Book: Косые тени далекой земли



Косые тени далекой земли

Го Осака

Косые тени далекой земли

Косые тени далекой земли

Название: Косые тени далекой земли

Автор: Осака Го

Издательство: Азбука-классика

ISBN: 5-352-01741-9

Год: 2006

Формат: fb2

Аннотация

На глазах Ханагата Риэ, приехавшей учиться в Мадридский университет, убит ее преподаватель Хулиан Ибаррагирре, и девушку обвиняют в совершении этого преступления. Риэ начинает собственное расследование, в ходе которого она неожиданно встречается со своим старым знакомым, журналистом Рюмоном Дзиро, разыскивающим следы некоего Гильермо, японца, принимавшего участие в Испанской гражданской войне на стороне Франко в 1936 году. Эти поиски приоткрывают тайну похищенных русскими в годы войны золотых слитков. Но она становится известна и убийце Ибаррагирре…

Го Осака

Косые тени далекой земли

СПИСОК ДЕЙСТВУЮЩИХ ЛИЦ

Рюмон Дзиро – журналист отдела срочных новостей агентства Това Цусин.

Рюмон Сабуро – его отец.

Кадзуми – его мать.

Нисимура Ёскэ – его дедушка.

Нисимура Сидзуко – его бабушка.

Кайба Рэндзо – исполняющий директор и главный редактор агентства Това Цусин.

Араки Дзин – глава отдела срочных новостей агентства Това Цусин.

Кайба Кивако – председатель рекламной компании «Дзэндо», теща Рэндзо.

Хамано Нобуо – член совета директоров; глава международного отдела «Дзэндо».

Кабуки Тикако – свободная журналистка, прежде работала в международном отделе «Дзэндо».

Куниэда Сэйитиро – в прошлом – дипломат.

Ханагата Риэ – доцент университета Мэйо, во время действия романа – вольнослушательница Мадридского университета.

Кадзама Симпэй – гитарист фламенко, постоянно проживающий в Мадриде.

Спитаку Харуки – глава представительства фирмы «Дзэндо» в Мадриде.

Хулиан Ибаррагирре – преподаватель Мадридского университета.

Клементе – майор службы безопасности, глава Специального антитеррористического отдела расследований.

Барбонтин – его подчиненный.

Маталон – убийца.

Мигель Понсе – журналист.

Хоакин Эредиа – цыган, певец фламенко.

Михаил Жаботин – помощник секретаря советского посольства.

Хасинто Бенавидес – администратор, ответственный за Пилетскую пещеру в Ронде, в прошлом – полковой товарищ Гильермо.

Пакито – его помощник.

Гильермо – японский доброволец, сражавшийся в Испании во время гражданской войны.

Рикардо – также.

Мария – также.

Кирико – друг Марии и Рикардо времен войны.

Орлов – офицер из штаба НКВД.

Болонский – его подчиненный.

Дональд Грин – лондонский букинист.

Леонора – его мать.

Пролог

Ханагата Риэ одним глотком допила оставшееся шерри.

– Ну, мне пора.

Услышав это, Хулиан Ибаррагирре нахмурил густые брови, на лице его отразилось недовольство.

– Как, уже? Я думал, мы только начали.

Ибаррагирре преподавал баскскую литературу в Мадридском университете, где училась Риэ.

– Не знаю, как в Испании, а в Японии в такое время принято спать.

– В чужой монастырь со своим уставом не лезут. Останься еще хоть на часок.

Риэ и Ибаррагирре сидели в кабачке «Эль Бандито», на углу площади Майор. Этот мадридский квартал пользовался особой популярностью благодаря питейным заведениям, в которых до поздней ночи веселились горожане и туристы. Вот и здесь, несмотря на поздний час, посетителей было так много, что пристроиться к барной стойке можно было только боком.

Однако Риэ прекрасно понимала, что Ибаррагирре придвигается к ней все ближе не только из-за тесноты. Глаза его блестели, как у ребенка, глядящего на новую игрушку, что далеко превосходило обычный интерес университетского преподавателя к своей студентке.

– И вообще, мне завтра рано вставать… так что всего хорошего.

– Ох, слушай, ты и в прошлый раз тоже под разными предлогами…

Ибаррагирре вдруг замолчал.

Он смотрел поверх плеча Риэ в сторону выхода. В глазах мелькнуло настороженное выражение.

За те несколько раз, что Риэ встречалась с ним, ей уже случалось замечать, что Ибаррагирре то и дело беспокойно оглядывается. Быть может, именно потому совместные походы перекусить или выпить стали ее тяготить. Какова бы ни была причина такого поведения Ибаррагирре, Риэ не любила таких суетливых мужчин.

– Спасибо, я хорошо провела время. Габон,[1] – попрощалась она по-баскски и, обойдя стойку, направилась к выходу.

Похоже, кто-то только что вышел прямо перед Риэ – деревянная дверь еще не до конца закрылась и за ней мелькнули развевающиеся полы черного плаща.

Словно следуя по пятам за этой тенью, Риэ, подняв воротник куртки, вышла наружу.

Свежий ветер подул ей в лицо. Во второй половине октября по ночам в Мадриде обычно довольно холодно, но в этом году погода стояла теплая.

Риэ без особой цели огляделась вокруг, но человека, который должен был только что выйти, и след простыл. Может, ей просто показалось?

Не прошла она и нескольких шагов, как девушку догнал Ибаррагирре.

– Я подвезу тебя.

– Спасибо, но тут пешком всего минут пятнадцать, я сама дойду.

– Ночью, одна?!. В последнее время Мадрид не тот, что раньше.

– Раньше, то есть во времена Франко? – проговорила Риэ не без иронии.

Ибаррагирре на мгновение замолчал, потом заявил:

– Именно. Во времена Франко. Что ни говори, а с безопасностью тогда все было в порядке. Ведь тогда повсюду еще хозяйничали «треуголки».[2]

Примерно полвека назад, в июле тридцать шестого года, генерал Франсиско Франко поднял восстание против правительства Испанской республики. При поддержке нацистских режимов Гитлера в Германии и Муссолини в Италии, после трех лет гражданской войны, Франко удалось подчинить себе всю Испанию.

Без долгих разговоров Каталония и Баскония были лишены прав автономии, и на все языки отдельных областей страны – то есть на все языки кроме государственного, кастильского, – были введены строгие ограничения.

Однако осенью 1975 года, когда со смертью генералиссимуса Франко закончилась его диктатура, продолжавшаяся целых тридцать шесть лет, Испания начала переход к либеральному режиму, чтобы, подобно змее, сбросить старую кожу.

На престол взошел король Хуан Карлос, которому посредством разумных политических мер удалось постепенно провести либерализацию и демократизацию своего отечества.

Главные области страны снова получили автономию, и ограничения на языки были сняты. С осени 1982 года в стране стал править премьер-министр Фелипе Гонсалес со своей Социалистической рабочей партией,[3] и под руководством короля Испания идет по пути умеренного социализма.

Риэ произнесла, не глядя на собеседника:

– Это, наверное, в вас баскская кровь говорит.

Ибаррагирре, не останавливаясь, широко развел руками.

– Времена сейчас другие. Мы и автономию получили, и на нашем языке сейчас можно говорить свободно.

– Но ЭТА[4] все еще проводит теракты, пытаясь добиться независимости, не правда ли? Совершенно так же, как было во времена Франко.

Ибаррагирре нервно оглянулся и, понизив голос, проговорил:

– Сколько бы центральное правительство ни менялось, перед басками стоит одна конечная цель – полная и ничем не ограниченная независимость страны. Ты и сама прекрасно знаешь, что Баскония и антропологически, и лингвистически совершенно не похожа на Испанию.

– Спорить не буду, но ведь этим нельзя оправдать террористические акты, не так ли?

– Это не теракты. Это война. Между Басконией и Испанией.

– Вы, что же, поддерживаете их стратегию, бомбы, похищения и убийства?

– Деятельность ЭТА найдет отклик в сердце любого баска.

– Неужели? Что-то мне не верится, что баски так любят кровопролитие. Я вот слышала, что в баскском парламенте организацию ЭТА поддерживает только партия «Эрри Батасуна».

Ибаррагирре опять оглянулся и со вздохом проговорил:

– Японцы – нация однородная, и вам нас, национальное меньшинство, не понять.

Ибаррагирре было лет тридцать пять, то есть он был старше Риэ года на два-три. И на лекциях в университете, и за столом в пивнушке он говорил только о басках, он действительно гордился своей нацией, и, о чем бы ни зашла речь, будь то литература, искусство или музыка, все для него так или иначе сводилось к баскам.

И только одну тему, политику, Ибаррагирре до сих пор не затрагивал – казалось, он намеренно избегал ее. Пожалуй, сегодня он впервые откликнулся на разговор о политике.

Риэ взглянула вверх, в темное небо.

В том, что японцы – этнически однородный народ, Риэ сомневалась, однако не смогла бы, наверно, с уверенностью сказать, что действительно понимает душу тех, кто живет в Каталонии или Басконии.

Они шли по немноголюдному проспекту Майор, по направлению к центру Мадрида – площади Пуэрто дель Соль. На улице было еще много машин. На противоположной стороне танцевало несколько юнцов – по-видимому, панки, – они отбивали ритм, хлопая в ладоши.

Писо ,[5] где жила Риэ, находилось на улице Принсипе, и, чтобы туда добраться, нужно было свернуть с Пуэрто дель Соль на проспект Херонимо, затем дойти до площади Каналехас, а там повернуть направо. Окрестности были вовсе не спокойные, но Риэ нравилась атмосфера торгового квартала.

Прошло уже почти полгода с тех пор, как Риэ за свой счет приехала в Мадрид учиться. До того она преподавала испанский в одном из токийских университетов, но случилось так, что ей пришлось подать прошение о временном увольнении, и после перерыва в несколько лет она снова оказалась в Испании. Во-первых, она хотела заново заняться языком, во-вторых – продвинуть свои исследования по современной испанской литературе и истории гражданской войны.

– Слушай, а у тебя есть молодой человек? – спросил на ходу Ибаррагирре.

Риэ на мгновение замешкалась от неожиданности, но тут же ответила:

– Есть.

– Испанец?

– Японец.

– В Мадриде?

– Нет, в Токио.

Ибаррагирре рассмеялся.

– Бистатик урун, биоцетик урун.

Эту баскскую поговорку Риэ уже выучила, она значила что-то вроде: «Тень ушедшего скоро блекнет».

Риэ промолчала, и Ибаррагирре продолжил:

– Если твоего мужчины нет рядом с тобой, прямо в эту минуту, значит, его вообще нет. Тебе не кажется, что по сравнению с ним у меня положение гораздо более выгодное?

Риэ даже растерялась – его навязчивость переходила всякие границы. Был ли у нее мужчина или нет, но об Ибаррагирре она никогда не думала и никогда не подумает как о возможном партнере.

– Не знаю, как у басков, но японские женщины всегда остаются верны своему мужчине, – заявила она, стараясь, чтобы лицо не выдало ее.

Ибаррагирре снова оглянулся назад, высматривая что-то в темноте. Затем, схватив Риэ за руку, произнес:

– По баскскому обычаю, если мужчина проводил женщину до дома, она обязана пригласить его к себе на бокал вина.

– Да неужели? Если бы у вас действительно был такой обычай, баски вряд ли стали бы тратить силы на такие утомительные соревнования, как ваша рубка бревен, – отрезала Риэ, высвобождая руку.

Наконец они вышли на площадь Каналехас. Ибаррагирре все еще шел за ней, пытаясь взять ее за руку. Девушке это не нравилось, и она сказала:

– Мой дом уже совсем рядом, там, за углом. Агур.[6]

Не сдаваясь, Ибаррагирре последовал за ней. Риэ прибавила шагу и свернула на улицу Принсипе.

Писо, которое она снимала, находилось метрах в тридцати от перекрестка, над магазином мехов. Число машин в Мадриде за последние несколько лет стремительно возросло, и одна сторона улицы, как и повсюду в городе, была сплошь заставлена машинами.

– Ну постой же, Риэ. Ну не можешь же ты и вправду меня вот так оставить.

– Агур. – Риэ снова резко бросила то же слово прощания и быстрым шагом пошла по мощенной камнем улице. Она проклинала в душе Ибаррагирре с его наглыми приставаниями и саму себя – за то, что до сих пор встречалась с таким человеком.

За спиной послышался звук его шагов, и руки мужчины, легшие на ее плечи, потянули девушку назад.

Риэ испуганно повернулась:

– Чего вы от меня хотите? Перестаньте немедленно!

– Ну что с тобой, Риэ? Не пора ли тебе уже вести себя как взрослая женщина, а? – проговорил Ибаррагирре и, еще крепче сжав ее плечи, резким движением втолкнул девушку в нишу рядом с дверью клиники зубного врача, возле которой они остановились.

– Прекратите! Я закричу!

Риэ была вне себя от ярости. Слушая его лекции, полные легкого, непринужденного юмора, она и подумать не могла, что этот человек способен вести себя так вульгарно.

– Кричи сколько хочешь. В ссору влюбленных никто вмешиваться не станет.

Тяжело дыша, Ибаррагирре прижал девушку к стене и, не церемонясь, приник к ней лицом.

Запах спиртного с силой ударил ей в нос. Ростом Ибаррагирре был невысок, однако сбит крепко, и вырваться из его хватки девушке, сколько бы она ни старалась, было не под силу.

Она чувствовала на щеке его тяжелое дыхание, прикосновение влажных губ и изо всех сил старалась отвернуть голову.

– Перестаньте же! – Выставив локти, она попыталась отстраниться.

– Ну чего ты, Риэ! Ты же знаешь, я люблю тебя. Ну что это ты вдруг так противишься, совсем на тебя непохоже.

Ибаррагирре крепко обхватил ее руками и приник пухлыми губами к мочке уха.

Риэ вывернулась так, что голова ее оказалась у него под подбородком, и попыталась отстраниться. Его хватка стала еще жестче.

Не помня себя, Риэ принялась топтать его ноги. Однако туфли на ней были без каблуков, и никакого эффекта это не произвело. Ибаррагирре упорно искал ее губы, а она отворачивалась от него то в одну сторону, то в другую.

В очередной раз увернувшись от поцелуя, Риэ что было сил ударила коленом ему в пах.

Ибаррагирре застонал, и девушка почувствовала, что его тело напряглось. Толстые пальцы впились ей в плечо. Риэ сжала зубы от боли.

Мужчина покачнулся, придавив ее всем своим весом. Риэ не могла пошевелиться, прижатая тяжелым телом Ибаррагирре к стене.

Внезапно она почувствовала, что хватка на плече ослабла. Удивляясь тому неожиданному эффекту, который произвел ее удар коленом, Риэ с силой оттолкнула мужчину. Не сопротивляясь, он отшатнулся назад.

Устремленный на нее взгляд выражал изумление. В свете уличных фонарей его глаза блестели, как у мертвой рыбы.

Ибаррагирре медленно опустился и встал коленями на мостовую. Рукой он водил по своему бедру, словно что-то искал.

Мгновение – и Ибаррагирре повалился вперед. Его голова ударилась о мостовую, издав звук, будто упал арбуз.

Риэ словно приросла спиной к стене. Она не могла понять, что произошло.

Что-то черное торчало из его спины.

Присмотревшись, она поняла, что это ручка ножа. Ибаррагирре упал вовсе не из-за ее удара коленом.

Она невольно огляделась. Никого. Казалось, сама тьма нанесла этот удар. Девушка вздрогнула.

– Хулиан? – робко позвала она.

Его рука шевельнулась, медленно поползла по мостовой. Пальцы согнулись крючком, ногти уперлись в камень.

Хриплым, еле слышным голосом он проговорил:

– Га… гал.

И тело его замерло.

Сглотнув, Риэ позвала еще раз:

– Хулиан!

Вдруг между машинами, припаркованными на другой стороне, ей почудилось какое-то движение. Она увидела чей-то силуэт; черная шляпа и длиннополый плащ. Там кто-то был.

Разглядеть человека, скрывающегося в темноте, Риэ не удалось, но в ее памяти всплыл черный плащ, который она заметила у выхода из кабака. Она сразу вспомнила, как нервничал и постоянно оглядывался Ибаррагирре.

Незнакомец вдруг выдвинулся из тени между машинами, и на свету его фигура стала видна более четко.

Перед Риэ предстал худощавый мужчина, его плечи как-то странно выпирали вперед. Лицо от света фонарей закрывали поля шляпы, и его не было видно.

Риэ невольно отпрянула.

Инстинктивно почувствовав опасность, она повернулась и в следующую секунду уже бежала что было сил по мостовой. Она чуть не поскользнулась. Открыла рот, чтобы крикнуть, но голоса не было.

Страх заставил ее обернуться. Мужчина в черном плаще вытащил нож из спины Ибаррагирре и ринулся за ней.

Еще раз девушка попыталась закричать, но из горла вырвался лишь еле слышный хрип. Темная улица была совершенно безлюдна. Не останавливаясь, она пробежала мимо дома, где находилось ее писо, и помчалась прямо туда, где улица оканчивалась площадью Санта-Ана. Почти перед самой площадью, слева, был поворот на улицу Мануэль-Фернандес-и-Гонсалес, где находилась закусочная, открытая всю ночь.

Только бы добраться туда – там она сможет попросить о помощи. Задыхаясь, девушка бежала изо всех сил.

Топот шагов преследователя слышался все ближе и ближе. Риэ была на грани паники.

Свернув наконец на улицу, к которой она направлялась, Риэ столкнулась с кем-то и, упав, сильно ударилась о каменную мостовую.



1

У Рэйнандзака движение вдруг застопорилось.

Рюмон Дзиро отпустил такси перед гостиницей «Оокура» и дальше пошел пешком.

На дороге, куда выходили ворота испанского посольства, выстроилась очередь машин с дипломатическими номерами. Когда прием устраивает сам посол, служащие министерства иностранных дел и иностранный дипломатический корпус собираются en masse.

Рюмон прошел в ворота и направился по посыпанной гравием аллее к главному входу. Только черепица на крыше посольства была в испанском стиле, само здание было выстроено по американскому образцу.

Обойдя клумбы, он поднялся по лестнице к парадному входу.

Отдав сумку служанке, скорее всего филиппинке, вошел в вестибюль. Испанский посол с супругой стояли на верху лестницы, улыбаясь и по очереди пожимая руки поднимавшимся гостям. Оба были высокого роста и выглядели моложаво.

Подошла его очередь, Рюмон поблагодарил за приглашение по-испански, посол удивленно взглянул на него и улыбнулся.

Двенадцатого октября тысяча четыреста девяносто второго года Колумб открыл Новый Свет, и в Испании этот день стал национальным праздником.

Рюмон работал в отделе новостей информационного агентства Това Цусин и несколько лет назад, когда было принято решение провести Олимпийские игры в Барселоне, побывал в посольстве, чтобы собрать материал для агентства. С тех пор каждый год двенадцатого октября его приглашали на этот праздничный прием.

Он взял у прислуживавшего боя рюмку шерри. Затем прошел зал насквозь и вышел во внутренний дворик. Широкая терраса под навесом была до отказа наполнена людьми. Среди них сновали несколько женщин в кимоно, разнося подносы с закусками.

Рюмон взял тарелочку с ветчиной.

С ним заговорил один знакомый – редактор еженедельного журнала. Это был краснощекий мужчина по имени Кимура, большой любитель печатать в своем журнале фотографии обнаженных женщин.

– Я тут перед приходом навел справки, выходит, что в Америке День Колумба – девятое октября. В Аргентине и Колумбии – шестнадцатое октября. А в Испании и в Мексике – двенадцатое октября. Интересно, какая дата все же верна?

– Вероятно, двенадцатое. Я слышал, что в Америке День Колумба приходится на второй понедельник октября. В этом году понедельник пришелся на девятое. Ну а шестнадцатое – может быть, в каких-то странах праздник отмечают в третий понедельник месяца. Точно сказать, правда, не берусь.

Кимура скрестил руки на груди и важно откинул голову.

– И вообще, Колумб ведь был итальянцем, правильно? С какой же тогда стати испанцы устраивают вокруг него такую шумиху?

– Потому что спонсором путешествия была испанская королева Изабелла.

Кимура понимающе закивал:

– И под этим соусом в тысяча девятьсот девяносто втором году, в пятисотлетие открытия Нового Света, Олимпиаду провели в Барселоне, да еще и всемирную выставку в Севилье. Так испанцы себе целых два важных мероприятия отхватили.

Рюмон стряхнул пепел с сигареты.

– Возможно, вы правы, ведь для испанцев пятисотлетие открытия Колумба – событие гораздо более важное, чем мы, японцы, можем себе представить. А вы собираетесь делать специальный выпуск по Испании?

– Да вообще-то надо будет. Нам тоже пора показать, что наш журнал не только голых баб может печатать.

Кимура вдруг понизил голос:

– Послушайте, я уже давно хотел вас кое о чем спросить. Вы ведь в испанских делах знаток, а? Спаниш флай – не знаете, что это за штука?

– Испанская муха. «Шпанская мушка».

Одна из разновидностей жуков, довольно распространенная на юге Европы, Рюмон слышал, что из порошка этих жуков приготовляли любовное снадобье под названием кантарис.

– И что же вы хотели бы знать?

– Да я разок попробовать думаю. Не знаете, случаем, как его достать?

Рюмон растер сигарету в бумажном блюдце.

– Способ только один – вооружиться мухобойкой и ехать в Испанию. Прошу прощения, меня ждут. – Рюмон кивнул и отошел от собеседника. Разговор с этим человеком всегда в конце концов сворачивал на эти темы.

Удостоверившись, что находится на достаточном расстоянии от Кимуры, Рюмон взял у боя бокал с вином. Он как раз отпил глоток, когда его поймала за локоть женщина средних лет. Лицо было знакомое, но ни фамилии, ни чем она занималась, вспомнить ему не удалось. Она носила очки с цепочкой и была сильно накрашена.

– Вы знаете, в последнее время в мире моды появились испанские дизайнеры и уже стали знаменитыми. Между прочим, вот это платье от Манюэля Пиньи. Вы о нем слышали?

Рюмон пожал плечами:

– К сожалению, нет.

– Тогда, может, знаете Сивиллу Солондо?

– Первый раз слышу. Я, наверно, знаю только Санчо Пансу.

Женщина усиленно заморгала глазами:

– Я о нем еще не слышала. Это, наверное, мадридский дизайнер или, может быть, барселонский?

– Не думаю. Я бы предположил, что ламанчский.

Женщина внезапно повернулась к нему спиной, будто потеряв интерес, и Рюмон, воспользовавшись моментом, поспешно ретировался в толпу.

Пройдя сквозь толчею, он добрался до края веранды.

Здесь, как и каждый год, посольский повар готовил в огромной металлической кастрюле паэлыо (так, как ее готовят в Валенсии, – рис, сваренный вместе с овощами, мясом и т. п.) и угощал гостей.

Рюмон взял бумажную тарелку и пристроился в конец очереди.

От вожделенной паэльи его отделяло уже совсем немного, когда кто-то толкнул его, и, качнувшись, Рюмон нечаянно задел рукой спину стоявшей перед ним женщины.

Услышав его поспешные извинения, женщина обернулась, и Рюмон увидел ее лицо.

Он замер, будто пораженный молнией, бумажная тарелка выпала из рук. Не в силах вымолвить ни слова, Рюмон не сводил глаз с ее лица.

Наконец, запинаясь, он проговорил:

– Ну и встреча. Каким ветром тебя сюда занесло?

Казалось, от волнения женщина тоже не сразу смогла собраться с мыслями, но вскоре торопливо ответила:

– Жду своей очереди, чтобы получить паэлью.

Рюмон криво усмехнулся. «Ну и дурацкий же я задал вопрос?», – подумал он.

Но ее ответ – как все-таки это было похоже на нее.

Взяв новую тарелку, Рюмон попытался совладать с собой.

– Давно не виделись.

Прошло ровно три года с тех пор, как он в последний раз встречался с Кабуки Тикако. Он и представить себе не мог, что столкнется с ней именно здесь.

Тикако склонила голову в деланном поклоне:

– Прости, что так долго не давала о себе знать.

– Да нет, скорее, это я виноват. А ты хорошо выглядишь.

– Спасибо. Да и ты совсем не изменился.

– Только вот животик начал обозначаться, да и волос поубавилось.

– Да что ты, ты же еще совсем молодой.

– Когда человеку тридцать три, про него трудно сказать, что он юн.

Тикако была на пять лет моложе, поэтому сейчас ей должно быть двадцать восемь. Одета она намного скромнее, чем раньше, волосы, прежде длинные, теперь оказались коротко подстрижены, так что был виден затылок. Именно поэтому Рюмон не узнал ее, хотя в очереди она стояла прямо перед ним.

Следом за Тикако Рюмон тоже протянул бумажную тарелку и получил свою порцию паэльи.

На него нахлынули воспоминания о том времени, когда они были вместе. Несколько раз они ходили в ресторан с испанской кухней, и именно паэлья была ее любимым блюдом.

Чтобы избежать толкотни, они спустились с террасы и вышли на лужайку. Во внутреннем дворике было немноголюдно – казалось, они очутились в каком-то другом мире.

Поставили тарелки на один из столиков.

Тикако заговорила первой:

– Ты здесь, чтобы собрать материал?

– Да нет. Просто мне каждый год приходит приглашение на этот праздник, и я, если ничем другим не занят, стараюсь не пропускать его. У нас в фирме по-испански мало кто говорит. Но я и представить себе не мог, что ты бываешь на подобных мероприятиях.

– Я, между прочим, по твоим стопам пошла.

Уже после того как у них завязался роман, Рюмон узнал, что Тикако окончила отделение иностранных языков того же университета, что и он, и при этом, как и он, учила испанский. Но из-за разницы в возрасте они, разумеется, были студентами в разное время.

Рюмон уже собрался приступить к паэлье, как вдруг понял, что аппетит у него совсем пропал. Ему захотелось вина, но бокал он недавно отдал слуге.

За неимением лучшего осталось только закурить.

– А ты зачем здесь?

Опустив глаза, Тикако взяла тарелку.

– Что-то вроде сбора материала. Я сейчас работаю как независимый журналист. Уже давно ушла из фирмы. Об этом ты, наверное, слышал.

Рюмон бросил взгляд на сигарету. Омерзительный вкус во рту. Ощущение, будто к языку прилипло что-то горькое.

– Что ты уволилась из фирмы – я знаю. Мне рассказывали. Но о том, что ты стала независимой журналисткой, я не знал.

Тикако вынула из паэльи ракушку.

– Мода, еда, кино, путешествия – я пишу на любую из этих тем, не берусь только за политику, экономику и искусство.

– И для какой же темы ты собираешь материал сегодня?

– Скоро мне нужно будет съездить в Испанию, от одного журнала, в ресторанный тур. Я сама буду выбирать рестораны, снимать, интервьюировать… Делать нечего – раз журнал небогатый, всю работу придется делать самой. А сегодня я пришла в надежде через одного приятеля познакомиться с людьми из министерства транспорта, туризма и средств массовой информации, установить связи.

Рюмон кивнул:

– В Испанию, значит, едешь? Тебе можно позавидовать!

– А ты давно там не был?

– Давно.

В разговоре наступила пауза, и Тикако сосредоточилась на паэлье.

Рюмон, чтобы чем-то занять руки, снова закурил.

Первый раз Рюмон встретился с Кабуки Тикако четыре года назад, на праздничном мероприятии, которое ежегодно проводила рекламная компания «Дзэндо». Эта компания владела многими акциями информационного агентства Това Цусин, поэтому письма с приглашениями рассылались и простым служащим, и администрации этого родственного агентства. Глава отдела новостей, по имени Дзин Араки, отправил тогда Рюмона на это мероприятие представителем отдела. А Рюмон в те времена был готов поехать куда угодно, только бы там, куда его направляли, была хорошая и дармовая выпивка.

На вечере Рюмон выпил лишнего и допустил непростительную оплошность. Громко рассмеявшись в разговоре с кем-то, он нечаянно задел локтем проходившую мимо девушку и пролил красное вино ей на платье.

В следующую секунду от его опьянения не осталось и следа, но вовсе не потому, что ему стало стыдно за свою оплошность, а потому, что девушка, стоявшая перед ним, была само совершенство – красивее всех, кого ему до той поры довелось видеть.

Рюмон рассыпался в извинениях и предлагал компенсировать свою неловкость любым способом, какой будет в его силах.

По ее виду Рюмон уверенно заключил, что девушка прислуживает на банкетах, однако, обменявшись с ней визитными карточками, понял, что ошибся. Она оказалась сотрудницей компании «Дзэндо».

«Международный отдел», затем иероглифы фамилии и имени. Рядом с иероглифами было напечатано, как их следует правильно читать: «Кабуки Тикако».

Вопреки его ожиданиям, Тикако не особенно рассердилась из-за испорченного платья, и все же, как будто это было чем-то само собой разумеющимся, потребовала заплатить за химчистку.

Рюмон, который считал, что в отместку она вправе, как минимум, плеснуть пивом ему в лицо, почувствовал облегчение. В тот день удача была на его стороне.

Неделю спустя Рюмон отправился в фирму «Дзэндо» на Гиндзе, чтобы встретиться с Тикако и отдать ей деньги за чистку. Рассчитавшись с ней в вестибюле, Рюмон под предлогом того, что хочет загладить свою вину, предложил ей в тот же вечер вместе поужинать.

Трюк был – прозрачнее некуда, но Тикако согласилась без особых колебаний…

– Ты пьешь по-прежнему? – проговорила Тикако, доев паэлью.

Очнувшегося от воспоминаний Рюмона бросило в холодный пот.

Положив окурок в пепельницу, стоявшую на столе, Рюмон ответил, стараясь придать голосу невозмутимый тон:

– Время от времени. Но не так много, как раньше. – Он сделал ударение на слове «раньше».

– Неужели? Это правильно. Здоровью вредит.

Услышав столь горькие для себя слова, Рюмон снова погрузился в воспоминания.

В их первую встречу он повел Тикако в ресторан французской кухни при одном из лучших отелей, где сам он бывал нечасто, и заказал полный обед. Пришлось проститься примерно с пятой частью зарплаты, но удовлетворение, полученное от проведенного там времени, вполне того стоило.

Тикако и в такой обстановке держалась спокойно и уверенно, как будто каждый день приходила туда пообедать. Казалось, Тикако, хоть она и была младше его на целых пять лет, уже немало успела повидать.

В тот вечер Рюмон узнал, что они учились в одном и том же университете. И когда выяснилось, что она тоже закончила испанское отделение, у него появилось чувство, будто их встреча была предопределена судьбой. Желая испытать девушку, Рюмон заговорил с ней по-испански – ее языковая компетентность была ошеломительна. Тикако работала в отделе Южной и Центральной Америки компании «Дзэндо», и, по-видимому, в основном ей были поручены контакты со средствами массовой информации испано-язычной Америки.

После этой встречи Рюмон часто старался выкроить время, чтобы сводить ее куда-нибудь. У обоих график работы не был упорядочен, и встретиться удавалось раз дней в десять, не чаще, но встречи с ней стали для него лучшим отдыхом. Он чувствовал, что так же было и для нее.

– Ты паэлью не хочешь? – обратилась к нему Тикако, и Рюмон снова вернулся к действительности.

– Я, по правде сказать, немножко перекусил перед приходом. Если хочешь – ешь. Ты ведь любишь паэлью.

– Ну, тогда с твоего разрешения… – Тикако улыбнулась, забавно сморщив кожу на переносице, и спокойно, не теряя достоинства, взяла его тарелку.

Рюмон прикусил губу. Ему отчетливо вспомнилось, как он обожал эту ее улыбку. И боль, которую Рюмон испытал, когда потерял ее, вернулась к нему с прежней силой, будто все случилось только вчера.

И виной всему было его пристрастие к алкоголю. Все было бы совсем не так, если бы он только не пил. Пьянство, и ничто другое, стало единственной причиной того, что их отношения не продлились больше девяти месяцев.

Не переставая жевать, Тикако проговорила:

– А от кого ты узнал, что я ушла с работы?

Рюмон достал очередную сигарету и закурил.

– Сейчас могу и признаться – после всего, что тогда произошло между нами, в начале следующего года я позвонил тебе на работу. Хотел, понимаешь, встретиться еще раз. Потом звонил тебе домой, но дозвониться мне не удалось.

2

Улица Мануэль-Фернандес-и-Гонсалес.

Ханагата Риэ, упавшая на асфальт, боязливо подняла глаза на мужчину, загородившего ей дорогу.

– Да это же Ханагата-сэнсэй! Что это вы тут делаете среди ночи?

Девушка услышала звуки японской речи, и у нее сразу отлегло от души.

Мужчина, с которым она столкнулась, был ее знакомый – японец по имени Кадзама Симпэй.

Кадзама помог ей подняться на ноги. Риэ вцепилась ему в руку.

– Помоги мне, меня преследуют, – с трудом выдавила она.

– Преследует? Кто?

Риэ оглянулась, но мужчины в черном плаще не было.

– Не знаю.

Кадзама дошел до угла и окинул взглядом улицу Принсипе, по которой бежала Риэ, спасаясь от погони.

Обернувшись к ней, Кадзама отрицательно покачал головой:

– Никого не видно.

Подняв упавшую сумку, Риэ схватилась за каменный парапет, отгораживавший тротуар от проезжей части. Заныли локти и колени, которые она ушибла при падении.

Кадзама, заметив наконец, что Риэ еле держится на ногах, поспешил поддержать ее.

– Ой, вы уж простите, я как-то не сообразил… Вы не сильно ушиблись?

– Нет, все в порядке, – произнесла Риэ, после чего все же, не доверяя ему, сама осмотрела улицу Принсипе.

И правда, там никого не было. В том, что ее преследовал мужчина в черном плаще, сомневаться не приходилось, однако сейчас его и след простыл.

Выпрямившись, Риэ попыталась разглядеть что-нибудь в темноте. В том месте, где лежал Хулиан Ибаррагирре, была непроглядная тьма.

– Так объясните, пожалуйста, что здесь в конце концов произошло? Вы бежали, не разбирая дороги, словно раненый зверь…

– На этой улице, там, в глубине, зарезали человека.

Кадзама разинул рот. В свете фонаря серебром блеснул вставной зуб.

– Зарезали? И вы это видели?

– Видела… – Риэ запнулась. – Скорее почувствовала.

Кадзама обернулся и снова пристально вгляделся в улицу.

– Вроде все спокойно. Может, сходим посмотрим?

– Ни за что. Меня преследовал человек, который пырнул его ножом. Может, убийца еще прячется где-то неподалеку.

– И правда. Тогда нужно убираться отсюда.

– Нет, я не могу. По меньшей мере нужно сообщить в полицию. Ты сходишь со мной туда?

При слове «полиция» Кадзама вдруг забеспокоился.

– Я полицию вообще-то не слишком жалую… От них и толку особого нет… Может, просто позвонить?

Риэ кивнула:

– Ты прав, первым делом позвоним. Какой у них номер телефона для срочных вызовов, ноль девяносто один или ноль девяносто два?

– Национальная полиция – ноль девяносто один, муниципальная – ноль девяносто два.

– А куда лучше звонить?

– Не знаю. До сих пор я как-то обходился без них.

Риэ и Кадзама обогнули запертый лотерейный киоск с опущенными ставнями и быстрым шагом прошли по узенькой улице Мануэль-Фернандес-и-Гонсалес до закусочной «Чорисо», работавшей всю ночь.



В этом районе города и в светлую пору дня преспокойно торговали наркотиками. На грузовиках, груженных сигаретами, приезжали усатые мужчины подозрительной наружности и вместе с сигаретами продавали наркотики. Вот и сейчас у стены толклось несколько сомнительных личностей.

Закусочная «Чорисо» хоть и не была заполнена до отказа, все же полуночников там сидело немало. Окрестности – хуже некуда, но закусочная, которой управлял добропорядочный галисиец, была вполне приличной.

Риэ прямиком направилась к телефону в глубине зала и, набрав номер 091, рассказала о происшедшем.

То, что кого-то пырнули ножом, казалось, произвело на подошедшего к телефону полицейского не большее впечатление, чем звонок о заблудившемся ребенке. Риэ несколько раз повторила свой рассказ, потом объяснила, откуда звонит, и повесила трубку.

У стойки она увидела Кадзама, потягивавшего пиво.

– Сэнсэй, не выпьете вместе со мной?

– Нельзя. Да и патрульная машина скоро приедет…

– Да нет, эти господа торопиться ни за что не станут. Может, хоть чашку кофе?

Чтобы привести в порядок расшатавшиеся нервы, Риэ решила воспользоваться его предложением.

Протянув руку, чтобы взять чашку, Риэ поняла, что ее бьет дрожь. Если бы Ибаррагирре был более худым, острие ножа наверняка прошло бы насквозь и вонзилось в нее. Даже сейчас, хотя прошло уже немало времени, Риэ передернуло от ужаса.

Кадзама начал расспрашивать, и Риэ рассказала ему о происшедшем все как на духу.

Кадзама было за тридцать, и уже более десяти из них он жил в Испании. По его словам, вначале он приехал для того, чтобы пройти курс игры на гитаре в стиле фламенко, но в конце концов так и остался жить в Мадриде.

Чем он жил, Риэ не знала толком. Вроде бы что-то зарабатывал игрой на гитаре, но денег у него никогда не было. Она познакомилась с Кадзама в неказистом баре, где он заговорил с ней и попросил угостить его выпивкой.

С тех пор каждый раз, когда они где-нибудь случайно встречались, Кадзама льстиво называл ее «сэнсэй» и всегда выпрашивал денег на выпивку. Притом Кадзама, по-видимому, считал, что это в порядке вещей. Из-за этой его наглости остальные японцы держались от него на расстоянии.

И все же он не всегда нуждался в деньгах. Иногда у него в кармане внезапно оказывалась совершенно невероятная сумма, и тогда он сам приглашал Риэ в какой-нибудь шикарный ресторанчик. Он утверждал, что деньги эти где-то выиграл, но о подробностях никогда не распространялся.

Наверное, из-за его бездумного образа жизни и японцы, и даже такие гедонисты, как испанцы, держались от Кадзамы на расстоянии, так что по большей части весь его круг состоял из одних лишь хитпано – цыган. Их образ жизни подходил ему более всего – отдаться на волю судьбы: оказавшись на мели, выпрашивать, пока не дадут, и угощать самому, как только в кармане зазвенят монеты.

Они все еще разговаривали, когда недалеко раздался звук полицейской сирены.

Риэ торопливо расплатилась и направилась к выходу. Вдруг передумала и остановилась.

«Одной все-таки лучше не ходить».

Она обернулась в сторону стойки, но Кадзама уже исчез.

Хулиан Ибаррагирре лежал в той же позе и на том же месте, что и тогда, когда Риэ пустилась бежать оттуда.

Полицейский в форме приложил палец к шее Хулиана пониже уха, потом покачал головой и жестом показал, что тот мертв. Тот же полицейский огородил место лентой, еще один связался с кем-то по рации, находившейся в машине. На улице, где до сих пор не было ни души, вдруг откуда ни возьмись стали собираться зеваки.

Риэ пришло в голову, что в толпе вполне мог оказаться тот мужчина в черном плаще, от этой мысли девушка сжалась на заднем сиденье полицейской машины. Сквозь стекло она осмотрелась по сторонам, но никого похожего на убийцу не увидела.

Вскоре приехала полицейская машина без опознавательных знаков и начался осмотр места преступления.

Один из приехавших, выслушав рапорт полицейского, подошел поближе и заглянул в машину. Ему было лет тридцать с небольшим, и чем-то он напоминал теннисиста Маккенроя.

– Барбонтин, из национальной полиции. Мне сказали, что ты японка, по-испански понимаешь. Ты первой обнаружила его, правильно?

– Совершенно верно.

– Покажи паспорт.

Риэ, порывшись в сумочке, протянула ему паспорт.

Назвавшийся Барбонтином следователь бегло проглядел его, затем спросил, где она живет.

– Совсем рядом. Улица Принсипе, одиннадцать, на третьем этаже, слева.

Барбонтин засунул паспорт себе в карман и сел на сиденье рядом с девушкой.

– Это ты его убила?

Риэ подскочила от удивления и чуть не ударилась головой о крышу машины.

– Да вы что, меня подозреваете?

– В семи случаях такого рода из десяти убийцей оказывается тот, кто первым обнаружил труп.

– Что вы имеете в виду под «случаями такого рода»?

– Когда жертва и тот, кто обнаружил труп, знакомы, вот что. Ты ведь его знаешь, правильно?

– Этого я не отрицаю. Да только скажите, зачем мне вдруг понадобилось его убивать?

– А почему ты считаешь, что мне это должно быть известно?

Она уже жалела, что вызвала полицию. Наверно, было бы умнее сделать вид, что ничего не случилось, и просто сбежать, как ей и советовал Кадзама Симпэй.

– Если вы собираетесь обращаться со мной как с подозреваемой, тогда сначала дайте мне позвонить в японское посольство.

Его лицо нисколько не изменилось.

– Успокойся. Так или иначе, мне нужно проверить все, что ты рассказала полицейскому. Итак, убитый – Хулиан Ибаррагирре, преподавал на отделении баскской литературы в университете Комплутенсе, а ты посещала его лекции, правильно?

– Да.

– Ты сочувствуешь ЭТА?

Риэ впилась в него взглядом:

– Он что, был членом этой организации?

– Не знаю, – пожал плечами полицейский. – Но есть данные, что семьдесят пять процентов женщин, состоящих в связи с баскскими мужчинами, симпатизируют ЭТА.

Риэ закусила губу.

– Я приехала из Японии, чтобы изучать испанскую литературу, и у меня нет ни малейшего желания встревать в ваши политические или этнические проблемы.

Барбонтин пожал плечами:

– Уже встряла. Чего уж там говорить – среди ночи, на безлюдной улице страстно целовалась с баском.

Это неправда. Это он меня целовал, против моего желания. Уж не знаю, что вам наговорил тот полицейский, но вы все неправильно поняли.

– Советую не забывать, что все, что ты здесь скажешь, будет считаться твоими показаниями и может быть использовано против тебя.

– А что, интересно, из того, что я сказала, может мне повредить?

Барбонтин нахмурил брови и между ними появились вертикальные морщинки.

– Я бы не советовал говорить, что он целовал тебя против твоего желания. Это наводит на мысль об убийстве с целью самозащиты.

– Да вы с ума сошли. Кто-то сзади либо ударил Хулиана ножом, либо бросил нож ему в спину. Мне, правда, видно не было.

– Слишком занята была поцелуем, а?

Риэ вздохнула. Сколько же можно говорить об одном и том же!

– Вовсе нет, я все думала, как мне от него отделаться. И вот я ударила его коленом, а он вдруг повалился. Тогда я увидела, что в спине у него торчит нож, а из тени между припаркованными машинами вдруг вышел мужчина – наверное, преступник. Мне стало страшно, и я убежала. Вот и все. А дальше уж толкуйте, как вам больше нравится.

Барбонтин вытащил из пачки сигарету и предложил одну девушке.

Риэ отказалась, а он закурил. Опустив стекло, выдохнул дым наружу.

– Как он выглядел?

– Очень худой, одет в черный плащ, на голове – шляпа. Плечи у него как-то странно выпирали. Было темно, и лица я не разглядела.

– А возраст? Сколько бы ты ему дала?

– Не могу сказать.

– Ну и как ты докажешь, что этот мужчина, выглядящий точь-в-точь как убийца из комиксов, не плод твоего воображения?

Риэ набрала воздух в легкие и терпеливо ответила: – Я его не придумала. Даже если девяносто девять процентов людей в такой ситуации и начинают фантазировать.

Барбонтин замигал. В его голосе послышался интерес:

– Это что, у вас в Японии такое исследование проводили?

Не отвечая на его вопрос, Риэ перевела взгляд на зевак снаружи.

– Спросите у них. Наверняка кто-то все видел из окна. Они просто боялись вмешаться, вот и сидели молча, пока не приехала полицейская машина.

Барбонтин мельком взглянул на толпу, однако казалось, что последовать ее предложению не собирался.

– Еще что-нибудь заметила?

Риэ замешкалась.

– Мне кажется, я видела этого мужчину в черном плаще, когда он выходил из «Эль Бандито». Может быть, он уже тогда, в баре, следил за Ибаррагирре, который, кстати, все время оглядывался по сторонам.

Глаза полицейского блеснули.

– Ибаррагирре всегда так себя вел?

– Да. Он вообще всегда ходил с оглядкой, какой-то беспокойный был.

Барбонтин затянулся сигаретой.

– А о чем он обычно говорил?

– Говорил? Все про басков, да про басков. Так, значит, он все-таки был членом ЭТА или симпатизировал им? – проговорила она и испуганно посмотрела на Барбонтина.

– Члены ЭТА при посторонних о баскских делах не распространяются, – отрезал он.

Риэ обозлилась:

– Это, может, тоже результат какого-нибудь исследования?

Барбонтин криво усмехнулся. Он несколько раз затянулся, еще немного, и сигарета обожгла бы ему пальцы. С сожалением он выбросил ее за окно.

– Больше ты ничего не припоминаешь? Может, убийца чихнул или от него несло чесноком, ну, что-нибудь?

Риэ задумалась.

– А, я совсем забыла. Ибаррагирре перед смертью сказал что-то. Что-то вроде «га» или, может быть, «гал».

В ту же секунду глаза полицейского засверкали. Подавшись вперед, он внимательно посмотрел на Риэ.

– Что ты сейчас сказала? Попробуй-ка вспомнить поточнее. Что Ибаррагирре сказал перед смертью?

– Мне показалось, что он проговорил «гал».

– Ты уверена, что это было именно «гал»? – настойчиво допытывался он.

От столь внезапной перемены в нем Риэ несколько растерялась.

– Уверена. Послушайте, может быть, он попытался выговорить имя убийцы? Например, Галвес или Галван?

Барбонтин сел на место, затем как-то неестественно, торопливо кивнул.

– Точно, точно. Может, он хотел сказать Гарсия или Гарбо.

– Но мне послышалось не «р», а «л».

– Не так уж ты долго прожила здесь, чтобы уметь различать эти звуки.[7]

Риэ замолчала. Она заметила, что у него на лбу появились капельки пота.

– Сиди здесь. Я сейчас вернусь.

Барбонтин поспешно вылез из машины и направился к замаскированной полицейской машине, на которой приехал.

Риэ не спускала с него глаз. Он же взял микрофон и связался с кем-то по рации. Ну и разнервничался он, как услышал про «гал».

Интересно – почему?

Барбонтин вернулся со словами:

– Нужно съездить в нашу контору, записать показания. Поехали.

Риэ взглянула на него:

– Обещайте, что не будете обращаться со мной как с преступницей.

– Ладно-ладно. Садись в ту машину.

Барбонтин коротко переговорил с другим следователем в штатском и отвел Риэ в свою машину. Велел ей сесть на сиденье рядом с водителем, а сам сел за руль.

Как только мотор завелся, Барбонтин нажал на газ и погнал машину по улице с односторонним движением по направлению к площади Каналехас.

В машине он не произнес ни слова. С площади Барбонтин свернул на какую-то улочку, и через несколько минут Риэ уже не понимала, где они сейчас находятся и куда направляются.

И только когда, доехав по широкому проспекту Гран Виа до площади Эспанья, они свернули оттуда на улицу Принсеса, Риэ сообразила, что они едут в северо-западную часть города. Если ехать прямо, упрешься в кампус при университете, где она училась.

Машина свернула на улочку, отходившую от улицы Принсеса по диагонали направо, затем – налево, на какую-то широкую улицу. Вскоре снова поворот – на этот раз направо. Они оказались на улице, которая вела строго на север, и на дорожном указателе Риэ удалось мельком увидеть название – улица Андреса Мельядо.

Риэ вдруг вспомнила, что где-то в этом направлении находилось Центральное управление службы безопасности, и у нее появилось неприятное предчувствие.

Проехав около километра в гору, они свернули направо, миновали еще один квартал и оказались на улице. С односторонним движением, ведущей на юг.

На табличке виднелась надпись: улица Гусман-эль-Буэно.

Вскоре Барбонтин прижался к обочине, и машина остановилась у обшарпанного здания, построенного из песчаника.

– Куда вы меня привезли? Это ведь не полицейское отделение? – спросила Риэ, сжавшись.

– Не беспокойся. Это отделение службы безопасности. Тебя допросит сам майор Клементе.

Ну конечно, служба безопасности.

– А кто такой майор Клементе?

– Глава CEIAT.

– Сэйат? Это еще что?

Барбонтин распахнул дверь и лениво ответил:

– Куэрпо Эспэсиал Де Инвестигасион Антитеррориста.[8] Другими словами – организация по борьбе с терроризмом. Меньше знаешь – здоровее будешь.

Риэ неохотно вышла из машины. Улица была темная и совершенно безлюдная. Вслед за Барбонтином девушка направилась к зданию. На старой деревянной двери была прибита табличка, гласившая: «Сейсмологическая лаборатория».

– Терроризм и землетрясения – понятия близкие, – не дожидаясь вопроса, проговорил вдруг Барбонтин, как бы оправдываясь.

Он нажал на кнопку рядом с дверью – дал сначала два длинных, потом три коротких звонка.

– Но ведь в Мадриде землетрясений почти не бывает.

– Хотелось бы, чтобы то же самое можно было сказать и о терроризме.

Скрипнув, дверь распахнулась.

3

– Набранный вами номер не существует.

Рюмон до сих пор еще помнил, насколько потрясла его эта фраза, произнесенная ровным, отчужденным голосом.

Тикако молчала, занятая едой.

Рюмон продолжил свой рассказ:

– Но сдаваться я не хотел и позвонил тебе на работу. Девушка из иностранного отдела сообщила мне, что ты отработала до конца года и уволилась. Тогда я решил, что ты вернулась домой, к родителям.

Родители Тикако жили в Кобе.

– Нет, домой я возвращаться не стала – просто переехала на другую квартиру. Я не хотела, чтобы ты звонил или приходил ко мне, понимаешь? Потому-то и с работы уволилась.

Рюмон почесал затылок:

– Видно, сильно я тебе тогда опротивел.

Тикако доела паэлью и поставила тарелку на стол.

– Мне всегда бывает нелегко принять решение. Но если бы я оставила все как есть, мне было бы гораздо труднее забыть о тебе.

– И где ты живешь сейчас? Если не секрет, конечно.

Тикако вытерла рот платком.

– Титосэдори-яма. На линии Кёосэн.

– Вот как? А я все там же, на прежней квартире. Оба замолчали.

Снова послышался шум толпы, и Рюмон без особой цели перевел взгляд на веранду, где веселились гости.

Тикако вдруг спросила:

– А ты женат?

Этот вопрос был для него неожиданным.

– Не… нет, – произнес он, запинаясь. – Не так просто найти такую, чтобы вышла замуж за журналиста.

– Это вовсе не так, – проговорила она почему-то с чувством.

– Лучше ты про себя расскажи. Ты-то, наверное, уже давно семьей обзавелась.

Тикако немного помолчала, потом ответила:

– Я тоже еще не замужем.

– Вот как? – коротко сказал он и стряхнул пепел с сигареты.

Рюмон постарался, чтобы на лице его ничего не отразилось, но от этого известия он почувствовал необычайный прилив сил, словно в холодную погоду у его ног забил горячий ключ.

Он бесшумно ступил на траву газона. Вообще-то он уже успел заметить, что обручального кольца у Тикако не было, и в нем затеплилась надежда, что она все еще свободна, именно так и оказалось на самом деле.

Набравшись решимости, Рюмон сказал:

– Послушай, насчет той истории… Я еще раз прошу у тебя прощения. Я тогда словно с ума сошел. Если бы я в тот день не перебрал с алкоголем, я бы ни за что не забылся настолько. После той истории я стал пить меньше, и ничего подобного себе больше не позволял. Конечно, я просто пытаюсь оправдаться и все такое, но…

Он взглянул на Тикако и увидел страдание на ее лице, повернутом в профиль к нему.

– Забудем. История давняя, что возвращаться к ней снова?

Теперь, как Рюмону казалось, он понял, почему между ними все сложилось именно так, а не иначе, – Тикако в то время стремилась к тому, чтобы ее отношения с мужчиной были безукоризненны, а поступок Рюмона как раз этой самой безукоризненностью не отличался.

Тикако вдруг, вытянув шею, отвернулась.

Рюмон, открывший было рот, чтобы сказать что-то, передумал и проследил за направлением ее взгляда, устремленного в сторону многолюдной веранды.

– Что, знакомого увидела?

– Вроде того. Он преподает на курсах испанского языка при министерстве иностранных дел.

– Не иначе как твой бой-френд?

Тикако, вновь повернувшись к нему, с улыбкой произнесла:

– Ну, это как сказать. По правде говоря, он уже почтенный старец – ему лет семьдесят пять.

Рюмон погасил сигарету.

– Неужели семьдесят пять? По тебе не скажешь, что у тебя нехватка поклонников.

– Он просто замечательный человек. Я с ним впервые встретилась… когда же это было? А, на встрече общества японо-испанской дружбы. Познакомить вас?

– Может не стоит. Я, видишь ли, не большой любитель разговаривать про уход за садами, бонсаи или розами.

– А тебе ведь это и не грозит. Он раньше служил в дипломатическом корпусе и долго жил в Испании. Я думаю, тебе будет интересно с ним поговорить.

– Я лучше с тобой поговорю.

– Не упрямься, пойдем.

Тикако взяла его за руку и потянула за собой в сторону веранды. Он помнил ее именно такой: если уж что сказала, то никакого отказа и слушать не захочет, а если что задумала, то сразу и сделает. Те три года, что они не виделись, показались вдруг просто вымыслом. Рюмон почувствовал во всем теле жар, вызванный близостью Тикако.

– Ну хорошо, будь по-твоему. Хоть узнаю у твоего старикана, как ему удалось тебя соблазнить.

Поднявшись по лестнице на веранду, они вклинились в людскую толпу.

– Не понимаю, куда он мог исчезнуть, только что был здесь.

Они пробрались сквозь толпу к двери, ведущей в здание.

Затем дошли до центрального зала, но и там знакомого Тикако не оказалось. Их глазам предстали лишь два иностранца в тюрбанах, мирно беседующие о чем-то.

Тикако снова двинулась вперед, они пересекли зал и направились к гостиной слева. Здесь людей было поменьше.

На рояле, занимавшем угол комнаты, стояли фотографии королевской четы, Хуана Карлоса и его жены Софии, и премьер-министра Фелипе Гонсалеса.

За гостиной находилась столовая. Вокруг широкого, уставленного закусками стола несколько гостей пели непринужденную беседу.

Человек, расположившийся у камина с бокалом шерри в руке, увидев Тикако, расплылся в улыбке и приветствовал ее жестом руки. Это был пожилой джентльмен в очках с черной оправой, осанистый, одетый в серый костюм. На голове у него был черный берет.

Твердо ступая, он подошел к ним и обратился на богатом интонациями испанском:

– Ола, Тикако. Кэ таль?

Тикако ответила ему на том же языке:

– Муи бьен, грасиас. И устэ?

– Перфектаменте, грасиас.

Тикако и пожилой джентльмен некоторое время продолжали говорить по-испански, как будто решили попрактиковаться в языке. Затем Тикако представила Рюмона.

– Позвольте мне познакомить вас с Дзиро Рюмоном, из информационного агентства Това Цусин. Он говорит, что хочет взять у вас, господин Куниэда, интервью и узнать, как вы меня соблазнили.

Пожилой джентльмен запрокинул голову и засмеялся.

Мужчины обменялись визитными карточками.

Собеседника звали Куниэда Сэйитиро, и, как Тикако и сказала, на карточке он значился преподавателем испанского в колледже иностранных языков при министерстве иностранных дел.

Тикако предложила Куниэда присесть на диван, стоявший у стены, и села рядом с ним. Рюмон тоже придвинул стул к ним поближе и устроился напротив.

– Рюмон учился в том же университете, что и я, только раньше, и он прекрасно говорит по-испански. К тому же он занимался новейшей историей Испании, и говорят, что его профессор был просто в восторге от его дипломной работы. И конечно, в агентстве он считается несравненным знатоком Испании.

– Я бы попросил тебя так меня не расхваливать, – пожурил девушку Рюмон, которому ее похвала была неприятна.

Тикако и раньше любила, представляя его людям, прибавить какую-нибудь до тошноты преувеличенную похвалу и искренне забавлялась, глядя на его смущение. Иногда это раздражало Рюмона и становилось причиной ссор.

Куниэда проговорил, как бы стараясь примирить их:

– Новейшая история Испании, значит? А как называлась ваша дипломная работа?

Рюмон вытащил сигарету из пачки.

– Если мне не изменяет память, «Вмешательство Сталина в испанскую гражданскую войну». Я слышал, что вам, господин Куниэда, приходилось жить в Испании. Это правда? – резко сменил тему Рюмон.

Куниэда, казалось, на мгновение замешкался.

– Да, мне привелось побывать там дважды, до войны и после. Собственно, в первый раз я был послан туда учиться за казенный счет.

– Перед войной, значит…

– Это было как раз во время гражданской войны в Испании.

Рюмон вынул изо рта сигарету и зажал в руке. Он вдруг напрягся.

С того времени, когда в Испании разразилась гражданская война, прошло уже полвека. Несколько лет назад Рюмон попытался разузнать что-нибудь о дипломатах, работавших в японской дипломатической миссии в Испании во время войны, однако и посланника Макото Яно, и секретаря Тэйитиро Такаока уже давно не было в живых. И хотя Куниэда был всего лишь студентом, учившимся за счет правительства Японии, то обстоятельство, что он жил в Испании во время гражданской войны, делало его бесценным свидетелем событий тех лет. А значит, нельзя упустить ни слова из его рассказов.

Рюмон подался вперед:

– Во время гражданской войны… то есть, после июля тысяча девятьсот тридцать шестого года?

Куниэда утвердительно кивнул:

– Совершенно верно. Я поехал в Испанию в сентябре девятого года эры Сёва, это был тысяча девятьсот тридцать четвертый год. Гражданская война началась два года спустя.

– Позвольте спросить, где вы жили в Испании?

– В Саламанке. Я учился в университете Саламанки.

Рюмону стало жарко. Наверняка его возбуждение не осталось незамеченным.

– Вы приехали в Испанию один, господин Куниэда, или кто-то еще из японцев учился с вами?

– Кроме меня в то время в Испании находились трое студентов, поехавших за счет государства. Правда, нас разделили: Масуяма Кодзо учился в Мадридском университете, Танимура Эйтаро – в Вальядолидском, а я в Саламанке. Я слышал, что у господина Масуяма в последнее время нелады со здоровьем, однако оба они, к счастью, живы.

Рюмон не верил собственным ушам.

В Испании во время гражданской войны находились трое японских студентов, поехавших за казенный счет. Мало того, все трое выжили в последующие бурные пятьдесят лет эпохи Сева, и все трое живы и теперь.

Если считать, что в годы войны им было за двадцать, то теперь им должно быть лет семьдесят и восемьдесят. Поскольку средняя продолжительность жизни увеличилась, в этом факте нет ничего странного, но что все трое до сих пор живы – это все-таки невероятно.

– Первый раз об этом слышу. Удивительно, – честно признался Рюмон и наконец зажег сигарету. Его пальцы слегка дрожали.

Тикако, что было на нее вовсе не похоже, ни разу не вмешалась в их разговор.

Куниэда отпил немного вина и поставил бокал на столик. Выпрямился и сел поудобнее.

– Насколько я помню, это было в одиннадцатом году эпохи Сева,[9] в конце июня, сразу после того, как новый посол, Яно Макото, занял свой пост. Помню, мы втроем явились в представительство Японии в Мадриде сдавать экзамен по языку. Да, точно, тогда все студенты, посланные правительством на учебу за границу, должны были два раза в год сдавать экзамен. После экзамена господина Масуяма оставили в Мадриде, а я и господин Танимура отправились обратно, он в Вальядолид, я в Саламанку. Каждое лето дипломатический корпус всех посольств перебирался из Мадрида на север, в Сан-Себастьян, поэтому и посланник Яно оставил все дела секретарю Такаока и покинул Мадрид. Сразу после этого в армии начался бунт и разразилась гражданская война.

Рюмон кивнул:

– В Мадриде и в Барселоне правительственным войскам и ополченцам удалось совладать с мятежниками, но в Вальядолиде и Саламанке власть попала в руки восставших, не правда ли?

На лице Куниэда заиграла легкая улыбка.

– Вы просто знаток. Господин Танимура как раз тогда собирался в летний отпуск съездить в Берлин, на Олимпиаду. Однако, как потом выяснилось, из-за войны многие маршруты были закрыты, ему пришлось дожидаться бесконечных разрешений, и когда он наконец выехал из Испании, Олимпиада уже закончилась.

Ну да, ведь в тот же год, когда в Испании началась гражданская война, в нацистской Германии состоялась берлинская Олимпиада.

Подождав, пока Куниэда подкрепится вином, Рюмон спросил:

– А что дальше случилось с господином Масуяма, который остался в Мадриде? Ведь Мадриду пришлось выдержать яростные атаки мятежной армии, там развернулись жестокие схватки.

Куниэда поставил бокал на стол.

– Когда началась война, вся связь между территорией, попавшей под контроль мятежников, где тогда находился господин Танимура и я тоже, и Мадридом, где остался господин Масуяма, прервалась. Поэтому от него долгое время не было никаких вестей. Много позже я узнал, что ему удалось выбраться из Мадрида в начале октября, то есть за месяц до начала ожесточенных боев с армией мятежников, и что он на корабле переправился из Аликанте, порта на берегу Средиземного моря, в Марсель. По его словам, оттуда он поехал в Сен-Жан-де-Люс и там встретился с представителем Яно. Господин Яно к тому моменту уже перешел границу у Сан-Себастьяна и нашел убежище во Франции.

– А что же случилось с представительством в Мадриде?

– Его закрыли в середине октября. А те, кто еще оставался там, то есть секретарь Такаока с женой и секретарь представительства, господин Миядзава, переправились за границу тем же маршрутом, что и господин Масуяма.

– Середина октября… то есть всего через три месяца после начала войны. Как быстро, однако, было принято решение о закрытии.

– В то время Япония была на стороне Германии и Италии, которые поддерживали мятежную армию Франко, поэтому находиться под крылом республики, за которой стояла Россия, было не очень удобно. К тому же, как мне кажется, известную роль сыграл и тот факт, что именно тогда мятежники взяли Мадрид в клещи, с севера и юга, и опасность стала уже неминуемой.

Рюмон раздавил сигарету в пепельнице.

– Если вы помните, как раз в то время японский генштаб вел секретные переговоры, пытаясь заключить с нацистской Германией антикоммунистический договор. Печать на нем поставили в конце ноября, то есть дней через сорок после закрытия представительства в Мадриде. Я бы предположил, что для заключения договора было необходимо как можно скорее оставить Мадрид. Как вам кажется? – спросил Куниэда.

– Да, вы, безусловно, в чем-то правы. Я, однако, сомневаюсь, что служащие мадридского представительства знали что-либо об антикоммунистическом договоре. Ведь о переговорах долгое время ничего не знали и в самом министерстве.

Рюмон вернул разговор в его главное русло:

– А группа, в которой был секретарь Такаока, они тоже, вырвавшись из Испании, поехали в Сен-Жан-де-Люс?

– Нет, насколько я знаю, нет. Такаока некоторое время проработал в Чехии, затем, по-моему в следующем году, то есть в конце двенадцатого года эры Сёва, вернулся в Испанию, в лагерь Франко. В Саламанке заново учредили японское представительство, и, если мне не изменяет память, его назначили временным заместителем посланника.

– Ну конечно. Именно тогда японские власти оставили надежду на республиканское правительство и признали правительство Франко, не правда ли?

Тикако, которая до сих пор молчала, вдруг произнесла:

– Простите, что прерываю вас, но прием уже подходит к концу, и, вероятно, разговор лучше продолжить в каком-нибудь ином месте.

4

Барбонтин и Ханагата Риэ вошли внутрь здания.

По-видимому, открытие двери производилось охранниками из какого-то другого помещения, в вестибюле никого не было. Под высоким потолком висела одинокая лампочка без абажура, настолько тусклая, что и узора на плитках пола было не разглядеть.

Они поднялись по главной лестнице. Дошли до верхнего, третьего, этажа, и Барбонтин свернул налево. В каменном коридоре было зябко. Коридор кончился дверью. За матовым стеклом бледно горел свет. На двери никаких надписей.

Вошли в комнату. Здесь пол был деревянный, пахло маслом и плесенью.

Перед зашторенным окном стоял покрытый бесчисленными царапинами письменный стол, за столом, лицом к двери, сидел человек.

Это был мужчина лет сорока, с кайзеровскими усами и в очках в черной оправе. Волосы у него остались только по краям головы, макушка сверкала лысиной. Одет он был броско – хороший костюм из серого твида, белая рубашка с запонками и ярко-красный шерстяной галстук. Больше в помещении никого не было.

Риэ как будто невзначай оглядела комнату.

Контора эта, размером в 10 татами[10] меблирована была весьма скудно: два серых металлических шкафа, видавших виды, один маленький столик и три складных стула. По грязным обоям полз таракан.

Мужчина, облокотившись на стол, вертел в руках ручку. Из-под рукавов выглядывали блестящие желтые запонки.

Барбонтин достал паспорт Риэ, положил его на стол и официальным голосом отчеканил свой рапорт.

– Майор Клементе, по вашему приказу доставлена сеньорита Анагата. Имя: Риэ Анагата, место жительства: съемная квартира на улице Принсипе. Студентка из Японии, учится в Мадридском университете, по ее словам, проживает в Испании примерно полгода.

Как и все испанцы, он произносил ее имя без первой буквы «X»[11] – Анагата.

Человек за столом, которого Барбонтин назвал майором Клементе, положил ручку на стол и потянулся за паспортом. Мельком проглядев его, пристально посмотрел на Риэ. Его взгляд, холодный и тяжелый, легко сбил бы таракана со стены.

Барбонтин продолжил с рвением в голосе:

– На данный момент она не признает, что убила Хулиана Ибаррагирре.

Риэ немедленно запротестовала:

– Что вы такое говорите?! Вы же обещали не обращаться со мной как с преступницей.

Барбонтин посмотрел на Риэ:

– Я не сказал, что ты убийца.

– Все равно, по вашим словам выходит, будто я убила его и не признаюсь в этом. Могли хоть сказать, что я настаиваю на своей невиновности.

Барбонтин перевел взгляд на майора:

– Вот такое положение.

От неотрывного взгляда Клементе девушке стало не по себе.

Наконец он заговорил:

– Ну, так убила ты его или нет?

Риэ едва сдержала гнев.

– Нет. Все было так, как я рассказала следователю. Майор Клементе, вы ведь уже слышали его донесение?

Когда Риэ назвала майора по фамилии, выражение его лица несколько смягчилось.

– Только вкратце, по рации. Я хочу, чтобы вы все рассказали мне еще раз, сами, и подробно.

Барбонтин раскрыл два складных стула и один из них предложил девушке. Они сели к столу, напротив майора.

Риэ еще раз повторила свой рассказ обо всех происшествиях вечера.

Барбонтин слушал Риэ, не сводя глаз с ее лица, словно пытаясь поймать девушку на каком-нибудь несоответствии.

Дослушав рассказ до конца, Клементе положил паспорт на стол и достал мундштук с золотым наконечником. Вставил в него сигарету и зажег ее позолоченной зажигалкой фирмы «Дюпон».

– Все понятно. Как раз когда ты коленкой ударила парня в известное место, кто-то очень кстати пырнул его ножом в спину, так?

– Именно. Только под словами «очень кстати» я бы подписываться не стала.

– Ты не видела, как убийца подошел к вам?

– Нет. Я была напугана до смерти и ничего кругом не видела – ну, может, заметила бы, если бы в меня врезался бульдозер.

Клементе моргнул. Откинувшись на спинку стула, выдохнул дым вверх, к потолку.

– Здорово ты говоришь по-испански.

– Достаточно для того, чтобы не дать вам записать меня в преступники.

Клементе слегка пожал плечами.

– Так ты утверждаешь, что этот мужчина, которого ты видела или думаешь, что видела, спрятался за припаркованными машинами, да?

– Да.

– И как далеко было оттуда до места, где вы с Ибаррагирре целовались?

Риэ сжала зубы. Его слова выводили ее из себя.

– Мне кажется, метров пять.

– Восемь метров с половиной, – вмешался Барбонтин. – Полицейские измерили рулеткой. По данным одного исследования получается, что восьмидесяти процентам пострадавших в таких ситуациях расстояния кажутся меньше, чем они есть на самом деле.

– В таком случае вы можете себе представить, насколько я была напугана.

Клементе прервал их:

– Тогда выходит, что этот мужчина подошел к вам так тихо, что вы его не заметили, пырнул Ибаррагирре ножом, мгновенно отскочил на расстояние восьми с половиной метров и спрятался за машиной, так?

Риэ сжала руки в кулаки.

– Как я уже говорила следователю, скорее всего он бросил ноле с того места, где стоял. В этом случае у него не было необходимости подходить к нам вплотную.

Глаза Клементе блеснули.

– Ах вот оно что, мастер по бросанию ножей, да? Хорошо придумала. Мне что – послать наряд полиции в цирк, что ли?

Риэ вздохнула:

– Если не хотите меня слушать, отпустите меня домой. Не знаю, как было во времена Франко, но сейчас вам не удастся арестовать гражданина без каких-либо доказательств его вины.

При имени Франко на лице Клементе появилась неприкрытая неприязнь. В его голосе послышались новые нотки.

– Ты узнаешь убийцу, если встретишь?

– Не уверена. Было темно, и лица я не разглядела.

Клементе погасил сигарету в пепельнице и спрятал мундштук в карман пиджака. Взял ручку и снова начал вертеть ее.

– А это имя, Гальвес, которое Ибаррагирре произнес перед смертью, тебе оно ничего не говорит?

– Он не сказал «Гальвес». Мне удалось разобрать только «гал».

Клементе раздраженно произнес, направив на нее ручку:

– Хоть Гальвес, хоть Гальван – мне какая разница? Я спрашиваю, говорит тебе это что-то или нет?

Риэ ненадолго задумалась.

– Вообще-то на факультете баскской литературы есть один вольнослушатель из Колумбии по имени Гальвес Гальбан.

– Гальвес Гальбан?

– Хосе Гальвес Гальбан.

– Непременно дай нам его адрес, – проговорил Клементе без особого воодушевления. Барбонтин, хотя и вытащил записную книжку, похоже, тоже не был так уж заинтересован в этом.

– Я его не знаю, поэтому и вам сообщить не смогу. Думаю, в университете вы без труда узнаете адрес Хосе, – проговорила Риэ, и Барбонтин без особого сожаления спрятал книжку в карман.

Клементе, все еще вертя ручку, пристально посмотрел на Риэ. Затем встал, обошел стол и приблизился к девушке. Взял со стола паспорт и протянул его ей.

– Я мог бы тебя арестовать, но на этот раз, принимая во внимание дружественные отношения наших стран, дело против тебя заводить не будем. Барбонтин отвезет тебя домой. Но с одним условием. Дай слово, что о сегодняшнем происшествии никто не узнает.

– Что значит «никто»?

Клементе пожал плечами:

– Именно то и значит.

Барбонтин поднялся со стула, давая девушке понять, что допрос закончен.

Риэ не отступала:

– Подождите. Вы не могли бы все-таки объясниться? У меня на глазах был убит человек. Хочу я этого или нет, но я считаю, что обязана помочь следствию. Как я могу это сделать, если должна все сохранить в тайне?

Клементе вернулся на свое место за столом. Осторожно, будто боясь сломать, опустился на стул.

– К сегодняшнему происшествию ты не имела никакого отношения, понятно? На свидание с Ибаррагирре не ходила. Так будет составлен протокол… Все это для твоей же безопасности.

– Ибаррагирре был бойцом ЭТА? – резко спросила Риэ.

Барбонтин посмотрел на Клементе.

Тот остался совершенно невозмутим.

– Может, был, а может, и не был. Во всяком случае, тебя это не касается. Ибаррагирре шел ночью один, кто-то на него напал, убил и обворовал. Свидетелей нет. Скорее всего – дело рук какого-нибудь бродяги. Так напишут в газетах. Особенно распространяться на эту тему не советую: держи язык за зубами ради собственной безопасности.

Клементе положил руки на стол, как бы говоря, что разговор закончен.

Риэ неохотно встала. Спрятала паспорт в сумку.

– Ну же, давай быстрее. Пока майор не передумал, – поторопил ее Барбонтин, и Риэ против воли повернулась к Клементе спиной.

– Все-таки это неправильно, – сказала Риэ, когда они шли по коридору в обратном направлении. – Никаких объяснений, и все, езжай домой. И что он хотел сказать этой фразой – «ради собственной безопасности»?

– По-испански ты говоришь неплохо, а ситуацию в стране не понимаешь. Если твое имя появится в газетах, убийца Ибаррагирре попробует разделаться и с тобой, чтобы свидетелей не оставалось.

– Но ведь по-вашему этот человек – всего лишь плод моего воображения? Так?

На это Барбонтин отвечать не стал.

Из вестибюля на первом этаже они вышли на улицу. Дверь за ними автоматически защелкнулась.

Риэ оглядела темный квартал, и ее охватил панический ужас.

– Отвезу тебя до писо, – проговорил Барбонтин.

Вдруг на другой стороне улицы Риэ почудилось какое-то движение. Она вздрогнула и стала напряженно вглядываться в темноту.

Ей показалось, что там кто-то был, однако, сколько она ни смотрела, никого увидеть ей не удалось. Только рваная вертикальная реклама развевалась от порывов ветра.

– Что случилось, Риэ? – спросил Барбонтин из машины.

Риэ не сводила глаз с вывески. Она замерла на месте, уверенная, что за вывеской кто-то спрятался. Ее вдруг пронзила мысль, что убийца мог легко проследить за ними от самого места происшествия на улице Принсипе.

– Да садись же ты! Не буду я с тобой всю ночь возиться.

Риэ подбежала к машине и поспешно уселась на сиденье.

Обернувшись, посмотрела через заднее стекло. Кроме припаркованных в ряд машин ничего видно не было.

Барбонтин завел мотор.

– Я к себе не поеду.

– Что значит – не поеду? – спросил Барбонтин, повернувшись к ней с выражением то ли удивленным, то ли недовольным.

Риэ быстро приняла решение:

– Отвезите меня к «Чорисо», на улицу Мануэль-Фернандес-и-Гонсалес, эта закусочная открыта всю ночь.

– Мануэль-Фернандес… Так это же совсем рядом с улицей Принсипе. Чего же ты в писо не хочешь возвращаться?

– Не хочу. Хозяйка «Чорисо» – моя подруга. Остановлюсь сегодня у нее.

Барбонтин открыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал и нажал на газ.

Риэ несколько раз оглянулась назад, однако не похоже было, что преследователь едет за ними.

– Ну, что там еще? Тебе взбрело в голову, что за нами кто-то гонится?

– Не знаю. Лучше объясните мне, почему вы, офицер национальной полиции, работаете в отделе по борьбе с терроризмом?

– С какой стати я должен разъяснять тебе, как организована полиция?

– Что, интересно, вы будете делать, если меня выследит убийца Ибаррагирре? Ведь он, вполне вероятно, запомнил мое лицо. Вот встречусь с ним где-нибудь в городе, и со мной все будет кончено.

Барбонтин слегка пожал плечами и достал из внутреннего кармана пиджака визитную карточку.

– Позвони мне, если что.

– Если успею.

Риэ спрятала карточку в сумку.

Десять минут спустя они уже ехали по улице Эчегарай, которая шла параллельно Принсипе, и вскоре остановились в начале Мануэль-Фернандес-и-Гонсалес, у заграждения, блокировавшего проезд машин. «Чорисо» была прямо перед ними.

Помахав рукой Барбонтину, Риэ вбежала внутрь.

Было уже около четырех утра. Несколько молодых людей прочно обосновались у стойки и во весь голос обсуждали футбол.

Среди них оказался и Кадзама Симпэй.

Кадзама, исчезнувший два часа назад, когда приехала вызванная Риэ полиция, сейчас стоял, облокотившись о стойку, и спокойно потягивал пиво.

Риэ, не глядя по сторонам, направилась прямо к нему.

Локтем отодвинув парня, на голове которого красовался клок волос фиолетового цвета, Риэ села рядом с Кадзама.

– Бессовестный. Куда ты запропастился, как раз когда ты был так нужен?

Заказав бармену еще пива, Кадзама ответил:

– Я же вам сказал, что не большой любитель полиции. Но я надеялся, что вы сюда вернетесь, вот и дожидался. Вы уж простите.

Бармен поставил перед ними канья [12] с пивом. Риэ вдруг почувствовала страшную жажду и залпом выпила почти две трети бокала.

– Вы не могли бы рассказать мне все до конца? Вы тогда дошли до того, что ударили Ибаррагирре ногой, он повалился на землю, и в спине его торчал нож. Что же случилось дальше?

Утолив жажду, Риэ почувствовала, что проголодалась. Она заказала каламарес фритос .[13]

Не переставая жевать, Риэ продолжила свой рассказ.

Кадзама слушал молча, потягивая пиво.

Риэ поведала ему в деталях о самом убийстве и о дальнейшем развитии событий, включая разговоры с Барбонтином из национальной полиции и с Клементе из антитеррористического отдела. Вероятно, свою роль сыграло то, что ее собеседником был японец, и, так или иначе, на слово, которое она дала Клементе, ей стало просто наплевать.

Закончив свой рассказ, Риэ заметила, что выражение лица Кадзама стало напряженным. Она отставила тарелку с каламарес.

– Что случилось? Какая-нибудь зацепка?

– Да. То слово, которое Ибаррагирре произнес перед смертью…

– «Гал», что ли?

– Совершенно верно. Этот «гал» скорее всего вовсе не Гальвес и не Гальбан. И не Гарсия. Это просто «ГАЛ».

– Просто «ГАЛ»?

Кадзама понизил голос:

– Ну да. ГАЛ, то есть «Групо антитеррориста де либерасьён». Как это лучше перевести… «Антитеррористический фронт освобождения». Надо говорить потише, чтобы нас никто не услышал. Даже если ничего другого не разберут, но станет понятно, что мы говорим о ГАЛ, добра не жди.

– ГАЛ. Антитеррористический фронт освобождения. А что, есть такая организация?

– ГАЛ – нелегальная организация, ставящая своей целью истребление террористов из ЭТА. Иначе говоря, группа убийц, которую тайно организовали правые, недовольные половинчатыми мерами правительства.

Слова Кадзама напомнили ей, что где-то, может быть, в телевизионных новостях, которые она слушала когда-то вполуха, говорили о существовании такой организации. Это, значит, и был тот самый пресловутый ГАЛ.

– А этот ГАЛ не то же самое, что ваш отдел?

– Нет. Ведь антитеррористический отдел – это все-таки какая-никакая официальная государственная организация, понимаете? А члены ГАЛ убивают всех без разбору, из ЭТА или нет – не важно.

Риэ поставила пиво на стойку и удивленно посмотрела на Кадзама.

– Невероятно! Я бы никогда не поверила, что есть такие ужасные организации!

– И тем не менее. Однако самое ужасное, что какие-то люди в полиции поддерживают эту нелегальную организацию и даже руководят ею.

Риэ была поражена.

– Неужели?

– Это чистая правда. Вот, например, недавно какие-то связи между ними и полицией выплыли наружу, и нескольких полицейских арестовали. По-моему, как раз сейчас над ними идет суд. Да только ни один ни в чем не признается, и об организации почти ничего не известно. По-видимому, у нее довольно долгая история, но о ее существовании стало известно совсем недавно.

– Ты хорошо осведомлен…

Кадзама провел рукой по подбородку, как бы говоря, что полностью согласен с ней.

– Я в этой стране не первый день. И если Ибаррагирре перед смертью сказал «ГАЛ», вывод из этого может следовать один: Ибаррагирре был членом ЭТА и его убил кто-то из ГАЛ. Скорее всего, ему было известно, что его собираются убить.

Риэ похолодела. Она начала понимать, насколько серьезным было дело, в которое она оказалась замешана.

– Интересно, Клементе и его контора знают обо всем этом?

– Разумеется. И думаю, что разговоры про Гальвесов и Гарсий велись для того, чтобы вы, сэнсэй, не подумали связать убийство с ГАЛ. По той же причине они взяли с вас слово никому ничего не говорить.

– Я что-то не понимаю. Антитеррористический отдел тоже связан с ГАЛ, что ли?

Кадзама театрально приставил палец к губам.

– А вот с этим лучше поосторожней. Специальный антитеррористический отдел расследований, как и следует из названия, должен ставить своей задачей сломить не только такие левые группировки, как ЭТА, но также и правых террористов. Другими словами, ГАЛ тоже в какой-то степени должен быть под их присмотром.

– Я что-то совсем запуталась. Вот ты скажи мне, с какой стати следователь национальной полиции вдруг работает на антитеррористический отдел?

– Понимаете, этот отдел был сформирован национальной полицией совместно со службой безопасности. Поэтому, как говорят, они могут выбрать любого, кто служит в одной из двух организаций, и назначить его членом своей.

Риэ обхватила себя за плечи:

– Что-то все это меня пугает. Ведь если убийца Ибаррагирре и правда член ГАЛ, это значит, что моя жизнь в опасности, так?

– Ничего с вами не случится. Ведь лица его вы не видели, правильно? Ну вот. Убийца это понимает, да и вообще, вы, сами по себе, для них не опасны, даже если они вас упустят из виду, – сказал Кадзама ободряюще.

– Хорошо, если все так, как ты говоришь.

– Выбросьте-ка эту историю из головы и завтра с утра начинайте жить в свое удовольствие, как прежде.

Риэ вздохнула:

– Да, ты, конечно, прав. Только вот факультету баскской литературы придется подыскивать замену.

5

Рюмон Дзиро огляделся вокруг и увидел, что в салоне кроме них уже никого не было.

Банкет по случаю Дня Колумба, как и сказала Кабуки Тикако, по всей видимости, подошел к концу. Рюмон совсем забыл о времени, настолько заинтересовал его рассказ Куниэда Сэйитиро.

Рюмон обратился к собеседнику:

– Мне было бы чрезвычайно интересно продолжить наш разговор, может быть, где-нибудь за чашкой чая, если, конечно, у вас нет других планов.

Куниэда дотронулся пальцами до берета.

– Хорошо. Буду рад удовлетворить ваше любопытство.

Куниэда отлучился в туалет, и Рюмон воспользовался его отсутствием, чтобы выразить девушке свою благодарность.

– Спасибо, что познакомила с таким интересным человеком. Давно уже ничто меня не приводило в такое волнение.

Тикако опустила глаза:

– Ну, вот видишь, не зря я тебя предупреждала, что будет интересно.

– Мы продолжим разговор в гостинице «Оокура». Ты составишь нам компанию?

Тикако на мгновение заколебалась, но в конце концов утвердительно кивнула:

– Ладно, раз уж оказалась с тобой в одной упряжке…

Втроем они вышли из испанского посольства и устроились в кафетерии отеля «Оокура», совсем рядом с посольством. Дождавшись кофе, Рюмон попросил:

– А теперь не могли бы вы рассказать мне немного о себе, о вашей жизни в Саламанке во время гражданской войны, например…

Саламанка – старый университетский город и находится примерно в двухстах километрах к северо-западу от Мадрида.

Куниэда расправил плечи.

– Город Саламанка довольно скоро попал в руки мятежников. Генеральный штаб Франко был расположен в Епископском дворце недалеко от университета. Каждое утро, в одиннадцать часов, пресс-секретарь штаба собирал во внутреннем дворе университета всех иностранных посланников и докладывал им о ходе военных действий.

– Деканом тогда был Мигель де Унамуно, не правда ли?

– Совершенно верно. Мне довелось услышать его последнюю лекцию в главной аудитории университета.

Рюмон выпучил глаза от изумления:

– Последнюю лекцию… Неужели вы имеете в виду ту знаменитую историю, когда Унамуно поспорил с Мильяном Астраем?

Куниэда небрежно кивнул:

– Да. А вы хорошо осведомлены!

Философ Мигель де Унамуно, произнося речь на одном из юбилейных торжеств в университете, критически высказался о партии Франко. Они схватились в ожесточенном споре со знаменитым генералом армии мятежников Хосе Мильяном Астраем, что стало причиной громкого скандала…

Рюмон знал эту историю из книг, однако никогда и не думал, что кому-то из японцев все это привелось увидеть собственными глазами.

– А когда это случилось?

– Двенадцатого октября одиннадцатого года эпохи Сева, то есть сегодня с того дня исполняется ровно пятьдесят три года.

Рюмон не верил своим ушам.

– Так, значит, это празднество было по тому же поводу, что и сегодняшний банкет в посольстве, отмечали День Колумба?

– Да. На нем присутствовали епископ Саламанки, писатель-роялист Хосе Мария Пеман, жена Франко донья Кармен, а также и Мильян Астрай.

Рюмон видел фотографии Мильяна Астрая. Этот генерал, основатель испанского Иностранного легиона, в молодости потерял на войне левую руку и правый глаз и носил черную повязку. Зубов у него почти не было, и лицо его на фотографиях, где он улыбался, выглядело как череп.

– Когда началась война, Унамуно посчитали сторонником Франко, и республиканское правительство уволило его с должности декана, не правда ли?

– Совершенно верно. Однако правительство армии мятежников, которое находилось в Бургосе, сразу восстановило его в должности. Правда, после стычки с Астраем его снова уволили.

– Так, значит, ссора зашла довольно далеко?

– Дальше некуда. Не могу ручаться во всех деталях, но, насколько я помню, все началось с того, что один профессор, кажется, его звали Мардонад, в своем выступлении ругал басков и каталонцев. Кто-то в толпе начал вопить: «Вива ла муэрте!»[14] Эта фраза была тогдашним боевым кличем мятежников. Мильян Астрай тоже откликнулся и закричал «Эспанья!». Дальше кричала уже вся толпа: кто «Уно!»,[15] кто «Гранде»,[16] и вскоре гремела уже вся аудитория. И вот, когда атмосфера в зале была накалена до предела, на кафедру поднялся Унамуно.

– О чем же он говорил?

Куниэда слегка пожал плечами:

– Это было так давно, что деталей мне уже не вспомнить. Одно знаю точно – в выступлении он критиковал Мильяна Астрая. Генерал в прежней войне потерял руку и глаз. Унамуно сравнил его с другим калекой, Сервантесом, и, отметив важную роль генерала в последних событиях в Испании, сказал, что проблема Астрая состоит не в его физической ущербности, а в моральном разложении. Генерал рассердился и с криком «Муэран лос интеллектуалес!»[17] бегом поднялся на кафедру и подошел вплотную к Унамуно. Ну а дальше опять пошла волна воплей «Вива ла муэрте!».

– С Унамуно ничего не случилось?

– Приспешники Астрая приставили к нему ружья. Я сидел как на иголках, волнуясь в ожидании того, что же случится дальше, когда жена Франко донья Кармен решительно подошла к ним, встала между Астраем и Унамуно и, взяв последнего за руку, помогла ему спуститься с кафедры. Если бы она тогда не выручила Унамуно, ему бы это с рук не сошло. Но все равно в конечном счете эта лекция стала его последней.

Тикако вздохнула:

– Я и представить себе не могла, что в жизни Унамуно была такая страница.

Куниэда кивнул:

– Унамуно не любил как большевизм, так и фашизм. Я думаю, что ему было неприятно, когда его относили к тем или другим. Насколько я знаю, из-за этой истории его посадили под домашний арест, и в конце того же года он умер.

Рюмон допил свой кофе и переменил тему:

– Я вот слышал, что в тысяча девятьсот тридцать шестом году, то есть осенью одиннадцатого года эпохи Сева, один японский военный ездил в Саламанку, чтобы осмотреть передовую линию армии Франко. Вы об этом ничего не знаете?

Куниэда усмехнулся:

– Вы, наверное, имеете в виду господина Нисиура? Ну как же мне не знать, помилуйте, это же я как раз и был тогда его проводником.

Рюмон снова онемел от изумления. Рассказ бывшего дипломата поражал его все сильнее.

Нисиура Сусуму во время войны в Тихом океане служил главой секретариата и начальником отдела военных действий при министре сухопутных войск Хидэки Тодзё, а после войны был назначен первым председателем открывшегося тогда музея военной истории при Академии обороны.

Тогда, в 1936 году, Нисиура служил в ранге капитана в штабе французской пехоты.

Когда в Испании началась гражданская война, Нисиура по приказу генерального штаба переправился на корабле из Гавра в Португалию, в Лиссабон, затем пересек испанскую границу и прибыл в Саламанку. Шла осень 1936 года.

Нисиура осмотрел линию фронта со стороны мятежников, изучил военную тактику русских, которые руководили правительственной армией, и, кроме того, исследовал технические данные русского вооружения и танков. В то время отношения между Россией и Японией были напряженными из-за маньчжурского вопроса, и, естественно, Японии была необходима информация о стратегии и оружии русских.

Нисиура вернулся в Японию в следующем году и составил донесение под названием «Подлинная картина испанской смуты», в котором описал все увиденное и услышанное в Испании, и представил его в главный штаб. Рюмон одно время через родственников Нисиура и музей военной истории пытался найти этот документ, но успехом его поиски не увенчались.

В самых общих чертах Рюмон узнал о его жизни в Испании из стенограммы одного из заседаний научного общества, занимающегося изучением источников, связанных с историей Японии новейшего времени.

Рюмон поведал собеседнику о стенограмме:

– К сожалению, в стенограмме капитан Нисиура ни разу не упомянул вашего имени. Вы не могли бы рассказать мне что-нибудь о его пребывании в Саламанке?

Куниэда отпил немного кофе.

– Мне помнится, господин Нисиура приехал в Саламанку в начале ноября одиннадцатого года эпохи Сева. Он остановился в гостинице «Гранд Отель» и чрезвычайно энергично взялся за дело. Он прекрасно владел французским, однако испанского не знал, и поэтому я помогал ему как переводчик, объяснял положение в стране и тому подобное. Он же, в свою очередь, делился со мной своими еще свежими впечатлениями о военном путче двадцать шестого февраля в Японии.[18]

Одиннадцатый год эры Сёва.

В том году в Японии произошел армейский мятеж двадцать шестого февраля и нашумевшее дело Абэ Сада.[19] Неспокойно было и на внешнеполитическом фронте. Так, именно в том году был заключен антикоммунистический договор с Германией, с каждым днем все громче становился тяжкий грохот сапог японского милитаризма, страна была на пороге новой, тревожной эры.

Рюмон заглянул собеседнику в глаза:

– Я слышал, что капитану было очень трудно получить разрешение на осмотр линии фронта. В конце концов, как мне говорили, ему удалось уговорить посла Германии, с которой Япония заключила антикоммунистический договор, оказать давление на Франко.

Куниэда кивнул:

– Да, все было не просто. Чтобы добиться разрешения, мне пришлось много раз ходить вместе с господином Нисиура в генеральный штаб. Пока я дожидался его, не раз видел, как дочка Франко съезжала вниз по перилам.

Рюмон почти ничего не ел в испанском посольстве и сейчас вдруг почувствовал, что проголодался.

Будто угадав это, Тикако позвала официанта и заказала бутерброды.

Три года назад, когда они еще были вместе, Тикако тоже часто угадывала его настроение. Тогда Рюмона время от времени тяготила эта чуткость Тикако, однако сейчас он вспомнил о ней с грустью.

Поглощая бутерброды, Рюмон продолжил беседу:

– А какая обстановка была тогда на фронте?

Глаза Куниэда, казалось, смотрели куда-то вдаль.

– Когда мы поехали осматривать передовую на окраине Мадрида, была уже середина декабря. Саламанку от фронта отделяло почти двести километров, поэтому мы с охраной и переводчиком с французского поехали туда на машине. В местечке под названием Боадилья наш приезд как раз совпал с генеральным наступлением Интернациональной бригады правительственной армии. Наш Иностранный легион отвечал им огнем из окон зданий, но у них позиция была более выгодная, и я уже думал, что мы пропали. В конце концов, не знаю каким чудом, нам как-то удалось выбраться оттуда живыми и вернуться обратно в Саламанку.

– Капитан Нисиура тоже упоминает этот эпизод в своем донесении. В нем он писал, что ему пришлось участвовать в бою в таком виде, как он выехал из Саламанки: в костюме и с одним только пистолетом. Это правда?

– Еще у него тогда была купленная в Германии «лейка». Да только, уж не знаю, что он там сделал не так, но когда, вернувшись в Саламанку, он попробовал проявить пленку, оказалось, что почти все кадры были испорчены.

Рюмон закурил.

– А кроме капитана какие-нибудь другие военные наблюдатели к вам приезжали?

– После отъезда капитана, по-моему уже в следующем году, в Саламанку приезжали двое. Один офицер, подполковник Амлаки, как и Нисиура, приехал из Франции, второй, майор Токи, из Италии. Господин Тэнсё был специалистом по артиллерии, а господин Токи – по танкам. Я помню, Токи все ездил на захваченных танках, изучал управление.

– В правительственной армии использовали в основном русскую технику, не правда ли? У них даже было секретное оружие того времени – танк Т-26. Господин Нисиура говорил, что, скорее всего, он был первым, кто привез в Японию детальные сведения о Т-26.

– Вероятно, так оно и было – я плохо разбираюсь в вооружении. Могу с уверенностью сказать одно – господин Нисиура был чрезвычайно талантливым и умным человеком.

Рюмон бросил взгляд на свои часы и снова сменил тему:

– А скажите, вы случайно не знаете журналиста по имени Сакаи Ёнэо? Он был специальным корреспондентом токийского отделения газеты «Асахи» и летом двенадцатого года эпохи Сева собирал материалы о гражданской войне в Испании.

Куниэда сразу кивнул:

– Впервые я встретился с господином Сакаи в Лиссабоне, еще до его приезда в Испанию. В начале марта двенадцатого года Сева я поехал из Саламанки в Лиссабон. Там я и встретился с ним. Было это, наверное, в мае.

– Сакаи в одном из репортажей своего «Бродячего агентства новостей» пишет о знаменитом японце по имени Джек Сираи, который сражался в рядах Интернациональной бригады правительственной армии. В то же время он упоминает некоего добровольца, имя которого ему не было известно, который воевал на стороне мятежников. По его словам, один корреспондент агентства ЮПИ предложил ему съездить собрать материал о японском добровольце, который захватил танк правительственной армии на окраине Мадрида.

– Припоминаю, что мне тоже приходилось читать об этом.

– Сакаи, однако, не поехал. Он рассудил, что, если он поедет, об этом скорее всего напишут в газетах мятежников, и нельзя исключить возможность того, что эта заметка попадет на глаза кому-нибудь из правительственной армии. Сакаи собирался снова перейти на территорию, находящуюся под контролем правительства, и если там станет известно, что он побывал у мятежников, его вполне могут приговорить к смерти как шпиона. Вот почему он никуда не поехал. Мне вообще-то кажется, что это причина больше надуманная.

– Вы, наверное, правы. Так или иначе, был ли этот доброволец тем самым, с которым мне приходилось встречаться, или нет, – решить трудно. Ведь не совпадают ни время, ни место.

Рюмон испытал шок, как будто его ударили в лицо.

– Постойте! Неужели вы хотите сказать, что сами встречались с японским добровольцем, сражавшимся на стороне Франко?

На лице Куниэда появилось удивленное выражение.

– Ну да. Сакаи видел кого-то в июне двенадцатого года эпохи Сева, ну а я – в сентябре, за год до того. Поскольку между двумя историями прошло месяцев десять, я и говорю, что трудно судить, тот же это человек или же два разных.

Рюмон выпил немного воды, стараясь сдержать волнение.

Куниэда сказал, что встречался с японским добровольцем, сражавшимся на стороне Франко, сказал невозмутимо, словно дежурную фразу о погоде.

Довольно много известно о Джеке Сираи, добровольце, сражавшемся в Интернациональной бригаде.

Но что касается японских добровольцев в армии мятежников, то о них толков ходит много, но конкретно никто ничего не знает.

Если словам Куниэда действительно можно было верить, Рюмон наткнулся на самую настоящую сенсацию.

Заметив его возбуждение, Куниэда криво усмехнулся:

– Я вижу, вы сильно удивлены. Я был совершенно уверен, что нам все ВТО уже известно. Я ведь как раз на днях обмолвился об этом госпоже Кабуки.

– Только и самых общих чертах… – поспешно вставила Тикако.

Рюмон повернулся к ней, и Тикако опустила глаза.

Это было все-таки чересчур. Конечно, они встретились случайно, но хоть как-то подготовить его она могла.

Рюмон снова повернулся к Куниэда.

– Так или иначе, я это слышу впервые. Пожалуйста, расскажите мне все.

6

1936 год, сентябрь

Куниэда Сэйитиро вышел из пансиона на улице Крэспо-Раскон.

Над головой – совершенно безоблачное небо Саламанки. Был сентябрь, по солнце, раскаленное, как в середине лета, жгло беспощадно. До полудня еще далеко, но жара была уже за тридцать.

Наступая на тени старых каменных домов, Куниэда шел на юг. Если пойти прямо, никуда не сворачивая, скачала по улице Бордадорес, затем по кварталу Компанья, можно было минут за десять дойти до университета. От новых старую часть Саламанки отделяла кольцевая дорога, которая описывала вокруг нее треугольник со скругленными углами, наподобие японского рисового колобка о-мусуби. Старый город был невелик, и в любую точку можно было дойти пешком.

Во вторник до полудня лекций обычно не было.

В тот день Куниэда собирался зайти в университетскую библиотеку, полистать древние фолианты по истории внешней политики Испании. Старейший в стране университет Саламанки был основан в начале тринадцатого века и был знаменит своей обширной коллекцией ценных старинных документов и научных исследований.

Два года тому назад, в мае девятого года эры Сёва, Куниэда, которому тогда исполнилось двадцать два, сдал экзамен при японском министерстве иностранных дел и осенью, к началу учебного года, приехал в Испанию. Кроме него самого сюда были командированы еще двое студентов от министерства: в Мадридский университет – Масуяма Кодзо, в Вальядолидский Танимура Эйтаро.

Всего два месяца тому назад, в начале июля, Куниэда съездил в представительство Японии в Мадия проводившиеся там дважды в год экзамены им командированных студентов и там после долгой разлуки встретился с Масуяма и Танимура.

Все они доложили о своей студенческой жизни новому посланнику, Яно Макото, затем сдали экзамен по испанскому, прошли собеседование и тем закончили свои дела в Мадриде.

Затем все трое провели свой недолгий отпуск в столице, посещая музеи и театры города.

С февраля того же года, когда на всеобщих выборах победила и возглавила правительство партия левых Народный фронт, обстановка в Испанской республике тревожной до крайности. Нерешительные экономические реформы нового правительства вызывали недовольство в стране, рабочие бастовали, демонстрации шли чуть не каждый день, толпы бесчинствовали, то и дело горели церкви. Беспорядок усугубляли и бесконечные споры и свары между левыми и правыми. В Мадриде не утихали слухи о том, что поенные готовят переворот.

И вот незадолго до отъезда Куниэда из Мадрида солдатами штурмового отряда правительственной охраны был убит Хосе Кальво Сотеро, влиятельный правый депутат. Ответ правых не заставил себя ждать: семнадцатого июля, началось восстание в гарнизоне города Мелилья в испанском Марокко.

Следом, с восемнадцатого по двадцатое, уже в самой Испании почти повсеместно вспыхнули восстания против правительства республики.

Что касается японской миссии, то японский посланник в Испании Яно в сопровождении двенадцати приближенных за день до мятежа военных перебрался на летний отдых в Сен-Себастьян – город на севере страны, недалеко от границы с Францией.

Как только началась гражданская война, посланник оказался отрезанным от группы, оставшейся в представительстве в Мадриде. В Сен-Себастьяне также шли яростные бои между армиями правительства и мятежников, и японская дипломатическая миссия, как и миссии других государств, довольно скоро перебралась через границу в поисках убежища во Францию.

Группа, которая вместе с Яно проводила летний отдых на севере, несмотря на угрожавшую опасность, все же оставалась в городе до последнего, но тринадцатого августа, следуя инструкции министерства, дипломаты выбрались из страны и уехали во Францию…

Куниэда перешел через площадь Санта-Тереса и пошел по улице Бордадорес.

Сразу после того как Куниэда вернулся из Мадрида, в Саламанке тоже, как и повсюду, некоторое время шли уличные бои между армией правительства и левыми народными ополченцами. Однако этот город довольно быстро перешел в руки восставших. Связь с Мадридом была отрезана, телефоны не работали.

Заместителем Яно в японском представительстве в Мадриде остался секретарь Такаока Тэйитиро с женой, которым были поручены представительские обязанности, а также младший секретарь Миядзава Дзиро с женой и двумя сыновьями и одна работница, помогавшая по хозяйству.

Студент Масуяма, приехавший на обучение за государственный счет, скорее всего, тоже проводил в представительстве большую часть своего времени.

Кроме того, доцент из осакского училища иностранных языков Кунидзавао Кэйити, Оонуки как-его-там, служащий фирмы «Канэбо» и другие, не связанные с государственной службой люди, наверняка все еще оставались в Мадриде и других городах.

На данный момент Куниэда и находящемуся в Сен-Жан-де-Люс японскому представителю Яно изредка удавалось сообщаться с помощью телеграфа. Для Куниэда, который оказался совершенно один в далеком иностранном городе, телеграф стал единственным способом сообщения с соотечественниками и, кроме того, служил психологической поддержкой.

Куниэда слышал, что посланнику Яно удалось как-то наладить связь с министерством па родине. Однако между министерством и представительством в Мадрида прямой связи, по-видимому, не было.

По словам Яно выходило, что Мадрид связывался с Токио и с Сен-Жан-де-Люс нерегулярно и только через посольства в Париже и Лондоне.

Куниэда вышел на площадь Монтерей, и ему вдруг захотелось выпить кофе. Университетская библиотека будет открыта до вечера.

Дело ведь было не спешное. Почему бы не зайти куда-нибудь ненадолго?

Куниэда пошел влево по площади и свернул на улицу Приор. Прямо напротив виднелась площадь Майор. В Испании, куда ни поедешь, почти в каждом городе можно найти площадь Майор,[20] и обычно эта площадь находится в самом центре города. Надо сказать, что площадь Майор в Саламанке считалась одной из красивейших в Испании.

Куниэда прошел через арку здания и вышел на площадь.

Площадь эта была довольно широкая, каждая сторона метров в сто, с каменной мостовой. Ее окружали старые здания в стиле барокко, поддерживаемые роскошными колоннадами с круглыми арочными навершиями. Напротив, на северной стороне площади, стояло здание повыше других, на верху его виднелась башня с часами. Это была мэрия Саламанки.

За столами кафе, устроенного в тени под навесом, расположилась компания мужчин, в которых с первого взгляда можно было узнать солдат. Куниэда несколько напрягся.

Армия мятежников, прибыв на континент из Марокко, двигалась на север, чтобы атаковать столицу страны Мадрид, и совсем недавно добралась сюда, в Саламанку. Возглавляющий армию генерал Франсиско Франко устроил генеральный штаб в Епископском дворце, недалеко от университета.

Куниэда, влекомый любопытством, сел за столик совсем рядом с солдатами. Заказал кофе.

Из-за жары многие солдаты сняли рубашки и сидели полуголые. Большинство потягивало пиво, кто-то увлеченно играл в карты, они разговаривали друг с другом громко, то и дело слышался смех.

Попивая кофе, Куниэда незаметно наблюдал за ними.

Кроме испанцев было много солдат, не похожих на местных, – блондины с голубыми глазами. До него доносились обрывки разговоров, которые велись не только по-испански, но и по-английски, и по-немецки, и на других языках.

«Это – солдаты легиона», – подумал Куниэда.

Испанский Иностранный легион был организован одноглазым и одноруким генералом Хосе Мильяном Астраем в Марокко, в 1920 году, для того, чтобы подавить мятеж местных мавров. Куниэда слышал, что, несмотря на название, в легионе было все же довольно много испанцев. В городе говорили, что отряд иностранцев и регулярная армия, состоявшая из мавров, сыграли важную роль в восстании военных.

Внимание Куниэда привлек мужчина с рыжими волосами, читавший газету за соседним столиком.

На нем была грязная от пыли и пота военная форма, на голове – фуражка с красной кисточкой. На поясе виднелась кобура. По лицу и цвету волос Куниэда предположил, что он ирландец.

Мужчина сидел, положив ноги в армейских сапогах на соседний стул, и, насвистывая, вглядывался в газету. Это была местная газета «Эль Аделанто». Время от времени он протягивал руку к столу, брал бутылку с пивом и делал глоток.

Рядом с бутылкой Куниэда заметил странный предмет.

Это был квадратный лиловый мешочек с яркой вышивкой золотом. Горловина мешочка была затянут белым шнурком, в общем, он выглядел совсем как японский талисман.

Ну да это и был талисман. Ведь надпись, вышитая золотой ниткой, представляла собой иероглифы: «Гора Нарита».

Куниэда с любопытством воззрился на мешочек. Если бы он увидел его в Японии, ничего странного в этом не было бы, однако здесь, в далекой чужой арене, при виде этого талисмана он вдруг ощутил тоску по родине.

Почему вдруг здесь оказалась эта вещь?

– Эксьюз ми.

Куниэда бессознательно начал разговор почему-то по-английски.

Рыжеволосый мужчина оторвал глаза от газеты. Перестав свистеть, он с подозрением взглянул на Куниэда. По-видимому, по-английски он понимал.

– Можно мне посмотреть вот это?

Проследив взгляд Куниэда, мужчина равнодушно пожал плечами, будто желая сказать, что ему совершенно все равно.

Куниэда взял талисман в руки.

Талисман был довольно грязный и производил впечатление вещи с давней историей. Ослабив шнурок, Куниэда вынул из мешка содержимое. На лицевой стороне сложенной несколько раз японской бумаги тушью было выведено: «Талисман горы Нарта». Внутри лежало что-то твердое.

Развернув бумагу, Куниэда обнаружил не табличку, которую обычно кладут в талисман, а плоский золотой кулон на тонкой цепочке. Длиной он был в один сун ,[21] шириной в половину сун и был странной формы – три соединенных треугольника.

Подняв глаза, Куниэда увидел, что рыжий мужчина с интересом смотрел на вещь в его руках.

– Ты знаешь, что это такое? – не церемонясь спросил мужчина.

– Это японский талисман. Он ваш?

Мужчина покачал головой.

– Нет, не мой. Я его нашел тут, под столом. Может, мой друг по полку обронил, он только что здесь сидел.

Куниэда удивился:

– Друг по полку? Неужели у вас в полку есть японец?

– Ну да, есть один. Если это японский талисман, тогда точно обронил он.

Куниэда снова перевел взгляд на лежащий перед ним талисман.

Что-то шевельнулось в его груди. Неужели какой-то японец действительно принимает участие в этой чужой войне чужой страны? Совершенно невозможное предположение.

– А скажите, как его зовут?

– Мы его здесь зовем Гильермо, ну а настоящего его имени я не знаю.

Гильермо. Имя было испанское. Может, он все-таки был не японец?

Куниэда подался вперед и поспешно спросил:

– Где я могу с ним встретиться? Понимаете, я тоже японец.

Рыжий мужчина сложил газету и снял ноги со стула.

– Вот как… Ну тогда давай-ка подожди здесь. Я сейчас как раз в казарму собираюсь. Увижу его – скажу, чтобы он сюда пришел. Ты сам ему талисман и верни.

Мужчина положил на стол мелочь и ушел.

Следующие десять минут ожидания показались Куниэда вечностью.

Наконец оттуда, где на площадь выходила улица. Приор, появился крепко сбитый человек.

Как и тот рыжий, он был одет в серо-зеленую форму, на голове фуражка с кисточкой, и лицо его было действительно восточного типа.

Мужчина сразу остановил взгляд на Куниэда и тяжеловатой походкой подошел к столу.

Не в силах совладать с волнением, Куниэда встал «места и поздоровался с ним.

– Здравствуйте. Меня зовут Куниэда Сэйитиро, – проговорил он, склонив голову в поклоне.

Тот небрежно кивнул в ответ.

– Добрый день. Сато. Сато Таро. Я так понял, что мой талисман у вас?

Куниэда вздохнул с облегчением. Сато Таро. Не было сомнения, что его собеседник – японец.

Протянув ему талисман, Куниэда обратился к нему с возбуждением:

– Вот он Я был настолько поражен, найдя здесь японский талисман, что захотел непременно встретиться. с его хозяином. Вы ведь из Японии, да?

Человек взял талисман, бросил на него беглый взгляд и спрятал в кармане на груди.

Затем заказал проходившему мимо бою пива.

– Я тоже никогда бы не подумал, что встречу и таком провинциальном городе японца. Мир тесен.

Человек, назвавшийся Сато Таро, сел на стул. Куниэда сел рядом.

Принесли пиво. Они чокнулись бутылками и выпили.

Сато выглядел лет на тридцать. Это был высокий человек крепкого телосложения со смуглой кожей. Нa широкоскулом лице заметно выделялись глаза, в которых читался острый и решительный ум, а тяжелый квадратный подбородок напоминал доску для игры в го. Бравый солдат, что ни говори.

Куниэда несколько оробел.

– Я слышал, вас здесь называют Гильермо.

Широкая ладонь Сато сомкнулась на бутылке.

– Это просто прозвище. Парням японское имя не запомнить. Испанскими именами здесь называют многих иностранцев, не только меня. Послушай-ка, а ты кто – студент?

– Да, меня прислали сюда учиться по линии министерства иностранных дел. Я здесь уже два года. И все-таки встретиться здесь с японским добровольцем – это совершенно невероятно.

Сато усмехнулся:

– Никакой я не доброволец. Добровольцами зовут тех, кто берется за оружие ради идеи и за нее готов отдать жизнь. Я не такой. Мне нет дела ни до фашизма, ни до коммунизма. Я просто-напросто наемник – меня интересуют только деньги.

От ироничного тона Сато Куниэда несколько растерялся. Правда это или самоуничижение?

Он продолжил разговор:

– А когда вы вступили в легион?

– В начале этой весны. В городе Сеута, в Марокко.

– Вот как. А чем вы занимались до того?

– Служил на рыболовном судне, за тунцом ходил. Куниэда кивнул:

– Понятно. Вы – моряк? Вот, значит, почему у вас так развита мускулатура. Но почему вы оставили свое ремесло?

Глаза собеседника сверкнули, и Куниэда почувствовал неловкость. Наверное, он был слишком назойлив со своими вопросами.

Сато, однако, сразу ответил:

– Так, из-за ерунды. В море у Сеуты поскандалил с капитаном, тот меня и высадил. Делать нечего, вот и продал себя в легион.

Куниэда отпил немного пива и, выдержав паузу, снова спросил:

– Но сейчас ведь началась гражданская война, и, наверное, вам приходится нелегко. Повсеместно идут бои, здесь стало опасно, так что игра наверняка не стоит свеч.

Сато рассмеялся, обнажив зубы.

– Да нет, я бы не сказал. Чем опаснее дело, тем больше выигрыш. Да и поздно мне отказываться. У меня ведь контракт на три года, уйду до срока – расстреляют как дезертира.

Куниэда скрестил руки на груди.

– Как строго у вас – нельзя уйти, пока не кончится контракт. Я-то думал, что в легионе гораздо мягче условия.

Сато покачал головой:

– Я тоже так думал, но все оказалось иначе. Дисциплина здесь построже, чем в регулярной армии. Муштруют так, что кровью рвет, а когда доходит до схватки, первым в бой посылают легион. Не выложишься – не выживешь. Нормальным людям здесь делать нечего.

– Из Японии здесь только вы?

– Я слышал, в других отрядах тоже есть человека два-три. Встречаться мне с ними не приходилось, но вроде бы кто-то есть еще.

– Да что вы говорите! Но это же поразительно – японцы взялись за оружие, чтобы участвовать в гражданской войне так далеко от родины. Если бы об этом узнали в Японии, это было бы во всех газетных заголовках.

– Бравый японский солдат добровольно взялся за ружье, чтобы воевать с коммунизмом, или что-то ироде тот, да?

Наверное. На родине сейчас набирают силу именно такие настроения.

Сато прищурил глаза, подавляя улыбку.

– Ты еще молодой. Поверь, ничего особенно возвышенного в моей службе нет. В легионе нет ни одного достойного человека. У каждого какой-то грех на душе, каждый изменил имя, спасаясь от кого-то, каждый приходит в легион, скрывая прошлое. Так что…

Куниэда покраснел – Сато правильно понял его слова как дежурную лесть. Сато и сам, наверное, был одним из тех, кто вступил в легион, чтобы скрыться от чего-то, но спросить об этом Куниэда не решился.

Сато отодвинул стул и достал из кармана брюк часы на цепочке. Взглянул на них и сказал:

– Ну вот, уже скоро перекличка. После полудня мы выступаем. Так что я пойду.

– Скажите мне напоследок, откуда вы родом, – торопливо проговорил Куниэда. – Если хотите, могу передать весточку вашим родным. Я могу связаться с Японией через Сен-Жан-де-Люс.

Сато положил на стол деньги за пиво – за них обоих – и встал.

– Родился я в Токио, но с детства был прирожденным бродягой, и с тех пор, как уехал из Японии, прошло уже много лет. У меня нет ни родного дома, ни семьи. Так что спасибо, не нужно.

Куниэда нехотя поднялся.

Ему хотелось еще о многом расспросить Сато, но тот счел разговор законченным.

Куниэда протянул ему руку:

– Мне было очень приятно с вами познакомиться. Желаю вам удачи в бою.

Сато крепко сжал ему руку.

– Спасибо. Учись на благо родной земли.

С этими словами Сато ушел в сторону улицы Приор.

Сато Таро. Гильермо.

Это имя навсегда запечатлелось в его памяти.

7

Рюмон Дзиро глубоко вздохнул.

Сато Таро. Человек, который во время испанской гражданской войны сражался в легионе за генералиссимуса Франко. Значит, были все же и другие Японские добровольцы, кроме знаменитого Джека Сираи, которые взялись тогда за оружие в далекой, чужой стране. И, что самое главное, были они на стороне мятежников!

Куниэда Сэйитиро, закончив свое повествование, неторопливо пил воду из стакана.

Тикако Кабуки сидела не шевелясь, ее лицо было бледным, а руки впились в лежавшую на коленях сумочку. Рюмон положил на стол блокнот, в котором делал записи.

– Удивительная история! Она заинтересовала меня как в профессиональном плане, так и лично.

Куниэда слегка склонил голову.

– В таком случае я не зря потратил свое время.

– Позвольте спросить, больше вы ничего не слышали о Сато Таро, в Испании или в Японии?

– К сожалению, после той встречи я ничего о нем не слышал. Я даже не знаю, жив ли он.

Рюмон выдержал паузу.

– Значит, есть шанс, что он еще жив?

Куниэда выпрямился и моргнул.

– Ну, на это я бы не рассчитывал. В Иностранном легионе смертность была высокая, и даже если допустить, что ему удалось не погибнуть на войне, маловероятно, что он жив до сих пор. Если считать, что тогда Сато Таро было тридцать, получается, что сейчас ему уже было бы за восемьдесят.

Рюмон закурил.

Здравый смысл говорил ему, что Сато погиб в гражданской войне. И даже если он выжил в боях и вернулся в Японию, война должна была оставить на нем свой след, и след тяжелый.

Время тогда было такое, что доброволец, воевавший на стороне Франко против коммунизма, не мог не стать знаменитостью, газетной сенсацией. Однако Рюмон знал, что ему никогда не попадалась на глаза ни одна статья ни о Сато Таро, ни о Гильермо.

Когда Рюмон еще только начинал работать журналистом, он провел довольно много времени в Библиотеке японского парламента и в «Журнальном хранилище» Ооя, разыскивая в старых журналах и газетах материалы о гражданской войне в Испании. Тогда-то он и нашел в журнале «Ханаси» за одиннадцатый год эры Сёва (публиковавшемся издательством «Бунгэй сюндзю») несколько заметок на интересующую его тему.

Например, там были опубликованы записи Миядзава Садако, жены фигурировавшего в рассказе Куниэда Миядзава Дзиро, младшего секретаря представительства Японии в Испании, излагавшие историю их бегства из Мадрида.

Там же было опубликовано интервью с человеком по имени Ямасита Кохэй, который одно время служил солдатом в испанском Иностранном легионе. Этот документ мог бы осветить какие-то стороны рассказа Куниэда, но, насколько Рюмон помнил, Ямасита служил в легионе задолго до начала гражданской войны. К тому же, поскольку в то время, когда у него брали интервью, он уже давно вернулся в Японию и работал где-то в Синдзюку поваром, трудно было предположить, что судьба когда-либо сводила его с Сато.

Рюмон загасил сигарету и сказал совсем уже другим тоном:

– Господин Куниэда… Я хотел бы спросить вас. Нельзя ли в какой-нибудь форме опубликовать то, что вы мне только что рассказали?

Услышав эти слова, Тикако быстро окинула обоих взглядом.

Куниэда распрямил спину и вытер рот платком.

– Не думаю, что из моей истории можно сделать статью. И дело давнее, да и память у меня не твердая. Не могу сказать, что мне очень нравится ваша идея.

Рюмон поднял правую руку:

– Вы совершенно правы – если написать все так, как вы мне рассказали, ничего не получится кроме байки о старых временах. Нет, я думал использовать вашу историю как основу и собрать материал, имеющий к ней отношение. Мне кажется, при некоторой удаче я мог бы даже разузнать, что произошло с этим японским добровольцем после вашей с ним встречи. Куниэда сложил руки на груди и задумчиво склонил голову.

– Это будет не так просто. По правде говоря, я и сам и в Испании, и в Японии не раз пробовал разузнан, что-нибудь о нем. Но все мои усилия остались бесплодными.

– Дело действительно будет нелегкое. Но я все же думаю, что какая-то дорога откроется. Например, в Испании еще должны оставаться люди, знавшие его, – солдаты, воевавшие вместе с этим добровольцем.

Куниэда высвободил руки и приподнял очки на лоб.

– Вы что же, готовы поехать за материалом в Испанию?

– Готов, если обстоятельства позволят.

Рюмон и сам удивился своим словам. До последней минуты у него и в мыслях не было поехать в Испанию, и вдруг, как-то сами собой, из него вылетели эти слова.

Тикако тоже взглянула на него с удивлением.

Куниэда улыбнулся:

– Если ваши намерения настолько серьезны, я не стану вас отговаривать. Буду рад, если моя история пригодится вам.

Рюмон поднес ко рту бутерброд.

Мысль о поездке в Испанию вдруг захватила его целиком.

Он не знал, сможет ли получить разрешение в своем агентстве, но если принять во внимание то, что через три года в Барселоне будет Олимпиада, а в Севилье всемирная выставка, то, пожалуй, можно было сказать, что для информационного агентства Това Цусин репортаж об Испании был вовсе не бессмысленной затеей. Если же с этим ничего не получится, можно взять на срок поездки оплачиваемый отпуск. Да, как бы то ни было, надо ехать.

Идея поездки приняла столь определенные очертания еще и потому, что Тикако, как она недавно сказала, тоже собиралась в Испанию. Быть может, там он сможет снова встретиться с ней…

Рюмон взял в руки блокнот.

– Я хотел бы для начала уточнить два-три вопроса. Во-первых, об имени, которым назвался этот доброволец, Сато Таро. Вам не показалось, что это имя – вымышленное?

Тикако удивленно открыла рот.

Куниэда откашлялся, затем значительно кивнул:

– Понятно. Значит, вы тоже подумали, что он назвал мне вымышленное имя?

Рюмон также кивнул:

– К моему сожалению, у меня возникло именно такое подозрение. Это имя, Сато Таро, пожалуй, чересчур распространенное. Уверенности у меня нет, но я склоняюсь к мысли, что оно все-таки вымышлено. Вы сказали «тоже» – значит, и у вас возникла подобная мысль?

Куниэда снял очки и начал протирать их.

– Совершенно верно. Тогда я не сомневался в его правдивости, но потом я много раз вспоминал наш разговор, и чем больше думал, тем больше убеждался, что он назвал мне не настоящее свое имя. Поскольку он и сам говорил, что многие при записи в легион меняют имя, чтобы замести следы, вполне логично предположить, что так же поступил и он сам.

– У вас создалось такое впечатление, когда вы говорили с ним?

– Мм. Не могу сказать. Во всяком случае, человеком с темным прошлым он мне не показался.

– Но ведь для вымышленного имени, – вставила Тикако, – он наверняка выбрал бы что-то более подходящее. Что-то менее очевидное…

Куниэда посмотрел на нее:

– Сейчас мне кажется, что он назвался именно так, полагая, что я любое имя приму за вымышленное. То есть он, наверное, хотел таким образом дать мне понять, что хочет скрыть от меня свое истинное лицо. Я был тогда слишком молод, чтобы почувствовать это.

Тикако молчала, решив больше не вмешиваться.

– У вас есть еще какие-нибудь причины считать его имя вымышленным? – спросил Рюмон, и Куниэда перевел глаза на него.

– По правде говоря, есть. Он сказал мне, что родился в Токио, однако во время разговора я заметил в его выговоре легкий акцент, с каким говорят в области Кансай. Я и сам родом из Осака и не думаю, что мог бы ошибиться. Конечно, возможно, что он родился в Токио, а вырос в районе Кансай, поэтому нельзя утверждать с уверенностью, что он мне солгал. Но, так или иначе, я подумал, что его имя может быть выдуманным еще и по этой причине.

Рюмон почесал затылок:

– Если это так, само имя Сато Таро в поисках этого японского добровольца не поможет.

Куниэда нацепил очки на нос.

– Я бы сказал, найти его вообще невозможно. По правде говоря, однажды я тоже было решил составить список всех Сато Таро, значащихся в телефонном справочнике Токио, и попробовать позвонить каждому. Мне, однако, пришлось оставить эту идею – их оказалось слишком много. – Куниэда криво усмехнулся.

Теперь Рюмон задал вопрос наполовину собеседнику, наполовину себе:

– А вы сами как думаете, жив ли еще этот Сато Таро? Простите, что все время надоедаю вам одним и тем же.

Куниэда призадумался, потом с сожалением покачал головой:

– Нет, полагаю, его, скорее всего, уже нет в живых.

Тикако позвала боя и попросила подлить воды в стаканы.

Рюмон взглянул на часы. Беседа длилась дольше, чем он ожидал.

Он решил задать напоследок еще один вопрос:

– А скажите, пожалуйста, насчет того талисмана, благодаря которому вы и смогли встретиться с этим добровольцем. Я хотел бы попросить вас как можно точнее вспомнить форму того кулона, который был внутри.

Куниэда немного подумал.

– Это было так давно, что мои воспоминания уже довольно смутные. Боюсь, вспомнить все точно мне уже не удастся.

– Из всей вашей истории кулон кажется мне единственным ключом к личности его владельца. Вы не могли бы нарисовать этот кулон, как вы его помните?

Рюмон протянул ему блокнот и ручку.

Куниэда склонил голову и некоторое время, сосредоточившись, сидел неподвижно, затем его рука осторожно задвигалась по бумаге.

Закончив, он показал результат.

Это была странной формы фигура, состоявшая из трех треугольников, соединенных в столбец. Верхний, с отверстием для цепочки, напоминал иероглиф «большой».

– Полной уверенности у меня нет, но, по-моему, кулон выглядел именно так. Он был невелик по размеру, но на удивление тяжел, поэтому я и предположил, что он сделан из чистого золота. По величине кулон был как раз как на моем рисунке. Вдоль – сантиметра три, поперек – пожалуй, полтора.

Рюмон убрал блокнот.

– Спасибо, что уделили мне так много времени. Я, правда, очень рад был с вами встретиться.

Куниэда сказал, что поедет к себе домой, в район Сибуя.

Тикако заявила, что ей нужно съездить куда-то во второй квартал в район Гиндзы. Информационное агентство Това Цусин, где работал Рюмон, находилось у Маруноути – северного выхода Токийского вокзала. Он решил сначала доставить Куниэда на такси до станции метро «Тораномон», затем высадить Тикако в районе Гиндзы и вернуться на работу.

Тикако сперва отказывалась, но в конце концов, уступив его настойчивости, согласилась. Видно, решила, что пререкания в присутствии Куниэда выглядят как-то по-детски. По правде говоря, Рюмон именно на это и рассчитывал.

Высадив Куниэда у станции «Тораномон», Рюмон сказал шоферу, чтобы тот вез их в район Гиндзы, затем небрежно спросил у Тикако:

– У тебя встреча там с кем-то, на Гиндзе?

– Да нет, просто хочу посмотреть в магазине «Итоя» кое-какие письменные принадлежности.

– Письменные принадлежности? У тебя, вижу, интересы все те же. Там что, новинку какую-нибудь продают?

– Да, говорят, запустили в продажу такой черный ящик, в него книгу забросишь, а он ее всю за минуту закладывает в память. Миниатюрный файл со световым дисководом.

Рюмон засмеялся:

– Не хочу тебя разочаровывать, но это газетная утка. По сведениям нашего агентства – я знаю это от заведующего отделом новостей в области экономики, – такой аппарат будет завершен в две тысячи первом году, не раньше. Другими словами, времени выпить чашку чая у нас предостаточно.

Тикако сморщила носик:

– Я не хочу чая. И так за разговорами в гостинице выпила слишком много!

– Но для спиртного еще вроде бы рановато, – заметил ей Рюмон, и девушка засмеялась.

– Когда это ты понял, что для выпивки есть подходящее и неподходящее время?

Рюмон усмехнулся. Как и раньше, она за словом в карман не лезла.

– Не издевайся, прошу тебя. Я, к твоему сведению, уже давно не пил днем, как сегодня. Да к тому же я и выпил-то только два бокала – один шерри-брэнди, один вина. По сравнению с былыми временами и говорить не о чем.

– Это уже точно: тогда ты пил беспробудно, днем и ночью.

Рюмон промолчал.

Снова в груди ожило чувство горечи. Нет, она еще не забыла того, что случилось три года назад, но упрекать ее в этом Рюмон не мог.

В то время ей было двадцать пять, и в ней было что-то ослепительное. Она была не только красавица, но и умница: ее голова работала быстрее, чем компьютер. В ней каким-то невероятным образом совмещались детская непосредственность, с которой она радовалась карусели, с остротой ума, позволявшего ей блестяще рассуждать о Гёльдерлине.[22]

То она была веселой, как солнышко над пляжем, то вдруг мрачнела, как ночное море. Контраст был так же силен, как между светом и тенью в Испании.

Она разрешила ему поцеловать себя лишь через три месяца после знакомства. И даже потом, однажды разрешив, она часто отстранялась от него. Если бы это можно было объяснить обычным женским кокетством, все было бы просто. Но Тикако была не такой женщиной, чтобы прибегать к уловкам. Может, у нее был жених, за которого ей нужно было выйти замуж по воле родителей? Или она имела горький опыт общения с ловеласом, оказавшись в его сетях?

Сколько Рюмон себя ни спрашивал, ответов на его вопросы не находилось. И, конечно, спросить у Тикако он не мог.

Однажды Рюмон, сильно напившись, проводил ее до дома в районе Накано. Чтобы дать ей понять свои намерения, отпустил такси у дома.

Тикако, однако, как и раньше, домой к себе его не приглашала. Оставив его, пьяного, в холле подъезда, она бегом поднялась по лестнице.

Рюмон и сейчас мог отчетливо вспомнить ураган ярости, который охватил его в ту минуту. Вот так оставить его на полдороге!

По правде говоря, что было дальше, Рюмон помнил только отрывочно.

Что он бродил вокруг ее дома, сомнений не было. Затем справил нужду на площадке для мусора, потом его рвало у грязной речушки, после чего он выпил пять маленьких бутылочек сакэ в палатке, где под бумажным фонарем продавали китайскую лапшу рамэн, а потом пять рюмок виски в закусочной, где прямо на стойке лежал пудель… Что же было дальше?

Такси остановилось. Они стояли на Гиндзе, напротив магазина «Итоя».

Рюмон мгновенно расплатился с шофером и вышел из машины одновременно с Тикако.

– Я вижу, ты по-прежнему настойчив, – проговорила девушка с укором, остановившись на тротуаре.

– Отрицать не стану. Но это не под действием спиртного.

Рюмон взял Тикако за руку и повел ее через дорогу, потом по улочке, начинавшейся сбоку от большого универмага и ведущей в сторону проспекта Сева.

Они зашли в небольшое кафе.

Дожидаясь, пока принесут напитки, Рюмон неторопливо произнес:

– Ты мне в тот раз не дала возможности объясниться.

– Я не хочу об этом говорить, – тихо сказала Тикако, кладя лимон в чай.

– Ты все-таки выслушай меня. Я не собираюсь оправдываться. Просто хочу, чтобы ты знала всю правду, и только.

– Смысла в этом нет – и три года назад не было, и сейчас не будет.

Не обращая внимания на ее слова, Рюмон выпалил на одном дыхании:

– Я не помню совершенно ничего из того, что делал в тот вечер в твоей комнате.

Тикако нахмурила брови и пристально посмотрела на него.

Каким-то образом, очевидно, держась за стены, Рюмон в тот вечер умудрился подняться по лестнице на третий этаж, к квартире Тикако. Но что случилось дальше – вспомнить ему никак не удавалось.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что одетый валяется на незнакомой кровати. Только позже он понял, что это была спальня Тикако. Торшер был опрокинут на пол, стол перевернут, косметика и всякие мелочи разбросаны по всей комнате.

Девушки в квартире не было, и только на столе в гостиной лежала записка:

«Не хочу вас больше видеть. Надеюсь, вы и сами понимаете, что сделали. В эту квартиру я больше не вернусь. Не звоните и на работу. Прощайте».

Рюмон расставил вещи по местам, придав комнате прежний вид, и вышел из дома в полном отчаянии.

По состоянию комнаты ему было совершенно очевидно, что он попытался взять Тикако силой и она упорно сопротивлялась. Никакие извинения положения не спасут. Ему показалось, что наиболее верный способ наказать себя – это навеки исчезнуть из ее жизни.

Это происшествие, когда он, пьяный, напал на Тикако и таким образом навсегда потерял, стало для него тяжелейшим ударом.

Однако не менее серьезной проблемой было то, что он совершенно этого не помнил. Несколько раз, еще в студенческое время, он, бывало, напивался до невменяемого состояния, однако такого, чтобы он вообще ничего не помнил, с ним еще никогда не случалось.

Тикако отодвинула чашку с чаем в сторону.

– Ты хочешь, чтобы я простила тебя только потому, что ты ничего не помнишь?

Рюмон покачал головой:

– Нет, этого я не прошу. Если бы я хотел просить прощения, я бы сумел разыскать тебя и сделал бы это в тот же день. Я ведь ни разу не позвонил тебе до конца того года потому, что считал необходимым сам себя наказать. Тебе-то, может быть, и все равно, помню я что-то или нет, но для меня это не так. Вот это я и хотел тебе сказать.

Тикако долго молчала, потом наконец, вздохнув, сказала:

– Я все поняла. Давай оставим теперь эту тему. Подавленный ее твердым тоном, Рюмон был вынужден прекратить разговор.

И все же его чувства, так долго не находившие выхода, наконец были высказаны, и ему стало от этого немного легче.

Рюмон спросил уже другим тоном:

– Послушай-ка, а когда ты собираешься в Испанию?

8

Ханагата Риэ поднялась по лестнице станции метро.

Она вышла на площадь Пуэрто дель Соль и оказалась в потоке оживленной вечерней толпы.

Эта площадь, если сравнивать Мадрид с Токио, была похожа на четвертый квартал Гиндзы, а если принять во внимание, что на ней стоит верстовой столб с отметкой 0 м, то ее вполне можно сравнить с улицей Нихомбаси.[23] От этой точки лучами расходились десять дорог, пронизывавших весь Мадрид, да и всю Испанию.

На южной стороне площади, за тротуаром, где был вкопан этот столб с указателями расстояний, высилось старое здание, во времена Франко бывшее символом его строя – объединенное управление всех служб безопасности. Сейчас в нем находилось отделение Мадридского округа. Девушка пошла по улице Херонимо в направлении площади Каналехас. До улицы Принсипе, где находилось ее писо, было несколько минут ходьбы.

Риэ провела день в библиотеке Мадридского университета, в котором она училась, просматривая газеты за последние несколько месяцев.

В Испании газеты на дом не доставляют, и покупать их можно только в киосках. Испанцы любят печатное слово не так сильно, как японцы, и, скажем, увидеть испанца в поезде с газетой или еженедельным журналом в руках доводится не часто.

Не то чтобы Риэ пыталась следовать их примеру, но она тоже покупала прессу изредка и лишь смотрела время от времени новости по телевизору.

Несколько дней назад было принято решение присудить Нобелевскую премию по литературе Камилло Хосе Села.[24] Он был пятым испанским писателем, ставшим нобелевским лауреатом, последним получил ее Висенте Александре[25] в 1977 году.

Села был так называемым вечным кандидатом, и потому в этом году вначале о нем почти не говорили, однако стоило вновь появиться новостям о его номинации, и шумиха поднялась несусветная. Пожалуй, еще и потому, что Села появлялся перед журналистами вместе с молоденькой любовницей.

Кроме того, внимание испанцев было привлечено всенародными выборами, проводившимися раз в три года. До выборов оставалась всего неделя – они были назначены на конец октября.

Уровень безработицы повысился, реформы, которыми пытались обуздать инфляцию, окончились провалом, и проправительственная партия социал-лейбористов потеряла доверие Всеобщего союза трудящихся, который составлял основной контингент ее избирателей, и по сравнению с 1982 годом, когда партия взяла власть, веса у нее было сейчас совсем немного.

Была и еще причина: президент Всеобщего союза трудящихся Николас Редондо объявил новый курс союза – «Нет поддержке социал-лейбористов, даешь свободное голосование!» – и было мнение, что партия не наберет и половины голосов в стране.

Риэ вышла на площадь Каналехас и остановилась у светофора на переходе, напротив улицы Принсипе.

Много толков вызвало и то, что Кармен Ромеро, жена премьер-министра Фелипе Гонсалеса, была выдвинута кандидатом от города Кадиса. Поговаривали, что это очередной трюк социал-лейбористов, стремившихся вернуть утерянную популярность, но Кармен была опытная и проверенная активистка социалистической партии, вовсе не уступавшая своему мужу, и поскольку все больше и больше женщин в Испании приобщалось к общественным делам, Кармен имела бесспорное право баллотироваться на выборах.

И тем не менее в тот день Риэ рылась в газетах в университетской библиотеке вовсе не для того, чтобы узнать о Нобелевской премии или ознакомиться с обстоятельствами предвыборной гонки.

Из головы у нее не выходило слово, произнесенное перед смертью убитым на ее глазах Хулианом Ибаррагирре, и Риэ пришла в библиотеку для того, чтобы найти статьи, которые могли бы хоть как-то разъяснить, что такое ГАЛ.

Ее поиски увенчались успехом, и сейчас у нее в сумке лежало несколько ксерокопий газетных статей, имевших отношение к ГАЛ.

Как ей и объяснил Кадзама Симпэй, за аббревиатурой ГАЛ скрывалась организация «Групо антитеррориста де либерасьён», незаконная группировка, тайно расправлявшаяся с террористами баскской экстремистской группировки ЭТА.

В газетах говорилось, что заместитель начальника полиции Бильбао по имени Хосе Амед Фоусэ был арестован в связи с убийствами нескольких террористов, входивших в ряды ЭТА, членами ГАЛ.

Судя по обнаруженным Риэ материалам, одновременно с исполнением своих должностных обязанностей Хосе Амед Фоусэ руководил отрядом тайных убийц ГАЛ, и именно по его приказу был убит террорист, пытавшийся перебраться из испанской Басконии в южную Францию.

Убийства террористов, зачастую производившиеся снайперами, начались осенью 1983 года и продолжались примерно до лета 1987-го. За это время было убито человек двадцать пять, и примерно тридцать террористов были или ранены, или похищены.

Однако иногда снайперы ГАЛ ошибались в выборе объекта, так жертвами трех последних нападений стали граждане Франции, никак не связанные с ЭТА. К тому же в газетах высказывалось предположение, что финансировал ГАЛ кто-то из министерства внутренних дел и что само правительство причастно к заговору.

Заместитель начальника полиции Амед, однако, полностью отрицал свою причастность к преступлению и утверждал, что все обвинения в его адрес являются злонамеренной и безосновательной ложью. Он твердо стоял на своем, заявляя, что и впредь будет бороться с террористами во имя убитых ими семисот с лишним человек и их семей.

Глубоко задумавшись, Риэ не сразу заметила, что на светофоре уже зажегся зеленый свет. Она очнулась и поспешила перейти через дорогу и, оказавшись на улице Принсипе, направилась по ней к дому.

Вдруг ей наперерез из-за припаркованных на улице машин бросился какой-то человек. Риэ в испуге остановилась.

Резкая вспышка прорезала сумерки, и Риэ застыла на месте.

Внезапно представший перед ней мужчина опустил фотоаппарат.

– Прощения просим. Сеньорита Анагата, не правда ли? – обратился он к Риэ невысокий мужчина средних лет, в кожаной куртке. У него были заостренные по-мышиному черты лица, на бледных щеках росли реденькие волосы.

Даже поняв, что вспышка была произведена фотоаппаратом, Риэ несколько секунд не могла совладать с учащенным сердцебиением.

– Кто вы такой? И почему вы меня фотографируете? – гневно бросила она мужчине.

Тот вместо ответа посмотрел на нее, подняв брови.

– Вы действительно сеньорита Анагата?

– Никакая я не Анагата, а Ханагата. Объясните мне, что все это значит. У вас нет права фотографировать человека без его на то позволения.

Риэ протянула руку к фотоаппарату, но мужчина быстро спрятал его за спину и левой рукой подал девушке визитную карточку.

– Меня зовут Понсе. Журналист самой популярной в Мадриде газеты.

Риэ взглянула на карточку, не прикасаясь к ней.

Ежедневная газета «Ла Милития», журналист Мигель Понсе. Про эту газету Риэ никогда и не слышала.

Она почувствовала, что распаляется все сильнее.

– Полагаете, этих объяснений довольно? Давайте пленку. Если что, можно и в полицию пойти.

Понсе убрал визитную карточку и рассмеялся, оскалив кривые зубы.

– Можно и пойти – мне-то что? Впрочем, могу объяснить, зачем мне ваше фото.

– Ну так объясните.

– Пару дней назад, вечером, убили Ибаррагирре, и вы там были, правильно?

Риэ вздрогнула.

В газетах и по телевизору действительно сообщали об убийстве Ибаррагирре, будто бы это было убийство с целью ограбления, однако о том, что Риэ присутствовала при совершении преступления, не было сказано ни слова, как и пообещал майор Клементе.

Откуда же тогда этот мужчина знает о ней?

Понсе продолжил с новым напором:

– Ой-ой-ой, ну ты посмотри, как побледнела-то. Не иначе я попал в самое яблочко.

– Кто такой этот Ибаррагирре? – спросила Риэ, пытаясь нащупать почву, но Понсе насмешливо ухмыльнулся и сказал:

– Дурочку из себя не строй, не выйдет. Я знаю и то, что Ибаррагирре перед смертью сказал «ГАЛ».

Риэ прижала к себе сумку. Этому человеку известно слишком много…

– От кого вы это узнали?

– А тебе не все равно? Я в курсе всего, что происходит в этом городе. Так что давай-ка обсудим ладком что да как и ты мне расскажешь все подробненько, как этого Ибаррагирре убили. Шлепну статейку с твоей фоткой – вот будет шуму.

Ее фотография в газете? Этого допустить нельзя. Риэ схватила Понсе за руку:

– Нельзя, нельзя печатать никаких статей. Не знаю, откуда у вас эта информация, но все это полная ерунда. Отдайте мне пленку.

Понсе вырвал руку и попятился.

– Ты ж видела лицо убийцы, так? Ну, как он выглядел, рассказывай. Значит, он был в черном пальто? И вроде бы худой до невозможности.

– Да не знаю я ничего. Отдайте пленку.

Риэ подступила к мужчине вплотную, и он снова оскалил кривые зубы.

– Ой ты какая, все тебе отдай. У меня, между прочим, долг перед обществом – сообщать всю правду. Как поймали они Амеда, ГАЛ затаился – ни слуху ни духу. Ну а теперь-то выходит, раз Ибаррагирре выбрали жертвенным агнцем да пустили ему кровь, значит, новую кампанию затеяли. И ты хочешь, чтобы я такую сенсацию пропустил?

Риэ оглянулась вокруг в поисках помощи.

Прохожие торопливо проходили мимо, делая вид, что не видят их. Было ясно, что вмешиваться никто не хочет.

– Я просто шла мимо, увидела его, лежащего на земле, и вызвала полицию. Никакого преступника я не видела и не хочу, чтобы моя фамилия или фотография появлялись в газетах.

Понсе закивал головой вверх-вниз, как курица.

– Ах, вот ты как, понятно, понятно. Решила притвориться, что ничего не знаешь, так. Ладно-ладно, тогда и я напишу все как хочу, нравится тебе это или нет. Мол, японка, живущая на улице Принсипе, видела убийцу Ибаррагирре. Настрочу все как надо, фотку тисну – и все дела.

Риэ попыталась схватить фотоаппарат, но Понсе ловко отпрыгнул назад.

– Ну, размахалась. Не получишь. Это самый хороший аппаратик в нашей конторе, японский. Там на пленочке точно – шедевр. Не забудь посмотреть, в завтрашней газете будет. – С этими словами Понсе повернулся кругом, собравшись уходить.

В ту же секунду он вдруг вскрикнул и упал на четвереньки на мостовую. Он, как оказалось, споткнулся о чью-то ногу.

Понсе, и упав, не расстался со своим фотоаппаратом. Крепко выругался.

Риэ подняла глаза на того, кто поставил ему подножку. Перед ней стоял «теннисист Маккенрой».

Или нет, скорее следователь Барбонтин. У нее словно камень с души свалился.

Барбонтин ухватил Понсе за шиворот и поставил его на ноги.

– Покажи документы.

– Ты, да ты чего? Ты кто еще такой? – накинулся на него Понсе.

Барбонтин отвернул воротник пиджака и показал ему полицейский значок. Понсе мгновенно сжался в комок, в глазах его появился страх.

Прокашлявшись, Понсе нехотя достал документы.

Барбонтин внимательно рассмотрел их и, вытащив одну визитную карточку, спрятал в карман.

– Ну, дружище Понсе, рассказывай, что тебе понадобилось от барышни.

Понсе выдавил жалостную улыбку.

– Ничего особенного, уверяю вас. Такая, знаете, красивая барышня идет, ну, я думаю, почему бы мне ее не заснять, понимаете?

Риэ поспешно встряла в разговор:

– Он врет. Он хочет мою фотографию напечатать в завтрашней газете, вместе со статьей про убийство Ибаррагирре. Скорее отнимите у него фотоаппарат.

Понсе испуганно вцепился в фотоаппарат обеими руками. Барбонтин отнял его, не дав Понсе и рта раскрыть.

Откинув заднюю крышку, он тут же вытащил пленку и, убедившись, что она засвечена, бросил на мостовую.

Понсе что-то забормотал было, потом решил не протестовать и с ненавистью посмотрел на Риэ.

Барбонтин вернул ему фотоаппарат и, не церемонясь, произнес:

– Твоя газетенка с завтрашнего дня закрывается, и надолго.

Понсе жалобно замотал головой.

– Нет-нет, ну как же так можно? Это ж наш хлеб насущный, что ж вы такое говорите.

Барбонтин пристально посмотрел на Понсе, затем произнес, на удивление добродушно:

– Послушай-ка, мне вот показалось – ты только что упоминал про убийство Ибаррагирре. Или мне послышалось, а?

У Понсе уголки рта искривились в подобострастной улыбке.

– Да это я так только, слышал в городе какие-то слухи, вот и решил наугад поспрошать, вдруг в них правда есть. Писать у меня и в мыслях не было.

– Ты смотри мне, будешь пустые слухи в газете тискать…

– Ой, ну конечно же, я же понимаю… Я вот и говорю, насчет газетки нашей, вы ее не закрывайте, ладно?

– Не хочешь остаться без работы – ищи себе другой материал, понял?

– Так и сделаю, так и сделаю. Мне уже идти-то можно?

Барбонтин приставил указательный палец к груди Понсе:

– Так уж и быть, на этот раз отпущу тебя на все четыре стороны. Но чтобы больше всякой ерундой не занимался.

– Нет, ну что вы, я – никогда. Вы уж извините, сеньорита, до свидания.

Понсе отвесил Риэ нарочито вежливый поклон и торопливо удалился в сторону площади Каналехас, с явным трудом сдерживая желание пуститься бегом.

Барбонтин повернулся к Риэ:

– Можешь больше не волноваться из-за него. Такого беспозвоночного достаточно как следует припугнуть, и никакого вреда от него уже не будет.

Риэ несколько обеспокоило то, как легко Барбонтин отпустил Понсе.

– Вы его знаете?

– Журналист маленькой газетенки, специалист по сплетням. Несколько раз видел его в полиции и в суде.

– Интересно, как ему удалось разузнать про меня?

Барбонтин пожал плечами:

– Без понятия. Наверно, помимо тебя, кто-то видел, как произошло убийство. Не иначе, как этот кто-то ему все и рассказал.

– Но ведь он знал об убийстве на удивление много деталей. Знал даже то, что перед смертью Ибаррагирре произнес слово «ГАЛ».

Барбонтин нахмурился:

– Он знал про ГАЛ, говоришь?

– Ну да. Я, кстати, тоже знаю, – проговорила Риэ с издевкой и пошла в сторону писо.

Барбонтин последовал за ней.

– Погоди-ка. Чаю со мной не выпьешь где-нибудь неподалеку?

Риэ захотелось выложить ему все, что ей стало известно сегодня в библиотеке, и посмотреть на реакцию Барбонтина.

– Согласна.

Первый этаж дома, где находилось ее писо, занимал магазин мехов.

На стене под вывеской магазина можно было различить остатки когда-то написанной здесь фразы: «SOY CRUEL, USO PIEL».[26] Наверное, это было делом рук какой-нибудь организации по защите животных, но рифма «круэль – пиэль» – лучше некуда.

Они прошли мимо писо и направились в сторону площади Санта-Ана.

Вошли в кафе, обращенное фасадом к площади, уселись за столиком в углу и заказали кофе. Музыкальный автомат, какие стояли в каждом кафе, гремел мелодией «Ла Кукарача».

– А вы случайно оказались рядом с моим домом? – спросила Риэ.

Барбонтин потер нос:

– И рад бы сказать, что поджидал там тебя, но врать не буду – честно говоря, я подумал, а вдруг еще кто-то видел то убийство, вот и решил расспросить вокруг, поискать свидетелей. И, судя по всему, не ошибся: свидетели, видимо, действительно были.

– А я в этом не уверена. Не думаю, что кто-то кроме меня слышал последние предсмертные слова Ибаррагирре.

– Ну тогда откуда же Понсе узнал о ГАЛ?

– Вот это как раз и интересно. Особенно, если вспомнить, что и вы, и майор Клементе так старались скрыть детали этого дела.

Барбонтин наклонился к ней и тихо проговорил:

– Ты ведь только что сказала, что знаешь, что такое ГАЛ, так?

– Знаю. Это вовсе не Гальвес и не Гальван, а «Групо террорист…»

Барбонтин прижал палец к губам и еле заметно покачал головой. Эта осторожность была совершенно излишня – в реве музыкального автомата люди за соседними столиками и так не смогли бы услышать их разговор.

Риэ продолжала, не обращая внимания на его знаки:

– Сегодня я ходила в библиотеку, просматривала газеты за последние годы. Узнала немало: в частности, о суде над неким полицейским по имени Хосе Амед, которого обвиняют в причастности к серии убийств ГАЛ. Ну и продвинутое у вас, однако, государство – полицейский работает в спайке с незаконной группировкой.

Барбонтин поерзал на месте, стараясь скрыть смущение, взял чашку кофе, отпил, затем закурил.

Риэ все наседала:

– Но и это еще не все. Вы ведь попытались скрыть от меня тот факт, что Ибаррагирре был бойцом ЭТА, и именно поэтому его убрал убийца из ГАЛ.

На лице ее собеседника промелькнуло замешательство.

– И кто же внушил тебе такую мысль?

Риэ отвела глаза.

– Да это же совершенно очевидно – немного подумать, и любой поймет. Просто я слишком многого не знала, вот и не поняла все сразу.

– Я умолчал о ГАЛ потому, – начал оправдываться Барбонтин, – что и сам тогда точно не знал, их рук это дело или нет. У меня вовсе не было намерения скрыть от тебя какие-либо факты. И вообще, ты – иностранка, зачем же я буду втягивать тебя в такую заваруху. О твоем же благе пекусь.

– Ну что, теперь вам, может, и спасибо еще сказать?

Барбонтин криво улыбнулся:

– После ареста Амеда ГАЛ затаился. Но организация, конечно, еще существует и рано или поздно возобновит свою деятельность. Нам необходимо их остановить.

– Уже возобновила.

Барбонтин вздохнул.

– Пожалуй, ты права, – нехотя согласился он. – Я на девяносто процентов уверен в том, что мужчина в черном плаще – наемник из ГАЛ.

– А скажите, тот журналист, Понсе, ведь он знал даже то, что я видела убийцу. Я вот и думаю, не мог ли кто-то из полицейских или следователей, приехавших на место преступления, рассказать ему об этом?

Глаза Барбонтина блеснули.

– Эту возможность исключить нельзя. Но ведь и ты могла проболтаться.

– Я? Да с какой стати я… – Риэ запнулась.

Она вдруг вспомнила о Кадзама Симпэй. Ведь в тот вечер она, нарушив данное майору Клементе обещание, рассказала обо всем Кадзама. Без колебаний открылась ему, выложила всю правду, вероятно потому только, что он был японцем, как и она сама.

Девушка почувствовала на себе внимательный взгляд Барбонтина.

– Что с тобой? Кому-то ты все-таки сказала?

– Нет, никому.

Чтобы скрыть волнение, Риэ отпила немного кофе. Вообще-то, у нее не было никаких оснований доверять Кадзама.

Лучшая защита – нападение.

– А вы с майором Клементе? Как насчет вас?

– Ерунда. Зачем нам… – начал Барбонтин, но тоже вдруг запнулся.

– Ну? – напирала Риэ.

Барбонтин нехотя произнес:

– Да вот, вспомнил… Однажды мельком видел, как этот Понсе выходил из кабинета майора. Получается, они знакомы.

От изумления Риэ на мгновение онемела.

– Неужели вы хотите сказать, что это майор сообщил Понсе о деталях убийства?

Барбонтин изменился в лице.

– Ты сначала думай, а потом говори. И не вздумай брякнуть что-нибудь в этом роде при майоре, поняла?

9

Когда Рюмон вернулся в агентство после обеденного перерыва, еще не было двух.

На его столе лежала записка.

Рюмон узнал почерк заведующего отделом срочных новостей Араки Дзин. В записке говорилось:

«Тебе надо немедленно зайти в кабинет директора Кайба».

Рюмон поднялся на пятый этаж, где находился кабинет директора.

Девушка-секретарша кивнула ему так, будто уже знала, в чем дело, и показала рукой в сторону кабинета.

Здание, которое занимало агентство Това Цусин, было сделано по старинке из песчаника, и отделка и оборудование также уже изрядно устарели. Не был исключением и кабинет директора.

На диване с потертой кожаной обивкой сидели лицом друг к другу директор агентства Кайба Рэндзо и глава отдела срочных новостей Араки.

На столе между ними лежал проект испанского репортажа, который Рюмон на прошлой неделе подал Араки.

– Прошу прощения. – Рюмон, наклонив голову в поклоне, присел рядом с Араки.

Тот подался вперед и постучал по проекту пальцем:

– Директор хочет с тобой поговорить насчет вот этого.

Араки был крупным мужчиной, за пятьдесят, с коротко стриженными седыми волосами, носил очки в оправе янтарного цвета. Совсем недавно его повысили в должности, и из отдела социальных новостей он был переведен в заведующие отделом срочных новостей.

– Я тут пролистал твой проект. Мне он показался вполне интересным, – произнес Кайба звучным голосом.

Кайба был мужчина лет сорока пяти, с горящим взглядом. Одет он был элегантно – костюм из шотландки с изысканным галстуком из ткани пейсли. Он был худощав, но широк в плечах и ростом не мал. Его взгляд, жесткий и упорный, подавлял собеседника.

Рюмон ответил с некоторым напряжением в голосе:

– Спасибо. Еще не знаю, что из всего этого получится, но если вы даете «добро», я обещаю сделать все, что в моих силах.

Каждый раз, когда Рюмон оказывался рядом с Кайба, его охватывало какое-то смешанное чувство – благоговейный страх и желание перечить всему, что тот говорил.

Разница в возрасте между ними была больше десяти лет, но, несмотря на это, по отношению к своему еще молодому начальнику Рюмон почему-то всегда испытывал что-то вроде чувства соперничества.

Кайба был женат на дочери Кайба Кивако, президента рекламной компании «Дзэндо», владевшей большим пакетом акций агентства Това Цусин. Молва гласила, что Мисаки, дочь Кивако, влюбилась в него с первого взгляда. Женившись на ней, Рэндзо стал членом рода Кайба. До свадьбы его фамилия была Хирано, и работал он маклером на бирже.

Роду Кайба вообще не везло с наследниками, и как покойный отец Кивако, так и ее муж были приняты в род для его продолжения.

Став членом рода Кайба, Рэндзо поступил работать не в «Дзэндо», как ожидалось, а в агентство Това Цусин.

Там он показал себя как необыкновенно находчивый и сообразительный служащий и сразу стал первым кандидатом на повышение. Два года назад он поднялся до поста главного редактора агентства.

И «Дзэндо» он номинально числился управляющим на полставки.

Кивако одновременно с «Дзэндо» была президентом Това Цусин, но два года назад, подняв зятя до пивного редактора, ушла со своего поста и числилась в агентстве в качестве консультанта. Теперь свои силы она отдавала в основном работе на посту председателя «Дзэндо».

Считалось, что таким образом Кивако готовила фундамент для того, чтобы сделать зятя президентом Това Цусин.

Кайба быстро перелистал проект.

– Ты вот скажи мне, есть ли хоть какая-то вероятность того, что этот бывший доброволец, Сато Таро, еще жив?

– Объективно говоря, пожалуй, было бы вернее считать, что его уже нет в живых, – честно ответил Рюмон. – Однако в гражданской войне в Испании принимало участие так мало японцев, что я думаю, будет неплохо, если удастся узнать хоть что-нибудь о судьбе Сато Таро – независимо от того, жив он сейчас или мертв.

Кайба выпятил нижнюю губу и задумчиво проговорил:

– Ведь этот Сато родился в Токио, правильно? Если допустить, что он вернулся из Испании целым и невредимым, вполне возможно, что он и сейчас живет и здравствует либо в самом Токио, либо где-то в пригороде. Не следует ли поискать его здесь, прежде чем отправляться в Испанию?

– Вы совершенно правы. Я тоже одно время думал разыскать его, проверив людей с тем же именем в телефонном справочнике и по регистрационной картотеке населения. Однако я понял, что обе составляющие его имени – и Сато, и Таро – настолько распространены, что найти одного конкретного Сато Таро вовсе не просто. К тому же, если мне не изменяет чутье, Сато Таро – имя не настоящее. Поэтому я и решил, что дело пойдет гораздо быстрее, если я слетаю в Испанию и соберу там как можно больше информации, необходимой для установления его личности.

Кайба скрестил руки на груди:

– Но подумай, а что если ты доедешь до Испании, сам понимаешь, ближний свет, а дело кончится пшиком – мол, «съездил, поискал, да только он давно помер».

– Но ведь даже если Сато Таро уже действительно нет в живых, – вставил Араки, – эта поездка не пропадет даром. Последнее время Испания в центре внимания по самым разным поводам, и если, скажем, сделать репортаж о том, как идут приготовления к Олимпиаде в Барселоне и всемирной выставке в Севилье, поездка вполне окупится.

Кайба на секунду задумался, потом покачал головой:

– Нет, гоняться за двумя зайцами – еще хуже. Пусть об Олимпиаде и всемирной выставке даже не думает. Если уж браться за дело, нужно поклясться себе достать этого добровольца хоть из-под земли. – Он перевел взгляд на Рюмона.

Тот расправил плечи:

– Совершенно с вами согласен. Если же судьба распорядится так, что найти его не удастся, я готов стать первым специальным корреспондентом в Мадриде и, если надо, жить и умереть там.

Араки рассмеялся:

– Ну-ну, самоуправства со служебными командировками я не потерплю.

Кайба тоже рассмеялся, но вскоре снова принял серьезный вид.

– Ну раз ты едешь с таким настроением, все пойдет как надо. Испанским ты, говорят, владеешь прекрасно и, я думаю, еще удивишь нас всех своими успехами.

– Обещаю приложить для этого все свои силы.

Кайба снова перевел взгляд на проект:

– Послушай, той единственная нить – это куном, так? Скажи-ка, как он выглядел?

Рюмон достал блокнот и показал Кайба рисунок, сделанный рукой Куниэда.

Кайба озадаченно воззрился на него:

– Да, форма крайне необычная, не так-то просто этот кулон описать.

– Бывший дипломат, которому я обязан информацией, не был уверен в том, что помнит все четко – дело-то давнее. Но мне кажется, что именно благодаря своей необычной форме это украшение может стать отправной точкой моих поисков.

Кайба вернул блокнот и решительно произнес:

– Ладно, согласен. Немедленно оформляй документы для поездки в Испанию. Я подготовлю приказ.

Рюмон встал с дивана и сделал самый низкий и учтивый поклон.

– Большое спасибо.

Рюмон и думать не мог, что ему удастся так легко добиться разрешения не только у Араки, но даже у самого Кайба, вот почему результат разговора, хоть он этого не показал, очень удивил его.

Он еще раз поклонился обоим и торопливо, боясь, как бы Кайба не переменил своего решения, вышел из кабинета директора сам не свой от радости.

Вернувшись в отдел срочных новостей, Рюмон первым делом подвинул к себе телефон.

Вынув блокнот, нашел нужный номер – домашний номер Кабуки Тикако, который она, поколебавшись, все же дала ему.

На том конце никто не отозвался. Он трижды набирал номер, но безрезультатно.

Вздохнув, Рюмон положил трубку.

Отогнав на время мысли о Тикако, Рюмон занялся составлением плана поездки.

Во-первых, необходимо было доделать накопившуюся работу, во-вторых, потребуется некоторое время, чтобы подготовиться к репортажу. Без этого нельзя, иначе в Испании ему придется немало помучиться с поисками японца-добровольца, сражавшегося на стороне мятежников. Так что лучше бы уже здесь, в Токио, наметить хоть какое-то направление для поисков. И то надо, и это надо – в общем, на сборы уйдет не меньше недели.

Вечером того же дня Рюмона вызвали к заведующему отделом срочных новостей.

Когда Рюмон поблагодарил Араки за его помощь во время дневной встречи, тот недовольно замахал руками:

– Меня благодарить не нужно. Разрешение тебе дал директор. Я же тебя вызвал по другому делу – хочу, чтобы ты сейчас сходил в «Дзэндо», встретился с управляющим Хамано.

– Хамано? К сожалению, я с ним не знаком.

– Вот я и собираюсь тебя познакомить. Хамано мой старый друг-приятель, заведует в «Дзэндо» иностранным отделом. Весной этого года они учредили в Мадриде контору с постоянным персоналом. Наверняка они смогут тебе помочь во время командировки. Я только что позвонил в «Дзэндо» и, что называется, подготовил Хамано к неизбежному. Он будет ждать тебя в полшестого.

Иностранный отдел «Дзэндо» – бывшее место работы Тикако.

Рюмон не знал, как ему быть.

– Спасибо за заботу, но на этот раз я думаю управиться сам.

Араки снял очки.

– Ты что, хочешь поставить меня в смешное положение? Твоя статья должна быть безупречна, ведь после выхода в печать ответственность за нее буду нести я. А чтобы выполнить работу как полагается, тебе понадобится хоть какая-нибудь опора. В «Дзэндо» тебе помогут. Это ведь наше материнское предприятие. Тебе будет легче, если ты будешь знать, к кому идти плакаться, когда вдруг кончатся деньги, правильно? Так или иначе, как минимум сходи познакомься.

На это возразить было нечего, и Рюмон согласился.

Вообще было сомнительно, что от персонала постоянного представительства рекламной компании можно ожидать какой-либо помощи в его деле. Пожалуй, они ничем не смогут быть ему полезны. Да и самим им наверняка будет в тягость возиться с человеком, который не имеет отношения к их компании.

Но как бы там ни было, если престиж Араки требовал этого, пойти и познакомиться Рюмон был обязан.

Рассудив таким образом, он вышел из агентства.

В здании «Дзэндо», находившемся в Гиндзе, он не был с того самого дня, когда четыре года назад явился туда, чтобы отдать Тикако деньги за чистку платья.

В вестибюле на первом этаже он подошел к информационной стойке и спросил, как ему пройти в дирекцию, и вскоре к нему спустилась женщина лет за тридцать, назвавшаяся секретаршей управляющего Хамано.

Она проводила Рюмона на восьмой этаж, в приемную управляющего.

Здесь все соответствовало уровню ультрасовременного рекламного агентства, и по сравнению с этим великолепием даже кабинет директора агентства Това Цусин смотрелся как декорации самодеятельной театральной труппы.

Секретарша открыла дверь в кабинет Хамано и объявила о приходе Рюмона.

Рюмон увидел у книжных полок курящего трубку высокого мужчину, который тепло приветствовал его.

Они обменялись визитными карточками.

«Дзэндо» Лимитэд, Хамано Нобуо. Заведующий иностранным отделом, был примерно одного возраста с Араки, одет он был в непомерно большой костюм с опять-таки слишком большим галстуком. Над широкими ушами нависали взлохмаченные кудрявые волосы, в которых просвечивала седина.

Хамано предложил ему сесть, и Рюмон опустился на диван.

Был ли Хамано заведующим тогда, когда Тикако работала в «Дзэндо»? От этой мысли Рюмон почему-то почувствовал некоторую симпатию к собеседнику.

Хамано сел напротив него.

– Насколько я понял из разговора с Араки, вы едете в Испанию с целью отыскать кого-то, да? – произнес Хамано высоким голосом, крутя в воздухе трубкой.

Рюмон торопливо занял оборону.

– Я надеюсь не слишком обременить вас. Идея у меня настолько сумасбродная, что я и представить себе не могу, чем бы вы могли мне помочь, ведь я и сам толком не знаю, с какого конца подойти к этому делу.

– Нет, нет, не думайте, что вы для нас обуза. Глава нашего представительства в Мадриде – Спитаку Харуки. Ему скоро сорок, с работой он справляется неплохо. Я слышал, вы хорошо владеете испанским, не правда ли? Синтаку тоже учился на испанском отделении, и с разговорной речью у него проблем нет. Я уверен, вы с ним подружитесь.

Рюмон откашлялся.

– Но, насколько мне известно, представители рекламного агентства в другой стране живут по чрезвычайно плотному графику. В дополнение к обычным обязанностям им приходится принимать командированных из своей фирмы и заниматься с клиентами. Если вдобавок ко всему этому им надо будет опекать случайно залетевших в Испанию людей вроде меня, им это будет трудно выдержать.

– Ничего, не беспокойтесь, – ответил Хамано, попыхивая трубкой. – Главное и единственное, что требуется от заграничного представителя рекламной компании, – это выносливость. И Синтаку, о котором я вам говорю, по выносливости не уступит никому. Прошу вас, непременно воспользуйтесь его услугами.

В замешательстве Рюмон пробормотал:

– Я думаю, что помощь мне практически не понадобится. Спасибо вам огромное за ваше предложение, но…

Хамано достал из кармана листок бумаги.

– Ну, право же, не отказывайтесь. Вот адрес нашего филиала в Мадриде. Как только ваше расписание прояснится, позвоните мне, а я отошлю его в Мадрид факсом.

В тот момент, когда Рюмон нехотя принял протянутый ему листок бумаги, в дверь постучали.

– Прошу прощения… – послышался слащавый голос.

В комнату вплыла женщина в лиловом платье, облегавшем ее пышные формы.

В ту же секунду Хамано вскочил с дивана, встал в стойку и застыл на месте.

– Госпожа председатель! – с беспокойством проговорил он. – Вы уж простите, у меня сейчас посетитель.

Женщина знаком остановила его.

– Я знаю. Давно не виделись, а, Дзиро? – проговорила она, обратившись к журналисту.

Рюмон поднялся и, проклиная свое невезение, поздоровался:

– Здравствуйте, и правда, давно не виделись.

Женщина рассмеялась.

– Ну что с тобой такое? – спросила она, подтрунивая. – У тебя выражение как у ребенка, которого нашли во время игры в прятки.

Председатель рекламной компании «Дзэндо» Кайба Кивако, приходившаяся тещей директору информационного агентства Това Цусин Кайба Рэндзо приблизилась к дивану и осторожно села. Ее седые волосы были слегка сиреневыми, к воротнику платья была прикреплена брошь с драгоценным камнем.

Ей, наверно, уже больше семидесяти, но благодаря своей гладкой коже она выглядела намного моложе.

Хамано поспешно запихал трубку в ящик стола и присел на краешек стула рядом с диваном.

Потом заговорил, двигая кадыком:

– Невероятно. Я и думать не мог, что вы и господин Рюмон знакомы.

Рюмон, не зная, как объяснить их знакомство, достал сигарету и закурил.

Кивако взяла объяснение на себя:

– Я хорошо знала его отца. Да и с Дзиро мы знакомы уже… постой-ка… лет десять, не меньше. Мы познакомились незадолго до того, как он поступил на работу в Това Цусин.

– Ах вот оно что. Понятно, понятно, – закивал Хамано.

Как и сказала Кивако, они знали друг друга уже больше десяти лет.

В то время Рюмон как раз заканчивал университет и ломал себе голову, пытаясь решить проблему трудоустройства. Ему ничего не оставалось, кроме как попросить отца, Сабуро, замолвить за него словечко перед Кайба Кивако. Благодаря помощи отца ему удалось получить работу в агентстве Това Цусин, куда новоиспеченных выпускников принимали крайне редко.

Кивако сложила руки на коленях.

– А я тебя увидела, когда ты шел по коридору. Я подумала, что, если сама к тебе не подойду, ты так и уйдешь, не повидавшись со мной. Вот и пришла.

– Я вообще-то собирался потом зайти к вам поздороваться, – сказал Рюмон, хотя ничего подобного у него и в мыслях не было.

Кивако звонила ему два-три раза в год и приглашала пообедать или сходить вместе в театр. Поскольку Рюмон был у нее в долгу, он по возможности не отказывал ей, стараясь, правда, чтобы никто из сослуживцев-журналистов не увидел их вместе. Он считал, что таким образом возвращает ей долг.

Однако со времени их последней встречи прошло больше полугода. Он уже чувствовал, что новая встреча на носу, но чтобы вот так попасться…

– Как отец? – спросила Кивако.

– По-моему, все в порядке. Я с ним давно не виделся.

Кивако нахмурилась:

– А вот это нехорошо. Хоть изредка нужно дома показываться, ты о нем-то подумай.

Рюмон молча погасил сигарету.

Трения у него были не с отцом, а с мачехой, поэтому он редко посещал родительский дом. Так было всегда – с тех пор, как он, поступив в университет, зажил собственной жизнью.

Он старался по возможности не обращаться к отцу за помощью – случай с поступлением на работу был один из немногих. И даже тогда Рюмон решился на этот шаг только потому, что во что бы то ни стало хотел работать журналистом. Если бы не это, он бы ни за что не стал просить отца о помощи.

Заметив его замешательство, Кивако проговорила:

– Оставим это. Послушай-ка, мы давно не ужинали вместе, не составишь мне компанию, а? Ведь у тебя сегодня есть время, правда же?

– Ну, вообще-то, да… – неуверенно ответил Рюмон и сразу же пожалел об этом. Он был не в настроении торчать за столом весь вечер.

Но Кивако уж не обращала внимания на его слова.

– Позвони-ка в «Руайяль», – деловито распорядилась она, обращаясь к Хамано, – и закажи столик на троих.

– На троих?

– Ну конечно. Ты пойдешь с нами.

Услышав ее слова, Хамано вспорхнул со стула, как почтовый голубь, и побежал к столу, на котором стоял телефон.

Десять минут спустя они вышли из здания «Дзэндо» и направились к французскому ресторану «Руайяль», находившемуся на параллельной улице в глубине квартала.

10

Закончились всеобщие выборы, и в город вернулось прежнее спокойствие.

Партия социал-лейбористов хотя и потеряла немало голосов, все же смогла закрепить за собой больше половины мест в верхней палате парламента.

В тот день погода с утра стояла пасмурная.

Ханагата Риэ вышла из писо на улице Принсипе, собираясь отправиться в университет. Обычно она пересекала площадь Каналехас и пешком добиралась до одной из станций второй линии метро – «Севильи» или «Соль».

Однако в этот раз, едва выйдя на улицу, она передумала и пошла к площади Санта-Ана – то есть в сторону, противоположную Каналехас.

С того дня, когда был убит Хулиан Ибаррагарре, ходить в университет стало ей почему-то в тягость. Чтобы выйти на площадь Каналехас, хочешь не хочешь, но надо было пройти мимо места, где случилось убийство. Ей становилось тошно, даже когда она шла по тротуару на противоположной стороне улицы, А после того как в двух шагах от места преступления ее сфотографировал Понсе, она еще больше укрепилась в своем желании держаться оттуда подальше.

Риэ вышла к площади Санта-Ана и заглянула в кафе, в котором на днях была вместе со следователем Барбонтином. Она решила посидеть здесь, немного развеяться, а потом пойти к станции «Соль» другой дорогой.

Присев у барной стойки, она заказала кафе кон лече. [27]

У нее была еще одна причина для расстройства.

После убийства Ибаррагирре однокурсники почему-то стали ее сторониться. Не то чтобы у нее были там близкие друзья, но все студенты-иностранцы, с которыми она раньше вместе ходила в кафе и рестораны, стали под разными предлогами избегать ее.

Ей казалось, что они держат дистанцию, так как откуда-то узнали всю правду об убийстве. Быть может, все это было лишь плодом ее воображения, но другого объяснения ей в голову не приходило.

В группе иностранных студентов немало было и японцев. Они в основном были моложе ее и всегда держались несколько обособленно от других студентов. Риэ так и не привыкла к разнице в возрасте, а также к их замкнутости, и отношения с ними обычно ограничивались простым приветствием. Теперь сближаться с ними ей тем более не хотелось.

Убийство Ибаррагирре сильно повлияло на ее жизнь, и внешне и внутренне. К двум замкам на двери в квартиру она прибавила третий – из осторожности. Не раз и не два, идя по улице, она вдруг застывала на месте – ей казалось, что она снова видит того мужчину в черном плаще.

Чуть подальше, у барной же стойки, сидел человек в кожаной охотничьей кепке и пил пиво. Он оторвался от газеты и искоса разглядывал Риэ.

Вначале она решила не обращать на него внимания, однако вскоре его взгляд стал назойливым, и Риэ осуждающе посмотрела на него.

Тот заморгал и протянул ей газету.

– Эта женщина тут, на фотографии, это не вы случайно?

У нее перехватило дыхание.

В правом верхнем углу газеты была напечатана ее фотография.

Она торопливо перевела глаза на название газеты: «Ла Милития». Газета того самого пройдохи журналиста.

– Дайте мне посмотреть, – сказала Риэ и почти вырвала у него газету из рук.

В глазах заплясал отпечатанный крупным шрифтом заголовок:

«ГАЛ орудует снова?»

Затем шел текст:

«Из заслуживающих доверия источников поступила информация, что Хулиан Ибаррагирре – жертва убийства, произошедшего на днях на улице Принсипе, – был террористом группировки ЭТА. По сообщению свидетелей убийства, перед смертью Ибаррагирре произнес слово „ГАЛ", и поэтому можно с уверенностью предположить, что он был приговорен к смерти и убит именно этой преступной организацией.

ГАЛ на некоторое время прекратила свои акции – после того, как выявился факт, что руководил ею заместитель начальника полиции города Бильбао – Амед. Однако все указывает на то, что она возобновила свою деятельность, начав с убийства Ибаррагирре.

Известно, что в момент убийства на месте преступления присутствовала подданная Японии, студентка Мадридского университета, которая и слышала его последние слова. Есть также сведения, что она видела лицо убийцы.

Нашей газете через сверхсекретный источник удалось получить ее фотографию, которую мы и публикуем здесь, однако в целях безопасности девушки не раскрываем ее данных – имени, фамилии и места жительства».

Риэ смертельно побледнела. Фотография, помещенная рядом со статьей, была довольно большая. Снимок представлял собой ее портрет: Риэ была в белой куртке на одной из улиц Мадрида. Судя по тому, что снимок был нерезким и зернистым, очевидно, что его сделали издалека, камерой с телеобъективом. Но лицо было видно отчетливо.

Сомнений в том, что следователь Барбонтин вытащил из камеры и выбросил пленку, на которую ее заснял Понсе, не было. Наверняка журналюга улучил момент и тайком сделал еще один снимок.

Значит, угроза следователя не сработала.

– Ну точно ведь это вы, да? – спросил ее незнакомец, не скрывая любопытства.

– Не. знаю. Спрошу у подруги, я это или нет. Послушайте, вы не могли бы дать мне эту газету?

На лице мужчины появилось недовольное выражение.

– Я вообще-то купил ее только пять минут назад.

– В обмен я оплачу ваше пиво.

Он пожал плечами и неохотно кивнул.

Риэ расплатилась и, не выпуская газету из рук, направилась в глубь кафе, к телефону. Вынула визитную карточку Барбонтина и набрала его личный номер.

Никто не отвечал.

Положив трубку, она задумалась. Раз так, ничего не остается, кроме как ломиться напрямик в антитеррористический отдел, к майору Клементе.

Крепко зажав газету в руке, Риэ быстрым шагом пошла к выходу.

Она так спешила, что у порога налетела на мужчину в темно-синей куртке, который входил в кафе.

– Извините, – произнесла она и, взглянув на него, увидела, что столкнулась с Кадзама Симпэй.

Его рот расплылся в улыбке, обнажая серебряный зуб.

– Сэнсэй, вы, видно, очень большой любитель врезаться в людей, а?

С того дня, как Риэ столкнулась с Кадзама сразу после убийства Ибаррагирре, они не виделись.

Риэ ухватила его за локоть:

– Ты как раз тот, кто мне нужен. Я хочу с тобой кое-куда съездить. У меня есть к тебе вопросы, так что не думай, что тебе опять удастся улизнуть.

Кадзама по-шутовски склонил голову:

– Повинуюсь. Готов следовать за вами куда угодно, только не в полицию.

– Я тебя везу не в полицию, а в антитеррористический отдел службы безопасности.

Улыбка исчезла с его лица.

– Куда? Нет, уж это извините! Они ж еще почище полиции!

– Никаких отговорок. Только попробуй исчезнуть – донесу в полицию, что ты продаешь кокаин.

Кадзама поспешно вывел девушку из кафе.

– Да вы что? Ну совсем людям верить нельзя… А если бы в кафе кто-то понимал по-японски?

– Хочешь, то же самое по-испански крикну?

– Да не продаю я никакой кокаин. Вы ж сами знаете, чего вы вдруг?

– А с чего это ты иногда появляешься с полными карманами денег и начинаешь ими сорить? Может, у тебя в Бразилии или Парагвае полно богатых дядюшек, которые то и дело помирают и оставляют тебе наследство?

– Вообще-то у меня есть тетка в Колумбии.

– Ну, у нее-то уж наверняка целое поле коки.

Риэ остановила проезжавшее мимо такси и, не дав Кадзама и слова сказать, затолкала его внутрь.

– Гоните на улицу Гусман эль Буэно.

Только бы добраться до того района, там ей наверняка удастся сообразить, где находится отделение Барбонтина и майора Клементе.

Машина тронулась. В пути Кадзама то и дело беспокойно ерзал на сиденье, не находя себе места.

– Я тебя все это время не видела. Куда ты запропастился?

– Так, ездил ненадолго в сторону Андалусии. Там было несколько фэрия. [28]

Для такого гитариста стиля фламенко, как Кадзама, фэрия были главным местом заработков и главным источником доходов.

– Так вы хотели меня о чем-то спросить?

– Хотела. Вот о чем: ты кому-нибудь рассказывал о том, о чем мы говорили в тот вечер, когда убили Ибаррагирре?

Кадзама посмотрел на нее. Потом с обидой в голосе ответил:

– Мое слово твердое. Как мой серебряный зуб. Риэ облегченно вздохнула. Напряжение отпустило ее.

– Правда? Ну, тогда хорошо.

Кадзама надулся.

– С чего это вы вдруг меня подозреваете? Есть, что ли, какие-то основания?

– Ну да. По правде говоря, тут на днях вот какая история приключилась. – Риэ вкратце рассказала ему о том, как Понсе сфотографировал ее, как он наседал, пытаясь вытянуть из нее все детали убийства, и как в конце концов ее выручил следователь Барбонтин.

– Ты сам подумай, майор Клементе хотел я мне заткнуть рот, чтобы замять это дело, а Понсе знал все, даже то, что Ибаррагирре произнес слово «ГАЛ» перед смертью. Значит, кто-то ему должен был все это рассказать, правильно?

– Но в любом случае рассказал ему кто-то другой, не я. Я и в глаза не видал никакого Понсе, – отрезал Кадзама.

– Ну хорошо. Тогда что ты скажешь на это? – Риэ протянула ему номер «Ла Милитиа», который держала в руках.

Кадзама впился взглядом в статью и тщательно изучил фотографию.

– Ясно. Плохо дело. Что за негодяи такие – даже фотографию напечатали.

– Самое интересное то, что все угрозы Барбонтина на этого Понсе не подействовали. Вот я и думаю, что кто-то заставил его это сделать, или привлекши на свою сторону, или сильно пригрозив.

– И кто же, по вашему мнению, его заставил?

Риэ заколебалась.

– Я и сама не знаю. Но Барбонтин вот утверждает, что Понсе знаком с майором Клементе.

Кадзама скрестил руки на груди.

– Майор Клементе, говорите? Но это же ни в какие ворота не лезет. Он ведь сам только и думал, как бы скрыть упоминания о ГАЛ.

– Вот я и говорю, что здесь что-то не так. И если Клементе действительно стоит за статьей, у него должна быть какая-то причина на ее публикацию. Вот об этом-то я его и расспрошу.

Кадзама беспокойно посмотрел на девушку:

– Неужто мы сейчас едем к Клементе?

– Угадал.

Кадзама окончательно лишился спокойствия и сильнее прежнего заерзал на сиденье.

– Сэнсэй, вы можете ехать, куда вам угодно, но я к этой истории никакого отношения не имею, по-моему, мне ехать причин нет.

– Я хочу вот чего – Клементе и Барбонтин должны понять, что кроме меня есть и другие японцы, которые знают всю историю. Тогда они наконец перестанут обращаться со мной как бог знает с кем.

Кадзама отчаянно схватился за свою встрепанную голову.

– Вот, понесла меня в кафе нелегкая. Лучше бы дома спать остался.

Днем здание антитеррористического отдела выглядело еще более грязным и обветшалым, чем ночью.

Кадзама подошел к двери, разглядывая табличку.

– Сейсмологическая лаборатория. Странную они себе вывеску сделали.

– Наверное, им понравилась игра слов: тэррориста и тэррамото.[29]

Риэ нажала на кнопку у двери так же, как в тот раз Барбонтин – два раза подольше, три покороче.

Дверь осталась закрытой. Риэ снова позвонила.

Результат был тот же.

– Может, там никого нет? – с надеждой в голосе спросил Кадзама.

Риэ отошла на шаг и оглянулась.

Над дверью, под бетонным навесом, она увидела миниатюрную телекамеру. В прошлый раз она ее не заметила.

Раскрыв газету, Риэ подняла ее так, чтобы статья и фотография были обращены к камере. Она уже хотела опустить уставшие руки, как послышался щелчок и дверь автоматически открылась.

Риэ вошла первая. Следом вошел и Кадзама.

Света не было, поэтому, когда дверь закрылась, они очутились почти в полной темноте. В свете, проникавшем из окна где-то наверху, лестница была едва различима.

Они поднялись на последний этаж. Там, прислонившись к стене, стоял и курил человек в твидовом костюме.

Это был Барбонтин. Вот, значит, где он находился – вовсе не у себя в полиции.

– Кто это? – спросил Барбонтин, поведя подбородком в сторону Кадзама.

– Мой знакомый, его зовут Кадзама Симпэй. Он живет здесь уже больше десяти лет. Он мне помог советом в этой истории.

– Здрасьте, – проговорил Кадзама как можно более дружелюбно.

Барбонтин, не отвечая, ткнул в сторону Риэ пальцами, в которых держал сигарету.

– Я ж тебе сказал никому не болтать.

Риэ сунула газету ему под нос:

– Все уже и так всё знают.

Барбонтин стряхнул упавший на пиджак пепел.

– Я доложил майору, – проговорил он тихо, – что Понсе попытался войти с тобой в контакт. То, что они знакомы, – факт, но то, что я тебе об этом сказал, прошу ему не передавать. Если он узнает, что я хоть на один процент сомневаюсь в нем, работать мне станет трудно.

Риэ сложила газету.

– Ладно. Но то, что я хочу у него спросить, я все-таки спрошу.

Барбонтин бросил сигарету на пол и с остервенением растер ее ногой.

– Делай, что хочешь. Только мой тебе совет – не зли его.

В конторе горел свет.

Клементе сидел, облокотившись обеими руками на стол, и смотрел на Риэ поверх очков. Его пальцы теребили ручку. Как и в прошлый раз, он был одет со вкусом и кайзеровские усы выглядели ухоженно.

Риэ раскрыла газету и положила ее перед ним на стол.

– Здесь написано обо мне, обстоятельно и с фотографией. Я хотела бы услышать объяснение.

Клементе не ответил на вопрос, вместо этого он повернулся к Кадзама.

– Это еще кто?

– Она говорит, что это ее друг, который живет здесь больше десяти лет. Зовут…

– Кадзама, – вставил тот. – Симпэй Кадзама. Гитарист.

Клементе оставил ручку в покое и проговорил:

– Покажите разрешение на жительство.

Кадзама быстро, будто только того и ждал, достал из кармана джинсов пластмассовую коробочку, вынул из нее документ и почтительно вручил майору.

Риэ, которой приходилось видеть содержимое коробочки, знала, что Кадзама носил с собой копию разрешения. Он говорил, что подлинник хранит дома, чтобы с ним ничего не случилось.

Клементе откинулся на спинку стула и раскрыл предъявленный документ. Там должна была быть фотография Кадзама и отпечатки его пальцев.

Клементе взял бумажку и переписал информацию из нескольких граф. Затем бросил копию документа поверх газеты и произнес:

– Не хочешь неприятностей – носи с собой подлинник.

Симпэй торопливо спрятал документ в карман.

Риэ снова заговорила:

– Я пригласила господина Кадзама для того, чтобы хоть один японец – один из моих соотечественников – знал, в каком положении я нахожусь. Я рассказала ему обо всем, что со мной произошло. Объясните мне, почему такая статья вообще могла появиться, несмотря на все то, что вы говорили в тот раз? Мне кажется, у меня есть право знать, каково мое положение.

Клементе взял ручку и легонько провел ею над статьей.

– Насчет выхода этой статьи мне сказать нечего – могу лишь посочувствовать. Что касается этой газеты, «Ла Милитиа», то ее я временно прикрыл.

– И все? Вы что же, не собираетесь разыскать этого журналюгу и выведать у него, как произошла утечка информации?

– Понсе исчез, – вмешался Барбонтин. – Его нет ни в редакции, ни дома. Видно, понял, что дела плохи, и удрал.

Риэ пристально посмотрела на Клементе:

– Майор, вы знакомы с Понсе?

В комнате вдруг воцарилась полная тишина.

Клементе медленно положил ручку на стол.

– Я его действительно раза два-три видел. И что с того?

Риэ, несколько обеспокоившись, сказала, запинаясь:

– Ну… я просто хочу узнать, кто проговорился, и подумала, что, может быть, вам что-нибудь известно.

Барбонтин едва заметно повел плечами.

Клементе холодно посмотрел на Риэ:

– Ты, может, думаешь, что эту статью я его заставил напечатать? Чтобы, используя тебя как приманку, заманить в ловушку этого твоего мужчину в черном плаще?

Риэ сжала кулаки.

Слова Клементе совершенно ошеломили ее. Эта мысль ни разу не приходила девушке в голову, но сейчас ей показалось, что это вполне возможно.

Кадзама беспокойно подергивал ногой. Барбонтин тоже, казалось, потерял хладнокровие.

– Вы, что же, так и сделали? – в свою очередь спросила у Клементе Риэ.

Тот покачал головой:

– Нет. Если мужчина в черном плаще действительно существует, и к тому же не полный идиот, эта статья вряд ли заставит его действовать. Он сразу поймет, что это ловушка.

Напряжение отпустило Риэ. Этого человека так просто не проведешь.

– Хорошо, я поняла. Но если дело обстоит именно так, вам следовало с самого начала без утайки рассказать мне все о ГАЛ. Не буду утверждать, что тогда я смогла бы вам чем-то помочь, но…

Клементе снова взял ручку.

– Мы не открыли тебе всю правду потому, что не хотели втягивать в это дело. К тому же, если люди узнают, что ГАЛ возобновила свою деятельность, начнется паника, а нам это совсем ни к чему.

– Еще бы, ведь если станет известно, что ГАЛ снова начала орудовать в городе, у полиции появятся две новые проблемы. Во-первых, пойдут толки, что ГАЛ бесчинствует потому, что полиция не принимает более решительных мер в борьбе с ЭТА. Во-вторых, возникнет подозрение, что полиция опять стала помогать ГАЛ, даже не дождавшись решения по делу заместителя главы полиции, Амеда. Вы беспокоитесь именно об этом, не так ли?

Клементе вздрогнул:

– Ты, как видно, время даром не тратила.

– Спасибо. Я понимаю также, что среди населения многие одобряют действия ГАЛ, поскольку ненавидят ЭТА и террористические акты, которыми эта группировка занимается. Но мне кажется, что этим нельзя оправдать убийства, производимые членами ГАЛ, как нельзя оправдать и тайную поддержку, оказываемую им полицией.

– Послушай, ты ведь, судя по твоим собственным словам, – с раздражением вмешался Барбонтин, – в нашу страну приехала, чтобы изучать испанскую литературу, вот и не суй свой нос в этнические и политические проблемы.

– Теперь все изменилось: ваши проблемы коснулись меня лично, и, поскольку дело зашло так далеко, я требую, чтобы вы подумали о моей безопасности. Я не хочу каждую минуту жить в страхе.

Клементе откинулся на спинку стула.

– Вопрос твоей безопасности я уже решил. Я дам тебе охрану до аэропорта. Немедленно возвращайся в Японию.

11

Во французском ресторане «Руайяль» подавали первосортное шабли.

Рюмон Дзиро наклонил бутылку над бокалом. Еще не принесли и половины блюд, а Рюмон в одиночку уже выпил почти всю бутылку.

Кайба Кивако преувеличенно хмурилась:

– Ты пьешь совсем как раньше. Надо же и меру знать, этим ядом только здоровье себе испортишь.

– Любовь к спиртному у меня в крови. К тому же, если бы спиртное было ядом, я уже давно был бы мертв, – ответил Рюмон, а заведующий международным отделом Хамано забеспокоился и, как фокусник, ищущий исчезнувшую карту, стал то расправлять, то снова складывать салфетку на столе.

Одновременно с должностью председателя рекламного агентства «Дзэндо» Кивако занимала также и пост советника в информационном агентстве Това Цусин. И хотя в обеих компаниях были свои президенты, в действительности, власть находилась в руках Кивако – прямой наследницы основателя обеих компаний и одного из главных акционеров. По слухам, даже зять ее, Кайба Рэндзо, человек, которому не было нужды опасаться за свое будущее, не смел перечить Кивако.

Поэтому не было ничего странного в том, что Хамано, даже будучи членом совета директоров, не находил себе места от смущения, слыша, как Рюмон не церемонясь говорит с этой самой Кивако.

– Если бы ты был мне сыном, – проникновенно продолжила она, – ты бы у меня быстро бросил эту привычку. В нашей семье не везет с мальчиками, и если бы у меня был такой сын, как ты, я уж так тобой дорожила бы…

В статье, которую Рюмон когда-то читал в одном из журналов для бизнесменов, было написано, что основы компаний «Дзэндо» и Това Цусин заложил дед Кивако, человек по имени Кайба Сюнсай. Однако разрослись обе компании благодаря Номияма Сохэй – отцу Кивако, журналисту, приходившемуся зятем основателю. Сюнсай угадал в нем недюжинные способности и принял в род Кайба, женив на своей единственной дочери Сино.

У Сохэй и Сино был сын, который должен наследовать имя, однако он погиб на Тихоокеанской войне, когда ему было лет тридцать пять, и наследницей стала его младшая сестра Кивако.

Сохэй выбрал в качестве зятя и наследника Игараси Кёскэ, занимавшего высокий пост в информационном агентстве Това Цусин, и женил его на Кивако. Кивако в молодости училась в Париже, и между ней и Игараси, который в то время заведовал парижским отделением фирмы, были какие-то отношения.

У Кивако и Кёскэ сыновей тоже не было, и уже в третий раз пришлось брать в семью наследника со стороны, на этот раз им стал Хирано Рэндзо, женившийся на их единственной дочери Мисаки.

Таким образом, для продолжения рода Кайба уже на протяжении трех поколений пришлось брать наследников из других семей – Сохэй, Кёскэ и Рэндзо. Однако и у Рэндзо и Мисаки на данный момент была единственная шестнадцатилетняя дочь, и если ничего не изменится, когда-нибудь придется снова прибегнуть к тому же способу…

Все это, насколько помнил Рюмон, и было написано в прочитанной им статье.

Муж Кивако, Кёскэ, был почти на одиннадцать лет старше ее и умер уже больше десяти лет назад. С тех пор обе компании, «Дзэндо» и Това Цусин, легли на плечи Кивако и ее зятя Кайба Рэндзо.

– Скажи-ка мне, – сказала Кивако, когда обед уже почти закончился, – а какое у тебя сегодня было дело к Хамано?

Рюмон вытер губы салфеткой.

– Я скоро собираюсь в Испанию, вот и зашел к вам посоветоваться о разных делах.

Кивако моргнула.

– Да что ты, в Испанию?

– Именно так, госпожа председатель, – вставил Хамано. – Господин Рюмон едет в Испанию, чтобы найти японца, сражавшегося там добровольцем во времена гражданской войны.

Рюмон чуть не прищелкнул языком от досады. Ему хотелось пнуть Хамано под столом ногой. Кивако смотрела на него с восхищением.

– Испанская гражданская война, говоришь? Это так интересно! Я помню – давным-давно, когда я училась в Париже, о ней ходило много толков. Расскажи-ка мне о своей поездке поподробнее.

Трудно сыскать человека более любопытного, чем Кивако. Пока все не узнает, в покое не оставит.

Рюмону ничего не оставалось, как рассказать в общих чертах всю историю.

Не дождавшись, пока Рюмон договорит, Хамано снова вмешался:

– Чтобы помочь господину Рюмону в его работе, я предложил ему познакомиться с главой нашего отделения в Мадриде. Это мое самовольное решение, но я надеюсь, что и вы его одобрите.

– Лучше прими решение и закажи что-нибудь подходящее на десерт, – сказала Кивако, не поворачиваясь к нему.

Хамано покраснел и украдкой сделал знак бою подойти.

– Ну, – продолжила разговор Кивако, – у тебя есть надежда найти этого бывшего добровольца?

– Я буду доволен, если мне хотя бы удастся установить, жив он еще или нет. Если повезет, может, найду что-нибудь из оставшихся от него вещей.

– А разрешение на командировку?

– Уже получил. Заверенное печатью директора Кайба.

Кивако сложила ладони с театральной почтительностью.

– Неужели? Поздравляю. Желаю удачи.

Рюмон горько усмехнулся:

– Вы меня прямо как уходящего в поход солдата провожаете.

Хамано вымученно засмеялся.

Пожалуй, эта откровенность, с которой Рюмон говорил с Кивако, отражала степень близости, которую он всякий раз чувствовал при встрече с ней.

Почему-то рядом с Кивако Рюмон всегда вспоминал мать.

Воспоминания эти были вовсе не приятные, совсем наоборот – они были весьма болезненны.

Его мать звали Кадзуми, и она умерла, когда ему было два года, причем ей тогда было всего двадцать пять. Воспитывала же его бабушка – мать Сабуро, его отца.

Когда ему исполнилось двенадцать, отец женился вторично – произошло это почти одновременно со смертью бабушки, – на этот раз на женщине на двенадцать лет моложе его.

Нельзя сказать, что мачеха, Михоко, плохо относилась к нему – она вообще не отличалась особой сердечностью и со всеми держала дистанцию.

Она не хотела детей, и к приемному сыну особого интереса не проявляла.

Для ребенка в переходном возрасте подобное отношение пережить было нелегко. Чем взрослее становился Рюмон, тем ощутимее делался разрыв между ними.

Самое тяжелое испытание ему пришлось пережить незадолго до поступления в университет.

Его отец, Сабуро, сказал, что хочет поговорить с ним. Начав с предисловия, что сын «все равно когда-нибудь все узнает», отец поведал ему, что его мать, Кадзуми, была лишь гражданской женой Сабуро. Рюмон, которому еще не исполнилось и двадцати, испытал сильнейший шок, у него просто земля ушла из-под ног.

На десерт подали дыню.

Съев кусочек, Кивако проговорила:

– И когда же ты уезжаешь?

Рюмон тоже положил кусок дыни в рот.

– Примерно через неделю.

– Ну, еще много времени.

– Нужно успеть разобраться с накопившейся работой, да и к командировке приготовиться.

Он закурил.

По словам Сабуро, его мать, Кадзуми, родилась в Мексике, в семье японского иммигранта и была хозяйкой бара, который часто посещал Сабуро. Рюмон был внебрачным ребенком и родился после двухлетнего сожительства его родителей. Только после смерти Кадзуми отец усыновил его.

Тогда же ему пришлось выслушать и всю правду о смерти матери.

Кадзуми, которая всегда была не прочь хорошо выпить, в день смерти перепила виски, в этом состоянии она решила принять ванну и, заснув, утонула.

Ее смерть была, пожалуй, одной из худших, какую только можно пожелать человеку.

Позже, поразмыслив, Рюмон решил, что и его рождение, и смерть матери произошли по некоему капризу судьбы. Как только он осознал это, его мироощущение изменилось.

Рюмон не ладил с мачехой, поэтому сразу после поступления в университет он ушел из дома и стал жить отдельно. С тех пор он жил одиноко, лишенный какой бы то ни было привязанности со стороны родных.

Наверное, именно поэтому Кивако, благодаря которой он стал журналистом, стала для него кем-то вроде приемной матери.

Кивако с беспокойством взглянула на него:

– Что случилось? У тебя так удачно все решилось с испанской поездкой, а ты что-то невеселый. Тебя что-то мучит?

– Да нет, ничего особенного. Просто немного волнуюсь перед дорогой.

– Что-то не верится. Не лги. Я же по лицу вижу.

– Ну, тогда это не я лгу, а мой цвет лица.

Хамано сделал неловкое движение и уронил дыню на скатерть.

Кивако покачала головой:

– С тобой просто невозможно говорить. Ну ни капли не изменился.

Когда через десять минут они втроем вышли из ресторана, Кивако посмотрела на Рюмона, который был выше ее ростом, и проговорила:

– Если тебе что-нибудь еще понадобится, обращайся прямо ко мне. Кто знает – может, чем-то я тебе и пригожусь.

Хамано беспрестанно кланялся, всем видом показывая, как велика честь, оказанная Рюмону.

– Большое спасибо. И спасибо за угощение.

Рюмон поклонился и, ничего не сказав, повернулся к ним спиной.

Вечером того же дня по возвращении домой Рюмон позвонил Тикако.

Днем к телефону никто не подходил, однако на этот раз ему удалось застать ее.

– Это Рюмон. Я у тебя в долгу за прошлую встречу.

– Ничего, пожалуйста. – Ее ответ прозвучал натянуто.

Рюмон сразу же перешел к делу:

– Я тебе звоню вот по какому поводу. Сегодня мой проект приняли, и я получил официальное разрешение на командировку в Испанию. Я тебе и днем звонил, но никто не отвечал. Я уж боялся, что ты телефон в холодильник засунула.

Послышался тихий смешок.

– Прости, я тоже готовлюсь к поездке, бегала то в бюро путешествий, то в издательство. Поздравляю, выходит, сбылась твоя мечта – командировка в Испанию.

– Все благодаря тебе. Скажи-ка лучше про себя. Ты уже наметила свои планы?

Тикако ответила после небольшой паузы:

– Да, я уезжаю на этой неделе, в пятницу.

– Правда? А мне еще надо подготовиться хорошенько, так что я, скорее всего, полечу в понедельник на следующей неделе, прямым рейсом в Мадрид.

– Невероятно, что тебе все-таки дали зеленый свет. Ведь если поручить дело специальному корреспонденту в Лондоне или в Париже, компания выиграла бы и в деньгах, и во времени.

– Эта работа кроме меня никому не по силам. И дело тут не только в языке.

– Ну у тебя и апломб. Кто знает, может быть, это одно из твоих достоинств.

– Как похоже на тебя это твое «кто знает».

– Я просто иронизирую.

– Кто знает…

Тикако рассмеялась.

– Скажи мне, где ты намерена собирать материал для своего «путешествия гурмана»?

– Издательство выделило мне не так уж много средств, поэтому, наверное, в основном в Мадриде. Я вообще-то еще хотела бы съездить на север и на юг.

– Ты ведь наверняка не собираешься включать в свой репортаж те знаменитые рестораны, о которых пишут во всех путеводителях, верно?

– Боюсь, без этого тоже не обойтись. Понимаешь, чтобы убедить редакцию журнала и завлечь читателей, нужно упомянуть хотя бы пару мест, о которых они уже слышали.

Рюмон набрался духу:

– Сопровождать тебя я не смогу, но, может, нам удастся встретиться в Мадриде?

– Но ты ведь будешь занят.

– Мне тоже иногда надо есть. Думаю, не будет большим преступлением, если я зайду в ресторан, о котором ты пишешь репортаж, и составлю тебе компанию.

– Да, наверное…

– А по какому адресу тебя искать?

Тикако на секунду замешкалась, потом ответила:

– На первое время я думаю обосноваться в гостинице «Мемфис», на проспекте Гран Виа.

Конец октября.

Дул уже по-осеннему холодный ветер.

Рюмон улетал в Испанию на три дня позже Тикако и последние дни проводил в приготовлениях.

Около полудня в день отъезда Рюмон ненадолго выскочил из дома купить сигарет, а когда вернулся, в гостиной зазвонил телефон.

На том конце линии был его отец Сабуро.

– Давно тебя не слышал. Как живешь?

– Все нормально. Ты как?

– У меня тоже все как обычно. Только что звонил тебе на работу, а мне говорят, ты сегодня в командировку в Испанию уезжаешь. Хорошо, что я тебя еще застал.

Сабуро родился в пятнадцатом году эпохи Тайсё.[30] Он много лет проработал на довольно известном приборостроительном предприятии, а три года назад, выйдя на пенсию, стал работать бухгалтером в маленьком бюро консультаций по менеджменту, находившемся в районе Уэно.

Рюмон сел на стул.

– У меня вечерний рейс. Как раз собирался позвонить тебе перед отъездом.

Рюмон не лгал. Поскольку своей семьи у него не было, то, если что-то случится, за телом придется ехать отцу.

Сабуро откашлялся.

– Прости, что я в такое время, но мне нужно с тобой свидеться. Ты не подумай, много времени я у тебя не отниму.

Рюмон перехватил трубку покрепче.

– До четырех-пяти я свободен. Я практически все уже собрал к отъезду. Что-нибудь случилось?

Сабуро снова кашлянул.

– Да нет, ничего особенного, просто хочу тебе оставить кое-что на сохранение.

– Понял. Приезжай.

Сабуро приехал через полчаса. В одной руке он держал коробку с пирожными, в другой – сверток, завернутый в фуросики.[31]

Рюмон провел отца в гостиную и приготовил кофе.

Сабуро было еще только шестьдесят с небольшим, но, выйдя на пенсию, он заметно постарел. За то время, что они с сыном не виделись, седины в волосах прибавилось. Возраст сказался и на его осанке.

Рюмон посмотрел на заметно изменившегося отца с некоторой жалостью. Когда-нибудь и я стану таким же, подумал он, и его сострадание перешло в ощущение бессилия.

Не притронувшись к кофе, Сабуро поставил на стол квадратный, завернутый в фуросики сверток, который принес с собой.

– Вот это я хочу оставить у тебя, – произнес он и, не дожидаясь ответа, развернул сверток.

Внутри оказалась старая лакированная шкатулка для писем.

– Я здесь, понимаешь, сложил вещи, которые остались от Кадзуми, – проговорил Сабуро смущенно, и, удивленный его тоном, Рюмон невольно поднял на отца глаза.

– Вещи матери?

Сабуро потер нос.

– Ну да. Я хранил их все эти годы, с тех пор как она умерла.

Рюмон посмотрел на шкатулку.

Видел он ее впервые. Краска во многих местах облупилась.

До сих пор он и знать не знал, что отец бережно хранил вещи, оставшиеся от первой жены.

– Почему ты вдруг решил дать их мне на сохранение?

– Понимаешь, я эту шкатулку засунул в самую глубину, в кладовку над шкафом, там она все время и лежала, а тут Михоко, видно, наткнулась на нее.

– Что значит «видно»?

– Ну, в общем, понимаешь, я тут, ой, когда ж это было… ну да, к пятницу на прошлой неделе, по дороге на работу прохожу мимо помойки рядом с домом, нижу – лежит. Думаю, где я видел эту шкатулку? Открыл – точно, моя. Наверно, Михоко нашла ее да и выбросила, меня не спросив. Делать нечего, я отнес ее на работу.

Договорив, Сабуро усмехнулся, наверное, над самим собой.

Мачеха, Михо, вышла замуж за отца двадцать один год назад; тогда ей было тридцать. В отличие от Сабуро, это был ее первый брак. Она тогда работала в каком-то баре, но Рюмон это ей в вину не ставил. Он знал что и мать его, Кадзуми, занималась тем же ремеслом. Не иначе, отца влекло к женщинам именно такого типа, да и они, видно, нуждались именно в таком человеке, как он.

Но при мысли о том, что по ее вине отцу пришлось копаться в мусоре, Рюмон пришел в ярость:

– Чего еще от нее ждать?

Сабуро изобразил жалкое подобие улыбки.

– Ты ее недолюбливаешь, я знаю. Но ее тоже можно понять.

– По-моему, я понимаю ее прекрасно, – сказал Рюмон с иронией, однако Сабуро, казалось, ее не уловил.

– Ни дня не прошло, чтобы я не вспоминал о Кадзуми – и не думай, что я говорю это только для красного словца. Мне тяжело расставаться с вещами, связанными с нею.

– Теперь, значит, хочешь, чтобы я хранил их у себя, да?

– Именно. В следующий раз она может вообще их сжечь. Да и Кадзуми па том свете будет радоваться, если они перейдут к тебе. Ну, возьмешь?

Рюмон бросил взгляд на шкатулку.

– А что в ней?

– Да ничего особенного. Прядь ее волос, письма, которые она мне писала, да всякие кольца и украшения.

Он открыл шкатулку.

В ней были как попало сложены разные мелочи: выцветшие фотографии, пачка писем, кожаный футлярчик и тому подобное.

Это, значит, и были вещи, оставшиеся от его матери?

Рюмон молча смотрел на содержимое шкатулки. У него защемило в груди и на глаза навернулись слезы при мысли о том, что вот это и все, что осталось от короткой жизни матери.

– Знаешь, – проговорил Сабуро подавленно, – я ее толком и узнать-то не успел. Она сама о себе почти не говорила, вот и я тебе мало что могу рассказать.

Рюмон почувствовал отчаяние.

Отец всегда оправдывался перед ним этими словами.

Но и сам Рюмон вовсе не был уверен, что знает больше о женщинах, с которыми у него была связь, взять хоть Кабуки Тикако.

Поэтому он не мог упрекнуть отца в том, что тот мало знал о своей сожительнице, с которой его так рано разлучила смерть.

Видя, что Рюмон не отвечает, Сабуро продолжил:

– Как ты знаешь, ее девичья фамилия была Нисимура, и родители се эмигрировали в Мексику. Отец у нее работал там на нефтедобывающем предприятии, а и пятьдесят четвертом году, когда Кадзуми было двадцать один, ее родители погибли в автокатастрофе. Она говорила, что отцу тогда было сорок семь, а матери – сорок. Кадзуми осталась совсем одна и решила переехать в Японию. На деньги от наследства, которое ей оставили родители, она с помощью старых друзей родителей открыла бар в Синдзюку.

И об этом отец рассказывал уже не в первый раз.

Знакомством с Кайба Кивако Рюмон был обязан не столько отцу, сколько матери.

Впрочем, сама Кивако говорила, что была приятельницей родителей Кадзуми – некогда они чем-то помогли ей, но о самой Кадзуми она почти ничего не знала.

После смерти Кадзуми Кивако перенесла свой долг благодарности на ее мужа, Сабуро, и на сына-сироту.

Сабуро вздохнул:

– Девушка в таком возрасте – и зачем ей вдруг понадобилось бар открывать? Но Кадзуми сама была большая любительница выпить и, видимо, поэтому сделала это. Вообще-то, если бы она бар не открыла, мы бы с ней и не встретились.

И, значит, я бы тоже не родился.

На лице Сабуро отразилась боль.

– Ты не думай, я не расписался с ней потому, что мы и так жили вместе, и я просто как-то не нашел подходящего случая. Была проблема с ее гражданством, морока с документами… Отец говорил, что отречется от меня – в общем, все стало как-то чересчур…

Рюмон почувствовал, что ему становится неприятно слушать это, и достал из шкатулки фотографию.

Сабуро поспешил объяснить, даже с некоторой угодливостью:

– Это Кадзуми с твоими дедушкой и бабушкой.

Ему не раз приходилось видеть фотографии матери, но ее родителей он видел впервые. На этом снимке они были втроем. Почему-то прилива чувств у него фотография не вызвала.

Положив ее обратно, Рюмон показал пальцем на бумажный сверток, лежавший рядом.

– А это что?

– Прядь волос твоей матери.

Рюмон прикоснулся к крышке кожаного футляра.

– А это?

– Это она привезла с собой из Мексики. Украшения всякие и вещи, оставшиеся на память от родителей.

Рюмон снял крышку. Внутри в беспорядке лежали старые брошки и кольца.

На глаза ему попался кулон.

Рюмон взял его в руки и вздрогнул. Тусклый золотой кулон. Где-то он такой видел. У него все поплыло перед глазами.

Он был точь-в-точь той же формы, что и кулон, который Куниэда Сэйитиро изобразил в его записной книжке.

12

Октябрь, 1936

Болонский выключил мотор.

Вокруг стояла полная темнота, и лишь звезды освещали ночь. Не было слышно ни звука. Всю ночь он провел за рулем грузовика, но, как ни странно, усталости не было. В кузове лежало не что-нибудь, а золотые слитки, восемьсот килограммов.

Болонский вспомнил лицо Александра Орлова. Орлов был человеком из руководства НКВД, которого в сентябре 1936 года Сталин послал на подмогу правительству Испанской республики. Официально его задание заключалось в руководстве информационной и партизанской войной против мятежной армии.

Однако на самом деле у Орлова было еще одно задание – организовать по советскому образцу сеть секретной полиции для надзора над антисталинистами и троцкистами в Испании.

Болонский отлично знал тактику ведения партизанской войны и к тому же прекрасно владел испанским языком. Именно поэтому Орлов выбрал его для данного задания и взял в качестве адъютанта с собой в Испанию.

Болонский вздохнул.

Дело было в золотых слитках, лежавших в кузове, и дело было неординарное. Эти слитки – часть золотого запаса Испании – правительство Республики, по глупости поверив Сталину, решило отдать на сохранение Советскому Союзу.

Когда в середине июля началась гражданская война, по приказу правительства Республики большую часть золотого запаса, который до тех пор содержался в Мадриде в Банке Испании, отослали в Картахену. Картахена – военный порт на Средиземном море, примерно в пятистах километрах к юго-востоку от Мадрида. Золото распорядились временно спрятать в горной пещере, которую военно-морские силы использовали как пороховой склад.

Наступил октябрь, положение на фронте обострились, и премьер-министр Ларго Кабальеро, опасаясь, как бы казна не попала в руки мятежников, начал тайные переговоры со Сталиным, прося его взять золото на сохранение.

Разумеется, Сталин – старая лисица – не упустил такой шанс, свалившийся ему в руки прямо с неба. Он немедленно ответил, что принимает предложение, и отправил телеграмму только что приехавшему на место нового назначения Орлову с приказом распорядиться погрузкой и отправкой золота.

Если слухи об отправке большого количества золота из государственной казны просочатся наружу, на правительство непременно обрушится гнев не только со стороны мятежников, но и правительственной армии. Вполне вероятно и то, что анархисты и троцкисты попытаются с оружием в руках воспрепятствовать вывозу золота.

Таким образом, при проведении операции нельзя было допустить ни малейшей неосторожности.

Для работы в пещеру привезли около шестидесяти матросов, не посвященных в детали дела. На погрузку ушло три ночи. Все это время из пещеры не разрешалось отлучаться ни на секунду. Золотые слитки и монеты, упакованные в деревянные ящики, челночными рейсами доставлялись на грузовиках из пещеры в порт Картахены и перегружались на четыре советских судна, стоявшие в порту на якоре.

Орлов реквизировал для перевозки двадцать тяжелых грузовиков из советских танковых войск и разделил их на две группы. В первые десять грузовиков загрузили по пятьдесят ящиков и отправили в порт. Пока они были в рейсе, нагружали оставшиеся десять следующими пятьюдесятью ящиками.

Так, партиями, грузовики ездили между пещерой и портом, количество посланных ящиков всякий раз проверялось.

Болонский осторожно вылез из кабины.

Дул легкий ветерок. В тусклом свете звезд виднелась маленькая каменная постройка. Достав пистолет, Болонский некоторое время настороженно выжидал.

Вдруг на лице его заиграла невольная улыбка.

Пятьсот десять тонн. Общий вес золота, отданного на хранение Союзу. По оценке советской стороны выходило, что вес одного ящика должен быть от шестидесяти до семидесяти килограммов, то есть вся партия должна состоять ровно из семи тысяч девятисот ящиков.

Однако испанцы на третий, последний, день погрузки, перепроверив цифры, вычислили, что ящиков должно быть на сотню меньше, то есть семь тысяч восемьсот, и потребовали подтверждения.

Орлов с Полонским поспешили заново пересчитать количество ящиков.

По результат по-прежнему оставался тем же – ящиков было семь тысяч девятьсот.

Выходило, что испанская сторона где-то ошиблась на сто ящиков.

Мендес Аспе – представитель министерства финансов, контролирующий погрузку золота, – панически боялся бомбардировок. Каждый раз, когда мятежная армия начинала обстрел, он исчезал и прятался где-нибудь в безопасном месте. Причина его страхов крылась в том, что в этой же пещере находился и пороховой склад, и попади в него хотя бы одна бомба…

Во время отсутствия Аспе, главного ответственною лица, подсчетами приходилось заниматься его подчиненным из отдела финансов. Вероятно, в этой суматохе и вышла ошибка.

Ох уж эти испанцы…

Орлов был не настолько добропорядочен, чтобы указать испанцам на их ошибку. Пускай себе думают, что ящиков семь тысяч восемьсот сколько их душе угодно. Сколько бы ящиков ни было, Сталин, судя по тому, как он вел себя до сих пор, возвращать их все равно не станет. Тогда почему бы не объявить ему, что ящиков было именно семь тысяч восемьсот, а оставшуюся сотню оставить НКВД на секретные операций?

Таково было мнение Орлова, который поручил Болонскому выкрасть лишние сто ящиков, то есть как раз два нагруженных грузовика, и припрятать их в каком-нибудь надежном месте.

Две партии грузовиков, по десять в каждой, на протяжении трех ночей сделали пятнадцать поездок от пещеры до порта Картахены и обратно.

Вечером, на третий день, загрузили последнюю партию золота и восемь грузовиков с четырьмястами килограммами золота выехали по направлению к порту. Устроили так, что последние два грузовика вели Болонский и его подчиненный Казаков.

Чтобы избежать обстрела со стороны мятежников, были даны указания ехать с выключенными фарами. Водители были с ног до головы облачены в форму испанской республиканской пехоты, хотя на самом деле все они были солдатами советских танковых войск.

Оторваться от колонны двум идущим в самом конце грузовикам было проще простого. А в порту при подсчете главное, чтобы ящиков оказалось семь тысяч восемьсот, количество же грузовиков никто считать не станет.

Грузовики Болонского и Казакова под покровом темноты свернули на менее людную дорогу и на полной скорости направились на северо-запад.

Однако, как и в любом деле, без проблем не обошлось.

Само похищение золота прошло успешно, но по пути к месту назначения их постигло совершенно непредвиденное несчастье.

И у какой же реки это случилось?

Произошло это, когда они в темноте переезжали через маленький деревянный мост.

Внезапно, скорее всего провалившись колесом в щель между досками, грузовик Казакова, ехавший сзади, накренился набок и, проломив перила, упал в воду.

От сотрясения мост стал разваливаться, и ехавший впереди грузовик Болонского вместе с балками моста тоже рухнул в реку. К счастью, случилось это, когда его грузовик уже почти добрался до противоположного берега и передняя часть машины оказалась на суше, если так можно назвать илистую жижу, благодаря этому самого худшего все-таки удалось избежать.

Однако грузовик Казакова, по-видимому, попал в глубокое место и полностью исчез под водой. Не всплыл и сам Казаков. Наверняка у него не хватило времени выбраться из кабины.

Для Болонского золото, находившееся в грузовике, было гораздо большей потерей, чем сам Казаков.

Проблемы на этом не кончились.

Груз в кузове был слишком тяжел, чтобы выехать на берег по слякоти. Чтобы вызволить машину, необходимо было сперва уменьшить вес груза. Но выгрузить за короткое время пятьдесят ящиков весом больше трех тонн, а потом снова загрузить их обратно одному было точно, не по силам.

Болонский скрепя сердце принял решение – расстаться с частью груза.

Осторожно, стараясь, чтобы никто его не заметил, он один за другим опускал набитые золотом ящики под воду. Несколько раз он попытался сдвинуть грузовик с места, но колеса настолько увязли к грязи, что полумерами делу было не помочь. В конечном счете ему пришлось выбросить не часть груза, а больше половины.

Песеты, франки, доллары и золотые монеты – все до одной исчезли в воде, в кузове остались только бруски из чистого золота – тринадцать деревянных ящиков по шестьдесят четыре бруска в каждом. Таким образом, вместе с грузом Казакова пришлось расстаться с восьмьюдесятью семью ящиками. Вряд ли когда-нибудь представится возможность забрать их.

Болонский пустился в путь, заставляя себя не думать о потерях.

Если кто-то, будь то мятежник или республиканец, обнаружит, что Болонский везет золотые слитки, живым ему не уйти. Так что днем, принимая все меры предосторожности, он прятал грузовик в лесу, а после захода солнца безостановочно гнал его вперед.

Сейчас, когда он наконец добрался до места назначения, перед ним встала одна чрезвычайно важная проблема.

Не в его силах было что-либо изменить в сложившихся обстоятельствах, и все же потеря восьмидесяти семи ящиков, то есть золота общим весом более пяти тонн, была его виной, и ему придется за это отвечать. Не говоря уже о смерти Казакова – хотя по сравнению с потерей золота она почти несущественна. Да и надеяться на то, что Орлов, склонный жестоко наказывать своих сотрудников в случае провала, посмотрит на происшедшее сквозь пальцы, не приходилось.

Но ведь похищение золота было двойным предательством – Испанской республики и Сталина. Если об этом прознают, добром дело не кончится. И пройдоха Орлов, не раздумывая, постарается свалить всю вину на Болонского.

Против Орлова ему не устоять.

Выход один – скрыться от Орлова вместе со слитками. Хоть оставалось у него всего тринадцать ящиков, восемьсот килограммов золота составили бы в долларах примерно девятьсот тысяч. За такую сумму можно рискнуть и жизнью.

Болонский крепко сжал рукоятку пистолета и направился к скрытой во тьме постройке.

Хоакин Эредиа прислушался.

За стенкой, в комнате с земляным полом в глубине дома, слышался звук льющейся воды. Гильермо принимал душ.

Хоакин протянул руку к пиджаку Гильермо, висевшему на вбитом в стену гвозде, пошарил в карманах.

Карманы были пусты. Все до одного.

Не хочет, чтобы узнали, кто он и откуда. Да, видно, паренек не прост.

Хоакин поискал в нагрудном кармане его рубашки и нащупал что-то твердое. Но карман был пуст. Посмотрел с изнанки и увидел на внутренней стороне потайной карман.

Запустив туда пальцы, вытащил содержимое.

Это был плоский мешочек на шнурке. На лиловой ткани золотой нитью были вышиты какие-то знаки, похожие на буквы. Хоакин был уверен, что Гильермо, пли судить по чертам лица и хорошему испанскому, был индейцем ИЗ Южной Америки. Но мешочек, похоже был изготовлен где-то на востоке.

Ослабив шнурок, Хоакин перевернул мешочек вверх дном и потряс его. На ладонь упал плоский бумажный сверток, Маленький, но на удивление тяжелый.

Хоакин развернул сверток и от изумления даже рот раскрыл. У него на ладони лежал золотой кулон странной продолговатой формы. Судя по тому, как бережно его хранили, наверняка он был очень дорог владельцу.

– Чужие рубашки без спросу не трогать.

Хоакин испуганно поднял голову.

Не сводя с него глаз, в дверном проеме стоял Гильермо. В тусклом свете лампы на его могучем обнаженном торсе блестели капли воды.

Хоакин изобразил на лице заискивающую улыбку:

– Прости. Хотел, понимаешь, разузнать про тебя, вот и не удержался. Ты уж не сердись, ладно?

Пытаясь загладить вину, он аккуратно завернул кулон.

– Положи, где взял, – грозно проговорил Гильермо.

Хоакин засунул бумажный сверток обратно в мешочек и положил в потайной карман рубашки. Ссориться с Гильермо сейчас нельзя.

– Эта штуковина у тебя небось золотая, а? Классная вещичка.

Гильермо снял с гвоздя рубашку и пиджак и, не спуская глаз с Хоакина, быстро оделся.

– Не твое дело. Лучше поскорее доставь Гришину то письмо.

Гришин был русский и работал советником при службе информации республиканской армии. Хоакин получал от Гришина деньги за доставку писем от Гильермо к Гришину и обратно и выполнял различные его поручения.

О Гильермо Хоакин знал не много. Гильермо постоянно куда-то ездил, собирал информацию, а потом передавал ее Гришину – в этом, видимо, и состояла его работа. Поскольку он свободно проникал как на территорию республики, так и к мятежникам, Хоакин догадывался, что он не был простым доносчиком.

Сам Хоакин был хитано .[32]

А цыганам было наплевать на то, чем кончится гражданская война. Не важно, попадет власть в руки мятежников или останется у теперешнего правительства – жизнь их от этого не изменится. Главное – заработать. Ради денег они готовы были выколоть собственные глаза.

Хоакин посмотрел на Гильермо:

– Понял, приятель, понял. Завтра с утра первым делом отнесу твое письмо Гришину. По рукам?

Гильермо покачал головой:

– Надо отнести прямо сейчас.

– Да куда ж ты так спешишь-то? Давай хоть по стопочке выпьем перед дорожкой.

Хоакин протянул руку к стоявшей на столе бутылке, когда за дверью неожиданно раздался голос:

– Сегодня пить не разрешаю.

Хоакин, вздрогнув, повернулся к двери.

Одеяло, висевшее на дверном косяке для светомаскировки, раздвинулось, и в комнату неторопливо вошел мужчина, облаченный в форму солдата республиканской армии. В руке у него был пистолет.

– Кто к нам пожаловал! – заговорил Хоакин. – Да это же лейтенант… лейтенант Болонский. И каким ветром вас к нам занесло в такое позднее время?

За последний месяц Болонский раза два приходил сюда вместе с Гришиным. К их негодованию, оба раза они нашли обитателей дома на реке за домом, весело удящих рыбу под звуки совсем недалекой бомбардировки.

– Простите за беспокойство, но я пришел к вам за помощью. Мне нужно, чтобы вы поработали сегодня вечером на благо правительства Республики.

Хоакин облизнул губы. Он обдумывал услышанное.

Болонский – человек щедрый. Может быть, с этого дела можно будет поиметь побольше, чем работая на побегушках у Гришина.

Быстро решившись, Хоакин радушно проговорил:

– С удовольствием, лейтенант. Всегда рад вам помочь.

Болонский кивнул и перевел взгляд на Гильермо. Одновременно со взглядом повернулось и дуло его пистолета.

– Так это вы, значит, тот азиат, о котором мне рассказывал Гришин? Вас, кажется, Гильермо зовут, так?

Гильермо слегка наклонил голову:

– Совершенно верно. Я – Гильермо.

– Лейтенант Болонский, из отделения разведки Красной Армии. Гришин мне говорил, что вас прислали из Коминтерна, это правда?

– Правда.

Хоакин беспокойно переводил взгляд с одного на другого.

Один – разведчик Красной Армии, второй – из Коминтерна. Ну и дела… Он впервые узнал, кем были эти люди на самом деле.

Болонский подвигал дулом пистолета.

– Раз уж нам суждено было здесь встретиться, может быть, вы тоже согласитесь помочь мне?

– Ну конечно же, поможет, лейтенант, – немедленно встрял Хоакин. – И я и Гильермо готовы на все во имя Республики.

– Я, может быть, и смогу, но что касается Хоакина, то мне нужно, чтобы он немедленно отнес Гришину письмо.

Болонский выпрямился:

– Нет, я его отпустить не могу. А письмо я сам отвезу Гришину, когда мы закончим наше дело.

Хоакин немедля вытащил порученное ему письмо и, не дав Гильермо и рта раскрыть, ткнул его прямо в лицо Болонскому.

– Вот.

Болонский взял письмо и небрежно сунул во внутренний карман гимнастерки.

– Ну, с этим разобрались. Теперь вы поможете мне?

Гильермо, прикусив губу, некоторое время не сводил глаз с Болонского, затем сдался:

– Чего вы хотите?

Болонский спрятал пистолет в вещмешок.

– На улице стоит грузовик. В кузове – тринадцать деревянных ящиков. По размеру они невелики, но в каждом веса – килограммов шестьдесят. Мне нужно перевезти их в одно место.

– А что там внутри, лейтенант? – спросил Хоакин, снедаемый любопытством.

Болонский выдержал паузу, затем ответил:

– Золото.

– Золото? – механически повторил Хоакин и сглотнул.

– Именно. Я вам доверяю, поэтому скажу все без утайки. Груз – часть золотого запаса Республики и состоит из золотых слитков, весом больше восьмисот килограммов.

Хоакин незаметно вытер вспотевшие ладони о штаны.

Тринадцать ящиков. Восемьсот килограммов золота.

Он даже представить себе не мог, сколько это могло бы стоить.

– Почему именно вы занимаетесь перевозкой? – бесстрастно спросил Гильермо.

Болонский побагровел.

– Сейчас, когда мятежники уже у ворот Мадрида, необходимо спрятать казну в какое-нибудь укромное место, чтобы золото не попало им в руки. Министр финансов Негрин и генерал Орлов из русской группы консультантов вверили операцию полностью в мои руки.

– Ну и где же вы собираетесь спрятать золото? – нетерпеливо перебил его Хоакин.

Болонский взглянул на него:

– Мне помнится, ты однажды упоминал в разговоре подземную пещеру, куда можно добраться, если спуститься на лодке вниз по реке. Я приехал к вам, вспомнив тот наш разговор. Сможешь меня туда проводить?

На лице Хоакина отразилось изумление, затем он уныло повесил голову.

– Эта пещера, лейтенант, уже тю-тю. Чтобы что-нибудь припрятать, и правда, лучше места не найдешь, но уже месяц назад те окрестности в руках мятежников.

Болонский ухмыльнулся:

– Это-то я и сам знаю. Да только от этого тайник еще безопаснее, разве нет?

13

Маталон быстро метнул пять ножей, один за другим.

Все ножи попали в предназначенные для них цели – четыре по углам висящей на стене пробковой доски и один в самую середину. Расстояние было метров пять. Все до одного вонзились именно туда, куда он метил, с точностью до сантиметра.

Маталон научился этому искусству уже больше десяти лет тому назад.

Маталон был седьмым сыном крестьянина из Андалусии. Когда мальчику исполнилось четырнадцать, ему опротивел крестьянский труд и он ушел из дома куда глаза глядят. Некоторое время он перебивался мелким воровством, но однажды встретил кочующего марокканского акробата и тут же, придя в восхищение от его мастерства, поступил к нему в ученики.

Акробат дал юноше кличку Маталон[33] и взял с собой в Марокко. Заставляя работать до седьмого пота подручным во время трюков, акробат, когда был в настроении, учил его искусству метания ножей.

Трюк учителя, которым он зарабатывал на жизнь, был такой: как Вильгельм Телль, он ставил на голову подручного апельсин и сбивал его ножом. Своим искусством он владел просто божественно – не промахнулся ни разу. Подтверждением этому был тот факт, что Маталон был до сих пор жив. Плечо у него осталось кривым после одной безжалостной трепки, когда учитель, большой любитель выпить, сломал ему ребро.

Несколько лет занятий, и Маталон заметно усовершенствовался в искусстве метания ножа.

Его учитель, с одной стороны, был в восхищении от успехов ученика, с другой же – в нем зародилось нечто вроде зависти. Однажды вечером, сильно набравшись, он поставил апельсин себе на голову и приказал Маталону сбить его ножом. Они в то время как раз пересекали пустыню, и никого при этом не было.

Нож, брошенный Маталоном, отклонился от ожидаемой траектории и вонзился в сердце учителя. Тот умер мгновенно.

Разумеется, мастерство не изменило Маталону – нож его безошибочно нашел намеченную цель. Другими словами, учитель переоценил не искусство своего ученика, а его преданность. Отсюда Маталон извлек следующий урок: хочешь долго жить – не бери учеников.

Он собирал ножи с пробковой доски, когда на столе зазвонил телефон.

Взяв трубку, Маталон тихо проговорил:

– Институт трудноизлечимых заболеваний.

– Дом номер семь по Сан-Педро, – услышал он женский голос, немного помедлил и повесил трубку.

Взяв карту Мадрида, он уточнил, где находится улица Сан-Педро.

Старательно натянув на руки перчатки, вышел из тайного подземного убежища и поднялся наверх, на полуночный проспект Гвадалквивир.

Он направился к станции шестой линии метро «Республика Аргентина». В метро будет быстрее, да и незаметнее.

Самым верным способом найти человека, скрывшегося без следа, было обратиться к женщине, которой по профессии приходилось общаться со множеством мужчин. Даже самый осторожный выдавал себя перед женщиной.

Через тридцать пять минут Маталон прибыл на улицу Сан-Педро, находившуюся в деловом центре города.

На стене дома номер семь висела вывеска двухзвездочной гостиницы «Кеведо». Под вывеской одиноко стояла женщина невысокого роста в красной мини-юбке.

Маталон прикоснулся пальцами к полям шляпы:

– Ола, Тёрита. Как сегодня идут дела?

Тёрита лишь молча кивнула и, показывая ему дорогу, начала взбираться по полутемной лестнице.

Маталон последовал за ней. Перед его глазами покачивались затянутые в черные чулки пухлые ноги, напоминавшие подвешенные к потолку сырые окорока.

Добравшись до третьего этажа, Тёрита выставила большой палец и показала на комнату справа. На приклеенной к двери вывеске белыми буквами на голубом фоне было выведено название гостиницы.

Маталон молча повел подбородком в сторону двери.

Тёрита нажала кнопку звонка.

За дверью послышался шум.

– Кто здесь?

– Доставила тебе покушать, – ответила Тёрита, приблизив лицо к двери. – Жареный цыпленочек.

Послышался звук отпираемого замка, сначала одного, потом другого…

Дверь слегка приоткрылась – насколько позволяла цепочка. Маталон прижался к стене, чтобы его нельзя было увидеть изнутри.

– Тёрита, это ты? – разочарованно произнес мужчина за дверью. – Я же цыпленка просил, не старую курицу.

Тёрита просунула нос в щель.

– Ишь какой привередливый нашелся. Меня прогонишь, Мигель, другую себе сегодня уже не найдешь.

Мужчина тихо выругался:

– Ну и сука. Пользуешься случаем, да? На чаевые и не рассчитывай.

– После моего сервиса хочешь не хочешь, а сам предложишь.

Дверь на мгновение закрылась, и послышалось звяканье цепочки.

Отстранив Тёриту, Маталон быстро, как только отворилась дверь, вошел внутрь.

Коротышка в кожаной куртке испуганно попятился от порога.

– Неплохой вечерок выдался, а, Мигель?

Коротышка округлил губы.

– Ты… ты кто такой, а?

Маталон вынул из кармана купюру в пять тысяч песет и сунул ее Тёрите.

– Ты меня выручила. Можешь идти обратно, работать.

Дождавшись ее ухода, Маталон запер оба замка и навесил цепочку.

Комната оказалась на удивление просторной. Маленькая раковина, полутораспальная кровать и даже телефон и телевизор. Стол выглядел как мусорная свалка: пустые винные бутылки, недоеденные куски хлеба, доверху забитая окурками пепельница и журналы с пестрыми обложками, сваленные как попало.

– Что тебе от меня нужно? И кто ты такой? – испуганно проговорил коротышка, отступивший до самой кровати.

Толкнув его на кровать так, что тот сел, Маталон подошел к окну, выходящему во внутренний двор. К зданию напротив тянулась тонкая веревка для сушки белья. Внизу виднелась железная лестница запасного выхода.

Закрыв окно, Маталон повернулся к коротышке:

– Мигель Понсе, правильно? Ты – журналист из бульварной газетенки, который так забавно расписал убийство Ибаррагирре?

Лицо коротышки стало белее известки на стене.

– Так ты… ты что же… Это ты его, что ли… – едва выговорил он и замолк, подергивая кадыком так, будто у него в горле змея застряла. В глазах его застыл ужас, на висках выступил пот.

Маталон подошел к сидящему на кровати:

– У меня к тебе один вопрос.

– Я все понимаю, все, – проговорил Понсе то ли плача, то ли смеясь. – Я все тебе скажу, только не сердись. Эта японка живет в писо на улице Принсипе. Номер…

– Это меня не интересует.

Понсе раскрыл рот от удивления:

– Почему? Ты разве не за этим пришел? Эта баба видела твое лицо, ее оставлять в живых опасно.

– Ты тоже сейчас смотришь на мое лицо.

Щеки Понсе заледенели от страха.

– Я… да я ни в жизнь, ни звука. Клянусь тебе.

Маталон молча смотрел на сидящего перед ним Понсе.

Он подождал, пока страх окончательно овладел журналистом, затем медленно проговорил:

– Женщину я могу и сам найти. Как видишь, тебя-то я вычислил. А узнать я хочу вот что: кто заказал тебе эту твою статью?

Понсе отвел глаза.

– Да никто мне ее не заказывал, – зачастил он. – Слышал в городе разные слухи, вот и собрал из них статью.

Схватив Понсе за воротник кожаной куртки, Маталон рывком поставил его на ноги.

– Врешь. Кто-то точно ждет не дождется, когда я попытаюсь расправиться с этой японкой. Но я не такой простак, чтобы попасться в эту очевидную ловушку. Давай рассказывай. Кто этот человек, которому вздумалось разгласить детали убийства Ибаррагирре и таким образом заманить меня в ловушку? Ну же, говори, кто он и откуда.

Понсе отвернулся.

– Ни… никто. Да не вру я, никто тебе ловушки никакие не ставил. Я просто вынюхивал там в округе, не знает ли кто чего, вот и услышал, что люди говорили. Что, мол, та японка видела человека, который прикончил Ибаррагирре.

Маталон вытащил нож и прижал его к шее Понсе пониже уха.

– По-моему, у тебя что-то со слухом не в порядке. Если уши у тебя все равно без толку висят, давай-ка я их тебе обрежу. А ты попробуй, может, они на вкус хороши будут.

Он сделал на ухе Понсе неглубокий надрез, и из него закапала кровь.

Из горла коротышки-журналиста вырвался захлебывающийся звук, его тело напряглось. Очевидно, он наконец понял, что незнакомец не шутит, и в глазах его появилось новое выражение.

– Пе… перестань, прошу тебя. Я все скажу. Все как было, только перестань.

Маталон опустил нож.

– Вот с этого и нужно было начинать.

Понсе глубоко вздохнул, потом дрожащим голосом проговорил:

– Это японец. Мне все рассказал японец по имени Кадзама.

Маталон поднял его за ворот. Этот неожиданный ответ привел его в крайнее раздражение.

– Японец, говоришь? С чего вдруг японцу понадобилось загонять меня в ловушку?

Понсе замахал руками и ногами.

– Да это… да никакая это не ловушка. Я же тебе только что сказал. Этот японец еле перебивается, хотел подзаработать деньжат. Вот и выдал мне все, что знал, за тридцать тысяч песет.

– То, что Ибаррагирре – террорист из ЭТА и убил его человек из ГАЛ – это тоже, что ли, он тебе сказал?

– Он, он. Я… я и сам не знал, правда это или нет, но так звучит поинтереснее, вот я и написал все так, как он мне сказал. Я и сам против терактов ЭТА и твою работу… то есть ГАЛ ваш… в душе поддерживаю, – подобострастно закончил Понсе.

Маталон холодно улыбнулся. Запоет ли эта птица те же песни, если узнает правду?

– Тогда с какой стати ты скрываешься здесь? Подумал, что кто-то тебя хочет убрать?

– Да полиция меня ищет. Один следователь, забыл, как его звали, он мне пригрозил, что если я напишу статью об Ибаррагирре, он мне это не спустит с рук. А я взял и написал. Не хотел, понимаешь, чтобы мои тридцать тысяч пропали зазря. Да только мы статью напечатали, газету сразу и прикрыли. Если попадусь этому следователю в руки, не миновать мне беды. Вот я и спрятался.

Маталон некоторое время обдумывал услышанное.

Если эта статья не была ловушкой, а появилась просто потому, что голодающий японец решил подзаработать себе на сигареты, это в корне меняло дело.

Все же он не знал, принимать ли слова Понсе за чистую монету.

Остается одно: поймать этого японца, этого Кадзама, и проверить, правда ли то, что сказал Понсе, или нет. Надо с японцем побеседовать поподробней и выпытать, продал ли он информацию просто для того, чтобы подзаработать, или преследовал какие-то другие цели. Ну а если этот Кадзама – из компании Ибаррагирре, тогда не долго ему осталось жить.

Маталон поднял нож.

– Звони этому Кадзама.

На лице Понсе появилось замешательство.

– Позвонить?

– Да. И не думай врать, что не знаешь его номера.

Понсе облизнул губы и вытаращил глаза.

– Ну… да. Нет, телефон-то его я знаю, да только что мне ему сказать?

Маталон придвинул телефон к себе и затем поставил его Понсе на колени.

– Скажи, что появилась новая возможность заработать и чтобы он шел сюда, один. Если добавишь что-то от себя – оба уха отрежу. Понял?

– А если его дома нет? – спросил Понсе с нескрываемым беспокойством.

– Моли бога, чтобы он там был.

Понсе задвигал кадыком и вытер пот с висков.

Дрожащими пальцами он нажал на кнопки с цифрами. Сжимая трубку обеими руками, Понсе шептал про себя молитву.

На звонок ответили.

Понсе скороговоркой произнес:

– Алло? Кадзама? Это я, Мигель Понсе, из «Ла Милитиа». Слушай внимательно, Кадзама. Появилась еще одна возможность подзаработать. Можешь прямо сейчас подойти ко мне в номер, в гостиницу «Кеведо»? Приходи один, и никому ни слова.

Маталон вырвал трубку у Понсе из рук и приставил ее к уху.

После небольшой паузы мужской голос коротко произнес:

– Понял. Буду через полчаса.

Связь прервалась.

Маталон положил трубку.

На лице Понсе выступил крупный пот. Из пореза по шее все еще струилась кровь.

– Больно бойко для японца он говорит по-испански, – сказал Маталон.

Понсе вытер пот тыльной стороной руки.

– Да он… да он ведь уже больше десяти лет тут живет.

– Где?

Понсе на мгновение заколебался, потом достал из кармана кожаной куртки обрывок бумаги и протянул его Маталону.

Улица Аве Мария, дом номер пять, первый этаж, квартира слева.

– Где это?

– Недалеко от станции метро «Лавапиес».

– Да это же совсем рядом. Он только что сказал, что будет через полчаса. Почему так долго?

– Да откуда мне знать? – ответил Понсе, прижимая рукой порез. – Может, у него какие дела…

Маталон спрятал обрывок бумаги в карман.

– Если ты меня надуешь – живым отсюда не выйдешь.

– Понял, понял, – проговорил Понсе, побледнев как мертвец.

Маталон почуял неладное.

Понсе вроде бы сделал все как велено, но не было гарантии, что он не дал японцу какой-то тайный знак, предупредив его об опасности.

Маталон открыл окно и, отрезав ножом бельевую веревку, втянул ее в комнату. Посадив Понсе на стул, он привязал его к спинке, с руками за спиной. Затем снял с Понсе ремень, крепко связал ему ноги в лодыжках. Понсе не оказал ни малейшего сопротивления, по-видимому решив: будь что будет, лишь бы не убили. Волоча коротышку вместе со стулом, Маталон затолкнул его в простенок рядом с буфетом. Когда входная дверь открывалась, простенка не было видно.

– Когда он придет, скажи, чтобы вошел. Сболтнешь лишнего – убью.

– Понял, понял. Все сделаю как нужно, – почти шепотом произнес Понсе.

Маталон выключил свет в комнате, отпер оба замка и снял цепочку.

В темноте, с ножом наготове, он ждал прихода японца.

Прошло двадцать минут.

Маталон уже устал от ожидания, когда до него наконец донесся приглушенный звук шагов – кто-то осторожно крался вверх по лестнице. Маталон вплотную приник к стене рядом с дверью.

Шаги остановились по ту сторону двери. Некоторое время пришедший, казалось, колебался.

Вскоре послышался осторожный стук в дверь, и мужской голос проговорил:

– Сеньор Понсе? Это я, Кадзама. Вы мне звонили…

– За… заходи, – ответил Понсе фальцетом. – Заходи, пожалуйста.

Затаив дыхание, Маталон крепко сжал рукоятку ножа.

Заскрипели петли на двери.

И тут взгляд Маталона на мгновение словно заволокла какая-то тень. Произошла мимолетная перемена в освещении, которую мог заметить лишь хорошо натренированный глаз.

Маталон инстинктивно пригнулся и повернулся лицом к выходившему на внутренний двор окну.

В тот же миг раздался приглушенный хлопок, будто открыли бутылку шампанского, и оконное стекло разлетелось вдребезги. Стена за спиной Маталона треснула, и на голову посыпалась известка. Маталон, не мешкая, бросился на пол и, перекатившись по ковру, спрятался за кровать.

Приглушенный хлопок прозвучал второй, третий раз, сначала затрещала обшивка двери, потом буфет, и раздался короткий вскрик.

Протянув руку, Маталон подтянул к себе подушку с кровати и подбросил ее левой рукой к потолку. Снова раздался сухой треск, и взлетевшую в воздух подушку резко отшвырнуло к стене.

Маталон быстро поднялся на ноги. Падая на кровать, он левой рукой с силой метнул нож в тень за окном.

Послышался негромкий крик.

Маталон скатился на другую сторону кровати и, не вставая на ноги, добрался до окна. В раму мертвой хваткой вцепилась чья-то рука. Маталон вывернул ее, и на пол упало что-то твердое.

Распахнув окно, он высунулся наружу. Человек, стоявший на лестнице аварийного выхода, со стоном вцепился ему в руку.

Маталон нащупал торчавший из горла человека нож и схватился за рукоятку. Несколько раз провернув лезвие в ране, он вытащил нож и одновременно оттолкнул мужчину.

Тот с криком полетел вниз, в темный внутренний двор.

Дождавшись звука падения, Маталон поднял уроненный мужчиной пистолет и спрятал его во внутренний карман пальто. Затем вернулся к буфету.

В тусклом свете было видно, что голова привязанного к стулу Понсе неестественно свисает ему на грудь. Из горла слышался булькающий звук. Не иначе его задела шальная пуля. Маталон без колебаний перерезал Понсе горло от уха до уха.

Вытерев кровь на лезвии о простыни, Маталон, пошарив по ковру, поднял свою шляпу. Открыв дверь, осторожно вышел наружу. Никого не было. Откуда-то снизу донесся звук открывшейся двери и чьи-то голоса.

– Полиция! – заорал Маталон. – Из квартир не выходить.

Послышались звуки второпях захлопываемых дверей.

Маталон бегом спустился по лестнице.

Он весь так и кипел от ярости.

14

Тридцать первое октября, вторник

Небо Мадрида было затянуто облаками.

В аэропорту Барахас Рюмона встретил глава мадридского отделения рекламной компании «Дзэндо» Синтаку Харуки.

Синтаку оказался человеком высокого роста, с короткими усами, в очках с металлической оправой, одетый в серую тройку. По словам главы иностранного отдела Хамано, Синтаку было почти сорок, но выглядел он моложе своих лет.

Приобретя в обменном пункте песеты, Рюмон последовал за ним к стоянке автомобилей.

– Вы наверняка здорово устали. Прямой рейс до Мадрида занимает довольно много времени, – проговорил Синтаку низким голосом.

– Вовсе нет. Я прекрасно выспался.

Это было неправдой. По дороге пассажиров дважды высаживали из самолета для дозаправки, и спал Рюмон урывками. Голова у него была как в тумане.

Синтаку приехал в аэропорт на «мерседесе».

Положив чемодан в багажник машины, они выехали в направлении центра города.

– Вы впервые в Испании? – спросил Синтаку.

– Нет, второй раз. Вообще-то первый раз я приезжал сюда больше десяти лет назад, поэтому чувствую себя здесь словно впервые.

Впервые Рюмон приехал сюда еще студентом, и по сравнению с тем временем машин на улицах стало гораздо больше, гораздо больше стало и высотных многоквартирных домов.

– А я впервые приехал в Испанию в феврале этого года, чтобы подыскать место для офиса. Подходящего помещения никак не удавалось найти, и я уже почти отчаялся. В конце концов место все же нашлось, я заключил контракт и с апреля наконец официально заступил на свою должность.

– Вы здесь, наверное, в связи с барселонской Олимпиадой и севильской всемирной выставкой?

– Совершенно верно. Из фирмы присылают много командированных, да и клиентов нужно обслуживать – ни на что другое времени просто не остается.

Синтаку ехал довольно быстро, часто перестраивался из полосы в полосу, ловко обгоняя другие машины. Всего за полгода он, видимо, сумел научиться водить как настоящий испанец, то есть как самоубийца.

Рюмон отвернулся к окну и представил себе лицо Кабуки Тикако.

Она должна была прибыть в Мадрид три дня назад. И остановиться в гостинице «Мемфис», на Гран Виа. Перед отлетом Рюмон послал факсом сведения о своем рейсе на ее имя в гостиницу, но в аэропорту ее не оказалось. Он и не надеялся, что она его встретит, но, увидев, что ее нет, все же расстроился.

Рюмон забронировал себе номер в гостинице «Вашингтон», находившейся тоже на Гран Виа. Обе гостиницы принадлежали одной и той же сети и находились недалеко от площади Эспанья.

– Хотите, забежим ненадолго к нам в офис, а потом где-нибудь пообедаем. Все равно раньше двенадцати регистрировать не будут.

– Вы правы. С удовольствием, – ответил Рюмон, хотя на самом деле ему хотелось как можно скорее зарегистрироваться в гостинице и позвонить Тикако.

Офис мадридского представительства «Дзэндо» находился в бизнес-центре на улице Эспронседы, примерно в двух километрах к северу от проспекта Гран Виа.

Синтаку рассказал, что семья у него осталась в Японии, так что в Испании он жил один в двухкомнатной квартире, расположенной недалеко от офиса.

Следуя за Синтаку, Рюмон поднялся по лестнице. По японским меркам офис был на втором этаже, но поскольку в Испании первый этаж именовался бахо и цифрами этажи обозначали только начиная со второго, второй этаж здесь становился первым.

Синтаку постучал по стеклу, и девица в конторе, печатавшая на машинке, открыла дверь и впустила их. В дверь было вставлено армированное проволокой стекло, и закрывалась она на мощный засов и цепочку.

По одному этому можно было судить, насколько небезопасно сейчас в Мадриде.

Девицу звали Кармен Рохас, она работала у Синтаку секретаршей. По-видимому, Кармен прекрасно говорила по-английски и к тому же могла сказать несколько слов и по-японски. Она была толстая, как бочка, и хотя и выглядела блондинкой, стоило взглянуть на цвет волос у корней, становилось ясно, что она обесцвеченная брюнетка.

Офис был невелик, но для двух сотрудников места, наверное, хватало. Стол Синтаку был размером с бильярдный, в три раза больше, чем стол Кармен.

Синтаку сел на диван напротив Рюмона.

Кармен принесла кофе.

– Куда бы вы хотели пойти пообедать? У нас есть и китайский ресторан, и японский. Или вы предпочли бы что-нибудь испанское?

– Что-нибудь легкое. Я не очень голоден.

Синтаку распорядился, чтобы Кармен заказала им столик в ресторане «Токио Таро».

Это был довольно известный ресторан японской кухни, находившийся сразу за проспектом Гран Виа. Оттуда было недалеко и до гостиницы «Вашингтон», где ему вскоре предстояло зарегистрироваться.

Синтаку ударил рукой по нагроможденным на столе туристическим буклетам и книгам.

– Отвезу вас, куда вы только пожелаете. Если вы не устали, то после регистрации в отеле можно сходить в музей Прадо, а вечером я с удовольствием свожу вас в одно место – там отменная еда из морепродуктов. Вам, конечно, нравится фламенко?

– Да, но, пожалуйста, не беспокойтесь обо мне. Спасибо за приглашение, но у вас наверняка много дел, и мне неудобно добавлять вам хлопот.

– Да что вы, какое неудобство? Мне ведь Хамано, глава иностранного отдела, строго-настрого наказал, чтобы я вас встретил как полагается.

Рюмон растерялся:

– Но я же и самому господину Хамано сказал, что еду в Испанию не ради развлечений. Чтобы собрать нужный материал, мне придется работать по довольно плотному графику, и, честно говоря, мне было бы спокойнее, если бы вы отказались от заботы обо мне.

Синтаку поднял руки, как бы успокаивая его:

– Ну-ну… Не стоит уж так перегибать палку. Конечно, собирать материал – дело важное, но если с самого начала гак напрягаться, у вас дыхания надолго не хватит. Или, может быть, вы хотите девочку?…

Рюмон с Синтаку сидели в ресторане «Токио Таро».

Они заказали набэяки удон,[34] и цена, и вкус оказались почти как в Японии. В ресторане даже был суши-бар, причем суши здесь готовили из продуктов Средиземного моря. Среди посетителей кроме японцев были и испанцы, и американские бизнесмены.

– А скажите, – спросил Синтаку за чаем, – где вы намерены заниматься сбором материала?

– В основном в Мадриде, но первым делом думаю съездить в Саламанку.

– В Саламанку, говорите? Там только университет и есть, а сам город, в общем-то, не особо интересный.

Рюмон усмехнулся. Этому человеку, как видно, объяснить что-либо будет нелегко.

– Дело не в том, интересный это город или нет. Просто я задумал репортаж, послушав рассказ одного человека, в прошлом дипломата, а он во время гражданской войны жил как раз в Саламанке.

Синтаку без особого интереса кивнул:

– Ну да, это история с поисками бывшего японского добровольца или что-то в этом роде, да? Не хочу вас разочаровывать, но я бы на вашем месте на успех не очень-то рассчитывал.

– Почему же?

Синтаку почесал шею около уха:

– Не думаю, что испанцы будут так уж рады рассказывать о своей, хоть и довольно далекой, войне иностранцу, который расспрашивает их из праздного любопытства.

– Это я прекрасно понимаю. Тем не менее свой репортаж я задумал вовсе не из праздного любопытства.

– Да, конечно. Да только не забывайте, что, хотя у власти социалисты, консерваторы в Испании довольно сильны. Поэтому я посоветовал бы в разговорах о гражданской войне не расхваливать интер-бригадовцев и не поносить Франко.

Тон Синтаку несколько покоробил Рюмона.

– Постараюсь не забыть о вашем совете, – ответил он холодно, на что Синтаку деланно рассмеялся.

– Ах, простите. Я, кажется, учил рыбу плавать.

Они вышли из ресторана и направились к месту, где была припаркована машина.

Синтаку выехал на Гран Виа и остановил машину перед гостиницей «Вашингтон». Над дорожкой, ведущей к входу, нависал такой же зеленый козырек от солнца, как и перед соседней гостиницей «Мемфис».

Рюмон рукой остановил Синтаку, который хотел было пройти с ним вместе.

– Дальше провожать не нужно. Я сам позвоню вам в офис, когда мне понадобится ваша помощь.

Синтаку, подняв голову, окинул взглядом гостиницу с явным сожалением.

– Вот как? Ну что же, тогда я вас покидаю. Встречаемся в семь.

Рюмон остолбенел.

– Что вы имеете в виду?

– Мы с вами вместе идем ужинать и слушать фламенко. И даже не думайте отказываться.

Рюмон вдруг почувствовал, что страшно устал.

Как только бой вышел за дверь, Рюмон схватил телефон.

Набрав номер гостиницы «Мемфис», он попросил соединить его с комнатой Кабуки Тикако.

Никто не отвечал.

Рюмон положил трубку и попытался хоть немного успокоиться. Вынул из холодильника банку пива.

Открыв окно, он посмотрел на проспект Гран Виа, находившийся далеко внизу. Машин действительно стало больше, появилось много разных марок, но дома и сам проспект выглядели почти так же, как во времена его первого приезда. Рюмон пожалел, что с утра было облачно, и он не видел пока настоящего испанского неба с его потрясающей голубизной.

Время от времени отхлебывая пиво, он наскоро распаковал вещи. С собой он привез средней величины чемодан и спортивную сумку.

Из кармана этой сумки Рюмон достал кошелек. Сев на диван, вытащил оттуда кулон.

Тот самый кулон, который он нашел перед самым своим отъездом в вещах, оставшихся от матери и переданных ему отцом на хранение. Кулон странной формы – три соединенные в ряд треугольника.

Достав записную книжку, Рюмон сравнил кулон с рисунком Куниэда Сэйитиро, на котором был по памяти изображен кулон, принадлежавший японцу по имени Сато Таро, сражавшемуся в Испании во время гражданской войны.

Чем больше Рюмон разглядывал кулон, сравнивая его с рисунком, тем больше видел сходство между ними. Неужели подобные кулоны были в то время в моде и их выпускали в большом количестве? Поверить в это было трудно. Нет, это не простое совпадение.

Кулон Сато Таро и эта вещица, принадлежавшая его матери, соединены некой невидимой нитью.

Рюмон был в этом уверен.

Перед отъездом он хотел показать кулон Куниэда. На всякий случай он позвонил ему, но тот уехал куда-то отдыхать и связаться с ним не удалось. До отлета оставалось совсем немного времени, и ему пришлось отказаться от этой мысли.

Отец Рюмона никаких подробностей о происхождении кулона не знал. По его словам, Кадзуми говорила, что он достался ей от родителей.

Он упоминал только, что деда, то есть отца Кадзуми, звали Нисимура Ёскэ. Практически ничего кроме этого Сабуро не помнил.

Рюмон достал из записной книжки фотографию.

Она тоже оказалась в вещах его матери, и на ней были запечатлены его мать, когда ей не было еще и двадцати лет, и ее родители. На деде надета рубашка с расстегнутым воротом, а мать с бабушкой снимались в простеньких ситцевых платьях. На заднем плане виднелась какая-то нехитрая постройка, наверное, их дом.

Рюмон поднес фотографию поближе к глазам и всмотрелся в лицо деда.

Может ли быть, что этот человек сражался в рядах Франко в испанской гражданской войне?

Рюмон прилег на диван.

У его деда, Нисимура Ёскэ, было продолговатое лицо, и, судя по фотографии, он не отличался ни ростом, ни крепким телосложением. Он был даже ниже стоящей рядом бабушки и никак не подходил под описание Сато Таро, данное Куниэда.

Было совершенно очевидно, что его дед никак не мог быть Сато Таро – об этом нечего было и думать.

Глядя в потолок, Рюмон попытался привести свои мысли в порядок.

Да, вполне возможно, что сходство между двумя кулонами – простое совпадение. Это весьма даже вероятно…

Но нет, случайностью это все же быть не может. Какая-то связь между ними должна быть.

А что если это вовсе не два разных кулона, а один и тот же? Тогда выходит, что дед при неких обстоятельства получил кулон от Сато Таро.

Кажется, Куниэда говорил, что, по словам Сато, еще не то один, не то два японца вступили добровольцами в Иностранный легион. Если предположить, что одним из них был его дед, Нисимура Ёскэ, и что они были с Сато боевыми товарищами, то при неких обстоятельствах дед вполне мог получить от Сато этот кулон.

А может быть, уже позже, после окончания гражданской войны, Сато случайно оказался в Мексике, познакомился там с дедом и подарил ему свой кулон.

Итак, между его дедом и Сато Таро наверняка существовала какая-то связь.

Выполняя спою задачу – занимаясь поисками Сато Таро, – Рюмон одновременно искал свои корни.

Когда он вернется в Японию, нужно будет обязательно найти людей, знавших Нисимура Ёскэ, и разузнать как можно больше о своей родне.

Рюмон расстегнул рубашку и повесил кулон на шею.

Приняв ванну, Рюмон вышел из отеля и направился по Гран Виа на восток.

Он решил сходить в главный книжный магазин Мадрида, «Каса дель Либро», и купить там карты и расписание поездов.

Через несколько минут он увидел справа кафе с вывеской «Манила».

Почувствовав жажду, он перешел через дорогу и сел за одним из столиков, стоящих на тротуаре перед кафе. Он вспомнил, как сидел здесь в первый свой приезд в Испанию.

Рюмон позвал боя и заказал бутылку пива.

Солнце по-прежнему скрывали туч, и все же воздух был словно раскален. Почему-то в Испании пиво кажется более вкусным. Наверное, из-за сухого воздуха.

Проходивший мимо человек с внешностью японца, не церемонясь, сел за столик Рюмона. Это был длинноволосый мужчина лет тридцати пяти, в потертых джинсах. Его левая рука, продетая в рукав синей куртки, по-видимому, была сломана и висела на перевязи.

– Здравствуйте, – проговорил он по-японски, приветливо улыбнувшись. Во рту ослепительно блеснул серебряный зуб.

– Здравствуйте.

Как только Рюмон неохотно ответил на приветствие, мужчина безо всяких предисловий обратился к нему:

– Не угостите ли пивом?

Рюмон пристально посмотрел на незнакомца.

Ну и нахал попался! Требует, чтобы его угощали пивом, от человека, которого только что встретил.

– Может, и угощу, если найду для того достаточные основания, – сказал Рюмон.

Мужчина в ответ положил правую руку на стол.

– Вот мои основания.

Его длинные ногти были покрыты слоем лака.

Взглянув на них, Рюмон, державшийся до тех пор настороже, немного успокоился.

– Вы – гитарист фламенко.

Собеседник снова показал серебряный зуб.

– Поняли, да? Отлично – не нужно будет много объяснять. Как видите, я сломал себе левую руку и работать не могу. Даже на еду еле-еле хватает. Ну, угостите соплеменника пивом?

В его тоне не чувствовалось и намека на то, что ему стыдно попрошайничать. Рюмону почему-то стало весело.

– Можно и угостить, если скажешь, как тебя зовут.

– Кадзама Симпэй. Лучший гитарист в Мадриде.

Рюмон с усмешкой покачал головой – ну да, рассказывай… Он почувствовал странную тягу к собеседнику.

– Меня зовут Рюмон, иероглифы – как в выражении «врата драконова дворца». Ну что ж, угощу тебя, как обещал.

Позвав боя, Рюмон заказал еще пива.

Вой взглянул на мужчину за столиком и многозначительно посмотрел на Рюмона. В его глазах читалась обеспокоенность, но Рюмон не обратил на это внимания.

Принесли пиво, и человек, назвавший себя Кадзама, осушил бутылку залпом.

– Ты здесь уже давно? – спросил Рюмон.

– Лет, наверное, десять.

– И сколько бутылок пива ты выпросил за это время?

– Э-э… сколько же… – ответил тот со всей серьезностью. – Наверное, не меньше полутора тысяч. Рюмон развеселился еще больше и, достав пачку сигарет, предложил Кадзама и дал ему прикурить.

– Не хотите ли пари? – спросил Кадзама, выпустив дым.

– Какое?

Кадзама взял уже пустую бутылку и, перевернув ее вверх дном, поставил на стол, горлышком вниз.

Приложив указательный палец ко дну, он приставил большой палец к стенке бутылки.

– Нужно поднять ее вот так, двумя пальцами. Если у вас, господин Рюмон, это получится, я перейду Гран Виа на руках.

– Интересно. А если нет?

– Если у вас не получится, а у меня получится, вы мне дадите пять тысяч песет.

Пять тысяч песет. Около шести тысяч йен.

Он внимательно рассмотрел бутылку. Казалось, что приподнять ее, приложив указательный палец к донышку, было невозможно. Может быть, что-нибудь полегче – еще куда ни шло, но стеклянную бутылку – едва ли.

– Ты что, какой-то хитрый способ знаешь?

– Нет. Главное – хорошо вытереть пальцы и не особенно сильно сжимать.

Кадзама снова улыбнулся, показав свой серебряный зуб.

Рюмон тщательно вытер пальцы о штанину брюк.

Приставив указательный к донышку стоящей вверх дном бутылки, он поставил большой палец горизонтально, прижав его к стенке. Напряг пальцы и попытался поднять бутылку.

Бутылка выскользнула из его пальцев и повалилась набок. Кадзама быстро поймал ее, не давая упасть.

– Нет, не так. Вы слишком крепко держите.

Рюмон снова вытер пальцы и попробовал еще раз поднять бутылку.

Опять неудача.

– Не выходит, – сказал он, сдаваясь. – Если держать таким образом, вектор силы совершенно не работает.

Кадзама рассмеялся и бросил окурок на тротуар.

– На самом деле все очень просто. Вот смотрите. Вытерев ладонь о джинсы, он небрежно приставил два пальца к бутылке.

Бутылка без всякого сопротивления взмыла вверх.

Заинтересовавшись, Рюмон оглядел его руку. Никакого обмана, казалось, не было.

Кадзама поставил бутылку обратно на стол и протянул руку:

– Пять тысяч песет, пожалуйста.

Криво усмехнувшись, Рюмон отдал деньги.

– Скажи, сколько ты вот так заработал, а? За десять лет?

– Да, наверно, тысяч двести песет, я думаю.

Рюмон со вздохом затушил окурок в пепельнице.

– Ты бы мне хоть рассказал, в чем тут секрет. Может, найду какого-нибудь простака и отыграю у него пять тысяч обратно.

– Я же говорю вам, нет тут никакого секрета. Сноровка нужна, и все. Вы вот в гостинице потренируйтесь. Будет чем занять время.

Рюмон посмотрел на него с интересом:

– Откуда ты знаешь, что я живу в гостинице? Кадзама пожал плечами:

– Я вас видел, когда вы выходили из гостиницы «Вашингтон».

Рюмон почесал в затылке:

– Ах, ну конечно. Подумал, что добыча сама идет в руки, и пошел за мной, да?

Кадзама, не отвечая, спрятал деньги в карман и встал.

– В этом городе, знаете, немало опасных типов. Я бы на вашем месте вел себя поосторожнее, – сказал он на прощание и ушел.

Оставшись один, Рюмон еще раз попытался поднять бутылку, зажав ее между пальцев. Как он ни старался, у него ничего не выходило. Наверное, сжимал слишком крепко.

Через некоторое время он понемногу наловчился. Чтобы поднять бутылку, нужно было прижать пальцы так, чтобы не осталось воздуха в бороздках на подушечках.

Минут через пятнадцать после ухода Кадзама ему наконец удалось поднять двумя пальцами пивную бутылку.

– У тебя, видно, полно времени, – вдруг услышал он чей-то голос.

Рюмон поднял глаза. Перед ним стояла Кабуки Тикако.

15

Холодный ветер гулял по речной глади.

Ловко орудуя шестом, Хоакин Эредиа повел лодку туда, где вскоре ее подхватит течение и понесет вдоль берега.

Хотя лодка была с мотором, нечего было и думать о том, чтобы завести его, и ничего не оставалось, как отдаться на волю медленного течения и дать лодке самой спуститься вниз по реке. На обратном же пути – если им вообще предстоит обратный путь – придется гнать, выжимая из мотора столько, сколько он мог выдержать.

Хоакин дрожал всем телом. И не только из-за холода. Стоило ему представить, что с ними будет, если они попадутся в руки мятежников, и зуб на зуб не попадал. Если, паче чаяния, их обстреляют, он без колебаний прыгнет в воду и улизнет. Деньги деньгами, а жизнь дороже.

В свете звезд смутно виднелся Гильермо, восседавший на носу с веслами в руках.

Болонский сидел на корточках в центре лодки, рядом с ящиками.

Все молчали.

До войны Хоакин сдавал рыбакам лодки напрокат, сам ловил рыбу и продавал ее на рынке – так добывал себе на хлеб. Иногда ему удавалось подработать, сбывая краденое. Уже лет десять он жил один, возраста своего Хоакин и сам не знал, но тридцати ему, скорее всего, еще не было.

Кто был его отец и откуда – Хоакину не было ведомо. Этого, скорее всего, не знала даже его мать.

Хоакин родился в цыганском поселении Альбайсин в Гранаде.

Мать его танцевала фламенко, была уродиной, но первоклассной танцовщицей. Он уже довольно давно ее не видел. Интересно, танцует ли она все еще как в былые времена, развлекая туристов? Скорее всего, нет – некрасивые рано или поздно уступают место красивым и молодым, такова уж их судьба. От этой мысли у него немного защемило сердце.

Исправляя лодку шестом, Хоакин жалобно пропел один куплет солеа [35] приглушенным, горловым голосом. Он всегда напевал себе под нос солеа, чтобы успокоиться.

Еще в детстве, вместе с матерью объезжая таблао ,[36] он сам научился петь канте .[37] Профессионалом он не стал, но во время войны его не раз приглашали петь на праздники в богатые дома.

Ну, однако, Болонский и придумал!

Прятать слитки не где-нибудь, а на территории, находящейся в руках врага, – в здравом уме никто на такое не решится. Что творится в голове у этих русских – знает один черт.

И вообще, к чему человеку из далекой холодной России ехать и Испанию и помогать чужой стране в гражданской войне? Это было выше его понимания. Ну сколько, скажите на милость, можно заработать, помогая республиканскому правительству?

Хоакин всмотрелся в темноту. Чем позже почуешь опасность, тем раньше умрешь.

А может быть, спрятать слитки на территории, захваченной мятежной армией, не такая уж и нелепость? Им ведь и в голову не придет, что у них под ногами лежит сокровище. А возможность того, что они когда-либо обнаружат пещеру, можно было сразу исключить.

Если посмотреть на дело с этой стороны, то, пожалуй, безопаснее тайника и не придумаешь.

Летом, два года назад, Хоакин поехал на рыбалку и, купаясь, нырял. Тогда-то он случайно и обнаружил эту пещеру.

С тех пор она стала его тайным убежищем.

И вот как-то раз Хоакин спьяну проболтался о пещере в присутствии Болонского, а потом, протрезвев, он проклинал свою опрометчивость. Но сейчас ему казалось, что эта его неосторожность могла принести ему небывалую удачу.

Русло реки начало сужаться.

Впереди чернел каменный мост. До начала войны за мостом были отчетливо видны контуры старого замка. Однако во время жарких боев, продолжавшихся до прошлого месяца, замок превратился практически в руины. Остроконечные башни, стоявшие по четырем углам, бесследно исчезли, в окнах замка никогда не горел свет.

Отложив шест, Хоакин вытер выступивший на лице пот.

От волнения все его тело было напряжено до предела. В дневное время спускающуюся по реке лодку было бы прекрасно видно с дозорного поста на мосту. Но сейчас луна скрылась за облаками, и, если не шуметь, они вполне могут проскочить незамеченными. Все будет в порядке.

Убедив себя таким образом, Хоакин снова взялся за шест.

Две огромные арки моста неумолимо приближались.

Вскоре лодка медленно проплыла вдоль подножия арки, той, что располагалась ближе к правому берегу, и миновала мост. Беззвучно скользя по речной глади, она направлялась к следующему мосту. Расстояние между двумя мостами было не больше трехсот метров, и до второго оставалось от силы минут пять.

Лодка прошла под вторым мостом, и на правом берегу показались смутные очертания скалы. Она была настолько крутой, что без нужного снаряжения забраться на нее было совершенно невозможно.

Хоакин сделал знак сидящему на носу Гильермо и направил лодку к берегу.

Повесив кормовой швартов на плечо, Хоакин выбрал место и прыгнул на покатый берег. Ему уже не раз приходилось пришвартовываться здесь, и он чувствовал себя уверенно даже в такой темноте, как сейчас.

Подтянув лодку как можно ближе к берегу, он крепко привязал швартов к выступу на скале.

Когда он вернулся в лодку, Болонский прошептал:

– Где вход в пещеру?

– Прямо под скалой. Снаружи не видно.

– А дыхания хватит? – спросил молчавший до сии пор Гильермо.

Хоакин тихо рассмеялся.

– Запросто. Если, конечно, у тебя хватит сил продержаться минуту под водой.

Он достал из ящика с инструментами сложенную веревку. В ней было метров двадцать.

– Я нырну первым. Подожди, пока я не дерну за эту штуковину три раза, и ныряй за мной. Плыви вдоль веревки, все очень просто. Понял?

– Понял, – кратко ответил Гильермо и попробовал веревку на прочность.

– Я что-то не уверен, что смогу нырять, – с беспокойством проговорил Болонский. – Я ведь не умею плавать.

– Да вам, лейтенант, нырять и не придется, – сказал Хоакин и достал приготовленный заранее пеньковый мешок.

Рядом с отверстием он заранее сделал две прорези. Надо пропустить в них веревку, затем уложить в мешок ящик со слитками и, завязав мешок, отправить с лодки вниз по воде. Хоакин объяснил Болонскому всю эту последовательность.

– Прости, что спрашиваю у тебя одно и то же по десять раз, – нервно проговорил Болонский, – но ты совершенно уверен, что у пещеры только один вход? Если можно проникнуть туда и с суши, нет никакого смысла прятать золото именно здесь.

– Не беспокойтесь. Другого входа нет, говорю ж вам, – уверенно заявил Хоакин, молясь в душе, чтобы это действительно было так.

По правде говоря, из глубины пещеры вел узкий подземный ход, но куда – Хоакин и сам не знал. Он еще ни разу не пробовал дойти до конца; может быть, этот лаз выходит где-либо на поверхность.

Болонский хлопнул его по плечу:

– Ладно, верю тебе. Ну, за работу!

Хоакин как можно крепче привязал один конец веревки к поясу.

Стараясь двигаться бесшумно, он соскользнул с кормы в по-октябрьски холодную воду, однако в одежде ему было не так холодно, как он ожидал.

Хоакин доплыл до места прямо над входом в пещеру, набрал полную грудь воздуха и нырнул в темную воду.

Нащупал рукой углубление в скользком основании скалы. Вход был около метра шириной, оттуда ход вел вверх по диагонали и выводил в известняковую пещеру, вымытую грунтовой водой.

Хоакин еще ни разу не пробовал проникнуть в пещеру в одежде и в ботинках. Одежда стесняла его движения, и, миновав вход, он застрял, упершись головой в потолок пещеры. Обвязанная вокруг тела веревка за что-то зацепилась, не давая пошевелиться.

В исступлении Хоакин что было сил дернул за веревку. Легкие его, казалось, вот-вот разорвутся из-за нехватки воздуха.

Черная вода и страх смерти сковали тело.

В следующую секунду каким-то чудом веревка ослабла. Хоакин оттолкнулся ногой от стенки тоннеля и неистово заработал руками. Он уже почти задохнулся, когда ему наконец удалось вынырнуть на поверхность воды, в новую тьму.

Широко открыв рот, Хоакин вдохнул воздух. Еще немного, и его грудь разорвалась бы от непомерного напряжения.

Карабкаясь по склону скалы, он наконец высвободил тело из воды. Некоторое время Хоакин оставался, как был, на четвереньках, пока дыхание не успокоилось. Опираясь рукой на скалу, он, пошатываясь, встал на ноги.

Медленно, держась обеими руками за скалу, стал обходить ее вокруг и, ступая на ощупь, вошел внутрь пещеры. Здесь было теплее, чем он ожидал. Стряхнув воду с рук, он достал из кармана спички, завернутые в промасленную бумагу.

Как только он зажег огонь, вокруг него что-то зашелестело и зашевелилось. К этому Хоакин уже привык. Испуганные светом, задвигались насекомые из отряда многоножек, которые водились в пещере в большом количестве.

Смахнув насекомых с выступа скалы, Хоакин снял оттуда керосиновую лампу, зажег фитиль, и в свете лампы проступили очертания места, где он находился.

Пещера была довольно большая, в высоту и в глубину не меньше семи-восьми метров. Там и сям с пола поднимались невысокие сталагмиты, а потолок был испещрен какими-то отверстиями.

На первый взгляд казалось, что пещера была совершенно закрыта от внешнего мира, но, если присмотреться, в глубине скалы виднелось отверстие, откуда начинался тот самый узенький ход.

Хоакин поставил зажженную лампу обратно на выступ в скале. Затем пошарил рукой за ней.

Его пальцы наткнулись на рукоятку резака. Он припрятал его ранее, на всякий случай.

Он не смог удержаться от довольной ухмылки: резак очень скоро ему пригодится. План действий становился все отчетливей.

Развязав веревку на поясе, Хоакин крепко обвязал ее вокруг одного из сталагмитов. Потом подал знак оставшимся в лодке, трижды резко дернув ее.

Веревка по-змеиному зашевелилась, уходя в воду, и вскоре туго натянулась.

Хоакин облокотился о сталагмит и стал терпеливо ждать.

Примерно две минуты спустя послышался всплеск, из воды вынырнул Гильермо и вскоре вошел в пещеру. Выпустив веревку, он пригладил руками мокрые волосы. Разумеется, дышал он тяжело.

– Ну как? Проще простого, а? – обратился к нему Хоакин, и Гильермо, все еще не восстановивший дыхание, утвердительно кивнул в ответ. Он снял рубашку, выжал ее и снова надел, одновременно внимательно осматривая пещеру. Он даже слова не сказал, заметив бесчисленных насекомых, покрывавших стены пещеры.

– Хорошее место. Его точно никто не найдет.

Хоакин довольно усмехнулся:

– Еще бы. Это мое самое надежное убежище.

– Только бы оно не стало нам могилой.

Хоакин скривился. Лишь бы не сглазить.

– Ну, хватит нам прохлаждаться. Давай-ка примемся за работу, а? Пока не продрогли тут до костей.

Взявшись за веревку, он ее трижды дернул.

Не иначе, как тот, снаружи, был уже готов – немедленно последовал ответный знак.

Хоакин с Гильермо подошли к кромке воды и начали объединенными усилиями травить веревку.

Работа оказалась на удивление тяжелая. Когда в ящике золотые слитки на шестьдесят с лишним килограммов, вода его практически не несет. К тому же время от времени мешок словно цеплялся за что-то. Вдвоем они то натягивали, то ослабляли веревку и только минут через десять напряженной работы наконец выудили из воды первый ящик.

Затем волоком протащили его от кромки воды внутрь пещеры. Ослабив веревку, которой была обвязана горловина мешка, они отвернули вниз вымокшую мешковину и увидели деревянный ящик, пятьдесят сантиметров в длину, тридцать в ширину и высотой сантиметров в двадцать.

Хоакин дернул за веревку, подавая знак.

Веревка, свернувшаяся кольцами, как змея, распрямилась и вместе с мешком поползла вниз, скрываясь под водой.

За это время Хоакин успел достать лежавший за лампой резак. Просунув лезвие в щель между досками, он с усилием нажал и взломал ящик. Гильермо молча наблюдал за его действиями.

Откинув доску, Хоакин выбросил из ящика ветошь и в самом деле увидел перед собой небрежно набросанные в ящик золотые слитки. Пять болванок из чистого золота, двадцать сантиметров в длину, десять в ширину и три в высоту.

Хоакин, забывшись, даже присвистнул:

– Смотри-ка, приятель. Товар что надо, а?

Гильермо промолчал.

Хоакин повернулся и взглянул на него. Исход игры решался именно сейчас. Для успеха нужно было во что бы то ни стало заручиться его поддержкой.

Он начал прощупывать почву:

– Слушай, Гильермо. Что ты думаешь об этом Болонском?

Гильермо встретил его взгляд с совершенно бесстрастным видом.

– О чем ты?

– Как только мы закончим эту работу, он нас прикончит и приберет все золото к рукам. Это ясно как день.

– Почему ты так думаешь?

Тупость Гильермо раздражала Хоакина.

– У тебя есть голова на плечах? Если бы он не собирался с нами разделаться, ну, скажи мне, с какой стати он стал бы рассказывать нам, случайным людям, что находится в ящиках? Думаешь, отпустит он нас на все четыре стороны после того, как мы узнали, где находится его тайник? Да он разделается с нами, как только мы вернемся к лодке, говорю тебе.

– Прямо здесь, на вражеской земле?

– Ну, может, не здесь и не сразу, но рано или поздно он нас точно прикончит.

Привязанная к сталагмиту веревка снова туго натянулась. Они поспешили к воде.

– Я не собираюсь сидеть и дожидаться, пока он меня убьет, – продолжил Хоакин, вытягивая вместе с Гильермо веревку. – Мы, хитано, цыгане, всегда наносим удар первыми. Ну решай, на чьей ты стороне? На моей или на его?

– Ты предлагаешь убить Болонского и присвоить слитки себе?

– Именно. Это золото – наше. Русским не должно достаться ни крупинки.

Вытянув из воды второй ящик, Хоакин снова подал знак Болонскому, дернув за веревку.

Вдвоем они поставили второй ящик на первый.

– Ну, что решил? Времени у нас в обрез. Отвечай, – понукал Хоакин, но Гильермо покачал в ответ головой.

– Это золото не наше. Оно принадлежат народу Испании. Сама мысль присвоить его мне не нравится.

– Да я и не говорю, что надо прибрать к рукам все золото. Просто возьмем себе немного за работу, и все. Что же в этом плохого, а?

Разумеется, это было ложью.

Сначала вдвоем убить Болонского, потом расправиться с Гильермо и прибрать к рукам все золото – таков был план Хоакина.

– Я приму решение только после того, как удостоверюсь в истинных намерениях Болонского, – проговорил Гильермо, стряхнув со штанов насекомое.

Хоакин молниеносно вытащил резак и приставил его к шее Гильермо.

– Слушай внимательно, приятель. Когда ты поймешь его намерения, уже будет поздно. Он нас точно собирается убить. У нас есть только один шанс – самим сделать первый ход и расправиться с ним. Давай решайся.

В глазах Гильермо не было и тени страха.

Хоакин забеспокоился и покрепче обхватил рукоятку резака. Его противник был не из тех, кого пугают угрозы. Хоакин и раньше это понимал, но он уже зашел слишком далеко, и назад пути не было.

Гильермо перевел взгляд на веревку и с кривой усмешкой сказал:

– Смотри, Болонский подает нам знак. Если не начнем вытягивать веревку, он точно что-то заподозрит.

Хоакин оскалил зубы:

– Черт с ним, с Болонским. Если ты не согласишься, я выбью тебе мозги этим резаком. Я не шучу.

Гильермо пристально посмотрел на него. Затем расслабил напряженные мышцы и, кивнув, произнес:

– Понял. Я ведь и сам не верю Болонскому. Может, ты и прав. Ладно, по рукам.

Хоакин, все еще не вполне доверяя ему, настороженно посмотрел на Гильермо. Но в тусклом свете керосиновой лампы было невозможно разглядеть выражение его лица.

– Поклянись, что не предашь.

– Клянусь. Если ты меня первый не предашь.

Хоакин облизнул губы:

– В знак того, что мы с тобой на одной стороне, дай-ка мне на сохранение тот твой золотой кулон. Ну, тот, в мешочке.

Глаза Гильермо блеснули.

– Об этом и речи быть не может. Это для меня очень ценная вещь.

– Вот и давай ее сюда. Отдам ее тебе целой и невредимой, как только разделаемся с Болонским. По сравнению с этими слитками твой кулон – чистое дерьмо.

Гильермо на мгновение заколебался, но все же, хоть и неохотно, вынул из кармана рубашки лиловый мешочек. Положил его на протянутую ладонь Хоакина.

– Смотри не потеряй.

– Не беспокойся. Слово свое я сдержу. Ну, опять за работу?

Хоакин запихал мешочек в карман и повесил резак на пояс за спиной. Затем для безопасности встал за спиной у Гильермо.

Они снова взялись за веревку.

– Как ты собираешься разделаться с Болонским? – спросил Гильермо.

– Когда вытянем последний, тринадцатый ящик, вместе возьмемся за веревку и выберемся наружу. Ты первый влезешь в лодку и сбросишь его в воду. А я буду поджидать в воде и прикончу его. Дело нетрудное.

Затем Хоакин собирался расправиться и с самим Гильермо.

Работа была изнурительная, требовала выдержки и недюжинной физической силы, но оба работали изо всех сил, не покладая рук. Раза два Хоакину пришлось нырять, чтобы высвободить зацепившийся за острый выступ скалы мешок.

Трудно сказать, сколько на это ушло времени, но когда все тринадцать ящиков наконец стояли в центре пещеры, Хоакин и Гильермо еле держались на ногах от усталости.

Хоакин оперся на ящики и проговорил, вытирая выступивший на лице пот:

– Немного передохнем, а, приятель? Я устал как собака.

Гильермо кивнул в ответ:

– Сейчас у нас все равно не хватит дыхания выдержать минуту под водой.

Вдруг в пещере раздался еще один голос:

– В этом нет необходимости. Ни одному, ни другому.

Хоакин вздрогнул и выпрямился.

Из-за скалы появился Болонский. С его одежды ручьями стекала вода.

В руке он держал пистолет.

Хоакин раскрыл рот.

– Ле… лейтенант? Так вы ж вроде плавать не умеете.

Болонский лишь усмехнулся:

– Я, знаешь, из Астрахани, город такой в устье Волги. Вырос, плавая в Каспийском море. Проплыть под водой такую ерунду мне ничего не стоит.

Хоакин прикусил губу.

Противник ловко перехитрил его, притом на его же манер – нанеся первый удар. Не иначе как он Болонского недооценил.

Хоакин бросил беглый взгляд на Гильермо. Тот стоял, опираясь на ящики, не двинув и мускулом. Против света лица его не было видно.

– Я, наверное, не ошибусь, если предположу, что вы, дорогие мои, как раз раздумывали, как бы перехитрить меня и прибрать золото к своим рукам. Что скажешь, Гильермо?

Ровным и спокойным голосом Гильермо ответил:

– Предоставляю это вашему воображению, лейтенант. И, судя по тому, что вы пробрались сюда, чтобы застать нас врасплох, вы сами намереваетесь присвоить это золото, не правда ли?

– Верно. Это золото не принадлежит ни Испании, ни Сталину. Оно – мое. Вы же останетесь здесь, мертвые.

Хоакин облизнул пересохшие губы. Должен же быть какой-то выход из этого положения.

– Лейтенант, – начал он нарочито слезливым голосом, – послушайте. Это все Гильермо подговаривал меня убить вас. А я был против, честное слово. Ну убейте же его. А я вам когда надо помогу выносить ящики. И даже взамен ничего не…

Болонский издевательски усмехнулся:

– Брось, не старайся. Я не собираюсь доставать золото в ближайшее время. Подожду – хоть десять, хоть двадцать лет, пока не подвернется подходящий случай. Ну ладно, что время терять. Уже до рассвета немного осталось.

Болонский неожиданно выстрелил в Гильермо.

Тот, будто ждал этого, мгновенно присел. Пуля пробила ящик, и щепки полетели по сторонам.

Хоакин быстро сунул руку за спину. Вытащив из-за пояса резак, он, не медля ни секунды, метнул его в Болонского.

Дуло пистолета повернулось к Хоакину, прозвучал выстрел, но, стреляя, Болонский наклонился, чтобы увернуться от резака, и пуля не попала в цель.

Хоакин прыжком перелетел через ящики, пригнулся и без раздумий ринулся в глубь пещеры. Это был единственный путь к спасению.

Сзади послышался выстрел, и пуля попала в скалу прямо перед ним. Осколки посыпались во все стороны, и один из них попал ему в левый глаз.

От невыносимой боли Хоакин закричал, но страх гнал его вперед, и, обогнув скалу, он как-то сумел нырнуть в подземный ход.

Ощупывая руками стену, превозмогая боль, он в исступлении продвигался все дальше и дальше в глубь темного прохода. Много раз он натыкался на скалу, но страх перед смертью гнал его вперед.

Из пещеры далеко за его спиной прозвучал выстрел, затем чей-то крик. Потом послышался громкий всплеск.

Хоакин пришел в себя и решил остановиться.

В следующую секунду земля ушла у него из-под ног, и он полетел в какую-то бездонную дыру.

16

Кабуки Тикако села на тот стул, где совсем недавно сидел Кадзама Симпэй.

– Какое совпадение! Видно, Мадрид не так уж и велик.

Застигнутый врасплох, Рюмон не нашелся что ответить.

Он вдруг осознал, что в течение трех недель, прошедших после их случайной встречи в испанском посольстве в Токио, он не видел ее ни разу, хотя по телефону они все же разговаривали.

Наконец он собрался с мыслями.

– Я позвонил в «Мемфис», как только зарегистрировался, но тебя там не оказалось. Кто бы мог подумать, что вдруг встречу тебя здесь!

В том, что они встретились, не было, в общем, ничего невероятного, потому что японцы, приехав в Мадрид, первым делом идут прогуляться по Гран Виа.

– Прости, что мне сегодня не удалось встретить тебя в аэропорту. Я хотела приехать, раз ты даже факс мне послал, но не смогла.

– Ничего. Мы ведь оба приехали сюда не развлекаться.

Тикако была одета легко – джинсовая куртка, джинсы и белые теннисные туфли. В руках у нее была видавшая виды холщовая сумка.

Рюмон подозвал боя и заказал две бутылки пива.

– В твоем факсе было написано, – начала Тикако с иронией, – что ты собираешься остановиться в «Вашингтоне». Я подумала – как это на тебя похоже!

– То, что у меня хватает нахальства поселиться рядом с тобой и в то же время хватает деликатности ограничиться соседней гостиницей?

– Ну да. Для второго наверняка потребовалось немало силы воли.

Чтобы скрыть смущение, Рюмон достал сигарету и закурил.

Интересно, что сказала бы Тикако, если бы узнала, что в «Мемфисе» просто не было свободного номера…

Принесли пиво. Они чокнулись.

Тикако отпила примерно половину.

– Послушай, а в чем ты видишь связь между подниманием бутылки двумя пальцами и поисками японского добровольца?

Рюмону пришлось рассказать, как он поспорил с незнакомым японцем и тот выманил у него пять тысяч песет. Тикако покачала головой, похоже, даже с некоторым недоумением. Затем перелила оставшееся пиво из бутылки в стакан, поставила бутылку на горлышко и попробовала поднять ее двумя пальцами.

Тикако шла по Гран Виа впереди Рюмона.

У нее были узкие джинсы, короткие брючины открывали лодыжки, а по бокам брючин шла пестрая вышивка. Рюмон залюбовался ею и неотрывно смотрел на две двигающиеся полосы.

Обернувшись назад, Тикако заметила его взгляд, и на секунду в ее глазах мелькнул упрек.

– Броские, однако, у тебя джинсы, – смущенно проговорил Рюмон.

– А, ты об этом? Мне говорили, что эта вышивка имитирует узоры на брюках тореадоров. Сейчас, говорят, очень модно носить эти джинсы такой длины, чтобы были видны лодыжки.

– Если ты – тореадор, то я с радостью взял бы на себя роль быка.

Тикако засмеялась, отбросив волосы со лба.

Вдруг где-то впереди послышался женский крик, и они остановились.

Люди расступились, освобождая путь человеку с длинными черными волосами, который, как ураган, несся им навстречу. На тротуаре за его спиной лежала женщина в голубом платье и что-то громко кричала, показывая пальцем на удиравшего.

Рюмон тотчас же оттолкнул Тикако в сторону. Затем бросил газету, которая была у него в руке, прямо в лицо бегущему. Тот, стараясь увернуться от нее, немного замедлил бег. Рюмон нырнул под выставленную вперед руку мужчины и, используя инерцию противника, применил сэои, один из приемов дзюдо.

Тот бежал на такой скорости, что, описав широкую дугу, прежде, чем упал, пролетел несколько метров.

Рюмон тоже от силы толчка повалился на землю и перекувырнулся на мостовой.

Когда он поднялся, то увидел, что мужчина, по-видимому здорово ударившись позвоночником, лежал на том же месте, не подавая признаков жизни.

Рюмон подхватил с земли выпавшую из руки мужчины сумку из лакированной кожи. Женщина в голубом платье, тяжело дыша, подбежала к нему, затем, прокричав что-то на непонятном Рюмону языке, выдернула из его рук сумку и удалилась, широко ступая, от чего подол ее платья развевался.

Рюмон ошарашенно смотрел ей вслед.

На него с безопасного расстояния глазели зеваки. Тикако подбежала к нему и прошептала, взяв его за руку:

– Бежим.

– Бежим? Зачем?

– Может, его сообщники где-то рядом, может, прямо сейчас они смотрят на нас. Бежим, пока они не надумали нам отомстить. Как убежала эта неблагодарная баба.

Они пробрались сквозь толпу зевак и бегом направились по Гран Виа на юг.

По дороге Рюмон много раз оглядывался, но, казалось, никто их не преследовал. Пройдя метров сто, они наконец сделали передышку.

Рюмон рассмеялся:

– Неблагодарная баба, да? Это ты хорошо сказала.

Тикако недовольно надула губы:

– Если знаешь выражение покрепче – научи.

Рюмон вздохнул:

– В старые времена в Мадриде такого не случалось. Да к тому же на улице, среди бела дня.

Тикако повесила сумку через плечо и, повернув ее так, что она оказалась перед ней, крепко прижала к себе обеими руками.

– Значит, теперешняя Испания – вот такая. Лучше нам об этом не забывать.

Купив в главном книжном магазине Мадрида карту и расписание поездов, они свернули с Гран Виа в маленький переулок и зашли в небольшое кафе.

Заказали кофе с молоком и чурро – печенье «хворост».

Тикако ела чурро, обмакивая в кофе. Она говорила, что именно так его принято есть.

– Сегодня вечером я думаю посетить ресторан «Ботин».[39] У тебя какие планы?

Это был излюбленный ресторан Хемингуэя. Известный ресторан.

– Честно говоря, меня пригласили на ужин, но я могу и не пойти.

– Как это – не пойти? А кто тебя пригласил, знакомый?

– Да нет, глава мадридского филиала «Дзэндо».

Тикако поджала губы:

– Неужели?

– Ну да. Его, кажется, назначили этой весной. Синтаку, не знаешь такого случайно?

Тикако отвела глаза и неопределенно кивнула:

– Знаю. Мы с ним вместе работали, когда я была в иностранном отделе. Он, между прочим, довольно неплохо говорит по-испански.

– Да, знаю. Мне его еще в Токио рекомендовал заведующий отделом международных связей Хамано. По правде сказать, для меня это лишняя морока, но мне все-таки пришлось с ним встретиться – неудобно было перед людьми, которым я многим обязан.

– Мне кажется, что тебе лучше не отказываться от приглашения – а вдруг Синтаку сможет тебе чем-то помочь?

– Если ты не против, я лучше схожу с тобой в «Ботин». Мы, как-никак, хорошо знакомы, так что можно не напрягаться, как с посторонним человеком. К тому же ты сможешь угостить меня на представительские деньги, – с улыбкой заметил Рюмон.

– А что подумают, если увидят нас вместе? Говорить, что мы встретились случайно, как-то странно.

– Ничего странного. Мы ведь действительно случайно встретились. Ведь мы же не сговаривались вместе приехать в Испанию, правда?

– В общем, да, но…

– Тогда решено.

Выдержав паузу, Тикако спросила:

– А какие у тебя планы по работе?

– Я в основном уже наметил, куда нужно съездить. В Мадриде – архив военной истории и газетный архив. В Саламанке – Государственный исторический архив. Вот, пожалуй, и все. Ни в одном, так в другом должны оказаться сведения об Иностранном легионе армии Франко.

– Ну а что ты будешь делать завтра?

Рюмон допил кофе.

– Поеду в Саламанку. Ведь вся история началась именно там. Да, кстати, а ты не составишь мне компанию? – словно невзначай бросил он.

Тикако опустила глаза.

Покончив с чурро, она облизала пальцы и проговорила:

– А почему бы и нет? Там ведь тоже есть рестораны…

В тот же вечер, в семь с минутами, в вестибюль гостиницы «Вашингтон» бодрым шагом вошел Синтаку Харуки.

Рюмон поднялся с дивана и помахал ему рукой.

При виде Тикако, которая встала одновременно с Рюмоном, лицо Синтаку будто окаменело. Он пристально посмотрел на девушку.

– Здравствуйте, – поздоровалась Тикако.

Синтаку повел кадыком.

– Ну и ну, кого я вижу? Да это же моя старая сослуживица Кабуки. Ну, ты меня удивила. Каким ветром тебя сюда занесло? – проговорил он и мельком взглянул на Рюмона, пытаясь понять, случайна ли эта встреча.

– Я здесь в командировке, приехала несколько дней назад, – скороговоркой начала объяснять Тикако. – Остановилась в соседней гостинице, «Мемфис». И вот сегодня совершенно случайно встретились с Рюмоном. Мы знакомы – несколько раз встречались в Токио.

Синтаку снова посмотрел на нее и сказал:

– Ах вот оно что! Нет, ну кто бы мог подумать! Сколько лет прошло с тех пор, как ты ушла из фирмы?

– Почти три.

– Если вы не против, – вмешался в разговор Рюмон, – давайте поужинаем втроем. Она хочет сходить в «Ботин», и я, по правде говоря, уже зарезервировал столик на троих на полдевятого.

Синтаку кивнул. Кровь прихлынула к его щекам.

– Конечно же, конечно. Я и представить себе не мог, что встречу Кабуки. Мы с ней в былое время работали, знаете, за соседними столами.

– Она мне как раз только что рассказывала.

Синтаку посмотрел на свои часы.

– Ну, если все решено, давайте для начала доберемся до площади Майор.

Выйдя на Гран Виа, они поймали такси.

Синтаку пропустил Тикако вперед и тут же уселся рядом с ней. С тех пор, как он увидел Тикако, он просто не мог успокоиться.

Рюмон без особого энтузиазма сел напротив.

Всю дорогу Синтаку, будто забыв о его существовании, забрасывал Тикако вопросами. Отвечая на них, Тикако рассказала, что после ухода из «Дзэндо» работает свободной журналисткой, что сейчас приехала в Испанию по заказу одного журнала, чтобы сделать репортаж о здешних ресторанах.

Слушая их разговор, Рюмон подумал, что, когда они вместе работали в «Дзэндо», Синтаку наверняка пытался за ней ухаживать. В сердце шевельнулась легкая ревность.

Уже начинали сгущаться сумерки, за лобовым стеклом машины был виден город, переполненный людскими потоками. Вечером в центре Мадрида всегда образовывалась толчея – служащие и рабочие стекались в пивные бары, семьи выходили на прогулку или шли за покупками.

В этом шуме и суете чувствовалась энергия, совершенно непредставимая в Японии.

Доехав до площади Майор, они отпустили такси.

Некоторое время они провели в окрестных барах, переходя из одного в другой, а в половине девятого двинулись в сторону «Ботина».

Когда они шли по улице Кучильерос, направляясь к ресторану «Ботин», Тикако вдруг воскликнула, застыв на месте:

– Ой, смотрите, как интересно!

Рюмон остановился.

На тенте ресторана, вывеска которого гласила «Эль Кучи», по-английски было написано следующее: «Hemingway never ate here».

Рюмон рассмеялся:

– «Хемингуэй никогда здесь не обедал». Это и вправду довольно смешно.

– Судя по тому, что фраза написана по-английски, очевидно, что это издевка над американцами – любителями «Ботина», – сказал Синтаку.

Тикако достала камеру и сфотографировала вывеску.

Ресторан «Ботин», куда они направлялись, находился немного дальше.

В Испании полдевятого – довольно раннее время для ужина, но ресторан был заполнен практически весь, в основном иностранными туристами. На первом этаже стояла древняя, огромных размеров жаровня, где готовили «котинильо асадо» ,[40] которым славился ресторан.

Их усадили за столик на втором этаже.

Заказав, как положено, поросенка, они выпили вина, закусывая угрем, жаренным в оливковом масле с чесноком, и ветчиной «хабуго».

По сведениям Тикако, слово «хабуго» было названием деревни в горах провинции Уэльва, где делали ветчину самого высокого качества из черных свиней, откормленных на желудях. Ветчина эта была покрыта толстым слоем жира и вовсе не походила на то, что подавали в ресторанах испанской кухни в Японии.

Тикако переговорила с администратором и энергично взялась за работу – фотографировала принесенные блюда, брала интервью у шеф-повара.

Все это время Синтаку хвастался, как близки они были с Тикако в ту пору, когда она работала в «Дзэн-до». Рюмон играл роль внимательного слушателя, но думал о том, с каким удовольствием он засунул бы собеседника в жаровню.

Они вышли из «Ботина» в одиннадцать вечера.

Синтаку взял на себя инициативу и повел их в таблао [41] под названием «Лос Хитанос», находившееся в пяти минутах ходьбы по улице Кучильерос. Это было заведение невысокого класса, аляповато разукрашенное и совершенно очевидно рассчитанное исключительно на иностранных туристов.

Все танцоры-мужчины двигались без особого старания, так что непонятно было – пляшут они или играют в футбол.

Танцовщицы дружно соревновались друг с другом, кто поднимет подол платья выше.

Певец вопил во всю глотку, уставив глаза в потолок, а два гитариста монотонно бренчали в одном и том же ритме, как заезженная пластинка.

Синтаку, к недовольству окружающих, орал «оле!» каждый раз, когда танцовщицы поднимали платья.

Рюмон, потеряв интерес к певцу и танцорам, не сводил глаз с одного из гитаристов. Он его знал.

В перерыве Рюмон дал бою чаевые и попросил позвать этого гитариста к их столику.

Минут через пять из артистической уборной вышел гитарист. На нем была спортивная рубашка с длинными рукавами и широкие темно-синие штаны.

Когда он подошел к столику, Рюмон проговорил:

– Кадзама, дружище. Как хорошо, что у тебя зажила рука.

Увидев его, Кадзама Симпэй явно смутился.

Переведя взгляд с одного на другого, Синтаку проговорил:

– Вы что, знаете его?

– Знаю. Сегодня днем мы встретились впервые. Тогда рука у него была на перевязи – из-за перелома или чего-то в этом роде, – но, судя по тому, как он только что играл, его можно поздравить с полным выздоровлением. Позвольте вам представить. Мой приятель Кадзама Симпэй – лучший гитарист Мадрида и мастер по подниманию пивных бутылок двумя пальцами.

Кадзама отвесил поклон и, примирившись с судьбой, присел за столик.

– Ах, вот оно что, – проговорила Тикако смеясь. – Так это он выманил у тебя пять тысяч песет?

Кадзама поскреб затылок и улыбнулся, показывая блестящий серебряный зуб.

– Ой, ну да… Понимаете, когда рука на перевязи, японцы быстрее соглашаются побиться со мной об заклад – из сочувствия. Но я обещаю придумать какую-нибудь другую уловку.

Рюмон рассказал обо всем, что произошло между ними днем, на что Синтаку, изобразив негодование, проговорил, грозя гитаристу пальцем:

– По-моему, это подлость – за границей выманивать у земляков деньги. Немедленно верни.

– Денег уже нет, – ответил Кадзама, пожимая плечами. – Я на них лотерейных билетов накупил.

Рюмон остановил Синтаку:

– Я эти деньги все равно не возьму. Он получил их не обманным путем, а выиграв пари. Благодаря ему я научился искусству поднимания бутылки, и, если считать это платой за обучение, то оно обошлось мне совсем недорого.

Сам не понимая почему, Рюмон не только не имел претензий к Кадзама, но даже чувствовал, будто встретился со старым другом.

Синтаку недовольно замолчал.

Рюмон налил гитаристу вина.

– Но, честно говоря, ты меня немного разочаровал. Нет, я не о нашем пари, а о твоем выступлении. Чтобы лучший гитарист в Мадриде и так играл?

Кадзама пожал плечами:

– Приходить в это заведение в надежде послушать хорошее фламенко – это все равно как идти в городскую баню в расчете погрузиться в горячий минеральный источник.

– Тогда присоветуй-ка мне хороший источник.

– Дайте подумать… А почему бы вам не попробовать заглянуть в «Лос Гатос»? Там только гитара и канте , но зато и то, и другое – высший класс.

– Первый раз слышу. Расскажи-ка, где это?

Кадзама набросал на бумажной салфетке примерную схему.

Место это находилось севернее Гран Виа, и от гостиницы «Вашингтон» было не так далеко.

– Если придете послезавтра вечером, я там как раз буду аккомпанировать. Приходите к полуночи, я возмещу вам все расходы.

17

Синтаку Харуки вел машину, мурлыча что-то себе под нос.

Кабуки Тикако увлеченно перечитывала записи, которые сделала в «Ботине».

Рюмон Дзиро задумчиво смотрел в окно. Он пребывал в мрачном настроении.

Вчера вечером, когда они втроем, выйдя из «Лос Хитанос», искали такси, Синтаку спросил:

– Вы действительно завтра едете в Саламанку?

– Собираюсь.

– А ты что там будешь делать, Кабуки?

Под огнем противника ответ Тикако прозвучал так, словно она оправдывалась:

– Хочу сделать репортаж о тамошних ресторанах, поэтому и решила составить Рюмону компанию.

Как только Синтаку услышал ее слова, не спрашивая ничьего согласия, он объявил, что сам отвезет их туда на машине.

Рюмон испуганно начал отказываться под предлогом, что у Синтаку есть своя работа и что он не хочет беспокоить его.

– Не переживайте, – рассмеялся тот. – Завтра – первое ноября, праздник Тодос Лос Сантос,[42] и вся страна отдыхает. А мне совершенно не в тягость переночевать в Саламанке.

Рюмон не нашелся что сказать. То, что завтра праздник, было для него новостью.

Пока он искал предлог для отказа, Тикако, как ни странно, поддержала его идею.

– В самом деле, почему бы нам не съездить всем вместе? Веселее будет.

– Именно, именно. Давайте съездим втроем, – с нажимом сказал Синтаку. – Такой случай выпадает не часто, может, и я смогу быть вам полезен.

Ну уж теперь никакого предлога для отказа не придумаешь.

Вот так задуманный Рюмоном план попутешествовать вдвоем с Тикако рассыпался в одну секунду.

Он перевел взгляд на видневшуюся вдалеке горную цепь.

Темно-серые облака повисли совсем низко над землей, готовые пролиться дождем. За два дня Рюмону ни разу не удалось увидеть настоящее «испанское» небо.

Он был уверен, что Синтаку вызвался сопровождать их вовсе не из любезности, а потому, что был страстно увлечен девушкой.

Но зачем же она-то поддерживает его? Быть может, ей не хочется оказаться с ним самим наедине?

Эта мысль терзала сердце Рюмона.

Он прекрасно понимал, что отреагировал эгоистично и по-детски. Но отнестись по-другому к идее Синтаку у него тоже не получалось.

Догадывалась ли Тикако о том, что было у него на душе, неизвестно, но, так или иначе, сейчас она сидела, полностью погруженная в свои записи, не произнося ни слова.

И только голос Синтаку, напевавшего себе под нос, раздражающе звенел в ушах, словно жужжание мухи, не заметившей, что лето уже миновало.

Ему захотелось выпрыгнуть из машины.

Они приехали в Саламанку вскоре после двух.

Синтаку, ведя машину по карте, с которой сверялся Рюмон, переправился через реку Тормес и въехал в город с юга.

По улице Сан-Пабло они минуты две ехали на север и меньше чем через километр уже оказались на площади Поэта Иглесиаса, то есть совсем рядом с площадью Майор.

Гостиница «Гранд Отель», где они перед выездом зарезервировали по телефону номера, выходила окнами как раз на эту площадь.

Рюмон выбрался из машины первым. Следом за ним – Тикако. Чемоданы они оставили в своих мадридских гостиницах, и теперь у них с собой были лишь сумки.

На Тикако был тонкий бежевый свитер и облегающая юбка темно-коричневого цвета, на ногах – туфли-лодочки без каблука.

– Здесь гораздо холоднее, чем в Мадриде, – заметила она, зябко поеживаясь.

– Просто Саламанка расположена севернее Мадрида.

Они разглядывали гостиницу, дожидаясь Синтаку, который поехал ставить машину на стоянку где-то на задворках здания.

Пятиэтажная гостиница из светло-коричневого песчаника выглядела непрезентабельно.

На навесе перед входом красовались белые буквы: «GRAND HOTEL».

Рюмон ожидал, что гостиница, судя по громкому названию и наличию четырех звездочек, окажется помпезным строением в стиле барокко, и, обнаружив, что это не так, почувствовал радость.

Куниэда Сэйитиро рассказывал, что когда офицер Нисиура Сусуму в бытность его на дипломатической службе приехал в ноябре 1936 года из Франции в Саламанку, чтобы ознакомиться с обстановкой, то он останавливался именно в этой гостинице.

Кроме того, в дипломатическом архиве сохранились документы, в которых говорилось, что в декабре 1937 года, когда Япония официально признала правительство Франко, в одном из номеров этой гостиницы было открыто временное представительство Японии.

Однако, глядя на столь непрезентабельный вид гостиницы, трудно было поверить, что именно это место послужило сценой столь важных исторических событий.

Вестибюль был тесен, сразу слева за ним находился небольшой холл, справа – стойка со столом администратора. Прямо напротив входа располагался бар. Хотя туристский сезон еще не кончился, постояльцев не было видно.

Они зарегистрировались и, договорившись встретиться через пятнадцать минут, поднялись в отведенные им комнаты на втором этаже. Синтаку и Рюмон оказались соседями, и только номер Тикако находился немного в стороне.

По-видимому, в отеле совсем недавно делали ремонт, и интерьер производил гораздо более благоприятное впечатление, чем можно было заключить, стоя снаружи. Сами комнаты были вполне уютные и приятные.

Когда Рюмон с некоторой задержкой спустился вниз, Синтаку и Тикако сидели на диване в холле, оживленно беседуя.

– Давайте, может, для начала пообедаем? – предложил Синтаку. – Все равно сейчас как раз сиеста и все, кроме ресторанов, закрыто.

– Но ведь сегодня праздник. Я не уверен и насчет ресторанов.

– Я схожу узнаю, – проговорила Тикако, поднимаясь со своего места и направляясь к стойке администратора.

Перемолвившись двумя-тремя фразами с лысым человеком, она вернулась.

– Я узнала о самом лучшем заведении, которое работает сегодня в этом городе.

– И где оно? – спросил Рюмон.

Тикако отвела глаза в сторону:

– Говорят, таковым является ресторан, принадлежащий этой самой гостинице.

Они вышли из вестибюля на улицу и минут через пять оказались у ресторана под названием «Эль Кандиль», недалеко от площади Рэйн.

Это заведение категории «две вилки»[43] занимало второе место в городе после ресторана в их гостинице, как признал администратор. Стены здесь были двуцветные – красный кирпич и белая известка.

Рюмон открыл дверь, и соблазнительный запах жареного мяса ударил в нос.

Тикако позвала управляющего и выведала у него все, что можно было, о ресторане – о его истории, о блюдах, которыми особенно гордился ресторан, и прочее, и прочее. По словам управляющего, ресторан был открыт примерно полвека тому назад. Здание выглядело так современно и ново потому, что ресторан совсем недавно перенесли сюда из другого места.

Опередив Тикако, Синтаку принялся растолковывать названия блюд в меню, словно решив показать все свои собранные за полгода жизни в Испании знания.

Та слушала его вполуха и заказала себе суп со сливками из омаров и стейк из телятины. Рюмон последовал ее примеру.

Синтаку попросил чесночный суп и нечто под названием тостон асадо.

Суп из омаров оказался довольно жирным, и вкус его был для японца несколько острым. Съев половину, Тикако отставила тарелку.

Увидев это, Синтаку, совершенно забыв о приличиях, попросил ее передать ему оставшийся суп.

Попробовав, он проговорил с видом знатока:

– Я бы сказал, вкус у этого супа, как у каппа эбисэн .[44]

Рюмон и Тикако расхохотались.

Телячий стейк был с косточками, размером с кумадэ,[45] какие продают на рынке Торино ити. Бумажная папильотка, обернутая вокруг косточки, тоже была огромная, побольше поварского колпака. Рюмон от одного только вида этого блюда почувствовал, что сыт.

Что касается тостон асадо – блюда, которое принесли одновременно со стейками, – то оно было по сути тем же, что они ели прошлым вечером в «Ботине» (котинильо асадо), то есть зажаренным на вертеле поросенком.

Синтаку поднял очки на лоб и извиняющимся тоном проговорил:

– Я, знаете, так это люблю, могу хоть три раза в день есть.

Все же он съел только прожаренную кожу, а мясо – больше половины – оставил нетронутым.

Когда они вышли из ресторана, Рюмон обратился к Синтаку:

– Я хотел бы сходить в исторический архив, хотя, скорее всего, он закрыт из-за праздника. Вы не против, если мы разойдемся до ужина?

– Вообще-то, я бы с удовольствием сходил вместе с вами, – проговорил Синтаку, мельком взглянув на Тикако.

– Пускай каждый делает что хочет, – поддержала Тикако Рюмона, и Синтаку пришлось согласиться.

Они договорились встретиться в вестибюле гостиницы в семь вечера.

Рюмон оставил своих спутников и, ни разу не обернувшись, направился к площади Майор. Если остаться наедине с Тикако все равно не получалось, уж лучше он погуляет по городу один.

Идя наугад, он сворачивал из одного переулка в другой, все больше отдаляясь от своих спутников.

Вдруг, когда он ненароком глянул себе под ноги, ему на глаза попалась надпись «1936». Заинтересованный, он остановился.

Это был люк канализации.

Пригнувшись, Рюмон пригляделся. На грязной поверхности крышки люка виднелись какие-то буквы. Соскоблив слой грязи каблуком, он с трудом разобрал:

«Санэамиэнто де Саламанка 1936».

Водопровод Саламанки, 1936 год.

Чувствуя себя так, словно он вдруг провалился в дыру во времени, Рюмон зачарованно разглядывал надпись.

1936 год.

Этот люк поставили здесь в том самом году, когда в Испании разразилась гражданская война. Быть может, как раз по этому люку проходил учившийся здесь в те годы Куниэда Сэйитиро, быть может, по нему ступала нога добровольца из Японии, человека по имени Сато Таро.

От этой мысли у него даже слегка закружилась голова.

Он достал из сумки фотоаппарат. Не обращая внимания на прохожих, смотревших на него с недоумением, он сделал несколько снимков люка.

За спиной раздался голос:

– С каких это пор ты стал исследователем дорожного покрытия?

Рюмон обернулся, перед ним стояла Тикако. Спрятав руки за спину, она смотрела на него глазами матери, заставшей ребенка за баловством.

Рюмон оглянулся по сторонам. Переулок был совсем узкий, Синтаку нигде видно не было.

С облегчением он спрятал фотоаппарат в сумку.

– Давно не виделись. Как поживаешь? – спросил он, стараясь скрыть свое замешательство.

– Неплохо, – ответила Тикако и, подняв брови, спросила: – Под этим люком, может, сеньорита какая-нибудь скрывается?

– С чего бы это вдруг? Вот посмотри, – сказал Рюмон, показывая на крышку люка, и объяснил, что она была сделана во время войны.

Тикако присела на корточки рядом с люком. Слегка наклонив голову, она с интересом разглядывала надпись.

У Рюмона, смотревшего на девушку сверху, забилось сердце. Ее непринужденная поза возбудила в нем страстное желание. Мужчину часто возбуждает, когда женщина сидит на корточках или потягивается.

Рюмон затаил дыхание, тайком разглядывая изящный изгиб шеи Тикако, линию плеч и бедра. Жар где-то в глубине его тела становился все сильнее. Еще немного, и он бы забыл про весь мир.

Тикако, не вставая, оглянулась:

– Значит, получается, что по этому люку, быть может, ходил Сато Таро?

Рюмон кивнул. Он не мог произнести ни слова. Заметив, как он смотрит на нее, Тикако торопливо встала, разгладила смявшуюся юбку.

Рюмон сделал шаг назад:

– Я пойду в исторический архив. Тебе не советую со мной ходить. Там темно и безлюдно.

Тикако слегка улыбнулась:

– А почему бы тебе не подыскать место, где будет чисто и светло? Как у Хемингуэя?[46]

Рюмон раскрыл карту и понял, что Государственный исторический архив находился рядом с протекающей в южной части Саламанки рекой Тормес, на краю старого города, на улице Гибралтар.

Они пересекли площадь Майор и направились на юг по мощенной камнем улице с тем же названием, машин на ней почти не было. И университет, и Большой собор, а также знаменитый Дом ракушек[47] – все это было сосредоточено в старом городе, к югу от площади Майор.

Пройдя между университетом и собором, они минуты через две оказались на улице Гибралтар.

Это была почти безлюдная узенькая улочка. По обеим ее сторонам стояли старые здания из коричневого песчаника. Рюмон вдруг осознал, что почти все здания в Саламанке – старые и сделаны из коричневого песчаника. Пожалуй, в этом была главная особенность города. На стене здания была сделана надпись крупными буквами, гласившая: «Государственный исторический архив. Отдел гражданской войны». Большие деревянные ворота, с огромными вбитыми в них гвоздями, были плотно закрыты.

– Значит, сегодня выходной, – огорченно проговорила Тикако.

На доске объявлений, выставленной перед воротами, они с Рюмоном прочитали, что архив открыт в будни, с восьми утра до трех дня и, после перерыва, с полпятого до шести.

– Ничего. Главное – узнали, где он и когда работает. Придем завтра.

Рюмон окинул взглядом здание архива.

В нише стены стояла скульптура, изображавшая Деву Марию с младенцем. Он прочитал надпись под скульптурой. Судя по ней, раньше здание служило сиротским приютом или чем-то в этом роде.

Сделан знак Тикако следовать за ним, Рюмон направился назад, в сторону собора.

В этом городе и машин, и людей было несравненно меньше, чем в Мадриде, но по количеству собачьих экскрементов на улицах Саламанка намного превосходила Мадрид.

Они вышли к собору.

На карте место, где они находились, было обозначено как площадь Хуана XXIII. Напротив них находилось здание с далеко отстоявшими друг от друга флигелями, построенное в стиле неоклассицизма. На фасаде выделялась вделанная в стену старая каменная плита.

Рюмон подошел поближе и прочитал полустертую надпись па плите:

«Генералиссимус Франко ведет нас в нашей священной войне».

Сердце его учащенно забилось.

Как рассказывал Куниэда Сэйитиро, генералиссимус Франко устроил генеральный штаб мятежной армии в здании епископства недалеко от университета.

Значит, это здание как раз и было тем самым епископством.

На всякий случай Рюмон взглянул на висевшую рядом с закрытыми воротами табличку. Оказалось, что теперь это здание уже не генеральный штаб и не епископство, а всего-навсего городской краеведческий музей.

Его снова охватило то же самое странное ощущение – будто он случайно перешагнул некий порог и перенесся на полвека назад. Казалось, кто-то дергает за ниточку, направляя его по местам, связанным с гражданской войной.

Рюмон почувствовал легкую дурноту.

Он прижал руку к груди. Там, под курткой, висел кулон, который он нашел в вещах матери.

– Тебе плохо? – с беспокойством в голосе спросила подошедшая к нему Тикако, взглянув на него.

– Нет, все в порядке. Смотри, здесь был генеральный штаб Франко, о котором рассказывал Куниэда Сэйитиро.

Он перевел взгляд на собор.

В Саламанке было два собора – старый и новый. Сейчас он смотрел на новый.

Хотя собор назывался новым, его начали строить в начале шестнадцатого века и строили двести с лишним лет, то есть после окончания строительства прошло уже двести пятьдесят лет.

У Рюмона захватило дух при виде барельефов платереско,[48] искусно вырезанных на воротах главного входа.

– Так это и есть архитектура в стиле платереско? – сказала Тикако восхищенно. – Мне приходилось видеть ее на фотографиях, но я и представить себе не могла, насколько подробно в скульптурах могут быть переданы все детали.

Купив билеты, они вошли в собор.

Внутри было темно и холодно. Людей было мало.

Стертый каменный пол, головокружительной высоты потолок и совершенно неохватной толщины колонны. Рюмон почувствовал вдруг, будто на плечи ему давит груз истории.

Солнечные лучи, проникая сквозь цветное стекло, высвечивали верхнюю часть помещения. Откуда-то слышалось пение хора.

За алтарной решеткой кто-то был.

Они подошли поближе и увидели мужчин в рабочей одежде, которые трудились над чем-то под огромным органом.

Среди них был молодой японец.

Тикако обратилась к нему через решетку. Стоя немного в стороне, Рюмон вполуха слушал их разговор.

Молодой человек этим летом приехал в Саламанку вместе с мастером, у которого он работал подмастерьем, для реставрации органа. По плану всю работу надлежало закончить за полгода, но, поскольку они привлекли к реставрации испанских рабочих, все делалось медленно и не было гарантии, что они успеют даже к концу года.

Испанский орган был необычной конструкции – из него вперед выдавалось нечто напоминающее духовой инструмент вроде грубы, и тембр был совсем не похож, например, на немецкие органы.

Все это Тикако выслушала с большим интересом.

Рюмон разглядывал темный алтарь. Тикако, закончив беседу, подошла к нему.

– Удивительно, правда? В таком месте японец занимается реставрацией органа. Такое впечатление, что нет места на земном шаре, куда бы не ступала нога японца.

– Японцы ведь участвовали даже в испанской гражданской войне.

Тикако кивнула и перевела взгляд на алтарь.

Их плечи слегка соприкоснулись.

Рюмон молча сжал руку девушки. Тикако непроизвольно попыталась высвободиться. Рюмон не отпускал ее.

– Прекрати, – прошептала она хрипло, видимо поняв его намерения. Ее белая шея светилась в полумраке. Рюмон взял Тикако за подбородок и попробовал повернуть лицом к себе.

В этот момент, как нарочно, из-за каменной колонны торопливо вышел какой-то человек. Тикако поспешно отстранилась от Рюмона.

– Подумать только! Вот вы, оказывается, где! – произнес человек.

Рюмон закусил губу.

Перед ними стоял Синтаку Харуки.

18

Рюмон очнулся от сна и открыл глаза. На наручных часах было почти восемь. Он вылез из кровати и открыл окно. Наверное, солнце здесь вставало поздно – было ощущение, будто только что рассвело. Он почувствовал на щеках легкое прикосновение холодного ветерка.

Окно выходило на небольшую площадь позади гостиницы, где уже деловито сновали машины и автобусы. В здании напротив, видимо, шел ремонт – несколько рабочих с лопатами в руках загружали в кузов грузовика землю и куски песчаника.

Рюмон сел на стул у окна и закурил.

Вчера он никак не мог заснуть – Тикако не выходила у него из головы.

Когда он вспоминал о том, что произошло накануне в соборе, его бросало в жар от стыда и негодования. Синтаку Харуки вышел к ним из-за колонны именно тогда, когда Рюмон попытался обнять девушку, будто того и дожидался.

Всего через десять минут после их расставания у ресторана «Эль Кандиль» Тикако подошла к нему на улице. Рюмону хотелось верить, что это не было случайностью, что она шла за ним.

Быть может, Синтаку почувствовал, что она пойдет разыскивать Рюмона, и поэтому тайком последовал за ней. Затем, удостоверившись, что они действительно встретились, шел за ними по пятам, сначала в исторический архив, затем в генеральный штаб Франко и, наконец, в собор.

Скорее всего, Синтаку нарочно выбрал именно эту неудобную для них обоих минуту, когда решил выйти к ним из-за колонны. Не было сомнений, что он увидел, как Рюмон привлек девушку к себе, и встрял, чтобы помешать ему. Была ли то мнительность с его стороны или что-то другое, но Рюмон представлял себе все именно так.

При этом Синтаку сделал вид, будто и то, что он оказался в соборе и что вышел к ним из-за колонны, – все это было чистой случайностью. Совершенно бесстыдный тип.

Тикако же, прекрасно зная, что тот все видел, ничем не выдала своего волнения. Она разговаривала с ним совершенно спокойно, можно было подумать, что она вовсе не чувствовала себя пристыженно. Пожалуй, это и правда было лучшим выходом из положения.

Погасив сигарету, Рюмон закрыл окно.

Теперь ему стало совершенно ясно, что в Саламанку нужно было все-таки ехать одному. Когда отвлекаешься то на одно, то на другое, работа валится из рук. Нужно найти, в себе силы переключиться.

Рюмон оделся и спустился в вестибюль.

Выписавшись из гостиницы, он вышел на улицу. Пройдя через ближайшую арку, оказался на площади Майор.

Башня с часами на крыше муниципалитета в свете утра казалась светло-коричневой. Солнце стояло еще невысоко, и булыжники на мостовой были матово-влажными. Грузовики, нагруженные пивом и продуктами, сновали по площади во всех направлениях, образуя лабиринт, сквозь который торопливо прокладывали путь служащие и студенты.

Площадь переполняли запахи утра.

Рюмон глубоко вздохнул.

В сентябре 1936 года Куниэда Сэйитиро где-то на этой площади встретил японского добровольца Сато Таро.

Одно кафе на площади было открыто.

Рюмон заказал веснушчатому парню за стойкой кофе с тостом. Посетителей кроме него не было.

Рюмон стоял у стойки и ел, когда в кафе вошел Синтаку. На нем была белая рубашка и коричневый пиджак. Глаза за очками были немного припухшие.

Рюмон в какой-то мере предвидел его приход и поэтому особенно не удивился. И все же подумал: «Ну и нюх у него».

Они поздоровались. Синтаку обвел взглядом кафе и сказал:

– А где же моя сослуживица?

– Я ее сегодня еще не видел, – резко ответил Рюмон.

Синтаку встал рядом с ним у стойки и покачал головой.

– Куда это она, интересно, запропастилась? В гостинице ее нет…

– Наверное, пошла прогуляться. Хотите что-нибудь заказать?

Синтаку последовал совету Рюмона и заказал то же самое, что и он.

– Какие у вас планы на сегодня? – спросил Синтаку, помешивая кофе.

Этот парень считает себя его секретарем, что ли, – все планы ему знать надо.

Рюмон взял с подноса с фруктами апельсин.

– Сначала в исторический архив, потом прогуляюсь по городу, а там уж как получится. Постараюсь особенно не задерживаться – хорошо бы в Мадрид пораньше успеть.

Кадзама Симпэй говорил, что сегодня вечером будет аккомпанировать в ресторане «Лос Гатос». Рюмон хотел его послушать.

Синтаку взглянул на часы:

– Тогда давайте выедем… скажем, в три?

– Давайте. Я уже выписался из гостиницы и пойду прямиком в исторический архив. Вы с Тикако, я надеюсь, сумеете как-нибудь убить время.

На лице Синтаку появилась неопределенная улыбка.

– Может, я смогу чем-нибудь вам помочь? А то, получается, я зря приехал.

Рюмон снял кожуру с апельсина. Надо придумать ему какое-нибудь задание, не то пристанет, как репей.

– Правда? Тогда можно попросить вас купить путеводитель по городу и открытки? Потом, когда я начну писать статью, мне они наверняка пригодятся.

– Будет сделано, – проговорил Синтаку без особого воодушевления. Видимо, он уловил желание Рюмона отделаться от него.

– Обедать будем порознь и встретимся в вестибюле гостиницы, хорошо? Передайте это и Тикако.

Через десять минут Рюмон простился с Синтаку и направился по улице Майор на юг. Он шел той же дорогой, что вчера, и, пройдя между университетом и собором, вышел на улицу Гибралтар.

Там, прислонившись спиной к деревянной двери перед историческим архивом, его ждала Кабуки Тикако.

Рюмон инстинктивно обернулся назад. Синтаку нигде не было видно. Но опасение, что тот затаился где-то и наблюдает за ним, не проходило.

Тикако сделала шаг ему навстречу и проговорила, словно дразня его:

– Давно ли ты стал бояться людских глаз?

Рюмон ответил с некоторым раздражением:

– Нельзя было соглашаться ехать вместе с ним. Я ведь отказался, зачем же ты-то согласилась?

Он открыл дверь и, пройдя внутрь, оказался в полутемном помещении с земляным полом и широкой деревянной лестницей, ведущей на второй этаж.

Тикам пошла вслед за ним.

– Лучше возвращайся в гостиницу. Этот тип наверняка тебя сейчас ищет. Небось ждет не дождется, когда же наконец сможет прогуляться с тобой по городу.

– Я тебе мешаю?

– У него нюх – дай боже. Только я к тебе прикоснусь, и он уже скачет, непонятно откуда, тебе на помощь, как рыцарь на белом коне. Может быть, именно на это ты и рассчитывала, а?

Рюмон поднялся по лестнице.

Коридор на втором этаже выходил окнами во внутренний дворик и был залит теплыми лучами света.

Служащие архива озабоченно сновали вокруг с кипами папок в руках, и все были в белых халатах, не хватало запаха лекарств, не то это место вполне можно было принять за больницу.

Заглянув в канцелярию, в которую упирался коридор, Рюмон увидел мужчину в белом свитере, сидевшего за столом у компьютера. На носу у него были очки без оправы, щеки и подбородок заросли густой бородой.

Рюмон окликнул его, и тот обратил к нему бородатое лицо. Поднялся и подошел к двери.

Рюмон вручил ему свою визитную карточку и вкратце объяснил, что собирает материал о японском добровольце, сражавшемся в Испании во время гражданской войны.

Сотрудник представился: Грегорио – и медленно проговорил:

– В гражданской войне принимало участие немало иностранцев, но, насколько мне известно, японцев среди них не было. Или, быть может, у вас есть какая-то информация?

– В Интернациональной бригаде республиканской армии был японец по имени Джек Сираи, правда, его считали американцем. Есть немало свидетельств о нем, хотя отрывочных, и с ним, в общем-то, все ясно. Я же, по правде говоря, ищу записи о человеке, сражавшемся на стороне Франко.

– На стороне Франко?

– Да. В Японии мне рассказал о нем бывший дипломат, учившийся во время войны в университете Саламанки. В сентябре тысяча девятьсот тридцать шестого года он встретился на площади Майор с японским добровольцем, состоявшим в Иностранном легионе армии Франко. Я хотел бы знать, нет ли в документах, хранящихся в вашем архиве, каких-нибудь записей о нем. Например, регистрационные карточки солдат из Иностранного легиона…

Грегорио смотрел куда-то ему за спину. Обернувшись, Рюмон увидел, что рядом стоит Тикако.

Ему ничего не оставалось, как представить ее в качестве своей помощницы.

Грегорио поздоровался с Тикако и снова перевел взгляд на Рюмона.

– Если речь идет об армии Франко, то, боюсь, я ничем не могу быть вам полезен. В нашем архиве хранятся материалы только о республиканской армии.

Рюмон нахмурился:

– Что вы хотите этим сказать? На стене у входа вывеска «Государственный исторический архив. Отдел гражданской войны».

Грегорио поднял очки на лоб:

– Здесь хранятся только документы, относящиеся к республиканской армии. Кроме того, у нас есть материалы о масонах. Что касается последних, то наше собрание можно вполне считать лучшим в мире как по количеству, так и по качеству. Можете сами удостовериться.

Рюмон начал терять терпение:

– Меня в данный момент совершенно не интересуют масоны. Не могли бы вы мне сказать, где можно увидеть материалы, касающиеся мятежной армии, армии Франко?

Грегорио широко развел руками:

– В Мадриде. В Архиве военной истории. Там вообще главный архив, а мы – только филиал.

У Рюмона опустились руки. Видно, его поездка в Саламанку была совершенно напрасной.

Сзади раздался голос Тикако:

– Раз уж ты здесь, почему бы не взглянуть на материалы, касающиеся Интернациональной бригады? Может, найдешь что-нибудь новое о Джеке Сираи.

Тоже правильно.

Рюмон сказал об этом Грегорио.

Тот выставил указательный палец и проговорил:

– Тогда покажу вам реестр Интернациональной бригады. Подождите в читальном зале.

Рюмон вместе с Тикако направились в зал в конце коридора.

Это была унылая комната с белеными стенами и деревянным полом. У одного из столов сидели две женщины и увлеченно читали что-то.

Вскоре появился Грегорио, держа в руках три толстые книги в красных переплетах.

На обложке золотыми буквами было отпечатано: «Поименный список Интернациональной бригады».

Два тома были отведены иностранцам, один – испанцам. Испанцев тоже принимали в члены Интернациональной бригады.

– Этот список составили в армии Франко на основании документов, которые республиканцы не успели сжечь.

Рюмон сел на стул и открыл список.

На каждой странице в алфавитном порядке поблекшими буквами были отпечатаны имена и краткая биография. Рюмон для начала попробовал отыскать Джека Сираи.

Но его тут же ждало разочарование. Этой фамилии нигде не было. Рюмон проверил и на «J», но и там его не оказалось.

От этого Рюмон сразу потерял интерес к списку. Конечно, во время гражданской войны царила страшная неразбериха, и было бы глупо надеяться, что реестр окажется полным. Но если там не было даже Джека Сираи, рассудил Рюмон, ему и вовсе грош цена.

На всякий случай Рюмон поискал Сато Таро.

Разумеется, особой надежды у него не было, и в самом деле ни Сато Таро, ни кого-либо с похожим именем в списке не оказалось. Да и с какой стати имя добровольца из армии Франко вдруг появится в списке бойцов республиканской бригады?

Искать дальше не было смысла. Сколько бы ценной информации здесь ни содержалось, прямого отношения к его работе она не имела. Пора было возвращаться.

Как раз когда эта мысль пронеслась у него в голове, Тикако, листавшая другой том, вдруг тихо вскрикнула и тронула его за руку:

– Посмотри. Имя прямо как японское.

Рюмон заглянул в список и увидел имя: «KOKURA JOHN». Человек при этом значился как канадец.

– Джон Кокура. Кокура?

– Может быть, он эмигрировал в Канаду из Японии. Кокура – по иероглифам «маленький склад».

Рюмон полистал наудачу свой том и вскоре нашел подходящее имя.

– А как тебе вот это? «MIKADO TOSEIFU», – произнес Рюмон, показав пальцем на свою находку, и Тикако, подвинувшись так, что их плечи соприкоснулись, заглянула в реестр.

– Микадо. Тосэйфу Микадо. Американец. А разве есть такое имя – Тосэйфу?

– Не знаю. «Микадо» же, пожалуй, именно такой псевдоним, какой бы мог выбрать себе в то время любой американец.

Тикако кивнула и перелистнула страницу.

– Вот с этим тоже что-то нечисто.

На листе стояла одна лишь фамилия – «NAKA», ни национальности, ни имени не было.

В графе пояснений было сказано, что Нака служил в ранге сержанта в Альбасете. Альбасета – город, где находилась база подготовки бойцов Интернациональной бригады.

– Нака. По иероглифу «середина», что ли? Помнится, когда-то был бейсболист по имени Нака, в команде «Тьюнити Драгонз», – проговорил Рюмон и, осененный новой идеей, начал искать в именах, идущих после «Нака».

Не особенно надеясь на успех, он повел пальцем вниз.

– NA… NE… NI…

В следующую секунду он замер, не веря своим глазам. Его ноготь впился в бумагу. На листе одно под другим стояли два имени, которых там быть просто не могло.

«NISHIMURA, RICARDO/MEXICANO»

«NISHIMURA, MARIA/MEXICANA»

Рюмон онемел, не сводя глаз с имен.

Тикако взглянула на место, где замерли его пальцы, и склонилась над реестром.

– Рикардо Нисимура. Мария Нисимура. Оба – мексиканцы. Нисимура, наверное, по иероглифам – «западная деревня». Больше о них ничего не сказано, но вполне возможно, что они – японские эмигранты.

Рюмон молчал, и Тикако взглянула на него:

– Что с тобой? Ты прямо посерел.

Рюмон бережно закрыл реестр и потер лицо ладонью. Он не верил своим глазам.

Рикардо Нисимура. Мария Нисимура. Мексиканцы.

Девичья фамилия его матери была Нисимура. По словам его отца, деда звали Ёскэ. Имени бабушки он не знал.

Могло ли это быть, что родители его матери сражались в Интернациональной бригаде?

Вдруг за его спиной раздался голос:

– Ну конечно, так я и думал.

Обернувшись, Рюмон увидел в дверях читального зала Синтаку.

Он все-таки пришел. Рюмон вздохнул. Прилип, как пиявка, черт бы его взял.

Синтаку громко произнес, обращаясь к Тикако:

– Тебя нигде не было, вот я и пришел сюда, думаю, вдруг ты тоже тут?

Две женщины, читавшие за другим столиком, недовольно посмотрели на них.

Синтаку втянул голову в плечи и сказал, понизив голос:

– Может, чем-то помогу?

Рюмон сложил книги стопкой на столе.

– Я как раз закончил. Пойдемте.

Заглянув в канцелярию, Рюмон поблагодарил выдавшего ему документы Грегорио. Тот, не отрывая глаз от экрана компьютера, молча помахал в ответ рукой.

Втроем они вышли из архива и направились в сторону университета.

Солнце спряталось за тучами, дул пронизывающий холодный ветер.

– Не посмотреть ли нам университет, раз уж мы все равно здесь? – предложила Тикако, и Синтаку сразу же согласился.

Рюмон был занят своими мыслями и, не возражая, пошел вслед за ними. Вместе со студентами они вошли на территорию университета.

Пройдя по светлому застекленному коридору, из которого виднелся внутренний дворик, они подошли ко входу в лекционный зал. Именно здесь 12 октября 1936 года декан университета Мигель де Унамуно прочел свою последнюю лекцию.

Зал был полутемен и оказался гораздо меньше, чем Рюмон ожидал. Арочный свод с двух сторон поддерживал деревянный потолок. Стены были без особого порядка увешаны картинами Гойи и старинными гобеленами.

В тот день Унамуно прямо с кафедры вступил в спор с генералом мятежной армии Мильяном Астраем, и его сняли с должности. Все это, от начала и до конца, видел Куниэда Сэйитиро.

Стычка между философом и генералом произошла ровно пятьдесят три года назад, на том самом месте, где сейчас стоял Рюмон. Остановившись на истертом тысячами ног ковре и глядя на кафедру, Рюмон, казалось, слышал в безлюдном зале отголоски яростных споров, бушевавших здесь в тот день.

Из зала они направились в университетское кафе и выпили за столиком пива.

Пожилой человек, наверное преподаватель, вместе со студентами пил за стойкой кофе.

Глядя на них, Тикако с завистью в голосе проговорила:

– Такого в Японии не увидишь.

Синтаку сделал серьезное лицо и кивнул:

– И правда. К тому же, в японском университете такой старикан уже давно был бы отправлен на пенсию.

Рюмон усмехнулся.

Синтаку перевел взгляд на него.

– Кстати, ваш поход в архив принес какие-нибудь плоды?

Рюмон закурил сигарету.

– Я нашел в списках Интернациональной бригады несколько человек, которые вполне могли быть эмигрантами японского происхождения.

Синтаку поднял очки на лоб:

– Да что вы говорите! Ну, про Джека Сираи даже я слышал.

– Его имени там не оказалось, – вставила Тикако. – Зато мы нашли такие имена, как Кокура, Микадо и Нака.

– Микадо… Нака… Что-то сомнительно, что они и вправду японского происхождения.

– Еще там было двое по фамилии Нисимура. Рикардо и Мария. Они значились как мексиканцы. Может быть, брат и сестра, может – муж с женой. В списках их имена стояли рядом.

Рюмон отхлебнул пива.

Его снова охватило то возбуждение, которое он испытал, обнаружив свою находку. Он не мог больше молчать.

– Знаешь, – сказал он, глядя на Тикако, – у моей матери девичья фамилия – Нисимура. Она приехала в Японию из Мексики, где родилась в семье эмигрантов.

Тикако удивленно посмотрела на него. Синтаку тоже был удивлен. Шум кафе для всех троих словно бы умолк.

– Я не знала, – произнесла Тикако, проведя языком по губам. – Но разве… – Она запнулась.

За нее продолжил Синтаку:

– Выходит, ваши дедушка и бабушка участвовали в испанской гражданской войне?

Заданный без обиняков вопрос заставил Рюмона заколебаться.

– Не знаю. Понимаете, родители моей матери погибли в катастрофе в Мексике, когда матери было чуть больше двадцати. Мать умерла молодой, и не осталось никого, кто мог бы мне что-то рассказать. Но я думаю, что это вполне возможно.

– Если они участвовали в войне, вполне возможно, что эти Рикардо и Мария – ваши дедушка и бабушка.

– Впрочем, фамилия «Нисимура» – довольно распространенная в Мексике, да и деда моего звали вовсе не Рикардо.

– Но он ведь мог назваться вымышленным именем, разве нет? – возбужденно проговорил Синтаку, будто разговор имел к нему прямое отношение.

Рюмону никогда не доводилось слышать от отца или от Кайба Кивако, что родители его матери участвовали в испанской гражданской войне. Наверняка люди, значившиеся в реестре под фамилией Нисимура, не имели к нему отношения.

Ему вдруг стало грустно.

Синтаку сложил руки на груди.

– А сколько было лет вашим дедушке с бабушкой, когда они погибли? – спросил он.

Рюмон потер пальцами лоб, вспоминая услышанное от отца перед отъездом в Испанию.

– Насколько я помню, они погибли в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году, деду тогда было сорок семь, бабушке – сорок.

– Тогда получается, что во время войны ему было под тридцать, а ей – около двадцати?

Тикако кивнула и с серьезным лицом проговорила:

– Для того чтобы взяться за оружие, возраст вполне подходящий.

19

Апрель 1937 года

Сидевший за рулем Кирико вылез из машины и открыл заднюю дверцу.

Толпа на площади Сарагосы разразилась бурной овацией. Шапки полетели вверх, все как один закричали:

– Эрол, Эрол, Эрол!

Из машины появилась элегантная фигура Эрола Флинна[49] в костюме в стиле сафари.

Светлые волосы с аккуратным пробором были чуть взлохмачены на лбу. Загорелое лицо. Квадратный подбородок. Короткие усы. Красивый мужчина под тридцать.

Флинн улыбнулся, и между тонкими губами сверкнул белоснежный ряд зубов.

Отвечая на крики толпы, он небрежно поднял руку в приветствии. В каждом его движении сквозила неколебимая уверенность в себе, свойственная людям, привыкшим к вниманию окружающих.

Кирико невольно выпятил грудь.

Он вдруг почувствовал себя важной персоной, будто это его встречали столь бурной овацией. А почему бы нет? Ведь если он возит звезду Голливуда, Эрола Флинна, каждому понятно состояние его души.

Вслед за Флинном из машины показался мужчина в очках, с густыми усами. Флинн звал его на испанский манер Федерико, но кто он был и откуда, Кирико известно не было.

Федерико шепнул Флинну что-то на ухо.

Флинн изменился в лице и поспешно опустил поднятую вверх руку.

Потом снова поднял ее кверху, согнув на этот раз в локте, и, когда локоть оказался на одном уровне с плечом, сжал пальцы в кулак на уровне головы. Этот приветственный жест был принят в рядах Народного фронта, а прямой рукой отдавали честь фашисты. Флинн громко закричал по-испански:

– Вива ла Република![50]

Возбуждение толпы достигло апогея. Люди, вне себя, кинулись к машине. Отталкивая друг друга, они пытались пожать ему руку, дотронуться до него.

Флинна прижали к машине. Улыбаясь, он пожимал руки одним, посылал воздушные поцелуи другим.

Вскоре под неукротимым напором толпы улыбка исчезла с его лица, сменившись сначала замешательством, а затем и раздражением.

Кирико пробрался сквозь толпу и, расталкивая людей по сторонам, пытался оградить Флинна от них.

– А ну-ка прекратите, комарада.[51] Фли… Флинну сегодня еще работать нужно, он ведь не… не развлекаться к нам приехал, – кричал он отрывисто и каким-то чудом в конце концов сумел затолкать Флинна и Федерико обратно в машину и закрыть за ними дверцу.

Люди липли к окнам, осыпая Флинна приветственными возгласами. Машину шатало из стороны в сторону. Флинн изобразил на лице улыбку и слегка помахал рукой.

Кирико уселся за руль и завел мотор. Он медленно тронулся с места, ведя машину сквозь густую толпу.

Добравшись до края площади, машина выехала на улицу, и шумная толпа наконец осталась позади.

Кирико облегченно вздохнул:

– Товарищ Флинн, вы – просто сенсация.

– Я чувствую себя будто пират Блад, Кирико, – ответил довольный Флинн.

«Пират Блад» был самым известным фильмом актера, и Кирико видел его еще до войны.

– Кирико, – начал Федерико, – завтра ты отвезешь нас в Мадрид. Нельзя же уехать из Испании, так и не побывав в Мадриде.

«В Мадрид? Не иначе – быть беде», – подумал Кирико.

Эрол Флинн приехал в Валенсию только накануне.

В начале января прошлого года республиканцы, окруженные мятежной армией, перенесли все правительственные органы в Валенсию – портовый город на берегу Средиземного моря.

Флинн получил от правительственной пресс-группы шофера, машину и бензин.

В самом разгаре войны достать машину с шофером было делом нелегким, еще труднее было достать бензин.

Флинну все это было выдано вовсе не потому, что он был кинозвездой.

В документах, которые он подал для получения визы, было написано, что он ехал в Испанию не для осмотра достопримечательностей и не для отдыха, а чтобы написать статьи для журналов «Космополитен» и «Либерти». Его спутник, Федерико, был его помощником и фотографом, к тому же, по слухам, разбирался в медицине.

Флинн также намекал на то, что вскоре в Испанию привезут щедрое денежное пожертвование – полтора миллиона долларов, которые удалось собрать для Республики в Голливуде.

Фотографии и статьи Флинна стали бы прекрасной возможностью поддержать антифашистские настроения в мире и тем самым укрепить положение республиканского правительства. Ну а ради того, чтобы заполучить полтора миллиона долларов, уж точно стоило устроить Флинну королевский прием.

Кирико, которого назначили шофером Флинна за хорошее знание английского и умелое обращение с оружием, было строго наказано подчиняться Флинну во всем. Главное – ни в коем случае не вызвать его недовольства.

Покинув площадь Сарагосы, Флинн направился в порт, чтобы взять интервью у солдат из артиллерийского полка, который разместили вдоль побережья на случай бомбардировки со стороны флота мятежников.

Федерико сделал множество снимков Флинна вместе с солдатами. Актера повсюду встречали аплодисментами.

Следующим утром, еще до рассвета, Кирико повез Флинна и Федерико в Мадрид.

Из-за батальонов, которые переводили на новые позиции, и грузовиков с продовольствием и снаряжением валенсийское шоссе было сильно перегружено. В пути они не раз попадали под обстрел бомбардировщиков мятежной армии, но им все же удалось целыми и невредимыми добраться в тот же день до Мадрида.

Все трое остановились в гостинице «Гран Виа», находившейся на проспекте Гран Виа напротив здания телефонного узла.

Здесь останавливались многие специальные корреспонденты зарубежных газет.

Они спустились в ресторан в подвале дома, где за каждым столиком сидели и беседовали иностранные журналисты. Флинн прошествовал мимо столиков, улыбаясь окружающим.

Как ни странно, встретили его прохладно.

Многие, узнав Флинна, слегка помахали рукой в знак приветствия, однако были и такие, кто намеренно игнорировал его. От подобного приема веяло равнодушием, это совершенно не походило на то, что было в Валенсии.

Флинн заметно помрачнел, и, заметив это, Кирико занервничал.

Они, не сговариваясь, направились к столику в углу, подальше от журналистов.

За ужином Флинн беспрестанно выражал недовольство – сначала бобовым супом, потом жарким из ослиного мяса. Какого черта он должен, есть такое дерьмо? Он, почетный гость страны.

Как раз тогда, когда Кирико решил попробовать как-то утешить его, в ресторан размашистым шагом вошел крепко сбитый мужчина в берете. В зале возбужденно задвигались.

Один за другим журналисты вставали с мест и шли жать ему руку.

– Вот дьявол, это же Хемингуэй, – проговорил Флинн, нахмурившись.

Эрнест Хемингуэй в середине марта пришел в валенсийский отдел зарубежной информации и встретился с цензором Констансия де ла Мора. Он приехал в Испанию, для того чтобы снять документальный фильм о гражданской войне, вместе со съемочной группой голландского режиссера Йориса Ивенса.[52]

Кирико уже доводилось видеть его.

Хемингуэй держал себя просто, и журналисты любили его. Он был любимцем республиканского лагеря, но его популярность была иной, чем у Флинна.

Поздоровавшись с журналистами, Хемингуэй заметил Флинна и подошел к столику актера.

Глаза писателя за очками без оправы сверкали острым умом.

– Привет, Эрол. Каким ветром тебя сюда занесло?

Флинн натянуто улыбнулся и, не вставая с места, протянул руку Хемингуэю.

Тот ответил чисто формальным рукопожатием и сел рядом с Кирико. Кирико, волнуясь, распрямил спину.

– Меня, знаете, попросили написать статью для двух американских журналов, – ответил Флинн. – Это, конечно, не значит, что я собираюсь с вами соперничать. Пишу я по-любительски.

Разговаривая со знаменитым писателем, который был старше его, он старался держать себя скромно.

– Я тоже не возьмусь соперничать с тобой на экране, – ответил Хемингуэй.

Флинн криво улыбнулся:

– Но, насколько я знаю, вы приехали сюда на съемки.

– Документального фильма. Главная роль не моя, – кратко ответил Хемингуэй и повернулся к Федерико. Он уставился на него, не говоря ни слова.

Федерико заерзал, затем, стараясь показать, что ему все нипочем, поднял очки на лоб.

Флинн пришел ему на помощь:

– Мой помощник и фотограф Федерико. По профессии он врач, но и фотографирует отменно.

Федерико провел пальцем по своим густым усам. Этим жестом он, казалось, выражал свое неодобрение Хемингуэю, который так невежливо с ним обошелся.

Хемингуэй снова перевел взгляд на Флинна:

– Мой тебе совет – хватит мотаться по Республике.

Флинн изменился в лице. Его усы заметно задрожали.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ты меня прекрасно понял. Не езди на территорию Франко. Не то недолго тебе оставаться звездой.

Люди за столиками притихли, и приглушенный голос Хемингуэя отчетливо прозвучал в зале.

Журналисты затаив дыхание прислушивались к разговору. Кирико не понимал, о чем идет речь.

Флинн пожал плечами:

– Это не иначе сюжет для вашего нового романа, а? Тогда рассказывайте его не мне, а вашему редактору, ему, может, и будет интересно. Я не собираюсь ехать на территорию Франко. И вообще совершенно не понимаю, о чем речь.

Хемингуэй с Флинном некоторое время не сводили друг с друга глаз.

Наконец Хемингуэй медленно встал и, как ни в чем не бывало, вернулся к журналистам.

Следующие два дня Кирико возил Флинна и Федерико на передовую линию – на северо-запад и на юг города.

Эти двое каждый раз, завидев солдат Интернациональной бригады, требовали остановить машину и, побеседовав с солдатами, фотографировали их.

Особенно их интересовали солдаты из Германии. Федерико, видимо, владел немецким. Быть может, он и сам был немцем.

Каждое утро в девять часов мятежники начинали с запада бомбардировку телефонного узла, расположенного напротив гостиницы «Гран Виа».

Здание телефонного узла было самим высоким в Мадриде и представляло собой прекрасную мишень. У входа – заграждение из мешков с песком, но до верха двери оно не доставало, и стены здания были испещрены дырами.

Снаряды время от времени попадали в здание гостиницы.

Служащие обращали на бомбардировку не больше внимания, чем на часы с кукушкой, но Кирико и его спутники были еле живы от страха.

И вот наступил вечер второго дня их пребывания в гостинице.

Поужинав, Кирико сидел в своей комнате и слушал радио, когда кто-то постучал в дверь.

В коридоре перед ним оказались двое, мужчина и женщина, в рабочей одежде.

Мужчина был высокого роста, кожа его отливала бронзой, и выглядел он лет на тридцать пять. Взгляд у него был острый, беспокойный.

Женщина могла показаться и девочкой лет двенадцати, и тридцатилетней вдовой. На смуглом лице выделялись сверкающие глаза, у нее были длинные черные волосы, заплетенные в косу.

Они оба не испанцы, подумал Кирико. Может, перуанцы, может мексиканцы, так или иначе, в них точно течет индейская кровь.

– Это ты – Кирико? – спросил мужчина напряженным голосом.

– Я. А вы кто такие?

Женщина достала из кармана сложенный листок бумаги и молча протянула Кирико.

Развернув, он прочитал следующее:

«Эти двое – товарищи Рикардо и Мария. Тебе предстоит выполнить важное задание. Это – приказ Каридад. Выполни все, что тебе прикажут эти люди. Они – верные товарищи. Да здравствует Республика! X. Р.»

Кирико посторонился, пропуская их в комнату.

Он занимал одно из помещений, предназначенных для служащих гостиницы, и трое человек там едва могли разойтись.

Кирико предложил женщине единственный стоявший в комнате стул. Сам он присел на кровать, а мужчина прислонился к двери. В руках он держал что-то продолговатое, завернутое в ткань.

– У Района и Каридад все в порядке, Рикардо? – обратился к нему Кирико, но тот лишь молча кивнул.

Кирико еще раз посмотрел на листок. Подпись действительно была «X. Р.» – инициалы Хайме Района.[53]

С Хайме Районом Меркадером они были друзья детства. Несколько лет назад, когда им еще не было двадцати, Рамон и Кирико вместе учились на поваров в гостинице «Риц» в Барселоне.

Рамон был настоящим мастером в обращении с ножом, и это его искусство впоследствии очень ему пригодилось, когда пришлось резать уже людей.

Мать Рамона, Каридад дель Рио Эрнандес, задолго до войны прославилась как человек, фанатически преданный идеалам коммунизма. С невероятным искусством она владела и огнестрельным и холодным оружием. Это она научила Рамона биться на ножах, а Кирико – стрелять.

В чем же состоял приказ Каридад?

Кирико посмотрел на Рикардо.

– Вы откуда? Из Перу? Из Мексики?

– Из Мексики.

Он перевел взгляд на женщину.

В глазах ее было что-то от голодного волка, ростом она была невелика, но сбита крепко. На груди висел золотой кулон странной формы.

Она заметила его взгляд и спрятала кулон под блузкой.

– Кто она? – спросил Кирико у мужчины.

– Моя племянница, – раздраженно ответил тот. – У нас нет времени на пустые разговоры. Я должен сообщить тебе твое задание, поэтому слушай внимательно.

Кирико пожал плечами. Дядя и племянница, вот как?

– Хорошо. Говори.

– Ты сейчас служишь шофером у Эрола Флинна, так?

– Так. Занять мое место тебе не удастся, и не проси.

– Я и не прошу. Ты должен убрать его.

Кирико даже рот открыл от удивления.

– Ты что сейчас сказал? Кого убрать?

– Эрола Флинна. Ты что, не слышал?

Кирико ошеломленно смотрел на Рикардо.

Тот был совершенно серьезен, нет, он не шутил. Кирико наконец пришел в себя:

– Постой-ка. Ты что, с ума сошел? Убрать товарища Флинна? С какой вдруг стати, объясни мне?

– Приказ Каридад. Твое дело – исполнить.

– Да не стану я, даже если это приказ Каридад.

Услышав столь резкий отказ, Рикардо сглотнул.

– Я повторяю. Ты должен убрать Флинна. Во имя Республики.

– Да хватит ерунду молоть. Товарищ Флинн – наш дорогой гость. Его статьи расскажут всему миру о великом деле Республики. К тому же, подумай, он собрал для нас в Голливуде полтора миллиона долларов.

Рикардо демонстративно рассмеялся.

– Во-первых, никто ему никаких статей не заказывал, во-вторых, никаких денег он не собирал. Он выдумал и то и другое для того, чтобы добыть себе машину и бензин.

Кирико онемел от изумления.

– Выдумал? Ты хочешь сказать, что все это – ложь? Но тогда скажи мне, зачем Эролу Флинну вообще приезжать в Испанию?

Рикардо выдержал паузу, потом медленно произнес:

– Он приехал для того, чтобы разнюхать положение в Республике. Он работает на фашистов. Он – нацистский шпион.

Нацистский шпион…

Слово «вранье» было готово сорваться с губ Кирико, но он вдруг запнулся.

Ему вспомнились слова, сказанные Флинну Хемингуэем вчера в ресторане: «Хватит мотаться по Республике. Не езди на территорию Франко».

Может быть, между этими словами и шпионским заданием Флинна была какая-то связь?

Кирико, облизнув губы, посмотрел на Рикардо.

– У тебя есть доказательства, что Флинн – шпион?

– Нет. Но его спутник, Федерико, вне всякого сомнения, нацистский шпион. Его настоящее имя – Герман Фридрих Эльбен, он врач и родился в Австрии. Им уже давно интересуются в Государственном департаменте и в ФБР.

– В Государственном департаменте? В ФБР?

– Да. Ему долго не давали паспорт. Когда наконец он его получил, там была отметка: «недействителен для въезда в Испанию». Поэтому он в принципе не имел права находиться на территории Испании, но ему удалось обойти этот запрет благодаря тому, что Республика разрешила врачам и медсестрам безвизовый въезд.

Кирико вспомнил, как дрогнули усы у Федерико, не выдержавшего пристального взгляда Хемингуэя.

Неужели он нацистский шпион?

– Даже если Федерико действительно шпион, это не значит, что Флинн с ним заодно. Может быть, Федерико просто использует его.

– Они одного поля ягода. Ведь Флинн ездит всюду вместе с Федерико, зная, что его используют. Они собирают рассказы и фотографии немецких добровольцев – солдат Интернациональной бригады, чтобы затем продать информацию гестапо. Подонки.

И правда, Федерико снимал по большей части именно немецких солдат. Так вот в чем, значит, дело.

Кирико ошеломленно сглотнул.

– Невероятно. Но даже если я поверю, поверят ли другие? Что Флинн, наш Флинн, фашистский шпион!

Мария впервые открыла рот. Говорила она веско:

– Вот потому-то и нужно убрать его тихо, а не тащить в суд. Так приказала Каридад.

– А ты знаешь, что будет, если убить знаменитость из Голливуда? Знаешь, какая поднимется суматоха?

– На нее-то мы и рассчитываем, – произнесла Мария совершенно бесстрастно.

Кирико замолчал, медля с ответом, и Рикардо бросил на кровать вещь, завернутую в тряпку. Это было еще пахнущее маслом снайперское ружье новейшего образца.

– Город кишит шпионами Франко, – продолжала Мария. – Скажут, что Флинна убил один из них.

Кирико взглянул на нее:

– И ты хочешь, чтобы я сыграл его роль?

– Именно. Ты убьешь нацистского шпиона, а вину за убийство свалят на Франко. О чем тут еще толковать?

Кирико восхищенно подумал: этой палец в рот не клади. Рикардо до нее далеко.

Кирико решился и взял ружье.

– Ладно. Если уж Каридад так решила, наверняка причин достаточно. Я убью Флинна.

Кирико расположился на втором этаже телефонного узла.

Он наблюдал за входом в гостиницу «Гран Виа» из дыры в разбитой снарядами стене. Из-за светомаскировки и проспект внизу, и само здание гостиницы были скрыты во тьме, и все же, благодаря свету звезд и луны, ему удалось сориентироваться.

В такой темноте попасть в цель с тридцати метров было делом нелегким, и кроме него и самой Каридад справиться с ним не удалось бы никому. Она не ошиблась в выборе снайпера.

Кирико положил ружье на колени и стал ждать.

Сейчас Рикардо, выдавая себя за шпиона Франко, находится в комнате Флинна. Было договорено, что он запугает актера, сказав, что, если они с Федерико не переберутся ночью в лагерь Франко, на рассвете их арестуют и расстреляют. Если у Флинна совесть нечиста, он обязательно всполошится.

Кирико не находил себе места. Удастся ли Рикардо выманить Федерико и Флинна наружу?

По беспокойному поведению Рикардо сразу было понятно, что вся его мужественность – напускная, что он всего лишь мальчик на побегушках, присланный Каридад для передачи приказа.

Но Мария – другое дело.

В ней чувствовалась сила. Она была целеустремленным человеком с железными нервами. Ее глаза, будто бездонный колодец, были совершенно непроницаемы.

Кирико затаил дыхание. Кто-то показался из-за сваленных у входа в гостиницу мешков с песком. Он быстро взял ружье на изготовку. В поле его зрения было трое.

По-видимому, Рикардо все-таки удалось выманить тех двоих. Но торопиться нельзя. Он ждал, положив налец на курок.

Из-за угла здания появился еще один человек.

Мария. Она остановилась, загораживая дорогу вышедшим.

Отлично. Она потребует у них пропуск. Затем посветит фонарем Флинну в лицо. Так они договорились. Тогда наступит его черед действовать.

До него донеслись едва слышные голоса.

Приникнув щекой к прикладу, Кирико попытался различить что-либо в темноте.

Зажегся фонарь. Круг света упал на лицо. Флинн. Любимец толпы, голливудская звезда Эрол Флинн.

Уже не важно, был он фашистским шпионом или нет. Приказ Каридад должен быть выполнен.

Его палец изготовился нажать на курок.

В ту же секунду пронзительный звук прорезал темноту. От неожиданности Кирико задержал на мгновение выстрел.

Перед его глазами встал огненный столб – взорвался снаряд, угодив в стену второго этажа гостиницы «Гран Виа».

Волна взрыва толкнула его, и он инстинктивно спустил курок. От выстрела ружье рвануло вверх, и Кирико стукнулся головой о край пролома в стене.

Когда он пришел в себя, Флинна видно не было, на месте же, где он раньше стоял, валялись обломки балкона.

«Эрол Флинн погиб в Испании!»

Несколько дней спустя в холле одной из парижских гостиниц люди судачили об этом на все лады, обступив газету с громадным заголовком.

Эрол Флинн умер. Правда ли это?

Никто, правда, не заметил, что на диване, совсем недалеко от них, с улыбкой на лице и повязкой на голове сидел тот самый Эрол Флинн.

20

«Опознаны два трупа, обнаруженные вчера вечером в гостинице на улице Сан-Педро.

Один из убитых – журналист ежедневной газеты "Ла Милитиа" Мигель Понсе. Второй оказался торговцем подержанными товарами по имени Куэвас.

Понсе нашли связанным в номере на третьем этаже, в груди огнестрельная рана, артерия на шее перерезана. Тело Куэваса обнаружили во внутреннем дворике гостиницы, по-видимому, мужчину сначала ударили ножом в горло, затем сбросили вниз, возможно, из окна номера Понсе.

На данный момент полиция еще не объявляла о подробностях. Переходим к следующим новостям…»

Ханагата Риэ, рассеянно смотревшая телевизор у стойки кафе, от удивления подавилась.

Она торопливо отпила виноградного сока и вытерла губы салфеткой. Аппетит у нее мгновенно пропал, и она положила недоеденную булку обратно на тарелку.

Неужели Мигель Понсе мертв? Она не могла в это поверить.

Несмотря на то что следователь национальной полиции Барбонтин попытался предостеречь его, Понсе все же опубликовал свою статью об убийстве Хулиана Ибаррагирре, после чего исчез.

По-видимому, в самом деле убили именно его.

Риэ представила себе нож, торчавший в спине Ибаррагирре, и мужчину в черном плаще, который вонзил в него нож.

Наверняка Понсе убил тот худощавый мужчина.

Теперь уже не узнать, как ему удалось выяснить, где Понсе скрывался, но убийца, вне всякого сомнения, нашел журналиста и отдал ему должок. Не иначе как статья пришлась ему не по душе.

Риэ быстро достала записную книжку и направилась к телефону у конца барной стойки.

Барбонтина па месте не оказалось. Она подумала, что он мог быть у майора Клементе, но номера телефона антитеррористического отдела ей не давали. Ехать туда самой совсем не хотелось, к тому же без провожатого она чувствовала бы себя беззащитной.

Риэ сообщила человеку на том конце провода свое имя и попросила передать, чтобы Барбонтин позвонил ей по приезде.

Она вдруг вспомнила про Кадзама и не раздумывая набрала его номер.

Никто не ответил.

Сегодня четверг, второе октября. Кадзама говорил, что каждый четверг, если ему не нужно было отлучаться по работе за город, он играл в одном заведении под названием «Лос Гатос». В случае чего его можно найти там.

Риэ расплатилась и вышла из кафе. Она пересекла площадь Пуэрто дель Соль и направилась по улице Принсипе в сторону своего писо.

Писо, которое она снимала, представляло собой всего двадцать пять квадратных метров площади и состояло из одной комнаты и крошечной кухоньки. Из мебели в комнате стоял небольшой письменный стол, еще один стол для еды и гостей, раздвижной диван и тумба с телевизором.

Она платила за квартиру шестьдесят тысяч песет – по сравнению с былыми временами цена несусветная, но при теперешней инфляции, пожалуй, это было не так дорого.

Она уже была дома минут пятнадцать, когда раздался звонок.

Из домофона послышался мужской голос:

– Барбонтин. Нам нужно поговорить. Впустишь? Барбонтин? Как раз его она и ждала.

– Вы один?

– Я достаточно воспитанный человек и не хожу в дома незамужних девушек в одиночку. Со мной майор Клементе.

– С телохранителем, значит?

Нажав на кнопку, Риэ открыла замок входной двери внизу.

Вскоре на лестнице послышались шаги, и двое мужчин подошли к двери.

Отперев три внутренних замка и оставив только цепочку, Риэ приоткрыла дверь. В коридоре с суровым видом стояли Барбонтин и Клементе.

Сняв цепочку, Риэ пропустила их внутрь.

– Я недавно звонила вам в полицию.

– Мы тоже тебя разыскиваем с самого утра, – ответил Барбонтин. – Искали тебя даже в университете, но не нашли. Где ты была?

– Вчера пошла в гости к знакомым в Алькоркон и осталась там на ночь. А сегодня с утра играла в теннис и только что вернулась.

Она провела их в комнату и предложила сесть.

Барбонтин расстегнул кожаную куртку и с интересом оглядел комнату. Клементе, не глядя по сторонам, молча сел. На нем был хороший темно-синий костюм, делавший его похожим на банковского клерка.

Риэ налила им только что сваренный кофе и, взяв и себе чашечку, села на диван.

– Если вы меня разыскивали даже в университете, – проговорила она, обращаясь к Барбонтину, – у вас, наверно, ко мне то же дело, что и у меня к вам. Насчет Мигеля Понсе, да?

– Ты видела по телевизору?

– Да. В кафе, тут рядом. В него сначала выстрелили, а потом перерезали ножом горло, кажется, так? В новостях говорили, что убили еще кого-то. Вы уже знаете, кто убийца? Я хотела спросить у вас, поэтому и позвонила.

Барбонтин отпил кофе.

– Нет, пока еще ничего не знаю. По твоему лицу видно, что ты считаешь убийцей того человека в черном плаще.

Риэ возражать не стала.

В разговор вмешался Клементе:

– Скажи-ка, где сейчас тот твой японский приятель?

Риэ в замешательстве повернулась к нему:

– Кадзама Симпэй? Если вы имеете в виду его, то я не знаю, где он. Я ему только что звонила, но никто не подошел к телефону.

Клементе сквозь очки пристально посмотрел на девушку. В глазах его сквозило недоверие.

Барбонтин быстро произнес:

– Знать хотя бы место, где он может появиться… Дом его друзей, ресторан, где он часто бывает, должны же быть какие-то места, где его можно найти.

Риэ заволновалась:

– Что вам от него нужно?

– Это станет ясно, когда мы найдем его, – ответил Клементе. – Ну, рассказывай, у него же есть друзья кроме тебя.

– Я думаю, японских друзей у него почти нет. А его друзей-испанцев я не знаю.

Клементе помолчал.

– Чем он занимается, этот Кадзама?

– Он гитарист. Играет фламенко.

– Где?

Риэ солгала, не задумываясь:

– Не знаю. Меня фламенко не особенно интересует.

Клементе разгладил свои кайзеровские усы.

– Я три дня назад посоветовал тебе вернуться в Японию. Если, несмотря на это, ты собираешься оставаться здесь, то ты обязана оказывать нам посильную помощь. Не то я вышлю тебя из страны.

– Разве я говорю, что отказываюсь вам помогать? Просто хочу, чтобы вы объяснили мне, в чем дело. Что он такого сделал, скажите мне.

Клементе вздохнул и откинулся на спинку стула. Медленно повернулся к Барбонтину и неохотно кивнул.

Барбонтин подался вперед, поставив локти на стол.

– У нас есть свидетели, видевшие, как какой-то японец выбежал из гостиницы в вечер, когда произошло убийство.

Риэ опустила глаза. По спине побежали мурашки.

– И вы считаете, что этот японец – Кадзама Симпэй?

– Я на девяносто процентов уверен в этом.

– Тогда я ставлю на оставшиеся десять. В Мадриде много японцев, да и китайцев с корейцами тоже немало. Вы думаете, испанец сможет различить их?

– Этот мужчина был с длинными волосами и с серебряным зубом.

Риэ замолчала, не найдя, что сказать.

Барбонтин усмехнулся:

– Я, конечно, не утверждаю, что на свете не существует длинноволосых китайцев или корейцев с серебряными зубами.

Риэ встала и подлила им обоим кофе, пытаясь выиграть время. Она и сама чувствовала, что не смогла скрыть волнения.

Если Кадзама действительно был вчера на месте преступления, она тоже хотела бы узнать причину.

– Так или иначе, где он сейчас, мне не известно. В его разрешении на жительство значится адрес где-то на улице Аве Мария. Почему бы вам просто не устроить там засаду?

Клементе поднял вверх указательный палец:

– Это уже давно сделано. Но Кадзама нам нужен прямо сейчас. Где он?

Риэ покачала головой:

– Честное слово, не знаю. Не представляю даже, где он мог бы быть. Но все же, вы можете мне сказать хотя бы – что вы собираетесь с ним сделать? Неужели вы хотите повесить убийство на него?

– Ничего подобного, – торопливо проговорил Барбонтин. – Мы просто хотим выяснить у него, что произошло в тот вечер. Ведь, как ни крути, были обнаружены два трупа. Общество требует объяснений.

– И как же вы собираетесь все объяснить? Клементе с Барбонтином переглянулись.

В конце концов ответил Клементе:

– Если верить показаниям жильцов, после убийства из дома вышел еще один мужчина – в черном плаще. Судя по описаниям, он вполне мог быть тем же человеком, которого ты видела сразу после убийства Ибаррагирре.

Вздохнув с облегчением, Риэ поставила чашку с кофе на стол.

– Ну что же вы сразу не сказали? Тогда все сходится, и преступник – тот человек, о котором я вам говорила. И Кадзама Симпэй уж точно никак с этим делом не связан.

Ни Клементе, ни Барбонтин не стали с этим спорить. Они молча смотрели на Риэ.

– Однако, – продолжала Риэ, – вот чего я не понимаю: почему преступник, вместо того чтобы расправиться со мной, свидетельницей убийства Ибаррагирре, убил Понсе, который лишь написал о нем статью?

– Как я тебе и раньше говорил, – ответил Клементе, – он решил, что статья Понсе – ловушка, которую кто-то приготовил для него. Поэтому и рассудил, что, разыскивая тебя, он сыграет противнику на руку. И взялся за Понсе. Он наверняка попытался выпытать у Понсе, по чьему наущению тот написал статью.

– Но ведь это не вы расставили ему ловушку, правда?

– Конечно не мы. Мы понимали, что, если у того есть голова на плечах, на подобную приманку его не поймать, так оно и оказалось на самом деле. Теперь нет никаких сомнений, что убийца – человек неглупый.

– Это уж точно. Ведь ему удалось найти тайное прибежище Понсе быстрее, чем полиции.

Барбонтин, не обращая внимания на издевку, сквозившую в словах Риэ, проговорил:

– Кроме нас троих есть только один человек, который мог дать информацию Понсе. Кадзама. Он знал от тебя в деталях, как был убит Ибаррагирре. И он вполне мог использовать Понсе, чтобы устроить западню убийце.

Риэ покачала головой:

– Ему нет никакого резона идти на это.

– А мы так не думаем, – сказал Барбонтин и пожал плечами.

– То есть?

– Например, можно предположить, что между ним и убитым торговцем подержанными товарами, Хайме Куэвасом, была некая связь.

– Хайме Куэвас? И что же, по-вашему, связывало его и Кадзама? – спросила Риэ, несколько раздосадованная таким поворотом разговора.

Барбонтин взглянул на Клементе.

Тот пристально посмотрел на Риэ, потом размеренно проговорил:

– Все это еще нужно проверить, но, судя по месту преступления, можно предположить, что все произошло следующим образом. Твой мужчина в черном плаще угрозами заставил Понсе вызвать в гостиницу Кадзама, давшего ему информацию для статьи. Кадзама почуял ловушку и взял с собой Куэваса, который был с ним заодно. Куэвас поднялся со двора по аварийной лестнице и попытался из окна застрелить мужчину в черном плаще, улучив момент, когда Кадзама привлечет внимание того к входной двери. Куэвас, однако, промахнулся и сам стал жертвой – сначала его пырнули ножом, а потом столкнули вниз во двор. Кадзама, поняв, что его сообщник убит, скрылся. А мужчина в черном плаще прикончил Понсе и был таков. Вот такие дела.

Риэ обхватила руками колени.

– Ну у вас и воображение. Значит, Куэвас и Кадзама еще и сообщники?

– Не столько сообщники, – вставил Барбонтин, – сколько товарищи. И не как гитарист и торговец подержанным товаром, а как бойцы одного фронта – ЭТА.

Риэ была потрясена.

– Кадзама – член ЭТА? Что за бред! С какой вдруг стати японец станет помогать баскам в их борьбе за независимость?

Клементе щелкнул пальцем по пиджаку, сбивая пылинку.

– ЭТА поддерживают тесную связь с антигосударственными группировками многих стран. С Ирландской республиканской армией, с Фронтом народного освобождения Полисарио Западной Сахары. Ничего странного не было бы в том, если бы они сражались бок о бок с японской Красной Армией.

Тут Риэ почувствовала, что с нее довольно.

– Бойцы ЭТА, да еще японская Красная Армия! Это уж слишком! Хорошо, что вас не слышат люди из Красной Армии – они бы вам задали. Да Кадзама просто-напросто не может быть сколь-нибудь важной птицей.

– Конечно, – ответил Барбонтин. – Мы вполне допускаем, что он – всего лишь простодушный гитарист и продал информацию Понсе, чтобы немного подзаработать. Но чтобы удостовериться в этом, нам нужно его найти и поговорить с ним. Помоги нам.

– К тому же, – добавил Клементе, – теперь уже не только тебя, но и Кадзама ищут убийцы из ГАЛ. Советую тебе хорошенько все обдумать.

Риэ сделала вид, что взвешивает его слова.

– Поняла. Если он появится здесь или позвонит мне, я попробую уговорить его отправиться к вам и доказать свою невиновность. Я уверена, что он явится к вам сразу, как только узнает, что ему приписывают сотрудничество с ЭТА и японской Красной Армией. Больше я вам сейчас ничего обещать не могу.

Клементе достал ручку и на листке бумаги, лежавшем на столе, написал номер телефона.

– Это прямой номер телефона, который стоит в моем кабинете. На всякий случай дам тебе один совет. Если встретишься с Кадзама, поменьше болтай.

В одиннадцать вечера подъехало такси.

Ханагата Риэ вышла из здания, где находилось ее писо, и быстро села в машину. Назвала водителю адрес.

Неужели Клементе и его братия действительно считают, что Кадзама – боец японской Красной Армии, присоединившийся к ЭТА?

Нет, они просто выдумали все это, чтобы заставить ее проговориться.

Но если Кадзама и правда видели вчера недалеко от места, где был убит Понсе? Неужели он и впрямь как-то связан с убийством? Это нужно было во что бы то ни стало проверить.

Заведение «Лос Гатос», где играл Кадзама, находилось на улице Тесоро, в нескольких сотнях метров к северу от Гран Виа. Однажды Кадзама водил туда Риэ, и она знала, что район, где находится кабачок, известен как небезопасный. По закоулкам слонялись проститутки, наркоманы и гомосексуалисты, и, как говорили, дело нередко доходило до кровопролития.

Таким образом, для женщины без провожатых, да к тому же ночью, это место не самое подходящее. Но сейчас выбора не было.

Риэ несколько раз оборачивалась и оглядывала ехавшие за такси машины, но, похоже, преследования не было. По всей видимости, к ней Барбонтин и Клементе слежки не приставили.

Такси лавировало посреди толпы мужчин и женщин довольно необычного вида, многие из которых стояли прямо на проезжей части, и скоро въехало на улицу Тесоро.

Кто-то постучал по крыше машины. Таксист выругался, а Риэ сжалась в комок.

Она попросила остановиться прямо перед входом в заведение и, дождавшись, когда людской поток прервался, выскочила из машины. Торопливо пересекла тротуар и открыла дверь.

В лицо ей ударили табачный дым и гомон кабака.

Кадзама Симпэй стоял и пил пиво, облокотившись о стойку бара справа от входа. Он сразу заметил Риэ и выпрямился.

– Кого я вижу? Да это же сэнсэй! Каким ветром вас сюда занесло? – вопросил он, перекрывая своим зычным голосом гам толпы.

Найти его оказалось легко, и напряжение отпустило Риэ.

Подойдя к нему вплотную, она прокричала Кадзама в ухо:

– У меня к тебе разговор, насчет Понсе. Нет ли где-нибудь места потише?

Стоило ей произнести имя журналиста, и лицо Кадзама вытянулось.

Сказав что-то бармену, он открыл дверь рядом со стойкой. Потом сделал знак рукой, приглашая Риэ внутрь.

В конце узенького коридора находилась маленькая комнатка, вся обстановка которой состояла из стола и двух стульев. В углу стоял футляр от гитары. Наверное, это была уборная для исполнителей.

Кадзама сел на стул, положив ногу на ногу.

– Мне тоже нужно с вами поговорить насчет убийства Понсе. Кто начнет? – спросил он.

Риэ ненадолго задумалась, потом ответила:

– Ты.

Так будет легче поймать его на вранье. В том случае, конечно, если он соврет.

Кадзама без предисловий начал свой рассказ:

– Вчера вечером, наверное, дело было уже за час ночи, мне вдруг позвонил какой-то странный тип. Назвался Мигелем Понсе.

Риэ нервно сжала кулаки:

– Тебе позвонил Понсе? Откуда он знает тебя?

Кадзама пожал плечами:

– Мне это не известно. Я ведь ни разу с ним не встречался, сэнсэй, и все, что знаю о нем, знаю от вас.

– И что он от тебя хотел?

– Этот Понсе говорит – есть, мол, у меня важные сведения насчет убийства Ибаррагирре. Если тебя это интересует, приходи в номер на третьем этаже гостиницы «Кеведо», седьмой дом по улице Сан-Педро.

– Почему он тебе позвонил? И откуда, интересно, он узнал твой номер?

– Я тоже как раз хотел это у него спросить, но он повесил трубку. Так или иначе, я подумал, что на розыгрыш это непохоже, и если уж он назвался Понсе, первым делом нужно, думаю, позвонить вам. Ну вот я вам сразу и позвонил, но, сколько ни ждал, вы не подходили.

– Я вчера ночевала у знакомых в Алькорконе. Ну и что же было дальше?

– Делать нечего – один пошел. Я, конечно, понимал, что там что-то нечисто, но я подумал и решил – раз разговор про убийство Ибаррагирре, тут уж, хочешь не хочешь, надо идти. Улица эта, Сан-Педро, от моего дома недалеко, вот я пешком и пошел. Подошел к этому «Кеведо», вижу – парадная дверь открыта. Ну, я прямо на третий этаж. Постучал в дверь справа, назвался, мне говорят – входи, мол. Ну, я на ручку двери нажал, а тут вдруг внутри стрельба как начнется! Через дверь пули летят, ну, думаю, дела, струхнул и дал стрекача.

– Очень на тебя похоже. Ну а дальше?

– В пансион, где я снимаю жилье, возвращаться, знаете, как-то не тянуло – опасно, вот я и попросил одного приятеля из хитано, чтобы он меня на ночь приютил. Потому что, понимаете, ну уж очень было похоже на ловушку. Я слышал, такое бывает: вызывают какого-нибудь простака, а потом шьют ему убийство.

Риэ скрестила руки.

– Я тебя еще раз спрашиваю, если тебе и правда звонил Понсе, зачем, скажи, он позвонил не мне, а тебе? Ведь он же про тебя ничего и знать-то не мог.

– Вот это как раз и загадка. Я сегодня телевизор смотрел, так там говорят, что в той гостинице убили Понсе и еще кого-то. Ну, думаю, совсем плохо дело, вот с тех пор в пансион и не возвращался. Я, сэнсэй, пожалуй, поживу теперь у этого своего хитано.

Риэ пристально посмотрела ему в глаза. Кадзама, как ни в чем не бывало, почесал себе нос.

Он по собственной инициативе признался в том, что был вчера на месте преступления. Быть может, это доказательство того, что в этой истории он не замешан и его можно считать сторонним человеком. Его рассказ почти совпадал с тем, что сказал Клементе.

И правда, было совершенно непонятно, почему Понсе вдруг позвонил ему.

Но предположение, что Кадзама – боец японской Красной Армии, замешанный в делах баскского движения за независимость, казалось ей просто-напросто диким.

Чем больше она думала, тем меньше смысла находила во всей этой истории.

– Ну, теперь я скажу, – начала Риэ. – Видимо, кто-то увидел тебя, когда ты вчера вечером выбежал из «Кеведо». Только что ко мне приходил Барбонтин и сообщил мне об этом.

Кадзама наморщил нос:

– Свидетели, значит? Ну я и влип.

Риэ рассказала ему о том, как вечером к ней пришли Барбонтин с майором Клементе и все допытывались у нее, где можно найти Кадзама. Она также сообщила ему, что жильцы видели не только его, но и мужчину в черном плаще, который также вышел из дома, где случилось убийство.

Затем она выложила начистоту весь разговор у нее дома, не скрыв и тот факт, что, по мнению Клементе, Понсе написал заметку об убийстве Ибаррагирре по наущению Кадзама.

Выслушав ее, Кадзама не без досады проговорил:

– Выходит, я вместе с этим типом, как его, который умер во дворе, Куэвасом, пришел туда, чтобы расправиться с Понсе и с мужчиной в черном плаще. Такая, значит, у них версия?

– Именно. Куэвас – боец ЭТА, а ты – боец японской Красной Армии, борющийся плечом к плечу с басками.

Кадзама чуть не свалился со стула.

Затем он схватился за голову и проговорил:

– Японская Красная Армия? Да что же это такое? Да ведь и то, что я выдал этому Понсе какую-то информацию, – сплошная выдумка, и только. Я надеюсь, хоть вы-то, сэнсэй, не верите им?

– Ну, во всяком случае, в то, что ты – боец Красной Армии, мне как-то не верится.

– Да конечно же нет, ну что вы! Красная Армия по мне тоскует – слезы льет…

Риэ облегченно вздохнула.

– Интересно все-таки, что же на самом деле произошло? Если тебе и вправду звонил Понсе, его, пожалуй, заставил позвонить тот человек в черном плаще… Но ведь и он, по идее, не должен ничего о тебе знать.

Кадзама посмотрел на нее исподлобья:

– Значит, вы все-таки думаете, что я был в заговоре с Понсе?

– Но ведь тогда все становится понятно, разве нет?

Он не успел ответить, как дверь приоткрылась и бармен просунул голову внутрь.

– Тебе пора, Кадзама.

Кадзама торопливо поднялся:

– Понял. Уже иду.

Достав из футляра гитару, он повернулся к Риэ:

– Давайте продолжим наш разговор потом, ладно? Вы хоть послушайте мою игру, а?

– Хорошо.

Она уже довольно давно не слышала гитары Кадзама.

Они покинули его каморку и вышли в главное помещение кабака.

Кадзама направился к небольшой сцене за стойкой.

Риэ села у столика, где уже расположилась девушка с прической «афро». Та улыбнулась, обнажив белоснежные зубы. Риэ тоже поприветствовала ее.

По-видимому, уже скоро должен был начаться концерт, и в зале ресторанчика стало намного тише.

Риэ вдруг услышала, что за соседним столиком говорили по-японски.

Она тайком взглянула в ту сторону и увидела троих японцев – двух мужчин и одну женщину, – которые разговаривали, держа в руках стаканы с напитками.

Один из мужчин посмотрел в ее сторону. Их глаза встретились.

Выражение его лица изменилось. Привстав, он обратился к ней:

– Простите, вы случайно не Ханагата Риэ, профессор университета Мэйо?

21

– Да, я – Ханагата Риэ…

Она растерянно моргала, по-видимому не узнавая его.

Рюмон широко улыбнулся. Ну конечно, это была именно она.

– Давно не виделись. Я – Рюмон, из информационного агентства Това Цусин. Мы однажды встречались, я брал у вас интервью для заметки.

Она просияла. Глаза ее округлились.

– А, Рюмон-сан. Я вас вспомнила. Вы приезжали к нам, когда мы начинали семинар по новейшей истории Испании, верно?

– Совершенно верно. Вы, кстати, очень меня выручили тогда, большое спасибо.

– Нет, что вы. Это вам спасибо. Но как вы меня удивили! Совершенно невероятно, что мы встретились здесь.

– Вы правы. Здесь, в Испании…

Три года назад, в Токио, Рюмон взял у Риэ интервью.

В то время Риэ преподавала испанский в университете Отяномидзу Мэйо и вместе со своими студентами организовала научный семинар по новейшей истории Испании.

Рюмон, тем более что ему самому это было очень интересно, расспрашивал Риэ о том, какие цели она ставила, создавая семинар, каковы планы исследований, и написал статью с явным вдохновением. Дело было в начале лета 1986 года, то есть как раз в тот момент, когда исполнялось пятьдесят лет с начала испанской гражданской войны, и многие региональные газеты, которые пользовались информацией агентства Това Цусин, перепечатали тогда его заметку.

– Правда, я вам очень признательна. Вы знаете, ведь благодаря вашей заметке нам от университета стали постоянно давать гранты, и я все думала связаться с вами и поблагодарить, да так и не собралась. Вы уж извините.

– Да что вы, не о чем говорить. Лучше скажите, где ваши очки? Я, если честно, сначала подумал, что обознался.

Раньше Риэ носила очки в металлической оправе.

– А, это я, когда поехала в Испанию, решила перейти на контактные линзы. А вы прекрасно выглядите, очень рада за вас.

Рюмон спохватился и подвинул стул так, чтобы она могла сесть с ними.

Он представил Риэ своим спутникам, которые до сих пор молча слушали их разговор.

Синтаку протянул Риэ руку для рукопожатия:

– Ой, ну это просто замечательно, что появилась партнерша для Рюмона. Когда на двух мужчин всего одна женщина, знаете ли, это как-то неудобно, – проговорил он с мерзким смешком.

Рюмон решил не обращать на Синтаку внимания. Никаких нервов не хватит, если будешь раздражаться при каждой его реплике. Его взбесило только то, что и Тикако рассмеялась вместе с ним.

Риэ объяснила, что с весны взяла в университете отпуск и приехала в Испанию. Теперь она вернулась к своим исследованиям и продолжает изучать историю испанской литературы и гражданской войны.

Рюмон в ответ рассказал ей, что приехал сюда, чтобы найти японского добровольца, сражавшегося в Испании во время гражданской войны. Он также рассказал, что только что побывал вместе с Синтаку и Тикако в Саламанке.

Они были так увлечены разговором, что не заметили, когда вдруг все в кабаке затихли. В зале зашикали, призывая говоривших умолкнуть.

Рампа осветила невысокий подиум.

На нем стояли два стула. На одном сидел Кадзама Симпэй и настраивал гитару.

На другом устроился кудрявый мужчина средних лет. На нем была белая спортивная рубашка, из-за ворота которой выглядывала золотая цепочка.

Кадзама заиграл вступление к малагенье.[54]

Рюмон подался вперед и весь обратился в слух.

По тембру его игра была совсем не похожа на то, что он играл в «Лос Хитанос» два дня назад. Может быть, Кадзама сменил гитару, но, пожалуй, только этим разницу не объяснить.

Рюмон вспомнил, как Кадзама хвастал в кафе на Гран Виа, утверждая, что он – лучший гитарист Мадрида. Стоило услышать первый пассаж, и Рюмон понял, что те слова Кадзама были вовсе не безосновательны.

Техника его игры была далека от «токе модерно»,[55] который стал так известен благодаря находящемуся в зените славы Пако де Лусия,[56] а напоминал великого мастера старого времени Ниньо Рикардо. Пальцы его двигались не так уж быстро, но сочное арпеджио чем-то напоминало яркие узоры арабской мозаики.

Вскоре кантаор [57] запел малагенью.

Впервые эту песню исполнил Энрике эль Медисо, знаменитый кантаор конца прошлого века из портового города Кадис.

Наверное, взявшись за исполнение этой песни, Медисо, несмотря на ее простоту, пел ее в стиле, выявлявшем ее глубину, однако нынешний кантаор вставил столько совершенно излишних фиоритур, что впечатление было как от картины Эль Греко, на которую выплеснули краску из банки.

Следом кантаор пропел высоким голосом несколько легких песен – вердиалес, фанданго и других. Голос у него был неплохой, и владел он им вполне искусно, но Рюмон чувствовал, что чего-то все же не хватает.

А вот гитара Кадзама ему понравилась.

В последнее время техника фламенко усложнилась, и теперь почти каждый, подражая Пако де Лусия, будто из пулемета строчит.

Кадзама же играл по старинке, и его стиль более походил на стрельбу из однозарядного ружья, но почему-то его игра проникала в душу. Рюмон оглянулся. Судя по реакции слушателей, они, испанцы, тоже довольно высоко оценивали исполнение Кадзама. Он обрадовался.

Кончилось первое отделение, и наступил перерыв.

Рюмон сделал гитаристу знак, подняв руку, и Кадзама, положив гитару на сцену, подошел к их столику. Он сердечно поприветствовал компанию, блеснув своим серебряным зубом.

– Здорово сыграл. Будто другой человек, не то, что позавчера, – похвалил его Рюмон.

Кадзама довольно хмыкнул:

– Как «Другой человек № 28»,[58] да?

Рюмон усмехнулся:

– На гитаре ты играешь здорово, а вот шутки у тебя староватые.

Риэ удивилась, увидев, как задушевно разговаривают Рюмон и Кадзама.

– Когда же вы успели с ним познакомиться, Рюмон-сан?

– Два дня тому назад, на Гран Виа. У вас, сэнсэй, он тоже выудил на пари пять тысяч песет с помощью пивной бутылки?

Риэ пристально посмотрела на Кадзама:

– Ну, у меня просто слов нет. Значит, все еще мошенничаешь, да?

Кадзама почесал затылок:

– Вы уж не серчайте. Ой, как мне не повезло, что вы знакомы с Рюмон-сан…

Слушая, как Риэ отчитывает Кадзама, Рюмон вдруг расхохотался. Он и сам не понимал причины, но ему все больше и больше нравился этот непутевый гитарист.

– Мне, знаешь, выдалось один раз в Токио взять у нее интервью. С тех пор мы уже три года не виделись. Никак не думал, что встречу ее в Мадриде.

– С тех пор как вы приехали к нам, – встрял Синтаку, – вы уже встретили двух знакомых женщин. Кабуки и Ханагата-сэнсэй. Кабуки и ханагата[59] – что-то вам уж слишком везет.

Его шутка имела неожиданный успех.

Все еще смеясь, Риэ вдруг подняла голову и посмотрела в сторону двери. Улыбка мгновенно исчезла с ее лица.

Рюмон проследил за направлением ее взгляда.

Он увидел двух мужчин, подпиравших стену у входа. Один был лысым, с кайзеровскими усами, второй – молодой и похож на теннисиста Маккенроя.

«Маккенрой», взмахнув рукой, поприветствовал Риэ.

Она прикусила губу и отвернулась.

Кадзама тоже заметил тех двоих.

– Плохо дело, сэнсэй, – произнес он, сгорбившись. – Не иначе как вы гостей привели.

Риэ опустила глаза:

– Я была уверена, что за мной никто не следит.

– Вы случайно не на радиофицированном такси приехали?

– Да… А что?

Кадзама поскреб голову:

– Они все связаны с полицией, так что выследить человека легко.

– Что случилось? Кто они, эти двое? – вмешался в их разговор Рюмон.

– Это из полиции, – нехотя объяснила Риэ. – У них, видимо, дело к Кадзама.

Прежде чем Рюмон успел задать следующий вопрос, на сцене зажегся свет. Раздались рукоплескания. Начиналось второе отделение.

Кадзама повернулся к тем двоим у двери.

Лысый показал пальцем на сцену и дважды кивнул.

– Слушай, они, по-моему, хотят, чтобы ты сыграл, – удивленно сказала Риэ.

Кадзама закатил глаза:

– Люди с понятием. Может, любители канте ?

Рюмон ободрительно хлопнул его по плечу:

– Сходи сыграй. Пока они не достали наручники.

Кадзама встал:

– И сыграю! Сейчас петь будет старикан один, Хоакин эль Оро.[60] Он поет только солеа,[61] но его стоит послушать.

– Золотой Хоакин?! Интересное у него прозвище. Неужто он, чтоб тебе не уступать, золотой зуб в рот вставил?

– Вы послушаете последнюю песню и сами поймете. Есть одна такая солеа, которую он всегда поет в самом конце.

С этими словами Кадзама направился к сцене.

Хоакин эль Оро был уже пьян.

Он был очень стар, на вид никак не меньше восьмидесяти. И волосы, и небритый подбородок были грязно-серого цвета, а испещренное морщинами лицо от пьянства приняло темно-красный оттенок. Левый глаз был чем-то залеплен.

Опираясь на кривую палку, он нетвердой походкой поднялся на сцену. Ему потребовалось много времени, чтобы усесться на стул. Никто не поднялся помочь ему, но никто и не выказал раздражения. Все лишь ждали, затаив дыхание.

Хоакин положил наконец обе руки на ручку палки и приготовился петь.

Рядом с ним стоял маленький столик, на котором уже был приготовлен бокал красного вина. Хоакин первым делом взял его и сделал пару глотков.

Кадзама заиграл вступление к солеа.

Рюмон почувствовал, что у него вспотели ладони. Ему вдруг стало трудно дышать, и он расстегнул ворот рубашки. Казалось, в гитару Кадзама вселилась неведомая сила. Сутулая спина Хоакина понемногу начала распрямляться.

Вскоре Хоакин хрипло запел.

Солеа – один из самых старых видов канте хондо [62] и состоит из трех либо четырех строчек, которые поют на восемь тактов. Солеа бывают самые разные, у каждой местности – свой колорит, и манера пения у каждого исполнителя своя.

Хоакин спел солеа разных стилей, одну за другой, время от времени прибегая к помощи красного вина. Это были солеа певицы Ла Сернеты, песни кантаора Хуаники, песни из Алькалы, Трианы, Кадиса…

Видно было, что он уже сильно захмелел, но без передышки и с блеском пропел все песни своей тридцатиминутной программы.

Слова последней песни, в стиле солеа из Кадиса, были следующие:

Возле реки широкой

отыщешь клад золотой.

Украл наше золото русский

и спрятал во тьме под землей.[63]

Стоило Хоакину допеть, и весь зал взорвался аплодисментами и криками «браво».

Рюмон, Тикако и даже Риэ от души хлопали старому певцу. Только Синтаку оставался безучастным ко всему происходящему и в момент всеобщего оживления лишь удивленно смотрел на соседей по столу.

Кадзама, поддерживая Хоакина под локоть, помог ему спуститься со сцены. Лавируя между столиками, он привел его к тому месту, где сидел Рюмон и его спутники.

– Видите, он всегда в конце поет эту коплу ,[64] потому его и прозвали Эль Оро,[65] – объяснил Кадзама.

Покачиваясь, Хоакин оперся о Рюмона. И тому в нос ударил запах вина.

Рюмону пришлось поддержать Хоакина, чтобы тот не упал. То, что на расстоянии казалось повязкой на глазу, на самом деле оказалось кружком, вырезанным из матерчатой клейкой ленты, приклеенным поверх века.

Внезапно Хоакин с неожиданной силой схватил Рюмона за руку.

– Это мое… мое… а ну отдай… это мое, – выкрикивал он нечленораздельно, не ослабляя хватки.

Рюмон, не понимая, чего от него хотят, мягко, но решительно отстранил его. Тот уронил трость на пол и протянул дрожащую руку к груди Рюмона.

Рюмон скосил глаза. Хоакин пытался схватить выглядывавший из-под рубашки кулон, тот самый кулон.

Рюмон взял Хоакина за запястье:

– Нет, Хоакин, нельзя. Пел ты прекрасно, но этого я тебе подарить не могу. Это мне осталось от матери, – объяснил он ему тоном, каким говорят с детьми.

Кадзама прошептал что-то Хоакину на ухо.

Хоакин, будто опомнившись, хрипло рассмеялся:

– Ах вот оно что… ну прости, прости. Меня что-то немножко разобрало от вина. У тебя вон какой редкий кулончик, я и обознался. От матери, говоришь, осталось?

Рюмон не сводил глаз с Хоакина. Сердце его учащенно забилось.

– От матери. Послушай, Хоакин, тебе что, приходилось его видеть?

– Да нет. Показалось просто. Не обращай внимания.

Кадзама шепнул Рюмону на ухо:

– У этого старикана уже давно с головой не все в порядке. Когда он, конечно, не поет канте. Вы уж его простите.

Рюмон вдруг увидел, что Тикако как завороженная не сводит глаз с его кулона.

Рюмон, как ни в чем не бывало, спрятал его под рубашку. Лицо Тикако стало мертвенно бледным, как оштукатуренная стена.

К ним подошли те двое, что стояли у стены.

Тот, который был похож на Маккенроя, заговорил:

– Ола, Кадзама. По-моему, уже хватит, что скажешь? Давай-ка теперь съездим кое-куда вместе. И давай обойдемся без лишних слов – Риэ тебе наверняка уже все сказала.

Рюмон вмешался:

– Я японский журналист, моя фамилия – Рюмон. Я не могу молча смотреть, как арестовывают моего друга. Объясните мне, в чем дело?

Мужчина с кайзеровскими усами сурово взглянул на него:

– Я – майор службы безопасности Клементе. Это – следователь национальной полиции Барбонтин. Здесь, в этой стране, у вас нет никаких полномочий, будь вы журналистом или даже полицейским. Если у вас есть какие-нибудь претензии, можете заявить об этом через ваше посольство.

Риэ придержала Рюмона за руку:

– Я вам потом все объясню… – Затем, повернувшись к Клементе, добавила: – Господин Рюмон – чрезвычайно влиятельный журналист в Японии. Не забывайте, что, если вы поведете следствие, нарушая законы, это отразится на отношениях между нашими странами.

Клементе выслушал ее с бесстрастным лицом, потом сказал:

– А тебе не кажется, что, обманув нас, ты уже испортила отношения между нашими странами? На первый раз, так уж и быть, я тебя прощаю.

Клементе и Барбонтин взяли Кадзама за локти и вывели из «Лос Гатос».

Синтаку, который до тех пор не участвовал в разговоре, вдруг бодро произнес:

– Пускай его в полиции проучат – такие паразиты, которые наживаются на своих же братьях-японцах, сами на это напрашиваются. Это послужит ему хорошим уроком.

Риэ сердито взглянула на Синтаку:

– Он вовсе не плохой человек. И сейчас из него просто козла отпущения делают.

Рюмон уже открыл рот, чтобы расспросить, в чем дело, но передумал, заметив, что Хоакин эль Оро, который до того пил вино, облокотившись о стойку, теперь, покачиваясь из стороны в сторону, направился к выходу.

Извинившись перед Риэ, Рюмон встал и бросился за Хоакином.

Он догнал его у выхода:

– Хоакин, твое канте было просто замечательное. Я хочу в ближайшее время пригласить тебя спеть на одной хуэрга ,[66] как мне с тобой связаться?

– Спроси здесь, в кабаке, – они знают, – ответил Хоакин, дыша алкоголем. Затем, ткнув пальцем Рюмону в грудь, облизнулся.

Рюмон достал кулон и показал его Хоакину.

– Скажи мне, Хоакин, ты точно раньше такого не видел? – спросил Рюмон, но Хоакин лишь пожал плечами и повернулся к нему спиной. Открыв палкой дверь, он, пошатываясь, удалился.

Обескураженный, Рюмон повернулся, чтобы пойти назад, и случайно задел рукой какого-то человека в очках и в охотничьей кепке. Это был очень худой человек, одетый в пуховую куртку.

Рюмон сказал «пардон» и посторонился, пропуская его. Мужчина, ничего не ответив, ушел вслед за Хоакином.

Рюмон вернулся к столику. Поскольку концерт уже закончился, публики значительно поубавилось и гомон тоже поутих.

Рюмон наконец услышал рассказ Риэ со всеми подробностями.

Его сильно встревожило, что Кадзама и Риэ оказались втянуты в борьбу между ГАЛ и ЭТА. Хорошо бы все это обошлось без осложнений…

Синтаку с серьезным видом обратился к Риэ:

– А я так скажу – в политические проблемы этой страны лучше не соваться. Не лучше ли вам поскорее вернуться в Японию и предоставить Кадзама выпутываться самому?

– Ну не могу же я оставить моего друга!

– Но ведь…

Теперь Синтаку начнет снова, а Риэ опять примется возражать…

Улучив момент, Тикако тихо спросила:

– Послушай, а этот кулон у тебя на груди, он правда память о твоей матери?

Рюмон кивнул:

– Да, я совсем забыл тебе сказать. Не исключено, что он – точная копия того кулона, который мне нарисовал Куниэда Сэйитиро.

– Но тогда получается, что тот японский доброволец, Сато Таро… – начала Тикако и прикусила губу.

22

Послышался электронный сигнал.

Рюмон Дзиро открыл глаза и нажал кнопку на наручных часах.

Включив верхний свет в номере, он посмотрел, который час. Было шесть утра. Он спал всего часа три. Голова была как в тумане.

Достав из холодильника банку пива, Рюмон отпил немного, и в голове слегка прояснилось.

Вчера вечером, выйдя из «Лос Гатос», они все вместе дошли до машины Синтаку Харуки. Место, где она стояла, было довольно бойким, но, по счастью, с ней ничего не случилось.

Синтаку отвез Ханагата Риэ до улицы Принсипе, затем подъехал к гостинице «Мемфис» на Гран Виа. И пока Тикако не скрылась в вестибюле «Мемфиса», а Рюмон не вошел в двери отеля «Вашингтон», Синтаку стоял, не двигаясь у своей машины. Казалось, он боялся, как бы Рюмон не пошел в «Мемфис» за девушкой.

Придвинув к себе телефон, Рюмон достал записную книжку.

Разница во времени между Испанией и Японией исчислялась восьмью часами, а это значит, что в Токио уже был третий час дня.

Директор компании «Дзэндо» Кайба Кивако каждый день в два часа садилась за чаепитие в председательском кабинете и пила маття, специально приготовленный для нее секретаршей. Рюмон знал об этом. Именно в это время ее было легче всего застать.

Как он и ожидал, к телефону подошла секретарша и сразу соединила его с Кивако.

– Алло-о? Да, это я. Ты откуда звонишь?

– Из Мадрида. Простите, что отвлекаю вас от чаепития.

– Ничего. Ну, Дзиро, как у тебя дела?

– Неплохо. Мне нужно у вас кое-что спросить. Сейчас можно?

– Конечно можно. Только ты, как всегда, спешишь. Хоть бы о погоде для начала поговорил.

– У нас тут погода какая-то непонятная, вот уже три дня чистого неба не видно. Довольно тепло, и время от времени поднимается сильный ветер. Говорят, такая погода продлится еще какое-то время.

Кивако вздохнула:

– Ты словно прогноз погоды сообщаешь. Ладно, давай задавай быстрей свои вопросы и дай мне спокойно попить чаю.

– Простите. Я хотел узнать у вас о моих дедушке и бабушке. Вы ведь говорили, что когда-то давно они чем-то помогли вам. И если я правильно понимаю, чтобы вернуть им долг, вы помогали и моей покойной матери, и отцу, и мне самому. Не правда ли?

– Все правильно, но что это ты вдруг заинтересовался ими? Это что, как-то связано с твоей командировкой?

– Именно это я и хочу понять. Деда моего, насколько я знаю, звали Нисимура Ёскэ. Вы помните имя бабушки?

– Конечно помню. Сидзуко.

– Сидзуко? Вы уверены?

– Уверена. По иероглифам – «тихий» и «ребенок». Но почему тебя это интересует?

– Подождите, у меня еще один вопрос. Вам случайно не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь называл их по-испански – Рикардо и Мария?

Кивако ответила не сразу.

– Прежде чем я отвечу на твой вопрос, скажи мне, почему тебя это интересует. Не скажешь – я тебе тоже ничего не расскажу.

Рюмон перехватил трубку покрепче:

– Я видел в Саламанке список бойцов, сражавшихся в Интернациональной бригаде на стороне Республики во время гражданской войны. И в реестре значились двое мексиканцев, Мария Нисимура и Рикардо Нисимура.

– В списке Интернациональной бригады? Нисимура?

– Да. Вам это случайно ничего не говорит?

Кивако снова на некоторое время замолчала, потом проговорила тихо:

– Вот что… Ты нашел там их имена… Ну тогда, наверное, скрывать смысла нет. Я расскажу.

Рюмон перевел дыхание.

– Пожалуйста, расскажите.

– Ты ведь знаешь, что я в молодости училась в Париже?

– Да, слышал.

– Это было… подожди… в январе четырнадцатого года эры Сёва.[68] В кафе на Сен-Жермен-де-Пре мы познакомились с супругами Нисимура.

– Мы? Кого вы имеете в виду?

– Меня и моего покойного мужа, Игараси Кёскэ. Он в то время был главой парижского отделения Това Цусин.

– Об этом я знаю.

– Нисимура и его жена говорили, что приехали из Мексики, чтобы учиться живописи. Но я ни разу не видела, чтобы они держали в руках кисть, да и пальцы у них всегда были, как у музыкантов. По рассказам других японцев, живших в Париже, Ёскэ с женой в конце предыдущего года бежали во Францию из Испании.

Пальцы Рюмона крепко стиснули трубку.

– Из Испании?

– Да. Между Республикой и армией мятежников было заключено соглашение о выводе из страны иностранцев-добровольцев, и осенью тринадцатого года эры Сёва бригады распустили. В результате многие добровольцы, оставшись не у дел, перебрались во Францию.

– И среди них были мои дедушка и бабушка?

– Скорее всего. Они об этом не распространялись, да и я расспрашивать не стала, поэтому поручиться не могу. Но мне приходилось несколько раз слышать, как люди, которые, видимо, бежали из Испании вместе с ними, называли их Рикардо и Мария.

Рюмон встал с дивана. Он не мог оставаться на месте. Значит, правда – его дед с бабкой участвовали в испанской гражданской войне.

– В то время, – продолжала Кивако, – и я, и Игараси увлекались левыми идеями и поддерживали довольно тесные отношения с членами парижских антифашистских организаций. Поскольку мы ни от кого этого не скрывали, на нас косо смотрели люди из «Круа де Фё»,[69] несколько раз они нас чуть не линчевали.

– «Круа де Фё»?

– В буквальном переводе это, пожалуй, будет звучать как «Огненные крестоносцы». «Круа де Фё» – правая фашистская организация, которую основал некий де ла Рок. Много раз, когда нас окружали их люди, супруги Нисимура и их товарищи спасали нас от опасности. Ты слышал, что я была им обязана. Теперь ты знаешь чем – жизнью, не меньше.

Рюмон снова присел на диван.

Он и не думал, что Кивако была в прошлом так тесно связана с его дедом и бабкой.

– Значит, они и по приезде во Францию не оставили свою борьбу? Я имею в виду борьбу с фашизмом.

– Выходит, что так. В сентябре четырнадцатого года эры Сёва,[70] когда началась Вторая мировая война, супруги Нисимура ушли в подполье. Что касается меня, то я в январе следующего года, то есть пятнадцатого года эры Сёва, вернулась через Америку в Японию. Письмо из Мексики, если мне не изменяет память, пришло уже после войны. Они писали, что, вступив в ряды маки, сражались с нацистской Германией и после войны вернулись в Мексику.

– А где все это время была моя мать? Не могли же они взять ее с собой?

– Я слышала, что твою мать оставили в Мексике на попечение родителей Сидзуко. Сидзуко, кстати, писала о ней в своем письме. Могу показать тебе это письмо, когда ты вернешься.

Невероятно – Ёскэ и Сидзуко Нисимура оставили свою дочь, еще младенца, своим родителям и на протяжении многих лет путешествовали по охваченной огнем войны Европе, сражаясь против фашизма.

Почувствовав головокружение, Рюмон подпер голову рукой.

– Я хотел бы задать вам еще один вопрос. Среди вещей, оставшихся у моей матери от ее родителей, я нашел продолговатый золотой кулон. Он довольно странной формы – состоит из трех соединенных друг с другом треугольников. Вам это ничего не говорит?

– Золотой кулон?

– Да. Понимаете, дело в том, что именно такой кулон всегда носил японский доброволец Сато Таро, состоявший в Иностранном легионе мятежной армии. Я уверен, что супруги Нисимура получили этот кулон от Сато. Если, конечно, исключить возможность того, что Нисимура Ёскэ и Сато Таро – один и тот же человек, а также возможность существования двух одинаковых кулонов.

Кивако вздохнула:

– Какая-то путаная история. А скажи, вообще может быть, что твой дед и этот Сато Таро – один и тот же человек?

– Скорее всего, нет. Если сопоставить описание бывшего дипломата, которому довелось встретиться с Сато, и дедушкину фотографию, получается, что это совершенно разные люди.

– Вот что? Ну, так или иначе, я про этот кулон ничего не знаю. Прости, что не могу тебе помочь.

Рюмон зажал трубку между головой и плечом, взял сигарету и закурил.

– А нет ли кого-нибудь еще кроме вас, кто бы знал моих деда и бабку в то время?

– Не уверена. Я думаю, их всех уже нет в живых, но, если хочешь, попробую узнать.

– Узнайте, прошу вас.

Положив трубку, Рюмон снова достал фотографию матери с родителями и стал ее рассматривать. Только что услышанное как-то не увязывалось в его сознании с их лицами.

Рюмон взял в руки висевший на груди кулон.

Перед глазами возникло лицо старого певца Хоакина эль Оро, который вдруг понес какую-то чепуху, увидев этот кулон.

С Хоакином следует встретиться еще раз.

Рюмон спустился в холл гостиницы в восемь. Ханагата Риэ встала с дивана. На ней были черные бриджи и желто-зеленая куртка.

– Доброе утро. Хорошо вам спалось? – поприветствовал ее Рюмон.

Риэ слегка наклонила голову в ответ.

– Неплохо. Я, знаете, уже привыкла пировать ночами, как это принято у испанцев.

Ее ненакрашенное лицо выглядело немного отекшим. Наверное, слова Риэ были не вполне правдивы.

Рюмон и Риэ зашли в соседнее кафе.

Место это было известное и называлось «Музей ветчины». На окорока, во множестве свисавшие с потолка, стоило посмотреть.

Рюмон заказал круассаны и кофе.

– Интересно, как гам Кадзама?

– Вроде бы его выпустили сегодня утром, в шесть. Он мне только что звонил из пансиона. Говорил, его здорово отчитали.

– Главное, что с ним ничего не случилось.

– Но подозрения с него не сняли, и, скорее всего, мне придется еще просить вас о помощи, когда снова надо будет его выручать.

– С удовольствием сделаю все, что в моих силах. Да, а прежде я должен поблагодарить вас – приехали в такую рань составить мне компанию.

Вчера, прощаясь, Рюмон сказал ей, что собирается утром пойти в газетный архив и Архив военной истории. Риэ вызвалась его сопровождать. По ее словам, в Испании попасть в архивы было непросто и без опытного провожатого лучше не соваться.

Она сказала, что оба архива закрываются на уик-энд, но в будни газетный архив работает с девяти утра до девяти вечера, причем не закрываясь на обеденный перерыв. Что касается Архива военной истории, то он был открыт только с девяти до часа.

Было бы удобнее начать именно с него, но Рюмон сначала хотел посмотреть газеты времен войны, выходившие в Саламанке.

Они вышли на улицу и остановили такси.

Чтобы добраться до архивов, нужно было, миновав площадь Эспанья, проехать некоторое время по улице Принсеса. Оба архива находились недалеко друг от друга, на его правой стороне.

Такси свернуло на улицу Конде Дуке, и слева показалось современного вида здание из красного кирпича.

Они отпустили машину и вошли в обширный внутренний двор, вымощенный камнем. Рядом с главным входом на стене висела табличка с надписью: «Эмеротека Мунисипал».[71]

Риэ сказала, что раньше в этом здании находилась военная администрация. Недавно здание перестроили и сделали в нем центр культуры и образования, тогда же откуда-то из торгового района был перенесен сюда и газетный архив.

Получив в регистратуре разрешение на просмотр документов, они нашли в картотеке, распределенной по регионам, отделение Саламанки.

Сакаи Ёнэо, специальный корреспондент токийской «Асахи симбун», в своих репортажах цикла «Бродячее агентство новостей» писал о некоем японском добровольце, которому удалось захватить танк республиканской армии. Рюмон надеялся найти в газетах того времени какие-нибудь упоминания об этом событии.

Он сделал заявку на две газеты, выпускавшиеся в занятой мятежниками Саламанке, попросив принести все номера за июль и август 1937 года.

Вместе с Риэ они ждали в полутемном читальном зале, пока служащий архива не принес большую папку с подшивками. Видимо, здесь хранили сами газеты, а не микрофильмы.

Рюмон попросил Риэ помочь ему, и они бегло проглядели все номера.

Статьи о японском добровольце, захватившем вражеский танк, нигде не оказалось.

Единственное упоминание Японии было в статье о положении на фронтах японо-китайской войны, начавшейся седьмого июля 1937 года.

Рюмон не особенно надеялся на успех, но теперь все же приуныл.

– Что будем делать? – спросила Риэ. – Хотите, посмотрим подшивки за другие месяцы?

– Нет, не стоит. Пойдем в Архив военной истории. Лучше сразу признать поражение и не тратить время попусту.

Они покинули газетный архив и направились к находящемуся на улице Мартирес-де-Алькала Архиву военной истории.

Небо было в облаках, и время от времени сильные порывы ветра ударяли в лицо каплями дождя.

Архип оказался старым кирпичным зданием. Над выходившими на улицу аркообразными воротами виднелась надпись: «Сэрвисио Историко Милитар».[72] В этом здании был и архив. Судя по внешнему виду здания, можно было предположить, что здесь раньше были казармы.

Молодой охранник спросил у них, по какому делу они пришли, попросил предъявить паспорта и записал их имена в реестр посетителей.

Затем охранник велел им сначала зайти в канцелярию, где им выдадут разрешение на просмотр документов, и только потом в исследовательский отдел.

Они поднялись по полутемной деревянной лестнице к канцелярии. Риэ сказала, что уже бывала здесь, и объяснила ему, как заполнить бумаги.

Им выдали разрешение, действительное в течение трех дней.

Пройдя сквозь унылую комнату, где были выставлены всевозможные макеты зданий, старые гербы и тому подобное, они вошли в исследовательский отдел.

Это помещение было отделено от коридора стеклянной стеной, внутри несколько служащих в форме были погружены в работу, перед ними лежали толстенные папки документов.

Глава исследовательского отдела назвался полковником Пинто и в подробностях расспросил Рюмона о цели его прихода.

Он был совершенно сед, но вряд ли старше пятидесяти, со стальным взглядом, как полагается военному. Выражение лица было каменное, как маска, и говорил он сквозь зубы, почти не раскрывая рот.

Выслушав объяснение до конца, Пинто взглянул на Рюмона своими голубыми глазами и сухо заявил:

– К сожалению, здесь вы не найдете ничего, что пригодилось бы вам в ваших поисках.

– Но в Государственном историческом архиве в Саламанке мне сказали, что все материалы, касающиеся армии Франко, хранятся у вас, – парировал Рюмон.

В ответ Пинто лишь небрежно пожал плечами:

– Совершенно верно, но все, что касается Иностранного легиона, собрано в объединенном штабе иностранных бригад в Малаге. Если вы хотите увидеть эти документы, вам придется ехать туда.

– В Малагу? – Рюмон, отчаявшись, возвел очи горе.

При мысли, что он опять остался ни с чем, Рюмон почувствовал свое бессилие. Он полагал, что тщательно отобрал для себя объекты поиска, но оказалось, что просчитался.

– Списки Иностранного легиона – краткие и без деталей, и даже если Сато, которого вы ищете, действительно записан в реестре, причем под настоящим именем, то не думаю, что вы сможете много о нем узнать. Конечно, если он удостоился ордена, тогда есть вероятность найти сведения о нем в официальной военной прессе или военных хрониках. – С этими словами Пинто вернул ему пропуск.

Рюмон в отчаянии задал ему последний вопрос:

– Нет ли какого-нибудь другого способа отыскать этого японского добровольца?

Полковник Пинто ненадолго задумался, потом взял ручку.

Нахмурив брови, он написал что-то на листке бумаге, потом протянул его Рюмону.

– Сходите туда. Но я не могу гарантировать, что вы сможете там найти что-то полезное для себя.

«Эрманда де Антигуос Кабайерос Рэхионариос»,[73] улица Сан-Николас, 11. На листке был и номер телефона.

– Что это за организация?

– Это – группа бывших солдат Иностранного легиона. Среди них есть и старики, участвовавшие в гражданской войне, если повезет – найдете что-нибудь о вашем добровольце из Японии. Дела у них ведет Габриель Торрес. Посоветуйтесь с ним.

В душе Рюмона замаячила слабая надежда.

Риэ взглянула на листок:

– Улица Сан-Николас? Это ведь с той стороны дворца, не правда ли?

– Вы знаете, как туда добраться?

– Да. Это совсем недалеко от площади Ориенте. Они поблагодарили полковника и вышли из комнаты исследовательского отдела.

Отойдя немного от Архива военной истории, они зашли в кафе на улице Альберто Агилера. Было двенадцать часов.

В полвторого они договорились встретиться с Кабуки Тикако в ресторане «Ривейра до Миньо» на улице Санта-Брихида. Риэ, узнав, что Тикако приехала в Испанию с намерением изучать национальную кухню, горячо рекомендовала ей для сбора материалов это место.

Из кафе Рюмон позвонил в Ассоциацию отставных солдат Иностранного легиона.

К телефону подошла секретарша и хриплым голосом сообщила, что начальника секретариата Торреса сейчас нет и что он вернется в половине пятого. Рюмон объяснил ей, какое у него дело, и спросил, можно ли встретиться с ним в пять.

Когда он вернулся к столику, Риэ сказала, что ей нужно позвонить Кадзама, и тоже отправилась к телефону.

Она вернулась и извиняющимся тоном проговорила:

– Я ему сказала, что мы сейчас пойдем обедать, и он говорит, что очень хочет пойти с нами. Поскольку его до утра мучили Клементе и Барбонтин, ему, говорит, во что бы то ни стало нужно подкрепиться. Если можно, дайте ему сесть где-нибудь с краю, а по счету я сама заплачу.

Рюмон рассмеялся:

– Конечно, конечно. Хотя не думаю, что он сядет с краю, – такой человек, скорее, в центре стола устроится.

Минут через пятнадцать в кафе вошел Кадзама Симпэй. На нем были потертые джинсы и белый свитер.

– Здрасьте, здрасьте. Спасибо, что пригласили, – произнес он, расплываясь в улыбке, и сел рядом с Риэ. Подозвав боя, заказал пива.

– Ну, ты совсем как огурчик! По тебе и не скажешь, что тебя допрашивали всю ночь, – поддразнил его Рюмон.

Кадзама рассмеялся:

– Я, честно говоря, во время допроса наполовину спал. Тут я мастер – могу спать прямо при полицейских, и никто ничего не заметит.

Взяв такси, они направились на улицу Санта-Брихида.

Улица эта, как и улица Тесоро, куда они ездили вчера вечером, находилась к северо-востоку от Гран Виа. Этот район тоже не относился к спокойным.

Риэ расспросила Кадзама о том, как прошел допрос.

Сидевший рядом с водителем Кадзама повернул голову назад и беспечным голосом начал свой рассказ:

– Полицейская братия хочет выдать меня за террориста из ЭТА. Им вроде бы пришлась по душе такая картина: я заодно с тем типом, которого убили вместе с Куэвасом, собирался отправить на тот свет убийцу из ГАЛ. Ну, я-то, понятное дело, в такие игры играть не собираюсь.

– Это уж слишком! – воскликнула Риэ. – У них же нет ни единого доказательства!

– Чем больше я думаю об этой истории, – проговорил Рюмон, скрестив руки на груди, – тем меньше мне все это нравится. Не лучше ли тебе сходить посоветоваться в японском посольстве?

Кадзама пожал плечами:

– Чем ходить за советом в посольство, я уж лучше спрошу совета у моих друзей хитано – от них, пожалуй, больше толку будет.

Машина остановилась перед рестораном «Ривейра до Миньо».

Риэ говорила, что ресторан этот почти никогда не попадает в японские туристические брошюры, но здесь подают первосортные блюда из морепродуктов из Галисии, причем вполовину дешевле, чем в других ресторанах.

Они прошли сквозь бар во внутреннюю часть ресторана. Здесь, за столиком у стены, сидели друг напротив друга Кабуки Тикако и Синтаку Харуки и пили вино.

Утром Рюмон, чувствуя себя почти мазохистом, сказал Тикако, чтобы та пригласила и Синтаку, если у того будет время.

Синтаку был уже навеселе, и было совершенно очевидно, что со своего места напротив Тикако он не сдвинется. Рюмон сел рядом с ним, а Риэ – рядом с Тикако. Кадзама занял место сбоку, в проходе.

Стоило Синтаку увидеть Кадзама, и на лице его появилось недовольное выражение.

Кадзама, совершенно не обращая на него внимания, принялся уплетать хлеб.

Все чокнулись бокалами с «Ривейро» – вином из Галисии, выглядевшим в точности как грейпфрутовый сок. Вино было мутноватое – похоже, что его делали из винограда особого сорта.

Первое же блюдо, которое им принесли, представляло собой целую гору огромных лангустов, креветок, крабов и различных моллюсков. Всего этого было так много, что на мгновение они замолчали.

Кадзама, издав странное восклицание, первым взял крабовую клешню.

Риэ и Тикако тоже потянулись к тарелке.

Синтаку поднес к глазам странной формы креветку. Туловище ее было выгнуто в обратную сторону по сравнению с японскими креветками, кончики обеих клешней упирались в хвост.

– Интересно, это еще что? – спросил он.

– Сигала. Не два «r», а одно «l».[74] Иначе получится «цикада».

– Сигала, да? – проговорил Синтаку восхищенно. – Пусть будет хоть креветка, хоть цикада, но вы только поглядите на нее: ну точно как Чаславска[75] перед приземлением.

23

Тикако вынула фотоаппарат и сфотографировала блюда.

Рюмон заказал себе кальдо гальего, суп галисийской кухни, которым славился ресторан «Ривейра до Миньо».

По сведениям Риэ, суп этот готовили следующим образом: сначала делается отвар из свиных костей, затем туда добавляются различные овощи, капуста, редька, картошка, бобы, белая фасоль и тому подобное, и все это варится на медленном огне. Выглядел этот суп совершенно как японский суп мисо , но по вкусу напоминал борщ.

Спитаку Харуки сражался с моллюском персебес. Тело у этого моллюска продолговатое, сантиметров пять в длину, и на конце – небольшая ракушка, похожая по форме на лошадиное копыто. Едят его, отрывая мясо от ракушки, но сделать это нелегко – жидкость из ракушки брызжет во все стороны.

Синтаку умудрился сразу забрызгать весь стол.

Кадзама Симпэй наливал в панцирь краба вино и, разболтав в нем крабьи внутренности, макал туда хлеб.

– Вот, оказывается, как надо есть краба? – поддразнила его Тикако, отложив фотоаппарат.

Кадзама облизал губы:

– Во всяком случае, могу вас уверить, что это вкусно.

Синтаку вытер влажные руки и повернулся к Риэ:

– Но если судить по цене, этот краб наверняка из морозилки.

Риэ усмехнулась:

– Тут уж ничего не поделаешь. Ведь ближайшее море от Мадрида в трехстах километрах.

– К тому же, – добавила Тикако, – если подумать, что краб, которому принадлежат эти внутренности, совсем недавно изо всех сил бился, чтобы спасти свою жизнь, его становится так жалко, что аппетит пропадает.

Все, кроме Синтаку, рассмеялись.

Когда ужин в основном закончился, к столику подошел бой, держа в руках чашу, наполненную прозрачной жидкостью. На поверхности плавало несколько кусочков лимона.

Бой поднес к чаше зажженную спичку, и жидкость внезапно вспыхнула бледным пламенем. Бой стал осторожно помешивать в чаше половником.

– Этот напиток называется агуардъенте,  – объяснила Риэ, – что-то вроде японской водки сётю. Правда, в Галисии его, кажется, называют орхо.

Синтаку заглянул в чашу:

– И что он нам хочет приготовить, этот бой?

– Подождите – узнаете.

Рюмон загляделся на жидкость, горевшую бледным огнем.

– Наверняка этот напиток тоже как-то называется.

Риэ улыбнулась:

– Кэймада. Я думаю, что это слово – искаженная форма «кэмада».[77]

Бой насыпал в половник сахару и принялся подогревать его над бледным огнем. Слово «агуардьенте», скорее всего, произошло от «агуа ардьенте»,[78] и напиток этот был весьма крепок.

Вскоре сахар расплавился, превратившись в коричневую массу, и стал издавать сильный запах. Бой вылил всю массу в горящий напиток, и на секунду пламя блеснуло оранжевым цветом. Затем он добавил туда же меду.

Хорошенько все размешав, бой залил в горящее «агуардьенте» темно-коричневую жидкость из чайника. Пахнуло кофе.

– Все понятно, – проговорил Синтаку, важно кивая. – Водка сётю, которую разбавили кофе, вот что это такое. Да это же невиннейший напиток – вроде кофе по-ирландски.

Кадзама подавил улыбку.

– А вы попробуйте выпить это до дна – сразу поймете, в чем разница.

Бой зачерпнул половником все еще пышущее пламенем кэймада и разлил его по чашкам.

Дождавшись, пока пламя погасло, Рюмон поднес чашку к губам. В нос ударил сильный запах алкоголя.

Отпив немного, Рюмон обнаружил, что это было скорее похоже на кофе, который разбавили большим количеством сётю, а вовсе не наоборот.

Синтаку сделал глоток, закашлялся и хмуро заявил:

– Да что ж это такое? Крепость-то мне нипочем, но меду сюда явно переложили – чистый сахар. Не знаю, как вы, но я такую бурду пить не стану.

Тикако прыснула. Наверное, ее насмешило то упорство, с которым Синтаку пытался свалить вину за свое поражение на сам напиток.

И Риэ, и Тикако сдались после двух-трех глотков.

Рюмон тоже остановился, выпив едва половину. Не то чтобы он не мог выпить больше, но, во-первых, как правильно заметил Синтаку, напиток был переслащен, а во-вторых, было бы полной глупостью хвастаться перед Тикако тем, как много он может выпить.

Свою чашку осушил один только Кадзама.

Рюмон взглянул на часы и обнаружил, к своему удивлению, что было уже около пяти. В Японии ему никогда не доводилось тратить так много времени на обед. Как видно, физически он уже адаптировался к ритму испанской жизни.

Рюмон встал из-за стола и позвонил в Ассоциацию отставных солдат Иностранного легиона.

К телефону подошла та же секретарша и сообщила, что у начальника секретариата Торреса сейчас посетитель и что он, скорее всего, сможет принять Рюмона после четверти шестого.

Риэ и Кадзама вызвались его сопровождать – заодно и дорогу покажут. Тикако, казалось, не знала, как ей поступить.

Синтаку немедля воспользовался моментом:

– Ну тогда давайте сделаем так: сначала вместе сходим в музей Прадо, а потом я вам покажу мадридскую контору «Дзэндо». А вы, Рюмон, можете заехать к нам в офис, когда кончите свои дела в Ассоциации. И мы все вместе еще разок отправимся куда-нибудь шикарно поужинать. Вот ведь теперь какая роскошная перспектива открывается, – проговорил он и расхохотался.

Улица Сан-Николас была тихим переулком, отходящим от площади Майор, и проходила рядом с располагающейся перед дворцом площадью Ориенте.

Рядом с серым строением виднелись черные железные ворота, которые были приоткрыты.

К забору был приделан круглый, пестро раскрашенный герб, состоящий из алебарды, мушкета и пращи. Вокруг герба можно было различить слова: «Эрманда де Антигуос Кабайерос Рехионариос».[79]

Пропустив Риэ вперед, Рюмон прошел в железные ворота. За ними последовал и Кадзама.

Они прошли по проходу, который ремонтировали, слева обнаружился вход в здание. Поднявшись по лестнице, они вошли внутрь. В тесном холле стояла конторка, за которой сидела женщина лет сорока в очках на цепочке.

Рюмон объяснил цель своего прихода, и женщина, взглянув на висевшие на стене часы, сказала тем же голосом, который он уже слышал по телефону:

– Сейчас пять часов одиннадцать минут. Подождите еще минуты четыре в баре.

Она показала им, как пройти в салон справа.

Они прошли в помещение со стойкой и столиками со стульями. Здесь, попивая вино, расположились пожилые люди в штатских костюмах и несколько мужчин в мундирах Иностранного легиона. Все с интересом разглядывали Рюмона и его спутников, но беседовать с ними никто не пожелал.

Они подошли к стойке и заказали кофе.

Разговаривавшая с Рюмоном Риэ вдруг насторожилась, глядя в сторону вестибюля. Рюмон невольно обернулся.

Он мельком увидел человека, выходившего из вестибюля на улицу.

Он снова посмотрел на Риэ:

– Что случилось?

– Человек, который сейчас вышел, – майор Клементе, – проговорила она нахмурившись.

– Клементе? Вчерашний знакомый из службы безопасности, что ли?

– Да, он.

Кадзама тоже посерьезнел.

– И правда, это был Клементе. На нем тот же костюм, что и сегодня утром, так что сомнений нет. Но с чего это он, интересно, здесь бродит?

Не успел еще Кадзама получить ответ на свой вопрос, как в дверях показалась секретарша и сделала Рюмону знак.

– Начальник секретариата Торрес может вас принять. С шести он будет занят, так что времени у вас не так много.

Женщина проводила их в большой кабинет. На светло-зеленых стенах висели портрет основателя Иностранного легиона генерала Хосе Мильяна Астрая и фотография генералиссимуса Франко. В центре комнаты стоял огромных размеров круглый стол, заваленный папками.

Из-за письменного стола в глубине комнаты встал почти лысый мужчина с острым взглядом. На нем был коричневый твидовый пиджак и аскотский галстук.[80] На вид ему было лет пятьдесят пять.

Хозяин кабинета подошел к круглому столу.

– Здравствуйте, я – начальник секретариата Торрес. Я слышал, вы ищете сведения о японце, служившем в нашем легионе?

Рюмон пожал ему руку:

– Здравствуйте, меня зовут Рюмон. Я журналист одного токийского информационного агентства. Это – мои друзья.

Торрес показал знаком на стоявшие у круглого стола стулья, и трое пришедших сели.

Рюмон сразу перешел к делу:

– Я приехал в Испанию, чтобы собрать материал для статьи об одном добровольце из Японии, и хотел бы выяснить факты его жизни. Мне известно, что он во время гражданской войны вступил в Иностранный легион и сражался против Республики.

Торрес выпрямился и широко открыл глаза от удивления.

– Во время гражданской войны, говорите? Какими вы, однако, старыми делами интересуетесь… Так вы хотите сказать, что в нашем легионе во время гражданской войны был японский солдат?

– Совершенно верно. У меня есть свидетельство бывшего японского дипломата, который встречался с этим солдатом в Саламанке. Солдата зовут Сато Таро, в легионе его, по-видимому, звали Гильермо.

Торрес ненадолго задумался, затем пожал плечами.

– Я уже тринадцать лет работаю здесь начальником секретариата, но мне еще ни разу не приходилось слышать, что в нашем легионе во время гражданской войны служил японец. Мне говорили, что в шестидесятые действительно было несколько человек, но во время войны…

Получив отрицательный ответ, Рюмон был сильно разочарован.

Все же он собрался с духом и рассказал подробно о ходе своих розысков. Торрес внимательно выслушал его, не прерывая.

– В итоге мои походы в исторический и газетный архивы были бесплодны. Пожалуй, можно без преувеличений сказать, что вы – моя последняя надежда. Обратиться к вам мне посоветовал полковник Пинто, из Архива военной истории.

Рюмон закончил свой рассказ, и выражение лица Торреса смягчилось.

– А, полковник Пинто? Да, я хорошо его знаю.

– Полковник сказал мне, что материалы, касающиеся солдат Иностранного легиона, хранятся в генеральном штабе в Малаге. Это верно?

– Совершенно верно.

– Я слышал, что в вашей организации состоят не те солдаты, что служат в настоящее время, а уже вышедшие в отставку. Поскольку солдаты, воевавшие в гражданской войне, разумеется, уже в отставке, вероятно, их имена содержатся в ваших реестрах?

– Если солдат, которого вы ищете, еще жив, и притом нам известен его адрес, то его имя действительно должно быть в нашем реестре.

Торрес подошел к письменному столу.

Вернулся, держа в руках объемистый реестр, и, положив на стол, раскрыл его.

– Еще раз скажите, как звали человека, которого вы ищете?

– Сато. Таро Сато. Хотя, может быть, у вас он значится под именем Гильермо.

Торрес некоторое время поискал в реестре, затем, покачав головой, с сожалением проговорил:

– Ни Сато, ни Гильермо, да и вообще каких-либо японцев или эмигрантов из Японии у нас не значится. Либо он погиб на войне, либо не сообщил нам о своем месте жительства – одно из двух.

Рюмон понуро сгорбился.

– Как вы думаете, удастся мне выяснить это в Малаге?

– Если вы ищете солдата времен гражданской войны, в Малагу ехать бессмысленно. Регистрационные карточки того времени хранятся в штабе второго батальона в Сеуте.

– В Сеуте? – переспросил Рюмон ошеломленно.

Хотя Сеута и считалась испанской территорией, находилась она по ту сторону Гибралтарского пролива, на самом севере Африки, в Марокко. Перед глазами Рюмона на мгновение встали смутные очертания африканского берега, которые он увидел однажды издали, из порта Кадис.

Торрес поднял трубку и начал набирать номер.

– Вы поедете в Сеуту? – шепотом спросила Риэ.

– Да хоть на Южный полюс, если от этого будет хоть какой-то толк, – ответил Рюмон, теряя самообладание.

Встав, он полистал лежавший на столе реестр. В нем значились фамилия, год рождения отставного солдата, его адрес, полк, где он служил в момент отставки, ранг и тому подобное.

Действительно, фамилии Сато здесь не было. Разумеется, не было и фамилии Нисимура, да и вообще никаких имен, которые могли бы сойти за японские.

До Рюмона донесся голос Торреса. По-видимому, он звонил в штабы Сеуты и Малаги. Время от времени он надолго замолкал.

– Удивительно все-таки, – тихо начал Кадзама, – что и сейчас, когда после смерти Франко власть в руках социалистов, такая консервативная организация может совершенно открыто существовать. Вот этот начальник секретариата – он же из самых что ни на есть твердолобых правых, а?

– Этим и хорошо правительство Гонсалеса, но в этом одновременно и его ахиллесова пята, – ответил Рюмон и вдруг услышал, как с языка Торреса сорвалось имя Гильермо. Не веря своим ушам, он посмотрел на говорившего.

Торрес прилежно записывал что-то на бумаге, не отнимая трубку от уха.

Вскоре он вернулся к столу, держа в руках листок.

– Вашего солдата звали Гильермо, не так ли?

– Именно так. Вам что-то удалось узнать? – жадно спросил Рюмон.

Торрес сверился с запиской.

– Во-первых, в Сеуте в списке новобранцев нашли Гильермо Сато. В его регистрационной карточке значится, что он был зачислен в отряд семнадцатого марта тысяча девятьсот тридцать шестого года, в Сеуте. Возраст – около тридцати, национальность – мексиканец. Больше данных нет.

Рюмон не сводил глаз с Торреса, не в силах вымолвить ни слова.

По рассказу Куниэда Сэйитиро, Сато Таро оставил судно, где служил моряком, у Сеуты и вступил в легион в начале весны тысяча девятьсот тридцать шестого года. И время, и место, и даже возраст – все сходилось. Что же касается национальности, то это не проблема. В то время в Иностранном легионе вряд ли смотрели на паспорт.

Эта регистрационная карточка, несомненно, была его, Сато Таро.

Торрес продолжал:

– В Малаге тоже нашли одну запись, на этот раз о боевых заслугах Сато. Пятого февраля тысяча девятьсот тридцать седьмого года Сато вместе со своим товарищем Хасинто Бенавидесом захватил зенитное орудие армии Республики и награжден за это орденом Боевого Креста.

Рюмон положил руку на круглый стол. Ноги его подкашивались.

Выходит, Сато Таро действительно был реально существовавшим лицом. И сейчас наконец-то удалось найти его след.

Рюмон поднял глаза на Торреса:

– Больше никакой информации вам не дали?

Торрес коснулся рукой реестра:

– Мне знакомо имя человека, получившего орден вместе с Сато, – Хасинто Бенавидес. Если я не ошибаюсь, он значится в нашем реестре. – Он принялся перелистывать страницы.

Рюмон неотрывно смотрел на его пальцы, стараясь сдержать волнение.

– Вот он.

Рюмон прочитал графу, на которой остановился палец Торреса.

Хасинто Бенавидес. Родился 29 января 1911 года. Адрес: провинция Малага, город Ронда, улица Эспириту Санто, дом номер один.

Внизу стояла пометка красными чернилами: с апреля 1987 г. членские взносы не заплачены, связь установить не удалось.

Торрес переписал все данные на листок бумаги и вручил его Рюмону.

– Несколько лет назад Бенавидес приезжал к нам. В тот день мы с ним допоздна просидели за бутылкой здесь в буфете. Он мне рассказывал бесконечные истории про свои приключения во время гражданской войны. Помню, он все жаловался, что после смерти Франко никто не хочет слушать его воспоминаний о былых временах.

Рюмон взглянул на листок:

– А что может означать «связь установить не удалось»?

– Не знаю. Вероятно, ему послали письмо с требованием уплатить взносы и приглашение на общенациональное собрание, а от него – ни слуху ни духу. Может, его вообще уже нет в живых.

Рюмон был взволнован.

Если бы ему удалось встретиться с Бенавидесом… Может быть, Бенавидес знает что-нибудь о своем боевом товарище и выведет Рюмона на его след. Но если Бенавидес умер, то и эта линия розысков уже никуда не приведет.

Рюмон спрятал листок бумаги и протянул руку.

– Господин Торрес, большое вам спасибо. Вы мне очень помогли. Теперь я знаю, что не зря приехал в вашу страну из далекой Японии.

Торрес пожал протянутую ему руку.

– Я рад, что смог быть вам полезен. Надеюсь, вам удастся разузнать все о судьбе Гильермо. Советую вам попытать счастья в Ронде.

– Именно это и будет моим следующим шагом. До сих пор хранившая молчание Риэ словно невзначай обратилась к Торресу:

– Простите, господин Торрес, можно задать вам один вопрос?

Торрес с приветливым лицом повернулся к ней:

– Конечно. Что вы хотели бы узнать?

– Перед нашим приходом вы случайно не встречались с майором Клементе из полиции безопасности?

Лицо Торреса посуровело – видимо, вопрос Риэ застал его врасплох.

– Вы что, знакомы с майором?

– Да. Я приметила его, когда он выходил из здания, вот и решила удостовериться.

Торрес как-то деланно пожал плечами и сказал:

– Я действительно виделся с ним. Мы старые друзья. Он просто забежал ко мне повидаться.

Как бы показывая, что разговор на этом закончен, Торрес повернулся к ним спиной.

На улице шел мелкий дождь.

Они втроем шли по улице Сан-Николас в направлении площади Майор.

– Вы пойдете теперь в контору Синтаку? – спросила Риэ.

Рюмон взглянул на часы. Было начало седьмого.

– Я хотел бы сначала повидать Хоакина эль Оро.

– Хоакина? Вчерашнего кантаора?

– Да, его. Мне нужно кое о чем расспросить этого старика.

– Насчет кулона, да? – задал ему вопрос Кадзама.

Рюмон внимательно посмотрел на него. Хотя с первого взгляда казалось, что Кадзама был простоват, на самом деле он был довольно проницателен.

– Именно. Помнишь, вчера Хоакин забормотал какую-то ерунду, как только увидел мой кулон. Мол, это мой, верни. Я хочу понять, в чем тут дело. Мне кажется, это он не просто спьяну.

– А что, у вашего кулона какая-то необычная история?

Не сбавляя шага, Рюмон вытащил висящий на груди кулон.

– Мне он вообще-то достался от матери, но выходит, что совершенно такой же кулон, или очень на него похожий, был у Сато Таро.

Риэ удивленно взглянула на него:

– Неужели? Интересно, какая же между ними может быть связь?

– Я и сам не знаю. Но, может быть, Хоакин сможет что-то прояснить. Адрес старика вроде бы есть в «Лос Гатос» – так он мне сказал.

– Я, между прочим, знаю, как найти Хоакина, – проговорил Кадзама. – Хотите провожу?

Когда они вышли к проспекту Майор, начался ливень.

Пришлось пережидать в первом попавшемся кафе. Усевшись за столиком, они заказали кофе.

– Разрешите узнать, какие у вас планы на сегодня? – спросил Рюмон у Риэ. – Синтаку не иначе как собрался ужинать всей компанией, и, если вы не против, мы могли бы встретиться попозже.

– Я, пожалуй, не смогу. За обедом порядком переела. Вы лучше угостите вместо меня Кадзама.

– Жалко. Я был бы очень рад, если бы мы вместе поужинали – и вы, и моя подруга Кабуки.

Риэ сделала игривые глаза:

– Вы с Синтаку все никак ее не поделите, не так ли?

Ее слова попали в самую точку, но Рюмон постарался не выдать своего замешательства.

– А я и не думал, что это так заметно. Рано или поздно дойдет и до драки, не сомневайтесь, – ответил он шутливым тоном.

В этот момент в кафе вошел человек в твидовом пиджаке.

Это был следователь Барбонтин. Он стряхнул с одежды капли дождя и посмотрел в сторону их столика, затем направился прямиком к ним и молча сел рядом с Рюмоном.

– Рассказывай, что тебе понадобилось в Ассоциации отставных солдат Иностранного легиона, – не утруждая себя приветствиями, обратился он к Кадзама.

Тот криво усмехнулся:

– Ой, а я вас совсем не заметил. Вы, выходит, следили за мной все время после того, как выпустили?

– Еще бы. Ты, что же, думал, что так легко отделаешься? Ну, отвечай.

– Позвольте объяснить, – вмешался Рюмон. – Мне нужно было по моим делам идти в эту Ассоциацию, и Кадзама просто составил мне компанию. У него самого к ним не было никакого дела.

Барбонтин перевел взгляд на Рюмона:

– По каким еще делам?

Рюмон вкратце рассказал ему о своих розысках, сделав ударение на том, что Кадзама ходил в Ассоциацию всего лишь в качестве его спутника.

– А что, – обратилась к следователю Риэ, – поход в Ассоциацию может быть как-то связан с убийствами Ибаррагирре и Понсе?

Барбонтин опустил глаза:

– Как вы наверняка знаете, Иностранный легион – уцелевший кусок старого режима. Особенно эти отставные военные, они на девяносто девять процентов – ярые приверженцы франкизма.

– Ну и что? – спросила Риэ.

– По их понятиям, экстремисты из ЭТА – зло, которое надо искоренить во благо родины. Поэтому вполне возможно, что они снабжают борющийся с ЭТА отряд ГАЛ оружием или даже людьми. С другой стороны, для ЭТА Иностранный легион – такой же смертельный враг, как и ГАЛ.

На лице Риэ мелькнула улыбка.

Повернувшись к Кадзама, она проговорила, намеренно не переходя на японский:

– Ну, теперь уже весь сюжет понятен. Не иначе как господин следователь подозревает, что ты ходил в Ассоциацию Иностранного легиона, чтобы подложить в здание бомбу.

У Кадзама глаза сделались круглыми.

Барбонтин затушил в пепельнице сигарету.

– Я этого не говорил. Но вполне возможно, что Кадзама использовал вас, чтобы провести рекогносцировку.

– Хватит вам фантазировать. Лучше объясните мне вот что: о чем мог говорить майор Клементе с главой секретариата Ассоциации как раз перед нашим приходом? Если вы следили за нами, вы наверняка видели, как он выходил из здания.

Барбонтин изменился в лице.

– Майор Клементе? Я его не видел. На улицу Сан-Николас из здания вообще никто не выходил. Уверен на сто процентов.

– Значит, он вышел на другую улицу. Вам не приходило в голову, что это он связан с Иностранным легионом и ГАЛ? Хоть на одно мгновение?

Барбонтин некоторое время не сводил с Риэ глаз. Потом медленно поднялся и, не сказав ни слова, ушел.

24

Маталон вышел из своего тайного убежища на улице Гвадалквивир.

Сделав одну пересадку на метро, он доехал до станции «Гойя».

Поднявшись наверх, свернул на улицу Принсипе де Варгара и некоторое время шел по ней на север. Сеял мелкий дождь.

Эта довольно длинная улица тянулась с севера на юг и раньше называлась проспектом Генерала Молы.

Мола был одним из военных, которые вместе с Франсиско Франко подняли восстание против республиканского правительства. После смерти генералиссимуса Франко в 1975 году практически все улицы, названные в честь правых политиков и военных, были либо переименованы заново, либо им вернули довоенные названия.

По обеим сторонам улицы стояли старые здания. Маталон находился в одном из престижных районов города.

Он вошел в нужный ему дом. Слева от входа он увидел просторное помещение, которое в былые времена использовали для карет. Сейчас это помещение, по-видимому, отвели под гараж.

Поднявшись по винтовой лестнице на второй этаж, Маталон направился к двери в глубине здания. Дверь была крепкая, дубовая. Он нажал на кнопку и сделал пять коротких звонков.

Через некоторое время дверь открылась, и одетый в халат Михаил Жаботин пригласил Маталона в дом. Он провел гостя по потертому, но совершенно очевидно дорогостоящему ковру в гостиную.

Они сели в кресла друг напротив друга.

На стенах были развешаны старые гобелены и картины Сулоаги.[81] Письменный стол с инкрустацией и торшер, многие части которого были сделаны из мрамора, выглядели вполне старинными.

Жаботин жил здесь один.

Он числился вторым секретарем посольства СССР, но на самом деле был офицером КГБ. Именно поэтому ему и позволялось жить так роскошно.

Из прислуги в доме был только кубинец, выполнявший обязанности секретаря и повара, но, когда сюда приходил Маталон, хозяин отсылал его под каким-нибудь предлогом из дома, и встречаться с ним Маталону еще не приходилось.

Жаботину было чуть больше пятидесяти, это был человек с суровым лицом и волосами пепельно-серого цвета. Края бровей были выгнуты вверх, а нос и по форме и по цвету – точь-в-точь как клубника. Пухлые выпяченные губы придавали его лицу выражение человека своенравного и недалекого.

Жаботин достал из кармана халата сигару и закурил.

– Ну что там у тебя за «нетелефонный разговор»? – проговорил он на прекрасном испанском. – Попал в переделку, что ли?

Маталон слегка наклонил голову:

– Не беспокойтесь, сержант. По правде говоря, я зашел к вам кое-что узнать. Много времени это не займет.

Жаботин недовольно скривил губы. Всем своим видом он показывал, что тратить время на пустяки не собирается.

Но Маталона это нисколько не беспокоило. Настроение Жаботина волновало его меньше, чем сегодняшняя погода.

– Ну что ты хочешь у меня спросить?

– О той истории с золотом. Помните, вы мне однажды рассказывали про Орлова и его слитки?

Жаботин окинул его пытливым взглядом:

– Орлов и его слитки, говоришь?

– Ну да. Когда мы с вами встретились во второй раз, вы сидели как раз в том кресле и все рассказывали мне за бутылкой про Орлова и его слитки, не помните?

Жаботин неопределенно кивнул:

– Ну, может быть, и что?…

– Я хочу, чтобы вы напомнили мне эту историю. Жаботин упомянул о слитках, когда рассказывал о своем отце, Борисе.

Борис Жаботин, в двадцатые годы, еще во времена ОГПУ, поступил на секретную службу. С тех пор он долгое время работал в этой сфере, хотя организация, в которой он состоял, меняла свои названия много раз – НКВД, МГБ, МВД и КГБ.[82]

Он продержался и во время проведенной Сталиным большой чистки, остался в органах на весь период Хрущева и дожил до брежневской эпохи.

Михаил Жаботин, для которого достижения отца были предметом гордости, время от времени рассказывал во время застолья эпизоды из его служебной жизни, до тех пор хранившиеся в тайне, утверждая, что это и есть пресловутая «гласность».

В тот раз Маталон слушал его вполуха, не особенно заинтересованный его болтовней, но сейчас ему нужно было расспросить Жаботина об одной из историй – об Орлове и золотых слитках.

Жаботин посмотрел на него с подозрением:

– В тот раз ты меня почти не слушал. Что это ты вдруг заинтересовался?

– Тогда мне ваша история показалась небылицей, как-то не верилось, что все это произошло на самом деле. Но теперь все изменилось. Мне, понимаете ли, попала в руки кое-какая информация, так вот, из нее можно заключить, что эти слитки – вовсе не пустые слухи. Если бы вы рассказали мне все еще раз, я бы смог таким образом удостовериться, подтверждают ли мои факты вашу историю или нет. А если повезет, мы с вами сможем найти и эти самые слитки.

Жаботин выпрямился. В его голосе послышалось напряжение:

– Неужели ты действительно считаешь, что у нас есть шанс найти пропавшие слитки?

– Именно. Поэтому я и хотел бы, чтобы вы еще раз рассказали мне все в подробностях, – проговорил Маталон с энтузиазмом, и Жаботин заморгал от волнения.

Некоторое время он думал, молча попыхивая сигарой.

Наконец, как видно приняв решение, произнес:

– По рукам. Но потом и ты раскрой мне свои карты. Ладно?

– Ладно.

Жаботин достал с полки бутылку водки и две рюмки.

Они чокнулись и выпили. Затем Жаботин не спеша начал свой рассказ.

Его отец Борис ранней осенью 1936 года приехал в объятую пламенем гражданской войны Испанию в качестве сотрудника при штабе офицера НКВД Александра Орлова.

Именно тогда, опасаясь вторжения мятежной армии, правительство Республики приняло решение отдать большую часть золота, находившегося до того в Банке Испании, на сохранение Советскому Союзу.

Орлов по тайному приказу Сталина возглавил операцию по перевозке золота.

И вот во время проведения этой операции часть золота оказалась утраченной. Сам Борис в операции не участвовал, но был прекрасно осведомлен обо всем происшедшем.

При штабе Орлова служил человек по имени Виктор Болонский – такой же сотрудник НКВД, как и сам Жаботин.

Болонский хорошо владел испанским, и Орлов, выделяя его среди коллег, доверял ему больше, чем остальным.

Орлов с Болонским взяли перевозку золота на себя, остальные сотрудники штаба были полностью отстранены от операции.

Но в последнюю ночь погрузочных работ случилось неожиданное происшествие: Болонский и один из его подчиненных внезапно исчезли вместе с двумя грузовиками, принадлежавшими советским танковым войскам.

Никто не знал, что произошло. Появились слухи, что они сбежали, украв часть золота, но испанская сторона претензий не предъявила.

Орлов почему-то первое время никак не касался этой темы, но когда после их исчезновения прошла неделя, втайне от всех он вызвал к себе Бориса и дал ему специальное задание: найти Болонского – хоть из-под земли достать.

Чтобы найти Болонского, у них имелась лишь одна путеводная нить.

Пролить свет на исчезновение Болонского, вероятно, мог цыган по имени Хоакин Эредиа, работающий на разведку правительственной армии. Болонский несколько раз упоминал его имя при Орлове, и, по-видимому, эти двое были в тесных отношениях.

Получив приказ, Борис полгода прочесывал всю территорию, находившуюся под контролем армии республиканского правительства.

Ему удалось установить всего один факт: Хоакин Эредиа, так же как и Болонский, исчез в неизвестном направлении.

Несмотря на все розыски, никаких его следов найти не удалось.

Полгода спустя Бориса внезапно вызвали в штаб, и Орлов приказал ему прекратить поиск.

Орлов заявил, что Болонский и его подчиненный – предатели, перебежавшие на сторону Франко, и строго наказал Борису сохранять это в тайне.

Борис тем не менее отослал доклад тогдашнему главе НКВД Николаю Ежову, в котором описал все обстоятельства дела, с начала и до конца.

То, что один из его подчиненных оказался предателем, можно было, безусловно, расценить как преступную халатность со стороны Орлова.

И, осведомляя об этом Ежова, Борис мог, во-первых, продемонстрировать свою лояльность в глазах начальства, а во-вторых, отплатить Орлову за то, что тот предпочел ему Болонского.

Летом 1938 года Орлов получил приказ от Ежова немедленно возвратиться в Москву.

Почувствовав опасность, Орлов немедленно бежал вместе с женой и детьми в Париж и через Канаду эмигрировал в Соединенные Штаты Америки. Опасения Орлова, что в Москве его ждут сталинские репрессии, были, скорее всего, оправданны.

Орлов, который прожил в Америке следующие десять лет, не привлекая ничьего внимания, снова предстал перед общественностью сразу после смерти Сталина, весной пятьдесят третьего. Он опубликовал в журнале «Лайф» серию сенсационных статей, изобличавших преступления Сталина.

Кроме того, в пятьдесят пятом и пятьдесят седьмом годах он предстал перед Комитетом по национальной безопасности при Сенате и дал скандальные показания о деятельности советских шпионов на территории Америки. О том, в каком трудном положении оказались из-за его разоблачений Хрущев и тогдашний глава КГБ Серов, говорить не приходится.

Михаил Жаботин прервал свой рассказ и неторопливо промочил пересохшее горло водкой. Снова закурил потухшую сигару.

– Показания, которые Орлов дал американскому Сенату, были рассекречены и опубликованы в тысяча девятьсот семьдесят третьем году под заглавием «Наследие Александра Орлова». Мой отец достал эти материалы и, прочитав их, обнаружил удивительный факт. Он и мне дал их почитать. История была совершенно невероятная.

Маталон тоже выпил водки и проговорил, скрывая нетерпение:

– Это касалось испанских золотых слитков, не так ли?

– Именно. Орлов пишет, что погрузка золота производилась в порту города Картахена. И на последней стадии погрузки ответственный сотрудник испанского министерства финансов допустил при подсчете ящиков непозволительную ошибку. Хотя наполненных золотом ящиков на самом деле было семь тысяч девятьсот, по его подсчетам выходило семь тысяч восемьсот, то есть на сто ящиков меньше.

Маталон в изумлении открыл рот:

– Целых сто ящиков? Совершенно невероятно.

– Мы с отцом тоже не верили своим глазам. Но, так или иначе, Орлов не стал указывать испанской стороне на ошибку. А Сталину, как он сам утверждает, он якобы послал донесение, предупреждая его, что золота окажется на сто ящиков больше, чем значится в документах. Но отец этому не поверил. Он посчитал, что Орлов, скорее всего, скрыл этот просчет не только от испанского правительства, но и от Сталина. Разумеется, для того, чтобы прибрать эти бесхозные ящики к своим рукам.

– Так, значит, Болонский…

– Скорее всего, получил от Орлова приказ спрятать где-то это золото. Кстати, сто ящиков золота по плану операции Орлова как раз и должны были составить два грузовика. Наверное, Болонский вместе с подчиненным во время последнего рейса вели эти два грузовика, потом по дороге отклонились от пути общей колонны – и ищи ветра в поле.

– Тогда действительно все понятно. Орлов ждал, что Болонский с ним вскоре свяжется, но прошла неделя, а о нем – ни слуху ни духу. Тогда-то он наконец и понял, что его предали, и в ярости вызвал к себе вашего отца. Верно?

– Да. Болонский, по всей вероятности, попросил Хоакина Эредиа помочь ему спрятать золото. Я думаю, что Орлов догадывался об этом и поэтому назвал его имя отцу, когда приказал ему разыскать Болонского.

Маталон допил водку и поскреб подбородок:

– Интересно, какое количество золота может поместиться в сотне ящиков?

– Судя по официальным данным того времени, выходит, что примерно шесть тонн чистого золота. Если перевести это в нынешние деньги, получается примерно пятьдесят три миллиона рублей. В вашей валюте – десять миллиардов песет, что ли?

– Десять миллиардов песет… – Маталон потерял дар речи. Сумма абсолютно невообразимая. В голове замелькали головокружительные цифры.

Жаботин уселся в кресле поудобнее:

– Ну, теперь твоя очередь рассказывать. Давай-ка выкладывай, с чего тебя вдруг заинтересовала эта история?

Маталон все не мог прийти в себя.

– Ну конечно, конечно расскажу. Один вопрос: этого цыгана, приятеля Болонского, звали Хоакин Эредиа?

Жаботин коротко кивнул:

– Именно так его и звали. Я видел его имя в мемуарах отца, доставшихся мне после его смерти.

Маталон плеснул в рюмку водки.

Он так и думал, что Жаботин назвал именно это имя, когда рассказывал ему эту историю полгода назад, но уверенности у него не было.

Теперь он знал наверняка.

Вчера поздно вечером Маталон выслеживал японку по имени Риэ и зашел вслед за ней в заведение под названием «Лос Гатос».

Эта Риэ случайно оказалась вместе с Ибаррагирре в день, когда Маталон убрал его.

Он уже давно знал ее квартиру на улице Принсипе, но пока что убивать ее не собирался. Сначала он хотел выяснить, где живет Кадзама.

Два дня назад в гостинице на улице Сан-Педро Маталон расправился с неизвестным убийцей, который пытался его застрелить. Заодно он убил и журналиста из бульварной газетенки по имени Понсе.

Но Кадзама сумел преспокойно улизнуть из ловушки, расставленной для него Маталоном.

Маталон тут же кинулся в пансион на улице Аве Мария – по адресу на бумажке, которую он взял у Понсе. Но Кадзама домой не вернулся.

Маталон провел ночь в засаде, но только напрасно потратил время. Кадзама, видимо, почуял недоброе и куда-то скрылся.

Маталону ничего не оставалось, как переменить объект слежки с Кадзама на Риэ, с которой у Кадзама, по-видимому, были какие-то свои отношения.

Риэ вроде бы днем вернулась в писо, но днем вдруг вызвала по телефону такси и поехала куда-то.

Маталон остановил проезжавшее мимо свободное такси и, стараясь, чтобы девушка его не заметила, последовал за ней. Риэ поехала в «Лос Гатос» на улице Тесоро.

Маталон выждал некоторое время на улице и вошел в заведение как раз перед началом первого отделения концерта. Риэ сидела за столиком с японцами, судя по всему ее знакомыми, и разговаривала.

Как бы невзначай Маталон спросил у бармена о Кадзама и выяснил, что Кадзама – тот человек на сцене, с серебряным зубом. То есть Кадзама работал в этом кабаке в качестве гитариста, аккомпанируя кантаору.

В перерыве Кадзама подошел к столику, где сидела Риэ и ее приятели, и весело разговаривал с ними по-японски.

Маталон наблюдал за ними, сидя за столиком неподалеку. Он был в пуховой куртке, чтобы выглядеть потолще, в охотничьей кепке и очках, поэтому не приходилось опасаться, что Риэ его узнает.

Когда кончилась вторая часть программы, к их столику подошли двое, сильно смахивавшие на полицейских, и куда-то увели Кадзама. Маталон уже видел этих двоих – они заходили к Риэ несколько часов назад.

В чем было дело, Маталон не знал, но, так или иначе, полицейские, уведя Кадзама, полностью расстроили его планы.

Как раз тогда его внимание привлек новый персонаж.

Этим персонажем стал одноглазый кантаор Хоакин эль Оро.

Его странное прозвище и текст последнего солеа чрезвычайно заинтриговали Маталона.

Отпив водки, Маталон проговорил:

– Мне вспомнилось, что, когда вы рассказывали вашу историю о слитках Орлова, вы упоминали некоего Хоакина. По правде говоря, вчера я встретил одного человека, который вполне может оказаться тем самым Хоакином.

Пухлые щеки Жаботина затряслись.

– Да ты что, правда?

– Чистая правда. И фамилия у него была та же – Эредиа. Я проверил.

Пепел сигары упал на колени Жаботина, прикрытые полами халата, но он даже не заметил этого.

– Что-то мне не верится… У тебя есть какие-нибудь доказательства того, что этот человек, которого ты видел, и есть тот самый Хоакин?

– Хорошо, давайте рассуждать дальше и посмотрим, сойдется все или нет. Скажите, что еще писал ваш отец о Хоакине в своих мемуарах?

Жаботин стряхнул пепел с колена и встал. Он торопливо вышел из гостиной.

Вскоре вернулся, держа в руках самодельную книгу в кожаном переплете.

– Это и есть мемуары, написанные собственной рукой моего отца. Я надеюсь когда-нибудь опубликовать их, – проговорил он и, снова усевшись в кресло, начал перелистывать страницы. – Отцу удалось установить, что Хоакин был человеком среднего роста, худым, и в то время ему было лет двадцать пять – тридцать. Здесь сказано еще, что он, когда рыбачил, часто пел песни.

– Тому Хоакину, которого я нашел, сейчас за восемьдесят, то есть возраст, во всяком случае, сходится. К тому же он мастер петь песни. Ну, что скажете? По-моему, сомневаться не приходится.

Жаботин беспокойно заморгал:

– Но постой, это еще ничего не доказывает.

Маталон не обратил на эту реплику ни малейшего внимания.

– Скажите мне вот еще что. Ваш отец не упоминал ли в своих мемуарах кого-то еще, связанного с поисками Болонского? Врагов, товарищей – кого угодно.

Жаботин несколько секунд недовольно смотрел на Маталона, но вскоре, сдавшись, снова перевел взгляд на мемуары.

– Действительно, здесь есть еще несколько имен. Во-первых, упоминается русский по фамилии Гришин – советник при разведке правительственной армии, который был дружен с Хоакином. Этот Гришин использовал Хоакина как агента и встречался с Болонским, но о исчезновении последнего, по его собственным словам, ничего не знал.

Сделав паузу, он продолжил:

– Гришин в тысяча девятьсот тридцать восьмом году был убит по приказу Сталина. Кстати, в разговоре с отцом он упоминал некоего Гильермо, собиравшего информацию на территории Франко. Этот Гильермо передавал свои доклады Гришину через Хоакина. Он приехал из Мексики, но здесь сказано, что скорее всего был японцем. Его тоже найти не удалось.

Маталона охватило волнение.

– Гильермо… японец…

Компания Риэ и Кадзама, которую вчера вечером Маталон выслеживал в «Лос Гатос», тоже состояла из японцев. Он почувствовал, что здесь наверняка кроется какая-то непонятная связь.

– Вы уверены, что этот Гильермо – действительно японец? – спросил Маталон. – Мне что-то не верится, что в республиканской армии могли быть японцы.

Жаботин перелистал несколько страниц отцовских мемуаров.

– Не знаю, как насчет Гильермо, но не приходится сомневаться в том, что японцы были – или из самой Японии, или из других стран. Например, в другом месте есть такая запись. Двое японцев из Мексики, Рикардо Нисимура и Мария Нисимура, работали под руководством Каридад дель Рио.

– А кто такая эта Каридад?

– Любовница Леонида Эйтингона.

– А кто этот Эйтингон? Жаботин посмотрел на Маталона.

– Знаменитый террорист, служивший под началом Орлова. Никогда не слышал?

– Нет.

Жаботин покачал головой, удивленный невежеством собеседника.

– Эйтингон с помощью сына Каридад, Района Меркадера, в августе сорокового убил Льва Троцкого.

Маталон пожал плечами:

– Никогда не слышал ни одного из этих имен.

Жаботин криво усмехнулся и пригубил рюмку водки.

– Ладно, дело все равно не в том. Так или иначе, но то, что у Каридад работали двое японцев, – факт.

– Рикардо и Мария, да? Фамилия у них была одинаковая, правильно?

– Да. Нисимура. Отец пишет, что они приходились друг другу дядей и племянницей, – проговорил Жаботин и вдруг, будто опомнившись, быстро захлопнул мемуары.

Он сурово взглянул на Маталона:

– Что-то я больно много тебе рассказал. Давай-ка вернемся к нашему разговору. Послушаем, что у тебя еще есть сказать.

Маталон расправил плечи:

– Что ж, хорошо… Простите, на чем я остановился?

– Ты сказал, что нашел того самого Хоакина. Я хочу знать, какие у тебя доказательства. То, что он подходит по имени и по возрасту, еще ничего не доказывает. У тебя должны быть еще какие-то основания.

Маталон допил рюмку водки до дна.

– Конечно, есть. Главное – текст его песни.

Жаботин выпрямился:

– Текст песни? Что ты имеешь в виду?

– Хоакин – певец фламенко. Вчера я слышал в одном кабаке, как он спел следующую песню.

Маталон медленно по памяти продекламировал:

Bajando el гуо grande,

puedes encontrar el ого.

Que nos robaron los rusos,

y es que fue nuestro tresoro.

– Ну, что скажете? По-моему, очень даже многозначительная песня.

Жаботин неуверенно произнес:

– Я что-то ничего не понимаю.

Маталон задвигал рукой, изображая волны.

– Эта песня примерно вот такого содержания: если спустишься по большой реке, тебя там ждет золото, украденное русским. Как только я услышал эту песню, меня словно осенило – я вспомнил про вашу историю с Орловым и его золотыми слитками.

Жаботин открыл рот с таким видом, словно ему уже нечего возразить.

– Говори, к чему ты ведешь?

– Болонский спрятал золото недалеко от какой-то реки. Текст этой песни Хоакин написал, по-видимому, сам – никто другой ее не поет. Иными словами, Хоакин – единственный, кому известно, что это за река и где находится тайник.

Жаботин пристально посмотрел на него, затем нарочито громко рассмеялся.

– Ну, вот это уж точно из области небылиц. Я, конечно, отдаю должное силе твоего воображения. Однако если этот человек – действительно тот самый Хоакин, зачем ему вдруг понадобилось писать такую песню, скажи мне? Кто кого предал, Болонский его или наоборот? Но так или иначе – все равно это не повод писать песню. Да в ней и нет никакого смысла, сам посуди.

– Об этом придется спросить у него самого.

– Старческий бред. У тебя наверняка должны быть другие основания считать, что этот человек – тот самый Хоакин. Давай выкладывай.

Маталон встал:

– Спасибо за водку.

– Постой. Все выспросил и пошел, а? Сам и рта не раскроешь? Нет, мы так не договаривались.

– Я честно рассказал вам все, что знаю. А уж верить мне или нет – дело ваше.

– Где он живет, этот твой Хоакин? – торопливо спросил Жаботин.

На лице Маталона мелькнула усмешка.

– Что-то на вас не похоже – верить во всякие басни. Желаю вам спокойной ночи.

Маталон направился к выходу.

– Маталон! Стой. Я не отпущу тебя, пока ты не скажешь мне, как его найти.

В голосе Жаботина послышалась новая нотка, и Маталон, остановившись, обернулся к нему.

Жаботин все еще сидел в кресле, не меняя позы, но в руке юге появился небольшой пистолет.

– Что это значит?

– Ты вытянул из меня всю информацию и уходишь. Ты ведешь себя совершенно бесчестно. Не важно, тот это Хоакин или нет, но ты должен сказать мне, где он живет. А что делать дальше – мы с тобой посоветуемся и решим. Идет?

– Например, о том, как поделить слитки, если они найдутся?

Жаботин закашлялся.

– Ну да, и об этом тоже. Если там и вправду шесть тонн, то вполне хватит каждому.

Маталон широко развел руками:

– Тогда спрячьте ваш пистолет. Меня чрезвычайно раздражает, когда мне угрожают оружием.

Жаботин покачал головой:

– Только после того, как ты назовешь адрес Хоакина.

Маталон пристально посмотрел Жаботину в глаза. В его груди закипел гнев.

– До того, как ты взялся за пистолет, я, может быть, и рассказал бы тебе, но теперь уже поздно. Теперь я не такой сговорчивый.

Жаботин облизнул пересохшие губы. Его испугал изменившийся тон Маталона.

– Я ведь могу дать знать в твою организацию, – проговорил Жаботин, стараясь придать голосу грозные интонации, – что ты пытался нагреть на мне руки.

Маталон усмехнулся:

– Ладно, тогда я доведу до общего сведения, что КГБ финансирует и снабжает нас оружием. Устраивает?

Жаботин вздрогнул.

Маталон продолжал:

– Так или иначе, я к своей организации не так уж привязан. Я – просто наемный убийца и работаю ради наживы. Ни идеология, ни любовь к родине меня не держат. Я могу распроститься со своими соратниками в любую секунду. Но с тобой – все иначе. Тебе приходится считаться с КГБ, приходится думать, как выжить в этой организации. И я полагаю, ты отдаешь себе отчет в том, насколько трудно это стало сейчас, после перемен, которые летом начались в твоей стране, да и вообще во всей Восточной Европе. Да что там КГБ – сейчас коммунизм стоит на краю гибели. Так что займись своим бревном в глазу.

Жаботин скривил губы в ухмылке:

– Ну, прямо целую речь произнес. Я, знаешь, тоже не из терпеливых. Давай выкладывай адрес Хоакина. Не скажешь – стреляю. И не думай, что я шучу, Маталон.

Маталон, будто ненамеренно, опустил руки. Из рукава пиджака в руку скользнул нож.

– У тебя и выстрелить не получится. Чтобы убить человека из пистолета двадцать второго калибра, нужно всадить в него минимум три пули, причем в упор. А пистолет у тебя без глушителя. Выстрелы непременно услышат. Особенно в этом здании – здесь ведь так тихо.

У Жаботина выступил пот на лбу.

– Мой пистолет стреляет не громко. Все будет в порядке.

– Нет, не думаю. Тебе нужно как минимум приставить к дулу вон ту подушку.

Маталон показал левой рукой на диван.

Жаботин, не удержавшись, мельком взглянул в сторону дивана.

Этого момента Маталон не упустил. Молниеносно повернув правую руку ладонью кверху, он метнул нож в Жаботина.

Когда нож по самую рукоятку вонзился ему в грудь, Жаботин испуганно дернулся, пытаясь приподнять пистолет.

25

Июнь 1937 года

Андреу Нин лежал на кровати.

Его тело походило на куклу из папье-маше, об которую мяли помидор.

Кирико раздраженно бросил плоскогубцы на стол.

Рикардо поднял Нина за плечи и силой усадил на стул. С окровавленных губ сорвался еле слышный стон. За вспухшими багровыми веками едва-едва можно было различить блеск глаз.

В его взгляде по-прежнему чувствовалась сила.

«Вот ведь какая сила духа!» – восхищенно подумал Кирико.

Во время допроса, продолжавшегося пятнадцать часов без перерыва, Нин без стона вынес жестокую физическую пытку. Он не только не пожелал сознаться добровольно, но и под пыткой не признался ни в едином предъявленном ему обвинении.

Сейчас его тело было совершенно изуродовано: ногти содраны, волосы выдраны с корнем, уши и нос – вывернуты плоскогубцами.

Кирико, Рикардо и Мария получили приказ от главного следователя Карлоса Контрераса пытать Нина. Карлос утверждал, что даже самые твердые упрямцы под пыткой рано или поздно сдаются.

Однако за эти несколько дней Кирико усвоил – был как минимум один человек, который не подходил под это утверждение.

Ему не верилось, что Карлосу удастся сломить Нина, который до сих пор стерпел все, что с ним делали. Карлос явно недооценил его.

Андреу Нин, руководитель Объединенной рабочей марксистской партии, был арестован неделю тому назад в Барселоне и тайно переправлен сюда, в город Алькала-де-Энарес.

Этот городок, находящийся в тринадцати километрах к востоку от Мадрида, знаменит тем, что в нем родились Мигель де Сервантес и президент Республики Мануэль Асанья.

Когда в Испании вспыхнула гражданская война, здесь был оборудован специальный аэродром для русской военной авиации и штаб НКВД.

В Москве за последний год многих большевиков – старых членов партии – по сфабрикованным делам отправляли под суд и одного за другими предавали смертной казни. Так, например, Зиновьев и Каменев, то ли не выдержав бесконечных допросов, то ли пытаясь хоть чем-то облегчить участь своих семей, признались в преступлениях, которых не совершали.

Сталин без разбора репрессировал всех своих друзей, которые, как он опасался, могли повредить его положению.

Для Сталина, который, используя Испанскую коммунистическую партию, стремился взять под контроль саму Республику, рабочая марксистская партия была всего лишь досадной помехой.

Хотя она и была партией коммунистического лагеря, она открыто выступала против Сталина и таким образом стала его заклятым врагом. Руководство Коминтерна, смотревшее Сталину в рот, объявило руководителей этой партии троцкистами и осудило их как предателей, сговорившихся с фашистами.

Во время майских событий Испанской коммунистической партии удалось заблокировать и Объединенную рабочую марксистскую партию, и поддерживавший ее профсоюз анархистов[83] и захватить главенство в правительстве.

Затем, в середине июня, Коммунистическая партия, воздействуя на правительство, добилась объявления Объединенной рабочей марксистской партии вне закона. Одновременно русская секретная полиция самочинно арестовала Нина и других руководителей партии.

Троцкистам выносили один приговор – расстрел. Но минимальные формальности все же соблюдались – приговор хоть чем-то нужно было оправдать.

Глава отделения НКВД в Испании Александр Орлов решил применить к Нину тот же способ дознания, который так успешно работал в Москве.

Состоял этот способ в следующем: продолжать допрос день и ночь, без перерывов, и если он не принесет результатов, переходить к физической пытке. Орлов ожидал, что рано или поздно Нин признает себя троцкистом, а затем сознается и в том, что тайно сносился с мятежной армией.

Письма, доказывавшие существование секретной переписки между Нином и Франко, карта Мадрида с помеченными от руки целями для артиллерийского обстрела – все необходимое для вынесения обвинительного приговора было должным образом сфабриковано. Ожидалось, что, увидев эти улики, Нин сдастся.

Однако, вопреки ожиданиям, Нин наотрез отказался признавать себя троцкистом или агентом Франко. Он заявил, что арест его необоснован и что все предъявленные доказательства его вины – фальсификация.

Встретив столь упорное сопротивление, Орлов растерялся.

Если Нина сломить не удастся, сломят его самого – за неудачу придется отвечать перед Москвой. Ему во что бы то ни стало нужно было вырвать у Нина письменное признание вины.

Орлов последовал совету одного из адъютантов, Бориса Жаботина, и поручил ведение допроса Карлосу Контрерасу, командиру пятой дивизии народной армии Республики.

Настоящее имя Карлоса было Витторио Видали, и он был итальянцем из города Триест.

Низенький, коренастый человек с римским носом и безжалостным взглядом, Карлос еще в молодости стал секретным агентом Коминтерна и действовал в Америке и в Мексике. Два года назад он был переведен в Испанию.

Кирико знал всю эту цепь событий от своего старого друга Рамона Меркадера.

Рамон позавчера уехал в Москву. Он сказал, что поступает в лагерь для диверсантов, но где этот лагерь находился, Кирико точно не знал, как не знал и дату возвращения друга в Испанию.

Два-три месяца назад Кирико получил приказ от матери Рамона, Каридад дель Рио Эрнандес, убить гостившего в Республике известного голливудского актера Эрола Флинна.

Однако застрелить Флинна ему не удалось – как раз тогда, когда он уже готов был спустить курок своего снайперского ружья, снаряд мятежников попал прямо в балкон гостиницы, и Флинн был погребен под обломками.

Флинн пролежал несколько дней в больнице, но, поскольку опасности для жизни его раны не представляли, его скоро выписали. Покинув больницу, Флинн сразу бежал во Францию. Каковы бы ни были причины, Кирико винил себя в том, что не сумел выполнить задание.

Теперь Каридад поставила новую задачу перед Кирико и теми двоими, передавшими ему задание убить Флинна.

Их задача состояла в том, чтобы, содействуя Карлосу, допросами или пытками вырвать у Нина признание вины.

Но и это, уже второе, задание, похоже, может окончиться провалом. Если он не выполнит его, Кирико ждет та же судьба, что и Нина. И этого допустить нельзя.

Рикардо смотрел на Нина сверху вниз. По глазам было видно, что он сильно устал.

Рикардо был крупным мужчиной и прекрасно подходил для отведенной ему роли – избивать Нина снова и снова. Но на то, чтобы сдирать у него ногти или обрезать уши, силы духа у него не хватало.

Эту работу выполняли Кирико и Мария.

Чтобы вытянуть из Нина признание, Кирико был готов пойти на что угодно – главное загладить ошибку, допущенную Флинном.

Не важно, был Нин виноват или нет. Так или иначе, он должен был сознаться – это было необходимо для партии.

Кирико пытал Нина, позабыв о жалости.

Слабонервный Рикардо только и был горазд на удары и пинки, а они вряд ли добавляли что-то к работе Кирико.

Совсем другой была Мария.

Казалось, ей одинаково чужды и чувство долга, и ненависть. Методично и бесстрастно, будто разбирая сломанные часы, она разделывала тело Нина. В ней было что-то совершенно нечеловеческое, и даже сам Кирико несколько раз чувствовал тошноту.

По словам Рамона Меркадера, эти двое были мексиканцами японского происхождения, и Рикардо приходился Марии дядей. Встретив их впервые, Кирико подумал, что они метисы, с примесью индейской крови, но, видимо, ошибся.

Во время допросов от них часто пахло алкоголем.

Не иначе как эти двое пили перед работой, но Карлос, знавший их еще в Мексике, почему-то ни разу их в этом не упрекнул.

Нин снова потерял сознание и соскользнул со стула на пол.

Если продолжить пытку, он может умереть. Кирико объявил перерыв и вместе с Рикардо отнес Нина в камеру.

Вернувшись в комнату, где велся допрос, Кирико застал там Карлоса. Он сидел за столом напротив Марии.

Комната плохо проветривалась, и жара стояла как в бане.

Карлос был недоволен.

– Ну сколько же времени вам нужно, чтобы развязать ему язык, а? Хватит с ним тетешкаться! – кричал он с сильным итальянским акцентом.

Рикардо вытер пот на лбу:

– Товарищ Карлос, я вам честно скажу: я таких крепких еще не видал. Да черт он прямо какой-то, а не человек.

– Да будь он хоть сам дьявол – вам-то что? Ваше дело – заставить его признаться, что он троцкист, что шпионил на Франко.

Кирико невольно стал по стойке «смирно»:

– Но, товарищ, я вам точно говорю, он все равно не расколется – хоть мы из него всю кровь выпустим, до последней капли.

Карлос с силой ударил кулаком по столу:

– Выскоблите глаза из глазниц. Вырвите ему язык. Не поможет – раздавите ему детородный орган ногой. Делайте что хотите, лишь бы он подписал признание.

– Да не сдастся он, хоть мы из него все кишки вытянем. Сколько его ни пытай, говорю вам, толку от этого не будет.

На лице Карлоса появилась угрожающая улыбка.

– Ясно, ясно. Мол, «в результате расследования было выяснено, что Андреу Нин невиновен», да? Ну и отправить эту труху, которая от него осталась, в Барселону, это ты, значит, предлагаешь?

Кирико замолчал. Так делу точно не поможешь.

– Ну тогда, – запинаясь, начал Рикардо, – придется его убрать. Ведь если вернуть его живым, нам несдобровать, правда?

Карлос снова ударил по столу и закричал:

– Живым он отсюда никуда не уйдет, ясно вам? А если мы не добудем его признания, нам точно несдобровать. Вам и самим прекрасно известно, какой переполох стоит с тех пор, как его арестовали. Только встретишь кого из кабинета министров, все твердят одно и то же, будто свихнулись: «Где Нин?» да «Жив ли Нин?». Переполошились даже в Испанской компартии – ту же песню поют. И кому? Нам, людям из исполнительного комитета Коминтерна! Кто, спрашивается, поставляет им оружие для войны с Франко? Ну испанцы, ну суки неблагодарные!

У Кирико сжались кулаки.

Он родился и вырос в Барселоне и обычно считал себя каталонцем, а не испанцем. Но слова Карлоса привели его в ярость. Его бесила наглость русских и коминтерновского начальства, разнузданно хозяйничавших в его стране.

У Нина было много друзей в правительстве, и у многих он пользовался уважением.

Виноваты были те, кто, не думая о последствиях, решил такого известного и популярного человека разоблачить как троцкиста и арестовать его.

Лев Троцкий и Андреу Нин действительно в прошлом были единомышленниками и даже одно время соратниками по борьбе. Однако в 1934 году между ними возникли заметные разногласия, и каждый пошел своим путем.

С тех пор Троцкий не признавал партию, которую возглавлял Нин, осуждая ее как оппортунистическую. Нин, в свою очередь, критиковал Троцкого и изгнал из партии всех его приверженцев.

Поэтому сама идея преследовать Нина как троцкиста была нелепа.

Мария впервые заговорила после долгого молчания.

– Я думаю, что дальнейшие пытки положения не изменят. Вам не кажется, что пора подумать об иных способах выйти из этого положения, товарищ Карлос?

Казалось, от звука ее тихого голоса Карлос немного успокоился и взял себя в руки.

– Что ты имеешь в виду под иными способами?

– Если Нин пропадет без вести, недоверие к Москве в кабинете министров еще возрастет и все примутся что есть силы осуждать действия России. Но, мне кажется, если повести дело обдуманно, исчезновение Нина вовсе не навлечет критику на нашу партию. Например, в том случае, если его исчезновение неоспоримо докажет его связь с фашистами.

Кирико впился глазами в Марию. Он и представить себе не мог, к чему она вела.

Карлоса ее слова, казалось, заинтересовали.

– Ага, ты, видно, что-то придумала. Ну говори.

Мария выдержала паузу, затем объяснила им свой план.

Выслушав ее, Кирико изумился.

Как он почувствовал и в первый раз, столкнувшись с ней в деле Флинна, Мария была совершенно исключительной женщиной. Только что она, не дрогнув ни единым мускулом, вырывала Нину ногти, снимала с него кожу. Теперь – выступила с планом, невероятным по своей дерзости.

Непостижимая женщина.

На лестнице у караульной комнаты послышался беспорядочный топот.

Гомес бросил газету. Он растолкал еще одного тюремщика, Родригеса, прикорнувшего на кровати.

– Вставай быстрее. Кто-то идет.

Как раз когда Родригес вскочил с кровати, дверь распахнулась и в комнату с шумом ввалились несколько мужчин с пистолетами в руках. Все они были крупные, с квадратными подбородками и голубыми глазами, точно не испанцы, и одеты в защитную форму.

– Кто вы такие? Что вам здесь нужно? – выкрикнул оробевший Гомес, испуганный количеством налетчиков. Он не мог понять, как эти люди с такой легкостью проникли в хорошо охраняемую подземную тюрьму штаба НКВД. Как они сюда попали?

Налетчики обезоружили тюремщиков, разговаривая между собой громкими голосами. Что они говорили, Гомес не понимал, но ему показалось, что говорили они по-немецки. Ему удалось разобрать слова «гестапо» и «Андреу Нин».

Гомес взглянул на Родригеса:

– По-моему, это немцы. Кажется, из гестапо.

Лицо Родригеса скривилось в удивлении и испуге.

– Гестапо? Откуда здесь гестапо?

– А я почем знаю?

Человек, который, по всей видимости, был командиром группы, взял со стены связку ключей и бросил их Гомесу.

– Ми – гештапо, – проговорил он с сильным немецким акцентом, с трудом подыскивая слова. – Веди нас к Нин. Мы пришли помочь Нин. Сопротивляться – убиваем.

Гомес позеленел. Это действительно было гестапо.

Он хорошо знал по рассказам, насколько ужасной была эта организация. Если к тому же принять во внимание, что налетчики превосходили тюремщиков числом, было совершенно ясно, что перечить нельзя. То, что они добрались сюда, значило одно – весь штаб занят.

Вполне возможно, дело обстояло еще хуже – наверное, фашисты произвели внезапное нападение на Алькала-де-Энарес и весь город, скорее всего, уже находился в руках мятежной армии.

Гомес кивком сделал знак Родригесу и подал ему пример, первым выйдя в полутемный коридор. О сопротивлении и думать было нечего.

Под прицелом пистолетов двое тюремщиков вынуждены были отвести немцев к камере Нина.

Гомес отпер дверь.

Нин лежал на изодранном матрасе, постеленном прямо на полу. На кусках ваты, выглядывавших из дыр матраса, виднелась кровь.

Налетчики отстранили тюремщиков и вошли в камеру.

Четверо взяли Нина за руки и за ноги и без всяких усилий подняли его с пола. Нин, обессиленный от пыток, лишь тихо застонал, не в силах сопротивляться чему бы то ни было.

Когда Нина вынесли, тот человек, который показался тюремщикам командиром, приказал двоим оставшимся подчиненным связать тюремщиков. Пока они выполняли приказ, он достал из кармана какие-то бумаги и немецкие купюры и разбросал их в камере.

Затем, холодно взглянув сверху на лежавших на полу тюремщиков, проговорил:

– Мы забираем Нина с собой. Мы не можем оставить товарища в беде. Хайль Франко! Хайль Гитлер!

Подняв правую руку, он сделал приветствие на фашистский манер и удалился.

Сидевший за рулем Кирико вылез из грузовика. Ему было видно, как группа одетых в защитную форму людей вынесла Нина из здания. В штабе НКВД стояла полная тишина – преследователей не было.

Подойдя к нему, Мария проговорила твердым голосом:

– Гони прямиком в Валенсию.

От нее едва заметно пахло спиртным. Наверное, снова выпила.

– А там что?

– Карлос приготовил русское судно.

Кирико взглянул на нее:

– Ты собираешься послать Нина в Россию?

– Именно. Там с ним и покончат. Если, конечно, он доживет до России.

Кирико тихо вздохнул.

Мария вызывала у него физическое отвращение.

Революционный дух живет в сердцах как мужчин, так и женщин, но ему казалось, что в душе Марии кроется нечто иное.

Люди в защитной форме принесли Нина к грузовику.

Рикардо, поджидавший их в кузове, поднял Нина наверх.

Кирико повернулся к Марии:

– Это ты здорово придумала – поручить дело немцам. Только вот никак не пойму, откуда ты их достала.

В свете луны ярко блеснул кулон у нее на груди.

– В батальоне Тельмана.

– Как – в батальоне Тельмана?

Этот батальон Интернациональной бригады, названный в честь руководителя Немецкой коммунистической партии Эрнста Тельмана, состоял из немцев.

Мария сухо усмехнулась:

– Я попросила комиссара бригады, чтобы он набрал мне солдат, которые бы смотрелись как самые настоящие гестаповцы. Ты бы видел, какие у них были физиономии, когда они узнали, в чем состоит задание. Ну совсем потерянные. Понимаешь, в Германии гестапо их всех здорово потерзало. А тут им изображать это самое гестапо! Любой напугается.

Кирико, несколько возмущенный ее тоном, ничего не ответил.

После того, как Рикардо поднял Нина, немецкие солдаты тоже забрались наверх в кузов.

Мария заняла место рядом с водителем, Кирико сел за руль.

Он завел мотор и медленно тронулся с места. Грузовик могли обстрелять, поэтому ехать придется с выключенными фарами. Ехать при одном лишь лунном свете будет нелегко, но как-нибудь да удастся, наверное, попасть в Валенсию до рассвета.

Мария нарушила молчание:

– Заголовки в завтрашних газетах должны быть такие: «Нина отбил спецотряд гестапо армии Франко». Тогда можно будет навсегда стереть Нина с лица земли, да и верное доказательство того, что он поддерживал связи с Франко, тоже окажется налицо. Одним ударом двух зайцев убили.

Наверняка в кабинете министров что-то заподозрят и вряд ли поверят в эту историю.

Однако Кирико не мог не признать, что другого выхода не было.

Коварство Марии не знало границ.

26

Рюмон Дзиро первым вышел из кафе.

Он огляделся. Дождь кончился, и площадь Майор была запружена толпами людей и машинами.

Рюмон повернулся к Кадзама Симпэй, вышедшему на улицу вслед за ним.

– Барбонтин ушел, ничего не сказав, но, может быть, он все еще следит за нами.

Кадзама подвернул рукава свитера.

– Давайте выбросим его из головы. Скрываться от него все равно не имеет смысла, а по мне – пускай выслеживает себе сколько угодно.

Рюмон повернулся к Ханагата Риэ. Он решил еще раз спросить:

– Вы точно не будете с нами ужинать?

Риэ прижала руку к животу:

– Пожалуй, нет. Я вчера легла поздно, пойду спать. Передайте мой привет господину Синтаку и госпоже Кабуки.

– Передам. Спасибо, что потратили на меня так много времени. Я решил завтра отправиться в Ронду. Мне было бы очень приятно сходить с вами в какой-нибудь ресторан, когда я вернусь оттуда.

Риэ кивнула и перевела взгляд на Кадзама:

– Сходи угостись за двоих. Однако держись, пожалуйста, в рамках.

Кадзама подмигнул Рюмону:

– С сэнсэем не поспоришь.

Расставшись с Риэ, они зашли в магазин купить бутылку красного вина, затем поймали такси и отправились на улицу Тесоро.

Кадзама утверждал, что пансион, где жил Хоакин эль Оро, находится в двух минутах ходьбы от «Лос Гатос».

На улице Тесоро, хотя было еще светло, уже сновали мужчины и женщины довольно сомнительного вида.

Все припаркованные машины были совершенными развалюхами – у многих выбиты передние стекла или сняты колеса.

На разбитой мостовой черным распылителем были выведены слова «даме дрога» – «дай уколоться».

Неподалеку стояло здание с вывеской «Пансион Томас».

Кадзама обернулся к Рюмону:

– Это здесь.

Они прошли под низенькой аркой и поднялись по полутемной лестнице на четвертый этаж.

Кадзама постучал в дверь справа. Ответа не было.

Он нажал на ручку, дверь легко распахнулась. Внутри горел свет.

В ноздри ударил странный запах – смесь спиртного, пота, масла, плесени.

Кадзама, не обратив на запах ни малейшего внимания, не колеблясь, вошел внутрь. Рюмон не очень уверенно последовал за ним.

Комната была небольшого размера. Одно маленькое окошко, выходившее во внутренний двор. Пожелтевшая раковина и облупившееся зеркало. На полке над кроватью – катушки, поплавки и все прочее для рыбалки.

На низком круглом столике стояла бутылка красного вина и бокал.

Из кресла-качалки, стоявшего рядом со столом, послышался храп.

Хоакин безмятежно спал.

Из-под помятого пиджака торчала грязная рубашка. На ногах – слишком короткие брюки и ботинки, на которые налипла уличная глина. Сползшие вниз носки. Сколько бы он ни зарабатывал своим канте, совершенно очевидно, что все деньги мгновенно тратились им на спиртное.

Кадзама поднял с пола трость и тихонько положил ее на кровать. Стоявшая на столе бутьшка была пуста. Отыскав штопор, он открыл купленное вино.

Затем, наклонившись к Хоакину, мягко потряс его за плечо:

– Хоакин! Просыпайся.

Кадзама окликнул старика несколько раз, и тот наконец забормотал что-то и нехотя открыл свой единственный глаз.

Некоторое время он тупо разглядывал Кадзама, затем заплетающимся языком проговорил:

– Ола, Кадзама… Что такое?

Кадзама налил вина и вставил бокал старику в руку.

– Я к тебе друга привел. Он с тобой поговорить хочет. Ты его вчера в «Лос Гатос» видел, помнишь?

Хоакин отпил вина и слегка покачнулся вместе с креслом. Правый глаз остановился на Рюмоне. Некоторое время он разглядывал его лицо, затем опустил взгляд ниже, на грудь.

Рюмон запустил руку в ворот и вынул висевший на груди кулон.

В ту же секунду Хоакин приподнялся в кресле и протянул руку вперед, пытаясь схватить кулон. От этого движения вино чуть не выплеснулось, и Кадзама поспешно забрал у старика бокал. Тело старика, однако, не долго оставалось в этом напряженном положении, и вскоре Хоакин снова обессиленно откинулся на спинку кресла.

Он невольно приложил руку к повязке на левом глазу. Края кругло вырезанной нашлепки были черны от грязи.

Рюмон поднес кулон к его глазам:

– Послушай, Хоакин. Тебе ведь приходилось уже видеть такой кулон. Ты не можешь сказать мне, где ты его видел?

Вновь посмотрев на кулон, Хоакин проговорил, шамкая беззубыми деснами:

– Не знаю я… Мне показалось просто. Такого кулона я никогда не видел. Я ж тебе вчера вечером еще сказал.

– Ты вчера увидел его и произнес что-то вроде «мое» и «отдай». Может, у тебя когда-то был такой, а?

Хоакин вырвал бокал у Кадзама и выпил его почти до дна. Немного вина вытекло у него изо рта.

– Слушай, Хоакин, – проговорил Кадзама успокаивающе, будто ребенку, – не нужно его бояться. Мой друг – журналист из Японии, он приехал в Испанию, чтобы разыскать одного японца, который принимал участие в гражданской войне.

Правый глаз Хоакина на мгновение блеснул.

– В гражданской войне? Японец?

Рюмон наклонился к нему:

– Японец. Он воевал на стороне Франко. По имени Сато. Сато Таро. Еще его звали Гильермо.

Бокал закачался у Хоакина в руке. Вино выплеснулось на грудь.

Кадзама взял бокал и поставил его на стол.

Хоакин не сводил с Рюмона глаз.

– Гильермо? Ты ищешь Гильермо?

– Да. У него был точно такой же кулон. Мне так сказали.

– А этот… этот кулон?

– Этот мне остался от матери. Или, скорее, от бабки с дедом. Они тоже, видимо, воевали в гражданской. Только не за Франко, а за Республику.

У Хоакина сильно задергался кадык, будто в горле застряла лягушка.

Он привстал с кресла-качалки и протянул руку к бокалу. Отправив его содержимое в глотку, он поставил бокал обратно на стол и глубоко выдохнул.

В это время по столу побежал таракан. Хоакин зарычал как собака и с удивительной для его лет быстротой схватил таракана пальцами.

– Стой! – крикнул Кадзама и схватил старика за запястье. Бокал упал на пол и разбился. Хоакин замер.

Кадзама вырвал таракана у него из пальцев и, отнеся его к мойке, смыл вместе с водой. Затем вымыл руки и вытер их о джинсы.

Хоакин без сил откинулся на спинку кресла-качалки.

Кадзама в замешательстве посмотрел на Рюмона:

– У этого старикана есть пара-тройка причуд. Он не любит темноту, и в доме у него круглый год горит свет. Тараканов, сороконожек и других многоногих тварей он боится, но почему-то сразу сует в рот. Вроде как болезнь какая-то.

Хоакин затрясся, хихикая:

– Хи-хи… А Гильермо-то умер. Окочурился он, говорю тебе. Вместе с золотом Орлова, которое украл Болонский.

Рюмон внимательно посмотрел на Хоакина. В голове зазвучали слова последнего солеа, которое он слышал вчера вечером.

Если спуститься вниз по реке, найдешь там золото. Украл его русский, но на самом деле это наше сокровище.

Да, слова были именно такие. Болонский. Орлов. Все русские фамилии. Интересно, кто эти люди?

Вдруг его осенило.

Орлов. Когда он собирал материалы для своего диплома на тему «Вмешательство Сталина в испанскую гражданскую войну», ему однажды попалось это имя в документах.

Тогда он выяснил, что довольно большое количество золота из золотого запаса Испании, хранившегося до тех пор в банке страны, было отдано правительством Республики на сохранение Сталину и что перевозка этого золота была поручена Александру Орлову, главе НКВД в Испании. Неужели Хоакин говорил об этом самом Орлове?

Золото Орлова. Рюмон почувствовал, что его бросило в пот.

Кадзама снова начал оправдываться:

– Хоакин, когда разволнуется, всегда начинает о золоте говорить. Оттуда и пошло его прозвище – Хоакин эль Оро – Золотой Хоакин. Он ведь и песню поэтому написал – золото у него накрепко в голове засело. Но все его истории такие фантастические, что его никто не слушает.

Гильермо и Орлов. Какая между ними могла быть связь?

Рюмон присел рядом с Хоакином на корточки:

– Пожалуйста, Хоакин, расскажи мне, где и когда ты встречался с Гильермо. Ты уверен, что он и правда умер?

Хоакин сдавленно захихикал.

– Помер он… точно… вместе с золотом… в пещере, понимаешь? В октябре тридцать шестого. Как же мне забыть?

– Что-то здесь не так, Хоакин. Гильермо в феврале тридцать седьмого в Малаге захватил зенитное орудие Республики и был за это награжден Боевым Крестом. Мертвец отличиться в бою не может.

Хоакин вытаращил правый глаз:

– Ты… ты что? Гильермо еще жив?

– Жив он сейчас или нет – не знаю, но, во всяком случае, в октябре тридцать шестого он не умер. Я завтра еду в Ронду встречаться с человеком по имени Хасинто Бенавидес. Он получил Боевой Крест вместе с Гильермо. Если я его отыщу, я попробую разузнать у него о судьбе Гильермо.

Хоакин схватил Рюмона за рукав пиджака:

– Врешь ты! Его тогда Болонский в пещере застрелил.

– Где? В какой пещере?

Хоакин закрыл лицо дрожащей рукой:

– Забыл я… вспомнить не могу.

Он замолчал, обхватив голову руками.

– Я слышал, – сказал Кадзама подавленным тоном, – что во время войны Хоакину пришлось провести несколько месяцев в какой-то пещере. И что когда его наконец вытащили оттуда, у него что-то случилось с головой. Вот, например, он боится темноты и к насекомым как-то странно относится – всё последствия этого.

Рюмон встал.

То, что Хоакина так заинтересовал его кулон, доказывало, что он действительно знал Гильермо.

Но когда и при каких обстоятельствах встречался этот старик с Гильермо? И что означала эта фраза Хоакина, что какой-то Болонский застрелил Гильермо?

Был ли Гильермо действительно мертв или Хоакин ошибался? И какое отношение ко всему этому имел Орлов?

Рюмон подумал, что встречей с Хоакином он обязан таинственной силе кулона, однако на этом полоса удачи закончилась.

Если у Хоакина и правда с головой не все в порядке, то дальнейшие расспросы будут пустой тратой времени.

Кадзама убрал с пола осколки бокала и поставил на стол новый. Хоакин даже не пошевелился.

– Спасибо тебе, Хоакин. До свидания, – обратился к нему Рюмон и, сделав знак Кадзама, направился к выходу. По-видимому, он неплотно закрыл дверь – она была приоткрыта.

Он первым вышел в коридор. Где-то наверху послышался скрип половиц.

Спускаясь по лестнице, Кадзама проговорил:

– Хотите, я завтра вместе с вами съезжу в Ронду? Я те края хорошо знаю – у меня там много приятелей.

– Было бы неплохо. А тебе это не в тягость?

– Если стол и дорога оплачены – вовсе нет.

Перегнувшись через перила, Маталон наблюдал с верхнего этажа за двумя японцами.

Один из них был Кадзама. Второй тоже был ему знаком – он видел его вчера вечером в «Лос Гатос». Он задел Маталона рукой, когда тот выходил из кабака, чтобы последовать за Хоакином до его логова. Вроде бы он представился следователю как Рюмон.

Когда шаги японцев затихли, Маталон спустился по лестнице в комнату Хоакина.

Минут десять назад, когда Маталон пришел к Хоакину, из приоткрытой двери доносились голоса. Он не ожидал, что его опередят, и ему было досадно.

Однако, прислушавшись к разговору внутри, Маталон понял, что выиграл больше, чем проиграл. Пожалуй, японцы даже облегчили ему задачу. Теперь нужно было разок нажать на Хоакина, и дело с концом.

Маталон вошел в комнату и тихо запер дверь на ключ.

Хоакин, сжавшись в комок, сидел в кресле-качалке. Отодвинув стол, Маталон встал рядом, возвышаясь над Хоакином. В комнате витал какой-то странный запах, и Маталон невольно сморщился.

Почувствовав его присутствие, Хоакин приоткрыл глаз.

Увидев Маталона, он насупился:

– Ты кто еще такой? Если вор – напрасно стараешься. Брать у меня нечего.

– Ничего я брать у тебя не собираюсь – кроме того, что у тебя в голове.

Хоакин оскалил зубы в усмешке.

– В голове тоже хоть шаром покати. Только что приятели приходили и все унесли подчистую, – проговорил он и протянул руку вперед. Стола перед ним, однако, не оказалось, и его пальцы наткнулись на пустоту.

Он попытался приподняться, но Маталон усадил его обратно грубым тычком в грудь. Кресло со скрипом закачалось.

– Да что ж ты делаешь-то? А ну уходи отсюда. Я хочу выпить и поспать.

– Ответишь на мои вопросы – и напою тебя, сколько ни запросишь. А если спать хочешь – могу и это устроить. Уложу тебя хорошенько – вообще не проснешься.

Хоакин беспокойно заморгал единственным глазом.

– Что ты узнать-то хочешь? У такой старой развалины?

– Про золото Орлова – что ж еще?

Хоакин удивленно раскрыл рот и уставился на Маталона.

– Золото Орлова?

– Оно самое. Про золото Орлова, которое украл Болонский. Давай выкладывай, о чем ты пел вчера вечером, а я послушаю. Если поплыть вниз по большой реке, где-то там спрятано золото, которое украл русский. Так ты пел, правильно?

Лицо Хоакина скривилось в ужасе.

– Эта песня… да нет в ней ничего. Просто слышал ее в молодости, вот и спел по памяти.

– Врешь. Мне известно, что ее издавна поешь только ты. Эта песня – твоя, это уж точно. Ты помог Болонскому припрятать орловские золотые слитки. Я знаю всю историю. Если тебе жизнь дорога, советую выкладывать все как было.

Хоакин будто окаменел.

– Болонский… Гильермо… Оставьте меня в покое, – проговорил он захлебывающимся голосом и исступленно замахал руками и ногами. В его движениях было что-то жуткое, будто он пытался стряхнуть что-то с себя.

Маталон надавил на него, вжимая в кресло.

Гильермо? Он вспомнил, что в рассказе Жаботина фигурировало это имя. Судя по тому, что он подслушал, стоя за дверью, Гильермо тоже участвовал в сокрытии золота.

Тот японец, Рюмон, что ли, он тоже все твердил про этого Гильермо. Может, они тоже охотятся за орловским золотом?

Маталон угрожающе вынул нож:

– Давай говори, у какой реки и в каком месте ты спрятал золото? И не забывай – долго ждать ответа мы не любим – ни я, ни мой ножичек.

– Не знаю я, ничего не знаю.

Хоакин не сводил с ножа безумного взгляда. Маталон приставил острие ножа к повязке на левом глазу. Повязка была круглая, кое-как вырезанная из тряпичной клейкой ленты, и была просто наклеена на глазницу. Она уже наполовину отклеилась и едва держалась.

– Перестань, прошу тебя.

Маталон слегка надавил ножом на повязку:

– Да не беспокойся ты, Хоакин, этот глаз у тебя все равно не действует, так? Лучше подумай, что будет, если пропадет и второй глаз, мой тебе совет.

Лицо Хоакина сделалось мертвенно-бледным. Он тяжело дышал.

Маталон нажал на рукоятку, и лезвие на четверть прошло внутрь. Вдруг он остановился. Острие наткнулось на что-то.

Ощущение было какое-то странное. Что у него там, стеклянный глаз, что ли?

Маталон осторожно вытащил нож из глазницы и содрал повязку. Хоакин застонал.

В открывшейся глазнице что-то лежало. Маталон запустил пальцы внутрь и вытащил это. В руке оказался сверточек из промасленной бумаги.

– Отдай! Это мое! – Хоакин исступленно заметался.

Маталон приставил колено ему к груди и безжалостно прижал его.

Не меняя позы, он развернул сверток.

Внутри оказался старый кулон странной формы и надорванный клочок бумаги.

Такой кулон он уже видел. Да, такой же точно кулон висел на шее у Рюмона вчера вечером, в «Лос Гатос». Рюмон упоминал о нем только что в разговоре с Хоакином. За этим что-то крылось.

Он развернул клочок бумаги. На нем было нарисовано русло реки.

Маталон довольно усмехнулся.

Это была карта места, где спрятано золото. Вот он где ее держал!

– Ну, говори. Что это за… – начал он и замолк.

Убрал ногу с обмякшего тела Хоакина. Потряс его немного, но тот не шевельнулся. Правый глаз закатился, и виден был лишь белок.

На всякий случай приложил ладонь к носу.

Хоакин не дышал.

27

Синтаку Харуки был в прекрасном расположении духа.

Он не только уплатил за ужин – он посадил Кадзама Симпэй рядом с собой в машину, отвез его до самого пансиона и простер свое радушие настолько, что с улыбкой пожелал ему спокойной ночи. Поведение Синтаку, который до сих пор относился к гитаристу весьма и весьма настороженно, было совершенно необъяснимым.

Когда Рюмон Дзиро высунулся из окна отъезжавшей машины и посмотрел назад, он увидел, что Кадзама будто прирос к месту, ошеломленно глядя им вслед.

Тикако- Кабуки тоже обернулась и захихикала.

Заметив их реакцию, Синтаку проговорил, не отрывая рук от руля:

– Знаете, этот бродяга – безобидный, в целом, типус. Страну он знает отменно. Не могу сказать, что он из тех, кому можно на все сто довериться, но… Вдруг по работе он мне пригодится?!.

Выйдя из пансиона, где жил Хоакин эль Оро, Рюмон и Кадзама заехали в контору рекламного агентства «Дзэндо» и присоединились к ожидавшим их там Синтаку и Тикако.

Тикако сказала, что вместе с Синтаку побывала в музее Прадо. Услышав, что Ханагата Риэ не придет, она была несколько разочарована.

Поскольку в обед они ели всякие морепродукты, было решено для разнообразия отужинать бифштексами, и Синтаку заказал столик в ресторане «Каса Пако», в двух шагах от площади Майор.

По его словам, этот ресторан был хорошо известен, его стены были сплошь увешаны фотографиями членов королевских семей, политиков и голливудских звезд, удостоивших ресторан своим посещением. С едой, правда, дела обстояли похуже: мяса давали много, но по сравнению с японскими бифштексами вкус был довольно посредственный.

Синтаку выехал на Гран Виа и остановил машину у гостиницы «Мемфис».

Он обернулся к ним:

– Спать идти еще рановато. Может, пропустим кружку-другую в баре?

– Давайте, – согласился Рюмон и посмотрел на девушку.

Тикако бросила взгляд на часы:

– Я, пожалуй, вас покину. Что-то устала.

Синтаку уговаривать ее не стал.

– Вы мне хоть в офис, что ли, позвоните. Свожу вас завтра, куда только ни пожелаете.

Тикако вышла из машины и, помахав им рукой, скрылась в вестибюле.

Синтаку объехал квартал и остановил машину в переулке.

Они зашли в бар гостиницы «Вашингтон», где остановился Рюмон. У стойки мест не было, они уселись за столиком и заказали пива.

Синтаку вынул пачку сигарет и сказал:

– Вы ведь завтра в Ронду едете, верно?

Рюмон утвердительно кивнул.

Еще за обедом Рюмон рассказал о своих планах на завтра: съездить в Ронду и разыскать там боевого друга Гильермо Хасинто Бенавидеса.

– Ну, раз и Кадзама едет, почему бы и мне к вам не присоединиться? – с энтузиазмом выпалил Спитаку. – В Ронде мне еще бывать не приходилось, и искать кого-нибудь – тут я мастер.

– Нет-нет. Не стоит. Я вообще-то собирался один ехать, но у Кадзама там есть знакомые.

Глаза Синтаку блеснули за стеклами очков.

– Вот оно что… А то бы позвали и Кабуки, – я уверен, она бы тоже с удовольствием съездила.

Рюмон пригубил пива.

Ее имя каждый раз, когда оно слетало с языка Синтаку, болью отдавалось у него в груди. Когда они ездили втроем, ему приходилось постоянно обдумывать каждое свое слово, каждое действие, на это уходили все душевные силы, и все это мешало заниматься делами. После Саламанки это стало совершенно ясно.

– Ну с какой стати я потащу ее за собой в Ронду? Ей нужно собрать информацию еще в двух-трех ресторанах в Мадриде, и ее командировку можно считать завершенной. Наверняка у нее есть свои планы.

Синтаку почесал затылок.

– Планы, говорите? Что-то не похоже, чтобы у нее были какие-то планы. До сих пор весь материал она собирала в ресторанах, куда мы ходили с ней вместе. По-моему, она все делает наобум, вам не кажется?

– Это тоже своего рода план. Может быть, действуя наудачу, она находит много неожиданного, что делает материал интереснее. Между прочим, моя поездка в Испанию тоже, пожалуй, именно такого рода, – возразил Рюмон.

– Раньше, когда она работала в «Дзэндо», она была такая пунктуальная: всегда намечала план работы и действовала строго по плану. Видно, она сильно изменилась, уйдя от нас.

– Но теперь ее положение совсем иное – она же свободная журналистка.

Не отдавая себе в том отчета, Рюмон постоянно хотел во всем ее оправдать.

Синтаку, наверное разгадав его чувства, усмехнулся:

– Вы, кстати, знаете, почему она ушла из «Дзэндо» три годи назад?

Рюмон положил в рот орешек.

– Нет, не знаю.

– У нее тогда не было ни малейшей необходимости уходить. Ей доверяли довольно важную работу, которой она была к тому же увлечена. И вдруг – увольнение по личным обстоятельствам. У нас в иностранном отделе ходили всякие предположения.

– И какие же предположения? – спросил Рюмон, стараясь, чтобы голос его звучал безразлично.

Синтаку поднял большой палец:[84]

– Мужчина, и ничто другое. Говорили – это только слухи, заметьте, – что она не могла больше оставаться в фирме из-за какой-то истории с мужчиной.

Рюмон нарочито громко рассмеялся и достал сигарету. Дважды щелкнул зажигалкой, пока она наконец не зажглась.

– Ну, это обычные пошлые слухи. И в чем же, говорили, состояла «история»?

Синтаку картинно пожал плечами:

– Не знаю. Может, чтобы покончить с адюльтером или избавиться от чьих-то назойливых преследований – всякие были толки.

Рюмон отпил пива. Его лицо горело.

– Обычно, когда молодая женщина увольняется с работы, принято считать это каким-то удачным поворотом в ее жизни – например, что она собирается выйти замуж или, скажем, уехать за границу учиться.

– Обычно – да. Но она ведь, как мы с вами знаем, красавица, и наверняка ей приходилось работать в атмосфере, полной зависти и ревности сотрудниц. По правде сказать, немало сотрудников-мужчин, как говорят, напились с горя, когда она ушла.

– Вы, Синтаку, не иначе как один из них? – шутливо спросил Рюмон.

Тот деланно рассмеялся:

– Я, знаете, человек женатый, поэтому ей так или иначе не подхожу. Но, по правде говоря, я сожалел о том, что она ушла: и по личным мотивам, и с деловой точки зрения. Но что там, лучше уж про вас поговорим. Вы, Рюмон, не женаты, и, по-моему, она вам вполне по душе.

– Нет, я ей тоже не подхожу.

Синтаку с усилием стер с лица улыбку:

– Почему же? В Саламанке дела у вас, по-моему, шли очень даже неплохо.

Рюмон сделал большой глоток.

Тогда, в соборе в Саламанке, как раз когда Рюмон привлек девушку к себе, Синтаку вышел к ним будто случайно. Именно на это он сейчас и намекал.

Рюмон почувствовал, что его обуревает гнев.

– Вам показалось, – только и проговорил он и выпил кружку до дна.

– Я вот, знаете, – продолжал настаивать Синтаку, – несколько раз видел, как она смотрит в одну точку, с каким-то отсутствующим видом. Такие глаза, ей-богу, бывают только у женщины, которая любит. Не знаю кого, правда… Может, и вас, Рюмон, а?

– А может, и вас, Синтаку, – ответил ему тем же Рюмон, и Синтаку почему-то вдруг заволновался и даже пролил немного пива на стол.

Рюмон довольно быстро расстался с Синтаку и вернулся в номер.

Хотя выпил он не так уж и много, но чувствовал себя так, словно перепил, что случалось с ним нечасто. Не столько тело, сколько голова была какая-то дурная.

Когда он открывал дверь, в глаза ему бросилась желтая записка, которую кто-то под нее подсунул.

В записке говорилось, что ему звонила сеньорита Кабуки из номера 1210 гостиницы «Мемфис». Было проставлено и время звонка: пол-одиннадцатого вечера. Как видно, она позвонила сразу после того, как они расстались у гостиницы.

Он взглянул на часы. Четверть двенадцатого.

Выпив стакан воды, он взял трубку:

– Говорит Рюмон. Мне сказали, что ты звонила… – проговорил он, стараясь скрыть волнение.

– Как ты быстро отзвонил. Я была уверена, что раньше двенадцати тебя Синтаку ни за что домой не отпустит.

– Ты бы не возражала, если бы я позвонил тебе так поздно?

– Я собиралась ждать до часа.

– Хотела удостовериться, что мы с Синтаку не намяли друг другу бока?

– Намяли бока? О чем это ты?

Рюмон присел на кровать.

– Ханагата сказала мне, что, по ее впечатлению, мы с Синтаку никак не можем тебя поделить. Я ей на это ответил, что у нас с ним не сегодня завтра дойдет до драки.

Тикако выдержала паузу.

– Раз ты так пьян, тебя, наверное, приглашать не стоит.

Его пальцы крепко сжали трубку:

– «Раз ты так пьян, тебя, наверное, приглашать не стоит». Вот видишь, повторил без единой ошибки. Это доказывает, что я вовсе не пьян.

Снова пауза.

– Ну хорошо… тогда, может, выпьем немного вместе?

– С радостью. Открывай окно. Прыгаю к тебе.

– Нет, в номер не приходи, – резко сказала она.

На его лице появилось разочарование.

– Ну вот, теперь я себя чувствую, точно муха, которую только что распластали по столу мухобойкой. К твоему сведению, если бы я и вправду хотел прийти к тебе в номер, твоя дверь уже давно была бы в щепках.

– Знаешь, я сегодня что-то устала. Давай-ка обойдемся без твоих сложных шуток.

– Ладно. Попробую придумать другую, попроще. Встретимся через пять минут у тебя в баре.

Сполоснув лицо, Рюмон направился в соседнюю гостиницу «Мемфис».

У стойки с краю стояли двое мужчин, по виду коммерсанты, и негромко разговаривали. С другой стороны стойки бармен терпеливо слушал речи подвыпившей дамы лет сорока.

Рюмон поискал глазами Тикако: она ожидала его, заняв пустую нишу в углу.

Рюмон заказал бармену пива и сел напротив. Тикако успела переодеться в свободное длинное платье бледно-зеленого цвета.

Рюмон положил ногу на ногу.

– Тебе не кажется, что мы с тобой уже целую вечность не были наедине? – проговорил Рюмон, показав подбородком в сторону входа. – Да и сейчас нельзя почувствовать себя спокойно: Синтаку может появиться в любую минуту.

Тикако бросила взгляд на входную дверь:

– И правда, Синтаку часто появляется именно в такие минуты. Так ведь было и в Саламанке…

– Не беспокойся. Это же шутка. Притом шутка самая что ни на есть простая – как по заказу.

Тикако издала легкий смешок.

– Ты и правда не пьян, но чем-то сильно раздражен.

Бармен принес пиво.

Они чокнулись.

– Если мне нельзя ни напиваться, ни раздражаться, остается, пожалуй, только уехать в Барселону и провести там жизнь, шлифуя камни Саграда Фамилиа.[85]

Тикако задумчиво провела языком по губам, слизывая пивную пену.

Ее язык на мгновение блеснул во рту, и Рюмон ощутил желание, разлившееся по всему его телу. Перед глазами возникла сцена, которую он увидел в Саламанке: Тикако, изящно изогнувшись, сидит на корточках перед канализационным люком и разбирает надпись на нем.

Во рту пересохло. Он осушил кружку и попросил у бармена еще бутылку пива. Тикако смотрела на него с неодобрением.

– Что-то ты разогнался…

– Бутылка совсем маленькая, к тому же это ведь пиво. Что-что, а пива я могу выпить сколько угодно. Это же все равно что вода, ей-богу.

Тикако вдруг перевела взгляд на его грудь:

– Слушай, покажи мне твой кулон.

Рюмон снял кулон и положил его на стол.

Тикако взяла его и внимательно рассмотрела на свету.

– И правда, похож на рисунок Куниэда.

– По-моему, они совершенно идентичны.

Рюмон собрался с мыслями и обстоятельно описал ей, как и при каких обстоятельствах ему достался этот кулон. Так же без утайки рассказал все о своих родителях.

Тикако выслушала его, не перебивая: казалось, его рассказ взволновал ее.

– Помнишь, мы с тобой обнаружили в реестре Интернациональной бригады имена Рикардо и Марии Нисимура. Я ведь уже говорил тебе, что Нисимура – девичья фамилия моей матери?

– Да, говорил. Ты тогда еще высказал догадку, что эти Рикардо и Мария – твои дед и бабка, правда?

– Именно. А теперь моя догадка превратилось в уверенность.

Тикако сдвинула брови:

– Неужели? И что же тебя убедило?

– Ты ведь слышала про Кайба Кивако, председателя «Дзэндо»?

Тикако вздрогнула:

– Слышала…

– Она мне говорила, что в молодости училась в Париже и что в то время мои дед с бабкой очень помогли ей.

Рюмон в общих чертах пересказал ей то, что узнал от Кивако, когда в последний раз беседовал с ней по телефону.

Тикако посерьезнела.

– Таким образом, получается, что мои дед с бабкой вне всяких сомнений участвовали в испанской гражданской войне. И вот этот самый кулон перешел от них к моей матери, а от нее – ко мне.

Тикако задумалась.

– Но если у того Гильермо был точно такой же кулон, что и у тебя, выходит, что он и есть Рикардо Нисимура, другими словами – твой дедушка, не так ли?

– Нет, здесь ты не права. Гильермо, каким его описал Куниэда, вовсе не похож на моего деда – ни по телосложению, ни по облику. К тому же, помнишь, они ведь воевали в противоположных лагерях. Нет, я почти уверен, что они – разные люди. Я думаю, что дед просто встретился с Гильермо где-то и тот либо отдал кулон ему на сохранение, либо подарил.

– Если они встречались, то, скорее всего, уже после войны, нет так ли?

Рюмон кивнул:

– Наверное. Но можно предположить и такое: кулонов было два, а не один.

Тикако молча вернула ему кулон. Ее лицо побледнело.

Рюмон повесил кулон обратно на грудь.

– Завтра я еду в Ронду, встречаться с боевым товарищем Гильермо. Если мне удастся его найти, быть может, история хоть немного да прояснится.

– Его ведь звали Хасинто Бенавидес, да?

– Ну да.

Тикако опустила глаза и пригубила пива.

– Может, мне тоже вместе с тобой съездить…

Рюмон достал сигарету. Сразу он не нашелся, что сказать. Вспомнился Синтаку.

– Ну да… рестораны-то есть и в Ронде… – только и сказал он и прикурил.

– Похоже, я помешаю тебе там?

Рюмон выпустил дым и взглянул ей в лицо.

– Только что, когда мы разговаривали с Синтаку, он заметил, что ты ведешь свою работу здесь как-то бессистемно. И что раньше, когда ты работала в «Дзэндо», ты всегда тщательно строила планы и действовала строго в соответствии с ними.

Тикако отвела глаза и деланно рассмеялась.

– Синтаку и раньше любил совать свой нос в чужие дела. Мне всегда было трудно сосредоточиться, когда он сидел за соседним столом, – такое ощущение, будто ты вечно под надзором. Он, наверно, много всякой всячины тебе наговорил…

– Да, кое-что… Например, говорил о том, почему ты ушла из «Дзэндо».

Тикако быстро взглянула на него и сразу отвела глаза.

– И почему же, интересно?

– По его убеждению – из-за мужчины. Или чтобы поставить точку в интимных отношениях, или чтобы избавиться от чьих-то назойливых преследований – как он утверждает, общественное мнение на этот счет разошлось.

Скулы у Тикако обострились, она снова выпила пива. Вытащив из его пачки сигарету, неумело закурила.

– Вот наглость.

Рюмон следил за движениями ее пальцев.

– С каких это пор ты куришь?

– Только иногда, с тех пор как занялась свободной журналистикой. Ну и что же ты ему на это ответил?

– Честно говоря, ничего. Потому что слова «назойливые преследования» мне кое о чем напомнили. А я-то думал, что никто ничего не знает… Страшная, однако, штука – слухи. – Он покраснел до самых ушей.

Вдруг в его сердце шевельнулось сомнение. Тогда он отнес слова Синтаку на свой счет, но, может быть, зря?

Тикако нахмурилась и погасила в пепельнице сигарету, которой затянулась всего один раз.

– Пускай говорят себе, что им только вздумается. Ну а я… я хочу, следуя моей бессистемной системе, съездить вместе с тобой в Ронду.

Рюмон произнес, колеблясь:

– Честно говоря, Синтаку хотел тоже поехать – и позвать тебя. Но я отказался. Кадзама едет со мной, и я решил, что его будет вполне достаточно.

Рот Тикако скривился в улыбке:

– А зачем ему обо всем докладывать? Поедем втроем, вместе с господином Кадзама.

Рюмон молча выпил.

До сих пор он почему-то был совершенно уверен, что Тикако ушла из «Дзэндо» именно из-за него. Но в этом случае вряд ли его слова смутили бы ее настолько, чтобы ей пришлось хвататься за сигарету – вещь для нее явно непривычную.

В сердце поселилась смутная тревога.

28

Ханагата Риэ положила трубку.

Только что она поговорила с Окадзака Синсаку, впервые после долгого перерыва.

Взяв бутылку шерри, она до половины наполнила рюмку и выпила ее залпом.

Окадзака было за сорок, и у него было свое частное дело – он занимался обработкой различных печатных данных. У него была собственная контора в Отяномидзу,[86] именовавшаяся «Бюро исследований „Модерн"». Он делал репортажи для всевозможных журналов, собирал материалы для писателей и обозревателей, у которых не хватало на это времени, и нередко брался за дела, более подходящие частному сыщику, соглашался на любую работу и вообще был человеком весьма необычным.

Их знакомство началось с того, что Риэ попросила его написать статью в журнал, который она издавала в рамках своего научного общества по новейшей истории Испании. В этой области Окадзака владел обширными знаниями и вряд ли уступил бы иному специалисту. Он собрал также довольно большую библиотеку на эту тему.

Вскоре после того как между ними начались интимные отношения, Риэ оказалась замешана в одну скандальную историю, которую она сильно переживала. Ей было необходимо остаться на некоторое время одной – еще и для того, чтобы разобраться в своих чувствах к Окадзака.

Именно поэтому она и решилась отправиться в одиночку в Испанию. За последние несколько месяцев ее сердечная рана, казалось, начала наконец затягиваться.

Но вовсе не личные проблемы вынудили ее позвонить Окадзака.

Вчера поздно вечером ей звонил Кадзама и сказал, что на следующий день уезжает вместе с Рюмоном в Ронду.

Тогда же Кадзама в подробностях рассказал ей обо всем, что им удалось узнать от Хоакина эль Оро. По его словам выходило, что Хоакин когда-то встречался с Гильермо, но связного рассказа от него добиться так и не удалось.

Больше всего Риэ заинтересовал тот факт, что в разговоре с ними Хоакин говорил что-то об орловском золоте.

Еще до приезда в Испанию, когда Риэ разглядывала книги на полках в токийской конторе Окадзака, ей попался на глаза английский текст, озаглавленный «Наследие Александра Орлова».

Оказалось, что это был протокол показаний, которые Орлов представил американскому Сенату. Каким образом Окадзака сумел раздобыть этот протокол, она забыла. Но ей смутно помнилось, что, когда она листала его, ей попался на глаза материал, в котором говорилось что-то об испанском золотом запасе.

Теперь же, узнав от Окадзака содержание документа во всех деталях, Риэ пришла в сильное возбуждение.

Выяснила она следующее: вполне вероятно, что часть испанского золотого запаса, отданного во время гражданской войны на сохранение России, а именно сто ящиков с золотыми слитками, оказалась невостребованной и была спрятана где-то на испанской земле.

Кадзама наверняка был прав, когда, говоря с ней по телефону, предположил, что именно эту тайну и имел в виду Хоакин в своей песне, которую спел в кабаке в конце своей программы.

Но если это правда, то оставалось думать только одно: Хоакин и Гильермо участвовали в операции по сокрытию золота. Конечно, предположение это было несколько сомнительное, но исключать его тоже не следовало.

Пригодится эта информация Рюмону в его поисках Гильермо или нет, Риэ не знала, но известить его, пожалуй, все же стоило.

Кадзама сказал ей, что они с Рюмоном остановятся в Ронде в гостинице «Рейна Виктория». Риэ решила обязательно дозвониться до них и сообщить им эту информацию.

Риэ как раз вымыла и убрала рюмку из-под шерри, когда раздался мелодичный звонок домофона.

Она подняла трубку и услышала знакомый голос:

– Это я, Барбонтин. У меня к тебе разговор. Я пришел один и не стану требовать, чтобы ты меня впустила.

– Ладно, говори тогда через интерфон.

– Да никакого серьезного разговора и нет. Не сходишь со мной куда-нибудь посидеть, чайку выпить?

Риэ взглянула в выходившее на внутренний дворик окно.

Дождь, моросивший еще с рассвета, усилился и хлестал в окно.

– Ты что, хочешь вытащить меня из дома в такой дождь?

– Я и зонт принес.

Риэ вздохнула:

– Ну хорошо. Подожди немного.

Выйдя на улицу, она увидела поджидавшего ее Барбонтина. В руках он сжимал дешевенький белый зонтик, и на лице у него было выражение Маккенроя, только что проигравшего первый сет.

Дождь лил как из ведра, и над мостовой плотным туманом стояла водяная пыль. Время от времени дул ветер. Последние дни небо было пасмурное, и погода, как и бывает в Мадриде, была неустойчивая.

Сдвинув зонты, они дошли до того кафе на площади Санта-Ана, где на днях уже были.

На Барбонтине была надета голубая спортивная рубашка в клетку, тонкая шерстяная куртка желтого цвета, джинсы и кроссовки, и, глядя на него, никто бы не сказал, что он – следователь из полиции.

Они выбрали столик у окна.

Стрелка часов едва перевалила за десять, и музыкальный автомат еще молчал. Принесли кофе.

– Я только что ходил в пансион к Кадзама, – проговорил Барбонтин недовольно, – а он опять куда-то запропастился.

– Он сейчас в Ронде.

Барбонтин выпучил глаза:

– Как в Ронде? Ему же сто раз было сказано – никуда не уезжать из Мадрида!

– Он, между прочим, никуда не сбежал. Он должен был остановиться в гостинице «Рейна Виктория» – если тебя это так волнует, поезжай себе да арестуй его.

Барбонтин прикурил и недоверчиво взглянул на нее.

– И с какой стати он вдруг потащился в такую глухомань?

– К твоему сведению – просто в качестве провожатого господина Рюмона.

– Рюмон… А, тот японский журналист, что ли?

– Именно. Ты ведь слышал вчера, что Рюмон приехал в Испанию разыскивать одного японца, который сражался добровольцем во время гражданской войны?

Барбонтин хмуро почесал щеку:

– Ну, это-то я слышал. А вот про Ронду – нет.

– Понимаешь, вчера в Ассоциации отставных солдат Иностранного легиона нам сказали, что один боевой товарищ этого добровольца живет сейчас в Ронде. Вот они и поехали разыскивать его.

– А как его зовут?

– Хасинто Бенавидес.

Барбонтин стряхнул пепел на пол.

– Неужели вы и правда ходили в Ассоциацию только ради этого?

– Разумеется. И сколько бы ты ни старался приписать Кадзама членство в ЭТА, у тебя все равно ничего не выйдет. Лучше бы взял и разузнал, что связывает майора Клементе с тамошним начальником секретариата. Его, кажется, Торрес зовут.

Лицо Барбонтина посуровело. Он отпил немного кофе.

– Тебе обязательно нужно связать майора с ГАЛ, да?

Риэ тоже пригубила кофе.

– Да ведь на него указывают все улики. Между прочим, это ты надоумил меня, что Иностранный легион связан с ГАЛ.

Барбонтин раздраженно бросил сигарету на пол и растер ее ногой.

Внезапно он переменил тему:

– Вчера вечером случилось одно неприятное происшествие. Ты, может, видела по телевизору или в газетах.

– Я ни сегодня, ни вчера новостей не видела. Наклонившись к ней, Барбонтин проговорил, понизив голос:

– На улице Принсипе де Вергара, в своем доме, был убит второй секретарь советского посольства, некий Михаил Жаботин.

– Приношу свои искренние соболезнования. То есть хотела бы принести, только вот не знаю кому. Мне-то какое до этого дело?

– Жаботин был не просто второй секретарь. На самом деле он занимал высокий пост в КГБ.

Риэ отпрянула:

– Но, прости, к КГБ я точно никакого отношения не имею.

– Ты, наверно, знаешь, что КГБ финансирует и поставляет оружие антиправительственным организациям многих стран.

– Послушай, по-моему, ты начитался шпионских романов. В наше-то время, когда там перестройка в самом разгаре?

– При чем тут шпионские романы? Кагэбэшники издавна занимаются такими делами, пытаясь таким образом расшатать строй в странах западного блока.

– Поняла, поняла, – прервала его Риэ. – Не хочешь ли ты сказать, что КГБ финансирует и ЭТА?

– Да, – без тени улыбки ответил Барбонтин. – Считается, что Жаботин был в Испании связным. И что кагэбэшники поддерживали не только ЭТА, но и «Терра Ностра»[87] – экстремистскую группировку, борющуюся за независимость Каталонии.

– «Терра Ностра»? Первый раз слышу. Однако, насколько мне известно, группы, борющиеся за независимость Каталонии, к террористическим актам не прибегают.

– Все, кроме «Терра Ностра». Эти, к примеру, угрожают, что помешают проведению Олимпиады в Барселоне. Наверняка собираются повторить теракт времен мюнхенской Олимпиады.

– Ну хорошо, а к чему ты все это говоришь?

Барбонтин выдержал эффектную паузу.

– Жаботина убил человек из ГАЛ.

– Из ГАЛ?

– Да. Его убийство – предупреждение. Орудия преступления не нашли, но нет сомнений, что он умер от удара ножом в сердце.

Риэ непроизвольно сглотнула. Убийца из ГАЛ… Ножом…

Барбонтин кивнул.

– Знакомый стиль, а? – спросил он.

– Так, значит, убийца – тот же самый человек в черном плаще, что ли… тот, худой, да?

– Скорее всего. Только на этот раз он был без плаща и без шляпы. Есть свидетель – один кубинец, секретарь Жаботина. Жаботин отправил его с каким-то поручением, и как раз когда он возвращался домой, увидел со спины очень худого человека, который только что вышел из здания, где находилась квартира Жаботина. Он не обратил на него особого внимания, но когда, поднявшись в квартиру, увидел, что босса убили, тут, видно, его осенило.

Риэ пригубила остывший кофе. Вкус – как у помоев.

Барбонтин продолжил:

– По правде говоря, за Жаботиным присматривали и люди из CESID. И не только за Жаботиным. Все служащие советского посольства до единого находятся под постоянным наблюдением CESID.

– Что это за «Сесид» такой?

– «Сентро Супериор де Информасион де ла Дефенса».[88] Организация, занимающаяся борьбой со шпионами. Что-то вроде американского ФБР или английского МИ5. У нас в антитеррористическом отделе тоже есть люди из контрразведки. Потому-то мы сразу и раскусили, что за тип этот Жаботин.

– Так, значит, контрразведчики тоже видели того худого мужчину?

Барбонтин поднял указательный палец:

– Именно. Они фотографировали всех посетителей здания, в котором жил Жаботин. Правда, квартир там немало и разобраться, кто к кому приходил, не так легко. Но человека, которого со спины видел секретарь Жаботина, сфотографировали четыре раза, если считать и этот, последний. Кто он, конечно, неизвестно, но если принять во внимание твое описание убийцы, то можно с уверенностью заключить, что именно он и зарезал Жаботина. Таков наш вывод.

Риэ посмотрела в окно.

Лило пуще прежнего, и ветер, казалось, тоже крепчал.

За окном, растянув куртку над головой наподобие палатки, как ни в чем не бывало шел молодой человек с волосами, выкрашенными в зеленый цвет.

Риэ перевела глаза на Барбонтина:

– Какой, однако, неумелый убийца – смог расправиться с жертвой только на четвертый раз. Иначе говоря, доля успешных попыток составляет всего двадцать пять процентов.

Барбонтин пожал плечами:

– Может быть, первые три раза ему понадобились для того, чтобы изучить здание.

Риэ сделала знак бою принести еще кофе.

– А скажи, пожалуйста, этот кубинец – секретарь Жаботина – вызвал полицию сразу, как только обнаружил труп?

Барбонтин прищурился:

– Хорошие вопросы задаешь. Секретарь первым делом попытался дозвониться в посольство. Но провод оказался перерезан, и кубинец в замешательстве выбежал на улицу. То ли он собирался найти телефонную будку, то ли пойти прямиком в посольство, чтобы сообщить им.

Риэ беспокойно заерзала на стуле.

– И что дальше?

– Как раз в это время мимо проезжала патрульная полицейская машина. Человек, который вдруг выбежал из дома без кровинки в лице, конечно, показался полицейским подозрительным. Они сразу вышли из машины, задержали пытавшегося убежать от них секретаря и допросили. Наблюдатели из контрразведки тоже вышли из своего укрытия и присоединились к допросу. Секретарю ничего не оставалось, как заявить об убийстве. Вот поэтому нам и удалось попасть на место преступления раньше, чем посольским.

– Ну и что вам удалось там найти?

– Много разного. Например, в обнаруженных бумагах были мемуары, написанные отцом Жаботина, его собственной рукой.

– Мемуары? А чем мемуары могут помочь в расследовании?

Барбонтин с довольным видом кивнул:

– Я попросил ребят из советского отдела Бюро контрразведки вкратце перевести мне содержание, и оказалось, что мемуары эти очень даже любопытные. Издать их – чистый бестселлер будет.

Принесли еще две чашки кофе. Не притронувшись к своей чашке, Барбонтин продолжал:

– Кстати говоря, вышла еще вот какая странная история. Всего два часа назад в дешевом пансионе на улице Тесоро обнаружили еще один труп. Причина смерти – сердечный приступ, но чем он был вызван – еще неизвестно.

Риэ протянула руку к чашке:

– Что-то ты то об одном, то о другом – я так совсем нить потеряю. Кто умер на этот раз?

– Старик один, по имени Хоакин Эредиа. Правда, он, кажется, был известен под прозвищем Хоакин эль Оро.

– Хоакин эль Оро? – ошеломленно переспросила Риэ и торопливо поставила чашку на стол.

– Ну да. Тот самый Хоакин, который пел тогда в «Лос Гатос». Жалко – певец был отменный.

Риэ достала из сумки платок.

– И когда же он умер?

– По данным экспертизы, смерть произошла вчера, между шестью и восемью вечера. То есть несколько позже, чем убийство Жаботина.

Риэ сжала платок в руках.

Рюмон и Кадзама ходили повидаться с Хоакином практически в то же время. Вчера, когда Кадзама позвонил ей, он и словом не упомянул, что Хоакин плохо себя чувствовал.

Она проговорила, стараясь ничем не выдать волнения:

– И почему же ты сказал, что эта история странная?

Барбонтин закурил.

– Дело в том, что в тех мемуарах, о которых я тебе только что рассказывал, упоминается этот самый Хоакин.

– В мемуарах? В мемуарах отца Жаботина?

– Ну да. Отец Жаботина во время гражданской войны служил в Испании, при штабе НКВД.

– Но при чем же тут Хоакин?

Барбонтин выпустил изо рта облачко дыма и разогнал его рукой.

– В тексте, который мне перевели, была такая история. Правительство Республики решило отдать Сталину на хранение испанский золотой запас, находившийся до тех пор в ведении Банка Испании, и провело сверхсекретную операцию по вывозу золота в Россию. Все прошло без проблем, только один из русских, некий Болонский, который участвовал в перевозке, внезапно пропал без вести вместе с одним подчиненным и двумя грузовиками. было ли в грузовиках золото или нет – не выясняли. Почему? Потому что испанская сторона не предъявила претензий.

Риэ осторожно взяла чашку обеими руками. Отпив глоток, вопросительно посмотрела на Барбонтина. Тот подался вперед:

– Узнав об этом, глава штаба НКВД, некий Орлов, вызвал отца Жаботина и вне себя от гнева приказал ему немедленно отыскать Болонского. Чтобы облегчить ему работу, он дал Жаботину зацепку – правда, только одну. Он назвал ему Хоакина Эредиа, который, по его сведениям, был приятелем Болонского. В конечном счете ни Болонского, ни Хоакина найти не удалось, и розыски были прекращены. Так вот, из всего этого следует одно: Хоакин, вне всяких сомнений, был связан с этим делом.

Риэ комкала платок. История Барбонтина полностью подтверждала всю ту информацию, которую Рюмону и Кадзама вчера вечером удалось вытянуть из Хоакина.

Небрежно, стараясь не выдать своего волнения, Риэ проговорила:

– А что, это имя, Хоакин Эредиа, такое редкое?

Барбонтин откинулся назад и покачал головой:

– Этого я не говорил. Но если сопоставить мемуары и текст песни, которую Хоакин тогда спел, то даже круглому идиоту станет ясно, что Хоакин – тот самый.

– И что же, по-твоему, Болонский и Хоакин выкрали золото и где-то его спрятали?

Барбонтин покачал головой:

– Ну, не такой уж я наивный. Ведь в этом случае золото уже давно кто-нибудь нашел бы.

Действительно он так считал или нет – Риэ понять не могла.

– Примечательно то обстоятельство, что Хоакин умер вскоре после убийства Жаботина. Это случайность? – спросила она.

– Пока неясно. Но интересно вот что: повязка, которую Хоакин носил на левом глазу, валялась на полу, проколотая ножом или чем-то в этом роде. Причина смерти – сердечный приступ, но вполне возможно, что кто-то пытался припугнуть его и умер он от испуга.

– Опять нож? Неужели это дело рук того же убийцы?

– Оснований для такого предположения пока нет…

Риэ вдруг с интересом взглянула на Барбонтина:

– Но я вот чего никак не пойму: почему ты мне все это рассказываешь? Если про твои откровения узнает майор Клементе, он тебе точно голову оторвет.

– Пускай. Это только повод. Я просто-напросто хотел тебя пригласить на партию в теннис на закрытом корте.

29

Ветер с крупными каплями дождя яростно хлестал в переднее стекло.

Маталон сжал руль покрепче. Напряженно глядя вперед, он вел машину по извилистой дороге, иногда поглядывая вниз, на мутную реку, клокотавшую слева. Дорога была асфальтированная, но поверхность неровная, и если сорваться в пропасть, костей точно не соберешь.

Вчера Маталон подслушал разговор Хоакина эль Оро с двумя японцами. Он услышал тогда, что Рюмон планировал съездить в Ронду, чтобы разыскать там человека по имени Хасинто Бенавидес.

Убивать Хоакина Маталон не собирался. Он, видимо, просто немного переборщил, когда нажал коленом тому на грудь.

Он не успел его даже толком расспросить, но от мертвеца теперь толку мало. Оставалось одно: прижать того японца и расколоть. Насколько хорошо Рюмон был осведомлен о слитках Орлова – неизвестно. Но, как минимум, кулон у него на шее был такой же точно причудливой формы, как и тот, другой, что был спрятан в левой глазнице Хоакина под повязкой.

Что-то Рюмон уж точно знал.

Рюмон утверждал, что разыскивает японского добровольца по имени Гильермо. Это имя фигурировало и в той истории Жаботина.

Если Гильермо и правда участвовал в операции по захвату золотых слитков, быть может, что-то об этом знает и его друг, Бенавидес. Прежде чем разбираться с Рюмоном, было бы полезно опередить его и встретиться с этим самым Бенавидесом.

Исходя из этих соображений, Маталон тем же вечером выехал из Мадрида в Ронду.

Из-за непогоды последний поезд в Альхесирас[89] изрядно запоздал, но на рассвете все же благополучно прибыл в Ронду.

Посидев какое-то время в баре на вокзале, Маталон зашел в мэрию и узнал там адрес, по которому проживал Бенавидес. Затем взял напрокат машину и выехал в направлении пригорода Ронды.

Машина вынырнула из последнего витка серпантина на равнину и поехала по ровной дороге между двумя горными хребтами.

Слева показался пустырь с автофургоном и строительными материалами, за пустырем – красная крыша и белые стены небольшой постройки.

Маталон въехал на пустырь и вышел из машины под дождь. Поплотнее закутавшись в плащ, он направился в сторону постройки, увязая в грязи.

На крыльце стоял мужчина лет сорока, в синей куртке и полинявших джинсах. Он с подозрением разглядывал Маталона из-под белой, нахлобученной по самые глаза охотничьей шляпы. Был он сутулый и костлявый и напоминал всем своим видом курицу, с которой срезали почти все мясо.

Маталон поднялся на крыльцо и обратился к нему:

– Здешний управитель, Хасинто Бенавидес, дома?

Сутулый мужчина пристально разглядывал Маталона.

– Хасинто? Да в пещере он! – ответил тот, показав большим пальцем в сторону гор.

По ту сторону дороги, на склоне горы, виднелось что-то вроде плаката.

– Что, туристов повез?

– Да нет, перила в пещере подлатать пошел. Завтра ведь воскресенье, ну и приезжают школьники из Англии на экскурсию. С такой погодой, правда, может, и отменят, кто его знает.

Маталон приложил пальцы к козырьку:

– Ладно, понял. Я тогда в пещеру схожу.

Мужчина пожал плечами:

– Сходить-то можешь, да войти – нет. Вход-то заперт.

– Но ведь Хасинто как-то прошел внутрь, верно?

– Он, как войдет, сразу запирает. Если не запрешь, еще вор какой зайдет.

– Хорошо, тогда я покричу у двери, чтобы он меня впустил.

Собеседник Маталона пальцем сдвинул шляпу кверху и оскалился, показывая неровный ряд зубов.

– Кричи сколько влезет – все равно не докричишься. У той пещеры глубина знаешь какая? Ты мне вот что скажи: какое у тебя к нему дело, а?

– Один его приятель просил кой-чего ему передать.

Мужчина поскреб висок пальцем, похожим на петушиную шпору.

– Ну, раз так, я тебя провожу. У меня свой ключ есть.

– А как же хозяйство-то – без присмотра оставишь?

– А кто в такой денек придет?

Он переобулся в стоявшие рядом резиновые сапоги.

– Ты уж прости, что я тебя в такой дождь вытаскиваю…

Тот широко улыбнулся:

– Да ничего. Меня, кстати, Пакито зовут, я у Хасинто вроде подручного. А тебя-то как звать?

– Меня? Меня Мигелем. Мигель Понсе.

Маталон назвался именем бульварного журналиста, которого он не так давно отправил на тот свет.

– Ладно, Мигель. Давай так: твою машину тут оставим, а съездим на моем фургончике. Тут и пяти минут не будет.

Маталон сел в фургон Пакито.

Фургон двинулся в том направлении, откуда Маталон только что приехал, и вскоре на развилке свернул к скалам. Маталон взглянул вверх, туда, где за окном виднелся вход в пещеру.

Его пальцы в кармане крепко сжали листок с картой речного русла, который он отнял у Хоакина.

По пути сюда он уже приметил широкую реку, которая тянулась вдоль дороги – сначала железной, а затем и автомобильной. А теперь еще и пещера. Вчера Хоакин говорил тому японцу что-то про пещеру.

Широкая река и пещера…

Есть ли шанс, что золотые слитки спрятаны в той пещере наверху?

Скорее всего нет. По крайней мере это было бы нелогично.

Как бы там ни было, Хасинто Бенавидес воевал вместе с Гильермо. Неужели все это случайность? Едва ли.

От этой мысли у Маталона аж слюнки потекли. Река да пещера. Дельце становится все интереснее.

Пакито гнал машину вверх, почти не сбавляя скорости на поворотах.

Маталон взглянул на него:

– Я по дороге сюда реку видел, не скажешь, как она называется?

– А, это Гуадивалло. Гуадалевин, которая течет через центр Ронды, сливается с Гуадалкобасин, это которая с севера идет, и дальше она Гуадивалло называется.

– Никогда про такую не слышал…

Маталон был родом из этой же провинции, Андалусии, но он вырос в глухой деревеньке на востоке, недалеко от Гранады, и здешних мест практически не знал.

– Ну и скалы здесь.

Пакито отпустил руль и описал рукой широкий круг в воздухе.

– Вот мы бы с тобой богатеями стали, если б весь этот камень золотом был, а?

Маталон вздрогнул:

– Золото, говоришь? У вас что, легенда какая есть, что здесь где-то золото зарыто?

Пакито засмеялся:

– Что ты, какая там легенда! Если б была, сюда уже давно парод бы повалил, камня на камне бы не оставили.

– Да, это уж точно, – проговорил Маталон с усмешкой, хотя на самом деле ответ Пакито его несколько разочаровал.

Вскоре фургон еще раз свернул налево и подъехал к небольшой площадке перед скалой.

Здесь дорога кончалась. Перед ними стоял щит с надписью «Пилетская пещера». Вокруг было совершенно безлюдно.

Они вышли из машины. Дождь временно перестал лить.

Пакито первым полез вверх по выбитым в скале ступеням. Маталон последовал за ним. Его проводник, для которого это занятие, видимо, было привычным, карабкался с поистине кошачьей ловкостью.

Стараясь не отставать, Маталон, тяжело дыша, полз за ним.

Минут через пять они оказались на узком выступе. В глубине виднелся вход в пещеру. Он был совсем узкий – всего метра полтора в диаметре – и закрытый железной решеткой.

Пакито достал ключ и отпер замок.

За решеткой находилась железная дверь, и она была не заперта.

Следуя за Пакито, Маталон пролез внутрь. Сверху капало. Под ногами было что-то топкое и мягкое, как трясина.

В свете, струившемся из входа, Маталон увидел прямо перед собой деревянную конторку.

Пакито зашел за нее и, чиркнув спичкой, засветил керосиновую лампу. Несколько раз нажал на рычажок, подкачивая керосин, и вскоре огонь разгорелся настолько, что можно было разглядеть помещение.

Потолок оказался неожиданно высоким. Справа виднелся проход.

Маталон оперся локтями о конторку и проговорил:

– Ну, отсюда я пойду сам, Пакито. Скажи мне, в какой стороне Хасинто Бенавидес?

Пакито покачал головой:

– Сам? Не советую. Эта пещера – бездонная. Не успеешь опомниться, как заблудишься. Я тебя провожу.

Маталон пожал плечами:

– Ориентируюсь я вообще-то неплохо… Ну ладно, проводи – в конце концов, так, наверное, будет лучше.

Тем же утром Рюмон Дзиро вылетел из мадридского аэропорта Барахас в Херес де ла Фронтера – городок на юге страны, славящийся своим отменным шерри. С ним были Кабуки Тикако и Кадзама Симпэй.

Судя по карте, Ронда находилась к востоку от Хереса, на расстоянии чуть меньше девяноста километров.

На самом деле, поскольку дорога отклонялась к северу, проехать предстояло километров сто двадцать, на такси из Хереса до Ронды можно было доехать часа за два с половиной. Кадзама говорил, что это – самый быстрый путь туда на самолете из Мадрида.

В Андалусии с погодой им снова не повезло, и при посадке самолет сильно качало. А на летном поле им пришлось прятаться от дождя под зонтами.

Перед отъездом они встретились в гостинице «Вашингтон», и Кадзама, когда узнал, что Тикако едет вместе с ними, сделал недовольное лицо.

– Я подумала, что мне лучше съездить с тобой – кто же еще покажет мне лучшие рестораны Ронды, – проговорила Тикако в оправдание.

Кадзама шутливым тоном спросил:

– А как же с господином Казановой? Бросили его одного?

Рюмон повернулся к нему:

– Казанова? Это еще кто такой?

– Синтаку, кто же еще.

Тикако наклонила голову:

– А почему он вдруг – Казанова? Я бы не сказала, что он произвел на меня впечатление такого уж плейбоя.

– А как же, ведь по-латыни Казанова значит «новый дом», вот и получается: по иероглифам «син» – новый, «таку» – дом, а вместе «Синтаку».

Рюмон и Тикако расхохотались.

От аэропорта Хереса такси выехало на шоссе государственного значения под названием Рута-де-лос-Пуэблос-Бланкос.[90] Таксист, не обращая внимания на проливной дождь с ветром, погнал машину с совершенно сумасшедшей скоростью.

Два часа спустя перед поселком Альгодонарес они съехали с шоссе на дорогу, ведущую в Ронду.

Они поднимались все выше над уровнем моря, и горный массив становился все ближе. К удивлению Рюмона, который почему-то ожидал, что горы окажутся унылым нагромождением буро-коричневых глыб, на склонах оказалось много зелени.

Он заметил, что машин на дороге стало намного меньше. Хотя был еще полдень, вокруг стало по-вечернему сумрачно. Казалось, сгущался туман.

Скалы, обступавшие дорогу, были местами изъедены дождевой водой, и из-под камня виднелась обнаженная бурая земля. На дороге все больше и больше стало попадаться комков земли, камней, отколовшихся от скал. Кое-где земля с песком обвалилась, загораживая почти полдороги.

Водитель нервно щелкнул языком. Наверное, забеспокоился, не завалена ли дорога где-нибудь впереди.

Чем ближе они подъезжали к Ронде, тем медленнее приходилось ехать. Чтобы объехать кучи земли и камни на дороге, водителю то и дело приходилось сбавлять скорость.

Когда они наконец прибыли в Ронду, было уже почти четыре.

Гостиница «Рейна Виктория», где они забронировали номера, находилась на улице Доктора Флеминга. Она была маленькая и уютная, с белыми стенами и зубчатой крышей и, как уверял Кадзама, единственная четырехзвездочная на всю Ронду.

Они зарегистрировались, и тучная консьержка вручила Кадзама записку.

Он прочитал ее и отдал Рюмону:

– От Ханагата.

Там было написано по-испански: «Прошу по приезде позвонить».

Стоявшая рядом Тикако наклонилась и заглянула в записку. Затем перевела взгляд на Рюмона и с беспокойством в голосе произнесла:

– Что-то случилось?

Кадзама поднял с пола сумку.

– Я попробую позвонить ей из номера. Зайдите ко мне попозже.

Их номера оказались расположены в ряд на втором этаже, номера Кадзама и Рюмона – по сторонам от номера Тикако.

У Рюмона был номер на двоих, похожий на вытянутый прямоугольник.

Из окна виднелась пальма, листья ее дрожали от ветра. Дождь, видимо, затих ненадолго, но ветер дул с прежней яростью.

Рюмон ополоснул лицо и руки. Переоделся в рубашку с длинными рукавами. Наверное, потому, что Ронда была выше над уровнем моря, температура здесь была ниже, чем в Мадриде.

Минут через пять он пошел навестить Кадзама. Между дверью и косяком была протянута цепь так, чтобы дверь не захлопнулась и ее можно было открыть снаружи.

Он тихо постучал и вошел в номер.

Кадзама сидел на кровати, закрыв лицо руками.

– Ты что, еще не позвонил, что ли? – окликнул он его.

Кадзама медленно опустил руки.

Увидев его лицо, Рюмон не мог поверить своим глазам. Кадзама плакал.

– Что с тобой? Что случилось? – растерявшись, спросил Рюмон и присел рядом на кровать.

Ему и в голову не могло прийти, что он когда-нибудь увидит Кадзама плачущим, и это зрелище поразило его до глубины души. Что же могло произойти?

Кадзама ладонью вытер лицо и тихо, глухим голосом проговорил:

– Хоакин умер.

Рюмон не поверил своим ушам.

– Умер? Да ты что? Он же только вчера был жив-здоров, правда, малость выпил лишнего. От кого ты узнал?

– От Ханагата-сэнсэй, по телефону. Ей сообщил тот следователь, Барбонтин. Видимо, у него был сердечный приступ.

– Сердечный приступ? – Рюмон, не зная, что сказать, глядел на Кадзама.

Его рука то и дело нервно сжимала ткань покрывала.

– Почему-то его повязка была содрана с глаза и проколота ножом. Может быть, Хоакину помог умереть убийца в черном плаще.

Риэ и Кадзама уже рассказывали о нем Рюмону, и в общих чертах он знал, о ком идет речь.

– Но с какой стати этому типу понадобился Хоакин? Судя по тому, что вы мне рассказали, ему нужны ты и Ханагата, разве нет?

Кадзама понурил голову:

– Я и сам толком не понимаю. Послушайте, Рюмон, сэнсэй с вами тоже хотела поговорить. Может, позвоните ей? Вот ее номер.

Он поднялся и, тяжело ступая, направился в ванную.

Рюмон некоторое время прислушивался. Судя по звукам, Кадзама умывался.

Рюмон никак не мог поверить в то, что Кадзама действительно плакал. Только теперь он понял, сколь много значил для Кадзама Хоакин эль Оро.

В подавленном настроении Рюмон поднял трубку и набрал номер.

Риэ сразу подошла к телефону.

– Я только что узнал от Кадзама про Хоакина. Его эта новость сильно потрясла. Даже не знаю, как его успокоить.

– Выходит, Хоакин был ему очень дорог.

– Может, предложить ему вернуться? Он ведь наверняка захочет пойти на похороны.

– Мне сказали, что похороны назначены на послезавтра. Передайте ему, чтобы он вернулся к тому времени.

– Передам. Что-нибудь еще?

Риэ мгновение молчала.

– Честно говоря, я хотела бы вам кое-что рассказать. Что, возможно, окажется полезным в ваших розысках того добровольца, Гильермо.

– Слушаю вас внимательно.

– Вчера, когда вы были в доме Хоакина, он упоминал в разговоре золотые слитки Орлова, не так ли? Так мне Симпэй говорил.

– Совершенно верно, упоминал. Вам приходилось когда-нибудь слышать об этой истории?

– Приходилось. Если откровенно, я знаю гораздо больше: что во время перевозки часть золота была похищена и где-то спрятана. Я полагаю, вы об этом ничего не слышали.

Пальцы Рюмона крепко сжали трубку.

– Вы правы, это я слышу впервые.

– Исходя из фактов, которые мне удалось собрать, история с золотом действительно имела место. И почти нет сомнений в том, что Хоакин вместе с Гильермо участвовали в его похищении.

– У вас есть какие-нибудь доказательства?

– Во-первых – текст того солеа, во-вторых – реакция Хоакина на вас. Я бы сказала, все указывает на то, что искать надо в этом направлении.

Рюмон почесал затылок:

– Честно говоря, мне и самому пришла в голову та же мысль вчера, когда я разговаривал с Хоакином.

– Есть еще одно соображение. Следователь Барбонтин сказал мне, что вчера, незадолго до смерти Хоакина, был зарезан некий Жаботин, офицер КГБ, работающий в Испании, причем убит человеком, по описанию совпадающим с убийцей из ГАЛ. На месте преступления нашли мемуары отца Жаботина, в которых, по словам Барбонтина, содержится подробное описание орловской операции по перевозке золотых слитков. И, главное, в мемуарах ему встретились имена Хоакина и Гильермо. Вряд ли это случайное совпадение.

Рюмон был озадачен: как сложить из этих обрывков единую картину?

Немного подумав, он ответил:

– Может быть, вы и правы. Я сожалею о смерти Хоакина, но если мне удастся разыскать Хасинто Бенавидеса, я расспрошу его и о золоте.

Почувствовав, что кто-то вошел в комнату, Рюмон обернулся. На пороге стояла Тикако, глядя на него с напряженным выражением лица.

30

Перекусив в гостинице, они вышли на улицу.

Дождь прекратился, но свинцового цвета облака все еще висели над головой плотным слоем, готовые в любую минуту пролиться ливнем.

Кадзама Симпэй долго не мог оправиться от шока после известия о смерти Хоакина, лишь к концу обеда он несколько успокоился.

Рюмон Дзиро предложил Кадзама вернуться в Мадрид, но тот наотрез отказался. Если бы он и вернулся – Хоакина это все равно не оживит, заявил он.

Тикако, не зная, чем помочь Кадзама в его горе, хранила молчание.

С трудом удерживаясь на ногах из-за неистово бушевавшего ветра, все трое двинулись на юг по улице Доктора Флеминга.

Вскоре она уперлась в другую, названную в честь Райнера Марии Рильке. Рильке лет восемьдесят назад прожил в этом городе несколько месяцев, по этому поводу в гостинице «Рейна Виктория» стояла бронзовая статуя Рильке, а в комнате, где он когда-то жил, был устроен музей в его память.

Вскоре справа показалась арена для боя быков.

– Это самая древняя в Испании арена, – объявил Кадзама голосом экскурсовода. – Она была построена, насколько я помню, в восемнадцатом веке, и считается, что именно здесь родился современный бой быков.

Они вышли на площадь Эспанья. За ней виднелся большой каменный мост.

– А вот это – Пуэнте Нуэво.[91] Хоть его и называют «новым», ему уже лет двести с лишним.

Прямо перед мостом был бар под вывеской «Ла Олива». Кадзама попросил их немного подождать и один зашел внутрь.

Рюмон и Тикако пошли к мосту.

Мост был перекинут между двумя отвесными скалами, снизу дул сильный ветер.

Держась за разъеденные от ветров и дождей поручни, они взглянули вниз. Там бушевал мутный поток. Высота была поистине головокружительная. Вода, пройдя сквозь арки, сделанные в опоре моста, под ураганным ветром взвивалась вверх, образуя что-то вроде туманной дымки.

– Ну и ну! Я видела это место на фотографиях, но даже не думала, что здесь такая высота! – прокричала Тикако.

Рюмон приставил руку к глазам, рассматривая огромные скалы вдалеке, на которых расположился ряд будто игрушечных домиков с белыми стенами.

Они вдвоем стояли некоторое время словно завороженные, наслаждаясь этим видом.

Забыв обо всем, они не заметили прихода Кадзама, который, присоединившись к ним, тоже стал разглядывать скалистый обрыв.

– Никогда не видел потока такой силы. Знаете, обычно Гуадалевин – чуть больше мирного ручейка.

– Ты закончил уже свои дела?

– Да. Трактирщик – мой старый приятель, он и Хоакина знал. Я зашел сказать ему о несчастье.

– Ты бы не торопился, поговорил с ним спокойно. Адрес Бенавидеса я уже знаю, поэтому смогу и сам его найти.

– Ничего, я к нему еще зайду. Сегодня мы решили собрать старых приятелей, поминки устроить, – проговорил Кадзама и двинулся вперед.

Они вошли в старый город и, едва успели пройти несколько сотен метров, как Кадзама остановил какой-то мужчина с маленькими усиками, стоявший перед магазином сувениров. Эти двое, очевидно, были знакомы и, пожав руки, мужчины разговорились.

На прилавке были расставлены седла, медные инструменты, литые колокольчики, пестрые одеяла и тому подобные предметы. В магазинчике торговали вовсе не сувенирами, а конной упряжью.

Рюмона заинтересовал подвешенный к потолку кнут, похожий по форме на трость. Его рукоятка была туго обтянута кожаным шнуром. Сам кнут был чрезвычайно крепким, вроде пенькового каната, который для прочности пропитали воском. Рюмон для пробы взмахнул им и с удивлением обнаружил, что кнут довольно увесист, как будто внутри него находился железный прут.

Продавец сказал:

– Это кнут для погонщиков ослов, сеньор. Купите в подарок сеньорите, вместе с колокольчиком. Я вам скидку сделаю.

Рюмон купил кнут и колокольчик на шнурке и подарил их Тикако.

– Спасибо. Останется на память.

Тикако спрятала колокольчик в сумку, а кнут взяла в руки и стала помахивать им на ходу.

На лице Кадзама заиграла улыбка.

Тикако остановилась и уставилась на него:

– Что, интересно, тут смешного?

– Если бы вы знали, из чего сделан этот кнут, – проговорил Кадзама, довольный собой, – вы бы ни за что не стали им так задорно махать.

Тикако удивилась:

– Из чего же он, по-твоему, сделан?

– Из бычьего пениса. Чтобы изготовить такой кнут, берут несколько пенисов, сушат их, а затем вытягивают и свивают вместе.

– Да ты что? – ошарашенно проговорила Тикако, глядя на кнут.

– Я слышал, что любой, даже самый упрямый осел бежит как ошпаренный, стоит его хлестнуть такой штукой. Можете попробовать хоть на Рюмоне.

Тикако покраснела и бросила в него кнут.

И тогда Кадзама рассмеялся, показывая свой серебряный зуб. Так он не смеялся уже давно.

Рюмон тоже засмеялся с чувством некоторого облегчения. Ему было тяжело смотреть на горевавшего Кадзама.

Улица Эспириту Санто, значившаяся в записке Торреса, находилась на краю старого города.

Они нашли дом, на стене которого стоял номер один, но на двери висела табличка: «Манюэль Чавес». На всякий случай они проверили два соседних дома, но ни на одном из них имени Бенавидеса не оказалось.

– Либо он куда-то переехал, либо умер, – подавленно проговорил Рюмон.

Тикако достала карту города и развернула ее.

– Об этом можно узнать в мэрии.

Кадзама указал кнутом на бар неподалеку:

– Чем ходить в мэрию, проще спросить вой в том баре.

Хозяин бара «Караско» оказался невысоким мужчиной с выпученными глазами по имени Диего. На нем была розовая рубашка и зеленый свитер.

– Старик Хасинто? Да он уже давно отсюда съехал. Постойте-ка… ну да, с тех пор как умерла его жена, то есть уже два года назад!

– Так, значит, он еще жив? – с надеждой спросил Рюмон.

Диего пожал плечами:

– Ну, во всяком случае, я что-то не слыхал, чтобы он умер.

– Не скажешь ли, где он сейчас? Мне обязательно нужно кое-что у него узнать.

– Съезди в Пилетскую пещеру, там его и найдешь. Как у него жена умерла, старик Хасинто уехал туда. Он там работает управляющим. Злой такой стал, нелюдимый.

– Пилетская пещера? – Рюмон вопросительно посмотрел на Кадзама.

Тот отпил пива и кивнул:

– Пещера, знаете ли, ледникового периода. В начале века там на стенах рисунки пещерных людей нашли. Теперь эта пещера – ни много ни мало изюминка всех туристических программ по этим местам.

У Тикако возбужденно заблестели глаза.

– Ой, а я и не знала, что в Андалусии есть пещера вроде Альтамиры,[92] – проговорила она.

– В Альтамиру уже давно закрыли доступ туристам, а в Пилетскую пещеру доступ свободный. Я тоже несколько лет назад был там разок.

– А где она, интересно, эта пещера находится? – спросил Рюмон.

Кадзама провел кнутом по полу:

– Километрах в двадцати к юго-западу от Ронды. Рюмон перевел взгляд на Диего:

– Как ты думаешь, мы его застанем, если выедем сейчас?

– Если он в пещере, придется ждать его снаружи. Спросите у Пакито, он вам скажет, где подождать.

– А кто такой Пакито?

– Он работает у старика помощником. Тощий такой, как ощипанная курица. Вы его сразу узнаете.

Рюмон попросил Диего вызвать такси.

Услышав, что место назначения – Пилетская пещера, водитель такси нажал на газ с нескрываемым удовольствием.

Выехав за пределы города, машина, будто сорвавшись с цепи, помчалась по лужам ведущей сквозь горное ущелье дороги. Кадзама объяснил, что эту дорогу построили несколько лет назад, чтобы облегчить путь в деревню Бенаохан. Пилетская пещера находилась недалеко от этой деревни.

Минут через двадцать Кадзама сделал водителю знак остановиться. Дорога здесь была узкая и шла вдоль обрыва.

Сидевший рядом с водителем Кадзама опустил стекло и показал пальцем на текущую внизу Гуадивалло и скалистый склон на противоположном берегу, за железнодорожными путями.

– Вон там – Куэва дель Гато.[93]

У подножия скалы виднелось широкое отверстие. Из него с неистовой силой извергался мутный поток и вливался в Гуадивалло.

Рюмон тоже опустил стекло и залюбовался пещерой.

– И правда, похоже на кошку с раскрытой пастью.

– Интересно, откуда течет вода? – спросила Тикако.

– Говорят, вода течет под землей из одной запруды за горой, но удостовериться в этом еще никому не удавалось. Не помню, когда это было, но один раз ученый, исследователь пещер, нырнул туда с аквалангом, выбраться не смог и погиб.

Закончив объяснение, Кадзама сделал водителю знак трогаться.

Машина перевезла их через железнодорожные пути, недалеко от станции Бенаохан-Монтехаке, и еще минут двадцать они ехали по извилистой дороге между скалами.

Миновав деревню Бенаохан, машина начала взбираться вверх по крутому откосу.

Вскоре они поднялись на узкое, окруженное горами плато. Слева, несколько в стороне от дороги, виднелся дом с белыми стенами.

Таксист остановил машину.

– Вон там – дом управляющего Пилетской пещеры.

Получив от Рюмона деньги, таксист взглянул на него:

– Может, вас подождать?

– Скоро мы не управимся. Лучше я вас по телефону вызову.

Таксист вручил Рюмону свою карточку и уехал. Стараясь не запачкать обувь, Тикако, Рюмон и Кадзама двинулись к дому.

На крыльцо вышел мужчина и остановился, разглядывая нежданных гостей. На нем была синяя куртка и альпинистская кепка, на ногах – заляпанные грязью резиновые сапоги.

Описание хозяина бара «Караско» соответствовало действительности: мужчина и впрямь напоминал ощипанную курицу.

– Ты, наверное, Пакито. Мне про тебя говорил Диего, из бара «Караско», – обратился к нему Рюмон, и мужчина кивнул.

– Он самый. А ты кто?

– Я – Рюмон. Журналист из Японии, собираю материал для репортажа. Мне бы встретиться с Хасинто Бенавидесом. Он здесь?

Пакито приподнял рукой кепку и покачал головой:

– Нет его. Он сейчас в пещере, перила чинить пошел. А что тебе от него надо-то?

– Да расспросить его кое о чем хочу. Можно, мы подождем его?

– Подождать-то можно, да только долго вам ждать придется. Завтра экскурсия приезжает из Англии, вот и надо все починить сегодня. Если хотите – отвезу вас в пещеру.

– Это было бы отлично.

– Ну тогда залезайте в мой фургон.

Две минуты спустя они ехали в направлении Пилетской пещеры.

После недолгого молчания Пакито сказал:

– Уж и не думал, что в такой денек еще кто-то приедет к Хасинто.

Рюмон вздрогнул и невольно посмотрел на него:

– А что, сегодня у вас уже были посетители?

– Ага, часов в двенадцать, наверное, приехал какой-то человек. Я его в пещеру отвел. Он говорил, мол, пришел передать Хасинто что-то от его друга. Худющий был такой, совсем как я.

Рюмон подался вперед:

– И где он сейчас? Еще в пещере?

Пакито покачал головой:

– Давно уже уехал. Не провел в пещере и тридцати минут.

– Ты не знаешь, о чем они с Хасинто говорили?

– Откуда мне знать. Я его отвез и сразу вернулся.

Сидевший рядом с Пакито Кадзама посмотрел на Рюмона:

– Неужели тот тип и здесь объявился?

Рюмон неопределенно кивнул:

– У меня возникла та же мысль. Хотя, с другой стороны, появляться здесь ему нет резона, да и о том, что мы поедем сюда, он не мог знать.

– А вдруг он следил за нами? – испуганно прошептала Тикако.

– Если бы он следил за нами, ему никак не удалось бы попасть сюда до обеда. Скорее всего, этот человек не имеет к нам никакого отношения, – успокоил ее Рюмон, сам не веря тому, что говорит.

– О чем это вы? – бросил Пакито через плечо. – Вы что, знаете человека, который приходил до вас?

– Да нет. Просто я ведь журналист и не люблю, когда меня кто-то опережает.

– Никогда не думал, что наш Хасинто – такая знаменитость, что к нему из самой Японии журналисты приезжают. А что вы спросить-то хотите?

– Мне говорили, что Хасинто во время гражданской войны вместе с одним японцем воевал. Он тебе про это ничего случаем не рассказывал?

Пакито пожал плечами:

– Про гражданскую войну он часто вспоминает, да только что он с японцем вместе воевал, нет, такого я ни разу не слышал.

Вскоре фургон уже стоял на выступе скалы, которым заканчивалась дорога.

Внизу вдалеке виднелся дом Хасинто, откуда они только что отъехали.

Вчетвером они вышли из машины и, обогнув щит с надписью «Пилетская пещера», стали взбираться по ступеням, высеченным в скале.

Минут через пять они оказались перед входом в пещеру.

Их одежду и волосы нещадно трепал сильный ветер, не давал покоя и вновь начавшийся дождь.

Наконец Пакито достал связку ключей и открыл решетку, а затем и железную дверь за ней.

Рюмон и его спутники прошли в пещеру вслед за Пакито, подгоняемые дождем.

Зал, в котором они оказались, представлял собой нечто вроде небольшого холла. Прямо перед ними стояла деревянная конторка. Пакито перегнулся через нее и засветил керосиновую лампу.

Вначале пламя было совсем маленьким, но Пакито усердно задвигал рычажком, и вскоре в зале стало светло.

Рюмон взглянул на ящик с открытками и буклетами, стоявший на конторке. За ним, в углублении в скале, были сложены баки с горючим, инструменты и различные материалы.

Тикако вдруг вскрикнула и посмотрела вверх, на потолок.

– Ой, я так испугалась. Вода на затылок капнула.

Керосиновая лампа уже отбрасывала достаточно света, и Пакито, оставив рычажок, приподнял ее за ручку.

– Ну пойдем, что ли?

Стараясь не отставать от него ни на шаг, Рюмон последовал за Пакито к проходу в глубине пещеры. За ними шла Тикако, а Кадзама замыкал процессию.

– Скажите, а как глубока эта пещера?

– Не знаю. Не было еще таких людей, чтобы до самого конца добрались. А если и были, обратно пока что не вернулись, – ответил Пакито, сопроводив свои слова зловещим смехом.

Грунтовая вода просачивалась из стен, капала с потолка, отчего пол в пещере был скользким. Стены оказались на удивление гладкими и вовсе не состояли из грубых каменных глыб, как можно было себе представить.

Проход время от времени сужался, но в целом был довольно широк, и идти было нетрудно. Лужи, наверное, объяснялись недавними дождями.

– Хорошо, что здесь только один путь. Не заблудишься, – проговорил Рюмон.

Пакито в ответ помахал керосиновой лампой.

– Расслабляться пока рано. Мы не прошли и ста метров, а уже миновали несколько ответвлений. Они все отходят по диагонали, вот ты и не заметил их. Но попробуй разберись на обратном пути. Если сразу сможешь найти правильную дорогу, даю слово: брошу свое ремесло гида и стану погонщиком ослов.

Вскоре на левой стене пещеры показалась первая фреска. Это был какой-то примитивный символ, нарисованный красной краской.

За фреской оказалось довольно просторное помещение.

– Это – главный зал, – произнес Пакито, высоко подняв лампу.

Где черная, где буроватая, грубая поверхность скалы была испещрена бесчисленными складками, составлявшими сложные и запутанные узоры. Некоторые складки, казалось, были когда-то костями динозавров. С потолка свисали сталактиты самых различных форм, на полу же, будто причудливые растения с закругленными верхушками, росли сталагмиты.

– Аж дух захватывает, – тихо проговорила Тикако, – но не могу сказать, что это приятное ощущение. Будто стоишь на съемочной площадке фильма «Пришельцы».

– Наоборот, это в том фильме пытались изобразить что-то похожее на эту пещеру.

Рюмон вытянул руку и щелкнул пальцем по складке, напоминавшей застывший занавес. Раздался холодный, металлический звук.

«Главный зал» заканчивался узкими каменными ступенями, ведущими вверх. По ним можно было подниматься только гуськом. Взяв Тикако за руку, Рюмон взобрался наверх, с трудом нащупывая ступени в полумраке.

Наверху оказался еще один зал.

Сразу справа было небольшое озеро, за ним – стена, в углублении которой виднелся еще один рисунок.

– Это место называется «Эль Сантуарио»,[94] – объяснил Пакито.

Рисунок изображал лошадь с большим брюхом и корову, пронзенную копьем.

– Какие, однако, замечательные художники были в древние времена! – восхищенно воскликнула Тикако.

В этот момент откуда-то снизу послышался какой-то звук – то ли вой, то ли стон.

Тикако испуганно вцепилась в руку Рюмона:

– Что это было?

Пакито задвигал лампой вверх-вниз.

– Это ветер иногда приносит голоса людей, которые сошли с главной дороги и не могут выбраться.

Пальцы девушки впились в руку Рюмона. Слышно было, как Тикако судорожно дышит.

Пакито, рассмеявшись, добавил:

– Я не шучу. Они кричат: «Выпустите нас, выпустите!» Казалось бы, несколько шагов в верном направлении – и они спасены, но выхода им никогда не найти.

Рюмон сжал руку Тикако и сказал по-японски:

– Он просто подшучивает над нами. Это наверняка звук грунтовых вод или чего-то еще в этом роде.

Пакито перехватил керосиновую лампу другой рукой.

– Ну что, пошли дальше? Сейчас будет озеро. Там-то Хасинто и работает. Еще метров сто осталось. – Он снова зашагал вперед.

Озеро, о котором говорил Пакито, в диаметре было метров пятьдесят. На мутной поверхности воды время от времени появлялась зыбь – быть может, из-под земли бил ключ. У Рюмона на душе стало как-то тревожно.

Проход вдруг резко сузился.

Пакито опустил лампу ниже и стал осторожно продвигаться вперед, освещая пол под ногами. Рюмон с Тикако наклонились и последовали за ним по проходу, идя по которому им приходилось то резко подниматься вверх, то спускаться вниз.

Через некоторое время они оказались в небольшой пещере. Пол здесь был неровный, и вдоль прохода шел поручень.

Осторожно ступая, они направились еще дальше.

Вдруг Тикако дернула Рюмона за руку:

– Постой. Кадзама пропал.

Рюмон обернулся. Действительно, Кадзама нигде не было видно.

– Постой! – позвал Рюмон Пакито. – Наш приятель отстал.

Тикако позвала Кадзама, потом еще раз. И еще, и еще.

Эхо ее голоса вскоре стихло, будто поглощенное стенами пещеры. Ответа не было.

– Ничего, скоро придет. Тут дорога одна, не заблудишься, – отрезал Пакито и быстро пошел вперед.

Свет лампы удалялся все дальше и дальше. Рюмон и Тикако, опомнившись, поспешили за Пакито. Оставаться здесь было бы настоящим безумием.

За перилами, как гигантский рот, зияла черная дыра.

И снова из недр земли донесся тот же странный вой.

Тикако сжала руку Рюмона:

– Там кто-то есть.

Пакито обернулся к ним:

– Слышали, да? На дне этой дыры – Хасинто и Пакито. Я их туда сбросил. Получается, что они все еще живы.

Рюмон замер на месте. Он почувствовал холодок, бегущий по спине.

– Что ты сейчас сказал? Ты, значит…

Керосиновая лампа снизу осветила лицо мужчины. На нем заиграла довольная улыбка.

– Кто я, по-твоему, такой? Ты что, забыл меня? Ты меня задел рукой в дверях «Лос Гатос», помнишь?

31

Рюмон ошеломленно смотрел на мужчину.

Пальцы Тикако крепко впились в его руку. Доносившийся откуда-то из-под земли вой скоро затих.

Два дня назад в дверях мадридского кабачка «Лос Гатос» Рюмон задел рукой мужчину, одетого в пуховик.

Насколько он помнил, мужчина был в охотничьей кепке и в очках, но уверенности в этом сейчас у него не было.

Что же могло значить его появление здесь?

Рюмон наконец сумел выдавить из себя несколько слов:

– Но если ты не Пакито, то кто же?

Тот пристально взглянул Рюмону в глаза поверх керосиновой лампы.

– Меня зовут Маталон. Честно говоря, никому из тех, кто его узнал, долголетие уже не грозило.

Маталон. Высокий и худой мужчина. Рюмон переступил с ноги на ногу.

Разрозненные события, накопившиеся в памяти, постепенно начали складываться в связную картину.

Мужчина небрежно сунул руку в карман, будто за пачкой сигарет, и достал оттуда пистолет.

– Быстро зови сюда Кадзама.

Руки Рюмона сжались в кулаки.

Этот человек знал Кадзама по имени. Вывод мог быть лишь один.

– Если я не ошибаюсь, ты обычно используешь не пистолет, а нож, разве нет?

Человек, назвавшийся Маталоном, слегка усмехнулся:

– Зависит от времени и обстоятельств.

Рюмон глубоко вздохнул.

У него уже не было сомнений, что перед ним был тот самый убийца из ГАЛ, о котором ему рассказывала Ханагата Риэ. Не понимал он только, зачем этому убийце понадобилось опережать их и выдавать себя за Пакито.

– Ну, как вам понравилось описание пещеры? – спросил Маталон, двигая пистолетом вверх-вниз. – Я рассказывал, как запомнил со слов Пакито.

Рюмон оставил его вопрос без ответа.

В чем бы ни состояли намерения этого человека, главное – не допустить, чтобы что-то случилось с Тикако. Только бы удалось каким-то образом передать ее под опеку оставшемуся позади Кадзама. Сам он как-нибудь справится.

Но куда же этот Кадзама запропастился?

Рюмон как ни в чем ни бывало по-японски проговорил:

– Выбери момент и беги. Кадзама должен быть где-то поблизости.

– А ну прекратить! – гаркнул Маталон. – Чтоб впредь говорили только по-испански. Никаких языков, которых я не понимаю, ясно?

– Ясно, – ответил Рюмон, покорно кивнув. – Скажи, зачем ты столкнул Хасинто в яму?

Маталон поставил лампу на пол и сделал шаг назад.

– Да потому, что он отказался рассказать мне о золотых слитках Орлова, вот почему. Сам – боевой друг Гильермо, а говорит, мол, ничего не знает! Ну и упрямый старикан, чтоб его черти взяли!

Рюмон удивился. Орлов? Гильермо?

Откуда он знает все это?

Маталон между тем с самодовольством в голосе продолжал:

– Я вот этими самыми ушами слышал вчера, о чем вы с Кадзама говорили у Хоакина, с начала и до конца. Ты ведь ищешь этого японца, Гильермо, чтобы прибрать к рукам орловское золото, верно? И не думай отнекиваться.

Услышав имя Хоакина, Рюмон насторожился:

– Ты что, тоже был у Хоакина?

– Был, а то как же. И после вашего ухода решил разговорить старика, да только он мне толком ничего и сказать не успел…

Рюмон стиснул зубы.

Предположение, которое Кадзама высказал в гостинице, оказалось верным: этот человек действительно присутствовал при смерти Хоакина. Он, и никто другой, был виновен в его смерти.

– Как же ты посмел поднять руку на беспомощного старика? – бросил Маталону в лицо Рюмон.

Маталон сунул левую руку в карман:

– Погляди-ка, что старикан прятал в глазнице за повязкой. Ну, гляди, я же знаю, что тебе это интересно.

Маталон вытянул левую руку вперед, так что она оказалась прямо над лампой. Рюмон увидел листок бумаги и какой-то блестящий предмет.

Он замер, затаив дыхание. Невольно приложил руку к груди.

Этот блестящий предмет был как две капли воды похож на его собственный кулон.

– Ты хочешь сказать, что нашел кулон у Хоакина?

– Именно. Такая же штуковина должна висеть и у тебя на шее. Давай-ка рассказывай, в чем тут дело, да подробно. На этом листке – простенькая карта какого-то места, скорее всего места, где спрятано золото. Может, карта этой самой пещеры. Вот тебе мое предложение: давай вместе рассмотрим карту и не спеша все обсудим.

Рюмон облизнул пересохшие губы.

Теперь стало ясно, что цель Маталона – поиски золотых слитков Орлова.

Он проговорил, обняв Тикако за плечи:

– Я согласен, но только после того, как ты отпустишь ее.

Маталон усмехнулся:

– В твоем положении условия не ставят. Ну-ка, давай, зови сюда Кадзама. Он должно быть спрятался где-то поблизости. Скажи, чтобы выходил.

Рюмон на мгновение заколебался, но, взглянув Маталону в глаза, понял, что о компромиссе и речи быть не может. Он обернулся и позвал Кадзама.

Сколько он ни кричал, ответа не было.

Рюмон повернулся к Маталону:

– Он не отзывается. Наверное, пошел за помощью.

Маталон покачал головой:

– Без лампы ему по этому лабиринту не пройти. Он должен быть где-то рядом. Сходи приведи его. А девку оставишь здесь. С такой дорогой пленницей я расставаться не стану.

В ту же секунду Рюмон заметил какое-то движение за спиной Маталона. В полной тишине на скале всколыхнулась огромная тень.

Рюмон содрогнулся. Из горла Тикако донесся сдавленный крик.

Почувствовав движение у себя за спиной, Маталон резко обернулся.

И в тот же миг со всей силой Кадзама опустил кнут на правую руку Маталона. Маталон вскрикнул и упал на колени. Пистолет вылетел из его кисти и, перелетев через поручень, затерялся между валунами.

Возвышаясь над Маталоном, Кадзама снова поднял кнут.

– Вот тебе за Хоакина, – проговорил он и без всякой жалости ударил его несколько раз по плечам и спине.

Маталон согнулся и, не в силах сдержаться, застонал от боли.

Рюмон перебрался через поручень и шагнул в расщелину. Он начал на ощупь искать упавший туда пистолет. Наконец нащупал его и поднял.

Вернулся на огороженную перилами тропинку.

Кадзама стоял, тяжело дыша, глядя на простертого на полу противника. Маталон стонал от боли. Похоже, сделанный из бычьих пенисов хлыст сработал на славу.

– Ты подоспел вовремя. Но как же ты умудрился оказаться впереди? – обратился к нему Рюмон, и Кадзама, будто очнувшись, впервые взглянул на него.

– Параллельно с узким проходом, по которому вы пробирались, есть еще одна дорога, напрямик. Мне проводник показал в прошлый раз. Я-то просто хотел в шутку напугать вас и вовсе не думал, что дело обернется вот так.

Тикако присела рядом с лампой.

Подняв уроненные Маталоном листок бумаги и кулон, она молча протянула их Рюмону.

Едва взглянув на кулон, Рюмон понял, что не ошибся в темноте: кулон и впрямь был точно такой же как тот, что висел у него на шее. Теперь ясно, почему Хоакин понес что-то странное, увидев кулон у Рюмона в кабачке «Лос Гатос».

Рюмон рассматривал листок бумаги.

На нем было очень схематично нарисовано русло какой-то реки и два перекинутые через реку моста. На одном берегу среди каких-то непонятно что обозначающих линий был поставлен крестик.

Даже если карта указывала на тайник, где спрятаны слитки, на ней не было никаких подсказок, чтобы установить, где конкретно это место находится и что за пещера или река имеются в виду.

Вдруг раздался звук, похожий на подземный гул, и Рюмон почувствовал под ногами легкую вибрацию.

Тикако испуганно взглянула на него:

– Может, землетрясение? Мне страшно.

Звук стих.

Его сменил тот идущий из недр земли вой, который они уже слышали.

Рюмон спрятал в карман кулон и карту, добытые Маталоном, махнул рукой в сторону чернеющего за перилами обрыва.

– Маталон столкнул туда старика Хасинто и Пакито. Видимо, они еще живы. Нужно им помочь.

Кадзама показал кнутом на тень за скалой:

– Насколько я помню, там, в углублении, должен быть ящик с инструментами. Если повезет, найдется и веревка.

Тикако всмотрелась в темноту.

– Вот он, – показала она на место рядом с поручнем.

Рюмон сделал шаг к лампе.

В ту же секунду лежавший на полу Маталон молниеносно вскочил.

Кадзама, заметив по лицу Рюмона, что что-то неладно, ударил кнутом, целясь в то место, куда был направлен взгляд Рюмона. В свете керосиновой лампы на мгновение сверкнул металл.

В следующую секунду кнут, будто отброшенный неведомой силой, вылетел из руки Кадзама и, описав широкую дугу в воздухе, исчез во тьме. Удар не попал в цель.

Кадзама еще не успел выпрямиться, как сзади на него набросился Маталон. Кадзама рухнул на колени, а Маталон, не теряя ни секунды, обвил правой рукой его шею и приставил ему к горлу нож.

– Не шевелись! – крикнул он.

Рюмон сделал шаг в их сторону и замер, будто картонная кукла в театре теней.

Он совершил непоправимую ошибку, решив, что, отняв у Маталона пистолет, может успокоиться. Их противник с холодным оружием был еще более опасен, чем с огнестрельным.

Глаза Маталона блеснули в свете лампы.

– Брось пистолет сюда!

– Не слушайте его. Берите лампу и бегите! – закричал Кадзама, которого Маталон использовал вместо щита.

Маталон слегка надавил на нож, приставленный к горлу Кадзама. Из раны брызнула кровь.

Рюмон услышал, как за его спиной тихонько охнула Тикако.

– Ну, бросай! – произнес Маталон приглушенным голосом. – Не то перережу этому парню горло.

Рюмон шумно дышал. Было ясно, что этот человек без малейших колебаний поступит, как сказал.

Стрелять из пистолета Рюмону еще ни разу не приходилось, и даже сейчас, когда перед ним был такой мерзавец, как Маталон, у него не было уверенности, что ему удастся заставить себя выстрелить.

Рюмон бросил пистолет Маталону в ноги.

Все еще прижимая лезвие к шее Кадзама, Маталон нагнулся, протянул левую руку и схватил оружие. Потом, приставив к виску Кадзама пистолет, сунул нож обратно за пояс.

– Вставай!

Кадзама сжал зубы и, не сводя глаз с Рюмона, медленно поднялся на ноги. Рюмон посмотрел на него, безмолвно давая понять, что постарается помочь ему при первой возможности.

– Встань на краю обрыва!

Кадзама молча перекинул одну ногу через поручень, потом другую, и затем, хватаясь за глыбы камня, застыл над зиявшим темнотой обрывом.

Маталон заговорил снова:

– Выбирай: либо сам прыгаешь, либо падаешь с пулей в животе. Что тебе больше нравится?

– Нет! – вдруг закричала Тикако.

Рука Маталона дрогнула, и он инстинктивно спустил курок.

Кадзама исчез из виду.

В тот же миг Рюмон что было сил ударил ногой по стоявшей рядом керосиновой лампе.

Лампа больно ударила Маталона в поясницу, когда тот резко обернулся, чтобы взять Рюмона на мушку. Стекло разлетелось вдребезги, и во все стороны полетели огненные брызги керосина.

– Вот дерьмо! – выругался Маталон, снова уронив пистолет.

В следующий миг в пещере воцарилась кромешная тьма.

Рюмон схватил Тикако за руку и попятился к выходу. Нащупывая поручень, он уходил все дальше и дальше.

Вскоре поручень закончился: они оказались у узкого прохода, по которому совсем недавно пробирались вслед за лже-Пакито.

Рюмон без колебаний нырнул в проход. Защищая ладонями и локтями голову, он не останавливаясь шел вперед. Неровный пол то поднимался, то опускался, время от времени Рюмон ударялся коленями о камни. И тут же тихим голосом предупреждал Тикако об опасности.

Наконец остановившись, он затаил дыхание и прислушался.

Звуков погони не было. Может быть, Маталон отказался от преследования?

Нет, кто-кто, а он никогда не сдастся. Рано или поздно он их настигнет.

– В конце этого прохода – пещера с озером, – прошептал Рюмон. – Там пол ровный, идти будет легче. Как-нибудь выберемся.

– А за ним ведь главный зал, верно?

– Верно. Оттуда до выхода уже рукой подать, – проговорил Рюмон, убеждая в первую очередь самого себя. На самом-то деле, у него не было уверенности, что ему удастся так просто найти дорогу назад.

– А как ты думаешь, с Кадзама все в порядке?

– Не знаю. Так или иначе, нужно выбраться наружу и вызвать помощь.

С трудом нащупывая опору для ног, Рюмон начал шаг за шагом продвигаться вперед.

Через некоторое время он снова остановился. Они с Тикако с ужасом прислушивались к гулу, доносившемуся словно бы откуда-то из-под земли, когда у них под ногами завибрировал пол.

– Что это? – беспокойно спросила Тикако. – Это… это… скорее похоже на шум воды.

Рюмон отпустил ее руку.

– Наверное, из-за долгих дождей подземные воды пришли в движение. Иди за мной и держись за пояс. Смотри не отпускай.

Не говоря ни слова, Тикако обняла Рюмона сзади обеими руками.

Ее грудь коснулась его спины. Рюмон вздрогнул. Как ни странно это было в таких обстоятельствах, его бросило в жар.

Он хотел было сказать что-то, но не нашел слов. Почувствовав прилив сил, Рюмон подумал, что еще никогда не ощущал Тикако так близко.

И в тот же миг Тикако отстранилась и крепко взялась сзади за его пояс.

Они пошли вперед.

Через некоторое время стена справа вдруг закончилась. Наверное, отсюда отходило ответвление. Быть может, тот самый кратчайший проход, которым воспользовался Кадзама, чтобы обогнать их.

Рюмон шел не отрывая руки от левой стены, когда до него вдруг донесся еле различимый звук. Будто шарканье ботинка по каменному полу.

Рюмон вздрогнул.

Из плотной тьмы перед его глазами возникло лицо Маталона. Рюмон почувствовал, что пальцы Тикако крепко сжались на его ремне. Вслух он ничего не сказал, но девушка, очевидно, и без слов поняла, что произошло.

Рюмон поспешно двинулся дальше, стараясь ступать как можно тише, чтобы не привлечь внимания Маталона.

Вскоре он оказался перед лестницей, ступени которой были высечены в скале. Если память ему не изменяла, у подножия этих ступеней находилась пещера с озером.

Рюмон начал спускаться. Первая ступень, вторая, третья…

Он уже готов был встать на четвертую, как вдруг в испуге отдернул ногу. Под ним плескалась непонятно откуда взявшаяся вода.

С озера, которое, очевидно, было совсем рядом, послышался какой-то странный булькающий звук.

Проходя мимо озера в прошлый раз, Рюмон заметил странное вздутие на его поверхности. Как он тогда и подумал, где-то снизу бил ключ.

– Что ты остановился? – спросила Тикако, сама не своя от напряжения. – Он же нас догонит.

– Пол пещеры залит водой. Идти станет трудно, поэтому будь осторожна. Сумку лучше повесь на шею.

– Поняла. Но откуда здесь вода?

– Наверное, из-за дождей накопилось так много грунтовых вод, что они хлынули в это озеро. Пошли, пока уровень воды не поднялся.

Рюмон шагнул в воду. Было совсем неглубоко – вода едва доходила до лодыжек.

Не успели они сделать и двух шагов, как сзади послышался тихий всплеск.

Тикако, чуть не вскрикнув, вцепилась в Рюмона.

Совсем недалеко от них раздался голос Маталона:

– Из этой пещеры ведет много ходов. Тебе не найти тот, по которому мы пришли.

Тикако, потеряв самообладание, задрожала.

Рюмон приник ртом к ее уху:

– Не шевелись. А то он поймет, где мы.

– Я прекрасно ориентируюсь, – проговорил Маталон. – В детстве мне не раз приходилось путешествовать в пустыне, причем без компаса.

Голос звучал все ближе.

Рюмон коротко шепнул Тикако:

– Уходи.

– Мне одной страшно.

– Нужно будет – позовешь.

– Я же вам сказал – говорить только по-испански, – издевательским тоном проговорил Маталон.

Рюмон подтолкнул Тикако и быстро отошел на несколько шагов в сторону, шлепая ногами по воде.

Только теперь он заметил, что вода поднялась и уже доходила до икр. Шум воды, бурлящей в центре озера, отдавался эхом от стен пещеры. Вода начала прибывать быстрее, отчего создалось впечатление, будто сама земля вдруг закачалась под ногами.

Рюмон напряг зрение, пытаясь отыскать во тьме Маталона. Бесполезно. Он понимал, что, заговорив, выдаст себя, но это было необходимо.

– Маталон! Видишь, вода все прибывает. Давай по крайней мере выберемся отсюда. А про золото побеседуем потом.

– Ты что же, знаешь, где оно спрятано?

Рюмон облизнул пересохшие губы.

– Конечно, знаю. Только оно не в этой пещере.

– Где же?

– Этого я тебе не скажу. Пока мы не выберемся на поверхность.

Несколько мгновений оба молчали. Слышался лишь звук все прибывающей воды.

– Маталон! Отвечай. Тебе что, золота не нужно?

Неожиданно вскрикнула Тикако, затем заговорила прерывающимся голосом:

– Прекрати! Отпусти меня! Помогите!

Послышался смех Маталона.

– Ну и идиот. Что ж ты свою бабу одну оставил. Рюмон сжал зубы.

Что бы он ни делал, все выходило плохо. Противник воспользовался неопытностью новичка – человека, которому никогда еще не приходилось оказываться в такой переделке.

– Не трогай ее. Я все сделаю, как ты скажешь, – бросил Рюмон в темноту.

– Тогда давай рассказывай и быстро, где тайник с золотом, – послышался ответ.

– Отпусти ее, тогда скажу.

Маталон усмехнулся:

– Ты что, вздумал со мной торговаться? У тебя выбора нет. Выкладывай все, что знаешь, больше тебе ничего не остается.

Вода поднялась до бедер.

– На дне обрыва, с которого ты сбросил Кадзама и Пакито, и…

– Смотри не завирайся. Ты видел карту несколько секунд – откуда у тебя такая уверенность?

– Эта карта – полная бессмыслица. Хасинто Бенавидес вовсе не чинил там поручень. Он искал золото.

Маталон на мгновение задумался.

– С чего ты взял?

– Хозяин одного бара мне рассказал. В такую погоду, как сейчас, когда в пещеру туристы и носа не кажут, Хасинто часто надолго залезает в пещеру. Что ему еще делать, кроме как золото искать? Вот я и думаю – может, золото спрятано где-то там.

Рюмон говорил наобум, но, казалось, его слова произвели нужное впечатление.

Он чувствовал, что Маталон колеблется.

Вскоре последний заговорил:

– Ладно. Сходим туда еще раз. Иди сюда.

– Ты что, Маталон, совсем с ума сошел? Даже если ты найдешь золото, вытащить его сейчас тебе все равно не удастся. Лучше на сегодня все попытки прекратить и прийти еще раз.</