул, не влияет ли на цыплят это соседство. Похоже, что нет. Но их вряд ли можно назвать нормальными цыплятами. Когда бы Ромео ни проезжал мимо, они глазели на него сквозь щели в заборе, словно ждали. Их глазки-бусинки провожали машину. «Откуда цыплята могут знать о моем появлении и уходе? А если знают они, то, наверно, знает и миссис Лоуп. Понятия не имею, что это, мать-перемать, означает, но сдается мне, в этом нет ничего хорошего».


БАРРИС доехал до полицейского участка и связался с информационным центром. Он хотел выяснить все, что можно, о Шоне Макбрайде.

Точных сведений оказалось немного.

Место жительства: Дейтон, Огайо.

Прерывание местожительства и возвращение: 1994 год.

Приостановление действия лицензии: 1997 год.

Гражданский иск за невыплаченную ренту: 1998 год.

Правонарушение, связанное с хранением марихуаны: 2000 год, условный срок.

Так оно и должно было быть, если не считать, что симпатичная физиономия на мутном снимке, которая в 1997 году казалась мрачноватой, в 2003 году обрела пронзительный взгляд и скользкую улыбку.

Барриса удивило, что данные так коротки.

Он повел машину по 341-й дороге к магазину Чамми, где попросил позвать управляющего, но продавец сказал, что сегодня того нет. В субботу мистера Ху не бывает.

Баррис показал свой блестящий значок:

— Так раздобудьте его.

Продавец позвонил, и мистер Ху вскоре явился. Он был родом из Кореи, или Лаоса, или откуда-то из тех мест, и у него имелись трудности с языком, но он старался быть предельно обязательным. Баррис объяснил, что у него есть несколько вопросов касательно победителя джекпота. Он попросил проверить данные видеосистемы.

— Вы хотите узнать, когда был куплен выигрышный билет?

— Нет, мне нужны данные за следующий день. За четверг.

— Хорошо.

Мистер Ху был очень услужлив. Он провел Барриса в свой маленький кабинет и вставил диск. Это была старая дешевая система, с «рыбьим глазом». Покупатели входили в магазин, торопливо обегали его, останавливались у кассы и снова убегали. У одной толстой пары была такая смешная походка, что мистер Ху разразился смехом, но тут же спохватился и снова закаменел лицом.

Внезапно на экране возник Шон Макбрайд, который вошел в магазин.

— Медленнее.

Кадры пошли по одному. Макбрайд, весь в поту, выглядел усталым. Он остановился привести себя в порядок прежде, чем подойти к кассе. Был виден только затылок Черилл. Она что-то протянула Макбрайду — что именно? Он не платил, а просто вышел из магазина.

— Что она дала ему?

— Для шин, — сказал мистер Ху.

— Манометр? — уточнил Баррис.

Мистер Ху кивнул.

— Давайте дальше, — сказал Баррис.

Мистер Ху перепрыгнул к кадрам второго появления Макбрайда. Теперь за прилавком стоял мистер Ху, а Черилл у окна. Макбрайд протянул манометр мистеру Ху и отошел поговорить с Черилл. Их было еле видно. Через минуту Макбрайд покинул магазин.

И тут же в магазин вошли пара мужчин с телекамерами.

Вот как оно было. Шон исчез.

— Вы помните этого парня? — спросил Баррис.

— Нет, не помню.

— У вас есть изображение его машины? Имеется у вас внешняя камера?

Мистер Ху проверил другой диск. С камеры, которая глядела на насосы, — но в течение всего времени, о котором шла речь, в поле зрения не появилось ни одной машины. Хотя ничего удивительного, поскольку Макбрайд не заливал горючее. Он подкачивал шины, так что мог припарковаться у воздушного насоса.

Но Баррис и мистер Ху обратили внимание, как кто-то отъехал со стоянки; изображение было довольно расплывчатым, но это вполне могла быть машина Макбрайда.

Баррис покачал головой:

— Хорошо. Можете выключить.

Что мистер Ху и сделал.

— Я полагал, — сказал Баррис, — что магазин, продающий билеты, имеет с них какой-то доход.

— Только не я, — сказал мистер Хью. — Я всего лишь управляющий.

Он удовлетворенно улыбнулся. Словно был полностью счастлив, что не принимает участия в дележке этого пирога, — и в то же время доволен, что крылатая Фортуна предпочла приземлиться на плечо какого-то другого бедняги, а не на его.


ШОН вместе с Митчем нанес визит большой финансовой шишке Генри Лонсдейлу. Тот жил в безвкусной усадьбе на Блэк-Банкс, неподалеку от острова Сен-Симон. Полосатые стены, нависающие балконы, окна со стеклами, покрытыми морозными узорами. От подъездной дорожки горничная провела их мимо беседки с колоннами в кабинет, под который был оборудован вестибюль в двадцать футов высотой. Одна стена была отведена под рыбацкие трофеи и почетные грамоты за успехи в рыболовстве.

Появившийся Лонсдейл представился. Шон спросил его:

— Вы в самом деле выиграли открытое первенство по ловле морского окуня?

— Какое? Ах да, в 2006 году.

— Ух ты. И какой экземпляр вы вытащили?

Лонсдейл пожал плечами:

— Думаю, на 59,3 фунта или что-то вроде того.

— Господи. И какая была наживка?

— Если мне не изменяет память, в ведре у меня было полно летучих рыб. Но все зависит от техники заброски. Я видел вас по телевизору, мистер Макбрайд. Насколько я понимаю, вы тоже любите рыбачить?

— В общем-то случалось в Огайо. Откуда я родом. Но большеротый окунь никогда не попадался, хотя мне нравится иметь с ними дело.

— Ну, на этом побережье такой добычи достаточно. Я буду рад пригласить вас на охоту за красной неркой.

— Я был бы очень признателен.

Не подлежало сомнению, что рыбная ловля была главной страстью Лонсдейла в жизни. Он сказал Шону, что больше не собирается посвящать себя финансам.

— Будет всего несколько клиентов, только чтобы не отвыкнуть, — решительно сказал он.

Шон хотел бы с годами походить на него.

У большого стола с каменной столешницей его ждали три доверенных помощника — банкир, бухгалтер и юрист. На них были костюмы едва ли не по миллиону долларов, и, обмениваясь рукопожатиями, они смотрели вам прямо в глаза, делая вид, что принадлежат к сильным мира сего. Но Генри Лонсдейл в своих теннисных туфлях и легких хлопчатобумажных брюках без труда превосходил их. Пока они переговаривались между собой, он с размаху опустился на свой стул, подтянул к себе двенадцатистраничный меморандум о взаимопонимании, пролистал его — и, покончив с ним, сразу же приступил к делу. Смотреть на него было сплошным удовольствием, на то, как легко он отделял зерна от плевел. Вычеркнул одну фразу, заменил другую, крест-накрест перечеркнул ненужные подробности, ввел в смятение своих бедных помощников острыми вопросами и претензиями, отбрасывая все возражения и не терпя промедлений. Ну и шоу! Пораженный Шон не сказал ни слова, но пару раз громко рассмеялся. И лишь после того, как дело было завершено к всеобщему удовлетворению, он осмелился спросить:

— Да, кстати, Генри… Как вы думаете, сможете ли выдать часть наличностью?

Все заулыбались. Наконец Лонсдейл сказал:

— Наличностью?

Шон кивнул:

— Да, мне понадобится немного наличных.

— Все пройдет наличными.

— То есть?

— Все целиком. Мы говорим, что необходимо вообще избавить вас от наличных в тот момент, когда все будет улажено. Обеспечение безопасности, долгосрочные инвестиции, так что вы сможете начать зарабатывать на вашем капитале…

— Но я хотел начать избавляться от него.

— Это я понимаю, — сказал мистер Лонсдейл. — Но нам необходимо создать базис…

— Я не хочу создавать базис. Нет времени.

— Нет времени? Почему же?

— Потому что мир идет к концу.

С какой глупой серьезностью они восприняли его слова. Банкир, бухгалтер и юрист перепугались, и выражение физиономий у них стало как у огорченных коров.

Шон расплылся в широкой улыбке:

— Вы только посмотрите на себя, ребята!

Их лица продолжали сохранять серьезность.

— Да я шучу.

Один за другим они позволили себе рассмеяться.

— Не надо никакой спешки, — заверил он их. — И еще… могу я вам кое-что сказать? Вы знаете, что я сообщил на том телешоу, будто собираюсь все раздать? Так вот — небольшая поправка. Хмм… Не все.

Смех усилился. Он превратился во взрыв визгов и стонов. Но Шон думал, что это понятно — одна только мысль, как он раздает свое состояние, должна была стать оскорблением для их натур. Шон терпеливо дождался, пока смех стихнет, после чего сказал:

— На самом деле я могу потратить часть денег.

— Конечно, — согласился Лонсдейл. — У нас будет несколько ликвидных миллионов долларов. Это вас устроит?

— Великолепно.

— Скажем, пять миллионов. Пока хватит?

— Прекрасно. И когда они появятся?

Лонсдейл повернулся к банкиру:

— Дейв? Если мы все оформим к четвергу, когда вы сможете их конвертировать?

— Зависит от Федеральной резервной системы, — сказал банкир. — Я думаю, они смогут провести такое количество наличности через Саванну к понедельнику. Если сегодня нам удастся все подписать. Так что, думаю, к четвергу все будет выполнено.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся Шон. — Это даже скорее, чем я думал. Просто великолепно. Большое всем вам спасибо.

— Вот что я вам скажу, — произнес Генри Лонсдейл. — Когда вы получите эту мелочовку, давайте отметим небольшой охотой на красную рыбу.


РОМЕО свернул направо с 17-й на Белл-Роуд, а затем налево к Индиан-Моунд-Роуд. Проезжая мимо дома Шелби, он услышал «снап-снап-уип-уип» разбрызгивателя и увидел, как сам Шелби на подъездной дорожке чистит пылесосом свою машину.

Ну подожди, подумал Ромео.

Он понимал, что должен вызвать у себя ненависть к этому типу. Не только потому, что его ландшафт отличался нацистской аккуратностью, но также и потому, что он чистит свою машину в субботу днем. Тратит весь этот гребаный день, чтобы выдраить то место, где размещается его жопа. «Знай я его поближе, не сомневаюсь, что он вызвал бы у меня ненависть. Так что, если придется, я смогу убить его».

Он проехал до конца Сихорс-Драйв, развернулся и двинулся обратно, после чего въехал на дорожку. В кармане у него еще лежала листовка, которую ему дала Тесс — от ее церкви Христа Торжествующего. Вылезая из машины, Ромео извлек бумагу из кармана. Он протянул ее дяде Шелби и сказал:

— Привет! Вы слышали слово Иисуса?

Похоже, он вызвал раздражение у хозяина дома.

— Сынок, я священник в церкви «Возрождение веры». Так что мне не нужно. Но спасибо тебе. Может, ты в чем-то нуждаешься?

Ромео задумался. Визит уже сработал. Но у этого типа был слишком самодовольный вид, и Ромео почувствовал в душе легкое раздражение. Он должен как-то развести его. Может, если он заглянет в дом?..

— Сэр, вы знаете, что мне нужно? Стакан лимонада.

Взгляд Шелби недвусмысленно говорил: «Ну, хватит. Убирайся».

— Да? У нас нет лимонада.

— Даже в порошке или чего-то такого? А как насчет воды?

Ты же христианин, Шелби, подумал он. Скорее всего, ты не сможешь отказать бедному прохожему в глотке воды.

— Хорошо. Постойте тут.

Это означало, что Ромео придется ждать снаружи. Но он последовал за хозяином прямо в гараж. У задней двери висели на крючках скейтборды. Ракетки для бадминтона, лакросса, лыжи.

— Тут живет спортивный народ.

Шелби открыл дверь кухни. Оттуда выскочил золотистый ретривер и тихонько зарычал.

— Маккензи! — крикнул Шелби. — Иди подержи Лаки. У нас гость.

Маленькая симпатичная девочка в кудряшках вышла и взяла собаку за ошейник.

Ромео проследовал за Шелби на кухню. Какой рай! Изразцовые плитки цвета земли, абажуры в виде морских раковин и на холодильнике — магнитик, изображающий Ветхий Завет.

— Эй, пап, — донесся из большой комнаты мальчишеский голос. — Тебе стоило бы посмотреть, какой удар только что выдал Тайгер. Он всех сделал. Три удара — и он всего в шести ярдах от лунки.

— Надо же, — сказал Шелби. — Чем Фил занимается?

— Фил ушел.

— Вот проклятье.

Девчушка смотрела на Ромео.

— Маккензи, — сказал ей отец, — ты можешь дать этому человеку стакан воды?

— Маккензи, — повторил Ромео. — Какое прекрасное имя. — Он принял от нее стакан и выпил. До чего приятное ощущение! — Спасибо.

Она взяла у него стакан, сполоснула его и поставила в мойку. Все тут было чисто и аккуратно, как и должно быть. «Все у вас тут продумано», — прикинул Ромео.

— Маккензи, — сказал он, — ты любишь Могучего Мяу-Мяу?

Она улыбнулась. Глаза у нее стали круглыми.

— Да, — сказала она, — я люблю Могучего Мяу-Мяу.

Возможно ли, что когда-то в далеком будущем он вернется и убьет ее? Нет. Как бы он ни был предан Шону. Этого он сделать не сможет.

— Ты видел магнитики? — спросила девочка. Она имела в виду магнитики на холодильнике. — Они изображают сцены из Библии.

— Они прекрасны, — сказал Ромео.

Она показала на вертеп:

— Это из Евангелия от Матфея.

— Правда? А вот что это?

— Это Деяния Апостолов.

— Ты знаешь Писание?

— Да, сэр. Мы ходим в библейский лагерь у Белого дуба. Я и Бенджамин.

Он улыбнулся:

— Это дом, где царит подлинная святость. Ты догадываешься, как я понял это?

— Из-за магнитиков? — предположила Маккензи.

— В общем-то да, но главным образом из-за твоего благородства. Твоей доброты. — Он в самом деле так считал. Войти сюда было ошибкой Он не чувствовал никакой ненависти. Ни к кому. — Спасибо за воду. Пока, Маккензи. До свидания, сэр.

— Милая, подержи Лаки, — сказал Шелби дочери. — Я не хочу, чтобы он выскочил.

Ромео вернулся к своей машине и продолжил кружение в аду.


ШОН и Ботрайты явились на островок Сент-Симон, где состоялась вечеринка по случаю джекпота, к семи часам. Уже темнело, но тут было полно любителей кататься на волнах. Восторженные приветствия, медвежьи объятия. Пробираясь сквозь толпу, Шону приходилось обмениваться многочисленными рукопожатиями: звучали «Дай пять» и «Привет!». Незнакомцы обнимали его за шею и спрашивали, что он предпочитает пить. Он отвечал, что «Джонни Уокера». Красный? Со льдом? Девушка с туго перетянутой талией прошептала ему на ухо, как ей понравилось его выступление. Она бормотала что-то еще, но тут вступил в дело старомодный оркестр — скрипка, банджо и аккордеон, — и он ее не расслышал. Но ее губы щекотали ему щеку, когда она продолжала говорить.

Неужто отныне и навеки весь мир будет его? На серебряном блюдечке?

Ему в руки всучили скотч. Он вытащил бумажник, но какой-то парень сказал:

— Нет, считай, что это мой залог.

И когда Шон рассмеялся, все окружающие поддержали его.

Он убедился, что, куда бы он ни смотрел, девушки застенчиво опускали глаза, делая вид, что вообще не смотрят на него.

Парня, который купил ему выпивку, звали Скит. Три месяца в году он занимался оформлением налоговых деклараций, а остальное время болтался на пляже. Он посоветовал Шону держаться подальше от мошенников и аферистов.

— Успех — это как вершина горы, — сказал он ему, — как только доберешься до вершины, тут же начинаешь скользить вниз. Во всяком случае, у меня так и получается.

Шон засмеялся, и они стукнулись кулаками, после чего он стал проталкиваться сквозь толпу к столику Ботрайтов. Предполагалось, что тут и пресса, и фотографы оставят их в покое, но вспышки ламп продолжались. «Ох, да бог с ними, — подумал он, — кого это волнует? Мы что-то скрываем? Нет, ничего подобного. Мы открыты, как церковные врата в воскресенье». Он пригласил Пэтси на танец. Она уже основательно набралась, но довольно прилично крутилась, изображая па джиттербага и рока. Тем не менее, чтобы как-то компенсировать ее неуклюжесть, он воздержался от некоторых своих движений. Ему удалось добиться, что она выглядела едва ли не грациозной и явно веселилась, не отрывая глаз от него, когда они крутились. Многие заметили это.

Когда музыканты сделали перерыв, собираясь перейти к другой мелодии, он подсел к Митчу. Тот вытаращенными, как у рыбы, глазами смотрел на носки своих ботинок.

Шон прошептал ему в ухо:

— Я не собираюсь волочиться за твоей женой. Я просто хочу, чтобы все остались в живых. Подумай, что через неделю я исчезну, а ты останешься самым богатым человеком из всех, кого я знал. Ты не обязан любить меня, но веди себя так, чтобы все в это поверили. Понял?

А затем он поставил выпить всем в баре.


РОМЕО припарковался на Редвуд-стрит и пешком пошел к Ботрайтам. Эти свиньи, полицейский патруль, перегородили Ориол-Роуд, что его обеспокоило. Но он прошел мимо него, и они даже не попытались остановить его. Они просто не пропускали машины — там уже было скопище внедорожников, фургонов с теле- и радиоаппаратурой.

Жара была такая, что он блестел, залитый потом.

Когда добрался до Ботрайтов, он увидел, что человек двадцать сидят в кружке под большим дубом, распевая псалмы. Среди них были и черные, и белые, и латиносы. Они встретили Ромео улыбками. Один из них показал Ромео портативный холодильник с напитками, он, кивнув в знак благодарности, взял пиво «Стюарт». Попивая его, слушал музыку, пока не набрался храбрости. После чего встал и пошел к крыльцу.

Его ждал худой парень в обтягивающих брюках, который напряженно смотрел на него.

— Ты Трев? — спросил Ромео.

Тот слегка кивнул — это небрежное движение головы было еле заметно.

— А ты друг Шона? Ромео? Шон сказал, что ты появишься. Я должен помочь тебе устроиться.

Они вошли в дом. В комнату Джейса, где обитал Шон. Тут стояли две кровати. Трев показал на одну из них и сказал:

— Занимай вот эту. Для мальчишки мы найдем что-нибудь другое, — и затем оставил Ромео в одиночестве.

Ромео подождал, пока не стихли его шаги. Затем, поднявшись, пересек холл, направляясь к спальне Тары.

В ней стоял аромат, присущий девушке из колледжа небольшого города. Чуть сладковатый и свежий, как пахнет воздух перед грозой, он тем не менее нес в себе легкую сексуальность. Ромео подумал, не побывал ли уже Шон здесь. Не пытался ли соблазнить ее? Он мог. Она относилась как раз к тому типу девушек, которые ему нравились: худощавая и порывистая, с красивыми бедрами и маленькой грудью; кроме того, она любила свою бабушку.

В ее книжном шкафу стояли Стивен Кинг, Эдгар Аллан По и «Страхи» Эндрю Клавана. Значит, она любит ужасы? Хотя тут же были «Ветер в ивах», «Должники» и «Волшебный кувшин», глянцевый Иисус, носорог с косыми глазами и кукла с яйцеобразной головой Джастина Тимберлейка. Снаружи доносилось пение псалма: «Даже когда начинают подниматься воды, даже когда надвигается шторм, я обмыт водами».

Он подсел к ее лэптопу. Включил его, вставил свою карточку кейлоггера, «клавиатурного шпиона», и передатчик. Затем перешел в хозяйскую спальню и проделал такую же операцию с лэптопом Пэтси. Теперь система была задействована так, что компьютер Шона мог перехватывать сообщения и по электронной почте пересылать их прямиком Ромео.

Вернувшись в гараж, он нашел Трева.

— Слышь, — сказал он. — Спасибо, но я не могу занимать кровать мальчишки.

— Вот уж не проблема. Он может устроиться на диване.

— Говоря по правде, я прямо с ума схожу от этого пения. Но передай Шону, пусть он мне позвонит, хорошо?

Он спустился по дорожке, пока собравшиеся затянули «Эль-Шаддай», влез в свою машину и сунул в плеер диск «Гони быстро и закрой глаза», после чего начал очередной неторопливый круг по городу.

На Робби-Лейн жила Хейзел Мотс, ассистент директора в магазине «Фредерика Оптикал», где работала Пэтси. Шон чувствовал, что Пэтси и Хейзел были подругами. Он остановился у ее дома, но он был темен. Ну конечно. Если она в самом деле подруга Пэтси, должна быть на приеме в честь джекпота.

Эноху Эмери принадлежало заведение «Эмери Хелс» на Коммерс-Драйв. Он был «интересным местом», потому что его бизнес несколько раз упоминался на веб-сайте Митча. Для Ромео эта связь казалась неубедительной — но в любом случае офис был закрыт. Ну, естественно. И он на вечеринке.

Неоновые знаки вдоль 341-й трассы, ртутный свет уличных фонарей на бульваре, хриплые птичьи трели, когда он остановился на красный свет у Джи-стрит; все они как сговорились, чтобы Ромео чувствовал себя чертовски одиноким. Двигаясь по 17-й улице, он увидел ряд красных хвостовых огней, которые ждали поворота в проезд, который вел к острову Сент-Симон. Субботний вечер. Все едут на остров. Все, кроме Ромео. Он заправился у Эль-Чипо и двинулся дальше. Ему хотелось плакать. Хотелось разнести ударом кулака ветровое стекло. Гоняя по кругу, он пытался представить, как ты сможешь убить всех этих людей. «В чем ключ, откуда в человеке появляется это сумасшествие? Откуда у меня такое вдохновение?»


ШОН, высоко подпрыгивая, лихо танцевал со старой Нелл, и они вдвоем в голос орали «Роки Топ», и все могли видеть, что они влюблены друг в друга.

Затем Шон взял еще порцию скотча со льдом. И снова пошел танцевать с Нелл.

Тару он не приглашал танцевать, с ней было бы непросто. Все глазели бы на них.

Он взял еще порцию выпивки.

Тут появилась какая-то новая девушка. Как раз у костра. Высокая, крепко сложенная, и ее печальные глаза смотрели на него с большим интересом. У нее было странное украшение: по щеке спиралью вилась змейка. Он знал, кто это такая, потому что видел ее фотографию в «Моем мире». Клио. Лучшая подруга Тары.

Он протолкнулся к ней и поздоровался. Она искоса взглянула на него:

— Тот парень с ТВ?

— Ага. Ну и как я выглядел?

— Хочешь правду?

— Да.

— Ты был жутко попсовый.

— Вот как. И ты не видела света Божьей благодати, исходившего от меня?

— Я видела дешевого, как задница, позера, который был под наркотой.

— Какого рода наркотой?

— Не знаю, — сказала она. — А что у тебя было?

— А что ты любишь?

— Зависит от настроения, — сказала она. — Амитал? Тетрахлор? Демерол, если у меня серьезная депрессия. Вот как сегодня.

— Почему ты сегодня в депрессии?

Клио набрала воздуха в грудь и выдохнула.

— Моя лучшая подруга бросила меня.

— Почему она так поступила?

— Решила, что слишком хороша для меня.

— Нет, она так не думала, Клио.

— Откуда ты-то знаешь?

Он улыбнулся:

— Согни ладошку.

Он это сделала, и он положил ей на ладонь маленькую круглую пилюлю.

— Что это?

— Немного старого доброго декси. Станет чуть легче.

Он принес ей своего скотча, чтобы запить. Она не сводила с него глаз, пока пила. И тут только она подумала: «Эй, а откуда он знает мое имя?»


ТАРА видела, как Клио флиртовала с Шоном, и у нее перехватило дыхание.

«Что бы я ни делала для ее спасения, становится только хуже. Потому что сейчас она думает, что я бросила ее. И теперь дико зла на меня. Она и так могла бы трахнуть Шона, но теперь обязательно это сделает — назло мне».

Она наблюдала за ними с другого конца помещения. Она видела, как Клио рассмеялась, и, хотя ее голос заглушался шумом в баре, она знала, как он звучит. Резкий, но веселый. В арсенале Тары тоже был такой. Если ты умно крутишь голову парню, то пускаешь в ход такой смех, чтобы сбить его с толку, — но смягчаешь ситуацию хихиканьем в конце. Она видела, как это работает у Клио. И по выражению лица Шона понимала — он смущен, но в то же время доволен. Он попался.

Именно в эту минуту к Таре подошла тетя Мириам и стала чирикать:

— О, дитя мое! Наконец-то пришли хорошие новости! Мы гордимся вами. Я убеждена, Бог в самом деле имел в виду вашу семью. Я думаю, что, когда Он так щедро одарил вашу семью, Он это сделал специально, не так ли? Такие вещи не падают с неба без причины… — И так далее и тому подобное, но Тара не слушала ее; все ее внимание было устремлено на Клио и Шона. Он бросил в ее сторону легкую плутовскую улыбку. Клио стояла на цыпочках и что-то говорила ему на ухо, что выглядело очень интимно. Он коснулся змейки у нее на щеке, дерзко проведя кончиками пальцев по ее кольцам.

Тара почувствовала, как у нее в груди что-то оборвалось.

Тонкий укол ревности.

«Это мой демон из ада; оставь его в покое».

Эта мысль мелькнула и исчезла. Но Тара чувствовала, что яд продолжает отравлять ее, а тем временем тетя Мириам продолжала щебетать:

— Я хочу сказать, не думаешь ли ты, что этот парень Шон — ну просто чистый алмаз? Он в самом деле искренне предан тебе. Эта партия совершенно реальна. Я думаю, что он сущий подарок от Бога, и если ты хочешь знать, что я думаю…


РОМЕО понимал, что в трейлере его не встретят с распростертыми объятиями. Если остановиться рядом с ним, Винетта выйдет к нему с кухонным ножом в руках. Но он не собирался останавливаться. Он хотел, просто проехав мимо, заглянуть в окно, чтобы убедиться — Клод продолжает смотреть телешоу.

Но, подъехав, он увидел, что фургона Винетты нет на месте. Так что он подрулил, поднялся к дверям и постучал.

Постучал еще раз.

После чего толчком открыл дверь. Клод лежал на кровати. Одеяла на нем не было. Хотя Ромео ничего не спрашивал, тот проскрипел:

— Я чувствовал… великолепно. — Но глаза его смотрели куда-то в сторону, и в них было печальное выражение брошенной собаки; простыня, прикрывающая зад, была в пятнах темно-коричневого цвета, в воздухе стоял гнилостный запах.

— Где Винетта? — спросил Ромео.

Клод попытался пожать плечами.

Ромео подошел к бельевому комоду и нашел простыни, потертые, но чистые. В рукомойнике он смочил губку и наполнил эмалированный горшок теплой водой. После чего приступил к делу.

Пока он был занят своими заботами, у него было легко на сердце.

Но в ту минуту, когда он покончил с делами — теперь Клод был обмыт и спокойно лежал на свежих простынях, а новая ампула с фентанилом была подключена к его системе, — Ромео снова ощутил тяжесть возложенных на него забот.

Он прилег на постель рядом со стариком. Оба они лежали, глядя на паутину трещин на потолке. Клод шевелил губами, и, казалось, он старается выдавить какую-то мысль. Хотя, может быть, у него не было никаких мыслей. Может быть, он просто страдал.

— Нужно еще что-нибудь?

Долгое молчание. И затем:

— Я знаю. Ты должен… убить кого-то… Но ты не… готов.

— Это правда. Я не могу.

— Ты должен… обрести практику.

— Что ты имеешь в виду?

— Практику. В убийстве.

— Как я могу практиковаться в убийстве?

— На мне.

— Я не…

— Пожалуйста, — сказал Клод.

— О господи, Клод. Подожди, пока не начнет действовать фентанил.

— Помоги мне… умереть.

И выражение его лица, на котором читались поглощенность этой мыслью и слабость, потрясло Ромео. Его в самое сердце поразило, что человек, который столько держался, рухнул у него на глазах.

— Клод. Я профессионал. Я не могу это сделать для друга.

— Это легко… Для практики.

— Постарайся понять меня.

— Сделай. И все поймешь. По-настоящему.

— Я не могу этого сделать!

— Прошу тебя.

Он молил. Как это может быть? Как он впал в такое отчаяние?

— Хорошо, — сказал Ромео. — Я подумаю.

— Пожалуйста.

— Посмотрим. Посмотрим! Но сейчас я должен идти.

— Пожалуйста.

Ромео вышел. Он забрался в кабину и снялся с места. Он не знал, куда едет. Ни о чем не думая, он снова двинулся по кругу.

«Нет. Я не хочу больше заниматься этим гребаным кружением».

Скоро он оказался у поворота на дамбу к Сен-Симону. Свернул на нее, пересек болотистые заросли и въехал на остров, вид которого разочаровал его. Ухоженный и скучный. Отдельно стоящие домики, офис остеопата, искусственные пальмы. Но участок по соседству назывался Деревней, и, хотя он был старый и запущенный, тут чувствовалось былое изящество и своеобразие. Здесь же был бар Мэрфи. Ромео легко нашел его, потому что вокруг стояло много людей, дожидаясь возможности попасть на вечеринку в честь джекпота.

Он въехал на боковую улицу и, не зная, что делать дальше, остановился под дубом. Отсюда он ясно видел бар и потоки людей, которые непрерывно входили в него и выходили.

«Я испытываю такое страдание, — подумал Ромео. — Смогу ли я его как-то использовать? Сможет ли оно превратиться в ярость? О, если бы я имел хоть долю его!»

И тут в задних дверях бара показался Шон.

Казалось, что он не вышел, а выскользнул. Двигался он осторожно, не спуская глаз с шакалов прессы. Он остановился, поджидая кого-то. Он не видел Ромео, который остановился в тени в конце улицы.

В своей «миате» подъехала Клио. Шон сел в машину, и они уехали.

У Ромео гулко заколотилось сердце.

«Она моя. Она единственная, кто волнует меня в этом засранном городке, и Шон должен это знать. Неужто он не понимает? Его это не волнует? Не имеет значения для него? Моего лучшего гребаного друга!»

Он последовал за ними. «Миата» основательно вырвалась вперед и ехала не зажигая фар, а он преследовал их через всю Деревню по узкой немощеной дороге до берега океана.

«Миата» остановилась, и Ромео притормозил за ней.

Затем он тихонько вылез, вытащил из багажного отделения кавалерийскую саблю и двинулся к небольшой полянке. Над ней сплелись дубовые ветви, так что она была погружена в темноту, и он неслышно двигался по песку.

Приблизившись к машине, Ромео увидел, что ее окна опущены, и услышал тяжелое дыхание.

Он не почувствовал ни ярости, ни возмущения, ни истерической ревности. Ему показалось, что он испытывает боль, но это была не та боль, которая охватывает тебя с головы до ног.

Скорее всего, он испытывал легкое возбуждение. И тяжесть в промежности.

Это было унизительно. «Неужели я завелся? Из-за этого? О господи, как низко!» Он подошел вплотную к окну «миаты» и увидел затылок Шона, который приник к соску Клио. Ромео не мог отвернуться. Хотя он презирал себя и понимал, как глупо и унизительно будет выглядеть, если кто-то увидит его. Да еще с этой идиотской сломанной саблей. Какого черта она ему нужна? «Я не мог убить бедного Клода, когда он молил об этом, когда он ясно дал понять, что хочет умереть; неужели я могу представить, что во мне вспыхнет неудержимая ярость и я снесу голову моему лучшему другу за то, что он тискает грудь какой-то девчонке, которую я почти не знаю? Когда все, что мне хочется, — это оказаться в машине с ними; может, она позволит мне гладить ее волосы, пока он будет долбить ее. О господи. Остановись. Убирайся отсюда, с тебя хватит».


ШОН провел ладонями от грудей Клио до бедер и обратно. Она сделала слабую попытку остановить его, сжав бедра и прошептав:

— Иисусе. Что ты со мной делаешь?

Но она не переставала целовать его волосы. А он продолжал целовать ее крупные припухшие соски, пока его пальцы все плотнее сжимали добычу. «Девочка оказалась здесь, чтобы ее поимели, — подумал он. — И конечно, я это сделаю».

В этот момент бесчисленное множество других девочек по всему миру смотрели на него на экране ТВ и восхищались им, и он подумал: «Неужто я не поимею ее?»

Он запустил руку под упругий поясок ее штанишек и надавил на клитор. Она перестала сопротивляться и развела ноги. Он ввел в нее один палец, а потом второй. В ладонь ему лег ее лобок, и Шон с силой ласкал его — она судорожно дышала, и воздух наполнился мускусным запахом. До него еле слышно доносились трели пересмешника. Он прикинул, не удастся ли сегодня поздно вечером поиметь и другую девушку из бара, ту, с туго перетянутой талией. И наконец — Тара. «Тара сегодня будет спать в соседней комнате, и ее запахи будут сводить меня с ума, не давая спать». Он ухмыльнулся. Теперь он запустил в Клио три пальца, и она прижималась к нему, а когда ее дыхание усилилось, он подумал, что девочка уже готова, и усилил давление. И тут Клио вскрикнула.

Она оттолкнула его и диким взглядом уставилась на что-то. Он резко повернулся, чтобы посмотреть, что там такое. Там был кто-то. Какой-то человек торопливо отходил от их машины. Он тащил с собой какое-то длинное лезвие, которое слабо поблескивало в лунном свете. Шон провел рукой по дверце в поисках ручки, нашел ее, распахнул дверцу и, выкатившись из машины, кинулся в ночь.

Но эта фигура села в машину. Вспыхнули фары, машина резко сдала назад, развернулась и исчезла.

Он вернулся к Клио. Она всхлипывала:

— Он наблюдал за нами! У него был этот жуткий нож! Кто это был? Что за дерьмо это было?

Он не ответил, хотя, конечно, знал, кто это был.


РОМЕО остановился на парковке, откуда ясно была видна Маллери-стрит вплоть до бара Мэрфи. Он ждал.

Спустя какое-то время появилась машина Клио. Она проехала между баром и наблюдательным пунктом Ромео. Шон вылез, и машина Клио уехала.

Но Шон не стал возвращаться к Мэрфи. Остановившись, он откинул крышку мобильника и, тыкая пальцем, стал набирать номер. Телефон в руке Ромео дрожал, как испуганный заяц.

Ромео поднес его к уху:

— Да?

— Ты где, мать твою?

— Здесь.

Шон окинул взглядом машины, припаркованные вдоль улицы.

— Да нет, повернись, — сказал Ромео и помигал фарами.

— Ты дерьмо и идиот. Ты что, с ума сошел? Подъезжай ко мне.

Ромео выехал с Маллери-стрит и пристроился рядом с Шоном. Тот залез в кабину и с силой захлопнул дверцу. Сполз на сиденье.

— Поехали.

Ромео неторопливо миновал толпу перед баром Мэрфи.

— Гони! Валим отсюда!

Они проехали магазин рубашек и заведение, где торговали наживкой.

— Нет, ты знаешь что… — сказал Шон, — я полный идиот! Я серьезно думал, что мы прокрутим это дело! Я думал, что мы обеспечим себе классную жизнь! А теперь из-за тебя все стало сплошной лажей!

Он был так зол, что у него дергались губы, и он не мог справиться с ними. Окончания слов он не выговаривал, а шипел.

— Что с тобой делается?

— Ничего.

— Какого черта ты глазел?

— Не знаю. Я смутился. Да и был там только минуту.

— Зачем ты подсматривал?

— Не этим ли я вообще должен был заниматься? Я должен быть наблюдателем, так?

— С расстояния! Ты долбаный идиот! Наблюдать ты должен был так, чтобы тебя не видели! Тебе нечего было глазеть, когда я запустил руку в штанишки какой-то бляди! Кто заставил тебя заниматься этим?

— Она что, в самом деле блядь? — спросил Ромео.

— А ты хотел трахнуть ее, да? Просто просрать наши жизни?

Ромео смахнул выступившие слезы. Он надавил на педаль газа как раз в тот момент, когда через улицу двинулась компания туристов в плоских шляпах и зеленых штанах для гольфа. И, лишь сообразив, что их жизни угрожает опасность, они рванули с места так, словно им поджаривали пятки. Вслед машине полетели оскорбления.

Ромео подъехал к волнолому, остановился, вылез и пошел прочь, оставив Шона в машине. Не нужна ему эта гребаная колымага. Он прошел вдоль волнореза, миновал маленькое поле для гольфа и доносящиеся оттуда старые мелодии. В душной жаре мимо него сновали семьи. Все что-то ели. Мороженое, хот-доги и овсяное печенье. Он подошел к песочнице, рядом с которой размещались две большие серые массы, которые выглядели как раздавшиеся толстые дети. Подойдя ближе, он увидел, что это скульптуры. Наверное, китов. «Господи! До чего все уродливо и неправильно. Мать твою, что я здесь делаю? А ведь я могу уйти. Буду себе идти, загляну в банкомат, возьму такси до автобусной станции — и на автобусе домой. Вот сейчас и двинусь…»

Он сел на низкую стенку рядом с китами.

И посидел какое-то время.

Подошел Шон и уселся рядом.

— Ну ладно, — сказал он. Его мягкий голос был полон сожаления. — Думаю, что я все понял. Ты любишь Клио. Так ведь?

Ромео не ответил.

— О Иисусе. Ну, виноват я. Должен был видеть это. Какого черта я в этом не разобрался? И вторгся на твою территорию. Ты должен ненавидеть меня.

Они сидели, глядя на темные просторы Атлантического океана.

— Понимаешь, — стал объяснять Шон, — я просто завелся. Все мысли перепутались. Господи, если бы только ты их видел сегодня вечером, этих Ботрайтов. Ты был в баре? Они все хотели подчиняться. Даже Митч. Он хотел этого. Хотел изо всех сил. А его жена хотела, чтобы я трахнул ее. Господи, ты же был у них в доме. Они хотят, чтобы я руководил ими. Весь мир хочет подчиниться. И знаешь что, Ромео. Потому что есть ты. Потому что где-то там в темноте есть ты.

Они сидели, слушая тихую музыку, доносящуюся со стороны поля для гольфа. Звучала какая-то тема Стинга.

Ромео почувствовал, как к нему приходит что-то вроде спокойствия.

— Ты знаешь, о чем я думаю? — спросил Шон. — Об истории мира, о том, как она складывалась. Как бы там ни было, она никогда не подчинялась планам. Всегда должен был существовать боец, какая-то сильная личность. Цезарю пришлось обзавестись легионерами. У Томаса Джефферсона солдатами были колонисты, которые шли в бой даже с отмороженными ногами. У Джозефа Смита была история о золотых пластинах, но в то же время он должен был упоминать о колене Дановом. Уйти в темноту, скитаться и убивать своих врагов. Вот так в мир приходит добро. Всегда. Всегда в темноте скрывается друг и помощник. Всегда свет находится под охраной темноты. Всегда. У каждой большой идеи есть свой Ромео, который патрулирует в темноте. Каждая большая идея охраняется большим страхом. Ясно? Если, конечно, ты хочешь чего-то большего, кроме того дерьма, которое тебе дают. Ты хочешь иметь возможность любить, или наслаждаться красотой, или что-то в этом роде? Тогда ты должен быть бесстрашен и безжалостен. Ты должен заставить их преклонить колени перед божественным правом воронов. Это трудно принять, но так живет весь мир. А чем занимаемся мы с тобой? Что такое это наше приключение? Это лучшая идея, которая рождалась за тысячу лет. Но она воплощается за твой счет. За счет твоих страданий в этой темноте. За счет моего знания — ты не подведешь меня. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Ага, — кивнул Ромео.

Он не совсем ясно понимал, о чем идет речь. Но в жизни для него имели значение желания Шона, его уверенность, умение убеждать и тот факт, что в его присутствии ты можешь справляться с теми странными вещами, что существуют вокруг.

Когда ты рядом с Шоном, весь мир может катиться к такой-то матери. Поимеешь ли ты себя или нет, это не важно, потому что мир вообще не существует. Это только кажется. Этот мир присутствует только для нашего развлечения.

Мимо прошли две сестрички с поросячьими хвостиками косичек и в коротеньких юбочках. Они на пару тащили большой ящик со льдом. Их маечки были в пятнах акульей крови. Ромео почувствовал такое дерзкое нахальство, что сказал:

— Только посмотри на этих мясистых куколок. Они ведь трахают друг друга?

— Каждую ночь.

Ромео зловеще ухмыльнулся и заржал:

— А что это у них на рубашках? Может, менструальная кровь?

— О да, — согласился Шон. — Настоящие свинюшки.

— Они что, не понимают, как это противно?

— Сегодняшние дети.

Они дружно рассмеялись, снялись с места и поехали через Деревню. Взяв вправо, спустились по дороге, на которой стояли офисы по продаже недвижимости, брокерские конторы и большие туристские рестораны. Крабы в скорлупе. Закуска из крабов. Моя колючая, как краб, тетушка Салли. Они просто ездили по кругу. Наконец сделали поворот и обнаружили дорогу, которая шла параллельно океанскому берегу. В темноте поблескивали огоньки бакенов. Какие-то ребята пускали на пляже фейерверки. Ромео показалось, что они с Шоном наконец-то в отпуске, о котором мечтали. Тут еще должны быть девочки, коктейли «Маргарита», мягкие вареные крабы и все прелести южной ночи.

Но на деле они ехали еще минут пять, когда Шон сказал, что должен возвращаться.

— Я беспокоюсь о Ботрайтах, — объяснил он.

Ромео подвез его к Мэрфи и выпустил из кабины, в которой снова воцарилось одиночество. Через просторные темные пустоши он поехал обратно к Брунсвику и по пути вспомнил Клода. «Господи, Клод. Я должен что-нибудь сделать для бедного Клода».


ПЭТСИ впала в ностальгическое настроение по пути домой от Мэрфи. Уже миновала полночь, и сейчас она, Шон, Тара и Митч в «либерти» пересекали дорогу. Шон не дал им включить кондиционер; он сказал, что хочет дышать океанским воздухом, и опустил стекла в машине. Ветерок напомнил Пэтси дни в колледже, о том, как она разъезжала с Джимми Дуганом в его «эль-камино». Джимми тоже не любил кондиционеры. Или, может, тот просто не работал в его раздолбанном старом пикапе. Во всяком случае, они всегда держали стекла опущенными, и в те дни ты при желании мог разъезжать по пляжу до поздней ночи — хотя приходилось объезжать подковообразных крабов, лужи, оставленные приливом, и топляк, выкинутый им на берег. Но океанский ветерок был точно таким, как и сейчас.

— Митч, ты помнишь Джимми Дугана?

— Да. А что с ним?

— Помнишь, как он водил машину?

— Я никогда не имел дел с Джимми Дуганом.

— Ну да, верно, — сказала она. — Ведь Джимми не был в Библейском клубе. Он был воплощением зла.

Она понимала, что в голосе ее звучит раздражение, но это ее не волновало. Она была пьяна, и ее вообще ничего не волновало. Она сообщила всем пассажирам:

— Джимми Дуган учил меня танцевать. Может, он и был злом, но уж точно знал, как танцевать.

Никто не проронил ни слова.

— Хотя он никогда не танцевал, как ты, Шон, — дополнила она.

Дойдет ли до них, что она занимается провокациями, подумала Пэтси. Или их совершенно не интересуют ее слова?

— Шон. Хочешь, я скажу, как ты танцуешь?

— И как же?

— Как лунатик.

Она залилась смехом. Шон с переднего сиденья посмотрел на нее в зеркало заднего вида, но не поддержал ее веселья. Как, впрочем, и остальные.

Тара с каменным лицом смотрела перед собой.

Ну, может, она ревнует.

«Никак в этом не убедиться. Слишком темно, чтобы рассмотреть ее лицо, да и, кроме того, она всегда скрывает свои чувства; со мной она никогда не делится ими. Что весьма печально. Моя собственная дочь ведет войну со мной и меня практически не знает. Она думает, что для отца я слишком ханжеская и богомольная. Если бы она знала, что кипит у меня в душе, у нее бы мозги взорвались. Если бы, например, она знала, что я делала во время поездки в Испанию и Марокко, когда была в ее возрасте; о боже небесный!

А кто в самом деле понимает хоть немного обо мне?

Ладно. Это чушь, но я думаю, что Шон. Кое-что. Я что, больна или извращенка, если так считаю?

Может, Шон и увлечен Тарой, но по духу он ближе ко мне. Он любит приключения. Да, он преступник, он сукин сын, и даже виселица была бы слишком хороша для него. Кастрировать — вот что нужно с ним сделать. Ха! Но тем не менее надо признать, что в венах у него бурлит настоящая кровь. У него сердце головореза, чего моя дочь, скорее всего, не может оценить и чего мой бедный муж, в душе которого только сор и пепел, не может вынести, а я не говорю, что люблю его или как-то прощаю, — я просто говорю, что в жилах Шона Макбрайда течет настоящая кровь».


РОМЕО вернулся к трейлеру, по пути готовясь к тому, что Клод может спросить и чем он в состоянии ему помочь. Тем не менее, когда он оказался на месте, понял, что опоздал: Клод был уже мертв. Его глаза были открыты — и все, ничего не изменилось. Он коснулся его щеки, но ему показалось, что перед ним лежит музейный препарат. У него стало тяжело на сердце.

«Я должен закрыть ему глаза, — подумал он. — Так полагается. Уж это-то я смогу для него сделать». Он вернулся и заставил себя приступить к делу. С какого глаза начать? Он выбрал правый. Большим пальцем он придавил веко, но оно упруго поднялось снова, и остекленевший зрачок с холодным юмором уставился на него. Затем он ушел в сторону, словно презирая его за плохо сделанную работу.

Вот так. Спасибо тебе, Ромео, за такую отвратную помощь.

Он вышел, сел в машину и уехал.


ШОН был удивлен, вернувшись к дому. Сборище заметно увеличилось. Машины стояли от поворота на Редвуд-Роуд почти до 17-й, а на Ориол-Роуд две полицейские машины мигали огоньками на крышах. Паломники веселились и махали листьями карликовых пальм. Некоторые из них приехали в фургонах для семейного отдыха, прихватив с собой детей, собак и набор летающих тарелочек. Некоторые с виду были сущими бродягами и, ухмыляясь, демонстрировали черные корни зубов.

Когда Шон и Ботрайты выбрались из «либерти», Трев со своей командой телохранителей оттеснил толпу.

— Не многовато ли здесь народу? — пробормотал Шон.

— Ага, — согласился Трев. — Даже чересчур. Копы уже жалуются. Мы арендовали ярмарочную площадь ниже по улице. И с самого утра сдерживаем их.

Старуха протиснулась между двумя телохранителями и, плача, ухватила Шона за плечо:

— Отче! Помоги мне! — Она была маленькая и тощая, но видно было, что от нее не отделаться.

Он сделал знак телохранителям: дайте ей подойти.

— Отче, — сказала она, — можешь ли ты исцелять больных?

— А кто болен?

— Мой муж. — Она вцепилась в рукав Шона и потащила его за собой. — Прошу тебя, отче.

Он не стал сопротивляться. Толпа крутила и толкала их. Она подтащила его к обочине, где в инвалидном кресле сидел мужчина, который с подозрением уставился на Шона.

«Что я тут могу сделать? — подумал Шон. — Как мне исполнить эту роль? В общем-то мне нужны только власть и сила, а их хватает».

— Как вас зовут? — спросил он у мужчины.

— Билл Филипс.

— Чем вы страдаете?

— ДСР. Слышали такое?

— Объясните подробнее.

— Дистрофия симпатических рефлексов.

— И вы испытываете боль?

— О да. Сильную боль. Вот тут, все колено. Боль такая, что я не могу наступить на ногу.

— Тем не менее, — сказал Шон, — это не то, что вам нужно, чтобы прийти в себя. Вам необходимо обрести мечту о жизни — и тогда вы пробудитесь. Вы понимаете, что я говорю?

Теперь Билл Филипс преданно смотрел на него. В толпе воцарилось молчание. Жужжали телекамеры, им аккомпанировали цикады, и на дубовые листья падали отблески вспышек мобильных телефонов с фотокамерами.

— Тебе чудится, — продолжил Шон, — что ты один в этом мире. Тебе чудится, что Отца твоего нет с тобой. Но на самом деле Он тут, рядом с тобой. Если ты сможешь проснуться, то увидишь его воочию, как при свете дня.

Билл Филипс, прищурившись, долго смотрел на него. И наконец спросил:

— Прямо здесь?

Можно было не отвечать. Вскоре он стал всхлипывать. Шон возложил руки на парализованную ногу мужчины и подержал так несколько секунд, пока рыдания не стихли. Затем он повернулся и пошел к дому.


РОМЕО отправился искать Винетту, чтобы сообщить ей новости. В свете фар мелькали и исчезали один обыватель за другим. Он побывал в «Герцоге», в гостинице «Плантация», в безымянном баре около аэропорта. Но ее нигде не было. Он даже заглянул в элегантный бар «ВИП» в бывшем старом кирпичном складском здании. Вокруг названия шла какая-то цитата. Винетты тут не было, но когда он посмотрел на танцовщицу у шеста, черт побери, если это была не Тесс. Тесс — девушка-миссионер. Видя ее в работе, Ромео испытал такое потрясение, словно повис вниз головой на чертовом колесе. Она лихо отрабатывала свой номер, облаченная в черные шведские сапожки и серебристые стринги; работала она в темпе промышленного робота. К счастью, она не заметила его и не видела, как он отшатнулся.

Но когда номер закончился и Тесс отправилась к стойке «ВИП», чтобы промочить горло, внезапно она расплылась в широкой улыбке:

— Ромео!

— Привет, Тесс.

— Что ты-то здесь делаешь?

Он ответил тем же самым:

— А ты что здесь делаешь?

— Зарабатываю на аренду.

Она села рядом с ним. Бармен был стар, мрачен и неразговорчив. Ромео взял Тесс выпить и сказал:

— Что случилось с миссионерством?

Тесс пожала плечами:

— С тем парнем, что послал нас? Он нас кинул.

— А другая девушка?

— Меган? Работает на фабрике, где делают мешки. В Дарьене. Это последнее, что я о ней слышала.

— Звучит отвратно, — сказал Ромео.

— Ага.

— А ты все еще любишь того парня, который так подвесил вас?

— Что-то вроде. Но он не любит меня, так что забудь.

Они посмотрели номер следующей танцовщицы. Она тоже не была блистательной красавицей, но в ее выступлении чувствовалась женственность и привлекательность.

— Так как твои каникулы, Ромео? — спросила Тесс.

Он покачал головой:

— Не очень хорошо. У меня умер приятель.

— О, прости. Тот парень, которого я видела?

— Нет. Старик. Жил в трейлере. Старый рыбак.

— Правда?

— Ну да. Дедушка называл его маленьким забиякой.

— Ух ты.

— Ага. Я оставался с ним. За этой чертовой дорогой Балм-оф-Гилеад.

— Я знаю ее! — сказала она. — Мы свидетельствовали там.

— Обратили кого-нибудь?

— Ты настроен шутить?

Диджей окликнул:

— Франки, на сцену.

— Это меня. — Она поднялась.

— Франки? — переспросил Ромео.

— Сокращенное от Франкенштейн. Я уговорила их использовать мой псевдоним, которым я пользовалась дома. Они не хотели, но я сказала, что не собираюсь быть их идиотскими Табитой, или Кристел, или Шармен, понимаешь? А теперь я должна идти. Подождешь меня?

— Хотел бы.

Тем не менее он вытащил из бумажника пять долларов, сложил в длину, оттянул ее подвязку и сунул банкнот в проем. Это был их маленький обмен любезностями; затем он покинул бар.

Вернувшись на дорогу, Ромео вспомнил, что Винетта упоминала какой-то свой любимый бар на 341-й. Название его он толком вспомнить не мог. Вроде что-то вроде птички. Он двинулся в ту сторону. 341-я долгое время была погружена в темноту, блеснул было галогенный свет вокруг казарм полиции штата — и снова темнота. Но наконец перед ним предстала неоновая вывеска «Голубь». С маленькой неоновой птичкой на ней и маленьким домиком таверны. Вот тут на парковке и стояла машина Винетты.

Он опустился на сиденье и стал ждать ее.

Один за другим пьяницы неровным шагами покидали бар. И уезжали.

Наконец появилась и Винетта рука об руку с каким-то старикашкой с тощей жилистой шеей. Он прижал ее к машине и стал тискать. Зрелище было довольно забавное. Он старался запустить руку между ее тугим поясом и толстым животом, и ему приходилось поднимать локоть так, словно он играет в боулинг. Похоже, спустя минуту эти тщетные старания ему надоели: он высвободил руку, шлепнул ее по животу и заковылял прочь.

Винетта позвала его, но ухажера и след простыл. Он уехал в своем пикапе.

И тут Ромео вылез из машины, подошел к ней и сказал:

— Привет, Винетта.

Она смутилась. Откуда она его знает? Он что, ее бывший бойфренд? Коп или что-то в этом роде? Но шестеренки в ее мозгу проворачивались слишком медленно.

— С твоим отцом проблема, — сказал он.

Наконец до нее дошло.

— О, дерьмо. Вот мать твою! Ты — тот самый липовый медбрат. Отвали от меня. Я закричу, и через десять секунд бандиты возьмут тебя за шиворот.

— Я всего лишь хотел рассказать о твоем отце, — сказал он.

— А что с моим отцом?

— Он мертв.

— Что?

Он не собирался повторять это дважды.

— Я подкину тебя домой.

— У меня своя машина, — сказала она. — Так ты сказал, что мой папочка мертв?

— Давай-ка лучше я отвезу тебя.

Она пожала плечами. Он проводил ее к «соколу», и они пустились в обратный путь по 341-й.

— Откуда ты знаешь, — спросила она, — что мой папа мертв?

— Я заходил проведать его.

— Ох.

Через минуту она спросила:

— Да, но как ты узнал?

— Что узнал? Он скончался.

Прошла еще минута. Она сказала:

— Надеюсь, ты не все пиво вылакал?

Ну и сучка, подумал Ромео.

— Там нет пива. Все пиво выпито.

— Это ты его выпил?

— Нет, выпила его ты, Винетта.

— Я вообще его не пила.

— Ладно.

Но она повторила:

— Я вообще его не пила.

— Ясно. Так что ты хочешь сказать?

— Хочу сказать? Ты взял то, что тебе не принадлежало.

Он почувствовал, как что-то в нем шевельнулось. Отвращение от того, что приходится делить машину с этой злобной тупой сволочью средних лет. Последние дни Клода она превратила в такой ад на земле, что тот умолял чужого человека освободить его от этих страданий. Она так поступила с Клодом! Ромео давно уже не испытывал такой чистой, законченной ненависти.

«Могу ли я тут что-нибудь сделать?» — подумал он.

Винетта продолжала скулить:

— Можешь ты отвезти меня к Лонни? Он мне должен шесть бутылок.

— Уже очень поздно.

— Я разбужу его. Когда расскажу ему, что мой папочка скончался, ручаюсь, он выдаст мне пиво из своих драгоценных запасов.

— Я отвезу тебя к отцу, — сказал Ромео.

— Зачем? Чтобы поглазеть на него мертвого? Я не хочу видеть его труп!

Они повернули на улицу Балм-оф-Гилеад.

— Вот уж не рвусь смотреть на него.

«Думай о хамстве ее равнодушия, — пронеслось в голове у Ромео, — о зловонии ее дыхания и об одиночестве на этой дороге. Думай обо всем этом одновременно, и ты увидишь, сколько гнева в тебе скопилось».

— А я хочу этого гребаного пива, — сказала она. — Ты говоришь, что его у тебя нету? Даже одной, мать твою, бутылочки?

Он опустил левую руку туда, где ждала сабля, в проем между сиденьем и дверцей. Обхватил пальцами рукоять. «Я могу это сделать. Я нуждался во вдохновении — и теперь я обрел его. Она довела меня, сука, и теперь в душе моей тьма».

— Винетта. Ты же не знаешь, чем я зарабатываю себе на жизнь, не так ли?

— Продаешь страховки.

— Нет. Я только делал вид. На самом деле я ангел мести. Ты знаешь, что это означает?

— Ага.

— Это значит, что после меня остается лишь пустыня. Вот такая у меня работа.

— Ты говорил что-то о страховании.

Когда она уставилась на него, рот ее был полуоткрыт — но не от страха. Это было ее нормальное тупое выражение.

Он подъехал к трейлеру и сказал:

— Разъяснить тебе?

— Не-а. О своем дерьме я сама побеспокоюсь.

Она открыла дверцу и вышла.

Ромео выпрыгнул со своей стороны, держа саблю в руке. Но, обходя машину спереди, он прижимал ее к ноге, чтобы прикрыть от взгляда. Здесь как раз хватало места, чтобы рубануть. Внутри слишком тесно. Да и Клод там лежит с открытыми глазами, и он не может сделать это на глазах у Клода, пусть даже тот мертв.

«А вот здесь я могу. Сделать стремительный рывок, вложив всю силу ненависти в кисть руки».

Он представил себе свист острого лезвия. Затем ее вопль, который резко обрывается.

Но пока он представлял себе все это, она подошла к дверям трейлера, повернулась и сказала:

— Оставь меня наедине с моим папочкой, ладно? Я вызову санитарную машину и все такое. Спасибо, что подвез.

Она вошла и закрыла за собой дверь. А Ромео долго стоял, как будто ноги у него были вмурованы в цемент.

«Ну почему я не рубанул ее?

Причиной тому одна вещь. Всей душой я хотел оказаться как можно дальше от этого места.

И к тому же сабля. Это была плохая идея. Я мог пристрелить ее, потому что, когда у тебя есть пистолет, единственное, что надо сделать, — это нажать спусковой крючок, а саблей надо полосовать вокруг, словно пират, и вряд ли я к этому готов».

Он стоял около минуты, не зная, что делать дальше.

Затем он вернулся к «соколу» и отъехал от трейлера. На 341-й он миновал какую-то школу медсестер, свернул к свалке и выкинул саблю. Затем из багажного отделения вытащил ножны и отправил их туда же. Он думал, что убивать ему придется спокойно и хладнокровно. Оставить душу в покое и хладнокровно убивать. Хладнокровно. «И какого черта я решил, что смогу спокойно заниматься этим с помощью гребаного пиратского меча?»

Воскресенье

БАРРИС, как обычно, сидел в шести рядах позади Нелл. Как обычно, Нелл до последнего момента не могла добраться до своего места. Она перелетала от одной подружки до другой, улыбаясь и отпуская шуточки, — самая темпераментная, самая горячая душа в церкви. Баррис пытался не смотреть на нее, но это было выше его сил. Ее последнее движение привлекло его внимание. Даже когда пробормотал приветствие соседу по скамье (они по-прежнему разговаривали с ним так, словно он продолжал оставаться свежеиспеченным вдовцом), он наблюдал за ней краем глаза. Даже листая свой псалмовник, он слышал только ее смех. Он поправил галстук, убрал со лба непослушную прядку волос. Поджал губы и снова расслабил их — в эти дни он часто ловил себя на этом движении, которое ненавидел, потому что так может делать только пожилой человек. «Так я и есть такой. Тут чертовски жарко. Кондиционер не может обслужить такую кучу народу». Он украдкой бросил еще один взгляд. Нелл болтала с кем-то из пожилых и, конечно, флиртовала. Как всегда. Но тут раздался шепоток, и все повернули головы, и Нелл, и Баррис тоже повернулись, потому что по проходу шла семья Ботрайт.

И Шон Макбрайд был с ними.

Их девочка, Тара, что-то говорила матери и держала руку на плече отца. В какой-то момент она пробормотала что-то шутливое Макбрайду, и тот улыбнулся. Когда ее младший братишка слишком отстал, она вернулась, крепко взяла его за руку и провела вперед. Тара казалась центром притяжения для всей семьи. Она посматривала на ряды скамеек и кивала друзьям и родственникам. Она тепло улыбнулась дяде Шелби, тете Мириам и их детям. Поцеловала в морщинистую щеку миссис Бриггс, ее учительницы из средней школы Глина. И наконец добралась до Нелл. Когда они обнялись, казалось, всю церковь залило солнечным светом.

Баррис думал: неужели эта семья в самом деле может быть объектом замысла изъятия ста миллионов?

Конечно же в это невозможно поверить. Ничего подобного.

Макбрайд был в плохо сидящем на нем пиджаке; он казался смущенным и растерянным. И когда какой-то незнакомец поздравил его, а Макбрайд пожал ему руку, он казался ошеломленным всем тем, что происходило вокруг него. Последнее, что могло бы прийти в голову относительно него, был террористический заговор.

И Баррис забеспокоился: не ошибся ли он по всем статьям? Неужто он снова облажался? Он обливался потом и, поскольку носового платка у него при себе не было, вытирался рукавом пиджака, и это было довольно неприглядно, потому что, когда он поднимал руку, его обдавало запахом собственного пота, и он молил Бога: сделай так, чтобы служба поскорее кончилась.

Но она бесконечно шла и шла.

Первой была проповедь преподобного Дэйва, полная слезливых историй и соленых песенок. Прихожане фыркали и смеялись, выкрикивали одобрительные возгласы, словно были на семинаре по торговле недвижимостью. Затем настала очередь псалмов. Затем Мария Кингсли получила благословение за заботу о немощных и больных. Она зачитала список бедных душ на больничных койках, и, как всегда, это были жуткие повествования, и Баррис задумался: в чем же Твоя цель?

Затем все опустились на колени и исполнили псалом.

Затем три парня из Валдосты — волосы их были аккуратно уложены на макушках, как стога сена, — исполнили «Боже Святый» и «Аллилуйя!» («Спали мои цепи»).

И снова все опустились на колени.

И все это время, как отметил Баррис, никто даже не вспомнил о недавнем потоке золота.

Никто даже не упомянул, что среди них находятся победители джекпота. И о том, что парковка забита репортерами и ТВ-фургонами. Или о том, что сегодняшнее скопление народа бывает только в Рождество — все ряды забиты, да и стоячих мест практически не осталось, а серферы и строители громогласно восхваляют Господа. Причина такого всеобщего возбуждения не упоминалась. Словно джекпот был таким святым именем, что о нем и заикаться нельзя.

Стоя петь.

Склониться для молитвы.

Снова выпрямиться. Снова склониться. Наконец служба подошла к концу.

Баррис поднялся и подошел к Митчу Ботрайту. Двигался он неторопливо — вокруг Митча собралась небольшая толпа, и Баррису пришлось проталкиваться сквозь нее. Тут только он увидел, что Нелл стоит рядом с сыном. В этот самый момент она глянула на Барриса, и тот окаменел. Выдавил слабую улыбку. Она сделала вид, что даже не заметила его, и отвела Тару и Шона Макбрайда в сторону, где эта троица устроила небольшое совещание. «О господи, — подумал Баррис, — не обо мне ли она говорит? Да нет, прекрати; не будь идиотом. Она меня даже не заметила. Она и понятия не имеет о боли, которую причиняет, о том, что я мечтаю упасть к ее ногам и умереть, как раздавленная оса».

Он набрал в грудь воздуха и двинулся дальше. Оказавшись рядом с Митчем, он заключил его в объятия.

Поскольку они не были уж очень близко знакомы, Митч смутился. Но Баррис, продолжая держать его в объятиях, тихо сказал:

— Надо увидеться. Без промедления. Это требование полиции.

И затем отстранился так, что они могли смотреть в глаза друг другу.

Митч пробормотал:

— Что за требование?

— Можем встретиться у городского собрания? С глазу на глаз? Через два часа?

Митч явно был обеспокоен этим требованием. Но что оно несло в себе? Вдруг как снег на голову коп объявляет, что хочет обсудить с тобой кое-какие полицейские проблемы; разве это не тревожный сигнал? К тому же у него был какой-то бегающий взгляд, да и вообще он был очень обеспокоен.

Баррис настаивал:

— Это важно.

Митч наконец пожал плечами и согласился:

— Хорошо. У городского собрания. Еще раз — во сколько?

— В два тридцать.

— Хоть скажи мне, в чем дело.

— В два тридцать, Митч. Договорились?


ШОН выяснил, что даже пребывание в обществе Нелл делает его счастливым. Возможность просто слышать ее смех доставляла ему удовольствие. Кроме того, он обожал маленькие драмы, которые она сама придумывала, и ее откровенность. Особенно веселился он сейчас, когда она тихим голосом сказала ему и Таре:

— Ох, ребята, вам придется спасать меня.

— От чего? — спросила Тара.

— Да вот от него.

— От этого старого копа?

— Он меня достает.

Тара засмеялась.

— Клянусь, — сказала Нелл. — Он уже готов пригласить меня куда-нибудь. Я это знаю.

Теперь и Шон не мог скрыть свое веселье.

— Как он выглядит?

— Только не смотри! — потребовала она. — Он разговаривает с Митчем. Можем ли мы как-то отвалить отсюда? Он всегда так мечтательно смотрит на меня. Двинулись. Выберемся через дом священника. Там же, надеюсь, не будет телекамер? Признаться, я уже устала от них. Это твоя ошибка, Шон. Объявить о своих намерениях — это было чертовски глупо. Хочешь избавиться от своих денег — дай мне это сделать. Они у меня исчезнут. Ха-ха-ха! Давайте, двинулись, не бездельничайте; хищники у нас за спиной.


ТАРА ехала кружным маршрутом домой из церкви — по Алтама-авеню, а потом мимо школы и колледжа. Теперь их сопровождал полицейский эскорт — мигание цветных огней спереди и сзади. Но фотограф, летевший на мотоцикле, ухитрился проскользнуть мимо копов и выбраться на полосу рядом с ней; оказавшись рядом с ее окном, он стал беспрерывно щелкать.

Было такое впечатление, что весь мир глазеет на нее.

И в эту минуту отец, сидевший на заднем сиденье, сказал:

— Эй, Шон! Я тебе должен кое-что сказать.

Шон сидел рядом с Тарой на пассажирском сиденье.

— Что?

— Помнишь копа там в церкви? Он сказал, что хочет встретиться со мной.

Шон повернулся на сиденье. У него был холодный голос.

— И как вы договорились?

— У дома городского собрания. Через два часа.

— Зачем?

— Он не сказал. Он просто хочет увидеться со мной.

Шон уставился на него:

— Коп хочет увидеться с тобой?

— Да.

— Что за дрисня, мать твою?

Для Тары это было чересчур. Гнев Шона, папарацци, эти копы; все это навалилось на нее. На Редвуд-стрит полицейский лимузин, что ехал перед ней, притормозил, чтобы повернуть, но она заметила его маневр в последнюю секунду, и ей пришлось резко нажать на тормоз. Шона кинуло вперед. Он чуть не врезался в ветровое стекло.

— Что за херней ты занимаешься?

Он пошарил за спиной и вытащил пистолет. Держал он его низко, так, чтобы копы не могли его увидеть, но она-то видела.

— Что тут, мать твою, происходит?

— Прости! Я просто… я не… эти огни ослепили меня.

— Ты лживая сучка!

Он что, с ума сошел? Тара попыталась сосредоточиться на дороге. Ей удалось вписаться в поворот и неторопливо двинуться дальше. Так как тут улица была двухполосной, мотоциклу пришлось отстать. Шон вытащил мобильник и заорал:

— Все пошло на фиг! Ищи цель! — Наступила пауза. — Когда я отдам тебе приказ, начинай убивать! Всех Ботрайтов в этом округе!

Он отключился и повернулся к заднему сиденью.

— Кто рассказал?

Никто не ответил.

— Джейс, это ты предал нас? Ты, маленькое дерьмо?

— Нет, сэр.

— Ты готов, Джейс? Готов к началу убийств? Готов понести кару? Я готов!

Джейс заскулил:

— Клянусь, я ничего не говорил, клянусь Господом.

Шон повернулся к Пэтси:

— Так это ты, сука?

Она закрыла лицо руками.

— Нет! Я не могла никому рассказать! Не могла! Ни за что!

— Так кто из вас? Кто тот долбаный психопат, который хочет, чтобы всех перестреляли?

«Я должна успокоить его», — подумала Тара, и у нее было чувство, что только она сможет это сделать.

— Шон, можно я скажу кое-что?

Он перевел на нее взгляд.

— Есть много вещей, которые хочет выяснить коп. Может, он хочет просто пожаловаться на размеры толпы. Верно? Может, он хочет, чтобы папа нанял его в охранники. Я не знаю, но дело не в нас. То есть никто из нас ничего не сказал. В самом деле, Шон, мы не настолько сумасшедшие, мы не могли…

Он посмотрел на улицу. Они уже вернулись на Ориол-Роуд, по обочинам которой стояли паломники.

— Заткнитесь к такой-то матери! Я должен подумать.


РОМЕО сидел в «соколе» по другую сторону улицы от дома кузена Альфреда, дожидаясь приказа Шона. Момента, когда ему придется выполнить свою обязанность — войти в дом и убить Альфреда. Как только минет время. Он вынул из багажника свой «феникс» и теперь держал его в руках, опираясь на рукоятку тормоза. В руке он держал телефон и не сводил взгляд с большого фасада дома. «Ждать. Как только Шон отдаст приказ, я претворю его слова в жизнь. Я не позволю ему отступить».

Он пытался сдержать слезы, но они все равно наплывали на глаза. Медленные мутные капли падали ему на колени. Он смотрел сквозь слипшиеся ресницы. Улица напоминала ему проезд в Атлантисе.

«Я не могу».

Прогони эти мысли. Ты подписался на это. И делай свою гребаную работу!

Наконец телефон зажужжал, и он ответил:

— Да.

— С нами все в порядке, — сказал Шон. — Можешь оставаться на месте. Мы тут все живые и здоровые.


МИТЧ двумя часами позже поехал один на «либерти», хотя Трев и пара телохранителей следовали за ним на мотоциклах, чтобы уберечь его от фотографов. Образовался странный неторопливый кортеж: Митч держался за телохранителями, а за ним следовали папарацци. Они спустились по Робин-стрит и затем по Алтама-авеню, миновали аллею для боулинга и чертово колесо. Митч резко свернул на Колсон-стрит. Телохранители притормозили свои мотоциклы, чтобы перекрыть путь фотографам, а Митч нажал на газ, быстро сделал поворот и вылетел на Кейт-стрит, а затем на Хабершем.

И внезапно оказался совершенно один. Он стряхнул всех.

В памяти у него всплыли строчки из Писания: «Если твоя грешная натура контролирует твой мозг, то это значит смерть». Но похоже, эта сентенция не годилась. «Но если тебя контролирует Святой Дух, то это значит жизнь и покой». И это не подходит. Мысли его беспорядочно метались. Он проехал Арби и «Дешевую обувь» и свернул на стоянку у Глин-Плейс-Мелл.

И остался сидеть. Через две минуты к машине подошла какая-то фигура. Это был Ромео. Он сел рядом с Митчем, захлопнул дверцу и сказал:

— Расстегни рубашку.

Митч исполнил ее приказание. Ромео приклеил микрофон к его груди и передатчик к спине. Этого ублюдка била дрожь, пока он работал; у него был совершенно убитый вид. Не будь он таким убогим подонком, Митч мог бы даже пожалеть его.

Через несколько минут Ромео открыл свой лэптоп, чтобы проверить связь. Митч неотрывно наблюдал за ним, пока тот не цыкнул:

— Что ты уставился?

Митч отвел взгляд.

— Извини.

И он услышал из лэптопа эхо своих слов «Извини».

Ромео послал в эфир вопрос:

— Ты можешь нас слышать?

Из компьютера ответил голос Шона:

— Да. Эй, Митч!

— Привет.

— Как ты думаешь, Митч, — сказал Шон, — мы боимся перебить твою семью? Ты знаешь, что, если ты облажаешься, все умрут.

— Да.

— Если ты хоть на секунду замнешься.

— Я знаю.

— Так что пообещай мне, что ты не подведешь нас.

— Я не подведу.

— Скажи своей жене, потому что она сейчас рядом со мной.

— Я не подведу вас.

— Иисусе. Да назови ее по имени.

— Пэтси, я не подведу вас.

— Скажи своей дочери.

— Тара, я не подведу вас.

— Скажи своему сыну.

— Я не подведу вас, Джейс.

— Отлично. Мы все хотим, чтобы ты знал — мы каждую секунду будем рядом с тобой.


БАРРИС явился на место встречи в 2:27. Он понимал и всю трудность своей задачи, и то, что он далеко не самый умный коп на свете, — но, кроме того, выбираясь из машины, выпрямляясь и разгибая ноющую спину, он верил, что очень хорошо подходит для этого дела.

Но, заходя внутрь и минуя большое стеклянное окно, он увидел свое отражение. О господи. До чего неуклюжий пузатый неудачник. Складки на боках выпирали, как у клоуна. Растительность, что виднелась в распахнутом вороте, напоминала волосы на лобке. А эти челюсти! И какого черта он не в форме? По крайней мере, она вызывает хоть какое-то уважение. Но вместо этого он предпочел надеть какую-то уродливую цветастую рубашку, которую Барбара подарила ему на Рождество двадцать лет назад. В свое время она считалась модной, но сейчас он напоминал клоуна из Полинезии.

Ладно. Оставим эти проблемы в покое. Все равно ни от одной из них не избавиться. Просто делай свое дело.

Митч уже был на месте, ждал в нише. Когда он увидел Барриса, то стал подниматься, но Баррис махнул ему, чтобы он сидел:

— Сиди, Митч. Ну, как ты?

— Я в порядке.

— Вот в это я верю, — сказал Баррис, стараясь придать разговору непринужденный характер. Он втиснулся в нишу. — Похоже, твоя жизнь решительно переменилась, не так ли?

— Вроде да, — согласился Митч.

— Ты все еще занят с головой?

— Не совсем.

— Эти телевизионщики — они, наверно, здорово тебе докучают?

— Как тебе сказать…

Подошла официантка. Они оба заказали кофе.

— Ты продолжишь заниматься своим бизнесом?

— Не знаю, что еще я могу делать.

— А что, если прикупить землю для выращивания перепелок?

— Это идея.

— Пара тысяч акров могут очень пригодиться.

— Н-н-ну…

Митч старался быть сдержанным и немногословным. Он нервно теребил верхнюю пуговицу рубашки.

Вот теперь пришло время. Давай. Внимательно наблюдай за ним, особенно за пальцами, и приступай к делу.

— Митч, я хотел бы поговорить с тобой о Шоне Макбрайде.

На мгновение пальцы застыли. Хотя это было беглое впечатление: они было вцепились в рубашку, а потом рука расслабилась. Когда он заговорил, голос звучал достаточно спокойно:

— Что я могу сказать тебе, Баррис?

— Ну, для начала… Был ли Шон Макбрайд с тобой, когда ты покупал тот лотерейный билет?

— Ты хочешь сказать — был ли он со мной в магазине? Нет.

— А где же он был?

— Я думаю, в своей машине. Я предполагаю, что он решил вернуться в свой мотель. Я пригласил его к обеду, чтобы познакомить с Пэтси и моими детьми. Он очень изменился. Я испытывал гордость. Тебе стоило бы увидеть человека, которым он был, — и как он изменился сейчас. И мне приятно думать, что, может быть, я что-то сделал для него.

Каким потоком из него лились все эти слова. Как гладко он излагает.

— Я думаю, что это большое дело, — продолжал он. — Этот парень просто переполнен любовью. Когда он сказал, что собирается раздать все эти деньги, он в самом деле имел это в виду. Боже! Он нашел меня, чтобы поблагодарить за любезность, которую я оказал ему три года назад. А затем мы на пару выиграли лотерею. Можешь говорить все, что хочешь, но я думаю, что во всем этом видна длань Божья. Она должна быть.

Баррис чувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Он задумался. Он не может использовать эту возможность. Не может. Он имеет дело не с каким-то голливудским актером. Это сын Нелл, который пережил настоящее духовное перерождение, каждую неделю ходит в церковь, а по средам — к «Львам Иуды», и, ради всего святого, как он может нести такую ложь и при этом смотреть ему в глаза, и не запнуться ни в одном слове. Объяснение одно: все, что он говорит, — чистая правда.

«О Иисусе. Ладно, в таком случае я ему выложу все на стол».

Баррис сделал глоток кофе. И собрался с мыслями.

— Митч, я хочу, чтобы ты мне кое-что рассказал.

— Ладно.

— Макбрайд оказал на тебя хоть какое-то давление?

— Давление? — Вскинутые брови дали понять, каким странным показался ему этот вопрос.

Баррис не сводил с него глаз и говорил медленно и весомо:

— Послушай меня. Я не знаю, что этот парень говорил тебе. Какого рода страх он у тебя вызвал. Но я гарантирую, если ты все расскажешь мне, я смогу защитить тебя. Я гарантирую, что смогу защитить и твою семью. И мы навсегда избавимся от него. Ты слышишь, что я говорю?


МИТЧ опустил глаза. Он хотел лишь одного — дать Баррису какой-то знак. Ему даже казалось, что он слышит голос: «Прими их помощь, дай им спасти тебя» — и может быть, это был голос Господа.

Но липкая лента стягивала волосы на его груди.

Шон и Ромео слушали его.

Они могут начать убивать в ту же минуту — стоит ему обронить хоть слово.

«Но ведь я могу написать кое-что, не так ли? Я могу просто повернуться, взять карандаш со стойки официантки и набросать записку на бумажной салфетке. „Помоги мне. Их двое. Они подслушивают“. И этого будет достаточно, верно ведь? Баррис прямо отсюда сможет приняться за дело».

Но тут он увидел, как Баррис облизывает губы после глотка кофе, и подумал: «Какого черта мне это пришло в голову? Ведь это Деппити Даг. Я напишу записку на салфетке, и он, скорее всего, прочтет ее вслух. Он скажет: „Как я могу тебе помочь, Митч?“ — и все будет потеряно. Все. Моя жена и дети, моя мать — все будет потеряно. И ради чего? Я не могу пойти на такой риск. Сейчас я даже не могу позволить себе отмолчаться…»


ШОН был в комнате Джейса вместе с Тарой. Голоса из приемника были тонкими и как бы размытыми, но тем не менее можно было разобрать большинство из того, что говорилось. Слушая, Тара еле заметно шевелила губами, и Шон понимал, что она хочет передать послание отцу; что-то вроде приказа: не облажайся, папа, не предавай нас, пожалуйста, не провались…

Но может ли дойти такое послание? В комнате висело долгое испуганное молчание, и Шон, откинувшись назад, обхватил рукоятку пистолета 32-го калибра. Но тут он услышал, как Митч откашлялся:

— Я пытаюсь кое-что себе представить, Баррис.

— Что именно?

— Ты дурачишь меня?

По лицу Шона поползла улыбка.

Он слышал, как Митч продолжал:

— Ты говоришь, что Шон Макбрайд пытается обокрасть меня?

Голос копа:

— Ну, этого я не утверждаю. Я просто спрашиваю.

Митч:

— Но я не могу понять тебя. Как он сможет это сделать?

Коп:

— Угрожая твоей семье?

Он произнес эти слова в виде вопроса. В его тоне скользнула нерешительность, и Митч надавил на него:

— Шон Макбрайд? Угрожать мне? Баррис, ты что, идиот? Сам Господь привел этого молодого человека в нашу жизнь!

Шона успокоило, что Митч не просто защищает свою позицию. Он был полон искреннего возмущения. «Может, он начал верить? В мою мечту? В тепло ее, в солнечную красоту ее?»

Шон откинулся назад. На лице его играла неотразимая улыбка. Он понимал, что еще не пришло время праздновать, потому что есть еще тысяча вещей, которые могут пойти как-то не так. Например: этот коп Баррис. Черт побери, кто он такой? Что он знает и что подозревает. Но Митч прошел испытание! Это триумф! Митч вел борьбу. Если сам Митч боролся за наше дело, как мы можем не преуспеть?

— Я думаю, он все сделал, девочка.

Все эмоции отразились на лице Тары. Закрыв глаза с мокрыми ресницами, она благодарила Бога. Она сидела так близко к Шону, что он чувствовал ее мягкое дыхание. Он обнял ее рукой и, когда сжал ее, почувствовал легкое ответное движение. Какой день! Он подумал, что этот день — самый яркий из всех, что выпадают за столетия. Это была абсурдная мысль, и он осмеял сам себя, но тем не менее: «Кто еще вел такую жизнь, как я живу сейчас?»


РОМЕО смотрел, как старый кабан отъехал в своем «таурусе», и собрался было последовать за ним. Но он испугался, что коп узнает его машину, так что подался назад — так далеко, что потерял копа из виду.

Затем он поехал по кругу. «Лучшие чехлы» — закрыто. Офис условного освобождения округа Глин, Джорджия. «Трехногая собака». «Падающая башня Пизы» — закрыта. Выдача водительских прав и уроки безопасного вождения округа Глин, Джорджия.

Его телефон дал о себе знать, и он ответил не глядя, зная, что это Шон, — но на этот раз то был не Шон. У телефона была мать Ромео.

— Я звонила тебе раз шестьдесят.

— Прости, мама.

— Я звонила и звонила.

— Я забыл включить телефон.

— По телевизору показывают, как Шон выиграл тот большой джекпот.

— Да, я знаю.

— А о тебе ничего не говорят.

— Я же не выиграл.

— Но ведь ты путешествуешь с ним, не так ли?

— Но билет был его.

— Он мог поделиться с тобой.

— Это его деньги, мам.

— Или дать кому-то еще.

— Это его деньги.

— Джим Грабовски сломал бедро.

— Неужто?

— В пятницу. Я оставила тебе примерно шестьдесят посланий.

— Прости, мам.

— Дайана говорит, что он никогда больше не сможет ходить.

— Господи.

— Где ты, сладкий мой?

— Так просто болтаюсь.

— Ты чувствуешь, что пора вернуться домой?

— Ага.

— Ты должен вернуться.


ТАРА была в своей комнате, пытаясь припомнить, как это все началось. Что она сделала, почему весь этот чертов ад обрушился на нее?

Она вспомнила тот день после розыгрыша, когда она оставила работу в банке и пересекла улицу, направляясь к Нелл, и чувствовала она себя прекрасно, и небо было пронзительно-синим, и она думала, что обладает всем, всей любовью и всеми радостями, которые только есть в мире, — и так оно и было, разве нет? А вот теперь перед ней стоит проблема. Она слишком высоко дотянулась. Она устроилась в сфере, где обитают только ангелы, за что она будет подвергнута жестокой каре.


РОМЕО сделал проверочный звонок, и Шон спросил его:

— Ну разве Митч не был сегодня восхитителен?

На это Ромео не ответил. Он просто сказал:

— Но почему этот старый коп задавал такие вопросы?

— Ну, мы не знаем. Но знаешь что? Тут есть что-то странное. Митч сказал, что старый коп влюблен в Нелл.

— Что ты имеешь в виду — влюблен?

— Что-то вроде страстного увлечения.

— Не слишком ли он стар для страстного увлечения?

— В общем-то да, но у него, по словам Митча, это тянется годами. Но тут есть и другая причина. Митч — хороший друг шефа полиции. И я ему слегка пожаловался. Так что этот старый коп не будет больше приставать к нам.

— Отлично.

— Ну разве Митч не бесподобен?

Ромео снова пропустил его слова мимо ушей. Шон продолжал:

— Я хочу сказать — он был так спокоен. Врожденный обманщик. Он даже меня убедил.

— Я думаю, это сильно его травмировало.

— Что именно?

— Все это вранье.

Но Шон отнюдь не смутился:

— Нет, нет, он изменил свое мнение. Вся его семья работает на нас. Я решил порадовать их. Сегодня все мы отправляемся на рыбную ловлю неводом. Возьмем маленькую передышку, удерем от этих пилигримов и долбаных камер.

— Что значит ловля неводом?

— Просто рыбалка, но с сетью. И я хочу, чтобы ты отправился с нами.

Ромео удивился. Неужели он услышал это от Шона?

Неужели он не понимает, как бредово это звучит? Час назад он ненавидел Ботрайтов и сочился ядом, готовый уничтожить их. А теперь он приглашает их на небольшой воскресный пикничок.

— Я уверен, — сказал Ромео, — что там будет очень весело, но ты же знаешь… Мне есть чем заняться.


ШОН и Ботрайты поехали к Нелл. Она вышла на маленькое крыльцо с кошкой на руках. Шон сказал:

— Собирайтесь, мы отправляемся ловить рыбу неводом.

— Что именно? Креветок?

— Ага.

— Мне лучше не надо. Я — и в купальном костюме? Я так напугаю вас, что весь обед пойдет насмарку.

Но он уговорил ее с помощью Ботрайтов, и наконец она сказала:

— Ох, черт бы вас побрал. Только дайте мне пару секунд — надо накормить этих чертенят.

Они остались ждать.

Солнечный полдень на глубоком юге; по ветровому стеклу ползали, совокупляясь, мошки. Компания ребят пролетела мимо на скейтбордах. Шон высунулся из открытого окна машины и рассматривал густую листву дуба над головой. Ему предоставили минуту отдыха, за что он был благодарен.

Нелл вышла, и они поехали к дяде Шелби, чтобы одолжить у него сеть. Шон встретился с Маккензи, маленькой дочкой Шелби. Она была очаровательна, как и ее брат, а большой дом производил внушительное впечатление. «Не купить ли его, — подумал Шон, — когда придут деньги? Или лучше купить соседний? И тогда в среду вечером мы с Тарой в одной машине отвезем наших детей и ребятишек Шелби в Библейский класс. А в субботу мы с Шелби будем играть в гольф, а вечерами расположимся на одном из задних крылечек, попивая мохито, глядя, как опускается солнце, и обсуждая цены на недвижимость и выборы школьного совета.

Я могу это сделать. И буду совершенно доволен такой жизнью».

Они одолжили два комплекта сетей, двинулись по дороге к островку Сен-Симон и вышли на маленький пляж на южном конце. Когда они оказались там, солнце уже висело на горизонте. Ботрайты подтащили сети к воде, а Шон отошел назад, снял пояс с оружием и засунул его под сиденье, после чего вернулся к остальным — они столпились у набережной, пересекавшей полоску песка. Шел мощный прилив. Тара уже разделась до бикини, и они с Нелл раскатывали одну из сетей. Шон смотрел, как они затаскивали ее в воду. Едва Нелл коснулась ногой воды, как заорала:

— Крабы и креветки! Можешь верить свой тете Нелл! Тащи сеть, и я обещаю, что сделаю тебе вкуснейший соус!

Тара держала дальний конец сети и зашла поглубже в воду. По сравнению со своей бабушкой она была тоненькой и хрупкой. Высокая, она казалась тростинкой в воде. Накат был сильным, и она изо всех сил удерживала шест вертикально. Шон подумал, что ее красота несравненна.

Он спросил Митча:

— Стоит ли брать другую сеть?

— Иди с Джейсом. А я пока разденусь.

— Хорошо. Ты готов, Джейс?

— Конечно.

Шон и Джейс оттащили сеть на сто ярдов дальше по пляжу и двинулись в океан. Скоро вода достигла Шону до пояса. Он поскользнулся на мокром песке и ушел под воду, но продолжал крепко держать шест. Вынырнул он, отплевываясь, и Джейс рассмеялся:

— Шон, ты хоть плавать умеешь?

— Слушай, ты, маленький дурачок. Я всю жизнь каждое лето плавал по Литл-Майми-Ривер. Давай, двинулись! Тащи!

Когда они протащили уже немало, Джейс подпрыгнул и сделал поворот, а Шон описал широкую дугу, после чего они выбрались на берег и бросили сеть. Справились они отлично. Дюжина коричневых креветок, три краба и пара случайно попавших иглобрюхов. Джейс показал ему, как разделать краба так, чтобы он тебя не ущипнул. Небо гасло над ними, отливая цветами розы и лаванды, — рай, где можно было ни о чем не думать.

А между тем ниже по берегу Нелл и Тара волокли свою сеть. Шон слышал, как Нелл раз за разом поносила черепах:

— Вы идиотки! Дуры! Не могу поверить, что это я вас уговорила залезть сюда! В следующий раз будете более внимательны!

Они с Тарой очистили свою сеть и вернулись к воде, чтобы сделать еще один проход.

Шон остался наблюдать за ними.

Джейс присел рядом с ним:

— Могу я тебя кое о чем спросить?

— Конечно.

— Как получается, что ты всегда отвечаешь, когда он звонит?

— Кто? Ты имеешь в виду Ромео? Потому что я должен.

— Почему?

Шон пожал плечами.

— Потому что он твой друг? — подсказал Джейс.

— Дело не в этом. Если я не отвечу, когда Ромео звонит, он решит — случилось что-то плохое. И в ответ что-нибудь сотворит с вашей семьей.

— Он убьет нас?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что мы все равно делаем то, что ты хочешь.

Мальчишка говорил с яростной настойчивостью.

Шон уставился на него.

— Видишь ли, Джейс, — сказал он, — я знаю, что могу рассчитывать на тебя. Но вот остальные…

— Они не будут сопротивляться тебе. Даже папа. Он больше не будет воевать с тобой.

— А Ромео думает, что будет.

— Ромео дурак. Ромео не знает нас. Ты должен перестать разговаривать с ним. Перестать звонить ему. Скажи ему, что мы в нем не нуждаемся. Мы отлично себя чувствуем, так что скажи ему, чтобы убирался.

Шон уже был готов ответить, попытаться объяснить горькие факты действительности, но тут увидел, как Тара вышла из океана, таща за собой сеть, и последние отсветы солнца играли на ее коже. И это зрелище лишило его дара речи.


ТАРА заметила, как он на нее смотрит. Ее это не удивило: она знала, что Шон хочет ее. Он же похотливый ублюдок; так что в этом нового?

Но тем не менее этот взгляд вызвал у нее дрожь, и к этому она не была готова. Острый укол наслаждения в желудке, пониже грудной клетки. Она осознала, что идет на носках и слегка выгибая спину, как бы показывая свою фигуру. Это испугало ее. «Я демонстрирую себя ему — этому самодовольному чудовищу? Я хочу, чтобы он смотрел на меня? Почему?»

Она вытащила на берег свой конец сети. Нелл дала ей сигнал, и они одновременно бросили шесты. Затем, присев на корточки, приступили к работе, бросая свою добычу в ведро. Ветер с берега усилился. В ушах у Тары ревел прибой. Она подумала: «Но ведь я знала, что это случится, не так ли? Я недавно чувствовала такую дрожь, и теперь все это дало о себе знать внутри меня — и что мне с этим делать?

Думай! Он угрожает убить всех, кого ты любишь. Он свинья. Чудовище. Вот и подумай об этом. Всех, кого ты любишь. Гребаный ублюдок. Дерьмо, да что же это делается со мной, что я хочу его внимания? Откуда это взялось? Я должна прекратить это, и немедленно. Кончать с этими чувствами».

Но на самом деле, думала она, выпутывая клешни краба из сети, что в этом плохого?

«Ну допустим, мне нравится, как он смотрит на меня? Допустим, это дает мне легкое извращенное наслаждение? Ну и какого черта! Никто не знает об этом — а после того, как его арестуют, всему придет конец. Когда наконец его и его психованного спутника казнят, когда я впервые почувствую запах его плоти и когда увижу, как по ветру развеют черный пепел его праха, все так или иначе кончится — так чего ради расстраиваться из-за редких приливов сексуальности в его присутствии? Я устала. Он пугает меня так, что я слетаю с катушек. У меня что-то путается в голове. Но об этом никто не узнает».


РОМЕО чувствовал себя таким одиноким, так тосковал по дому, что с трудом держал рулевое колесо. Он потерял Клода. Он потерял Тесс. Он зашел повидаться с ней в бар «ВИП», но в воскресенье он был закрыт. По 17-й он поехал на север, мимо Хевен-Вью и бывшей плантации, пока не добрался до магазина запчастей Чэнси. Он подъехал и остановился. Подошел к дверям и постучал. Ему ответил симпатичный паренек к темных очках.

— Это ты Арройо? — спросил Ромео.

— Ну да.

— Я слышал, что ты здесь занимаешься подвешиванием тела.

— Кто тебе это сказал?

— Тесс.

— Что за Тесс?

— Она была твоей подружкой, и ты должен ее знать.

— Ты имеешь в виду Тесс Реналди?

— Я имею в виду девушку-миссионера.

— Ну да. Она не была моей подружкой.

— Ты знаешь, где она?

— Мгм…

— Это словно быть распятым?

Арройо пожал плечами:

— Что-то вроде. Хочешь попробовать?

— Как-нибудь в другой день, — сказал Ромео.

Но он знал, что никогда на это не решится. Какой смысл испытывать дополнительную боль плюс к той, что жизнь уже преподнесла ему? Он пришел только за тем, чтобы с кем-то поговорить. Но пообщаться он хотел с Тесс, а не с этим долбаным ублюдком. Он поехал обратно в город.


БАРРИС пришел в участок, чтобы начать свою смену. Но когда он проходил мимо диспетчера, Роуз Пэтчли выглянула из своей рабочей ячейки и сказала ему, чтобы он зашел к лейтенанту.

Кабинету лейтенанта было лет сто, и потолок в нем достигал шестнадцати футов. Пахло древним лаком, штукатуркой и истлевшими полицейскими досье, дерьмом термитов и напластованиями поколений табачного дыма. Баррису никогда не доводилось заходить сюда. Лейтенант был толст, двигался неторопливо и был почти одних лет с Баррисом, хотя помнил гораздо больше его. Он любил поговорить. Вы тонули в его речах. Можно было зайти, чтобы обсудить небольшие тонкости в оформлении прав, а выходили вы спустя два часа с головой полной подробностей об убийстве Кэла Хамфри в 1971-м или сумасшедших указаниях шефа Макэндрю в 1980-х — и тут только вы спохватывались, что забыли даже упомянуть о том деле, ради которого приходили.

Но сегодня, стоило Баррису открыть дверь с «морозным» стеклом, как его встретил неприятный сюрприз. И дело было не в лейтенанте, перед которым он предстал. Здесь был и шеф.

— Привет, капрал.

Он в мрачном настроении. И глаз подергивается.

— Добрый день, шеф.

— Догадываешься, кто звонил мне сегодня, капрал?

— Сэр, я просто не знаю.

— Митч Ботрайт звонил мне.

— Ага.

— Да. И он удивлялся, какого черта ты пристал к нему в церкви.

Господи. Лучше всего понурить плечи. Как можно ниже, стать серым как мышка.

— Видите ли, сэр. Я просто…

— Ты докучал ему в церкви? Не мог дождаться, пока окончится служба?

— Ну, я действительно ждал, да, сэр, но…

— Он рассказал мне, что ты обратился к нему прямо в церкви. Прости, он что, такой большой лгун? Вот уж не подумал бы, что Митч Ботрайт такой большой лжец.

— Сэр, если бы я мог объяснить… Я действительно подошел к нему в церкви этим утром…

— Думается мне, ты сказал, что не делал этого.

— Я подошел после службы. Так что, если он говорит…

— На глазах трехсот прихожан ты стал приставать к этому человеку…

— Я говорил с ним с глазу на глаз, сэр.

— Капрал! — Грубо и резко, словно отчитывает непутевого мальчишку. — Вы намерены весь день перебивать меня?

— Нет, сэр.

— Я пытаюсь задать вам вопрос.

— Да, сэр.

— Я пытаюсь спросить у вас, капрал, почему вы не могли дождаться, пока мистер Ботрайт направится домой?

— Домой? Видите ли… Вокруг были все эти люди. Фургоны с телевидения и все такое. Я не хотел привлекать внимания…

— Вы не подумали воспользоваться телефоном?

— Дело, которое я хотел обсудить с ним, имело деликатный характер.

— Деликатный? Он сказал, что вы учинили ему допрос с пристрастием.

— Я не допрашивал его.

— Ах, нет?

— Нет, сэр. И разговаривали мы не в церкви. Я договорился встретиться с ним попозже в «Доме встреч».

— Я все знаю, капрал. Меня проинформировали об этом факте. Я думаю, это ужасно. Это серьезная полицейская работа — проводить допрос вне церкви. Очень тонко. Хотя, как я понимаю, «Дом встреч» в самом деле является вашим любимым местом для «деликатных» допросов?

— Ну, я так не считаю…

— Прошу не перебивать. Митч Ботрайт сказал, что вы дали ему уйти, да? Он сказал, что вы выдвинули против него обвинения, а сами были даже не в форме и действовали несколько неуравновешенно, сказал он, и вы были…

— Я не выдвигал никаких обвинений, сэр. Я пытался защитить его, а не…

— Могу я закончить?

— Да, сэр. Прошу прощения, сэр.

Долгая угрожающая пауза.

— Он сказал, вы выдвинули предположение, что Шон Макбрайд вымогает у него деньги. Вы так считаете?

— Я так считал, сэр.

— Но сейчас вы изменили свою точку зрения?

— Ну, я не уверен…

— То есть у вас есть другая взятая с потолка схема?

— У меня были серьезные основания для такого убеждения.

— Ах, — с выражением ангельского терпения сказал шеф. — И что же это за причины могли быть, капрал?

— Предположение.

— Что за предположение?

— Видите ли, Шон Макбрайд ничего не знал о джекпоте до того, как Ботрайты выиграли его.

Шеф просто уставился на него:

— То есть? Это и есть предположение?

— В той или иной мере да, сэр. Я решил, что должен все проверить. Но после того, как поговорил с мистером Ботрайтом, я решил, что по сути дела оснований нет.

— Нет оснований? Что это значит? Вы хотите сказать, что ваш «доносчик» соврал вам?

— Возможно. Но я все равно должен был проверить.

Шеф испустил вздох облегчения:

— Баррис, давайте все выясним. Я когда-нибудь предлагал вам не проверять предположения?

— Нет, сэр. Я не это имел в виду. Я имел в виду…

— Порой я удивляюсь, капрал, когда я говорил с вами. Должно быть, в этой комнате. И похоже, вы должны были бы запомнить весь разговор вообще без моей помощи. А вы представляете, будто я что-то сказал и вы ответили, а затем вы представляете, будто я сказал что-то еще и вы ответили на это. Я считаю, что отныне и навеки вы должны проверять сказанное у меня, дабы убедиться — имеют ли ваши мысли и предположения связь с тем, что я говорил на самом деле. Что скажете?

— Да, сэр.

— В этом полицейском учреждении, капрал, мы очень тщательно проверяем предположения и намеки. Но мы стараемся это делать так, чтобы у одной из старейших семей города не создавалось впечатления, что она стала предметом какой-то сумасшедшей охоты на ведьм.

— Да, сэр.

Затем шеф повернулся к лейтенанту:

— А что вы думаете, Джим?

У лейтенанта был смущенный вид. Брови у него сползли со лба.

— Ну, шеф, — сказал он, — я думаю, вы попали в самую точку.

— Отлично, — одобрил шеф.

— Хотя, честно говоря, я со всем уважением к вам, все же думаю, что ситуация скользкая и Баррис приложил все силы, понимаете, и…

— О, это правда, — кивнул шеф. — Я должен отдать вам должное, капрал. Вы всегда прилагаете все силы.

— Благодарю вас, сэр.

— Выкладываетесь до последнего.

— Спасибо, сэр.

— Но вот как будет в следующий раз? Как насчет того, чтобы проконсультироваться с одним из нас или с кем-то из детективов прежде, чем вы пойдете по следу?

— Да, сэр.

— Потому что, если вы не сделаете этого, я надеру вам задницу, и мне плевать, получите ли вы свою гребаную пенсию или нет. Понятно?

— Да, сэр.

— Тогда ладно. Можете идти.

— Благодарю вас, сэр.

— Эй, притащите нам чего-нибудь выпить, ладно? Как раз с этим справляетесь вы отменно, Деппити Даг.


РОМЕО подрулил к супермаркету Крогера, словно хотел купить перекусить — будто делал это каждый день.

Тридцатилетняя мамаша с двоими детьми тоже направлялась в магазин и оказалась куда ближе к дверям, чем он. Но она задержалась, чтобы взять тележку для покупок, а потом придержала за руку своего ребенка, который тащил ее к дверям. Ромео так и прикинул все ее действия. Он все тщательно рассчитал, так что оказался у дверей одновременно с женщиной. На мгновение все замерли, но тут Ромео вежливо отступил в сторону и показал: проходите вперед.

Женщина одарила его широкой улыбкой. Она и ее дети прошли мимо него и направились в овощной отдел.

Он купил бутылку воды, расплатился и снова вышел на жару. Ромео стоял, прислонившись к «соколу» и ожидая следующую.

Появилась другая женщина. Видно, что она работает. Была она не очень хорошенькой. Когда она вылезала из машины, он прикинул, что двигаться она должна быстро. У нее были сильные ноги и туфли без каблуков. Она не остановится взять тележку. Ее устроит одна из тех корзинок, что можно взять за дверью.

Он продумал свою траекторию движения.

Но она двигалась не так быстро, как он ожидал, и, поскольку Ромео явно обгонял ее, ему пришлось умерить шаги. В одном он был прав: она не остановилась взять тележку.

Женщина направилась прямиком к дверям, и в последний момент ему пришлось снова прибавить скорости. Они чуть не столкнулись у дверей.

Она отступила назад, давая ему дорогу.

— О нет, — сказал он. — Прошу вас.

Она не только улыбнулась ему, но оценивающе смерила взглядом. Затем вошла, и он последовал за ней. Он купил банку копченой лососины.

Но он не направился прямиком к кассе. Он подумал, что, может быть, ему предоставится возможность заговорить с ней.

Он шел за ней по пятам.

Ромео отыскал ее в молочном отделе. Он решил спросить, как найти дату выпуска. Опустив голову, он подошел к ней, но в последний момент счел свой план невозможным и развернулся к выкладке масла и сыров. Он выбрал полпинты сливок и отошел от отдела. «Я не могу это сделать, — подумал он. — Эти встречи у дверей я организовываю просто отлично — но заговорить с такой женщиной? Нет ни одного шанса. Да и кроме того, нет времени общаться и заводить роман. Я должен возвращаться к работе».


ТАРА приняла душ, чтобы смыть песок, вернулась в свою комнату и проверила почту. Ее удивил поток приглашений и поздравлений от людей, которых она никогда не видела и о которых не слышала. Она продолжала раскручивать список в поисках хоть слова от Клио. Ничего нет. Но ближе к верхнему краю был адрес, на котором остановился взгляд: записка от папы. Отправлена всего час назад. Она сразу же внутренним чувством поняла, о чем в ней идет речь.

«Ох, папа. Прошу тебя. Не надо».

Она щелкнула «открыть».

«Я хочу все рассказать ФБР. Я все думал и думал. Я подумал, что не могу доверять этому офицеру Баррису. Я знаю, что правильно поступил, соврав ему, но ФБР не обманешь. Они отследят звонки, которые делал Шон. У них в сотовых телефонах есть GPS, так что они легко найдут Ромео и схватят его. И Шона тоже. Они легко прикончат их. Но если мы будем ждать, пока кто-то не ошибется, или Ромео не сойдет с ума, или какой-то репортер обо всем догадается, мы все будем убиты. Я не могу сидеть и ждать этого. Я люблю тебя больше всего на свете.

В Библии говорится: „Я смотрю на тебя, будь крепок в вере, будь сильным“».

Она испытала сейчас не только страх, но и гнев.

Тара щелкнула «ответить» и написала:

«Пап,

Это ФБР лажается все время. Людей убивают. Если ты расскажешь им, всех нас убьют! Папочка, не надо! Если они сделают хоть одну ошибку, с нами будет кончено! Но если мы будем играть с Шоном и дадим ему обзавестись деньгами, все будет хорошо. Он не причинит нам вреда. А если причинит, то он знает, что все потеряет, но, если мы спихнем его в ад, нам нечего терять.

Пап, я знаю, как ты ненавидишь его. Я ненавижу его еще больше. Когда он открывает рот, меня тошнит. Он считает себя пророком, но люди любят его только из-за денег, а он трус. Но едва он получит деньги, постарается удрать, и вот тогда-то мы и позвоним в ФБР. Далеко он не уйдет!

Но если мы позвоним в ФБР сейчас и он догадается, то есть, я имею в виду, если ФБР сделает хоть одну ошибку, ты знаешь, каким ужасом это может кончиться. Я знаю, как раздражает ничегонеделание, но пожалуйста, пап, прошу тебя, не пытайся связываться с ФБР. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

Она перечитала, внесла несколько поправок, убрала лишнюю цифру 4 и поставила наверху «Особо опасен».

Она понимала, что делает именно то, чего Шон мог хотеть. Она даже начала говорить, как он: «Я знаю, как раздражает ничегонеделание». Он был поганкой. Его споры были повсюду; они прорастали даже у нее в мозгу.

Она нажала «отослать».

Затем открыла запись от одного из ее многочисленных новых друзей с сайта «Мой мир».

«Тара, я думаю, что ты красивая и хотела бы быть такой же. Я думаю, что Шон Макбрайд — это как сон. Ты не просто счастливая, ты благословенная».

Другая запись:

«Ты — знак всем нам, что Господь с нами и наблюдает за нами».

Другой написал:

«Видел тебя на видео, когда вы выиграли лотерею, и я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой».

Она услышала, как отец выходит из холла. Он спустился в свою комнату, и все стихло. Она ждала. Послания приходили каждую секунду. Она перестала читать их. Она ждала ответа отца.

Наконец он прислал его:

«ОК».

И это было все.

Уставившись на него, она услышала какие-то звуки снаружи. Они сопровождались вспышками фотоламп.

Она с треском отдернула занавеску. Толпа собралась вокруг Билла Филипса, человека с дистрофией симпатических рефлексов. Он больше не пользовался инвалидной коляской — он двигался на своих ногах. Во всяком случае пытался. Двое мужчин поддерживали его с обеих сторон, так что вы не могли утверждать, ходит ли он сам или нет. Он прошел всего несколько шагов, прежде чем ему помогли опуститься в кресло. Но в любом случае народу это нравилось. Они кричали: «Хвала Господу!» и, глядя на дом, взывали: «Шон!», «Шон!», «Отче!», «Отче!», «Хвала Господу!».

Тара испытала очередной прилив гнева.

Эти идиоты обожают его!

«Из-за него мой отец сходит с ума. Он такой отвратный подонок, что я должна удерживать отца от желания убить его. Человека, которого они обожают. Но чего ради защищать его, если увидеть его труп будет так приятно? Если даже Ромео нанесет нам ответный удар, может, имеет смысл рискнуть — чтобы увидеть Шона мертвым и неулыбающимся. Нет, не стоит». Она легла в постель. Ей казалось, что она не спала несколько недель. Но едва закрыла глаза, как живо представила — вот она выходит из океана, и Шон Макбрайд глазеет на нее.

Она заставила себя снова открыть глаза.

Где-то во дворе пилигримы выкрикивали его имя: «Шон!», «Шон!», «Отче!». Глаза снова закрылись, и вот она снова выходит из океана, и взгляд Шона скользит по ней, и все ее чувства вернулись. Казалось, у нее больше не было сил сопротивляться им. Она ненавидела его каждой клеточкой своего тела — но власть, которую он имел над ее жизнью, как-то подчинила ее. Она позволила себе вообразить, что Шон на руках выносит ее из воды. Он легко поднял ее; она обхватила его ногами и положила голову ему на грудь, слушая биение его сердца, и его член уже был в ней. Представив себе это, она двумя пальцами стала легко ласкать клитор. Она не могла отделаться от мысли, что это отвратительно. «Прекрати!» Но у нее это не получалось, пока в отчаянии она во сне не сжала голову Шона так, что его череп треснул и раскололся, а его мозги расплескались на мокром песке. Она рывком проснулась и села, обливаясь потом. Снаружи толпа продолжала выкрикивать его имя. «Шон!», «Отче!», «Господь!».


РОМЕО сидел в закусочной «Макдоналдс» рядом с торговым центром. Он зашел сюда воспользоваться свободным Интернетом. Занимаясь «компьютерным шпионом», он сидел, держа в руках жареную картошку и стакан колы. Он должен перехватить и прочитать то, что Митч Ботрайт слал дочери.

И вообще, почему Митч Ботрайт переписывался с дочерью, вместо того чтобы поговорить с ней? У Ромео появилось плохое предчувствие.

Он открыл письмо. У него перехватило сердце. Он не мог кончить его читать. Ему пришлось отвести взгляд.

Снаружи ребята весело пинали большой пластиковый мяч.

Он попытался собраться с силами. Он знал, что может произойти, но это не помогало. Он подумал: «Ну почему ты такой глупый, Митч? Неужели ты не видишь, какой ужас маячит над вами? А ведь над этим стоило бы задуматься. Я сам не могу отчетливо представить его: все подробности расплываются. Но тем не менее… Ведь ты рискуешь своей семьей. Как ты можешь обречь на риск жизни своих близких, по-дурацки изображая из себя этакого мачо?»

Затем он вернулся к компьютеру и заставил себя прочитать ответ Тары.


МИТЧ тысячу раз видел на телевизору Дайану Сойер, но больше всего его привлекало чувство, что под покровом ее мягкости и любезности кроются ледники Антарктиды. Но при близком контакте он не ощутил ничего подобного — было только ее сердце и тепло, исходящее от него. Она сидела на одном из плетеных кресел, Тара, Митч и Пэтси на диване, а Джейс на полу. Шон устроился напротив ее в таком же плетеном кресле. Она остановила на нем требовательный взгляд и заговорила воркующим суховатым шепотом:

— Шон. Все эти люди за домом. Вся эта… публика.

— Да.

— Они продолжают прибывать.

— Да. И их уже слишком много. Мы перебрались на ярмарочную площадь.

— И насколько я понимаю, вы получаете много писем по электронной почте?

Он улыбнулся. Как осторожно она к нему подбирается.

— Есть кое-что.

— Как много?

— Пара тысяч.

— Пара тысяч?

— Да.

— Шон, чего они хотят?

— Ну, я думаю, они хотят думать, что во всем этом есть какой-то смысл.

— В чем?

— В жизни.

Она улыбнулась. Она обладал безупречной сдержанностью. Он подумал о ней, как о планете на строгой эллиптической орбите. Камеры за ней блестели, как лунные диски, и зрелище было ошеломляющим.

— И они пришли к вам. Почему? Потому что вам выпала удача? Из-за ваших денег?

Он громко рассмеялся:

— Я думаю, из-за Господа.

Он повернулся к Таре:

— Тара, когда твой отец сказал тебе, что семья хочет разделить джекпот, какая у тебя появилась первая мысль?

Тара задумалась.

— Ну… Я вспоминаю, что вроде на секунду у меня появилась мысль: «Папа, а мы должны это делать? И должен ли все это знать этот парень?»

Одна из камер, подкравшись, взяла в кадр, как Шон потряс головой и засмеялся.

Тара продолжила:

— Но затем… мне довелось узнать его…

Она бросила на него быстрый взгляд. Глаза у нее были затуманены, и в них чувствовалась нотка мольбы. Он понимал, что она это делает ради камеры, для спасения людей, которых она любит, — но тем не менее нет ли тут частицы правды? Ее румянец — ведь он подлинный, не так ли? И довольное выражение на лице ее матери — он знал, что оно-то было искренним. Пэтси была довольна тем, что может доверить свою жизнь его рукам. Принадлежал ему и Джейс — он знал и это. И даже Митч, похоже, расслабился. «А снаружи толпились паломники, ожидавшие его, и тысячи их были готовы явиться, и миллионы скоро придут ко мне. Я привнесу в этот мир чистую веру. Я сделаю нечто вроде волшебного гобелена, который сплету из веры, любви и силы, и он оживет…»

Вибрация в кармане. Звонит Ромео.

— Тара, — спросила Дайана Сойер, — когда Шон сказал, что готов раздать все эти деньги… вы поверили ему?

Тара слегка закусила нижнюю губу. Камера приблизилась.

— Да, — сказала она.

— Вы не подумали, что он слегка рехнулся?

— Нет. Я думаю, он прекрасен.

Камеры с нее переместились на Шона и снова на нее. Дайана Сойер с сияющим лицом смотрела на них. Но он снова почувствовал вибрацию на бедре — этот долбаный телефон. Ромео звонит второй раз. «Какая-то аварийная ситуация, с которой, как я предполагаю, он справится сам, — но все же я должен ответить».

Дайана Сойер спрашивала Тару обо всех этих деньгах, что они значат для ее семьи. На мгновение камеры оставили Шона в покое. Он вытащил телефон из кармана, опустил его пониже и откинул крышку. Ромео послал ему текст:

«Бунт. Тара и Митч. Собираются к копам. Планируют убить нас».

Шон резко захлопнул крышку.

Тара говорила:

— То, о чем говорит Шон, я думаю, справедливо. Деньги должны служить тому добру, которое ты можешь сделать. Если вы будете держать их для себя, вы будете жалкой личностью. А если с их помощью вы принесете любовь? Вы будете счастливы. Я думаю, в этом он прав. Вы знаете, он все время говорит, как много ему дал мой отец, многому научил. А сейчас нас учит именно он.

И ее сияющая улыбка.

Невероятно. Как она может быть такой словоохотливой? Такая врунья, врунья до мозга костей. Как она может? И ее отец рядом с ней! Не человек, а какое-то увертливое дерьмо. Врать всему миру. Засранец. Лицемерный лгун!

Дайана Сойер повернулась к нему:

— Похоже, эта семья любит вас, мистер Макбрайд.

Он собрался с силами и выдавил улыбку:

— Теперь они — что-то вроде моей семьи. И вроде они в самом деле любят меня.

Все рассмеялись.

Он подумал: «Как бы нам заставить тебя страдать?

В истории не было никаких мечтаний, и такие засранцы, как ты, разодрали ее на куски своими ложью, предательством и эгоизмом. Но в этот раз вы получите награду. Награду, за которую будете расплачиваться весь остаток своих жизней, вы, трусливые засранцы».

Когда интервью завершилось, он дал знак продюсеру, который подошел и отцепил у него микрофон. Он зашел в небольшую ванную рядом с комнатой Джейса и нажал на клавиатуре сотового номер 7.

— Долго я тебя дожидался, — ответил Ромео.

— Скажи мне только вот что, — прервал его Шон. — Что они планируют?

— А ты готов?

— Просто скажи мне.

Ромео зачитал ему послания.

Шон сказал ему:

— Слушай, я тут, мать твою, никак не могу уединиться. Я сейчас в этой маленькой сральне. Она словно уборная в трейлере Венделла Редински, помнишь ее? Словно сделана из картона. А эти паломники как мухи; они повсюду. Поиметь бы их! Господи, ну ей и придется пострадать. И всей ее семье. Они будут мучиться так, что и не поверят, будто такие мучения существуют на свете.

— Шон, мы не должны…

— Не объясняй мне, чего мы не должны. Ты знаешь, что мы должны сделать. Мы заставим их корчиться, когда подключим к ним электроток.

— Шон…

— Жалей этих засранцев.


ПЭТСИ подошла поговорить с Дайаной Сойер с глазу на глаз после шоу, пока команда просматривала отснятый материал. Она спросила Дайану о ее любимых благотворительных учреждениях, и та упомянула Фонд Робин Гуда. Пэтси сказала, что хотела бы сделать в него небольшой взнос.

Она сказала «небольшой», но и она, и Дайана понимали, что она имела в виду не «маленький».

Она поймала себя на том, что хотела бы присутствия Шона. Но он исчез.

Она проводила Дайану до ее арендованного автомобиля, величественного черного «лексуса». Паломники обступили подъездную дорожку и стали аплодировать, а Дайана оказалась достаточно любезной, чтобы приостановиться и поболтать с ними. Женщина, которую Пэтси презирала, миссис Рили, подошла и стала хлопать челюстью, отпуская уничижительные реплики в адрес Эллен Дегенерес, словно Дайане это было надо! Дайана отпрянула от нее и повернулась к Пэтси за спасением.

— Очень жаль, — сказала Пэтси миссис Рили, — но мы так спешим, потому что нам надо поговорить. — Ни грубо, ни оскорбительно, но — бах! — и женщина заткнулась.

Когда Пэтси и Дайана отошли, та пробормотала:

— Благодарю вас.

И Пэтси подумала: «Может быть, это правда — то, что Шон сказал обо мне, — я буду руководить».

Она подумала, что, наверно, есть присущие тебе качества, которые, как бы ни были они тебе близки, ты их просто не замечаешь. «Ты слепа и не видишь их. Нужен кто-то со свежим глазом, чтобы увидеть их, вынести миру и заставить тебя сиять в глазах всех, как я сияю сейчас. Господи, как бы мне хотелось, чтобы Шон был здесь. Где он, куда он ушел, ради всего святого, что он делает?»


РОМЕО вцепился зубами в костяшки пальцев, словно грыз яблоко, а затем тыльной стороной окровавленного кулака вытер слезы. Затем нажал на педаль газа. Но поскольку двигатель был отключен (он остановился рядом с мельницей пульпы), ничего не произошло. Он не мог плакать, потому что говорил по телефону с Шоном. Тот объяснял ему, что Ромео должен сделать. Он говорил, что двигаться надо шаг за шагом, и после каждого шага он будет ждать сообщения Ромео.

— Я это сделал.

— Хочешь все записать? — спросил Шон.

— Нет. Я и так все запомнил.

— Ты помнишь, что говорить?

— Пришла ценная посылка. По почте.

— Ты должен все это сделать, Ромео. Я не в состоянии заняться этим.

— Хорошо.

— Будь безжалостным. Я не могу, потому что мне нужно, чтобы они доверяли мне. Они должны любить меня — или все превратится в дерьмо. Ты понимаешь?

— Ага.

— Я знаю, ты волнуешься. Я знаю, ты не хочешь этого делать. Но все зависит от тебя.

Когда они закончили разговор, Ромео подумал: «Теперь я могу плакать — в этом уединенном месте, где меня никто не услышит». Но он продолжал сидеть молча, не издавая ни звука.


БАРРИС очистил место среди хлама на кухонной стойке и начал писать письмо, чтобы внести ясность в положение дел.

Прежде всего он написал: «Дорогая Нелл». Но затем решил отказаться от такого начала. Он взял чистый лист и снова написал: «Дорогая Нелл».

И затем стал писать:

«Ты не хочешь иметь со мной никаких дел, потому что считаешь меня идиотом. Ты права. Но как ты, наверно, знаешь, я любил тебя каждую минуту каждого дня с нашей первой встречи в ресторане Арчи в Дарьене, когда был самый восхитительный вечер в моей жизни, и я так думал, даже когда женился на Барбаре. Я предполагаю, что ты это знала и, наверно, она тоже.

Сейчас ты должна была слышать о моей встрече с твоим сыном Митчеллом».

Он остановился. Митчелл пишется с двумя «т»?

И в словарь не заглянешь, потому что имя — это не слово.

В таком случае почему бы просто не назвать его Митчем? Ведь это письмо, в котором ты не должен соблюдать эти чертовы формальности.

Он уставился на страницу.

Что это такое?

«Это самая дурацкая вещь, которую я делал в жизни. Ради бога, какой смысл писать все это?

Если быть честным, в чем смысл всех этих дурацких вещей, что я делал ради этой женщины?»

Например, та ночь сорок лет назад, спустя несколько месяцев после окончания школы, когда он появился под окном Нелл, всхлипывая и прося ее дать ему еще один шанс. Она была любезна в своем отказе — но не слишком. Это был не тот случай — «О, моя любовь, приди в мои объятия». Скорее это было — «Я польщена, но давай покончим с этим». Или тот день двадцать лет назад, когда ее сын Митч уломал Нелл присоединиться к церкви, а когда Баррис встретился с ней в супермаркете, она откровенно сказала ему, что «Возрождение веры» больше напоминает помещение для игры в бинго для пожилых горожан, чем церковь; а он признался, что посещает ее только по настоянию Барбары, — и они расхохотались и смеялись всю дорогу до кассы, после чего он целый год не мог толком уснуть. В том году его выставили из группы по борьбе с наркотиками за чрезмерное рвение, когда он обвинил сына городского уполномоченного, что тот имеет дело с крэком, но не смог этого доказать и был смещен с должности. Но в то же время это был год, когда он чувствовал себя более чем живым, потому что хранил память о встрече с Нелл в супермаркете и как она смеялась его незамысловатым шуточкам. Но потом, когда Джесси устраивал барбекю, он вел себя чрезмерно возбужденно, и она оборвала его. Еще был день, когда он пришел поговорить с ее учениками по программе «Полиция и общество» и был довольно забавным (хотя, возможно, ему это лишь казалось, потому что на самом деле это она веселила всех), а потом она сказала, что его выступление было настоящим триумфом. За все эти годы было еще несколько случайных встреч в Уинн-Дикси и на пикнике Харт-Драйв; плюс случай, когда среди примерно семисот машин он увидел ее, когда она проезжала мимо его поста; и еще несколько телефонных звонков, когда он приглашал на то или иное мероприятие (она всегда отказывалась) и дважды на фейерверк в честь 4 июля на Сен-Симоне и, конечно, на похороны Барбары. И все это время, все эти сорок лет, день за днем и даже во сне он лелеял надежду. Быть идиотом хорошо хотя бы потому, что при этом ты слишком глуп, чтобы понимать, какой ты идиот. Но предположим, что ты хоть на секунду поумнел, и перед тобой открылась вся картина, вот как сейчас. И вся твоя тупоголовая жизнь рухнула, как шкаф с башмаками, рухнула тебе на голову — разве это не унизительно? Как можно вынести такую боль? Как жить с этим? И кроме того — почему тебе этого хочется?


КЛИО маялась в своей комнате, слушая «Взмахни ресницами» и глядя в стену, когда ей позвонил тот странный маленький пижон, которого она встретила в татуировочной студии, — вроде Ромео, менеджер группы «Гони быстро и закрой глаза».

Он сказал, что встретил в Дарьене того парня, который организует подвешивание тела.

— Хочешь посмотреть на его аппаратуру?

— Хорошо. — Она попыталась сказать это равнодушно, но на самом деле была просто счастлива выбраться из дому.

Он встретил ее, и по 17-й они поехали на север. Музыка у него в машине была громкой и резкой, но Клио она устраивала. Она была довольна тем, что просто едет. Через несколько миль к северу от города они проехали мимо старой рисовой плантации. Сегодня было так жарко, что казалось, волны жара идут от полей. Белая цапля или какая-то другая птица, не шевелясь, стояла на одной ноге, просто парила в этой жаре.

Ромео приглушил громкость и сказал:

— Не могу поверить, что они это делали. Твоя семья занималась этим?

— Чем именно?

— Владела рабами.

Она пожала плечами:

— Наверно. Мой прапрадедушка или кто-то из них. Он вроде был майором в армии Конфедерации.

Ромео задумался:

— Но ведь он не был плохим парнем, верно? Наверно, друзья говорили ему: «Да не беспокойся ты, владеть рабами — это классно». Люди верят во все, что им втолковывают друзья. Вот так ты становишься солдатом. Ты говоришь: «Вот они, мои друзья. Я люблю их. Я доверяю им». Затем ты начинаешь убивать налево и направо и превращаешься в дьявольского тролля смерти. Ты должен это сделать и делаешь с удовольствием, потому что это ради твоих друзей. На самом деле все это ради любви. Правильно? Иисусе, до чего долбаная планета! Как моей душе довелось оказаться на этой планете? Прости. Я разболтался.

— Нет, все в порядке.

Он в самом деле разболтался, но Клио не обратила на это внимания. Раньше он был таким тихим; ей понравилось, что он наконец открылся. И по мере того, как он продолжал, Клио чувствовала странную умиротворенность. Целую полновесную минуту она не думала о предательстве Тары. Но когда он замолчал, ее снова охватила печаль.

— Подвешивание, — спросила она его, — это больно?

— Ага, — сказал он.

— Тогда зачем же мне его делать?

— Оно даст тебе чувство свободы.

— Ты так думаешь?

— Да. Но ты будешь и уязвима. Так что будь осторожна.

Они подъехали к магазину старых автомобилей.

Здесь поджидал парень по имени Арройо, и, когда Ромео окликнул его, он уже был готов заниматься с Клио. Он провел их на задний двор, который был обнесен старой алюминиевой изгородью, и показал свой «аппарат». Просто цепной ворот, свисающий с ветки дуба, но он был неподдельно горд им и рассказывал о динамической настройке, о восьми датчиках вместо шести, и о Самоубийце против Супермена. Клио уже не могла его слушать, до нее не доходило ни слова. Она чувствовала такой зуд, что сходила с ума от желания почесать, но источник его был слишком глубоко под кожей, и до него не дотянуться, а этот осел все продолжал рассказывать о болтах с проушиной.

— Эй, — сказала она, — можешь ты на минуту заткнуться и подвесить меня?

Арройо пристроил очки на потной переносице. Видно было, что он был рад подчиниться.

Клио разделась до штанишек и лифчика, легла на живот, а он стал всаживать крючки в ее плоть. Крючки появлялись парами: плечи, трицепсы, запястья, бедра и голени — пока в ее теле не оказалось четырнадцать крючков. Боль была ошеломляющей. Какое-то время она старалась обмануть ее, напевая: «Черви вползают и выползают; они ползут у тебя по лицу». Но пение не помогало.

Арройо принялся вращать ворот. Клио подняло в воздух, и боль усилилась десятикратно. У нее была своя система вспышек — мощные прожекторы, которые исходили откуда-то изнутри ее, вспышками освещая мир и ее собственную жалкую жизнь, — плохая учеба, насмешки родителей, отвратные приятели, предательство Тары, ее жестокость, Тара то и Тара се, ее невыносимая и неиссякаемая любовь к Таре. Она висела горизонтально лицом вниз, крючки растягивали ей руки и ноги, и наконец почувствовала себя супергероиней, летящей сквозь боль. Она пыталась выкрикнуть что-то восторженное, но не могла произнести ни звука, изо рта потекла только струйка слюны. Арройо попытался приободрить ее.

— Просто пытайтесь плыть, — сказал он.

И тут ее вырвало. Тут что-то не то. Она понимала, что гореть в огне искр — это неправильно, и словно откуда-то издалека услышала крик Ромео: «СПУСКАЙ ЕЕ!» И снова сноп искр; наконец Ромео принял ее на руки и сказал:

— Все в порядке, Клио. Все будет хорошо. Не волнуйся, девочка, все будет отлично. Уже все хорошо. Все хорошо.

Один за другим стали вынимать крючки.

Ромео держал Клио и разговаривал с ней, пока Арройо массировал воздух над ее кожей.

Она слышала собственный стон:

— Мне очень жаль! Мне очень жаль!

Ромео обнял ее и сказал:

— Я знаю.

Он принес из машины перкодан. Пока его не было, Арройо спросил, не против ли она, если он свяжет ее и заставит испытать оргазм. Она сказала: хорошо, но только не сегодня вечером. Арройо сказал, что, конечно, не сегодня, он и не имел в виду сегодняшний вечер. Когда-нибудь в другой раз. Может, в следующий четверг?

Клио снова вывернуло.

Затем она оказалась на пассажирском сиденье в своей машине, и вел ее Ромео. Солнце опускалось за старую плантацию.

— Ты проснулась? — спросил Ромео.

— Угу.

— И как ты себя чувствуешь?

— Я в порядке…

Она очутилась в захудалой комнате мотеля. Она лежала на животе, и Ромео смазывал ее раны.

Затем она стояла над туалетом, и Ромео поддерживал ее, пока ее рвало каплями зеленой желчи. Она удивлялась, что он может так крепко держать ее; должно быть, он сильнее, чем она думала. Он отнес ее обратно в постель, заботливо уложил и вытер ей лицо полотенцем.

— Знаешь что, Ромео? — сказала она. — Я могу влюбиться в тебя. И думаю, что, влюбившись, могла бы трахаться с тобой.

Некоторое время спустя она проснулась. Ромео с кем-то разговаривал по телефону. Он спорил и плакал, после чего наступило долгое молчание, и она снова уснула.

Несколько часов спустя в глаза ей ударил свет, и Ромео помог ей сесть. Дал попить. Затем положил перед Клио ее лэптоп. Она не понимала, чего он хочет.

— Ты должна кое-что написать, — сказал он. — Прежде чем забудешь.

Компьютер был открыт на странице «Мой мир».

— Включайся, — потребовал Ромео. — А затем переходи к своему дневнику.

— Нет, я слишком сонная.

— Ты должна.

Клио попыталась уснуть, но он снова разбудил ее. На этот раз у него был хриплый злой голос:

— Включайся, Клио. Мы должны спешить. Время уже близко.

Она напряглась изо всех сил, но так не смогла вспомнить пароль. Наконец, когда перестала его вспоминать, он сам пришел к ней: «Брюссель». Она стала вспоминать его букву за буквой: брукселла, но это не сработало.

— Что за брукселла? — спросил он.

— Мой щенок. У меня был брюссельский грифон. Но он умер.

— Брюссель? — сказал Ромео. Он ввел пароль, и появилась страница ее дневника. — Так, — сказал Ромео, — напиши что-нибудь.

— Я не могу.

— Тогда я напишу. Просто продиктуй мне. Как ты сейчас себя чувствуешь?

— Словно плыву над Виком.

Она написал это.

— Болело? — спросил он.

— Ага.

— Сильно?

— Хуже быть не может.

Он записал и это.

— А как ты сейчас себя чувствуешь?

«Сейчас вроде лучше», — хотела сказать Клио.

Но уснула прежде, чем успела произнести хоть слово.

Когда она проснулась, Ромео продолжал писать в ее дневнике.

— Я рассказываю о твоей боли, — произнес он.

По щекам его текли слезы. Он был самым странным человеком из всех, кого она встречала. И самым добрым. Добрым, мудрым и со старой душой.

Она снова уснула, и он потряс ее.

— Клио. Просыпайся. Ты должна прийти в себя.

— Зачем?

— Все хуже, чем ты думаешь.

— Этого не может быть, — сказала Клио. — Не может быть хуже, чем я думаю.

— Всем надо, — сказал он, — чтобы ты умерла.

Клио знала, что это грустная новость, но не могла понять почему. Она была словно в тумане.

— Твоей смерти особенно хочет Тара, — сказал он. — Она нужна ей. И мы должны это сделать.

Клио смотрела на него, ничего не понимая.

— И Шон, — сказал он. Его голос был полон слез. — Твой любовник? Ему тоже нужно, чтобы ты умерла. О господи, Клио. Ты нужна ему, чтобы показать им — есть цена, за которую они все сделают. И это ты; ты — эта цена. Тут нет твоей ошибки, но такая уж тебе выпала доля. Давай займемся этим. Действовать будем быстро, чтобы скорее миновать все это. Хорошо?

Понедельник

ТАРА проснулась, когда Шон стал трясти ее. Все еще было темно. Он велел ей подготовиться — они отправляются в «семейную экспедицию». Больше он ничего не сообщил. Он уже разбудил маму, папу и Джейса и теперь собрал всю семью в «либерти». Цель поездки он держал в секрете. Трев собрал несколько мотоциклистов, чтобы их сопровождал конвой, который отсечет «шакалов пера», но те даже не появились. Когда Тара выехала на Ориол-стрит, улица была тиха и пустынна. Следуя указаниям Шона, она поехала на север. В течение нескольких миль «либерти» был единственной машиной на дороге — было ясно, что их никто не преследует. Так что Шон взмахом руки отослал мотоциклистов. Сбросив скорость, они развернулись.

Тара никогда в жизни не чувствовала себя такой усталой.

Шон руководил ею, сверяясь со страницей указаний: прибавить скорость на I-95, проехать три мили и пересечь 99-ю к Купер-Роуд. Что она и сделала. С первыми лучами рассвета они оставили позади застройки и мини-мелл, и теперь смотреть было не на что. Лишь несколько трейлеров, тихие, как гробницы. Заросли сосняка и пастбища. Тара посмотрела в зеркало заднего вида: мама, положив голову Джейса на колени, крепко спала, но Тара видела, как поблескивают глаза отца — он всегда был начеку.

Она проехала милю, и Шон сказал ей: «Возьми влево». Она повернула на Грин-Свамп-Роуд. Ее злило, что Шон не говорит, куда они едут. Сначала она думала, что, может быть, их ждет какой-то сюрприз в виде неожиданного пикника. Или они снова едут таскать рыбу неводом? Или на этот раз таскать крабов или, может, ловить морского окуня? Но Шон ничего не говорил, и невозмутимость его лица беспокоила ее до глубины души. Он играл с ней в какую-то игру. Его веселило, что он держал ее в неведении, и это была гребаная жестокость. Ей пришлось напрягаться, чтобы гнев не вырвался наружу; предполагалось, что она испугана. Но похоже, этим утром все ее страхи претворились в ярость. Подчиняться этому ублюдку, день за днем зависеть от его капризов — нет, это было чересчур.

Тем не менее ты нуждалась в его благоволении. Ты должна быть стойкой. Держаться на той дистанции, что ты можешь себе позволить, избегать неприятностей и не давать ему заметить, в каком ты гневе.

В центре этих пустынных мест Грин-Свамп вывела к Т-образному перекрестку. Шон громко скомандовал:

— Возьми налево на Батлер-Роуд. Затем проезжай полмили до Хонейголл-Роуд. Сверни налево. И еще триста ярдов до сельской дороги направо. — Голос у него был спокойный и равнодушный, словно его спутники были какими-то бесплотными существами.

«Ты трусливый проныра».

Наконец они свернули на ухабистую дорогу, которая вилась меж сосен и карликовых пальм. Ветки дубов скребли по крыше. Лес подступал все ближе и темнел. Банановый паук упал на боковое стекло водителя и настороженно застыл, большой, как рука. Резкий поворот, еще двадцать ухабистых ярдов — и внезапно они выехали на поляну, с обрывистого края которой открывался вид на болотистый берег ручья. Тут уже была какая-то машина. Машина Клио. Какая-то женщина стояла, прислонясь к переднему бамперу. Но она была закутана в шаль и низко опустила голову, так что лица ее рассмотреть было нельзя и оставалось лишь молиться, чтобы это оказалась какая-то старуха, а не Клио.

Но когда она подняла голову, оказалось, что это Клио. Она стояла в растерянности и ежилась от холода, хотя день обещал быть жарким и душным. «Ради бога, — подумала Тара. — Ради бога, только бы не Ромео привез ее. Молю тебя — только бы она не оказалась в руках Ромео».

— Выключи двигатель, — распорядился Шон.

Тара подчинилась. Наступила тишина.

И тут появился Ромео. Откуда-то возник и тоже прислонился к бамперу, рядом с Клио. Взял ее за руку.

Пожалуйста, взмолилась Тара, пусть ничего этого не произойдет.

Отец из-за спины спросил:

— А что она здесь делает? Зачем вы привезли Клио?

Ромео крикнул на них:

— Всем прочь! Не говорить и не терять времени. Просто всем вылезти из машины.

Они все выбрались из «либерти». Клио закричала: «Тара!» — и распахнула руки для объятия.

Но Ромео сказал:

— Нет, ты не можешь подойти. Оставайся на месте.

Так что Тара осталась стоять у «либерти», а Клио, сотрясаемая дрожью, прислонилась к своей машине.

— Почему она здесь, Шон? — спросил отец. — Что ты делаешь?

Шон только опустил голову. Но Ромео сказал:

— Это цена. Понятно? И цена была определена. Вы знали цену. И решили пренебречь ею.

Голос его был мрачен, и слова он произносил по слогам, словно цитировал их по памяти. В этом было что-то пугающее, и отец спросил его:

— Что все это значит? О чем ты говоришь?

Ромео развернул лист бумаги. «Дорогая, я хочу все рассказать ФБР».

Отец издал хриплый горловой стон.

Ромео читал как школьник, подчеркивая каждое слово, выделяя артикли, он тянул «а» и подчеркнуто ставил точку в конце каждого предложения:

— «Я все думал и думал. Я подумал, что не могу доверять этому офицеру Баррису. Я знаю, что правильно поступил, соврав ему, но ФБР не обманешь. Они отследят звонки, которые делал Шон. У них в сотовых телефонах есть GPS, так что они легко найдут Ромео и схватят его. И Шона тоже. Они легко прикончат их».

— Простите, — сказал отец. — Я не должен был писать этого.

Ромео поднял глаза от бумаги.

— Это было так глупо, — сказал отец. — Прошу прощения. О господи, как мне жаль, Шон. Но я ничего не сделал. Клянусь тебе…

— Просто слушай, — сказал Ромео и снова стал читать: — «Пап, я знаю, как ты ненавидишь его. Я ненавижу его еще больше. Когда он открывает рот, меня тошнит. Он думает, что какой-то пророк, но люди любят его только из-за денег, а он трус. Но едва он получит деньги, постарается удрать, и вот тогда-то мы и позвоним в ФБР. Далеко он не уйдет!»

Тара понимала, что сейчас она должна начать каяться. Опуститься в грязь и молить. Но мышцы ее челюсти свело от ярости. И теперь, когда ей больше всего надо было бы уступить и сдаться, она не могла этого сделать. Она просто смотрела на отца, как он молил: «Это не Тара сделала ошибку. Ошибка моя, и я не знал, что делаю… но, Шон! Пожалуйста…»

— Я не могу помочь тебе, Митч. Я предупреждал тебя, но ты не послушал. И теперь черед Ромео.

Отец повернулся к Ромео:

— О господи, послушай, мне очень жаль, я больше никогда не буду…

— Это цена, — сказал Ромео. И повторил то, что говорил раньше. Он стоял, декламируя: — И цена была определена. Вы знали цену. И решили пренебречь ею.

Дальше наступило молчание. Ромео помедлил, затем вытащил из кармана маленькую бутылочку янтарного цвета. Он заставил Клио протянуть руку и высыпал ей на ладонь дюжину пилюль. Затем дал ей полпинты джина и сказал:

— Возьми их.

— Что ты делаешь? — вскинулся Митч.

— Я спасаю ваши жизни, — сказал Ромео. — Всех вас. Возьми их, Клио.

Отец было двинулся к нему, но Ромео вскинул пистолет.

— Если ты подойдешь хоть на шаг ближе, я убью кого-то из твоих детей.

Отец остановился. У него открылся рот.

Внезапно Ромео резко выкинул руку — и схватил Джейса за шиворот:

— Этого? Его первым?

— Нет! Пожалуйста, не надо! Не трогай моего сына! — Отец упал на колени.

«Не это ли и я должна сделать? — подумала Тара. — Опуститься в грязь и молить. Почему бы и нет? Неужели я такая холодная и равнодушная? Так ли это? Меня это не волнует? Что со мной делается?»

Отец продолжал просить:

— Делайте то, что вы считаете правильным, сэр! Вы знаете, что правильно. Но не трогайте моего сына, молю, молю, Господи. Это я во всем виноват. Заставьте меня расплачиваться!

Ромео не обратил на него внимания. Он сказал Клио:

— Давай, девочка. Мы можем спасти ее. Помнишь? Помнишь, как мы спасли Тару?

Внезапно она рывком забросила все пилюли в рот. Сделала глоток джина и проглотила их.

— Нет! — вскричал отец. — Не делай этого, Клио! Ради бога, ты убьешь себя!

— Это было очень смело, девочка, — тихо одобрил Ромео.

Тара видела слезы на его глазах. Он боролся с ними, когда вынул из кармана еще две янтарные бутылочки и высыпал пилюли на ладонь Клио. Двадцать пилюль. Синие и желтые. И показал жестом: сосчитай их.

Что она и сделала.

Мать начала всхлипывать. Отец мучительно застонал.

Ромео высыпал еще пилюли. Но Клио, смертельно бледная, прошептала:

— Разве недостаточно?

Отец, всхлипывая, молил пощадить ее жизнь.

Тара просто стояла рядом. Когда Ромео поднес руку Клио ей ко рту, она сказала:

— Будь смелой.

И она проглотила пилюли.

Затем Ромео повернулся к Таре и сказал:

— А теперь мы подождем. Подождем и посмотрим, как она умирает. Тара, простись с ней, ладно? Скажи своей подруге, которая так любила тебя, что она отдала свою жизнь как предупреждение тебе. Это та цена, которую ты заплатила. Попрощайся с ней.

Но вместо этого Тара сказала:

— Да имела я тебя.

Она испытала облегчение. Когда этот сукин сын сказал: «Попрощайся с ней», она поняла, что надо сделать. Ее словно подтолкнуло. Наконец она справилась с несказанным ужасом и ощутила свободу. Она подошла к Клио и сказала:

— Давай! Идем.

Ромео заорал:

— Убирайся от нее!

Но она не обратила на него внимания. На глазах у всех она обхватила плечи Клио и помогла ей сделать несколько неверных шагов к «либерти». Клио попыталась высвободиться из ее рук, бормоча:

— Дорогая, если все в порядке, я лучше просто… просто лягу здесь… и просто посплю немножко…

— Спать будешь потом. Шевелись. — И она потащила ее за собой.

— Стоять! — потребовал Ромео.

Но Тара даже не посмотрела на него.

— Я начну убивать! — сказал он.

— Хорошо, но сначала убей меня. Ее ты уже убил. Теперь моя очередь.

— Я убью твоего брата, — сказал Ромео. — Прикончу всех. Немедленно. В любом случае!

И только сейчас Тара обернулась. Она бросила на него беглый возмущенный взгляд. А затем сказала Клио, чтобы та пошевеливалась.

— Немедленно! — снова заорал он. Перевел пистолет на отца.

Тара краем глаза заметила это движение. Она не остановилась. Рывком откатив заднюю дверь «либерти», она помогла Клио влезть в машину. Все это время она ждала звука выстрела.

Затем Тара услышала голос Шона:

— Дай им уехать.

Ромео вроде смутился:

— Что?

— Опусти пистолет, — сказал Шон.

— Это цена, — продолжал настаивать Ромео. — Цена, которая обговорена. Они знали эту цену!

— И они уплатили ее, — ответил Шон.

— Пришло время кары!

— Не сейчас, — сказал Шон. — Сейчас пришло время милосердия. Давай доставим ее в больницу, Митч, двинулись.

Он помог отцу встать. И сказал Таре:

— Давай поторопимся. Я поведу машину.

Все сели в салон. Но прежде чем Тара успела закрыть дверцу, она услышала слова Ромео, сказанные этим странным далеким голосом школьника:

— Они что, забыли о Ромео? Они что, забыли о цене?

Шон включил двигатель и с грохотом сорвался с места. По земляной дороге Грин-Свамп-Роуд он летел под 70 миль в час, а на Купер стал выжимать все девяносто. Шины визжали на поворотах. Он кинул свой сотовый Пэтси на заднее сиденье и сказал:

— Вызывай больницу. Скажи им, чтобы они были готовы встретить нас.

Он пролетел I-95 и, не обращая внимания на встречное движение, проскакивал на красный свет. Он уходил вправо, резко брал повороты и сигналами разгонял испуганных водителей. Джейса на заднем сиденье стало мутить, и он стонал. У Митча глаза вылезали из орбит. Пэтси забилась в угол и молчала. Но Шон не мог сбросить скорость: дорога была каждая секунда. Жизнь Клио висела на ниточке, и единственное, что еще держало ее в этом мире, была Тара. Разговаривая с ней, она вела ее через Долину смерти. Шон не снимал руку с клаксона, и кварталы летели мимо. Он повернул направо на Алтаму, следуя указателю «Больница».

Время для милосердия. Время для любви, нежности и светлого прощения.

Он свернул налево на Шрайн-Роуд и подрулил к подъезду скорой помощи. Врачи уже ждали. Они тут же переложили Клио на каталку и позволили Таре сопровождать ее.

Шон посмотрел на часы на приборной панели. Прошло всего четырнадцать минут после того, как они покинули берег ручья. Какой-то шанс есть?

Он с Ботрайтами остался ждать в приемной. Через полчаса влетела мать Клио, почти обезумевшая от страха. Вышел какой-то санитар и проводил ее.

Вокруг, чтобы посмотреть на Шона и Ботрайтов, сновали сестры и ординаторы. Один из них даже набрался храбрости спросить:

— Это вы выиграли джекпот, правда?

Пэтси кивнула.

Нянечка сказала:

— Дух Божий почиет на вас.

А другая пробормотала:

— Аминь.


РОМЕО пробирался сквозь палящую жару. На карте дорога Грин-Свамп казалась прохладной и тенистой, но на самом деле ее прямая линия была залита беспощадным солнцем, повсюду трещали цикады, а Ромео казалось, что у него распухли мозги от того взгляда, что кинула на него Тара.

Солнце уже миновало большую часть восточной стороны неба, и слепни кружились вокруг него, как электроны; через несколько миль он решил, что дальше идти не может. И поэтому сел. Прошло несколько минут. Старый бронзовый «кадиллак» остановился рядом с ним. Медленно и торжественно опустилось окно. Старый негр спросил, не подвезти ли его.

— Ох да, спасибо вам.

Он влез в машину. Водитель спросил:

— Куда вы направлялись?

— В Брунсвик.

— И собирались пройти пешком весь путь до города? Это долгая дорога.

— Да, сэр. И вот видите, я сдался.

— Возьмите себе попить. Посмотрите в кулере сзади.

— Спасибо, — сказал Ромео. Он дотянулся до заднего сиденья и открыл емкость со льдом. В нем стояло несколько банок содовой, плавающих в мутной воде. Ромео взял банку с лимоном и лаймом.

— Я везу содовую для своих внуков, — сказал водитель.

— Поблагодарите их от меня, — сказал Ромео.

— У вас нет машины?

Он подумал, как объяснить, что план был таков: оставить у ручья машину Клио, в которой будет лежать ее тело, и вернуться в город с Шоном и Ботрайтами, но план рухнул, все уехали, оставив его, а ключ от машины Клио, наверно, был у нее в кармане.

Для рассказа это была слишком запутанная история.

Так что он просто сказал:

— Я поехал на вечеринку с девушкой. В ее машине. А она уехала с другим.

— М-да… Я понимаю. Чувствуешь себя последним дерьмом, да?

— Да.

— Я и не сомневался. Как давно вы встречались с этой девушкой?

— Да я с ней вообще не встречался. Я собирался убить ее. Но все пошло кувырком. И теперь не знаю, что делать.

Больше они не обменялись ни словом, пока не добрались до города.

В том взгляде, который Тара бросила на него у ручья, не было вызова. В нем звучал факт: она необъятна, как вселенная, а Ромео — мал и жалок. Она полна силы и мощи, а Ромео бессилен. Она в сердце Шона, а для Ромео вообще нет места нигде.

Он подумал: Шон вроде сказал, что пришло время милосердия? Будто это он выбирал время. Но на самом деле Тара со своей силой нанесла ему поражение — одолела их обоих.

Откуда она обрела такую мощь и уверенность? Они пришли из любви.

Когда они очутились в Брунсвике, старик предложил подвезти его до места назначения, и Ромео с благодарностью принял его предложение. Они подъехали к стоянке, где Ромео оставил свою машину. Он сказал старику:

— Будьте любезны остановиться здесь.

Тот подрулил поближе, Ромео выбрался из машины и сказал:

— Благодарю вас. Полагаю, мои слова расстроили вас. Прошу прощения.

— Все в порядке, — ответил мужчина.

— Вы хотите допить содовую или я могу выкинуть банку?

— Возьми ее, сынок. И не позволяй, чтобы эта женщина унижала тебя. — Затем он уехал.

Ромео вернулся к патрулированию. Что еще он мог делать?

Но за рулем он думал: «Если Тара такая сильная, если она так любима, обожаема и вообще избрана Богом, заставь ее страдать. Надели Тару страданиями».


ШОН с Ботрайтами ждали больше двух часов. Наконец из реанимационного отделения вышла мать Клио и сказала, что ее дочь идет на поправку.

Пэтси обняла ее. Они обе рассмеялись. Пэтси рассказала ей, как Шон героически мчался в больницу. Женщина сжала руки Шона и поцеловала их, сказав:

— Когда я увидела вас по телевидению, сразу поняла, что вы хороший человек. — На глазах ее были слезы.

— Я вообще никогда не видел, — признался Джейс, — чтобы так быстро ездили. Даже на гонках НАСКАР.

Все рассмеялись. Мать Клио сказала:

— Шон, вы святой человек!

Они вышли из помещения. Тут уже толпились телевизионщики и репортеры:

— Шон! Почему вы здесь оказались?

— Шон! Это правда, что вы спасли девушку, которая собиралась покончить с собой?

— Шон! Как вы узнали о ней?

— Как вы нашли ее?

— Шон!

— Шон! Это правда, что вас привел к ней голос Бога?


БАРРИС заступил на смену в три часа. По обычаю он пристроился за рощицей олеандров на 17-й и стал ждать любителей быстрой езды. Чувствовал он себя измотанным и опустошенным, и никакие мысли не приходили ему в голову, кроме самых отвратных. Он припомнил сегодняшнюю встречу с Митчем Ботрайтом и каким дураком он себя выставил. Он потрогал вьющуюся прядь на лбу и подумал, почему бы ему не избавиться от нее. Затем удивился: какого черта он думает о такой ерунде. Он никак не мог отделаться от мыслей о своих глупостях. Любит ли его Нелл, уважает ли его шеф, стоит ли ему побрить голову и так далее. Почему он не может думать о вещах духовных, возвышенных, важных?

«Ну, может быть, потому, что я всего лишь посмешище.

Может, я в самом деле посмешище, о чем шеф рассказывал в кафе Труди, — какая-то длинная бессмысленная история о копе-клоуне, который думал, что найдет какое-то достоинство в этом мире, но мир сбил его с ног и пописал на него. „Ты — и достоинство? Ты, Деппити Даг?“ В конце истории все так хохотали, что чуть челюсти не вывихнули, да и потом все в Брунсвике фыркали и, веселясь, выпускали газы».

Он продолжал сидеть в своей машине. Автомобили густым потоком летели мимо него. Он сидел около часа. И не поймал никого, потому что не хотел никого останавливать.

Тем не менее в 15:57 Роуз Пэтчли сообщила ему о возможной краже со взломом, которая сейчас происходит в начальной школе Джейн Мейсон. Было июньское воскресенье, и он выяснил, что школа пуста, если не считать секретарши, пожилой чернокожей дамы, которая решила поработать сверхурочно в своем кабинете. Вместе с ней он проверил классы, а затем и туалеты. Но, ничего не найдя, прекратили это занятие. На обратном пути в кабинет они миновали большой гимнастический зал — и тут Баррис услышал какой-то шепот. Вдоль одной стены стояли стулья. Он подошел и заглянул за них. Глаза. Две пары.

— Вылезайте оттуда.

Две маленькие девочки поспешно выскочили и кинулись удирать. Он двинулся за ними, но у него был такой объемистый живот плюс на поясе болтались различные полицейские принадлежности. Ко всему прочему, его беспокоило, как он выглядит со своей голой головой, в темных очках и тяжелых полицейских ботинках. Так что на самом деле он и не пытался никого поймать.

Но одна из девочек была толстенькой и медлительной, так что он все же ее настиг. Баррис легонько хлопнул ее по плечу, а она шлепнулась на пол и захныкала.

«До чего я бесстрашный борец с преступниками».

Вторая девочка все же удрала.

Он помог пленнице подняться и отвел ее в кабинет. Усадив на стул, скрестил на груди руки и сердито уставился на нее. Он хотел успокоить ее, но знал, что его обязанность — быть холодным и строгим.

— Как тебя зовут?

— Кайра.

— Сколько тебе лет?

— Десять.

— Чем вы думали тут заняться?

— Слушаться Шилану.

— Она что, ваша начальница?

— Я не знаю.

— Она оставила вас сторожить этот мешок?

Кайра заплакала.

— Может, вам не нужно было слушаться Шилану. Может, она вовлекла вас в плохую историю.

Он попросил у пожилой секретарши бумажный платок и протянул его девочке. Но большой помощи тот не оказал. Стоило Кайре взглянуть на него, она еще пуще залилась слезами. Конечно, дело было в униформе. Стоит надеть полицейскую форму, и люди, где бы ни оказались, начинают нервничать. Дети, любовники, закоренелые преступники… Они видят значок, начищенные ботинки, теряют соображение и начинают орать.

Но тут случилось нечто забавное. Появилась Шилана.

Она вошла в кабинет, села рядом с Кайрой и уставилась на Барриса. Девочка не назвалась, но кто еще это мог быть? Она была худенькой, но красивой. С тонким лицом и огромными глазами. Она смотрела не моргая.

— Это моя идея, — сказала она, — так что оставьте ее в покое.

— Что за идея? — спросил ее Баррис.

Она не ответила.

— Я хочу узнать, — настаивал Баррис, — что вы делали в школе в летнее время?

Она молча смотрела на него.

— Большинство детей, — сказал он, — и силком не затянешь в школу летом. Так?

По-прежнему не последовало ответа.

Девочка напоминала ему Нелл. Ту, из давних времен, когда она была на четвертой ступени. Баррис был влюблен в нее еще тогда, когда в четверг днем они поехали на автобусе к баптистам на урок Библии — чего они оба терпеть не могли. Он сидел за ней, отпуская глупые шуточки, а она покатывалась со смеху. А когда водитель автобуса велел ей заткнуться, она не обратила на него внимания. Когда он повторил это, она ответила: «Вы не мой отец. Вы не мой учитель. У вас нет права голоса, мистер», в упор глядя на него огромными глазами.

И пятьдесят лет спустя он снова появился перед ним — этот упрямый чужой взгляд малышки Шиланы. Баррис строго предупредил ее:

— Ты знаешь, что твой директор может получить повестку из ювенального суда? И тебе придется предстать перед судьей Парром, а он может послать тебя в сиротский дом. Ты слышишь меня, Шилана?

Из левого глаза у нее потекла струйка слез. Затем другая струйка из правого. По лицу ее струились два маленьких ручейка. Тем не менее она продолжала не моргая смотреть на него. Баррис испытал восхищение этой девочкой, которая вернулась, чтобы разделить наказание с подругами, и которая не боится копа с пистолетом и большим животом.

Он перестал читать ей мораль. Теперь они просто смотрели друг на друга.

И тут Шилана бросила:

— Мы пришли посмотреть на мою картину.

— Что за картина?

Шилана мотнула головой:

— Которую я сделала.

— Могу я посмотреть на нее, Шилана?

Она встала и пошла. Он последовал за ней по темному школьному коридору, а Кайра и старая секретарша держались за ними. Шилана зашла в класс и показала на акварель на стене. Это было изображение школьного автобуса. Днище у него так выпирало, что он казался живым, и рядом с ним все казалось одушевленным. По какой-то причине Шилана решила придать солнцу цвет виноградного сока, отчего автобус обрел ярко-желтый цвет. Боже милостивый. Это был старый автобус «блуберд» из времен его детства со скрипучими сиденьями, плохими тормозами и весь залитый солнцем.

Баррис удивился, как это могло получиться: после всех этих лет он испытал неподдельную радость. Он прищурился, сквозь слезы рассматривая его. Что с ним происходит?

Он сказал Шилане, что это лучшее изображение школьного автобуса, которое он когда-либо видел. Он хотел сказать, что это вообще лучшая картина из всех, что попадались ему на глаза, но побоялся, что его слова прозвучат неискренне. Он пробормотал, что ему надо посетить помещение для мальчиков, и старая женщина показала ему дорогу. Он спустился и толкнул двери. Это в самом деле была туалетная комната для маленьких мальчиков, с маленькими унитазами и маленькими раковинами. Он нагнулся над раковиной, упираясь в нее животом, и посмотрел на себя в зеркало. «Я хотел всего лишь немного солнца, и вот оно появилось, немного, по Божьему велению, — и осветило мое сердце. Что бы это могло значить?»

Затем он проводил Шилану и Кайру по домам.

Как только он расстался с Кайрой, Шилана принялась болтать. Она выложила всю автобиографию, включая бабушку, двух любовников бабушки, различных дядей, кукол Братц и сводных сестер. Кто-то был в тюрьме (скорее всего, сводная сестра, а не кукла, хотя он не был в этом уверен), а кто-то в исправительном центре Саванны.

Баррис доставил девочку к ее бабушке. Когда он собрался уходить, она поцеловала его в щеку.

— Шилана, — сказал он, — ты мне кого-то напоминаешь. Одну маленькую девочку. Много лет назад я был в нее влюблен.

— Правда? И вы на ней женились?

— Нет.

— А почему нет?

— Провалиться мне на этом месте, — вздохнул он. — А ты думаешь, я еще могу?

Она пожала плечами:

— Откуда мне знать?


МИТЧ молчал, пока они добирались до ярмарки Ротари-клуба, но, опустив глаза, все время держал Тару и Клио за руки. Он понимал, что наделал. Он едва не обрек на смерть лучшую подругу дочери. Его гордость вынудила сделать глупость, от которой его спасли другие, и он чувствовал себя грязью. Он хотел бы стать червем в прахе земном, чтобы его раздавили и забыли о нем. Почетный караул пилигримов двигался вместе с ними. Прогулка была недолгой. Они спустились по Робин-Роуд, пересекли Кэнари-Драйв, 4-ю улицу и вышли к плакату «Ярмарка Ротари-клуба». На нем был изображен клоун и чертово колесо. Митч припомнил чертово колесо на ярмарке времен своего детства, но теперь перед ним простиралась большая подстриженная лужайка, вдоль одной стороны которой стояли столы для пикника. Несколько домиков (порой это место использовалось как летний лагерь). Пруд, заросший осокой. Здесь уже собрались сотни почитателей, которые радостными криками приветствовали появление Митча. Он никогда не наблюдал такого всеобщего проявления любви. Митч стоял сутулясь и глядя на носки своих ботинок. Он был смущен и с трудом сдерживал слезы. Затем его с семьей провели на почетное место впереди, к карточному столику, который был превращен в алтарь.

Снова раздалось скандирование:

— Шон! Шон! Шон!

Наконец Шон удостоил их своим присутствием.

Кто-то дал ему микрофон. Толпа продолжала выкрикивать его имя, но он вскинул руки и попросил:

— Не надо. Не надо. Я тут не самый главный.

Какое-то время собравшиеся отказывались повиноваться ему: их любовь была всепоглощающей. Но наконец скандирование стало стихать, воцарилась тишина, и тогда Шон сказал:

— Мы сегодня спасли живую душу — вот что самое главное. Вы все слышали об этом?

Снова последовал обвал криков, смешанных с восторженным смехом. Все смотрели на Клио, которая пряталась в объятиях Тары, как смущенный ребенок.

Шон взмахнул рукой, показывая на пышные кроны магнолий и дубов, которые окружали поле. Легкий ветерок перелетал от дерева к дереву.

— Вы чувствуете? Вы чувствуете этот ветер?

— О да! — последовали ответы. — Хвала Господу! Да, да! Мы его чувствуем! Хвала Господу!

— Вы видите, как ветер ходит по кругу вокруг нас?

— Да, сэр! Да, Иисусе! Да, мы его чувствуем!

— И я полагаю, — сказал он, — мы знаем, что грядет.

— Мы знаем! Мы знаем, что грядет!

— Будут перемены, — сказал Шон.

— Грядут перемены! Большие изменения! Хвала Господу!

Митч видел, как воодушевление отражалось то на одном, то на другом лице. Кое-кто уже стоял на коленях. Он посмотрел на свою любимую дочь Тару и увидел, что она — даже Тара! — была так захвачена словами Шона, что не заметила взгляда отца. «О господи! Всего несколько часов назад этот человек угрожал убить нас. Он сущий дьявол! Или я ошибаюсь? Разве его сердце не черно как смерть? Господь мой, Отче мой, что же я упустил?»

Шон поднял над головой ломоть хлеба.

— Итак, — сказал он. — Это в самом деле выглядит как хлеб. — Похмыкивание среди собравшихся. — Но когда вы попробуете его, — продолжил он, — у него будет вкус света. Вам знаком вкус света?

— Хвала Господу!

— И если нет, вам предстоит обрести его! — крикнул Шон.

— Хвала Господу!

— Потому что хлеб этот — плоть нашего Господа!

— Да, так и есть!

— И свет снизойдет с Небес!

— Хвала Господу!

Он поманил Пэтси: выйди вперед.

Она приблизилась к алтарю. Шон еле заметно кивнул ей, и она опустилась на колени. Он отломил хлеба, положил ей на язык и сказал:

— Жуй эту благодать, дорогая. — Он произнес эти слова не в микрофон, и его услышали только люди в первых рядах, но их радостный смех прокатился по толпе, и стоявшие сзади засмеялись просто потому, что смеялись все.

Затем Шон поднял кубок с вином.

Пэтси раздвинула губы. Глядя снизу вверх в его глаза, она сделала глоток. Митч понимал, что сейчас она представляет, как губы Шона Макбрайда прижимаются к ее губам. Митч понимал, что она влюблена в Шона Макбрайда. Она обожала его и принадлежала ему. Это знание должно было наполнить Митча яростью, но этого не случилось.

Он чувствовал лишь стыд, и смущение, и страх, и приближение грозы. Здесь шла какая-то игра. Он был готов пуститься в путь — лишь бы избавиться от всех этих бед. Ветер, который усиливался, должен был бы с корнями вырвать его из той земли, на которой он существовал, и перебросить его в какой-то новый мир — пусть так и будет.

Тара подвела его к алтарю. Он встал на колени. Шон прикоснулся к его лбу. Прикосновение показалось ему обжигающим. Когда хлеб оказался у него на языке, голод и жившая в нем пустота пропали. А жажду утолила кровь Господня. Митч всхлипнул. Встав, он запнулся об алтарь. Раздались крики: «Хвала Иисусу! Хвала Господу!» Дочь отвела его обратно на место. Он сел, держа ее за руку, продолжая чувствовать вкус плоти Господней на языке; он знал, что ему предстоит долгий путь к спасению. Но главным было то, что он был здесь. Он сделал это. Он нашел зеленые пастбища и тихие воды, и теперь он мог положить голову дочери на колени и найти покой.


ТАРА проделала этот акт поклонения ради отца. Чтобы он стал послушным и расслабленным. Чтобы дать ему понять: «Все мы теперь с Шоном, и твое отторжение его не получит поддержки. Мы все считаем тебя ответственным за то, что случилось утром. И никто из нас не простит тебя, пока ты полностью не подчинишься воле Шона».

Это сработало.

Она посмотрела на отца. Он продолжал откровенно всхлипывать, плечи его дрожали, и он был полностью открыт любви Шона. Он был полон ею. Тара осталась наедине со своими чувствами. Не осталось никого, кто мог бы сопротивляться этому ублюдку.


РОМЕО увидел, что из своей полицейской машины выглядывает старый кабан. Он стоял за кустами. Ромео сбросил скорость и сейчас почти полз, 10 миль в час или около того. Проезжая мимо, он откровенно уставился на копа.

Но старый кабан не заметил его. Он сидел уперев взгляд в свои колени, погруженный в размышления, и видел, как Ромео полз мимо него, но стоило ему поднять глаза, как он хлопнул себя по лбу, ударил по клаксону и через пять секунд уже висел у Ромео на хвосте.

Ромео свернул на парковку.

Старый кабан пристроился за ним. Он вылез из машины и, переваливаясь, подошел к окошку Ромео.

— Как у вас сегодня дела, сэр?

— Отлично. А как у вас?

— Вы все еще в Брунсвике?

— Да.

— От того животного избавились?

— Да.

— У вас все еще отпуск?

— Да.

— Хорошо проводите время?

— Не могу пожаловаться.

— Народ обычно не проводит отпуск в Брунсвике.

Все отправляются на остров, или в Саванну, или еще куда-нибудь.

— Ага.

— Здесь не много развлечений.

— Да. — Ромео пожал плечами. — Но я обратил внимание, как тут все рассыпается и никто не пытается ремонтировать.

Старый кабан внимательно присматривался к нему. Казалось, он пытался представить его вне машины и решить, что с ним делать. Ромео был доволен таким вниманием.

Наконец коп тихо сказал:

— Права и страховой полис.

Ромео протянул их. Коп отнес бумаги к себе в машину и как бы пробормотал над ними какие-то заклинания или обряды вуду… или что там делают копы.

Затем он вернулся, отдал документы и сказал:

— Мистер… простите, я забыл, как произносится ваша фамилия?

— Здер-ко.

— Спасибо. У меня к вам вопрос. — Ромео ждал. — В ваших правах говорится, что вы из Пикуа, Огайо.

— Да.

— Где-то рядом с Дейтоном?

Это едва не сразило Ромео. «Вот оно! Начинается. Начинается Истина. В облике потрепанного старого дорожного копа. Что я должен делать? Продолжать выкручиваться, выдавать мелкую ложь, прикрытую убедительным покровом Правды?»

— Прошу прощения, офицер. Почему вы повторяете этот вопрос?

— Вопрос, который я задал, заключается в следующем. Шон Макбрайд живет в Дейтоне, Огайо. Не приятель ли вы Шона Макбрайда?

— Ну, думаю, что да. Во всяком случае считал себя таковым.

— Вы расстались?

— Что-то вроде того.

— И что случилось?

— Это долгая история.

— Изложите мне суть ее.

— Суть в том, что его словно поразило молнией.

— Сэр?

— Он выиграл джекпот и стал апостолом этого странного культа. А я… думаю, я стал кем-то еще.

— Кем вы стали, сэр?

— Никем.

— Очень хорошо.

— Позвольте вопрос, офицер?

— Да, сэр?

— У вас есть впечатление, что у нас один и тот же маршрут? У вас и у меня? Мы оба крутимся и крутимся по этому городу, словно на одной и той же карусели? Я на этом уродливом старом пони жуткой раскраски, а вы на своем свиномобиле. Иисусе. Словно мы, встречаясь, раскланиваемся друг с другом. Вы понимаете?

— Сэр, я не уверен, что улавливаю суть вашей мысли.

— Я тоже. Но нет ли у вас впечатления, что все крутится быстрее и быстрее, а мы продолжаем делать вид, что даже не догадываемся о приближении катастрофы?

— Катастрофы?

— Но знаете, что я думаю? Почему бы нам не соскочить прежде, чем она случится? Я хочу сказать, что был бы не против отправиться домой. Почему бы вам не отправиться со мной? Вы могли бы отдохнуть от этой гребаной жары. Посмотреть Огайо. Очень приятное место.

Старый кабан уставился на него.

Ромео улыбнулся:

— Я шучу. Я знаю — нас заклинило. Никуда мы не поедем.

— Сэр, у вас в машине есть какое-нибудь оружие?

— У меня в багажнике есть малокалиберный «феникс». Это законно?

— Пока вы держите его в багажнике.

— Отлично, офицер. Могу я спросить, почему вы меня задержали?

Прежде чем ответить, старый кабан помедлил:

— Сэр, у вас не горели задние фонари. Таково требование штата Джорджия. — И затем он вежливо добавил: — Так что вам придется привести их в порядок. Хорошо, мистер Здерко?


КЛИО казалось, что, пока она с Тарой, у нее все будет в порядке. Воспоминания о том, что случилось на берегу ручья, уже слабели, но все еще оставались при ней, и ей было необходимо от них отделаться. Так что она держалась поближе к Таре и старалась быть чем-то занятой. Вместе с женщинами они работали на раздаче пищи во время ярмарки. Клио перемешивала креветки в барбекю. Тара готовила чесночную подливку.

Этим они и занимались, когда Тара сообщила:

— О господи! Шевелись. Турки уже здесь.

Турками была семья пилигримов из Делавэра или откуда-то еще. Выступающий подбородок папаши был украшен черной щетиной, а у жены и детей был один и тот же птичий взгляд, и вот теперь вся семья двигалась в очереди на раздачу, и Клио пришлось сдерживаться, чтобы не рассмеяться.

А после них явилась Исключительно Благочестивая Леди. Тара дала ей лишнюю поварешку картошки, и та проникновенно сказала:

— Благословляю тебя, дитя мое.

Клио пришлось извиниться и выскочить из палатки, чтобы не рассмеяться ей в лицо. Через минуту она вернулась и сказала миссис Рили, старушке, которая наблюдала все это зрелище:

— Простите, миссис Рили.

Та одарила ее снисходительной улыбкой. Все были добры к Клио. Все знали, как ей повезло, что она осталась в живых.

Затем какой-то парень протолкался сквозь очередь, и Тара шепнула:

— Не смахивает ли он на того типа с Холмов? Ну, не типичный ли мудак?

Клио застонала:

— О боже мой. Спенсер! Он действительно таков!

Они продолжали смеяться и когда Благочестивая Леди явилась за второй порцией. Тара дала ей еще одну солидную порцию мятой картошки, и женщина сказала:

— Ну, Господь обеспечил, не так ли?

— Да, мэм. Только и делает, что обеспечивает.

Клио чуть не написала в штанишки. Как только женщина ушла, они покатились с хохоту, и все паломники смотрели на них.

— Пора остановиться, — сказала Тара, и они, переводя дыхание, обрели серьезность.

Но тут же снова взорвались смехом.

Позже они увидели, что к ним направляются Шон и Трев. Они шли, минуя столы для пикников, тихо о чем-то разговаривая, спокойные и невозмутимые. Полные уверенности. Клио застыла на месте, а Тара смертельно побледнела, положила свою большую поварешку и сказала:

— Давай уйдем отсюда.

— Подожди. Почему?

— Если хочешь, оставайся, — фыркнула Тара.

Она отошла, направляясь к большой кабине.

Клио заторопилась следом за ней.

— Почему? Ты что, ненавидишь его? Но он спас мне жизнь. Это вы с Шоном спасли меня, верно?

Тара продолжала идти.

Клио потеряла надежду понять ее. На ее лице ничего не отражается, никакой ясности, подумала она. Ведь все было отлично. Все это как-то странно и непонятно, когда Тара ведет ее за собой, словно она слепая и беспомощная, но Тара знает, что делает.


БАРРИС, объезжая Брунсвик, думал о Здерко.

Встречал ли он в своей карьере человека, который вызывал бы у него большее чувство тревоги? Нет. В 1987 году он участвовал в тайной операции, когда Лерой Ален перебирался в Рейдсвилль. Лерой только что убил целую семью, посчитав (и был прав), что подружка обманывает его с его же отцом. Тем не менее по сравнению с Ромео Здерко он выглядел куда спокойнее.

Так почему же, пытался понять Баррис, Здерко в такой панике?

Потому что его использует Шон Макбрайд?

Похоже, что так.

То есть Ромео Здерко — то оружие, которым Шон Макбрайд запугивает Ботрайтов?

«Я в этом не сомневаюсь, но есть ли доказательства? Нет. Хотя подожди, вот оно, мое доказательство. Оно в том, что Шон Макбрайд — лживый сукин сын, интриган.

То есть доказательств нет.

Я знаю, что он мне не нравится».

Почему же? Ты никогда раньше не встречал его. Ты видел его во плоти, но только один раз, в это воскресенье в церкви, и вы не обмолвились ни словом.

Упрямство всегда было твоим врагом.

И все же…

Он развернул машину и направился на ярмарку Ротари-клуба. Он хотел встретиться с Шоном Макбрайдом.


РОМЕО проехал мимо дома Клио в Белл-Пойнт. Впрочем, Клио тут не было, она осталась с Тарой. Тут не на что смотреть. По 17-й он двинулся на север к дому дяди Шелби и тети Мириам и через окно их большой гостиной увидел, что они заняты игрой в «Храбрецов». Но их чистеньких ухоженных детей не было заметно. Ах да, конечно, они же в библейском лагере. У Ромео не было никакого смысла оставаться, разве что он хотел посмотреть игру в мяч. Он продолжил движение. Проехал мимо жилища Ванессы и Герберта. Ванесса была на кухне, что-то готовила. Ромео двинулся дальше в Старый город, мимо Альфреда и Нелл, и снова поехал по кругу. В центре его окружности была ярмарка Ротари-клуба. «Шон сказал — не подъезжай слишком близко. Но разве я не могу остановиться на минутку? Я вообще рехнусь. Просто сделаю небольшой перерыв от этого кружения и пойду посмотреть, что делает Шон? Заскочу на минутку. Что в этом плохого?»


ТАРА лежала на кровати в одном из домиков лагеря. Клио, отключившись, лежала рядом с ней, но Тара, бодрствуя, слушала, как пилигримы возносят благодарственные гимны. «Взываем к Господу» и «Перед троном Бога Всевышнего». Она знала все эти песнопения и считала, что их с трудом можно выносить. Ей хотелось открыть душ, чтобы как-то приглушить их, но ей было трудно встать с постели. Она предпочитала просто лежать здесь и чувствовать, как к ней прижимается тело Клио.

«Со мной все в порядке. Если бы только кто-то заткнул пение этой публики».

Послышался легкий стук в дверь, и она открылась. Тара не видела, кто пришел, но по звуку уверенных шагов поняла, что явился Шон.

— Что тебе надо?

— Навестить Клио, — сказал Шон. — Как она?

— Спит.

Он поставил стул рядом с кроватью и сел. Говорил он тихо, чтобы не разбудить Клио.

— Послушай. Спасибо, что сегодня поддержала меня. Ради спасения ее жизни.

— Я была просто вне себя, — сказала она. — Я бы дала тебе убить моего отца, лишь бы доказать мою точку зрения.

— И что же это за точка зрения?

— Не знаю. Я не могла выразить ее в словах.

— Просто гнев?

Она промолчала.

— Я не хотел злить тебя. Ты это понимаешь?

Она кивнула.

— Ты знаешь, чего я хочу?

— Да.

— Так чего же я хочу, Тара?

— Любви.

Она не смотрела на него, но знала, что он улыбается своей шкодливой улыбкой. «Это правда, — подумала она, — именно этого ты и хочешь. И меня, и всех, и как-то ты этого, скорее всего, добьешься. Один за другим, мы сдадимся. Все покорятся, кроме меня, но, может быть, и я готова подчиниться. Вот где источник ярости. И желание, чтобы ты скорее коснулся меня. Попытался трахнуть меня. И то ли я убью тебя, ты, проклятый член, то ли ты одолеешь меня, и я беспрекословно и полностью сдамся и превращусь в серое ничтожество, и после этого ничья жизнь больше не будет меня интересовать».

Но он даже не сделал попытки прикоснуться к ней.

Он всего лишь посидел еще с минуту в сгущающихся сумерках, не произнеся ни слова. А потом вышел.


БАРРИС знал копа, который дежурил перед ярмарочным полем: его звали Мимс. Он был из полиции округа. Баррис работал с ним в отряде по пресечению поставок наркотиков.

— Привет, Мимс.

— Что случилось, Баррис?

— Расследую кражу.

— Здесь?

— Ага.

Все прошло как и полагается. Мимс взмахом руки позволил ему войти. Никакого излишнего любопытства, никаких расспросов. «Если бы я тоже целый день парился здесь, мне тоже было бы плевать, кто приходит, а кто уходит».

Мимо большого домика он выехал на травянистую лужайку; с трех сторон она была окружена лесом, а с четвертой был пруд. Небо еще багровело закатом, но среди деревьев уже начала сгущаться темнота. Появились светлячки. Поклонники Шона сдвигали столы, располагались на траве и на крылечке большого дома. Как их много. И все они подозревают Барриса: их глаза настороженно следят за ним.

Подошел какой-то человек. С детским лицом, одетый как пугало, но тем не менее держал он себя, словно находится при исполнении обязанностей. Баррис опустил окно машины.

— Я бы хотел поговорить с Шоном Макбрайдом.

— Он занят.

— Можете передать ему, что его хочет видеть офицер из отделения полиции Брунсвика?

— По какому поводу?

— Просто скажите ему, что я здесь, ладно?

Человек пожал плечами и отошел.

На Барриса откровенно глазели разини. Баррис в упор посмотрел на них. Да, тут явно чувствуется атмосфера какого-то чертова культа.

Через несколько минут к нему стремительно подошел Шон Макбрайд; когда он пересекал поле, за ним тащились полдюжины прислужников.

— Офицер? — обратился к нему Макбрайд.

— Можем мы минутку поговорить? — спросил Баррис.

Он открыл пассажирскую дверцу, и Макбрайд оказался в машине. Затем Баррис снова запер дверцу, поднял окно и заботливо спросил:

— Вам не слишком холодно? Вас не продувает?

— Со мной все в порядке.

Поклонники Макбрайда стояли в отдалении от машины, беспардонно разглядывая ее, словно она была чем-то вроде аквариума.

— Вы уже привыкли к этому? — спросил Баррис.

— К чему?

— К всеобщему вниманию.

Макбрайд улыбнулся:

— А я думаю, это внимание к вам. Ко мне-то они привыкли. — Его улыбка казалась естественной, не вымученной. — Итак, скажите мне, офицер, что я могу для вас сделать?

— О, я просто хотел поинтересоваться. Вы заходили в гастроном Чамми на другой день после того, как выиграли лотерею? Помните?

— Да.

— Зачем?

Макбрайд снова непринужденно улыбнулся. Он был в прекрасном настроении. Еще один, поджариваясь в полицейском автомобиле, ерзает и потеет — но не Макбрайд.

— Ах да. Сейчас это выглядит глупо. Но мне просто хотелось вернуться туда, где все это случилось, — вы понимаете?

— Девушка за кассой сказала, что вы ничего не знали. Пока она вам не сказала.

— Чего не знал?

— Что вы все выиграли джекпот.

— Совершенно верно. Мы решили держать все в секрете.

Баррис внимательно рассматривал его. Трудно что-то увидеть за этой чертовой ухмылкой. Что ж, ладно. Пора выкладывать свой козырь.

— Сэр, вы знаете человека по имени Ромео Здерко?

— Почему вы спрашиваете? — без промедления отреагировал Макбрайд.

— Потому что хочу слышать ответ, сэр.

«Вперед, соври мне. Я с удовольствием послушаю твою ложь».

Но тут на удивление спокойно ровным голосом Макбрайд сказал:

— У Ромео какие-то неприятности? Я привык считать его своим лучшим другом.

— Привыкли?

— Ну да.

— А больше не считаете?

— Нет.

— Что случилось?

— Как-то раз… Примерно в пятницу. Он зашел узнать о миссионершах.

— Кто они были?

— Две девушки. Они жили здесь. Но уехали.

— Почему вы называете их миссионершами?

— Так они и были ими. Из Миссури.

— И куда они направились?

— Не знаю, но мне известно, что они перестали заниматься миссионерством.

— Перестали?

— Я слышал, как они выяснили, что оно не дает денег. Хотя продолжали обитать здесь. Я слышал, что одна из них стала стриптизершей.

— Где?

Он пожал плечами:

— Ну, вот этого я уж не знаю.


РОМЕО первым делом с утра позвонил Пирату Питу, описал «сокол» и сказал, что хочет продать его за шестьсот долларов.

Скоро ему позвонил этот оболтус; говорил он так, словно рот у него был набит камнями.

Но похоже, что он сказал:

— Завязывай шнурки.

— Что?

— Встречай меня у магазина шин «Гудьир».

Ромео подъехал туда. У парня была козлиная бородка, растрепанные светлые волосы; он носил майку с надписью «Выставка машин-монстров». В одном глазу у него читалась жадность, а другой шнырял из стороны в сторону так, что было не понять, как идет сделка. Не то чтобы это Ромео беспокоило — он вообще не хотел продавать машину. И взялся за это только потому, что так велел Шон.

Они несколько раз объехали вокруг квартала, и похоже, покупатель остался доволен машиной. Но он спросил:

— Какие-то с ней проблемы?

— Вроде тянет вправо.

— Что значит — вроде?

— Если ты не гонишь слишком быстро, то не тянет. Я не гоняю.

— А почему тянет?

— Я думаю, что центровка ни к черту. Я на что-то наскочил, и, наверно, центровка разладилась.

— И я должен платить за такую долбаную центровку?

— Ты не должен, — сказал Ромео. — Вообще можешь ее не покупать.

— Я дам тебе три сотни.

— Ладно.

— У тебя есть документы на право собственности?

Конечно, никаких документов у Ромео не было, но они зашли в соответствующий департамент, и Ромео сказали, что «сокол» так стар, что ему надо только поставить свою подпись. Что он и сделал, после чего получил деньги, а парень подбросил его к магазину «Танг Авто» на Норвич-стрит. Когда «сокол» уехал, у Ромео сжалось сердце. В жизни у него не было другого автомобиля. «Сокол» не был гламурным автомобилем, но он годами владел им, и тот никогда не доставлял ему хлопот, преданно служил, и в обмен надо было только менять масло, регулярно чистить и менять свечи. Ромео всегда тайно тихо гордился им. Так что он был полон мрачности, когда один из продавцов «Танга» вышел узнать, что он делает на их торговой площадке; и как-то он позволил продавцу уговорить себя купить всего за семьсот долларов старый синий «шевроле» цвета «детского дыхания». Огромный, как самолет, автомобиль, в котором мог ездить еще его дедушка (он мотался по юго-западному Огайо и свистел вслед девушкам, нахальный гном в банлоновой рубашке).


ШОН сидел за одним из деревянных столов для пикника, распределяя деловые обязанности между Тревом и парнем по имени Чарли Коуп. Тот был библиотекарем из Техаса, которого Шон назначил начальником снабжения в церкви. Коуп сразу же приступил к делу — переносные туалеты. Стояла невыносимая жара, Шон маялся с похмелья, и ему с трудом удавалось держать глаза открытыми.

— Дани Флашес из Саванны, — сказал Коуп, — может сдать нам в аренду двенадцать туалетов по шестьдесят в неделю за штуку. Восемь из них мы можем разделить следующим образом: два мужских, четыре женских, два для инвалидов и еще четыре умывальни. Ну и доставка их, которая, думается, обойдется в две сотни, но, если мы обзаведемся машиной для мойки, перевозки не будет, хотя общая стоимость повысится. Но кабинки новенькие. И если захотим, то сможем поставить туалетные кабины…

Шон толкнул Митча локтем и пробормотал:

— Непростая работа для Господа, — а Митч ухмыльнулся.

Едва только они кончили с Коупом, как пришлось иметь дело с миссис Рили. Она сказала:

— Разве мы не пытались устранить свинину из меню? Но Пэтси сказала, что сегодня мы будем жарить барбекю и в нем должна быть свинина, нет никакой причины отказываться от нее, но в Книге Левит сказано, Шон: «Свинья — нечистое животное, и вы не должны даже касаться ее плоти…»

И так далее и тому подобное. Но Шон перестал слушать; он внимательно следил, как по длинной дорожке, что вела к большому домику, приближается длинная блестящая машина. Что-то европейское — «ламборгини?» Настоящая «ламборгини» во всем своем великолепии? Глядя на машину, он сказал миссис Рили:

— Делайте все, что Пэтси говорит вам. Пэтси служит Господу; дух ее подчинен Господу, и мы всегда должны следовать ее советам…

Машина остановилась, и из нее вышел Генри Лонсдейл, финансист.

Он искоса бросил быстрый взгляд на толпу паломников. Если в его взгляде читалось неодобрение, вы не догадались бы о нем: он был слишком элегантным, чтобы выдать себя подобным образом. Он легкой походкой подошел к столу, за которым сидел Шон, и сдержанно улыбнулся. Он не был столь бесцеремонен, чтобы тут же объявить: сорок шесть миллионов долларов только что положены на счет Шона в местном банке. Вместо этого он мягко сказал:

— Вы готовы отправиться на рыбалку, мистер Макбрайд?


БАРРИС поехал проверить гостиницу «ВИП» сразу после полудня. Солнце уже было в зените и нещадно палило, но внутри стояла прохлада полуночного сумрака. Тут сидела горстка посетителей — бледные, одутловатые, с торчащими из ушей волосами, у каждого своя компания. Баррис занял стул у бара, подальше от небольшой сцены. Он сам по себе был ВИПом и отводил глаза от танцующих.

Барменша Холли Мей, крепкая коренастая женщина, которая работала здесь двадцать лет, подошла и спросила:

— Тебе налить, Баррис?

— Немного, Холли Мей. У тебя есть содовая?

Они знали друг друга со времени его неудачной службы в группе по борьбе с наркотиками. Баррис организовал большой рейд, и она оказалась среди арестованных. Как обычно, он перестарался: у клуба был толковый юрист, и Холли Мей оказалась на воле. Весь замысел кончился фиаско. И с тех пор, стоило ему по тому или иному поводу оказаться в гостинице «ВИП», она встречала его с легким насмешливым презрением. Холли принесла ему содовую и собралась уходить. Он остановил ее:

— Холли Мей…

— Что?

— На тебя работают какие-то новые девушки?

— Зависит от того, что значит новые.

— Я имею в виду тех, кто появился на этой неделе. Вроде раньше она занималась миссионерством?

— Миссионерством? Здесь?

— Мы ищем одного парня. Она должна знать его.

— Баррис, чем ты сейчас занимаешься? Хочешь доставить девушке неприятности?

— Клянусь, просто поговорить. Дело не в ней.

Холли Мей фыркнула и оставила его сидеть.

И теперь, не испытывая желания смотреть шоу, он изучал пятна на ковре.

Наконец Холли Мей вернулась с одной из девушек:

— Баррис, это Френки. Френки, этот мужик — коп. Не приближайся к нему, не танцуй для него, не делай для него ничего, а только отвечай на его вопросы. А потом скажи ему, чтобы проваливал.

Девушка кивнула. Холли Мей оставила их.

— Френки, — сказал Баррис, — это ваше настоящее имя?

— Что-то вроде.

— У вас есть другое настоящее имя?

— Тесс.

Девушка ему сразу понравилась. С ее высоким чистым лбом она производила впечатление зверька, которого рассматривают в зоопарке. Он хотел бы спасти ее от этой жизни.

— Вы в самом деле занимались миссионерством?

— Угу.

— И что случилось?

— Церковь вроде прогорела.

— Вас уволили?

— Ага.

— И вы пришли сюда?

Она пожала плечами.

— Сдается мне, что между чтением проповедей и экзотическими танцами — большая разница.

Она снова пожала плечами.

— Почему бы вам не найти работу где-то еще?

— Например?

— Ну, не знаю. В «Уол-Марте»?

— «Уол-Март»? Господи Иисусе. Жизнь у меня нелегкая, но не настолько.

Он почувствовал себя идиотом, что затронул эту тему.

Баррис вынул фотографию Ромео:

— Вы знаете этого парня?

Она не сказала ни «да» ни «нет».

— Тесс. Пожалуйста. Я знаю, что он прекрасный человек, но сейчас с головой вляпался во что-то. Я хочу помочь ему.

Тесс прижала кончики пальцев к своему высокому лбу, а Баррис отпил содовую, чтобы чем-то заняться.

Наконец она сказала:

— Ладно. Ромео… Он был в мотеле «Черная борода». Я там останавливалась.

— Когда?

— На прошлой неделе.

— День помните?

— Хмм… Я думаю, в среду.

— Как долго он там пробыл?

— Всего несколько часов. Они даже не остались на ночь.

— Кто это «они»?

— Он и его друг.

— Вы разговаривали с ними?

— Говорила с Ромео. Он мне понравился.

— Показался ли он вам опасным?

Она улыбнулась:

— Нет.

— Вы с ним еще виделись?

— Один раз. Он заходил сюда. Вроде в субботу вечером. Всего на минуту.

— Что он говорил?

— Да ничего особенного. Его друг умер. Тот мужчина, который жил в трейлере. У дороги, что за Библейским домом. Палм… как-то так.

— Балм-оф-Гилеад.

— Ну да.

Причина, по которой Баррис даже не глянул на девушку у шеста, не имела ничего общего с осуждением ее, или с презрением к ее работе, или с желанием быть выше таких дел. Просто зрелище было слишком ярким для него. Блестки и стеклярус, украшавшие практически голое тело, вызывали у него смущение, пусть даже он смотрел лишь краем глаза. А если бы он смотрел на нее во все глаза, то знал, что ему станет плохо. Как те гонки на скрамблере, когда он был мальчишкой, — слишком много восторга и полное отсутствие умения. Так что он опустил глаза и вспомнил, как Нелл говорила, что никогда его не любила и никогда не полюбит. Боль этого воспоминания стала балластом, который помог ему сохранить равновесие. Он поблагодарил Тесс за помощь, оставил хорошие чаевые для Холли Мей и вышел в раскаленный день.


ДЖЕЙС, когда поймал своего первого морского окуня, был в восторге. Шон насадил ему на блесну четверть унции червяков, и первая поклевка случилась у него меньше чем через десять минут. Первый улов оказался в лодке быстрее, чем у Тары. Он был не так велик, чтобы хвастаться, но тут же у него случилась вторая поклевка. Добыча оказалась сильной и неподатливой, но Шон показал ему, как справиться с ней. Джейс отпустил часть лески, и рыба рванула в океан. Он еще приспустил леску, и рыба подпрыгнула. Красная в серебряных каплях. Джейс чувствовал рядом с собой присутствие Шона. Вся семья смотрела и завидовала ему. Теперь он не ребенок, который возится с деревянными игрушками. Теперь он звезда.

— Что мне делать? — закричал он. — Шон, что мне делать?

— У тебя все отлично, — сказал Шон. — Подведи его немного.

— Я не могу!

— Конечно можешь. Давай, подними его нос кверху. Он сам этого хочет. Он хочет, чтобы ты показал ему свою силу.

Джейс потянул изо всех сил. Удилище изогнулось и задрожало. Руки были готовы сдаться, но тут он почувствовал, что леска немного ослабла.

— Ты его сделал, — сказал Шон. — Тащи!

Рыба продолжала сопротивляться. Но наконец она сдалась, и вскоре Джейс вытащил ее. Наконец он удостоился всеобщих похвал. Мистер Лонсдейл сказал, что это один из самых больших морских окуней, которых он когда-либо видел. Отец хлопнул Джейса по спине, а Тара зааплодировала. Мама фотографировала его, как он стоит, держа в руках рыбу. На одном снимке он вытянул губы, словно собирался поцеловать ее, и все засмеялись. Все они были с ним, а он — с Шоном. Все было потрясающе.

Джейс понял, кто это был. Звонил Ромео.

«Только не сейчас, — подумал он. — Не в мой самый главный день. Ты, вонючая подтирка, убирайся из нашей жизни, нас тошнит от тебя!»

Шон вынул телефон из кармана.

— Подожди! — закричал Джейс. — Не отвечай ему!

— Я должен, малыш, — сказал Шон.

— Нет, это та жопа! Пусть себе проваливает. Он нам не нужен!

Шон отвернулся, открыл телефон и поднес его к уху. Джейс схватил его за руку. Шон рывком освободился, но телефон выскользнул из его руки. Он ударился о планширь, упал в реку и исчез.

Долгое мгновение тишины все смотрели ему вслед.

Затем Шон повернулся и уставился на Джейса. В его взгляде была темная ярость. Джейс разразился слезами:

— Прости! Шон, я виноват! Я не хотел!

Весь гнев Шона сосредоточился в его глазах. Но больше он ничем не выдавал своих чувств.

Наконец он спросил мистера Лонсдейла:

— Какая здесь глубина, Генри?

— Девять-десять футов. Илистое дно. Боюсь, что тут ничего не найдешь.

— То есть с концами? — хрипло спросил Шон.

— Боюсь, что так.

Снова молчание.

— Что ж, — сказал Шон. — Думаю, потеря небольшая. Это был старый телефон. Я озабочен лишь тем, что мать собиралась звонить мне из больницы.

— Надеюсь, ничего серьезного? — сказал Генри Лонсдейл.

— У моего отца был удар.

— О господи. Мне очень жаль.

— Так что мне действительно спешно нужен телефон.

— Вы можете воспользоваться моим.

— Очень любезно с вашей стороны. Но у меня нет номера матери. Он был записан в телефоне. Так что думаю, мне стоит вернуться на берег.

— Без сомнения. Конечно.

— Мне очень жаль, что я испортил вам рыбалку.

— Без проблем, — сказал Лонсдейл, встал за штурвал и включил двигатель. — Рыба будет и завтра.

— Сколько времени займет путь до вашей пристани?

— Этот катер идет довольно быстро. Минут пятнадцать.

— А быстрее у нас не получится?

— Сделаю все, что могу.

Джейс сидел на дне катера, прижав колени к груди и обхватив их руками, смотрел на мысы своей обуви. Он понимал, что сделал. Он прервал связь Ромео с миром. Именно он привел Ромео в их жизнь, когда хвастался своим друзьям, что его семья выиграла джекпот. А теперь вот это… «Снова я сделал ошибку. Я всегда делаю ошибки. Словно был послан сюда рушить жизни всех окружающих. Словно я тайно работаю на дьявола». Ему захотелось умереть. Прыгнуть в воду и утонуть — хотя желание это смешивалось с глубокой гордостью: он знал то, что никому не мог рассказать.


БАРРИС увидел много трейлеров на Балм-оф-Гилеад. Не то что тут был специальный парк трейлеров; все они стояли то поодиночке, то группами по три или четыре машины. Он подходил к каждому из них, стучался и показывал мутный снимок.

В некоторых из трейлеров стояли горшки с геранью, каменные фигурки оленей и стеклянные тракторы. Вежливые старые дамы предлагали чай и выражали желание поговорить. Другие были менее дружелюбны. Трейлеры стояли за соснами, окруженные кладбищем отслуживших свое холодильников. В одном месте на него, натягивая привязь, накинулась свора питбулей. Они неслись к нему так, что дрожала земля, и, когда они уже были готовы вцепиться ему в горло, цепи опрокидывали их на землю, и они кувыркались, словно пораженные молнией. Из трейлера донесся взрыв смеха. Он решил пропустить его.

Он миновал уже две трети Балм-оф-Гилеад, когда услышал звонок, которого ждал. Роуз Пэтчли сказал ему:

— Баррис? Приходи. Шеф хочет поговорить с тобой. В своем кабинете.

«Черт бы его побрал, — подумал он. — Черт бы побрал этого расфуфыренного петуха. Являться, когда мне этого чертовски не хочется».

У следующего трейлера, к которому он подошел, его встретил красочный коврик из меха скунса и клумба из тюльпанов и лилий. Он постучал. Вышла пожилая женщина в шлепанцах. Он показал ей снимок.

Она громко рассмеялась:

— Вы говорите, его зовут Ромео? Боже мой! Ромео? И он опасен?

Баррис не стал отвечать и подумал, что Нелл поступила бы так же.

«Перестань думать о Нелл, — приказал он себе. — Она отнюдь не мера всех вещей».

— Просто мы ищем этого парня, мэм. Вы видели его?

— Он смахивает на того человека, который заботился о Клоде.

— О Клоде?

— Он жил здесь. И умер. Я думаю, что сейчас там его дочь.

Трейлер, на который она показала, стоял поодаль от дороги, и его почти не было видно. Баррис подошел к нему и постучал. Он услышал какое-то ворчанье, которое принял за приглашение входить, и открыл дверь.

Грузная женщина лежала на постели, глядя в телевизор.

— Прошу прощения, что не встаю, — сказала она. — Я скорблю.

— Сочувствую вам, — сказал Баррис. Он не стал спрашивать, кто скончался, потому что это его не интересовало. Он просто показал ей снимок и сказал: — Вы знаете этого человека?

Лицо ее потемнело.

— Ну да, как же — Ромео. Какие игры он на этот раз затеял?

— Почему вы говорите об играх?

— Потому что он долбаный засраный артист. Он пытался внушить мне, что он кто-то вроде киллера. Страхует какое-то жульничество. Я так и не смогла понять, что за фигню он несет. Офицер, не могли бы вы достать пиво из холодильника? И присаживайтесь поболтать.

— Нет, спасибо, мэм. Значит, он назвал себя киллером?

— Или кем-то в этом роде. Ангелом тьмы или что-то такое. Подождите. Хотите кое-что увидеть? Давайте я вам покажу.

Она запустила руку в ящичек ночного столика и зашелестела там бумагами.

— Вам это понравится. Классная хохма. Подождите. Где же оно?

Рядом с кроватью лежала стопка таблоидов. Она потянулась к ним и разбросала их по полу. Баррис сделал шаг назад, опасаясь, что, если она свалится с кровати, так и покатится.

Она села и в одной ночной рубашке продолжила смотреть телевизор.

Наконец она нашла карту.

— Вот она. Его маленькая туристская карта.

Карта была издана Торговой палатой Брунсвика. В разных местах ее украшали полдюжины звездочек. На верхнем обрезе было написано «Точки внимания». Но взгляд Барриса тут же опустился вниз, к Старому городу, где одна из звездочек красовалась точно на Эгмонт-стрит, на углу Албемарл.

Дом Нелл.

Еще одна звездочка в кругу была на Ориол-стрит. Митч и Пэтси. Звезда была и на Пойнсетта-Сёркл, но Баррис не знал, что она обозначает. А звезда на Белл-Пойнт? Должно быть, это дом Шелби Манфорда, брата Пэтси.

Пока он смотрел на них, звезды сложились в фигуру Ориона или Кассиопеи, которые проступили среди хаоса ночного неба.

Эта была карта семейства Митча Ботрайта.

— Мэм, — сказал Баррис, — вы не против, если я одолжу ее у вас?

Она пожала плечами:

— Мне бы этого чертовски не хотелось. Но не будете ли вы так любезны, офицер, разделить со мной пиво? Давайте, выпейте бутылку. Не изображайте из себя старую даму.


МИТЧ прошел на корму катера, где, глядя на воду, стоял Шон.

— Ты же знаешь, — сказал он, — что мой сын этого не хотел.

Шон сухо улыбнулся ему, не разжимая губ.

— Что это значит? — спросил Митч. — Что это значит, если он звонил, а ты не ответил?

Шон промолчал.

— Ты же мог остановить его, не так ли?

Шон кивнул:

— Когда мы пристанем к берегу, я найду его.

Они продолжали покачиваться на волнах. Митч смотрел, как Пэтси открыла походный холодильник и осторожно налила себе рюмку коктейля. Тара устремила взгляд на берег, заросший величественными дубами. Джейс продолжал сидеть в своей позе отчаяния.

— Это моя ошибка, — сказал Шон Митчу. — Я не должен был оставлять там Ромео.

— Есть много вещей, которых ты не должен был делать. Первым делом ты не должен был оказаться здесь. Но тем не менее я знаю: ты здесь потому, что Бог захотел твоего присутствия.

Они молча присели, и тут Шон сказал:

— Митч! Есть молитва специально для меня? Есть молитва, которая может спасти меня?

Он всхлипнул, и Митч нежно обнял его.

— Господь мой, Господь мой, — сказал он, — почему Ты оставил меня? Почему Ты удалился от меня и от моих стенаний? О Господь мой, я плачу весь день, но Ты не внемлешь мне, но я и ночью не смолкаю.

Митч посмотрел назад, на волны, расходящиеся за кормой катера, и сказал:

— Но не покидай меня, о Господь мой. Да придут Твои силы мне на помощь. Спаси меня из пасти льва, ибо Ты слышишь меня…

Шон всхлипывал на груди Митча, а тот продолжал смотреть, как волны, бегущие от кормы катера, сливались с серым пространством, и старался прочесть в нем письмена Бога.


РОМЕО цеплялся за этот мир, который мог рухнуть в любой момент, но он думал, что этот крах произойдет внезапно, с молнией и ударом грома. Вместо этого все произошло в молчании. Стены просто безмолвно рухнули.

Шон не ответил на его телефонный звонок. Все было кончено.

Ромео продолжал ритмично нажимать большим пальцем, вызывая его снова и снова, но каждый раз слышал слова автоответчика Шона: «Ты знаешь, что делать».

Он свернул налево. Еще один левый поворот привел его к дому ритуальных услуг Захарии Уайлса. Он миновал ломбард, продолжая думать о том крике, который услышал: «Нет, не надо!» Чей это мог быть голос? Кто-то моложе Пэтси, более пронзительный, чем у Тары, — может быть, Джейс? Но Джейс слишком робок и застенчив, чтобы так вопить. Может, просто какая-то девочка? Какая-то девочка, с которой Шон стал заигрывать, и все это было только игрой?

Но в таком случае он должен был тут же перезвонить.

Может быть, сигнал не доходит? Он вне зоны досягаемости?

Тогда почему бы ему не вернуться в зону?

У Ромео больше не осталось никаких мыслей. Как порой бывает у ребенка.

Ромео вернулся. Он повернул налево и сделал еще один левый поворот к дому ритуальных услуг. Он ездил кругами. Почему бы не признать это? — подумал он. Они взяли Шона. Это совершенно ясно. Вот что произошло: явились свиньи, Шон вытащил пистолет, кто-то закричал: «Нет, не надо!» Вот так. Это все. Все кончено. Его или скрутили, или убили — лучше надеяться на последнее, зная, какой пыткой тюрьма станет для Шона.

Сердце у Ромео пыталось выскочить из груди.

«О, дерьмо!»

Время убегало. Осталось двенадцать минут.

«Позвони мне, черт бы тебя побрал!»

Он остановился у стройки. Взял половинку декса. Затем вернулся к багажнику, но не мог вспомнить, как тот открывается. Он все осмотрел, пока наконец не догадался заглянуть в бардачок и нашел там ключ. Он вернулся, открыл багажник и вынул оттуда «феникс» 22-го калибра. Над головой скапливались черные штормовые облака. В воздухе стояла удушливая духота. Молекулы воздуха разлетались и сталкивались друг с другом.

«Это сигнал для меня.

И я в любой момент могу начать убивать.

Мать твою! Шон, позвони мне!»


БАРРИС связался с лейтенантом, когда возвращался в город. Не по рации — он не хотел, чтобы его подслушивали. Он воспользовался своим сотовым. Пришлось подождать, пока он пробился. И когда наконец это получилось, сказал:

— Лейтенант, мне нужны данные на этого парня — не находится ли он в списках разыскиваемых. И побыстрее. Его зовут Ромео Здерко.

— Кого?

— Приятеля Шона Макбрайда.

— Что? Баррис, ты не можешь заниматься этим делом.

— На этот раз у меня настоящие доказательства.

— Шеф надерет тебе задницу. И уволит.

Баррис оставался тверд.

— Этот парень, этот Здерко, выслеживает Ботрайтов. Он достал карту Брунсвика и поставил маленькие звездочки всюду, где живут Ботрайты.

Пауза. Лейтенант пытался осознать сказанное.

— Что ты имеешь в виду, говоря о звездочках? — сказал он.

— Слишком долго объяснять. Дело в том, что он пристреливается к Ботрайтам. Сообщите мне данные на него. Пожалуйста.

— Где ты нашел эту карту?

— В трейлере, где он бывал.

— У тебя был ордер на обыск?

— В нем не было необходимости. Его подружка дала ее мне.

— Ага. — Вздох. — Отлично.

Лейтенант тянул слова так медленно, что Баррису показалось, будто он перебирает весь алфавит. Затем он сказал:

— Баррис… эта карта… ты считаешь, что она представляет неминуемую угрозу?

— Если этот парень никогда не встречался с Ботрайтами, зачем ему карта с их домами?

— Верно. Ты прихватил ее?

— Как мы и говорили. Но мы не можем ждать, лейтенант. Нам немедленно нужны данные на этого парня. И кто-то должен взять под контроль Шона Макбрайда, потому что за всей этой историей кроется именно он.

— Не может ли все это подождать, пока шеф вернется с ленча?

— Ради бога! Джимми! Сделай одолжение! Последнее одолжение! Достань мне эти гребаные данные.

Он годами не называл его Джимми — во всяком случае, после своего снятия с должности. В трубке слышался лишь слабый шорох статического электричества.

Наконец:

— Ладно, Баррис. Я их получу.

— Спасибо.

— Хотя сам могу спалиться, черт возьми.


ШОН выскочил из катера, едва только тот коснулся причала лонсдейлской пристани, затем повернулся и помог Таре. Всех остальных они оставили сзади и быстро, почти бегом, двинулись по изящному изгибу подъездной дорожки туда, где стоял «либерти».

— Залезай, — сказал он. — Поведешь машину.

Она устроилась за баранкой и включила двигатель. Когда они повернули на Си-Айленд-Роуд, Тара спросила:

— А теперь куда?

— Обратно в Брунсвик. Там я скажу тебе, куда ехать дальше. Я знаю, кого он хочет убить первым.

— Сколько у нас времени?

— Сколько мы потратили? Примерно десять минут? Значит, у нас есть еще десять.

— Я не смогу доехать до Брунсвика за десять минут!

— Гони быстрее.

— Так кого он хочет убить первым?

— Скажу, когда мы подъедем.

— А ты не можешь позвонить ему по моему телефону?

— Я не знаю его номера, — признался он. — Просто нажимал 7.

— Ты не учитывал такую возможность?

— Какую? Что твой братец психанет и выбросит мой телефон в эту долбаную воду? И теперь мне приходится разбираться с целым миром, который обрушился на меня? Нет, Тара, этого я не учитывал.

Он задумался. «Почему ты не выходишь у меня из головы? Мы хотим лишь Божьей милости и ясного света, а не всех этих гребаных вопросов. Кто послал тебя уничтожить мечту? Кого ты представляешь? Я больше не могу это выносить!»

Теперь они были на шоссе. Она попыталась смягчиться:

— Так скажи мне, куда он отправится первым делом?

— Когда мы приблизимся.

— Но я могу позвонить и предупредить их.

— Тем самым ты выдашь меня.

— Это же не Нелл? Не она первая?

— Скоро узнаешь.

— Ради бога, скажи мне только одно. Это Нелл?

— Гони так быстро, как только можешь.


РОМЕО ехал по Индиан-Моунд-Роуд к Шелби и Мириам. У него оставалось еще несколько минут перед тем, как он начнет убивать эту семью, но он должен успеть на место и быть в готовности. Это будет нетрудно. «Дети, Маккензи и Бенджамин, в библейском лагере. То есть я смогу легко войти в дом. Как только Шелби увидит меня, он обязательно отпустит какую-нибудь пакость, и мне останется только действовать».

Он остановился напротив дома на другой стороне улицы. Оказывается, дети не поехали в библейский лагерь. Они играли в бадминтон на лужайке. Ромео был расстроен и напуган. Но затем он сказал себе: «Ты же солдат. А хороший солдат говорит — к такой-то матери всех детей».

Но девочка Маккензи приостановилась на секунду и уставилась прямо на него. Похоже, она вспомнила его и помахала ему. Он помахал в ответ.

Он уставился в колени. Но вспомнил, что Шон говорил ему в ту ночь Персеид: «Ты смотришь на эти гребаные звезды, которым исполнился миллиард лет, — и кто считается с каким-то дерьмом? Но ручаюсь, что одна вещь существует. У нас, между нами двоими. Это дружба. Она будет длиться. В любой форме. Потому что это — единственная стоящая вещь в этой вонючей истории.

Опусти голову и не смотри на нее, если это облегчит тебе задачу. Но приступай к делу. Немедленно».


ТАРА и Шон съехали с шоссе, и наконец Шон открыл цель их назначения — Шелби и Мириам.

Первая мысль, которая вспыхнула в голове у Тары: «Это не Нелл! Слава богу, это не Нелл!» Затем она вспомнила о детях. Маккензи и Бенджамин. «Боже мой, дети! Я благодарю Бога за то, что Ромео собрался убить детей? Что со мной творится?» Она сделала правый поворот на 17-ю и направилась на север. Тара была ошеломлена. Она проскочила три красных светофора подряд. Она вылетела на встречную полосу, чтобы обойти кого-то, и едва не столкнулась со встречным грузовиком. Паника, угнездившаяся в сердце, почти ослепила ее, но она крутанула рулевое колесо и, как-то найдя свою полосу, удержалась на ней, и машина выровнялась.

Шон не отводил глаз от дороги.

Часы на приборной панели показывали 14:24. Время бежало! Времени уже не осталось! Но Шон ни словом не обмолвился по этому поводу — так что, может быть, вся эта история розыгрыш. Может, он просто пытается напугать ее.

«Но если мы появимся слишком поздно, если они уже мертвы, что тогда сделает Шон? Убьет меня на месте? Ему придется».

Она повернула направо на Белл-Пойнт, а затем налево на Индиан-Моунд-Роуд. Там стоял этот дом. С сеткой для бадминтона на травянистом ковре. И еще лежали две ракетки и белый волан. Их оставили дети? Дети Шелби? Просто бросили свои вещи на газоне? Они не могли. Тара рывком распахнула дверь и кинулась в гараж, а Шон последовал за ней.

И тут она увидела, что дверь в кухню приоткрыта.

По спине пробежала дрожь ужаса.

Она слегка толкнула дверь, та открылась, и она крикнула:

— Алло!

Стена из плитняка ответила эхом. Собака не гавкнула: Лаки отсутствовала. Она вошла внутрь. Шон держался сразу за ней.

Тара прошла через кухню. Хотелось еще раз крикнуть, но на этот раз было слишком страшно. Он чувствовала присутствие Шона за спиной. Единственным звуком было бормотание холодильника. Она вошла в большую комнату. В ней царил безупречный порядок: высокая ваза с лилиями, канделябры, «Архитектурный журнал». Широкий вид на низину. Никакого шевеления. Ничего. «Я должна бежать, — подумала она. — Какой смысл смотреть на них? Если они мертвы, помочь им я не смогу. И он убьет меня, потому что у него не будет выбора. Я должна немедленно уносить ноги. Кинуться к парадной двери, выскочить отсюда и заорать».

И тут она услышала голос. Он произнес всего одно слово: «Марко».

И снова: «Марко». Это был мальчишечий голос.

Затем голос девочки: «Поло».

И шумный плеск воды. Тара подошла к стеклянной двери, за которой увидела бассейн на заднем дворе. Мириам сидела на бортике его, а Бенджамин и Маккензи блаженно плескались в нем.

Лаки заметил Тару и залаял. Маккензи увидела ее и завопила:

— Тара!

Она вышла, Шон следом за ней. Маккензи выскочила из бассейна. Она была мокрой с головы до ног, но Тара все равно крепко обняла ее.

— Ты знаешь, — сказала Тара, — что вы оставили дверь на кухню открытой? И заставили меня поволноваться.

— Снова ты это сделала, — пожурила дочку Мириам. — Привет, дорогая. Здравствуйте, Шон.

— Залезайте в бассейн, — позвала их Маккензи.

— Мы не можем, — сказала Тара. — Мы ищем приятеля Шона. Он был здесь? Такой невысокий парень. С большими глазами.

— И религиозный? — уточнила Маккензи. — Да он недавно показывался.

— Он говорил с вами?

— Спросил, кто выигрывает. Мы играли в бадминтон. И теперь мама не дает нам играть.

— Этот человек ваш друг? — спросила Мириам. — Чего ради ему говорить с моими детьми? Он их не знает. И мне это не нравится. Я уже была готова вызвать полицию. Что ему здесь было надо?

— Хотел бы я знать, — пробормотал Шон. — Боюсь, что у него окончательно поехала крыша.


РОМЕО свернул с Алтамы на Пойнсетта-Сёркл и остановился перед домиком Ванессы и Герберта. «Шевелись. Ты облажался с тем последним домом, ты побоялся причинить вред детям; ты не можешь снова облажаться, так что действуй быстрее. В этом и есть секрет, как с этим справиться».

Он вылез из машины, прижимая к боку «феникс», пересек улицу, зашел в боковую дверь. Ванесса стояла, вращая ручку мясорубки и что-то перемалывая. Она что, делает свежую пасту? Да, этим она и занимается. На доске для резки лежали ломтики помидоров, лук и зубчики чеснока. Конечно, Ромео вспомнил о своей матери и почувствовал, что кто-то или что-то пытается предельно усложнить его работу.

Вперед! Иди же! Одно дело — когда ты не в состоянии убить детей, но эта скисшая банальная сука? Ты сделаешь ее за двадцать секунд. Все будет кончено, и ты почувствуешь себя в миллион раз лучше.

Его рука уже была на рукоятке, украшенной старомодным перламутром, но он не мог взвести курок. Чтоб ему провалиться!

Он попытался вбить себе в голову: эта сука одна из них. Она одна из тех бездушных ублюдков, которые пытаются придушить Шона до смерти, с ее смертным занудством и ее пастой, так что она имеет отношение к его смерти.

Но эти размышления ничего не дали. На самом деле он никак не мог представить ее в виде бездушной сволочи.

Он сдался. Развернулся и вышел.

Он уже был на полпути к машине, как в памяти у него всплыли слова Шона: «Но все зависит от тебя. Как бы ни страдал в этой тьме, я знаю, что ты никогда не подведешь меня». Эти воспоминания обрушились на него как удар молота. Он вцепился руками в крыло автомобиля, опустил голову и выдохнул.

Затем он повернулся и направился обратно к дому Ванессы.

Значит, просто открыть дверь, войти и сказать: «Привет, Ванесса, могу я поговорить с тобой?» Она не сможет вспомнить, откуда знает тебя. Подойти и выстрелить ей в голову, а затем пройтись по дому в поисках Герберта и прикончить его. Примерно вот так.

Не имеет значения, что она там готовит на ужин.

Он снова добрался до ее двери. Но затем развернулся и пошел обратно к машине, с каждым шагом все больше презирая себя. Он влез в машину и сунул в рот дуло пистолета. Этот отвратительный вкус крови и металла. Ты лажаешься каждый раз, но сейчас ты спустишь курок. Просто ни о чем не думай. Ради бога. Отваливай наконец из этого мира, пока они тебе не мешают. Вали, вали!

Но он не мог.

Он бросил оружие на соседнее сиденье, повернул ключ зажигания и снялся с места.

«Скоро Шон все узнает. Как я объехал Брунсвик, никого не убив — и даже себя. Никому не отомстив. Можешь издеваться, что я со своей трусостью вел себя как слизняк и запорол все, что ты так блистательно придумал».

Вернувшись на Алтама-авеню, он повернул на юг. Сжимая рулевое колесо, подался вперед, упершись лбом в ветровое стекло. Оно хрустнуло, но не сломалось. Ромео все прекрасно осознавал, но чувство стыда не уменьшилось.

Затем он увидел магазин техобслуживания и подумал: «Здесь мне смогут помочь». Он развернулся и подъехал к бензоколонке. Выбравшись из машины, взял топливную форсунку, сунул ее в бак и нажал рычаг. Но поскольку он не расплатился, ничего не произошло.

Он нажал кнопку «Помощь».

— Да?

— Мне нужно горючее, — сказал он. — Включите его подачу.

— Сэр, если вы не пользуетесь кредитной карточкой, вам необходимо предварительно расплатиться.

Он извлек бумажник, нашел свою кредитную карточку и вставил ее в прорезь. «Квитанцию? Да/ нет». Он нажал «Нет» и затем «Старт». Он держал форсунку над головой, и на этот раз из нее брызнули капли золотистого бензина и через мгновение хлынула струя — но теперь ему пришлось дышать испарениями, от которых его так замутило, что ему пришлось отключить форсунку. Тем не менее глаза чертовски жгло. Он вытер лицо подолом рубашки и направился в магазин.

Но продавец запер дверь. Ромео постучал в нее.

— Мне нужна ваша помощь, люди! Я не причиню вам ничего плохого. Мне только надо, чтобы вы дали мне прикурить!

Но продавец не отвечал. Скорее всего, он скрывается где-то за стойкой.

— Брось, парень! Дай мне прикурить! Шкуру с тебя сдирать я не буду! Просто брось мне спички! Я дам тебе пятьсот долларов за одну долбаную спичку! Вот сейчас я выну пятьсот долларов из банкомата. Вот сейчас — и они будут твои! Пожалуйста!

Нет ответа.

Он пнул дверь.

— Я дам тебе все, что у меня есть! Хоть двадцать два миллиона долларов, мать твою так!

Но продавец так и не вышел.

Ромео побрел обратно к машине и залез в нее.

Он не имел представления, куда ему ехать, но это было не важно. Он всего лишь хотел найти кого-нибудь, кто поможет ему. Он поехал по Алтаме в южную сторону. Несколько черных ребят на мотоциклах. Спросить у них? «Нет, я сомневаюсь, что у них есть спички, да и в любом случае они удерут, едва только почувствуют запах». Он проехал перекресток с Кайпресс-Милл. Внезапно взвыли сирены. Сирены отовсюду. Они выли как привидения, они били по ушам, как электронные пулеметы, орали, как горны. Все стало нестабильно. Замигал даже дневной свет. Он посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, как приближаются копы, подавая сигналы именно ему. Одна машина, две, три. «Они приближаются не для того, чтобы спасти меня из бедственного положения; они готовы схватить меня. И устроить большой показательный суд, шоу обо всех моих обломах. Если Шон жив, он обязательно узнает о всех моих неудачах и трусости. В красочных подробностях. Они сунут его в камеру размером не больше чем склеп, и лет шестьдесят, а то и восемьдесят он будет думать, как я подвел его, о смелости, которой у меня не оказалось, и я окажусь в соседней камере, и он будет окликать меня по ночам, называя трусом и предателем, и это будет слышно по всему блоку, и говорить, что я подвел весь мир».

Он с силой нажал на акселератор. Двигатель его машины кашлянул и заглох.

Ромео остался сидеть посредине дороги, по которой к нему летели три полицейские машины.

Но первая, вторая, третья — все пролетели мимо.

С воющими сиренами, с мигающими огнями, они, ревя, промчались мимо, оставив его сидеть в сгущающихся сумерках в компании стрекоз.

У них было какое-то другое задание.

«Ладно. Думай. Должно быть, я могу что-то сделать с этими страданиями. Даже самый большой трус и шут гороховый в мире может найти какой-то способ избавиться от такой боли. Я просто должен найти кого-то, кому могу рассказать о своих страданиях».


БАРРИС был на Ньюкастл-стрит, в нескольких кварталах от станции, когда поступило сообщение, что «сокол» замечен у ресторана Спанки на Алтама-авеню.

Он включил сирену, резко развернулся и помчался по бульвару Мартина Лютера Кинга, добравшись до Спанки меньше чем за три минуты. И действительно машина стояла тут на парковке: приземистая «Тойота-91 Сокол». Огни полицейских машин окружали ее со всех сторон. Тут уже было пять или шесть экипажей, и завывания сирен доносились со всех сторон. Лейтенант погнал всех сюда. Лейтенант поверил в него.

Если остановиться и подумать, это было очень здорово.

Баррис вылез из своей машины. Через мгновение появился и сам лейтенант, а затем и шеф. Хотя было видно, что шеф в шоке он всей этой сумятицы. Ему не нравилось, когда в его городе такое творилось. Он вышел из машины и объявил:

— Черт возьми, я сидел за ленчем.

Сержант рявкнул в микрофон:

— Выйти из машины! Выходите с руками над головой!

Дверца «сокола» приоткрылась. В ней показался тощий долговязый мужчина с козлиной бородкой и копной светлых волос.

Мегафон потребовал:

— Выйти! Выйти! Лечь лицом вниз на землю!

Козлиная бородка сделал это, и, когда он распростерся на асфальте, Баррис решил подойти к нему ближе. Не для того, чтобы обратиться к нему, потому что сейчас от этого не будет никакого толка.

— Это не он, — сказал Баррис.

— А кто? — спросил шеф.

— Это не Здерко.

— И не та машина, что вы искали?

— Машина-то та. Но парень не тот. Это кто-то другой.

Шеф уставился на него, не отводя глаз.

— Капрал. Разве я не говорил вам оставить это дело?

— Да, сэр.

— Я отказывался от своих слов?

— Нет, сэр.

— Ясно ли я высказался?

— Да, сэр.

— В таком случае, капрал, с вами все ясно. Все ясно. А я возвращаюсь к своему ленчу.


ПЭТСИ, Митч и Джейс стараниями водителя Генри Лонсдейла добрались до ярмарочного поля. Там он и выпустил их из машины. По сравнению с утренними часами людей стало вдвое больше.

Подошел Трев и спросил:

— А где Шон?

Митч пожал плечами:

— Он ушел с Тарой.

— Здесь коп, который хочет увидеть его, — сказал Трев.

Он показал на немолодого полного мужчину в штатском. Пэтси знала его: лейтенант Коннел.

— Вы знаете, что ему надо? — спросил Трев. — Все в порядке?

— Все прекрасно, — заверил его Митч. — Но лучше вы молитесь за нас.

И он пошел поговорить с копом. Пэтси же осталась стоять, молясь про себя: «Господи, прошу тебя, защити мою дочь. Господи, пусть она будет в безопасности и вернется ко мне, а также мой брат, и еще, Господи, пожалуйста, пожалуйста, позаботься о Шоне».

Только бы ничего не случилось с Шоном.

Она почти не обращала внимания на щелканье камер вокруг себя.

Кто-то в толпе завопил:

— Мы любим тебя, Пэтси!

Остальные подхватили:

— Мы любим тебя! Хвала Господу!

Она огляделась и улыбнулась им, простым неудачникам, которые так неподдельно любили ее. Это был Шон, который научил любить их в ответ. Она подумала: «В тот момент я искренне почувствовала силу любви Шона». Она представила, как говорит это Дайане Сойер, как она слушает ее со спокойным вниманием и, может быть, берет ее руки в свои, — и этот образ вызвал слезы на глазах Пэтси, а камеры паломников увидели эти слезы и запечатлели их.


ШОН и Тара проехали мимо дома Ванессы и Герберта. Ванесса увлеченно работала на кухне, и было видно, что она счастлива. «Так где же Ромео? Пропал, — подумал Шон. — Пропал с концами. Где-то прячется. Напился. Я знал, что придет день, когда он подожмет хвост. Да я и сам хотел этого от него. Сколько ночей я молился, чтобы избавиться от этой тьмы, которая волочилась за мной?

Но это случилось слишком быстро!

Лишившись Ромео, я потеряю уважение Тары. Я это уже чувствую. Она знает, что я один, и, когда почувствует, что мое внимание ослабеет, убьет меня. Но разве она не любит меня? Любит — но недостаточно. Я должен доставить ее к Нелл. У Нелл она будет испугана.

И выступать не будет. Но что тогда? Вот уж не знаю. Внушить ей, что у меня другая работа. Убедить ее, что и Трев занимается ею. Вызвать моих друзей из Огайо — Криса и Писуна, пусть прилетят сюда. Доверять им я не могу, но она-то этого не знает. Она будет испугана. Мне просто нужно время все обдумать. Но сейчас думать — это очень тяжелое занятие. Она затрахала мне все мозги. Пытается завладеть ими. Надо попытаться ее напугать».

— Ладно, — сказал он. — Поехали в бабушке. И давай побыстрее.

Она встревоженно посмотрела на него, нажала на газ и стала разворачиваться в южную сторону.

Он улыбнулся:

— Тебе все еще нужно мое милосердие?

— Да.

— Я тебе вот что скажу, Тара. Я оттрахаю тебя, если ты захочешь убить эту мечту. Ты не сможешь это сделать, потому что сейчас я слишком силен. Так чего ты хочешь? Сделай выбор. Ты хочешь воочию увидеть, что такое чистая любовь? Я покажу ее тебе. Ты хочешь неподдельной боли? Я и ее покажу тебе.


ТАРА и Шон подъехали к дому Нелл. Ей пришлось подождать, пока он накинет куртку, прикрывающую его пистолет; затем они вылезли из «либерти» и торопливо подошли к кухонной двери.

За ней была Нелл, живая и здоровая, которая намазывала для себя маслом тост.

— Привет, беби! — сказала она.

— Нелл, ты в порядке? — спросила Тара.

— В наилучшем, дорогая. А в чем дело?

— Здесь кто-нибудь был? — осведомился Шон.

— Например? Вы готовы сыграть в покер?

— У нас проблема, Нелл, — сказал ей Шон.

— Может, нам лучше присесть, — предложила она.

Что Нелл и сделала, усевшись у кухонного стола, а Шон и Тара расположились напротив нее.

— Послушай, — начал он, — происходит нечто странное. Есть парень, мой приятель, который хочет принести мне вред. Точнее, он был моим другом. После джекпота он как бы рехнулся. Он думает, что должен получить часть этих денег. Он говорит, что собирается расправиться с Тарой, чтобы таким образом добраться до меня. Он перемещается с места на место, распространяя ложь обо мне. Но она не срабатывает! Его слова не воспринимаются, не так ли, Тара? Никто не верит ему!

Лицо его блестело от пота, в голосе были возбуждение и драматичность, и Тара забеспокоилась.

— Дело в том, — продолжал Шон, — что сейчас он стал просто опасен. Понимаешь? Он хочет обрушиться циклоном. Он сошел с ума.

— Полиции сообщили? — спросила Нелл.

— Я не хочу иметь дело с полицией! Ты не понимаешь! Этот человек — мой лучший друг! Я люблю его! Я хочу просто поговорить с ним.

Нелл сказала:

— Но если он психически нездоров…

— Я понимаю! Да, это опасно. У меня с собой пистолет, Нелл. Может, мне придется убить его. Но я хочу попытаться спасти его, если смогу.

Краем глаза Тара заметила какое-то движение. Сначала она подумала, что это кот, но он не мог быть таким большим. И прежде, чем она перевела взгляд, ей все стало понятно. Это был Ромео. Он вышел из прихожей. От него несло бензином, и в руке он держал пистолет. Нелл в ужасе вскрикнула, но он не обратил на нее внимания: он стоял и смотрел только на Шона.

Тот взял Нелл за руку, чтобы успокоить. Затем заговорил своим самым мягким голосом:

— О господи, Ромео, я собирался поговорить с тобой. С глазу на глаз. Есть вещи, которые ты не можешь понять. Вещи, которые я говорил другим людям, но на них стоит посмотреть в другом свете. О господи! Если бы ты только знал! Если бы ты только знал, как у нас теперь все хорошо, как мы устроились…

— Я знаю, — пробормотал Ромео. — У нас все хорошо. Ладно.

Затем он повернулся к Таре и сказал:

— Сможешь ты сейчас проявить смелость? Показать своей бабушке, какой отважной можешь быть? Иди сюда.

— Ромео, — сказал Шон. — Оставь ее в покое. С нами все в порядке.

Но Ромео повторил:

— Иди сюда, Тара.

— Что ты делаешь? — вмешался Шон. — Прекрати. Мы не должны никому причинять вред.

Ромео вскинул пистолет и прицелился в Нелл.

— Нет! — сказал Шон. — Ты не должен!..

Но Ромео, не отводя дула от Нелл, сказал:

— Итак, Тара. Встань и подойди.

Тара поднялась. Она испытывала такой ужас, что у нее подгибались колени. Она сделала к нему неверный шаг. Еще один. Пока наконец не оказалась перед ним с опущенными глазами.

— А теперь повернись, — сказал Ромео. — Лицом к своей бабушке.

«Почему я должна это делать? — подумала Тара. — Подчиняться своей гибели? Разве я не должна сопротивляться? Я противостояла ему раньше, у ручья, и победила. Но теперь Шон потерял свое влияние, и Ромео, похоже, не боится его».

— Повернись, — нетерпеливо сказал он.

Она подчинилась. Закрыла глаза. Она слышала, как Нелл молила его:

— Что я должна сделать? Сэр! Скажите, что я должна сделать, прошу вас!

— Сделать вы ничего не сможете, — произнес Ромео. — Слишком поздно.

— Послушай меня, Ромео, — обратился к нему Шон. — Мы не должны наказывать их. С ними все в порядке. Они любят нас, верят в нас, и мы должны хоть немного доверять им. Ради бога, да послушай же!

Молчание.

У Тары сдавило горло, и она еле дышала.

«Я ничего не имею против, если меня ждет тьма, — подумала она. — Но почему Нелл должна все это видеть? Почему она должна смотреть, как я умираю? Что это все такое, почему приходится платить такую высокую цену? Неужели наши грехи столь велики? Боже, молю, — если я обидела Тебя, прости меня».

Она чувствовала, что Ромео стоит вплотную к ней. Он дышал ей в шею.

Тара попыталась выдавить:

— Нелл, не смотри, — но голос не подчинялся ей.

Она почувствовала, как Ромео сжал ее правое запястье и поднял его. Он сжал его левой рукой — и ее пальцы коснулись холодного металла.

— Я даю это тебе, — сказал он.

Она посмотрела вниз: он вручал ей свой пистолет.

— Я не могу сделать то, что должен, — сказал он. — Но ты можешь.

Шон смотрел на них, и в глазах его начала появляться тревога.

Ромео заставил ее обхватить рукоятку. Своей руки он не убирал, и его палец лежал на предохранителе.

— Ты должна пообещать, — сказал он. — Обещай, что убьешь нас обоих.

— Я не понимаю…

— Шон не сможет выжить в тюрьме. Для него это будет пыткой. Для меня тоже. Пообещай.

Она попыталась представить, как нажимает на спусковой крючок.

— Я…

— Иного пути нет, Тара.

Она подумала, что должна сейчас преодолеть себя. Поднять мятеж.

— Тара, — хрипло взмолился Шон. — Не слушай его! Он не воплощение зла, а просто слабый человек. Ты должна быть сильной, Тара.

Но он завершил свою мольбу улыбкой, и она стала знаком для нее, знаком того, что Ромео был прав, что в самом деле у нее нет выхода.

Она глотнула воздух. Застыв, она сказала:

— Хорошо. Я обещаю.

— Что ты сейчас убьешь его?

— Да.

— Что убьешь нас обоих? Обещаешь?

— Да.

— Тара! — закричал Шон. — Он пытается обмануть тебя. Отправить в ад! Слушай меня!

— Чувствуй спусковой крючок, — сказал Ромео. — Ты его чувствуешь?

— Да.

— Положи палец на него. И не своди с Шона глаз. Он может потянуться за своим пистолетом. Он может прямо здесь попытаться соблазнить тебя. Что бы он ни делал, ты должна без промедления убить его. Ты готова?

Она кивнула.

Он убрал свою руку. Теперь Тара была предоставлена самой себе.

— Тара, ты не должна превращаться в чудовище только потому, что Ромео уговорил тебя, — попробовал убедить ее Шон.

Она навела прицел на его губы.

— Ты вечно будешь жалеть об этом. И никогда не излечишься.

Но Ромео шепнул ей на ухо:

— Ты обещала. Давай же.

— Послушай меня, — сказал Шон. — Я появился здесь, чтобы принести любовь. Ты это знаешь. Силы любви, которая в этой комнате, достаточно, чтобы изменить мир. Я люблю тебя. Я люблю твою бабушку, твоего отца и…

Он двинулся к ней. Она выстрелила ему в лицо.

Удар, фонтан крови. Нелл вскрикнула. Но Шон продолжал стоять. Он выругался — но потому, что его рот был полон крови и осколков зубов, ругательство прозвучало как шипение.

Он рванулся к Ромео, но тот сделал шаг назад, и Шон, потеряв равновесие, упал на колени.

Он затряс головой, пытаясь избавиться от боли. Он пытался что-то сказать, но для Тары его слова звучали шипением из змеиной ямы.

Он откинулся назад и вытащил свой пистолет из кобуры. Тара сделала шаг вперед и еще раз выстрелила в него. Пуля попала ему в глазницу. Осколки черепа и ошметки мозга разлетелись по стенам. Его пистолет скользнул по линолеуму.

Она подошла и остановилась над ним.

Она упивалась этим зрелищем, впитывала его в себя. Его гримасу ужаса. «Пусть она будет единственным, что я запомню о нем. Именно так я и буду помнить его — так и не иначе».

Но она услышала за спиной грустный голос Ромео:

— А теперь меня. Ты обещала. Сделай это.

Она действительно обещала. Тара повернулась к нему и снова вскинула пистолет.

Нелл закричала:

— Нет! Тара, нет!

— Ты должна, — сказал Ромео. — Ты обещала.

— Не убивай его! — взмолилась Нелл.

— Я должна.

Нелл схватила ее за руку. Тара высвободила ее. Она обошла вокруг стола, чтобы выстрел был точным. Но тут она услышала, как у нее за спиной со скрипом распахнулась стеклянная дверь. И раздался крик:

— Лечь на пол! Мать вашу, лечь на пол!

Старый Баррис Джонс. С пистолетом в руках.

Он заорал Ромео:

— Я сказал — на пол! — и закричал в рацию: — Сорок девятый, у меня убийство на Эгмонт, 133, рядом с Албемарл. Подозреваемый задержан. Прошу поддержки!

Он спросил у Нелл и Тары:

— Кто стрелял в него?

— Я стреляла, — ответила Тара.

Ромео же продолжал молить ее:

— Пожалуйста! Ты же дала обещание и должна сдержать его.

— На пол!

— Ох, ради бога, — простонал Ромео. Он с диким видом озирался, словно искал что-то.

— Мать твою, немедленно на пол!

Ромео кинулся к подоконнику. Схватил какой-то небольшой предмет. Когда он повернулся обратно, в одной руке у него была спичка, а в другой — спичечный коробок, и он был готов чиркнуть спичкой. Он завопил:

— Что за порево! Почему ты не помогла мне покончить со всем этим? Ты же обещала! Неужто я должен это сделать? Сжечь себя живьем? Почему ты не положила конец?

Какое-то мгновение все молчали. Где-то далеко раздались звуки сирен.

И тут Баррис сказал:

— Сынок, ты понимаешь, что собираешься сделать?

Он говорил тихо, но с такой торжественной серьезностью, что она привлекла внимание Ромео.

— Ты пришел за этим пистолетом, — сказал Баррис, имея в виду пистолет Шона, лежавший на полу, — и я позабочусь о тебе.

Ромео, ничего не понимая, молча уставился на него.

Наконец до него дошло.

Он сделал возбужденный и радостный выдох.

И двинулся в путь.

То приподнимаясь, то снова падая, он полз по полу. Наконец-то добрался. Но прежде, чем его пальцы дотянулись до пистолета, Баррис четырьмя выстрелами выполнил свое обещание позаботиться о нем.

Нелл взяла пистолет у Тары, затем обняла ее и, обходя лужи крови, провела через кухню. Она остановилась, чтобы вручить пистолет Баррису. Легким быстрым движением она провела по его щеке тыльной стороной своей сухой старческой ладони.

И затем увела Тару через холл в свою спальню.

Все кошки, живущие в доме, собрались здесь. Две устроились на полке шкафа, одна на телевизоре, одна, с длинным пятнистым хвостом, выбралась из-под кровати. Нелл захлопнула дверь и повернула ручку окна, из-за которого доносились приглушенные звуки сирен.

— Вот так, — сказала она. — Иди сюда. Ложись, дитя мое.

Тара подчинилась бабушке.

Нелл сама прилегла, и Тара положила голову ей на грудь, вдыхая лакричный запах бабушки. Одним ухом она слышала завывания сирен и крики вокруг дома, а другим — только биение сердца Нелл. Она закрыла глаза. «Боже мой, — подумала она, — я снова в этой комнате».

Она не могла поверить в это счастье.

Она понимала — что-то надо было делать с Ромео, с фантазиями или мрачной решимостью этого невыносимо несчастного человека. Она почувствовала прилив жалости к нему, жалости, смешанной с благодарностью и желанием, чтобы его измученная душа могла найти себе приют в месте, где больше света, — и тут кот вспрыгнул на постель. Гораций Шакал: она узнала его по тому, как он прошелся ей по ногам. Она понимала, что, как только в комнате воцарится прохлада, он придет и прижмется к ней, удобно устроившись между бабушкой и внучкой. Поскольку комната была маленькая и кондиционер работал на полную мощность, он, наверно, скоро появится на своем месте, и она лежала, ожидая его появления.


РОМЕО тем временем возвращался домой. Обратно в Пикуа, Огайо. Когда сумерки стали сгущаться, он оказался в Холлоу-парке и спрятался за могучим стволом, где, как он думал, окажется в безопасности, — но ястреб увидел его и издал клекочущий звук, заставив его выбраться на открытое место. Ястребы стремительно появились со всех сторон. Через секунду они обнаружили его. Он мог кинуться бежать, но в нем не было страха. По правде, этот момент — когда он завис между одним выходом и другим — был едва ли не лучшим временем в его жизни. Ему все нравилось в нем. Ему нравились новые правила, которые Шон ввел в игру. Ему нравились красные банданы, летние вечера, жара, запахи травы и зуд на щиколотках от сумаха; он думал, что все это прекрасно, если не считать, что темнота наступала слишком быстро.

Примечания

1

Выражение, для краткости применяющееся в эсэмэсках, — «ненавижу». По-английски оно звучит как hate, a ate звучит как eight, то есть 8.

2

Библейский пояс — районы в США, особенно на Юге и Среднем Западе, где доминируют протестанты-фундаменталисты.


home | my bookshelf | | Воронье |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу