Book: Учебка. Армейский роман



Учебка. Армейский роман
Учебка. Армейский роман

УЧЕБКА

Армейский роман

Военная служба вообще развращает людей, ставя поступающих в нее в условия совершенной праздности, то есть отсутствия разумного и полезного труда, и освобождая их от общих человеческих обязанностей, взамен которых выставляет только условную честь полка, мундира, знамени и, с одной стороны, безграничную власть над другими людьми, а с другой — рабскую покорность высшим себя начальникам.

Лев Толстой «Воскресение»

Глава первая

До свидания, практика!

Прощай, палаточный городок. До свидания, институт. Проводы в армию. «Не остуди своё сердце, сынок». История о зелёной пилотке, которая со временем станет белой. Особенности пригородных поездок или почему «Икарус» прозвали «скотовозом».

Завершилась полевая практика — две недели общения с животными и растениями, две недели жизни в палатках, полные романтики, давшие организму заряд бодрости и оптимизма. Вот и закончилась для Игоря Тищенко учеба в пединституте — он отпущен в «академический отпуск» после первого года учебы. «Вернусь ли я в институт? Не знаю… Но, одно я знаю точно — буду стремиться вернуться…» — думал Игорь. Его размышления прервал однокурсник Лёша Бубликов:

— Игорь, пошли быстрее, а то на автобус опоздаем. Рейс то последний — пешком потом добираться, что ли?!

— Сейчас, Леша, дай еще раз оглянусь.

Вот он — палаточный городок на поляне, со всех сторон окруженный высокими, стройными соснами. Затем — пыльная дорога, по которой сейчас идут ребята, ну а еще левее зеленеет ржаное поле. Налитые зерном колосья плавно покачиваются под легким дуновением ветерка, словно прощаются со студентами, слегка взволнованными этой картиной. Но, довольно сентиментальности, пора в путь. Через пару десятков метров ребята вышли из леса к точно такому же полю, но уже справа от дороги. За полем их взору открылась спокойная и величественная Западная Двина, на противоположном берегу которой высился купол не то старой церквушки, не то колокольни, почерневшей и покосившейся под нелегким бременем прошедших лет. Игорю хотелось переплыть реку и слазить туда — молодость стремиться ко всему тайному, заброшенному и старинному. Но, как-то все не было времени, а сейчас было уже поздно. На этом берегу располагалась небольшая деревушка. Рядом с дорогой дремал симпатичный черный бычок, изредка лениво хлопавший своими огромными ресницами.

Понимая, что можно опоздать, студенты ускорили шаг. Сразу за деревней было небольшое кладбище. Покрытые сине-зеленым мхом, покосившиеся деревянные кресты подчеркивали преклонный возраст последнего приюта. Но немало было и новых крестов. Кладбище навевало мысли о суетности жизни, ее малой значимости и бесполезности в огромной субстанции мироздания. Обычно, проходя мимо этого места, ребята отпускали всякого рода шутки о покойниках, но на сей раз шутить не хотелось. Грусть расставаний как-то исподволь, незаметно наложила свой отпечаток на эмоции Тищенко. У Игоря осталось полторы недели гражданской жизни. Сегодня 16 июня 1985 года, а 26 июня Тищенко должен «отбыть в расположение части». Особых восторгов по этому поводу Игорь не испытывал, но размышлял так: «Раз надо — значит надо. Пришла и моя очередь служить». Леша Бубликов — однокурсник Игоря, но в армию не пойдет, так как у него очень сильная близорукость — около двенадцати диоптрий.

— А знаешь, Игорь, я завидую тебе. Пойдешь в армию, отслужишь, окрепнешь. А мне как-то грустно, если бы не зрение и я бы с вами, — Леша трогает свои очки и сокрушенно вздыхает.

— Да не расстраивайся ты. Отучишься, закончишь институт, будешь детей учить и принесешь пользы стране куда больше, чем в армии.

Прошли небольшой, редкий лесок. Солнце стало уверенно клониться к горизонту и, наконец-то, впервые за день, исчезла изнуряющая жара. Появился приятный летний ветерок, и даже пыль, стоявшая столбом, казалось, немного улеглась. В природе царило какое то возвышенное упоение жизнью. По бокам дороги рос небольшой кустарник, и студенты часто вспугивали птиц, стремительно взмывавших вверх. Казалось, что кусты кишат пернатой живностью, издававшей все семь нот одновременно. Высоко в небе несмело плыли пышные кучевые облака, похожие на огромные, пушистые куски мягкой ваты, напоминающие самые различные предметы: то в их очертаниях улавливалась фигура грозного, лохматого медведя, то какой-то далекий сказочный город представал перед студентами во всем своем великолепии. Видения были недолгими и скоро сменялись новыми образами. Игорю вдруг пришло в голову, что жизнь людей подобна жизни облаков: «Сегодня они здесь — завтра за тысячи километров. Сегодня они в одной роли — завтра в другой. Все это применимо и к нам. Облака в конце своего пути дождем уходят в землю, и человек уходит туда же…» Время от времени мимо ребят проносились «частники». Скорее всего, в сторону Витебска. Но, как назло, студентов или не брали, или же они не успевали вовремя заметить машину. Леша нарушил продолжительное молчание:

— Знаешь, Игорь, жаль расставаться с друзьями. Только познакомились, сдружились и вот теперь расстаемся. Кстати, как ты думаешь — настоящий друг может быть только один или несколько?

— Настоящих друзей мало. Вот у меня есть друг — Сергей Гутовский. Вот это друг! Он уже в армии.

Леша насупился и пробурчал, явно намекая на себя:

— Ты не прав — друзей может быть много.

— Когда друзей много, значит, по-настоящему нет ни одного! — уверенно заявил не понявший намёка Тищенко.

Бубликов надулся и замолчал. Замолчал и Игорь. Возле железнодорожного переезда их, наконец, подобрал белый «жигуленок». И весьма кстати, потом что на автобус студенты все-таки опоздали. До города доехали быстро. Водитель высадил их на окраине, так как ехал не в центр. Переглянувшись с Тищенко, Леша протянул шоферу рубль. Тот взял и, не проявив на лице никаких эмоций, бодро захлопнул дверцу и уехал. Ребята остались ожидать трамвай. Только тут Игорь вспомнил, что сегодня у отца день рождения — ему уже сорок семь лет, и сегодня же младший брат Тищенко Славик уезжает с теткой в Донецк. «Хотелось бы увидеть его перед армией, да вряд ли уже успею», — подумал Игорь.

Бубликов жил в Витебске, а Тищенко — в Городке. Городок — типичный, отвечающий своему названию маленький белорусский город, имеющий ранг районного центра. Пятнадцать тысяч населения, три школы, сельхозтехникум, СПТУ, милиция, райком, райисполком, ресторан, два стадиона — почти полный список его достопримечательностей. И, вместе с тем, Игорь любил свой тихий и уютный город, особенно сейчас, когда впереди было расставание с ним. Леша иногда провожал Игоря до автовокзала (Тищенко ежедневно ездил из Городка в Витебск на учебу и назад на ночлег), что было очень кстати — мало что утомляет так, как бесцельное сидение на неудобных фанерных стульях.

К посадочной площадке подошел автобус — последний рейс на половину девятого вечера. Ожидающие пассажиры столпилась у открывшихся дверей, стремясь как можно скорее проникнуть в салон и завладеть сидячими местами. Ребята подошли к двери.

— Ну что, Игорь, давай прощаться. Напиши сразу, как приедешь в часть. Смотри, не забудь в потоке новых впечатлений.

— Напишу. Обязательно напишу. Жаль, что не добыл до конца сегодня на проводах.

Двери закрылись и автобус медленно, словно нехотя, тронулся в путь.

За несколько часов до этого в студенческом полевом лагере «Верасы» устроили пышные проводы в армию: сладкий стол, номера художественной самодеятельности, стрельба из мелкокалиберной винтовки по спичечному коробку и многое другое. Особенно большое впечатление произвела на Игоря песня, исполненная Ольгой Семеновной — лаборанткой кафедры зоологии. Пела она всем хорошо известную песню «Не остуди свое сердце, сынок». Песня лилась как-то особенно тепло и задушевно. Тищенко знал, что сын Ольги Семеновны служил в армии. То ли это, то ли то, что и мать Игоря хорошо пела, то ли то, что лаборантка во время исполнения смотрела чаще на Тищенко, чем на других, подействовало на Игоря так сильно, что он запомнил почему-то именно этот эпизод особенно ярко. Затем спели «Солдат молоденький в пилотке новенькой». После концерта слово взял однокурсник и тезка Тищенко Игорь Браславский. Он недавно отслужил в армии, а посему на правах своего богатого жизненного опыта делал товарищам наставления. Тищенко слушал рассеянно, и большая часть речи Браславского прошла мимо его ушей, но вот слова про пилотку Игорь запомнил:

— Вначале вам действительно выдадут новенькие зеленые пилотки. Затем вы их несколько раз постираете, и они станут почти белыми. Тогда вы и почувствуете себя настоящими солдатами.

В конце вечера призывникам вручили открытки со стихотворным текстом и небольшие подарки: бритвенный прибор, набор голландских лезвий, помазок для бритья, серую записную книжку и одеколон «Шипр». На этом торжественная официальная часть была завершена. Но вечер продолжался далеко за полночь. Неофициальная часть предусматривала обильное поглощение алкогольных напитков и возвращение на несколько часов к более ранним этапам цивилизации. Но, во-первых, Игорь торопился в Городок, а во-вторых, решил не пить с тех пор, когда после вечера проводов в армию своего друга Сергея Гутовского так и не смог понять, кто же из футбольных команд на телеэкране выиграл матч. Дело в том, что Игорь — страстный футбольный болельщик (кстати, Леша — тоже). Поэтому, находясь в алкогольном тумане, Тищенко постиг всю трагедию своего ужасного положения (только истинный болельщик поймет несчастного) и заплакал горючими слезами. Наутро Игорь раскаялся в своем «поросячьем» поведении и решил отказаться от услуг зеленого змия на неопределенный срок. Надо сказать, что кроме Тищенко никто из призывников не пожелал пропустить столь важное мероприятие. В тот момент, когда Игорь ехал в автобусе, лес вокруг палаточного городка оглашали пьяные крики и нестройное пение самых разнообразных песен. Читателю может показаться, что студенты описываемого института были сплошь пьяницы и люди низкого культурного уровня. Отнюдь! Однако на такие «мероприятия» студенчество собиралось гораздо охотнее, нежели на политинформации, и вполне естественно, что род занятий на мероприятиях предусматривал несколько иное времяпровождение, чем зачитывание торжественного доклада. Студенты разложили костер, расставили на мягкой пожелтевшей хвое нехитрую закуску: банки всевозможных солянок, огурцов, помидоров, кругляши колбасы, мелко-нарезанное сало и аппетитно-пахнущие рыбные консервы и распределили «посуду». Вернее, то, что подразумевалось под ней: начиная от медицинских стаканчиков и заканчивая большими алюминиевыми кружками (причем, не было и двух одинаковых), достали вилки и ложки (которых всегда не хватало. Здесь, среди смолистого леса, среди шума листвы и пения птиц, среди ослепительно сиявших звезд, среди плеска воды лежащего внизу озера, среди молодых, полных жизненного задора шуток все чувствовали себя легко и свободно. Демократия царила во всем: каждый мог говорить, что хотел, есть, что хотел, мог пить, мог не пить. Никто никому не был ничего обязан или должен. Они устали от обязанностей и хотели побыть просто людьми. Любили ли они свою страну? Любили, причем очень сильно. Но Родина для них не заключалась в патриотизме в его официальном понимании. Они любили этот лес не только из-за того, что он советский или белорусский (хотя и за это тоже), но и за то, что в нем рос сказочно мягкий мох, тающая во рту земляника, за то, что эти деревья были свидетелями любви, счастья, да и просто самой жизни, молодой и счастливой настолько, насколько она может быть счастлива в восемнадцать лет.

Политическая ситуации едва начала меняться. Перестройка, подобно испепеляющему солнцу, еще только собиралась взойти через пару лет, а пока царили спокойные, размеренные сумерки социализма. Советский Союз доживал свои последние годы. Общество 1985 года еще и не догадывалось о грядущих событиях, которые всколыхнут необъятные советские просторы, а затем, по инерции, и весь земной шар.

А пока ребята прощались с юностью, ибо их ждала молодость. Прощание было не таким уж и легким, особенно у тех, кто, уходя в армию, оставлял любимую. Дождутся ли, сохранят ли любовь — вот что волновало призывников.

Иногда идиллия пикника омрачалась чьей-нибудь пьяной ссорой иди дурацкой выходкой. Как говориться: в семье не без урода. Но эти происшествия были редкими и не портили в целом благополучной картины.

Вернемся к Игорю. Тищенко ехал в автобусе без особых приключений. Обычно па маршруту Витебск-Городок перемещалось очень много народа, но на сей раз было свободно. Игорь даже сел. Автобус представлял собой обыкновенный, всем известный по внутригородским линиям «Икарус». Он не был приспособлен для междугородних перевозок, но, учитывая небольшую протяженность маршрута и нашу извечную техническую бедность, желтый «Икарус» был единственным средством, способным хоть как-то решить транспортную проблему. В народе он получил весьма странное и неблагозвучное название «скотовоз», происхождение которого трудно установить. Возможно, это было связано с тем, что зимой желтый «Икарус» (в отличие от своего более респектабельного красно-белого собрата) больше напоминал холодильник на колесах, чем средство передвижения. Тищенко в полной мере испытал это достоинство на себе, так как, совершая зимние вояжи, часто замерзал так, что и через час после поездки ныли чрезмерно остуженные ноги и спина. Не помогала даже шуба. Спасало только то, что пассажиров было больше сотни, поэтому нервное дыхание сдавленных тел поддерживало более-менее сносную температуру. Однако летом желтый «Икарус» был просто незаменим из-за своей огромной вместимости. Его красно-белый конкурент в этом качестве был лишь его отдаленной слабой тенью. Сегодня автобус шел быстро, так как никто не выходил на промежуточных остановках. Правда, расписание в этом случае исполнялось с явным опережением, но никто из пассажиров не переживал — кому хочется трястись лишние четверть часа.

Показались дома Городка: окраина сплошь была застроена одноэтажным частным сектором. Через насколько минут автобус высадил часть пассажиров (в том числе и Игоря) на улице Баграмяна. Остальные поехали на автовокзал. В небольшом Городке общественный транспорт был в зачаточном состояний, поэтому рейсовые автобусы делали дополнительно одну — две остановки на улице Баграмяна, где жил Тищенко. Выйдя из автобуса, Игорь пошел домой, провожаемый многочисленными, солнечными отражениями, горящими сплошным алым кумачом в окнах домов, которые непрерывной бетонно-кирпичной стеной нависали над тротуаром.



Глава вторая

Последние дни дома

Странный сон. Письма от Гутовского, который попал служить в Калининградскую область. Первые впечатления о службе. Словарь флотских терминов. Последние товарищи уходят в армию. Немного о «богатстве» семьи Тищенко. Неудачная покраска пола.

Розовый воздушный шарик зацепился ниткой за верхушку высокого, раскидистого клена. У подножья дерева громко плакал маленький мальчик, время от времени, указывая на шарик пальцем. Вокруг клена собралась толпа. Игорь почувствовал какое-то внутреннее беспокойство. Незаметно для Тищенко рядом оказался его отец. Ребенок плакал. Отец Игоря погладил мальчика по голове, подошел к клену и начал взбираться вверх по дереву. Получалось это у него неплохо, особенно с учетом того, что отец имел живот и был давно не молод. Игорь с удивлением наблюдал за отцом. Тот поднялся уже метров на двадцать, как вдруг небо покрылось огромной свинцово-черной тучей, испускающей мощные, обжигающие глаза молнии. Поднялся сильный ветер. До шарика оставалось совсем немного — вот-вот отец его достанет… Но тонкие ветви верхушки раскачивались все сильнее и тревожнее. Вдруг отец не удержался и рухнул вниз, коротко вскрикнув при падении, и затих, беспомощно распластанный на земле, окруженный испуганно обступившими его женщинами. Игорь широко раскрыл глаза и… проснулся.

Несколько секунд он, полуодуревший от кошмара, продолжал осматриваться вокруг, пока, наконец, веселое солнце, заглядывающее в окно, мерное тиканье настенных часов и знакомая комната не вернули его к действительности. Придя в себя, Игорь первым делом взглянул на часы. Было без пяти двенадцать. Сходив в ванную и умывшись, Тищенко вернулся в зал. На журнальном столике лежало письмо от Гутовского. С Гутовским Игоря связывала прочная дружба. Друзья девять лет проучились в одном классе. Со стороны они казались полными противоположностями: маленький, привыкший к спокойной домашней жизни Тищенко и высокий, жаждущий путешествий и преодоления трудностей Гутовский. Вообще-то, Игорь тоже любил путешествовать, но в случае предполагаемых длительных неудобств (дожди, дальний путь и т. п.) быстро вспоминал об интересных художественных фильмах или «очень важных и неотложных делах», если первых не оказывалось в программе телевидения. Гутовский ушел в армию еще пятого мая. Тищенко был на его проводах, или, как говорили в Городке — на его отправках. Народа было много. Ели, пили, потом опять ели и сопровождали все это пространными рассуждениями, в которых, пожалуй, была представлена вся философия — начиная от Древней Греции и заканчивая «Горбатым» и «гадом Рейганом». Нельзя сказать, чтобы народ не уважал новоявленного лидера страны, хоть и крыли его последними словами мужички за антиалкогольный указ и повышение цен на водку. Просто по аналогии со своим кругом общения люди давали клички и руководителям страны: раньше был «Никита» и «Ленька», а теперь — «Горбатый. Фамилия нового Генерального секретаря оказалась весьма подходящей для придания ей «своего» звучания. А «гад Рейган» и в самом деле был для всех присутствующих человеком мерзким и подлым, ибо при его администрации США начали развертывать «першинги» и крылатые ракеты в Западной Европе и именно при его администрации замаячил зловещий призрак Стратегической Оборонной Инициативы. Именно в это время и появилось (очевидно, по аналогии письма, которое запорожцы писали турецкому султану) «Письмо к Рейгану!.» Оно наполовину состояло из нецензурных слов, а еще наполовину — из весьма сомнительных выражений. В письме чувствовался непонятный для иностранцев, столь разительно отличающийся от литературного, колоритный, крепкий русский язык. У всякого, кто читал сие «произведение», исчезали последние сомнения насчет того, чьи выражения крепче — русские или немецкие. Однако, несмотря на всю убогость и пошлость текста, «письмо» широко путешествовало по стране. Стоит напомнить, что Тищенко напился, а затем раскаялся в содеянном именно на отправках Гутовского. Пока Игорю удавалось сдержать свое слово. Вчера, на дне рождения отца, он не пил. «Сергей уже больше месяца служит, не повезло ему — забрали рановато», — подумал Игорь и еще раз перечитал письмо друга:

«Здравствуй, Игорь.

Привет тебе с Дважды Краснознаменного Балтийского Флота, куда попал служить твой друг. Извини, что не написал сразу, времени вообще не было, да и сейчас нужно бежать дежурить на камбуз, но я решил немного опоздать и написать тебе письма, а то еще обидишься. Кстати, это второе мое письмо, как ты и просил. Ну, что можно написать: фактически я служу уже четыре дня, практически — только два, то есть день добирались и день медкомиссии — это была еще не служба, а вот теперь началась служба. Но я здесь немного уже освоился. Сержант у нас бульбаш, родом из Орши, земляк, так что я если и опоздаю немного на дежурство, то ничего страшного не произойдет, советский флот не рухнет. А в роте у нас бульбашей почти половина. Почти половина хохлов, а остальные — русские, молдаванин и один армянин, но он родился в Москве и армянского вообще не знает ни слова. Ребята уже заколебали его, даже жалко. Ну, начну все по порядку. Из Городка нас пятого взяли только двоих. Сутки просидели в Витебске на нарах, почти сутки добирались до Калининграда, а потом еще час езды до Пионерска, где я и служу. Ну, что можно сказать о части: часть большая, учебная, тысяч на пять-шесть, здесь я задержусь ровно на полтора месяца, пока пройду курс молодого воина и приму присягу, а затем нас распределят по частям и кораблям военно-морского флота. Кто куда попадет — еще никто не знает…

Только что пришел мичман, перебил — сказал, что на камбузе дежурить не надо, а надо убирать территорию, и я, конечно, пообещал, что сейчас прибегу, только переодену робу (форму), но туда тоже торопиться не следует, потому, что сейчас придет лейтенант и скажет, что территорию убирать не надо, а надо еще что-то делать. Вот она какая — армия. А, в общем, интересно, скучать не приходиться. Ну ладно, кажется, что-то дежурный по роте орет, он у нас молдаванин, так что его рев никто пока разобрать не может — у нас в роте больше молдаван нет. Ну, я побежал, а то, чего доброго, еще выгонят из армии. Я вообще уже обнаглел, а только два дня служу. Пока. Пиши. Продолжение следует.

9. Сб.85 г. Сергеи Г.»

«Скоро и мне идти. Куда попаду, интересно? Может, в Прибалтику? Может, на Украину?» — подобные мысли занимали Тищенко вплоть до часу дня. Затем пришла мама. Едва переступив порог, она сразу же поинтересовалась:

— Ты ел, Игорь?

— Вообще то еще нет, я только что проснулся.

— Садись, картошку будешь есть — я разогрею?

— Угу.

Елена Андреевна Тищенко с большим беспокойством ожидала призыва сына. Ей и в голову не могло придти, что близорукий, болезненный Игорь, напоминавший скорее маленького подростка, чем призывника, будет страшно необходим для укрепления обороноспособности страны, чем, безусловно, проявляла поразительное непонимание интересов государства. Идеологии здесь явно не доработала. Последние недели, когда стало ясно, что призыв сына состоится, Елена Андреевна находилась в глубокой растерянности. Она никак не могла предположить, что в 1983–1985 годах ухудшиться международная обстановка и для защиты наших священных рубежей понадобятся (очевидно впервые в стране, а может, и в мире) в условиях официально мирного времени тысячи студентов ВУЗов, тысячи слепых, глухих, тупых и т. п. Елена Андреевна еще не знает, что по приказам из Москвы заработала мощная система военкоматов, вычищающая все и вся — до последнего мало-мальски пригодного человека, выполняя чудовищный план — план человеческих судеб и лишений. Страна увязла в афганской войне. В Союз шли гробы. В Афганистан — крепкие молодке ребята, на их место — призывники, напоминающие знаменитых «инвалидов» конца восемнадцатого века. Но Елена Андреевна едва догадывалась об этом, поэтому и проявляла столь вопиющую политическую слепоту. Мать рассеянно смотрела на Игоря и о чем-то думала.

— Ма, чего ты? Ешь. Да не расстраивайся ты, не на войну ведь ухожу.

— Как же ты там… Как?

— Как-нибудь, потихоньку. Ну, а совсем заболею — там ведь тоже врачи есть, в крайнем случае, домой отправят.

— Ты конверты купила?

— Купила. Сто штук. Я думаю, тебе хватит.

— Смотри, ма, у батареи краска облупилась.

— Вот ты уедешь, так мы ремонтом займемся. Зал и спальню покрасим, да и здесь пора ремонт делать.

— Ма, давай я в спальне пол покрашу, а?

Игорь вовсе не отличался трудолюбием, но в эти последние дни ему хотелось сделать что-нибудь полезное для дома. Мать встретила его намерения без особого энтузиазма:

— Что ты, зачем?! Отдыхай — тебе только одна неделя и осталась. Книжки лучше почитай.

— Да надоело уже. Хочется дома что-нибудь сделать.

Мать сдалась:

— Ну, как хочешь. Вечером придет отец — вынесите с ним мебель, и можешь красить. Там, под ванной баночка краски лежит, а кисточки — в подвале, на второй полке слева. А сколько сейчас время?

— Без десяти два.

— Ой, опоздала! Побегу.

Едва успев пообедать, мать убежала на работу. Елена Андреевна работала экономистом в управлении сельского хозяйства и ежедневно готовила всевозможные сводки, производя при этом массу расчетов и постепенно теряя зрение. После работы Елена Андреевна часто приходила уставшей и разбитой. Через несколько лет в благодарность за это ее и ее товарищей по работе наша самая свободная в мире пресса наградит почетными званиями «бюрократов», «душителей инициативы» и «народных нахлебников? Вообще семья Тищенко была типично «бюрократическо-нахлебнической». Мать с самых ранних лет познала тяжелый крестьянский труд и послевоенный голод, сжавший в тиски разоренную фашистами Украину. В семье матери было восемь детей, и работать с утра до ночи нужно было уже хотя бы для того, что бы выжить. Отец — Егор Петрович Тищенко, такой же крестьянин по происхождению, хлебнувший горя без родителей (в чем должен быть благодарен ГУЛАГу), своими силами, на одну стипендию, окончивший Горецкую сельхозакадемию, работал в том же управлении агрономом и вносил свой «бюрократический» вклад тем, что с утра до вечера носился по полям района, иногда натирая до крови пальцы ног, проверяя ход полевых работ, часто не имея выходных, годами получая отпуск зимой, а иногда и не получая вовсе. Годами сидя на шее у трудового народа, семья Тищенко скопила огромное недвижимое имущество: холодильник, черно-белый телевизор, диван, два дешевых кресла, сервант, пару шкафов, ковров, столов и кроватей. Столь же внушительно выглядело и денежное состояние — более тысячи рублей. Если добавить сюда личную собственность Игоря: тридцатирублевый проигрыватель «Юность», микрокалькулятор и сторублевые джинсы «Голден Стар» — читатель получит почти полное представление о благосостоянии семьи Тищенко. Самое удивительное, что все эти люди, включая младшего брата Игоря Славика, считали, что живут вполне нормально и в худшем случае слегка брюзжали, что можно было бы купить новые табуретки для кухни, и что жить лучше было бы не в двухкомнатной квартире, а в трех и не на первом этаже, чтобы забивающаяся канализация не портила жильцам нервы. Однако было в квартире и кое-что по-настоящему ценное — большая, со вкусом подобранная библиотека. Для Игоря всегда было большой загадкой то, каким образом отец ухитрялся доставать книги, не имея ни блата, ни высокого положения обществе. Игорь любил библиотеку, любил рассматривать аккуратные стеллажи книг. Некоторые книги были совсем новые и источали свежий запах типографской краски, некоторые были старше Игоря и источали совершенно особенный, чуть сладковатый, мягкий запах книжных патриархов. Казалось, что с их пожелтевших страниц смотрело само прошлое.

Вот и сейчас, после ухода матери, Игорь решил что-нибудь почитать. Несколько дней назад отец принес красный томик Данилевского, в котором было три очень интересных исторических повести. Игорь увлекался исторической литературой и с упоением погрузился в чтение «Мировича». Ему понравился Мирович, затеявший безнадежную борьбу с монархом.

Так прошло несколько дней. У отца все не было времени, и покраску отложили.

21 июня к Игорю зашел его друг, одноклассник и тезка Игорь Жалейко. Жалейко учился в ветеринарном институте, закончил первый курс и теперь тоже должен был идти в армию. Как всегда, он забежал лишь «на минутку»:

— Привет, Игорь, я на минутку.

— Привет. Проходи.

— Некогда, надо еще всех объехать.

— Заходи, не будем же мы через порог говорить?!

— Ладно, зайду, но ненадолго.

— Ты на велосипеде?

— Да, бегает еще.

— Как твои дела, рассказывай?

— Помаленьку, с матерью не оставили, говорят, сейчас такого закона нет.

— Так ведь она у тебя на инвалидности, а кроме нее никого дома не остается.

— Говорят, что третья группа, значит, по закону не оставляют. Я ведь пригласить тебя зашел. У меня завтра в пять отправки, я двадцать четвертого ухожу. Так что приходи. Сергей пишет?

— Пишет, уже вовсю в Пруссии службу несет.

— Где?

— В Калининградской области — раньше Восточной Пруссией называлась. Значит, с разницей в два дня пойдем — я двадцать шестого ухожу. А насчет отправок даже не знаю… Тут и самому уже пора собираться.

— Что там тебе собираться, не в санаторий едешь.

— Ну, ладно, ты не обижайся, будет время — приду.

Тищенко солгал — он с самого начала не собирался идти к Игорю. Все друзья Тищенко или уже ушли в армию, или должны были уйти двадцать четвертого — значит, на свои отправки приглашать было почти некого. Родственников у семьи Тищенко поблизости не было, приглашать первых встречных не хотелось, поэтому вопрос с отправками отпал сам собой. Но идти к Жалейко тоже было не совсем удобно по вышеизложенным причинам. На прощание Тищенко сказал вполне искренне:

— Знаешь, Игорь, может, больше не увидимся, так что пока… На два года.

— Пока. На два года!

Проводив Жалейко, Игорь взял на лестничной площадке почту и увидел среди газет письмо. На конверте был уже знакомый калининградский адрес. Сергей писал следующее:

«Здравствуй, Игорь.

Привет тебе с Балтики, кстати, вчера я ее видел. Красиво, словами, пожалуй, и не передашь. Наше стрельбище находится на берегу, в дюнах. Мы стояли на закате солнца, которое медленно погружалось в воду, и такая была красота. А на берегу валяется греческий корабль. Он лет 10–15 назад (точно установить мне не удалось) был выброшен на берег и сгорел. Вот теперь такая махина валяется на песке и никому не нужна. Здесь снимали фильм «Мой дорогой мальчик» и недавно еще один (приключенческий) фильм: то ли «Тайфун», то ли «Шторм». Так, начну все по порядку. Письмо твое я получил, за что тебе большое спасибо. Сообщаю тебе, что я служить буду не три года, а два, так что придем вместе. Три года служат те, кто плавает на кораблях, подводных лодках или в морской авиации. Все же остальные: береговая охрана, береговые батареи, морская, пехота — служат два года. Куда я попаду — еще неизвестно, но на два — это точно.

Карантин мы прошли, точнее прогуляли. Интересное было время — две недели ничего не делали. Теперь началась учеба, как в школе: 45 минут урок, 5–10 — перемена. В день по три — четыре пары, потом строевая три часа, потом спортгородок и потом чуть доползаешь до постели. Раздеваешься, складываешь робу (форму) — не дай Бог неправильно, будешь один всю палубу мыть!

Только ляжешь и закроешь глаза, как уже кричат: «Рота, подъем!». Ночь проходит моментом, не успеваешь и отдохнуть. Свободного времени практически нет, но вот сейчас у меня есть полчаса свободных, потому что я в 16–00 заступаю в наряд по КПП (контрольно-пропускному пункту). А так, насчет свободного времени — очень плохо. Сутки буду стоять. Потом спать с 16–00 до 6–00. Хорошо. Кстати, подъем у нас в 6–00, еще ты спишь, наверное, да и все спят и только нам не спиться. Утром зарядка, кросс — такой, что после ноги болят: по шесть километров.

На занятиях учим тактику боя, оружие, санитарию — это все интересно. Но есть и дебильный устав — чем-то напоминает мне школьное обществоведение: читаешь предложение и не можешь его понять, так не по-русски написано. Привыкаем к флотскому языку, странному, но интересному. Например, туалет по-морскому — гальюн, коридор — палуба, комната — кубрик, столовая — камбуз, стул — банка, выключить — вырубить, одежда — роба, воротничок — гюйс и т. д. Спим мы на койках в два яруса. Я сплю на нижнем — хорошо, на верхнем немного хуже — можно нечаянно упасть. А живем мы в старых немецких казармах, в лесу. Рядом такая красотища: лес, море, песчаные дюны; а ты ходишь строевой по горячему асфальту, как проклятый.

Погода здесь стоит жаркая. Вчера было плюс 35 С, сегодня — не знаю, но тоже жарко. Но ты не подумай, я не жалуюсь, по-моему, армию стоит пройти каждому мужчине, чтобы сильнее любить жизнь.



По субботам ходим в баню и меняем белье. Вообще, суббота и воскресенье — самые интересные дни. Показывают фильмы в клубе, интересные, между прочим, фильмы. Вот позавчера показывали «Не ставьте Лешему капканы». Примерно числа 26 июня будет присяга, потом нас разбросают кого куда по частям. Скорее бы. Ну, пожалуй, и все. Пока. Пиши.

19 июля 1985 года. Сергей».

Просмотрев прессу и не найдя там ничего занимательного, Игорь отправился в подвал за кистями — сегодня предстояло покрасить пол в спальной комнате. В огромном, сыром подвале, как всегда, горело всего пару лампочек, да и то в дальнем конце. Вообще то жильцы вкручивали время от времени по одной — две, но их либо разбивали в первую неделю, либо воровали во вторую. Угрюмый, мрачно-серый подвал напоминал таинственный подземный ход, скрытый в недрах старого замка. В детстве Тищенко вместе с друзьями принимал самое активное участие в «подвальных» играх: всевозможных прятках, войнах и т. п. Теперь подвал хранил тишину. Игорь ловко продвигался по железобетонному лабиринту. Многократное повторение пути довело его действия до автоматизма. Поворот направо, затем налево и Игорь перед дверью. Такое же автоматическое движение у замка и дверь открыта. Теперь можно включить свет. По обе стороны от входа ряды полок, на которых тесными, рядами расположились банки с вареньем, компотами, соленьями. Перед банками — куча гаек, разнообразных деталей и прочего хлама, который когда-нибудь может «сгодиться в хозяйстве». Отыскать кисти среди этого вещевого Вавилона было непросто, но Игорь все-таки нашел одну — наполовину облезлую, наполовину окаменевшую от старой краски. Ничего более подходящего Тищенко не нашел, но все же решил красить, надеясь размочить кисть в бензине. Отлив бензин в баночку, Игорь отправился домой.

Прошло полчаса. Упрямая кисть ни за что не хотела приобретать «человеческий вид», упорно игнорируя старания Игоря. В конце концов, Тищенко потерял последнее терпение, вытащил из-под ванны краску и принялся за дело. Первые же мазки убедили студента в том, что вряд ли было бы хуже, если бы вместо кисти он использовал простую щепку. Краска упорно не желала размазываться — лишь стекала с кисти жирными масляными струями. Игорь уже собрался было прекратить свое неудавшееся начинание, но тут заметал, что по прошествии некоторого времени краска, особенно там, где он красил вначале, растеклась довольно гладким, почти зеркальным слоем. Тищенко обрадовался, что законы физики помогли справиться с «кистевым саботажем» и с удвоенной энергией принялся за работу. Через два часа половина спальни сияла блеском свежеокрашенной поверхности. Тищенко был горд и доволен своей работой. Однако его ждало большое разочарование. Вечером мать принесла новую кисть и, докрашивая комнату, Игорь был неприятно удивлен тем, что окрашенная ранее территория заметно возвышалась над остальным полом, что недвусмысленно указывало на, мягко говоря, излишнюю толщину слоя краски. Вдобавок ко всему пол высох только к вечеру двадцать пятого. Окраска зала прошла более успешно и немного укрепила пошатнувшийся престиж способностей Игоря в вопросах ремонта.

Глава третья

Военкомат

Прощание с домом. Пути господни неисповедимы. Является ли человек, сдавший паспорт и получивший военный билет, гражданином СССР? Первые сравнения областного военкомата с царской тюрьмой. Тищенко сожалеет о том, что вместо плавок одел семейные трусы. Медкомиссия. «Купцы» и «товар». Тищенко попал в Минск. Новые знакомства. Грусть расставания. Алексеевич рассказывает армейские страшилки.

— Игорек, вставай.

— У?

— Сынок, надо вставать. Пора в дорогу, — мама немного виновато будит Игоря.

Игорь быстро просыпается, чувствуя значимость этого утра для своей жизни. «Ну, вот и все, последнюю ночь дома переночевал», — сами собой в голову Тищенко лезут не очень веселые мысли. Игорь приподнимается с дивана и проводит ладонью по своей голове. Рука ощущает легкое колючее покалывание.

— Ну что, лысый, пора на службу, — сам себе произносит Тищенко.

— Солдат, ты уже проснулся? — пытается шутить Славик, но шутка получается какой-то неестественной и грустной.

Славик вчера вместе с тетей Олей приехал из Донецка. «Все же не усидел, приехал проводить. А я уж думал, что больше и не увижу его до армии», — Игорь тепло взглянул на Славика. Славик сосредоточенно возится с новыми, купленными в Донецке дешевыми электронными часами, привлекая внимание Игоря к своему богатству. Но Игорю не до часов, и Славик разочарованно откладывает их в сторону. В комнату лениво входит толстый, черно-белый кот Мурик — самый важный и самодовольный жилец. Уже одно это говорит о том, что Мурик — любимец семьи. В бетонных клетках-квартирах современных городских джунглей из рукотворных скал любое живое существо (а такое симпатичное, как Мурик — в особенности) пользуется любовью людей, скрашивая недостаток общения с природой. Вообще же, кот имел одно официальное имя (к такой важной особе слово «кличка» явно неприменимо) — Мурик и целую кучу неофициальных кличек (теперь уже можно), придуманных братьями: Мурзик, Бусинка (за хитрые, черные, блестящие угольки-глаза), Кусачая Муха Це Це (исключительно из-за аналогичной со своей тезкой из Африки вредности). Последняя кличка вскоре была упрощена до Цеце, а потом добавилось окончание и появилось второе имя — Цецеш (иногда Цецеша). Глядя на толстого, самодовольного кота, было трудно поверить в то, что всего два года назад это был маленький, грязный и больной котенок, влачащий в подвале свое никчемное, жалкое существование, не имевший и тени надежды на приход лучших времен. Сейчас это был респектабельный молодой кот, чувствующий себя хозяином квартиры. Наблюдая за той важностью, с которой кот шел по комнате, Игорь невольно улыбнулся. Поднявшись с дивана, Тищенко погладил довольно урчащего Мурика и принялся одеваться. Одежда была специально подобрана еще накануне. Это было сделано с учетом конечного пункта прибытия. Вообще, почти все призывники старались, одной стороны, не брать во время призыва хорошие вещи — их все равно не возвращали, но с другой стороны, никто из восемнадцатилетних мальчишек не хотел выглядеть оборванцем, поэтому одежда оказывалась не такой и ужасной. Игорь натянул свои коричневые вельветовые штаны, верой и правдой служившие ему весь год обучения на первом курсе, старую клетчатую рубашку и почтенный сине-белый японский свитер, подаренный тетей, которая, в свою очередь, купила его лет двенадцать назад. Но свитер сохранил остатки своего «солидного» происхождения, так что смотрелся еще неплохо. На ноги Игорю предстояло обуть светло-коричневые спортивные вельветки.

Сразу после завтрака подъехал «козелок» — уазик. В дом вошел отец и стал торопить:

— Давайте быстрее, пора ехать — а не то к восьми можно опоздать.

В восемь утра Игорь должен быть в Витебском горвоенкомате.

Игорь еще раз пересмотрел свои личные вещи и документы: паспорт СССР, комсомольский билет, приписное свидетельство со счастливым номером ПБ 222 000, сотня конвертов без марки, несколько тетрадей, носовые платки, пара книжек, зубная щетка, мыло, одеколон и прочая мелочь. Вроде, ничего не забыл. Игорь еще раз внимательно просмотрел целлофановый мешочек и, убедившись, что все на месте, уложил его в толстый полиэтиленовый пакет, до верху набитый провизией. Присев по русскому обычаю на дорожку, все вышли на улицу. Игорь в последний раз осмотрел двор, стоящий радом детские садик и сел в «козелок» на переднее сиденье. Сзади сели Славик, отец и мать.

— Ну что, поехали? — спросил шофер, обернувшись к отцу.

Тот молча кивнул.

Шофер надавил на газ и «козелок» понес Игоря навстречу новой жизни. Тищенко смотрел на последние дома Городка и думал: «Теперь только через два года я увижу мой город». От таких мыслей делалось грустно, поэтому Игорь стал смотреть по сторонам, стараясь не думать об этом. Стройные тополя, мелькающие июньской зеленой стеной по обеим сторонам дороги, наводили на воспоминания опрошедшем. То из памяти всплывали совсем недавние события, то такие, которые, казалось, навсегда остались в самых глубоких ее недрах…

Проводы прошли скромно — не было никого из чужих: мать, отец, тетя Оля, Славик и Игорь. Игорь выпил немножко шампанского только после многочисленных уговоров отца, решив, в конце концов, исключить этот шипучий благородный напиток из списка самозапрещенных к употреблению. Тищенко вспомнил проводы Гутовского и улыбнулся: настолько разительным и странным показалось ему свое исправление.

На одном из очередных поворотов внимание Игоря привлекла темноволосая девушка, «голосующая» «козелку». Проехали мимо, так как свободных мест не было. «Чем-то она на Ольгу похожа», — машинально подумал Игорь и тут же поймал себя на этой мысли: «Интересно, почему это я ее вспомнил?»

Тищенко учился вместе с Ольгой в школе. Она пришла к ним в класс в сентябре восемьдесят второго, с первого взгляда, покорив Игоря своими томными, глубокими, почти черными глазами, пышными и такими же черными косами, мягким, гортанным голосом и самое главное — отсутствием в речи ругательств и грубостей, что было большой редкостью. Ольга Березнякова разительно выделялась среди одноклассниц, как внешней красотой, так и нежной, женственной душой. Тищенко полюбил Ольгу после первой встречи той драматичной, чистой, искренней юношеской любовью, которую часто называют как-то математически-сухо первой. Игорь вспомнил, с каким восторгом он бегал каждое утро в школу с надеждой снова и снова видеть Ольгу, говориь с ней. Девятый класс прошел на каком-то едином, удивительно-прекрасном дыхании. Но прошло, лето и Игорь стал понемногу прозревать, все сильнее чувствуя горечь неразделенного чувства. Тищенко ясно понял, что ему трудно чем-то заинтересовать Ольгу. Он был маленьким, худым парнишкой, вдобавок ко всему совершенно бездарным в спорте и игре на гитаре. Умение хорошо плавать и некоторые успехи в учебе на взгляд Игоря были слишком жалкими на фоне вышеперечисленных недостатков. Когда Игорь полностью это «понял», он окончательно (так ему, во всяком случае, казалось) разорвал свои отношения с Ольгой. В разговоре с Березняковой Тищенко стал часто проявлять намеренную грубость, прикрывая ею свое поражение и бессилие и ужасно жалея в душе о каждом таком случае. После школы Ольга уехала не то в Ленинград, не то в Псковскую, область — Игорь точно не знал, и после этого они больше не встречались. Игорь всегда завидовал Гутовскому, так как знал, что Ольга симпатизирует его другу, и испытывал к их взаимоотношениям совершенно противоречивые чувства: когда Гутовский проявлял ответную симпатию, Игоря мучила ревность, когда же Сергей не замечал Ольгу — Тищенко обижался на друга за его «толстокожесть». «Вот она — судьба, о которой нам все говорят. Год назад мы все вместе были на выпускном вечере, и вот теперь за сотни, а может быть, и тысячи километров друг от друга: Гутовский в Калининграде марширует на побережье Балтийского моря, Жалейко, может быть, едет куда-нибудь в Сибирь к месту службы, а Березнякова учится в каком-нибудь российском городе. Как тут не вспомнить выражение «пути господни неисповедимы». Кто знает, что с нами со всеми будет через два года?», — размышлял Игорь.

«Козелок» въехал в Витебск и через несколько минут свернул в одну из боковых улиц. Тищенко знал, что отец должен ехать в командировку, а для этого ему необходимо оформить документы в «Облагропромтехнике». Серое, непритязательное здание представляло собой типичный образец областной конторы средней степени солидности — стандартные окна, полное отсутствие балконов и несколько машин на стоянке. Отец пробыл в здании минут десять, и вскоре «козелок» поехал дальше. Вот и развилка на Полоцк. Здесь нужно расставаться с отцом. «Когда теперь увидимся вновь? Лишь через два года», — сам у себя мысленно спросил и точно также ответил Тищенко. Все, кроме шофера, вышли из машины. Отец тепло взглянул на Игоря, вздохнул, взял в свою руку ладонь сына и долго тряс ее, приговаривая при этом:

— Служи, сынок. Время быстро пройдет. Я три года служил. А мы… Я, Славик и мама… Ждать тебя будем…

Волнение мешало отцу говорить. Игорь тоже почему-то разволновался и вообще ничего не говорил. Наконец, отец отпустил его руку и нерешительно сказал:

— Поехал я, сынок. До свидания.

— До свидания…, — это было все, что смог выдавить из себя Игорь.

Отец сел в «козелок» и, когда машина тронулась, помахал рукой в открытое окошко.

— Пошли на остановку, Игорек, еще к Анне Николаевне заехать нужно, — мягко сказала мама.

Анна Николаевна Шадько была очень дальней родственницей семьи Тищенко, но в жизни иной раз бывает так, что люди сближаются независимо от степени родства. На несколько сотен километров вокруг у Тищенко не было других родственников, и это очень сблизило обе семьи. В детстве Витебск казался Игорю огромным и удивительным городом, а Анна Николаевна и ее муж Сергей Иванович — самими учеными и культурными людьми в мире. В этом не было ничего удивительного: во-первых, эта чета и в самом деле имела право на такую характеристику — Анна Николаевна много лет проработала учительницей русского языка и литературы, затем занималась партийной работой в обкоме партии. Сергей Иванович воевал, потом занялся наукой и, защитив кандидатскую, работал преподавателем в ветеринарном институте, который, к слову, закончила и Елена Андреевна. А во-вторых, в детстве мы все возводим неординарных положительных людей в ранг своих кумиров, недосягаемых для любой критики. Уже давно Анна Николаевна и Сергей Иванович нигде не работали — возраст и болезни брали свое, но все же их квартира по-прежнему производила впечатление чего-то особенного и интересного, поэтому Игорь был и сам рад случаю зайти к Шадько.

Шадько жили в большом пятиэтажном «синем доме», хорошо известном всем витебчанам. За свой темно-синий фасад дом получил кличку «клякса». Во многих его квартирах жили номенклатурные работники нынешние, либо номенклатурные работники в прошлом. В народе жильцов дома называли «шишаками», очевидно произведя сей неологизм от слова «шишка» — солидный руководящий товарищ. Остальные квартиры занимали представители научной и творческой интеллигенции: артисты расположенного недалеко от дома театра имени Якуба Колоса и представители различных учебных заведений. Дом стоял в самом центре города и в отношении географическом занимал, пожалуй, наиболее выгодное положение.

Как обычно, Шадько встретили гостей очень гостеприимно. Елена Андреевна в середине беседы расстроилась и стала высказывать свои опасения по поводу здоровья Игоря. Игорь почувствовал себя неловко и попытался переменить тему разговора. Ему на помощь пришли Сергей Иванович и Анна Николаевна. В конце концов, после того, как в беседу включилась и дочь Анны Николаевич Ирина, удалось убедить мать Игоря в том, что в армии хорошие врачи и в самом крайнем случае Игоря положат в госпиталь и подлечат. Сергей Иванович высказал твердую уверенность в том, что в армии Игорь окрепнет и возмужает. Попрощавшись с Шадько, все отправились в военкомат. К группе провожающих присоединилась Ирина Сергеевна. Показалась улица Суворова. Проходя мимо старого здания ратуши — своеобразного символа города, Игорь увидел его одетым в леса и закрытым на реставрацию. Казалось, что начавшиеся ремонтные работы и внезапное изменение неторопливо-размеренной жизни старинной постройки удивительно гармонировали с грядущими переменами в жизни Игоря.

Вот и горвоенкомат. Возле старого двухэтажного здания стояло множество призывников, хорошо выделяющихся из толпы провожающих своими гладко бритыми головами. Тищенко улыбнулся: ему казалось, что каждая голова излучает какое-то сияние. «Ну, прямо святые», — подумал Игорь.

До восьми оставалось еще минут десять, и мало кто из призывников спешил раньше срока оставить волю. Тищенко вместе с родственниками расположился слева от главного и единственного входа в тени широкого, раскидистого ясеня. Минут через пять к военкомату подошел однокурсник Тищенко Андрей Шалко, точно так же аккуратно остриженный «под ноль». Андрей жил далеко — в Докшицком районе, поэтому провожать его пришел друг, живший с Андреем в одной комнате в общежитии. И имя, и фамилия друга Шалко были киношными — Федя Колескин. Не успели и поздороваться, как следует, как из военкомата вышел какой-то офицер и крикнул, чтобы призывники входили. Мать поцеловала Игоря и стала торопить:

— Давай, сынок, а то ругаться будут, иди — пора уже…

Игорь увидел, что в уголках маминых глаз показались маленькие, блестящие слезинки.

— Не расстраивайся, мама, все будет хорошо. Давай, Славик, руку на прощанье. До свидания, тетя Оля, тетя Ира. Может, еще в областном военкомате увидимся.

Наскоро попрощавшись, Тищенко вместе с Шалко вошел в военкомат, переступив на два года черту, за которой осталась свобода. Он еще не осознавал этого и думал больше не о том, что ждет впереди, а о возможной встрече с родственниками в облвоенкомате. Игорь удивился тому, что это незначительное, в общем-то, событие вдруг стало таким важным. Игорь не понимал, что это было не осознанным до конца желанием продлить последние часы перед разлукой с привычным образом жизни. Призывников всегда отправляли в облвоенкомат из городского, и там зачастую можно было встретиться с родными.

Идя по старому коридору, заложенному ярко-красным кирпичом, Игорь размышлял о том, как мало значит его собственная судьба в этом потоке людей. Пройдя коридор, ребята оказались в небольшом, до боли знакомом военкоматовском дворике, битком набитом призывниками. К удивлению ребят, часа два ими абсолютно никто не занимался. Прапорщик с красной повязкой на рукаве выполнял одну единственную функцию: не выпускал со двора призывников и не пропускал к ним родителей. Не кажется ли странным читателю, что абсурдно предполагать, будто призывники разбегутся по домам, если час назад они сами пришли сюда, однако тут вступил в действие элементарный, так называемый «армейский фактор», изрядно попахивающий ГУЛАГовским ветерком.

Через час в томительное ожидание, угнетающее своей бесцельностью, внедрилось некое разнообразие происходящего. Вначале вышел какой-то офицер и, застав на месте преступления призывника, бросившего окурок на землю, заставил того подметать весь дворик. Затем пришел парикмахер и, расположившись на синей табуретке, принялся оголять головы тех, кто наивно полагал доехать «волосатым» хотя бы до части. Скоро вокруг парикмахера собрался плотный круг, со смехом и определенной долей злорадства наблюдавший ликвидацию последних «волосатиков».

Наконец, в одиннадцатом часу небольшими партиями всех начали приглашать в кабинет. Там долго рассказывали о «священном долге», правилах поведения во время следования в часть и еще о чем-то. Игорь слушал без особого интереса, разглядывая своих соседей. Все они казались очень смешными — у многих топорщились оголенные уши и странно белели незагорелые головы. После беседы сказали сдать паспорт и приписное свидетельства. Свидетельство Игоря лежало на самом дне пакета, так что Тищенко изрядно измял все остальное, пока добрался до искомой серой книжечки. По завершении сдачи документов всех опять вывели во двор. Когда все призывники прошли через кабинет, приказали построиться. Строй получился неровным. Во время построения Тищенко и Шалко встретили еще одного однокурсника — Андрея Алексеевича, так что теперь их было трое. Так они и стали рядом. Начали вызывать всех по очереди и вручать военные билеты. Получив билет, Игорь принялся рассматривать свой новый документ. В билете, как это ни странно, Тищенко нашел лишь беглое упоминание о том, что он является гражданином СССР, да и то на последнем развороте документа. Билет был точной копией того, который хранил дома отец Игоря. Размышления Тищенко прервал невысокий, худой капитан:

— Равняюсь! Смир-р-р-но! Отныне, с получением военного билета, вы являетесь не призывниками, а военнослужащими срочной службы со всеми вытекающими последствиями. Вы обязаны беспрекословно выполнять любые приказы воинских начальников, так как с сегодняшнего дня вы являетесь составной частью советских вооруженных сил.

Начали называть фамилии тех, кто должен был отправиться в стройбат. Очевидно, вчера не смогли полностью набрать людей, поэтому сегодня назвали только троих: Скопин, Арутян Ашот, Арутян Андроник. Братья-близнецы из Армении учились в Витебском технологическом институте, поэтому для Игоря оказалось большим откровением направление их в стройбат, давно имевший славу полутюрьмы. Тищенко так и не смог понять, как эти два студента ВУЗа смогут принести больше пользы в стройбате, чем в институте. Всех остальных вывели на улицу и стали сажать в два «Икаруса», ожидавшие у военкомата для того, чтобы отвезти призывников в облвоенкомат. Игорь едва успел отыскать взглядом своих, как двери захлопнулись, и автобусы плавно покатили по оживленному городу.

Подъехали к областному военкомату. Два солдата открыли ворота, и призывники строем вошли на его территорию. Наиболее бойкие спрашивали у солдат:

— Как служба?

Те иронично переглядывались и отвечали:

— А вот приедете, тогда и узнаете.

Во дворе, гораздо более обширном, чем предыдущий, всех построили и объявили, что сейчас призывники будут проходить флюорографию. Во дворе стоял «газик» с металлической будкой, в котором и делали эту процедуру. Дело продвигалось медленно и Тищенко порядком поднадоело стоять в длиннющей очереди, из которой никого не выпускали. После флюорографии повели внутрь военкомата и, опять такими же партиями, стали заводить в кабинет, где выдавали бумаги и объясняли куда и в каком порядке все должны идти для прохождения последней призывной комиссии. Перед комиссией оставалось еще минут пятнадцать и почти все бросились к выходу в надежде подойти к забору и переговорить с провожающими. Но, не тут-то было — у входных дверей всю наивную массу повернули назад и приказали никому не выходить из здания. Тогда самые шустрые устремились искать слабые места: форточки, окна и тому подобное. Надо сказать, что не без успеха — в туалете открывалась форточка и вскоре возле нее возникла настоящая свалка — все стремились высунуть голову наружу и увидеть своих. Внизу у забора также собралась порядочная толпа. От двустороннего крика поднялся такой шум, что обе стороны почти ничего не слышали. Глядя на эту картину, Тищенко вспомнил, что где-то уже видел подобное. А видел это он в одном старом фильме о царской тюрьме, где сидели революционеры и точно так же переговаривались с близкими. Но у революционеров было солидное преимущество — окон было гораздо больше, чем одно. «Да и тюрьма, вроде, царская была, а военкомат, вроде, не тюрьма, да и советский, вроде… А может, так для порядка нужно, все-таки армия, а не шарашкина контора», — философствовал Тищенко. Пока он рассуждал подобным образом, ожидая своей очереди у заветного четырехугольника, пришел майор и всех из туалета выгнал. Затем построил и приказал раздеваться, после чего проинструктировал голый строй, светящийся трусами и плавками всех цветов радуги о «порядке прохождения по кабинетам». Здесь Тищенко был неприятно удивлен тем, что почти все призывники пришли в плавках, делавших передвижение по кабинетам более комфортным, тогда как цветастые трусы Тищенко фасона «как у волка в «Ну, погоди!» привели. Игоря в смущение при первом же взгляде молоденькой медсестры. Тищенко проклинал себя за столь глупую непредусмотрительность. Если молодые медсестры изредка улыбались, то более солидные хранили на лице эмоциональное отсутствие эмоций. Они смотрели на призывников таким взглядом, каким смотрит пастух на стадо коров. Тищенко уже давно потерял в толпе своих однокурсников и теперь неторопливо двигался от одного врача к другому, влекомый тягуче-монотонным течением очереди.

Первый, к кому пришел Игорь, был терапевт. У терапевта две медсестры измеряли рост и вес. Рост Игоря оказался 170 см., а вес — 48 кг. Сестра, взвешивающая Игоря, окликнула вторую:

— Слушай, Вера, что-то у него совсем вес маленький, может он по таблице не проходит?

— Да проходит, по-моему.

— А ты посмотри все же.

— Сейчас.

— Уткнувшись в какой-то справочник и полистав его секунд двадцать, вторая медсестра уставилась на Тищенко так, как будто бы он был виноват в том, что весил так мало, и произнесла ледяным тоном:

— По таблице нельзя меньше сорока пяти, так что подходит. В армии поправится.

После всех измерений Тищенко, наконец, добрался до самого терапевта. Тот, даже не взглянув на призывника, произнес равнодушным тоном:

— Жалобы есть?

— Живот иногда… Там, в деле, наверное…

Терапевт удивленно поднял брови и посмотрел на Игоря. Тищенко понял, что сделал какую-то глупость:

— Он вообще то не сильно болит… Редко довольно… Там у вас… Я только хотел узнать… У меня кардиограмма в порядке?

Две недели назад Тищенко сняли электрокардиограмму, в которой написали следующее: «неполная блокада правой ветви пучка Гиса». Кардиограмму при Игоре подшили в дело, и поэтому Тищенко весьма удивился, когда, полистав дело, терапевт сказал следующее:

— В деле нет ничего, значит все нормально.

Тищенко подумал, что блокаде пучка Гиса не бог весть какая неприятность и спорить не стал. Тем временем терапевт начал приходить в раздражение:

— У тебя все?!

— Все.

Терапевт написал в своей графе «годен» и Тищенко отправился дальше.

Возле кабинета хирурга скопилась большая и шумная очередь. Чтобы как-то скрасить ожидание, кто-то в очередной раз рассказывал старый анекдот, выдаваемый за реальное событие, свидетелем которого якобы был рассказчик:

— Заходит, мужики, один пацан, а ему и говорят: «Снимай трусы». Ну, он снял, значит, а хирург — баба молодая. Полезла она ему яйца щупать, а у него член встал. Баба ему и говорит: «Иди помочи головку, он от холодной воды ляжет». А этот дурак подошел к крану и себе на голову воду льет.

Тищенко на память знал эту историю, но все равно засмеялся, поддавшись общему настроению.

Хирургом действительно была женщина, но, в отличие от анекдота, уже далеко не молодая, а, мягко говоря, слегка пожилого возраста.

— Фамилия?

— Тищенко.

— Становись на «следы».

У стены, под углом в сорок пять градусов, стояло зеркало, перед которым прямо на полу лежали «следы» — пластмассовые контуры для ног. «Интересно, зачем это здесь зеркало», — подумал Тищенко.

— Снимай трусы.

Игорь со смущением проделал эту операцию. Только тут он понял, что зеркало позволяло видеть абсолютно все его интимные части. Игорь уже привык за время многочисленных комиссий к подобным процедурам, но зеркало произвело на Тищенко сильное неприятное впечатление. Игорь уверял себя, что это необходимо, но не мог отогнать навязчивую мысль о том, что его рассматривают, как быка-производителя перед случкой.

— Одевайся.

Игорь с явным облегчением натянул трусы, как вдруг:

— Ну-ка, подожди. Сними.

Пришлось снять. Хирург осмотрела вену, торчащую подозрительной дугой в области паха, но, не найдя в этом ничего плохого, разрешила одеться.

Продемонстрировав на прощание свои способности в приседании и вращении суставов, Игорь вышел в коридор.

Следующим врачом, к которому он попал, был ухо-горло-нос. Едва Игорь переступил порог, как ему сразу же сказали стать в угол. Медсестра попросила Тищенко повторять громко то, что она будет говорить шепотом:

— Один.

— Один!

— Три.

— Три!

— Слышишь меня хорошо?

— Да.

На этом проверка закончилась. Дождавшись своей очереди, Игорь сел к столу врача. Женщина лет сорока подняла глаза и спросила:

— Жалобы есть?

— Кровь иногда идет из носа и насморк…

— Еще что-нибудь беспокоит?

— Да нет, пожалуй.

Тищенко стало неприятно, что к его болезни отнеслись так, как будто бы у него чесался нос, а не шла кровь. Здесь Игорь начал немного жалеть о том, что слишком легкомысленно отнесся к предыдущим медкомиссиям. Раньше он полагал, что лучше особо не распространяться о своих болезнях, так как в противном случае могли начаться всякие отсрочки, и пришлось бы лет пять-шесть ходить на комиссии и во всех своих планах постоянно учитывать возможность призыва. По мнению Игоря лучше было призваться. Тогда и жизнь можно будет планировать пошире, чем на шесть месяцев. Однако после посещения терапевта и ухо-горло-носа в душу Игоря стали закрадываться сомнения в верности своего решении.

С такими мыслями он зашел к невропатологу. Тот постучал молоточком по суставам, и, заставив Игоря закрыть глаза, попросил пальцем дотронуться до кончика носа. После всех этих процедур за Игоря взялся психиатр, сидящий здесь же. Последовали стандартные вопросы:

— Голову ушибал?

— Однажды, в детстве.

— С сотрясением?

— Нет, вроде бы.

— Тогда не страшно. По ночам бродишь?

— Нет.

— В кровать мочишься?

— Нет.

Вообще-то Игорь мочился до семи лет, но потом его вылечила какая-то бабка-ворожея. Оглядев очередь за своей спиной, Тищенко счел за лучшее промолчать, тем более, что было это давно.

После психиатра надо было идти к стоматологу. У дверей зубного почти никого не было — кому хочется, чтобы лишний раз ковырялись во рту всякими железными крючьями. При обнаружении больного зуба его обычно тщательно ковыряли, выясняя степень разрушения, а затем тут же пломбировали, невзирая на то, что не были обезболены нервные окончания. Зубы Тищенко никогда не были похожи на артистические, так что, проверив языком подозрительные неровности на некоторых из них, Игорь предусмотрительно проследовал мимо стоматолога.

Тищенко опасался, что окулист спросит его, почему нет записи о прохождении зубного, но тот не обратил на это абсолютно никакого внимания. Тищенко хорошо видел лишь ШБ, второй ряд букв видел хуже, но прекрасно помнил: МНК (благо, наши таблицы по проверке зрения большим разнообразием не отличаются). Ему поставили по 0,2 на оба глаза и написали, что годен с очками —2,5 диоптрии.

В последнем кабинете председатель комиссии завизировал листок Тищенко фразой «годен к строевой службе», и с хождением по кабинетам было покончено.

После комиссии Игорь отыскал Шалко и Алексеевича, и однокурсники принялись делиться впечатлениями. Не успели они еще как следует наговориться, как вдруг прозвучала команда «Строиться! Вышел все тот же майор и приказал идти в комнаты «на нары». Оба Андрея и Игорь вместе с остальными призывниками отправились размещаться. Комната, куда попали наши студенты, была просторной — в ширину метров десять и в длину не меньше пяти. Практически все пространство помещения было занято широкими деревянными нарами, окрашенными в красно-коричневый цвет. Ребята влезли на верхний ярус, где им показалось удобнее сидеть. Призывники уже давно изрядно проголодались. Расположившись ближе к дощатому возвышению, имитирующему подушку, ребята достали целую гору провизии и приступили к ее интенсивному поглощению, за неимением иного занятия осматривая соседей и обмениваясь по этому поводу замечаниями. Через пять минут вся комната дружно работала челюстями, издавая чавканье и причмокивания, нагоняя этим еще больший аппетит на окружающих, а значит, и на себя.

После обеда часть призывников, от нечего делать, растянулась на твердых, неудобных нарах (сильно напоминающих приморские пляжные лежаки, но без дырок), а другая половина разделилась на несколько кружков. Появились карты и вскоре в воздухе начали плавать «короли», «семерки», «дамы» и весьма недамские нецензурные выражения, которые всегда сопровождают подобные игры в подобных местах. Алексеевич кое-что знал о срочной службе (его отец — майор Алексеевич, служил в одной из частей Витебска), поэтому чувствовал необходимость просветить своих менее опытных товарищей:

— Просидим мы, Игорек, на этих нарах не меньше, чем до вечера.

— А сколько в среднем здесь находятся?

— Кто сколько, по разному: может часа четыре, а может и двое суток. Один неделю сидел, дожидался — у него что-то с сердцем было, так никто брать не хотел. В конце концов, домой до осени отправили. Это прошлым летом было.

«Может и со мной так будет, придется осенью идти, целый год терять?!», — с тревогой подумал Тищенко.

К действительности его вернул громкий крик Алексеевича:

— Эй, Андрюха, член тебе в ухо, чего ты такой мрачный?

Это было адресовано Шалко.

«Алексеевич, как всегда, в своем репертуаре», — подумал Игорь и искренне улыбнулся неуничтожимому оптимизму товарища. Отличительной особенностью Алексеевича было использование всяких пошлых поговорок и массы ругательств, причем очень часто в самых неподходящих для этого местах. Тищенко вспомнил, как однажды он, Алексеевич и Денисов пришли в кафе «Журавинка». Алексеевич подошел к выставленным образцам мороженного, выждал момент, когда продавец ушла в подсобку, сунул в мороженное палец и, с видом опытного дегустатора, неторопливо его облизал, произнеся одну из своих фирменных фраз:

— Тьфу, параша какая-то, неужели кроме этого говна здесь и пожрать нечего?!

После этой фразы Алексеевич обвел взглядом посетителей и порядком удивился тому, что последние не только не поддержали его «вполне справедливое» недовольство, но и высказали явную неприязнь к фразеологии студента. Денисов и Тищенко готовы были сквозь землю провалиться от стыда. Но самым поразительным было то, что Алексеевич так и не понял, что был, мягко говоря, «не слишком вежлив». Из-за этого Денисова и Тищенко пробрал такой хохот, что у них едва не лопнули животы. Игорь был доволен, что получил Алексеевича в попутчики — все-таки веселее с ним.

Сидеть пришлось не слишком долго — вскоре всех опять выгнали из комнаты: построили в две шеренги в коридоре.

— Купцы приехали! — пронеслось по рядам.

Все с любопытством уставились в сторону «купцов» — двух офицеров ВВС. Один из них достал список и объявил:

— Сейчас я буду называть ваши фамилий. Кого назову, отвечайте «я» и стройтесь у противоположной стены.

— А откуда вы? — послышался чей-то несмелый вопрос.

— Кто там такой шустрый? А впрочем… Из Уфы мы — авиация.

Офицер достал список и принялся зачитывать фамилии:

— Волчков! Иванов! Коваленко! Гнетин! Шалко!

— Я! — Андрей переглянулся с товарищами, как-то криво улыбнулся, пожал на прощанье руки и встал у противоположной стены.

Тищенко и Алексеевич напряженно ожидали продолжения списка: никому из них не хотелось попасть в такую даль. Но в эту партию студенты не попали, и их вновь отправили на нары.

Так ушли еще несколько партий.

В четвертой назвали Алексеевича, и Тищенко остался один. Однако ненадолго — вскоре и он в составе своей команды спускался вниз по лестнице. В сутолоке построения Игорь услышал от «купцов» лишь два слова — «связь» и «Минск». Тищенко обрадовался — Алексеевич тоже попал в Минск (правда, в артиллерию) — значит, они могут оказаться в одном поезде.

На улице стоял погожий июньский день — в небе не было видно ни единого облачка. Несмотря на то, что солнце стояло высоко, жары почти не ощущалось — дул легкий ветерок, ласково шелестевший в кронах тополей, стоявших у бетонного забора военкомата. Игорю казалось, что призыв как-то нереален, что в солнечный летний день ничего не может измениться в спокойной и размеренной жизни студента. Сегодня вообще все было иначе, чем представлял себе призывник. Игорь почему-то думал, что будет плохо спать последнюю ночь дома, но спал, как убитый. День призыва тоже вставал в воображении совсем иным: дождливым, сырым и мрачным.

«Купцы» и их «товар» расположились кружками на скамейках, в больших количествах сооруженных во дворе. Едва усевшись, призывники (из той команды, куда попал Тищенко) вопросительно уставились на офицера и младшего сержанта, приехавших за ними, время от времени, оглядываясь на забор, за которым толпились провожающие. Офицер перехватил их взгляды, понимающе переглянулся с младшим сержантом, и оба заулыбались. Осмотрев ребят, офицер начал знакомство с будущими сослуживцами:

— Служить вы будете в столице Белоруссии, городе-герое Минске. Часть наша располагается в черте города, часть учебная — готовит специалистов по обслуживанию средств связи. Мое звание — капитан, фамилия — Николаев. Я командир одного из учебных взводов, а это — младший сержант Сапожнев, командир второго отделения моего взвода. Мы радиотелефонисты, а, еще у нас в роте готовят телеграфистов, радистов. Вы тоже многие к нам в роту попадете, так что, может, вместе служить придется.

— А в увольнения часто пускают?

— Увольнение заслужить надо. До присяги вообще только на территории части будете, ну а после, если не будет замечаний по службе — раза два в месяц сходить можно. Минск хороший город, большой — это вам не лес какой-нибудь, есть где отдохнуть. Повезло вам, ребята. Вы, так сказать, попали в интеллигентные войска. Другие на учениях по грязи ползают, на морозе мерзнут, а связист установил связь и в машине ее поддерживает, а в машине — сухо и тепло, да и чисто к тому же.

Капитан рассказывал так увлеченно, что Игорь заранее обрадовался, попав в связь. Офицер сразу понравился Тищенко своей приветливостью и открытостью, а если учесть, что Николаев носил точно также же очки, как и Игорь, станет понятно, почему положительный образ капитана прочно укрепился в сознании студента. Кто-то из призывников первым решился на вопрос:

— Товарищ капитан, а можно к забору сбегать, там отец должен мне продукты передать?

— Подожди. Сейчас список составим, вы мне военные билеты сдадите и потом по очереди к родным сходите. Кто из вас хорошо пишет?

Желающих не нашлось. Тогда капитан протянул листок и ручку первому попавшемуся призывнику и тот принялся писать, спрашивая у всех фамилии. Наконец, все было записано, и Николаев разрешил идти к забору. Ходили по очереди, по три-четыре человека.

Выпало идти и Тищенко. Игорь шел вдоль забора, стараясь различить в бурлящей толпе своих.

— Игорь!

Тищенко сразу узнал мамин голос и остановился. С той стороны к забору подошла Елена Андреевна. Вслед за ней пробралась и тетя Оля.

— А где Славик? — спросил Игорь.

— Заболел наш Славик, у него температура поднялась — тридцать девять. Пришлось скорую на квартиру вызывать. Укол сделали, так ему вроде легче стало — с ним сейчас Ирина сидит.

— И чего это у него вдруг?

— Я даже не знаю, его два раза стошнило.

— А вы давно под забором ждете?

— Да нет, не очень — чуть больше часа, надо было со Славиком решить, вот мы и задержались.

Елена Андреевна буквально разрывалась между детьми — с одной стороны нужно было проводить Игоря, а с другой, она ни на минуту не забывала о заболевшем Славике. Елена Андреева уже давно заметила в толпе призывников сына, который казался ей на фоне остальных каким-то особенно хрупким и маленьким.

— Сынок, вам сказали, куда вы едите?

— Да, все очень хорошо. Я попал в Минск, в учебку связи — буду связистом. Видишь… Все хорошо… И даже близко… И в Белоруссии останусь.

— Хорошо сынок, хорошо так, что просто лучше не бывает. Да что поделаешь — раз призвали, надо служить. Ты, как только приедешь, сразу же письмо домой напиши — что, где и как там у тебя.

— Напишу, как приеду — сразу напишу.

— И нам в Донецк напиши, мы ведь ждать все будем, — включилась в разговор тетка.

— Напишу, тетя Оля.

— Сынок, я тут тебе поесть купила. Возьми на дорогу.

— Да зачем столько, спасибо. У меня там еще на месяц еды хватит — полный пакет!

— Ничего, поешь. Лучше пусть останется, чем голодный будешь сидеть. А чем вы до Минска добираться будете?

— Точно не знаю, говорили, что вроде бы поездом вечерним.

— Да, точно, есть такой поезд в восемь с чем-то, наверное, вы на нем и поедете.

— Наверное…

— Смотри, ваш офицер, кажется, всех собирает. Беги, Игорек.

Игорь посмотрел в сторону скамеек. Там действительно собралась почти вся их команда, и Николаев что-то нервно объяснял обступившим его призывникам. Игорь хоть и не хотел отходить от забора, но на всякий случай решил узнать, в чем там дело:

— Ладно, мама, я побежал. Я еще к вам подойду где-нибудь через часик.

Оказавшись на месте, Игорь понял причины недовольства капитана. Во-первых, очередность посещения забора очень скоро перестала существовать, а во-вторых, многие задерживались слишком долго, заставляя товарищей идти на различные уловки: некоторые под предлогом поиска товарищей шли к забору и точно так же не возвращались, другие перелазили забор и беседовали на «вольной» территории. Когда возле Николаева осталось сидеть меньше четверти призывников, терпение капитана лопнуло и он, при помощи Сапожнева, принялся собирать людей. Тищенко подошел в тот момент, когда капитан отчитывал невысокого, но коренастого темнобрового парня:

— Фамилия?

— Калинович.

— Почему был за забором?

— Товарищ капитан, так ведь девушка моя пришла — ну что нам, через забор разговаривать, что ли?! Я больше не буду перелазить.

— Смотри у меня, Калинович, еще одна такая выходка и ты вообще больше к забору не подойдешь! Ты понял?

— Понял.

— Если понял, то сядь, посиди на скамейках. Отдохни, остынь от своей встречи.

— Да я, вроде, не устал.

— Не рассуждай, Калинович, а выполняй.

Театрально вздохнув, Калинович с унылым видом поплелся на скамейки. Вскоре Сапожнев вновь установил очередность, и отлучки к забору продолжились.

Игорю еще довольно долго надо было ожидать своей очереди, поэтому он принялся рассматривать двор военкомата. После полудня жара начала понемногу спадать, но Тищенко не стал снимать свою старенькую белую кепку с полиэтиленовым козырьком и надписью «Рига», так как она служила не столько защитой от жары, сколько скрывала лишенную волос голову. От нечего делать, Тищенко стал рассматривать соседние команды в надежде отыскать своих однокурсников. К своей радости, среди одной из команд Тищенко заметил Шалко. Шалко был не более чем в десяти метрах, поэтому Игорь не стал спрашивать разрешение у Николаева, а, выждав удобный момент, незаметно проскользнул вперед.

— Как дела, Андрей?

— Это ты?! Хорошо, что подошел, мы минут через десять уезжаем.

— Ну, и куда ты едешь?

— Вроде бы в Уфу. А ты?

— А я в Минск, в учебку связи. Кстати, ты Алексеевича не видел?

— Нет, а что?

— Он тоже в Минск попал.

— В связь?

— Нет, он в артиллерию. Надо бы мне его найти — наверное, вместе в поезде поедем.

Разговор прервал какой-то лейтенант — «купец» Шалко:

— Приготовиться к отъезду. Через пять минут к воротам подадут автобус, и мы уедем на железнодорожный вокзал.

— Давай прощаться, Игорек, а то мне ехать уже пора.

— Ну, давай, через два года увидимся. Не забывай институт. Письмо мне домой напиши, оттуда мне в часть переправят.

— До свидания, ты тоже меня не забывай.

Еще через несколько минут автобус увез Шалко, и Игорь вернулся к своим скамейкам.

От нечего делать, призывники начали знакомиться друг с другом. Каждый старался найти себе товарищей, сходных с ним самим темпераментом, интеллектом и интересами. Игорь не любил слишком шумные компании, поэтому его внимание сразу же привлек паренек, тихо сидевший далеко в стороне от общей массы. Тищенко решил познакомиться с ним, чтобы хоть как-то скрасить свое одиночество. Подсев к парню, Игорь негромко заметил:

— Жарковато сегодня. Интересно, когда мы в Минск приедем? Я слышал, что утром?!

В ответ — молчание. Игорь продолжил более настойчиво:

— Слушай, ты из Витебска?

— Не-а. Я из Шарковщинского района, учусь в Витебске.

— А где учишься?

— В ветеринарном.

— А факультет?

— Ветеринария.

— Слушай, может, ты Игоря Жалейко знаешь? Он тоже первый курс закончил, двадцать четвертого ушел. Он тоже из ветеринарии.

— А какой он из себя?

— Небольшого роста, но плотный. Он из Городка. Не знаешь?

— Нет, у нас много людей учится, разве всех запомнишь.

— Меня зовут Игорь, а тебя?

— Саня, фамилия — Валик, а твоя?

— Тищенко.

— А ты где учишься?

— В пединституте, на биофаке, я тоже один курс закончил. После института буду учителем химии или биологии.

Знакомство состоялось, и Игорь с Саней решили скрепить его совместным полдником. Выуживая из-под скамейки пакет с продуктами, Тищенко увидел еще один, наполненный копченой рыбой. Игорь никак не мог припомнить, откуда взялся второй пакет, но, в конке концов, решил, что это мать передала ему в прошлый раз через забор, поэтому с легким сердцем принялся делиться рыбой с Валиком. Пережевывая пищу, Тищенко глазел на стройку, развернувшуюся во дворе военкомата. Несколько солдат, измазанных штукатуркой и краской, неторопливо бродили по крыше небольшого недостроенного здания, время от времени, лениво укладывая кирпичи. Делали они это с большой неохотой и только тогда, когда наверху показывалась фуражка какого-нибудь офицера. Как только фуражка исчезала — исчезали и строители, спешащие укрыться от жары и работы. Игорь улыбнулся и сказал Валику:

— Смотри, а солдаты особенно не перерабатываются, хитрые.

— Не дураки, наверное! Это же не стройбат — так просто, из части взяли ремонтировать.

— Ничего себе ремонтировать. Им ведь всю крышу делать.

Беседу прервал голос капитана Николаева:

— Засиделись вы, ребята. Надо бы размяться немножко.

Кто-то из призывников весело ответил:

— А что, можно и размяться! Вы нас только к забору отпустите.

— Раз можно, значит — будем разминаться. Сапожнев!

— Я!

— Отведи людей к гаражам. Покажи кое-что из строевой, походите там немножко.

— Есть. Строиться!

Все нехотя поднялись. Сапожнев спросил у Николаева:

— Товарищ капитан, а с забора отозвать?

— Не надо, пусть постоят. Они недавно туда ушли. Немного походите, ты других отпусти.

Сапожнев кивнул и скомандовал:

— В две шеренги становись.

Строились долго.

— Напра-во! Шагом-марш!

Колонна двинулась к гаражам. Там начались всевозможные «выходы из строя», «повороты» и прочая строевая суета. Через некоторое время самому Сапожневу надоела эта канитель и, назначив старшего, он уселся на скамейку, велев отрабатывать строевые приемы самим. Походив таким же образом еще минут двадцать, все понемногу начали бурчать, недовольно поглядывая на других призывников, преспокойно занимающихся своими делами. Сапожнев хотел, было сделать внушение и усилить темп занятий, но, заметив подзывающий жест Николаева, повел всех во двор. К забору больше никто не попал — раздалась команда: «Приготовиться к посадке в автобусы». Призывники дружно принялись собирать свои сетки и пакеты. За воротами ожидали два желтых «Икаруса». Среди толпы провожающих Игорь увидел своих и помахал им рукой.

На железнодорожном вокзале призывников почти сразу же отвели в зал ожидания, располагавшийся на втором этаже. Над входом в зал висела довольно странная табличка «зал ожидания для военнослужащих». Можно было подумать, что военнослужащие ожидают иначе, чем гражданские. Впрочем, за исключением одного прапорщика, в зале сидели только гражданские. Прибывшие призывники заняли добрую половину мест. Многие тотчас же бросились к телефонам, чтобы позвонить домой и сообщить о месте будущей службы. Возле телефонных будок выстроились длинные очереди. Время от времени вспыхивали ссоры. Для того, чтобы пресечь крики и шум, Николаев предупредил, что «в случае продолжения бардака» посадит всех на стулья и никому не разрешит звонить. Это возымело действие, и шум понемногу утих. Тищенко звонить было некуда, поэтому он со скукой разглядывал до боли знакомый витебский вокзал. Сидеть на одном месте надоело и, чтобы размяться, Игорь стал прохаживаться у лестницы под предлогом ожидания телефонного разговора. Прямо над лестницей висела репродукция картины, на которой были изображены запорожцы, пишущие письмо турецкому султану. Игорь вспомнил «письмо Рейгану» и улыбнулся, затем подошел к мраморным перилам лестницы и с высоты второго этажа принялся разглядывать людей, суетливо снующих внизу. Переведя взгляд на потолок, Игорь невольно залюбовался огромной ажурной люстрой, подвешенной на десятиметровую высоту. Трудно было понять, сделана ли эта люстра из стекла, хрусталя либо пластмассы, но в любом случае она имела весьма респектабельный вид. «Да, умели раньше делать, не то, что сейчас», — подумал Тищенко. Мраморные перила тоже носили на себе печать Аполлона. Причем искусство это было полностью народным: вся поверхность мрамора была испещрена самыми разнообразными надписями: «Коля-79!», «Петя и Юра 1961», «ДМБ — 73». Автографы «великих людей» время от времени чередовались с нецензурной, но, в буквальной смысле, вырезанной из мрамора бранью. На вокзале было жарко и душно. Горло у Тищенко уже давно пересохло, и он захотел выпить чего-нибудь освежающего. Рядом находился небольшой буфетик, и Игорь купил себе бутылку лимонада. К бутылке дали одноразовый картонный стаканчик. Игорь не любил эти стаканчики, считая, что они приносят государству убыток. К тому же Тищенко никогда не бросал использованные стаканчики куда попало, чего нельзя было оказать о других, поэтому Игорь с неприязнью смотрел на горы стаканного мусора, в изобилии валявшегося у стоек буфета. Старушка в грязно-белом халате довольно быстро убирала брошенные стаканчики, но столь же быстро возникали горы новых.

Скомандовали взять вещи и выходить на третью платформу. Игорь сходил за своим пакетом и вместе с остальными вышел на переходной мост. Идя по мосту, Игорь смотрел на медленно катящийся поезд и думал о том, что в большой жизни ровным счетом ничего не изменилось — как обычно, люди едут по своим делам: кто в гости, кто в командировку, и абсолютно никому нет дела до того, что через пару часов Игоря увезут в загадочный Минск, в котором Тищенко еще ни разу не был. Глядя на улыбки зевак, праздно разглядывающих призывников, Игорь почувствовал зависть, к которой примешивалась некоторая доля досады по поводу такого распределения ролей. Тищенко понял, что ему гораздо больше хочется стоять у ограждения моста, нежели идти по нему. Но у Игоря никто не спрашивал, чего он хотел, а чего не хотел, и Тищенко подавил в себе небольшое проявление малодушия. На перроне всех построили, и Николаев стал инструктировать:

— Отправление в двадцать один двадцать. Поедем в тринадцатом вагоне. Надеюсь, что среди вас суеверных нет?! Вагон общий. У нас примерно половина билетов — в другой половине будут гражданские. К гражданскому населению проявлять уважение и такт: в вагоне не материться и не шуметь. За распитие спиртных напитков виновные будут строго наказаны. При посадке не толкаться. С перрона никуда не расходиться. Кто желает, после посадки можно выйти и перекурить и, если кого провожают, попрощаться с родными и друзьями. Разойдись?

Подошел поезд. Игорь никогда не любил толкаться и зашел внутрь в числе последних. Почти все полки были заняты, но на каждой было не более одного человека, что приятно удивило Игоря — он привык к тому, что в общем вагоне обычно не то, что сесть — стать нормально трудно. Но весь железнодорожный опыт Игоря сводился к, хотя и многочисленным, но довольно однообразным маршрутам «Городок-Донецк» и «Донецк-Городок», поэтому ему казалось странным, что столь привычная во время путешествия к югу давка куда-то исчезла. Наконец, и Игорь отыскал себе свободную полку. Она была верхней, но Тищенко этому только обрадовался: во-первых, он любил ездить на верху, а во-вторых, верхняя полка гарантировала личное обладание ею. Оставив на полке в качестве опознавательного знака свой пакет, Игорь вышел на улицу.

На перроне толпилось много призывников, окруженных плотными кучками друзей и родителей. В метрах пяти от себя Игорь увидел Алексеевича. Рядом с Андреем стояла его девушка и однокурсница Наташа Гончарова. Они о чем-то оживленно переговаривались. Через несколько минут к Алексеевичу подошел его отец и Андрей принялся с ним прощаться. Игорь с завистью посмотрел на Алексеевича и взглянул на часы. Часовая стрелка приближалась к девяти. Тищенко начал беспокоиться: «Интересно, почему это их нет так долго?». Но не прошло и минуты, как на перроне появились мать, Славик, Ирина Сергеевна и тетя Оля.

— Чего вы так долго, ма?!

— Мы вначале к Анне Николаевне зашли. Славику врача вызывали, он ему укол сделал. Славик полежал немножко и, как только спала температура, захотел идти тебя провожать.

— Тебе что, Славик, делать нечего? Лежал бы потихоньку, раз болеешь.

— Скажешь тоже, лежал бы! Не для того я из Донецка приехал.

На перроне показалась запыхавшаяся Анна Николаевна:

— А вот и я, Игорек. Я так быстро, как твоя мама, ходить не умею — ноги уже старые стали, так что я немного задержалась.

Раздался протяжный крик:

— По ваго-о-о-нам!

После крика прокатился настоящий шквал прощальных восклицаний и поцелуев. Заходя в вагон, Игорь обернулся и увидел Алексеевича, застывшего в поцелуе с Наташей. Придя в свое купе, Тищенко сразу же вскарабкался наверх и высунулся в открытое окно. Поезд тронулся и медленно пополз вдоль перрона, надрывно грохоча своими стальными мускулами. Игорь увидел маму, которая грустно смотрела ему вслед. На ее щеках едва заметно поблескивали слезы. Все остальные дружно махали на прощание. Игорь следил за ними до тех пор, пока провожающие не скрылись за поворотом. В уголках своих глаз Тищенко почувствовал влагу. К горлу подкатился комок, и Игорь с трудом сдержал свою слабость.

Мало-помалу призывники повеселели. То из одного, то из другого купе раздавались озорные шутки, и вскоре Игорь заметно приободрился и переключил свое внимание на вагон. Только сейчас он с удивлением заметил, что в одном купе с ним едут Николаев и Сапожнев. Сапожнев перехватил взгляд Тищенко и спросил:

— Ну что, повеселел немного?! А то с таким видом ехал, будто бы на расстрел.

— Повеселел вроде…

— Ты витебский?

— Учился просто, а так я из Городка.

— А где учился?

— В пединституте.

— А я технологический в том году закончил. Сам из Витебска. Вот за вами приехал, заодно и дома побывал.

В разговор вступил Николаев:

— Два года — это совсем мало. Вон раньше по двадцать пять служили. У нас учебка хорошая, вот получишь, как Сапожнев, младшего сержанта, а там еще выше — вот и служба пойдет. Хочешь быть сержантом?

Игорь не задумывался над подобной перспективой, поэтому в ответ лишь неопределенно пожал плечами.

— Ну, это ты зря. Любой солдат должен стремиться в генералы.

В подобных разговорах прошло около часа. Затем Николаев и Сапожнев улеглись на полки и быстро уснули. Игорь тоже начал было дремать, но проснулся от чьего-то настойчивого постукивания. Открыв глаза, Тищенко увидел Алексеевича.

— Слазь, Игорек, побазарим немножко.

Игорь обрадовался однокурснику и быстро спустился вниз. Чтобы не будить «начальство», студенты сели в соседний отсек у бокового столика.

— Откуда ты, Андрюха?

— Я в соседнем вагоне еду. Решил к тебе зайти, посмотреть, как ты устроился.

— Да ничего вроде бы, на верхней полке вполне удобно.

— Завтра приедем в Минск, и начнется служба.

— Интересно, Андрей, а, правда, в армии такая сильная дедовщина, как говорят?

— Еще хуже. Ты знаешь, как переводят по сроку службы?

— Куда переводят?

— Ну, например «черпака» в «деда» или «соловья» в «черпака»?

— Нет. А эти, как их… черпаки и… соловьи, их так по периодам службы называют?

— Да. Только пришел — «салабон», через полгода «соловей», еще через полгода — «черпак» и, наконец, последнюю четверть службы — «дед».

— А как переводят?

— Просто. Снимут штаны и по заду пряжкой от ремня как заедут! Из «салабона» в «соловьи» шесть раз, из «соловья» в «черпаки» — двенадцать, а из «черпака» в «деды» — восемнадцать, но чисто символически.

— Что это значит?

— Бьют не «черпака», а какого-нибудь «салабона», а «черпак» кричит вместо него.

Разговор призывников с интересом слушали две девушки, сидевшие рядом. Иногда они о чем-то переговаривались, и заливалась веселым озорным смехом. Подобных рассказов было около десятка, и Игорь лег лишь во втором часу, на всякий случай, попрощавшись с Алексеевичем — утром можно было и не увидеться.

С непривычки спать на голой полке было неудобно, и Игорь долго ворочался в поисках удобного положения. Собственно, сном это состояние назвать было нельзя, скорее какое-то полузабытье, в котором прошла почти вся ночь. По-настоящему Игорь уснул лишь под утро.

Глава четвертая

Минск

Минск. Метро и стадион «Динамо». Улица Маяковского. «Тёплая» и эмоциональная встреча старослужащих. Их предположения о том, что ели дома новобранцы и чем они ходят пока в туалет. «Добрый» совет повеситься. Для чего в армии штык-нож. Новая форма. Тищенко не досталось сапог. Новобранцы с бритыми головами и без пилоток — типичные уголовники. Подозрительный солдат, избивающий ремнём деревянную колонну-подпорку. Вторая рота. Чёрные петлицы и чёрные погоны. Тищенко кажется самому себе лихим гусаром.

Не успел ещё Тищенко поспать, как следует, как был разбужен шумом, охватившим вагон. По проходу ходил младший сержант Сапожнев и расталкивал призывников. Все принялись одеваться. Тищенко хотел подтянуть молнию на замке штанов, но сделал это слишком сильно и обломал язычок, с трудом застегнув штаны. Капитан Николаев был уже на ногах и ходил взад-вперёд по вагону, объясняя дальнейшие действия:

— Подъезжаем к Городу-Герою Минску. Как только приедем, не торопиться и выходить из вагона без лишнего шума. Возле вагона всем построиться по команде младшего сержанта Сапожнева. Всем понятно?

Нестройное утвердительное мычание свидетельствовало о том, что понятно всем. Тищенко с интересом смотрел в окно, за которым мелькали кварталы белорусской столицы. Игорю ещё ни разу не приходилось бывать в Минске, поэтому он был полон ожиданий и любопытства: «Интересно, Минск солиднее Донецка смотрится, или нет?! По населению вроде бы немного побольше.»

Поезд сбавил ход и почти остановился. Раздался лязг и грохот тормозящего состава, который с тяжёлым шипением замер на рельсах. Вместе с другими призывниками Тищенко двинулся к выходу.

«А ничего я доехал, с комфортом — отец ведь в товарном вагоне в армию добирался», — подумал Игорь, спускаясь вниз.

На перроне построились и строй призывников, сопровождаемый любопытными взглядами зевак, двинулся в город. Тищенко смотрел по сторонам. Здание вокзала было маловато для столицы союзной республики, но зато имело свой собственный, неповторимый вид. Его замысловатая архитектура, показавшаяся Игорю чем-то схожей с архитектурой Петропавловской крепости, каждым своим камнем дышала девятнадцатым веком. Справа от вокзала возвышался современный железобетонный монстр-преемник, ещё недостроенный, но уже готовящийся вступить в свои законные права. Перед вокзалом была небольшая площадь, густо заполненная народом и транспортом. У стоянки такси выстроилась огромная очередь.

Слева от стоянки находился подземные переход, снабженный синим указателем с буквой «М». «Вот и метро, хорошо бы в нем прокатиться», — Игорь еще ни разу в жизни не был в метрополитене и поэтому с большим интересом поглядывал на переход. Но, к его огорчению, строй повернул направо и заспешил прочь от манящей белой буквы.

Чуть позже, когда уже отошли от вокзала, в дальнем конце широкой улицы Игорь увидел огромные опоры-прожекторы минского стадиона «Динамо». Сколько раз Тищенко смотрел по телевизору отсюда трансляции, и вот он — стадион, во всём своём великолепии представший перед Игорем. «Может, мимо стадиона пойдём?», — подумал Тищенко, но строй шёл вперёд и стадион вскоре скрылся за силуэтами домов.

Дошли до остановки. Здесь Николаев приказал остановиться. Быстро подошёл троллейбус «пятёрка».

— Это наш — заходите! — скомандовал капитан, и все двинулись к дверям.

Игорь стоял у окна и рассматривал неведомый и немного таинственный Минск. Троллейбус вскоре повернул направо и стал удаляться от центра города. Современные многоэтажные дома пёстро чередовались с небольшими, старыми зданиями, а то и вовсе приземистым частным сектором.

— Вот и приехали. Это наша часть, где вы будете теперь служить, — Николаев указал на противоположную сторону улицы.

Часть, слева граничащая с автобусным автопарком, а справа уходящая железобетонным забором далеко вперёд, казалась довольно большой. На ближайшем частном доме, стоящем по эту сторону, Тищенко прочёл табличку: «улица Маяковского».

Перейдя проезжую часть, строй зашагал вдоль забора по чисто выметенному тротуару. «А здесь очень чисто и мусора нигде не видно!», — удивился Игорь.

Подошли к небольшому домику, выложенному из белого кирпича и всем своим видом напоминающему большой пустотелый куб. На домике была прикреплена табличка, на красном фоне которой золотыми буквами на солнце горела надпись: «Контрольно-пропускной пункт войсковой части 52 920». Николаев отдал приказ остановиться, а сам скрылся на КПП. Из-за забора высунулась чья-то голова в выцветшей пилотке, с улыбкой оглядела строй, повернулась назад и завопила:

— Мужики, духи пришли!

Через несколько секунд к первой голове присоединились ещё несколько, и они принялись изо всей силы наперебой орать растерявшимся призывникам:

— Вешайтесь, душары — два года вам топтать!

— Что, зёма, ещё домашними пирожками серешь?!

— Эй, жирный, ты, наверное, дома по три пайки рубал?!

Приём был достаточно «тёплым», но очень не понравился вышедшему из КПП Николаеву. Капитан уже хотел, было, поставить крикунов на место, но те предусмотрительно исчезли за забором. Из КПП вышел солдат в парадной форме и принялся отодвигать ворота. Ворота двигались туго, поэтому солдат, раскрасневшись от напряжения, с большим трудом отодвинул их в сторону.

— Шагом марш! — скомандовал Николаев, и вскоре все оказались по другую сторону забора.

Тищенко с неподдельным интересом принялся осматривать место, где ему предстояло жить ближайшие полгода. Прямо за КПП располагалось современное двухэтажное белое здание, напоминающее своими очертаниями кинотеатр. Левее возвышалось ещё одно — массивное, выложенное из красного кирпича и увенчанное треугольной крышей, всем своим видом напоминающее то ли тюрьму, то ли сумасшедший дом. В любом случае положительных эмоций оно не вызывало. Справа виднелось ещё несколько домов, а в самом конце асфальтированной дороги, по которой шёл строй, можно было различить серую ленту забора.

— Вот это — наш клуб, здесь фильмы показывают, — Николаев протянул руку в сторону «кинотеатра», а за ним, красная — казарма. В ней вы будете жить.

Перед клубом, усиленно размахивая мётлами, подметали какие-то солдаты.

Обогнув казарму, призывники увидели следующую картину: небольшие коробки солдат (человек по двадцать), напоминающие римские легионы, бежали по периметру большого квадрата, занимавшего всё пространство справа от казармы. В центре квадрата была большая асфальтированная площадка с белой разметкой, трибуной и длинными газонами по бокам. «Плац», — сообразил Игорь. Дорожки вокруг плаца содрогались от топота сапог. Левая дорожка проходила через аллею, окружённую огромными, старыми липами, сомкнувшимися своими верхушками. Солдаты были по пояс голые — кроме штанов и сапог на них ничего не было. Утро было сырым и холодным, поэтому многие приехавшие поёжились, глядя на бегущих. Те вскоре закончили бегать, и перешли к занятиям в спортгородке, располагавшемся прямо перед казармой. Подтягивания получались далеко не у всех, и многих сержанты подбадривали криками (сержантов показал Сапожнев и пояснил, что это зарядка). Дальше смотреть было некогда, потому что Николаев приказал всем входить в казарму, но потом раздумал и спросил:

— Продукты остались?

— Остались. Девать некуда!

— Если остались, можно доесть. Видите скамейки на стадионе? Располагайтесь там и доедайте всё, что есть. Всё равно ничего нельзя оставлять, а покормят вас только в обед.

Новобранцы дружно отправились к скамейкам, где расположились плотными кружками и принялись поглощать остатки провизии. «Остатков» могло хватить ещё на несколько суток, поэтому ели то, что вкуснее. Кто-то спросил у Николаева:

— Товарищ капитан, нам консервы нечем открыть — может, у вас нож есть?

Тищенко знал, что ножи есть у многих, но все их припрятали, опасаясь, что могут отобрать.

Николаев на секунду задумался, а потом сказал Сапожневу:

— Сходи в казарму, возьми дневального. Хотя… Не надо — я сам схожу. Мне ещё Котова надо увидеть.

Некоторое время спустя на стадион пришёл небольшой, коренастый солдат. Монголоидный тип лица выдавал в нём жителя Средней Азии. Увидев солдата, Сапожнев улыбнулся и спросил:

— Что, Мухсинов — опять в наряде?

— Опят.

— Ну, раз «опят», то давай нож — консервы будем «открыват», колбасу «резат». А что — знаете, зачем солдату штык-нож? — последнее Сапожнев адресовал новобранцам.

Послышался чей-то несмелый ответ:

— Оружие такое… Проволоку ещё кусать можно…

— Про-о-во-ло-ку! — передразнил Сапожнев. — Колбасу резать и консервы вскрывать, а не проволоку!

Наконец, консервы вскрыли, и все вновь принялись за еду. Сапожнев посмотрел на солдата, подмигнул призывникам и спросил:

— Мухсинов, где твой нож?

Тот лишь улыбнулся в ответ.

— Солдат, а чего ты улыбаешься? Ты ведь в наряде стоишь, на посту, а своё оружие отдал неизвестно кому!

— Как кому?! Вон — колбаса им рэжут!

Несколько новобранцев засмеялись. Сапожнев, довольный своей шуткой, проявил милость:

Ладно, раз «колбаса рэжут», простительно. Бери колбасу, Мухсинов, а то всю съедят!

Мухсинов не заставил себя долго ждать, и подключился к новобранцам. Есть уже никто не хотел, а продуктов было всё ещё много.

— Поели? — спросил Сапожнев.

— Поели.

— Раз поели, бросайте всё оставшееся в урны, а вы двое (указав на ближайших к нему новобранцев) утрамбуйте ногами, чтобы всё влезло.

Вскоре остатки пищи были утрамбованы в две большие урны.

— Мухсинов!

— Я.

— Сходи, выброси на «наташу».

Мухсинов взял урны и, сгибаясь под их тяжестью, без всякого энтузиазма пошёл по липовой аллее.

Из казармы вышел Николаев:

— Сапожнев!

— Я.

— Веди людей в ленкомнату первой роты.

— Есть. Стройся! В казарму шагом марш!

Недружный строй направился к красной трёхэтажке.

Вошли в здание. Внутри казармы был коридор с несколькими выходящими в него комнатами и одна большая, напоминающая своими размерами спортзал, разделённый на несколько сообщающихся друг с другом отсеков, сплошь уставленных железными койками, заправленными одинаковыми тёмно-синими одеялами. Прямо против двери стояла тумбочка с телефоном. У тумбочки стоял солдат с точно таким же, как и у Мухсинова, штык-ножом на поясном ремне. При входе Сапожнева солдат встал по стойке «смирно» и отдал честь. Сапожнев ответил тем же. Солдат нервно поморгал и вдруг истошно завопил:

— Дежурный по роте, на выход!

Из какой-то боковой двери высунулся заспанный младший сержант с красной повязкой на рукаве и спросил у Сапожнева:

— Что, духов привёз?

— Привёз.

— Откуда?

— Из Витебска. Только что приехали.

— Так это ж твои зёмы, да?

Сапожнев кивнул.

Отворилась ещё одна дверь, оттуда выглянул Николаев и предложил всем войти в комнату. На двери была прикреплена табличка с надписью «ленкомната». Все вошли и по приказу капитана расселись.

Тищенко осмотрелся по сторонам. Комната напоминала многочисленные школьные «пионерские» с их обязательными атрибутами: портретом Ленина, стендом с изображением комсомольских орденов и прочей тому подобной наглядной агитацией. Не хватало только горнов и барабанов. В ленкомнате тремя рядами стояли столы, напоминавшие институтские, только значительно хуже сохранившиеся.

Подождав, пока все уселись по два, Николаев вышел вперёд и сообщил:

— Сейчас посидите здесь, а потом вам форму на складе в парке выдадут. А пока у вас есть немного времени, можете написать письмо домой, а то потом некогда будет — служба пойдёт.

Последнее замечание Тищенко не понравилось. Достав тетрадь, Игорь принялся за письмо.

«Здравствуйте, мама, папа и Славик!»

Немного подумав, переписал традиционно.

«Здравствуйте, папа, мама и Славик!

Пишу вам из Минска. Я попал в учебку связи в/ч 52920. Она находится на улице Маяковского. Здесь я буду связистом, кем точно — ещё не знаю. Адрес у нас такой: 220007, г. Минск, в/ч 52920. Тут надо ещё букву писать (смотря в какой роте), но я её не знаю, поэтому потом вам напишу. Часть находится прямо в городе, недалеко от железнодорожного вокзала. После обеда нам должны выдать военную форму, а может, и до обеда выдадут. Так что я пока в гражданке сижу. Как там дома дела? Как Цецеш? Нет ли писем от Сергея? Вы мне потом, когда я точный адрес узнаю, перешлите. Продукты я наполовину съел, а наполовину утром выбросил. Вроде бы писать больше не о чем. До свидания.

Игорь. 27 июня 1985 года. г. Минск».

Закончив письмо, Игорь еще долго мучился бездельем, и лишь через пару часов всех построили возле казармы, и повели в парк. Сейчас Тищенко даже предположить не мог, что всего через несколько дней столь тягостное безделье станет таким желанным. Парк представлялся Игорю какой-нибудь зеленой лужайкой, где среди деревьев установлены спортивные снаряды. Но парк, напротив, оказался почти без растительности. Парк был отделен от остальной территории бетонным забором и имел точно такой же, как и при входе в часть, одноэтажный домик КПП.

— Стой! — скомандовал Николаев, — Первая колонна справа — марш, вторая, третья…

Тищенко вошел вместе с четвертой. Внутри вся территория парка была застроена разветвленной системой гаражей. Свободные от построек места были, в основном, заасфальтированы, но иногда попадались и клочки зелени. Ворота одного из гаражей были настежь открыты. У ворот уже стояла группа каких-то призывников и два прапорщика. Один из них спросил у Николаева:

— Это все?

— Все.

— Начинать?

— Начинайте, — кивнул капитан.

Всем приказали выстроиться в две шеренги. В центр перед строем вышел Николаев и объявил:

— Сейчас я буду называть размеры одежды. Чей размер назову — выходите вперед и по одному подходите к складу. Всем понятно?

— Всем, — послышались негромкие возгласы.

— Раз понятно, слушайте внимательно: пятьдесят восьмой!

— Вышли несколько человек.

— И еще. Если кто хочет отослать вещи домой — подходите и давайте адреса мне, часть отошлет посылки.

— Сейчас, отсылать будем. Да кому ваше рванье нужно? — проворчал один из прапорщиков в сторону призывников.

— Так как, будем отсылать вещи, а вернее — ветошь? — спросил капитан.

Строй ответил хохотом.

Честно говоря, Тищенко немного жалел свои свитер и вельветки, но смех заставил его отбросить последние частнособственнические колебания. Куда больше его занимала иная проблема — вопрос о размере одежды. Тищенко, как и многие его сверстники, сам почти никогда одежды не покупал. Этим, как правило, занималась мать. В силу этого Игорь имел весьма отдаленное представление о номерах размеров. Николаев называл четные цифры. «Значит, мой или сорок четвертый, или сорок шестой», — подумал Игорь. Тищенко решил дождаться, пока начнут выдавать сорок шестой и посмотреть, много ли призывников останется в строю.

— Сорок шестой, — объявил Николаев.

Игорь вспомнил, что на первом курсе ему купили костюм сорок четвертого размера, однако в строю практически никого не осталось, и Тищенко вышел вперед вместе с остальными. Побросав пакеты с вещами у забора, все принялись одеваться. Игорь дождался своей очереди и подошел к прапорщику.

— Рост? — спросил прапорщик.

— Чей? — растерялся Игорь.

— Твой.

— Метр семьдесят.

— Ты что, перегрелся? Я тебя про одежду спрашиваю. Понял?

— Угу… Наверное, третий.

Получив зеленые штаны и такую же куртку с блестящими желтыми пуговицами, Игорь отошел в сторону и принялся рассматривать форму. В сутолоке он даже не заметил ремешок, который положил на штаны прапорщик и тут же обронил его.

— Не теряй, — одернул Игоря кто-то из призывников.

Тищенко поблагодарил, поднял ремешок и стал его разглядывать. Ремешок был сделан из точно такого же материала, из которого делают мягкие лыжные крепления для малышей. На конце ремешка была небольшая металлическая пряжка. Штаны были сделаны из плотной ткани, которую прапорщик называл странным словом «хэбэ». Внизу они были лишь по щиколотки, а ниже заканчивались плотной зеленой каемкой. К каждой штанине была пришита полоска ткани (наподобие спортивного трико, но в отличие от последнего длина полоски регулировалась двумя пуговицами). На коленях был нашит еще один слой ткани. Куртка была пошита из точно такого же материала и имела два наружных и два внутренних кармана, застегивалась на металлические пуговицы, в центре которых горели маленькие звезды с серпом и молотом посередине. Каждый рукав застегивался еще на две пуговицы, но размером поменьше. Интересной особенностью куртки был небольшой металлический крючок, располагавшийся у самого горла. Впрочем, штаны тоже имели крючок, правда, несколько иной формы. Тищенко остался доволен новой, как-то особенно пахнущей формой и захотел быстрее ее надеть. Но вначале нужно было еще получить поясные ремни и сапоги. Здесь Игоря подстерегала неприятность. Ремень он получил быстро, а вот с сапогами пришлось подождать: тридцать девятого размера не оказалось. Самым досадным было то, что тридцать девятый бал нужен только Игорю и он один остался без сапог.

— Что же это нога у тебя такая маленькая? — спросил прапорщик.

Игорь пожал плечами.

— Ничего, пока в своей обуви походи, а потом мы тебе найдем. На вот, пока портянки возьми.

До этого Тищенко видел портянки всего пару раз за всю жизнь — у отца, который одевал как-то сапоги для работы в колхозе, и поэтому с интересом посмотрел на два новых куска чуть желтоватого, мягкого материала. Вместе с портянками Игорю выдали новые синие трусы и новую белую малку. Неприятным сюрпризом оказалось отсутствие на складе пилоток — их обещали выдать позже.

— Одевайтесь, а свою одежду бросайте в кучу возле ворот, а обувь — в другую, но тоже рядом, — скомандовал Николаев.

Все принялись переодеваться.

До армии Игорь много слышал о том, что перед переодеванием новобранцев ведут в баню, но бани так и не было. Одевшись в «хэбэ», Тищенко бросил свою одежду в общую кучу. К куче неизвестно откуда подошел какой-то человек лет сорока, одетый по гражданке и принялся копаться в тряпье. Понравившееся он вытаскивал и складывал отдельно. В этой «спецкуче» оказался и свитер Тищенко. Там могли оказаться и его штаны, но сломанный замок обрек их на гибель. После этого новобранцам предложили выбросить все «лишнее» из пакетов, сдать все ножи, вилки, ложки и строиться.

По дороге в казарму Игорь испытывал неудобства из-за того, что злосчастный пакет с вещами разорвался и, то мыльница, то паста норовили выскользнуть из дырки. Но, в конце концов, путь был благополучно завершен. Пакеты, вернее то, что от них осталось, сложили в комнате со странным и непонятным названием «каптерка».

Едва вернулись в казарму, Николаев приказал всем строиться на обед. Из казармы вышел плотно сложенный, высокий старший сержант и, сформировав из аморфной массы новоиспеченных солдат колонну по четыре, повёл строй в столовую. Из-за отсутствия пилоток строй сильно напоминал шествие уголовников.

Столовая оказалась длинным одноэтажным зданием с треугольной крышей. Внутри она оказалась мрачным помещением с каменным полом и длинными рядами неокрашенных деревянных столов с такими же скамьями. На столах стояли какие-то дымящиеся кастрюли, тускло отсвечивающие металлическим блеском и такие же чайники. Рядом с кастрюлями стояли ряды кружек и столбики алюминиевых мисок.

После посещения столовой Тищенко узнал, что в армии садиться за стол нужно по команде, по команде начинать есть и по команде вставать и выходить.

После обеда всех новобранцев разделили на три группы — по числу рот. Игорь попал во вторую роту, располагавшуюся на втором этаже казармы. Третья была этажом выше, а первая — ниже. Половина этажа уже была занята, так что вновь прибывших разместили в трёх свободных отсеках, имевших морское название «кубрики».

Игорь сидел на массивной серой табуретке с дыркой посередине и разглядывал казарму. Из крайнего кубрика вышел по пояс голый, лысый (точнее — с «короткой стрижкой») солдат, натянул на себя голубую майку и, болтая поясным ремнём, стал лениво прохаживаться по казарме, с насмешкой глядя на молодых солдат. Остановившись возле ряда, где сидел Тищенко, он вдруг дико завопил и ударил пряжкой ремня по колонне, подпиравшей потолок, да так, что из неё во все стороны полетели щепки. Как и все остальные, Тищенко вздрогнул от неожиданности.

— Га-га-га-га! — захохотал солдат и, подмигнув Игорю, пошёл дальше.

То же он проделал и в следующем кубрике. Его бритая, с какой-то странной красной полосой голова не внушала никакого доверия. А с учётом того, что перед отправкой в часть призывникам рассказывают множество ужасающих историй (не всегда правдивых), станет понятно, что этот солдат Игорю совершенно не понравился, и Тищенко с некоторой внутренней тревогой проводил взглядом «путника». Одной из самых частых историй, рассказываемых призывникам, был рассказ о том, что у всех вновь прибывших «деды» отбирают деньги и часы, а кто не отдаёт — зверски избивают и отбирают силой. Относительно часов Игорь был совершенно спокоен — он предусмотрительно оставил их дома, а вот четыре новенькие «десятки» не внушали никакой уверенности в том, что в ближайшее время не покинут своего владельца. Но пока никто никого не избивал, и эти опасения мало-помалу отошли на задний план. Вскоре в кубрик зашёл среднего роста худощавый сержант. Оглядев солдат, он первым делом заметил:

— Когда входит сержант, надо вставать. Всем ясно?

— Ясно.

— Понятно.

— Солдат должен отвечать «так точно». Ясно?

— Так точно! — дружно ответили новобранцы.

— Не вижу, чтобы было ясно. Ясно?

Только тут солдаты поняли, что от них хотят и, медленно, по одному поднялись.

— М-да… Что-то тяжело встаём! Ничего — научим. Вы пока что будете в третьем взводе. Я — старший сержант Щарапа, замкомвзвода. Сейчас придёт сержант Яров — он командир отделения, принесёт погоны и петлицы. Вы их получите у него и пришьёте себе на хэбэ. Всем ясно?

— Так точно.

Пришёл Яров — хорошо сложенный и широко улыбающийся парень. Все встали, но Щарапа, посадив всех жестом, пояснил:

— Если в кубрике старший по званию, вставать не надо.

Яров раздал всем погоны и петлицы и спросил:

— Нитки у всех есть?

Получив утвердительный ответ, продолжил:

— Видите, здесь на хэбэ намечены контуры петлиц и погон. Прямо на них и пришивайте. Прежде, чем пришивать петлицы, закрепите на них эмблемки.

Эмблемки были похожи на значки, только не застегивались, а завинчивались на маленькое колесико. В центре эмблемки горела маленькая алая звездочка, по обе стороны от которой, отходили две золотистые молнии и два таких же крыла. Эмблемка Игори понравилась. Погоны были черного цвета с желтыми буквами СА на концах. Петлицы — в виде небольших, черных параллелограммов. Достав из пакета нитку с иголкой, Игорь принялся за работу.

Стремясь поскорее закончить, Тищенко пришил погоны широкими стежками, но достаточно прочно. При этом несколько раз уколол палец. Пришив погоны, Игорь набросил на себя хэбэ и полюбовался работой. В этот момент Тищенко казался себе лихим гусаром. Не хватало только гитары и удалой гусарской песни. «Вот бы Славик сейчас меня увидел!», — с сожалением подумал Игорь.

Пришивали весело, понемногу знакомились. Все ближайшие соседи Тищенко (к его большому удивлению) были минчанами. Это было странно, так как Игорь знал о приказе министра обороны о том, что нельзя служить ближе не то тридцати, не то ста километров от дома. Многие были студентами ВУЗов: кто радиотехнического, кто университета. Тищенко обрадовался — всё же близкий социальный состав добавил чувства уверенности. Из всех солдат Игорю не нравился один Кротский — постоянно нервный, краснолицый очкарик, задиравшийся со всеми соседями. Пришив погоны и, вволю покрасовавшись, Игорь принялся за петлицы, второпях забыв об эмблемках. Из-за этого петлицы пришлось оторвать и начинать всё сначала. Расположив эмблемки точно посередине петлиц, Игорь вторично пришил всё к воротнику хэбэ.

— Всё пришили? — спросил Щарапа.

Раздались утвердительные возгласы.

— Э, нет, не всё. Сейчас будете пришивать подворотнички, а, говоря проще — подшиваться. Вот эти белые подворотнички пришьёте на воротник хэбэ. Белый кантик из-под воротника должен торчать не больше, чем на спичечную головку. Это только сегодня у вас готовые подворотнички, а потом сами будете себе делать. Приступайте! — Щарапа раздал всем плотные полоски белого материала, и солдаты впервые в жизни принялись подшиваться.

Игорь подошёл к этому мероприятию со всей серьёзностью и постарался, как можно чаще делать стежки, чтобы подворотничок плотнее прилегал к хэбэ.

День принёс много интересного и необычного и прошёл как-то незаметно, промелькнув ярким мгновением новизны и свежести. Ровно в десять часов вечера Тищенко лежал в койке и, глядя в потолок, отделанный поблёскивающими лаком рейками, размышлял о будущем. Его захватывала перспектива нового образа жизни, новых знакомств. Да и сама армия казалась чем-то удивительным и почётным. Прислушиваясь к сопению товарищей, скрипу кроватей и негромкому говору сержантов, Игорь незаметно для себя вспомнил о доме и вздохнул: «Да, здесь то вроде интересно, а всё-таки целых два года. А, может, в отпуск, когда попаду. Приеду домой сержантом — все обрадуются: хорошо служил, отпуск заработал…» Глаза медленно закрылись, и Тищенко погрузился в глубокий, спокойный сон.

Глава пятая

Второй взвод

Игоря переводят во второй взвод. Сержант Гришневич и младший сержант Шорох. Почему в учебке сержант — отец, Бог и воинский начальник. Допуск первой категории. Знакомство со взводом и сослуживцами. Тищенко предлагают делать боевой листок. Во взводе много минчан. Тищенко повезло, что он попал служить близко от дома — особенно в сравнении со службой во Владивостоке. Шорох заставляет ровнять кровати и одеяла по нитке. Как набивается кантик на койке. Тищенко получил сапоги. Курсанты пока не научились наматывать портянки.

— Валик, Улан, Туй, Байраков, Тищенко — второй взвод. Рысько, Ворсинка, Юдов — в третий. Все остальные остаются в тех же взводах, куда были определены вчера. А сейчас повзводно все отправляются в учебный центр по классам, где и перезнакомитесь. Те, кого я назвал, выйти из строя на два шага вперёд. По своим взводам шагом марш! Заместители командиров взводов, ко мне! — высокий прапорщик с лихо заломленной фуражкой, громовым голосом и тремя звёздочками на погонах казался Игорю генерал-полковником.

Тищенко с неудовольствием воспринял весть о своём переводе, так как уже успел более-менее познакомиться с третьим взводом. Но делать было нечего, и Игорь встал в строй своего нового взвода. Может показаться, что за сутки человек ещё не успевает привыкнуть к новому коллективу и ему решительно всё равно, где находиться. Но это обманчивое впечатление. Когда человек впервые оказывается в абсолютно незнакомом коллективе, даже небольшое общения с двумя-тремя людьми, делает этих людей в его глазах наиболее близкими в этой незнакомой, чужой массе. Человек инстинктивно тянется хоть к кому-то знакомому. Так и Игорь, увидев в строю своего земляка Валика, обрадовался и уже не так сильно жалел о третьем взводе. Тищенко хотел встать в самом конце строя, но какой-то маленький, плотный солдат уступил ему место:

— Ты, кажется, меня больше, так что становись.

— Прэкратить разгаворы в страю! — строго заметил стоящий рядом младший сержант.

Старший прапорщик отпустил сержантов, и те отправились по своим взводам. К новому взводу Игоря подошёл плотно сложенный, коренастый сержант. Его красное, мясистое лицо было покрыто многочисленными неровностями, как у переболевшего оспой. Он спросил у того, который сделал замечание Игорю:

— Пошли, что ли, Василий?!

Младший сержант кивнул.

— Второй взвод, за мной, шагом марш!

Строй зашагал по тенистой аллее по направлению к столовой. Не доходя до столовой, повернули направо, и вскоре взвод оказался перед большим трёхэтажным зданием, снаружи напоминавшим школу или училище.

— Стой, раз-два! — скомандовал сержант.

Посмотрев на часы, он оглядел строй и сказал:

— Это и есть наш учебный центр. Сейчас спокойно, без лишнего шума, идёте в класс вслед за младшим сержантом Шорохом.

Пройдя по узкому, длинному коридору, взвод остановился у двери, обтянутой коричневой кожей. На двери была прикреплена металлическая табличка «12». Между дверью и косяком была натянута толстая нитка, края которой скрепляла пластилиновая печать непонятного цвета. Сняв нитку, Шорох уверенно открыл двери, оказавшиеся двойными и все вошли в класс. Коренастый сержант задержался у двери, закрыл её изнутри на шпингалет и приказал всем рассаживаться.

Внутри класс оказался похожим на школьный. Комната была заставлена тремя плотными рядами столов с парой массивных табуреток за каждым (точно таких же, как и в казарме). Стены украшали многочисленные таблицы, наполовину прикрытые шторками. По углам стояли какие-то массивные металлические приборы.

Сержант Гришневич с интересом наблюдал за первой реакцией молодых солдат. Всего лишь год назад он точно так же впервые переступил порог этого класса. Уже целый год в армии: полгода в роли курсанта учебного подразделения и ещё полгода в должности командира отделения. Сегодня Гришневич впервые пришёл сюда в должности замкомвзвода. Теперь только от него зависело, каким станет взвод к ноябрю. Сержант знал, что через несколько дней у этих вчерашних студентов начнётся настоящая служба, полная трудностей и неожиданностей, а пока их необходимо познакомить в самых общих чертах с армейской жизнью:

— Сразу хочу вам сказать, что я — заместитель командира второго взвода сержант Гришневич. Отныне я для вас, как говориться — отец, Бог и воинский начальник. Конечно, есть ещё и командир взвода — капитан Мищенко, но его вы будете видеть только днём, да и то не всегда, а меня и младшего сержанта Шороха — практически круглосуточно. Так что сами видите, кто для вас ближе и важнее. Я это не к тому говорю, чтобы показать нашу с Шорохом важность, а к тому, чтобы вы поняли, что такое сержант в учебке. А, поняв, запомнили! Мы с вами будем телеграфистами ЗАС, что значит — «засекречивающая аппаратура связи». Вообще-то в этом классе возле двери должен висеть список людей, которым разрешается сюда заходить, но его пока нет. А разрешается далеко не всем — только тем, у кого допуск первой категории, так что именно поэтому вы и попали во второй взвод. Причём допуск первой категории выше, чем второй и третьей — им сюда заходить нельзя, — Гришневич заглянул за ширму, прикрывающую двери и, отодвинув её в сторону, продолжил: — Вот здесь, за стеклом, висит старый список лиц, которым разрешено находиться в классе: бывший командир части подполковник Прохоров, командир роты майор Денисов, наш взводный — тогда ещё старший лейтенант Мищенко, я — тогда ещё младший сержант и курсанты. В том числе и курсант Шорох. Надо будет в этом списке звания изменить и нового комбата… и вас всех, естественно. Вот, к примеру, захочет сюда старший прапорщик Креус войти — тот, который на построении был, а мы его должны не пускать. Если силой полезет — силой и выталкивать должны. И ещё — всё, чему мы здесь будем учиться — военная тайна! Ничего зря в роте не болтать и домой не писать. А пока мы с вами будем служить. В первое время я слишком строго ничего требовать от вас не буду — привыкайте к новой жизни. Но если хотите хорошо со мной жить — немножко быстрее соображайте службу и делайте всё так, как надо. А теперь давайте так: каждый из вас встанет, назовёт свою фамилию и просто расскажет о себе: каким военкоматом призывался, чем занимался на гражданке. Не забывайте, что теперь вы являетесь курсантами учебного подразделения, поэтому вставайте по очереди, говорите чётко и ясно. Например: курсант Писькин-Сиськин, призвался там-то, на гражданке делал то-то. Поехали — слева от меня! Не забывайте о своих родителях рассказывать.

Поднялся высокий, толстый парень в огромных роговых очках на багровом лице и просипел голосом, идущим из самых недр его огромного чрева:

— Курсант Фуганов. Студент РТИ. Призвался из Минска. Отец — прапорщик, мать в библиотеке работает.

Гришневич хитро подмигнул Шороху и спросил у Фуганова:

— Слушай, Фуганов, а твой отец, случайно, не в бригаде служит?

— В бригаде.

— Смотри, Вася, Фуганов-младший к нам попал. Знаем мы твоего отца. Ладно, садись. Кто там следующий?

— Курсант Албанов. Учился в Минске, в политехническом. Отец — майор, служит в Уручьи. Призывался тоже из Минска. Мать — учительница.

— Что-то у нас пока сплошные дети военных, — весело заметил Гришневич.

— Курсант Лупьяненко. Я тоже из Минска. Отец — инженер, мать — экономист. Сам в РТИ учился.

Понемногу дошла очередь и до Игоря:

— Курсант Тищенко. Призывался из Витебска. Учился в пединституте, закончил один курс. Отец — агроном, мать — экономист.

— А что делать умеешь? Чем занимался? — неожиданно спросил Гришневич.

Тищенко, не зная, что ответить, растерянно замолчал. Но потом вспомнил, что мечтал стать журналистом и решил соврать:

— Немножко литературой занимался, статьи для газет писал.

— Это хорошо, что писал, — обрадовался Гришневич, — будешь боевой листок во взводе выпускать. Давайте и остальные — тоже рассказывайте, кто что умеет.

— Курсант Лозицкий, призывался из Бреста.

— Из самого?

— Да.

— А я из Пинска. Я там гидромелиоративный техникум закончил. А уходил тоже из брестского облвоенкомата. Давай, дальше рассказывай! — сержанту надоело предаваться воспоминаниям.

— Отец — инженер, мать — продавец. Учился в техникуме. Немного рисую.

— Совсем хорошо. Слышишь, Василий — один пишет, другой рисует. Лозицкий!

— Я.

— Будешь с Тищенко боевые листки делать. Слышишь, Тищенко?

— Так точно, товарищ сержант!

— Ты нам всё рассказал, Лозицкий? — спросил Гришневич.

— Так точно, — ответил Лозицкий.

Лозицкий был стройным, худощавым, высоким парнем с почти обычной внешностью. Но именно это «почти» — ярко-рыжие, почти огненные волосы (вернее — их едва заметная поросль), делали Лозицкого всегда очень заметным среди других курсантов. Как и всякий рыжий, Лозицкий, кроме того, имел на своём лице огромное количество самых разнообразных по форме веснушек.

За Лозицким поднялся маленький, круглолицый паренёк, уступивший утром Игорю своё место в строю:

— Курсант Резняк из Минска. До армии работал на тракторном заводе.

— Ну и как там — можно на работу устроиться? — спросил Гришневич.

— Можно, товарищ сержант. Слесари надо.

— Может, мне после дембеля махнуть? А с жильём как?

— Кто не минский, сразу общежитие дают, а со временем и квартиру.

— Тогда работать можно. А родители твои кто?

— Отец тоже на тракторном, наладчиком работает. И мать там — кассиром.

— Много ты на заводе зарабатывал?

— Под двести. Но это ведь первый год.

— Неплохо. Так, говоришь, слесарей мало?

— Мало… Шофёры тоже нужны… сборщики в цех…

— А что, Василий, может, махнём после дембеля на тракторный?

— Пасмотрим… — лениво отозвался Шорох.

Фамилии мелькали так быстро, что Тищенко вскоре перепутал их обладателей. Но фамилию последнего курсанта Игорь запомнил хорошо:

— Курсант Сашин. Призывался из Минска. Учился в политехническом, закончил только первый курс. Отец у меня военный — майор, мать учительницей работает.

Сашин говорил очень высоким голосом, почти как девушка.

— А-а, Сашин. Мне про тебя старший прапорщик Креус вчера говорил. Твой отец ведь в штабе округа работает?

— Да.

— Курсант, а тем более сын майора должен отвечать не «да», а «так точно». Ясно?

— Так точно.

— Хорошо, что ясно. Садись, Сашин. Знаете, у меня впервые во взводе столько студентов и минчан. Так что я так думаю — взвод наш не подкачает. Прошлый состав, конечно, послабее был — там, в основном, деревенские ребята были. Но и их мы со старшим сержантом Прохоровым подготовили.

— Товарищ сержант, можно вопрос задать?

— Можно с дуру член сломать! Надо говорить не «можно», а «разрешите». Понял, Лупьяненко?!

— Так точно.

— Тогда задавай свой вопрос.

— А как узнать, есть допуск или нет? Это что, в специальном деле написано, или как?

— Нет. Все гораздо проще, Лупьяненко. На той странице военного билета, где у вас стоит отметка о сдаче паспорта, должна быть еще одна печать. Нашли?

Курсанты зашелестели страницами билетов и начали утвердительно кивать в ответ.

— Товарищ сержант, разрешите обратиться?

— Обращайтесь… Только в следующий раз надо обязательно представляться, Гутиковский. Например: «Товарищ сержант, разрешите обратиться, курсант Писькин?».

— Товарищ сержант, разрешите обратиться, курсант Гутиковский?

— Обращайтесь, я ведь сказал уже.

Игорь обратил внимание на то, что сержант иногда называл курсантов на «вы», а иногда на «ты» — смотря по настроению.

— Скажите, а что нужно для того, чтобы дали допуск? — спросил Гутиковский.

— Для получения допуска надо не иметь приводов в милицию, не иметь судимостей, не должно быть родственников за границей, ну и всё в таком же роде.

— А это в военкомате решают?

— В военкомате и местном КГБ. Потом здесь ещё особый отдел проверяет.

Через каждые сорок пять минут в коридорах учебного центра звенел звонок на перерыв. «Почти как в институте», — иронично улыбнулся Игорь. После очередного такого звонка Гришневич взглянул на часы, порылся в кармане штанов и вытащил небольшой металлический кружок с выгравированными на нём буквами и цифрами. Подняв кружок вверх, и показав его взводу, сержант пояснил:

— Это та самая печать, которой опечатывается этот класс — печать номер «три». Есть ещё одна — номер «семь». Ею мы будем опечатывать двери другого класса, в котором будем учиться печатать на телеграфных аппаратах. Сегодня я сам опечатаю. А потом уже вы будете по очереди опечатывать — те, кто будет дежурить. Для опечатывания нужно два куска пластилина и нитка. Нитка должна быть целой, без всяких узлов и связок. Чтобы пластилин стал мягче, его можно погреть в руках. А чтобы он не прилип к печати, её поверхность можно смазывать слюной или подышать на неё хорошенько. Смазывать не языком, конечно, а просто плюнуть на палец и протереть. Взвод, встать! Выходи в коридор строиться.

Проделав «опечатывание», Гришневич повёл взвод в казарму. Шорох куда-то незаметно исчез.

В казарме Тищенко пришлось перенести свои вещи и постельное бельё из одной части кубрика в другую, так как второй взвод располагался в одном кубрике с третьим. При распределении курсантов Гришневич ставил первого попавшегося возле свободной койки и объявлял его собственником этого места. Кровать самого Гришневича находилась здесь же. Оказалось, что все сержанты спят по углам кубриков. Койки были составлены попарно. Между каждой парой стояла деревянная тумбочка для хранения личных вещей. Личных вещей у Тищенко было мало, но всё же больше, чем у других: кроме обычного набора, состоящего из ниток, иголок, пасты, щёток и прочего уставного имущества Игорь положил в тумбочку две книги на белорусском языке и припрятанную пачку печенья. Тищенко вовсе не предпочитал белорусский язык русскому — просто эти книги были не слишком ценными, и Игорь с лёгким сердцем взял их с собой. Тищенко был обладателем только половины тумбочки — другая половина отныне принадлежала Лупьяненко, койка которого стояла по другую сторону от тумбочки ближе к окну. Чуть дальше, возле окна, вплотную к койке Лупьяненко стояла койка Гришневича с собственной, персональной тумбочкой. Соседом Игоря с другой стороны оказался Гутиковский. «Вот интересно, — подумал Тищенко, — в школе мы постоянно с Гутовским вместе сидели и здесь, стоило только появиться похожей фамилии, как опять вместе. Может, я с этим Гутиковским и сдружусь, кто его знает?!» За Гутиковским, в сторону прохода расположились Доброхотов, Каменев и Резняк. «Каменев… Чуть ли не «враг народа», — улыбнулся Игорь.

— Что, сосед, давай познакомимся, что ли? — предложил Лупьяненко.

— Давай, — согласился Игорь.

— Ты из Витебска?

— Угу.

— А я минчанин.

— Далеко живёшь?

— Отсюда пятьдесят минут езды с пересадками.

— Близко. Я в институт из дома и то полтора часа ездил.

— Неужели ваш Витебск такой большой?

— Если ехать из конца в конец, может, часа полтора и понадобиться… Но я из Городка ездил?

— Что за городок такой? Военный, что ли?

Игорь обиделся за то, что Лупьяненко, будучи студентом института, не имеет ни малейшего понятия о его городе:

— Районный центр. Так и называется — город Городок, тридцать пять километров к северу от Витебска, в сторону Ленинграда. Есть и военный городок — километра за четыре от Городка.

— И сколько же в вашем Городке жителей?

— Тысяч тридцать, наверное, — соврал Тищенко, потому что в Городке было тысяч пятнадцать-шестнадцать населения, но местный патриотизм почти неосознанно заставил Игоря сделать приписку.

— Маловато. Так ты что же — каждый день взад-вперёд ездил?

— Ездил. А что мне было делать?

— Общагу не могли дать, что ли?!

— Да вот не дали.

Игорь опять соврал — ему дали место в общежитии с самых первых дней учёбы, но комната студенту не понравилась. В ней не было ни телевизора, ни библиотеки, ни (и это самое главное) домашнего комфорта. Поэтому Тищенко предпочёл ездить домой. К тому же Игоря всегда тяготило слишком большое количество людей. «Там хоть пятеро было, а здесь, на этаже, наверняка, не меньше сотни», — подумал Тищенко.

— Так снял бы квартиру?!

— Не так то просто её найти, да и дорого. Да и сам знаешь — то не так газ зажёг, то не так в туалет сходил…

— Нет, я бы так не смог! Да, слушай, мы тут с тобой треплемся, а имена друг друга так и не узнали. Тебя как зовут?

— Игорь.

— А меня — Антон. Ты думаешь, я ближе всех к части живу? Ничего подобного! Доброхотов вообще в двадцати минутах живёт, а Гутиковскому только через реку перемахнуть и он в своей Серебрянке. Отсюда, наверное, и дом его видно. Эй, Гутиковский!

— Что?

— Твой дом из части видно?

— Из казармы вообще-то нет, а вот когда мы получать форму в парк ходили, то я угол дома видел.

— Видал?! Так что и поближе меня служат.

— Хорошо вам, — позавидовал Игорь.

— Хорошо, не спорю. Но и тебе не так уж и плохо.

— Ну да?! Вы здесь рядом живёте, а я за три с половиной сотни километров.

— По сравнению с нами хуже, конечно, а вот если вспомнить, что и во Владивостоке служат, то, как сказать…

— Всё в мире относительно. Конечно, с точки зрения Владивостока мне повезло.

— Смирно! — неожиданно закричал Гутиковский.

Игорь вздрогнул и вскочил. В проход между кроватями зашёл Шорох:

— Я тут сваим абъяснив, так што и вам гавару: так, как вы койки пазаправляли — не пайдёт. Бярыте нитку, адин канец — Рэзняк, другой ты. Как там тябе?

— Лупьяненко.

— Другой канец ты бяры и натягивайте нитку, как струну. Па ней сматрыте, штоб была ровна: усе спинки коек и палосы на адеялах. Прыступайте!

— «Прыступаем», — весело подмигнув Игорю, шепнул Лупьяненко.

Белорусский акцент Шороха и в самом деле казался столь комичным, что невозможно было удержаться от улыбки. Шорох заметил улыбки на лицах курсантов и пришёл в негодование:

— Я што, шутки тут с вами шучу?! Счас далажу сержанту Грышневичу и на гавно абоих! Лупьяненка, ка мне!

Лупьяненко изменился в лице, подошёл к Шороху и вопросительно взглянул на младшего сержанта. Тот рассвирепел:

— Што стаиш, как пень?! Дакладывать я за тябе буду?!

— Товарищ младший сержант, курсант Лупьяненко явился по вашему приказанию.

— Являюцца на суд или на тот свет, а в армии гаварят «прыбыл»! Поняв?

— Понял.

— Не «поняв», а «так точна»! Далажы па новай. И слава не пераставляй.

— Товарищ младший сержант, курсант Лупьяненко по вашему приказанию прибыл!

— Таварыщ курсант, я абъявляю вам замечание!

Лупьяненко молчал, сосредоточенно разглядывая носки своих сапог.

— Нада атвечать: «Есть замечание».

— Есть замечание.

— А счас за две минуты найти катушку с нитками и всем равнять койки. Чэраз пять… ладна, чэраз десять минут я прыду и праверу. Пара вас к службе прыучать.

Посчитав воспитательную миссию завершённой, Шорох ушёл.

Лупьяненко, красный от злости, вытащил нитку и, подав её другой конец Резняку, вместе с ним стал её натягивать над спинками коек. Тищенко, Гутиковский, Доброхотов и Каменев принялись выравнивать кровати. Из-за переборки неожиданно высунулся Шорох и недовольно прокричал:

— Эй, Ломцэв! А што — вашаму раду не касаецца?!

— Вы нам ничего не говорили, — пожал плечами Ломцев.

— Запомни, салдат: если гаварыцца в кубрыке, весь взвод должэн выпалнять.

Второй ряд тут же принялся за работу.

Металлические армейские кровати имели самый обыкновенный вид. Точно такие обычно устанавливают в пионерских лагерях, а зачастую — и в больницах. Но Игорь заметил и существенные отличия: спинки кроватей давно уже потеряли остатки никеля и теперь имели неопределённый чёрно-коричневый цвет старого железа. К кроватям спинки крепились не слишком ровно, поэтому курсантам пришлось помучиться, чтобы установить их точно по нитке. Пришлось искать компромисс между положением спинок и самих кроватей. Через десять минут Шорох не пришёл. Главные трудности начались с одеялами. На одном из концов каждого тёмно-синего, изрядно потёртого одеяла, больше напоминающего мешковину, имелось по три грязно-белые полосы. Точнее, быть они должны были просто белыми, но от многолетнего использования одеяла безвозвратно потемнели. Как только к нитке подтягивали полосу, горбилось и морщинилось одеяло. Как только разглаживали одеяло — проклятые полосы ускользали либо выше, либо ниже нитки.

За этим занятием курсантов застал Гришневич:

— Так, койки выровняли… Это хорошо… А вот с одеялами у вас потому не получается, что вы их слишком резко туда-сюда дёргаете. Перестилать и тянуть надо только тогда, когда от полосы до нитки большое расстояние. А если всего пару сантиметров — можно просто, аккуратно поглаживая одеяло, убрать зазор.

После прихода Гришневича дело пошло быстрее и вскоре полосы оказались выровненными. Лупьяненко устал от однообразного стояния и теперь с довольным видом сматывал катушку. Заметив, что Лупьяненко хочет полностью смотать нитку, Гришневич посоветовал:

— Не мотай назад на катушку. Теперь вам нитка всё время будет нужна. Так что оторви нужную длину. Оторвал?

— Так точно.

— Там, за моей кроватью, в стене два гвоздика вбиты — на них и наматывай. А вы что это: решили, что уже всё? Э, нет — сейчас будем учиться кантики на кроватях набивать. Я вам на своей покажу, а потом вы сами, каждый себе сделаете.

Никто из курсантов не имел ни малейшего понятия о том, каким образом набивается кантик, поэтому они с интересом обступили сержанта со всех сторон. С соседнего ряда подошли Ломцев и Петренчик. Места было мало, и многие встали на носки.

— Э, так не пойдёт. Ну-ка все разбежались на два метра, чтобы всем было видно. Да, Лупьяненко, придётся мне на твоей койке кантик набить, а то на моей видно не будет. Но это не страшно, ты без работы не останешься — потом на моей набьёшь. Но не дай бог хуже, чем я! Так что смотри внимательно, что называется — в оба! — с этими словами Гришневич подошёл к койке Лупьяненко, поднял стоявшую рядом табуретку, поставил её вверх ногами на одеяло и прижал так, что из-под табуретки осталась торчать лишь узкая полоса одеяла.

Затем сержант снял со своей ноги чёрный тапок и принялся колотить им по этому торчащему кусочку. Постепенно продвигая табуретку дальше, он таким же образом прошёлся по всей кровати. В результате всех этих шлепков одеяло приобрело правильный, прямоугольный край, действительно образовавший кантик.

— Ну вот, кантик набили. Можно набивать тапком, а можно и рукой — тапком, конечно, лучше. Теперь… Видите — между моей койкой и койкой Лупьяненко на стыке одеял неровности. От них можно избавиться, похлопав и поводив перевёрнутой табуреткой по стыку. Только это надо раньше делать, а то кантики могут испортиться. Вопросы есть? Раз нет — приступайте!

Тапок на всех не хватало, поэтому Игорь набил кантик рукой. Получилось не очень красиво, но вполне прилично. Труднее пришлось Лупьяненко. Антон никак не хотел отставать от Гришневича, но раз за разом у него получалось ничуть не лучше предыдущего. В конце концов, Лупьяненко остановился на достигнутом.

— Эй, где тут Тищенко? — крик старшины роты прапорщика Атосевича гулко разнёсся по казарме.

— Я — Тищенко, — отозвался Игорь.

— Что ж ты, солдат, такие ноги маленькие вырастил?

Так и не найдя подходящего ответа, Игорь растерянно пожал плечами.

— Я тут тебе сапоги тридцать девятого размера принёс — бери! Сбрасывай свои штиблеты и натягивай военную обувь. А я посмотрю, умеешь ли ты портянки наматывать.

Тищенко взял протянутые Атосевичем сапоги, поставил их рядом с табуреткой и вытащил из-под матраца (сбив при этом кантик) две новенькие портянки. Что с ними надо было делать дальше, Игорь представлял плохо, а от того, что вокруг столпились любопытные курсанты, он окончательно смутился и беспомощно смотрел на прапорщика.

— Ты что, солдат, портянки наматывать не умеешь?

Игорь промолчал.

— Ну-ка, кто-нибудь… Вот ты! Покажи ему, как надо наматывать.

Выбор пал на Гутиковского. Тот вытащил ногу из сапога. Портянка на ней напоминала какой-то странный, бесформенный мешок. Увидев это, Атосевич недовольно спросил:

— Да что вас, Гришневич не учил, что ли? У тебя, боец, не портянка, а бумажка, которой сраку вытерли! Три дня так походите и в санчасть с кровавыми мозолями побежите. Где сержант Гришневич?! — Атосевич вопросительно посмотрел на Гутиковского.

Тот пожал плечами. Атосевич задрожал от гнева:

— Что вы, как бараны, только башками мотаете?! Бегом за сержантом! Найдёшь и скажешь, чтобы всем показал, как портянки наматывают!

Гутиковский исчез в мгновение ока.

Немного постояв, Атосевич сказал, что проверит наматывание портянок утром на осмотре, и ушёл. Из противоположного конца кубрика донёсся голос Щарапы:

— Это кто там портянки не умеет наматывать? Что, у сержанта нельзя было спросить?!

В сопровождении Гутиковского появился Гришневич. Первым делом он построил взвод в проходе и угрожающе-спокойно начал выговаривать за оплошность:

— Что за херня, товарищи солдаты? А?! Мне меньше всего хочется, чтобы прапорщик Атосевич делал мне за таких душар, как вы, замечания! Кто умеет наматывать портянки?

— Я.

— Фамилия?!

— Курсант Стопов.

— Выйти из строя. Покажи всем, как это делается, и чтобы завтра все до одного умели наматывать — хоть всю ночь тренируйтесь.

— Хорошо Стопову, он из деревни, наверное, каждую неделю наматывал, — шепнул Игорю на ухо Лупьяненко.

Крепко сбитый, высокий Стопов (о таких говорят — кровь с молоком) неторопливо вышел в центр строя, вытащил ногу из сапога и расстелил снятую портянку на полу. Поставив ногу на один край портянки, Стопов завернул уголок и ловко обмотал стопу тканью, заткнув уголок за один из витков. Получилось быстро и красиво.

— Молодец! — похвалил Гришневич. — А сейчас потренируйтесь каждый самостоятельно. Разойдись!

Немного поупражнявшись, Игорь вполне сносно научился проделывать эту процедуру.

«Наматывать портянки я научился, а вот что с вельветками делать? Может, под тумбочку пока спрятать, а там видно будет», — подумал Игорь. Убедившись в отсутствии сержанта, Игорь засунул вельветки под тумбочку.

— Рота! Приготовиться к приёму пищи! — проорал дневальный.

На ужин роту вёл Щарапа. Гришневич шёл впереди своего взвода вместе с высоким, плечистым старшим сержантом Дубиленко.

В столовой сержанты разговорились о пилотках.

— Слушай, Валера, что за бардак? Два взвода в пилотках, а три — будто зэки, лысинами светят. Неужели на складе нет?! — спросил Дубиленко.

— Кто его знает. Креус обещал, вроде, сегодня принести, да что-то не видно.

Пилотки в этот день всё же принесли. Гришневич отправил с Креусом Стопова и Улана, и они притащили большой зелёный ящик с пилотками и звёздочками. Пилотки были только пятьдесят восьмого размера, так что всем, независимо от величины головы, пришлось «выбрать» этот стандарт. Тищенко сразу же примерил свою. Пилотка начиналась где-то чуть выше глаз и, обогнув голову подобием полусферы, завершалась на затылке далеко ниже ушей. Несмотря на это Тищенко всё же обрадовался пилотке — теперь он имел полный форменный комплект.

Незаметно подошёл вечер и после вечерней проверки казарма начала готовиться к «отбою». Гришневич давал последние указания перед сном:

— Всем почистить зубы, помыть ноги и спать.

Зубы Игорь почистил, а вот ноги мыть не стал — слишком устал за первый полный день службы. После команды «отбой» Тищенко почти сразу же погрузился в сладостные объятия сна.

Глава шестая

первые неприятности

Зарядка. Тищенко идёт в санчасть. Подполковник Румкин ставит Игорю собственный «диагноз». «Секретная тетрадь». Телеграфный аппарат. Кто спит — встать! ЗАС — засекречивающая аппаратура связи. Игорь встречает земляка из Городка. В роту прибывает пополнение «вэвэшников». Резняк не любит хохлов. Как в армии следуют советам психологов, и почему музыку во время ужина заменяет недовольный рёв Гришневича. Как нужно правильно «принимать пищу» в учебке. Для чего солдатам подливают в третье бром. Петров из четвёртого взвода вынужден есть украденный хлеб перед всей ротой.

Летнее утро веяло какой-то удивительной свежестью. После сна в казарме, провонявшей гуталином, портянками и человеческим потом, воздух на улице казался какой-то чудесной, упоительной смесью. Хотелось набрать его полные лёгкие, задержать внутри и наслаждаться чарующим ароматом росы и настоя трав. Неважно, что доносились запахи асфальта и выхлопных газов, а птичий хор тонул в протяжных гудках и рокоте автомобилей. Это утро показалось Игорю каким-то близким, так сильно напомнившим дни, проведённые на далёкой лесной поляне, окружённой частоколом из сосен…

Бежали по большому кругу в колонне по четыре. Впереди, задавая тон, коробку вёл Гришневич. Его сапоги с такой силой били по асфальту, что казалось, будто бы они сейчас пробьют дыру в тротуаре. При своём обычном среднем росте Гришневич весил девяносто килограммов, но, несмотря на это, не был жирным. Особенно рельефных мышц тоже не было. В лучах низкого, утреннего солнца голый по пояс Гришневич казался Игорю огромным бегущим окороком. От этой мысли стало веселее и даже легче бежать. Пошли на четвёртый круг. Гришневич, полуфыркая-полуговоря, считал:

— Раз, раз. Раз, два, три. Раз, раз. Раз, два, три.

Бежать нужно было в ногу, причём держать равнение и в шеренге, и в колонне. Сзади бежал гораздо более скромный по комплекции младший сержант Шорох и, то и дело, недовольно покрикивал:

— Петрэнчык, держы равнение в калоне! Фуганав, не вылазь влева!

На пятом кругу с дистанции сошёл Сашин. Схватившись рукой за сердце, потупясь вниз, он с бледным лицом шёл сзади, судорожно хватая ртом воздух. Игорь и сам чувствовал, что ему всё труднее становится бежать под счёт Гришневича. Да и общий порядок построения уже часто нарушался из-за того, что кто-нибудь в передних шеренгах сбивался с ноги, ударившись пяткой о носок сапога бегущего позади. И так, по цепочке, весь строй.

Ещё через круг начал отставать Фуганов. Широко раскрывая рот, с пунцовым лицом и выпученными глазами он всё больше отставал от взвода. Оглянувшись на Фуганова, Шорох недовольно прокричал:

— Фуганов, што ты, как рыба, глаза вытаращыв?! Не сбивайся с тэмпа, даганяй взвод!

Тищенко, почувствовав, что слабеет, тоже начал понемногу отставать. В висках стучало так, как будто бы по голове били огромным молотком. Очки запотели, глаза заливал едкий, солёный пот.

— Тищэнка, што ты?! Фуганов в тры раза больше тебя весит, а ты што — тожэ бежать не можэш?! Не размазывайся, терпи! — подбадривал Шорох.

Закололо где-то в селезёнке. Игорь схватился за это место и остановился. В голове едва слышно зашумело, и глаза Игоря оказались во тьме. Уже падая, Тищенко пришёл в себя и сумел сохранить равновесие. Из носа, заливая губы и шею, хлынула кровь. В горле Игорь почувствовал хорошо знакомый горько-солоноватый вкус. Зажав нос руками, Игорь медленно пошёл к казарме. На спортгородке взвод делал упражнения. Гришневич, увидев окровавленное лицо Тищенко, спросил:

— Что с тобой?

— У меня это бывает, товарищ сержант. Разрешите, я посижу?

— Иди в казарму. Посиди там, если нужно. Сходи, помойся.

Поднявшись на второй этаж, Тищенко направился к умывальнику. Дневальный с удивлением обернулся и посмотрел Игорю вслед. Пустив под большим напором воду, Игорь подставил голову под струю. Вода была холодной и, казалось, что мозг сдавил ледяной обруч. Минуты через две кровь остановилась. Чувствуя какую-то тошноту и слабость, Тищенко побрёл в свой кубрик. Когда Игорь вторично проходил мимо дневального, тот не выдержал и спросил:

— Кто это тебя так?

— Что? — не понял Тищенко.

— Морду подпортил. А? Свои?

— Просто на зарядке кровь пошла.

— Ха, заливай больше! Ладно, не хочешь — не говори! Твоё дело.

На утренний осмотр Тищенко с разрешения Гришневича не пошёл. После завтрака вновь пошла кровь. Лупьяненко сочувственно посоветовал:

— Да сходи ты в санчасть! Может, чего-нибудь в нос закапают.

Игорь нашёл совет вполне разумным и отправился к Гришневичу. Кровь, правда, идти перестала, но не было гарантии, что надолго. Гришневич чистил на улице сапоги. Вообще-то сержанты обычно чистят сапоги в казарме, но на этот раз Гришневичу было просто лень подниматься наверх за щёткой, которую он взял у стоящего рядом Калиновича из третьего взвода. Подождав, пока сержант закончит, Тищенко спросил:

— Товарищ сержант, разрешите обратиться? Курсант Тищенко.

— Обращайтесь.

— Разрешите сходить в санчасть, а то у меня кровь всё время из носа сочится.

— И чего это она у тебя сочится? Ладно, сходи. Потом приходи в учебный центр — мы будем там.

— Товарищ сержант, а как в санчасть попасть? Куда идти?

— Видел слева перед столовой здание двухэтажное?

Игорь кивнул.

— Вот это и есть, санчасть. Там очередь займешь к врачу, он тебя и примет. Все понятно?

— Так точно.

— Тогда иди.

Игорь медленно побрел по дорожке. Поглощенный своими мыслями, Тищенко не заметил, как разминулся с каким-то сержантом из другой роты.

— Эй, курсант, тебя учили честь отдавать? — окликнул сержант.

— Так точно.

— Бегом на шесть шагов назад и отдай, как положено.

Игорь отошел и отдал часть.

— Ты из какой роты?

— Из второй.

— Кто твой командир?

— Сержант Гришневич.

— Так вот, передай своему сержанту, что я сделал тебе замечание за то, что ты не умеешь честь отдавать. Понял?

— Так точно.

— Смотри, я проверю! — довольный собой сержант отпустил Игоря.

Санчасть оказалась маленьким двухэтажным домом. Рядом с дверью висела красная табличка, на которой было написано; «медпункт в/ч 52 920 и в/ч 14 412». «Странно, все говорят «санчасть», а тут «медпункт» написано», — удивился Игорь и с опаской вошёл внутрь. Ему казалось, что какой-нибудь сержант выставит Игоря за двери за то, что он не спросил разрешения войти. Сразу за дверями располагалось небольшое фойе, в котором сидели солдаты, ожидавшие приёма. Заняв очередь, Тищенко принялся рассматривать плакаты, висевшие на стене напротив. На плакате были нарисованы солдаты, лица которых сплошь покрывали язвы и шанкры, полученные после одного единственного поцелуя с девушкой. Над всеми этими неприятными картинками было написано: «Будь бдителен в увольнении — берегись сифилиса!» Очередь двигалась быстро, и Игорь вскоре попал на приём.

В просторном кабинете за большим письменным столом сидел пожилой, седовласый врач. «В очереди говорили, что сегодня подполковник Румкин принимает. Наверное, это он и есть», — вспомнил Тищенко и немного запоздало спросил:

— Разрешите войти?

Румкин поднял свои маленькие свиные глазки, которые, будто буравчики, изучающе впились в Игоря, и недовольно спросил, не ответив на вопрос курсанта:

— Что такое с тобой стряслось?

— Сегодня утром бежал на зарядке… Стало тяжело бежать, и кровь из носа пошла.

— Ну, и что дальше?

Игорь несколько растерялся от такого тона подполковника:

— Просто мне было плохо, и я подумал… Может, нужно обратиться?

— И что — очень плохо было?

— Не знаю…

— Что ты не знаешь? Ты вот что не знаешь — зачем сюда пришёл! Не засоряй мои мозги, солдат, своими бреднями! Вижу, что служить не хочешь, а придётся! Отправляйся в своё подразделение и больше здесь не появляйся!

— А если кровь… опять пойдёт?

— Ну, пойдёт, и пусть себе идёт — ничего страшного. Голову под кран подставишь, и всё нормально будет! Сам расковырял, наверное, а теперь мне голову дуришь! Свободен!

Игорь выскочил из кабинета, словно ошпаренный. Неприятнее всего было то, что Румкин не только не посмотрел на Игоря, но даже и не предложил ему сесть. Тищенко ожидал чего угодно, но только не такого приёма. В худшем случае Игорь рассчитывал, что ему хотя бы прижгут лопнувшие капилляры. Но всё неожиданно вышло совсем иначе.

А в это время подполковник медицинской службы Румкин самодовольно думал о том, что если бы не он, то добрый десяток солдат ежедневно уклонялся бы от службы: «Сосунок маменькин! Кровь у него пошла, видите ли… Так и норовят, сволочи, какую-нибудь поблажку себе устроить!»

Совершенно бледный и подавленный происшедшим Игорь медленно подошёл к двери класса и позвонил. Двери открыл Гришневич. Увидев лицо курсанта, сержант испуганно спросил:

— Тищенко, что это с тобой случилось? Что тебе в санчасти сказали?

— Мне там нос закапали и таблетку какую-то дали, — соврал Игорь.

— А сейчас как себя чувствуешь? Нормально?

— Так точно.

— Садись, сейчас будем писать.

Поведение Румкина показалось Игорю столь диким, что курсант не решился сказать правду Гришневичу, опасаясь, что сержант не поверит. Между тем Гришневич отдёрнул одну из ширм на стене, и перед глазами курсантов возник большой деревянный щит-схема под названием «тактико-технические характеристики трёхканального телеграфного аппарата Б-67».

— То, что вы здесь видите, предстоит запомнить каждому наизусть. Сегодня мы перепишем эту схему в тетради, а затем будем учить, — торжественно и многозначительно объявил сержант.

Оценив впечатление, произведённое его словами, Гришневич продолжил:

— Сейчас младший сержант Шорох принесёт специальные секретные тетради. От обычных такие тетради отличаются тем, что их нельзя будет выносить за пределы этого класса. Это первое. Второе: все листы в тетрадях пронумерованы. Это сделано для того, чтобы исключить бесконтрольное вырывание листов. В конце каждой тетради будет наклеена специальная печать на нитку, которая продета через все листы. Благодаря этому нельзя вставить другие листы. Предупреждаю — это военная тайна и её несохранение может вам очень дорого стоить, вплоть до дисбата и тюрьмы. Я со своей стороны предупреждаю, что любое неправильное обращение с тетрадями, любая болтовня о том, что мы будем делать в этом классе, будет жестоко караться. Это и заступление дневальным через день, и наряды по столовой, и многое другое. В письмах домой тоже нельзя ничего писать о специальности. Могу вам сказать, что время от времени особый отдел читает ваши письма. И не дай бог кому-нибудь попасться. Всем это ясно?

Ошарашенные курсанты, живо представив себе зоны, дисбаты и наряды, испуганно закивали головами в знак согласия.

— Я не понял! Всем ясно, спрашиваю?!

— Так точно!

Дружный ответ взвода заставил Гришневича поверить, что всем всё действительно ясно.

Пришёл Шорох и раздал всем тетради. «Секретная тетрадь» оказалась самой обыкновенной общей тетрадью за сорок копеек, только с ниткой и печатью. Такой поворот событий разочаровал Игоря: в его представлении Шорох должен был принести что-то необычное — какие-нибудь гербовые бумаги с надписями «совершенно секретно» или что-то подобное. Например: «За разглашение — трибунал». Тетради пришлось нумеровать самим. Выводя очередную цифру, Игорь подумал: «А что, если кто-нибудь два раза «пятьдесят» напишет?» Словно услыхав мысли Игоря, Албанов неожиданно спросил об этом у Гришневича. Тот недовольно ответил:

— Что-то вы слишком ретивые. Для того чтобы кто-нибудь одно и то же число не написал, есть одно очень простое средство. На последнем листе каждой тетради должно стоять число «194». Все тетради абсолютно одинаковые, в том числе и у нас с Шорохом. А в наших тетрадях как раз ровно сто девяносто четыре страницы. Шевелитесь быстрее — надо ещё схему записать.

Пронумеровав тетради, начали записывать схему. Гришневич зачитывал её из какой-то книги. Читал он то быстро, то медленно, поэтому записывать было одно мучение. Если студенты ещё на гражданке привыкли записывать лекции, то их менее образованным товарищам приходилось гораздо тяжелее: Резняк и Кохановский едва поспевали за Гришневичем. «Трёхканальный телеграфный аппарат Б-67 предназначен для передачи и приёма информации на расстояние до 2000 км. Передача и приём осуществляются путём целенаправленного преобразования электрической энергии в радиоволновой сигнал», — без всякого энтузиазма выводил Тищенко.

— Товарищ сержант, разрешите обратиться? Курсант Байраков.

— Обращайся.

— А это что-нибудь означает: «Б-67»?

— Означает. Буква «Б2» означает, что это не просто телеграф, а радиотелеграф. А «67» — тысяча девятьсот шестьдесят седьмой год, год изобретения.

«Ёлки, уже восемнадцать лет прошло, а он всё ещё секретный! Прямо мой ровесник. Неужели американцы о нём до сих пор ничего не знают. Пожалуй, знают… А, может, и нет…», — размышления об аппарате отвлекли Игоря от действительности. Заметив, что курсант опустил глаза, Гришневич вначале прошептал: «Кто спит?», а затем громко рявкнул:

— Встать!

Тищенко услышал лишь последнее и нервно вскочил. Все дружно захохотали.

— Что такое, Тищенко? Спишь?

— Никак нет, товарищ сержант.

— А почему вскочил, когда я спросил?

— Виноват, я про аппарат задумался, — пытался оправдаться Игорь.

— И о чём же ты так крепко задумался?

— Товарищ сержант, неужели американцы до сих пор об аппарате ничего не знают? Сколько лет прошло…

— Знают, не знают — это не наше дело. Запомни, Тищенко, и вы все тоже: если приказано сохранять военную тайну, то хоть сдохни, а сохрани! Тогда враг не то, что через восемнадцать — и через сорок не узнает. Они, может, что и получше уже придумали, но о нашей системе знать не будут — и не разгадают. Хватит разговоров — дописывайте.

Через несколько минут случилось то, о чём Тищенко потом очень жалел целые сутки. А случилось вот что. Продиктовав до конца схему, Гришневич хитро прищурился и сказал:

— Нам сейчас надо ещё один вопрос решить. Послезавтра наш взвод дежурит по роте. Я заступаю дежурным. Мне понадобится четверо дневальных. Дневальных вы все видели в казарме возле тумбочки. Наряд длится сутки — сегодня в семь вечера заступил, а завтра в такое же время сменился. В наряд будете ходить по очереди. Залётчики, естественно — вне очереди. Может, кто-нибудь хочет сам?

— Товарищ сержант, а что там нужно делать? Курсант Каменев.

— Во-первых, Каменев, надо разрешение обратиться спрашивать. В следующий раз не забывай. Что делать, что делать… А вот что: у нас на этаже две тумбочки. На каждую из них распределяется по два дневальных. Один дневальный стоит на тумбочке в положении «вольно», а другой, он называется «дневальный свободной смены», наводит в это время порядок в помещении. Ночью оба стоят по очереди: один спит, другой стоит. Ещё раз повторяю — кто хочет сам?

Тищенко мучился, раздираемый противоречивыми желаниями: с одной стороны хотелось попробовать себя в роли дневального, а с другой — было бы неплохо посмотреть на всё это со стороны и поучиться на чужом опыте. Переглянувшись с Лупьяненко, Игорь понял, что его сосед не против подневалить и сказал Гришневичу:

— Товарищ сержант, разрешите нам — курсантам Тищенко и Лупьяненко?

— Хорошо. Ещё желающие есть?

Больше желающих не было, и Гришневич записал первых попавшихся. «Первыми попавшимися» оказались Гутиковский и Каменев. Назначив дневальных, Гришневич разрешил всем написать письма.

Игорь решил написать Бубликову, так как домой он уже письмо отправил, родственникам писать было лень, а из товарищей это был единственный оставшийся на гражданке адресат:

«Здравствуй, Леша!

Привет из Минска! Вот я и солдат срочной службы. Даже как-то не верится. Несмотря на то, что прошло совсем мало времени с того вечера в «Верасах», мне кажется, что он был не две недели назад, а очень и очень давно. Сейчас я живу совсем иной жизнью, чем на гражданке. Прошло всего три дня службы, а кажется, что гораздо больше. Я попал служить во все второе: второй взвод второй роты на втором этаже. Буду связистом. Если конкретнее — телеграфистом. И не просто телеграфистом, а телеграфистом ЗАС — засекречивающей аппаратуры связи. Подъем у нас в шесть утра, завтрак в восемь, а с девяти уходим заниматься в учебный центр. Сегодня была зарядка. Прошла более-менее нормально. Нас здесь называют не рядовыми, а курсантами. Это я тебе в промежутке между занятиями пишу. Койки у нас одноярусные. Да, чуть не забыл, послезавтра буду дневальным. До свидания. Пиши.

Игорь. 29 июня 1985 года. г. Минск».

Игорь не взял с собой конвертов, поэтому пришлось попросить у Доброхотова.

Некоторое время Гришневич скучающе сидел за столом. Потом, о чем-то вспомнив, спросил у Шороха:

— Вася.

— Што?

— А не заслать ли нам кого в «чепок»?

— Можна и заслать.

— Мазурин!

— Я!

— Слушай боевую задачу. Сейчас пойдешь в кафе, или «чепок» — мы его так называем, и обеспечишь меня и младшего сержанта Шороха продовольствием в виде пирожных, булочек, молока и так далее — на месте сообразишь. Вот тебе трешка на это. Все понял?

— Так точно. А где этот «чепок» находится?

— За столовой, но ты лучше возле учебного цента иди, вдоль складов. Все, давай!

Без лишних разговоров Мазурин отправился за «продовольствием».

Мазурин был старше большинства курсантов. Он закончил техникум и был примерно одного возраста с Гришневичем. Игорь позавидовал товарищу — ведь тот, наверняка, купит и себе что-нибудь вкусное.

Дождавшись Мазурина, Гришневич и Шорох плотно подкрепились молоком и булочками. От этого настроение у обоих сержантов поднялось, и они, заметно повеселев, повели взвод в казарму.

В казарме, проходя мимо Тищенко, Гришневич неожиданно остановился и поинтересовался:

— Тищенко, кто это тебя так петлицы учил пришивать?

Игорь растерялся и невнятно пробормотал:

— Старший сержант… Щарапа…

— Что?! Он так и говорил, чтобы ты эмблемки по центру приделал?

— Так точно — по центру.

— Ближе к верху надо, а не по центру. Вон, у Лупьяненко посмотри.

Только сейчас Игорь обратил внимание на петлицы товарищей и сравнил их с собственными. Тищенко увидел, что и в самом деле прикрутил петлицы ниже, чем другие курсанты. Гришневич продолжал осуществлять осмотр. Засунув пальцы под погоны Игоря, он засмеялся и сказал:

— Да у тебя кулак под погонами пролезет! Это тебе тоже старший сержант Щарапа советовал?

Игорь молчал.

— Так вот — чтобы завтра на утреннем осмотре ты показал мне перешитые погоны и петлицы! Понял?

— Так точно.

— А ну-ка, Лупьяненко и Гутиковский, покажите ваши погоны.

Погоны Лупьяненко не вызвали особых нареканий сержанта, а вот Гутиковскому досталось ещё больше, чем Игорю из-за того, что он умудрился пришить их не чёрными, а какими-то зелёными нитками. Гутиковский попробовал, было, оправдаться тем, что когда он пришивал, было темно и ему показалось, что нитки чёрные, но Гришневич всё равно приказал перешить погоны.

К Игорю подошли Фуганов и Мазурин и попросили почитать книжки. Тищенко сам не читал, но отдал только одну. Вторую же оставил себе на тот случай, если захочется почитать самому.

Напомню читателю, что казарма представляла собой своего рода единую, большую комнату, занимавшую целый этаж, поэтому у Игоря была возможность наблюдать за жизнью не только своего взвода, но и соседей. Вечером он заметил в третьем взводе нового курсанта и с удивлением узнал в нём Славика Мироненко. Мироненко учился с Игорем в одной школе, но был на год старше. Мироненко и сам уже заметил Тищенко и, подойдя к его кровати, спросил:

— Привет! Откуда ты здесь?

— Да вот… Из Витебска призвали. А ты?

— Я ведь в БГУ учусь, меня из Минска призвали. Вот так я сюда и попал.

— Интересно — Городок такой маленький, а вот нас уже два человека здесь.

— Мир тесен.

— А неплохо, что мы в Белоруссию попали!

— Неплохо. Слушай, как у тебя отношения со взводом?

— А что?

— Да так… Может, кто припухать будет, так ты скажи.

— Спасибо, но пока всё нормально.

— Ну, смотри.

Мать Мироненко — Ольга Петровна, преподавала в школе историю, а отец был вторым секретарём райкома партии. Ольга Петровна была женщиной крутой и своенравной. На её уроках у всех обычно душа в пятки уходила. Особенно трудно Игорю в десятом классе давались «материалы XXVI съезда КПСС». В целом, Игорь неплохо разбирался в политике, но никак не мог заучить наизусть документы съезда (что, в основном, и требовалось). Из всех длинных, официальных строчек сейчас он помнил лишь что-то о химизации и интенсификации сельского хозяйства и повышении эффективности экономики. А за то, что на одном из уроков Игорь слишком активно разговаривал с Березняковой, Ольга Петровна взъелась на него со страшной силой. В итоге за год по истории СССР он получил «три». Но потом, блестяще ответив на «пять» экзаменационный билет, он все же получил в аттестат «четыре». Благодаря этому «помилованию», а также «пятерке» директора по физике и другие учителя сочли нужным снять «опалу», тонко почувствовав ветер перемен. Игорь удивился тому, что мир и в самом деле тесен — год назад он решал свои сложные интриги с Ольгой Петровной, а теперь попал служить вместе с ее сыном.

Перед ужином в роту пришло пополнение — пять «вэвэшников» (солдат с малиновыми погонами и буквами «ВВ»). Вообще-то внутренние войска были подчинены министерству внутренних дел, а не министерству обороны, но, видимо, солдаты почему-то не подошли и их предали новому хозяину. Один из «вэвэшников» попал во второй взвод. Он оказался украинцем с грозной фамилией Коршун. Новенький почему-то сразу не понравился Резняку и тот, проходя мимо, всё норовил подтолкнуть «вэвэшника». Тот, растерявшись в новой обстановке, не отвечал на грубость. Коршун был на полголовы выше Тищенко, но ничуть не мощнее, поэтому совершенно не оправдывал звучание своей фамилии. Наконец, когда Резняк в очередной раз толкнул Коршуна, тот не выдержал и спросил:

— Ты чего толкаешься?

Резняк пожал плечами, улыбнулся и сказал с лёгкой издёвкой:

— Тебе показалось. Просто ты у моей койки стоишь. Слушай, как это твоя фамилия — Беркут, что ли?

— Не Беркут, а Коршун.

— Ну-у-у?! Это не важно, главное, что ты орёль. А чего ты, Коршун, такой маленький? Болель, что ли? Га-га-га-га!

Резняк был самым маленьким во взводе и, тем не менее, атакуя Коршуна, будто бы забыл об этом.

— Ты, что ли, большой? — с улыбкой парировал Коршун.

Все засмеялись.

Несколько секунд Резняк растерянно хлопал глазами, а затем, налившись от злости краской, с воплями ринулся на Коршуна:

— Ах ты, хохол паршивый! Я сейчас покажу, кто тут маленький!

Наверное, Коршуну было бы несладко, но перед Резняком вырос высокий и широкоплечий Вурлако. До этого он был единственным украинцем во взводе и, обрадовавшись земляку, Вурлако не собирался давать Коршуна в обиду:

— Чего ты шумишь, Резняк? Видишь, человек только во взвод пришёл, мой зёма — а ты сразу в драку! Нехорошо, Резняк, нехорошо.

— А ты скажи своему зёме, чтобы вякал поменьше!

— Да ладно тебе, Резняк! Всё нормально.

Несмотря на всю свою злость, Резняк не рискнул связываться с Вурлако и отошёл в сторону, бубня себе под нос: «У-у, хохлы вонючие, мочить вас всех надо!» Но бубнил он всё же так, чтобы Вурлако не слышал.

— Смотри, Антон, хохлы Резняка обидели, — с иронией сказал Игорь.

Лупьяненко посмотрел в сторону Резняка и удовлетворённо пробормотал:

— Так ему и надо, козлу, а то говнистый слишком!

Тищенко охотно согласился с этим замечанием. На это у него были свои основания. Еще перед обедом Тищенко познакомился с Ломцевым, который учился в минском технологическом и произвел на Игоря самое приятное впечатление. Разговаривая, они вышли в кубрик, и Игорь нечаянно сдвинул кровать Резняка. За положением кроватей строго следили сержанты, и любой сдвиг мог сказаться на хозяине. Кровать же Резняка стояла у самого прохода и, время от времени, ее иногда сдвигали. То ли Тищенко переполнил чашу терпения Резняка, то ли показался ему наиболее подходящим объектом для «отмщения'', но в любом случае Резняк с перекошенным лицом подлетел к Игорю и резко ударил его ладонью в лоб, злобно прошипев при этом:

— Куда ты свои заготовки прешь! Вы уже все меня заколебали!

Игорь от неожиданности потерял равновесие и сел на табуретку, еще больше сдвинув кровать.

Увидев это, Резняк схватил Игоря за хэбэ и попытался стащить на пол. Тищенко резко сбросил руки противника и растерянно сказал:

— Перестань! Не драться же нам здесь из-за этого?! Я нечаянно.

— За нечаянно бьют в грызло отчаянно! — не унимался Резняк.

Тут в события вмешался плотный, коренастый Ломцев, и Резняку пришлось умерить свои пыл.

Так что Игорь был рад вечернему фиаско неприятеля. В общем-то, Игорь и сам неплохо ругался, но значения слова «грызло» не знал. Решил спросить у Лупьяненко:

— Слушай, Антон, а «грызло» — это лицо, что ли?

— Оно самое, а ты что — не знал?

— Нет, у нас так никто не говорит.

— А как у вас говорят?

— Рыло, чайник… череп…

— Неужели «грызло» не говорят? — удивился Лупьяненко.

— Вроде нет, — уже не так уверенно пожал плечами Игорь.

— Да ты просто не слышал, наверное.

— Может, и не слышал.

— Рота! Приготовиться к следованию на приём пищи! — прокричал дневальный.

За эти три дня Тищенко подметил интересную особенность команд дневальных: формально были и завтрак, и обед, и ужин, но дневальный всегда кричал «к приёму пищи» или «на приём пищи». Игорь подумал, что это, пожалуй, потому, что происходящее в столовой трудно назвать завтраком, обедом или ужином в обычном понимании, а вот «приёмом пищи» куда точнее и для совести спокойнее.

Отмаршировав сто пятьдесят метров и забежав по команде в столовую под гневные окрики сержантов, Тищенко с улыбкой вспомнил статью психолога в одной из газет. В статье было сказано, что для лучшего усвоения пищи перед ужином нужно совершить прогулку, а сам ужин проводить под спокойную, лёгкую музыку. «Вот она и прогулка, и музыка» — недовольный рёв Гришневича; мы прямо по науке питаемся», — с иронией подумал Тищенко.

Перед едой все вошедшие курсанты должны были встать по обе стороны столов (по пять человек в ряд) и так стоять до тех пор, пока не придут сержанты. Причём стоять максимально приближённо к стойке «смирно». Затем следовала команда: «Сесть!». По ней все должны были снять скамейки, поставить их на пол и совершенно одновременно сесть, кроме среднего в ряду, противоположном входу. Таким образом, у каждого стола оставался стоять один курсант. Если хоть что-то получалось не так, как описано выше, следовали многочисленные «сесть-встать» до тех пор, пока всё не получалось идеально. Если читатель вспомнит, что многие курсанты служили лишь первую неделю, он поймёт, что такие «приседания» случались очень часто и зачастую были весьма продолжительными. После всей этой кутерьмы следовала команда: «Приготовиться к приёму пищи!». Она означала, что все должны разделить между собой хлеб (по куску белого и чёрного каждому), а тот, кто оставался стоять («раздатчик пищи»), должен был всем по очереди раздать содержимое металлических кастрюль-бачков. Никто не хотел попасть в «раздатчики», поэтому при посадке все следили друг за другом, стараясь не оказаться на этом месте. Но, учитывая, что за этим следили все, все рано или поздно там оказывались (за исключением тех, кто всегда входил первым — а первыми входили те, кто стоял в правой колонне взвода). Была ещё одна тонкость: сержанту всегда самому первому надо было предлагать пищу — даже если все съели суп, никто не имел права есть кашу. Все должны были ожидать, пока сержант закончит с первым и возьмёт свою долю второго. Правда, сержанты не часто ели баланду, именуемую супом, но негласный закон всё равно существовал. Если сержант вообще не брал суп, «раздатчик пищи» обязан был спросить: «Товарищ сержант, вы будете первое?» и, только получив отрицательный ответ, он мог наливать остальным. За нарушение этого «закона» виновный мог попасть в немилость к своему «наполеону в лычках», а это грозило нарядами, унижениями, а иногда и физической расправой. На этом неприятности не заканчивались. Для третьего на десять человек было лишь семь-восемь кружек, и одну из них обязательно забирал сержант. Некоторым приходилось пить по очереди. Гораздо демократичнее всё происходило на тех столах, где не садились сержанты.

После первых физических и психологических нагрузок курсантам, ещё не отвыкшим от нормальной пищи, очень хотелось есть. Но то, чем их кормили, далеко не полностью утоляло голод. Супы представляли собой воду, содержащую небольшое количество картофеля и овощей. Иногда встречались микроскопические мясосальные кусочки. На второе были сваренные на воде пресные каши либо картошка, вернее, что-то неопределённое из-за слишком сильного разбавления водой. Порой давали гречку, и это было большой радостью. К каше в одной тарелке на всех давали жирные, бесформенные «маслы» — куски неприятного, вареного сала. На третье был либо грязно-коричневый компот, либо почти такой же по цвету, но более вязкий кисель. Коричневым цветом эти «напитки» были обязаны добавляемому в них раствору «брома». «Бром» был призван снизить потенцию и отбить охоту к сексуальной активности. Но помогал он мало. На завтрак всегда выдавали небольшой кругляш сливочного масла.

Сегодня дали гречневую кашу, и Игорь с аппетитом уплетал чёрной алюминиевой ложкой. Ели только ложками — вилок в армии нет. Во-первых, зачем министерству обороны тратиться, во-вторых, вдруг солдаты друг другу глаза повыкалывают, а в-третьих — будь в столовой вилки, ими всё равно было бы нечего есть.

Тищенко едва успел допить компот, как старший сержант Дубиленко прокричал на всю столовую своим громовым голосом:

— Рота! Завершить приём пищи!

Дежурившие по столовой курсанты, одетые в порванные и засаленные хэбэ, принесли и разложили по столам скребки — дощечки с резиновыми краями. Ими было очень удобно стирать стол, передавая скребки по цепочке и сгоняя мусор на край.

— Уборщики посуды, встать!

Уборщиками были те, кто сидел на краю стола. На этот раз в такой роли оказался Тищенко. Проворно вскочив, он вместе с Валиком собрал железные миски в стопки и по команде «унести посуду» курсанты отнесли их к специальному окошку. В это время остальные выбегали строиться на улицу. Уборщикам иногда удавалось, догоняя роту, прихватить в карман кусок хлеба (что Тищенко и сделал). Но это было небезопасно, так как уличённых в выносе хлеба в карманах могли заставить съесть его прямо перед строем. Забегая на своё место, Тищенко увидел, что такая незавидная участь постигла Петрова из пятого взвода. Дубиленко построил роту лицом к столовой и попросил Сапожнева:

— Серёга, давай этого духа сюда!

Сапожнев кивнул и вышвырнул маленького, тщедушного Петрова так, что тот едва не упал на асфальт. Сейчас младший сержант ничем не напоминал Игорю того добродушного Сапожнева, с которым он ехал в одном купе.

— Курсант, стань по стойке «смирно»! — заорал на Петрова Дубиленко.

Петров, дрожа всем телом, кое как вытянулся.

Оглядев роту, Дубиленко предупредил:

— Если ещё кто-нибудь будет таскать хлеб в кармане, с ним будет то же, что сейчас с Петровым. А ну-ка, доставай свой хлеб. Достал? Хорошо. А теперь давай, жри перед строем, если тебе хлеба не хватает! Пускай все смотрят. Да побыстрее челюстями двигай — не в ресторане!

Глядя на обмякшего, жалкого, давящегося хлебом Петрова, Тищенко со страхом подумал о собственном кармане и инстинктивно прикрыл его рукой. Но в этот раз для Тищенко всё хорошо закончилось, и кусок хлеба благополучно завершил своё существование в желудках Игоря и Антона.

Глава седьмая

Дневальный по роте

Рота должна строиться за минуту, а курсант — одеться за сорок пять секунд. Почему в армии бывает сразу много подъёмов и отбоев. Уставы учат дословно. Кохановский не может запомнить текст. Гришневич обрывает Тищенко погон. Удачный поход в чепок. Чепок гораздо лучше, чем ожидал Игорь. Инструктаж и развод. Почему дневальные разных рот воруют друг у друга ложки. Как Тищенко «обнимал и тискал» машку. Из чего состоит звук спящей казармы. Драка с «очкариком» из первой роты. Тищенко одерживает победу. Туалет в качестве «закреплённой территории». Тищенко «тормозит» и забывает нажать кнопку на телефоне. Тищенко и Лупьяненко хитростью сдают наряд следующим дневальным.

— Ро-т-та-а-а! Подъем!

Игорь, разбуженный воплем дневального, нервно вскочил с койки и бросился одеваться. Нужно было любой ценой уложиться в сорок пять секунд. Наматывать портянки было некогда, и Тищенко просто набросил их на сапоги, а затем всунул туда ноги. Портянки, хоть и неудобно, но быстро окутали ступни. Игорь помчался в строй, на ходу надевая пилотку и застёгивая ремень.

Но всё же в положенные сорок пять секунд он не уложился. Однако, не только он — Фуганов прибежал ещё позже, да и четвёртый взвод что-то запаздывал.

Сегодня подъём проводил Щарапа. Недовольный опозданиями, он ещё раз «отбил» роту. Во второй раз не успел Валик, кто-то из первого и почти весь четвёртый взвод. Вконец раздосадованный Щарапа зло крикнул сержанту Миневскому:

— Слушай, Игорь, ну-ка пошевели своё чурбаньё. А то они всё никак не проснуться.

В четвёртом взводе и впрямь было много курсантов из Средней Азии и Кавказа, за что его и называли «чурбанским».

Лёжа на кровати в ожидании команды, Игорь с сожалением вспомнил о вчерашнем семичасовом, воскресном подъёме. Мало того, что подъём был на час позже, так ещё и без зарядки…

— Подъём!

Отбросив одеяло на спинку койки, Тищенко в третий раз бросился к своей одежде. Чтобы успеть наверняка, он застегнул штаны лишь на крючок и затолкал внутрь концы брючного ремня. Первое время это будет незаметно, а потом, когда дадут команду выходить на зарядку, можно будет застегнуть штаны нормально.

На этот раз Игорь встал в строй в числе первых. Успели и остальные. Рота должна строиться за одну минуту. Почему и кто так решил — вопрос интересный и столь же тёмный, но в учебке этого придерживались неукоснительно строго. Надо сказать, что не всегда всё бывает так удачно. Дело в том, что с каждым последующим повторением становится всё труднее укладываться в норматив: люди устают физически, многие потеют, из-за чего хэбэ и снять, и одеть гораздо труднее, чем обычно. Это порой приводит к тому, что подъём делается в семь-десять попыток. В конце концов, самим сержантам надоедает эта процедура, и они закрывают глаза на нормативы, которые уже почти никто не в состоянии выполнить.

Наконец, все построились на одной линии. Щарапа продолжал командовать:

— Заместителям командиров взводов назначить уборщиков.

Гришневич вышел перед строем и в свою очередь приказал:

— Уборщики по кубрику, выйти из строя!

Игорь вспомнил о субботней зарядке и поспешно вышел на два шага вперед. Вместе с ним вышли Каменев, Фуганов и Бытько. Посмотрев на добровольцев, Гришневич огласил свое решение:

— Бытько и Фуганов, стать в строй! Каменев и Тищенко, вы должны все чисто убрать. Я лично проверю — ясно?!

— Так точно, — хором ответили уборщики.

— Рота, равняйсь! Смирно! Напра-во! На улицу, строиться! Бегом! Марш! — Щарапа выкрикивал команды отрывисто, но четко.

Грохоча сапогами, рота побежала вниз. Тищенко и Каменев, вооружившись щетками на длинных, деревянных ручках, принялись подметать расположение взвода. Подмели чисто (так, во всяком случае, им показалось).

Гришневич пришел с зарядки злым и сразу же спросил у Каменева:

— Почему форточки не открыли?

Каменев опустил голову и испуганно залепетал:

— Виноват, товарищ сержант… Мы не знали.

— Уже неделю служишь, а не знаешь? Бегом открыть!

Каменев быстро пошел в сторону окон.

— Назад, солдат! Ты что — не понимаешь слово «бегом»? Или тебе сапогом под зад помочь?!

— Виноват, товарищ сержант.

— Бегом, чтобы ветер в ушах свистел!

Каменев бросился к форточкам и быстро открыл их, с опаской оглядываясь на сержанта.

— Вам не скажи, так вы задохнетесь в этой вони! — пробурчал Гришневич и переключил свое внимание на Тищенко: — Хорошо подмели?

— Так точно, — не совсем уверенно ответил Игорь.

— Что ж — проверим.

Гришневич подошел к тумбочке Петренчика и отодвинул ее в сторону. Под тумбочкой лежали какие-то бумажки.

— А это что такое, курсант, а? Бегом до утреннего осмотра весь мусор из-под тумбочки убрать. И если я после этого еще раз мусор найду, то поговорю с вами уже другим языком.

Почти под всеми тумбочками был мусор, и Тищенко с Каменевым пришлось порядком побегать со щеткой и совком. Проверив вторично, Гришневич оставил курсантов в покое.

После завтрака всё утро занимались в учебном центре изучением уставов, которые в изобилии принёс Шорох. Уставы оказались небольшими книжками, в которых была расписана вся армейская жизнь. Собственно говоря, уставы были своеобразной армейской Конституцией. Но, так же, как и Конституция, уставы выполнялись далеко не всегда. Тищенко и раньше видел эти книжки в серых, пластмассовых кармашках на стене возле тумбочки дневального, но как-то не обращал на них внимания. Байраков был дежурным и раздал каждому по уставу.

Получив книгу, Игорь принялся ее рассматривать. В самом верху на картонном переплете было написано: «Министерство Обороны СССР». Чуть ниже располагался Герб СССР, а еще ниже — надпись «Устав внутренней службы вооруженных сил СССР». В самом низу потрепанной книги чернели загадочные буквы «ВИ''. Тищенко не имел ни малейшего понятия о Воениздате и решил, что «ВИ» — это «военная история».

Гришневич приказал записать в тетради название — «Устав внутренней службы Вооружённых Сил СССР» и его третью страницу, чтобы быстрее усвоить назначение книги. Переписывание в тетрадь с учётом избытка книг показалось Игорю абсурдным, но открыто возмутиться он побоялся. Открыв в нужном месте, Тищенко принялся записывать в тетрадь: «Настоящий устав определяет общие обязанности военнослужащих Вооружённых Сил СССР и взаимоотношения между ними, правила внутреннего порядка в полку и его подразделениях, а также обязанности основных должностных лиц полка и его подразделений». Это нужно было запомнить и ответить Гришневичу. Сержант даже великодушно разрешил:

— Можете отвечать своими словами.

«Можно подумать, что нашёлся бы придурок, который бы всё это на память выучил?!», — с удивлением подумал Игорь. Но удивился он лишь в силу своей молодости и неопытности. Это был весьма редкий случай, когда содержание устава можно было пересказать своими словами. Как правило, «знание устава» предполагает не понимание и знание основных его положений и структуры, а способность повторить наизусть содержание (понимание в последнем случае вовсе не обязательно, хотя и желательно). У читателя, не знакомого с системой изучения уставов, могут возникнуть сомнения в истинности утверждений автора, однако по ходу повествования он поймёт, что за сила заставляет проводить изучение уставов наподобие зубрёжки церковных псалмов (хотя в последнем случае смысла гораздо больше — никому ведь не приходит в голову во время службы вместо положенных слов вставлять отсебятину, поэтому безукоризненное знание псалмов просто необходимо).

Почти все пересказали Гришневичу третью страницу и, наконец, очередь дошла до Кохановского — высокого, нескладного деревенского парня. Кохановский всю свою сознательную жизнь прожил в родном колхозе, большими успехами в школе не отличался, поэтому не смог с первого раза запомнить несколько витиеватое содержание. Своими словами он пересказать тоже не смог, так как оных на эту тему у него было тоже не слишком много, и в итоге вызвал у Гришневича раздражение. «Допрыгался наш Кохановский — Гришневича лучше не злить!», — с сочувствием подумал Тищенко. Выслушав невразумительный лепет Кохановского, сержант нахмурился и спросил:

— Я не понял, товарищ солдат! Что, один лист нельзя было выучить?! Что такое, Кохановский, а?!

— Не запоминается, товарищ сержант.

— Тут нечего запоминать! Значит, не хотим учить, да?

— Никак нет.

— Что никак нет? Не хочешь?

— Никак… Виноват… Хочу, — Кохановский запутался в игре слов и растерянно захлопал глазами.

«Ну и деревянный же земляк попался, надо бы его расшевелить как-то», — подумал сержант и спросил у взвода:

— Кто это сегодня у нас в наряд по роте заступает?

— Курсант Лупьяненко.

— Курсант Тищенко.

— Курсант Каменев.

— Курсант Гутиковский.

— Слушай, Лупьяненко, вы с Тищенко вроде бы сами в наряд хотели? — вспомнил сержант.

— Так точно, — ответил Лупьяненко.

— Значит, вы останетесь. А вместо Каменева пойдёт Кохановский. Кохановский!

— Я!

— Тебе понятно?

— Так точно.

— Садитесь. Сейчас приступим к изучению обязанностей дневального. Это касается не только тех, кто сегодня идёт в наряд, но и всего взвода в целом. Откройте уставы на странице сто семьдесят четвёртой. Нашли? До обеда вы должны выучить до сих пор: «При расквартировании роты…» Нашли? Приступайте. Особенный спрос, ясное дело, с сегодняшних дневальных.

Игорь не любил зубрить, да и вообще никогда этого не делал, но сейчас ему пришлось переломить себя и заучивать нудный текст обязанностей. «Дневальный по роте назначается из солдат. Он отвечает за сохранность находящихся под его охраной оружия, шкафов (ящиков) с пистолетами, ящиков с боеприпасами, имущества роты и личных вещей солдат и сержантов. Дневальный по роте подчиняется дежурному по роте… Дневальный свободной смены обязан…», — рассеянно повторял про себя Тищенко. Прочитав текст несколько раз, Игорь попытался повторить, но не смог этого сделать. «Э, нет, так не пойдёт! Надо, как в школе прозу, небольшими кусочками учить», — подумал Игорь. Тищенко знал, что Гришневич обязательно его спросит, но никак не мог заставить себя выучить больше половины текста, да и эту половину он знал далеко не идеально. Но остальные выучили ничуть не лучше, а Гришневич (к большому удивлению Игоря) вполне удовлетворился достигнутым, лишь сказав дневальным захватить уставы с собой и повторить текст после обеда.

После обеда взвод под началом Шороха ушёл в учебный центр, а Гришневич и четверо дневальных остались готовиться к наряду. Зевнув, сержант, взглянул на часы и позвал Игоря:

— Тищенко!

— Я.

— Найди остальных дневальных, и все ко мне!

— Есть!

Игорь без особого труда быстро нашел всех троих, и вскоре будущие дневальные предстали перед Гришневичем. Тот оглядел курсантов с ног до головы и начал объяснять:

— Сегодня вы впервые заступаете в наряд по роте. Наряд будете нести попарно: двое на одной тумбочке, двое на другой. По парам можете разбиться самостоятельно. Кто будет у тумбочки возле ленкомнаты?

— Разрешите, мы с Тищенко? — поспешил «застолбить участок» Лупьяненко.

— Хорошо. А Каменев и Кохановский, значит, у той тумбочки, где оружейка. Тебе ясно, Кохановский?

— Так точно.

— Стоите на тумбочке по два часа каждый. Естественно, по очереди. Тот дневальный, что на тумбочке, называется «дневальным свободной смены». Если, возникла необходимость его позвать, то дневальный на тумбочке подает команду: «Дневальный свободной смены — на выход!» Ни в коем случае самовольно тумбочку не оставлять. Если кто-то захотел на очко, пусть вызовет напарника. Тот заступает на тумбочку, и только после этого можно идти. Без разрешения дежурного по роте, то есть без моего разрешения никто из вас не имеет права выйти из расположения роты. За это буду строго наказывать. Следите, чтобы при появлении чужих офицеров вовремя подавалась команда: «Дежурный по роте — на выход!» А если зайдет старший прапорщик Креус, он сейчас вместо командира роты, подавайте команды: «Смирно!» и «Дежурный по роте — на выход!». Тищенко и Лупьяненко придется работать с телефоном. Если кого-то нужно позвать к телефону, то дневальный или сам зовет: «Сержант Яров — к телефону», или посылает напарника. Если вам позвонил кто-то из штаба и на территорию посылает, то опять-таки — только с моего разрешения. Кохановский и Каменев, следите за тем, чтобы у вашей тумбочки постоянно были уставы в кармашках на стене. А у вас, Тищенко, всегда должны быть журналы проверки и записи больных. Кроме того, в вашей тумбочке хранятся ложки — на это тоже обратите внимание. Не должно пропасть ни одной ложки. Теперь насчет сна, тут Кохановский все интересовался. Так вот — в уставе записано, что дневальный должен спать не более четырех часов. Улавливаете — не более! Значит менее можно. Можно и вообще не спать — многое от вас зависит. Как только весь триппер уберете, я посмотрю, приму и тогда можно будет спать. Сделаете быстро, часа в два спать ляжете. Не успеете — гораздо позже.

— А раньше лечь можно? — робко спросил Каменев.

— В любом случае, не раньше, чем в два — работы дневальным хватает: пол натереть, убрать умывальник, туалет, ленкомнату, бытовку, сушилку. Теперь по поводу ужина, завтрака и обеда. Вы будете есть по очереди. Первый идет еще до прихода роты, там раскладывает ложки по столам и, поев, ждет. Как только пришла рота — он уходит и сменяет на тумбочке дневального. Тот тоже идет есть, затем собирает со столов все ложки, моет и несет в роту. Еще раз повторяю — чтобы в конце наряда было ровно столько же ложек, сколько вначале. Больше — можно, меньше — нельзя. По ходу дежурства мы еще выясним кое-какие вопросы. Дальше. Сейчас вы идете и подшиваетесь, гладитесь. Чтобы стрелки, как бритвы были. Окультурите затылки, повторите обязанности дневального и ждете, когда будем оружие получать. В пять я с вами проведу инструктаж, а в шесть будет развод наряда. Чтобы все на вас блестело: сапоги, пряжки. Понятно?

— Так точно, — хором ответили курсанты.

— Да, кстати, Тищенко, а ты погоны и петлицы перешил? — вспомнил Гришневич.

— Так точно, — с некоторой опаской ответил Игорь.

Петлицы Тищенко перешил, а за погоны даже и не думал браться.

«Только бы Гришневич не проверил», — по спине Игоря пробежал легкий холодок. Несмотря на это «заклинание», Гришневич решительно подошел к курсанту и засунул свои пальцы под погоны Игоря. Они легко вошли внутрь и оказались на другой стороне погон.

— Что такое, Тищенко? То, что я говорю, выполнять не надо?

— Виноват, товарищ сержант, я пришивал, но не совсем получилось.

— Не получилось? Стараться надо было, Тищенко, стараться! — резким движением Гришневич оборвал Игорю правый погон и скомандовал всем четверым: — Разойдись. Готовьтесь к наряду.

Придерживая погон рукой, Игорь поплелся к своей тумбочке. У Тищенко оставался в запасе еще один заводской подворотничок, но Игорь решил пока приберечь его, а подшиться самодельным. Собственно говоря, в армии, за редким исключением, все подшиваются самодельными подворотничками: заводских либо вообще нет, либо они явно не в моде. Курсант же учебки, стоящий на низшей ступени армейской социальной лестницы и принадлежащий к касте «духов» вообще рискует навлечь на себя гнев, подшиваясь заводскими подворотничками. Это право старослужащих, но и они почти никогда им не пользуются. Но всего этого Игорь пока не знал и подворотничок оставил. Тищенко вспомнил, как дома мать показывала ему способ подшивания подворотничка: нитки оказывались внутри и почти не были видны. На самом деле в учебке требовалось совершенно иное: нитки должны были идти по верху, причем абсолютно ровными стежками. Для шеи такой вариант был, несомненно, хуже, но ровно лежащие нитки придавали подворотничку особый шик. Этому Игорь более-менее научился, а вот с другим было сложнее. Дело в том, что подворотничок должен ровной полоской выступать над воротником хэбэ на высоту спичечной головки. Но именно это пока давалось Тищенко с трудом: в одном месте не было и половины головки, а в другом — сразу две. Из-за этого подворотничок вышел местами сморщенным и неаккуратным. Игорю было лень перешивать, но, вспомнив о сержанте, Тищенко решил не искушать судьбу и принялся за все заново. После подворотничка дошла очередь и до погон. На этот раз Игорь пришил их так, что оторвать можно было только плоскогубцами. Теперь предстояло навести стрелки на рукавах хэбэ и штанах. Если со штанами все получилось нормально, то на рукавах отпечатались лишь жалкие подобия стрелок. Рукава пришлось намочить и отгладить вновь. В конце концов, Игорь был вполне доволен своим внешним видом. Но это было еще далеко не все — оставались сапоги и пряжка на ремне. Пряжку надо было начистить до блеска при помощи пасты Гоя и «пидорки». «Пидоркой» назывался небольшой кусочек ткани от старой шинели. Его слегка натирали темно-зеленым куском пасты (Игорь всегда удивлялся этому названию, считая, что паста, это всегда что-то полужидкое) и быстро терли им пряжку или, выражаясь казарменным языком — «пидорасили» ее. Сапоги нужно было чистить на улице (естественно, курсантам), поэтому Игорь уже собрался, было, выходить, но к нему подошел Лупьяненко и предложил:

— Давай в «чепок» сбегаем?

— А вдруг Гришневич засекет?

— Не бойся, они с Яровым в клуб ушли.

— Зачем?

— А я что, спрашивал? Так идем?

— Не знаю, — в душе Игоря произошла короткая борьба между соблазном и запретом: — Ладно — черт с ним. Может, не заметит.

— Надо и остальных позвать. Правда, Коха тормозит вечно, но здесь его тоже оставлять не будем — вдруг, кто у него спросит, где остальные, а он в ответ всякий бред понесет?

— Ты прав. Его тоже надо взять с нами.

— Эй, Камень, Кохановский, идите сюда! — позвал Лупьяненко.

Когда они подошли, Антон внимательно взглянул на обоих и предложил:

— Пойдете с нами в чепок?

— А сержант? — недоуменно спросил Каменев.

— Да в клуб он ушел, елки! Что вы все сцыте? — раздраженно сказал Лупьяненко.

— Давай сходим. Чего ты разнылся? — согласился Каменев.

— А ты пойдешь? — поинтересовался Тищенко у Кохановского.

Тот несколько секунд напряженно морщил лоб, а затем неожиданно для всех выпалил:

— Сержант запретил уходить. Да и оружие скоро должны будем получать. Я не пойду.

— Оружие перед инструктажем дадут — еще двадцать минут осталось, — попытался его уговорить Лупьяненко.

— Вы — как хотите, а я в казарме останусь! — Кохановский уперся не на шутку, и было ясно, что идти придется без него.

— Хорошо, Коха, оставайся. Только смотри — если кто о нас что-нибудь спросит, скажи, что только что сапоги ушли чистить, — потерял терпение Каменев.

— Все — хватит трепаться! Идем, — Лупьяненко решительно двинулся к выходу.

За ним вышли Каменев и Тищенко.

Чайная находилась позади столовой, поэтому путь до нее был не таким уж и близким. Курсанты то и дело озирались по сторонам — Гришневич вполне мог бродить где-нибудь поблизости. В дальнем углу территории части размещалось небольшое одноэтажное здание, внутри которого тесно соседствовали прачечная, чайная, магазинчик военторга и военная почта. На дверях прачечной висела табличка: «Работает с 10 до 18. Прием белья и одежды в 12.»

— Смотри, Антон, неужели сюда кто-то белье сдает? Да, Гришневич ведь говорил, что сами стираться будем, — недоуменно воскликнул Игорь.

— А я почем знаю. Может, это только для офицеров, — пожал плечами Лупьяненко.

— Мы что — в прачечную пришли?! Пойдем быстрее в чепок — и так времени почти не осталось, — недовольно пробурчал Каменев.

После небольшой паузы будущие дневальные несмело вошли внутрь чайной, оказавшейся похожей на самое обыкновенное, гражданское кафе: такой же прилавок, за ним — самая обыкновенная женщина в белом халате (так же, как и на гражданке, не совсем белом). Все остальное место занимали три ряда небольших деревянных столиков, причем весьма элегантных. Во всяком случае, по сравнению с казарменной мебелью столики казались чем-то не от мира сего. В углу стоял цветной телевизор, и не просто стоял, а даже работал(!) и хорошо показывал(!). Игорь, привыкший к советскому «сервису», заранее к тому же сделавший скидку на армейскую среду, рассчитывал увидеть здесь что-нибудь напоминающее грязную средневековую харчевню, но, попав в чайную, широко раскрыл глаза и восхищенно пробормотал:

— М-да… Не то, что в казарме!

— Да-а, неплохое местечко. А вы еще идти не хотели. Надо будет сюда почаще заходить, — Антон первым пришел в себя и купил конфеты и печенье.

Каменев последовал его примеру. Игорь увидел бутылку молока и не удержался от искушения ее купить. Поделив поровну молоко, все тотчас же отправили его в желудки, снабдив «почетным эскортом» из печенья. После этой церемонии курсантам пришлось сделать небольшою пробежку для того, чтобы успеть в казарму.

Тищенко радовался, что им повезло — окажись в чайной очередь, пришлось бы возвращаться ни с чем. Поднявшись к себе на этаж, курсанты увидели Кохановского, стоящего по стойке «смирно» перед Гришневичем. Оказалось, что сержант отчитывал его за плохо пришитый подворотничок. Курсанты переглянулись и несмело приблизились к Гришневичу, не зная, давно ли сержант в казарме и знает ли он вообще об их отлучке. Заметив подчиненных, Гришневич оставил в покое Кохановского (к большой радости последнего) и принялся за прибывших:

— Где это вы были?

Быстрее всех нашелся Каменев:

— Чистили внизу сапоги.

— И долго вы их чистили?

— Никак нет, десять минут.

— А ну, покажите-ка ваши сапоги.

Игорь понял, что на их счастье Гришневич пришел только что и ничего не знает.

Осмотрев сапоги, сержант остался доволен их внешним видом и скомандовал:

— Наряд, в одну шеренгу становись. Нале-во. К оружейке шагом марш! Ждите там меня. Сейчас оружие будем получать.

Оружейка находилась в конце казармы и представляла собой тупик, отгороженный от остальной части массивной металлической решёткой. Похожие решётки Игорь видел в фильме о тюрьме и… в общежитии своего института. Пожалуй, фраза «получать оружие» была слишком громкой, так как всё оружие заключалось в одном единственном штык-ноже в ножнах. Ножи выдавал нынешний дежурный по роте младший сержант Бульков. Гришневич всегда разговаривал с Бульковым с некоторым снисхождением, хотя они и были из одного призыва:

— Давай, Буля, оружие, а то не будем тебя сменять.

— Можете и не сменять — мне и в наряде хорошо.

— Раз тебе хорошо, так я скажу Щарапе, чтобы он тебя в наряд почаще ставил. А?

— Да ну тебя…

Бульков предупредил по телефону дежурного по части и открыл замок. Сразу же пронзительно зазвенел зуммер сигнализации. Чтобы его выключить, надо было отодвинуть решётку и добраться до внутреннего выключателя. Но решётку заклинило, и Бульков никак не мог сдвинуть её с места. Ему на помощь пришёл Гришневич и вдвоём они быстро отодвинули решётку к стене. Неприятный, дребезжащий звон прекратился и Бульков открыл шкаф, из которого достал пять штык-ножей. Неожиданно Гришневич хитро заулыбался, толкнул локтем Булькова и весело сказал:

— Ну, Буля, сегодня вечером смеху будет! Надо после ужина рассказать, как ты в оружейку не мог влезть.

— Да ладно тебе! Сам ведь видишь, что решётку заедает.

— Плохому танцору и яйца мешают.

Это окончательно вывело Булькова из себя, и он, закрыв оружейку, тут же прочёл длинную и назидательную нотацию своему дневальному. Игорь почему-то вспомнил старую белорусскую пословицу: «Паны дерутся, а у холопов чубы трещат». Сейчас её вполне можно было применить. «Правда, какие из них паны — в лучшем случае управляющие, а вот мы — так точно холопы», — продолжал мысленно рассуждать Тищенко. Доставшийся ему нож был довольно старым — ещё с шестьдесят девятого года. Штык-нож был сделан из нержавеющей стали, а ручка и ножны — из прочного, коричневого пластика. Все четыре ножа дневальных были тупыми (как зад Лупьяненко — по его собственному признанию), и Игорь в душе сильно сомневался в том, что в случае необходимости нож сможет помочь ему в схватке. Штык-нож чем-то напоминал финку, но был пошире и покороче. На верхней стороне имелся ряд насечек, образующих небольшую пилку. Ближе к носу в лезвии была прорезана небольшая овальная дырочка. На ножнах возвышался такой же овальный выступ. Благодаря этому ножны можно было соединить с ножом, и получались массивные ножницы-кусачки, которые могли перекусить даже колючую проволоку.

— Штык-нож подвешивайте с правой стороны, на ширине ладони от пряжки, — пояснил Гришневич.

После выдачи оружия сержант повёл наряд на улицу для «проведения инструктажа». Тищенко и раньше видел перед казармой нарисованные на асфальте белые кружки, но только сейчас понял их назначение. Внутрь каждого такого кружка во время инструктажа должен был становиться курсант. Львиную долю всего инструктажа Гришневич придирчиво проверял подворотнички, пряжки, стрелки на хэбэ и тому подобное, и лишь в самом конце спросил у всех «Обязанности дневального». Игорь отвечал первым и поэтому сносно справился с началом. Хуже, но вполне терпимо рассказали середину Каменев и Лупьяненко, а вот Кохановскому не повезло — ему достался самый конец. Конец все знали плохо, но Кохановский не знал его вовсе.

— Ты что, Кохановский, мои слова через член пробросил? — раздражённо спросил сержант.

— Никак нет, товарищ сержант, просто я конец плохо знаю…

— Конец ты плохо знаешь?! Да ты ни хера не знаешь, курсант! Не дай бог так на разводе мычать будешь! Ты у меня тогда весь наряд на говне просидишь! Всё, напра-во. Правое плечо вперёд. Шагом-марш! Смотрите у меня, чтобы на разводе всё было в порядке!

Развод отличался от инструктажа только масштабом — он проводился сразу для всего батальона. Три сержанта и двенадцать дневальных построились в шеренгу по два. Вскоре сержантов отозвал к себе дежурный по части, а к курсантам подошёл его помощник — младший сержант из первой роты. Младший сержант осмотрел строй и спросил:

— Больные или те, кто не может нести службу по состоянию здоровья, есть?

— Никак нет! — дружно гаркнули курсанты.

— Первая шеренга — два шага вперёд, шагом марш. Обе на шесть шагов влево разом-кнись!

После всех этих перестроений помощник дежурного принялся ходить вдоль шеренг, пытаясь отыскать какие-либо «преступления внешнего вида». Но их не было, и младший сержант с постным лицом принялся в очередной раз у всех по очереди спрашивать обязанности дневального. При ответе он не требовал продолжать, и все начинали с самого начала. С началом никаких проблем не было, и помощник остался вполне удовлетворённым. После всего этого курсантов отправили на прежнее место. Сержанты вернулись и подошедший вместе с ними прапорщик (дежурный по части) рассказал несколько случаев о том, как в Минске в разных частях города были нападения на дневальных. Потом, немного помолчав, он обратился к афганской теме:

— Смотрите — ночью не спать! Вон в Афгане один дневальный заснул, так и ему шею ножом перерезали и всю роту душманы вырезали. Здесь, конечно, не Афганистан, но случиться может всякое. За оружейной комнатой следите особенно внимательно.

После наставлений весь наряд прошёл строем мимо дежурного по части и отдал ему честь. Отойдя от прапорщика метров на двадцать, строй распался на три части, каждая из которых направилась в свою роту.

— Смотрите, сейчас будем наряд принимать, следите — если где какой триппер (словом «триппер» в армии называют не болезнь, а мусор), не принимайте. Пусть вначале всё уберут. Краники обязательно должны быть натёрты. Примете бардак — сами потом до полуночи будете пидорасить, — поучал по дороге Гришневич.

Обычно при приёме наряда курсанты в учебке замечают любые недостатки и заставляют предыдущий наряд их устранить. Но и Тищенко, и Лупьяненко попали в наряд впервые, и по неопытности им было совестно цепляться к своим же товарищам. Тем более что везде было вполне чисто, а краны в умывальнике горели желтоватым блеском свежеочищенной латуни. Наряд приняли без особых происшествий, и уже в девятнадцать ноль ноль Тищенко стоял у тумбочки.

Первый час прошёл быстро: стоять было даже интересно. Вскоре пришёл взвод вместе с Шорохом и по проходу взад-вперёд замелькали знакомые лица курсантов. Лупьяненко в это время пришлось выносить мусор — старый наряд, пользуясь неопытностью смены, оставил его в туалете.

Без пяти восемь к Игорю подошёл Гришневич:

— Кричи, чтобы готовились на ужин.

— Рота, приготовиться к построению на ужин! — негромко крикнул Игорь.

— Ты что, Тищенко, крикнуть нормально не можешь? Пищишь, как крыса. Можешь громче? — недовольно поморщился Гришневич.

Орать во всю глотку Игорю было почему-то неловко, но он пересилил себя и что есть силы прокричал:

— Рот-та! Приготовиться к построению на ужин!

В самом конце фразы голос предательски подвёл, и вместо положенного крика получилось какое-то поросячье верещание. На секунду в казарме воцарилась тишина, которая, спустя мгновение, сменилась громким, многоголосым хохотом. Игорь, в душе проклиная себя за неловкость, улыбнулся вместе со всеми.

Вернулся Антон.

— Что, Лупьяненко, вынес чужой мусор? — спросил Гришневич.

— Так точно, товарищ сержант.

— Хорошо, что вынес. В следующий раз не будете ушами хлопать. Становись вместо Тищенко, а ты, Тищенко, дуй в столовую — смотри, чтобы там кружки и ложки никто не спёр. Поешь, как рота придёт и снова бегом сюда. И не вместе со взводом садись, а за стол, который ближе всего к дверям — это стол для наряда, — последнее было адресовано Игорю.

Тищенко вытащил из тумбочки алюминиевый ящик с ложками и, держа его перед собой, пошёл в столовую. Перед ним, обогнав Игоря, шёл дневальный третьей роты — здоровенный, широкоплечий парень.

В столовой кухонный наряд уже разнёс кашу и чайники, и Игорю лишь осталось разложить ложки по столам. Всего их было семьдесят три штуки. Вторая рота сидела на среднем ряду, и это было «стратегически» самое невыгодное место. Если первую и третью роты с одной стороны защищала стена, то вторая со всех сторон была в полном окружении конкурентов. Приходилось смотреть в оба, чтобы соседний дневальный не утащил ложку или кружку. Тищенко взглянул по сторонам, оценивая возможных соперников. Дневальный первой роты ничуть не беспокоил Игоря. Это был худенький очкарик (почти полная копия Игоря, но чуть повыше). Глаза очкарика ежеминутно косились в сторону Тищенко — было ясно, что конкурент думает не столько о нападении, сколько о защите. Убедившись, что отсюда опасности не предвидится, Игорь переключил всё своё внимание на соседа справа. И, надо сказать, у Тищенко были к тому все основания. Жлоб из третьей роты с наглым видом схватил две кружки и перенёс и их на свой ряд. Игорь хотел, было, возмутиться, но, приняв во внимание габариты противника, воздержался от этого, недовольно поглядывая в его сторону. Тот даже и не думал успокаиваться и, отойдя в другой конец столовой, начал приглядываться к ложкам. «Вот ведь скотина, морду бы ему раскроить! Сейчас схватит ложки — попробуй потом отбери у него!», — с опаской подумал Игорь. Но в этот момент начали вбегать курсанты. Первой вошла вторая рота, и Тищенко с чувством исполненного долга отправился ужинать за стол наряда.

Появился Гришневич. Увидев Игоря, сержант удивлённо спросил:

— А ты что, только что сел за стол?

— Так точно, товарищ сержант.

— А до этого что делал?

— Столы охранял.

— ???

— ???

— Чтобы не убежали, что ли? Надо было следить и одновременно ужинать, чтобы, когда рота приходит, ты уже шёл в казарму. Понял?

— Так точно.

За столом наряда сегодня сидело всего пять человек, поэтому Игорь наелся от души. Тем не менее, ел Тищенко быстро и из-за стола вышел раньше роты.

Сменив Лупьяненко, Игорь вспомнил, что тому придётся сейчас мыть ложки и обрадовался: первым в столовую ходить всё же лучше.

Через пару минут возвратилась рота, и Игорю порядком поднадоело отдавать честь каждому входящему. Дневальному тоже отдавали честь. Делали это все (за исключением хозвзвода). В хозвзводе почти не было духов, и его личный состав считал для себя зазорным отдавать честь курсанту-дневальному, не прослужившему ещё и месяца. Сержанты же отдавали честь потому, что этого требовали офицеры и сам учебный процесс.

Возвратившись в казарму, Лупьяненко первым делом радостно сообщил:

— Я пять ложек увёл у первой роты! Положим в тумбочку, но на завтрак брать не будем — если к сдаче наряда не хватит, тогда и доложим.

В девять вечера на тумбочку встал Лупьяненко, а Тищенко отправился «наводить порядок» в умывальнике. Там он не столько его наводил, сколько сидел на подоконнике, набросив брючный ремень на ближайший водопроводный кран. При появлении какого-нибудь сержанта Тищенко принимался яростно тереть металл движениями папуаса, добывающего огонь при помощи вращения деревянной палочки. Читателю может показаться странным то, что Игорь чистил краны своим же ремнём. Но это странно лишь для нормального гражданского человека, а для курсанта учебки — в порядке вещей. К слову, чистить кран солдатским брючным ремнём очень удобно, но это ещё не основание для таких действий — думаю, что вряд ли кому придёт в голову начищать краны своим собственным ремнём во время субботника в каком-нибудь гражданском учреждении. Читателю может показаться странным и другое — зачем чистить краны, если предыдущий наряд вычистил их до блеска. С армейской точки зрения здесь нет никакого противоречия. В армии слишком буквально восприняли слова Энгельса о том, что человека создал труд и во главу угла поставили не результат, а сам процесс. Пусть этот кран даже протрётся насквозь, но курсант будет тереть его до посинения, так как его заставляет это делать сержант. А последний вполне искренне полагает, что подобными методами он учит «зелёного душару» жизни. К тому же сержанту кажется абсурдной сама мысль о том, что дух, а тем более дневальный, может бездельничать. Но ни один нормальный человек не может пол-суток стоять, а пол-суток работать, поэтому дневальные и пускаются осваивать имитацию труда, порой достигая в этом настоящего искусства.

— Рота! Отбой! — прокричал Лупьяненко.

У него, на зависть Игорю, это получилось весьма недурно. Рота затихла и вскоре погрузилась в сон. В противоположном конце казармы на тумбочке стоял Каменев, и Игорь с Антоном в знак приветствия помахали ему рукой. Это заметил неизвестно откуда взявшийся Гришневич и недовольно спросил:

— Что, Лупьяненко? Это я вас учил на тумбочке руками махать?

— Виноват, товарищ сержант.

— Я вижу, вы тут дурью без дела маетесь. А ты чего, Тищенко, руками машешь? Тебе тоже делать нечего? Бегом улетел в туалет порядок наводить.

Игорь не заставил себя долго ждать и вскоре уже «шуршал» в туалете.

Лупьяненко рассчитывал, что стоя на тумбочке, он увильнёт от работы, но не тут то было: Гришневич объявил, что ночью можно и второму дневальному порядок наводить — лишь бы только не отходил далеко. Слово «можно» было равносильно приказу, и через пять минут с «машкой» в руке Антон натирал пол. Пол был не окрашен, зато густо смазан парафином. Чтобы доски блестели, их нужно было постоянно натирать массивным, почти пудовым железным полотёром, из-под которого торчали короткие пеньки когда-то вполне приличного полиэтиленового ворса. Этот самый полотёр и назывался «машкой». Такое название ему было дано явно от дефицита общения с женским полом. Кроме того, получалась интересная (с точки зрения сержантов) игра слов. Кто-нибудь из них, будучи дежурным по роте, обычно говорил своему курсанту: «Иди — обними и потискай «машку».

В одиннадцать Игорь сменил Антона на этом «посту» и на личном опыте познал все прелести «машки». Вначале Тищенко достаточно бодро двигал взад-вперёд громоздкий полотёр, но минут через десять порядком устал и уже не мог сдвинуть его одними только руками. Пришлось помогать себе всем телом. Но тело было не ахти какое, и через полчаса Игорь вымотался окончательно. Он казался самому себе каторжником, а мерзкий полотёр — огромной, многокилограммовой колодкой, ниспосланной ему за прегрешения в гражданской жизни. От всего этого нестерпимо ныли руки, и Игорь с радостью принял предложение Лупьяненко сменить его на тумбочке.

Шёл уже второй час ночи, а курсанты всё ещё не могли «навести порядок», хотя оставалось уже не так и много: ленкомната и сушилка.

Ещё через сорок минут с ними было покончено и Тищенко вместе с Лупьяненко получили добро на сон. Кохановскому и Каменеву повезло меньше — они ещё продолжали убирать. Спать можно было до шести, и именно поэтому нужно было разделить три с половиной часа на двоих.

Лупьяненко ушёл спать первым, и Игорю нужно было стоять до пятнадцати минут пятого. Глаза слипались от усталости, всё тело болело и ныло от работы и Игорю хотелось только одного — упасть прямо на натёртый пол и спать, спать, спать… Но спать было нельзя. Чтобы хоть как-то взбодриться, Тищенко достал из кармана конфеты. Конфеты растаяли от тепла тела и представляли собой неприглядную, бесформенную, коричневую массу. Но Игорь всё же их съел. После конфет захотелось пить, но до воды было далеко, а замениться — не с кем. Несколько минут Игорь удерживался от искушения, но жажда всё же победила. Затаив дыхание, Тищенко прислушался к спящей казарме. Вроде бы всё спокойно. Игорь потихоньку стал отходить от тумбочки, стараясь как можно тише топать сапогами. Сердце учащённо билось, вызывая какое-то неприятное чувство неуверенности. На полпути к двери умывальника раздались резкие скрипы кровати и чьи-то торопливые, шаркающие шаги. Вздрогнув от неожиданности, Игорь бросился назад к тумбочке. Едва успев встать на место, он увидел полусонного, шаркающего кирзовыми тапками Гутиковского.

— Тьфу ты! Носит тебя, Гутиковский, напугал только!

— А? — Гутиковский остановился возле Игоря и вопросительно уставился на дневального.

— Напугал, говорю.

— Кого напугал?

— Меня.

— А чего, а?

— Да иди ты, ёлки! — в сердцах воскликнул Игорь.

Так окончательно и не проснувшись, Гутиковский пожал плечами и побрёл в туалет. Глядя ему вслед, Игорь не смог удержаться от улыбки — огромные синие трусы и дырявая голубая майка делали Гутиковского похожим на огородное пугало. На гражданке такую одежду Тищенко видел лишь в фильме «Трактористы». Впрочем, Игорь знал, что в подобной ситуации он и сам выглядел бы не лучше.

Через пару минут Гутиковский уже шёл назад. Проходя мимо Игоря, он неожиданно наступил сам себе на ногу и неуклюже грохнулся на пол. «Вот козёл, сейчас всю казарму разбудит, попробуй потом попей!», — со злостью подумал Игорь. Гутиковский выругался, поднялся и побрёл в кубрик, потирая ушибленное колено. К радости Тищенко это падение не имело последствий, и никто не проснулся.

Игорь всё же добрался до крана и, открыв его, подставил рот под освежающе-приятную, холодную струю воды. Тут Игорю показалось, что он опять слышит чьи-то шаги, и дневальный, наспех закрутив кран и обдав себя при этом водой, поспешил на своё место. Но всё было спокойно.

Делать было нечего, и Игорь стал прислушиваться к спящей казарме. Он впервые слышал этот совершенно особенный звук, который нельзя ни с чем перепутать. Звук этот, казавшийся цельным и монолитным, складывался из десятков вздохов, бормотаний и скрипов. Время от времени из кубриков доносились звуки выходящих кишечных газов и в эти моменты Игорь улыбался.

На улице поднялся ветер, и за окном раздался какой-то стук. Тищенко вздрогнул и взглянул в окно. Там трудно было что-либо разобрать из-за постоянного мельтешения теней деревьев. Стук повторился, но теперь Тищенко без труда различил звон первых капель начинающегося дождя. Но всё же окно вызывало какое-то недоверие, и Игорь незаметно для себя вспомнил слова прапорщика на разводе, и ему стало немного не по себе. Положив руку на рукоятку штык-ножа, Игорь успокоился, а монотонное журчание усилившегося дождя заглушило тревожные мысли дневального.

Тищенко уже устал стоять, поэтому несмело присел на краешек тумбочки, зорко следя за казармой. На другом её конце в светлом проёме коридора был виден силуэт Кохановского.

Настоящее представлялось Игорю каким-то странным, дурным сном. Казалось, стоит лишь закрыть глаза и он, студент Тищенко, сразу же окажется в своей комнате в Городке. Игорь даже поддался искушению и зажмурился, но тут же рассмеялся над собой.

Ночью, во время наряда, у дневального всегда есть часы, когда он остаётся один на один со своими мыслями и чувствами. Это часы усталости, но, вместе с тем, и приятные часы — короткий срок, когда человек, постоянно находящийся в окружении других людей, остаётся наедине с самим собой. Это очень важно, потому что постоянный пресс общения тяжело сказывается на психологическом состоянии человека, а краткие отрезки одиночества помогают снять бремя эмоционального перенасыщения.

Игорь поймал себя на том, что уже не в силах сдерживать сон, а его отяжелевшие веки всё чаще и чаще непроизвольно смыкаются. Отогнать сон не получилось, и Тищенко мучительно ожидал окончания своего срока.

В десять минут пятого Игорь пошёл будить напарника. Лупьяненко спал безмятежным сном, растянувшись поверх одеяла прямо в хэбэ. Тищенко принялся его тормошить:

— Антон! Антон! Слышишь?

— А? Что?

— Вставай. Тебе пора на тумбочку.

— Сейчас иду.

Через пять минут Игорь снял сапоги, пилотку и с чувством огромного блаженства лёг на койку. Гришневича на месте не было. «Наверное, в сушилке спит», — подумал Игорь сквозь сон и провалился в тяжёлое забытьё.

Под самое утро приснился сон. Тищёнко шёл по лесу и никак не мог выбраться на дорогу. Что-то заставляло его настороженно оглядываться назад. Наконец, Игорь понял причину своего безотчётного страха — за ним, почти сливаясь с контурами сумеречных деревьев, кралась огромная чёрная собака. В лесу появился какой-то странный и жуткий шорох листвы. Игорь внимательно прислушался и различил в нём голос ближайшей берёзы, очень сильно напоминающий голос Гутиковского:

— Надо сейчас бежать, а то скоро подъём.

Да, надо было бежать, иначе совсем скоро могло взойти солнце. Тищенко знал, что если он не успеет выбежать из леса до восхода, собака настигнет свою жертву. Неожиданно Игорь споткнулся и упал. Лес озарился мертвенным жёлто-зелёным светом. «Всё — восход!», — с ужасом подумал Тищенко. В ту же минуту огромная собака оказалась над Игорем и впилась ему в бок своими острыми клыками. Игорь застонал от боли и… открыл глаза.

В бок впился штык-нож. Тищенко недовольно отодвинул его в сторону и взглянул на часы. Стрелки показывали на половину шестого. «Хорошо, что вчера взял часы у Доброхотова, а то сейчас не знал бы, что делать», — подумал Игорь и вновь уснул.

Окончательно Игорь проснулся лишь после истошного крика Лупьяненко:

— Ро-т-та-а! Подъё-ём!

Вокруг всё загрохотало и Тищенко, увлечённый всеобщей сутолокой, уже хотел, было, побежать в строй, но тут вспомнил о наряде. Наскоро поправив койку, он, проскользнув мимо строя, сменил Лупьяненко.

После того, как рота выбежала на зарядку, Антон отправился по кубрикам, чтобы проветрить казарму. К Игорю подошёл Гришневич и хотел, было, что-то сказать, но лишь махнул рукой и пошёл дальше. После шумного подъёма Тищенко полностью проснулся и, к своему большому удивлению, не ощутил и тени недосыпания. Игорь стоял дневальным впервые, поэтому ещё не знал, что нехватка сна особенно остро начинает ощущаться после обеда, когда даёт о себе знать накопившаяся за сутки усталость.

На этот раз первым на завтрак побежал Лупьяненко. Утром Игорь подавал все команды вполне благополучно. В пять минут девятого Лупьяненко вернулся:

— Давай, Тищенко, в столовую. Смотри за ложками, а то у первой роты много не хватает — наверное, стащить попробуют.

— Да всё будет нормально, не переживай! — заверил Игорь и поспешил в столовую.

На завтрак давали пшенку. Тищенко увидел за столом наряда Кохановского, а это означало, что Игорь пришёл последним. Значит всё, что оставалось в бачке и чайнике — почти две порции, можно было съесть. Игорь так и сделал.

Проводив взглядом уходящую роту и, не спеша, допив чай, Тищенко принялся собирать ложки со столов. Покончив с этим, Игорь пошёл в моечную, где кухонный наряд уже вовсю мыл миски и бачки. Огромными клубами пара моечная напоминала Долину гейзеров на Камчатке. Мерзкий металлический лязг также не делал присутствие здесь более приятным. Это мойщики старательно отдирали ложками пригоревшую кашу. Для дневальных специально отвели крайний кран, возле которого уже выстроилась мини-очередь.

Первым ложки мыл «жлоб», потом была очередь Тищенко. Последним подошёл «очкарик» из первой роты. Игорь, опасаясь запотевания очков, спрятал их в карман перед тем, как войти. «Очкарик» же этого не сделал и теперь растерянно стоял в центре моечной. Его очки сплошь покрылись мелкими капельками воды, из-за которых он почти ничего не видел. Нащупав рукой металлический столик, «очкарик» поставил на него свой ящик с ложками и принялся протирать очки. Он стоял очень близко к крану, чем незамедлительно воспользовался «жлоб». Пока «очкарик» был всецело поглощён оптикой, «жлоб», не прекращая левой рукой мыть свои ложки, запустил правую в ящик дневального первой роты и быстро выудил оттуда несколько чужих. Из-за шума, стоявшего в моечной, «очкарик» этого даже не заметил. Неприязненно поглядывая на «жлоба», Игорь на всякий случай отодвинул свой ящик подальше. Ему самому претило воровать, но в таком случае терять ложки тоже было нельзя. Наконец, «жлоб» ушёл, и Игорь подставил свой ящик под мощную струю горячей воды. Вначале он стал мыть ложки по одной, но это занимало слишком много времени. Тогда Тищенко последовал примеру «жлоба» и принялся обеими руками изо всей силы трясти ящик. Через каких-нибудь пару минут почти все ложки освободились от остатков пищи. В этот момент к Игорю подошли два солдата из соседней части. Почти белые пилотки и кожаные ремни выдавали в них представителей второго года службы. Один из солдат хлопнул Игоря по плечу и попросил:

— Слышь, зёма, дай пару ложек пайку порубать?!

Нарываться на грубость не хотелось, но расставаться с ложками тоже было жаль. Немного поколебавшись, Тищенко выбрал второе, протянул две ложки и сказал для успокоения собственной совести:

— Берите, только потом принесите и отдайте во вторую роту. Она на втором ряду сидит… А то мне попадёт!

— Спасибо. Принесём, зёма, не бойся! — заверили солдаты и ушли из моечной.

«Они, конечно, не принесут, но всё равно нормальные ребята — могли бы и силой отобрать», — мысленно рассуждал Игорь, глядя им вслед.

В этот самый момент, воспользовавшись растерянностью Тищенко, «очкарик» запустил руку в ящик и вытащил несколько ложек. Заметив это, Игорь пришёл в бешенство:

— Эй! Ложки положи!

— Чего? — соперник изобразил полное недоумение.

— Ложки, говорю, положи! — угрожающе повторил Игорь.

— Какие ещё ложки? — нагло парировал «очкарик».

Тищенко понял, что назревает драка. Однако, если Игорь, скрепив сердце, готов был уступить «жлобу» и соседям из бригады, то уж никак не этому плюгавому дневальному. Толкнув «очкарика» в плечо, Игорь возмущённо предупредил:

— Слушай, если не положишь на место ложки, то не уйдёшь отсюда!

Соперник надеялся использовать своё преимущество в росте и уступать явно не собирался:

— Да пошёл ты… Будешь дёргаться, я тебе твои стёкла на роже разобью! Катись отсюда!

С этими словами «очкарик» схватил Игоря за воротник хэбэ и едва не повалил на пол. Изловчившись, Тищенко всё же вывернулся и ударил «очкарика» в челюсть. Тот, схватившись руками за лицо, выругался и ударил Игоря ногой в живот. Ударил не сильно, но смачно вымазал хэбэ сапогом, на подошву которого толстым слоем с пола налипла каша. Разозлившись, Тищенко толкнул соперника двумя руками и тот, ударившись головой мойку, упал на пол. Игоря взял у него из ящика пять ложек и с победным видом направился к выходу. «Очкарик» поднялся, но догонять не стал, ограничившись угрозами:

— Ладно, козёл, придёшь ты в обед! Я тебе этого не прощу!

Во время поединка кухонный наряд прекратил работу и без особых эмоций наблюдал за происходящим. Дерущимся повезло, что наряд был из «нейтральной» третьей роты. Если бы в моечной были сослуживцы Игоря или «очкарика», всё могло весьма печально закончится для одного из «гладиаторов». Именно об этом Тищенко думал по дороге в казарму.

К десяти вся рота разошлась по своим делам. В казарме стало непривычно тихо и спокойно. Гришневич отправился спать свои положенные четыре часа, растянутые им до пяти (не считая четырёх ночных) и дневальные наконец-то смогли перевести дух. На тумбочке стоял Лупьяненко, а Игорь пошёл в умывальник, отворил окно и долго смотрел на улицу Маяковского, живущую своей, самой обычной, городской жизнью.

Каждый из шагающих по тротуару за забором части мог пойти, куда ему вздумается и делать там почти всё, что захочется. Более того, любой прохожий мог не пойти на работу. Игорь ощутил зависть к этим довольным, свободным людям. Он же, вчерашний вольный студент, сегодня не мог даже подумать о том, чтобы пройтись за забором. От мысли, что впереди ещё два года такой жизни, стало совсем невесело, и Тищенко стал смотреть вниз, на «свою» территорию.

Между казармой и забором рос небольшой плодовый садик. Среди ветвей яблонь зеленели маленькие шарики, обещавшие к осени стать большими, золотистыми яблоками. Но не всем им было суждено этого дождаться — среди деревьев, с опаской озираясь на казарму, сновали курсанты и обрывали крошечные яблоки. «Наверное, это первая рота… Хорошо им на первом этаже», — догадался Игорь. Курсанты с довольным видом поглощали яблоки, не забывая при этом и о своих карманах. Яблоки были кислыми, что было хорошо заметно по перекошенным физиономиям, но голод и природная жажда витаминов сделали своё дело. Официально рвать яблоки запрещалось. Командование запрещало из боязни дизентерии, а сержанты — из желания приберечь урожай для себя.

Сидеть на подоконнике, подставив лицо лёгкому летнему ветерку и при этом, болтая в воздухе ногами, наслаждаться полным бездельем было настолько восхитительно, что Игорь с большим трудом уговорил себя пойти сменить Лупьяненко.

Стоять на тумбочке в душной казарме куда противнее, но альтернативы просто не было.

С двенадцати до двух Тищенко вновь удалось отдохнуть в умывальнике, а вот Антону не повезло: в два проснулся Гришневич и сразу же подключил дневального свободной смены Лупьяненко к «уборке закреплённой территории», а говоря проще — туалета.

В обед Игорь опять мыл ложки, но на этот раз он не встретил ни «жлоба», ни «очкарика» — они пообедали раньше. Тищенко с некоторым напряжением ожидал встречи со своим недругом, поэтому ничуть не огорчился отсутствию последнего.

После обеда Игоря подстерегала ещё одна неприятность. Часов в пять, когда Гришневич пошёл выдавать оружие новому наряду, зазвонил телефон. Игорь поднял трубку и ответил:

— Дневальный по второй роте, курсант Тищенко.

В телефонной трубке после некоторой паузы кто-то раздражённо заорал:

— Эй, дневальный, спишь ты там, что ли?!

— Никак нет! Дневальный по второй роте, рядовой Тищенко у телефона!

Голос на том конце выругался и прокричал:

— Нажми кнопку, тормоз!

Только тут Игорь вспомнил, что на трубке телефона есть специальная кнопка — если её не нажать, партнёр по разговору ничего не услышит. Тищенко лихорадочно нащупал кнопку, нажал и пролепетал в трубку:

— Нажал, по-моему.

— Хорошо, что нажал. Это капитан Сапогов со строевой части. Ты из второй роты?

— Так точно.

— У вас в роте старший прапорщик Креус после обеда был?

— Не могу знать.

— Так узнай.

Мимо проходил Бульков. Игорь решил спросить у него:

— Товарищ младший сержант, разрешите обратиться — курсант Тищенко?!

— Обращайся.

— Товарищ младший сержант, тут майор Сапогов звонит…

— Кто звонит?

— Майор Сапогов из строевой части…

— Во-первых не Сапогов, а Соколов, а во-вторых он капитан. Так что ему надо?

— Спрашивает, не было ли у нас старшего прапорщика Креуса?

— А чёрт его знает, Тищенко, вроде бы не было… Скажи ему, что не было.

— Не было, товарищ майор…

— Я капитан…

— Виноват.

— Слушай сюда: в третьей роте что-то телефон не отвечает, поэтому ставь напарника на тумбочку, а сам бегом туда, узнай. Если есть, скажи, чтобы он в строевую часть пришёл. Понял?

— Понял, только…

— Что «только»?

— Я не имею права отлучаться без приказа дежурного по роте.

— Так позови сюда дежурного!

— Он оружие новому наряду выдаёт. Я его подожду, а потом сбегаю?!

— Слушай, солдат, мне некогда. Ничего страшного, если на один этаж вверх поднимешься.

— Но…

— Никаких «но». Скажешь дежурному, что Соколов звонил. Креусу нужно срочно к нам прибыть.

— Есть!

Подозвав Лупьяненко, Игорь пошёл на третий этаж. Едва он вошёл, как дневальный сразу же заорал во всё горло:

— Дежурный по роте — на выход!

Из ленкомнаты вышел широкоплечий сержант и недовольно спросил у Игоря:

— Чего тебе надо?

— Капитан Соколов просил узнать, нет ли у вас старшего прапорщика Креуса, ему срочно надо в строевую часть.

— Заходил он недавно, а потом, наверное, в вашу роту через ту дверь вышел.

Креуса Тищенко так и не нашёл, а вот от Гришневича получил порядочный нагоняй. Надувшись, как большой, толстый индюк, сержант грозно спросил у Игоря:

— Что такое, товарищ солдат? А? Я что, не говорил, что без моего разрешения ни шагу из казармы?!

— Говорили.

— А если говорил, так в чём дело? Или то, что я говорю, можно через член? А, Тищенко?!

— Виноват, товарищ сержант, но капитан Соколов звонил, просил Креуса найти. Он сказал, что это рядом — на третий этаж только сбегать…

— Да мне насрать, товарищ солдат, что он сказал! Ещё раз повторяю — из расположения роты можно отлучаться только с моего разрешения. Понятно?

— Так точно. Виноват, товарищ сержант… Больше не повториться!

— А сейчас тряпку в зубы и чтобы лестница блестела! Так оно, Тищенко, лучше запоминается. Бегом!

Игорь пошёл за тряпкой.

— Солдат, я сказал «бегом»!

Пришлось немного пробежаться. От обиды хотелось заплакать, но Игорь сдержал себя и, проглотив в горле комок, пошёл мыть лестницу, провожаемый сочувственным взглядом Лупьяненко.

За день от постоянного топота сапог лестница стала чёрной, и холодная вода очень плохо отмывала грязь. Тищенко совсем было сник, но потом вспомнил, что лестницу в любом случае нужно было мыть — скоро сдача наряда. Так что наказание оказалось чисто символическим, и Игорь воспрянул духом. Вначале лестницу нужно было подмести, а затем тереть круглой щёткой, одетой на металлическую ручку. При этом надо было старательно размазывать мыло по ступеням. Весь этот агрегат носил странное название «щётка ДК». Загадочный смысл букв «ДК» Игорь так и не узнал за всю свою службу. И лишь после того, как ступеньки были натёрты мылом, их можно было мыть. К тому же ежеминутно кто-нибудь ходил взад-вперёд по лестнице и мешал Игорю. И всё же к приходу Гришневича лестница сияла в лучах начавшего клониться к горизонту солнца. Тищенко думал, что сержант похвалит его за работу, но тот лишь бросил ледяное «сойдёт» и отправил курсанта убирать в умывальнике.

Подошло время сдачи наряда. Дежурным по роте заступал сержант Миневский. С ним заступали два новгородца из четвёртого взвода — Галкин и Медков, которые и подошли к тумбочке Игоря. Тищенко не любил ни того, ни другого после одного небольшого скандала. Они отвечали Игорю тем же, поэтому сразу принялись совать нос во все дырки, надеясь найти какой-нибудь беспорядок.

В семь часов вечера рослый Медков встал на тумбочку, а маленький, противный Галкин продолжал «терроризировать» Игоря и Антона. Галкин казался квадратным: при широких, мощных плечах в нём было всего полтора метра роста. Старые дневальные не могут уйти, пока Галкин не примет наряд. Они должны продолжать уборку. Подействовать морально на Галкина нельзя было в силу вышеупомянутой причины личной вражды, а действовать физически было просто небезопасно — Галкин очень хорошо дрался. Поэтому приходилось пока терпеть.

На время ужина Лупьяненко и Игорь избавились от Галкина и разработали план, как отделаться от него окончательно. План заключался в следующем. Так как оружие сдали ещё до ужина, формально ничто не мешало распрощаться с нарядом. Надо было лишь не попадаться на глаза Галкину и Медкову после ужина.

Курсанты так и поступили. Придя из столовой в казарму, они тут же выскользнули на улицу и просидели там до программы «время». На программу «Время» всех усаживали в приказном порядке, и Галкину пришлось самому устранять все мнимые и истинные недостатки. Игорь с трудом дождался отбоя, с блаженным видом упал в кровать и почти сразу же уснул, предварительно решив больше никогда не проситься самому в дневальные.

Глава восьмая

Журналист-сантехник

Первое письмо из дома. Гутиковский демонстрирует свои фотографии с длинной причёской. По мнению сержанта «душары» либо потеряли нюх, либо служба показалась мёдом». Петренчика и Тищенко отправляют на «чистку очек». Неожиданная помощь Черногурова. Интересно, имеет ли слово «писсуар» французское происхождение. Резняк пытается «помочь» Фуганову перепрыгнуть через коня пинком под зад. Лозицкий и Тищенко в это время делают в ленкомнате боевой листок. Мухсинов устраивает концерт. Гришневич объяснил Фуганову, кому он должен отдавать лучшие трусы и майки. Сержант поздравляет Тищенко с получением новой специальности — «журналист-сантехник».

После обеда, как обычно, принесли письма. На этот раз Тищенко наконец-то получил долгожданное письмо из дома:

«Здравствуй, сынок.

Двадцать девятого получили твоё письмо. Сразу же пишу ответ. У нас всё хорошо. Папа целыми днями пропадает на работе, я готовлю сводки в Витебск (надо будет в среду везти), а Славик с первого июля едет на две недели в спортивный лагерь. Лагерь в Бешенковичском районе. Может там не отдых, а одни тренировки будут. Но он сам захотел, так что пусть едет. Путёвка недорогая — всего восемнадцать рублей. Я, правда, всё волновалась — он ведь так и температурил до двадцать восьмого после того, как ты в армию ушёл. Тётя Оля вчера утром уехала на Оршу. Только бы билеты были, а то ей придётся на вокзале сидеть. Рядом со мной Мурик сидит, мяукает — как будто бы чувствует, что я тебе письмо в армию пишу. Он всё по вечерам в зал к дивану приходит — наверное, тебя ищет. От Серёжи письмо пришло, так я тебе его пересылаю, как ты и просил. Пиши, как там у тебя дела? Как здоровье, нос?

Мама, папа и Славик… и Мурик тоже.

29 июня 1985 года г. Городок».

В письмо был вложен ещё один конверт — от Гутовского:

«Здравствуй, Игорь.

Привет тебе с Дважды Краснознамённого Балтийского флота.

Сегодня ты ушёл служить. Теперь ты будешь жить совсем другой жизнью — жизнью военного человека. Хочу поздравить тебя с этим знаменательным днём. Я уже закончил курс молодого бойца и сейчас меня перевели на новое место службы — в город Калининград, бывшую столицу Восточной Пруссии. Город красивый — особенно старые дома и старинный замок. Я попал в комендантский взвод — буду наводить порядок в городе. Попал, как и хотел — в морскую пехоту. 23 июня я принял присягу. Ко мне приезжали матушка и Светлана. После присяги уже можно ходить в увольнение. Меня тоже отпустили. Мы гуляли по городу, катались в парке на аттракционах — всё-таки здорово на гражданке жить, только здесь это хорошо понимаешь. Пиши о себе. Как там у тебя служба идёт? Нет ли вестей от Жалейко?

Сергей Г. 26.06.85 г. Калининград».

Некоторое время Игорь находился под впечатлением писем и почти ничего не замечал вокруг себя. Впрочем, в таком состоянии находились многие — первые вести из дома вновь напомнили о той вольной, беззаботной жизни, о которой они ещё не успели позабыть. Тищенко прочёл каждое письмо по два раза и спрятал во внутренний карман, чтобы ещё как-нибудь почитать в свободное время.

Наконец курсанты, получившие письма, мало-помалу начали возвращаться к действительности и включаться в общую беседу. Рядом с кроватью Гутиковского собрался весь ряд, и время от времени курсанты покатывались весёлыми взрывами хохота.

— Пойдём, Тищенко, посмотрим, что там случилось, — предложил Лупьяненко.

— Пошли, — согласился Игорь.

Протиснувшись вперёд, они увидели, что Гутиковскому прислали в письме фотографии, которые сейчас переходили из рук в руки. Тищенко попросил посмотреть одну из них у стоящего рядом Доброхотова. На фотографии с гитарой в руках среди невообразимого скопления магнитофонов, проигрывателей и усилителей сидел какой-то волосатик. «Может, брат Гутиковского, вроде бы похож», — подумал Игорь и, не выдержав, спросил:

— Слушай, Гутиковский, это что — твой брат?

Гутиковский весело подмигнул остальным и ответил:

— Брат. Младший. А что — не похож?

— Да как-то не очень, хотя что-то есть…

Перехватив взглядом подмигивания, Игорь почувствовал, что его в чём-то разыгрывают, но не мог понять, в чём. Лупьяненко взял из рук Игоря фотографию, пристально посмотрел на неё несколько секунд, затем весело хлопнул Тищенко рукой по спине и сказал:

— Эх ты, да ведь это сам Гутиковский! Ты что, его не узнал?

Игорь недоумённо пожал плечами и спросил у Гутиковского:

— Так это точно ты?

— Конечно я. Неужели я так на себя не похож?

— Не похож. Если бы я тебя в городе встретил, то точно не узнал бы. Прошёл бы мимо и всё.

— Вот что с человеком армия делает! — театрально произнёс Гутиковский.

— Да, длинные у тебя были волосы, — продолжил Тищенко.

— А ты думал?! Ха! У меня знаешь, какие волосы были?! Вечно проблема с расчёсыванием.

— Зато теперь голова гладкая, как срака, — вмешался в разговор Резняк.

Все дружно засмеялись. Гутиковский провёл рукой по голове и спросил:

— Неужели? — потом выдержал паузу и неуверенно сказал: — Нет, уже не как задница — скорее наждак напоминает.

Все с интересом принялись изучать свои головы — насколько на них уже успела восстановиться «растительность». У Игоря волосы росли медленно, но из-за того, что были тонкие и мягкие, голова казалась не такой колючей, как у других. Тищенко было любопытно посмотреть и другие фотографии. Но в этот момент Петренчик и Каменев захохотали, и Каменев в шутку схватил Петренчика за нос. Петренчик погнался за Каменевым, но, зацепившись за табуретку, налетел на Игоря всей своей девяностокилограммовой массой. Игорь, словно теннисный мячик, отлетел назад и, ударившись о неизвестно откуда взявшегося Гришневича, грохнулся на пол.

Сержант уже с минуту наблюдал за курсантами и был порядком рассержен тем, что никто из них не заметил своего командира и не подал команды «Смирно!». Падение Тищенко окончательно вывело Гришневича из себя, и он заорал на испуганных и растерявшихся подчинённых:

— Вы что, душары, совсем нюх потеряли? Или служба мёдом показалась?!

Все потупили глаза на пол, и только Доброхотов не растерялся и крикнул:

— Смирно!

Тищенко вскочил по команде прямо с пола и вытянулся перед сержантом.

— Тищенко и Петренчик — чистить очки на нашей половине. К тому же умывальник и писсуар тоже должны блестеть!

— Виноват, товарищ сержант. Мы только… — залепетал Игорь.

— Заткнись, боец, когда тебя не спрашивают! На говно! Бегом! И учтите — я проверю. А остальным ровнять кровати. И если хоть на сантиметр будет криво — составите им компанию. Выполнять!

Уже ничего нельзя было изменить и Тищенко с Петренчиком отправились выполнять «задание».

— Слушай, давай вначале умывальник помоем. Покажем его Гришневичу и тогда за очки возьмёмся, — предложил Петренчик.

— А если он скажет вначале всё сделать, а потом уже докладывать? — засомневался Игорь.

— Когда скажет, тогда так и сделаем. А то знаешь, что может получиться? Пока мы будем очки чистить, кто-нибудь опять умывальник загадит — стираться будут или ещё что-нибудь в этом роде, — настаивал Петренчик.

Доводы товарища показались Игорю вполне убедительными, и он согласился.

Чтобы не замочить одежду, они сняли хэбэ и остались лишь в майках и трусах. Убирать умывальник было легко, а самое главное — не так противно, и курсанты дружно взялись за работу. Петренчик подмёл кафельный пол и принялся мыть раковины, выстроившиеся двойной шеренгой в центре умывальника. Пол оставался за Игорем. Вскоре курсанты вспотели и их майки насквозь пропитались влагой. Окно в умывальнике почти никогда не закрывалось и уже успело основательно пройтись сквозняками по мокрым спинам курсантов, пока те не догадались его закрыть.

В умывальник никто не заглядывал, но под самый конец уборки заявился каптёрщик Черногуров с явным намерением постирать своё хэбэ. Черногуров был такой же «дух», как и Игорь, но призвался в начале мая. Каптёрщик был самым старым по возрасту в пятом взводе, да, пожалуй, и в роте (если не в батальоне). Черногурову было уже двадцать шесть и из уважения к его «почтенному» возрасту его поставили каптёрщиком (кладовщиком). В каптёрке хранилось всё личное имущество как сержантов, так и курсантов (правда, у последних почти ничего не было). Черногуров идеально подошёл к своей должности — более жадного и хозяйственного каптёрщика не могли вспомнить даже старожилы роты. Курсантам Черногуров почти ничего не давал, а сержантам — лишь то, о наличии чего они знали наверняка.

Заметив в руках каптёрщика мыло и маленькую, жёсткую щётку для стирки, Петренчик недовольно заметил:

— Подождал бы ты, Черногуров — мы сейчас домоем?!

Черногуров не уступал по комплекции Петренчику, поэтому сразу же резко отрезал:

— Стану я ещё ждать! Это ваши проблемы, а мне надо стираться.

Игорь слышал, что Черногуров из Донецка, поэтому решил узнать, насколько это верно, а заодно и увлечь каптёрщика разговорами:

— Слушай, говорят, что ты из Донецка?

— Да. А что, ты тоже из Донецка?

— Нет, просто у меня там родственников очень много. А ты где там живёшь?

— Рядом с телевышками…

— У меня там дядька по отцу живёт.

— А остальные где?

— В разных местах… Кто на улице Словацкой, кто на Куйбышева. Есть на Туманяна, на Артёма, на шахте Абакумова. Даже в области есть — в Харцызске.

— Что — все по отцу?

— И по матери, и по отцу.

— А ты откуда призывался?

— Из Витебска.

— Как же это тебя в Белоруссию занесло, если все родичи у тебя в Донецке?

— Не все. Отец ведь у меня белорус, а мама — украинка. Просто родственники отца после войны на Украину переехали, а мама училась в Белоруссии и здесь же замуж за отца вышла. Так всё и перепуталось.

— Ну-у — так мы с тобой наполовину земляки, выходит?

— Выходит, что так.

Черногуров смягчился и гораздо добродушнее сказал Петренчику:

— Ладно, домывайте, если вам немного осталось. Я подожду.

Только домыли, как в умывальник зашёл Гришневич:

— Что, закончили?

— Так точно, товарищ сержант! Но пока только умывальник, — пояснил Петренчик.

— А я что, Петренчик, только умывальник сказал помыть?

— Никак нет, товарищ сержант — ещё и туалет!

— Так давайте мойте. Помоете всё — вот тогда и покажете.

Пожалев курсантов, Черногуров вмешался в разговор:

— Товарищ сержант, разрешите мне постираться?

— А я тебе что, Черногуров, стираться не даю?

— Просто сюда ещё несколько человек из нашего взвода придёт — старший сержант Дубиленко приказал. Товарищ сержант, может, вы у них умывальник примете, а то его сейчас мылом зальют?

— Ладно, Черногуров, стирайтесь. А вы на очки переходите — умывальник я вам зачёл.

Когда Гришневич ушёл, Игорь поблагодарил Черногурова:

— Спасибо. Без тебя он бы нас замучил.

— Да ладно тебе, я ведь тоже курсант, в конце концов, а не козёл какой-нибудь.

— А это, правда, что ещё кто-то стираться придёт? — спросил Игорь.

— Да вряд ли… Разве что один Рахманкулов.

— Ладно, мы пошли мыть.

— Идите, мне тоже трепаться особенно некогда — надо стираться, — согласился каптёрщик.

К большому неудовольствию курсантов их ждал пренеприятнейший сюрприз — два крайних очка были основательно загажены. Кстати, слово «очко» имеет, скорее всего, армейское происхождение, хотя нельзя полностью исключить и влияние тюремной стихии. Действительно, в армии почти никогда (за исключением некоторых госпиталей и спецпомещений для спецгенералов) не устанавливают унитазы. Причём делают это совершенно правильно. В казарменных туалетах часто случаются мелкие стычки и крупные побоища, и, будь на месте очек унитазы, их бы регулярно разбивали раз в месяц. А при нашем извечном дефиците это привело бы к выходу из строя всей системы армейских отхожих мест. Да и пользоваться очком в армейских условиях гораздо удобнее, чем унитазом.

В туалете на небольшом возвышении располагалось шесть кабинок с очками, а у противоположной стены находился выложенный плиткой, корытообразный писсуар. Происхождение слова «писсуар» для Игоря было окутано туманом. Услышав его впервые, Тищенко почему-то решил, что слово позаимствовано из французского. Но потом всё пришёл к выходу, что «писсуар» — дитя русского «писать» и французского «резервуар». Тищенко даже поделился своими фразеологическими открытиями с Петренчиком, но последний остался совершенно к этому равнодушен:

— Давай убирать, чего зря трепаться?! Раньше начнём — раньше и закончим!

— Давай, — вздохнув, согласился Игорь.

Поделив кабины так, чтобы каждому досталось по одной загаженной, курсанты принялись за работу. Игорю досталось «сержантское» очко. «Сержантское» очко было самым дальним, но зато и наиболее освещённым из-за близости к окну. Им пользовались в основном сержанты. Если какой-нибудь сержант заставал в этой кабине «духа», для последнего всё могло закончиться весьма печально. Но это опять же зависело от настроения сержанта, и в хорошем расположении духа на данную «провинность» младшие командиры смотрели сквозь пальцы.

Тищенко набрал полное ведро воды и окатил «сержантское» очко. Но дерьмо, вместо того, чтобы скрыться в канализации, неожиданно выплеснулось прямо на пол. Теперь загаженным оказался уже весь туалет. Заметив это, Петренчик выругался и растерянно спросил:

— Не можешь аккуратнее, что ли?! Теперь ещё на час работы нам прибавилось… У-у, раззява!

— Я не хотел. Нечаянно получилось. Ещё можно всё убрать… — Игорь виновато пожал плечами.

Курсантам с совком и веником пришлось лазать по всему туалету, пока нечистоты не исчезли там, где они и должны были находиться в самом начале. От всей этой возни воздух пропитался едкой, омерзительной вонью. Зажав носы, курсанты наскоро протёрли пол, смыли писсуар (предварительно повытаскивав из него при помощи веника окурки и бумагу) и с большим облегчением пошли докладывать Гришневичу.

Придя в туалет, сержант скорчил недовольную рожу и начал распекать курсантов:

— Это что, уборка называется?! Видите, на плитках в писсуаре моча засохла и пол возле очек грязный!

Несколько секунд курсанты не могли понять, шутит сержант или нет, но постепенно до них дошло, что это всё же не шутка.

— А чем всё это мыть? — нерешительно спросил Тищенко.

— А ты что, Тищенко, забыл, чем в наряде мыл: щётка ДК. А писсуар и плитки бритвочками почистите. А очки — щёткой ДК с мылом. Ясно?

— Так точно, — невесело ответил Петренчик.

— Ну и гад же у нас сержант! Мы ведь нормально всё убрали. Да и наш взвод чаще всего сюда попадает — только вчера он Стопова и Мазурина посылал! — пробубнил вслед Гришневичу Игорь.

Осыпая вполголоса сержанта всевозможными ругательствами, курсанты сходили за лезвиями (которые были извлечены из своих же собственных станков для бритья) и начали отдирать всё, что только можно было отодрать. Делать это было неприятно и, в конце концов, курсанты решили остановиться лишь на самых броских плитках. После этого развели в ведре мыльный раствор и, используя щётку ДК, тщательно вымыли все очки, которые неожиданно приобрели удивительно белый цвет.

— На гражданке так только у себя дома убирают, да и то не каждый, — заметил Игорь.

— А ты думал?! Это нам Гришневич устроил, чтобы «слишком хорошо не жили», — отозвался Петренчик.

— Слушай, Петренчик, а ты где учился?

— В технологическом. Но только почему «учился»? Меня ведь никто не выгонял — я и сейчас учусь.

— Сейчас мы не учимся, сейчас мы очки моем! — возразил Игорь.

— Да ну тебя! Ты чем увлекался?

— Шахматами, рыбок разводил.

— А я тяжёлой атлетикой, немного дзюдо.

— По тебе заметно.

— А ты думал?! — Петренчик сделал самодовольное и от этого немного глупое лицо.

Игорь не смог удержаться от улыбки. А вообще Игорю казалось очень странным то, что стране почему-то выгоднее прервать студентам ВУЗов учёбу и бросить их… на очистку очек.

— Говном смердит! Уничтожить запах! — сержант подвёл итог своей очередной инспекции.

Это означало, что нужно бежать к своей тумбочке, вытащить из неё одеколон и разбрызгать его в туалете. Игорь уже видел раньше, что так часто поступают другие, а теперь ему пришлось всё испытать на собственном опыте. Тищенко притащил бутылку «Шипра» (подаренного ещё на полевой практике), а Петренчик — тройной одеколон. Вскоре воздух в туалете превратился в какую-то адски отвратительную смесь запахов дерьма и одеколона. Но Гришневич остался доволен работой и наконец-то разрешил курсантам вернуться в расположение взвода.

В пять часов вечера Шорох и Гришневич увели взвод на физическую подготовку, а Тищенко и Лозицкого оставили в казарме для оформления «Боевого листка». Листок оформляли в ленкомнате. Здесь же сидели представители остальных взводов и младший сержант Бульков. Бульков лениво бренчал на гитаре и что-то едва слышно напевал себе под нос. Его лицо выражало тягучую, невыносимую скуку. Игорь, напротив, был в приподнятом настроении. Из раскрытого окна ленкомнаты спортгородок был виден, как на ладони и сейчас Лозицкий и Тищенко с интересом наблюдали за всем, что там происходило.

Шорох заставлял всех по очереди прыгать через «коня». Если же кто не перепрыгивал — приказывал идти на исходную позицию. Прыгнули все за исключением Сашина, Валика и Фуганова. Неудачи Сашина и Валика Шорох оставил без внимания, а вот к Фуганову привязался. Тот, обливаясь потом, пытался с разбега перенести свою тушу через снаряд, но каждый раз неудачно. Шорох видел, что Фуганов не сможет одолеть коня, но снова и снова упрямо гнал курсанта на прыжок. Кончилось это тем, что вконец обессиленный Фуганов после очередного прыжка грохнулся прямо на песок. Шорох плюнул и отвернулся в сторону, что-то сказав взводу. Из строя вышли Резняк и Петренчик и подняли толстяка на ноги. Резняк при этом дал Фуганову пинок под зад. «Вот гнида, а не человек, этот Резняк! Фуганов его втрое больше — набил бы морду! А вдруг я бы тоже не перепрыгнул? Хорошо, что сейчас здесь сижу», — обрадовался Игорь.

От каждого взвода в ленкомнате «Боевой листок» делали по одному человеку, а Гришневич оставил сразу двоих. Формально редактором взвода был Лозицкий, но сержант решил возложить на него только оформление, а сам текст поручить Тищенко. Тищенко понимал всю случайность и шаткость своей «привилегии» и старался сделать листок интересным, чтобы попасть сюда и в следующий раз.

Вначале Лозицкий нарисовал вверху листка солдата с огромной квадратной челюстью. Солдат получился на редкость свирепым и грозным. Позади солдата появился матрос (маленький, но добродушный) и в самом углу, из-за нехватки места — до невозможности дистрофический лётчик. Лозицкий, посмотрев на рисунок, хотел, было, его порвать, но Игорь остановил товарища:

— Да подожди ты, ведь вполне нормально получилось. Лётчик как бы на заднем плане…

— Ты думаешь?

— Конечно! А самое главное, если сейчас Гришневич с физо придёт, а у нас ничего не готово — представляешь, что будет?!

— Представляю.

— То-то. Я только что с очек пришёл. Больше сегодня не хочется, так что ты оставляй всё, как есть — в следующий раз лучше нарисуешь.

Лозицкий был высоким, худощавым курсантом с огненно рыжими бровями и волосами. Лицо было сплошь усеяно веснушками. Внешне он напоминал Игорю одного знакомого отца, но был помельче. Лозицкий был типичным флегматиком, и Тищенко ещё ни разу не видел, чтобы он кричал или сколь либо заметно нервничал. Лозицкому было уже девятнадцать, и он был старше Шороха, так как до армии закончил какой-то техникум в Бресте. Вот и сейчас Лозицкий не стал спорить, а спокойно и уверенно сказал:

— Перерисовывать я всё равно буду, а если Гришневич придёт, мы ему старый листок покажем.

Игорь согласился и хотел начать писать заметки, но тут в ленкомнату вошли казахи Мухсинов и Хусаинов.

Хусаинов был такой же маленький и коренастый, как и его спутник, зато его лицо заметно отличалось своей вытянутостью и яйцеобразностью. Бульков сидел в углу комнаты, и казахи его не заметили. Младший сержант, оскорблённый невниманием своих же подчинённых, резко спросил:

— Эй, воины ислама, а разрешение спрашивать не надо?

Казахи остановились, и Хусаинов растерянно ответил:

— Выноват, товарыш млаший сежант. Мы вас не видэл.

— А ты, Мухсинов, тоже не «видэл»?

Мухсинов кивнул.

— Так вот — чтобы вы лучше видели, придётся ещё раз вход повторить. Вылетели отсюда!

Казахи понуро вышли в коридор и, постучав в дверь, вошли вновь. Мухсинов взял ответственность на себя:

— Товариш млаший сежант, можно войти?

— Можно член в дверях прищемить! В армии говорят «разрешите».

— Разрэшите войти?

— И так уже вошли. Что дальше надо спрашивать?

— Разрэшите приуствосать?

— Что разрешить?

— Здэсь быт разрэшите?

— Будьте — разрешаю. Я сегодня добрый. Но за это вам придётся либо спеть, либо станцевать. Давай, Хусаинов, начинай.

— Зачэм я? Мухсинов на гитара умеет играт. Пет можэт.

— Умеешь, Мухсинов?

— Нэмножко могу…

— Держи гитару и пой.

Мухсинов играл не очень хорошо, а пел ещё хуже: его тихий голос был едва слышен и Игорь только после второго припева понял, что песня звучит на русском:

Вот новый поворот!

Что о нам нэсёт:

Пропаст или злёт?

Но все слушали внимательно и не смеялись. Даже Бульков подавил невольную улыбку. «А Бульков неплохой парень, не то, что наши сержанты», — подумал Игорь. Мухсинов допел песню до конца и хотел вернуть гитару, но Бульков остановил его и спросил:

— А ещё что-нибудь можешь?

— Могу. Толко песня казахский.

— Пой на казахском.

Мухсинов спел ещё пару песен и Бульков отпустил его и Хусаинова писать письма домой.

Развлечение закончилось, и Игорь снова взялся за дело. Надо было написать как о недостатках, так и о положительных примерах. Прежде всего, Тищенко стал писать о тех, кто «пока с трудом вливается в армейский коллектив». «Про кого бы написать? Если про Резняка, ещё в драку полезет! Если про Валика — может обидеться, всё-таки земляки», — перебрав в памяти весь взвод, Игорь записал в «отстающие» Кохановского, Фуганова и, немного подумав…Валика. В «пример для остальных» попали Туй, Ломцев, Лупьяненко и Доброхотов. Нужно было написать ещё о чём-нибудь, но Игорь никак не мог придумать, о чём.

Пришёл Гришневич и Лозицкий сразу же подал ему только что оконченный рисунок. Все три лица на этот раз получились одинаково стандартными и постными. Похвалив Лозицкого, сержант принялся за заметки Игоря. Но почерк у Тищенко был ужасным и Гришневич не выдержал пытки чтением:

— Читай, что ты там наскрёб! Не поймёшь — левой ты пишешь или правой!

Заметку о «положительных примерах» (которые могли возникнуть лишь благодаря «заботливому вниманию сержанта Гришневича и младшего сержанта Шороха) сержант оставил в первоначальном виде, а вторую (об «отрицательных») принялся исправлять. Но вскоре не смог закончить своё хитро закрученное предложение и послал Тищенко за Шорохом.

Придя в ленкомнату, младший сержант сразу же насмешливо спросил:

— Што, нашы рэдактары сами не могут заметку написать?

— Иди сюда, Василий, ты ведь у нас заметку в «Во славу Родины» писал. Ну-ка помоги закончить предложение.

«Во славу Родины» — газета Белорусского военного округа, и в ней Игорь порой читал такой бред, что теперь ничуть не удивился, узнав о том, что Шорох является одним из авторов этих литературных «шедевров». Шорох, услыхав о газете, напыщенно улыбнулся и сказал:

— Писал — было дело. Вот уж не думав, што и листок нада будет делать вместа курсантав.

— Ничего, напиши, а Тищенко у тебя научится и сам так будет писать.

Шорох дописал предложение Гришневича и окончательно испортил заметку. Игорю стало стыдно при мысли, что курсанты, прочитав листок, могут подумать, что это Тищенко написал такую бредовую фразу. Он решил при первой же возможности рассказать во взводе о литературных опытах сержантов.

Перед тем, как уйти, Гришневич сказал, что нужно сделать ещё одну критическую заметку. Но как Игорь не старался, кроме сегодняшнего своего «залёта» с Петренчиком не мог ничего вспомнить. Пришлось писать о себе: «Ещё не все курсанты нашего взвода изучили устав и уяснили правила поведения в расположении роты. Сегодня за нарушение дисциплины курсантам Тищенко и Петренчику сержант Гришневич объявил замечание и предупредил о недопустимости такого поведения в дальнейшем. Но коллектив взвода надеется приложить все силы к исправлению своих товарищей по службе». Заметка получилось деревянной, но Игорь знал, что это именно то, что нужно Гришневичу.

Пока Лозицкий переписывал черновики заметок в «Боевой листок», Игорь занялся письмами. Он написал ответ Гутовскому и домой. Листок был готов за полчаса до ужина. Игорь обратил внимание на типографскую надпись вверху листка: «С территории части не выносить!». «Интересно, о чём это в нём можно прочесть? А может это на всякий случай — вдруг какая серьёзная информация просочиться?! Хотя вряд ли — просто обычная перестраховка», — подумал Игорь и заулыбался.

— Ты чего улыбаешься? Я опять страшно нарисовал? — забеспокоился Лозицкий.

— Да нет, я фразу на листке прочитал.

— Какую?

— Да вон, вверху.

Лозицкий прочёл надпись и рассмеялся:

— Да-а, огромная это тайна, что вы с Петренчиком очки чистили. Между прочим, Мухсинов и Хусаинов чистый «Боевой листок» разорвали пополам и нам нём написали письма домой.

— Если бы Бульков увидел, то отправил бы их на очки.

— Может, и не отправил бы. Это только у нас во взводе: чуть что — на говно!

— Ладно, Лозицкий, пора уже листок вывешивать.

— Так пойдём, чего ждать?

— Надо ещё подписать, кто делал.

Хотя Тищенко формально и не был редактором, но свою фамилию тоже хотел видеть на листке. Словно угадав его желание, Лозицкий написал в самом низу листка: «Редколлегия второго взвода: курсант Лозицкий, курсант Тищенко».

Листок второго взвода заметно выделялся среди остальных и Гришневич похвалил курсантов.

После ужина возле листка столпилась почти половина взвода — всем хотелось прочесть его содержание. Валик и Кохановский никак не отреагировали на критику, а вот Фуганов неожиданно надулся и обиженно ушёл. Петренчик тоже не выказал большого восторга и, найдя Игоря, раздражённо спросил:

— Зачем ты про нас написал?

— Надо было о недостатках писать.

— Так ты сам инициативу проявил?

Игорь понял, что объяснять Петренчику бесполезно и решил соврать:

— Почему это сам? Мне Гришневич сказал. Он вообще сказал про очки написать, а я на свой страх и риск это опустил.

— Это хорошо. Зачем нам, чтобы вся рота про эти паскудные очки читала?! — обрадовался Петренчик.

После вечерней поверки Гришневич построил взвод и объявил:

— Завтра с утра поедем в городскую баню. Нужно три человека, чтобы получить бельё на складе у прапорщика Вакулича. Да ещё дежурного надо назначить, чтобы он поменял для взвода майки, трусы и портянки. Те, кто пойдёт к Вакуличу, поедут в баню вместе с ним. Поедут рано — где-то в половине шестого. Кто желает сам?

К Вакуличу вызвались идти Байраков, Албанов и Сашин.

— Старший — Байраков. Подъём в пять утра, дневальный разбудит. А дежурным мы назначим…

— Иди, Коршун, — предложил Резняк и исподтишка ударил соседа.

— Да пошёл ты! — Коршун развернулся с явным намерением дать сдачи.

Гришневич заметил возню и недовольно прикрикнул:

— Коршун! Была команда «смирно», солдат!

Коршун испуганно затих, а Резняк расплылся в ехидной улыбке.

— Дежурным будет… Фуганов.

Забыв о Коршуне, Резняк сосредоточил своё внимание на новом объекте для насмешек. Позвав Фуганова, он ехидно зашептал:

— Что, жирный, придётся тебе завтра пометаться, как сраному венику. Но тебе будет полезно — может, срака похудеет.

Гришневич продолжал наставления:

— Смотри, Фуганов, самые лучшие майки, трусы и портянки ты должен принести мне и младшему сержанту Шороху. Понял?

— Так точно.

— А если, не дай Бог, хоть одной майки не будет — будешь метаться до тех пор, пока не найдёшь. Понял?

— Так точно, — хмуро повторил Фуганов.

— Ты веселее отвечай, солдат — служба только начинается. И ещё: завтра с летних лагерей приезжают все наши офицеры — командир роты майор Денисов, замполит капитан Ходоренко, наш взводный старший лейтенант Мищенко. Это я не к тому говорю, чтобы вы радовались, а к тому, чтобы завтра все были подшиты и отутюжены.

— Товарищ сержант, так ведь скоро отбой! Когда же нам гладиться? — невольно вырвалось у Мазурина.

— Ну и что с того, что отбой? Запомните: с двух ночи до подъёма — ваше личное время. Можете подшиваться, гладиться, кто сегодня не успел. Ясно, Мазурин?

— Так точно, товарищ сержант.

— Хорошо, что ясно. А сейчас бегом мыть ноги, чистить зубы и чтобы через десять минут все лежали в койках. Разойдись!

Всё это время Шорох безмолвно простоял рядом с Гришневичем.

Перед тем, как лечь спать, Игорь удостоился одобрения сержанта:

— Молодец, Тищенко, хороший вы листок с Лозицким сделали. Ты теперь у нас приобрёл квалификацию, ты теперь журналист-сантехник.

Услыхав слова сержанта, Резняк мерзко заржал, но, взглянув на каменное лицо Петренчика, резко осёкся.

Глава девятая

Баня

Гришневич задумывается о перспективе своего отпуска. Курсантов ведут в городскую баню по улицам Минска. Старшина роты прапорщик Атосевич предупреждает роту о правилах поведения и объясняет, почему гражданские не любят ездить в одном троллейбусе с курсантами, а также сообщает, за что он «из рожи сделает задницу». Тищенко не нравится, что нужно мыться мочалкой, которой только что помылся Гришневич. Шорох окатывает кипятком ноги своему командиру. Фуганов оставляет Гришневича без белья, за что немедленно наступает расплата. Лупьяненко и Тищенко безрезультатно посещают магазин с чёрного хода. Тищенко шокирует незнакомую брюнетку. Слухи о новом комбате. Первое явление капитана Мищенко своему взводу. Ротный Денисов учит курсантов приветствовать командира. Старший сержант Щарапа при помощи двух ударов в грудь «учит жизни» курсанта Ворсинку.

В пять часов утра Игорь проснулся от какого-то странного шуршания. Оказалось, что это Сашин заправляет свою койку. Проводив Сашина взглядом, Игорь с удовольствием потянулся в теплой постели и вновь закрыл глаза.

После подъёма зарядки не было — Шорох приказал нести матрасы на спортгородок и там выбивать их палками или руками. Вместе с матрасами нужно было вытряхнуть и одеяла. Хуже всех пришлось тем, кто спал рядом с нарядом. Петренчику пришлось выносить и свой матрас, и Сашина. То же самое должны были сделать и соседи Албанова и Байракова. Матрас Албанова хотел взять Бытько, но вместо него Шорох отправил Фуганова. Все же выбивание матрасов было более приятным занятием, чем круговая беготня, и веселых лиц среди курсантов было гораздо больше обычного. Кроме одеяла и матраса нужно было выбить и подматрасник — маленькое подобие одеяла, натянутое поверх кроватной решетки, С подматрасниками было сложнее всего — вначале их нужно было отвязать, а после вытряхивания вновь привязывать. Но веревки на одних были вырваны с мясом, на других же «заботливо» завязаны тройными узлами. Некоторые из курсантов не смогли отвязать подматрасники и под общий шумок и неразбериху так и оставили их на кроватях.

Гришневич отослал Шороха смотреть за работой на улице, а сам остался в казарме. Но мысли сержанта были заняты не столько уборкой, сколько предстоящим визитом в баню и, самое главное, ожиданием приезда командира взвода: «Мищенко должен вот-вот появиться. Пока ещё старлей, но скоро получит капитана. Во многом благодаря мне. Пора бы и ему должок отдавать — я ещё два месяца назад отпуск просил. Может, даст… Да и Шорох в роли командира отделения неплохо освоился. Правда Мищенко может и зубы показать — мол, Шорох впервые со взводом, служит чуть больше девяти месяцев… А вдруг что случиться? Ерунда! Пусть лучше Мищенко о звёздочке, которую я ему сделал, помнит. Замок Крыленко не очень-то напрягался, только о дембеле и думал… В баню пойдём — надо будет газет и журналов купить, да афиши глянуть — может что-нибудь хорошее в кино идёт. Тогда с Яровым «увал» возьмём и сходим».

Если бы сержанта одолевали не столь серьёзные проблемы, нерадивые курсанты могли бы попасть в неприятную историю. К примеру, Тищенко «с мясом» оторвал свой подматрасник, но Гришневич этого не заметил.

После возвращения в казарму курсанты принялись складывать на разостланные простыни всё постельное бельё, образовав несколько больших куч. Кровати заправляли без белья. Нужно было отправить кого-нибудь сдать грязное бельё Черногурову, и Гришневич назначил первых же попавшихся ему на глаза курсантов:

— Тищенко! Лупьяненко! Несите бельё в каптёрку к Черногурову. Да смотрите, сдавайте под счёт — не дай Бог сдадите больше, чем отметит каптёрщик! Какая цифра при сдаче белья, такая должна быть и при получении. Не так посчитаете — вечером выдадут меньше, и кто-то останется без белья. Но я думаю, что в первую очередь без белья останетесь вы.

«Первыми попавшимися» Игорь и Антон оказывались довольно часто уже в силу того, что спали рядом с сержантом. Тищенко с большим неудовольствием воспринял очередной «счастливый случай». Еще с июня у Игоря сохранилось очень отрицательное отношение ко всякого рода материальной ответственности. Дело в том, что не далее, как полтора месяца назад, перед полевой практикой в Верасах нужно было получить одеяла — по два на каждого студента. Одеял на всех не хватало, и Игорь решил кроме себя взять их на двух отсутствовавших приятелей-однокурсников: Висукова и Рыбаковича. Но если Игорь сдал в конце практики три одеяла, а Рыбакович два то Висуков — ни одного. В результате одного одеяла не хватило, а так как все было записано на Тищенко, с него и спросили. Не заплатив, Игорь уехал домой, а в институт за последней стипендией попросил зайти мать, но деньги за одеяло все равно вычли. Игорь считал Висукова виновным в потере двадцати двух рублей и после этого случая решил никогда ни за что не расписываться. Но жизнь оказалась сложнее — Гришневич не просил, а приказывал, так что альтернативы у Игоря не было. Лупьяненко и Тищенко по очереди пересчитали белье, но получили разные результаты. У Антона вышла пятьдесят одна простыня, а у Игоря — пятьдесят две. Пришлось пересчитывать еще раз. Гришневич, увидев заминку, закричал из своего угла:

— Что вы там, как сонные мухи?! Сейчас последними придете и до завтрака сдать не успеете. Улетели отсюда!

Прекратив пересчет, курсанты завязали узлы и поспешили к каптерке. Но пришли они все же не последними. Последним пришел четвертый взвод в лице Мухсинова и узбека Абдухаева. Игорь и Лупьяненко едва успели сдать белье до завтрака, а вот Мухсинову и Абдухаеву пришлось отправляться назад.

После завтрака всю роту построили перед казармой, и прапорщик Атосевич произнёс длинную речь:

— Сегодня для четвёртого и пятого взводов, как обычно, баня. А вот для первого, второго и третьего баня впервые. Для первых трёх взводов рассказываю, для остальных напоминаю. Вначале едем на троллейбусе номер пять, затем пересаживаемся на девятнадцатый. По городу идём только строем, в порядке нумерации взводов. Вместе со мной колонну поведёт старший сержант Дубиленко. Остальные сержанты — перед своими взводами. Моемся по очереди. Мы идём после первой роты. За нами ещё третья придёт, так что надо шевелиться. Моемся повзводно. Опять же в порядке нумерации взводов. Гражданских не будет, но баня самая обыкновенная, городская. В бане ничего не красть — если кто что-нибудь «нечаянно» прихватит, я из его рожи задницу сделаю. В троллейбусе на баб не пялиться и не орать от восторга, если кусок сиськи или письки под юбкой увидите. Само собой не материться. Если кто ругнётся — после бани сразу на очки пойдёт. И ещё — сколько раз не ездим, вы вечно как понасрёте в салоне, что люди в троллейбус не входят, а следующего ожидают. Поэтому предупреждаю — в троллейбусе не пердеть, чтобы было видно, что едут не кони, обожравшиеся горохом на завтрак, а курсанты учебного подразделения.

Последние слова были встречены взрывом смеха (впрочем, достаточно умеренным из-за дисциплины в строю).

После своего яркого выступления Атосевич отправил роту в казарму собираться в баню.

В баню разрешалось взять два вещмешка на взвод, в которые все положили по полотенцу и мылу, а также три мочалки… на всех. Гришневич и Шорох, как и остальные сержанты, положили всё своё в персональный пакет и отдали его нести Гутиковскому.

В десять утра вторая рота в полном составе вышла за ворота КПП. Впереди и позади строя нужно было нести красные флажки. Игорь не видел, кто нёс флажок впереди, а вот в арьергарде с красным флажком в руках шёл маленький Рахманкулов из пятого взвода. С одной стороны было неприятно идти с этим флажком, но с другой тот, кто нёс флажок сзади, часто шёл вне строя, а это тоже имело свои преимущества. Когда открылись массивные металлические ворота, многие призывники (в том числе и Тищенко) испытали волнение — впервые после призыва они вышли за территорию части и сейчас шли в ГРАЖДАНСКУЮ баню по ГРАЖДАНСКОМУ тротуару. Слово «гражданский» в армии соответствует слову «свободный». Навстречу попадались девушки, но Атосевич и сержанты так грозно смотрели на строй, что ни у кого не возникало желания обратить на себя внимание прекрасного пола. На улице кипела гражданская жизнь, полная воли и очарования. Солдаты были вырваны из неё и могли вернуться сюда лишь через долгие два года. Теперь всё за забором части было не для них — и пёстрые киоски, и притягательные магазины, и броские афиши гастролей. Теперь гражданская жизнь казалась Игорю не чем-то обыденным, а самым настоящим, волшебным сном.

Напротив автопарка, расположенного рядом с частью, была остановка, и рота остановилась возле неё в ожидании троллейбуса.

— Чего задумался? — спросил у Игоря Лупьяненко.

— Да вот вспомнил, как мы сюда рано утром двадцать седьмого приехали. Только дней десять прошло, а кажется, будто целый месяц.

— Это потому, что здесь не дом отдыха. Всегда, если человеку где-то не нравится, ему и время дольше идёт, а где нравится — мигом пробегает. Но это все ерунда. Вот Доброхотову точно можно заскучать — «пятерка» прямо к его дому идет. Эй, Доброхотов!

— Что?

— Может, мимо дома сегодня проедешь?

— Может, и проеду — смотря в какую баню едем…

— В третью, — вмешался в разговор Гришневич.

— Э нет, тогда я, товарищ сержант, не доеду. Мой дом дальше. Мы ведь с пересадкой. Наверное, после железнодорожного моста сойдем? — откликнулся Доброхотов.

— Точно, там и сойдем. Хорошо вам, черт — дома служите. Если бы я был минчанином, наверное, всю службу бы завалил, — пошутил Гришневич.

Подошла «пятёрка», но в неё влезли только первый и второй взвода. Три остальных во главе с Атосевичем остались дожидаться следующего троллейбуса.

— Гришневич, там нас на остановке ждите, сами не идите! — закричал вслед Атосевич.

Когда двери троллейбуса закрылись, Гришневич толкнул своего коллегу замкомвзвода Петраускаса:

— Вальдас, Атосевич боится, что мы полным составом в самоход уйдем. А что, вдруг сержант Петраускас и в самом деле махнет в аэропорт, и ищи его тогда в Вильнюсе?

Петраускас лишь весело рассмеялся в ответ.

Многим курсантам второго взвода (в том числе и Тищенко) нравились Петраускас и егопомощник младший сержант Щукин. Гонять курсантов они гоняли, но почти не матерились и дрались очень редко. Петраускас носил большие очки и казался Игорю интеллигентом. Впрочем, так оно и было — год назад Петраускас закончил какой-то институт в Вильнюсе. Щукин был чуть поглупее и грубее Петраускаса, но он был всего лишь командиром отделения и играл только вторую скрипну. На «очки» первый взвод бегал раза в три реже второго и во втором завидовали такой «сладкой жизни».

Троллейбус был переполнен, но все же многие курсанты сидели. Гришневич и Шорох сели раньше всех. Чуть позже к ним присоединились и сержанты первого взвода. Но чувствовали они себя не очень удобно, так как через остановку в троллейбус вошла старушка и вопросительно остановилась прямо перед ними. Вслед за сержантами сидели Петренчик и Улан. Гришневич обернулся назад и выразительно посмотрел в их сторону. Но курсанты оживленно болтали, не замечая командира. Тогда сержант уступил место бабке, а сам встал рядом с Уланом. Улан, наконец-то, заметил Гришневича и поспешно вскочил, но сержант так и не стал садиться.

— Сгорел Улан, Гришневич ему это припомнит, — заметил Лупьяненко.

— Да — или в наряд, или на очки пойдет. Был бы повод, — согласился Игорь.

— Повод всегда найдется, — уточнил Лупьяненко.

Когда проезжали через железнодорожный мост, Игорь смотрел на проходящий внизу пассажирский поезд. «Может, он со стороны Городка приехал? Скоро ли я поеду по этим рельсам?» — думал Тищенко.

Вскоре после железнодорожного моста вышли. Ждать остальных пришлось долго. Лишь минут через двадцать приехал Атосевич с третьим взводом, а ещё через десять — остальные. Из-за давки Атосевич пришёл в дурное расположение духа и решил больше не доверять общественному транспорту:

— Рота, строиться в колонну по четыре! До бани всего пару остановок, поэтому пойдём пешком. В сторону подземного перехода шагом марш!

Пешком, так пешком. Игорь был даже рад этому — после надоевшей казармы приятно пройти по оживлённой городской улице. В переходе строй сбился, но на выходе сержанты быстро навели порядок.

Прошли мимо огромного девятиэтажного дома. Дом был необычным и резко выделялся среди однообразной, серой архитектуры — участки нормальной стены чередовались с большими треугольными выступами. «Интересно, никогда еще не видел треугольных квартир. С одной стороны занимательно, а с другой, наверное, неудобно — мебель не поставишь. Зато всю улицу видно», — думал Тищенко. Дело в том, что треугольные выступы заканчивались окнами, и из крайних квартир действительно можно было наблюдать улицу.

Через несколько сот метров повернули направо, и рота оказалась в небольшом дворике. Внутри дворика находилась трёхэтажная баня, выделявшаяся своими стенами из красного кирпича. Рядом с баней располагались две жилые пятиэтажки и тыльная сторона какого-то продовольственного магазина. Рота пришла как раз вовремя — предшественники уже построились на улице и собрались уходить.

После первого взвода разрешили мыться второму, и курсанты весело двинулись в предбанник, находящийся на втором этаже. Здесь Игорь понял, что баню солдатам предоставили не полностью, а дали лишь два зала. Игорь вошёл в числе последних, и ему не хватило шкафчика. Тогда Тищенко разделся в одном шкафчике с Лупьяненко.

— Все разделись? Тогда несите майки и трусы, и складывайте их в две большие кучи на полу. Полотенца оставляйте себе. Фуганов, бегом сдай старое бельё и получи новое. Гутиковский, помоги ему! — скомандовал Гришневич.

Фуганов и Гутиковский ушли менять бельё, а остальные, достав со шкафчиков тазы, бросились в моечный зал. Было всего четыре крана и возле них выстроились длинные очереди. Тищенко успел встать третьим и быстро наполнил свой таз горячей водой. От большого количества горячей воды воздух в бане сделался влажным и мутным. И без того пропитанные грязью и потом тела курсантов потели и жаждали всеочищающей воды. Было только три мочалки и всем пришлось мыться по очереди. По одной себе взяли Гришневич и Шорох, а последняя досталась счастливому Петренчику. Тищенко стоял рядом с сержантом, ожидая мочалку. Но, увидев, как Гришневич яростно трёт свой зад, Игорь поспешно отошёл в сторону. Закончив, Гришневич бросил мочалку Бытько и тот вымылся её с головы до пят. После этого Бытько на глазах у сержанта передал мочалку Игорю. Выхода не было, нужно было мыться и Тищенко, едва скрывая отвращение, принялся тереть себе живот. Но мочалкой он вымыл лишь низ живота и всё, что располагалось ниже пояса. Остальное Игорь домыл руками.

Мыла было кусков десять и ждать приходилось меньше. Если читатель представит себе раза в три уменьшенный кусок хозяйственного мыла с выбитой рельефной звёздочкой и надписью «солдатское», он получит достаточно точное представление о мыле, выдаваемом курсантам. Впрочем, мыло Игорю понравилось. То тут, то там Тищенко слышал недовольный шёпот по поводку нехватки мочалок. Но его поразило, что многие возмущались не тем, что приходится тереть шею после чьего-то зада, а тем, что можно вообще не успеть потереться… Обливать намыленное тело горячей, приятно тонизирующей водой было просто восхитительно и Игорь, чтобы продлить блаженство, вновь и вновь наполнял таз свежими порциями.

Было приятно и просто посидеть на каменных скамейках в нормальной гражданской бане, ощутив иллюзию свободной жизни.

Пришёл Щарапа и с помощью Гришневича и Шороха попытался привести в чувство парилку. Это у них не получилось, к тому же Шорох случайно ошпарил ноги Гришневичу кипятком, и сержант превратился в разъярённого быка. Естественно, свой гнев он выплеснул не на помощника, а на курсантов:

— Заканчиваем мытьё! Все бегом на выход! Обязательно ополосните тазы. Берите у Фуганова бельё, одевайтесь и выходите на улицу строиться. И бегом — не испытывайте моё терпение!

Испытывать терпение сержанта никто не хотел, и вскоре в моечном зале не осталось ни одного курсанта.

Фуганов с Гутиковским тоже успели помыться и теперь спешили раздать бельё. Фуганов раздавал майки, а Гутиковский — трусы. Если в первый день службы курсантам выдавали абсолютно новые, «нулёвые» (ни разу никем не ношеные) трусы и майки, то сегодня на смену было сплошное рваньё, причём почти всё бельё было большого размера. Игорю достались огромные, зато почти целые трусы и ещё более огромная ржавая майка. Вырезы под мышками были столь большими, что доставали почти до трусов, а сами трусы доходили почти до колен. Трусы сваливались, и Тищенко пришлось подтянуть резинку. Игорь уже начал надевать хэбэ, но многие ещё только вытирались полотенцами, причём никто не знал, чьим именно (перед баней всё сгрузили в общую кучу в два вещмешка).

Вышли сержанты и потребовали своё бельё. Гутиковский поспешно принёс двое лучших трусов, а вот Фуганов допустил явную промашку. Если Шорох получил вполне приличную майку, то Гришневичу досталось самое обыкновенное рваньё. Посмотрев на «почти майку», Гришневич угрожающе спросил у курсанта:

— Я не понял, солдат! Ты что, мне тряпку вытереть ноги принёс?

— Никак нет.

— Я не понял, солдат — где моя майка?

Фуганов покрылся испариной и, тупо уставившись в пол, испуганно бормотал:

— Виноват, товарищ сержант. Почти все майки были рваные… Я не заметил. Это… Она осталась…

— Меня не трахает, солдат, что там было и что осталось! Чтобы через пять минут у меня была нормальная майка. Совсем нюх потеряли! Запомни, душара, бельё вначале выбираешь самое лучшее и кладёшь в шкафы сержантов, а затем уже раздаёшь всем остальным. Что ты, как баран, в землю смотришь? Стань по стойке «смирно».

Фуганов вытянулся перед сержантом, замер и, быстро захлопав глазами, неожиданно принялся стаскивать с себя майку. Сняв, он протянул её Гришневичу:

— Товарищ сержант, может, вы мою возьмёте? Она без дыр…

Гришневич схватил майку и наотмашь швырнул её в лицо курсанту:

— Да у тебя крыша от страха поехала! Не хватало только, чтобы я твою вонючую майку после тебя одел!

Фуганов густо покраснел и уже готов был заплакать от обиды, но сдержал слёзы. Игорю стало жаль товарища. Все замолчали, и даже у Резняка на лице не было и тени усмешки. Несколько смягчившись, Гришневич приказал:

— Ладно, Фуганов, это тебе наука на будущее. Бегом менять майку! Там попросишь поменять её у кого-нибудь из нашего взвода, кто в наряде по бане. Только смотри, чтобы прапорщик Вакулич не увидел. Через две минуты ты должен быть здесь.

Фуганов поднял упавшую на пол майку и скрылся за дверью.

Обернувшись к притихшему взводу, Гришневич зло крикнул, чеканя слова:

— А вы чего встали, как вороны? Кто оделся — бегом на улицу строиться!

Взвод бросился к дверям, и на лестнице возникла настоящая давка между помывшимся вторым и поднимающимся наверх третьим взводами. Образовалась свалка, и Яров едва не надорвал горло, пытаясь навести порядок.

На улице курсанты расположились на многочисленных скамейках, расставленных возле бани. Откуда-то вынырнул Лупьяненко и предложил:

— Тищенко, пошли, сходим в магазин. Лимонад купим и ещё что-нибудь.

— А как ты туда попадёшь? Не обходить же по улице. А во двор только подсобки выходят.

— Можно через подсобки попробовать. Я видел, как первый взвод оттуда бутылки выносил.

— А сержанты?

— Ненашим до нас дела нет, они больше баней озабочены. А пока наши оденутся, мы успеем всё купить.

— Ты думаешь? — с сомнением спросил Игорь.

— Конечно. Но только надо быстрее решать, а то пока будем думать, Гришневич выйдет.

Захватив с собой примкнувшего к ним Сашина, курсанты направились к магазину. Как и весь двор, магазин был построен еще в пятидесятые и уже здорово постарел от времени. Если со стороны улицы дома обычно ремонтируют более-менее регулярно, то со стороны двора очень редко. Лупьяненко толкнул старые, обшарпанные двери с последними остатками зеленой краски, и курсанты оказались внутри тесного, темного коридорчика. Навстречу им выскочила грузная, краснолицая тетка. Тетка загородила своим необъятным телом проход и принялась возмущенно вопить:

— Куда прете? В магазин надо с улицы заходить — совсем обнаглели! А потом после вас лимонад из ящиков пропадает!

Курсанты растерянно переглянулись, и Лупьяненко несмело заметил:

— Что вы так кричите? Мы ведь купить лимонад хотели, а не украсть. А с улицы мы не можем — нам туда выходить нельзя.

— Нельзя, так и катитесь отсюда — нечего в продовольственный магазин грязь носить!

— Кто там, Зина? — раздался женский голос из глубины коридора.

— Да опять солдатня наглая прет. Что их, помыть больше негде — как только пятница, хоть ты подсобку закрывай!

— Да ладно тебе, Зин. Продай им чего-нибудь.

Курсанты, собравшиеся уже уходить, остановились и вопросительно уставились на Зину. Та несколько секунд размышляла, потом покачала головой и твердо сказала:

— Нет. Этим продам — другие придут. Давайте, выходите отсюда!

— Вот дура старая! — в сердцах бросил Лупьяненко.

— Жалко, что ли? Сами, не столько через эти двери носите! — в тон ему пробурчал Игорь.

От возмущения Зина вытаращила глаза и завопила на весь магазин:

— Света, да ты посмотри на них! Не твое дело, сопляк, что я отсюда ношу. Вот гаденыши!

— Да пошла ты на хер! — выругался Антон.

Пока курсанты спешно ретировались из магазина, им в спину был извергнут поток ругани, которому могла бы позавидовать любая казарма. Но связываться с Зиной курсанты не захотели, так как она могла пожаловаться Атосевичу или сержантам.

— Ребята, давайте побыстрее отсюда уйдем. А то вдруг она выйдет и поднимет шум. Нам тогда плохо придется, — пробормотал Сашин, нервно оглядываясь назад.

— Ничего, Сашин, не умрешь — всего лишь в наряд сходишь, — парировал Лупьяненко.

Антон недолюбливал Сашина за изнеженность и нерешительность, но сейчас все же прекратил спор и согласился с вполне разумным предложением. Из магазина никто и не думал пускаться в погоню, и Тищенко успокоился. Курсанты вернулись вовремя — из бани с недовольными лицами вышли Шорох, Гришневич и Фуганов. Впрочем, у последнего лицо было просто трагическим. Игорь посмотрел на Фуганова и сразу же представил его выпрашивающим майку у наряда.

Надо было подождать остальные три взвода, и перекур продолжился. Из подъезда ближайшего дома вышла красивая брюнетка и с интересом принялась разглядывать солдат. Делала она это украдкой, но всё же не могла полностью скрыть своё любопытство.

«Наверное, она не из этого дома, если так удивилась. Здесь ведь каждую пятницу солдаты табунами ходят», — решил Игорь. Ему захотелось как-то привлечь внимание брюнетки. Тищенко достал из кармана старый подворотничок, давно уже почерневший от гуталина и принялся натирать им сапоги. Девушка и в самом деле обратила внимание на Игоря и теперь смотрела на него широко раскрытыми глазами. «Наверное, заинтересовалась, как я сапоги довожу до блеска», — предположил Игорь. Но девушка думала совершенно о другом. Она никак не могла понять, как ЭТО можно хранить в кармане. Гришневич перехватил взгляд брюнетки и раздражённо крикнул Игорю:

— Тищенко, спрячь свой «триппер» — не позорь нас перед населением!

Игорь быстро спрятал подворотничок в карман (завернув грязной стороной внутрь) и только сейчас понял истинный смысл взгляда девушки. Ему стало стыдно. А брюнетка, потеряв всякий интерес к Игорю, улыбнулась Гришневичу и ушла, провожаемая десятками жадных глаз, сотни раз раздевших её в своём воображении.

Назад добрались быстро и без каких-либо приключений.

После обеда роту должны были познакомить с офицерами, приехавшими с летних лагерей.

В классе Гришневич рассказывал курсантам о командирах:

— Комбата пока нет — старый ушёл на повышение, а нового ещё не прислали. Но скоро должны. А старый комбат был железным мужиком — хоть и подполковник, а по внешнему виду — настоящий генерал. Как заломит свою фуру — прямо главнокомандующий! И офицерам спуска не давал — чуть что, сразу в караул или другой наряд, если караула не надо. Теперь неизвестно кого пришлют. Василий, ты ничего не слышал в штабе?

Шорох о чём-то задумался и теперь, услыхав неожиданный вопрос, комично встрепенулся. Курсанты заулыбались, но Шорох грозно посмотрел в их сторону и неспеша ответил:

— Сакалов гаварыв, што какога-та капитана прышлют. Он толька што звание палучыв, а то всё старлеем быв.

— Что?! Капитана вместо подполковника? Может, ты что-то перепутал? — не поверил Гришневич.

— Серъёзна гавару. Он — сын генерала Томчэнка, начальника штаба округа. Толька што академию кончыл.

— Да-а, интересно, как это наш майор Денисов будет капитану на общем построении батальона докладывать?! Что-то Мищенко долго нет.

Раздался настойчивый стук в дверь.

— Фуганов, открой! Постой, я сам, — Гришневич отворил дверь, вытянулся по стойке «смирно» перед вошедшим капитаном и скомандовал: — Взвод, встать! Смирно! Товарищ капитан, второй взвод проводит занятия согласно плану учебной подготовки. Заместитель командира взвода сержант Гришневич.

— Вольно.

— Вольно, — продублировал команду сержант.

— Что-то звонок барахлит, пришлось стучать, а то в свой же взвод не мог попасть. Садитесь, — сказал вошедший капитан и принялся рассматривать курсантов.

Взвод, в свою очередь, рассматривал командира.

Капитан Мищенко сегодня приколол по четвёртой звёздочке на каждый погон и находился в прекрасном расположении духа. Все курсанты были аккуратно отутюжены и произвели на капитана хорошее впечатление. Мищенко ещё вчера изучил личные дела курсантов и знал, что в его взводе почти одни студенты. «Пожалуй, не меньше половины из них находятся здесь благодаря «своим людям» в военкоматах. Интересно, вот прапорщик Фуганов устроил сына к себе под бок, майор Сашин тоже, да и другие… А вот я бы стал своего устраивать или нет? Наверное, нет. Хотя… Может, я так потому думаю, что у меня просто нет сына? Скорее всего. Если бы у меня был сын, я бы, наверное, тоже его пристроил. В конце концов, какое мне дело, кто кого куда устраивает?! Ведь как бы то ни было, а и толстяк Фуганов, и Сашин пошли в армию, а не стали с липовыми грыжами сидеть дома, а другие — не пошли. Так что может не осуждать их родителей, а в пример ставить нужно», — пока Мищенко размышлял, второй взвод вопросительно смотрел на капитана. Многим казалось (и Игорю тоже), что с приездом офицеров режим станет мягче и лояльнее к «нарушителям». У трети взвода отцы были военными, и эти курсанты подсознательно тянулись к интеллигентному капитану Мищенко, надеясь на ослабление сержантских тисков, на возможность договориться со взводным о будущих отпусках и увольнениях. Сына у Мищенко действительно не было, но свою пятилетнюю дочь Маринку он очень любил и ничуть не жалел, что родилась она, а не мальчик.

Мищенко долго разговаривал со взводом, а в самом конце неожиданно спросил у Гришневича:

— Строевой занимались?

— Никак нет, товарищ капитан — некогда было, — смутившись, ответил сержант.

— Надо будет немного походить. Если на разводе Денисов ничего не скажет, завтра до обеда займись строевой.

— Есть.

В пять часов рота построилась перед казармой. Возле каждого взвода помимо сержантов стоял офицер или прапорщик. В первом взводным был прапорщик Козлов, в третьем — старший прапорщик Фёдоров. Креус вновь вернулся в свой четвёртый взвод, а рядом с пятым стоял почти не появлявшийся в последнее время капитан Николаев. Он же и отдал рапорт подошедшему ротному.

Командир роты майор Денисов уже пятый год служил в этой должности. Светловолосый, плотно сложенный Денисов был во всех отношениях «средним майором»: в меру требователен, но в меру и добр, в службе удачлив, но не так, чтобы уж очень, и возраст имел самый что ни на есть средний — тридцать шесть лет. Рядом с ним перед строем встал замполит роты, сорокатрёхлетний капитан Ходоренко. Ходоренко за свою долгую двадцатичетырёхлетнюю службу звёзд не хватал и почти тринадцать лет пробыл в одном и том же звании и в одной и той же должности. Начальству Ходоренко тоже не кланялся, поэтому в лучшем случае у него была возможность через год уйти на дембель майором. Впрочем, на это Ходоренко было наплевать, потому что карьеризмом он не страдал, своё дело делал честно и имел репутацию несколько сурового, но всё же отзывчивого и честного офицера.

Денисов набрал полную грудь воздуха и прокричал зычным «командным» голосом:

— Здравствуйте, товарищи!

— Здра-жела-това-ёр! — нестройно прокричала рота в ответ.

— Плохо. Попробуем ещё раз. Здравствуйте, товарищи!

На этот раз «здра-жела-това-ёр» получилось значительно лучше, и Денисов после некоторой паузы дал команду:

— Вольно.

— Вольно, — повторил каждый командир взвода.

Обведя глазами строй, Денисов продолжил:

— Я — командир второй роты майор Денисов. Рядом со мной стоит замполит роты капитан Ходоренко. К нему вы можете обращаться практически по всем личным вопросам. Разобраться в ваших проблемах — долг каждого политработника. Капитан Ходоренко служит уже давно, имеет большой опыт и разрешит все трудности, которые у вас возникнут. Где-то числа двадцать восьмого июля вы будете принимать военную присягу. С завтрашнего дня необходимо приступить к изучению её текста. Командирам взводов — проследить. Теперь по поводу самой присяги. Точно мы сообщим число позже. Кто захочет — может написать домой, оповестить родных и друзей. В день присяги гостям можно будет пройти на территорию части, посетить столовую и казарму. Вполне возможно, что лучшие курсанты получат в день присяги увольнение в город. Но его нужно ещё заслужить. Перед ужином провести во взводах час физподготовки…

На физподготовке опять была бешеная беготня, и Игорю вновь стало плохо. Несмотря на это, Тищенко всё же добежал до конца.

Перед отбоем Тищенко и Лупьяненко роздали каждому по две чистых простыни и по наволочке, и курсанты с удовольствием отдали свои свежевымытые тела столь же свежим и чистым постелям. Особенно приятно было ногам — за день они устали от летней жары и пота, поэтому сейчас блаженствовали на приятных, белоснежных простынях.

Простыни и в самом деле были белоснежными — на этот раз выдали новые комплекты. В самом центре каждой простыни чернели неизбежные звезда, серп и молот, и надпись «МО СССР». Взглянув на эмблему, Игорь вспомнил, что вчера Ворсинка из третьего взвода приписал к ней букву «Ч». Получилось «ЧМО СССР», за что Ворсинка получил два удара в грудь от старшего сержанта Щарапы и от него же выслушал назидательную фразу:

— Ещё раз напишешь — языком будешь лизать! К тому же только чмо может себе на кровати «чмо» написать.

Глава десятая

Строевая

Ночная неприятность. Второй взвод осваивает «закреплённую территорию». Как едва не подрались Лупьяненко и Резняк. Строевая подготовка. Кто срывает листья с «дембельского дерева». Курсант Улан не справляется с ролью правофлангового. Щарапа и Гришневич едва не сталкивают свои взвода. Капитан Мищенко проводит политзанятия. Список «ответственных товарищей». Резняк не знает политическую карту мира. Звериный оскал США и НАТО. Побьёт ли Горбачёв Рейгана? Духам предлагают повеситься, а дембеля готовятся всё пропить до рубля.

Ночью Игорь неудачно задел нос рукой, и у него пошла кровь. Проснувшись от горько-соленого привкуса во рту, Тищенко сразу же все понял и лег на спину. Главное, нужно было не накапать кровью на кровать — смена белья будет только через неделю, да еще и неизвестно, как к этому отнесется Гришневич. Лежа на спине, Игорь ощущал теплые кровяные струйки, стекавшие из носоглотки в горло. Время от времени крови собиралось слишком много, и Тищенко приходилось ее сглатывать. Идти в умывальник было небезопасно — можно было накапать кровью на майку и на пол. «Зачем, чтобы каждый видел», — подумал Игорь и решил отлежаться. Кровь вскоре идти перестала, но Тищенко никак не мог уснуть. Ему мешала какая-то неприятная головная боль. «Да, влип ты, Тищенко, в санчасть больше идти нельзя, а что делать? Что я Румкину скажу — опять то же самое? А он меня опять в шею!», — грустно думал Игорь.

— Ро-т-та! Подъем!

Забросив на спинку кровати одеяло, Игорь вскочил и столкнулся с Лупьяненко. Оба курсанта не удержали равновесие и вновь упали на кровати. Во второй раз разминулись и принялись одеваться, стараясь наверстать упущенное время. Игорь почувствовал, что портянка в правом сапоге сбилась в комок, но поправлять было уже некогда и он, застегнув штаны на крючок, забросив внутрь тренчик, протиснулся в строй рядом с Резником. Резняк выругался и толкнул Игоря. Тищенко хотел сказать что-нибудь в ответ, но прозвучала команда «смирно». Было всего лишь три подъема, и Гришневич довольно скоро скомандовал:

— Уборщики по кубрику, выйти из строя.

Вышли Сашин и Мазурин. Только сейчас Игорь почувствовал, как сильно болит голова, и был раздосадован тем, что придется бежать на зарядку. Но Гришневич помедлил и скомандовал вновь:

— Уборщики по территории, выйти из строя.

Это было чем-то новым, но решать надо было быстро. Игорь толкнул Антона, и они оба вышли из строя. Вслед за ними вышли Резняк, Каменев, Петренчик и Бытько. Остальных Гришневич под началом Шороха отправил на зарядку, а уборщикам «дал вводную»:

— Идите вниз — под лестницей вам Черногуров метлы выдаст. Стойте там и ждите меня. Я приду и покажу вам территорию. Все. Напра-во! Шагом марш!

Под лестницей Черногуров выдавал метла, и возле него уже успела выстроиться очередь.

— Давайте подождем, мы ведь никуда не опаздываем? — предложил Тищенко.

Все согласились и отошли в сторону, наблюдая за зарядкой. Из казармы вышел Гришневич и, увидев своих курсантов стоящими без дела, зло спросил:

— Я не понял — почему еще никто ничего не получил?

— Там очередь, товарищ сержант, мы пока ждем, — пояснил Лупьяненко.

— Не ждать надо, Лупьяненко, а получать инвентарь. Если так будете стоять — до завтра не получите. Бегом под лестницу! Отставить! Кто-нибудь один. Давай ты, Бытько. Бери на всех метлы и какой-нибудь огрызок клеенки, чтобы мусор выносить.

Бытько нырнул в проем и вскоре вышел оттуда с целой охапкой метел и большим куском черного полиэтилена.

С сегодняшнего утра три новых взвода получили свою постоянную территорию и отныне должны были ее ежедневно убирать. Второму взводу достался плац и прилегающие к нему газоны. В самом центре плаца находилась большая лужайка, благодаря которой было удобно делить участки между курсантами. Ближняя к казарме сторона плаца досталась Тищенко, Лупьяненко и Резняку, а на противоположный конец Гришневич отвел Бытько, Петренчика и Каменева. Нужно было подмести листья, нападавшие за несколько прошедших дней. Дул довольно резкий ветер, и кучи листьев постоянно рассыпались и норовили вновь залететь на уже подметенные участки. Все же через час плац был аккуратно подметен. К приходу Гришневича курсанты уже успели собраться вместе и перекурить.

— У вас что, работы нет? Клеенку вы для того и взяли, чтобы в нее листья наметать и выносить. Чтобы все до одной кучи вынесли! Я вас от утреннего осмотра освобождаю, но до завтрака вы обязаны все закончить, — сержант сказал тоном, не терпящим возражений.

Листья можно было вынести минут за пятнадцать-двадцать, и все удивленно посмотрели на Гришневича.

— Что вы обрадовались — это еще не все! До завтрака надо лужи размести.

— Как размести? — еще больше удивился Тищенко.

— Метлой, Тищенко, метлой. Надо, чтобы все лужи высохли до строевой подготовки. Берите метлы и разгоняйте воду по асфальту. Все понятно?

— Так точно, — ответил Резняк.

— Раз понятно, значит, приступайте.

Разметать лужи было как-то странно, во всяком случае, весь опыт гражданской жизни говорил о том, что лужи высыхают сами по себе. Но в армии думали иначе, и курсантам пришлось размахивать метлами, поднимая при этом тучу грязных брызг. Резняк ушел в дальний конец, где было меньше луж, а Игорь остался вдвоем с Лупьяненко. Хоть на их участке асфальта луж было и больше, но, благодаря слаженной работе, курсанты продвигались гораздо быстрее Резняка. Осталась только одна лужа, но она была самой большой по площади. Когда Антон и Игорь до нее добрались, на другом конце лужи уже вовсю орудовал метлой Резняк. Курсанты решили помочь, и вскоре три метлы столкнулись в центре. Лупьяненко не рассчитал силу размаха, и несколько грязных капель упало на лицо Резняку, который тут же возмущенно заорал на «обидчика»:

— Ты что, Лупьяненко, не видишь, где машешь?

— Я нечаянно. Не умрешь.

— Что-о-о? А в рожу метлой не хочешь?

— Смотри, сам не получи, — невозмутимо ответил Антон.

— Ах ты, козел паршивый! — Резняк провел метлой по остатку лужи, старательно зачерпнул прутьями грязь и швырнул ею в лицо Лупьяненко.

Грязь попала Антону прямо в глаза, и он принялся тереть их руками. Тищенко растерянно смотрел на обоих, порываясь запустись своей метлой в Резняка. Но вот Лупьяненко, наконец-то, протер глаза и уже в свою очередь окатил Резняка потоком коричнево-серых брызг. Было видно, что Лупьяненко заметно нервничает. От этого и от размазанной по щекам грязи его лицо приобрело какой-то странный грязно-красный цвет. Резняк быстро вытер лицо и подскочил к Антону с явным намерением броситься в драку:

— Что, Лупьяненко, грызло об асфальт разбить?

— Смотри, чтобы я тебе не разбил! — возбужденно ответил Антон.

С минуту они стояли с горящими глазами друг против друга. Наконец, Резняк не выдержал и отошел в сторону:

— Ладно, пидор вшивый, живи, пока я добрый!

— Катись, недомерок! — с явным облегчением буркнул Лупьяненко.

На том и разошлись, причем разошлись врагами. И если Антон и Игорь ушли просто с плохим настроением, то Резняк — с горячим желанием отомстить при первой же возможности.

Сержант больше проверять не приходил, и на построение на завтрак курсанты отправились самостоятельно. Принимая метла, Черногуров недовольно заворчал:

— Шевелились бы быстрее — чуть ноги переставляете. Уже двадцать минут вас жду.

— Мы ведь не специально, сержант приказал, — возразил Лупьяненко.

— Сержант сказал, сержант сказал… Шевелиться надо!

Выходя на построение, Лупьяненко недовольно сказал Игорю:

— Ну и козел же этот Черногуров! Сам сидит на месте, массу топит, да еще указывает, падла! Его бы на лужи!

— Да ладно тебе, Антон, ему ведь тоже надоело на одном месте сидеть, — ответил Тищенко.

После завтрака в роте решили провести строевой тренаж. Три первых взвода вывели на плац, и началась нудная муштра в старинном прусском духе. Вначале долго тренировались делать повороты налево и направо. К удивлению Игоря почти каждый раз находился курсант, который или не вовремя поворачивался, или делал это в другую сторону.

— Тищенко, не спать! — гаркнул сержант.

Игорь сосредоточился и больше не допускал ошибок.

Хуже всех поворачивались Кохановский и Бытько. Бытько всё делал правильно, но постоянно комично дёргался, словно Буратино или какая-нибудь кукла-марионетка. Кохановский же четыре раза повернулся не в ту сторону. «Вот и первые кандидаты в наряд по роте», — подумал Тищенко.

После поворотов тренировались перестраиваться из одной шеренги в две и наоборот. Игорь хорошо знал все эти строевые приёмы ещё из пионерской практики: шаг левой ногой назад, правой вправо и приставить к ней левую, так что больших затруднений не испытывал, если не считать того, что один раз встал не там, где было нужно. Вообще-то практически все стационарные строевые приёмы обычно не вызывают трудностей у представителей европейских народов, а вот с южанами всё обстоит гораздо сложнее. Многие из них тратят по несколько дней только на то, чтобы выучить, где «право», а где «лево». Дело здесь не в их глупости или отсталости, как это иногда пытаются представить, а, скорее, в плохом знании русского языка и в отсутствии той же пионерской практики, особенно в горных аулах.

После всех этих перестроений Гришневич построил взвод в колонну по два и начал гонять курсантов взад и вперёд по плацу. Вдоль всего плаца были установлены огромные щиты-плакаты с изображениями солдат, выполняющих строевые приёмы. Плакаты приносили определённую пользу, так как, глядя на них, можно было вспомнить порядок отдания чести, правила выхода из строя и тому подобное. Но всё же они Игорю не нравились: почти у всех плакатных солдат лица сияли если не улыбкой, то уж обязательно какой-нибудь довольной, казённой гримасой, которая разительно отличалась от искажённых напряжением лиц курсантов. «С такой плакатной рожей могут ходить только идиоты, хотя и наши оскалы рисовать, пожалуй, не следует. Если на плакате нарисовать такую же физию, какая сейчас у Фуганова, на деревьях ни одной вороны не останется», — подумал Игорь, но даже не улыбнулся своей шутке — на это уже не было сил.

Гришневич посмотрел на покрытые потом, измождённые двухчасовым хождением лица курсантов и разрешил отдохнуть десять минут на газоне в тени больших деревьев. Когда все подошли поближе, сержант показал рукой на самое маленькое и чахлое и спросил:

— Знаете, что это за дерево? Почему оно такое чахлое?

Курсанты отрицательно замотали головами.

— Сейчас я вам расскажу. Можно пока сесть и перекурить.

Игорь не курил, но тоже сел и вытащил из сапог распаренные и затёкшие ноги и развернул портянки. Лёгкий ветерок заскользил по влажным пальцам, и Тищенко блаженно улыбнулся. Тем временем сержант продолжил свой рассказ:

— Это самое знаменитое дерево нашей части. Такое маленькое оно потому, что служит одной старинной армейской традиции. Как вы думаете, что произойдёт с ним в начале сентября? Просто-напросто «духи» оборвут с него все листья…

Гришневич сделал многозначительную паузу.

— А зачем? — не выдержал Байраков.

— А затем, что скоро «дедушки» должны будут уволиться в запас. А это значит, что они очень и очень ждут осень. Поэтому такая традиция — сорвали листья с «дембельского» дерева, значит всем сигнал: скоро ДМБ. Может, уволят раньше. Почти как новогодняя ёлка.

— Товарищ сержант, а мы будем срывать? — спросил Гутиковский.

— А ты что, Гутиковский, срывать листья хочешь?

— Никак нет.

— Что-о-о?! Не хочешь? А вот я скажу старшему сержанту Щарапе, что ты его на дембель не хочешь отпускать. Сказать? А, Гутиковский?

— Никак нет, товарищ сержант. Я ведь не против, просто такое легендарное дерево жаль — скоро засохнет, — попытался выкрутиться Гутиковский.

— Да уж, оно вряд ли долго протянет. Каждый год не позднее осеннего приказа обрывают, — согласился Гришневич и продолжил: — Но ты не бойся, Гутиковский: вам его обрывать не придётся. Обрывают те, чей сержант на дембель идёт или же «духи» из бригады. Так что это будут делать третий и пятый взвода. Вот побыли бы вы в бригаде, узнали бы, как там «духи» живут. А то сидите здесь, службы не видите. А они там метаются, как сраные веники!

«Будто бы мы здесь в санатории отдыхаем», — подумал Игорь и тут же поделился этой мыслью с Антоном.

После перерыва Гришневич построил взвод в колонну по четыре, и «легион» вновь принялся маршировать по плацу. Игорь обратил внимание на то, как сержант подаёт команды. Гришневич делал это строго по уставу и предельно чётко. Ещё раньше Тищенко заметил, что Гришневич вообще довольно точно выполняет требования строевого устава и практически всегда отдаёт честь в ответ, что делали далеко не все сержанты. Во время строевой выправка Гришневича отличалась от идеального образца лишь излишне ослабленным поясным ремнём. Но это было положено по сроку службы. Не мог же сержант затянуться, как «дух». Игорь сравнил Гришневича с сержантами из бригады, которых часто видел в столовой. У них почти всегда ремни скорее прикрывали половые органы, чем опоясывали хэбэ. Всё же, присмотревшись более внимательно, Игорь заметил ещё одно отклонение от устава: у Гришневича был расстёгнут верхний крючок. Но какой же уважающий себя «черпак» будет ходить с застёгнутым крючком, если против этого восстают сами основы неписаных армейских традиций?!

— Ногу выше! Ногу! Улан! Я сказал — выше ногу! — Гришневич начал нервничать.

Взвод порядком устал, и курсанты выполняли команды всё хуже и хуже. К тому же темп ходьбы был рассчитан на переднюю шеренгу: Улана, Федоренко, Стопова и Вурлако. Но у тех, кто шёл в конце строя, ноги были гораздо короче и, чтобы успеть за передними, им нужно было жертвовать высотой подъёма сапог. Гришневич этого не понимал и бесился из-за того, что конец строя едва отрывает ноги от асфальта:

— Выше ногу, Тищенко! Валик! Резняк, тебе что, под зад заехать?! На говно пойдёте!

Последнее возымело действие, и курсанты арьергарда начали буквально подпрыгивать, стремясь совершить невозможное.

Наведя здесь «порядок», сержант переключился на правофлангового. Для людей, не связанных с армией, поясню: от правофлангового зависит очень многое — правильность и скорость передвижения строя, чёткость равнения и тому подобное. Весь взвод должен равняться на правофлангового и подстраиваться под него во время ходьбы. А правофланговый, в свою очередь, должен стараться идти лучше всех. Правофланговым быть хуже всего, так как постоянно находишься на виду у сержанта.

В этой должности кроме высокого роста Улан больше не имел никаких особенных достоинств и со своей ролью явно не справлялся. Когда Улан в очередной раз начал хитрить и не поднимать ноги, Гришневич не выдержал и остановил строй:

— Курсант Улан!

— Я.

— Выйти из строя!

— Есть.

Приложив руку к краю пилотки, Гришневич раздражённо, но чётко объявил взводу:

— За неисполнение приказа командира, за уклонение от строевой подготовки объявляю курсанту Улану наряд вне очереди!

— Есть наряд вне очереди, — ответил Улан и отдал честь.

— Это ещё не всё, Улан. Сейчас пойдёшь к дежурному по роте сержанту Ярову и скажешь ему, что сержант Гришневич просил проследить за твоей работой по мытью очек. Этим ты будешь заниматься до обеда. Понял?

— Так точно, — хмуро ответил Улан.

— Раз понял — выполняй! Можно бегом!

Улан пробежал метров десять, а затем понуро поплёлся в казарму.

Взвод продолжал занятия. На месте Улана теперь вышагивал Федоренко, и роль правофлангового подходила ему значительно лучше.

Время от времени навстречу попадался ещё какой-нибудь взвод, и каждый сержант норовил провести свой строй, не уступая дороги. Несмотря на это взвода почти никогда не сталкивались — по неписаному правилу слегка зазевавшийся должен был пропустить более удачливого. Кроме этого сержанты младших сроков службы обычно пропускали «ветеранов». Но в этот раз столкновение всё же произошло из-за того, что Щарапа и Гришневич специально отправили два строя впритирку друг к другу. Кто-то из третьего взвода выставил локоть и Тищенко, шедший в крайней колонне, получил сильный удар в живот. «Жаль, что не заметил, кто это был», — подумал Игорь, с трудом переведя дыхание.

Минут через десять сержант придумал новую забаву — если раньше строй постепенно разворачивался по кругу, то теперь по сигналу Гришневича каждый курсант должен был повернуться кругом и сразу же идти в обратную сторону. Таким образом, Тищенко оказался правофланговым первой шеренги. Это было неудобно ещё и потому, что ноги оказавшихся сзади не умещались в узком пространстве и постоянно били по сапогам впереди идущих курсантов. От этого почти весь строй сбивался с ноги и терял чёткость.

Взглянув на солнце, Игорь прищурился и внезапно ощутил нестерпимое щекотание в носу. Сдержаться не удалось — он громко чихнул и сразу же почувствовал привкус крови. Гришневич разрешил ему выйти из строя и Тищенко, сидя в тени деревьев и зажав нос рукой, наблюдал за строевой. Но то ли из-за происшедшего с Тищенко, то ли из-за того, что многие курсанты начали прихрамывать, через пять минут муштра закончилась, и сержант повёл взвод в казарму. Кровь кое-как остановилась, и Игорь пошёл вместе со всеми.

Перед построением в столовую оставалось немного времени, и курсантам разрешили перекурить. Перед самой казармой располагалась небольшая курилка, куда в редкие свободные минуты собирались курсанты со всего батальона: покурить, рассказать или же узнать все последние новости и хоть немного отвлечься от поминутно расписанного казарменного быта. На этот раз в курилке не было почти никого из второй роты, и Игорь уже собрался уходить, но в последний момент заметил в углу Мухсинова, Хусаинова и еще какого-то незнакомого казаха. Тищенко давно интересовался востоком, его нравами и обычаями и хотел поговорить об этом с сослуживцами из Средней Азии. Подсев к казахам, Игорь спокойно заметил:

— Жарко сегодня.

Казахи замолчали. Выждав паузу, Мухсинов протянул Игорю сигарету:

— Куры.

— Да нет, спасибо — я не курю.

— Нэт? Зачэм нэ курыш? Спорцмэн, да?

— Почему обязательно спортсмен?! Просто не курю.

— Как хочэш. Говорыш, жарко?

— Жарко.

— Развэ это жарко? Вот у нас в Казахстане жарко! Лето совсем ходить нэльзя, сонцэ голова печот!

— Вы из Казахстана?

— Я и Хусаинов да, а он — из Узбекистана. Но тоже казах.

Незнакомый казах кивнул в знак согласия.

— Интересно, как там у вас? Я хотел бы в Казахстан съездить, посмотреть степь, людей, юрты.

— Казахстан хочэш смотрэть? — переспросил Хусаинов.

Игорь кивнул. Хусаинов сразу же бесхитростно предложил:

— Приезжай после армия, посмотришь.

— Когда еще это будет — после армии? Еще дождаться нужно.

— Скоро будет, два год и все — опят дома, — сказал Мухсинов.

— А вы где до армии учились? Или, может быть, работали? — поинтересовался Тищенко.

— Школа казахский учились. Я колхоз работал, Хусаинов тоже. Мы рядом жил, совсэм близко — пят километров.

— Так вы до армии вместе жили?!

— Да, одын школа ходили.

В курилку заглянул Брегвадзе из четвертого взвода:

— Эй, казахи, строица надо. Только бистро! А ты чего сидыш? Ваши уже стоят!

Последнее было сказано Игорю. Тищенко и казахи поспешно поднялись и побежали на построение.

— Бегом, Тищенко, где тебя носит?! В строй! — заорал Гришневич, но на этом для Игоря все последствия опоздания и закончились.

После обеда в учебном корпусе для всех взводов командиры проводили политзанятия. Капитан Мищенко хотел создать о себе хорошее впечатление и с учётом того, что взвод был студенческим, подготовился основательно. Как обычно, Гришневич доложил взводному о готовности к занятиям, посадил взвод и Мищенко начал политическую подготовку.

Для начала Шорох принёс тетради, и курсанты вновь их подписали и пронумеровали. Печатью на сей раз скреплять не требовалось. В тетради нужно было отвести специальные страницы для высшего армейского командования, Политбюро ЦК КПСС, руководства комсомола, ЦК БССР, руководства стран Варшавского договора и стран НАТО. Кроме высшего военного командования всё было хорошо знакомо Игорю и большого интереса у него не вызвало.

На первом же листе Игорь предельно аккуратно для себя вывел «Политбюро ЦК КПСС» и чуть ниже подписал: «Генеральный секретарь ЦК КПСС — Михаил Сергеевич Горбачёв, члены Политбюро — Громыко, Щербицкий, Алиев, Гришин, Романов, Соломенцев, Рыжков…». Тищенко вспомнил, что ещё учась в начальной школе, он наизусть выучил часто звучавшее перечисление брежневского аппарата: «Соломенцев, Рыжков, Русаков, Демичев, Зимянин, Капитонов, Долгих и другие официальные лица». Игорю всегда казалось, что этих «официальных лиц» не меньше полусотни, раз их нельзя было перечислить. Улыбнувшись своим детским воспоминаниям, Тищенко перешёл к командованию: «Министр обороны СССР — Маршал Советского Союза Соколов. Главнокомандующий объединёнными силами государств, участников Варшавского договора — Маршал Советского Союза Куликов».

— Горшков…. Епишев…. Лизичев, — диктовал Мищенко.

Записали руководство Белоруссии и состав военных блоков.

— А теперь, наверное, посмотрим, все ли у нас умеют пользоваться картой, — медленно проговорил Мищенко и вопросительно посмотрел на Шороха.

Шорох намёк не понял, и капитану пришлось прибегнуть к словам:

— Есть у нас карта, Шорох?

— Так точна, таварыщ капитан. Я сейчас её прынесу, — ответил младший сержант, принёс политическую карту мира, и начался опрос.

Первым капитан вызвал Стопова. Нужно было показать Аргентину, Канаду и Алжир. Канаду и Алжир Стопов нашёл сравнительно быстро, а вот вместо Аргентины почему-то уверенно показал на Бразилию. После Стопова отвечал Бытько. Срывающимся от волнения голосом Бытько нервно тараторил:

— Вот это — Ф-франция, это — Чехословакия… Чехословакия, это — Южно-Африканская Республика.

— Спокойнее отвечай, Бытько, не волнуйся. Молодец, садись, — Мищенко успокоил курсанта.

Подошла очередь Тищенко.

— Тищенко.

— Я!

— Покажите Сенегал, Австрию и Боливию.

— Есть, — Игорь решительно подошёл к карте и быстро показал все три страны.

В своё время география была одной из «слабостей» Игоря, и курсант хорошо знал предмет.

Слишком мелкие страны капитан не спрашивал, и всё шло хорошо до тех пор, пока очередь не дошла до Коршуна. Коршун с большим трудом нашёл Португалию и Лаос, а вот Кампучию найти так и не смог. После Коршуна отвечали Резняк и Валик и тоже далеко не блистали. Валик нашёл только Соединённые Штаты, а Резняк вообще не смог отыскать ни одной заданной ему страны (к большому злорадству Игоря), включая всем известную Австралию.

— Да-а-аа-а, придётся ещё работать. Сержант Гришневич! — раздражённо произнёс Мищенко.

— Я.

— Уделите особое внимание Валику и Резняку, чтобы через две недели они могли показать любую страну.

— Есть, товарищ капитан.

— В целом взвод хорошо знает карту, и я думаю, что она не вызовет трудностей у большинства курсантов. Но так и должно быть — всё-таки взвод у нас студенческий. А сейчас немного поговорим о нынешнем политическом положении в мире, — Мищенко сделал паузу, многозначительно посмотрел на взвод и продолжил: — Вы призваны в ряды Советской армии в довольно сложный период международных отношений. Как вы знаете, президент США Рональд Рейган назвал нашу Родину «Империей Зла». Это циничное и наглое заявление отвергает весь советский народ, все честные люди планеты. Соединённые Штаты обвиняют Советский Союз в приготовлениях к войне, а сами тем временем развернули в Западной Европе ракеты «МХ» и крылатые ракеты. Крылатые ракеты летят на малой высоте, трудно засекаются радарами, способны двигаться параллельно поверхности и огибать холмы. В силу таких тактико-технических характеристик крылатые ракеты являются наступательным оружием, и их развёртывание является прямой подготовкой к войне. А если мы вспомним Стратегическую Оборонную Инициативу, то станет ясно, что именно военно-промышленный комплекс США служит основным подстрекателем воинствующих ястребов. Наша страна проводит последовательную миролюбивую политику, но не может ставить под угрозу свою безопасность и безопасность своих союзников по Варшавскому договору. Вы знаете, что американцы в последнее время несколько раз предлагали провести встречу на высшем уровне между руководителями двух наших стран. Раньше, когда не были подготовлены документы, эта встреча была бы на руку США и явилась бы лишь прикрытием их агрессивной внешней политики. В последнее время было подготовлено несколько мирных инициатив, и Советский Союз дал принципиальное согласие на такую встречу. Была достигнута взаимная договорённость и осенью должна состояться встреча между президентом Рейганом и генеральным секретарём ЦК КПСС Михаилом Сергеевичем Горбачёвым. Стоит отметить, что в ожидании встречи американцы несколько смягчили тон антисоветских выступлений…

«А может потому наши с Рейганом не встречались, что Андропов долго болел, а Черненко едва ноги передвигал от своей астмы? Горбачёв ведь самый молодой из них — ему только пятьдесят три. А вот интересно, если бы они на переговорах поругались и подрались, кто бы кому накостылял? Горбачёв поменьше, но моложе — пожалуй, он победил бы Рейгана. А вот Черненко и пары минут бы не выдержал. И Андропова Рейган бы побил, наверное. Хотя Андропов кагэбэшник, может какое-нибудь каратэ знает», — от всех этих сумбурных мыслей Игорю стало весело, и он улыбнулся широкой улыбкой, на время отрешившись от действительности. Очнулся он лишь тогда, когда Мищенко несколько раз повторил свой вопрос:

— Вы что, плохо сегодня выспались?

Тищенко испуганно встрепенулся и посмотрел на капитана. Но тревога оказалась ложной — Мищенко смотрел на Фуганова, который виновато хлопал глазами.

— Садитесь, Фуганов и слушайте!

Игорь решил быть повнимательнее: «Так можно и в наряд угодить — вон как злобно Гришневич на Фуганова глянул».

— Сейчас очень сильно активизировалась подрывная пропаганда Центрального Разведывательного Управления США, других западных спецслужб, различных радиоголосов, где всякого рода отщепенцы и предатели Родины поливают Советский Союз мутным потоком лжи и грязи. Особенно они рассчитывают на молодое поколение, то есть, на вас. Более старшие поколения прошли войну, видели трудности и они закалены в борьбе за возрождение Родины, а вот ваше поколение ещё недостаточно твёрдо и опытно.

После всего, что сказал Мищенко, американцы представлялись Игорю жадными, злобными и мерзкими людьми, главной мечтой которых было шествие солдат-садистов янки по советской земле. Он вспомнил немецких фашистов, и от этого сравнения стало как-то не по себе. «Не было бы Америки, весь мир жил бы спокойно. Может и мы тогда не в армии бы были, а в институтах учились. Или лучше бы все страны жили в мире. Ведь были же мы с Америкой союзниками во второй мировой. Всё же американцам нельзя доверять — уже и до космоса добрались, гады!», — со злостью подумал Игорь.

В этот момент так думали практически все курсанты, потому что Мищенко очень умело для крепости подмешал в бочку патриотизма ведро страха перед Америкой. По обе стороны океана пропагандистские машины действовали очень схоже, стараясь перещеголять друг друга в нагнетании милитаристских настроений. Причём, если в СССР лишь мягко напоминали, что вероятным противником является США, то за океаном об этом говорили прямо и без особого стеснения в выражениях.

— Особый упор западными радиоголосами делается на проблему Афганистана. СССР по просьбе законного правительства Афганистана ввёл туда свои войска — ограниченный контингент для защиты от вмешательства со стороны США и Пакистана. Кроме того, наши солдаты и офицеры, выполняя свой интернациональный долг, выполняя его добросовестно, обеспечивают защиту южных границ нашей страны.

Игорь не видел ничего странного в том, что если у США нашлись свои интересы во Вьетнаме, то и у СССР могли быть таковые под самым боком, у своих южных границ. Тищенко в душе сам желал принять участие в войне, тем более что слышал, будто бы в Афганистан требуются связисты. Но, вспомнив о здоровье, Игорь вздохнул и с сожалением подумал, что его вряд ли возьмут.

После того, как иссякло красноречие капитана, он позволил в оставшееся время написать письма домой. Игорь давно этого ждал и сразу же принялся за письмо домой.

После ужина Гришневич построил взвод и объявил:

— Послезавтра весь взвод идёт в санчасть на медкомиссию. Если у кого что болит — говорите сразу. А то вечно на комиссии все здоровы, а через пару недель столько «шлангов» разведётся, что я не буду знать, куда от ваших липовых болезней деться.

Сегодня была суббота, а по субботам отбивались только в одиннадцать. За окном уже начало темнеть, и засыпать было гораздо приятнее, чем в десять, когда было светло. Дома Игорь ложился спать далеко за полночь, а вставал ближе к обеду (в свободные от учёбы дни) и теперь никак не мог привыкнуть к новому режиму. Но засыпал он всё же хорошо — минут через двадцать глаза сами собой закрывались, и Тищенко проваливался в мир сновидений. Игорь с удивлением обнаружил, что в армии исчезла давно мучавшая его бессонница. Теперь за день он настолько уставал, что к вечеру хотел только одного — упасть в кровать. Из этого Игорь заключил, что бессонница бывает исключительно у бездельников и тех, кто слишком много спит. Пусть читатель не осудит столь категоричное утверждение — попав в такую же обстановку с вечным недосыпанием и постоянной усталостью, он бы, скорее всего, подумал бы точно так же.

Из противоположного угла кубрика, где размещался третий взвод, доносилось бренчание гитары. Там собрались сержанты, и Щарапа с Дубиленко в два голоса горланили песню:

До свиданья, кусок,

Мой окончился срок

И мой поезд идёт на восток!

Особенно налегали на припев:

В ресторанах сидят,

Всё пропьют до рубля

Дембеля, дембеля, дембеля!

Время от времени Щарапа тоскливым голосом вопил одни и те же фразы:

— Служба затрахала! Домой хочу!

— Подождём ещё месяца четыре и домой. А представь себе, сколько ещё «душарам» топтать?! — философски заметил Дубиленко.

Щарапа замолчал, затем внезапно поднялся с кровати и заорал на всю казарму:

— Духи, вешайтесь! Вам ещё две зимы топтать!

Затем также внезапно он вновь успокоился, опять взял в руки гитару, и казарма вновь наполнилась уже хорошо знакомой Игорю песней:

— В ресторанах сидят,

Всё пропьют до рубля

Дембеля, дембеля, дембеля!

Через полчаса сержанты разошлись и казарма, словно огромный и дикий лес, медленно успокоилась и уснула. Но в каждом лесу ночью появляются свои особенные звуки. Так и в казарме: время от времени раздавался храп, кто-то жалобно шептал сквозь сон «мама», кто-то ругался и швырял сапогом в храпящих (естественно, сержанты в курсантов). Но Тищенко ничего этого уже не слышал, так как всецело находился в объятиях Гипноса.

Глава одиннадцатая

Спортивный праздник

Почему в армии путают телепередачу «Служу Советскому Союзу» с телепередачей «В гостях у сказки», но всё равно смотрят. Спортивный праздник начинается с кросса. Футбольный матч: бригада против учебки. Бригада требует, чтобы учебке выдали кеды. Бригада позорно проигрывает перетягивание каната. Ломцев подтягивается больше всех. Тищенко и Лупьяненко неудачно посещают чепок. У Тищенко отбирают двадцать копеек. Резняк пинает Коршуна. Тищенко ругается матом, но Шорох не может его поймать. Оказывается, в армии бывают неплохие дни.

Подъём сделали в семь часов и к тому же без всяких зарядок и уборок. Не было и утреннего осмотра. Игорь любил за это воскресенье и проснулся в неплохом настроении. Во время завтрака он с удовольствием съел два воскресных яйца и гречневую кашу, так что окружающая действительность постепенно приобрела слегка розовые оттенки.

Ровно в десять в кубрике Игоря включили телевизор, и вся рота расселась в колонну по восемь перед голубым экраном. Началась передача «Служу Советскому Союзу», прозванная в армейской среде «В гостях у сказки». В передаче показывали танкистов, бодро выводящих по тревоге «свои грозные боевые машины», солдат, обращающихся друг к другу на «вы» и через одного мечтающих стать «отличниками боевой и политической подготовки». Основная масса курсантов с негодованием отвергала телевизионную «лапшу», однако были и такие, кто по простоте душевной кое-чему верил. Тищенко, например, считал, что то, что показывают, действительно имеет место, но в гораздо меньших масштабах. Телевизионщиков он почти не осуждал, учитывая свой богатый комсомольский опыт, когда в ВЛКСМ во главу угла ставился пример строго положительный, призванный служить для подражания. Этой же цели служила и та липовая кинохроника, которая лилась с экрана, но многие почему-то, не в пример Игорю, абсолютно ничему не верили, и подражать явно не собирались. Сержанты смотрели на экран с неприкрытой иронией и следили скорее за порядком среди курсантов, чем за происходящим на телеэкране.

Особым пунктом порядка было равнение… табуреток. Ничего странного для посвящённых в этом нет, а для непосвящённых стоит немного пояснить. Во время просмотра телепередач курсанты в учебках сидят в колонне по восемь, причём табуретки должны стоять геометрически правильно как вдоль, так и поперёк «строя», образуя правильный параллелепипед роты. Поэтому сразу же после того, как все усаживались, обычно подавалась команда: «Подравнять табуретки!». Все подравнивали табуретки и лишь после этого включали телевизор.

Просмотр телевизора был обязательным и даже принудительным. Но смотрели только две передачи: «Время» ежедневно и «Служу Советскому Союзу» по воскресеньям. В других случаях телевизор включался крайне редко и всегда по инициативе сержантов или офицеров, которые иногда его смотрели (офицеры днём, сержанты — днём в воскресенье и ночью после отбоя). Эти «неуставные» телепередачи курсантам удавалось посмотреть лишь краем глаза, но порой и полностью (если сержанты были в благодушном настроении и никого не прогоняли).

После «Служу Советскому Союзу» в казарме появились офицеры, и роте было объявлено, что состоится воскресный спортивный праздник. Игорь этому обрадовался и стал дожидаться, пока объявят что-нибудь более подробно, предвкушая, что сегодня в серую и однообразную жизнь придёт некоторое разнообразие.

Майор Денисов построил роту и объявил:

— Сегодня у нас состоится спортивный праздник. Будут различные состязания. Победителей объявим на вечерней поверке. Вначале все без исключения побегут десятикилометровый кросс по территории части. Стартовать будете от казармы. Дальше побежите до бригады, мимо артскладов, через парк, мимо столовой и по аллее вновь к казарме. Нужно сделать три круга. Не бегут только те, кто имеет запись врача в «Книге больных роты». После этого проведём футбольный матч с бригадой: сборная нашего батальона против их команды. Проведём и ряд других конкурсов — кто больше подтянется, кто больше отожмётся. Будут определены лучшие в роте и батальоне. В самом конце желающие смогут поиграть в волейбол. А сейчас из каждого взвода выделите по два человека, пусть они получат в каптёрке номера для кросса. Каждый должен привязать номер себе на грудь. Если оборвались верёвки, можно слегка приметать нитками — потом оторвёте.

Гришневич отправил в каптёрку Бытько и Шкуркина, которые принесли целый ворох номеров из красного материала, на каждом из которых масляной краской было написано своё число. Тищенко достался двадцать седьмой, а Лупьяненко пятьдесят пятый. Сержанты и офицеры номера себе не брали. На время кросса разрешили снять ремни, пилотки и расстегнуть крючки и верхнюю часть хэбэ.

Вместе с курсантами на старт вышли несколько офицеров в спортивных костюмах и кедах, и лишь один прапорщик был в армейской рубашке, штанах и сапогах.

Майор из третьей роты дал отмашку, и асфальт задрожал от грохота сапог целого батальона. Больше всего Игорь боялся оказаться позади всех, поэтому после старта Тищенко сразу же начал высматривать тех, кто не проявлял большого рвения вырваться вперёд.

Чуть впереди громыхал сапогами Фуганов, за которым длинными нервными шагами бежал Бытько, тяжело дыша от напряжения и всем своим существом напоминая деревянного Буратино. Сразу же за ними бежали азербайджанцы из четвёртого взвода: Абилов, Аскеров и Мамедов. Затем Сашин и, наконец, Тищенко.

До штаба Игорь добежал вровень с этим арьергардом, но потом к своему большому удивлению вдруг почувствовал, что сил у него ещё предостаточно. Некоторое время, как бы проверяя истинность своего открытия, Тищенко бежал по прежнему, но затем всё же попытался оторваться и вырваться вперёд. Это у него получилось и вселило немного уверенности. «По крайней мере, я прибегу не последним», — с облегчением подумал Игорь.

На полпути Игорь бежал уже где-то в середине батальона. Пробежали мимо складов артвооружения. Возле складов лениво прохаживался часовой с автоматом и с лёгким любопытством смотрел на бегущих. Сразу было видно, что часовой из бригады и к тому же последнего года службы. «Интересно, если бы он сейчас передёрнул затвор и начал по нам палить? Что бы мы делали? Ну, залегли, а дальше? Наверное, вызвали бы караул и застрелили его», — подумал Игорь, разглядывая на ходу часового.

На территории парка Игорь вновь начал уставать и постепенно откатываться в конец. Солёный пот заливал глаза, нестерпимо ныло где-то в боку, но больше всего Тищенко опасался нового кровотечения. За спиной Игорь услышал чей-то топот. Через мгновение его обогнал Абилов. Громко фыркая, как загнанные жеребцы, сзади неслись Мамедов и Аскеров. Игорь удивился такому проворству толстого и не слишком поворотливого Аскерова. Тем не менее, уступать толстяку не хотелось, и Игорь из последних сил побежал к финишу. Финишировал он сразу за Абиловым.

Пока Тищенко в изнеможении валялся на траве, прибежала последняя треть батальона. Некоторые, в том числе и Сашин, не добежали до конца, и сошли с дистанции. Лупьяненко прибежал где-то ближе к первой трети.

По окончании кросса сдали номера, надели пилотки и приняли «уставной вид», после чего в празднике наступила пауза — нужно было собрать футбольную команду.

Из второго взвода на отборочный миниконкурс отправили неплохого спортсмена Байракова и Ломцева, занимавшегося до армии футболом. Кроме них из роты в батальонную команду попали Мамедов, Абилов и Брегвадзе. Играть нужно было в сапогах, штанах и майках. Прибыла команда из бригады. Не в пример учебке некоторые были экипированы в спортивные костюмы и, самое главное, все без исключения были обуты в чёрные армейские кеды. Судить вызвался старший лейтенант из первой роты.

Из команды бригады вышел её капитан и, скептически оглядев соперников, обратился к судье:

— Товарищ старший лейтенант, да вы что?! Ваши орлы своими сапогами нам все ноги переломают!

— Не бойся, не переломают.

— Да нет, товарищ старший лейтенант, так, пожалуй, не пойдёт! У вас же есть кеды, вот и выдайте их.

— Ну, ладно, подожди, я сейчас с кем-нибудь переговорю.

Лейтенант подошёл к Денисову и попросил:

— Товарищ майор, у вас в роте вроде бы кеды были. Может, выдадите нашей команде на игру, а потом снова заберёте?

— Я не знаю, хватит ли на всех.

— А вы спросите у каптёрщика.

— Ладно. Черногуров! Черногуров!

— Я.

— Черногуров, у нас в каптёрке есть кеды?

— Та даже не знаю, товарищ майор. Там одно рваньё, да и мало их…, — Черногуров сделал недовольное лицо, не желая давать своё имущество.

К тому же Черногуров знал, что с этими кедами будет одна морока — выдашь, а потом бегай, собирай их у чересчур «забывчивых» курсантов.

Денисов, прекрасно знавший все уловки каптёрщиков, одинаковые во все времена, строго сказал:

— Так, Черногуров — без лишних разговоров бегом в казарму и тащи все кеды, которые можно надеть!

— Есть, — хмуро буркнул Черногуров и пошёл в казарму.

Через четверть часа он вернулся с вещмешком за плечами и, усевшись на стадионную скамейку, вытряхнул его содержимое на траву. Глазам курсантов-футболистов предстала удручающая картина: пригодных к носке кедов было всего три пары. У остальных были разорваны либо бока, либо подошвы, что было ещё хуже. Во многих кедах не было шнурков. После долгого комбинирования всё же удалось отобрать ещё четыре пары. «Деды» из бригады недовольно косились на тех, кому не хватило кедов, но делать уже было нечего, потому что пора было начинать игру.

Кто-то из команды бригады предостерегающе выкрикнул:

— Ладно, будем играть! Но чтобы вы, «душары», смотрели под ноги, а то мы вам зубы после игры пересчитаем!

— Чито ты сдэлаешь? — вызывающе спросил Брегвадзе.

— Всё, прекратили базар! — крикнул старший лейтенант и дал свисток.

Игра началась. Бригада сразу же захватила инициативу и прижала учебку к воротам. В это время подошли болельщики из бригады и принялись яростно скандировать:

— Бригада! Бри-га-да! Бри-га-да!

Поскольку почти все они были второго года службы, курсанты несколько растерялись и смогли организовать лишь одобрительный шум при прорыве своих к воротам бригады. Но прорывались туда редко, поэтому поначалу болельщики учебки в основном помалкивали. К огорчению учебки, всего через пять минут после начала игры в её воротах побывал первый мяч. По всему чувствовалось, что команда бригады неплохо сыграна. В то же время некоторые игроки учебки сегодня впервые увидели друг друга.

К Гришневичу, сидевшему рядом со взводом, подошёл Щарапа:

— Что, Валера, уже играют?

Гришневич кивнул:

— И какой счёт?

— Один-ноль в пользу бригады. Только что нам забили.

— Кого играть поставили?! Только учебку опозорят! Надо будет сказать тем, кто из нашей роты, что если выиграют — после присяги в увольнение пойдут, а если проиграют — в наряд по столовой! Тогда, я думаю, получше заиграют, — засмеялся Щарапа.

— Конечно, заиграют, — весело поддержал его Гришневич.

Тем временем ситуация на поле начала понемногу меняться. Учебка оправилась от первоначальной растерянности и почти выровняла игру. Во время одной из атак бригады к воротам вырвался её капитан и уже занёс, было, ногу для удара, но тут же был сбит подоспевшим Ломцевым. Потерпевший тут же вскочил на ноги и дёрнул Ломцева за майку. Майка не выдержала и затрещала. Ломцев сжал кулаки и двинулся на обидчика. Тот вначале опешил и отступил, но потом, вспомнив разницу в сроке службы, рванул майку Ломцева так, что она разорвалась почти до пояса, и громко завопил:

— Слушай, ты, урод вшивый! Я сейчас тебя удавлю, гадёныш! Ещё раз повториться — морду набью! Понял?

Ломцев не ответил.

— Я спрашиваю — понял?

Тут подошёл старший лейтенант и развёл спорщиков в стороны. Ломцев спокойно отошёл, а его противник остался на месте, бубня себе под нос какие-то ругательства.

Бригада забила ещё один гол, и первый тайм закончился.

В перерыве команда учебки услышала массу советов и предложений. Но все советующие забывали об одной очень простой истине — в любом случае на поле вышли те, кто играл лучше остальных.

Второй тайм начался непрерывными атаками учебки и, в конце концов, Абилов и Брегвадзе сравняли счёт. После второго гола в свои ворота бригада стала играть откровенно грубо, и курсанты получили огромное количество толчков и ударов по ногам. Тем не менее, игра так и завершилась вничью. Усталые, но довольные курсанты попадали на краю поля прямо на траву и блаженно лежали на прохладной земле. Пришёл Черногуров и собрал кеды.

После футбола предстояло ещё перетягивание каната. Бригада выставила неплохую команду крепких парней, но когда вышла команда учебки, стало ясно, что она, скорее всего и выиграет. Команда и в самом деле была внушительная. Из второй роты в неё попали двухметровые гиганты третьего взвода Ненчик и Рысько, а также атлетически сложенный Юдов, бывший гораздо пониже, но зато похожий на огромную гору мяса. Из второго взвода взяли Стопова и Вурлако. Ещё один крепкий парень был из третьей роты. Обе команды взялись за канат и на счёт «три» «черпаки» и «деды» дружно грохнулись на землю и даже пропахали её животами под дружный хохот своих же сослуживцев:

— Эй, Белый, тебя «духи» одним пальцем перетянули.

— Косой, надо было яйца вместо якоря в землю засунуть… Может, тогда и выиграли бы у учебки!

Посрамлённый соперник, сочно ругая всё, что попадалось на глаза, побрёл прочь, а команда учебки принимала поздравления.

— Молодцы, Стопов и Вурлако! После присяги в увольнение пойдёте — я вас первыми кандидатами запишу, — одобрительно сообщил Гришневич.

— Их в увольнение? Да это мои Юдов, Рысько и Ненчик выиграли! — шутливо заметил Щарапа.

После каната проводились соревнования по подтягиванию внутри учебки, внимание сержантов ослабело, и многие курсанты разбрелись по территории, стараясь не попадаться на глаза своим командирам. Ушли и Тищенко с Лупьяненко. В дальнем углу стадиона они встретили Сашина и Туя и вчетвером решили сходить в чайную. Но на полпути туда они неожиданно нос к носу столкнулись с Шорохом. Шорох смотрел себе под ноги и, наверное, прошёл бы мимо, если бы Туй, а за ним и все остальные, не отдали честь. Увидев своих курсантов, Шорох остановился и спросил:

— Чаго вы тут, а не на перэтягивании каната?

— А перетягивание уже кончилось — наши выиграли, — ответил Лупьяненко.

— Это харашо, што нашы выграли. А куда это вы сабрались?

— Мы думали, что можно в кафе сходить, — пояснил Туй.

— А вы у сержанта Грышневича разрэшэния спрашывали?

Курсанты промолчали.

— Што малчыте? Спрашывали?

— Никак нет, товарищ младший сержант, — не выдержал Сашин.

— А вас што, не учыли, што нада пры атлучке спрашывать разрэшэние? А, Сашын?

— Учили, — едва слышно промямлил Сашин и опустил голову.

— Так в чом дело?

— Виноваты, товарищ младший сержант, поспешно пробормотал Сашин.

— Счас идите к сержанту Грышневичу и далажыте, што я абъявив вам замечание. И скажыте, за што. Панятна?

— Так точно, — ответил за всех Тищенко.

— Кру-гом! Шагом марш! Выпалняйте.

Курсанты хмуро побрели назад к Гришневичу.

Сержант разговаривал с Яровым и на подошедших курсантов не обращал никакого внимания. Наконец, закончив разговор, Гришневич посмотрел в их сторону. Лупьяненко вышел вперёд и доложил:

— Товарищ сержант, младший сержант Шорох сделал нам замечание и приказал вам об этом доложить.

— За что же, Лупьяненко, он вам сделал замечание?

— За то, что мы хотели пойти в чайную без разрешения.

— А почему вы у меня не спросили?

— Виноват, товарищ сержант. В чайную многие из других взводов пошли. Вы разговаривали с сержантом Яровым, и мы не захотели вам мешать — думали, что и так можно сходить.

— Можно с дуру член сломать, Лупьяненко, а во всех остальных случаях нужно разрешение у сержанта спрашивать, — Гришневич пребывал в хорошем настроении, к тому же среди провинившихся был Сашин и сержант решил пока всех отпустить: — Идите. Можете и в чайную сходить, но только быстро. А за попытку самовольного посещения нужно, конечно, наказывать. Я учту ваше поведение, когда буду расписывать наряд.

Курсанты собрались, было, уходить, но тут начали подтягиваться представители взвода, и они решили остаться посмотреть. Байраков подтянулся четырнадцать раз, Гутиковский девять, Доброхотов восемь, а Резняк одиннадцать. Больше всех подтянулся Ломцев — целых двадцать раз. Тищенко тоже неплохо подтягивался на гражданке — раз пятнадцать-шестнадцать, но записаться не рискнул — ещё неизвестно, насколько тяжелее было подтягиваться в сапогах.

— Молодец, Ломцев! — похвалил Гришневич.

В чайной было столько народа, что не было ни малейшей надежды пробраться к прилавку. Тем более что вперёд постоянно лезли «деды» и «черпаки» из бригады. Немного покрутившись у чайной, курсанты пошли назад. У столовой их окликнул какой-то «дед»- узбек из бригады:

— Э-ей, стойте.

Курсанты остановились. Узбек смерил всех по очереди взглядом и подошёл к Тищенко:

— Зома, дай двадцат копеек. Курит хочу, а на сигарета дэнег нэт, кончылся.

Игорь нерешительно переглянулся со своими спутниками. Те растерянно молчали. Немного помедлив, Игорь достал из кармана две монетки достоинством в десять и пять копеек:

— На, возьми. Больше нет.

— Э-е, п…дышь! дай ещё, нэ жмис!

Игорь достал ещё один гривенник и отдал его узбеку.

Когда узбек отошёл, Лупьяненко насмешливо сказал Игорю:

— Ты, Тищенко, так перепугался, что я подумал, что пройдёт ещё пять минут, и ты этому чурбану все деньги отдашь.

— А ты бы заступился. Чего в стороне стоял? — огрызнулся Игорь.

— Я думал, что это твой друг, — невозмутимо парировал Лупьяненко.

— А если бы он у тебя попросил, ты разве не дал бы? — разозлился Игорь.

— Конечно, не дал бы. Если каждому давать, то денег не останется, — убеждённо ответил Антон.

— Это ты сейчас такой смелый. Посмотрю я на тебя, когда к тебе подойдут, — пробурчал Тищенко.

— Этого ты не увидишь.

— Почему?

— Потому, что всегда к тебе будут подходить.

— Почему это? — не на шутку рассвирепел Игорь.

— А потому, что рожа у тебя простая, как три копейки, — с улыбкой сказал Лупьяненко.

— Вовсе не потому.

— А почему же?

— Просто я самый маленький, вот он ко мне и подошёл, — обиделся Игорь.

— Ладно, не обижайся — я ведь шучу, — успокоил его Антон.

Тем не менее, Тищенко ещё долго дулся и разговаривал только с Туем или Сашиным, а с Лупьяненко помирился лишь на спортгородке.

После обеда роте приказали готовиться к просмотру кинофильма. В шестнадцать тридцать все пять взводов в полном составе (за исключением дневальных) построились перед казармой в колонну по четыре повзводно. Точно также рядом строилась первая рота, а третья уже ушла в клуб. В клуб шли не так, как было ближе, а в обход — чтобы лишний раз потренировать курсантов отработкой строевого шага. Двинулась уже и первая рота, а вторая всё ещё стояла на месте.

Почти все офицеры после окончания спортивного праздника разошлись по домам. Остались только капитан Николаев и старший прапорщик Фёдоров, но они уже давно сидели в клубе. Впрочем, они тоже с удовольствием пошли бы домой, но кто-то должен был следить за порядком. Но Николаев и Фёдоров не очень-то расстраивались — квартиры рядом с частью, а уйти можно сразу после начала фильма. Затратят сегодня на какой-нибудь час больше, зато в следующий раз останутся другие.

Перед строем вышел Щарапа и скомандовал:

— Равняйсь! Смир-р-рно! Напра-во! Шагом марш!

В идеале весь строй одновременно должен начать движение, но этого почти никогда не удавалось добиться: передние уже шли, а задние ещё стояли на месте.

— Не растягиваться! Подтянись! — орал шедший впереди строя Щарапа.

В это время первая рота, шедшая чуть впереди, загорланила песню: «Расцветали яблони и груши…». Щарапа подошёл к Гришневичу, шедшему вместе с Дубиленко и сказал:

— Надо будет и нам ротную песню разучить, а то первая уже дней пять поёт. Денисов сегодня тоже про это говорил.

— Если говорил, значит, разучим, — согласился Гришневич.

— Первая вечно очко рвёт, — вставил реплику Дубиленко.

— Завтра во взводах выберите песни и дайте мне названия, я их предложу Денисову, — сказал Щарапа и пошёл сбоку строя.

— Ро-т-таа! — скомандовал Щарапа.

По этой команде все должны тянуть ноги как можно выше и с силой лупить сапогами по асфальту. То же самое нужно делать и по команде «Прямо». Но за день курсанты устали от всевозможных конкурсов и на команду ответили едва заметным усилением топота.

— Я не слышу роту! Прямо! — заорал Щарапа.

Ему на помощь подключились остальные сержанты. Гришневич обернулся назад, затем вышел из строя и закричал:

— Я не понял — вы что, команду не слышали?! Улан, была команда «Прямо»!

Курсанты из последних сил загрохотали ногами.

— Уже лучше, — одобрил Гришневич.

Тем временем, чтобы контролировать арьергард взвода, туда подбежал Шорох:

— Вам што, непанятна каманда?! Тищэнка, Валик, Рэзняк — выше ногу! Тищэнка, я сказав — выше ногу! Это тебе не в чайную бегать.

Ругая про себя Шороха последними словами, Тищенко стал поднимать сапоги вверх, едва не поддевая носками ноги идущего впереди Гутиковского. Резняк же время от времени специально пинал Коршуна. Тот огрызался, но Резняк успокоился лишь после того, как на шум прибежал Шорох.

Мало помалу рота уменьшила высоту подъёма сапог и самопроизвольно пошла нормальным шагом.

Перед клубом пришлось ждать, пока войдёт первая рота. Вошла она быстро (как обычно — бегом «справа по одному»). То же повторила и вторая. Пробегая через узкую дверь, Игорь больно ударился о какой-то бетонный выступ за ней, не сдержался и громко выругался.

— Это кто там матом кроет? Счас на гавно улетит! Это ты, Тищэнка?

За первые дни службы Тищенко уже успел приобрести печальный опыт честности в армейских условиях, поэтому сразу же ответил:

— Никак нет, товарищ младший сержант. Это кто-то впереди.

— Ну, сматры. Жалка, што я не слышал, хто ругался.

Последнее Шорох сказал уже в спину растворившемуся в зале взводу.

Внутри клуб был похож на актовый зал какого-нибудь гражданского учреждения, но был очень грязным и мрачным. Окон не было, но в одной из стен были длинные вертикальные полосы, выложенные из толстой полой стеклянной плитки. Сцена была снабжена занавесом из красного бархата, уже не новым и даже изрядно засаленным внизу. Потолок покрыт не то металлическими, не то деревянными щитами, пронизанными правильными рядами стеклянных, круглых светильников. Спинки сбитых по пять штук стульев были измазаны грязью и сапожным гуталином. Если за курсантами учебки всё же следили и не позволяли класть ноги на спинки, то личный состав бригады с лихвой восполнял этот пробел. Командование решило пойти на хитрость — ряды поставили слишком близко один к одному. Каково же было удивление начальника штаба, когда, зайдя после перестановки в клуб (причём, сделав это незаметно) он застал удручающую для себя картину: через одного «деды» и «черпаки» бригады умудрились положить ноги на спинки стульев. Их колени при этом находились едва ли не на уровне ушей. Это озадачило начальника штаба и подействовало на него столь сильно, что он плюнул, выругался и… отказался от мысли о перевоспитании нынешнего состава. «Таких надо ещё в учебке воспитывать», — подумал подполковник.

Садились повзводно. Из-за того, что Шорох задержал Игоря, курсанту досталось далеко не лучшее место — на самом краю ряда, справа от экрана. Лупьяненко и Туй сидели где-то в середине, и Игорь обиделся на них за то, что ему не заняли место. Рядом с Игорем сидел Бытько, которого всегда оттесняли в сторону, потому что с ним почти никто не дружил. «Да, вот и с Бытько в одну компанию попал», — вздохнул Игорь и ещё больше обиделся на товарищей.

Погасили свет, и начался фильм. Название Игорь умудрился пропустить, отыскивая упавшую между стульев пилотку, но у Бытько спрашивать не стал — оно его не слишком интересовало. Фильм был широкоэкранный, цветной и даже новый. Жизнь гандболисток, их взаимоотношения с тренером захватили Тищенко, и он погрузился в часовую иллюзию причастности к гражданской жизни. Впрочем, именно иллюзию — Игорь ни на минуту не забывал, где он находится. Тищенко казалось смешным то, что одна из спортсменок жаловалась тренеру: «Знаете, я так устала! Эти вечные сборы, матчи, поездки. Дома раз в неделю бываю…». «Мне бы сейчас раз в месяц дома бывать, я бы только спасибо сказал», — усмехнулся Игорь. Тищенко уловил запах табачного дыма и оглянулся: в полумраке зала ярко светились огненно-красные точки тлеющих сигарет. «Сержанты курят», — решил Игорь. Было бы просто наивно думать, что кто-то из курсантов может набраться наглости и закурить в клубе.

Наконец фильм закончился. На середину зрительного зала вышел Щарапа и скомандовал:

— Повзводно на выход, бегом марш! Строиться у входа.

— Выполнять! — заорал Гришневич.

Курсанты бросились к выходу.

Воскресенье прошло сравнительно неплохо, и Игорь даже удивился тому, что и в армии бывают удачные дни.

Глава двенадцатая

Кощей Бессмертный

Как выбирали взводную песню. Шорох даёт Бытько добрый совет. Побеждает песня, предложенная Тищенко. Все идут на медкомиссию. За что в санчасти черпак на костылях ударил Кохановского. Резняк считает, что Фуганов много жрёт, а Тищенко притягивают к земле сапоги. Старший лейтенант Вакулич выслушивает жалобы Тищенко, предлагает придти позже и выписывает ему таблетки. Старший сержант Щарапа делает любопытное предположение о том, где у курсанта Алексеева находится смерть. Алексеев желает сержантам спокойной ночи и интересных снов.

После завтрака нужно было идти в санчасть на комиссию. Вначале ушёл первый взвод, а второй, ожидая своей очереди, тем временем мучился бездельем. Курсанты писали письма, лениво переговаривались, некоторые просто дремали на табуретках. В любой учебке курсантов стараются максимально загрузить в свободное время, но на этот раз сержанты, во-первых, не знали, сколько этого времени будет, а во-вторых — сами пребывали в каком-то апатично-ленивом состоянии.

Утро было тёплым. Через окно синело чистое, безоблачное небо, обещающее жаркий летний день. Но это ничуть не радовало, а скорее даже злило Игоря. Было грустно думать, что пропадает такое прекрасное лето. «Уж лучше бы дожди всё время лили — и лета было бы не так жалко, и бегали, да и работали бы реже», — подумал Тищенко.

Неожиданно Гришневич вскочил, радостно хлопнул себя по колену и крикнул:

— Что это вы дурью маетесь? Я совсем о взводной песне забыл. Мы её сейчас и выберем. Идите все сюда. Мазурин!

— Я.

— Сбегай в сушилку и позови младшего сержанта Шороха.

Когда все собрались, началась нудная процедура выбора песни.

— Строевая песня должна быть чем-то вроде марша. Кто такую помнит? — спросил Гришневич.

— Вставай, страна огромная! — предложил Фуганов.

— Нет, Фуганов, не пойдёт. Мы ведь не на фронт идём. Давайте думайте. Думайте! Что, Бытько, придумал?

— Никак нет, товарищ сержант.

— А ты думай, Бытько. Какую песню знаешь?

Как и было обычно в таких случаях, Бытько молчал, нервно переминаясь с ноги на ногу. Тищенко едва заметно улыбнулся уголками губ. Зато Резняк не удержался и засмеялся в голос, причём так заразительно, что и сам Гришневич не смог сдержать улыбки:

— Неужели, Бытько, ты ни одной песни не знаешь?

— Пусть бегут неуклюже…, — засмеялся Резняк.

— Я не понял, Резняк! Ты слишком много треплешься! — зло бросил сержант.

С лица Резняка мигом исчезла улыбка, и он испуганно пробормотал:

— Виноват, товарищ сержант.

— Пока прощаю, Резняк, но имей в виду на будущее. Бытько!

— Я.

— Скажешь ты нам сегодня песню или нет?!

Окончательно напуганный резкой отповедью Резняку, Бытько забормотал что-то нечленораздельное.

— Что? — поморщился Гришневич.

— Што ты член жуёш? Вытащы его иза рта и скажы, — посоветовал Шорох.

Бытько собрался с силами и на одном дыхании выпалил:

— Юный барабанщик.

Наступила пауза.

Гришневич и Шорох переглянулись и весь взвод, словно по команде, взорвался от смеха.

— Ты бы ещё «Взвейтесь кострами синие ночи» предложил, — со смехом сказал Гришневич.

Сержант минуты три не мог успокоиться, затем перестал смеяться и уже вполне серьёзно сказал:

— Всё — базар в сторону. Нужно песню выбирать. Сейчас буду у каждого по очереди спрашивать. Не дай Бог, кто-нибудь промолчит — хоть «Взвейтесь кострами…», но что-нибудь предлагайте. Тищенко!

— Песня про комсомольцев.

— Что за песня про комсомольцев?

— Я точно не помню, но там такие слова есть: «Уходили комсомольцы на гражданскую войну…»

— Понял, знаю такую песню. Но опять про войну. Надо ещё подумать.

Но сколько не думали, никто ничего путного так и не сказал. Пришлось вернуться к идее Игоря.

— Кто полностью знает слова? — спросил сержант.

Туй несколько помедлил и спросил:

— Это той, что Тищенко предложил?

— Да. Знаешь?

— Вроде бы знаю.

— Бери бумагу, садись и пиши.

Общими усилиями текст песни вскоре был восстановлен. Курсанты переписали его себе под диктовку Туя и принялись учить. «Дан приказ ему на запад, ей — в другую сторону, уходили комсомольцы на гражданскую войну», — едва успел запомнить Игорь, как из санчасти вернулся первый взвод, и нужно было идти на комиссию.

Гришневич остановил взвод за несколько метров до крыльца санчасти. Сверху на подошедших лениво смотрели скучающие больные-«деды». Из санчасти вышел толсторожий младший сержант с чашами и змеями в петлицах и недовольно заметил:

— Давайте быстрее, надо было сразу за первым взводом идти.

— Надо было сказать, — пробурчал Гришневич.

— Пошли бойца в казарму, пусть третий взвод идет, чтобы потом его не ждать, — попросил фельдшер.

— А что, телефон у вас не работает? — спросил Гришневич.

— Работает…

— Так возьми и позвони в роту.

— Можно и так, — несколько разочарованно ответил младший сержант и скрылся в санчасти.

— Давно бы так. А нам что — как баранам, здесь стоять?! Давайте справа по одному в санчасть шагом марш! Да не бегом, лошади, а спокойно и нежно!

Внутри был узкий коридор, к тому же курсанты еще не знали внутреннего расположения, и передние в нерешительности остановились недалеко от входной двери. Но на них напирали задние, и вскоре взвод картечью ворвался в коридор, смяв при этом двух «черпаков» на костылях, один из которых грохнулся прямо на пол. Поднявшись на ноги, он выругался и изо всей силы огрел костылем Кохановского. Тот растерянно захлопал глазами и испуганно шарахнулся в сторону. «Черпак» с поломанной ногой хотел добавить еще, но Кохановский увернулся.

«Комиссия» была представлена одним единственным старшим лейтенантом (если не считать двух помогавших ему фельдшеров). Один из фельдшеров давал всем по очереди дуть в «свисток». В зависимости от объема воздуха, продуваемого через него, стрелка «свистка» показывала емкость легких. Игорь вспомнил, что точно такую же процедуру он проделывал на занятиях по физиологии в институте. Правда, было одно несущественное отличие — если в институте «свисток» после каждого человека протирали спиртом, то делать это же для «духов» в учебке фельдшер считал совершенно излишним и прекрасно обходился баночкой с водой и рукавом хэбэ. Тищенко дунул неудачно — стрелка немного не дотянула до трех тысяч. В институте Игорь выдувал больше трех с половиной, поэтому и попросил попробовать еще раз. Фельдшер смерил Тищенко взглядом с ног до головы и презрительно процедил:

— Я удивляюсь, как такой дистрофан еще две и девять выдул. Хватит дуть — еще помрешь над этим «свистком».

Сзади засмеялись. Игорь обиженно воскликнул:

— Можно, я еще раз? Я в институте три с половиной выдувал.

— Сказано, нет — значит, нет! Следующий.

После легких измеряли рост. Игорь специально выполнил эту процедуру перед Резняком и стал дожидаться, когда того начнут измерять. Рост Резняка оказался всего метр шестьдесят шесть. Четыре сантиметра разницы позволили Игорю с гордым видом пройти мимо своего недруга. Но вскоре Тищенко вновь постигло разочарование. Его вес оказался самым маленьким во взводе — всего сорок семь килограммов против пятидесяти шести Резняка, и последний не преминул спросить с нескрываемым сарказмом в голосе:

— Слушай, Тищенко, тебя ветром при ходьбе не сносит?

— Не сносит, — буркнул Игорь.

— Потому что сапоги к земле притягивают! — захохотал Резняк.

— Дурак ты, Резняк, — обиделся Игорь и поспешил отойти в сторону.

За его спиной вновь раздался взрыв хохота. Тищенко решил, что это опять в его сторону и нервно оглянулся. Но он ошибся — взвешивали Фуганова. Игорь тоже не смог удержаться от улыбки и вернулся к весам. Фуганов потянул на сто семь килограммов.

— Ну, ты, Фуганов и бегемот! Наверное, жрешь много?! — отвесил комплимент Резняк.

Про себя Тищенко быстро прикинул, что даже его двойной вес уступает весу Фуганова. Лупьяненко весил шестьдесят один килограмм. Фуганов и Тищенко оказались рекордсменами взвода — более толстых и более худых не оказалось. Тищенко еще питал некоторые надежды на Валика, но тот весил пятьдесят два. После всех этих измерений курсантов по три человека начали заводить в кабинет старшего лейтенанта. Здесь же лейтенант выписывал каждому небольшую медицинскую книжку (аналог гражданских медицинских карточек). Игорь попал в первую же тройку вместе с Албановым и Бытько.

Албанов приоткрыл дверь и осторожно спросил:

— Разрешите войти?

— Входите, — кивнул головой старший лейтенант.

Курсанты вошли и поздоровались. Старший лейтенант сразу же роздал медкнижки и попросил их заполнить. В одной из колонок был напечатан вопрос: «Ваша основная гражданская специальность?» «Студент» Игорь уже написал в графе «род занятий» и повторяться не хотел. Немного подумав, Тищенко решил, что учителем записываться рано и вывел «пионервожатый». Здесь курсант явно врал — в институте он только прослушал лекции, а на практике пионервожатым еще не был. Но профессию, пусть даже самую завалящую, иметь все же хотелось.

Врач быстро отпустил Бытько и Албанова, а Игорь задержался и спросил:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите еще пару слов?

— Давай, но только быстро. Остальных нельзя задерживать.

— У меня есть жалобы. Я просто не хотел при всех говорить.

Старший лейтенант медицинской службы Вакулич наперед знал все, что ему сейчас скажет этот солдат. Солдат, скорее всего, перечислит кучу своих болезней и будет просить помочь. А как ему помочь, если сейчас треть личного состава имеет то или иное заболевание, если сейчас из самых высоких сфер пришло указание уделять поменьше внимания «маменькиным сынкам» и «симулянтам», если, в конце концов, сам срок увольнения призванного на два года после мединститута Вакулича зависел от того, насколько правильно и точно он поймет все эти указания.

— Товарищ старший лейтенант, у меня кровь из носа идет и гайморит сильный.

Вакулич посмотрел Игоря и сказал:

— Да, вроде кровяная корка есть. Я тебе таблетки выпишу, возьмешь у фельдшера.

— Но ведь кровь все равно будет идти…

— Может и будет. Это ведь не смертельно. Что ты от меня хочешь? В твоей карточке из военкомата ничего не указано, и призывную комиссию ты прошел. Так ведь?

— Так.

— А почему там ничего не сказал?

— Так ведь там не до того было. Да никто бы и не слушал…

Подумав, Вакулич сказал:

— Потом отдельно придешь ко мне. А сейчас иди и не задерживай взвод. Позови Петренчика, Резняка и Вурлако.

Игорь открыл дверь и крикнул:

— Петренчик, Резняк и Вурлако — в кабинет!

— Чего ты так долго? — спросил Лупьяненко.

— Так… Насчет моего носа немного поговорили. Таблетки выписали.

— А-а…

Подошел Гришневич:

— Что такое, Тищенко?

— Да вот, товарищ сержант, таблетки выписали. Разрешите получить?

— Иди, получай.

— Есть.

В конце коридора выдавали таблетки и делали перевязки. Подождав, пока фельдшер закончит очередную перевязку, Игорь получил свои четыре синие таблетки и вышел в коридор дожидаться окончания комиссии.

После отбоя Тищенко долго не мог уснуть. Внезапно его внимание привлёк какой-то шум. Сегодня сержанты были не прочь поразвлечься. Объектом для шуток был избран Алексеев из пятого взвода. У каждого, кто видел Алексеева, на лице мгновенно возникала улыбка. Только в СССР можно увидеть такого солдата. При росте в метр восемьдесят пять Алексеев весил всего сорок пять килограммов и отличался невероятной худобой, если не дистрофией. Запавшие щёки и вдавленные глазницы делали его похожим на узника фашистского концлагеря. На узника он был похож ещё и потому, что постоянно грустил. Впрочем, радоваться ему было нечему — днём постоянно дразнили товарищи, вечером — сержанты.

Щарапа и Дубиленко сидели в углу третьего взвода. Туда же пришли и Гришневич с Яровым. Делать сержантам было нечего, и они уже начали, было, зевать, как вдруг Щарапу осенило:

— Саша, где твой Алексеев?

— Там, где ему и положено — спит, — ответил Дубиленко.

— Не понял — ему ещё рано спать! Давай его сюда.

— Зачем он тебе? У тебя своих целый взвод.

— Таких нет. Уж очень этот дистрофан мне нравится. Ему бы в кинокомедиях играть — все бы со смеху попадали, а, может быть, даже и сдохли.

— Ну, если ты так хочешь, зови сам, — предложил Дубиленко.

— Алексеев! — позвал Щарапа.

Ни звука в ответ.

— Алексеев, мать твою! Ты что, опух?! Бегом сюда!

Секунд через пятнадцать прибежал неуклюжий, полусонный Алексеев. На нём были огромные синие трусы и майка почти до колен. В этом наряде Алексеев удивительно напоминал Кощея Бессмертного. Оглядев курсанта с ног до головы, Щарапа подмигнул Дубиленко и спросил:

— Слушай, Алексеев, тебе трусы не жмут?

— Никак нет.

— А я думал, что жмут. Совсем тебя в дохода старший сержант Дубиленко превратил. Алексеев!

— Я.

— Ты — Кощей Бессмертный?

— Никак нет.

— Не понял, Алексеев?! Ещё раз спрашиваю — ты Кощей Бессмертный?

Алексеев промолчал.

— Я жду, — тихо, но с угрозой сказал Щарапа.

— Ты что, Алексеев, на говно захотел? — спросил Дубиленко.

— Никак нет.

— Тогда отвечай старшему сержанту Щарапе.

— Так точно.

— Что «так точно»? — спросил Щарапа.

— Кощей Бессмертный.

— А где твоя смерть? — спросил Щарапа.

Алексеев вновь промолчал.

— Наверное, в яйце? не слышу! — заорал Щарапа.

— Так точно… — едва слышно пролепетал Алексеев и опустил голову.

— Прими строевую стойку, солдат! — прикрикнул Дубиленко.

Сержанты засмеялись. Щарапа, довольный произведённым эффектом, продолжал:

— Говоришь, в яйце смерть? А вот если я тебе сейчас сапогом по яйцам заеду, ты умрёшь?

Алексеев криво улыбнулся и пожал плечами.

— Раз не знаешь, сейчас проверим.

Алексеев испуганно попятился назад.

— Боишься, Алексеев?

Алексеев кивнул.

— Вот как Кощей свою смерть чует! — давясь от хохота, проговорил Щарапа.

Все опять засмеялись. С трудом уняв смех, Щарапа сказал:

— Ладно, мы тебя простим, но ты сейчас расскажешь нам стихотворение.

— Да не просто так, а стань на табуретку, чтобы мы тебя лучше видели, — дополнил Яров.

Алексеев встал на табуретку и принялся декламировать. Гутиковский забормотал во сне, и Игорь едва расслышал начало.

— Громче! — крикнул Гришневич.

Алексеев заговорил громче и Игорь впервые отчётливо услышал армейский стих-молитву, который ему придётся слышать столь часто, что он останется в памяти до конца жизни:

Дембель стал на день короче.

Всем «дедам» — спокойной ночи!

Пусть вам снится дом родной,

Баба с пышною п…….й,

Бочка пива, водки таз

И Соколова приказ!

Первоначально говорилось«…И Устинова приказ!», но армейский патриарх приказал долго жить, а фамилия его преемника так и не вписалась в сие «поэтическое творение» и к всеобщему недовольству «дедов» несколько портила концов.

Закончив декламировать, Алексеев грустно посмотрел на Дубиленко. Тот перехватил его взгляд и спросил:

— Что, Алексеев, спать хочешь?

— Так точно, товарищ старший сержант.

— Стихотворение ты вроде бы хорошо читал… Отпустим его спать? — спросил Дубиленко у сержантов.

Те дружно смилостивились и разрешили Алексееву идти.

Курсант медленно, словно боясь упасть, слез с табуретки и пошёл в свой кубрик.

— Алексеев! — окликнул Щарапа.

Алексеев вздрогнул, вжал голову в плечи и с опаской повернулся назад:

— Я.

— Чего это у тебя хэбэ такое короткое?

— Подобрать никак не могли — если длинное, то было бы слишком широкое. Пусть лучше короче, а то на пугало был бы похож, — ответил за Алексеева Дубиленко.

— Он и есть пугало. И где только такого откопали? — спросил Гришневич.

— В Новгороде. Алексеев, ты ещё тут? — беззлобно спросил Дубиленко.

— Так точно.

— Улетел спать!

«Наверное, Алексеев чем-то болеет, может язвой какой-нибудь? Зря его в армию взяли — теперь только мучиться будет. А сержанты — козлы! Поставить бы Щарапу на табуретку, чтобы он сам стишки почитал. Хотя он, может быть, и читал года полтора назад — кто его знает? Вот логика у людей идиотская — тебе было плохо, так и другому надо так же сделать», — думал Игорь.

Глава тринадцатая

Здравствуй, мама!

Мать Тищенко и Славик едут в Минск. Спящая проводница. Славику не нравится минский воздух, но он уговаривает мать посетить метро. Первая встреча с родными после призыва. Как встречаются с родителями и родными курсанты в учебке. Восхитительная домашняя еда. Гришневич заставляет Тищенко докладывать каждый час. После домашней еды Тищенко не нравится армейская пища. Письмо от Жалейко — он попал служить в Печи. Тищенко угощает Черногурова, сослуживцев и сержанта. Почему фильм «Коммунист» кажется Игорю странноватым, а Резняку — туфтой. Проштрафившиеся Лупьяненко и Тищенко сосланы подметать плац. К Лупьяненко приехала мать. Тищенко в одиночку тащит мусор на наташу и едва не задыхается от царящей на ней вони. Почему лучше, чтобы родители приезжали не в один день.

В разгар лета с билетами было тяжело, тем более в южном направлении. Но все же Елене Андреевне удалось взять два балета до Минска, правда, только в общем вагоне. ''Ничего, ехать не долго — только одну ночь нам со Славиком потерпеть, а к утру уже будем на месте. Может, ещё не так много людей будет», — утешала себя Елена Андреевна.

«Ленинград-Брест'' стоял в Городке всего три минуты, а общие вагоны находились в хвосте поезда, и до них еще нужно было добежать. Подбежав к пятнадцатому вагону, Елена Андреевна, и Славик увидели, что никто и не думал открывать двери тамбура. Оставалось меньше минуты, и Елена Андреевна в отчаянии забарабанила в дверь. Некоторое время внутри вагона все оставалось невозмутимо спокойным, затем открылись двери соседнего четырнадцатого. Оттуда выглянула толстая, розовощекая проводница и недовольно спросила:

— Чего надо?

— Как это, «что надо»?! У меня билет, а поезд сейчас отойдет, — возмутилась Елена Андреевна.

— А-а… Подымайтесь.

Елена Андреевна, обремененная двумя тяжелыми сумками, с трудом поднялась в вагон. Следом за ней еще с одной вскарабкался Славик. Проводница помогла ему лишь в самый последний момент. Поезд уже тронулся, и тут Плена Андреевна услышала вопрос:

— А где же ваши билеты?

Елена Андреевна показала.

— Так у вас же пятнадцатый, а это четырнадцатый. Вам нужно перейти в соседний вагон.

— Конечно, перейдем. Хорошо, что вообще сели. Могли бы и на вокзале остаться.

Дверь тамбура была захлопнута настолько туго, что Елена Андреевна не смогла ее открыть без помощи Славика. В пятнадцатом вагоне из купе проводников раздавался спокойный, безмятежней храп. «Спит. Ей плевать, что люди в вагон попасть не могут», — с досадой подумала Елена Андреевна. Между тем проводница спала оттого, что проводила уже почти сутки без смены и вымоталась за это время. Ей и в голову не могло придти, что на какой-то захолустной станции пассажиры будут садиться в половине первого ночи. «А если и будут, то в соседний войдут», — подумала она час назад и, в принципе, оказалась права. В вагоне было всего человек двадцать, и Елена-Андреевна со Славиком без труда отыскали свободные места.

Елена Андреевна пыталась уснуть, откинувшись на жесткую перегородку, но холод и тряска не позволяли ей этого сделать. К тому же, она все время думала об Игоре. Славик тоже не спал, но его занимали совершенно другие мысли. Хотелось быстрее увидеть старшего брата в солдатской форме и расспросить его о такой таинственной и загадочной армии.

В Витебске вошло очень много пассажиров и Елене Андреевне и Славику пришлось до самого Минска ехать в тесноте и жаре, которая вскоре сменила холод.

Минск встретил их неприветливо. Низкое, какое-то не летнее небо было одето в кружева серых, угрюмых туч. Время от времени среди них пробивался голубой лоскут, но тут же исчезал в пасти какой-нибудь огромной тучи. Несмотря на свежесть и сырость, в воздухе отчетливо чувствовался запах большого города — странная смесь выхлопных газов, мазута, бензина и еще неизвестно чего. Славик недовольно потянул носом и заметил:

— Да-а уж, у нас в Городке воздух почище.

— Что же ты, сынок, хочешь? Здесь ведь город — транспорта столько всякого, фабрики, заводы, — ответила Елена Андреевна.

В этот момент Славик увидел букву «М» у входа в метро:

— Мама, давай в метро поедем? Я ведь еще ни разу в жизни не катался! А?

— К Игорю надо ехать. Он ведь ждет нас.

— А мы не долго. Пару станций проедем и назад. И к тому же еще только половина седьмого. К нему, наверное, в такую рань не пустят.

— Может, и в самом деле не пустят? — засомневалась Елена Андреевна.

— Конечно, не пустят, я в этом просто уверен! У них подъем только что был.

Метро все же несколько разочаровало Славика. По телевизору он много раз видел длинные эскалаторы Ленинграда и Москвы, а в Минске было всего две таких станции, да и то с короткими эскалаторами. На остальных станциях были простые бетонные лестницы. Минское метро неглубокое и далеко не такое броское и красивое, как его более знаменитые собратья. Иначе и быть не могло — белорусский метрополитен строился тогда, когда уже в далекое прошлое отошли романтика и волшебство первых железных подземок (достигнутые, впрочем, не романтичным, а весьма прозаичным трудом мобилизованных партией и Сталиным). Вначале у Славика немного захватывало дух и свистело в ушах при движении состава, но затем он освоился и привык к скорости. Славик с интересом рассматривал через окна подземные станции и туннели, одетые в густую паутину проводов и кабелей. Вначале Славик долго не мог понять, каким образом поезда успевают разминуться за небольшие промежутки времени, а потом догадался, что они двигаются наподобие трамваев — каждый по своей стороне…

Подъем в честь воскресенья прокричали всего два раза. Гришневич «милостиво» отпустил взвод почистить сапоги перед завтраком. Сегодня Игорь ожидал приезда родных. Чем больше он думал о встрече с матерью, тем медленнее текло время. Чем медленнее текло время, тем нестерпимее становилось ожидание. Этот замкнутый круг настолько издергал Игоря, что он вздрагивал при каждом звонке телефона на тумбочке дневального и с надеждой прислушивался к ответам. «На тумбочке» стоял таджик Абдухаев из четвертого взвода, и Игорь с раздражением слушал его бестолковые реплики по телефону. «Поставили чурбана на телефон, а он двух слов связать не может. Вдруг позвонят с КПП, а он ничего не поймет? Дурак Миневский — нашел, кого поставить», — все больше нервничал Тищенко.

— Тищэнка, праснись! — рявкнул Шорох.

Игорь вздрогнул и уставился на экран, где шла передача «Служу Советскому Союзу». Окрик сержанта обидел Игоря, ведь он и не думал спать.

— Тыщэнко! На КПП! — прокричал Абдухаев.

«Наконец-то», — обрадовался Игорь и посмотрел на Гришневича.

— Что такое, Тищенко? — спросил сержант.

— Наверное, кто-то ко мне приехал, — подчеркнуто неуверенно сказал Игорь, стараясь не показать сержанту свою радость.

— И кто же это к тебе приехал?

— Я думаю, что мать, товарищ сержант.

— Иди и посмотри, кто приехал. Затем придешь через час и доложишь. А потом будешь приходить и докладывать каждый час. Ясно?

— Так точно. Товарищ сержант, разрешите идти?

— Иди.

Игорь помчался на КПП, словно на крыльях. Когда Тищенко сделал лишь первый шаг на площадку перед клубом, из дверей КПП уже вышли мать и Славик в сопровождении дежурного по части, что-то объяснявшего им по дороге. Игорь почти физически ощутил прилив какой-то странной энергии и широко улыбнулся. В этот момент его увидели Славик и Елена Андреевна. Славик тоже широко улыбнулся в ответ, а вот мать, едва улыбнувшись, беспокойно спросила:

— Здравствуй, сынок. Как твои дела?

— Здравствуй, мама! Привет, Славик!

— Привет, солдат, — поздоровался брат.

Славик с интересом рассматривал форму. Подергав хэбэ со всех сторон, посмотрев пилотку и ремень, он, наконец, обратил внимание и на брата:

— Ну, как ты тут?

— Как, как… Потихоньку. Это тебе, Славик, не санаторий. Что, нравиться форма?

— Нравится. А я вот видел солдата в фуражке на КПП.

— Там всегда в парадной форме дежурят.

— А тебе парадную форму дали?

— Пока не дали, но к присяге обязательно дадут. Ее ведь не каждый день одевают — только при выходах в город, когда отпускают в увольнение или что-нибудь еще в этом роде.

— А тебе можно в увольнение?

— Пока что нельзя.

— А почему?

— Потому, что присягу еще не принял.

— А когда у тебя присяга?

— Я еще точно не знаю. Говорили, что двадцать восьмого июля. В этот день родителям и родственникам можно по всей части ходить. И даже в казарме, говорят. Многих после присяги в увольнение отпускают. Может, и я пойду. Так что обязательно приезжайте. Правда, может все же не двадцать восьмого, а позже будет — где-нибудь в августе. Но я это узнаю и вам точную дату в письме сообщу. На присягу, Славик, я обязательно в парадке буду.

— В какой парадке?

— Парадной форме. Она просто так сокращенно называется.

— А-а…

— Бэ-э-э…

Елена Андреевна улыбнулась: «В сущности, Игорь совсем еще ребенок. Точно так же, как и в детстве, дразнится со Славиком.» Тепло посмотрев на сына, она предложила:

— Я тут тебе поесть кое-чего привезла. Хочешь жареную курицу?

— Угу, — охотно согласился Игорь.

— Может, куда-нибудь отойдем, сынок? А то неудобно посреди площадки стоять.

— Да, конечно. Что это мы и в самом деле здесь стоим?! Давай к клубу отойдем.

Практически во всех войсковых частях встречи с родными проходят либо в «комнате для приезжих» на КПП, либо солдат отпускают в увольнение. В учебке, в которую попал Игорь, в увольнение тоже отпускали, но лишь после присяги и далеко не всех. Зимой, осенью и весной местом свиданий служила «комната для посетителей» (более распространенный вариант названия), а вот летом складывалась совершенно необычная ситуация. Как уже было сказано, эта учебка служила прибежищем для детей минского среднего начальства, не сумевшего (или не хотевшего) уберечь своих чад от армии. Последние лет пять в каждой роте летом было не меньше сорока процентов минчан. Естественно, что родители старались навещать своих детей почаще — в основном, раз в неделю. Родителей приезжало очень много и «комната для посетителей» никак не могла вместить всех желающих. Поэтому и ввели обычай встречаться с родителями на прилежащей к КПП территории части. Со временем родители прочно оккупировали всю площадку перед клубом и даже его первый этаж.

Сегодня родителей было много с самого утра, и Игорь решил не идти внутрь клуба, а расположиться у его ребристой стены. Между каждой парой бетонных ребер были небольшие площадки на уровне метра от земли. На одной из них Елена Андреевна разложила провизию и сама села рядом. Игорь и Славик расположились по обе стороны от провизии и Елены Андреевны. Через каждые четыре-пять ребер сидела какая-нибудь компания. Когда Елена Андреевна вытаскивала из сумки курицу, Игорь машинально взглянул на ее часы, которые показывали десять минут первого.

— Ой, мама, я сейчас вернусь! Только сержанту доложу, что ты приехала. Надо через каждый час докладывать, — испуганно вскочил Игорь.

— Так ты сейчас придешь?

— Да, мама. Только доложу. Я быстро!

Слегка взволнованный небольшой просрочкой времени, Игорь поспешил в казарму. Тищенко быстро отыскал сержанта — тот чистил в кубрике сапоги. Игорь подошел, отдал честь и спросил:

— Товарищ сержант, разрешите обратиться? Курсант Тищенко.

— Слушаю, Тищенко, — не поднимая головы, буркнул Гришневич.

— Разрешите доложить?

— Докладывай.

— Ко мне приехали младший брат и мать.

— Ну и что? — не меняя интонации, спросил сержант.

Тищенко растерянно захлопал глазами. Он не знал, что ответить, поэтому молчал. Гришневич не спеша дочистил сапоги, затем впервые поднял глаза на Игоря и спросил:

— Чего ты молчишь? Я спрашиваю — они что, уехали уже, или еще здесь?

— Так точно, товарищ сержант — еще здесь.

— Так что ты стоишь?

— Разрешите идти к ним? — догадался спросить Игорь.

— Иди и не забывай докладывать через каждый час.

— Есть.

В коридоре Игорь встретил Лупьяненко.

— Что, мать к тебе приехала? — спросил Антон.

— Угу, — кивнул Тищенко.

— Хорошо, что приехала. Ко мне тоже вечером моя должна приехать. Как Гришневич — нормально отпускает?

— Да нормально, только я через каждый час, как дурак, должен взад-вперед бегать.

Увидев курицу, Игорь сразу же выудил ее из целлофанового пакета и вонзил зубы в холодное, но удивительно вкусное мясо. После армейской сечки курятина показалась Игорю восьмым чудом света. Ему представлялось, что чуть солоноватое, восхитительное мясо наполняет организм какой-то необычайной энергией. За первой куриной ногой Игорь съел еще одну, затем оба крыла и половину туловища. Он, наверное, съел бы всю курицу, если бы Елена Андреевна вовремя не переключила его внимание на другие продукты:

— Попробуй колбасы копченой, я ее вчера в Витебске купила. Огурцов поешь.

— Угу, давай, — голос Игоря едва пробился через наполненный едой рот.

Почти все курсанты вокруг, подобно стае зеленой саранчи, двигали челюстями, пережевывая все, что привезли родители. А те, которые не двигали, либо уже пережевали, либо еще только собирались это сделать. Со стороны любому было ясно, что курсанты делали это не от хорошего питания. В столовой действительно кормили прескверно, и курсанты здорово соскучились по нормальной пище, ежедневно получая массу, напоминавшую мелко насеченные отруби, скрепленные клейстером. Все это готовилось из вполне нормальных продуктов, и требовалось немалое мастерство, чтобы вместо супа приготовить бак горячих помоев.

— Ой, совсем забыла — я ведь тебе драчеников испекла! — всплеснула руками мать.

Елена Андреевна всегда говорила по-украински — «драченики», и все в семье привыкли к такому названию. Исконно же белорусское слово «драники» так и не прижилось, хотя так говорили все соседи. '«Драченики» — картофельные оладьи. Картошку предварительно протирают на терке (отсюда и корень слова в обоих языках). Драники являются национальным блюдом белорусов. Вообще же в Белоруссии знают и готовят несколько десятков блюд из одного лишь картофеля. За это белорусы и получили свое второе, народное название — бульбаши. К слову, в армии даже на территории Белоруссии готовят только одно «блюдо» — редкие картофелины, плавающие в крахмальной жиже.

— Давай их быстрее сюда! — обрадовался Игорь.

Пока Игорь поглощал содержимое банки, мать продолжала его расспрашивать о службе:

— Сынок, а зачем тебе опять докладывать идти?

— Зачем? — поддержал мать Славик.

— А кто его знает… Какой-то идиот придумал… Может быть для того, чтобы я с вами домой не сбежал или не напился где-нибудь? А, может, и для того, чтобы не ошивался неизвестно где, когда вы уедете. Черт, скоро опять надо идти.

— Надо, значит надо. Раз такой порядок — нужно выполнять. Это армия. Вон и так мы с тобой разговариваем, а в некоторых частях, говорят, родителей вообще до присяги не пускают, а если и пускают, то не больше, чем на час.

— Врут они, кто тебе такое сказал?! Хотя… Кто его знает? У нас здесь целая куча минчан. Я тут всем говорю, что у меня отец — начальник.

— Не надо так говорить. Какой же он начальник — слишком мелкая рыбешка. Вот ты врешь, а ведь детей начальников не любят.

— Почему это вру? Не такой уж отец и мелкий. А насчет любят — не любят… У нас тут половина роты из Минска, и у всех родители какие-нибудь шишки.

— Неужели половина роты?! А я слышала, что нельзя дома служить.

— Ну, может, и не половина, но треть роты точно наберется. Чем человек солиднее, тем больше ему можно. Вот и я не хочу быть хуже других — пусть думают, что и я попал сюда по блату.

— По какому блату? Мы с отцом за всю нашу жизнь ни одного военного не знали! — возмутилась Елена Андреевна.

Ей была оскорбительна сама мысль о том, что могут подумать, будто она устроила сына — ведь все было совершенно иначе.

— Ну, чего ты обижаешься? Я ведь пошутил. Зато теперь у вас есть знакомый военный — это я.

— Да я не обижаюсь. Просто любишь ты болтать лишнее. Смотри, хоть с командирами не спорь.

Поспорить Тищенко действительно любил. Но сейчас была совершенно иная ситуация, и Игорь улыбнулся, представив, как он спорит с Гришневичем.

— Чего ты улыбаешься? Наверное, уже поспорил? — спросил Славик.

— Да нет, здесь особенно не поспоришь. Здесь надо не спорить, а приказы выполнять.

До обеда Игорь еще раз сходил в казарму и хотел доложить Гришневичу, но того не оказалось на месте. Тогда Игорь доложил Шороху.

Во время обеда Игорь ничего не ел — после жареной курицы сечка вызывала отвращение.

После обеда Игорь вновь пришел к своим. Солнце стояло почти в зените. На тополях за забором пели невидимые глазу птицы. Весь воздух был наполнен каким-то ленивым простором и летним, слегка пыльным оцепенением. На площадке перед клубом не было тени, а асфальт раскалял и без того нагретый воздух.

— Может быть, Игорек, в ваш клуб перейдем? Там все-таки тень и люди почти все домой разъехались. Пойдем? — предложила мать.

— Пошли, — согласился. Игорь.

В клубе и в самом деле было значительно прохладнее, чем на улице. Людей почти не было, лишь в дальнем углу на скамейке сидели мужчина, женщина и солдат. Солдат о чем-то весело рассказывал родителям.

— Смотри, какой веселый! Ему, наверное, здесь нравится, — показал на солдата Славик.

— А кому не нравится, когда родители приезжают? Это — во-первых. А во-вторых, он из бригады, уже на втором году службы — чего ему печалиться?! Скоро домой уедет, — пояснил Игорь.

— А до сколько тебе с нами можно?

— Ты думаешь, Славик, я это знаю?! Может, пока вы здесь будете, а может, и раньше позовут, — неуверенно ответил Игорь и тут же вспомнил: — Да, мама, а вы мне часы привезли?

Если читатель помнит, часов Игорь с собой не брал, опасаясь «экспроприации дедов», но, убедившись в том, что никого не трогают, попросил Елену Андреевну их привезти. Без часов было неудобно — не знаешь, сколько времени осталось до построения, завтрака, отбоя, скоро ли подъем. А так как жизнь в армии расписана буквально по часам, без них приходится плохо.

— Привезли.

— Дедовы?

— Да.

Часы эти достались Игорю от деда, которому, в свою очередь, подарил их один из его многочисленных зятьев.

— Как там дед с бабушкой поживают? — поинтересовался Игорь.

— Недавно письмо от них получили. Все вполне нормально, но вот дышать им летом в Донецке тяжело — жара и сплошной уголь в воздухе.

Игорь явственно вспомнил донецкий «сплошной уголь» и подумал, что сейчас он был бы совсем не против им подышать.

— От Игоря Жалейко писем не было? — спросил Игорь.

— Было, вот оно.

Игорь взял письмо и спрятал его в карман.

— Что же ты не читаешь? — удивилась Елена Андреевна.

— Потом прочту, а пока лучше с вами поговорю.

— Это у тебя пару минут займет. Прочти. Мне тоже интересно.

Игорь пожал плечами и разорвал конверт. Он сразу же узнал мелкий почерк одноклассника:

«Здравствуй, Игорь.

Привет из Печей. Наверное, ты уже слышал про Печи? А если не слышал, то обязательно еще услышишь. Это рядом е Борисовом. Здесь у нас целая куча военных частей. Я попал в учебку связи, так что буду связистом. Пока что тащу службу, освоившись с новой для себя ролью «духа». Сержант у нас из Харькова — хохол. Он — порядочная скотина, но пока придется немного потерпеть. Присягу будем принимать двадцать первого июля. Должна мама приехать. Может и еще кто-нибудь из родственников с ней. Пока «успешно» готовимся к присяге — учим текст, ходим с автоматами. Завтра должны выдать парадку. Времени почти нет. Сейчас я стою на тумбочке в наряде по роте и благодаря этому пишу тебе. Напиши, где ты служишь? Как у тебя дела? Пиши. Жду!

Игорь Жалейко. 9 июля 1985 года».

Вкратце пересказав письмо, Игорь отправился на очередной доклад к Гришневичу. Сержант «для порядка» заставил доложить Игоря два раза и с миром отправил назад.

В пять вечера мать и Славик должны были уехать, и Игорь помимо воли время от времени поглядывал на часы.

— Что ты, сынок, все на часы смотришь? Может, тебе идти куда-нибудь надо, а мы тебя задерживаем? — озабоченно спросила Елена Андреевна.

— Что ты, мама — мне никуда не надо! Просто мне с вами хорошо, но скоро вы уедете… А жаль…

— Теперь мы знаем, где ты. Не так уж и далеко — не в последний раз приехали. На присягу к тебе обязательно приедем.

«Когда она будет, та присяга», — подумал Игорь.

Пролетел последний час. Мать начала складывать оставшиеся продукты в пакет.

— Не ложи слишком много, — попросил Игорь.

— Почему не ложить? Мы ведь тебе все это везли.

— Нам просто нельзя в тумбочке ничего из продуктов держать.

— Ничего, сынок, ты все равно все возьми — что сам съешь, чем ребят угостишь.

— Хорошо, ложи, — согласился Игорь.

— Ну, все, сынок. Не болей здесь! Сходи обязательно в ваш медпункт. До свидания. Идем, Славик, — мать поцеловала Игоря и открыла дверь КПП.

— До свидания, солдат! — прокричал Славик на прощание.

— До свиданий, — едва слышно прошептал Тищенко.

После того, как за мамой и Славиком закрылась дверь КПП, Игорь впервые ощутил, что с уходом родных для него людей чужой, враждебней мир почти физически надвинулся на него, грозя раздавить курсанта своей агрессивностью и жесткостью. Тищенко почему-то непреодолимо захотел еще раз увидеть своих и поспешил в казарму. В казарме он вошел в умывальник и посмотрел через окно за забор. Из-за забора торчали головы прохожих, но Елену Андреевну и Славика Игорь так и не увидел.

— Что ты так к окну прилип? — спросил Черногуров.

— Мама и брат приезжали. Хотел посмотреть — прошли они по тротуару или нет, — пояснил Тищенко.

— А… Ясно. А что это у тебя за пакет?

— Продукты, — Игорь раскрыл пакет, достал два яблока и протянул их Черногурову. — На, возьми.

— Спасибо.

Высматривать было больше нечего, и Игорь пошел к себе в кубрик. В кубрике его тотчас же окружила толпа курсантов. Тищенко достал из пакета большую часть его содержимого, разложил на своей кровати и предложил обступившим его товарищам:

— Берите яблоки, конфеты, печенье. Угощайтесь.

— А как же — угостимся, — сказал Резняк и первым запустил руку в небольшую кучку конфет.

Его примеру последовали остальные, и через несколько секунд кровать Тищенко опустела.

— Ты что, все роздал? — спросил Лупьяненко.

— Не дурак, вроде бы. Конфет часть и штук пять яблок оставил. Пока в тумбочку положу, а вечером съедим, — ответил Игорь.

— Я не к тому. Видишь, Гришневич на нас косится?

— Ну?

— Надо и ему что-нибудь отнести.

— Тогда два яблока и конфеты. Может, и Шороху надо?

— Конечно надо — он же твой командир отделения.

— Если я еще и Шороху отнесу, нам на вечер ничего не останется.

— Он все равно после обеда в увольнение ушел, так что перебьется, — радостно вспомнил Лупьяненко.

— Ему вредно много есть, — пошутил Игорь.

Отобрав шоколадных конфет и два самых больших яблока, Игорь подошел к Гришневичу и предложил:

— Угощайтесь, товарищ сержант.

— Спасибо, — Гришневич откусил треть яблока и, проглотив почти не пережеванный кусок, спросил у Игоря: — Тищенко, а конфеты и печенье ты куда высыпал?

— На кровать.

— Больше так же делай — не положено. Понял?

— Так точно. Разрешите идти?

— Иди.

Перед ужином вся рота, как и в прошлое воскресенье, вновь сходила в кино. На этот раз показывали фильм «Коммунист». Фильм, в общем-то, Игорю нравился, но он не мог понять, каким образом человек после десяти пулевых попадании может драться. И вообще, главный герой производил на Игоря впечатление благородного, но какого-то прямолинейного и даже неумного человека. Это был один из пропагандистских фильмов, призванных укрепить коммунистические идеалы в душах и умах солдат. На Игоря фильм подействовал, и он с негодованием подумал о Резняке, который минуту назад пробурчал Тищенко на ухо:

— Показали бы что-нибудь штатовское. А то сплошная мура какая-то! Про эту туфту дома по телеку насмотрелись.

— Почему туфта? Со смыслом фильм! — заспорил Игорь.

— Специально для таких, как ты! — заржал Резняк.

Игорь ухмыльнулся, но ничего не ответил, а про себя подумал: «Что с него возьмешь — только водка и бабы на уме!»

— Рты пазакрывали! — прикрикнул Шорох.

Курсанты испуганно притихли.

— Кто это там шумит? Я не понял! — грозно спросил Гришневич.

Через несколько минут Игорю показалось, что сержант забыл о шуме, но это ему только показалось. После фильма нужно была отправить четырех человек подметать листья на плацу (не ради самих листьев, разумеется, а ради общественно-полезного труда). Тут то Гришневич и припомнил злосчастный фильм. На стадион сержант отправил Резняка и Каменева, а на плац — Тищенко и Лупьяненко. Каменев и Лупьяненко попались на том, что «громко и нецензурно выражались». В то время как взвод получил крупицу свободного времени, четыре курсанта получили у Черногурова метла, целлофановые пакеты и отправились на «труд благородный». Впрочем, подметать оказалось не так уж и неприятно. Солнце висело на западном краю огромной синей чаши и лениво освещало асфальт угасающими вечерними лучами. Жара давно спала. Приятное воздушное щекотание ласковых ветровых струек бодрило и придавало сил. Лупьяненко лениво смахнул несколько листьев метлой, остановился и философски заметил:

— Слушай, Тищенко, а ведь хорошо, что нас с тобой сюда отправили? Тихо. Даже приятно здесь. А то сидели бы сейчас в роте, Гришневич бы к чему-нибудь приколебался и запросто улетели бы очки чистить. И слушали бы вместо шороха листьев бульканье канализации.

— Может и хорошо, но ведь мы могли бы и не попасть на очки…

— Да ладно, чего ты бубнишь?! Перерабатываешься здесь, что ли?

— Нет, конечно.

— Вот и стой, жизни радуйся.

— Я и радуюсь.

Теперь уже Тищенко сделал несколько взмахов и так же быстро остановился, как и начал работать, чуть слышно засмеявшись.

— Чего ты тащишься? — спросил Антон.

— Месяц назад мне бы и в голову не пришло, что можно радоваться тому, что тебя посылают подметать листья в воскресенье, — пояснил Тищенко.

— Ха — сравнил! Это тебе не дома. Кстати, мои скоро должны придти. Хорошо, что сам смогу сбегать — надоело этому козлу про все докладывать.

— А если он придет и спросит, где ты?

— Скажешь ему, что я пошел листья на наташу выносить.

— А если он подождет?

— Чего ты пристал, как лист к жопе?! Подождет… А если… Если подождет, тогда до двух ночи будем плитки вокруг очек чистить. Не бойся, он сюда не попрется — делать ему больше нечего, что ли?

— Как знаешь, — неуверенно согласился Игорь.

Лупьяненко отложил свою метлу в сторону и пошел к КПП. Ждать его пришлось недолго. Антон вернулся и, не доходя десяти метров до Игоря, сообщил:

— Приехала мать. Я с ней минут двадцать побуду, а ты пока помети. Я потом пайку порубать принесу.

Игорь терпеть не мог слова «пайка». «Пайка» — чисто тюремный жаргон, и в армию проник где-то в семидесятые годы, когда стали призывать всех, кого только можно было призвать, в том числе и бывших уголовников. Как и все дурное, слово «пайка» быстро вошло в обиход и прочно закрепилось в армейском сленге. Игорь же не хотел сливаться с чуждой ему средой и слово «пайка» старался произносить пореже. Пока Антон разговаривал с матерью, Игорю больше ничего не оставалось, как добросовестно подметать листья. Неизвестно почему, Игорь вдруг представил, что он не метет, а косит траву. Тищенко улыбнулся, так как косить не умел. Весь его опыт общения с косой сводился к тому, что когда-то в очень далеком детстве Игорь косил в течение часа (вернее, держался за козу) с дедом в маленькой украинской деревушке Ожаровке. Прошло минут сорок. Лупьяненко не возвращался, и Игорь в одиночку подмел весь плац. Делать было нечего, и Тищенко, расстелив целлофан на асфальте, принялся грузить на него листья. Подождав еще немного, Игорь скрутил из всего этого подобие мешка, взвалил его на плечи и отправился к наташе (еще одному образчику армейского сленга). Листья были тяжелыми. Игорь чувствовал, что его руки слабеют при каждом шаге, и мешок постепенно сползает вниз. Чтобы, не уронить листья, Тищенко попытался, было, ускорить шаг, но неожиданно зацепился сапогом за бордюр тротуара и грохнулся вместе с мешком прямо на асфальт. Проклиная все на свете, а в особенности Лупьяненко, Игорь с большим трудом вновь собрал все в одну кучу и пошел дальше. Злость придала курсанту дополнительные силы, и он без особых происшествий добрался до наташи. Наташу кто-то поджег, и она распространяла вокруг себя отвратительный густой запах жженого дерьма и горящих отбросов. Когда Игорь выбрасывал листья в это адское варево, его чуть не стошнило, но он все же сдержался и, стараясь поменьше дышать, поспешил прочь.

Возле брошенных метел его уже поджидал Лупьяненко:

— Ты уже все закончил?!

— Как видишь. Говорил, что через полчаса придешь, а сам больше часа гулял. Знаешь, как паскудно одному листья тащить! И на наташе тоже такая вонь, что я едва же обрыгался — ее кто-то поджег.

— Ладно, не злись. Я принес целый пакет жратвы.

— Лучше бы к нам по раздельности приезжали.

— Это почему?

— Я уже ел сегодня, а вот в прошлое воскресенье кишки марш от голода играли.

— А ты про запас наедайся, — предложил Лупьяненко.

— Что же я — верблюд или свинья какая-нибудь?

— Так ты что — есть не будешь? — разозлился Антон.

— Почему это не буду? Это я просто так сказал.

— Только надо бы какое-нибудь место найти, чтобы не очень светиться.

— Может, за деревья зайдем?

— Пошли.

Курсанты зашли за старую липу, но все равно было еще слишком светло, и площадка перед деревом просматривалась, как на ладони, особенно со стороны противоположного тротуара. Лупьяненко повертел головой и недовольно проворчал:

— Опасно здесь. Надо бы другое место найти.

— Где ты его найдешь?

— Думай.

— Я думаю, только что-то ничего путного не придумывается.

— А, может, за столовую, сходим?

Игорь вспомнил аромат наташи и решительно замотал головой.

— Ну, тогда даже не знаю, куда. Хоть на трибуну! — проворчал Антон.

— Слушай, а это мысль! — обрадовался Тищенко.

— Трибуна слишком хорошо просматривается.

— Так ведь мы не будем там во весь рост стоять, а присядем, и нас никто не заметит.

— Соображаешь. Сколько до ужина осталось?

— Двадцать минут.

— Пошли быстрее. Захвати метла, чтобы зря не валялись.

Обложенная цветной плиткой, бетонная трибуна оказалась надежным укрытием от чужих глаз. Присевшие курсанты были практически незаметны и, ощутив себя в безопасности, они принялись безмятежно опустошать содержимое пакета. Но как ни старались, осталось еще не меньше половины.

— Ничего не поделаешь, придется Гришневича угощать, — театрально вздохнул Лупьяненко.

— Придется, — согласился Игорь.

Выбрав конфеты получше и один оставшийся апельсин, Антон принес все это Гришневичу.

Тот взял, поблагодарил, но тут же подозрительно спросил:

— А откуда это у тебя, Лупьяненко?

— Мать привезла, товарищ сержант.

— А почему не докладывал, что ходил к ней? Тем более что ты был наказан.

— Товарищ сержант, я только на пять минут к забору сбегал.

— Все равно, в следующий раз доложишь.

— Так точно.

— А плац подмели?

— Так точно.

— Хорошо. Иди, готовься к ужину.

«Подготовка к ужину» означала чистку сапог и поясных ремней. Треть роты шла на ужин без всякого аппетита, и остальные вволю поели за счет своих более сытых товарищей.

Глава четырнадцатая

ЗаСовцы

Шорох всегда сам чинит телеграфные аппараты. Как курсанта Стопова ударило током. Какие телеграммы печатают в учебке. Коршун и Молынюк — потенциальные шпионы. Гришневич готов помешать разглашению военной тайны любым способом. В каких странах и в какой форме служат ЗАС-телеграфисты. Учимся включать ЗАС-аппаратуру. Не очень хорошо или не очень плохо? Кохановский едва не впускает в класс лазутчика. Уставные и неуставные фотографии. Сержант Петраускас учит курсанта Петрова правильно отвечать на вечерней поверке.

Так прошло еще несколько дней, похожих друг на друга, как две капли воды. Лето перевалило через свой экватор, дни постепенно становились короче, но установившаяся жара не спадала уже седьмую неделю. Отгромыхав два часа строевой на плацу, Игорь мечтательно вспоминал об озерах, морях, речках, где сейчас капаются все нормальные люди. Игорь никак не мог понять, как это ему могло надоесть отдыхать в Жданове на берегу Азовского моря — купайся себе целыми днями, загорай, никакой тебе строевой, никаких идиотских построений.

После строевой отправились в учебный центр. Там уже третий день подряд учились печатать на телеграфных аппаратах. Аппараты были старые — их выпустили еще в шестьдесят седьмом году. Ломались они часто, но Шорох был известным знатоком их «внутренностей» и успешно «лечил» все их «болезни». За каждым курсантом был закреплен свой персональный аппарат, на котором и нужно было все время печатать. При поломке можно было спросить с «хозяина». Но так как курсанты все равно ничего не умели, Шорох ничего не говорил, а сразу садился сам чинить сломанные механизмы. Занимался этим он почти все то время, которое взвод проводил в классе, поэтому занятия всегда вел Гришневич. В первые дни Игорь с трудом находил нужные клавиши, так как никак не мог запомнить их расположение. Клавиши располагались в особом порядке для того, чтобы можно было быстро отработать все нажатия букв до автоматизма. Печатать нужно было обеими руками, и это тоже давалось Тищенко не просто. Пальцы обеих рук никак не хотели двигаться независимо от своих соседей. Отрабатывалась и посадка. Иногда телеграфисты долго должны передавать и принимать информацию, порой по нескольку часов подряд и, если поза неудобна, делать это довольно тяжело. Гришневич показал всем, как нужно сидеть — не заваливаться назад, не класть руки на столы, не колотить по клавишам, а едва касаться их пальцами, не горбиться и не ложиться на аппарат. Запоминанию клавиш служила целая система. Руки должны лежать всегда на среднем ряду клавиатуры. Под каждым пальцем находится своя определенная буква — для этого были отобраны десять наиболее часто встречающихся букв: а, о, е и т. д. На верхнем и нижнем ряду располагались остальные буквы, причем те, что встречаются реже, были вынесены на самый край клавиатуры. Каждый палец имел свой номер: указательный — один, средний — два и т. д. Если нужно было нажать какую-нибудь букву из верхнего ряда, курсанты вначале смотрели на карточки. Например «к — л1лв». Это означало, что букву «к» нужно искать левым указательным пальцем чуть левее и выше обычного положения на среднем ряду. И так для каждой буквы. В самом верху был специальный ряд с цифровым шрифтом. Путем нажатия клавиши-переключателя можно было менять русские буквы на латинские. В общем виде клавиатура армейского телеграфного аппарата похожа на клавиатуру обычных пишущих машинок. Больше всего Игоря раздражали буквы «Ш», «Щ», запятая, всякие кавычки и цифры, так как все это нажималось не прямо, а лишь через переключатель, на что, естественно, тратилось дополнительное время. Но пока Гришневич не требовал от курсантов слишком многого, и работать было сравнительно легко и даже интересно, Аппараты были электрическими, и каждый из них был укреплен на толстой резиновой основе. Иногда все же напряжение «пробивало на корпус», и первым все прелести небольшого электрического разряда испытал на себе Стопов. Самое интереснее, что Стопов сразу никому ничего не сказал и лишь тогда, когда курсант в третий раз неестественно быстро отдернул руку от аппарата, Гришневич заметил, что что-то неладно, и спросил:

— Что там такое у тебя, Стопов?

— Не знаю, товарищ сержант, он что-то бьется.

— Током, что ли?

Стопов кивнул.

— Сядь пока за свободный аппарат. Василий!

— Што? — отозвался Шорох.

— Посмотри аппарат у Стопова, он что-то на корпус пробивает.

— Счас.

Через каждые сорок пять минут звенел звонок и Гришневич объявлял:

— Встать! Смирно! Вольно… Перерыв.

Все по команде выходили на улицу через черный ход на другую сторону корпуса, разминали затекшие от долгого сидения тела и рассаживались на траве в тени старых яблонь, неизвестно кем и когда здесь посаженных. Многие курили. Игорь не курил, но перерывы любил. Выйдя на улицу, Тищенко упал на мягкую зеленую траву и принялся лениво рассматривать окрестности. Взгляд помимо воли стремился за забор, и Игорь задумчиво рассматривал недавно построенный минский микрорайон, видневшийся за бетонной оградой в промежутке между двумя кирпичными складами. «Интересно, что там сейчас люди делают? Многие на работе, а кто дома — музыку слушают или книги читают. А вдруг кто-нибудь сейчас смотрит из окна и думает: «Что там солдаты за этим забором делают?» Хотя, скорее всего, он о нас ничего не думает. Какое ему дело до незнакомых солдат, особенно если не был в армии», — размышлял Игорь. Перерывы были десятиминутными, и всегда казалось, что резкий звонок созывает курсантов в душный класс раньше времени. И опять начиналось бесконечное щелканье клавиш, напоминавшее пулеметную стрельбу.

На третий день занятий курсанты понемногу освоились, и Гришневич начал учить их передавать телеграммы. Справа к каждому аппарату прикреплялась катушка узкой бумажной ленты, одна сторона которой была смазана клеем, похожим на клей, наносимый, на обратную сторону почтовых марок. Ленту по мере печатания текста нужно было обрывать и приклеивать на телеграммный бланк. Справа к аппарату крепилась еще одна катушка с широкой бумажной перфолентой без клеевой основы, на которой информация дублировалась при помощи дырочек, но Гришневич только рассказал о ней, а пользоваться запретил, чтобы не поломали.

Перепечатывать нужно было телеграммы самого разного содержания с пометками «особо секретно», «совершенно секретно», «секретно». Вся информация была, естественно, вымышленной и представляла собой примерно следующие тексты: «Совершенно секретно». Начальнику штаба шестой армии. Противник перебросил в район Авдеевки дополнительный танковый полк, произвел ядерный взрыв в глубине нашей обороны и провел лобовую атаку. Атака отбита. Противник понес значительные потери. Просим оказать помощь в дезактивации техники. Ком. полка полковник Фролов». Вначале Игорю было интересно, но потом надоело постоянно смазывать языком кусочки ленты. Клей был горьким, и после приклеивания пары текстов во рту появлялось ощущение, что все внутри смазано смолистым древесным раствором. Впрочем, вскоре сержант отправил Валика за водой, и ленту стали сказывать не языком, а смоченным в воде пальцем. Это обрадовало Тищенко, так как он, было, подумал, что язык будет служить для этой цели все два года.

Этим занимались еще сорок пять минут, а затем вновь вернулись в класс, где стояла ЗАС-аппаратура, и где проходили политзанятия. Но вошли в класс не все — у Коршуна в личном деле и военном билете не оказалось допуска, и его пришлось оставить в телеграфном классе. Допусков не было у всех вэвэшников, прибывших в роту, поэтому та же участь постигла и Молынюка из третьего взвода. Не долго думая, Щарапа отправил его к Коршуну. Поначалу земляки обрадовались, что остались только вдвоем (а это значит, что у них появилось гораздо больше шансов улизнуть в «чепок»), но потом с неудовольствием узнали, что вместе с ними остается и Шорох.

Уладив дело с потенциальными шпионами, Щарапа и Гришневич разошлись по своим взводам. На этот раз Гришневич был точно уверен, что все присутствующие имеют допуск к работе, поэтому смело сдернул чехлы с двух ЗАС-аппаратов. Игорь с любопытством взглянул на прибор, работа на котором должна была стать его специальностью. Оба аппарата были изготовлены из металла. Каждый из них представлял собой три ящика, стоящих в общей раме друг над другом наподобие лотков с хлебом. Два верхних ящика были поуже и имели много всевозможных кнопок, тумблеров и переключателей, изредка разбавленных какими-то непонятными шкалами. На нижнем ящике было всего пять тумблеров, зато шкал и счетчиков было гораздо больше, чем на двух верхних вместе взятых. Выдержав паузу и дав курсантам возможность оценить технику, Гришневич приступил к объяснению:

— Прежде, чем я начну объяснять, раздадим тетради. Фуганов!

— Я.

— Раздай тетради по ЗАС-устройству.

— Есть.

Фуганов роздал тетради, подписанные, прошнурованные и опечатанные накануне. Когда он закончил, сержант продолжил:

— Сразу же напомню вам, что все, что вы здесь услышите и запишите — военная тайна СССР. Из тетрадей листы не вырывать, тетради из класса не выносить! Это категорически запрещается! За нарушение этого приказа вы попадете под трибунал и, как минимум, в дисбат. Запрещается также писать что-либо об аппаратуре домой и разговаривать на эту тему за пределами класса. Даже между собой, потому что всегда могут найтись любопытные уши. Это только кажется, что вы говорите полунамеками — на самом деле опытный человек даже по отрывочным сведениям поймет истинное положение вещей. И эти нарушения также пахнут военным трибуналом. И караются куда более строго, чем первые. Если я хоть слово услышу за пределами класса, вам обеспечена губа, как минимум. Насчет писем — не все, но они выборочно читаются в особом отделе, а наши письма, я имею в виду письма засовцев, гораздо чаще, чем другие. Что до вас не дойдет сейчас по-хорошему, придется доводить потом другим языком. И в этом случае вас уже никто не защитит — если я ПОМЕШАЮ ВАМ ЛЮБЫМ СПОСОБОМ (Гришневич особо выделил интонацией это словосочетание), это будут не неуставные взаимоотношения, а защита военной тайны, и я вместо наказания получу поощрение. Поэтому уже сейчас старайтесь следить за собой и не болтать ничего лишнего. Если все будет нормально, у вас не будет никаких проблем. Само собой, что Коршун сюда входить не должен и с ним нельзя вести разговор о ЗАС-телеграфе.

Оглушенный взвод, почти физически ощутивший на себе жесткое дыхание ветра тайны, прилетевшего откуда-то из конца тридцатых, напряженно молчал, слушая каждое слово сержанта. Довольный произведенным впечатлением, Гришневич сказал гораздо более мягким тоном:

— Что это вы приуныли? Не так страшен черт, как его малюют.

Несколько курсантов криво усмехнулись, остальные же сосредоточенно молчали.

— Да говорю вам — все далеко не так страшно! После нашей учебки у вас отличные перспективы для дальнейшей службы. Кто-то из вас станет сержантом и поедет в войска командиром аппаратной, кто-то попадет в какой-нибудь военкомат и будет там жить. Правда, это лишь в том случае, если очень повезет. ЗАС-телеграф есть только в Минске и областных военкоматах. На моей памяти таких случаев не было, но капитан Мищенко рассказывал, что в восемьдесят третьем одного отправили в брестский облвоенкомат. А он из Бреста. Представляете? Жил он, правда, в военкомате, но каждые выходные бывал дома, а в городе — так почти ежедневно. Некоторые из вас могут попасть за границу — или в Сирию, или в Анголу, или во Вьетнам. Там засовцы живут в общежитиях, военной формы вообще нет — носят для маскировки гражданку. Вдобавок ко всему они еще получают зарплату от этих стран в валюте. Некоторые попадут в Афганистан, правда, не так уж и много. Так что каждого ожидает своя дорога. А от ваших знаний и умений, которые вы получите к ноябрю, и будет зависеть этот выбор. Поэтому в ваших же интересах, я уже не говорю о нарядах, учиться как можно лучше.

Байраков поднял руку.

— Что тебе? — спросил сержант.

— Товарищ сержант, разрешите обратиться — курсант Байраков?

— Обращайся.

— Товарищ сержант, а как из загранки на дембель едут? И еще — а в Европу попасть нельзя?

— На дембель? Вначале самолетом до СССР, а там — хочешь в гражданке домой, хочешь в парадке. Кстати — из загранки увольняются раньше других. А в Европу вы вряд ли попадете. Для Европы своя система учебок — на месте. Но вы туда не очень то стремитесь — уставы там требуют сильнее. Но зато можно шмотки закупить. Ладно, что будет — осенью увидим, а пока приступим к изучению аппаратуры. Кое-что, что именно — я скажу, будете записывать в тетради.

Ничего конкретного о принципе работы аппаратов Гришневич не сказал. Вся «учеба» сводилась к запоминанию порядка включения и выключения тумблеров и рычагов и к замене вышедших из строя блоков, а также к правильному присоединению кабелей и шнуров. Оказалось, что металлические ручки на каждом из трех ящиков-блоков (Игорь не сразу их заметил) служили для того, чтобы вытащить из рамы поврежденный блок и вставить точно такой же на его место. Это было достаточно остроумное решение, втрое повышающее надежность всей системы. В противном случае из строя выходил бы не отдельный блок, а целый аппарат. Самым секретным и, вместе с тем, простым был шифровой ключ, расположенный в центре верхнего блока. Ключ был почти точной копией шифра камеры хранения. Игорь сразу понял, что в зависимости от положения пяти колесиков с цифрами проходила шифровка и кодирование информации. Тищенко удивился, что столь простая конструкция неизвестна американцам. После набора пятизначного числа шифр закрывался специальной защитной металлической пластинкой. Рядом с шифром находилась специальная кнопка сброса. Если в помещение проникал враг, можно было нажать кнопку, и на коде выскакивали пять нулей, сам же шифр оставался в тайне.

— Если у вас на шифре — «59 632», то у того, кто ведет с вами переговоры, должно быть «23 695». То есть, наоборот. Иначе переговоры не состоятся, — объяснял Гришневич.

Записали порядок включения: «а) клавиша № 1, б) тумблер «6В», в) тумблер»4С» и т. п. Когда записали, сержант спросил:

— Кто более-менее запомнил?

После некоторой нерешительности руки подняли Байраков и Петренчик. Первым начал работать Петренчик. Но получалось у него из рук вон плохо и Гришневичу постоянно приходилось его поправлять. В конце концов, сержанту это надоело, он посадил Петренчика на место и вызвал Байракова. У Байракова получалось лучше, но не так, чтобы уж очень и Гришневич опять остался недоволен:

— Что-то туго запоминаем. И это притом, что пока от вас только включение требуется, а ведь потом надо будет на время работать, да еще и осмысленную информацию в эфир передавать. Ну, ничего… Скоро присяга, а там можно и в увольнение сходить — естественно тому, кто будет хорошо работать. А кто плохо — в воскресенье в наряд. Смотришь, так потихоньку у всех желание работать появится. Встать!

Все вскочили.

— Дежурный, собрать тетради и зачехлить аппаратуру. Остальные — строиться на улице! Вурлако!

— Я.

— Зайди за Коршуном, а то он без обеда останется.

— Есть.

После обеда Тищенко отправился в санчасть, где его уже ожидал Вакулич.

Осмотрев Игоря, Вакулич помолчал, а затем подытожил:

— Думаю, надо тебя в госпиталь показать. Но в госпиталь только после присяги можно ехать. Когда она у вас?

— Говорили, что двадцать восьмого, но, может, и позже будет.

— Давай пока так договоримся: примешь присягу — приходи. Как ты себя сейчас чувствуешь?

— Не очень…

— Не очень хорошо, или не очень плохо?

— Не очень хорошо.

— Главное, что не очень плохо. Что беспокоит?

— Кровь из носа идет, и живот что-то болеть начал.

— Живот с непривычки к армейской пище болит, а чтобы кровь не шла, я тебе таблетки «викасол» выпишу — опять у фельдшера возьмешь.

На этом прием завершился.

Старший лейтенант медицинской службы Вакулич считал, что Тищенко вряд ли серьезно болеет, и все его жалобы, скорее всего, от непривычки к армейской жизни — пройдет две-три недели, курсант привыкнет к службе, и все само собой исчезнет. Чтобы выгадать время, Вакулич обманул Игоря. В госпиталь можно было ехать хоть сегодня, но лучше пусть Тищенко об этом не знает. К тому же Вакулича гораздо больше занимала проблема собственного увольнения, предстоящего осенью, чем дела курсанта, которым он придавал не так уж много значения. В любом случае, Вакулич решил пока не торопиться.

Игоря волновало, как к нему отнесутся в госпитале? Что из всего этого выйдет? Если комиссуют, то домой тоже не очень приятно будет ехать — все в армии, а он, как какой-нибудь недоделок, дома. С другой стороны, если комиссоваться, то лучше до сентября, в крайнем случае, до октября — чтобы успеть на второй курс института. Со своими все же лучше учиться.

Весь день голова Игоря была занята подобными мыслями, и курсант почти не слушал Гришневича, что-то объяснявшего выводу.

В половине шестого кто-то отчаянно забарабанил в дверь. Меньше всего сержант ожидал сейчас взводного и недовольно приказал:

— Кохановский — открой!

Кохановский открыл, и в проеме двери показалось довольное лицо Калиновича из третьего взвода.

— Товарищ сер…, — начал, было, Калинович, но не успел договорить, так как Гришневич моментально вышнырнул его из класса и вышел в коридор.

Минуты через две сержант, вошел назад. Кохановский с глупым, недоумевающим лицом стоял на том же месте. Гришневич подошел к нему и принялся в упор разглядывать курсанта. Сзади кто-то едва слышно засмеялся. Гришневич обернулся и окинул всех злым взглядом. Смех моментально утих. Кохановский же вообще не видел, что сержант смотрел на него, так как разглядывал в этот момент дощатый, пол, поэтому совершенно некстати заулыбался в ответ на смешки. Увидев эту улыбку, Гришневич вышел из себя и заорал:

— Чего ты лыбишься, дурак? Он в класс секретный лезет, а ты, чмошник, хлеборезкой щелкаешь! Пойдешь в первый же наряд по столовой.

Лицо Кохановского медленно сменило комическую маску на трагическую. В воздухе «запахло грозой». Гришневич на этом не остановился и, резко повернувшись к сидящему взводу, спросил:

— Кто смеялся, когда я подошел к Кохановскому?

— Я. Виноват, товарищ сержант! — вскочил Гутиковский и тут же побелел, как мертвец.

— Что, Гутиковский, тебе очень весело?

— Никак нет. Виноват.

— Тоже Кохановскому компанию составишь.

— Есть.

— Взвод, встать! Выходи на улицу строиться! — Гришневич сегодня явно не был предрасположен к шуткам, поэтому курсанты, расталкивая друг друга, бросились на выход, чтобы построиться до прихода сержанта. Но как ни старались, все равно не успели.

— Отставить! — рявкнул Гришневич.

Все разбежались по асфальту в разные стороны.

— Взвод, становись!

Строиться пришлось три раза, но Гришневич спешил, и в казарму пришлось бежать бегом. Так спешили, что забыли Коршуна. Пришлось отправлять за ним Валика. Оказалось, что Калинович приходил позвать взвод фотографироваться.

Из города приехали фотографы и уже почти всех отсняли. Взвод Тищенко оказался последним. Фотографировали в расположении третьей роты, поэтому пришлось подниматься на третий этаж.

— Быстрее! — Быстрее, а то уйдут! — торопил майор Денисов.

Все заняли очередь перед ленкомнатой, но оказалось, что вызывают по списку, который дал Денисов. Игоря вызвали девятым. В ленкомнате сидел ротный.

— Товарищ майор, разре…, — начал Игорь.

Но Денисов замахал рукой:

— Садись быстрее.

Фотографов было двое. Один лет под пятьдесят, с пышными, буденовскими усами, другой же чуть помоложе. «Буденный» встал за аппарат, а его напарник, принялся усаживать Игоря за столом. Слева от курсанта положили шахматы, а прямо перед ним — журнал «Советский воин», на обложке которого было с десяток офицеров разных родов войск. За спиной Игоря росло вполне приличное растение (что его очень удивило — во второй роте цветов не было) и размещался стеллаж с бюстом Ленина и всевозможными кубками и грамотами. Интерьером Тищенко остался доволен. Игорь хотел расстегнуть воротник хэбэ, но строгий взгляд Денисова заставил его отказаться от своего первоначального намерения. «Ясно, зачем ротный сидит — чтобы неуставных фоток не было», — подумал Игорь, выхода из ленкомнаты. Только спустившись к себе на этаж, Тищенко заметил, что машинально снял при съемке очки, и теперь держит их в руках.

Все фотографии в армии делятся на официальные, обычно уставные, и неофициальные. Различаются они тем, что по уставу фотографироваться военнослужащему можно лишь соблюдая форму одежды, то есть с застегнутыми крючками и пуговицами и, упаси Бог, не в майке или трусах (внешний вид последних и в самом деле был такой, что мог шокировать кого угодно). Денисов и следил за тем, чтобы все вышло, как надо. Но какой уважающий себя «дед» или «черпак» удовлетворится единственной фотографией, да еще с застегнутым крючком. Вот и пускаются солдаты на всевозможные хитрости. Многие предпочитают фотографировать сами, держа фотоаппараты в казарме. Это удобно тем, что своим фотоаппаратом можно фотографироваться в любом виде и в любое время. К этой самодеятельности в разных частях относятся по-разному, но чаще негативно и порой устраиваются самые настоящие обыски, во время которых изымается все, что так или иначе связано с фотографией. Обнаруженные при этом неуставные снимки обычно уничтожаются к великому горю хозяев. Фотоаппараты, как правило, возвращаются солдатам при демобилизации, но иногда встречаются и не в меру «забывчивые» командиры.

На этот раз сержанты пошли на хитрость. Бульков позвал Денисова якобы к телефону, чем отвлек ротного, безуспешно пытающегося выяснить, кто ему звонил. Тем временем младший командный состав второй роты успел сфотографироваться. За себя Бульков не волновался, так как снялся самым первым.

Объявили, что фотографии будут готовы через неделю, и каждому сделают по шесть экземпляров. За все это надо было сдать четыре рубля. «Хорошо, что снимков целых шесть штук, можно будет по многим адресам послать. Домой обязательно пошлю, Сергею в Калининград, Жалейко, если неплохо получусь, а если адрес Ольги узнаю, то и ей отошлю», — обрадовался Игорь.

Проверка в этот вечер, как и обычно, проходила перед казармой. Вытянувшись по стойке «смирно», курсанты старательно пожирали глазами казарменную стену. Красная штукатурка за недолгую службу Игоря уже успела местами обвалиться и на стене, словно памятник бесхозяйственности, появились бельшие рыжие проплешины. «Да, вот уже и стена не такая, какой была вначале. Идет время потихоньку… Идет'', — подбодрил себя Игорь. Все три дежурных по роте орали одновременно, мешая друг другу. Но так следовало поступать по уставу. Слушать приходилось внимательно, чтобы случайно не прозевать свою фамилию. Это грозило большими неприятностями. Начали читать фамилии второго взвода. Петраускас как будто бы специально произносил фамилии слишком тихо:

— Лупьяненко.

— Гутиковский.

— Ищенко.

Игорь уже был готов к ответу. За минуту до этого он набрал полные легкие воздуха и теперь, резко выдохнув, завопил изо всей силы:

— Я!

Если быть более точным, то не «я», а скорее «й-а-а». Самым главным во всей этой процедуре было не сбиться при вопле на высокие ноты. Два дня назад Сашин сорвался, и теперь многие во взводе издевательски пищали, еще издали завидев курсанта. Сегодня, правда, уже никто не пищал — вероятно, надоело, но Игорь не хотел повторять чужие ошибки. Больше сложностей при проверке не предвиделось, а простоять до конца по стойке «смирно» было не такой уж большой проблемой. Петраускас начал читать список четвертого взвода. В четвертом фамилии были самые разнообразные, но Игорь помнил список почти наизусть: «Брегвадзе, Абилов, Аскеров, Мамедов, Мухсинов, Хусаинов, Хакимов, Абдухаев, Исломов… Петров…

Петров не отзывался.

— Петров! — рявкнул Петраускас.

Из строя раздалось едва слышное:

— Я.

— Не понял, Петров!

— Я!

На этот раз Петров ответил, как положено, но теперь отделаться от сержанта было не так-то просто:

— Петров, а ну-ка — потренируйся.

— Я! Я! Я! Я! Я! Я! Я! Я… Я-я-яяя, — в конце получилось почти слитно, напоминая собачий лай.

— Хватит. Галкин!

Казалось, что Петров перестал соображать — неслось все то же «яяяяяяя.» К Петрову подлетел Миневский, заехал ему по затылку и заорал:

— Головка от х…! Заткнись!

После этого небольшого и вполне обычного инцидента проверка вновь потекла своим чередом. Покончив со списком, Петраускас зачитал завтрашний наряд. Второй, взвод заступал дежурить по столовой.

— Дежурный по столовой — сержант Гришневич, с ним восемь курсантов второго взвода…, — читал Петраускас.

После проверки Гришневич задержал взвод на улице, чтобы кое-что сообщить. Остался стоять и третий — Щарапа заступал дежурным по роте. Гришневич начал зачитывать список тех, кто должен был пойти в наряд:

— Гутиковский, Петренчик, Кохановский, Мазурин, Ломцев, Туй, Доброхотов и Коршун.

В это время Петренчик, мучившийся слюной, скопившейся у него во рту, и обозленный неожиданным нарядом, незаметно сплюнул на асфальт. Гришневич этого не заметил, зато заметил Щарапа. Щарапа быстро подошел к Петренчику и потребовал:

— Я не понял, солдат. А ну, вытер своей пилоткой асфальт! Быстро!

Подошел недоумевающий Гришневич:

— Что такое, Федя?

Гришневичу явно не понравилось, что Щарапа поучает его взвод. Но Щарапа не обратил на Гришневича никакого внимания, сосредоточившись на Петренчике:

— Я не понял! Ты что, боец, слова плохо понимаешь? Так я тебе по-другому могу объяснить! Вытер быстро!

Игорь, да и весь взвод, хорошо понимали, почему Петренчик стоит, как вкопанный. Не далее, как вчера, Гришневич битый час распинался о том, что он — непосредственный начальник взвода и без его приказа никто и шага не должен сделать, если приказывающий не является прямым командиром. Щарапа прямым командиром не был, и Петренчик оказался между двух огней — с одной стороны, его ожидала месть «деда» и самого «основного» сержанта Щарапы, а с другой стороны, он боялся нарушить инструкции своего командира.

Гришневич вначале обрадовался такому поведению своего курсанта, но потом, опасаясь, что Щарапа может подумать, будто бы Гришневич настраивает против него своих курсантов, сержант стал думать, что бы ему предпринять. Поэтому после едва уловимой паузы Гришневич заорал на Петренчика:

— Выполнять, что приказал старший сержант Щарапа!

— Есть, — хмуро ответил Петренчик, присел и вытер пилоткой плевок.

Петренчик только вчера постирал свою пилотку, а теперь пришлось размазать по ней смесь слюны и грязи. От этого лицо Петренчика приобрело мрачное, почти трагическое выражение. Посмотрев на курсанта, Щарапа смягчился и похлопал его по спине:

— Ничего. Это тебе наука на будущее.

Заканчивался еще один день службы.

Глава пятнадцатая

В наряде по столовой

Неожиданный наряд. Тищенко и Резняк делят штаны. Старший сержант Щарапа учит курсанта Резняка коленом под зад. Хлеборез — хорошая профессия. Тищенко и Мазурин предлагают бачки вместо чайников, но повару Курбану это не нравится. Носилки, напоминающие сейфы. Странная и неожиданная романтика. Немного о личной несовместимости. Наряд не похож на санаторий. Тищенко заставляют вымыть поварскую и душевую. Петренчик — единственный, кому понравился наряд по столовой. У Туя и Тищенко нашёлся общий знакомый.

Неизвестно по каким причинам Гришневич поменял свое вчерашнее решение, но Кохановский, Ломцев и Туй ушли вместе со взводом под командой Шороха в учебный центр, а вместо них в наряд должны были заступить Тищенко, Каменев и Резняк. Игорь никак не ожидал такого поворота событий, и это решение сержанта оказалось для него большим «сюрпризом». В столовую предстояло идти к шести часам, а пока нужно было готовиться.

Готовиться к наряду по столовой было ничуть не обременительно и гораздо приятнее, чем к наряду по роте. Черногуров принес ворох тряпья цвета хаки и бросил его в расположении второго взвода.

— Наряд, становись! — скомандовал Гришневич.

Курсанты построились. Без лишних слов сержант начал вводить их в курс дала:

— Это подменка, то есть старое хэбэ, в котором обычно работает наряд по кухне. В первый раз ее вам принес Черногуров, а потом сами будете брать в сушилке.

Игорь вспомнил, что когда он стоял в наряде по роте, в углу сушилки действительно висела куча какого-то тряпья. Но он тогда и подумать не мог, что это тряпье можно носить — в представлении Игоря это был всего лишь склад ветоши.

— Сейчас каждый выберет себе по комплекту и кое-где заштопает и подошьет. Главное — подшиться перед нарядом, начистить пряжку и сапоги. Приступайте.

Гладиться было не надо, и хоть это обрадовало курсантов. Все подошли к куче и принялись вытаскивать из нее лохмотья, стремясь выбрать себе что-нибудь получше. Игорь нашел, было, вполне приличные штаны, но Резняк тоже схватил их с другого конца и начал тянуть к себе. Некоторое время они зло пыхтели и изо всей силы тужились, стараясь перетянуть соперника. Резняк хоть и выигрывал, но никак не мог окончательно победить и призвал па помощь Каменева:

— Камень!

— Что?

— Скажи — кто первый штаны взял? Я или Тищенко?

Каменев находился в приятельских отношеньях с Резняком, поэтому ответил, почти не задумываясь:

— Конечно, ты.

Делать было нечего, и Игорь отдал штаны Резняку. Тищенко даже обрадовался вмешательству Каменева — получилось, будто бы он сам отдал штаны, а ведь Резняк мог и перетянуть. Резняк точно так же был благодарен Каменеву, потому что по ходу борьбы тоже чувствовал, что может проиграть. Игорь нашел себе еще одни штаны, почти целые и, самое главное — идеально подходящие по размеру. В это время со стороны Резняка послышалась громкая ругань. Сержант вышел, поэтому курсант не церемонился в выражениях.

— Что у тебя случилось? — спросил Петренчик у Резняка.

— Что, что?! Тищенко, урод паршивый, мне штаны с дырой между ног подсунул. То-то, гад, он мне их сразу отдал — наверное, заметил.

— Ничего я не заметил. Ты сам их у меня забрал. Смотреть надо, а не у других тянуть, — пробурчал Игорь.

— Закрой рот, очкарик! — заорал взбешенный Резняк.

— Сам закрой! — огрызнулся Тищенко.

— Ладно, Резняк — хватит реветь. В столовой жарко, так что свое наследство не простудишь, — взял на себя миротворческую миссию Петренчик.

— Если только не сваришь, — добавил под общий хохот Доброхотов.

Резняк уже открыл, было, рот для очередного потока брани, но не успел он и два раза ругнуться, как в кубрик вошел Щарапа:

— Кто это тут кого посылает?

Резняк испуганно затих.

— Это ты, малый?

— Я. Виноват, товарищ старший сержант, — отпираться не было смысла.

— А ну, иди-ка сюда, — позвал Щарапа курсанта.

Настороженно бегая глазами, Резняк несмело подошел к сержанту. Щарапа приказал Резняку стать по стойке «смирно», зашел курсанту за спину, положил ему руки на погоны и изо всей силы заехал коленом под зад. Взмахнув от неожиданности руками, Резняк отлетел вперед и едва не упал на пол.

— Ну что — хватит? Ты что-нибудь понял? Или, может, еще добавить? — с улыбкой спросил Щарапа.

— Так точно — хватит. Я все понял, — тоже с улыбкой ответил Резняк, но его улыбка, в отличие от надменной сержантской, получилась какой-то гадкой и подобострастной.

Почти все в роте боялись Щарапу, поэтому весь наряд, включая и Игоря, тоже заулыбался старшему сержанту, опасаясь, чтобы тот же счел угрюмое выражение лиц скрытым сопротивлением. Но Щарапа ушел, так ни на кого и не взглянув. «Все-таки интересно, почему на первой роли в роте невысокий и худой Щарапа. Ведь Дубиленко тоже «дед», тоже старший сержант, да и ростом он под метр девяносто. И все же обычно именно Щарапа во главе всех дел. Дубиленко просто какой-то более заторможенный и добродушный», — думал Игорь.

Пришел Гришневич, и курсанты, облачившись в свои «рубища», принялись демонстрировать сержанту подменку. «Прямо, как на показе мод», — подумал Тищенко. Гришневич у каждого откопал какой-нибудь недостаток и отправил всех устранять недоделки. Курсанты особенно не торопились и устраняли до половины шестого, едва двигая иголками и лениво переговариваясь. Сержант все это видел, но решил не тормошить зря курсантов — им предстоял первый в жизни наряд по столовой, и без того достаточно тяжелый. В половине шестого Гришневич выстроил свой наряд внизу перед казармой и произвел осмотр подворотничков. Сапоги и поясные ремни на этот раз оказались обойденными вниманием.

Без пятнадцати шесть наряд выслушивал возле санчасти стандартные вопросы капитана медицинской службы Жолнеровича.

— Больные есть?

— Никак нет, — хором отвечали курсанты.

— Все могут нести службу?

— Так точно.

Жолнерович расписался в журнале дежурств по столовой, и наряд отправился нести службу.

Начинался наряд. Курсантам предстояло проработать здесь ужин, завтрак и обед. Гришневич построил всех посреди обеденного зала и сказал:

— Объясняю фронт работ: два человека нужно на мойку посуды, четыре — для работы в зале и два в картофелечистку. Выбирайте сами, кто куда хочет, идти.

— Резняк, пошли на мойку — там, говорят, нормально и бегать никуда не надо?! — стал агитировать товарища Петренчик.

Поломавшись для приличия, Резняк согласился.

— Товарищ сержант, разрешите нам с Резняком на мойку? — попросил Петренчик.

— Хорошо. Только там должен быть образцовый порядок. А куда остальные хотят?

Но остальные никуда не хотели, поэтому Гришневичу пришлось самому распределять людей по рабочим местам. Каменев и Мазурин попали в картофелечистку, а Тищенко, Гутиковский, Доброхотов и Коршун — в зал.

— Но вы не думайте, что кто-то будет работать, а кто-то — стоять. Вы лишь условно прикреплены к этим местам. А вначале все вместе будете накрывать столы. После приема пищи каждый идет на свое место, а потом помогает тем, кто еще не справился с работой. Да, те, кто на картофелечистке, еще и котлы будут мыть. И, самое главное — без моего разрешения ни шагу из столовой и ни к кому не отлучаться, если кто позовет. Ясно?

— Так точно.

— Я сейчас схожу, узнаю, скоро ли будем накрывать. А вы пока постойте, — сказал сержант.

Вскоре он вернулся. Оказалось, что нужно еще полчаса подождать. Все, кроме Тищенко и Доброхотова вышли на улицу покурить.

Через полчаса работа внутри столовой кипела на полную мощность. Каждой паре достался свой ряд. Гутиковский и Тищенко работали на самом левом. Необходимо было расставить на каждом столе по десять алюминиевых тарелок и кружек. Кружек не хватало и приходилось ставить примерно по шесть штук на стол. Едва курсанты справились с этой работой, как пришел хлеборез и начал раздавать хлеб. На каждый стол из своего окошка, похожего на окошко билетной кассы, он выдавал по буханке черного и по буханке белого хлеба. Каждую буханку он перед этим разрезал на десять кусков. Куски выходили на удивление ровными и одинаковыми. Хлеборез был «дедом» и за два года в совершенства научился своему делу. Нож, которым работал хлеборез, был необычным — огромное, широкое лезвие делало его похожим на средневековый тесак. Хлеборез работал так быстро, что курсанты едва успевали убирать наполненные хлебом тарелки. Закончив работу, хлеборез с чувством превосходства захлопнул свое окошко.

— Хорошая у него работа — не перетрудишься, — дернул Игоря за рукав Гутиковский.

— Так ведь он не «дух», а «дед» — ему сам Бог велел, — заметил Игорь.

Сварилась каша, и Гришневич отправил всех носить бачки, а сам тем временем прикрепил себе на рукав неизвестно откуда взявшуюся повязку «Дежурный по столовой». Бачки были обыкновенными некрашеными кастрюлями, правда, гораздо более толстостенными, нежели их гражданские собратья. Игорь взял чистый бачок в мойке и отправился в варочный цех, где выдавали кашу. Но из цеха всех с громкой руганью выгнал повар-чурбан. Затем повар запустил в цех Мазурина и Каменева, и они стали принимать в окошко, открытое в дверях, пустые бачки и подавать их назад уже наполненными кашей. Так получалось даже быстрее, чем в том случае, если бы бегали все. Видимо, повар знал, что делал. Каша была горячая, и бачки здорово жгли пальцы. Хэбэ у Игоря было немного длинноватым. Благодаря этому курсант раскатал рукава и ухитрился, словно тряпками, подхватывать ими бачки. Рукава быстро засаливались, но это была подменка, и ее было не жаль. Так поступили все, кроме Петренчика — у него рукава были короткими, и волей-неволей курсанту пришлось терпеть жару. К тому времени, когда разнесли кашу, пальцы Петренчика здорово покраснели. Осталось разнести чай. Из окошка высунулась голова повара. Он оглядел зал и закричал так, как будто бы курсанты находились от него за пару километров:

Эй! Чего сталы? Берытэ чайнык и идыте сюда, чай будэте носит!

Чайники были такими же некрашеными и такими же массивными, как и бачки. Некоторые были без ручек, и носить их было настоящим мучением. Столы почти накрыли, но все же до прихода батальона на ужин не успели. Вспотевшие курсанты носились между столами, едва успевая разносить чай. Но самое неприятное оказалось впереди — не хватило около десяти чайников, и столы первой роты пока стояли без третьего… Правда, оставалось еще немного времени в запасе, потому что первая рота только что пришла на ужин.

— Бегом, что вы, как мухи сонные, ползаете?! — подбадривал сержант.

При всем старании курсанты не смогли отыскать ни одного пустого чайника.

— Давай хоть бачки отнесем — бачков хватает. Из них ведь тоже можно чай наливать, — предложил Игорь.

— Давайте, — согласился Мазурин, схватил бачок и первым побежал к повару.

За ним — Игорь и все остальные. Подбежав к узбеку, Мазурин протянул ему бачок. Тот, не говоря ни слова, ударил курсанта по рукам. От неожиданности Мазурин выронил бачок, и он с грохотом покатился по выложенному кафельной плиткой полу. Ничего не понимающий Мазурин поднял бачок и вновь, правда, уже с некоторой опаской, протянул его повару. Узбек заорал на курсанта:

— Я чайнык сказал дат, а ты что прынес?

— Чайников больше нет, — оправдывался растерянный Мазурин.

— Э-е! Нэ е… мозга! Иды ищы! — решительно сказал повар.

Несмотря на это, Тищенко, пребывая в каком-то оцепенении и почти не понимая, что делает, тоже протянул узбеку свой бачок.

— Ты шито, тоже плохо слышишь? Тебе еще один очки надо — на уши. Иды чайнык искат! — узбек развернул Игоря на сто восемьдесят градусов и влепил ему легкую затрещину.

Тищенко знал, что чайников больше нет, и от несправедливости полученной затрещины чуть не заплакал, но все же сдержал слезы. Хотелось все бросить и уйти, но ни первого, ни второго сделать было нельзя, и Игорь понуро пошел искать чайники, которых, как он думал, не существовало в природе. Все же два удалось отыскать. Проходя мимо какой-то темной коморки, Игорь решил туда заглянуть. На бетонном полу была разбросана целая груда всякого барахла — какие-то ржавые ведра, старое, грязное хэбэ и прочая ерунда. В этом невообразимом бардаке Игорю совершение случайно удалось обнаружить два чайника. Один из них был со сломанной ручкой. Остальные чайники взяли со столов третьей роты, которая только что поужинала и ушла. С первым в своей жизни ужином наряд справился.

Теперь оставалось накормить самих себя. Хлеба было столько же, сколько и на других столах, но зато из варочного цеха Петренчик принес бачок, до верху заполненный кашей, а Коршун — целых два чайника. Сахаром наряд обеспечил себя заранее, экспроприировав по столам «излишки». Из столовой ушла последняя рота, и наряд остался ужинать в одиночестве. После напряженной беготни можно было расслабиться, и курсанты ощущали себя на верху блаженства — есть можно было столько, сколько хочешь, пить — тоже. Не надо было торопиться, ожидая окрика «Завершить прием пищи!». За едой можно было даже пошутить. Гришневич совсем немного поел и сразу же ушел на улицу, оставив, курсантов одних. Ужин старались затянуть подольше — вид огромного неубранного зала особого энтузиазма не вызывал. Не все же через четверть часа пришел Гришневич, и ужин завершился.

Петренчик и Резняк отправились на мойку и принялись разбирать горы грязной посуды. Вода на мойке была очень горячей, и вскоре Петренчик, Резняк и алюминиевые эвересты погрузились в густой, клубящийся пар. В мойке было жарко, и раздевшиеся до пояса курсанты, которых Игорь видел через окошко для приема посуды, удивительно напоминали аборигенов, снующих среди гейзеров Земли Санникова. Из варочного цеха вышел повар-узбек, о чем-то быстро переговорил с Гришневичем и забрал с собой Доброхотова и Мазурина. Им предстояло мыть котлы. Доброхотову повезло — ему достался котел из-под чая, а вот Мазурин получил в свое распоряжение котел из-под каши, который, к тому же, здорово пригорел внизу. С точки зрения узбека Мазурин недостаточно добросовестно работал и повар при помощи двух ударов в грудную клетку «заинтересовал» курсанта в результатах его труда.

— Ты думаеш, значок одэл срэдный образование, так можно на работа забит, да? — доносилось из открытой двери.

В варочный цех зашел Гришневич и отозвал повара в сторону. После этого узбек стал кричать меньше, но Мазурину все равно приходилось не сладко. «Хорошо, что я к этому чурбану не попал», — с облегчением подумал Игорь. Хотя радоваться было рано — четверым курсантам предстояло вытереть все столы и вымыть пол во всем огромном зале. На раскачку времени не было и, распределившись по рядам, курсанты принялись за работу.

Игорю достался один из двух самых длинных центральных рядов. Вначале нужно было вытереть все столы, покрытые пластиком. В принципе, столы должны были вытереть уборщики, но многие из них, особенно если стол был без сержанта, делали это спустя рукава и, треть загаженных объедками столов красноречиво свидетельствовала о непродуктивности рабского труда. Часть скребков валялась под столами. Игорь собрал сразу все, чтобы больше не отвлекаться и принялся за столы. Но они были слишком жирными, и курсанту пришлось сходить за горячей водой на мойку. Воду все носили в тазах, потому что ведер почти не было, а вот тазов — сколько угодно. Пришел Гришневич и принес кулек какого-то порошка:

— Вот вам средство для мытья, чтобы чище было. Всем пользоваться обязательно. Да столы сильнее трите, чтобы грязь отмыть. Кружки все тоже с порошком помоете — каждый на своем ряду. Воду для кружек, естественно, не в этих трипперных тазах, а в бачках принесете.

Мытье кружек оказалось неприятным сюрпризом и хорошего настроения не добавило. Оглядевшись по сторонам, Тищенко заметил, что отстает от всех своих товарищей. Каменев и Гутиковский на крайних рядах ушли далеко вперед, да и Коршун на соседнем ряду опережал на целых два стола. Игорю это не понравилось, и он решил выправить положение. Чтобы мыть быстрее, Тищенко не стал ходить за порошком и начал пользоваться одной лишь водой. Он уже почти догнал Коршуна, но тут пришел Гришневич.

— Тищенко! — позвал сержант.

— Я, — отозвался Игорь.

— Почему у тебя столы такие грязные? И так от других отстаешь, да еще шлангуешь?!

Тищенко посмотрел назад. Гришневич указывал как раз на те столы, которые Игорь мыл без порошка. Они уже почти высохли, и плохо отмытые пятна жира и грязи проступали все отчетливее.

— Виноват, товарищ сержант. Пока столы были мокрые, мне казалось, что они чистые.

— Порошка больше бери.

— Есть!

Пришлось идти за порошком. Игорь со злостью спросил у Гутиковского, шедшего мимо, чтобы сменить воду:

— Что это за параша?

— Какая параша?

— Порошок, которым мы столы трем.

— Да ты что — соды никогда не видел?!

— Почему это не видел — видел. Только сода ведь белая, а этот порошок какой-то желтый.

— Может, грязная, а может и какого дерьма моечного добавили — кто его знает…

Со столами покончили, но нужно было приниматься за пол. После ужина крайние на каждом столе должны были вешать скамьи на особые деревянные ручки в столе (наподобие ручек для сумок в тех столиках, которые обычно стоят в кафе). Сегодня они сделали это добросовестно, и Игорю, казалось бы, стоило только вымести из-под столов объедки. Но не тут-то было — проходы между столами были узкие, и при каждом неосторожном движении Игорь зачастую задевал какую-нибудь скамью, висевшую не слишком прочно. Потревоженная скамья тут же с грохотом падала на пол, обязательно норовя заехать по ногам. Игорь уронил четыре скамьи подряд, но и у соседей дела обстояли не лучше. Каждую упавшую скамью приходилось поднимать и вновь водружать на место. Но теперь уже в одиночку. Холодный пол быстро охлаждал падающий и капающий со столов жир, и вскоре весь бетон был усеян грязно-белыми пятнами. В это время пришло неприятное известие — в мойке закончилась горячая вода и осталась одна холодная. Гришневич побежал звонить в кочегарку, а до своего прихода приказал мыть все холодной водой.

Проклиная все на свете, Игорь принялся размазывать тряпкой жир. Вонючая тряпка, блестящие, скользкие руки, огромный, тускло освещенный зал с потемневшим от времени потолком производили на Игоря очень тягостное впечатление. Ему казалось, что этот проклятый наряд никогда не закончится, и он будет вечно ползать под массивными, грязными, облупленными стелами. Когда же из-под одного из столов вместе с тряпкой Тищенко вытащил пучок каких-то волос, торчащих из хлебного мякиша, ему стало дурно и едва тут же не вытошнило. Отшвырнув тряпкой мякиш, Игорь с омерзением плюнул под стол. Но, нужно было продолжать мыть и, посидев минут пять на скамье, Игорь продолжил работу. Дело продвигалось туго — приходилось подолгу тереть на одном и том же месте, чтобы была хоть видимость чистоты.

Курсанты вымыли уже почти весь зал, когда пришел Гришневич и объявил, что сейчас дадут горячую воду. Горячую воду действительно дали, но в зал она больше не понадобилась.

— Что это вы за водой не идете? — крикнул в зал Гришневич.

— Так, товарищ сержант, мы уже и так все помыли, — ответил за всех Гутиковский.

— Наверное, плохо помыли. Ну, да ладно — завтра лучше помоете. Гутиковский! Тищенко!

— Я! — дружно откликнулись курсанты.

— Идите сюда, выносите носилки на наташу. Каменев! Коршун! Вы — в картофелечистку. Поможете там Доброхотову.

— Есть.

Петренчик и Резняк уже заканчивали работу. Горы вымытой посуды живописно возвышались на столах и, поставив последний чайник, Петренчик любовался своей работой. Резняк прикрепил к крану резиновый шланг и теперь поливал всю мойку только что появившимся кипятком. «Хорошо ему пол мыть, даже сгибаться не надо — знай себе шлангом верти», — с завистью подумал Игорь.

— Чего встали — берите носилки и несите на наташу, — буркнул сержант.

Курсанты повертели головами по сторонам и в самом углу мойки увидели двое больших металлических носилок, до верху наполненных объедками. Носилки были похожи на сейфы, снабженные ножками и ручками, причем похожи как внешне, так и по весу. «Донесу ли я их до наташи? А, может, не выдержу и брошу, а то и того хуже — вообще не подниму на смех Резняку», — Игорь с опаской посмотрел на носилки. Едва Тищенко и Гутиковский сделали несколько шагов вперед, как Резняк сейчас же окатил их сапоги струей кипятка.

— Вот придурок! — возмутился Игорь.

— Закрой рот и неси свои носилки! — невозмутимо ответил Резняк.

— Давай носилки поменьше возьмем, а там, где больше объедков — им оставим?! — шепнул Игорь на ухо Гутиковскому.

Тот сразу же согласился. Они уже хотели поднять носилки, но Резняк, увидев это, возмущенно завопил:

— Берите не эти, а другие!

— Другие мы тебе оставим, — усмехнулся Игорь.

— Чмо тупорылое! Они нам потому нужны, что туда можно еще объедки сбрасывать, — разозлился Резняк.

— А где это у вас объедки? — язвительно спросил Игорь.

— Ладно, хватайте носилки в зубы и чешите отсюда! — вмешался в разговор Петренчик.

Тищенко и Гутиковский подняли носилки и понесли их к выходу. Носилки были тяжелые, и Игоря, шедшего сзади, болтало из стороны в сторону.

— Тищенко, ты членом балансируй! — завопил сзади Резняк.

Но Игорь уже не обращал за него никакого внимания.

Вышли на улицу. В лицо подуло приятной ночной прохладой. Уже стемнело. На полпути к наташе руки Игоря едва не разжались от усталости, и он поспешно предложил Гутиковскому:

— Подожди. Давай отдохнем, а то я сейчас их уроню?!

— Давай, — охотно согласился Гутиковский.

В столовую можно было особенно не торопиться — курсантов там могла ожидать только новая работа.

— Эй, шланги, чего расселись? — закричал Резняк, выносивший вместе с Петренчиком вторые носилки.

Но и они, дойдя де середины, тоже остановились отдохнуть. Резняк достал сигареты, и все, кроме Игоря, закурили, с большим удовольствием втягивая в себя дым. Гутиковский даже хотел изобразить дымовое кольцо, сжав для этого губы трубкой, но при всем его старании получалось лишь что-то неопределенное. Перекур был недолгим — отворилась дверь столовой, и оттуда высунулся Гришневич. Его глаза еще не успели привыкнуть к темноте, поэтому в первый момент он никого не увидел и наугад закричал в сторону наташи:

— Вы что там — повесились или в триппере утонули?!

Курсанты молниеносно вскочили с ручек носилок и быстро двинулись к помойке. Когда они вернулись, сержант сразу же поинтересовался:

— Чего вы так долго?

Курсанты промолчали.

— Быстрее надо двигаться, а то мы половину ночи здесь проторчим. Идите и домывайте вместе со всеми пол в мойке, почему кто-то должен вашу работу делать?! А вам — помыть носилки.

Последнее адресовалось Игорю и Гутиковскому. Меньше всего Игорю хотелось сейчас возиться в помоях, но Гутиковский нашел выход. Он принес откуда-то щетку ДК и с ее помощью, залив в каждые носилки по два ведра горячей воды, курсанты быстро справились с поставленной задачей. Тем временем Резняк и Петренчик вместе с Доброхотовым (который и представлял «всех остальных») убрали мойку. Пришел с улицы сержант:

— Складывайте все по своим местам, носилки к стенке поставьте и мойте руки. На этом наш наряд сегодня закончился, если только картошку не надо помогать чистить. Гутиковский!

— Я.

— Сходи в картофелечистку и узнай, как там у них дела.

— Есть. А куда это нужно идти?

— Налево, а дальше — прямо по коридору. Там, тоже слева, метров, через пять, будет картофелечистка. Ты их по голосам найдешь.

Гутиковский вскоре вернулся:

— Товарищ сержант, они уже сами все почистили — сейчас заканчивают пол убирать.

— Сходи и поторопи их.

— Есть.

На этот раз Гутиковский вернулся еще быстрее, и не один, а вместе с другой половиной наряда.

— Как картошка, Коршун? — весело спросил сержант.

— Нормально, товарищ сержант, — в тон ему ответил курсант.

— Вижу, что нормально. Ты хоть рожу от картошки умой.

Весь наряд дружно засмеялся. То ли Коршун больше других работал, то ли был ближе всех к картофелечистке, но его лицо было сплошь усеяно крапинками мелких кусочков картофельной шелухи. Коршун вымылся последним, и Гришневич вывел наряд на улицу.

— Становись! — скомандовал сержант.

Наряд быстро построился у бетонных ступенек.

— Подведем первые итоги. Сегодня вы впервые были в наряде по столовой и, так сказать, почувствовали, что это такое. Узнали повара Урбана. Наверное, кое-кому и по шее попало. Да, Мазурин?

— Да нет, товарищ сержант. Все вроде бы нормально было, — смутился курсант.

— Ладно, Мазурин — я все видел и хорошо, что вовремя подошел. А то ведь Курбан нервный, мог бы еще пару раз заехать. Но в этом нет ничего страшного, вы ведь не девочки. Если пару раз кто где «погладит» — не умрете. Это армейские будни и от них никуда не деться. Работали все вы вполне нормально, только с чайниками немного затормозили. Это тоже не страшно — завтра утром будете про это знать. Надо просто чуть быстрее шевелиться. А сейчас можно немного отдохнуть, кто хочет — перекурить и пойдем в казарму. Скоро первый час — пора спать.

Все, кроме Доброхотова и Тищенко, закурили. Игорь устало опустился на ступени, потянулся, привалился к холодной стене спиной и стал смотреть прямо перед собой. За складом виднелась пятиэтажка. Некоторые окна еще горели там, где нормальные гражданские люди доделывали свои нормальные гражданские дела. Игорь взглянул на товарищей. Тлеющие огоньки сигарет четко выделялись на фоне ночного неба. Тищенко заметил, что весь наряд смотрит туда же, куда и он — на горящие окна такого близкого и, вместе с тем, далекого дома, стоящего всего в сотне метров от столовой. Но теперь эта сотня метров была пропастью, на два года отделившей всех их от нормальной жизни. Тем более странным для Игоря и всех, кто стоял рядом с ним, было чувство, внезапно овладевшее курсантами — чувство романтики. Если бы кто-нибудь спросил сейчас у них, чувствуют ли курсанты романтику — любой из наряда рассмеялся бы в лицо вопрошающему: какая же может быть романтика в недосыпании, работе до седьмого пота и униженном, рабском положении. Но, все же романтика незаметно проникла в их сердца. Там, за горящими окнами, возможно, читали книги парни, еще не бывшие, или уже никогда не будущие в армии. Они и знать не знали о том, что такое наряд по столовой в учебке и что такое служба курсанта вообще. А Игорь и его товарищи уже знали это, уже преодолели самые первые, небольшие, но все же настоящие жизненные трудности, в чем-то преодолели свои малодушие и безвольность и стали, на самую малость, но все же стали чуть суровее и решительнее, ощутив жесткое дыхание дней, проведенных вдали от семьи и детского, привилегированного положения в ней. А те, за окнами, остались на прежней ступени. Поэтому между ними уже была крошечная разница, и курсанты были подсознательно горды за нее. Теплая летняя ночь, блестевшая жемчугом звезд, только усиливала это впечатление, делая чувства какими-то особенными и надолго запоминающимися.

— В колонну по два становись! — скомандовал сержант.

Игорь оказался рядом с Доброхотовым, потому что все построились не по росту, и Резняк встал где-то в середине. Но Тищенко лишь обрадовался этому — он невзлюбил Резняка почти с самого первого дня. Впрочем, Резняк отвечал Игорю тем же. Специфика армейского коллектива как раз и состоит в том, что в армии человек не волен выбирать себе круг общения — и это касается не только солдат, но и офицеров, за исключением лишь, может быть, генералитета. В последнем случае «круг общения» зачастую подбирается по весьма определенным качествам, обычно необходимым для подбирающего в первую очередь, а для дела — во вторую. Совместная жизнь несовместимых лиц отравляет жизнь им обоим не только невозможностью избавиться друг от друга хотя бы на неделю (на сутки можно — например, в наряде), но еще и тем, что каждый знает — это будет продолжаться и через день, и через неделю, и через месяц, и, может быть, через год. Все это подрывает как моральный дух армии, так и ее боеспособность. В будущем, наверное, в армии будут необходимы психологи, выявляющие несовместимых людей. Скупой платит дважды. Все же лучше заранее поработать над совместимостью, чем дожидаться, пока солдаты начнут стрелять друг в друга (что не раз было как в Афганистане, так и в Союзе). Взаимоотношения Тищенко и Резняка как раз и являлись проявлением такой несовместимости, изрядно портившей нервы обоим, но все же Игорю, ближе берущему все к сердцу — в гораздо большей степени.

В казарму шли через липовую аллею. Смыкающиеся кроны деревьев, едва различимые в темноте, делали аллею похожей не то на гигантскую триумфальную арку, не то на глотку огромного дракона, желающего проглотить маленький строй. Внутри аллеи было гораздо темнее — сюда почти не пробивался свет от фонарей, а луна и вовсе не могла проскользнуть через плотное переплетение потолка, сложенного из толстых ветвей и пышной листвы. Когда вышли на свет, Игорь взглянул на часы. Было уже десять минут первого.

— В казарму заходить тихо, не шуметь и не разговаривать. Через десять минут все должны помыть ноги, почистить зубы и лежать в койках. Завтра по подъему сразу же выходите на улицу и строитесь — идем накрывать завтрак. Время пошло — выполнять! — скомандовал Гришневич.

Не особенно торопясь, усталые курсанты затопали сапогами по лестнице. Времени было много, но все хотели как можно скорее упасть в постели — завтра вновь предстоял трудный день.

Сбросив сапоги и повесив на табуретку мокрые от пота портянки, Игорь с удовольствием пошевелил пальцами ног и, взяв со спинки кровати полотенце, а из тумбочки мыло, пасту и зубную щетку, побрел в умывальник. В столовой курсантам никто не показал туалета, и они вынуждены были мочиться за углом ближайшего склада. Поэтому Игорь весьма удивился тому, что Гутиковский, нервно расстегивая штаны, радостно выдохнул воздух из легких и с облегчением сказал:

— Фу-у. Еле до казармы дотерпел. С самого ужина хочу отлить.

— Чего же ты за склад не сходил? — спросил Тищенко.

— За какой склад?

— Тот, что прямо за столовой. Я думал, что туда все ходили.

— Я не ходил — как-то некогда было. А что, там не видно?

— Видно с одной стороны, но не в штаны же лить?! — философски заметил Игорь.

Ноги уже успели немного остыть, но все же холодная вода, журчащая между пальцами, показалась Тищенко верхом блаженства. Водяные струйки приятно щекотали пятку, придавая уставшей ступне свежесть и какую-то удивительную легкость. Наскоро разобрав постель, Игорь плюхнулся под одеяло.

— Тищенко, — послышался шепот Лупьяненко.

— Что?

— Как там, в наряде?

— Сходишь — узнаешь.

— Я серьезно.

— На санаторий не похоже — пашешь целый день, как лошадь.

— А со жратвой как?

— Жратвы хватает, ешь, сколько хочешь, пояснил Тищенко.

— У тебя печенье осталось? — с надеждой спросил Лупьяненко.

— Вроде бы есть немного.

— Давай сожрем. Я есть хочу. А ты?

Игорь неопределенно пожал плечами. Есть он не хотел, а хотел спать, но отказать товарищу было неудобно. Лупьяненко понял состояние соседа и уже более настойчиво заметил:

— Я думаю — живот себе в столовой набил, так и не хочешь! Доставай.

Пошарив руками под кроватью, Игорь нашел привязанный к сетке вещмешок и, стараясь как можно меньше шуметь, отвязал его. Достлав пачку печенья, Игорь привязал вещмешок на место. Пачка разорвалась шумно, вокруг сразу же заскрипело несколько кроватей, и Игорь испуганно затих, опасаясь, как бы шум не долетел до уха кого-нибудь из сержантов. К тому же с минуты на минуту должен был придти Гришневич. В этот момент Тищенко почувствовал несильные, но настойчивые толчки в бок. Развернувшись, Игорь увидел Гутиковского. Гутиковский уже засыпал, но при шорохе бумаги вновь открыл глаза:

— Чего вы жрете?

— Печенье.

— Мне тоже дайте.

— Что там такое? — спросил Лупьяненко.

— Гутиковский тоже печенья хочет, — повернувшись к Лупьяненко, сообщил Игорь.

— Дай ему пару штук, не больше, а те обожрется, — посоветовал Лупьяненко.

Он сказал эту фразу очень тихо, но Гутиковский все равно услышал и громко зашептал обиженно-возмущённым тоном:

— Тебе что, Лупьяненко, жалко? Будто бы я вам ничего не давал! Что вы жметесъ?!

— Ладно, я пошутил. Не ты один хочешь. Вон Туй и Сашин проснулись — им тоже надо дать, — с досадой ответил Антон.

На соседнем ряду и впрямь зашевелились. Между прутьев койки просунулась голова Туя:

— Эй, меня не забывайте. И Сашин тоже не спит.

— Да слышу я — сейчас дадим, — прошептал Лупьяненко.

Каждому вышло всего по две плитки печенья. Через минуту раздалось характерное похрустывание и чавканье.

Пришедший Гришневич застал уснувший и умиротворённый взвод. Вообще-то официально никто не говорил, что после отбоя нужно обязательно закрывать глаза, но при появлении сержанта все старательно притворялись спящими — кто его знает, что может придти ему на ум, а со спящего и спрос меньше. Но вот любые шумы и скрипы до двух ночи решительно карались сержантами, и до этого времени курсантам не разрешалось даже вставать. Лишь, в крайнем случае, рискуя впасть в немилость, можно было попросить у сержанта разрешения сходить в туалет. После того, как одного из взвода отпускали, никто больше не делал попытки отпроситься — это могло быть воспринято, как наглость и вызов. Лежа в постели, Игорь почувствовал, как сильно ноют уставшие за день ноги. Первое время от переполнявших его впечатлений Игорь не мог уснуть, но затем усталость все же сделала свое дело…

— Рот-т-та! Подъем! — голос дневального показался Игорю на редкость неприятным и даже отвратительным.

Вскочив с койки и столкнувшись с Лупьяненко, Тищенко уже хотел, было, бежать становиться в строй, но вовремя вспомнил о том, что он в наряде. Взвод строил Шорох. Неудачно вскочивший Валик зацепился за табуретку, упал и ударился головой о пол. «Всё же наряд имеет и кое-какие плюсы», — подумал Тищенко, заметив это падение.

До столовой дошли быстро и сразу принялись за дело. Хлеборез был уже на месте и выдавал тарелки, в каждой из которых лежало по десять небольших цилиндириков сливочного масла. Масло выдавали раз в сутки и именно такими цилиндриками. Было очевидно, что хлеборез встал гораздо раньше подъема. «Не очень всё же хорошая должность — до самого дембеля надо раньше шести вставать», — решил Игорь. Но хлеборез был явно другого мнения, и его вполне довольное лицо показывало, что он не очень-то и сожалеет о своей службе. Причину этого Тищенко понял довольно скоро — раздав масло и хлеб, хлеборез закрыл окошко и не выходил до самого обеда, проспав всё утро блаженным сном праведника.

Опять началась та же суета, сумасшедшая беготня с бачками и чаем, и те же истошные крики Курбана. С чаем на этот раз проблем не было и, покончив с сервировкой, уселись завтракать. Они ели ту же картошку, которую сами вчера чистили и пережаренную, но вполне аппетитную рыбу. Картофельное блюдо, приготовленное Курбаном, напоминало что-то среднее между похлебкой, пюре и просто вареной картошкой. Не это абсолютно никого не смущало, и наряд быстро поглотил содержимое бачка. Затем вновь была уборка, похожая на вчерашнюю, как две капли воды.

Игорь уже домывал коридор перед входом, как вдруг из боковой двери с полуистертой и непонятной надписью выглянул какой-то азиат и позвал Игоря:

— Эй, зома!

— Чего?

— Иды сюда — тут мой.

— Что? — переспросил Игорь.

— Сюда иды! Мой пол здэсь. Бистро давай.

— Мне никуда нельзя отлучаться без разрешения сержанта, — попробовал отвертеться Тищенко.

— Э-е! Он знает. Давай, зома — некогда. Мой.

Мыть неизвестно где и неизвестно что Игорь не хотел, тем более что он знал, что Гришневичу никто ничего не говорил, и сержант может разозлиться, не застав Игоря в коридоре. Тищенко не разслышал о том, что в столовой старослужащие заставляют «духов» наряда мыть за себя полы и котлы, и знал, что почти все «духи» это делали. Впрочем, все «воспитание» курсантов в учебке сводилось к уяснению ими своего положения «дух» и формированию «глубокого уважения к старослужащим» и их «просьбам». Поэтому после двух увесистых хлопков по спине Тищенко не смог отказать азиату. Если бы азиат ударил Игоря, он не стал бы мыть пол даже под страхом смерти, но грубое словесное давление, напоминающее приказы сержантов, заставило курсанта подчиниться. Впоследствии Игорь часто жалел о своей минутной слабости, хотя многим позже всё это неожиданно окупилось ему сторицей.

За дверями оказалась небольшая прихожая с плиточным полом. Игорь быстро ее вымыл, и азиат открыл перед ним другую дверь. В небольшой комнате с единственным окном на старой медицинской кушетке сидели пять азиатов, скорее всего, узбеков. Среди них сидел и Курбан. Узбеками были всё же не все, так как некоторые разговаривали между собой на русском. С появлением Игоря все на секунду замолчали, но, привыкшие к подобным сценам, продолжили свой разговор. У Игоря появилось чувство, будто бы его привязали к позорному столбу — неприятно было ползать по полу с тряпкой в руках перед пятью парами глаз. Но, вымыв прихожую, было уже глупо ни с того, ни с сего встать и взбунтоваться — пришлось домывать. От злости Игорь покраснел и стал с силой тереть почерневшие от времени плитки.

— Там, зома, ещё уголь мой. Под кушэтка тоже мой, — указывал всё тот же мерзкий голос.

Чтобы Игорь помыл под кушеткой, чурбаны пересели на стулья, стоящие под окном.

— Слушай, Равшан, скоро домой поедэшь? — спросил Курбан у крайнего слева повара, сидевшего с закрытыми глазами.

Тот встрепенулся от неожиданности и спросил:

— А?

— Скоро домой едэшь, а?

— Э-е, скоро — одын зима остался. Как и тебе, Курбан.

— Мнэ? Мнэ тоже один зима, толко я чуть-чуть раньше дэмбел увижу! — засмеялся Курбан.

— Всэ когда-нибуд его увидым, — поддержал разговор еще кто-то из азиатов.

Игорь не смотрел на них и старался домыть как можно скорее. Курсант чувствовал, что весь этот разговор предназначен специально для его ушей — каждый из них хотел ещё раз ощутить своё превосходство в сроке службы: тебе, мол, пол мыть — а нам о дембеле думать.

— А ты домой в парадка поедэшь? — спросил Равшан у Курбана.

— В парадка. Я не зэк, чтоби в гражданка ехат.

— А ты уже все сделал?

— Погоны осталис, акселбант…

— Они у тебя ест?

— Ест, пришит надо.

В это время дверь распахнулась, и в комнату вошел старшина-сверхсрочник, работавший кем-то в столовой, но кем именно — Игорь не знал. Лишь поздоровавшись первыми, повара даже и не подумали встать. Старшине было уже где-то под серок. Его круглое лицо и солидное брюшко говорили о том, что служба шла старшине на пользу. Игорь обрадовался приходу старшины. Он думал, что старшина узнает, в чем дело и отпустит курсанта. Но этого не произошло. Лишь минут через пять старшина обратил внимание на Тищенко:

— Курбан, что этот боец у вас делает?

— Так, товариш старшина — пол мыт надо.

— Надо. Но не ему, наверное, а вам. А, Равшан?

— Э-е, нам по срок служба нэ положена. Он молодой — пуст моет, — отозвался Равшан.

— И не стыдно вам? Парень один моет, а вы — пять лбов здоровых, на кушетке сидите?!

— Товариш старшина, закон такой — армия! — засмеялся Курбан.

— А, ну вас! — махнул рукой старшина.

Игорь так и не понял, на самом ли деле за него заступался старшина или так, для поддержания разговора. Во всяком случае, вскоре и старшина, и повара совершенно забыли об Игоре и начали разговаривать о каких-то котлах, бачках и «зампотыле» Крюкове.

— В понэделник подполковник Крюков пришель, два пайка порубал, а потом следующий дэнь на служба нэ быль — фэлшер сказаль, что на очке весь дэнь сидел, даже Жолнерович к нему ездил, — давясь от смеха, рассказывал Равшан.

— Ха-ха-ха-ха! Чем ты его таким накормил?

— Так, товариш старшина… Нэ знаю… Курбан говорит, что, может, крыса в котёл попал. Но ведь бригада вся ел — никому плохо не быль.

— Бригаде потому не было плохо, что они твою бурду каждый день едят, а Крюков — раз в месяц, когда проверяет. Я думаю, что теперь он по две пайки есть не будет.

— Я помыл. Теперь пойду? — прервал разговор Игорь.

— Нэ спеши, душ надо мыт, — остановил его Курбан.

— Там бистро — пара минут и всё. Давай, зома, давай, — поддержал Курбана Равшан.

Игорь неохотно отправился мыть душ.

Перед душевой был небольшой умывальник с каими-то мокрыми газетами на полу. Игорь затолкал газеты в угол, где стояли пустые вёдра. Но всё же полностью от них избавиться не удалось — газеты даже там были хорошо заметны. В умывальнике пришлось вначале подмести. Игорь начал злиться и, выйдя из умывальника, не очень почтительно спросил:

— Веник есть?

На его тон никто не обратил внимания, так как все покатывались от хохота. Игорь повторил свой вопрос, но на этот раз более спокойно.

— Чито ты хочешь? — переспросил Курбан.

— Я говорю — веник есть?

— Есть. Иды, Равшан, дай ему.

Равшан зашёл в умывальник и сразу же направился в тот угол, куда Игорь затолкал газеты. Он достал веник и уже собрался, было, уходить, как вдруг увидел газеты. Игорь испугался, что сейчас его уличат в недобросовестности, но Равшан абсолютно равнодушно заметил:

— Здэсь тоже газеты убери.

Видимо, подобным образом поступали многие, и подобное обращение с мусором было в порядке вещей.

Наскоро подметя пол, Игорь принялся осматривать душевую. В ней висели видавшие виды мочалки, два кожаных ремня, на полу — резиновый коврик и шлёпанцы. В нескольких мыльницах лежало настоящее гражданское мыло, а на полке стояла бутылочка шампуня. Всё свидетельствовало о том, что душевой владели люди солидные, во всяком случае «духов» сюда допускали лишь для уборки. В это время Курбан решил заглянуть в душевую — как бы этот незаметный курсант не спёр чего, что тоже было в порядке вещей. За эти неполные четыре недели в армии Тищенко ещё не научился красть, так что Курбан пропаж не обнаружил. Быстро проверив, всё ли лежит на своих местах, он попросил курсанта:

— Давай, зома, бистро, бистро!

Игорь и сам старался всё сделать как можно быстрее, потому что большого удовольствия от роли полудворника-полуденщика не испытывал.

Когда Тищенко закончил работу, его выставили назад в коридор, даже не сказав на прощание «спасибо», что, впрочем, тоже было в порядке вещей. Курбану, несмотря на грубый вопрос о венике, очкарик почему-то понравился, и он даже ни разу ни ударил «духа», что случалось не так уж и часто. Тищенко очень бы удивился, узнав об этом.

За окном шёл дождь, поэтому вся столовая была погружена в полумрак, а по бетонному полу дул прохладный сквозняк. Столовая казалась Игорю каким-то огромным, заброшенным средневековым замком, коридор — подземным склепом, а сам он — узником, которому никогда не суждено отсюда выбраться. Игорю сделалось как-то тоскливо на душе — то ли от ощущения бесконечности предстоящих двух лет, то ли, что его заставили вымыть пол (этого он и сам не понял).

Опомнившись, Тищенко понёс выливать воду из таза. В зале за одним из столов сидел Гришневич и смотрел прямо на Игоря. «Только бы не спросил, где я был», — испугался Игорь. Но сержант не проронил ни слова — он только что сюда пришёл и не видел, когда Игорь закончил работу. Тищенко вылил воду и помыл руки на мойке. Ни в зале, ни на мойке никого из наряда не было.

Тищенко вышел на улицу — курсанты сидели на деревянных ящиках у крыльца.

— Давно вы здесь? — поинтересовался Игорь у Гутиковского.

— Да нет — только что закончили. А ты где был?

— Коридор домывал, там много грязи сапогами натоптали, — соврал Тищенко.

Рассказывать о душе Игорю не хотелось.

— Может, кто в чепок сходит? — лениво спросил Каменев.

— Ты что, Камень, двинулся?! Если нас кто в этом рванье в чепке поймает — из нарядов не вылезем! — нервно откликнулся Резняк.

— Пожалуй, что так, — согласился Каменев.

— О чепке нам нечего и думать. Через полчаса обед будем накрывать, — вздохнув, заметил Петренчик.

— Быстрее бы…, — начал Коршун.

Резняк не дал ему договорить:

— Ты что, Коршун, работать захотел?

— Я не к тому. Быстрее бы наряд закончить.

— А-а! — сделал гримасу Резняк, и все засмеялись.

Обед, которого так не хотели курсанты, оказался самой трудной частью наряда. Трудность эта происходила оттого, что помимо второго было и первое. Соответственно, куда больше приходилось бегать с бачками и потом эти же бачки мыть. Мазурину досталось на один котел больше. Но все же за наряд курсанты приобрели кое-какой опыт и без четверти шесть они были в казарме.

Без десяти восемь рота построилась на ужин, и крики сержантов, обычно резкие и неприятные для слуха, после наряда по столовой показались Игорю самыми, что ни на есть, приятными и едва ли не родными, еще раз подтвердив, что все познается в сравнении. Пробегая по коридору, Тищенко мельком взглянул на дверь комнаты, которую ему довелось мыть, и еще раз обрадовался тому, что он уже не в наряде. Казалось, что даже еда была теперь вкуснее, а воздух чище и свободнее. Наряд по столовой казался Игорю самым отвратительным из всех нарядов, и он решил самому в него никогда не проситься. Петренчик же (скорее всего потому, что дальше мойки не показывал носа) был доволен нарядом и сказал Резняку:

— Давай в следующий раз сами в наряд по столовой попросимся? Самое главное, что можно хорошо поесть!

Резняк хмыкнул в ответ что-то неопределённое. Тищенко понял, что и он не горит большим желанием идти в наряд.

После ужина к Игорю подсел Туй и спросил:

— Ты ведь из Городка, да?

— Да. А что?

— Тебе такой адрес знаком? — Туй протянул Игорю конверт с адресом «211 540, Витебская обл., ул. Гагарина…».

— Сам адрес не знаком, но улицу Гагарина я, конечно, знаю. А кому это ты в наш город пишешь? — удивился Тищенко.

— Юру Каца знаешь?

— Конечно, знаю — мы с ним в параллельных классах учились. Один выпуск 1984 года.

Игорь сразу же представил себе невысокого, светловолосого Каца. Когда они были помладше, Тищенко всё время хотел перерасти Юрика, но тот к десятому классу порядком вырос, раздался вширь и окончательно похоронил эти надежды Игоря.

— Вот ему я и пишу.

— Откуда ты его знаешь? — спросил Игорь.

— Мы с ним в одной группе в институте учились. Я в армию пошёл, а он остался учиться. Ему ещё восемнадцати не было…

«А-а… А я то думал, что его папа-врач в армию не пустил», — криво усмехнулся про себя Игорь, и ему стало неловко, что он за эти недели стал видеть в людях, не пошедших в армию, только плохое.

— Ты ему передай от меня привет, — попросил Игорь.

— Конечно, передам. Я тут написал, что вместе с тобой служу, — пояснил Тищенко Туй.

— Ты знаешь, даже в армии понимаешь, что мир тесен. Знаешь Мироненко из третьего взвода?

— Ну??

— Он тоже из Городка и из нашей школы, только на год меня старше. Его мать у нас историю и обществоведение вела — её все боялись, как огня. Да и как не бояться, если её вся школа боялась — муж-то секретарём райкома был.

— Да, у тебя сплошные встречи. А я вот никого здесь не знаю.

— Кстати, а ты сам, откуда родом? — сменил тему Игорь.

— Где родился? — переспросил Туй.

— Да. Но не только. Я имею в виду — где сейчас твои родители живут? — уточнил Тищенко.

— А-а… Родился я в Гомеле, а потом мы переехали в Колодищи. Там я в школе учился, там и мои родители живут.

— Трудно у вас в институте учиться?

— Кому как бывает. Трудно, конечно, зато языки знать будем.

— Я потому спрашиваю, что сам не люблю языки учить. У меня в школе «трояк» по английскому был, и в институте не особенно хорошо шло. Вы кем после института можете стать?

— До института ещё два года ждать. Кем стать? Можно учителем, а можно и переводчиком.

— Парням, наверное, легче, чем девчонкам, переводчиками устроиться?

— Конечно, легче. За границу женщин почти не берут. Но и парни в основном учителями становятся — переводчиком не просто устроиться.

— Привет! Что — сегодня в наряде был? — спросил проходивший мимо Мироненко.

— Был. Привет, — кивнул Игорь.

— Ну и как там, в наряде?

— Как в санатории, — улыбнулся Игорь, и все втроём весело засмеялись.

Перед вечерней поверкой Игорь спустился вниз почистить сапоги и удивился их состоянию — они почти сплошь были за время наряда забрызганы капельками грязи. «Хорошо, что перед ужином никто не заметил», — подумал Игорь и принялся заново до блеска начищать обувь.

Глава шестнадцатая

Завтрак перед строем

Неожиданная проверка тумбочек и вещмешков. Тищенко спасает от Шороха письмо матери. Шорох знает разницу между книгами и противозачаточными средствами. Хватает ли Петренчику армейской пищи? Тищенко ест печенье перед строем, а Петренчик — плачет. Старший сержант Щарапа ловит своего курсанта Молынюка на воровстве подменок. Курсанты получают оружие. Тищенко попадается на обман Резняка и лишь потом осознаёт роковые последствия своей наивности. Строевая подготовка. Курсант, напоминающий заржавевшего Буратино. На что, по мнению сержанта Гришневича, боится наступить курсант Бытько. Барабанный бой. Делай раз! Спор между «старыми» и «новыми» «духами». Тищенко быстрее всех во взводе выкапывает траншею. Всё, как всегда. Тищенко становится хуже.

Двадцать четвёртого июля в среду Денисов приказал провести утренний осмотр при любой погоде в казарме. Обычно утренний осмотр всегда проводился на улице, если только не было дождя. Дождя сегодня не было и это насторожило курсантов. «Внешний вид» Гришневич и Шорох осмотрели очень быстро и бегло, что удивило всех еще больше. После осмотра Гришневич вновь построил взвод в две шеренги и скомандовал:

— Всем взять свои тумбочки и вновь построиться здесь по обе стороны от прохода. Наша часть кубрика, как обычно, другая — напротив. На это вам ровно три минуты. Время пошло!

Все бросились к своим тумбочкам. То же самое происходило и в других взводах.

— Черт, наверное, Денисов приказал сержантам тумбочки во взводах проверить. Вот почему осмотр в помещении и, к тому же, подворотнички и сапоги почти не смотрели, — догадался Игорь.

— Дураку ясно. Ты лучше смотри, чтобы все правильно у нас в тумбочке лежало, да ничего лишнего не было, — ответил Лупьяненко.

— Да смотрю я, смотрю, — Тищенко лихорадочно бегал вокруг тумбочки.

— Печенье осталось? — озабоченно спросил Антон.

— Ну. А что?

— В тумбочке?

— Дурак ты, что ли?! Под кроватью в вещмешке, — успокоил товарища Игорь.

— Ладно — вроде бы все, как положено, лежит. Понесли тумбочку на проход, а то время заканчивается! — нервно заторопился Антон.

Ровно через три минуты взвод вместе с тумбочками стоял по обе стороны прохода. Быстро и тяжелодыша после спешки и суеты, курсанты с опаской поглядывали на своего командира.

— Тумбачки па линии выравнять! — закричал Шорох.

Подровняв тумбочки, все вновь вопросительно уставились на Гришневича.

— Равняйсь! Смирно! Вольно, — для большей торжественности скомандовал сержант и вместе с Шорохом пошел вдоль ряда, пристально осматривая каждую тумбочку.

Двигались они медленно, потому что постоянно задерживалась там, где на их взгляд не все было в порядке. Перед их приходом нужно было вытащить верхний ящик и открыть дверцы. Когда сержанты остановились возле тумбочки Лупьяненко и Тищенко, курсанты заволновались еще сильнее.

— Почему щетку с кремом не вынули? И с полок нужно все на тумбочку положить. Быстро! — приказал Гришневич.

От волнения курсанты забыли все это сделать сразу и теперь, сопровождаемые недовольными взглядами сержантов, вытаскивали все содержимое наружу. Сапожные и одежные щетки были аккуратно завернуты в целлофановые мешочки. Баночки с черным кремом были у обоих, так что по поводу нижней полки никаких претензий не возникло. На верхней у Тищенко все было в порядке, а вот на нижней — не совсем. Во-первых, в суматохе он не догадался спрятать письмо матери, полученное вчера. Письмо Игорь уже прочел раз пять, но все равно хотел сохранить. Многие хранили письма, но это было опасно — их нужно было уничтожать после прочтения. Можно было, конечно, сунуть его в карман или под подматрасник, где лежали семь остальных, но Тищенко не догадался сделать это вовремя. Шорох выудил из-под книжек письмо и спросил:

— Тебя што, прыказ письма не хранить не касаецца, а?

— Никак нет, товарищ младший сержант — касается. Виноват — исправлюсь.

Шорох взял письмо с явным намерением разорвать его и бросить в кучу «конфискованного». Игорь представил пальцы Шороха, рвущие письмо матери и не выдержал:

— Товарищ младший сержант, разрешите, я сам порву?

— А што такое?

Шорох вопросительно смотрел на Игоря, а тот, как назло, никак не мог придумать вразумительный ответ. Не мог же он сказать, что хочет оставить письмо просто потому, что оно ему дорого, что оно — частичка родного дома. Но Шорох, сам того не ведая, пришел Игорю на помощь:

— Ты чытал письмо?

— Так точно. Только…

— Што толька?

— Только не до конца.

— Как это так?

— Я вчера начал читать перед самым обедом, потом задумался и не успел — надо было уже строиться идти. А потом совсем забыл о нем, — врал Игорь.

— Как это ты забыв? Вроде ещо склероза не далжно быть!

— Виноват, товарищ младший сержант.

— Ладно — чытай. Но больше не держы письмо в тумбачке.

Письмо было спасено. Гришневич в это время отошел чуть дальше и смотрел тумбочку Гутиковского и Доброхотова. Игорь не знал, то ли радоваться этому, то ли огорчаться: Гришневич был гораздо более грозной опасностью, но Шорох порой мог просто извести своими тупыми и мелочными придирками. «Вот кретин, быстрее бы он дальше валил», — зло подумал о Шорохе Тищенко. Проверив ящик, Шорох сделал замечание за то, что мыло лежало не в том углу, а затем вновь вернулся к средней полке.

— А это што? — Шорох вытащил две книги на белорусском языке, привезенные Игорем из дому.

— Книги, товарищ младший…

— Я вижу, што книги, а не гандоны! — зло перебил Шорох.

— Что тут такое, Василий? — спросил подошедший Гришневич.

— Товарищ сержант, ведь книги можно хранить в тумбочке? — с надеждой обратился к нему Тищенко.

— Можно, только не много, — после некоторого раздумья ответил Гришневич.

— Я ж не гавару, што нельзя! Палажы их ровна! — буркнул Шорох.

«Сам ведь, козел, все разбросал!», — подумал Игорь, но приказ выполнил быстро — сержанты могли передумать и отобрать книги.

— Вот так сразу нада было, — назидательно заметил Шорох, и сержанты двинулись дальше.

У Валика отобрали и тут же разорвали три письма, у Бытько забрали сломанную сапожную щетку (приказав, естественно, купить новую). Когда сержанты закончили осмотр тумбочек, Тищенко облегченно вздохнул.

Но, как оказалось, обрадовался он зря. Дали три минуты на то, чтобы отвязать вещмешки от решеток коек и вновь построиться с ними. Игорь бросился к своему мешку, но никак не мог его отвязать. Пока Тищенко отвязывал вещмешок, почти весь взвод уже построился на проходе. Увидев это, Игорь побежал в строй, совершенно позабыв о печенье, которое лежало в мешке. Во время всей этой кутерьмы Петренчик толкнул собственную тумбочку, из которой тотчас же выкатилась жестяная банка тушенки, три четверти содержимого которой уже было съедено.

— А это еще что такое? — нагнулся к банке Гришневич.

Все притихли.

— Взвод, равняйсь! Смирно! Я еще раз спрашиваю — из чьей тумбочки выкатилась банка? — тон сержанта предвещал грозу.

— Из моей, — чуть слышно пробормотал Петренчик.

— Не слышу — громче! — рявкнул Гришневич.

— Из моей, товарищ сержант, — значительно громче ответил курсант.

— Тебя что, Петренчик, плохо кормят? Или тебе не хватает? А?

— Никак нет, товарищ сержант — хватает.

— Чего же ты тогда тушенку жрешь?

«Странный вопрос — я бы сейчас тоже от тушенки не отказался», — подумал Тищенко.

— Виноват, товарищ сержант, — Петренчик густо покраснел и опустил голову вниз.

— Боец, смотреть на меня! Где ты ее взял? Вчера на кухне спер?

— Так точно.

Гришневич поднял банку, заглянул внутрь и зло сказал:

— О, да ты уже почти всю тушенку сожрал! Ладно, пока постой… Стать в строй!

— Есть.

— А теперь… Теперь всем развязать вещмешки и вытрясти их на пол. Быстро!

Все развязали свои мешки и принялись вытряхивать их содержимое. Кроме запасных мыльницы, мыла, зубной щетки и пасты там ничего не должно было быть. У некоторых не было мыльниц, и таких курсантов Гришневич жестко отчитывал. У Игоря было все, но, кроме того, у его ног лежала пачка печенья. Убрать ее не было никакой возможности, так как пока Гришневич проверял содержимое мешков, Шорох внимательно следил за любыми движениями во взводе. И все же, улучив момент, Игорь попытался отбросить ногами печенье под ближайшую кровать. Но, как назло, промахнулся и стукнул сапогом по полу.

— Была каманда «смирна», Тищэнка! — прикрикнул Шорох.

— Кому это там, на месте не стоится? — спросил Гришневич у Шороха.

— Тищэнку.

— Что же это тебе, Тищенко, на месте не стоиться?

— Виноват, товарищ сержант.

Посмотрев в сторону Игоря, сержант увидел печенье. Вначале Гришневич молчал, как бы проверяя истинность того, что он увидел, затем указал на неё Игорю:

— Поднять!

Тищенко поспешно выполнил приказ.

— Что это такое?

— Печенье. Виноват…

— Виноват? Да я его сейчас тебе по морде размажу, солдат, если ты моих слов не понимаешь! Припухли?! Взвод, становись! Равняйсь! Смирно! Петренчик и Тищенко — взять обнаруженные продукты и выйти из строя!

Предчувствуя недоброе, оба курсанта вышли на два шага вперед и повернулись лицом к строю.

— За незаконное хранение продуктов объявляю вам по наряду вне очереди! — торжественно и мрачнопродекламировал сержант.

— Есть наряд вне очереди! — хором ответили курсанты.

— Но это еще не все. За две минуты вы должны сожрать свои проекты перед строем. Жрали под одеялом — теперь попробуйте перед своими товарищами!

Насчет реплики про еду под одеялом Игорь ничуть не беспокоился — печенье всегда ели вместе не меньше пяти человек, и сейчас Гутиковский, Туй, Сашин и Доброхотов с сочувствием смотрели на Тищенко.

— Время пошло!

Игорь быстро разорвал пачку и отправил в рот сразу две плитки печенья. Жевать сухую пищу было неприятно, глотать — еще хуже, но выбора не было и приходилось спешить. На Петренчика Игорь не обращал никакого внимания — у него была собственная проблема. Как Тищенко не спешил, он все равно вряд ли смог бы съесть вовремя всю пачку, если бы Гришневич и Шорох иногда не отворачивались в сторону Петренчика. Тищенко даже показалось, что сержанты делали это намеренно, давая ему некоторую свободу действий. Во всяком случае, в эти моменты Игорь хватал несколько квадратиков и прятал их в карман штанов. Через две минуты Игорь, здорово ободрав себе горло, проглотил последний кусок печенья. Все это время взвод смотрел на него и, лишь когда Игорь закончил, все начали один за другим переводить взгляд на Петренчика. Тищенко тоже посмотрел на него и сразу же понял причину повышенного внимания взвода к себе: все это время Петренчик просто-напросто без единого движения стоял с жестяной банкой в руках и угрюмо смотрел на пол.

— Я не понял, Петренчик! Тебя что, мой приказ не касается?! А? Я сказал — жрать перед строем! — Гришневич подошел к нему вплотную.

Игорю, как и всему взводу, показалось, что Петренчик решил не подчиниться, но произошло то, чего меньше всего можно было ожидать. После того, как с другой стороны подошел еще и Шорох, Петренчик совершенно неожиданно для всех вдруг заплакал в голос. Курсанты, словно пораженные громом, растерянно смотрели на рыдающего крепыша Петренчика. Сержанты удивленно переглянулись, и Шорох недоуменно пожал плечами.

— Товарищ сержант… Виноват… Простите… Я не сам… Не под одеялом жрал… Я не жрал под одеялом… Я в столовой… Для всех… Для всех ребят взял, для взвода… Я не один жрал, — разрывающимся от рыданий голосом говорил Петренчик.

— Перэстань, Петренчык! Што ты, как баба?! — наконец, нарушил молчание Шорох.

— Прекрати! Ты ведь уже взрослый мужик, под девяносто килограммов веса, а нашкодил и плачешь, как маленький ребенок в детском саду. Тьфу ты — смотреть противно! Стать в строй! — Гришневичу уже надоел весь этот цирк.

Петренчик, размазывая по щекам слезы, встал в строй, а Тищенко остался стоять.

— Оба! — крикнул сержант.

Тищенко встал в строй.

— Разойдись! Приготовиться к построению на завтрак!

Курсанты разошлись по своим местам и оттуда время от времени поглядывали в сторону Игоря и Петренчика. Петренчик перестал плакать и, насупившись, сидел на табуретке, не поднимая глаз. Игорь же вовсю улыбался, чтобы показать, что происшествие повлияло на него не так уж и сильно. Сержанта поблизости не было и можно было не опасаться, что Гришневич увидит улыбку. Тем не менее, несмотря на внешнее равнодушие, на душе у Тищенко было гадко и неспокойно. Он начал опасаться того, что курсанты с другой половины казармы и, тем более, с других взводов, могли и впрямь подумать, что он в одиночку ел под одеялом печенье. «Надо будет побольше всем рассказать, как мы впятером печенье ели, а то ведь и в самом деле какой-нибудь кретин может подумать, что я один давился», — решил Игорь.

Тем временем возле Тищенко собрались все его «сообщники».

— Не мог печенье под подушку сунуть?! — упрекнул Игоря Лупьяненко.

— Подушки тоже могли проверить, — возразил Игорь.

— Никто бы их не проверял. К тому же, это только «вдруг бы», а так точно нашли. Кстати, что это ты сапогами о пол гремел, как будто нарочно внимание сержантов привлекал?

— Я хотел печенье под кровать отбросить, да промахнулся.

До этого времени безучастно слушавший разговор Резняк вдруг нахмурился и спросил:

— Это не под мою ли кровать?

— Может, и под твою — под чью-нибудь бы подальше, — неохотно ответил Игорь.

— А если бы под мою? — не унимался Резняк.

— Чего ты дергаешься, Резняк?! Ведь не попал же он под твою кровать?! — резко спросил Антон.

— А ты молчи, Лупьяненко — не с тобой разговариваю! — невозмутимо отрезал Резняк.

— А что бы было, если бы под твою попало? — спросил Тищенко.

— Что бы было? Могли бы на меня подумать. Но я бы, Тищенко, этого не стерпел.

— А что бы ты сделал — застучал? — зло спросил Игорь.

— Рыло бы тебе набил, вот что я сделал бы! — громко крикнул Резняк.

Тищенко решил прекратить бессмысленное препирательство и повернулся к Резняку спиной. Тот еще пару раз издал нецензурные тирады, но потом успокоился, увидев, что Тищенко и остальные никак на это не реагируют.

— Приятно было есть? — с иронией спросил Туй.

— Нормально. Я как раз есть хотел, а тут Гришневич мне такую прекрасную возможность предоставил. Жаль, что ничего жидкого в вещмешке не было, а то бы запил. Да я ведь и не надрывался особенно, если вы видели — одно в рот, одно в карман, — таким же тоном ответил Тищенко.

В этот момент всеобщее внимание привлек какой-то шум, доносившийся из третьего взвода. Оказалось, что обыск там еще не завершился, и Щарапа во время осмотра вещмешков обнаружил у Молынюка (приехавшего в часть вместе с Коршуном) две подменки. Третий взвод стоял в напряженном внимании, а вокруг раздался приглушенный топот: курсанты других взводов поспешили занять удобные места, чтобы издали понаблюдать за происходящим. Но делали они это очень осторожно, чтобы не вызвать гнева Щарапы. Подменки были вполне приличные и тянули на достаточно сносное хэбэ.

— У, хохляцкая морда! А я думаю — что это в сушилке подменок не стало. Может и ты, Коршун, что крадешь, а? — толкнул Резняк соседа.

— Поди, проверь! — огрызнулся Коршун.

— И давно ты их взял? — Щарапа говорил тихо и спокойно, но по его глазам было видно, что сержант от бешенства хочет задушить Молынюка.

Молынюк вначале краснел, потом белел, затем и белел, и краснел одновременно, но все же упрямо молчал.

— Боец, когда я спрашиваю, надо отвечать!

— Виноват, товарищ старший сержант. Я ее в наряд себе подшивал — жалко было отдавать, — быстро проговорил Молынюк.

— Мне плевать на тот бред, который ты несешь, но, допустим, что это правда. А вторая подменка зачем?

На этот вопрос курсант так и не смог дать какой-нибудь мало-мальски вразумительный ответ. Щарапа для разрядки два раза ударил курсанта кулаком в грудь, пообещав, что Молынюк не будет вылезать из нарядов. Пока же, несмотря на то, что до завтрака осталось не больше пяти минут, отправил украинца чистить туалет.

— Да уж, что-то не на шутку за нас взялись. Ну а Петренчик сегодня номер отмочил — никогда бы не подумал, что он может такое выкинуть — зареветь, как слон, перед строем, — насмешливо произнес Игорь, предварительно оглянувшись, нет ли рядом Петренчика или кого-нибудь из его приятелей.

— Да, нервишки у него оказались слабоватые, — согласился Лупьяненко.

До самого построения пятеро курсантов развлекались тем, что «перемалывали кости» несчастному Петренчику.

После завтрака Денисов построил роту внизу перед казармой и объявил, что три взвода, не имеющие оружия, сейчас будут его получать. Возложив эту работу на командиров взводов и дежурного по роте, майор Денисов с чувством исполненного долга ушёл к себе в канцелярию.

Дождавшись своей очереди, капитан Мищенко построил второй взвод возле оружейной комнаты. Ему на помощь пришёл присланный Денисовым прапорщик Атосевич. Впрочем, как старшина роты, он обязан был здесь присутствовать. Оружие получали так же, как и строились — по ранжиру. Первое время Игорю казалось, что ранжир — это какой-нибудь особенный термин, и строиться по нему глупо. Потом Тищенко узнал, что «по ранжиру» означает по росту, но все равно это слово недолюбливал. Гришневич посылал по очереди по два курсанта в оружейку, а Мищенко, Атосевич и Петраускас (как дежурный по роте) выдавали им оружие. Каждому курсанту давали по автомату Калашникова, к автомату — три магазина, сумку для рожков и противогаз. Получив всё это, курсант брал автомат и всё остальное в охапку и выходил назад в коридор, где становился на своё место. Оружие и противогазы, чтобы не держать в руках, клали прямо на пол. Из-за того, что курсантов торопили, они зачастую сталкивались в узком проходе. Каменев, продираясь в дверь, ударил Тищенко по плечу стволом автомата — хоть и нечаянно, но зато чувствительно.

Получив оружие, Игорь, как и другие, принялся искать на автомате год выпуска. Оказалось, что автомат выпущен ещё в 1969 году. «Я всё же тебя на два года старше, старик», — улыбнулся Игорь и похлопал ладонью по холодному, гладкому стволу. Автоматы были «разновозрастные» — от 1966 до 1977 годов.

— Ещё брежневские, — весело заметил Атосевич.

Автомат у Тищенко был хоть и старый, но вполне приличный и не такой облупленный, как у других. Особое беспокойство у всех вызывали штык-ножи. Никому не хотелось получить старый и тупой. Кроме того, далеко не у всех ножей были целыми ремешки, фиксирующие их вертикальное положение.

Нож Игорю достался острый, но немного ржавый. Ремешок, увы, был разорван, и это огорчило курсанта. Оружие Игорь получал одним из последних, поэтому не успел он ещё осмотреть всё как следует, как вышел Мищенко, заставил всех положить оружие на пол и приказал называть номера автоматов. У Игоря был самый хорошо запоминающийся номер — 1917 ГТ (последнее курсант для себя расшифровал, как «господин Тищенко»). У остальных номера были похуже в том смысле, что их труднее было запомнить.

— А теперь проверьте свои ножи. Номера на ноже и автомате должны соответствовать — если на автомате номер 6040 БТ, то и на штык-ноже должно быть 6040 БТ, — пояснил капитан.

Игорь внимательно осмотрел свой нож — и на ножнах, и на самом ноже были выбиты те же буквы и цифры — 1917 ГТ. У Коршуна и Стопова ножи оказались перепутанными, и они обменяли их между собой.

— Разобрались?

— Так точно, товарищ капитан, — ответил за весь взвод Байраков.

— Тогда возьмите противогазы и отыщите на них деревянные бирки. На бирках написаны фамилии тех, на ком было записано оружие до вас. Пока вы должны запомнить эти фамилии, а потом сделаете и пришьёте уже свои бирки. Гришневич!

— Я!

— Это нужно сделать до конца недели. И хэбэ тоже надо пометить.

— Есть, товарищ капитан.

На сумке с противогазом Тищенко была пришита небольшая деревянная бирка с хоккейной фамилией «Фетисов». «Тоже легко можно запомнить», — обрадовался Игорь.

Гришневич продемонстрировал хорошо всем известные ещё со школы по урокам начальной военной подготовки приёмы присоединения и отсоединения магазина, надевания противогаза и щелканье переключателя огня на автомате. Надев противогаз для образца, Гришневич тут же его снял, подошёл к Мищенко и что-то ему сказал.

— Правильно — самое главное, чтобы противогазы подошли всем по размеру. Попробуйте, какой размер подходит каждому из вас, — объявил капитан.

«Фетисов» был первого размера и прекрасно подошёл Игорю.

Почти всем остальным пришлось меняться, но к большому всеобщему удивлению, в конце концов, все получили тот размер, который хотели, и идти менять в оружейку не пришлось.

После этого всё оружие в обратном порядке поставили в пирамиды, и Петраускас закрыл оружейку на ключ, причём сделал это совершенно зря — подошёл третий взвод. Чтобы не мешать, Мищенко отвёл свой взвод в сторону и приказал построиться в две шеренги. Игорь оказался перед Резняком.

— Первая шеренга — два шага вперёд! Шагом марш! Кругом!

В это время капитана зачем-то позвал старший прапорщик Фёдоров, и Резняк, улучив момент, зашептал через проход:

— Тищенко! Тищенко!

— Чего тебе?

— Давай местами поменяемся?

— Зачем?

— Ну, давай поменяемся — жалко тебе, что ли?! Мне с Гутиковским надо поговорить.

Вначале Игорю показалось странным желание Резняка поменять место, и он уловил в этом какой-то подвох, но довод о необходимости разговора с Гутиковским, который стоял рядом с Тищенко, показался вполне убедительным, и курсант быстро поменялся местами с Резняком. Встав на место Игоря, Резняк шепнул что-то на ухо Гутиковскому, и они оба заулыбались. Игорю вновь показалось это подозрительным, но он никак не мог понять, в чём тут дело.

Вернулся Мищенко в сопровождении Гришневича и Шороха и объявил взводу:

— Стоящие в шеренге слева от меня — первое отделение, справа — второе. Шорох!

— Я.

— Перепиши всех по фамилиям.

— Есть.

Шорох писал долго и закончил лишь минут через семь:

— Гатова, таварыщ капитан.

— Зачитай, чтобы все знали. И назови командира каждого отделения, чтобы отныне обращались к своему непосредственному начальнику.

Только сейчас Игорь понял, как надул его Резняк: там, где раньше стоял Тищенко, были все его соседи по ряду коек. Теперь же Игорь попадал в одно отделение вместе с теми, кто жил через проход. Резняк загодя успел заметить, как разбивали на отделения первый взвод, и теперь был доволен, что ему удалось обвести Игоря вокруг пальца. Тищенко же, напротив, пришёл в самое дурное расположение духа.

— Взвод, равняйсь! Смирно! Слушай список! — в последнюю минуту Мищенко решил прочесть сам. — Первое отделение — курсанты: Улан, Доброхотов, Каменев, Вурлако, Бытько, Петренчик, Сашин, Ломцев, Туй, Лупьяненко, Гутиковский, Резняк. Командир первого отделения — заместитель командира взвода сержант Гришневич. Второе отделение — курсанты: Федоренко, Фуганов, Стопов, Албанов, Байраков, Мазурин, Шкуркин, Лозицкий, Кохановский, Коршун, Валик, Тищенко. Командир второго отделения — младший сержант Шорох. Отныне на всех построениях взвода вы должны будете строиться строго по отделениям, включая подъём, вечернюю поверку и строевую подготовку. Если кто-то из второго отделения желает обратиться к сержанту Гришневичу или ко мне, он вначале должен будет спросить на это разрешение у младшего сержанта Шороха, как своего непосредственного командира…

Игорь, огорчённый результатами распределения, почти не слушал взводного. Досаднее всего было то, что в конечный список Мищенко и Гришневич внесли кое-какие изменения, а вот Игоря так и оставили во втором отделении. «Надо же — весь наш ряд в первом отделении вместе с Гришневичем, а я — во втором. Да и весь кубрик на нашей стороне кроме Лозицкого и Валика теперь тоже в чужом отделении. Но у них кровати возле самого прохода. Может, меня, чего доброго, переведут в другое крыло, где всё остальное отделение? Придётся бросить свой ряд, Лупьяненко… С кем же там поселят? С Бытько или Фугановым, к примеру… Стоп — Бытько вроде в первое отделение попал… Может, меня как раз с ним и поменяют местами? Может, попросить переписать…», — от волнения Игорь совершенно не слышал команду и очнулся лишь тогда, когда шеренги сомкнулись, оставив Тищенко одного посреди коридора. Сообразив, в чём дело, Игорь быстро встал в строй.

— Тищенко — не спи! — упрекнул капитан.

После очередной политподготовки, проведённой Мищенко, Гришневич повёл взвод на строевую. Если раньше больше внимания уделялось всему взводу, то теперь Гришневич усилил индивидуальную подготовку. Сержант построил взвод перед большим квадратом, состоящим из маленьких квадратиков, нарисованных на асфальте белой краской. Вся эта разметка (часто встречающаяся, причём, для тех же целей, в учебных заведениях) должна облегчать отработку строевых приёмов и, прежде всего, строевого шага. Квадратики служили ориентиром при ходьбе.

Оглядев курсантов, Гришневич вызвал Федоренко. Тот вышел из строя. Сержант сам прошёлся по разметке, а потом приказал Федоренко всё повторить. У Федоренко получилось неплохо, и сержант принялся вызывать остальных. Наблюдая за неуклюжими шагами Фуганова, Игорь с волнением ожидал своей очереди, опасаясь, что пройдёт ещё хуже. Сержант вызывал не подряд, а вразнобой, поэтому никто не знал, когда ему предстоит идти.

— Тищенко! — голос сержанта показался Игорю на редкость резким и неприятным.

— Я!

— Выйти из строя!

— Есть! — Тищенко вышел на два шага вперёд, повернулся кругом и оказался прямо на разметке.

— Напра-во! Шагом марш! Левой! Левой сильнее шаг печатай! Твёрже шаг! Равнение по разметке держи!

Идти по прямой было сравнительно просто, и трудности возникали лишь при поворотах. На каждом из них Игорь забывал о том, что нужно ждать команду и самостоятельно настраивался на поворот. Когда же курсант неожиданно слышал «Налево!» от Гришневича, он терялся и сбивался с ритма. В результате повороты получались какими-то корявыми и смазанными. В эти минуты Игорю казалось, что он идёт хуже всех во взводе, хотя на самом деле так ходил каждый второй.

— Выше ногу, Тищенко! Чётче удар! Чётче удар, я сказал! Левой, левой…

Тяжело дыша, Тищенко встал в строй. После Игоря Гришневич вызвал Бытько. Когда Бытько поворачивался кругом перед строем, то качался так, словно дул сильный боковой ветер. Сержант не выдержал и спросил:

— Что, Бытько, сегодня немного штормит?

Тот не нашёл ничего умнее, как ответить:

— Так точно, товарищ сержант.

— Отставить!

— Так точно — не штормит, — не понял Бытько.

— Бытько, по команде «отставить» нужно выполнять предыдущую команду, то есть встать в строй.

Бытько выходил из строя четыре раза, и с каждой попыткой это получалось у него всё хуже.

— Точно пугало, — шепнул Игорю на ухо Гутиковский.

Убедившись, что курсант не в состоянии нормально выйти из строя, Гришневич отправил его маршировать по квадрату. Первые несколько шагов Бытько прошёл вполне нормально, а затем началось что-то трудно описуемое. Казалось, что курсант состоит из старых, ржавых деталей, скреплённых между собой при помощи шарниров. Причём эти детали явно не подходили друг другу по конструкции. Всеми своими движениями Бытько напоминал Буратино, но не деревянного, а сделанного из металлолома — столь неестественными, резкими и порывистыми были его шаги. Когда Бытько выбрасывал ногу вперёд, его спина дёргалась в обратную сторону, а голова и вовсе едва не запрокидывалась за плечи.

— Бытько, что ты идёшь, будто бы через говно переступаешь?! — вспылил Гришневич.

Все заулыбались, потому что сравнение оказалось на редкость точным и метким. Но самым лыбопытным во всём происходящем было лицо Бытько. Лицо курсанта выражало такие муки и страдания, и, вместе с тем, такое старание, что все невольно, вместо того, чтобы пожалеть своего товарища, потешались над ним (естественно, не вслух). Мускулы на тощей, длинной шее были напряжены до такой степени, что казалось, будто бы Бытько перетаскивает две пудовые гири, а не собственные ноги. Игорь улыбался вместе со всеми, но неожиданно ему в голову пришла мысль о том, что, окажись он на месте Бытько, взвод вряд ли проникся бы к нему большим сочувствием. Улыбка исчезла с лица Тищенко, но лишь на мгновение — какая-то непреодолимая сила заставляла его улыбаться вместе со всеми: то ли и в самом деле было очень смешно, то ли Игорь был доволен, что прошёл не хуже всех.

Между тем Гришневич начал нервничать и вместо одного — двух обычных кругов отправил Бытько уже на шестой. Курсант взмок и, уже почти ничего не соображая, упрямо перешагивал через невидимые для остальных препятствия.

— Левой, левой… Нале-во! Держи спину! Отмашка рук! — несмотря на все старания, Гришневичу никак не удавалось «взбодрить» курсанта.

Казалось, что-либо Бытько будет вечно ходить по квадрату, либо сержант заставит пройти его нормально. Но случилось то, чего меньше всего ожидал кто бы то ни было. Гришневич неосторожно крикнул:

— Ты что, паралитик?!

Этот вопрос привел к тому, что Бытько окончательно растерялся, вначале остановился, а потом вновь пошел дальше. Но пошел он, делая отмашку одновременно рукой и ногой одной и той же стороны тела. Это оказалось последней каплей, переполнившей не слишком глубокую чашу терпения Гришневича, и сержант отправил Бытько в строй. Взвод ожидал, что сержант закончит строевую, но тот, посмотрев на часы, объявил:

— Сейчас будем разучивать отдание воинской чести. Итак, как же отдавать честь? Если вы стоите на месте вне строя, а начальник идет мимо, то за шесть шагов до него надо повернуться в его сторону, стать по стойке «смирно» и поворачивать за ним голову. Если вы в пилотке, а это бывает чаще всего, нужно отдать честь и рукой. При этом пальцы правой руки должны касаться нижнего края пилотки или козырька, если на вас фуражка. Локоть должен быть на уровне плеча. Если же вы идете, а старший по званию стоит — почти также: за пять-шесть шагов надо повернуть в его сторону голову, правую руку приложить к пилотке, а левую прижать к бедру и зафиксировать в таком положении. Пройдя мимо него, начинаете отмашку, но делать все нужно одновременно — опускаете правую руку и одновременно отрываете левую.

Гришневич вновь вызвал Федоренко и, убедившись, что курсант все делает хорошо, назначил его старшим второго отделения и приказал вызывать курсантов по одному и следить за выполнением разученных приемов. Сам Гришневич занялся первым отделением. Но все второе отделение было только радо такому повороту событий. Федоренко хоть и напустил на себя строгий вид, но его взгляд по сравнению со взглядом сержанта казался на редкость теплым и добродушным. К тому же теперь можно было расслабиться, не опасаясь угодить в наряд.

Вначале Гришневич ещё изредка посматривал в сторону второго отделения, но потом полностью переключился на первое.

Солнце перевалило свою высшую точку, и время начало понемногу подходить к обеду. Но Гришневич не торопился прекращать занятия, и взвод пришёл в казарму только без пятнадцати три. Курсантов ожидал сюрприз. Накануне Томченко приказал каждой роте идти в столовую только в сопровождении барабана. Для всей роты приказ комбата, объявленный майором Денисовым, был полной неожиданностью. Пока второй взвод громыхал строевым шагом по плацу, прапорщик Атосевич придирчиво отбирал кандидатов в барабанщики. Кандидатов было пятеро — двое из третьего взвода и по одному от остальных кроме второго. Трое стучали совсем неважно, и вскоре Атосевич без всякого сожаления с ними распрощался. Осталось два претендента и оба из третьего взвода — Кротский и Калинович. Кротский вроде бы стучал получше, но как-то излишне суетливо и нервно. Калинович работал не так уверенно, но зато более спокойно, производя впечатление надежности. Прослушав курсантов ещё пару раз, Атосевич остановил свой выбор на Калиновиче. Обиженный Кротский злобно пробормотал что-то себе под нос и ушел в свой взвод. Калинович остался для получения соответствующих инструкций.

При построении на обед перед ротой предстал полностью экипированный Калинович, готовый барабанить по первому сигналу Атосевича. Вся экипировка исчерпывалась барабаном, висевшим с правой стороны на широком белом ремне, переброшенном через левое плечо.

— Рота, напра-во! Правое плечо вперед. Шагом марш, — скомандовал Атосевич.

Предварительно проинструктированный Калинович ударил палочками по коже старого, но еще прочного армейского барабана. И барабан, словно соскучившись за годы вынужденного безделья, благодарно отозвался веселым, задорным грохотом. Левую ногу нужно было ставить под глухой, сильный звук. Марш, который выстукивал Калинович, очень сильно напоминал пионерский. Калиновичу приходилось не сладко — нужно было идти впереди всей роты и, естественно, задавать строю ритм движения. Вместе с тем, нужно было еще и стучать в такт собственной ходьбе. Рота равняла свой шаг по Калиновичу, и курсанту стоило большого труда выдерживать нужную скорость ходьбы. Увесистый барабан удобств тоже не добавлял и задачу не облегчал. Глядя на красного от напряжения Калиновича, Кротский от всей души простил своего более «удачливого» товарища и поблагодарил судьбу за то, что она уберегла его от столь обременительной обязанности. В середине пути Атосевичу показалось, что курсанты недостаточно усердно тянут ноги вверх и он, приказав Калиновичу замолчать, остановил роту и заорал:

— Делай раз!

Это был один из излюбленных приемов (как Атосевича, так и сержантов) вдалбливания нудной техники строевой ходьбы. По команде «делай раз» все курсанты выбросили левую ногу вперед и неподвижно застыли посреди аллеи. Ноги оставались на вису, и через несколько минут мышцы устали настолько, что потребовались невероятные усилия для их удержания. Игорю казалось, что пройдет еще несколько секунд, и он не выдержит и опустит ногу. Но за это неминуемо должно было последовать наказание. Однако Атосевич тонко почувствовал момент всеобщей усталости и в самый последние миг скомандовал:

— Делай два!

По этой команде левый сапог следовало поставить на асфальт, а с правой ногой вновь проделать то же самое, что и с левой — по команде «делай раз» вновь удерживать ее над тротуаром.

— Делай раз!.. Делай два!.. Делай раз!.. Делай два!

Тищенко начало казаться, что это уже никогда не закончится. За каких-нибудь пять минут он устал сильнее, чем за всю строевую.

— Я вижу, что вы поняли свои ошибки. Рота, шагом марш!

Старания Атосевича принесли свои плоды. Первые девять метров курсанты поднимали ноги почти до поясных ремней, затем, правда, пыл несколько ослаб, но до конца пути сапоги взлетали вверх не менее чем на тридцать пять сантиметров от асфальта — никому не хотелось повторных «процедур» старшины роты.

За весь путь от казармы до столовой Калинович ни на минуту не смог расслабиться и уже проклинал тот миг, когда он сообщил Атосевичу о своем умении барабанить.

Игорь был рад нововведению, и даже придирки Атосевича не испортили общее благоприятное впечатление, которое произвел на курсанта барабан. Идти стало интереснее и как-то романтичнее — сразу вспоминались суворовские полки, идущие под барабанные марши.

После обеда должны были быть занятия в учебном центре, но пришел Атосевич и приказал выделить два взвода для работы в парке. Первый был в нарядах по роте, штабу и КПП, пятый — по столовой, а третий еще раньше отправили на уборку наташи. Осталось всего два полноценных взвода, и именно их Атосевич отправил на работу. С четвертым пошел сержант Миневский, а со вторым — Шорох. День выдался жарким, и Гришневич не захотел зря торчать посреди пышущего асфальтовым жаром парка. Миневский рассудил иначе — во время работы от взбалмошного и веселого, но совершенно бестолкового при решении серьезных вопросов Булькова будет мало толку, и лучше сходить самому.

Как бы то ни было, а в половине четвертого Атосевич построил оба взвода перед казармой и повел их в парк. Когда прошли ворота паркового КПП, Игорь справа от себя увидел склады, в которых ему выдали форму в первый день службы. Тищенко вдруг до мельчайших подробностей вспомнил тот день. Вспомнил и то, что ему не нашлось подходящих сапог, и первое время пришлось ходить в вельветках. Вельветки к приезду матери сохранить не удалось. Все так же приходили сержанты и «деды», но никто не мог в них влезть, пока в одно прекрасное утро вельветки не исчезли самым таинственным образам. Это было всего за два дня до приезда матери, так что Тищенко даже проникся уверенностью, что вельветки удастся спасти. Засунув их подальше под тумбочку, Игорь побежал на зарядку. После зарядки вельветок уже не было. Тищенко бросился с расспросами к уборщику. Уборщиком бал Бытько, и по его бегающим глазам и испуганному виду Игорь понял, что вряд ли сможет узнать что-либо существенное. Так оно и случилось — Бытько клятвенно заверил Игоря, что никаких вельветок не видел и ничего про них не знает. «Скорее всего, или кто-то забрал, или Гришневич просто приказал их выкинуть, а этот тормоз зашугался и молчит. Пойти, что ли, в туалете посмотреть… Вообще-то мусор уже выносили и вельветки давно на наташе», — с потерей пришлось смириться, потому что другого выхода все равно не было. «Что-то я много теряю — то футляр для очков, то вельветки…», — лишь у одного Игоря среди «очкариков» взвода не было футляра для очков — он уронил его в щель между нарами и стеной еще в Витебском облвоенкомате.

Или Тищенко плохо себя чувствовал, или на него неприятно подействовали воспоминания о мелких потерях, но на место работы курсант пришел без настроения. Впрочем, особенно радостных лиц не было ни у кого — предстояло долбить асфальт и рыть достаточно длинную траншею. Пришел какой-то майор и отправил десять человек за лопатами и ломами к ближайшему складу. Остальные тем временем присели на траву.

— Уф — жарко! Что-то мне не очень хочется работать, — уныло произнес Гутиковский.

— Ха, работать ему не хочется! Вы и так опухли. Мы уже с апреля здесь — почти три месяца службу тянем, а он только пришел, и ему уже работать надоело! — раздраженно сказал Семиверстов из четвертого взвода.

— Они вообще припухли! А еще считается, что они одного срока службы с нами! Какой тут один срок, если мы присягу в мае приняли, а они только в конце лета собираются?! Они — не весенний призыв, а летний! «Душары», одним словом! — ехидно поддержал Галкин.

— Да ладно вам. Мы ведь не виноваты, что нас позже забрали. Вы ведь тоже месяц-другой дома не отказались бы задержаться? — Гутиковскому не хотелось вступать в конфликт.

Игорь же вообще промолчал, слушая уже порядком надоевший спор между «новыми» и «старыми» взводами. Но Галкин не желал успокаиваться, и если бы лопаты принесли чуть позже, мог бы разгореться конфликт.

Ломы дали Петренчику и Брегвадзе, чтобы каждый взвод имел персонального крушителя. Не заставляя себя долго ждать, курсанты принялись долбить асфальт. Но их энергия быстро иссякла, и вскоре оба стали махать увесистыми ломами с гораздо меньшей силой, чем раньше. Майор не поленился расставить всех сорок с лишним курсантов вдоль намеченной траншеи и отмерить каждому участок длиной в два шага. Каждый курсант должен был вырыть свой отрезок траншеи на сорок сантиметров вглубь, а затем мог идти отдыхать на траву. Это было разумно и довольно необычно — в армии чаще всего не делают индивидуального подхода и из-за уравниловки страдает дело, потому что никому не хочется работать больше других. Игорю было интересно наблюдать за своими соседями — одни из них рьяно взялись за лопаты и, не дожидаясь изрядно уставших Петренчика и Брегвадзе, принялись долбить лопатами асфальт. Другие же, не веря в искренность майора, решили не торопить естественный ход событий и невозмутимо дожидались «ломовой» помощи. Тищенко майору поверил, но лопатой не долбил (потому что после нескольких пробных ударов понял, что просто физически не в состоянии с этим справиться). Наконец, пришел Петренчик и тремя мощными ударами расколол асфальт, да так, что трещины расползлись далеко в стороны.

— Кто же так бьет, мерин ты необъезженный?! Научи дурака молится, так он лоб расшибет! Да если бы ты даже свой лоб разбил, было бы не так жалко! Неужели ты не видишь, что весь тротуар расколол? Надо было только узкую полоску выдолбить! — майор с досады хотел сказать что-то еще, но лишь плюнул в сторону Петренчика и, махнув рукой, ушел проверять работу дальше по цепочке.

Заметив, что Петренчик собирается переходить дальше, Игорь недовольно спросил:

— Ты что — уже дальше?

— Конечно. А что, может быть, мне яму вместо тебя вырыть?

— Я сам выкопаю. Но ты хоть края аккуратнее оббей — я ведь их лопатой не возьму. А если и возьму, то придется все равно не меньше часа провозиться.

— Ничего — сам сделаешь! Если, конечно, захочешь. Вас целый взвод, а я один. Да и бить уже опасно — все еще сильнее может расколоться. Мне тогда майор голову оторвет. Так что, Тищенко, я пошел.

— Ну и катись, скотина! Я и без тебя справлюсь! — первое предложение Игорь сказал почти шепотом, а второе — в полный голос.

Петренчик услышал только второе, поэтому в ответ лишь снисходительно улыбнулся:

— Давно бы так.

Обозленный на Петренчика Тищенко принялся за работу. Лопата судорожно пробивала асфальт и втыкалась в лежащий под ним щебень, высекая пучки искр при каждом втором ударе. Вначале удавалось сравнительно легко выбивать куски асфальта, но со временем это стало получаться у курсанта все хуже и хуже. Тищенко думал, что от, усталости и не придавал этому значения. Лишь минут через десять Игорь догадался взглянуть на штык лопаты. Штык покрылся большим количеством всевозможных неровностей и зазубрин и напоминал скорее не лопату, а что-то среднее между напильником и пилкой по металлу. В армии в связи с рабской формой работы солдаты не очень-то заботятся о сохранности своих орудий труда. Игорь же, наоборот, огорчился порче лопаты. Огорчался потому, что уважал любой человеческий труд, в том числе и труд тех, кто сделал эту лопату, и ему было неприятно, что из-за собственной бестолковости он весь этот труд испортил. К тому же затупленная лопата не позволяла надеяться на быстрое завершение работы. Чтобы хоть что-то делать, Тищенко принялся выгребать щебень. Работа продвигалась туго, и Игорь уже отчаялся, было, догнать своих далеко ушедших вперед товарищей, как вдруг после слоя плотного щебня наткнулся на мягкий, желто-оранжевый песок. Тем более, это было неожиданно еще и потому, что вокруг у всех остальных курсантов была сплошная глина. Геология, изученная Игорем в институте, утверждала, что природа такого фокуса выкинуть не могла. «Значит, вначале тут что-то выкопали в глине, а затем привезли песок и засыпали яму. Только бы до нужной глубины глины не было», — подумал Тищенко.

— Эй, боец!

Игорь повернулся в сторону майора и увидел, что тот обращается к нему. С минуту Игорь никак не мог решить — представляться или нет. С одной стороны, если офицер подзывает курсанта, то курсант должен представиться. С другой же, здесь была совершенно иная ситуация. Но, все же Тищенко решил на всякий случай представиться и после секундного замешательства нерешительно выдавил:

— Курсант Тищенко.

— А хоть Грищенко! Не спи, боец! Отстаешь — надо быстрее работать! Будешь живее работать? — голос майора показался Игорю неестественно веселым и от этого неприятным.

Тищенко решил, что майору не очень-то весело, но он хочет изобразить из себя эдакого отца-полководца, дающего советы на все случаи жизни. Поэтому Тищенко не стал улыбаться в ответ и лишь весьма сухо ответил:

— Так точно, товарищ майор.

К большой радости Игоря песок залегал до нужной глубины, и Тищенко десятью взмахами лопаты завершил свою работу. Подравняв края траншейки, Тищенко стал дожидаться майора. Тот подошел и, даже не взглянув на работу Игоря, первым делом, спросил:

— Солдат, ты опять спишь?! Надо, видно, тебя пошевелить, а? Может, тебе еще один участок дать?

— Никак нет. Товарищ майор — я уже все закончил, — ожидавший похвалы Игорь обиделся на офицера.

Майор удивленно посмотрел вниз и негромко пробормотал:

— Вот это да! Значит, можешь работать, если захочешь! Раз закончил — иди отдыхать, как я и обещал. Молодец!

Несмотря на «молодца» от беседы с майором у Игоря остался неприятный осадок, но возможность побездельничать, да еще тогда, когда многие еще работают, все же перевесила эмоции курсанта в положительную сторону. Из закончивших работу курсантов все были из четвертого взвода, и Игорь после некоторых раздумий подошел к Семиверстову.

— Что — уже закончил? — лениво спросил Семиверстов.

— Закончил.

— А что это майор все время к тебе приколебывался? Я думал, что ты медленно копал, а ты ведь раньше всех из своего взвода закончил?

— А кто его знает — работа у него такая, — о песке Игорь умолчал, чтобы не портить впечатления о своем ударном труде.

— А ты сам, откуда? — спросил Семиверстов.

Игорь рассказал о себе и, в свою очередь, поинтересовался у собеседника:

— А ты?

— Я из вольного града Новгорода. Слыхал, наверное, как говорят — Господин Великий Новгород?!

— Слыхал. По-моему, у вас даже «Садко» снимали?

— Снимали. У нас много фильмов снимали, особенно исторических. Город красивый — много церквей, соборов старинных осталось. Кремль тоже сохранился. А ты в Новгороде не был?

— Нет. Я в Смоленске был. Там тоже много церквей и кремль есть.

— Приезжай обязательно в Новгород — не пожалеешь!

— Надо будет съездить после армии — тем более что это не слишком далеко от Витебска. А у вас многие во взводе из Новгорода?

— Только трое. Галкина знаешь?

— Знаю.

— Он и еще один парень, который сейчас рядом с Атосевичем стоит.

Пришедший Атосевич принялся подгонять еще работающих курсантов лавиной сомнительных шуток и выражений. Он выбирал себе жертву и долго направлял «прицельный огонь» именно на нее, вызывая у окружающих настоящий шквал хохота. На этот раз жертвой стал кто-то из четвертого взвода. Курсанты постепенно начали заканчивать работу. К Игорю подошел Лупьяненко. Он тяжело дышал от усталости, и капли пота, выступившие у него на лбу, свидетельствовали о том, что Антону пришлось гораздо труднее, чем Игорю. Увидев Тищенко, Лупьяненко широко раскрыл удивленные глаза и растерянно пробормотал:

— Ты что, Тищенко, уже закончил?!

— Да.

— Давно?

— Минут восемь назад.

— Не может быть! Я серьезно спрашиваю — тебе что, плохо стало?

— Почему плохо — мне стало хорошо. Просто надо было лучше работать! — разозлился Игорь.

— Ну, ты и бульдозер! Самый первый из всего взвода!

Валяясь на траве, Игорь разглядывал кирпичную, белую кладку гаражей и хранилищ и размышлял о том, почету эти каменные стены кажутся настолько чужими и неприветливыми, насколько родной и притягательной была для него точно такая же кладка родного дома. «А ведь и для Шороха, и для Атосевича, и даже для майора эти гаражи кажутся чужими. Они ведь ничьи. Как будто бы бесхозные. Будь у гаражей души, они бы осязательно страдали от недостатка заботы и человеческой теплоты — ведь вряд ли кто-нибудь любил эти гаражи или тосковал по ним. Как будто бы и они, каменные и неприступные, лишены воли», — Игорю стало жалко строения, но потом он улыбнулся своей странной мысли.

Когда последний курсант закончил свою работу, майор построил людей, объявил благодарность и отпустил всех под командой Атосевича назад в казарму.

Была еще только половина шестого, и Гришневич, встретивший взвод внизу, повел его в учебный центр изучать уставы. Вновь отправив Коршуна в телеграфный класс, сержант принялся спрашивать у курсантов обязанности дневального по роте. И на этот раз все происходило точно так же, как обычно — никто, кроме Бытько, не рассказал текст полностью, как обычно, дремал Фуганов и, как обычно, Гришневич запустил ему в лицо уставом. После уставов написали письма, и в семь часов взвод вернулся из учебного центра.

Подходил к концу еще один день службы, подходил к концу первый месяц армейской жизни Игоря. Чувствовал Игорь себя все хуже но, поверив Вакуличу, терпеливо ожидал присягу. Точные сроки присяги никак не могли наметить, и это раздражало Игоря.

Глава семнадцатая

Лучшая фуражка во взводе

Что будет, если убежать из части до присяги. Получение парадной формы. Одна пара носков на два года? У Тищенко — самая лучшая фуражка, а свою Бытько едва не приводит в негодность. Игорю не хочется подписывать форму номером военного билета. Принесли фотографии. Странное совпадение — строевая всегда бывает во время жары. Строевые приемы с оружием. Нужно ли вырубать виноградники.

Приближение присяги чувствовалось во всем — в усилении и учащении строевых занятий, в суете сержантов и нервозности офицеров.

После завтрака Денисов объявил, что сегодня все три взвода получат парадную форму и до обеда будут приводить ее в порядок — то есть пришивать погоны, петлицы и тому подобное. Это не было новостью, потому что еще накануне сержанты повзводно собирали списки с размерами и фамилиями и выдача парадки была лишь делом времени. И вот это время наступило и могло означать лишь одно — скоро присяга Присягу ждали все без исключения курсанты (в том числе четвертый и пятый взводы). Два последних взвода хоть и приняли уже присягу, но не прочь были повторить праздник, когда в часть съезжаются родители, когда можно по человечески провести хоть один день: сходить в кино и в чайную, когда вместо однообразно-квадратных лиц цвета хаки на территории части можно будет увидеть очаровательные лица хорошеньких девушек. Минчане ожидали присягу потому, что после нее можно будет сходить в увольнение к себе домой.

— Раз сегодня будем парадку получать — значит, числа одиннадцатого будет присяга, — заметил Каменев.

— Почему именно одиннадцатого? — спросил Игорь.

— А потому, что если четвертого августа, например, то многие домой сообщить не успеют. А такое западло никто делать не станет.

— Примем присягу и все — мы уже не вольные люди, — философски сказал Гутиковский.

— А ты что — сейчас много воли видишь? — рассмеялся Лупьяненко.

— Ну, все-таки… Вот убегу домой и мне ничего не будет, потому что еще присягу не принимал.

— Ну и беги, попробуй! Что — не хочешь?

— А зачем мне бежать? Я просто, к примеру, сказал.

— И ты думаешь, что ничего не будет, если сбежишь?

— Конечно, не будет до присяги, — как-то не очень уверенно ответил Гутиковский.

— Будет! Заведут на губу и резиновым шлангом по почкам — тогда будет! Сразу бегать расхочется, — торжествовал победу Лупьяненко.

— Там не шлангом бьют! — возразил Тищенко.

— А ты откуда знаешь? — удивился Антон.

— Да так — рассказывали, — невнятно хмыкнул Игорь.

Никто ему ничего не рассказывал, но хотелось казаться сведущим в обсуждаемой теме.

— Ну и чем же там бьют, если не шлангом? — не унимался Лупьяненко.

— Я тоже про это слышал. А на губе мало ли чем бить могут — если кирзачем в морду, то тоже мало не покажется! — подытожил Гутиковский.

Гутиковский точно так же, как и Тищенко, не имел абсолютно никакого представления о гауптвахте, но решил тоже не быть профаном. Зачастую именно так и рождаются в армии самые ужасающие истории и рассказы, от которых кровь стынет в жилах у непосвященных слушателей. Справедливости ради нужно отметить, что особо циничные зверства в армии встречаются не так уж и редко, и именно потому самые жуткие басни выглядят вполне правдоподобно и долго гуляют по стране. В последнее время появилось целое полчище журналистов и кинорежиссеров, собирающих эти басни и монтирующих из них самую невероятную смесь в стиле «Кошмаров на улице Вязов», выдавая весь собранный бред за «правду об армии». Армия — гораздо более сложное явление и в социальном, и в психологическом плане, чем все эти дешевые поделки. Более того — настоящие корни деформации нравственности и порядочности лежат гораздо глубже: они кроются в самой армейской тоталитарной и до предела консервативной системе, выгодной лишь генералитету.

Парадку опять повзводно получали в каптерке, где Черногуров выдавал ее под наблюдением неусыпного ока прапорщика Атосевича. Парадка оказалась обыкновенным темно-зеленым костюмом. Внизу брюк были пришиты шлейки, чтобы штаны не вылезали из сапог, если их нужно было обувать в сочетании с парадкой: для караула, присяги и некоторых парадов. Игорю, как он и сказал вчера Гришневичу, Черногуров выдал парадку сорок шестого размера, зеленую защитную рубашку, темно-зеленый галстук и разную мелочь — заколку для галстука, погоны, петлицы, шеврон и эмблемки. Игорь обратил внимание на то, что и погоны, и петлицы были гораздо более высокого качества, чем у него на хэбэ. Погоны были сделаны из более плотной ткани и к тому же нанесены на картонную основу, петлицы же имели блестящую, желтую, металлическую окантовку, что придавало им гораздо более привлекательный вид. Впервые Игорь получил и шеврон — специальную нарукавную нашивку, рисунок на которой был копией эмблемки и также служил отличительным знаком рода войск.

— Идите и пока все пришивайте, а потом выдадим вам фуражки и ботинки, — объявил Атосевич.

На этот раз Тищенко, наученный предыдущим горьким опытом, пришил все на совесть. Несмотря на сильно исколотые пальцы (эти погоны гораздо труднее проколоть, чем те, которые на хэбэ). Тищенко остался доволен качеством своей работы. Петлицы на парадке пришивать было даже легче — так как у них была металлическая основа, нужно было всего несколько раз попасть иголкой в специальные дырочки. Сложнее всего было пришить шеврон. Пока не пришел Щарапа, никто толком не знал, на каком расстоянии нужно пришивать шеврон. Щарапа несколько секунд подумал и довольно воскликнул:

— Так — вспомнил! Надо согнуть руку и примерить шеврон. Он должен где-то на спичечный коробок быть выше локтя. А чтобы он не кривой был, надо вначале отутюжить рукав и потом точно по линии приложить шеврон. Все это нужно делать на левой руке — смотрите, не перепутайте!

После столь подробной консультации пришить шеврон оставалось лишь делом техники. Но именно «техника» была далеко не самой сильной стороной курсанта. Поэтому Игорю пришлось дважды перешивать капризную эмблему. Можно было перешить и в третий, потому что Тищенко все же чуть закосил шеврон назад, но было просто лень и, так как никто не проверял, Игорь не стал этого делать.

Вновь Атосевич позвал всех в каптерку. Через десять минут второй взвод получил ботинки, носки, фуражки и кокарды к ним. Игорь впервые видел армейские носки и был рад, что они все же есть в армии. Возможность походить в носках и ботинках после месяца в сапогах и портянках была просто потрясающе желанной. Не беда, что все носки были одного зелено-серого цвета и одного трудноустановимого размера. Они показались Игорю самыми красивыми и удобными в мире. Тищенко даже подумал, что своим строгим видом армейские носки больше подходят мужчине, чем их радужно-разноцветные гражданские собраться. Смущало только одно — выдавали вроде бы только по одной паре на все время службы. «Одно из двух — или я прорву их до дыр, или же мы почти не будем ходить в парадке» — подумал Тищенко. Ботинки тоже показались Игорю вполне приличными, хоть и обходились государству сравнительно дешево. Белые нитки, которыми была пришита подошва, ярко контрастировали с черной поверхностью ботинок, как бы подчеркивая их новизну. Ботинки тридцать девятого размера на этот раз нашлись без проблем. Приятный сюрприз ожидал Игоря при получении фуражек. Многие курсанты, почти не задумываясь, заказывали себе большие размеры, а Игорь, ничуть не смущаясь, назвал пятьдесят третий. Фуражка, только что полученная Тищенко, выгодно отличалась от таковых у его товарищей. Во-первых, она была из более темной ткани, которая к тому же была сильнее натянута, а во-вторых, из-за небольшого размера она смотрелась на Игоре лихо и вместе с тем изящно. Остальные фуражки были более блеклыми и несколько опавшими. «Словно блины на головах», — усмехнулся Игорь.

— Чего ты улыбаешься? — спросил Лупьяненко.

— Фуражки ваши слабоваты по сравнению с моей! — довольно ответил Игорь.

— Подумаешь — не у всех ведь такая цыплячья голова, — «уколол» Антон.

Тищенко, было, обиделся, но тут подошел Кротский из третьего взвода и восхищенно заметил:

— Ух, ты — четкая фура! Какой размер?

— Пятьдесят третий.

— А у меня пятьдесят пятый. Зря его заказал — мне бы тоже пятьдесят третий подошел. Дай померить?

— Возьми, — Игорь расплылся в улыбке от похвалы своей фуражки и совершенно забыл, что еще минуту назад дулся на Лупьяненко. Померив фуражку, Кротский снял ее с головы, но возвращать Игорю не спешил, восхищенно вертя и оглядывая со всех сторон. Несколько раз нерешительно взглянул на Игоря и вдруг неожиданно выпалил:

— Слушай, Тищенко, давай поменяемся, а?

Игорь растерянно промолчал, не ожидая такого поворота событий.

— Ну, давай махнемся! Тебе пятьдесят пятый лучше пойдет. Хочешь — на, померь мою, — наседал Кротский, приняв молчание Игоря за нерешительность.

— Не буду я ничего мерить! Надо было тебе тоже пятьдесят третий заказывать, — пришедший в себя Тищенко решительно оттолкнул от себя фуражку Кротского.

Тот надулся и недовольно пробурчал:

— А я и сам расхотел меняться — возьмешь, а потом она при любом ветре будет с головы слетать. Мне и моя нравится.

— Тем более тогда давай мою фуражку сюда, — Игорь поспешно выдернул из рук Кротского свой головной убор, да так, будто бы боялся, что тот его украдет.

На это Кротский обиделся еще больше и ушел, бубня что-то себе под нос.

Приятный ажиотаж вскоре улегся, и к обеду курсанты подготовили свою форму.

После обеда было приказано пометить хэбэ, парадки, сапоги, фуражки, пилотки…, словом все, что было в солдатском гардеробе (кроме трусов и маек, которые все равно были общими). Шорох отправил Стопова к Черногурову и вскоре тот, сияя своей постоянной улыбкой, появился с небольшим газетным пакетиком.

— Стопов улыбается, как какой-нибудь деревенский поп Стасик, — сказал Резняку Петренчик.

В последнее время Петренчик и Резняк сблизились, и это явно не нравилось Игорю. Тищенко понятия не имел о том, кто такой деревенский поп Стасик и потому счел шутку грубой и примитивной. Стоявший рядом Коршун тоже услышал, о чем сказал Петренчик, и весело крикнул:

— Эй, Стоп!

— Чего тебе?

— Ты улыбаешься, как Стасик — значит, и будешь теперь Стасик.

— Счас как дам па шэе! Сам ты Стасик! — добродушно огрызнулся Стопов.

— Ха! А что — ты, Коршун, тоже, как Стасик улыбаешься. Так что тоже Стасиком будешь! А?! Хочешь быть Стасиком? — Резняк толкнул Коршуна.

— Сам ты Стасик! — ответил Коршун, но на всякий случай отошел подальше.

— А что — и, правда! Га-га-га-га! — захохотал Петренчик.

— Решено — Коршун у нас теперь Стасиком будет! — завопил Резняк.

— А как же мы их будем различать, если они оба Стасиками будут? — спросил Каменев.

— Очень просто: Стопов будет Стасик Большой, а Коршун — Стасик Маленький, — предложил Резняк.

— Резняк, харош трепацца! Беры хлорку или я пошел, — прервал Резняка Стопов, которому уже начала надоедать пустая болтовня.

— А куда я ее возьму, Стоп? В задницу, что ли?! — недовольно буркнул Резняк.

— А хоть и в задницу! Или берыте, или я пашел, — Стопов вполне серьезно собрался уходить в противоположный угол кубрика, где его ожидала другая часть взвода.

— Давайте какой-нибудь пакет сделаем и отсыпем себе хлорки, — предложил Доброхотов.

— Во-во — ты и сделай! — обрадовался Резняк.

Доброхотов достал из тумбочки тетрадь, вырвал оттуда двойной лист клетчатой бумаги, свернул из него пакет и подал Стопову:

— Сыпь.

Стопов отсыпал половину хлорки и ушел. Что нужно было делать дальше, курсанты представляли себе смутно и решили подождать Гришневича. Конечно, можно было сходить посмотреть к Шороху или в третий взвод, но так уж заведено в армии, что солдат не стремится выполнить приказ быстро в постоянной надежде, что его отменят, и это превращается в определенный стереотип поведения. Именно благодаря этому стереотипу никто даже с места не сдвинулся.

— Смирно! — крикнул над самым ухом Игоря Гутиковский.

Тищенко от неожиданности вздрогнул и уронил поясной ремень на пол. Поднимать было некогда, и Игорь застыл посередине кубрика без ремня.

— Вольно. А что это вы ничего не делаете? Я не понял?! Что — хлорки нет? — недовольно спросил Гришневич.

— Никак нет — хлорка есть. Ее Стопов принес, — Доброхотов показал сержанту пакет.

— Тогда я не понял, Доброхотов, почему мы не чешемся? А?

— Виноват, товарищ сержант — мы не знали, что нужно делать дальше.

— А что — спросить было нельзя? Негде, может быть?! Посмотреть не у кого? Во второе отделение сходить было трудно?!

Доброхотов молчал. Подошел Шорох.

— Вот младший сержант Шорох стоит. Неужели у него спросить не могли?!

— Виноваты, товарищ сержант, мы думали… — Доброхотов замолчал на полуслове, не зная, что сказать дальше.

— Тищэнка! — ни с того ни с сего крикнул Шорох.

— Я!

— Галовка ад х…! Што — у камандира атделения спрасит было нельзя, а?

— Виноват, товарищ младший сержант, — поспешно ответил Игорь.

Но Гришневич был в хорошем настроении и вместо репрессий совершенно спокойно заметил:

— Шевелиться надо, а не шланговать! В следующий раз спрашивайте, смотрите сами — здесь нянек нет.

Отчитав Тищенко, Шорох счел свою миссию завершенной и ушел, а Гришневич принялся объяснять, что и как нужно помечать:

— Надо налить куда-нибудь воды, растворить хлорку и затем, макая спичкой в раствор, писать ею по ткани. Когда написанное высохнет, оно станет белым и будет хорошо видно. Если будет плохо белеть — или хлорки добавьте, или еще пару раз обведите надпись. Но смотрите — долго по одному месту не водите — иначе буквы получатся слишком расплывчатыми. Хэбэ и парадку пометьте на внутренних карманах. Запомните, что нужно проставлять номер своего военного билета, а не фамилию, как это некоторые делают. Штаны хэбэ и парадки — с внутренней стороны пояса, пилотку и фуражку тоже изнутри, отвернув кожаную прокладку. Думаю, что ясно. Если не ясно, лучше еще раз спросите, но не дай Бог кто-нибудь не так, как надо, сделает! Вопросы есть?

— Товарищ сержант, а сапоги надо помечать? — спросил Туй.

— А ты что, боишься, что их сопрут? — пошутил сержант.

— Никак нет, товарищ сержант. Просто вроде бы говорили, что нужно и сапоги помечать, — оправдывался Туй.

— Все правило, Туй! Хорошо, что ты мне напомнил об этом. И не только сапоги, но и ремни, и ботинки. Вверху у самого голенища сапога пришито по две шлейки-петли. Если они черного цвета, можете хлоркой фамилию написать, если белого — напишите ручкой. Ботинки лучше всего где-нибудь так пометить, чтобы поменьше стиралось, и потом нужно будет подновлять время от времени надпись. Брючной ремень — тоже хлоркой, а поясной — на внутренней стороне ручкой надпишите.

Как химик, Тищенко с большим недоверием отнесся к идее мечения хэбэ хлором. Он прекрасно знал, что хлор обесцвечивает ткани, но он знал и то, что если хлора слишком много, могут образоваться дырки. А концентрацию, похоже, никто не собирался регулировать. — Доброхотов высыпал столько, сколько вошло в полиэтиленовую баночную крышку. Вскоре весь ряд сидел тесным кружком вокруг табуретки с раствором. Сюда же хотел подсесть и соседний ряд, но места было мало и Петренчик, отлив часть раствора в неизвестно откуда взявшийся наперсток, унес его к себе.

Игорь обмакнул спичку в раствор и машинально принялся выводить на внутреннем кармане хэбэ букву «Т». Раствор был крепким, и вскоре буква явственно проступила на темно-зеленом фоне. Буква вышла немного кособокой, но вполне приличной. Игорь, было, обрадовался хорошему почину, но тут вспомнил, что нужно было писать не фамилию, а номер военного билета. Можно было еще все исправить, но Тищенко вдруг страшно захотелось написать не номер, а фамилию. «Что толку с номера — если сопрут, не будешь же каждую цифру сопоставлять, а если фамилия — сразу будет видно. Правда от Гришневича попадет, если он заметит. Интересно — будет он проверять? Скорее всего, будет. Ну и черт с ним — что он мне сделает? Ну, в наряд пошлет, зато хэбэ будет по-человечески подписано», — после долгих колебаний и сомнений Игорь все же решил дописать фамилию. Остальные буквы получились еще хуже, чем испортили первое приятное впечатление. Неожиданно вернулся Гришневич:

— Хэбэ метите?

— Так точно, товарищ сержант, — ответил за всех Петренчик.

— А ну-ка дайте посмотреть, как у вас получается, — Гришневич проверил хэбэ у Сашина, Валика и Каменева. Тищенко торопливо перевернул хэбэ на другую сторону. Но сержант это заметил и спросил:

— Что, Тищенко — ты тоже уже закончил?

«Зачем он спрашивает? Может, видел, что я фамилию написал?» — испугался Игорь.

— Чего ты молчишь?

— Так точно, товарищ сержант, — после некоторого замешательства ответил Игорь.

Тищенко ожидал, что Гришневич попросит его показать работу, но сержант совершенно равнодушно зевнул и, даже не проверив толком хэбэ Каменева, ушел, заметив на прощание:

— Если раствор кончится — новый разведете.

— Как будто бы это и так не ясно! — сказал Игорь Антону.

— А чего это ты так зашугался, что даже хэбэ перевернул? — спросил Лупьяненко.

— Вот, — Тищенко развернул хэбэ и показал Антону надпись.

— Ну, ты, Тищенко, даешь! Если Гришневич заметит…

— Заметит, заметит… Не заметит. А заметит — все равно уже не переделаешь. Зато с фамилией удобнее.

— Удобнее, конечно, но я бы на твоем месте не рисковал. Смотри — допрыгаешься!

— Да ладно тебе каркать. Давай лучше парадки помечать.

— Опять будешь фамилию писать?

— Конечно.

Игорь и впрямь везде вместо номера военного билета выводил крамольные «Тищенко». По своей натуре Игорь не любил однообразия и помимо воли старался сделать не так, как «надо», а так, как удобно и полезно. Но его беда была в том, что в СССР вообще, а в Советской Армии в частности это, мягко говоря, приветствовалось редко.

Сапоги, которые когда-то Атосевич принес Игорю, были, скорее всего, из другой партии, потому что петли у всех были белые, а у сапог Игоря — черные. Этому Игорь тоже обрадовался. Во-первых, они и так уже отличались от остальных, а во-вторых, надпись хлоркой в отличие от надписи ручкой не стирается со временем. Но петли были короткими, и Игорю удалось написать лишь «Тищ». «Интересно, а зачем вообще эти петли нужны? Может, чтобы сапоги на палке носить, как в кино? Но зачем в армии сапоги на палке носить? Может при переправе через речку вплавь?» — никак не мог решить Тищенко.

Тем временем произошел весьма курьезный случай. В фуражке кроме проволочного кольца было вставлено и картонное. Бытько почему-то подумал, что картонное кольцо нужно лишь для того, чтобы фуражки не помялись при перевозке и, не долго думая, сходил и выбросил его в мусорницу. От этого фуражка Бытько приобрела странный, еще более блинообразный вид. Все начали смеяться над Бытько и тот, опечаленный своей промашкой, побежал в умывальник. Но на беду несчастного дневальный решил освободить урну сержантского очка от чрезмерного количества использованной бумаги и, естественно, затолкал ее в тот же мусорный бак, на дне которого лежал выброшенный Бытько картонный круг. Лезть в бак Бытько не решался, но терять круг ему тоже было жаль. Вокруг собралась целая толпа, и каждый норовил по-своему посмеяться над чужой бедой.

— Может быть, стоит вытрясти все на пол? Найдешь круг, а мусор назад затолкаешь, — предложил Туй.

— Я тебе вытрясу! Только этого триппера мне здесь не хватало! — возмутился Семиверстов, который был дневальным.

— Что же мне делать? — растерянно спросил Бытько.

— Не щелкать… Вешаться! Если очень хочешь, можешь на наташу с кем-нибудь бак отнести. Там найдешь, а бак назад принесешь, — предложил Семиверстов.

— А что — может и правда отнести?! — нерешительно пробормотал Бытько.

— Конечно, отнести. Попроси только кого-нибудь помощь — не самому же тебе нести! — обрадовался Семиверстов.

Он был не прочь свалить часть работы на подвернувшегося Бытько.

— Гутиковский! — позвал Бытько.

— Чего тебе? — Гутиковский подозрительно посмотрел в его сторону.

— Помоги мне бак отнести, — попросил Бытько.

— Я бы помог, но мне еще хэбэ помечать надо и сапоги, — неохотно ответил Гутиковский.

— А может, все же поможешь?

— Некогда мне — чего приколебался! Вон Тищенко попроси, он уже все сделал, — схитрил Гутиковский.

Бытько вопросительно посмотрел на Игоря. Тищенко не был эгоистом, но не любил Бытько за подхалимство. Поэтому, буркнув: «Мне тоже некогда», Игорь поспешил выйти из умывальника. Бытько уже собрался, было, распрощаться с обручем или дождаться, когда наряд понесет вечером бак на наташу, но Семиверстов и не думал отпускать свою жертву. Он пошел на тумбочку и сменил стоявшего там ленинградца Петрова. Петров стоял в наряде с чужим взводом из-за очередного залета. Взглянув на часы, ленинградец увидел, что Семиверстов пришел на четверть часа раньше и улыбнулся своей неожиданной маленькой удаче. Тем временем Игорь от нечего делать разглядывал старые боевые листки, в том числе и свой, который они делали пять дней назад вместе с Лозицким. Дождавшись, пока Петров дойдет до умывальника, Семиверстов, как бы невзначай, окликнул своего напарника:

— Эй, Петров!

— Чего тебе? — Петров испугался, что Семиверстов посмотрел на часы и теперь зовет его назад.

— Там Бытько из второго взвода стоит — хочет нам бак помочь отнести. Ты бы с ним отнес, что ли?!

«Вот козел — хитрый, как лис», — подумал Тищенко про Семиверстова, наградив его двумя «животными» эпитетами. Услышав «просьбу», Петров сразу же изменил свое мнение о времени и, взглянув на часы, поспешно сказал:

— Так это…, Семиверстов, мне еще четырнадцать минут стоять — ты рано пришел. Ты бы и отнес.

— Сейчас! Буду я взад-вперед бегать. Твоя очередь сейчас работать, ты и неси! — нагло ответил Семиверстов.

— А почему это я? Почему моя очередь?

— Забыл, как я ночью за тебя лишних полчаса стоял — ты все проснуться никак не мог? Теперь отрабатывай долг.

Петров не мог этого забыть, потому что этого не было вообще, но спорить с Семиверстовым не стал и лишь предложил в ответ:

— Может, лучше вечером отнесем? Чего зря ходить…

— Дурак ты, что ли — будет Бытько до вечера ждать?!

С повязкой дежурного по роте появился младший сержант Бульков:

— Семиверстов, что ты треплешься на тумбочке, а?

— Так товарищ младший сержант, тут выгодное дело есть, а Петров упирается.

— Что за дело?

— Бытько из второго взвода бак с мусором на наташу хочет вынести, а Петров боится, что вы не разрешите.

— А чего это Бытько вдруг мусор захотел нести?

— А кто его знает… Он, вроде, там что-то потерял.

— Петров!

— Я.

— Неси с этим Бытько, раз он так хочет, — разрешил Бульков.

Петрову ничего больше не оставалось, как покорно поплестись в умывальник за мусором. Они уже донесли бачок почти до самих дверей, но тут Бытько что-то вспомнил и, сказав что-то невразумительно, побежал в расположение.

— Чего это он? — спросил Семиверстов у Тищенко.

— Не знаю… Может, пошел отпрашиваться у Гришневича? — пожал плечами Игорь.

Так оно и оказалось. Бытько, и шага не делавший без разрешения Гришневича, выложил все сержанту. Оторопевший Гришневич, переварив информацию, разразился громким хохотом, но Бытько все же отпустил.

Круг, немного измазанный какой-то дрянью, Бытько все же нашел, зато всю последующую службу Гришневич к месту и не к месту вспоминал об этом случае. Игорь от всей души вместе со всеми потешался над Бытько, даже не думая о том, что подобная участь может постигнуть и его самого.

На обед вновь шли под барабанный бой.

— Та-тада-та! Та-тада-та! Та-тадатада-та-да-та! — бил барабан.

— Левой, левой! Левой под более громкий удар! — орал Дубиленко.

Сразу же за Игорем позади второго и третьего взвода шли Гришневич, Яров и Щарапа.

— Смотри-ка — твой Калинович стучать научился. Хорошо у него получается! — заметил Гришневич.

— Пора бы уже. Кстати, только наша рота с барабаном ходит — заметил? — спросил Щарапа.

— Пришел же такой бред кому-то в голову. Еще хорошо, что без оркестра ходим. А то можно было бы Рахманкулову из пятого взвода трубу на шею повесить. Алексееву — тарелки и вперед! — полушутя-полусерьезно поддержал Яров.

— Что за Рахманкулов? — спросил Гришневич у Ярова.

— Есть такой орель, который много болель. Сам — метра полтора ростом, но не худой — как колобок. И, самое интересное — у него на носу огромные очки. Ты когда-нибудь видел киргиза в очках?

— Нет, не приходилось.

— Слушай, неужели ты, в самом деле, Рахманкулова не знаешь?

— Да не знаю я его! Никогда не видел.

— Может быть… — неопределенно хмыкнул Гришневич.

Тищенко показалось странным, что Гришневич, живший уже больше двух месяцев вместе с Рахманкуловым на одном этаже, не знает этого приземистого киргиза. Тем более, что сам Игорь знал его прекрасно.

— Та-тада-та! Та-тада-та! Та-тадатада-та-да-та!

— Заколебал Калинович уже своей музыкой. Идем, как фашисты на параде. Они тоже под барабан ходили, — недовольно пробурчал Щарапа.

Сравнение с фашистами Игорю не понравилось. Он представлял себя солдатом суворовской армии и, в принципе, ничего против барабана не имел. Тем более что барабан помогал идти в ногу всей колонне. Задумавшись, Игорь сбился с ноги и тут же получил удар сзади по сапогам, от которого едва не упал на идущего впереди Гутиковского.

— Не спать, Тищенко! Ногу возьми! — окрик Гришневича не оставлял и тени сомнения в том, кто нанес удар.

После обеда принесли долгожданные фотографии — по шесть штук каждому. Фотографии вначале службы были как нельзя более кстати: каждый хотел отослать домой свое фото в форме. При получении фотографий возник радостный ажиотаж и не миновать бы курсантам наказания, если бы сержанты сами не были всецело поглощены своими изображениями. Бульков, как сумасшедший, носился по всему этажу, показывая сержантам свое фото, где он сидел в расстегнутом чуть ли не до пояса хэбэ и лихо сдвинутой назад пилотке. Зараженные его весельем курсанты просили показать фото и им. Тот добродушно улыбался и никому не отказывал. Тут же начались просьбы подарить фотографии, а также их обмен. У Игоря фотографии никто не спросил и, обидевшись, Тищенко тоже не стал их ни у кого спрашивать. Впрочем, точно так же поступили Лупьяненко и Гутиковский. Никто не хотел просить первым, и в результате обмена не произошло. Мимо кубрика проходил Мухсинов. Увидев, что Игорь рассматривает фотографию, Мухсинов решил подойти поближе:

— Здрасвуй.

— Привет. Садись, — обрадовался Тищенко.

— Что — фотка смотриш? — спросил казах.

— Смотрю. Помнишь, мы неделю назад фотографировались? Уже сделали и принесли.

— Покажи.

Мухсинов взял фотографии и принялся внимательно их разглядывать, словно они были разные. Игорь был не очень рад тому, как получился на снимке. Во-первых, пилотка на голове расползлась в стороны, во-вторых, было хорошо заметно, что она слишком велика для Игоря. В-третьих, маленькая, стриженая голова делала всю фигуру Тищенко больше похожей на мальчика-школьника, нежели солдата. К тому же на виске был отчетливо виден синяк — накануне съемки Игорь ударился о дверь в туалете. Дома могли запросто подумать, что его избили. Но все же это была первая военная фотография, и Игорь простил все ее недостатки.

— Сколко фото? — спросил Мухсинов.

— Шесть.

— Зачем шэст?

— Домой пошлю, родственникам подарю — пригодятся, одним словом.

— Весь пошлешь?

— Почему все? Может пару штук и останется.

— Дари мне один? — попросил Мухсинов.

— Зачем?

— Так — на памят. Албом буду делат, — ответил казах.

— А не рановато еще делать?

— Пока фото соберу, как раз время придет.

— Хорошо — на, возьми.

— Нэ так.

— А как?

— Пиши, что дариш на памят.

— Давай, — согласился Игорь, и хотел, было, надписать, но вспомнил, что не знает, как зовут Мухсинова. Без имени подписывать было как-то неудобно, и Игорь спросил:

— А как тебя зовут?

— Мухсинов.

— Да нет — не фамилия, а имя?

— Кенджибек.

— Как?

— Кенджибек.

«Вот он — казах, а я — белорус. Надо ему на память по-белорусски подписать», — решил Игорь и надписал в уголке на обратной стороне фотографии: «На память маяму сябру Кантыбеку Мухсінаву на успамін пра службу у Мінску. 26 ліпеня 1985 года. г. Мінск». Имя казаха Тищенко написал неправильно, потому что так и не расслышал его. Мухсинов взял фотографию, но, сколько не морщил лоб, никак не мог разобрать, что на ней написано. Наконец он вопросительно взглянул на Игоря. Игорь сообразил, что Мухсинов не понял надпись и поспешно пояснил:

— Это я по-белорусски написал.

— На белоруски?

— Да. На белорусском языке. Я здесь написал: «На память моему другу Кантибеку Мухсинову на воспоминание… на память о службе в Минске. 26 июля 1985 года. г. Минск».

— А, ясно.

— Слушай, а ты мне тоже свою фотографию подари, — попросил Игорь.

— Нэт. У меня нэт — весь домой послал. Мы еще в июн фотографировалис.

— А сейчас ты разве не фотографировался? Нет?

— Нэт.

— Жаль. Ну, ладно, если еще будут фотографии, ты мне обязательно подари. Подаришь?

Мухсинов охотно кивнул головой.

Когда казах ушел, Игорь с досадой вспомнил, что дважды написал «на память» в белорусском тексте, причем в первый раз вообще по-русски. Тищенко неплохо знал белорусский, но, как каждый белорус, в обычной жизни говорил и писал по-русски, поэтому из-за редкой языковой практики иногда допускал ошибки.

До четырех часов оставалось еще немного свободного времени, и Игорь предался мечтам о будущем: «Прислал бы Сергей мне адрес Березняковой — я бы ей фотографию отослал. Вот, мол, служу, а тебя не забываю. Может быть, обрадовалась бы? А может, и посмеялась — лысый, маленький, пилотка на две головы? Кто его знает. Пусть даже посмеется — все равно надо отослать, если адрес получу. Какой же я был дурак, что так мало в школе с ней был. Можно ведь было рискнуть и пригласить на танец. Пригласил же ее Слава Колесов на Новый год, а я, как дурак, у стены простоял! Ольга, где же ты теперь? О ком думаешь? А вдруг у нее есть парень, и она его любит?» — от этой мысли Игоря едва не прошил холодный пот. «Конечно, есть, дурак я какой-то! Она красивая! Наверное, как пчелы на мед, со всех сторон парни слетаются. А я тут, как идиот, за забором сижу. Эх, если бы сейчас домой, может, Ольгу встретил бы. А ведь все равно ничего бы не было. Ну, был бы я дома и что с того?! Ну, встретил бы Ольгу — поболтали бы и все», — Игорю было неприятно, потому что последнее больше всего походило на истину. «Нет, если только Ольга не выйдет до Нового года замуж, пока я буду в армии, нужно будет обязательно действовать! А то так всю жизнь можно простесняться… В кино вначале приглашу, потом в поход можно сходить. Поплыву ночью на другой берег озера и принесу ей в подарок букет лилий. Вообще-то они правильно не «лилиями», а «кувшинками» называются…» — Тищенко еще долго размышлял о своей будущей жизни после армии, о том, что можно будет встретить вместе с Березняковой Новый год. На лице Игоря играла улыбка. Выражением своего лица курсант напоминал в эти минуты наркомана, принявшего изрядную порцию долгожданного зелья. Но в сущности это и были самые настоящие грезы, уносившие уставший мозг от мрачной и тягостной действительности.

— Взвод, становись! — окрик сержанта прервал размышления Игоря.

Теперь Тищенко нужно было бежать по команде не прямо, как раньше, а гораздо левее, где строилось второе отделение. Чтобы быстрее попадать в самый конец строя, Тищенко приноровился проскальзывать между кроватью и тумбочкой Петренчика и, пробежав по соседнему ряду, становиться на свое место рядом с Валиком.

Равняйсь! Смирно! Напра-во! Шагом марш! Ждать меня перед оружейкой! — вдогонку уже двинувшемуся взводу крикнул Гришневич.

Приказ получить оружие мог означать только одно — сегодня впервые строевая будет с автоматами. Это еще раз говорило о том, что присяга где-то «не за горами». Получив автоматы и присоединив к ним пустые рожки, взвод отправился строиться на улицу перед казармой. Ножи оставили в оружейке. Шорох вновь ушел в учебный центр, а Гришневич только подтвердил предположение курсантов:

— Сейчас займемся строевой подготовкой. Но, как вы видите, это будет не обычная строевая подготовка, а строевая подготовка с оружием. На присяге мы должны будем пройти по всему периметру, отдать честь комбату и гостям на трибуна и, соответственно, не опозориться перед родителями, родственниками и любимыми. Делать все это вы будете с автоматами, поэтому уже пора начинать тренироваться. Предупреждаю — если будете хорошо ходить, закончим ходьбу рано, если плохо — будете ходить до посинения. Так что ходить как можно лучше в ваших же интересах. Автоматы за спину «на ремень»! Вот так, как я взял и вперед — шагом марш! Песню запевай!

Песня о комсомольцах-добровольцах давно уже стала ротной, и второму взводу пришлось выбрать себе новую.

— Напишет ротный писарь бумагу,

Подпишет ту бумагу комбат,

Что честно, не нарушив присягу,

Два года служил солдат!

— Взвод!

Загрохотали сапогами курсанты, изо всех сил изображающие строевой шаг. Вновь нестерпимо жарило солнце. «Как будто нарочно так получается — как только жара, что дышать нечем — так нас сразу же на строевую гонят!» — со злостью подумал Игорь.

Сержант приказал построиться в две шеренги, стал объяснять:

— Сейчас вы держите автомат на ремне за спиной. Так вот, такое положение автомата правильно называется «на ремень». Сейчас будем тренироваться с вами менять положение «на ремень» на положение «автомат на грудь». Это нужно выполнять в три счета. Показываю. На счет «раз» поднимаю правую руку вверх по ремню автомата, снимаю автомат с плеча и хватаю его левой рукой за цевье и ствольную накладку. Видите? Держу его перед собой магазином влево. Срез ствола должен быть как раз на уровне подбородка. На счет «два» правой рукой отодвигаю ремень и перехватываю его — пальцы обращены к туловищу. Одновременно с этим продеваю через ремень локоть правой руки. Все — на этом действия на счет «два» закончены. На счет «три» забрасываю ремень за голову, беру правой рукой автомат за шейку приклада, а левую быстро опускаю и прижимаю к ноге. Как я уже говорил — чтобы надежно прижать руку к ногам, можно слегка взяться пальцами руки за шов на штанах. Теперь внимательно смотрите, как переводить автомат из положения «на грудь» в положение «на ремень»…

Пока Гришневич показывал, как переводить автомат на грудь, Игорь еще помнил необходимые движения, но как только сержант показал, как вновь вернуть оружие за спину, Тищенко все перепутал и уже не помнил точного порядка движений. К тому же оказалось, что есть разница между положением «на ремень» и положением «за спину». При команде «за спину» автомат лежал наискосок через левое плечо, а «на ремень» — прямо на правом. Игорь окончательно все перепутал и был рад, что Гришневич показал все еще два раза.

— Но это еще не все! Все команды нужно выполнять максимально синхронно. Когда все делается одновременно — получается четко и красиво. Я буду это требовать, поэтому уже сейчас старайтесь выполнять команды четко и одновременно. Равняйсь! Смирно! Вольно. Заправиться. Автомат на грудь! Делай раз!

Игорь прослушал команду и, опомнившись, лихорадочно сдернул автомат с плеча, ударив магазином по магазину Коршуна, стоящего рядом. Увидев, что магазин Коршуна «смотрит» в другую сторону, Игорь поспешил развернуть и свой. Но то же самой сделал и Коршун. В это время на курсантов взглянул Гришневич и прикрикнул:

— Коршун, разверни магазин влево!

«Хорошо, что я вовремя повернуть успел», — обрадовался Игорь.

— Чего ты свой автомат тычешь? — злобно буркнул Коршун, недовольный тем, что Тищенко сбил его с толку.

— Коршун! Закрой рот, солдат, когда в строю стоишь! Мало того, что лево и право путаешь, так еще и треплешься?! Коршун.

— Я! Виноват, товарищ сержант.

— Повторить изученное движение.

— Есть.

Когда Коршун раз пять переложил автомат с плеча в руку и наоборот, Гришневич смилостивился:

— Хватит. Взвод! Автомат на плечо! Автомат на грудь! Фуганов — без счета не начинать! Делай «раз», делай «два»! Делай три!

У многих курсантов, когда они забрасывали ремень за голову, падали на асфальт пилотки, но Гришневич не разрешил их поднять:

— Не трогать пилотки — выполнять команду! Будет специальная команда «заправиться».

Пилотка у Игоря не упала, но едва держалась на самой макушке.

— Вольно. Заправиться.

Тищенко поправил пилотку. Пилотка Фуганова лежала на земле, и Резняк не отказал себе в удовольствии наступить на нее сапогом. На это Фуганов промолчал и, лишь грузно и обиженно сопя, вытащил пилотку из-под ноги Резняка, отряхнул ее и надел на голову.

Все эти «на ремень» — «на грудь» продолжались уже минут сорок и у Игоря начало рябить в глазах от беспрерывного мелькания блестящих на солнце металлических деталей. За это время у Тищенко три раза падала пилотка, и появилось несколько болезненных пятен на лице и руках от неосторожных ударов автоматом. Пятна в скором времени грозили превратиться в огромные синяки.

Гришневич устроил пятиминутный перерыв, а затем принялся объяснять, как нужно действовать по команде «автомат к ноге»:

— Здесь самое главное — одновременно всему взводу слегка ударить прикладами по асфальту. Это мы тоже будем делать во время присяги, поэтому должен получаться не шорох, а что-то похожее на единый стук.

Но сколько курсанты не старались, у них все же вместо единого удара получалась какая-то рассыпчатая, почти барабанная дробь.

— Бытько — не спи! Тищенко, ты что — автомат не можешь на весу держать? Что ты его раньше всех на землю роняешь? Федоренко, это ведь не лом — что ты им асфальт долбишь?! Бытько — четче удар! Не опаздывай, — кипятился Гришневич, но добиться хоть сколько-нибудь заметного улучшения так и не смог.

Но это было вполне закономерно, учитывая, что курсанты впервые в жизни выполняли строевые приемы с оружием и к тому же уже здорово устали. Эта усталость и нервное напряжение, создаваемое непрекращающимися окриками сержанта, привели к тому, что у многих начали дрожать руки, и все стало получаться еще хуже. Спины и лбы курсантов взмокли от пота и Гришневич, видя всю бесполезность дальнейших занятий, «выписал для порядка» Кохановскому «путевку на говно» и повел взвод в казарму.

Радоваться этому уже не было сил, и взвод с абсолютно безразличными лицами маршировал по аллее. Наверное, если бы им сейчас сказали, что нужно еще столько же простоять под палящим солнцем, выражение лиц ничуть бы не изменилось. Оно уже давно приобрело какое-то обреченно-сосредоточенное выражение. Даже придя в казарму, курсанты не бросились, как обычно, в умывальник, а еще некоторое время продолжали бессильно сидеть на табуретках. Тищенко решил вообще не ходить в умывальник, но хлынувшая носом кровь заставила его изменить свое решение. В умывальнике он сунул разгоряченную голову прямо под холодную водяную струю, и кровь вскоре перестала идти.

— Дурак, менингитом заболеешь! А что простудишься — так это наверняка! — «обрадовал» Лупьяненко.

— Ничего — не простужусь. Надо же было кровь остановить.

— Что тебе в санчасти говорят?

— Ничего особенного. После присяги в госпиталь обещали отвезти.

— Может тебя там комиссуют?

— Может и комиссуют — кто его знает… Если комиссуют, я особенно не расстроюсь — в институт еще успею, да и так тут не жизнь, можно и ноги протянуть, — проворчал Игорь.

— Ну и правильно. Если есть возможность — уезжай! Я бы тоже на твоем месте так сделал. Чего тебе зря мучиться? — поддержал Игоря Лупьяненко.

— От меня это не зависит. Там видно будет…

Игорь привычным круговым движением полотенца вытер голову, но все равно ощутил легкий холодок. Попробовав руками волосы, Тищенко с радостью почувствовал, что они выросли уже не меньше, чем на сантиметр. Игорь подбежал к зеркалу и стал осматривать свою новую «шевелюру». Ему захотелось поделиться с кем-нибудь своим открытием:

— Лупьяненко!

— Что?

— Смотри — а волосы уже немного выросли. Почти на сантиметр, наверное. А у тебя?

Лупьяненко тоже подошел к зеркалу и принялся рассматривать свои волосы:

— А что — у меня тоже выросли! Даже больше, чем у тебя.

— Ничего не больше — просто у тебя волосы темнее, вот и кажется так, — обиделся Игорь.

— Да, прически у нас хоть куда — кудрявые до ужаса! Надо укладку уже делать, — засмеялся стоявший рядом Гутиковский.

— У тебя не лучше, — улыбнулся Игорь.

— Ты большие волосы носил на гражданке? — спросил у Игоря Лупьяненко.

— Так себе, но сзади они и в самом деле были немного кудрявее.

— У тебя?! Ха — не могу поверить!

— Честное слово! Это сейчас не верится. Помнишь, каким Гутиковский раньше был, он еще фото показывал? А ведь сейчас ни за что не сказал бы.

— Вообще-то да, — согласился Антон.

День показался Игорю на редкость долгим и занудливым. Тищенко с нетерпением ожидал начала программы «Время», чтобы узнать хоть какие-то новости и хоть немного вырваться за рамки казармы. Вначале показали репортаж с какого-то виноградника в Краснодарском крае.

— Правильно наша партия и Михаил Сергеевич ставят вопрос о прекращении пьянства. До чего дожили — половина страны ни дня без алкоголя не может прожить! Хоть я и проработала здесь двадцать лет, но считаю, что решение вырубить виноградник принято правильно. Противно, когда твоя работа заключается в том, чтобы напускать дурман на людей. Сколько можно поправлять экономику пьяным рублем?! — вещала с экрана женщина в белом платке.

— Ну, вырубать-то может и не стоит — виноград пригодиться и для компотов, и для соков?! — перебил ее корреспондент.

Игорь одобрял «Указ о борьбе с пьянством», но его несколько покоробил призыв вырубать виноградники. Замечание корреспондента несколько успокоило Тищенко, но все же в самой глубине души осталось чувство того, что что-то во всем этом было не так. И в самом деле, произошло то, что никак не должно было произойти — минуя строгую цензуру, на экран просочилась информация о вырубке виноградников, которая уже давно не была тайной для многих хозяйственников. В который уже раз в СССР прекрасная и светлая идея превратилась в уродливого монстра — оборотня, крушащего на своем пути все, что было создано с большим трудом. Кампания борьбы с виноградниками была лишь первым предвестником борьбы с застоем, которой благодаря сумбурной и непродуманной политике еще предстояло ввергнуть страну в хаос и разруху, названые «перестройкой». Но все когда-нибудь начинается с малого, и пока тренировались на виноградной лозе. После виноградников показали какой-то завод, затем художественную выставку и, едва Игорь дождался спортивную рубрику…, как роту повели на вечернюю прогулку. Завершился первый месяц службы.

Глава восемнадцатая

На стрельбище

Рота едет на стрельбище. Тищенко хочется собирать грибы. Зачем ротный осматривает зону огня в бинокль. Улан показывает лучший результат и надеется на поощрение. Как едва не подстрелили бабок. У Фуганова заклинило патрон. Тищенко — лучший в отделении. По мнению солдат бригады Фуганов, как сын прапорщика, должен быть стройным. Чистка автоматов. У Фуганова зажимает палец в нише приклада. Тищенко с Лозицким вновь делают боевой листок. Как Игорь обманул Бытько. У курсанта всегда есть личное время для стирки — ночь. Бытовая комната — самая шикарная в казарме.

Первый день августа был серым и хмурым. С утра над городом бродили низкие, косматые тучи и даже гремел далекий, едва уловимый гром, но дождя все же не было.

После завтрака Гришневич весело объявил взводу:

— Сегодня поедем стрелять на стрельбище.

Предположения сержанта подтвердились. В девять часов в роту пришли все офицеры, и было объявлено построение для трех первых взводов. Подождав, пока в дверях появится ротный, капитан Мищенко четко подал команду:

— Равняйсь! Смирно! Равнение на право!

Отточенным строевым шагом Мищенко подошел к Денисову, приставил ногу и доложил:

— Товарищ майор, первый, второй и третий взвода построены для проведения плановых стрельб. Командир второго взвода капитан Мищенко.

— Вольно.

— Вольно, — продублировал команду Мищенко.

Ротный слегка кашлянул и неожиданно резко заговорил:

— Сегодня вы впервые едете на стрельбище. Каждый из вас выстрелит сегодня из своего автомата. Это необходимо сделать уже хотя бы для того, чтобы каждый из вас почувствовал свое оружие и был уверен, что оно не подведет в экстремальной ситуации. После присяги вы будете ходить в караулы, и там эта уверенность может здорово пригодиться. Всего вы сделаете по три одиночных выстрела…

«Маловато — в школе я и то шесть патронов выпустил», — удивился Игорь.

— Конечно же, все это будет проходить под контролем, и в момент стрельбы рядом с вами будет находиться офицер или прапорщик — скорее всего командир взвода. Предупреждаю — не надо нервничать. Спокойно ложитесь, спокойно, но не слишком долго цельтесь, спокойно нажимайте спусковой крючок. Все автоматы у нас в основном бьют по центру, но есть и несколько «под обрез». На них проставлена специальная маркировка. Все, кто носит очки, обязательно возьмите их с собой, чтобы не было заявлений: «Я мишень не вижу, товарищ майор». А теперь самое главное и, наверное, самое для вас интересное. В зависимости от результатов стрельбы лучшие во взводах и отделениях будут поощрены увольнениями, в которые они смогут сходить либо на присягу, либо в последующие недели. Поэтому старайтесь. Ваши увольнения — в ваших же руках. Результаты стрельб будут объявлены на вечерней поверке и будут также обязательно вывешены боевые листки с сообщениями о лучших и худших курсантах.

Подъехали грузовые машины, крытые брезентом. По их кабинам Игорь без труда узнал «Уралы». Заметив машины, Денисов закончил говорить и скомандовал:

— Рот-т-та! Нале-во! По машинам бегом марш!

Грохот сапог и лязг автоматов наполнил все пространство перед казармой. Каждый взвод садился в свою машину.

— Улан! — позвал Мищенко.

— Я!

— Залезь в кузов — там найдешь металлическую лесенку. Свесишь ее с борта.

— Есть.

Улан, используя свой баскетбольный рост, ловко перемахнул через борт и вскоре перебросил короткую металлическую лесенку, окрашенную в защитный зеленый цвет. Взбираться по лесенке было гораздо удобнее, и вскоре весь взвод оказался в машине. Вдоль каждого борта располагались две широкие, прочные скамьи. Чуть дальше, в глубине кузова между этими скамьями были переброшены скамьи поменьше, чтобы можно было посадить больше людей. Тищенко впервые узнал, что старшие по званию садятся у самых бортов, чтобы следить за порядком. По левому борту на самом краю сели Мищенко и Гришневич, по правому — Шорох. Каждому из курсантов хотелось сесть как можно ближе к открытому пространству, чтобы ехать с ветерком и иметь возможность осматривать город. Но таких мест было мало, а желающих — слишком много. Поэтому возникла небольшая заминка. Но, опасаясь взводного и сержанта, курсанты спорили вполголоса. В результате всей этой возни вслед за Шорохом сели Петренчик и Резняк, а за Гришневичем — Албанов. На первую поперечную скамейку — Байраков, Ломцев, Гутиковский, Лупьяненко и Тищенко. Остальным пришлось довольствоваться менее комфортными для обзора местами сзади. Игорь был доволен, что ему досталось такое удачное место — дорога обещала много интересного и увлекательного. В самом деле — что может быть приятнее свежих пейзажей за бортом грузовика, если до этого глаза в течение месяца видели одну и ту же картину — асфальт, столовую, казарму и баню в виде еженедельного развлечения. Ехать предстояло более часа, но это только радовало Игоря и остальных курсантов — представилась редкая возможность побездельничать, поглазеть по сторонам и поболтать с товарищами.

Простившись с казармой веселыми гудками, «Уралы» выехали за ворота части и повернули налево. Игорь впервые ехал в эту сторону и во все глаза смотрел на плавно проплывающую мимо бортов улицу Маяковского. Оказалось, что город в этом направлении становился все ниже и ниже и вскоре Минск уже мало чем напоминал столицу союзной республики. Небольшие деревянные домики чередовались с двухэтажными, покрытыми побелкой «сталинскими» домами. Прохожих тоже попадалось все меньше. Из всего этого Игорь сделал вывод, что, во-первых, часть находится ближе к окраине города, а, во-вторых, что Минск в некоторых направлениях был не таким уж и огромным. Во всяком случае, до вокзала тоже было не больше четырех-пяти километров.