Book: Капкан для призрака



Капкан для призрака

Ирина Глебова

Капкан для призрака

1

Все столики вагона-ресторана были заняты. Викентий Павлович остановился у двери, постоял минуту, задумчиво перекатываясь с пяток на носки и размышляя: «А может, сделать заказ и вернуться в купе к Люсе и Кате?..» Но в тот момент, когда он уже решительно пристукнул тросточкой, готовый развернуться, к нему подскочил официант:

– Прошу вас, сударь, за мной!

Он провел Петрусенко в середину вагона и указал на свободное место за двойным столиком у окна. Очень удобное место, которое сам Викентий Павлович от входа не разглядел. Уже обедающий господин промокнул губы салфеткой, привстал, приветствуя соседа. Викентий Павлович подумал, что ни вчера вечером, ни за завтраком он этого человека не видел. «Наверное, сел в Варшаве…» Польскую столицу они проехали в полдень.

Сухопарый человек с породистым лицом только на первый взгляд казался надменным. Когда он заговорил, лицо его осветила приветливая улыбка. «Чиновник высокого класса, – прикинул Петрусенко. – Скорее всего – министерский. Едет в командировку…»

– Действительный статский советник Шаврин, Филипп Филиппович, – представился сосед. – По ведомству господина Коковцова.

«Верно, министерство финансов», – мысленно улыбнулся своей догадке Петрусенко.

Узнав, что Викентий Павлович – следователь полицейского департамента, господин Шаврин оживился.

– Вы знаете, я ведь еду в Берлин с особым, если можно так сказать, заданием! И не только как представитель своего министерства: в том деле, которым я занимаюсь, мы действуем вместе с вашим полковником Герасимовым.

Он многозначительно склонил голову, глядя на Петрусенко, и вдруг всплеснул руками:

– А может, мы одним делом занимаемся?

Викентий Павлович мягко улыбнулся:

– Нет, господин Шаврин, я служу не в политической полиции полковника Герасимова. В сыскном департаменте. А еду в отпуск, вернее даже – подлечиться. Вот… – Он указал на свою трость. – Почти месяц назад ранен был, теперь нужны водные процедуры.

В глазах Шаврина промелькнула догадка, и он вдруг по-мальчишески присвистнул:

– Постойте-ка! Господин Петрусенко? Тот самый следователь, который раскрыл убийства в Белополье? Наши газеты еще до сих пор об этом пишут! И знаменитый саратовский маньяк-потрошитель, его тоже вы поймали! Дорогой Викентий Павлович, я так рад, что судьба свела нас!

Перегнувшись через стол, он долго тряс руку следователя. Викентия Павловича тронул такой искренний восторг, он даже загордился немного. А его собеседник разоткровенничался:

– Я, знаете, тоже занимаюсь розыском, конкуренцию вам составляю, если можно так сказать! Вы, верно, слыхали о группе фальшивомонетчиков – наглых и пока неуловимых? Вот уже два года, как они наводняют страну поддельными кредитными и банковскими билетами, процентными бумагами…

Викентий Павлович, конечно же, знал об этом. Изготовители фальшивых денег никогда не переводились, периодически их вылавливали, их изделия растворялись в общей денежной массе без особого ущерба для бюджета. Но Шаврин был прав: за два года группа очень опытных мошенников пустила в оборот не менее пяти миллионов фальшивых денег, а по мнению некоторых специалистов – значительно больше! Причем их изделия выполнены были мастерски, отличить от настоящих на глаз невозможно. Министерство финансов забило тревогу, и вот около года назад полиция вышла на эту группу.

– Да, господин Шаврин, я помню, как мы бездарно упустили их – нашли под Москвой только следы на заброшенной фабрике…

– Однако не так уж и бездарно сработала полиция, – не согласился чиновник. – Вы слишком строги, господин Петрусенко. Ваши коллеги такую большую работу провели, пока выяснили, что фальшивомонетчики арендовали у наследников разорившегося промышленника стеклодувную фабрику, уверили, что восстановят там производство…

– И спокойно, прямо под самой Москвой, печатали ценные бумаги, вывозили, распространяли их!

– У них, по всей видимости, толковый руководитель.

– Не сомневаюсь. Однако, Филипп Филиппович, я последнее время совсем не интересовался этим делом… Впрочем, о том, что из-под Варшавы они улизнули так же успешно, как и из-под Москвы, слыхал.

– Увы, увы… Да, эта же группа купила в Польше одиноко стоящую ферму. Когда их обнаружили – там уже было пусто. Я как раз был в Варшаве по этому делу, просматривал собранные материалы, все суммировал.

– А теперь что же – ниточка потянулась в Германию?

– Вы догадались? – изумился Шаврин. – Да, очень похоже! Хотя полной уверенности у нас нет, но все же меня командировали в Берлин. Имперское министерство финансов очень обеспокоено: у них тоже появились фальшивые банкноты в большом количестве. Немцы готовы сотрудничать с нами… Хотя сейчас это стало несколько труднее…

– Вы имеете в виду политическое похолодание? – небрежно пожал плечами Петрусенко.

– Да. Знаете ли, наш союз с Францией не слишком радует Германию, если можно так сказать.

– Уверяю вас, это несерьезно. Куда через неделю наш государь со всей своей семьей собирается? Как раз сюда, в Германию, в Гессенский замок Фридберг, на родину своей жены. Будьте уверены, он непременно встретится с императором Вильгельмом, и все спорные вопросы они решат по-родственному.

– Ох, боюсь, далеко не всем в нашем правительстве это придется по сердцу!

Викентий Павлович согласно кивнул. Он знал, что и в Думе, и в правительстве Столыпина были довольно сильны антигерманские настроения. Он и сам не слишком одобрял горячую любовь русского царя к германскому императору. Подобная любовь чревата уступками в пользу немцев… Но все же он считал, что главное – сохранение мира, особенно сейчас, когда внутри страны столько трудностей и тревог!

– Во всяком случае, Филипп Филиппович, ваша миссия встретит в Берлине поддержку, не сомневаюсь. И желаю вам успеха. Однако вам не завидую – дело сложное.

– Сложное дело раскрыли вы, Викентий Павлович! И опасное. Так что отдыхайте, лечитесь – от души желаю вам покоя.

– Да уж не премину!

Они уже пили кофе. Викентий Павлович задумался, глядя в окно. Мимо проплывали скошенные поля и зеленые луга, где паслись небольшие отары овец. Поезд громко засвистел и через минуту вошел в туннель. Стало темно, но тут же появились официанты с уже зажженными свечами в подсвечниках, поставили по одной на каждый столик. Вагон-ресторан тут же приобрел уютно-таинственный вид, люди невольно заговорили полушепотом. Так продолжалось минут пять, и вдруг солнечный свет вновь влился в окна, а поезд стал притормаживать у маленькой аккуратной станции. Викентий Павлович попрощался со своим собеседником. Официант, подавая ему счет, спросил с улыбкой:

– А где же маленькая барышня, которая всем так полюбилась?

– Она заснула, – ответил Петрусенко. – Если уже проснулась, сейчас придет обедать вместе с матерью. А если все еще спит – жена придет одна.

– Я приготовлю для них место, – пообещал официант.

Четырехлетняя Катюша, дочь Викентия Павловича, ужинала и завтракала здесь вместе с отцом и матерью. И успела перезнакомиться почти со всеми посетителями ресторана. Малышка всегда с необыкновенной легкостью очаровывала людей – милым личиком, своей детской доверчивостью и чудесной непосредственностью. Отворив дверь в купе, Викентий Павлович увидел, что девочка все еще спит.

– Иди, Люсенька, обедай, – сказал он жене, – я с ней посижу.

Людмила быстро собралась, выходя, кивнула на столик:

– Здесь разносили газеты, я купила несколько. Не скучай…

Викентий Павлович хотел поправить одеяло на спящей дочери, но не стал – в купе было тепло, на девочке байковая пижама. Катюша лежала, вольно разбросав руки и ноги, светлые кудряшки рассыпались по подушке. Улыбнувшись, Петрусенко сел рядом, взял газету. Газеты были немецкие, но он язык знал хорошо, причем читал даже лучше, чем разговаривал. Лениво перелистал первые страницы – политические новости и комментарии. Не стоит на отдыхе забивать голову подобными вещами. А он решил, что будет именно отдыхать – по-настоящему, беззаботно, весело. И сразу же наткнулся на рекламные объявления: «Показательно-развлекательные полеты на «летающих этажерках». Два известных воздушных аса, фон Даммлер и русский Сергей Ермошин, покажут образцы рискованного пилотажа над городами Мангейм, Штутгарт и Карлсруэ…»

– Как интересно! – тихонько вслух произнес Викентий Павлович. – Сережа Ермошин здесь… В каких же числах это будет? О, совпадает! Надо будет сходить – Люсе показать и Катюше!

Всего лишь два года назад в Санкт-Петербурге учредили Императорский Всероссийский аэроклуб. В тот же год, летом, на Комендантском поле проходили показательные полеты первых российских авиаторов. Петрусенко как раз был в столице и не мог пропустить такого события. Он видел, как в самолет с капитаном Мациевичем сел премьер-министр Столыпин. Стоящий рядом с Петрусенко руководитель сыскного департамента тихонько охнул:

– Что он делает! Полковник Герасимов при мне его предупреждал: Мациевич – эсер!

На Столыпина уже было несколько серьезных покушений со стороны террористов-эсеров. Петрусенко покачал головой, следя, как самолет берет разбег, – он восхищался этим человеком. А когда самолет вновь благополучно опустился на летное поле, вдруг, неожиданно для себя, попросил начальника департамента:

– Очень хочется последовать примеру! Посодействуйте!

И добился-таки своего: сел в самолет к пилоту Сергею Ермошину, пролетел над Санкт-Петербургом! Незабываемое ощущение! Особенно если вспомнить, что через два дня здесь же, на Комендантском поле, капитан Мациевич разбился, выпав из самолета…

В Берлин поезд прибыл под вечер. Большой шумный вокзал напоминал чем-то вокзал родного Харькова. Петрусенко вышел из вагона, чтобы попрощаться с господином Шавриным, пожелать ему удачи в трудном деле. Катюша сильно переживала и кричала, высунув головку в окно:

– Папа, папочка, зайди скорее, а то поезд уедет без тебя!

Рано утром они уже ехали по южной Германии. Катюша просто прилипла к окну.

– Папа, мамочка, – спрашивала она восторженно, – это что, домики игрушечные?

Викентий и Люся смеялись: мелькающие мимо небольшие селения с аккуратными коттеджами под яркими черепичными крышами, в окружении фруктовых садов, ажурных оград и с мощеными дорожками от ворот к крыльцу и правда казались декоративными. По зеленой долине узкой лентой вилась река, вдалеке, на поросшей лесом скале, высились развалины крепости, или замка, или церкви…

– Красиво, – протянула Люся. – И Катюша права – как на картинке. Мне нравится, я верю, что здесь мы хорошо отдохнем.

В Карлсруэ они пересели в вагон местного паровоза с удобными мягкими сиденьями и через полчаса уже вышли на платформу небольшого чистенького вокзала курортного городка Баден-Бадена.

2

Уже на вокзале Людмила с удивлением заметила:

– Как много народу! Мне кажется, раньше здесь такого столпотворения не было.

– Ну, положим, Баден-Баден всегда был популярным курортом, – возразил Викентий. – Просто ты, когда была здесь в свои юные годы, вовсе не на то обращала внимание… Не переживай. Немцы умеют поддерживать порядок.

Он оказался совершенно прав. Выходящие из поезда на перрон люди не успевали растеряться – около них тотчас же оказывались носильщики, которых здесь называли пактрегерами, степенно брали чемоданы, несли к извозчикам, выстроившимся на небольшой привокзальной площади. Толпа приехавших быстро рассасывалась, причем Петрусенко заметил, что многие о чем-то расспрашивают извозчиков и уезжают лишь после недолгих переговоров. Людмила первая догадалась, в чем дело.

– Они расспрашивают о жилье! Подозреваю, что здесь сейчас не так-то просто устроиться прилично. Как хорошо, что у нас есть адрес и нас ждут!

Коляска неторопливо катила по улице городка, мимо нарядных небольших домов, почти в каждом из которых, судя по всему, держали пансион.

– Смотри, мамочка! – захлопала в ладоши Катюша. – Какие красивые флажки и фонарики!

– Это курзал, – сказала Люся, указывая мужу на одноэтажный полукруглый дом с деревянной ажурной верандой по периметру. Он и в самом деле был украшен разноцветными флажками и фонариками, на небольшой площадке между причудливыми цветниками стояли столики и стулья. – Здесь отдыхающие собираются вечерами на различные концерты, танцы. Не путать, пожалуйста, с кургаузами. Это совсем другое! В кургаузе мы будем принимать лечебные воды.

Викентий улыбался, глядя на жену. Она была очень оживлена, увлеченно оглядывалась по сторонам, смеялась, узнавая что-то, виданное в юности. Еще было утро, хотя и не самое раннее, а улицы казались многолюдными. Навстречу им спешили нарядно одетые дамы и господа, в определенном направлении местные жители везли тележки, несли большие корзины. Катюша вновь восторженно захлопала ладошками:

– Собачка, какая хорошая, вместо лошадки!

Викентий и Люся засмеялись следом за дочерью: по тротуару с деловым видом вышагивал крупный мохнатый пес, запряженный в маленькую тележку. На ней стояли два молочных бидона, следом шла старушка-молочница. Не успел пес важно прошествовать мимо, их коляска – завернуть за угол, как им навстречу попалась еще одна тележка, на этот раз с хлебом – ее тоже сосредоточенно тащила коротколапая сильная собака, а следом вприпрыжку бежала девочка-подросток.

– Похоже, собачьи упряжки здесь – самое обыкновенное зрелище, – констатировал Викентий Павлович. – Это так по-немецки: всех приспособить к делу!

– А мне кажется, папочка, собачкам очень нравится возить тележки!

– Верно, малышка! – Люся обняла дочку. – Их хозяева специально доставляют им такое удовольствие.

На улицах было людно. Викентий Павлович вспомнил, сколько пассажиров вышло из поезда вместе с ними. А ведь каждый день сюда приезжает не один состав! И хотя курортный сезон уже идет на убыль – народ все еще едет. Петрусенко с признательностью вспомнил давнего друга их семьи, адвоката Илью Михайловича Семенова: именно он дал адрес, по которому они сейчас едут.

…Дело, которым следователь Петрусенко занимался в небольшом городе Белополье, принесло ему заслуженную славу: убийца двух женщин был изобличен. Но преступник стрелял и ранил Викентия Павловича в ногу. Рана, к счастью, была неопасной, но довольно сложной – дважды пришлось перенести операцию. Когда после второй, уже в харьковском госпитале, Петрусенко вернулся домой, начальник губернской полиции настоял, чтобы он взял отпуск.

– Ваше здоровье, дорогой Викентий Павлович, – сказал он, – это ценный капитал! И для вас самих, и для нас. Хорошенько подлечитесь – я настаиваю на этом!

А через день его навестил адвокат Семенов – пожилой человек, друживший еще с отцом Викентия. Он тоже посоветовал серьезно заняться здоровьем.

– Вы, Илья Михайлович, уже не первый человек, кто говорит об этом Викентию, – пожаловалась Людмила. – И, между прочим, когда мы возвращались из Белополья, ты, мой дорогой, пообещал, что поедем на воды, в Баден-Баден. Теперь, когда тебе дали отпуск, в самый раз свое обещание выполнить!

– Люсенька права, Викеша! – поддержал ее Семенов. – Там не только воды, там сам воздух целебен! Поезжайте, не пожалеете. А я дам вам адресок в пансионат к очень хорошим людям!

И он рассказал Викентию и Людмиле, что лет семь назад был хорошо знаком с семьей обрусевшего немца – Людвига Лютца. Господин Лютц служил начальником почты в городе Белая Церковь под Киевом, был женат на русской, у него росло двое детей – дочь и сын. Образованный, милый человек… Пять лет назад он неожиданно получил наследство: в Германии умер его троюродный дед, а Людвиг Августович оказался его единственным живым родственником. Ему достался приличный счет в банке и пансионат в Баден-Бадене. Здесь же он был простым скромным служащим, потому не долго раздумывал – со всей семьей уехал.

– Я был у него, остался очень доволен! Пансионат небольшой, но уютный, налаженный, предусмотрено буквально все. Причем в прекрасном месте: рядом источник и природные бассейны. И чуть ли не сразу от порога – чудесный сосновый лес. И сам господин Лютц, и его жена – приветливые хозяева, да и просто приятные люди. Их дочь Эльза – славная девушка, парнишка, Эрих, – немного замкнутый, но хорошо воспитанный… Смотри, Викентий! Если хочешь, я могу сегодня отправить им срочное письмо, попросить оставить для вас комнаты. Через неделю уже ответ буду иметь…

Викентий ненадолго задумался, потом посмотрел на жену с улыбкой и кивнул:

– Пишите, Илья Михайлович. Что же делать – обещания свои надо выполнять! Только, знаете… не упоминайте о том, что я полицейский служащий.

– Верно, Илья Михайлович, миленький! – подхватила Люся. – А то ведь не получится спокойного отдыха, это уже нами так хорошо проверено! Собачка убежит на полчаса погулять, или хозяйка забудет где-нибудь свои сережки – и уже бегут к Викентию: «Кража, кража!»



– Хорошо, хорошо, – засмеялся старый адвокат, – не буду о профессии вообще упоминать. Напишу: «…мой давний друг»!

Теперь же, глядя на утренние улицы, заполненные народом, на прикрепленные к воротам многих домов таблички: «Мест нет», Викентий Павлович еще раз мысленно поблагодарил адвоката Семенова за хлопоты. Люся, похоже, вспомнила о том же, потому что повернулась к мужу и спросила с веселой улыбкой:

– Как себя чувствуете, господин фармацевт? Никто не станет просить раскрывать кражи, но зато потянутся к тебе с разными болячками!

– А я, моя дорогая, буду выдавать себя за владельца крупной аптеки, что в какой-то мере, соответствует истине. А для этого совсем не обязательно быть настоящим фармацевтом – достаточно примитивного, дилетантского уровня. Буду многозначительно изрекать по-латыни: «Mens sana in corpore sano – Здоровый разум в здоровом теле!»

– О, это ты умеешь прекрасно! Латынью всем головы заморочишь!

Они вместе засмеялись, к ним присоединился звонкий смех малышки, которая не поняла ни слова, а просто радовалась всему на свете. Еще дома, собираясь сюда, в Баден-Баден, Викентий Павлович решил, что будет выдавать себя за владельца аптеки. Это было ему не трудно: во-первых, потому, что по роду своей профессии он умел прекрасно перевоплощаться. А во-вторых, потому, что именно владельцем аптеки был его отец. Павел Сергеевич Петрусенко, потомственный дворянин, с юных лет увлекался фармацевтикой. Имения у него не было, но приличное состояние в ценных бумагах и банкнотах не только лежало в надежных банках, но и вкладывалось в прибыльные дела. Павел Сергеевич учился фармацевтике на медицинском факультете, а когда уже был женат, приобрел в центре родного Харькова особняк и оборудовал его под аптеку. На первом этаже располагались три торговых зала – стены обшиты полированным деревом, большие зеркала, стеклянные витрины и очень элегантные стеклянные этажерки-вертушки. На втором этаже работали лаборатории, где специалисты изготавливали лекарства. Аптека магистра Петрусенко пользовалась популярностью не только в городе: почтовые заказы отправлялись во все концы страны… Но отец и мать Викентия Павловича рано ушли из жизни, сам же он, как и отец, с ранних лет был увлечен… но совсем иным. Знаменитые сыщики, раскрывающие страшные преступления… И хотя в этом его увлечении было место и для научных открытий, в том числе химических и медицинских, все же заниматься серьезно аптечным делом Викентий не стал. С согласия младшей сестры Кати он передал аптеку городскому муниципалитету, оставив себе и сестре часть акций. Они до сих пор приносили неплохой стабильный доход…

Коляска, неторопливо двигавшаяся по городу, как-то незаметно проехала его, и вдруг оказалось, что дорога с высокого пригорка убегает вниз, на зеленый луг. Но, опережая вопросы пассажиров, возница свистнул в воздухе бичом, и лошадь послушно свернула влево. Вдоль невысокой, увитой плющом и хмелем изгороди они проехали еще немного, и тут посыпанная гравием дорога окончилась прямо напротив ворот.

– Приехали, – сказал извозчик. – Вот это и есть вилла «Целебные воды».

Об этом же гласила и надпись ажурными буквами, исполненная над воротами в виде арки.

– А здесь очень хорошо, – сказала Люся, спрыгивая на землю и ссаживая дочку. – Если это все – владения господина Лютца, то это и правда настоящий пансионат.

Викентий Павлович понял, о чем говорит жена: изгородь уходила направо и налево, охватывая, по всей видимости, большую территорию. За обширным двором с дорожками из желтого гравия стоял одноэтажный дом – длинный, несколько причудливой формы, из светло-желтого кирпича под розовой черепичной крышей. От крыльца к ним уже спешили женщина и молодой человек – судя по всему, хозяйка и ее сын.

– Фрау Лютц? – спросил Викентий Павлович по-немецки. – Наш друг, герр Семенов, писал вам рекомендательное письмо обо мне и моей семье… Господин и госпожа Петрусенко с дочерью…

– Бог мой! – всплеснула руками женщина. – Господин Петрусенко, говорите по-русски, сделайте милость! Мы всегда так рады своим соотечественникам, да еще с Украины! С нашими мы говорим по-русски, вот и Эрих чтоб не забывал!

Молодой человек вежливо склонил голову, потом подхватил оба чемодана и пошел вперед. Катюша тут же пристроилась рядом с ним, заговорила. Викентий Павлович заметил, что парень замедлил шаги, чтобы малышка поспевала за ним. Хозяйке он позволил взять лишь небольшую сумку, тяжелый дорожный баул нес сам. Они шли следом за симпатичной, приветливой Анастасией Алексеевной – так она сама попросила называть ее. Когда Эрих впереди не зашел на крыльцо, а стал огибать дом, хозяйка пояснила:

– У нас основные комнаты для гостей в самом доме, но вас мы решили разместить в отдельном коттедже. Вам там будет очень удобно, не сомневайтесь!

– Ой, какой красивый домик! – вскрикнула Катя. Следом за ней Викентий Павлович и Людмила тоже увидели коттедж и сейчас же согласились с девочкой. Он стоял среди небольшого фруктового сада, в окружении цветочных клумб, по стенам вились плетистые розы с маленькими декоративными цветами. Крыльцо в три ступеньки поднималось к деревянной веранде и входной двери. С другой стороны виднелась такая же веранда. Хозяйка тотчас объяснила:

– Здесь два совершенно изолированных помещения на две семьи, с раздельными входами. У вас две комнаты, и у ваших соседей тоже.

– Прекрасно! – восхитилась Людмила. – Мне здесь нравится.

– А кто наши соседи? – поинтересовался Викентий Павлович.

Ответил Эрих, который уже зашел на веранду, поставил чемоданы и открывал ключом дверь в комнаты.

– Они очень хорошие люди… Отец и дочь.

– Верно, верно, – закивала Анастасия Алексеевна. – Они наши постоянные жильцы: живут здесь уже полгода. Я уверена, вы подружитесь… А через полчаса прошу вас в дом, в столовую. Вы успели как раз к завтраку!

3

Жена и дочь еще спали, когда Викентий Павлович осторожно прикрыл дверь и вышел на веранду. Он был в длинном купальном халате, с полотенцем через плечо – его ждал теплый минеральный бассейн, полчаса процедур по расписанию.

В пансионате «Целебные воды» было два собственных бассейна, где били термальные источники – очень удобное обстоятельство. Ведь большинство курортников Баден-Бадена пользовались общественными кургаузами, выстаивая большие очереди и к бассейнам, и к залам питьевой воды. Правда, никто на это не жаловался, наоборот: там устраивались ежедневные променады и места встреч, обсуждались новости и внимательно изучались вновь приехавшие. Но Викентий Павлович не переживал, что будет лишен подобного развлечения. Вот уже третий день он вставал рано утром и шел окунаться на полчаса в теплую воду бассейна, содержащую щелочи, серную кислоту и углекислый газ. После обеда он проделывал это еще раз. Следом за ним, в четко определенное время, бассейн занимали по очереди другие постояльцы.

Викентий Павлович стал огибать коттедж по желтой гравиевой дорожке, но у большого розового куста остановился. И вовремя, потому что на соседнюю веранду как раз заходил Эрих. Заходил не то чтобы крадучись, но стараясь остаться незамеченным. Петрусенко не подглядывал за ним, вовсе нет! Просто он третий раз подряд наблюдал одну и ту же сценку. Парень осторожно проскальзывал мимо первых двух окон – видимо, спальни господина фон Касселя – и тихонько стучал в третье окно. Оно сразу распахивалось, и оттуда очень ловко выпрыгивала девушка, почти девочка – дочь фон Касселя Гертруда. Викентий Павлович не мог не любоваться этим совершенно очаровательным созданием шестнадцати лет. Не потому, что девушка была какой-то необыкновенной красавицей… Труди – так называл ее отец и следом за ним все вокруг – была олицетворением здоровья и молодости: грациозная, гибкая и в то же время сильная. На девушке была надета полотняная свободная туника, обнажающая руки и открывающая ноги почти до середины икр, легкие сандалии с высоко переплетенными ремешками. Но Викентий Павлович был уверен, что девчонка охотнее бегала бы босиком. Волосы, заплетенные в две тяжелых каштаново-золотистых косы, опускались ниже пояса, но надо лбом выбивались непокорными вьющимися прядями. Чуть вздернутый носик в веснушках, румянец, пробивающийся даже сквозь сильный загар, голубые озорные глаза… Она перепрыгнула подоконник без всякой помощи и лишь потом взяла протянутую руку Эриха. Так, держась за руки, они пошли по боковой аллее. А Викентий Павлович отправился в сторону бассейнов.

Они находились недалеко от коттеджа, за полосой можжевельникового кустарника. Огороженные деревянным штакетником, выкрашенным в веселенький ярко-зеленый цвет, с натянутыми поверху полотняными тентами, оба бассейна были совсем рядом друг с другом. Потому расписание строилось так, что в одно время там принимали процедуры или двое мужчин, или две женщины. Вот и сейчас, подходя к предназначенному для него бассейну, Петрусенко услышал, что в соседнем уже плещется господин Лапидаров. Тот тоже услыхал скрип открываемой двери, закричал:

– Здравствуйте, Викентий Павлович! Вы сегодня опаздываете на пять минут!

Викентий Павлович поморщился. Этот постоялец пансионата считал себя вправе фамильярничать со всеми соотечественниками. Петрусенко мог бы одной фразой поставить его на место, но не делал этого. Как ни странно, именно потому, что Лапидаров очень ему не нравился. Петрусенко с первого взгляда угадал в нем мошенника-профессионала. Но главное, между хозяином и этим скользким типом существовали непонятные отношения, напоминающие дружбу кролика и удава. Викентий Павлович и сам не заметил, как стал приглядываться, анализировать… вопреки своему горячему желанию только отдыхать, ни во что не вмешиваясь…

– И что, помогает вашему артриту водичка? – продолжал громко спрашивать Лапидаров.

– Похоже, что да, – коротко ответил Петрусенко.

Но его собеседник не собирался замолкать. Викентий Павлович еще в первый день знакомства заметил, что Лапидарова просто-таки распирает от желания разглагольствовать о своих планах на будущее. Это несколько не соответствовало образу действия махинаторов: те все больше были молчунами, предпочитали слушать, а не говорить. Однако Петрусенко предположил, что Лапидаров, по всей видимости, «провернул» и выгодное дельце, причем провернул очень удачно – по крайней мере, с его точки зрения. Вот и болтал на радостях. Да и пусть бы… Вот только Викентий Павлович очень сильно подозревал, что жертвой Лапидарова стал господин Лютц – их милейший хозяин, а значит, и все его семейство.

– То-то же! – Лапидаров громко и бесцеремонно захохотал. – Это вам не ваши лекарства, даже самые дорогие и патентованные! Это натуральная природа! Оттого народ и валит сюда валом со всей Европы…

Петрусенко промолчал. Он полулежал в естественном, самой природой образованном озерце, где вода была слегка повышенной, очень приятной температуры, с несильным, но заметным запахом серы. Человеческие руки устроили по периметру озера бордюр с перилами, лесенку, по которой было удобно спускаться в воду, а на дне – небольшое возвышение в виде сиденья. Лапидаров умолк, и Викентий Павлович смог спокойно, отрешенно провести отведенные ему полчаса. Но когда он, растеревшись полотенцем и запахнув халат, вышел из своего бассейна, из соседней двери появился его навязчивый собеседник. На Лапидарове тоже был халат – махровый, расцвеченный радужными узорами и вовсе не скрывающий прилично выпирающее брюшко. Редкие влажные волосы длинными прядями аккуратно были зачесаны от правого уха к левому – жалкая попытка прикрыть плешь. Но в то же время Лапидаров был крепкий, здоровый, хорошо загорелый мужчина лет сорока пяти. Он тут же пристроился рядом с Петрусенко и заговорил, словно восполняя несколько минут вынужденного молчания:

– Согласитесь, дорогой Викентий Павлович, господин Лютц совершенно непрактичный человек! Разве так делается дело? Такое благодатное место – и всего два термальных бассейна! Всего один источник минеральной воды! Смешно, я бы даже сказал – преступно смешно! Когда я стану здесь хозяином, построю не меньше десятка бассейнов. Да здесь только копни – и вот она, водичка! Не нужно никаких особых выдумок: поставил вокруг заборчик – и запускай народ! И он пойдет, пойдет! Очередь стоять будет, как кругом, потому что водичка-то целебная – мы с вами на себе это ощущаем, не так ли?

– А вы, значит, покупаете у Лютцев их пансионат? – простодушно глядя на Лапидарова, спросил Викентий Павлович.

Он уже слышал нечто подобное: Людмиле служанка Грета обмолвилась, что господин Лютц в больших долгах у Лапидарова, и тот чуть ли не забирает у него «Целебные воды».

– Не то чтобы покупаю… – Лапидаров ничуть не смутился. – Мы с Людвигом давние друзья…

– Месяца три? – Петрусенко знал, что Лапидаров живет в пансионате с начала лета.

– Нет, – тот неопределенно махнул рукой, – давно, еще с России… Я ссужал старину Людвига деньгами, помогал в трудное время. Теперь вот он решил поделиться со мной – для своей же пользы. Я такой размах придам делу, что та часть, которая останется его семье, будет ничуть не меньше, чем то, что они получают теперь! И потом… – Викентий Павлович не успел уклониться, как Лапидаров интимно взял его под руку, чуть понизил голос: – Я подумываю… не жениться ли мне на Эльзе? Славная немочка и в то же время по-русски говорит. Вот и породнимся с Лютцами.

Его самодовольное лицо казалось масляно-лоснившимся, хотя он только что вышел из воды, а утреннее солнце еще не припекало. Петрусенко решительно забрал свою руку, но Лапидаров понял это по-своему. Они как раз подошли к маленькой площадке с клумбой и скамейками, где тропинки расходились в разные стороны.

– Ну, до встречи в столовой! – Лапидаров махнул рукой и уже вслед Викентию Павловичу добавил: – Такой коттедж, как у вас, – это тоже роскошь, да еще один! Я понастрою здесь в саду деревянных домиков – будьте уверены, пустовать не будут! Вы меня, как деловой человек, должны понимать…

До завтрака в бассейн успела сходить еще Люся вместе с Катюшей, правда, их время купания, по предписанию врача, занимало всего десять минут. В половине десятого, бодрые и веселые, они уже встретились за табльдотом с остальными постояльцами пансионата. Хозяева – все семейство Лютцев, – тоже столовалось вместе со своими гостями.

Дом был выстроен в виде буквы «П». В западной его части размещались шесть комнат для постояльцев, в восточной – столько же комнат занимала хозяйская семья. Длинное помещение, соединявшее два крыла, было столовой и гостиной одновременно. Закуски стояли на одном общем столе, все рассаживались по своим местам. Викентий Павлович уже неплохо изучил людей, с которыми довелось ему здесь столкнуться и с которыми придется жить бок о бок почти месяц. Но все равно он с неизменным интересом разглядывал все общество.

Прямо напротив него сидели супруги из Норвегии по фамилии Эверланн. Среднего возраста, похожие друг на друга, как брат и сестра: высокие, худые, белобрысые. Людмила принимала водные процедуры в одно время с госпожой Эверланн, и Катюша повадилась перебегать из бассейна в бассейн. Норвежка не возражала, ей нравилась малышка. У них, как понял Викентий Павлович, был взрослый, самостоятельный сын, но еще не было внуков…

Рядом с Викентием Павловичем сидел сосед по коттеджу – господин фон Кассель. Петрусенко был этому искренне рад. Во-первых, не Лапидаров, и это уже прекрасно! Но и без того фон Кассель ему нравился. По выправке, манере держаться он мог показаться отставным офицером. Действительно, когда-то Герхард фон Кассель служил в колониальных войсках, но это было давно и недолго, а потом судьба его повернула совсем в другую сторону. Фон Кассель примкнул к бурам, долгие годы жил в Южной Африке, там родились и выросли его дети: сын и дочь – та самая Труди, которая каждое утро ловко выпрыгивала из окна навстречу хозяйскому сыну Эриху… Высокий, дочерна загорелый фон Кассель, со светлыми волосами – наполовину седыми, наполовину выгоревшими на солнце, – уже сидел на своем месте, когда в столовую одновременно вошли Гертруда и Эрих. Никто этому не удивился: похоже, парня и девушку уже привыкли постоянно видеть вместе. Труди стремительно поцеловала отца в щеку и тут же устроилась на стуле рядом, стала щедро наполнять свою тарелку едой. Эрих отошел дальше, потому что рядом с юной жительницей колонии сидела его сестра Эльза.

Викентий Павлович знал, что Эриху Лютцу восемнадцать лет, Эльзе – двадцать четыре. Знал и то, что девушка окончила в России женскую гимназию, музыкальные курсы. Знал и о том, что Лизочка очень тоскует по своей «настоящей родине», как призналась она Людмиле, и непременно хочет вернуться туда… Если юная Гертруда фон Кассель казалась ему воплощением самой богини Дианы, то Эльза представлялась Снегурочкой. И не только потому, что выглядела одновременно хрупкой и воздушной, застенчиво-скованной, как будто никак не могла оттаять. Но еще и потому, что вокруг, как некий Мизгирь, кружил, подбираясь все ближе и ближе, Лапидаров.



Он, заняв привычное свое место на другой стороне стола, чувствовал себя совершенно непринужденно. «Как хозяин», – подумал Викентий Павлович, незаметно наблюдая. Лапидаров размахивал вилкой с нанизанным куском ветчины и с напором что-то втолковывал своему соседу – Людвигу Лютцу. Тот слушал, склонив набок голову, и медленно намазывал маслом ломтик булки, не решаясь откусить, чтобы не обидеть невниманием говорившего. Петрусенко чуть заметно усмехнулся: интеллигенты, подобные Лютцу, вызывали у него умиление, замешенное на искреннем уважении. Но временами и раздражали: нельзя же быть настолько беззащитным!

Рядом с мужем сидела хозяйка, Анастасия Алексеевна. Она старалась выглядеть спокойной и приветливой, но вид у нее был невеселый. Время от времени она прислушивалась к разговору мужа и Лапидарова, но потом отвлекалась, давая указания служанке. Немецкая девушка Грета постоянно бегала из кухни в столовую…

На стороне Викентия Павловича, рядом с Эрихом, сидел еще один, последний постоялец пансионата – тоже из России. Это был молодой человек по фамилии Замятин, звали его Виктором, но все вокруг и он сам себя называли на французский манер – Виктоˆр. Викентий Павлович уже слыхал, что Замятин – отпрыск богатого аристократического семейства. Бурной распущенной жизнью – пьянством, курением восточных трав, азартными играми – он сильно подорвал свое здоровье и особенно психику. Вот уже год, как родители всеми силами старались подлечить его в различных отечественных и зарубежных клиниках. Парень как будто бы стал поправляться и три недели назад приехал на воды в Баден-Баден. При нем состоял пожилой слуга по имени Савелий, который буквально нянчился с молодым человеком.

Эрих и Замятин тоже потихоньку переговаривались. Петрусенко еще раньше заметил, что молодые люди подружились, хотя Замятин был лет на десять старше младшего Лютца. Но, видимо, вследствие своей болезни он был очень простодушен. Знал о своей ущербности и совершенно этого не стеснялся. Вчера вечером Викентий Павлович играл с ним в шахматы на веранде своего коттеджа. Играл Виктоˆр очень прилично, но в какой-то момент допустил совершенно нелепую ошибку. Петрусенко указал ему, тот хлопнул себя по лбу, засмеялся, сказал почти весело:

– Какая же у меня глупая голова! Папа и маман так стараются меня вылечить, но боюсь – так и останусь дурачком на всю жизнь…

Вообще-то Замятин обычно выглядел неплохо: высокий, симпатичный, с вьющимися темными волосами чуть ли не до плеч, живыми карими глазами и открытой улыбкой. Но время от времени на его лице появлялось растерянно-глуповатое выражение, настолько нелепо сосредоточенное, что всем сразу становилось ясно: у этого парня с головой не все в порядке… Вот и теперь Викентий Павлович наклонился вперед за кусочком хлеба и краем глаза увидел, что лицо у Замятина как бы обмякло, взгляд затянулся туманной пеленой и устремился в одну точку. Проследив его направление, Петрусенко удивился: Замятин смотрел на Лапидарова так, словно чему-то изумился… или даже испугался. Но ведь они жили под одной крышей уже недели две. А взгляд у молодого человека такой, как будто он впервые увидел Лапидарова и узнал… Странно. Но, может быть, это тоже проявления умственной слабости? Вот Эрих окликнул его, Замятин повернулся, взгляд прояснился, он ответил, засмеялся и совершенно забыл о человеке напротив…

После завтрака все разошлись по своим комнатам, но вскоре пансионат опустеет – все найдут себе занятие в городе. Петрусенко тоже собирались пойти в курзал, но позже, после обеда: заезжая актерская труппа из Франции давала водевиль. Теперь же они решили просто погулять в сосновом бору. Но сначала взяли большие керамические кружки и попили минеральной воды из источника при пансионате.

Сосновый бор начинался сразу за территорией пансионата: высокие кроны сосен виднелись из окна коттеджа. Деревья и в самом деле были ровными, стройными, с мощными стволами и разлапистыми ветвями… На Украине – под Харьковом, под Киевом – тоже росли большие и красивые сосны. Но те леса разительно отличались от этого шварцвальдского бора. У себя дома Викентий и Людмила, навещая своих друзей за городом, охотно ходили в лес по грибы. И это в самом деле был лес: и со светлыми полянами, и с густой чащобой, и с крутыми оврагами. Здесь бор, как парк, был расчерчен дорожками, посыпанными все тем же желтым мелким гравием, деревья, казалось, стояли на одном расстоянии друг от друга, не было подлеска, валунов, оврагов. Несомненно, здесь старательно поработали человеческие руки.

– Наши друзья-немцы не одобряют дикую природу, – со смехом сказал Петрусенко жене, показывая на табличку, прибитую к столбику. На ней было написано: «Путь к вершине холма». Дорожка, по которой они шли, и в самом деле почти незаметно поднималась вверх. – Видишь, через каждые пятьдесят метров стоит скамеечка, а там, «на вершине», непременно увидим столики, навесы или даже небольшой ресторанчик.

– А мне это даже нравится, – сказала Люся. – Вон Катюша бежит впереди, я за нее не опасаюсь: никуда не денется. И ты можешь со своей больной ногой присесть, отдохнуть. Освежиться, когда поднимемся наверх, тоже не помешает.

– Пивом?

– Ой, нет! – Она со смехом замахала руками. – Ты же знаешь, я его терпеть не могу! Вот что мне здесь в самом деле не нравится, так это то, что часто кроме пива и попить нечего.

– А я, Люсенька, все-таки предпочитаю, чтобы река, если она течет по лесу, текла так, как ей предназначила природа: омывала берега, прыгала по камешкам и перекатам, кружила водоворотами… Здесь, в Германии, готовы даже лесные реки одеть в каменные набережные, а русла вычистить и посыпать песочком!

– Пожалуй, я с тобой согласна…

Они как раз вышли наверх и, переглянувшись, засмеялись. У края холма была огорожена смотровая площадка, стояла беседка и несколько скамеек. Дальше, под соснами, – небольшой ресторанчик с открытой верандой и несколькими столиками, поставленными прямо на площадке у входа. Катюша уже сидела за одним из них, болтая ножками.

– Ну что ж, – сказал Викентий Павлович, – пойдем узнаем, может, найдется что-то кроме пива!

Когда они пили зельдерскую воду и ели мороженое, Люся вдруг тихонько сказала:

– Смотри, Викентий, а вот и наши соседи. Надо же, я думала, что они не общаются!

– Я вижу, – ответил Петрусенко, не поворачивая головы. – Ты тоже не смотри в их сторону, не смущай. Может быть, они хотели уединиться.

Из беседки вышли Лапидаров и Замятин, остановились на краю смотровой площадки. Они были заняты очень оживленным разговором и ни на кого не обращали внимания, тем более – на сидящих в отдалении посетителей ресторана. Говорил Замятин – было видно, что он сердится. Лапидаров отрицательно качал головой, разводил руками, похохатывал. Потом погрозил Замятину пальцем и пошел по дорожке вниз. Молодой человек постоял, глядя ему вослед, потом стал догонять. Но, не дойдя немного до Лапидарова, свернул на другую дорожку. Скоро оба скрылись из виду.

– Какие они все-таки странные оба, – пожала плечами Люся. – Лапидаров просто противный, липкий какой-то. А тебе как кажется?

– Согласен с тобой, – коротко ответил Викентий Павлович. Он еще не делился с Люсей своими наблюдениями, но не удивился тому, что их мнения совпали. – А как тебе наш ненормальный аристократ?

– Дитя времени. Но мне он симпатичен, и я его жалею… О чем он мог говорить с Лапидаровым? Да еще вроде бы ссориться?

Викентий Павлович молча пожал плечами, а сам вспомнил перехваченный им за завтраком странный взгляд Замятина. Но Людмиле он об этом говорить не стал – зачем ее тревожить, да и, собственно, говорить не о чем.

– Пойдем и мы, полюбуемся видом, – предложил он жене. – Катюша, пойдем посмотрим с горки!

Они пошли на смотровую площадку, к высокому барьеру. Викентий Павлович взял дочку на руки. Перед ними внизу лежала красивая узкая долина, пересеченная речкой; по зеленым берегам паслись овцы. Вид с высоты вызвал у девочки определенную ассоциацию, и она громко спросила:

– Папочка, а когда мы пойдем смотреть, как летают по небу машины? Ты обещал!

– Завтра, Катенька, увидим. Сядем на поезд, поедем и посмотрим, как летают аэропланы. Как раз завтра полеты будут проходить в Карлсруэ, а этот город к нам ближе всего.

Они стояли, смотрели в долину и на близкие горы. А напротив, совсем рядом, поднималась высокая скала, покрытая темным буковым лесом. На ее вершине, как зубцы короны, проступали из густой зелени башни и стены старинного замка. Викентий Павлович уже слышал и местные легенды, и местное название этого древнего здания: «Замок Кровавой Эльзы». Кровавой графини Эльзы Альтеринг.

4

Во время ужина Катюша громко всем объявила:

– Мы завтра поедем смотреть, как люди летают на деревянных птицах!

Малышка, конечно, немецкого языка не знала, хотя уже бойко произносила несколько фраз. Но, как ни странно, она легко общалась со всеми. Викентий Павлович смеялся, видя, как дочь живо рассказывает что-то норвежке или служанке Грете, а те внимательно слушают и кивают, словно понимают… Но эту фразу ему пришлось перевести – в прямом и переносном смысле. Он рассказал по-немецки, чтоб могли понять все, о том, что завтра они поедут в Карлсруэ смотреть на показательные полеты авиаторов – немецкого и русского.

– Русского авиатора Сергея Ермошина я знаю лично.

Он чуть было не проговорился, что летал вместе с ним, но вовремя вспомнил: ведь он аптекарь! С чего бы это аптекарь оказался в воздухе?

Еще за столом Викентий Павлович заметил, что Эльза поглядывает в его сторону, но быстро отводит глаза. Девушка подошла к нему сразу же, как только окончился ужин и он вышел на веранду.

– Викентий Павлович! – У нее дрогнул голос. – Позвольте мне поехать завтра вместе с вами!

Пока он молчал, раскуривая трубку, девушка то бледнела, то краснела.

– Конечно, Лиза, мы будем рады… Вам уже приходилось видеть полеты?

– Нет… Но я много читала… Мне интересно!

Она закусила губу, стараясь справиться с волнением. Викентий Павлович улыбнулся ей ободряюще:

– И что же вы читали?

– Я покупаю журнал «Аэро и автомобильная жизнь», Санкт-Петербургское издание.

– О! – Петрусенко даже вынул изо рта трубку. Он по-настоящему удивился. – И кого же из авиаторов вы считаете лучшим?

Эльза вздохнула глубоко, переводя дыхание, непроизвольно сжала перед собой ладони.

– Мне нравится Сикорский, Ефимов… – Голос ее опустился почти до шепота, когда она окончила: – Ермошин Сергей тоже…

«Ну и ну! – подумал Викентий Павлович, едва удержавшись, чтоб не покачать головой. – Какое неожиданное совпадение. А что, если познакомить эту славную девушку с Сергеем? Доставить ей такое удовольствие! Будет потом вспоминать всю жизнь…»

Подошла Людмила.

– Представляешь, Викентий, оказывается, здесь и в самом деле никто не знал о полетах!

– Мы газет не выписываем, – сказала Эльза, оправдываясь. – В городе мало с кем общаемся, выходим на рынок или в магазин. Последнее время забот много.

– Вот, Люсенька, – кивнул Викентий Павлович, – Лиза завтра поедет с нами. Она, оказывается, большой энтузиаст летного дела, а вот аэропланов… и живых авиаторов никогда не видала.

– Что же тут удивительного? Я тоже завтра все это увижу первый раз! – Люся подхватила Эльзу под руку, и они пошли в сад. – Надеюсь, завтра погода не испортится.

– Нет, нет, что вы! – зазвенел возбужденный Лизин голос. – Я уверена, будет так же солнечно и тепло!

Викентий Павлович еще немного постоял на веранде, докурил, выбил трубку в специальную урну и собирался уже последовать за женщинами. Но тут отворилась дверь, ведущая в кухню, и на веранду вышла Грета. Эта девушка помогала Анастасии Алексеевне и Эльзе по хозяйству, хотя многое они делали сами. Собственно, кроме Греты и кухарки, слуг у Лютцев не было. Девушка жила в деревне Лиденбах, чьи белые домики и высокая колокольня виднелись на другом конце обширного луга, сразу за оградой пансионата. Каждый вечер она уходила домой и сейчас, видимо, собралась в путь. Но только она начала спускаться с веранды, как рядом оказался Лапидаров. Наверное, он поджидал ее внизу. Грета от неожиданности вскрикнула и тут же вскрикнула еще раз – Лапидаров ущипнул ее за бок.

– Ах ты, лакомый кусочек! – хохотнул он и схватил не успевшую отпрянуть девушку за руку. – Почему ты перестала приходить убирать мои комнаты? На кой дьявол мне старая болтливая хозяйка?

Он говорил по-русски, девушка же, вырывая свою руку, отвечала по-немецки:

– Пустите же, как не стыдно! Вы пожилой, лысый человек, не приставайте ко мне! Накличете беду на свою голову!

– Боишься меня? – Лапидаров отпустил руку Греты, но продолжал загораживать ей дорогу. – А я хорошо заплачу тебе! Марок дам, много марок, понимаешь? Пойдем ко мне в комнату, покажу. У меня их много, я богатый! Понимаешь?

В столовой никого не было, веранда тоже пустовала. Петрусенко стоял в другом, темном ее конце, за большим кустом китайской розы в деревянной кадке – его не было видно. Он с интересом наблюдал происходящее, не делая попытки прийти на помощь Грете. В этом не было необходимости: Лапидаров вел себя нагло, но насилия применять не стал бы. А девушка, судя по всему, могла дать ему отпор, да и не боялась его. Это была невысокая, типично крестьянская девушка, с пышными, тугими формами, крепкими руками, розовощекая, с подобранными в узел светлыми волосами. Легкая в движениях, улыбчивая, она нравилась всем вокруг. Лапидарову, как выясняется, нравилась особенно. Он продолжал загораживать Грете проход, но вдруг буквально отлетел в сторону от сильного толчка. Однако толкнула его не Грета.

– О, Ганс! – воскликнула девушка, спрыгнула со ступенек и прижалась к коренастому крепкому парню. Тот еще не успел разжать кулаки и глядел на Лапидарова, набычив голову. Викентий Павлович усмехнулся: теперь уж точно его помощь не понадобится. Он уже встречался с Гансом Лешке – Гретиным женихом из той же деревни Лиденбах. Парень тоже весь курортный сезон подрабатывал в городе – кельнером в двух больших табльдотах: то утром, то вечером. Иногда, когда мог, он приходил встретить Грету, но чаще его рабочий день кончался лишь к полуночи. Что ж, в курортный сезон сюда со всех концов Германии едут толпы не только отдыхающих, но и желающих заработать. А уж местные жители своего не упускают. От весны до осени в их карманах оседает неплохой капитал, правда, и дается он им нелегко…

– Я вас предупреждал? – спросил Ганс хриплым от злости голосом. – Хотите побаловаться – в городе есть места, вы их знаете. А к честной девушке не приставайте! Руки отобью!

– Я твой тарабарский язык не понимаю! – Лапидаров явно испугался, отступил на два шага, но пытался говорить спесиво.

И вновь Петрусенко усмехнулся про себя: он еще раньше обратил внимание на то, что этот человек изо всех сил старается показать свое незнание немецкого языка. Однако, когда Викентий и Людмила ходили в курзал на водевиль, они видели такую сценку: Лапидаров давал какое-то поручение динстману – посыльному, причем говорил по-немецки. Говорил хотя и с сильным акцентом, но без особых затруднений.

– Я предупредил! – Ганс обнял девушку за плечи. – Пойдем, Грета.

Они ушли. Лапидаров сплюнул, выругался и тоже нырнул в уже потемневший сад.

На другой день вся семья Петрусенко и Эльза Лютц уже через полчаса после окончания завтрака ехали в поезде в Карлсруэ. Все были веселы и оживленны, но особенно девушка. Ее глаза блестели, на губах часто появлялась улыбка – ни с того ни с сего, на щеках алели красные пятна. И без того нежное, милое лицо Эльзы от этого стало просто красивым. Странно было понимать, насколько сама девушка не осознает своей прелести! Она явно считала себя дурнушкой, была слишком застенчива и простовата в одежде. «Впрочем, – подумал Викентий Павлович, – возможно, это синдром «пересаженного дерева». Она ведь выросла и повзрослела в иной стране, а здесь, в Германии, за пять лет все еще чувствует себя чужестранкой».

Словно подслушав его мысли, Эльза стала рассказывать о брате:

– Может быть, вам Эрих кажется грубоватым и нелюдимым? Но это не так! Он очень впечатлительный мальчик и добрый. Только легкоранимый, потому и вспыльчивый.

– Мне ваш брат понравился сразу, – успокоил девушку Викентий Павлович. – А что с ребятами юношеского возраста ладить не так-то просто, это нам хорошо известно.

– Да, Лизонька, – подхватила Людмила. – У нас ведь есть еще двое сыновей: Саша и Митя… племянник Викентий Павловича. Остался сиротой, мы его усыновили.

Викентий Павлович улыбнулся, заговорив о мальчиках. Десятилетний сын Саша был верным оруженосцем своего двоюродного брата. Скоро у них начнутся занятия в гимназии, Митя идет в последний выпускной класс. Потому они не поехали с родителями и Катюшей в Баден-Баден, но нисколько этому не огорчились. Остаться на целый месяц хозяевами в доме – это же настоящее приключение!..

– Племянник? – Лиза запнулась, посмотрела на Петрусенко, словно хотела что-то сказать, но лишь вздохнула. – Эриху труднее, чем мне, здесь, на новом месте. Потому что я живу, как и жила: хлопоты по дому, чтение тех же любимых книг – здесь легко достать русских авторов. А вот он очень хотел жить по-новому, стать истинным немцем.

– Не получилось? – спросил Викентий Павлович, вспомнив шрам на щеке у парня. Он, как только увидел этот шрам у Эриха, сразу подумал о студенческой «мензуре» – дуэли.

Эльза вздохнула:

– Не вышло… Но сейчас он уже успокоился, особенно когда встретил Труди. Она ведь тоже настоящей немкой себя не чувствует.

Викентий Павлович уже слушал разговор краем уха: собственные воспоминания пришли к нему. Он смотрел в окно на веселую долину, по которой катил поезд, на близкие склоны лесистых гор, на мелькнувшую одинокую ферму… А думал о своей так рано и трагически погибшей сестре Кате – матери Мити.

Викентий и Катя фактически были уже взрослыми, когда остались без родителей: ему – девятнадцать, ей – семнадцать. Но Викентий хорошо помнил, как часто в то время он чувствовал себя брошенным маленьким мальчиком, которому так нужны умные, любящие родители!.. Сестра, хоть и была на два года младше, не позволяла себе расслабляться. Сжав зубы, она взяла на себя заботы и о доме, и о денежных делах, и о своем старшем брате. К этому времени она уже была знакома с молодым инженером-путейцем Владимиром Кандауровым, только что окончившим институт. Он стал им лучшим другом и поддержкой в трудное время. Вскоре Катя и Владимир сыграли скромную свадьбу, через год родился их сын Митя. На пять лет Кандауровы стали семьей Викентию – до того времени, пока он сам не женился. Его сыну Саше не было еще и двух лет, племяннику Мите исполнилось восемь, когда случилась трагедия… В то лето Владимир уехал в Крым, на строительство железной дороги через Байдарский перевал. Приболел там, и Катя, оставив сынишку у Викентия и Людмилы, поехала к мужу. Когда с гор сошла лавина и накрыла поселок строителей, Владимир и Катя погибли вместе со многими другими людьми. А Митя остался жить в семье Петрусенко как старший сын…

Поезд по дуге огибал гряду скал. На одной вершине медленно открывался тот самый замок, который они накануне разглядывали со смотровой площадки. Викентий Павлович услышал, как Люся спросила:

– Скажи, Лиза, в самом ли деле владелица замка Альтеринг заслужила свое прозвание – Кровавая? Или это только легенды?

Эльза покачала головой:

– Нет, не легенды, хотя, конечно, местные жители уже и сами напридумывали много ужасных подробностей. Но графиня Альтеринг и правда была чудовищем… Я интересовалась, читала о ней. Специально… Ведь она – наш предок.

– Вот как? – Викентий Павлович с нескрываемым удивлением посмотрел на девушку. – Значит, вы – из рода графов Альтеринг?

Эльза покачала головой.

– Мы боковая ветвь, прямых наследников у Кровавой Эльзы не было.

– Несмотря на ее страшное прозвище, вы, наверное, все-таки ею гордитесь?

Девушка грустно улыбнулась.

– Гордиться нечем. Но если вы имеете в виду то, что меня тоже зовут Эльза… что ж, тут вы правы. Это наше родовое имя.

– Имя очень красивое! – энергично вмешалась Людмила. – Какой смысл отказываться от имени из-за плохого человека, когда-то носившего его!.. Лизонька, расскажи нам о графине, ведь толком мы о ней не знаем.

– Хорошо. – Эльза глянула в окно. – Мы скоро приедем, я успею рассказать, но без ужасных подробностей…

Графиня Эльза Альтеринг происходила из древней княжеской династии Гогенштауфенов. К этому роду принадлежали и правители Германии, и князья католической церкви. Многие из них отличались неуравновешенностью и жестокостью.

Эльза Альтеринг родилась в середине шестнадцатого века. Ее отец практически царствовал на землях Баденского маркграфства и Вюртембергского герцогства.

Маленькая Эльза с детства отличалась от других детей – и внешностью, и повадками. У нее была необыкновенно белая кожа, которой природа наделяет обычно светловолосых или рыжих людей. Но густые черные волосы Эльзы отливали непроницаемой синевой, а глубоко сидящие глаза с немигающими зрачками были черны, как ночь. И именно с наступлением ночи они загорались необыкновенным светом, а сама девочка становилась не просто оживленной, а сильно возбужденной. Ведь днем часто она бывала вялой, полусонной, апатичной… У нее были подруги – двенадцать девочек, которых она отбирала сама. С наступлением ночи во главе с Эльзой они садились на коней и уезжали в поля, в леса – до утра. В окрестностях ходили упорные слухи, что все тринадцать – и особенно сама княжна, – колдуньи: устраивают шабаши, занимаются черной магией, посещают кладбища… Чтобы все это прекратить, родители, как только Эльзе исполнилось шестнадцать лет, отдали ее замуж. Но через год, за очень короткий промежуток времени, умерли от непонятной и таинственной болезни один за другим отец, мать и муж Эльзы. Она стала владетельной графиней Альтеринг.

Как и многие из ее предков, графиня Эльза страдала частыми тяжелыми мигренями. Лучше всяких лекарств помогало ей средство, которое она изобрела сама: только что убитую птицу, разрезанную пополам и выпотрошенную, еще теплой ей клали на лоб. Но это было лишь началом. Скоро она лечилась уже другим способом: чувствуя приближение сильнейшего приступа головной боли, она звала служанку, начинала ругать ее за что-нибудь, распалялась до звериной злобы и откусывала у почти загипнотизированной до шока девушки ухо, палец или просто кусок тела. Урча, слизывала горячую кровь и чувствовала, что боль уходит…

Между тем графиня Альтеринг была очень красива, умна, образованна. Она много читала, хорошо рисовала и сочиняла музыку. Время от времени она выезжала в свет, появлялась на балах и приемах, вводя многих в недоумение: нет, не может быть, чтоб эта красивая, воспитанная, веселая молодая женщина была тем чудовищем, о котором ходят столь страшные слухи! В нее влюблялись мужчины, и то, что потом с каждым из них случалось какое-либо несчастье, далеко не сразу людская молва стала связывать с колдуньей-графиней. Подобные появления в свете позволили графине долгое время скрывать свои жестокие забавы.

А забавы эти с годами становились все страшнее. Эльза Альтеринг уверилась, что сможет жить вечно. Но годы шли, она начинала стареть. В древних книгах по черной магии она вычитала рецепт омоложения и сохранения красоты: необходимо было регулярно омываться в ванне, наполненной кровью девственниц. И она стала это делать. Ее верные, специально отобранные слуги раз в неделю отправлялись на «отлов» молодых девушек, почти девочек, для очередной ванны. Но оставаться молодой и красивой – это еще не все. Был у графини Эльзы и рецепт бессмертия: для него нужны были нерожденные младенцы, вырезанные прямо из чрева беременных женщин… По владениям Альтерингов словно шла чума, люди жили в животном страхе за себя, своих жен и дочерей. Беременные женщины, как могли, скрывали свое будущее материнство, уходили жить в леса, прятались в тайные схроны. То же самое делали и девушки… Нет, ничего не помогало – дьявольским чутьем по их следу шли жестокие посыльные Кровавой графини Эльзы! И лишь много лет спустя, когда богатый и плодородный край почти обезлюдел, а слухи о Кровавой Эльзе, прорвав плотину неверия, хлынули по всей стране, власть – светская и духовная – ужаснулась. Король и церковь назначили над графиней суд.

В то время Германию постоянно потрясали религиозные войны – католическая церковь боролась с Реформацией. И все деяния графини Альтеринг были названы сатанинскими кознями еретиков-реформаторов. Курфюрст юго-западных земель Германии, который самолично вел многодневный суд над графиней, с ужасом смотрел на нее, а однажды даже был вынужден покинуть зал – ему стало плохо во время рассказа свидетеля ее забав. Но и курфюрст не мог не отдать должное красоте этой уже пятидесятилетней женщины и магическому взгляду ее немигающих глаз…

– Вот здесь, в этом замке, – Эльза указала на скалу с развалинами, которую поезд почти уже миновал, – графиню Альтеринг, по решению суда, навечно замуровали в одной из комнат. Даже дверь была снята и заложена наглухо камнями. Оставили только маленькое окошечко, через которое она получала еду и воду. Так она прожила несколько лет, точно я не знаю, но недолго… Страшная жизнь и страшная смерть!

– Конечно, эта женщина была преступницей, но даже все ее преступления не оправдывают иезуитскую охоту на ведьм – сколько было тогда жестокости и мракобесия!

– Слава богу, мы живем в цивилизованное время!

Люся воскликнула это вроде бы серьезно, но Викентий все же уловил легкую иронию в голосе жены. Кивнул головой:

– Верно, нынче время великого подъема науки. Однако глубины человеческой психики – все еще тайна. И сейчас бывает всякое…

Он хотел добавить, что кому, как не ему, знать о преступлениях нынешнего времени, но вовремя одернул себя: он ведь аптекарь! Усмехнулся: все время забывает об этом – вот что значит расслабиться, отдыхать! Иногда он даже жалел, что придумал себе другую профессию, но ведь не признаваться же теперь? Неудобно как-то… А чтобы успокоить Эльзу, он добавил весело:

– Однако научно уже доказано, что проклятия по наследству не передаются!

Девушка тоже улыбнулась:

– Моя мама тоже это утверждает. И назвала меня Эльзой не только потому, что имя ей нравилось, но и специально – опровергнуть, что ли…

– Видите, мы с ней единомышленники! Науке надо верить.

Но Эльза покачала головой:

– Вряд ли подобные вещи подвластны науке. Наш род всегда ощущал это проклятие – пусть даже малую частицу, но все же отравленной крови.

– И в чем же это выражается теперь, в вашей семье? – Петрусенко, склонив голову набок, с любопытством рассматривал Эльзу. – На мой взгляд, вы спокойные, интеллигентные люди. Я бы даже сказал – слишком интеллигентные… по отношению к некоторым господам!

– Вы, наверное, правы, Викентий Павлович. И все же… есть в нашей семье тайна – плохая, позорная… Ой, мы уже подъезжаем!

Эльза слишком оживленно вскочила с места. Петрусенко понял, что она досадует на себя за излишнюю откровенность. Он тут же подхватил на руки Катюшу, стал показывать ей в окно дома Карлсруэ. Поезд тормозил на вокзальном перроне, все заторопились к выходу. Через пять минут Эльза уже была совершенно убеждена, что ее последним фразам никто не придал значения, о них просто позабыли. Но это было не так: Петрусенко хорошо их запомнил. И, незаметно поглядывая на девушку, он думал: «Семейная тайна… Какое-то позорное проклятие… Не о нем ли стало известно пройдохе Лапидарову? Не им ли он шантажирует этих славных людей?»

5

Под аэродром было оборудовано большое поле на западной окраине Карлсруэ. Когда коляска с семьей Петрусенко и Эльзой подкатила к нему, за легким штакетником, вокруг поля, уже собралось много людей. А к импровизированной входной арке один за другим подъезжали экипажи, высаживая все новую и новую публику. К прибывшим тут же подскакивали юркие билетеры.

На поле высились несколько шестов с яркими флагами и стояли два аэроплана. Сразу бросалось в глаза: один массивнее, с двумя пропеллерами, другой – одновинтовой, по виду какой-то хрупко-ажурный, из тонких фанерных реечек, на четырех небольших, словно игрушечных колесах. Кресло пилота, рычаги и руль располагались между верхними и нижними крыльями и были полностью открыты.

Викентий Павлович нес Катюшу на руках, и девочка, как только увидала аэропланы, закричала:

– Папа, я вижу деревянных птиц! Когда они полетят?

– Скоро, малышка, – ответил он. – Вот придут люди, сядут на них…

– Да, я знаю, их зовут летуны!

Все засмеялись. Петрусенко спросил Эльзу:

– Вы, как знаток аэронавтики, должны сразу определить: где чей аэроплан?

Девушка, не отрывая глаз от поля, на котором как раз появились две фигуры в кожаных куртках, быстро сказала:

– Тот, который с одним винтом, это «ЕР» – летательный аппарат Ермошина.

– Восхищен! – Петрусенко и в самом деле искренне поразился. – А вот и сам Сергей. Узнаете?

– Узнаю… – тихо сказала Эльза.

…Ей было четырнадцать лет, когда она впервые увидела в газете фотографию Сергея Ермошина и прочитала о знаменитом российском велогонщике. Лютцы жили тогда в городке Белая Церковь недалеко от Киева, отец выписывал «Киевские городские ведомости». Лиза, к удивлению отца, стала рьяной читательницей газет, первая просматривала «Ведомости», стала покупать в киоске журнал «Русский спортивный клуб». А через полгода, летом, увидела объявление о том, что в Киеве состоится велопробег с участием чемпионов Одессы, Ростова-на-Дону, Киева и других городов. Сергей Ермошин, носивший к тому времени звание чемпиона России, был в этих соревнованиях звездою первой величины… Лиза потеряла покой! Она должна была побывать на этих соревнованиях, увидеть своего героя! Но как объяснить это странное желание матери и отцу? Они просто отмахнутся, как от безделицы и глупости. А свою романтическую любовь она от всех скрывала. И девочка впервые в жизни обманула родителей: сказала, что подружка Маша Фрайерберг приглашает поехать с ней и ее родителями в Киев на день рождения кузины. Это была не совсем ложь: Маша с родителями и правда ехали в Киев за день до соревнований. Но Лизу они с собой не приглашали. Она сама попросилась поехать с ними, сказав, что ей нужно в Киев к тете, а родители одну не отпускают… На вокзале в Киеве Машины родители сели в экипаж и предложили Лизе довезти ее к тете. Никакой тети, конечно же, в Киеве у девочки не было, и она торопливо отказалась.

– Здесь совсем недалеко, я хорошо знаю дорогу!

Фрайерберги уехали, а она пошла бродить по городу. Впервые Лиза очутилась в большом городе одна. Но она бывала раньше в Киеве с родителями, и у нее были деньги – мама с папой дали на подарок имениннице и на обратную дорогу. Афишные тумбы города были обклеены объявлениями о завтрашних состязаниях, там же говорилось, что проходить они будут на ипподроме, указывалось, как проехать… День был хороший, теплый, девочка с удовольствием гуляла по улицам и днепровской набережной, отдыхала в зеленых скверах. Два раза она перекусила в бубличных, потому что зайти в трактир постеснялась.

Когда она последний раз приезжала в Киев с отцом, они останавливались в недорогом гостином дворе на Андреевском спуске. Туда Лиза и пришла уже вечером. Не стесняясь – за этот день она почувствовала себя самостоятельной и уверенной, – она объяснила дежурному, что приехала поступать ученицей в училище белошвеек, но уже поздно, в училище она пойдет завтра, а сегодня переночует здесь. Ей за двадцать копеек предоставили койку в комнате для восьми человек, и уставшая, полная впечатлений и совершенно счастливая девочка прекрасно выспалась за ночь. В десять часов утра она была уже на городском ипподроме. Купила входной билет без места, но в месте она и не нуждалась. Наоборот – она постаралась как можно ближе продвинуться к барьеру, огораживающему поле, превращенное в велодром. И ей это почти удалось: лишь один ряд людей оставался между ней и барьером.

Первыми соревновались спортсмены менее именитые. Их тоже поддерживали криками, но чувствовалось, что все ожидают сражения чемпионов. И вот наконец пять велосипедистов стали у стартовой черты. Раздался протяжный удар гонга, и буквально через минуту, со свистом рассекая воздух, пять машин, как пять молний, чиркнули мимо. И в тот же момент Лиза поняла, что она так ничего и не увидит! Сердце у нее забилось сильно-сильно. Нет, она не подумала о том, что обманула родителей, что провела целый день одна в чужом городе и – подумать только! – ночевала в гостинице сама, как взрослая! Обо всем этом Лиза даже не вспомнила – только жестокая досада, что она так и не увидит Ермошина, ведь он вот же, рядом! От этой мысли она враз забыла всю свою застенчивость, воспитанность и скромность. Локтями, плечами, всем телом она стала проталкиваться к барьеру. Кто-то вскрикнул, кто-то возмутился, кто-то хотел ее оттеснить… Но она уже намертво схватилась пальцами за железный прут барьера и в тот же миг увидела, как пять велосипедов завершили поворот и вышли на прямую, ведущую прямо к ней! Желтые узкие шины велосипеда Ермошина мелькнули, казалось, прямо у нее перед глазами, Лиза увидела напряженное, гибкое, прильнувшее к рулю тело, сосредоточенный профиль, ноги, бешено вращающие педали…

Еще пять раз Ермошин проносился мимо так близко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Но вот оркестр, до этого игравший медленный вальс, перешел на марш, а потом совсем на бешеный галоп: спортсмены пошли на последний, финишный круг. Вот теперь-то и началась настоящая гонка! Вокруг люди размахивали шляпами, газетами, кричали: «Жми, жми, сильнее, обгоняй!..», называли имена своих кумиров. Многие кричали: «Ермошин! Серега!» Лиза, забыв обо всем, вместе со всеми кричала: «Ермошин!», а один раз крикнула: «Сережа!» И голова при этом закружилась у нее так сильно, что она чуть не упала.

Ермошин пришел к финишу первым. Пока там, на финише, его обнимали какие-то люди, поздравляли, подбрасывали вверх, Лиза уже вновь продиралась сквозь толпу. На этот раз – в сторону бокового коридора, ведущего в здание ипподрома. Там располагались душевые комнаты, раздевалки, ресторан. Девочка сразу подумала о том, что спортсмены должны скоро пойти туда. Если она сумеет оказаться именно у того барьера, Сергей Ермошин пройдет рядом с ней!

Все так и случилось. Переговариваясь, спортсмены шли по узкому проходу ко входу в здание. Спортивные трико прилипли к потным телам, но на запыленных лицах блестели молодые глаза и белозубые улыбки. Через барьер к ним тянулись руки, и ребята мимоходом кивали, пожимали… Вдруг Сергей Ермошин увидел девочку: она влезла ногами на нижнюю перекладину барьера и смотрела на него. Руки она не протягивала, но смотрела так необыкновенно… С восторгом? Да, именно, но и еще что-то было в этом взгляде. На скулах у нее пламенели пятна, светлые растрепанные волосы крупными кольцами обвивали лоб и щеки. «Фея!» – мелькнуло в уме у Ермошина. Подросток, но скорее ребенок, чем девушка. Сам он, конечно, был уже взрослым человеком – двадцать два года… Сергей на несколько секунд приостановился и подмигнул девочке. А потом сдернул с головы спортивную легкую шапочку с козырьком – типа жокейной, – шагнул к барьеру и надел на разметавшиеся кудри. Махнул рукой и побежал догонять товарищей.

Уже служащие ипподрома прокатили мимо велосипеды спортсменов, уже толпа отхлынула, спеша к выходу, а Лиза все еще стояла, вцепившись пальцами в барьер, в желто-оранжевой шапочке Сергея Ермошина. Но вот она спрыгнула на землю, сорвала с себя шапочку и прижала ее к груди. Никогда в своей жизни девочка не была так невероятно счастлива, как в те минуты! И в те часы, и весь тот день. Вечером она была уже дома, в Белой Церкви. Ей очень повезло: в поезде она вновь встретилась с Фрайербергами, вот и получилось, что приехала, как и уехала, вместе с ними. Потому она даже не испытывала больших угрызений совести, ведь обмана почти что и не было!

Вот так Эльза видела Сергея Ермошина первый раз в своей жизни. Сейчас, через десять лет, она видит его второй раз. Аэроплан немецкого летчика Даммлера уже кружил над аэродромом, вся публика смотрела вверх – на то, как умело воздухоплаватель делает развороты и рискованные виражи. Эльза же почти не видела этого, потому что там, на летном поле, около второго аэроплана, ходил человек в кожаной черной куртке, со светлыми волосами, еще не спрятанными под шлем. Он был далеко, но Эльзе казалось – она узнает его, различает даже черты лица! Что с того, что она видела его один раз? Последние десять лет ее жизни он, Сергей Ермошин, незримо был рядом с ней.

Еще дома, в Белой Церкви, Лиза стала вырезать из газет и журналов все публикации о Сергее Ермошине. А там, где речь шла о спорте, часто упоминалось и о нем. Еще года два спортсмен ставил скоростные рекорды, а потом внезапно бросил велосипед и увлекся воздухоплаванием. Он стал летать на воздушных шарах! Это было совершенно новое и необычное занятие. Даже автомобиль в больших городах был исключительной редкостью, а в Белой Церкви его и не видели. А тут – человек летает по воздуху! Как можно такое представить?.. На размытых и бледных фотографических изображениях в газетах можно было все-таки разглядеть летящий объект, больше похожий на грушу, чем на шар. Под ним висела корзина-сетка, а в ней – крошечная фигурка человека. У Лизы замирало сердце – этой фигуркой был Он, самый отважный на свете человек! Как хотелось ей увидеть полет воздушного шара, но не довелось. Впрочем, вскоре Сергей Ермошин пересел на другой летательный аппарат – на аэроплан. Но в это время семья Лютцев, неожиданно получив наследство в Баден-Бадене, переехала в Германию. И однажды уже здесь, испытывая острую тоску по оставленной Родине, Эльза рассказала маме о своем давнем проступке – тайной поездке в Киев. Рассказала и показала все свои вырезки о Сергее Ермошине. Она была уже взрослой девушкой и с иронией говорила о своем кумире, о своей влюбленности. А поскольку секрета в том уже не было, она повесила у себя в комнате один очень хороший портрет Ермошина, вырезанный из журнала…

Аэроплан фон Даммлера побежал по полю и остановился в дальнем его конце. Два человека стали раскручивать винт на «ЕРе», потом отбежали, а аэроплан, казавшийся таким хрупким, бодро помчался на своих четырех маленьких колесах, два раза подпрыгнул и под крики и овацию публики поднялся в воздух. Что он только не выделывал, кружась над полем и восхищенными людьми! Ложился то на одно, то на другое крыло, низко проносился над полем и вдруг, задрав нос почти вертикально, уходил в небо! С какой легкостью его аэроплан совершал рискованные крены на виражах!

– Нет, Люсенька! – Викентий Павлович обернулся к жене, глаза его горели. – Этот парень не просто смелый авиатор, он талантливый конструктор! Ведь этот аэроплан он сам спроектировал, и видишь, какая у него легкость в маневрах? Куда до него немцу!

– Это все видят!

Люся была права: стадион ревел от восторга, в воздух летели шляпы. Викентий Павлович незаметно посмотрел на Эльзу. Девушка стояла, сжав перед грудью ладони, из ее приоткрытых губ не вырывалось ни звука, но она тяжело дышала, а глаза горели восторгом и счастьем.

«Вот, значит, как!.. – удивленно подумал Викентий Павлович. – Однако… Vitam regit fortuna. Жизнью управляет судьба… Не сыграть ли мне роль судьбы?»

Оба аэроплана уже стояли на земле. Но они готовились к одновременному взлету. Вот им запустили моторы, машины покатили по полю, почти синхронно оторвались от земли и по дугам стали расходиться в стороны, набирая высоту. Это было такое захватывающее и красивое зрелище, что далеко не сразу зрители увидели нечто необычное на самолете русского пилота. Сначала то в одном, то в другом месте раздались редкие вскрики, но вдруг, словно в одно мгновение, ахнули разом все. На одном из колес аэроплана «ЕР» висел, вцепившись руками и ногами, человек! Ни Викентий Павлович, ни Люся, ни, по-видимому, большинство из публики не заметили, как все произошло. Но Петрусенко догадался: один из тех механиков, кто раскручивал винт аэроплана, замешкался, отбегая, не успел увернуться от катящегося на него колеса, но успел прыгнуть и повиснуть на нем…

Самолет Ермошина, набирая высоту, стал сильно крениться, пошел неровными толчками. Ермошин глянул вниз и увидел «пассажира» на колесе. Увидел его и фон Даммлер из своей кабины. Он замахал руками, а потом, развернув свою машину, повел ее к аппарату Ермошина. Вся толпа на летном поле одновременно ахнула, когда немец прошел очень близко под колесами русского самолета. Люся вцепилась в рукав мужа:

– Боже мой! Чего он хочет?

– Он пробует снять того беднягу на свое крыло, – ответил Викентий, не отрывая взгляда от разыгрывающейся в небе драмы. – О, нет! Слишком рискованно!

Ермошин пытался выровнять свой аэроплан, но тот, сильно утяжеленный на одну сторону, шел рывками. В этот момент он как раз дернулся вниз и чуть не ударил по крыльям немца. Фон Даммлер резко отвернул и ушел в сторону. Все видели, как он отчаянно махнул рукой и направил машину на посадку.

– Смелый парень, – взволнованно сказал Петрусенко. – Но у него бы и не получилось помочь. Так что правильно он сделал: освободил воздушное пространство Ермошину для маневра.

Рядом кто-то сказал по-немецки:

– Как же русский сядет? Он ведь убьет этого парня и сам разобьется!

Другой, господин в котелке, ответил, спокойно пожав плечами:

– Сам он может прыгнуть с парашютом.

Эльза резко обернулась к говорившим:

– Нет, он этого не сделает! Он не бросит человека погибать!

– Тогда погибнут оба, – пожал плечами незнакомец. – Глупо…

Девушка была бледна, но на скулах полыхали лихорадочные пятна. Она лишь на мгновение отвела глаза от неба, но теперь вновь смотрела туда, сцепив зубы, стараясь не думать о только что услышанных жестоких словах. Вдруг Петрусенко решительно протянул Катюшу Люсе:

– Возьми. Стойте на месте.

И быстро пошел, лавируя между людьми, в ту сторону, где был проход на поле. Ни секунды не раздумывая, Эльза пошла за ним, хотя толком и не поняла, что же собирается делать Викентий Павлович. Они шли, но смотрели вверх, в небо. А там между тем происходило что-то невероятное. Авиатор лихорадочно привязывал какими-то ремнями руль к креслу. Время от времени он наклонялся и кричал что-то человеку, висевшему на колесе. Наверное, просил его держаться покрепче, обещал помощь. Но что же он мог сделать?

Но вот Ермошин соскользнул с кресла на нижнее крыло, отпустил руль и замер. Толпа внизу очередной раз ахнула: аэроплан летел сам, описывая плавный круг над летным полем. Но в то же время он заметно кренился и медленно терял высоту… Пилот стоял неподвижно лишь несколько секунд: убедившись, что аппарат держится в воздухе, он больше не стал терять драгоценного времени. Стал на колени, продвинулся к краю крыла и свесился вниз. Только тут люди увидели, что одна его нога за лодыжку тоже привязана ремнем к пилотскому креслу… Ермошин протянул руку вниз, к своему невольному «пассажиру». Но тот все так же оставался неподвижен, намертво обхватив колесо. Было видно, что летчик кричит ему, а самолет клонится набок все сильнее. И тут, в едином порыве, стоящие вокруг поля люди стали кричать:

– Дай руку! Дай руку!

Словно подчиняясь мощному импульсу, идущему с земли, перепуганный человек наконец-то отпустил одну руку и поднял ее вверх. Но он немного не дотягивался до пилота. Тогда Ермошин, натянув ремень до предела, почти полностью свесился с крыла и вдруг, резко подавшись вниз, схватил тянущуюся к нему руку. Крикнул что-то, и механик протянул ему вторую руку. Несколько мгновений они почти висели в воздухе, в эти же мгновения на земле тоже все затаили дыхание. Викентий Павлович и Эльза, бывшие уже недалеко от входа на летное поле, тоже застыли на месте. Они увидели, как Сергей Ермошин огромным усилием отбросил свое тело на крыло, упал на спину, перекатился, втягивая за собой второго человека. Одним движением отстегнул ремень со своей ноги и захлестнул его на поясе спасенного. А потом рванулся в кресло, схватил руль и вывел аэроплан из опаснейшего крена, выровнял его и пошел на посадку.

Что творилось с публикой, описать невозможно! Петрусенко и Эльза с огромным трудом пробивались несколько метров до входа на поле. Викентий Павлович быстро подошел к полицейскому обер-офицеру, протянул ему свои документы.

– Я ваш коллега, – сказал взволнованно. – Служащий российского полицейского департамента. И я – давний друг этого пилота, Сергея Ермошина. Надеюсь, вы позволите мне пройти к нему.

Офицер быстро просмотрел бумаги Петрусенко, оформленные на немецком языке, козырнул:

– Проходите.

Викентий Павлович оглянулся на Эльзу, стоящую в стороне и не сводящую с него глаз. Она по жесту офицера поняла, что разрешение получено, и непроизвольно рванулась вперед.

– Девушка со мной, – уверенно сказал Викентий Павлович, и офицер посторонился. Они побежали через поле к аэроплану, уже замедляющему свой бег по земле. Вот он остановился, Ермошин поднялся с кресла, шагнул к лежащему на крыле человеку, похлопал его по плечу. Потом необычно осторожно сошел на землю, сделал несколько странных шагов и вдруг упал.

С другого конца поля, от небольшого служебного помещения, бежали к русскому несколько человек, спешил к нему и Даммлер от своей машины. Но Петрусенко и Эльза уже были около него. Викентий Павлович быстро снял с головы Сергея шлем, расстегнул куртку. Летчик глубоко дышал. Викентий Павлович кивнул успокоенно:

– Физическое напряжение, сильное волнение, резкая смена высоты… Сейчас он придет в себя.

В это мгновение Ермошин открыл глаза. Первое, что он увидел, – лицо склонившейся над ним девушки. Нежное, взволнованное, оно показалось ему прекрасным. Он улыбнулся и пробормотал по-немецки:

– Лорелея… Не исчезай, пожалуйста, не убирай руки!

Эльза не убрала ладонь, которой поддерживала его затылок. От его голоса и улыбки у нее мгновенно отлегло от сердца, стало весело.

– Я не исчезну, не надейтесь, – ответила она ему по-русски. – И в пучину вас тоже не заманю!

– О! – Ермошин приподнялся на локте. – Это не Лорелея, оказывается, а сестрица Аленушка!

Эльза засмеялась. Они перебросились всего двумя фразами, но она уже поняла, что с этим человеком ей так легко и просто, словно знает его всю жизнь. Да ведь так оно и есть!

– Вижу, с тобой все в порядке!

Ермошин повернул голову на знакомый голос, воскликнул с радостным удивлением:

– Викентий Павлович! Просто чудеса! Вы-то здесь каким ветром?

– Все я тебе, Сережа, расскажу, еще успею. А теперь тобой займется доктор.

В этот момент подбежали другие люди, и среди них врач. Но Ермошин, уже сидевший на траве, тут же быстро заговорил:

– Со мной все в порядке, идите скорее к нему! – И махнул рукой в сторону аэроплана. Там все еще лежал неподвижно невольный воздухоплаватель. – Он жив и не травмирован, но в сильном шоке, ему нужна помощь, а не мне.

Он поднялся, опираясь на руку Петрусенко, сделал шаг и вдруг охнул, едва удержавшись на ногах. Лицо его исказилось от боли, но, поймав испуганный взгляд Эльзы, он попытался улыбнуться:

– Это ерунда: вывих или растянул связки. Не пугайтесь, милая Лорелея-Аленушка, и не оставляйте меня. Викентий Павлович, не дайте девушке исчезнуть!

Подбежал фон Даммлер, подставил Ермошину плечо. С другой стороны пилот опирался на Петрусенко.

– Меня зовут Эльза Лютц, – быстро сказала девушка. – Я не исчезну, а поеду с вами к врачу. У Викентия Павловича здесь жена и дочка, вы с ним увидитесь позже.

– Поезжайте, Лиза, – сказал Петрусенко. – И поговорите с доктором: возможно, Сергею понадобится лечение водами.

– Я тоже подумала об этом, – улыбнулась Эльза.

Ермошин, слушавший их быстрый разговор, засмеялся:

– А ведь я правильно угадал: вы именно Лорелея – вот уже и в водоворот меня заманиваете!

6

Часто бывает, что человек после дачного сезона или поездки на отдых к морю жалуется друзьям: «Скучал невероятно!..» У Викентия Павловича подобные разговоры всегда вызывали улыбку. Ему скучно не бывало никогда. Может быть, потому, что так устроен его ум: все происходящее вокруг – интересно. И во всем всегда можно найти необычное, потому что везде есть люди, а взаимоотношения людей – самая таинственная вещь на свете. Ну а уж здесь, в Баден-Бадене, необычных людей хватало!

Викентий, Людмила и Катюша с удовольствием выходили в город после обеда и гуляли до ужина. Именно в эти часы улицы городка, кафе и скверы заполнялись курортниками. Начинали работать курзалы, играли духовые оркестры и маленькие музыкальные группы из скрипачей, аккордеонистов и гитаристов, сновали тележки мороженщиков, продавцов воды и сладостей… Круговорот лиц и нарядов! Иногда это были национальные одежды – шотландские юбки, турецкие чалмы или черногорские плащи, иногда просто что-то экстравагантное, экстрамодное.

Отличительной чертой Баден-Бадена было то, что извозчиков здесь не особенно жаловали, в городе все ходили пешком. В кургаузах доктора прописывали всем курортникам непременные «променады» после принятия лечебных вод – для интенсивного обмена веществ. И народ гулял: по центральной улице, по городскому парку с многочисленными аллеями, дорожками и зелеными газонами. Катюше очень нравились эти прогулки – столько интересного было вокруг! Викентий и Люся развлекались тем, что ловили обрывки разговоров идущих мимо и навстречу людей и угадывали – на каком языке говорят.

– Это, конечно же, какой-то славянский, по-моему, чешский, – сказала тихо Люся, чтоб ее не услышали двое мужчин, стоящих недалеко.

– Чешский мне приходилось слышать, нет, это не он, – не согласился Викентий, – скорее македонский.

– Ну а это испанский! Точно! – радостно воскликнула Люся, когда мимо прошла шумная группа молодых людей. – А вообще-то я теперь хорошо представляю, что такое Вавилонское столпотворение!

К ним подошел, приветливо здороваясь, московский адвокат, с которым они познакомились здесь. В руках у него была большая керамическая кружка с носиком, как у чайника. Такими кружками бойко торговали в небольших магазинчиках города, курортники покупали их – считалось очень удобно пить минеральные воды именно из этих кружек. Адвокат тоже потягивал из носика водичку.

– Читали, Викентий Павлович, сегодняшние газеты? – спросил он, явно имея в виду отечественную прессу. – Столыпин и Кривошеин все еще ездят по Сибири.

– Сибирь велика, – пожал плечами Петрусенко, думая отделаться этой фразой. Он прекрасно знал, с каким вдохновением русский человек, оказавшийся за границей, обсуждает российскую политику. Вот и теперь адвокату явно хотелось поговорить о планах переселения крестьян в Сибирь, об усилении русского влияния в Азии… Но Люся невольно выручила мужа, вдруг изумленно воскликнув:

– Бог мой, это что за явление?

По аллее, лавируя между гуляющей публикой, катилась коляска – сверкающее хромированными деталями, на рессорных больших колесах чудо техники. Ее, держась за специальные ручки, с невозмутимым видом толкал перед собой крепкий лакей. В коляске гордо восседала дама, молодая и, вероятно, красивая, однако по-настоящему оценить ее внешность мешали и надменно застывшее лицо, и полупрозрачная короткая вуалетка.

– Вы не знаете? – тут же подхватил адвокат, обрадованный возможностью первым сообщить новость. – Это леди Оуррэн, жена английского пэра. Она прибыла позавчера, муж привез ее и тут же отбыл в Лондон – он не может пропускать заседания в палате лордов.

– Она инвалид? – спросила Люся, сочувственно глядя вслед удаляющейся коляске. В Баден-Бадене нередко можно было видеть людей с парализованными ногами, которых родственники возили в колясках. Но адвокат состроил уморительную гримасу, качая головой:

– Нет-нет! Она просто в интересном положении.

– Но зачем же тогда ездить в коляске? – удивилась Людмила. – Наоборот, полезно побольше двигаться!

– У нас тут говорят… – Адвокат сделал неопределенный жест, и Петрусенко понял, что он имел в виду: слухи, болтовня, даже просто сплетни, которые пропитывали атмосферу курортного городка. – Говорят, лорд Оуррэн уже отчаялся заполучить наследника, а тут вдруг такое счастье! Врачи рекомендовали леди беречь плод и употреблять лечебные воды. Вот она и бережется, заставляет возить себя в коляске, чтобы младенец созревал в полном покое.

Раскланявшись с адвокатом, Викентий Павлович подхватил жену под руку.

– Ты права, Люсенька! Это и правда похоже на Вавилонское столпотворение!

Они уже неделю отдыхали здесь и, выходя в город, постоянно знакомились с соотечественниками. Узнавая, что Петрусенко живут в пансионе да еще занимают втроем две комнаты, многие им откровенно завидовали. Большинство жили в тесных комнатушках, в которых, по сути, только ночевали. Столовались в больших, шумных общественных табльдотах, чтобы принять ванны, выстаивали очереди. Условия пансионата «Целебные воды» казались просто сказочными. Викентий Павлович однажды попытался представить, как выглядит Баден-Баден зимой. Наверное, улицы, заметенные снегом, днем почти безлюдны, растворилась, исчезла целая армия извозчиков, носильщиков, посыльных, кельнеров. Городок погружается как бы в спячку, чтобы с весенним теплом очнуться, встряхнуться, загудеть, заговорить на всех языках…

В столовой, за ужином, было оживленно и весело. Эта особая атмосфера царила здесь последние три дня – с появлением в пансионате Сергея Ермошина. Авиатор и в самом деле очень сильно растянул связки, ходьба давалась ему с трудом, а уж о полетах речи вообще не шло.

– Странно было бы не воспользоваться тем, что вы – на знаменитом шварцвальдском курорте! Здешние термальные воды быстро поставят вас на ноги, – сказал ему врач.

Таким образом русский авиатор оказался в пансионате. За табльдотом он сразу же сел рядом с Эльзой, и его присутствие подействовало на девушку как прикосновение волшебной палочки. Снегурочка оттаяла: превратилась в раскованную, веселую и счастливую девушку.

Сергей сразу понравился всем Лютцам. Впрочем, иначе и быть не могло. Родители и брат давно знали об увлечении Эльзы не столько авиацией, сколько одним-единственным авиатором. Появление этого авиатора в их доме восприняли радостно. Анастасия Алексеевна даже шепнула Людмиле:

– Это просто чудо! И, Люсенька, мне кажется… Лиза понравилась этому молодому человеку! Для нее это было бы счастьем…

Эрих, знакомясь и пожимая руку Ермошину, покрутил восторженно головой:

– Ну и сестрица у меня! Всегда умела своего добиваться!

Сергей не совсем понял его, но Эльза в тот же вечер все ему объяснила сама. В правом крыле дома, в котором жили сами Лютцы, Ермошину уступили кабинет Людвига Августовича. Эльза принесла ему постельное белье, а потом вышла с ним на веранду. Это была та часть веранды, на которую выходили комнаты хозяев, другие постояльцы сюда не заходили. Здесь стояли плетеные столики и кресла, уютно светились две газовые лампы. Сергей сел, вытянув больную ногу, улыбнулся:

– Признаюсь, ваша термальная ванна замечательна! Думаю, она меня быстро излечит. Да вот только захочу ли я вас так быстро покинуть, а, Лизонька? Почему мне так хорошо с вами? Легко! Может, мы в какой-то прошлой жизни уже встречались и были близкими людьми?

– Почему же в прошлой? – Лиза смотрела на Сергея и понимала, что сейчас все ему расскажет. Но ни страха, ни смущения не испытывала. Ей тоже было легко и радостно. – Мы встречались с вами в этой жизни.

– Разве? Я не помню… – Он искренне удивился. – Нет, не мог бы я вас забыть!

– Сейчас вспомните! Одну минутку!

Она вскочила и быстро пошла, почти побежала в свою комнату. Через пять минут она вновь вышла на веранду, но остановилась у распахнутых дверей, над которыми светила лампа. На голове девушки была надета желто-оранжевая спортивная шапочка. Светлые кудри, серые глаза…

– Постой, постой… Что-то было – давно… В Киеве? Я еще ездил на велосипеде!

Он встал, не обратив внимание на боль в ноге, резко шагнул, но тут же покачнулся. Эльза мгновенно оказалась рядом, обхватила его. И Сергей положил ей руки на плечи – сначала, чтобы удержаться, но потом обнял…

– Ты была совсем девочкой. Очень хорошенькой!

– А ты подмигнул мне!

– А ты сохранила мою кепку! Значит, помнила обо мне?

Они и сами не заметили, как перешли на «ты» – легко, естественно. Эльзе хотелось стоять, не двигаясь… Но она отстранилась, взяла Ермошина за руку.

– Пойдем, я еще что-то покажу тебе.

Конечно, Эльза знала, что от мужчины нужно скрывать, насколько он любим, дорог, насколько сильно о нем думают, мечтают. Она читала об этом в книгах, слышала от подруг. Но ведь речь шла о каких-то других мужчинах! А это – Сергей Ермошин. Он был для нее самым близким человеком в мечтах, и вот при встрече все оказалось точно так же. От человека, который так близок, можно ничего не скрывать – он все поймет.

У своей комнаты Эльза на минутку остановилась, Ермошин замер за ее плечом. Переведя дыхание, девушка распахнула двери:

– Входи.

Яркая лампа освещала уютное помещение, а в глаза сразу бросалась большая фотография прямо напротив, на стене. Два года назад Эльза вырезала ее из одного отечественного спортивного журнала, отнесла хорошему фотографу. Тот увеличил снимок, взял его в рамку… Это была самая удачная фотография пилота Ермошина. Он только что выпрыгнул из кабины на землю, смеялся, запрокинув голову, ветер трепал его волосы. Одной рукой он опирался на крыло, вторую – со шлемом – вскинул вверх… А слева и справа этого большого снимка-портрета веером расходились другие, маленькие фото из газет и журналов, на всех был опять же он – на велосипеде, на воздушном шаре, в кабинах летательных аппаратов!

Странно было видеть свое лицо в разных ипостасях здесь, в маленьком немецком городке, в комнате еще вчера незнакомой девушки. Господи, неужели они и правда только-только познакомились?

Сергей оглянулся к Лизе: она стояла, прижав ладошку к губам, словно просила его помолчать. Но он спросил:

– Так что же это, я мимоходом нахлобучил тебе свою кепку, а ты сразу и…

– Влюбилась! – подсказала она, глаза ее смеялись.

– Ну да – сразу и влюбилась?

– Еще раньше! Я ведь тогда на стадионе не случайно оказалась. Можно сказать – из дома убежала, чтобы тебя увидеть.

Они снова вышли на веранду, спустились в сад, медленно пошли по аллее, освещенной фонарями. Ермошин казался растерянным и даже немного ошеломленным. После долгой паузы он проговорил:

– Но почему, Лиза, именно я? Что во мне особенного? Столько лет… Нет! – Он ожесточенно помотал головой. – Я не понимаю!

– Я тоже не смогу тебе этого объяснить… – Голос девушки дрогнул от нежности, и у молодого человека вдруг закружилась голова так, что он даже остановился. – Просто для меня сразу стало все ясно.

– Послушай, Лиза! – Он вдруг быстро взял девушку за обе руки. – Я ведь избалован женским вниманием и часто для женщин был кумиром. Но ведь у тебя… это не то?

Его голос опустился до шепота, последнюю фразу он произнес так, словно умолял.

– Не то… – тихо ответила она. – И, ради бога, не заставляй себя говорить о прошлом. Я и так многое знаю… Мне все равно!.. Вернемся? Как твоя нога?

– Нет-нет, все хорошо. Мне нужно ходить.

Они вновь пошли по саду. Сергей несколько раз коротко поглядывал на девушку и думал: «Верно, газетчики вовсю раструбили историю с Вандой. А она, Лиза, читала…» На мгновение волна злости ударила в сердце: как же он не любил сейчас этих газетных пройдох, не щадивших ни чувств, ни репутации. Правда, раньше – да еще вчера! – он об этом не задумывался, его это не волновало. Только теперь…

Польская красавица Ванда Маличевска почти год жила с ним – в Москве, Санкт-Петербурге, Варшаве, Вене, Париже, Берлине… Аристократка, свободная европейская женщина, она гордилась тем, что она любовница знаменитого авиатора. Сергей предлагал ей обвенчаться, и она согласилась, но время долго не назначала. Однако газеты уже трубили об их будущем браке… Ванда приходила на летные поля во время полетов, и ее непременно фотографировали: смотрящую в небо, бегущую по полю к аэроплану, обнимающую своего жениха… А потом Ермошин попал аварию, разбил аэроплан.

Это случилось как раз на родине Ванды, в Варшаве. Он летал на французской машине, принадлежавшей миллионеру-предпринимателю Потапову. Потапов хорошо платил пилоту, рекламные и показательные полеты приносили ему огромные барыши. В тот день был сильный ветер, Сергей предупреждал организаторов полета об опасности. Но публики собралось очень много, билеты продавались дорого – ему пришлось взлететь… Никто не знает, как тяжело далось ему управление аэропланом. Сергей знал, что конструкция этой машины несовершенна. У него были свои идеи и свои разработки, в которые он вложил не только талант изобретателя, но и большой опыт практика. Но ни Потапов, ни другие предприниматели не хотели рисковать: зачем им аппарат неизвестной конструкции, если можно летать на готовых и проверенных аппаратах! У самого же Ермошина деньги были лишь на то, чтобы безбедно жить…

Когда он, с большим трудом проделав несколько фигур над варшавским летным полем, разворачивал самолет на посадку, налетел порыв ветра, потянул машину за крыло и бросил на землю. Ермошин отделался сильными ушибами, но машина разбилась. Потапов пришел в бешенство и тут же отказался от Ермошина, заявив, что нового аэроплана он ему не даст. В тот же вечер Ванда собрала свои вещи и уехала из гостиницы, где они жили.

– Знаешь, дорогой, – сказала она, – я не люблю неудачников.

Сергей тоже не любил неудачников. В трудную минуту в нем всегда пробуждалась спортивная злость. Через три дня со своим другом, немецким летчиком фон Даммлером, он уже был в Германии – на заводе Стиннеса, где производились предметы воздухоплавания и воздушные винты. С владельцем завода был подписан контракт: Ермошину предоставляются все условия для изготовления летательного аппарата его собственной конструкции. Он же потом в разных странах проведет столько показательных полетов, сколько будет нужно, чтобы вернуть вложенные средства.

Свою машину Сергей назвал «ЕР». Первые же полеты на ней прошли отлично – аэроплан был лучше тех, на которых Ермошин летал раньше. И публики он собирал столько, что вскоре уже мог рассчитаться с долгом. А там – сам себе хозяин!.. В первое время он постоянно думал о Ванде. Он ведь хорошо знал ее: эгоистичную, эксцентричную, непостоянную. Сам по себе ее поступок не сильно удивил его, но все же, все же! Он ведь думал, что она его любит! Сам был уверен, что любил Ванду, ведь, помимо всего прочего, она была очень красива, умна, любила и умела развлекаться, в ней было столько шарма и страсти… Но прошло немного времени, и Сергей, занятый конструированием своего аппарата, вдруг с удивлением понял, что почти не вспоминает Ванду и совершенно не интересуется – где она, с кем… Пришлось признаться себе, что любви-то и не было и что Ванда, уйдя, оказала ему большую услугу. Вот только газетчики все еще продолжали муссировать тему разрыва знаменитого авиатора и польской красавицы.

…Обо всем этом Сергею очень хотелось рассказать девушке, идущей с ним рядом по маленькому саду. Но он боялся: вдруг она неправильно поймет его – решит, что он оправдывается и что готов очернить бывшую возлюбленную… Нет, ни за что ему не хотелось оказаться в глазах Лизы мелким, подлым! Он, чуть повернув голову, смотрел на нежный профиль девушки… Как давно он не испытывал такой легкости дыхания, такого счастливого покоя! И Сергей Ермошин неожиданно для себя понял: в свои тридцать два года он еще никого не любил. Да, собственно, и любимым-то не был! До сегодняшнего дня…

– Лизонька, я возьму тебя за руку, можно? – Быстро, не ожидая ее ответа, Сергей взял ладонь девушки. – Какие у тебя холодные пальчики! Ты мерзнешь?

– Нет, у меня даже в самые жаркие дни руки прохладные. Я не знаю, почему это.

Он остановился, взял и другую руку девушки.

– Это ничего, – сказал с улыбкой. – Я теперь буду согревать твои руки. Если ты захочешь…

Викентий Павлович не знал об этом разговоре, произошедшем между молодыми людьми три дня назад. Но он ясно видел: они нашли друг друга. Неожиданно приятно было думать, что он, сам того не подозревая, дал возможность Ермошину и Эльзе встретиться. Впрочем, так ли уж «не подозревая»? Кое о чем он все-таки догадывался!

Сергей Ермошин пришелся по душе всем обитателям пансионата «Целебные воды». Викентий Павлович не сомневался, что так и случится. Он знал некий секрет Ермошина: как никто другой, тот умеет поднять настроение, вызывает мощный всплеск симпатии. Именно такие люди становятся кумирами, героями. Объяснение тому – внешнее и внутреннее обаяние, слитое воедино. Вот и Ермошин: он был талантлив, целеустремлен, упорен. Но не будь у него такой внешности – не было бы и такой славы! А ведь лицо у Ермошина, казалось бы, очень простое, очень русское. Но вот же – далеко не часто встречаются люди с подобными лицами. Человек с таким лицом просто обречен стать народным любимцем. Именно о них говорят: «Улыбка озаряет все вокруг». Перед подобной улыбкой невозможно устоять: порой сам того не желая, улыбаешься в ответ и вдруг понимаешь, что грусть, тоска исчезли, в сердце – радость!.. Такие улыбки надолго остаются в памяти поколений. А особенно если этому человеку выпадает участь первооткрывателя.

И все-таки оказался в их небольшой компании человек, поглядывающий на Ермошина со скрытой злобой. Господин Лапидаров в первый день просто приплясывал вокруг знаменитого пилота, заглядывал ему в глаза маслянистым взором, первый смеялся шуткам и изо всех сил пытался выставить себя знатоком воздухоплавания. Из-за этого своего восторга он не замечал ни того, как Эльза смотрит на Ермошина, ни того, что Ермошин постоянно ищет встречного взгляда девушки. Но уже на следующий день, после завтрака, когда Лапидаров бросился догонять выходящего из столовой Ермошина, он вдруг резко остановился: молодой человек очень непосредственно взял Эльзу за руку, и девушка не только не отняла руки – сжала его пальцы!

Зато Ермошина тут же атаковал, не обращая внимания на Эльзу, Замятин. Он заговорил, эмоционально жестикулируя:

– О, господин Ермошин, а я ведь видел вас на знаменитом соревновании с голландцем в Одессе! Ван Коллем его звали, помните? Он вас тогда обогнал, но это понятно, ведь вы давно уже не садились на велосипед! Газеты писали, что вы хотите взять реванш. Я уверен – непременно взяли бы! Не повезло голландцу, разбился насмерть…

Они, разговаривая, скрылись за углом дома. Лапидаров с ошеломленным видом смотрел им вслед.

Викентий Павлович все это видел не потому, что специально наблюдал. Он был просто так устроен: не мог не замечать. Вот и сейчас, за ужином, он видел: Лапидаров, уже не скрывая злости, коротко посматривает на Эльзу и Сергея, сидящих напротив. Они переговариваются, смеются, ни на что не обращая внимания, им дела нет до чувств Лапидарова. А тот, как ни злится, все же старается смотреть украдкой. Конечно же, он трусит перед Ермошиным, но зато отыгрывается на Людвиге Августовиче. Они сидят рядом, и Лапидаров что-то раздраженно выговаривает Лютцу. Тот слушает печально и внимательно, как всегда, склонив голову набок.

«Рушатся его матримониальные планы, – с иронией подумал Петрусенко о Лапидарове. – Неужели он и правда считал Эльзу уже своей?»

Не так давно Люся рассказала ему о своем разговоре с девушкой. Когда речь зашла о Лапидарове и его чувствах, Эльза резко вскинула голову:

– Мой отец может отдать ему все, что имеет, но только не меня!

Этот разговор происходил еще до появления в жизни Эльзы молодого авиатора. А уж теперь-то…

«Отдать все, что имеет…» Значит, об этом и в самом деле может идти речь? Чем же все-таки держит Лапидаров хозяина и всю семью? А точнее – чем же шантажирует? Впрочем, Викентий Павлович сам себя уже не первый раз одергивал. Это не его дело! Если бы Лютцы попросили о помощи, тогда бы он не отказал, стал бы выяснять подробности. Но теперь, как бы ни были симпатичны ему Лютцы, все, что происходит, их частное дело. И потом – рядом с Эльзой уже появился человек, способный легко защитить девушку. Похоже, он уже ей не чужой! А раз так, Ермошину под силу отвести достаточно серьезную угрозу от всей семьи.

7

Следующий день Викентию Павловичу запомнился, как никакой другой здесь, в Баден-Бадене. На то были причины. В этот день особенно ярко светило и грело солнце, а в прогретом воздухе витал такой сильный аромат хвои, словно он стекал в городок по воздушным потокам со всех окрестных гор! От этого запаха кружилась голова, его хотелось вдыхать открытым ртом, чувствуя, как очищаются легкие… В этот день он услышал много интересного и необычного, ближе узнал хороших людей. Этот день сам по себе был прекрасен и наполнен прекрасным настроением. А еще он был последним мирно-интересным днем отпуска Викентия Павловича. Все остальные дни тоже были интересны, но по-другому – тревожно, лихорадочно, напряженно… Но в тот чудесный день Петрусенко об этом еще не знал, как не знал и того, что некоторых своих соседей по пансионату он видит в последний раз.

Рано утром он, как всегда в отведенное для него время, отправился в термальный бассейн. Сидел, наслаждаясь теплой ванной, щебетом птиц, и только минут через десять вдруг спохватился – не слышно голоса Лапидарова. А он уже привык к болтовне этого человека, на которую вовсе не обязательно было отвечать, в которую можно вообще не вслушиваться, – просто некий звуковой фон. Молчание казалось странным, тем более что из-за загородки, окружавшей соседний бассейн, доносились плеск воды, фырканье, покашливание. Викентию Павловичу даже захотелось окликнуть Лапидарова, но он себя одернул. Не стоит нарушать природную гармонию утра даже своим собственным голосом, а уж вульгарным похохатыванием Лапидарова – тем более!

Викентий Павлович стал даже надеяться, что разминется с Лапидаровым и на выходе из бассейна. Но не тут-то было. Когда он досуха растерся полотенцем, запахнул халат и вышел из кабинки, тут же стукнула соседняя деревянная дверь и на аллею вышел Лапидаров.

– Доброе утро, – произнес Петрусенко вежливо. – Как ваше самочувствие?

Лапидаров усмехнулся:

– Я здоров! Здешний климат мне подходит, и я отсюда не уеду!

Он говорил раздраженно и агрессивно, словно отвечал не на вопрос собеседника, а на свои собственные мысли… Потом, о чем-то вспомнив, остановился, заступив дорогу Викентию Павловичу.

– А вы, господин Петрусенко, удружили мне! Ведь это вы потащили Эльзу смотреть полеты? А потом своего знакомца, этого авиатора, зазвали сюда!

Петрусенко пожал плечами:

– В отличие от вас, Ермошин как раз нездоров. И здешние ванны ему нужнее, чем вам.

Он легким, неуловимым движением оттеснил Лапидарова с дороги и пошел вперед. Тот растерялся, но потом быстро догнал Петрусенко:

– Я вижу, ему больше Эльза нужна, чем ванны! А ведь я вам по-дружески, как соотечественнику, о своих планах рассказал…

Тон у него поменялся, он скорее жаловался, чем обвинял… Однако Викентию Павловичу Лапидаров просто надоел. Он на минутку остановился на развилке, сказал, добавив в голос жесткости:

– У вас – одни планы, у кого-то – другие. Меня это не касается!

И быстро пошел к своему коттеджу. Честно говоря, ему было смешно: неужели этот человек и в самом деле думал заполучить Эльзу в жены по соглашению с ее отцом? Какие бы отношения ни связывали Лапидарова и Лютца, вряд ли Людвиг Августович стал бы принуждать дочь. А уж теперь, когда рядом Ермошин!..

В пансионе строгих правил не было, и постояльцы временами обедали или ужинали в других местах – в соответствии со своими планами. Один только Лапидаров питался исключительно у Лютцев, но он, как уже понял Викентий Павлович, вообще не платил ни за еду, ни за проживание. Семейство Петрусенко однажды уже прогуляло общую трапезу, вот и в этот день они сами не заметили, как ушли за город и очутились в маленькой долине, где бежал быстрый поток, спускающийся с соседней горы. А на нижних склонах этой горы росли яблони, груши, с ветвей которых свисали спелые плоды. Это явно не было чьим-то садом, и Люся с Викентием рискнули сорвать несколько яблок и груш. А потом тропинка перешла в уже рукотворную дорожку, вьющуюся серпантином. Они пошли по ней и скоро очутились на площадке перед маленьким рестораном – над входом висело деревянное старинное колесо. Здесь они и задержались надолго, в свое удовольствие.

На обратном пути, уже в городе, вновь встретили коляску с беременной английской леди. Катюша узнала ее, зашептала отцу и матери:

– Смотрите, вот эта тетенька, в коляске! Я не буду на нее смотреть, отвернусь!

– Почему, малышка? – удивился Викентий Павлович.

– Она красивая, но я ее боюсь! Других, в колясках, не боюсь, а ее боюсь.

– И правда, Викентий, – покачала головой Людмила. – У нее настолько высокомерный вид, что даже мне не по себе…

Когда же они наконец вернулись на виллу Лютцев, обед давно прошел и столовая на время превратилась в читальный зал. Во всяком случае, супруги-норвежцы и Людвиг Августович сидели в креслах, читали газеты. Других постояльцев видно не было – каждый занимался своими делами. Но зато на веранде оживленно болтали Грета и Ганс: служанка лущила бобы, а ее жених ей помогал. Викентий Павлович приветливо поздоровался, спросил:

– Что, Ганс, ты сегодня выходной?

– Если бы! – воскликнул парень. – Отработал до обеда, три часа свободен, а потом пойду в вечернюю смену. Напарник мой заболел, так я и сегодня, и завтра подменяю его.

– Наверное, и оплата двойная?

– Да, – кивнул Ганс.

Он выглядел довольным, и Викентий Павлович подумал, что его можно понять: курортный сезон хорошо кормит всех, кто живет в городке и его окрестностях. Ясно, что в свободные часы парень пришел навестить свою невесту. Викентий Павлович решил не мешать им, удалиться, но Ганс сам заговорил с ним:

– Вы в нашем городе впервые? Вам здесь нравится?

– Жена моя была здесь в юности, а я, верно, впервые. Очень славные места! Мы только что гуляли по горной дороге, вон там… – Викентий Павлович махнул рукой. – Знаете, наверное? Там еще есть ресторанчик, «Колесо» называется.

– Конечно, знаю! – воскликнула Грета. – Там очень красиво!

– Но вот только людей там бывает немного, – как-то по-особенному сказал Ганс, и они с Гретой переглянулись.

– Почему же? – сразу спросил Петрусенко.

Ганс тихо и очень серьезно стал объяснять:

– В той стороне – «Замок Кровавой Эльзы». Как раз от ресторана «Колесо», где вы были, дорога поворачивает к нему. До замка еще, конечно, далеко, и он гораздо выше: нужно идти через лес. Когда-то туда вела хорошая дорога – для экипажей, телег, конных и пеших. Но все давно заросло, ведь туда никто не ходит…

– Почему же? – удивился Петрусенко. – Даже отсюда видно, что замок не так уж сильно разрушен. Туристам наверняка интересно его посмотреть, я и сам бы не прочь! Разве это какой-то особый государственный объект?

– Нет, конечно. Но там, на дороге, есть полицейский пост, дальше него проход запрещен. Когда-то давно выше этого места произошел обвал, теперь там глубокая впадина. Опасно…

– Но это все же не главное? – спросил Викентий Павлович, уловив по интонации парня, что он имеет в виду иную опасность.

– Вокруг замка бродит графиня Эльза! – прошептала Грета.

– Неужто сама? А я думал, она давно умерла!

– Не нужно смеяться, – укоризненно покачала головой девушка. – Графиня умерла, но ее злой дух живет в замке! В здешних местах это все знают!

– Ну, про это я уже слыхал, – улыбнулся Петрусенко. – И даже от человека, который сам видел призрак кровожадной графини.

– Ой, правда? – воскликнула Грета. – Кто же это? Кто-то из местных, наверное!

– Из местных, да только не ваших, а наших – пансионатских. Виктоˆр Замятин мне на днях рассказывал, как бледная бестелесная женщина тянула к нему руки! А нам вот сегодня не повезло, нам она не встретилась, хотя мы гуляли в тех же местах!

– Вот вы опять смеетесь, – покачала головой Грета. – А я вам скажу: вас было аж три человека, а графиня показывается одиночкам. Герр Виктоˆр всегда бродит один, забирается в безлюдные места… Я его предупреждала!

– И верно, – поддержал девушку Ганс. – Этот парень, он как ребенок, ничего не боится! И напрасно! Я сам видел однажды, как он на велосипеде – взял, наверное, в городе напрокат – ехал один по горной дороге, вверх. Верно Грета говорит, что он слаб умом! Хорошо, что там есть полицейский пост.

«Да, – подумал Викентий Павлович, – немцы народ суеверный, особенно в маленьких городах и селах… Впрочем, так же, как и у нас! Никому и в голову не придет любопытства ради пробираться в замок. А тем более что на пути – полицейский пост! О, немец свою полицию уважает! Сам вид полицейского вызывает у него благоговейный трепет и чувство уверенности: есть порядок, значит – все хорошо!..»

– А как же приезжий народ? – спросил он. – Разве никто не пытается проникнуть в такое необычно интересное место?

– Они не знают туда дороги, – ответил Ганс. – Замок так строился, что подойти к нему непросто.

– И слава богу! – Грета вылущила последний стручок бобов и стала собирать мусор. – А «ее», – она многозначительно понизила голос, – Серый монах сюда вниз не пускает!

– Серый монах? Кто это? – удивился Петрусенко.

Парень и девушка переглянулись с улыбкой, словно сказали один другому: «Ох уж эти приезжие, ничего они не знают!» Однако Ганс вежливо и подробно объяснил:

– Здесь у нас, в горах Шварцвальда, и рядом, в Гарце, почитают духа гор Рюбецаля. Это могучий дух: он вызывает горные обвалы, камнепады, нагоняет бури и ураганы. Но он справедлив – наказывает только плохих людей, а добрым и работящим помогает. Он может обогатить бедняка, открыв перед ним скрытые в горах сокровища… Он много чего может! И перед людьми Рюбецаль очень часто предстает в одежде монаха, в серой простой рясе, а лицо его за капюшоном не разглядеть. Потому у нас и называют его Серым монахом.

– Понятно, – кивнул Викентий Павлович. – Но какая связь между духом гор и духом умершей графини-злодейки?

Грета несколько раз быстро перекрестилась:

– Даже и говорить о ней – грех! Но ведь вам уже о ней рассказывали?

– Фрейлейн Эльза поведала мне эту очень интересную историю. Она говорит, что это исторический факт: и невероятные психические отклонения графини, и то, что она была заживо замурована и умерла в замке…

– Так, конечно, пишут в книгах, – покачала головой служанка. – А у нас в деревне и в других деревнях мы знаем другое… Графиня Эльза убежала из замка!

– Из замурованной комнаты? – с улыбкой спросил Петрусенко.

– Она же была колдунья!

Девушка с такой непререкаемой убежденностью воскликнула это, что Викентий Павлович быстро-быстро согласился:

– Да, конечно, я и забыл… И что же дальше?

– А дальше Рюбецаль открыл у нее на пути бездонное ущелье. Она стояла на одном его краю, как демон зла, а он, в своей серой рясе, – на другом. Когда их взгляды встретились, блеснула молния, и Кровавая Эльза упала замертво. Рюбецаль ее победил!

– Он перенес тело графини обратно в замок, в замурованную комнату, там его и нашли, – подхватил Ганс. – Но ее дух, полный злобы и жажды мести, успел покинуть тело и остался снаружи.

«Как будто стены смогли бы удержать дух, окажись он даже в теле», – весело подумал Викентий Павлович, но от комментариев воздержался.

– Серый монах оберегает нас! Иначе бы дух Кровавой графини извел всех вокруг, как она изводила людей при жизни. Рюбецаль не пускает ее дальше замка. Но бывает иногда, что она прорывается, и если кто-нибудь встретится ей на пути, домой уже никогда не вернется.

У Греты сделались огромные от испуга глаза, и она вновь перекрестилась. А Викентий Павлович спросил:

– А кто пропадает? Местные жители?

– Да, несколько раз исчезали люди с хуторов и ферм… Давно, правда. А три года назад два приезжих господина ушли в горы и пропали. Их так и не нашли. Значит, она, графиня, ее злой дух!..

Викентий Павлович начал было расспрашивать парня и девушку о пропавших, но они больше ничего не знали. Да он и сам себя одернул: вот уж сыскная привычка видеть во всем преступление! Туристы могли, конечно, заблудиться в лесистых горах, где есть и ущелья, и обрывы, и, наверное, пещеры-лабиринты. Да, кое-что еще сохранилось в горах Шварцвальда, что само по себе просто удивительно! Немцы настолько любят порядок и благоустроенность, что предпочитают и природу загонять в рамки. И все же… Но, скорее всего, туристы просто уехали или даже ушли пешком дальше, по каким-то своим маршрутам, не позаботившись поставить об этом в известность окружающих. Ну а пропажи среди местного населения… Где тут правда, где суеверия и фантазии – постороннему человеку не понять. Да и зачем?

Дочка, утомленная долгим путешествием, заснула в этот вечер рано, сразу после ужина. Викентий Павлович сидел на веранде, курил трубку и читал, когда рядом, на аллее, показался его сосед по коттеджу – фон Кассель. Они приветливо кивнули друг другу, и Петрусенко, захлопнув книгу, предложил:

– Хотите реванш?

Прошлым вечером он выиграл партию в шахматы. Фон Кассель кивнул и поднялся на веранду. Они расставили фигуры, сделали несколько ходов. Фон Кассель надолго задумался, потом вдруг улыбнулся:

– Вы, герр Петрусенко, думаете, наверное: «Вот неважный игрок, а туда же – садится за доску!» А ведь я в юности отлично играл. И в военном училище – там у меня мало достойных соперников было. И потом, в своем городке Грааф-Лейке, там, в долине Оранжевой реки, я даже был чемпионом! Вот только потом много лет ни с кем играть не довелось, да и не до того было. Это когда пришлось спешно бежать от англичан… Вы просили меня рассказать о нашей жизни в Южной Африке. Вам все еще интересно?

Викентий Павлович и в самом деле как-то в разговоре сказал, что хотел бы послушать об англо-бурской войне из уст очевидца. Но это было сказано мимоходом, а вот теперь, похоже, буру самому хотелось воспоминаний.

– Одну минуточку, – попросил его Петрусенко. – Если позволите, я позову жену! Она не простит мне, если пропустит ваш рассказ…

Петрусенко очень хорошо знал, как далеко простирались колониальные интересы Германии – практически на все континенты. С особой силой это проявилось в восьмидесятые годы прошлого века – впрочем, не так уж и давно. Именно тогда в Южной Африке появились первые немецкие фактории. А в 1884 году канцлер Бисмарк, управлявший Германией как своей вотчиной, уведомил державы мира об учреждении германского протектората над обширной территорией между бухтой Ангра-Пекена и Оранжевой рекой. Именно тогда, в 84-м году, двадцатичетырехлетний лейтенант колониального полка Герхард фон Кассель прибыл в Южную Африку.

Он был отпрыском знатного рода, впрочем – младшим сыном, без наследства. Перед ним открывалась перспективная военная карьера. Но… африканский воздух, напоенный неведомыми ароматами, пронизанный иным ритмом жизни, просто заворожил романтичного молодого человека. Они стояли лагерем в долине, прилегающей к Оранжевой реке, недалеко от городка Грааф-Лейка – центра бурского округа. Окрестные фермеры-буры снабжали военных продуктами, молодые офицеры в свободное время ездили в город, их приглашали на вечеринки фермеров. Именно на такой вечеринке Герхард познакомился с Николеттой – дочерью богатого бура Йоста ван Коорна. Их чувства оказались взаимны, и скоро они поженились. Николетта была единственной дочерью, и когда через два года после свадьбы ее отец заболел и умер, она стала хозяйкой большой фермы с табунами коней, овцами, быками, а также рабами-готтентотами. Герхард уже и до этого каждую свободную минуту проводил на ферме, помогал тестю. Теперь же, не раздумывая, вышел в отставку и сам стал скотоводом. Все у них шло хорошо: хозяйство приносило стабильный доход, родился сын Гендрик, через шесть лет – дочь Гертруда. Герхард фон Кассель быстро стал влиятельным человеком в колонии. У него было военное образование, и потому именно его избрали начальником бурского конного ополчения, которое созывалось для отражения набегов дикарей, для охраны города и округа. Гендрик уже ходил в школу, когда началась война c англичанами.

Викентий Павлович прекрасно помнил это время. Три года со страниц газет не сходили публикации об англо-бурской войне. Симпатии буквально всех были на стороне отважных буров, которые сражались за свои свободные республики. Англичан называли палачами, захватчиками, тиранами! На железных дорогах постоянно вылавливали гимназистов – от десяти и до семнадцати лет, – которые мечтали пробраться в Южную Африку и сражаться вместе с бурами… Прекрасные чувства – благородные, романтичные! Почти десять лет миновало, а нет-нет да и заиграет на улице шарманка песенку того времени:

Трансвааль, Трансвааль,

Страна моя,

Ты вся горишь в огне…

Услышишь, и сердце заноет… А этот высокий загорелый немец жил там и сражался. Правда, не в Трансваальской республике, а немного южнее, в Оранжевом Свободном государстве. Бывший лейтенант фон Кассель, а теперь фельдкорнет – начальник ополчения, стал во главе одного из повстанческих отрядов. Его отряд бился долго и упорно и был разбит уже в 1902 году, почти перед самым окончанием войны и полной победой англичан. Фон Кассель не сомневался: его ждет в лучшем случае тюрьма, а скорее всего – казнь. Уже были казнены многие повстанцы, и он понял: спасение – в бегстве… Так начался еще один этап его жизни – жизни фермера-кочевника.

Пять лет семья фон Касселя жила на границе колонии, за сотни миль от родного города. Его имение и имущество было конфисковано новыми властями, а с собой он сумел увезти лишь несколько лошадей, овец и быков. В большом крытом фургоне они ездили по долинам и степям, останавливаясь иногда на короткое время, иногда надолго – строили крааль, разбивали огород. Гендрик уже был отцу помощником и в кочевом скотоводстве, и в охоте. К охоте парнишка имел особый талант. А уж дичи на просторных территориях у Оранжевой реки было столько, что и представить трудно!

…Бывший бур обвел взглядом своих слушателей и улыбнулся. Кроме Викентия и Людмилы, на веранде стояли недавно подошедшие Ермошин и Эльза, на ступеньках тихо сидели, взявшись за руки, дочь фон Касселя и ее неизменный спутник Эрих. Отец кивнул в сторону Труди:

– Вон она лучше меня может рассказать, сколько там одних антилоп самых разных видов: гну, канны, бубалы, газели, голубая антилопа…

– А еще – орикс, каама, ориби, горные скакуны трек-бокены.

– И это только одни антилопы, да и то не все, – подхватил бур, как только Труди замолчала. – Однако именно антилопы – главная дичь для таких кочевников, какими были мы. – Хотя есть еще земляные поросята, страусы, зебры…

– А львы? – Ермошин подался вперед, глаза его увлеченно блестели. – Много львов в тех местах? На них вы охотились?

– Львы нам постоянно встречались, – кивнул фон Кассель. – Но ведь мы охотились для того, чтобы жить, еду добывали… А львы – не дичь, они сами охотники. Мы старались их не трогать, они – нас. Лишь однажды, когда наши интересы совпали и дороги пересеклись, пришлось убить льва и львицу…

Старший и младший Кассели гнались верхом на лошадях за небольшим стадом антилоп ориксов, которых называют еще сернобыками. Они отбили трех антилоп и нагоняли их. Гендрик, семнадцатилетний ловкий юноша, вырвался вперед и уже готовился стрелять из своей винтовки. И в этот момент из-за колючего кустарника, росшего повсюду в этой местности, выпрыгнул лев. Он летел по воздуху в гигантском прыжке, и тело его казалось длинным и легким. И все-таки лев не рассчитал: та антилопа, на которую он нацелился, рванула в сторону прямо из-под огромной когтистой лапы, а лев, рухнув на землю, на несколько секунд распластался на ней, оглушенный. Этих секунд хватило антилопам – они уже убегали прочь, недостижимые для льва. Тот даже и не думал их догонять, знал – это бесполезно. Лев может лишь в два-три удачных прыжка свалить добычу, в беге он тяжел, быстро устает, и состязаться с антилопами ему не по силам.

Когда лев прыгнул, он оказался как раз между антилопами и всадниками. Лошадь Гендрика испуганно захрапела и взвилась на дыбы, юноша не удержался в седле, а падая, выронил винтовку. Лев издал страшный рык и повернул свою огромную черногривую голову в сторону Гендрика. И парню показалось, что в глазах зверя он видит радостный блеск: одна добыча ушла, но перед ним была другая. В нескольких метрах сзади высился очень большой термитник, Гендрик инстинктивно сделал движение в его сторону, но тут его буквально пригвоздил к месту крик отца:

– Замри!

Выкрикнув, Герхард фон Кассель выстрелил во льва. Он знал, что времени перезарядить ружье у него не будет. Сам бы он, выстрелив, мог ускакать, но сын оставался беспомощным перед зверем… И все же выстрел оказался не смертельным. Правый бок льва окрасился кровью, он страшно зарычал и прыгнул в сторону всадника. И вот тогда Гендрик показал, что он не потерял ни смелости, ни самообладания. Он метнулся к своей винтовке, мгновенно вскинул ее к плечу, прицелился… В отличие от отца, юноша оказался с левой стороны льва и попал точно в сердце. Но полюбоваться мертвым зверем отец и сын не успели.

– Смотри, – крикнул Герхард, – львица!

С высоты седла он видел то, что не мог еще видеть сын: раздвигая высокую траву, в их сторону прыжками мчалась львица. А оружие у обоих было разряжено. Мгновенно юноша вскочил в седло позади отца, и они поскакали прочь от убитого зверя. Через минуту до них донесся горестный вой львицы – донесся издалека. Герхард остановил коня, оглянулся: львица и не думала гнаться за ними. Она, рыча, ходила вокруг лежащего льва, время от времени опускала к его голове свою голову, ложилась рядом, снова вскакивала и ходила. Охотники смотрели долго, потом Гендрик сказал:

– Отец, это первый лев, убитый нами! Неужели мы не возьмем его шкуру?

Голос у парня дрожал от разочарования. Видя, что отец задумался, он горячо воскликнул:

– Давай вернемся и убьем львицу!

…Фон Кассель замолчал, оглядев своих слушателей, потом улыбнулся:

– Если кто-то хочет посмотреть, Труди покажет шкуру львицы, мы привезли ее с собой. А шкуру льва взял себе Гендрик.

– Смелый парень ваш сын, – произнес Ермошин с уважением.

– У меня и дочь отважна, как амазонка, – ответил фон Кассель, а Труди тихонько засмеялась. – Ей было десять лет, когда она сцепилась с гиеной и победила!

По тому, как переглянулись Труди и Эрих, Викентий Павлович понял, что Эрих эту историю уже знает. Но остальным было очень интересно, и отцу Труди пришлось рассказать и эту историю. У Труди была маленькая газель – совершенно ручная, ходившая повсюду за девочкой. Отец и брат подстрелили на охоте ее родителей, не заметив в высокой траве детеныша. Девочка выкормила красивого скакунка, газель была ее любимицей. Как раз в то время они оставили одно свое временное жилище и переезжали в поисках другого. На ночь все улеглись спать в фургоне, стадо загнали во временный крааль, двое оставшихся у них и кочевавших с ними слуг-готтентотов несли по очереди стражу у костра. Маленькую газель привязали к колесу фургона, но среди ночи Труди проснулась: ей почудился писк газели. Родители и брат спокойно спали, и она тихонько откинула полог и спрыгнула на землю. И в тот же миг газель испустила громкий испуганный крик, раздался противный лай, переходящий в вой. Девочка увидела в темноте, как какой-то зверь схватил ее газель и поволок в сторону. Веревка была порвана или перегрызена, но Труди, недолго думая, успела ухватить за самый ее кончик. Она уже узнала отвратительного зверя, потому что не раз видела гиен. Они были трусливы, но очень жадны. Обычно людей избегали, даже когда бродили стаями, но эту одинокую гиену, наверное, очень манил запах и голос малышки газели…

Вой, писк и крик девочки, конечно же, разбудили всех. Мать, отец и брат выскочили из фургона, бежали от костра слуги, а гиена, перепуганная, но невероятно жадная, не выпускала из сжатых челюстей ногу газели и пыталась утащить ее. Однако с другой стороны, перехватив тельце своей любимицы, ее держала Труди. И не просто держала: одной рукой она ухватила с земли какую-то ветку и колотила по гиене… Весь этот кавардак продолжался не более пяти минут. Когда подоспели отец и брат с ружьями, гиена уже удирала со всех ног в степь, а Труди сидела на траве, обнимая газель, и плакала – не от пережитого страха, а от жалости к своей любимице. Она боялась, что зверек умрет, но газель, хоть и была искусана, выжила, только осталась хромой…

Люся не выдержала и захлопала в ладоши. Эльза спросила:

– А где теперь твоя газель?

– Она осталась там… дома. Гендрик обещал, что будет заботиться о ней.

– Однако, фон Кассель, как я понимаю, вы все-таки вернулись в свой город? – спросил Петрусенко.

Тот кивнул, но ответить не успел. Рядом с верандой внезапно появился Виктоˆр Замятин. Эрих и Труди встали с крыльца, пропуская его, и он медленно поднялся на веранду. Вид у него был такой странный, что все внезапно замолчали. Викентий Павлович успел подумать: «Похоже, у парня опять приступ…»

Замятин обвел всех взглядом. Глаза у него были не просто испуганные, а какие-то затравленные.

– Я боюсь его!

Буквально все вздрогнули от этих неожиданных слов. А еще от самого голоса: почти шепота, в котором прорывались истерические всхлипы. На несколько мгновений все растерялись, а Замятин, переводя расширенные зрачки с одного человека на другого, быстро-быстро добавил:

– Этот Лапидаров! Он страшный! Я узнал его, и он меня тоже узнал! Но он меня не тронет, нет! Я закроюсь в комнате, и он не войдет!

Все это Замятин произнес по-русски, и вдруг стремглав бросился прочь, мгновенно скрывшись в сумерках сада.

– Что он сказал? – удивленно спросил фон Кассель.

– Он боится Лапидарова, – перевел Петрусенко. – Похоже, они были знакомы раньше, до Баден-Бадена… Или просто встречались.

– Викентий, он ведь по-настоящему напуган! – воскликнула Люся встревоженно. – Может быть, ему и правда угрожает опасность?

Сергей Ермошин успокаивающе погладил по руке Эльзу.

– Мне этот Лапидаров не нравится, – сказал он со смешком. – Но что-то не верится в его кровожадность. Ведь этот парень – Виктоˆр, – немного не в себе?

– Верно, – кивнул Петрусенко, – он страдает приступами слабоумия, депрессии и необоснованного страха… Возможно, этим все объясняется. Но кто знает… Он на днях мне тоже говорил что-то подобное: «Я его узнал…»

– Пойду найду его! – Эрих направился в сад, Труди за ним. – Не беспокойтесь, мы все узнаем!

Они ушли, а Викентий Павлович, чтобы разрядить обстановку, попросил фон Касселя:

– Вы не досказали свою историю… Так как же окончилось ваше кочевье?

– Три года назад английское правительство согласилось дать автономию нашей республике, теперь она называется Колония Оранжевой реки. Мы, повстанцы, получили милостивую амнистию. – Фон Кассель горько усмехнулся. – Можно было вернуться в Грааф-Лейк, и я это сделал, хотя сердце не принимало новую власть… Но, честно говоря, я устал кочевать – все-таки я не дикарь, а цивилизованный человек. И очень хочу, чтоб дети мои тоже выросли не дикарями. Хорошо в юности жить и расти на природе, закалять тело и характер. Но я всегда мечтал, чтобы Гендрик и Гертруда получили образование. Всему, что знал, постоянно учил их сам, у нас с собой были книги, учебники…

Когда семья фон Касселя вернулась в Грааф-Лейк, он узнал, что попал у англичан в «черный список» и что его имение и ферма конфискованы. Но очень скоро фон Кассель выкупил их у новых хозяев. Дело в том, что в последний год кочевой жизни он нашел настоящий клад! Однажды он и Гендрик ушли на два дня на большую охоту и оказались в густых зарослях у небольшого озера, в совершенно диком месте. Перед ними открылось невиданное и грандиозное зрелище – груды гигантских костей: огромных ребер, черепов и… Отец и сын одновременно испустили радостный вопль: среди костей они видели множество слоновьих бивней – больших и поменьше, загнутых и прямых, белых и желтоватых, отполированных солнцем, ветром, временем… Да, это было кладбище слонов – почти эфемерная мечта всех охотников за слоновой костью. Герхард фон Кассель перекрестился, обнял сына и сказал:

– Гендрик, дорогой! Это нам награда за терпение и труды!

К этому времени он уже знал, что вернется в город. Несколько раз он и Гендрик приезжали на слоновье кладбище и перевозили в фургоне бивни. Потому и в город они вернулись уже с этим драгоценным грузом. В тот год на слоновую кость был особый спрос, и фон Кассель сразу возместил многие потери. Он снарядил экспедицию и еще трижды ездил к далекому маленькому озеру, на кладбище слонов…

– Это же настоящее приключение, как в книгах! – воскликнула Эльза. Молодой авиатор улыбнулся и сжал руку девушки, словно хотел сказать: «У нас с тобой будет много приключений…» Он-то знал, что жизнь очень часто и в самом деле настоящее приключение. Словно подслушав его мысли, фон Кассель сказал:

– Наверное, кому-то так и покажется. А для нас это просто жизнь. Мы вновь стали заниматься скотоводством, Труди пошла в колледж. А Гендрик отказался. Ему было уже девятнадцать лет, и он заявил мне: «Я, отец, ученым все равно не стану. Год послужу корнетом в конном стрелковом полку и буду заниматься фермой. Это мое дело, я его люблю!» И знаете, я согласился: парень и в самом деле знает, чего хочет. А я… год назад похоронил жену и затосковал. Так захотелось снова увидеть родину, Германию! Сам-то я родом из Саксонских земель, но там у меня ничего нет. Старший брат умер, его сын меня не знает, встретил вежливо, но холодно. Он знатен и богат, возможно, решил, что я – бедный родственник, буду просить помощи… Да и климат мне там не подходит, отвык, знаете, от настоящих холодов. Вот, приехали мы с Труди сюда, в Баден-Баден. Здесь нам очень нравится, я присматриваю в округе хорошую ферму. Куплю, стану здесь жить. А дочка через месяц поедет в Нюрнберг, учиться в университете.

Из сгустившейся темноты сада появились Эрих и юная африканка.

– Я его не нашел, – сказал парень, обращаясь сразу ко всем. – Во всяком случае, здесь, на вилле, его нет.

– Он так стремительно умчался… – Викентий Павлович покачал головой. – Куда бы это?

– Да куда угодно, – ответил беспечно Эрих. – У Виктоˆра настроение меняется, как у ребенка. Он сейчас может веселиться в курзале, танцевать!

– Вот как?.. А Лапидарова вы случайно не видели?

Эрих непроизвольно нахмурился при упоминании Лапидарова, отрицательно покачал головой:

– Нет. Он, наверное, тоже ушел в город. А насчет Виктоˆра… У него могут быть самые разные фантазии, я уже привык.

– А что, – поинтересовался Ермошин, – этот Замятин… он и раньше кого-то боялся?

– Хороший вопрос! – воскликнул Петрусенко. Он сам собирался его задать.

Эрих на минуту задумался, потом покачал головой:

– Нет, такого не помню… Да глупости это, его больное воображение!

– Что ж, может быть, и так, – согласился Петрусенко. А сам подумал, что события развивались довольно последовательно, чтобы все списывать только на воображение. Вот Замятин испуганно смотрит на Лапидарова в столовой. А вот на площадке перед рестораном, ссорится с ним. Теперь же вслух кричит о своем страхе… Да, у него бывают резкие перепады настроения, и психика нездоровая. Но только ли этим объясняется страх? Ведь Лапидаров – темная лошадка и явно криминальная…

Фон Кассель сделал ход, и Викентий Павлович тут же отбросил ненужные мысли, задумался над ответным ходом. Ермошин и Эльза несколько минут назад пожелали всем приятного вечера и ушли. Незаметно растворились в сумраке и Эрих с Труди. Катюша крепко спала в комнате, Люся легонько раскачивалась в плетеном кресле, смотрела на играющих мужчин и тихо переговаривалась с ними. Вечер был необыкновенно теплым, почти незаметный ветерок нес с близких гор хвойный аромат, окутывал им троих людей, сидевших на веранде в уютном свете красивого газового фонаря. И Викентий Павлович расслабленно, умиротворенно подумал:

«Как хорошо, что мы сюда приехали! Маленькие неожиданности не нарушают покой, скорее разнообразят его. Давно мы так чудесно не отдыхали…»

Да, это был последний мирно-интересный день отпуска Петрусенко. Потому что утром выяснилось: пропали сразу два постояльца пансионата. Пропали таинственно и страшно.

8

Завтрак, обед и ужин подавались в пансионате в определенные часы. Но время самой трапезы растягивалось – никто не требовал от постояльцев приходить минута в минуту. Потому утром столовая, как обычно, заполнялась постепенно. Викентий Павлович, Людмила и Катя уже съели омлет с ветчиной и салатом, намазывали булочки мармеладом и ждали какао, когда кто-то удивленно бросил реплику:

– Что-то господин Лапидаров сегодня запаздывает!

Это и в самом деле на Лапидарова было не похоже. Замятина тоже не было за столом, но он и раньше часто пропускал именно общие завтраки – любил рано утром ходить гулять в долину, а потом на какой-нибудь ферме пил парное молоко со свежим хлебом. А вот Лапидаров являлся к столу всегда и чаще всего первым. Тут же Петрусенко подумал: а был ли Лапидаров в бассейне? За последние дни он привык к угрюмому молчанию соседа и сам перестал замечать его присутствие. Но сегодня… да, если припомнить, то, кажется, плеска воды слышно не было.

Несмотря на вчерашнее вечернее происшествие, Викентий Павлович все же не обеспокоился. Так чудесно и умиротворенно проходил его отпуск, что странно было даже думать о чем-то плохом. В конце концов Лапидаров такой же человек, как и все, – захотел, и отступил от собственных правил.

Однако хозяйка, Анастасия Алексеевна, волновалась все больше и больше. И наконец попросила мужа:

– Людвиг, пойди постучи к нему… Может быть, он приболел?

Эрих коротко недобро засмеялся:

– Да если у него какой-нибудь прыщ вскочил бы, он тут всех на ноги бы поднял!

Но Людвиг Августович уже поднялся, кивнул:

– Да, надо проведать… Что-то тут не так…

Катюша первая закончила завтрак и бегала по веранде, время от времени окликая мать с отцом. Они с улыбкой переглядывались и в самом деле поторапливались: девочке был обещан поход в театр марионеток – тот уже два дня гастролировал в городе. Когда они допивали какао, вернулся растерянный Людвиг Августович.

– Вот странности какие, – сказал он, разводя руками. – Мирон Яковлевич, похоже, уехал…

– Уехал? – переспросил фон Кассель. – Что вы имеете в виду: совсем?

– Похоже. – Господин Лютц опустился на стул, вид у него был странный: не огорченный, но какой-то испуганно недоверчивый. Он посмотрел на жену и покачал головой: – Но я не понимаю, почему?

– Да бог с ним! – засмеялся Сергей Ермошин. – Его ведь здесь никто не любил, правда? Какой-то скользкий и одновременно липкий тип. Уехал и уехал!

– Постойте! – Викентий Павлович видел, как посмотрели друг на друга хозяин и хозяйка: это был взгляд не облегчения, а растерянности и тревоги. – Что значит «уехал»? Почему вы так решили?

– Его комната пуста, – развел руками Лютц. – Он собрал все свои вещи, чемодан… только газеты остались!

Викентий Павлович на минуту задумался, потом спросил:

– Вы вечером с ним разговаривали? Он что, ни о чем подобном не говорил? Не прощался?

– О, вовсе нет! Даже, наоборот, строил разные планы…

Лютц вновь посмотрел на жену, словно спрашивал совета. Но Анастасия Алексеевна сама казалась растерянной.

– Вот что! – Викентий Павлович решительно поднялся, промокая салфеткой губы. – Давайте-ка заглянем в комнату Замятина.

– Вы думаете?.. – Фон Кассель понимающе кивнул.

Ермошин тоже прищелкнул пальцами:

– А верно ведь, Викентий Павлович! Тут может быть связь со вчерашней выходкой Виктоˆра!

Вслед за Петрусенко все потянулись к выходу из столовой. У двери он приостановился и задержал Эльзу. Сказал тихо:

– Вы, Лиза, останьтесь… Пойдите на веранду, к Катюше.

Тон у него был сдержанный и серьезный.

– Нет, нет! – Эльза крепче схватила за руку Сергея. – Я – со всеми! Я не боюсь!

– А вы, господин Петрусенко, предполагаете нечто плохое? – удивленно спросил меланхоличный норвежец Эверланн. – Что ж, это интересно… Но ты, Инга, не ходи.

– Я не пойду, – тут же согласилась его жена. – Я останусь с девочкой.

И она вышла на веранду. Викентий Павлович пожал плечами, отвечая на обращенные к нему вопросительные взгляды:

– Все может быть… Но я могу и ошибаться.

Все свернули в левое крыло здания и сначала остановились перед распахнутой дверью комнаты Лапидарова. Теперь ни у кого не осталось сомнений: Лапидаров съехал совсем, и, похоже, в спешке. Дверцы платяного шкафа были распахнуты, сиротливо висели пустые плечики для костюмов и пиджаков. В маленькой уборной полочка над рукомойником тоже пустовала – ни бритвенного прибора, ни мыла, ни зубного порошка. Не висел здесь банный халат, в котором Лапидаров ходил в термальный бассейн, но и большое махровое полотенце тоже исчезло. Оно было хозяйское – у Петрусенко в коттедже имелось такое же. Лапидаров, похоже, прихватил его. На полу комнаты лежали сброшенные в спешке со стола газеты, постель смята и не застелена…

– Ну что ж, – Викентий Павлович обвел взглядом столпившихся у двери соседей. – Здесь все ясно… сравнительно. Пойдемте к Замятину.

Совершенно непроизвольно все подчинялись его словам, хотя, кроме Ермошина, никто пока не знал, что Петрусенко и в самом деле умеет правильно действовать в необычных ситуациях. Он постучал в двери комнаты, которую занимал Виктоˆр Замятин, потом еще раз – громко. Оглянулся к хозяйке:

– Запасные ключи у вас есть?

Она судорожно кивнула: тревога и нетерпение уже охватили всех. Когда ключ дважды повернулся в замке, Викентий Павлович не мешкая распахнул двери… Каждый вскрикнул или охнул по-своему, но это были одинаково испуганные возгласы. А Петрусенко молчал, разглядывая залитый кровью коврик на полу, валяющуюся тяжелую бронзовую статуэтку средневекового рыцаря, опрокинутые стулья, обнаженный – без простыни и одеяла, – матрас кровати… Догадка, пришедшая ему в голову десять минут назад, подтвердилась. Он нашел взглядом Эриха и кивнул ему:

– Быстро беги в полицейское управление города… Скажи: по всем признакам – произошло убийство.

Он с самого начала не пустил никого в комнату дальше порога, теперь же попросил всех выйти и закрыл двери.

– Вернемся в столовую, – сказал спокойно. – Приедет полицай-комиссар, наверняка захочет всех нас допросить. Что ж, нам есть что рассказать. – Посмотрел на фон Касселя и Ермошина. – Который был час, когда Замятин пришел к нам на веранду?

– Около девяти вечера, – сразу ответил Ермошин. – Точно не скажу, но где-то близко.

– И никто после этого Виктоˆра не видал?

– Почему же… Я видел, поздно, уже готовился спать.

Эверланн обвел взглядом обращенные к нему лица. Кивнул уверенно:

– Да-да, было уже одиннадцать… Я выходил на веранду выкурить перед сном сигару, шел как раз по коридору и встретил господина Замятина. Теперь я хорошо помню – он был испуган…

– А тогда вам так не показалось? – быстро спросил Петрусенко.

– Показалось, но только я не обратил внимания. Или, как бы это сказать? – не придал значения.

– И что же? Как это выражалось?

– Господин Замятин почти бежал по коридору. Увидел меня, вздрогнул, поднял руку… вот так! А потом узнал меня, улыбнулся даже и сказал: «Я закроюсь крепко, и никто ко мне не войдет!»… Что-то в этом роде… Я ничего плохого не подумал, потому что он ведь был странным человеком.

– Что ж, – Петрусенко достал свою трубку, стал раскуривать ее. – Во всяком случае, этот штрих дополняет общую картину… Ну а Лапидарова никто случайно не видел в такое же время?

Все стали переглядываться, пожимать плечами – никто не видел. Людвиг Августович сказал нерешительно:

– Мы с ним в нашей гостиной разговаривали, сразу после ужина.

– И долго беседовали? – спросил Петрусенко.

– Минут тридцать-сорок. Потом Мирон Яковлевич ушел, мне показалось – к себе… Больше я его не видел.

Викентий Павлович отдал ключ от двери бледной Анастасии Алексеевне.

– Теперь откроете только полиции, – сказал ей. – Эрих и Труди, наверное, уже доложили. Предлагаю вернуться в столовую и подождать там…

Хуберт Эккель, комиссар Баденской криминальной полиции, оказался энергичным человеком средних лет, невысоким, худощавым, с цепким взглядом внимательных глаз. С ним прибыли вице-вахмистр и двое полицейских. Они вошли в столовую, и комиссар сразу же спросил:

– Где убитый?

Все сразу посмотрели на Петрусенко, ожидая, что ответит именно он. Викентий Павлович мысленно усмехнулся: люди интуитивно чувствуют специалиста!

– Видите ли, господин комиссар, – он поднялся и подошел к Эккелю. – Есть очень красноречивые признаки преступления. Есть двое исчезнувших, предположительно – жертва и преступник. А вот мертвого тела нет…

– Вот как? – Комиссар внимательно смотрел на Петрусенко, потом удивленно моргнул. – Хорошо, я сам посмотрю.

Он ушел смотреть комнату Замятина в сопровождении хозяйки. А потом, расположившись в кабинете Лютца, стал по очереди вызывать на допрос всех – хозяев, постояльцев, служанку и кухарку. В это время полицейские и вице-вахмистр осматривали территорию пансионата.

Когда подошла очередь Викентия Павловича и он вошел в кабинет, Эккель поднялся ему навстречу и сразу спросил:

– Мы с вами коллеги? Или я ошибаюсь?

Викентий Павлович засмеялся:

– Я понял, что вы догадались! Свою профессию я здесь не афишировал, хотелось спокойно отдохнуть. Но, видно, такая моя планида – преступления ходят по пятам… Рассчитывайте на мою помощь.

Он пересказал комиссару свои наблюдения: Лапидаров явно нечистоплотный тип, возможно, с криминальным прошлым, Замятин его боялся, а вчера вечером был особенно возбужден и напуган… Однако Петрусенко не стал говорить о взаимоотношениях Лапидарова и Людвига Августовича, о своей догадке: Лапидаров шантажирует семью Лютцев. Это был очень деликатный и личный момент: кто знает, какая семейная тайна гнетет этих славных людей, которых он полюбил! Если они захотят – расскажут комиссару сами.

Под конец, пожимая Викентию Павловичу руку, Эккель совершенно серьезно сказал:

– Я уже чувствую, что это будет трудное дело. Как всегда, когда замешаны русские! Вы не обижайтесь, но это правда так – у меня большой опыт. В наш город каждое лето приезжает много ваших соотечественников, в основном люди состоятельные, аристократы. Но и разного отребья слетается, как мухи на мед, – чуют, что пахнет деньгами, можно поживиться! Если какая-нибудь история случается с французом, или итальянцем, или даже поляком – обычно там все просто. Ну уж если с русскими – то или запутанно невероятно, или невероятно нелепо! Что хуже – и сам не знаю.

Викентий Павлович постарался сдержать улыбку: методичному, организованному и прямолинейному немцу трудно понять страсти русской души…

Весь дом и территорию пансионата полицейские тщательно осмотрели, но не нашли ни мертвого тела, ни следов крови. Комиссар после полудня ушел, но в доме оставил вице-вахмистра Хофбауера – на случай появления Лапидарова. Надежда сомнительная, но все же… У комиссара осталось несколько пока что не разгаданных загадок. Они же тревожили и Петрусенко. Зачем было уносить и прятать мертвое тело, если убийца все равно скрылся? Возможно, Лапидаров предполагал вернуться, скрыть следы убийства в комнате Замятина и продолжать жить в пансионате как ни в чем не бывало! А про Замятина распустить слух, что тот спешно уехал – ненормальный человек, что с него возьмешь!.. Что ж, может быть, и так. Что же тогда помешало Лапидарову вернуться? А может быть, – по-другому: вдруг мертвое тело каким-то образом может выдать убийцу, изобличить его? Значит, если будет найдено тело – станет ясно, где и как искать убийцу… Есть еще одна загадка: куда исчез слуга Замятина – Савелий? Он тоже убит? Не слишком ли много даже для здоровяка Лапидарова! Тогда, может, он так сильно испугался, что убежал и прячется? А вдруг Савелий – соучастник преступления, действовал заодно с убийцей? И, самое главное: где же все-таки тело?

Нельзя сказать, чтобы Петрусенко не приходила в голову мысль: а вдруг Замятин не убит, а только ранен, насильно уведен, а значит – жив? Но многое, очень многое почти убеждало Викентия Павловича в обратном: в этом деле есть жертва и есть убийца!

Можно было ожидать, что обед пройдет в тягостном молчании напуганных людей. Однако все оказалось не так. Обитатели «Целебных вод» были возбуждены, рассказывали друг другу о том, как их допрашивали, какие вопросы задавали. Каждый имел свою версию происшедшего, высказывал ее, остальные начинали дружно обсуждать – соглашаться или отвергать. Обед затянулся: казалось, людям не хочется расходиться. И только один Петрусенко по-настоящему понимал причину: не только общий интерес и чувство сопричастности к трагедии – еще и неосознанная тревога… Но потом все же столовая опустела. Норвежцы ушли на концерт в курзал, Эрих и Труди – на вокзал, прокатиться в Карлсруэ, фон Кассель – на прогулку в сосновый бор. Люся все-таки повела дочку в театр марионеток.

– Позволь, дорогая, я останусь здесь? – попросил ее Викентий. – Надо подумать…

– Но только потом непременно все мне расскажешь! – погрозила пальцем жена.

Викентий улыбался, глядя им в след. Он всегда все рассказывал Людмиле, часто еще до того, как дело бывало раскрыто. Она не раз задавала ему такие вопросы по ходу следствия, которые давали новый толчок его мыслям. А часто, обсуждая с женой нюансы дела, он неожиданно находил нужное решение…

Люся и Катюша ушли, он же сел на своей веранде в кресло-качалку, раскурил трубку, задумался…

– Викентий Павлович, простите, ради бога!

У перил веранды стояли Сергей Ермошин и Эльза. Девушка смотрела на него несколько виновато, но с выражением полного доверия и надежды.

– Викентий Павлович, дело вот в чем…

Но Эльза не дала Сергею закончить, мягким жестом остановила его и сказала сама:

– В Карлсруэ, на летном поле, когда вы просили пропустить нас к аэроплану, к Сергею… я слышала, вы сказали офицеру, что работаете в российской полиции. Но можно сказать, что не слыхала – не о том думала тогда, а потом вообще забыла. И вдруг сегодня вспомнила, когда все эти ужасные вещи случились и нас комиссар допрашивал. Я спросила Сергея, и он мне подтвердил: да, вы раскрываете опасные преступления, убийства…

Ермошин улыбнулся:

– Не ругайте меня, Викентий Павлович, что я раскрыл ваше инкогнито! Лиза сама вспомнила, не мог же я ей соврать! А коль такое случилось, я подумал: немецкому комиссару вы ведь представились?

– Конечно, – Петрусенко кивнул. – И я догадываюсь, Лизонька, о чем вы хотите меня просить… Ваша семья оказалась в трудном положении. Чем скорее прояснятся эти загадочные обстоятельства исчезновения, а возможно, и убийства, тем лучше для вас, для пансионата. Вы симпатичны мне, я хотел бы помочь… Да и самому, знаете ли, интересно! Так что считайте: Alea jacta est – Жребий брошен!

Эльза быстро взбежала на веранду, порывисто обняла Петрусенко:

– Спасибо вам! Вы такой милый!

– Вот как сильно вы верите в меня? – удивленно поднял он брови, придержав девушку за плечи.

Она быстро оглянулась на Ермошина:

– Мне Сережа сказал, что вы очень хороший следователь!

– Тогда не будем терять времени. – Петрусенко на миг задумался. – Вот что, Лиза: родителям вы обо мне, как я понимаю, не говорили?

– Нет-нет! Без вашего позволения…

– Я разрешаю. Пойдите расскажите им, а потом попросите отца прийти сюда, на мою веранду. Нам с ним найдется о чем поговорить…

Петрусенко еще не успел до конца обдумать круг вопросов, как на аллее появилась высокая, немного сутуловатая фигура Людвига Августовича. На его открытом лице сразу читались все чувства: удивление оттого, что его постоялец-аптекарь вдруг оказался сыщиком; переживание за все происходящее; озабоченность положением семьи; надежда на помощь…

– Присаживайтесь, дорогой господин Лютц, – сказал ему Петрусенко доброжелательно. – И не беспокойтесь: наш разговор не будет похож на недавний допрос комиссара Эккеля. Мы с вами поговорим совсем о другом. Я надеюсь, вы мне по собственной воле и совершенно откровенно расскажете, чем вас шантажировал ваш лжедруг Лапидаров?

Лютц покраснел, втянул голову в плечи, снял очки и стал их протирать. Потом поднял беспомощно-близорукие глаза на Петрусенко, но сказать ничего не успел. Викентий Павлович остановил его:

– Людвиг Августович, милый, не надо отрицать очевидного! Я давно догадался, мне было жаль вас, но я не вмешивался – это было сугубо ваше дело. Но сейчас все изменилось. И если вы хотите, чтобы я вам помог, сумел докопаться до истины и найти преступника – не запирайтесь. Если это будет возможно – я вашу тайну сохраню. Но мне нужно знать то, что знал Лапидаров!

– Да, он знал нашу семейную тайну, вы правы… Но поверьте, если бы все осталось в прошлом, без последствий – я бы не стал скрывать. Хотя все очень тяжело и постыдно! Но ведь от этого зависит судьба мальчика!

– Эриха? – удивился Петрусенко.

– Да. – Лютц вздохнул, склонил печально голову набок. – Я вам, конечно, все расскажу… Эрих – сын моей младшей сестры. Ее звали Эльза Лютц… Она уже мертва.

9

Людвиг и Эльза родились и выросли в городе Вильно. Немцы здесь жили исстари, рядом с поляками, курляндцами, русскими, литовцами… Лютцы были потомственными пекарями, и родители брата и сестры имели хорошо налаженное дело: пекарню и при ней булочную. Детям дали хорошее образование, и Людвиг, окончив гимназию, мог бы продолжить учебу в университете. Но он этого не захотел, стал заниматься семейной профессией, во многом подменяя отца. Некоторое время спустя он женился на русской девушке Насте. Настя и Эльза сразу подружились, хотя характеры у них были совершенно разные. Поэтому, когда у Насти родилась дочка, она сама захотела назвать девочку Эльзой. Ее юная золовка была довольна, но со смехом предупреждала:

– Я-то свое имя люблю, но смотри – оно для нашей семьи роковое!

– Знаю, слышала я вашу семейную легенду! – отмахивалась Настя. – Это все суеверия, даже странно в наше время их бояться. Ты же вот живешь с именем «Эльза», и все вокруг тебя любят!

– Однако, – весело грозила пальчиком девушка, – во мне сидит эдакая ведьмочка! Спроси своего мужа – моего братца, он подтвердит!

Людвиг, очень любивший младшую сестренку, не отрицал, что она с детства отличалась совершенно непредсказуемыми перепадами настроений. Могла упасть на пол, кричать, колотить ногами, если ей в чем-то отказывали. А потом заливалась слезами, прося прощения и говоря, что это не она, а кто-то плохой внутри ее заставляет так делать… Она могла подбить подружек уйти без спросу за город, бродить по холмам, собирать ягоды, и очень домашние, послушные девочки непонятно почему шли за ней… Несколько раз с Эльзой случались буйные приступы ненависти к тем, кто чем-то ее рассердил или обидел. Но она взрослела, из девчонки превращалась в девушку, и характер ее становился мягче, она училась сдерживать себя. Настя, уже два года жившая в семье Лютцев, ни разу не видела свою любимицу Эльзу в плохом настроении – только милой, веселой, доброжелательной. Потому она рассмеялась и ответила:

– Немножко чертовщинки и загадочности девушке не повредит, даже наоборот. Это каждый скажет, глядя на тебя!

Она с любовью смотрела на свою младшую подружку – высокую, гибкую, полную энергии и обаяния, с блестящими карими глазами и темными кудрями на плечах…

Когда маленькой Эльзе исполнилось два года, старшая Эльза окончила гимназию. И тут же заявила родителям:

– Я хочу устроить свою жизнь сама. Не держите меня!

Она была очень независимой и решительной девушкой. Но, как выяснилось вскоре, – это только казалось. Казалось и ей самой, и всем вокруг. По сути, она оставалась юной, доверчивой и беззащитно-открытой.

Эльза уехала в Варшаву вместе со своей подругой: они решили, что там больше перспектив для умных и образованных девушек. А через некоторое время родители получили письмо уже из Лодзи: дочь писала, что у нее очень хорошая работа в большом универсальном магазине пана Станисласа Покольского. Подруга же, с которой Эльза уехала, вернулась из Варшавы домой и рассказала о том, как они познакомились с самим владельцем магазина. По рекомендации бюро по найму они пришли в один варшавский магазин, и когда в конторе разговаривали с владельцем, шумно распахнулась дверь – вошел высокий, пышущий здоровьем господин, весело раскинул руки навстречу хозяину. И хозяин тут же подобострастно забегал вокруг него, засуетился:

– О, пан Станислас! Счастлив, что вы меня навестили! И рад, рад видеть, что вы справились с вашим горем и снова радуетесь жизни!..

Он даже забыл о девушках, но гость его тут же обратил на них внимание. Сразу понял, зачем девушки здесь, воскликнул:

– Пан Фруманц, неужели вы не возьмете на работу этих красавиц! Такая продавщица – украшение любого магазина!

– Ах, пан Станислас, я только что, буквально вчера, взял как раз двух работниц, больше мне не нужно. У меня ведь не такая большая торговля, как у вас!

А пан Станислас уже не сводил взгляда с Эльзы.

– Если не ошибаюсь, – спросил он, – юные паненки девушки образованные? Гимназистки?

– Мы окончили гимназию в Вильно, – смело ответила на его взгляд Эльза, тряхнув кудрями. – Но мы могли бы работать и продавщицами… для начала.

– С таким образованием стоять у прилавка обидно, – развел руками пан Станислас. – А вот мне нужна кассирша… Это работа для образованного человека!

Он присел на диване между девушками и рассказал им, что владеет в Лодзи большим универсальным магазином, в котором есть все – от меховых манто и роялей до часов и бижутерии. Торговля идет в основном оптом с другими магазинами…

– Да-да, пан Станислас наш благодетель! – вставил хозяин магазина. – Я беру весь свой товар только у него…

Пан Станислас кивнул ему мимоходом и продолжал: торгует он еще и по объявлениям, которые печатает во всех газетах страны – на всю Россию торгует, даже из Сибири у него товар выписывают. Так что кассир в его деле – второй после него человек, почти что партнер. А вот продавщиц-то ему и не нужно…

Он уговорил Эльзу поехать с ним в Лодзь. Она поначалу отказывалась ехать без подруги, но та призналась, что мечтает вернуться домой, к родителям. Так и получилось, что Эльза оказалась в Лодзи, на хорошем месте.

Вскоре отец и мать поехали ее навестить. Эльза хорошо зарабатывала, жила в приличной меблированной квартире недалеко от магазина. Она выглядела счастливой, веселой и стала просто красавицей – расцвела. Причину этого родители поняли сразу, как только увидели ее рядом со Станисласом Покольским. Они были влюблены друг в друга!

Покольскому было тридцать пять лет, восемь месяцев назад он овдовел: жена его, болезненная женщина, детей иметь не могла. Теперь он был свободен, бездетен и мечтал соединить свою судьбу с такой чудесной девушкой, как Эльза. Об этом он прямо признался ее отцу и матери. Но…

– Мы с Эльзочкой хоть сейчас пошли бы под венец, но у меня еще длится траур…

Родители вернулись домой в некоторой растерянности. С одной стороны, они были рады: похоже, дочь нашла свое счастье. Они видели, как сильно Эльза любит своего Станисласа – со всей присущей ей страстностью и силой! И он, похоже, боготворит ее. Но все же оставалась какая-то тревога, объяснить которую можно было только родительской интуицией и большим жизненным опытом…

Эльза вернулась домой, когда была на седьмом месяце беременности: фигура еще не выдавала ее, просто девушка казалась немного располневшей. Глаза ее горели лихорадочным упрямым блеском.

– Мой Стась – ревностный католик, – говорила она, и в голосе звенела вера и убежденность. – Когда умерла его жена, он был в сильном горе и дал обет: если встретит другую женщину, то женится не раньше, чем через три года. Он не может нарушить обета, данного Богу! На нас и без того большой грех, но мы его искупим терпением. Я рожу нашего ребенка здесь, а когда минет срок обета, мы обвенчаемся, и Стась даст ему свое имя!

Когда родился Эрих, Покольский приехал, побыл день, оставил Эльзе деньги. Больше он не приезжал, только раза три отвечал на письма Эльзы… Людвига и Анастасию поражала их младшая сестренка – ее любовь и вера были безграничны, ни на миг в ее глазах не появилось и проблеска сомнения в своем Станисласе. Но когда они оставались наедине, то говорили обо всем откровенно и не слишком радостно, особенно Настя. То, что Покольский не приезжает навестить свою фактическую жену и сына, она называла бесстыдством и предательством. И не скрывала своего неверия в его фанатичную набожность. Но Людвига, который очень переживал за Эльзу, она успокаивала:

– Милый мой, эта история стара как мир! Соблазненная и брошенная девушка… Жаль, конечно, что такое произошло именно с нашей Эльзой, но она сильная, она выстоит!

– Но, может быть, ты ошибаешься? – все же предполагал Людвиг. – Три года траура уже скоро кончаются, Покольский приедет, они поженятся…

– Дай Бог! Я была бы только счастлива… Но если нет, мы Эльзе поможем. И потом – она молода, красива, еще встретит мужчину, который ее полюбит, и сына ее полюбит…

Срок трехгодичного обета, который выдерживал Станислас Покольский, и в самом деле подходил к концу. Эриху исполнился год, он уже уверенно бегал и лопотал первые слова. Эльза с каждым днем становилась все энергичнее, веселее, на ее щеках горел румянец, а глаза блестели… Но однажды вечером она не спустилась к ужину. Когда Настя поднялась на второй этаж, в ее комнату, девушка лежала в постели с восковой бледностью на лице и неживым взглядом. Сказала, что плохо себя чувствует и будет уже спать.

Если ужинать вся семья собиралась вместе, то завтракали каждый в удобное для себя время. Эльза поела на кухне, вернулась в свою комнату, но вскоре вышла, одетая как на прогулку, с небольшой сумочкой в руке. Она не вернулась к вечеру, но почтовый служащий принес от нее записку: «Я должна уехать. Не волнуйтесь, дня через три вернусь». И все. С очень плохим предчувствием Людвиг и Анастасия поднялись в комнату к сестре и буквально сразу наткнулись на смятую и брошенную на пол газету. В ней, в разделе брачных объявлений, имелось и такое: «Пан Станислас Покольский, владелец самого большого универсального магазина в Лодзи, имеет счастье сообщить о своей помолвке с прекрасной панной Эльжбетой Брезовой, дочерью уважаемого банкира Генриха Брезы. Помолвка и бал в честь нее состоятся в доме Покольского». Был указан день – завтрашний. Людвиг и Настя переглянулись. Он был в полном смятении, пробормотал неуверенно:

– Она хочет поговорить с ним, убедить, пристыдить… Напомнить о сыне, наконец!

Анастасия тяжело вздохнула, покачала головой:

– Дай Бог, чтобы так…

Но было видно, что сама в это почти не верит. Потом добавила:

– Скорее, думает открыть глаза его невесте. Все это может кончиться большим скандалом. – Обняла расстроенного мужа за шею, добавила печально: – Но, боюсь, ничего у нее не получится, только позору натерпится!

Эльза вернулась рано утром на третий день. В гостиной столкнулась с матерью и отцом, подошла, обняла и поцеловала их, и, ничего не объясняя, поднялась в детскую к сыну. Там и застала ее Настя – бледную, глядящую неподвижным взором в окно. Вздрогнув, Эльза быстро поднялась, прошептала:

– Ни о чем не спрашивай! Пойду к себе… Устала…

Людвиг относил первую партию хлеба утренней выпечки в булочную, когда услышал крик мальчишки-разносчика газет:

– Сенсация! Покупайте и читайте! Зверское убийство в Лодзи Станисласа Покольского на балу в день помолвки!

Он с трудом донес лоток до стойки, поставил его и быстро пошел в дом, в комнату сестры. Она словно ждала его: сидела, поджав ноги, в углу кровати, смотрела лихорадочно-блестящими глазами.

– Людвиг! – быстро проговорила, не ожидая его слов. – Все эти дни я была здесь, дома, никуда не уезжала! Болела и не выходила из своей комнаты!

А еще через несколько дней в газетах появились сообщения: полиция арестовала некоего Павла Карпухина – многие факты говорили о том, что именно он убил Покольского. Описывались подробности: Карпухин был молодым студентом, умным, симпатичным, работящим, поскольку учился и одновременно подрабатывал, чтобы не обременять своих престарелых и скромного достатка родителей. Некоторое время назад этот парень служил приказчиком у Покольского, но потом внезапно уволился. При этом, вспоминали другие служащие, очень сильно поссорился с хозяином, уходя, сказал громко: «Как таких мерзавцев земля носит! Это несправедливо!»… Похоже, сам Карпухин и решил восстановить «справедливость».

Полиция сработала отлично: быстрое и блестящее расследование показало, что среди лакеев, нанятых в одной фирме и хорошо знакомых друг с другом, был один – никому не известный. Он какое-то время мелькал в зале с подносами, потом исчез. Когда же произошло ужасное убийство и прибыла полиция, всех допрашивали, но этого человека уже среди лакеев не оказалось. Зато садовник видел, как кто-то шел через задний двор за несколько минут до того, как в доме поднялись крики и беготня. Садовник побежал в дом и лишь потом, на допросе в полиции, вспомнил: похоже, это был бывший приказчик Карпухин.

Убийство было совершено с дерзостью и жестокостью. Станислас Покольский в какой-то момент, никому ничего не сказав, удалился из банкетного зала и пошел в маленький зимний сад на втором этаже. А вскоре туда забежала молодая пара, ищущая уединения. Они и увидели первыми Покольского, лежащего между пальмами в кадках и античными статуями, на залитом кровью полу, с перерезанным горлом… Полицейский врач установил, что рана была нанесена очень острым предметом, скорее всего бритвой. Полоснули всего один раз, но сильно – Покольский умер почти сразу, если и успел крикнуть, то негромко. Одно из окон зимнего сада оказалось распахнутым, а к нему приставлена деревянная лестница. С лестницы сняли несколько серых ниток, зацепившихся за гвоздь, – садовник тут же вспомнил, что идущий через двор человек был именно в сером костюме…

Найти Павла Карпухина оказалось простым делом – он жил в Лодзи с рождения. На его сером костюме не оказалось следов крови, но из него был выдран клочок ткани – тот самый, с деревянной лестницы. При обыске обнаружилась остро отточенная бритва с несмываемыми пятнами, которые оставляет на железе кровь. А еще через день полиция отыскала костюмированную мастерскую, где именно Павел Карпухин как раз накануне бала брал напрокат лакейскую ливрею. Вернуть он ее не вернул: вскоре она нашлась в соломе среди дворовых построек дома Покольского.

Итак, картина убийства могла быть полностью восстановлена. Павел Карпухин, не раз бывавший в доме Покольского и хорошо знавший расположение комнат, заранее приставил со двора к окну зимнего сада лестницу. Потом, под видом лакея, смешавшись с другими, некоторое время наблюдал за хозяином и каким-то образом сумел заманить его в уединенную комнату… Как он это сделал и каковы были истинные причины мести, Карпухин не признался, но полицейский следователь и не настаивал. Доказательств вины молодого студента было и без того достаточно. Убив Покольского, Карпухин спустился по лестнице во двор, переоделся в сарае в, видимо, заранее припрятанный костюм, ливрею оставил в соломе и ушел… Дело было передано в суд.

…Лютцы словно вернулись к жизни! Несколько дней, в которые они думали, что убийца – их Эльза, семья жила в оцепенении и страхе. Теперь они воскресли. Людвиг и Настя строили предположения: Эльза, приехав в Лодзь, пыталась встретиться с Покольским. Возможно даже, и встречалась, и говорила, но бесполезно. А может быть, и не успела встретиться… Время пройдет, она сама им все расскажет – если захочет.

Эльза тоже стала почти прежней, не избегала своих родных, а с сыном почти не расставалась. Гуляла с маленьким Эрихом, играла с ним, спать брала в свою комнату. Вот только каждый день она с нетерпением ожидала почту, покупала несколько газет и лихорадочно прочитывала их. Это можно было понять: все-таки убит человек, которого она до последнего времени сильно любила, который был отцом Эриха. Газеты давали подробный отчет о следствии. Когда же был назван день суда, Эльза сказала брату:

– Завтра я поеду в Лодзь… на суд.

Опять на ее щеках горели лихорадочные пятна, а глаза упрямо и непреклонно блестели. Людвиг и Настя не посмели возражать ей. Эльза уехала. А потом случилась та ужасная вещь, которая перевернула всю их жизнь.

Во время суда Павел Карпухин признал многое. Он и в самом деле брал напрокат лакейскую ливрею, он и правда лазил по деревянной лестнице к окну зимнего сада. Признал даже, что уволился из магазина Покольского после сильной ссоры с хозяином, но вот причину ссоры назвать отказался. И, главное, постоянно повторял одно: «Нет, я не виновен. Я не убивал!» Однако, помимо его признаний, были и другие весомые доказательства: его видели в час, совпадавший с убийством; лоскут, найденный на лестнице, был именно из его пиджака; бритва с пятнами крови идеально подходила к орудию убийства… Присяжные и судьи не колебались. Однако, когда судья громко произнес первое слово вердикта: «Виновен!» – произошло неожиданное.

В зале, в проходе между кресел, словно из ниоткуда возникла женская фигура – высокая, стройная, с бледным лицом, обрамленным темными локонами. Громким, звонким голосом она воскликнула:

– Нет, это неправда!

Молодая женщина быстро прошла к скамье подсудимых, перегнулась через барьер и тронула ладонью руку арестанта.

– Спасибо тебе, Павлик! – сказала она. – Но коль все так обернулось – незачем тебе отвечать за мою вину.

Она говорила негромко, но в наступившей тишине каждое слово достигало дальних концов зала. Только теперь, опомнившись, судья зазвонил в колокольчик, присяжные растерянно заговорили, а к женщине подскочили караульные. Но она уже сама повернулась к трибуне, где сидели судейские:

– Отпустите Карпухина. Это не он убил Покольского… Я зарезала его бритвой.

И без того бледная, женщина стала похожа на привидение. Она покачнулась, голос ее слабел, казалось – силы и решимость ее оставляют. Однако, когда судья удивленно воскликнул: «Кто же вы?» – она внятно произнесла:

– Меня зовут Эльза Лютц.

…Эльза поехала в Лодзь не для того, чтобы поговорить с Покольским. Она понимала – это бесполезно. Последнее письмо Станисласа было официально холодным и даже грубым. Потом последовало долгое молчание. Но, только прочитав о помолвке с дочерью банкира, Эльза призналась сама себе, что обманута и брошена. Говорить с изменником, плакать перед ним, умолять? Нет, на такое унижение она не пойдет! Поезд вез ее в Лодзь, она сидела у окна и была внешне спокойна. Никто бы не догадался, что задумчивый взгляд этой юной женщины – всего лишь заслонка, за которой полыхает сжигающее ее пламя. Как давно не испытывала она страшного бешенства, от которого, казалось, разрываются сердце и мозг! В детстве это случалось, и вот теперь… Но сейчас она сумела загнать вспышку бешенства в дальний уголок сознания. Не загасить ее – нет, этого она не хотела! Только спрятать до времени…

В Лодзи Эльза сразу же нашла Павла Карпухина. Они работали в одно время у Покольского. Стремительный роман Станисласа и Эльзы развивался у Павла на глазах. Счастливая девушка о многом рассказывала своему ровеснику и другу. Павел был славный парень, по-настоящему благородный. Эльза скоро поняла, что он влюблен в нее. После одного откровенного разговора он сказал:

– Ты всегда сможешь на меня рассчитывать. Будешь счастлива – я постараюсь за тебя радоваться. Ну а если обманешься и захочешь, чтобы я был рядом, – только позови…

– Я не могу обмануться, – засмеялась тогда Эльза. – Мы со Стасем так любим друг друга!

Павел хмуро усмехнулся:

– Хотел бы я быть в нем так же уверен, как ты…

Она рассердилась и почти поссорилась с ним тогда. А вот теперь едет именно к Павлу за помощью. Уже встретившись с ним, она узнала, что парень у Покольского не работает. Когда тот стал откровенно ухаживать за дочерью банкира Брезы, Павел спросил хозяина:

– Но ведь вы обещали жениться на Эльзе? Она родила вам сына!

– Не твое дело, холоп! – высокомерно ответил Покольский. А потом засмеялся: – Ты меня еще благодарить должен: она теперь с радостью пойдет за тебя. Женись, я не против!

После этого Павел у него работать не мог, ушел. И без колебания согласился помочь Эльзе встретиться с Покольским. Если бы он знал, что она задумала! Но Эльза скрыла от него свой истинный план. Она сказала, что, переодевшись лакеем, хочет на балу последний раз поговорить со Станисласом.

– Я сумею увести его в зимний сад… Но я боюсь, Павлик, что он может поднять на меня руку! Хочу, чтобы ты был рядом… Давай вот что сделаем: я заранее открою окно, а ты приставь к нему лестницу и заберись. Но так, чтобы он тебя не видел. А я буду знать, что ты готов за меня заступиться! Ты ведь знаешь, где взять лестницу? У сараев.

Эльза, переодетая лакеем, с подобранными под форменную фуражку волосами, сумела ни разу не попасться на глаза самому Покольскому. То, что она увидела на балу: веселого Станисласа, его увешанную бриллиантами толстушку-невесту, разодетых гостей, от души поздравляющих Покольского с прекрасной партией, – все это только подхлестнуло ее решимость отомстить. Роскошный стол, размах праздника, огромный оркестр… Она отомстит, обязательно отомстит за себя и брошенного маленького сына. Месть будет жестокой – во внутреннем кармане у нее лежит острая складная бритва…

Эльза проследила, когда один из лакеев понес в сторону небольшой мужской компании, где главенствовал сам хозяин, поднос с бокалами. Она, как бы пробегая мимо, ловко положила на поднос записку и бросила: «Просили передать пану Покольскому. Ты ведь к нему идешь?..» Записку она приготовила заранее: «Если не хочешь, чтобы я устроила большого скандала прямо здесь, на глазах твоей невесты, – приходи минут через десять в зимний сад. Это будет наш последний разговор, больше я тебе досаждать не стану». Подписи она не поставила – он и так поймет… Увидела, как лакей подошел к мужчинам, что-то сказал. Все засмеялись, стали хлопать Покольского по плечам: наверное, шутили о его способности закрутить интрижку даже на собственной помолвке. Он же улыбался растерянно, пока распечатывал записку. Потом улыбка застыла у него на губах, он быстро свернул листик бумаги и сунул себе в карман. Эльза не стала смотреть, что же и как он отвечает приятелям, – не замеченная в толпе веселящихся гостей, вышла в коридор, юркнула на лестницу черного хода и поднялась в зимний сад. Этот дом она знала очень хорошо…

Окна зимнего сада выходили не на парадную дверь, а на хозяйственные постройки. Эльза распахнула окно и увидела, что деревянная лестница уже стоит. А через несколько минут услыхала, как по ней поднялся Павел. Она на минуту выглянула из-за кадки с пальмой, махнула ему рукой: «Спрячься!» И он отодвинулся в сторону. А еще минут через пять послышались шаги и вошел Покольский. Он нервно оглянулся и тихо позвал:

– Эльза, ты здесь?

Она не ответила. Он стоял, озираясь, потом нерешительно произнес:

– Что за игра в прятки? Ты ведь хотела поговорить!

Подошел и сел на маленькую деревянную скамеечку прямо под пальмой, где пряталась Эльза. На нее пахнуло дорогим мужским одеколоном, сердце бешено заколотилось, ненависть горячей болью запульсировала в висках. Одним мгновенным движением она открыла бритву. Покольский, почуяв какой-то звук сзади, начал было поворачивать голову, но не успел. Острейший металл молнией полоснул ему по горлу. Он попытался крикнуть, но лишь захрипел, сполз со скамьи на пол и почти мгновенно умер. А Эльза, в два прыжка оказавшись у окна, бросила бритву на землю и севшим голосом сказала Павлу:

– Подними, забери с собой. И быстро уходи.

Сама же ловко вытащила из кармана пиджака Покольского свою записку, через черный ход спустилась в коридор и незаметно проскользнула в банкетный зал, смешавшись с гостями и слугами. На ней не было ни капли крови: хотя кровь из перерезанного горла Покольского брызнула фонтаном, но не в ту сторону, где стояла девушка… Через пять минут она покинула дом, где пока еще продолжалось веселье.

Во время суда Эльзе задали вопрос:

– Зачем вам нужен был свидетель, этот молодой человек – Карпухин?

И она совершенно откровенно ответила:

– Я все рассчитала заранее. Стали бы искать убийцу, кто-то бы вспомнил обо мне – обманутой и брошенной с ребенком… Глядишь, и доискались бы! А так – вот оно, распахнутое окно, лестница… Я надеялась, что Павла хотя бы кто-нибудь да увидит.

– Значит, – ужаснулся товарищ прокурора, – вы заранее готовили его на роль обвиняемого в убийстве?

– Это так, – созналась Эльза. – Я знала, что Павел меня ни за что не выдаст. Но я надеялась, что он скроется. Он ведь молод, ничем не привязан к одному месту, а страна велика…

После убийства Эльза с Павлом не виделась. Именно она, а не Павел заранее припрятала одежду в дальней каморке дома, переоделась там, а лакейскую ливрею мимоходом сунула в солому, проходя через двор. В этот же вечер уехала домой, в Вильно, но прежде отправила Павлу короткое письмо: «Прости меня, не осуждай! Послушайся: сейчас же уезжай куда-нибудь подальше, поменяй имя…»

Когда появилось сообщение об аресте Павла, а потом материалы следствия, у Эльзы все время менялось настроение. То она со злостью, мысленно говорила себе: «Сам виноват, почему не послушался, не уехал!» То беззвучно плакала, закрывшись в комнате: «Господи, разве можно вот так, безвинного… Он такой добрый, благородный!» То убеждала себя: «Он молодой, сильный, он вынесет каторгу! А когда вернется – я найду его, останусь с ним…» И вдруг решила поехать на суд. Зачем – и сама еще до конца не понимала. Может, надеялась, что Павла оправдают? А может быть, просто хотела последний раз взглянуть на него. Но пока сидела в зале, спрятавшись в задних рядах, чтобы Павел ее случайно не увидел, пока слушала, как одно к одному ложатся доказательства и вина этого безвинного человека становится все более и более очевидна всем, – дыхание ее становилось все прерывистей, кровь сильнее стучала в виски. И как только было произнесено слово: «Виновен!», страшная сила подняла ее с места…

Приговор Эльзе Лютц оказалось вынести не просто. Она вызывала и страх, и сочувствие, и уважение. Присяжные совещались бурно и долго. Да, преступление было жестоким! Но обманутая юная девушка, родившая ребенка и доверчиво ждущая окончания срока траура, – и опытный обольститель, по-видимому, с самого начала знавший, что не женится на ней! Это суд учел, как и то, что молодая женщина сама отдала себя в руки правосудия, не допустила осуждения невиновного… Эльзу не отправили на каторгу, присудили к пяти годам тюрьмы. Когда ей последний раз позволили свидание с родными, она попросила:

– Брат, возьми к себе моего сына! Настенька, я знаю, что вы его любите и станете ему хорошими родителями. Умоляю: сделайте так, чтобы он обо мне ничего не знал! – И, приложив ладонь к Настиным губам, не дав ей возразить, добавила: – Я знаю, что больше уже его не увижу. Из тюрьмы я не выйду…

Что это было – предчувствие? Или Эльза сама не хотела больше жить? Но через полгода Лютцы получили известие: тяжелой бронзовой статуэткой Эльза разбила голову начальнику тюрьмы и выбросилась из окна его кабинета, с третьего этажа, на железные, острые, как пики, колья забора… Потом они узнали и подробности: начальник тюрьмы сначала просто уговаривал Эльзу стать его любовницей, обещая всяческие послабления, а потом решил действовать силой. В тот роковой вечер ее привели в его кабинет под конвоем…

Людвиг Августович тяжело вздохнул и сделал долгую паузу. Он рассказывал на удивление интересно и эмоционально – словно романтическую историю.

– Значит, Эрих остался у вас? – прервал молчание Викентий Павлович.

– Это так! Он был совсем маленький, полтора года, и, конечно же, ничего не помнит. Он даже в самом начале не слишком тосковал о матери, потому что привык с рождения видеть около себя мою жену, да и меня. Так он и стал нашим сыном. Преступление Эльзы и ее смерть рано свели в могилу моих родителей, а мы всей семьей вскоре перебрались в Малороссию, под Киев. Продали пекарню и магазин, купили в Белой Церкви дом, я пошел служить по почтовой части… Здесь никто не знал ни нас, ни нашей истории. Я выполнил просьбу Эльзы: кроме меня и жены, никто даже не догадывается, что Эрих – не наш сын.

– А ваша дочь, Лиза? Она ведь все же была постарше мальчика, когда происходили трагические события. Разве она не помнит свою тетю?

– Да ей ведь семь лет только было! – взмахнул руками Лютц. – Малышка! Тетю она, конечно, помнит, но вот что Эрих ей не родной, а двоюродный брат, – нет, об этом совсем забыла! Эрих, кстати, тоже знает, что у меня была сестра и рано умерла. Больше ничего. Так же, как и Лиза.

«Вот как?» – подумал Викентий Павлович и чуть заметно недоверчиво покачал головой. Он вспомнил рассказ Лизы о семейном проклятии и тайне. Но высказывать Лютцу свои сомнения не стал. Спросил другое:

– Ну а как же об этом узнал Лапидаров? Он ведь именно историей вашей сестры шантажировал вас? Грозился рассказать Эриху?

– Да, да, он все знал! – Людвиг Августович несколько раз энергично кивнул головой, потом недоуменно развел руками: – Он никогда не говорил мне, как и откуда все узнал. Да только знал все подробности!

Еще в начале курортного сезона, в мае, Лапидаров появился в Баден-Бадене. Кто-то подсказал ему, что в пансионате «Целебные воды» охотно принимают русских – сами хозяева выходцы из России. В это время у Лютцев только что поселился фон Кассель с дочкой, других постояльцев еще не было. А Лапидаров просто вцепился в них мертвой хваткой. Он заявил, что с первого взгляда влюбился в их пансионат, что таких приятных хозяев трудно встретить, что готов заплатить вперед, что не знает немецкого языка, а здесь может говорить по-русски… Они не смогли ему отказать, хотя комнаты были заказаны их постоянными клиентами заранее. К моменту приезда Петрусенко состав отдыхающих в пансионате несколько раз поменялся – ведь многие приезжают на две-три недели. Вот только Кассели и Лапидаров задержались надолго.

А через недолгое время, однажды днем он пришел в гостиную Лютцев, когда там были Людвиг Августович и Анастасия Алексеевна одни, и сразу заявил: ему известно, что Эрих им не сын. Самое страшное – он все знал об их сестре, об Эльзе! Причем о последнем периоде ее жизни – тюремном – такие подробности, которые были неизвестны и им. А потом спросил: знает ли парень, кто его настоящая мать? И засмеялся самодовольно, увидев их побледневшие лица.

– Видите ли, Викентий Павлович, – взволнованно говорил господин Лютц. – Эрих и без того нервный, вспыльчивый парнишка. И он повсюду чувствовал себя как бы не в своей тарелке. Немного изгоем, что ли…

– Объясните, – попросил Петрусенко. – Я что-то не совсем понял.

Лютц снова снял очки, стал нервно протирать стекла, близоруко щурясь, и от этого его лицо казалось еще более растерянным и беспомощным.

– В Белой Церкви нет-нет да и дразнили его мальчишки «немецкой колбасой». Лизу вот никогда не дразнили, а его дергали. Наверное, потому, что он болезненно воспринимал, лез в драку, а это подзадоривает… Когда мы собрались сюда уезжать, он был рад. Совсем еще мальчишка, тринадцать лет, а заявил так уверенно: «Немец должен жить в Германии!»

– Что же получилось? – улыбнулся Петрусенко.

– Вы догадались? Он изо всех сил старался быть истинным немцем, даже в молодежную военную организацию записался. Но почему-то для многих сверстников оставался «русским». Год назад он поступил на факультет естественных наук в Нюрнбергский университет – он ведь очень умный и способный мальчик!

– Это туда, где станет учиться и Гертруда фон Кассель? – поинтересовался Викентий Павлович.

– Да, – улыбнулся господин Лютц. – Причем девочка выбрала тот же факультет, не без подсказки Эриха… Этот студенческий год дался ему очень тяжело. Похоже, там ему пришлось услышать о себе не просто «русский», а «русская свинья»! Думаю, что и на дуэли он дрался из-за этого. Вы видели у него шрам?

– Да, – кивнул Викентий Павлович. – Я сразу догадался, что это знак «мензуры».

Немецкая студенческая дуэль «мензура» особенно процветала лет десять назад. На улицах университетских городов почти невозможно было увидеть молодых людей без дуэльных шрамов на лицах. Они гордились ими, и, что поразительно, – девушкам испещренные шрамами лица казались не уродливыми, а привлекательными! В основном сражались между собой студенческие корпорации, которые имели свои знамена, цвета одежды и посещали одну пивную. Но и среди членов одной корпорации дуэли были нередки. А шрамы на лице оттого, что «мензура» – не дуэль на смерть, а только для доказательства храбрости. Во время драки дуэлянты одеты в плотные одежды, открыты лишь лица. И эспадроны целятся именно в лица. Поразительно, но побеждает тот, кто больше исполосован!

Викентий Павлович знал, что теперь «мензуры» не так популярны, но все еще составляют гордость студенческих корпораций. Нелепую гордость! Петрусенко был убежден, что подобное самоизуверство вовсе не доказывает смелость человека. Похоже, Эрих Лютц сам это понял: он уже пообещал родителям и Гертруде, что никогда больше не примет участие в «мензуре». Вот это, по мнению Петрусенко, и была настоящая храбрость – презрительно относиться к насмешкам и жить по человеческим законам! Он даже подумал: «Этот парнишка, возможно, мог бы понять историю своей матери…» Но Людвиг Августович был совершенно иного мнения:

– Вы представляете, что будет, если Эрих, с его характером и вспыльчивостью, узнает! Он – сын женщины, которая так жестоко убила его собственного отца, попала в тюрьму, там тоже совершила убийство и покончила собой! Нет, это совершенно невозможно! Мы с женой решили: пойдем на все, чтобы уберечь Эриха! Его жизнь и спокойствие дороже всего!

…Лапидаров сначала сказал, что хочет за свое молчание денег. Но почти сразу передумал и заявил, что станет их совладельцем. Пусть, мол, господин Лютц официально отпишет ему половинное владение пансионом, якобы за прошлые, еще из России, долги. Дальше – больше. И фантазия, и аппетиты Лапидарова все разгорались, а Лютцы готовы были на все, лишь бы он молчал. И даже теперь, когда Лапидаров скрылся и, скорее всего, убил Замятина, Людвиг Августович не радуется своему освобождению. Он боится, что, когда Лапидаров окажется схваченным, он на суде расскажет обо всем – в том числе и историю его сестры! А газетчики разнесут ее по всему свету…

– Поживем – увидим! – пожал плечами Петрусенко. – О том, что Лапидаров – человек с криминальным прошлым, я догадался, только взглянув на него. Ваш же рассказ это подтверждает. И не только потому, что он вас шантажировал. Он ведь явно сидел в тюрьме, именно там узнал вашу сестру! Но вот какие счеты у него могли быть с аристократом Замятиным? Это непонятно… Когда Виктоˆр поселился у вас?

– Недели за три до вашего приезда… Господи, бедный молодой человек! Такой доверчивый и простодушный! Что же все-таки с ним сталось?

– Как это ни печально, но вряд ли он жив, – ответил Петрусенко.

10

Засыпая, Викентий думал: «Так вот что имела в виду Лиза, когда говорила о семейной тайне – страшной и позорной. Свою тетю Эльзу. А это значит – она о ней знает… Семейное проклятие: Кровавая графиня Эльза Альтеринг, кровавое убийство Эльзы Лютц…» Это были его последние, уже беспорядочные мысли. Потому, наверное, и снился ему сумбурный, фантастический сон: замок Альтеринг на высокой скале, но не развалины – башни, бойницы, стена вокруг, мощеный двор, по которому снуют какие-то люди… Он видит это сверху, как бы с птичьего полета. Но нет, это не он парит над замком, это – сама Кровавая графиня Эльза! Она молода и красива, у нее бледное лицо и развевающиеся на ветру черные волосы, а в руке – острый сверкающий кинжал. Вот она, размахивая им, резко снижается, минует замок и летит прямо к пропасти, прямо на него… Но и это опять же не он, не Викентий, а горный дух Рюбецаль. Он стоит на краю пропасти, вскинув вверх руки, лицо скрыто капюшоном простой домотканой рясы. Кровавая Эльза мчится по воздуху прямо на него, но вдруг, вскрикнув, роняет кинжал. В это мгновение ее лицо становится беззащитно-детским, нежным, растерянным. Монаху-Викентию становится ее жаль, но уже ничего нельзя остановить – с жалобным криком женщина падает в пропасть. Следом за ней, срываясь, катятся вниз камни – большие, маленькие… С дробным стуком они падают, падают, падают…

Петрусенко проснулся от дробного стука в двери. Все понятно – так часто сон трансформируется во что-то реальное… Люся подняла испуганно голову:

– Что это? Стучат? Который час?

За окном было уже светло, но это свет очень раннего утра. Быстро завязывая пояс халата, Викентий посмотрел на часы.

– Почти пять утра, – сказал он жене. – Ты не вставай, я тебе все расскажу. Похоже, наша вчерашняя история стремительно развивается…

На веранде стоял полицейский, оставленный вчера в пансионате для спокойствия и на случай, если вдруг появится Лапидаров. Он отдал честь, извинился:

– Господин комиссар Эккель просит вас пожаловать к нему. Он сейчас здесь, в кабинете хозяина.

– Сейчас буду.

Петрусенко не стал расспрашивать полицейского: и так ясно, что произошло нечто плохое. Быстро одеваясь, он полушепотом рассказал жене о приглашении. Люся, полусидя в постели, прижала руки к груди:

– Викеша, наверное, нашли Замятина… его тело…

Но Викентий с сомнением покачал головой:

– Боюсь, дорогая, что нет. Что-то новенькое, и похуже! Если бы нашли тело, не стали бы меня поднимать в такую рань – подождали бы.

– Господи! – У Люси округлились глаза. – Только не убийство!

К счастью, убийства и в самом деле не произошло, хотя, по всей видимости, оно предполагалось… Когда Петрусенко вошел в кабинет Лютца, ему навстречу стремительно поднялся комиссар Эккель, пожал руку.

– Дорогой коллега! Вы просили держать вас в курсе этого дела, сообщать все, что обнаружится. А я, в свою очередь, получил сведения о вашей блестящей репутации в России. Рад сотрудничеству и надеюсь на вашу помощь. Признаюсь, я в некоторой растерянности! Странное дело…

– Что же случилось? Этой ночью?

– Скорее, поздно вечером… На девушку, которая служит здесь, в пансионате, Грета Пфайер ее зовут, совершено нападение. Ее пытались убить…

– Она жива? – быстро спросил Петрусенко.

– Да, – кивнул Эккель, – к счастью, она жива и сумела назвать мерзавца. Это как раз тот, кого мы разыскиваем, – господин Лапидаров.

…Из-за вчерашних таинственных происшествий в пансионате Грета задержалась на работе дольше обычного. А потом еще забежала в табльдот – рассказать все Гансу. После – еще на минутку к одной подруге и только потом отправилась домой. Дорога была ей привычна – сначала по склону, потом по равнине, где с одной стороны росли кустарники, сползающие в небольшой овраг, с другой – тянулся зеленый луг. Минут сорок ходьбы – и она входила в свою родную деревню. Обычно Грета возвращалась всегда затемно, но и в такое время дорога не была безлюдной: по ней из города в деревню проезжали подводы, шли крестьяне. Ведь многие в курортный сезон трудились в городе. Но на этот раз была уже полночь, попутчиков у Греты не оказалось. Однако она не боялась, шла возбужденная, думала о том, как станет рассказывать отцу, матери, братьям об интересных происшествиях в пансионате! И вдруг перед ней появилась фигура – вышла прямо из-за кустарника. Она успела вскрикнуть испуганно, но жесткая рука тут же зажала ей рот. Ночь была звездная и лунная, но лицо человека затенялось полами шляпы, к тому же он в первую же секунду оказался у нее за спиной. Наверное, он хотел, чтобы девушка его не узнала. И все же она успела увидеть его клетчатый пиджак, брюки, заправленные в высокие ботинки, и эту широкополую франтоватую шляпу. А главное – голос! Она узнала его голос, испугалась и подумала, что сейчас он начнет срывать с нее одежду – ведь Лапидаров не раз приставал к ней с похотливыми предложениями. Но тут случилось неожиданное: пальцы нападавшего отпустили ее рот, но мгновенно сжали горло. У девушки потемнело в глазах, она стала задыхаться и потеряла сознание… Очнулась она, когда какой-то человек поднимал ее. Хотела в ужасе закричать, но из передавленного горла вырвался лишь хрип. А человек сказал ей ласково по-немецки:

– Молчи, бедняжка, молчи! Сейчас я отвезу тебя домой!

И тут Грета увидела, что это ее сосед-возчик, рядом стоит его подвода, и он пытается подсадить ее туда… Дома отец сразу побежал к сельскому фельдшеру, а через три часа, когда стало светать, послал одного из сыновей-подростков в город, в полицейское управление.

Сообщение парнишки принял как раз вице-вахмистр Хофбауер. Когда он узнал, что напали на работницу из пансионата «Целебные воды», тотчас же послал доложить комиссару Эккелю. А комиссар сразу отправился в деревню, в дом крестьянина Пфайера. Грета чувствовала себя очень плохо, но все-таки рассказала ему, что узнала своего истязателя. Это был русский жилец пансионата, тот, которого называли господином Лапидаровым. Девушка уверяла комиссара, что не могла ошибиться. Он сказал ей по-русски:

– Ты мой лакомый кусочек!

Она не знала, что это означает, но саму фразу запомнила – Лапидаров не раз повторял ей именно эти слова. Потом он еще что-то добавил и захихикал ужасно противно. Нет, этот голос ни с чьим не перепутаешь!

Что произошло с ней потом, Грета, конечно, не знала. А возчик, подобравший ее, рассказал странную историю. Он возвращался поздно из города, спустился по склону и ехал уже долиной. Там, где начинается кустарник, дорога делает небольшой поворот. Только он повернул, как сразу увидел два темных силуэта, как будто бы присевшие на корточки. Но вот одна фигура выпрямилась, посмотрела на приближающуюся повозку, несколько мгновений помедлила, склонилась над лежащей фигурой и вдруг резко отпрыгнула к кустам, скрылась. Он же натянул вожжи, подбежал к лежащей девушке и даже в темноте, при свете луны узнал Грету, дочку соседа Пфайера…

Все это комиссар Эккель рассказал Викентию Павловичу очень подробно. Сам он был в недоумении и этого не скрывал.

– Что же получается? – разводил он руками. – Если этот Лапидаров убил второго русского, по фамилии Замятин, и скрылся, то зачем же он рисковал, вернувшись и напав на девушку? Это нонсенс! Неужели у него к ней была такая страсть?

– Страсть не страсть, но к Грете он приставал. Причем говорил именно ту самую фразу – я лично слышал однажды.

– Вот эту самую? – Эккель показал листик бумаги. – Что это означает?

Викентий Павлович прочитал написанное немецкими буквами: «Ти моу лакамоу кусочи», улыбнулся и перевел лапидаровский комплимент. Эккель хмыкнул, а потом пожал плечами:

– И все же не понимаю – зачем он так рисковал?

Петрусенко мог бы, конечно, сказать, что далеко не все поддается логическим объяснениям, что эмоции, чувства в душе русского человека часто превалируют над разумом… Мог бы, но не стал. Потому что подобное не имело никакого отношения к Лапидарову – не такой это был человек, который мог махнуть рукой на все ради понравившейся ему девушки. Да и потом – он ведь сразу стал ее душить! И это – первая странность. А что, если…

Петрусенко на минуту задумался, потом повернулся к Эккелю.

– Послушайте, коллега! А что, если Лапидаров вовсе не шел на встречу с Гретой, не подстерегал ее на дороге?

– Что вы имеете в виду?

– Если на девушку он наткнулся случайно и понял, что она его узнала? Вот тогда становится понятно, почему он сразу стал ее душить!

– Так-так-так! – Эккель вскочил на ноги. – Вы хотите сказать – он был там совсем по другому поводу?

– Вот именно! Скажите, в том месте, в долине у дороги, поиски тела Замятина велись?

Комиссар возбужденно помотал головой:

– Нет, там не смотрели. Во-первых, еще просто не успели, а во-вторых, там место открытое, подозрений не вызывало. Вчера весь день бригада королевской Баденской жандармерии искала в сосновом бору и на склонах ближних гор, в лесных зарослях.

– Предлагаю не мешкая направить жандармов туда, где была подобрана девушка, – сказал Петрусенко.

– Сейчас же отдам распоряжение!

Эккель вышел из кабинета, а Викентий Павлович задумался. Был в этой истории для него и второй неясный момент… Ведь Лапидаров, похоже, не собирался оставлять Грету живой. Значит, кто-то же спугнул его? Потому что человек, бежавший от тела девушки, был явно не Лапидаров – возчик наткнулся на Грету и того, кто бежал, чуть ли не через полчаса после нападения. Конечно, этот кто-то вытащил девушку на дорогу, дождался появления возчика, убедился, что девушка замечена, – и скрылся. Выходит так! Но кто это и зачем убежал?

Вернулся комиссар и сказал:

– Я сейчас сам отправляюсь туда, вместе с бригадой. Потом пришлю человека сообщить вам результаты.

– Давайте сделаем по-другому, – предложил Петрусенко. – Я тоже поеду с вами, если, конечно, вы не возражаете?

Комиссар не возражал. Они вместе сели в автомобиль, чтобы ехать в полицейское управление, вызвать бригаду жандармерии. Эриха, который открывал им ворота, Викентий Павлович попросил предупредить Людмилу – пусть не волнуется.

Уже совсем расцвело и пели птицы, когда жандармы, растянувшись цепью, стали осматривать придорожные заросли, спускаться по склонам оврага, также покрытым густым кустарником. Автомобиль стоял на обочине дороги, комиссар и Викентий Павлович сидели, ожидая результатов, курили. По дороге тянулись к городу подводы и пешие крестьяне с корзинами. Все с любопытством посматривали на полицейскую машину, но никто не останавливался. Петрусенко наслаждался свежестью утра, минутами покоя. Конечно, он мог бы ограничиться ролью праздного гостя, который лишь дает советы. Он имел на это полное право: отпуск, чужая страна… Еще вчера он почти что так и воспринимал происходящее. Но вот мерзавец Лапидаров чуть не убил милую девушку, с которой Викентий Павлович общался каждый день. А это уже задевало за живое и его самого. К тому же имелись странности, загадки… Следователь Петрусенко очень любил разгадывать загадки!

Издалека раздался крик, второй, а вскоре, продираясь сквозь кусты, к машине выбрался жандарм.

– Герр комиссар, мы нашли мертвое тело… мужчину! – возбужденно отрапортовал он. – Там, недалеко, в овраге!

Мертвец лежал лицом вниз, но еще до того, как он был перевернут, Петрусенко его узнал. Это был не Замятин! Клетчатый пиджак, брюки, заправленные в высокие шнурованные ботинки, валяющаяся рядом шляпа с большими полями… Он не раз сам видел этот костюм на Лапидарове, да и Грета описала именно его – на том человеке, который душил ее ночью. Массивная фигура убитого тоже не оставляла сомнения. А то, что он убит, было совершенно ясно: пробитый затылок, слипшиеся от запекшейся крови волосы…

Комиссар Эккель не знал в лицо ни Лапидарова, ни Замятина, но хорошо помнил, как девушка описала злоумышленника. Удивленно посмотрел на Петрусенко:

– Разве это тот человек, которого мы ищем? По фамилии Замятин?

– Нет, – медленно покачал головой Викентий Павлович и кивнул жандармам: – Переверните его. – Через минуту, окончательно убедившись, сказал комиссару: – Это, дорогой господин Эккель, тот, которого мы собирались найти живым! Это Лапидаров.

– Что же получается? Значит, вчера, когда он напал на девушку, его самого кто-то убил?

– Получается так…

Викентий Павлович сел на большой каменный валун, не отводя взгляда от мертвого Лапидарова. В его памяти быстро прокрутилась картинка – рассказ возчика, подобравшего беспомощную Грету… Две фигуры на темной дороге: одна – лежащая, другая – склоненная над ней. Вот второй человек настороженно поднимает голову, слыша стук колес, но не убегает сразу – ждет, когда из темноты появится телега. И лишь потом ныряет в густые кусты… Убедился, что девушка будет замечена, а значит, подобрана, спасена! Конечно же, это был не Лапидаров. Тот, скорее всего, уже лежал мертвый здесь, в овраге. Вот потому на этом месте и крови-то нет: убит Лапидаров был, по-видимому, там же, где напал на Грету. Надо сказать комиссару – пусть жандармы поищут кровь ближе к дороге. Но главное сейчас другое!

Петрусенко быстро поднялся на ноги.

– Господин Эккель, нам нужно сейчас же вернуться в город. По пути я вам все расскажу!

Комиссар отдал распоряжение бригадиру жандармов, сел в машину.

– Поехали!

Викентия Павловича радовало, что его немецкий коллега не испытывает чувства ущемленного самолюбия, принимает помощь и подсказку по-дружески, как должное.

– Где находится табльдот «Рог изобилия», вы знаете? – спросил он.

– Конечно, – кивнул Эккель. – Нам туда?

– Да, и поскорее!

Табльдот накрывали в большом крытом павильоне со множеством столов. Сейчас как раз близилось время завтрака курортников. Из кухни доносились голоса поваров, на раздаче звенели приборы, между столами бегали кельнеры с подносами. Комиссар быстро нашел старшего кельнера, подвел его к Петрусенко.

– Скажите, Ганс Лешке работает сегодня? – спросил Викентий Павлович.

– Его нет, – ответил тот. – Я знаю, что он вчера работал две смены, сегодня должен выйти только в вечернюю.

– А кто возглавлял вчерашнюю вечернюю смену? Вы?

– Нет, старший кельнер господин Кранц… Он живет здесь недалеко, я могу за ним послать.

– Да, пошлите, но скажите, чтобы шел не сюда, а в полицейское управление. Мы его будем ждать там.

Машина развернулась и покатила в управление. Там комиссар отдал распоряжение вице-вахмистру Хофбауеру: взять трех полицейских, спуститься в деревню, найти Ганса Лешке и привести его сюда.

– Если, конечно, он будет на месте, – добавил с сомнением Петрусенко. – Если его не найдете, разузнайте полную информацию: когда он ушел из дому, кто последний его видел, где, в каком виде…

– Значит, все-таки вы подозреваете, что этот парень?.. – покачал головой Эккель.

– Подозреваю… Но вот, похоже, и кельнер Кранц! Давайте его расспросим.

Викентий Павлович и сам не ожидал, насколько полно подтвердит его подозрения рассказ Кранца. Павильон для табльдота «Рог изобилия» вечерами, после официального ужина, превращался в ресторан с небольшим оркестром и варьете. Работал он до двух часов ночи. Именно до этого часа и должен был, начиная со вчерашнего вечера, обслуживать посетителей Ганс Лешке. Однако не было еще и полуночи, когда к Кранцу стали поступать жалобы со столиков Ганса. Они уже некоторое время не обслуживались, а самого кельнера нигде не было видно. Кранц побегал, поискал Ганса, а потом отдал распоряжение двум другим кельнерам распределить столики между собой. Он был сердит на Ганса, но больше все-таки недоумевал. Этого парня он знал давно – старательный, трудолюбивый, очень честный! Не мог он просто так, ни с того ни с сего бросить работу, уйти. Что-то, видимо, случилось… И сейчас, когда комиссар полиции стал его расспрашивать именно о Гансе Лешке, старший кельнер утвердился в своей мысли.

Когда Кранц ушел, Петрусенко вздохнул и сказал:

– Да, парень, видимо, интуитивно почуял неладное. Впрочем, не так уж и интуитивно: вы помните, Грета упоминала, что приходила к нему вечером?

– Да-да! Она ему рассказала о событиях в вашем пансионате!

– Вот он вскоре после ее ухода и всполошился, заволновался. А может, что-то увидел, услышал… И побежал догонять свою девушку. Успел вовремя, спас ее…

– Значит, господин Петрусенко, вы считаете, что именно Ганс Лешке напал на Лапидарова, когда тот душил девушку? И убил его?

– Очень похоже, господин Эккель, очень похоже. Во всяком случае – на первый взгляд! Но подождем вице-вахмистра… Мне бы хотелось, чтобы он нашел Ганса. Лучше парню не скрываться: он ведь спасал человека, а это – оправдание.

Но надеждам Петрусенко не суждено было сбыться. Ганса Лешке не было ни дома, ни в деревне, ни вообще нигде. Родители уверяли, что он со вчерашнего дня домой совсем не возвращался, никто из соседей тоже Ганса не видел. Итак, констатировали Петрусенко и комиссар, все указывает на то, что Ганс Лешке, спасая свою невесту от убийцы, сам невольно стал убийцей.

– Так зачем же этот Лапидаров рисковал, нападая на девушку? – недоумевал комиссар Эккель. – И где же другой ваш соотечественник, Замятин? Жив он или мертв?

Викентия Павловича самого интересовали эти вопросы. Но ответов на них он пока что не знал.

11

Викентий Павлович как раз успел вернуться в пансионат к завтраку. О страшном происшествии с Гретой все уже знали от Лютцев, а ему пришлось рассказывать последние новости и подробности – о найденном мертвом теле Лапидарова и исчезновении Ганса. Смерть Лапидарова поразила всех. Его не жалели, а тем более сейчас, после гнусного нападения на Грету! Просто никто этого не ожидал: искали ведь убитого Замятина, и постояльцы пансионата были внутренне готовы к тому, что вот-вот обнаружится тело несчастного молодого человека. И вдруг – мертвый Лапидаров! Но здесь хотя бы все было ясно.

– Нет, я этого парня не осуждаю! Нисколько! – убежденно говорил Ермошин. – Вот только скрываться ему не нужно. Уверен, любой суд его оправдает!

– Я думаю, – подхватила Эльза, – он просто испугался. Знаете, первый необдуманный порыв: скрыться, бежать! А вот он немного придет в себя, все обдумает и сам явится в полицию.

– Ганс отличный парень! – воскликнул Эрих. – Я его хорошо знаю, просто так он на человека руку не поднимет! И вообще он очень сдержанный… Но когда твою девушку душит негодяй!.. Тут любой не выдержит!

– Может быть, он даже и не хотел убивать, – рассудительно сказала норвежка, Инга Эверланн. – Мог просто не рассчитать силу удара. Ты помнишь, – она повернулась к мужу, – этого молодого человека? Он приходил к служанке, мы видели… У него широкие плечи, мощные руки.

Гертруда фон Кассель коротко, с ноткою презрения, хмыкнула:

– Бешенство – болезнь неизлечимая. Бешеных животных безжалостно отстреливают, даже если животное было ручным и его любили… А этот человек, он был совершенно отвратителен, хуже бешеного!

Она бросила взгляд на Эриха, и он взял ее за руку, чуть заметно кивнув. Викентий Павлович тоже переглянулся с женой, чуть улыбнувшись ей и покачав головой. Они хорошо поняли друг друга: все вокруг сразу и безоговорочно приняли на веру то, что именно Ганс Лешке убил Лапидарова. Между тем это пока что была лишь версия. Да, в ее пользу говорили некоторые факты, но доказана она не была. А для Петрусенко оставалось еще много неясных моментов.

– Дорогой господин Петрусенко, – обратился к нему фон Кассель. – Простите, но ваше инкогнито раскрыто! Мы уже знаем, что вы служите в России по полицейской части, расследуете самые сложные дела…

– И я без труда угадываю, что в такие подробности вас посвятил мой друг и бесстрашный пилот!

Ермошин засмеялся:

– Когда вы сами свой секрет раскрыли, мне ничего не оставалось, как поднять ваш профессиональный авторитет на высоту!

– Поднимать на высоту ты, дорогой, умеешь! Но я не возражаю… Да, я невольно подключился к разгадке происходящего, хотя собирался здесь отдыхать от всех дел, лечиться. Но, видно, преступления ходят за мной по пятам! Но я им не сдамся! Немецкая полиция дальше всем займется сама, комиссар Эккель свое дело знает.

– Значит, вы устранитесь? – с нотками сожаления в голосе спросила Анастасия Алексеевна.

– Не то чтобы совсем устранюсь, но постараюсь как можно меньше вмешиваться. Но если будут какие-то мысли, догадки – конечно же, подскажу.

Легко решить: «Пусть этим занимается немецкая полиция, а я продолжу отдыхать». Но от себя никуда не уйдешь: так уж устроен мозг сыщика – в любую минуту, от самого маленького толчка мысль возвращается к неразгаданным загадкам… Во второй половине дня Петрусенко всей семьей собрались в город – на всенощную. Ведь это был день накануне великого христианского праздника – Усекновения главы святого Иоанна Крестителя.

В какой-то момент вдруг зазвонили одновременно колокола. Викентий Павлович, Люся и Катюша невольно остановились, заслушавшись и крестясь, – красивый и торжественный перезвон лился, казалось, прямо из безоблачной синевы! И не только они – многие вокруг остановились и осеняли себя крестами. Черногорский князь в своем шикарном плаще, сняв с головы шапочку с пером, неистово крестился. Крестились господин и дама в остановившемся открытом экипаже, знакомый адвокат, вскинув глаза вверх, размашисто осенял себя, перекрестилась беременная англичанка в неизменном кресле… Катюша потеребила отца за рукав и, когда он наклонился, тихонько шепнула:

– Папа, я уже эту тетю не боюсь. Она, наверное, хорошая!

Именно во время всенощной Викентию Павловичу пришла в голову одна интересная мысль: да, даже в храме он не мог отрешиться от происшествия. Потому, когда они вновь вышли на улицу, он сказал жене:

– Завернем-ка, Люсенька, на эту улицу – к полицейскому управлению. Хочу кое-что подсказать комиссару Эккелю.

– Что-то связанное с Лапидаровым? Знаешь, какой он был неприятный человек, а все же… Хотя, честно говоря, я очень рада за Лютцев. Они теперь вздохнут свободно и будут жить, как жили. Это же надо было так мерзко шантажировать людей!

– Да, ты тоже обратила внимание? – подхватил Викентий. – Несмотря на все перипетии вокруг пансионата, сегодня у Людвига Августовича впервые за все время распрямились плечи. А то он все горбился… И хозяйка наша словно помолодела…

Людмила, конечно, имела в виду трагическую историю жизни и преступления сестры Людвига Августовича – Эльзы. Викентий рассказал ей, как всегда все рассказывал. Он знал, что его жена умеет хранить тайны.

Они подошли к полицейскому управлению и как раз наткнулись на выходящего оттуда комиссара. Петрусенко отвел Эккеля в сторону просто для того, чтоб комиссара не смущало обсуждение дел в присутствии женщины.

– Господин Эккель, я вот что подумал: нужно связаться с родителями Виктоˆра Замятина в России. Через ваш полицейский департамент обратиться в российский департамент – там их разыщут.

– Мне казалось, это пока преждевременно, – засомневался Эккель. – Он еще не найден – ни живым, ни мертвым. Что мы им сообщим?

– Сообщите, что он пропал, его разыскивают. Родители могут что-нибудь сообщить… интересное, полезное. Что-то такое, что даст новый толчок и нам. Никогда не знаешь, откуда ждать помощи.

– Хорошо, – согласился Эккель. – Мы пошлем депешу в Россию, вашим коллегам, телеграфом. Так будет быстрее.

До конца этого дня и весь следующий баденская полиция и бригада жандармерии продолжали поиски Замятина – вернее, его тела, поскольку почти никто не чаял увидеть его живым. Искать в самом городе было бесполезно: парки и скверы здесь ежедневно и тщательно убирались, заброшенных построек практически не было. Внимательно осматривались пригородные предгорья, овраги, рощи. Хотя эта часть ландшафта была тоже довольно цивилизованной, но все-таки безлюдной.

Эрих и Труди упросили комиссара Эккеля разрешить им присоединиться к поисковым группам. Комиссар, недолго думая, позволил: парень и девушка были молоды, спортивны, а главное, знали в лицо пропавшего Замятина и могли, в случае обнаружения, сразу его опознать. Для Эриха и Труди это было, с одной стороны, таинственно-романтическим развлечением. Но не только – Эрих все-таки дружил с Виктоˆром, и Гертруда жалела молодого русского аристократа, который был ей симпатичен. Они с удовольствием и без устали лазили по лесистым горным отрогам, забираясь даже выше жандармов, заглядывали в расщелины, в ямы от вывороченных с корнями деревьев, в большие дупла… Жаль только, что все оказывалось бесполезным!

Вечером второго дня в пансионат вновь пожаловал комиссар Эккель. Викентий Павлович как раз принял порцию вечерних получасовых термальных вод, чувствовал себя весело и бодро. Он, всего лишь слегка прихрамывая, вместе с Катюшей гонял по травяному газону около своего коттеджа большой разноцветный мяч.

– Мы с папой играем в английскую игру «футбол», – объяснила раскрасневшаяся девочка.

Викентий Павлович подбросил дочку в воздух, поймал и, зажав ее, визжащую от восторга, под мышкой, сделал галантный жест в сторону веранды:

– Прошу!

Они поднялись на веранду, где сидели, разговаривая, Людмила, Ермошин и Лиза. Катя тут же забралась Сергею на руки, а Петрусенко предложил комиссару:

– Мы можем уединиться в комнате…

Эккель покачал головой:

– Это не обязательно, у меня нет никаких секретных сведений. Просто я получил ответ из России от родителей господина Замятина.

– А-а! Интересно!

– Он короткий и несколько странный. Но, несомненно, мы можем узнать гораздо больше… Сейчас, прочту вам…

Эккель достал из кармана сложенный лист телеграфного бланка:

– Вот!.. «Очень рады, что наш сын обнаружился! Надеемся, он найдется и на этот раз. Подробности может рассказать его дядя, князь Томин, который сейчас находится в Карлсруэ, проживает в отеле «Европа»…» Что это означает?

Викентий Павлович перечитал телеграфное сообщение.

– Возможно, Виктоˆр Замятин уже однажды исчезал, – предположил он. – Впрочем, зачем гадать! Нужно ехать в Карлсруэ, к князю Томину, – это просто удача, что он здесь, так рядом… Похоже, Замятин об этом не знал!

– Вы составите мне компанию? – спросил комиссар. – Я очень надеюсь! Говорить с русским князем не всегда просто.

– Обязательно поеду, – согласился Петрусенко, а Ермошин радостно хлопнул себя по колену:

– Вот так удача! Мы с Лизой именно завтра тоже собрались в Карлсруэ – проведать мой «Ершик»!

Викентий Павлович понял, что Сергей так называет свой аэроплан «ЕР». Авиатор уже два дня ходил не хромая, говорил, что совсем не чувствует боли и что надо съездить, посмотреть – как там поживает его летательный аппарат. Для машины Ермошина на том летном поле соорудили легкий временный ангар, поставили охрану, но Сергей все же переживал. Да и, догадывался Викентий Павлович, уже рвался в небо…

– Мы с комиссаром отправимся завтра с утра пораньше, – сказал Петрусенко. – Если вас это устраивает, составите нам компанию.

Сергей весело поднял руки:

– Я птица ранняя, встану первый и вас всех разбужу!

…На вокзале Карлсруэ Ермошин и Эльза взяли экипаж и поехали на окраину, к летному полю. Петрусенко и комиссар Эккель отправились пешком – отель «Европа» располагался рядом, в центре города.

В вестибюле респектабельного и дорогого отеля было уже довольно людно. Наступало время завтрака, постояльцы спускались в ресторанный зал, но кое-кто выходил на большую, залитую солнцем веранду – там тоже были накрыты столики. Комиссар Эккель показал портье свой полицейский знак и поинтересовался русским князем. Потом он и Петрусенко сели в мягкие кресла и стали ждать. Через некоторое время портье подал им знак. Но минутой раньше Викентий Павлович и сам догадался, что статный седоусый мужчина с массивной тростью, неторопливо спускающийся по широкой лестнице, – князь Томин.

То, что подошедшие господа представляют полицию, князя совершенно не шокировало. Он радушно пригласил их за свой столик, заказал, не слушая никаких возражений, завтрак на троих.

– Если я правильно понял, вы ехали специально ко мне из Баден-Бадена? – воскликнул он, вскинув руки. – Значит, вы мои гости, и никаких разговоров!

Когда же он услышал, что речь идет о его племяннике, оживился еще сильнее. И рассказал много интересного о Викторе Замятине. Тот был единственным сыном старинной аристократической московской фамилии.

– Моя сестрица страшно его избаловала, впрочем, я тоже приложил к этому руку, каюсь! Но мальчик был веселым, добрым, открытым!

Дальше он рассказал то, о чем Викентий Павлович знал, да и комиссар Эккель тоже слыхал. Неограниченный доступ ко всякого рода удовольствиям, азартным играм, отсутствие характера да и желания сопротивляться… И вот – печальные последствия: подорванное здоровье, и физическое, и душевное. Витенька Замятин несколько раз впадал в тяжелую депрессию, развивалось слабоумие. Родители делали все, чтобы излечить сына, помочь ему. Виктор лежал в нескольких отечественных и зарубежных дорогих клиниках и даже стал как будто поправляться. И вот, год назад, родители отвезли его в Варшаву – там открыл клинику с санаторием профессор психиатрии Збигнев Круль. Его считали одним из лучших учеников австрийской знаменитости – психолога и психиатра Зигмунда Фрейда. Лечение у Круля было дорогим, но Замятиных это не смущало. Виктор остался в клинике, писал родителям хорошие письма, доктор тоже писал им, что лечение проходит неплохо, хотя есть и трудности. Но профессор надеялся с ними справиться и обещал поставить пациента на ноги, вернуть к нормальной жизни. Как вдруг, этой весной, Виктор исчез из клиники. Сбежал! Сначала они не особенно беспокоились, потому что получили от него два письма. Потом он замолчал. Сколько сил приложили родители, разыскивая его! Но все было бесполезно…

Викентий Павлович и комиссар переглянулись. Оказывается, догадка Петрусенко была верна: теперь слова из телеграммы родителей Замятина казались понятны. Конечно же, они радовались, что их сын наконец обнаружился в Баден-Бадене, жил там какое-то время. Они думают, что его исчезновение – такое же, как и первое, по его собственной прихоти! Что ж, им неизвестны все обстоятельства дела…

Князю Томину они тоже не стали рассказывать, как и при каких обстоятельствах пропал Виктор Замятин. Князь ведь тоже очень обрадовался известию о племяннике. Его новое исчезновение теперь воспринимал почти шутливо.

– А что, может, Витенька и прав! – восклицал он. – Мы все его все еще мальчиком считаем, а ему уже двадцать восемь лет! И если, как вы говорите, с рассудком у него почти что все в порядке, то его можно понять! Опека, опека, постоянные наблюдения – ведь это так надоедает, так раздражает! Вот он и исчез. А потом вновь где-нибудь объявится! Пусть, пусть поживет самостоятельно, у него, видимо, это получается. Нехорошо только, что родителям не дает знать. Но тут ничего не поделаешь, они его так воспитали. Он хороший мальчик, добрый, но эгоистичный, это есть, признаю… Такой миляга! У меня, кстати, есть здесь его фотография, одна из последних.

– Где она у вас? – тут же спросил Петрусенко.

– На втором этаже, в номере. А что, хотите взглянуть?

– Мы бы не отказались… Нет-нет, князь, не торопитесь! Давайте спокойно закончим наш приятный завтрак, это ведь не к спеху…

Когда они кончали пить кофе, князь Томин поднялся:

– Подождите меня, господа, я быстро вернусь.

Он вернулся минут через семь. Протянул им небольшой литографический снимок очень хорошего качества – четкий, контрастный. Делали его, видимо, в специальной фотомастерской. В кресле с высокой резной спинкой сидела пожилая женщина с изысканной прической. Рядом, положив руку на спинку кресла и слегка наклонившись к женщине, стоял молодой человек, по виду – почти юноша. Невысокий, светловолосый, с легкой улыбкой на губах, опушенных негустыми усиками. Очень симпатичный…

Комиссар Эккель с интересом разглядывал фотографию. А Викентий Павлович с трудом сдержал возглас изумления. Он медленно поднял на князя вопросительные глаза, и тот сразу же ответил:

– Это моя сестра. Ну а это – как вы сами видите, Витенька. Что вы скажете – он сильно изменился?

Викентий Павлович пожал плечами.

– Да, немного есть, – ответил спокойно. Он уже взял себя в руки. – Вы позволите, князь, взять нам эту фотографию с собой? Я и комиссар обещаем, что вернем ее в целости и сохранности.

Он еще раз посмотрел на обаятельное лицо Виктора Замятина. Настоящего Виктора Замятина, а не того, которого знал он, с которым провел рядом не один день в пансионате «Целебные воды». Это был совсем другой человек!

12

Вот уже два раза Витенька Замятин ездил в Варшаву – погулять, развеяться. Профессор Круль сам предложил это, к большой радости молодого человека. В санатории были отличные условия не только для лечения, но и просто для жизни. Свой стадион с беговыми дорожками, разными турниками и лесенками, небольшой плавательный бассейн, библиотека, игровые комнаты – бильярд, кегельбан. Был даже бар, но в нем, конечно, подавались коктейли безалкогольные, кофе, соки… И все-таки это был закрытый мир, и когда к Замятину вернулась жизненная бодрость и здоровый рассудок, он стал этим миром тяготиться.

Родители привезли его в санаторную клинику Збигнева Круля в очень плохом состоянии – тяжелая депрессия, сменяющаяся приступами агрессии, буйства. Здесь его лечили и новейшими препаратами, и гипнозом, и сном, и специальным массажем. Профессор даже специальную художественную мастерскую оборудовал, где Витенька занимался своим любимым делом. И наконец наступил день, когда доктор сказал:

– Ну что ж, мой юный друг, пора вам возвращаться не только к жизни, но и в жизнь… Хотите съездить прогуляться в Варшаву? Я дам вам экипаж и, – прошу меня простить, – на первый случай сопровождающего, нашего сотрудника.

Психиатрический санаторий располагался в одном из пригородов, до самого города езды было минут тридцать. И вот уже дважды Витенька гулял по Варшаве… Витенька – так всегда все вокруг называли его: родители, родственники, друзья. Ему уже исполнилось двадцать восемь лет, но выглядел он гораздо моложе. Когда бывал здоров, его светлые глаза глядели на людей с такой прозрачной доверчивостью и простодушием, а улыбка казалась совсем мальчишеской! Вот почему он и оставался до этих лет все «Витенькой», даже сам привык называть себя так.

Сегодня он приехал в Варшаву третий раз. Как чудесен был этот город – с дворцами и парками в Вилянуве и Лазенках, красиво мощенными тротуарами, высокими костелами, ажурным мостом через Вислу, старинным королевским замком! На кленах и каштанах уже распустились ярко-зеленые листики, вовсю цвела сирень… Омрачало настроение только постоянное присутствие «няньки» – высокого, крепкого санаторного санитара. Он, конечно, старался быть ненавязчивым, даже одет был в неброский серый костюм. Но Витеньку он раздражал еще и потому, что он надеялся в этот раз приехать в город один. Но уже понял – доктор Круль одного его никогда не отпустит. Тогда он просто сбежал от своего надзирателя – очень легко и просто. Увидел на тумбе афишу: «Большие бега», воскликнул радостно:

– Вот здорово! Мне всегда везло на бегах, я в лошадках хорошо разбираюсь. Поедем, я поставлю и за себя, и за вас!

Санитару, сопровождавшему Замятина, было сказано: не препятствовать пациенту делать все то, что неопасно для него. В прошлые две поездки Витенька тоже веселился от души: катался на русских качелях и американских горках, смотрел представление в цирке-шапито, познакомился с двумя барышнями, угощал их в кафе-кондитерской… Вообще вел себя немного дурашливо, но прилично, спокойно. Потому сотрудник санатория не ожидал от него подвоха и на этот раз. На ипподроме они купили программку, Витенька быстро сориентировался, сделал в кассе ставки на каждый заезд. Когда побежала первая группа лошадей, он закричал:

– Смотрите, смотрите, наша Жемчужина идет второй! Еще два круга, она обязательно вырвется вперед! Давай, Жемчужина, давай!

Лошадка и правда бежала хорошо, наращивая темп. Санитара захватили скачки, он уже подсчитывал, сколько получит денег от выигрыша, смотрел на поле, не отрываясь. Но Жемчужина так и не догнала соперницу, а на середине последнего круга еще две лошади обошли ее. Когда огорченный санитар оглянулся, Замятина уже рядом не было: он ловко и незаметно улизнул.

Витенька Замятин не собирался убегать по-настоящему. Во-первых, денег при себе у него было немного – только на карманные расходы, на обычные развлечения. Во-вторых – зачем? В санатории ему было хорошо, да и курс лечения он хотел довести до конца, прекрасно понимал, что психическое здоровье у него нарушено. Нет, ему совершенно ни к чему было убегать. Он хотел лишь избавиться от ненужной, на его взгляд, опеки, почувствовать себя свободным! А под вечер он сам вернется в санаторий. Пусть профессор немного поволнуется, зато потом станет отпускать его в город одного.

Все так бы и произошло, если бы судьба не распорядилась по-другому. Замятин сразу же направился в казино, которое присмотрел еще в первые приезды в город. И не столько для того, чтобы играть, сколько просто окунуться в любимую им атмосферу. Он потолкался у рулеток, зашел в карточный зал, а потом присел за столик в баре, попросив бокал шампанского – он и в самом деле не хотел огорчать профессора Круля, ведь тот запретил ему крепкие спиртные напитки. В это время его и окликнул по имени тот самый человек…

К нему подходил, улыбаясь, молодой человек со смутно знакомым лицом.

– Вот так встреча, Замятин! Ты чудесно выглядишь. Совсем здоров? Я, как видишь, тоже. Неплохо лечат наши психические доктора!

Витенька наконец вспомнил его. Ну конечно, они вместе лежали в частной больнице профессора Добровольского под Москвой. Этот… тоже страдал психическими расстройствами. Это было где-то год назад, они там не то чтобы подружились, но хорошо общались. Умный, приятный парень! Тоже, видимо, совсем здоров, да он и тогда, из подмосковной больницы, тоже раньше вышел. Замятин вспомнил: верно, они ведь тезки! Только этого человека все вокруг, да и он сам себя называли на французский манер – «Виктоˆр»… Замятин обрадовался:

– Виктоˆр! Неисповедимы пути Господни! Где бы еще встретиться двум неврастеникам, как не в варшавском казино! Ты-то что здесь делаешь? Я имею в виду не казино, а Варшаву? Денежки проматываешь?

– Да нет, – засмеялся Виктоˆр. – Скорее зарабатываю. Верно, у меня здесь намечается одна выгодная концессия, я ведь не так богат, как ты, приходится крутиться, работать… А ты вот точно гуляешь!

Витенька поморщился, потом весело махнул рукой:

– Если бы! Я снова лечусь – в клинике Круля. Слыхал о такой, здесь, под городом?

– Слышал, конечно. А разве оттуда пациентов отпускают гулять одних? Это что, новые методы?

– А вот и нет! – Замятин рассмеялся. – Я сегодня просто сбежал! Пусть профессор тоже немного понервничает!

– Ты, Замятин, всегда был шутником, я помню! А еще, помнится, ты хорошо рисовал. В заведении у доктора Добровольского даже устраивали твой вернисаж. И ведь хорошие акварели были!

– Спасибо на добром слове! – Замятин был растроган. Надо же, этот человек запомнил выставку его работ, которую директор подмосковной больницы устроил однажды.

– Не бросил рисовать? – поинтересовался Виктоˆр.

– Нет, что ты! Я сейчас, знаешь, увлекся гравюрой!

– Надо же! Вот это новость! – У Виктоˆра заблестели глаза, он, похоже, и в самом деле был любителем и знатоком изобразительного искусства. – Но гравюра ведь такая сложная работа…

– Нет-нет, – горячо возразил Витенька. – Не столько сложная, сколько тонкая и требующая терпения. Профессор Круль говорит, что занятие гравюрой очень успокаивает и способствует выздоровлению.

– И что, получается?

– Отлично получается! Профессор даже приводил своего друга, издателя, – он смотрел мои работы и сказал, что охотно издаст мой альбом.

– Поздравляю! – Виктоˆр смотрел на Замятина, склонив голову, потом, немного помолчав, вдруг спросил: – Так ты в клинику возвращаться не думаешь?

– Отчего же! К вечеру вернусь.

– А мне казалось, что ты человек авантюрный. Бежать так бежать!

– Да зачем же? – искренне удивился Витенька. – Там очень хорошо, и потом – надо же долечиться, родители оплатили полный курс. Да и денег у меня с собой немного.

– А документы есть? – быстро спросил Виктоˆр.

– Паспорт мне всегда выдают, когда отправляют в город, так положено. Вот он, здесь. – Замятин похлопал себя по груди, там, где во внутреннем кармане драпового пальто лежал паспорт.

Приятель махнул рукой, подзывая официанта.

– Мне принесите абсент, и моему другу тоже.

– Я бы лучше еще шампанского выпил, – возразил Замятин, но, увидев огорченное лицо Виктоˆра, махнул рукой. – Хорошо, давайте абсент!

Разговор их становился все оживленнее и веселее. И вдруг в какой-то момент Виктоˆр предложил:

– А что, друг Замятин, если ты сегодня не в клинику вернешься, а поедешь ко мне в гости? Так не хочется с тобой расставаться! Я чувствую, мы можем стать настоящими друзьями!

Витенька тоже это чувствовал. Ему было весело и бесшабашно, и не хотелось думать, чем такое веселье может кончиться: сначала дойдет до самого высокого накала, до пика возбуждения, потом его закрутит водоворот буйства и экзальтации, неудержимо потянет на какие-нибудь невообразимые поступки. А в конце – падение, как в пропасть, в черную меланхолию и невыносимые приступы головной боли… Да, да, он знал, что так обычно и бывает, с ним подобное повторялось неоднократно. Но теперь он опять малодушничал, не хотел думать о последствиях, загонял остатки трезвых мыслей подальше, в подсознание. И потом – почему обязательно все должно плохо кончиться? Он не даст волю своим дурным наклонностям, он практически здоров и умеет держать себя в руках. А с этим Виктоˆром так не хочется расставаться! Что дурного случится, если он вернется в клинику не сегодня вечером, а завтра? Или послезавтра?

Замятин позволил себя уговорить. Они еще немного посидели в казино, потом наняли экипаж и поехали на окраину города. Остановились около какого-то скромного дома, Виктоˆр отпустил экипаж. Не успел Витенька удивиться: неужели его изысканный и явно не бедный друг живет здесь? – как со двора дома выехала рессорная двуколка и стала перед ними. Виктоˆр кивнул кучеру, потом сделал жест приглашения:

– Прошу вас, мой друг Замятин, карета подана! Мы сейчас отправимся в мои владения!

Вскоре они выехали за город, покатили мимо придорожных распятий с печальным Христом, мимо крестьянских усадеб – то подходящих к самой дороге, то отступающих в глубь уже зеленеющих полей.

– Ты что, фермером стал? – удивился Замятин.

– Веришь! Почти что так! – Тот откинулся на сиденье, захохотал. – Вот приедем, сам увидишь!

Через полчаса они свернули с хорошо мощенной дороги на узкую грунтовку, потом еще на какую-то совсем заброшенную тропу. Двуколку стало подбрасывать на ухабах, к тому же уже сгустились сумерки. Замятин, который до этого задремал от однообразного покачивания, проснулся от сильного толчка, удивленно оглянулся:

– Ого! Где это мы? Далеко же ты забрался!

– Уже подъезжаем, – сказал Виктоˆр. – Смотри.

Впереди и в самом деле угадывались очертания строений, в окне одного из них светился огонек. Коляска стала, кучер пошел открывать ворота. Но два приятеля не стали ждать, пока экипаж въедет во двор, – соскочили на землю и вошли в боковую калитку. Замятин шел через двор за хозяином, с любопытством оглядываясь. Это явно была ферма – одинокая, далеко отстоящая от остального жилья, явно запущенная. Небольшой каменный дом, две деревянные хозяйственные постройки…

«Зачем ему такое убожество? – Витенька незаметно пожал плечами. – Да еще в глуши? Ведь явно здесь никакого хозяйства нет. Вот уж, право, чудак!» И Замятин, сдерживая улыбку, подумал, что ведь Виктоˆр тоже лечился у психиатра. Может, это проявление его ненормальности? А возможно, совсем наоборот: желание убежать от светской суеты, блаженствовать на природе, не напрягая нервы…

Комната, куда они вошли, еще больше удивила Замятина. Совсем простая обстановка – широкий крестьянский стол, простые стулья, комод, незамысловатый буфет с простой посудой, деревянный пол покрыт домотканым ковром… А ведь он помнил, что Виктоˆр – любитель комфорта!

– Пойдем, пойдем, – поторопил его хозяин, не обращая внимания на то, какое впечатление производит на Замятина его жилище. – Проходи сюда!

Они вошли в боковую дверь и очутились в другой комнате. По всей видимости, это был одновременно кабинет и спальня Виктоˆра. «Здесь уютнее, – подумал Витенька, – хотя тоже простовато». Массивный письменный стол и узкая железная кровать, два кресла у чайного столика, книжная полка… Электричества на этой ферме явно не было, но в обеих комнатах горели газовые светильники-рожки. Они были зажжены еще до их прихода, и Замятин решил, что в доме еще кто-то живет. «Может, Виктоˆр скрывает на этом хуторе таинственную любовницу? – тут же предположил Витенька, но сам над собой посмеялся: – Да нет, скорее, какую-нибудь хорошенькую крестьянку! Умыкнул от родителей…» Но все оказалось совсем не так.

Как только они расположились в комнате, Виктоˆр громко крикнул:

– Савелий!

В приоткрытую дверь заглянул человек, который привез их в двуколке.

– Где ребята? – спросил хозяин.

– Трудятся, – усмехнулся тот.

– Хорошо. Мы их скоро навестим. А пока приготовь нам с другом кофе, да покрепче.

– Пить больше не будем? – удивился Витенька. – А я думал, нас здесь ждет накрытый стол, прелестная хозяйка, а может, и не одна…

– Нас здесь ждет что-то получше, мой дорогой! – Виктоˆр похлопал гостя по плечу. – Но чтобы это понять, нужна ясная голова. Вот мы выпьем кофию, проясним мозги, и я тебе интересные вещи расскажу… И покажу!

Когда они пили уже по второй чашке, Виктоˆр наклонился к Замятину через стол и неожиданно спросил:

– Если я не ошибаюсь, за тобой, мой друг, всегда ходила слава человека азартного и рискового! Может, ты остепенился? Стал осторожным, осмотрительным?

Витенька хмыкнул:

– Я, конечно, очертя голову не бросаюсь во всякие авантюры. Но от натуры трудно уйти: признаюсь – приключения различные люблю. Если рискованные – так даже еще интереснее!

– Я так и знал! – Виктоˆр не скрывал своей радости. – Впрочем, я мог бы и не спрашивать, догадаться уже по твоему побегу из клиники… А раз так – у меня есть к тебе предложение, увлекательное и рисковое, как раз для такого человека, как ты!

– Ого! Так говори скорее!

Но Виктоˆр молчал, и Замятин видел, что он колеблется. Наконец произнес:

– Видишь ли, если ты его не примешь, я поставлю себя в очень сложное положение… А, была не была! Я здесь печатаю денежные банкноты, предлагаю тебе стать моим компаньоном…

Он, все так же наклонившись через стол, внимательно смотрел на Витеньку. Тот сидел с приоткрытым ртом, хлопая глазами. На лице его за минуты молчания сменилось несколько выражений. Сначала – откровенное непонимание, потом – изумление, перешедшее в удивление от такой необычной с ним откровенности… Именно в этот момент хозяин испытал самое большое напряжение: во что же трансформируется удивление – в испуг или раздумье? Но не угадал. Лицо Замятина расплылось в восторженной улыбке.

– Так ты фальшивомонетчик! – воскликнул он в совершенной экзальтации. – А, может, ты и есть тот самый неуловимый «Империал», который, как вода сквозь пальцы, сквозь все полицейские ловушки просачивается?

Виктоˆр не ответил, но смотрел на Замятина с такой интригующей улыбочкой, которую можно было бы перевести словами: «Что ж, возможно, ты и не ошибаешься!..» Потом кивнул головой:

– Вот я и угадал в тебе родственную натуру! Значит, тебе нравится такое дельце?

– Это же настоящее приключение! – Замятин, казалось, не может до конца поверить. – Конечно, нравится! Пробираться с контрабандным грузом тайными тропами через границу, уходить от погони, встречаться с тайными агентами!.. Здорово!

Виктоˆр засмеялся, громко прихлопнув ладонями по крышке стола:

– О нет, дорогой! Этой романтики в нашем деле тоже хватает, но я для начала хочу предложить тебе кое-что другое… Но ты мне четко не ответил: согласен ли?

– Конечно, согласен! Вот не ожидал такого поворота!

– Тогда пойдем. – Хозяин поднялся. – Я тебе покажу свое, так сказать, производство.

Замятин следом за ним вышел во двор, направился к деревянному сараю. Это строение, темное и неприглядное, казалось необитаемым. Но когда Виктоˆр постучал необычной, видимо, условной дробью, дверь открылась. В небольшой коридор просачивался дальний свет из комнаты, куда они и направились. Еще из коридора Витенька услыхал равномерный стук работающей машины, а когда вошел в комнату, увидел, что это – небольшой печатный цех. Здесь стояло два печатных станка и миниатюрный пресс, работало два человека. Один из станков как раз печатал сторублевые банкноты. Замятин ахнул от восхищения, взяв в руки одну из них. Он мял ее в пальцах, смотрел на свет, вертел так и эдак. Потом поднял взгляд на Виктоˆра:

– Просто чудо! Невозможно отличить от настоящей!

Тот самодовольно улыбнулся:

– Ну ты, дорогой, положим, дилетант. Правда, эти деньги в основном и рассчитаны на дилетантов… Однако и специалисты не всегда с первого раза определяют подлинность моих денег! У меня ведь дело поставлено по-научному. Пойдем, я тебя познакомлю с нашим химиком – его лаборатория рядом…

Но Витенька уже заинтересовался другим. На столе возле одного печатного станка он увидел стопку металлических пластинок и сразу же понял, что это такое.

– Гравюры! – воскликнул он. – Вот этих самых банкнот! О, какая тонкая работа, настоящее произведение искусства! А это что? – Он внимательно вглядывался в одну из пластин, потом повернулся к Виктоˆру: – Тысячефранковая банкнота? Швейцарская?

– Именно! Но погоди, я все тебе расскажу, а теперь пойдем со мной… Работайте, ребята, заканчивайте эту партию!

Виктоˆр кивнул двоим своим сообщникам и снова вышел в коридор. Идя за ним, Витенька восхищенно спросил:

– Кто же тебе такие отличные гравюры изготовил?

– Я все тебе расскажу, – повторил тот. И распахнул дверь в другую комнату: – Заходи.

Это была, конечно же, лаборатория: застекленные шкафы, столы, на которых стояли в беспорядке реторты, колбы, бутылочки, баночки… В углу комнаты, на бетонном фундаменте, высилась большая металлическая ванна. Над ней, спиной к вошедшим, склонился человек. Замятину показалось, что он полощет в ванне белье. Человек оглянулся – приятный пожилой господин с усами и бородкой.

– Виктор Андреевич, – обратился он к спутнику Замятина, – вы как раз вовремя, у меня есть хорошие результаты.

– Вот, Борис Аристархович, знакомьтесь – это господин Замятин, ваш новый коллега.

– Очень приятно, – кивнул человек с бородкой. – Извините, не подаю руки. – Он показал свои руки в мокрых резиновых перчатках и тут же пригласил подойти: – Взгляните, я покажу вам…

Следом за Виктоˆром Замятин склонился над ванной. В ней лежали большие листы бумаги. Борис Аристархович поднял один из них, стряхнул влагу и разложил на столе, покрытом стеклом.

– Ну-ка, ну-ка! – Виктоˆр взял с полки большое увеличительное стекло в оправе и с ручкой, достал несколько банкнот и стал рассматривать поочередно бумагу из ванной и банкноты. Замятин увидел, что это немецкие марки. – Хорошо, хорошо! – приговаривал Виктоˆр, а потом воскликнул: – Просто отлично! Поздравляю вас!

– Как видите, Виктор Андреевич, – сказал довольный химик, – бумага у нас есть. И, поверьте, такая, что придраться к ней будет трудно. Дело теперь за краской и гравюрами. Ну, над краской я теперь начну работать, а вот гравюры… Вы что-нибудь придумали?

– А вы не догадались? – Виктоˆр обнял за плечи Замятина и подтолкнул его вперед. – Вот наш новый гравер, прошу любить и жаловать!

Витенька в первую минуту растерялся, но почти сразу все понял. Сердце у него сильно заколотилось, кровь прилила к щекам. Неужели он сам будет делать деньги? Почти как настоящие? Вот так приключение, он о таком даже и не мечтал! Да получится ли у него?

В сильном возбуждении он вернулся следом за Виктоˆром в дом. Оказалось, что там есть еще одна комната, оборудованная именно под граверную мастерскую – со всеми необходимыми материалами и инструментами.

– Здесь у нас работал наш гравер, отличный специалист. Да ты и сам видел его произведения – настоящие шедевры. Но он внезапно умер… Да, скончался скоропостижно. А мы как раз затеяли новое дело. Видел пластину со швейцарской банкнотой? Это наш первый прорыв в Европу. Теперь надо освоить марку, вот за это ты и возьмешься!

Замятину очень хотелось попробовать себя в этом захватывающем деле, он был уверен, что справится. Его совсем не испугало то, что первые дни, а может быть, и несколько недель придется жить безвыездно здесь, на ферме. Ясное дело, в Варшаву пока показываться нельзя – профессор Круль будет его разыскивать. Это Витеньку не беспокоило. А вот родителей он огорчать и тревожить не хотел, он очень любил их.

– Я напишу в Москву письмо, – сказал он Виктоˆру. – О том, что почувствовал себя совершенно здоровым, нашел интересное дело, хочу пожить самостоятельно. Попрошу извиниться за меня перед профессором Крулем.

– А твои родители не станут тебя разыскивать?

– Имеешь в виду – с помощью полиции? Исключено! К тому же я ведь взрослый, самостоятельный человек… Я буду им писать, чтоб не волновались.

Жить Витенька Замятин стал в той комнате, которую сразу окрестил «кабинетом-спальней». Виктоˆр, оказывается, на ферму только наезжал – жил же он в Варшаве, в гостинице. Он был организатором и руководителем всего дела, держал в руках множество нитей: не только само производство фальшивых денег, но и распространение их: связи с агентами в разных городах, перевозка и хранение готовых банкнот, их продажа, сохранение конспирации… Ему нужен был простор для деятельности, потому на ферме он лишь изредка появлялся.

Замятин скоро узнал всех жителей фермы: ведь они, как и он сам, обитали здесь безвыездно. Двое из печатного цеха, химик и еще один человек – сторож: очень мощный, угрюмоватого вида мужчина, единственный из всех вооруженный револьвером. Скоро Витенька понял, что этот сторож не только охраняет ферму, но и присматривает за ними, работниками. Был еще Савелий, но тот являлся личным слугой Виктоˆра – состоял при нем и кучером, и телохранителем, и посыльным, а значит, был неотлучно при хозяине и появлялся на ферме только с ним.

Больше всего Замятин подружился с Борисом Аристарховичем. Их объединяло то, что оба были увлечены своим делом. Замятин делал гравюры немецких марок разных достоинств. Первые пробы были неудачны, но с каждым разом он все больше и больше приближался к идеалу. И в конце концов марки с его оттиска стали неотличимы от оригиналов. На следующий день приехал Виктоˆр. Он долго рассматривал оттиски, сравнивал их с марками, потом обнял Замятина.

– Ты гениальный художник! Ты знаешь это? – сказал радостно. – Мы с тобой таких дел наворочаем!

Достал толстую пачку банковских билетов, отсчитал щедрую долю и сунул Витеньке в карман.

– Сегодня я угощаю! – воскликнул весело Замятин. – Поедем в то казино, где мы с тобой встретились!

Но Виктоˆр отрицательно покачал головой.

– Нет, дорогой, это рискованно. А вдруг тебя разыскивают из клиники, узнают…

– Да брось ты! – Замятин был в игривом настроении. – Я уверен, родители давно написали профессору, и он уже меня не ищет. А даже если кто-то и узнает, ну так что же? Я могу жить и бывать, где хочу.

Но Виктоˆр сумел отговорить его и уехал один. Вообще-то от Бориса Аристарховича Витенька знал, что они, бригада фальшивомонетчиков, живут по особому расписанию. Какое-то время делают большую партию денег, при этом обитают практически безвыездно в одном месте, чаще всего уединенном. Потом деньги сбываются, и у них наступает некоторый перерыв в работе. Они получают свое вознаграждение – очень приличное, – и отдыхают так, как сами хотят. Видимо, такое время еще не наступило, понял Замятин.

Два дня после приезда Виктоˆра у него было отвратительное настроение. Увлечение необычной гравировальной работой прошло, ведь он добился того, чего хотел, и теперь ему стало как бы неинтересно. Хотя самой работы у него не убавилось: нужно было сделать еще несколько матриц для марок и обновить матрицы рублевые. Но Витеньке уже стало скучно, ничего делать не хотелось. Он знал за собой эти перепады настроения: от восторга до безразличия, но сопротивляться наплывающему раздражению не хотел. И с каждым днем становился все более зол. Никогда еще он не делал ничего такого, чего бы не хотел сам. А здесь его, словно раба, приковали к гравировальному столу! Он работал, пока хотел, пока было интересно! Теперь – все, конец! Большие деньги его не интересуют: фамильное состояние Замятиных велико! И никто не смеет его насильно удерживать в этом опостылевшем месте!

С каждым днем раздражение и обида нарастали, но Витенька все еще сдерживал себя. Он ждал приезда Виктоˆра. Но тот не ехал, и однажды настало утро, когда Замятин сказал себе вслух:

– Да что я, в конце концов, пешком не дойду до города! Ерунда! И никто меня не удержит!

Вот здесь-то он и ошибся.

13

С самого детства Виктор Келецкий был превосходным мистификатором. Ему ничего не стоило заплакать – просто так, по собственному желанию. Ну, конечно, не совсем просто так, а когда это было ему нужно: например, разжалобить папашу, чтобы он простил ему утерянный полтинник. Крупные слезинки градом катились по щекам, худенькое мальчишеское тело содрогалось в конвульсиях раскаяния так искренне, что отец в конце концов гладил сына по головке и давал ему еще одну монетку. Вместе с первой, вовсе не утерянной, а припрятанной, она составляла уже приличную сумму.

Так же талантливо Виктор мог изобразить все, что угодно. Боль в животе, если не хотелось идти на занятия, радость от встречи приехавших в гости тети и кузена, хотя он обоих терпеть не мог… Мальчишка очень быстро понял, что взрослым нравится видеть на его лице те чувства, которые им хочется видеть. И он не огорчал их и сам не бывал внакладе. А то, что он ощущал на самом деле, никто, кроме него самого, не знал.

Отец, человек умный и проницательный, стал догадываться, что сын иногда притворяется. Но его это не возмущало и не расстраивало, наоборот: его забавлял, а иногда даже восхищал артистический талант мальчика. Человек практический, он тут же нашел ему применение… Господин Келецкий возглавлял попечительский совет одного из районов своего города. Среди подведомственных ему заведений был и сиротский приют. Время от времени его проверяли комиссии – и губернаторская, и городской думы, и даже из самой столицы. Эти комиссии встречал очень симпатичный мальчик с темными волнистыми волосами, живыми карими глазами, в простой приютской одежде. Он выходил из группы детишек и обращался к гостям со словами приветствия – такими по-детски непосредственными. У него была правильная речь, а звонкий голосок дрожал от неподдельного волнения, когда он так искренне говорил о том, как славно сиротам живется в этом доме! У членов комиссии сразу создавалось приятное впечатление. Потом этот же парнишка бойко читал текст из книги, декламировал стишки и даже играл на скрипке… Конечно, кто бы из приютских детей мог продемонстрировать комиссии подобное? Ведь юный Виктор Келецкий, в отличие от них, учился в гимназии.

Келецкие были потомственными дворянами, но состояния не имели. Отец прилично зарабатывал, и только. Виктор Келецкий же хотел безбедно жить, и не в Ростове (где обитала его семья), а в Москве, в Петербурге, в Европе… Для этого нужны были деньги, и немалые. Он окончил гимназию и решил, что образования ему достаточно. Нужно было осваивать иную науку – создание капитала из ничего! Впрочем, это было не совсем так: требовались определенные усилия ума, ловкости, оборотистости, энергии. Нужно было стать хитрым, циничным, жестоким, и Келецкий очень быстро это понял и принял. Южный город Ростов был многоязык, темпераментен, шумен, недаром его называли «воротами Кавказа». Жизнь здесь била ключом: торговая, коммерческая, рабочая, студенческая. И – криминальная тоже. Большой порт на Дону ежедневно принимал и отправлял множество грузов: корабли, баржи, баркасы прибывали и отплывали чуть ли не каждый час. Ловить «рыбку» в этой заводи оказалось не слишком трудно, хотя и рискованно. И очень скоро Виктор Келецкий стал одним из контрабандных агентов. Какие только товары не приходилось ему принимать и распределять по магазинам, лоткам, мануфактурам! Сигары и сигареты, какао-порошок и пряности, украшения и женское белье, духи и ямайский ром… Под его началом была фасовочная мастерская: сюда поступал сыпучий товар, его фасовали в красивые фирменные упаковки и пускали в продажу. Однажды здесь случилась история, которая позволила Виктору Келецкому подняться на высшую ступень иерархической контрабандной лестницы.

В полицейском управлении города было два-три чиновника, которым контрабандисты приплачивали за нужную информацию. Утром от одного из них получили сообщение: стало известно о существовании склада и фасовочной мастерской, о том, где они расположены, – сегодня же придут всех арестовывать. Когда именно, информатор не сообщил, следовало торопиться, постараться вывезти в другое место весь товар. Уже через час на заднем дворе несколько человек быстро грузили на подводы мешки, ящики, рулоны. Работы оставалось минут на двадцать, когда примчался один из дозорных, выдохнул испуганно:

– Идут! Остановили пролетки за квартал, через пять минут будут здесь! Линяем по-быстрому!

– А, черт! – выругался главарь. – Сколько добра бросать!

Келецкий тоже с сожалением оглядел то, что еще не успели вынести. Стукнул кулаком по ладони, сказал возбужденно:

– Таскайте, ребята, не останавливайтесь! Я их задержу!

– Сумеешь?

– Давай, давай, не останавливайся!

И Виктор выскочил на улицу. Он еще точно не представлял, что сделает и скажет… Когда из-за угла дома показался небольшой отряд полицейских – пристав, околоточный и несколько городовых, – Виктор с разбега налетел на них, бормоча что-то невнятное, в глазах – неподдельный ужас. Любой бы понял, что произошло что-то страшное и нужна помощь. Понял это и пристав. Тряхнул невменяемого парня за плечо:

– Что случилось? Ну-ка, приди в себя!

Тот, увидев рядом полицейских, и правда опомнился, заговорил взволнованно, тяжело дыша:

– Господи, господин пристав! Кровь! Прямо на голову! Так и льет! А сначала крики были, сильные… А теперь кровь! Это же убийство!

Пристав и околоточный ничего толком не разобрали в этой обрывистой речи, но отчетливо поняли, что речь идет о каком-то кровавом преступлении. Этот молодой человек, явно образованный и изысканно одетый, наверное, стал его невольным свидетелем и сильно испугался. Пристав сделал городовым знак стоять и стал расспрашивать. Немного пришедший в себя молодой человек рассказал, что он живет вот в этом отеле «Танаис», чей вход в нескольких шагах от них. Его номер на втором этаже. С полчаса назад в номере над ним происходили какие-то бурные события: раздавался громкий топот, грохот, крики. Потом все стихло. А несколько минут назад ему на голову с потолка что-то капнуло. Он сидел за столом, просматривал деловые бумаги и машинально провел рукой по волосам. Ладонь стала мокрой, он глянул – красная липкая жидкость. Испуганно отскочил от стола, глянул вверх и увидел: на потолке расплывается красное пятно, а с него уже не капает, а просто течет струйка крови!

Виктор Келецкий эту историю придумал просто на ходу, но рассчитал все верно. У пристава заблестели глаза: в отеле его ждет громкое преступление, убийство! Он несколько секунд колебался, но все же решил: склад контрабандистов никуда не денется, – сколько времени существует, подождет и еще часик. И он решительно кивнул парню:

– Пошли, покажешь, где это!

Келецкий хорошо знал отель «Танаис», приходилось в нем бывать.

– Это в тридцать восьмом номере, – говорил он на ходу, взволнованно заглядывая в лицо приставу. – А, может, в тридцать седьмом или тридцать девятом… Надо сразу идти туда! Господи, сколько крови!

Когда так много полицейских шумно ввалились в вестибюль отеля, портье растерялся и испугался. Пристав потребовал от него, ничего не объясняя, ключи от трех смежных номеров третьего этажа. Портье отдал два ключа, а про тридцать восьмой номер сказал, что постояльцы находятся там. Перепуганную супружескую пару заставили выйти в коридор, номер быстро осмотрели. Потом поочередно открыли и осмотрели два других номера. Когда же и там ничего устрашающего не обнаружили, стали искать приведшего их сюда парня.

– Где же он? – удивленно озирался вокруг пристав. – Нужно пойти в его номер, посмотреть, что там за кровь!

До него все еще не доходила истинная суть происшедшего. Однако «испуганный молодой человек» уже некоторое время назад незаметно исчез из отеля, воспользовавшись суматохой. Он вбежал на задний двор склада, когда оттуда, из открытых ворот, выезжала последняя груженая подвода. Келецкому протянули руки, и он вскочил на нее.

– Как же ты сумел задержать их? – удивленно спросил один из сообщников.

– О, это был настоящий театр! – засмеялся Виктор.

Впрочем, стать актером он никогда не мечтал. Ему и в обычной жизни хватало и театральных впечатлений, и зрителей. А история с «убийством в отеле» стала широко известна – газеты расписали ее, откровенно посмеиваясь над полицией. Виктор же удостоился разговора с самим главою контрабандистской организации, после которого сам возглавил группу, промышляющую в грузовом порту и прилегающих районах. К нему потекли довольно большие деньги, но Келецкий не копил их, а тратил легко и красиво. И не потому, что был мотом: он считал, что это еще капитал не той величины, который можно уже откладывать в банк, вкладывать в ценные бумаги и прибыльные дела. Нет, этих денег хватало ему лишь на то, чтобы безбедно и красиво жить. Келецкий ждал, когда в его жизни наступит поворот и судьба даст ему шанс разбогатеть по-настоящему. Он дождался: случилось это три года назад.

Недаром Келецкого высоко ценили те, кто заправлял всем контрабандным оборотом юга России. У молодого человека были все задатки талантливого контрабандиста. Ему хватало и ловкости, и фантазии, и коммерческой хватки. Но этими качествами обладали многие. А вот личное обаяние, хорошее воспитание и образование, умение общаться с людьми самых разных классов и общественных положений – вот это выделяло Келецкого. Ведь контрабандисты имеют дело и со знатью, и с самыми отъявленными преступниками. Келецкий, как никто другой, умел быть на равной ноге с первыми, и он же прекрасно ладил с самыми мрачными уголовниками. Как ни странно, они его уважали и побаивались. Именно в этой среде он нашел людей, которые стали ему преданными компаньонами.

Началось все со случайного разговора в трактире. Келецкий должен был встретиться здесь с владельцем баркаса и договориться с ним о ночном рейсе. Дело в том, что в грузовой порт прибыл пароход с нелегальной партией лионского шелка. Виктору уже приходилось руководить тайной разгрузкой пароходов, но совсем недавно его обычный компаньон-лодочник угодил по пьяной драке в каталажку. Пришлось искать другого перевозчика. В этот трактир Келецкого привел человек по имени Степан, которого в бандитских кругах побаивались даже его сообщники. Но Виктор с ним был в хороших отношениях. Они расположились на втором этаже, у самого деревянного барьера, откуда хорошо просматривался весь зал. Был полдень, трактир еще пустовал, половые полусонно двигались у столиков со считаными посетителями. Степан огрызком карандаша что-то черкал на листке бумаги, Келецкого это раздражало, он пару раз одернул его:

– Смотри, не пропусти нужного человека!

Первый раз Степан только мотнул головой, второй раз усмехнулся:

– Не боись, не пропущу… Погляди-ка.

И протянул Виктору бумагу. Тот глянул и не удержался от удивленного возгласа: совершенно мастерски был выполнен его собственный портрет. Пойман живой поворот головы, недовольное выражение лица, даже светотень положена профессионально.

– Ого, Степан, да ты настоящий художник! Похоже, учился этому делу?

Лицо его мрачного соседа смягчилось, взгляд посветлел от похвалы.

– Учился, – кивнул он согласно. – Я с самого детства малевал все, что попадалось, – углем, мелом, карандашами тоже. Вот меня и отдали в ученики к граверу. Он меня хорошо учил, и своему делу, и живописи, говорил, что у меня дар особый… Да, я мог бы стать знатным мастером, если бы не беда с Анисьей…

Келецкий знал трагическую историю Степана: у него была невеста, которую убили бандиты. Молодая женщина к тому же была беременна… Степан сам нашел убийц и жестоко расправился с ними – в живых не оставил. За это и пошел в тюрьму, а там и сам не заметил, как стал одним из таких же бандитов. Но Келецкому и раньше казалось, что этот человек тяготится своей жизнью. Степан между тем, помолчав, продолжил:

– Это ты верно сказал, что я – мастер. Я ведь все могу – любой документ подделаю так, что никто не отличит.

В уме Келецкого блеснула, как вспышка, мысль, но он еще и сам не понял ее значения. Просто полюбопытствовал:

– А деньги ты смог бы подделывать? Банкноты, например, ценные бумаги? Ты ведь учился на гравера?

Степан усмехнулся:

– Этого я не пробовал! Но, думаю, дело не хитрое… Смог бы!.. Гляди-ка, вон наш человек идет!

Весь оставшийся день и всю ночь, даже когда он руководил выгрузкой с баркаса на подводу тяжелых штук шелка, Виктор неотступно думал о Степане, о его словах… Подделывать деньги! То бишь стать фальшивомонетчиком… Да ведь это и есть то самое дело, которое он искал, о котором мечтал! По-настоящему денежное дело! Келецкий даже улыбнулся, подумав о том, что оно «денежное» и в прямом, и в переносном смысле.

Он предложил Степану войти с ним в долю, и тот сразу согласился. Работа в тайной мастерской – дело скрытное, уединенное, как раз такое Степану и нужно. Любимое занятие вдали от людей, в одиночестве…

Виктор развил бурную деятельность, которая, впрочем, оставалась неизвестной его коллегам-контрабандистам. Он искал место под свою «фабрику», оборудование, людей. А на ловца, как говорится, и зверь бежит. В один из поздних вечеров, на квартире его подруги Наташи, которая официально зарабатывала себе на жизнь шитьем, а неофициально – кое-чем еще, раздался быстрый стук в двери. Она открыла, и в комнату вошел, а скорее, ворвался высокий, молодой мужчина в странной одежде.

– Ой, Гриша! – ахнула женщина. – Неужто бежал?

– Да уж, точно! – ответил тот бесшабашным тоном и расхохотался. – Не трясись, Наташка, про тебя они ничего не знают, не придут!

Но Наташа дрожала из-за другого: за занавеской в соседней комнате находился Келецкий. Он сразу понял, кто это пожаловал. Наташа не раз рассказывала ему о своем постоянном любовнике Григории. Красивый, грамотный парень служил унтер-офицером в лейб-гвардейском полку, но однажды в пьяной драке ранил сослуживца и был разжалован в рядовые. Это его невероятно обидело, и он дезертировал. Год скрывался, часто жил у Наташи, воровал, грабил и в конце концов попался. Месяца три назад очутился в местной этапной тюрьме. И вот – он здесь… Келецкий рискнул, вышел в комнату… Через пятнадцать минут он мирно сидел с Григорием и разговаривал. Тот и в самом деле сбежал из тюрьмы: раздобыл пилку, подпилил оконные перекладины, спустился по трубе… Часовой заметил его, только когда он уже перелезал через ограду, выстрелил, но промахнулся. Близкий лес и темнота помогли Григорию скрыться… Выслушав предложение Келецкого, беглец подумал и согласился. Ему и в самом деле нужно было на время затаиться, не показываться на людях.

Третьим членом группы стал человек по фамилии Савельев, которого Келецкий скоро стал звать Савелием. Он был предан Виктору, считая, что тот спас его. Был Савельев замешан в жестоком убийстве одного богатого человека и его служанки. Он дружил с дворником того дома, где жил богач. Они были земляки, и Савельев часто оставался ночевать у товарища после совместной попойки. В ту ночь дворник спросил его: «Хочешь разбогатеть враз? Вот здесь, на втором этаже, живет один миллионщик со старухой-служанкой. Убьем его и разбогатеем!» Савельев и сам не помнит, как очутился с дворником на черной лестнице, как звонили они в дверь, как им открыли на знакомый голос дворника. Сам Савельев не убивал, но помогал своему приятелю держать старуху, а потом оттаскивать убитых в глубь комнаты, обыскивать шкафы и сундуки… Дворник уже был арестован полицией, а Савельев прятался и страшно боялся ареста…

Степан изготовил всей команде поддельные документы, и скоро все они незаметно и бесследно исчезли из Ростова. Объявились в городе Курске, где Келецкий уже подготовил помещение на окраине города, а там установил печатную машину и прессовочную. Так началась их работа, так пошли в оборот первые фальшивые банкноты.

У Виктора Келецкого за годы работы в контрабандной организации установилась очень обширная и разветвленная сеть агентов. Ее-то он и использовал поначалу для распространения и продажи фальшивых денег. Но никто, ни один из этих агентов не знал, что имеет дело с Келецким – тем самым, неожиданно исчезнувшим. Это было ему совершенно ни к чему. Его в лицо знали лишь гравер Степан, прессовщик Григорий и печатник Савелий. Да еще один человек, через которого он и держал связь с агентами. Звали этого посредника Мирон Лапидаров.

Лапидарова Келецкий знал давно. Это был оборотистый мелкий мошенник. Такие чувствуют себя в криминальной среде как рыба в воде. Они, конечно же, мелкие рыбешки: никто из них сам не ворует, не грабит, не убивает, но они – всегда рядом с преступлениями, всегда там, где можно поживиться, пусть хотя бы и «объедками». Лапидаров начинал когда-то подъячим при приказной канцелярии. И хотя пронырливость и нечистоплотность подъячих – притча во языцех, этот человек зарвался однажды настолько, что был просто выгнан со службы. Он не опечалился, тут же пристроился поверенным в несколько домов: купеческий, чиновничий и «веселый дом мадам Ануш». Какие только поручения он не выполнял! От самых невинных – приискать дешевых строителей, найти повара, лакеев, сделать оптовые закупки в магазинах – до довольно рискованных: с биржевыми оборотами и заманиванием девушек для мадам… А попутно Лапидаров занимался и своими делами: тотализатором на скачках, махинациями с ценными бумагами, скупкой-перепродажей краденого, наводкой грабителей на богатые дома – ничем он не брезговал. У контрабандистов он тоже подвизался, как один из посредников-агентов. Келецкий не раз имел с ним дело и вообще-то ценил Лапидарова. Тот был оборотист, жаден до денег и потому очень активен и в своем роде бесстрашен. Умел втираться в доверие к людям, а потому знал и общался с разными аферистами и жучками во многих городах. Келецкий сразу решил, что Лапидаров станет у него тем центром, куда будут сходиться все нити агентуры. Агенты – распространители фальшивых денег станут вести дела через Лапидарова, его же, Келецкого, никто знать в лицо и по имени не будет. С другой стороны, Лапидаров не будет знать исполнителей – Степана, Савелия и Григория.

Лапидарову были обещаны солидные комиссионные да еще возможность часть фальшивых денег продавать лично для себя. Он с радостью согласился войти в новое прибыльное дело, спокойно принял и то, что выйти из него он может теперь только на тот свет. Не испугался, потому что не собирался по собственному желанию лишаться такой прекрасной кормушки. Ну а если они будут раскрыты и арестованы, то это уже совсем другой разговор…

Там, в Курске, Келецкий окончательно уверился, что нашел свое настоящее дело, свою «золотую жилу». И меньше чем через год решил: надо перебираться поближе к Москве – там гораздо больше возможностей. Он сам объезжал московские пригороды, искал место для своего «монетного двора». Заброшенная стеклодувная фабрика показалась ему самой подходящей: в стороне от большого тракта, на приличном расстоянии от ближайших деревень. По соседству только одно заведение – частная лечебница для психических больных. Келецкий, проезжая мимо, усмехнулся: именно тогда у него зародилась мысль поселиться именно здесь.

Супружеская пара, которой досталась фабрика по наследству и которой она была совсем не нужна, жила за границей. Келецкий через адвокатскую контору связался с ними и арендовал фабрику почти за гроши на три года. Он пообещал владельцам, что наладит производство не только стекла, но и хрусталя, и фаянса, и фарфора… На фабрике стояло уже два печатных станка, а к трем рабочим присоединился еще один – инвалид японской войны. В одном из московских переулков, под вечер, он попытался стукнуть Келецкого костылем по голове. Когда же Виктор увернулся и сбил нападавшего с ног, тот в бессильной ярости плакал и бился головой об землю. Из его отчаянных выкриков стало ясно, что этот сильный молодой мужик голодает, что и в деревне ему нечего делать с простреленными ногами, и в городе работы для него нет… Келецкий привез Михаила на фабрику, и тот стал старательным и преданным ему печатником. Тем более что Савелия Виктор все чаще отвлекал на различные хозяйственные поручения, а то и просто забирал с собой. Но главное новшество, которое появилось на фабрике, – это химическая лаборатория.

Келецкий еще в Курске понял, что три главных составных успеха для фальшивомонетчика – это безукоризненная работа гравера, безупречное качество бумаги и краски. Очень часто фальшивомонетчики «горели» именно из-за бумаги, которую, бывало, даже на ощупь можно было отличить от бумаги настоящих банкнот и кредиток. И Виктор поехал в свой родной Ростов специально, чтобы разыскать Бориса Аристарховича – человека, которого власти считали чуть ли не преступником, а сам Келецкий – большим ученым.

14

Викентий Павлович чувствовал некоторую странность в загадочных событиях, происходящих в пансионате «Целебные воды». Он уловил какую-то театральность, наигрыш еще тогда, когда ничего трагического не произошло. Сначала – взгляды, реплики, потом исчезновение, кровь и отсутствие жертвы, да и преступника тоже. Но вот найдено тело и – первая неожиданность: не то тело, которое ожидалось найти! Однако вторая неожиданность превзошла все. Не тот человек! Петрусенко признался сам себе, что был по-настоящему ошеломлен. Но ненадолго. Сразу заработала мысль, быстро просчитывая версии, ситуации, выстраивая логические цепочки, включая воображение… В поезде, по дороге из Карлсруэ в Баден-Баден, он рассказал комиссару обо всем, что сам наблюдал в пансионате. Некоторые выводы они сделали сразу. Например, что следует прекратить поиски тела Замятина, а вернее, того, кого они привыкли так называть. Новые факты делали этот поиск бесполезным. Комиссар предложил поскорее объявить поиск живого лже-Замятина, но Петрусенко засомневался.

– Давайте, господин комиссар, немного подождем. Мы еще толком не проанализировали и даже не осознали, какая у нас есть информация… Подумайте вы, подумаю и я. Что-то кажется мне, что не стоит торопиться: нам явно заданы какие-то правила игры! Может, для дела будет лучше, если мы сделаем вид, что приняли их?

Они решили никому из посторонних не рассказывать о необычном открытии у князя Томина. Однако Петрусенко выговорил себе право поделиться новостью с тем, кого он захочет взять себе в помощники. Эккель не возражал, так велико было его доверие российскому коллеге.

Жену и дочку Викентий Павлович не застал: они уже успели принять ванну, а потом отправились гулять в городской сад, на качели-карусели. Увиделись они только в столовой, за обедом, и Люся тут же обратила внимание на то, что у Викентия прекрасное настроение. Он был оживлен, галантен, острил и сам легко смеялся любой шутке. Людмила очень хорошо знала своего мужа! Такая его жизнерадостность означала лишь одно: перед ним трудная, интереснейшая загадка, и он уже нащупал первые подходы к ее разгадке. Женщине очень хотелось сразу же после обеда расспросить Викентия, и она поняла по взглядам, которые он еще за столом бросал на нее, что он и сам хочет поделиться своими открытиями. Но она переборола себя – как только они вышли из столовой в сад, попросила:

– Дорогой, прими ванну, прямо сейчас! Ты и вчера пропустил свой сеанс, и сегодня с утра!

– Сама видишь, как все оборачивается… Хорошо, хорошо, ты права! Сейчас облачусь в халат и пойду… А может, сначала послушаешь меня?

Люся засмеялась и погрозила ему пальцем:

– Знаешь, как соблазнить женщину! Но ради твоего здоровья я полчасика помучаюсь в неведении.

– Героическая у меня жена!.. И дочка тоже! – Он подхватил радостно визжащую Катюшу на руки. – Ну тогда пошли скорее!

События последних дней совершенно нарушили расписание лечебных ванн. Два человека выбыли, взбудораженные постояльцы порой просто забывали о лечении. Само собой получилось, что теперь каждый шел к бассейнам когда мог и хотел, убедившись, что там свободно. В послеобеденное время оказались свободны оба бассейна, и Петрусенко выбрал привычный для себя. Через десять минут теплые лечебные воды успокоили его. Он лежал, расслабившись, блаженствуя, с удовольствием вдыхая легкий сероводородный запах, к которому уже привык и который стал ему даже нравиться. От всего этого в голове прояснилось и совершенно ясно обозначилось единство многих разрозненных эпизодов… Петрусенко начал вспоминать и анализировать то, что он про себя называл «мелочами».

В один из первых дней здесь, в пансионате, за общим столом во время завтрака он увидел, как странно смотрит на Лапидарова Замятин – вернее, тот, кто назывался этим именем. А поскольку Викентий Павлович еще не знал настоящего имени этого человека, он решил называть его пока что так, как привык… Да, взгляд Замятина был удивленно-испуганным. А часа через два он вновь увидел эту же пару – Замятина и Лапидарова: когда с женой и дочкой гулял в сосновом бору и присел за столиком ресторана. Эти двое разговаривали, стоя на смотровой площадке, – разговаривали явно на повышенных тонах, причем агрессивнее был именно Замятин. Это как-то не вяжется с его испуганным взглядом, а тем более с тем явным страхом, который он высказал через три дня, вечером… К тому же в пансионате Лапидаров и Замятин вообще не общались друг с другом, практически только здоровались по утрам, входя в столовую. Но, выходит, какие-то дела их связывали, какие-то конфликты. Однако они это скрывали. И вот – тот самый роковой вечер накануне исчезновения и убийства…

Викентий Павлович представил все заново, во всех подробностях… Большая компанию у него на веранде: он с женой, Ермошин и Лиза, фон Кассель, Эрих и Труди. Да, людей много – значит, много свидетелей. Свидетелей чего же именно? Конечно же, страха, почти животного ужаса на лице, с каким медленно, словно привидение, вошел к ним на веранду Замятин. И его слов… что-то вроде: «Я его боюсь, это страшный человек, я его узнал!» И назвал имя – «Лапидаров». И еще – да-да! – он сказал, что закроется в своей комнате от Лапидарова. Сказал им тогда, а потом, позже, уже часов в одиннадцать, повторил почти те самые слова норвежцу. Конечно, все их запомнили. Вот почему неудивительно, что, увидев утром кровь в комнате Замятина, все сразу подумали о том, что несчастного молодого человека убил злодей Лапидаров. Он и сам так подумал! Правда, этому способствовали и дополнительные факты: Лапидаров был явно криминальным типом, и он исчез – вместе со своими вещами…

Здесь все выстраивается как бы логически. Но теперь-то ему известно, что Замятин – не тот, за кого себя выдавал! То есть не простодушный, слабоумный молодой аристократ, а кто-то совсем другой. И тогда получается… Стоп!

Петрусенко резко остановил сам себя. Он почувствовал, что дальнейший ход рассуждений требует собеседника, советчика. Лучший его советчик – Люся – уже ждет его. Да и пора – время водных процедур окончилось. Как говорится: est mobus in rebus! – всему есть мера!

Обычно после обеда Люся на часик-другой укладывала дочку спать. И когда Викентий вернулся в коттедж, девочка уже крепко спала.

– Сейчас, дорогая! – Он улыбнулся в ответ на нетерпеливый вопросительный взгляд жены. – Я поменяю этот роскошный купальный халат на что-то более подходящее. И расскажу тебе очень неожиданную вещь. Да-да, я не зря ездил в Карлсруэ, к князю Томину!

– Не издевайся, Викеша! Рассказывай скорее!

Когда через пять минут он вышел на веранду в брюках и легкой рубашке, с еще влажными, но быстро высыхающими волосами, и сел на плетеный диванчик, Люся тут же пристроилась рядом в своей любимой позе – подобрав ноги и прижавшись к его боку. Викентий обнял ее за плечи и стал подробно рассказывать обо всем, что произошло у князя Томина.

– Так вот, Люсенька, из всего, что я передумал, пока живая вода омывала мое тело, интересные выводы получаются. Если этот человек не был Замятиным, значит, и психическим расстройством не страдал. Изображал некоторое слабоумие.

– Надо сказать, отлично изображал! Все его любили, жалели…

– Ты права, имитировал умело! Но тогда, по всему выходит, с Лапидаровым он был знаком не только по пансионату.

– Если они вообще не были сообщниками! – воскликнула Люся.

– Что ты сказала? Верно, верно! Скорее всего, так и было! И тогда многое можно объяснить…

– Что именно, Викеша? Я не совсем понимаю.

Викентий немного помолчал, пощелкивая пальцами, потом хлопнул в ладоши:

– А вот что! Замятин дважды разыграл сцену страха. Первый раз ты, может даже, и не заметила: в первые дни, за завтраком. Но я обратил внимание, и Эрих с Труди, и он наверняка это уловил… Ну а второй раз – при массовом скоплении зрителей…

– Тогда, на веранде?

– Да, накануне исчезновения. Но если согласиться с тем, что страха не было, а все – чистое притворство, то сразу же возникает вопрос…

– Для чего все это было ему нужно?

– Умница, Люсенька! Совершенно правильно сформулировала. Вот я и думаю: этот лже-Замятин заранее к чему-то нас готовил. К своему собственному «убийству» – я почти не сомневаюсь в этом!

– Ты, Викентий, так странно произнес слово «убийство»…

– Заметила? Я, конечно же, имел в виду не настоящее убийство, такое же притворное, как и он сам.

Люся немного помолчала, потом осторожно спросила:

– Ты хочешь сказать, что этого человека никто не убивал? Что он жив? Но зачем ему это нужно было?

– Думаю, для того, чтобы скрыться. У меня сейчас почти нет сомнений, что они с Лапидаровым – одна шайка-лейка. А потом что-то не поделили… Возможно, Лапидаров стал его шантажировать. Это в его стиле!

– Да-да, я помню, – кивнула Люся, поняв, что Викентий намекает на шантаж Лютцев. – Но мне все-таки непонятно… Откуда же тогда в комнате Замятина оказалась кровь? Много крови… А Лапидаров скрылся, все свои вещи забрал… Его-то убили только на следующий день…

Викентий медленно убрал руку с плеча жены, медленно поднялся. На его лице отразились одновременно два чувства – удивление и догадка. Потом он наклонился и поцеловал жену в губы.

– Какая ты умница! Вот это мысль! Если не убит Замятин – значит, убит Лапидаров! Ты понимаешь, дорогая? Убит не на следующий день, а именно в ту самую ночь, и кровь в комнате Замятина – лапидаровская!

– Боже мой, Викентий! Это, конечно, многое объясняет, но ведь Лапидаров напал на Грету? Как это может быть?

– Разберемся! – Викентий быстро ходил по веранде, потирая руки. – Этот Замятин, по всей видимости, артистическая натура. Мог сыграть и эту роль… Но утверждать окончательно нельзя, нужны доказательства! И они у меня будут, Люсенька, обязательно. Или доказательство моей догадки, или ее опровержение.

– Что же ты сделаешь? Тело Лапидарова осматривал врач и, похоже, не засомневался во времени смерти.

– И я как раз об этом подумал… Знаешь, когда Катюша проснется, пойдем прогуляемся в город и навестим комиссара Эккеля. Я попрошу его связаться в Берлине с доктором Артуром Шульцем…

– Кто это? – спросила Люся. – Мне кажется, я слышала это имя…

– Слышала, слышала, – кивнул Викентий, – только давно. Помнишь, дело об убийстве в Берлине девятилетней девочки…

– Люси Берлин! Страшное преступление, не хочу даже говорить!

– Не надо… Так вот, доктор Шульц, судебный медик, который во многом помог раскрыть это преступление и изобличить убийцу. Думаю, именно такой опытный специалист должен вновь осмотреть тело Лапидарова.

…Телеграфное сообщение в столичный полицайпрезидиум на Александерплатце комиссар Эккель составил вместе с Петрусенко. И уже через день с утреннего поезда они встречали доктора судебной медицины Артура Шульца. Машина комиссара очень быстро довезла их до морга при полицейском управлении, за это время Викентий Павлович успел представиться и сказать доктору, что помнит его по расследованию давнего убийства девочки. Герр Шульц был приятно удивлен:

– Не знал, что в России тоже интересуются нашими успехами!

– Я профессионал, – улыбнулся Петрусенко. – А значит, не имею права упускать из виду ничего существенного, что касается моей профессии – в каком бы уголке земного шара это ни происходило.

– В таком случае подозреваю, что именно вы стали инициатором моего вызова сюда?

– Да, – кивнул Петрусенко. – У меня возникли подозрения… Верно ли определено время убийства? Местный патологоанатом мог ошибиться… возможно. Мнение такого опытного специалиста, как вы, герр Шульц, устранит все сомнения.

Вряд ли при морге Баден-Бадена когда-нибудь производились фундаментальные исследования. Тем не менее здесь была небольшая лаборатория, оснащенная с немецкой педантичностью всем самым необходимым. К тому же доктор Шульц привез в своем увесистом саквояже новейшие химические препараты, реактивы, инструмент из своей берлинской лаборатории. Пока доктор инструктировал местного врача и лаборанта, пока переодевался, комиссар распорядился привезти в секционный зал из холодильной камеры труп Лапидарова. Когда Артур Шульц, с маской на лице, в перчатках и в длинном прорезиненном переднике, вышел в хорошо освещенную, выложенную голубым кафелем операционную комнату, тело уже ждало его на столе. Петрусенко, в таком же длинном переднике, шел вместе с доктором. Он посмотрел на мертвого Лапидарова спокойно, без грусти, но с чувством сожаления. Когда этот человек был жив, он не нравился ему, но все же они разговаривали, общались, даже принимали лечебные ванны по соседству, в одно время… Викентий Павлович был верующим человеком, хотя, благодаря своей профессии, знал и о грешных перед законом священнослужителях. Но святость церкви как Божьего храма и святость ее «чиновников» – не одно и то же. Для него не было никакого сомнения в том, что жизнь человека не обрывается с окончанием его земного существования. Прекращается жизнь тела, но продолжается жизнь духа! Однако этот освобожденный от бренной оболочки дух все равно несет в себе весь груз своей земной жизни: или его возвышенную легкость, или неподъемную тяжесть… Вот перед ним тело того, кто звался Лапидаровым, Мироном Яковлевичем. Доктор Шульц уже делает первые надрезы, обнажая внутренности… Викентий Павлович очень надеется, что опытный патологоанатом подтвердит его догадки, а значит, снимет с Лапидарова хотя бы небольшую часть приписываемой ему вины. А это значит, что тело Лапидарова поможет его духу хотя бы немного реабилитироваться в глазах людей, в той памяти, которая о нем сохранится. Пусть слегка, чуть-чуть, но земные люди станут думать о покойном лучше. И это зачтется его духу там, в горних сферах… Если так и случится, то тело Лапидарова поможет еще одному – сделать первые шаги в изобличении преступника. И это тоже немного облегчит груз грехов покойного, который, судя по всему, велик…

Потому Викентий Павлович спокойно и с интересом смотрел за работой доктора Шульца. Тот ловко доставал, один за другим, внутренние органы, вслух называл их и сразу же, уже на глаз, давал некоторые комментарии об их состоянии. Местный врач, ассистировавший ему, все быстро записывал в тетрадь. Вот доктор вырезал желудок, часть кишечника и какие-то кровеносные сосуды около сердца. Сказал Петрусенко:

– Сейчас я займусь этим в лаборатории.

Потом дал распоряжение врачу и лаборанту:

– Вскройте череп, мне понадобится мозг.

Сам же направился в лабораторию, Викентий Павлович пошел вместе с ним. Он присел в стороне, у окна, смотрел, как доктор Шульц и второй лаборант работают с реактивами, ванночками, растирают ткани, греют, рассматривают в микроскоп и через какую-то многогранную призму выпавшие кристаллы… Невысокий, слегка располневший Артур Шульц, с приятным лицом в обрамлении аккуратных усов и бородки, был еще молод. Когда, лет семь назад, он работал над раскрытием жестокого преступления, он был самым молодым по сравнению со своими опытными и именитыми коллегами – судебным химиком Паулем Езерихом и профессором Штрассманом. Их исследования тогда сыграли большую роль в изобличении и осуждении преступника. Петрусенко же хорошо помнил дело Люси Берлин не только потому, что оно и в самом деле было громким и знаменитым. Еще и потому, что сам Викентий Павлович занимался тогда розысками человека и в какое-то время предполагал, что тот был утоплен в озере. В жаркий летний день по озеру плавали лодки, и люди баграми прощупывали дно – искали утопленника. А молодой следователь Викентий Петрусенко как раз и думал по аналогии о прочитанном накануне в газете сообщении: ранним утром на реке Шпрее, под Берлином, один из лодочников выудил бумажный сверток, а в нем – тело девочки лет десяти, без головы, рук и ног…

Преступление это было раскрыто, что называется, по горячим следам. Немецкие коллеги, вызывая восхищение Петрусенко, очень быстро и толково провели огромную работу, опросив множество людей, профильтровав самые разные свидетельства, слухи, версии. И в конце концов вышли на насильника и убийцу. Самое жестокое и печальное то, что им оказался человек, живущий в том же доме, в том же подъезде. По сути дела, сначала над самой девочкой, а потом и над ее телом надругались чуть ли не рядом с ее квартирой, где в это время находились ее родители. Да, все указывало на убийцу, но улики были лишь косвенные. Однако доказать его вину можно было сравнительным анализом крови, исследованием тела погибшей и некоторых обнаруженных вещей. Это и сделали, причем безупречно, врачи и химики, среди которых был доктор Артур Шульц…

К счастью, то дело, которым занимался Петрусенко в это же самое время, много лет назад, окончилось благополучно: не оказалось потерпевшего – в традиционном смысле этого слова. Но были сложные переплетения судеб, была настоящая человеческая трагедия… Думая о том давнем деле, Викентий Павлович усмехнулся: какое совпадение! Ведь он тогда вел расследование в Белопольском уезде и в самом городе Белополье – том самом, где всего два месяца назад его ранили. Из-за этой раны он и приехал сюда, в Баден-Баден, – лечиться. Интересное получается лечение!

Доктор Шульц проводил исследования уже больше двух часов. Викентий Павлович успел о многом подумать, многое вспомнить. Дважды он потихоньку покидал комнату, выходил на улицу и раскуривал свою трубку. Возвращался, вновь садился у окна, ожидал, с интересом наблюдая за кропотливой работой этого известного в своей области специалиста. Но вот доктор стянул резиновые перчатки, тщательно, долго мыл руки, протирал их спиртом, потом ополоснул лицо и растерся полотенцем… Петрусенко поднялся и стоя ожидал его. Он и сам не заметил, как участилось его дыхание – от напряжения и волнения. Прав он или нет? Что-то сейчас скажет берлинский патологоанатом…

Артур Шульц подошел к нему, держа в руках исписанный лист бумаги.

– Дорогой друг, вы были правы в своих сомнениях! – Он потрепал в воздухе листом. – Вот заключения доктора Хольта: мой баденский коллега ошибся! – Шульц повернулся к врачу, который ассистировал ему при вскрытии и уже тоже был здесь, в лаборатории. – Я не осуждаю вас, доктор, потому что случай в самом деле необычный. Этот бедняга, которого мы осматривали, был убит на сутки раньше того срока, который указал доктор Хольт. А ошибка произошла, по всей видимости, потому, что тело практически почти все время находилось в достаточно холодном месте… Что ж, на ошибках учатся!

…Комиссар Эккель повез доктора Шульца на машине на вокзал, к берлинскому поезду. Петрусенко же поспешил в пансионат – ему нужно было поскорее кое-что выяснить. Ему повезло, и он застал Людвига Августовича одного, в саду, подрезающего розовые кусты. Господин Лютц, как и другие обитатели «Целебных вод», не знал о последних открытиях Петрусенко и полиции, не знал и о сегодняшнем приезде патологоанатома из Берлина. Он, конечно, догадывался, что события не стоят на месте, но тактично ничего не спрашивал.

– Дорогой Людвиг Августович! – Викентий Павлович взял его под руку. – Скажите, есть здесь – в доме или во дворе – холодное помещение? Возможно, для хранения продуктов?

– В доме есть хороший погреб, по-настоящему холодный. Вы хотите что-то положить туда? Не сомневайтесь, там все хорошо сохранится, не испортится!

– Очень хорошо, – кивнул Петрусенко. – Я и в самом деле, может быть, воспользуюсь им… А можно сначала посмотреть?

– Пойдемте, я покажу.

Лютц вложил секатор в кожаный чехол, аккуратно сгреб в сторону от дорожки срезанные ветки. По пути он занес инструмент в кладовую, потом они свернули в левое крыло дома. Комнаты, в которых недавно обитали Замятин и Лапидаров, стояли закрытые – пустовали. Петрусенко знал, что они уже тщательно убраны, а комната Замятина отдраена от крови. Но Лютцы не торопились вновь пускать сюда новых жильцов – хотели дождаться, когда окончится следствие и все прояснится. Но и после этого комнату Замятина решили в этот сезон уже не сдавать, а по осени хорошо ее отремонтировать: побелить, покрасить…

Коридор оканчивался небольшой дверью. Викентий Павлович знал, что там – продуктовая кладовая. Людвиг Августович отпер ее ключом, они вошли. Хозяин прошел в угол, наклонился и поднял деревянный люк. Семь широких удобных ступеней вели в подвал. Лютц заранее взял с полки свечу, зажег ее.

– Смотрите, – повел он рукой с подсвечником. – Здесь вместительно и холодно.

Подвал выглядел приятно: выложенные кирпичом стены, хорошо утрамбованный земляной пол, по периметру стен – бункеры с картофелем, овощами, ровные ряды бочек…

– Отлично! – Викентий Павлович, словно желая осмотреть все получше, взял у Лютца подсвечник. – А пол… даже не верится, что обычная земля!

– Мы натираем его особой мастикой, – кивнул Людвиг Августович.

– Правда?

Петрусенко наклонился и стал осматривать пол, словно из любопытства. Почти сразу он разглядел в нескольких местах темные пятна… Он уже не сомневался, что это – кровь. На бурой, глянцевитой земле их трудно было различить, а еще труднее понять – что это. Если, конечно, не знать точно! Викентий Павлович подумал, что экспертиза непременно подтвердила бы его догадку. Но стоит ли проводить ее? Стоит ли вообще приводить в ужас этих милых людей, дав им узнать, что в их подвале почти сутки хранился труп? В конце концов, это не так уж важно, а они, скорее всего, после этого вообще не станут пользоваться подвалом. К чему причинять людям такие неудобства?

– Да, здесь холодно! – Петрусенко поежился: – Бр-р-р! Пойдемте скорее на солнышко!

Уже наверху он спросил Лютца:

– Часто вы пользуетесь подвалом?

– Нет, – тот пожал плечами. – Двухнедельный запас продуктов у нас просто в кладовой, а когда он кончается – мы его оттуда пополняем. Сейчас в подвале, как вы видели, полупусто. Основные закупки делаем осенью, тогда он забит основательно.

Викентий Павлович шел по саду к своему коттеджу и думал о том, что полицейские, когда искали тело Замятина, осматривали дом и наверняка заглядывали в кладовую. Но место хранения продуктов настолько не вязалось в представлении аккуратного немца с местом, где можно спрятать труп, что наверняка в кладовую именно заглянули, и все. До подвала вообще не добрались… Что ж, этот лже-Замятин, видимо, неплохой психолог!

Викентий Павлович на несколько минут приостановился, прежде чем взойти по ступенькам на свою веранду. Положил ладонь на деревянные перила, задумался… Кто же все-таки этот человек, так талантливо разыгрывавший перед ними и слабоумного молодого аристократа, и Лапидарова? Ведь у Греты не возникло ни малейшего сомнения в том, что ночью на дороге на нее напал именно Лапидаров! Зачем неизвестному нужны все эти мистификации? Что он делал, чем занимался здесь – в пансионате, в Баден-Бадене, в Германии? И где скрывается сейчас?

15

Бориса Аристарховича Виктор знал с детства, еще с тех пор, когда тот служил коллежским регистратором в попечительском ведомстве Келецкого-старшего. И хотя отец Виктора был значительно выше рангом, он дружил с этим своим мелким служащим. Говорил, уважительно подняв указательный палец:

– Это очень умный человек! Он, может быть, сделает великое открытие и прославится!

Борис Аристархович и в самом деле занимался различными опытами. Но, в ожидании великого открытия, он не отказывал своему начальнику в самых разных услугах: например, порошки и микстуры, предназначенные больнице для бедных, разбавлял другими веществами – совершенно безвредными для здоровья, как он уверял. Или еще: самолично изготавливал дешевые дезинфицирующие средства. Естественно, набегала приличная денежная разница, которая почти полностью попадала в карман Келецкому. В общем, химичил – в прямом смысле этого слова. Потому что увлечение химией составляло смысл жизни Бориса Аристарховича.

Когда-то он проучился два года в фармацевтическом училище, но из-за бедности не окончил его. Но именно там он впервые узнал, что такое химические опыты, и с тех пор вся его жизнь была отдана этой фанатичной любви.

Он устроился на работу в попечительскую организацию под началом господина Келецкого, снял маленький двухкомнатный дом, почти развалюху, и стал оборудовать себе там лабораторию. Жил впроголодь, почти все деньги пуская на приобретение приборов, химических препаратов, книг. Когда его начальник, Келецкий, приспособил Бориса Аристарховича к своим махинациям и стал ему понемногу за это приплачивать, тот был рад, а насколько это этично и законно, просто не задумывался. Но вскоре Борис Аристархович ушел с должности регистратора для того, чтобы устроиться санитаром в одну из городских больниц. И не просто санитаром, а именно в больничный морг. Сделал он это с определенной целью, потому что был к этому времени одержим новой исследовательской идеей.

А произошло все вот каким образом. Борис Аристархович не только покупал научные книги, но и посещал городскую бесплатную библиотеку, временами просиживая там подолгу. И однажды наткнулся на двухтомник под названием «Трактат о ядах, или Общая токсикология». Автором ее был француз Матье Жозеф Бонавантюр Орфила – человек, которого до сих пор в научных и медицинских кругах называли «родоначальником токсикологии», хотя этот свой труд он написал еще в 1813 году. На Бориса Аристарховича книга произвела огромное впечатление. Он решил, что нашел свое настоящее призвание, что отныне будет заниматься исследованием ядов. А главное – выявлением следов ядов в телах умерших при загадочных обстоятельствах людей. Именно из «Трактата» он сделал такой странный вывод: множество людей не просто умирают – их травят, в основном мышьяком. Но поскольку мышьяк не имеет особого запаха и вкуса, его легко подмешать в любую еду. А симптомы отравления мышьяком мало чем отличаются от симптомов дизентерии и холеры. Врачи же признавали, что одних данных патологоанатомического обследования очень мало, чтобы определить наличие мышьяка в организме умершего, – нужны химические исследования. И Борис Аристархович, вдохновленный, решил, что его миссия отныне определена!

Нет, он не пошел со своим предложением в судебные органы или в медицинские учреждения. Помимо того, что он был просто нелюдим, он хорошо понимал, что это вызовет насмешки и недоумение. Недоучившийся фармацевт хочет взяться за большие исследования! И потом, он привык работать в своей собственной лаборатории, никому не подчиняясь, ни перед кем не держа ответ. А главное – Борис Аристархович совершенно не ставил целью изобличать отравителей, помогать правосудию! Ему это было не нужно и совершенно безразлично. Он просто хотел искать следы яда из любви к опытам, к открытиям, к своей химии. И только!

Однако, чтобы заняться исследованиями, нужно было иметь доступ к мертвым телам. И Борис Аристархович довольно быстро нашел место санитара при морге – не слишком-то много охотников было на эту работу.

Разные люди, окончившие свой жизненный путь, попадали сюда, на прозекторские столы. И знатные горожане, и мещане, и неопознанные тела, найденные просто на улице. Но всех объединяло одно – сомнительные причины смерти. Врачи, препарирующие тела, более или менее точно определяли эти причины. Но санитар, которого за его интеллигентный вид и культурный разговор даже здесь называли по имени-отчеству, очень сомневался в правильности этих окончательных диагнозов. Он был убежден: больше половины умерших наверняка отравлены! Особенно те, кто при жизни был богат. Ведь отравить человека – так просто!

Борис Аристархович стал приносить из морга домой части внутренних органов мертвецов. Делать это было нетрудно, ведь сами патологоанатомы, закончив свою работу, не зашивали тела, оставляли это своим младшим ассистентам. А те не торопились взяться за дело в ту же секунду – перерывы иногда бывали больше чем по часу. И старательный санитар, никогда не отказывавшийся убирать в прозекторском зале и вечно ходивший со своей неизменной сумкой через плечо, незаметно уносил в сосуде с формалином все, что ему было нужно, – части селезенок, легких, кишечника, желудка… Никто никогда не замечал, что у мертвых тел чего-то недостает… Но все это было лишь прелюдией к той жизни, которую сам Борис Аристархович считал настоящей. Она начиналась вечером, в его доме-лаборатории. Здесь неутомимый исследователь резал на куски и варил в дистиллированной воде принесенный им «материал», несколько раз фильтровал, а полученную смесь обрабатывал азотной кислотой. Потом в ход шел углекислый калий и раствор извести, пока не получался осадок, который он высушивал. Все это он помещал в пробирку с древесным углем и накаливал на огне. В этот момент его возбуждение достигало наивысшего порога – Борис Аристархович ждал появления на стенках пробирки темных бляшек металлического цвета. Это были следы мышьякового ангидрида, которые он так мечтал увидеть! Но ни разу такое счастье не выпало ему, хотя он уже столько опытов проделал! Борис Аристархович убедил себя, что это – следствие несовершенства его аппаратуры. Вот если бы раздобыть аппарат Марша – стеклянную трубку подковообразной формы и определенной конструкции! Тогда, поместив в нее экстракт обработанных внутренних органов, обогащенный кислотой, можно было бы получить мышьяковистый водород, а из него – те же бляшки металлического мышьяка. Этим аппаратом обнаруживается даже малейший след мышьяка! Но как достать его? В продаже аппарата Марша не бывает, украсть из какой-нибудь лаборатории невозможно… Помог Борису Аристарховичу его друг и бывший начальник Келецкий: выписал из столицы, со склада медицинских приборов, якобы для больницы.

Химик-самоучка был на седьмом небе от счастья, получив аппарат Марша. Но, увы, и этот прибор не оправдал его надежды – следы мышьяка не выявлялись. Но Борис Аристархович не мог отказаться от своего убеждения: многие из внезапно умерших – отравлены. Он стал сомневаться: а не достался ли ему неисправный аппарат? И как раз в это время по городу пошли разговоры, связанные с кончиной самого богатого промышленника Федосова. Говорили о том, что Федосов много пил, у него болела печень, потом наступило резкое ухудшение, сильные боли – и смерть. Врачи определили раковую опухоль, но вскрытие не делали – родственники не разрешили. Упорные же слухи утверждали, что Федосов был отравлен, многие этому верили. Борис Аристархович поверил в это безоговорочно и понял – вот он, его настоящий шанс. В теле отравленного промышленника он обязательно найдет следы мышьяка! Нужно было только добраться до этого тела…

Бориса Аристарховича обнаружили кладбищенские сторожа ночью, когда он разрывал свежую могилу Федосова. Сначала его приняли за обычного мародера, снимающего с богатых покойников перстни, часы и даже костюмы. Но когда в полицейском участке проверили саквояж, который был с ним, и нашли медицинские инструменты для вскрытия – вызвали следователя. Следователю Борис Аристархович рассказал все, без утайки… Дело это наделало большого шуму в городе, о нем писали газеты. Обвиняемый вызывал и жалость, и омерзение, но и уважение к своему фанатичному увлечению. В его самодельной лаборатории побывали именитые химики и признали, что у этого человека несомненные способности к науке и исследованиям. Были некоторые сомнения в его психическом здоровье, но они не подтвердились. В конце концов суд присудил Бориса Аристарховича к трем месяцам наказания, которые он и отбыл в тюрьме. Вернувшись, он вновь пошел работать к Келецкому регистратором, продолжил свои опыты в домашней лаборатории. Но теперь заниматься поисками следов мышьяка у него не было возможности, и он переключился на исследования почвы, пыли, бумаги, тканей… Помогал, как и раньше, «химичить» Келецкому-старшему. Молодой контрабандист Виктор Келецкий тоже обращался иногда к нему за консультациями: чем, например, можно разбавить табак или какао-порошок, чтоб это было и незаметно, и безвредно…

Когда Виктор Келецкий начал изготавливать фальшивые деньги, он очень скоро вспомнил о Борисе Аристарховиче. Он не боялся довериться химику – слишком давно и хорошо знал его. Этот человек не пойдет доносить властям не только из-за давней дружбы и привязанности, не только из-за щекотливых махинаций, проводимых вместе со своим начальником. Виктор подозревал, что подобные вещи скользят мимо сознания и сердца Бориса Аристарховича, почти не задевая их! Главное для этого человека – его опыты, его исследования: ради них он пойдет на все, не думая о моральной стороне дела. Потому Келецкий-младший почти не сомневался, что «подцепит на крючок» Бориса Аристарховича, сделает его своим сообщником. И не ошибся. Тот сразу же увлекся идеей – со своей точки зрения, конечно. Стал сразу прикидывать, какие типы бумаги употребляются в кредитных билетах, в банкнотах – отечественных и зарубежных, какими химикатами пропитываются… Виктор пообещал ему, что у него будет прекрасная лаборатория, все необходимое для исследований, и Борис Аристархович без колебаний согласился переехать в любое место. Для него главным было – возможность экспериментировать. Ничто другое не удерживало его, ведь семьи у него никогда не было.

Виктор приобрел себе прекрасного помощника. Борис Аристархович, по своей привычке, стал подолгу просиживать в библиотеке, перелистал груды книг, нашел много полезных сведений и для себя, и для самого Келецкого. Например, фундаментальный труд под названием «История бумажных денег», где большой раздел был посвящен именно изготовлению фальшивых денег. Поразительно, но в этой книге подробно описывались и тонкости незаконного «производства», и промахи, и ошибки, на которых «горели» фальшивомонетчики. Виктор проштудировал этот раздел с бумагой и карандашом, говорил Борису Аристарховичу, смеясь:

– Это же самое настоящее руководство для нас с вами!

Не менее интересной оказалась и книга австрийца Ганса Гросса, изданная в переводе лет десять назад. Она называлась «Руководство для судебных следователей, чинов общей и жандармской полиции и др.». В ней имелись разделы для химиков, физиков, в которых Келецкий тоже нашел много интересного и для себя…

В Курске фальшивомонетчики попробовали свои силы, поверили в себя. Но по-настоящему дело развернулось на фабрике под Москвой. Больше года работали они здесь, фальшивые банкноты и кредитные билеты гуляли по всей стране. У Келецкого появились агенты, которые приезжали не только из разных городов России, но и из-за границы. Потому что он начал выпускать, еще понемногу и очень осторожно, швейцарские франки и американские доллары. Их вывозили в Европу и соотечественники, и несколько иностранцев, с которыми Келецкому, через Лапидарова, удалось установить связь.

Келецкий оказался хорошим знатоком человеческой натуры: все его сообщники трудились на совесть и прекрасно хранили тайну. Они были уже людьми обеспеченными и хорошо знали: поработают еще три-четыре года и смогут жить спокойно и в достатке до конца жизни. Именно так рассчитал Келецкий, именно так он и собирался поступить. Нет, он с самого начала не планировал остаться фальшивомонетчиком всю жизнь… Хотя, честно говоря, дело его увлекло по-настоящему! И все же он прекрасно понимал, что долго рисковать опасно. Он много думал о своем будущем и связывал его с Американским континентом. Это была его цель: собрать капитал и уехать в Америку. Без денег там, как и везде, трудно. Но с хорошими деньгами именно в Америке можно быстро сделать огромные деньги. А Виктор хотел стать настоящим миллионером. Уже сейчас на его анонимном счету в одном из швейцарских банков лежал очень приличный капитал. Когда он его увеличит втрое, вот тогда свернет дело и отбудет в Америку…

Первый неприятный срыв случился тогда, когда дело под Москвой шло полным ходом. С грузом фальшивых долларов был арестован один из агентов-иностранцев. Это был известный человек в мире спорта – голландский велосипедист ван Коллем. Келецкий так и не смог узнать, что же произошло. Может быть, голландца выследили? Тогда им угрожает реальная опасность! Хотя… Ван Коллем знал только одного Лапидарова, а Лапидарову неизвестно, где производятся фальшивые деньги и кто этим занимается. Лапидаров знает только организатора – самого Келецкого. И, просчитав все это, Виктор «исчез».

Недалеко от стеклодувной фабрики находилась частная психиатрическая больница доктора Добровольского. Это было дорогое заведение, и его клиентами становились лишь богатые и знатные люди. Естественно, им гарантировались конфиденциальность, тайна болезни, нерушимый покой. Вот там-то и объявился новый пациент Виктоˆр Лансен – молодой отпрыск обрусевших французских аристократов. И документы, и рекомендательные письма, и история болезни у него были в полном порядке – их ведь изготавливал не кто-нибудь, а Степан!

Обследовав молодого и очень симпатичного пациента, доктор Добровольский вполне согласился с первым диагнозом – «невроз страха» – и добавил еще свои выводы: «необычное соединение беспредметного страха, не направленного на какой-то определенный объект, и житейского страха в виде боязни замкнутого пространства». Новый клиент был вполне платежеспособен, и доктор предоставил в его распоряжение одну из комфортабельных комнат своей больницы, назначил курс лечения. После долгой беседы-обследования доктор и пациент пришли к соглашению, что Виктоˆру совсем необязательно круглые сутки находиться в клинике, под наблюдением санитаров. Его недомогание нуждается в контроле и лечении, но не требует ограничений в действии. А покидать ненадолго стены больницы, если у него будет такое желание, даже полезно: главное, чтобы он оказывался на месте ко времени процедур…

Идея с больницей оказалась просто отличной! Келецкий и в самом деле «исчез», найти его было бы невероятно трудно. И в то же время он постоянно наведывался на фабрику, контролировал работу, которая не прекращалась. А вот Лапидарову он о себе не давал знать. Тот был опытным и прожженным махинатором, сам должен был догадаться, что Келецкий скрылся и выжидает. Если Лапидаров будет арестован, он, даже захотев, не сможет выдать главаря. Если же все обойдется – Келецкий сам найдет Лапидарова. Надежды на то, что беда пройдет стороной, у Виктора были. Ведь арестованный голландец так удачно погиб в железнодорожной катастрофе, когда его, под охраной, перевозили из Одессы в Санкт-Петербург! Возможно, он вообще ничего не успел рассказать! Время шло – фабрика работала, Лапидаров оставался на свободе. И Келецкий скоро вновь с ним связался, вновь заработала агентурная сеть…

Но все-таки тревожный звоночек прозвенел, и Келецкий его услышал! Обостренной интуицией он чувствовал: нужно менять место. Причем перебираться куда-нибудь подальше… Мысль о Польше, о Варшаве, пришла к нему не случайно. Во-первых, это было и в самом деле далеко от Москвы. Но еще – это было близко к Европе, к тем странам, чьей валютой Келецкий намеревался «заняться» серьезно. Дав указание на фабрике сворачивать производство и готовиться к отъезду, он один выехал в Варшаву. Нужно было отыскать безопасное место для новой «фабрики». И оно нашлось – уединенная ферма в получасе езды от Варшавы. Келецкий недорого купил эту ферму у хозяев, решивших навсегда уехать в Канаду…

На ферму под Варшаву группа фальшивомонетчиков переехала не в полном составе. Перед самым отъездом утонул Степан. Уединение никогда не тяготило его, он не стремился, как Григорий, изредка выезжать в город – «гулять». Все свободное время Степан проводил на небольшой речке поблизости фабрики – рыбачил, потом сам же готовил свой улов. Зимою пробивал пешнею лунки и тоже ловил рыбу… В феврале была оттепель, лед подтаял, и, видимо, внезапно открылась полынья в том месте, где он устроился. Никого поблизости не было, никто ничего не видел. Но Михаил и Григорий знали, что он пошел на реку, и когда Степан не вернулся, отправились его искать. Они-то и обнаружили полынью, а рядом – стульчик Степана, его удочку, ведро, сумку…

Келецкого сильно огорчила эта потеря. Ему, конечно, было жаль Степана, но главное – у них не стало искусного гравера! И хотя на новом месте они продолжали работать с теми гравюрами, которые остались от Степана, и могли использовать их еще долго, рушились новые планы Келецкого. Он мечтал начать изготавливать немецкую марку! В последние годы именно Германия стала одной из самых сильных и экономически развитых стран, крупные германские компании и банки владели железными дорогами, нефтяными промыслами, производили оружие. А значит, и марка была одной из самых стабильных и полноценных валют. Келецкий отлично это понимал, но вот же неудача! Где ему было взять нового гравера – надежного и талантливого? Ведь сворачивать так хорошо налаженное и такое выгодное дело было еще очень рано! Три-четыре года – такой срок определил он для того, чтобы стать по-настоящему богатым и независимым человеком!

Случайная встреча в Варшаве с Витенькой Замятиным показалась Келецкому подарком судьбы, настоящим добрым знамением. И поначалу все в самом деле стало складываться отлично…

16

В необязательном расследовании есть особый шарм – эдакое обаяние тайны, которая раскроется только тебе, избранному. К этому, конечно же, примешивается честолюбие сыщика, желание непременно дойти до конца, до разгадки, а еще – никем не контролируемое экспериментаторство. Петрусенко давно все это знал. Нельзя сказать, что он любил необязательные расследования. Если бы это было так, Викентий Павлович не служил бы в полицейском департаменте, а стал бы частным сыщиком. Но у него были твердые убеждения, что на государственной службе он делает то, что, в первую очередь необходимо державе. Частные же сыщики, – с некоторыми он был хорошо знаком и при необходимости сотрудничал, – чаще всего брались за дела прибыльные и личного характера, ориентируясь на собственный денежный интерес. Да, конечно, обязательные дела, которые во множестве, за годы службы, переделал следователь Петрусенко, бывали и рутинные. Но в последние годы, когда Викентий Павлович был уже следователем по особо опасным преступлениям, такие попадались ему все реже и реже. В большинстве своем то, что расследовал он, были не только тяжелые злодейства, но и запутанные дела, совершаемые умными людьми. И все-таки, все-таки!.. Уж если Петрусенко сам решал взяться за необязательное расследование, это непременно оказывалось очень интересное дело. И вдвойне интересное, если так, как теперь, – в отпуске, на курорте! Викентий Павлович откровенно признавался себе, что такое соединение отдыха и необычного, необязательного расследования – это именно то, что ему нужно. Самый лучший отдых!

На следующий день после отъезда доктора Шульца Петрусенко продолжал вспоминать и анализировать «мелочи» – так он называл про себя самые разные косвенные факты, фразы, небольшие происшествия, не имеющие на первый взгляд отношения к основному расследованию. А на самом деле… Ведь именно такая «мелочь» помогла ему догадаться о том, что смерть Лапидарова наступила на сутки раньше. Исследования опытного берлинского патологоанатома полностью подтвердили его догадку. Теперь же Викентий Павлович сосредоточился на фигуре Виктоˆра Замятина. Необходимо было припомнить все, что имело к нему отношение…

Викентий Павлович вспомнил свой последний разговор с пропавшим Гансом Лешке: парень сидел на веранде рядом со своей Гретой, помогал ей чистить бобы. Они оба были молоды, веселы, им казалось – впереди совместное будущее, такое ясное, понятное, размеренное. Так и должно было бы быть! Но каким-то образом их судьбы вплелись в замыслы одного негодяя, и все мгновенно разрушилось!.. Да, так что же тогда, на веранде, Ганс говорил о Замятине? Они ведь вспоминали его…

Замятин любил бродить один в долине и предгорьях, возможно, забирался и повыше… Об этом с упреком и со страхом за него говорила Грета. А Ганс сам видел однажды, как Замятин ехал вверх по горной дороге на велосипеде – в том направлении, куда местные жители, да и туристы обычно избегают ходить. Что ж, в то время когда все считали Замятина отдыхающим, его дальние походы воспринимались просто как экстравагантные выходки. Теперь – совсем другое дело! Человек не живет под чужим именем просто для развлечения, не инсценирует собственное убийство, чтобы просто пошутить, эпатировать людей! Скрывающий свое имя – уже преступник. А все, что делает преступник, – не случайность. Все, что делал Замятин, имело определенную и наверняка очень серьезную цель…

Викентий Павлович ощущал нарастающее возбуждение. Он чувствовал, что разгадка близка, что ее можно даже вычислить вот так – рассуждая и анализируя. Если, конечно, ничего не упустить… Он отправил жену и дочь гулять в город, а сам пошел в пустующий термальный бассейн, в свою любимую кабинку. Решил совместить приятное занятие с дважды полезным – полезным для здоровья и полезным для анализа ситуации. Он ведь уже убедился, что здесь, в теплом бассейне, ему хорошо думается.

Он вспомнил, как Виктоˆр Замятин рассказывал, что видел призрак графини Альтеринг – знаменитой Кровавой Эльзы. Хорошо рассказывал: размахивая руками, округлив от страха глаза и в то же время с юмором человека, который не придает подобным вещам большого значения. Викентий Павлович тогда даже толком и не понял – шутит Замятин или говорит серьезно. Рассказывал, что забрался далеко в горы, – заслушался пением птиц, засмотрелся на могучие деревья… Увидел впереди, за двумя перевалами, циклопическую кладку стены замка Альтеринг. Вот в этот момент перед ним и появился призрак – бледная полупрозрачная женщина, красивая и страшная одновременно. Замятин, по его словам, сразу понял, что она недовольна тем, что он близко подошел к ее замку, хотя, на его взгляд, добраться до подножия стены не представлялось возможным – крутизна, обрыв, мелкие, срывающиеся под ногами камешки… И все же страшная «хозяйка» замка гневалась. Замятин не мог словами объяснить, в чем выражался этот гнев: просто он почувствовал неудержимый страх, повернулся и побежал. Лишь потом, спустившись в долину, он опомнился, стал подсмеиваться над собой, сомневаться: не было ли у него галлюцинаций? Но из его слов можно было понять: он верит в то, что видел именно призрак Кровавой Эльзы…

Опять же, в то время Петрусенко этот рассказ воспринял как нечто, в самом деле приключившееся с молодым человеком. Другое дело – был призрак или нет! Но что-то все же было… А вот теперь этот рассказ проявляется в ином свете: Замятин его придумал и рассказал Петрусенко, да и другим тоже, явно с какой-то своей целью… Викентий Павлович понимал, чувствовал, что разгадка именно в этом и он близко к ней, близко! Надо только поймать хотя бы самый кончик, ухватить!

– Викентий Павлович, это вы здесь, я не ошибся?

Петрусенко улыбнулся:

– Ты, Сережа, проявляешь явные способности сыщика! Сразу узнал мой халат!

За деревянной перегородкой раздался веселый смех Ермошина. Он, конечно же, видел и узнал махровый халат Петрусенко, переброшенный через край кабинки.

– Долго вам еще нежиться в сероводороде? – спросил он. – Хочу кое о чем с вами поговорить.

– Еще пятнадцать минут… Хочешь, ныряй в соседний бассейн и будем разговаривать – слышимость отличная! Или разговор конфиденциальный?

– Вот именно, – ответил Сергей. – Я подожду вас в аллее, на лавочке.

Когда Викентий Павлович вытерся досуха, причесался и, завернувшись в халат, вышел из кабины, Ермошин помахал ему рукой. Петрусенко сел рядом.

– Ты без Лизы? – спросил слегка удивленно.

– Она помогает матери в столовой, Грета выйдет только завтра.

– Я знаю, – кивнул Викентий Павлович.

Вчера Люся вместе с Эльзой навестили Грету в деревне, в доме ее отца. В больнице девушка пролежала три дня: особых повреждений у нее не было, самым сильным оказалось нервное потрясение. А теперь Грета еще очень переживала за Ганса – его судьба оставалась совершенно неизвестной. И все же она хотела уже завтра выйти на работу: во-первых, боялась потерять место, а во-вторых, надеялась, что это отвлечет ее от тяжелых мыслей.

Викентий Павлович вопросительно посмотрел на Сергея: авиатор явно был чем-то взволнован. Возможно, он хотел поговорить об Эльзе, или, как он называл девушку, – Лизе? Посоветоваться? Похоже, он готовился к серьезным переменам в своей жизни… Но Викентий Павлович ошибся – Ермошин заговорил совсем о другом.

– Викентий Павлович, вчера вы меня удивили, а сегодня, может быть, я удивлю вас. Впрочем, то, что я вспомнил, – это прямое следствие нашего с вами разговора…

Дело в том, что накануне вечером Петрусенко рассказал Ермошину о том, что человек, известный им как Виктоˆр Замятин, – некто совсем другой. Рассказал и о выводах доктора Шульца, и о своих предположениях. Ему, конечно же, вполне хватало одного советчика – собственной жены. Но неожиданно возникшее чувство тревоги и ощущение того, что может понадобиться помощник в расследовании, подтолкнули Петрусенко к разговору с Ермошиным. Уж если кому здесь и открываться, то, без сомнения, летчику! Викентий Павлович знал, что Ермошин верный и ответственный человек, а в его смелости сомневаться не приходилось.

– Если я правильно понял, ты вспомнил что-то о Замятине?

– Да. Когда я здесь, в пансионате, только появился, он мне сказал, что помнит мое одесское соревнование с ван Коллемом.

– Ну и что? Я тоже хорошо его помню. Ты проиграл голландцу, но этого следовало ожидать, ведь ты давно уже не садился на велосипед, не тренировался. Я когда прочитал в газете, что вы будете на одесском ипподроме соперничать, очень удивился. Зачем ты, Сережа, согласился?

– Видите ли… Когда-то давно ван Коллем проиграл мне мировой чемпионат, был очень этим уязвлен. Вскоре захотел взять реванш, но я тогда уже пересел на воздушный шар и даже не думал о велосипеде. Потом – аэропланы… А где-то года полтора назад голландец приехал в Россию и стал трубить повсюду, что я его избегаю, боюсь… А у меня как раз простой был, я не летал. Вот и согласился.

– С этим понятно, – засмеялся Петрусенко. – Вернемся к Замятину.

– Вот что странно, Викентий Павлович! – Ермошин покачал головой. – Замятин знал о ван Коллеме то, что ему и знать-то не положено! Голландца поймали с фальшивыми долларами, вы, должно быть, в курсе? – И, увидев, что Петрусенко утвердительно кивнул, продолжал: – Когда из Одессы его везли в Санкт-Петербург, случилась катастрофа – на рельсах оказался разрыв, паровоз сошел, два вагона опрокинулись. В одном как раз и ехал ван Коллем, погиб он сам и один из сопровождающих его агентов. И в департаменте полковника Герасимова решили пощадить память ван Коллема, все-таки он был спортсменом с мировым именем и славой. Информация о фальшивых деньгах еще никуда не просочилась, и потому решили вообще ее не распространять. Мне же об этом лично рассказал сам полковник, мы с ним дружны, вы знаете… Так вот, этот… Замятин, оказывается, знал о фальшивых долларах! Он мне об этом сказал, что-то вроде: «Вы бы непременно взяли реванш, но голландец разбился, не повезло. А, впрочем, если бы и не разбился, то все равно бы уже не смог соревноваться с вами!» Я спросил его: «Почему?» А он засмеялся так по-детски, руками развел: «Так ведь его заловили с денежками фальшивыми! Где ни суди – у нас или в Голландии, все равно бы сел…»

– Так и сказал? Про фальшивые деньги?

– То-то и оно, Викентий Павлович! Конечно, может быть, он тоже с полковником Герасимовым дружит, но это вряд ли! – пошутил Ермошин. – Я ведь еще тогда сразу удивился: откуда ему знать? Но потом забыл, честно говоря, не придал значения… Другие заботы появились! Но как только вы вчера мне рассказали о том, что это – не Замятин, а самозванец и, скорее всего, преступник, что-то стало меня грызть, тревожить… А ночью я вспомнил этот разговор!

Петрусенко медленно поднял руку, приложил ладонь ко лбу. В эту минуту ему стало все ясно: все разрозненные факты и «мелочи» выстроились в стройный ряд или, может быть, в цепочку, где звенья так прочно связаны друг с другом. Рассказ Ермошина оказался последним, недостающим ему звеном. Оно замкнуло цепь, и Петрусенко понял все.

Он вспомнил вагон-ресторан международного экспресса, которым он ехал сюда, в Германию, своего попутчика и сотрапезника из министерства финансов. Действительный статский советник Шаврин… Они говорили тогда о группе удачливых и неуловимых фальшивомонетчиков и о том, что их следы потянулись сюда, в Германию! Появились фальшивые марки, немецкое правительство обеспокоено. Шаврин ехал в Берлин как раз по этому поводу… А здесь, в курортном Баден-Бадене, происходят таинственные и трагические события, которые как будто совсем не связаны с изготовлением фальшивых денег. Но вот выясняется: человек, скрывающийся под чужим именем, знал секретную информацию, связанную с фальшивыми деньгами…

И еще – Викентий Павлович только сию минуту вспомнил один эпизод! Он стоял на веранде, курил трубку и случайно слышал, как Лапидаров приставал к Грете. Что он говорил тогда девушке, уговаривая ее пойти с ним в его комнату? Да, он обещал ей дать много марок. «У меня много марок, я богатый»… Лапидаров повторил это несколько раз, и, восстанавливая в памяти интонации Лапидарова, Викентий Павлович даже кивнул головой. Да, Лапидаров говорил явно как человек, способный поразить своим богатством. Много наличных марок… Что ж, это дает повод кое-что предположить!

Лапидаров и Замятин! Петрусенко допускал два варианта их взаимоотношений, оба приводили к той развязке, которая есть, – убийству. Они могли быть сообщниками и что-то не поделить. Правда, Лапидаров появился в Баден-Бадене намного раньше Замятина. Этот факт не исключает сговора, но все же… Возможно, Лапидаров узнал в «Замятине» того, кого знал раньше. Ведь оба они, похоже, крутились в одной российской криминальной среде, могли сталкиваться, быть знакомыми. А Лапидаров, судя по его нраву, не мог не воспользоваться таким случаем – начал шантажировать Замятина. Так же, как шантажировал и Лютцев. Да только Замятин – не Людвиг Августович, с ним этот номер не прошел… Впрочем, Лапидаров мог быть и сообщником Замятина, и одновременно шантажировать его – одно не исключает другое…

Викентий Павлович повернул голову к Ермошину. Тот, видя, что Петрусенко задумался, сидел молча, стараясь не выказывать особого любопытства. Хотя ему было очень интересно наблюдать, как у следователя чуть шевелятся брови, время от времени сужаются в щелочку глаза, проскальзывает на губах усмешка. Ясно было, что Петрусенко о чем-то догадался, выстраивает в уме различные версии…

– Прости, Сережа, – кивнул Викентий Павлович. – Я тут кое-что прикинул… Не в службу, а в дружбу – принеси мне с моей веранды трубку и кисет, они лежат прямо там, на столике.

Пока Ермошин ходил к коттеджу, Петрусенко быстренько закольцевал свои рассуждения в одно целое. Если Замятин фальшивомонетчик – тот самый, из группы неуловимых, то где же в таком случае он и его сообщники печатают деньги? Под Москвой это был брошенный, стоящий особняком, в безлюдном месте завод. Под Варшавой – отдаленная, тоже в безлюдном месте, ферма. А здесь, в окрестностях Баден-Бадена?.. Викентий Павлович догадался уже раньше – вернее, предположил. Но ему нужно было логически обосновать это свое предположение. Походы и поездки Замятина в горы, дух Кровавой Эльзы… Конечно же, это замок графини Альтеринг – по-настоящему уединенное место, пугало для местных жителей и туристов. Да еще подступы к нему охраняет полиция! Лучше и не придумаешь! Туда, конечно, трудно добраться, но Петрусенко подозревал, что трудно лишь для несведущих людей. Для фальшивомонетчиков, у которых туда проторена тропа, это наверняка дело привычное.

Но, может, все-таки он ошибается? Викентий Павлович покачал головой: он почти уверен, но все же «почти». Хорошо бы проверить каким-то образом…

– Вот ваша любимая трубка! – Ермошин присел рядом. И, видя, что следователь расслабился, раскуривая трубку, легко откинулся на спинку скамейки и улыбается, рискнул спросить: – Вижу, Викентий Павлович, вам все уже ясно? Помог я вам своим замечанием?

– Еще как, Сережа! – Петрусенко весело обнял его за плечи. – Но можешь помочь еще больше!

– Все, что угодно! – с энтузиазмом воскликнул Ермошин. – Хотя, конечно, лучше всего у меня получается летать!

– Кстати, ты, кажется, говорил, что твой аэроплан в полном порядке? А как твоя нога?

Когда они вернулись из Карлсруэ, Ермошин рассказывал, что его аэроплану городские власти обеспечили отличный уход, и сейчас машина полностью готова к полетам.

– Нога, благодаря чудодейственным водам, совершенно здорова. Я бы даже сказал – как новенькая!

– Значит, летать можешь?

– Да хоть сию минуту! Вот только…

– Понимаю! – Викентий Павлович кивнул. – И в небо подняться хочется, и землю – то бишь милую Лизу – покидать страшно…

– Вы ясновидец, я давно это знаю! – Ермошин улыбался открыто, искренне. – Лизу я в любом случае не покину, только на время. Вот и оттягиваю наступление этого времени.

– А ты, Сережа, объедини то и другое. Поднимись в воздух вместе с Лизой… Она ведь никогда не летала. Неужели у вас не было такого разговора?

Ермошин искренне удивился:

– Нет, и в голову не приходило!

Сейчас, после слов Петрусенко, он и сам не понимал: как же так, не догадался предложить Лизе полет! Наверное, потому, что Ванда, его бывшая пассия, однажды категорически отвергла эту возможность.

Ермошин спросил неуверенно:

– Но, может быть, она не захочет? Даже не каждый мужчина преодолевает страх высоты!

– А ты попробуй. Мне кажется – Лиза смелая девушка… Сейчас такая отличная погода стоит, как бы не испортилась! Так что не тяни, завтра и летите!

Сергей внимательно посмотрел на Викентия Павловича. У того был невероятно простодушный, беззаботный вид, настолько простодушный, что Ермошин засмеялся.

– Но каким же образом этот наш с Лизой полет может помочь вам? Я ведь правильно вас понял?

Викентий Павлович выпустил еще одну порцию дымных колечек, потом ответил уже по-другому, серьезно:

– Да, дорогой. Именно ты и именно вашим полетом можешь мне помочь… Ты покажешь Лизе сверху ее родовые владения – замок графини Альтеринг!

Ермошин немного помолчал, обдумывая предложение.

– Замок Альтеринг… Значит, покружить над ним, посмотреть… Я что-то там могу увидеть? Я слышал – это заброшенное место, никто туда не ходит.

– Вот и посмотришь, убедишься. Думаю, Лиза не откажется посмотреть на замок с небес… Скажи только: технически такой полет возможен? Все-таки там горы!

– Мой «Ершик» легко поднимается и на большую высоту, – махнул рукою Ермошин. – Это не проблема! Была бы погода хорошая.

– Я уверен, что погода до завтра не испортится… Не теряй времени, найди Лизу, поговори с ней. Но о полете именно над замком заранее не говори – пусть это будет ей сюрприз!

Сергей ушел, а Петрусенко направился к своему коттеджу. Ему нужно было переодеться и пойти в город. Будет неплохо, решил он, если еще в сегодняшних местных вечерних газетах появится информация о том, что знаменитый русский авиатор Ермошин собирается завтра полетать на аэроплане с девушкой, дочкой хозяев своего пансионата. Организовать такое сообщение будет нетрудно – через комиссара Эккеля. А еще Викентий Павлович думал о том, что если полностью принять версию «Замятин-фальшивомонетчик», то станет совершенно ясна одна вещь. Тот, кто называет себя Замятиным, – никуда не скрылся! Он рядом, где-то здесь, в городе! Ведь ему нужно руководить своим «делом»: в том, что именно этот человек и есть руководитель преступной группы по кличке Империал, Петрусенко был уверен. Вот только не совсем было ему ясно, для чего Замятину понадобилась мистификация, переодевание в Лапидарова? Можно, конечно, предположить такой вариант: тело якобы «убитого» Замятина еще пару дней поищут по оврагам и предгорьям и прекратят. А вот «убийцу» Лапидарова продолжали бы искать интенсивно! Теперь этого не нужно делать: есть труп Лапидарова, есть подозреваемый – мститель Ганс Лешке, который наверняка уже скрылся из города. Все уже успокоились, можно продолжать печатать фальшивые деньги. И оставаться в городе! Вот только под какой личиной на этот раз?

17

Виктоˆр Келецкий никогда не жалел о сделанном. Пусть даже что-то не получилось или повернулось не так, как планировал! Он ведь жил необычной жизнью, и прекрасно это понимал. В этой жизни неожиданные повороты – чуть ли не норма. Главное – цель, которая перед тобой стоит, а уж какими к ней добираться путями – не имеет значения! Он спокойно относился к выражению «кривые дорожки». Кривые – значит кривые, ничего страшного. Он умел вовремя сворачивать, отступать, от чего-то отказываться, даже просто отбрасывать… Он никогда не терялся, что бы ни произошло, и судьба вознаграждала его за это счастливое качество.

Когда нелепо погиб Степан, на пути Келецкого подвернулся Витенька Замятин. Когда не стало Замятина, от него остались новенькие, отлично сделанные гравировальные матрицы для денег, в том числе и для марок. Остались и документы, которые позволили Келецкому стать Замятиным – даже не пришлось привыкать к новому имени! А то, что вынужден был дать приказ уничтожить настоящего Замятина, Келецкого не мучило, не волновало. Что было делать, если этот псих стал представлять настоящую угрозу? Не отказываться же из-за него от такого отлично налаженного, прибыльного дела!

В больнице доктора Добровольского, под Москвой, Келецкий общался с Замятиным так – эпизодически. Но и этого ему оказалось достаточно, чтобы понять Витенькину увлекающуюся, импульсивную натуру. Доверчивый авантюрист – вот как определил Витеньку Келецкий, а он считал себя настоящим знатоком человеческих характеров. Потому, встретив Замятина в Варшаве и вспомнив о его художественных способностях, он рискнул – и не ошибся: Замятин увлекся и в конце концов отлично сделал дело. И все же Келецкий кое в чем просчитался! Он совсем не учел, что для Замятина деньги не имеют такой неимоверно притягательной силы, как для него самого и его сообщников. Чертов богач, баловень судьбы! Откуда ему знать, как угнетает несоответствие твоих талантов и желаний и то существование, которое ханжи называют «скромным»! Чтобы вырваться наверх, стать богатым и независимым, Келецкий потратил столько усилий, времени, ума! Сколько ему приходилось унижаться, пресмыкаться, угождать! Разве и ему не хотелось заниматься тем, что нравится, что влечет? Но пока что он себе этого позволить не может! А этот аристократический отпрыск думает, что ему все позволено: поигрался в фальшивомонетчика, надоело – бросил и ушел, когда сам захотел! Кто же тебе позволит, дурачок? Ты же после двух рюмок вина по своему слабоумию начнешь болтать и хвастаться перед всем светом – что, и где, и с кем делал!

Наверное, Келецкий сам был виноват: расчувствовался, увидев безупречные гравюры Замятина, дал ему денег. Впрочем, захоти Витенька уйти, он ушел бы и без гроша – для него деньги не проблема, в любом банке дадут кредит! Но перемену в настроении Замятина, его раздражение и нетерпение, Келецкий почувствовал сразу. И испугался. Уезжая, предупредил Григория, Михаила и особенно сторожа, чтобы присматривали хорошо за новеньким гравером – не дали ему уйти незаметно! Сам, чтоб не провоцировать Замятина, долго не приезжал на ферму, но постоянно присылал Савелия – проконтролировать. Через Савелия ему докладывали, что Витенька вроде бы поутих, смирился. И хотя настроение у него угнетенное, работу делает – обновляет старые, уже сработанные гравюры. Келецкий немного успокоился, вот тут-то и случилось – Замятин попытался удрать! Сторож его задержал и даже связал – так тот буйствовал!

Толковый мужик этот сторож Тихон, Келецкий очень доволен, что в свое время взял его в группу. Он еще молод – слегка за тридцать, плечист и силен, лицо простоватое, веснушчатое, глаза светлые, почти бесцветные. Он был чухонец, откуда-то из-под Выборга, угрюмый, молчаливый. Биография у Тихона богатая: четыре раза под судом за кражи. Но все же главного наказания он сумел избежать, иначе не ходил бы теперь на свободе, а отбывал бессрочную каторгу. Однако Келецкий знал об этом деле, Тихон сам, гордясь, рассказал ему… Несколько лет назад в Киеве и пригородах действовала жестокая и ловкая банда «душителей». Они нападали главным образом на извозчиков, душили до смерти и грабили. Долго оставались неуловимыми, но потом их притон – сторожка в районе Подола – был выслежен. Полицейские устроили засаду, повязали всех, кроме Тихона. Тот был тогда молодым парнем, крутил любовь с дочерью хозяина сторожки – караульщика. Она, пока шла драка, стоял шум и гам, сунула его в подпол в своей комнате, накрыла половицы ковриком и упала на этот коврик «в обморок»… Потом, в другие годы, Тихона еще дважды арестовывали, но ни разу он не был узнан как член банды «душителей». А пристал он к фальшивомонетчикам еще в Курске – подсел в пивной лавке к Степану, назвал его по имени. Оказалось, они сидели в одной камере в тюрьме. Степан рассказал о Тихоне Келецкому – то, что знал: сильный, отчаянный, молчаливый, теперь скрывается. Виктор решил, что такой человек им не помешает, но сначала сам встретился и поговорил с Тихоном. Так чухонец оказался в группе. Именно он и задержал Замятина, когда тот попытался уйти ночью в город.

Поначалу Витенька Замятин не собирался скрывать своего намерения. Он заявил Борису Аристарховичу, что ему надоело ждать приезда Виктоˆра, а уж тем более – слушаться чьих-то запретов!

– Сегодня, так и быть, доделаю последнюю гравюру, а завтра уйду в Варшаву! Пойду пешком, а по дороге какой-нибудь экипаж подберет. Или крестьянская телега – все равно!

– Не надо этого делать, – спокойно и вежливо сказал ему химик. – Вы, господин Замятин, слишком ребячливо относитесь к своему положению. Здесь люди серьезные, вам уйти не дадут.

Витенька готов был взорваться, заявить, что никого не боится, но в голосе Бориса Аристарховича было что-то… какая-то скрытая угроза. И Замятин сумел сделать почти невозможное – придержать свои эмоции. Даже притворился, что успокоился, передумал. Закончил две гравюры, начал для вида новую… А на третью ночь вылез из окна своей комнаты, перелез через невысокий забор, перебежал поле… Он шел уже по дороге и даже начал напевать, с радостью ощущая свою ловкость, свободу, представляя, как придет в гостиницу, найдет Виктоˆра и скажет весело: «Мы в расчете! И не бойся – болтать ни о чем не стану!» А потом они вместе пойдут в казино, в ресторан, и он таки угостит этого мошенника из собственных заработанных денег…

Здоровый чухонец Тихон шагнул прямо на него из темноты совершенно бесшумно. Сшиб одним ударом на землю, воткнул в рот грязную тряпку так, что Замятин чуть не задохнулся, заломил руку за спину, одним рывком поставил вновь на ноги и погнал пинками перед собой обратно на ферму. И все – молча! Витенька был настолько ошеломлен, что почти ничего не соображал, когда Тихон и пришедший ему на помощь Григорий связали его и бросили на кровати в комнате. Кляп изо рта вынули, но пить и есть не давали, пока днем не приехал из города Виктоˆр.

– Дурашка ты, – сказал он ласково, дав Замятину помыться, переодеться и поесть. – Ну почему не подождал еще немного? Нельзя так в серьезном деле, да еще противозаконном! Пойми, мы должны защищать себя…

Но Витенька мрачно цедил сквозь зубы одно:

– Больше я на вас не работаю! Мерзавцы!

За все двадцать восемь прожитых им лет никто никогда его так не оскорблял! Но в конце концов ему пришлось согласиться на условия Виктоˆра.

– Мы скоро отсюда уедем, – сказал тот. – Становится опасно. Куда уедем – ты знать не будешь и потому угрозы для нас не представишь. Но до тех пор останешься здесь и, чтоб не даром, – сделаешь еще несколько гравюр. Хорошие деньги получишь! И – расстанемся навсегда!

Когда Виктоˆр уезжал, он похлопал Замятина по плечу:

– Потерпи немного. Но не дури! У моих ребят руки тяжелые, сам видишь! А они теперь с тебя глаз не спустят…

Закрыв за собой двери комнаты, где остался Замятин, Келецкий сразу пошел в сарай, в лабораторию к Борису Аристарховичу. Тот, как обычно, возился со своими пузырьками и ретортами, вскинул вопросительный взгляд на Виктоˆра. Тот кивнул:

– Да, вы оказались правы. Выпускать его отсюда нельзя – дурак спесивый, да и слабоумный… Что ж, давайте, Борис Аристархович! Вы у нас специалист по ядам… Пусть мой именитый тезка отойдет в мир иной безболезненно. Надо быть милосердными!

Химик два часа назад сам предложил отравить Замятина в целях безопасности. И теперь, после разговора с Витенькой, Келецкий убедился, что это сделать необходимо. Тому же Тихону не составило бы труда зарезать Витеньку, как куренка. Но Келецкий брезговал такими способами. То ли дело безболезненный яд – чисто, благородно! Да и Борису Аристарховичу нужно дать возможность поэкспериментировать на живой натуре. Виктоˆр видел – ему этого очень хочется…

Замятин умер на следующий день. Он не ел теперь за общим столом – забирал свою порцию и уходил к себе. Это оказалось для отравителя очень удобно. Через полчаса, постучав в двери комнаты, Борис Аристархович зашел и увидел Замятина, лежащего на кровати. Тот уже был мертв. Химик хорошо представлял, как все произошло: минут через десять после еды у парня закружилась голова, и он сам прилег, через пять минут впал в небытие и умер, так и не поняв, в чем дело. Спокойное выражение лица покойного подтверждало – все произошло именно так. Борис Аристархович был доволен своей работой!

Похоронили Замятина в сумерках, в поле за фермой. Землю выровняли, а через несколько дней свежей вскопки уже не было заметно – прошли дожди, подсушило солнце, проросла молодая трава…

Где-то через месяц Келецкий стал серьезно думать о переезде в Германию. Производить фальшивые марки нужно было именно там же, на месте, и распространять, не связываясь с рискованным провозом через границы. Но где, в какой части Германии обосноваться? Чтобы было и удобно, и безопасно?.. Именно тогда Келецкий вспомнил один свой разговор с Замятиным. В первое время, когда Витенька увлеченно работал над гравюрами и был в прекрасном настроении, они при встречах много разговаривали. И Замятин стал однажды вспоминать, как еще подростком ездил с родителями в курортный город Баден-Баден, в горах Шварцвальда. Ему там очень нравилось, но особое впечатление на него произвел старинный замок – местная достопримечательность. Витенька со смехом пересказал легенду о графине Альтеринг, которую там называют Кровавой Эльзой. Причем утверждал, что легенда легендой, но есть исторические документы, подтверждающие, что графиня и в самом деле была женщиной развращенной, извращенной и вообще настоящим упырем. Витеньку Замятина еще в те, совсем юные годы такая необычность характера скорее привлекала, чем отталкивала. Он рвался побывать в замке, но этого сделать не удалось. И хотя родители, привыкшие исполнять все его желания, обращались даже к местным муниципальным властям, им категорически отказали. Заявили, что дорога к замку Альтеринг опасна для жизни, проход туда запрещен и охраняется полицией. Не удалось уговорить стать проводником ни одного из местных жителей – они все ужасно суеверны и боятся призрака страшной графини…

Келецкий суеверным не был и в духов-призраков не верил. А мысль о замке не выходила у него из головы. Вот это было бы убежище! Кто бы стал думать, что фальшивые деньги изготавливаются в недоступном и пугающем всех «Замке Кровавой Эльзы»? Да еще если искусственно распускать слухи о частом появлении призрака – от замка станут шарахаться, как от чумного места! Не может быть, чтобы туда и в самом деле невозможно было добраться – какая-то дорога должна быть… Но это всего лишь предположение, чтобы принять окончательное решение, нужно располагать фактами. И Келецкий решил отправить в Баден-Баден своего помощника – Лапидарова. Нет, он не сказал тому ничего конкретного, тем более о замке Альтеринг: если они переберутся в этот городок, Лапидаров, как и теперь, не будет знать место нахождения печатного цеха. Задание Лапидарову было такое: разведать обстановку в окрестностях и самом городе, поселиться где-нибудь и найти жилье для Келецкого, прислушиваться ко всем слухам, обрастать знакомствами… Виктоˆр был уверен, что этот ловкий пройдоха соберет полную информацию.

Лапидаров уехал, работа же на ферме продолжалась. Келецкий считал, что еще два-три месяца можно оставаться в окрестностях Варшавы в безопасности. Он знал, что прежнее их убежище – фабрика под Москвой – обнаружено. «Полиция взяла след, что ж, это закономерно, – философски рассуждал он. – Но я всегда буду их опережать!» Он верил, что вовремя почует: пришло время менять место, уезжать, заметать следы… Так он и поступил в начале июля. К этому времени Лапидаров задание свое выполнил. Он был совершенно согласен с Келецким – Баден-Баден прекрасно подходил для того, чтобы в нем на три-четыре месяца стать незаметным среди множества других курортников, просто раствориться! Туда съезжаются самые разные люди, никто ни на кого не обращает внимания. Конечно же, Лапидаров рассказал и о замке Альтеринг, не зная, что он особенно интересует Келецкого. Рассказ этот подтвердил: и теперь замок так же необитаем и избегаем людьми, как и в юности Витеньки Замятина.

Келецкий выехал в Германию по документам Замятина. У него был фальшивый паспорт, сработанный еще Степаном и пока что его не подводивший. Но он не хотел рисковать на контроле при пересечении границы. Да и зачем, коль есть прекрасные, подлинные документы. Он станет Виктоˆром Замятиным, и никто в этом не усомнится. Он на четыре года старше умершего Витеньки, но внешне это незаметно. Родители Витеньку не ищут: перед самой гибелью он отправил им второе письмо. А роль слабоумного чудаковатого аристократа ему самому нравилась. И, между прочим, предоставляла много разнообразных возможностей.

В Баден-Бадене он, по рекомендации Лапидарова, поселился в пансионате «Целебные воды». Это было удобно – помощник был всегда под рукой, а при необходимости мог подстраховать, прикрыть его… Келецкий уже все рассчитал: как переберутся сюда его рабочие, как по частям, багажом, переправят станки. Сам же он привез с собой специальное снаряжение для похода в горы и на второй день приезда отправился искать подходы к замку. Он не удивился, когда всего лишь за два дня, преодолев несколько некрутых перевалов и пропасть, вышел на остатки мощеной дороги и скоро входил во двор грандиозного, почти не разрушенного временем и стихиями строения – замка графини Альтеринг! Нет, замок не обманул его ожиданий: здесь можно и деньги печатать, и жить, и скрываться… Он переночевал в одной из комнат башни замка, а утром без труда нашел другой путь: из дальней маленькой дверцы в каменной стене – к незаметной горной тропинке. Тропинка долго петляет в зарослях и по крутым склонам, но зато благополучно минует и овраг, и перевалы – выходит прямо к одной из серпантинных дорог, ведущих к предместью города. Вот по ней-то, решил Келецкий, и можно будет не только добираться к замку, но и переправлять продукты, выносить деньги, держать связь… Он оглянулся на величественные башни, бойницы и зубцы стен. Он верил, что этот замок графини-упыря станет для него счастливым.

18

Эльза уже один раз была на этом поле, около этого аэроплана. Но разве тогда она видела что-то еще, кроме лежащего на траве героя ее девичьих грез! Тем более что ее рука касалась его затылка, ощущала жесткую густоту его светлых и на вид так обманчиво мягких волос… Теперь совсем другое дело. Сергей с гордостью показывал ей машину, подробно рассказывая о моторе, позволяя трогать легкие трубчатые конструкции, крутить винт. Эльзу восхищало все, что восхищало его. Она сразу влюбилась в аэроплан, ведь он был спроектирован самим Сергеем, продуман им до последнего винтика, до обшивки и колес.

Они приехали на летное поле час назад, и Ермошин сразу развил бурную деятельность. Два механика и он что-то проверяли, прокручивали винт, заправляли горючим мотор, привинчивали позади кресла пилота еще одно сиденье – для пассажирки. Сама будущая пассажирка сидела в стороне, на складном стульчике, которое принес ей один из механиков, и не сводила глаз с ловкой и сильной фигуры Сергея Ермошина, ее Сережи… Мысль о том, что она и Сергей теперь и на всю жизнь – одно целое, стала уже как бы привычной. Но сейчас, когда Эльза впервые за последнее время видела Ермошина рядом с самолетом – делового, энергичного, самозабвенного, она вдруг по-настоящему, почти до испуга поразилась: может ли это быть? Но в это время Сергей, стоя на крыле аэроплана, повернулся к ней, улыбнулся и помахал рукой. Она махнула в ответ, чувствуя, как жаркая волна счастья и уверенности кружит голову.

Вчера Сергей неожиданно предложил ей:

– Хочешь, завтра вместе поднимемся в небо? На моем «Ершике»?

Она засмеялась и крепко обняла его.

– Я просто мечтаю об этом! Почему ты раньше не предлагал?

– Я боялся, что ты испугаешься.

– А я боялась просить тебя. Думала – откажешь.

– И ты ни капельки не боишься? – как бы даже удивился он.

Эльза покачала головой, изобразив на лице гримаску изумления:

– Какой же ты глупенький, Сережа! Я ведь из тех женщин, кто пойдет за своим любимым не только в небо, но и под землю!

Она говорила словно бы шутя, но губы вдруг задрожали. Несколько мгновений Ермошин смотрел девушке прямо в глаза, потом быстро и сильно прижал к себе…

Это был не рекламный полет, о нем не объявляли афиши, на него не продавались билеты. Но слух и за такое короткое время успел распространиться, публика, хотя и в значительно меньшем количестве, подтягивалась к летному полю, сновали даже шустрые разносчики мороженого и напитков. Были среди зрителей и Викентий Павлович с Людмилой и Катюшей. Он слышал, как люди вокруг болтали: русский пилот, мол, влюбился в немочку – вон в ту, что сидит около аэроплана. Специально для нее этот полет устраивает, катать ее будет. А девушка рисковая – не боится!..

Ермошин спрыгнул с крыла и подошел к Эльзе.

– Ну что ж, – сказал он. – Я все проверил, все в полном порядке. Пойдем, переоденешься.

Держа за руку, он повел ее в ангар: в специально отгороженную комнатку. Там был приготовлен для нее второй, запасной комбинезон Сергея. Эльза быстро сообразила, куда какую лямку пристегивать, и скоро появилась в дверях ангара, заслоняясь ладонью от бьющего прямо в глаза солнца. Комбинезон был ей широк и велик, но она ловко затянула его лямками и поясом. Но все равно казалась в нем особенно маленькой и хрупкой. Ермошин, не стесняясь глядевших издалека людей, обнял девушку, коснулся губами ее щеки:

– Ты похожа на юнгу моего летающего корабля! Надень еще вот этот шлем… давай я застегну. А теперь, юнга, – на место! Полетим?

– Полетим, капитан!

Она вскинула два пальца к шлему, отдавая салют, и ловко взобралась на второе сиденье. Ермошин быстро привязал девушку специальными ремнями, показал расчалки, за которые нужно держаться. Потом устроился впереди, в своем пилотском кресле, и махнул рукой механику:

– Давай контакт!

Тот стал раскручивать винт, закричал:

– Есть контакт!

Взревел мотор, пропеллер пошел набирать обороты, и машина помчалась по полю. Она подпрыгнула раз – почти на метр, другой – еще выше, и вдруг Эльза почувствовала, как сердце рванулось у нее из груди, а земля словно провалилась куда-то! Нет, вот же она, только быстро опускается вниз под крутым левым наклоном! Но еще через минуту девушка ощутила твердую, надежную плоть аэроплана. Громадные крылья, качнувшись в одну и другую сторону, выпрямили машину и легко понесли ее параллельно земле. Мгновенный страх сменился счастьем и восторгом. Бьющий в лицо поток воздуха казался холодным и вкусным, как родниковая вода! Она неожиданно для себя засмеялась, бросила расчалки и опустила руки на плечи пилота. Сергей оглянулся – он тоже смеялся.

– Хорошо? – крикнул он, и Эльза несколько раз кивнула, потому что ее голоса он бы не услыхал – ветер уносил слова.

– Поднимемся выше? – снова крикнул Сергей, и она, смеясь, вновь несколько раз кивнула.

Ермошин потянул на себя какой-то рычаг, мотор взревел сильнее. И юркий, послушный «Ершик» стал под крутым углом и пошел вверх. Они шли прямо в белое клубящееся облако, и Эльза невольно вскрикнула – не испуганно, а восхищенно. А через несколько мгновений, пройдя сквозь влажный белесый туман, они вынырнули прямо, – как показалось девушке, – к ослепительно-яркому и близкому солнцу!..

Когда аэроплан ушел в облако, многие зрители ахнули в один голос. В ясном небе и было-то только это одно облако, наверное, пилот специально влетел в него. Но вот машина вновь показалась. Шла она уверенно, но пилот, видимо, желая показать своей пассажирке мастерство пилотажа, время от времени делал небольшие повороты влево, вправо, иногда бросал машину на небольшую «горку», а потом опускал вниз. Но вот самолет, совершив полный круг над летным полем, неожиданно для зрителей лег на правое крыло и пошел в сторону. Он удалялся все дальше и дальше – туда, где поднимались близкие горы. Публика зашумела, и Викентий Павлович услышал, как люди говорят:

– Бравирует парень!.. Хочет девушку поразить!.. Над горами, конечно, летать интереснее!.. Ясное дело: влюблен, увлекся!.. Не случилось бы чего-нибудь!.. Нет, это настоящий ас, ему все нипочем!..

Петрусенко усмехнулся про себя: именно такую реакцию он и предвидел. Полети Ермошин к горам один – это могло бы кое у кого вызвать подозрения. Но подобный полет с любимой девушкой воспримется как бравирование, желание поразить ее, покрасоваться. И если кто-то из окружения Замятина, а возможно, и он сам, следит нынче за машиной Ермошина – никак не свяжет этот полет со своей тайной деятельностью. Главное – не спугнуть преступников раньше времени!

…Эльза долго не смотрела вниз, она об этом просто забыла. Небо так стремительно приближалось к ней, так завораживало и притягивало! Но прошло некоторое время, и она, немного привыкнув, вдруг встрепенулась. Мелькнула мысль: «Как же мы высоко забрались?» – и Эльза перегнулась через край сиденья. У нее закружилась голова: не потому, что она боялась высоты – от неожиданности. Земля была неимоверно далеко! Внизу разбегались поделенные на неровные прямоугольники поля, по узкой ленте-дороге тащилась упряжка, рядом бежала крохотная, игрушечная собачка. Эта собачка развеселила ее, и Эльза уже смело повернулась всем корпусом и посмотрела назад, в пространство между крылом и хвостом самолета. Там, быстро удаляясь от них, оставалось поле стадиона и крошечные фигурки людей по его периметру. Она наклонилась к черному кожаному шлему пилота и крикнула прямо ему в ухо:

– Сережа, куда мы летим?

Он, не оглядываясь, махнул в сторону рукой. Она посмотрела туда и вскрикнула – прямо на них надвигались горные склоны, густо поросшие лесами. В этот момент самолет задрал нос, мотор зарычал сильнее, и они, поднявшись еще выше, ровно пошли над горами. У Эльзы захватило дух от прекрасной картины, развернувшейся прямо перед ней… Она была любознательной девушкой и не раз бродила по горным склонам. Как ей нравились эти буковые леса – величественные деревья с гладкими стволами, напоминающими огромные залы с многочисленными колоннами. Сквозь их густую листву солнце, кажется, не пробивается, однако неизменно присутствует ощущение простора и света. Земля увита крупнолистыми травами, папоротниками, а на склонах, между буками, попадаются заросли невысоких тисовых деревьев и пихт с красивыми шишками… Но отсюда, с высоты, не было видно ни трав, ни тиса, ни пихт. Густые верхушки буков сливались в зеленые, но уже местами подсвеченные желтизной волны. Они шли уступами – то поднимаясь, то опускаясь, и лишь кое-где, рассекая их, вверх пробивались мощные темные ели…

Самолет качнул крылами, сделал почти неощутимый поворот, и внезапно Эльза увидела внизу, прямо под ними, так невероятно близко каменные зубчатые стены, острый шпиль башни и широкий, мощенный брусчаткою двор.

Средневековый замок – грандиозный, словно не тронутый временем, прекрасный!..

– Что это? – крикнула она, хватая Ермошина за плечо. Но еще до того, как он обернулся, Эльза поняла – перед ней родовое гнездо графини Альтеринг.

Сердце у девушки сильно забилось – от неожиданности и восторга. Наверное, давно-давно ни один человек не видел так близко это место, овеянное легендами, ужасом, но и необыкновенно притягательное. А ведь она сама – отпрыск этого старинного и знатного немецкого рода! Очень дальний отпрыск, но все же Эльза этого никогда не забывала и втайне гордилась. И вот она увидела «свой» замок! И хотя раньше никогда ей не приходило в голову прийти в замок, сейчас она была счастлива, что видит его. И потом: подойти к «проклятому» месту пешком – это одно, а парить над ним, смотреть на него с высоты – это совсем другое. Как она благодарна Сереже, что он направил самолет именно сюда!

Она прижала свой шлем к шлему Ермошина и крикнула ему:

– Спасибо! Спасибо тебе!

Он оглянулся, белозубо блеснув улыбкой, положил машину на левое крыло и, делая круг над замком, опустился еще ниже. Стала хорошо различима замшелая каменная кладка стен, узкие проходы между бойницами, ровная брусчатка двора… И вдруг – Эльза даже не поверила! – по двору метнулась фигура человека, мужчины. Он выскочил из какого-то дверного проема, задрал голову вверх, глядя на ревущий мотором аэроплан, постоял так несколько мгновений. И вдруг быстро метнулся обратно, скрылся. Двор замка вновь был пуст, необитаем. Эльза даже подумала: не привиделось ли ей? Она хотела попросить Сергея вернуться, сделать еще один круг, но они уже быстро удалялись – замок скрылся за горным склоном. А внимание девушки переключилось на парящую почти на одном уровне с ними птицу – крупную, хищную, бесстрашно летящую почти рядом! Какое же это необыкновенное чувство – лететь рядом с птицей!

Когда аэроплан, подпрыгивая, побежал по летному полю и стал, пилот и девушка еще сидели неподвижно, ожидая остановки мотора. Потом Сергей отстегнул Эльзу от сиденья, спрыгнул на землю и подал ей руки. Снимая с нее шлем, лукаво спросил:

– Ну как, Лизонька, полетим еще?

– Еще много-много раз!

У Эльзы блестели глаза, волосы, разметавшиеся на ветру, обрамляли лицо. «Она просто красавица!» – в который раз подумал Ермошин. Ему захотелось прямо сейчас прижать к себе девушку, поцеловать… И он сделал это! Люди, стоящие кольцом вокруг летного поля, громко восторженно закричали. И они, смеясь, совершенно не стесняясь, помахали руками своим благодарным зрителям. И, держась за руки, пошли к ангару – Эльзе, да и Сергею нужно было переодеться.

Пока девушка переодевалась, Ермошин, сидя на лавочке за фанерной перегородкой, спросил ее:

– Лиза, ты, похоже, что-то видела, когда мы летали над замком?

Эльза уже успела сказать, как она благодарна ему за этот сюрприз. Здесь, в ангаре, они сейчас были одни – оба механика возились у самолета, потому Сергей не боялся говорить на эту тему.

– Да, да! – воскликнула Эльза. – Мне и правда показалось, что там был человек! Нет, не показалось! Но ведь туда и проход запрещен… Странно!

Она появилась в дверях, уже одетая в свое платье, обвила руками его шею… Потом, когда через несколько минут Сергей тоже пошел переодеваться в раздевальную комнату, он сказал:

– Сядь вот здесь на лавочку и послушай, что я тебе буду говорить…

Уже из-за загородки он рассказал Эльзе о просьбе Викентия Павловича – пролететь над замком.

– Видимо, господин Петрусенко с самого начала предполагал увидеть там нечто необычное. Как видишь, он не обманулся! Поэтому, Лизонька, о том, что ты видела, – молчок! Никому! Мы расскажем об этом только Викентию Павловичу. Будет даже лучше, если ты перед другими упомянешь о замке как бы между прочим – мол, пролетели рядом, на мгновение мелькнули башни… Ты меня слышишь?

– Да, Сережа, – ответила Эльза задумчиво. – Я все поняла. Но… так не хочется скрывать от мамы, папы, Эриха!

– Это совсем ненадолго! – сказал, выходя к ней, Сергей. – Я уверен, что господин Петрусенко близок к разгадке всей этой невероятной истории. Вот тогда-то ты сможешь всем рассказывать о том, как помогала ловить бандитов!

Они шли через поле к выходу: молодые, красивые, счастливые. Наверняка не один человек, глядя на них, думал так же, как думал в эту минуту Викентий Павлович: «Прекрасная пара!» Но Петрусенко думал еще и о другом: «Удалось ли Сергею пролететь над замком? Увидел ли он там что-нибудь?»

19

Здесь, в Баден-Бадене, Келецкий еще раз уверился в том, что он отличный стратег и организатор. Может даже – гениальный! Почти два месяца его личный «монетный двор» выпускает без устали банковские и кредитные билеты – российские, немецкие, а попутно, понемногу, и американские, и швейцарские. И никто ни разу не обратил подозрительный взор на курортный городок, а уж тем более – на средневековые легендарные развалины! Честно говоря, нигде Келецкий не чувствовал себя в такой безопасности, как здесь! А в том, что ему ничто не угрожает, он был уверен. Он ведь постоянно крутился в тех местах, где курортники собираются в большом количестве, – в кургаузах, табльдотах, в курзалах, на променадах. Чего только не доводилось слышать ему – слухи, разговоры о болезнях, о политике, о ценах, о знаменитостях… Раза два возникала и тема фальшивых денег, но мимоходом, никак не привязана к какому-то месту или человеку.

Горной тропой доставлять продукты в замок было не просто, так же, как и выносить оттуда изготовленные деньги. Но Виктор эту проблему тоже решил. Савелий по его поручению купил низкорослую выносливую лошадь, поставил ее в наемные конюшни местного извозопромышленника Гехта. Никого не интересовало, зачем этому русскому лошадь, что он возит на ней – в курортный сезон самые разные люди занимались здесь самыми разными делами! Лошадь, идущая с небольшой поклажей по дороге, вьющейся по склону горы, внимания не привлекала. Дорога эта соединяла Баден-Баден с каким-то другим городком, сначала шла вверх, потом спускалась к равнине. Но еще до начала спуска Савелий останавливал лошадь у места, где был чуть заметный просвет между можжевеловых зарослей, уходящих по некрутому склону вверх. Конечно же, он следил, чтобы на дороге в этот момент никого не было. Там, после небольшого подъема, на узкой ровной площадке был устроен тайный склад под корнями бука. Савелий оставлял в нем поклажу и налегке возвращался в город. После трех-четырех таких походов набиралось достаточно продуктов. К этому тайнику периодически спускались Тихон с Григорием и поднимали мешки наверх, в замок. Вода в замке была: рядом протекал быстрый ручей, впадающий ниже в одну из горных речек.

У Келецкого с его сообщниками, поселившимися в замке, была договоренность: работать без передышки. Это значит, что спускаться в город на день-два отдохнуть, как это бывало под Москвой и Варшавой, они не будут. Курортный сезон скоро кончится, с середины сентября приезжие гости начнут разъезжаться, и тогда каждый иностранец окажется на виду. А еще чуть позже здесь вообще жизнь замрет, останутся только местные жители. Каждый шаг, каждое действие чужака будет наблюдаться с любопытством и подозрением… До того времени им тоже нужно будет вернуться в Россию. Значит, нельзя терять времени – делать как можно больше фальшивых марок, реализовывать их! А потом, на родине, устроить настоящий отпуск!

Все согласились с доводами Келецкого, потому группа жила и работала в замке безвыездно. Сам он, после того, как все организовал, после того, как наверх подняли станки, материалы, вещи и спальные принадлежности, после того, как начали печатать деньги, – всего лишь два раза навещал своих сообщников в замке. Для того чтобы еще раз убедиться – все идет хорошо. Ну и конечно, чтобы подбодрить «узников Кровавой Эльзы», как он, смеясь, называл их. Впрочем, в этих четверых Келецкий был уверен. Борису Аристарховичу ничего не нужно, кроме своей лаборатории, и он ее имеет. А другие трое, отчаянные люди, бандиты по своей сути, не боялись ничего, а уж тем более призраков. Вернее, каждого из них наверняка мог бы испугать дух его собственной жертвы, соизволь он явиться. Но уж никак не призрак какой-то древней немки! А желание стать богатым и на это богатство устроить себе шикарную жизнь – на тот манер, какой они это понимали, и, главное, отделаться от постоянного страха быть пойманным, арестованным – вот это самое желание держало тройку фальшивомонетчиков в замке лучше всяких запоров! Им казалось, что за большие деньги они смогут откупиться не только от каторги, но и от остатков своей совести… Келецкий, посмеиваясь про себя, не разубеждал их. Он представлял, что произойдет, когда они в конце концов однажды расстанутся навсегда! Эти бандиты быстро спустят все свои денежки – на загулы в воровских малинах, на баб, кутежи с цыганами. Может быть, один только Григорий сумеет остепениться, приобретет выгодное дело, – он хитрый, бестия, практичный… Келецкий был уверен, что прекрасно разбирается в психологии людей. Но о своих сообщниках он думал лишь мимоходом – они его интересовали только сейчас, пока нужны. И на данный момент он в них был уверен. Иное дело – Лапидаров…

Поначалу Келецкий был им очень доволен. Лапидаров чувствовал себя в городке как рыба в воде. Он не только все разведал, но и хорошо устроил Келецкого-Замятина в пансионате, где хозяевами были доверчивые, простодушные люди, а постояльцами – такие же простоватые курортники. Келецкий не только легко играл перед ними свою роль, но и часто просто развлекался, дурачился. Под прикрытием этого дома и своей личины он мог делать все, что угодно, – ни у кого ничего не вызывало подозрений. Если бы Лапидарова в чем-то заподозрили, ни один полицейский в мире не додумался бы, что главный его сообщник, а тем более руководитель, – находится совсем рядом! В этом была особая игра, особая интрига!

Лапидаров постоянно крутился в городе, в самых разных людных местах. Там он встречался с приезжавшими к нему агентами – и из России, и из немецких городов. Эту агентурную сеть он очень ловко переориентировал из Варшавы на Баден-Баден еще до переезда сюда Келецкого. Но вскоре после того, как Виктоˆр Замятин поселился в пансионате «Целебные воды», до него стали доходить странные вещи. Сначала о том, что Мирон Яковлевич и Людвиг Августович Лютц давно знакомы и вроде бы даже друзья. Келецкому это сразу не понравилось. Если Лапидаров поселился в пансионате не случайно – должен был рассказать об этом. Лютцы, судя по всему, – люди безобидные, но все же! Лапидаров оправдывался: знакомство шапочное, косвенное, ничего о нем хозяева пансионата не знают… Но Келецкий по суетливой интонации, по бегающим глазам и по желанию поскорее прекратить разговор понял: что-то этот мошенник темнит! Сдержал себя, ведь вся агентурная сеть завязана на Лапидарове, этот человек ему сейчас нужен! Но и позволить из-за какой-то непонятной игры, затеянной Лапидаровым, поставить под угрозу такое отлично налаженное и прибыльное дело он не мог! Он хорошо знал: даже маленький камешек, попав в большой и сложный механизм, способен его поломать… Он стал сам заводить разговоры с соседями по пансионату, подружился с сыном хозяев. И однажды услышал о том, что Лапидаров прибирает к рукам пансионат! Что хозяин, Людвиг Августович, должен ему большие деньги и, чтобы расплатиться, берет его в компаньоны…

Вечером Келецкий нашел Лапидарова в городе, в пивном ресторанчике. Тот сидел за столиком один, перед ним кельнер как раз ставил вторую кружку пива. Виктоˆр подошел и сел рядом. Вообще-то он избегал на людях, в городе, общаться со своим помощником. Во-первых, его мог случайно увидеть кто-то из агентов, а это было нежелательно. Во-вторых, они с Лапидаровым изображали некоторую неприязнь друг к другу… Но Келецкому нужно было срочно поговорить, и он решил, что подобный риск гораздо меньше, чем тот, который исходит от действий Лапидарова.

– Принесите и мне кружку, – попросил он кельнера, а когда тот отошел, цыкнул на Лапидарова: – Не дергайся!

Тот, начавший было удивленно приподниматься, сел, нервно ерзая на стуле. Но когда кельнер принес пиво и отошел, уже успокоился.

– Давно не виделись! – сказал нагловато.

Он уже понял, что Келецкий нашел его здесь неспроста, что предстоит разговор. И уж наверняка догадывался – о чем. Потому Виктор не стал темнить.

– Ты что, Мирон, затеял? – И стукнул своим бокалом о бокал Лапидарова, словно чокаясь. Но при этом толстое стекло больно стукнуло того по губам – он как раз собирался сделать глоток. У Лапидарова в глазах мелькнул страх, но тут же, как у загнанной в угол крысы, сменился злостью. Он оглянулся через плечо – в пивной было много людей, – ощерился в улыбке.

– Да ладно тебе, Виктоˆр! Передо мной-то психа не разыгрывай! А я не скрываю свой интерес, только тебя это никак не касается. Это мое личное дело! Я уже третий год на тебя работаю, разве когда-нибудь подводил?

Келецкий кивнул, признавая его правоту, но тут же усмехнулся:

– Ну, положим, не только на меня ты работаешь… Я тебе хорошо плачу, но ведь и сам себя ты не обижаешь? Верно? Если я делал вид, что не догадываюсь о твоих личных комиссионных, то это еще не значит, что я дурак!

Лапидаров даже не смутился – нагловато засмеялся:

– А вот я твои комиссионные не считаю, хотя неизвестно, кто больше рискует!

– Ладно, Мирон! – Келецкий пристукнул ладонью по столу. – Зубы мне не заговаривай! Рассказывай, что ты там задумал за комбинацию с Лютцами? Ты что, в самом деле когда-то одалживал Людвигу деньги? Что-то на тебя не похоже…

– Давай еще по кружечке?.. – повернулся было в сторону Лапидаров, но Келецкий прикрикнул:

– Нет!

– Нет так нет, – сразу согласился тот. – Слушай, если тебе так уж хочется. Я тебе все равно собирался рассказать… Ни Людвига, ни его жену, ни детей я никогда в глаза не видел, пока не приехал сюда. Но кое-кого из их семьи я знал! Была когда-то такая арестантка – Эльза Лютц. Нет, не дочка наших хозяев – ее родная тетка, сестра Людвига. Громкое было дело, с убийством! Но давно, ты не помнишь… А вот я встречался с ней – в Варшавской пересыльной тюрьме.

– Сидел там? За что?

Лапидаров усмехнулся: видно было, что вспоминать ему приятно.

– Эх, хорошую я тогда комбинацию провернул! Ты мальцом еще был, но, может быть, помнишь: два года подряд – с девяносто первого по девяносто третий – во многих российских губерниях был голод. Полный неурожай, да еще холера добавилась.

– Да, припоминаю, что-то такое было…

– Тогда наш покойный император-миротворец учредил особый комитет для сбора пожертвований в пользу голодающих. Комитет этот возглавил нынешний наш государь-батюшка, а тогда еще – наследник, цесаревич Николай. Вот я и пристроился работать под сотрудника этого комитета!

– Собирал пожертвования? – сразу понял Келецкий. – Неужели в пользу голодающих?

– Точно так, собирал! – Лапидаров захохотал, откинувшись на спинку стула: он немного захмелел от пива. – В собственную пользу, это ты верно догадался! Я был хорошо оснащен – были документы, подписные листы… Кто там знал – такие они или не такие! Главное – бумажки с печатями: у нас, в России, им верят больше, чем человеку… Да, отменно я тогда поживился, надо было вовремя остановиться, но ведь все шло так хорошо! Неурожай и голод сильнее всего прихватили самый центр, да еще северные области. А в Малороссии уродило хорошо, вот там я и работал. В большие города не совался, по уездным шустрил. Приеду, день-два покручусь, послушаю, не было ли уже здесь представителей комиссии. Если все тихо – смело иду к уездному предводителю и собираю дань! В маленьких городках хорошо давали, местной знати и купцам друг друга перещеголять щедростью хотелось. А я еще по хуторам и большим сельским общинам ездил – там тоже не отказывались помочь «голодающим»!

– На чем же ты засыпался? – спросил Келецкий. Он слушал с интересом и даже некоторым восхищением. Все-таки незаурядным мошенником был этот Лапидаров!

– Эх! – махнул тот рукой, так живо переживая свою прежнюю ошибку, словно все происходило только вчера. – Говорю же: надо было вовремя остановиться! Да я во вкус вошел, и пришла мне в голову мысль: на Украине-то народ победнее будет, чем в Польше да Литве. Там хутора богатые, давать будут больше… Когда уже по Беларуси пошел – поприжимистее народ стал. Но я все себе говорил: вот сейчас выйду на хлебные места – загребу!

– А вместо этого тебя самого загребли?

– Так молодой же еще был, жизненного опыта не хватало! В тех местах люди совсем другие. Это тебе не доверчивый Иван или сентиментальный Петро! Там хуторянин слушает, кивает, а сам себе на уме. Молчаливые, осмотрительные бестии! Да и дела им особого до русских голодающих нет – свой карман наглухо застегнут! Я там под Гродно да под Вильно сунулся в один, другой хутор – всякие Жирмуны, Калитанцы… А на третьем – Солешки назывался – меня и повязали! Сами хуторяне натурально связали и в Вильно отвезли, в полицейскую управу. Там судили, два года тюрьмы припечатали. Отбывал в Варшавской пересылке.

– Ну вот, наконец ты до сути добрался, – сказал Келецкий. – Хотя историю ты интересную рассказал… Так что там о сестре Людвига?

– Да ничего особенного, – как-то неохотно, вяло, сразу остыв, махнул рукой Лапидаров. – Сидела там за убийство в женском отделении. История у нее была громкая, вот все про нее всё знали. Я тоже. Что сын у нее на воле остался, младенец еще. И имя я запомнил – Эрих. Сама эта Эльза молодая была, красивая. Там, в тюрьме, и погибла – с собой покончила…

В тюрьме Мирон Лапидаров недолго вел жизнь обычного заключенного. Он был из тех проныр, кто умеет приспособиться к любым условиям. Скоро он стал незаменимым человеком для начальника тюрьмы – соглядатаем, подстрекателем, связным, посыльным. Не брезговал ничем, но особенно ценился за извращенную фантазию. Именно он, узнав, что от начальника тюрьмы недавно ушла жена, подбросил ему мысль: зачем тосковать, коль под рукой – целое женское отделение! А там есть и молодые бабенки!.. Сам же Лапидаров стал присматривать «наложниц» и уламывать их. Впрочем, особенно уговаривать почти не приходилось: большинство соглашались ходить на ночь к начальнику охотно – за небольшие поблажки. И только один раз Лапидаров наткнулся на отчаянное сопротивление. И, как назло, именно с той женщиной, которую начальник тюрьмы выбрал для себя сам, просто мечтал о ней!

Это была Эльза Лютц. Она была окружена жутковато-романтичным ореолом. Так изящно и жестоко убить любовника, а потом, на суде, выйти и признаться, спасая другого мужчину, – так сделать могла только незаурядная женщина! А как она была хороша! Густые волнистые локоны казались еще темнее, обрамляя бледное лицо, огромные бездонные глаза, беззащитно-трагическая складка губ, точеная фигура с высокой грудью уже рожавшей женщины… Лапидаров очень хорошо понимал начальника тюрьмы – такой лакомый кусочек рядом, а не возьмешь, не дается! Чего он ей только не сулил от имени будущего благодетеля: от смены вонючей многоместной камеры до чуть ли не полного освобождения! Она цедила сквозь зубы презрительные слова, а потом просто перестала отвечать.

А начальник совсем с ума сошел – никого не хотел, только эту гордячку-убийцу! И в конце концов согласился на тот единственный выход, который ему Лапидаров подсказывал давно. Ничего другого не оставалось, как привести Эльзу Лютц к начальнику силой. А там уж он с ней справится!

Шел апрель месяц, распускались первые листья, от влажной, на глазах зеленеющей земли поднимался такой головокружительный запах! Начальник тюрьмы, и до этого уже с трудом сдерживающий свое нетерпение, однажды позвал Лапидарова и сказал без всяких предисловий:

– Веди ко мне, Мирон, эту стерву! Бери двух конвоиров – и ко мне, в кабинет!

Лапидаров плотоядно усмехнулся, хотел сказать: «Наконец-то вы меня послушались!», но удержался: прекрасно понимал, что дистанцию между начальником тюрьмы и заключенным нужно держать. Только удивленно спросил:

– Разве не к вам в спальню, как обычно?

Кабинет начальника был на третьем этаже административного здания: он говорил, что отсюда, с этой высоты, ему хорошо виден весь тюремный двор. Но на втором этаже была у него еще одна комната – там он часто оставался ночевать, если задерживался на работе. Она была обставлена, как комната отдыха и спальня, и именно туда Лапидаров водил для него «наложниц». О ней он и говорил теперь начальнику. Но тот оскалился в усмешке и резко мотнул головой:

– В спальню – это потом, когда она сама туда будет проситься. А сейчас я ее прямо здесь… обломаю.

Лапидаров понял, что начальник, решившись наконец взять непокорную женщину силой, теперь злобно жалел, что не сделал этого раньше, с самого начала. И теперь отыграется за все свое так долго сдерживаемое нетерпение и ожидание… Когда он пришел за Эльзой Лютц в камеру, женщины, сидевшие с ней, каким-то образом поняли – куда и зачем он ее забирает. Некоторые смотрели с сожалением, но две молодки стали кричать вслед похабные советы. Эльза шла между конвоирами через двор в длинном тюремном платье, в наброшенном на плечи стеганом тюремном пальто. Порывистый весенний ветер разметал ее непокрытые темные волосы… Лапидаров, шагавший шага на три сзади, не мог отвести взгляда от ее фигуры. Под бесформенной серой одеждой все равно было видно, какая она стройная, какая гордая у нее осанка. Мирон не замечал, что на ходу яростно грызет себе ногти. Он сам хотел бы быть с этой женщиной – давно, чуть ли не с первого дня ее поступления! Потому, наверное, так рьяно и подстрекал начальника, разогревал в том злость. Когда тот обуздает непокорную арестантку, овладеет ею, Лапидаров тоже ощутит удовольствие… Хотя бы такое, если по-другому нельзя! Глядя на идущую впереди Эльзу, он тоже испытывал нарастающее нетерпение…

Конвоиров начальник тюрьмы отправил вниз, на первый этаж, Лапидарову приказал оставаться в коридоре возле приемной. Сказал:

– Я тебя потом позову.

Но тот, оставшись один и немного выждав, неслышно вошел в приемную, на цыпочках пересек ее и приник к двери кабинета. Уходя, он специально неплотно прикрыл ее, оставив узенькую щель. Начальник не заметил этого – он смотрел только на Эльзу… Первые минуты их «свидания» Лапидаров пропустил, но, похоже, успел к самому интересному. Эльза была уже без пальто – оно валялось на полу, начальник крепко обнимал ее одной рукой за плечи, второй водил по груди женщины, прикрытой грубой материей платья. Она не отстранялась, даже не двигалась. Она, глядя ему в лицо, говорила:

– Прошу вас, ведь вы же человек… офицер… Даже звери, и те против воли этого не делают… Разве мужчине может быть приятно, если женщина к нему испытывает отвращение?.. Разве ему это не унизительно?.. Отпустите меня, я буду вам благодарна!..

Начальник тюрьмы, похоже, слышал лишь ее голос, и он возбуждал его все сильнее. Он хрипло задышал и стал стягивать платье с ее плеч. Возбуждение мужчины передалось и Лапидарову: он покрылся испариной, низ живота сводила судорога. А там, в кабинете, женщина наконец отступила на несколько шагов, стала отталкивать руки мужчины, заговорила быстро, повысив голос:

– Послушайте, у вас, наверное, есть жена, дети!.. У меня есть сын, он маленький совсем, его зовут Эрих!.. Он остался в семье моего брата Людвига, я хочу когда-нибудь его снова увидеть! Умоляю вас, своим ребенком и вашими детьми, – не трогайте меня, не берите силой! Я не смогу потом жить!

И уже, видимо, в полном отчаянии, воскликнула:

– Будьте благородны! Может быть, я смогу потом, сама, испытать к вам чувство!..

В этот момент начальник обхватил ее обеими руками и повалил на пол, покрытый ковром. Он был мощным мужчиной, и, казалось, его тело расплющило хрупкую женскую фигуру. Навалившись на нее, он одной рукой с силой раздирал в стороны ее стиснутые ноги, другой пытался стянуть с себя брюки… Лапидаров, почти в экстазе, сильнее приоткрыл двери, ведь на это никто не обращал внимания! Потому-то так ясно он и видел все, что произошло дальше. Начальник по-звериному взвыл, подскочив в воздухе всем телом, и в этот момент Эльза выскользнула из-под него, мгновенно оказавшись на ногах. Он тоже стал подниматься, держась рукой за окровавленную щеку, в которую она несколькими секундами назад вцепилась зубами, но делал это медленно, неуклюже, громко и грязно ругаясь. И был еще почти на четвереньках, когда она, схватив со стола статуэтку, с размаху опустила ее на затылок мужчины…

Лапидаров много раз видел эту статуэтку на столе начальника тюрьмы. Она изображала бородатого голого мужчину с искаженным лицом и двух тоже сильно испуганных голых парнишек: все трое были опутаны громадным удавом и пытались от него избавиться. Начальник тюрьмы рассказывал Мирону, что это какой-то древний грек с сыновьями борется со змеями. Статуэтка начальнику очень нравилась, наверное, вызывала какие-то ассоциации с его тюремной службой – цепями, оковами! Она была небольшая, но тяжелая, бронзовая. И Лапидаров видел, как статуэтка опустилась на затылок начальника, как брызнула во все стороны кровь, а тот, так и не поднявшись до конца, ткнулся лицом в ковер. Эльза стояла и смотрела на него: наверное, это продолжалось несколько мгновений, но Лапидаров, сам застывший в шоке, не замечал времени. Потом женщина быстро и целенаправленно, словно делала давно решенное и задуманное, подошла к окну, распахнула, рванув на себя рамы, легко вскочила на подоконник и прыгнула вниз. Ни на секунду не замешкалась, не оглянулась…

Первый, и второй, и даже третий этаж тюремного административного корпуса был забран решетками – все комнаты, кроме кабинета начальника. Он как-то говорил Лапидарову, что в своем кабинете предпочитает не чувствовать себя как в тюрьме! Шутил. Но был совершенно уверен, что из его кабинета никто не сможет убежать на волю. И был прав – Эльза тоже не смогла. Но Лапидаров – единственный свидетель – понимал, что она и не хотела этого. Она хотела умереть! Там, внизу, были железные заостренные колья кованой ограды, и Лапидаров, как только женщина прыгнула, вздрогнул всем телом, словно почувствовал их стремительное приближение…

Никогда и никому он не рассказывал о том, что все видел своими глазами. Наглухо прикрыл двери кабинета, быстро пробежал приемную, выскочил в коридор и стал по нему прохаживаться. А через несколько минут прибежали охранники, видевшие из другого конца двора прыгнувшую из окна и повисшую на кольях женщину… Не рассказывал он об этом и Людвигу Августовичу, когда вел с ним разговор о его сестре. Он ведь не случайно поселился именно в пансионате «Целебные воды»: когда приехал в Баден-Баден и стал искать жилье, услышанная фамилия Лютц всколыхнула в нем воспоминания. Он пришел в пансионат и почти сразу убедился, что судьба неожиданно свела его с родственниками той самой Эльзы. Хозяина звали именно Людвиг Лютц, были они выходцами из России, дочка носила имя Эльза. Но, самое главное, у них был сын Эрих – по возрасту именно таким должен был быть сын той арестантки! Радостное возбуждение, охватившее Лапидарова, не могло его обмануть: он напал на золотую жилу! Он без труда поселился в «Целебных водах» – курортный сезон только начинался, постояльцев еще не было – и стал обдумывать свои действия.

Последние годы Лапидарову все чаще хотелось покоя и стабильности. Он прожил бурную жизнь в погоне за большими деньгами, но по-настоящему прилично заработал только сейчас, с фальшивомонетчиками. Но это был и самый опасный отрезок его биографии: в случае чего – каторги не миновать! А ведь ему уже за сорок… Здесь, в Баден-Бадене, перед ним открываются отличные перспективы безбедной и даже богатой жизни, а, главное, – спокойной, совершенно законной! Он быстро пригляделся к Лютцам и понял: этих людей он возьмет голыми руками! К тому же ему очень понравилась молоденькая Лизочка. Ох, недаром ее звали так же, как ту стерву, – Эльза Лютц! Пусть эта девчонка внешне вроде бы не похожа – светленькая, застенчивая… Но что-то в них есть общее – фигура, поворот головы, неуловимое мерцание в глубине глаз! Все чаще и чаще Лапидаров возвращался к мысли: вот если бы жениться на ней! Тогда даже переход пансионата к нему ни у кого не вызовет подозрений…

Но обо всех этих своих планах Лапидаров тогда, в пивном ресторане, не рассказал Келецкому. Посчитал, что еще рано, да и просто побаивался Виктоˆра. Решил: поработаю, пока группа обосновалась здесь, в Баден-Бадене. А когда снимутся с места, станут переезжать – вот тогда и скажу… Но все-таки откровенный разговор между двумя сообщниками состоялся – немного позже.

20

Сергей Ермошин, кружась над замком Альтеринг, успел увидеть значительно больше, чем Эльза. Девушка просто наслаждалась полетом, смотрела вокруг и вниз с восторгом и любопытством. То, что она увидела неосторожно выбежавшего «обитателя» замка, – случайность. У Сергея же была цель. Он тоже не знал, что именно ему доведется увидеть, но был предельно внимателен. И потом: у него был опытный, наметанный взгляд, он умел по-особенному видеть с высоты.

Летное поле они покинули небольшой компанией: Викентий Павлович, Людмила с Катюшей, Сергей и Эльза. Чудесный день достиг только своей середины, у всех было приподнятое настроение, и они не спешили в Баден-Баден. Решили погулять по Карлсруэ, перекусить в кафе-кондитерской. Музей редкостей и маленькая картинная галерея были закрыты, но это никого не огорчило. По дорожкам сквера катались на велосипедах спортивного вида девушки и парни, служители поливали из шлангов тротуары… Эльза вновь и вновь начинала рассказывать о полете: сквозь облако к солнцу, над лесом и замком, рядом с птицей… Она хоть и помнила слова Сергея о том, что именно Петрусенко попросил пролететь над замком, но все равно молчала об увиденном. Ей было неизвестно, посвящает ли Викентий Павлович в свои дела жену. Но главное – Сергей не подавал никакого знака. То, что Ермошин сразу же, еще при встрече, многозначительно кивнул следователю, девушка не заметила…

Потом они зашли в маленькое нарядное кафе – таких в городе было много. Заказали домашних колбасок в слоеном тесте, маленьких пирожков с мясом и грибами, сладкий омлет «Фламбир» к кофе и персики в шлафроке. Когда их стол был накрыт, Викентий Павлович сказал:

– Теперь поговорим о деле.

Взял под руку Люсю, улыбнулся одновременно Эльзе и Сергею:

– Наши подруги – наши лучшие помощницы! Так ведь?

– Это точно! – Ермошин тоже взял Эльзу под руку. – Лиза кое-что видела сама. Расскажи!

Девушка рассказала и даже описала человека из замка. Конечно, тогда сразу она вроде бы не разглядела деталей, но как только начала рассказывать, почему-то поняла, что виденный ею мужчина был немолод, темноволос и бородат. Как только Эльза замолчала, Ермошин с энтузиазмом воскликнул:

– Викентий Павлович, я готов вам аплодировать! Каким чудом вы поняли, что там, в замке, должны быть люди?

– Как видишь, я не ошибся.

– Я понимаю, что эти люди как-то связаны с двумя нашими недавними соседями – Лапидаровым и… Замятиным. Но кто же они, в самом деле? Вы и это знаете?

Ермошин смотрел на Петрусенко, почти не сомневаясь в положительном ответе. И тот кивнул с улыбкой:

– Теперь я убежден, что знаю. Потому могу и вам сказать: эти люди занимаются изготовлением фальшивых денег.

– Фальшивомонетчики? – разом воскликнули Людмила и Эльза.

– Именно! Полиция уже больше двух лет гоняется за этой группой, дважды упускали их. А мы с вами вот так себе, отдыхая, мимоходом нашли этих «неуловимых»!

Он обвел всю компанию смеющимися глазами, но потом, став серьезным, сказал негромко:

– Теперь главное – снова их не упустить.

– В таком случае объясни, Викентий, – спросила Люся, – зачем фальшивомонетчикам нужно было убивать одного из своих, да еще инсценировать нападение на девушку ожившего мертвеца? Мне кажется, им нужно было сидеть тихо, незаметно.

– Ты права, дорогая, – кивнул Петрусенко. – Я и сам об этом думал с удивлением. Комбинацию поддельный Замятин и в самом деле завернул слишком сложную. Скорее всего, у него не сошлись концы с концами, что-то вышло из-под его контроля. Вот ему и пришлось сочинять на ходу, переигрывать.

– Но вы, как я понимаю, убеждены, что главарь – то есть Замятин – в городе?

– Да, Сережа, теперь убежден. И вы с Лизой привезли мне доказательства: раз в замке есть люди, значит, и главарь здесь, рядом. Впрочем, он особенно и не боится! Он ведь не догадывается, что о его главном деле – изготовлении фальшивых денег – мы уже знаем.

– Точно! – Ермошин рубанул воздух ладонью. – Это потому, что он не знает: рядом с ним – знаменитый сыщик Петрусенко!

Викентий Павлович скромно кивнул:

– Да, это получилось удачно – с моим аптекарским инкогнито! Хотя я его себе придумал совсем с иной целью – спокойно отдохнуть.

Эльза слушала разговор, переводя расширенные от удивления зрачки с одного собеседника на другого. То, что не вызывало вопросов у Люси, она слышала впервые. Она ведь не знала еще ни о том, что Замятин – не Замятин, ни о том, что Лапидаров убит на день раньше и на Грету нападал не он… Ермошин, поняв состояние девушки, сжал ее руку и тихонько сказал:

– Лизонька, я тебе все объясню… – Потом повернулся к Петрусенко, достал из кармана красивый, остро отточенный карандаш, подвинул к себе салфетку. – Викентий Павлович, смотрите! Вот замок – само строение, двор, стена вокруг… Он стоит высоко, но место почти плоское и в одну сторону сначала слегка понижается. С другой стороны – обрыв, там не подойти. Главные въездные ворота – здесь, хорошо видна старая мощеная дорога, похоже – брусчатка. Но она идет недолго, резко обрывается в ущелье. Наверное, был какой-то обвал, в земле появилась трещина, разошлась…

– Да, – кивнул Петрусенко и бросил взгляд на Эльзу. – Местная легенда об этом говорит… Значит, и с этой стороны к замку не подойти? А тем более не проехать?

– Нет, – убежденно покачал головой Ермошин. – Но кое-что я все-таки увидел! В одном месте, от стены, начинается тропинка. Она узкая, но, по всей видимости, не заброшенная! А то ведь заросла бы, и я с высоты не смог бы ее разглядеть.

– Покажи, где? – быстро склонился над рисунком Викентий Павлович.

Сергей провел тоненькую черточку от изображенной на салфетке стены.

– У самой стены, – пояснил он, – идет узкая безлесая полоса. Потому я и сумел заметить эту тропу. Дальше она уже уходит под деревья, на склон.

– Можешь сориентироваться – какой это склон?

– А я сразу сориентировался, – улыбнулся авиатор. – Знал, что вы спросите!.. Тот самый, который опускается в долину между Карлсруэ и Баден-Баденом. Когда поедем домой поездом, я вам точнее покажу.

– Я поражаюсь, Сергей! – воскликнула Эльза. – Как ты сумел так много разглядеть? Ты ведь управлял аэропланом! А я ничего этого не заметила!

– У меня большой опыт, – ответил Ермошин. – И потом, я ведь знал, зачем лечу, потому и наблюдал – специально. А ты просто наслаждалась полетом и видами сверху!.. Она молодец! – Он повернулся к Викентию Павловичу и Людмиле. – Совершенно не боялась! Хочет еще летать!

– Очень хочу! – Эльза обвела всю компанию счастливыми глазами. – И не только пассажиркой… Мне кажется, у меня бы получилось… самой…

– Вот это да!

Ермошин смотрел на девушку почти ошеломленно, но Викентию Павловичу показалось, что в его взгляде все-таки больше другого чувства – восхищения…

Петрусенко долго размышлял: посвящать в свои догадки и дальнейшие планы комиссара Эккеля? Думал об этом в поезде, возвращаясь в Баден-Баден, думал, прохаживаясь после обеда по аллеям пансионата. И решил: пока не стоˆит! Конечно, комиссар – это местная полицейская власть, скрывать от нее факты преступления – тоже своего рода преступление закона. Сам Петрусенко относился к полицейской службе с большим уважением. И все же решил до поры до времени промолчать. Дотошность и рвение немецких полицейских чиновников он хорошо знал. А сейчас главное – не спугнуть фальшивомонетчиков, взять их тепленькими, прямо на месте преступления! Но еще важнее – не упустить главаря. Тем людям, в замке, легко будет скрыться в горах, в густых лесах – стоит лишь почуять опасность! Но лже-Замятину уловить эту опасность еще легче, поскольку сам он неизвестен, невидим – и настороже! Скроется, исчезнет, растворится – как уже было раньше… Нет, действовать придется очень осторожно, и скорее всего – самому. Полицию он подключит на последнем этапе. Пусть комиссару Эккелю станут утешением лавры победителя! Поймать неуловимых фальшивомонетчиков – это ли не настоящая слава!

Вечером в пансионат пришел крестьянин Курт Пфайер – отец Греты. Теперь, когда девушка вновь начала работать, ее постоянно приходили встречать или братья, или сам отец. Иногда, правда, за девушкой заезжали соседи по деревне, работающие в городе возчиками. Сама она боялась возвращаться в сумерках той страшной для нее дорогой. Когда-нибудь этот страх пройдет, думал Викентий Павлович, но случится это еще не скоро… Грета была бледна и печальна – о Гансе не было никаких известий. Девушка, как и все вокруг, считала, что он скрывается, потому что, защищая ее, убил мерзавца Лапидарова. У Викентия Павловича, знающего, что происходило на самом деле, были на этот счет свои соображения. Но он не посвящал в них никого, кроме жены. Люсе же сказал, о чем думает:

– Лапидарова Ганс не убивал, но ведь он ушел с работы неожиданно и именно в близкое к нападению время. А потом исчез… Думаю, все это было подстроено. А раз так – парню угрожает опасность. Если он вообще жив…

– Где же он в таком случае может быть? – испуганно спросила Люся.

– Есть у меня соображение… Если жив – только в замке!

…Увидев отца Греты, Викентий Павлович подошел к нему.

– Господин Пфайер, у меня к вам просьба. У вас, наверное, есть упряжная лошадь и телега? Я так и думал! Сдайте мне их в аренду – ненадолго, дня на два-три. Думаю, за это время я управлюсь… И так, чтоб без особой огласки.

Крестьянин знал от дочери, что этот постоялец пансионата – русский полицейский и что он сотрудничает с местной полицией, расследует то дело, которое связано и с нападением на Грету. Немного подумав, он кивнул головой.

– Вот и хорошо, – обрадовался Петрусенко. – Завтра утром я приду к вам в деревню, там все окончательно решим!

Рано утром Викентий Павлович пришел на кухню, когда Анастасия Алексеевна и Грета еще только готовили завтрак для постояльцев. Он попросил что-нибудь по-быстрому перекусить, и пока ел, расспросил Грету, как найти их дом. Ему хотелось прогуляться пешком – день начался чудесно, обещал быть теплым, солнечным. Но время поджимало, потому он нанял экипаж и поехал в деревню Лиденбах. Отец Греты уже поджидал его, кивнул двум сыновьям-подросткам, и те вывели из конюшни небольшую бочкообразную лошадку, умело запрягли ее в телегу. Викентий Павлович еще вчера отметил, что Курт Пфайер приблизительно его роста и комплекции.

– Герр Пфайер, – попросил он с улыбкой, – если я сяду на эту телегу вот в этой одежде, – показал на свой летний светлый парусиновый костюм, – как вы думаете: я буду привлекать к себе внимание?

– О да! – Крестьянин тоже улыбнулся.

– Вот видите! А мне нужно быть как можно незаметнее… Я должен превратиться в вас – образно говоря! Потому попрошу арендовать мне вместе с телегою, лошадью еще и что-то из вашей одежды.

Курт Пфайер кивнул понимающе и пригласил русского господина в дом. Минут через пятнадцать Петрусенко появился полностью преображенный: просторные брюки, заправленные в сапоги, куртка без рукавов на кожаной шнуровке, рубаха ручной работы, шляпа… Немецкий бюргер, да и только! Он попросил еще положить на телегу мешок с нетяжелым грузом, запрыгнул, свесив через борт ноги, и дернул вожжи. Лошадка спокойно потрусила по деревенской улице…

Поехал Петрусенко не в сторону города: за деревней свернул еще на одну грунтовую дорогу, а уже по ней выехал к предгорьям, на дорогу, которая, закручиваясь серпантиновой лентой, поднималась вверх. Именно она огибала тот холм, по которому спускалась незаметная тропа от стены замка Альтеринг. Если, конечно, Петрусенко и Ермошин не ошиблись в своих расчетах. Викентий Павлович очень надеялся, что они не ошиблись!

Этот путь нельзя было назвать оживленным. Изредка попадался встречный транспорт – подобная же телега, экипаж или велосипедист. Еще реже кто-то обгонял неторопливо идущую лошадку Викентия Павловича. Чаще всего отрезок пути – от одного поворота до другого – был пустынен. Именно на это и рассчитывал Петрусенко: он отпустил вожжи, давая лошади медленно тянуть телегу, а временами даже пощипывать по бокам траву. Сам же внимательно осматривал правый, уходящий вверх склон, почти от самой дороги поросший густым кустарником – терном, тисом, барбарисом. Каждый небольшой просвет между густо переплетенных ветвей внимательно осматривал. Несколько раз нырял в заросли, стараясь разглядеть – не начинается ли там чуть заметная тропа. Однажды, когда он выходил из зарослей к оставленной на дороге телеге, увидел встречный транспорт. Пришлось сделать несколько как бы неловких движений, поправляя пояс брюк, и принять смущенный вид: что, мол, тут поделаешь – приспичило… Иногда, углядев подозрительную прогалину в зарослях, Викентий Павлович останавливал телегу, начинал ощупывать оси на колесах или осматривать копыта лошади – пережидал идущих или едущих навстречу людей. Вот таким манером он медленно продвигался по дороге, которая все еще поднималась вверх. Солнце уже хорошо припекало, Петрусенко снял куртку, положил на телегу. Он знал – скоро дорога повернет на уклон, идти станет легче. Но его это не слишком радовало, поскольку его поход пока еще не принес результата. И все чаще ему казалось: а вдруг они с Сергеем ошиблись, вдруг та тропа поворачивала не на этот склон?..

Впереди дорога скрывалась за крутым отрогом. Но, еще не дойдя до поворота, Викентий Павлович уже наметанным глазом углядел еще одну прогалину в кустарнике. Он натянул вожжи, лошадь тут же охотно стала. Набросив куртку, Петрусенко пробрался сквозь переплетение колючих ветвей и сразу же увидел тропку. Она уходила вверх, но немного дальше тянулась неширокая плоская терраса с мощным, вывернувшим наружу корни буком. Тропинка была узенькой, но заметной. «По ней явно ходят – постоянно!» – с волнением подумал Викентий Павлович. И тут же быстро выкарабкался обратно на дорогу, на всякий случай красноречиво теребя ремень. Но вокруг было все так же безлюдно, его лошадь меланхолично щипала траву у обочины. Он вспрыгнул на телегу, поехал дальше, за поворот и еще немного вперед. Только там Петрусенко остановился, обмотал вожжи вокруг большого валуна и опять полез в почти непроходимые заросли. Там, скрытый кустарником, он вернулся назад, к замеченной им тропе… Конечно, трудно было предположить, что именно в это время сюда подъедут те, кого он выслеживает. Но Петрусенко хорошо знал, как щедра жизнь на вот такие, труднопредположимые неожиданности! Потому и предпочел, чтоб его телега, если уж ей суждено стоять на виду, то стояла бы не у этого самого подозрительного места…

По тропинке Викентий Павлович поднялся на террасу, и здесь, к своей радости, убедился, что тропинка не исчезла: обогнув большое буковое дерево, она поднималась вверх, петляя между густо стоящим низкорослым тисом. Но он не пошел по ней дальше – на это нужно было бы очень много времени, специальное снаряжение и оружие. Поступить опрометчиво – значит не только подвергнуть себя опасности, но и поставить под угрозу все расследование. Всему свое время! Но он внимательно осмотрел гигантский бук, обойдя его вокруг. И легко обнаружил тайник между его корнями – не просто естественную яму, а обработанное человеческими руками углубление, прикрытое дерном, ветвями. Но, самое главное, – тайник не был пуст! В нем лежали два небольших мешка. Викентий Павлович ощупал мешки и понял, что в одном из них – крупа, в другом – печенье, скорее всего, галеты. Тщательно замаскировав следы своих осмотров, он быстро пошел обратно, вновь продрался сквозь колючки к своей лошадке, развернул на пустынной дороге телегу и, уже не мешкая, поехал обратно, в деревню к Курту Пфайеру. Всю дорогу весело насвистывал: был необыкновенно доволен своим путешествием. Он не сомневался, что нашел начало того самого пути, который приведет его в «Замок Кровавой Эльзы»!

На следующее утро Викентий Павлович сел на городской площади в конный экипаж, совершающий регулярные рейсы между Баден-Баденом и Карлсруэ. В отличие от поезда, идущего прямо, омнибус, неторопливо кружа по горному серпантину, заезжал в несколько курортных деревень и городков. А главное – он ехал именно по той дороге, по тому самому склону!

Петрусенко был одет, как обычно одеваются путешествующие туристы – несколько спортивно, в руках держал небольшую дорожную сумку. Ему досталось место у окна, и он с таким любопытством разглядывал виды, что никто не догадался бы о том, что он только вчера изучил этот пейзаж чуть ли не до каждого кустика. Таким манером Викентий Павлович изображал праздного путешественника до тех пор, пока омнибус не миновал то самое место, откуда начиналась найденная вчера тропка. Он прекрасно запомнил его! Как только экипаж завернул за поворот, Петрусенко вдруг что-то «вспомнил». Причем так живо и естественно изобразил момент внезапного «вспоминания», растерянность, потом огорчение и, наконец, принятие решения, что никто из соседей не усомнился в его искренности. Он попросил кучера остановиться, пробрался к дверце, извиняясь перед пассажирами и ругая себя за забывчивость.

– Придется возвращаться! – повторил огорченно несколько раз. – Ах, как некстати!

Все хором утешали этого невезучего господина, подали ему его сумку, подсказали, что скоро пройдет встречный омнибус – им он быстро вернется в город. Викентий Павлович долго махал вслед карете, пока она не скрылась за очередным виражом дороги. После этого он быстро пошел в обратную сторону, а дойдя до приметного места, стал напротив, словно поджидая встречный экипаж. Но через пять минут, убедившись, что дорога пуста, он быстро перебежал ее и углубился в еле приметную щель между переплетением ветвей.

На террасе, у большого бука, он осторожно огляделся. Лес, уходящий вверх по склону, был заполнен самыми разными звуками, но это был шум природы. Он сразу увидел, что вчерашняя его маскировка тайника нарушена: то есть тайник замаскирован, но по-другому. Викентий Павлович быстро заглянул под корни: вчерашние мешки были на месте, но к ним прибавилась сумка. В сумке он увидел тщательно завернутые в промасленную бумагу свертки и сразу почуял приятный запах копчения. Наверняка там были окорока или колбасы. Сердце сжало радостное предчувствие: такие продукты нельзя оставлять без присмотра надолго, наверняка за ними придут. Скорее всего – сегодня же! «Значит, – подумал Петрусенко, – шансы увидеть преступников увеличиваются». Ему и правда очень хотелось увидеть хотя бы кого-нибудь из банды фальшивомонетчиков! Не для того, чтобы их задержать, – нет-нет, он ни в коем случае не собирался делать это сейчас! Очень хотелось убедиться, что он не ошибся, это и в самом деле давно разыскиваемая банда! Ну и конечно, в том, что тропа, которую он нашел, – та самая, ведущая в замок…

Он не скрыл от жены своей находки и своих планов, она помогала ему сегодня утром собираться и, волнуясь, спросила:

– Ну а если, Викеша, ты все-таки столкнешься с этими людьми? Ведь существует же такая вероятность?

– Непременно, – кивнул он. – И знаешь, я даже хочу, чтобы это случилось! – Потом, улыбнувшись, обнял ее: – Дорогая, ты же хорошо знаешь, как я осторожен! И потом, как любой сыщик, я прекрасно владею искусством маскировки!..

Вот теперь из своей дорожной сумки Викентий Павлович достал свою «маскировку»: длинную серую, простого грубого полотна сутану. Надел ее прямо на свой костюм, подпоясался такой же простой крученой веревкой, набросил на голову капюшон так, что лица почти не стало видно. Сутану вчера под вечер он выпросил у директора французского театра. Эта небольшая труппа актеров задержалась в Баден-Бадене – гастроли проходили успешно. Они разыгрывали в основном водевили, и Викентий Павлович вспомнил: вместе с Люсей они смотрели одну забавную пьеску из жизни монахов… За небольшой задаток директор театра выдал ему сутану именно серого цвета, причем подобрал как раз по его росту.

Горный дух Рюбецаль – Серый монах… Местные жители верят в него, причем напрямую связывают со злым духом Кровавой Эльзы и замком Альтеринг. Уж наверняка те, кто теперь прячется в замке, слышали эту легенду. Верят они в нее или нет – не имеет большого значения. Если на горных склонах кто-то из них наткнется на постороннего человека, это может испугать, насторожить, а то и просто спугнуть. Любой, встретивший в здешних горах одетого в серую рясу монаха, сразу же невольно подумает: «Рюбецаль!» Majorem fidem homines adhibent iis quae non intelligunt – Люди охотно верят тому, чего они не могут понять… А если еще повести себя соответствующе… Викентий Павлович улыбнулся: сыграть роль он сумеет! Если и в самом деле доведется столкнуться с кем-то из обитателей замка – что ж, возможно, он и испугается горного духа. Но не настолько, чтобы бежать. Этим людям гораздо страшнее человек во плоти, чем призрак!

Переодевшись, Викентий Павлович спрятал сумку в стороне и стал подниматься вверх. Очень скоро склоны стали круче, подлесок гуще. Приходилось, хватаясь за корни деревьев или за ветви, подтягиваться на руках, упираться коленями. Но главное – тропа не разочаровала Петрусенко: она была хорошо заметна и явно нахожена. Это радовало. И все-таки скоро Викентий Павлович понял, что весь путь он не пройдет. Он к этому был готов с самого начала и даже убеждал сам себя, что такая задача перед ним не стоит. Главное, окончательно убедиться, что тропа – та самая! А если повезет – увидеть кого-нибудь на ней. И все же, все же… Втайне он думал: «А почему бы и не добраться до замка?» Но нога, простреленная полтора месяца назад, скоро начала ныть, а потом и по-настоящему болеть. Надо было возвращаться. Он уже не сомневался, что путь, который ему пройти не удалось даже на четверть, ведет в замок. Глянув вниз, Викентий Павлович присвистнул: однако он забрался довольно высоко! Спускаться с разболевшейся ногой будет нелегко… Но, не успев огорчиться, он почти в тот же миг забыл и о высоте, и о боли: выше, за деревьями, раздался треск и донеслись голоса! Быстро, ловко, не задев ни одного камешка, не треснув ни одним сучком, Викентий Павлович скользнул в сторону, за густые можжевеловые заросли. И буквально через несколько минут он стал различать не только голоса, но и слова. Сердце забилось быстро и радостно: говорили по-русски! А первая же услышанная фраза просто осчастливила его.

– Этот немчура, Гансик, меня уже извел! Все про какого-то монаха Рюбецаля лопочет, грозится: мол, накажет он вас страшной карой! Отродясь я духов не боялся, а противно! Прибил бы его, зачем только притащили сюда!

Викентий Павлович еще не видел говорящего, но голос того звучал грубо и мрачно. В ответ раздался другой голос, веселый, с хохотком:

– Это оттого, Тиша, что наш ученый по-немецки кумекает, переводит нам Гансову болтовню. Не переводил бы, мы ничего и не понимали бы, лопочет себе Ганс что-то, и пускай!

В этот момент Викентий Павлович их увидел: фигуры двух мужчин – высоких, крепких, еще молодых. Они спускались вниз по тропе уверенно, спокойно, не скрываясь. Говорили хоть и приглушенно, но не шепотом. И Петрусенко сразу понял: это оттого, что по этой дороге они ходят уже не первый раз – в таких случаях бдительность притупляется, появляется ощущение безопасности.

– А что Ганса у нас держат, так чего плохого? Он вот нам всем готовит еду, самим теперь не надо этого делать. И хорошо готовит, а то он ведь официантом был в ресторации, значит, и при кухне толкался, – продолжал говорить второй. Они уже спустились ниже того месте, где прятался Петрусенко. Но он успел еще услышать продолжение разговора: – А прибить его еще успеешь, в свое удовольствие! Если какая опасность, не дай бог, или когда сниматься отсюда будем, уезжать… Не оставлять же его! Он нас всех в лицо видел…

Шаги их и голоса еще раздавались внизу, но уже невнятно. Викентий Павлович вдруг заметил, что крепко сжимает кулаки – так, что ногти впиваются в тело… Он испытывал два противоречивых чувства: радость оттого, что Ганс Лешке жив, и страх – а ведь парня и правда уничтожат, не задумываясь, как только обнаружат, что их убежище раскрыто!

Он решил дождаться этих двоих – скоро они, забрав из тайника продукты, пойдут наверх, в замок. Внезапно родился замысел, но Викентий Павлович заставил себя не увлекаться – хорошенько его обдумать. Время пока у него было.

Рюбецаль, Серый монах… Именно Ганс рассказывал ему о нем, Ганс верил в добрую силу горного духа. И своим похитителям он тоже грозился именно карой Серого монаха. Господи, ведь недаром он взял с собой рясу – именно одеяние Серого монаха! Может быть – как раз для такого случая! Что, если показаться этим двум мерзавцам – на минутку! – и исчезнуть? Но поможет ли это Гансу? А вдруг навредит?..

Викентий Павлович колебался. Ведь сейчас главное – не спугнуть их. Но эти двое, судя по разговору и жаргону, настоящие бандиты – Петрусенко прекрасно знал подобную публику. Ни черта, ни дьявола они не боятся – это да! Но они бывают суеверны. Дух не испугает их настолько, чтобы бежать из этих мест… А вот удержать от насилия над Гансом может! Хотя бы ненадолго, потом надо будет что-то придумать…

Снизу опять послышался перестук падающих камешков, голоса. Тот, который казался повеселее, говорил:

– А мне тут нравится! Богачи, говорят, большие деньги платят, едут со всего мира, чтоб дышать здесь и лечиться. А мы вот бесплатно дышим, а скоро сами миллионщиками станем.

Второй молчал, но Викентий Павлович уже видел их: шли, сгибаясь под мешками. Он уже принял решение и только поджидал, когда эти двое поднимутся чуть повыше. Словно облегчая ему задачу, один из бандитов остановился, поставил мешок на землю:

– Постой, возьму сподручнее…

В этот момент Серый монах бесшумно появился чуть выше их, в просвете между отстоящими друг от друга буковыми деревьями: капюшон полностью закрывает лицо, походка почти что невесомая. Он прошел несколько медленных шагов, ступил за ствол бука и… исчез! Рядом не было ни густых кустов, ни пещер, ни провалов, а фигура в монашеской рясе больше не появлялась. Да, Петрусенко хорошо владел искусством маскировки и незаметного перемещения! Он смотрел на двоих замерших мужчин совсем не с того места, куда были устремлены их взгляды. Не сразу, но один нерешительно окликнул:

– Эй, кто там? Монах, что ли? Не боись, не тронем! – Потом толкнул плечом товарища: – Скажи по-немецки, он же по-русски ни бельмеса!

Но второй угрюмо молчал, настороженно озираясь, и тогда первый, словно вдруг только сейчас испугавшись, спросил:

– Да ты видел чего или это мне померещилось?

– Видел, – наконец хрипло промолвил другой. – Монах прошел… В серой рясе.

– Постой, постой! Это про него, что ли, Ганс лопотал? Ты же говорил – дух какой-то?

– Может, и дух. – Второй подхватил мешок, взвалил на плечо. – А может просто монах… Есть же тут какие-то монастыри, вот по своим делам и шастает.

– По горам? – усомнился первый. – Да ведь исчез бесследно!

– Ладно тебе, пойдем!

– Пойдем скорее, – тут же заторопился тот. – Ганса надо порасспрашивать…

Они молча быстро пошли по тропе вверх, скоро исчезли. Петрусенко еще какое-то время слышал удаляющийся хруст и шорох, потом все стихло. Тогда он сам стал спускаться вниз, а когда наконец очутился около спрятанной сумки с одеждой, порадовался тому, что нога почти не болит. Видимо, нервное напряжение и возбуждение благотворно подействовали на него.

Потом Викентий Павлович сидел у дороги на валуне, ожидая идущий в Баден-Баден транспорт, и анализировал только что пережитое. Прав он, дав увидеть бандитам «Рюбецаля», или нет? Он был почти уверен, что прав, но маленькое сомнение оставалось. И оно беспокоило его. А еще теперь, когда он все вспоминал, ему стало казаться, что второй – угрюмый бандит – ему знаком. Нет, лица этого человека Петрусенко толком не разглядел, лишь мельком, но вот фигура, движения, голос… Кто же это? Где и когда они встречались? Наверняка давно… Сумеет ли он вспомнить?

Наконец показался омнибус, Викентий Павлович замахал рукой… И вновь он сидел в полупустом салоне, у окна, смотрел на пейзаж – убегающие вниз деревья – и думал. Думал он о том, что надо непременно спасти Ганса. Бандиты выразились четко и определенно: если им будет угрожать опасность, они его, свидетеля, в живых не оставят! В этом случае и появление загадочного Серого монаха их не остановит… Судя по всему, Ганса хорошо охраняют, иначе бы он сбежал. А вот если бы он был вооружен и подготовлен к предстоящим событиям!

Викентий Павлович не удержался, улыбнулся, но тут же прикрыл ладонью рот, делая вид, что зевает. Ему пришла в голову мысль, показавшаяся очень удачной. Есть человек, который сумеет легко и незаметно пробраться к Гансу в замок, передать ему оружие! Молодой, отважный, ловкий человек, привычный к долгим трудным переходам, к опасностям! Его жизнь как раз и прошла в таких переходах и среди ежедневных опасностей…

21

Келецкий захватил Лапидарова врасплох – тогда, в пивной. Не выдержав его злого напора, Мирон признался: да, он шантажирует Лютца. Но потом Лапидаров быстро опомнился: с чего это ему так сильно бояться Виктоˆра? Тоже начальник выискался! В этом деле они, считай, на равных!

– Я знаю, что делаю! – развязно заявил он. – Это мой гешефт, как говорят немцы. Да я был бы последним дураком, если бы отказался от такого подарка судьбы!

И все-таки в тот раз он не сказал Келецкому о своих истинных планах – все же в глубине души побаивался он главаря. Вовремя придержал язык…

Однако Келецкий эту недосказанность почуял. Когда Лапидаров принялся рассказывать скабрезные анекдоты, Виктоˆр встал и, не прощаясь, ушел. Ему пришлось свернуть с бульвара на безлюдную боковую аллею сквера, сесть на скамью, успокоиться. От бессильной ярости он скрипел зубами, мысленно проклинал мерзавца Лапидарова. Это же надо, какой идиот! Сейчас, когда дело в полном разгаре, когда все так налажено – рисковать всем ради пошлого шантажа!.. А ведь они вышли на настоящий размах, на огромные прибыли! То, о чем он мечтал, – сбывается! Все распланировано, продумано наперед: окончится курортный сезон в Баден-Бадене – они вернутся в Россию. Затаятся где-нибудь в глубинке, будут штамповать российские бумаги. А весной – большой рывок на Запад! Может быть – последний! Он рассчитывал сначала, что придется заниматься этим рискованным делом еще года два-три, но теперь видит – достаточно еще одного года! Какие невероятные прибыли идут, он и сам не ожидал! Неужели он позволит этой мелочной и алчной твари поставить под угрозу свое будущее? Лапидарову кажется – одно другому не мешает, но Лапидаров дурак! По их следу уже идут сыскари, землю носом роют, нельзя ошибаться даже в мелочах! Никогда не известно, на чем тебя подловят. А вот возьмут Лютцы и заявят в полицию?

Келецкий вытер со лба испарину. Он еще тяжело дышал, но уже взял себя в руки, успокаивался. Пугать Лапидарова не стоит, еще полезет на рожон… Надо попробовать поговорить еще раз, убедить, что ли… Виктоˆр криво усмехнулся, вспомнив Витеньку Замятина. За все прошедшее время он ни разу не пожалел этого парня: необходимость есть необходимость! Он и Лапидарова приказал бы убить без колебания, но подлец нужен ему. И в самом деле: Лапидаров невероятно ловко манипулировал агентурной сетью. Впрочем, Келецкий не был бы настоящим руководителем, если бы и сам не знал всех своих агентов и каналы связи. Они его, конечно же, не знали, но он – другое дело. Так что при необходимости можно обойтись и без Лапидарова. Но – Келецкий откровенно признавался – это трудно. Агенты привыкли к Лапидарову, доверяют ему. Могут, коль произойдут перемены, переполошиться, исчезнуть… Да и раскрывать инкогнито перед столькими людьми очень опасно…

Как хотелось Виктоˆру махнуть на все рукой, успокоить себя: «Да сколько нам здесь осталось еще быть – месяца полтора! Курортники разъедутся, и мы уедем. Ничего за это время не случится! Бог с ним, с Лапидаровым, пусть обдирает Лютцев…» Но он не мог позволить себе такой беспечности. И потом, грызло его подозрение, что от Лапидарова можно ждать и других сюрпризов… Келецкий решил предпринять контрмеры – обезопасить себя. А вдруг «Замятину» придется срочно исчезнуть? Не уедет же он, в самом деле, из города, не бросит своих подельщиков там, в замке! Нет, он придумал кое-что другое: остроумный, артистичный ход!

По его поручению Савелий нашел в городе еще одну квартиру. О, это было не просто! Да, многие гости уже покидали Баден-Баден – самое многолюдное курортное время миновало, – но приезжали другие отдыхающие, хотя и не таким наплывом, как в разгар сезона. Но Савелий постарался: самым наглым образом перекупил только-только освободившуюся квартиру у семьи, которая ждала этого, три дня живя в переполненном гостином дворе… Келецкий явился к хозяевам квартиры сначала в одном обличье, рассказал заранее сочиненную историю, а через день «приехал» уже совсем в другом образе… Его самого забавляла эта выдумка, он получал истинное удовольствие от своих мистифицированных преображений!

Но с Лапидаровым он и в самом деле еще дважды разговаривал: пытался доказать тому очевидные вещи. Добился совершенно обратного: Мирон решил, что он незаменим, а значит – неуязвим. К тому же, судя по всему, Лютцы его по-настоящему боялись, готовы были уступать во всем. И это тоже придавало Лапидарову наглой уверенности. Келецкий почуял: Лапидаров собирается выйти из дела! Но, хорошо зная своего помощника, Виктоˆр ни минуты не сомневался: просто так Мирон не уйдет! Он ненасытен, а шантаж для него – привычное дело… И все-таки Келецкий недоумевал: Лапидаров человек не глупый, неужели думает, что ему позволят выйти из игры? Да еще и отступного дадут? Впрочем, Лапидаров ведь не знает, что существовал такой – Витенька Замятин, не знает, что с ним случилось… Лапидаров не знает настоящего Келецкого – только приятного, оборотистого, компанейского человека, которого он, может быть, и опасается, но не боится. А напрасно! Ведь говорил же он ему когда-то, в самом начале: «Выйти из дела можно только на тот свет!» Забыл, забыл Мирон! А может, с самого начала не принял всерьез…

Нет, не сбылись надежды Виктоˆра: события завертелись стремительно. В пансионате они старались поменьше общаться, словно недолюбливали друг друга. Поэтому однажды, на вечернем променаде в городском сквере Лапидаров подсел к нему на скамью, попросил угостить папироской и под звуки духового оркестра заявил:

– Как человек благородный, я тебя заранее предупреждаю: работаю, только пока мы здесь! Когда вы отвалите, я не поеду. Так что ищи мне замену – время есть…

Келецкий смотрел на него – самодовольного, нога на ногу… Медленно расправила щупальца и поползла к сердцу ярость, ощущаемая им как живое существо… Но он заставил ее замереть, спросил спокойно и даже как будто доброжелательно:

– Значит, все-таки хочешь домовладельцем стать?

Лапидаров обрадовался такому неожиданно дружескому тону. Ожидал-то он совсем другого, и как ни хорохорился, а все же побаивался Келецкого. Потому заговорил горячо, откровенно:

– Ты же умный человек, Виктоˆр! Ну скажи, ты бы упустил такой случай? Никто бы не упустил! Когда фартит – надо хватать двумя руками! И зубами!

– Когда фартит – никто в сторону не уходит! – Келецкий покривил в усмешке губы. – Твой самый крупный фарт был в том, что ты меня встретил и в мое дело попал!

– Верно, верно, – закивал Лапидаров и захихикал. – Мы хорошо заработали. И заметь – я рисковал в десять раз больше тебя! Ты – в стороне, тебя никто не знает, а я – вот он! Стоит кого-нибудь из наших гонцов замести, и сразу наводка на Лапидарова. Можно сказать – принимал огонь на себя!

Но тут Лапидаров стал серьезным, близко наклонился к лицу Виктоˆра, так, что тому пришлось отстраниться.

– Я все время боялся, все время ждал: вот сейчас за мной придут!

– Я, конечно, догадывался, что ты не храбрец, но и особой трусости не замечал!

Келецкий удивился искренне, а Лапидаров опять засмеялся:

– Так я ж скрывал! Но нервы совсем сдали: все время начеку, настороже! Все, хватит! Буду жить богато и спокойно!

– Богато ты станешь жить, если еще пару лет поработаешь со мной! А пансион… Какое там богатство? Тоже, нашел богачей – наших хозяев!

– А ты, Виктоˆр, не смейся! Я здесь такой собственный курорт устрою, какой Лютцам и не снился! На этих целебных водах золото мыть можно, право слово! И оно ко мне потечет – вот увидишь! А главное – никого не буду бояться! Сидеть в халате у окошка по утрам, на коленях – хорошенькая немочка, в руках – чашечка кофе…

– Ну-ну, – протянул Келецкий. – Размечтался! Ты ведь закон знаешь: ничто не появляется из ничего. Чтоб качать деньги, нужно сначала их вложить.

– А я и вложу! – Лапидаров опять быстро наклонился к Виктоˆру, оскалился в гаденькой улыбке. – А ты мне их дашь… Ведь дашь мне денежек, Империал? Отступных? Ты ведь закон знаешь: бочку заткнуть надо пробкой, а то вино все и выльется! Хорошей пробкой – надежной, увесистой!

Он развязно, откровенно насмехался. Келецкий знал, что Лапидаров всегда его побаивался. Но теперь, из-за этой истории с Лютцами, он почувствовал себя уверенно. А приняв, видимо, окончательное решение, преодолел и свой страх перед главарем. «Нет, Мирон, не на того напал! – с веселой злостью думал Виктоˆр, глядя в наглые глаза Лапидарова. – Куда проще тебя убрать совсем. Ты даже не представляешь, насколько это просто!» Однако взгляд Келецкого эти мысли не выдал. И голос звучал немного растерянно и даже печально:

– Мирон, друг мой! Неужели ты шантажируешь меня?

Лапидаров простодушно развел руками:

– А почему я должен упускать такой шанс?

Это было сказано настолько откровенно, что Келецкий не выдержал, расхохотался. Похлопал Лапидарова по плечу, бросил насмешливо, поднимаясь на ноги:

– Забудь об этом!

– Нет, нет! – крикнул ему вслед Лапидаров. – Разговор не окончен! Я еще не все сказал!

Через день Келецкий разыграл в столовой небольшую сценку. Во время завтрака он изобразил на лице идиотское выражение и уставился на Лапидарова испуганным взглядом. Нужно было сделать так, чтоб его взгляд истолковали определенным образом: «Я этого человека вдруг узнал! И я его боюсь! Это очень плохой человек!» Лапидаров как раз сидел напротив него и опутывал своей болтовней простака Людвига Августовича. Он ни на что не обращал внимания, но зато несколько постояльцев пансионата этот взгляд заметили. Келецкому этого и нужно было: он начал воплощать в жизнь свой план.

По этому плану Лапидаров должен был внезапно исчезнуть. Убивать его в городе, а уж тем более в пансионате Виктоˆр не собирался. С трупом много хлопот с самого начала, еще до того, как спрячешь его. Да и потом существует большая вероятность, что найдут, начнется следствие… Зачем так рисковать? Гораздо проще живого Лапидарова заманить под каким-то предлогом в горы или даже прямо в замок. Вот там можно и покончить с ним – легко, спокойно, без последствий. «Замок Кровавой Эльзы» скроет все следы! Уж туда-то никто не пойдет искать исчезнувшего русского курортника. Но прежде надо будет очень ловко обставить исчезновение Лапидарова – так, чтоб это выглядело поспешным бегством! Еще пару раз разыграть сценки испуганного узнавания, незаметно собрать и вынести вещи Мирона… И тогда никто не усомнится – Лапидаров испугался какого-то разоблачения и трусливо сбежал. Уехал без прощания! Конечно, «Замятина» станут расспрашивать: кто, мол, такой Лапидаров, почему Виктоˆр его боится? Он что-нибудь промямлит о «нехорошем, страшном человеке», но так, без конкретных фактов. От него быстро отстанут: что взять со слабоумного? Да и просто пожалеют, не станут тревожить. И так поверят: у Мирона здесь репутация – хуже некуда! А Лютцы, так те даже счастливы будут. Никто Лапидарова искать не станет, а уж тем более заявлять в полицию. Тому не будет причин: уехал человек – и уехал! Его дело! Он же, «Замятин», останется спокойно жить в пансионате и дальше, доведет здесь свое дело до конца, как и планировал…

Увы, не раз в своей бурной жизни Келецкий убеждался, насколько верна пословица: «Человек предполагает, а Бог располагает!» То, что случилось буквально четыре дня спустя, перечеркнуло этот так хорошо продуманный план и заставило его сочинять новую версию прямо на ходу. Этот новый вариант оказался непростым, запутанным… Впрочем, сейчас, когда время прошло, Виктоˆр убедился, что ошибок он не наделал. В городке все спокойно: убитого – как подозревает полиция – Замятина немного поискали и перестали. Убийцу и насильника Лапидарова убил местный парень и сбежал в испуге. Этого Ганса если и ищут, то не в окрестностях, а где-то подальше… Келецкий по-настоящему гордился собой. Он гениальный стратег! Это же надо: из такой запутанной и неожиданно сложившейся ситуации выйти так блестяще! А ведь все и в самом деле произошло так неожиданно…

Наверное, Виктоˆр будет помнить тот день всю жизнь. Он не сентиментален, но все-таки убить человека собственными руками!.. Услышать треск раскалывающихся костей, увидеть ударившую фонтаном кровь – такую необыкновенно яркую! Он первый раз в своей жизни совершил убийство, и, дай бог, – последний! Он всегда занимался противозаконными делами, но уж никак не убийствами! То, что случилось с Замятиным, – так он ведь только отдал приказ. А вот так, сам… Нет-нет, убийство – не его дело! Так сложились обстоятельства, и, конечно же, вся вина лежит на Лапидарове. Мерзавец спровоцировал свою собственную гибель.

А ведь день проходил так чудесно, ничего не предвещало нелепой развязки… Вскоре после завтрака ему захотелось полежать в термальном бассейне. Он не принимал ванны регулярно, как все другие постояльцы пансионата: он с аристократическим размахом не признавал никакой дисциплины. Ну и потом, был ведь рассеян, забывчив – так все вокруг его и воспринимали. Но в тот день он полежал в теплой воде от души и в город пошел бодрым, энергичным, веселым… Виктоˆр, все контролируя, тем не менее никогда не отказывал себе в удовольствиях и радостях жизни. Он навестил одно веселое заведение с девицами. Проведя там пару часов – сначала с одной девушкой, потом с другой, – он в какой-то момент вспомнил своих подельщиков, «узников Кровавой Эльзы». И удивился: ведь молодые мужики еще, а вот же, живут отшельниками, без баб! Впрочем, теперь им выбирать не приходится, а потом они свое наверстают!

В казино он увидел Лапидарова – тот сидел в карточном зале за столиком с человеком, в котором Келецкий узнал одного из агентов-скупщиков. Казино было удобным местом для встреч и незаметного обмена похожими саквояжами. Келецкий быстро ушел в другой зал, к рулетке. «Отлично, – подумал он. – Мирон, похоже, не хочет никаких осложнений. Я тоже». Настроение у него стало еще лучше. Однако к ужину он вернулся на виллу «Целебные воды» – не потому, что устал развлекаться, просто вспомнил своих подельщиков, живущих отшельниками на горе, и ему стало немного неспокойно. Потому и решил на следующий день, утром, сам подняться в замок Альтеринг. Давно не был там – надо навестить ребят. Они ведь все люди рисковые, с гонором, а живут долгое время замкнуто, в одной компании. От скуки могут перессориться, а то чего еще хуже! Савелий периодически встречается то с Григорием, то с Тихоном, но что он может от них узнать? Нет, ничего нельзя пускать на самотек! Самому, самому все видеть, знать… Потому Виктоˆр и хотел вечером подготовиться к походу в горы, пораньше лечь, выспаться. А с самого утра уйти потихоньку.

После ужина он немного поболтал с хозяевами, потом ушел к себе в комнату. А вскоре к нему в дверь постучали, и зашел Лапидаров.

– Не бойся, – сразу успокоил, плотно прикрывая за собою дверь. – Никто не видел, как я к тебе шмыгнул.

Келецкий, вспомнив встречу в казино, подумал было, что есть какие-то неожиданные новости от агента, с которым Лапидаров встречался. Но тот, без лишних предисловий, сразу заявил ему:

– Все, дорогой начальник! Я свою партию сдаю, в твои игры больше не играю! Свою игру начинаю, а то, боюсь, могут меня здесь обойти! Летун этот чертов на мою голову свалился, все планы расстраивает! Пока я твои делишки буду проворачивать, он мою немочку умчит на аэроплане!

– Постой, постой! – оборвал его Келецкий. – Затараторил, ничего не понять!

– Чего не понять? Я тебя заранее предупреждал: ищи мне замену! Отваливаю я!

– Та-ак…

Келецкий медленно поднялся со стула, глубоко вздохнул. Он вновь почувствовал, как ярость, загнанная в глубь мозга, расправляет щупальца. Но он держал себя в руках и внешне был спокоен. Спросил после паузы:

– Ты сегодня в казино с агентом встречался – я видел. Где деньги, которые он тебе передал?

– У меня! – со значением заявил Лапидаров. – Считай, это первый твой взнос за мое молчание. Так сказать – аванс. – Он самодовольно улыбнулся прямо в лицо Виктоˆру. – Но ты же умный человек, понимаешь: это очень мало, прямо мизер! Молчание, оно, знаешь ли, дорого стоит!

Толстые щеки Лапидарова, подбородок и пористый нос лоснились, как казалось Келецкому, от самодовольства, маленькие, тусклого цвета глаза словно насмехались. Лапидаров и правда заулыбался, приглаживая пухлой ладонью редкую длинную прядь на темени. Он видел, что Виктоˆр молчит и кажется растерянным, и уже мысленно торжествовал: «Куда ты денешься! Дашь все, что попрошу, – и сейчас, и потом!» Именно в этот момент Лапидаров до конца поверил, что поймал настоящую удачу. Всю жизнь охотился за ней, и вот наконец-то!.. От чувства полной уверенности и безнаказанности он сел на стул, закинул ногу на ногу…

Именно в этот момент Келецкий перестал сдерживать себя. Ярость вырвалась из-под контроля, от невыносимой злости и унижения в голове вспыхнула боль, лицо Лапидарова расплылось в его глазах… В тот самый момент, когда непрошеный гость уселся в вольной позе, Келецкий схватил с подвесной полки, оказавшейся прямо у него под рукой, статуэтку рыцаря и опустил ее на затылок Лапидарова. Ударил со всего размаху – один, второй, третий раз! Он просто не мог остановиться и продолжал бы, наверное, бить, но тяжелое тело Лапидарова кулем свалилось на пол. Келецкий смотрел на него несколько минут, почти ничего не осознавая, тяжело дыша. Потом закрыл глаза, сжал зубы, заставляя себя успокоиться. И наконец внимательно огляделся вокруг.

Лапидаров был мертв – сомнений в этом не оставалось. На полу – много крови, брызги есть на скатерти, покрывале. Келецкий увидел, что все еще держит в руках окровавленную статуэтку. Ее вид что-то напомнил ему… Да, да, Лапидаров рассказывал историю про убийство в тюрьме – тоже статуэткой. Роковое совпадение: там Лапидаров за этим наблюдал, а теперь сам подставил голову под статуэтку. Именно подставил! Келецкий, уже совершенно успокоившись, усмехнулся: шантаж – дело опасное, можно нарваться!

Он не стал упрекать себя за то, что не сдержался, нарушил свои планы. Какой толк в бесполезных сожалениях? Дело сделано, нужно быстро придумывать другой план. Ведь крови так много, что ее следов не скроешь. Есть убитый, и это будет для всех очевидно. Исходить надо из этого… И сразу же его осенила мысль: теперь ему в любом случае придется исчезнуть, так пусть же он исчезнет не как убийца, а как жертва!

Келецкий быстро привел себя в порядок: умылся, вымыл руки, переоделся, поскольку на брюки попала кровь. Заперев двери комнаты на ключ, он отыскал Савелия. Тот помогал после ужина убирать в столовой. Не показываясь никому на глаза, Виктоˆр дождался, когда Савелий вышел на веранду вынести мусор, отозвал его к кустам. Быстро рассказал о том, что произошло, дал ключ от комнаты.

– Ты еще минут десять покрутись тут, потом уйди. Запрись, откроешь только на мой условный стук. Пока там ничего не трогай, вместе решим, что делать.

Сам он потихоньку пошел по аллее сада в сторону коттеджа. На первом этапе для выполнения нового плана ему нужны были зрители. И он услышал голоса на веранде, где жил с женой и дочкой аптекарь из Малороссии. «Приятный, но примитивный человек, – мимоходом подумал Келецкий. – Облапошить его легко, все принимает на веру».

Незаметно, со стороны, он посмотрел на веранду и обрадовался: там было полно народу. Столько свидетелей – это настоящая удача! Теперь нужно как следует разыграть страх, может бать, даже ужас. Картинка должна выглядеть так: беззащитный слабоумный молодой человек боится «страшного Лапидарова». Он узнал в нем кого-то – скорее всего, преступника: аптекарь, и Эрих, и этот, из Южной Африки, должны вспомнить и его прежние испуганные взгляды, и подобные слова. Но теперь все должно быть гораздо сильнее: настоящий животный страх, паника. Ведь завтра, когда обнаружится исчезновение и Замятина, и Лапидарова, эта сцена разыгранного страха должна для всех стать как бы ключом к единственному выводу: Лапидаров пришел в комнату узнавшего его Замятина, убил молодого человека и, спасаясь, скрылся…

Келецкий, несмотря на всю серьезность положения, улыбнулся: какой же он молодец, что подготовил себе возможность вот такого исчезновения – новое жилье, новое обличье! Сейчас он гениально сыграет свою роль – это он умеет! И он вышел на аллею, медленно пошел в сторону веранды: лицо его бледнело, глаза расширялись, наполнялись страхом. Вот он стал на ступеньку, и мальчишка с девчонкой, сидевшие там, встали, пропуская его. Сидевшие на веранде люди замолчали, все повернулись к нему, к Замятину. И он, медленно обводя всех взглядом затравленных глаз, сказал тихо, почти прошептал:

– Я боюсь его!

Да, впечатление, конечно, он произвел незабываемое! Когда Виктоˆр бежал «в панике» через сад, он мысленно аплодировал себе. Проскользнул, никем не замеченный, в левое крыло здания, быстро постучал в дверь своей комнаты условным стуком. Савелий тотчас же открыл ему. Этот здоровый мужик, уже замаранный в убийстве, заметно нервничал, но тут же успокоился, увидев Келецкого: его вера в «хозяина» была безграничной. Виктоˆр не стал объяснять ему, что произошло, да тот и не спрашивал.

– Упакуй его во что-нибудь, – приказал Келецкий. – Вон хоть с постели возьми – одеяло, покрывало… Но сначала поищи у него в карманах ключ!

Савелий быстро отыскал в кармане брюк Лапидарова ключ от комнаты. Потом, стащив на пол все, что было на кровати, сноровисто закатал тело, словно тюк. Келецкий не помогал ему: стоял у двери, прислушиваясь. Он понимал, что после его «сценического выхода» на веранде соседи станут волноваться, могут пойти искать Замятина. Так и случилось: вскоре в коридоре раздались шаги, голоса. «Эрих и Труди» – узнал он и дал знак Савелию замереть. Парень и девушка несколько раз постучали в дверь, потом ушли. Переждав немного, Келецкий сказал:

– Ты давай тут заканчивай, а я еще одно дело сделаю. Откроешь только мне!

Он выскользнул в пустой коридор, быстро отпер ключом комнату Лапидарова. По его плану Лапидаров, убив Замятина, быстро и незаметно покидает пансионат. Конечно, логичнее было бы оставить «тело убитого Замятина» на месте. У полиции обязательно возникнет вопрос: зачем убийца рисковал, куда-то тащил и прятал тело? Но тут ничего не поделаешь: придется дать местной полиции возможность над этим призадуматься. Но вот то, что Лапидаров не мог сбежать, не прихватив своих вещей, – это как раз очень логично. Любой из живущих в пансионе подтвердит: Лапидаров жаден, корыстен. Рисковать, но все же забрать свои вещи – это в его характере!

Келецкий быстро заполнил вещами чемодан Лапидарова, а напоследок сунул туда и банное полотенце, принадлежащее хозяевам. Усмехнулся: маленький штришок, а убедительный, совершенно в духе Мирона!

Теперь оставалось ждать, когда все обитатели пансионата разойдутся по своим комнатам и крепко уснут. Келецкий прикинул, что вместе с Савелием вытащат крепко спеленатое тело в окно, незаметно вынесут с территории пансионата – благо вход никем не охраняется. А куда же потом – так, чтоб долго не могли найти? Виктоˆр задумался… Нет, тащить труп вдвоем, на руках – это не годится! Опасно! Непременно на кого-нибудь наткнешься, а подобная ноша приметна и сразу вызовет подозрения. Скорее всего, труп придется спрятать в близком сосновом бору, в кустарнике. Рано утром Савелий возьмет на конюшнях Гехта лошадь с телегой, подъедет и, улучив момент, взвалит мертвого Лапидарова на телегу, накроет чем-нибудь и только потом уже, не вызывая никаких подозрений, спокойно вывезет за город… Тоже, конечно, рискованно, но другого выхода нет.

Часов в одиннадцать Виктоˆру показалось, что в саду полная тишина. Он приказал Савелию:

– Жди! Я выйду на разведку, и если все спокойно, стукну в окно. Откроешь, и будем выносить Лапидарова.

– Ногами вперед! – мрачно пошутил Савелий.

Келецкий усмехнулся, выглянул в коридор. Пусто! Осторожно прошел к столовой – тоже пусто. Через веранду спустился в сад, глянул в сторону коттеджа. Окон аптекаря ему не было видно, а окна фон Касселя были темны. Скорее всего, у Петрусенко тоже все спят – люди семейные, с маленьким ребенком… Виктоˆр крадучись пошел вокруг дома, в сторону своих окон, но вдруг резко отпрянул, прижавшись к стене. Совсем недалеко, на траве, под большим яблоневым деревом сидели мальчишка и девчонка! Эрих обнимал свою подружку за плечи, и они тихонько переговаривались, смеялись. Потом стали целоваться.

«Это надолго!» – с досадой подумал Виктоˆр.

Он неслышно попятился. Что ж, лучше всего будет вернуться в комнату и терпеливо ждать, наблюдая из окна. Когда он повернул в свой левый коридор, внезапно увидел там дымящего сигарой норвежца – тот спокойно шел навстречу. Реакция у Келецкого была мгновенной: в ту же секунду он превратился в перепуганного Замятина. Потом, сделав вид, что узнал соседа и успокоился, произнес доверчиво:

– Я закроюсь крепко, и никто ко мне не войдет!

Эту фразу норвежец должен будет вспомнить, когда понадобится…

Сидеть в темной окровавленной комнате, рядом с убитым, было неуютно, тревожно. Но еще больше тревожило другое: сумеют ли они благополучно вынести тело, надежно спрятать его? Виктоˆр не позволял себе сомневаться: все всегда у него получалось, а уж теперь-то удача ни за что не отвернется! Да и разве впервые приходится ему перестраиваться на ходу, в необычной ситуации? Он к этому всегда готов: сам себе выбрал такую жизнь и такую судьбу…

Поглядывая время от времени в окно, Келецкий обсудил с Савелием дальнейшие действия. Савелий вывезет за город и спрячет тело Лапидарова, вернет на конюшню лошадь и тотчас, не мешкая, уйдет в горы, в замок. Ему на смену спустится в город Григорий: Келецкий в своем втором обличье наймет его якобы для работы. Григорий же и станет делать то, чем до сих пор занимался Савелий, – снабжать замок продуктами.

– А то! – усмехнулся Савелий. – Гришка будет рад развеяться, погулять в городе!

– Не разгуляется! – уверенно покачал головой Келецкий.

Он, конечно, понимал, что своенравный Григорий и во всем послушный Савелий – несравнимы. Но делать было нечего, да и Гришка не дурак, сам себе не навредит. Но если что, Келецкий сумеет обуздать его… Впрочем, не так уж много времени осталось им тут быть.

Время уже давно перевалило за полночь, а Эрих и Труди как будто не собирались покидать своего места под яблоней. На Виктоˆра время от времени накатывала волна злости, но он держал себя в руках. Хватит ему осложнений из-за того, что на какой-то миг подвели нервы! Он готов терпеливо ждать – время еще есть.

И он дождался! Парень и девушка вдруг быстро поднялись и, почему-то крадучись, пошли в сторону дома, как раз к окну. Виктоˆр бесшумно прикрыл створки рамы, замер. Эрих и Труди скользнули мимо, и он услышал, как девушка с тихим смешком сказала:

– Не будем мешать… Я так рада за Эльзу…

Они скрылись, но почти сразу Келецкий увидел две другие фигуры. Светила луна, и он легко узнал дочь хозяев Эльзу и летчика Ермошина. Они шли по аллее к скамейке, стоящей прямо на виду из окна. «Мимо, мимо идите!» – мысленно умолял их Келецкий. Но нет, эти двое остановились, сели, обнялись… Келецкий не удержался, со злостью ударил кулаком по подоконнику: «Чертовы влюбленные! Как сговорились!»

Когда звезды потускнели, двор и сад проступили в легких утренних сумерках, Келецкий понял, что нужно вырабатывать новый план. Те двое, на скамье, похоже, не собирались уходить даже сейчас: Ермошин лежал, положив голову на колени девушке, она гладила его щеки, волосы, он ловил губами ее пальцы. Виктоˆр хорошо видел все это и, сцепив зубы, тихо ругался. Он понимал: даже если они сейчас уйдут – уже слишком светло, опасно тащить по улице труп!

– Что будем делать? – спросил он Савелия.

Тот лежал на голом матрасе, закинув руки за голову, с открытыми глазами. Похоже было, что он совсем не волновался, – ждал приказаний хозяина. Услышав вопрос, сел, немного подумал.

– Давайте перетащим его в кладовку.

Келецкий поначалу опешил:

– Да ты что! Там же продукты, туда заходят в день по нескольку раз – сразу найдут. А нам нужно, чтоб до ночи долежал!

– Не найдут, – уверенно возразил Савелий. – Вы же не знаете: там, в кладовке, у них есть погреб. Я вчера только помогал из него перетаскивать овощи наверх. Теперь туда несколько дней не зайдут – это точно!

Виктоˆр задумался. Что ж, возможно, это выход. Тем более что ничего другого придумать не удается, а время бежит, уже совсем светло. Скоро поднимутся хозяева, придет кухарка и служанка… надо решаться!

– Кладовка, кажется, закрыта на ключ? – спросил он.

Савелий махнул рукой:

– Я враз открою, чего там!

– Иди, открывай! – решительно кивнул Келецкий.

Коридор был пуст, тих. В конце его и находилась дверь в кладовую. Савелий недолго повозился с замком, быстро вернулся в комнату:

– Готово! Понесли?

Когда они, сделав все быстро и тихо, вновь вернулись в комнату, Виктоˆр вздохнул с облегчением: хотя бы здесь повезло! Впрочем, дело еще не до конца завершено: нужно уйти самим и унести чемодан с вещами Лапидарова. Он приметил в кладовой окно – вот через него они и уйдут, а завтра через него же вынесут труп. Савелию он сказал:

– Я пойду первый, ты, с чемоданом, через несколько минут следом. Не пробирайся задворками – кто-нибудь обязательно заметит! Сделай так: затаись около улицы, подожди… Скоро прибудет первый поезд, пактрегеры понесут вещи приезжих, ты к ним пристройся и неси чемодан открыто.

Встретились они на своей второй квартире. Виктоˆр приказал Савелию, не мешкая, собираться в путь. Ему нужно было добраться в замок и прислать сюда, в город, Григория – и все успеть до вечера. Сам же Келецкий позволил себе лишь немного отдохнуть и стал переодеваться – преображаться в свое новое обличье. Скоро должен был явиться слуга, нанятый им к этому другому человеку…

Уже после полудня по городу поползли слухи: в пансионате «Целебные воды» – убийство! Келецкий, в своем новом обличье, крутясь среди публики у кургауза, в сквере – на променаде вокруг фонтана – ко всему прислушивался, испытывая двоякое чувство. С одной стороны, он был доволен: жертвой называли молодого аристократа Замятина, предполагали, что убил его другой русский, сосед по пансионату. Именно на это он и рассчитывал! Но почти сразу Виктоˆр понял, что ошибку все-таки совершил: полиция начала интенсивные поиски убийцы – Лапидарова! А это значит – начнут доискиваться, кто такой Лапидаров, копаться в его прошлом. Подключат русскую полицию, а тем личность Лапидарова знакома. Потянут за ниточку, и… кто знает, что могут вытащить! А вдруг он где-то наследил, кому-то называл его, Келецкого, имя? От такого человека всего можно ожидать! И если полиция хотя бы краем свяжет имя Лапидарова с изготовлением фальшивых денег… Не дай бог! Ведь они и так уже наступают на пятки!

Келецкий понял: Лапидарова должны быстро найти – мертвого. Но при этом чтобы в его убийстве не было никакой загадки. Вот убитый, а вот – убийца! Только в этом случае прекратятся не просто поиски, но и «копание» в прошлом.

Как только он подумал об этом, его тут же озарило: Грета и Ганс! Вот они – повод для убийства и убийца. Он, в облике Замятина, не раз видел, как Лапидаров приставал к толстушке-немке, и слышал однажды, как Ганс ему угрожал…

Не узнанный никем, Келецкий навестил табльдот, где служил кельнером Ганс, узнал его расписание, номера столиков, которые тот обслуживает: просто сел за один из этих столиков и поужинал. И лишь потом вернулся на новую квартиру, ожидать Григория. Тот, к его радости, появился через час. Они дождались темноты и отправились на телеге в сосновый бор, к той его стороне, которая примыкала к вилле «Целебные воды». Келецкий очень надеялся, что на этот раз операция «вынос трупа» пройдет успешно: окно кладовой выходило на глухую сторону двора.

Когда тяжелый сверток с телом Лапидарова благополучно был уложен на телегу и укрыт большим куском брезента, Виктоˆр наконец-то облегченно вздохнул. Он отметил даже, что тело почти не издает запаха, и догадался: оттого, что в подвале было холодно.

Они ехали по дороге, ведущей в деревню Лиденбах, – хорошо, что он, будучи Замятиным, не раз слышал, где живет Грета и по какой дороге возвращается домой. Теперь он внимательно всматривался сквозь темноту в придорожные кусты. Одет Келецкий был «под Лапидарова». На лежащем под брезентом мертвеце был клетчатый пиджак, брюки, заправленные в шнурованные башмаки. В своем гардеробе Келецкий отыскал и такие башмаки, и похожий пиджак, а детали в темноте кто же станет разбирать! Из вещей Лапидарова он взял франтоватую шляпу с большими полями. Во-первых, она прикроет лицо, а, во-вторых, – Лапидаров ее любил и часто надевал.

– Стой здесь! – внезапно сказал Келецкий Григорию. – Вот это место подходящее. Давай, пока на дороге никого нет, – потащили!

Они вдвоем подхватили тюк с трупом, понесли его через кусты, а потом, развернув, бросили в близкий овраг. Уложив окровавленные вещи – простыню и одеяло – снова под брезент, Григорий взял вожжи.

– Ты все помнишь, Гришка? – спросил его Келецкий. – Покрутись в этом трактире, в «Роге изобилия», присмотрись, убедись, что не ошибаешься, что это точно Ганс. Номера столиков я тебе назвал, но все равно убедись! А потом улучи момент, пристукни парня – так, чтоб из сознания вышел. Но гляди – не сильно! Живой сам в замок пойдет, своими ногами, а с мертвым опять возни… Хватит мне одного мертвеца!

– Не боись! – хохотнул Григорий. – Все сделаю как надо. Жаль, языка немчуровского не знаю: я бы этого Ганса отозвал, сказал бы что-нибудь про его девку – напали, мол, на нее… А так придется и правда «ловить момент». Ну ничего, поймаю!

Григорий гыкнул, стегнул кнутом и покатил в сторону города. Келецкий остался один на дороге, отошел к кустам и приготовился поджидать Грету. Он очень надеялся, что ему повезет: девушка будет одна. Надеялся он и на Григория – мужик толковый! Очень удачно получилось, что, расставаясь с Савелием, он договорился, что тот как раз к сегодняшнему вечеру спустится с горы и будет ждать около тайника, у бука. Он ведь поначалу предполагал, что они отвезут туда убитого Лапидарова и Савелий поможет спрятать тело. Теперь же Григорий привезет туда живого Ганса, а Савелий отконвоирует его наверх, в замок…

В себе Келецкий не сомневался. Он-то роль Лапидарова сыграет на славу, Грета ни на минуту не усомнится! Так потом и будет всем рассказывать: на нее напал русский господин Лапидаров! Пропавшего Ганса будут считать спасителем невесты и убийцей насильника. И Ганса, и «тело» Замятина, конечно, станут разыскивать, но Келецкого это уже не пугало. Главное, перестанут разыскивать и интересоваться прошлым Лапидарова. А значит, можно не бояться за свое дело – продолжать работать в замке. И оставаться в городе – никем не узнанным.

22

Гертруда фон Кассель сидела на мощной яблоневой ветке, болтая в воздухе босыми загорелыми ногами. Она срывала и бросала вниз большие краснобокие яблоки, где их с криками и смехом ловили Эрих и Катюша. Если Эриха она дразнила, заставляя его прыгать из стороны в сторону, то для Катюши опускала яблоко так осторожно, что оно падало прямо в подставленные ладошки девочки. Викентий Павлович подошел к ним, остановился чуть в стороне. Девушка вовсе его не смутилась, наоборот, коварно, без предупреждения, бросила яблоко в его сторону. Но реакция у Петрусенко всегда была отменною – он одной рукой поймал яблоко, надкусил его и второй рукой сделал жест: «Очень вкусно, благодарю!» Труди рассмеялась, а Катюша, увидев отца, побежала к нему:

– Папа, папочка, мальчики прислали письмо!

Викентий Павлович подхватил ее на руки:

– Ну, и что они пишут?

– У них все хорошо! Они ловят рыбку и читают книжки.

– Все ясно, – засмеялся Петрусенко.

Люся писала сыновьям в Харьков часто, они же прислали только второе письмо. Другого родители и не ждали – мальчишкам не до писем: последние августовские дни кончаются, вот-вот начнутся занятия, надо успеть вволю нагуляться! В первом письме Митя писал о том, что они ходят смотреть на звезды в астрономическую обсерваторию, построенную два года назад в Университетском саду. Саша же рассказывал об их лодочных прогулках по реке. Теперь, из слов дочки, Викентий Павлович понял, что Митя пишет о книгах, а Саша – о рыбной ловле.

Пока он разговаривал с Катей, Гертруда ловко соскользнула с яблони, держа в руках сумку, полную плодов.

– Угощайтесь, – протянула она яблоки Викентию Павловичу, а Эрих добавил: – Это самые лучшие яблоки в нашем саду!

– Скажи, Труди, а где сейчас твой отец? – спросил Петрусенко.

– Сейчас он, как всегда после обеда… О, это секрет! – девушка лукаво прижала палец к губам. – Но я вам скажу! Он пишет – что-то вроде дневника или записок. О нашей жизни в Африке.

– Мемуары? – Викентий Павлович одобрительно кивнул. – И правильно! Он ведь очень интересно рассказывает. Если сумеет также написать – может получиться отличная книга.

Немного помолчав, он сказал Гертруде:

– Вот что, девочка: пойди, предупреди отца, что я хочу с ним поговорить и минут через десять подойду. И, пожалуйста, сама никуда не уходи – этот разговор будет в основном для тебя. – Увидев, что Эрих быстро взял Труди за руку, улыбнулся, кивнул: – Конечно же, молодой человек, от вас секретов у нас не будет!.. Минут через десять ждите.

И он понес дочку к своей комнате, где уже на веранде стояла Люся, ждала их.

Нельзя просить человека пойти на рискованное дело и при этом скрывать от него саму суть этого дела. Отец и дочь Кассели слушали неизвестные им подробности со спокойным вниманием, Эрих же был более эмоциональным. Когда он услышал, что Ганс Лешке не убивал Лапидарова, а, наоборот, сам стал жертвой и заточен в «Замок Кровавой Эльзы», – вскочил с негодующим возгласом. Викентий Павлович остановил его жестом руки.

– Главное в том, – сказал серьезно, – что парня оттуда живым не выпустят. Я сам сегодня это слышал от самих бандитов.

И он коротко рассказал о походе в горы.

– Значит, – задумчиво протянул фон Кассель, – даже если устроить на замок налет, этого молодого человека преступники постараются уничтожить?

– Совершенно верно! Как опасного свидетеля… А налет, как вы выразились, точнее – полицейская облава, состоится. Откладывать нельзя: эти люди очень осторожны, они уже дважды ускользали от ареста. И сейчас они не могут не чувствовать, как ситуация вокруг них обострилась. Исчезнут в любой момент. Потому я еще сегодня пойду к комиссару Эккелю. Думаю, послезавтра мы будем брать эту банду.

– А как же Ганс? – воскликнул Эрих.

Викентий Павлович не ответил: склонив голову, он смотрел на Гертруду. Девушка улыбнулась: она совершенно точно поняла его безмолвный вопрос. Сказала утвердительно:

– Я проберусь к нему. Вы мне дадите оружие?

– Непременно, – кивнул Петрусенко. – Но сначала я хотел бы услышать, что скажет господин фон Кассель.

Отец и дочь переглянулись, и фон Кассель почти неуловимо кивнул девушке. Потом перевел взгляд на Петрусенко:

– Не сомневайтесь, мой друг! Моя дочь проберется к этому бедному парню так незаметно, что ни один зверь ее не учует!

– Должен честно вас предупредить: эти звери пострашнее тех, с кем вы встречались в африканских степях или джунглях!

– Не думаю! – От уголков глаз фон Касселя разбежались веером мелкие морщинки. – У них не такая мгновенная реакция и не такой острый нюх.

– Они меня не увидят и не услышат! – поддержала отца Труди. – Так как насчет оружия?

Но Петрусенко все еще смотрел на фон Касселя:

– Значит, вы не возражаете? – переспросил он.

– Как я могу? – с достоинством сказал тот. – Ведь я, как и вы, совершенно убежден: лучше моей дочери с этим заданием никто не справится.

Только тогда Петрусенко ответил девушке:

– Оружие – вот оно!

Распахнул пиджак и достал из кожаной кобуры, ловко и незаметно пристроенной на поясе, револьвер. Он взял его два дня назад в городской полицейской управе, у комиссара.

Протянул Гертруде, спросил:

– Стрелять из такого умеешь?

Вместо ответа она крутанула, проверяя, барабан, твердо вскинула руку, словно целясь. Викентий Павлович улыбнулся: по всему видно, что стрелок она отменный.

Эрих, несколько раз порывавшийся что-то сказать, наконец воскликнул:

– Труди, мы пойдем вместе!

– Вот что, друзья! – Петрусенко серьезно оглядел всех. – Нам нужно все хорошенько обсудить, до мелочей. И этот вопрос – тоже…

На следующее утро они позавтракали, как обычно, в столовой вместе со всеми, разошлись каждый как будто по своим делам. Но уже через полчаса Эрих и Труди пришли на одну из окраинных улиц города, где их ждал легкий фаэтон, на облучке которого сидел Викентий Павлович. Этот фаэтон ему раздобыли по распоряжению комиссара Эккеля. И скоро все трое уже выезжали за город, в сторону горной дороги. Причем никто посторонний не догадался бы, что один из седоков – девушка. На Труди были брюки, легкие сандалии, клетчатая рубаха и просторная домотканая куртка, ее косы были убраны под кепи, напоминающее военный головной убор. Это и в самом деле была шапка ее брата Гендрика, оставшаяся у него после службы в полку конных стрелков, – он подарил ее сестренке.

Эрих и Труди тихонько переговаривались, Викентий Павлович не прислушивался, задумчиво глядел на дорогу. Накануне они уже все обговорили, продумали. Он мог бы еще сконцентрировать внимание ребят на каких-то мелочах, но решил не перегружать их информацией. На практике многое оборачивается непредсказуемо, многое будет зависеть от смекалки его юных агентов. Сам же себя Петрусенко все еще тешил мыслью, что в любой момент может остановить опасное предприятие, повернуть обратно. Пока ребята еще с ним, в этом фаэтоне, – можно сказать: «Нет, не надо этого делать!» Он ведь знал, что, по большому счету, не имеет право рисковать жизнями мальчика и девочки. На это есть полиция! Но там, в замке, находится еще один молодой человек – Ганс Лешке, его жизнь висит на волоске! Если у парня будет оружие, если он будет знать то, о чем не догадываются бандиты – о том, что завтра облава, – у него окажется большое преимущество. А значит – шанс выжить. Дать ему этот шанс могут вот эти двое – Эрих и Труди. Петрусенко верил в них, особенно в Гертруду. И чем ближе приближались они к хорошо известному ему месту, тем меньше оставалось у него сомнений. Нет, конечно, он не станет поворачивать обратно! Да теперь уже и сами ребята не позволят ему это сделать…

Они ушли вверх по тропе, по которой вчера он сам карабкался. Петрусенко остался у большого бука, смотрел им вслед. Гертруда шла налегке, у Эриха за спиной, на лямках, висела небольшая дорожная сумка. Они один раз оглянулись, махнули ему. Через пять минут он уже не только не видел их, но и не слышал. Теперь ему оставалось вернуться в город и ждать…

Комиссар Эккель после вчерашнего вечернего разговора с русским следователем развил бурную деятельность. В Берлин, в полицайпрезидиум на Александерплатц, полетели радиотелеграммы, а вскоре и оттуда пришли ответы. Еще бы! Комиссар из курортного Баден-Бадена докладывал, что ему известно место изготовления фальшивых денег, что он готов организовать облаву на банду фальшивомонетчиков. Тех самых неуловимых и знаменитых фальшивомонетчиков, из-за которых недавно встречались представители немецких и российских финансовых ведомств!

Это была сенсация! Комиссар Баденской криминальной полиции Хуберт Эккель был на хорошем счету у начальства, даже в Берлине знали, что он способный специалист. Но теперь он стал по-настоящему знаменит. Правда, знаменит пока только в полицейских кругах – дело о фальшивомонетчиках требовало строжайшей секретности. Вот если оно завершится, как уверяет комиссар, поимкой преступников – тогда газеты и просто молва вознесут Эккеля на пик популярности! А это как минимум повышение по службе!

Комиссар прекрасно осознавал, что русский следователь преподнес ему раскрытое дело, можно сказать, на блюдечке. И Хуберт Эккель искренне готов был пальму первенства отдать коллеге, он ведь знал, что тот у себя на родине имеет высокую профессиональную репутацию. Но герр Петрусенко заявил, что он здесь только отдыхает и ему не нужен шум вокруг его имени. И еще: это ведь совершенно случайное совпадение, что он оказался в центре событий. По мнению комиссара, русский следователь был очень убедителен, когда говорил:

– Дорогой господин Эккель! А если бы я поселился не в «Целебных водах» или вообще не приехал бы в Баден-Баден? Неужели вы сами не докопались бы до всех тонкостей этого дела? С вашим-то напором и опытом!

И комиссар Эккель предпочел поверить русскому следователю. К тому же тот добавил:

– Впереди у нас главное – успешное задержание всей преступной группы и, что особенно важно, – главаря! Здесь я совершенно бессилен, вам и карты в руки.

Уж это комиссар прекрасно понимал: без арестованных преступников нет ни славы, ни заслуженных наград. Он тщательно готовил облаву: быстро и скрытно. Петрусенко сказал ему:

– У меня есть все основания подозревать, что главарь фальшивомонетчиков – здесь, в городе. Если он что-то заподозрит – они мгновенно скроются, растворятся в этих горах. Что-что, а вовремя скрываться они умеют. Потому – полная секретность операции!

Баденскую полицию решено было не трогать, готовился отряд жандармерии из Карлсруэ – тридцать человек.

– Больше не надо, – сказал Петрусенко. – Группа не может быть большой: пять-шесть человек. Главарь, так называемый «Замятин», его слуга Савелий, те двое, которых я видел в горах…

К этому времени Викентий Павлович уже рассказал комиссару все, что знал. И о том, что в замок ушли Гертруда фон Кассель и Эрих Лютц: предупредить и вооружить Ганса Лешке, а также – разведать обстановку. Через сутки, утром, они должны вернуться, и тогда можно будет начинать облаву.

– Тридцать жандармов – оптимально, – говорил Петрусенко. – Они могут незаметно подойти, расположиться и ждать сигнала. А потом так же незаметно подняться к замку, окружить его… Я очень надеюсь, что мы застанем группу врасплох! Если же кто-то сумеет уйти, просочиться в горы, то в этом случае и пятьдесят, и сто человек не помогут.

– На этот случай у нас уже готовы большие силы жандармерии и полиции, чтобы перекрыть все горные дороги, – заверил комиссар. – Ведь к этому времени необходимость в секретности отпадет. Так что, если нужно, полиция будет проверять все ближайшие города, деревни, фермы… Ваши русские бандиты вряд ли так знают немецкий, чтобы выдавать себя за местных жителей. Мы их быстро вычислим!

– Не сомневаюсь, – улыбнулся Петрусенко. – Добросовестность и дотошность немецкой полиции выше всех похвал.

– Сумеем ли мы сразу же арестовать и главаря?

Викентий Павлович понимал обеспокоенность комиссара, он и сам все время думал об этом.

– Хотелось бы думать, что нам повезет и он в это время окажется тоже в замке… – Говоря это, он с сомнением покачал головой. – Но если так не случится, попробуем разговорить хотя бы одного из бандитов.

– А вдруг они не знают? – с сомнением спросил Эккель. – Вы же предполагаете, что он преобразился, носит другую личину?

– Могут и не знать, – сразу согласился Петрусенко. – Но кажется мне, что там, в замке, непременно сейчас должен быть Савелий. Если он мне скажет, что ничего не знает, – я не поверю!

Рано утром, только-только рассвело, комиссар и Петрусенко выехали на машине кружным путем в сторону Карлсруэ. Но до города они не доехали: остановились у одной горной деревни, заранее ими выбранной. Сюда же к этому времени подтянулся и отряд жандармерии. Дальше Петрусенко повел их сам – предгорным лесом в сторону знакомой тропинки. Отряд бесшумно расположился в ложбине, немного не доходя до места, а к большому буку с тайником в корнях отправились только Петрусенко и комиссар Эккель. Они должны были дожидаться Эриха и Труди. Викентий Павлович очень надеялся, что ребята вот-вот вернутся – целыми и невредимыми. Вчера весь день, занимаясь подготовкой к облаве, он неотступно думал о них. Тревожно спал ночь и вот сейчас ничего не может с собой поделать – волнуется. Как у них там все прошло?..

* * *

Эрих и Труди поднимались по лесистому крутому склону легко, почти играючи. Крепким, спортивным, тренированным людям восемнадцати и шестнадцати лет подобный поход доставляет удовольствие. А тем более когда это не просто поход – задание, в котором переплетаются таинственность, опасность, героизм! Им было весело. Да, конечно, они хорошо помнили наставления господина Петрусенко: они переговаривались тихо и редко, были внимательны и осторожны, часто по знаку шедшей впереди девушки замирали, вслушивались в шум леса… Но стоило им взглянуть друг на друга, как они улыбались, если кто-то прикладывал палец к губам или протягивал руку на помощь, ребята прыскали от сдерживаемого смеха…

Узкая тропа была все время видна, но она то ныряла в крутую расщелину, то ее пересекал, казалось бы, непроходимый бурелом, то она круто поднималась по каменистому, скользкому склону. Дорога была не простой, но парень и девушка наловчились лазить по лесистым предгорьям, когда занимались поисками «тела Замятина». И все же Эрих никогда бы не признался, что в какой-то момент ему стало трудно поспевать за гибкой фигуркой Гертруды: она прыгала, словно пантера, и карабкалась вверх, хватаясь за корни и ветви, словно обезьянка! Но потом парень снова вошел в ритм – видимо, открылось второе дыхание. Он, конечно, и не заметил, что Труди, ни одним жестом не выдав своей уловки, замедлила движения…

Солнце стало ярким, и лучи его пронизывали пространство между уходящими вверх стволами деревьев.

– Скоро начнет смеркаться, – сказала тихо Труди, приостановившись. – Но мы, похоже, уже близко.

Тропинка и в самом деле теперь шла почти не петляя, да и склоны превратились в пологие холмы. Воздух заметно посвежел, дул ветерок, дышалось как-то особенно глубоко. Почти физически ощущалась высота. А минут через двадцать Гертруда замерла, подняла руку, после минутной паузы скользнула в сторону, к густым кустам. Эрих отступил туда же: он уже увидел то, что остановило девушку, – вырастающую из скал циклопическую кладку стены замка.

Они, ради предосторожности, немного спустились вниз, нашли уютный уголок – ровную площадку с густым травяным ковром прямо в самой середине пихтовой рощицы. Деревья стояли густо, опустив низко, почти к земле, разлапистые ветви. Здесь ребята решили дождаться сумерек и поужинать. В пути они дважды устраивали небольшие привалы – попить воды и перекусить.

Очень быстро стало темнеть.

– Мне пора, – сказала Труди и встала. Она плотнее натянула на лоб кепи, проверила ремешки на сандалиях, хорошенько заправила рубаху в брюки и затянула ремень. Потом достала из походной сумки Эриха револьвер и умелым движением сунула его за ремень. Застегнула куртку так, что оружия не стало видно. Эрих смотрел на нее молча, все больше и больше мрачнея. Когда же она наконец, все закончив, подняла на него глаза, он быстро взял обе ее руки, сжал.

– Труди, ради бога, давай пойдем вместе!

Девушка прильнула к нему, обвила руками шею. Потом быстро отстранилась, и уже по этому ее движению парень понял, что ничего не изменить.

– Я бы тоже боялась отпускать тебя одного, Эрих, – сказала она ласково. – Но мы же все продумали, решили… Когда меняешь на ходу то, что хорошо обдумано, – всегда получаются ошибки! Ты ведь веришь, что я справлюсь? Понимаешь, что одной мне будет проще, легче? Один всегда проскользнет там, где двоих могут заметить!

– Понимаю я все, понимаю! Но как же я останусь тут и буду думать, что ты там, одна!..

– Ты меня плохо знаешь, дорогой! – Труди тихонько засмеялась. – Никто из тех, в замке, даже тени моей не заметит! И потом, у меня есть револьвер, в нем патронов больше, чем там людей. А я, чтобы ты знал, никогда не промахиваюсь!.. Но этого даже не понадобится.

Она вывернулась из его объятий, легонько прикоснулась губами к щеке Эриха:

– Жди меня от полуночи до рассвета. Не волнуйся, я вернусь…

Скользнула между пихтами и исчезла.

Тропинка вывела девушку прямо к железной дверце в каменной стене. Но дверца эта оказалась наглухо запертой. Труди тихо пошла вдоль стены, вслушиваясь и вглядываясь вверх, в каменную кладку. Уже было совсем темно, однако луна, хоть и на ущербе, но крупная и яркая, хорошо все освещала. Через несколько шагов девушка остановилась, разулась, связала ремешки сандалий и привесила их к поясу. Потом, ловко нащупывая босыми ногами впадины и выступы в кладке, быстро и бесшумно стала карабкаться наверх, к проступающим там, высоко, зубцам крепостной стены. Наверху она передохнула, огляделась, а потом пошла по длинному узкому проходу, от бойницы к бойнице, в сторону темнеющей башни. Именно там, в левой башне, в самом ее низу, Труди увидела мерцающий в проеме огонек. Каменный коридор окончился у двери башни. Когда-то это и в самом деле была дверь – наверное, очень мощная, тяжелая, надежная. Теперь же осталась лишь полуразрушенная арка, за ней – узкая площадка и каменные, тоже разрушенные ступени лестницы, идущей спиралью вниз. Здесь Труди вновь надела сандалии: лестница тонула в темноте, на ней могли быть острые камни, ржавое железо – да мало ли что! Легкие сандалии ступали совершенно бесшумно, в них девушка чувствовала себя увереннее. Ведя рукой по стене, осторожно нащупывая следующую ступень, она пошла вниз. Столкнуться с кем-нибудь Труди не боялась: она бы услыхала шум встречных шагов. Да и была уверена – никто из обитателей замка не станет бродить в кромешной тьме без свечи.

На одном из витков лестницы, ниже середины пути, рука Труди ушла в нишу. Девушка мгновенно замерла, застыла. Но все оставалось по-прежнему тихо, спокойно. Осторожно она повела рукой: судя по всему, перед ней был вход в помещение. Ее пальцы коснулись деревянной двери, и та тут же заскрипела, болтаясь на петлях. Труди сжалась в комочек, замерла… Прошло несколько минут. Сдерживая дыхание, девушка медленно выпрямилась, заглянула в распахнутый дверной проем. Перед ней оказалась маленькая, словно келья, комната. Сквозь единственное узкое окно пробивался лунный свет, и Труди видела, что это – пустой и мрачный каменный мешок, давным-давно заброшенный. Она перевела дыхание и стала спускаться дальше по темной лестнице. И сразу же за поворотом увидела чуть проступающий отблеск.

Свет пробивался из-за двери самого нижнего этажа. Да, на этот раз дверь тоже была, но закрытая и по виду довольно крепкая. Однако старое дерево рассохлось, и прямо посередине, рассекая его, проходила трещина. Там, в комнате за дверью, раздавались голоса, и Труди приникла одним глазом к щели.

Она увидела просторную комнату с каменными стенами и полом, выложенным кирпичом. Даже через века эта брусчатка сохранила свой первоначальный желтоватый цвет, была отшлифована временем и человеческими ногами. Комната казалась уютной оттого, что ее освещал огонь из очага в большой печи, а также несколько свечей в подсвечнике на столе. За этим большим деревянным столом сидели трое мужчин: одного Труди сразу узнала – слуга Замятина по имени Савелий. Второй был неопрятным, кудлатым и бородатым инвалидом без ноги, а третий – приятный, интеллигентного вида пожилой мужчина с бородкой и усами, в очках. Судя по всему, эти люди уже поужинали, потому что на столе посуды не было, стоял только кувшин, из которого они что-то наливали в глиняные кружки. Посуду, в стороне, около печи, наклонясь над большим тазом, мыл Ганс.

Сидящие за столом говорили по-русски. Труди уже неплохо понимала этот язык, прожив полгода у хозяев, которые между собой постоянно говорили по-русски. Но главное – ее специально учил Эрих, а ей языки давались легко. На родине, в Грааф-Лейке, мама учила ее французскому, и это было не трудно. Однако сейчас она поначалу не вслушивалась в тихий разговор мужчин за столом, пока кто-то не окликнул Ганса:

– Эй, немчура! Нарежь сыра и шпика, давай сюда на закуску!

Ганс повернул голову – понял, что обращаются к нему, перевел вопросительный взгляд на человека в очках. Тот кивнул и повторил просьбу на странной смеси немецкого и французского. Однако Ганс его понял, кивнул и стал вытирать мокрые руки. Здесь, на юге, где граница с Францией была близка, почти все жители понимали французский. Труди подумала: наверное, только этот человек и может общаться с Гансом.

Между тем Ганс пошел прямо в ту сторону, где за дверью пряталась девушка. Видимо, именно здесь хранились продукты, но она этого видеть не могла. Парень подошел и стал так, что всем своим телом загородил от нее комнату. Он наклонился над чем-то, повернувшись боком, и как раз на уровне щели оказались его щека и ухо. И Труди, прильнув губами к щели, прошептала ему прямо в это ухо:

– Тебе привет от Греты! Спокойно, не дергайся!

И все же Ганс вздрогнул, уронил что-то на пол. Однако тут же, отвлекая внимание, запричитал:

– Целый день, как проклятый, работаю на вас, кормлю! Руки уже не держат! Сам-то когда буду есть?

Он уже шел к столу, держа в охапке продукты. Человек в очках перевел другим:

– Устал немец, голодный. Жалуется.

– Работай, работай! – весело сказал Савелий. – Я вон сколько времени на кухне и в столовой твоей невесте помогал, не жаловался. Вот теперь ты мне отплачиваешь. А поешь у себя в камере!

Человек в очках перевел Гансу только последнюю фразу. Тот же, отойдя к печи и вновь склонившись над тазом с посудой, стал громко, недовольно говорить:

– Точно, что не комната, а камера настоящая! И зачем только тягать меня через двор, в сам замок? Я мог бы и здесь ночевать, на кухне.

– Здесь тебя надо охранять, – рассудительно возразил «переводчик». – А там ты точно не убежишь.

– Так хоть бы комнату хорошую выбрали, вон их сколько кругом! А то ведь отыскали: под самой крышей, в самом тупике! И дверь такая, что не войдешь, чуть ли не на колени надо стать!

– Что он говорит? – вдруг услышала Труди откуда-то со стороны. Она изо всех сил скосила глаз и увидела еще одного человека, которого не разглядела раньше. Он полулежал на скамье у стены, курил. Еще молодой, крупный и, видимо, очень сильный мужчина. Чисто бритый, но из-за мрачного выражения и густой копны русых волос – какой-то дикий. Он больше всего не понравился девушке, показался опасным. Подозрительно глядя на Ганса, он повторил:

– Чего он там бормочет?

– Бурчит себе, – пожал плечами человек в очках. – Недоволен. Комната, где ночует, не нравится…

– Что-то раньше он не болтал!

– Поначалу боялся очень, теперь пообвык. И потом, знаешь ли, Тихон, даже у самого терпеливого человека накапливается, накапливается, а потом прорывается.

– Ты философ у нас, – усмехнулся курильщик. – Ничего, немчура, потерпит: недолго осталось…

Гертруда отступила от двери и тихо стала подниматься по ступенькам. Она поняла: Ганс говорил для нее. По всей видимости, скоро эти люди вернутся в другое помещение – в сам замок. Где-то там есть комната Ганса – надо ее найти… Девушка вновь нащупала рукой нишу – вход в пустую комнату. Через минуту она, подпрыгнув и вцепившись пальцами в выступ, подтягивалась к окошку. Оно было узким, но не настолько, чтобы худенькая фигурка Труди не прошла сквозь него. Внизу, довольно далеко, проступал в лунном свете выложенный все той же брусчаткой двор. Прыгать было бы опасно, но в этом и не было необходимости: немного ниже шел, опоясывая башню, выступ-карниз. Повиснув на руках, Труди дотянулась до него ступнями, а потом ей уже нетрудно было соскользнуть и на землю. Она постояла немного, прижавшись к стене, осматриваясь. Одна часть двора оставалась в тени, через нее и помчалась девушка к темной громаде основного здания замка, не задерживаясь ни на секунду, вбежала в арочный проем и только тут остановилась. Перед ней был огромный зал с высоченным потолком, стрельчатыми окнами по периметру. Гулкий, пустой, заброшенный… Труди оглянулась: где же лестница наверх? Увидела темную нишу сбоку – именно там и обнаружилась широкая лестница. Несколько раз она замысловато поворачивала, пока не вышла к коридору верхнего этажа. Труди быстро пошла по нему, заглядывая в попадавшиеся комнаты. Все они были не заперты, у некоторых вообще отсутствовали двери.

Там, где коридор оканчивался тупиком, последний дверной проем был сводчатый и очень низкий, его закрывала толстая дубовая дверь – черная от древности, но крепкая. Она тоже была не заперта, но Труди увидела на ней, с внешней стороны, железный брус и скобу. Они явно были приделаны совсем недавно. Девушка не сомневалась, что это и есть комната Ганса и что его на ночь запирают. Низко пригнувшись, она вошла. И здесь тоже было узкое окно, через которое пробивался лунный свет. Он позволил увидеть маленькую комнату без единого предмета мебели. В каменной стене выдолблена ниша – длинная и узкая, в ней набросана какая-то тряпичная ветошь. «Постель, – поняла девушка. – Здесь Ганс спит». Она шагнула ближе и обо что-то споткнулась. Звякнуло железо, и только теперь Труди увидела лежащую на полу, близко к нише, тяжелую цепь. Она присела, ощупывая ее: длинная, ржавая, наглухо вмурованная последним кольцом в каменный пол.

Девушке стало не по себе, она поняла, что эта комната, скорее всего, была когда-то камерой для какого-то заключенного. Его приковывали к цепи, которая позволяла ходить по маленькой каморке, лежать на каменной постели в стене. Может быть, это была одна из «забав» графини Альтеринг… «А вдруг в этой камере держали саму Кровавую Эльзу?» – мелькнула мысль. Лоб Труди покрылся капельками холодного пота. Но она сейчас же вспомнила: в той комнате вообще не должно быть двери, только окошко в каменной стене. Гертруда не была суеверной, но ей почему-то стало легче от мысли, что не в этой комнате жила и умерла страшная графиня.

Труди подумала, что скоро приведут Ганса, ей нужно куда-то спрятаться. Здесь была только ниша в стене. Ощупав ее, девушка поняла: если сюда войдут со свечой, – а это, скорее всего, так и будет, – ее сразу заметят. Оставалось только окно. Подпрыгнув, она ухватилась за его выступ, подтянулась на сильных руках… Узкая невысокая щель в толще каменной стены! В какой-то момент Труди усомнилась, что протиснется в нее, но все же сумела это сделать, хотя и порвала куртку. Но зато дальше ей повезло: она очутилась на огороженной зубцами площадке – нечто вроде балкона с парапетом и амбразурами. Понимая, что именно отсюда ей придется потом уходить, девушка хорошо осмотрелась вокруг… Балкон был совершенно изолирован: с него не было хода никуда, только обратно в каморку. Высота – огромная, внизу – выложенный камнем двор. Но дальше по стене, в одну и другую сторону, оконные проемы других комнат, к ним тянется фигурный карниз – очень узкий, местами обвалившийся. Но это единственный путь…

Труди решила пока что не думать о том, как она станет пробираться по этому карнизу. Прильнув к окошку, она ждала: когда же приведут Ганса. Наконец раздался шум, загремела дверь, и комната озарилась светом свечи. Испугавшись, что ее заметят, девушка отпрянула от окошка и стала только слушать. Ганс молчал, его конвоир что-то бормотал невразумительное, потом загремела цепь. Гертруда вдруг поняла, что пленника, ко всему прочему, еще и приковывают! Злая горячая волна ударила ей в сердце, захотелось выхватить револьвер, стрелять, стрелять!.. Но она не сделала ни единого движения, продолжала стоять, прижимаясь к стене, прислушиваясь. Дверь снова стукнула, загремел железный засов. А через недолгое время Ганс тихо, нерешительно окликнул:

– Труди, ты здесь?

Когда она отозвалась и стала протискиваться через окошко, парень радостно засмеялся.

– Это точно ты! Вот чудеса! А я все гадал: почудилось мне или правда?

Его ногу охватывала цепь, на которой висел замок, рядом на полу стояла миска с едой.

– Ничего, – сказала Труди, глядя на это. – Они свое получат. И очень скоро. Я специально пробралась к тебе, чтоб ты был готов: еще до полудня здесь будут жандармы, всех бандитов схватят.

– Они делают фальшивые деньги! – сказал Ганс.

– Мы знаем… Вернее, полиция об этом знает. Сколько их здесь?

– Все, кто были на кухне. Четверо.

– Оружие у них есть?

– Ножи, топоры…

– Тогда они тебе ничего не смогут сделать! Держи!

Труди достала и протянула Гансу револьвер. Он взял его, повертел неловко:

– Я не умею стрелять. Да и нужно ли?

– Обязательно нужно! – убежденно ответила девушка. – Они не собираются оставлять тебя в живых, русский следователь, господин Петрусенко, сам слышал, как они об этом говорили. А как стрелять, я тебе покажу, это несложно…

Она заставила Ганса трижды повторить урок. Потом добавила:

– Стреляй с близкого расстояния, не промахнешься! Но все-таки вплотную к себе не подпускай: я видела их, это настоящие бандиты… Как ты попался?

Они сидели рядом, на той ветоши, которую Труди сбросила на пол с постели. Глаза к темноте привыкли, и она хорошо видела парня. Он покачал головой:

– Я в тот вечер работал в «Роге изобилия», народу было много, крутился… Прибежала Грета, рассказала, что у вас в пансионате двое пропали – молодой русский и этот противный тип, и что все думают – один убил другого. Мне, конечно, не по себе стало, я их обоих знал. А потом, через какое-то время, мне нужно было отойти… Понимаешь? Туалет у нас специально огорожен красивым и густым кустарником. Я пошел, а оттуда, навстречу мне, какой-то мужчина идет, улыбается, шагнул в боковую аллейку и молча, жестом, позвал меня. Я, конечно, сделал к нему несколько шагов… Все, больше ничего не помню! Когда в себя пришел – голова сильно болит, руки-ноги связаны, рот заткнут и трясет, словно на телеге еду. Сверху я был накрыт брезентом, ничего не видел. А потом меня оттуда стащили, через кусты, по склону заставили идти. И всю ночь я шел сюда, в замок, а вел меня знакомый – слуга того русского, который пропал. Я этого слугу знал, его Савелием зовут.

– Я видела его, – сказала Труди. Она поняла, что Ганс ничего не знает о нападении на Грету, и не стала ему рассказывать, чтоб зря не тревожить. – Послушай меня внимательно, Ганс! Когда будешь готовить, кормить их, убирать – все время прислушивайся. Они, твои тюремщики, ничего не знают, поэтому ты наверняка услышишь первый – какие-то звуки, шум… Постарайся сразу где-нибудь спрятаться, потому что через несколько минут им уже будет не до того, чтоб тебя искать. Так что может обойтись и без стрельбы. Но револьвер держи при себе… Они тебя не обыскивают?

– Нет. Они меня не боятся.

– Вот и хорошо! – Труди поднялась. – Ну, прощай! Мне пора… Не бойся! У тебя перед ними преимущество: ты знаешь, что скоро случится, а они нет!

Она прошла по карнизу – другого пути не было, потому она и прошла. Окно, куда она влезла, было гораздо шире того, из камеры, двери в пустой комнате не было. Ганс рассказал ей, что и станки, и лаборатория располагаются на первом этаже, там же – комната, где ночуют трое. Один – человек в очках, живет в своей лаборатории. И все это – в длинной боковой пристройке. Потому девушка очень осторожно пересекла большой зал, выскочила во двор и стала обходить замок с другой стороны…

Эрих несколько раз порывался подойти поближе к замку, но останавливал себя. Он понимал: любое отступление от плана может навредить и Труди, и Гансу. Но когда время перевалило за полночь, а потом прошло еще два часа, его стала колотить дрожь нетерпения. Луна переместилась с одного края небосвода на другой, а Труди не возвращалась. Юноша уже не мог сидеть – он то выходил, крадучись, к самой тропе, то возвращался на поляну. Чувствовал: еще немного, и он не выдержит, пойдет искать Труди… В этот, казалось бы, самый последний момент она и появилась неслышно из-за дерева, бросилась ему в объятия! Потом сказала горячо:

– Я все сделала! Ганса видела, и тех… тоже!

– Постой, расскажи подробнее!

– Нет-нет, Эрих, некогда! – Она уже подняла с земли его сумку. – Нам надо торопиться, спуститься вниз как можно раньше! Там ведь ждут…

Она взяла его за руку и, когда они уже стали спускаться, добавила:

– Я тебе все расскажу по пути. Мы ведь можем идти спокойно, не прятаться – никто за нами из замка не погонится…

23

Всего лишь через полчаса после возвращения Эриха и Гертруды двадцать пять жандармов, во главе с комиссаром Эккелем, ушли вверх по горам – к замку. Ребята предупредили, что путь им предстоит не простой, и дали несколько советов. Пятеро жандармов остались в засаде внизу, у самого начала тропы. Не для того, чтобы ловить бегущих сверху! Все прекрасно понимали: если кто-то из фальшивомонетчиков вырвется из окружения, он и близко к тропе не подойдет. Но Петрусенко предупредил Эккеля:

– В городе сейчас находятся как минимум двое из банды. Сам главарь и еще один человек. Я видел его на тропе, а вот Труди среди тех четверых в замке его не видела… Вдруг кто-то из них решит именно сегодня подняться в замок? Или принести продукты в тайник – он как раз пуст! Они ведь об облаве не знают… надеюсь!

Потому и решили оставить небольшую засаду внизу – на случай появления «гостей» из города.

Викентий Павлович с самого начала знал, что в горы не пойдет: со своей больной ногой он будет только обузой. Поначалу он хотел сам остаться в засаде, а Эриха и Труди машиной комиссара отправить в город. Но потом передумал – решил ехать с ними. Ждать окончания операции придется несколько часов – это утомительно. К тому же Петрусенко был совершенно уверен, что немецкая полиция все сделает самым тщательным образом.

Была еще одна причина, по которой он решил съездить в город. Когда Труди подробно рассказала, что и кого она видела в замке, Викентий Павлович сразу узнал по описанию одного из бандитов, которого встретил на тропе. Того самого, который показался чем-то знаком. Труди назвала его «мрачным типом», он ей больше всех не понравился. А вот второго бандита среди четверых описанных не было. И Петрусенко подумал: «Видимо, произошла рокировка: Савелий – наверх, а тот – вниз. А ведь только я и могу его опознать. И через него выйти на главаря, на этого лже-Замятина!» Викентию Павловичу очень захотелось, не откладывая, походить по улицам города, по базару, пивным… Кто знает, ведь Баден-Баден городок маленький!

Вновь они, как и сутки назад, ехали той же компанией, только теперь возвращались в город, и – не в фаэтоне, а в автомобиле. Петрусенко сидел рядом с шофером, Эрих и Труди – на заднем сиденье. У ребят все еще не прошло возбуждение, они переговаривались, смеялись. Но Викентий Павлович знал: тяжелый подъем в гору, состояние опасности и напряжения, бессонная ночь и не менее тяжелый ночной спуск не пройдут им даром. Добравшись до своих комнат, они едва смогут раздеться – свалятся в непробудном сне и будут спать очень долго. А пока они заново переживают все происшедшее – тогда на это не было времени.

Петрусенко поначалу не прислушивался к разговору за спиной, но постепенно, уловив одну, вторую фразу, он заинтересовался и даже полуобернулся к ребятам. Труди рассказывала о том, как, прижимаясь спиной к стене, она пробиралась на большой высоте, по узкому карнизу, от балкона к соседнему окну. Местами на карнизе камни раскрошились, и, один раз, потянув ногу, она почувствовала под ней пустоту. В этот самый момент перед лицом, чуть ее не задев, метнулась резким зигзагом летучая мышь. Труди вскрикнула, вздрогнула и… удержалась! Просто чудом каким-то удержалась на карнизе.

– Удержалась, но боялась не то чтобы ступать дальше, а просто пошевельнуться! Только шептала: «Пресвятая Дева Мария, помоги!»

Наверное, Труди вновь пережила ту страшную минуту на карнизе, потому что трижды быстро перекрестилась, глядя на Эриха расширенными глазами. Он, сжав ее руку, тоже перекрестился один раз. Но по-другому – как православный: справа налево.

Все последние дни Викентия Павловича беспокоило какое-то воспоминание. О чем? Если бы он знал! Но он совершенно был уверен: на что-то увиденное или услышанное он сначала не обратил внимания, но мозг это зафиксировал. А вот теперь тревожно и настоятельно требует: «Вспомни! Вспомни! Это очень важно!»… Подобное с ним случалось не раз. Расследуешь дело, собираешь множество сведений… И в какой-то момент начинаешь ощущать: мимо внимания проскользнуло что-то важное! Оно есть, ты его знаешь, но сознание не зафиксировало. Приходится вытаскивать это «нечто» из подсознания… Среди баденских событий и фактов тоже было что-то, оставшееся только в подсознании. И чем ближе становилась развязка, тем сильнее Петрусенко чувствовал: нужно вспомнить! Но до сих пор не мог. До того момента, когда, полуобернувшись к заднему сиденью, увидел, как перекрестилась Труди, а следом за ней – Эрих. Раздвинулся темный занавес подсознания!

Еще несколько секунд Викентий Павлович смотрел на ребят, потом хлопнул в ладоши и от души рассмеялся.

– Ars longa, vita brevis!.. Кто-нибудь из вас знает, что это означает?

– Знаю, – ответил Эрих и недоуменно пожал плечами. – Жизнь коротка, искусство вечно…

– То-то и оно! – со странным выражением ответил Петрусенко. И снова хлопнул, но на этот раз шофера по плечу: – Давай-ка подъедем к вилле «Целебные воды» не через город, а окраиной… Полицейская машина для нас не лучшая реклама.

В пансионате их ждали. Прямо напротив ворот были расставлены плетеные кресла, столики, расположилась целая компания: Людмила, Анастасия Алексеевна, Эльза и Ермошин, а чуть подальше – Людвиг Августович и Герхард фон Кассель. Когда машина, фыркнув, остановилась, женщины не выдержали, почти побежали навстречу. Викентий Павлович улыбнулся жене, быстро сжал ей руку, а потом подхватил на руки малышку Катюшу. Вместе с дочкой он отошел к одному из кресел, сел в него и поставил девочку у себя между колен. Ребенку не нужны предисловия и объяснения – его можно сразу спрашивать о главном. Потому Викентий Павлович и спросил:

– Скажи, Катенька, а почему ты сначала боялась ту английскую тетю в коляске, а потом перестала? Она тебе даже понравилась! Почему?

– Но ты ведь тоже видел, папочка! – Катюша смотрела на него широко раскрытыми веселыми глазами. – Когда на праздник звонили колокольчики, она перекрестилась так, как ты меня учил! Другие крестились неправильно, а эта тетя – точно как мы!

Викентий вскинул взгляд: рядом стояла, с удивлением слушая их, Люся.

– Слыхала? – спросил он и восторженно рубанул воздух кулаком. – Англичанка перекрестилась по-православному! Я всегда говорил вслед за Цицероном: «Привычка – вторая натура!» Особенно та, которая вошла в сознание и кровь почти с рождения…

Через час по центральной улице города шла небольшая компания: нарядный, оживленный господин Петрусенко, держащий с одной стороны под руку жену, с другой – за руку – дочку, а также Сергей Ермошин и Эльза. Как раз было время дневного променада, на улице и в сквере, куда они направлялись, гуляло много народу. Когда они вошли в сквер, почти сразу увидели коляску с английской леди Оуррэн – у фонтана. Вокруг этого красивого, журчащего и переливающегося на солнце сооружения всегда было много людей – сидящих на скамейках, стоящих у парапета, позирующих художникам. Нынче здесь тоже было многолюдно, но все же одна из скамеек пустовала. Компания во главе с Викентием Павловичем заняла ее. Они ничем не отличались от других отдыхающих – казались такими же беззаботными, разговорчивыми, веселыми. Никто бы не догадался, что Петрусенко очень внимательно разглядывает лакея, стоящего за спинкой коляски, а потом, не меняя веселого выражения лица, говорит Ермошину:

– Нет, это не тот бандит, которого я видел… Думаю, это обычный нанятый слуга. Ты, Сергей, особого внимания на него не обращай: если даже и убежит, потом найдем. Не упусти главного!

Минут через пять, подчиняясь знаку леди, слуга взялся за ручки кресла и покатил его. Коляска миновала сидящую компанию: англичанка бесстрастно смотрела перед собой. Когда это транспортное средство стало поворачивать на боковую аллею, Петрусенко и Ермошин быстро поднялись и стали нагонять англичанку. Она все так же, держа прямо и неподвижно спину, глядела вперед. Очень точным и ловким движением Викентий Павлович перехватил у слуги ручки коляски, чуть двинул плечом, и тому пришлось сделать два шага назад. Тут же перед ним появился Ермошин, приложил палец к губам, призывая к молчанию. И жест его, и взгляд были так красноречивы, что ошеломленный лакей остался неподвижен и молчалив.

Теперь коляску толкал перед собой Петрусенко. Все произошло так быстро и гладко, что сидящая в коляске леди ничего не заметила. Некоторое время Викентий Павлович молчал, но вот он повернул к выходу из сквера. Леди Оуррэн, видимо, еще не собиралась покидать променад, она наконец-то соизволила повернуть голову – узнать, в чем дело… Прямо на нее смотрел Викентий Павлович – простодушно улыбаясь, чуть склонив голову.

– Не волнуйтесь, ради бога, – сказал он ласково. – Я повезу вас осторожно, не хуже вашего слуги! И мне это доставит не просто удовольствие – наслаждение! Эта дорожка – самая короткая к полицейскому управлению, господин Замятин… Я пока буду вас так называть, не возражаете?

Застывшее лицо «англичанки» на глазах меняло выражение. И хотя на нем оставался грим, оно вдруг стало похоже на лицо молодого человека, которого Викентий Павлович долгое время принимал за аристократа Замятина. Он только собрался вслух порадоваться их новой встрече, как человек в коляске быстро вскочил, сделал большой прыжок в сторону и побежал в узкую боковую аллею. Тут же раздался залихватский свист, и мимо Викентия Павловича, все еще держащегося за ручки коляски, промчался Сергей Ермошин… Впрочем, бежать ему долго не пришлось: в длинном женском платье далеко не убежишь… «Замятин», сделав всего несколько шагов, споткнулся, запутался в подоле и упал. Подняться он не смог: Ермошин коленом прижал его к земле, а подошедший Петрусенко ловко скрутил приготовленным ремешком руки.

– А что, Сережа, – сказал весело, – посадим его в коляску и повезем! Ведь согласись: выдумка и в самом деле забавная!

…Через час вахмистр Хофбауер с несколькими полицейскими задержал на квартире «леди Оуррэн» еще одного русского мужчину средних лет. Местонахождение квартиры указал перепуганный лакей, там была устроена засада. А в задержанном Викентий Павлович сразу узнал одного из двух бандитов, виденных им в горах. Этим же вечером спустившийся с гор отряд жандармов и радостный комиссар Эккель присоединили к задержанным еще четверых их подельщиков.

Когда Петрусенко осматривал всю группу фальшивомонетчиков, он остановился напротив высокого, мощного, угрюмого мужика с мутными светлыми глазами и русыми, давно не стриженными волосами. Несколько минут смотрел на него, потом глаза его широко раскрылись.

– Вот так встреча! – с искренним удивлением воскликнул он. – Тихон Лейно, один из киевской шайки «душителей»! Единственный, кому удалось скрыться! Вот где привелось нам с тобой встретиться, Тиша!

Восемь лет назад молодой следователь Викентий Петрусенко был включен в сборную следственную группу, которая искала банду жестоких убийц, действовавших в Киеве. Именно Викентию, под видом беглого арестанта, посчастливилось найти караульную сторожку на Подоле, где бандиты прятали награбленное. Именно там он и познакомился с тогда еще молодым парнем Тишей и даже понравился ему настолько, что тот предложил работать вместе… Когда бандитов арестовали, не обнаружилось только Тихона. И лишь через два дня, более тщательно обыскивая бандитскую сторожку, полицейские нашли во второй комнате, под ковриком, незамеченный подвал, вспомнили, что на этом коврике лежала без памяти девушка – дочь караульщика. И хотя о единственном ускользнувшем бандите уже все знали: что он финн по национальности, Тихон Лейно, из-под Выборга, что уже попадался на кражах и сидел в тюрьме, – найти и арестовать его так и не удалось. И вот теперь Тихон Лейно обнаружился в банде фальшивомонетчиков.

– От меня ты ушел, я тебя и поймал, – развел руками Петрусенко, глядя на тяжело дышащего бандита. И философски покачал головой: – Все возвращается на круги своя…

24

Неисповедимы пути Господни! Келецкий и сам бы не смог толком объяснить, как пришла ему в голову мысль стать «беременной англичанкой». Все началось с того, что, сидя в пивном баре, он листал толстый каталог – и не только из любопытства. Он смотрел объявления германских фирм, производящих механическое оборудование: в печатном прессе некоторые детали требовали замены. Тогда-то и увидел рекламу одной компании из Штутгарта, производящей велосипеды. Там расписывались велосипеды для равнин и горной местности, одинарные и тандемы. Говорилось, что компания производит и продает также всевозможные коляски для инвалидов: «…механическое чудо, которое почти вернет вам утраченные ноги!»

– А что! – сам себе воскликнул Келецкий. – Если превратиться в инвалида, никто не заподозрит! Буду ездить повсюду в коляске, останавливаться у любой компании, слушать разговоры… Такие люди вызывают всеобщее сочувствие!

Он стал внимательно читать рекламу дальше: «На наших специальных колясках дамы, ожидающие потомства, будут испытывать полный комфорт и покой, не перетруждая свой организм лишними движениями…» Идея, еще более авантюрная, заставила Келецкого рассмеяться вслух. Там же, не сходя с места, он сочинил всю будущую историю появления в Баден-Бадене «дамы в коляске». Он выбрал ей национальность – англичанка. Да-да, это должна была быть именно английская леди: благородно-высокомерная, гордо везущая в коляске свое оплодотворенное лоно – будущего лорда! Она практически не будет общаться с другими курортниками, но они скоро привыкнут видеть ее повсюду. И, если все-таки Виктоˆру Замятину придется исчезнуть, разве кому-нибудь придет в голову связать его имя и английскую леди? Абсурд!

Вскоре Савелий нашел подходящую квартиру, благополучно перекупил ее от имени лорда Оуррэна, а через день «приехал» и сам лорд… Келецкий говорить по-английски не умел, но этого и не требовалось, достаточно было имитировать английский акцент, а это у него получалось отлично. Он появился перед оробевшими хозяевами – истинный британец, каким его представляют на континенте. Высокий, худой, со светлыми длинными и ровными волосами (из собственного набора париков), с длинными же бакенбардами, в костюме из крапчатой материи и легком пальто до пят… Келецкий хотел надеть еще и белый пробковый шлем, но со смехом решил, что это уже будет перебор. В руках у лорда был «Путеводитель» с разговорными немецкими фразами, куда он, ведя беседу с хозяевами, постоянно заглядывал. В конце концов они сумели понять, что через несколько дней сюда на квартиру приедет леди Оуррэн – дама на четвертом месяце беременности, что ей нужно беречь плод и передвигаться в коляске. Лорд уже нашел и нанял человека, который будет ежедневно приходить и вывозить леди. А еще леди будет жить не только у них – ей снят номер в отеле. Но ей время от времени нужно отдыхать от людей и суеты, и тогда она станет оставаться на этой квартире. Возможно, попозже и совсем переселится сюда… Хозяевам было все равно: лорд им очень хорошо заплатил.

Потом лорд Оуррэн съездил в город Штутгарт, на фирму, выпускающую велосипеды и коляски, самолично выбрал коляску и отправил ее почтовым багажом в Баден-Баден, на имя леди Оуррэн. В день прибытия коляски поездом прибыла и леди Оуррэн… Крепко привязанной к этому «механическому чуду», в разорванной юбке, без шляпки и в сбившемся набок парике, подвезли «леди Оуррэн» к полицейскому участку! Неисповедимы пути Господни…

Баден-Баден все еще гудел от возбуждения, обсуждая и переживая вновь сенсационные события: схвачена знаменитая международная банда фальшивомонетчиков, да не где-нибудь, а в знаменитом «Замке Кровавой Эльзы», арестован главарь, которым оказалась «беременная англичанка» в коляске, убит один русский! Да, осень 1910 года запомнится здесь надолго! Все говорили о том, как прекрасно сработала баденская полиция и ее комиссар Эккель. Петрусенко был рад подобной переадресовке: он постарался поскорее вновь превратиться в скромного «аптекаря».

– У меня еще целая неделя отпуска. Буду отдыхать!

В послеобеденное время Викентий Павлович и Люся сидели на веранде вместе с хозяевами пансионата. Катюша не хотела, как всегда, ложиться спать, и родители позволили ей бегать по саду. Стояла летняя жара, хотя уже пошли первые дни сентября. Наслаждаясь теплом и покоем, Лютцы и Петрусенко тихонько разговаривали.

– Скоро мы останемся одни, – вздохнула Анастасия Алексеевна. – Все разъедутся: и постояльцы, и дети…

Викентий Павлович знал о планах Сергея Ермошина и Эльзы: они на днях обручатся в местной православной церкви, его и Людмилу тоже пригласили на скромную церемонию. Потом Ермошин месяц-полтора будет интенсивно выступать с показательными полетами по Германии и Франции, рассчитается со своим долгом перед владельцем завода Стиннеса, после этого – свадьба, и молодые супруги Ермошины уедут в Россию.

– А что Эрих? – спросил Викентий Павлович. – Разве он тоже уезжает? Нюрнберг, где он учится, не так далеко, будет наезжать на каникулы.

– Да, – кивнул Людвиг Августович. – Пока будет учиться, будет и приезжать. Но они с Гертрудой уже решили: через три года окончат учебу и уедут насовсем в Южную Африку.

– Так и решили? – воскликнула Люся. – Это, конечно, очень романтично, но так далеко!

– Я, кажется, понимаю, в чем дело, – сказал Викентий Павлович. – Вы мне как-то говорили: и в России Эрих не был до конца русским, и в Германии не стал немцем.

– Верно, – подхватил Людвиг Августович. – Он думает, что там, в далекой Африке, сможет обрести родину.

– Patria est, ubicumque est bene – Родина всюду, где хорошо… – Викентий Павлович покачал головой. – Это не всегда правда. Однако, может быть, Эриху и в самом деле там, в Южной Африке, будет хорошо. Тем более что это родная земля его Труди…

– Он станет фермером? – спросила Люся. – Как сын фон Касселя?

– Нет, – ответила Анастасия Алексеевна. – Они с Труди мечтают о другом. Говорят, что в Африке безжалостно уничтожают диких животных – слонов, носорогов, жирафов и даже львов! Они хотят организовать заповедник или национальный парк – такие как будто бы есть в Американских Штатах. И там этих животных охранять. Они ведь оба очень любят животных, да и обучаются естественным наукам.

– Что ж, трудное и благородное дело они себе избрали. Дай бог!.. Да вот и сами они!

Викентий Павлович кивнул на аллею, по которой к ним шли Эрих и Труди, держась, как всегда, за руки. Катюша уже успела схватить Эриха за другую руку и тоже вприпрыжку шагала рядом.

– Ну что, мои героические разведчики, – спросил весело Петрусенко. – Как настроение после того, как дух графини Альтеринг, вселившийся в «беременную англичанку», оказался за решеткой?

– А ведь верно! – воскликнула Люся, вспомнив неподвижное лицо-маску высокомерной дамы в коляске. – Этот негодяй загримированный и в самом деле напоминал привидение! Недаром, дорогой, ты изображал именно Рюбецаля: ведь, по преданию, только он и мог справиться с духом Кровавой Эльзы из замка!

– Но сначала замок покорился вот этой девочке! – Викентий Павлович улыбнулся Труди. – Так что, не сомневаюсь, африканские звери ей тоже покорятся.

– Вижу, родители вам уже рассказали о наших планах, – кивнул Эрих. – А мы пришли сказать еще об одном. Хотим обручиться вместе с Сергеем и Лизой.

Проговорив это, он посмотрел на Гертруду и крепче сжал ее пальцы. Потом перевел взгляд на молчащих и несколько ошеломленных родителей.

– Папа, мама! Чему вы удивляетесь? Разве вы не догадывались об этом?

Анастасия Алексеевна вскочила, обняла сына, поцеловала в щеку Труди.

– Нет-нет, милые мои! Мы рады за вас, правда, Людвиг? Только вы еще так молоды…

Эрих слегка отстранился, перевел взгляд с матери на отца:

– Это только так кажется на первый взгляд… Знаете, дорогие родители, я уже достаточно взрослый, чтобы знать всю правду о моей матери, о которой вы иногда скромно упоминали как о «тете Эльзе».

– Как, ты знаешь? – Людвиг Августович медленно поднялся из кресла, у него вдруг заслезились глаза, и он снял очки. – Но откуда?

Он растерянно оглянулся на жену, Анастасия Алексеевна вдруг густо покраснела.

– Господи, Людвиг, это, наверное, я виновата. Я когда-то рассказала Эльзе… Мы только переехали сюда, в Германию, было еще непривычно, тоскливо! А девочка однажды стала меня расспрашивать о тете: она, оказывается, ее хорошо помнила. У нее в памяти осталось даже то, что Эрих – сын Эльзы… И я подтвердила, все рассказала ей.

– А Лиза рассказала мне. – Эрих пожал плечами. – И правильно сделала.

– Так ты, сынок… ты все знаешь? Все?

– Ты имеешь в виду убийство, тюрьму, самоубийство? Да, папа. И, если хочешь знать, очень жалею свою маму, и люблю ее, и горжусь.

Людвиг Августович все еще не мог прийти в себя. Он беспомощно оглядывался вокруг, потом снова обернулся к Эриху:

– Господи! И как давно тебе это известно?

– Года два, пожалуй. – Парень улыбнулся. – Да успокойся ты, папа! Что же тут страшного?

Петрусенко смотрел и слушал, чувствуя, как грудь заполняет и уже рвется наружу веселая, освобожденная радость. Его взгляд остановился на все еще изумленном лице господина Лютца, и он не выдержал, засмеялся и воскликнул, вскинув вверх руки:

– O sancta simplisitas! О святая простота!


home | my bookshelf | | Капкан для призрака |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу