Book: Тайна Люка Эббота



Тайна Люка Эббота

Паула Гослинг

Тайна Люка Эббота

Посвящаю своим родителям, Полу и Сильвии Озиум, с любовью и благодарностью за счастливое детство, наполненное книгами.

Глава 1

Толпа полицейских и экспертов судебной медицины расступилась — и высокий, костистый, хорошо одетый человек, пробравшись через нее, перешагнул веревочное заграждение. Пристальный, все замечающий взгляд его глаз мгновенно оценил и запомнил расположение лиц, положение трупа — и, возможно, даже атмосферное давление на месте происшествия. Слава Люка Эббота шла впереди него самого. Если вы — преступник, он был неутомимым вашим врагом, если вы — его коллега, лучше было держаться в его тени. (Он ценил поддержку коллег, И коллеги были защищены от ударов, которые он первым принимал на себя.) Он был одним из молодых офицеров в своем районе, но свою репутацию завоевал как профессиональной зоркостью, так и невероятным упорством в разрешении профессиональных проблем. Он всегда шел в расследовании до последнего — и в результате добивался успеха.

Он был вызван срочно, в спешке, но тем не менее проявил свойственную ему наблюдательность в оценке ситуации. Его взгляд остановился на лице главного районного судебного эксперта.

— Так что? — отрывисто спросил он.

— Мне нужно время для анализов… — пожал плечами эксперт.

— Бросьте, Сирил.

Эксперт пытался препираться, но безуспешно.

— Черт возьми, Люк, вы всегда спешите. Вы заставляете меня выносить суждения, о которых я впоследствии сожалению.

Эббот усмехнулся и не ответил. Сирил обычно наводил его на какую-нибудь зацепку: с нее уже можно было начинать раскручивать расследование. Зацепка могла быть вовсе незначительной, однако это было «кое-что»: это было как включение зажигания в автомобиле.

— Женщина средних лет, убита ножом — перерезано горло, преступник схватил ее сзади, — размеренно, четко проговорил Сирил Франклин. — Не сопротивлялась, почти сразу потеряла сознание, смерть наступила быстро от потери крови.

— Есть какие-то соображения относительно убийцы?

Сирил пожал плечами.

— Жертва не была ни слишком высокой, ни хорошо сложенной. Убийца, по всей видимости, был (или была) выше ростом; во всяком случае, не ниже. Может быть, метр семьдесят, может быть, выше. Без сомнения, правша. Далее: пищевод перерезан вместе с сонной артерией. Это сделать не так-то легко. Когда голова жертвы закинута назад подобным образом, оба главных кровеносных сосуда оказываются позади пищевода: он защищает их. Следовательно, убийцей могла быть либо женщина с очень острым ножом, либо мужчина — очень сильный, но с ножом потупее. Более точно я вам скажу, когда обследую края раны. Скорость здесь была важна для убийцы так же, как и сила. Он подошел сзади, схватил жертву ладонью за подбородок, рванул его кверху и перерезал горло — возможно, все это произошло практически мгновенно, в одно движение. У жертвы не было шанса ни убежать, ни защищаться. Кровь не могла попасть в большом количестве на убийцу; все было кончено практически за секунды.

— Вы мне рассказываете, как это было. Я бы желал знать, кто это совершил и почему, — заметил Люк.

— А уж это — ваша работа, мой друг, а не моя, — ответил Сирил Франклин с видимым облегчением. — Я лишь исследователь вещественных доказательств.

К Эбботу подошел плотного сложения темноволосый человек — сержант, давно ожидающий повышения по службе. Эббот лишь недавно подписал четвертую по счету персональную рекомендацию сержанту и теперь надеялся, что у начальства не будет причин не утвердить его повышение. На пути Пэдди стоял давний заклятый враг, но совсем недавно тот был обвинен в подлоге, ко всеобщему облегчению. Как покажет себя Пэдди в новой, благоприятной ситуации — предстояло выяснить.

— Неподалеку в кустах найдена сумка жертвы, — Пэдди показал Эбботу пластиковый пакет, в котором находилась раскрытая сумка с высыпавшимся содержимым. — Кошелек пуст, рассыпанных денег обнаружено не было. Губная помада, компактная пудра, карандаш для глаз и тому подобное. — Перечисляя, он передвигал указанные предметы в прозрачном пакете. — Крошечная записная книжка, ежедневник: похоже, использовался лишь для записи покупок. — Он пошелестел страницами. — Еще — карточки… библиотечная, чековая… нечто вроде служебного удостоверения. — Он перевернул карточку. — Имя: Берил Томпкинс, работает на фабрике фотоматериалов.

— Это может быть не ее сумка, — проговорил Эббот. — Нужно взглянуть.

Он подошел к трупу, а Франклин поднял покрывало. Фото на служебном удостоверении было черно-белым, что облегчало сравнение с лицом жертвы, которое было мертвенно-белым.

Франклин в ожидании глядел на Эббота.

— О'кей, — проговорил Эббот.

— Вы не думаете, что она могла быть секретным агентом? — спросил один из местных полицейских. — Я слышал, что эта фабрика наводнена агентами Министерства Обороны.

Эббот еще раз взглянул на мертвое лицо. Черты лица ни о чем ему не говорили, но одежда выдавала женщину весьма ординарную, с такими же вкусами. Берил Томпкинс, секретный агент? Неужели секретные агенты ходят в библиотеки и носят самовязанные кардиганы? Ему казалось это сомнительным, но КГБ, возможно, весьма изощренно маскировало своих агентов. Он мысленно сделал для себя пометку: следует связаться с соответствующим ведомством. Однако интуиция подсказывала ему: мотивы этого преступления были куда как более прозаическими.

— Была ли она изнасилована?

— Не думаю, хотя иногда насильники тщательно приводят в порядок одежду жертвы… после этого. Я уже сказал: мне нужно знать результаты анализов. — Франклин тяжело вздохнул. — Не думаю, приятель, что вам придется глубоко копать при расследовании мотивов этого преступления. В кошельке ведь нет денег, не так ли? Обычно работники этой фабрики получают зарплату по четвергам. Кто бы ни совершил это преступление, он был силен, решителен, быстр — и хладнокровен.

— Почему вы мне это говорите? — быстро спросил Эббот.

Франклин пожал плечами:

— Необычно дерзкое преступление, не так ли? Просто перерезал женщине горло и оставил лежать там же. Не оттащил в кусты, не попытался спрятать труп. Просто оставил лежать на дороге, как использованную, ненужную вещь.

Эббот улыбнулся, довольный.

— Я же говорил, вы наведете на ценную мысль. Вот и она… — Он повернулся на каблуках, чтобы идти прочь.

Судебный эксперт двинулся за ним:

— А что, собственно, я сказал? Что? — Но Эббот махнул рукой и продолжал путь.

— Негодяй, — пробормотал Франклин и усмехнулся, глядя на полицейского, стоявшего неподалеку. — Кто-нибудь да пришпилит его, надеюсь.

Констебля несколько шокировало услышанное:

— Простите, сэр?

— Да так, — ответил Франклин, возвращаясь к трупу. — Ничего особенного. Ну что ж, старушка Берил, давай приниматься за работу. Пора позаботиться о твоем теле. Боюсь, позаботиться предстоит именно мне. Прости, если что… — Он пожал плечами. — Но ты же понимаешь, это работа.

Констебль повернулся к одному из своих коллег.

— Как ты думаешь, он со всеми ними так разговаривает? — прошептал он.

Коллега, молодой человек, пристально взглянул на него бусинками глаз.

— Если и так, это вряд ли можно считать разговором, — ответил он. — Не было случая, чтобы хоть кто-то из мертвецов ответил.

— Она была надежной работницей, добропорядочной женщиной и никогда не выдвигала претензий, хотя работа здесь очень тяжелая. На нее идут из-за денег. — Управляющий кадрами фирмы «Джиффи Фото-просессинг» доверительно наклонился к собеседнику. — Ее муж долгое время оставался без работы, и она являлась единственным кормильцем семьи. Я знаю, что она подрабатывала уборщицей и в других местах, но подробности мне неизвестны. Предполагаю, что там ей платили наличными, избегая налогов. Учитывая ее семейное положение, это хотя и мизерная, но прибавка к жалованью. Бог знает, но они, вероятно, считали каждый пенни. Я не охотник до сплетен и полагаю, что чем менее я выспрашиваю у своих работников, тем менее я знаю, — а чем менее знаю, тем менее можно спросить с меня. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, понимаю. — Пэдди сделал пометку в блокноте, а Люк откинулся в кресле.

Он обвел офис взглядом. Офис был хорошо меблирован. Управляющий, толстый, лоснящийся мужчина по имени Граймс, увлекался, по всей видимости, военной историей — по крайней мере, историей своей собственной службы, поскольку стены офиса были увешаны фотографиями его армейской жизни, тщательно оправленными в рамочки. Группы военных в форме, располагавшиеся перед различными артиллерийскими установками, должны были удостоверить, каких успехов достиг доблестный воин. На книжных полках и на столе располагались также некоторые семейные фотографии, но в незначительном количестве.

Граймс поймал взгляд Люка и улыбнулся.

— Во время войны я служил в подразделении военных фотографов, — гордо пояснил он.

— Это заметно, — ответил Люк.

Он также уловил, что Граймсу хочется продолжить эту тему, и поспешил перейти к следующему вопросу. У него не было времени и желания выслушивать воспоминания мистера Граймса на тему «Как я воевал».

— У миссис Томпкинс были близкие друзья среди штата уборщиц?

— О, ее очень все любили, вы можете быть уверены в этом, инспектор. У Берил всегда находилось доброе слово для каждого. Но самой близкой подругой ее была одна из этих женщин, Хильда Стэнвик. Желаете взять ее адрес?

Они поблагодарили управляющего и записали адрес. Позвонив, чтобы убедиться, что женщина дома, они поехали к Вудбери, маленькой деревушке, что находилась в полумиле от фабрики, вниз по склону.

— Ты ведь местный житель? — спросил Пэдди, когда они подъезжали к деревне.

— Я из самого Вичфорда, — ответил Люк. — Но прошло много времени с тех пор, как я там был в последний раз. И столько изменилось… — Он помолчал. — Бог мой, восемнадцать лет! Трудно поверить.

— За эти годы с тобой произошло много изменений, — говорил Пэдди, руководствуясь в пути весьма смутными пояснениями управляющего кадрами. — Университет, женитьба, рождение мальчиков, переход на работу в полицию… а также все, чему я научил тебя.

— И в этом более правды, чем ты полагаешь, — улыбнулся Люк. — Говорят, в одну реку нельзя войти дважды, и я думаю, это правда. Люк Эббот, исполненный высоких надежд, покинувший Вичфорд много лет назад, — это не я.

— Конечно нет, — согласился Пэдди. — Ты — прожженный циник, старый битый полицейский, сломленный силами зла, раздражительный и…

— Заткнись, — дружески попросил Люк. — Я вовсе не раздражителен и не сломлен. Всего лишь только потертый кое-где. — Он взглянул на крыши домов Вудбери. — А это местечко вовсе не изменилось. Оно всегда было недоступно туристам. Вичфорд брал на себя и все уличное движение, и выкачивал все деньги. Мне всегда хотелось привезти сюда Мэргарэт, но с тех пор, как родились наши близнецы, для нас двоих не оставалось времени. — Его лицо стало серьезным: он вспомнил, что за много лет было всего несколько моментов, когда они с женой могли побыть наедине, разговаривая, понимая друг друга. Самые близкие отношения были у них тогда, когда жена мужественно боролась с раком — но, в конце концов, потерпела в этой борьбе поражение. Когда же он сам сможет преодолеть боль, что до сих пор гнетет его после ее смерти, — ту боль, что он испытывает каждый раз, когда вспоминает ее, глядя в глаза своих мальчишек?

Пэдди узнал эту боль в глазах Люка и, желая отвлечь его, спросил:

— Не этот ли дом?

— Полагаю, что так, — ответил Люк, разглядывая ряд коттеджей с террасками. — Номер двадцать должен быть в конце улицы.

Миссис Стэнвик оказалась непрерывно курящей, грузной женщиной. Глаза ее были красны, что могло бы быть следствием неумеренного курения, однако инспектор думал иначе. Ее парадная комната была загромождена мебелью, что поражало и раздражало глаза. Обилие полировки — и сама она, туго затянутая в цветастое платье, это тоже интуитивно отметил Люк.

— Бедняжка Берил. — Миссис Стэнвик изысканно приложила к лицу накрахмаленный белоснежный платок, на котором все еще виднелись следы ценника возле вышитого уголка. У камина он заметил груду рваной и мятой ткани в мусорном ведре. — Ах, если бы только не мои вены.

— Простите? — не понял Пэдди, внезапно выведенный из задумчивости.

— Вены измучили меня. — Миссис Стэнвик вытянула раздутую, с узловатыми венами ногу. — Особенно в последнюю ночь, поэтому я и не вышла на работу. Мы с Берил всегда ходили вместе с работы на предпоследний автобус: он прибывает точно по расписанию, как часы. Я обычно несла фонарь; без него там не обойтись, а Берил отодвигала в сторону кусты, потому что я панически боюсь пауков и прочей гадости. Не понимаю, почему она пошла там одна — ей бы нужно идти окружной дорогой. У нее был с собой фонарь?

— Мы его не нашли, — проговорил Пэдди, делая пометку в блокноте.

— Нет? Это странно. На той тропе запросто можно сломать ногу. Не на той тропе, что проложена толпой, я имею в виду, а той, что идет через поле. Может быть, она пошла с кем-то еще. Может быть, это был мужчина — вот он и воспользовался ситуацией. — Ее глаза закатились в ужасе от этой мысли.

— Она была в дружеских отношениях с кем-то из мужчин с фабрики?

— Берил? Нет, что вы. Нет, нет. Берил — не та женщина, что допускает такие отношения. В любом случае мы с нею не бывали на фабрике долго. Мы убирали лаборатории и кабинеты. Мистер Граймс, управляющий, давал нам кабинеты из-за моих вен и из-за больной спины Берил: он говорил, эта работа полегче. Конечно, полегче: не вымывать эти проклятые химикаты в цехах и прочее…

— А кто занимался уборкой цехов?

— Другие девушки. Большинство из них — молодые. Им нет дела, что эта работа — грязная, лишь бы не так много возиться, как с кабинетами. Мы с Берил с ними не слишком общались. Наверное, она решила пойти без фонаря, совсем одна. Я виню себя в ее смерти. Она полагалась на меня, а я подвела ее, и вот теперь… теперь… — И слезы полились из глаз миссис Стэнвик. Новый платок превратился в комок, и миссис Стэнвик беспомощно рылась в карманах в поисках какого-нибудь кусочка ткани. — Простите. Я так переживаю ее смерть. Она была очень, очень милой женщиной. — Миссис Стэнвик глубоко вздохнула. — Теперь я буду одна проходить по этой дороге и каждый раз думать о Берил, как она там лежала… одна…

Они, наконец, покинули грузно трясущуюся от горя миссис Стэнвик, заверив ее на прощание, что в жизни никогда нельзя предусмотреть все до последнего — и что поэтому ей не стоит себя винить: никто бы не смог предположить такого исхода.

Типично женская идиотская логика, ворчал про себя Пэдди: идти одной сквозь темноту, лишь бы сэкономить шаг-другой. Но затем он вспомнил про вены миссис Стэнвик и устыдился.

Жребий полицейского — не единственно несчастный, в особенности там, где дело касается ходьбы и ног.

Миссис Стэнвик рассказала им о двух других работах Берил Томпкинс, где она также прибиралась: для миссис Дайсон в городе — престарелой одинокой леди, и для мистера Пелмера, химика. Последнюю работу она выполняла на двоих с миссис Тиг, поочередно во второй половине дня. Эта миссис Тиг была одной из «других девушек», как выразилась миссис Стэнвик, что работали на фабрике в цехах. Девушка эта была постарше, чем миссис Томпкинс и миссис Стэнвик. Она также выполняла самую грязную уборку у аптекаря. (Как поведала им миссис Стэнвик, «Берил убирала лабораторные столы и штативы: она умела работать аккуратно, не то что некоторые».)

Разговор с потрясенным горем мужем миссис Томпкинс подтвердил добросердечность и утонченность натуры миссис Томпкинс. Мистер Томпкинс, грузный и медлительный мужчина, очень сокрушался по поводу того, что не пошел на фабрику в тот вечер встречать жену. Он уже было собрался, когда она позвонила с работы, чтобы сказать, что Хильда Стэнвик не вышла; еще жена сказала, что не следует ее встречать, поскольку кто-то должен остаться дома присмотреть за детьми. В этой семье было не принято оставлять детей одних. Дети, мальчик — четырнадцати лет и девочка — двенадцати, сидели на софе, потрясенные горем, с широко раскрытыми глазами. Их одежда, хотя и сильно поношенная, была чистой и опрятной, как и сам дом. И везде в этом доме, куда бы ни падал взгляд, были признаки любви и заботы. А теперь здесь царило жестокое опустошение. Очевидно, миссис Томпкинс всецело была главой семьи, ее душой, а теперь, когда ее не стало, вся семья была подавлена и потрясена.

Люку было более чем понятно это ощущение.

— Конечно, когда по времени должен был приехать последний автобус, а она не пришла, я начал волноваться, — говорил мистер Томпкинс своим глубоким, медленным голосом. — Я позвонил на фабрику, но сторож сказал, что все давно ушли. Я позвонил в госпиталь, подумав о несчастном случае, но там сказали, что такая не поступала. Уже в полночь я позвонил в полицию. Примерно в семь утра они сами позвонили мне, чтобы сообщить… — На глазах его выступили слезы. — Они, конечно, были бесконечно участливы, будто… будто я был знаком с ними как с завсегдатаями своего паба… но… — и он пожал плечами, не в силах выразить словами боль.



Пэдди с Люком переглянулись, давая понять друг другу, что им здесь более нечего делать, кроме как сказать краткие, ничего не значащие слова участия, что не приносят ни облегчения, ни объяснения случившегося.

Мистер Томпкинс проводил их, тщательно закрыл дверь в комнату, где сидели дети. Дети молча смотрели в бубнящий телевизор, очевидно, ничего там не видя и не понимая.

— Они не сказали мне… может быть, они не могли? Она была… изнасилована?

Пэдди пришлось отвести взгляд от полных боли глаз мистера Томпкинса.

— Нет, — твердо сказал Люк. — По всей видимости, ее зарплата — это все, чего желал убийца. Мистер Граймс сказал, что вчера ей, как всегда, выплатили деньги. Но их не было в ее сумке, когда мы подобрали ее.

— Бог мой, — проговорил мистер Томпкинс. — Там было так немного… И убить из-за этого… — Но в его взгляде было облегчение. Люк почувствовал, будто он скормил крошки хлеба умирающему от голода, — и, возможно, так оно и было.

— Мы будем держать вас в курсе, мистер Томпкинс, — сказал он.

— Когда мы можем… когда…

— Следователь свяжется с вами сегодня или завтра утром, — пообещал Люк.

Они вышли и молча прошли к машине. Пэдди взглянул на улицу для маленьких очаровательных домиков.

— А действительно, здесь очень мило.

Люк открыл машину, не взглянув на него.

— Было, — тускло проговорил он.

Глава 2

Дженифер Имс стояла возле аптеки и глядела на Хай-стрит. Наступали сумерки, но свет поздней осени еще лился на каменные стены домов, золотил их и придавал обстановке странный двумерный вид. Как будто улица была декорацией к пьесе или фильму. Как, интересно, он мог бы называться?

Она взглянула на часы. Такая тьма — и всего без пятнадцати четыре? Итак, «Тьма в половине четвертого?» Нечто вроде этого. Сырой ветер проникал под пальто, и за выхлопными газами она чувствовала запах дождя, а также горьковатый запах бархатцев, идущий от клумбы неподалеку. Она обещала встретиться с Фрэнсис в четыре у «Коппер Кеттл».

— О, доктор Имс! — услышала Дженифер и обернулась. Это был мистер Пелмер, аптекарь. — Рад, что встретил вас: боюсь, вы забыли выписать один рецепт для старой миссис Биддл. — Он протянул ей бланк, и Дженифер почувствовала, как она вспыхнула, отыскивая в сумке ручку.

— Простите, мистер Пелмер, наверное, я была чем-то отвлечена.

Она нашла ручку и, приложив бланк к окну, написала рецепт. Ручку пришлось несколько раз потрясти, пока она согласилась начать писать в необычном положении.

Мистер Пелмер добродушно рассмеялся. Он был маленьким человечком с большой лохматой головой. Он напоминал ей морского конька. По-видимому, он полагал, что громкий смех — признак мужественности. Обычно этот смех неприятно поражал тех, кто не был знаком с этой чертой аптекаря, и даже внушал тревогу. Но Дженифер притерпелась к нему — или, скорее, внушила себе, что ей придется слышать этот смех еще много лет.

— Ну, да это ерунда, — успокоил мистер Пелмер, продолжая посмеиваться, будто медицинские ошибки были для него чем-то комичным. — Ваш дядя — мастер по выписыванию рецептов. Причем я всегда мог бы сказать, в какое время суток он выписывал рецепт. Утром рецепты бывали разборчивы, но к вечеру он настолько уставал от стонов и жалоб пациентов, что его рецепты становились похожими на пару закорючек — и ровную линию вместо подписи. Я всегда говорил миссис Пелмер: вечерним пациентам лекарство прописываю я, а не он. — Он перестал смеяться. — О, конечно, я не допускал никакого неуважения к вашему дяде. — Мистер Пелмер разведывал мостовую и внимательно следил за реакцией Дженифер.

— Конечно, — согласилась Дженифер, возвращая ему бланк.

— Он чудесный человек. Нам очень недостает его, — продолжал мистер Пелмер. — Никогда не будет другого… так сказать…

Дженифер улыбнулась.

— Да. Многие его пациенты говорили мне то же самое: никогда не будет другого такого человека.

Мистер Пелмер как-то странно, искоса взглянул на нее и добавил:

— К счастью.

Дженифер не пожелала показать своего удивления, но не пожелала предать даже и в воспоминаниях своего очаровательного, но бесконечно эксцентричного дядю, недавно ушедшего на покой доктора Уэллеса Кэдвеледера Мэйберри.

— Это только один не подписанный мною рецепт? — с улыбкой спросила она. — Мне нужно идти, у меня еще много вызовов на дом. («Брось, Дженифер, — сказала она самой себе, — у тебя сегодня всего четыре вызова. Всего четыре — и притом приятных».)

— Ах, да. Я слышал, что мистер Тиг вновь подкачал, — уклончиво сказал мистер Пелмер. — Не сомневаюсь: потребуется «Дайте То Же Лекарство, Что Вы Давали Прежде». Я уже приготовил. — И он, лучезарно взглянув на врача, подмигнул, будто они были всецело понимающими друг друга заговорщиками.

— До свидания, мистер Пелмер, — проговорила Дженифер и пошла прочь, прежде чем он заговорил снова.

Старый дурень, подумала Дженифер, хотя она предполагала, что лекарство понадобится действительно то же самое, если только дядя не ошибся в диагнозе. А такая возможность всегда была. В последние годы артрит медленно, но верно подавлял ум и жизнедеятельность дяди. Он нанял помощника, молодого Дэвида Грегсона, но все годы с момента ее развода он надеялся, что Дженифер наконец сдастся и «вернется домой», как он говорил. Именно дядя Уэлли вдохновил ее стать врачом, и она предполагала, что он всегда знал, что капитуляция, наконец, произойдет. Втайне она надеялась, что он расстанется со своими надеждами, поскольку была честолюбива и планировала сделать карьеру консультанта по внутренним болезням. Когда она приходила к дяде с визитом, тот говорил о ее практике уверенно, будто пациенты были уже ее собственными, а она — постоянно практикующим врачом. Она обычно улыбалась — и твердо переводила разговор на другую тему. Возможно, он понимал, что эта работа — не то, чего она желала бы; возможно, не желал, чтобы она делала одолжение ему из любви. Все это напоминало противостояние двух упрямых, но любящих друг друга людей.

Год назад он начал то писать к ней, то звонить ей, прося, а затем и умоляя оставить работу в Лондоне и взять из его слабеющих рук практику провинциального врача. Вначале она была раздражена, что их неаннонсированный «пакт о ненападении» нарушен. Она отделывалась неясными обещаниями, откладывая роковой день решения и проклиная себя за нерешительность. Но постепенно в ее докторском мозге — этой холодной, отрешенной субстанции, где плечом к плечу стоят эгоизм и расчет, — начали звенеть колокольчики тревоги. Надо сказать, Дженифер почувствовала почти облегчение, когда последовал первый, еще относительно мягкий удар. Значит, ее диагноз подтвердился, и это позволило ей расстаться с Лондоном и своими амбициями много легче.

Легче, но не легко.

Она прожила в Вичфорде до четырнадцати лет, и поэтому у нее было то самое чувство «возвращения домой». Город выглядел таким же, как был, но люди в нем изменились, и более всего изменилась она сама. Она теперь не та наивная девочка, а искушенный в медицине врач, сотрудник госпиталя-колледжа в Лондоне. По крайней мере таковой она себя считала.

И первой ее большой проблемой по возвращении в Вичфорд оказался партнер дяди Уэлли — Дэвид Грегсон. Он смотрел на нее так, как консультант мог бы смотреть на какую-нибудь санитарку: она достойна была, по его мнению, лишь скучной работы с писаниной, а не настоящего дела. Они уже несколько раз спорили всерьез, и дальнейшее развитие событий было непредсказуемым. Она признавала за собой излишнюю горячность, но также считала, что ее врачебные знания следует оценить по справедливости. Она чувствовала, что отношение Дэвида Грегсона к ней было несправедливым, а его постоянные отказы разделить ответственность за врачебную практику искушали ее: ей хотелось просто плюнуть ему в лицо. Он постоянно подчеркивал, что ее деятельность — временная и что вскоре доктор Уэлли вернется к своей работе. Но это было невозможно, и они оба прекрасно знали это. Грегсон делал вид, что всячески поддерживает силу духа и веру в выздоровление у старого доктора Уэлли, но Дженифер подозревала, что делал он это из эгоистических побуждений. Он не желал признать неизбежное. Не хотелось признавать это и ей. Но обстоятельства были таковыми, как были — и она твердо намеревалась остаться. Последние месяцы работы в Лондоне показали, что там она достигнет не большего, как компетенции консультанта (а женщине, чтобы сделать карьеру, всегда нужно быть более, чем просто компетентным специалистом). А здесь у нее был шанс стать хорошим специалистом широкого профиля.

Она вошла в «Коппер Кеттл» и заняла один из угловых столиков. Спустя несколько минут вошла Фрэнсис Мерфи: она помахала рукой, увидев ее за столиком, и подошла. На ней было зеленое пальто и ярко-красный шарф, и она сразу напомнила Дженифер спелое яблоко. Но если уж вспоминать о яблоках, то Фрэнсис была сортом пеппин: излишняя природная слабость сочеталась в ней с язвительной ироничностью мысли. В руке у нее была газета, и снимая пальто, она уронила ее, а вместе с нею и столовый прибор. Однако, не придавая этому значения, вернула его тут же на место.

— Ты не поверишь, но произошло убийство! — с трагическим выражением возвестила она. — Именно в нашем Вичфорде! — Фрэнсис была уроженкой графства Корк, и ее акцент был все еще слышен после нескольких месяцев проживания в Вичфорде, придавая ее звуку «р» большую округлость (поскольку сама она была «пышечкой», замечания об округлости ею не приветствовались). Ко всему у нее были черные волосы, белая нежная кожа и белозубая улыбка. Она была физиотерапевтом и прожила в Вичфорде несколько месяцев до возвращения Дженифер. Они очень подружились на почве ироничного образа мысли и постоянно смешили друг друга, но убийство не оставляло повода для смеха.

— Это, несомненно, поразит тетушку Клоди, — сказала Дженифер, взяв в руки газету. — Она уверена, что Вичфорд — скучнейший городок Англии.

— Тогда его нужно приравнять по происшествиям к Кэлглэннону, — сказала Фрэнсис. — Скучнейшая деревушка в Ирландии отличилась один раз в истории тем, что взорвалась скороварка моей матери. — Она весело улыбнулась Дженифер. — Я все еще представляю ее, увешанную морковью из кастрюли: морковь была даже в волосах. Как ты думаешь, остался ли у них еще тот сдобный пирог?

— А я думала, что ты на этой неделе на диете, — с отсутствующим видом ответила Дженифер, читая в газете про детали убийства.

— Нет, я сидела на диете прошлую неделю, — сказала Фрэнсис. — А на этой я собираюсь покутить. Или это — безрассудство?

Подошла официантка, и Фрэнсис заказала чай и кексы для двоих, узнав при этом, что предвкушаемый сдобный пирог был съеден заезжими туристами.

— Так кого там убили? — спросила Фрэнсис, пытаясь прочесть газету вверх тормашками.

В свободные часы Фрэнсис пописывала и собиралась стать писательницей. У нее уже была пара публикаций, а теперь она работала над романом. Все сущее и случившееся лило воду на ее мельницу, и если природное любопытство и в самом деле признак таланта писателя, Фрэнсис обещала стать когда-нибудь преуспевающей писательницей.

— Берил Томпкинс, — проговорила она медленно, по слогам. — Боже! — Она откинулась на стуле и была, по всей видимости, потрясена. — О! Бедняжка!

Дженифер удивилась:

— Ты знала ее?

— Да. Ты тоже должна знать ее. Она — твоя пациентка. Доктор Грегсон передал ее мистеру Блайту, и мы лечили ее в клинике. У нее четыре поврежденных диска.

— Не думаю, что даже видела ее хоть раз. — Дженифер пыталась припомнить Берил Томпкинс — и не могла. — Может быть, это было до моего приезда?

— Может быть, — слабым голосом сказала Фрэнсис, откидываясь назад, чтобы официантка могла поставить поднос. — Я тогда перепробовала множество способов лечения, но она сказала, что не чувствует облегчения. Я еще сказала, что облегчения и не будет, пока она работает на этой ужасной фабрике, передвигая там всякие тяжести. Но она возразила, что нуждается в деньгах. Бедная женщина: убита… и одета была бедно — кто же мог подумать, что у нее есть деньги?

— Откуда это тебе известно? — спросила Дженифер.

Фрэнсис с упреком взглянула на нее:

— Там же сказано, что она шла со своей работы, а работала она уборщицей, не так ли? Вряд ли она оделась хорошо для такой работы.

— Да, я тоже так полагаю.

Мысль о том, что во всех газетах напишут: женщина была убита по дороге домой с работы, одетая в старье, — делала весть об убийстве еще более жестокой: даже достоинство женщины было здесь оскорблено. Это было очень похоже на Фрэнсис: заметить такую ничтожную деталь. Она еще раз взглянула в газету.

— Там говорится, она была убита на тропе, что ведет от фабрики вниз, к главной дороге. И что горло ее было перерезано от уха до уха. — Фрэнсис, разговаривая, пролила чай из чашки. — Фабрика находится на холме, прямо над госпиталем. — Она поставила чайник и отпила чай. — После всего этого я радуюсь тому, что сохранила машину, — со вздохом сказала она.

— Ты имеешь в виду, что ты ее водишь?

— А почему бы нет?

Мысль о том, как Фрэнсис водит машину, всегда заставляла Дженифер с осторожностью относиться к собственным путешествиям. Фрэнсис ненавидела механизмы и технику, и эта ненависть казалась обоюдной. Если был когда-либо человек, которому машина была противопоказана, то этим человеком была Фрэнсис Мерфи. Ее маленький автомобиль регулярно попадал в аварийные ситуации, без всякой на то причины врезаясь в ограждения и выскакивая на тротуар. Деревья будто специально выбегали ему под колеса и загоняли его в кювет. Брызги из-под колес ее автомобиля обдавали прохожих веером. Дома даже духовка отказывалась печь пироги для Фрэнсис, либо оставляя их недопеченными и холодными, либо нещадно сжигая. В злокозненном мире, настроенном специально против милейшей Фрэнсис, телевизоры ломались и переставали показывать, утюги сжигали одежду, фены — волосы, открывалки для бутылок — и те ухитрялись калечить ей пальцы. Фрэнсис говорила, что либо это — магия, либо — месть двадцатого века. В целом она предпочитала магию.

— Уж лучше скучища, чем перерезанное горло, — резюмировала Дженифер.

— Лучше бы ни то, ни другое, — сказала Фрэнсис, поедая очередной сливочный кекс и оглядывая улицу. — Я вижу, что Марк Пикок опять закрыл заведение рано. Очевидно, туристы вернулись на свои насиженные места.

Дженифер проследила взглядом направление, куда смотрела Фрэнсис. В «Пикок Антик» были погашены огни и вывешена табличка «Закрыто».

— Странно, — обронила она, но не сказала ничего больше.

Фрэнсис переменила тему:

— Как развиваются отношения между тобой и Дэвидом Грегсоном?

Дженифер была поражена:

— С чего ты вдруг заговорила об этом?

— Не потому, что он меня интересует, а потому, что я хотела забыть об этой несчастной убитой, — ответила Фрэнсис, решительно сворачивая газету и бросая ее на стул. — Но вы все еще общаетесь?

— О да, хотя и сквозь зубы, — ответила Дженифер. — Было бы много лучше, если бы он не жил с нами в одном доме. А теперь нам приходится раскланиваться за обедом и завтраком, так же, как и обсуждать дела. Это так тяжело.

Фрэнсис понимающе кивнула.

— Его пациенты без ума от него. И он всегда был очень мил со мной и очень помогал. Я не понимаю, отчего ваши отношения так дурно складываются. Я знаю, что он хорошо относится и к твоему дяде.

Дженифер вздохнула:

— И я знаю об этом. И это окончательно запутывает отношения, поскольку я должна ощущать себя неправой. Но, черт побери, не я виновата в этом. Это он. Это он несправедлив ко мне. Он не понимает, не желает понять. Я — хороший врач, и я могу очень помочь в деле. Но разве он использует мои знания, мои способности? Если бы я была не племянницей, а племянником, я уверена, все обстояло бы иначе. Вся загвоздка в том, что я — женщина. А он ненавидит женщин.

— Но ведь он действительно недавно развелся?

— Да. Но я не вижу, почему нужно вымешать досаду на мне.

— Просто ты — под рукой, и ты слишком горяча. Почему бы и нет, в таком случае? — Она придвинула Дженифер тарелку с кексами: — Попробуй, это придаст тебе силы.

— Да, силы мне понадобятся, — согласилась Дженифер. — В особенности, если вокруг станут убивать людей. Еще немного общения с оскорбленным самолюбием доктора Дэвида Грегсона, и я стану убийцей сама.

Глава 3

— Марк! Ты не должен это делать! Я запрещаю тебе!

Марк Пикок умоляюще посмотрел на мать:

— Это единственный путь, единственная наша надежда удержаться здесь. Ты ведь не хочешь поселиться в утлой квартирке где-нибудь в захолустном приморском городишке?

— Нет, — передернула плечами мать, — но пускать незнакомых людей… это слишком ужасно. Я не желаю, чтобы они тут жили, это не те люди, которых я бы желала пригласить в свой дом… Это означает — брать деньги за притворство.



— Но деньги — это то, ради чего все затевается. — Марка охватило чувство безнадежности. Это был не первый разговор на эту тему, и Марк устало молился в душе, чтобы он оказался последним. — За неделю я продал три антикварных вещи на общую сумму менее чем пятьдесят фунтов, а с приходом зимы дела пойдут только хуже. Ты, конечно, можешь и дальше тешиться, воображая себя помещицей, но у нас в банке на счетах нет уже денег для того, чтобы выкупить первый заклад, тем более — второй. Как только наш капитал упадет ниже этого уровня, управляющий банком начнет придерживать мои чеки.

— Марк! — ужас ее был неподделен.

— Я же не сказал, что он станет аннулировать счета, хотя и до этого недалеко. Но чеки будут проходить с трудом. Нянчиться с нами он не станет. Я же всегда мечтал нянчиться с собственными детьми.

— Но ты даже не женат.

— В этом нет моей вины: ты ведь не одобрила ни одной из моих девушек. Ты способна напугать любую…

Его мать моментально вышла из себя:

— Но и ты ведь не привел в дом ни одной приличной девушки, — так что же я могу поделать?! Я не понимаю, зачем я отдавала тебя в такие дорогостоящие школы; в тебе они не воспитали никакого вкуса, не внушили уважения к традиционным ценностям. А мужчина твоего положения…

— У меня нет никакого «положения», мама! Никакого, кроме полурабского, вызванного растущей тяжестью непомерных расходов в этом доме, — с упреком ответил Марк. — Если бы не сумасшедшее завещание отца, написанное в то время, когда я был ребенком…

— Так ты до сих пор ребенок! — набросилась на него мать. — У тебя нездоровая тяга к блестящим игрушкам. Последняя потаскушка кажется тебе принцессой.

— Дженифер Имс вряд ли можно назвать потаскушкой.

Внезапно мать смутилась:

— Так, значит, теперь ты подумываешь о ней? Об этой? Я-то думала…

Он вспылил:

— Так что? Что ты думала?

Мать отвернулась:

— Слухами земля полнится. Нельзя быть совершенно вне контакта с людьми.

— Я ничего не слышал и ничего не знаю, — отрезал он. — Будь добра, выражайся конкретнее.

Она собралась было сказать что-то, но передумала:

— Нет, дорогой, мне не нужно было говорить. У мальчиков свои игрушки. Я просто думала, что у тебя с Дженифер Имс все кончено.

По всей видимости, в последней фразе заложен был вопрос.

Он сжал кулаки.

— Мы с ней оба — занятые люди. И то, что мы не видимся, ничего не значит. Ее профессиональная жизнь…

Мать фыркнула:

— Копаться во внутренностях незнакомых мужчин — вряд ли приличная профессия для леди.

— Бог мой! Ты невозможна, мама! Ты нарочно пребываешь в своих допотопных представлениях, дабы создать себе определенный имидж, — или они плод твоего невежества?

Она предпочла игнорировать выпад.

— Что же касается ее семьи — вряд ли они люди нашего круга. Ее отец, полагаю, бросил службу, чтобы «найти себя», и теперь малюет второсортные картины где-нибудь в рыбацкой деревушке…

— Ее отец — прекрасный живописец, пейзажист; живет в Сен-Айв и является членом Королевской Академии живописи.

Она не слушала:

— …а ее мать — сочинительница или что-то в этом роде. Наверняка вся в сандалиях и бусинках, вроде этих хиппи, что толкутся в торговом центре. — Она внимательно посмотрела на Марка, чтобы удостовериться, что ее колкости достигли своей цели, и была разочарована, когда увидела на его лице выражение терпеливого несогласия. Нужно было менять тактику. — Впрочем, ее тетушка — член церковного комитета, мы работаем вместе. До замужества она была Дебенхэм. Я нахожу ее приличной женщиной, хотя и несколько странной, как все Дебенхэмы. Но ее дядя! — Гнев в ней одержал верх, как часто бывало. — Ужасный человек! Ужасный!

Марк, наконец, разжал рот:

— Ужасный — потому, что поведал тебе некоторые простые истины…

— Не будь глупцом.

— Ты хотела бы, чтобы я женился на какой-нибудь ужасной дуре из так называемой хорошей семьи, которая будет вечно пищать вокруг меня, указывая, что мне сказать и какой вилкой пользоваться. Так знай: я не желаю. Это было бы моей полной капитуляцией. Да и, честно говоря, одной тебя уже достаточно, черт возьми. Мне же нужна сильная, краснощекая деревенская девица, которая не боится запачкать руки в грязи.

Его мать, маленькая, тщательно и дорого одетая женщина с завитыми седыми волосами и трясущимися руками, поежилась.

Марк готов был ударить ее — и сделал бы это, если бы только это возымело эффект, если бы только он сумел пробиться через стену глупой фантазии, которой она отгородилась от мира. В свои пятьдесят шесть лет Мейбл Пикок Тобмэн держала стоическую оборону против Времени, которое одолевало ее тело, разум и образ жизни.

Поместье семьи Пикок, Пикок Мэнор, представляло собой массивный и красивый дом и несколько акров земли в Котсуолд гардэнз; по восточной границе его тянулись земли недавно восстановленного монастыря. Монастырский центр творчества и ремесел возник только после нелегких препирательств с миссис Тобмэн. Она доказывала, что Центр уничтожит «экологическую среду» Пикок Мэнор, хотя, по правде говоря, одного Центра было бы недостаточно для такого масштабного деяния. Сам особняк являл собою памятник безвестному архитектору, который создал его несколько веков назад. Говорили также, что сам Кэпэбилити Браун приложил руку к созданию парка, но Марку не удалось раздобыть письменных свидетельств тому в Книгах домовладения, которые были сохранены в целости, написаны дотошно — и сами по себе являлись памятниками истории. Будучи архитектором по призванию и по незаконченному образованию, Марк находил дом неиссякаемым источником вдохновения и комфорта. Но в то время как его мать видела в доме лишь показатель социального статуса и место проживания, Марк видел дом в целом, как произведение искусства.

И этот дом грозил им с матерью уничтожением.

Подобно красивому, любимому, но неразумному и бесполезному домашнему питомцу, этот дом разорял их и выживал их. Налоги, закладные, текущий ремонт и ремонт обстановки — все это со страшной скоростью съедало небольшой капитал, который им достался.

Основная проблема состояла в том, что, согласно завещанию отца, все финансовые полномочия оставались у матери до того момента, когда у женившегося Марка появится наследник. Таким образом, мать распоряжалась деньгами и домом и не желала делиться ими с какой-то там Томасиной, или Дайдр, или Хэрриет. Мать была капризна и не спешила с одобрением выбора Марка. И в этой строке завещания также проявилось сполна самодурство матери, поскольку она довлела над отцом Марка так же, как и над сыном.

Когда отец умер, Марку пришлось бросить университет, поскольку Мейбл понятия не имела, как управлять поместьем, и потребовала возвращения сына. Она не желала довериться профессионалу-управляющему, любому, по ее словам, «незнакомцу». И тут она начала опутывать Марка своей паутиной, совершая круг за кругом. Марк был вынужден умолять ее то об одном, то о другом. Мать играла в кокетливую игру под названием «Я ничего не понимаю в финансах» и устраивала кошмарные сцены по поводу любой траты, если эта трата не была нужна ей лично.

И не то чтобы не стоило тратить непомерные деньги на дом. Марк поставил бы на карту свою жизнь, чтобы поддержать его в достойном состоянии, но нынешняя ситуация была безнадежна: так же безнадежна, как и его мать в своем непонимании. Правда состояла в том, что или произойдет нечто ужасное — или дом придется продать.

— Конференц-зал — это совсем не отель, мама, — мрачно продолжал Марк. — В конференц-зале собираются директора компаний, чтобы обсудить проблемы и принять какие-то общие решения…

— Значит, что-то вроде школы? — Это еще хуже.

— Нет, любовь моя. Это вроде… вроде… — он пытался подыскать подходящее сравнение, которое было бы в силах преодолеть ее невежество и одновременно удовлетворить ее тщеславие. — Это вроде того, как если бы мы давали семейные званые вечера, — наконец нашелся он. — Это правда, что мы не знаем этих людей персонально, но они вряд ли могут быть неинтересными или незнатными: ведь именно наше семейство приглашает их, правда? То есть эти люди — нам ровня: они так же, как и ты, хорошо воспитаны… то есть… знают, как себя вести. Эта ведь меняет дело? У тебя будет прислуга, чтобы вести все дела: приготовление пищи, уборка, — и так далее. Ты же будешь вести себя как гостеприимная хозяйка, сидеть во главе обеденного стола, элегантно отвечать на вопросы… ну, что-то вроде этого, — неуклюже завершил он.

Она стояла к нему спиной, и Марк не мог понять ее реакции.

— Это те люди, что сейчас наверху: кабинет министров, промышленники, люди искусства… — добавил он.

— То есть это будет салон?

— Что ты сказала?

Она повернулась к нему, и он, к своему облегчению, увидел, что до нее дошел желаемый смысл слов. Более того, внезапно его идея вдохновила ее.

— В наполеоновскую эпоху во Франции женщины из высшего света часто держали салоны, где встречались и могли поговорить знаменитости. Некоторые из этих хозяек салонов и сами стали впоследствии знамениты: например, мадам де Сталь, и та… другая… ах нет, она была чьей-то любовницей или моделью или что-то в этом роде. Так ты это имел в виду?

— Вероятно, да. Большей частью это будет происходить во время уик-энда, а в остальное время дом будет в нашем распоряжении, да в придачу прислуга… так что жизнь для нас станет гораздо лучше, чем была. Мы просто будем больше развлекаться, а в остальном нам это ничем не грозит.

— Твоему отчиму это бы не понравилось.

Марк покачал головой:

— В действительности это была идея Бэзила. Она пришла к нему случайно, но я сразу увидел в ней большие возможности. Мы с ним немного поговорили об этом.

— И Бэзил одобрил эту идею? — мать была поражена.

— Конечно. Бог мой, ты же знаешь, как он привязан к дому: даже больше, чем мы с тобой. Он боготворит каждый гвоздь, каждую дверную ручку — иногда я даже тайком заставал его за тем, что он гладит рукой камни дома. И говорит с ними, — тон Марка сделался вкрадчивым.

— Не смеши меня. — Но мать почти улыбалась. Она находила энтузиазм своего второго мужа по поводу Пи-кок Мэнор очаровательным и трогательным. Она была совершенно уверена, что это — отражение его любви к ней.

— Ты понимаешь, что я имею в виду. Он говорит, что стоит приложить все усилия, использовать любую возможность, чтобы только не потерять дом. И он прав. Но мы теряем дом, мама. И мы потеряем его: я вынужден буду его продать, если не изыщу другого пути. И помни: это мой дом.

— Ты не можешь продать его без моего ведома, Марк!

— Могу, мама. Но я лучше использую другой путь. — У него была цель запугать ее, и по выражению ее лица он понял, что достиг желаемого. Он встал и подошел к окну, чтобы поглядеть на нестриженную лужайку внизу. — В любом случае я благодарен Бэзилу за поддержку, даже если это не дело, а слова.

— Он старается добыть для нас денег…

— Весьма безуспешно. Давай посмотрим правде в глаза: он хороший малый, но не слишком искушен в бизнесе.

— То же самое можно сказать и о тебе, мой дорогой мальчик. — Голос ее был сладок, но на лице было жесткое выражение, и Марк понял, что зашел слишком далеко. Нельзя было критиковать ее драгоценного второго мужа: это могло свести на нет все переговоры.

— Бэзил будет также очень полезен в этом деле, — продолжал с легким отчаянием Марк. — Он прекрасно выглядит, играет в гольф и теннис, люди его хорошо принимают. Это действительно так.

— Конечно, он бывает принят в любом приличном обществе, — нетерпеливо сказала мать. — Не стоит повторяться, чтобы убедить меня, милый мой. Я рассмотрю твою идейку. Может быть, она не так плоха, как показалось на первый взгляд.

Марк внутренне поморщился при слове «идейка» относительно плана, который он вынашивал весь предыдущий год: плана превращения Пикок Мэнор в коммерческий центр и, конечно, в источник дохода. Осторожно, постепенно, — но в источник дохода.

Дом был идеально расположен: с Лондоном его связывало прямое железнодорожное сообщение. Расписание поездов, правда, оставляло желать лучшего: всего-то четыре поезда в одном направлении — и четыре в обратном за сутки, но они ходили и утром, и вечером, а это было удобно. Сеть такси также простиралась на пять миль от города, и со всех четырех сторон поместье окружали хорошие дороги. Правда, у Мартус Бридж обычно возникала пробка — но Пикок Мэнор был от всего этого далек. То есть это было идеальное место для отдыха усталых бизнесменов.

Марк планировал устроить небольшую площадку для гольфа вдобавок к теннисным кортам, а те, в свою очередь, нуждались в обустройстве. Может быть, можно было бы даже устроить в погребах, которые совершенно не использовались, столы для пинг-понга. Однако он предусмотрительно придержал сейчас язык насчет этих «усовершенствований» и перешел сразу к делу.

— Я полагаю, что на нашем Центре мы могли бы заработать уйму денег, а кроме того, сделать наш Пикок Мэнор знаменитым. По крайней мере, дело нужно поставить на хорошую финансовую основу. А когда мы накопим достаточно капитала — мы свернем это мероприятие. (Только через мой труп, — мысленно добавил он.)

— Покажи-ка мне еще раз эти планы, — сказала мать. — Я имею в виду те, что касаются спален.

— Сию минуту, они у меня, — охотно отозвался Марк.

Улыбаясь про себя, мать последовала за Марком в его кабинет. Она делала вид, что затея не стоит и внимания, и ей самой — лишь бы только успокоить Марка. А завтра она еще раз заглянет в это чертово завещание.

Глава 4

Последний визит Дженифер был в новый квартал, к Трейси Болдуин и ее новорожденному ребенку по имени Патрик, который, по ее словам, «неважно себя чувствовал ночью».

Однако по ее приходе сразу же выяснилось, что новорожденный излучает сытость и довольство здорового младенца. Этого, правда, нельзя было сказать о его матери, которая выглядела бледной и усталой. Дженифер осторожно задавала вопросы, делая тем временем пометки для себя. Трейси призналась, что ребенок физически изматывает ее, поэтому она утром накричала на него, испугав его довольно сильно — так же, как и себя самою. В этом и состояла причина волнения.

Дженифер усмехнулась:

— Я рада слышать это: приливы злости вполне нормальны. Если молодая мать говорит врачу, что иногда готова сбросить ребенка с лестницы, то врач знает, что с нею все будет в порядке. Нас, врачей, должны беспокоить те, кто устает с детьми, однако уверяет, что «все в порядке». Вот эти матери могут однажды сделать действительно нечто ужасное. С приходом в дом новорожденного ничего действительно «в порядке» в доме остаться не может. Дети — эгоистичны, досаждающие родителям маленькие существа. Вы же разозлились бы, если бы кто-то из взрослых начал вести себя подобным образом, правда?

— Вероятно, да, — Трейси кинула на Дженифер застенчивый взгляд. — Иногда он так досаждает Фреду, что тот просто хлопает дверью и пропадает где-то часами. Фред говорит, что от крика младенца он начинает сходить с ума, и это так и есть. Прошлым вечером у Фреда глаза стали просто ненормальными, и он ходил и говорил, как робот. Затем ушел и пропал на несколько часов. То, что вы сказали про матерей, действительно и для отцов тоже?

Наверное, она вызвала ее только для того, чтобы спросить об этом, подумала Дженифер. Ребенок был явно здоров и в порядке. Бедняжка, она напугана собственным мужем. Дженифер это было очень знакомо. Поэтому она сочувствовала Трейси, успокаивала ее — но мысленно сделала памятку о том, чтобы проверить Фреда Болдуина на признаки неуравновешенности: нельзя было подвергать мать и ребенка риску.

— Конечно, отцы тоже впадают в бешенство и отчаяние. Но ведь ваш муж убегает из дому — вместо того, чтобы пытаться причинить вред ребенку? Таким образом он избавляется от своего гнева, он расходует свою злобную энергию. Я полагаю, с его стороны это оптимальное решение. Воображаю, как часто вам хочется сделать то же самое — уйти куда-нибудь. Я права? — И она пристально посмотрела на девушку. После минуты молчания Трейси Болдуин вспыхнула и кивнула.

— Я однажды так и сделала — и позволила ему подержать ребенка. Когда я пришла, они оба мирно спали на софе, а телевизор работал, не выключенный.

— И никто не был в обиде, — улыбнулась Дженифер. — Не волнуйтесь: я вижу, что вы — хорошая мать. И у вас прекрасный, здоровый малыш. Подозреваю, что его беспокойство ночью вызвано тем, что режется первый зуб. Я дам вам рецепт для облегчения боли у ребенка. Иногда мне кажется, что родители страдают от первых зубов более, чем сами дети. Но если вы думаете, что зубы прорежутся — и все проблемы пройдут, посмотрите, как он будет жевать все подряд с зубами! Дети грызут все, вплоть до мебели: совсем как щенки.

Наконец-то Трейси засмеялась. Дженифер мягко прощупала животик Патрика и со значением взглянула на мать: закричит ли от возмущения ребенок? Его только что кормили, и, успокоенный, он предпочел заснуть.

— Это ты, Дженифер? — спросили из гостиной.

— Если не я — то вам придется сменить замок, — отозвалась Дженифер, ставя на пол кейс и вешая пальто. Она прошла в гостиную и поцеловала тетушку, которая сидела за вышиванием у окна, чтобы уловить последние лучи вечернего солнца.

— Не будь такой дерзкой, милая, — проворковала тетушка, с привычной легкостью вышивая французским узлом, — можешь получить воспаление седалищного нерва.

Дженифер застыла на полпути к софе:

— Каким образом от дерзости произойдет воспаление седалищного нерва?

Тетушка Клоди откусила шелковую нить.

— Потому что рано или поздно получишь за это по попке, — объяснила она, наклонясь к своей корзине, чтобы отыскать там нитки другого оттенка.

— Но я должна кое-что спросить, — продолжала Дженифер, падая, наконец, на софу. — Были звонки в мое отсутствие?

— Нет, милая. Никаких звонков. Кажется, мир сегодня спокоен и умиротворен.

— Не совсем. Случилось убийство. — Она передала тетушке вечернюю газету. — Кровавое и ужасное убийство. Одна из наших пациенток… оказывается, Фрэнсис знает ее — у нее болела спина.

— Дорогая Фрэнсис: она как подарок твоему дядюшке. — Клотильда взглянула на газету и произнесла: — Я прочту ее после обеда, когда буду чувствовать себя не такой усталой.

Дженифер глубоко вздохнула и сбросила туфли.

— Сегодня Дэвид доверил мне четыре вызова: мистер Тиг, мистер Крецмер, миссис Типпит, миссис Болдуин. На себя он взял всех остальных.

— Наверное, он бережет тебя.

— Да бросьте вы, — взорвалась Дженифер. — Я знаю, что вы любите его, но скажите по правде, тетушка: не считаете ли вы, что уже пора доверить мне нечто большее, нежели фурункулы и капризничающие младенцы?

— Он доверит тебе, доверит… если только ты не будешь так кипятиться… Это обескураживает его.

— Да он просто скрывается в свою раковину, как какой-нибудь моллюск — и уходит от разговора. Он — негодяй, чопорный, напыщенный, самодовольный! — И Дженифер стукнула кулаком по ручке софы, всей душой желая, чтобы это была голова Грегсона.

Тетя Клоди вздохнула:

— И почему это все привлекательные мужчины такие гадины? Это просто какой-то закон природы. Когда я повстречала твоего дядюшку, я с первой же минуты подумала, что он — замечательный человек, потому что он был так уродлив. После всех встреченных мною красивых мужчин он и в самом деле оказался просто прелесть. Жить с ним — большое удовольствие. Возьми на заметку: есть одни удовольствия — и есть иные. — И она добавила с некоторой суровостью: — Старый он дурень.

Дженифер поглядела на тетушку с любовью и умилением. Тетушка была когда-то ветреной девушкой, этакой порхающей бабочкой, королевой красоты в графстве и в своем кругу; однако с железным стержнем внутри. Ее замужество за Уэллесом Мэйберри было своего рода актом протеста, но последующие годы, прожитые с обожаемым, но невозможным мужем, воспитали в ней великое терпение, известное лишь страдающим хронической болезнью или нищим.

— Я встретилась за чаем с Фрэнсис в «Коппер Кеттл». Марк Пикок закрыл свой магазин рано — по неизвестной причине. Очевидно, после набега американских туристов.

— Ах, не нужно такого сарказма, милая. Не то заработаешь ранние морщины. — Клоди методично работала иглой. — Марк, вероятно, имеет тьму недостатков, но это не уменьшает его чувства чести и достоинства. — Она пристально взглянула на Дженифер: их взгляды встретились. — По крайней мере, я так не думаю. — Несмотря на свою мягкую внешность, Клотильда Мэйберри, в девичестве Имс, обладала первоклассным умом и прекрасным инстинктом в отношениях с людьми. — Марк — очаровательный мужчина, такой культурный и интеллигентный, и я бы желала… — Она внезапно замолчала.

У тетушки Клоди был острый глаз, и она заметила сразу, что у Дженифер не было настроения слушать похвалы Марку. Она не в первый раз мысленно недоумевала, что за кошка пробежала между ними. Когда Дженифер только еще приехала, они с Марком сильно симпатизировали друг другу. Затем Дженифер вернулась в Лондон — оформить продажу квартиры, а когда она вернулась, тетушка с удивлением обнаружила в ней растущее охлаждение к Марку. Это было загадочно. И тетушка молча вернулась к своему вышиванию.

— Я готова отравить Дэвида Грегсона, — задумчиво заключила Дженифер.

— Не говори глупости, дорогая. Это еще одно, что так огорчает в тебе Дэвида, полагаю: способность нести чушь.

— Вы понимаете, о чем я. Во всяком случае, от общения с ним мне в голову лезут дикие мысли об отравлении. Я на полном серьезе нынче заподозрила бедняжку миссис Тиг в том, что она дала своему гадкому мужу мышьяк.

Тетя молча обдумывала сказанное, причем с таким видом, будто ей дали ключ с разгадке кроссворда.

— Она работает в нескольких местах уборщицей. В том числе у мистера Пелмера. Другая ее работа — на фотофабрике. Они там имеют доступ к различным химикатам. Кто знает?..

Они посмотрели друг на друга поверх пяльцев, а затем Дженифер вздохнула:

— Пора кончать с этим, тетушка.

— Но это же не означает, что так и было в самом деле, — возразила тетя, с отвращением глядя на газету, валяющуюся на полу. — Наши с тобой догадки вполне безобидны.

— Я в этом не уверена, — сказала Дженифер, садясь на софе. — И потом, это ваша догадка.

— Да, конечно, — покорно проговорила тетя.

Тетя Клоди была неисправимой поклонницей триллеров и детективов. Она восполняла однообразие и скуку своей жизни перемалыванием всяческих событий, происходящих в деревне: многозначительные взгляды, услышанная сплетня и прочее. Склонившись над пяльцами, она подозревала убийства повсюду, поскольку ум ее был не занят. Да, конечно, это была игра, — и игра, с которой было трудно расстаться, тем более что она никого не задевала в реальности.

Дженифер разделяла вкусы свой тетушки касательно всяческих тайн и догадок. С тех пор как Дженифер переехала из Лондона, чтобы унаследовать дядюшкину практику, тетя Клоди быстренько разгадала ее слабость: вечные догадки о том, кто бы хотел кого убить; кто мог убить того-то и того-то; кто кого планирует убить…

И тому подобное.

Но не слишком ли далеко зашла Дженифер на этот раз?

— Ты же не подозреваешь миссис Тиг на самом деле? — Тетя Клоди даже оторвалась ради этого от своего шва. Она смотрела на Дженифер с некоторым испугом, и от ее поднятой руки тянулась нить ярко-красного цвета. — Я имею в виду, ты же не станешь ничего предпринимать в связи с этим?

— Я буду вынуждена предпринять, если тесты покажут наличие мышьяка. Я просто сообщу полиции, что некто пытался отравить мистера Тига мышьяком. Я бы не стала делать никаких специфических заявлений и выдвигать обвинения, это работа полиции; однако я уверена: кое-кто будет от меня их ожидать.

— Но разве не стоит прежде всего сказать мистеру Тигу? Перед тем, как ты обратишься в полицию?

— Не знаю, — медленно проговорила Дженифер. — Если бы она на самом деле его убила, все было бы гораздо проще.

Она прикусила язык: что такое она говорит? Клоди вновь села на любимого своего конька. И в самом деле, это уж чересчур: разглагольствовать так свободно о возможном убийстве, когда в окрестностях и в самом деле произошло убийство. Но тут же она вспомнила лицо миссис Тиг: темные, полные решимости глаза, маленький сжатый рот… Она неохотно обулась и встала, отказавшись от уюта софы и камина.

— Мне нужно принять ванну перед вечерним дежурством, — она состроила гримаску: — Перед дежурством, которое будет, как всегда, состоять в том, чтобы выслушивать пациентов, пришедших исключительно к мистеру Грегсону.

Тетушка проводила ее взглядом: какая славная девушка! И так грустно, что ее молодые годы проходят подобным образом: работа с больными, досада, усталость. А ее огромные карие глаза, ее шелковистые волосы и красивые ножки никем не оценены.

Уэлли — это было, конечно, наказание Божье, но по крайней мере он всегда ценил свою жену по достоинству. Дженифер заслуживала большего, в особенности после того, как она настрадалась с этим идиотом, своим бывшим мужем. Клоди питала большие надежды на Марка Пикока — несмотря на его ужасную мать с ее снобизмом. (И это она, та самая Мейбл, которой вообще нечем было гордиться, пока она не отхватила бедного мягкосердечного майора Пикока. Она была некая Норвуд в девичестве! Во-первых, ее бабушка бежала когда-то с неким пройдохой — итальянским князем, у которого было странное увлечение: слетать с крыш зданий на устройстве, которое неизменно падало и ломалось; во-вторых, ее мать пила и содержала ручную мартышку. В-третьих, ходили упорные слухи о каком-то сумасшедшем дядюшке, спрятанном в психушку в период между двумя войнами. Конечно, в те времена никто с уверенностью не смог бы сказать, что на самом деле есть сумасшествие. Теперь на все случаи есть лекарства.)

Клоди воспряла духом, думая о лекарствах и тайнах. Возможно, миссис Тиг и в самом деле хотела отравить мужа. Тогда… Тогда Дженифер пойдет в полицию и даст объяснение по поводу положительных тестов, а в полицейское управление как раз пришлют по этому делу красивого, высокого детектива, и вот тогда…

Но просим преданного Читателя набраться терпения.

— Дядя Уэлли? — Дженифер постучала и, услышав хриплый голос дядюшки, открыла дверь спальни. Она просунула в дверной проем голову и спросила: — А доктор здесь?

— Нет, его нет, — отвечал дядя из постели. — Но твой дядя здесь.

— Как хорошо. — Дженифер вошла и с любовью оглядела крупную фигуру дядюшки, накрытую вышитым покрывалом. — Не выношу этого раздражительного педанта, честно говоря.

— Да, у него нелегкий характер, — согласился Уэллес Мэйберри. — Он слишком рассудителен, вот его беда. Как прошел день?

— Неплохо. — И она кратко обрисовала ему подробности двух хирургических процедур, что выпали на этот день. Его мнением было, что Дженифер — хороший врач, но слишком «мягкая». Дженифер с радостью принимала советы дядюшки по разнообразным вопросам: он годами лечил своих постоянных пациентов, и их малейшие причуды и черты были знакомы ему. Правая рука и правая нога дядюшки были все еще слабы, но его ум был острым, как всегда.

— Сегодня я приняла и навестила десять пациентов, а доктор Грегсон — двадцать три, — проворчала Дженифер. — Вы должны поговорить с ним, дядя Уэлли, я вас прошу. Какой смысл моего здесь присутствия, если я не несу своей доли ответственности?

— Поговори с ним сама, — добродушно посоветовал дядюшка. — Он же не людоед. Сядьте, обсудите и выработайте решение.

— Не имеет смысла, — по-детски горячо возразила Дженифер. — Он — женоненавистник. Я уверена. А может быть, ко всему еще и опасается, что я — лучше врач, чем он.

— Дэвид — прекрасный врач, — сказал дядя Уэлли. — Я бы не взял его в партнеры, если бы это не было так. И он вовсе не женоненавистник, хотя после того, что сотворила с ним жена, у него есть все причины стать таким. Просто он несколько консервативен. — Он вздохнул и взглянул в окно. — Погода портится, я вижу. Вот и пришла осень.

Обычно дядя уводил ее в горячую дискуссию о медицинской практике, но сегодня, видимо, он не был настроен дискутировать. Некоторое время Дженифер, удивляясь, раздумывала об этом, но затем вспомнила, что именно в этот день должна была прийти к дяде для процедур Фрэнсис.

— Вы устали? — спросила она.

Он мгновенно вспыхнул раздражением:

— Устал? Устал? Да эта девка — сущий садист, тебе известно это? Ей доставляет наслаждение моя беспомощность перед ней. Кошмарная женщина. Дай ей отвод от должности.

— Отлуп? — усмехнулась Дженифер.

— Желательно. — Он устало улыбнулся. — Ей хочется, чтобы я катался на велосипеде.

С минуту Дженифер сомневалась, правильно ли она расслышала, а затем улыбнулась:

— Вероятно, цикл упражнений на велосипеде?

— По-моему, вряд ли можно меня представить катающимся по окрестностям? — проворчал дядя, но голос его смягчился. — Она говорила что-то о свежем воздухе и солнце. Ужасно, порет всякую чепуху. Я бы и не возражал, если бы только она не была так тошнотно жизнерадостна. Мне хотелось ударить ее чем-нибудь тяжелым. Да простит меня Бог за каждого моего пожилого пациента, которому я советовал «больше двигаться» и «быть бодрее». Как им, наверное, хотелось послать меня к черту!

Дженифер было известно, как Фрэнсис, скрепя сердце, каждый раз противостояла старику, настаивая на своем — лишь бы вылечить его, — и теперь она молча улыбнулась. Несмотря на жалобы, дядя Уэлли неуклонно поправлялся под мягким тираническим влиянием ее и Фрэнсис.

— Я — старый человек, я устал и не вижу ничего плохого в том, что я полежу здесь на кровати.

— Лжец. И вы уже наотдыхались за несколько месяцев, — сказала быстро Дженифер. — Думаю, что велосипед-тренажер — хорошая идея. Километров тридцать в день — будет неплохо для начала.

— Она рекомендовала пятьдесят. Сказала, что подсоединит тренажер к моему телевизору, и я буду сам вырабатывать электричество, чтобы смотреть фильмы.

Сама мысль о том, что Фрэнсис станет подсоединять прибор к прибору, заставила Дженифер рассмеяться.

— Кстати, сегодня хороший фильм, — продолжал с энтузиазмом дядя. — «Дон Эймеч изобретает телефон». Он там…

Дженифер нарушила неписаное правило и прервала дядюшку:

— Как вы думаете: способна ли жена мистера Тига отравить его?

Дядюшка с укором, все еще в воспоминаниях о старом творении Голливуда, посмотрел на нее, но подумал над вопросом и ответил:

— Что, опять вернулась к своим прежним штучкам?

— Вы имеете в виду все эти загадочные записи о желудочных заболеваниях, что я нашла в его карточке?

Он поднял руку:

— В течение всех лет наблюдений трижды или четырежды случались его желудочные недомогания. Я посылал его на рентген, на гастроскопию, на прочие исследования: все это в карте есть. В конце концов я обнаружил мышьяк.

— И что вы предприняли?

Он пожал плечами:

— Хорошо ли, плохо ли, но я оставил это без последствий, потому что не мог понять, действительно ли она стремилась убить его — или хотела просто слегка отомстить ему за то, что он превратил ее жизнь в ад. Количества обнаруженного мышьяка мизерны, не смертельны. Но я дал ей понять, что я в курсе того, что она совершает. Он стал вести себя лучше, хотя эти недомогания сильно подточили его организм. Но не надо портить ей жизнь еще более, подумал я. Я пожалел женщину, однако убийство… — Он покачал головой. — Не думаю, что она способна.

— Однако не вам судить — вы ведь не способны бить свою жену.

— Мне следовало бы бить ее раньше, — любовно ответил дядя Уэлли. — Тогда, возможно, она навещала бы меня чаще.

— Ну, это несправедливо, — сказала Дженифер. — Вы вполне способны выезжать на своей каталке. И лифт работает безотказно. Вы даже смогли бы прогуляться недолго на собственных ногах, если бы захотели. А когда она приходит навестить вас, вы жалуетесь, что она мешает вам смотреть фильмы. Удивительно, как это она не отравила вас!

Его лицо осветилось догадкой:

— Ты полагаешь, что она могла бы подсыпать мне яд в течение всех этих лет? Наверное, один из тех, про которые она читает в своих дурацких романах с убийствами: нечто южно-американское. Это объяснило бы многое.

— Дядя Уэлли, как бы вы там ни старались переложить вину за свою болезнь на кого-то другого, виноваты только вы сам: вы всю жизнь слишком много ели, слишком много курили, слишком часто выпивали и слишком много волновались по любому поводу. Ваш удар — это еще цветочки, я бы сказала. Я ждала апоплексического удара. В конце концов, вы его вполне заработали, в особенности в течение одной из обычных воскресных политических дискуссий на повышенных тонах, что так часто бытуют в Уолсэке.

— Как там поживает Уолсэк, кстати? — спросил дядя, надеясь отвлечь ее от очередной кампании пропаганды здорового образа жизни.

— Все еще стоит, несмотря на ваше отсутствие, — парировала Дженифер. — Как я догадываюсь, обед должен быть готов. Считайте себя счастливчиком, что у меня нет сегодня времени сделать вам хорошую выволочку. И не смейте курить на голодный желудок: я-то вижу, что вы спрятали сигару, вы… вы… старый… червяк!

И она ушла.

— Червяки живучи, как тебе известно! — мрачно проворчал дядя ей вслед.

Однако тут же усмехнулся, посмотрев на закрывшуюся дверь, достал из-под покрывала сигару и переложил ее в ящик тумбочки.

На будущее.

Сумерки накрыли славный городок Вичфорд. Понемногу колорит менялся от желто-зеленого до черно-бархатного, расцвеченного огнями, как бриллиантами: огни уличные, огни в домах — на любой размер и вкус, они переливались на склоне горы, спускавшейся к невидимой в темноте речке Перл, шепчущей свою неумолчную песню. Деревья по берегам шумели и шептались, и шум листвы уносило далеко в поля, через ряды изгородей, к зеленым лесам на холмах. Из окон коттеджей и домиков огни бросали свой отблеск на облетающие сады и усыпанные листвой лужайки. Длинная вереница машин на улице Хай-стрит, наконец, исчезла. Мягкость уходящего лета испарялась под влиянием прохлады подкравшейся осени. Наступала ночь.

В поместье Пикок Мэнор мажордом принес в гостиную предобеденный шерри; в доме Мэйберри обед был уже на столе. К доктору Мэйберри отнесли поднос с едой, и он с наслаждением смотрел очередной фильм по Би-би-си-2 под горячий ростбиф.

Мистер Пелмер, который оставался допоздна, чтобы выполнить вечерние медикаментозные предписания, наконец закончил дела и ушел. Свет, падающий в окна аптеки, сиял на флаконах с успокоительными средствами, с тониками, косметикой, парфюмерией и на блоках с пластырем. Но аптека, таящаяся за этим блестящим великолепием, выставленным в витрине, была темна и пуста.

В современном, стоящем на отшибе высоко на холме, доме доктора Дэвида Грегсона часы пробили очередной час. Звон их эхом пронесся по пустым комнатам.

В новом квартале купали в домах ребятишек на ночь, а младенцев кормили, держали торчком некоторое время, а затем гордо демонстрировали усталым отцам, только что возвратившимся домой с работы (включая отца неумолчного Дэррена Патрика Болдуина).

По всем четырем комнатам маленькой квартирки Фрэнсис Мерфи разносился запах гари от запеканки, которую методично поджигала электропечь: ее Фрэнсис совсем недавно поставила на автоматический таймер.

В Монастырском центре начинался очередной прием. Веселье и вино лились рекой, так же, как и нескончаемая чепуха светских разговоров. Люди входили и уходили, слышен был громкий смех, и по темным закоулкам переходом и залов шла оживленная любовная игра. Однако здесь это считалось артистическим самовыражением и было более или менее принято. Если кто-либо протестовал, его сейчас же награждали званием «нетворческого» человека, и было ясно, что такому лучше бы вовсе не рождаться на свет.

Было уже поздно. Постепенно городской шум стихал. Туман, поднявшийся с полей, повис над рекой. Над темными лугами прокричала сова, вылетевшая на ночную охоту. Колокол на колокольне церкви Сент-Мэри пробил час. Народ Вичфорда наслаждался домашним уютом в тепле и безопасности.

На втором по счету повороте дороги Свэн Уэй, под кустом бузины, лежал мертвый человек.

Второй человек убегал прочь.

Глава 5

Люк Эббот и Пэдди Смит сидели в гостиной, когда к ним вышел хозяин Уолсэка. Они остановились перекусить перед очередной дачей показаний по поводу смерти Берил Томпкинс. Эббот уже собирался попросить повторить тосты и кофе, но лендлорд опередил его, сообщив, что им звонят по телефону.

Когда Люк вернулся, чашки уже были наполнены свежим кофе, а в вазе были тосты.

— Это Беннет. Имеется еще работенка.

— Да? — Пэдди деловито намазывал масло на тост. Вероятно, еще кипа бланков для заполнения, черт подери, подумал он.

— Случилось второе убийство. На этот раз в самом Вичфорде. Еще одна женщина — и тоже с перерезанным горлом.

Пэдди воззрился на него.

— Ты шутишь, — наконец проговорил он сквозь рот, набитый тостом с земляничным джемом.

— Хотелось бы, чтобы это было так.

— Какая дрянь!.. Тот же метод?

— Судя по тому, что сказал Беннет, совершенно тот же. Тело найдено двадцать минут назад, на тропинке, ведущей к реке. Если я помню местную топографию, то та тропа, что вела с фотофабрики, пересекает главную дорогу, спускается с холма и, наконец, соединяется с тропой у реки. — Лицо его было растерянным. — Сирил уже выехал. Нам тоже нужно поторопиться.

— Надо было бы оказаться там пораньше, — осторожно произнес Пэдди.

— Старых приятелей или старых злодеев?

— Я ничего конкретного не имел в виду, — сказал Пэдди, проглатывая остатки обжигающего кофе. Он встал. — Я ничего не сказал.

— Тебе не стоило бы говорить, — поправил Люк, также вставая. — Каждый раз, когда мы с тобой за последние дни сталкивались с фактом убийства, в моем мозгу крутилось это слово. Догадываюсь, что у тебя тоже?

— Тот псих? — Их взгляды встретились.

— Именно.

Они вышли из Уолсэка и взглянули на красивый спуск Хай-стрит. Дождь, прошедший вчера вечером, очистил воздух, и в небе показалась широкая стрела стаи улетающих на зимовку диких гусей. Этой осенью наступили ранние заморозки, и на деревьях уже были видны желтые и красные листья. На стеклах машины выступили капли конденсата, что также указывало на дальнейшее похолодание.

— Нужно бы упаковать теплые вещи, — заметил Люк. — У меня предчувствие, что они вскоре понадобятся.

Глава 6

Незадолго перед концом утреннего дежурства Дженифер услышала весть о втором убийстве. Кэй, секретарь и медсестра, принесла новость вместе с кофе.

— Мы потеряли пациентку.

Дженифер непонимающе взглянула на нее, затем осторожно спросила:

— Миссис Уаймарк? Я ожидала, что придут сведения из госпиталя.

— Нет. Уин Френхольм.

На лице Дженифер отразилось изумление.

— Но ведь с ней было все в порядке только вчера! Она желала, чтобы я… — тут она запнулась. — Да, видно, я действительно огорчила ее. Она, видимо, перешла к Митчелу или Лэррэби.

— Дело не в вас. Кто-то перерезал ей горло. — Кэй сказала, и это произвело эффект разорвавшейся бомбы.

— Что???

Кэй кивнула.

— Дружок сестры моей невестки работает в полиции. Они нашли ее утром на дороге у реки. Под кустом бузины. Бедняга. Я недолюбливала ее, однако никто, как бы плох он ни был, не заслуживает такого. — Кэй скрестила тощие руки на груди и с интересом посмотрела на Дженифер: — И чем же это вы ее огорчили?

— Ничем, — поспешно ответила Дженифер. — Ерунда, теперь это все ничего не значит. Бог мой, это уже второе убийство!

— И обе — с перерезанным горлом. Похоже, какой-то псих разгуливает на свободе. Кроме нас двоих, конечно. — Обычный добродушно-язвительный тон Кэй слегка ужесточился этим утром.

— Она изнасилована?

— Не знаю: он не сказал. Только сообщил, что она убита. Он просто проронил это походя, когда навещал свою мать. Сказал — и пошел. — Кэй поежилась. — Только от мысли об этом становится плохо: один взмах ножом — и с тобой покончено. — И она странным взглядом посмотрела на Дженифер. — Иногда вашего дядюшку вызывала полиция по поводу происшествий. Вас тоже позовут?

— Нет, полагаю. Обычно они звонят Лэррэби: его сын — полицейский. Все, что делает Лэррэби, — это констатация смерти. Если смерть выглядит подозрительно, они вызывают специальную команду из лаборатории судебной медицины Регионального центра.

— А откуда все это вам известно?

Дженифер отпила кофе и улыбнулась Кэй поверх чашки: она бы желала сказать правду, что выяснила эти подробности из детективов тетушки Клоди, но предпочла выглядеть таинственной.

— Бог ведает, — шаловливо произнесла она. — Зато я не знаю ничего из тех сплетен, что знаешь ты.

— Само собою! — с деланным негодованием произнесла Кэй. — Это моя профессия — кормиться сплетнями во всей округе, а не ваша. Или вы собираетесь уволить меня?

— Упаси Бог, — кратко ответила Дженифер.

Кэй Холл была секретарем и медсестрой ее дядюшки все последние десять лет. Она была энергична, умна, весела и хорошо знала население городка и его окрестностей. Высокая и костлявая женщина сорока лет, блондинка с шикарными волосами, Кэй обладала быстрым языком и горячим сердцем. Она училась на госпитальную сестру, однако вскоре после окончания колледжа вышла замуж и на свою работу не вернулась. Работа в медицинской фирме Мэйберри (теперь Грегсон и Имс) вполне ее устраивала, так как ее можно было сочетать с семейной жизнью.

— А вы бы постыдились, что так нелюбопытны, — сказала Кэй с сожалением истинной любительницы новостей.

— Мне вполне достаточно происшествий в моей маленькой жизни, спасибо, — отвечала Дженифер, допивая кофе.

— Однако если мы станем терять таким образом пациенток… — продолжала Кэй, и по ее тону Дженифер поняла, что о мисс Френхольм особенно жалеть не стоит. Кэй не была лицемеркой. — Ну, теперь ничто не заставит меня выйти в темень, пока его не поймают. Тем паче не выпущу Дебби, если только с нею не пойдет отец или брат. — И она пристально взглянула на Дженифер. — А как же теперь ночные вызовы, хотела бы я знать? Вы и теперь будете выходить на них только с чемоданчиком и улыбкой? Вам нужно немедленно это прекратить. Это может быть наркоман, маньяк и все, что угодно. Наркоманам обычно нужны деньги на наркотики, но иногда они выслеживают медиков, чтобы поживиться медикаментами. Вы же знаете, сколько докторов подвергаются нападениям из-за наркотиков. Так что же…

— Я буду осторожна, — пообещала Дженифер. — У меня нет никакого желания лежать с перерезанным горлом.

— Говорите еще мне, — пробормотала Кэй. — После того, как иногда вы разговариваете с доктором Грегсоном…

— Но, ты!.. — вскинулась Дженифер, однако Кэй уже вышла, довольная достигнутым.

Кэй чувствовала напряженность, создавшуюся в их фирме, и была недовольна противостоянием двух врачей. Дженифер так же чувствовала неловкость от этого, но пока не видела путей разрешения конфликта.

Дженифер нажала кнопку для вызова следующего пациента и решительно выбросила из головы все лишнее, чтобы полностью погрузиться в жалобы и симптомы очередного больного. Но когда открылась дверь, вошел отнюдь не пациент.

Вошел не кто иной, как Дэвид Грегсон. Он закрыл за собой дверь и встал, неотрывно глядя на нее. Она также посмотрела прямо ему в глаза, отметив седую прядь в его густых русых волосах и его пронзительные зеленые глаза, которые завораживали мужчин и очаровывали женщин. Видимо, всех женщин, кроме Дженифер и его бывшей жены. Дженифер полагала, что Грегсон холоден и несимпатичен, хотя ей и пришлось неохотно признать, что он хороший врач, в особенности хорош в диагностике.

Более того, его пациенты были преданы ему — и это говорило о том, что Дженифер не узнала его с очень важной стороны.

— Я слушаю, — не выдержав, сказала она.

Он отошел от двери и сделал несколько шагов по направлению к ее столу.

— Убийство, — только и сказал он.

— И что?

— Мне не нравится это. Уже две женщины. Мне бы не хотелось, чтобы вы были третьей. Я возьму на себя все ночные вызовы до тех пор, пока убийцу не поймают.

— Ерунда, — кратко ответила Дженифер.

— Это не ерунда, а просто благоразумие! — взорвался Грегсон. — Если бы вы не были заядлой феминисткой…

— Я не феминистка и не идиотка. Я буду осторожна. Во всяком случае, вы и не доверите мне много ночных вызовов. А только на ночных вызовах случаются интересные медицинские случаи. Иначе вы оставите мне лишь фурункулы, да врастающие ногти, да…

— Да синяки? — с полуулыбкой предположил он. — Виноват, но это будет так, поскольку именно с этим чаще всего сталкиваюсь и я в своей практике. Это — терапия. Это — удел практикующего врача. Хирург в госпитале видит лишь крайние случаи медицины, фатальные. А здесь — основная ее часть. Подумайте о нашей части как о лимфатической системе медицины: мы берем на себя все скучные, повседневные заботы о здоровье. Нам нечасто доводится увидеть нечто зрелищное…

— Такое, например, как мистер Криттендон?

— Я обращал ваше внимание на этот случай, — мягко напомнил он. — Мистер Криттендон пришел к нам в разгаре заболевания малярией, которую он подцепил в путешествии по Дальнему Востоку. Малярия вряд ли является эндемическим заболеванием Котсуолда. Случай мистера Криттендона — классический.

Дженифер смягчилась:

— Простите, Дэвид, мне не хотелось упрекать вас…

— Но вы все-таки упрекнули? Ну что ж, справедливо. Нахожу упреки для вас и я. В конце концов, большинство партнеров имеют какие-то возражения, когда приходит новый человек и вмешивается в его дело, правда?

— Дядя Уэлли не отошел от практики окончательно, и я — не совсем новый человек в его деле…

Он взглянул на нее с жалостью:

— Вы знаете так же хорошо, как и я, что он должен отойти от дел. Все его разговоры о том, что он еще возьмет бразды правления, это самоутешение, нонсенс. Даже если он физически сможет передвигаться, то ум его уже не тот, что был. Да и настроение у него уже не рабочее. С ним, как с медиком, покончено, Дженифер, и мы оба знаем это. Он может быть неоценим как консультант, но…

— Как мило с вашей стороны признать хотя бы это его достоинство, — съязвила Дженифер, неприятно пораженная признанием вслух факта, который давно был известен ей самой. — А я полагала, что вы вечно будете изображать его поклонника.

Грегсон проигнорировал ее выпад.

— Он был блестящим врачом в свое время, но теперь он очень устал, Дженифер.

— А следовательно, вы станете главой фирмы и найдете кого-нибудь более соответствующего своим вкусам, кто бы заменил его, — ядовито продолжила Дженифер. Но не кажется ли вам это немного щекотливым моментом: жить в его доме — и одновременно работать в его офисе?

Это было несправедливо, и она понимала это, но Грегсон вечно вставал у нее на пути.

— Но есть альтернатива, — сказал Грегсон. — Уйти мог бы именно я, и вы станете главой фирмы. Вы бы желали такого варианта, не правда ли? Чтобы все перешло к вам?

— Нет, — неожиданно сказала она. — Я бы не желала. Я не смогу нести весь объем работы, но вполне способна исполнять половину его. Я бы желала, чтобы мне было позволено это, вот и все. — Она оставила опасную тему и перешла к другой: — Во всяком случае, дяде Уэлли нужен коллега-мужчина, с кем он мог бы общаться.

— А почему он не мог бы общаться с вами?

Что-то в его глазах притягивало, и она не смогла отвести взгляд.

— Мне нравится, что у меня есть коллега, с кем я могу посоветоваться, — признала она. — В госпитале именно в этом заключается положительный момент работы. Я нахожу терапевтическую практику… пугающей… иногда, если говорить правду. — Под его взглядом она и не могла говорить ничего иного, кроме правды. — Я имею в виду, что ставить диагноз в затруднительных случаях в условиях спальни, полагаясь лишь на свои глаза и уши, — это ужасно. Говоря откровенно, иногда это пугает меня до смерти!

— Так вы признаете это? — Взгляд его смягчился. — Может быть, из вас получится лучший терапевт, чем я полагал ранее. Мы все испытываем страх, Дженифер: в этих спальнях, при виде страдающих больных, под пристальным взглядом жены или мужа, которые полагают, что ты — Бог. А ты — просто мужчина или женщина, и еще нужно упомнить проклятые двадцать три альтернативных диагностических условия, к которым подходят данные симптомы. Или еще хуже: вам необходимо как-то сообщить родственникам, что все симптомы указывают на нечто ужасное. Когда я приехал сюда, Уэлли сказал мне, что терапевт общего профиля — это наихудшая и наисложнейшая специализация из всех возможных. И он оказался прав.

Дженифер улыбнулась.

— Он говорил мне это, когда я была еще ребенком и бегала за ним повсюду, как нитка за иголкой. — И она взглянула на Грегсона, чтобы убедиться, что он не смеется. — Так вы и вправду иногда чувствуете страх?

— Да.

— Спасибо, в таком случае, за то, что признались мне. Я-то думала, что вы человек оригинальной железобетонной конструкции.

Он пожал плечами, будто спохватился, что сказал ей слишком много. Или устыдился того, что провел в ее кабинете более двух минут.

— У меня нет времени, чтобы обсудить с вами все противоречия характера вашего дядюшки. У нас обоих — пациенты. Я беру на себя ночные вызовы. А вы можете взять большую часть дневных пациентов. Вы не поверите, когда увидите, сколько нарывов — и преимущественно на заду — появляется в этот сезон.

И он вышел прежде, чем она успела возразить.

Два воспаленных горла, четыре пациента, чувствующих себя «неважно», одно вывихнутое запястье, угроза инсульта, одна бессонница и одна подтвержденная беременность — и вот она свободна.

Свободна для записей, заполнения карт и подписания рецептов, а также для вызовов на дом. Она уже собралась выходить, когда зазвонил телефон.

— Это полиция, — сказала Кэй, положив ладонь на трубку. — Вероятно, Бэрри Триту пришлось идентифицировать личность убитой, и он упал в обморок. Хотела позвонить «скорой», но он просит приехать лично вас. Что ответить?

— Я еду, — сказала Дженифер.

— Тоже мне, любительница ужасов, — усмехнувшись, съязвила Кэй — и ответила полиции утвердительно.

— Нужно молиться, чтобы это не просочилось в печать, вот что я могу сказать, — изрекла Мейбл Пикок Тобмэн, отворачиваясь от окна, где она наблюдала за действиями полиции на берегу реки. — Разве я не говорила, что приезд сюда всех этих подозрительных хиппи повлечет за собой неприятности?

— Что общего это имеет со специалистами Монастырского центра? — раздраженно спросил Марк.

— Так ведь она — одна из них, — возбужденно отвечала мать. — Молочница сказала мне, что она — одна из этих людей, что лепят там горшки. Тебе она также известна, если не ошибаюсь, — ядовито добавила мать. — Впрочем, все это неудивительно для такой женщины. Она ведь работала с двумя мужчинами — это уже о многом говорит.

— О чем это говорит? — лениво вопросил Бэзил. После того, как он мимоходом взглянул за окно, интереса к происходящему там он больше не проявил. — Она же работала с ними, дорогая моя, а это совсем не означает, что она спала с ними. К тому же, если ты имеешь в виду тех двух, кого я имею в виду, — то они оба — геи.

— Геи? — фыркнула Мейбл. — Отвратительно и возмутительно.

Мужчины переглянулись. Марк поднял глаза в немом отчаянии, а Бэзил пожал плечами.

— Времена меняются, любовь моя. Теперь это и не возмутительно, а вполне приемлемо.

— Только не для меня, — твердо ответила Мейбл. — Дикие сексуальные комбинации и рекомбинации людишек в этом Центре достойны тех отвратительных романов, что идут с лотков сегодня. Ты знаешь, это так, Бэзил. Не понимаю, как могла я согласиться с идеей, что все это будет происходить прямо у моего порога.

Эта фраза была любимой у Мейбл: «прямо у моего порога». И факт, что у них не было соседей в пределах километра в любом направлении от порога, не смущал ее. Все, что ни случилось бы в Вичфорде, случалось как бы с самой Мейбл, — и все страшно шокировало ее.

Не впервые Марк смотрел с изумлением на брак своего отчима и своей матери и недоумевал, что за страсть, если была таковая, соединила их, столь разных. Бэзил был на десять лет моложе своей жены, и Мейбл не мог признать красавицей даже любящий сын. Она сохранила хорошую фигуру ценой суровой диеты и непрерывных упражнений, прекрасно одевалась и умело красилась, причесывалась на манер высокомерной матроны. Однако годы наложили на нее свой отпечаток.

Они с Бэзилом оставляли впечатление привлекательной пожилой четы и, казалось, были преданы друг другу. Но Марк не мог их вообразить вдвоем в постели — или, во всяком случае, не мог представить ничего промелькнувшего между ними, кроме чинного поцелуя. И не желал представлять. В особенности во время завтрака.

— Я уверен, что они найдут убийцу быстро, — сказал Марк. — Пару дней назад в Вичфорде произошло второе убийство.

— Бог мой, — испугалась мать, — я об этом ничего не знала.

— Знала, знала, дорогая, — парировал Бэзил, доедая четвертый кусок тоста с мармеладом. — Я показывал тебе заметку об этом вчера в вечерней газете.

— И опять женщина?

— Да.

— Они были… — она осеклась и осторожно добавила: — Они подверглись поруганию?

— Там ничего не сказано. Наверняка… хотя, кажется, в газете было что-то сказано о пропавших сумочках.

— Так, значит, это уже нельзя назвать нашим, местным убийством, не так ли, — жизнерадостно продолжил Марк. — Это похоже на заезжего гастролера.

Мать пригвоздила его взглядом:

— Мне кажется, здесь нет темы для шуток, Марк. Эта вторая была убита неподалеку от нас — всего-то через реку. Несколько сот метров…

— И еще сотня метров водной поверхности.

— Ну и что? Я шагу не сделаю отсюда, пока этот маньяк не будет пойман. Пока этот монстр на свободе, ни одна женщина не может чувствовать себя в безопасности. — Марк открыл было рот, однако замолк, предвидя дальнейшие препирательства.

Он взглянул на отчима:

— Ты опоздаешь на поезд, приятель, если не поторопишься. Хочешь, подброшу до станции?

Бэзил посмотрел поверх газеты на часы-ходики на стене позади Марка.

— Бог мой, я и понятия не имел, что уже столько времени. Слишком долго гулял утром. — Он перевел взгляд на окно. — И погода не такая уж приветливая. Спасибо, Марк, я воспользуюсь, пожалуй.

— Куда ты едешь, Марк? Ты ведь не открываешь магазин по четвергам. Я думала, ты подбросишь меня в Милчестер, — капризно проговорила мать. — Ты же знаешь, мне нужно новое платье на свадьбу к Карлслейкам.

— Я знаю, мама, — сказал Марк, вставая и бросая салфетку возле тарелки. — И так же знаю, что мне придется продать одну из любимых вещей, чтобы оплатить это платье.

Она удивленно посмотрела на Марка, затем сделала неопределенный звук зубами:

— Не болтай глупости.

— Я действительно должен поехать в город, но вернусь через час, так что твой тур в Милчестер не откладывается, не беспокойся.

— И что же мне делать здесь, пока ты в городе?

Марк уже следовал за Бэзилом к двери.

— Поразмысли над смыслом жизни. Это принесет тебе пользу.

Когда Бэзил пришел к ней, чтобы отдать традиционный поцелуй, уже в пальто и шляпе, она была страшно обозлена:

— Ты должен серьезно поговорить с Марком, Бэзил. В последнее время он стал просто невозможен.

— Любовь моя, он вряд ли послушается меня, — ответил Бэзил.

Бэзил был высокий, худой, интересный мужчина лет пятидесяти. К его словам и взглядам прислушивались в хорошем обществе в Лондоне. Ранняя женитьба, не продлившаяся долго, сформировала в кем гетеросексуальные наклонности, а его продолжительное холостяцкое существование приписывали либо «разбитому сердцу», либо нежеланию повторить ошибку молодости. Его манеры, очарование и непринужденность завоевали ему любовь и популярность; и тем больше было разочарование «света» и некоей Найжел Дампстер, когда он внезапно женился на «неизвестной» Мейбл Пикок, вдове неопределенного возраста — но, несомненно, обладательнице определенного состояния. Несмотря на ожидания противоположного, Бэзил остался верным жене и образцово выполнял семейные обязанности, не потеряв свои позиции в Сити и отличаясь безупречным поведением.

— Ты же знаешь, Марк считает меня неисправимым идиотом, — беспечно сказал Бэзил жене. — Он желает исполнить свой план и сделать бизнес на поместье, а ты стоишь на его пути. Возможно, лучшим выходом для тебя было бы уступить ему.

Она с упреком посмотрела на него:

— Я не ожидала, что ты скажешь такое.

Бэзил вздохнул:

— А я не ожидал, что работа в Сити будет столь неблагодарной и изматывающей.

Она загорелась участием:

— Неужели все так плохо?

— Нет, не плохо, дорогая. Не плохо — ужасно, вот и все. А дорога туда и обратно… — Он пожал плечами. — Я думаю, что цена уступки невелика. По крайней мере, если план Марка исполнится, это будет означать что я смогу оставаться здесь, с тобой. Такие блестящие перспективы стоят небольшого самопожертвования, как ты считаешь?

— Именно: самопожертвования! — взорвалась Мейбл, но смягчилась, глядя на его упрекающее выражение лица. — Я подумаю над этим, Бэзил. Правда, я подумаю.

Его лицо осветилось улыбкой:

— Ну, так-то лучше. Подумай. Вот и все, о чем просит твой мальчик.

«Мальчик» появился в это время в дверном проеме:

— Ты готов?

— Иду, — ответил Бэзил. Он наклонился, чтобы еще раз поцеловать жену. — Увидимся в субботу, дорогая. Я приеду утренним поездом.

— Ты разве не вернешься сюда опять? — с внезапным огорчением спохватилась Мейбл.

— Дела, не могу, моя радость. Вечером — ужин с директорами; большая конференция в пятницу утром. Мне нужно быть выспавшимся и свежим, — отвечал Бэзил. — Конференция, похоже, затянется и обещает завершиться еще одним ужином. Возможно, опоздаю и на утренний поезд. Как всегда, останусь в клубе. Послушай-ка, я в награду привезу тебе свежую прессу, идет? Бай, любовь моя.

Удрученная, Мейбл стояла у двери и слышала внизу их разговор вполголоса. Затем хлопнула дверь. Она окинула взглядом пустую столовую и не испытала радости от шелковых обоев и столового серебра. Она посмотрела на остывший тост на своей тарелке…

— Черт возьми, — пробормотала Мейбл.

Глава 7

«Коп шоп» в Бервуде легко можно было бы принять за колледж или школу, построенную каким-нибудь заезжим чудаком. Выстроенный вдоль Джорджиан лайнз, он стоял на склоне Хай-стрит, под сенью огромных каштанов.

Однако внутреннее убранство полицейского участка не оставляло никаких сомнений. Реставрированный в середине семидесятых, он был устлан потертым зеленым линолеумом; треснувший пластик «под бронзу» украшал потолок; вокруг было граненое стекло и хром. Уступка природе и уюту была сделана в виде двух огромных растений в вазонах, однако их ничем не ограниченный рост привел к тому, что они стали походить на две гигантские паутины. Однако здесь было чисто: настолько, насколько могли обеспечить чистоту усталые леди, нанятые уборщицами; и даже не пахло дезинфекцией.

Пахло здесь компьютерными терминалами.

Дженифер представилась констеблю, сидевшему за столом, и ее тут же провели через какую-то дверь, затем пустым коридором, пока они не пришли в маленькую комнату, где сидел Бэрри Трит. Он трясся, икал и отказывался от горячего сладкого чая, который ему настойчиво предлагали.

— Бог мой, доктор Имс, это было ужасающе!! — завопил Бэрри, как только увидел Дженифер. — Из нее вытекла вся, абсолютно вся кровь: это видно по ее рукам, таким красивым, талантливым рукам. Теперь они такие неподвижные, мертвые… такие…

— Забудьте об этом, — бесцеремонно сказала Дженифер: она лечила мистера Трита несколько месяцев назад и хорошо запомнила, что с этим человеком нужна строгость — и никакой чепухи. Однако, когда она продолжила, голос ее стал помягче. — Я знаю: вид мертвого тела пугает, ужасает, но то, что вы видели, это не ваша бывшая кузина. Это то, что она оставила на земле. Это ужасно, для вас это шок. Однако вы должны собраться с духом и не поддаваться слабости. Вы чувствительный человек, и своими эмоциями вы лишь навредите самому себе, вот и все. Почему бы вам не поехать в госпиталь?

— Бога ради, я ненавижу эти госпитали, — простонал мистер Трит.

Но тон Дженифер, похоже, все-таки положил конец его истерике. Однако на смену ей пришла жалость к самому себе.

— Моя мать умерла в госпитале, отец умер там; мой ближайший, незабвенный мой друг скончался в госпитале… Люди уходят туда и не возвращаются… Я не могу, не могу…

— Я поняла вас, мистер Трит, — сказала Дженифер, открывая чемоданчик. — Вы обижены на медицину. Особенно на госпитали. — Она нашла то, что искала, и начала готовить инъекцию. Трит взглянул краем глаза на шприц и позеленел.

— Это необходимо? — ужаснулся он.

Дженифер вздохнула:

— Вы не любите, к тому же, и инъекций?

Он покачал головой, и из его глаза скатилась слеза.

У него были до смешного большие черты на маленьком лице. Подбородок был совершенно «съеден» носом и глазами. Он носил шаловливый детский костюмчик в коричневых и оранжевых тонах: комбинезон, шелковую рубашку, брюки в обтяжку и остроносые кожаные туфли. В нем было что-то неуловимо детское и даже сказочное, и он знал об этом. Она выбросила шприц в мусорное ведро и отыскала несколько таблеток транквилизатора. Дала ему две и быстро написала рецепт на несколько последующих.

— Возьмите в аптеке на пути домой, — сказала она. — Или вы предпочтете поехать на работу?

— Гордон ждет меня, — слабым голосом проговорил Трит, ставя на стол бумажный стаканчик с водой.

— Вы сможете вести машину?

Он вздохнул со страдающим видом, но по всему было видно, что ему не терпится как можно скорее пожаловаться своему партнеру на скорбные перипетии этого утра.

— Я постараюсь, — сказал он. — Нужно жить дальше, правда?

— Конечно, это единственный выход, — согласилась Дженифер, сделав голос подобрее. Он был очень несчастен, несмотря на всю его слащавость и истерику. Его было искренне жаль. Творческий человек впечатлителен вдвойне, а подобное происшествие выведет из себя любого.

— Вы закончили с ним? — спросила Дженифер девушку-эксперта.

— О да, мэм, он был нам нужен лишь для опознания. Там он вел себя очень стойко, но когда приехали сюда, чтобы заполнить бланки…

Мистер Трит взглянул на нее с негодованием.

— Я также не люблю полицейских участков, — с достоинством проговорил он и вышел. Предварительно ему пришлось повозиться с дверью, которая открывалась внутрь вместо ожидаемого наружу; но в конце концов он одержал верх над дверью, и его легкие быстрые шаги вскоре затихли в отдалении.

Дженифер закрыла чемоданчик и взглянула на девушку:

— Я могу быть вам полезна? Вы выглядите неважно.

— Спасибо, — усмехнулась та. — Это не его вина, — усталость. У нас нечасто случаются убийства. В этот раз было, конечно, страшно неприятно, но я не упала в обморок. Зная себя, полагаю, что упаду как раз перед лицом старшего инспектора.

— О нет, я думаю, вы будете держаться молодцом, — поддержала ее Дженифер, следуя за нею в холл. — Это ведь второе убийство?

— Да, аналогичное было в Вудбери, — спокойно сказала девушка.

— Есть какая-то связь между ними?

Девушка с упреком посмотрела на нее.

— Простите, — сказала Дженифер. — Я не должна была спрашивать.

Та вздохнула:

— Не вы первая, не вы последняя задаете этот вопрос, доктор Имс. Многие, видимо, приходят к такому заключению. — Она остановилась в дверях. — Легок на помине! Вот и он!

— Кто?

— Главный детектив — старший инспектор.

Они вошли в приемную, где двое мужчин разговаривали с сидящим за столом констеблем.

Случайно тот, кто был повыше ростом, повернулся — и застыл, увидев Дженифер. Дженифер также была поражена, увидев его.

— Дженни Имс? Что ты-то здесь делаешь? — спросил он.

Последний раз, когда Дженни виделась с Люком Эбботом, — был ее последний день в Вичфорде, встреча на школьном матче по крикету. Люк выглядел тогда великолепно: весь в белом, с подкладными плечами, размахивающий битой и жестикулирующий перед лицом арбитра. Арбитр был не на шутку встревожен его воинственным видом, вспоминала Дженни, — и, видимо, повод для тревоги был.

За прошедшие годы Люк стал еще выше ростом и более худ. У него давно исчезли цыпки на руках; он научился до блеска чистить ботинки и красиво улыбаться. Пиратские усы, которые он отрастил, весьма шли ему. Он был одет в хороший костюм-тройку. Что-то подсказывало ей, что его мальчишеский задор исчез под влиянием какой-то скрытой боли, но она же воспитала в нем силу и глубину чувств, которых не было в том мальчишке из ее детства. Тогда он был ее героем. Она ожидала, что из него получится профессиональный спортсмен или юрист, а может быть, врач или даже премьер-министр. Но только не инспектор.

— Старший уголовный инспектор? Ты?! — выдохнула она.

— Что плохого в том, чтобы быть полицейским? — с вызовом ответил он вопросом на вопрос, думая о реакции окружающих. — Весьма респектабельная профессия.

— Да, я согласна. Абсолютно респектабельная. — Она слегка усмехнулась. — Я просто удивилась, до сколь высоких чинов ты дослужился. Я ожидала, что с твоим характером ты постоянно будешь сидеть в будке — или какой там эквивалент этого сооружения в вашей служебной терминологии.

— Я и сидел там дважды или трижды, — усмехнулся он. — Но со временем я смирил себя — и вот, поднялся до таких высот благодаря своей гениальности. Что еще?

— Боюсь и сказать. — Она окинула взглядом присутствующих.

— Что же это?

— А то, что все и теперь тебя боятся.

— Это все оттого, что он — злобный и хитрый сукин сын, — послышался сзади густой голос. Это был, конечно, сержант Пэдди, но его любовное выражение лица выдавало факт, что сказанное было чистейшей ложью. — Каков же он был в детстве?

Дженифер смотрела на Эббота, а тот с опаской глядел назад.

— Тогда он был тоже злобным и хитрым, но очень хлипким сукиным сыном, — улыбнулась она. — Славным парнем, когда находился в хорошем настроении, — и негодяем, когда в плохом. Люди побаивались связываться с ним.

— М-да, значит, то же самое, что и теперь, — кивнул Пэдди.

Эббот глянул на констеблей и прочистил горло. Ситуация выходила из-под контроля, а кроме того, его ждала работа.

— Похоже, что нам придется сегодня много поработать; но, может быть, мы соберемся вместе как-нибудь вечером?

— Было бы хорошо. Я живу с тетей и дядей: я взяла дядину практику.

Эббот кивнул: похоже, это было ему известно; так что удивление его относилось не к тому, что он видел Дженифер, а к тому, что он увидел ее в полицейском участке.

Дженифер колебалась: сказать ему или нет.

— Уин Френхольм была нашей пациенткой, — осторожно сказала она.

Перемена в нем произошла мгновенно: теперь она уже была не школьной приятельницей, теперь она была нужна ему для дознания.

— Да? — сказал он. — Как давно ты ее видела?

— По правде говоря, я видела ее буквально вчера утром, — сказала Дженифер, чувствуя себя дискомфортно под его острым взглядом из-за его резкого тона. — Она была записана к доктору Грегсону и обычно посещала его. Но мы, бывает, работаем по утрам вместе, занимаясь хирургией; а она пришла и спросила специально, не сможет ли она попасть на прием к женщине-врачу. Когда я поговорила с ней, стало понятно, почему именно она желала попасть ко мне: ей необходим был аборт.

— И ты помогла ей в этом?

— Я разъяснила ей, как собрать документы и пройти эту процедуру. Я предложила ей вначале обсудить этот вопрос с отцом ребенка. Она сказала, что отец ребенка не желает больше поддерживать с нею отношений, и это ее также устраивает.

— Она сказала тебе его имя?

— Нет. Она ушла очень расстроенная: похоже, она ожидала, что я сделаю ей аборт сама, прямо там же и сразу. Когда она услышала, что нужно пройти специалистов и все прочие формальности для разрешения от Министерства здравоохранения — либо платить большие деньги, чтобы сделать это тайно, — она впала в безумие. Но прошла минута — и она опять была совершенно спокойна. Наблюдать все это было несколько странно. Она вдруг начала просить меня сделать анализы крови для доказательства отцовства — и прочее. Мысли ее, похоже, скакали от одного решения проблемы к другому. Она, конечно, была девушкой неординарной, но совершенной эгоисткой, я бы сказала. Даже безжалостной эгоисткой. Однако с таким ангельским личиком она смогла бы убедить любого, что она — милое, невинное дитя. Она сказала, что знает, кем мог бы стать отец ребенка…

— Мог бы стать?..

— Она сказала; «Я знаю, кем он может стать, счастливчик этакий».

— Тогда она могла бы говорить так о ребенке, но не о его отце.

Дженифер поразмыслила над этим.

— Да, полагаю теперь, что это так. Я, правда, спросила ее, что она имеет в виду, но она только кинула на меня загадочный взгляд и сказала, что придет через два дня, «когда примет решение».

— Она сказала это вчера утром?

— Да.

— А вечером она была убита, — спокойно добавил Пэдди.

— Но, возможно… — начала было Дженифер.

— Что? — спросил Эббот.

— Я о той, другой женщине — в Вудбери. Не аналогичное ли это убийство? Не тот ли самый убийца действует?

— Именно это мы выясняем здесь, — сказал Эббот.

Глава 8

Люк Эббот смотрел на тело Уин Френхольм с бесстрастным интересом, как смотрел бы хирург на тело оперируемого. Это тело было теперь не личностью, а проблемой. В отличие от хирурга, перед ним не стояла задача вновь вернуть тело к жизни.

— Хорошенькая, — спокойно сказал он.

Ей было около тридцати; у нее была стройная тонкая фигура и длинные светлые волосы. Мелкие правильные черты на тонком лице. Смерть не запечатлела на нем черты характера. Дженифер Имс сказала, что девушка была эгоисткой, даже безжалостной, — но могла заставить кого угодно поверить в обратное. Наверное, кое-кто все-таки не был ею настолько очарован. Одежда ее была со вкусом подобрана, даже артистична — и, как он мог догадаться, стоила немало.

Да, женщина в Вудбери была много старше — и совсем не столь привлекательна.

— Между прочим, она была беременна, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Сирил Франклин, опустившийся на колено подле тела, удивленно взглянул на него, недоумевая, не разработал ли Эббот еще одну версию.

Люк торжествующе улыбнулся:

— Ее врач сказала, что девушка обратилась к ней по поводу аборта. — Его глаза внимательно примечали детали. — Рана идет слева направо, одним взмахом ножа; чистая, мощная работа: наверняка человек, работавший правой рукой и подошедший к жертве сзади. — Сирил вздохнул, снял очки в черной оправе и начал протирать их, в то время как Люк продолжал констатировать очевидное. — Никаких признаков борьбы и сопротивления: ни порезов рук, ни порванных ногтей.

Одежда девушки была пропитана кровью, в особенности справа; однако, как и в случае с женщиной в Вудбери, она не была ни порвана, ни в беспорядке.

— Убита там, где была найдена? — спросил Пэдди.

— Я бы сказал, предположительно. — Сирил указал место своими очками. — Лужа крови имеет правильные очертания. Кровь обтекала тело. Крови не столько, сколько можно было бы ожидать от раны такого размера, но ведь жертва очень худа.

— Так же, как и та? — тихо добавил Люк.

Сирил некоторое время молчал, глядя на труп и крутя в руках свои очки. Ему не хотелось отвечать на этот вопрос, так же, как и Люку не слишком хотелось задавать его. В конце концов он надел очки и кивнул:

— Возможно.

— Мне нужно осмотреть место, — сказал Люк, отвернувшись от трупа, чтобы было легче сосредоточиться. Легче было также не злиться. Пройдя несколько шагов, он повернул обратно.

— Есть одна вещь, которую вы могли бы сделать для меня, если не возражаете. — И он рассказал Франклину, чего бы ему хотелось.

— Боже мой, да вы — холодный циник, — ответил Сирил. Затем усмехнулся. — Мне нужно было додуматься до этого самому.

— Мне нужны результаты в целом, — добавил Люк. — Все, что может быть найдено, — пойдет в дело.

— Это будет сделано, о великий, до последней молекулы, — проговорил Сирил. — И это будет великолепное исследование.

— Так вы тоже — холодный циник? — вопросил Люк.

— Как положено: холодный ум, горячее сердце.

— Само собой, — кивнул Люк и повернулся к Пэдди, который давно ждал его на тропинке.

Свэн Уэй была респектабельной дорогой, оставшейся от старой речной тяги, что тянулась вдоль реки Перл. Она была благоустроена и переименована; в тридцатых годах здесь были построены дома, и лужайки от них вели прямо к воде. По берегам тянулись старые лодочные сараи; в воде виднелись еще остатки старых досок, которые почти сгнили после войны, когда вошли в цену старые большие дома. Реке местные власти попечительствовали, однако речная тягловая дорога считалась обузой, в особенности для местных обитателей: на лужайках из-за нее вечно гуляли незнакомцы.

После войны движение по реке почти прекратилось, поскольку те ее рукава, что впадали в Темзу, либо сузились, либо слишком обмелели, чтобы вместить большие семейные катера. Она стала проходима лишь для мелких лодок, а некоторые места реки были знакомы только заядлым рыбакам.

Тягловая тропа почти заросла, однако Свэн Уэй уцелела благодаря тому, что местные жители использовали ее, срезая путь между городом и новым кварталом. И именно здесь прошли стильно обутые ножки Уин Френхольм, после чего их хозяйка осталась навсегда лежать на алой простыне из собственной крови.

Место было теперь оцеплено полицией. Возле оцепления ошивались несколько зевак, да поблизости проплывала лодка. Двое мужчин в ней изображали рыбную ловлю, однако их взгляды были притянуты к тропе и деятельности полиции.

— Вы теперь можете более-менее представить, что произошло, — сказал констебль Беннет.

Он был местным полицейским, которому в обязанность было вменено держать связь с региональным уголовно-следственным отделом, и он очень старался доказать свою профессиональную ценность.

— Он поймал ее как раз тогда, когда она прошла весь этот отрезок и уже повернула на склон, ведущий вверх, к городу. Боюсь, вы не сможете взять на тропе отпечатков: городской совет весьма мудро и некстати распорядился засыпать на прошлой неделе тропу свежим гравием. Нет никакой возможности обнаружить, знала ли она о преследовании — и убегала, либо понятия не имела, что убийца рядом, пока он не схватил ее. Гравий все скрыл.

— Есть ли намек на место, где он поджидал ее? — спросил Пэдди, еще раз окидывая взглядом тропу. — Например, этот старый лодочный сарай — вы проверяли его?

Беннет кивнул:

— Мы хорошо проверили их все, сэр, так же, как и дома. Большинство из них разваливаются или используются для хранения всякой рухляди. Мы нашли несколько костров рыбаков, однако ничего похожего на то, что там поджидал жертву убийца. Мы полагаем, что он следовал за жертвой прямо от нового квартала.

— А в тех домах, что наверху, кто-нибудь слышал торопливые шаги, бег, крики?

— Нет. Но мы опрашиваем дом за домом.

— Продолжайте. — Люк говорил ровным, нейтральным голосом. — Кто обнаружил тело?

— Весьма странно, но это был ее партнер по бизнесу: парень по имени Бэрри Трит. Он срезал путь по этой тропе и увидел ее ботинок, что торчал из-под куста. Он узнал ее именно по ботинку: это обувь, изготовленная вручную одним из мастеров Монастырского центра ремесел. Он сказал, что сразу же почувствовал… — Беннет заглянул в свой блокнот, — «предчувствие», потому что точно знал: этот ботинок — ее. Он прошел еще несколько шагов, увидел кровь и побежал к ближайшей телефонной будке. Он сначала держался ничего, а в участке сдох. Очень нервный парень, — простодушно добавил Беннет.

— Вы сказали, что он ее партнер по бизнесу?

— Еще и родственник. Единственный родственник, насколько я понимаю. Она содержала магазинчик художественных поделок вместе с ним и другим парнем, Гордоном Синклером. Они керамисты. Были. Нет, я имею в виду, что двое еще живы. — Апломб с Беннета слетел весьма быстро, как только ему пришлось разъяснять. — Они также жили вместе, однако не в том смысле… В смысле, в одном доме, но не жили с девушкой…

— Мужчины жили друг с другом, что ли?

— Возможно. Конечно, это лишь догадки.

— Бросьте, Беннет, это дело вполне житейское. Я могу понять.

— Оба такие странные, просто придурки, — добавил Беннет с улыбкой облегчения.

— Так, значит, маловероятно, чтобы кто-то из них был отцом ее нерожденного ребенка.

— Да что вы! Конечно нет! — И Беннет тут же устыдился своей горячности. — Я имею в виду…

— Продолжайте, продолжайте.

— Я имею в виду, что они даже не скрывали этого, сэр. Два парня показывали любовь друг к другу при всем честном народе.

— Показывали специально — или просто никакого камуфляжа?

— Простите, сэр?

— Да я просто спрашивал, насколько они намеренно это делали. Хотя в нашем веке — и при наших нравах — скрывать это вовсе ни к чему. Теперь вот о чем: странное совпадение, что именно он нашел ее. Вы говорите, этот Трит — ее родственник?

— Двоюродный брат. Других родственников вроде бы нет.

— Значит, он может быть наследником? И было ли какое-то завещание? Или между ними существовало партнерское соглашение?

— Мы не узнавали этого, сэр.

— Что? — шутливо прищурился Пэдди. — Прошло пять часов — а вы еще «не узнавали этого»?

— Но, сэр…

Люк улыбнулся в усы. Ему показалось, что из Беннета выйдет толк.

— Продолжайте работать, констебль. Вы на правильном пути. А я пройдусь по тропе, пока та тучка не разразилась дождем. Пойдем, Пэдди?

И они пошли вдоль берега реки, которая мирно журчала в своем русле, поросшая по противоположному берегу гигантскими ивами. Позади них видны были дикие заросли кустарника, а позади полоски кустарника — луг.

— Пэдди, там находится Пикок Мэнор. Мы проезжали его: красивое место с большим кругом для экипажей, зеркальные стекла окон и стены, увитые плющом. Когда-то я вынашивал планы вырасти, разбогатеть и купить это поместье. Сын хозяев был моего возраста и учился, конечно, в самых лучших платных школах, — а я посещал местную общественную. Мы играли с ним по праздникам в крикет, и однажды летом я разделал его в пух и прах. Однако после этого мы остались с ним приятелями. Неплохой малый, правда… — Он не договорил и пошел дальше.

— Правда — что?.. — спросил Пэдди, стараясь не соскользнуть на ходу в воду.

Люк улыбнулся:

— Правда, мешало его неслыханное для меня богатство.

— Если сохранить уровень расходов, подобный нынешнему, я бы сказал, что в ближайший год или полтора года вы безнадежно увязнете в долгах. Ужасно, Марк, говорить это, и мне бы не хотелось, однако я не вижу никакого выхода. Деньги, вырученные за землю, не дали ничего, кроме погашения этих смертельно рискованных долговых обязательств. Если вы не решитесь продать еще принадлежащие вам земли, то… — Хитерингтон, управляющий банком, воздел руки — и уронил их.

— Вероятно, еще один залог невозможен.

Хитерингтон внимательно посмотрел на него поверх очков:

— Разве это благотворительный фонд, а не банк? Если бы вы, Марк, имели бы регулярный доход; или, скажем, доход вашего отчима был бы хотя бы чуть более регулярен… тогда банк мог бы рассмотреть этот вопрос. Но в существующих обстоятельствах — нет, боюсь, что нет. Наверняка вы не нуждаетесь в земле, что лежит между домом и рекой?

— Конечно, мы не нуждаемся в ней. — Марк говорил чуть раздраженно. — Но это часть того, что является Пикок Мэнор и составляет его целостность, его очарование. Я показывал вам чертежи конференц-центра. Эта местность будет распланирована под гольфовые площадки. Если мы продадим эту землю, конференц-центр потеряет ценное достояние и ландшафтное окружение.

— Тогда что касается участка земли за домом?

— Думаю, мы можем продать этот кусок, Лисий выгон. Земля находится за холмом, вне поля обозрения от дома. Местные охотники, конечно, поднимут вой — но неужели мне влезать в долги только для того, чтобы эти «любители животных» в красных костюмах занимались своими дикими развлечениями? Вы думаете, на эту землю найдется покупатель?

— Мне довелось случайно узнать, что торговый концерн ищет место для строительства своих торговых точек, — медленно проговорил Хитерингтон.

— В чем именно будет заключаться строительство?

— В супермаркете.

Марк побледнел:

— Может быть, есть другой потенциальный покупатель?

— Возможно, заинтересуется фирма по продаже электроники. И пара застройщиков под перепродажу. Если желаете, я узнаю. — Воодушевленный вероятной благодарностью постоянного и ценного клиента, Хитерингтон стал более смел. — Надеюсь, вы не собираетесь завести наследника? — улыбнулся он.

Марк Пикок поднял брови:

— Не рассчитывайте, что я упустил из виду этот вопрос. Но я слишком привязан к поместью, чтобы отбросить заботы о его спасении. Если кто-то попадет в поле моего зрения и подойдет мне — прекрасно, но охотиться за счастьем я не намерен.

Он всегда был расчетлив. И с разочарованием понимал, что проиграл, полагая, будто его мать очень богата. Прекрасный вид дома обольстил Бэзила, как он обольщал многих, включая и самого Марка. Но он и в самом деле любил этот дом. Любил настолько, чтобы перестать видеться с Дженифер Имс, как только почувствовал, что готов не на шутку влюбиться в нее — и пустить дела на самотек. Она была прекрасная девушка, но вряд ли она готова принять в свою жизнь его, его мать, Бэзила, и сверх того — заботу о доме. Кроме того, навряд ли их брак был возможен. Если бы только я был достаточно силен, чтобы послать матушку ко всем чертям, думал он.

— Что ж, тогда я оставляю этот вопрос на ваше разрешение, — проговорил Марк, вставая и протягивая руку Хитерингтону. — Как только вы переговорите с возможным покупателем, дайте мне знать.

Управляющий заверил его, что вскоре свяжется с ним, и они расстались.

На улице Марк глубоко вдохнул свежий воздух. Воздух был омыт дождем, который прошел за время его пребывания в банке.

Он направился было к своей машине и тут увидел Дженифер Имс, которая выходила из аптеки напротив. Он поджидал ее, чтобы поприветствовать, если она станет пересекать улицу, и увидел, как она молча поглядела в его сторону — и прошла мимо с высоко поднятой головой.

Марк почувствовал себя неуютно. Он сел в машину. Бэзил Тобмэн повернулся к нему с вопросительным видом:

— Ну что?

Марк наблюдал, как Дженифер села в свою машину и отъехала.

— Нам, вероятно, придется продать Лисий выгон, — зло сказал он. — Нам не предоставят более отсрочки. Вроде бы есть несколько покупателей: например, один — под застройку супермаркетом.

— Мейбл никогда не пойдет на это, — сказал Бэзил, напуганный одной лишь мыслью о предстоящей сцене, которую устроит жена.

— Именно на это я и рассчитываю, — ответил Марк. — Если я скажу ей, что это единственный возможный покупатель, она, наконец, склонится к моему плану и подпишет проклятые бумаги.

— Сколько у нас времени?

— Хитерингтон должен проделать определенную работу. Я сказал ему, что желаю продать — или сделал вид, — и теперь он будет тихо работать над этим месяц-два. Кроме того, его жена столь амбициозна, что он предпочтет из-за нее оставаться в хороших отношениях с Мейбл. Как видишь, некоторые полагают, что это возможно. — И он слабо улыбнулся. — Мы можем еще спасти ситуацию, но вдруг… — И Марк откинулся на сиденье. — Нет, Бэзил, ты должен убедить ее.

— Я сделаю, что смогу, — сказал его отчим и улыбнулся. — В прошлом на моем счету было немало побед.

Марк застыл:

— Прошлое нужно забыть. Нам нужно думать о будущем.

— Я уловил, милый мальчик, — согласился Бэзил. — А теперь, если ты довезешь меня до станции, как было заявлено, — я сделаю все, что в моих силах, чтобы оплатить по счетам. Идет?

Марк с подозрением кинул на него взгляд.

— Идет. Спасибо.

— Не стоит. Мне хочется утрясти эту ситуацию к лучшему так же сильно, как и тебе. Я тоже люблю дом: это мой духовный Дом так же, как и физический. Я много раз говорил тебе об этом. Я сделаю все, что смогу, чтобы удержать его и спасти. И ты знаешь это.

— Да, я знаю. — Фантазии отчима насчет дома иногда казались ему дикими, а любовь его к дому смущала Марка, но он был благодарен тому за поддержку.

Марк включил зажигание и поехал: сначала на станцию, а затем обратно домой. Он вел машину небрежно, «подрезав нос» грузовику и на слишком большой скорости въехав на мост, после чего был вынужден резко затормозить, избегая столкновения с туристическим автобусом, припаркованным на противоположной стороне.

Он понимал: нужно еще завезти мать в Милчестер.

Он меньше боялся столкновения с туристическим автобусом, чем столкновения с матерью.

— Первое, что нам предстоит, — выяснить, кто был отцом ребенка, — сказал Люк сержанту Пэдди, делающему заметки в блокноте. — Нужно, очевидно, поговорить с ее кузеном и его другом; затем с другими знакомыми и постараться вывести из этого заключение о ее характере.

— А газеты? Или ты хочешь, чтобы я подготовил заявление для печати?

Люк подумал и изрек:

— Скажи им, что есть определенное сходство между тем и другим убийством, но не вдавайся в подробности. Если я правильно понимаю газетчиков, это все, что им так хочется услышать. Я не желаю утечки информации. — И он взглянул на Пэдди, который вопросительно поднял бровь.

— Обе жертвы — женщины, у обеих перерезано горло, вот и все сходство, — сказал Пэдди, пожимая плечами. — Но ты же знаешь, они сейчас же станут распространять слух об убийце-маньяке.

— Может быть, это как раз то, с чем мы имеем дело, — неопределенно заметил Люк.

— Я полагал, ты пока не желаешь говорить об этом, — напомнил Пэдди.

— Я — не желаю. И Сирил не желает, как ты мог заметить. Но ты прав: мы должны рассмотреть эту версию. Мы также должны рассмотреть версию о подражательном убийстве: вот почему у нас впереди много работы для ног. Мы должны убедиться, можно ли найти какую-то связь между двумя жертвами, или же решительно отмести всякую взаимосвязь между убийствами. Если это — убийство по подобию, нам нужно постараться не спугнуть ни одного из двух убийц, распространяя версию о маньяке. Тогда они подумают, что можно отбросить осторожность, и «всплывут». В альтернативе, если мы будем искать маньяка, — он также может «всплыть». Так часто бывает с ними.

Пэдди нахмурился:

— Ты имеешь в виду «всплыть» с новым убийством?

Люк кивнул, и его лицо было угрюмо:

— Да, с новым. И еще с новым. И еще…

Глава 9

Монастырский центр ремесел представлял собой прямоугольник из серого камня, расположенный неподалеку от главной дороги. Слишком большой, но со вкусом оформленный указатель направлял вас на ответвление этой дороги, покрытое гравием, а оно оканчивалось довольно необычной парковочной площадкой на дальней стороне от зданий. Люк и Пэдди покинули машину и направились по дорожке, что вела через арку в стене.

Старые монастырские здания были красиво отреставрированы, а центральная площадь — замощена. Стены, повидавшие века, покрыты были тут и там белым и зеленым лишайником, а галерея была прекрасна своими точеными сводами. Резаные каменные розетки открывали глазу свод за сводом, и в каждом углу свода маленькая фигурка горгульи дразнила дьявола своим язычком. В центре помещался фонтан, а вокруг него были поставлены простые самодельные скамьи, на которых обычно собирались завсегдатаи небольшой кофейни, что была устроена на месте монастырской кухни.

Фонтан был включен на полную мощность, что было излишне, поскольку сверху вновь закапало; так что брызги фонтана, взлетавшие кверху, смешивались с каплями дождя, падающими вниз. Дождевая вода стекала с горгулий в емкости, что находились под их подбородком, и под дождем их шаловливые мордочки приняли угрюмое выражение благодаря блеску водяной пленки. Никого не видно было на скамьях, и голуби (а свидетельства их присутствия были повсюду) сидели, по-видимому, нахохлившись, где-то на насесте.

Вся сцена была схожа со сценой званого вечера, на который никто не пришел.

По всей длине галереи ярко освещенные окна демонстрировали интерьеры различных магазинчиков поделок и сувениров, а также мастерских: толстые самовязаные свитеры от «Нит-Витс», тонкая работа кузнецов и жестянщиков из Клэнгерса, шелковые россыпи цветов в «Розис Позис», свечи ручной выделки в «Офф ауэ Вик», домотканые шали и одежда — в «Гет Уивинг». Кроме этих весьма вычурных названий над дверями значились и другие, представлявшие собой фамилии ремесленников и хозяев — или наименование товара: плотницкий товар, роспись по стеклу, портретная скульптура, кожаные изделия. Магазинчик Уин Френхольм принадлежал к первой категории: он носил название «Три колеса», и его окна-витрины были украшены весьма странными гончарными изделиями.

Люк, рассматривая наиболее любопытные экспонаты, вгляделся через прозрачные стеклянные полки витрины и увидел внутри двух людей, о чем-то доверительно беседующих; они пожимали друг другу руки. Тот, что был поменьше ростом, плакал. Люк предположил, что это и есть чувствительный мистер Бэрри Трит.

Второй, весьма грубого вида малый в пуловере, забрызганном глиной, должен был быть Гордоном Синклером. Он хмурился над рассказом своего друга, сдвинув темные брови под нависшей прядью седых волос.

Люк повернулся к Пэдди:

— Ты знаешь, я бы выпил сначала чашечку кофе. А ты?

— Всегда готов, — рапортовал Пэдди.

Они прошли в кондитерскую-бар и очутились в задымленном, неясном его интерьере. По одной его стороне шел прилавок с длинным рядом крутящихся табуретов — в американском стиле, а остальное место занимали пять маленьких круглых столиков. На столиках были пластиковые скатерти, в вазочках стояли искусственные цветы (дар от «Розис Позис»?). Нос Люка безошибочно подсказал, что здесь пекут сдобу; о богатом ассортименте домашней на вид выпечки и пирожных говорили изделия, выставленные под стеклом на прилавке. Люк также заподозрил, что этим утром здесь жарили бекон и что кофе, судя по запаху, свеж и ароматен. Во всяком случае, здесь было нечто особенное — не то что всегдашний подогретый чай с непропеченными булочками. Три женщины, что сидели голова к голове за столиком в углу над пустыми уже чашками, вопросительно посмотрели на них, — а затем переглянулись.

Люк поклонился и сел за стойку рядом с Пэдди. Из-за кофеварки появился человек, принявший заказ. Он был лыс, благополучен на вид, с татуировкой в руках, что выглядывала из-за коротких рукавов белой футболки.

— Два кофе с молоком, пожалуйста, — заказал Пэдди. — Укромный здесь у вас уголок!

Человек усмехнулся, обнажив старомодные фарфоровые зубные протезы, и поставил перед ними кофе. При этом кофеварка отразила своей металлической поверхностью его фарфоровую усмешку.

— Можно сказать, да. — Он дружелюбно кивнул.

— Татуировка с торгового флота, — предположил Люк, кивая на рисунок и отхлебывая кофе.

— Так и есть. Что-нибудь к кофе?

— Нет, спасибо, — ответил Люк.

— Пирог очень уж аппетитно выглядит, — заметил Пэдди. — Мне бы хотелось кусочек.

— Я пек его сам сегодня утром, — человек отрезал большой кусок яблочного пирога, покрытого сахарной глазурью, и с почтением положил его перед Пэдди. — Вам понравится. Датский рецепт. Придает силу и энергию, в особенности в такой денек. — И он задумчиво на них посмотрел. — Вы приехали допросить тех двоих из гончарной? — добавил он после некоторого раздумья.

— Что вам подсказало? — спросил Люк, не отрицая его вопроса.

— Ваши глаза, — ответил человек, облокачиваясь на стойку. — У полиции глаза не бывают спокойны. Они всегда наблюдают. На случай, если вдруг что-то произойдет, я полагаю. Вы услышите много гадостей, джентльмены. Все это так цинично. Бесстыжая была девка.

— Вы знали ее?

— Я знаю их всех. — Человек слегка повысил голос. — Леди, идите сюда. Расскажите об Уин. Полиция приехала.

— Черт возьми, — пробормотал Люк в свою чашку. Он повернулся и улыбнулся трем «леди» широкой белозубой улыбкой, однако те не улыбнулись в ответ.

— Добрый день всем, — проговорил он и внутренне отругал себя за насмешливо-сладковатый тон. То была ловушка, которой он всегда стремился избежать. Он слышал, как Пэдди хладнокровно жует свой пирог. — Заткнись, — пробормотал он ему и изобразил еще большее радушие: — Вы не возражаете, если мы присоединимся к вам?

Три женщины оказались при ближайшем рассмотрении весьма разными. Одна была высокой, худой и с обесцвеченными волосами, вторая — маленькой темноволосой толстушкой, третья — красоткой с рыжими тициановскими волосами.

— Да, пожалуйста, — проговорила старшая. Ее глаза слегка порозовели, будто она недавно плакала.

— Можно нам еще кофе, Сэм?

— Пожалуйста, — ответил Сэм.

Люк подсел к ним за столик.

— Я — старший уголовный инспектор Эббот, — представился он.

— Из Скотленд-Ярда? — спросила рыжеволосая.

— Нет. Я — из Регионального управления, — улыбнулся он. — Признаю, это звучит не так красиво. А вы все работаете здесь, в Центре?

— Мы из «Нит-уитс». Это — Мэри Стрэйкер, — рыжеволосая указала на темноволосую даму. — Я — Анна-бель Ли. А это — Ханна Путнэм, она — скульптор.

— Я видел некоторые ваши работы, проходя мимо, мисс Путнэм. Мне в особенности понравилась небольшая фигурка на заднем плане.

Суровые черты лица Ханны Путнэм разгладились:

— А, «старик Том»? Да, это единственная стоящая вещь в витрине. Спасибо.

— Ханна лепит портреты детей, которые хорошо идут летом, чтобы прожить затем зимой на заработанное, — охотно объяснила Аннабель. — Так существуем мы все. У нас наблюдается небольшой бум во время Рождества, но основное время продаж — лето. Теперь наступил мертвый сезон, как видите.

— Он долго не продлится, — отозвался Пэдди, подходя к столику со своим кофе. — Насколько я понимаю, ваша местная газета выходит после полудня? Очень скоро вы, возможно, почувствуете себя занятыми.

— Вы имеете в виду писак? — с отвращением переспросила Ханна. — Да, это неизбежно.

— Но ничего плохого здесь нет, — продолжал Люк, откидываясь на стуле. — Пока они здесь, они потратят на вас свои деньги.

— Никакая информация не может быть плохой, — изрек Сэм из-за стойки.

Ханна Путнэм повернулась, чтобы пригвоздить его тяжелым взглядом.

— Но вся эта информация — дурной вкус, Сэм Эшфорт.

Но Сэм не смутился:

— Так ведь правда, это выгодно. Рэй Мосс сказал мне утром, что у него есть старые наброски к портрету Уин; теперь он собирается вставить их в рамки и продать. А у тебя, я знаю, есть ее бюст, Ханна. Ты теперь сможешь продать его за хорошую цену. — Однако леди не выказали одобрения, и его тон стал обидчивым: — Даже если вы не желаете признавать этого, мы здесь все близки к разорению. При жизни, видит Бог, покойница не принесла нам ничего хорошего. Так пусть же после смерти ее имя принесет пользу. — Выражение лица его говорило о том, что он — не признанный в своей стране пророк.

Люк постарался придать лицу невинное выражение:

— Что-то я не заметил имени Рэя Мосса ни на одной вывеске. Он тоже ремесленник в Центре?

— Он — литограф и печатник. Если пройдете через туннель напротив арки, то найдете его студию в длинном здании возле монастырской стены. Раньше, думается, там был амбар. Большинство из нас продает его изделия; мы берем с его комиссионные. Когда Центр создавался, одним из условий было, чтобы ремесленники позволяли публике наблюдать за своей работой. Поэтому он разрешает наблюдать, однако не любит прямого контакта.

Что-то в голосе и объяснениях Аннабель Ли заинтриговало Люка.

— Он хороший специалист?

— Его работы изысканны. И он живет только своей работой, — ответила Ханна Путнэм. — Как художник он может служить примером всем нам. — Она сделала паузу. — Как человек — вряд ли.

Мэри Стрэйкер впервые вступила в разговор:

— Это огромный толстый человек, и когда он ест, то вечно оставляет на губах пищу. Он отвратителен. — Казалось, она сама была удивлена своей смелостью и, замолчав, схватилась за чашку обеими руками.

— Понимаю. Вы говорите, у него есть наброски с Уин Френхольм?

— Она позировала многим из нас время от времени. Сэм уже говорил, что я сделала с нее бюст, — ответила Ханна. — Есть и скульптура в полный рост. У нее была прекрасная фигура, отличные пропорции, и она могла оставаться неподвижной долгое время. Это уже искусство само по себе — неподвижность. У нее это было.

— Вы недолюбливали ее.

Это было сказано утвердительно, не в форме вопроса. Ханна Путнэм некоторое время пристально на него смотрела.

— Думаю, что вы все это выясните весьма скоро, и не вижу причины скрывать. Да, я недолюбливала ее — и я любила ее. Это была безответная любовь. Она обладала жестокостью, которая часто сочетается с большой красотой. Она отдавалась многим мужчинам, потому что они вечно крутились вокруг нее, а ей нравилось, когда перед ней пресмыкались. Она ненавидела мужчин, однако это не значит, что она любила женщин. Любила она лишь себя.

Женщина говорила с чувством достоинства. Люк почувствовал к ней жалость и был впечатлен ее откровенностью. Она не притворялась и не играла на публику. Женщина очень пожилая, она сама обладала несомненной красотой. Ее худощавая фигура была затянута в простой черный свитер и брюки, и она глядела Люку прямо в глаза.

Прошло несколько минут, и Аннабель Ли положила руку на руку Ханны и осторожно, но убежденно проговорила:

— Уин Френхольм была истинной проституткой, и, боюсь, вы найдете много тому доказательств, инспектор. Желаю вам удачи. За тот год, что мы работаем вместе, она имела роман и с моим мужем, и с мужем Мэри. Я бы с радостью убила ее собственными руками. Но я не убила. Вчера у нас была вечеринка. Большинство работающих в Центре пришли на нее. И Уин — тоже. Нечто вроде закрытия сезона. Она циркулировала, исчезала, появлялась вновь; снова исчезала и вновь возвращалась. Наконец, ушла совсем. Это ее стиль поведения. Возможно, последний соблазненный ею мужчина мог бы вам рассказать то, что вы желаете знать. Мы — не можем.

— Понимаю, — сказал Люк. — Спасибо за откровенность. — Он встал. — Если вы будете так любезны, расскажите сержанту Смиту в подробностях все, что вы помните о том вечере, а я пойду побеседую с мистером Моссом.

Он оставил Пэдди, который уже вынимал блокнот, и снова вышел в полумрак монастырских стен. Он проследовал по туннелю и очутился перед вывеской «Грэнери Пресс». Большая двойная дверь была распахнута, и он вошел в острый запах кислоты, химикатов, чернил и горячего металла. Вероятно, это все — часть процесса литографирования, подумал он. Сначала комната показалась ему пустой, но тут же он заметил широкую спину, склоненную в дальнем углу над рабочим столом.

— Мистер Мосс?

Фигура резко выпрямилась; мужчина повернулся к Люку. В резком свете ламп над головой Рэй Мосс напоминал рассвирепевшего медведя, поднятого среди зимней спячки. Густые прямые волосы свисали на лицо, заросшее бородой, а черные глаза яростно глядели на пришельца.

— И что?

Люк показал свою карточку полицейского.

— Я — старший уголовный инспектор Эббот. Я расследую обстоятельства смерти Уин Френхольм. Я полагаю, вы знали ее, и я желаю слышать: могли бы вы рассказать мне о ней?

— Я мог бы рассказать вам, где у нее на Теле находится каждая родинка, если вы это имеете в виду. Она была прожженная шлюха, но тело ее было превосходно.

— Нет, я не это имею в виду.

Люк удивился, поняв, что его раздражает циничность ответа Мосса. Вряд ли он был чистоплюем, однако животный запах, исходящий от Мосса, и его отношение к погибшей шокировали инспектора.

У Мосса, казалось на первый взгляд, отсутствовала духовная жизнь, как таковая, и он существовал подобно животному, то есть состоял из плоти — и подчинялся зову плоти. И все же, все же… по мере того как Люк осматривался, он видел развешанные по стенам плоды труда этого животного — и удивлялся еще более. То была не порнография; не смелые кричащие цвета, как того можно было ожидать, — то были наинежнейшие цветочные натюрморты, кружево папоротников, крошечные животные, ручейки, птицы.

— Я имел в виду, какой личностью она была, и разговаривали ли вы с нею прошлым вечером. Кажется, здесь была вечеринка?

— Я не хожу на эти чертовы вечеринки. Я работал в тот вечер. Я работаю и сейчас, — подчеркнул он.

Люк взглянул на его рабочий стол и увидел около дюжины этюдов, выполненных той же рукой тонкого мастера, что и рисунки на стенах. Невозможно было не узнать в портрете ту самую женщину, что он видел мертвой несколько часов назад.

— Я вижу. Вы ведь готовите это для продажи, не так ли?

— И что? — голос Мосса звучал угрожающе.

Эббот пожал плечами:

— Мне показалось, что вы могли бы пожелать сохранить их. Как воспоминание.

— Если бы я желал этих воспоминаний, я бы сохранил. У меня нет алиби, если вы допрашиваете меня за этим. Я работал здесь один за полночь — а затем пошел спать наверх. — И он указал на грубую лестницу, ведущую к люку в потолке. — Я держу здесь постель. Это дешевле, чем искать место ночлега еще где-то. Все, что мне нужно в жизни, — это работа, и на кой черт мне какая-то квартира или дом?

— Да, никакого смысла в квартире в таком случае нет, — спокойно согласился Люк.

Казалось, одним своим обликом Мосс представлял угрозу для любого, — и неудивительно, что ему редко удавалось самому продать свои работы. Покупатели, должно быть, его пугались.

— Я знаю, что за тот вечер она несколько раз исчезала — и возвращалась. Приходила ли она к вам в течение одной из тех отлучек?

В огромной руке Мосса был в эту минуту острый нож, которым он выстругивал рамку для этюда. Нож на минуту остановился, завис в руке мастера — а затем, очень мягко и деликатно, вернулся к своему занятию.

— Нет, — проговорил Мосс.

— Вы уве…

— Я же сказал: нет.

Ты лжешь, подумал Люк. Он взглянул на несколько этюдов, что уже были заключены в рамку и одеты тонкой, прозрачной защитной пленкой.

— Сколько вы хотите за вот этот? — спросил Люк, указывая на целомудренный набросок обнаженной Уин Френхольм. Она сидела, в три четверти оборота развернувшись к зрителю, прижав колени к груди, и были видны тонкая линия ее спины и мягкие тени таза. Голова Уин была повернута к зрителю, и хотя в позе не было никакой сексуальности, в лице ее виделся некий вызов. Лицо было так прекрасно, что немногие мужчины могли бы пройти мимо него. Длинные ее волосы были высоко подняты, однако несколько прядей спускались на лицо, нежный изгиб шеи и плеч. Это было действительно изысканно.

— Пятьдесят фунтов, — резко ответил Мосс.

— Вас устроит личный чек?

Мосс повернулся к нему и взглянул с любопытством.

— Вы желаете купить его?

— Портрет очень красив, — искренне сказал Люк. — У меня в квартире найдется для него подходящее место: там полуденное солнце падает как раз под нужным углом. Да, я беру его.

Мосс выглядел расстроенным — и отвел взгляд.

— Почему?

— Думаю, он будет напоминать мне о том, отчего, в первую очередь, я стал полицейским, — просто объяснил Люк. — Она была жива — а теперь ее нет. У нее украли жизнь. Какова бы она ни была, кто бы она ни была — это недопустимо. Это нужно наказывать.

Мосс помолчал и спросил:

— А ночью? Откуда свет будет падать ночью?

— У меня есть китайский фонарь, достаточно низко, и свет от него идет слева. — Люк ждал ответа.

— Чек устроит меня, — Мосс отошел, будто ему не хотелось видеть, как чек будет подписан. — Положите его вот туда на полку.

— Она приходила сюда, правда? — Люк спрашивал, как привык на работе.

Мосс издал не то рыдание, не то рычание. Он не поворачивался.

— Она пришла. Мы были вместе. Потом ушла. Это было похоже на нее: когда на нее находило, она позволяла мне иметь себя… когда она была раздражена. Иногда она смеялась надо мной, говорила, что от меня воняет, говорила, что я отвратителен. Но мне не было дела до того, что она там говорит, — пока она позволяла мне прикасаться к ней. Она была… она была совершенством. Каждая деталь ее тела. Она была прекрасна, как цветок.

Люк оторвал чек и осторожно положил его на полку. Взял этюд.

— В какое время она пришла? В какое ушла?

— Пришла около семи, ушла — не было восьми. Пошла на вечеринку, я думаю. Мне был слышен шум оттуда.

— А вы — не пошли?

— Я никогда не стану тратить время на большинство из этих людишек, жалких профанов и кустарей. От силы три настоящих художника наберется здесь. То есть таких людей, которые думают о своей работе; людей, которые не просто идут на поводу у моды, не гонят по шаблону то, что имеет спрос.

— Но художнику тоже нужно выжить.

— Только для того, чтобы работать, — зло ответил Мосс. Он так и разговаривал, отвернувшись. — Вы желаете еще что-то спросить?

— Не сейчас. Может быть, я вернусь.

— Не стесняйтесь заходить в любое время. — Тон Мосса был пародией на вежливость, голос вновь стал рычанием. — Я никуда не денусь.

Эббот встретился с Пэдди Смитом на полпути в туннеле.

— Ну и как? — спросил Пэдди.

Эббот был растроган и задумчив после встречи с Моссом.

— Они были вместе с семи до восьми. — Он достал этюд, подставил его под серый тусклый свет дождливого дня, чтобы пленка не давала бликов. — Он вдвое мощнее меня, говорить не умеет, зарос шерстью и рычит, как медведь. Она смеялась над ним, оскорбляла его, использовала его — то есть некая версия сказки про Красавицу и Чудовище. И все же — вот как он относится к ней.

И Люк дал Пэдди взглянуть на этюд.

Пэдди тихо присвистнул.

— Бедняга.

Люк кивнул:

— Ну, а теперь пора навестить безутешного кузена, полагаю.

Глава 10

Настойчивый стук в дверь под вывеской «Три колеса» извлек Гордона Синклера из глубины магазинчика. Хмурясь, он приоткрыл дверь и проговорил через щелку: «Сегодня мы не работаем».

Эббот показал свое удостоверение.

— Простите меня, но это совершенно необходимо.

— Разве нельзя подождать до завтра? — поинтересовался Синклер.

— Боюсь, что нет, — улыбнулся Люк.

Кровавое чудовище, проворчал Синклер, но снял цепочку и впустил гостей. Затем вновь закрыл дверь на цепочку. Для пущей конспирации он опустил штору и зацепил ее за крючок внизу; повернулся:

— Пошли в дальнюю комнату. Мы работаем.

Его недавно забрызганный глиной фартук подтверждал это. Они проследовали за ним через ряд витрин с товаром. Взгляд Пэдди упал на ценник, и он прирос к месту от изумления. Сто пятнадцать фунтов за плафон для лампы? Вот этот фиолетово-зеленый плафон? Со всякими штуковинами на нем? Или «штуковины» выросли на плафоне как грибы? Да, они напоминали грибы — ядовитые грибы.

Он кое-что знал об искусстве, но никогда не мог бы сказать с определенностью, что в искусстве ему нравится. Зато всегда мог бы дать ответ, что ему не нравится, — а это определенно было именно то, что не нравится.

Через занавеси в задней комнате они увидели большую мастерскую, в которой помещалось именно то, что значилось на вывеске: три гончарных колеса, козлы для просушки изделий занимали большую часть пространства. Огромная печь помещалась возле дальней стены. Чаны и рабочие столы довершали картину насыщенной профессиональной жизнью мастерской.

Возле одного из гончарных кругов сидела запачканная маленькая фигурка и уныло лепила кувшин, который должен был стать, вероятно, «самым-самым», неким хитом, поскольку был кривобок и треснут с одного бока. Пэдди вздохнул: вероятно, ему не понять.

— Полиция, дорогой мой, — проговорил Гордон Синклер, подходя к Бэрри Триту и кладя ему руку на плечо. Встряхнись.

— Бог мой! — простонал Бэрри и драматическим жестом схватил кувшин с круга. — Бог мой!

Пэдди, облокотившись на стол, тяжело вздохнул: лучше уж побывать в какой-нибудь передряге, чем допрашивать двух этих идиотов об убийстве.

Люк игнорировал эту мелодраму, будто то была естественная часть его существования. Он улыбался, глядя на тех двоих. Трит слегка воспрял духом. Синклер вдруг разъярился, сразу без обиняков прояснив суть их с Тритом взаимоотношений. Люк предпочел сконцентрироваться на мистере Трите.

— Простите нас за вторжение в такое печальное время, однако я уверен, что вы так же жаждете поймать убийцу вашей кузины, как и мы, мистер Трит.

— Конечно, он жаждет, — нетерпеливо проговорил Синклер.

— И хотя это будет нелегко, я был бы благодарен вам, если бы вы припомнили все события прошлой ночи и этого утра.

— Разве это так необходимо? — вмешался вновь Синклер. — Он уже дал показания в полиции; наверное, достаточно давления на человека?

Люк продолжал улыбаться.

— Было бы достаточно, если бы то не была местная полиция, которая, хотя и известна безупречной работой, не слишком опытна в расследовании такого рода дел.

— А вы — очень опытны?

— Я — опытен. Ужасное занятие, зато мое профессиональное.

Пэдди отвернулся, чтобы никто не заметил его ироничную улыбку. Люк входил в роль: он играл на публику, ухитряясь при этом не насмехаться над своими жертвами. То было искусство, в котором Пэдди никогда не удавалось преуспеть. Люк — это хамелеон. Он был подобен искусному танцору.

— Хорошо, — всхлипнул Бэрри. — Нет, нет, Гордон, не сердись: со мной все будет в порядке. Если это поможет, я готов сделать все, о чем вы просите. В конце концов, она была… она была моей дорогой кузиной. — Он глубоко вздохнул и, по всей видимости, взял себя в руки. — Что вы желали бы знать?

Люк подвинул стул и элегантно на него присел, эффектно раскрыв блокнот. Синклер, недовольный, ушел на второй план, угрюмо вновь и вновь мешая глину: очевидно, с каждым движением рук он придавал глине творческий заряд.

— Во-первых, мне хотелось бы знать: мисс Френхольм жила вместе с вами?

— Да, мы делили с ней одну квартиру: то есть мы сделали из одной две. Хотя… если вы понимаете, о чем я, мы с нею не жили в действительности. У меня и Гордона комнаты наверху, а она занимала комнату внизу, но мы пользовались общей кухней и прочим. Нам было очень удобно.

— Удобно, — проронил Синклер. — Просто удобно.

Трит многозначительно поглядел на него и вновь повернулся к Люку.

— Гордон просто слегка ревновал меня к Уин, — признался он. — Но ведь она — единственная моя родственница. Ее родители растили меня, когда умерли мои родители, а когда умерли и ее родители, она продолжала вести для меня хозяйство. Мы вместе с нею ходили в школу искусств, мы работали на одной — ужасной! — фарфоровой фабрике, когда окончили школу. И всегда вместе. Когда мы с Гордоном встретились, у нас появился шанс приехать сюда. Естественно, вместе с Уин.

— Естественно, — проворчал Синклер.

— Гордон, ты ведь никогда не говорил мне, что возражаешь против нее, — упрекнул Бэрри. Ответа не последовало, но толчки кулаков Синклера в глину стали слышнее. — Во всяком случае, мы переехали. Уин была очаровательна и, кроме того, очень полезна при продаже наших изделий.

Синклер фыркнул и со страшным звуком ударил кулаком по глине.

— Она была бесстыдной шлюхой, Бэрри, и ты знаешь это. Если он сейчас начнет рассказывать вам милые сказки про Уин, инспектор, вы только зря потеряете время. Я могу рассказать вам все, что вы желаете знать. Мы жили вместе, да; но она редко бывала дома, потому что она тут переспала со всеми в округе. Мы не можем назвать вам ее партнеров, поскольку не знаем их. Прошлым вечером был как раз редкий случай, когда она вернулась вместе с нами: наверно, она устала от игр с Моссом и Грэхэмом — или с кем там еще, кто ею интересовался. Ее жизнь была, так сказать, ценным вкладом в единение коллектива. — Тон Синклера был ядовито-язвительным.

— Грэхэм? — переспросил Люк. — Вероятно, это Грэхэм Мойль, художник по стеклу?

— Да, он был ее постоянным партнером. Одним из немногих. А там… уже потом мог быть кто угодно: позаимствованный у кого-то муж, например. Когда на Уин находило, она была ненасытной. Бог мой, она даже однажды пристала ко мне!

— Что??! — вскричал Бэрри Трит.

— Не огорчайся, милый, — с неожиданной нежностью в голосе ответил Синклер. — Я в ответ просто высмеял ее. Ясно, как день, что она была… ненормальной. Она была помешанной на сексе сучкой, у которой вся жизнь состояла в заигрывании с мужчинами. Она всюду искала… — у кого побольше, как говорят. И ей всегда было мало… как только вернется домой, — снова висит на телефоне. Вчера услышал, как она положила трубку, — и спустя десять минут ее уже не было дома.

— В какое время это было?

Синклер подумал:

— Около полуночи или что-то вроде того.

— В таком случае вечер окончился не слишком поздно?

— Может быть; мы ушли оттуда около половины двенадцатого. Мы — не «совы», как говорят. Честно, я был удивлен, что Уин пошла с нами. Она в тот вечер вела себя несколько странно: странно для нее, я имею в виду. Да, она то уходила с мужчинами, то приходила снова, но при этом было что-то не то. В ней было что-то безумное, вы понимаете? Я видел, она чего-то от кого-то добивалась, и нашла того, кого добивалась, только выйдя поздно вечером из дому… может быть, он и был ее убийцей. Может быть, она уже знала, что должна умереть, поэтому она была такая неистовая в тот вечер. Что-то вроде последнего вздоха — и очертя голову в воду? — Он сделал гримасу. — Думаю, это было слишком даже для меня. Но что-то необычное в ней было. И тут было не до смеха.

— Она была беременна, — сказал Люк. — Говорила она об этом кому-нибудь из вас?

— Беременна? Уин? Она никогда… — начал было Синклер, но Бэрри ахнул.

— Вы имеете в виду, что у нее мог быть ребенок? Значит, ребенок тоже умер? Крошечная жизнь жила в ней… Боже, как жестоко! Гордон, у нас мог бы быть ребенок, и мы бы его любили; у нас была бы семья…

Это было уж слишком — даже для терпения Люка.

— Она, по всей вероятности, собиралась сделать аборт, — резко сказал он. — У нас есть основания предполагать, что ночью она пыталась договориться с отцом ребенка о том, чтобы он дал на это денег. У вас есть догадки об отце ребенка?

— Нет, — ответил Гордон, скосив взгляд на Бэрри, который оплакивал теперь поруганное материнство. — Послушайте, не хватит ли?

— Боюсь, что нет, — ответил Люк. — Как я понимаю, именно мистер Трит нашел мертвое тело нынче утром?

— Бог мой! — закричал Бэрри. — Я хочу поскорее забыть это!

— Итак, вы шли по тропинке по направлению к городу… — настойчиво продолжал Люк. Гордон кинул на него испепеляющий взгляд и обнял Бэрри. — Зачем вы шли и куда?

— Чтобы… чтобы купить молока, — начал заикаться Бэрри. — Мы позабыли сделать заказ молочнику и остались без молока. Как подниметесь в гору, там возле моста есть магазинчик. Я бежал, потому что Гордон пока еще не встал, а я хотел… хотел приготовить ему чай… и я… я увидел ее ботинок… и… и ее ногу в ботинке. Поначалу я подумал, что она там, под кустом, с кем-то… ну вы понимаете… Но нога ее лежала неподвижно. Я подошел поближе… увидел кровь… а потом я убежал. Я не мог смотреть больше, я побежал в магазин, и там хозяин вызвал полицию… И они приехали, и мне пришлось идти туда снова, и это была она… Уин… да, я сказал, что мне показалось: то была она, и это была она. Это была Уин… это была она. — И он издал странный звук и стал совершенно белым. Он закачался сидя, и Синклер успел поддержать его.

— Христа ради, что вам еще нужно? — взревел Синклер.

— Кто хозяин вашего магазинчика?

— Я, — ответил Синклер. — Мне принадлежат и дом, и магазин, и все здесь. Если вы намекаете на наследство, то бросьте. Бэрри не получил от Уин ничего, кроме горя. Теперь, когда эта сука мертва, ему уже не видать столько горя, по крайней мере. Я бы мог убить ее: я, но не Бэрри. Он-то всегда обожал ее.

Они вышли из гончарной мастерской: Пэдди — с чувством облегчения, Люк — с раздражением и злостью.

— Двоих нет на этом свете, а жизнь идет как ни в чем не бывало, — проговорил он. — Итак, есть две жертвы: одна — добропорядочная обычная семейная женщина, а другая — похотливая сучка. Где связь, Пэдди? Что, черт возьми, у них общего?

— Просто они обе встретили дурного человека в дурное время, — подчеркнул Пэдди.

— Ты так думаешь?

— Да. Скорее всего, — ответил Пэдди, — мы охотимся за психопатом, который убивает женщин подряд, не делая различий между ними. И боюсь, что он продолжит.

— Я все еще не уверен в этом. И уж, конечно, не уверен, что убивает он всех подряд, случайно, — угрюмо сказал Люк и пошел к машине.

Глава 11

Психотерапевтическое отделение госпиталя было переполнено, и воздух его раскален. Вздохи, скрежетание зубов неслись из зашторенных кабинок. Редкое «ой!» резало слух. И надо всеми этими звуками, нейтрализуя их, слышались гудение приборов и ритмический плеск воды в гидротермическом бассейне.

Дженифер нашла Фрэнсис в ее кабинете. Та сосредоточенно отдирала воск от подметок своей обуви. «Привет», сказанное Дженифер, так напугало ее, что она подскочила в своем кресле-качалке, которое, в свою очередь, швырнуло тело Фрэнсис вниз, почти под стол.

— У тебя есть лицензия на обращение с этим креслом? — засмеялась Дженифер, обнимая и успокаивая подругу.

— Временно изъята полицией, — ответила Фрэнсис, игриво заняв боевую позицию на случай, если кресло еще раз надумает драться. Но оно оставалось неподвижным, излучая, однако, угрозу. Она осторожно обошла кресло и предпочла стоять. — Что привело тебя ко мне?

— Машина медсестры Кэй все еще в ремонте, а ее муж, наконец, выписывается с излеченными опухолями; поэтому я должна была их доставить домой. Я желала бы пригласить тебя на обед сегодня вечером. Мне нужна некоторая моральная поддержка.

Фрэнсис подержалась за плечо Дженифер, надевая туфли с отскобленными от парафина подошвами. (Парафиновая ванна переполнилась в то время, как Фрэнсис занималась рукой пациента, больного артритом: еще одно маленькое приключение на голову Фрэнсис.)

— Почему это вдруг? Не говоря, впрочем, о том, что я все равно согласна попробовать пирог миссис Льюис — когда бы меня ни позвали.

— Мне бы хотелось сказать, что это оттого, что ты — такая очаровательная компаньонка, однако скажу неприкрытую правду: это для количества. Сегодня у меня обедает полиция.

— Что?

— Втайне от меня — и тем более от тетушки Клотильды, мой рехнувшийся дядя годами поддерживал переписку с Люком Эбботом. Он помог Люку выбраться из сложной жизненной ситуации после того, как их покинул отец, — и они с тех пор поддерживают отношения. Как только он узнал, что Люк здесь, в городе, он позвонил и пригласил их обоих на обед нынче вечером.

— Обоих?

— Люка и его сержанта — Пэдди.

— А, я знаю, почему ты желаешь оказаться не одна между ними с дядей, — с усмешкой проговорила Фрэнсис. — Держу пари, что в течение девяти минут твой дядя клещами вытянет из них все детали расследования!

— Никаких пари, — раздался густой голос Кэй от двери. — Мое пари — в том, что дядя годами поддерживал связь с Люком Эбботом только для того, чтобы быть своим в Скотленд-Ярде, старый он проныра. Он всегда говорил, что газеты все врут.

— А ты у него на посылках в Скотленд-Ярд, наверное? — засмеялась Дженифер.

— У меня свои интересы, — улыбнулась Кэй.

— У нее целая шпионская цепь из друзей и родственников по всей стране, — прошептала Дженифер Фрэнсис. — А что бы тебе хотелось узнать?

— Ну… например, кто живет в том маленьком коттедже среди леса напротив Центра ремесел?

— Мистер Эбенезер, сапожник, — моментально ответила Кэй. — Ты хочешь купить его?

— А разве он продается?

— Я спрошу — и дам тебе знать, — пообещала Кэй.

— Вот видишь? — усмехнулась Дженифер. Затем она посерьезнела. — Кэй, ты знаешь Люка Эббота?

— Конечно, — ответила Кэй. — Что ты желаешь узнать о нем?

— Что именно произошло с его отцом?

Кэй вздохнула и облокотилась о картотеку.

— Сбежал с какой-то девушкой из Милчестера, бросил жену и испортил ей жизнь. Как говорили раньше, «разбил ей сердце», — но ваш дядюшка твердит, что это сущая правда, в ее случае. У нее начала прогрессировать болезнь сердца, и в течение двух лет она скончалась. Люку тогда было… дайте мне подумать… что-то около пятнадцати, я полагаю.

— Я никогда не знала об этом, — проговорила Дженифер, вспоминая Люка, каким он был тогда. Это было как раз в то время, когда она была так влюблена в него.

— Да, он не из тех людей, кто выставляет напоказ свои проблемы, но он заботился о матери все ее последние годы. Он очень любил ее — и тяжело переживал ее смерть. Над ним хотели установить опеку, но вмешался ваш дядюшка, и парню нашли пригревшую его семью в городе, чтобы он мог закончить учебу. Люк был трудным подростком, однако после вмешательства в его судьбу вашего дяди он переменился. Они дружили, пока Люк не поступил в университет. Я знаю, что некоторое время они часто друг другу писали. А потом Люк поступил на службу в полицию, стал продвигаться по службе, женился — и после этого я знала о нем очень мало.

— Он женат сейчас? — с деланным равнодушием спросила Дженифер.

— Был женат. Кажется, его жена умерла пару лет назад, — сказала Кэй. — А вас интересует?

— Нет, конечно. Просто…

— Ха! Тут что-то не так… — проговорила Кэй, и они с Фрэнсис взяли Дженифер под перекрестный огонь любопытных взоров.

— Абсолютно ничего, — неловко соврала Дженифер. — Я просто так спросила.

— Ни одна женщина не спрашивает о мужчине «просто так», — твердо резюмировала Кэй.

— А он хорош собою, Дженифер? — спросила Фрэнсис.

— Нет. Да. То есть…

— Если он выглядит так, как выглядел, когда уезжал в университет, тогда он недурен, — изрекла Кэй.

— Так как же? — настаивала Фрэнсис.

Дженифер уклончиво ответила:

— Он недурен.

— Это значит, что я предназначена второму, не так ли? Как, ты говоришь, его имя? — довольно вяло спросила Фрэнсис.

— Пэдди Смит, — ответила Дженифер.

— О Боже! Звучит так, будто он — ирландец, — огорчилась Фрэнсис. — Неужели мне и здесь не избежать встречи с соотечественниками?

— Кажется, это весьма глупо: устраивать обед, когда мы здесь по такому ужасному случаю, — проворчал Пэдди, когда они с Люком подъезжали к Хай Хеджез. Это был большой дом из местного золотистого камня, довольно беспорядочной постройки, весь увитый плющом, с тонированными окнами, с лужайкой на три его стороны. Небольшая вывеска: «Хирургия» указывала на дверь поменьше, в стороне от парадной.

— Очень мило, очень «старая добрая Англия» — а у меня лишь старый твидовый костюм.

— Мэйберри не придают значения таким вещам, — сказал Люк, останавливая машину и кидая взор на приветливо освещенные окна. — Доктор Уэлли — это почти моя семья. Он был так добр ко мне, когда я был помоложе. Меня бы здесь не было, если бы не он.

— Вы имеете в виду, что это он — убийца? — насмешливо спросил Пэдди.

— Нет, конечно, но я мог бы заделаться преступником, если бы не он. Сидел бы в тюрьме, вместо того чтобы сажать туда, — совершенно серьезно продолжал Люк. — Я думаю, может быть, именно этим я обязан своему успеху в жизни: в душе я — плут. Доктор Уэлли увидел это во мне и обратил во благо. Мы с ним удили рыбу, говорили по душам часами: мы были очень близки. А потом, когда я уехал учиться в университет, мы постепенно отдалились друг от друга. Конечно, я был далеко. Я вырос. Мы иногда обменивались рождественскими открытками, но я всегда чувствовал его присутствие, его участие ко мне и то, что я всегда могу приехать и вновь поговорить с ним на берегу реки. Я виноват, виноват в том, что не любовь и воспоминания привели меня сюда. А должно было привести нечто такое. Он — замечательный человек.

Но первый же взгляд, брошенный Люком на своего старшего друга, сказал ему, что в том произошли необратимые перемены. Когда-то статный и прямой, непредсказуемый и полный энергии, старик был теперь уныл, болен и согнут в своем инвалидном кресле возле камина. Но и теперь его глаза были ярки и живы, и он придирчиво оглядел Люка, посмеиваясь над его усами.

— Не нравятся мне эти удила, — проворчал он.

— Я рассмотрю вопрос о том, чтобы сбрить их, — сказал Люк.

— Только лишь рассмотришь — не обещаешь?

— Я не тот тип, что обещает, — засмеялся Люк.

— Да, да, припоминаю. А кто это с тобой такой хмурый и подозрительный? Молодой человек, у нас здесь можно не опасаться подвохов.

— Простите, сэр? — удивленный, спросил Пэдди.

Старик повернулся к жене:

— Разве я непонятно выразился?

— Дядя, прекратите, — предостерегла его Дженифер с улыбкой. Ей было приятно видеть, как просветлел старик, когда Люк вошел в комнату. (По правде говоря, она и сама просветлела.)

Люк представил Пэдди старику, а Дженифер покончила с формальностями, предоставив неловко себя ощущающей Фрэнсис разговаривать с равно неудобно себя чувствующим Пэдди возле камина. Затем она поспешила помочь Дэвиду Грегсону с напитками и заметила, что у того дрожат руки. Некоторое время она наблюдала за ним, но не обнаружила в его лице ничего, кроме странного смущения. Она еще могла понять, отчего Пэдди с Фрэнсис чувствуют себя смущенно, но что, черт возьми, могло случиться с Дэвидом? Он поймал на себе ее взгляд и вспыхнул.

— Может быть, у меня на подбородке — зубная паста или еще что-то не в порядке? — пробормотал он.

— Нет, нет. С вами все в порядке?

— Совершенно, — резко ответил он и повернулся, чтобы снять очки. Она некоторое время наблюдала за ним, затем пожала плечами и обратилась к гостям.

Если он желает продолжать игнорировать ее — пусть. Она не станет терять время.

Клотильда вошла — и улыбнулась каждому из присутствующих.

— Скоро и обед будет готов, если только миссис Льюис не выйдет из себя окончательно, — проговорила она, приняв у Дэвида поднос с напитками. Дэвид посмотрел ей вслед, затем на присутствующих — и принялся внимательно рассматривать книги. Дженифер послала ему вслед насмешливый взгляд, но он не обратил внимания.

Клоди была довольна: это был первый званый обед, который она могла себе позволить — как хозяйка — с тех пор, как заболел Уэлли, и ей очень хотелось, чтобы он прошел успешно. Она сновала туда-сюда и проявляла заботу о комфорте каждого, а для этого у нее был прямо-таки талант. Эта смесь суетливости и заботливости о каждом была несколько необычна, однако, к счастью, все постепенно ощутили себя почти как дома.

До тех пор, впрочем, пока Уэлли не перестал вести себя прилично.

Оптимизм Клоди продержался лишь до середины десерта.

Они обсудили все изменения, случившиеся с Вичфордом с тех пор, когда Люк был здесь в последний раз: удар, случившийся с Уэлли; развод Дженифер; смерть жены Люка и то, как он воспитывает своих сыновей-близнецов один; работу Клоди в церковном комитете (она изготавливала гобелены для алтаря); поиски дешевого жилья для Фрэнсис (цены теперь просто ужасающи!); надежды на продвижение по службе Пэдди; переезд Дэвида в этот дом и то, как благотворно это повлияет на медицинскую практику; и быстро перешли (учитывая предостерегающие взгляды Дженифер) к погоде.

Уэлли в последнее время мало интересовался погодой, поскольку был обречен сидеть дома. Кроме того, ему казалось, что общим темам и так было отдано немало времени. И, избегая взгляда Клоди, он рискнул.

— Итак, кто же убил этих двух женщин? — потребовал он ответа от Люка. — Вы уже вышли на след?

— Мы работаем над этим, — уклонился Люк.

— Нашли какие-то улики? Какие-то конкретные следы? — не унимался дядя.

— Несколько.

— Послушай, Люк, — сказал несколько раздосадованный Уэлли. — Ты можешь говорить здесь в открытую. Ты среди друзей.

— Перестань, Уэллис, — попросила Клоди. — Ты прекрасно знаешь: Люк не может обсуждать здесь это, пока расследование не закончено.

— Вздор, — сказал Уэлли. — Нет причины для того, чтобы скрывать, как именно идет расследование. Мы никому об этом не расскажем.

— Он не может быть уверен.

Дядя Уэлли начал багроветь.

— Ну, спасибо. Значит, мне, всю жизнь врачевавшему, неизвестно, как хранить тайны?!

— Такие, как, например, то, что некая леди пыталась отравить мужа мышьяком? Какова, кстати, ваша точка зрения на это событие, Люк?

— Вы это серьезно? — Люк с признательностью посмотрел на хозяйку через стол.

— Совершенно серьезно. — И Клоди кратко рассказала историю с семейством Тиг, назвав их из конспирации мистером и миссис Икс. Дядя Уэлли, поняв, что он здесь замешан, утихомирился. Когда она закончила, Люк молчал, однако заговорил Пэдди.

— Покушение на убийство — это преступление.

— Так же, как и избиение жены, — внезапно заговорила Фрэнсис. — Мне кажется, это была самозащита.

— В таком случае, какая-то ужасная форма самозащиты. — Люк улыбнулся Фрэнсис. — Я не знаю, что по этому поводу скажут юристы, но имейте в виду, что полиция не может произвести арест, если нет заявления в полицейский участок. Конечно, мы сами можем открыть дело, но только когда кто-то предоставит нам информацию достаточно аргументированную, чтобы начать расследование.

— Значит, полиция закрывает глаза на попытку убийства? — поинтересовалась Клоди.

— На самозащиту, — уточнила Фрэнсис. Ее решимость защищать права женщин вызвала румянец у нее на щеках и огонь в глазах. — Ни один мужчина не имеет права безнаказанно избивать свою жену и калечить ее жизнь. Ни одна женщина не должна с этим мириться. Мои симпатии — всецело на ее стороне. Я и сама подсыпала бы ему мышьяк.

Пэдди заинтересованно посмотрел на нее. Первоначальное о ней представление рассыпалось в пух и прах. Это было похоже на то, как если бы воробей внезапно запел.

— Беда, если бы ее самозащита зашла слишком далеко и она отравила бы его насмерть, — мягко пояснил он своей новой знакомой. — Это ведь не то, чтобы пережарить ростбиф, правда? Тогда полиция вряд ли смогла бы закрыть глаза…

— Конечно нет, — ответила Фрэнсис, взволнованная его пристальным взглядом. Когда он вошел, она сразу же заметила, как он похож на Корнела Уальда, героя ее детства, и с этого момента ею владели смущение и застенчивость, поэтому она произносила лишь какие-то тривиальные фразы.

Конечно, он не догадывался, что возродил в ней полузабытые теплые эмоции детства, пережитые ею в темном кинозале по субботам. Она была уверена, что он считает ее неловкой и ограниченной. И Бог знает почему, она и чувствовала себя в его присутствии неловкой и ограниченной. Она не привыкла, чтобы полицейский так выглядел. Если бы наклониться к нему и расстегнуть его рубашку, думала она, — будет ли там голубая униформа под нею?

— Что-то не так? — спросил Пэдди, в свою очередь ощущая неловкость под ее взглядом.

— Все так… — сказала Фрэнсис напряженным голосом и вернулась к лимонному суфле, моля Бога, чтобы не подавиться сейчас. Не прошло и получаса — а она уже возмечтала о том, как бы снять с него рубашку. Фрэнсис Мерфи, что сказала бы сестра Урсула в твой адрес, если бы ей стало известно о твоих мыслях? Порочная девчонка.

Тут же Фрэнсис проглотили смешок, поперхнулась, схватилась за салфетку — и опрокинула стакан с вином. Вино побежало по скатерти, как быстрая змейка, и соскользнуло как раз на колено Пэдди. Тот подскочил, задел локоть Клоди — и полная ложка суфле, что она только что набрала, оказалось на коленях у Люка.

Вся последующая активность, которая включала вскакивание с места, извинения, быстрое прикладывание салфеток и насыпание соли на пятна, благополучно свела на нет тему мышьяка и несостоявшейся отравительницы миссис Тиг, но и это не сбило дядюшку Уэлли с намеченного курса.

— Она была в некотором смысле проститутка, как известно, — провозгласил дядя как ни в чем не бывало.

Все замерли. Поначалу все подумали, что это относится к миссис Тиг, которая была неряшлива и скрытна.

— Кто — была? — спросил Дэвид Грегсон, который не встал с места во время происшествия и теперь поглощал десерт. На момент показалось, что двое мужчин были наедине в комнате, а все присутствующие оставались в некотором смысле зрителями, до которых тем, двоим, не было дела.

— Убитая девушка. Та, вторая, убитая возле канала. Ее фамилия — Френхольм. Одна из наших пациенток. Мне пришлось лечить ее от венерического заболевания десять месяцев назад, как раз перед моей болезнью. Она была вынуждена назвать своих партнеров — так перечисление их заняло две страницы. Не знаю, откуда у них такая энергия, у молодежи. Я истощился, только пока переписывал их.

— Хотелось бы взглянуть на этот список, — проговорил Люк.

— Это секретная информация, — быстро ответил дядя Уэлли. — Имейте в виду, что я дам согласие на выдачу ее в обменном порядке…

— Ах ты, старый черт, — раздраженно проговорила Клоди. — Ты ведь именно это и задумал.

— Но я могу добыть эту информацию от Департамента здравоохранения, — мягко возразил Люк, который присел на свой стул после тщательного обследования его на предмет оставшегося суфле. — Однако, конечно, это займет немало времени.

— А эти несколько дней могут поменять также немало, — подсказал дядя Уэлли. — В конце концов, не сегодня-завтра он вновь может дать знать о себе новой жертвой.

— Кто? — решилась заговорить Фрэнсис, смертельно огорченная своей неловкостью за столом. Что может случиться еще хуже, думала она.

— Кто-кто… этот монстр, этот убийца, что бродит где-то рядом с ножом наготове, — ответил дядя Уэлли. — Две женщины с перерезанным горлом… вероятнее всего, работа того же преступника. Психопат, скорее всего, женоненавистник…

Дженифер невольно взглянула на Дэвида Грегсона, который как раз в этот момент смотрел на нее. Он побледнел, затем вспыхнул — и быстро отвернулся.

— Нам неизвестно, тот же самый убийца — или нет, — возразил Люк.

— Ага! — ликующим тоном сказал Уэлли.

— Но нами не доказано и обратное, — добавил Пэдди. — Мы только начали расследование…

— Ерунда, — парировал Уэлли. — Вы знаете. Вы всегда все знаете. Люк, ты же сам писал мне когда-то о том, что убийца может быть вычислен в течение первых двух суток…

— Большинство убийц — да. Большинство убийств — это семейные дела, так сказать, — ответил Люк.

— Но теперь появился новый тип убийц, — спокойно подхватила Клоди. — Что такое серийный убийца? Это тот, кто убивает из наслаждения — и все. Убивает незнакомых ему людей…

— Это американский, так сказать, импортный вариант, — проворчал дядя Уэлли. — Они здесь не водятся.

— А как же йоркширский Потрошитель? Или тот, в Лондоне, который затаскивал своих жертв в канализацию или в подвалы? — спросила Фрэнсис. — Вы это имеете в виду?

— Мотивы у тех были сексуальные, — возразила Дженифер. — А эти женщины не были изнасилованы.

— Не были? — поинтересовался дядя Уэлли и гневно взглянул на Люка, будто то была его личная вина.

— Я совершенно не убежден, что убил обеих женщин один и тот же человек, — сказал Люк. — Мы ожидаем результата экспертизы. — И он вручил свою пустую тарелку Дженифер, которая встала, чтобы убрать со стола и принести кофе и сыр. — В настоящий момент нет очевидных доказательств, указывающих на мотив убийства Берил Томпкинс, в то время как мотивов убийства Уин Френхольм уже предостаточно. Дженифер была столь любезна, что сообщила мне о беременности Френхольм, поэтому я приказал сделать все необходимые анализы. Если беременность была прямым или косвенным мотивом ее убийства, доказательство отцовства поможет нам сузить круг подозреваемых.

— И вы можете вынести обвинение на основе анализов? — странным голосом спросил Дэвид.

— Нет, конечно нет. Но это может добавить кое-что к доказательствам. И это даст нам карты в руки в разговоре с подозреваемым, когда мы найдем его. Конечно, это — стрельба с дальнего расстояния, однако и такие выстрелы могут быть точными. Я ничего пока не могу к этому добавить.

Дядя Уэлли, поначалу воодушевившись крохами проскользнувшей служебной информации, теперь смотрел на Люка с разочарованием. То, что показалось ему живительным источником, внезапно иссякло, потому что из самого тона Эббота явствовало, что он сказал только то, что сказал, и ни слова не проронит более.

— Да, ты изменился, парень. И очень.

Люк спокойно встретил его взгляд.

— Я надеюсь, — бесстрастно сказал он. — Я — старший инспектор по уголовным делам, доктор Уэлли. Если бы я не знал тонкости своей работы, я бы не работал в этой должности, не правда ли?

Внезапно заговорил Дэвид Грегсон:

— Я полагаю, что это весьма схоже со случаем отравления женой — мужа. Вам необходим труп, чтобы установить природу преступления. Два схожих убийства могут быть случайными, но три — уже нет. Так что вы ожидаете третьего убийства, не так ли? Это и покажет, серийные ли это убийства — или нет. — Голос его был задумчив.

— Нет уж, мы предпочтем работать над тем, что уже есть, — твердо сказал Пэдди. — Две убитые женщины — это более чем достаточно.

— Да, конечно. Но третье убийство прояснило бы суть, не так ли, — продолжал Дэвид. Он говорил — будто его обидели в споре, — но от его слов все будто примерзли к месту. — Тогда бы вы знали наверняка, среди кого искать? Ведь правда, вы были бы более уверены?

— Все, в чем мы были бы более уверены, — лишь то, что уже обнаружены три жертвы вместо двух, — ответил Люк. — Есть такое явление, как убийство по подобию. В настоящий момент я склоняюсь к этой версии.

— Но где ваша логика? — настаивал дядя Уэлли. — Я еще могу принять, что если второе убийство совершено по подобию первого, то это и есть убийство по подобию. Но Дэвид прав: такое заключение можно будет с уверенностью выдвигать лишь по совершении третьего схожего убийства. И тогда можно будет утверждать, что все убийства совершил один и тот же человек. Но в таком случае это уже перестает быть убийством по подобию — и становится чем-то худшим. Или вы готовы серьезно утверждать, что если бы случилось третье убийство, то оно было бы совершено «по подобию» третьим лицом?

— Нет, я этого не стану утверждать, — голос Люка сделался стальным. — По правде говоря, я очень стараюсь вообще ничего не утверждать. В настоящий момент у меня в расследовании два случая убийства, одно — в Вудбери…

— Это только в миле отсюда, — прервал его Дэвид.

— …а другое — в Вичфорде, — продолжал Люк через зубы. — Бог мой, две женщины мертвы — недостаточно для вас? Это пресса любит раздувать и множить такого рода страхи, но она торгует слухами, а не занимается реальным расследованием.

— Люк, — спокойно предостерег Пэдди, — это ведь просто разговоры.

Люк с большим усилием подавил в себе раздражение.

— Да, конечно. Извините. — И он с некоторым усилием улыбнулся хозяйке. — Наверное, все это взволновало меня больше, чем я ожидал. — Он повернулся к Уэлли и Дэвиду Грегсону. — Вы наверняка также сталкиваетесь с такого рода проблемами в медицине.

— Иногда, — согласился Уэлли. — Это делает тебе честь, Люк, что ты так переживаешь за свое дело. Но это может и повредить.

— Я знаю об этом, сэр, поверьте.

Дженифер ясно видела, в какую сложную ситуацию попал Люк, и жизнерадостным тоном пригласила всех угощаться сыром, пока она разливает кофе. Клоди начала беседовать с Люком о погоде, а Фрэнсис поддержала прочие, пустые, по ее представлениям, разговоры, обычные за столом. Короче говоря, женщины изо всех сил старались сгладить неприятный осадок от разговора, чувствуя, что скука — лучший способ избежать неприятностей.

Дэвид Грегсон, взяв бисквит, что-то проговорил вполголоса дяде Уэлли, который уже начал дуться. Старик некоторое время удивленно смотрел на Дэвида, а затем кивнул. После этого дядя Уэлли никому не задавал более вопросов, оставив в покое Люка и предоставив течь «пустым» разговорам.

Клоди, наблюдая за мужем, заметила, что тот устал. Наверное, было преждевременно устраивать званый обед. Поначалу он оживился, а теперь лицо его стало серым, и он обмяк. Он смотрел только на Дэвида, да еще в свою тарелку.

К сыру он почти не притронулся.

Глава 12

— Я думаю, ты удивляешься, почему я не позвонил тебе с тех пор, как ты вернулась из Лондона? — Марк Пикок поставил бокал перед Дженифер и уселся напротив нее со своим бокалом.

— Я поняла, что ты не хочешь мне звонить, — сказала она с улыбкой. С осторожной улыбкой: не слишком легкой, не слишком безразличной. — Ведь наша дружба не предусматривала обязательств?

— Я не позволял себе звонить тебе, потому что опасался слишком далеко зайти в наших отношениях, — продолжал Марк, расположенный к откровениям. — Ситуация в моей жизни была далека от идеальной. Я имею в виду дом, и мать, и прочее.

— Я не слушала, прости меня.

— Неважно. Теперь все изменилось: мать наконец-то согласилась дать мне полную свободу действий в моих планах относительно поместья.

— Ты имеешь в виду планы по устройству Конференц-центра? Это замечательно, Марк. Я действительно рада за тебя.

Она действительно была за него рада. В нем что-то изменилось, и, видимо, в лучшую сторону. В его глазах жил яркий и завораживающий огонь, от его фигуры исходило ощущение силы, в то время как раньше он был подавлен и разочарован. Но в любом случае она вынуждена была признать, что физически он был необычайно привлекательным мужчиной. Но напористая сексуальность отчаяния сменилась теперь ощущением силы и радости. Раньше в отношениях с ним она вынуждена была напоминать себе, что взаимного притяжения недостаточно, чтобы на этом строить как роман, так и жизнь. Ей было прекрасно известно о тетушкиных честолюбивых видах на «хорошую партию» для нее — и она была полна решимости не повторить одну ошибку дважды. Да, однажды она уже вышла замуж «для секса» — и кончилось это плачевно, полной ее подчиненностью мужу.

Больше это не повторится.

Однако это не пресекало возможности интересных отношений между двумя симпатизирующими друг другу и свободными людьми, и в недавнем прошлом, перед ее отъездом в Лондон, развитие этих отношений, казалось, не за горами. Но когда он не позвонил ей по ее возвращении, она сделала вывод, что Марк потерял к ней всякий интерес. Ей было жаль, потому что в Вичфорде было не так много интересных свободных мужчин; к тому же впереди маячила долгая одинокая зима. Она не могла отрицать, что ее эго было уязвлено. Однако у нее не возникло намерения самой позвонить ему. Так что, когда он позвонил этим утром в хирургию и пригласил ее на ланч, она ответила с осторожностью, даже неохотно. Но ланч ей был необходим.

Теперь он кипел энтузиазмом. Глаза его ярко горели.

— Мы начинаем работы в будущем Конференц-центре немедленно. Хиксон, производитель строительных работ, уже возводит леса. Я держал его на коротком поводке месяцами, с того самого момента, как заметил, что мать колеблется. — Он нетерпеливо сделал глоток. — Я очень благодарен Бэзилу. Именно он «дожал» ее: он напел ей на ушко, что в случае удачи с Центром всегда будет возле нее.

— Могу поверить.

— Возможно, он опасается, что его позиция в Сити пошатнется, — сказал Марк, и она удивилась его прозорливости, которой от Марка трудно было ожидать. — Ну и, конечно, мать вся с головой в этих своих дурацких романах, что она читает целыми днями… в общем, она поверила ему. Она сделает для Бэзила все, что угодно; слава Богу, он на моей стороне. — На его лице появилось таинственное выражение. — Надо сказать, он говорил прошлым вечером очень убеждающе. Произвел большое впечатление. Во всяком случае, Пикок Мэнор наконец-то начнет окупать себя. И как раз вовремя. Потому что ситуация принимает опасный оборот.

— В самом деле? — искренне удивилась Дженифер. Ей никогда и в голову не приходило, что такие люди, как семейство Пикок, могут испытывать финансовые трудности. — Ну что ж, тогда я тем более рада за тебя, Марк. Я знаю, сколь важен был для тебя твой проект.

— Для меня — и тебя, — добавил Марк.

— Не поняла. — Она нахмурилась.

— Неужели? — Она ясно видела, что он разочарован, но никак не могла взять в голову, отчего. Как будто она пропустила свою реплику в пьесе. Он поставил бокал, некоторое время разглядывал его, затем откашлялся и внимательно посмотрел на нее. — Когда наш концерн заработает на полную мощь, у нас будут оставаться гости на несколько дней. Ты понимаешь. А так как у нас не гостиница и легально нам не предписывается иметь штат врачей, я бы хотел всегда иметь своего медика на всякий случай. Не дай Бог, но медицинская помощь всегда нужна. Мне бы хотелось, чтобы этим медиком была ты. Может быть, подумаешь над предложением быть официальным медицинским консультантом Пикок Мэнор Конференц-центра за ежегодное вознаграждение?

— Ах, вот что. — Теперь она почувствовала себя разочарованной, хотя, вежливо улыбаясь Марку, сейчас же приструнила сама себя. — Но почему именно я, Марк?

— Потому что этот Центр будет выдающимся предприятием. И ты, с твоим шармом, с твоими манерами, будешь ценным дополнением к его имиджу. Конечно, для этого понадобится нечто большее, чем перевязывание поврежденных конечностей. Мне понадобится твой совет по оборудованию медицинского кабинета: там будут все приборы и тренажеры и для лечения, и для упражнений, а также сауна. Нам придется над этим много поработать перед открытием Центра. Ты не возражаешь?

— Я — нет. Но наверняка…

— Что?

— Не будет ли против твоя мать? У меня сложилось впечатление, что она не одобряет женщин-врачей. Или, возможно, ей не нравлюсь именно я.

— Мать не будет иметь никакого отношения к администрации Центра, — твердо сказал Марк. Он поднял бокал, затем поставил его; поднял вновь и отпил глоток. Затем снова поставил — на этот раз со стуком. — Хочешь правду?

— Конечно, Марк.

— Это единственный способ видеться с тобой без ее вмешательства, — сказал он, будто маленький мальчик, совершивший проступок. — Ты права, она не одобряет тебя. Она не одобрила ни одну из моих девушек, говоря по правде. В прошлом я был вынужден подчиняться, но теперь, если проект осуществится, а я уверен в этом, то, что говорит она, больше не будет иметь для меня значения. Раньше я не собирался с ней воевать… но теперь — да. — Он взглянул на нее с упреком: — Я думал, ты все понимаешь.

— Ты взрослый человек, Марк, и твоя жизнь принадлежит только тебе.

— Да, жизнь — мне. Доход — нет. — Он замолчал, когда подошла барменша сказать, что их столик готов. Они перешли в зал и уселись. Несмотря на изменения в диспозиции, Марк желал продолжить самооправдание. — Я признаю, что подчинялся матери из-за денег. Но какая разница? Моя карьера все равно была потеряна; я был слишком ленив, чтобы идти против обстоятельств, — или слишком слаб, наверное. Все, о чем я мечтал всю жизнь, — это поместье. Но теперь…

Дженифер, слушая, уже начала есть. Ей казалось, что некоторая ее часть голодна и требует поддержания сил, а другая часть будто оцепенела. Она никак не могла поверить в то, что Марк признается ей в таких вещах: все время знакомства с ним ей казалось, что она — просто очередной трофей в его коллекции соблазнителя.

— Буду откровенен с тобой, Дженни. Я полагаю, ты заслуживаешь честного отношения, — продолжал Марк. — Я хочу видеться с тобой чаще. Конечно, я надеюсь, что наши отношения будут гораздо большим, нежели просто профессиональными. И все же сейчас я не могу сделать их такими. Я знаю, что моя мать трудный человек — иногда просто невозможный. И я признаю, что всегда уступал ей из стремления не усложнять себе жизнь. Но мой проект — это цель всей жизни, и я буду над ним работать. И то же касается и нас с тобой. Я намеренно не встречался с тобой эти последние недели: чтобы убедиться в том, что то, что я чувствую к тебе, на самом деле так серьезно, как я полагал. Теперь я знаю, что это так. Да, я был ленив и слаб, но теперь все это позади. Я не хочу терять тебя, Дженни. Дай мне шанс. Помоги мне встать на ноги, наконец.

Она поверила. Она была убеждена, что никогда еще он не был так откровенен с женщиной, потому что он так неловко, смущенно говорил. И никогда ранее она не видела, чтобы он был неловок или смущен чем-то. И в то же время она не была уверена, что польщена этой откровенностью.

— Мне нужно это обсудить с Дэвидом, — сказала она.

— Что??

Да, она бросила Марка, она решила это для себя, и это придавало ей уверенности. Его уверенность, что она только и ждет его предложений, унижала ее. Очевидно, ни одна женщина не сомневалась, сдаться ли ей на его милость, под влиянием его чар. Ну, что ж, это послужит ему уроком.

— Я имела в виду твое предложение о том, чтобы стать медицинским консультантом. Это — бизнес, Марк. Я — немаловажная персона в здешней медицине, ты знаешь. Может быть, и стоит согласиться на твое предложение…

— Мне не нужно Грегсона, мне нужна ты. Может быть, ты будешь у него спрашивать и разрешения выйти за меня замуж?

— А ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж?

Видно было, что он раздражен. Ее чистый, звонкий голос прозвучал так громко, что перекрыл жужжание голосов в зале, голосов преимущественно мужских. Кажется, там шел политический спор, и никто не обращал на них внимания, но…

— Мне кажется, я все объяснил…

Она чуть смягчилась:

— Да, ты объяснил. Вроде того. Послушай, Марк, прости меня, но, как говорится, мне это как снег на голову. — Она вздохнула. — Я думала, что мы просто встречаемся для совместного удовольствия, и все. Не нужно тебе — и не нужно. Никогда ничем ты не намекнул, что я тебе как-то особенно дорога. И вдруг ты объявляешь мне о своих чувствах… Что мне думать? Что прикажешь мне предпринять в таком случае?

— Ты спала со мной.

— Да, и что? — парировала она. — Ты — очень привлекательный мужчина, а я — нормальная, здоровая женщина.

— Ты ложишься в постель со всеми привлекательными мужчинами, которые тебя приглашают? — нейтральным тоном спросил он. Это было более похоже на любопытство с его стороны, нежели на оскорбление.

— Нет, конечно! — Не было смысла объяснять ему, как было ей необходимо почувствовать себя привлекательной, несмотря на неудачу в семейной жизни, после развода. Тогда он был для нее чем-то вроде лекарства от отчаяния, вроде антибиотика, спасающего от разъедающей инфекции сомнений.

Он неожиданно улыбнулся:

— Ну и я — нет. Я имею в виду, не сплю со всеми женщинами подряд, — поспешно добавил он. — Так что я не ошибся в отношении тебя. Или нас.

— Давай говорить только о том, что было. То, как я поступаю со своим телом, — одно; то, как мне поступить со своей жизнью, — совершенно иное.

— Ты имеешь в виду, что если я пошел на поводу у твоих желаний, ты больше не уважаешь меня? — невинно спросил он.

Она быстро взглянула: подлец, он смеется над нею!

Она недооценила его. Но он был так хорош. И у него такие красивые руки. И такой красивый рот. И под прикрытием насмешек он вполне, вполне серьезен. Это можно уважать.

— Ешь, — сказала она. — Твой завтрак остывает.

— Это — что, некий закодированный ответ? — послушно взяв в руки вилку, но абсолютно ничего не предпринимая, спросил он. — Может быть, «ешь, твой завтрак остывает» означает «да, Марк»?

— Во всяком случае, это не означает никакой глупости, — с улыбкой ответила Дженифер. — Скорее всего, это означает: «Я подумаю». — Она бросила взгляд на часы. — И еще это означает: «Бог мой: уже два часа, а у меня предродовые консультации с двух». Твоя мать права: женщина-врач — это не дело. Никакой передышки.

— В итоге — именно моя мать представляет собой проблему, не так ли? — спросил он.

— Вовсе нет. Просто мне нужно время, чтобы обдумать, вот и все, — ответила она с набитым ртом.

— Я думал… — начал было он и остановился. Он замолчал, видя ее увлеченность едой. — Может быть, мне нужно было подумать получше, — с горечью проговорил он. — Не могу сказать, что я в обиде на тебя. Тебя не в чем упрекнуть. Ты ведь не хотела бы видеть мою мать постоянно рядом?

— Прости? — Она допивала свой бокал. Наверняка беременные уже собрались, и Кэй рассыпается перед ними в извинениях.

— Ничего, ничего. Как насчет встречи сегодня вечером?

— Сегодня? — она задумалась.

— Можно было бы пообедать.

— Я не знаю… позвони мне после вечернего приема, ладно?

— У тебя и вечерний прием сегодня?

— Да.

— Ты слишком много работаешь, — упрекнул Марк. — Грегсон слишком тебя эксплуатирует.

— Ну, пора, — сказала Дженифер. — Спасибо за ланч, Марк. И… за все. Я позвоню.

— Когда?

— Как только смогу. Бай. — Она поцеловала его в щеку и ушла. Он глядел ей вслед нахмурившись. Когда он, наконец, сообразил, что привлекает внимание окружающих, он снова вернулся за столик. Официантка принесла сыр, и он отрезал себе кусок чеддера зверским взмахом ножа, напугав девушку до смерти. Затем улыбнулся, извинился и попросил принести бренди.

Какой мужчина! — подумала официантка, которая была здесь новенькой, — и побежала исполнять его заказ.

После утомительных занятий с будущими мамами Вичфорда Дженифер вышла в предвкушении чашки чая. Тетушка была на своем обычном месте перед рамкой для вышивания. Она восприняла новости о Марке Пикоке с удивительным спокойствием. Даже с небольшим скептицизмом.

— Почему же, интересно, он вновь решил проявить внимание к тебе?

— Может быть, потому, что я — красива, желанна и интересна?

— Нет, — сказала Клоди весьма бесцеремонно, протягивая нить бледно-розового цвета через ткань.

— Большое спасибо, — язвительно отозвалась Дженифер.

— Конечно, ты и то, и другое, и третье, — продолжала Клоди. — Конечно. Но — игнорировать тебя более месяца, затем, практически, сделать предложение…

— Он не сделал предложения, он просто… так сказать, намекнул, что это возможно. В любом случае, мне казалось, что ты бы этого желала, — вставила Дженифер, чувствуя, что принесенные ею новости были восприняты совсем не так, как она предполагала. Отчего же Клоди не в восторге? И, в конце концов, отчего не в восторге она сама?

— Мне хотелось для тебя только счастья, — ответила Клоди.

— Я счастлива, — сказала Дженифер. — Во всяком случае, нет никаких причин для несчастья. Он просто сказал то, что хотел бы…

— …Хотел бы держать вас на коротком поводке для собственного удовольствия, — послышался неожиданно мужской голос из другого угла комнаты, и Дэвид Грегсон встал с места, где он, оказывается, дремал в кресле возле окна. Его лицо, так же, как и одежда, были измяты, а волосы сбиты набок, как у мальчишки. — Хотел бы показать своим клиентам, какой он умный мальчик, что приручил такую красивую женщину. Какой он разносторонний и свободный от предрассудков: женщина-врач — и его компаньон. В особенности эффектно выглядит, когда она берет пищу прямо из его рук.

— Дэвид, это звучит зло, — пробормотала Клоди странным голосом, в котором слышался сдавленный смех.

— Очень любопытно, — начала Дженифер, чувствуя, как в ней закипает злость, — а вы часто подслушиваете частные разговоры — или же это ваше новое хобби, предназначенное заполнить часы досуга?

— Клоди знала, что я здесь, — сказал Дэвид. — Если неотразимый и желанный Марк Пикок так долго раздумывал над своим проектом, то почему же он до сих пор не обговорил с вами ваше в нем участие в качестве консультанта?

— Может быть, он упоминал об этом. Бог знает, но эта его идея с Центром была основной темой разговора при каждом нашем свидании. Я не помню, упоминал ли он о моем участии в проекте, или нет, — неловко оправдалась Дженифер. — Во всяком случае, это неважно.

— Важно то, что любое профессиональное предприятие, которое вы начинаете, должно касаться нас всех. Ваша первейшая обязанность — ваша практика, и вы это знаете.

— Да, я знаю это, — ответила Дженифер. — Я собиралась поговорить с вами об этом при первом же удобном случае.

— Конечно, вы должны были это сделать. И вы могли бы представить мое удивление, когда мне показалось, будто вас вчера вечером наповал сразил этот провинциальный Шерлок Холмс. Да, нужно было бы знать, что беда всегда рядом. — Дэвид повернулся к Клоди. — Видите? Это доказывает то, что я говорил. Огромные деньги и множество времени тратятся на то, чтобы дать женщине образование врача, — а с равным успехом эти деньги и время можно было бы спустить в канаву. Как только рядом окажется мужчина и поманит ее пальцем — она была такова. Это все — игра гормонов. Это патология.

— Это все оттого, что вы не смогли удержать собственную жену.

— Дженифер! — укоризненно остановила ее Клоди.

Но Дженифер не сводила гневного взгляда с Грегсона.

— Если бы вы слушали внимательно, вы бы заметили из разговора, что я не приняла ни предложения Марка о частных консультациях, ни какого-либо иного предложения. Я вполне верна своим обязанностям и отдаю себе отчет в своей ответственности за пациентов. Все это пока в проекте. И я была полна намерения обсудить это с вами и с дядей Уэлли. Я сказала Марку об этом. Далее, я не позволю своим гормонам управлять моим разумом, но вот о вас я бы этого не сказала. Из всех женоненавистников, узколобых и свихнувшихся мужчин, которых я знала…

— Нет сомнений, вы знали совсем немногих…

— Дэвид! — Тетушка Клоди не на шутку рассердилась — но не достигла своим замечанием никакого результата. Эти двое не слышали ее. Они были будто вдвоем в комнате.

— Дешевый трюк, доктор, — выпалила Дженифер.

— Не первый в нашем разговоре и не из моих уст, — парировал Дэвид с пугающей холодностью. И только руки выдавали его — руки, которые он держал за спиной. — Какое вознаграждение он вам предложил — или вы собирались платить ему?

— Мы не говорили о деньгах. — Она пожалела, что начала этот разговор.

— Вы меня удивляете. Я всегда считал, что Пикок больше ни о чем и не говорит.

— Марк — очень воспитанный, интеллигентный, интересный…

— …трус, — подсказал Дэвид.

Дженифер в изумлении уставилась на него.

— …Что? — выдавила она из себя наконец.

Дэвид был достаточно благороден, чтобы выглядеть при этом смущенно, но повторил.

— Трус.

— Замечательное слово, — одобрила Клоди. — Твоя очередь, Дженифер.

Дженифер странным взглядом смотрела на Дэвида Грегсона. Он отвел взгляд и почувствовал себя неловко.

— Слово «трус» — это лучшее, что вы можете представить в поддержку своего обвинения? — спросила она, неожиданно чувствуя, что задыхается от сдерживаемого смеха, несмотря на попытки сохранить злость на Дэвида. Он выглядел столь неприбранным и непричесанным, и так напоминал маленького разозленного мальчика, у которого украли его игрушки… Он был так сердит, что выглядел забавно.

— Впрочем, согласен, это поверхностное замечание, оправдываясь, сказал он. — Я начитался Дюма.

— Тогда понятно. Это многое объясняет, конечно.

— Конечно, — эхом отозвалась тетушка.

Он взглянул на них обеих, увидел их смеющиеся лица — и ощутил себя глупцом.

— Боюсь, я устал от собственного ума, — горько сказал он. — Оставляю себя на ваш суд, леди. Темнеет, а мне нужно сделать кое-какую работу до ночи. Простите. — И он пошел к двери.

— Дэвид, — уступчивым тоном заговорила Дженифер. Он остановился, но не обернулся. — Марк — неплохой человек, вы знаете это. — Она говорила ему в спину, удивленная собственным желанием задобрить его. — Он не виноват в том, что родился тем, что он есть. С вопросом о консультациях и оплате мы разберемся позже, когда его предложение станет более реальным. Тем временем пока я продолжаю выполнять свои обязанности здесь, а то, как я поступлю с собственной жизнью, — это только личный вопрос. Я могла бы указать на то, что мужчины, как и женщины, подвержены эмоциям, и так же переносят их на свою профессиональную жизнь. Когда читаешь статистику самоубийств и зависимости от наркотиков среди врачей, обнаруживаешь, что все мужчины…

— Довольно, — сказал Дэвид через плечо таким тоном, который указывал, что он не желает более ни разговора, ни ее присутствия.

Дженифер стояла, глядя на пустой дверной проем.

— Ты выиграла раунд, — резюмировала тетя Клоди. — Он ждал, что ты взорвешься, а ты не стала. По крайней мере, не слишком. Я считаю, в наших обстоятельствах это почти триумф.

— Да, вполне, — согласилась Дженифер. Голос ее звучал глухо. — Между прочим, возможно, я сегодня вечером пойду с Марком пообедать. Я еще не решила.

— Прекрасно, милая. — Тетушка хмурилась над своей вышивкой. Цветок ей не нравился: он явно был не на месте. Нужно было все переделывать. Она подняла было взгляд и хотела заговорить, но увидела, что Дженифер также вышла. — Давай начинай работу снова, ты, старая глупая женщина, — сказала она себе. — Предоставь молодым самим решать их проблемы, так же, как ты решала когда-то свои. — И она вновь заправила нить и принялась вышивать. Но ничего путного не получалось, поскольку ее мысли были далеки от вышивки. — Старая дура, — вновь обругала она себя. Но думать об ином не получалось.

Вечерний прием закончился гораздо позже, чем ожидала Дженифер, и когда она, наконец, позвонила Марку, было уже слишком поздно для обеда. В кухне она наспех заправилась сэндвичем и встретилась с Марком в Уолсэке за коктейлем.

По какой-то причине он сделал вывод, что звонок Дженифер явился знаком ее капитуляции, а вечерний коктейль — прелюдией к возобновлению их отношений. Когда же она дала ясно понять, что не желает, чтобы вечер окончился где-нибудь в гостиничном номере, он начал спор, который был прерван лишь ее уходом.

Заставлять мужчину сердиться дважды за один день — это уж слишком, думала она, возвращаясь домой одна. Если не что иное, так это соображение заставило, наконец, ее задуматься над их отношениями серьезно. Желает ли она выйти замуж за мальчика в душе, этакого юнца под два метра ростом? По здравом размышлении она решила, что нет.

Безмерно усталая, она упала в постель — и почти моментально заснула глубоким, без сновидений, сном.

Сон ее не был продолжителен. Кто-то тряс ее за плечо. Она пробормотала что-то и зарылась поглубже в постель, полагая, что ее схватил за плечо просто осенний холод.

— Дженифер! Черт возьми! Дженифер! Проснитесь! — Тон голоса был бесцеремонным, а голос явно принадлежал Дэвиду Грегсону.

Бог мой, подумала она, что-то случилось, — и заставила себя выплыть из глубин сна навстречу его лицу, туманному для нее из-за слипшихся ресниц.

— Что такое? Опять мистер Дивер? — пробормотала она, стараясь не закрыть глаз.

— Нет, на этот раз не мистер Дивер, — холодно сказал Дэвид. — Это ваш бой-френд. Кажется, убита его мать. Они позвонили и просили прислать врача. Хотите поехать — или предоставите мне?

Глава 13

К тому времени, кода прибыли Люк и Пэдди, дом уже был освещен. Облака морозного тумана клубились над головами людей в форме, что собрались вокруг. Ночь была чрезвычайно холодной, и многие в ожидании формальностей следствия хлопали в ладоши и топали ногами, чтобы согреться.

Однако возле рта Мейбл Пикок не висело облачко дыхания. Небольшой налет изморози выступил вокруг зияющей раны на ее горле, и тело ее было все еще теплое. Она лежала внизу длинного газона, что спускался от Пикок Мэнор к реке. На ней было цветастое шелковое платье и, очевидно, пальто внакидку, на котором она теперь и лежала. Значит, она вышла из дома по какой-то причине, должно быть, по важной причине, и не ожидала, что задержится, подумал Люк.

— Мы думали, что это — из-за собаки, сэр, — сказал Беннет, заметив взгляд Люка. — Должно быть, она вышла позвать собаку или что-то в этом роде, прошла вдоль по газону — и тут была схвачена.

— У них есть собака? — спросил Люк.

— Да, сэр. Ее сын говорит, что приехал домой и нашел уличную дверь раскрытой настежь, а собака бегала вокруг и вела себя странно. Она убегала к реке — и прибегала обратно, как будто звала за собой, если вы меня понимаете. Пикок обошел дом и выяснил, что матери там нет, поэтому он взял фонарь и пошел за собакой. Он говорит, что подумал, будто она взяла собаку, чтобы прогуляться, — и подвернула ногу, или вроде того… и нашел ее… вот так. Он был очень близок со своей матерью, мистер Пикок. Поэтому воспринял случившееся так тяжело. Мы вызвали врача.

— Понимаю. Спасибо. Следователь извещен?

— Да, сэр, уже едет. — Теперь Беннет хорошо усвоил последовательность действий в подобных случаях. Стал уже привыкать к убийствам.

Мистер Пикок сидел в холле. Его лицо было мертвенно-белым, руки судорожно обхватили подлокотники кресла с прямой спинкой, обращенного к двери. Когда вошли Люк и Пэдди, он даже не взглянул на них. Люк вынужден был склониться над ним и дважды обратиться по имени, прежде чем Марк пошевелился.

— Мистер Пикок, я — старший уголовный инспектор Эббот. Примите мои соболезнования и извините меня, что я тревожу вас в такой момент, однако у меня к вам несколько вопросов…

— Она мертва, — проговорил Марк. Его голос был безжизненным и отстраненным, будто он читал сводку новостей.

— Да, сэр. Мне очень жаль.

Марк поглядел на него:

— Это невозможно объяснить.

— Что, сэр?

— То, что она вышла одна. Она говорила, что ни за что не выйдет из дому, понимаете. Сегодня вечером она оставалась дома одна. У нас нет прислуги, живущей в доме. Бэзил в Лондоне. Я уехал на вечер, и она сказала, что останется дома и запрется — из-за этого убийцы. Однако она вышла из дому. Ей не было нужды выходить из-за Бэркиса — он гуляет и прибегает сам, когда его позовешь. Он очень умный. Почему она вышла?

— Не знаю, мистер Пикок. — Люк оглянулся.

Холл был прекрасно обставлен и ярко освещен, однако вряд ли был подходящим местом для допроса. Слышны были голоса и звук моторов на улице. Послышались и шаги: это приехала бригада медицинской экспертизы. А здесь были лишь белые и черные мраморные панели, дубовые двери, вышитые драпировки, несколько картин маслом и Марк Пикок. Была также собака Марка Пикока, желто-белый спаниэль, беспокойно усевшийся возле стены, с тоскливыми глазами, обращенными к хозяину.

— Можем ли мы поговорить в другом месте, сэр? Где-нибудь в более официальной обстановке?

— Что? — впервые Марк, кажется, пришел в себя. — Ах, да… конечно. — Он встал, покачнулся, затем овладел равновесием. Его взгляд сфокусировался на Люке. — Я знаю вас, — сказал он, задумавшись на секунду. — Правильно?

Люк кивнул:

— Я вырос в Вичфорде. Я — Люк Эббот.

Марк пристально посмотрел на него.

— Когда-то вы задали мне хорошую трепку. Помнится, летом. И, насколько я помню, я заслужил ее. Правильно?

— Когда-то это казалось заслуженным, — согласился Люк. — Сейчас, глядя в прошлое, я считаю, что перешел границы.

— Я не забыл этого, — сказал Марк все еще своим странным, отстраненным голосом. Мать моя хотела… — Он резко оборвал речь. — Сюда. — Он повернулся и прошел через дверь направо, за ним следовала собака. Марк привел Люка в еще одну прекрасную комнату.

В огромном камине догорали уголья; перед камином стояло кресло. Рядом с креслом лампа на подставке, а на столике — пустая чайная чашка и металлическая коробочка из-под печенья, в которой хранились разноцветные клубки ниток. На столик брошены были пяльцы, будто их владелица вышла на минутку, и в ткань была воткнута игла. Рисунок был почти окончен. Марк, не дойдя до кресла, остановился и долго смотрел на него.

— Видите? Она слушала музыку и вышивала — так я ее и оставил. — Он указал на стереопроигрыватель, открытый и с горящим красным сигнальным огоньком. Огонек показывал, что проигрыватель не выключили, следовательно, действительно слушали музыку.

Люк подошел и наклонился, чтобы рассмотреть.

— «Пираты Панзанса», — прочел он название на пластинке. С обложки альбома, прислоненного к задней стенке проигрывателя, смеялся пират, сжимая в зубах кинжал с гравировкой.

Люк взял альбом в руки и предусмотрительно повернул пирата лицом к стенке. Кинжал — это было сейчас совсем некстати.

— Одно из любимых ее произведений, с диалогами и… и… — голос Марка Пикока пресекся. — Вот так я ее и оставил, — медленно повторил он. — Почему она вышла из дому?

— В какое время вы уехали?

Марк был очень рассеян.

— Должно быть, около восьми. Я лишь на бегу поцеловал ее и сказал, что уезжаю выпить несколько коктейлей — и что буду поздно, пусть не дожидается меня. У нее привычка дожидаться меня. — Он попытался взять себя в руки, некоторое время хватал ртом воздух — и начал дрожать. — О Боже! — Он опустился на софу и закрыл лицо ладонями.

Открылась дверь и вошел Пэдди.

— Едет «скорая», — тихо сказал он, глядя на рыдающего на софе Марка.

— Хорошо, — ответил Люк. — Думаю, было бы лучше дождаться врача и нам. Посмотри, нет ли там кофе в кухне или чего-то в этом роде? У меня в глазах — как песку насыпали, а похоже, дело затягивается на всю ночь.

— Вы арестуете его?

Люк посмотрел на Дженифер в изумлении. Он никак не ожидал, что врачом окажется именно она, и уж конечно он был не готов к ее резкому вопросу.

— Арестуем его? Почему вы так спрашиваете?

— Не знаю, — отвечала Дженифер. — Я просто приехала по срочному вызову и даже перепутала туфли.

Она посмотрела на свои ноги. Одна туфля была голубой, другая — коричневой.

— Я не желаю, чтобы ты здесь находилась, Дженифер, — заявил вдруг Марк, и его рыдания моментально прекратились. — Здесь где-то бродит убийца. Это неподходящее место для леди.

— Она — не леди, она — врач, — сказал Люк.

— А ты все еще такой же несносный на язык, я вижу, — холодно парировала Дженифер. — Но он прав, Марк. Я здесь нахожусь как врач, а не как твоя… не как что-то иное. Люку нужно задать тебе вопросы, а ты расстроен.

— Я совершенно готов ответить на вопросы, — заявил Марк оскорбленно. — Не было необходимости вызывать тебя или кого-то еще.

— Когда позвонила полиция, они сказали доктору Грегсону, что ты в обмороке, — подчеркнула Дженифер.

— Почти так. — Марк был смущен. — Но даже если и так: ты же говорила мне, что Грегсон возьмет на себя все ночные вызовы.

— Да, но он думал… — Дженифер замолчала. — Позволь мне помочь тебе, Марк, пожалуйста. Сегодня ты говорил мне, что желаешь, чтобы я помогла тебе, помнишь? Тебе именно сейчас необходима поддержка.

— Мама мертва, — проговорил Марк. — Мама умерла, и мамин сыночек должен теперь встать на ноги самостоятельно… — Странное выражение пробежало по его лицу, и вдруг он начал хохотать. Это был страшный смех, и он глядел на присутствующих так, будто сам не мог понять, что с ним происходит. Как будто хохотал не он, а кто-то сидящий в нем, и он не мог ничего с ним поделать. Глаза его были изумленно распахнуты и полны ужаса, а сам он все хохотал и хохотал…

Дженифер хлопнула его по щеке раз, другой, но ничего не помогало. Звук хохота разносился все громче и громче, хохот перерастал в истерику. Дженифер расстегнула чемоданчик, достала шприц и быстро начала готовить инъекцию. Пэдди, видя ее приготовления, крепко взял Марка за рукав и держал до тех пор, пока она не закончила. Страшный смех продолжался около минуты — и затем так же внезапно стих. Глаза его закрылись, и он упал на софу.

— Не надо было усыплять его, — упрекнул ее Люк.

— Я не ожидала такого эффекта, — слегка ошарашенная сама, ответила Дженифер. Она взглянула на ампулу, чтобы успокоить саму себя. — Нет, все в порядке: он должен прийти в себя через минуту-другую. Это просто шок. — Она посчитала пульс Марка и слегка отвела светлые волосы с влажного его лба.

Мускул на лице Люка чуть дернулся, и он достаточно резко проговорил:

— Как я понимаю, ты была вместе с мистером Пикоком вечером. Я полагал, что врачам не положено общаться на стороне со своими пациентами. Или это не касается врачей-женщин?

— Марк — пациент доктора Грегсона, а не мой.

— Довольно деликатная подробность, не так ли?

— Возможно.

— Почему же доктор Грегсон сам не приехал? Ведь он ездит по ночным вызовам?

— Да. Я полагаю, именно в этих обстоятельствах он решил, что я пожелаю помочь Марку. Мы с Марком были в близких отношениях. А также потому, что пока я здесь нахожусь довольно продолжительное время, он сможет помочь другим больным. Мне было некогда вникать в мотивы доктора Грегсона — я просто благодарна ему за чуткость.

— Понимаю. — Голос Люка был деланно-нейтральным. — По словам дворецкого, мистер Пикок горячо спорил с матерью перед своим отъездом вечером. Спор был о тебе.

— Да? — Дженифер не сводила глаз с Марка.

— Да, — жестко повторил Люк с натянутой улыбкой. — Он также сказал, что и до того у них часто бывали споры. О тебе.

Дженифер вздохнула:

— Миссис Тобмэн никогда… не одобряла… меня. Ни меня, ни мою профессию.

Люк кивнул.

— Вероятно, она употребляла выражение «только через мой труп». Есть какие-то комментарии?

— Она была женщиной мелодраматического толка, увлекалась закатыванием сцен, — проговорила Дженифер. — То был испытанный метод добиваться своего.

— Мистер Пикок рассказывал тебе об этом споре?

— Нет. Это не имело значения.

— Понятно.

Дженифер, ощущая напряженность, спросила:

— Почему бы тебе не пойти наружу, не посмотреть, как берут отпечатки следов — и все такое?

Странно, она была напугана поведением Люка. Он казался незнакомым, далеким, и ей теперь было трудно представить себе этого очаровательного, уязвимого Люка, что сидел за столом прошлым вечером. Сейчас он был неприступен и резок.

Марк же выглядел таким беззащитным, сломленным — рядом с двумя безжалостными обвинителями, нависающими над ним.

— Для этого есть специалисты, — мягко сказал Люк, чувствуя возникшее в Дженифер раздражение. — Нам же предназначено профессией анализировать результаты экспертизы и допрашивать подозреваемых.

— Вот именно. Я знала, что вы подозреваете его, — вырвалось у Дженифер. Ее худшие подозрения подтвердились. — Марк был со мной почти до одиннадцати.

— До одиннадцати? А ты уверена, что именно до этого часа?

— Да. Когда я уходила, я посмотрела на часы.

— Когда ты уходила? Ты ушла одна?

— Мы с Марком встретились там, поэтому я приехала на машине.

— Так. — Он сделал пометку в блокноте.

— Поэтому он не имел отношения к убийству.

— Я не сказал, что он виновен, — мягко проговорил Люк. — Почему ты так взбудоражена?

— О… — Дженифер ощутила опасно близко подступившие слезы. — Сначала — Дэвид, теперь ты… я устала от всего этого…

— Устала от чего? — спросил Пэдди, несколько сконфуженный своим собственным вопросом.

Люк наблюдал, как Дженифер нежно отводит прядь волос со лба Марка, а затем по-свойски садится возле него.

— Люди недолюбливают Марка и не доверяют ему лишь оттого, что он богат и красив, — посетовала Дженифер.

— Бедняжка, — язвительным тоном проговорил Люк. — Сердце мое обливается кровью за него.

Глаза Дженифер сверкнули гневом, но затем медленно огонь угас. Она даже рассмеялась:

— Ты знаешь, что я имею в виду. У меня просто получилось так жалостно… и забавно.

Марк пошевелился.

— Дженни… — прошептал он.

— Да, Марк. Что?

— Бэзил… нужно сообщить Бэзилу. Он мне нужен.

— Кто это — Бэзил? — спросил Люк.

— Бэзил Тобмэн — второй муж его матери. Отчим Марка, хотя очень странно думать об этом. Человек совсем не отцовского склада, — сказала Дженифер.

— И где этот Тобмэн? — продолжал Люк.

Глаза Марка были туманны, а движения замедленны.

— В Лондоне. Бэзил оставался прошлой ночью и сегодня в своем клубе в Лондоне из-за какой-то официальной встречи, — едва ворочая языком, говорил Марк. — Кто-то должен сообщить ему, что мать мертва. Динь-дон, ведьма умерла…

Слезы медленно покатились по щекам Марка.

Эббот, глядя на него, внезапно сам почувствовал жалость, смешанную с изумлением. Этот человек прекрасен даже в горе, подумал он. Что-то не давало ему до конца поверить Марку, однако его горе, по-видимому, было искренним.

— Не думаю, чтобы мы добились от него толка сегодня, — сказал Пэдди. — Давайте уложим его и поговорим с ним утром. Вы не согласны, доктор? — Он взглянул на Дженифер. Дженифер не смогла прочесть по его глазам, но ей показалось, что в самом предложении заключена доброта и сочувствие. Более того, разумное начало.

— Да. Это было бы для него лучшим вариантом.

— Я хочу поговорить с ним сейчас, — резко сказал Люк.

Пэдди посмотрел на него с удивлением, Дженифер — с раздражением.

— Разве ты не видишь, что он в трансе от горя и лекарства? Он не отвечает за свои слова.

— Именно это делает их гораздо более интересными, — сказал Люк. — Чего ты боишься, Дженифер? Он может проговориться о чем-то?

— Меня не пугает ничто из того, что он может сказать, — зло ответила она. — Я боюсь того, что ты выудишь из него нечто, что может быть ложно истолковано.

— Бог мой, он что, всем женщинам внушает материнские чувства, кажется? — сказал Люк. — Большой мальчик в таком возрасте должен отвечать за себя сам, не так ли?

— Дрянной у тебя язык, — накинулась на него Дженифер.

— Да, это правда, — вступился Пэдди. — Она права, Люк. Ты должен знать, что ничто из того, что он скажет сейчас, не может быть использовано как улика. Оставь его до утра.

Пэдди был озадачен такой эмоциональной реакцией Люка. Он приписал это либо старой вражде, либо новым интересам. Дженифер Имс была очень интересной женщиной, а со смерти Мэргарэт Эббот прошло два года. Очевидно, Люку не нравилось, что у Дженифер были близкие отношения с Марком Пикоком. Кроме того, он всегда недолюбливал Пикока.

Окружное управление поступило неверно, послав сюда Люка. Принятым обычаем было посылать на места людей, незнакомых там. Вероятно, они подумали, что двадцать прошедших лет сделали Люка незнакомцем в своем родном городе. А возможно, они и не предполагали, что существуют старые связи: дела, связанные с убийством, редко оставляют детективам время на ознакомление с картотекой коллег перед назначением. В любом случае, они просчитались, и теперь все осложнялось. Если бы Пэдди не понял этого, он не стал бы перед лицом посторонним делать Люку замечания.

Люк долгим взглядом посмотрел на партнера и, кажется, прочел в его глазах, что тот о нем подумал. Он принял предостережение Пэдди. Может быть, Пэдди не разглядел еще того почерка, который, ему казалось, присутствует во всех этих убийствах.

С другой стороны, может быть, этого «почерка» и не существует, и это лишь его фантазии.

— Ну, хорошо, — отрывисто сказал он и повернулся прочь. — Положите его в постель. Но я оставлю кого-нибудь с ним до утра.

— Он имеет право поступать так? Обращаться с Марком как с подозреваемым? — спросила Дженифер у Пэдди.

Пэдди с сожалением глядел вслед удаляющемуся Люку.

— Боюсь, что он имеет право на все, что захочет, пока он следует букве закона. А он знает эти «буквы закона», поверьте мне. Но я бы не стал так волноваться по этому поводу, — ободрил ее Пэдди. — Давайте-ка лучше отправим его наверх спать, а? Утром будет виднее.

Дженифер взглянула на него и скривила рот в усмешке:

— Я заслуживаю большего доверия, Пэдди Смит.

Пэдди доброжелательно улыбнулся:

— Но ведь это правда, вы знаете. Такие вещи всегда виднее с утра. Это что-то вроде кислородного голодания мозга, нет сомнений.

Они вдвоем помогли шатающемуся от слабости и хнычащему Марку подняться по красивой лестнице особняка.

— Я слышала, что вы пригласили сегодня Фрэнсис на обед, — заметила Дженифер.

— Я бы желал пригласить, — сказал Пэдди, отдуваясь. — Мы договорились встретиться в городе, но у нее не завелась машина. Когда я приехал к ней, было уже так поздно, что мы удовлетворились тостами и яичницей.

— И что — она сама приготовила все это? — с некоторым изумлением спросила Дженифер.

— Более или менее, — загадочно ответил Пэдди, улыбаясь при воспоминаниях о том, как дым заполнил всю кухню, а стена была в следах яичницы. — Более или менее.

Глава 14

— Прости, Пэдди, — сказал Люк, когда они вместе стояли на крыльце. Они наблюдали, как машина Дженифер удалялась, осторожно объезжая полицейские машины. — Это было глупо с моей стороны.

Пэдди пожал плечами:

— Это не первая твоя глупость, и боюсь…

— …что не последняя? — подсказал Люк. — Несомненно. — Он повернулся к дому. — Он как — все еще плачет?

— Нет, — серьезно сказал Пэдди. — Он начал хихикать, когда мы стягивали с него носки, и довольно долго не мог остановиться. Дженифер говорит, что успокоительные средства так иногда действуют на людей.

— Интересно, — бесстрастно проговорил Люк, спускаясь вниз по лужайке к огороженной территории, где лежал труп. — Беннет приехал раньше, чем ты ушел?

— Да, офицер приехал, с блокнотом, как было приказано. Ты в самом деле считаешь, что Пикок скажет что-то стоящее?

— Вполне возможно. Даже под воздействием лекарств человек, убивший свою мать, вряд ли будет спать спокойно.

— Ты это серьезно?

— Очень. Привет, Сирил. Холодновато, а?

Патологоанатом оторвался от своих занятий, взглянул на Люка и в раздражении швырнул измерительную ленту в ящик.

— А вы думаете, что убийцы так же боятся пневмонии, как и все смертные? Хорошо бы. Я стал слишком стар, чтобы ползать в такую ночь по сырым лужайкам, — пожаловался он.

— Можете ли вы сказать мне точное время этой смерти? — Люк кивком указал на труп.

— Не сейчас.

— А приблизительное время? — терпеливо допытывался Люк. — Можете ли по крайней мере сказать, было ли это до или после полуночи?

Франклин взглянул на часы, затем — на безжизненное тело Мейбл Пикок Тобмэн.

— Вероятно, до. А может быть, после. Во всяком случае, около полуночи.

Люк красноречиво посмотрел на Пэдди.

— Спасибо, Сирил.

— Не хотите ли вы сказать мне, что и она была беременна? — саркастически спросил Франклин.

— Нет, не думаю.

— Грустно, — сказал патологоанатом. — Я-то думал, что надежда должна быть даже для дам солидного возраста. Все еще. — Он пожал плечами. — Ну, я продолжаю.

— Сирил…

Франклин вздохнул:

— Да, Люк, есть все причины полагать, что и это убийство — работа того же типа — или типов — кто убил и тех двух.

— Ты сказал во множественном числе: типов? — быстро спросил Пэдди.

— Мне необходимо защитить себя, — сказал патологоанатом. — Никогда не знаешь, кто именно слушает. — И он продолжил свои жуткие занятия, сконцентрировавшись на ране. Послышался смачный мокрый звук и быстрый вдох, будто Мейбл Тобмэн пришла в себя и вздохнула. Но в белом ее лице, еще более страшном от аккуратного макияжа, не было признаков жизни.

Люк быстро отошел, и Пэдди последовал за ним.

— Клянусь, он сделал это нарочно, — сказал Педди, сутулясь в своем поношенном плаще.

— Ненавидит, когда за его работой наблюдают, — сказал в ответ Люк. — Всегда ненавидел это.

Полицейский офицер Беннет улучил момент, чтобы подойти к ним, и затрусил рядом, будто полный энергии ретривер, выведенный на прогулку.

— Мы имеем здесь психопата, правда? — спросил он.

Казалось, он разрываем противоречивыми чувствами законника, разгневанного деяниями преступника, — и нездоровой гордостью за их скромный городок, что тот смог выдвинуть из своих рядов убийцу такого калибра. Да, он ненавидел себя за эту гордость, однако это было так необычно для сонного Вичфорда. Теперь названием их городка будут пестреть страницы общенациональных газет. И если мысли о продвижении по службе в награду за хорошо сделанную работу все еще теснились в его голове, теперь он отодвинул их на задний план. И тем не менее они отзывались эхом. Ему было всего двадцать четыре, и он хотел завести семью.

— Может, и так, — беспечно ответил Люк. — Вы оставили надежного человека с Пикоком?

— Нет, я оставил надежную женщину, — сказал Беннет, и его самодовольная усмешка над своей же удачной шуткой погасла под взглядом Эббота.

— Вероятно, это офицер полиции Картер, та привлекательная блондинка, что печатает ваши доклады и сводки?

— Так точно…

— Удалите ее и поставьте туда мужчину, — резко приказал Эббот. — Скажите ей, что ее служебное рвение нисколько не подвергается сомнению: просто я не желаю подставляться под огонь критики со стороны прессы. Им как раз понравится, что мы оставили женщину наедине с этим местным Ромео, да еще и наркоманом, по-видимому. — Он взглянул на Пэдди. — Следовало бы это предусмотреть.

— Она — хороший офицер. И она будет обижена, — мягко сказал Пэдди.

— Она будет обижаться на перерезанное горло еще больше, — ответил Люк.

— Не можешь же ты всерьез полагать, что Пикок убил свою мать, — удивленно проговорил Пэдди. — И тех двоих — тоже? Дженифер обеспечит ему алиби на эту ночь…

— Ты слышал, что сказал Сирил. Около полуночи, он сказал. Дженифер сказала, что они расстались незадолго до одиннадцати. Его звонок в полицию поступил в ноль двадцать: более часа он делал неизвестно что. Может быть, он вернулся домой и вновь затеял ссору с матерью, которую не завершил накануне. Скажем, его мать выяснила, что он был с Дженифер, и начала оскорблять ее, и он убил мать.

— Сирил говорил, что она была убита там же, где найдена, — напомнил ему Пэдди. — Если он убил ее в пылу спора, то как он выманил ее наружу?

— Может быть, она убежала от его угроз.

— Убежала — но нашла время накинуть пальто?

— Именно, — мрачно подтвердил Люк. — Незнакомец не дал бы ей времени на это.

— А может, она накинула пальто, чтобы позвать собаку, открыла дверь, и этот парень схватил ее на крыльце, — предложил Беннет свою версию. — Это ведь могло случиться, правда?

Люк посмотрел на него, посмотрел на дверь, вздохнул и кивнул.

— Замечательно. Да, так могло случиться.

— Вы именно эту версию выставите газетчикам? — поинтересовался Беннет.

Эббот обернулся, чтобы посмотреть на офицера долгим взглядом.

— Нет. Газетчикам мы скажем, что в Вичфорде гуляет на свободе психопат-убийца, что полиция принимает надлежащие меры, чтобы раскрыть и арестовать его.

— Мы принимаем меры? — спросил Беннет, моментально оживившись.

Эббот посмотрел на него разочарованно.

— Голова — для того, чтобы думать, парень, — сказал он и сел в машину.

Беннет вопросительно посмотрел на Пэдди.

— Нам не нужно паники: мы хотим поймать убийцу… — мягко объяснил Пэдди. — Просто объявить, как обычно, что убийца выслежен, и ожидается его арест. Понятно?

— Но им захочется узнать подробности, — возразил Беннет.

— Тогда пусть додумывают их сами, понятно? Они могут паниковать, сколько им заблагорассудится. Мы паниковать не имеем права: ни официально, ни неофициально.

Пэдди повернулся и двинулся к машине.

Беннет наблюдал, как машина удаляется, затем повернулся и долго смотрел на лужайку, освещенное поле деятельности медицинских экспертов. По мере того, как каждый из них появлялся в круге света на лужайке, его персональное облачко морозного воздуха, как нимб, появлялось над ним, охватывая голову и плечи. Ночной воздух был кристально чистым, и низкие голоса мужчин хорошо были слышны. На одной стороне освещенного поля готовили упаковку для тела и носилки, в то время как на другой стороне началось высвечивание следов при помощи фонариков.

Да, пресса превратит все это в зрелище, в цирк, с неприязнью подумал Беннет. Он поежился в своем форменном пальто и оглянулся, чтобы окинуть взором Пикок Мэнор. Круги строительных лесов вокруг здания напоминали паутину, которая причудливо, неземными очертаниями уходила во тьму.

Лучше уж успокоить мисс Картер, коллегу-офицера, подумал он: раз событие все равно будет превращено прессой в цирк, менее всего он желал бы подставить под удар милую леди в узорчатых колготках. Лучше уж он сам посидит с проклятым извергом.

Когда Дженифер приехала в Хай Хеджес, Дэвид уже ждал ее. Он не бодрствовал, однако прикорнул в любимом кресле тетушки Клоди у почти погасшего камина. Дженифер встала в дверях и некоторое время наблюдала за ним. Затем прошла вновь в холл и намеренно произвела некоторый шум. Когда она вошла, Дэвид уже не спал.

— Ну — и? — спросил он. — Когда вы уехали, мне пришло в голову, что это может быть каким-то розыгрышем, поэтому я позвонил, чтобы убедиться самому. Пэдди Смит ответил мне, поэтому…

— Они все уже там, — сказала Дженифер, опускаясь в кресло напротив. — Она лежит на лужайке перед домом. Поскольку я была там, я подписала медицинский сертификат.

— И убийство похоже на те два?

— Я полагаю, что да. У нее перерезано горло.

— И это окончательно убедило вашего храброго инспектора Люка Эббота, что по Вичфорду разгуливает убийца-психопат?

— Нет, — ответила Дженифер едва слышно.

Дэвид привстал в кресле с изумленным выражением лица.

— Нет? Вы серьезно?

— Боюсь, что здесь моя вина. С Марком случилась истерика, и я вкатила ему дозу торазина. Он отключился почти моментально.

— Какого черта вы это сделали?

— Я совершенно не желала его отключить: наверное, у него гиперчувствительность к седативам. Во всяком случае, его уже нельзя было допрашивать по существующему положению, а я-то ехала именно из-за этого.

— Как? Почему?

— Не знаю. Потому что было похоже, что они его подозревают. Потому что было бы естественно подозревать его. Марк говорил вещи, которые Люк мог неверно истолковать. Он не ладил с матерью, и все-таки она командовала им. Я просто желала, чтобы он был вменяем, когда начнут его допрашивать.

— Звучит так, будто вы и сами его подозреваете.

— Не говорите глупости, конечно, нет. Все оттого, что Люк вел себя как… как… совсем как полицейский.

— Неудивительно, — парировал Дэвид.

— Понимаю, я все понимаю. Во всяком случае, результат таков, что теперь Люк подозревает Марка в убийстве собственной матери. — Голос Дженифер был странно отстраненным. — Во всяком случае, именно так ведет себя Люк по отношению к Марку теперь. Он приставил кого-то следить за ним, пока Марк спит, на случай, если тот скажет что-то его изобличающее, полагаю. Предполагает задать ему кучу вопросов, когда Марк проснется.

Дэвид смотрел на нее так, будто не мог поверить своим ушам.

— Бросьте, Дженифер. Вы просто защищаете Марка из-за ваших чувств к нему. — Его лоб слегка разгладился. — Люк просто был настроен слишком рьяно, по-служебному, и вы его не поняли…

— Нет. — Ее тон стал еще более серьезен. Она внимательно его слушала, она поняла суть мыслей Люка. — Нет, все так, как я говорю. Он думает, что Марк убил свою мать.

— И тех других — тоже?

Она смотрела на него, потрясенная этой мыслью.

— Наверное, он так предполагает. Вы не поверите, но когда я вошла в этот дом, я совершенно забыла о тех двух убийствах. Я думала о спорах, которые вел Марк с матерью. Если Люк подозревает Марка в этом убийстве, то он думает и о тех двух… И все из-за меня!

— Чушь. Несусветная чушь, детство какое-то, — раздраженно сказал Дэвид. — Вы запутались. К несчастью — тут я с вами согласен — вы вмешались в это дело. Но чувство вины поглощает вас, и вы неверно воспринимаете события. Не надо было вам ехать туда, это было ошибкой. Нужно было мне поехать.

Она будто бы увидела его с другой стороны.

— Почему же вы не поехали?

— Я… не знаю. — Он встал и пошел к окну, руки в карманах. — Вероятно, ситуация показалась мне достаточно ясной, и я хотел остаться здесь на случай других неотложных вызовов. У миссис Клэк был утром слабый удар… Я уже ожидал этого. Потом вызов к Саундерсам, у них ребенок страдает бронхитом, но выздоровление идет хорошо. Вы-то знаете, какой холодный у них дом, даже летом. — Он повернулся к ней. — А главное, я просто думал, что вы желаете поехать. Чтобы быть рядом с любимым в трудный для него час.

— Он не «любимый» мне, — вскинулась Дженифер.

Дэвид поднял бровь.

— Да? А у меня сложилось впечатление, что вы стали дамой сердца для нашего уездного рыцаря. — Он помолчал. — Да, это сравнение не к месту.

— Действительно. Как не к месту и неверно ни единое из ваших предположений относительно Марка и меня.

— Я-то думал… ах, не придавайте значения… — Он нахмурился. — Разве сегодня за ланчем он не манил, не завораживал вас обручальным кольцом?

— Нет, не манил. Он просто сказал, что противодействие его матери планам, которые он строил в отношении поместья, было сломлено в связи с…

— Теперь-то уж несомненно сломлено, — изрек Дэвид. — Поэтому Эббот столь подозрителен?

— Нет. Он полагает, что они должны были ссориться из-за меня.

— Боже милостивый! Настоящая роковая женщина — и где, в моем ближайшем окружении. Вот уж буквально: роковая. — Дэвид неодобрительно покачал головой. — Да он просто блуждает во тьме, пытаясь избежать очевидного, потому что боится прессы, которая раздует это все до утверждений о его непрофессионализме. Или еще хуже, именно пресса так «достала» его, что он не может поймать этого мерзавца. Я невысокого мнения о вашем старшем уголовном инспекторе Эбботе.

— И неприкрыто показали это во время обеда вчера, — добавила Дженифер.

— Но послушайте, это же столь очевидно! Это совершенно случайные убийства. Какая связь возможна между бедной и тихой семейной уборщицей, гиперсексуальной шлюхой, — а теперь еще и богатейшей матроной? — В запале он ходил по комнате взад и вперед. — Нет, и не может быть никакой.

— Есть один момент, — сказала Дженифер по размышлении.

Он быстро обернулся и посмотрел на нее.

— Что же это, поведайте, Бога ради.

Глаза Дженифер были темны и широко раскрыты:

— Тягловая тропа вдоль реки. Все три убийства случились именно вдоль этой дорога.

— Первая женщина была убита в Вудбери.

— Да, но та тропа ведет вниз к реке и сливается с тягловой тропой. Мне она хорошо знакома: мы ходили по ней в лес, который был на месте теперешнего фотопредприятия. Главная дорога была тогда лишь тропой. Ее расширили, когда рядом пролегло шоссе, чтобы связать их. Там росла лучшая в Вичфорде ежевика, кусты ее прямо склонялись под тяжестью ягод.

— А вы сказали об этом Эбботу?

Дженифер улыбалась, полная воспоминаний:

— Да он знает. Мы иногда ходили туда вместе. Он должен помнить об этом.

— Понятно. — Дэвид взглянул на ее лицо, затем отвернулся и прошел к окну, чтобы посмотреть на свое собственное отражение. — А с Марком Пикоком вы тоже туда ходили?

— Бог мой, нет! Марк Пикок был тогда для меня недосягаем. Во всяком случае, он не ходил в здешнюю школу, а уезжал учиться далеко, и никогда не опускался до нашей компании. Мы были городские дети: Люк и я.

— Так, значит, вы с Эбботом — «старые друзья»? Прошлым вечером я стал догадываться кое о чем таком, но никогда бы не представил, что вы были в таких отношениях. Теперь я понимаю, отчего он был сразу же приглашен на обед: Клоди раздувает старое пламя, нет сомнений. Я-то в своем неведении думал, все подстроено для того, чтобы Уэлли мог побольше разнюхать об убийствах.

— Это так и было. Вы же знаете, как он ненасытен, когда дело доходит до сплетен и слухов. Он любит знать все мельчайшие подробности. Иногда я думаю, именно поэтому он стал врачом. Он очень скрытен, но страшно любит все знать…

— Довольно опасное хобби, я бы сказал, — задумчиво проговорил Дэвид. — Людям не нравится, когда кто-то знает их секреты.

— Ну, теперь-то он в безопасности, — добавила Дженифер, вставая. — Пойду сварю горячего шоколада. Не хотите ли?

— Спасибо. — Голос Дэвида был далек и задумчив, и он глядел в окно на изгородь, что отделяла их здание от главной дороги. — А что делал Эббот, когда вы уезжали?

Она остановилась в дверях.

— Смотрел на всех присутствующих строгим взглядом, — ответила она. — В особенности на меня.

Глава 15

В окрестностях Вичфорда проживал местный репортер, писавший также и для одной из общенациональных газет. Он не преминул послать туда материал об убийстве Берил Томпкинс, уборщицы с фотофабрики; в статейке говорилось также о том, в чем состоит производственный процесс на фабрике, что могла видеть там Берил Томпкинс — и чего бы ей видеть не следовало. От статейки осталось четыре строчки — в самом низу колонки новостей. Материал, помещенный выше, рассказывал о семейных проблемах известной поп-звезды. Когда репортер увидел, что от его статейки почти ничего не осталось, он утешился сознанием того, что произвел небольшой взрыв в местном болоте.

После убийства Уин Френхольм он послал другую корреспонденцию, на этот раз с комментарием относительно характера убийства, возможных мотивов убийцы — и с намеком на то, что эти два убийства могут быть каким-то образом связаны. К несчастью для него, накануне разразился громкий скандал в верхах, не оставивший на газетной полосе места для столь тонкого анализа местных происшествий. На этот раз корреспонденция состояла из двух абзацев, однако перекочевала на последнюю страницу газеты. Ни одна из других больших газет не придала значения происшествиям в Вичфорде.

Смерть Мейбл Пикок Тобмэн произошла перед часом пополуночи. Если выражаться журналистским языком, вечер накануне был скучен. Не было зафиксировано ни одного скандала в ночных клубах; не наблюдалось ни одного бурного романа; правительство безмолвствовало: зализывало свежие раны и вырабатывало дальнейшую стратегию; фунт стерлинга был устойчив, а небо — ясно. Подгоняемый журналистской прытью и сведениями из полицейского участка, репортер был у ворот Пикок Мэнор через десять минут после прибытия главного медицинского эксперта. Он опоздал подать материал в утренние газеты, однако он дозвонился до двух редакторов выпусков новостей местного телевидения, которых он хорошо знал.

Когда Вичфорд проснулся, в Лондоне журналисты уже паковали багаж. Репортер, циничное и кровожадное порождение Флит-стрит, готовился защищать свои владения. Он оказался в центре громкой истории — и намеревался и впредь оставаться в центре.

Мейбл Пикок Тобмэн была на верху социальной лестницы (первая аристократка графства), она была богата (счет в «фортамз»), и она была очередной жертвой потрошителя из Костуолда (подробности — в нашем сегодняшнем номере).

Люк Эббот слушал заголовки газет по местному радио в столовой гостиницы и красноречиво посматривал на Пэдди Смита.

— Напомни мне, чтобы я распорядился отрегулировать вентиляцию, — сказал он.

Кэй Холл стояла у стола Дженифер и хмурилась.

— Они желают знать группу крови Марка Пикока. Прикажете сказать им — или нет?

Дженифер, изумленная, подняла голову:

— Кто — они?

— Полиция. По телефону. Что мне отвечать?

— У нас есть данные?

— Да. Группа А, резус отрицательный.

Дженифер взглянула на нее и вздохнула:

— Говорить ли им или нет — все это не сделает погоды в ближайшем будущем. Не скажем мы — они с исполнительным ордером обратятся к другому источнику и узнают. В госпиталь, в банк крови, куда угодно… Очевидно, Марк отказался сам назвать полиции свои данные.

— Очевидно, отказался, — с иронией ответила Кэй. — Разве станет он направо и налево разбазаривать сведения о своей крови? Они, конечно, могут надеяться поймать Марка на вождении машины в состоянии опьянения, однако, скорее всего, он сам напросится подышать в трубку или даже прямо на них — а это им не поможет, верно? Им нужна именно его кровь. Как всегда, впрочем.

— Ты тоже не любишь полицию? — спросила Дженифер.

— Люблю только тогда, когда мне это выгодно, — парировала Кэй. В ее глазах был странный блеск. Кое-кто оказался в беде, и им двоим это было хорошо известно. — Сегодня утром мне это невыгодно: какой-то пройдоха на том конце провода требует, чтобы я занялась этим кровавым делом. Вот когда они поймают и посадят стервеца, что украл мопед Рэймонда, я снова буду на их стороне.

— Понятно, — улыбаясь сказала Дженифер. — В логике тебе не откажешь.

— Конечно. Так что мне ответить по телефону?

— Извинись и скажи… — начала было Дженифер.

— Черт возьми, — прервала ее Кэй. — Извиняться обязательно?

— Да. Скажи, что это тайна, охраняемая врачебной этикой в интересах пациента.

— Хорошо, я подержу их так некоторое время, а затем «случайно» связь оборвется, — сказала Кэй. Она улыбнулась. — В таком случае они будут вынуждены позвонить вновь.

— Тогда ты и извинишься.

— Это не моя вина, что британские телефонные линии халтурят, правда? — радостно сказала Кэй и вышла, оставив медицинскую карту Марка Пикока на столе Дженифер.

Дженифер вздохнула. Конечно, она имела право отказать в информации. Но Люк и его люди просто выполняют свою работу. Глупо было вызывать подозрения у Люка; однако, если Марк окажется невиновен, а для нее это ясно, — получится, что она не совершила ничего преступного. Запрос о группе крови Марка был, очевидно, необходимой составляющей расследования. И она знала, для чего это: чтобы проверить, не является ли Марк отцом нерожденного ребенка Уин Френхольм. И это, и мысль о том, что Марк убил свою мать, были равно смехотворны. Разве не так?

И она лениво открыла карту. Глаз ее постоянно натыкался на красную черту под некоторыми фразами. Она начала читать, уже зная, что найдет там. Красные чернила использовались для пометок психиатра. В этой карте материалы психиатра занимали довольно много места.

Люк положил телефонную трубку и посмотрел на Пэдди.

— Сирил говорил, что он не может исключить кандидатуру Марка Пикока в качестве отца ребенка, поскольку его группа крови А, резус отрицательный; но ему нужен образец крови для более полного анализа.

— Черт возьми. И как же мы добудем эту кровь?

— Никак, по крайней мере пока. — Люк вздохнул и откинулся в кресле-качалке. Кресло затрещало, некоторое время ребром стоял вопрос, окажется ли Люк на полу — или останется в кресле; выиграл второй вариант. — Хотелось бы мне знать, отчего я не доверяю Пи-коку. — задумчиво сказал Люк Эббот. — Я никак не могу отделаться от мысли, что пока он падал в обморок, ныл и рыдал, все это время он наблюдал за нами исподтишка.

— Подозрения и прозрения судом в расчет не принимаются, — флегматично откликнулся Пэдди.

Он-то догадывался, отчего Люк так не любит Пикока. Корни этого чувства уходили в прошлое, однако неприязнь сама по себе была более связана с настоящим: с Дженифер Имс. Дженифер почувствовала ревность Люка, когда бросилась на защиту Марка прошедшей ночью.

Пэдди был удивлен, видя, как быстро развиваются нежные чувства Люка к Дженифер после столь короткого возобновленного знакомства. Однако он подозревал, что Люк сам был еще более удивлен этим. И тем не менее налицо были все признаки влюбленности. И Пэдди не знал: радоваться ли этому, или наоборот.

Люк был страшно одинок со дня смерти жены. Женщин вокруг было предостаточно, но все какие-то не те. Заботы о мальчишках не заполняли образовавшейся пустоты, потому что, хотя Люк и был любящим и преданным отцом, ему на данном этапе жизни требовалась поддержка. Дети не могли ее дать. Пэдди тешил себя надеждой, что дружба с ним помогла Люку в трудные времена; но теперь, когда он ожидал повышения, ему пришлось бы оставить Люка чужому, незнакомому напарнику. Он уже приглядел нескольких многообещающих молодых сержантов, чей характер явился бы противовесом довольно эксцентричному подходу Люка к расследованию, но ни один из них не обещал стать Люку истинным другом.

Их партнерство, проверенное более чем десятью годами совместной работы, было редким по удачному сочетанию профессиональных и личных качеств. Дружба их, конечно, на этом не закончилась бы, но отношения изменились, когда он поступил бы в подчинение других детективов. Их контакты будут теперь лишь на общих торжественных обедах, служебных встречах. А это не одно и то же. Совсем не одно и то же.

— Три женщины, — после долгого молчания сказал Люк. — Одной — двадцать с небольшим, второй — под сорок, третьей — под семьдесят. Одна — малоимущая, вторая — работающая, с доходом выше среднего, третья — из богатой аристократической семьи. Одна — простая, добропорядочная женщина, вторая — красивая шлюха, третья — хорошо сохранившаяся старуха, очень властная. Две — замужем и, очевидно, вели добропорядочную семейную жизнь; одна — похотливая охотница. Все — среднего роста и веса. Одна — брюнетка, вторая — блондинка, третья — седая. Одна — мать двух подростков, одна — беременная, одна имеет взрослого сына.

— Это все — отличия, — сказал Пэдди. — В чем же сходство?

— Все они мертвы, — кратко ответил Люк.

— А еще?

Люк вздохнул.

— И еще у них перерезаны глотки, еще это со всеми случилось около полуночи. На всех нападали сзади. Никаких сексуальных посягательств. Никаких повреждений у каждой, кроме единственной раны. Не найдено оружия. Никаких заявлений от личностей либо групп, взявших на себя ответственность. И все три убиты вдоль одной и той же тропы, которая идет от фотозавода вниз к реке — и вдоль нее.

— Ты упустил еще одно, — напомнил Пэдди. Люк вопросительно поднял бровь. Пэдди продолжал: — Все трое числились пациентками доктора Дэвида Грегсона.

Люк спустил ноги со стола и посмотрел на него.

— Как ты это вычислил?

— Навел справки, — спокойно объяснил Пэдди. — Мы знаем, что у него числилась Френхольм, хотя в последний раз она и пришла на прием к Дженифер; и мы знаем, что его пациенткой была миссис Пикок. Этим утром я проснулся с мыслью о Грегсоне. Поэтому я позвонил мистеру Томпкинсу в Вудбери и спросил, у какого врача лечилась его жена. Он сказал мне, что обычно она ходила к старику доктору Мэйбери, но когда тот заболел, она перешла к молодому доктору Грегсону.

Итак, в этом основное сходство. Он внимательно посмотрел на Люка:

— Так что ты думаешь?

Люк встал и подошел к окну. Маленький офис, в котором они сидели, выходил окнами на парковку, и Люк смотрел на разноцветное сборище машин внизу. Черно-белые полосы парковки для постоянных клиентов, синие — для приезжих, и разноцветные — для персональных машин местного полицейского управления. Его собственная машина красного цвета стояла в дальнем углу. Сам он пользовался одной из служебных машин, приписанных к управлению, чтобы полиция и регулировщики могли узнавать его. В недавнем прошлом он насобирал такую коллекцию штрафов за нарушение правил парковки, что теперь остерегался пользоваться собственной машиной. У него была дурная привычка нарушать правила. Да, многовато у меня дурных привычек, подумал он. Однако это не значило, что он позволял вмешиваться своим личным переживаниям в свою профессиональную жизнь. Он повернулся — и встретил взгляд Пэдди.

— Думаю, что нам нужно пройти по этой тропе, — сказал Люк.

Глава 16

Первые настоящие заморозки наступили в предутренние часы, и почти тотчас выпала густая роса. В темноте все еще сверкали остатки инея, будто искры какого-то ночного карнавала. Люк и Пэдди оставили машину на парковочной площадке фотозавода и пошли к дыре в изгороди, которая отмечала начало тропы. Здесь Люк остановился и окинул взглядом окрестности внизу.

— Дорога свела лес на нет, — произнес он. — Или все дороги, вместе взятые. Здесь был раньше лес, и дорога шла вдоль ручья. Ручей впадал в реки, а дорога, что по склону, — соединялась с тягловой тропой. Думаю, они заключили ручей в трубу, когда свели лес и построили эту чертову фабрику. Но, конечно, на самом деле то был не лес: просто нам, детям, так казалось. Мы могли оттуда смотреть на проходящих внизу взрослых, а они нас не видели. У нас были свои игры и свои секреты. Как хорошо, что я уехал до того, как понаделали этих шоссейных дорог.

— Я-то думал, только старики любят говорить о том, как хорошо было раньше, — сказал Пэдди. — Ты постарел раньше времени, Люк.

Нечасто он называл своего начальника по имени, и то только когда они бывали наедине. Ему показалось, что Люк стал в этот момент очень одинок и нуждается в поддержке.

Люк кинул на него ироничный взгляд:

— Не волнуйся, я не стал излишне сентиментальным. Но это факт: я рад, что покинул эти места до того, как они изменились. Теперешний Вичфорд — это один город. Тот Вичфорд, в котором я вырос, — совсем иной. Я его сохранил здесь, — и он легонько похлопал себя по виску. — Перед моими университетскими годами — и как раз после моего первого самостоятельного года…

Его глаза скользнули по парковочной площадке к тому месту, где изгородь была отодвинута.

— Пойдем-ка, посмотрим.

Они вылезли через дыру и стали спускаться к главной дороге, которая в общем повторяла очертания холма, срезав угол, что нависал над рекой. В одном месте тропинка почти упиралась в кусты; именно в этом месте была найдена мертвой Берил Томпкинс. Эббот остановился и взглянул наверх.

— Фонари на парковочной площадке были включены, но свет сюда не достигал. Главная дорога освещена, но оттуда свет также не доходит. Итак, это как бы природная черная дыра. Бьюсь об заклад, когда женщины доходили до этого места, они его пробегали как можно скорее.

— Какого черта они ходят здесь, а не по дороге? — проворчал Пэдди. — Там хорошее освещение, широкий тротуар…

— Так это лишние полкилометра, ведь остановка автобуса — как раз под кустом. Им приходится к ней как бы возвращаться, — объяснил Люк. — Как и вода, люди ищут самый легкий путь.

Он двинулся мимо куста и вниз, к главной дороге, а Пэдди осторожно пошел за ним: тропинка была изрыта предательскими ямками, в которых стояла мерзлая вода. В одну из них он таки попал и, чтобы избежать падения, уцепился за спину Эббота. Однако Эббот шел быстро, и лишь мгновенная реакция спасла Пэдди от того, чтобы свалиться со склона под колеса грузовика, который спустя секунду промчался внизу.

Эббот взглянул в перепуганное лицо Пэдди:

— Я знаю, что ты шагаешь к повышению, однако не давай себя унести, шагай все же на своих, — проговорил он, опершись спиной на автобусный знак остановки.

— Извини, — промямлил Пэдди. — Лед.

Они прошли еще немного и вылезли из ограды с другой стороны.

Люк повернул направо.

— Здесь раньше было русло ручья, — Люк указал на безобразный кусок бетона, который выступал из земли возле полотна дороги.

Оказалось, поток грязной воды выходил здесь из трубы на поверхность и снова исчезал в трубе, спускавшейся по холму к реке.

Люк проложил свой путь параллельно дороге и, пройдя еще метров пятьсот, остановился.

— Здесь тропа снова идет вниз. Заросла — значит, ею нечасто пользуются. — Он повернул в какие-то, как показалось Пэдди, непроходимые заросли. Они прошли их насквозь, через ветки, колючки и стебли травы, и оба исцарапались. Пэдди был человеком городским и нашел, что или он неудачно одет для такого путешествия, или они выбрали неудачный маршрут. Он вытер кровь с исцарапанной щеки и поспешил за Люком, который медленно шел по тропе, и его острый глаз отмечал все детали. Пэдди на минуту остановился, чтобы исследовать шерстяную нить, прицепившуюся к ветке, но тут же понял, что нить выдернулась из брюк Люка. Он на секунду взглянул вверх — и потерял Люка из вида — Люк исчез. И лишь легкий вскрик «Ага!» остался у Пэдди в ушах.

Пэдди пронесся через заросли и очутился на открытом месте, где начиналась территория госпиталя.

— Нам нужно будет пересечь наискосок их парковочную площадку, и там, как я предполагаю, тропа возобновится и пойдет ниже нового квартала, чтобы соединиться с тягловой тропой, — сказал Люк.

Они протиснулись между машинами, пересекли гравийную площадку — и опять лавировали между машинами. На дальнем конце площадки происходила какая-то бурная деятельность. Рабочие жестикулировали, окружив грузовик. Люк остановился и сказал:

— Ну вот. Я был прав. По крайней мере, здешний архитектор не изменил чувству меры и логике, предусмотрев здесь калитку. Должно быть, он местный парень, — усмехнулся Люк. — Теперь нам предстоит более легкий путь, Пэдди. Можешь больше на меня не ворчать. А то я иду, и будто меня преследует медведь.

— Вот и нужно быть медведем, чтобы пройти всю эту тропу, — снова заворчал Пэдди.

— Именно. Не думаю, что убийца шел этим путем, хотя, вполне вероятно, он знает о нем. Если бы я все еще жил здесь, я бы тоже не пошел им. Однако нужно проверить до конца. — И они пробрались через последние кусты — и остановились. — Бог мой, я не прав: не может быть, чтобы это выдумал местный парень. — Эббот разочарованно смотрел на безликую, лишенную зелени улицу, по обеим сторонам которой тянулись одинаковые коробки домов. Это и был квартал Ривервью Эстейт. — С другой стороны, я думаю, что это наилучшее для жилья место в городе.

— Теперь множество молодых пар начинают свою жизнь в подобных кварталах, — заметил Пэдди. Люк посмотрел на него с недоумением.

— И множество молодых пар разводятся в подобных кварталах: женщины тут одиноки, а мужчины возвращаются домой лишь вечером и существуют, будто трутни в пчелином улье. Вот, кстати, о чем я говорил, — и он указал на молодую женщину, толкающую впереди себя коляску. Она шла по противоположному тротуару и была молода, свежа и стройна — но глаза ее были озабочены, а ребенок хныкал. Женщина бросила на них взгляд, полный подозрения. — Жизнь в типовых домах сглаживает различия между людьми. В таких кварталах всегда совершается больше преступлений, чем…

— Я понял. Я сказал глупость, — покорно согласился Пэдди. — Так что случилось с твоей знаменитой тропой, между прочим?

— Она переместилась, — ответил Люк, оглядываясь. — А… вот она. — И он направился к клочку земли, предназначенному для детской площадки. Пэдди едва поспевал за ним.

— Откуда ты знаешь? — спросил Пэдди.

— Вода, — кратко ответил Эббот. Он пробрался через мокрую траву к поросли старых и молодых деревьев, выступившей мыском.

— Вода?

— Она находит кратчайший путь вниз, — ответил Эббот. — Здесь склон, значит, берег… видишь? а вот и тягловая тропа. Сюда — и вдоль тягловой тропы, и вот уже и нижняя граница города, магазинчики и автобусная остановка. Женщина с коляской пойдет этим путем: вот увидишь.

— Женщина ни за что не спустит коляску со склона, — возразил Пэдди.

— Спустит. Бьюсь об заклад, она делает это ежедневно, — сказал Эббот, щурясь на солнце, которое уже поднялось выше крыш.

И действительно, молодая женщина катила коляску к склону; о ручку коляски мерно билась матерчатая сумка.

— Добрый день, мэм, — серьезно произнес Люк. — Разрешите помочь вам с коляской?

Женщина нервно посмотрела на них:

— Нет, спасибо.

Пэдди хотел было заверить ее, что они достойные и приличные люди, но она уже ловко повернула коляску и боком стащила ее на тропу, что была метром ниже. В мгновение ока она развернулась по направлению к городу и пропала за ограждением.

Эббот улыбнулся:

— Вот видишь? Если бы у городского совета была хоть толика здравого смысла, они бы обустроили этот срез тропы, вместо того чтобы ставить ограждение. — И он указал на сломанную секцию ограждения, сброшенную в кусты, и полустертый знак «Прохода нет». — Смехотворно. Никто не обращает на эти надписи ни малейшего внимания, и я не виню местных жителей. Вероятно, им не хочется долго идти среди улиц, а затем возвращаться две мили — на другой конец города. Да две мили обратно, должен добавить. Попробуй-ка проделать это с вопящим ребенком, парой сумок и с головной болью. А тут — путь более короткий, и не по улицам, а вдоль реки. Так какой там адрес назвал Бэрри Трит?

Резкая перемена темы разговора привела Пэдди в замешательство, и ему потребовалась минута, чтобы найти блокнот. Пока он искал нужную страницу, Люк оглядывался.

— Перлуэй, номер десять, — произнес Пэдди.

— Очевидно, это здесь, — Люк указал на дорогу, по которой ушла молодая мать. — Значит, он шел этим путем, а до того — и Уин Френхольм тоже. Пошли.

Молодая женщина с коляской пропала из виду к тому времени, когда они достигли тягловой тропы. Через несколько минут тропа привела их к месту убийства Уин Френхольм. На другой стороне реки можно было видеть земли поместья Пикок Мэнор.

— Итак, видишь, вот он — связующий фактор, — сказал Эббот.

— Да, — угрюмо ответил Пэдди. — Как ты думаешь, убийца переплыл реку с целью убить миссис Тобмэн?

— Нет, — торжественно объявил Люк. — Он переехал через реку либо на машине, либо на автобусе по одному из мостов, что я сейчас и предлагаю сделать.

— Черт побери, — простонал Пэдди. Проклятая тропа утомила его.

Ждать автобуса долго не пришлось, но он довез их лишь до центра города, к автостанции. Нужно было ждать еще двадцать минут до того, как очередной автобус пойдет к фотозаводу, где они оставили машину. Пэдди настаивал на том, чтобы позвонить в полицейский участок и попросить подвезти их, однако Люк твердо сказал «нет». Он зашел в диспетчерскую автостанции и раздобыл список водителей, которые регулярно работают на маршруте к заводу в вечернее время; список он передал Пэдди для того, чтобы тот вручил его Беннету.

— Прикажи ему выяснить, не видели ли водители каких-то необычных пассажиров на пути к заводу или обратно вечером того дня, когда была убита миссис Томпкинс, — сказал Люк. — В такое время суток большинство пассажиров знакомы водителю. Я уверен: чужой человек тут сразу будет замечен. Вот и наш автобус, между прочим. По крайней мере можем посидеть в нем, пока он не отправится.

Пока автобус выезжал со станции и с черепашьей скоростью следовал через город, Эббот разглядывал все, что изменилось в городе, и все, что осталось прежним. Остались даже некоторые вывески на магазинах, хотя фронтоны зданий подверглись переделке. Время от времени на глаза попадалось то, что не изменилось совсем, что осталось будто бы навсегда. Попадались места, где даже запахи, как ему казалось, остались теми же, но все было теперь мельче, чем в его памяти, как будто время сжало детали. Аптека Пелмера, кондитерская Осгуда, шерстяное ателье Лэйна — все вызывало в нем грустную усмешку.

— Хороший способ знакомиться с городом, — прокомментировал он. — Вид сверху, едем медленно, и получаешь как бы новый обзор. Все выглядит по-иному. Не с высоты полета — но и не обычный человеческий взгляд на вещи. — Он взглянул на Пэдди. — А тебя не особо впечатляет, я вижу.

— Я всегда готов учиться чему-либо, — сказал Пэдди. Они спускались с холма. Внезапно он выпрямился в своем кресле и повернул голову, следя за показавшимся за окном грузовиком, ведущим автомобиль с расквашенным капотом. — О Боже, — прошептал он едва слышно.

Люк обернулся:

— В чем дело?

— Это машина Фрэнсис, — ответил Пэдди. — Что, черт возьми, могло с ней случиться? И с самой Фрэнсис?

Глава 17

Фрэнсис смотрела на Дженифер с больничной кровати.

— О Господи, — пробормотала она; после аварии ее ирландский акцент как будто усилился. — В жизни не испытывала такого позора, как сегодня в операционной с мистером Блайтом надо мной, когда он, не моргнув глазом, занес свой скальпель. «Машина была хорошо простерилизована?» — спрашивает он, а я сижу, как квашня какая-то, — свитер задрался, инструменты разбросаны по капоту — будто на витрине хозяйственного магазина.

— О да: это, должно быть, ужасно, — проговорила Дженифер, стараясь сделать тон участливым и не рассмеяться. Фрэнсис посмотрела на нее и обиженно вздохнула.

— Я бы тоже смеялась, если бы так не болели ребра. И все из-за этого обледенелого склона! Я жала на тормоз, хотя так перепугалась, когда начала скользить вниз.

Новое хирургическое крыло госпиталя было построено внизу и окружено склоном с трех сторон; стены были из солнцезащитного стекла; парковочная площадка располагалась дальше. Фрэнсис, направляясь туда, попала на наледь возле прохудившейся трубы, съехала юзом по подъездной дорожке и воткнулась со своей машиной прямо в стеклянную стену второй операционной, где в это время старший консультант мистер Блайт со скальпелем в руках собирался начать операцию.

— Он был очень мил. Ты знаешь, он отправил своего пациента в третью операционную с мистером Маршем, а меня извлек из машины, осторожно, как младенца, поскольку не мог быть уверенным, что у меня нет переломов, — продолжала Фрэнсис. — Он вызвал для меня каталку и переправил в травматологию, — и вот я здесь. Полагаю, пришлось вновь стерилизовать весь операционный блок, но он не жаловался и ничем не выдал своей досады. Благодарение Богу, пациент не проснулся, иначе при виде моей машины не обошлось бы без сердечного приступа. О Боже, я никогда не расплачусь за все это. Буду работать всю оставшуюся жизнь — лишь бы возместить стоимость ремонта, да плюс придется видеть ежедневно мистера Блайта. Ты ведь знаешь, каков он на язык.

— Я переговорю с ним, — утешила ее Дженифер. — Что касается оплаты, я думаю, у тебя все шансы выиграть судебное дело против госпиталя: они не починили прохудившуюся трубу — или что там было на парковке.

— Они не могли предугадать, что образуется наледь.

— Не могли предугадать — в последних числах октября? Они вряд ли смогут отрицать, — твердо сказала Дженифер. — Думаю, что страховые компании решат это дело. А теперь: что нужно от меня?

На Фрэнсис был хирургический воротник с повязкой, и у нее было сломано несколько ребер, но в основном ее раны представляли собой порезы. Ее оставили в госпитале на сутки под наблюдением. Она попыталась повернуть голову — и поморщилась от боли.

— Думаю, что суд обернется против меня, если только они не поместят меня как экспонат в местную кунсткамеру. Все это злые духи, что сидят во мне.

Дженифер рассмеялась.

— Ну, ладно: я заберу тебя завтра после приема, — и она помахала рукой на прощанье. В коридоре она натолкнулась на Пэдди Смита. — Четвертая кровать справа, — подсказала она ему. — Уверьте Фрэнсис, что арестовали всех этих злых духов, ответственных за аварию, и поместили их в коробку для обуви — до предъявления суду.

— Опять злые духи? — угрюмо спросил Пэдди. — Более всего она нуждается в новых линзах для очков и в колокольчике, чтобы предупреждать людей, что она идет навстречу.

— Пэдди!..

— Что там?

— Все хорошо. В основном порезы, ничего страшного.

— В самом деле? Тогда все прекрасно. — Было видно, какое он испытал облегчение. — Так, говорите, в коробке из-под обуви?

— Да, думаю, они настолько малы, что поместятся, — усмехнулась Дженифер.

Внизу Дженифер нашла Люка, ожидавшего своего напарника в приемном покое. Засунув руки в карманы, он оперся спиной о стену, разглядывая грязь, прилипшую к подошве. Поднял голову на звук каблучков Дженифер по линолеуму, и его голубые глаза мгновенно стали настороженными.

— С ней все хорошо, — сказала Дженифер.

— Прекрасно.

— Как вы узнали об этом?

— Мы увидели, как увозили ее машину, и сделали запрос. Это ведь наша работа: делать запросы.

— Мне говорили, ты большой мастер по этой части.

— Когда мы не трогаем при этом твоих друзей, да?

Дженифер опустила глаза, а затем заставила себя поглядеть на него.

— Прости, Люк, мне не следовало так срываться ночью. Я была не права.

Он кивнул:

— Спасибо.

— К нам утром поступил запрос относительно группы крови Марка. Я догадываюсь, это должно подтвердить либо отвергнуть факт отцовства… в случае Уин Френхольм? — Она махнула рукой: — Погоди, я опять не права, я не имела права задавать такие вопросы.

— Не имела права — потому что отказалась дать сведения?

Она почувствовала, как краснеет.

— Поскольку сам Марк отказал вам в этом, я решила…

— Ладно, все равно. Мы добыли данные из архива госпиталя. Мы не могли исключить его, но это еще ни о чем не говорит. Нам понадобится его кровь для более детальных анализов. Он просто один из многих, которых мы обязаны поставить под подозрение.

Голос его был очень спокоен и тон — выдержан.

— Да? А здесь очень многие приглядываются к тебе, парень, — легко и весело сказала Дженифер.

Он подумал — и улыбнулся ей:

— Знаю. Что же по мне видно?

— Видно, что я тебя знала когда-то. И что ты изменился, и очень. Где же твоя былая веселость, Люк?

— В могиле вместе с женой, — ответил он не скрываясь, а затем вздохнул с сожалением: — Прости, это вырвалось случайно. И это неправда: я никогда не омрачу ее памяти, взваливая на нее вину… Это все работа, Дженни; работа, жертвы преступлений — и необходимость подозревать каждого, во всем, постоянно. И это входит в привычку.

— Тогда зачем нужна такая работа?

— Затем, что я многое в ней понял. Затем, что несмотря на то, как она изменила меня, мне она нравится. Убийство — грех. Ты давала клятву не причинять людям вреда, дал клятву и я. Но всегда сопутствует искушение: стать слишком всемогущим, вообразить себя Богом, принимать единоличные решения — просто потому, что это легче: поддаться искушению.

— Или — подозревать Марка потому, что он… мой бой-френд?

— Или подозревать тебя, потому что мать Марка была против того, чтобы ты стала подругой ее драгоценного мальчика.

Дженни была ошеломлена:

— Ты подозреваешь меня?

Он пожал плечами:

— Не слишком всерьез, но логика подсказывает, что ты не можешь быть полностью исключена. Всегда есть возможность. Ты — врач по образованию, ты знаешь, в каком именно месте полоснуть ножом, насколько сильно. Женщина не станет пугаться женщины, она безбоязненно повернется к ней спиной. Ты — молода, сильна и быстра в движениях.

— Может быть, есть возможность, что это я стала отцом неродившегося ребенка Уин Френхольм? — Она не знала, что ей делать: дать пощечину или посмеяться над его предположениями.

— Ты могла обнаружить, что у Марка с ней — роман, могла убить ее из ревности и — или — из мести, а затем сделать то же самое с его матерью, которая также стояла у тебя на пути.

— Ну, что ж, благодарю.

Он пожал плечами:

— Это идет автоматом. Профессия. Я мог бы почти доказать вину множества людей, построив выводы только на предположениях. Я и говорю лишь о предположениях, Дженифер. Высказываю догадку. Указываю на некоторые особенности. Однако мы до сих пор не доказали, что все три смерти взаимосвязаны.

— Бог мой, что же в силах убедить вас? — спросила она. — Теперь я вижу, что Дэвид был прав. Может быть, нас убедит, если убийца повесит где-нибудь табличку «Поймай меня, если сможешь»?

— Это было бы хорошей услугой с его стороны, — улыбнулся грустно Люк. — Ты же видишь, что для всех: для прессы, для местных жителей, для Грегсона, для тебя — так просто и естественно предположение, что это один и тот же человек. Таким же простым оно было бы и для меня.

— А ты не любишь легких путей, как я вижу?

Он опять внимательно взглянул на свой ботинок.

— Что-то вроде того.

— Ты бы скорее поверил, что это три разных убийцы? — спросила она вполне серьезно.

— Естественно, нет. Теперь моя мысль находится между версиями один — два, однако которое из убийств одно — а которые два идут вместе, и есть основная проблема. Тот человек, который убил Берил Томпкинс, мог бы убить и двух других — или мог убить одну из них. А может быть, и ни одну.

— Но ведь медицинская экспертиза…

— Сирил Франклин — блестящий эксперт, но и он не способен на чудеса. Убийство — дело тонкое: жертвы сопротивляются, остаются отпечатки ног. Ни одна из смертей не похожа на другую. Только подобна на первый взгляд. Даже если тот же убийца использует каждый раз один и тот же метод, случаются различия. Для Сирила и для нас самое надежное — пользоваться наблюдениями и своей интуицией. Что-то в этих делах тревожит его, и меня тоже, но ни один из нас не может понять, что именно. Может быть, нас даже тревожат разные вещи. Вот откуда происходит мое подозрение в отношении твоего золотого мальчика и его мелодраматической реакции на убийство матери.

— Марк очень раним, — автоматически ответила Дженифер.

Люк улыбнулся:

— Я — тоже.

— А затем он попросил меня отобедать с ним вечером, — Дженифер взглянула на тетушку, которой за ланчем предоставила достаточно полную информацию о своих делах.

— Некоторые врачи имеют таких десятками, — прищурившись, сказал Дэвид.

— Имеют — что?

— Сумасшедших друзей и горячих поклонников, — ответил тот, берясь за ручку кофейника.

— Я не… — начала было Дженифер, но ее горячность была остужена холодным голосом тетушки.

— И ты собираешься отобедать с ним?

Дженифер сурово поглядела на Дэвида, но он сохранил любопытствующее выражение лица.

— Да. Я позвонила Марку, но Бэзил сказал по телефону, что он настолько ушел в свои переживания, что не может никого видеть.

— Я навещал его утром, — заметил Дэвид. — Может быть, Марк и безутешен, но он был одет и на ногах. На мой взгляд, мистер Тобмэн перестарался в своей опеке. Может быть, если бы он его так не опекал, то Марк не был бы таким рафинированным мальчиком. Сначала его опекала мать, теперь ее собирается заместить отчим.

— Вы несправедливы, — кинулась на защиту Марка Дженифер. — Это страшный шок: найти труп убитого человека, тем более, если этот человек — твоя мать.

— Согласен. Но как бы то ни было, Марк не выглядел так, будто он в шоке, — произнес Дэвид. — Он выглядел так, будто… испытал облегчение. Они вместе строили планы относительно дома. И были весьма поглощены своим занятием.

— Вы забываете, что и Бэзил потерял жену. Он не того сорта человек, который показывал бы на публике свои эмоции. Вероятно, он пытается быть занятым чем-то и занимает Марка, чтобы не уйти в переживания, — сказала Дженифер.

Грегсон промолчал, но это выглядело как комментарий. По прошествии нескольких минут молчания Дженифер вновь заговорила:

— Я… прочла этим утром медицинскую карту Марка.

— Да?

— Я не знала, что у него было нервное потрясение. — Дженифер внимательно следила за реакцией тети и увидела, как она обменялась взглядами с Дэвидом.

— Это случилось, когда умер его отец, — сказала тетя Клоди. — Я бы сказала, что было нечто большее, чем нервное потрясение: огромное горе, приведшее к нервному истощению.

— Что не видно из отчетов психиатра, — добавила Дженифер, внимательно глядя на Дэвида. — Они пишут, что находят у него манию, галлюцинации, паранойю. Я поняла, что он принимает транквилизаторы с тех пор, как это произошло. — Она повернулась к тетушке. — Нужно было бы указать это.

— Я думала, что все это было последствием большого горя, — смутившись, сказала тетя. — Полагала, что это временно. Уэлли не говорил, что это постоянное лечение. Марк был госпитализирован на короткий период. Я и не предполагала, что он сошел с ума.

— Он и не сумасшедший, — резко сказал Дэвид. — У них семейная тенденция к развитию шизофрении — это правда, но ничего более серьезного.

— Но если бы Дженифер вышла за него замуж, и у них родились бы дети… — в ужасе начала тетя Клоди.

— Я никогда не намеревалась выходить замуж за Марка, — ответила Дженифер. — Но теперь я понимаю, отчего он такой податливый и зависимый от матери. Вся его агрессия подавлена транквилизаторами.

— К счастью, — язвительно сказал Дэвид. — А что касается остального, то проблем не будет, пока он принимает лекарства. — Он со значением посмотрел на Дженифер. — А он постоянно принимал лекарства. Я проверял.

Дженифер почувствовала, как краснеет; Дэвид будто читал ее мысли.

— Ну, что ж… хорошо, — неловко прокомментировала она.

— Бог мой, — пробормотала Клоди.

Дэвид покончил с кофе и встал.

— Мне нужно сделать некоторые заметки перед обходом больных. Ваш лист, Дженифер, на вашем столе: Кэй записала вызовы для вас. — Он улыбнулся Клоди и вышел.

Они слышали, как он в кухне благодарил миссис Льюис за ланч, уходя в приемную.

— Он никогда не забывает ее поблагодарить, — сказала Клоди. — У него прекрасные манеры.

— В самом деле? Что-то я не замечала, — сердито ответила Дженифер.

Клоди вздохнула:

— Как бы я желала, чтобы вы двое как-то договорились, это бы так облегчило жизнь в доме. — Она налила себе еще чашечку кофе. — А теперь расскажи мне все, что сказал тебе Люк об убийствах.

— Я уже рассказала.

Клоди была разочарована:

— Так ничего больше? Ты имеешь в виду, что он ничего нового не рассказал?

— Боюсь, что нет.

— Как жаль. Интересно, что бы сказал по этому случаю Эркюль Пуаро, — пробормотала клоди. — Или Генри Мерривэйль? Или Мод Сильвер?

— Я спрошу у Люка, не желает ли он послушать их мнения, ладно?

— Не будь дерзкой, — посоветовала Клоди.

Дженифер усмехнулась:

— Наверное, это приведет к воспалению седалищного нерва?

— Нет, это приведет к несварению. Ты только что налила себе в кофе горчицы вместо сливок.

Глава 18

Аннабель Ли протянула руку, чтобы отключить у двери охранную сигнализацию магазинчика в Монастырском центре ремесел; магазинчиком она владела на паях со своей партнершей. Она пересекла комнату, и ее яркие волосы вспыхнули в луче солнца, что проникло снаружи. В заднем помещении она обнаружила Мэри Стрэйкер, которая чесала шерсть.

— Боже, как я устала от разговоров об Уин Френхольм, — сказала Аннабель, затягиваясь сигаретой и бросая пальто в угол. — Я только что заходила к Сэму, кое-что купить, и была перехвачена еще одним репортером. Они лишь околачиваются здесь, отнимают время и ничего не покупают. Им нужен только скандал в их вонючих газетенках.

Мэри кивнула:

— Да. Хуже всего приходится Ханне: они так и нападают на нее, а Бэрри и Гордона они уже выкрутили и отжали. Я понимаю Рэя Мосса: он вчера вышвырнул одного репортера из двери.

— Правда? — Аннабель была удивлена. — А я не слышала. Может быть, у него есть на то причины. Бэрри вернулся?

Лицо Мэри омрачилось:

— Нет. Я спрашивала Гордона, и он сказал, что тот простужен и не может работать.

— И ты поверила?

— Да, как ни странно. Не знаю, на самом ли деле то простуда, но знаю, что милый малыш Бэрри может заболеть лишь от того, что упустил возможность быть в центре внимания.

— Ах, он сукин сын, — засмеялась Аннабель.

Мэри улыбнулась:

— Прости, но я не стала бы его винить. Мне сдается, что я и сама простудилась. Черт. — Зазвенел колокольчик у двери, и ей пришлось встать. — Никогда не думала, что буду жаловаться на занятость, но, в самом деле…

— Но мы продали много свитеров, — неохотно сказала Аннабель. — Что бы там ни делала Уин при жизни, но своей смертью она принесла нашему местечку славу. Люди приезжают за много миль — только чтобы взглянуть. Наконец-то и нас нанесут на карту. Сэм счастлив, как мальчик, продает свои пироги и пончики — расходятся моментально.

Мэри кивнула и прошла к двери.

Аннабель некоторое время прислушивалась, а затем вздохнула: было не похоже на покупателей. Она поднялась, чтобы поставить чайник, и тут же послышался стук в заднюю дверь. Она открыла: на пороге стояла Ханна Путнэм.

— Я закрыла свою студию, — хриплым голосом сказала Ханна. — На сегодня я больше не вынесу.

— Бог мой, ты выглядишь ужасно. Входи и выпей кофе или чего-нибудь. — Аннабель втолкнула подругу вовнутрь и закрыла за ней дверь.

— Так у тебя покупатели, — Ханна было задержалась на полпути к стулу.

— Не обращай внимания, там с ними Мэри. Они только приглядываются, — сказала пренебрежительно Аннабель. — Да сядь ты, Бога ради.

Ханна благодарно кивнула и уселась на стул возле двери. Она выглядела так, будто была в полуобмороке. Ее тонкое лицо осунулось, под глазами легли тени. Серебристые волосы выглядели тускло и небрежно, будто она давно не мыла их. Руки ее теребили края большой черной шали, в которую она закуталась от утреннего холода.

— Я так устала, — прошептала она.

— Тебе нужно было закрыть студию гораздо раньше, сразу после того, как Уин… умерла.

— Ты имеешь в виду, была убита, — раздраженно поправила ее Ханна. — Она была убита, Аннабель. Ей перерезали горло…

— Прекрати! — приказала Аннабель, ужаснувшись мертвенному тону голоса Ханны. Было похоже, будто Ханна сама была уже мертва, глуха и слепа к жизни. — Немедленно выпей кофе. — И она дала Ханне дымящуюся чашку. Ее жар, казалось, вывел гостью из поглотившего ее горя.

— О, черт возьми! Она же горячая, — с упреком сказала Ханна.

Аннабель полегчало, когда она увидела эту естественную реакцию. Иначе она могла подумать, будто Ханна совсем ушла от жизни.

— Значит, для тебя будет польза, выпей, — невозмутимо сказала Аннабель и налила по чашке себе и Мэри.

Ханна осторожно пила, и на ее щеках постепенно появлялись пятна румянца. Через некоторое время она улыбнулась:

— Спасибо. Но это отвратительно, Аннабель. Можно к кофе еще молока и сахара?

— Если только ты придешь в себя и перестанешь хандрить, — отвечала Аннабель тоном, каким обычно говорила со своими сыновьями школьного возраста.

— Я попытаюсь, — сурово сказала Ханна. — У меня нет твоей сопротивляемости жизни, дорогая. — И она развязала шаль, видя, как к ним возвращается Мэри Стрэйкер с пачкой банкнот.

— Купили черно-белый пуловер «летучая мышь», — радостно сказала она. — Я говорила тебе, он быстро уйдет.

— Только потому, что ты беззастенчиво навязывала его покупателям, — усмехнулась Аннабель. — Ну, что ж, молодец.

Мэри Стрэйкер посмотрела на Ханну, и ее улыбка погасла.

— Привет, Ханна. Что-то случилось, дорогая? Ты больна?

Все усилия Аннабель развеселить подругу сошли на нет, поскольку при первых же словах участливой Мэри Ханна окончательно сломалась и заплакала как ребенок.

— Совсем не молодец, — сказала Аннабель, с досадой глядя на Мэри. Она подошла и положила руку на трясущиеся плечи Ханны. — Может быть, тебе в самом деле лучше выплакаться — это облегчит тебе душу, — тепло сказала она. Именно это сильнее всего подействовало на Ханну. Она несколько раз глубоко вздохнула и собрала волю в кулак, глядя на Мэри сквозь мокрые ресницы.

— Я перенесу все, кроме жалости, — сказала Ханна. — В следующий раз, когда увидишь меня несчастной, ударь меня. Только так меня можно привести в чувство. — Она слабо улыбнулась, сделала еще глубокий вздох и заставила себя удержать улыбку. — Ну, все, я в порядке. Сейчас я окончательно возьму себя в руки.

Европейское происхождение Ханны выдавало себя время от времени в точности ее речи. После войны Ханна вышла замуж за английского солдата, но несмотря на долгую жизнь в Англии, наследие иноземной крови осталось несмываемым, как и татуировка на ее руке. Она села прямо и распрямила плечи.

— Я допью кофе, — сказала она.

Поставила чашку и откинула голову на высокую спинку стула. Так еще более заметна была ее худоба, усугубившаяся в последнюю неделю, и тонкие линии лица превратились в выступившие сквозь тонкую кожу скулы. Привычка одеваться в черное только подчеркивала ее худобу и бледность.

— У меня есть тайна, — сказала Ханна после молчания. — Это страшная тайна, и она гнетет меня. Я не знаю, что делать.

Аннабель с Мэри переглянулись.

— Да. В некотором роде — да. Видите ли, я знаю, с кем она должна была увидеться в ту ночь, когда была убита.

— Бог мой, Ханна! Ты должна была немедленно сообщить это полиции, — воскликнула изумленная Аннабель. — Почему ты это не сделала?

Ханна подняла голову и долгим взглядом посмотрела на свои тонкие, артистические руки.

— Не знаю. Возможно, потому, что не думала о взаимосвязи. Я думала, что ее убил этот самый котсуолдский Потрошитель, о котором так много кричат все газеты. Так же, как и ту женщину, возле фабрики. Я думала, он убил ее, пока она шла на свидание к своему другу, или когда она возвращалась со свидания. Но не думала, что именно этот друг убил ее… ее «барашек тонкорунный». Из того, что она рассказывала о нем, никак не следовало, что он может быть убийцей.

— Это кто-то местный? — спросила Мэри.

— Нет, нет. Не из Монастырского центра. Он из города. Не такой, как все ее ухажеры, не богач, не хам. Он тот, кого она… любила, хотя и странным образом. Она просто встречается с ним — всегда под покровом темноты… — она так говорила. Они гуляли вдоль реки. Он даже не знает, как она красива, говорила она, он ценит ее за то, что она добра к нему и разговаривает с ним. Кажется, она сама изумлялась тому, что может быть добра к кому-то. Вероятно, это была новая придуманная ею игра… и жестокость проявилась бы позже. Теперь я думаю: а не пришла ли к ней ее обычная жестокость в ту ночь? Но даже если так, если он убил Уин из-за того, что она была жестока с ним или отвергла его, я не думаю, что он же убил и тех двух женщин, и поэтому я не знаю, что и думать, что предпринять.

— Расскажи полиции, — быстро подсказала Мэри.

Но Аннабель не была столь поспешна:

— Но есть ли у тебя причины, чтобы защищать его?

Ханна кивнула:

— У него есть определенное положение в обществе, и, думаю, даже есть и жена. Я знаю некоторые детали, которых будет достаточно, чтобы полиция смогла «вычислить» его.

— Меня одно удивляет: почему Уин не была убита раньше. Она несла зло всем, кого знала, тем способом, либо иным… — заметила Мэри.

Ханна грустно улыбнулась.

— Конечно, теперь легко видеть ее пороки… правда? Но когда она была с нами, живая, полная энергии и такая красивая… ее прощали. И кое-кто до сих пор все прощает ей. Может быть, ее жестокость происходила именно оттого, что она не осознавала, что это — жестокость.

— Она осознавала, — бескомпромиссно возразила Аннабель. — Ты должна обратиться в полицию, Ханна. Если этот человек, как ты надеешься, невиновен, он все равно сможет помочь полиции. Может быть, он что-то видел или слышал.

Ханна взглянула на нее:

— Тогда почему же он не пришел в полицию сам? Этого я не могу понять. Именно это беспокоит меня и дает повод думать, что он может быть убийцей.

— Возможно, он приходил в полицию, — резонно возразила Аннабель. — Возможно, он говорил с полицией, и у него есть алиби. Или он позвонил им анонимно. Но ты об этом не узнаешь, пока не придешь к ним сама.

— Да, — согласилась Ханна. — Я вижу, что ты права. — Ее всегда ясные глаза затуманились воспоминаниями, и, уносясь куда-то мыслями, она терла запястье. — Но предательство для меня пережить нелегко. — И она улыбнулась, будто извиняясь. — Очень тяжело… осуждать человеческие слабости, когда ты сама так слаба.

— Но ты должна это сделать.

Ханна вздохнула.

— Да, я знаю. Я должна.

Глава 19

Дженифер с Люком за ростбифом предавались воспоминаниям, и все здешние преступления были забыты — главным была их новая встреча, оба это понимали. Какими бы разными путями они ни пришли к нынешней встрече, какими бы они ни были сейчас оба, какие бы радости и горести ни испытали на этом пути, — они дорожили мгновением, не желая его упустить.

Оба больше молчали, чтобы остаться в чистоте и высоте воспоминаний, чтобы никто не посмел потревожить их косым взглядом, подумать о них дурное, — и тем самым привнести реальность в их встречу.

Они оба были умны. Так что им удалось пронести эту изысканную отстраненность почти через весь вечер. Однако в конце все испортил Люк: он в принципе не был тем человеком, с которым можно было отмолчаться, как бы забыв о неприятном. Их послеобеденная прогулка в морозном предзимнем воздухе вечера неизбежно вывела их на Хай-стрит — и далее к реке, вниз. Дженифер вначале этого не замечала, настолько она была покорена добрым смехом Люка, его элегантностью, всем его внушительным видом. Освободившись от мыслей о расследовании, она нашла, что Люк отнюдь не утратил свое чувство юмора, правда, несколько злое; приятны также были в нем атлетическое сложение и грация. Он жестикулировал, рассказывая Дженифер о воре-карманнике, который попался ему в первые месяцы его службы.

— Этот воришка говорил мне, что я нарушаю его право на труд, — шутил Люк. — Сказал, что его случай — пример подавления свобод маленького человека государством. О, это была выдающаяся речь!

— И что же ты ответил?

— Я сказал: «Полностью с вами согласен, но вы арестованы, потому что это — моя работа и мое право на труд». Он сказал, что мы логически зашли в тупик, и предложил заключить дружеский договор.

— И ты?

— Я всегда был рассудителен. Я ответил, что разрешаю ему эскортировать меня в полицейский участок, а затем он разрешит мне посадить его в камеру. Мне это показалось справедливым распределением обязанностей. Он не внял голосу разума и предпочел побег — и украл у меня десять сантиметров кожи на левой ноге. Шрам до сих пор виден.

— С тобой трудно договориться, — рассмеялась Дженифер.

— Про меня так говорят, но я сам с этим не согласен. Пэдди утверждает, что я — как паровой каток, горячий и безжалостный, потому что в конце концов я всех преступников сравниваю с землей.

— А ты все еще плачешь, когда смотришь грустные фильмы?

Он остановился и поглядел на нее с улыбкой, в слабом свете фонарей с Моста Мучеников, падающем на тягловую тропу.

— Да, — тихо сказал он. — Все еще плачу. А ты знаешь, где уколоть, не правда ли?

Он приподнял ее подбородок и поцеловал ее: один раз — за вчера, второй — за сегодня, и еще раз, долго — за завтра.

— Черт тебя возьми, Дженни, — сказал он, почти шепотом, ей на ухо, — ну почему ты не могла вырасти уродиной, как обещала когда-то?

Потрясенная его прикосновением и теплом его тона, она, запинаясь, спросила:

— А разве… я обещала?

— Да. На вершине холма, летним вечером, за неделю до того, как твоя семья уехала. Я тогда сказал, что собираюсь разыскать тебя и жениться на тебе, когда мы вырастем, — а ты сказала, что собираешься стать толстой уродиной и никогда не выйдешь замуж. Я поцеловал тебя — и ты убежала.

— Мне тогда было только четырнадцать лет.

Он отстранился и внимательно посмотрел на нее:

— Так ты помнишь?

— Да. — Она тоже отступила, испуганная нахлынувшим чувством. — Ты знаешь, я возвратилась тогда на холм. Через несколько часов. Я была такая самонадеянная дура, что думала, будто ты все еще там и ждешь меня. Но, конечно, тебя уже там не было.

— Ты возвратилась… — На какой-то миг его охватило чувство потери, вновь вернулись его шестнадцать лет. У нее был такой красивый, влекущий рот — и тогда, и теперь. — Почему же ты не сказала мне?

— Мне было стыдно.

— Чего?

Она хихикнула:

— Мне хотелось, чтобы ты поцеловал меня еще раз.

— Так пусть это исполнится здесь. — И он обнял ее.

Внезапно позади раздались шаги, и темная фигура замаячила на тропе.

— Ну, ну, ребята, хватит. Боюсь, вам придется уйти, — раздался резкий, но вежливый голос. — Давайте-ка… — И по их лицам скользнул луч карманного фонарика. Люк отпустил Дженифер и щурился на свет.

— О Боже! — смутился человек с фонариком.

— Добрый вечер, констебль, — спокойно сказал Люк. — Все в порядке?

— Да, сэр. Несколько прохожих и целующихся парочек. О, то есть…

— Приятно слышать, что все в порядке, — серьезно заметил Люк. — Помни, что тебя не должны видеть.

— Да, сэр. А… простите, сэр.

— Ничего, ты поступил правильно. Продолжай. — Люк взял Дженифер за руку и пошел по тягловой тропе, прочь от моста. Река пенилась и билась о берег неподалеку от них. Над ними горели огни города, а на другой стороне реки им отвечали огни Пикок Мэнор. Дженифер старалась не глядеть в том направлении, боясь, что их увидит Марк, хотя, конечно, это было глупо. Как и то, что ей неудержимо хотелось хихикать.

Еще куст — и снова перед ними возникла фигура полицейского.

— Добрый вечер, констебль, — как ни в чем не бывало проговорил Люк, опередив постового.

— Сэр, — уважительно ответил констебль и скрылся во тьме.

Они пошли дальше по тропе, огибавшей излучину. Прокричала ночная птица, затем еще одна.

— Сколько их здесь? — спросила Дженифер, понизив голос.

— Не знаю, — ответил Люк, и она услышала его смех. — Это в ведении местного начальства. Я лишь сказал, чтобы установили наблюдение за тягловой тропой. Наверное, я навеки опорочил тебя в глазах общественности, обнимая под мостом?

— Бог со мною, но как насчет тебя?

— Ну, что ж, десять минут изумления обеспечено, если он расскажет, — это в случае, если ему вообще поверят, — не раздумывая ответил Люк. Он потер ухо и усмехнулся: — У меня репутация очень серьезного парня. Очень углубленного.

— Да… — тон Дженифер вновь был смущенным.

Он резко повернулся к ней:

— В чем дело?

— В том… зачем мы вообще здесь? Чтобы ты смог проверить боеготовность своих парней?

Он остановился и взял ее за плечи:

— Как насчет того, чтобы тебя кинули в реку? Тебе понравится?

— Вообще-то не очень.

— Тогда перестань притворяться идиоткой. Откровенно говоря, я забыл, зачем я сюда вообще приехал. Я просто хотел прогуляться с тобой у реки. Мне казалось, что это естественное продолжение воспоминаний.

— Но какая-то часть тебя помнит в точности, зачем ты приехал в Вичфорд, — настаивала Дженифер. — Я уверена в этом.

Он уронил руки и вздохнул, глядя за реку на Пикок Мэнор.

— Вероятно, ты права. Прости. Я уже говорил тебе, что это становится привычкой.

— Да; когда мы обедали с тобой и разговаривали о прежних временах, я тоже думала о том, как сказать своей пациентке о результатах анализа. У нее рак матки… — Дженифер потянулась к нему и коснулась его лица. — Мы выросли, Люк. Только дети владеют роскошью думать о единственном.

— Те времена прошли бесследно, — согласился Люк. — И, может быть, потому они нам так дороги. — И он вновь привлек ее к себе.

Ошеломленный нежностью встречи, а также и чувствуя вину за то, что на некоторое время пренебрег служебными обязанностями, Люк вернулся в отель, проводив Дженифер домой. Он хотел было задержаться у нее, но дома был Грегсон, еще не ушедший на вызовы. Краткое приветствие Грегсона и его полный презрения уход вернул их к реальности, и они оба поняли, что момент упущен. Будут ли еще впереди такие моменты — ни один из них не знал.

Этот эпизод обоих выбил из привычной колеи.

Люк вернулся в Вичфорд, чтобы искать убийцу, а Дженифер вернулась к своей профессии. Ни один из них не мечтал найти другого, ни, тем более, найти отблеск того огня, который когда-то был разожжен ими. Они были детьми — просто детьми, когда он вспыхнул…

После отъезда Дэвида Люк нежно коснулся лица Дженифер.

— Нам нужно опасаться необдуманных поступков, — сказал он. — Мы оба слишком долго были одни. И теперь мы должны решить, хотим ли мы вспышки молнии — или медленного горения, Дженни. И мы должны быть осторожны, чтобы не загасить пламя.

Она засмеялась:

— Вся эта речь — вместо «спокойной ночи»?

— Спокойной ночи. — Он поцеловал ее. — Я позвоню тебе завтра. Я надеюсь, ты придумаешь что-нибудь для своей пациентки.

— Я тоже надеюсь, — сказала Дженифер.

Она смотрела в окно, как он садился в машину и уезжал. Он помахал ей рукой, подъезжая к воротам.

Она ощутила слабость во всем теле — и была благодарна наступившей темноте.

В ту же минуту, как Люк вошел, Пэдди увидел, что он обеспокоен и не находит себе места. Однако он не подал виду, хотя до того ожидал возвращения Люка с возрастающим нетерпением.

— Я звонил по возвращении из госпиталя в полицейский участок, — сказал Пэдди. — У нас новость. Даже две.

— Говори, — Люк прошел в ванную и намылил руки, глядя на себя в зеркало.

Он выглядел незнакомо для себя самого. В нем не было уже ни намека на того мальчика, кем он был когда-то, но не был он похож и на человека, которым был до возвращения в Вичфорд. И все же оба этих человека жили в нем, и им отныне приходилось мириться с тем новым, кем он стал. Чувствовал он себя очень странно.

— Во-первых, ты когда-то приказал Беннету держать связь с городскими прачечными и чистками.

— Дело обычное.

— И оно себя окупило. Сданы брюки, на которых обнаружена кровь. Они уже у Сирила.

Люк вышел из ванной и взглянул на партнера:

— Продолжай, ведь у тебя есть еще что-то?

— Есть. Ханна Путнэм, из Центра ремесел. Пришла с заявлением, когда я уходил. — Он сделал паузу.

— И? — Люк становился все более нетерпелив.

— Сказала мне, что ей известно, с кем должна была встретиться Френхольм в ту ночь, когда была убита. В дополнение к тому, что она привечала каждого встречного, у мисс Френхольм был роман с каким-то парнем из города. Мисс Путнэм не знает его полного имени, но она дала нам в руки несколько примет, которых волне достаточно для опознания. Мы уже проверили. — Он вновь сделал паузу.

— И что? — напряженным голосом допытывался Люк.

Пэдди улыбнулся:

— Полнее всего эти приметы соответствуют некоему парню по имени Фред Болдуин. Он работает на фотозаводе, а в уик-энд подрабатывает садовником в Пикок Мэнор. — Пэдди вновь сделал было паузу, но затем выложил заключительный козырь: — Именно жена Болдуина принесла в чистку окровавленные брюки.

— Черт побери, — пробормотал Люк.

— Я полагал, ты будешь доволен, — язвительно заметил Пэдди. — Что с тобой: не хочешь ли ты закрыть дело?

— Конечно, хочу, — огрызнулся Люк.

Он вернулся в ванную, чтобы выключить свет. В зеркало он больше смотреть не стал.

Глава 20

— Но я же выбросил эти брюки! — Фред Болдуин со злостью набросился на жену. — Я выкинул их вместе с мусором, мне они больше не нужны! Черт возьми!

Он был молодым человеком плотного сложения, с курчавыми густыми волосами почти белесого цвета. Одет он был в джинсы и рубашку, и был настолько разъярен, что готов был выскочить и из того, и из другого. Он навис над женой, которая смотрела на него со страхом и смущением.

— Я нашла их, и они выглядели превосходно, если бы не пятна, поэтому… — На ее глаза навернулись слезы. — Я подумала, что их вполне можно отремонтировать, только лишь порез на колене… — Трейси Болдуин говорила, избегая взгляда мужа и стараясь смотреть на лицо Пэдди, выражавшее участие. — Понимаете, мне хотелось сделать Фреду сюрприз. Показать, что я спасла ему брюки, потому что это были его любимые. — Она вновь посмотрела на мужа и отвела взгляд. — Я не понимаю!.. — в отчаянии проговорила она.

Фред Болдуин с рычанием отвернулся от жены. Его глаза встретились со взглядом Люка: в них были и страх, и обида.

— Я арестован? — спросил он.

— Мы бы хотели поговорить с вами, — уклончиво ответил Люк.

— Не здесь, — сказал Болдуин.

— Что такое, Фред? Что случилось? — отчаянным голосом спросила жена. Сверху, через тонкое перекрытие, послышался крик младенца.

— Не здесь, — повторил Болдуин. — Сейчас оденусь.

Трейси встала с кресла:

— Я тоже поеду. Я позвоню Джэнет, чтобы она осталась с малышом.

Болдуин повернулся к ней:

— Нет.

— Но, Фред…

— Нет, — голос его был мертвенным.

Она съежилась под его взглядом и опять опустилась в кресло. Ее глаза, расширенные от ужаса, выдавали ее молодость. Ей было не более двадцати. Еще минуту назад она была так счастлива в своем чисто прибранном доме, со своим надежным мужем, с хорошеньким младенцем; и все было так хорошо и уютно вокруг.

— Думаю, будет неплохо, если вы позовете все-таки подругу, — мягко сказал Пэдди. — В компании вам будет веселее.

— Если позовет — в мгновение ока эта сплетня разнесется по всему кварталу, — сказал Болдуин, как бы ни к кому не обращаясь. — Ложись и спи, Трейси. Присмотри за ребенком и будь послушной девочкой.

Когда они шли к машине, они слышали, как Трейси взбирается по ступеням наверх, к младенцу. Ее собственный плач был так же громок, как и зов ребенка.

— Сукины дети, — проговорил Болдуин, залезая в машину. — Не могли, что ли, подождать до утра?

— Я не убивал ее.

— На ваших брюках обнаружена кровь, Болдуин. Группа крови соответствует группе крови убитой. — Данные по крови только что поступили. Голос Люка был хриплым от усталости, так же, как и голос Болдуина. Люк задал уже множество вопросов, разных вопросов, — а ответы Болдуина были одними и теми же. Он просто повторял вновь и вновь одно и то же:

— Я не убивал ее.

— Но у вас с ней был любовный роман, не так ли? — спросил Пэдди.

— Я не убивал ее.

— Вы собирались с ней встретиться той ночью?

— Я не убивал ее.

— Вы позвонили ей и назначили встречу, так же, как и много раз до того. Вы встретились на тягловой тропе, чтобы пойти в старый лодочный сарай, куда вы всегда заходили. — Голос Пэдди был настойчив, неотвратим.

— Я не убивал ее.

— Не говорила ли она в тот раз, что больше не желает с вами встречаться? Или она насмехалась над вами, говоря, что вы — никудышный любовник? Это был ее обычный приемчик, как вы теперь догадываетесь. Она говорила это всем мужчинам, с которыми спала, когда они ей надоедали. Она говорила им, что ей прискучило и что они — никудышные любовники. Она говорила это вам? — допытывался Люк.

Внезапно Болдуин поднял голову.

— Не было никаких других мужчин, — произнес он.

Люк незаметно подался вперед; что за внезапная перемена в Болдуине? Может быть, он нащупал нить? Но лицо его оставалось безучастным.

Пэдди пока что молчал, позволив Люку взять разговор в свои руки.

— Боюсь, они были, — Люк вложил чуть более угрозы в свой голос. Он надеялся, что это подействует на Болдуина и тот разговорится. — В ту ночь, когда она погибла, она была по меньшей мере с тремя мужчинами: у нас есть медицинское свидетельство. Вечеринка, болтали и выпивали. Она, как всегда, была доступна. Отвечайте: вы были в числе тех трех мужчин?

— Вы подлец, вы лжете! Вы просто ловите меня. Вы лжете! — Ярость Болдуина переходила все границы. Его глаза гневно пылали, но в них можно было разглядеть растерянность и подозрительность: может быть, это — правда? Он искренне гневался на Эббота за дурные слова об Уин и был зол на самого себя — за то, что начинал верить им.

— Боюсь, что это — не ложь, — с сожалением сказал Эббот.

Бедняга, подумал он, неужели он любит ее? Неужели для него сказанное — так неожиданно и важно?

— Она не такая, как вы говорите, — продолжал Болдуин. — Нет, я не думаю, что она была святой, но она старалась избавиться от всего этого. Мужчины использовали ее, были с ней жестоки, с бедняжкой. Она всех их ненавидела. Всех, кроме меня. Видите ли, меня она не могла ненавидеть. Потому что… я никогда не притронулся к ней… в этом смысле. Я бы не стал этого делать. Ни за что…

— Расскажите мне о ваших отношениях с Уин Френхольм.

— Вы этого не поймете. Никто не поймет. — Голос его ослаб.

— Попробуйте объяснить мне.

Болдуин пожал плечами:

— Мы с ней разговаривали. И все. Просто разговаривали.

— Как вы встретились?

— На тропе. Я гулял там. Это было, когда Трейси ждала ребенка. Она вечно пребывала в плаксивом настроении, вспыльчивая, вовсе не похожая на себя прежнюю, и… Я был зол и расстроен, кажется. Так или иначе. Ну, вы понимаете.

— Понимаю. Продолжайте.

Болдуин вздохнул.

— Ну вот, я часто убегал из дома, когда доходило до слез и скандала. Так сказать, развеяться. Вы понимаете, я не хотел обижать жену. Я люблю Триш… Я не знаю, как я расскажу ей об этом.

— О чем — об этом?

— Об Уин Френхольм и… обо всем.

— А что еще есть рассказывать?

— Ничего нет. Ничего! Я же сказал: мы просто разговаривали. Однажды ночью я встретил ее на тропе, она сидела в лунном свете… просто сидела — и все, будто какая-то русалка или еще кто-то из сказки. Что еще там бывает?

— Эльф?

— Вот-вот. Эльф. — Простецкое лицо Болдуина приняло мечтательное выражение, которое Люк нашел слегка смешным. — Вот она и сидела, вся серебристая, сияющая. Просто… сама сказка. На ней был серебристый костюм. Она сказала, что в этом костюме работает чем-то вроде модели. Точно не помню, помню только всю ее — в серебре. Мне показалось тогда, что я сам попал в какую-то сказку. Это было так… я не знаю, как сказать. — Болдуин изо всех сил подыскивал слова для выражения того чуда, что с ним случилось. — В общем, это было что-то! Вот и все. Как будто она вышла из воды специально, чтобы встретиться со мной. Но она заговорила и сказала «привет», как будто была обычным человеком. Голос у нее был ласковый, как шелк. Он заставлял меня всего дрожать.

— Вы имеете в виду, она пробуждала желание? — спросил Люк — и сразу пожалел об этом. Лицо Болдуина тут же потеряло мечтательное выражение и обрело прежнее, мрачное.

— Я же сказал: вы не поймете, — пробормотал он.

Эббот тяжело вздохнул:

— Простите. Я виноват. Просто такие вот сказки нечасто приключаются с полисменами. Думаю, что смогу понять… не все, но кое-что из того, что вы чувствовали. Вода и лунный свет всегда имели странное влияние на людей. Это известно из истории. Но она же не была действительно неземным эльфом, не так ли?

Болдуин начал раздражаться, как ему казалось, высокомерным тоном Эббота. Наконец он понял, что над ним подтрунивают.

— Нет, конечно. Я просто пытался объяснить вам, как все это случилось в ту первую ночь. Как это поразило меня. Почему я был, так сказать, сам не свой. Как только мы начали с ней говорить — она, конечно, оказалась, как все. Но… не совсем. — И снова на его лице появилось мечтательное выражение.

Эббот, к собственному сожалению, угадывал за ним глубокое чувство. Его тоже несколько часов назад охватила магия нежных воспоминаний, и он мог понять кое-что в поведении Болдуина, и, тем более, ему была понятна власть над простым парнем красивой женщины в лунном свете.

— Вы видите, я не слишком образованный человек, — неловко продолжал Болдуин. — Мне это известно. Но в эту первую ночь — и во все остальные — я чувствовал себя приподнято, особенно, и все потому, что с нею. Она говорила мне, что я особенный человек, и я был таким. Тогда.

— И как часто они случались, все остальные ночи?

Болдуин ощетинился:

— Не так уж часто.

— Так сколько раз?

— Может быть… раз в неделю. Иногда больше.

— Чаще — когда ваша жена легла для родов в госпиталь, например?

Пойманный, Болдуин почувствовал себя затравленным.

— Да. Часы посещений заканчивались в восемь… нельзя же весь вечер смотреть телевизор?! Как вы думаете?

— А друзья? Приятели?

Болдуин пробормотал что-то, и Люк, чтобы расслышать, подался вперед.

— Что?

— Я сказал: это не одно и то же.

— Конечно нет, — серьезно согласился Эббот. — Не одно. А как вы связывались с мисс Френхольм — или это она связывалась с вами?

— Иногда она звонила мне на работу, просила встретиться, — если она была не в духе и ей хотелось поговорить. Реже звонил я. Но… большей частью мы просто встречались. Я выходил на тропу, когда чувствовал себя погано — и она уже была там. Ждала меня.

— Так, значит, действительно волшебство?

— Не смейтесь, черт побери! — голос Болдуина взмыл, и он приподнялся на стуле, сжав кулаки. Пэдди тут же встал и одним взглядом усадил Болдуина обратно. Болдуин тяжко дышал и некоторое время выдерживал взгляд Пэдди; на скулах его ходили желваки.

— Не нравится, когда над вами смеются, — прокомментировал Люк.

— А вам понравится? — голос Болдуина был враждебным.

Было ясно, что он потерял терпение. Может быть, Уин Френхольм неудачно сыграла на этом качестве? Было ясно также, что связь с Уин была не из простых и ординарных. Болдуин был медлительный тугодум, достаточно приземленный в своих привычках. Он напоминал упрямого барана, нудного и скучного. Он гулял по тропе, отягощенный своими проблемами, бродил в темноте — в прямом и переносном смысле. И вдруг — его жизнь круто переменилась. Появилась Уин Френхольм, появилась будто из мечты, из прекрасного сна. Неземная и серебристая, она играла с ним, обвораживала его, ей дан был дар обвораживать. Как, должно быть, она упивалась своей властью над ним! Ей не так нужно было его тело, как его душа. Она льстила ему, а это гораздо более обольщает человека, которому знакомы лишь физические удовольствия. Для чего это было ей нужно? Была ли она увлечена его физической силой, как это было с Рэем Моссом, — или то была игра, «магия» духовного обольщения неловкого, угрюмого малого? Игра, которая ей также прискучила в конце концов? Разрушила ли она сама эту магию? И заплатила за это жизнью? Болдуин был силен, и его рост соответствовал предполагаемому росту убийцы.

И он был очень обидчив.

— Вы работаете на фотозаводе.

— Да. Я наладчик.

— Вы знали Берил Томпкинс?

— Кого?

— Берил Томпкинс.

— Никогда о такой не слышал.

Из его ответов следовало, что он ни о ком и ни о чем не слышал.

— Я так понимаю, вы не читаете газет и не смотрите телевизор?

— Что?

— А о миссис Тобмэн вы знали? Как я понимаю, вы работали на нее? По уик-эндам. Садовником и разнорабочим.

— Да, я… — и вдруг лицо Болдуина осветила догадка. — О нет, — сказал он. — Нет, нет, вы не можете… Вы все неправильно понимаете. Эта женщина, Берил… это — та, что была убита возле завода?

— Именно.

— О нет. Не я. Я никогда, никогда… не мог я! — Он ударился в панику и даже вспотел. — Вы снова все неправильно говорите. Вы все неправильно говорите!

— Тогда скажите, как правильно. — Голос Эббота был спокоен и отчетлив, а взгляд неотрывно следил за Болдуином.

Неужели Болдуин до этого момента не понимал, почему его забрали и допрашивают? Или то была хорошо поставленная игра, самозащита?

— Так расскажите же.

— О брюках, вы имеете в виду? — Болдуин на ощупь пытался найти верный тон. — О том, почему кровь на брюках?

— Да, если желаете. Начните с крови на брюках.

— Начните и закончите, вы имеете в виду. Ничего, кроме этого, мне рассказывать нечего, поверьте мне.

— Пытаюсь. Ну, давайте: с самого начала и все, что знаете, — Эббот был тверд.

Болдуина уже предупредили об ответственности за показания, и Пэдди дал знак стенографистке. Она кивнула. Каждое слово Болдуина ложилось на бумагу.

Глава 21

Казалось. Болдуин несколько успокоился. Было похоже, что осознав свое положение, он сконцентрировался — черта, характерная для человека, имеющего дело с чрезвычайными ситуациями. Умел ли он так же хорошо разбираться в людях, как в своих машинах, — предстояло увидеть. Он смотрел на Эббота, но тот не давал ему никакой надежды во взгляде.

— В ту ночь она позвонила мне домой. Она раньше этого никогда не делала. Никогда. Голос ее звучал зло; она казалась огорченной и испуганной одновременно — ну, все такое. Может быть, она выпила. Было трудно понять, я боялся, что подойдет Триш и спросит у меня, кто это мне звонит. К моему счастью, у нас договор, что по вечерам подхожу к телефону всегда я, потому что бывает, что звонят с завода, если случилась поломка или еще что. Ну вот, она позвонила. Напугала меня до черта, потому что Триш могла взять трубку в другой комнате и подслушать. Думаю, она не сделала этого. Во всяком случае, Уин сказала, что у нее проблемы и я должен помочь ей. Думаю, она хотела, чтобы я кого-то попугал или чуть побил. Интересно, что она сказала мне только: «Ты — сильный, а мне нужен сильный человек» — или что-то в этом роде. Попросила меня встретиться с нею на нашем обычном месте. На тягловой тропе — в старом лодочном сарае, как вы и сказали. — Он взглянул на безучастно-вежливое выражение лица Эббота и вспыхнул.

— Продолжайте.

— Было уже поздно, но я сказал Триш, что звонят с завода, будто потек один из баков, и они меня вызывают. Она не спорит в таких случаях — в этом она молодец.

— Она верит вам.

Болдуин встретил взгляд Эббота:

— Нет причины не верить мне. Я же сказал, не было ничего такого между мной и Уин.

— Продолжайте.

— Я пошел по тягловой тропе, как всегда. Было позднее, чем обычно, когда я встречался с ней, и свет из окон домов уже не падал. Я два раза споткнулся — ну и ругался, как извозчик. В третий раз я упал… — Он сделал паузу и сглотнул.

— И что?

— В третий раз я упал, споткнувшись об Уин. Она лежала на тропе, голова запрокинута… она была… О, Бог мой. — Болдуин закрыл глаза, но справился с собой. — Я пытался забыть это, — проговорил он так искренне, как сказал бы ребенок.

— Пожалуйста, продолжайте.

Эбботу потребовались немалые усилия, чтобы голос его звучал спокойно.

— В горле у нее клокотало… свистело, вроде того, и она вся дергалась, как какая-то кукла. Я видел ее лицо в лунном свете — и ее шею. Она умерла прямо там, прямо тогда же, пока я поднимался с земли.

— Там. На тропе. Возле уреза воды?

— Да.

Эббот позволил себе взглянуть в сторону Пэдди, а тот в свою очередь позволил себе многозначительно поднять бровь.

— Продолжайте, — сказал Эббот.

— Я не знал, что делать. Но не мог же я оставить ее там. Я уже знал, что надежды нет и она мертва. Я пытался остановить кровь, но она все хлестала. Я… я поднял ее и отнес под куст, чтобы никто не наткнулся на нее, лежащую вот так. Я не желал, чтобы кто-то — хоть кто-то — видел ее такой… О, Бог мой, Бог мой… — Болдуин наконец сломался, закрыл лицо руками и зарыдал.

Эббот откинулся в кресле и посмотрел на Пэдди. Он неслышно сказал Пэдди, одними губами: вот оно. Вот она, деталь, которая была неясна. Пэдди кивнул.

— Мистер Болдуин, — голос Эббота стал мягче. — Мистер Болдуин, когда вы шли по тропе, чтобы встретиться с ней, не заметили ли вы кого-нибудь?

— Нет, — сдавленно произнес Болдуин.

— Может быть, вы слышали что-нибудь?

— Я сказал вам, я дважды упал: я слышал сам себя, вот и все. — Он поднял глаза на Эббота. — Бог мой, не думаете ли вы, что мне хотелось видеть кого-то или слышать что-то? Или прийти, возможно, минутой раньше? Не думаете же вы…

— Вспомните, — прервал его Эббот.

Болдуин покачал головой:

— Нет. Ничего. Я огляделся, я прислушивался — но слышал только шелест шин на мосту… — Он вдруг замолчал. — Кто-то завел машину, — вдруг сказал он — Я слышал, как заработал мотор.

Эббот нарисовал указательным пальцем невидимый круг на столе, не глядя на Болдуина.

— Вы же техник-наладчик… Не было ли чего-то необычного?

— Да. Мотор сильно барахлил. И звук был как у спортивной машины. Ему нужен бы хороший глушитель.

— Ему? Почему вы говорите «ему» — откуда эта точность?

— Не знаю. Я не обращал внимания — я смотрел на нее. Я коснулся ее лица, но оно было холодным. Оно остыло так быстро, будто… будто…

— Да?

— Будто она вернулась обратно в воду. Как будто она вся вытекла в реку вместе с кровью. И снова стала рекой, а на берегу оставила тело, которое использовала только временно.

Наверное, это был момент, когда Фред Болдуин подошел к поэзии ближе, чем за всю свою прожитую жизнь.

Двумя часами позже они посадили его в камеру.

— Я совершенно не уверен, — зло сказал Люк. — У него было достаточно времени, чтобы сочинить свою версию.

— И у него нет алиби насчет других ночей, — добавил Пэдди. — Он уходил из дому. Он бывал с нею. Едва ли правдоподобно, — и не может быть доказано. И он связан и с заводом, и с Пикок Мэнор.

— Да. Тебе стоит снова поговорить с начальником отдела кадров завода. Я съезжу в Пикок Мэнор попозже утром. — Он выглянул в окно. Небосклон на востоке окрасился в розовое. Вскоре небо посветлеет над покрытыми изморозью полями. Можно было уже различить вершины отдаленных холмов. — Соснуть бы пару часочков, а, Пэдди?

— Аминь. Болдуин погас, будто луч света, как только его закрыли в камере. Бедный лунатик.

— Да. Действительно, странно, как он преобразился, когда заговорил о ней. — Эббот потер ухо. — Психиатр бы что-то да заключил из такого типа мании, я полагаю. Если Болдуин — психопатический тип, то всякое нарушение течения его мании может толкнуть его на преступление. Но что тогда говорить о других убийствах? Здесь что-то не сходится. — Он вздохнул. — По крайней мере один аспект он для меня прояснил.

— Относительно нахождения тела?

— Да. Это сразу меня озадачило, поскольку в таком случае убийство не походило по почерку на те два. И Томпкинс, и миссис Тобмэн были брошены, буквально брошены там, где и убиты. Но тело Уин Френхольм было спрятано от глаз. И, если он говорит правду, это объясняет замеченную Сирилом особенность: под телом было меньше крови, чем можно было бы ожидать при такой ране. Значительная часть крови вытекла в реку, поскольку лежала она возле воды. Затем Болдуин поднял ее и нес по гравию несколько метров, и кровь вытекала на него. Остальное вытекло на траву под кустом.

— А как насчет раны? — спросил Пэдди. — Все три раза — похожи.

— Я знаю, черт побери. Давай спать, Пэдди, Бога ради. Болдуин поспит и в камере так же, как в другом месте, — а нам еще обсуждать это дело утром.

— А как его жена? Она в неведении и напугана.

Люк нахмурился:

— Она испугается еще больше, если он начнет объяснять ей наш к нему интерес. Если я что-то понимаю в детях — они перенимают настроения родителей. Малыш устроит ей веселую ночь — и она забудется в заботах о нем. Я помню, наши мальчишки на стены лезли, когда я бывал не в духе и начинал рвать и метать. — Он чуть улыбнулся. — А теперь они просто обещают мне не вмешиваться в мои дела — в обмен на карманные деньги.

— Они тоже скучают по ней, Люк.

Улыбка на лице Люка погасла.

— Да. Ну, пошли в отель, или мы так и не ляжем этой ночью. Я уже не могу четко мыслить. И все же кое-что осталось неясным, Пэдди. Черт побери, все еще есть вещи, которые я не могу связать.

Глава 22

Вичфорд проснулся свежим осенним утром; истинно осенним, с запахом дровяных печей, уносимым ветром, с прощальным нарядом деревьев и с таким ярким и голубым небом, как глаза младенца. Магазины открылись рано, и покупатели вышли из домов, разбуженные и обрадованные яркостью дня.

Когда они с Пэдди покинули отель несколькими часами позже, Хай-стрит уже кипела жизнью.

— Хороший городишко, — заметил Пэдди. — Наверное, хорошо здесь родиться и вырасти. Неплохо также и состариться в таком месте.

Люк искоса посмотрел на него:

— Уже подумываешь об этом?

— Человек должен иногда менять свою жизнь, — ответил Пэдди. — Если мое служебное повышение состоится…

— Тогда — что?

— Тогда… у меня будет твердое положение… финансовое и так далее.

— Помышляешь о том, чтобы жениться, Пэдди?

— Помышлять — не значит сделать, — спокойно ответил Пэдди. — Но планировать свою жизнь тоже не вредно.

— Конечно, — согласился Люк. И они загляделись на красивую перспективу Хай-стрит в десять часов утра этого красивого, яркого дня.

Вернулись в отель — и оба так и не смогли заснуть в своих номерах. Каждый лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и каждый ожидал какого-то секретного послания неведомо от кого, кто бы уверил их в том, что совершенно правомерно задержать и обвинить Фреда Болдуина — либо отпустить его и снять подозрения.

— Еще рано, — сказал, наконец. Люк за завтраком. — Нам нужно раздобыть еще много сведений, прежде чем я смогу со спокойной совестью освободить Болдуина. Мы имеем право задержать его еще на день — и я думаю, мы должны это сделать. Если он тот, кого мы ищем, нужно собрать больше улик. Кровь на брюках — свидетельство того, что он находился рядом с убитой, но не обязательно того, что именно он убийца. Его объяснения могут быть правдивы. Если он — не убийца, то, возможно, его задержание заставит настоящего убийцу потерять осторожность — и ошибиться.

— Настоящего убийцу? — переспросил Пэдди. — Одного?..

Люк вздохнул:

— Не думаю, что я в состоянии дольше сопротивляться логике… мы теперь выяснили загадку относительно нахождения тела, и это все более и более походит на один и тот же почерк.

Кода они вошли в участок, они нашли и Беннета, и местных полицейских, привлеченных для расследования, в состоянии возбуждения.

— Вы раскололи его, сэр. Хорошая работа! — восторженно сказал Беннет.

— Нет, — неодобрительно возразил Люк. — Не я. И не расколол тоже. Может быть, только нащупал. Я ни в коем случае не убежден, что Болдуин — тот, кого мы ищем. Мы некоторое время подержим его под подозрением, но я требую, чтобы на него не давили до того, как его обследует психиатр.

Беннет был сбит с толку.

— Наговаривает, что ли?.. Он однозначно казался мне виновным.

— Вовсе не однозначно, — сказал Люк. — Полагаю, у всех есть копии его заявления? — Все кивнули. — Тогда всем вам должно быть ясно, что он — человек, прошедший совершенно неординарное испытание и испытавший потрясение… — Из угла комнаты послышался смешок. — Джеггер, вы хотите что-то сказать?

— Это все напускание тумана, сэр, — сказал широкоплечий молодой констебль. — Он просто гулял на стороне, вот и все. Всякие красивые слова и оправдания не делают погоды. Русалка там, магия, лунный свет…

Люк посмотрел на него долгим взглядом. Затем взглянул на других.

— Возможно, позже, когда вы станете более зрелыми людьми — я нисколько не желаю вас обидеть, — вы поймете, что за голыми фактами всегда есть нечто более глубокое, и что люди, которые кажутся вполне вменяемыми, могут совершать очень странные поступки. Если бы вы, Джеггер, сами видели и слышали его показания, вы не были бы так самоуверенны. Предания о том, как мужчины бывали околдованы ведьмами и гоблинами, на пустом месте бы не возникли. При некоторых обстоятельствах любой из нас стал бы уверять, что видел летающую тарелку, — и сам бы полностью поверил в это. Группа крови Болдуина уже доказывает, что он не может являться отцом нерожденного ребенка Уин Френхольм. Я верю в то, что он был обворожен, как раньше говорили, или одурачен, как сказали бы сейчас, этой женщиной. Он одержим странной, благоговейной любовью к красивой женщине, которая смогла найти в нем тайную слабину, о которой никто и не подозревал. Говорят, что у каждого есть своя тайна. Неужели, черт возьми, в это трудно поверить? Неужели вы никогда не были влюблены, Джеггер?

— Нет, сэр. Только не я. — На его лице появилась усмешка.

Итак, история с поцелуем под мостом уже стала известна. Люк игнорировал усмешку и продолжал:

— В таком случае мне вас жаль. Этот человек в определенном смысле так же уязвим и нежен, как ребенок, — но лишь в определенном смысле. В остальном он — груб, практичен, совершенно здоров и агрессивен. И пристать с ножом с горлу к такому — это значит недополучить информации. Теперь, когда ее больше нет, когда она не ворожит над беднягой, он совершенно смущен тем, что было. Он слышит, что сам же говорит, — и ему кажется, что это говорит не он, а другой человек. В некотором смысле, глупец. Это заставляет его желать позабыть все, а этого-то мы как раз и не хотим. Он просто замкнется, и мы окончательно потеряем шанс узнать подробности о гибели Френхольм; а факт гибели в ту ночь есть, но неизвестны детали. Поэтому я не хочу, чтобы его тревожили, допрашивали и вообще трогали до визита к нему психиатра. За психиатром послали. Все понятно?

— Да, сэр.

Беннет кинул гневный взгляд на выскочку-Джеггера.

— Тем временем я желаю, чтобы у него на дому произвели обыск… — продолжал Люк. — Оружие, а также все, что может помочь расследованию. Я не желаю, чтобы перекапывали сад или чтобы в дом вламывались люди в форме. Беннет проследит, чтобы бумаги на обыск были в порядке, хорошо? Двое в штатском, одна — женщина, этого будет достаточно. У него молоденькая жена и грудной ребенок. Я не желаю никакого запугивания и всяких россказней в прессе. В сущности, я вообще не желал бы, чтобы имя Болдуина появлялось в прессе. — Он кинул взгляд на Беннета, который начал краснеть. — Вы что, уже сделали какие-то заявления?

— Я сказал, что мы задержали подозреваемого, сэр. Простите, сэр.

— Вы — осел, Беннет, — спокойно проговорил Эббот. — Вы назвали фамилию?

— Нет, сэр.

— Тогда — полуосел. Хорошо, но больше — никому ни слова, понятно? Всем понятно? Я сделаю заявление, если будет что заявлять, сам. А теперь — доклады. Вы — первый, Джеггер, раз вы такой прыткий этим утром. Какие новости на Риалто?

— Простите, сэр?

— Я имею в виду опрос родственников Томпкинс, парень. Нашли вы что-нибудь?

— Нет, сэр. Я говорил с несколькими ее близкими друзьями, и не было ни намека на какого-то знакомого мужчину или что-то в этом роде. Тихая, семейная женщина, говорили они. Хорошая соседка, хорошая жена и мать, всем желала добра. Трудилась для детей. Вот почему она работала на заводе, а также и подрабатывала.

— Понятно. Спасибо. Кто проверял алиби Бэзила Тобмэна?

— Я, сэр, — пошевелился констебль Синклер.

— И что?

Синклер заглянул в блокнот:

— Констебль Кинсейл позвонил в клуб мистера Тобмэна от нашего имени. Портье позвонил в комнату мистера Тобмэна, но там никто не ответил, поэтому он с констеблем поднялись — и нашли мистера Тобмэна спящим в кровати.

— В какое время это было?

Синклер прокашлялся:

— После восьми утра.

— Несколько опоздали, я полагаю.

— Было что-то со связью, — промямлил покрасневший Синклер.

— А Тобмэн был найден действительно спящим?

— Так сказал Кинсейл, сэр. Храпит, как свинья, — таковы были его слова. — Синклер ободренно вскинул подбородок.

— Понятно, — Эббот подавил в себе досаду. — Спасибо. Кто узнавал насчет сексуальных контактов Френхольм?

Беннет неохотно поднял руку.

— Сколько насчитывается на сегодня?

— Пятнадцать, сэр. — Послышался шепот и несколько подавленных смешков.

— А на ночь, когда она погибла, в тот конкретный вечер?

Беннет слегка покраснел:

— Три, сэр.

— Асы своего дела — должно быть, удовлетворили ее надолго, — сказал кто-то, и все засмеялись.

— Хорошо, хорошо, хватит об этом, — нетерпеливо проговорил Люк. — Продолжайте, Беннет.

Доклады продолжились, и лишь через некоторое время Люк и Пэдди пошли каждый по своим делам: Пэдди — на фотозавод, чтобы вновь задать вопросы Граймсу, заведующему отделом кадров, а Люк — в Пикок Мэнор.

— Старший инспектор Эббот — к вам, сэр.

Марк Пикок взглянул на Бэзила Тобмэна, который сидел в кресле возле огня.

— Ну, вот и он, Бэзил. Ужасный «человек из Скотленд-Ярда».

— Будь что будет, — кивнул Бэзил.

— Пригласи его, Джефферс.

— Да, сэр.

Марк встал за столом, когда дворецкий провел Люка в кабинет.

— А, доброе утро, старший инспектор. Не хотите ли присесть? Бэзил, это — старший инспектор Эббот. Инспектор — мой отчим, Бэзил Тобмэн. Он был в Лондоне, когда вы у нас были в прошлый раз.

Бэзил поднялся с кресла и подошел к Люку, чтобы пожать ему руку — рукопожатие было сухим и твердым.

— Наконец-то ответственное лицо. Меня, очевидно, считают не самой важной птицей в этом деле, поскольку мне задавал вопросы местный констебль. К несчастью, я не могу прибавить к своим ответам ничего важного, чтобы помочь следствию. — Он указал Люку на кресло. — Пожалуйста, располагайтесь поудобней.

Если бы Эббот не знал, что Марк является истинным владельцем Пикок Мэнор, он бы подумал, что им владеет Тобмэн. У него были врожденные повадки аристократа и барина, но Люк заметил в нем некоторую напряженность, а возле глаза у него подергивался нерв. Этот человек просто хорошо держался.

Эббот присел. Дворецкий вновь появился, очевидно, следуя указаниям Марка.

— Кофе, Джефферс, пожалуйста.

Эббот поднял бровь, когда дворецкий удалился.

— Это новое в вашем хозяйстве, не так ли? Я что-то не припомню дворецкого в списке прислуги.

— Ваша правда. Некоторую пользу мы извлекли из этой ужасной трагедии, — ответил за Марка Бэзил. — Марк теперь полновластный владелец поместья, и мы приступили к перепланировке его под Конференц-центр. В лучшем смысле этого слова, конечно. Это будет очень небольшой центр, ничего безвкусного или коммерческого, вы понимаете. Мы не позволим себе ничего, что могло бы испортить это чудное место. Никогда. И, конечно, первым пунктом в этой перепланировке стало введение долженствующего штата для обслуживания особняка. Джефферс поступил к нам с очень хорошими рекомендациями. Конечно, мы некоторое время приглядывались… — Он не стал заканчивать фразы.

— У нас есть надежды на открытие следующей весной, — быстро вмешался в разговор Марк. — Я уверен, если бы мать была жива, она одобрила бы кандидатуру Джефферса. Теперь мы сможем не торопясь отбирать остальные кандидатуры. Конечно, я бы желал, чтобы Дженифер выразила свое мнение по поводу каждой, и вся прислуга будет нанята с ее ведома.

И Эббот, и Тобмэн в изумлении уставились на него.

— Дженифер Имс? — наконец выдавил из себя Эббот. — Доктор Дженифер Имс?

— Да, да, — сказал Марк. — Мы помолвлены. Простите, я думал, вы знаете об этом, инспектор. Конечно, нам необходимо соблюсти приличествующую случаю паузу, отсрочить свадьбу, но тут нет причины для того, чтобы она не принимала участия в подготовительных работах. Не так ли? — Казалось, Марк весьма доволен сам собой.

— Но ты мне ничего не говорил об этом, Марк, — сказал Тобмэн с натянутой улыбкой.

— Я не вижу, какое это имеет значение для наших планов. Это просто вопрос, касающийся персонала. На наш договор это никак не повлияет, Бэзил, — лишь укрепит его. Она просто возьмет на себя обязанности, которые предназначались для матери. — Казалось, он искренне озадачен тем эффектом, который произвело его заявление. — Нам нужен здесь женский взгляд на вещи, ты понимаешь. Теперь, со смертью матери, — это естественное решение, я думаю.

— Да, конечно, — если ты так решил, — ответил Бэзил. — Я согласен с тобой, Марк. Мы решили все вопросы с тобой на следующий день после смерти матери — и должны придерживаться своих договоренностей. Я уверен, что Мейбл бы одобрила.

Эббот вопросительно поднял бровь:

— Разве? Я полагал, что миссис Тобмэн не одобряла ни доктора Имс, ни идеи Конференц-центра.

— Это не так, — быстро возразил Марк. — Она бы постепенно полюбила Дженифер. Это был вопрос времени: им нужно было узнать друг друга. Что касается проекта, то лишь за день до своей смерти она согласилась на начало работ. Она даже говорила с Хитерингтоном, управляющим банком, об этом. Именно в это утро.

— Ах, я этого не знал. Спасибо. — Эббот замолчал, пока дворецкий вошел с подносом и обслужил всех троих, и начал говорить вновь, лишь когда дверь за дворецким закрылась. — Скажите, тело миссис Тобмэн уже можно предать земле?

— Да, похороны состоятся в понедельник, — сказал Бэзил и тяжело вздохнул, а затем перешел вместе с кофе к окну, где стал глядеть на лужайку, ведущую вниз, к реке. — Мне все еще трудно поверить, что она мертва. Пока я был в Лондоне — мне все казалось, что она просто поехала за покупками и вернется в любую минуту, потребует себе чаю и попросит рассказать последние лондонские сплетни. Конечно, я не видел ее после… Если бы увидел — думаю, что гнев и горе пришли бы ко мне. А теперь я чувствую лишь оцепенение. — Он наклонил голову и отхлебнул глоток кофе.

— …Бэзил, пожалуйста, не надо, — голос Марка дрожал.

— Что? — будто удивившись, спросил его отчим. — А, прости, Марк… Я не хотел огорчать тебя, мой мальчик. — Он взглянул на Эббота и отметил выражение смущения на его лице. — Я не бесчувственный тип, инспектор, как бы вы там обо мне ни думали. Но притворяться, будто мы с Мейбл были влюбленной парочкой, нет смысла. Мы оба поздно повстречали друг друга, и я думаю, что мы были скорее хорошими компаньонами, нежели чем-то еще друг для друга. Да, так и было. Хорошие компаньоны. Думаю, что это правда: жестокое горе гнетет более молодых, чем старых. — И его полный любви взгляд остановился на Марке, который, похоже, снова начал сдавать. — По мере старения смерть кажется уже не такой ужасной. Она уже начинает нести в своей идее странную красоту. Каждый более или менее готов к мысли, что любимые люди когда-то уйдут. Мейбл была старше меня, и вовсе не отменного здоровья… я знал, что наши дни, проведенные вместе, не будут бесконечны. Но не так жестоко оборваны… — Внезапно на лице его появилось выражение злобы, и даже костяшки пальцев, державшие чашку, побелели. После молчания он прокашлялся и заговорил с видимым усилием: — Надеюсь, я сделал ее жизнь чуть счастливее.

— Да-да. — Эббот никогда не назвал бы Бэзила Тобмэна «старым»; скорее, к нему подходило выражение «хорошо сохранившийся».

Волосы Бэзила были красиво подстрижены, одежда была тщательно подобрана к его стройным пропорциям, и в то время как он не был красив в истинном смысле этого слова, в его облике была стильность, уверенность и почти надменность. Эббот был уверен, что его дела в Конференц-центре пойдут успешно, с его грацией и манерами он сможет тонко влиять на нехитрых умом бизнесменов. Здесь, в Пикок Мэнор, он чувствовал себя уверенно и на месте.

— Мы созвонились с клубом и попросили информировать вас о смерти вашей жены. Как я понял, они нашли вас в клубе на следующее утро. Вы провели ночь в клубе, не так ли?

— Это был шок для меня, — начал вспоминать Тобмэн с видимым смущением. — Им пришлось вызвать ко мне одного из членов клуба, врача по профессии. Он дал мне что-то, и это успокоило меня. Я выглядел глупо, и надо мною потешались, я полагаю… хотя устроили шумиху и проявили заботу: я никогда не мог понять, достоинство ли это клуба — или недостаток…

— Да, конечно. В какое время вы пришли в клуб?

— В предыдущую ночь, вы имеете в виду? Дайте вспомнить. Где-то около десяти, наверное. Мы отобедали с клиентами, затем чуть поболтали, но мне нужен был отдых, поскольку наутро должна была состояться довольно важная встреча. Но, конечно, я пропустил ее. — Тон его не был горьким, скорее, слишком терпеливым, как будто он решил не придавать значения отдельным неудачам.

— Понятно. Спасибо. — Эббот достал свой блокнот и записал в него что-то. — Может ли кто-то подтвердить, что вы пробыли всю ночь в клубе?

— Понятия не имею. Один из официантов принес мне бренди с содовой, а затем я сразу же ушел спать. Принял свою обычную таблетку снотворного — и отключился, как выключают свет. Я всегда так делаю.

Марк Пикок все больше нервничал.

— Для чего вам все эти сведения, инспектор? Уж не подозреваете ли вы Бэзила в убийстве моей матери?

— Подозрение всегда ложится на мужа убитой, это классический случай. Не так ли, инспектор? — Бэзил кинул на него взгляд конспиратора — взгляд, рожденный, вне сомнения, множеством прочитанных детективов.

— Убийства часто бывают семейным делом, — согласился Эббот.

— Но Бэзил был в эту ночь в Лондоне, — не унимался Марк. — Это почти два часа поездом, три часа машиной — а Бэзил не водит машину сам.

— Отчего? — Эббот в удивлении взглянул на Тобмэна.

— Не было нужды, — легко сказал Тобмэн. — В Лондоне всегда можно взять такси, друзья-автомобилисты всегда встретят на станции, если вдруг вздумается прокатиться по стране…

— Бэзил слеп на один глаз, — сообщил Марк. — Он утверждает, что это память о пробке шампанского, но на самом деле это — военная рана. Он был героем Адена.

— Ладно-ладно… — остановил его Бэзил, но выглядел он польщенно.

— И потом, — продолжал Марк, — в это время суток нет поездов.

— В какое время, мистер Пикок?

— В полночь, естественно. Мать умерла в полночь, ведь так?

Эббот заглянул в блокнот.

— Вы приехали домой… в какое время, мистер Пикок? В какое конкретно время?

— Ну, не думаю, что смогу вспомнить конкретно, — проговорил Марк с удивлением. — Наверняка у вас есть данные о том, когда я позвонил в полицейский участок? Я недолго пробыл дома перед тем, как… как нашел ее.

— Вы расстались с доктором Имс в одиннадцать. Ваш звонок в полицию поступил в двенадцать двадцать. Что вы делали в течение часа или около того?

Марк слегка вспыхнул:

— Я ездил по окрестностям.

— Просто — ездили, и все?

Марк вскинул подбородок:

— Хорошо. Наверняка она сама вам рассказала. Между нами произошла небольшая ссора; такие часто случаются между любовниками. Я был расстроен, мне надо было остудить свой гнев.

— Весьма неразумно и опасно водить машину в таком состоянии, — мягко сказал Люк.

— Наверное, да, — неловко согласился Марк. — Я понимаю: у меня нет алиби. Весьма сожалею. — Он сглотнул. — Разве… разве невозможно определить время смерти научно? Мне кажется, кто-то сказал, что смерть матери наступила около полуночи. Кажется, это было в газете.

— Оказывается, вы читаете газеты?

— Их попытались спрятать от меня, но я все равно нашел, — горько посетовал Марк. — Похоже, все газеты утверждают, что моя мать — третья жертва этого «Котсуолдского Потрошителя», который убил других женщин.

— А вы как думаете?

— Бог мой, откуда это могу знать я? — вопросил Марк. — Для меня было бы предпочтительно, чтобы это сделали я или Бэзил, только чтобы не допускать самой мысли, что моя мать… что ее… что она убегала от него… и его грязные руки на ее шее… — Он смешался и отвернулся. — Простите.

— Разве вы не видите, инспектор, что вы убиваете мальчика расспросами? — зло сказал Бэзил. — Такая ли уж необходимость в них?

Эббот взглянул на него в некотором недоумении. «Мальчик», которого защищал Бэзил, был тридцати девяти лет от роду.

— Необходимость в расспросах останется до тех пор, пока мы не поймаем убийцу, мистер Тобмэн. Надеюсь, вы не хотите заставить нас приостановить поиски?

— Конечно нет. — Тобмэн отвернулся и подошел к шкафчику с бутылками, чтобы налить себе бренди. — Но, если Мейбл стала жертвой этого «Котсуолдского Потрошителя», что несомненно, это не может иметь никакого отношения ни к Марку, ни ко мне. В конце концов, это все равно, как если бы она умерла от приступа или на нее наехал грузовик. Мы и без того вынуждены смириться с ее смертью, инспектор. Неужели нам еще мириться с ничем не обоснованными подозрениями?

Эббот закрыл свой блокнот, положил его во внутренний карман вместе с ручкой, допил кофе и встал.

— Боюсь, что вам некоторое время придется мириться с этим, мистер Тобмэн. Если не с моими, то, во всяком случае, с подозрениями соседей, газет или кого-либо еще. Это смерть — и это неизбежно. Это закончится лишь тогда, когда я закончу свою работу. А тем временем — сожмите зубы и терпите. Именно так я делаю сам.

Глава 23

— Бог мой, они снова здесь, — сказал Гордон Синклер, глядя в окно и сжимая руками глиняную форму.

— Кто? — спросил Бэрри Трит из двери мастерской.

— Полиция.

Бэрри издал тихий плачущий звук и опустился на стул.

— Они идут арестовать меня, я знаю, — сказал он страшным в своей обреченности тоном.

Сначала был шок, когда он увидел тело бедной Уин; затем допрос в полиции, будто он — преступник; потом — еще вопросы, уже здесь; и затем ужасный момент — дома, при обыске, когда перерыли все в комнате Уин и в ее бумагах. Это было преследование, натуральное преследование. И оно еще не кончилось — они вновь здесь. Он больше не вынесет. Он не сможет вынести.

— Если они пришли забрать тебя, то идут они странным путем, — заметил Гордон. — Потому что они пошли в студию Грэхэма Мойля.

— Он болен, ты же знаешь. Или делает вид, что болен. Скорее всего прячется в постели. — Облегчение и ревность отточили язык Бэрри. — Он был одним из ее «завоеваний». Какая энергия — совершенно феноменальная для девушки! И совсем не на то направленная, Бог ведает, отчего. Здесь мне всегда приходилось расталкивать ее, заставляя работать. Она была лентяйка, лентяйка и еще раз лентяйка, когда дело касалось работы.

Гордон повернулся спиной к освещенной солнцем площади, по которой шагали Важные Посетители, и внимательно посмотрел на своего миниатюрного партнера:

— С чего ты взял, что они собираются тебя арестовать? Ты же не убивал Уин.

— Я мог бы. Бывали времена, когда я готов был убить ее, — признался Бэрри.

— Желание — не есть преступление, — изрек Гордон. — Если бы они хотели, они могли бы арестовать и меня тоже. Как ты думаешь, они докопались до дела со страховкой?

— Наверное. Бог их знает, но оснований достаточно. Восемьдесят тысяч, Гордон. Я все еще не могу поверить. Что нам делать?

Гордон улыбнулся:

— Это не должно менять нашу жизнь ни на йоту, — сурово проговорил он в подражание тону победителя на бильярде.

Бэрри одобрительно хихикнул, оценивая его остроумие.

— Мы оставим их на некоторое время в банке, чтобы нарастить проценты, — продолжал Гордон, — а затем вложим в какое-нибудь прибыльное дело. В конце концов, мы же счастливы с тобой, любовь моя, разве нет? Вместе с нашим общим делом?

— Да, мы счастливы, — горячо согласился Бэрри.

Воспоминания о нищей юности в Лондоне до сих пор не увяли, так же, как и осознание своих неординарных наклонностей. То, что в его жизни появился Гордон — было самым большим счастьем в жизни. Теперь, когда из жизни ушла Уин, он мог опереться только на Гордона. Он был нежен и чувствителен — ему нужно было, чтобы кто-то заботился о нем и любил его. По крайней мере, Уин понимала его в этом, несмотря на всю свою порочность. Она говорила, что он — гений. Она также говорила и другое — время от времени, но на другое он закрывал глаза. Ему было важно только, что они с Гордоном счастливы вместе. Дорогой Гордон, он с любовью взглянул на своего партнера и любовника. Удивительно красивая линия его шеи, переходящая в мощные квадратные плечи; его длинные руки и сильные ладони; его курчавые волосы — все восхищало Бэрри. И вдохновляло на творчество. Может быть, время вновь себя попробовать в скульптурном портрете? В конце концов, с деньгами, полученными от страховки, им нечего теперь бояться будущего — будет ли преуспевать их магазин керамики, или нет. Уж он покажет этой надменной Ханне Путнэм, что она здесь — не единственный истинный художник по глине. В нем взыграло самолюбие. Он начнет немедленно!

Он начал было говорить, стремясь посвятить Гордона в свои планы, но передумал. Он сделает это сюрпризом! Гордон будет им гордиться, когда увидит результаты. И теперь он слишком озабочен этими бумагами со страховкой.

Лучше ему не мешать.

— Грэхэм Мойл?

Высокий и худой человек, изумленный, повернулся к ним.

— Да.

Он был схож с Христом — или викингом: белокурый, с бородой, с аскетичным лицом и чувственными губами.

— Чем могу быть полезен?

Люк предъявил свое удостоверение.

— Нам бы хотелось задать вам несколько вопросов. Надеюсь, вы выздоровели?

— Да. — Он был весьма раздражен, узнав, кто они — его посетители, но убегать было уже неприлично и невозможно.

Люк и Пэдди осмотрелись, затем нашли редкие в студии чистые места на скамьях. Стульев не было, и вокруг были разбросаны осколки разноцветного стекла: они блестели повсюду и хрустели под ногами. Руки Грэхэма были в порезах.

— Вы также занимаетесь фотографией? — спросил Пэдди, кивая на полку на стене, где были видны дорогостоящие камеры разного размера.

— Я делаю фотографии витражей, куда бы я ни поехал, здесь — и на континенте, — объяснил Мойль. — Я даже сделал книгу по витражам: она вскоре выйдет. И для себя делаю фотографии мест, зданий, где я работаю по реставрации старого стекла. Мне это помогает в работе.

— Понятно. — Казалось, Пэдди вполне удовлетворен ответом.

— Как я вижу, вы хорошо знали Уин Френхольм, — сказал Люк.

— Так же хорошо, как и все здесь, — ответил Грэхэм.

— Вы не опечалены ее смертью?

— Конечно да. Но какая польза от причитаний? — Молодой человек повернулся вновь к своей работе. — Вы не возражаете, если я продолжу, пока мы говорим? Я с моей болезнью и перерывами не успеваю к сроку, а он — в конце недели. — И он достал какой-то кусок алого стекла и принялся размечать его. Затем он провел по разметке резцом — и взору предстали лепесток, один за другим, после короткого точного удара по каждому снизу. Он посмотрел через плечо: — Подайте мне вот тот голубой вазон, будьте добры.

Люк осмотрелся вокруг, но не увидел голубого вазона.

— На столе, перед вами, — пояснил Грэхэм Мойль. — Это голубое стекло с разводами — мы называем одноцветное стекло вазоном.

— А! Простите. — Люк подхватил кусок стекла, который при этом блеснул на солнце.

— Благодарю. — Мойль работал быстро и точно. Голубые лепестки последовали за алыми, пока на столе не образовалась горка из каждого цвета, а неподалеку уже лежали заготовки-круги золотистого цвета. Затем Мойль потянулся к металлической ленте, что свешивалась с гвоздя на стене, и, отмерив длину, отрезал нужное острым ножом. Он бросил его на стол и принялся выпрямлять металлическую полосу. Сначала он ровнял ее рукой, затем загибал каждый конец под нужным углом. Пока он проделывал все это, Пэдди медленно и как бы невзначай подошел к столу и посмотрел на нож. Он взглянул на Люка и поднял бровь, почти незаметно кивнув ему.

Грэхэм Мойль как раз в этот момент поднял голову — и уловил это переглядывание. Он мгновенно вспыхнул, и его нежная кожа пошла пятнами.

— Я не убивал ее, — хрипло сказал он. — Это просто шпатлевочный нож, и он хорош для металла — но не больше.

— Но и им можно убить, — спокойно заметил Пэдди.

— Почему я должен был убивать ее? — спросил Мойль. — Она для меня ничего не значила. Она была удобна. Дешевле, чем платить проститутке из города, и всегда под рукой. — Несмотря на видимые попытки говорить грубо и цинично, он не смог скрыть слез.

— Похоже, каждому мужчине она виделась по-своему, — прокомментировал Люк.

— Она и была со всяким разная, — сказал Мойль.

— Выходит, для вас ничего не значит, что кто-то перерезал ей горло? — спросил Люк так, будто спрашивал путь к ближайшей остановки.

Ответом было молчание. Затем, наконец, послышалось:

— Нет. Нет, для меня это все ни хрена не значит.

— Странная точка зрения — для мужа, — снова прокомментировал Люк и тут же добавил: — Пэдди, подержи его, — потому что Грэхэм Мойль стал совершенно белым и начал падать. Пэдди подскочил вовремя, и Люк помог ему. Вместе они опустили обмякшего молодого человека на пол.

— Как вы это узнали? — спросил Мойль, когда очнулся.

— Обычная проверка документов, найденных в ее комнате. Ваш брачный сертификат шестилетней давности в совершенном порядке. Однако нам не удалось узнать, был ли развод, — прищурившись, сказал Люк. — Записи об этом нигде не обнаружилось.

— Нет, ее и нет. Мы все еще официально муж и жена, — горько сказал Мойль. — Но лишь официально. Мы были действительно муж и жена лишь полгода с той даты, что указана в сертификате. Это время оказалось достаточным, чтобы я смог узнать о ее… проблеме. Вы уже знаете, наверно, — она была ведьмой. — Его голос сошел на шепот, а тон оставался совершенно серьезным. — На некоторое время она могла убедить кого угодно в чем угодно. Пока ей не надоедала эта игра. Она всегда скучала, ей всегда все надоедало. Никто не был более удивлен, чем я, когда увидел ее здесь. И даже ее дорогой малыш-кузен Бэрри не знал о том, что некоторое время она была респектабельной замужней дамой, и она так и не рассказала ему.

— А вы так и не возобновили отношения с ней?

— Я бы предпочел заняться любовью с самкой тарантула, — резко ответил Грэхэм. — Что касается любви, это сравнение вполне к месту.

— Но, судя по словам людей здесь, в Центре, она много времени проводила с вами.

— Это правда — много времени. Пыталась склонить меня к разводу.

— Но она могла бы получить развод и без вашего согласия: вы жили отдельно более двух лет.

— Именно это я ей и говорил. Не знаю, подала она на развод или нет. Иногда мне казалось, это было для нее лишь поводом, чтобы приехать сюда и измываться надо мной. — Он вспыхнул. — Думаю, она использовала меня как выхлоп, чтобы было перед кем выговориться. Я выслушивал ее, знал все ее проблемы.

— Она когда-нибудь говорила вам о человеке по имени Фред Болдуин?

— Нет, не думаю. Подождите… это не тот парень, с кем она встречалась на тягловой тропе?

— Да.

— Бог мой, как я сочувствовал этому бедняге, — произнес Грэхэм, качая головой. — Если бы он услышал, как она потешалась над ним, он бы зарезал… — Он резко остановился. — Нет, я не имел в виду то, что сказал.

— Вы знали о ее беременности? — спросил Люк, сделав вид, что не заметил его оговорки.

— Да, она рассказала мне об этом на вечере, в ту ночь, когда была убита.

— Она сказала, кто отец ребенка?

— Нет.

Люк постарался скрыть разочарование, но это было нелегко.

— И даже не намекнула?

Мойль покачал головой:

— Она всегда смеялась над своими «друзьями», давала им прозвища и всякие условные имена, если вообще как-то называла их. Уин была увлечена своими играми. — Он вздохнул и снова покачал головой. — Поначалу она была удивлена, обескуражена. Кажется, этот парень не попался на ее удочку. «Один из всех», говорила она. Но у меня создалось впечатление, что она собирается как-то использовать парня — понимаете? Чтобы заставить его работать в своих интересах, — он взглянул на Люка, а затем на Пэдди. — Понимаете, она устала от своей жизни, от себя — такой. Она читала… понимала, кто она есть. Сначала она хотела сделать аборт, или, как я понимаю, она провела бурную ночь с несколькими мужчинами. Она была способна на это. — Он вздохнул. — Но затем, наверное, как раз перед тем, как окончательно покинуть зал, она подошла ко мне, и в ней было что-то необычное. Действительно, было. Она мне сказала, что весь вечер думает о будущем ребенке, и чем больше думает, тем более реальным он для нее становится. Сказала, что, может быть, ребенок сможет помочь ей. Сделать ее иной. Она, несомненно, выпила, и это сделало ее сентиментальной. В ней появилось что-то патетическое. Я ничего такого специально не подсказывал ей, но она, похоже, ухватилась за ту мысль о ребенке… Может быть, именно поэтому я так оплакиваю ее смерть. Именно тогда, когда она собиралась изменить свою жизнь — для кого-то другого, для этого ребенка, — она погибла. Не мразь ли тот, кто ее убил? — Теперь он плакал. — Бог мой, она была такая непутевая, но в последние часы своей жизни она пожелала стать лучше. Какая же дрянь этот…

Он сидел на полу, и слезы текли по его щекам.

Люк с Пэдди переглянулись и медленно, неловко поднялись на ноги: выслушивали Грэхэма Мойля они тоже на полу.

— У нее был страховой полис, мистер Мойль. Восемьдесят тысяч фунтов. Вы все еще официально — муж мисс Френхольм. Я думаю, ваши права неоспоримы. В настоящий момент ее кузен Бэрри считает, что полис — его собственность. Есть комментарии?

Мойль уставился на них.

— Вы шутите?

Люк покачал головой:

— Нисколько.

Несмотря на слезы, текущие по бороде, Грэхэм Мойль начал смеяться. Затем — хохотать.

— О черт, — давился он смехом. — Эти двое сойдут с ума. Гордон Синклер — самый жадный, скупой и ушлый мерзавец в мире. Он бы уже сотню раз прокрутил эти деньги. Не могу поверить. Неужели она предназначала их мне? В самом деле?

— Не совсем так. Страховка переходит по наследству к ближайшему родственнику. Вот и все. Ваш юрист, конечно, отхватит порядочный куш на этом деле, но… вся штука в том, что деньги — ваши.

Мойль внезапно перестал смеяться и осознал, что просто волей случая, а не волей погибшей, получил эти деньги.

— Мне кажется, я не имею права брать эти деньги, раз мы были в таких отношениях. Тем более, раз я так думал о ней…

— Вы и не обязаны брать их, — подчеркнул Пэдди.

— Я подумаю, — решил Мойль.

Он остался на полу и продолжал в задумчивости сидеть там, когда они закрыли за собой дверь и взглянули на окна магазина «Три колеса» напротив.

— Эти деньги стали для него неожиданностью, — сказал Пэдди.

— Да.

— Ты собираешься предпринять что-то относительно ножа?

— Нет, не думаю. — Люк смотрел перед собой. — Он сказал, что она была ведьмой и могла заставить поверить кого угодно во что угодно — на некоторое время. Ты думаешь, она надувала его, когда говорила о том, что изменит свою жизнь для блага ребенка?

— Нет. Я думаю, она надувала саму себя, — сказал Пэдди.

Люк кивнул.

— Интересно, сколько времени она смогла бы сама верить в эту сказку? — беззлобно поинтересовался он.

Глава 24

— Я ощущаю себя полной идиоткой, — ворчала Фрэнсис, в десятый раз поправляя свой шарф. — Как часто я прежде говорила пациентам: «Никто и не заметит» или «Со временем привыкнете», а вот теперь я сама в таком положении… и ты, и я понимаем, что это ложь — насчет «не заметит». Будь проклят этот воротник!..

Дженифер улыбнулась: ортопедический воротник Фрэнсис, будучи последним достижением медицинского дизайна, был заметен разве что самую малость; однако в ней Фрэнсис напоминала вытянувшую шею негодующую черепаху, когда надела пальто.

— Пойдем, ворчать будешь в машине.

— Ты уверена? — в пятнадцатый раз спрашивала ее Фрэнсис, когда они спускались с лестницы. — Я чудесно побыла бы дома, ведь я все способна сделать сама. Ой!

Это «ой!», время от времени вырывавшееся у нее несмотря на браваду, было вызвано встречей с каталкой, неожиданно появившейся из лифта.

— Мне теперь нужен только — ой! — покой и — ой! — спокойствие. Черт!

И не то чтобы лестница была полна народа или холлы были многолюдны, однако Фрэнсис безошибочно притягивало к каждому прохожему, к каждой каталке и даже к каждому подвешенному огнетушителю.

— Фрэнсис, ты нуждаешься в постоянном контроле, — смеялась Дженифер, направляя подругу подальше от столиков с лекарствами и студентов-практикантов. — Ты никогда не смотришь, куда идешь.

— Я смотрю! — Фрэнсис была серьезно задета как клеветой, так и встретившейся на пути дверью.

— Нет, не смотришь! Ты настолько увлечена новым замыслом или персонажем, над которым работаешь, что забываешь обо всем остальном. Тебе нужно научиться оставлять все свои романы на пишущей машинке. — Дженифер была глубоко чужда идея ранить творческую натуру, но еще невыносимее была мысль о том, что творческая натура безостановочно ранит себя самою. — Ты вечно что-то бормочешь, ты знаешь об этом. И паришь в мечтах. Ничего удивительного, что с тобой сплошь и рядом случаются несчастные случаи. По моему мнению, физический мир для тебя ничего не значит — до тех пор, пока он не даст тебе затрещину. О Бог мой! — Дженифер замедлила шаг.

Навстречу им шел хирург, который оперировал больного, когда Фрэнсис столь неожиданно нанесла ему визит, въехав на своей машине прямо через стену операционной.

— Доброе утро, Филип.

— А, Дженифер! — Мистер Блайт был громоздким, похожим на медведя человеком, суровым и требовательным с персоналом и неизменно добрым с пациентами. Фрэнсис в нерешительности стояла возле них, ожидая, какое новое несчастье свалится на ее голову.

— Доброе утро, мисс Мерфи. Как ваши порезы и синяки?

— Заживают, благодарю вас, — Фрэнсис выглядела так, будто ей хотелось спрятать голову в свой воротник.

Его карие глаза были лукавыми:

— К сожалению, этого нельзя пока сказать о стене хирургического отделения. Я слышал, один из подрядчиков-строителей был в восторге: говорил, что скоро доходов хватит, чтобы поехать на Канары.

— О Боже, — простонала Фрэнсис.

— Не волнуйтесь — это заботы страховой фирмы, — улыбнулся Блайт. — Сегодня утром я взглянул на ваш рентген: мистер Марш, кажется, счастлив. Я — тоже. А как вы?

— О да, конечно… как же еще.

Он усмехнулся.

— Врунья. Болит чертовски, наверное? Не берите в голову: время вылечит. Отлежитесь по крайней мере недели две, но затем… мы вас не пощадим. Вас любят пациенты, я знаю. — Это было святой правдой, и он был этим немного озадачен. — Думаю, они искренне переживают за вас. — И он ушел, насвистывая.

— Черт возьми, — сказала Фрэнсис, глядя ему вслед. — Обычно он ворчит на меня.

Дженифер улыбнулась:

— Это оттого, что раньше ты была сотрудницей госпиталя, а он от сотрудников требует столь же безукоризненной работы, как и от себя. Теперь ты — пациентка, находишься под его защитой, роли переменились. Этот человек исполнен отцовских чувств.

— Вы, врачи, видите друг друга совершенно не так, как все остальные, — заметила Фрэнсис. — Хотела бы и я иметь такое видение.

— Мы все повязаны одной тайной, — ответила Дженифер. — Нам известно, что каждый врач напуган до смерти половину дня, а вторую половину — напуган до полусмерти. Если бы ты только знала, как хрупка жизнь; как немного нужно для того, чтобы уничтожить ее — ты бы тоже испугалась. Думаю, что полицейским это известно. Некоторым полицейским.

Они вышли на яркий солнечный двор — и зажмурились.

— Я так понимаю, что вы лечили миссис Тобмэн, — проговорил Эббот, откидываясь в кресле и глядя на Дэвида Грегсона через заставленный всякой всячиной стол. — Не расскажете ли мне, на какой предмет?

— Не вижу, как это может относиться к делу, — ответил Грегсон. Он заставил Эббота ждать, пока не принял последнего пациента. Поглядывая на часы, он теребил пачку пухлых конвертов с диагностическими заметками и, по всей видимости, горел нетерпением поехать по вызовам.

— Я не могу заставить вас отвечать, конечно, — бесстрастным тоном сказал Эббот. Однако по всему было видно, что он намерен сидеть здесь, пока Грегсон не расскажет ему то, за чем он пришел. То был род насилия — или состязания в моральном давлении, думал Грегсон. Он столкнулся с силой воли, равной его собственной.

— Хорошо, если вы обязаны знать все…

— Все, что может помочь следствию, — подчеркнул Эббот.

— Желчный пузырь, небольшой артрит позвоночника и ипохондрия. Так сказать, «нервы».

— Нервы — благодаря чему?

Грегсон вздохнул:

— Во-первых, она вступила в позднюю менопаузу; во-вторых, она всегда была несколько истерична; в-третьих, она была эгоцентрична до крайности. То, что люди ее класса называют «напряженной» натурой. Я ей выписывал мягкие транквилизаторы время от времени, когда она требовала их.

Эббот поднял удивленно бровь:

— Требовала?

Грегсон позволил себе улыбнуться:

— Мое врачебное поведение базируется на теории персональной выносливости. Ее проблемы со здоровьем — это периодически повторяемые капризы и преувеличенные жалобы, а боли и беспокойства не составляли и десятой доли того, что выносят обычно в жизни другие женщины. После пяти-десяти первых визитов я начал с легкостью отличать ее физические недомогания от эмоциональных срывов. Я для нее был «обезболивающим» и «тонизирующим» — вы понимаете, я надеюсь. Когда она бывала обижена на кого-то и ей хотелось, чтобы ее пожалели, — она ездила к «своему» личному консультанту — человеку несравненно более дипломатичному и хитрому, нежели я. Когда она бывала виновата либо напугана, она вызывала меня. Что-то подсказывало ей, что я «полезен», потому что горше на вкус. Весьма распространенное мнение.

— Которое вы в ней поддерживали.

И вновь — та же ускользающая улыбка:

— Конечно: это ведь сберегает время. Она знала, что если случится что-то серьезное, я быстро приду к ней. Обычно я безотказен для своих пациентов. Не потому, как вы понимаете, что я такой замечательный врач. Скорее, потому, что объем моей практики позволяет делать работу добросовестно.

— Мне показалось, что работы у вас слишком много для одного.

— И слишком мало — для двоих. Да. Отсюда конфликт между мной и Дженифер Имс.

— Вы признаете это?

— Я не могу отрицать этого.

Эббот желал продолжить эту тему, однако Грегсон вздохнул:

— Что-нибудь еще, что вы желали бы знать о миссис Тобмэн?

— Каково было ее общее состояние здоровья, кроме упомянутого?

— Она была здоровая женщина. Большинство ее проблем возникало от сексуальной неудовлетворенности, хотя она сама никогда не признала бы этого. Женщины ее типа не признаются в этом. Тем не менее у нее была здоровая жажда жизни, и ей всегда хотелось большего — относительно всего на свете.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Как ни странно, утром того дня, когда она была убита. Она просила выписать транквилизаторы, говорила, что ей предстоит «трудный момент». Поскольку выглядела она утомленной, я выписал.

— Она не распространялась относительно природы «трудностей»?

— По правде говоря, я попытался разговорить ее, но она уклонилась и просто сказала, что она «на грани срыва» и «вся на нервах». Что-то сказала насчет того, что не в силах больше спорить с сыном и желает сдаться на его уговоры, и придется вести новый образ жизни, и что она всего этого не вынесет. Фразы сами по себе мало значащие, однако в данном случае весьма похожие на крик о помощи. Я просто принял их за то, что она пыталась изобразить, — и написал рецепт. Из прошлого опыта я знал, что она станет злоупотреблять лекарствами. Простите: если бы я знал, что ее убьют, я бы приложил большие усилия, чтобы вам помочь.

— О, конечно. — Лицо Эббота оставалось бесстрастным. — А когда вы последний раз видели ее до этого визита?

— Около шести месяцев до этого.

— Такой большой период между обращениями — это было обычно?

Лицо Грегсона приняло странное выражение.

— Теперь, когда вы обратили мое внимание, — я думаю, что нет. Она… в промежутке приезжала для возобновления рецепта, но не пришла на прием и не вызвала меня. Кэй, наша сестра, выписала ей рецепт.

— Может быть, она именно тогда почувствовала себя обиженной и обратилась к своему консультанту?

Грегсон покачал головой:

— Нет. Он всегда дает мне знать, когда это случается, — это профессиональная солидарность.

— Итак, истеричная и очень взвинченная женщина внезапно перестает посещать своих врачей. Что бы это значило?

— То, что она была удовлетворена? — Грегсон склонил голову набок. — Вы предполагаете, что она нашла любовника? И что спустя полгода ее состояние наступило благодаря тому, что они расстались?

— Я ничего не предполагаю. Я просто собираю информацию, доктор. Вы когда-либо лечили Уин Френхольм?

Грегсон некоторое время молчал, будто припоминая.

— Нет. Она была пациенткой Уэлли. После того, как он заболел, наверное, она перешла ко мне, но я не припоминаю ее. Я читал отчеты о ее смерти. Последний раз, когда она обращалась, было почти год назад: по поводу венерической инфекции, о чем Уэлли упомянул за обедом.

— И ничего больше до ее визита в то утро, после которого она погибла?

— Вы правы: ничего больше.

— И в тот визит она попросилась на прием к Дженифер, а не к вам, подтвердила факт беременности и спрашивала насчет возможности аборта. — Эббот внимательно следил за лицом Грегсона.

Грегсон кивнул.

— Итак, еще один долгий перерыв у вашей пациентки. И в тот же вечер, по обращении, и она была убита.

Лицо Грегсона побледнело, а затем вспыхнуло:

— Вы намекаете, что есть какая-то связь между визитами и смертями?

— Я уже сказал: я ничего не предполагаю и ни на что не намекаю. Просто еще один факт. Так же, как и то, что и первая убитая женщина, миссис Томпкинс, была вашей пациенткой.

— А, ну она-то переехала некоторое время назад и, наверное, перешла к другому врачу. Она была нечастой пациенткой.

Эббот кивнул:

— Значит, вы читали и ее карту после ее смерти.

— Да, я вспомнил эту пациентку.

— Доктор Имс не знала ее.

— Она обращалась до того, как Дженифер стала практиковать.

Было видно, что Грегсон испытывает неловкость.

— По сути, доктор Грегсон, вам не было необходимости «проверять» карту миссис Томпкинс на утро после смерти, не так ли? Ведь карта была на вашем столе, так? И миссис Берил Томпкинс не переходила к другому врачу, ведь так? — Он подался вперед и сказал: — Вы видели ее в тот день, когда она погибла.

Грегсон вздохнул и кивнул:

— Да. Правда. Я приехал по вызову. Старая история: боли в спине. Я посоветовал, не в первый раз, чтобы она бросила эту работу. Я также посоветовал ей перейти к доктору, который живет поближе к ее новому дому.

— Но вы же могли навещать ее по-прежнему? Это не так уж далеко.

— Для меня, на машине — недалеко. Далеко — для нее, на автобусе.

— Значит, вы думали о ней, а не о себе?

— Конечно. Не слишком комфортно для человека с болями в спине толкаться в общественном транспорте, а затем идти пешком почти милю — и все для того, чтобы ей в очередной раз посоветовали бросить работу, которую она не могла бросить.

— Она спорила с вами насчет работы?

— Я бы не сказал — спорила. Я говорил ей, что мы ничего не можем для нее сделать, кроме как выписывать обезболивающее, пока она работает на такой тяжелой работе. И что ее болезнь станет лишь тяжелее. Она неохотно согласилась. Была возможность сделать операцию, чтобы облегчить ее состояние, — но она испугалась операции и отказалась. При этом операция отнюдь не всегда дает результат, так что я не смог бы рекомендовать ее с гарантией. Вся ситуация была крайне тяжела. Мне было ее искренне жаль. Поверьте, ее боли были нешуточными.

— Итак, в каждом из этих случаев мы находим женщин в затруднительном либо отчаянном положении; каждая из них наносит визит своему врачу, а затем погибает. Интересно.

— Избавьте меня от ваших умозаключений! — неожиданно взорвался Грегсон. — Да, вы очень вежливы, очень невинны на вид, — но ход ваших мыслей весьма ясен!

— Неужели? — вдруг усмехнулся Эббот. — В таком случае, не могли бы вы объяснить его мне? Совпадения состоят не в самих визитах к вам, но в последствиях, которые имел каждый визит. Когда кто-то приходит к своему врачу, это бывает обычно с целью достичь чего-либо: избавиться от боли, получить совет, понять, что делать. Все эти вещи имеют тенденцию приводить к решениям. А решения уже имеют обыкновение вызывать события и исходящие отсюда конфронтации. А таковые иногда ведут к убийствам. Да, все три женщины посетили врача — а затем погибли. Что не оставляет мне никакого шанса. Шанса избежать зловещего вопроса: может быть, вы — либо Дженифер — имели отношение к этим смертям — прямое или косвенное? Например, возможно, вы решили убить женщин из жалости к ним, — или вам показалось, что они бездарные, пустые создания, которые лишь тратят ваше время?

— Абсурд!

— Я согласен: это звучит неправдоподобно, но это вовсе не невозможно. В альтернативе можно спросить: не дали ли вы им какой-либо совет либо возымели на них такое действие, что все трое сами на себя навлекли смерть?

— Я не понимаю.

— Но это же очень просто. Скажем, вы посоветовали миссис Томпкинс бросить работу, и по некотором размышлении она решила сделать это. Она сказала мужу, что теперь денег будет гораздо меньше, и он в озлоблении убил ее. Или: вы сообщили миссис Тобмэн, что она накануне нервного срыва, и она передумала — и сказала сыну, что не готова принять его предложения по переустройству усадьбы, — и он убил ее, чтобы таким образом разрешить конфликт. Понимаете теперь? Все несчастья, таким образом, исходят из одного центра. Или: одно приводит к другому. Мы находим, что убийства обычно подчиняются этой закономерности: результат одного события ведет к другому событию. Но отыскать это «одно событие» — вот что самое трудное.

— Во всяком случае, здесь вы его не найдете!

Эббот встал:

— Напротив, возможно, я уже отыскал его. Прощайте, мистер Грегсон. Спасибо, что уделили мне время.

Глава 25

— Остерегайтесь доктора Грегсона, он в дурном настроении, — сообщила Кэй, надевая пальто и просовывая голову в дверь кабинета Дженифер. — Лучше, если вы останетесь сегодня на вечер, я думаю.

— Что с ним случилось? — спросила Дженифер.

— Ваш драгоценный полисмен случился, — съязвила Кэй. — Попробуйте усмирить его. И остерегайтесь за обеденным столом с Грегсоном летающих картошин, мой вам совет.

— Боже милостивый! Спасибо за предупреждение.

Кэй усмехнулась:

— Ему просто нужно, чтобы его выслушали. Вы еще этого не поняли? У бедняги нет собеседников, поскольку жена утекла, а ваш дядя слишком слаб.

Дженифер улыбнулась:

— А я слишком террористка, чтобы выслушивать?

— Я никогда про вас так не говорила. Но это правда.

— Как ты думаешь, мы когда-нибудь договоримся с ним? — с усталой улыбкой спросила Дженифер.

— Не знаю. Я работаю над этим, — жестко сказала Кэй. — Но в данном случае моя работа напоминает мне о том парне, в древности, что толкал валун в гору — с известным результатом. Однако я не теряю надежды. Вы оба — будто парочка упрямых детей. Тупоголовые. Хорошо еще, что есть я — чтобы присматривать за вами.

— Истинно так, — согласилась Дженифер. — Увидимся завтра.

Она закончила записи и взглянула на часы. Время как раз располагало к тому, чтобы принять ванну перед обедом. Она прошла через приемную, взглянула на разностильные пустые стулья, стоящие вдоль стены, на большой стол с подшивками журналов, на стены с успокаивающими картинками на них. За окном расстилалась лужайка до самой изгороди, и клочок намокшей бумаги валялся под потерявшим листья кустом. Вокруг рассыпаны были пунцовые и желтые листья: красочные лохмотья бродяги, надеющегося на несбыточное. Ковер в приемной был потерт перед дверью в кабинет — и перед каждым стулом. Под столом стояла коробка с игрушками, чтобы развлекать детей. Двери кабинетов были закрыты, каталки и подносы очищены: все в полной готовности к новой работе завтра утром. Если только Кэй могла бы так же тщательно убирать недоразумения между людьми, как она убирала приемную!

Что такое сказал Люк, что так вывело из себя Дэвида? Из своего опыта она знала, что немного нужно, чтобы вывести его из равновесия. Дэвид был так раним, так озлоблен на мир… Возможно, ей нужно было бы обращаться с ним поласковее, как говорила Кэй. В конце концов, кто-то должен сделать первый шаг навстречу. Она тяжело вздохнула и прошла к двери Дэвида. Постучала. Ответа не было, и она заглянула в кабинет. Пусто. Или он был на вызовах, или пошел пить чай.

Пустой кабинет сохранил следы присутствия мужчины. Дженифер унаследовала кабинет дяди Уэлли и не решалась пока произвести в нем перемены. Кабинет Дэвида был тих и наполнен покоем, как и приемная. Стол был чист — в отличие от ее стола, заваленного бумагами, результатами анализов и проспектами фармацевтических фирм; вырезками из медицинских журналов, которые надлежало прочесть, а также карандашами и ручками. Искушение понять этого человека было велико, и она прошла к столу. Опустила руку на спинку стула. Вид из его окна был никудышний: просто дорожка, шедшая вокруг дома, и почти напротив окна — изгородь. Окна были достаточно высоки, чтобы пропускать много света, и комната не казалось тесной или темной.

Она остановилась перед стеклянным шкафчиком с коллекцией старинных хирургических инструментов. Удивленная, открыла дверцу и уставилась на них. Их присутствие здесь казалось нелепым и совершенно не к месту; и кабинет, и сам владелец его были вполне современными. Она никогда не знала, что Дэвид владеет этой коллекцией. И все же — хирургические ножницы и стальные лезвия сияли поверхностями, а дерево рукояток масляно поблескивали. Нигде ни пылинки. Она недоумевала: неужели Кэй приглядывала за коллекцией? Пожалуй, нет, — Кэй не преминула бы отпустить на этот счет какую-нибудь шуточку.

Дженифер взяла наиболее свирепо выглядевший скальпель, легонько провела им по руке — и остолбенела: на коже показалась линия крови толщиной с нить. Он был так же наточен, как и современный инструмент, однако много тяжелее на вес. Она подошла к мойке, вымыла скальпель, осторожно осушила бумажным полотенцем и положила на место, очень надеясь, что Дэвид не заметит, что инструмент брали. Она почувствовала, что вмешалась во что-то очень секретное и личное, как будто она прикоснулась к его обнаженной коже — и не прикосновением врача, а женским прикосновением. Инстинктивно она чувствовала, что злость Дэвида будет нешуточной, если он заметит вторжение. Он был нелегким человеком — и отнюдь не тем, кто не заметил бы чужого прикосновения.

Через некоторое время она была в гостиной и нашла там весьма странную группу перед камином и вокруг подноса для чая: тетя Клоди, дядя Уэлли, Фрэнсис, Пэдди и Люк. Дэвида не было. Неужели он все еще на вызовах? Или прячется в своей комнате? Эта мысль поразила вдруг ее: с какой стати он будет прятаться?

— Что случилось, Дженни? — Люк встал при ее появлении. Он заметил, как быстро изменилось ее лицо. Она вошла, взглянула на него — и будто сквозь него; ощущение было как на рентгене. За сегодняшней суетой он не думал до этой минуты, как она красива; какие смятенные, но сильные чувства он к ней испытывает, и уже подзабыл, и каким шоком оказались слова Марка Пикока насчет их помолвки. Она стояла в дверях, бледная и чем-то обеспокоенная. Его голос вернул ее к действительности.

— Ничего. Привет, Люк; привет, Пэдди. Нас будут допрашивать в перерывах между чашечками чая?

Вопрос должен был прозвучать легко и непринужденно; однако, к несчастью, ударил, как обухом по голове.

— Конечно нет, — сказала тетя Клоди. — С чего ты взяла, Дженифер? Люк и Пэдди приехали, чтобы навестить Фрэнсис, и я настояла, чтобы они выпили чаю.

— О, конечно. Простите. — Она вспыхнула — и старалась избегать взгляда Люка; уселась возле дяди. — Миссис Растл родила двойню, мальчика и девочку, все здоровы и счастливы, дядя Уэлли.

— Великолепно. Я же говорил, так и будет. Вы с Дэвидом должны мне по десять пенсов каждый, как договорились. — Старик был действительно очень доволен.

— Разве вы не могли сделать ей ультразвук? — удивленная, спросила Фрэнсис.

Дженифер хихикнула:

— Дядя Уэлли говорил нам, что у нее будет двойня, когда беременности было лишь два месяца — задолго до ультразвука. Старый вы чародей, дядя. Наверное, где-то у вас припрятан магический кристалл.

— Да, спрятан в моей картотеке, — усмехнулся дядя. — Если бы вы потрудились поглядеть в записи, вы не стали бы спорить со мной. Дора Растл — в девичестве Дора Уэнтлок, одна из близнецов, и мать ее была одной из близнецов. И отец Тома Растла был одним из близнецов. Спор молокососов, я бы сказал. — Он засмеялся над выражением лица Дженифер. — К тому же, уже в два месяца была видна беременность, Дженни.

— Если бы мы заложили данные в компьютер, как всегда советует Дэвид, мы бы получили прогноз, — оправдывалась Дженифер.

— Хорошая экономия, — съязвил дядя. — Потратить пять тысяч фунтов на дрянной компьютер, чтобы спасти двадцать пенсов, проигранных старику. Постарайтесь пользоваться мозгами, а не компьютером. Много дешевле.

Люк слушал эту шутливую перепалку и понимал, что между Дженифер и ее дядей существует взаимная глубокая привязанность, которую можно было заметить и во взгляде, и в жестах, и по тону голоса. Она была наследницей королевства старика, но кроме того она была хорошим врачом и с каждым днем совершенствовалась. И какое право было у него на то, чтобы быть принятым в их общие владения — у него, странствующего рыцаря, случайно забредшего на огонек? Вот оно, ее предназначение: да, возможно, быть владелицей Пикок Мэнор. Но не женой полицейского, не матерью чужих детей.

Эта мысль поразила его самого. Он не отдавал себе отчет, что его мечты заходили столь далеко. Но, конечно, эти мечты были. С прошлой ночи, когда она целовала его с чувством, гораздо большим, нежели просто ностальгия, он подсознательно подчинял ее своему сердцу; отыскивал ей место в своей жизни. Очевидно, она сожалеет о том, что произошло, иначе почему бы ей отводить взгляд? Голос ее был холоден, она не подошла к нему, не улыбнулась ему, не выразила никакой причастности к нему — и не позволила выразить ему своих желаний.

Он почувствовал себя здесь не к месту: ощущение не слишком приятное, зато вполне знакомое. Полицейским не привыкать к тому, что их сторонятся все, кроме коллег. Даже старым друзьям порой неловко в их присутствии. Начинаются все те же шуточки: «хватит трепаться, нас подслушивают» — и первоначальная трещина все разрастается, все ширится, пока не превратится в пропасть, разделяющую даже друзей. Люк всегда думал, что это происходит из-за того, что любой полицейский, не желая того, несет ауру закона. Они — как привидения на пиру, они напоминают людям о существующем зле. А у каждого есть за душой если не преступление, так прегрешение. Каждый боится, что его поймают, — даже в мыслях.

Он надеялся было, что здесь все будет иначе; что Дженифер сделает так, чтобы было иначе; что их долгая дружба с доктором Уэлли сделает все иным и проложит мостик к нему для Дженифер. Но доктор Уэлли постарел, а Люк волею судеб должен был расследовать страшные случаи, которые затрагивали его пациентов, и теперь пациентов Дженифер. Он взглянул искоса на Пэдди и Фрэнсис: там, похоже, пропасть не была столь неодолима. Там с двух сторон выстраивался мостик, который обещал стать постоянным.

Он спрятал улыбку: рациональный и твердоголовый Пэдди был очарован столь мечтательным существом, как Фрэнсис Мерфи… весьма неожиданно и даже интригующе. Пэдди станет защищать ее от невзгод, сделается мягче рядом с нею — и в конечном счете превратится в отличного офицера полиции.

Женитьба Люка совершила когда-то с ним такой же переворот: но лишь на то время, пока брак продолжался. Когда умерла его жена, ранимая сторона натуры Люка осталась незащищенной, а двое мальчиков нежного возраста сделали его еще более уязвимым для жизни. Суровость Люка не была его природной чертой; она, так сказать, накладывалась слоями, как краска — умелым живописцем. То же было и с Пэдди. Люк с ужасом подумал, что внезапное, заставшее его врасплох чувство к Дженифер потребует тяжелого и длительного лечения — пока не забудется… — а он-то решил было, что в его среднем возрасте он практически неуязвим для женских стрел. Это был самообман. И будет ли он когда-либо неуязвим для этих стрел — Бог ведает.

— Я так понимаю, что ты зашел сегодня утром к доктору Грегсону, — неожиданно заговорила Дженифер, глядя на него из-за чашки. Глаза ее были затуманены, в голосе — напряжение. — Кэй сказала мне, что он был страшно нервным весь день.

— Мне жаль, если это так, — невинно отозвался Люк. — Не могу представить, что бы такое могло его расстроить.

— Не можете? — послышался голос Грегсона из дверей. — Мне это кажется весьма натянутым. — Он обращался ко всей компании, но смотрел на Дженифер. — Следуя логике мудрого и бдительного нашего инспектора, есть связь между нашей лечебной практикой и убийствами. Женщины, которые приходили к нам с визитами, с совершенно обычными визитами… им в тот же день перерезали горло. Я подумываю, уже не повесить ли на дверях объявление: «Визит к вашему врачу чреват смертельным исходом» — это сделало бы нам рекламу.

— Я не понимаю, — обеспокоенно сказал дядя Уэлли, переводя взгляд с гневного лица Дэвида на нарочито спокойное лицо Люка. — Ты что, в самом деле говорил такое, Люк?

— Я просто указал на факт совпадения, — сказал Люк. — Я уверен, что найдутся и другие совпадения: например, все три жертвы накануне ходили за покупками, или читали один и тот же журнал — и тому подобное. У вас самая большая практика в маленьком городке — поэтому вполне объяснимо, почему все три женщины были вашими пациентками. Если бы, скажем, Вичфорд был деревней — это было бы просто неизбежно. В городе всего-то три врача, в конце концов. Да, это совпадение — но вряд ли зловещее.

— Пока, ты имеешь в виду. Но допустим, погибла еще одна женщина — и она также наша пациентка. Что ты тогда скажешь? — спросила Дженифер.

— Возьму список всех ваших пациентов и пропущу его через компьютер, чтобы выявить общие факторы, — спокойно объяснил Люк, допил чай и встал. — Простите, Клоди, я нарушил спокойствие вашего дома своими расследованиями. Уверяю вас, что я сделал это ненамеренно. Благодарю вас за чай. Если вы извините нас, мы с Пэдди поедем. Пэдди?

— Конечно, — сказал Пэдди, вставая с явной неохотой. Он нежно потрепал по плечу Фрэнсис, поблагодарил Клоди и последовал за Люком.

— Нельзя ли и мне чаю? — невинно спросил Дэвид, садясь на софу возле Фрэнсис.

Глава 26

— Что происходит между тобой и Грегсоном? — спросил Пэдди, когда они ехали обратно в город.

— Ничего — пока еще. Я только слегка поднажал на него — вот и все. Он несколько враждебен, но видимых причин нет. Это меня беспокоит — но не могу понять, отчего.

— Я думаю, он ощущает, что мы вторгаемся на его территорию, — заметил Пэдди.

Люк озадаченно посмотрел на него:

— Его территорию? Ты имеешь в виду, в его практику?

— Я имею в виду его как самца, — разъяснил Пэдди. — Наверное, от тебя ускользнуло — и совершенно ясно, что ускользнуло от нее, — но Дэвид Грегсон положил глаз на Дженифер. — Он проверил зеркало заднего обзора, затем повернул на парковку, припарковался и выключил мотор. Мельком взглянул на своего партнера и увидел в его лице злость и понимание.

— Ты так сказал, что стало ясно: тут целая свора мартовских котов крутятся вокруг одной кошки, — почти прорычал Люк. — Бог мой, да если бы я знал, что это пойдет во вред расследованию, я бы переключился на кого-нибудь еще…

— Нет, не обманывай себя, — спокойно возразил Пэдди. — Если только ты хорошенько подумаешь, ты поймешь, что не переключился бы. Вот отчего я и сказал это.

Люк посмотрел на него внимательно, потрясенный.

— А я-то думал, что и у тебя развивается что-то вроде романа.

— Развивается. Но у меня есть надежный переключатель, который все еще в рабочем состоянии. А ты своим долго не пользовался.

— Заржавел, что ли?

— Слегка, — ответил Пэдди. — Но нет ничего, что не подлежало бы ремонту.

— Думаю, я люблю ее, — тихо проговорил Люк. — И всегда любил, если честно.

— Воспоминания — забавная вещь, — заметил Пэдди, глядя перед собой. — Она — твоя первая любовь?

— Да.

— А ты — ее первая любовь?

— Не знаю, — ответил Люк. — Может быть, в этом корень зла. Черт возьми, я чувствую себя как последний идиот, когда сижу вот здесь и толкую о ней, будто сопливый подросток о девчонке, которую встретил на вчерашней вечеринке. Я только и понял, что происходит…

— …Когда она вошла сегодня во время чая, — подсказал Пэдди.

— Боже! Я что, настолько выдал себя?

— Только мне. Ты был несдержан и беспокоен целый день — а как только она появилась в дверях, застыл. И ты прервал сам себя, чтобы спросить, что с ней случилось. Обычно ты заканчиваешь свои фразы…

— …сказал начальник тюрьмы рецидивисту. — Люк мрачно смотрел перед собой, ругая себя на чем свет стоит за слабость.

Пэдди некоторое время смотрел на него с жалостью, а затем перевел взгляд на полицейский участок, перед которым они сидели в машине.

— Интересно, психиатр уже закончил свои дела с Болдуином?

Люк откинулся на сиденье, задумчиво глядя на окна камер предварительного заключения. По правилам, тут нужны были бы занавеси, но вместо этого, по мере того как зажигались один за одним в камерах огни, они обнажали пыльные нары; а в рабочих кабинетах полиции усталые люди в форме переходили из одного в другой. Где-то тут в одиночной камере сидел Болдуин.

Люк был рад вернуться к повседневной теме.

— Молодые отцы, — назидательно сказал он, — в нашем обществе оставлены и позабыты: все внимание направлено на мать ребенка. А мать становится все более далекой от мужа сексуально, настолько она поглощена ребенком и заботами, с ним связанными; к тому же она становится совсем иной в размерах и формах; это совсем не та девушка, на которой он женился. Она даже пахнет по-иному. Она становится подобием его матери, скорее. За все это отвечают гормоны. Некоторые молодые отцы от всего этого сходят с ума. Возможно, что-то такое случилось с Болдуином. Давай подождем, что скажет психиатр.

И они вышли из машины.

— Может быть, он посоветует что-нибудь и тебе с твоими проблемами, — добавил Пэдди с усмешкой.

Они вошли в участок.

— Я бы сказал «нет», — изрек доктор Фернандес.

Это был человек с желтоватым, болезненным цветом лица, короткий и слегка округлившийся посередине: форма комфортная и неугрожающая, идеальная для такой работы.

— В принципе можно допустить, что Болдуин поддался гневу — и убил Френхольм, но только не тех двоих. А лично я склоняюсь к мнению, что он не мог убить и ее тоже. Даже за то, за что стоило бы… — Он снял очки и протер их красно-белым платком. — Болдуин — интересный случай. Иногда, случайно, встречаешь таких индивидуумов. Я называю их калибаны[1]. Так сказать, не вполне хамы, но живущие только земным. Практичные, сильные, здоровые во всем. И все же иногда, совершенно неожиданно, они открывают для себя звезды и цветы. Я отношусь к ним отнюдь не свысока. Совсем напротив: может быть, Бог разумел в них единственно истинных поэтов, ибо сколь бы редко ни посещали их мечты, они вызваны не образованием, не позой, не развитым мышлением — они истинны, поскольку рождены внутренней природой человека. И именно такие личности могут изумлять до крайности. Но чтобы в них это проявилось, иногда потребны такие вот кровавые потрясения.

— И вас он поразил, в самом деле? — удивленно спросил Люк.

Фернандес смутился:

— Черт, да. Он — славный малый, Люк. Поверьте. И если уж быть честным, эта девица во всей истории выглядит как последняя шлюха.

— Несомненно, — поддакнул Пэдди.

— Она вдохнула в него мечту увидев это, она решила попользоваться им. Не потому, что любила его, а… почему?

— По привычке, — подсказал Люк. — Обычно секс был ее оружием, но в данном случае она поняла, что обладает гораздо более мощным даром. Она льстила ему, чтобы он думал так… как он думал.

— Вы будете потрясены, когда узнаете, что он думал, — сказал Фернандес почти с благоговением. — Представьте: его оскорбило не то, что она собой представляла, а сам возврат к реальности. Не нужно было его возвращать в эту жизнь. Теперь он терзает себя, обзывает и пытается язвить над собой.

— Не удалось узнать что-нибудь новое о той ночи, когда он нашел ее тело? — спросил Люк.

— Да. Я загипнотизировал его.

— О Бог мой, это…

— Это недопустимо, я знаю, но не допускаю и мысли, что вам придется видеть его подсудимым. Он — свидетель, Люк, а не убийца. Я поставлю на карту свою профессиональную репутацию. — Убежденный Фернандес действовал очень убеждающе.

— О'кей. Так что вы выяснили?

Фернандес достал кассету:

— Хотите послушать?

— Будьте добры. — Люк сделал паузу. — Вы говорили с ним при свидетелях?

— Присутствовали офицер Беннет и офицер Джеггер.

— Джеггер? Хорошо. Очень хорошо. Давайте послушаем.

Фернандес включил диктофон. После неизбежного официального вступления и перечисления свидетелей, времени, места и прочего они услышали, как Фернандес обращается к Фреду Болдуину:

— Теперь давайте поговорим о той ночи, когда вы нашли Уин, согласны, Фред?

— Да. — Голос Болдуина был бесцветен, монотонен: голос послушного, загипнотизированного человека, который ждет, чтобы его вели.

— Вы услышали дома телефонный звонок. Что она говорила?

— Она сказала: «Это Мелисэнда, я…»

— Мелисэнда — это было ее тайное имя — для вас?

— Да. Она сказала мне, что это — ее имя в Другом мире. — Фернандес остановил пленку и странным взглядом поглядел на полицейских.

— Их отношения были целиком основаны на фантазировании — род словесной игры. Чтобы понять, вам нужно знать, что основное чтиво Болдуина — это научная фантастика. Тогда будет понятнее содержание его фантазий. По-видимому, поначалу они шутили друг над другом, признавали, что играют в игру, — но затем игра усложнилась, стала глубоко символичной и, наконец, превратилась в реальность — по крайней мере для него. За нее я, разумеется, не могу сказать уверенно. Может быть, она просто воспользовалась его поглощенностью игрой — а может быть, тоже втянулась в нее. Это невероятно, говорю вам, Люк, — что могут вытворять вроде бы здравомыслящие люди, когда за ними, они полагают, не наблюдают. Мне понадобилось четыре часа, чтобы выслушать и записать это все; он весь ушел в мир своей фантазии. В нем, в этом мире, она объявляла себя существом из Другого измерения. — Он увидел выражение лиц Люка и Пэдди и горячо заверил их: — Тут ничего необычного: дети большую часть дня проводят в фантастическом мире. Если это проявляется во взрослых, мы называем это регрессивной игрой, возможной заменой сексуальной удовлетворенности. Люк, вы же изучали в университете психологию, — так не смотрите на меня таким полицейским взглядом.

Люк усмехнулся и помягчел.

— Хорошо, поверим. Мелисэнда, значит? А как она называла его?

— Нетрудно догадаться. Принцем Теней. В любом случае, вы прочтете об этом крайне интересном для профессионалов случае в моей следующей книге. — Он вновь включил диктофон.

— …Что она говорила по телефону — какие в точности слова?

Болдуин отвечал:

— Она сказала: «Это Мелисэнда. Мне нужно противостоять Спутнику Зла — и я боюсь. Если ты будешь рядом со мной, когда мы встретимся, со мной ничего плохого не случится, Принц Теней. Не откажи мне во встрече на нашей Водной тропе, прямо сейчас». Я сказал: «Я готов». — Голос Болдуина принял странную женскую тональность, когда он говорил за Уин Френхольм. Фернандес снова остановил пленку.

— Спутники Зла — это существа, препятствующие Прекрасным из Другого Мира. В основном это наименование относилось ко всем, кто не входил в мир их фантазий. Большинство социальных аспектов, так сказать, происходило именно от ее фантазии; а большинство практических — от него. Она выдумывала имена и ритуалы; он разрабатывал подробности путешествий из Другого Мира сюда — и обратно, рисовал пейзажи Другого Мира. Черт побери, не смейтесь! Все эти детали просто удивительны. Там существовали всяческие стихии, битвы и противостояния. Когда эта игра станет сексуальной — было делом времени, я бы так сказал. Она подготавливала его с самого начала… возможно, объяснялось это тем, что здесь она была более искушенной, чем в фантазиях. Во всяком случае, этот Спутник Зла был кем-то, кого она недолюбливала — или просто боялась. О, простите.

Он начал было вновь прокручивать кассету, но Люк остановил его.

— Она избрала слово «противостоять» — вот что интересно.

— Да. Я тоже думал об этом, — согласился Фернандес. Он включил плейер.

— Я сказал Трейси, что на заводе неполадки, и вышел. Она не шпионила за мной, но была недовольна, что я оставляю ее. Поэтому мы чуть поспорили, но я пошел. Мне пришлось поехать на машине, потому что я сказал «на завод», но я немного покружил вокруг и припарковал машину на игровой площадке. Я пошел коротким путем. — Фернандес обратил внимание Люка, и тот кивнул, чтобы показать, что география ему ясна. Болдуин описывал ночь.

— …холодно. Я никогда не встречался с ней так поздно, и я слишком спешил, чтобы догадаться надеть джемпер. Светила луна, но не ярко. Я знал, что она уже ждет.

— Откуда вы это знали?

Последовала долгая пауза, затем Болдуин сказал с легким удивлением:

— Я слышал, как она говорила с кем-то.

И Люк, и Пэдди навострили уши. Фернандес, который предвкушал этот момент, улыбнулся.

— Что вы могли расслышать? — послышался его голос на кассете. — Представьте: вот вы идете по тропе вдоль реки. Что вы слышите?

Болдуин помолчал и продолжал:

— Реку. Я слышу реку — и крик совы, и ветер в кустах. Я продрог. И я могу уже расслышать голос Мелисэнды. Она на кого-то злится. Она — за поворотом тропы. «Бесполезно, — говорит она. — Забудь об этом. Я сама скажу ей, и тогда мы посмотрим, кто на ком женится. Но мой ребенок, мой ребенок будет…» — и тут она замолчала.

— Что вы предприняли? — спросил Фернандес.

— Я тоже остановился — и слушал.

— Черт возьми, черт… — бормотал Люк.

Болдуин продолжал:

— Я слышал, как он смеялся. А потом послышался удар, будто что-то упало, и затем этот ужасный звук, будто хрип удушья… Спутник Зла… я слышал, как он убегал, я слышал и ждал, когда он выбежит из-за поворота, но он так и не появился. Наверное, он побежал другим путем. Я тоже побежал… и упал. Я наткнулся на что-то и упал на тропу, почти у реки. И… луна как раз выходит из-за облака… и я вижу Мелисэнду. О, Боже милостивый, моя Прекрасная… — И Болдуин заплакал, так ярки были воспоминания.

Было молчание, в течение которого Фернандес возвращал Болдуина из гипнотического состояния. Психиатр прокрутил пленку вперед и несколько раз пытался найти нужное место.

— Вот, — сказал он.

— …Машина, — говорил Болдуин. — Спортивная машина, вероятно, MG. У них такой явственный, отчетливый выхлоп, что не узнать нельзя. И не новая. Или такая, за которой не ухаживают. Дважды не получается завести мотор… Теперь поехал. Я взваливаю на себя Мелисэнду, я не хочу, чтобы она здесь оставалась, где каждый… каждый… может видеть ее, трогать ее. Она, конечно, умерла, я знаю это, но ее тело… то тело, которое она носила… никто не должен дотрагиваться до него. Никто.

Фернандес выключил диктофон.

— Вам это было необходимо? — Он уже знал ответ и довольно усмехался.

— Спасибо. Я было думал, что Болдуин поярче опишет эту машину: нам говорили, что он — прирожденный механик, всегда возится с машинами и моторами. Конечно, машину мог заводить вовсе не убийца, а совершенно посторонний человек. Но в таком случае этот человек должен был видеть человека, бегущего от реки. В любом случае нам это очень поможет. — Люк потер ухо. — Вся эта история с «Мелисэндой»… не знаю, как ее и вставлять в отчет.

— О, я вам дам весь психиатрический жаргон для ее интерпретации, — заверил его Фернандес. — И вам не так уж важны детали, не правда ли? Достаточно будет основных положений. Если бы вы могли допрашивать его лишь на предмет обнаружения тела, вы бы сделали для него великое дело, Люк. Используйте его в своих целях, но пожалейте, не коверкайте его внутренний мир, его тайну… — Он остановился, зная, что просит о невозможном. — Жена его ничего не знает и не должна знать. Это ранит ее много больше, чем просто физическая неверность. Это не просто секс, а это слияние душ, время, проведенное вместе, смех, магия — и все это не с тобой, и именно поэтому ранит.

— Я знаю, — спокойно сказал Люк.

— Беннет может…

— С Беннетом все будет в порядке, — твердо сказал Пэдди. — Я могу поговорить с Беннетом, Люк. — Его рот был плотно сжат. — И с Джеггером.

Фернандес опасно близко подошел к черте, за которой начиналось вовлечение в дело, и он знал это. Они все знали.

— Понимаете, парень не сумасшедший. Не более сумасшедший, чем тот, кто называет жену в постели «поросеночек мой». Но, как и он, Болдуин постесняется признать это. Ему намного труднее во всем признаться, чем большинству. Виной тому — его редкостное воображение. Так и влюбленные — не клинические сумасшедшие, но весьма близки к этому состоянию: не ведают пределов, слишком чувствительны, мечтательны, одержимы… как ни назови — это любовь.

Люк с Пэдди смущенно переглянулись.

— Так вы утверждаете, что Болдуин был влюблен в Уин Френхольм?

Фернандес подумал.

— В общепринятом смысле — нет. Она была его духовной любовницей, если хотите; она помогала ему избавиться от недостатков его брака, и избавление было нравственным. Он католик — а это значит, очень привержен идее физической супружеской верности. Правда, не знаю, как бы отнесся его исповедник к сценам у реки.

— Нечистые мысли? — подсказал Пэдди.

Фернандес покачал головой:

— Они не были нечисты, по крайней мере у него. Как раз наоборот: она была для него неприкосновенна — прекрасна и неприкосновенна. И, конечно, сыграло роль то, что она «слушала его душу». — Фернандес сделал значительное лицо. — О Бог мой, как он вдохновил меня! — Вынул кассету из плейера. — Я сделаю копию, если не возражаете. Я искренне благодарен за то, что вы вызвали меня, Люк. Он будет для меня целой Главой номер шесть. Я надеюсь, что и я вам был полезен.

— О, конечно, — сказал Люк. — Во многих отношениях более, чем я ожидал.

Глава 27

Обстановка была напряженной.

В конце чаепития Дэвид рассказал об интересе к нему Люка и о его соображениях насчет совпадений. Дядя Уэлли был взбешен, но Клоди сказала, что это вполне объяснимая ошибка со стороны Люка.

— Он хороший человек, — оправдывала Люка Клоди, просто он любит свою работу и желает сделать ее на совесть.

Дядя Уэлли что-то бормотал насчет змеиного яда.

Ни Фрэнсис, ни Дженифер не проронили ни слова.

Немного погодя они все разошлись по своим делам: тетя Клоди — наблюдать за приготовлением обеда и, возможно, уловить минуту-другую, чтобы повышивать; два инвалида — дядя Уэлли и Фрэнсис — отдыхать; а Дженифер и Дэвид — на вечерний прием.

За обедом, когда все вновь собрались, ситуация оказалась хуже прежнего, в основном из-за нарастающего раздражения Дэвида.

— Полагаю, следующим он арестует меня, — сказал Дэвид за десертом. — Ну, что ж, пусть попытается, — это все, что я могу сказать. Мне доставит большое удовольствие сбить этого самодовольного типа с толку, предъявить ему обвинение в клевете — и довести до увольнения.

— Люк — не тот человек… — начала было Дженифер.

— Он — не человек, а полицейский, — вырвалось у Дэвида.

— Но это несправедливо, Дэвид, — возмутилась Клоди. — Посмотри на вещи с его точки зрения. Он обязан делать свое дело: ему необходимо проверить все факты и проследить все последствия тех или иных действий. Он не может выбирать факты по своему усмотрению, правда? Я должна сказать, это крайне нелегко: зная нас всех, делать то, что он делает.

— Обычно округ не посылает людей, которые имели отношение к данному месту жительства, — заметила Фрэнсис. — Пэдди сказал мне, что Люк согласился потому, что не было никого столь же высокопрофессионального. И он сам чувствует себя неловко. Они оба это понимают. Не только вы помните здесь Люка по прежним годам, когда он был мальчишкой, это нелегко для его авторитета.

— Что-то не заметил, чтобы у него были какие-то затруднения в моральном плане, — прорычал Дэвид.

Фрэнсис бросила на него нетерпеливый взгляд.

— Как бы то ни было, ему не поднесено все на блюдечке. Приходится блуждать во тьме. У них есть задержанный по подозрению, но Пэдди говорит…

Дэвид резко поднял голову:

— Задержанный по подозрению? Кто?

— Я не знаю. Пэдди не станет болтать… — ответила Фрэнсис. — Он сказал, что ему не следовало бы вообще упоминать об этом. Но… но… это было в связи с чем-то, о чем мы говорили, в общем… Я не нажимала на него.

— Это — Фред Болдуин, — сказала Дженифер, потеряв терпение. — Сегодня приходила за помощью его жена: она в ужасном состоянии, ей пришлось прописать успокоительное, а ребенок, соответственно, тоже неспокоен.

— Но… почему Болдуин? — казалось, Дэвид очень обеспокоен сказанным.

— Его жена тоже не понимает, но когда-то она мне говорила, что муж часто выходит из дому по ночам — она считала, чтобы развеяться после семейных сцен. Он начал свои ночные прогулки летом, пока она была беременна, и продолжает. Той ночью, когда была убита Уин Френхольм, его вызвали ночью с завода.

— А миссис Тобмэн? В ту ночь, когда была убита миссис Тобмэн? — живо поинтересовался Дэвид. — Что насчет той ночи?

— Тоже гулял, — кивнула Дженифер. Она не была уверена, затрагивает ли эта информация интересы пациента, а значит, кодекс чести врача, но ей надоело остерегаться. Она желала, чтобы все это наконец разрешилось: так или иначе. Она страстно этого желала.

— Тогда похоже, что этот Болдуин и есть убийца, — сказал дядя Уэлли. — Я помню его: плотный такой, горячий парень. — Его морщинистое лицо на мгновение осветилось улыбкой, когда он вспомнил о чем-то ином. — И к тому же, насколько я припоминаю, он работает на фотозаводе?

— Да, это так, — сказала Дженифер. — Простите, тетушка, но я бы хотела полежать немного. Голова болит. — Она встала и быстро вышла, пока не были заданы дальнейшие вопросы и не возникли новые споры.

Она была смущена и задета. Прошлой ночью, когда она гуляла с Люком, он на несколько часов отвлекся от своего расследования — или ей так показалось, во всяком случае. Был мягкий, полный романтики вечер, и она не была против того, что случилось с ними на тропе. Они приехали вместе домой, и она была готова пригласить его, если бы не Дэвид, стоявший буквально в дверях. Пригласить и… кто знает?

Она, она знает.

В ее жизни после развода было немного мужчин, но один-два были. Затем был Марк Пикок, когда она впервые вернулась в Вичфорд. Она более не ребенок. Поцелуй Люка вызвал в ней горячий и быстрый отзвук, которого она не испытывала много лет, и отзвук этот был большим, нежели желание близости. Она попрощалась с Люком с сожалением, но ожидала с интересом их следующей встречи; может быть, даже с нетерпением, свойственным юности.

А сегодня она узнала, что он приходил побеседовать с Дэвидом — и даже не заглянул к ней. Говорил с Дэвидом долго — и с глазу на глаз. Предположил, что между их с Дэвидом практикой и убийствами существует взаимосвязь.

И это наводило ее на мысль: было ли в их встрече и прогулке для Люка то же значение, что и для нее? Они много говорили: о Вичфорде, о ее практике, ее пациентах — о ее работе в общем плане. Она старалась припомнить: называла ли она какие-то имена, но не могла быть уверена. Неужели он, пользуясь случаем, допрашивал ее, использовал ее привязанность в своих интересах?

Это не тот Люк, с которым она вместе выросла. Не тот, кто обожал ее. О котором она часто вспоминала в прошедшие годы. Который целовал — и целовал ее прошлым вечером.

Он стал незнакомым.

И он — опасный незнакомец.

Как по заказу, внезапно раздался отдаленный гром и блеснула молния.

— Боже милостивый, и гром небесный, и все такое, — громко сказала она себе самой и встала, чтобы закрыть форточку. За окном внезапно весь сад озарился светом молнии. Под ее окном была подъездная дорожка, и пока она вглядывалась во тьму, что-то опять осветило асфальт. Не с неба, а из открытой двери. Это был Дэвид, стоявший в дверях с чемоданчиком в руке, поправляя плащ и глядя в темное теперь небо. Свет из двери освещал его высокие скулы, прямую линию носа, твердый рот и сильные, подвижные руки, что ловили развевающиеся на ветру полы плаща.

— А что же Дэвид? — спросила она себя саму. В противоположность догадке Пэдди, она знала о тайных чувствах к ней со стороны Дэвида. Она не была дурочкой, и была незлой женщиной. Она понимала: он сейчас в неблагополучной фазе жизни, отвергнутый женой, одинокий, тяжело работающий день и ночь; их профессия, что поддерживает других людей, сама по себе требует чьей-то душевной поддержки. Он очень одинок и изголодался по участию и любви. Именно это заставляет его стыдиться своей слабости, поэтому естественной его реакцией явилось отрицание ее, Дженифер, — ее, кто вроде бы совершенно естественно мог бы предложить ему и любовь, и поддержку. Они оба никогда об этом не говорили, но оба знали это.

Она отвернулась от окна и услышала, как он заводит мотор. Затем машина поехала вниз по улице. Она заставила себя поглядеться в зеркало. После минуты пристального изучения себя Дженифер улыбнулась.

— Ну, полно, — сказала она с улыбкой. — Неужели ты и впрямь думаешь, что ты такая роковая женщина, что трое разных мужчин о тебе мечтают?

Волосы ее растрепались от лежания на подушке, в глазах не было блеска, а чувственный ее рот выглядел бледным, и губы потрескались. Ни один мужчина не заглядится на такую. Она в последнее время не много времени уделяла своей внешности. Теперь ей было видно, что возле глаз и на шее появились новые морщинки. В темных волосах появилось несколько седых волос. Время покупать краску. Она чересчур худа — и это странно, потому что годами ей приходилось бороться с излишним весом.

— Ты выглядишь на свой возраст, девушка, — сказала она себе самой. — Может быть, настало время и действовать по возрасту.

Позади нее, за окном, вновь вспыхнула молния, и раздался удар грома, уже ближе. Несколько дождевых капель ударило в стекло, и тут же возле нее зазвонил телефон. Его звук был настолько неожиданным, что она подпрыгнула.

— И нервы не в порядке, — отметила она. Сняла трубку и присела на край кровати.

— Привет, милая, — сказал в трубку мужской голос. — Не желаешь ли выпить со мной?

Это был Марк.

Она была уже в холле и надевала пальто, когда прозвенел дверной звонок. Она открыла дверь — на пороге стоял Люк.

— Привет, — сурово сказал он. — Я хотел бы поговорить с тобой.

— Но я собралась уходить, — неловко проговорила она, отступая назад. Он был таким массивным в своем развевающемся на ветру плаще.

— А… — Он рассматривал ее, а ветер из открытой двери плотно облепил свитером и юбкой ее тело. — Это недолго.

— Ну, хорошо, тогда заходи, — пригласила она.

— Кто это, Дженни? — послышался голос дяди Уэлли. Дженифер поглядела на Люка.

— Мальчик-разносчик, дядя, — негромко ответила она и прошептала: — Он сердит на тебя — нет смысла сейчас начинать спор. Иди сюда.

Она провела его через темную приемную и закрыла за собой дверь. Она чувствовала в темноте его присутствие, и между ними будто повис неразрешенный вопрос. Она побыстрее отыскала выключатель.

— Ты едешь на вызов? — спросил Люк.

— Нет. На ночные вызовы ездит Дэвид, с тех пор, как… на некоторое время. Я собиралась выпить вместе с Марком.

— А! — Он метнул на нее сердитый взгляд — и отвернулся. — Я не имею права удерживать тебя от отношений с женихом.

— С… кем? — Она думала, что не расслышала.

Он прямо посмотрел на нее:

— С твоим женихом. Он прямо заявил мне, что вы помолвлены и собираетесь пожениться, но должны выждать приличествующее время по смерти его матери.

— Да? И когда же он тебе сказал это? — Она почувствовала, как ее охватывает гнев. И еще что-то, напоминающее удушье. Она даже подумала мельком — уж не лесбиянка ли она в душе. В холле порыв ветра рвал дверь.

— Этим утром. Я виделся с ним.

— Понятно. Это было до того — или после того, как ты виделся с Дэвидом Грегсоном?

— До. — Он внимательно посмотрел на нее. — Что-то случилось, Дженни.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Это классическая уловка: непонимание, — зло сказал он. — Я имею в виду прошлый вечер — и сегодняшний. Не одно и то же, правда?

— Не знаю, право. В самом деле? Разве ты не затем здесь, чтобы задавать вопросы? И разве не этим же ты занимался весь прошлый вечер? Ты же полицейский — тебя ждет твоя работа.

Наступило тягостное молчание. Затем он заговорил, и несмотря на всю свою злость она слышала в нем нескрываемую боль.

— Обычно я не задаю полицейских вопросов людям, которых люблю. Я допрашиваю людей, которые мне не дороги лично.

— Фреда Болдуина, например.

Снова повисла тишина.

— Мы освободили Фреда Болдуина час тому назад. Дженни, в прошлый раз я не был полицейским с тобой. Я — это был я. Люк. Просто человек. И я был очень, очень счастлив. Я думал тогда, что и ты — тоже. А этим утром, когда мне сказали, что ты уже обручена…

— Я не обручена. Я не знаю, с чего это Марку вздумалось говорить, но он ошибся. Да, я часто виделась с ним, когда впервые после разлуки приехала в Вичфорд, но наши отношения не дошли до этой фазы, насколько мне известно.

— Возможно, именно поэтому он желает тебя сейчас видеть.

— Возможно.

— И что?

— Что — что?

— Ты выйдешь за него замуж?

— Нет. Не знаю. Какая тебе разница? И почему я вообще должна за кого-то выходить замуж? Я вполне счастлива и так. Благодарю.

— Я понимаю.

Она повернулась к нему.

— Послушай, Люк, я не… — она остановилась и прислушалась. — Что это такое?

Он выглядел устало и расстроенно.

— Что такое? Я ничего не слышал. — Он прислушался, но тщетно.

— Такой странный звук… наверное, это кот просится в дом от дождя. — Она посмотрела на него, но не могла найти слов. — Ты здесь — для того, чтобы поговорить о твоем расследовании, или…

— О, это касается дела лишь потому, что я никак не могу сосредоточиться. Да нет, все ерунда. Черт возьми, это, конечно, касается дела, но… говоря откровенно, дорогая, я ничего не понимаю. Что-то со мной происходит. С тобой ничего не происходит? Это все, что я желал бы знать, Джен. Так или иначе.

— И я желала бы, Люк. Это все слишком внезапно.

Он улыбнулся.

— Это правда, черт возьми. Это… — Он сделал паузу и подумал. — Это опоздание на двадцать два года. Надо было поцеловать тебя там же, несколько часов спустя, Джен. Тогда бы нам было ясно, что с нами теперь: завершение того романа или начало нового.

— А что из этого выбрал бы ты? — срывающимся голосом спросила она.

Он помолчал, затем мягко заговорил:

— Ах, Дженни — твой голос звучит так устало.

К ее стыду и удивлению, она расплакалась.

— Я и вправду устала, — сбивчиво говорила она, и слезы переполняли ее глаза и текли по щекам. Она утирала их тыльной стороной руки. — Я устала от того, что нужно быть сильной, несгибаемой, от того, что нужно на все вопросы иметь ответы, устала от того, что боюсь пропустить важный симптом, устала от конфронтации с Дэвидом, от необходимости лгать дядюшке насчет его возвращения к работе… и просто от того, что постоянно нужно держать спину прямой. Я хочу вновь обрести дом, Люк — и не могу. Здесь больше нет для меня дома. И нигде нет. Я выросла, стала взрослой — и меня это не радует. Я не желаю быть все время взрослой. Черт… что за глупость — плакать в такой момент.

Он обнял ее, будто она была ребенком, ласкал ее и утешал.

— Я все понимаю, — сказал он. — Никто не мог предвидеть этого, правда? Как и этих долгих тяжких лет. Я прошел через основную часть жизни неподготовленным: то я слишком рано за что-то брался, то слишком поздно спохватывался и думал, что все в порядке, когда нужно было бить в набат. Все это ошибки юности, Джен, всю жизнь — эти ошибки юности. Вот почему люди лучше обустраивают свою жизнь вдвоем. Ты не знала? — Он поцеловал ее, но нежно и слегка. — Вскоре мне нужно опять перевоплотиться в полицейского. А тем временем я хочу спросить у тебя, как спросил бы Люк Эббот, тот мальчик, что в отчаянии прождал тебя под чертовым дубом весь день: что ты собираешься сказать Марку Пикоку?

Она вытерла слезы о грубую ткань его пиджака и сказала:

— Я собираюсь выпить с ним кампари с тоником — и сказать «нет» на все остальное. Идет?

— Идет. Этого довольно на сегодня. — Он отпустил ее. — А теперь, прямо перед твоими красными от слез глазами, я собираюсь перевоплотиться в старшего инспектора Эббота из Окружного департамента и преследовать свои служебные цели. На каком автомобиле ездит Марк Пикок?

Она нахмурилась.

— На MG, я думаю. Какая-то старая спортивная машина, во всяком случае.

— Черт…

— А что случилось?

— Ничего. Ну, иди — опоздаешь на кампари.

Он отказался отвечать на дальнейшие вопросы, и они вышли в холл, пройдя на цыпочках дверь в гостиную, где работал телевизор и слышались голоса.

— Это интересно, — проговорила Дженни, глядя на вешалку. — Я бы поклялась, что до разговора мой плащ висел здесь. Ну, ладно: надену жакет — и побегу. — Она стянула с вешалки жакет и надела, затем заглянула в гостиную.

— Я поеду повидаюсь с Марком Пикоком. Обещаю возвратиться не поздно.

Люк усмехнулся.

— Благодарю, — прошептал он.

— Я благодарю за то, что больше не терзаешь меня, — прошептала она в ответ.

— Я выжидаю, — сказал он и открыл для нее входную дверь.

Дождь и ветер зарядили не на шутку — сплошная мокрая пелена. Свет, падавший из окна, серебрил каждую дождевую каплю и высветил капот любимого Дженни новенького «маэстро», который она купила несколько месяцев тому назад.

И как раз перед сверкающим красной краской крылом автомобиля, прямо на земле, лежала Фрэнсис Мерфи, с раскинутыми руками, с запрокинутым в небо лицом, неестественно вывернув голову набок. По ее шее на грудь и затем на гравий дорожки текла алая струйка.

Цвет ее был в точности как краска «маэстро».

Глава 28

— Сюда, на стол, — командовала Дженифер, сбрасывая жакет и одной рукой держа у шеи Фрэнсис сложенный шарф, а затем переменив руки, чтобы сохранить давление на рану.

Люк осторожно опустил обмякшее тело Фрэнсис на кушетку для осмотра пациентов, затем отступил — и почти упал на кресло-каталку дяди Уэлли.

— Уйди, мальчик мой, дай нам возможность работать, — скомандовал старик, и его лицо стало незнакомым, а глаза — острыми. Люк никогда его таким не видел. — Я подержу у раны губку… Дженни, доставай все, что тебе нужно из инструментов. — Подъехав поближе, старик взял из рук Дженни губку.

— Хирургический воротник спас ей жизнь, — заметил Люк. Дядя Уэлли искоса посмотрел на него, но ничего не сказал.

— Фрэнсис вышла на улицу, чтобы достать что-то из машины Дженифер, — объяснила Клоди: она стояла в дверях стиснув руки. — Лишь на минуту: сказала, что из ее сумочки в машине вывалились сигареты или еще что-то…

— Я позвоню, — сказал Люк и вышел в приемную, чтобы поговорить без свидетелей.

Дженифер принесла полотенца и завернула в них голову Фрэнсис и ее плечи, предложив заменить губку на марлевый тампон. Они с дядей Уэлли пытались сдержать поток крови, что хлестал из огромной раны, идущей от левого уха Фрэнсис до верха хирургического воротника, спрятанного под воротом пуловера. Пуловер был разрезан и превратился в лохмотья. Дженифер быстро обыскала свой чемоданчик, а недостающее нашла в кабинете. Она решила, что сделает все сама.

Глаза Фрэнсис раскрылись.

— Ой! — сказала она, и от ее дыхания полотенце, что покрывало ее лицо, наполовину отлетело. — Черт!

— Лежи смирно, все в порядке, — рявкнул на нее дядя Уэлли. — Вот уж заслуга полиции, так сказать. — Последнее было обращено к Люку, который уже вернулся. Клоди пошла за крепким кофе.

— Ты кого-нибудь видела, Фрэнсис? — спросил Люк.

Фрэнсис покачала головой, и кровь с новой силой полилась из раны.

— Нет, — прошептала она. — Я взяла плащ и вышла, чтобы достать кошелек и сигареты. Я открывала машину, когда кто-то схватил меня сзади, обругал меня и что-то сделал с моей… — Она замолчала: понимание пришло к ней мгновенно. — Я слышала, как что-то прошлось по моей шее, — прохрипела она. — Неужели это… это…

Дженифер поставила медицинский лоток и велела ей замолчать.

— Мне придется зашить рану, Фрэнсис. Я дам тебе обезболивающее, ладно?

— Боже милостивый и святые угодники… — пробормотала Фрэнсис. — Это игла?

— Ты же знаешь: игла. Закроешь глаза и на некоторое время забудешься, и скажи спасибо Господу, что отделалась. — Дженифер ловко ввела обезболивающее.

— Какого он был… это был мужчина? — спросил Люк из-за плеча Дженифер. Фрэнсис сказала, что это был, без сомнения, мужчина. — Ты сказала, он обругал тебя. Что именно он говорил?

— Люк, перестань, — запротестовала Дженифер. — Каждый раз, как она начинает говорить, она теряет кровь.

— Это очень важно: это и еще один вопрос, — настаивал Люк. — Что он говорил, Фрэнсис?

— Он… назвал меня сукой. Сказал: «Так-то вот, сука, это положит конец твоим проискам». Вот и все.

— Ты узнала голос?

— Нет — он был напряженным.

— Люк, пожалуйста, — сказала Дженни.

— Хорошо, хорошо, все. А, вот и они. — Люк прошел через приемную и вход для пациентов. Пэдди бежал через мокрый от дождя двор, и его лицо было белым от ярости и страха.

— Она в порядке уже, успокойся, — сказал ему Люк и обрисовал в общих чертах то, что случилось. — Дженни сейчас занимается раной. Она потеряла порядком крови и была в шоке, но теперь все хорошо.

— Люк, черт побери! — крикнул Пэдди. — Мне нужно видеть ее.

Люк сдался:

— Один взгляд из двери — и возвращайся. Нам нужно быстро ехать. — Он огляделся: — Беннет! Идите сюда!

Беннет подбежал к нему, и Люк дал ему инструкции.

— Просто убедитесь, там ли он. Не говорите ничего ему — и никому другому. Мне также нужно, чтобы кто-то проверил Центр ремесел. — Некоторое время он говорил, а Беннет записывал все в блокнот, потому что весьма скоро стало ясно, что он не в состоянии держать это все в голове. Пэдди вернулся, а Беннет как раз уходил.

— Никогда не видел так много стежков на одной ране. Проклятье! Дженифер говорит, что не хочет, чтобы шов был виден потом. Она черт, а не врачиха, Люк. — Облегчение Пэдди от известия, что Фрэнсис жива, вылилось в поток слов. — Фрэнсис сказала, что он назвал ее «разносчицей зла», или что-то в этом роде.

— Опять — «Странник зла»? — угрюмо спросил Люк.

Пэдди был изумлен:

— Ты что, думаешь, это был Болдуин?

— Я вообще не знаю, что тут думать, — зло сказал Люк. — Я думаю о двадцати вещах сразу. Все, что я знаю наверняка, — Фрэнсис была в плаще Дженифер и открывала дверцу машины Дженифер. Причем перед домом Дженифер, где он на нее и напал.

Дженифер выпрямилась и вздохнула:

— Ну, все. Готово.

Фрэнсис с упреком взглянула на нее из-за марли и бинтов, что покрывали одну сторону ее лица.

— Я несколько устала от этой жизни, Дженифер. Она выглядит красивее на страницах романов, чем в реальности. Вот почему у меня не хватает сил на визг и плач. — Говорила она с некоторым усилием, одной стороной рта.

— Да. — Дженифер пошла к рукомойнику, в то время как дядя Уэлли, работая весьма эффективно для человека в инвалидной коляске, оттирал кровь с хирургического поля.

— Когда в последний раз тебе делали инъекцию от столбняка?

Фрэнсис вздохнула и уставилась в потолок.

— Очень давно. Ну, давай, коли меня снова, мне уже начинает нравиться. Проветривает мозги.

— Фрэнсис… ты уверена, что не узнала голос мужчины, который напал на тебя? — спросила Дженифер, готовя шприц.

— Нет, — удивленно ответила Фрэнсис. — Ты думаешь, я должна быть с ним знакома?

— Конечно нет. Просто это могло бы помочь, вот и все. — Дженифер посмотрела на вымокший в крови шарф, которым она зажимала рану. Верхний свет высвечивал крошечный кусочек металла, лежавший там же. — Когда ты немного отдохнешь, я попрошу Люка и Пэдди отнести тебя наверх. Ты потеряла много крови. Тебе тепло?

— Да. Все хорошо. Спасибо.

— Я посижу здесь с нею, — сказал Уэлли. — Клоди готовит кофе или чай — или что-то там. Ты иди и взгляни, что там делает полиция. Я слышу, как они топают вокруг, будто стадо слонов. Наверняка топчут рододендроны.

Дженифер в последний раз взглянула на Фрэнсис, которая лежала бледная, но дышала ровно, и глаза ее были закрыты. Она прошла из кабинета в приемную, закрыв за собой дверь. После секундного сомнения она тихо прошла в кабинет Дэвида, включила настольную лампу и подошла к стеклянному шкафчику, в котором хранилась коллекция хирургических инструментов.

Старинный скальпель, на который она смотрела, любуясь так недавно, исчез.

Дэвид Грегсон вернулся получасом позже и с трудом въехал в ворота, заблокированные полицейской машиной. В конце концов он протиснулся и почти бегом вошел в дом.

— Что произошло? Почему здесь полиция?

Люк, совещавшийся с Пэдди в глубине холла, повернулся и подошел к нему.

— А, доктор Грегсон. Боюсь сказать наверняка, но похоже, тот же преступник напал на мисс Мерфи час назад.

— Фрэнсис? На нее напали? Тот же убийца?

— Представляется, что так, — сказал Люк. — К счастью, хирургический воротник, который она носила, остановил лезвие и не позволил нанести смертельную рану… У нее ужасный шрам через всю челюсть, и она потеряла много крови, но в основном, — кроме шока, конечно, — она в порядке. Мы только что отнесли ее наверх поспать. С нею доктор Имс.

— Я — к ней, — бросил Дэвид, отбрасывая одним тренированным движением и пальто, и портфель, и направляясь к лестнице.

Они наблюдали, как он взбегает наверх, и обменялись взглядом.

— Нужно запросить список его вызовов на эту ночь, я думаю. — Люк говорил спокойно. — И нужно, чтобы кто-то сопоставил расстояния и время.

— Правильно, — поддержал Пэдди.

— Что нового от сержанта Уитни, как она там, на фотозаводе?

— Думаю, она продвигается к цели, — доложил Пэдди. — Я бы только не хотел, чтобы она проходила через заведующего отделом кадров.

— Иначе ее не могут принять на работу, — возразил Люк. — А что у тех, кто контролирует Сэма Эшфорта, Бэрри Трита, Гордона Синклера и прочих?

— С ними сейчас разбирается Беннет. Эшфорт все еще в кафе в Центре ремесел, печет пироги на завтра; а Трит и Синклер — дома.

— А что Рэй Мосс?

— О нем пока ничего не известно.

— А Болдуин?

Пэдди посуровел:

— Он пробыл дома полчаса, а затем ушел на прогулку. Беттс упустил его… потерял его след на тягловой тропе.

Люк уставился на него:

— Ты шутишь?

Пэдди покачал головой:

— Хотелось бы — но нет, не шучу. Беннет клянется, что Беттс шустрый парень, так что Болдуин мог просто спрятаться от него.

— Приготовь людей…

— Все готово.

Люк кивнул:

— Хорошо. — Услышав шаги навстречу, он поднял голову и увидел, что Дженифер медленно спускается с лестницы.

— Как там она?

— Неплохо. Засыпает. — Дженифер внимательно посмотрела на полицейских: — Мне думается, я могу сообщить нечто для вас полезное.

— Да?

Неохотно, однако повинуясь чувству долга, она достала из кармана юбки пластиковый пакет, в который положила испачканный в крови шарф.

— Здесь крошечный кусочек металла: он вышел из раны. Думаю, что лезвие ножа ударилось о хирургический воротник и сломалось. Могут ли ваши эксперты сделать из этого заключение?

— Иногда — очень важное, — объяснил Люк, принимая пакет. — Спасибо. — Люк понимал, что сейчас должен держаться несколько отстраненно. — Я думаю, тебе полезно было бы лечь и поспать, Джен. — Он назвал ее школьным именем, чтобы она почувствовала тепло, таящееся за его официальным тоном.

Дженифер вздохнула:

— Не могу. Я должна увидеться с Марком — ты забыл? Хотя я сомневаюсь, что он все еще ждет в «Уолсэке»: он, должно быть, решил, что я раздумала ехать.

— Он уже отправился домой, — сообщил Люк.

— Откуда тебе это известно? — Она некоторое время смотрела ему в глаза, а затем в ее лице появилась растерянность: — Вы что, следите за ним?

— Да.

— Вы все еще подозреваете Марка? В убийстве его собственной матери — и других женщин тоже?

— Я подозреваю каждого, — сказал Люк. — Это моя работа. Мы уже говорили на эту тему, Джен. Я хотел бы, чтобы ты приняла это как данность.

— Я принимаю, — с раздражением ответила она, отводя со лба волосы. — Я принимаю… это просто… приходит в голову само по себе, как, помнишь, эти ужасные создания, что наскакивают на тебя со всех сторон в темноте, когда едешь в туннеле, на аттракционе.

— Туннеле Любви? — Глаза их встретились.

— Именно. Ты помнишь.

— Пойди поспи, Джен, — ласково попросил он.

— Идти спать — и позволить мужчинам вершить свои дела?

— Я не зря так на этом настаиваю, — продолжал Люк. — Кто бы он ни был, человек, напавший на Фрэнсис, несомненно, он считал, что это ты, а не Фрэнсис. — Люк специально говорил тихо, спокойно и взвешенно. — А если это так…

Дженифер в ужасе уставилась на него. Затем овладела собой.

— Да… Она была в моем плаще — и открывала мою машину.

— Все верно, — подтвердил Пэдди.

— Что бы ты сказала насчет предложения улечься в постель и оставаться там и завтра? — спросил Люк.

Она поглядела на него, ее губы дрогнули в усмешке.

— Одной, ты имеешь в виду? — и удивилась, когда увидела, как он шокирован ее словами.

— Дженифер, речь идет о покушении на убийство, — с раздражением напомнил Люк.

— Извини, Люк. Спиши на усталость. Так ты хочешь, чтобы кто-то подумал, будто жертвой оказалась я, не так ли? Какой в этом толк?

— Возможно, никакого, если это было случайное нападение. Но если не случайное, если искали именно тебя, — это даст нам выигрыш во времени.

— Но множество людей знают, что это была Фрэнсис — а не я. Дядя Уэлли, Клоди, миссис Льюис. — Она помолчала. — Дэвид.

— Да. Но все они могут помолчать, правда? — сказал Люк. — Я говорю только об одном дне, Джен. Не можешь ли ты использовать свой отдых в наших интересах?

Она глядела в пол:

— А как же пациенты?

— Разве нельзя нанять временного помощника?

— Не на такой же короткий срок…

— Я могу заменить ее на утреннем приеме, — послышался голос Уэлли из дверей. Он подкатил кресло поближе. — Может быть, я теперь вовсе не так хорош, но я смогу отличить больное горло от распухшей лодыжки. На одно утро — тем более.

— Но…

Дядя Уэлли посмотрел на нее с терпеливым обожанием.

— Дженифер, я все еще в хорошей профессиональной форм, если могу сам поставить себе диагноз. Я знаю: я никогда уже не смогу работать на полную мощность, несмотря на все ваши тупые заверения: и твои, и Дэвида, и Фрэнсис. Я решил делать вид, что верю вам, сидя в моей проклятой комнатенке, глядя в телевизор. Но я могу слушать, черт побери, а это — добрых пятьдесят процентов обязанностей врача. Если кому-то понадобится осмотр, я пошлю его к Дэвиду. В любом случае, у Кэй наметанный глаз, и уж она рассортирует посетителей. Думаю, большего, чем открыть рот — или задрать рубашку, и не понадобится завтра. Иди спать, девочка, слушайся этого монстра. Чем больше мы ему поможем, тем скорее он выполнит свою работу — и перестанет, наконец, торчать у нас перед глазами.

Люк был задет:

— Это моя работа, мои служебные обязанности.

— Дядя, вы к нему несправедливы! — накинулась на Уэлли Дженифер.

Старик внимательно поглядел на нее.

— Что такое? Значит, приклеилась к нему? Во время чая ты, насколько я помню, клеилась к Дэвиду. Ну, хорошо, я беру обратно невежливые слова, но не остальное. Ты приехал — и все здесь пошло кувырком, Люк. Ты все перепутал.

— Это убийца все перепутал, — сказал Пэдди. — А не мы.

— Какой был тихий городишко — Вичфорд, — ворчал старик, направляя каталку к гостиной. — Красивый, и медлительный, и мирный. Иди спать, Дженифер, и пришли ко мне Дэвида — я хочу поговорить с ним. — И кресло, и его обитатель исчезли. Затем послышался звук включенного телевизора.

Дженифер заставила себя заговорить:

— Люк, может ли лаборатория определить тип сплава, из которого изготовлено лезвие ножа?

— Разумеется: и тип лезвия, и примерную форму ножа, и даже где он был куплен — не считая прочего.

— О… — будто пораженная, сказала устало Дженифер и пошла наверх по лестнице.

Люк посмотрел на окровавленный шарф у себя в руке.

— Пожалуй, утром отправим его Сирилу. Но… похоже, она не слишком-то хотела давать нам эту улику, — озадаченно проговорил он.

Глава 29

— Тот обломок лезвия уже в пути, — сообщил Пэдди, вернувшись в офис. — У Сирила он будет перед ланчем. Ты говорил с ним?

Люк кивнул и побарабанил пальцами по столу перед телефоном.

— Он подтвердил свои теории относительно ран на горле. То есть подтвердил его микроскоп.

— Черт, — сказал Пэдди. — Это значит, мы и дальше пойдем в разных направлениях. А что насчет раны Фрэнсис? Вот если бы он исследовал и ее, мы бы знали наверняка…

— Сержант Уитни вернулась?

— Да. И привезла кое-что интересное — посмотришь? — Пэдди выложил на стол большой пухлый конверт и постарался скорее отдернуть руку. Люк удивленно приподнял бровь и взял конверт. Открыл, заглянул внутрь.

— О Боже, — потрясенно произнес он. — Дети…

— Вот видишь, что там творится, — сказал Пэдди. — Она нашла это в сейфе — вместе с большой пачкой негативов.

— Кому принадлежит сейф?

Пэдди поморщился.

— Угадай.

Дженифер тихонько постучала в дверь спальни — и вошла после ответа Фрэнсис.

— Доброе утро. Как ты чувствуешь себя сегодня?

— Как бы ты чувствовала себя на моем месте? — ответила Фрэнсис, стараясь не улыбаться. — Ушел и ни разу не назвал меня мамашей — хотя на кого еще больше я похожа?

— Пэдди?

Фрэнсис прикрыла глаза: «да».

— Сидел возле, держал за руку и смотрел на меня.

— А ты что делала?

— Смотрела на него.

— Как трогательно.

— Так и было. — Фрэнсис выглядела очень довольной. — Он волнуется за меня.

— Я — тоже, — сообщила Дженифер, садясь на край постели. — Он уже рассказал тебе? Люк предполагает, будто нападавший метил в меня — если он вообще выбирал кого-то специально.

— Да, рассказал. Это мне урок: не бери чужие плащи без спроса. И поэтому ты сегодня не пошла на утренний прием?

— Люк желает, чтобы я легла на день — и молчала, по крайней мере сегодня. Кто бы там ни был — он понял, что не убил тебя.

— Надеюсь. Я здорово ударила его по ногам.

— Да? А ты сказала об этом Пэдди?

— Конечно. Он был доволен. Теперь остается, сказал он, просить каждого мужчину закатать штаны. К вечеру кого-нибудь посадят за решетку. — Она вздохнула. — Я бы не желала этого.

— Мы бы все не желали этого. — Дженифер протянула руку и осторожно ощупала шов под бинтами. — Воспаления не чувствуешь?

— Ох! Только воспаление духа. — Фрэнсис тем не менее поморщилась от боли. — И что, теперь останется огромным?

— Если я правильно вспомнила свои институтские практикумы — нет. Вот отчего я так долго тебя мучила. К счастью, у меня были очень тонкие хирургические нитки. Откровенно говоря, я сделала все блестяще. Даже дядя Уэлли одобрил, а он очень строгий учитель.

— Я рада, что благодаря происшествию со мной у тебя появилась практика, — устало сказала Фрэнсис. Она поглядела на Дженифер — и увидела тени у той под глазами. — Ты не слишком много спала ночью, я полагаю.

— Да. — Дженифер встала и подошла к окну, которое выходило в боковой садик. Буря продолжалась всю ночь, а наутро стихла, и земля была усыпана листьями и ветками. Деревья, облетевшие за ночь, смотрелись жалко под серым небом, и чувствовалось приближение зимы.

— Мне бы хотелось думать, что ты не спала, поскольку волновалась за меня, — сказала Фрэнсис, — но не буду льстить себе. Что случилось?

— Я думаю, отчего именно — меня? Почему кто-то хочет убить — меня?

— Не знаю. Вообще-то ты умеешь надоедать… — откровенно призналась Фрэнсис. — Конечно, на тебя так приятно посмотреть, ты интеллигентна, умна…

— Не чувствую себя умной этим утром.

— Так благодари за это небеса, — улыбнулась Фрэнсис, но тут же поморщилась. — Ну, полно, расскажи мне все. Я же лежу здесь одна, скучаю. Наконец, судьба меня достала, и теперь самое лучшее, что я могу сделать, — это слушать.

Дженифер повернулась к подруге и пристально посмотрела ей в глаза.

— Неужели это Дэвид? — вырвалось у нее.

Фрэнсис была сбита с толку, и ее забинтованное лицо выразило это настолько, насколько могло.

— Дэвид? ДЭВИД? Это он напал на меня, ты думаешь?

— Да. — Голос Дженифер дрожал. — О Боже, Боже… неужели?

— Нет. Боже мой, нет! Я уверена в этом! Как ты могла подумать такое, заклинаю всеми святыми?! — Фрэнсис не знала, смеяться ей или плакать. А Дженифер, похоже, сама была напугана собственным подозрением — и высказала его помимо воли.

Дженифер опустилась на стул возле окна: ноги не держали ее. Она рассказала Фрэнсис о коллекции старинных хирургических инструментов — и о пропаже скальпеля.

— Где же он? — спрашивала Дженифер. — Что он им делал?

— Спроси у него, — не задумываясь предложила Фрэнсис. — Я уверена в Дэвиде, как в себе самой: он не мог этого сделать. Он должен был сойти с ума, чтобы совершить это!

— Именно, — с несчастным выражением лица согласилась Дженифер. — И это тоже можно объяснить. Его покинула жена, он много времени чувствовал враждебность с моей стороны…

— Чепуха какая! — возразила Фрэнсис. — Скорее, я бы сказала, он влюблен в тебя и не желает этого признать.

— Нет, — возразила Дженифер. — Что, если это — скрытая ненависть по отношению ко всем женщинам? Он сам вызвался дежурить ночью и отсутствовал каждую ночь, когда происходило убийство. Люк сказал, что тот, кто убивает, знает дело до тонкостей: где именно нанести удар и как. Дэвид продолжает противостоять Люку, настаивая на версии, будто убийца один и тот же, будто это — серийный убийца. Дэвид словно дразнит Люка. Что, если он желает быть разоблаченным? Тогда это именно то, что нам следует сделать, не так ли? Увлекаемый каким-то бешеным инстинктом убивать и убивать, он, чувствуя угрызения совести, как бы кричит, умоляя, чтобы его остановили?

— Я думаю, именно тебе стоит писать детективы, а мне — заняться раз и навсегда физиотерапией, — подытожила Фрэнсис. — Бог мой, Дженифер, ты хорошо знаешь этого человека, видишься с ним, работаешь с ним бок о бок — каждый день. Разве бы ты не заметила иных признаков этого «бешеного инстинкта»? Ты так наблюдательна.

— Шесть месяцев практики в психиатрической клинике — в моем случае этого недостаточно, — возразила Дженифер. — И я совсем не так много вижусь с Дэвидом, ты же знаешь. Разве что за столом… да короткий проффессиональный обмен мнениями, сугубо деловой. Не слишком много возможностей, чтобы заметить его новое увлекательное хобби — убивать и калечить.

— Ты говорила об этом с Люком?

— Ты же знаешь — нет.

— Если ты и в самом деле убеждена, ты должна поговорить с Люком, — твердо сказала Фрэнсис. Немного помолчав, она спросила: — Не станешь?

Дженифер дождалась, пока окончился дневной прием. Когда она убедилась, что дядя прошел в свою комнату отдохнуть, а Дэвид уехал на вызовы, она вышла в приемную.

Кэй взглянула на нее — и побледнела:

— О ужас! Ты напугала меня до смерти! Я-то думала, ты уже при смерти, с огромной раной в горле. — Облегчение в голосе и на лице было явное. — Дэвид сказал…

— Напали на Фрэнсис, а не на меня, но это секрет, — объяснила ей Дженифер. — Люк считает, что нападение планировалось на меня.

Кэй была озадачена еще больше.

— Как? Почему?

— Почему он думает так — или почему на меня?

— И то, и другое.

Дженифер пожала плечами и рассказала, как было дело.

— Если он подходил к ней сзади, он мог обознаться. Она — с более короткими волосами, чем у меня, но зато они у нее почти моего цвета. Мы с ней примерно одного роста, хотя она чуть пополнее — но он не меряет талии, правда?

— Думаю, что нет. Но кто мог желать твоей смерти?

— Не знаю. У Люка, кажется, есть какие-то идеи, но… он не слишком откровенен. Думаю, он подозревает Марка Пикока.

— У этого типа не хватит силы воли, чтобы поправить свои дела, не то чтобы перерезать кому-то горло, — скептически сказала Кэй. — Совершенно нелогично.

— Разве бывает что-то логично, когда дело касается убийств?

Кэй пожала худыми плечами:

— Я-то думала, что у него более, чем один кандидат на это ремесло, даже и без разнюхивания следов вокруг поместья, — заметила она. — Начать хотя бы с того, что миссис Тобмэн не особо любили в Монастырском совете. К тому же она прилагала усилия, чтобы Центр ремесел закрыли.

— Правда? — удивленная, спросила Дженифер. — Я не знала.

— Конечно. — Кэй энергично кивнула. — Мой брат состоит в Совете, и он рассказывал, сколько сил она потратила, чтобы уговорить закрыть Центр: это и законодательство по охране здоровья, и якобы нарушение границ, и то, что машины паркуются на ее землях… все, что угодно. Последний ее рывок был в Комитет по планировке и Общество охраны памятников. Она хотела привлечь ремесленников за святотатство, говорил Фред. Слабоумная старая дура. За всем этим стояли деньги, вот что. И всегда так было. Она воевала за деньги — и те люди также не хотели упустить своего. Вместо денег пришел конец ей самой.

— Но что общего это имеет со смертью Уин Френхольм и той, другой женщины, с фотозавода? И со мной?

Кэй вновь пожала плечами.

— Не спрашивай меня — спроси у своего полисмена. — Она пристально посмотрела на Дженифер. — Не слишком счастлива этим утром? Круги под глазами — как у барсука. Ты встала с постели, а зря. Кто лечит врачей, спроси меня? Я. Ты завтракала?

— Нет — я не голодна.

— Предполагаю. И не ждешь с нетерпением ланча, насколько я понимаю. А что твой полисмен?

— Что ты разумеешь под этим?

Кэй откинулась в кресле.

— Ты что, начнешь сейчас все отрицать? Двое таких орлов приехали в город, и всем сразу ясно, что один приударил за Фрэнсис, а другой… Я полагала, что он положил глаз на тебя, этот Люк Эббот. Твой дядюшка что-то такое говорил на этот предмет утром. Сэр Лоуренс Оливье тут ни при чем. Неблагодарный мальчишка, судя по дядюшкиному тону. — Глаза Кэй были полны любопытства. — Дядя сердился, потому что Люк считает, будто между нашей практикой и убийствами существует взаимосвязь. Во всяком случае, Люк намекнул об этом вчера Дэвиду.

— О, вот почему Дэвид бросался, как цепной пес, — поняла Кэй. — Ты знаешь, сколько у нас пациентов на учете? Около четырех тысяч. А в целом городишке нет и пятнадцати тысяч. Я думаю, вовсе не удивительно поэтому, что все жертвы — наши пациентки.

— Но зато удивительно, что одной из жертв должна была стать я. Это делает связь почти доказанной. Вот почему дядя так зол на Люка. Он не может допустить, чтобы это оказалось правдой.

— А это — правда? — вдруг обеспокоилась Кэй. — Ты думаешь, что правда?

— Не знаю. Что будет с вечерними вызовами?

— Доктор Грегсон и доктор Макдональд будут ездить вместе.

— А как справился дядя Уэлли утром?

Кэй засияла:

— Он был великолепен. Я посылала к нему старых знакомых, и один вид его настолько улучшал их состояние, что не нужно было никаких рецептов. Он, конечно, устал под занавес, но это ожидалось. Все было хорошо.

— И прекрасно, — Дженифер огляделась. — Кто-то идет. Я заскочу на минуту в кабинет Дэвида.

— Его нет.

— Я знаю. — Дженифер быстро проскользнула в дверь и оставила Кэй недоумевать за пишущей машинкой. Закрыв дверь, она услышала, как кто-то просит Кэй переписать рецепт.

Она оглядела кабинет. Он был в таком же идеальном порядке, как и в прошлый раз. Могло показаться, что Дэвида не было утром, — настолько все было нетронуто.

Кроме одной вещи.

Она глянула в стеклянный шкафчик — и почувствовала, как екнуло сердце. Коллекция старинных инструментов снова была в сборе. Скальпель, пропадавший накануне, лежал на месте, сиял и переливался металлической поверхностью.

Но у него не было кончика.

Крошечный кусочек отсутствовал — и этот кусочек был размером как раз с тот, что она нашла в ране. Если бы не это, она вряд ли заметила бы ущербинку.

Дженифер стояла перед шкафом долго-долго. Пациент, пришедший за рецептом, уже ушел, звонил телефон — и Кэй отвечала, пришел еще один пациент и записал вызов. А Дженифер все стояла, глядя перед собой, а затем, решившись, она села за стол Дэвида. Медленно и обреченно она набрала номер.

К тому времени, когда ответила дежурная по полицейскому участку, щеки Дженифер были мокры от слез, она вся дрожала.

— Старшего инспектора Эббота, пожалуйста, — сломанным голосом попросила она.

Глава 30

Она все еще сидела за столом Дэвида, когда открылась дверь и появился Люк. Кэй, должно быть, пошла на ланч, подумала было Дженифер, но затем взглянула на часы и поняла, что она спала, сидя в кресле Дэвида.

— Я приехал сразу же, как только получил твое послание, — сказал он. — Что тут?

— Твой костюм весь в грязи, — заметила она машинально.

Он посмотрел вниз, на брюки, затем закрыл дверь кабинета.

— Я был у реки, — сказал он. — Ночной дождь расквасил тропу.

— Что ты делал на тропе? — Ей казалось, будто она еще спит.

Волосы его были разлохмачены, он устал, и галстук его съехал набок.

— Мы обшаривали дно.

— Для чего?

— Чтобы найти тело Фреда Болдуина Он пропал… его жена говорит, он выбежал из дома вчера вечером и сказал, что собирается положить конец всему этому, бедняга.

— Ты думаешь, это Болдуин напал на Фрэнсис? — с надеждой спросила Дженифер.

— Не знаю. Мне сказали, ты хотела показать мне кое-что. — В нем чувствовалось нетерпение, и Дженифер внезапно охватило такое же чувство нетерпения — чувство сопричастности расследованию. За Люком стояла настоящая небольшая армия; люди, что искали тело в реке, сыщики, следившие за подозреваемыми; клерки и операторы компьютеров, нажимавшие на клавиши; следователи, и лаборатории, и Бог знает что еще: карты, провода, дороги, телефоны, радиосигналы, разговоры, доклады и отчеты, сметы… И все это — полицейская служба. Но сейчас здесь, в приемной, был центр расследования, — пока здесь находился Люк. Коснуться Люка — это значило коснуться нити паутины; и мгновенно приходила в движение вся система. Она ожидала, она была в готовности, эта система. И он ожидал, Люк, и он был в нетерпении.

Она не торопилась — не могла.

— Не знаю, важно ли это… — начала она в нерешительности и замолчала.

Постояв немного, он подошел к столу и сел на стул для пациентов. Она увидела, как он волевым усилием заставил себя успокоиться, как сложил руки и стал ждать, что она скажет. Вот какой ты, Люк, подумала она. Я и не знала всех твоих качеств. Если бы я пришла тогда — под дерево — и поцеловала тебя, неужели жизнь была бы совершенно иной? Лучше? Хуже?

— Не волнуйся. — Голос его был добр, и она поняла: он почти мгновенно оценил, что это важно для него.

Вместо слов — потому что она не могла выдавить их из себя — она просто повернулась на крутящемся кресле Дэвида и указала Люку на среднюю полочку в стеклянном шкафчике. Люк встал и подошел поглядеть. Она наблюдала за его спиной и увидела, как напряглись его плечи.

Он увидел и без слов.

— Что это такое? — спросил он.

— Старинный хирургический инструмент, называемый бистури, — ответила она. — Очень острый: вчера утром я порезала им палец.

Он повернулся:

— А этот кончик — он был и раньше обломан?

— Нет… — Она могла только шептать.

— Почему ты не сказала об этом вчера?

— Потому что… — Голос пропал, и ей пришлось прокашляться. — Потому что вчера вечером его не было на месте.

Он выругался вполголоса.

— Прости, Джен.

— Да что там…

Она заплакала.

Вынув из кармана платок, он открыл шкафчик и взял скальпель с его матерчатой подложкой, осторожно подцепив его среди других инструментов. Как только он повернулся, чтобы закрыть шкаф, дверь отворилась, и вошел Дэвид Грегсон.

— Какого черта вы здесь?.. — спросил он, окинув взглядом Дженифер, Люка и ту вещь, которую Люк держал в руке.

— Боюсь, придется попросить вас проехать со мной в полицейский участок, доктор Грегсон, — сказал Люк. — Вам зададут несколько вопросов.

Глаза Дэвида, темные от гнева, полные обвинения, уставились на Дженифер.

— Что вы наделали?! — страшным голосом спросил он.

— Вам бы хотелось, чтобы это был я? — зло спросил Дэвид Грегсон. — Это вас полностью бы устроило: сумасшедший врач впадает в буйство при полнолунии — что-то в этом роде.

— Никто не сказал ни слова о сумасшедшем враче, — проговорил спокойно Люк. — Я просто хотел бы задать вам несколько вопросов относительно ваших передвижений этой ночью — а также в предыдущие ночи, а также относительно ваших связей с погибшими женщинами.

Грегсон, только что красный от гнева, побледнел и с тревогой спросил:

— Что вы имеете в виду, говоря про «связи»? Я не имел с ними иных отношений, кроме отношений врача и пациента.

— По словам вашей медицинской сестры, мисс Френхольм обычно посещала вас. Но в свой последний визит она попросилась на прием именно к доктору Имс. Отчего это, по вашему мнению?

— Понятия не имею. Возможно, список больных на то утро был у меня слишком велик. А возможно, она предполагала, что женщина-врач будет более сговорчива на предмет аборта.

— Понятно, — голос Люка звучал скептически. — А кроме профессиональных, у вас были встречи либо разговоры с мисс Френхольм?

— Нет.

— Пэдди!

Пэдди раскрыл папку на своем столе.

— По полученной нами информации, вы с мисс Френхольм по крайней мере однажды вместе посетили «Уолсэк». И ушли тоже вместе.

— Ерунда!

— Наш свидетель — местный констебль, который был там же с женой.

— Вероятно, он видел мою жену — она тоже блондинка, и довольно красивая.

Пэдди прокашлялся.

— По признанию констебля, имя которого не упоминается, у него были личные отношения с мисс Френхольм, и он прекрасно знал ее внешность. Он почувствовал облегчение, когда вы с нею ушли из ресторана.

— Но откуда было ему знать, что именно я был с мисс Френхольм?

— Он ваш пациент.

Грегсон закрыл глаза.

— Ах, вот что. — Он, кажется, признал свое поражение. — Хорошо. Значит, я встречался с ней в «Уолсэке» — но не назначая заранее встречу. Просто так случилось, что мы пришли туда вместе.

— Вы вместе выпивали.

— Да, мы выпили с ней несколько раз, если это имеет значение.

— И ушли тоже вместе.

Грегсон вздохнул:

— И ушли вместе. — Это было сказано тоном поражения. — И провели несколько часов вместе в задней комнатушке ее проклятого горшечного магазинчика. Ужасно неудобной, между прочим.

— Это было в августе.

— В августе. Две недели спустя, как меня оставила жена ради негодяя-барона с его миллионом в банке. Если она и сейчас продолжает доить его, как начала, то у него не должно остаться более пятидесяти центов. — Говорил Грегсон с чувством отвращения к самому себе. — Я был одинок, оскорблен и нищ. А мисс Френхольм более чем жаждала наших отношений — она была алчна на ласки. Мне даже понадобилась неделя, чтобы прийти в прежнюю форму.

— И вы все-таки еще раз встречались с ней?

— Нет. Кроме того, что я не соответствую ее темпераменту, я был все-таки ее врачом. Вы не поняли, инспектор. В отличие от полицейских, врачи никогда не могут быть свободны от обязанностей. Теперь вы можете торжествовать надо мной победу, инспектор. Вы будете правы. Я воспользовался тем, что было чистейшим случаем нимфомании — таким диагностически ясным, какой только можно вычитать в книге. Я был подавлен и несчастен. Я был дураком. Но — не убийцей.

— Вы могли быть отцом ее ребенка.

Грегсон поднял голову:

— Полагаю, что мог бы… Черт побери, это порадовало бы мою жену. Это ускорило бы наш развод. Она бы даже предложила на радостях стать крестной матерью этому отпрыску — когда отсмеялась бы всласть. Она всегда заявляла, что я ни на что не способен — тем паче на это.

Люку было странно и неприятно слышать, как Грегсон, обычно такой неразговорчивый, так откровенно и горько говорит о своей обиде, которая его, видимо, страшно мучила. Откровенное презрение и пренебрежение жены в несчастном браке, а затем неудовлетворенность сексуальной хищницы, которая не делала секрета из того, что презирает мужчин, — на этой почве мог бы развиться какой угодно психоз. Или это просто несчастливое совпадение обстоятельств?

— Расскажите мне о вашей коллекции старинного инструмента.

Грегсон пожал плечами:

— Я их собираю. Это мое хобби. Некоторые представляют собой прямо-таки произведение искусства. Я собирался стать хирургом, но у меня не было денег, чтобы совершенствоваться дальше в специальной области медицины. У меня не было выбора — и я стал терапевтом. А коллекция — просто сентиментальное воспоминание, и все.

— А этот инструмент — бистури?

— Да.

— Его кончик сломан.

— Да. Понятия не имею, когда это произошло.

— Это произошло между вчерашним ланчем и сегодняшним утром.

Люк внимательно следил за лицом Грегсона.

— Вот как? — Лицо Грегсона оставалось бесстрастным. — Почему вы так думаете?

— Потому что вчера утром он был цел. Доктор Имс даже порезала им палец. Она взяла его из любопытства и не думала, что он такой острый.

— Я всегда содержу инструменты в порядке, готовыми к работе, — сказал Грегсон.

— Зачем?

— Это — совершенные хирургические инструменты, несмотря на их возраст. Они заслуживают уважения. — Он подумал. — Тогда, значит, она вытирала лезвие?

— Да.

Грегсон кивнул:

— Я заметил, как формируются пятна ржавчины, вчера вечером, перед тем, как поехать на вызовы. Обычно я смазываю инструмент маслом, потому что в те времена, когда он изготовлялся, нержавеющая сталь была неизвестна. Я увидел пятна — и забрал бистури из шкафчика; положил его в портфель, чтобы смазать поздно вечером, когда вернусь. Что я и сделал.

— А вы тогда заметили, что кончик лезвия обломан?

— Да. Эти лезвия очень хрупки — я подумал, что он обломился, пока я держал его в моем портфеле. Как вы помните, мое возвращение пришлось на довольно суетливый момент. Я смазал инструмент маслом наспех, перед тем как лечь спать, и положил обратно. Я намеревался заточить его этим утром, но поскольку Дженифер не участвовала в приеме пациентов, мне было некогда. — Упоминание о Дженифер затуманило его лицо. — Она думает, что я — убийца, а это — орудие убийства? Дурочка.

— Вряд ли это заключение порадует ее, — заметил Люк. — Она была очень расстроена, но…

— …но поступила, как законопослушный гражданин? — горько продолжил Грегсон. — Как восхитительно! И вот я здесь, и мне задают бессмысленные вопросы, а мои пациенты ждут — и не получают помощи. Умница, милая девочка.

— Вы убили мисс Уин Френхольм, доктор Грегсон?

— Нет.

— Вы убили Берил Томпкинс?

— Нет.

— Вы убили Мейбл Тобмэн?

— Нет.

— Какие отношения у вас были с миссис Тобмэн?

— Я был ее врачом, и она обращалась со мной довольно бесцеремонно. Тяжелый характер… Но у нас не было ни совместных выпивок, ни связи, ни чего-то еще. То же можно отнести и к миссис Томпкинс — хотя она была совершенно противоположного характера. Тихая, приятная женщина. Именно она в наших отношениях страдала, а не ее терапевт.

— Вы могли бы назвать миссис Томпкинс женщиной твердых моральных принципов? — внезапно спросил Пэдди. Грегсон взглянул на него с изумлением, будто уже забыл о присутствии сержанта.

— Твердых принципов? Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду — сильно ли она переживала конфликт правильного с неправым, как вы полагаете?

— Не знаю. Этот предмет в наших разговорах не всплывал. Я лечил ее от постоянных и нарастающих болей в спине, да еще от обычных простуд — ничего более. Мы никогда с ней не говорили на философские темы.

— Она была образцовой семейной женщиной?

— О да — это так. Преданной мужу и детям, почти одержимой идеей семейного благополучия. В особенности преданной детям.

— Значит, что-то, случившееся с детьми, — к примеру, сексуальное использование детей, — вызвало бы у нее реакцию негодования и потрясло бы ее, как вы считаете?

— Несомненно.

— Спасибо. — Пэдди откинулся на спинку стула. — Спасибо.

— Вы напали на Фрэнсис Мерфи вчера вечером? — внезапно спросил Люк.

— Нет, я не нападал.

— Вы понимаете, что у вас нет алиби на это время, так же, как и на время, пришедшееся на другие убийства?

— Я об этом не думал.

— Каждый вечер, когда случались убийства, вы уезжали из дому.

— В самом деле? Мне нужно посмотреть в моих записях.

— Мы уже делаем это.

— Но я не давал вам разрешения на это!

— Нам и не нужно разрешения от вас. Вы работаете в партнерстве с доктором Уолтером Мэйберри — и у вас общие записи и дела. Он дал нам разрешение на просмотр соответствующих записей.

— Бог мой, да он сошел с ума! Там конфиденциальные данные, и вы не имеете права.

— Мы будем читать лишь относящиеся к делу записи, и под его контролем. Ни одна бумага не покинет вашего кабинета, ничего не будет скопировано, кроме как с его позволения, и в таком случае он подпишет каждую сделанную копию.

— Неужели и он думает, что я убил тех женщин? Так же, как и Дженифер?

— Никто пока не выдвинул против вас обвинений. Мы ведем расследование. Этот инструмент будет сдан на экспертизу для сравнения с кусочком металла, найденным в ране на горле мисс Мерфи. Если состав металла совпадет… — Люк замолчал, не докончив фразы.

— Понимаю.

— Скажите, доктор Грегсон, — продолжил Люк. — Какого вы происхождения?

— Какого — что? — Дэвид Грегсон уставился на него в изумлении.

— Какого происхождения, — спокойно повторил Люк. — Вы шотландец, ирландец… кто вы?

— Какое это имеет отношение к делу, черт побери?

— Большое…

Грегсон презрительно усмехнулся и задумался:

— Не вижу связи.

— Вы когда-либо слышали о заболевании крови, называемом «талассемия»?

— Смутно припоминаю… переводится как «море в крови» или что-то в этом роде, не так ли? Это заболевание, характерное для жителей Средиземноморья. Читал как-то в журнале… — Он сделал паузу, затем его лицо прояснилось, и на нем начало проявляться понимание. — Вы отдали на анализ плодную кровь, не так ли?

— Да.

Грегсон улыбнулся:

— Весьма неглупо. Ну что ж, талассемии у меня вы не найдете, я убежден.

Люк кивнул:

— Возможно. Но у нас в распоряжении иные средства. Вы слышали что-нибудь о генетическом коде, неповторимом, как отпечатки пальцев, доктор Грегсон?

— Да, я слышал об этой теории, — неохотно отозвался Грегсон. — Каждый человеческий индивидуум имеет уникальный набор генов, а следовательно, они не повторяются, так же, как и отпечатки пальцев.

— Это более не теория, рад вас проинформировать. Посредством анализа генов в плодной крови мы можем теперь получить генетический отпечаток — а это, используя соответствующие методики, окончательно решает вопрос об отцовстве. Ни процентов, ни догадок. Полная определенность.

Грегсон мог лишь мысленно отметить, как далеко продвинулась наука и как мало у него остается времени, чтобы следить за успехами медицины.

— Я вам не верю, — только и проговорил он.

Люк улыбнулся.

— Не желаете ли заключить пари на десять миллиграммов своей крови?

Глава 31

Кэй провела весь день, отменяя и переназначая визиты больных доктора Грегсона. Она была глубоко опечалена тем, что Дэвида забрала полиция. Она работала с Грегсоном вот уже пять лет; с другой стороны, она была влюблена в Дженифер, хотя работала с ней менее года.

Она взглянула на Дженифер, — та сидела, укрывшись, в приемной; перед ней громоздилась стопа медицинских карт. Приходил и ушел констебль Беннет, работающий вместе с Дженифер и доктором Мэйберри. Он фиксировал все, что находили в записях Дженифер и доктор Мэйберри. Список необходимого был составлен Эбботом.

Они не ответили на все его вопросы — лишь на те, что посчитали относящимися к делу. Не разоблачение — но сотрудничество. И все же то и дело возникали споры: частью — профессиональные, частью — личные. Теперь Беннет ушел, а доктор Уэлли отправился наверх отдохнуть. Выглядел он недовольным и безмерно усталым.

Кэй, жалевшая старика, чувствовала, что вся вина за это происшествие лежит на Дженифер, и все же разум подсказывал ей, что несправедливо судить ее. Дженифер выглядела так же плохо, как и ее дядя.

Дженифер почувствовала неодобрение Кэй и взглянула на нее:

— Я должна была сделать это, Кэй. Что, если Дэвид болен — и не может помочь сам себе? Если бы промолчала, — возможно, погибло бы еще несколько женщин. Лучше я ошибусь в этом, чем в другом.

— Вероятно, вы правы. Но вы могли бы поговорить с ним до того, как сообщать в полицию, не правда ли?

— Если он — убийца, то он пытался убить меня вчера ночью. Разве ты не помнишь? Ты бы обвинила в лицо того, кто желает твоей смерти? Я не такая смелая.

— Ты что, серьезно, действительно веришь, что Дэвид Грегсон желает твоей смерти? Да он же влюблен в тебя!

Дженифер покачала головой:

— То, что он чувствует ко мне, — это не любовь, как таковая, и в любой момент это может обратиться в ненависть. Эти эмоции очень схожи. Не любовь противоположна ненависти, а равнодушие. Я была навязана ему дядюшкой — и он обижен этим; он был унижен женой — и здесь есть причины для ненависти к женщинам. А может быть, на этой почве у него сформировался психоз человекоубийства? Я согласна, может быть, такой вывод покажется натяжкой… Но эти скальпели… ты видела эти скальпели, которые он содержит так хорошо наточенными? — Она вздохнула. — Как бы я хотела, чтобы все оставалось так, как было до этих убийств. Я хочу научиться быть хорошим семейным врачом, я хочу построить здесь свою жизнь, быть полезной, скрасить старость дяди Уэлли и тети Клоди, обрести дом.

— А что же Марк Пикок? Он разве не составит твое счастье?

— Не знаю. — Дженифер поправила волосы. — Я чувствую, что совершенно разочарована в Марке, так же, как и в Дэвиде.

— А Люк Эббот? — со значением спросила Кэй.

Дженифер посмотрела на нее из своего угла и постаралась улыбнуться:

— Бог мой… Все это просто смешно, правда? Я имею в виду, что я разведена, мне очень и очень скоро — сорок, я работаю и увлечена своей профессией… зачем я им всем? Марку нужна не я, а хозяйка его драгоценного замка; Дэвиду нужна успокоительница, которая перевязала бы его раны и сделала бы вновь самим собой, а Люку… — Она задумалась.

— Люк не похож на них? — спросила Кэй. — Или же ты смотришь на отношения с Люком по-иному?

— Не знаю. Люк… любит меня. Это мешает ему вести расследование, это терзает его. И меня — тоже. — Она поглядела на Кэй в некоторой растерянности. — Я думаю, что Люк — замечательный, — бесхитростно призналась она. — Но я думаю, что быть семейным врачом — тоже дело замечательное. Что делать?

— Если хочешь прислушаться к моему совету — ничего, — с проницательной улыбкой сказала Кэй. — Разве Люк требует от тебя решения?

— Конечно нет. Так далеко у нас не зашло. Он, возможно, и вовсе не хочет от меня ничего. Может быть, я для него — способ вернуться в прошлое, милое воспоминание.

Кэй ясно видела, что это возможное объяснение поведения Люка мучит Дженифер. Раненная своим разводом, она не могла легко поверить мужчине.

— Ну, тогда оставь все как есть, — посоветовала Кэй. — И посмотри, что получится. Ты же сказала: ты — не слезливая школьница и не энергичная свежая красотка. Ты — старая кошелка, Дженифер, и прими это как есть. А старые кошелки бывают осторожны — и полагаются на свой ум или то, что от него осталось. — Она поглядела на часы и поморщилась. — Кажется, доктора Грегсона не собираются отпустить до обеда. Лучше я поставлю телефон на автоответчик и поручу ночные вызовы доктору Кэлгери: доктор Уэлли уже созвонился с ним и заручился его согласием. Мы так обычно и делали, когда с доктором Уэлли случился удар, а доктор Грегсон сбивался с ног. Задумано — сделано.

Дженифер наблюдала за ее действиями, пока она ставила автоответчик, и чувствовала опустошение и апатию. Кэй закончила и облегченно вздохнула.

— Время идти домой и чистить картошку. Мы, женщины, преданные нашей профессии, не боимся домашних трудностей и захватывающих переделок, правда?

— Правда. — Дженифер с трудом улыбнулась.

Когда Кэй ушла, приемная показалась слишком уж тихой, похожей на могилу. Дженифер, чтобы развеяться, пошла на кухню — поговорить с миссис Льюис об обеде, затем — в гостиную, перекинуться словом с тетей, которая вновь сидела за вышиванием. Затем поднялась наверх, чтобы встретиться с дядей. Это было нелегко.

— Злись на меня, дядя Уэлли, но не на Люка. Это несправедливо — обвинять его.

— Он всегда был болваном, еще мальчишкой, — упрямо ворчал старик, не сводя взгляда с диктора, который беззвучно вещал с экрана телевизора. — В рыбной ли ловле, в учебе или крикете — Люк Эббот всегда шел напролом, своим путем, никого не слушая. Я должен был предположить, что он станет чем-то вроде сыщика.

Дженифер присела на краешек кровати и взяла дядю за руку.

— Что касается Дэвида…

— А что касается Дэвида? — Старик нахмурился, глядя на нее. — Он не более убийца, чем я. Твоя идея смехотворна. Что ты думаешь: он пьет как сапожник в одиночестве своей комнаты, затем берет нож и режет первую попавшуюся на улице женщину — и все потому, что ты конкурируешь с ним? Бог с тобой, Дженифер, ты совсем его не знаешь. Абсолютно не знаешь. — Он снова перевел взгляд на телевизор. — Его жена — тоже врач.

— Да? — Дженифер была поражена. — Я не знала.

— Ну, ладно. Что поделаешь. Она — врач. Консультант, дерматолог, только частная практика, по Милчестеру. Вот там она и встретила ее драгоценного баронета, драгоценного — в нескольких смыслах. Вероятно, приехал к ней на прием со своими королевскими фурункулами или чем-то в этом роде. И вот что она сделала: бросила практику — «из-за любви». И ты после этого удивляешься, что Дэвид косо смотрит на женщин-врачей? Нужно признать, что я тоже начинаю разделять его точку зрения.

— Ты имеешь в виду, дядя… ты желаешь, чтобы я оставила практику? — униженная, спросила Дженифер.

— Нет, я не желаю, чтобы ты оставила практику, — копируя ее женский тон, сказал дядя. — Но не могу сказать, что я понимаю, как можно обвинять нашего — твоего — партнера в убийстве.

— Дядя Уэлли, кто-то пытался убить меня прошлой ночью.

— Ерунда. Во всяком случае, ты не пострадала, а пострадала Фрэнсис. Не могу сказать, что я всегда рад ей и ее привычке задирать меня, но она — славная девочка, я люблю ее, она — под моим кровом, и случившееся большое для меня несчастье. Не понимаю, почему ты устраиваешь из-за этого такой шум. Я не вижу никаких швов на твоем лице.

— Возможно, появись они, ты не был бы так упрям, — заметила Дженифер.

— Все это ерунда, — бросил старик, но в голосе его слышна была любовь, несмотря на все усилия казаться суровым. Он любил Дженифер, и очень симпатизировал Дэвиду тоже, поэтому вся ситуация была для него чрезвычайно болезненна. — Конечно, я и мысли не допускаю, чтобы что-то случилось с тобой. Но менее всего я желал бы, чтобы ты превратилась в сумасшедшую высохшую старую деву. Я надеялся, что вы с Дэвидом… сдружитесь.

— Я знаю это, — раздраженно заметила Дженифер.

— А вместо этого ты ухлестываешь за Эбботом.

— Я не ухлестываю за Эбботом.

— Тогда зачем ты набрасываешься на меня как львица, когда я обвиняю его? Я-то уж могу разглядеть, что делается у меня под носом за столом или за чашкой чая. Эти томные взгляды, этот быстрый поворот головы, учащение пульса и все такое. Бог мой, Дженни, я хотя и перенес инсульт, но я не ослеп и не поглупел. Ты была влюблена в него девчонкой и влюблена до сих пор. Но теперь он — офицер полиции, а не капитан крикетной команды или Лохинвар, рыцарь западных долин. У него работа, и он сделает ее во что бы то ни стало. А выдача ему на милость Дэвида — это идиотизм. Все равно как сказать: погляди, какая я умная, Люк, — обрати на меня внимание. Будто кошка, которая приносит к ногам хозяина дома мышь — и требует поощрения. Ты огорчила меня, девочка. Я очень сердит на тебя. Выключи телевизор и дай мне отдохнуть.

Дженни пришла в ярость. Она встала:

— Это совершенно несправедливо! Это преднамеренная жестокость — говорить так про меня. У Дэвида зачем-то хранятся остро заточенные скальпели…

— Он всегда хранил их — с чего бы он стал убивать только сейчас?

— Один из них пропал вчера вечером, а сегодня появился на месте без кончика. А обломок как раз того размера, что я обнаружила в ране Фрэнсис…

— Это случайность…

— И он продолжает настаивать на том, что все убийства совершены одним лицом — будто желает, чтобы его поймали…

— Это все психологические трюки…

— И у него нет алиби на часы преступлений…

— Да он работает сверх сил!

Чувство вины за то, что она сделала, смешанное с яростью и смущением, образовало взрывоопасную смесь. Более того, отчего-то у нее стала путаться речь. Она смогла произнести лишь «Ох!» — и убежала из дядюшкиной спальни.

Он смотрел ей вслед, испытывая облегчение от того, что тяготившая его сцена окончена, — и думая о том, что предстоит еще немало сцен впереди. Нужно набраться сил. Дэвид вынужден сейчас отвечать на глупые вопросы, оправдываться в том, в чем не виноват, — и это в то время, когда так много больных… Возможно, он даже откажется теперь работать с Дженифер. Это еще большая неприятность.

Конечно, Люк освободит Дэвида — в этом не было и сомнения. Даже если кусочек металла совпадет по составу с металлом бистури, это будет лишь означать, что кто-то выкрал инструмент, а затем положил его обратно. Дэвид — не убийца. Конечно, в последнее время он стал немного странным, но это из-за нервного напряжения, что весьма понятно. Возможно, он принимает какие-то таблетки: многие врачи прибегают к медикаментам во время стресса. Он и сам прибегал к ним во время войны. Но волноваться тут нет причин.

Абсолютно никаких.

Вспомни-ка: в те времена были сильнодействующие средства, и многие люди испытывали после них изменения в психике. Иногда.

Темнеет, а Дэвид все не возвращается. Но нет причин волноваться.

Старик посмотрел на свои руки.

А также нет причины мять без конца одеяло.

Глава 32

— Только что позвонила сержант Уитни, — доложил Пэдди.

Он был вызван из комнаты, где допрашивали Грегсона, офицером Беннетом, находившимся в сильном волнении. После разговора с Уитни Пэдди вызвал Люка.

— Наш человек там зацепился. Работает. Ждет приказаний.

— Черт возьми! — Эббот поглядел из двери на Грегсона, сидевшего в компании местного полисмена. — Сегодня ночью предстоит дело. — Бросил взгляд на Пэдди. — Ну, что ж, это твой «первенец». Что ты намерен предпринять?

— Я намерен арестовать его, Люк, — сказал Пэдди.

— Хорошо. Возьми Беннета — и еще кого хочешь. Я продолжу работать с Грегсоном. И, Бога ради, будь осторожен. Похоже, он способен на все, — особенно когда ты обнаружишь себя. Он постарается вывернуться — иначе он потеряет все.

— Именно поэтому я и намерен арестовать его, — угрюмо повторил Пэдди.

Он подошел к Беннету и объяснил, кого нужно взять и что делать. Молодой офицер записал все в блокнот, не моргнув глазом, — и выполнил в точности. Пэдди подумал, что если бы ему пришлось работать здесь, — он сразу взял бы Беннета в свою команду. Он бы пригласил его даже в Милчестер, в случае своего повышения. Они не были близко знакомы, поэтому ему не были известны семейные обстоятельства парня, однако он сразу угадывал, кто достоин продвижения по службе, как угадывал и Люк Эббот.

Когда все были в сборе, они сели в машину, обычную, не полицейскую. Другим машинам предстояло блокировать парковочную площадку завода — на случай побега арестуемого. Пока Беннет рулил по вечерним улицам, Пэдди думал, что вокруг завода все-таки слишком темно. Может быть, лучше было бы, если бы операцией руководил сам Люк Эббот: к тому же он лучше знает город. Но арест такого преступника… сегодня был хороший шанс для Пэдди — и они с Люком оба понимали это.

Беннет поставил машину в воротах, загородив выезд с завода, а другие расположил по периметру ограды. Наступила темнота, но скоро должна была показаться луна. Они двигались в темноте и лишь изредка нарушали тишину бормотанием в радиотелефон.

Пэдди и Беннет переглянулись. Пэдди кивнул, и они вошли через главный вход. Холл был едва освещен. Они могли слышать голоса и смех уборщиц, шлепанье тряпок, жужжанье полотера. В полумраке произошло какое-то движение, и сержант Уитни, худощавая блондинка с дерзким лицом, в свободной одежде и халате, возникла из тьмы.

— Наверх, сэр, — сказала она Пэдди. — Он в маленькой лаборатории, где изготавливаются спецзаказы. Он один. Там две двери, обе выходят в коридоры. Я покажу.

— Он проявляет негативы? — спросил Пэдди.

— Да, сэр. Во всяком случае, проявлял, когда я выходила позвонить вам. Он все еще здесь — машина его не покидала стоянки.

— Молодец, девушка. Пошли.

Они двинулись наверх, прислушиваясь, не загудит ли лифт, — но не было и звука. Верхний коридор шел от маленького фойе до неосвещенного холла в конце здания. На полпути была видна полоска света, пробивавшаяся из-под двери.

— Это — лаборатория спецпроектов, — прошептала Уитни. — Если пересечь ее, там будет еще одна дверь — пожарный выход.

— Беннет? — позвал Пэдди. Беннет молча кивнул и двинулся к пожарному входу.

Они подождали, пока Беннет займет позицию, а затем Пэдди толкнул дверь и вошел в лабораторию.

— Работаем допоздна? — громко спросил он, чтобы сразу напугать, ошеломить своим внезапным появлением.

Человек, склонившийся над лабораторным столом, вздрогнул и выронил фотографию, которую держал в руках. Рванулся подхватить на лету, но промахнулся.

Беннет, вошедший через другую дверь, взял фотографию с пола и поморщился, рассматривая. Отдал ее Пэдди.

— Похабная вещь.

Пэдди взглянул — и на его скулах заходили желваки.

— Прекрасно, мистер Граймс! Однако не совсем то, что должно бы украшать стены кабинетов, не так ли? Другим сотрудникам это может не понравиться.

— О, мой Бог… — простонал Граймс. — Вы не должны были выходить сегодня на работу, — заметил он, обращаясь к Уитни, как бы возлагая вину за все случившееся за нее.

— Вышла, так сказать, добровольно, — отозвалась Уитни. Она тоже взглянула на фотографию. — У меня доброе сердце.

— Именно это и обнаружила здесь Берил Томпкинс, да, мистер Граймс? — спросил Пэдди. — Она обвинила вас, не так ли, и пообещала пойти в полицию и рассказать о вашем грязном ремесле? У нее были дети, мистер Граймс, и она не могла спокойно относиться к такому, не правда ли?

— Вы не понимаете, — слабым голосом начал Граймс, но его гладкое лицо побледнело и покрылось потом. — Я люблю детей. Все это — лишь искусство…

— Бросьте, мистер Граймс. Это — педофилия, порнография, — и вы рассылаете ее по почте другим таким же подонкам. Вы без разрешения используете заводское оборудование…

— Я получил разрешение, — с надеждой вставил Граймс.

— Но не для такого рода работ, — отчеканил Пэдди. — Я проверял.

— Вы говорили с…

— Я проверил, — повторил Пэдди. — Я еще раз повторяю вопрос: именно это обнаружила Берил Томпкинс, мистер Граймс? Обнаружила в тот вечер, когда была убита? Именно поэтому она ушла раньше, сославшись на «головную боль»? И побежала, чтобы успеть на автобус? Но у нее ничего из этого не вышло, не так ли? Вы опередили ее, вы ждали ее за кустом. Мы проверили ваши служебные передвижения во время войны, мистер Граймс. Вы были в подразделении фотографов лишь в самом начале. Затем вы, после спецподготовки, были посланы фотографировать германские военные объекты за линией фронта. Такой опыт не пропадает зря, правда? Когда вас разоблачили, вы сделали то, что научились делать во время войны, — неслышно убивать — и тихо скрываться. Вы пойманы, Граймс.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — почти завизжал Граймс.

— Тогда мы проедем в другое место — и обсудим это. Уитни, пойдите вниз и приведите несколько служащих, чтобы они собрали всю эту грязь как вещественное доказательство.

— Слушаюсь, сэр, — ответила Уитни. — Я переварю эту грязь сама. У меня здоровый желудок, меня не стошнит.

Когда Люк Эббот услышал протестующий голос Граймса, которого вели по коридору, он вышел, оторвавшись от допроса.

Во время поездки до полицейского участка заведующий отделом кадров фотозавода мобилизовал все свои мыслительные способности — и потребовал: адвоката, справедливости, понимания, чтобы не говорили жене, а также чашку чая — и еще много всего прочего.

— Взяли? — спросил Эббот.

Пэдди усмехнулся.

— Еще чернила не просохли, так сказать. Думаю, расколется в течение часа — может быть, двух. Хочешь уехать?

— Спасибо, хотелось бы, — улыбнулся Люк. — Но здесь с доктором Килдэром еще ни к чему не пришли. Поменяемся. — Он взглянул на настенные часы. — Похоже, опять будет трудная ночь. Как насчет кофе? Беннет?

— Сейчас организуем, — отозвался Беннет.

Они наблюдали, как Беннет пошел по коридору, отыскивая, кому бы поручить кофе.

— Похоже, хочешь забрать его себе, когда получишь повышение? — спросил Эббот у Пэдди.

— Подумываю, — ответил Пэдди.

— Я заметил его первым, — возразил Эббот.

— Да, но у меня большая нужда в нем, — улыбнулся Пэдди, — Ты сможешь работать с кем угодно. А я — создание чувствительное.

— Твоя взяла, — усмехнулся Люк. Он посмотрел в сторону комнаты для допросов, где находился сейчас Граймс, и помрачнел. — Давай покончим с одним делом — и перейдем к Номеру Второму.

Глава 33

Граймс раскололся после четырех часов утра.

С большим трудом, чем ожидали Люк и Пэдди, — вероятно, еще один результат военного прошлого — под перекрестным допросом он спутался, и его запирательству пришел конец.

— Да, — сказал он, опустив голову на руки. — Да, я убил ее. Она бы донесла. Я бы потерял и работу, и жену…

Все это он, без сомнения, потерял сейчас.

А невинная женщина была убита. Никто из офицеров не чувствовал к нему жалости. Он был передан в руки правосудия и предоставлен своей судьбе. Но они не испытывали облегчения: еще два убийства оставались нераскрытыми.

— По крайней мере теперь можно прекратить попытки отыскать общие черты всех трех убийств, — сказал Люк, протирая сонные глаза и стараясь возвратить быстроту соображения. Допрос — столь же тяжелое испытание для офицеров полиции, как и для арестованных. Им не только приходится слушать и наблюдать за допрашиваемым со всей бдительностью, но также обмениваться мнениями между собой и угадывать без слов намерения друг друга, чтобы продолжать слаженно работать. Они сотрудничали уже долгое время, что сейчас облегчало задачу.

Но задача эта никогда не бывает легкой.

В конце концов они прервали допрос и поспали несколько часов перед тем, как утром продолжить задавать вопросы Грегсону.

— Это сведет меня с ума! — простонала Дженифер, глядя из окна на тропинку, что вела к приемной. — Только что вошла миссис Беннет. Именно я хотела сообщить ей, что последний ее тест на беременность подтвердился. Теперь это сделает дядя Уэлли. Черт возьми! — Дженифер отвернулась от окна. — Она выглядит очень бледной: надеюсь, никаких неприятностей. Они с мужем хотят ребенка уже несколько лет… Я была почти так же обрадована, как и она сама, когда появилась надежда.

— Да сядь ты, Бога ради, — попросила Фрэнсис. Разговор давался ей с некоторым затруднением. Лицо ее немного переменилось за последние сутки, и швы затягивались. — Если ты так себя ведешь, когда отсутствуешь на работе день, Бог знает, что будет с тобой, если ты возьмешь отпуск.

— О, это совсем иное, — мрачно отозвалась Дженифер. — В отпуске можно организовать свое время, подчистить упущенное, просмотреть лабораторные отчеты и прочее. Но проводить время так бездарно… и главное, я в хорошей рабочей форме. Бедный дядя Уэлли работает за меня все утро, устает… и все оттого, что Люку Эбботу пришло в голову, будто я в опасности. Даже тогда, когда они забрали Дэвида. Если я — в опасности, значит, Дэвид невиновен. В таком случае зачем они его держат? Я звонила в полицию несколько раз за утро, но они все время отвечают, что Люк занят. И Пэдди тоже. А я не хочу разговаривать ни с кем другим. — Она вздохнула. — А ты уверена, что не можешь предложить никакого нового подхода к проблеме?

— Но почему — я?

— Не знаю. Просто я полагала, что раз ты пишешь — и все такое…

— Я не пишу детективов, — с сожалением возразила Фрэнсис. — А что говорит твоя тетя? Она столько их прочла.

— Она тоже не знает, — ответила Дженифер. Прошла к окну и, наблюдая, как приходят и уходят пациенты, сжимала кулачки. — Бог мой, но почему Люк не звонит? Я же передала ему просьбу позвонить, — простонала она в отчаянии. — Неужели он не может выделить для меня минутку, как ты думаешь? Только минутку?

— Двадцать тысяч!!! — Гордон Синклер был в ярости. — Жалких двадцать тысяч?! Да вы сошли с ума. — Он гневно посмотрел на Грэхэма Мойля.

Мойль пожал плечами:

— Я разговаривал со страховой компанией. Они говорят, что у вас есть партнерская страховка, которая принесет вам еще пятьдесят тысяч. Я не обязан давать вам ничего, если верить им. По правде говоря, они посоветовали мне ничего вам не давать. Как и мой адвокат. Но мне хочется быть справедливым.

— Какая партнерская страховка? — спросил Бэрри Трит тоненьким голоском.

— Я все еще не верю, что вы с Уин были женаты, — заявил Синклер, меряя магазинчик шагами. — Я не могу поверить этому.

— У полиции есть брачный сертификат, — пояснил Грэхэм спокойно. — Вы можете сделать копию. Мы с ней не развелись.

— Да, но откуда вам знать? — повернулся к нему Синклер. — Она могла развестись с вами за давностью прекращения отношений.

— Полиция навела справки. Уин не подавала на развод. Она все еще была моей законной женой, когда была убита.

— Какая еще партнерская страховка, Гордон? — уже более громко спросил Бэрри Трит.

— А как же отъезд за границу?! Уин около года жила в Америке — как насчет этого? — Синклер наступал на Мойля, игнорируя вопросы Трита. — Вы не могли знать, может, она развелась с вами там.

— Мой адрес был ей известен, и она всегда знала, где я, хотя и не отвечала мне такой же любезностью, — объяснил Грэхэм, ничуть не пугаясь гневного голоса Синклера. — Они бы прислали на подпись бумаги: мне — или моему адвокату.

— Но почему? Почему? Она не была образцом семейной женщины!

— Она думала о беременности — а я думал, что она любит меня, — с достоинством ответил Грэхэм. — Она и не забеременела, и не любила…

— Тогда почему вы не развелись с ней? — потребовал ответа Синклер.

— У меня никого не было, и не было также денег. Это можно понять? У меня никогда не было достаточно денег — до сих пор. И не важно, какой она была, — я буду благословлять ее каждый день моей жизни, — добавил Грэхэм Мойль. — Так как от денег вы отказываетесь…

— Я этого не сказал! — завопил Гордон Синклер.

Грэхэм посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы сказали, — изрек он и вышел, не оглядываясь.

— Какая еще партнерская страховка, Гордон? — снова спросил Бэрри Трит. Теперь его голос окреп, и в нем появились стальные нотки. Он требовал ответа.

— О, это такая ерунда, милый, — снисходительно сказал Синклер. — В случае, если один из партнеров умирает, у другого остается сумма страховки. Вот и все. Для поддержки бизнеса. Просто формальность.

— Я не помню, чтобы я подписывал что-то в этом роде.

— Ну, как же? Ты подписывал… — проговорил Синклер, отворачиваясь и пытаясь казаться занятым. — Как ты считаешь, эти вот заказы…

— Значит, если я умру, ты получишь все деньги? — спросил Бэрри. — А если бы я получил страховку Уин, а затем умер, ты бы получил огромную сумму, так, Гордон? Все досталось бы тебе?

— Я не понимаю, Бэрри, любимый: это все — бизнес. Вот и все. — Он подошел и положил руку на узкие напряженные плечи Бэрри. — Давай не будем думать о смерти и деньгах и всем этом, ладно? Художник, как ты, не должен заниматься всеми этими земными материями…

Бэрри сбросил руку Синклера.

— Я желаю видеть все подписанные мною бумаги, Гордон. И прямо сейчас.

Синклер уставился на него. Лицо Бэрри Трита было бледно и решительно. Синклер попытался выдавить улыбку.

Но не получил улыбки в ответ.

— Она была вне себя от радости, — рассказывал за ланчем дядя Уэлли. — Я выписал ей железосодержащие препараты и поставил ее на предродовой учет. Ее муж — полисмен, работает вместе с Люком Эбботом и Пэдди, Фрэнсис.

— Но у нее все в порядке? — спросила Дженифер.

Дядя положил нож и посмотрел на нее поверх очков.

— Все в порядке, — сказал он. — Не суетись.

— Это я сказала им, что нужно предпринимать, — сообщила Дженифер. — Рассказала им о лечении ледяной водой, и это дало результат! А значит, это и мой ребенок, черт возьми!

Теперь дядя положил нож и вилку — и улыбнулся.

— Хорошо, хорошо. Теперь ты наконец стала семейным доктором, Дженифер. Я уже начинал беспокоиться, случится ли это когда-либо, учитывая твое увлечение вычитанными из книг теориями, а также твою любовь слишком поспешно направлять пациентов на консультации.

Дженифер была смущена:

— Я не понимаю…

— Она сегодня была вне себя, видя, как приходят ее пациенты… — вступилась за подругу Фрэнсис, отлично понявшая смысл сказанного стариком. — Чуть не выпала из окна.

— Разница между больницей и нами — простая, — сказал дядя Уэлли, удобнее усаживаясь в своем кресле. — В госпитале лечат определенные случаи заболевания — мы же лечим конкретных людей. Кто-то, может быть, скажет, что это очевидно, — но это не столь очевидно для нового человека в семейной медицине, который только что пришел из госпитальных коридоров. Я знаю, Дженифер, что ты была напугана моей болезнью, озадачена неладами с Дэвидом, но в последние дни я имел возможность убедиться, как наладились твои отношения с пациентами. Они мне сами рассказали о том, какой хороший ты врач. А также и Кэй, а ведь от нее нелегко добиться одобрения. Эти пациенты — твои, не так ли? И ты желаешь принимать их только сама. Теперь семейная медицина вошла в твою плоть и кровь, девочка. И никогда не выйдет. Слава Богу, теперь ты помечена этой метой. И я могу, наконец, спокойно отдохнуть от дел. И все еще помочь в нужный момент, конечно… когда ты захочешь этого.

— Ты — волновался? — спросила Дженифер, все еще озадаченная и смущенная этими маленькими, но столь важными для нее признаниями.

— Да, волновался, — улыбнулась тетя Клоди. Она с любовью посмотрела на мужа. — И все еще волнуется. Беспокоится.

— Не о тебе, Дженифер, — добавил дядя Уэлли. — Но о сегодняшнем, и завтрашнем, и всем остальном. О Дэвиде. Если мы к концу ланча ничего о нем не услышим, то нужно будет позвонить в Комитет по Семейной Медицинской практике и запросить кандидатуру врача на замещение. Мы не можем полагаться на добрую волю наших коллег, тем более что нам нечем отдать свой долг. Бог знает, кого они могут прислать: в последний раз кандидат был старше, чем я, а предыдущий — молокосос. Если Дэвид будет обвинен, у нас возникнут проблемы. Я ненавижу саму мысль об этом, но мы обязаны думать о такой возможности. От нас потребуют ответа, почему мы не заметили странных наклонностей у него раньше…

— Потому что нечего было замечать, — неожиданно послышался голос Дэвида из дверей. Голос был крайне усталым. Дэвид возник в дверном проеме, бледный, с взлохмаченными волосами; он пристально глядел на Дженифер. Она замерла под его взглядом. — Вынужден огорчить вас, Дженифер, но полиция пришла к заключению, что я не психопат, и тем более не психопат-убийца. По данным лаборатории, кусочек металла из раны Фрэнсис не совпал по составу с недостающим кусочком моего бистури; этот обломочек бистури, между прочим, Люк Эббот нашел на дне моего портфеля при помощи детского десятипенсового магнита. Они проверили всех больных, которых я посещал в предыдущую ночь, и сверили время. Все было проделано очень тщательно. В то время, когда на Фрэнсис напали, я бинтовал ногу миссис Кэрри — у нее тромбофлебит. Она рассказала полиции, что я касался ее больной ноги так нежно, будто бабочка — крылышками, а нога как раз особенно болела в тот вечер. И еще. Я организовал ей стационар в госпитале этим утром. Надеюсь, с ней все в порядке. — Голос его был хрипло-монотонным. Видимо, он не спал всю ночь, и всю ночь его допрашивали, и голос сел.

Никто за обеденным столом не пошевелился и не заговорил.

Он глубоко вздохнул и завершил свой монолог:

— Я теперь собираюсь лечь поспать — на несколько неделек. Если бы Кэлгери смог взять на себя вызовы и в этот вечер, было бы очень кстати. Нет, Клоди, я не хочу ни есть, ни пить, спасибо. — Он повернулся и стал подниматься по лестнице: им было слышно, как тяжело и устало он ступает.

— Ну, так что, Дженифер? — спросил было дядя Уэлли, но та уже вскочила и бежала вслед Грегсону.

— Дэвид!

Он повернулся и ждал, а она поднималась вслед за ним.

— Дорогой Дэвид, мне так стыдно. Простите меня. Я была действительно напугана… — Она замолчала. Его лицо было непроницаемо. — Я должна была сообщить ему. Вы понимаете меня? Я должна была.

— О, очень хорошо понимаю, — мягко отозвался Дэвид.

— Пожалуйста… пожалуйста, не надо меня ненавидеть, — прошептала она в ужасе от того, что наделала.

— Я не ненавижу вас, — вяло проговорил он. — На вашем месте я, вероятно, сделал бы то же самое. Конечно, не могу сказать с определенностью, потому что никогда не был на вашем месте. Мне необходимо было заслужить мое место здесь.

Он повернулся и пошел наверх, оставив ее стоять на лестнице, в отчаянии глядящую ему вслед.

— Тебе удалось увидеться с Дженифер утром? — спросил Бэзил, когда они с Марком стояли на балконе и глядели на лужайку и блестевшую внизу реку. Когда-то гладкая, лужайка была здесь и там завалена кучами земли: везде копошились рабочие, будто муравьи.

— Нет. Мне сказали, что она отдыхает и не может никого видеть, — ответил Марк. Он повернулся и начал взволнованно ходить туда и обратно, размахивая при этом руками. — Можно было бы предположить, что ей захочется повидаться с собственным женихом… чтобы успокоиться, и все такое… но — ах, нет. А когда я попросил к телефону Грегсона, мне сказали, что он на вызовах. Предложили какого-то заместителя, кого-то совсем чужого. Глупая там сестра — я ей высказал все, что думаю по поводу этого «заместителя». — Марк с триумфом засмеялся.

— Чего я не понимаю — это отчего же они не увезли ее в госпиталь, — сказал Бэзил, допивая джин с тоником. — Она, вероятно, потеряла много крови. Наверное, в доме столько врачей, что они решили, будто выходят ее сами.

— Не знаю. — Марк, казалось, потерял к теме всякий интерес. Он вновь вернулся к своим мыслям и своей персоне. — Я мог бы увидеться с доктором Уэлли, но не стал этого делать. Нет уж, спасибо. Мы никогда не ладили с ним. Никогда. Никогда не ладили. — Марк потер виски. — А теперь я жалею, что не увиделся. Опять эта головная боль.

— Горе, мальчик мой. Это просто влияние горя и скорби, да слишком интенсивного труда. Совершенно естественно в таких обстоятельствах, — тепло заметил Бэзил. Он положил руку на руку Марка. — Сегодня ночью ты будешь хорошо спать, я обещаю тебе. Я дам тебе пару своих таблеток снотворного. И пошли все к чертям. Не волнуйся. Завтра все представится тебе в ином свете.

— Не знаю, как бы я обошелся без тебя, Бэзил, во всех этих делах, — благодарно сказал Марк. — Это так благородно с твоей стороны — бросить все дела в Лондоне и приехать сюда, чтобы с головой уйти в наши планы. — Он вновь прошелся по балкону, жестикулируя на фоне строительных лесов и ползающих по ним рабочих, шума бетономешалок и ритмичного звука молота. — Здесь так много дел, Бог мой, так много… и все же я уверен, что смогу справиться. Я справлюсь. Я чувствую себя так, будто я в каком-то сне и способен на все, о чем мечтал. Это почти как состояние опьянения, — пояснил Марк.

— Ты должен позволить мне взять на себя еще больший груз с твоих плеч, — сказал Бэзил. — Я имею в виду, что дом — один из красивейших в Англии, проект грандиозен, и мы приведем поместье в состояние, которого оно заслуживает. Это будет достопримечательность и гордость Англии. Это превосходно. Но слишком много для одного человека. Мы с тобой — семья, Марк. Семья и партнеры. Мы вместе одолеем все. Вот увидишь. Мы вместе составляем замечательную команду.

— И еще Дженифер, — ввернул Марк с энтузиазмом и вдруг забеспокоился: — Если только я смогу добраться до нее. Как они смеют прятать ее от меня? При всем этом ужасе, когда где-то бродит выродок, убивающий женщин, а полиция — везде, куда не бросишь взгляд… Повсюду.

— Ну, полно, полно, — ободряюще сказал Бэзил. — Будь доволен, что Дженифер осталась жива. Я уверен, она скоро увидится с тобой.

— Да, полагаю. Мне нужно с ней поговорить. Я должен поговорить с ней и все уладить. — Голос его сделался раздражительным. — Ненавижу, когда дела не улажены!

— Если уж об этом… ты закончил с теми бумагами, которые просил принести этим утром своего адвоката? — спросил Бэзил, поворачиваясь лицом к окну. — Мы должны подкрепить финансовую сторону дела, иначе банк не выплатит.

— Я сделаю это, — заверил Марк. — Не дашь ли мне пару таблеток аспирина и не пришлешь ли Джефферса либо кого-то другого, чтобы засвидетельствовать мою подпись?

— Вне сомнения, мой мальчик. Все сделаю. Сейчас же. — И Бэзил вышел.

Марк постоял еще немного на балконе, глядя на лужайку, где погибла его мать, где жизнь ее утекла струйкой крови в землю Пикок Мэнор. Ее кровь — это все, что она отдала своему поместью. Все остальное время она брала, брала и брала у жизни. В конце концов она ускорила кончину отца Марка — своими требованиями и мелочной тиранией. А теперь настал ее черед. И одна за одной — копились проблемы. Одну за одной — он их разрешал. Это был наилучший подход к жизни. Теперь он — хозяин. Все, все было здесь его собственностью.

Его губы тронула улыбка, но эта улыбка превратилась в гримасу, когда его голову пронзило болью. Где, черт возьми, этот глупец Бэзил со своим аспирином?

Глава 34

— Я могу принять кандидатуру одного, но не двоих… — пожаловался Люк Эббот сержанту Пэдди. Он тыкал карандашом в список. — У этого есть мотив и возможность для убийства Уин Френхольм, но совершенно никаких мотивов для убийства миссис Тобмэн. — Он передвинул карандаш по листу. — Этот выиграл бы от смерти миссис Тобмэн, но совершенно никакой связи с Френхольм.

— И все же Сирил говорит, что экспертиза связывает эти два имени; обе эти женщины были убиты одинаковым образом и одним человеком. И этот человек мастерски повторил убийство Берил Томпкинс, совершенное Граймсом; местный репортер слишком подробно описал его в своей газете, — сказал Пэдди.

— Но ни один из списка явно не связан с нападением на Фрэнсис. Или же нападение было спланировано не на нее. Дженифер…

— Возможно, тут просто совпадение, — напомнил ему Пэдди. — А, значит, с другой стороны, возможно случайное убийство по подобию. Помоги нам Бог! Делай выбор, — обратился он к Люку и нахмурился, глядя на него, на список и на позднее солнце за окном.

— Я-то действительно рассчитывал, что с Грегсоном мы нападем на след, — признался Люк.

— Ты был с ним жесток, до той поры, пока не пришло известие от Сирила, — упрекнул Пэдди. — Это не твой стиль.

— Прости, — отозвался Люк. Он вновь углубился в список. — А как с этой? — Его карандаш коснулся имени скульптора Ханны Путнэм.

— Совершенно не представляю ее убийцей, — признался Пэдди. — Я готов признать, что она достаточно сильна, чтобы сделать это, но… снова — никакой связи между ними. Разве что миссис Тобмэн была лесбиянкой… маловероятно, судя по тому, что я о ней слышал. В любом случае мисс Путнэм достаточно себя контролирует, такое сложилось у меня впечатление.

— Возможно, даже чересчур, — заметил Люк. — Такая способна напасть — но вряд ли согнется под тяжестью вины. Сирил говорит, что удары были нанесены коротким треугольным ножом. Скульпторы используют всякие ножи и инструменты.

— Используют их и паркетчики, и наладчики, и плотники, и слесари-бытовики. Он сообщил, что наиболее вероятна сталь Стэнли — либо подобная ей. Короткое, широкое лезвие, очень острое. У Болдуина новый паркет в детской — изготовлен месяц назад.

— Так, значит, ты подозреваешь Болдуина? — удивленно спросил Люк.

— Пока мы не найдем его, живым или мертвым, мы не можем исключить его кандидатуры. А может быть, связь в том, что миссис Тобмэн вышла прогулять свою дурацкую собаку в ту ночь, когда была убита Френхольм, и увидела это через реку на тягловой тропе. Река в том месте вовсе не широка. Небо было чистым, луна светила в ту ночь. Если убийца был знаком ей, — например, Болдуин, — она могла узнать его в лицо. И он мог бы узнать се.

— Ага, — сказал Люк Эббот, откидываясь в кресле. Прекрасно, Пэдди.

Пэдди усмехнулся:

— Прекрасно, тетя Клоди Мэйберри, должен был ты сказать. Это она выдвинула такую версию сегодня по телефону. Говорит, что вычитала подобное в каком-то романе.

— Как я понимаю, Марк Пикок пытался увидеться с тобой, — сказал Люк, обращаясь к Дженифер.

Наступил вечер, мягкий и теплый, после последнего блика солнца, — но с прохладой ветра, которая будто говорила: наслаждайтесь, пока можете. Они гуляли в саду за домом.

— Да, Кэй говорила мне. Похоже, он заявился в дурном настроении. Обругал Кэй. Она считает, что он слишком нервный. Сказал ей, что имеет право видеть меня, так как у него «все намерения жениться»… вроде бы он принимает меня за какую-то домашнюю утварь. Он так изменился со дня смерти матери. Я не понимаю этого. Как будто он… — Дженифер замолчала.

— Как будто — что?

Она пожала плечами.

— Как будто возвращается его прежняя болезнь. — Она взглянула на Люка. — Ты знаешь, о чем я.

— Да, дядя объяснил мне. Но мы проверили записи: он регулярно выписывает медикаменты по сей день. Мы посмотрели в аптеке у Пелмера — все рецепты сданы, значит, лекарство получено. Мне кажется, на него просто подействовала свобода, наконец для него наступившая. Синдром владельца замка.

— Надеюсь, что да. — Она посмотрела на высокую стройную фигуру Люка рядом с ней, на еле различимые в темноте черты лица. Говорит ли он правду — или до сих пор подозревает Марка?

— Вы еще кого-то арестовали?

— У нас есть задержанные, — уклончиво ответил Люк.

— Значит, все кончено?

— Не совсем. Еще много неясного.

— Он сумасшедший, этот арестованный?

— Я не специалист, чтобы говорить определенно. — Люк посмотрел на верхушки кустов, покачивающиеся под ветром. Казалось, они дают кому-то знак. — Не слишком приятный человек. Извращенец. Изо всех сил пытается спасти себя — любыми возможными средствами, как большинство убийц. Они убивают, поскольку убеждены, что более важны для мира, нежели их жертвы. Ничего другого на ум не приходит.

— Тогда — пожалуйста, сэр, подарите мне жизнь вновь, — попросила Дженифер. — Я скоро сойду с ума, прячась здесь и ничего не делая. Он признался, что напал на меня?

— Нет. Пока нет. Мы допрашиваем его. Пока он сознался лишь в первом убийстве.

— О… — Некоторое время она молчала. — И все же, я надеюсь, вы добудете от него признание.

— Я не уверен, — с сомнением ответил Люк.

— Да, но не могу же я сидеть, как монашенка, всю жизнь взаперти!

— Я бы рад изменить ситуацию, — ответил Люк. — Из медицинских соображений, разумеется.

— Очень забавно. — Отчаяние сделало ее тон настойчивым, чего она не желала. — Ничего не произошло с тех пор, как на Фрэнсис напали, и ничего не произойдет. Завтра же я приступлю к работе, как обычно.

— Я бы не советовал.

— Но почему? — возмутилась она. — Вы же поймали убийцу?

— Мы поймали одного убийцу. Но мы не уверены, что он ответственен за все убийства, которые мы расследовали.

— Ты делаешь все это нарочно?! — накинулась Дженифер на Люка. Романтический вечер внезапно не показался ей таким уж романтичным. Люк уже не казался замечательным, а начал раздражать. Его медлительная, весомая речь, его осторожность, практичность, его проклятое спокойствие вывели ее из себя. Он никогда не был таким раньше. Был подвижным, быстрым на реакции, быстрым на мысли, решительным и агрессивным. Где он прячет теперь все это: под непроницаемостью и несокрушимостью скалы? — Ты хочешь запереть меня, изолировать?

— Каждый мужчина втайне мечтает изолировать от людей любимую женщину, — сказал Люк. — Мечтает содержать ее в бархатной коробочке, чтобы доставать лишь для личного любования. Это страшно трудно — подавлять собственнические инстинкты…

— Заткнись!

— Слушаюсь, мэм.

— И прекрати смеяться надо мной. — Неужели Люк и вправду сказал — «любимую женщину»?

— Слушаюсь, мэм.

— Я не желаю быть запертой как… как безделушка.

— Хорошо. Тогда я вынужден приставить к тебе охрану. Я думал, ты более разумная женщина, Дженифер. — В его голосе уже не слышался смех. Он устал. — Если бы у меня была сломана рука, я бы послушался совета профессионала, значит, твоего совета. Почему же ты не принимаешь моих советов?

— Потому что вы уже нашли убийцу — и потому что во всем этом нет смысла. Вот почему. — Она всматривалась в темноте, пытаясь различить выражение лица собеседника. — Или есть что-то, что ты недоговариваешь?

— Есть много чего такого, о чем я тебе не говорю.

— А почему?

— Потому что я не уверен до конца; потому что тебе ничего не стоит сделать то, о чем я прошу, — а мне будет стоить многого, если я совершу ошибку.

— Я пошла домой, — резко сказала Дженифер. — Я замерзла.

— Дженни… — начал было он.

Но она уже ушла, и только звук ее быстрых шагов, только тень, промелькнувшая возле освещенных окон, только стук закрывшейся двери остались с ним.

И — ничего кругом, кроме ветра, проносящегося через высокую ограду из кустов, окружавшую сад.

— Черт возьми, — пробормотал он и пошел к машине, чтобы ехать в полицейский участок.

Ночь опустилась на Вичфорд.

Один за одним зажигались огни — а затем гасли, и пустые улицы освещены были лишь транспортными указателями да фонарями; и светофоры мигали ни для кого, поскольку прохожих в этот час не было.

Река Перл бурлила под мостами и плескалась вдоль своих берегов. Деревья потеряли уже почти всю листву, ветер шумел в голых ветвях.

В красивых домиках и коттеджах укрывались от осеннего холода под теплыми одеялами, и снова появились грелки с горячей водой, и были уже вычищены зубы, и подогрето молоко. Вичфорд рано ложился спать.

В Пикок Мэнор были освещены лишь два окна. Еще в одном, в затемненной комнате, бубнило радио. Строительные леса вдоль особняка производили странный звук, когда пробегал ветер. На лужайке темнели большие холмы — камень, кирпич, песок. Траншеи разрывали когда-то безупречно ровную лужайку рваными ранами.

В полицейском участке было много света. Началась ночная смена. Поступили новые инструкции, нужно было заполнить множество отчетных бланков. Кофейник был вновь наполнен кофе, и послали за молоком и чаем. Затем за сахаром. Говорили о сэндвичах.

В Центре ремесел свет горел лишь в магазинчике керамики, в литографической мастерской и позади кафе. Когда Ханна Путнэм выехала со стоянки в десять часов вечера, там все еще было припарковано четыре машины. В одной из них фигура, сидевшая в темноте, посмотрела на часы и записала что-то в блокноте, затем взяла в руку радиотелефон.

Трейси Болдуин прижимала к себе своего ребенка, лежа в большой двуспальной кровати, и думала, не позвонить ли матери и не пригласить ли ее помочь. Она больше не могла выносить ожидания — ожидания самого худшего. Не могла.

Постепенно ночь наполнялась таинственными звуками, которые издавали охотники, большие и малые: совы — над лугом, лисы — в лесу, кошки — возле домов, крысы — в мусоропроводе.

И убийца, затачивающий свой нож.

Ветер перестал завывать. Облака наплывали на луну время от времени, затемняя улицы. Температура падала, и начинался заморозок. Посеребрились кончики листьев и трава.

В Хай Хеджес зазвонил телефон.

Глава 35

— Успокойтесь, Бэзил, — сказала в телефонную трубку Дженифер. — Вы уверены, что он… — Она слушала возбужденный голос на другом конце провода. — Да, понимаю. Да, это, видимо, серьезно. В сходных обстоятельствах… — Снова заговорили на другом конце. И вновь — много и возбужденно. — Хорошо, но, похоже, что вам лучше было бы позвонить 999, вы знаете эту службу. В данном случае лучше прибегнуть к помощи двух сильных мужчин и «скорой». — Она вновь прислушалась. — Да… хорошо, я приеду. Нет, нет, со мной все в порядке. Никакого затруднения. Скажите ему, что я еду — это может его усмирить.

Дженифер положила трубку, повернулась и — испугалась от неожиданности. Позади нее стояла Фрэнсис, в халате, накинутом поверх пижамы, и белые бинты поперек ее лица светились в слабом, падавшем из открытой двери спальни, свете.

— Что случилось? — прошептала Фрэнсис таким шепотом, который был способен разбудить мертвого. К счастью, все остальные спали в отдаленной части дома. Только их две комнаты были рядом, и Дженифер поднялась быстро, чтобы добежать до телефона: по правде говоря, она и не спала.

— Видимо, у Марка рецидив болезни, — сказала Дженифер. — Он испытал нервное потрясение, когда умер его отец; а теперь, со смертью матери, ситуация повторяется. Бэзил говорит, что он в прямом смысле лезет на стену. Он взял у Бэзила какие-то снотворные таблетки, названия которых Бэзил не помнит, но они подействовали на него в худшую сторону.

— Это иногда случается, — заметила Фрэнсис.

— Да, я знаю. Это было и в ночь, когда убили его мать: я сделала ему успокаивающую инъекцию. Я тогда не знала, что он — на галиперидоле. Два транквилизатора вместе могли вызвать обратную реакцию, хотя… — Она нетерпеливо вздохнула. — Бог мой, когда только люди научатся не давать медикаменты другим по своему усмотрению? Бэзил — дурак.

— Но, может быть он желал помочь Марку, — возразила Фрэнсис.

— Да, — задумчиво продолжала Дженифер. — Я только хотела бы знать, не делал ли этот милый, обходительный Бэзил того же ранее. Не давал ли он Марку снотворного, чтобы якобы заставить его спать, — а на деле это… — Она говорила с трудом, внезапно озаренная догадкой. — …Ухудшало его состояние, — прошептала она.

Подруги пристально посмотрели в глаза друг другу.

— Может быть, тебе лучше позвонить Люку, — сказала Фрэнсис.

— О нет, я не собираюсь снова делать из себя дурочку, обвиняя людей бездоказательно, — парировала Дженифер. — Сначала я должна взглянуть на Марка.

— Лучше бы тебе разбудить Дэвида, — нервно возразила Фрэнсис.

— Нет, все будет в порядке. Я смогу справиться с Марком, — твердо заявила Дженифер.

— Тогда я еду с тобой, — сказала Фрэнсис. — Почему, между прочим, Бэзил вызвал именно тебя? Автоответчик должен был направить его к Кэлгери.

— Он принес свои извинения. Сказал, что Кэлгери уже на вызове. Поэтому он использовал наш частный телефонный номер, рассчитывая, что приедет Дэвид, — как я полагаю. Номер был в записной книжке Марка.

— Какая маята — жить в маленьком городишке, — пробормотала Фрэнсис, направляясь к своей спальне и развязывая халат. — У любого обнаруживается твой номер телефона.

— Я собираюсь приставить охрану к Дженифер, — сообщил Люк сержанту Пэдди.

— Там уже есть патруль, который проверяет обстановку каждые двадцать минут, — напомнил ему Пэдди. — У нас не хватит людей, если мы будем над каждым подозреваемым…

— Я знаю. Меня не так волнует кто-либо входящий в дом, как то, что Дженифер может выйти из дома. Она стала очень беспокойна и утверждает, что завтра приступит к работе.

— Прекрасно. — У Пэдди было покорное выражение лица. — Мне послать машину прямо теперь?

Люк посмотрел на часы.

— Нет, в постели, я полагаю, она в безопасности. Утром — да. Они поручили ночные вызовы кому-то еще. — Некоторое время он размышлял. — Ты можешь попросить патруль остановиться и хорошенько разведать обстановку в следующий заход?

— Будет сделано.

— Я имею в виду — по ходу патрулирования.

— Конечно.

— Я расскажу Уитни детали ее обязанностей телохранителя: она будет рядом с Дженифер до конца недели. Это развлечет ее после работы уборщицей на заводе. Она говорит, что плечи устали от этой работы.

— Прекрасно. Во всяком случае, не думаю, чтобы Дженифер совершила какую-нибудь глупость сегодня ночью, правда? Да и Фрэнсис с нею.

Они переглянулись.

— Уитни — в отеле? — спросил Люк.

— Да.

— Может быть, лучше разбудить ее?

— Я не верю, что мы поступаем правильно, — пробормотала Фрэнсис, ежась на сиденье автомобиля. На голову она накинула черный шерстяной шарф, но в свете огней «маэстро» белые бинты были все же видны на щеке. Из-за этого она выглядела как монашенка. — Если бы это была одна из моих страшных повестей — ладно, но это — реальная жизнь, это — глухая ночь, и мне страшно и холодно. Ни одна разумная женщина не вышла бы из дома в такую ночь.

— Я никогда не претендовала на звание разумной женщины, — угрюмо сказала Дженифер. — А ты?

— Случалось, — ответила Фрэнсис. — И всегда неудачно.

— Ясно.

— Так что мы тут делаем? — спросила Фрэнсис. — Если вдруг Марк Пикок спрыгнет на нас с дерева, — тут понадобится полицейская команда.

— Я вызову полицейский патруль, если подтвердятся симптомы, — сквозь сжатые зубы сказала Дженифер. Сжала она их, чтобы не стучали.

На пути вниз по Хай-стрит они встретили патрульную машину.

— Раньше я ненавидела полицию, — сообщила Фрэнсис. — Теперь я вижу, что они неплохие люди. Дружные, как одна семья.

— Так ведь мы с тобой с ними связаны, не правда ли? — заметила Дженифер. — По крайней мере, с двумя из них.

— Я связана пока только с одним из них, — застенчиво объявила Фрэнсис. — А твои личные дела меня не касаются.

— О-ох, — проговорила Дженифер, повернув на дорогу, ведущую к Пикок Мэнор. Поместье выглядело так, будто там шел фестиваль. Все огни в доме были включены, из двойных дверей особняка на гравийный подъезд падал сноп света.

— Я считаю, что ты определенно должна была позвонить Люку или Пэдди, — повторила Фрэнсис. — Или еще кому-то.

Они вышли из машины и огляделись. Прошло мгновение, и из темноты возник Бэзил, неся фонарь и направляясь к ним.

— Благодарение Богу, вы приехали, Дженифер. Он выбежал и бродит где-то здесь. Джефферс и другая прислуга ищут его. Теперь не стоит и сомневаться, что завтра же утром они разнесут весть об этом по окрестностям. Мальчик сошел с ума — просто обезумел от горя.

— Я собираюсь вызвать полицию, — твердо сказала Дженифер и пошла по лестнице к двери.

Бэзил повернулся к ней.

— Кто с вами? — спросил он Дженифер.

— Подруга. В чем дело, Бэзил?

— Отчего она вся перевязана бинтами? Я думал, что вы…

— Это долгая история. Расскажите мне, что произошло с Марком.

— Я ни в чем не уверен, честно говоря. Я лег спать и думал, что Марк — тоже. Мы оба работали долго и оба устали. У него бессонница, поэтому мы легли пораньше. — Руки Тобмэна дрожали, луч фонаря ходил по их ногам, туда-обратно. — Я виноват в том, что касается таблеток.

— Хватит об этом. Вы ему давали их раньше?

— Ну… — Тобмэн испытывал неловкость. — Иногда.

— Когда?

— Ну… — Неожиданно из тьмы возле реки раздался крик, и женщины подскочили в испуге.

— Позже разберемся, — бросила Дженифер; она испытывала все большее беспокойство. Не было сомнения, что сейчас раздался голос Марка — но голос был диким и безумным. — Расскажите, что случилось сегодня.

— Я почти заснул над книгой. Затем помню: Джефферс — это наш новый дворецкий — стучит в дверь. Он сказал мне, что Марк на балконе и ведет себя странно. Он — Джефферс то есть — пошел на шум и обнаружил Марка… танцующим…

— Танцующим?

— Так он обозначил действия Марка. Вероятно, Марк совершал какие-то телодвижения. Но музыки не было. Он наткнулся на столик, но даже не заметил. Джефферс заговорил с ним, но тот не слышал, а продолжал свой дикий танец. Джефферс бросился ко мне. Говорю вам, Дженифер, вид Марка был ужасен. Тем более когда знаешь, как он обычно умеет держать себя в руках. Он вел себя так, будто совершенно, совершенно обезумел. Я позвал его, он услышал и обернулся — но начал говорить что-то о цветах.

— Каких цветах?

— Мы с ним сегодня обсуждали, какие цвета выбрать для различных помещений нашего будущего Центра. Мы намереваемся расширить дом. Однако все в соответствии с его архитектурой, даже используя старую кладку… — Он остановился. — Это, конечно, к делу не относится. Простите… Затем Марк продолжил свой танец. И тогда я позвонил вам.

— Кэлгери.

— Что? — Бэзил странно посмотрел на нее. — Ах, да. Но он был на вызове. Так, значит, затем я набрал ваш частный номер. Я сомневался, зная, что вы нездоровы, но думал, что ответит доктор Грегсон. Я был очень удивлен, когда ответили вы.

— Доктор Грегсон тоже отсутствовал… — То есть он не был способен работать в этот час, вот что она имела в виду. Ее вина, подумалось ей.

Послышался еще один страшный крик около реки, в этот раз с диким завыванием. Страх охватил их всех. Фрэнсис, сойдя по ступеням, невольно перекрестилась.

— Иисус, Мария и Иосиф!.. — прошептала она. — Собака Баскервилей.

— Не пори чушь, — прикрикнула на нее Дженифер, хотя ее собственная реакция была почти та же. Вся ситуация казалась дикой. Как можно поверить, что это тот самый спокойный, уравновешенный Марк Пикок завывает и кричит диким голосом в темноте? Это не укладывалось в воображении. — Что случилось после того, как вы позвонили мне, Бэзил?

— Я вернулся на балкон и попытался поговорить с ним, взывая к его разуму, но он не желал. Он разговаривал, о да, — но разговаривал так, о Боже мой, будто только что обрел голос. Слова его были неразборчивы, вылетали быстро, и понять смысл сказанного не было никакой возможности. Я отослал Джефферса — мне было так неудобно… за Марка. Нам придется нанять новую прислугу, конечно, — добавил он, как бы обращаясь к себе самому. Видимо, ситуация сказывалась и на его нервной системе. — Во всяком случае, где-то пять минут назад он стал вовсе невыносим, ругался, обзывал свою несчастную погибшую мать еще хуже, чем меня, кричал невыносимые вещи о женщинах… о вас… и затем убежал. Если бы я был способен остановить ваш приезд, я бы сделал это… но затем я обнаружил…

— Что телефон не работает, — продолжила его фразу Фрэнсис. — Я только что обнаружила это сама.

— Да. Марк выдернул провод из стены, — сказал Бэзил.

— Разве нет другого телефона, может быть, в кухне или на половине прислуги? — спросила Дженифер.

— Нет. Мы как раз собирались поставить еще аппарат. Нам всегда хватало одного… у нас раньше не было прислуги, кроме приходящей… — Он выпрямился. — Придумал: мы пошлем одного из слуг в город за полицией! — Джефферс! Джефферс! — И он двинулся во тьму, свет фонаря заплясал по лужайке. Через минуту он пропал за крылом здания.

— Как ты думаешь, держат они в доме джин? — спросила Фрэнсис. — Я везде посмотрела, но не заметила.

— Это наркотическая реакция, — заметила Дженифер.

— Знаю, но я не гордая… и в такой момент… — заговорила Фрэнсис.

— Я имела в виду Марка. Это реакция на наркотики, так и должно быть. Или же это такой суровый приступ его болезни, что обычная поддерживающая доза седатива не справилась.

— Вот и хорошо, — сказала Фрэнсис. — Давай отыщем джин. А ты можешь разыгрывать бесстрашие потом, когда Марка свяжут по рукам и ногам.

— Это почти как наркотическое опьянение, — продолжала Дженифер.

— Оно и есть. Он недалеко отошел от пьяницы. До сих пор слышно, как он хохочет там, у реки.

— Я пойду к нему, — сказала Дженифер, поворачиваясь к своему медицинскому чемоданчику и наполняя шприц при свете, падающем из двери. — Если мне удастся подойти к нему поближе…

— Пресвятая Дева, или ты сошла с ума, как и он? — Фрэнсис с каждым моментом делалась все более рьяной католичкой.

— Я имела дело со случаями наркотического опьянения раньше, в Лондоне, — спокойно объяснила Дженифер. — Когда поймешь, в чем тут дело, это больше не пугает.

— И я знаю, в чем тут дело, но я так напугана, что не чую под собой ног, — жалобно ответила Фрэнсис. — Я бы желала почуять их.

— Жди здесь.

— Я не могу.

— Тогда пошли — и прихвати с собой ноги.

Они пошли по лужайке, на которой серели кучи строительного материала. Ночь была непроглядно черна, холодна и неподвижна. По мере приближения к реке слышнее становился плеск воды. И еще один звук. Переливчатый, булькающий смех, такой же продолжительный и бессмысленный, как и течение воды.

— Марк! Это я, Дженифер, — позвала она.

Смех продолжался. Послышался шорох в кустах — с одной стороны, затем с другой. Они замерли, не зная, куда идти. Огни особняка казались теперь пугающе далекими.

— Наверное, ты права: это дело полиции, — сказала Дженифер, внезапно лишь теперь пожалев о своем решении идти без эскорта. Эскорт в лице Фрэнсис был не в счет: та дрожала, как желе.

— Определенно, — согласилась Фрэнсис. — Я думаю, нам стоит сейчас же отправиться за помощью.

— Согласна, — сказала Дженифер; обе бросились бежать наверх, к дому. В темноте они потеряли друг друга, потому что Дженифер обогнула яму, а Фрэнсис упала в нее.

Дженифер услышала, как Фрэнсис закричала, остановилась — и со страху упала на что-то острое и неудобное, похожее на кирпич или камень. Она поднялась — и почувствовала боль в бедре. Коснувшись рукой, она ощутила рану, которая страшно саднила. Она начала ругаться, раздраженная своей неуклюжестью, и поэтому не испугалась звука шагов, которые слышались за спиной. Она решила, что это Фрэнсис.

— Я думала, тебя поймали, — сказала она.

И вдруг чья-то рука охватила ее шею… она услышала злобный голос, шептавший на ухо:

— Сука, сука, сука…

Она закричала.

И начала сопротивляться.

Сопротивляясь, она услышала рев мотора наверху. Подумала, что Фрэнсис добралась до машины, — и молила Бога, чтобы та пришла на помощь.

— Марк, Марк… пожалуйста, отпусти меня… пожалуйста…

Она проходила курс самообороны студенткой; еще она тогда думала, что уйдет в психиатрию. Первый же месяц в клинике, впрочем, притупил это желание. Сейчас она попыталась освободиться приемом, к несчастью, ее противник был обучен не хуже.

— …Марк… пожалуйста… Это Дженифер… — говорила она, а он вновь охватывал ее шею. Она ступила на кучу песка и заскользила, потеряв равновесие.

Пошатнулась — и внезапно упала в одну из канав. С минуту она лежала, беспомощная, на дне. Затем наверху над ней склонилась темная фигура, и она смогла разглядеть в ее руке нож. Убийца явно собирался прыгнуть на нее — но, по-видимому, еще не мог ее разглядеть.

Дженифер отчаянно поползла в конец канавы, царапая ногтями грязные стенки, пытаясь подняться на ноги. Послышался прыжок — и вот уже ее преследователь в канаве вместе с нею. Никто не видит их, никто не слышит!

Они — одни сейчас.

Где-то слышны звуки полицейской сирены, но — увы! — так далеко. Дженифер отступила, и ее ноги заскользили по грязи. Она слышала, как он дышал, будто животное, надвигаясь на нее.

И хотя его не было видно, она знала, что в руке у него нож. И что он подходит к ней ближе и ближе.

— Марк, послушай меня… ты должен выслушать меня, дорогой… ты должен позволить помочь тебе. Пожалуйста, позволь мне помочь тебе.

Он засмеялся. Негромко, почти интимно, почти по-домашнему, как будто приглашал ее вместе посмеяться над чем-то известным лишь им двоим, над некой тайной. А тайна состояла в том, что не могло быть помощи со стороны — ни для него, ни для нее. Ему нравилось то, что он совершал. Он был убийцей. Он хотел убить ее. Он знал это. И она знала.

Дженифер почувствовала, как пот ледяными струйками стекает по спине, несмотря на то, что ночь была холодной. И ей казалось, что все вокруг пропахло потом, смешанным с запахом свежеразрытой земли. Это было как в могиле, как ей представилось.

Внезапно, пока она отступала от надвигавшейся на нее тени, она ощутила ногами, что начинается склон траншеи, выводящий наверх. Как только она поняла это, она повернулась к преследователю спиной и начала царапать ногтями землю, рваться вперед, пытаясь выбраться из этой могилы. Она почувствовала, как чья-то рука попыталась ухватить ее лодыжку, и автоматически пнула эту руку; освободившись, она продолжала бороться, пытаясь выбраться наверх. Он был уже в нескольких дюймах от нее, так близко, что почти чувствовалось его дыхание. Но она наконец достигла поверхности — и побежала, лавируя между кучами песка и траншеями, отчаянно пытаясь не упасть в очередную яму — в очередную вырытую для нее могилу.

Она знала, что находится между домом и своим преследователем; и что она видна ему, в то время как он ей — нет. Она пыталась спрятаться от его глаз, но везде был свет. А бежать назад, к реке, она не могла. Там была тьма. Там были шепчущие зловещие тени.

Она слышала: он настигает ее. Это было сверхъестественно, будто он мог видеть в темноте. Куда бы она ни рванулась — он двигался за ней, будто они были связаны невидимой нитью, будто она была мухой в его паутине, и везде, всюду он мог ощущать ее дрожь, ее ужас и каждое ее движение. Она не видела его лица: он был темной, тяжело дышащей массой в ночи, и только нож посверкивал в его руке. Она оглянулась — и увидела, как отразился свет в лезвии — коротком, широком лезвии…

Он настигал ее, и настигал ее его хриплый, исполненный ненависти голос: злоба лилась из него, будто яд. Он непрерывно ругался.

— …Сука, грязная шлюха, паскуда… мягко стелет… отвратительная, соблазнительная, вонючая ты сука… — Ругательства лились потоком; некоторых она не понимала вовсе.

Она побежала с новой силой… в груди болело, она задыхалась, горло пересохло; она пыталась выйти из светового поля, но свет был везде… свет преследовал ее, — она не понимала, как это может быть.

И вдруг она поняла, как: ее освещали фары автомобиля — ее собственного автомобиля! Свет фар приближался со страшной скоростью — плясал на кучах песка и кирпича, упал на небольшой бульдозер, что стоял возле; и тут же послышался резкий сигнал автомобиля.

Дженифер продолжала бежать, а тяжело дышащее существо бежало за ней — но уже не так быстро.

Дженифер что-то ударило, она закричала — и упала, задыхаясь, в песок. Почти одновременно послышался более тяжелый удар, и тонкий, испуганный крик: «Идиот!»

В ушах все еще стоял грохот. Она повернулась — и увидела свой новый «маэстро», который, смяв кусты, только что выбил опору из-под строительных лесов — и врезался со страшным скрежетом в какие-то конструкции.

Машина замерла, накренившись, на куче железных труб, а рядом замерла невредимая Фрэнсис. Фрэнсис, которая сумела провести «маэстро» через всю перекопанную и загроможденную лужайку, миновала все канавы — но не смогла объехать дом. Фрэнсис, как обычно, демонстрировала цирковые номера на автомобиле — только сейчас она сделала это намеренно. Она хотела показать виртуозное преодоление полосы препятствий.

Дженифер, задыхаясь, стояла на лужайке и зачарованно смотрела на подбегавших мужчин с фонариками. Свет фонарей прыгал туда-сюда, вниз-вверх, как в военном небе, в старых фильмах. Свет упал на машину, из которой только что выбралась Фрэнсис. Некоторое время Фрэнсис балансировала на краю траншеи, но выпрямилась-таки и торжествующе помахала ей рукой.

— Ну, разве это не класс? Разве я не могу водить машину, когда нужно? Я тебя спрашиваю? — кричала Фрэнсис, пошатываясь и норовя упасть в яму. Радуясь спасению, она наступила на кусок брезента, которым была закрыта какая-то дыра. И медленно, все еще приветственно махая рукой, Фрэнсис погрузилась под землю. Медленно, очень медленно брезент погрузился вслед за ней — и накрыл ее.

Огни фонарей отыскали, наконец, Дженифер, которая стояла, дрожа, с окровавленной ногой, не понимая, что она видит: сон или реальность, спасение, о котором возвестила Фрэнсис.

Свет также упал на неподвижно лежавшую фигуру в нескольких шагах от Дженифер, с распростертыми руками, с раскинутыми ногами.

— Я поймал, я поймал его! — раздался неожиданно крик со стороны реки. Свет фонарей повернул в ту сторону, и взорам собравшихся предстал хихикающий Марк Пикок, надежно удерживаемый сильными руками Фреда Болдуина.

— Я поймал этого негодяя, — кричал Фред. — Я долго ждал, пока он покажется, — и вот он!

Пэдди извлек Фрэнсис из ямы, и то пытался отчистить ее платье, то обнимал ее, а она то смеялась, то начинала плакать. Люк стоял возле Дженифер и боялся к ней прикоснуться — она была недвижна, как статуя. Она в шоке смотрела вниз, на лежавшего подле нее человека. На Бэзила Тобмэна.

И на нож — с коротким и широким лезвием, — что валялся в нескольких дюймах от его руки.

Глава 36

— Пресса не виновата в их смерти — хотя, возможно, подсказала убийце способ покушения, — сказал Люк.

Был вечер следующего дня: Дженифер и Фрэнсис в этот день спали, а Люк и Пэдди работали.

Доктор Уэлли, тетя Клоди, Дэвид Грегсон и Дженифер сидели сейчас с Люком на террасе в Хай Хеджес. Они выглядели свежо — и горели любопытством, а Люк выглядел безмерно усталым и грустным. Голос его сел, но он желал донести до них правду.

Пэдди поехал с Фрэнсис отпраздновать ее триумф; она теперь героиня, и заслуживает роскошной пищи, — сказала он, — и чудесного вина, и всего-всего чудесного. Люку была предоставлена возможность объяснить происшедшее.

— Единственным желанием Тобмэна в течение долгого-долгого времени было убить свою жену, — продолжал Люк. Он взял из рук дяди Уэлли бокал с бренди и потягивал его, морщась. — Шаг за шагом он разрабатывал детали: где, когда, почему — было уже известно, однако оставалось неизвестным главное: как? Иногда всплывал вариант отравления, иногда — удушения. Он провел немало счастливых часов в мечтаниях об этом.

— Он рассказывал вам об этом? — спросила тетя Клоди.

— Мы не могли его остановить, — раздражено отозвался Люк. — Еще до чая он вымотал двух стенографисток и работал с третьей, когда я уходил. — Спасибо Беннету, который где-то черпал энергию после бессонной ночи и взял на себя продолжение допроса. Но ему почти не пришлось задавать вопросы. — Тобмэн — сумасшедший, я полагаю, но мы предоставим решать этот вопрос психиатрам. Мне он кажется безумным, — говорил Люк. Очевидно, он не влюбился в Мейбл Пикок — его единственной любовью было поместье Пикок Мэнор.

— Это был бы идеальный брак, — ироническим тоном заметил Дэвид Грегсон. — Такой предмет никогда не болтал бы и не убежал бы никуда.

Люк улыбнулся.

— Вероятно, он встретился с Мейбл на какой-то вечеринке в Лондоне. Думал, что она богата, и заигрывал с нею по привычке. Он приехал к ней по приглашению на уик-энд — сказал, между прочим, что поехал бы куда угодно за бесплатное питание, — и сразу же влюбился без памяти — в дом. Женился на Мейбл Пикок, чтобы приобрести права наследования, не зная, что дом по завещанию принадлежит Марку. Когда он это понял, стал работать в ином направлении. Это была именно его идея, тщательно выработанная, — превратить дом в конференц-центр. И его же идея — войти в долю с Марком, когда умрет Мейбл.

— Но зачем тогда было убивать Уин Френхольм? — спросил дядя Уэлли.

— О, она тоже стояла у него на пути, — сказал Люк. — Она была беременна от Марка. Или, по крайней мере, она заявляла, что это ребенок Марка. И если бы Марк женился на ней — или хотя бы просто признал свое отцовство, — вопрос наследования чрезвычайно усложнялся. Ребенок на самом деле был от Марка. Мы доказали это тестом на плодную кровь. У Марка довольно редкая болезнь крови, талассемия, унаследованная по материнской линии. Она случается у людей, выходцев из стран Средиземноморья, а его прадедушка по матери был, кажется, итальянец. Сравнение генетического кода сделало эту версию доказанной.

— Значит, у Марка была связь с Уин Френхольм, — уточнила Дженифер.

— В августе, скорее всего.

Тетя Клоди с сожалением кивнула:

— Пока Дженифер находилась в Лондоне.

— Но у Френхольм был роман не только с Марком, — продолжал Люк. — Были в то время и другие. Она просто-напросто решила, что Марк — самая подходящая кандидатура, чтобы приписать ему отцовство. Ей понравилась идея стать хозяйкой особняка. Столкнулись их с Тобмэном амбиции.

— Вы упомянули, что пресса могла подсказать способ убийства? — спросил Дэвид Грегсон.

— Да. У вас здесь очень динамичный местный репортер — и много плохих и болтливых полицейских. — «…Что не должно уже повториться», — подумал с неприязнью Люк. — Репортер перечислил в своей заметке все детали, которые мог отыскать, — а их было немало, — детали смерти Берил Томпкинс. Тобмэн прочел заметку в местной прессе — и решил, что самое время осуществить Великий План. Тогда он желал только убить жену — но вмешалась Уин Френхольм. Она в ту ночь все время звонила в Пикок Мэнор и с каждым звонком, когда ей отвечали, что Марка нет, становилась все злобнее, потому что все более пьянела.

— А где был Марк? — поинтересовался дядя Уэлли.

— В «Уолсэке»… Вероятно, у него достаточно широкий круг знакомств, — бесцветным тоном отозвался Люк.

— Это на него похоже, да, похоже, — хитро улыбаясь, заметил дядя Уэлли. — Старый повеса.

— А как Бэзил устроил это? — спросила тетя Клоди.

— Когда Уин позвонила в последний раз, было уже довольно поздно, и к аппарату подошел сам Бэзил, которому уже доложили о ее неоднократных звонках. Бэзил умел разговаривать с женщинами — даже по телефону. Он выведал у нее причину ее настойчивости — по крайней мере, он получил достаточно информации для того, чтобы внутри у него прозвучал тревожный сигнал. И Бэзил договорился о встрече с Уин.

— На тягловой тропе?

— Да. Она была слишком пьяна и зла, чтобы быть осторожной. И она знала, что он — «джентльмен». С другой стороны, она придумала свой план и поэтому позвонила Болдуину. К несчастью, сделала она это слишком поздно, и Тобмэн его опередил. Он прошел под мост. Выслушал ее — и убил. — Люк сделал паузу, вспоминая Тобмэна в госпитале, холодного, как лед, и спокойного, как сталь, когда он делал свои признания. Нож был обычным рабочим инструментом, найденным им в коробке паркетного мастера. — Он говорит, это дало ему возможность попрактиковаться в технике убийств.

— Бог мой, — прошептала тетя Клоди и взяла руку дяди Уэлли.

— Кода же по окрестностям распространилась весть о маньяке, который убил уже двоих, Бэзил понял, что и третью жертву спишут на счет «маньяка». Теперь план убийства жены приобрел логические очертания.

— Но ведь он был в Лондоне, когда она была убита, — возразила Дженифер. — Его видели в клубе в десять часов, и утром — спящим. Поезда не ходили, и он не умеет водить машину. Как же он мог приехать — и уехать вовремя?

— Самым старинным в Англии способом, — ответил Люк. — Он переправлялся по воде.

— По воде?

Наступило всеобщее изумление. Еще одно удовольствие для полицейского в конце расследования — хотя любой полицейский измучен картинами смерти, и еще более — разговорами с родственниками погибших. Но в невинном изумлении слушателей всегда есть для него награда. Хотя и небольшая.

Дядя Уэлли подкатил свою коляску к шкафчику с напитками, чтобы наполнить свой и Люка бокалы.

— Ну, что ж, давай продолжай, — сказал он нетерпеливо, и это было лучшим извинением после недавнего враждебного отношения к Люку.

— Бэзил пришел отметиться в клуб в десять — все верно, — продолжил Люк, смочив горло. — Затем отправился в свою комнату, выждал спокойный момент — и выбрался через пожарный выход. Классический случай. Взял такси до Пэддингтона и успел на поезд в Милчестер в десять тридцать.

— Милчестер? Но это же двенадцать миль до Вичфорда.

— По реке — только четыре, — пояснил Люк. — Он купил небольшую лодку и арендовал сарай для нее некоторое время назад. Под выдуманным именем, само собой. Ночь была лунной, но он благополучно доплыл бы и в темноте, его глаза уже привыкли к ней. У него был маленький подвесной мотор, и он тихо и быстро смог доплыть сюда по реке Перл. Добрался как раз к полуночи. Привязал лодку и вошел в дом. Ему было известно, что Марк поехал в город вместе с Дженифер. В то время ночующей прислуги в доме не было. Мейбл оставалась одна — и была приятно удивлена, увидев своего ненаглядного супруга. Он сказал ей, что ночь прекрасна, и пригласил ее на прогулку. Нет сомнения, что она смеялась от восторга, от неожиданной романтики приключения. — В голосе Люка слышна была горечь: кто бы ни была Мейбл Пикок Тобмэн, она была убита холодным и расчетливым негодяем.

— Он убил ее, — продолжал Люк. — Затем снова сел в лодку и поплыл по течению, туда, где Перл впадает в Темзу, а затем в Рединг. Там он привязал лодку и направился к станции. Он арендовал сейф, где содержал жокейскую одежду. Сел в поезд около шести, с рабочими, и приехал в Пэддингтон во время, чтобы сесть в метро и вернуться в клуб. Ему сопутствовала удача — убийцам она нужна. Эта удача заключалась в нашем промахе со звонком в Мет. Наши коллеги не добрались до клуба раньше восьми утра, чтобы проверить, там ли Бэзил, и дали ему достаточно времени, чтобы успеть лечь в постель и «захрапеть, как свинья». По его замыслу, тело Мейбл не должны были обнаружить до утра.

— Если бы не промах — вы бы тогда же поймали его?

— Думаю, что да.

— Но почему следующей должна была стать я? — спросила Дженифер. — Почему он пытался убить меня — и почти убил Фрэнсис вместо меня?

— Потому что Марк сказал, что собирается жениться на тебе. Тобмэн дважды убирал женщин, которые стояли между ним и вожделенной собственностью, и он не видел причины не убрать третью. Когда ему удалось убить Мейбл, он не терял времени даром — помните, он уговорил Марка сделать особняк и поместье совместной компанией, с двумя директорами: он и Марк. Если бы Марк умер — все досталось бы ему.

— Он бы убил и Марка?

— Очень возможно. Сразу же после убийства Уин Френхольм, когда все заговорили о «маньяке», он взял под контроль лекарства Марка. Он высыпал действующее лекарство из капсул — и заменил его сахаром. Марк принимал назначения регулярно — но ничего не помогало. Постепенно, под влиянием стресса после смерти матери и допросов, состояние Марка ухудшалось, а Тобмэну это-то и нужно было.

— Марк становился все более самодовольным и напыщенным, — заметила Дженифер.

— Думаю, высокомерным и нетерпеливым он был и с прислугой, и со строителями. Затем он решил, что ты без сомнений выйдешь за него замуж — и объявил о вашей помолвке как о деле уже решенном. Он даже представить не мог, что ты ему откажешь, — добавил Люк. — Поэтому Тобмэн и пытался убить тебя — но, слава Богу, не убил никого. Неудача его взволновала. Он боялся, что ты — или, как потом выяснилось, Фрэнсис, узнали его. Поэтому он решил, что игру пора кончать немедленно. Он привел Марка в особо возбужденное состояние, разговаривая с ним о планах переустройства дома, а затем подсыпал ЛСД или что-то аналогичное (у него на этот предмет были знакомые в Лондоне) в его снотворное — и дал Марку. Вы видели результат. Бэзил предполагал, что со смертью Марка — или его болезнью — сами собой прекратятся и убийства, и люди естественным путем придут к выводу, что Марк — и есть пресловутый «Котсуолдский Потрошитель». Нет сомнения, что когда Марк был бы освобожден или излечен, его уже исключили бы из числа наследников его матери. Возможно, на ум Бэзилу приходил вариант «самоубийства» Марка. Тобмэн что-нибудь да придумал бы и достиг бы, наконец, своей цели. Он любил этот дом сверх меры. Ему нужен был дом; мысль о том, что Пикок Мэнор должен стать его владением, превратилась в манию. Он ни о чем, кроме дома, не мог думать и убил бы любого, кто стоял между ним — и исполнением его желания. После первого убийства — какая разница, сколько еще? Там уже становится легче. С каждым разом убивать легче. — Люк посмотрел на слушателей. — Этого нельзя допустить, — сказал он. — Это нужно остановить.

— Но откуда там взялся ночью Фред Болдуин? — спросила Дженифер. Они оставили других и пошли гулять в сад. Дженифер якобы провожала Люка до машины.

— Он думал, что Марк убил Уин, — сказал Люк. — Он сам так решил — из-за машины, которую он слышал тогда, ночью. Он знал, что у Марка — MG, и он решил, что у Уин была связь с Марком. Он пытался убедить себя, что это неправда — но в душе догадывался, что правда. Странно, но MG, которую он слышал, — была именно машина Марка. Тот ехал от «Уолсэка», в то время как Бэзил, убив Уин Френхольм, бежал от тягловой тропы к Хай-стрит. Бэзил узнал машину и тогда же решил, что идеально будет навесить все убийства на Марка. Тот факт, что Марк оказался там же, в то же время, и навел меня на подозрения. Во всяком случае, Бэзил стоял в тени, пока Марк не проехал, а затем прошел через мост на тропу, пересек лужайку возле дома и вошел в дом через заднюю дверь тогда же, когда Марк должен был входить через парадную. Удача дьявола — так должно это называться, я полагаю.

— Бедный Марк, — прошептала Дженифер, вспоминая выражение ужаса и смущения на его лице, когда за ним закрывались дверцы психиатрической «скорой».

— Да, Фред Болдуин решил, что Марк убил Уин Фрэнхольм, и захотел поймать его. Может быть, даже убить его — но я сомневаюсь в этом. Фред достойный человек. Думаю, он бы побил его хорошенько, а затем привел к нам. Но Марк никогда, кроме прошлой ночи, не выходил на тропу один.

— И Болдуин не понял, что Марк — сумасшедший, — грустно добавила Дженифер.

— Не полностью сумасшедший, а просто выведенный из нормального состояния человек. Выведенный тем, что его лишили назначенного ему медикаментозного лечения от его болезни — и подсыпали ЛСД. К счастью, по словам консультанта, это завершилось для него благополучно. Он выздоровеет, — сказал Люк. — А когда выздоровеет, у него будет много дел, чтобы отвлечься. — Он усмехнулся. — Включая и то, что нужно будет достать и отремонтировать твою машину.

— А разве Фрэнсис не была великолепна? — спросила Дженифер.

— Хотелось бы мне видеть эти гонки, — поддержал Люк. Они гуляли по саду, им было хорошо вдвоем.

Наконец Дженифер заговорила снова:

— Знаешь, утром Фрэнсис мне сказала, что ей кажется: вся эта история — история любви. Различной любви: собственническая любовь, маниакальная любовь, извращенная любовь, озлобленная любовь, неудовлетворенная любовь, потерянная, изменившаяся и уничтожающая — и людей, и вещи. Это очень грустно. Любовь не должна быть такой.

Он внезапно остановился и обнял ее. Она ежилась от холода.

— Надо было тебе надеть пальто.

— Зато на сердце у меня нет холода, — сказала она, уткнувшись в его плечо. — А совсем наоборот.

Он поднял ее подбородок, нежно коснувшись пальцем.

— Не могу передать, как я рад слышать это. Поэтому скажу без слов, — и он поцеловал ее.

Она замерла на некоторое время, а потом отстранилась.

— Люк, нам нужно поговорить.

— Звучит зловеще, — сказал он.

Его голос в темноте звучал спокойно и естественно, но ее тон, ее слова и ее движения сказали ему то, о чем он предпочитал бы не знать. А ты все еще мечтатель, парень, сказал он сам себе язвительно. Вот и суровая реальность.

— После всего, что случилось, — я имею в виду, после моих обвинений в адрес Дэвида и всего этого, — я не знаю, смогу ли я работать с ним. Он вернулся усталый, ожесточенный и обиженный. О, я не обвиняю тебя — я полностью виню себя. Но если у нас и раньше были с ним расхождения, то это ничто по сравнению с тем, что я наделала теперь. Но дело в том, что я хочу продолжать свою работу здесь. Дядя Уэлли должен отдохнуть, а практика разрастается.

— А я хочу тебя, Дженни. Я хочу жениться на тебе.

— Да, я знаю. И огромная часть меня хочет того ж, — сказала она.

— Так что же мне достанется? — спросил он, пытаясь свести все к шутке. — Нос, уши, локти?

— Большей частью — сердце, — улыбнулась она. — Но голова — вот причина всех затруднений.

— Та самая голова, что приказала тебе убежать от меня двадцать два года назад?

— Та самая. Я — врач, и никогда не хотела стать чем-то иным.

— Но это-то не проблема.

— Но проблема в том, что я хочу быть врачом здесь. Я хочу наладить отношения с Дэвидом. Я никогда не успокоюсь, пока не стану врачом здесь.

— Да, это — проблема, — неохотно согласился Люк.

— Так что… можем мы… подождать немного?

— Не могла бы ты быть более конкретной? — спросил он. — С чем именно подождать? Со свадьбой? Думаю, даже стоит подождать. С нашими отношениями? Это несправедливо; я не святой.

Она подошла к нему и нежно коснулась его лица, затем положила голову к нему на грудь — выражая полную подчиненность в этом, и только в этом.

— И я не святая, — сказала она. — Но Коттиншэм — не так уж далеко, в конце концов. Разве у тебя нет выходных? — Она деликатно помолчала. — Разве нельзя приехать на ночь?

Некоторое время он стоял неподвижно, затем вздохнул со смешанным выражением облегчения и сожаления на лице.

— Это будет стоить мне состояния… одни только расходы на бензин… — сказал он.

Но это уже была капитуляция.

Река Перл бормотала свою песнь между берегов, поблескивая здесь и там отражением ущербной луны среди бегущих облаков. Водная поверхность морщилась под дуновением ветра, который то утихал, то возвращался, причем усиливался с каждым своим возвращением. Собирался дождь.

На Хай-стрит, в аптеке Пелмера, витрина с солями для ванн и таблетками от воспаления желчи сияла под светом люминесцентных светильников, причем одна лампа уже мигала и скоро должна была угаснуть.

Огни в домах также гасли один за одним. Погасли они уже и в Центре ремесел, и в особняке, и в квартире Фрэнсис Мерфи.

На холмах, над городом прокричала сова, пролетевшая над убранными полями. Минуту спустя пискнула мышь — и все снова затихло. Часы на башне Святой Марии пробили полночь… затем час… затем два.

Вичфорд спал.

В мире и покое.

Наконец.

Примечания

1

Персонаж Шекспира: грубый человек.


home | my bookshelf | | Тайна Люка Эббота |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу