Book: Таинственное исчезновение



Таинственное исчезновение

Ирина Глебова

ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Глава 1

Раскладывая бумаги по папкам, просматривая и запирая один за другим ящики стола, Викентий Павлович думал, что завтрашняя поездка не совсем ко времени. Он представил, как Люся глянет обиженной девочкой, качнет укоризненно головкой… Да она и есть девочка, даром что их сынишке уже скоро два года. У него, у Алексашки, режутся зубки, он капризничает и, конечно, Люсе легче, когда муж рядом. Не потому, что он может чем-то особенным помочь. А просто молодую женщину успокаивает его голос, взгляд, одно его присутствие. Викентий знал об этом, ценил. Но работа есть работа. Тут он над собой не властен — и долг, и собственная любовь к службе повелевают им.

Он уже вставал из-за стола, когда в кабинет заглянул Никонов. Был он лет на пять помоложе Викентия, недавно из разряда стажеров перешел в помощники следователя. Но отношения у них сложились дружеские и, не на глазах у начальства, коллеги называли друг друга по именам.

— Я слышал, ты отправляешься в Белопольский уезд? — спросил вошедший.

— Да, Серёжа, завтра с утра поеду. А что?

— Я тоже в те края собираюсь, и как раз завтра.

Викентий Павлович набросил плащ — в июне, после установившегося, казалось, надолго, тепла вдруг повеяло прохладой. Заперев дверь на ключ, оба пошли по длинному коридору полицейской управы к выходу.

— И куда конкретно? — спросил Викентий Никонова.

— В деревню Яковлевку. Дело-то пустячное: зарегистрировать самоубийство, опознать в этом человеке по фото Ивана Гонтаря, бежавшего из тюрьмы, и, коль то в самом деле он, снять дело о его розыске.

— Да, да, точно, слыхал я об этом… И что, ты думаешь, дело и впрямь простое?

Никонов засмеялся несколько искусственно, воскликнул:

— Великий сыщик Петрусенко видит тайну там, где не видит никто!.. Брось, Викентий! Тут как раз тайн нет. Отъявленный бандит был приговорен к повешению, бежал из тюрьмы, добрался до дома и повесился. Но не в тюрьме, а на свободе, не руками палача, а сам. Оставил записку, все так и разъяснил. Отчаянный мужик, сильный характер! Веришь — уважаю его! Какие тут тайны? Так же, как и в том деле, за которое ты взялся. Тебе ли, восходящему светилу сыска, сбежавших мужей искать?

Они ехали на извозчике и уже сворачивали на улицу, где жил Петрусенко. Потому Викентий Павлович ответил коротко:

— Мне стало жаль молодую женщину. И не думаю, что тут все так просто.

Он спрыгнул с подножки затормозившей коляски, махнул Никонову рукой, крикнул:

— Заезжай завтра в семь утра. Поедем вместе, веселее будет.

Викентию Петрусенко было двадцать девять лет. Старший следователь губернского управления сыскной полиции, он блестяще провел несколько трудных розыскных дел, и его уже знали не только в своем городе, но и в столице. Вот почему младший коллега, хоть и немного иронизируя, сказал о «восходящем светиле сыска».

* * *

На станции маленького городка Белополье двух следователей из губернского города встречал местный околоточный надзиратель и коляска из имения Захарьевки. Околоточный с Никоновым должны были ехать до Яковлевки, но узнав, что господина Петрусенко повезут в барский дом Захарьевых, усатый Степан Матвеич воскликнул:

— Та це ж зовсим блызенько, по дорози! Поидэмо разом.

Коляска оказалась вместительной, они втроем расположились удобно и легко тронулись накатанным шляхом. По пути околоточный рассказал, что раньше Яковлевка была одной из многих деревень, принадлежащих богатым помещикам Захарьевым. И сейчас крестьяне местной общины живут и работают в основном на еще не выкупленных у Захарьевых землях. Яковлевка и Захарьевка — самые близкие к барскому дому деревни, многие тамошние крестьяне — в услужении при усадьбе. Само поместье богатое, хотя, после смерти старого барина, дела идут не так уж споро. Молодой хозяин такой хватки да такого интереса, как отец, не имеет. Холостяком почти не жил дома, а женился — с женою молодою по курортам да столицам разъезжал. А тут и вообще, ходят разговоры, исчез куда-то…

Исчез. Именно это занимало мысли Петрусенко. Василий Артемьевич Захарьев в четверг минувшей недели уехал верхом к мировому посреднику, жившему своим домом в Белополье. Сталось это утром, после завтрака. А вскоре конь вернулся при полной сбруе, но без седока. Ксения Владимировна, молодая жена хозяина, заложила коляску и помчалась в городок. До последнего держала себя в руках, надеялась, что Василий, увидев ее, расхохочется, обнимет, назовет глупенькой барышней… И не смогла сдержать рыданий, услышав от удивленного посредника, что ее мужа он и не видал.

Три мучительных дня прождала она, уговаривая себя, что у мужа могли быть неведомые ей дела, что, возможно, срочно понадобилось поехать в губернский город, что не было времени дать ей весточку или привести коня… Но эти мысли вызывали другие: ни разу за полтора года их супружества он не поступал подобным образом, не уходил даже на час, не предупредив, дела его были ей известны, а любимого Воронка вряд ли бросил бы — мог поручить любому крестьянину или жителю городка привести в дом, заодно с известием для нее… В понедельник утром она поехала в город, пришла в полицейскую управу.

Глава 2

Ксения Владимировна, встречала следователя у парадного крыльца усадьбы. В коляске он был уже один — спутники сошли версты за две ранее. Худенькая, в простом на вид, но очень элегантном бело-голубом платье, она держала в руках шляпку и нервно теребила ее завязки. Серые глубокие глаза под темными бровями, густые светлые волосы, подобранные опять-таки просто, но очень изящно… Как и позавчера, в кабинете управления, так и сейчас Викентия Павловича тронуло и взволновало выражение ее лица. Глаза смотрят с мольбою и надеждой, но кончик нижней губы прикушен, словно она пытается погасить свои чувства. И голос юной женщины как будто спокоен, но какая в нем затаенная тревога!

Поздний завтрак уже был накрыт на уютной, обвитой плющом веранде второго этажа. Он быстро поел один, но когда подали чай, хозяйка налила и себе, присев за столиком напротив. Викентий Павлович понял, что она готова к разговору.

— Я здесь для того, чтобы помочь вам, — сказал он мягко, — Не знаю еще, что увижу и что отыщу, но хочу сам все осмотреть. А для начала расскажите о своем муже и, если возможно, я взглянул бы на его фото.

Хозяйка вышла, и Петрусенко увидел в открытую дверь, что она повернула к своей спальне. Вернувшись, она положила перед ним две фотографии: поясной портрет мужа и их, видимо, свадебный снимок.

Василий Захарьев был ровесником Викентия Павловича. Красивое открытое лицо, высокий лоб, в поэтическом беспорядке волнистые пряди волос. Черты не крупные, но мужественные, четкие, подбородок с ямочкой. Твердый взгляд. Однако в чуть насупленных бровях и пролегшей между ними морщине уловил Петрусенко нечто: тревогу ли, неуверенность, затаенную мысль… На второй фотографии, где около сидящей на изящной парковой скамье Ксении Василий стоял в полный рост, было видно, что он высок и строен.

А Ксения Владимировна, присев вновь на свой стул, уже рассказывала:

— Мы с Василием знаем друг друга с детства. Я ведь урожденная Сташевская, наше имение неподалеку. Отцы дружили, ездили друг к другу в гости, брали нас, детей, подшучивали над нами, называя женихом и невестой. Но сами и всерьез сговорились, что со временем, коль мы будем не против, они нас обвенчают.

— Вася старше меня на шесть лет. Помню, когда мне было года три-четыре, он охотно со мной возился, водил за руку по саду, катал на своей лошадке, змея воздушного для меня запускал. Но, повзрослев, потерял ко мне всякий интерес, Да и видеться мы стали редко: он жил в городе, учился в гимназии, а меня увезли в пансион в Киев. Летом, на каникулах, я жила дома, в усадьбе. Его же часто и летом не было: он уезжал к своей бабушке в Вологодскую губернию. По-настоящему мы встретились пять лет назад, когда я окончила пансион, а Василий, послужив в уланах, поручиком вышел в отставку.

Ксения Владимировна замолчала, опустив голову и водя пальцем по ободку чайного блюдца. А когда подняла глаза, они были огромны и влажны от сдерживаемых слез.

— Я знаю, — голос ее дрогнул, — что с ним случилось что-то очень плохое. И готова рассказать всё, любую подробность, если это поможет вам в поисках. Я так благодарна, что вы приехали!

Чтобы дать хозяйке время успокоиться, Викентий Павлович достал трубочку и попросил позволения курить. Она тотчас же принесла ему бронзовый курительный прибор, сказав, что муж тоже курит. В табакерке был отличный табак. Викентий набил трубку и с удовольствием выпустил первые облачка дыма.

— Поверьте, Ксения Владимировна, — сказал он, — иногда самая, казалось бы, незначительная деталька дает направление всему поиску.

Женщина уже поборола свое волнение. Петрусенко видел, что ей и самой хочется говорить — о муже, о себе, обо всем, что их связывает.

История оказалась незамысловатой, но трогательной тем чувством, которое испытывала девушка, а после — юная жена.

Детское восхищение и привязанность к взрослому соседскому мальчику незаметно превратились в девичью нежность и влюбленность. В пансионе, пропитанном атмосферой девчоночьих сердечных тайн, подружки писали письма своим юным кузенам, бросали в окна записочки гимназистам, а самые смелые тайком бегали на свидания к таинственным незнакомцам. Ксения держалась в стороне от той веселой и захватывающей возни, но это не вызывало у девочек неприязни. Они знали: Сташевская обручена, ее суженый — офицер уланов. Она и сама в это верила: ведь недаром отцы ее и Василия, полушутя-полусерьезно, собирались поженить детей.

Василий вышел в отставку рано, о причинах она не знала да и не допытывалась. Наоборот, была рада, что он вновь постоянно рядом. А он и вправду вел себя так, словно век собирался жить в имении, никуда не уезжая. Встречались они просто, как давние друзья. Но Ксения не могла не увидеть, что Василий приятно удивлен: восемнадцатилетняя девушка мало походила на того неловкого подростка, каким он видал ее последний раз — четыре года тому назад.

Они вновь стали видеться, правда не слишком часто. Девушка по своему желанию поступила учиться на курсы сестер милосердия в губернском городе, а Захарьев-младший с головой ушел в хозяйственные заботы. Отец его, Артемий Петрович, часто болел, и сын все больше забирал дела в свои руки. Приходилось и уезжать надолго.

Встречи молодых людей были приятны им обоим. Ксения видела это, сердце ее томилось радостным предчувствием, но время шло, все оставалось по-прежнему. А случалось, Василий становился неприветливым и даже резковатым с нею. Да, это было.

Прошло три года. За это время один славный человек, молодой учитель, брат ее городской подруги, просил ее руки. Он был ей очень приятен, но Ксения отказала. Она любила и ждала. Однажды утром от Захарьевых прискакал слуга: ночью старый хозяин скончался. На похоронах Василий стал рядом с Ксенией и взял ее за руку. А вскоре сделал предложение.

Через полгода Ксения оказалась полной хозяйкой 3ахарьевки: матери Василий лишился уже лет десять назад. Стояла поздняя осень, урожай и подати были собраны, и Василий сказал: «Что делать в деревне зимой?» Они уехали. В губернском городе у Захарьевых имелся прекрасный дом, подготовленный слугами к их приезду. Но там они пробыли всего два дня, Василий торопился дальше — в Киев, Москву, потом, весною — в Крым, а после в Варшаву, Берлин… И лишь второю весною, совсем недавно, они вернулись в родовое имение, по которому Василий скучал, она это чувствовала.

— Так что же удерживало его в дальних краях? — спросил Петрусенко. — Ваше желание?

— Нет, наоборот, видя его настроение, я звала вернуться. Но он сразу принимал веселый вид, шутил, что стать уездными домоседами мы еще успеем, и вез меня дальше.

И недели не прошло после возвращения Захарьевых в имение, как Ксения ощутила перемену в муже. Энергичный, остроумный, душа компании, нежный и внимательный к ней — таким она знала его больше года. В Захарьевке Василий сделался меланхоличным, а иногда просто угрюмым. И впервые довел ее до слез пренебрежительным, раздраженным тоном. Правда, это было один раз, и раскаяние его казалось таким искренним, что она, конечно же, простила. И следователю не стала бы говорить — да только просил он не упускать подробностей. Он, заинтересовавшись этим моментом, спросил;

— Как вы думаете, что вызвало в Василии Артемьевиче такие перемены? Может, у вас был на эту тему разговор? Вы спрашивали его?

Да, Ксения пыталась помочь мужу, пыталась понять, что с ним происходит. Но он мрачновато отшучивался, а, замечая испуг в ее глазах, брал себя в руки, становясь ненадолго прежним — веселым и ласковым. Он сразу по возвращении рьяно занялся хозяйством. И молодая жена поняла, что таким образом он пытается лишить себя свободного времени — лихорадочно ищет себе занятие.

— Боже мой! — Ксения обхватила руками свои худенькие плечи, словно мерзла, — Я нынче почти уверена, что его настроение связано с его исчезновением!..

До конца дня Викентий Павлович ходил по имению. Барский дом был красив и ухожен. Еще утром, подъезжая по широкой, уложенной желтой плиткой дорожке к высокому крыльцу с колоннами и дубовой резной дверью, Петрусенко подумал, что тут живут люди если не богатые, то очень обеспеченные. Широкие гостиные с удобными креслами и маленькими столиками, каминами и картинами на стенах говорили о том же. Мебель кабинетов — Захарьева-младшего и покойного Артемия Петровича, была отменной, в шкафах книги на родном, а также на немецком и французском языках. Следователь посидел в кабинете нынешнего хозяина, просмотрел стопку деловых бумаг, полистал подшивку газет. Он еще не знал, что хочет найти, да и не искал — осматривался. Говорил с людьми. Три разговора показались ему интересными.

Дворецкий, давний слуга Артемия Петровича, находился неотлучно при старом хозяине в последние дни его жизни. Захарьев-старший уже не вставал, знал, что часы его сочтены, и позвал сына. Это случилось вечером, а, прожив еще ночь, под утро он умер. Но тогда, в темной комнате, при тусклых свечах он долго говорил с сыном. Дворецкий несколько раз за время этой беседы тихо заходил в комнату: приносил отвар из трав, давал хозяину выпить лекарство, подбрасывал дров в камин. Он слышал, что разговор шел о хозяйственных делах, о наследстве. Но последний раз, ненадолго войдя в комнату с питьем, он уловил надрывный полушепот больного: «Вася, я молю тебя, не повтори моей ошибки! Я виноват перед тобой — прости, но не повтори! Женись на Ксении, живи семьей… Обещай же мне…» Василий сидел на постели, прижимал руку отца к груди. Коротко оглянувшись, сказал хрипло: «Поставь, Макарыч…» Голос его дрожал…

Старая нянька Василия жила в аккуратном зимнем флигельке в глубине большого сада. Сени пряно пахли травами, которые пучками свисали вдоль стен. Уютная комната, перегороженная широкой печкою словно на две — столовую и спаленку. Кружевные вышивки, горшочки с цветами, коврики на полу… От старушки, живущей здесь в покое и довольствии благодеяниями своих хозяев, следователь услышал все больше о том, какие славные и добрые люди ее баре, да о детстве Васеньки. Казалось бы, ничего полезного нет в этих воспоминаниях. Но у Петрусенко уже появилось предчувствие, что — ох, не простое дело досталось ему, и корни, возможно, уходят далеко в прошлое. Он мог, конечно, ошибаться, но все же внимательно слушал рассказ о том, как поженились Артемий Петрович и Мария Степановна, как долго жили, не имея детей, как уезжал барин надолго по разным делам — богатство-то трудами дается, — а барыня тосковала, крестьянских ребятишек собирала, учила их грамоте, даже музыке. А потом родился сынок долгожданный. Он родился не здесь в Захарьевке, а в Вологодской губернии, откуда родом была барыня, и где жила ее мать. Вернулась, когда Васеньке исполнилось полгодика, нашли ему кормилицу, а ее, Степаниду, взяли в няньки. Она была из семьи дворовых людей 3ахарьевых, и хотя уже лет десять как крестьян отпустили на волю, продолжала служить при барском доме. Но когда сделалась нянькой барчука, жизнь ее изменилась — стала Степанида словно бы членом семьи. В своем мальчике души не чаяла, и Вася был к ней добрый, ласковый, как и его родители. Шалун, конечно, но так на то и дите! Вот только беда — разлучали их часто. Пока маленький — все больше на глазах, а как подрос — то учится в городе, то к бабушке в Вологду поедет. Степаниду с ним туда не отправляли, не нужна, видать, там была. Вестимо, родная бабушка за ним небось лучше няньки ходила. Судя по всему, очень любила внучка. И то: ведь родился у неё на руках.

Долго ещё рассказывала старушка, угощая Викентия молоком с мёдом, про маленького барина, ласковую хозяйку-покойницу, строгого, но доброго барина. Петрусенко терпеливо слушал всё, надеясь, что что-то из сказанного пригодится в нужный момент.



Навестил он также и конюшню. Могучего вида молодой ещё мужик с кудлатой бородой вывел к нему жеребца, на котором в тот роковой день уехал из дому хозяин. Воронок — чёрный, с белой полосой на морде и белыми «носочками» на передних ногах, был хорош. Похлопав коня по крупу, Петрусенко спросил, не был ли Воронок запотевшим, усталым, когда вернулся один домой.

— Не, барин, — блеснул зубами конюх, оглаживая коня, — спокойно пришёл, тихо. Думаю, недолго шёл, есть ещё не хотел, пожевал немного, без охоты.

Глава 3

Утром следующего дня, после легкого завтрака, Викентий Павлович выехал верхом по той дороге, по которой ровно неделю назад уехал в неизвестность Василий Захарьев и по которой два часа спустя вернулся его конь. Конюх, предупрежденный Петрусенко накануне, подготовил ему Воронка, поддержал стремя и подсказал, что жеребец резвый, но узды слушается мгновенно, а вот шпор не переносит.

Викентий был неплохой наездник и сразу понял, что конь под ним отменный. Солнечное теплое утро, дорога, а, вернее, широкая тропа, идущая вдоль зеленеющего поля по кромке леска, запахи трав, черемухи… Так бы ехать, ни о чем не думая, наслаждаясь…

Судя по рассказам жены, слуг, в день исчезновения Захарьев был в хорошем настроении, поездка считалась необязательной, он даже думал отложить ее, но потом сказал:

«Какое отменное утро. Прогуляюсь до Белополья, да заодно и дело сделаю, к посреднику заеду». Значит, размышлял Петрусенко, ничто его не тревожило, не угнетало, заранее планов он не строил. К посреднику не торопился, то есть, по пути мог решить еще куда-нибудь заехать. И тут что-то случилось. Или возникли новые обстоятельства…

Споткнувшись мысленно о слово «обстоятельства», Викентий почему-то вспомнил рассказ дворецкого. Что там говорил Василию умирающий отец? «Не повтори моей ошибки. Я виноват перед тобой…» Причем эти слова связывались с настойчивой просьбой жениться. Так может, ошибка и вина Артемия Петровича тоже была связана с его семейной жизнью? Другая женщина? Кто знает, но каким образом это соединяется с исчезновением Василия? Скорее всего, никаким… А интересно, знает ли Ксения Владимировна, что решение Захарьева-сына жениться на ней было выполнением предсмертной воли отца? Похоже, что не знает. Впрочем, может быть одно пришлось к другому: Василий и сам видел в ней нареченную, любил, знал, что девушка тоже его любит и никуда не денется, вот и не торопился. А тут смерть отца подтолкнула. Как знать?..

Так что же с тобой случилось, отставной уланский поручик, остроумный красавец, благополучный и богатый помещик? Жив ли ты?.. Какое-то чувство не давало Викентию представить, что Захарьев мертв. Остановив Воронка, он спрыгнул с седла, погладил коня по холке.

— Ах ты, славная зверюга! Ты последний видел своего хозяина. Ты знаешь больше других.

Воронок стал щипать траву. Петрусенко присел на прогретую солнцем кочку, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и жилет. Тепло, хорошо…

— Ну что, — сказал он снова коню, который, словно понимая, покосился на него черным глазом. — Если не можешь рассказать, так может хоть покажешь мне, как вы ехали с хозяином, где он тебя отпустил домой? Ведь с того дня ты из конюшни вышел впервые. А вдруг помнишь?

Викентий бодро встал, взялся за уздечку. Ему понравилась пришедшая в голову затея. Конечно, надежды мало, но все же. Кони существа умные, преданные. Легко вскочив в седло, он не стал управлять конем, хлопнул ладонью по крупу:

— Давай, дружок, иди сам. Показывай.

Понял его жеребец или нет, но пошел вперед, не торопясь, но и не отвлекаясь на молодую зелень вдоль тропы. Спокойно, с достоинством переступал он тонкими ногами. Тропа внезапно раздвоилась, но Воронок не колеблясь свернул вправо, и у Викентия дрогнуло сердце: «Надо же! А вдруг получится…»

Дорога заворачивала в лес, но не глубоко, по опушке, через чудные полянки, вышла к журчащему веселому ручью, пошла рядом. Потом ручей стал шире, превратившись уже в небольшую речку, и внезапно разлился озерком. Берега его заросли камышом и осокою, а рядом — Воронок вывез Викентия прямо на них, — стояли в несколько рядов ульи. Пчельник. И тут конь стал, опустил голову и принялся щипать траву. Но Петрусенко и сам бы остановил его, поскольку увидел на пасеке двух человек, хорошо знакомых: Сергея Никонова и околоточного Степана Матвеевича. Те тоже его узнали, пошли навстречу.

— Славно, славно, — сказал Никонов, пожимая ему руку. — А я часа через два думал наведаться в имение, узнать, как у тебя дела. Я-то свои почти закончил, собираюсь возвращаться. Поедем вместе?

— Пожалуй, — протянул было Петрусенко, но глянув на коня, спокойно пасшегося у озера, вдруг раздумал. — Нет, Сережа, я только до Белополья тебя провожу и вернусь. Не все еще мне ясно.

Он подошел к коню. «Похоже, друг, что воротился ты домой как раз отсюда. Или ошибаюсь? Эх, не скажешь ведь…» Воронок поднял голову, поглядел на него. И тогда Викентий, звонко шлепнув его по крупу, сказал громко и четко:

— Домой! Иди домой, Воронок!

Он все же не был готов к тому, что конь сразу послушается. Но Воронок, мотнув головой и коротко храпнув, повернулся и спокойно пошел прочь той же тропой, какой они приехали сюда. Петрусенко растерянно оглянулся:

— Пошел… Степан Матвеич, а ведь похоже, отсюда хозяин коня домой отправил в тот день. Или Воронок сам ушел. Во всяком случае, здесь они расстались. Похоже, как вы считаете?

— Може буты, — сказал околоточный, качая головой, — може буты… Та що ж воно за мисце такэ!

— А в чем дело?

— Да в том, что и мы тут не случайно, — объяснил Никонов. — Как раз здесь, около пчельника, вон на том дереве и нашли Ивана Гонтаря, повесившегося.

— Да ну! — Петрусенко был поражен. Но в следующий миг он увидел, что Воронок вот-вот войдет в лесок и скроется с глаз. Он представил, что конь вновь вернется домой без седока и насмерть испугает хозяйку. Пронзительно свистнув, он побежал по тропе, крича: «Тпру, Воронок, стой!» Тот, умница, послушался, и скоро они вместе вернулись к озеру.

— Давайте присядем, друзья, — кивнул Петрусенко на сколоченную у первых ульев скамью. — Расскажи, Сергей, подробнее, что тут случилось. Когда Гонтарь появился в деревне? — он махнул рукой в сторону близких хат.

— Да, это она, Яковлевка, — подтвердил Никонов. — Гонтарь родом отсюда, родители его здесь живут. Они о нем года четыре почти ничего не знали: уехал работать, письма приходили редко. А на той неделе, в четверг, — да, как раз ровно неделю назад, — он заявился домой.

— В четверг, говоришь? — Петрусенко перестал набивать табаком свою трубку, вскинул брови. — Ну, ну… Интересное совпадение!

— Ты о чем? — теперь уже удивился Никонов.

— Да вот видишь ли, мой клиент — помещик Захарьев, как ты знаешь, исчез. Случилось это ровно неделю назад, в четверг. Яковлевка и Захарьевка совсем рядом друг с другом. Гонтарь, как ты сказал, повесился в пчельнике. А Захарьев, как я предполагаю, тоже как раз здесь, у пчельника, расстался со своим конем и тот сам вернулся домой.

— Но это не факт, а твое предположение?

— Да, да! — нетерпеливо сказал Викентий. — Это может оказаться и просто моей фантазией. Но я почти поверил в это… А когда же Гонтарь казнил сам себя? В воскресенье, кажется?

— Точно, у недилю, — закивал головой околоточный. — З ранку пишов з дому, чекалы его батькы, чекалы, та й почалы розшукуваты. Вже надвечир знайшлы оце туточкы, — указал вновь на дерево.

— И здесь, Сережа, тоже совпадение, — усмехнулся Викентий. — Именно в воскресенье вечером, узнав об этом самоубийстве, жена Захарьева решила больше не ждать его, а обратиться в полицию.

Он вспомнил, как Ксения Владимировна, еще при их первой встрече у него в кабинете, волнуясь и заламывая пальцы, рассказывала: «На третий день, в воскресенье, уже стемнело, прибежала девушка, моя горничная Луша. „Ой, барыня, — говорит, — страхи-то какие, спаси Господи! В Яковлевке Ванька Гонтарь повесился, который к родителям из города намедни приехал“. Я и так в лихорадке была, в тревоге, места себе не находила. А тут услышала об ужасном этом событии, так мне страшно стало!.. Еле ночь переждала и вот, приехала к вам о помощи просить…»

Когда, буквально на днях, в полицейскую управу поступило сообщение о побеге Ивана Гонтаря, Викентий Павлович читал его. Из Екатеринославской тюрьмы бежали два приговоренных к повешению по одному делу. Поскольку оба были из здешних мест — Карзун из самого города, Гонтарь из Белопольского уезда, то их охранное отделение извещали особо. Следовало проверить бывшие связи, родственников бежавших. Но полиция не успела еще ничего предпринять, как пришло известие: в деревне Яковлевка повесился приехавший на днях навестить родителей бывший крестьянин Иван Гонтарь. Уездная управа, дававшая эти сведения в город, знала о том, что повесившийся — бежавший преступник, из посмертной записки того.

— Родители Гонтаря тоже не знали, откуда он приехал, — рассказывал Викентию Никонов. Разговор шел в коляске, резво катившей по дороге. Никонов свои дела уже закончил: Гонтаря опознал, свидетелей опросил, разрешение на похороны оформил и возвращался в город. Петрусенко еще оставался: он решил не уезжать, не сделав еще одного дела — страшного, но необходимого. А пока он составил младшему коллеге компанию до Белополья, собираясь там зайти к мировому посреднику. И слушал по пути рассказ того.

— Родители у него крестьяне, старики уже. Сын приехал — обрадовались. Сказал, что погостит несколько дней. Но сразу был мрачный, чем-то угнетенный. Как сказала мне его мать: «Беда давила его. Я видела, но что сделать? Мне он не открылся…» А он три дня себе жизни отпустил попрощаться со всем родным. Когда в воскресенье он ушел с утра и к обеду не вернулся, у родителей сердце заболело, почуяли неладное. Стали искать, соседей попросили помочь. Но могли долго не найти, пчельник, сам видел, заброшенный, ульи пустые, сюда редко кто ходит.

— Кто же обнаружил?

— А братишка его младший. Он мне сказал, что вспомнил, как Иван пришел в деревню именно оттуда — через поле от ульев. И пошел искать в ту сторону. Так что он первым Гонтаря увидел, и последним — тоже он.

— Значит, от пчельника шел, говоришь? В четверг? — Петрусенко покачал головой. Печально стало ему, и вновь подумалось, что нужно, обязательно нужно сделать то, что задумал. Завтра же. Он спросил:

— А в котором часу появился Гонтарь? Когда брат его увидел?

— Рано утром. Что, вновь совпадение?

— Сам видишь. Ну, хорошо, что еще по твоему делу?

— В карманах самоубийцы нашли всего одну копейку и записную книжку. Грамотный парень был. Оставил записку.

Тут Никонов тронул за плечо возницу, попросил:

— Останови-ка на пару минут.

А когда коляска стала, из своей кожаной папки, полистав какие-то бумаги, достал небольшой блокнот, открыл его и прочитал: «Нас двоих человек за одно преступление приговорили к смертной казни через повешение. Но мы бежали из тюрьмы. Хочу умереть дома добровольно, а живым в руки полиции не дамся. Прощайте. Иван Гонтарь, 26 лет».

Петрусенко взял блокнот, перелистал три странички, исписанные крупными буквами. И задумался.

В Белополье они расстались. Никонов поспешил на станцию, а Викентий Павлович — к мировому посреднику. Тому самому, к которому намеревался заехать Захарьев неделю назад.

Небогатый местный дворянин принял его любезно, но рассказал очень мало. Нет, Василий Артемьевич не приезжал к нему ни в четверг, ни позже, хотя он ждал его именно на прошлой неделе — были дела. Молодой Захарьев отличный наездник и не любит кататься в коляске. К нему он обычно приезжает верхом на любимом коне Воронке. Это и понятно: военная привычка, поручик уланов…

Викентий Павлович поинтересовался, не знает ли уважаемый собеседник, почему Захарьев так рано вышел в отставку. На что тот без колебания ответил: «Да зачем ему военная лямка при их богатстве! По молодости лет щегольнул мундиром — и хватит. Отец-то был и стар, и нездоров. А род какой богатый и знатный! Даже после крестьянской реформы у них ничего на убыль не пошло, еще и прибавилось». И Петрусенко узнал, что Захарьевы издавна владели лучшими угодьями здесь и еще в соседней губернии. Хозяйство вели умело, не лютовали над людьми, потому и деревни у них были зажиточными, крестьяне справными. Но когда царь Александр-освободитель крепостных на волю отпустил, Артемий Петрович, хотя и молод тогда был, но пустого благодушия не проявил. Денежной повинности за отходившие крестьянам земли добился самой высокой. Положенную себе треть от всех удобных земель взял самыми хорошими угодьями. А потом еще стал бесплатно дарить крестьянам наделы. Многие соглашались, поскольку выкупная плата была высока, им не под силу. Хотя и знали, что «дарственный надел» составит лишь четвертую часть от положенных им земель. Так Захарьев свои угодья удвоил. Нынче уже его сыну Василию Артемьевичу их бывшие села платят подати, недоимки, крестьяне работают на господской земле и, как и прежде, зовут Захарьева «барином». Впрочем, надо отдать должное: он не жесток, шкуру с крестьянина не дерёт. Мировой посредник, как никто, знает об этом и, будучи очень озабочен фактом исчезновения молодого помещика, всё же не допускает мысли, что с ним могли посчитаться его подопечные.

С утра следующего дня округа деревень Яковлевки и Захарьевки огласилась возбужденными голосами, шумом. Петрусенко сидел на берегу, у пчельника, глядя, как пять лодок медленно и методично плавают по небольшому озеру, а люди в них прочесывают дно баграми и сетями. Он знал, что ближний лесок и рощу сейчас тоже прочесывают. Там с полицейскими, прибывшими из уездной управы, местные крестьяне. И здесь, в лодках, тоже. Усатый Степан Матвеевич оказался человеком очень авторитетным в своем околотке, мобилизовал многочисленную подмогу и сам в одной из лодок командует. К берегу долетает его зычный басок.

А Викентий Павлович ждёт результата и надеется, что тела Василия Захарьева не найдут. Плеск озёрной воды, лодки и люди с баграми по аналогии заставили вспомнить самое сенсационное в уголовном деле убийство — совсем недавнее, этого месяца. Случилось оно в Германской империи. Расследование ещё не закончено. Там тоже всё началось с обнаруженного в воде тела…

Глава 4

Около восьми часов утра, когда туман ещё стелился над водами реки Шпрее, мусорщик Теске с подручным плыли на лодке вдоль берега в районе рейхстага. Это был их участок реки, они каждый день очищали его от мусора. Именно здесь они и выловили из воды свёрток в грубой бумаге, перевязанный верёвкой, с пятнами крови. Теске равнодушно подумал, что вновь кто-то выбросил в воду новорожденного младенца: за годы службы он не раз выуживал подобные находки, привык. Но когда на этот раз он разорвал бумагу, испугался: перед ним было тело девочки, без головы и конечностей…

Когда сообщение поступило в полицай-президиум на Александерплаце — своего рода немецкий Скотланд-Ярд, к берегу Шпрее тут же выехали и шеф берлинской криминальной полиции, и сам полицай-президент Берлина фон Борис, и два дежурных комиссара Ванновски и Вен. Полицейский доктор, осмотрев тело, уверенно сказал: жестокое преступление на сексуальной почве… Почти сразу полиции стало известно, что два дня назад в северном районе Берлина исчезла девятилетняя девочка Люси Берлин, младшая дочь рабочего табачной фабрики Фридриха Берлина. Вскоре этот бледный пятидесятилетний мужчина, привезённый к берегу Шпрее, упал в обморок, узнав свою дочь по шраму ниже груди.

Расследовать преступление назначены были комиссары Ванновски и Вен, давно и хорошо сработавшиеся, имеющие большой опыт, и отлично дополнявшие друг друга: один — спокойный, молчаливый, другой — подвижный, вечно жестикулирующий. Они тут же, уже в 9 часов утра, дали задание патрулям криминальной полиции, которые постоянно дежурили в Берлине в поисках сексуальных преступников, сутенеров и карманников, сосредоточить внимание на районе улицы Аккерштрассе, где проживала семья Берлинов. Их дом был многоэтажным тёмным зданием, где в тесных низких квартирах ютились почти сто семей. Через арку можно было попасть во внутренний двор, запущенный и грязный, по старой деревянной лестнице — на этажи с узкими коридорами и клозетами, расположенными между этажей. В этом доме, как и во всём районе, жили рабочие, мелкие ремесленники и пенсионеры бок о бок с проститутками и сутенёрами, бродягами, ворами.

Семья Фридриха Берлина жила на втором этаже. Когда Ванновски пришёл, чтобы расспросить их, застал всех: отца, мать. Старшего девятнадцатилетнего сына и младшего сына Хуго. Комиссар узнал, что 9 июня девочка вернулась из школы в 11 часов, поиграла немного во дворе, купила у лавочника конфет на два пфенинга. В полдень домой пришёл отец, вся семья вместе пообедала, потом Фридрих Берлин снова ушёл на фабрику. Около 13 часов девочка попросила дать ей ключ от уборной, которая находилась между этажей, несколькими ступеньками выше квартиры. Спустя двадцать минут домой пришёл Хуго, стал искать Люси. Уборная оказалась заперта, а девочки нигде не было, хотя братья и родители разыскивали её до вечера. А ведь Люси, как и всех детей этого района, с детства учили быть недоверчивыми, ни за что не подходить к незнакомцам. Поздно вечером Фридрих Берлин отправился в полицейский участок и заявил о пропаже дочери.



Комиссар Вен осматривал двор и дом. Разговаривал с людьми. Из потока самых разных сведений он выбирал то, что могло пригодиться. Несколько человек, в том числе и дети, рассказали о бородатом мужчине в соломенной шляпе и мешковатых брюках. То он выходил с девочкой из арки дома, то тащил её в сторону близкого парка, то заходил в ту же лавку, что и она. Кто-то вспоминал, что мужчина ещё и прихрамывал.

Вскоре сотрудники криминальной полиции обходили всех известных им проституток с Аккерштрасса, расспрашивая о хромом человеке в мешковатых брюках. В квартире, рядом с Берлинами, жила некая Иоганна Либетрут, зарегистрированная как проститутка. Лишь накануне она вышла из тюрьмы и как раз перед приходом полиции отмечала это событие вместе со своим сожителем Теодором Бергером, торговцем подержанными вещами. Иоганна уже знала о трагедии соседей, всхлипывая поведала, что знала бедную малышку, которая заходила к ней в гости, звала её тётей. Расчувствовавшись, она поделилась своей радостью: вот уже восемнадцать лет Бергер обещает жениться на ней и, наконец, завтра состоится их свадьба. Но главное — Иоганна заявила, что убийцей может быть Отто Ленц — сутенёр Эммы Зейлер, которая проживает в этом же доме, в подвальном помещении. Он прихрамывает, носит плохо сшитые брюки и соломенную шляпу, знаком с Люси Берлин и даже играл с ней — брал её на руки, заставлял плясать под музыку, пялил на неё глаза…Эмма Зейлер не только подтвердила всё это. Но и охотно назвала все места, где Ленца можно застать.

Через сутки, во второй половине воскресенья, Ленца арестовали в одной из закусочных. Он сбрил бороду. А свою соломенную шляпу собирался выбросить, да не успел. Дрожа от страха, он признался, что знал Люси, играл с ней, но клялся, что и в голову ему не приходило причинить вред ребёнку. Однако все свидетели, которым Ванновски показал его, в один голос утверждали, что видели ребёнка именно с этим человеком. Ленца водворили в тюрьму, но Ванновски ощущал сомнание: слишко всё указывало на Ленца, словно нарочно. Так и оказалось: у Ленца было на день убийства неоспоримое алиби. Ванновски и Вен продолжили розыск.

Десятки сотрудников уголовной полиции тщательно обыскали весь район — многочисленные полисадники, дворы, но следов крови, одежды девочки нигде не было. Вот тогда Вен впервые подумал: а, может быть, Люси вообще не покидала дом? Может, её затащили в чужую квартиру, подвал или на чердак. Убили и лишь потом вынесли и бросили в реку … Обыскали чердаки и подвалы дома 130 — ничего! Стали выяснять, кто живёт рядом с квартирой Берлинов. Одной из соседок была та самая Иоганна Либетрут, которая рассказала о Ленце. Ванновски стал расспрашивать о ней тех полицейских, которые заходили к ней, и от них услышал о её женихе Теодоре Бергере. Приказал собрать сведения о Бергере — на всякий случай. И тут комиссаров ожидал сюрприз: Бергер был в этой квартире не гость, а постоянный жилец: ещё полгода назад он выехал со своей квартиры сюда, а указанный в документах адрес просто маскировка. Маскировка и его торговля, по сути, он сутенёр и живёт за счёт Либетрут. Однако, сутенёр — это ещё не убийца, к тому же в понедельник, 13 июня, Бергер действительно подал заявление о своей женитьбе на Иоганне.

Но вот среди сведений, собранных о Бергере, появились показания отца Иоганны, жившего недалеко. Он рассказал, что ещё четырнадцатилетней девочкой его дочь была совращена Бергером, тот послал её на панель, заявив отцу, что теперь он работать не станет, поскольку Иоганна его прокормит. С тех пор он и жил за её сяёт, пил, играл и сводничал, не раз сидел в тюрьме за насилие и разврат. А глупая Иоганна восемнадцать лет ждёт, что он на ней женится. Когда же старику сказали, что Юергер и вправду собирается жениться, тот воскликнул: «Значит, произошло что-то сверхъестественное!»

Это восклицание словно открыло глаза Ванновски. Вновь на Аккештрассе появились полицейские, пошли по квартирам с вопросами о роковом дня 9 июня, о Бергере, его отношении к детям, о Люси, о квартире Либетрут, звуках, которые могли доноситься оттуда… Именно Вен услышал от старушки Анны Мюллер, что 9 июня на лестнице она видела Люси, которая направлялась в уборную, и Бергера, стоящего в дверях своей квартиры и глядящего на девочку. Интересными оказались и показания супругов, живущих прямо над квартирой Либетрут: 9 июня, приблизительно в половине второго дня, они услыхали звук как будто падающего тела, а потом такой шум, словно кто-то бьют об пол руками и ногами. Ещё одна свидетельница, Гертруда Ремер утверждала, что рано утром 11 июня видела у рейхстага на берегу реки мужчину, который нёс большой пакет и вёл на поводке чёрную собаку. Описание мужчины совпадало с описанием Бергера, а собака походила на его пса. Бергера и Иоганну Либетрут арестовали в тот день, когда были найдены, тоже в воде, связанные вместе голова и руки убитой девочки. Бергера отвезли в морг, где показали страшную находку, но он хорошо владел собой и всё отрицал. Показания Анны Мюллер назвал болтовнёй слепой старухи, соседей о шуме в квартире — выдумкой. Однако всё изменилось после допроса Иоганны. Не сразу, но всё же она рассказала: 11 июня, вернувшись из тюрьмы, она застала Бергера спящим. По дороге домой она уже услышала об убийстве Люси, и Бергер сразу же сказал ей, что убийцей может быть Ленц. Иоганна стала убирать квартиру и обнаружила пропажу одной из бельевых корзин, хранившихся под кроватью. Она стала ругаться с Бергером, подозревая его в измене, и он в конце концов сознался: да, он приводил сюда женщину и расплатился с ней корзиной — денег не было. Иоганна стала кричать, он никак не мог её успокоить. Но вдруг обнял и заявил: «Я рад, что ты вернулась, я всё обдумал и хочу на тебе жениться». Женщина изумилась: ещё недавно, в тюрьме, одна из арестанток рассказала, что после освобождения выходит замуж. Иоганна тогда заплакала от зависти и сказала: «Бергер предпочтёт десять лет каторги женитьбе на мне». А он вот решился! Конечно, она забыла все обиды от счастья…

Показания Либетруд натолкнуло комиссаров на одну и ту же мысль: почему Бергер заговорил о женитьбе, когда разгорелся спор о корзине? Если насильник и убийца девочки именно он, может быть части тела ребёнка он унёс из квартиры к реке в этой корзине?

Ванновски и Вен уже поверили в виновность Бергера, но удастся ли это доказать? 16 июня они продолжили допрос Бергера, но тот стоял на своём: Люси он не убивал. Вновь и вновь комиссары думали о корзине: возможно, она ещё плавает по реке, залитая кровью убитого ребёнка… Утром 17 июня жители Берлина узнали из плакатов и газет, что в связи с убийством Люси Берлин разыскивается корзина. Вечером того же дня в разных местах нашлись пакеты с ногами убитой, появилась надежда, что где-то рядом находится и корзина. Но она не обнаруживалась…

Викентий Павлович восхищался своими немецкими коллегами. Всего за неделю расследования добиться таких результатов! А какая титаническая работа проделана, сколько людей опрошено! Он верил — Ванновски и Вен близки к разгадке. Если бы нашлась корзина со следами крови девочки, то самые последние изыскания медиков и химиков позволят изобличить убийцу. Сам же он сейчас хотел другого — чтобы не было никакого убийства. Чтобы со дна озера не всплыло тело Василия Захарьева.

Вчера вечером осторожно и деликатно он поговорил с Ксенией Владимировной. Сказал ей, что верит: ее муж жив. Но чтобы с полным основанием продолжать поиски, он должен даже малейшее сомнение устранить. То, что будет происходить завтра — это лишь формальность, он уверен, ничего найдено не будет… Петрусенко представлял, как сейчас молодая женщина ходит по веранде с белым застывшим лицом, сплетенными пальцами, вздрагивает от любого шума. Ждет… Он не сказал ей, где будут вестись поиски и почему он решил осмотреть именно озеро и ближние посадки. Да, у него было предчувствие, что Захарьев жив, но и те совпадения, о которых сам же говорил Никонову, нельзя сбрасывать со счетов. А вдруг в то утро четверга эти двое случайно встретились здесь, у пчельника, на берегу озерка? И Василий Артемьевич знал, что Гонтарь смертник, а значит — бежал? Хотя, надо признаться, догадка неправдоподобная: никто в округе, и даже родственники бандита не знали об этом. Но если предположить? Допустим: Захарьев знал, прямо сказал об этом Гонтарю, пытался задержать. И тот, спасаясь, убил помещика, а тело — тут же в воду или в лес оттащил… Но ведь Иван Гонтарь приехал, чтобы с собой покончить, чего ж ему бояться? Не хотел в руки полиции попасть? А через три дня явился именно сюда и повесился, как бы указывая место своего последнего преступления. Может быть. Но может быть и другое: записка подложная, Гонтарь кем-то убит, а сам вовсе и не думал умирать. Ведь не покончил же собой второй бежавший с ним смертник — Григорий Карзун. У полиции нет сведений о таком самоубийстве. Впрочем, они могут и не знать еще… Но, скорей всего, все его умопостроения ложны, и в то роковое утро два молодых человека разошлись каждый своей дорогой, вовсе не встретившись в этом печальном месте…

Через три часа, вздохнув облегченно, Викентий Павлович отправился в имение. Необходимое дело было сделано, а мертвый Захарьев не найден. Значит, надеялся он, искать придется живого. У дома Захарьевых стояла большая карета, из которой выгружали вещи. Это приехала госпожа Сташевская, мать Ксении, со своей еще одной незамужней дочерью. А вскоре, довольный тем, что хозяйка в такое трудное время не остается одна, следователь ехал в уездный город на станцию. В поезде он, может быть впервые за минувшие три сумбурных дня, по-настоящему вспомнил о Люсе и Сашеньке.

Еще засветло подъехал он к воротам своего дома и сразу же увидел в скверике две женские фигуры: жену с коляской и сестру Катю. От сердца отлегло. Он был уверен, что Катюша не оставляла эти дни Люсю. На два года младше, его сестра уже давно была замужем и вон — восьмилетний племянник Митя бежит вприпрыжку к нему по аллее, первый заметил. Он тоже раскинул руки, подхватил мальчугана и вместе с ним заторопился навстречу своим родным.

Глава 5

Новая неделя началась с интенсивных поисков. Но следы Захарьева не находились. Викентий Павлович узнал, что исчезнувший не появлялся ни там, где квартировал его бывший полк и где оставались близкие друзья, ни в своем курском имении, где работала ткацкая фабрика, ни в другом владении с большим лесопильным производством. Не было его и в Вологодских краях. Петрусенко выяснил, что бабка Захарьева по матери, Евпраксия Евграфовна Шабалина, умерла года три назад. Крупное наследство после нее досталось ее старшему сыну — дяде Василия Артемьевича. Это было естественно, но у следователя все же возникло странное чувство. Оказалось, Захарьевы — и родители, и сын, — почти не поддерживали отношений с родственниками линии Шабалиных. И то, что бабка совсем ничего не отписала Василию, тоже вызывало недоумение. Конечно, Захарьев и без того богат, но все же так поступают лишь с теми родными, кого не хотят знать. А ведь по рассказам няньки, старуха должна была любить внука: родился при ней, мальчиком и юношей часто ездил в гости… Три дня ушло у следователя на выяснение этих обстоятельств. Но не успел он задуматься над ходом дальнейшего поиска, как четвертого дня, утром, вошла к нему в кабинет Ксения Владимировна. По счастливому и смущенному ее лицу Викентий Павлович сразу догадался, что за весть она принесла. И тоже испытал несколько чувств сразу. Радость — это же прекрасно, что страхи развеялись! Досаду — все-таки сколько времени и усилий потрачены впустую! Успокоение — слава Богу, одно дело с плеч, у него и без того их хватает. Мимолетный стыд — прав был Никонов, не стоило браться за поиски сбежавшего мужа…

— Да, да, — сказала молодая женщина. — Вы догадались, я вижу! И ради Бога, простите меня, паникершу!

— Он вернулся? Когда?

— Нет, пока еще нет. — Ксения Владимировна так энергично покачала головой, словно сама себя пыталась в чем-то разуверить. И Петрусенко в этот миг уловил в ней еще одно: тревогу. Глубоко скрытую, нет, не от него — от себя. — Он вернется позже. Так он написал мне.

И тревога, отступившая было, вновь пришла к Викентию Павловичу.

— Написал? — переспросил он. — Прислал письмо? Оно — с вами?

— Да, конечно, — Захарьева торопливо открыла сумочку. — Я получила его вчера и поспешила к вам.

Она протянула конверт, который даже на первый взгляд выглядел неаккуратным. Следователь взял его и, не доставая самого письма, осмотрел. Простой почтовый конверт, измятый, словно не сразу был отправлен, а терся по карманам. Штемпель Белополья. Вряд ли это говорит о том, что Василий Захарьев пребывает в этом городке, где его отлично знают. Скорее, письмо послано оттуда, чтобы скрыть настоящее место. А из этого следует, что настоящее место, возможно, совсем недалеко. Возможно…

Викентий Павлович извлек исписанный лист бумаги. Строчки неровные, как-будто лист держали наискосок, крупные буквы. А бумага! Простая серая — это ладно. Но ведь захватанная грязными пальцами, в каких-то подтеках, чернильных брызгах. Петрусенко удивленно поднял взгляд:

— Это его почерк?

— Да! — воскликнула женщина, словно ждала этого вопроса. — Да, несомненно!

Теперь смятение явно искажало черты её лица, но она, упорно встряхивая головой, повторяла:

— Это он писал, я знаю, верю ему, все так и есть. Не хочу знать, какие перед ним препятствия, он все переборет и вернется.

Петрусенко пожал плечами. Вновь глянул на письмо. Вернее, это была короткая записка: «Оксана, милая, прости, что так долго держу тебя в неведении. Так сложились обстоятельства. Не знаю, когда и как все распутаю. Жди». И роспись, в которой угадывались факсимильные «В» и «3».

— Но ведь он ничего не объясняет…

— И не надо!

Ксения Владимировна быстро взяла у него письмо, вложила лист в конверт, конверт в сумочку, щелкнула замочком и нервно прижала сумку к груди:

— Он вернется и все объяснит. Я буду ждать! И, Викентий Павлович, дорогой, не надо, не ищите его. Я столько забрала у вас времени, сил — простите! Нет, чтобы подождать несколько дней! Я ведь обычно такая терпеливая, рассудительная.

Захарьева говорила горячо, слегка засмеялась в конце, и Викентий понял, что она сейчас сорвется, случится истерика. Быстро налил ей из графина воды, с усилием заставил сесть, дал в руки стакан. Женщина выпила, глубоко вздохнула и минуту спустя подняла на него влажные просящие глаза.

— Он сильный человек, несчастья обойдут его, он вернется.

Она словно просила Викентия поверить в это. И он кивнул:

— Да, так видимо все и есть.

— Я понимаю, вам происходящее кажется странным. — Голос у Ксении Владимировны был уже спокойным, но каким-то безжизненным. «Опустошенный», — подумал Петрусенко. — Но все может разъясниться очень просто, когда Василий вернется. Он пишет «жди», значит — «не ищи меня». Вот почему я приехала к вам: снять свое заявление на поиск.

Она вновь смотрела на него тревожно, словно боялась отказа. Да, бывало, уголовное дело иногда оборачивалось так, что снятие иска заявителем уже не играло роли. Но здесь… Петрусенко поспешил успокоить женщину.

— Конечно, конечно! Это ваше право. И я рад, что все разъясняется, что господин Захарьев жив, здоров, подал весточку.

А сам думал, провожая ее по длинному коридору управы до крыльца, где ждал экипаж: «Хорошо бы так…»

Стал бы он дальше искать Захарьева, без официального повода к тому? Петрусенко и сам не знал. Возможно, продолжил бы поиск. Уж очень он не любил неразгаданных шарад. И еще меньше — оставаться в дураках. А тут Викентий просто чуял: за обычной вроде бы бытовой драмой — зияющая пропасть, откуда, тянет холодом. Бр-р!..

Но сначала его отвлекли другие неотложные дела. Три недели он был в командировке в Киеве. Впервые Викентия включили в состав такой сборной следственной группы. В Киеве уже довольно долгое время разбойничала хорошо организованная шайка, которая грабила преимущественно извозчиков — в самом городе и на пригородных дорогах. Наглые, энергичные, отчаянные разбойники навели панику на город, сами же оставались неуловимыми. Хотя киевская полиция устраивала и облавы, и засады — безрезультатно. А началось всё в прошлом году, когда на Святошинской дороге был найден мужчина, задушенный верёвочной петлёй. Выяснилось, что это крестьянин близкой деревни, куда он и возвращался из города. Его лошадь, телега и деньги пропали. Убийство страшное, но оно не обратило бы на себя особого внимания, если бы вскоре на той же дороге не произошло подобное удушение. Затем преступники переместились в город, и там один за другим были также задушены верёвочной петлёй и ограблены несколько извозчиков.

В городе началась паника, полицию угнетало чувство бессилия. Особенно зверствовали бандиты последние два месяца — безнаказанность развращала. Были подобраны в разных местах города и пригорода одиннадцать тел — голых, со страшными верёвками на шеях. Так обстояли дела в Киеве, когда там начала работать сборная следственная группа. И вот удача — однажды утром подбирают раздетого и ограбленного человека с петлёй на шее, но живого! Первый случай, когда бандиты просчитались. Извозчик Коновцев рассказал, что наняли его два подвыпивших, вроде купца, приличные с виду. Ехали, песни пели. А как оказались в безлюдном месте, почувствовал он на шее петлю и в спину коленом кто-то упёрся. Потом он потерял сознание. Когда его стали раздевать, немного пришёл в себя, но виду не подал. Успел услышать фразы: «Куда бурить будем?» «Да туда же, в сторожку на Подоле» — и вновь потерял сознание.

Сторожек, или, как их называли, «караульных домов» в районе Подола было несколько. Именно Петрусенко предложил свой план действия, и он был принят. Следователь и несколько молодых сыщиков переоделись в бродяг, лоточников, загулявших мастеровых, и стали вечерами ошиваться у сторожек. Повезло как раз Викентию — и это было справедливо. Буквально на третий день, переодетый оборванцем — в рваные калоши на босую ногу, обтрёпанные брюки, женскую кофту с продранным локтем и в военную засаленную фуражку, — он шёл через пустырь к одинокой сторожке у тракта. Служивший в ней караульщик должен был следить за порядком на своём участке дороги. Место было глухое, только бледные окна сторожки давали какой-то свет. Викентий осторожно заглянул в окно: ситцевая занавеска не доходила до подоконника, и он видел комнату. Там вдоль стены тянулась скамья, перед ней стоял стол, табуретки, в другом конце — огороженная занавеской кровать. Высокий мужчина в форменном кафтане и с бляхой, видимо, и был караульщик. Рядом с ним сидел ещё один — молодой, с простоватым веснушчатым лицом, и молодая женщина. Они ели и запивали из кувшина. Петрусенко решился и постучал в окно. Выглянул сам хозяин, увидел оборванца, закричал:

— Шляются тут всякие, пошёл!

— Постой, — остановил его Викентий, — я заплачу, деньги есть!

Его впустили, но тут же приказали деньги показать. Он гордо выложил на стол монеты и мятые бумажки.

— Ого! — воскликнул сторож. — Где взял?

— Да уж сумел! — резко ответил «бродяга» и сгрёб все деньги снова себе в карман.

Когда выпили, Викентий стал рассказывать историю бежавшего из тюрьмы Григория Карзуна, выдавая её за свою. Сторож слушал внимательно, потом спросил:

— Где ночевать думаешь?

— В Лавре.

— Ночуй у меня.

Сердце у Викентия дрогнуло и сжалось. Неясно было: то ли клюнул караульщик на разбойную биографию лже-Карзуна, то ли ограбить оборванца решили. А, может, ни то и ни другое. Но чуял, чуял Викентий — неспроста предложил. Согласился. Его отвели в угол за печкой, где лежали вонючий тюфяк и грязная подушка. Через время ушёл спать и сторож, а молодая женщина и веснушчатый парень ещё сидели, перешёптывались, смеялись. И вдруг в дверь громко застучали, ворвался поток воздуха, кто-то оглушительно заревел:

— Водки давай!

Вышел сторож, сказал:

— Не ори ты, чертяка! Не терпится тебе.

— А то и не терпится, шесть часов на дороге стоял.

— Выстоял?

— А то! Богатый проезжий был. Смотри.

На пол упало что-то тяжёлое. И тут же Викентий уткнулся лицом лицом в подушку, замер. Кто-то заглянул за печку, ткнул ему кулаком в бок. Но он «крепко спал». От него отошли, снова послышался стук, мягкие шлепки, отрывочные фразы. Он уже понял, что попал в тот самый притон, куда сносят краденое «душители». В комнате долго торговались, переругивались, потом всё стихло. И, к своему собственному удивлению, Викентий крепко заснул.

Утром, ещё затемно, молодой парень, высокий, мощный, по имени Тихон, разбудил его, предложил вместе пойти в город. Сторожа не было, его дочь дала им поесть, и они пошли. Попутчик, цепко оглядывая Викентия, спросил:

— Не боишься, что поймают?

— Нет. Я один буду работать.

— И хуже. Обществом сподобнее: и вещи помогут сплавить, и тебя укроют. Так что гляди… Ты со сторожем сдружись, польза будет…

Вскоре они разошлись в разные стороны. В полицейском управлении Викентий узнал, что именно этой ночью на дороге, где стояла сторожка, вновь убили и ограбили крестьянина с телегой.

Дальше дело пошло быстро. За сторожкой установили наблюдение и, когда там было много народу, всех повязали. Через арестованных узнали и о других членах шайки. Да, это были те самые разбойники-душители, более двадцати человек. Когда киевский обер-полицмейстер говорил: «Вы, Викентий Павлович, герой этого дела!» — Викентий пожимал плечами: «Просто мне повезло». Но сам собой был доволен: сработал отлично!

Глава 6

Вернувшись, Петрусенко получил в работу дело по заводу Миллера. Там, в кузнечном цехе, попал под большой пресс один из рабочих. Со смятой, раздробленной грудью, он не дотянул даже до заводского лазарета. Цех встал на дыбы. В руках людей очутились кувалды, огромные щипцы для раскаленных болванок. Вызвана была полиция и солдаты. Когда к вечеру утихомиренные рабочие разошлись, в одном из углов пустого цеха нашли убитого мастера. Убит он был не пулей, не штыком, а сильным, проломившим голову ударом. А это значит, что, по-видимому, не солдатами, а кем-то из своих, цеховых. К тому же Петрусенко сразу стало известно, что погибший рабочий был вожаком цеховых смутьянов, а убитый мастер охотно сотрудничал с полицией. Ах, как не любил Викентий Павлович дела, где уголовщина сливалась с политикой. А их последние годы стало больше. Не любил потому, что испытывал смятение: ему часто казались симпатичными эти подследственные, хотя и долг, и верноподданнические чувства требовали иного к ним отношения. То ли дело чистая уголовщина — тут Викентий ощущал себя в своей стихии, хотя и здесь встречались далеко не однозначные субъекты.

Впрочем, следователь был рад, когда заводское дело у него быстренько забрала жандармерия. А тут на него обрушилось свое горе.

Муж сестры, Владимир Кандауров, был опытный инженер по строительству дорог. Еще в начале весны он уехал в Крым прокладывать трассу через Байдарский перевал. Дважды наезжал навестить семью и каждый раз забегал повидаться с Викентием. Оба они любили друг друга, и Викентий не только радовался за сестру, но и испытывал благодарность: в ее муже приобрел настоящего друга. Когда недавно в письме Владимир мимоходом упомянул, что немного прихворнул, сестра и брат встревожились: они отлично знали, как он не любит жаловаться. И если уж не удержался, написал… Катерина всегда помнила о том, что у мужа больная печень, а уж как он работает на износ, ей прекрасно было известно. Она решила поехать в Крым. Поскольку путешествие предстояло не увеселительное, сынишку Митю оставила в семье брата. Что случилось с Владимиром, чем он болел, Викентий так никогда и не узнал. Среди бела дня сошла с гор каменная страшная лавина, погребая под собой деревню, где размещались строители, и часть дороги, как раз ту, где шли работы. Погибло человек двадцать. Среди них Владимир и Катя — его, Викентия, родные люди!

Он поехал на место трагедии. Среди виноградников и цветущего дрока, с горы, больше похожей на некрутой холм, заросший тонкостволыми благоухающими деревьями, протянулась широкая полоса словно срезанного гигантским ножом обнаженного пласта земли. Страшно было это перепаханное неживое поле, заканчивающееся в долине грудой валунов, из которой торчали вывороченные корни деревьев, расщепленные стволы и то, что казалось неясным мусором, а на самом деле было вздыбленными обломками жилых строений. Два почти целых домика на самой границе навороченных каменных глыб выглядели чудом, не реальностью. Это было все, что уцелело от деревни.

Разобрать завал казалось невозможным. Съехавшиеся родственники погибших решили не тревожить эту общую могилу. Викентий вернулся домой, привезя в мешочке дробленные камень, дерево, бурую землю — частицу того, что там, в ван, покрывало тела сестры и зятя. На городском кладбище урну с этим прахом зарыли в символической могиле, поставили памятник. «Чтоб было куда Мите прийти помолиться о родителях», — сказал Викентий. Людмила плакала и просила мужа не говорить мальчику о смерти отца и матери. «Пусть думает, что они уехали далеко и надолго. Ведь он еще такой маленький!» Но, пересилив сжигающую сердце жалость, Викентий решил, что нельзя обманывать даже маленького мужчину… Племянник остался жить у них.

* * *

За всеми минувшими событиями Петрусенко совсем было забыл так и не начатое толком дело о Захарьеве. Но оно само о себе напомнило. Однажды, в середине жаркого дня, к нему в кабинет заглянул Сергей Никонов.

— Прошу прощения, — проговорил с очень значительным выражением лица. — Викентий Павлович, важное сообщение!

— Зайдите, Сергей Григорьевич, присядьте, мы сейчас заканчиваем. — Петрусенко кивнул на кресло. Потом, обратившись к своему посетителю, предложил: — Что вы говорили, господин Саватеев, продолжайте, я слушаю.

Он незаметно подмигнул Сергею, словно хотел сказать: «Сейчас развлечешься!»

Немолодой тщедушный человек быстренько глянул на Никонова, заерзал на стуле:

— Ах, господин следователь, и вы не поняли моих чувственных поступков! — произнес он слезливо и значительно. — Но вы человек молодой, возможно, страстные порывы еще не разгорались в вашей груди. Но она, супружница моя бывшая, как же она не поняла! Не ответила взаимностью!

У Никонова поползли вверх брови. Он видел, что Викентий еле сдерживает смех и оттого кажется особенно серьезным.

— Хорошо, хорошо, — он прервал собеседника. — Ваши пылкие чувства мы оценим по закону. Так что идите пока, но из города — ни ногой, пока иск пострадавшей рассматривается.

С достоинством поклонившись, тщедушный выскользнул за дверь, приговаривая: «Пострадавшая! Боже мой!» — тоном непонятого героя.

— Ну, Сережа, развеселил он меня! Это не история, а анекдот. — Петрусенко щелкнул пальцами по протоколу. — Этот субчик прожил с супругой четырнадцать лет, два месяца тому назад развелся. А на днях они случайно встретились на улице. Саватеев уговорил жену зайти к нему на квартиру. Женщина рассказывает, что долго колебалась, но он так извинялся, каялся и печалился, что она согласилась. Что там у них произошло — Бог весть, но в итоге он откусил у нее нос!

— Ого! Так-таки и откусил?

— Представь себе, самый кончик, но — да! Бедняжка лежит сейчас в больнице после операции по пришиванию носа на прежнее место!

— Да, порывы в самом деле страстные. Но нам, молодым, не понять — огонь в груди не разгорелся!

Приятели посмеялись. Никонов радовался, видя улыбку у Викентия на лице, чувствуя, что после пережитой беды к товарищу возвращается обычное остроумие и веселая удача.

— А теперь, Викентий, — сказал он, — слушай то, с чем я к тебе пришел. Объявился Захарьев Василий Артемьевич.

У Петрусенко блеснули глаза.

— Где объявился? Дома?

— Нет, у нас в городе. Причем, сам написал заявление в полицию: обворовали его. Правда, никто особо не обратил внимание на фамилию заявителя, пока не пришла по его жалобе женщина…

— Какая женщина? — Викентий Павлович встревожился. — Ничего не пойму!

— Эта женщина у меня в кабинете. Пойдем со мною, сам во всем по порядку разберешься.

Пока шли по коридорам да спускались со второго на первый этаж, Никонов рассказывал:

— А я, знаешь, тоже все еще по тому, яковлевскому, делу работаю.

— Григория Карзуна ищешь?

— Да, пропади он пропадом! Впрочем, и пропал. Я уж решил, что или уехал куда подальше от родных мест, или, как Иван, выполнил долг, казнил себя, да только мы об этом сведений не имеем, осталось тело неопознанным. Сомнения, правда, большие у меня на этот счет имеются. Я ведь его биографию вот как изучил! В душу влезть пытался. И не верится мне, что он себя порешит, не тот человек. Гонтарь — совсем другой, а Карзун — не-ет! А тут мои сомнения подтвердились, буквально на днях ниточка появилась. По этой зацепке завтра пойду мадам Хазанович шустрить.

— Давненько старая Выпь не появлялась на свет. Таилась.

— Таилась, но делишки свои не бросала. Вот и навещу ее завтра… Заходи.

Никонов распахнул дверь своего кабинета. Сидевшая на диванчике у стены женщина встрепенулась, поднялась. Викентий Павлович был разочарован. Признаться, он ожидал увидеть женщину, ради которой Захарьев мог оставить Ксению Владимировну. А тут перед ним была явная простолюдинка, да еще и пожилая. Испытав разочарование, Петрусенко в то же время и обрадовался: нет, здесь явно не любовная интрига. Госпожа Алисова и в самом деле была из бывшей прислуги. Не так давно она приобрела небольшой дом и теперь сдавала жилье квартирантам. Месяц тому у нее поселился Захарьев. Квартирант оказался буйным: то приводил домой приятелей и девиц, то сам исчезал на несколько дней и появлялся уставший да испитой. Скоро он, видимо, прокрутил все свои сбережения, а, может, и влез в долги. Сам ли тогда придумал, или кто из дружков подсказал ему «оригинальный» способ добычи денег. Он написал в полицию заявление о том, что в его отсутствие, когда была дома одна хозяйка, у него из чемодана пропало 275 рублей. «Или добровольно верни деньги, или тебя арестуют, в тюрьме сгниешь», — такой выход он предоставил хозяйке. Женщина испугалась и согласилась. В полицию пришла за удостоверением личности: без него в банке денег не выдадут. По счастливой случайности попала к младшему следователю Никонову. А тот, услышав фамилию и имя квартиранта, заставил ее все рассказать, убедив, что поверит ей и поможет. И теперь госпожа Алисова вновь повторила свой рассказ уже для Петрусенко.

Выслушав женщину, Викентий Павлович посмотрел на Никонова. Они друг друга поняли: что-то не похож нарисованный образ на помещика Захарьева — бывшего офицера, богача… А там — кто знает.

— Скажите, какой он из себя — ваш квартирант?

— Молодой, белобрысенький, высокий. Шумный очень… — Женщина с надеждой глядела на Петрусенко.

— А где он сейчас?

— Да дома должен быть. Я как уходила, он опять завалился.

— Вот и ладненько, — подхватил Никонов. — Сейчас мы и съездим к вам, познакомимся. Мы давно хотим с ним повидаться!.. Я к дежурному, за коляской, да, Викентий Павлович?

— Гони, — сказал Петрусенко с внезапной хрипотой в голосе. — Поглядим…

Глава 7

Вслед за хозяйкой они прошли первую комнату — небольшую залу. Женщина замерла у второй двери, прислушалась и мелко суетливо закивала: да, он там!

На кровати с высокими железными спинками, поверх скромного, но чистенького покрывала, лежал человек — одетый, но без сапог, которые валялись тут же, наспех сброшенные. Затхлый дух спиртового перегара заставил Викентия брезгливо помахать ладонью у лица. Спящему было года двадцать три от силы. Оба следователя недолго рассматривали его торчащий кадык и полуоткрытый рот. Петрусенко кивнул, и Никонов, шагнув вперед, резко стукнул ногой по кровати:

— Вставайте, господин неизвестный!

Молодой человек подскочил. Он уже не был пьян, но и не протрезвел до конца, спросонья не понял — кто и зачем его будит. Сидя на постели, он смотрел на стоящих перед ним людей, моргая и бормоча:

— А? Что? Чего надо? Кто такие?

Но те не отвечали, а переговаривались между собой:

— Ну, как он тебе?

— Хорош! Сразу видно — именитый дворянин!

— Еще бы, аристократ!

— Да к тому же улан!..

Но тут один из них, помоложе, повернул голову и спросил:

— Вы писали заявление в полицию? Об ограблении?

Сидящий на постели обрадовался: наконец-то он понял, что к чему.

— Да, господа! Писал я! Хозяйка меня обокрала!..

Он, видимо, хотел добавить словечко в адрес хозяйки, но сдержался. Подтянул к себе сапоги, стал обуваться.

— А документ у вас есть? — опять спросил Никонов, — а то я запамятовал: как фамилия ваша?

— Захарьев я, — бойко ответил молодой человек. — И паспорт имеется, а как же! Вот он, пожалте…

Протянутый документ быстро взял из его рук Петрусенко. Да, это был паспорт Василия Артемьевича Захарьева. У Викентия Павловича заломило виски, застучали молоточки! Предчувствие беды и чувство взятого следа… После паузы спросил мягко и осторожно:

— Откуда родом будете?

Его собеседник растерялся, замямлил:

— Э-э, да вот, видите ли… — и вдруг ван спрос вспомнил: — Да местный же я, из здешней губернии!

Но Викентий Павлович уже понял, что играть в кошки-мышки с этим юнцом не стоит — не тот клиент. Резко и холодно сказал:

— Документ этот не ваш. Быстро называйте свое имя, а также — где и у кого взяли паспорт!

Белобрысый хмыкнул. Он тоже разглядел уже своих собеседников. Ничего страшного. Один — его ровесник, второй постарше, в мундире, невысокий и плотный, круглолицый, глаза в щелочку, волосы русые, мягкие, рассыпаются… Добряк, судя по всему. А туда же, стращает!

— Чего выдумываете! — сказал, шагнув к следователю. — Я пострадавший, ограбленный, а вы вместо защиты вон чего — обвинять! Да я…

Закончить он не успел. Добродушный следователь улыбнулся — блеснули глаза и зубы. И слегка сжал ему руку у локтя. Лжезахарьев взвыл от боли, рванулся, но следователь не отпустил, а сказал прямо в его перекошенное лицо:

— Помещик Захарьев идет в розыске как убитый. Сейчас я посажу вас в коляску и повезу к его жене. И если она вас не опознает, пойдете на дознание как убийца.

Тут он наконец разжал пальцы, и белобрысый плюхнулся на постель, скрученный уже не болью, а ужасом:

— Какой убитый? — закричал он, выпучив глаза. — Какая жена? Пропади он, этот паспорт, и та старуха! Горбенко я, Герасим, из-под Воронежа…

* * *

Жил Гераська Горбенко всегда по присказке: «Бог не выдаст, свинья не съест!» А вот поди ж ты, выдал, похоже, Бог. Впрочем, когда один следователь сел рядом с ним на кровать, а другой, подтянув стул, напротив, испуг отпустил немного парня, и даже показалось ему — ну что тут страшного! Сейчас расскажет он все, как есть, повинится, и — что с него возьмешь! Самое плохое — вернут отцу. Грозен батя, да не убьет же сынка единственного.

Он и правда был поздним и одним ребенком отставного армейского капитана. Жили в своем имении под Воронежем, да только это одно название было, что «имение». Старый дом, давно без ремонта, концы с концами еле сводили. А уж гонору-то! Как кричал папаша: «Что! Шлюху в дворянский дом!» Это когда он жениться хотел на Лизетте — Лизке. Познакомил его с ней приятель Петр Охлопков. С Петькой Герасим учился в гимназии. Потом дороги их разошлись. Гераська два года дурака провалял в имении, пока отец не стал ругаться: «Думал, из тебя хозяин будет, а ты с земли только есть горазд, а не работать.» Выгнал из дому в город, хотя мать охала и рыдала. «Ищи, — сказал, — себе дело. Будешь работать — помогу». А он и рад был: что в деревне делать-то? Вот тут и встретил вновь Петра. Тот был вроде адвоката при одном богаче, и сам — при деньгах. Но гуляка!.. Пригрел бывшего однокашника, и стал Гераська у него с одной стороны как бы приятелем, а с другой — мальчиком на побегушках. Родителей больше года обманывал: то говорил, что при суде работает и, одновременно, учится, то при канцелярии губернатора чиновником, то в почтовые служащие рядился. Те радовались, денег, хотя и скудно, но давали. А он гулял на всю катушку! И в Лизеттиных сетях уже барахтался. Она была хористка из местного театра, голубоглазая пухленькая хохотушка, капризная и страстная. Он подозревал, что до него была она на попечении у Петьки, да они особо и не скрывали того. А ему-то что, коль нынче она с ним! Век бы так! Вот тут и надумал он — женюсь на ней. Но лишь сказал отцу, что хористка, у того — усы дыбом, из глаз — молнии!..

Со злости, рано утром, пока родители спали, хапнул Гераська из отцовского стола все, что было там в наличности — 500 рублей. Ключи у отца из сюртука вытащил и даже прятать не стал, так и оставил в ящике стола, пусть знает! А вот паспорт свой не нашел. Еще накануне, когда ругались из-за Лизки, отец забрал документ, сказал: «Без моего благословения шагу не сделаешь!», и спрятал. Но Гераська особо и не искал. Его, пожалуй, и не предъявишь теперь: отец поди разыскивать станет. Ведь какие деньжища взял — полтыщи! Он не ожидал, что дома столько наличных окажется. Повезло-то!..

И рванул Гераська теперь уже и не в Воронеж, а подальше — в город побольше и побогаче. Ехал вагоном первого класса и думал о Лизке. Весело думал: вот девка! Небось и не пошла бы за него заиуж, а вот отца с сыном поссорила. И по ее милости он ввергнут в пучину приключений, едет неведомо куда с большими деньгами. И ведь не кража это: у отца взял, по-родственному. Все равно когда-нибудь все ему, наследнику, достанется.

Тому, кто привык шататься по злачным местам одного города, недолго отыскать оные в любом другом месте. Уже на вокзале, потолкавшись там часок, молодой Горбенко выяснил, что главным притоном трактиров, ночлежек, публичных домов была здесь улица Клочковская. Туда он и направился.

… Викентий Павлович до поры до времени не обрывал Горбенко, хотя тот, вновь обретя самоуверенность, стал просто развязным. Рассказывая, похохатывал, жестикулировал и даже разок хлопнул Петрусенко по колену. Тот лишь усмехнулся, переглянувшись с Никоновым, и поторопил:

— Давайте ближе к паспорту — вот этому самому. Где вы его взяли, когда?

Гераська вспомнил полутемный подвальчик трактира, скатерть, с которой половой полотенцем смахнул крошки, не сделав ее, однако, чище. «Господин хороший», то бишь, он, сел, последовав приглашению, уперся локтями в стол, положил на ладони голову. Он не выспался в той провонявшей чужим потом и дыханием ночлежке, где провел первую ночь в этом городе. А ведь мог бы в самом шикарном готеле блаженствовать — деньги позволяли. Да вот документа-то не было. А в «съезжем доме», как называлось то убогое заведение, никто его ни о чем не спрашивал. Но и глаз сомкнуть там почти не мог: уж очень ушлый народец терся вокруг, а у него — такие деньги! Нет, решил Гераська, еще одну ночь он не выдержит, надо что-то придумать. И тут, как по заказу, подсел к нему плюгавенький потрепанный человечишко, небритый, дыхание с перегаром. Но заговорил заискивающе, сочувственно, Горбенко и обрадовался собеседнику. Угостил того винцом кисленьким, похлебкой да студнем, сам выпил-закусил. Слово за слово — и вот уже новый знакомец говорит ему: «За полтинный сведу тебя в такое место, где документ в два счета устроят. Только до вечера подождать надо…»

Вечером в уговоренное время в том же трактире они вновь встретились. Если утром тут тихо было, свет в низкое окошко пробивался тусклый и слуги двигались степенно и лениво, то теперь горели, чадя, лампы, клубился табачный дым, наяривала гармошка, громкие голоса взрывались смехом и криками. Человечишко, такой же небритый и помятый, уже ждал его, приткнувшись на краю стола, где шумела компания дюжих парняг. Гераська присел на минуту, они быстро выпили по рюмке водки, не закусывая, и вышли.

Ну вот, привел его знакомец в один дом, там старуха за два червонца этот паспорт ему сунула, а дальше все покатилось легко, бесшабашно. Два дня он пожил в готеле, да только не по нраву ему там пришлось: чопорность, строгость какая-то. Поздно не прийди, с кем идешь — представь, на ночь гостя не оставь! Благородство сплошное! А он-то любит жить нараспашку, чтоб друзья кругом, угощение, чтоб сам себе хозяин за свои денежки… Нашел он через рекламу квартиру и стал жить в свое удовольствие. Друзьями веселыми обзавелся, подружками — не хуже, чем в Воронеже. Только развернулся, а тут глянь — деньги на исходе. Вот и надоумил кто-то из друзей: «Заяви в полицию на хозяйку…»

— Та-та-та, — оборвал Горбенко Викентий Павлович. — Увлекательно вы, молодой человек, рассказываете о своей жизни. А вот то, что для нас интерес представляет, проскочили галопом. Вернемся.

— Что за дом и старуха, продавшая вам паспорт? Адрес, имя? — спросил Никонов.

— Почем я ведаю?! — Гераська театрально развел руками. — Тот, трактирный, вел меня, а я ведь города не знаю. Шли с получасу.

— Мост проходили?

— Нет, не дошли, свернули — и берегом. А там опять поднялись, мимо разных халуп, и на улицу пристойную вышли, с хорошими домами. Тот дом тоже справный, купеческого вида навроде.

— Ивановская? — тихо спросил Петрусенко, и Никонов, вскинув брови, кивнул:

— Похоже… А хозяйка какая из себя?

— Да старуха, — махнул рукою Горбенко. — Дом — полная чаша: люстры, портьеры бархатные, мебель знатная, а она в салопе старом, пояском подпоясанная, косынка темная, из-под нее космы торчат, нос горбатый.

— Так-так… А называл ее ваш спутник как-нибудь? — у Викентия все больше разгорались глаза.

— Хозяйкой называл. А вот другой…

— Какой другой?

— Да был там еще один, точно бандюга: здоровый, глаза такие…, как у кошки. Вот он сказал, когда я червонцы отдавал: «Не прогадай, гляди, Выпь».

— Ну вот, — сказал Викентий удовлетворенно, словно вновь убедился в чем-то. — Опять пути наших поисков сходятся в одной точке, Сережа! Как тогда — на пасеке. А теперь у мадам Хазанович.

— А ну-ка, Горбенко, — Никонов с удвоенным интересом повернулся к парню, — опишите подробнее того, кто привел вас к старухе.

И добавил уже Викентию:

— Тот, кто был в доме — отпадает: уж слишком колоритен. А вот второй… Как знать, я ведь видел фото Карзуна пятилетней давности.

— Вряд ли, — усомнился Петрусенко. — Похоже, что тот мелкая сошка.

— Но все же… Ведь к Выпи привел. И у меня к ней ниточки потянулись… Расскажите, Горбенко.

Гераська, который чувствовал себя уже чуть ли не помощником следователей, резво начал:

— Лет 40–50… Трудно сказать. Лысина, волосики редкие на затылке. Носик острый, зубы гнилые. Щуплый такой.

Никонов разочарованно махнул рукой:

— Ясно… Ну, ничего, узнаем у самой Выпи.

Петрусенко спросил у Гераськи насмешливо:

— Как же вас из этого логова выпустили, не обчистив?

Тот хохотнул:

— Обчистили бы в два счета! Ведь этот — бандитская рожа, — когда сказал старухе: «Не прогадай», то еще добавил: «Он ведь паренек богатенький, небось?» А я жалобно так: «Что вы, последнее отдаю!» И карманы вывернул, пиджак тряхнул — показал, что пуст. Вот и ушел… Не дурак ведь! Пока время до вечера шло, я чемоданчик себе купил, одежку приличную, сложил ее в чемодан вместе с деньгами, в камеру хранения на вокзале сдал, а себе только два червонца и оставил, да мелочь на извозчика.

— Всегда бы тебе таким умным быть, — сказал Петрусенко, меняя тон и вставая. — Собирайся, едем.

— Куда? — Гераська вытаращил глаза. Он уже совсем свыкся с приятельской атмосферой разговора и ролью слегка нашалившего, но отличного и свойского парня. А тут: «Едем!»

— В полицейскую управу. — Викентий похлопал Горбенко по плечу тем же жестом, которым тот хлопал его по колену. — А ты думал: жить по чужому документу да шантажировать беззащитную женщину — это шутки?.. Dura lex, sed lex. Закон суров, но таков закон…

Глава 8

Два дня за домом мадам Хазанович наблюдали филеры. Петрусенко сам отобрал двух самых ловких, поскольку знал: их подопечная опытная уголовница, опасность чует задолго. Но ребята не подвели, сработали как надо и на третий день сообщили: в доме у хозяйки изысканное общество. Городовые оцепили купеческий особняк, и Петрусенко с Никоновым да внушительным эскортом вошли в сорванную с петель дверь.

Обстановку Горбенко описал точно, но она и без того была знакома следователям. Разведенная жена купца 1-й гильдии мадам Хазанович была знаменитой в городе хозяйкой воровского притона. Не раз ее задерживали и арестовывали, но умела, умела она выкрутиться, увильнуть, отделывалась штрафами и почти символическими сроками. Затихала ненадолго, и вновь бралась за свое. Но была осторожна, осмотрительна, и поймать на горячем было ее трудно. Да и не брезговала сдать иногда полиции своих клиентов, когда чуяла, что для нее пахнет паленым. Но только была все это мелкая сошка. А Петрусенко знал, что связана старая Выпь и с матерым зверьем.

Нынче улов был средний. По разным углам особняка выловили и вытащили на божий свет трех человек, у которых даже не понадобилось спрашивать имен.

— Давно не бывал я здесь, — с ностальгической грустью протянул Викентий Павлович, — а лица, гляжу, все те же.

— Завернули приятели давние на огонек, — проскрипела старуха, и у Викентия мурашки пробежали по телу. Именно из-за этого, бросающего в дрожь голоса получила мадам свою кличку. — Господин Петрусенко! — ныла она, — вы же разумный человек! Шо против закону, когда давние друзья навещают одинокую старушку?

— Что Савкин и Лившин ваши давние друзья, это я знаю. Небось не с пустыми руками завернули к старушке, гостинцев принесли?

Он кивнул полицейским: приступайте к обыску. Выпь замолчала, села, нахохлившись. Процедура была ей известна, а что по ее закромам найдутся краденные вещи, Викентий не сомневался. Никонов же наигранно-радостно обнимал за плечи третьего «гостя» мадам Хазанович — кругленького, пучеглазого и простодушного с виду мужчину, который в ответ тоже, вроде бы, улыбался.

— Гляди, Викентий Павлович, — резвился Никонов. — Какой сюрприз! Сам Сема Халфин! По всей стране его разыскивают, а он у нас, под боком, на огонек к мадам заглянул!

— Что вы такое говорите, — застенчиво крутил головой Сема Халфин, — кто меня может разыскивать? Родственников у меня нету… Человек я маленький…

— Скромничаете, Халфин, — упрекнул его Петрусенко. — Компаньон самого князя Церетели — это фигура!

— Не знаю я такого…

— А вот мы у него и спросим. Что, думаете, пугаю вас? Все верно: арестован на днях в Одессе великий аферист.

Трех задержанных увели. Оставшись с мадам Хазанович, Петрусенко махнул рукой:

— Ну, с ними мы разберемся. А с вами разговор особый, серьезный.

— Откуда я знаю про ихние дела! — опять заверещала Выпь. — Семка приехал откуда-то, Илька с Борькой пришли, посидели, выпили. Так что ж! Может они и натворили чего, даже убили кого! А мадам Хазанович причем? Мне они ни гу-гу о своих делах…

— Успокойтесь, мадам Хазанович! Помолчите пока. С ними будем разбираться. Вы мне вот про что скажите… — Викентий достал документ, развернул и поднес к глазам Выпи. — Как этот паспорт у вас оказался?

Глаза у старухи забегали, заюлили.

— Што такое? — она попыталась изобразить негодование. Но, наткнувшись на взгляд Петрусенко, испугалась и сразу сменила тон. — Ну, продала одному шалопуту. Господи! Невелик проступок, всего за два червонца. Жить-то надо на что-то.

— Хорошо соображаете, мадам. Ясно, что шалопута того мы взяли и он на вас указал. Это не интересно. А вот как к вам сей документик попал — гораздо интереснее.

Петрусенко прошелся по комнате, с любопытством разглядывая вещи, приоткрыл стеклянную дверцу буфета, заполненного хрусталем, взял в руки красивую вазочку, в гранях которой переливались блики света. Медленно разжал пальцы, выронив ее на пол. Тонко и жалобно зазвенели осколки. И вновь мадам испугалась. Она уже приготовилась уйти от ответа: ох, как хорошо умела она это делать и как часто у нее это получалось! Но теперь передумала.

— Пропади он, душегуб! — сказала. — Что мне от него проку — себя подставлять. Не простой, небось, документик, с историей? — заглянула заискивающе в лицо следователю. — Может, и убил кого? С него станется!

— О ком вы говорите? — поторопил ее Викентий. — Имя?

— Скажу, скажу сейчас, — заверила старуха. — А будет ко мне снисхождение с вашей стороны?

— Будет! — не выдержал и Никонов. — Говорите!

— Гришка Карзун принес мне этот паспорт, — сказала Выпь. — Одежу взял кое-какую, а им расплатился. Так и сказал: «Продай побыстрее»…

— Карзун! — Никонов от радости чуть не подпрыгнул, глаза его заблестели. Старуха заметила это.

— Ну вот, и я порадовала вас, — воскликнула подобострастно. — Уж зачтите мне это, не забудьте.

— Подробнее, мадам Хазанович, подробнее!

— Так ничего же особого не было. Пришел…

— Когда?

Старуха задумалась, зашевелила губами, загибая пальцы. Обрадовано закивала:

— Месяц назад, я думаю. Давно я его не видела, слышала — в бегах он. Изменился мало, злее только стал.

Выпь замолчала. Петрусенко почувствовал, что она решает: сказать что-то еще или нет? Он сделал знак Никонову: «Помолчи!» А сам не сводил глаз со старухи. Наконец та тряхнула космами, оскалилась в улыбке.

— Сказал мне Гришка напоследок еще одну фразочку. Если вам передам, зачтется мне?

Петрусенко молча кивнул.

— Когда он уходил, уже в дверях обернулся, улыбнулся и сказал еще раз: «Продай документик скорее». И добавил: «Пусть Зуброву тоже весело будет…»

— Зубро-ов! — протянул Викентий, не пытаясь скрыть удивления. — А он причем? И вообще: давно о нем не слыхал, а, Сергей?

— Да, — подтвердил Никонов. — Года три-четыре. Я думал, он совсем сгинул, исчез.

— Если вообще был… А вы, мадам, знаете Зуброва?

— А кто может похвалиться, что знает его? — Выпь пожала плечами. — Он зверь-одиночка, никого к себе не подпускает.

— Ну, а видеть-то его видали? — не отставал Петрусенко.

— Видала.

— Какой он из себя?

— Красивый мужик, молодой, — покивала головой старуха. — Глаз пронзительный, ледяной, вроде как у вас сегодня, господин следователь…

Но Викентий Павлович ее уже не слушал:

— Надо же, — повторил он. — Зубров… Он-то тут при чем?

Глава 9

Зубров был личностью легендарной. В том смысле, что в уголовном розыске многие были убеждены: он — легенда, а не реально существующий человек. Вот почему Викентий спросил у Выпи — видала ли она того самолично.

Несколько лет назад имя Зуброва в уголовном мире города, а, значит, и в уголовной полиции упоминалось часто. И в деле, по которому попали в тюрьму Карзун и Гонтарь, он тоже фигурировал. Дело-то было, вообще, пустяковое. Это уже потом, в тюрьме, оба подельщика получили высшую кару за убийство стражника. А тогда, в январе, в аккурат под Рождество Христово, власти проводили одновременно во всех районах города обыск в трактирах, бакалейных и пивных лавках, которые с недавнего времени стали называться скромно — «кофейными заведениями». Да, в этот год шла очередная кампания за трезвый образ жизни. Викентий, тогда еще совсем молодой следователь, относился к этому шагу правительства с сочувствием, однако очень скептически, понимая его бесполезность. Вот и тем разом, несмотря на большие строгости и частые проверки, найдено было очень много спиртного, в том числе денатурата и политуры. Несколько флаконов политуры обнаружили и в бакалейной лавочке на Торовой улице. Но там находился сожитель хозяйки, который оказал сопротивление обыску, а при попытке ареста бежал. Однако позже, около 12 часов ночи он вернулся с дружками, кто-то из них ударил ножом приставленного к лавке сторожа, городового, погнавшегося за бандитами, извозчика, отказавшегося их везти. На их поиски по ночным улицам города выслали конные разъезды и полицию. Двоих — Карзуна и Гонтаря — задержали, третий скрылся. Правда, здесь начинались расхождения: кто говорил — трое их было, кто утверждал — двое. Сами задержанные указывали зачинщиком третьего, непойманного — Зуброва, клялись, что ножом орудовал он. Но вот пострадавшие поножовщиком называли Карзуна.

Зубров арестован не был. И не только по этому делу. Ранее он также мелькал в нескольких происшествиях, но оставался неуловим. О нем ходили разговоры, слухи среди городской криминальной братии: он появлялся ниоткуда, неизвестно куда исчезал, водил знакомство с самыми рисковыми людьми, но дружбу — ни с кем, был суров, но совершал и необъяснимые поступки… Для полиции он тоже был интересен уже хотя бы тем, что никто не мог похвалиться знакомством с ним. А более трех лет назад, после ареста Карзуна и Гонтаря, он исчез совсем. И Викентий, когда слышал о Зуброве, все чаще думал: а не был ли этот человек легендою уголовного мира?..

Мадам Хазанович, уже доставленная под крышу управления, была еще раз допрошена Никоновым. Ничего нового она не прибавила ни к сказанному уже ею, ни к тому, что было известно и без того. С Зубровым ее знакомство было мимолетным и давним, последние годы она его не видала, не слыхала, кроме недавнего упоминания Карзуном. Тот же, после побега, лишь раз наведался к ней — тогда, с документом. Правда, в былые годы Гришку она знала неплохо, но и сыску в общем-то все было известно. И все же проскочил, проскочил один интересный факт в откровениях старой Выпи. Вспомнила она, что давно, еще до того, как угодил последний раз в тюрьму, Карзун в разговоре похвалился: жена, мол, у него красавица. Выпь решила, что он шутит: ни о какой жене раньше не слыхала, а уж чтоб красавица!.. «Господин следователь, вы же знаете Гришку — урод-уродом!» — воскликнула, рассказывая. И тогда со смехом сказала об этом Карзуну. Но он тоже ухмыльнулся: «А хоть и урод, но она от меня — ни на шаг. А если какой красавчик сунется!..» Тут он выругался с такой злостью, что старухе подумалось — неспроста!

О жене в документах у Никонова ничего не было сказано, Карзун числился холостым.

— Может, и правда он выдумал эту красавицу? — говорил он Петрусенко. Но того сей момент заинтересовал.

— Может и выдумал… Но зачем так злиться? Нет, Сергей, здесь надо хорошенько покопать: а вдруг это — та самая ниточка, что выведет…

Сам Петрусенко признался Никонову, что не может отказаться от поисков Захарьева. Прав на это не имеет, потому и начальству признаваться не будет. Официально станет разыскивать Зуброва — в плане поисков и поимки Карзуна. Захарьева же — сам от себя: необычность этого дела волнует его. Никонов от всей души поддержал товарища. Он хоть и был моложе, но заметно рациональнее. Согласившись уже, что его дело и то, чем занимается Викентий, необъяснимо между собой связаны, он понимал — параллельный поиск поможет и ему.

Через околоточного Степана Матвеевича Петрусенко знал, что Захарьев дома не объявлялся. «Нет, — думал он, — Ксения Владимировна больше ко мне не обратится…» Он понимал: отказавшись раз от услуг полиции, эта женщина не сможет пересилить себя и попросить о помощи вновь. Неясно было с письмом, полученным ею. Оно, правда, могло быть и подлинным, написанным самим Захарьевым. Но, скорее всего, предполагал Викентий, — подделка. Он помнил этот захватанный руками лист, косые строки, неровные буквы. Женщина уверяла, что это почерк ее мужа: скорей всего, ей просто хотелось, чтобы было так. Узнать, как мужчина обычно называет близкую женщину, нетрудно. А она, прочитав привычное обращение, тут же поверила в то, во что и сама хотела верить.

Викентий Павлович попросил коллег из соседнего отдела передавать ему сведения о неопознанных мертвецах. Именно туда сходились подобные факты со всей губернии и даже из отдаленных мест, если хоть что-то указывало на их город. Несколько раз Викентий ходил на опознание в морги, дважды с этой же целью выезжал в уезды. Каждый раз радовался, что умерший оказывался не Захарьевым, но не исключал подобный исход.

С поисками Зуброва, поначалу, казалось будет проще. Легендарная личность оказалась человеком реальным. Обнаружилась его мать — вернее, сведения о ней. Глафира Зуброва жила когда-то на Аптекарском въезде, держала швейную мастерскую, был у нее сын Иван. Правда, ни в каких списках — ни церковных, ни цивильных, — не обнаружилось записи о его рождении, но это не мудрено: здесь часто случалась неразбериха. Да, к тому же, он мог родиться и не в городе. На Аптекарском его мать поселилась, когда Зуброву было лет пять. Умерла семь лет назад. На мастерскую никто не претендовал: похоронив мать, Иван Зубров исчез. Но обитатели въезда помнили их.

Викентий Павлович разговаривал со старожилами Аптекарского въезда. И уяснил, что была Глафира человеком непростым. Душевная, не отказывавшая в сочувствии и помощи, бывала она груба и несдержанна. Поселилась здесь еще молодой, лет тридцати, и до самой смерти была хороша собой: карие с поволокой глаза, брови, как нарисованные, волосы густые, темно-русые, при теле, но стройна… Особенно интересным и полезным стало для Викентия общение со стариком Антоном Утяевым — хозяином небольшой пирожковой лавки. Он оказался человеком веселым, наблюдательным, с прекрасной памятью. Глашу Зуброву помнил и очень хвалил.

— Как она у нас тут появилась, я на нее сразу глаз положил. К тому времени я уж был вдовый, но вдругое обзаводиться женой не думал. Дети выросли, помогали мне. Сын пекарем, а дочка — хозяюшкой здесь…

Утяев повел руками, словно обнял небольшую зальцу в пять столиков, прилавок с дымящимся самоваром и разнообразными румяными пирожками на подносах. Они тоже ели пирожки с рыбой и вязигой, сидя за одним из столиков. Подошла приятная женщина, дочь старика, поставила перед ними на белые салфетки по чашке чаю, блюдо с горячими пирожками, сказала: «А это с пшенной кашей — отведайте».

Утяев сказал Викентию:

— Тогда все так же смотрелось тут, как и теперь. Только Катюша моя была совсем девчоночка — шестнадцать лет, и сам я был еще молодой, пятидесяти не набегало. Вот к Глафире и стал подъезжать. Вижу — баба одинокая, сынишка малой при ней. Сначала думал так пристроиться, но она смеялась, шутила, а к себе не подпускала. Я уже стал подумывать: а вот возьму и женюсь! Да понял, что не нужен ей. Был у нее — кто уж там: муж или полюбовник, не знаю, но что отец Ивасика — это точно. Причем у нас, на Аптекарском, все его видали, но знакомым никто не был. Ни как звать-величать, ни кто таков не ведали. Однако же, — старик хитро захихикал, — что из знатных он, из бар, раскумекали.

— То есть, дворянин, вы хотите сказать?

— Точно не знаю, не совру, но что не из простых — по всему было видать. Славный мужчина, мальчонка весь в него — красивый да с норовом. Хотя и ласковый, воспитанный. Все к Катюше моей бегал, любил ее. И она ему пирожки, знать, скармливала… Катерина! — кликнул внезапно. — Поди к нам, расскажи господину про Ивася!

Дочь Утяева вновь подошла, присела смущенно за столик. Она тоже хорошо помнила мать и сына Зубровых.

— Глафира Тимофеевна красивая была, мы с подружками на нее всегда любовались. И Ивасик такой славный парнишечка. Правда, если что-то очень не по нем, сердился как благородный: ножкой топнет, головку вскинет, пойдет и ни по чем не оглянется, зови-не-зови… Забавный. У него и отец-то не из простых, да еще и богатый. Мастерскую Глафире Тимофеевне он, видать по всему, приобрел. В первом этаже швеи работали, а во втором она с мальчонкой жила. И сынка обучал. Мальчик-то не всегда при матери жил, учился где-то, читал бойко, стихов разных знал много.

— Отчего умерла Зуброва? — спросил Петрусенко.

— Бог весть! Сгорела изнутри, похудела так сильно, бедняжка, месяца три маялась.

— А что сын, жил еще при ней тогда?

— Какой там! — воскликнул старик. — Давно уже не жил, навещал изредка. Когда заболела Глаша — приходил.

— А тот… человек? Он приходил?

— Да, — сказала Катерина, — и он приходил. Один раз они оба пришли: похожие друг на друга — одно лицо! Но хоронил мать один Ивась. Оттогда мы его больше и не видали. А мастерскую купил посторонний человек, хвастался, что задешево досталась. Скорняжье дело наладил в ней.

На этом след Зуброва пока обрывался. И, оставив на время его поиски, Петрусенко теперь думал только о Захарьеве. Все чаще вспоминалось ему то недоумение, поразившее его еще весной. Любящая бабушка, не оставившая внуку наследство… И понимал Викентий: есть здесь какая-то недоговоренность, а может, и тайна. Есть зацепка, возможно только она и одна…

С Сергеем Никоновым они устраивали совещания: то в близкой кофейне, то у Петрусенко дома, вечерами. Рабочих кабинетов как-то избегали, наверное оттого, что поиск Захарьева велся приватно. Последний раз, в воскресный день, они устроились в сквере перед домом, где семья Петрусенко снимала комнаты второго этажа. Служанка вынесла к их скамейке складной столик, поставила чай, бутылочку ликера, фрукты. Душным летним днем в тени деревьев было приятно, спокойно.

— Надо ехать в Вологду, — сказал Викентий.

— Но, если не ошибаюсь, бабка твоего подопечного умерла?

— Да, но наверняка остались люди, знающие и ее, и Василия Артемьевича помнящие с детства. Там, там где-то разгадка. Что-то произошло между бабушкой и внуком.

— Даже если так, — Никонов покачал головой, — это было давно, скорее всего, никак с нынешним исчезновением не связано. Ну, Викентий, ты и романтик! Надо же: семейная тайна, нити которой тянутся в сегодняшний день!.. Как бы твоя романтическая натура не помешала твоей карьере.

— Не скажи, Сережа! Я вот думаю, наоборот: трезвый ум может как раз далеко не пойти. А мысль, умеющая подняться над обыденностью — ее ведь крылья возносят! Не только поэтам нужна романтичность, но и сыщикам она необходима. Я убежден.

По аллее к ним бежали два мальчика: Митя и еще неуклюжий маленький Саша. Митя первый взобрался рядом на скамью, а подбежавший малыш ткнулся отцу в колени. Это Людмила вывела погулять детей после дневного сна. Видя, что у мужчин серьезный разговор, она, сунув в руку каждому по персику, увлекла ребят в другой конец сквера. А Викентий, глядя им вслед, сказал:

— А не свозить ли мне мое семейство в гости к двоюродной тетушке Александре Алексеевне? Давно звала. И живет в Вологодской губернии, в городке Кириллове. Чудные там края!

— Холодно же там, — удивился Никонов. — Север!

— Э-э, друг, — засмеялся Петрусенко. — Плохо знаешь свое Отечество. Там лето пожарче нашего бывает.

— Все равно, — не сдавался тот, — здесь вон: яблоки, груши, абрикосы, черешня… Изобилие для детей, витамины! А там небось одна клюква.

— И брусника, и черника, и голубика, да малина с земляникою, да грибы… А раздолье какое — кто бывал, вновь вернуться мечтает. Здесь, в городе, мостовые булыжные, дома каменные давят, фабрики дымят, извозчики пылят… Нет, решено, свезу их туда. У меня и отпуска, поди, года два не было.

Они налили себе вновь по рюмочке ликера и по чашке чаю.

— Да, — восхитился еще раз Викентий, — это я хорошо придумал… Но расскажи, Сережа, что там у тебя с Брысиной?

Брысина была хозяйкой той самой бакалейной лавки на Торовой улице, где три года назад накуролесили Карзун, Гонтарь и, возможно, Зубров… А вдруг она и есть та самая красавица-жена, о которой проговорился Карзун?

Никонов нашел хозяйку лавочки на том же месте, но сразу понял, что не о ней были слова беглеца-Гришки. Ловкая и еще довольно привлекательная бабенка оказалась Брысина, но 45 лет, грузную фигуру и пышнощекую физиономию — куда ж денешь! Однако следователь ван спросил ее пристально, поинтересовался некоторыми моментами. В деле было указано, что в лавке при обыске оказался сожитель хозяйки. Кто он? Карзун? Зубров? А, может, тогда еще совсем юный Иван Гонтарь?

Оскорбленная женщина мощно — грудь вперед! — двинулась на следователя, оттеснив его в угол. За что такое оскорбление честной и беззащитной вдове! Поклеп! Никого из тех людей она не знает, в лавке при обыске случился обычный покупатель, мало ли их к ней ходит, всех разве можно знать! И тот был не знаком! Отчего он стал буянить — кто ж его знает! Только ей неприятности нажил.

Вот такой разговор получился. Врала Брысина, скорее всего: если и не сожитель, то уж знакомый — точно. Никонов знал, что у лавочницы есть дочь. Как знать… Однако Брысина о дочери решительно отказалась говорить: она, мол, отрезанный ломоть, живет своей семьей, муж у нее хороший, и нечего девку впутывать туда, где и мать-то не замешана! Женщина отказалась назвать даже адрес дочери, сказав лишь, что это вообще не в нашем городе… Явно не та оказалась ниточка, быстро оборвалась.

Глава 10

Как рада была тетушка Александра Алексеевна своему любимому племяннику Викеше, да еще с его милой женой, да еще и с мальчуганами! Обнимая всех по очереди, она особенно долго прижимала к себе Митю, так, что мальчик стал даже вырываться. Слезы радости и слезы печали смешались — она вспомнила мученицу Катюшу. Шум, охи, веселая суета!..

— Как вы добрались? Хорошо ли? Приятна ли была дорога?

Люся в восторге всплеснула руками:

— Как мне нравится у вас! Какая прекрасная природа! А воздух — не могу надышаться!

Эту фразу: «Не могу надышаться!» — она в упоении повторяла весь путь от Вологды до Кириллова, и постоянно теребила мальчиков: «Смотрите — какая красота! Дышите — какой аромат!» Но те были еще слишком малы, ничего не понимали и все больше лезли к кучеру. А коляска катила по хорошо утрамбованной земляной дороге, окутанная розовато-фиолетовым сиянием. Цвет ван-чая… Густые заросли этого высокого и разлапистого цветка тянулись вдоль всей дороги. А по бокам, отступив на два-три шага, густела мохнатыми соснами и елями тайга. Но вот незаметно ушел к горизонту лес, и за лиловой дымкой ван-чая открылись другие картины: перелески, хуторки в один-три дома, луг. И вдруг — озеро, огромная синяя чаша. Коляска стала, и все по лугу, по высокой траве, желтым и голубым цветам побежали к обрыву, замерли… По озеру тихо плыла лодка. Слажено и спокойно поднимали и опускали весла две старухи. Они негромко переговаривались, но безветренный покой ясно доносил их окающие голоса. На противоположном берегу ютилась маленькая деревушка с аккуратной деревянной часовней. А впереди, по дороге, уже поднимались стены монастыря: виднелся Кириллов.

В первый же день, улучив момент, когда тетушка, встретив, определив и накормив гостей, пошла к себе отдохнуть, Викентий заглянул к ней. Он знал: отдыхая, тетя была не прочь посудачить. Она посадила его рядом с собой на мягкую кушетку, обняла, как маленького, сказала:

— Вот судьба как повторяется! Вы с Катюшей рано без родителей остались, и ее сынок вот тоже…

Но почти сразу Викентий свернул разговор в другую сторону, на местные темы, и нашел возможность спросить: — Где-то в этих краях обитала помещица Шабалина… Фамилия княжеская, богатая. Слыхали, наверное, тетушка?

— Уж не Евпраксия ли Евграфовна? Она? Так что ж не слыхать! И знавала. Она, почитай, в Кириллове всю жизнь и прожила.

— Здесь? Но имение их родовое дальше, на том берегу озера.

— А что имение? Да и не так велик наш Сиверко, чтоб не объехать за день. А Евпраксия Евграфовна деревню не любила. Говаривала: «Деревня только для малых ребятишек да древних старух хороша. Что мне там делать?»

— А не боялась, что без господского глаза там разлад пойдет? Хозяйство ведь, как я знаю, большое у Шабалиных.

Тетушка рассмеялась.

— Да, дружочек, видно, что ты помещицу-то нашу не знал. Грозна была! Ее на унцию, на грошик обмануть боялись. По струночке все управляющие и старосты ходили. А сама она лишь по осени на недельку-две туда выезжала.

— Значит, тут и жила, в Кириллове?

— Пойдем-ка покажу.

Тетушка вывела Викентия на веранду. Широкая, мощеная желтым кирпичом улица была застроена красивыми особняками. В одном конце — купеческими, а там, где расступаясь, она вливалась в городскую площадь — двух-трехэтажными дворянскими. Александра Алексеевна указала на приметный дом с высоким крыльцом, колоннами, балконами вдоль второго этажа. Это был особняк Шабалиных.

— Кто же там сейчас обитает? — спросил Петрусенко.

— А никто. Наезжает изредка Сергей Степанович, сын покойной, да и то на день-два проездом в имение. И то сказать: в родное гнездо он ездит редко. Большой ведь человек, ты поди знаешь…

Викентий Павлович знал: полковник столичного генерал-губернаторского штаба, Шабалин жил в Санкт-Петербурге. Вернувшись с тетей в комнату, посадив ее и поправив под спиной подушки, он продолжил расспрос.

— А что дочь Шабалиной? Тоже бывала тут?

— Покойница Машенька была отрезанный ломоть. Как уехала в ваши края, так и все… Ах, беда, коль дети разлетаются далеко. Я-то счастливая, все при мне!

Аннушка, младшая тетина дочь, со своей семьей жила здесь же, в доме. Петруша, сын, на соседней улице. Еще одна кузина Викентия, Наталья, — была замужем в Вологде и приезжала к матери очень часто. По дому бегала детвора — тетушкины внуки, — и Саше с Митей тут же нашлись товарищи.

Но Викентий не дал отвлечься Александре Алексеевне на близкую и приятную для нее тему. Он спросил:

— Но разве Мария Степановна совсем не приезжала? А сын ее — он ведь здесь родился?

— Сын? — тетя, казалось, удивилась. Потом махнула рукой. — Ах, Викеша, я ведь с ней особо дружна не была. Все понаглядке да понаслышке. Может, чего и не знала. Да и позабыла.

Тетя хитренько прищурилась:

— Ох, что-то, гляжу я, интересуешься ты покойной нашей барыней? Или кем-то из ее домочадцев? Знаю, знаю, работа у тебя такая. Так вот что я тебе подскажу. У покойной подруга была, наиблизкая. Жива-здорова поныне. Ольга Антоновна Лавишникова. Вот ее навести, и уж если кто тебе о Шабалиных расскажет, то она.

…Старушка Ольга Антоновна, казалось, — сама мягкость и доброта. Вспоминая о Шабалиной, она так прямо и сказала:

— Евпраксия Евграфовна меня очень любила. Характер у нее был суровый. Если что-то или кто-то ей не нравился, резких слов она не стеснялась. А ко мне всегда была ласкова, говорила: «Тебя, Оля, обижать грех. Ты в людях только хорошее видишь».

Лавишникова улыбнулась смущенно, и морщинки, словно светлые лучики, разбежались по ее лицу. До чего приятна была эта опрятная, ясноглазая старушка! Она многое успела уже рассказать Викентию. С Шабалиной они подружились, когда обе овдовели и дети у обеих выросли. И дружба продолжалась около тридцати лет. Доходы у Ольги Антоновны были скромными, но приживалкой у богатой подруги она не стала, жила своим домом. Может, за эту скромную гордость Евпраксия Евграфовна особенно любила и уважала ее. Обе женщины много времени проводили вместе, осенью Ольга Антоновна, по просьбе княгини, всегда ездила к ней в имение. И когда она сказала, что дочь Шабалиной Мария Степановна никогда при ней в Кириллов не приезжала и сына здесь не рожала, Викентий Павлович сразу поверил в это. Кровь прилила к сердцу, заставив его сильнее и тревожнее биться. Боже, что за тайна, что за семейная драма, если даже лучшая подруга не была посвящена! А Ольга Антоновна и в самом деле ничего о Марии Захарьевой не знала. Шабалина о дочери и ее семье не говорила, и все попытки расспросов пресекала. Единственно, о чем Лавишникова могла догадаться — загвоздка была в Машенькином муже.

— Когда Евпраксия Евграфовна умерла, — рассказывала Ольга Антоновна, — то большие деньги из своего состояния она оставила нашему мужскому монастырю. И еще раньше она покровительствовала этой обители. Перед самой ее кончиною, а она, знаете, до последнего дня бодрой была, легкой на ногу, почила быстро, безболезненно… Да, так вот, незадолго до кончины мы с ней обе были приглашены на большой святой праздник — пятьсотлетие основания Кирилло-Белозерского монастыря. Служба в Успенском соборе шла так торжественно, молодые монахи так чудесно пели, что княгиня прослезилась и шепнула мне: «Иноки благочестивые… Вот где дух святой!» А потом, когда мы еще посетили больничные палаты, она сказала мне: «Оставлю часть наследства монастырю. Тем, кто плоть свою смиряет, а не ублажает! Пусть деньги на святые дела идут, а не распутнику на забавы!» Как сказала, так и сделала.

* * *

Пора было возвращаться. Семья оставалась в Кириллове до конца лета, его тоже пытались уговорить задержаться, погостить подольше. Но Викентий Павлович, хотя и говорил об отпуске, позволить себе отдыхать не мог. Дела не давали покоя. Да и это частное его расследование, чувствовал он, приближается к завершению. Какому? Этого он все еще не понимал. Здесь, в Кириллове, узнал он странные и неожиданные для себя вещи. Но что это дало ему? Еще большее чувство тревоги, предощущение близкой, но пока неуловимой разгадки…

Накануне отъезда, утром, в одиночестве прошел Викентий сквозь весь городок, вышел на окраину. Стоит Кириллов красиво, на высоком холме, словно из окружающих его лесов выходит на простор. А уж простор!.. Воздух, уже прогретый солнцем, но еще прохладный с ночи, словно звенит. Да и воздух ли это — настой целебных трав! Викентий нагнулся, сорвал с высокого стебля сразу горсть мелких зерен, бросил в рот. Огненная пряность обожгла нёбо. Он даже и не подозревал, что тмин растет здесь как сорная трава! А необъятный луг сбегал полого к озеру. Кое-где вклинивались в него темные полосы леса, местами стояли стожки — уже шел покос. Ощущение бессознательного, беззаботного счастья сливалось в душе молодого человека с неверием в то, что все это — реальность, а не прекрасно нарисованная картина.

Недалеко, по левую руку, на лесистом холме увидел Викентий тропинку. Сквозь густые травы она тянулась вверх, туда, где проглядывала ограда городского кладбища.

Тропинка словно звала подняться по ней, обещая не испортить настроение, сохранить чувство покоя, может, только слегка прибавить тихой грусти — она не помешает… Он послушался, пошел. Погост был древний, как была древнею ограда вокруг него. Низкий вал из толстых бревен, равномерно выступающие башенки, добротные ворота. Но деревья росли не густо, среди могил краснели россыпи земляники, пели птицы, и оттого Викентий чувствовал себя просто, спокойно. «А ведь где-то здесь, наверное, и шабалинская усыпальница, — подумал он, — если, конечно, их не в имении хоронили. Поищу».

Он пошел по центральной кладбищенской аллее и очень скоро увидел то, что искал. Фамильных склепов тут, видно, не принято было устраивать, но могила со скорбным беломраморным ангелом была хороша и добротна, к тому же отлично ухожена. Мраморная скамья, прогретая солнцем, поманила, и Викентий присел, читая надпись, гласившую, что под сим камнем покоятся Степан Афанасьевич и Евпраксия Евграфовна Шабалины, потомственные дворяне княжеского рода… Рядом тихонько зашуршала трава, раздался тихий вздох. Неприметно подошла женщина средних лет, явно из простых: опрятный сарафан, платочек на голове, в руках корзинка и маленькая лопатка.

— Вы знали кого-то из моих господ? — спросила она приветливо и, вглядевшись в Петрусенко, улыбнулась, покачав головой. — Нет, вы молодой, Степана Афанасьевича знать не могли. Значит, барыню?

— Только понаслышке, — ответил Викентий. — Знатные были люди, достойные.

Женщина поставила корзину и лопатой стала подкапывать цветочные грядки вокруг мраморного надгробья.

— Правильно вы говорите, — сказала она, — хоть и не знали покойных. Хорошие люди. Мы вот, дворовые, кто городской дом присматривает, приходим сюда по очереди, могилу убираем. Сергей Степанович, — барин наш, — хоть редко приезжает, доволен остается.

— Дворовые? — Удивился Петрусенко. — Вольноотпущенные, вы хотели сказать?

— Оно так называется, — охотно согласилась женщина, — да только все, кто служил издавна у господ Шабалиных, в доме, да при дворе, да в службах, — все остались у них. Мало кто ушел на вольную.

— Что, так хорошо жилось у князей?

— Так ведь и крыша, и еда, и забота о нас — все было. А коль уйти, так кто знает, где пристанище найдешь, к каким людям попадешь. А работать-то везде надо. Вот и выходит, что лучше там, где привычно.

Она выпрямилась, обтерла лоб тыльной стороной ладони. Викентий подвинулся:

— Присядьте, — предложил. — Чудно здесь, покой. Поговорить приятно.

Женщина улыбнулась застенчиво, присела на край. Викентий, почти бессознательно, повернул разговор в нужное ему русло:

— Но барыня ваша, говорят, сурова была?

— Строга, верно, но напрасной обиды мы от нее не знали. Степан Афанасьевич, и то сказать, вовсе был добродушный, ласковый человек. Да он помер рано, так мы все с барыней. А она Бога любила и по божьим заповедям жила. У них-то, у Шабалиных, все ребятишки в деревнях да дворовые грамотные были: она учителей и доктора выписывала, школу и лекарский дом содержала. А как верный слуга состарится, так пансион ему клала.

— Вот вы говорите: по божьим законам жила. А разве гордыня — не грех?

— Да, — вздохнула его собеседница, — горда наша барыня была. А зря все-таки людей не обижала.

— Нет? — Викентий прищурился. — А дочку от себя оттолкнула? Почему?

Волнение охватило его. Он понял уже свою ошибку и мысленно корил себя: «Слуг, слуг надо было расспросить! Уж они-то знают!» Но женщина, словно отвечая на его мысли, разочаровала:

— Про то никто не знает. В доме о том разговоров никогда не велось — барыня не позволяла… — Но, помолчав, добавила. — Может, только я разок и слыхала. Да и то — Бог весть! — так ли поняла, али допридумывала сама…

Ах, как боялся Викентий спугнуть ее! Потому, сдерживая нетерпение, незаметно перевел дыхание, помолчав, сказал мягко:

— Я человек посторонний, здесь в гостях у родственников. Любопытствую. Судьбы людские — интереснейшая штука.

— Ладно, расскажу вам, — решилась собеседница. — Вы и вправду чужой, а их вот, — кивнула на могилу, — в живых уж нет. Никому худа не будет. — Простое миловидное ее лицо осветила улыбка. — А мне приятно вспомнить жизнь былую, молодость, хозяев…

— Дочку моей хозяйки, княжну Машеньку, я помню плохо. Когда она девушкой была в дому родительском, мне годков пять-шесть бежало. Потом она уехала за мужем. Матушка моя при барыне личной прислугой состояла, а лет с пятнадцати все больше я ей услуживала. К тому времени о Марии Степановне уже в доме не говорили, а Сергей Степанович, молодой князь, приезжал.

— Вот однажды по осени он и приехал. Да не сюда, в город, а в деревню, в имение. Там как раз урожай собрали, соленье-варенье готовили, вот барыня и наведалась в вотчину. Матушку мою при городском доме оставила, а с собой меня взяла. Сынок ее туда и пожаловал. Красивый, в мундире. Чины небольшие еще были, так и ему тогда годков лишь двадцать пять набежало. Прихрамывал, потому, говорил, и отпустили ногу подлечить, на учениях каких-то зашиб. А мне семнадцать исполнилось тогда. Ох, и хороша я была!

Женщина засмеялась, приложив ладони к вспыхнувшим щекам. Поверить в это было не трудно, о чем Викентий ей и сказал. А она продолжала свой рассказ.

— С первого же дня, как глянул на меня Сергей Степанович, так я сразу поняла — глаз положил. Он, как и матушка его, нраву гордого, потому нагличать себе не позволял. А все ж, то на лесенке остановит, заговорит, плечо погладит. То в комнату зайдет ненароком, где я пыль вытираю, опять же — по волосам рукой проведет. А то позвал в гостиную, лежит на диване и просит: «Чувствую себя плохо, поди, Полинька, сюда, расстегни на мне мундир». А я ему: «Барин, это в комнатах жарко натоплено. И неужто такая немощь на вас нашла, что сами себя не обиходите?» А он жалобно так просит: «Рукой не шевельну, душно, помоги…» Подошла я, стала на колени, пуговицы на мундире расстегиваю, а он обхватил меня, да так крепко, притянул к себе на грудь… Тут барыня и вошла. Он ее не замечал, а я — и подавно: вырывалась да молила отпустить. Она, видать, глядела какое-то время, а потом спокойно, но так, что холодом по коже ожгло, говорит: «Сергей, не довольно ли!» Он тут же меня отпустил, вскочил с дивана, а я шмыгнула мимо барыни в дверь. Да далеко не ушла. По лестнице вниз громко — топ-топ-топ, а потом обратно вверх на цыпочках. Подкралась к двери, в щелочку стала глядеть и слушать. Девчонка-то я жуть любопытная была, а тут еще — барыня сына за меня корить будет. Как не подслушать!

— Она ему: «Как ты мог, князь!» А он, хоть и смутился, но перечит: «Да что тут такого, матушка! Приобнял хорошенькую девчонку — не Бог весть какой проступок». Госпожа моя тут вся побелела, затряслась. «Вот как! — вскричала. — Ты оправдываешь себя? Может, ты и зятя своего поганого оправдаешь? И как твоя сестрица — простишь? Тогда иди вон из дома, греховодник!» Перепугалась я. А князь молодой нет, не испугался. Но заговорил совсем по другому. Мундир застегнул, ручку матери поцеловал, и стал такой холодный, надменный. «Сударыня, — говорит, — простите мне мои глупые слова. Я понимаю, что вы хотите сказать: от легкой шалости до непоправимой ошибки один шаг. Не бойтесь за меня: я себе подобного не позволю. И шалостей больше не будет». Она к его склоненной голове губами прикоснулась, уже ласково промолвила: «Храни, Сережа, честь дворянскую. Каково мне помнить всегда, что дочь моя не только беспутному своему мужу простила байстрюка, но и признала его. Выродка потаскухи, арестантки!» Тут ей нехорошо стало, сын посадил ее, за водой побежал. И я упорхнула, побоялась, что застанут меня… А ко мне барыня как была ласкова, так и осталась, видела, что вины на мне нет, что вырывалась я. Говорю ведь: строгая была, но справедливая.

Глава 11

Санкт-Петербург, не в пример жарким северным денькам, встретил Петрусенко холодным мелким дождем. «Август — перелом на осень, — думал он, глядя из окошка кареты на мокрые мостовые, серые громады домов, зябких пешеходов. — Вот и лето пролетело».

Нужен был тот последний разговор на кладбище в Кириллове, чтоб все происшедшее когда-то и происходящее ныне прояснилось так, словно запыленное стекло враз протерли начисто, и смутный, еле угадываемый пейзаж вдруг проступил ясно, до малейшего штриха! Впрочем, некоторые неясности оставались, но в целом он уже все понял. «Бог мой! Как же ты называешь себя способным сыщиком, коли не мог раньше обо всем догадаться! — корил себя Викентий. — Ведь все узелки уже были у тебя в ладони!» События, люди представали перед ним теперь так естественно и понятно. Но все же он приехал сюда, в столицу, чтобы поставить последнюю точку, отвести последние сомнения. Задать один вопрос, на который мог ответить только один человек — князь Шабалин. Петрусенко мог бы этого и не делать — без того все было ясно. Но он любил в себе дотошность — она оберегала его от ошибок, вселяла уверенность и чувство силы.

Полковник давал аудиенции на службе, принимал и у себя дома. Поскольку вопрос был не служебный, а семейный, Викентий Павлович решил навестить Шабалина на дому. Попасть к тому было не просто. Но департамент полиции — ведомство, которому не отказывают. Правда, расследование Петрусенко вел неофициальное, потому напрямую требовать не имел права. Однако уже через день коллега из обер-полицмейстерской Канцелярии, давний товарищ, сообщил ему: «Договорился! Пообещал, что задашь чуть ли не один единственный вопрос. И что только он может ответить, хотя лично его дело не касается. И Бог знает еще чего наобещал! Брюзга и гордец твой полковник! Смотри, не понравится вопрос — не станет отвечать».

«Вопрос ему точно не понравится, — ответил Викентий, — но ответ постараюсь получить. Очень постараюсь».

И вот он едет в назначенный час к дому полковника Шабалина. Перед ним распахнулись тяжелые дубовые двери, и, стряхнув со сброшенного плаща дождевую морось, Петрусенко прошел за слугой в кабинет. Из-за стола ему навстречу поднялся высокий сухопарый мужчина, годами слегка за пятьдесят, моложавый, с едва заметной сединой в густых волосах. Он был в сюртуке, и потому Викентий Павлович решил не обращаться к нему как к военному.

— Сударь, — сказал он после приветственных поклонов и первых официальных фраз. — Я веду расследование деликатного свойства, но связанное, очень вероятно, с тяжким преступлением. Только поэтому я решился прийти к вам и задать вопрос. Подозреваю, что он не будет вам приятен, но, учитывая то, что я сейчас сказал, прошу все же ответить мне. И заверяю покорно, что и вопрос мой, и ваш ответ имеют касательство к преступлению лишь косвенно. Вы поможете мне увериться в моей догадке — только и всего.

Князь не высказал удивления — военная выучка. Он лишь взмахнул рукой, предложив собеседнику сесть. Но Викентий не стал этого делать, а просто спросил:

— Скажите, Сергей Степанович, у вашего шурина, Захарьева Артемия Петровича, есть внебрачный сын?

В то же мгновение выражение красивого лица князя, до сих пор сдержанно-приветливое, изменилось. С отчужденным высокомерием смотрел он на Петрусенко, не отвечая. Но Викентий не смутился. Уж он-то за годы работы нагляделся на то, как резко меняются лица людей при вопросах следователя! И испепеляющие взоры его не вгоняли в дрожь. Он тоже молчал и не отрывал взгляда от князя. И увидел, как, наконец, тот расслабился, склонил голову набок. И понял — ответит.

— Учитывая все, что вы только что сказали, — в голосе звучала ирония, — буду считать ваш вопрос важным и необходимым. Но углубляться в него считаю нежелательным. Вы прямо, без обиняков, спросили, и я так же отвечу — да.

— Благодарю вас, князь, — поспешно произнес Викентий и отступил к двери. Уже тронув литую тяжелую ручку, добавил: — Только ваша любезность дает мне смелость просить уточнить: его матерью была мещанка Глафира Зуброва?

Шабалин, который уже приготовил любезную прощальную улыбку, слегка растерялся и замешкался с ответом. Потом сказал:

— Никогда этим не интересовался… Это все?

Это было все. Имя он и вправду мог не знать. Но Викентию показалось — слышал.

* * *

Путь из Петербурга домой — двое суток. Их хватило на то, чтобы выстроить захарьевско-зубровскую историю от начала до конца. Да, Петрусенко так и назвал разгаданную им тайну «захарьевско-зубровской», накрепко связав эти два имени. Потому что уже не сомневался: оба они сыновья одного отца, единокровные братья.

В спальном вагоне он не выходил даже в ресторанный зал, еду заказывал прямо в купе. И делал записи, временами покачивая головой и усмехаясь: «Ну, роман, да и только!» Так и тянуло перейти с канцелярского на литературный штиль. Но он сдерживал себя, заставляя отмечать лишь факты, события, связь между ними.

Много лет назад помещик Артемий Захарьев познакомился с Глафирой Зубровой. В те времена она была молодой, судя по всему, очень красивой и разбитной. Захарьев был уже несколько лет женат, но не имел детей. А тут Глафира родила ему сына и попала в тюрьму.

Еще во время разговора на кладбище Викентия зацепило слово «арестантка». Он порылся в столичных архивах и нашел-таки дело работницы ткацкой фабрики Глафиры Тимофеевой Зубровой двадцати трех лет, которая была осуждена за нанесение увечья другой женщине в пьяной драке и отбывала наказание в Курской женской тюрьме. Значит дело происходило в Курске. Ну, конечно, у Захарьева в курской губернии имение и фабрика, как раз ткацкая. Уж не из его ли работниц Глафира? Похоже. И, судя по годам, сын у нее уже был в младенческом возрасте. Вероятнее всего, вместе с матерью попал в тюрьму. В архивных документах о ребенке не упоминалось, но таких детишек, которые шли за матерями в заключение, было множество, и полицейские бумаги на них внимание не обращали. Да и с какой стати: осужденными они не являлись, довольствие на них не выписывалось — мать взяла, пусть и кормит на свою пайку… Да, чудное детство выпало Зуброву — кровному отпрыску знатной дворянской фамилии. Правда, в тюрьме он с матерью был не долго. Глафиру осудили на полтора года, но отсидела она неполный год. Видимо, не обошлось без хлопот Артемия Петровича.

Невеселая история… То-то гордая и суровая княгиня Шабалина отвергла Захарьевых раз и навсегда — как отрезала! А узнать обо всем она могла только от дочери. А как же Мария Степановна дозналась? От Глафиры — та не робкого десятка была? А может, Артемий Петрович покаялся перед женой и, возможно, просил позволить ему помогать старшему сыну. Да, старшему, поскольку Захарьева вскоре и сама родила сына Василия. И, видимо, ради этого долгожданного, выпрошенного у Бога ребенка, и простила она мужа. Матери все поведала. А та даже внука отвергла, который кровно был связан с другим — сыном «арестантки».

Итак, вопрос: знали ли братья друг о друге? Артемий Петрович мог рассказать Василию перед смертью. Слышал же старый слуга частичку многозначительного покаяния. Но старый барин мог ограничиться лишь и намеком, побояться навязать наследнику брата-уголовника. А Зубров? Он, судя по всему, многоопытный в жизни человек, мог сам выследить отца. А, возможно, он с детства знал все о себе и своих родителях… Нет, тут, право, голову сломаешь! Вариантов самых разных множество. Точный же ответ он, Викентий, узнает уже скоро — да, он уверен, что скоро.

Чудным весенним утром, когда он верхом на Воронке выехал на заброшенный пчельник и увидел там своих коллег, пришедших от деревни Яковлевка, его посетила догадка. Иван Гонтарь и Василий Захарьев встретились там. Теперь Петрусенко не сомневался — встреча случилась. А чтобы понять, что произошло, надобно вспомнить вот о чем. Захарьев-младший очень похож на отца: об этом не раз упоминали жена его и домочадцы, об этом говорят и фотографии. Но и Зубров весь в отца. Старик Утяев с Аптекарского въезда так и сказал: «Одно лицо!» И Гонтарь там, на пчельнике, принял Захарьева за Зуброва. Или узнал своего барина и поразился его сходству со своим подельщиком. В любом случае Захарьев услышал от него о существовании брата. Или, если уж об этом знал — о его местонахождении. И бросился, сломя голову, на поиски. А, может быть, Гонтарь сказал об опасности, угрожающей Зуброву, например, со стороны Карзуна. И Захарьев мчится на помощь брату…

Да, много вопросов. Разъяснить их могут лишь трое. Захарьев, Зубров, Карзун. Захарьева Викентий Павлович уже искал — и не нашел. Значит, чтобы отыскать его или хотя бы — заныло у следователя сердце! — узнать, что с ним сталось, надо отыскать двоих других. Ведь оказался же у Зуброва паспорт Захарьева. А потом перекочевал к Карзуну. Этот последний явно спровадил документ перекупщице Хазанович, зная, что тот пойдет по рукам. А значит, рано или поздно попадет полиции. Для чего это сделал Карзун? Во-первых, потому что сам, видимо, в исчезновении Захарьева не повинен. А, во-вторых, чтобы навести след на Зуброва. И руками властей устранить того. Ведь ясно, что между ними давняя вражда, возможно, из-за того дела, по которому Карзун сел, а Зубров остался на воле. А может, что-либо посерьезнее. Сам Карзун и без того в розыске — чего ему бояться более?

Опять вопросы. Все, хватит. Очевидно одно: искать надо кого-то из них. А от одного ниточка потянется к другому. Пути их пересекаются и, похоже, далеко не расходятся. Чувствуется — есть нечто связующее между этими людьми.

Глава 12

Кто скажет, что удача приходит внезапно? Следователь Петрусенко знает доподлинно: удача не сваливается на праздную голову. Она является тому, кто сам идет ей навстречу — упорно, неотступно. И более того: кто прошел уже большую часть пути. Оттого и не удивился Викентий тому, что произошло сразу же по его возвращении, не поразился совпадению. «Все правильно», — сказал он сам себе. Событие, подобное случившемуся, он предвидел.

Вечером, приехав в город, с вокзала направился прямо домой. Было здесь привычно, уютно, но пусто, скучно. Переодевшись с дороги, Викентий попросил швейцара заказать в ресторации, на первом этаже дома, ужин для себя. Судки с едой вмиг были доставлены. После ужина он сел в кабинете с газетой и трубкой. И почти сразу же наткнулся на завершение истории, связанной с маленькой немецкой девочкой, убитой ещё в июне, расчленённой и брошенной в реку. «Ну, наконец-то, — подумал Викентий, начав читать. — Отличная работа, ничего не скажешь».

* * *

Идея найти корзину со следами крови привела немецких следователей к другой мысли — поискать такие же следы крови в квартире Либетрут. Если убийца Бергер, они там должны быть. Эту работу поручили доктору Паулю Езериху, единственному химику в Берлине, имеющему авторитет в области исследования крови. Ванновски и Вен привели химика в квартиру, где тот сразу стал действовать. Из спальни забрал валяющееся на постели и полу грязное бельё, выпилил кусок доски из-под кровати с большим красным пятном, содрал забрызганные красным обои на кухне, выковырял и разложил по конвертам грязь из разных щелей. Всё это Езерих отправил на исследование в лабораторию.

Результаты, увы, разочаровали: кровь, обнаруженная на обоях, была следами раздавленных клопов. И всё… Убийца, конечно, мог расчленять тело в ванной, а воду потом слить, и тут ничего не поделаешь… Вновь Ванновски и Вен стали думать о пропавшей корзине, искать её. Напрасно! И лишь когда уже почти пришло время выпускать Бергера, появилась надежда. В десятый полицейский участок пришла жена торговца углем фрау Бухгольц, привела своего племянница, боцмана Вильгельма Клунтера. И вот что следователи услышали: Клунтер приехал вечером в гости к родичам, Бухгольцам, и от них в беседе впервые услыхал об убийстве девочки Люси. Оказывается, он был в плавание, газет не читал и не знал о том, что разыскивается корзина. Уходя же в плавание из берлинской гавани, он и его штурман выловили в воде корзину с откидной крышкой. В ней оказалась дамская булавка для волос. Теперь эта корзина валяется у него дома, под лестницей. И на следующее же утро боцман принёс корзину…

Да, эта корзина полностью соответствовала описанию Иоганны Либетрут: размер, цвет, повреждённая застёжка — всё совпадало. И Иоганна. За которой послали, сразу, с порога, увидела и узнала свою корзину. В одном месте, на прутьях, було много красных пятен. Человеческая ли это кровь? Вскоре лабораторные исследования это подтвердили. Более того: в пятнах крови обнаружились шерстяные волокна, которые совпадали с волокнами нижней юбочки Люси… Вот так замкнулась цепь доказательств вины Бергера. И хотя он сам продолжал всё отрицать, уже был назначен суд…

Викентий сложил газету. Он был рад за немецких криминалистов, они сработали очень профессионально. «И без науки сегодня в нашем деле не обойтись, это верно» Но как бы ни интересно было ему то далёкое дело, мучила тревога о другом — своём собственном, ещё до конца не разгаданном.

Через час, перестав неволить себя, Викентий Павлович вышел из дома, кликнул извозчика и поехал в отделение.

Начальник караула ротмистр Силин не удивился. Хотя следователи в ночных дежурствах не участвовали, случалось в их службе всякое. В дежурной комнате ему быстренько согрели чайку, рассказали о последних происшествиях: двух утоплениях, домашних кражах, поножовщине в притонах Клочковской улицы, забавных потерях и находках. Недавно на торгах полицмейстерское ведомство продало солидный пакет сливочного масла. Оно было забыто в экипаже № 865, и извозчик Иван Лещенко привез его в отделение. Долго хранить такой продукт нельзя, вот и отрядили двух полицейских на торги, продали за 11 рублей 25 копеек и теперь через «Городские ведомости» разысквают хозяина к этим деньгам.

Посмеялись: чем только не приходится заниматься.

— Меня неделю не было в городе, — сказал Петрусенко. — О Карзуне ничего не слышно?

— Нет… — Силин покачал головой. — У этого волка небось не одно логово. Может, его и в городе уж нету.

Петрусенко пожал плечами: все может быть. А у самого сердце заныло — нет, невозможно, чтобы ушел, ускользнул из-под пальцев этот человек! Два других, крепко связанных с ним, канут тогда в неизвестность на долгое, может быть, время.

По коридору протопали сапоги. Дверь распахнулась, и запыхавшийся городовой отдал ротмистру честь.

— Ваше благородие! — проговорил казенным голосом, хрипло. — На Торовой улице, в своей лавке, порезана ножом хозяйка, пожилая женщина по фамилии Брысина. Доставлена в Александровскую больницу.

Викентий обжегся огромным глотком чая. Закашлявшись, поставил чашку, вскочил.

— Когда? — спросил посыльного в волнении.

— Час назад, — ответил тот. — Я сам и доставлял. Пока там оформил да сюда прибыл…

— Кто же ее так? Сильно?

— Не знаю кто. Она добралась до соседского дома, постучала и упала без чувств. Те меня кликнули.

— Значит, Брысина без сознания?

— Когда в карете везли в больницу, пришла в себя. Я поспрашивал было, кто учинил над ней такое, да она молчит, только плачет.

— Ну, ротмистр, — воскликнул Петрусенко, не умея удержать возбужденного смешка, — не зря тянуло меня сюда сегодня. Ох, чую, сейчас все колесом завертится! Давайте экипаж да троих полицейских. И заскочим по пути к Никонову Сергею — это и его дело тоже.

Глава 13

По длинному, замысловатому больничному коридору они с Никоновым шли рядом. Торопившийся впереди фельдшер предупреждал повороты: «Сюда, господа, сюда».

— Тебя она знает, ты и начнешь разговор, — говорил Петрусенко. — Как ее по имени?

— Помню, помню… — Никонов, поднятый уже с постели, стряхивая остатки сна. — А почему ты решил, что это происшествие связано с нашими поисками? Вдруг совпадение…

— Не могу объяснить, Сергей. Впрочем, сейчас все узнаем.

Фельдшер распахнул перед ними дверь изоляторной палаты. Сидевшая у койки сестра милосердия поднялась. Ее предупредили о посетителях, и она, легонько поклонившись, вышла. Петрусенко с Брысиной до сей поры не встречался, а Никонова, помнившего нестарую, крепкую и разбитную женщину, поразил вид раненой. Лицо было в бинтах, проступавшие глаза, нос и губы выглядели неживой маской, хотя глаза смотрели на них, а из губ вырывался, с каждым вдохом, стон. Брысина была укрыта одеялом по плечи, но следователи знали, что на теле у нее несколько серьезных ножевых ран. Никонов присел на место ушедшей сестрички, осторожно положил руку на одеяло:

— Галина Ивановна, помните меня? Скажите, кто вас так?..

Она глянула на него, подняла глаза на стоящего Викентия, и, уже не отводя от него взгляда, сказала:

— Не призналась я тогда… На свое горе. Да если б только на свое! А коли на Лидочкино, упаси Господи!

Она плакала: бинты у самых глаз совсем промокли.

— Может, еще не поздно? — наклонился к ней Викентий. — Расскажите сейчас.

Брысина была слаба, говорила тихо, с длинными паузами. Но с первой же фразы стало ясно: Петрусенко не ошибся.

— Гришка Карзун пытал меня, резал ножом… Дочка моя ему нужна…

Лет десять назад Галина Брысина овдовела второй раз. А вскоре появился у нее сожитель — рисковый парень, гроза местной шушеры Григорий Карзун. Он был сильно ее моложе, но в 35 лет женщина еще и с первой молодостью не распрощалась. Лидочка, дочка ее от первого брака, была в ту пору двенадцатилетней девчоночкой — тихой, мечтательной, незаметной. Гришка превратил Галинину лавку в притон, но ей это даже нравилось. Поначалу. Но скоро стало ясно, что не беспечность и веселье вокруг, а пьяный угар, матерщина, злобность и подозрительность. А вот отказаться от всего этого уже не могла. Не заметила, как втянулась, да и Григорий крепко держал. Вот только дочку, как могла, оберегала. Но тоже до поры. Она ведь помогала ей в лавке. И если поначалу на худенькую девочку внимания не обращали, то, спустя несколько лет, как-то сразу вдруг всё изменилось. Высокая, гибкая, черноглазая смуглянка с пушистыми, ниже пояса волосами Лида расцвела в одночасье. Вокруг нее засуетились было разные типы, но дочка никого к себе не подпускала. Просто на удивление — откуда в ней столько спокойной гордости оказалось?.. Но мать чуяла: не продержится Лидуша долго, заломает ее какой-нибудь понахрапистее. Конечно, хотелось ей для дочери лучшей доли, но и обидная ревность грызла: да уж так ли плоха ее жизнь? Живет, и — ничего. Небось, и дочь проживет.

А тут Григорий взялся дочку оберегать. Однажды в миг пугнул всех ухажёров. Брысина обрадовалась, подумалось ей, что из отцовских, что ли, чувств он это делает. Ан нет, не так оказалось. Он сам ее захотел взять, да про то откровенно и сказал своей сожительнице. Она поначалу в буйство впала, потом — в отчаяние. Но он изо дня в день уламывал, уговаривал. Вот господа следователи наверное думают, что Карзун бандит, зверюга? Да, уж ей ли не знать, что он на все способен. Но когда ему нужно, он может быть таким сладкоустом!.. С Лидой ведь он не так, как с ней жить собирается, а по божескому закону, жениться. И будет она у него как благородная, в мехах и шелках. И не в этой дыре, а в своем дому. И ей, Брысиной, уже как зять, опорой и защитой станет. Надо ведь вперед смотреть… Сначала нехотя, но потом все с большим сочувствием стала она думать: «А что ж, и хорошо…» И, наконец, согласилась уломать дочь. Ведь та, еще с девчоночьих лет смотрела на Гришку с неприязнью. А последнее время и глаз на него не поднимала. Но матери всегда была покорной, потому Брысина и думала, что Лида послушается ее.

Глаза у лежащей женщины вновь стали влажными, рот в расщелине бинтов горестно искривился. Что хотела над дочерью сотворить, Господи помилуй? А ведь знала, что по сердцу Лидуше другой, и что тому, другому, тоже она нравится… В общем, не вышло ничего у Карзуна, Лида слышать о нем не хотела. Он озлился люто, сказал: «Не отступлюсь!» Да тут и случилась та оказия с обыском в ее лавке, где в то время оказался и Карзун. Злой он был и выпивший, драться полез. А ночью вернулся уже совсем пьяный, с дружком, ножом стал орудовать. Любимое это дело у него — ножом…

Арест Карзуна избавил Лиду, да и саму Брысину от страха. У дочери непросто складывались отношения с ее любимым, лишь не так давно все решилось к радости — ушли они жить своим домом. Да суждено ли ей быть счастливой? Материнские грехи дочери отливаются: объявился Карзун. Бешенный. И знать ничего не желает — подай ему Лиду и все! И умолял, и угрожал, и плакал. Но она на своем стояла: уехала дочь из города, ей, матери, не сказала куда. Исчезал ненадолго, и вновь появлялся, вновь не давал ей покоя.

— Но ваша дочь здесь, в городе? — спросил Петрусенко.

Брысина с трудом кивнула.

— Здесь они… А Гришка вызнал, видать, пришел вечером, поймал Илюшку — мальчишка у меня на посылках, сдавил ему горло. Тот испугался шибко, да и скажи ему: слыхал, мол, что на даче Рашке живет Лидка, а больше не знаю… Тогда этот нелюдь стал меня пытать… ножом…

Брысина закрыла глаза и тяжело задышала.

— Схожу-ка я за врачом. — Никонов вскочил и быстро пошел к выходу. Но женщина вдруг открыла глаза и сказала:

— Ничего он не узнал от меня. Да только знаю я его, он всю Рашке перевернет, но доберется до нее.

Викентий Павлович, близко наклонившись к Брысиной и тщательно подбирая слова, проговорил:

— Галина Ивановна, чтобы этого не случилось, скажите нам сейчас, где ваша дочь проживает. Может быть, мы сумеем опередить бандита.

— Помогите ей, заради Бога! — Мать опять заплакала. — На улице Сергиевской их дом, номер четыре.

— Поспешим! — Викентий быстро направился к двери. Уже открыв ее, оглянулся, задал последний вопрос:

— Муж вашей дочери Зубров?

— Да, — услышал тихий голос в ответ. — Хороший человек…

* * *

Ночными улицами, громыхая о булыжник мостовой, мчался экипаж, и трое полицейских верхом торопились следом. Часть города, которую называли «дачей Рашке», находилась почти в центре, считалась зажиточной и благоустроенной. Улицы освещались. И потому, свернув на Сергиевскую, вся кавалькада сразу увидела на крыльце близкого дома потасовку — яростную и почти безмолвную. Боролись двое мужчин. Но вот один, обернувшись на стук колес и копыт взвизгнул, крутанулся из, казалось, мертвых объятий второго. Затрещала ткань. И человек бросился бежать по улице. Еще несколько секунд — и он нырнет в ближайшую подворотню! Но в этот миг всадники нагнали его, и он забился теперь уже в руках полицейских. Дикий, полный смертной тоски вопль заставил передернуться Викентия. Да, наверное вспомнил Карзун, как года три назад тоже верховые догнали его. Но тогда был он повинен в злобном хулиганстве, а нынче — смертный приговор поджидал его…

Повязанного бандита бросили в экипаж. Не он интересовал Петрусенко, но Сергей Никонов радовался, как мальчишка. Викентий Павлович кивнул ему:

— Увези его, Сережа. Я еще останусь. Двое ребят со мной.

Проводив глазами коляску и одного всадника, он повернулся к дому. Там, на крыльце, стоял высокий человек и курил. Викентий медлил. Нет, нельзя показывать своего волнения. Он сейчас увидит человека, с которым давно хотел встретиться. Судя по всему — дерзкого и опасного.

Таков ли тот, как представлялось? Вот он, стоит, ожидая.

Медленно, сдерживая себя, Викентий шагнул к Зуброву. Свет от фонаря почти не доходил до крыльца, но окна в доме были освещены. И двое мужчин глянули друг на друга.

Да, Петрусенко не ошибался: Зубров был очень похож на Захарьева, вернее, на фото, которое ему довелось видеть в имении. Но — и тут тоже Викентий был прав, — этот явно старше. В тот миг, когда Зубров затянулся папироской и она вспыхнула, осветились и более жесткая линия рта, и морщинки у глаз… И тут Викентий не выдержал. Дрогнувшим голосом спросил, начав громко и сойдя на зловещий шепот:

— Зубров! Где брат ваш — Василий Захарьев? Что вы над ним учинили?

Стоящий перед ним человек сделал последнюю затяжку, плавно бросил угасающий огонек в сторону и сказал просто:

— Зайдемте в дом, Викентий Павлович. Прошу…

Глава 14

Много лет спустя захарьевско-зубровскую историю Викентий Павлович пересказал своему племяннику, начинающему юристу Дмитрию Кандаурову.

— До сих пор, Митенька, — говорил он, — я стыжусь самого себя. Как я стал перед ним и словно Господь Бог вопросил: «Где брат твой?..» А он мне: «Я един в двух лицах». Ну, впрямь библейская история! Вот как бывает, если человек вдруг уверяется в том, что ему ведома Истина. Сомнение — наш удел…

Но не поскромничал Викентий Павлович, рассказал и об ином. Услыхав версию Петрусенко — все, о чем удалось узнать и что пришлось домыслить, — его собеседник пришел в восхищение.

Комната, где они сидели, была неярко освещена. Мягкие портьеры, ковер на полу, добротная мебель… Викентий вспомнил поневоле захарьевское имение. Да, здесь попроще, но хороший вкус хозяину не изменил. А хозяин смотрел на него, Петрусенко, как на чудо.

— Но ведь я — единственный живой человек, кто историю моего рождения и жизни знает! Как же вы, ничего изначально не ведая, из мелких событий, оброненных слов сумели воссоздать картину почти подлинную?

— В главном, Василий Артемьевич, я все же ошибся!

Захарьев медленно покачал головой и сказал, вскинув брови:

— И тут вы не едины. Я сам всю свою жизнь представлял себя двумя людьми. Как это странно и тяжело — двумя такими разными! И все меня так воспринимали. Мудрено ли было вам ошибиться. Может быть, сейчас впервые, вместе с вами, я свел их двоих в одного себя…

Захарьев улыбнулся кончиками губ, а глаза его грустили. Тихо вошла Лида, села на край дивана, кутая плечи пуховым платком. Белый, воздушный, он чудесно оттенял красоту ее смуглого лица, огромные глаза, роскошные волосы… Петрусенко подумал о скромном обаянии Ксении Владимировны. Ох, как тяжело Захарьеву будет сделать выбор между этими двумя женщинами. Или он уже выбрал?

Василий Артемьевич встал, подошел к женщине, легко и ласково заставил ее подняться.

— Иди, Лида. Ложись, отдыхай. И больше ничего не бойся, этот супостат сгинул насовсем. Теперь все будет хорошо.

«Ой ли?..» — подумал Петрусенко, пока Захарьев провожал Лидию до двери в соседнюю комнату. Тревожно оглянувшись напоследок, она скрылась. «Не хочет при ней говорить, не готов еще открыться. Значит — пока не решил…» А хозяин вновь сел за стол напротив, заговорил:

— Все ваши ошибки, а их совсем немного, Викентий Павлович, оттого, что вы представляли себе двоих, а я один… Вот, например, мать моя, Глафира Тимофеевна, пошла в тюрьму без меня. Я же был увезен отцом совсем в другую сторону — рождаться второй раз, теперь уже у матушки Марии Степановны.

… В той глупой пьяной драке, когда Глафира уже чувствовала себя барыней, поскольку носила под сердцем барское дитя, а товарка обозвала ее шлюхой, она исцарапала той лицо и разбила о голову тяжелый кувшин. Пока шло разбирательство да суд, она родила. Но в тюрьму ребенок вслед за матерью не попал. Мог ли допустить это Артемий Петрович? Плоть и кровь его, долгожданный и единственный сын, потомственный дворянин!

Не случись такой оказии, повернулась бы жизнь мальчика по-другому. Рос бы он при матери, был только Зубровым. Отец, конечно, принимал бы в нем участие, но все сложилось бы проще. Однако судьбу не обманешь. Да и кто знает, не таил ли Артемий Петрович мысль: все к лучшему! Не пришла ли уже тогда, сразу ему в голову сделать незаконнорожденного ребенка совершенно законным… Покаялся он перед женой. Слегла бы Мария Степановна в тяжелой нервной горячке, да младенец беспомощный, оставшийся без матери, повернул ее сердце к прощению. А простив, решила: не дает Бог своих детей, так стану матерью этому мальчику! Не чужой ведь: плоть от плоти любимого мужа.

Позволив по имению пойти молве о ее тягости, Захарьева уехала в Италию, в тихий курортный городок, где и прожила полгода с мужем и сынишкой, которого Артемий Петрович привез туда. Правда, на родине все считали, что госпожа отбыла рожать в родные пенаты, под Вологду. Сначала так и было: Мария Степановна приехала в Кириллов, к матери, поведала все той, надеясь на поддержку. И уехала с материнским проклятием. И хотя была бывшая княжна Машенька нрава мягкого — в отца, но характер решительный, неуступчивый от матери тоже унаследовала. Не испугалась, не отказалась от своего.

— Никого никогда из Шабалиных я не видал, — рассказывал Василий Захарьев, — но хорошо знаю, что я для них никто. А впрочем, что обижаться: крови общей у нас нет. Но для поддержания престижа и для сокрытия тайны время oт времени по имению и знакомым объявлялось, что я уехал к бабушке. Я — к маме Глаше, в город, а говорят — под Вологду.

Да, неполных пяти лет Василий узнал, что у него есть и вторая мама… Поначалу уговорить Глафиру отдать мальчика отцу было не трудно: какая мать добровольно изберет для своего ребенка тюрьму! Он уже был записан Иваном Зубровым, но Мария Степановна крестила сына по-своему, в надежде на то, что Иван Зубров исчезнет навсегда с появлением Василия Захарьева. Артемий Петрович надежду эту в ней поддерживал, хотя сам далеко не был уверен в будущем: характер Глашин хорошо знал.

Она, лишь выйдя из тюрьмы, узнала, что мальчик не просто где-то устроен, а взят в сыновья женой Артемия. Что пришлось пережить ему, разрываясь между двумя женщинами и единым сыном, можно лишь гадать. Все же сумел он убедить Глафиру, что мальчику нужно подрасти и окрепнуть в привычной ему обстановке. Четыре года сдерживал он мать, исходящую тоской по своему ребенку. Больше не сумел. Тогда перевез он ее из Курска в свой город, купил ей на Аптекарском въезде швейное дело, первый раз привез сыночка.

Пытался Артемий уговорить Глашу не назваться мальчику матерью. Она и согласилась вроде бы, да такая в ней была материнская страсть, тоска и нежность, что малыш сам почуял мать и сам первый назвал ее так.

— Да, я любил их обеих, моих матерей, — вспоминал Василий Артемьевич. — И вообще, поначалу мне все очень нравилось, казалось таинственной игрой в переодевания. Я был словно Гарун-аль-Рашид: принцем — в имении, и простолюдином — в городе. Но время шло, я все больше понимал суть происходящего, все больше ощущал себя щепкой, которую кружит водоворот.

Глафира Зуброва не желала звать своего сына чужим именем. Но мальчик уже привык быть Васей, потому мать перешагнула через свою гордость и обиду ради него, и стала звать Ивасем. Это имя звучало как что-то среднее между Иваном и Василией.

Однажды летом, в густых сумерках, по двору швейной мастерской, к сараям, метнулся человек. Ивась, шедший из глубины двора, увидел его. И тут же услыхал топот кованых сапог по мостовой. Два городовых, придерживая на боках сабли, пробежали было мимо, но вернулись. У калитки стоял приветливый подросток, вежливо ответил, что пробегавший свернул вон в тот переулок… Когда свистки и шум стихли, он подошел к сараю и тихо сказал:

— Они ушли. Но, если хотите, я выведу вас задним ходом.

Так Василий, неполных шестнадцати лет, познакомился с Гришкой Карзуном. Тот тоже еще был молод — чуток двадцать, однако в воровском кругу терся давно. Василий, привыкший к тому, что жизнь его — пьеса с переменой масок, легко пошел на новую роль, интересно было. Однако и тогда еще, юношей, и все дальнейшие годы держался отстраненно, словно стоя на грани двух миров — легального и криминального.

— К тому же, — Захарьев впервые откровенно и весело засмеялся, — мне было легко в самый критический момент просто исчезнуть. Невесть куда пропадал рисковый парень Зубров и появлялся всеми уважаемый молодой Захарьев. Я был неуловим!

— Вот уж право семь пядей во лбу надо быть, чтоб представить себе такое! — покачал головой Петрусенко. — То-то многие у нас, да и я, грешный, считали вас легендою.

— Я тоже о вас наслышан, Викентий Павлович. И когда узнал, — а справки я потихоньку наводил, — что Ксения вас пригласила в Захарьевку, меня разыскать, поверите — заволновался. Тогда и написал Ксении то письмо: ее успокоить и вас, как надеялся, вывести из игры. Да вот не вышло.

— Но письмо-то, письмо, Василий Артемьевич! — упрекнул Викентий. — До чего неаккуратное!

— Ах, — махнул тот рукою, — писал в кабаке, прилично уже выпив. Думаете, легко оно мне далось? Да и все, что произошло…

— Расскажите, сделайте милость, — попросил Петрусенко. — Я ведь только догадываюсь.

Впрочем, к его догадке Захарьев прибавил немного. Когда Василий впервые увидал Лиду, он только оставил уланский полк, выйдя в отставку, и вновь, спустя несколько лет, появился в городе, в карзуновском окружении. Что ни говори, а это была часть его жизни, и временами так сильно тянуло вернуться в то свое обличье. Лида его поразила. Но к тому времени не было на свете обеих матерей, а отец сильно сдал, болел. Василий готовился принять дела. Да, еще была Ксения.

С девушками — и той, и другой, — он держался тепло, но сдержанно. Однако скоро заметил, что и Ксения, и Лида его любят. А у него сердце болело, разрывалось. И все же… Лида! Она нуждалась в защите. Карзун ходил вокруг нее, сужая круги. К тому же, испытывал Василий и комплекс отцовской вины: ведь не женился же отец на его родной матери! Значит, должен он искупить грех, избрать девушку, подобную Глафире…

И вдруг Карзун попадает в тюрьму. К своему удивлению, Василий испытал чувство сродни освобождению от груза. Лиде теперь ничего не угрожает. Так, может, не стоит торопиться? Он решил проверить свои чувства — и Зубров исчез. Дальнейшее уважаемому господину Петрусенко известно. Умер Артемий Петрович, перед смертью просил Василия жениться на Ксении, не повторять его ошибки. Тяжкая судьба была у отца, не хотел он ее подобия для сына. А ведь про Лиду не знал ничего, да сердце отцовское чуткое…

Посидели, помолчали немного. И спросил Викентий Павлович:

— А что, Василий Артемьевич, Иван Гонтарь узнал вас как Зуброва или как Захарьева?

— Как Зуброва, конечно. Захарьева он не знал. Может, видел мельком мальчиком еще, сам будучи мальцом. С деревенскими я ведь не общался, а как подрос, то и в имении бывал не часто. А потом — служба… Да и сам Иван подался на заработки годов семнадцати. Я знать не знал, что он из моей деревни. В городе встречались иногда в карзуновских компаниях, да откровенных разговоров не вели. Впрочем, парень он неплохой был, совесть берег. Я знаю, что он над собой сделал — сам мне сказал.

— Как дело было?

Захарьев поднялся на ноги, попросил:

— Выйдем, на крыльцо, Викентий Павлович, курить хочется.

Улица была пустынна. Верховых полицейских Петрусенко отпустил уже давно, наказав сказать, что он задерживается здесь в гостях. Светало. Вслед за хозяином он раскурил свою трубочку.

— Быстро пролетело время за нашим разговором, — сказал Захарьев. — Благодарен вам: я словно жизнь свою пересмотрел, передумал… А с Гонтарем так, значит, встреча состоялась…

К озеру, на заброшенный пчельник, Василий выехал не спеша, и увидел, что прямо через луг, без тропинки, идет сюда же молодой мужик. Через мгновение он узнал Гонтаря. И тот встал, как вкопанный, вскрикнул:

— Зубров! Вот кого не чаял встретить! Откуда взялся?

Захарьев спрыгнул с Воронка, подошел, вгляделся в небритое лицо.

— Ты ведь смертник, Ванька! Неужто бежал?

Гонтарь засмеялся, захохотал, запрокинув голову, и со всего размаха бухнулся в траву.

— Точно так, смертник я, Зубров! И сроку мне жить три дня. А потом — приговор в исполнение!

Василий сел радом с ним на траву, с силой потряс за плечи:

— Хватит тебе гоготать, говори толком.

Немного успокоившись, Иван повторил терпеливо, как маленькому:

— Я и говорю: три дня отпустил я себе жизни. Попрощаюсь с родными моими — вон моя деревня, Яковлевка, — и повешусь. Вот сюда и приду, да на том дереве — гляди, Зубров! — и решу себя жизни. По приговору.

Глаза у него были спокойные, печальные, и Захарьев понял, что так он и сделает. Он молча сжал плечо беглецу, и Гонтарь вдруг всхлипнул. Но быстро справился с собой, сказал:

— А ты думал: коль на свободе, так зубами за жизнь грызть буду? Так разве теперь жизнь станется? Обложат, как медведя, гонять по углам зачнут. Прячься и дрожи… Нет, сам загубил свою жизнь, сам ею распоряжусь.

Вдруг Иван быстро сел, пнул несильно кулаком Захарьева в грудь:

— Я не знаю, Зубров, каким ветром тебя сюда занесло. Ты у нас валет крестовый, загадочный. Но вот что тебе скажу, а ты сам смекай: бежал-то я на пару с Гришкой, твоим дружком.

У Захарьева кровь отхлынула от сердца.

— Карзун бежал? — еле вымолвил.

— Точно ты сказал: бежал… и меня за собой потянул…

В тюрьме, в Екатеринославле, они сидели в камере смертников втроём: Он, Гонтарь, Гришка Карзун и ещё один приговорённый — здоровенный мужик дворник, который, обидевшись за что-то на хозяина, вырезал всю его семью. Этот всё больше молчал, поглядывал на соседей дебильно-злобными глазами. Они тоже не рвались общаться с ним. Да и мысли были не о том. Каждый день ждали: вот-вот простучат по коридору сапоги конвоирных, поведут их во внутренний тюремный дворик, накинут на головы мешки…

В один из таких дней нервы у всех были особенно напряжены. Ещё днём Карзун из-за чего-то сцепился с дворником, но Иван их развёл. К вечеру, а больше к ночи напряжение немного отпустило — ясно было, что уже сегодня за ними не придут, по ночам кончать не водили. Карзун повеселел, но весёлость у него всегда была злой, обидной. Он вновь стал задирать дворника и довёл-таки того. Когда верзила бросился на Карзуна, Гришка ловко, как уж, выскользнул из-под огромных рук, вцепился тому в глотку и закричал:

— Ванька, помоги, а то он нас сейчас порешит!

Потом Иван и сам не мог понять, почему подчинился голосу Гришки, как оказался сверху на упавшем дворнике… Отпустили они его, когда тот уже не дышал. Переглянулись, одновременно посмотрели на двери камеры. Было тихо, глазок закрыт. Уже прошёл и ужин, и вечерний обход. В коридоре оставался один часовой, а он давно ко всему здесь привык, и особенно к звериным дракам в этих камерах. Иван внезапно засмеялся, почти истерически:

— Не боись, Гришка! Так и так — петля на шею. Хуже не будет.

А Карзун хрипло и тихо спросил:

— А ты что ж, хочешь, чтоб тебя, как кошака драного, вздёрнули? Небось, пацаном вешал котов? Помнишь, как они верещали?

— Не вешал я, — ответил вмиг помрачневший Иван.

— А я вешал! — Карзун осклабился. — Мне нравилось, когда я их… А себе так не хочу! Давай, Иван, попробуем дёрнуть? А что, ты же сам сказал — хуже не будет!

— Да разве выйдет? — У Гонтаря мгновенно вспотел лоб, сердце заколотилось и остановилось.

— Так ты согласен? — Карзун смотрел пристально. — Вижу, согласен. Тогда бери эту падаль за ноги, положим на нары.

Они положили дворника на нары удушенным синим лицом к стене. Карзун сильно и тревожно застучал в дверь:

— Эй, солдат, стражник! Помоги!

В окошко заглянуло усатое лицо:

— Чего буянишь? Богу молиться надо…

— Да вон, гляди, — Карзун указал на неподвижное тело. — Плохо ему. Лежит. Не шевелится. Может, помирает или уже помер.

Стражник вглядывался, окликнул несколько раз, потом загремел ключами, отпирая камеру. Держа наперевес винтовку, приказал:

— Отойдите в угол, оба.

И шагнул в камеру.

— Ну и дурак, — сказал ему ласково Карзун и в тот же миг кинулся под ноги.

Иван сам не помнил, как помогал ему, остановился лишь когда Гришка прохрипел:

— Всё, хорош! И этот готов!

Стражник и вправду был мёртв. Карзун приказал Гонтарю взять винтовку, и тот послушался. Он был словно загипнотизирован злой волей Карзуна. Свой коридор они проскочили благополучно, но за поворотом должны были быть другие стражники, ворота на запоре…

— Так просто не пройдём, — шепнул Гришка. — Но я, кажись, придумал.

Он стал стаскивать с себя арестантскую куртку, велел и Гонтарю делать то же. Приволок из какого-то угла ещё тряпьё… Здесь, в закутке, где находилась лишь одна камера смертников, было тихо. И вдруг послышался свист, негромкий, весёлый — какая-то песенка. Они замерли, и в этот миг из-за угла к ним вынырнул парнишка с метлою и ведром в руке. Этого совсем молоденького веснушчатого и голубоглазого уборщика они уже видели пару раз. Парнишка застыл ошарашено, и в этот миг Карзун выдохнул:

— Коли!

Винтовка со штыком была в руках у Ивана, и он не успел ни о чём подумать — руки сами выбросили штык вперёд, в живот стоящего перед ним человека. Карзун подхватил из разжавшихся пальцев ведро, и оно не загремело. Всё произошло быстро и тихо. В кармане убитого Гришка нащупал коробок со спичками, гыкнул:

— Я-то гадал: где взять? А они сами пришли!

Они сложили тряпьё у самого поворота в большой коридор и подожгли. Пошёл густой вонючий дым. За углом закричали, и тогда Карзун тоже заорал:

— Пожар, горим!

Забегали стражники, заметушились какие-то люди. Но дыму было уже столько, что два смертника незаметно проскользнули дальше, в одни распахнутые двери, другие открытые ворота… Через тёмный безлунный двор — к караульной будке. Караульщик выбежал, прислушиваясь к крику и суете, тут они его и оглушили…

По-настоящему очнулся Гонтарь утром, далеко от тюрьмы, на каком-то заброшенном хуторе на разрушенной мельнице. Там они поспали часа два, проснулись почти одновременно. Очнулся Иван не только от сна — от всего того, что произошло. И ужаснулся. Смерть дворника и стражника его не особо трогала. Но вот голубоглазый парнишка-уборщик… Как он посмотрел на него в последний миг своей жизни! В глазах изумление и обида: «За что?..» А он ему — штыком в живот: руки вдруг словно вспомнили шершавость приклада, лёгкий толчок сопротивляющегося тела…

— Душегуб я, — сказал Иван тоскливо. — Петлю свою заслужил.

— Так вешайся, — хохотнул Гришка, отряхивая свои брюки и осторожно выглядывая в окошко. — Прямо потеха: бежать от петли, чтобы самому в петлю полезть!

Иван усмехнулся криво:

— А что? Это дело — самому, а не тебя. Жить тошно…

Гришка перестал смеяться, посмотрел исподлобья, словно что-то понял. Сказал угрюмо:

— Ладно, тут наши дорожки разойдутся…

Глава 15

Иван Гонтарь приподнялся с травы, посмотрел серьёзно на Захарьева.

— Вот-вот, такие дела, милок. Я как решил, так и сделаю, а уж Гришка себя лишать жизни не станет. Лют он нынче, ох как! И особо на тебя и твою девку — все мне уши прожужжал, как скрутит ее.

… Уже знакомым Викентию Павловичу плавным движением Захарьев отбросил окурок. Он тяжело дышал, словно заново переживал те же чувства.

— Верите ли, вдруг враз поднялось у меня в душе все, что последние годы пытался я подавить, забыть, от чего хотел отречься! После свадьбы ведь уехал сразу, увез Ксению — подальше, подальше… Ах, что говорить! Тогда, на пчельнике, вмиг важным, нужным и реально существующим стало лишь то, что связано с Лидой. Страх за нее, за то, что каждая минута промедления будет для нее губительной, воображение того, как Карзун входит в комнату, хватает ее за руку… А Иван добавлял: «Мы с ним порознь шли, а я вот уже на месте. Гляди, он, может, тоже сейчас добирается до города…» Хотел я на Воронке до Белополья мчаться, да пожалел коня. Оттуда он дорогу обратно мог и не найти, пропасть или попасть в чужие руки. Отпустил его прямо от озера, а сам через лес, луга короткой дорогой на станцию. Да так оказалось и лучше, незаметно уехал.

Петрусенко все еще дымил трубкою, и они продолжали стоять на крыльце, уже хорошо видя лица друг друга.

— Что же вы думали, Василий Артемьевич, жена не станет искать вас?

Захарьев поморщился, как от боли.

— В те минуты ни о чем не думал. А через день прикинул — удачно получилось. Когда Иван свое обещание исполнит, и станет известно, кто он есть, спишут мое исчезновение на него. Будут думать: Ванька-смертник, бегляк сдушегубничал над барином. А я опять неуловим: навсегда исчезнет Захарьев и появится Зубров.

— А как же ваше состояние?

— Половину его я давно, еще перед женитьбой, оформил в двух крупных банках на имя Зуброва. Как чувствовал — пригодится… А признайтесь, Викентий Павлович, не было ли моей главной ошибкой то письмо злополучное? И Ксению толком не успокоил, и вас не отпугнул. Может, наоборот, письмо и подтолкнуло вас на поиск?

Петрусенко прищурился хитро:

— Тайна следствия, господин Захарьев. Хотя резон имеете: появление письма говорило о том, что или вы живы, или кому-то нужно, чтобы вас считали живым. Но были и другие моменты. Паспорт ваш каким образом попал к Карзуну?

Захарьев махнул рукой, бросил взгляд через плечо на дверь.

— Знаете, я когда увидел Лиду, — столько лет втайне мечтал о ней! — такую красивую, невредимую, обо всем на свете забыл, счастлив был. Потом, когда заснул поздно, она вещи мои прибирала и наткнулась на паспорт. В то утро я взял его, поскольку намеревался к мировому посреднику заехать, бумаги деловые оформить, кредиты, счета. Лида нашла, заглянула, незнакомую фамилию прочла… Я-то говорил ей, что за годы нашей разлуки я отошел от всех прошлых дел и дружков, что будем мы жить с ней иначе. Но она испугалась, что этот чужой документ украден или, спаси Бог, с убитого взят. Отдала его матери, велела спрятать получше. Через два дня купил я этот дом, мы переехали. Фору нам дал Карзун, спасибо ему: не сразу в город пошел, боялся, прятался. Когда же добрался, мы с Лидой у Брысиной уже не жили. О том, что Лида со мной, с Зубровым, я наказал Галине Ивановне не скрывать. Уж если он кого побаивался, то только меня. Но встречаться с ним не хотел… Как он нашел мой паспорт — Бог весть. Но заставил Брысину сказать, что у Зуброва взят.

В конце улицы показался экипаж полицейской управы, подъехал, остановился напротив. Из-под закрытого верха выглянул Никонов.

— Викентий Павлович! — крикнул. — Долго беседуете. Все в порядке? Я своего подопечного давно уж сдал по инстанции.

Он с любопытством поглядывал на Захарьева. Петрусенко кивнул:

— Порядок, Сережа. Езжай, отсыпайся. — И добавил уже кучеру. — Как отвезете господина Никонова, так возвращайтесь сюда, за мной.

Экипаж укатил, а мужчины с крыльца все смотрели ему вслед. Наконец Викентий сказал:

— Что же мне делать с вами, Василий Артемьевич? Состава преступления нет, запроса о вашем розыске тоже нет. Распрощаться и забыть?

Захарьев грустно поглядел на него, грустно улыбнулся:

— А мне-то что делать? Боже мой! Ведь казалось: все, решил, прочь сомнения! А теперь по ночам не сплю, иной виной терзаюсь.

И обхватив руками голову, прошептал горестно:

— Что за судьба моя проклятая! Вечно разрывать надвое и душу, и сердце, и самого себя!

* * *

Никогда за прошедшие годы не забывал Викентий Павлович этой истории. Однако никогда и не интересовался особо судьбою Василия Артемьевича. О Зуброве он ни разу ничего не слыхал. То ли, как ужe бывало, сгинул Зубров без следа, приняв иную ипостась, то ли стал жить добропорядочно и безбедно, как и обещал Лиде. А значит, в криминальные хроники но попадал. Коли так, прямой резон — думал Петрусенко, — уехать им подальше из города. Может, так оно и случилось.

А о каком-то помещике Захарьеве мимоходом вести долетали. Но тот ли это человек, иной — Петрусенко не уточнял. У покойного Артемия Петровича родня небольшая, но все же имелась.

Нет, конечно, любопытство иногда сильно мучило Викентия. Но было и другое чувство, оно удерживало, не давало пуститься в розыск. Чего он боялся? Узнать, что в Захарьевке живет тщетными надеждами и ожиданиями хрупкая сероглазая женщина? Или о том, что брошенная смуглая красавица пошла по рукам уголовной шушеры? Что выбрать, кого пожалеть! Он не ведал. Потому и не пытался поставить точку в странной и запутанной истории, которую писал сам для себя в поезде по пути из Санкт-Петербурга.


home | my bookshelf | | Таинственное исчезновение |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу