Book: Фантазер



Кнутъ Гамсунъ

ФАНТАЗЕРЪ

I

У окна, въ кухнѣ приходскаго дома, стоитъ барышня-экономка, Марія фонъ-Лоосъ. Взоръ ея блуждаетъ далеко, вдоль дороги, подымающейся кверху. Она знаетъ тѣхъ двухъ, тамъ наверху, у забора: это не кто иной, какъ телеграфистъ Роландсенъ, ея собственный женихъ, и Ольга, дочь кистера. Уже второй разъ за эту весну видитъ она ихъ вмѣстѣ; что бы это значило? Если бы фрекенъ фонъ Лоосъ въ эту минуту не была такъ занята, она прямехонько направилась бы къ этой парочкѣ и потребовала бы объясненія.

Но есть ли у нея время? Съ часу на часъ ждали новаго пастора съ семьей, и всюду въ обширномъ домѣ чувствовалось величайшее напряженіе. Маленькаго Фердинанда поставили сторожить у слухового окна на чердакѣ; онъ обязанъ былъ не спускать глазъ съ бухты, чтобы возвѣстить о прибытіи путешественниковъ, которыхъ долженъ ожидать горячій кофе. Имъ, можетъ быть, понадобится и чего-нибудь прохладительнаго; Росенгордъ, пароходная пристань, находится въ цѣлой милѣ разстоянія, а оттуда ихъ должна доставить лодка.

Кое-гдѣ на поляхъ еще лежитъ снѣгъ и ледъ, но на дворѣ уже май и погода стоитъ прекрасная, а день за Нордандомъ въ это время года дологъ и ясенъ. Сороки и вороны усердно поработали надъ своими гнѣздами, а на открытыхъ бугоркахъ уже зеленѣетъ трава. Лиліи въ саду пустили ростки среди самаго снѣга.

Однако, интересно знать, какого рода человѣкъ новый пасторъ? Весь приходъ заинтересованъ въ высшей степени этимъ вопросомъ. Правда, мѣсто пастора будетъ занято пока только временно. Но такое временное исполненіе должности можетъ продлиться и очень долгій срокъ въ этой области. Рыбачье населеніе бѣдно, а поѣздки въ сосѣднія, не имѣющія своихъ пасторовъ, церкви каждое четвертое воскресенье довольно-таки затруднительны. Поэтому этотъ приходъ не изъ такихъ, чтобы его другъ у друга стали оспаривать.

Повидимому, временный пасторъ — богатый человѣкъ, которому не приходится дрожать надъ каждымъ грошомъ. Экономка и двѣ служанки уже наняты; не пожалѣли запастись и другими вспомогательными силами для усадьбы: наняли двухъ работниковъ; взяли, кромѣ того, и маленькаго Фердинанда, который долженъ быть всегда наготовѣ, чтобы проворно выполнять порученія каждаго. На общину произвело самое благопріятное впечатлѣніе то, что пасторъ кажется такимъ состоятельнымъ. Авось, онъ не станетъ постоянно принимать подношенія и мзду, а взамѣнъ того самъ будетъ немножко помогать бѣднымъ людямъ. Напряженіе ожиданія было велико. Оба помощника пастора и два-три другихъ рыбака въ тяжелыхъ башмакахъ, собрались для встрѣчи внизу, у навѣса для лодокъ; они жевали табакъ, поплевывали и болтали.

Вотъ, наконецъ, и высокій Роландсенъ легко спустился по тропинкѣ, разставшись съ Ольгой, и фрекенъ фонъ Лоосъ отошла отъ окна. Ужъ какъ-нибудь потомъ да выскажетъ она ему свое мнѣніе; нерѣдко приходится ей привлекать къ отвѣту Ове Роландсена. Она была голландскаго происхожденія, говорила по бергенски и была такь быстра на языкъ, что собственный ея женихъ нашелъ нужнымъ дать ей прозвище, основанное на остроумной игрѣ словъ въ ея фамиліи. Вообще, высокій Роландсенъ — человѣкъ остроумный и дерзкій.

Куда это онъ теперь направляется? Или у него въ самомъ дѣлѣ намѣреніе встрѣтить семью пастора? Разумѣется, онъ и сегодня не трезвѣе, чѣмъ это съ нимъ часто бываетъ; въ петличкѣ его торчитъ вѣточка лиліи въ бутонахъ, а шляпа сидитъ на головѣ немного криво; и вотъ такомъ-то видѣ онъ явится! Разумѣется, тамъ внизу, у навѣса, помощники предпочли бы, чтобы въ этотъ часъ — въ этотъ важный часъ — онъ вовсе бы не показывался.

Да и хорошо ли, въ самомъ дѣлѣ, имѣть такой видъ, какой у него? Его крупный носъ слишкомъ нескроменъ для такого незначительнаго положенія, какое занимаетъ онъ въ жизни его хозяина; къ тому же случилось, что всю зиму онъ предоставилъ своимъ волосамъ расти безпрепятственно, отчего голова его все болѣе и болѣе стала походитъ на голову артиста. Невѣста его, чтобы отомстить за себя, говорила, что онъ имѣетъ видъ художника, кончившаго тѣмъ, что принялся за фотографію. Теперь онъ былъ уже тридцатичетырехлѣтнимъ малымъ, холостякомъ; онъ игралъ на гитарѣ и проникновеннымъ голосомъ пѣлъ церковныя пѣсни; въ трогательныхъ же мѣстахъ онъ такъ смѣялся, что слезы такъ и текли у него. Вотъ, каковъ онъ былъ въ такихъ вещахъ! Онъ былъ смотрителемъ телеграфной станціи и уже десять лѣтъ жилъ въ здѣшнихъ мѣстахъ. Роландсенъ былъ, крупнаго и сильнаго сложенія; ему нечего было безпокоиться о томъ, какъ бы не попасть въ драку, если обстоятельства его вызывали на это.

Маленькій Фердинандъ вдругъ вздрогнулъ. Изъ слухового окна ему видно, какъ носъ бѣлой лодки торговца Мокка огибаетъ косу; въ то же мгновенье онъ въ три отважныхъ прыжка спускается съ лѣстницы и кричитъ въ кухню: "Ну вотъ, они пріѣхали!"

"Батюшка! Они ужъ пріѣхали!" кричатъ пораженныя дѣвушки-служанки. Но экономка не теряетъ разсудка; она уже служила здѣсь у предыдущаго пастора и знаетъ свое дѣло, какъ умная и практичная дѣвушка. "Подавайте кофе", вотъ все, что говоритъ она.

Маленькій Фердинандъ бѣжитъ со своей новостью дальше къ работникамъ. Тѣ бросаютъ все, что въ данную минуту находится у нихъ въ рукахъ, проворно напяливаютъ праздничныя куртки и спѣшатъ къ навѣсу, чтобы предложить свои услуги. Въ общемъ, встрѣчать незнакомцевъ собралось человѣкъ десять.

"Здравствуйте!" говоритъ пасторъ изъ лодки, слегка улыбаясь, и снимаетъ свою мягкую шляпу. И всѣ люди на берегу почтительно обнажаютъ головы, а помощники кланяются такъ низко, что ихъ длинные волосы спускаются на самые глаза. Высокій Роландсенъ придаетъ всему этому немного меньше важности, чѣмъ прочіе; онъ стоитъ прямо, какъ свѣчка; однако, и его шляпа наклоняется низко.

Пасторъ — еще молодой человѣкъ съ рыжеватыми бакенбардами и въ веснушкахъ; ноздри его почти закрыты свѣтлыми волосами. Жена, изнемогшая отъ морской болѣзни, лежитъ въ каюткѣ.

"Вотъ мы и пріѣхали!" говоритъ пасторъ въ отверстіе дверки въ каютку и старается помочь женѣ. На нихъ обоихъ надѣто удивительно старое толстое платье, которое не придаетъ имъ особеннаго привлекательнаго вида. Это, вѣроятно, верхнее платье, надѣтое ими для путешествія, а красивые наряды ихъ упакованы. У жены шляпа спустилась на затылокъ; ея блѣдное лицо съ большими глазами привлекаетъ взгляды мужчинъ. Помощникъ Левіанъ идетъ въ бродъ и переноситъ ее на землю, между тѣмъ какъ пасторъ справляется безъ посторонней помощи.

"Мое имя Роландсенъ, телеграфистъ", говоритъ высокій Роландсенъ, выступая впередъ. Онъ здорово выпилъ, и глаза у него стеклянные, но, такъ какъ онъ обладаетъ большимъ умѣньемъ жить, то походка его еще довольно увѣренна. О, этому дьяволу Роландсену не приходится запинаться, когда ему случается вращаться среди великихъ міра сего, и онъ распространяется въ краснорѣчіи, какъ это тамъ полагается. "Осмѣлюсь ли я", — продолжаетъ онъ, обращаясь къ пастору, — "представить вамъ всѣхъ. Вотъ эти двое, кажется, помощники пастора, это — оба ваши работника; это — Фердинандъ."

И пасторъ, и жена его киваютъ: "Здравствуйте, здравствуйте", — скоро всѣ они научатся узнавать другъ друга. Да, да, а теперь дѣло въ томъ, чтобы перетащить вещи на берегъ.

Помощникъ Левіанъ заглядываетъ въ каютку, и, повидимому, снова собирается пуститься въ бродъ. "Развѣ тамъ нѣтъ дѣтей?" спрашиваетъ онъ.

Никто не отвѣчаетъ ему, и всѣ смотрятъ на супруговъ.

"Развѣ нѣтъ дѣтей?" настаиваетъ помощникъ.

"Нѣтъ", отвѣчаетъ лодочникъ.

Лицо жены зарумянилось. Пасторъ сказалъ:

"Мы только одни… Такъ заходите же получитъ на чаекъ, господа."

Разумѣется, онъ богатъ. Это не такой человѣкъ, чтобы задерживать у бѣдныхъ людей то, что они заслужили. Предыдущій пасторъ никогда не думалъ о "чайкахъ", онъ только всегда говорилъ: "Ну, вотъ и спасибо пока".

Они стали подыматься наверхъ, и Роландсенъ взялъ на себя роль провожатаго. Онъ шелъ по снѣгу возлѣ тропинки, уступая мѣсто другимъ; на немъ были лакированные ботинки, но это не заботило его, а куртку свою онъ разстегнулъ, несмотря на майскій вѣтеръ.

"А вотъ, вѣрно, и церковь!" сказалъ пасторъ.

"Она, кажется, ветхая. Навѣрно, въ ней нѣтъ печи?" спросила жена. "Ну, ужъ вы слишкомъ многаго отъ меня требуете", отвѣчалъ Роландсенъ: "я не знаю; но, кажется, дѣйствительно, нѣтъ."

Пасторъ былъ озадаченъ. Онъ, стало-быть, видѣлъ передъ собою не прихожанина, а такого субъекта, для котораго нѣтъ никакой разницы между буднями и праздниками. И пасторъ сталъ сдержаннѣе съ незнакомцемъ.

Экономка стояла на крыльцѣ; Роландсенъ и ее представилъ. Сдѣлавъ это, онъ откланялся и хотѣлъ уйти… "Подожди немножко, Ове!" шепнула юмору фонъ Лоосъ. Но Роландсенъ не сталъ ждать, онъ снова поклонился и, пятясь, спустился съ лѣстницы. "Вотъ, должно быть, чудакъ", подумалъ пасторъ.

Жена была уже въ комнатахъ. Она нѣсколько оправилась отъ морской болѣзни и уже осмотрѣла помѣщеніе. Она просила, чтобы самая свѣтлая и красивая комната была рабочимъ кабинетомъ пастора; затѣмъ для себя выбрала комнату, которую до сихъ поръ занимала юмфру фонъ Лоосъ.

II

Роландсенъ не сталъ ждать: онъ зналъ юмфру фонъ Лоосъ, а потому зналъ и то, что это значило. А онъ такъ неохотно дѣлалъ что-нибудь, кромѣ того, что ему самому хотѣлось сдѣлать.

Наверху на дорогѣ встрѣтилъ онъ рыбака изъ общины, который торопился, чтобы встрѣтить пастора. Это былъ Енохъ, тихій и кроткій человѣкъ, всегда ходившій съ опущенными глазами и обвязывавшій платкомъ голову изъ за болѣзни ушей.

"Ты опоздалъ", сказалъ Роландсенъ мимоходомъ.

"Онъ уже пріѣхалъ?"

"Пріѣхалъ. Я пожалъ ему руку." И, обернувшись, Роландсенъ крикнулъ черезъ плечо: "Замѣть себѣ, что я скажу тебѣ, Енохъ: я завидую, что у него такая жена."

Это былъ самый вѣрный, легкій и дерзкій способъ довести, что слѣдуетъ по адресу. Ужъ Енохъ-то позаботится о томъ, чтобы это дошло до людей.

Роландсенъ шелъ все дальше и дальше и дошелъ до водопада. Здѣсь была расположена маленькая фабрика рыбьяго клея купца Мокка; на ней работало нѣсколько дѣвушекъ, надъ которыми Роландсенъ охотно подшучивалъ, когда ему случалось проходить мимо. Онъ былъ, дѣйствительно, сумасброднымъ малымъ въ этомъ отношеніи, — это всякій признаетъ. Сегодня онъ былъ въ превосходномъ настроеніи духа и простоялъ здѣсь дольше обыкновеннаго. Дѣвушки, разумѣется, замѣтили, какъ славно онъ подвыпилъ.

"Ну-ка, Рогна, скажи, какъ ты думаешь: почему собственно я такъ часто сюда прихожу?" спросилъ Роландсенъ.

"А я почемъ знаю?" отвѣчала Рогна.

"Ты, конечно, полагаешь, что меня привлекаетъ старый Лованъ."

Дѣвушки разсмѣялись.

"Онъ сказалъ Лованъ, а подразумѣвалъ Адама."

"Я хочу спасти тебя", сказалъ Роландсенъ. — "Ты должна намотать себѣ на усъ, что эти рыбаки всѣ страшные волокиты."

"Вы сами самый большой волокита", сказала другая дѣвушка. "У васъ вѣдь двое дѣтей. Постыдились бы!''

"Такъ-то, Николина; такъ вотъ, что ты говоришь? Ты всегда была шиломъ въ моемъ мѣшкѣ, Николина, это тебѣ самой извѣстно. Но тебя, Рогна, я спасу, во что бы то не стало."

"Ступайте лучше въ юмфру фонъ Лоосъ", сказала Рогна.

"Какъ же плохо ты поняла меня", продолжалъ Роландсенъ. "Сколько, напримѣръ, часовъ тебѣ требуется, чтобы закоптить рыбныя головы, прежде чѣмъ ты завинтишь клапанъ?"

"Два часа", отвѣчала Рогна.

И Роландсенъ кивнулъ головой. Это онъ и самъ разсчиталъ. О, этотъ дьяволъ Роландсенъ прекрасно зналъ, зачѣмъ онъ каждый день является на фабрику, шныряетъ тутъ и выспрашиваетъ у дѣвушекъ.

"Не снимай же крышку, Пернилла, ты съ ума сошла!" воскликнулъ онъ.

Пернила краснѣетъ. "Фридрихъ сказалъ, что я должна помѣшивать въ котлѣ", говоритъ она въ отвѣтъ.

"Каждый разъ какъ ты подымаешь крышку, теплота испаряется", поясняетъ Роландсенъ.

Но, когда вскорѣ подошелъ Фридрихъ Моккъ, сынъ хозяина, Роландсенъ снова принялъ обычный тонъ всеобщаго смутьяна.

"Не ты ли, Пернилла, служила одинъ годъ у фохта? Ты была тамъ такъ зла и сердита, что не била въ дребезги развѣ только однѣ подушки?"

Всѣ окружающіе расхохотались. Пернилла была вѣдь смиреннѣйшей душой въ мірѣ. Она къ тому же жила въ нуждѣ; впрочемъ она была дочерью раздувателя мѣховъ въ церковномъ органѣ, такъ что слегка принадлежала къ священству.

Когда Роландсенъ снова вернулся на дорогу, онъ опять увидалъ дочь кистера Ольгу. Она, конечно, ходила въ мелочную лавочку. Ну, и спѣшила, какъ только могла, чтобы уйти подальше, — стыдно было бы, если бы Роландсенъ подумалъ, что она ждала его.

Но Роландсенъ ни о чемъ подобномъ не думалъ; онъ зналъ: если бы они какъ разъ не подошли другъ къ другу вплотную, юная особа попыталась бы бѣжать отъ него и исчезнуть. И Роландсенъ ничего не имѣлъ бы противъ того, чтобы она отъ него ускользнула. Ужъ она-то ни въ коемъ случаѣ не интересовала его.

Роландсенъ вернулся домой на станцію. Тамъ онъ принялъ торжественное выраженіе лица, чтобы удержать въ границахъ своего помощника, желающаго съ нимъ поболтать; Роландсенъ въ эту минуту не былъ пріятнымъ сослуживцемъ. Онъ заперся въ своей комнатѣ, куда не было доступа никому, кромѣ старухи прислуживавшей ему. Здѣсь онъ жилъ и здѣсь спалъ.

Это помѣщеніе — міръ Роландсена. Роландсенъ понимаетъ кое-что и кромѣ пустяковъ да водки: онъ великій мечтатель и изобрѣтатель. Въ комнатѣ его пахло кислотами, лѣкарствами и аптекарскими снадобьями. Этотъ запахъ чувствовался уже на порогѣ его комнаты, и каждый посторонній человѣкъ долженъ былъ замѣчать его. Роландсенъ объяснялъ, что держитъ въ своей комнатѣ всѣ эти медикаменты для того только, чтобы парализовать запахъ того большого количества водки, которое онъ привыкъ употреблять. Но Ове Роландсенъ лгалъ въ своей великой скрытности.

На самомъ дѣлѣ всѣ эти жидкости въ стаканахъ и кружкахъ употреблялъ онъ для своихъ опытовъ. Химическимъ путемъ открылъ онъ новый способъ производства рыбьяго клея; этотъ способъ долженъ былъ совершенно стереть съ лица земли способъ купца Мокка. Моккъ устроилъ свою фабрику съ большими расходами, транспортъ совершался съ трудомъ, а полученіе сырого матерьяла ограничивалось періодомъ лова; къ тому же дѣло эксплоатаціи отдалъ онъ своему сыну, а тотъ не былъ дѣловымъ человѣкомъ. Роландсенъ могъ получать рыбій клей изъ множества другихъ вещей, кромѣ рыбьихъ головъ, а также и изъ многихъ отбросовъ, негодныхъ для Мокка, Кромѣ того, онъ нашелъ способъ добывать изъ этихъ отбросовъ превосходное красящее вещество.

Если бы телеграфисту Роландсену не приходилось бороться съ бѣдностью и безпомощностью, его открытія навѣрно давно получили бы важное значеніе. Но здѣсь, въ этомъ краѣ, разъ навсегда деньги можно было достать только черезъ купца Мокка, а у Роландсена было полное основаніе не желать обращаться къ нему. Однажды онъ имѣлъ смѣлость замѣтить, что клей тамъ вверху на фабрикѣ при водопадѣ добывается слишкомъ дорогимъ способомъ, но Моккъ на это только махнулъ рукой, заявивъ, что его фабрика — золотое дно. Роландсонъ горѣлъ желаніемъ выступить съ результатами своихъ изслѣдованій. Онъ уже посылалъ образцы своихъ открытій химикамъ внутри страны и заграницу и получилъ извѣстія, что начало даетъ надежду на будущее. Но дальше онъ не шелъ. Ему еще оставалось представить всему свѣту чистую, прозрачную жидкость и добыть патентъ для всѣхъ странъ.

Развѣ Роландсенъ такъ, ни съ того, ни съ сего, появился тамъ у навѣса, чтобы встрѣтить пастора? У господина Роландсена были свои соображенія при этомъ. Если пасторъ дѣйствительно богать, то онъ легко могъ бы ссудить ему сколько-нибудь денегъ для важнаго и чреватаго будущностью открытія. "Ужъ если никто другой не хочетъ этого сдѣлать, такъ сдѣлаю я!" скажетъ, внѣ всякаго сомнѣнія, пасторъ. Роландсенъ надѣялся.

Ахъ, Роландсенъ тамъ легко предавался надеждѣ по самому незначительному поводу. Однако и разочарованіе привыкъ онъ выноситъ мужественно и стойко; онъ былъ гордъ, и ничто не могло сломить его. Вотъ, напримѣръ, и дочь Мокка, Элиза, она тоже не могла сломить его. Она была высока и красива, у нея была темноволосая смуглая голова и алыя губы, и насчитывала она двадцать три года. Были толки, будто капитанъ съ берегового парохода Генриксенъ является ея тайнымъ поклонникомъ; однако шли годы и годы, а ничего изъ этого не выходило. Какая была этому причина? Уже три года тому назадъ Ролансенъ, по юношеской глупости, бросилъ свое сердце къ ея ногамъ. Она была такъ любезна, что пожелала поднять его. Роландсену слѣдовало бы остановиться и отойти назадъ, а онъ пошелъ дальше и въ прошломъ году началъ было объясненіе. Она не нашла ничего лучше, какъ разсмѣяться въ лицо самонадѣянному телеграфисту, и этимъ ясно указала ему, какое разстояніе ихъ раздѣляетъ. Разстояніе между нимъ и ею, которая цѣлый годъ заставляетъ ждать своего "да" даже капитана Генриксена. Послѣ этого случая Роландсенъ бросился, словно ужаленный, и сдѣлалъ предложеніе юмфру фонъ Лоосъ. Онъ хотѣлъ доказать, что отказъ въ болѣе высокой сферѣ еще не смертеленъ для него.



Но вотъ теперь снова пришла весна. А передъ весной сердцу почти невозможно устоять при всемъ желаніи. Она до послѣдней степени будоражила все живущее, своимъ ароматнымъ дуновеніемъ проникая въ самыя цѣломудренныя ноздри.

III

Съ моря идетъ весенняя сельдь. Рыбаки лежатъ въ своихъ лодкахъ и цѣлый день осматриваютъ морскую даль въ подзорныя трубы. Гдѣ птицы слетаются стаями и то тутъ, то тамъ комкомъ устремляются книзу, тамъ держится сельдь: хотя въ глубинѣ и можно ее уже вылавливать сѣтью, но вотъ въ чемъ главный вопросъ: будетъ ли она искать мелкихъ мѣстъ, закоулковъ и фіордовъ, гдѣ все теченіе загораживаютъ мели. Потому что вѣдь именно тамъ, гдѣ тѣснятся мели, замѣчается и оживленіе, слышны громкіе крики, появляется на поверхности моря много рыбаковъ и торговыхъ судовъ. А барышъ былъ бы, какъ песокъ морской.

Уловъ рыбы — игра счастья. Рыбакъ ставитъ свою сѣть и ждетъ результата, бросаетъ жребій и предоставляетъ исходъ судьбѣ. Часто одна потеря слѣдуетъ за другой, его состояніе возрастаетъ или понижается и гибнетъ въ бурю; но онъ снова чинитъ лодку и снасти и выходитъ въ море. Иногда рыбакъ совершаетъ долгій путь до тѣхъ мѣстъ, гдѣ другимъ везло счастье, и крѣпится и гребетъ цѣлую недѣлю по суровому морю и, наконецъ, приплываетъ на театръ дѣйствій слишкомъ поздно: игра кончена. Но главный выигрышъ еще, можетъ быть, гдѣ-нибудь тутъ же у него на пути и ждетъ это и остановитъ и наполнитъ его лодку талерами. Никто не знаетъ, кому улыбнется счастье, и всѣ надѣются съ одинаковымъ правомъ…

Купецъ Моккъ былъ на посту, его рыбакъ съ неводомъ былъ уже въ лодкѣ, и не отнималъ подзорной трубы отъ глазъ. У Мокка въ бухтѣ была одна лодка и двѣ яхты. Онѣ какъ разъ закончили свою поѣздку въ Лофоденъ за камбалой, вернулись, разгрузились и почистились; теперь Моккъ собирался грузить сельдь; для нея его палубы были завалены пустыми бочками. Онъ хотѣлъ также скупить сельдь, сколько удастся; съ этой цѣлью онъ запасся деньгами, чтобы воспользоваться временемъ, пока цѣны не поднялись.

Въ половинѣ мая купцу удалось кое-что выловить неводомъ. Это было не Богъ вѣсть что, всего полсотни бочекъ, однако, происшествіе это получило огласку и, нѣсколько дней спустя, на всѣхъ удобныхъ мѣстахъ стояли невода.

Однажды ночью случилось въ конторѣ Мокка на фабрикѣ воровство со взломомъ. Это было очень дерзкое преступленіе, потому что ночи теперь стояли совершенно свѣтлыя отъ вечера до утра, и все можно было разобрать и видѣть на далекое разстояніе. Воръ взломалъ двѣ двери и укралъ двѣсти талеровъ.

Для всего прихода это было дѣломъ неслыханнымъ, котораго никто не могъ взять въ толкъ. Даже старожилы въ первый разъ въ жизни слышали о воровствѣ со взломомъ у Мокка. Еще маленькіе грѣшки по силѣ возможности могли водиться за жителями прихода, но воровство, да еще не простое, а со взломомъ, — этого никогда еще не случалось. Тутъ-то и появился чужой отрядъ рыбаковъ, на который и пало у всѣхъ подозрѣніе.

Однако, этотъ чужой отрядъ имѣлъ доказательства, что въ ночь совершенія кражи онъ со всѣми своими людьми на борту стоялъ въ цѣлой милѣ разстоянія отъ фабрики и сторожилъ сельдь.

Моккъ былъ этимъ душевно опечаленъ. Итакъ, дѣло сдѣлано кѣмъ-нибудь изъ общины.

Въ этомъ случаѣ купца не такъ интересовалъ вопросъ о деньгахъ; нѣтъ, онъ даже тутъ же заявилъ, что воровство совершено глупо, потому что воръ не взялъ больше. Но огорчало вліятельнаго торговца и покровителя общины то, что его обокралъ одинъ изъ прихожанъ. Не онъ ли принялъ на себя половину расходовъ по налогамъ на разныя нужды общины? И развѣ контора его хоть когда-нибудь отказывала въ помощи нуждающемуся, достойному помощи?

Моккъ назначилъ награду за поимку преступника. Почти ежедневно появлялись въ этихъ мѣстахъ новые рыбаки, и на всѣхъ этихъ людей должно было производить странное впечатлѣніе то, что купца Мокка могли такъ обокрасть. Какъ мѣстный король торговли, онъ назначилъ четыреста талеровъ вознагражденія. Пусть весь міръ видитъ, что дѣло тутъ не въ крупной суммѣ денегъ.

Новый пасторъ принялъ горячее участіе въ исторіи похищенія, и въ Троицынъ день, когда проповѣдь должна была касаться Никодима, пришедшаго къ Іисусу ночью, пасторъ рѣшилъ воспользоваться этимъ обстоятельствомъ, чтобы напасть на вора. "И вотъ вы приходите ночью", сказалъ онъ, "и вламываетесь въ домъ и похищаете наше имущество. У Никодима не было зла въ сердцѣ, онъ былъ трусливъ и выбралъ ночь для своего посѣщенія; но шелъ онъ къ Іисусу вѣдь ради души своей. А что нынѣ сдѣлали вы? Ахъ, какая дерзость овладѣла нынѣ міромъ! Пользуются ночью для грабежа и грѣховъ. Да постигнетъ же наказаніе виновнаго, выведемъ его на свѣтъ Божій!"

Новый пасторъ словно постепенно вылуплялся изъ яичка, подобно турухтану. Это была его третья проповѣдь, а онъ уже многихъ привелъ къ покаянію. Когда онъ стоялъ на каѳедрѣ, онъ былъ такъ блѣденъ и страненъ на видъ, что походилъ на безумнаго. Нашлись въ общинѣ такіе люди, которымъ достаточно было и одного воскресенья, чтобы они уже не посмѣли болѣе вернуться къ дурной жизни. Да, даже юмфру фонъ Лоосъ смирилась, эта въ панцырь одѣтая дѣвица со всею ея рѣзкостью и угловатостью. Обѣ дѣвушки поставленныя подъ ея начало, замѣтили это къ большой своей радости.

Много народу стояло теперь въ бухтѣ; и многіе изъ нихъ порадовались ущербу, нанесенному купцу. Моккъ ужъ больно много власти забралъ, по ихъ мнѣнію, со своей торговлей въ двухъ мѣстечкахъ, своей рыбной ловлей, своей фабрикой и многочисленными судами; чужіе рыбаки придерживались своихъ собственныхъ торговцевъ, которые были обходительны и благодушны и не носили ни бѣлыхъ воротничковъ, ни перчатокъ изъ оленьей кожи, какъ дѣлалъ Моккъ. Покража была ему подѣломъ за его высокомѣріе. Да и не сталъ бы этотъ "добрый" Моккъ назначать ужъ такъ много денегъ ради чего-либо подобнаго; скорѣе же берегъ бы онъ эти денежки на покупку сельдей въ случаѣ хорошаго улова. Ужъ не такъ же онъ богатъ, чтобы деньги его было нельзя и пересчитать, какъ звѣзды на небѣ. Воръ, можетъ быть, окажется Богъ знаетъ кѣмъ, можетъ быть, имъ самимъ, или его сыномъ Фридрихомъ, а пока людямъ будетъ казаться, что онъ можетъ швырять деньги, словно сѣно, хотя на самомъ дѣлѣ онъ находится въ затруднительныхъ обстоятельствахъ. Толкамъ не было конца и на землѣ, и на сушѣ.

Моккъ понялъ, что ему слѣдуетъ показать, какъ по правдѣ обстоитъ это дѣло. Вѣдь рыбаки собрались тутъ изъ пяти приходовъ, они разнесутъ его объясненіе по домамъ, по семьямъ своимъ и лавочникамъ. И вдоль и вширь разнесется молва о томъ, что такое представляетъ, изъ себя этотъ Моккъ изъ Росенгорда.

Въ слѣдующій разъ, когда Мокку нужно было съѣздить на фабрику, онъ нанялъ для этой поѣздки пароходъ. Отъ стоянки парохода фабрика была въ милѣ разстоянія, и стоило это ему не малыхъ денегъ, но для Мокка деньги были наплевать. Много взглядовъ съ бухты привлекло это зрѣлище, когда Моккъ прослѣдовалъ на пароходѣ со своей дочерью Элизой на борту. Онъ былъ, такъ сказать, господиномъ корабля, когда стоялъ на мосткахъ въ своей шубѣ и съ роскошнымъ краснымъ шарфомъ на поясѣ, несмотря на лѣтнее время. Когда отецъ и дочь высадились на беретъ, судно тотчасъ повернуло и совершило обратный путь: каждый могъ видѣть, какое именно единственное значеніе имѣло это путешествіе. За это многіе изъ чужихъ рыбаковъ преклонились предъ могуществомъ Мокка.

Но Моккь сдѣлалъ и больше того. Онъ не могъ забытъ оскорбленія, нанесеннаго ему. И онъ вывѣсилъ новый плакатъ, обѣщая тотчасъ же отдать самому вору эти четыреста талеровъ, если онъ явится. Подобнаго рыцарства никогда и никому не случалось видѣть. Не долженъ ли каждый признать теперь, что Моккъ стремится не къ тому, чтобы спасти какіе-то несчастные украденные пфенниги? Однако, молва не вполнѣ улеглась: если воръ тотъ, котораго подозрѣваютъ, то ужъ онъ-то не явится и на этотъ разъ — нѣтъ!

Великій Моккъ попалъ такимъ образомъ въ безвыходное положеніе. Подкапывались подъ каждый его планъ. Двадцать лѣтъ былъ онъ великимъ Моккомъ, и всѣ почтительно уступали ему дорогу; теперь, очевидно, люди кланялись ему уже не съ такимъ уваженіемъ какъ прежде. А между тѣмъ онъ вѣдь былъ кавалеромъ, королевскаго ордена. Какимъ бариномъ онъ сдѣлался! Онъ былъ покровителемъ общины, рыбаки боготворили его, мелкіе торговцы ему рабски подражали. У Мокка была болѣзнь желудка, вѣроятно явившаяся послѣдствіемъ его знатнаго, княжескаго образа жизни, и какъ только они обострялась, онъ надѣвалъ свой широкій красный шарфъ на животъ. И вотъ торговцы сосѣднихъ мѣстечекъ тоже завели себѣ красные шарфы, эти жалкіе выскочки, которымъ Моккъ давалъ жить лишь изъ милости и состраданія. Они словно хотѣли хвалиться, какъ признакомъ высшаго благосостоянія, тѣмъ, что отъ вкусной и обильной пищи якобы пріобѣли катарръ.

Моккъ пришелъ какъ то въ церковь въ скрипучихъ башмакахъ и прошелъ впередъ съ рѣзкимъ шумомъ; и что же — многіе побросали свою обувь въ воду и къ воскресенью высушили ее, чтобы она хорошенько поскрипывала на церковномъ полу. Во всемъ Моккъ являлся великимъ примѣромъ, которому всѣ подражали.

IV

Роландсенъ сидитъ въ своей комнатѣ и дѣлаетъ опыты. Изъ окна ему видно, что знакомая ему вѣтка на извѣстномъ деревѣ въ лѣсу покачивается вверхъ и внизъ. Кто-нибудь, вѣрно, качается на деревѣ, но листва слишкомъ густа, чтобы можно было что-нибудь разсмотрѣть за ней. И Роландсенъ продолжаетъ свою работу.

Сегодня работа что-то не идетъ. Онъ пробуетъ взять гитару и сыграть жалобную пѣсенку, но и это не удается. Пришла весна, и кровь у Роландсена кипитъ.

Пріѣхала Элиза Моккъ, онъ ее встрѣтилъ вчера вечеромъ. Онъ былъ гордъ, держалъ носъ кверху и сумѣлъ сдержатъ себя; повидимому, она хотѣла ему доставить маленькую радость какимъ-нибудь дружескимъ словомъ, но онъ отнесся къ этому холодно.

"Я привезла вамъ поклонъ отъ телеграфистовъ изъ Росенгорда", сказала она.

Роландсенъ не поддерживалъ дружбы съ телеграфистами, онъ не былъ склоненъ къ товариществу. Она, вѣроятно, хотѣла этими словами опять подчеркнуть разстояніе между ними; о! онъ попомнитъ ей это, онъ ей за это еще заплатитъ.

"Вы должны когда-нибудь принести мнѣ свою гитару", сказала она.

Это могло озадачить другого, не уклониться же было отъ такой чести; однако, Роландсенъ уклонился. Въ свою очередь онъ рѣшилъ сейчасъ же отплатить ей. Онъ сказалъ.

"Съ удовольствіемъ. Вы получите мою гитару когда угодно".

Изъ этого можно было видѣть, какъ онъ на нее смотритъ. Словно это вовсе не Элиза Моккъ, особа, которая можетъ добыть себѣ хоть десять тысячъ гитаръ.

"Нѣтъ, благодарю васъ", отвѣчала она, "но мы все же могли бы поупражняться немножко".

"Я вамъ ее доставлю".

Тогда она закинула голову назадъ и сказала:

"Мнѣ ея вовсе не нужно съ вашего позволенія".

Его дерзость подѣйствовала. Мстительное чувство улеглось въ немъ, онъ пробормоталъ:

"Я только хотѣлъ отдать вамъ единственное, что у меня есть".

Онъ низко поклонился ей и ушелъ,

Онъ пошелъ къ квартирѣ кистера. Ему хотѣлось навѣстить его дочку Ольгу. Весна пришла и Роландсену необходимо было имѣть возлюбленную; вѣдь не легко было справляться съ такимъ большимъ сердцемъ. Къ тому же у него были свои соображенія, чтобы ухаживать за Ольгой. Ходили слухи, будто Фридрихъ Моккъ засматривается на дочку кистера, и Роландсенъ хотѣлъ оттереть его; да, этого ему хотѣлось. Фридрихъ былъ братомъ Элизы; еслибы онъ остался съ носомъ, это было бы не дурно для всей семьи. Съ тому же Ольга и сама по себѣ во всякомъ случаѣ стоитъ того, чтобы за ней поухаживать. Родандсенъ зналъ ее еще совсѣмъ маленькой дѣвчуркой; доходы ея семьи были довольно-таки скромны, такъ что она должна была до конца донашивать свои платьица, прежде чѣмъ получить новыя, но она была свѣжа и хороша, и ея обносочки очень шли къ ней.

Роландсенъ два дня подъ рядъ навѣщалъ ее. Это было возможно только вслѣдствіе того, что онъ прямо шелъ къ ней въ домъ и каждый разъ вручалъ отцу ея какую-нибудь книгу. Ему непремѣнно нужно было всучить эту книгу старику кистеру, который не просилъ о ней, да и не желалъ ея. Роландсенъ же стоялъ на своемъ и выказывалъ величайшую горячность по поводу книги. "Это самыя полезныя книги на свѣтѣ", говорилъ онъ, "и я добьюсь, чтобы онѣ получили самое широкое распространеніе; вотъ, пожалуйста".

Онъ спросилъ кистера, понимаетъ ли онъ что нибудь въ стрижкѣ волосъ. Но кистеръ во всю свою жизнь никогда не занимался волосами; вотъ Ольга, та гораздо больше въ этомъ смыслитъ, потому что она слѣдитъ въ этомъ отношеніи за всѣмъ домомъ. Тогда Роландсенъ обратился съ самыми убѣдительными просьбами къ Ольгѣ, чтобы она подрѣзала ему волосы. Она покраснѣла и спряталась. "Я не могу", сказала она. Но Роландсенъ снова нашелъ ее и такъ просилъ, что ей пришлось сдаться.

"Какъ вы хотите подстричься?" спросила она.

"Какъ вы хотите", отвѣчалъ онъ: "иначе не можетъ и быть".

Онъ обернулся къ кистеру, и старичку стало такъ не по себѣ отъ его дерзости, что онъ быстро утомился и удалился въ кухню.

Роландсенъ, оставшись одинъ съ Ольгой, прикинулся высокопарнымъ и сталъ говорить возвышеннымъ слогомъ:

"Когда вы изъ темноты улицы въ вѣтреный вечеръ входите въ освѣщенную комнату, то свѣтъ отовсюду такъ и струится вамъ въ глаза, не правда ли?".

Ольга не поняла, что онъ подразумѣваетъ подъ этимъ, но отвѣчала: "Да".

"Да, сказалъ Роландсенъ. "Такъ случается и со мной, когда я прихожу къ вамъ".

"Что, здѣсь ужъ не нужно стричь больше?" спросила Ольга.

"Отчего же, стригите, стригите себѣ смѣло. Вамъ самимъ лучше знать. Видите: вы хотѣли убѣжать и спрятаться. Но сталъ ли бы я лучше отъ этого? Развѣ молнія можетъ погасить искру?".

Онъ, должно быть, совсѣмъ съ ума сошелъ.

"Если бы вы не шевелили головой, я бы лучше могла справиться", сказала она.

"Я, стало быть, не долженъ смотрѣть на васъ? Послушайте, Ольга, вы помолвлены?".

Ольга не была готова къ этому вопросу. Она къ тому же была не такъ ужъ смѣла и опытна, чтобы выслушать что-нибудь подобное безъ смущенія.

"Я? нѣтъ", — вотъ все, что она отвѣтила. — "Да мнѣ, думается, и такъ живется, какъ нельзя лучше. Ну, теперь мнѣ остается только подравнять".

Ей хотѣлось дать ему почувствовать, что она подозрѣваетъ его въ нетрезвости. Но Роландсенъ не былъ пьянъ, а только немного утомленъ: ему пришлось здорово поработать послѣднее время; всѣ чужіе рыбаки задавали большую работу телеграфу.

"Нѣтъ, только не кончайте", взмолился онъ! "подстригите меня еще разикъ или два и довольно".

Ольга засмѣялась.

"Да нѣтъ, вѣдь это же смысла не имѣетъ".

"Ахъ, ваши глаза, словно звѣзды-близнецы", сказалъ онъ. "А вашъ смѣхъ такъ дѣйствуетъ на меня словно солнце".

Она сняла съ него покрывало, почистила его щеткой и стала собирать волосы съ пода. Онъ бросился помогать ей, руки ихъ встрѣтились. Она была молоденькая дѣвушка, ея дыханіе обвѣвало его и обдавало жаромъ. Схвативъ ея руку, онъ замѣтилъ, что платье ея на груди заколото только обыкновенной, дешевой булавкой.

"Нѣтъ, зачѣмъ вы это дѣлаете!" сказала она, заикаясь.

"Ни зачѣмъ. Да, то-есть, я хотѣлъ поблагодарить васъ за вашу услугу. Если бы я не былъ окончательно помолвленъ, я бы влюбился въ васъ".

Она поднялась съ полу, собравъ въ руки его волосы; онъ же все еще оставался на полу.

"Вы испортите свое платье", сказала она и вышла…

Когда кистеръ вернулся, Роландсенъ снова старался выказать оживленіе; показалъ свою остриженную голову, и напялилъ шляпу до самыхъ ушей, чтобы видно было, какъ она стала велика ему. Затѣмъ вдругъ, взглянувъ на часы, объявилъ, что ему пора въ контору, и ушелъ.

Роландсенъ отправился въ лавку, гдѣ попросилъ показать ему булавки и брошки, и притомъ на самыя высокія цѣны. Выбралъ онъ имитацію камеи и попросилъ отсрочки платежа, но не получилъ на это согласія, такъ какъ долгу-де за нимъ и такъ достаточно. Тогда, взявъ дешевенькую стеклянную булавочку подъ агатъ и уплативъ за нее нѣсколько шиллинговъ, Роландсенъ ушелъ изъ лавки.

Это было вчера вечеромъ…

Теперь Роландсенъ сидитъ въ своей комнатѣ и не можетъ работать. Онъ беретъ шляпу и выходить изъ дому посмотрѣть, кто это качается на деревѣ въ лѣсу. Тотчасъ же его охватываетъ львиное бѣшенство: это юмфру фонъ-Лоосъ подаетъ ему знаки и теперь ждетъ его. Какъ бы ему укротить ея жадность!"

"Здравствуй", сказала она. "Какъ ты обкорналъ себѣ голову!"

"Я всегда стригу волосы къ веснѣ", возразилъ онъ.

"Въ прошломъ году я тебя стригла. На этотъ разъ я ужъ оказалась не нужна".

"Я не хочу съ тобою спорить", сказалъ онъ.

"Не хочешь?"

"Нѣтъ. И нечего тебѣ стоять тутъ и трясти весь лѣсъ до самыхъ корней, чтобы весь свѣтъ тебя видѣлъ".

"Да и тебѣ, собственно, нечего стоять и ломаться передо мной", сказала она.

"Тебѣ слѣдуетъ, наоборотъ, стоять внизу, на дорогѣ, и махать мнѣ оливковой вѣтвью", продолжалъ Роландсенъ.

"Ты самъ остригъ себѣ волосы?"



"Нѣтъ, это Ольга".

Да, Ольга, которая, можетъ быть, станетъ когда нибудь женою Фридриха Мокка, остригла ему волосы. Онъ вовсе не желалъ скрывать этого, наоборотъ, онъ хотѣлъ это выставить на видъ.

"Какъ, Ольга?"

"Ну, такъ что же? Вѣдь не отцу же ея было это дѣлать?"

"Ты доведешь до того, что въ одинъ прекрасный день все разстроится между нами", сказала юмфру фонъ-Лоосъ.

Съ минуту онъ постоялъ въ раздумьи. "Можетъ быть, это было бы и лучше", отвѣчалъ онъ, наконецъ.

Она воскликнула: "Что ты говоришь!"

"Что я говорю? Я говорю, что весной окончательно теряешь голову. Посмотри на меня: ну, замѣтно ли, что весна хотъ сколько-нибудь тревожитъ меня?"

"На то ты и мужчина", отвѣчала она коротко и добавила:

"Но я не желаю соперничать съ Ольгой".

"Правда, что пасторъ богатъ?" вдругъ спросилъ онъ.

Юмфру фонъ-Лоосъ отерла глаза и стала снова практичной и благоразумной какъ всегда.

"Богатъ? Я думаю, онъ бѣденъ, какъ церковная крыса".

Еще одна надежда погибла для Роландсена.

"Посмотрѣлъ бы ты всю его одежду", продолжала она. "А потомъ посмотрѣлъ бы одежду его жены. У нея есть двѣ нижнія юбки, которыя… Но онъ безподобный пасторъ. Слыхалъ ты, какъ онъ проповѣдуетъ?"

"Нѣтъ".

"Онъ проповѣдуетъ, какъ лучшіе проповѣдники, какихъ я только слышала".

"Такъ ты увѣрена, что онъ не богатъ?"

"Во всякомъ случаѣ, онъ просилъ отпускать ему въ кредитъ въ лавкѣ".

Въ это мгновеніе весь свѣтъ померкъ въ глазахъ Роландсена и онъ собрался итти.

"Ты уходишь?" спросила она.

"Да чего ты собственно отъ меня хочешь?"

Такъ вотъ какъ обстояло дѣло! Новый пасторъ наполовину возродилъ ее, и она вооружилась кротостью, но прежняя природа въ ней проснулась.

"Я одно скажу тебѣ", заявила она: "ты слишкомъ далеко заходишь".

"Хорошо", сказалъ Роландсенъ.

"Ты наносишь мнѣ кровную обиду".

"Тоже хорошо", опять сказалъ Роландсенъ.

"Я не выдержу этого, я покончу съ тобой".

Роландсенъ опять задумался. И, подумавъ, сказалъ:

"Я когда-то думалъ, что это ужъ навсегда. Съ другой стороны я не Богъ, я не могу этому помочь. Дѣлай, какъ хочешь".

"Ну, вотъ и прекрасно", сказала она горячо.

"Въ первый вечеръ тутъ въ лѣсу ты не была такъ равнодушна. Я цѣловалъ тебя и ничего не слыхалъ отъ тебя, кромѣ легкаго визга".

"Я вовсе не визжала", протестовала она.

"И я люблю тебя больше жизни и думалъ, что ты будешь моей собственностью, моей славной… Гм-гм! Такъ-то".

"Не огорчайся изъ-за меня, — сказала она съ горечью, — но съ тобою-то что будетъ?"

"Со мной? Какъ знать. Это не интересно".

"Только ты не думай, что у тебя что нибудь выйдетъ съ Ольгой. Она выйдетъ за Фридриха Мокка".

"Ахъ, вотъ какъ", подумалъ Роландсенъ: "весь міръ это знаетъ". Полный раздумья, двинулся онъ впередъ, и юмфру Лоосъ послѣдовала за нимъ. Они дошли до нижней дороги и пошли дальше.

"Тебѣ идутъ короткіе волосы", сказала она; "но какъ они скверно острижены, совсѣмъ неровно".

"Не можешь ли ты одолжить мнѣ триста талеровъ?", спросилъ онъ.

"Триста талеровъ?"

"На шесть мѣсяцевъ".

"Я все-таки не дала бы ихъ тебѣ. Вѣдь все кончено между нами".

Онъ кивнулъ головой и сказалъ: "ну, вотъ и прекрасно".

Однако, когда они дошли до забора приходской усадьбы, гдѣ Роландсену нужно было повернуть, она сказала: "Къ сожалѣнію, у меня нѣтъ трехсотъ талеровъ для тебя; будь здоровъ, до скораго свиданія". Сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, она еще разъ обернулась и спросила:

"Нѣтъ ли у тебя еще бѣлья, которое нужно помѣтить".

"Откуда?", отвѣчалъ онъ, "я съ тѣхъ поръ не получилъ ничего новаго".

Она ушла. Роландсенъ чувствовалъ облегченіе и думалъ: "Если бы ужъ это былъ послѣдній разъ!"

На столбѣ забора былъ прибитъ плакатъ, и Роландсенъ прочиталъ его: это былъ плакатъ коммерсанта Мокка: четырехсотъ талеровъ за открытіе вора. Даже самъ воръ долженъ былъ получить это вознагражденіе, если явится.

"Четыреста талеровъ!", подумалъ Роландсенъ.

V

Нѣтъ, семья новаго пастора не была богата, она была дальше отъ богатства любой семьи. Бѣдная молодая женщина принесла съ собою только легкомысленныя аристократическія привычки и хотѣла имѣть такой большой штатъ прислуги. А вѣдь ей и самой-то нечего было дѣлать, такъ какъ въ домѣ не было дѣтей. Хозяйству же она никогда не обучалась, и ея маленькая дѣтская головка полна была разныхъ смѣшныхъ и нехозяйственныхъ выходокъ. Милый, прелестный крестъ семьи, вотъ что такое она была.

Господи Боже мой, съ какой кротостью затѣялъ добрый пасторъ эту смѣшную борьбу со своей женой, чтобы внести въ домъ немного порядка, немного осмотрительности. Четыре года тщетно бился онъ съ нею. Онъ подбиралъ съ полу нитки и бумажки, клалъ каждую вещь на свое мѣсто, закрывалъ за нею двери, смотрѣть за печами и слѣдилъ за вентиляторомъ. Когда жена выходила изъ дому, онъ обходилъ всѣ комнаты, чтобы посмотрѣть, въ какомъ видѣ она ихъ оставила; повсюду находилъ онъ ея шпильки; гребень былъ весь въ волосахъ, носовые платки валялись по угламъ, а стулья были завалены платьемъ. Пасторъ огорчался и приводилъ все въ порядокъ. Въ юности своей, когда онъ жилъ въ одной убогой комнаткѣ, у него больше было уютности, чѣмъ теперь.

Сначала его просьбы и упреки дѣйствовали на жену, она признавала, что онъ правъ, и обѣщала исправиться. Она тогда на слѣдующій же день съ ранняго утра принималась за уборку всего дома съ верху до низу; серьезное отношеніе мужа къ жизни трогало и потрясало это дитя: теперь и оно должно было вырости, и дитя доходило до крайности, но вскорѣ снова опускалась, и черезъ нѣсколько дней домъ приходилъ въ такое же состояніе, какъ и прежде. Она вовсе не замѣчала, что все снова принимало такой безпорядочный видъ и поражалась, когда мужъ опять начиналъ указывать ей на ея вѣчныя ошибки. "Я разбила эту чашку, она вѣдь недорогая", говорила она. — "Но вѣдь осколки лежатъ здѣсь уже со вчерашняго утра", отвѣчалъ онъ.

Однажды она пришла и заявила, что служанку Олину нужно разсчитать: служанка Олина ворчала на то, что госпожа пасторша уноситъ изъ кухни всевозможныя вещи и бросаетъ ихъ, гдѣ попало.

Затѣмъ пасторъ сталъ все больше и больше ожесточаться; онъ пересталъ упрекать ее ежедневно; съ сжатыми губами, стараясь меньше терять словъ, ходилъ онъ по комнатамъ и давалъ всевозможныя распоряженія. И жена не препятствовала этому: она привыкла къ тому, чтобы кто-нибудь стоялъ за нею и наводилъ порядокъ. Но зачастую пасторъ отъ души жалѣлъ ее. Добродушная и худенькая, въ плохонькихъ платьицахъ, ходила она взадъ и впередъ, никогда не вздыхая о своей бѣдности, хотя съ дѣтства привыкла къ хорошей жизни. Она могла сидѣть и шить и передѣлывать свои много разъ передѣланныя платья и быть довольной и щебетать пѣсенки, какъ молоденькая дѣвушка. Затѣмъ въ ней снова просыпалось дитя, и добрая жена оставляла свою работу, бросала все, какъ было, и уходила на волю. День и два столы и стулья могли оставаться заваленными скомканными полотнищами платьевъ. Куда она ходила? Отъ прежней жизни дома сохранила она любовь къ хожденію по лавкамъ; ей доставляло удовольствіе что-нибудь выбрать. Ей всегда необходимо было купить какой-нибудь платочекъ, остатокъ ленты, гребенку, цвѣточную воду, зубной порошекъ, или что-нибудь вродѣ спичечницъ или дудочекъ. "Купи лучше что-нибудь одно крупное", думалъ пасторъ, "хотя бы это было дорого, введи меня въ долги. Я попробую написать для народа коротенькую назидательную книжку, чтобы уплатить этотъ долгъ".

Цѣлые годы они проспорили. Бывали частыя столкновенія между ними, но супруги любили другъ друга, и, когда пасторъ не слишкомъ вмѣшивался во все, то все шло, какъ по маслу. Но у него была утомительная привычка зорко смотрѣть за всѣмъ, даже издали, даже изъ окна своего рабочаго кабинета; вчера онъ замѣтилъ, что дождь мочитъ двѣ подушки, выставленныя на дворъ. "Позвать что-ли?" — подумалъ онъ. Вдругъ онъ увидалъ, что жена, которая выходила, возвращается, спасаясь отъ дождя. "А вѣдь она не возьметъ подушекъ!", подумалъ пасторъ. И жена побѣжала наверхъ въ свою комнату, Пасторъ крикнулъ въ кухню, тамъ никого не было, и онъ слышалъ, что юмфру копошится въ молочной. Пасторъ отправился самъ и внесъ въ домъ подушки.

На этомъ дѣло могло бы и кончиться. Но пасторъ не въ состояніи былъ удержать своего языка, этакой былъ онъ ворчунъ. Вечеромъ жена хватилась подушекъ. Ихъ уже внесли. "Онѣ мокрыя", сказала она. "И были бы еще мокрѣе, если бы я не внесъ ихъ", сказалъ пасторъ. Тогда жена переменила тонъ, сказала: "Это ты ихъ внесъ? Напрасно: я бы приказала дѣвушкѣ". Пасторъ горько усмѣхнулся: "Тогда онѣ и теперь висѣли бы подъ дождемъ". Жена обидѣлась. "Изъ-за нѣсколькихъ капель дождя не стоило бы тебѣ такъ ворчать. Цѣлый день не знаешь, что дѣлать съ тобой, ты суешь свой носъ повсюду!" — "Мнѣ, конечно, еще можно было бы оставить это", продолжалъ онъ, "но посмотри: вотъ и сейчасъ бѣльевая лоханка на постели!" Жена отвѣчала: "Я ее сюда поставила, потому что не было другого мѣста". "Если бы у тебя былъ спеціальный столъ для стирки, то и онъ былъ бы заваленъ посторонними вещами", возразилъ онъ. Жена потеряла терпѣніе и сказала: "Господи, какъ ты не сносенъ, ты, должно быть, боленъ, право. Нѣтъ, я больше этого не вынесу!" Она отвернулась, сѣла и надулась.

Но она долго этого не выдержала. Черезъ минуту все, уже было забыто, ея доброе сердце все простило. Ужъ такая счастливая у нея была натура.

А пасторъ все больше сидѣлъ въ своемъ кабинетѣ, гдѣ не такъ замѣтны были разные домашніе безпорядки. Онъ былъ выносливъ и крѣпокъ, настоящій рабочій конь. Онъ разспросилъ помощниковъ относительно частной жизни прихода, и все, что онъ узналъ, было весьма не утѣшительно. Затѣмъ онъ писалъ строгія или увѣщевательныя письма то тому, то другому изъ членовъ общины; и если это не помогало, отправлялся самъ навѣстить грѣшника. Его опасались, боялись. Онъ никого не щадилъ. Самостоятельно выслѣдилъ онъ, что у его собственнаго помощника, по имени Левіана, есть сестра, легкомысленная и слишкомъ любезная съ парнями-рыбаками дѣвушка. Онъ позвалъ ея брата и послалъ его къ ней съ письмомъ и съ такимъ наставленіемъ: "Отдай ей и скажи, что я зоркими глазами буду слѣдить за ней…"

Купецъ Моккъ пріѣхалъ и пастора позвали въ гостинную. Посѣщеніе было кратко, но многозначительно. Моккъ желалъ протянуть пастору руку помощи, если бы помощь понадобилась кому-либо къ приходѣ. Пасторъ благодарилъ и сердечно порадовался. Если онъ раньше не зналъ этого, то теперь онъ долженъ былъ получить увѣренность, что Моккъ изъ Росенгорда является покровителемъ каждаго человѣка. Какой богатый и важный этотъ Моккъ; онъ внушилъ почтеніе даже пасторшѣ — горожанкѣ;- ужъ навѣрно въ булавкѣ, которую онъ носитъ въ галстухѣ, настоящіе камни.

"Съ ловомъ сельдей дѣло идетъ хорошо", сказалъ Моккъ: "мнѣ опять досталась одна заводь, хотя, положимъ, всего въ двадцать бочекъ; но все-таки это будетъ маленькимъ толчкомъ для слѣдующаго лова. Вотъ я и подумалъ, что не слѣдуетъ пренебрегать и своими обязанностями по отношенію къ ближнимъ".

"Это вѣрно!" — сказалъ пасторъ. "Такъ и слѣдуетъ!… Двадцать бочекъ, развѣ это немного? Я такъ мало понимаю въ этихъ дѣлахъ".

"Да, вотъ тысяча бочекъ, это побольше".

"Подумай только: тысяча!", сказала жена.

"А чего я самъ не доловлю, я у другихъ скупаю", продолжалъ Моккъ. "Чужому отряду посчастливилось вчера въ ловлѣ: я тотчасъ и скупилъ у нихъ все. Я хочу нагрузить всѣ свои барки сельдями".

"У васъ большія предпріятія", сказалъ пасторъ.

Моккъ согласился, что предпріятія его начинаютъ расширяться. "Это собственно старыя, наслѣдственныя предпріятія, но я расширилъ ихъ и открылъ новыя отдѣленія. Все это для дѣтей".

"Господи, такъ сколько же собственно у васъ мастерскихъ, фабрикъ и лавокъ?" оживленно спросила пасторша.

Моккъ засмѣялся и отвѣтилъ:

"Да, право, я и самъ не знаю, сударыня; это еще нужно подсчитать".

И Моккъ на минутку забылъ въ этой болтовнѣ свои огорченія и заботы; онъ очень любилъ, когда его разспрашивали о его дѣлахъ.

"Хорошо-бы было, если бы ваша большая булочная, что въ Росенгордѣ, была поближе!" — сказала пасторша, выказывая этимъ свою хозяйственность: "мы здѣсь печемъ такія плохія булки".

"У фохта живетъ будочникъ".

"Да, но онъ не продаетъ хлѣба".

Пасторъ при этомъ замѣтилъ: "Къ сожалѣнію, онъ слишкомъ неумѣренно пьетъ. Я написалъ и ему наставленіе.

Моккъ просидѣлъ съ минуту, молча. "Ну, такъ я открою здѣсь отдѣленіе моей пекарни", сказалъ онъ.

Онъ былъ всемогущъ и дѣлалъ, что хотѣлъ. Одно слово — и явилась булочная.

"Подумай только!" — воскликнула пасторша, выражая глазами изумленіе.

"Погодите, мы доставимъ вамъ хлѣба, сударыня. Я тотчасъ телеграфирую рабочимъ, это будетъ недолго: всего недѣли двѣ".

Но пасторъ молчалъ. Была ли въ этомъ нужда, если экономка и всѣ его служанки пекли хлѣбъ сами? А такъ хлѣбъ обойдется дороже.

"Мнѣ нужно поблагодаритъ васъ за то, что вы такъ любезно открыли мнѣ кредитъ въ своихъ лавкахъ", сказалъ пасторъ.

"Да!" сказала жена и этимъ снова выказала свою хозяйственность.

"Ну! это само собою разумѣется. Все, что вамъ угодно — къ вашимъ услугамъ!"

"Это удивительно, какъ все и всѣ находятся въ вашей власти", сказала жена.

Моккъ возразилъ: "Не совсѣмъ все къ моей власти. Я, напримѣръ, никакъ не могу найти своего вора".

"Это, прямо, невѣроятная исторія!" воскликнулъ пасторъ. "Вы даже самому вору обѣщаете вознагражденіе, а онъ не является".

Моккъ покачалъ головой.

"Обокрасть васъ — это самая черная неблагодарность!" сказала жена.

Моккъ ухватился за это. "Съ вашего позволенія, сударыня, я никакъ не ожидалъ этого. Нѣтъ, никакъ не ожидалъ. Я не зналъ, что я такъ поставилъ себя въ народѣ".

Пасторъ замѣтилъ: "Вѣроятно, дѣло въ томъ, что обокрали того, у кого было, что украсть. Воръ зналъ, куда ему итти".

Такимъ образомъ пасторъ очень наивно высказалъ правду. Купца опять направили-было на путь истины. Если бы всѣ смотрѣли на дѣло такъ, какъ пасторъ, то какъ сильно сократилось бы оскорбленіе, нанесенное воромъ.

"Однако, люди бродятъ вокругъ да около и сплетничаютъ", сказалъ онъ. "Это меня огорчаетъ, мнѣ это больно. Здѣсь такъ много чужихъ людей, которые не щадятъ меня. И моя дочь Элиза принимаетъ это такъ близко къ сердцу. Ну, да впрочемъ", прибавилъ онъ, вставая: "все это только эпизодъ. Да, такъ вотъ: если вы, господинъ пасторъ, наткнетесь гдѣ-нибудь на бѣдность въ общинѣ, будьте такъ добры, вспомните меня".

Моккъ вышелъ. Пасторская чета произвела на него очень пріятное впечатлѣніе, и онъ будетъ рекомендовать ее всѣмъ, кому придется. Вѣдь это во всякомъ случаѣ не повредитъ имъ? Или какъ? Какъ далеко зашли толки въ обществѣ? Его сынъ Фридрихъ вчера пришелъ и разсказалъ, что пьяный рыбакъ крикнулъ ему съ лодки: "Ну, что! ты явился самъ, да и получилъ награду?"

VI

Дни стояли теплые, пойманную сельдь нельзя было вынимать изъ воды, чтобы она не портилась; вынимать можно было только въ дождливую погоду и въ холодныя ночи. Затѣмъ время лова и совсѣмъ прошло, рыбаки стали сниматься. Дома къ тому же уже ждали полевыя работы и нельзя было обойтись безъ нихъ.

А ночи были такія же свѣтлыя и солнечныя. Погода была точно нарочно устроена для прогулокъ и мечтаній. Всю ночь напролетъ молодежь была на дорогѣ и пѣла и махала въ воздухѣ ивовыми вѣтками. Со всѣхъ острововъ и островковъ неслось птичье пѣніе: тутъ были и пыжики, и морскія сороки, и чайки, и гагары. И тюлень высовывалъ изъ воды свою насквозь мокрую голову и снова погружался въ свое подводное царство.

И Ове Роландсенъ тоже размечтался по-своему. По ночамъ доносилось изъ его комнаты пѣніе, игра на гитарѣ, а большаго нельзя было и требовать отъ человѣка его лѣтъ. Онъ пѣлъ и перебиралъ струны не изъ чистаго восторга, а только желая разлечься и облегчить душу въ ея великой работѣ по открытіямъ. Роландсенъ поетъ и поетъ изо всѣхъ силъ, онъ въ большомъ огорченіи, и надо же найти этому исходъ. Разумѣется юмфру фонъ-Лоосъ опять приходила, она не хотѣла унизить ихъ любовь пустяками, она крѣпко держалась за ихъ помолвку. Съ другой стороны Роландсенъ вѣдь не Богъ, онъ не умѣлъ сдерживать своего широкаго сердца, весной всегда срывавшагося съ цѣпи. Не легко было коротко и ясно порвать съ невѣстой, когда она этого не понимала.

Роландсенъ опять пошелъ внизъ къ квартирѣ кистера. Ольга сидѣла снаружи у дверей. Но теперь сельдь стояла въ цѣнѣ, восемь оръ за тонну, времена были хорошія, и въ общину притекли добрыя денежки. Ольга, должно быть, отлично это знала. Или что нибудь другое запало ей въ голову? Но развѣ Роландсенъ былъ изъ тѣхъ людей, которыми можно пренебрегать? Она вскользь посмотрѣла на него и снова принялась за свое плетенье.

Роландсенъ сказалъ: "Какой у васъ видъ! Ваши взгляды — стрѣлы, они ранятъ меня".

"Я васъ не понимаю", возразила Ольга.

"Такъ. Или вы думаете, что самъ-то я себя лучше понимаю? Вотъ я стою передъ вами и этимъ нѣсколько облегчаю вамъ задачу вскружить мнѣ голову".

"Тогда вамъ ужъ лучше бы не стоять здѣсь", сказала Ольга.

"Сегодня ночью я подслушалъ кое-какія слова въ своей душѣ, но они остались недосказанными. И вотъ не долго думая, я рѣшилъ принести сюда разгадку ихъ значенія. Если вы согласны, вы можете помочь мнѣ въ этомъ".

"Я? Что я могу тутъ сдѣлать?"

"Такъ, такъ", сказалъ Роландсенъ. "Вы не ласковы сегодня, вы постоянно прячетесь въ свою раковину. И все-таки волосы ваши скоро откажутся держаться на вашей головѣ, такъ они пышны".

Ольга смолчала.

"Слыхали вы, что у органиста Борре есть дочь, на которой я могъ бы жениться?"

Тутъ Ольга разразилась хохотомъ и взглянула на него.

"Нѣтъ, вамъ бы, право, не слѣдовало смѣяться. Я отъ этого только еще больше съ ума схожу по васъ".

"Вы сумасшедшій!" тихо замѣтила Ольга и лицо ея вспыхнуло.

"Я даже думаю: очень можетъ быть, что она нарочно смѣется, чтобы еще больше вскружить мнѣ голову. Вѣдь прежде чѣмъ убить гуся или утку, имъ вкалываютъ въ голову маленькую булавочку, чтобы они распухли и стали вкуснѣе!"

Ольга быстро возразила: "Нѣтъ, я совсѣмъ не такая, не думайте такъ обо мнѣ!" Она встала и хотѣла итти домой.

"Если вы войдете въ домъ, я тоже пойду за вами и спрошу вашего отца, прочиталъ ли онъ мои книги", сказалъ Роландсенъ.

"Отца нѣтъ дома".

"Такъ. Я, собственно, не хочу итти къ вамъ. Но какъ вы жестоки и неприступны сегодня, Ольга! Мнѣ не удается вытянуть изъ васъ ни одного дружелюбнаго слова. Я для васъ — ничто; вы уничтожаете меня".

Ольга снова разсмѣялись.

"Итакъ, у Boppe есть дочь", сказалъ Роландсенъ, "ее зовутъ Перниллой. Я ужъ походилъ кругомъ да около и освѣдомился. Ея отецъ — раздуватель мѣховъ въ церкви".

"Да что у васъ: на каждомъ пальцѣ по возлюбленной, что-ли?" простодушно спросила Ольга.

"Мою невѣсту зовутъ Маріей фонъ-Лоосъ", отвѣчалъ онъ. Но мы порѣшили, что все должно быть кончено между нами. Можете ее спросить. Она вѣрно теперь скоро уѣдетъ".

"Да, мама, я иду", крикнула Ольга, обращаясь къ окну.

"Ваша мать не звала васъ, она только взглянула въ окно.

"Да, но я знаю, что я ей нужна".

"Ага! Ну, такъ теперь я пойду. Видите ли, Ольга, бы также отлично знаете, что вы и мнѣ нужны, однако, не говорите мнѣ: да, я иду".

Она открыла дверь. Теперь она навѣрно думаетъ, что онъ, Роландсенъ, уже не высшее сравнительно съ нею существо, а это надо было снова поправить. Пристало ли ему терпѣть такой грубый отказъ? И онъ началъ говорить о смерти, высказывая довольно странныя мысли. Что означало для него теперь: смерть! Смерть вовсе ужъ не такъ противна ему. А вотъ похороны, тѣ хотѣлось бы ему обставить по своему. Онъ самъ отлилъ бы колоколъ для погребальнаго звона, и языкомъ этого колокола былъ бы бычачій хребетъ — вотъ какъ онъ былъ бы глупъ. А пасторъ долженъ былъ бы произнести самую короткую рѣчь въ мірѣ, онъ просто поставилъ бы ногу на его могилу и сказалъ бы: признаю тебя умершимъ и сгнившимъ отнынѣ и во вѣки!

Но Ольга замѣтно скучала и ужъ не робѣла. На воротничкѣ красовалась у нея сегодня красная лента, придавая ей видъ настоящей дамы; никто уже не могъ бы разглядѣть и обычной булавки на ея груди.

"Я еще основательнѣе возстановлю свою репутацію", подумалъ Роландсенъ. "А я думалъ, изъ этого что-нибудь выйдетъ. Моя прежняя невѣста, что въ приходѣ, помѣтила начальными буквами массу моихъ вещей, такъ что все мое имущество помѣчено теперь какъ будто Ольгой Роландсенъ. Это показалось мнѣ небеснымъ знаменіемъ. Однако теперь я прошу прощенья и возблагодарю себя за сегодняшній день". Сказавъ это, Роландсенъ приподнялъ шляпу и ушелъ. Вотъ какъ хорошо онъ кончилъ этотъ разговоръ. Однако, будетъ странно, если она по этому случаю немного не помечтаетъ о немъ.

Что же это такое? Даже дочь кистера отвергла его. Прекрасно! Но развѣ не всякому ясно, что все это — только кривлянье. Зачѣмъ же иначе она сидѣла у двери, когда видѣла, что онъ подходить? И зачѣмъ она украсила себя этимъ шелковымъ бантомъ, словно благородная дама?

Черезъ нѣсколько вечеровъ спустя самомнѣніе Роландсена, однако, было опять посрамлено. Изъ своего окна онъ увидѣлъ, какъ Ольга направилась къ складамъ Мокка. Она оставалась тамъ до поздняго вечера, а на обратномъ пути Фридрихъ и Элиза провожали ее. Гордый Роландсенъ, конечно, долженъ былъ бы спокойно усидѣть на мѣстѣ, долженъ былъ бы просто подобрать какую-нибудь мелодію или пробренчать на струнахъ какой-нибудь маршъ, и ужъ во всякомъ случаѣ думать о своихъ собственныхъ дѣлахъ; вмѣсто всего этого онъ схватилъ шляпу и бросился въ лѣсъ. Сдѣлавъ большой крюкъ, онъ много ниже тѣхъ троихъ вышелъ на дорогу. Тутъ онъ остановился, перевелъ духъ и медленно пошелъ къ нимъ навстрѣчу.

Но тѣ трое необычайно долго не показывались; Роландсенъ не видалъ и не слыхалъ ихъ. Онъ посвистывалъ и напѣвалъ про себя, какъ будто они были гдѣ-нибудь тутъ въ лѣсу и могли наблюдать его. Наконецъ онъ увидалъ ихъ; они безъ стыда медленно шли себѣ въ этотъ поздній часъ, и никто изъ нихъ, очевидно, не торопился домой. Съ длинной соломенкой въ зубахъ и ивовой вѣточкой въ петлицѣ пошелъ онъ къ нимъ навстрѣчу; оба кавалера раскланялись мимоходомъ, а барышни кивнули ему въ отвѣтъ на его поклонъ.

"Какъ вы разгорячены", сказалъ Фридрихъ, "гдѣ это вы были?"

Роландсенъ отвѣтилъ ему черезъ плечо: "Это все весна, я привѣтствую весну въ своихъ скитаніяхъ".

Это вовсе не была болтовня, а чистѣйшая истина! Ого, какъ медленно, равнодушно и непреклонно прошелъ онъ мимо нихъ; онъ даже былъ въ силахъ отнестись сверху внизъ къ Элизѣ Моккъ. Но едва скрылись они у него изъ глазъ, онъ бросился въ лѣсу на землю и чувствовалъ себя только смущеннымъ и побитымъ. Ольга-то Богъ съ ней, и разъ она отъ него ускользнула, то… онъ досталъ изъ кармана агатовую булавочку, старательно переломилъ ее на двѣ части и бросилъ. Но тамъ была дочь Мокка, Элиза, которая была высока и загорѣла на солнцѣ, и, когда улыбалась, то слегка видны были ея бѣлые зубы. Ее самъ Богъ послалъ ему на пути. Она не сказала ему ни слова и, можетъ быть, завтра уже уѣдетъ домой, и всякая надежда погибнетъ.

Такъ было хорошо.

Но тамъ дома у станціи стоитъ юмфру фонъ-Лоосъ и ждетъ его. Онъ уже повторилъ ей однажды: то, что прошло, прошло и что ей лучше уѣхать. И юмфру фонъ-Лоосъ отвѣчала, что она не заставить его дважды повторять это, потому, прощай! Но вотъ она теперь снова стоитъ и ждетъ его.

"Вотъ тебѣ кисетъ для табаку, который я тебѣ обѣщала", сказала она. "Если только ты примешь его".

Онъ не взялъ его, а отвѣтилъ: "Кисетъ? Я кисетовъ не употребляю".

"Вотъ какъ!" сказала она и опустила руку.

И онъ принудилъ себя смягчить свои слова:

"Вы, можетъ бытъ, кому-нибудь другому обѣщали кисетъ. Подумайте: можетъ быть, пастору? Женатому человѣку".

Она не поняла, какъ дорого стоила ему эта маленькая шутка, и не могла воздержаться, чтобы не сказать ему: "Я видѣла на дорогѣ двухъ дамъ: изъ-за нихъ, конечно, ты и былъ тамъ?"

"Что вамъ за дѣло до этого?"

"Ове!"

"Отчего вы не уѣзжаете? Вѣдь вы же видите, что такъ продолжаться не можетъ".

"Все шло бы такъ прекрасно, если бы ты не былъ такимъ сокровищемъ, которое бѣгаетъ за каждой юбкой".

"Или вы хотите совсѣмъ взбѣсить меня?" закричалъ онъ. "Прощайте!"

Юмфру фонъ-Лоосъ крикнула ему вслѣдъ: "Да! ужъ хорошо гусь, нечего сказать! Я слышу о тебѣ самыя, что ни на есть, скверныя вещи."

Ну, имѣетъ ли смыслъ подобное чрезмѣрное безсердечіе? И не выиграла ли бы во стократъ такая-то вотъ бѣдная душа, если бы она хоть немного опечалилась истинной скорбью любовной? Словомъ, Роландсенъ отправился въ бюро, тотчасъ же привелъ въ дѣйствіе аппаратъ и попросилъ одного коллегу со станціи Росенгордъ прислать ему съ ближайшей оказіей полъ-боченка коньяку. Потому что, право, эти колебанія, эта вѣчная суета такъ безсмысленны!

VII

На этотъ разъ Элиза Моккъ не жалѣетъ времени для посѣщенія фабрики. Она оставляетъ обширный Росенгордъ и ѣздитъ туда только изрѣдка, чтобы немножко смягчить въ глазахъ отца долгое пребываніе здѣсь; тотъ едва ли и одной ногой бывалъ бы въ приходѣ, если бы могъ избѣжать этого.

Элиза Моккъ все пышнѣе и пышнѣе цвѣла годъ отъ года; платья у ней были красныя, бѣлыя и желтыя, и ее стали называть "фрекенъ", хотя отецъ ея не былъ ни священникомъ, ни докторомъ. Она была, подобно солнцу и звѣздамъ, выше всѣхъ.

Она какъ-то пріѣхала на станцію, чтобы отправить нѣсколько телеграммъ; Роландсенъ былъ дежурнымъ. Поклонившись ей, какъ знакомой и разспрашивая ее, какъ она поживаетъ, онъ въ то же время быстро покончилъ съ дѣловой стороной и при томъ не надѣлалъ ошибокъ.

"Тутъ два раза поставлено одно за другимъ слово: "страусовыя перья". Я не знаю, нарочно это?"

"Два раза?" спросила она. "Покажите-ка. Господи Боже! вѣдь и въ самомъ дѣлѣ. Одолжите, пожалуйста, перышко."

Снимая перчатку и переписывая, она продолжала: "Этотъ купецъ въ городѣ навѣрно посмѣялся бы надо мною. Ну, теперь, кажется, хорошо?"

"Теперь хорошо."

"А вы все еще здѣсь?" сказала она, оставаясь сидѣть на томъ же стулѣ. "Изъ года въ годъ я вижу васъ здѣсь."

Роландсенъ прекрасно зналъ, что онъ дѣлаетъ, не прося перевода съ этой станціи на другое мѣсто. Ужь, конечно, было же что-нибудь, что держало его здѣсь крѣпко-на-крѣпко.

"Надо же быть гдѣ-нибудь", отвѣчалъ онъ.

"Вы бы могли перевестись въ Росенгордъ. Тамъ все же лучше!"

Однако, едва замѣтный румянецъ залилъ ея щеки, такъ что она, пожалуй, ужъ пожалѣла о сказанномъ.

"Мнѣ не дадутъ мѣста на такой большой станціи."

"Это правда, вы еще слишкомъ молоды."

Онъ слегка улыбнулся жалкой улыбкой. "Во всякомъ случаѣ, очень любезно съ вашей стороны думать, что причина именно въ этомъ."

"Если бы вы перебрались къ намъ, у васъ все-таки было бы побольше общества. Доктора, живущіе по сосѣдству, бухгалтеры и конторщики. И потомъ туда постоянно пріѣзжаютъ всевозможныя диковинныя суда, и разные люди снуютъ по пристани."

"Капитанъ Генриксенъ съ берегового парохода," подумалъ Роландсенъ.

Однако, какую цѣль могла имѣть такая безмѣрная любезность? Или Роландсенъ вдругъ сталъ совершенно другимъ? Онъ вѣдь зналъ, что его дурацкая любовь была совершенно безнадежна, къ этому вѣдь ужь нечего прибавить. Уходя, она протянула ему руку, даже предварительно не натянувъ перчатку. Шелкъ такъ и шуршалъ, когда она спускалась по лѣстницѣ.

А Роландсенъ попрежнему сгорбившись усѣлся къ столу, и отослалъ телеграммы. Тысячи удивительныхъ чувствъ проносились у него въ душѣ, теплота этой нѣжной руки проникала его всего. Если хорошенько подумать, не все еще обстоитъ такъ скверно; открытіе могло принести большія денежки, если бы онъ только смогъ достать гдѣ-нибудь триста талеровъ. Онъ — обанкротившійся милліонеръ. Но вѣдь въ одинъ прекрасный день онъ еще можетъ найти выходъ изъ своего положенія!

Пришла жена пастора, она хотѣла отправить телеграмму отцу. Ко времени этого посѣщенія Роландсенъ оправился и уже чувствовалъ себя не ничтожествомъ, а большимъ бариномъ. Онъ обмѣнялся съ пасторшей лишь нѣсколькими незначительными фразами. Зато пасторша оставалась на станціи дольше, чѣмъ это было необходимо; приглашала его къ себѣ поговорить.

Вечеромъ онъ опять встрѣтилъ пасторшу на дорогѣ къ станціи, и она не пошла дальше, а остановилась. Вѣрно, ей ничего здѣсь не нужно было, разъ она остановилась.

"Вы вѣдь играете на гитарѣ?"

"Да. Подождите немножко, тогда вы услышите, какъ я играю."

И Роландсенъ пошелъ за гитарой.

Пасторша ждала. Значить, ей собственно ничего не было нужно, разъ она ждала.

Роландсенъ спѣлъ ей нѣчто о своей милой и о своемъ другѣ, вѣрномъ, какъ золото; пѣсенка была простенькая, но голосъ у него былъ большой и прекрасный. У Роландсена была своя цѣль, задерживая пасторшу на дорогѣ: вѣдь могло же случиться, что кто-нибудь пройдетъ въ это время по дорогѣ, гуляя. Случалось же это раньше.

Они снова стали разговаривать другъ съ другомъ, такъ что прошло не мало времени. Онъ иначе говорилъ, чѣмъ ея мужъ, пасторъ; его рѣчь звучала, словно голосъ изъ чуждаго міра, а, когда онъ вдавался въ свои возвышенныя фразы, она широко открывала глаза, словно прислушивающаяся дѣвочка.

"Да, да. Господь съ вами!" сказала она, уходя.

"Должно быть, именно онъ со мной," отвѣчалъ онъ.

Она изумилась: "Вы такъ въ этомъ увѣрены? Почему это?"

"У него есть на то основаніе. Разумѣется, онъ Богъ надъ всѣмъ твореніемъ; но ничего божественнаго нѣтъ въ томъ, чтобы разыгрывать изъ себя Бога надъ звѣрьми и камнями. Мы, люди, одни дѣлаемъ его тѣмъ, что онъ есть. Отчего бы ему и не быть съ нами."

И, пуская въ свѣтъ эту великолѣпную рѣчь, Роландсенъ имѣлъ очень довольный видъ. Пасторша размышляла о немъ, идя домой. Ого! голова, которую онъ носитъ на плечахъ, не случайно же сдѣлала такое открытіе.

Однако, вотъ явился и коньякъ. Роландсенъ самъ притащилъ боченокъ съ маленькой пристаньки подъ навѣсомъ; онъ не пошелъ со своей ношей въ обходъ, а шелъ прямо среди бѣла дня, неся боченокъ подъ своей сильной рукой. Такъ былъ онъ близокъ его сердцу. И, однако же, пришло время, когда Роландсенъ пострадалъ за всю неосторожность. Наступили ночи, когда онъ всюду сталъ разыгрывать роль большого барина и вмѣстѣ съ тѣмъ разгонять чужихъ рыбаковъ, которые, какъ водится, подстерегали дѣвушекъ.

Въ одно изъ воскресеній въ церкви появился отрядъ рыбаковъ, въ которомъ всѣ люди были пьяны. Послѣ службы они стали таскаться по дорогѣ и не уѣхали назадъ на своихъ лодкахъ; у нихъ съ собой была водка, они все больше напивались и оскорбляли прохожихъ. Вверху на дорогѣ пасторъ бесѣдовалъ съ ними, но ничего изъ этого не вышло; позднѣе явился и фохтъ въ фуражкѣ съ золотымъ кантомъ. Тогда нѣкоторые изъ нихъ ушли къ берегу, но трое, и между ними большой Ульрихъ, не пожелали уступить. — Надо замѣтить, что они на берегу, — кричали они, — а потому дѣвушки имъ принадлежатъ. — Въ серединѣ стоялъ Ульрихъ, а Ульриха знаютъ и въ Коротенѣ и въ Финмаркенѣ. Попробуй-ка кто-нибудь подступиться!

Многіе жители прихода собрались на шумъ: одни, похрабрѣе, стояли поодаль отъ дороги, другіе лежали между деревьями въ лѣсу, всѣ съ жаднымъ любопытствомъ глядѣли на большого Ульриха, когда тотъ выкидывалъ свои штуки.

"Я прошу васъ вернуться въ лодки", сказалъ фохтъ, "не то мнѣ придется иначе заговорить съ вами."

"Позаботьтесь о томъ, чтобы вернуться домой въ фуражкѣ", отвѣчалъ Ульрихъ.

Фохтъ подумывалъ о томъ, чтобы взять нѣсколькихъ человѣкъ и связать этихъ сумасшедшихъ

"Берегись сопротивляться мнѣ, когда на моей головѣ эта фуражка", сказалъ фохтъ.

Тогда Ульрихъ и товарищи его схватившись за бока расхохотались чуть не до дурноты. Въ дѣло вмѣшался отважный парень рыбакъ, онъ получилъ ударъ въ голову и его сильно поколотили. Ульрихъ говорилъ: "Теперь слѣдующій!"

"Подайте веревку", закричалъ фохтъ, увидавъ кровь. "Сбѣгайте кто-нибудь и принесите скорѣе веревокъ. Его надо арестовать".

"А сколько васъ?" кричалъ непобѣдимый Ульрихъ. И снова всѣ трое захохотали до коликъ.

Но вотъ пришелъ большой Роландсенъ; спускаясь внизъ по дорогѣ, онъ шелъ спокойнымъ, увѣреннымъ шагомъ, и глаза у него были стеклянные. Онъ совершалъ свой обычный обходъ. Онъ поклонился фохту и занялъ твердую позицію.

"А! вотъ Роландсенъ!" воскликнулъ Ульрихъ.

"Хотите видѣтъ Роландсена, дарни?"

Фохтъ сказалъ: "Онъ совсѣмъ озвѣрѣлъ. Онъ одного ужь избилъ до крови. Но теперь мы его свяжемъ."

"Свяжемъ?"

Фохтъ кивнулъ: "Я не хочу больше этого видѣть."

"Это глупости", сказалъ Роландсенъ: "къ чему связывать? Вамъ только стоитъ позволить мнѣ сказать ему словечко."

Ульрихъ подошелъ, обратился къ Роландсену съ фамильярнымъ привѣтствіемъ и затѣмъ нанесъ ему ударъ. Онъ, правда, почувствовавъ, что наткнулся на нѣчто крѣпкое и массивное, немного отодвинулся, но все таки продолжалъ кричать: "Здравствуй, телеграфистъ Роландсенъ! Я называю тебя твоимъ полнымъ именемъ и званіемъ, чтобы ты зналъ, кто ты таковъ". На этомъ дѣло пока и остановилось. Роландсену уже не хотѣлось пропустить случая подраться и онъ сталъ жалѣть, что такъ не кстати промедлилъ и не нанесъ перваго удара самъ. Онъ долженъ былъ отвѣтить своему противнику, чтобы не дать борьбѣ на этомъ прекратиться. Они переругивались и хвастались оба, словно по нотамъ, какъ это дѣлаютъ между собою пьяные, когда одинъ говоритъ: "Ну-ка, подойди, я-те такъ садану, что…" а другой отвѣчаетъ: "Да ужъ коли ты сунешься, такъ такую сдачу получишь…" Окружающіе ихъ находили, что съ обѣихъ сторонъ недурно сказано. Пока фохтъ смотрѣлъ, какъ гнѣвъ и недовольство все сильнѣе и сильнѣе разбирали телеграфиста, тотъ смѣялся въ промежуткахъ своихъ хвастливыхъ рѣчей.

Вдругъ Ульрихъ ущипнулъ его за носъ, и лишь тогда Роландсенъ вышелъ изъ себя. Вытянувъ руку впередъ, онъ схватилъ врага за куртку. Но это былъ промахъ: разорвавъ ее, онъ выпустилъ Ульриха; развѣ можно было удержать его за куртку? Онъ сдѣлалъ нѣсколько прыжковъ вслѣдъ врагу, скрежеща и обнажая зубы. Тутъ, наконецъ, и вышло кое-что изъ всего этого.

Когда Ульрихъ попробовалъ нанести ему ударъ по затылку, Роландсенъ сразу узналъ спеціальность своего противника. Но Роландсенъ въ свою очередь былъ мастеромъ и спеціалистомъ въ размашистомъ, тяжеломъ плоскомъ ударѣ всей ладонью по челюсти; ударъ сворачивалъ челюсть на сторону. Послѣдствіемъ такого удара являлось страшное головокруженіе, такъ что и нельзя было устоять на ногахъ. Ничего не сломаешь при этомъ, и крови нѣтъ, развѣ немного въ носу и во рту. Послѣ такого удара, нѣкоторое время человѣкъ не въ состояніи двинуться съ мѣста.

Вотъ такой ударъ вдругъ и поразилъ Ульриха, онъ покатился къ самому краю дороги. Ноги ослабѣли, подкосились подъ нимъ, какъ у мертвеца, и головокруженіе оглушило его. Роландсенъ же, хорошо усвоившій языкъ этихъ забіякъ, крикнулъ: "Ну, теперь слѣдующій!" Онъ дѣлалъ видъ, что ему страшно весело, словно ничего не зная о томъ, что и его рубашка разорвана у ворота.

Но "слѣдующими" явились товарищи Ульриха, которые оба теперь присмирѣли, смутились и уже не держались за бока отъ хохота.

"Ахъ, вы, — дѣтки!" крикнулъ имъ Роландсенъ. "Я могу раздавить васъ, такъ что только мокренько будетъ."

Фохту удалось вразумить этихъ двухъ чужаковъ, поднять своего товарища и стащить его на бортъ, на нейтральную почву. Роландсену онъ сказалъ: "А васъ я долженъ поблагодарить".

Но когда Роландсенъ увидалъ, что трое чужаковъ вопреки его желанію удаляются внизъ по дорогѣ, то онъ до послѣдней минуты не переставалъ кричать имъ: "Приходите-ка опять завтра вечеромъ. Разбейте только стекло на станціи въ окнѣ, я ужъ буду знать, что съ вами дѣлать. Прощалыги!"

Какъ всегда, онъ придалъ этому слишкомъ много важности, и, не переставая, болталъ и хвастался. Зрители мало-по-малу стали расходиться по своимъ дѣламъ. Въ это время вдругъ подходитъ къ Роландсену дама, глядя на него блестящими глазами, и протягиваетъ ему руку. Это была пасторша. Она тоже стояла здѣсь и видѣла всю эту сцену.

"Какъ это было хорошо!" сказала она: "Ульрихъ не забудетъ этого."

Она замѣтила, что рубашка его разорвана. Солнце выжгло у него на шеѣ коричневый обручъ, но подъ нимъ видно было голое бѣлое тѣло.

Роландсенъ собралъ на груди рубашку и поздоровался. Ему было пріятно, что жена пастора на глазахъ у всѣхъ такъ внимательна къ нему; укротитель буяновъ теперь могъ пожать и плоды своего торжества. Въ благодарность онъ рѣшилъ, что нелишне будетъ немного обласкать словами этого ребенка. Кромѣ того, какая она бѣдная женщина! башмаки, надѣтые на ней, долго не прослужатъ, и вообще, кажется, не очень-то о ней заботятся.

"Не злоупотребляйте такими глазами", сказалъ онъ.

Это навело краску на ея щеки.

Онъ спросилъ: "Вы вѣрно скучаете здѣсь по городу?"

"О, нѣтъ", — возразила она, — "здѣсь тоже хорошо. Послушайте, не можете ли вы сейчасъ итти со мной и зайти къ намъ?"

Онъ поблагодарилъ: нѣтъ, ему нельзя. Контора открыта по воскресеньямъ, какъ и по понедѣльникамъ. "Но я очень вамъ благодаренъ", сказалъ онъ. "Есть одна вещь, въ которой я завидую пастору; это — вы".

"Что?"…

"При полномъ почтеніи къ нему, я поневолѣ и вполнѣ завидую ему."

Такъ, вотъ оно и случилось. Нужно еще поискать, подобнаго Роландсену, когда рѣчь шла о томъ, чтобы распространить немного радости вокругъ.

"Вы шутникъ!" отвѣчала она, оправившись.

Роландсенъ, идя домой, разсуждалъ, что онъ во всѣхъ отношеніяхъ можетъ быть доволенъ сегодняшнимъ днемъ. Въ приподнятомъ и побѣдоносномъ настроеніи онъ благодарилъ самого себя за то, что юная пасторша такъ часто съ нимъ разговариваетъ: онъ хитеръ, онъ лукавъ. Онъ сумѣетъ отшить юмфру фонъ-Лоосъ, и разорвать всѣ ея женскія сѣти. Онъ не смѣетъ этого сдѣлать прямо; нѣтъ, нѣтъ, но есть и другой путь. Какъ знать, можетъ быть, пасторша и окажетъ ему эту услугу, разъ они стали добрыми друзьями.

VIII

Ночью пасторскую чету разбудило пѣніе. Никогда не переживали они ничего подобнаго; пѣніе доносилось снизу со двора. Солнце уже озаряло землю, чайки проснулись; было три часа.

"Мнѣ, кажется, кто-то поетъ", крикнулъ пасторъ женѣ въ ея комнату.

"Это у меня подъ окномъ", отвѣчала она.

Она прислушивалась. Она прекрасно узнала голосъ этого сумасшедшаго Роландсена, и слышала его гитару тамъ внизу; однако, онъ ужъ черезчуръ дерзокъ: поетъ о своей несравненной возлюбленной, а обращается прямо къ ней. Она горѣла негодованіемъ.

Пасторъ вышелъ въ комнату и выглянулъ въ окно.

"Это, какъ я вижу, телеграфистъ Роландсонъ", сказалъ онъ нахмурившись. "Онъ недавно получилъ полъбоченка коньяку. Просто срамъ, что дѣлается съ этимъ человѣкомъ."

Но жена не смогла такъ сурово взглянуть на все это: этотъ славный телеграфистъ могъ драться, какъ крючникъ, а пѣть какъ божественный юноша; этимъ онъ значительно разнообразилъ ихъ тихую и благонравную безжизненность.

"Это, какъ видно, серенада", сказала она и засмѣялась.

"Которую ты не можешь же принять благосклонно", прибавилъ пасторъ. "Или ты думаешь иначе?"

Вѣчно нужно ему къ чему-нибудь придраться. Она отвѣтила: "Ну, это ужъ не такъ опасно. Это просто забавная шутка съ его стороны, вотъ и все!"

Въ душѣ же добрая жена рѣшила никогда впередъ не строить глазки Роландсену и не увлекать его на такія безумныя выходки.

"Вотъ, онъ, кажется, начинаетъ ужъ новую пѣсню"! воскликнулъ пасторъ, подойдя къ окну и забарабанивъ по стеклу пальцами.

Роландсенъ поднялъ голову. Тамъ стоялъ пасторъ, самъ пасторъ, собственной персоной. Пѣніе прекратилось. Роландсенъ притворился смущеннымъ, простоялъ одно мгновеніе, словно огорошенный, а затѣмъ вышелъ со двора.

Пасторъ сказалъ: "Гмъ, а какъ спокойно безъ него было бы!" — Онъ далеко не былъ опечаленъ тѣмъ, что лишь однимъ своимъ появленіемъ, уже достигъ такихъ благихъ результатовъ. "А теперь онъ завтра же получитъ отъ меня и посланіе", сказалъ онъ: "я ужъ давно обратилъ вниманіе на его неприличный образъ жизни."

"А не лучше ли будетъ, если я скажу ему, что мы вовсе не желаемъ слушать по ночамъ его пѣніе."

Пасторъ продолжалъ, не обращая ни малѣйшаго вниманія на предложеніе своей жены.

"А затѣмъ я отправлюсь къ нему и поговорю съ нимъ!" Пасторъ сказалъ это такъ многозначительно, словно Богъ знаетъ, что могло случиться, если онъ пойдетъ къ Роландсену.

Пасторъ вернулся въ свою комнату и продолжалъ размышлять, лежа. Онъ ни въ коемъ случаѣ не станетъ щадить этого легкомысленнаго, полоумнаго господина, который такъ кривляется и безпокоить весь приходъ своими выходками. Онъ не станетъ дѣлать различія между людьми, а будетъ посылать обличенія, какъ Петру, такъ и Ивану, требуя отъ всѣхъ къ себѣ уваженія. Нужно просвѣтить эту темную общину. Онъ, напримѣръ, не забылъ сестру своего помощника Левіана. Она не исправилась, и пасторъ не считалъ возможнымъ больше держать ея брата въ качествѣ помощника. Горе посѣтило домъ Левіана: его жена умерла; и на похоронахъ ея пасторъ окончательно понялъ этого человѣка. Это была такая исторія, отъ которой волосы могли встать дыбомъ: когда добрый Левіанъ долженъ былъ опустить свою жену въ могилу, онъ вспомнилъ, что запродалъ тушу теленка Мокку. Амбары Мокка были по дорогѣ на кладбище; дни стояли уже недостаточно холодные, чтобы сохранить мясо свѣжимъ, онъ и захватилъ тушу теленка съ собою. Пасторъ узналъ объ этомъ отъ Еноха, этого глубоко смиреннаго человѣка съ ушной болѣзнью, и тотчасъ позвалъ къ себѣ Левіана.

"Я не могу дольше держатъ тебя помощникомъ". сказалъ пасторъ. "Твоя сестра живетъ и погибаетъ у тебя въ домѣ, а ты не слѣдишь за ней, спишь всю ночь, между тѣмъ какъ мужчина шляется къ тебѣ въ домъ."

"Къ сожалѣнію," согласился помощникъ, "иногда это бываетъ."

"А къ этому еще и другое: ты везешь жену свою въ могилу, а съ нею вмѣстѣ везешь и тушу теленка! Простительно ли это?"

Рыбакъ взглянулъ на пастора, виднью ничего не понимая, и нашелъ его неправымъ. Его покойная жена была такой заботливой, она первая напомнила бы ему, если бы могла, чтобы онъ захватилъ съ собою теленка. — Вѣдь дорога то одна, сказало бы это усопшее дитя человѣческое,

"Если господинъ пасторъ предъявляетъ такія требованія, то никогда не найдетъ порядочнаго помощника."

"Это ужъ мое дѣло," продолжалъ пасторъ, "во всякомъ случаѣ ты освобождаешься отъ должности."

Левіанъ опустилъ голову и взглянулъ на свою фуражку. Право, эта обида напрасно стряслась надъ нимъ, сосѣди будутъ злорадствовать по этому случаю.

Пасторъ пришелъ въ негодованіе: "Господи Боже мой! неужто ты не можешь, наконецъ, заставить этого человѣка жениться на твоей сестрѣ?!"

"Какъ вы можете, господинъ пасторъ, думать, что я не старался объ этомъ!" отвѣчалъ Левіанъ. "Да дѣло въ томъ, что она не совсѣмъ то увѣрена, который именно."

Пасторъ открылъ ротъ: "Который именно?.."

А когда онъ, наконецъ, понялъ, онъ всплеснулъ руками. Потомъ онъ еще разъ кивнулъ головой:

"Итакъ, я возьму себѣ другого помощника."

"А кого же именно?"

"Я не обязанъ сообщать тебѣ объ этомъ, но это будетъ Енохъ."

Мужикъ задумался. Онъ зналъ Еноха, ему приходилось имѣть кое-какія дѣла съ этимъ человѣкомъ.

"Такъ это будетъ Енохъ!" — вотъ все, что онъ сказалъ на это, выходя.

Енохъ занялъ его мѣсто. Это была скрытная натура; онъ никогда не ходилъ, выпрямившись, а постоянно опускалъ голову на грудь, и основательно смотрѣлъ на вещи. Поговаривали, будто онъ не очень-то честный товарищъ на морѣ: много разъ ловили его на томъ, какъ онъ подставлялъ ножку другимъ. Но это навѣрно была только клевета и навѣты. Съ внѣшней стороны онъ, правда, не походилъ ни на графа, ни на барина, — платокъ на ушахъ безобразилъ его. Къ этому у него была скверная привычка, встрѣтивъ кого-нибудь на дорогѣ, прикладывать палецъ сначала къ одной ноздрѣ, потомъ къ другой и при этомъ фыркать. Но Господь Богъ не обращаетъ вниманія на внѣшній обликъ человѣка, а у этого смиреннаго его служителя, конечно, было лишь похвальное желаніе немножко почиститься, прежде чѣмъ подходить къ людямъ. Когда онъ приходилъ куда-нибудь, то говорилъ: "Миръ вамъ!" а, уходя, провозглашалъ: "Миръ да будетъ съ вами!" Все, что онъ носилъ, было основательно обдумано. Даже большой ножъ, висѣвшій у пояса, носилъ онъ съ такимъ видомъ, какъ будто хотѣлъ сказать: а вѣдь, къ прискорбію, есть и такіе люди, у которыхъ нѣтъ даже пояса. Въ послѣдній жертвенный день Енохъ обратилъ на себя общее вниманіе крупнымъ приношеніемъ: онъ положилъ на алтарь банковый билетъ. Неужто онъ столько заработалъ за это время? Конечно, могло быть и такъ, что высшая сила присоединила свою лепту къ его шиллингамъ. У Мокка въ лавкѣ онъ ничего не былъ долженъ, его сѣти висѣли безъ употребленія, а семья его была прилично одѣта. Дома онъ за всѣмъ слѣдилъ строго. У него былъ сынъ, истинный образецъ юноши хорошаго, кроткаго поведенія. Этотъ юноша плавалъ на рыбную ловлю въ Лофоденъ, такъ что имѣлъ полное право вернуться домой съ синимъ якоремъ на рукѣ, однако, онъ этого не сдѣлалъ. Отецъ съ раннихъ лѣтъ научилъ его страху Божію и смиренію: благодать покоится надъ тѣмъ, кто ведетъ себя тихо и скромно, думалъ Енохъ.

Пока пасторъ размышлялъ такимъ образомъ, лежа въ постели, настало утро. Этотъ несносный телеграфистъ Роландсенъ совершенно разрушилъ его ночной покой, и въ шесть часовъ онъ, наконецъ, всталъ. Оказалось, что жена его тихонько одѣлась и уже вышла.

Позднѣе, въ то же утро, она пришла къ телеграфисту Роландсену и сказала: "Вамъ бы не слѣдовало пѣть у насъ по ночамъ".

"Я ужъ самъ вижу, что сдѣлалъ оплошность; я думалъ застать юмфру фонъ-Лоосъ, а ея и не было."

"Такъ вы пѣли для юмфру?"

"Да. Это была неудавшаяся маленькая утренняя серенада, вотъ и все."

"На этотъ разъ я спала въ этой комнатѣ", сказала пасторша.

"А прежде, до вашего пріѣзда тамъ помѣщалась юмфру."

Пасторша ничего больше не сказала, глаза ея стали безсмысленны и потускнѣли.

"Да, да, благодарю васъ," сказала она, уходя, "это такъ славно звучало, но вы не должны больше этого дѣлать."

"Я обѣщаю вамъ, что не буду. Если бы я зналъ… я бы, конечно, не осмѣлился…" Роландсенъ, казалось, готовъ былъ провалиться сквозь землю.

Вернувшись домой, пасторша сказала:

"Меня что-то сегодня ко сну клонитъ!"…

"Это не удивительно", отвѣчалъ пасторъ. — "Ты почти глазъ не сомкнула изъ-за этого крика сегодня ночью."

"Лучше всего будетъ отпустить юмфру", сказала жена.

"Юмфру?"

"Вѣдь онъ ея женихъ, ты знаешь. У насъ никогда не ночамъ не будетъ покоя."

"Я сегодня же напишу ему."

"Проще всего было бы отпустить юмфру."

Пасторъ подумалъ, что это вовсе не было бы проще всего, потому что эта перемѣна повлечетъ за собою только новые расходы. Кромѣ того юмфру фонъ-Лоосъ была очень старательна; безъ нея не было бы никакого порядка. Онъ вспомнилъ, какъ было вначалѣ, когда его жена хозяйничала сама; да, этого онъ никогда не забудетъ.

"А кого ты возьмешь вмѣсто нея?" спросилъ онъ.

Жена отвѣтила: "Я лучше сама стану выполнять ея работу."

Пасторъ горько засмѣялся и сказалъ: "Да, тогда-то работа ужъ будетъ выполнена."

Огорченная и обиженная жена возразила: "Вѣдь я же все время свободна, мнѣ больше и дѣлать нечего, какъ заниматься хозяйствомъ. Ничего особеннаго нѣтъ въ томъ, что дѣлаетъ юмфру."

Пасторъ умолкъ. Не было никакого смысла спорить, да поможегъ ему Господь! "Нельзя отпустить юмфру", сказалъ онъ. Тутъ онъ замѣтилъ, что жена сидитъ передъ нимъ въ своихъ стоптанныхъ башмакахъ, ему стало больно смотрѣть на нее и, уходя, онъ добавилъ: "надо бы намъ, право, пойти выбрать тебѣ при первой возможности пару башмаковъ".

"Ну, да вѣдь теперь лѣто", возразила она.

IX

Послѣднія рыбачьи лодки были готовы съ отплытію, ловъ подходилъ къ концу. Купецъ Моккъ скупилъ всю сельдь, гдѣ только могъ, и никто не слыхалъ, чтобы онъ гдѣ-нибудь задержалъ уплату; только послѣдняго рыбака попросилъ онъ о краткой отсрочкѣ, пока телеграммой выпишетъ деньги съ юга. Однако, люди тотчасъ зашептались:- "Ага, вотъ и онъ сидитъ на мели!"

Но купецъ Моккъ былъ такъ же могуществененъ. какъ и раньше. Среди другихъ своихъ предпріятій обѣщалъ онъ булочную пасторшѣ; и вотъ булочная уже строилась, пріѣхали рабочіе, фундаментъ былъ уже заложенъ. Пасторшѣ доставляло истинное наслажденіе ходить туда и наблюдать, какъ ея булочная подымается отъ земли. Но теперь надо было приступать къ кладкѣ стѣнъ, а для этого необходимо было имѣть другихъ рабочихъ; вотъ уже послана телеграмма, говорилъ Моккъ.

Булочникъ фохта лишь тутъ спохватился. Тамъ, гдѣ наставленіе пастора осталось безсильнымъ, подѣйствовалъ Моккъ со своимъ фундаментомъ. "Если публикѣ нуженъ хлѣбъ, такъ будетъ хлѣбъ и безъ булочной", говорилъ булочникъ. Однако люди прекрасно понимали, что несчастный тщетно пытается бороться: Моккъ задавить его.

Роландсенъ сидитъ въ своей комнатѣ и пишетъ пространное объявленіе за собственной своей подписью. Онъ нѣсколько разъ перечитываетъ его и приходитъ къ заключенію, что все въ немъ въ порядкѣ. Затѣмъ онъ суетъ его въ карманъ, беретъ шляпу и направляется къ конторѣ Мокка.

Родандсенъ все ждалъ и ждалъ, не уѣдетъ ли, юмфру фонъ-Лоосъ; но она не уѣзжала, пасторша не отказала ей. — Роландсенъ разсчиталъ невѣрно, когда надѣялся, что пасторша окажетъ ему эту услугу; тогда онъ снова сталъ разсудителенъ и подумалъ: спустимся же на землю, мы никого не обморочили.

Къ тому же Роландсенъ получилъ отъ пастора письмо весьма серьезнаго и строгаго содержанія. Роландсенъ не утаивалъ, что оно разстроило его, разсказывая объ этомъ повсюду. "Письмо это вполнѣ заслуженное", говорилъ онъ, "и оно принесло ему пользу; ни одинъ пасторъ не принимался за него съ самой конфирмаціи".

Роландсенъ шелъ даже дальше и утверждалъ, что пастору слѣдуетъ побольше обличать къ усовершенствованію и благодати каждаго.

Но никто и не подозрѣвалъ, что въ то самое время, когда такая благодать и усовершенствованіе, повидимому, постигли телеграфиста Роландсена, онъ, мудрилъ больше прежняго и ходилъ полный самыхъ странныхъ плановъ. "Сдѣлать мнѣ это или не дѣлать?" бормоталъ онъ про себя. А, когда его объявленная невѣста, юмфру фонъ-Лоось, сегодня съ ранняго утра явилась подсматривать за нимъ и снова стала его корить этой дурацкой серенадой въ пасторатѣ, онъ оставилъ ее съ многозначительными словами: "Хорошо же, я это сдѣлаю!"

Роландсенъ вошелъ въ комнату Мокка и поклонился. Былъ онъ совершенно трезвъ. Отецъ и сынъ стоять, каждый у своей стороны конторки, и пишутъ. Старый Моккъ предложилъ ему стулъ, но Роландсенъ отказался присѣсть.

"Я пришелъ только вотъ зачѣмъ: это я сдѣлалъ взломъ у васъ."

Отецъ и сынъ пристально и изумленно оглядываютъ его.

"Я пришелъ сознаться. Было бы нехорошо съ моей стороны еще дольше скрываться; и безъ того дѣло достаточно скверно".

"Оставь насъ однихъ", говоритъ старый Моккъ.

Фридрихъ выходить.

Моккъ спросилъ: "Вы въ своемъ умѣ сегодня?"

"Это я сдѣлалъ!" вскрикнулъ Роландсенъ. Оказывается голосъ его хорошъ не только для пѣнія, но и для крика.

Прошло нѣсколько минутъ. Моккъ мигалъ глазами и размышлялъ: "Вы говорите, это вы?"

"Да."

Моккъ продолжалъ думать. Его крѣпкому лбу пришлось не мало разрѣшить задачъ въ продолженіе его жизни, онъ привыкъ быстро взвѣшивать все.

"Вы и завтра не откажетесь отъ своихъ словъ?"

"Да. Теперь я не намѣренъ далѣе скрывать своего проступка. Я получилъ отъ пастора наставленіе, которое сдѣлало меня другимъ человѣкомъ."

Началъ ли Моккъ вѣрить телеграфисту? Или онъ бесѣдовалъ съ нимъ только ради формы?

"Когда сдѣлали вы взломъ?" спросилъ онъ

Роландсенъ назвалъ ночь.

"Какъ вы сдѣлали это?"

Роландсенъ точно показалъ, какъ онъ это сдѣлалъ.

"Въ ящикѣ, вмѣстѣ съ банковыми билетами лежало нѣсколько бумагъ; видѣли вы ихъ?"

"Да. Тамъ были какія-то бумаги."

"Вы взяли ихъ вмѣстѣ съ билетами. Гдѣ онѣ?"

"У меня ихъ нѣтъ. Бумаги? Нѣтъ."

"Это былъ полисъ на страховку моей жизни."

"Полисъ на страховку жизни? Вѣрно. Теперь я вспомнилъ. Я долженъ сознаться. что я сжегъ его."

"Такъ. Вотъ это вы напрасно сдѣлали. Мнѣ стоило большихъ хлопотъ получить другой полисъ."

"Я былъ самъ не свой, у меня ни одной ясной мысли не было. Я прошу васъ простить мнѣ все."

"Тамъ былъ другой ящикъ со многими тысячами талеровъ, отчего вы не взяли ихъ?"

"Я ихъ не нашелъ."

Моккъ кончилъ свои размышленія. Сдѣлалъ ли телеграфистъ это, или не сдѣлалъ, но всякомъ случаѣ для Мокка это былъ превосходный преступникъ, какого лучше и не придумаешь. Онъ, разумѣется, не станетъ молчатъ объ этомъ, а, наоборотъ, станетъ говорить о немъ каждому, кого встрѣтитъ; оставшіеся здѣсь еще чужіе рыбаки увезутъ эту новость съ собою и распространятъ ее между торговцами вдоль всего побережья. Моккъ былъ спасенъ.

"Я никогда не слыхивалъ, чтобы вы такъ у кого-нибудь… чтобы вы что-нибудь раньше такое дѣлали", сказалъ онъ.

На это Роландсенъ отвѣтилъ отрицательно: нѣтъ, у рыбаковъ никогда онъ ничего не бралъ. Онъ не ощипывалъ голаго. Ужъ брать, такъ брать въ банкѣ.

"Такъ вотъ оно какъ! Но какъ вы могли сдѣлать въ у меня?" спросилъ Моккъ задушевнымъ тономъ.

Роландсенъ продолжалъ: "Я набрался храбрости. Къ сожалѣнію, это случилось со мною въ пьяномъ видѣ."

Не было ничего невозможнаго въ томъ, что признаніе это покоится на истинѣ.

Этотъ безумный телеграфистъ ведетъ безпокойную жизнь, доходы его не велики, коньякъ изъ Росенгорда тоже денегъ стоитъ.

"Къ сожалѣнію, приходится еще добавить", сказалъ Роландсенъ: "что у меня ничего не осталось отъ этихъ денегъ, чтобы вернуть вамъ."

Моккъ сдѣлалъ равнодушное лицо. "Это не важно", возразилъ онъ. "Меня огорчаютъ только всѣ эти низкія сплетни, которыя вы возбудили вокругъ меня, всѣ эти толки и подозрѣнія, какъ относительно меня, такъ и семьи моей."

"Въ этомъ отношеніи я думаю кое-что сдѣлать."

"Что же вы можете сдѣлать?"

"Я сорву вашъ плакатъ со столба у прихода, а на его мѣсто наклею мой собственный."

Опять проявилось все безстыдство этого парня.

"Нѣтъ, этого я не требую", сказалъ Моккъ. "Вамъ и такъ уже тяжело придется, несчастный вы человѣкъ. Но не хотите ли вы вмѣсто этого написать здѣсь объясненіе?" и Моккъ указалъ на мѣсто Фридриха.

Пока Роландсенъ писалъ, Моккъ сидѣлъ и разсчитывалъ. Все это важное происшествіе повернулось къ лучшему. Это стоитъ денегъ, но деньги пропадутъ недаромъ, имя его станетъ еще болѣе уважаемымъ въ странѣ.

Моккъ прочиталъ объясненіе и сказалъ: "Да, такъ хорошо. Ну, само собою разумѣется, я не имѣю намѣренія злоупотреблять этимъ."

"Это въ вашей власти", отвѣчалъ Роландсенъ.

"У меня нѣтъ никакихъ причинъ разглашать эту исторію съ деньгами. Она останется между нами".

"Въ такомъ случаѣ я самъ долженъ буду выступить съ объясненіемъ", сказалъ Роландсенъ: "въ письмѣ пастора ясно сказано, что нужно приносить покаяніе."

Моккъ открылъ свой несгораемый шкафъ и досталъ оттуда множество банковыхъ билетовъ. Теперь-то и представляется ему случай показать, кто онъ таковъ. И никто, разумѣется, не узнаетъ, что внизу, въ бухтѣ, ждетъ чужой рыбакъ, какъ разъ разсчитывающій за проданную Мокку сельдь на эти деньги, безъ которыхъ онъ и не можетъ уѣхать.

Моккъ отсчиталъ четыреста талеровъ и сказалъ:

"Я не хочу обижать васъ, но я привыкъ всегда исполнять свое слово. Я назначилъ четыреста талеровъ, они принадлежатъ вамъ."

Роландсенъ направился къ двери. "Я заслужилъ ваше презрѣніе", тихо произнесъ онъ.

"Мое презрѣніе!" воскликнулъ Моккъ. "Постойте! два слова…"

"Ваше благородство уничтожаетъ меня. Вы не только не требуете моего наказанія, но еще награждаете меня."

Моккъ не могъ пощеголять тѣмъ, что лишился двухсотъ талеровъ изъ-за воровства. Но, если онъ наградитъ вора суммою вдвое большей, все дѣло пріобрѣтетъ истинный блескъ.

"Васъ постигло несчастье, Роландсенъ. Вы потеряете мѣсто. Я ничего не потеряю изъ-за этихъ денегъ, для меня это пустяки, а для васъ онѣ будутъ на самомъ дѣлѣ поддержкой на первое время. Подумайте же объ этомъ."

"Не могу", сказалъ Роландсенъ.

Тогда Моккъ взялъ банковые билеты и положилъ ихъ въ карманъ его куртки.

"Пусть это будетъ въ долгъ", попросилъ Роландсенъ.

И этотъ рыцарь среди королей торговли пошелъ на это. "Хорошо, пусть это будетъ въ долгъ!" Хотя онъ прекрасно зналъ, что никогда не получитъ этихъ денегъ обратно.

Роландсенъ стоялъ, осунувшись, словно несъ самую тяжелую ношу, какую случалось ему выносить въ жизни. Это были печальныя минуты.

"А теперь возвращайтесь снова на путъ истинный", сказалъ Моккъ, ободряя его: "эта ошибка вполнѣ поправима."

Роландсенъ въ глубочайшемъ смиреніи поблагодарилъ за все и вышелъ. "Я воръ!" заявилъ онъ фабричнымъ дѣвушкамъ, проходя мимо. И во всемъ имъ сознавался.

Онъ направился къ церковному забору. Тамъ онъ сорвалъ плакатъ Мокка и замѣнилъ его своимъ собственнымъ. На немъ было написано только, что воръ — онъ, а не кто другой. А завтра — воскресенье; много прихожанъ пройдетъ тутъ.

X

Повидимому, Роландсенъ погрузился въ раскаяніе. Когда плакатъ прочитанъ былъ всѣмъ приходомъ, онъ сидѣлъ у себя одинъ и избѣгалъ показываться людямъ на глаза. Это производило смягчающее впечатлѣніе; удрученный своимъ преступленіемъ, телеграфистъ не бравировалъ своей порочностью. Истина же заключалась въ томъ, что у Роландсена теперь не было времени шататься по дорогѣ, онъ по ночамъ проявлялъ неутомимую дѣятельность въ своей комнатѣ. Множество лекарственныхъ пузырьковъ съ образцами должны были быть упакованы въ ящички и разосланы по почтѣ и на востокъ, и на западъ. Телеграфъ тоже былъ у него въ ходу днемъ и ночью. Надо было это сдѣлать, пока его не прогнали со станціи.

Скандальная исторія съ Роландсеномъ стала извѣстна и въ пасторатѣ, и юмфру фонъ-Лоосъ, имѣвшая подобнаго жениха, стала предметомъ всеобщаго сожалѣнія. Пасторъ призвалъ ее въ свой кабинетъ и имѣлъ съ нею продолжительное отеческое объясненіе.

Юмфру фонъ-Лоосъ отправится къ телеграфисту и покончитъ съ нимъ, слуга покорная!

Она застала Роландсена въ смиренномъ и покаянномъ настроеніи, но это ея не тронуло.

"Хорошихъ новостей я наслушалась о тебѣ", сказала она.

"Я надѣялся, что вы придете, я хотѣлъ просить васъ имѣть ко мнѣ снисхожденіе", отвѣчалъ онъ.

"Снисхожденіе? Нѣтъ, знаешь ли! Я скажу тебѣ, Ове, что у меня голова изъ-за тебя пошла кругомъ. И я не потерплю, чтобы ты дѣлалъ видъ, что мы съ тобой знакомы. Я не хочу имѣть дѣла съ негодяями и мошенниками, я пойду своей прямой и честной дорогой. Развѣ я не предупреждала тебя въ свое время, а ты не хотѣлъ меня слушать? Развѣ помолвленные люди бѣгаютъ за чужими горничными и ведутъ себя, словно сокровище, которое еще нужно завоевать? И, наконецъ, ты воруешь у людей деньги и на большой дорогѣ виситъ твое покаяніе на показъ всѣмъ. Мнѣ такъ стыдно, что я мѣста не нахожу, я готова провалиться сквозь землю. Нечего разговаривать, я хорошо тебя знаю, ты ничего не сумѣешь сказать, кромѣ наглостей или безсмысленныхъ восклицаній. Я-то любила тебя чистосердечно, а ты по отношенію ко мнѣ былъ словно прокаженный, ты всю жизнь мою осквернилъ своимъ воровствомъ. Все, что ты теперь хочешь сказать, ничего не стоитъ. Слава Тебѣ, Господи! Теперь всѣ говорятъ, что ты соблазнилъ и обезчестилъ меня. Пасгоръ говоритъ, что я тотчасъ же должна бѣжать отъ тебя, такъ неодобрительно смотритъ онъ на это. Не пробуй только теперь запираться, Ове; потому что ты все равно останешься грѣшникомъ передъ Богомъ и передъ людьми, и на самомъ дѣлѣ ты пропащій человѣкъ и извергъ рода человѣческаго. И если я еще говорю тебѣ "Ове", то ты ни въ коемъ случаѣ не надѣйся, что все можетъ опять возобновиться между нами. Я полагаю, мы и незнакомы больше теперь, а тѣмъ болѣе незнакома я съ вами. Никто столько не сдѣлалъ для тебя, сколько я, это ужь я вѣрно знаю; но легкомысліе не оставляло тебя въ покоѣ, ты постоянно меня обманывалъ, хотя, къ сожалѣнію, и я не безъ грѣха была, смотря на все сквозь пальцы и не желая открытъ глаза на тебя."

И вотъ этотъ жалкій человѣкъ стоялъ и не смѣлъ оправдываться. Никогда не видывалъ онъ ея въ такомъ возбужденіи, такъ сильно потрясло ее его неслыханное преступленіе. Покончивъ съ этой рѣчью, она была въ совершенномъ изнеможеніи.

"Я исправлюсь", сказалъ онъ.

"Ты? исправишься?" подхватила она и горько засмѣялась. "Но даже и это не поможетъ. Потому что ты не можешь уничтожить того, что было, а я изъ благородной семьи, я не могу допустить, чтобы ты замаралъ меня. Я говорю именно то, что есть. Послѣ завтра я уѣзжаю съ почтовой лодкой, но я не желаю, чтобы ты приходилъ къ навѣсу провожать меня, и пасторъ то же говоритъ. Я сегодня разъ навсегда прощаюсь съ тобою и благодарю тебя за хорошія минуты, какія были между нами, а o злыхъ не хочу помнить."

Она энергично повернулась и пошла къ двери. У двери она сказала: "Но ты можешь, если хочешь, спрятаться тамъ наверху, противъ навѣса, въ лѣсу и помахать мнѣ платкомъ на прощанье. Но мнѣ это все равно".

"Дай же мнѣ руку", сказалъ онъ.

"Нѣтъ, этого я не сдѣлаю. Ты самъ вѣдь лучше меня знаешь, что ты сдѣлалъ своей правой рукой".

Роландсенъ пригнулся чуть не до земли. "Но развѣ мы не будемъ переписываться?" сказалъ онъ. "Хоть два-три слова?"

"Я писать не буду. Никогда въ жизни! Какъ часто ты въ шутку говорилъ, что все должно бытъ кончено, а теперь я стала достаточно хороша для тебя. Но теперь все это ложь. Адресъ мой — Бергенъ, домъ моего отца, — на случай, если ты напишешь; но я не прошу тебя объ этомъ".

Когда Роландсенъ поднимался по ступенькамъ въ свою комнату, у него было, наконецъ, ясное сознаніе, что онъ уже не женихъ больше. "Какъ странно", подумалъ онъ, "еще секунду назадъ я былъ съ ней внизу на дворѣ".

Это былъ для него день горячки: ему оставалось уложить послѣдніе образцы, чтобы можно было послать ихъ послѣ завтра съ почтовой лодкой; а тогда нужно будетъ собрать свои пожитки, чтобы быть готовымъ къ переселенію. Всемогущій телеграфный инспекторъ былъ уже на пути къ нимъ.

Разумѣется, Роландсену дадутъ рѣшительную и немедленную отставку. Относительно службы упрекнутъ его не въ чемъ, и купецъ Моккъ, вліятельный человѣкъ во всѣхъ вѣдомствахъ, тоже не станетъ ему поперекъ дороги. Однако, справедливость должна итти своимъ порядкомъ.

Трава теперь уже покрывала поляны, и лѣсъ одѣлся листьями, теплыя ночи воцарились кругомъ. Бухта опустѣла, всѣ рыбаки снялись, и суда Мокка отправились съ сельдью къ югу. Наступило лѣто.

Сіяющая погода по воскресеньямъ вызывала изъ домовъ прихожанъ цѣлыми толпами, множество народа сновало и по водѣ и на сушѣ. У берега стояли суда и яхты изъ Бергена и Гаугезунда, а хозяева ихъ сушили камбалу. Изъ года въ годъ пріѣзжали они и занимали свои мѣста. Въ церковь ходили они во всемъ парадѣ, въ цвѣтныхъ рубахахъ изъ домашней ткани, съ цѣпочками для часовъ, сплетенными изъ волоса, на груди. Но благодаря сухой погодѣ изъ глубины фіорда приходили печальныя вѣсти о лѣсныхъ пожарахъ; лѣтнее тепло несло съ собою не однѣ только радости.

Енохъ вступилъ въ свою должность и былъ съ вѣчными своимъ платкомъ на ушахъ настоящимъ пасторскимъ помощникомъ со всею подобающей серьезностью. Молодежь забавлялась этимъ зрѣлищсьгъ, но старики находили, что царскія врата посрамлены подобной обезьяной во образѣ человѣка, и обращались къ пастору съ предложеніемъ помочь горю. Развѣ не могъ Енохъ затыкать уши ватой? Енохъ объявилъ, что онъ никакъ не можетъ освободиться отъ повязки на ушахъ, такъ какъ страдаетъ отъ ревматизма всей головы. Устраненный помощникъ Левіанъ злорадно смѣялся надъ своимъ замѣстителемъ Енохомъ, говоря, что тому, должно быть, изрядно жарко среди дня носитъ повязку на ушахъ.

Бѣдняга Левіанъ съ самаго дня своего униженія не переставалъ преслѣдовать своего замѣстителя. Когда бы ни отправился онъ ночью на рыбную ловлю за камбалой, онъ непремѣнно устраивался съ этой цѣлью у береговъ Еноха и этимъ мѣшалъ послѣднему удить. Если ему нужна была мачта или деревянный ковшъ, онъ отправлялся за деревомъ въ сосновый лѣсъ Еноха у берега моря. Вскорѣ стало извѣстно, что юмфру фонъ-Лоосъ отъ стыда покидаетъ приходъ. Купецъ Моккъ соблаговолилъ пожалѣть погибшаго телеграфиста и рѣшилъ сдѣлать попытку предотвратить этотъ разрывъ. Собственными руками снялъ онъ признаніе Роландсена со столба и заявилъ, что повѣшено оно было здѣсь совершенно противъ его воли. Затѣмъ онъ явился во дворъ пастората. Моккъ былъ вполнѣ удовлетворенъ, онъ уже услышалъ о томъ подавляющемъ впечатлѣніи, которое произвело на всѣхъ его отношеніе къ вору; теперь люди снова кланялись ему, какъ въ добрые старые дни, — да, его почитали даже больше, чѣмъ прежде. Вѣдь одинъ только и былъ такой Моккъ на всемъ побережьи!

Его вмѣшательство оказалось безуспѣшнымъ. Юмфру фонъ-Лоосъ плакала отъ умиленія, что Моккъ явился собственной своей особой; но никто не былъ бы въ состояніи заставить ее забыть все происшедшее съ Роландсеномъ; никогда въ жизни не можетъ наступить примиреніе. Моккъ получилъ такое впечатлѣніе, что подъ этимъ рѣшительнымъ заявленіемъ кроется вліяніе пастора.

Когда юмфру спустилась внизъ подъ навѣсъ для лодокъ, пасторъ и его жена сопровождали ее. Оба пожелали ей добраго пути и смотрѣли, какъ она усаживалась въ лодку.

"О Боже! а я увѣрена, что онъ тамъ лежитъ въ лѣсу наверху и сожалѣетъ обо всемъ", сказала юмфру фонъ-Лоосъ и вытащила платокъ изъ кармана.

Лодка отчалила и понеслась подъ сильными ударами веселъ.

"Вотъ я его вижу!" закричала юмфру, приподымаясь наполовину. Словно она хотѣла броситься на берегъ. Затѣмъ она начала изо всѣхъ силъ махать платкомъ по направленію кь лѣсу. И лодка исчезла за косой.

Роландсенъ пошелъ домой лѣсомъ, какъ онъ всегда это дѣлалъ за послѣднее время; но на полпути, у забора пастората, онъ снова вернулся на дорогу и пошелъ ею. Итакъ, всѣ образцы были разосланы, ему нечего больше дѣлать, оставалось только ждать результата. Не всякомъ случаѣ это не продлится долго. Чувствуя особенно хорошее настроеніе духа, онъ пощелкивалъ пальцами.

На нѣкоторомъ разстояніи впереди его дочь кистера Ольга сидѣла у дороги на камнѣ. Чего ей тамъ нужно? Роландсенъ задумался. Она вѣрно идетъ изъ лавки и теперь ждетъ кого-нибудь. Черезъ нѣсколько минутъ къ ней подошла Элиза Моккъ. Что же это: неразлучны что ли онѣ стали обѣ? Эта тоже остановилась у дороги и, казалось, ждала.

"Обрадуемъ-ка барышенъ своимъ униженіемъ и провалимся сквозь землю", сказалъ себѣ Роландсенъ и углубился въ лѣсъ. Подъ ногами его затрещали сухіе сучья, шаги его были слышны, это былъ непріятный выходъ, и онъ отвергъ его. "Можетъ быть, слѣдуетъ снова выйти на дорогу", подумалъ онъ: "не стоитъ слишкомъ восхищать ихъ своимъ бѣгствомъ." И онъ опять вышелъ на дорогу.

Но теперь это былъ дѣйствительно смѣлый шагъ — лицомъ лицу встрѣтиться съ Элизою Моккъ. Его сердце забилось тяжелыми ударами, горячая волна обдала его съ ногъ до головы, и онъ остановился. Онъ и раньше то ничего не могъ добиться, а съ тѣхъ поръ обнаружился такой большой проступокъ съ его стороны. Пятясь назадъ, онъ опять отступилъ въ лѣсъ. Если бы онъ, по крайней мѣрѣ, очутился внѣ этого нерасчищеннаго пространства, трескъ сучьевъ прекратился бы, а тамъ начинался и верескъ. Въ два прыжка онъ перепрыгнулъ черезъ хворостъ и былъ спасенъ. Но вдругъ онъ остановился. Что за дьяволъ заставляетъ его скакать здѣсь? Или онъ уже не Ове Роландсенъ? Онъ съ упорствомъ вернулся къ тому же мѣсту и сталъ шагать по сухимъ сучьямъ, сколько душѣ его было угодно.

На дорогѣ онъ увидалъ что барышни сидятъ все на томъ же мѣстѣ. Онѣ разговаривали и Элиза ковыряла землю зонтикомъ. Роландсенъ снова остановился. Нѣтъ людей болѣе осторожныхъ, какъ сорванцы. "Я воръ", думалъ онъ, "какъ можетъ у меня хватить дерзости показаться? Кланяться мнѣ что ли, чтобы барышни кивнули мнѣ?" И онъ еще разъ скользнулъ въ лѣсъ. Какой же онъ круглый дуракъ, что все еще носится со своими чувствами; или ему не о чемъ думать больше? Черезъ два-три мѣсяца онъ будетъ богатымъ человѣкомъ: наплевать ему на любовь. И онъ отправился домой.

Можетъ ли быть, чтобы онѣ все еще тамъ же сидѣли? Онъ вернулся и сталъ высматривать. Къ нимъ присоединился Фридрихъ, всѣ трое шли къ нему навстрѣчу. Онъ бросился обратно, сердце словно подпрыгнуло у него въ груди до самого горла. Хорошо, если они не видали его! Они остановились; онъ слышитъ, какъ Фридрихъ говоритъ:

"Шш! Мнѣ послышалось, кто-то есть въ лѣсу!"

"Нѣтъ, это такъ", отвѣчаетъ Элиза.

"А, можетъ бытъ, она сказала это нарочно, потому что видѣла!" подумалъ Роландсенъ. "Разумѣется, онъ еще ничто пока; но мы еще поговоримъ черезъ два мѣсяца! А что такое сама-то она представляетъ собою? Деревянную Мадонну, дочь какого-то Мокка изъ Росенгорда! Богъ съ ней совсѣмъ!"

На крышѣ станціи стоялъ на желѣзномъ шпилѣ флюгеръ, пѣтушокъ. Роландсенъ пришелъ домой, поднялся на крышу и ударилъ рукой по шпилю; пѣтушокъ накренился назадъ, и имѣлъ такой видъ, какъ будто собирался пропѣть. Такъ ему и надо стоять. Такъ-то лучше!

XI

Наступило время, когда дни тянулись вяло: только жалкая рыбная ловля для домашняго обихода, — вотъ и все, чѣмъ люди вознаграждаютъ себя въ теплыя свѣтлыя ночи. Ежевика и картофель растутъ, а луговая трава волнуется; въ каждомъ домѣ изобиліе сельдей, а коровы и козы даютъ молоко ведрами и все-таки остаются тучными и гладкими.

Моккъ со своею дочерью Элизой уѣхалъ домой, Фридрихъ снова одинъ распоряжается на фабрикѣ и въ лавкѣ. И распоряжается Фридрихъ неважно: онъ воспламенился любовью къ морю и въ высшей степени неохотно прозябаетъ на землѣ. Капитанъ Генриксенъ съ берегового парохода почти обѣщалъ доставить ему мѣсто штурмана на своемъ пароходѣ; но, кажется, изъ этого ничего не выйдетъ. Спрашивается, не можетъ ли Моккъ купить своему сыну пароходъ въ собственное его распоряженіе? Онъ это сдѣлаетъ и часто говоритъ объ этомъ, но Фридрихъ боится, что это невозможно. Фридрихъ умѣетъ взвѣшивать обстоятельства. У него отъ природы мало свойствъ моряка, онъ — типъ осторожнаго и положительнаго юноши, который въ будничной жизни дѣлаетъ всякаго дѣла ровно столько, сколько это необходимо. Онъ заимствовалъ свои качества отъ матери и не является уже настоящимъ Моккомъ. Но вѣдь такимъ-то и слѣдуетъ быть, если хочешь съ блескомъ пройти свое житейское поприще: не дѣлать слишкомъ много, а, наоборотъ, немного меньше того, что признано будетъ нужнымъ.

Какъ это могло случиться съ Роландсеномъ, этимъ дерзкимъ сорванцомъ, даже при всей его эксцентричности? Теперь онъ сталъ воромъ въ глазахъ людей и, наконецъ, потерялъ мѣсто. И вотъ пошелъ онъ по свѣту со своей обремененной совѣстью, и полинявшее пальто его все больше и больше изнашивается, и ни у кого другого не могъ онъ найти себѣ комнатки, кромѣ какъ у раздувателя мѣховъ Борре. Тутъ Ове Роландсенъ и поселился. Борре могъ бы быть славнымъ малымъ, но онъ былъ очень бѣденъ и въ хижинѣ его было меньше, чѣмъ у другихъ, запасовъ сельди. Кромѣ того, его дочь Пернила была убогимъ созданьемъ, а потому на домъ его не обращали большого вниманія. Приличному человѣку и не пристало жить у него.

Говорили, будто Роландсенъ, можетъ быть, и смогъ бы сохранить свое мѣсто, если бы явился къ инспектору телеграфа съ болѣе сокрушеннымъ сердцемъ, но Роландсенъ съ тѣмъ и пришелъ, чтобы ему дали отставку, и у инспектора не было повода помиловать его. А стараго Мокка, посредника, не было въ это время.

Пасторъ сталъ относиться снисходительнѣе къ Роландсену. "Я слышалъ, что онъ меньше сталъ пить", говорилъ онъ, "и я не смотрю на него, какъ на совсѣмъ ужъ безнадежнаго. Онъ, напримѣръ, самъ утверждаетъ, что мое письмо побудило его сознаться въ преступленіи. Иногда порадуешься, видя, что твоя дѣятельность не безъ результата".

Пришелъ канунъ Иванова дня. На всѣхъ возвышенностяхъ зажглись вечеромъ костры; вся рыбацкая молодежь собралась вечеромъ у костровъ, и по всему приходу раздавались звуки гармоникъ и скрипокъ. Огонь въ кострахъ не долженъ былъ сильно разгораться, но отъ нихъ по обычаю долженъ былъ распространяться сильный запахъ, это было самое важное; поэтому въ огонь кидали сырого мху и можжевельнику, чтобы шелъ густой дымъ съ пріятнымъ запахомъ. У Роландсена теперь, какъ и въ прежнія времена, не хватило стыда, чтобы держаться подальше отъ этого народнаго праздника; онъ сидѣлъ на высокомъ пригоркѣ и бренчалъ на гитарѣ и пѣлъ, такъ что пѣніе его раздавалось по всей долинѣ. Когда онъ спустился къ кострамъ, всѣ замѣтили, что онъ пьянъ, какъ сапожникъ;

Онъ сталъ ломаться, выкрикивая свои громкія фразы. Какимъ онъ былъ, такимъ и остался.

Внизу по дорогѣ прошла Олъга. Она вовсе не намѣрена была остаться тутъ, проходя только мимо по дорогѣ. Ахъ, она, разумѣется, могла бы выбрать другую дорогу, но Ольга была такъ молода, призывъ гармоники поднялъ ее; ея ноздри дрожали, буря счастья обнимала ее, она была влюблена. Раньше, днемъ она ходила въ лавку; Фридрихъ Моккъ и сказалъ ей такъ много, что она должна была понять его, хотя онъ говорилъ очень осторожно. Не могло развѣ случиться, что и онъ, какъ она, выйдетъ вечеромъ погулять?

Она встрѣтила пасторшу. Онѣ обнялись и заговорили ни о комъ иномъ, какъ о Фридрихѣ Моккѣ. Онъ былъ королемъ въ приходѣ, такъ что даже сердце пасторши втайнѣ склонялось къ нему; онъ былъ такой славный, осторожный человѣкъ и каждымъ шагомъ своимъ показывалъ, что стоитъ на землѣ, а не витаетъ въ облакахъ. Въ концѣ концовъ пасторша замѣтила, что юная Ольга сильно смущена.

"Однако, милочка, что это ты такъ притихла? Ужь не влюблена ли ты въ молодого Мокка?"

"Вотъ именно", прошептала Ольга и залилась слезами.

Пасторша остановилась. "Ольга, Ольга! Ну, а онъ тоже къ тебѣ хорошо относится?"

"Мнѣ кажется."

Тогда глаза пасторши стали снова неподвижны и безсмысленны и тупо смотрѣли въ пространство.

"Да, да", сказала она, наконецъ, улыбнувшись. "Дай Богъ тебѣ счастья. Вотъ увидишь, все пойдетъ хорошо." И она удвоила свою любезность по отношенію къ Ольгѣ.

Когда онѣ подошли къ пасторату, пасторъ растерянно метался тамъ взадъ и впередъ. "Тамъ лѣсъ горитъ", крикнулъ онъ, "я увидалъ изъ моего окна!" И онъ сталъ собирать топоры, заступы и людей и готовитъ свою лодку подъ навѣсомъ. Горѣлъ лѣсъ Еноха.

Но раньше пастора поспѣлъ бывшій его помощникъ Левіанъ. Левіанъ возвращался съ рыбной ловли; онъ, какъ и всегда, засѣлъ передъ лѣсомъ Еноха немного поудитъ. На обратномъ пути онъ увидалъ, что маленькое, свѣтлое пламя бѣжитъ по мысу и растетъ. Онъ тряхнулъ головой и, повидимому, понялъ, что означаетъ это пламя. А когда внизу у приходскаго навѣса онъ увидалъ озабоченно суетящихся людей, то понялъ, что это ѣдутъ на помощь; онъ сейчасъ повернулъ лодку и сталъ грести обратно, чтобы явиться на мѣсто первымъ. Это былъ очень достойный поступокъ со стороны Левіана — позабыть всякую вражду и торопиться на помощь въ своему врагу.

Онъ причалилъ и направился вверхъ къ мысу, прислушиваясь къ треску огня. Левіанъ, не торопясь, подвигался впередъ, осторожно оглядываясь на каждомъ шагу; вскорѣ увидалъ онъ Еноха, подбѣгавшаго туда же, гдѣ былъ и онъ. Величайшее любопытство охватило Левіана, онъ спрятался за кустъ и сталъ наблюдать. Енохъ, бы имѣя опредѣленную цѣль къ виду, не глядитъ ни вправо, ни влѣво, а только бѣжитъ и бѣжитъ впередъ. Или онъ открылъ своего противника и теперь хочетъ разыскать его? Когда онъ былъ совсѣмъ близко, Левіанъ выскочилъ. Енохъ вздрогнулъ и остановился. Онъ растерянно засмѣялся и сказалъ:

"Горитъ… жалко… несчастье!"

Тотъ оправился и отвѣтилъ:

"Это вѣрно перстъ Божій."

Енохъ нахмурился: "Зачѣмъ ты здѣсь?" спросилъ онъ.

Вся ненависть Левіана вспыхнула: "Ага! Жарко тебѣ приходится здѣсь съ твоей повязкой на ушахъ!"

"Убирайся-ка ты отсюда", сказалъ Енохъ, "это вѣрно ты и поджегъ."

Но Левіанъ былъ глухъ и слѣпъ. Еноху, казалось, хотѣлось стать именно на то мѣсто, на которомъ стоялъ Левіанъ.

"Берегись!" закричалъ Левіанъ. "я уже оторвалъ тебѣ одно ухо, какъ бы не сдѣлалъ того же и съ другимъ."

"Убирайся!" повторилъ Енохъ и бросился на него.

Левіанъ заскрежеталъ зубами отъ ярости. Онъ громко крикнулъ: "Вспомни-ка ту ночь на фіордѣ. Ты вытаскивалъ мои удочки и я тебѣ взялъ да и оторвалъ ухо!"

Вотъ почему Енохъ вѣчно носилъ на ушахъ повязку: у него было одно только ухо. Оба сосѣда имѣли зубъ другъ противъ друга и оба имѣли достаточное основаніе молчать объ этомъ дѣлѣ.

"Ты все равно, что убійца", сказалъ Енохъ.

Слышно было, какъ пасторская лодка шумно причалила къ берегу; съ другой стороны слышенъ былъ трескъ все приближающагося пожара. Енохъ оглянулся и, желая устранитъ Левіана, выхватилъ ножъ; у него былъ великолѣпный ножъ.

"Левіанъ вытаращилъ глаза и закричалъ: "Если ты только осмѣлишься грозить мнѣ ножомъ, тебя увидятъ. Вотъ люди! Они ужъ пріѣхали."

Енохъ спряталъ ножъ. "Зачѣмъ тебѣ стоятъ здѣсь. Уйди!" сказалъ онъ.

"А чего ты именно здѣсь ищешь?"

"Это тебя не касается. Я на этомъ мѣстѣ кое-что спряталъ. А теперь сюда подходить огонь."

Но Левіанъ не хотѣлъ уступить изъ упорства ни на пядь! Вотъ приближается и пасторъ; онъ, конечно, слышалъ ихъ ссору съ берега; но что за дѣло было теперь Левіану до пастора?

Лодка причалила, всѣ люди выскочили на берегъ съ топорами и заступами, пасторъ мимоходомъ поздоровался и сказалъ нѣсколько словъ:

"Эти костры въ Ивановъ день преопасная штука, Енохъ; искры разлетаются во всѣ стороны. Ну, гдѣ намъ начинать?"

Енохъ совсѣмъ потерялъ голову; пасторъ схватилъ и потащилъ его, такъ что онъ не могъ продолжать свою ссору съ Левіаномъ.

"Откуда вѣтеръ?" спрашивалъ пасторъ. "Пойдемъ, покажи намъ, гдѣ рыть канаву?"

Но Енохъ стоялъ, какъ на угольяхъ, ему нужно было не спускалъ глазъ съ Левіана, и онъ отвѣчалъ пастору, словно помѣшанный.

"Не давай несчастью побѣждать тебя", продолжалъ пасторъ: "опомнись! Надо же тушить огонь!" и онъ взялъ Еноха подъ руку.

Нѣкоторые ушли впередъ и стали, нѣсколько отступя отъ огня, рыть канаву сами. Левіанъ все еще стоялъ на томъ же клочкѣ и переводилъ духъ; онъ ступилъ ногой на каменную плитку, лежавшую у скалы. Ничего онъ тутъ не спряталъ, все это враки, — подумалъ онъ, нагибаясь. Но, покопавшись немножко въ землѣ подъ плитою, онъ увидалъ платокъ. Этотъ платокъ принадлежалъ Еноху, это былъ тотъ самый платокъ, который тотъ раньше носилъ на ушахъ. Левіанъ поднялъ его, въ немъ лежалъ пакетъ. Онъ развязалъ платокъ, развернулъ бумагу — въ ней были деньги, много денегъ. Банковые билеты. А среди банковыхъ билетовъ большой бѣлый документъ.

Левіанъ въ высшей степени пораженъ: да это краденыя деньги! Онъ развертываетъ бумаги и разбираетъ по складамъ.

Енохъ увидалъ это, испустилъ хриплый крикъ; онъ вырвался отъ пастора и бросился къ Левіану съ ножомъ въ рукахъ.

"Енохъ! Енохъ!" кричалъ пасторъ, стараясь догнать его.

"Вотъ онъ воръ!" кричитъ Левіанъ имъ навстрѣчу.

Пасторъ думалъ, что Енохъ такъ пораженъ пожаромъ, что не соображаетъ, что дѣлаетъ. "Спрячь ножъ!" сказалъ онъ ему.

Левіанъ продолжалъ:

"Вотъ преступникъ, обокравшій Мокка!"

"Что такое?" спросилъ пасторъ, ничего не понимая.

Енохъ тогда мгновенно бросился на своего врага, стараясь овладѣть пакетомъ.

"Я это отдамъ господину пастору", воскликнулъ Левіанъ, "пусть увидитъ господинъ пасторъ, что за человѣкъ у него въ помощникахъ!"

Обезсиленный Енохъ прислонился къ дереву; лицо его было сѣро. Банковые билеты, платокъ и документъ ничего не сказали пастору.

"Вотъ гдѣ я ихъ нашелъ!" говорилъ Левіанъ, дрожа съ головы до ногъ: "онъ ихъ спряталъ подъ каменную плитку. Тамъ имя Мокка, бъ этой бумагѣ."

Пасторъ прочелъ. Онъ не зналъ, что и думать; онъ взглянутъ на Еноха и сказалъ: "Это полисъ страхованія жизни, который Моккъ потерялъ, не такъ ли?"

"Но тутъ и деньги, которыя тоже онъ потерялъ", сказалъ Левіанъ.

Енохъ собрался съ силами. "Это, навѣрно, ты положилъ ихъ туда."

Свистъ и шумъ горящаго лѣса приближались, кругомъ становилось все жарче и жарче, но эти трое людей не двигались съ мѣста.

"Я ничего не знаю", повторилъ Енохъ, "это Левіанъ положилъ сюда."

"Здѣсь двѣсти талеровъ. Откуда у меня можетъ быть двѣсти талеровъ? А платокъ развѣ не твой? Развѣ ты не носилъ его на ушахъ?" спросилъ Левіанъ.

"Да. Развѣ не носилъ?" сказалъ и пасторъ.

Енохъ молчалъ.

Пасторъ перелисталъ банковые билеты. "Здѣсь не хватаетъ до двухсотъ талеровъ", сказалъ онъ.

"Онъ ужъ сколько-нибудь истратилъ", прибавилъ Левіанъ.

Енохъ стоялъ, тяжело дыша, цѣдя сквозь зубы:

"Я ничего не знаю; однако, замѣть себѣ, Левіанъ, я тебѣ этого никогда не забуду."

У пастора въ глазахъ зарябило. Если воръ былъ Енохъ, то Раландсенъ только игралъ комедію съ письмомъ, въ которомъ пасторъ увѣщевалъ его. И зачѣмъ онъ это дѣлалъ?

Жаръ сталъ такъ силенъ, что всѣ трое спустились къ морю, огонь настигалъ ихъ и здѣсь. Имъ пришлось сѣсть въ лодку и отчалить.

"Во всякомъ случаѣ это полисъ Мокка", сказалъ пасторъ. "Мы заявимъ объ этомъ. Греби къ дому, Левіанъ."

Енохъ казался равнодушнымъ и смотрѣлъ прямо передъ собой, какъ ни въ чемъ не бывало.

"Да, да, заявимъ обо всемъ, я тоже на этомъ настаиваю", сказалъ онъ.

Пасторъ спросилъ уныло: "Вотъ какъ?" и невольно закрылъ глаза отъ ужаса передъ всѣми этими исторіями.

Жадный Енохъ! Онъ былъ слишкомъ простъ: заботливо спряталъ онъ эту обличительную бумагу, значенія которой онъ не понялъ. На ней было много штемпелей и говорилось въ ней о большой суммѣ денегъ; онъ думалъ, что черезъ нѣсколько времени можно будетъ уѣхать и размѣнять бумагу. Онъ былъ не такъ богатъ, чтобы бросить ее.

Пасторъ оглянулся и посмотрѣлъ на пожаръ. Въ лѣсу шла работа: валились деревья, виднѣлась уже широкая, темная канава. Много людей сбѣжалось туда.

"Огонь угаснетъ самъ собою", сказалъ Левіанъ.

"Ты думаешь?"

"Какъ дойдетъ до березоваго лѣса, такъ и прекратится."

И лодка съ тремя людьми плыла въ самую глубину бухты, ко двору фохта.

XII

Вернувшись домой вечеромъ, пасторъ заплакалъ. Столько ужасныхъ грѣховъ накопилось вокругъ него! Онъ былъ сраженъ и горько потрясенъ, кромѣ того и жена его ужъ не получитъ новыхъ башмаковъ, которые ей такъ сильно нужны: придется отдать крупную жертву, принесенную на алтарь Господу Богу Енохомъ, потому что это были деньги краденыя. И пасторъ тогда опять прогоритъ.

Онъ тотчасъ поднялся наверхъ, къ своей женѣ. Ужъ на порогѣ охватилъ его порывъ негодованія и отчаянія. Его жена шила. Вокругъ нея на полу валялись куски матеріи; кухонная тряпка и вилка лежали на кровати вмѣстѣ съ газетами и лоханкой. Одна изъ ея ночныхъ туфель валялась на столѣ. На комодѣ лежали березовая вѣтка, покрытая листвой, и огромный булыжникъ.

Пасторъ, по старой привычкѣ, сталъ подбирать вещи съ полу и укладывать все на мѣсто.

"Напрасно ты это дѣлаешь", сказала она: "я бы сама поставила туфлю на мѣсто, когда покончила бы съ шитьемъ."

"Ну какъ ты можешь сидѣть въ такомъ хаосѣ и шить?"

Жена почувствовала себя глубоко уязвленной и ничего не отвѣтила.

"Зачѣмъ здѣсь этотъ камень?" спросилъ онъ.

"Такъ, я нашла его внизу, на дорогѣ, онъ мнѣ понравился!"

Онъ взялъ пучки увядшей травы, лежавшіе у зеркала, и собралъ ихъ въ газетную бумагу.

"Можетъ бытъ, и это на что нибудь нужно?"

"Нѣтъ, эта трава ужъ слишкомъ завяла. Это щавель, я хотѣла приготовить изъ него салатъ".

"Ужъ онъ съ недѣлю пролежалъ здѣсь", сказалъ пасторъ.

"Онъ оставилъ слѣдъ на политурѣ."

"Да, вотъ видишь, полированной мебели никому не слѣдовало покупать, это все ни къ чему."

Тогда пасторъ разразился злымъ смѣхомъ. Жена бросила шитье и вскочила.

Всю жизнь не даетъ онъ ей покою и отравляетъ ей существованіе своимъ непониманіемъ. И снова разразилась одна изъ тѣхъ нелѣпыхъ и безплодныхъ вспышекъ, которыя въ продолженіе четырехъ лѣтъ постоянно возникали между ними съ нѣкоторыми промежутками. Пасторъ пришелъ лишь затѣмъ, чтобы попросить жену согласиться на отсрочку въ покупкѣ башмаковъ. Досада разбирала его. Да вѣдь и шло же все по-дурацки съ тѣхъ поръ, какъ юмфру фонъ-Лоосъ уѣхала и жена взяла на себя управленіе домомъ.

"Вотъ что еще: не можешь ли ты, наконецъ, немножко благоразумнѣе распоряжаться въ кухнѣ?" сказалъ онъ.

"Благоразумнѣе? Мнѣ кажется, я распоряжаюсь благоразумно. Развѣ дѣло идетъ хуже, чѣмъ прежде?"

"Вчера, я видѣлъ, помойное ведро было полно кушанья."

"Тебѣ не слѣдовало бы совать носъ во все, тогда дѣло шло бы лучше."

"Намедни я замѣгилъ, что въ ведро выброшено огромное количество сливочной каши, оставшейся отъ обѣда."

"Да, дѣвушки такъ отвратительно объѣли ее, что я не могла больше подать ее на столъ."

"А еще я видѣлъ тамъ массу киселя."

"Молоко скислось. Ну, что же я могла противъ этого сдѣлать?"

"Дня два тому назадъ я видѣлъ вареное и очищенное яйцо въ помойномъ ведрѣ."

Жена молчала, хотя и въ этомъ пунктѣ она вполнѣ могла бы оправдаться.

"Вѣдь мы совсѣмъ не въ такихъ блестящихъ обстоятельствахъ", сказалъ пасторъ, "а за яйца, какъ тебѣ извѣстно, мы платимъ деньги. А тутъ на дняхъ еще отдали кошкѣ яичное пирожное."

"Это осталось отъ обѣда. Однако, я должна сказать, что ты не своемъ умѣ, тебѣ бы слѣдовало обратиться къ доктору."

"Я самъ видѣлъ, какъ ты держала кошку на рукахъ и поднесла къ ея мордѣ сливочникъ. И все это ты дѣлаешь при прислугѣ. Потихоньку онѣ смѣются надъ тобой."

"Онѣ вовсе не смѣются. А ты, ты душевно-больной."

Въ концѣ концовъ пасторъ снова ушелъ въ свой кабинетъ. И жена опять была свободна.

На слѣдующее утро за завтракомъ ни одна изъ служанокъ не могла замѣтить, чтобы она была сердита или печальна. Всякая забота словно соскочила съ нея; казалось, она, благодаря Бога, забыла всю ссору. Счастливая легкость ея характера помогла ей во всемъ и давала возможность переносить житейскія невзгоды. Пасторъ снова почувствовалъ себя умиленнымъ. Ужъ лучше бы ему держать языкъ за зубами и не касаться хозяйственныхъ дѣлъ; новая экономка, которую они выписали, ужъ навѣрно находится теперь на дорогѣ къ сѣверу.

"Къ сожалѣнію, тебѣ невозможно будетъ купить башмаки. Пожертвованіе, полученное мною отъ Еноха, придется вернуть обратно: онъ укралъ эти деньги."

"Что ты?!"

"Да, подумай только: это онъ совершилъ кражу со взломомъ у Мокка. Вчера онъ въ этомъ самъ сознался у фохта." И пасторъ разсказалъ все.

"Такъ Роландсенъ вовсе не сдѣлалъ этого?" сказала жена.

"А ужъ этотъ. Этотъ безпутный, шутъ гороховый!.. Но ужъ съ башмаками придется тебѣ подождать."

"Ну, такъ что жъ такое!"

Она всегда была такова: доброе, безпредѣльно великодушное дитя! И никогда не слышалъ пасторъ, чтобы она пожаловалась на свою бѣдность.

"Право если бы ты только могла надѣть мои башмаки", сказалъ онъ, и у него было такъ мягко на сердцѣ.

Тутъ жена отъ души разсмѣялась: "Да! А ты — мои! Ха-ха-ха!.." Она толкнула его тарелку, такъ что та упала на полъ и разбилась; вмѣстѣ съ нею упала и холодная котлетка.

"Постой, я принесу тебѣ другую тарелку", сказала жена и выбѣжала изъ комнаты.

"Ни малѣйшаго сожалѣнія объ убыткѣ!" подумалъ пасторъ: "ни тѣни подобной мысли! А вѣдь тарелка денегъ стоитъ!"

"Ты вѣдь не станешь ѣсть эту котлетку?" воскликнула жена, вернувшись.

"А что же намъ съ нею дѣлать?"

"Ну, ужъ ее-то, право, можно кошкѣ отдать".

"Однако, я не въ такихъ хорошихъ обстоятельствахъ, какъ ты", сказалъ онъ, омрачаясь снова. И опять разыгралась бы настоящая ссора, если бы жена не смолчала. Но радость обоихъ была все же испорчена.

День спустя опять распространиласъ крупная новость: Роландсенъ исчезъ.

Узнавъ о находкѣ въ лѣсу и о сознаніи Еноха, онъ сказалъ съ большимъ раздраженіемъ: "Ну, ужъ это слишкомъ! Хотъ бы мѣсяцемъ позднѣе!" Раздуватель мѣховъ Борре слышалъ это. Послѣ этого вечеромъ Роландсена не могли найти ни въ домѣ, ни на улицѣ. А лодка Борре, вытащенная на берегъ у пастората, пропала вмѣстѣ съ веслами, рыболовными принадлежностями и всѣмъ, что въ ней было.

Моккъ въ Росенгордѣ тотчасъ получилъ извѣстіе о томъ, кто былъ истиннымъ воромъ, но, странное дѣло, онъ совсѣмъ не торопился пріѣхать и разобрать дѣло снова. Можетъ быть, старый Моккъ зналъ, что дѣлаетъ. Телеграфистъ Роландсенъ вытянулъ у него вознагражденіе, которое теперь ему придется снова выдать, а это самомъ дѣлѣ было ему неудобно. Онъ быть настолько "истиннымъ Моккомъ", что не могъ затрудняться разными мелочами въ дѣлахъ чести; но въ данную минуту онъ былъ въ стѣсненныхъ обстоятельствахъ. Многія дѣла, предпринятыя Моккомъ, требовали большихъ расходовъ, а чистыя деньги ужъ не текли рѣкой. Главный запасъ сельди. лежалъ у агентовъ въ Бергенѣ, но цѣны стояли низкія, онъ не продавалъ. Съ нетерпеніемъ ждалъ Моккъ конца лѣта; тогда вся рыбная ловля прикончится и цѣны станутъ повышаться. Кромѣ того, Россія затѣяла войну, земледѣліе падетъ въ этой громадной странѣ и населенію понадобятся сельди.

Нѣсколько недѣль Моккъ избѣгалъ показываться въ приходѣ. Не обѣщалъ ли онъ еще пасторшѣ булочную, и что онъ теперь ей скажетъ?

Фундаментъ стоялъ, и все было распланировано, но дома все-таки не было. Опять начались сплетни, будто Моккъ затрудняется довести до конца постройку для булочной. Зашло такъ далеко, что придворный булочникъ фохта сталъ снова пить. Онъ чувствовалъ себя спокойнѣе, булочная не будетъ готова въ какую-нибудь недѣлю, у него есть еще время погулять. Пастору донесли о томъ, какъ этотъ человѣкъ опустился, и онъ собственной особой явился къ нему; однако, и это, повидимому, не помогло, такъ твердо булочникъ чувствовалъ почву подъ ногами.

И, въ самомъ дѣлѣ, пастору, этому работнику на нивѣ Господней, много было дѣла; несмотря на то, что онъ не щадилъ себя, работы скоплялось все больше и больше. Вотъ теперь пришлось устранить еще одного помощника самаго усерднаго изъ всѣхъ, Еноха. Нѣсколько дней спустя послѣ приключенія съ нимъ, Левіанъ снова пришелъ и выказалъ сильное желаніе снова занять прежнее мѣсто.

"Теперь, я полагаю, господинъ пасторъ, вы видите, что никто не способенъ быть лучшимъ помощникомъ, чѣмъ я."

"Тебя подозрѣваютъ въ томъ, что ты поджогъ тогда лѣсъ."

"Это все лгутъ разные плуты и мошенники", возразилъ Левіанъ.

"Пусть такъ. Ты все равно не будешь помощникомъ."

"Кто же будетъ имъ на этотъ разъ?

"Никто. Я обойдусь безъ помощника."

Такъ силенъ и твердъ и справедливъ былъ пасторъ во всѣхъ отношеніяхъ. А теперь у него было особенное основаніе безпощадно относиться къ себѣ: вѣчная нужда въ домѣ и неудачи на службѣ могли совершенно деморализовать и ослабить его, временами онъ допускалъ себя до такихъ преступныхъ мыслей! Не заключить ли ему, напримѣръ, миръ съ Левіаномъ, который со своей стороны докажетъ ему такъ или иначе свою благодарность? Далѣе: Моккъ изъ Росенгорда предложилъ ему свою помощь на случай чьей-нибудь нужды въ приходѣ; хорошо; но развѣ онъ самъ не бѣднѣе всѣхъ; отчего же ему не обратиться къ Мокку на помощью для одной бѣдной семьи и не взять этой поддержки для себя? Тогда и башмаки явились бы у жены. Да ему и самому кое-что нужно: нѣсколько книгъ кое-какой философіи; вѣдь онъ изсыхаетъ, вертясь, какъ бѣлка въ колесѣ, и ни на шагъ не развивается. А тутъ еще тотъ фанфаронъ Роландсенъ внушилъ, видите ли, женѣ, что это люди сдѣлали Бога тѣмъ, что онъ есть. Онъ при случаѣ еще вмѣшается въ это дѣло и заткнетъ ротъ, кому слѣдуетъ.

Наконецъ явился Моккъ. И явился такимъ же, какъ всегда: важнымъ и величественнымъ; дочь его Элиза была съ нимъ. Изъ вѣжливости онъ немедленно навѣстилъ пастора, какъ бы для того, что бы никто не подумалъ, что онъ уклоняется отъ своего обѣщанія. Пасторша спросила о булочной. Моккъ объяснилъ, что ему не было никакой возможности торопиться съ постройкой: булочная все равно не можетъ быть пущена въ ходъ въ этомъ году, такъ какъ надо дать фундаменту осѣсть. Тутъ пасторша испустила восклицаніе разочарованія, пасторъ же чувствовалъ нѣкоторую радость.

"Спеціалисты объяснили мнѣ это", сказалъ Moккъ, "вотъ я и долженъ воздержаться. Къ слѣдующей веснѣ фундаментъ осядетъ на нѣсколько дюймовъ. А что тогда дѣлать со срубомъ, если поставить его теперь же?"

"Да, что дѣлать тогда со срубомъ?" повторилъ пасторъ.

Впрочемъ, Моккъ далеко не былъ въ подавленномъ настроеніи. Лѣтнее время проходило, рыбная ловля совершенно окончилась, и агенты только что увѣдомили его по телеграфу, что цѣны быстро подымаются. Моккъ не могъ утерпѣть, чтобы не разсказать этого пастору и его супругѣ. Зато пасторъ могъ въ свой очередь сообщить ему новость о томъ, гдѣ находится Роландсенъ: на островѣ, далеко на мирѣ, на западѣ, живетъ онъ, совершенно какъ дикій. Эту новость принесли пастору нѣкіе мужъ съ женой.

Моккъ немедленно послалъ лодку, чтобы привезли Роландсена.

Дѣло было въ томъ, что извѣстіе о приключеніи съ Енохомъ явилось для Роландсена неожиданностью: теперь онъ былъ свободенъ, но четырехсотъ талеровъ для Мокка у него не было. Тутъ онъ въ тишинѣ ночи взялъ лодку Борре съ сѣтями и со всѣми принадлежностями и уѣхалъ. Полторы мили плылъ онъ по открытому морю, гребъ всю ночь и утромъ пріискалъ себѣ уединенный островокъ, къ которому и причалилъ. Всевозможныя морскія птицы кружились надъ нимъ.

Роландсенъ былъ голоденъ; сначала онъ думалъ набрать себѣ чайковыхъ яицъ на завтракъ, но оказалось, что изъ яицъ уже вылупились птенчики. Тогда онъ выплылъ на рыбную ловлю, и это удалось ему лучше. И вотъ изо дня въ день сталъ онъ жить, питаясь рыбой, скучая и царствуя на островкѣ. На случай дождливой погоды онъ нашелъ пріютъ подъ выступомъ необычайно красивой скалы. Ночью онъ спалъ на зеленой лужайкѣ, и солнце никогда не заходило для него.

Прошли двѣ, три недѣли; онъ страшно исхудалъ, но взглядъ его становился все благороднѣе отъ развивавшейся въ немъ твердости духа, и онъ не намѣренъ былъ сдаваться. Онъ ничего не боялся, кромѣ того, что кто-нибудь явится и обезпокоитъ его. Ночи двѣ тому назадъ къ острову причалила лодка; на ней сидѣли мужчина и женщина, собиравшіе пухъ. Они хотѣли высадиться на островъ, но Роландсенъ ни за что не хотѣлъ допуститъ этого; онъ издали замѣтилъ ихъ, у него было время прійти въ неистовство, и, съ маленькимъ якоремъ въ рукахъ, онъ проявилъ такое искусство въ фехтованіи, что испуганная пара тотчасъ отъѣхала отъ островка. Тогда Роландсенъ захохоталъ и похожъ былъ въ это время на страшнаго дьявола со своимъ исхудалымъ лицомъ.

Однажды утромъ птицы зашумѣли сильнѣе обыкновеннаго и разбудили Роландсена, а было такъ рано, почти ночь. Онъ увидалъ лодку уже совсѣмъ близко. Роландсену было очень досадно, что онъ не замѣтилъ ее раньше. И явилась эта лодка совершенно не кстати для него; прежде, чѣмъ онъ окончательно приготовился прикинуться бѣсноватымъ, она уже причалила и ему нельзя уже было оттолкнуть ее и забросать людей каменьями.

Двое людей съ фабрики Мокка, отецъ и сынъ, сошли на берегъ, и старикъ поздоровался съ Роландсеномъ.

"Я совершенно не радъ тебѣ и что-нибудь съ тобой сдѣлаю", заявилъ Роландсенъ.

"А что же именно?" спросилъ старикъ и взглянулъ на сына съ нѣкоторымъ опасеніемъ.

"Само собой разумѣется, я тебя задушу. Что ты на этотъ счетъ думаешь?".

"А мы пріѣхали съ порученіями, которыя далъ намъ къ тебѣ самъ Моккъ".

"Ну, разумѣется, Моккъ самъ далъ вамъ порученіе. Я знаю, что ему надо".

Тогда молодой парень тоже вмѣшался въ разговоръ и заявилъ, что Борре требуетъ свою лодку и удочку.

Роландсенъ воскликнулъ съ горечью: "Вотъ какъ? Да что онъ, съ ума что ли сошелъ? А я то что же стану дѣлать? Я живу на пустомъ островѣ, мнѣ нужна же будетъ лодка, когда я рѣшусь вернуться къ людямъ, а удочкой я долженъ ловитъ рыбу, чтобы не умереть съ голоду. Передайте ему мой поклонъ".

"А кромѣ того новый телеграфистъ велѣлъ вамъ передать, что на ваше имя пришли и ждутъ важные телеграммы."

Роландсенъ такъ и подскочилъ. Какъ! Уже?! — Онъ сталъ разспрашивать обо всемъ, получилъ отвѣты и ужъ больше не отказывался ѣхать съ ними. Парень гребъ въ лодкѣ Борре, а Роландсенъ поѣхалъ со старикомъ.

На носу стояла корзина для провизіи; въ Роландсенѣ проснулась надежда, нѣтъ ли тамъ чего нибудь съѣстного. Онъ хотѣлъ спросить:- Есть у тебя ѣда съ собою? — Но изъ сильнаго самолюбія удержался и болтовней старался заглушить въ себѣ голодъ.

"Какъ Моккь узналъ, что я здѣсь?"

"Объ этомъ заговорили въ округѣ. Одинъ мужчина съ женой видѣли васъ здѣсь разъ ночью; вы ихъ страшно напугали".

"Да чего имъ было здѣсь нужно!.. Ты подумай: я нашелъ у острова новое мѣсто для рыбной ловли, и вотъ мнѣ приходится уѣзжать отсюда."

"А сколько же вы хотѣли прожить тамъ?".

"А что тебѣ?", возразилъ коротко Роландсенъ.

Его тянуло къ корзинѣ, онъ чуть не изнемогалъ изъ-за своей гордости; однако, онъ сказалъ: "Какая у тебя отвратительная корзина. Едва ли въ ней можно хранить что-нибудь нужное. Что въ ней такое?".

"Если бы у меня было столько мяса, и сала, и масла, и сыра, сколько перебывало въ этой корзинѣ, мнѣ бы хватило этого на многіе и многіе годы", отвѣчалъ старикь.

Роландсенъ харкнулъ и сплюнулъ въ море.

"Когда пришли телеграммы?", спросилъ онъ.

"Да ужъ давненько"

На полъ-дорогѣ лодки съѣхались: отецъ и сынъ хотѣли закусить изъ своей корзины. Роландсенъ озирался во всѣ стороны. Старикъ сказалъ:

"У насъ тутъ кое-какая ѣда, не хотите ли?" И онъ протянулъ корзину Роландсену.

Тотъ отстранилъ ее рукою и отвѣтилъ: "Я ѣлъ всего съ полчаса назадъ и притомъ поѣлъ всего, необходимаго для человѣка. Впрочемъ ты едва ли имѣешь хоть нѣкоторое понятіе, до чего аппетитный видъ имѣетъ эта поджаристая булочка. Нѣтъ, спасибо; я только посмотрю, только понюхаю!" И Роландсенъ продолжалъ болтать и посматривать на всѣ стороны: "Да, да, мы-таки въ довольствѣ живемъ тутъ на сѣверѣ. Я убѣжденъ, что у каждаго найдется мясной окорочекь въ запасѣ. Да и сальца вволю. Но въ этой жизни есть что-то животное!" Роландсенъ принялъ мрачный видъ и сказалъ: "Ты спросилъ, сколько я разсчитывалъ тамѣ остаться? Конечно, я остался бы тамъ до жатвы и посмотрѣлъ бы на паденіе звѣздъ. Я большой любитель явленій природы и мнѣ нравится, когда цѣлый міръ разбивается на кусочки."

"Да, это что-то такое, чего мнѣ не понялъ."

"Цѣлый міръ. Когда одна звѣзда вышибаетъ другую звѣзду съ ея пути и сбрасываетъ ее въ пространство." Они все еще продолжали свой завтракъ.

"Вы ѣдите совсѣмъ, какъ свиньи; право", сказалъ наконецъ, Роландсенъ, "и какъ это помѣщается въ вашихъ чревахъ вся эта пища!"

"Ну, вотъ мы и кончили!" сказалъ старикъ добродушно.

Лодки разъѣхались, и люди снова взялись за весла. Роландсенъ улегся на днѣ лодки, чтобы заснуть.

Они пріѣхали послѣ полудня, и Роландсенъ прямо отправился на станцію за телеграммами. Это были прекрасныя новости относительно его открытія. Новое предложеніе патента изъ Гамбурга и еще болѣе выгодное предложеніе изъ другого торговаго дома черезъ контору. Но Роландсенъ былъ такой странный чудакъ, что бѣжалъ въ лѣсъ и долго сидѣлъ тамъ одинъ прежде, чѣмъ добыть себѣ что-нибудь поѣсть. Восторгъ сдѣлалъ его мальчишкой, ребенкомъ съ безпомощными руками.

XIV

Онъ направился къ конторѣ Мокка и вошелъ туда съ видомъ человѣка, возстановившаго свое доброе имя, съ видомъ льва. Его видъ, навѣрно, теперь поразитъ семейство Моккъ въ самое сердце; Элиза поздравитъ его, можетъ быть, а чистосердечная дружба такъ нужна была ему теперь!

Онъ былъ разочарованъ. Онъ засталъ Элизу передъ фабрикой въ бесѣдѣ съ братомъ; она такъ мало обратила вниманія, что едва отвѣтила на его поклонъ. И оба продолжали свой разговоръ. Роландсенъ не остановился и ничего не спросилъ о старомъ Моккѣ, а прямо прошелъ наверхъ въ контору и получалъ въ дверь. Она была заперта. Онъ снова спустился внизъ и сказалъ: "Вашъ отецъ посылалъ за мной, гдѣ я могу его видѣть?"

Оба они не торопились отвѣчать ему, а сперва покончили свою бесѣду, и затѣмъ только Фридрихъ сказалъ: "Отецъ тамъ наверху у шлюзовъ".

— Они могли бы сказать мнѣ это раньше, какъ только я пришелъ — подумалъ Роландсенъ. Оба были полны равнодушія къ нему; они допустили, чтобы онъ напрасно пошелъ въ контору, и не предупредили его.

"Нельзя ли послать за нимъ?" спросилъ Роландсенъ.

Фридрихъ медленно отвѣтилъ: "Если отецъ ушелъ къ шлюзамъ, то это значитъ, что ему нужно тамъ быть."

Смущеніе отразилось въ глазахъ Роландсена; онъ взглянулъ на обоихъ.

"Вамъ придется еще разъ прійти", сказалъ Фридрихъ.

И Роландсенъ согласился съ этимъ, сказавъ только: "да, да!" и ушелъ.

Однако, сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, онъ сжалъ губы и одумался. Вдругъ онъ вернулся назадъ и сказалъ безъ всякихъ предисловій: "Если я пришелъ, то не затѣмъ, чтобы видѣть кого-либо, кромѣ вашего отца; поняли?"

"Приходите позже", сказалъ Фридрихъ.

"И если я пришелъ еще разъ, то только затѣмъ, чтобы сказать, что въ третій разъ я ужъ не приду."

Фридрихъ пожалъ плечами.

"Вотъ идетъ отецъ", сказала Элиза.

Старый Моккъ подошелъ. Онъ нахмурился и съ раздраженнымъ видомъ прошелъ въ контору впереди Роландсена. Тамъ онъ сказалъ: "Прошлый разъ я предложилъ вамъ стулъ, теперь я этого не сдѣлаю."

"Нѣтъ, разумѣется, нѣтъ", сказалъ Роландсенъ. Однако, онъ и теперь не принималъ къ сердцу этого гнѣва.

Но старому Мокку жестокость не доставляла никакого удовольствія. Съ его стороны жесткость по отношенію къ Роландсену была понятна; но у него же было слишкомъ много превосходства, чтобы прибѣгать къ ней. Онъ сказалъ: "Вы, конечно, знаете, что произошло?"

Роландсепъ отвѣчалъ: "Меня здѣсь не было, могло произойти многое, что вы знаете, а я нѣтъ."

"Такъ я сообщу вамъ", сказалъ Моккъ. И въ эту минуту онъ являлъ собою подобіе маленькаго бога, въ рукѣ у котораго судьба человѣка. "Сожгли ли вы на самомъ дѣлѣ мой полисъ?" спросилъ онъ.

"Вѣрнѣе всего то", началъ Роландсенъ, "что, если вы желаете меня допрашивать…"

"Вотъ онъ", сказалъ Моккъ и показалъ бумагу.

"Деньги также нашлись. Все это лежало въ платкѣ, который принадлежалъ не вамъ."

Роландсенъ не возражалъ.

Моккъ продолжалъ: "Онъ принадлежалъ Еноху."

Эта торжественность поневолѣ разсмѣшила Роландсена, и онъ сказалъ, шутя: "Вотъ увидите, что воръ Енохъ."

Но шутка его не понравилась Мокку, это была далеко не почтительная шутка. "Вы оставили меня въ дуракахъ", сказалъ онъ, "и наказали меня на четыреста талеровъ."

Роландсенъ, стоявшій передъ нимъ со своими драгоцѣнными телеграммами, все-таки не хотѣлъ быть серьезнымъ. "Давайте разберемтесь въ этомъ немножко."

Тогда Моккъ заговорилъ рѣзко: "Прошлый разъ я простилъ васъ, теперь я этого не сдѣлаю."

"Я пришелъ уплатить вамъ деньги."

Это взорвало Мокка: "Эти деньги не имѣютъ для меня больше значенія. Вы обманщикъ, знаете ли вы это?"

"Позволите вы мнѣ дать вамъ объясненіе? Нѣтъ? Но вѣдь это же ужъ слишкомъ неразумно. Чего же вы въ такомъ случаѣ отъ меня хотите?"

"Я хочу преслѣдовать васъ судомъ", сказалъ Моккъ.

Вошелъ Фридрихъ и занялъ свое мѣсто у конторки. Объ услыхалъ послѣднія слова и увидалъ отца въ раздраженіи, что съ нимъ случалось очень рѣдко.

Роландсенъ сунулъ руку въ карманъ за телеграммой и сказалъ: "Такъ развѣ вы не желаете получить ваши деньги?"

"Нѣтъ", возразилъ старый Моккъ. "Вы можете внести ихъ на судѣ."

Роландсенъ остановился. Онъ уже не походилъ на льва; при ближайшемъ разсмотрѣніи онъ былъ въ некрасивомъ положеніи, и его могли схватить крѣпко на крѣпко. Хорошо же! Когда Моккъ бросилъ на него вопросительный взглядъ, словно недоумѣвая, зачѣмъ Роландсенъ все еще стоитъ здѣсь, онъ отвѣтилъ; "Я жду, чтобы меня арестовали."

Моккъ сказалъ въ замѣшательствѣ: "Здѣсь? Нѣтъ, вы можете итти домой и приготовиться."

"Очень вамъ благодаренъ. Мнѣ еще нужно послать нѣсколько телеграммъ."

Эти слова смягчили Мокка; вѣдь не людоѣдъ же онъ былъ. "Вы можете располагать и сегодняшнимъ и завтрашнимъ днемъ, чтобы собраться и привести ваши дѣла въ порядокъ", сказалъ онъ.

Роландсенъ поклонился и вышелъ.

Внизу все еще стояла Элиза, и онъ прошелъ мимо, не кланяясь. Что потеряно, то потеряно, съ этимъ ужъ ничего не подѣлаешь. Она тихонько окликнула его, и онъ вытаращилъ на нее глаза, смущенный и пораженный.

"Я только хотѣла сказать вамъ, что… это не такъ ужъ опасно."

Онъ не понялъ ни единаго словечка, какъ не понялъ и того, что теперь она сдалась ему. "Мнѣ нужно итти домой послать нѣсколько телеграммъ", сказалъ онъ.

Она подошла къ нему, грудь ея дышала тяжело, она оглядывалась и, казалось, опасалась чего-то. Она сказала: "Отецъ, можетъ быть, былъ ужь очень строгъ. Но это пройдетъ."

Роландсену было досадно. "Это ужъ, какъ отцу вашему будетъ угодно", отвѣчалъ онъ.

Вотъ оно какъ! Однако, она все еще тяжело дышала: "Что вы на меня такъ смотрите? Или вы меня ужъ не узнаете?"

Милость, одна только милость. Онъ отвѣчалъ: "Узнаютъ или не узнаютъ людей, смотря по тому, какъ они сами того желаютъ."

Пауза. Наконецъ Элиза проговорила: "Вы должны, однако же, признаться, что то, что вы сдѣ… Ну, да вы сами больше всѣхъ отъ этого страдаете."

"Пусть, пусть я страдаю отъ этого больше всѣхъ. Я только совершенно не желаю вмѣшательства всѣхъ и каждаго. Отецъ вашъ только долженъ арестовать меня."

Не говоря ни слова, она отошла отъ него.

Онъ ждалъ два, онъ ждалъ три дня, но никто не являлся за нимъ въ домикъ Борре. Онъ жилъ въ величайшемъ напряженіи. Онъ приготовилъ свои телеграммы и хотѣлъ отправить ихъ въ тотъ самый моментъ, когда его схватятъ; онъ хотѣлъ принять наиболѣе выгодное предложеніе и продать патентъ. Тѣмъ временемъ онъ не оставался празднымъ: онъ сносился съ иностранными домами относительно того — другого, велъ переговоры о покупкѣ водопада противъ фабрики Мокка, о страхованіи транспортовъ. Всѣ эти заботы лежали на его плечахъ.

Но Моккъ вовсе не былъ человѣкомъ способнымъ преслѣдовать ближняго. Наоборотъ, дѣла его опять обстояли прекрасно, а въ хорошія времена ему было гораздо пріятнѣе проявлять благосклонность къ людямъ. Новая телеграмма его агентовъ изъ Бергена поставила его въ извѣстность о томъ что сельдь его продана въ Россію. Если Мокку нужны деньги, то ихъ тотчасъ же можно выслать. Итакъ, онъ снова былъ на высотѣ величія.

Когда, послѣ цѣлой недѣли ожиданія ничего не измѣнилось въ положеніи вещей, Роландсенъ снова отправился къ конторѣ Мокка. Напряженіе и неизвѣстность изнурили его, и онъ хотѣлъ добиться рѣшенія.

"Я ждалъ цѣлую недѣлю, а вы все не сажаете меня подъ арестъ", сказалъ онъ.

"Молодой человѣкъ, я взвѣсилъ это дѣло", снисходительно отвѣтилъ Моккъ.

"Старый человѣкъ, вы должны немедленно привести это дѣло къ концу!" горячо сказалъ Роландсенъ. "Вы полагаете, что можете цѣлую вѣчность раздумывать и заставлять меня ждать и любоваться на ваше великодушіе; но я приму, наконецъ, мѣры: я самъ отдамся правосудію."

"Сегодня я во всякомъ случаѣ ожидалъ отъ васъ иныхъ рѣчей."

"Я покажу вамъ, какихъ именно рѣчей вамъ ждать отъ меня", воскликнулъ Роландсенъ съ излишней высокопарностью и бросилъ передъ Моккомъ свои телеграммы на столъ. Носъ его казался еще больше прежняго, потому что лицо его очень исхудало.

Моккъ скользнулъ взглядомъ по телеграммамъ. "Вы пустились въ изобрѣтенія?" сказалъ онъ. Однако, чѣмъ дальше онъ просматривалъ телеграммы, тѣмъ внимательнѣе онъ къ нимъ относился и былъ, повидимому, уже серьезно заинтересованъ. "Рыбій клей?" сказалъ онъ, наконецъ, и снова сталъ перечитывать телеграммы сначала.

"Это, повидимому, нѣчто много обѣщающее?" продолжалъ онъ и взглянулъ на Роландсена. "Это фактъ, что вамъ предлагаютъ такую высокую сумму за изобрѣтеніе этого клея?"

"Да."

"Въ такомъ случаѣ поздравляю васъ. Но тогда вы, показавшій себя съ такой почтенной стороны, тѣмъ болѣе не должны быть невѣжливы со старикомъ."

"Въ этомъ вы, разумѣется, правы. Но напряженіе этихъ дней страшно меня разстроило. Вы обѣщали арестовать меня, а между тѣмъ ничего изъ этого не вышло."

"Я долженъ объяснить, какъ это случилось: въ это дѣло вмѣшались другіе. Я и хотѣлъ было арестовать васъ."

"Кто вмѣшался?"

"Женщины, знаете ли. У меня есть дочь. Элиза сказала: не нужно."

"Это очень странно", сказалъ Роландсенъ.

Моккъ снова заглянулъ въ телеграммы. "Это прекрасно. А не можете ли вы немного познакомить меня съ вашимъ открытіемъ?"

И Роландсенъ немного его познакомилъ.

"Итакъ, мы въ нѣкоторомъ смыслѣ конкурренты", сказалъ старый Моккъ.

"Не въ нѣкоторомъ смыслѣ только. Съ того момента, какъ я отошлю свой отвѣтъ, мы становимся конкуррентами въ самомъ дѣлѣ."

"Вотъ какъ?" сказалъ Моксъ пораженный. "Что вы хотите этимъ сказать? Развѣ вы хотите открыть фабрику?"

"Да. Противъ вашего водопада есть другой, гораздо больше вашего. Шлюзовъ тамъ не понадобится."

"Это водопадъ Левіана."

"Я его купилъ."

Моккъ нахмурился и сталъ соображать. "Въ такомъ случаѣ мы дѣйствительно станемъ конкуррентами", сказалъ онъ.

Роландсенъ прибавилъ: "При чемъ вы потеряете."

Однако, разговоръ этотъ возбуждалъ все большее и большее раздраженіе въ крупномъ баринѣ, который не привыкъ къ этому и не могъ этого хладнокровно выноситъ. "Вы, однако, удивительно часто забываете, что вы еще въ моихъ рукахъ", сказалъ онъ.

"Укажите только на меня. Потомъ будетъ и мой чередъ."

"Ахъ, что же вы хотите сдѣлать?"

Роландсенъ отвѣчалъ: "Я разорю васъ."

Вошелъ Фридрихъ. Онъ тотчасъ замѣтилъ, что разгорается ссора, и его раздражило, что отецъ тотчасъ не покончитъ съ этимъ неблагодарнымъ долгоносымъ телеграфистомъ.

Роландсенъ громко сказалъ: "Я предлагаю вамъ слѣдующее: мы используемъ изобрѣтеніе сообща. Мы будемъ содержать фабрику вмѣстѣ, и я буду руководить ею. Мое предложеніе потеряетъ силу черезъ двадцать четыре часа." Съ этимъ Роландсенъ вышелъ изъ комнаты, оставивъ на столѣ свои телеграммы.

XV

Начиналась осень, лѣсъ шумѣлъ, море было желто и холодно, и звѣзды на небѣ казались больше. Но у Ове Роландсена уже не было времени наблюдать звѣздопада, хотя онъ все еще оставался любителемъ природы. На фабрику Мокка за послѣднее время ежедневно приходило много крестьянъ; тутъ они разрушали, тамъ строили сообразно съ распоряженіями Роландсена, руководившаго всѣмъ. Онъ превзошелъ всѣ трудности и пользовался теперь величайшимъ почетомъ.

"Я всегда, собственно говоря, цѣнилъ этого человѣка'', говорилъ старый у Моккъ.

"А я нѣтъ", возражала Элиза изъ гордости, "подумаешь, какъ онъ сталъ важенъ. Точно онъ спасъ насъ, право".

"Ну, ужъ до такой-то степени дѣло не доходило…"

"Онъ поклонится и даже не ждетъ отвѣта. Идетъ себѣ мимо."

"У него много дѣла."

"Онъ втерся въ нашу семью, вотъ это вѣрно", говорила Элиза и губы ея блѣднѣли. "Гдѣ бы мы ни были, и онъ тутъ. Но, если только онъ что нибудь думаетъ на мой счетъ, такъ въ этомъ то, по крайней мѣрѣ, онъ ошибается."

Элиза уѣхала въ городъ.

И все-таки все шло своимъ чередомъ; повидимому, и безъ нея обходились. Но дѣло было въ томъ, что съ той минуты, какъ Роландсенъ повелъ дѣла сообща съ Моккомъ, онъ далъ себѣ слово неустанно работать и не давать себѣ времени мечтать о другомъ. Можно помечтать весной, а потомъ и довольно! Но нѣкоторые люди всю жизнь мечтаютъ и неисправимы въ этомъ отношеніи. Такой была юмфру фонъ-Лоосъ изъ Бергена. Роландсенъ получилъ отъ нея письмо о томъ, что его она ни чуть не меньше уважаетъ, чѣмъ себя, потому что онъ не замаралъ себя воровствомъ, а только разыгралъ комедію. И что она беретъ назадъ свой разрывъ съ нимъ, если только еще не поздно.

Въ октябрѣ Элиза Моккъ вернулась. Говорили, что помолвка ея окончательно рѣшена, и ея женихъ Генрикъ Бурнусъ Генриксенъ, капитанъ съ берегового парохода, пріѣхалъ въ гости къ Мокку. Въ большой залѣ въ Росенгордѣ долженъ былъ состояться балъ; нѣмецкій оркестръ, бывшій въ Финмаркенѣ и возвращавшійся домой, былъ приглашенъ туда играть на флейтахъ и тубахъ. Весь приходъ приглашенъ былъ на балъ, Роландсенъ, какъ и прочіе, а также дочь кистера, Ольга, которая должна была явиться туда въ качествѣ будущей супруги Фридриха. Но пасторской четѣ нельзя было попасть къ Мокку на балъ: назначенъ былъ новый пасторъ, и его со дня на день ждали; а добраго временнаго пастора отправляли въ другой приходъ на сѣверъ, гдѣ другая община осталась безъ пастора. Онъ со своей стороны ничего не имѣлъ противъ того, чтобы сѣять и жать на новой нивѣ; здѣсь работа его не всегда сопровождалась удачей. На одно плодотворное дѣло могъ онъ во всякомъ случаѣ оглянуться съ отрадой: онъ настоялъ на томъ, чтобы сестра Левіана вспомнила, наконецъ, о томъ человѣкѣ, который имѣлъ намѣреніе на ней жениться. Это былъ приходскій плотникъ, при томъ же плотникъ, хранившій немало шиллинговъ въ изголовьѣ своей постели. Когда они стояли передъ алтаремъ и пасторъ вѣнчалъ ихъ, онъ испытывалъ чувство живѣйшаго удовольствія. Путемъ неутомимаго усердія все-таки совершенствуешь такъ или иначе нравы.

"Ахъ, все постепенно устроится, благодаря Бога!" думалъ пасторъ. Въ собственномъ его хозяйствѣ опять стало немного больше порядка; пріѣхала новая экономка; она была въ лѣтахъ и солиднаго нрава, такъ что онъ собирался взять ее съ собою и на новое мѣсто. Все, повидимому, шло къ лучшему. Хотя пасторъ былъ строгимъ наставникомъ, однако, на него, не сердились за это: когда онъ спустился къ пристанькѣ, многіе, оказалось, собрались тутъ для проводовъ. Что касается Роландсена, то онъ не хотѣлъ упустить этого случая, чтобы показать свою любезность; лодка Мокка уже стояла тутъ съ тремя гребцами, ожидая его, но онъ не хотѣлъ отчалить раньше, чѣмъ пасторская чета благополучно пустится въ путь. Пасторъ почувствовалъ къ Роландсену благодарностъ за это вниманіе, несмотря на все происшедшее между ними. И, какъ въ свое время помощнику Левіану было предоставлено вынести пасторшу на беретъ, такъ теперь пасторъ предоставилъ ему же и внести ее въ лодку. Судьба, повидимому, хотѣла улыбнуться и ему, такъ какъ пасторъ обѣщалъ со своей стороны сдѣлать все возможное, чтобы онъ получилъ снова мѣсто помощника.

Итакъ, повидимому, все шло къ лучшему.

"Если бы мнѣ не нужно было на югъ, а вамъ на сѣверъ, то мы могли бы отправиться вмѣстѣ", сказалъ Роландсенъ.

"Да", отвѣчалъ пасторъ. "Однако, позвольте намъ думать, дорогой Роландсенъ, что, несмотря на то, что одинъ изъ насъ идетъ на югъ, а другой на сѣверъ, мы все-таки въ концѣ концовъ встрѣтимся всѣ въ одномъ мѣстѣ!" Такъ постоянно держалъ свое знамя этотъ добрый пасторъ, не зная усталости.

Жена его сидѣла на носу въ своихъ неказистыхъ старыхъ башмакахъ; они были починены, но тотчасъ опять стали отвратительно гадки на видъ. Но это не печалило пасторшу; глаза ея еще больше блестѣли, она радовалась, что ѣдетъ на новое мѣсто, гдѣ можно будетъ посмотрѣть, что тамъ такое. Съ нѣкоторымъ горемъ думала она объ одномъ большомъ булыжникѣ, укладкѣ котораго съ собой пасторъ рѣшительно воспротивился, хотя камень былъ такъ красивъ.

Они отчалили. И всѣ стали махать шляпами, фуражками и платками; и съ берега и съ лодки звучали прощальныя привѣтствія.

Затѣмъ Роландсенъ тоже сѣлъ въ лодку. Ужъ сегодняшній-то вечеръ ему придется провести въ Росенгордѣ, гдѣ празднуется двойная помолвка. Онъ не хотѣлъ пропустить этого случая оказать свою любезность. Такъ какъ на лодкѣ Мокка не было вымпела на мачтѣ, онъ досталъ у лодочниковъ великолѣпный красный съ бѣлымъ вымпелъ, который и велѣлъ прикрѣпить на мачту передъ отплытіемъ.

Онъ пріѣхалъ къ вечеру. Сразу видно было, что торговый домъ справляетъ праздникъ: окна въ обоихъ этажахъ ярко свѣтились, а въ гавани и на судахъ всюду виднѣлись флаги, хотя было ужъ совсѣмъ темно. Роландсенъ сказалъ гребцамъ: "Теперь ступайте на берегъ и пошлите трехъ другихъ на смѣну: въ полночь я опять ѣду на фабрику."

Фридрихъ тотчасъ встрѣтилъ Роландсена. Онъ былъ въ хорошемъ настроеніи духа: теперь у него явилась серьезная надежда сдѣлаться штурманомъ на береговомъ пароходѣ, онъ женится и сможетъ самъ что-нибудь зарабатывать. Старый Моккъ тоже былъ доволенъ и надѣлъ орденъ, которымъ наградилъ его король, когда ѣздилъ въ Финмаркенъ. Что же касается Элизы и капитана Генриксена, то, конечно, на нихъ стоило посмотрѣть, но они, навѣрно, ворковали гдѣ-нибудь въ укромномъ уголкѣ.

Роландсенъ выпилъ два стакана и старался запастись спокойствіемъ духа. Со старымъ Моккомъ нужно было ему побесѣдовать о дѣлахъ: онъ изобрѣлъ краску. Эта краска казалась сущимъ пустякомъ, а между тѣмъ, быть можетъ, ей то и суждено быть именно самымъ доходнымъ продуктомъ; кромѣ того Роландсену нужны машины и аппараты для дезинфекціи. Пришла Элиза. Она взглянула прямо въ лицо Роландсену и громко съ нимъ поздоровалась, кивнувъ головой.

Онъ всталъ и поклонился, но она уже прошла мимо.

"Она такъ занята сегодня", сказалъ старый Моккъ.

"Итакъ, это рѣшено и подписано, какъ только начнется ловъ въ Лофодёнѣ", сказалъ Роландсенъ, снова усаживаясь. — О, какъ мало это его безпокоило. — "Еще, я думаю, намъ нанять бы пароходъ, которымъ могъ бы управлять Фридрихъ."

"Можетъ быть, Фридрихъ получитъ теперь другое мѣсто. Но мы еще поговоримъ объ этомъ; до утра у насъ есть еще время."

"Я уѣзжаю въ полночь."

"Ну, послушайте!" воскликнулъ Моккъ.

Роландсенъ всталъ и коротко сказалъ: "Въ полночь!" Вотъ какимъ непоколебимымъ и твердымъ хотѣлъ онъ быть.

"Я, право, думалъ, что вы хоть переночуете здѣсь. По такому-то случаю! Вѣдь можно же дѣйствительно сказать, что случай не совсѣмъ обыкновенный."

Они пошли по комнатамъ, смѣшались съ толпой и болтали то съ тѣмъ, то съ другимъ. Когда Роландсенъ познакомился съ капитаномъ Генриксеномъ, они выпили вмѣстѣ, какъ добрые знакомые, хоть въ первый разъ только видѣли другъ друга. Капитанъ былъ добродушнымъ, нѣсколько тучнымъ господиномъ.

Тутъ заиграла музыка: обѣдали въ трехъ комнатахъ, и Роландсенъ такъ ловко устроился, что очутился у стола, у котораго не было никого изъ важныхъ гостей. Старый Моккъ, обходя столы, нашелъ его и сказалъ: "А вы здѣсь? Ну, что жъ. А я думалъ…"

Роландсенъ отвѣтилъ: "Очень вамъ благодаренъ, вашу рѣчь мы и отсюда услышимъ."

Моккъ покачалъ головой: "Нѣтъ, я не скажу никакой рѣчи!" Онъ удалился съ лицомъ, выражавшимъ величайшую озабоченность; повидимому, что-нибудь это да означало.

Обѣдъ шелъ своимъ чередомъ; вина лилось много, и много было шуму. Когда подали кофе, Роландсенъ отошелъ въ сторонку и написалъ телеграмму. Это былъ отвѣтъ на письмо юмфру фонъ-Лоосъ: "Вовсе не поздно. Пріѣзжай, какъ можно скорѣе. Твой Ове."

Это тоже было хорошо, все было хорошо и великолѣпно! Онъ самъ отнесъ телеграмму на станцію и глядѣлъ, какъ ее отправляли. Затѣмъ онъ вернулся назадъ. У столовъ стало теперь оживленнѣе прежняго, многіе мѣняли мѣста. Элиза подошла къ нему и протянула руку. Она извинилась, что раньше прошла мимо него.

"Если бы вы только знали, какъ вы опять хороши сегодня", сказалъ онъ, принимая свѣтскій и любезный тонъ.

"Въ самомъ дѣлѣ?"

"Да, я впрочемъ всегда это думалъ. Вѣдь я старый вашъ поклонникъ, знаете. Нѣтъ, вы только вспомните, что не далѣе, какъ въ прошломъ году, я даже прямо-таки сдѣлалъ вамъ предложеніе."

Такой тонъ, конечно, могъ ей не понравиться, она вскорѣ ушла. Но черезъ нѣсколько минуть онъ снова очутился рядомъ съ нею. Фридрихъ открылъ танцы со своею невѣстой, балъ начался, такъ что никто не замѣтилъ, какъ они разговаривали.

Элиза сказала: "Да! я могу передать вамъ привѣтъ отъ одной вашей доброй знакомой: отъ юмфру фонъ-Лоосъ."

"Вотъ какъ?"

Она услыхала, что я выхожу замужъ и желала бы быть у меня экономкой. Она, кажется, очень старательна. Вамъ впрочемъ лучше знать, чѣмъ мнѣ."

"Да, она, кажется, очень старательна; но она не можетъ быть экономкой у васъ."

"Нѣтъ?"

"Потому что я только что послалъ ей телеграмму и предложилъ ей другое мѣсто. Она моя невѣста."

Гордая Элиза изумленно взглянула на него. "Я думала, между вами все кончено", сказала она.

"Ну, все-таки, знаете ли, старая любовь… Оно, правда, было все кончено, но…."

"Да… такъ", сказала она опять.

"Я долженъ сказать, что вы никогда не были такъ очаровательны, какъ сегодня!" продолжалъ онъ съ величайшей любезностью. "И потомъ это платье, этотъ темно-красный бархатъ!" И этими словами остался онъ тоже доволенъ; кто бы заподозрѣлъ за ними хотя какое-нибудь замѣшательство.

"Особенно-то вы ее никогда не любили", сказала она.

Онъ замѣтилъ, что глаза ея увлажнялись и поразился этимъ; этотъ глухой голосъ тоже смущалъ его, и лицо его вдругъ измѣнилось совершенно.

"Гдѣ же ваше великое спокойствіе?" воскликнула она, улыбаясь.

Онъ пробормоталъ: "Вы его отняли у меня."

Тогда она только одинъ разъ провела рукой по его рукѣ и ушла. Она бѣжала дальше черезъ всю комнату, никого не видала, ничего не слыхала, а только все бѣжала и бѣжала. На порогѣ стоялъ ея братъ, онъ окликнулъ ее; она прямо повернула къ нему свое смѣющееся лицо, а по щекамъ ея текли крупныя слезы; затѣмъ она скользнула вверхъ по лѣстницѣ прямо въ свою комнату.

Черезъ четверть часа къ ней пришелъ отецъ. Она обняла его за шею рукою и сказала: "Нѣтъ, я не могу."

"Такъ! Ну, такъ не надо. Но тебѣ нужно все-таки прійти опять и потанцовать; про тебя спрашиваютъ. И что такое ты сказала Роландсену? Онъ такъ перемѣнился. Ты опять была невѣжлива съ нимъ?"

"Нисколько, нисколько.",

"Такъ ты должна сейчасъ же какъ-нибудь поправить это. Въ полночь онъ уѣзжаетъ."

"Въ полночь?" Элиза тотчасъ оправилась и сказала: "Сейчасъ иду."

Она пришла внизъ и поговорила съ капитаномъ Генриксеномъ. "Я не могу!" сказала она.

Онъ ничего не отвѣтилъ.

"Можетъ быть, я виновата, но я не могу иначе."

"Да, да", вотъ все, что онъ сказалъ ей.

Она не могла объясняться больше, и, такъ какъ капитанъ оказался совсѣмъ скупъ на слова, то съ нимъ на томъ и было покончено. Элиза пошла на станцію и телеграфировала юмфу фонъ-Лоосъ въ Бергенъ, чтобы она "не вѣрила предложенію Ове Роландсена, потому что онъ опять только пошутилъ. Письмо слѣдуетъ. Ольга."

Потомъ она вернулась домой и приняла участіе въ танцахъ. "Это правда?" спросила она Роландсена.

"Да."

"Я ѣду съ вами на фабрику. У меня тамъ есть дѣло."

И она снова погладила его по рукѣ.


1904


home | my bookshelf | | Фантазер |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу