Book: Путешествие на «Париже»



Путешествие на «Париже»

Дана Гинтер

Путешествие на «Париже»

Роман

Dana Gynther

Crossing on the Paris

© Dana Gynther, 2012

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Посвящается моему любимому отцу

Малкольму Дональду Гинтеру


Пролог

Три беседы

Констанция Стоун

– Джордж? – Констанция осторожно постучала в дверь кабинета и, не дожидаясь, пока муж ей ответит, открыла дверь.

Джордж внимательно посмотрел на жену поверх очков и улыбнулся. Склонившись над заваленным бумагами письменным столом, он сосредоточенно точил красный карандаш.

– Ну, как сегодня твои родители? – обыденным тоном спросил Джордж, точно на его вопрос Констанция могла ответить «Прекрасно!».

Констанция недовольно сдвинула брови. Ее попытка выманить из-за сарая в саду грязную, дико озиравшуюся мать только что закончилась неудачей. Едва Констанция приблизилась к матери, она принялась издавать нечленораздельные звуки и бросила ей в лицо горсть земли.

– Спасибо, как обычно, – задетая его равнодушием, резко ответила Констанция. Проведя рукой по волосам, она стряхнула застрявшие возле уха песчинки и продолжила медленно и неуверенно: – Правда, у отца появилась очередная идея… как вернуть мать к нормальной жизни.

Джордж снял очки и откинулся на спинку кресла.

– Каким же образом? – выжидательно спросил он.

Кажется, в его голосе послышался скепсис? Констанция подошла поближе к столу и кончиками пальцев потрогала камень из коллекции мужа. Здесь были отполированные агаты, переливающиеся металлическим блеском пириты, кусочки кварца – она гладила их так, словно камни были текстами для слепых и с помощью прикосновения их можно было прочесть. С длинной полки перед столом Констанция взяла аметист покрупнее и покачала его в руке. Древние греки, вспомнилось вдруг ей, считали, будто этот камень уберегает людей от пьянства…

– С помощью Фэйт, – снова заговорила она. – Отец хочет вернуть ее в лоно семьи.

– Фэйт? – хмыкнул Джордж. – Твой отец, психолог, полагает, будто ее возвращение может излечить твою мать?! Господи! Да от этого ей может стать только хуже! Я, конечно, согласен, что твоей сестрице не пристало жить в Париже одной, точно какой-то цыганке. Будь она моим ребенком, я бы такого не потерпел! Но как, скажи на милость, возвращение распутной дочери может исцелить ее мать?

Скорого ответа не прозвучало. Констанция положила аметист на место, Джордж в это время принялся набивать трубку. Она бросила взгляд на кресло в надежде, что сможет присесть, но на нем, как обычно, лежали свернутые в рулоны карты. Она облокотилась о письменный стол и с этой выгодной позиции неожиданно для себя заметила, что лысина мужа что ни день увеличивается в размерах.

– Наверное, ты прав. – Констанция тяжело вздохнула. – Я не уверена, понимает ли мать вообще, что Фэйт отсутствует. Но отец хочет, чтобы она вернулась.

– Что ж, желаю ему удачи, – язвительно отозвался Джордж, снова зажигая трубку и пуская клубы дыма. – Он уже послал ей телеграмму?

– Он пытался. И не раз. – Она взяла в руки окаменелый наутилус, любимый экземпляр из коллекции мужа, и нежно провела по нему рукой. – Но теперь он хочет сделать кое-что более радикальное.

Джордж изумленно повел бровями, надул губы и с нарочито растерянным видом уставился на жену.

– Что же такое он собирается сделать? – спросил он.

– Отец хочет, чтобы я поехала в Париж и привезла сюда Фэйт, – проговорила Констанция с таким видом, будто речь шла о поездке на рынок. – Хочет, чтобы я посадила ее на пароход и привезла назад в Вустер.

– Ты?!

Лицо Джорджа вытянулось. Когда же муж совладал с собой, она услышала его тихий смешок.

Наблюдая за гримасами мужа, Констанция пыталась вспомнить: что же именно восемь лет назад – когда они поженились – привлекло ее в этом лице? Возможно, седеющие волосы, залог надежного брака с мужчиной постарше? А может быть, его серьезная манера курить трубку, пуская в бороду кольца дыма? К тому же в начале их знакомства она была благодарна ему, что во время их разговоров он с легкостью заполнял каждую паузу. Однако теперь, услышав его изумленный смех, Констанция диву давалась, почему она в то время не понимала, сколь значимым может быть простое молчание.

– Ты ведь знаешь, отец сам в подобное путешествие не отправится, – не отрывая взгляда от наутилуса, проговорила она. – Он не может оставить мать.

– Но я, дорогая, с тобой поехать тоже не могу. У меня середина семестра. И масса непроверенных работ, – для убедительности покрутив над столом трубкой, проговорил Джордж. – А одна ты, само собой разумеется, поехать не можешь.

– Почему не могу, Джордж? – мягко спросила Констанция.

Он посмотрел на нее с искренним удивлением.

– Почему? По многим причинам! Да я умру от тревоги! – Джордж сокрушенно покачал головой. – С тобой может случиться все что угодно. Ты можешь там потеряться!

– По-моему, я в состоянии сесть на пароход и поехать на поезде не хуже других. Мне кажется, в этом нет ничего невыполнимого.

– А пока ты будешь разъезжать, что будет с твоими детьми? – окинул ее строгим назидательным взглядом Джордж. – Кто будет за ними ухаживать?

– Слуги вполне с этим справятся, – вздохнула Констанция. – И, поверь мне, это путешествие будет отнюдь не развлекательным. Джордж, я уеду всего на пару недель.

В конце концов он все-таки встал с кресла, почувствовав, что смотреть на жену снизу вверх ему сейчас совершенно невыгодно.

– Похоже, ты рассматриваешь эту бредовую затею всерьез! Со всех ног кидаешься выполнять дурацкое поручение! Ты летишь на поиски своей бесстыдной младшей сестрицы, с которой никогда не ладила!

Констанция положила наутилус на место. Она вдруг почувствовала себя изможденной. Подойдя к креслу, не обращая внимания на молчаливый протест мужа, сбросила карты на пол – они бесшумно легли на ковер – и тяжело опустилась на сиденье.

– Джордж, дурак, отправляющий меня в это путешествие, мой отец. – Она закрыла глаза и сжала ладонью виски. – И тебя при нашем разговоре не было.

В памяти Констанции мгновенно всплыли и покрасневшие глаза отца, и то, как он вглядывался в пустоту, и исходивший от него слабый запах алкоголя…

– Констанция, – голос Джорджа на последнем слоге почти оборвался, – одна ты не поедешь.

Она вздохнула, поднялась с кресла и посмотрела ему прямо в глаза:

– Нет, Джордж, поеду.

Вера Синклер

Амандина, слегка запыхавшись – ей пришлось подняться по лестнице, – появилась в гостиной. Вера сидела в обитом парчой кресле; ее худые ноги были укрыты пледом, на полу рядом с ней лежал черный шотландский терьер. Она листала страницы огромного дневника в обложке из тонкой кожи.

– В чем дело? – взглянув на служанку и удивившись детской улыбке на ее морщинистом лице, спросила Вера.

– Пришел мистер Чарлз, мэм, – сияя, ответила Амандина. – Он в передней. Снимает пальто и галоши. Поднимется прямо сюда.

Вера быстро сняла очки и сбросила с ног одеяло.

– Шевелись, шевелись, Биби! – прошептала она собаке. – Ты же знаешь, как пледы старят женщину!

Вера бросила взгляд в окно. На улице по-прежнему лил дождь. Стояла самая сырая и мрачная весна из всех, какие она могла припомнить в Париже. Ее прозрачная кожа совсем иссохла без солнца.

– Привет, моя радость! – воскликнул Чарлз.

У этого франтоватого мужчины лет шестидесяти пяти были густые седые волосы и ярко-голубые глаза.

Вера просияла, и от этой улыбки лицо ее покрылось мелкими морщинками.

– Чарлз!

Она отложила в сторону книгу и поднялась, чтобы обнять его. Он одарил ее кратким объятием, а затем наклонился и погладил собаку. Вера нахмурилась, вспомнив, что, несмотря на свое британское происхождение, он еще совсем недавно страстно прижимался к ней и крепко ее обнимал.

Взгляд Чарлза скользнул к дневнику, он взял его в руки и принялся листать.

– Делала сегодня какие-нибудь записи?

– Нет, читала старые. О лошадиных скачках.

– Ну да, – тихонько рассмеялся Чарлз. – О нашей победе в Шантийи. Как звали ту лошадь? Озорной Твид?[1]

– Очень похоже, – рассмеялась Вера. – Его прозвали Слуга Дьявола. Что же ты? Садись рядом со мной.

Она взяла его за руку и подвела к дивану.

– Мы сто лет не виделись. – Ее ввалившиеся глаза блеснули, на губах заиграла улыбка молоденькой девушки. – Это ведь, дорогой, не означает, что у тебя появилась новая подружка?

– Как всегда, радость моя, пытаешься все выведать? – уткнувшись взглядом в пол, с притворным отчаянием вздохнул Чарлз.

– Ты же меня знаешь, – отозвалась Вера, но ей явно не хотелось больше возвращаться к этой теме. – А давай попросим нашего повара приготовить нам на ужин что-нибудь исключительное? Ты любишь буйабес? А хочешь курицу в вине?

– О, Вера, я не могу остаться на ужин. У меня другие планы. – Чарлз, по-прежнему избегая ее взгляда, заерзал на диване. – Я просто заглянул тебя проведать.

– Тогда посмотри на меня, – потребовала Вера.

Чарлз с трудом заставил себя взглянуть на нее: до чего же болезнь изменила ее внешность с тех пор, как они виделись в последний раз. А виделись они давным-давно. Чарлз выдавил слабую улыбку, но как только в комнату с серебряным чайным подносом, сутулясь, вошла Амандина, на лице его отразилось явное облегчение.

– Давайте я вам помогу! – поспешно вскочив на ноги, предложил он.

– Надеюсь, у тебя найдется несколько минут для чашки чая? – сухо спросила Вера.

– Конечно. Но лишь при условии, что Амандина угостит нас своим знаменитым шоколадным печеньем. – Чарлз подмигнул старой служанке, и та ответила ему взглядом, которым награждала обычно озорных мальчишек, правда только симпатичных и смышленых.

Вера, помешивая в чашке сахар, бросила взгляд на Чарлза.

– Я недавно раздумывала… – начала она и умолкла. Ей хотелось, чтобы Чарлз внимательно прислушался к ее словам.

Она посмотрела в окно: в струях дождя опустевший Люксембургский сад выглядел блекло и малопривлекательно. Когда же Чарлз наконец откликнулся, Вера завершила предложение.

– О том, чтобы вернуться в Нью-Йорк.

– Действительно? – спросил он.

– Да, – сказала она и кивнула. – Я думаю, что настало время вернуться. После тридцати лет в Париже, наверное, пора возвращаться домой.

– Навсегда? – уточнил Чарлз.

– О каком «навсегда» можно говорить в моем возрасте?

Он молча кивнул, и каждый сделал глоток чая.

Вера бросила на Чарлза осторожный взгляд, что удалось ей без труда, поскольку ее друг в ту самую минуту старательно изучал узор на ковре. Что за реакция на такую важную новость! Он должен был вскочить, изумленно расхохотаться или даже запустить в нее печеньем! Как это ей могла прийти в голову мысль покинуть Париж?!

– Когда же ты собираешься ехать? – бесстрастно спросил он.

– Скоро, – ответила Вера. – Возможно, летом. А если проклятый дождь не прекратится, то раньше.

– Без тебя, Вера, Париж уже не будет прежним.

Чарлз на миг встретился с ней взглядом, выдавил еще одну улыбку и снова уткнулся взглядом в пол.

– Мне, дорогая, пора бежать, – пробормотал он. Судя по всему, он готов был отчалить в любую минуту. – Амандина, принесите, пожалуйста, пальто.

Амандина устремила взгляд на хозяйку. Вера сидела, сложив на коленях руки.

– Au revoir[2], Чарлз, – уронила она, не в силах поднять на него глаза.

– Я буду о тебе справляться, – едва коснувшись ее плеча, проговорил Чарлз. Похоже, в эту минуту ни на что большее он не был способен.

Чарлз ушел. Вера продолжала неподвижно сидеть. Она все еще не могла поверить случившемуся. Она всегда считала себя везучей. Ей везло на скачках, в триктрак, в рулетку. И в тот день она готова была поспорить, что ее старый, самый близкий друг, узнав, что она собирается покинуть Париж, станет ее отговаривать. Она ждала, что он начнет ей доказывать, что ее место здесь, рядом с ним, что возвращение в Нью-Йорк абсурдно, что это будет ужасной ошибкой. А она бы тут же с ним согласилась, даже если бы он сказал, что из чистого эгоизма хочет, чтобы она была рядом с ним. Она сделала ставку и проиграла.

На следующее утро, все еще расстроенная, Вера Синклер написала несколько писем своим американским родным и приятелям и купила билет на пароход, отплывавший в июне.

– Амандина, мы переезжаем в Нью-Йорк, – в полдень объявила она служанке.



Жюли Верне

Войдя в дом, Жюли зажмурилась; после молочного света гаврского неба слабо освещенный коридор казался совсем темным. Она прислушалась, не раздастся ли голос матери, но в доме стояла тишина. Пройдя по дому, Жюли обнаружила мать на кухне: она сидела у окна, уставившись на пришвартованные в гавани корабли.

– Bonjour, mamam, – прошептала Жюли.

Со времен Первой мировой войны в их семье поселилось молчание, точно они лишились не только родных, но и голоса.

Мадам Верне медленно повернулась к дочери – своему единственному уцелевшему ребенку – и вместо приветствия лишь тихо вздохнула.

– Папа дома? – спросила Жюли.

Мать отрицательно покачала головой. Наверное, он, как всегда, гуляет по берегу, а это надолго, подумала Жюли. А может быть, он пошел в бар выпить в одиночестве анисового ликера. Поразмыслив, стоит ли ждать его возвращения, чтобы сообщить свою новость, Жюли решила: ждать или не ждать – не имеет никакого значения. В эти последние три года отец еще больше, чем мать, замкнулся и отстранился от жизни.

– Я принесла почту, – показывая матери всего один конверт, сказала Жюли. – Это письмо из Трансатлантической компании. Мне предложили первую работу.

И Жюли, умолкнув в ожидании ответа, принялась поглаживать родинку над губой. Услышала ли мать ее слова? Жюли опустилась на колени рядом с матерью и взяла ее руки в свои. Она уже собралась потереть распухшие, скрюченные от артрита пальцы матери, чтобы хоть немного согреть их, как заметила в складках ее платья фотографию – снимок ее старших сыновей.

Жюли внимательно всмотрелась в лица братьев. Все они были в военной форме, и она про себя каждого назвала по имени: Жан-Франсуа, Эмиль, Дидье.

– Жаль, что нет снимка Лоика в военной форме, – пробормотала Жюли и украдкой взглянула на мать.

Подбородок у той дрожал, в глазах стояли слезы.

– Да, мама, – тихо проговорила Жюли. – Я тоже по ним тоскую.

Она молча сидела в ногах у матери. Теперь было почти невозможно вспомнить, каким тесным и шумным был их дом до войны, как в нем без конца слышались мужские голоса и смех. Мадам Верне вытерла слезы носовым платком. Она всегда держала его наготове в рукаве кофты.

Жюли наконец набралась храбрости и решилась заговорить о своей новой работе. Она достала конверт и снова его открыла. Вынула письмо и протянула его матери:

– Вот. Тут говорится, что я отправляюсь пятнадцатого июня на новом пароходе. Он называется «Париж». – Жюли чуть было не улыбнулась, но успела сообразить, что улыбка будет не к месту. – Но, конечно, если я вам нужна здесь, я могу попросить, чтобы меня послали позже. Может быть…

Слабыми пальцами мать сжала ее руку и, разлепив губы, проговорила:

– Поезжай, – сказала она.

День первый

Отправление в путь

15 июня 1921 года

– Мне, пожалуй, пора приступать к работе, – негромко проговорила Жюли, но не двинулась с места.

Мать и отец пришли ее проводить, и теперь Жюли, бросив незаметный взгляд на родителей, вдруг подумала, что ее старики, прожив вместе долгую жизнь, после всех перенесенных ими страданий и бесчисленных домашних трапез стали похожи друг на друга. Столь разные в молодости, теперь они выглядели как родственники: одного роста, одного и того же сложения, одинаково сгорбленные, одинаково морщинистые, с одинаково мрачным выражением лиц.

Жюли вздохнула, переложила маленькую дорожную сумку в другую руку и огляделась. «Наверное, все дети Гавра пришли сегодня поглазеть на отправление „Парижа“», подумала она. Жюли с интересом наблюдала, как жадно они впитывают развернувшиеся перед ними сцены, успевая при каждом удобном случае то схватить выпавшую из корзины пекаря булочку, то поднять с земли упавшую из ведерка цветочника розу, то незаметно дотронуться до шелкового платья статной богатой парижанки.

Когда-то с такой же толпой детворы на пирс являлась и Жюли Верне. Почти каждый год в плавание уходил огромный корабль, и местные ребятишки обожали участвовать в сопровождавших это событие празднествах.

Они высматривали в толпе заносчивых, с мундштуками и тросточками, пассажиров первого класса и нещадно их передразнивали. Смеялись над непонятным говором иностранцев, а когда появлялись фотографы, наперебой кривлялись ради того, чтобы их фотографировали. И, конечно, кое-кто из них пытался пробраться на судно, чтобы, спрятавшись там, попытать счастья в Нью-Йорке.

Когда Жюли было одиннадцать-двенадцать лет, она любила носиться по пристани и собирать самые длинные и чистые обрывки серпантина, а потом, точно лентами, подвязывала ими волосы или, обмотав серпантином руки, мастерила из него разноцветные бумажные перчатки.

Первое отплытие корабля Жюли наблюдала, когда ей было лет пять или шесть, и пришла она тогда на пирс вместе со своим самым старшим братом. Жан-Франсуа держал ее за руку, чтобы она не потерялась в толпе, и когда они подошли поближе к корме корабля, он присел рядом с ней на корточки и помог ей прочесть название парохода. «ПРОВАНС». Жан-Франсуа объяснил ей, что Прованс так же, как и Гавр, расположен на берегу моря. Но в Провансе круглый год солнечно и тепло, добавил он, а цветы такие пахучие, что воздух кажется напоенным ароматом духов. Позднее, когда Жюли стала подростком, она снова не раз видела этот корабль и со щемящим чувством вспоминала то давнее отплытие. К тому времени Жан-Франсуа уже погиб на войне. Кто бы мог подумать, что этот огромный океанский лайнер переживет ее старшего брата?

– Мама, папа, мне пора идти. – Жюли подняла взгляд на двух старичков в черном. – Еще надо переодеться в форму…

Отчий дом Жюли покидала впервые. Она получила работу во Французской пароходной компании и теперь отправлялась в свое первое морское путешествие.

– Конечно, – кивнула мать. – Нельзя опаздывать.

Не говоря больше ни слова, родители и Жюли обменялись поцелуями – такими невесомыми, что они почти не коснулись друг друга, точно все трое были не людьми, а призраками. Повесив дорожную сумку на плечо, Жюли углубилась в толпу у трапа пассажиров третьего класса. Пробираясь сквозь строй людей, она в задумчивости наклонилась, подхватила длинный обрывок зеленого серпантина и, быстро накрутив его на руку, к своему удовольствию заметила, что кое-кто из членов команды все еще стоит на пирсе. Проталкиваясь между пассажирами и местными жителями, она на миг замерла, ослепленная фотовспышкой, – но ведь не ее же снимают?

Возле корабля она заметила стайку соседских мальчишек – из ее квартала Святого Франциска. Подобно канатоходцам, они бесстрашно балансировали на толстых канатах, протянутых с парохода на пристань, и подначивали друг друга сосчитать бесчисленные корабельные иллюминаторы. При этом, указывая то на один, то на другой, каждый хвастался, что именно этот иллюминатор сваривал его отец. Их взгляды мгновенно обратились к Жюли.

– Au revoir, Жюли! – Раскачиваясь на тугих канатах, кричали они и махали ей на прощание. – Bonne chance![3]

Теперь, вдалеке от родителей, она позволила себе улыбнуться.

– Au revoir, mes enfants![4] И вам тоже удачи! – подойдя к трапу, воскликнула она в ответ.

Поднимаясь по ступеням, Жюли почувствовала, что на душе у нее все легче и легче. Бесцветное домашнее существование и безрадостный мир Гавра теперь позади, – начинается новая жизнь. В ней не будет места безмолвию, не будет места пустоте. И бившиеся о корму волны рукоплескали ее прибытию.

Поднявшись на борт, Жюли выбралась на палубу третьего класса. Она легко протиснулась сквозь толпу, сгрудившуюся вокруг швартового устройства и грузовых люков. Затем прошла на боковую палубу и прислонилась к узкому отрезку перил, который никто еще не успел занять. Взглядом отыскав родителей – выбравшись из толпы, они отошли от корабля подальше, – Жюли принялась нервно накручивать на руку серпантин: с той минуты, как месяц назад ей предложили эту работу, на нее то накатывала радость, то одолевали сомнения.

Она не сводила взгляда с родителей и все думала: неужели после ее отъезда они больше не скажут друг другу ни слова?

* * *

На пирсе смешались крики и смех, ржание лошадей и лязг подков, всплески аккордеона и скрипки. Констанция Стоун, оглушенная какофонией звуков, прохладно пожала руку сестре и кивком попрощалась с ее французским другом Мишелем.

– Что ж, прощай, – пробормотала Констанция и сделала шаг в сторону парохода.

Но не в силах сдержаться, она тут же обернулась к сестре.

– Ты ведь знаешь, Фэйт, тебе надо ехать со мной! – совершила она последнюю попытку. – Если бы у тебя было хоть какое-то сознание долга, хоть какое-то чувство ответственности перед семьей…

– А не ты ли годами долбила мне, что я лишена каких-либо представлений о нравственности, – с лукавой усмешкой прервала ее Фэйт. – Что ж, ты, наверное, была права.

Они замерли лицом к лицу. Констанция и ее младшая сестра. Фэйт – даже в двадцать три года она все еще отличалась ребячеством – стояла перед ней и улыбалась; облаченная в свободного покроя блузку, юбку и шарф, поверх которых спускалось длинное ожерелье, на голове у нее красовался расшитый бисером тюрбан – на вкус Констанции ни дать ни взять цирковая артистка. Она стояла, прижавшись к любовнику. Мишель был лет на восемь ее старше, в темной рабочей одежде и ботинках, заляпанных краской всех цветов радуги.

– О да! – вздохнула Констанция и снова отвернулась от Фэйт. Беспутная, безнадежная…

– Хорошего путешествия! – явно ничего не поняв из разговора сестер, с милой улыбкой воскликнул Мишель.

– Прощайте, – бросила обоим Констанция и на этот раз без колебаний зашагала прочь.

Вблизи парохода она облегченно вздохнула. Как долго они ехали поездом из Парижа! Но за это время она перекинулась не более чем двумя словами с сестрой – не говоря о Мишеле. После напряженных последних дней славно было побыть в одиночестве, отдохнуть от колких и злых ответов, враждебности и молчания.

Фэйт отказалась вернуться домой, превратив поездку Констанции в пустую трату времени. Констанции вспомнилось начало этого путешествия, вокзал в Вустере – на платформе плачут ее дочери, взгляд Джорджа исполнен недовольства и укоризны.

Она поступила наперекор мужу, и что из этого вышло? Фэйт ни в какую не хотела расставаться со своей новой жизнью в Париже. И теперь уже было не важно, помог бы ее приезд матери или нет…

Идя к кораблю, Констанция заметила впереди себя репортеров. Их было несколько. Вытянув шеи, они выискивали вокруг занятные сюжеты. Фотографы тут и там щелкали фотоаппаратами. А неподалеку Констанция приметила кинооператора – он снимал отплытие корабля для киножурнала новостей; и на случай если она попадет в кадр, Констанция поправила шейный платок, пригладила ладонями юбку и, глубоко вздохнув, стерла с лица последние следы раздражения.

На ней был костюм, несколько недель назад купленный для поездки в Европу. Едва примерив его, она почувствовала себя такой элегантной. Длинная черная юбка, белая шелковая блузка, красный с большим узлом шелковый галстук, образ завершала пышная серая шляпа. Но стоило Джорджу – к тому времени он хоть и смирился с ее поездкой, но все же злился – увидеть жену в этом наряде, он тут же начал ее дразнить.

– Дорогуша! – не преминул воскликнуть он. – Какая же ты предусмотрительная! Ты же будешь одета под стать кораблю! Подумать только, какое сочетание! Черный цвет и белый, да еще красный – под цвет пароходной трубы, а наверху серый дымок!

Констанция, пораженная издевательским тоном и несвойственным ее супругу взлетом воображения, немедленно готова была пойти купить другой наряд, но времени на это не оставалось. И вот теперь, шагая к лайнеру, она надеялась, что подобное сравнение никому не придет в голову, а главное, не придет в голову репортерам. Она мгновенно представила себе газетный заголовок: «Пропала провинциалка, одетая под стать лайнеру!»

Из толпы выскочил светловолосый фотограф и, приземлившись прямо перед ней, с извиняющейся улыбкой щелкнул вспышкой.

К счастью – спасибо судьбе за маленькие подарки, – фоном для фотографии оказался не лайнер, а толпа. Оглянувшись, Констанция заметила, что эта неожиданная вспышка испугала двух женщин поблизости: одна, маленького роста, молодая, с ярко-медными волосами, приостановилась в нескольких шагах впереди нее, а вторая, пожилая и невероятно худая, в длинном облегающем сливового цвета пальто, остановилась сбоку. Обе женщины, ослепленные вспышкой, на мгновение замерли – и вновь продолжили путь по направлению к кораблю. Интересно, куда может попасть это фото? И надо же, обе женщины, как и она, отправляются в путь в одиночестве…

Но толпа вдруг активно зашевелилась, и дамы пропали из виду, не дав Констанции развернуться в предположениях. Мимо нее вдруг ринулись все подряд: офицеры в элегантной форме, бармены, посыльные… Она слышала, что на пароходе «Париж» не меньше тысячи членов экипажа, а пассажиров – начиная с «цилиндров и моноклей» в благоустроенных каютах первого класса наверху и кончая обездоленными эмигрантами в самом низу – вдвое больше.

Перед тем как взойти на корабль, Констанция приостановилась разглядеть его. Корпус лайнера тянулся вдоль всего пирса, а над верхней палубой возвышались три ярко-красные трубы – по сравнению с ним все прочие суда в гавани казались карликовыми. По длине «Париж» не уступает высоте Эйфелевой башни, но вид у лайнера куда более мощный и основательный. Наверное, следует считать, что ей повезло участвовать в первом путешествии этой гигантской морской посудины, плывущей из Гавра в Саутгемптон и далее в Нью-Йорк. Однако настроение у нее было отнюдь не праздничное.

И тут в общей неразберихе кто-то толкнул ее. Задевший ее мужчина повернулся, видимо, желая сказать что-то нелестное и выбранить за остановку в таком неподходящем месте, но как только увидел ее – а она была, несомненно, хороша сейчас, переполненная эмоциями, – выражение его лица сразу переменилось.

– Простите, мадемуазель, – бросив на нее плотоядный взгляд и прижавшись посильнее, произнес он.

Констанция, которая не раз ловила на себе подобного рода взгляды, холодно кивнула в ответ и, присоединившись к другим пассажирам второго класса, зашагала в сторону трапа. Она двигалась, зажатая в толпе незнакомцев, без всякого удовольствия ощущая прикосновение их одежды, их рук, ног и их дыхание, пока наконец не поднялась на палубу и не подошла к перилам напротив своей каюты.

С палубы, не умолкая, неслись возгласы восторга и восхищения: кричали возвращавшиеся домой американцы, туристы, молодые пары, отправившиеся в свое первое путешествие, и состоятельные еврейские эмигранты, навсегда покидавшие Европу; все бросали разноцветный серпантин и махали шляпами. Констанция устремила взгляд на пирс и мгновенно обнаружила в толпе Фэйт и Мишеля. Да и как их можно было не заметить?

Подобно всем провожающим, они теперь ободряюще ей улыбались (ну не нахальство ли?) и, нежно обнимая друг друга, весело махали руками. Констанция несмело махнула в ответ, но ей почти сразу же расхотелось смотреть на них. Все эти две недели своего душеспасительного визита она чувствовала себя пятым колесом в телеге, будучи неизменной свидетельницей их неуемных нежностей.

В присутствии Фэйт и Мишеля она без конца сравнивала их беспечное счастье со своими отношениями с Джорджем. Не могла не сравнивать! И хотя Констанция не понимала их бесед на французском, она завидовала тому, с каким восхищением Мишель смотрел на ее сестру, завидовала сквозившей в их голосах страсти. Ей было отлично известно, что Фэйт считает ее отношения с Джорджем скучными, во многом формальными, то есть такими, каких быть не должно.

Устав созерцать их довольные лица – Фэйт то и дело прижималась к Мишелю и без конца ему улыбалась, – Констанция покинула веселящуюся толпу и удалилась к себе в каюту. И хотя ей было не по себе оттого, что она возвращалась домой ни с чем, она с радостью покидала Францию. Войдя в каюту, она сняла пышную серую шляпу – и грусть сковала ее. Да, более эгоистичного человека, чем ее сестра Фэйт, свет не видывал.

* * *

Вера отпустила руку Чарлза – пора было идти на корабль.

– Что же я буду без тебя делать? – печально спросила она.

– Может, мне спрятаться в твоем гигантском сундуке? – улыбнулся он.

Понимая, что времени для встреч у них остается совсем немного, в эти последние недели Чарлз виделся с Верой гораздо чаще обычного, хотя его и тяготило то, что ее здоровье с каждым днем ухудшалось.

– В этот сундук можно упрятать слона. Громада в громаде!

Вера улыбнулась.

– Как же мне будет тебя не хватать, – тяжело вздохнула она.

– Вера, мы же не навсегда прощаемся! Мы еще увидимся.

– Конечно, – кивнула она.

Чарлз наклонился поцеловать ее, они обнялись и застыли на миг в объятии. Прижавшись к Чарлзу, Вера, к своему удивлению, почувствовала, как по его щеке скатилась слеза. Она смахнула ее и с улыбкой заглянула во влажные от слез глаза друга.



– Можешь считать меня сентиментальным, – пожав плечами, прошептал он, – но мне, моя радость, тоже будет тебя не хватать.

Чарлз отошел на шаг попрощаться с Амандиной, а потом погладил по голове Верину собаку.

– До свидания, – улыбнувшись, сказал он. – Au revoir!

Шагая к огромному кораблю, Вера все еще ощущала теплоту прикосновения Чарлза, и она дотронулась до щеки проверить, можно ли это тепло почувствовать рукой и на какое-то время его сохранить, но вместо тепла ощутила лишь прохладу стареющей кожи. И хотя ей все еще хотелось, чтобы Чарлз окликнул ее и умолял не уезжать, она понимала, что каждый из них уже сделал свой выбор.

Вера, чтобы улыбнуться другу и помахать ему рукой, еще раз обернулась – и зашагала по пристани, черная собака впереди, Амандина позади. Пока их маленькая процессия лавировала между лошадьми с повозками, автомобилями, ящиками и сундуками, Вера невольно разглядывала окружающих. Семьи, члены экипажа, эмигранты и группы туристов так же, как и они, извиваясь подобно водорослям или морским угрям, выискивали любую лазейку, чтобы пробраться к лайнеру, словно их несло к нему мощным морским течением. И еще, к своему неудовольствию, Вера заметила, что сегодня в порту, где обычно пахло соленой свежестью, доминировал едкий запах человеческого тела.

Вера едва держалась на ногах. Наконец, дойдя до «Парижа» – огромного парохода, который отвезет ее домой на Манхэттен, – она, прежде чем взойти на трап, тяжело оперлась на трость и приостановилась. Вокруг нее царил полный хаос: люди кричали и толкались, глаза жгло ослепительное солнце. Или это была фотовспышка? Она несколько раз сморгнула и увидела перед собой светловолосого фотографа. Он указал ей на камеру и смущенно улыбнулся.

– Это для судовой газеты, – по-французски сказал он. – Если в завтрашней газете прочтете статью об отправлении нашего лайнера, найдете в ней себя!

Вера вежливо ему кивнула. В этот период жизни ей меньше всего хотелось увидеть свою фотографию в газете. Она принялась наблюдать, как фотограф двинулся дальше, вспугивая вспышкой других пассажиров. Все еще задыхаясь, она прислушалась к раздававшимся вокруг нее голосам: восторженным возгласам и восхвалениям морского лайнера.

– Comme c’est beau!

– C’est le transatlantique le plus grand de la France!

– Le salle de machines est magnifique![5]

Равнодушная к величию корабля, Вера с грустью подумала лишь о том, что будет скучать по французскому языку. Она почти полжизни провела в Париже и теперь вдруг осознала, что этот прекрасный, любимый ею язык, в котором она все эти годы старательно совершенствовалась, больше ей не понадобится. Все оставшиеся ей дни ее будут окружать только те, кто говорит по-английски.

Вскоре она добралась до входа на палубу первого класса, переступив порог которого почувствовала себя в современном дворце. Она вошла в помещение первого класса, не обращая внимания ни на роскошные деревянные панели, ни на плюшевые ковры, ни на громадные букеты экзотических цветов, ни на ласковые улыбки обслуживающего персонала. Она прошла мимо грандиозной лестницы и на лифте поднялась на верхний этаж, туда, где была ее каюта. Выйдя на палубу, она передала поводок Амандине, а сама подошла к перилам, чтобы в последний раз на прощание помахать Чарлзу. Теперь, когда почти все пассажиры уже поднялись на борт, толпа на пирсе в основном состояла из друзей отъезжающих и поклонников морских лайнеров; через минуту-другую она отыскала Чарлза и помахала ему рукой.

Крепко держась за перила, Вера не сводила глаз со своего старого друга, который, точно с другого конца света, отвечал ей таким же пронзительным взглядом. Чарлз, пожилой мужчина годом или двумя старше нее – теперь он мог рядом с ней показаться гораздо моложе, – был прекрасно одет, и вид у него был весьма величавый. С печальной улыбкой разглядывая друга, Вера отметила про себя, что, несмотря на то что он прожил на континенте немало лет, угадать его происхождение было вовсе не трудно. Чем это объяснялось? Формой челюсти и прямой осанкой? Или густыми седыми волосами? Неужели по этим признакам можно определить британца?

Разглядывая его привлекательную фигуру – одна рука в кармане, другая небрежно опиралась на трость, – Вера едва могла поверить, что никогда больше его не увидит.

Компания рядом с ней вдруг разразилась смехом – они только что открыли бутылку шампанского и теперь отряхивались от брызг. Один из мужчин поднес бутылку ко рту, поймать рвущиеся из горлышка пузыри, и ко всеобщему развлечению облил свою экзотическую дорожную накидку.

Вере больше не хотелось стоять на палубе, но, прежде чем покинуть ее, она на прощание помахала Чарлзу, а он прощальным жестом поднял шляпу, послал ей воздушный поцелуй и не спеша двинулся в сторону вокзала, чтобы сесть на поезд и вернуться в Париж. Вера проводила его взглядом и бросила последний прощальный взгляд на Францию (хотя, конечно, этот портовый город не был ее Францией). Еще одно скорбное расставание. Зайдя в каюту, она легла на кровать – ей никогда не нравилось натужное веселье, а это празднование отплытия огромного океанского лайнера было истинным воплощением подобного рода глупости.

* * *

Жюли стояла у перил на палубе третьего класса и махала рукой родителям. Она разглядела их в самом дальнем конце пирса. В траурных одеждах они казались такими маленькими, что походили на пару черных дроздов, примостившихся на краю поля. Мать, похоже, махала ей в ответ. А может быть, это только казалось.

Она легонько провела пальцами по перилам. Всю жизнь прямо из кухонных окон их дома она видела, как эти поразительные лайнеры выходили из порта и входили в порт. На ее глазах они проживали свой недолгий век: праздничное отправление в первое путешествие, активную юность и малопривлекательные зрелые годы. А потом, всего через пять-восемь лет после спуска на воду, иногда тяжко пострадавшие от пожара или несчастного случая, они уходили на покой. Однако на корабле Жюли путешествовала впервые.

Семья ее жила в маленьком рабочем районе посреди портовых причалов в окруженном каналами домике. Островок в порту, да и только. Она выросла среди воды. Среди воды и кораблей. Но до сегодняшнего дня самое большое судно, на каком ей удалось побывать, была отцовская рыбацкая лодка, такая куцая, что в ней не помещались все его сыновья. А этот корабль «Париж» размером был больше ее жилого квартала Святого Франциска.

Жюли бросила на родителей мимолетный взгляд и отвернулась. Мать и отец пришли проводить своего единственного пережившего войну ребенка – дочь, которая покидала родительский дом, и Жюли невыносимо было видеть их усталые, мрачные лица. Ей пора было спускаться вниз и готовиться к работе, но она никак не могла решиться уйти с палубы, исчезнуть и оставить отца и мать в полном одиночестве. Кроме того, Жюли хотелось увидеть с палубы, как этот грандиозный лайнер величественно выйдет из порта и покинет Гавр.

Несколько матросов и корабельных рабочих все еще веселились на палубе; они кричали и размахивали руками, указывая в сторону столпившейся на пирсе публики. В эту минуту к перилам подошли два моряка – парни, настолько похожие друг на друга, что, хотя один из них был почти на голову выше другого, их легко можно было принять за братьев. Встав возле Жюли, они принялись изо всех сил махать белокурой девушке с маленькой собачкой в руках. Она улыбнулась им в ответ и помахала собачьей лапой. Парень пониже закатил глаза, а потом устремил взгляд вдоль гладкого корпуса парохода вниз к самой воде.

– Ни разу не был так далеко от земли, – заметил он приятелю.

– Ты хочешь сказать, так далеко от воды! – воскликнул приятель и тоже устремил взгляд вниз к воде.

Жюли, вытянув шею, сделала то же самое, и ее взгляд скользнул вдоль борта корабля до самой морской глади, и та действительно показалась ей поразительно далекой. Она размотала с пальцев серпантин, выпустила его из рук и, пока он не коснулся темной воды, с замиранием сердца следила за его падением, потом подняла голову и снова бросила взгляд на родителей. Они терпеливо ждали отплытия парохода – им это было далеко не впервой. Жюли грустно вздохнула и покачала головой – разве она могла заменить им сыновей?

– Эй, слушай, – все еще свешиваясь через перила и разглядывая море с высоты, заговорил низкорослый. – А ты когда-нибудь спрашивал себя, откуда во время прилива берется лишняя вода?

– М-да, это загадка, – с насмешливой серьезностью отозвался второй матрос. – Вроде того, откуда что берется, когда разбухает твой петушок?

Низкорослый изумленно задрал голову, его длинный приятель, хлопнув его по спине, расхохотался, а Жюли, чтобы парни не заметили ее улыбки, поспешно отвернулась. Матросы! Интересно, солдаты в окопах тоже отпускают такого рода шутки и так же хохочут над ними?

Внезапно у пассажира, стоявшего на носу корабля, ветром сдуло с головы небрежно надетую соломенную шляпу. Когда та пролетела мимо Жюли, она с легкостью поймала ее, и стоявшие рядом матросы, мгновенно оборвав смех, уставились на нее с таким видом, будто она спустилась с небес.

Жюли была настолько миниатюрна, что люди обычно не замечали ее, но если они все-таки обращали на нее внимание, то уже не могли отвести от нее взгляда. Ее необыкновенные медно-рыжие волосы блестели на солнце. Ее тонкая бледная, с едва заметными розовыми и голубыми прожилками кожа казалась почти прозрачной и напоминала поверхность жемчужины. Брат Жюли Лоик, бывало, говорил, что его сестра похожа на неземное существо, вроде ангела или нимфы, и еще она напоминает ему только что ожившую статую Пигмалиона. Но Жюли прекрасно знала, что на самом деле посторонние не сводили глаз с огромной родинки, которая, примостившись у нее под носом, четко обозначала ложбинку над верхней губой.

Вот и сейчас матросы вмиг разглядели ее родинку, но тут же, не успев скрыть отвращения, смущенно отвели взгляды. Сколько ей помнилось, вот так на нее всегда и смотрели все, и она уже к этому привыкла.

– Здорово вы ее поймали, – наконец вырвалось у низкорослого.

Жюли повертела шляпой в руках и пожала плечами.

– Я выросла с четырьмя братьями, – объяснила она.

Владелец шляпы подошел к ней и, словно шляпа, пролетев по воздуху, успела испачкаться, принялся ее отряхивать.

– Премного вам благодарен! – воскликнул он.

Мужчина сказал это по-французски, но его глубокий голос прозвучал с незнакомым акцентом.

Он взял протянутую ему шляпу, поклонился и посмотрел Жюли прямо в лицо, и она заметила, что его взгляд не устремился к родинке, – он, судя по всему, еще не успел ее обнаружить.

– Я купил эту шляпу только сегодня утром. Довольно нелепая покупка для судового механика. – Незнакомец улыбнулся и протянул ей руку: – Меня зовут Николай Грумов.

Этот рослый, крупный мужчина напомнил Жюли виденных ею во время войны здоровенных американских солдат, которые, казалось, все как один были взращены на ферме, где их кормили исключительно мясом и молоком. Хотя незнакомец, похоже, был всего на несколько лет старше ее (лет двадцати четырех, не больше), его взъерошенные каштановые волосы явно начали редеть. А на загорелом лице были видны едва заметные следы оспы. В его облике сквозила надежность, и Жюли это сразу понравилось. Она с улыбкой пожала его большую теплую руку.

– Жюли Верне. Рада с вами познакомиться, – слегка запинаясь, проговорила она. – Я тоже работаю на этом корабле.

– Наверное, в обслуживающем персонале. У нас в машинном отделении хорошеньких девушек нет, – улыбнувшись, сказал Николай.

Жюли, непривычная к вниманию мужчин, покраснела и потупилась. И тут вдруг взревел гудок – первое предупреждение о скорой отправке корабля.

– А вот и напоминание, что мне пора приступать к своим обязанностям! – объявила Жюли.

Она подняла с палубы сумку и, отходя от перил, оглянулась.

– Может быть, мы еще случайно встретимся, – робко предположила она.

– Я очень на это рассчитываю! – Николай подмигнул ей и приподнял шляпу.

Проходя мимо своего нового знакомого, Жюли почувствовала, что он не сводит с нее глаз. Она приостановилась и улыбнулась. Возможно, с этой поездки у нее действительно начнется новая жизнь. И тут до нее дошло, что она забыла напоследок помахать родителям. Жюли глубоко вздохнула – теперь этого не поправить; ее новый знакомый все еще стоит на палубе, и было глупо снова туда возвращаться, но, как только у нее появится свободная минута, она обязательно им напишет. Повесив сумку на плечо, Жюли зашагала в сторону женского спального отделения для прислуги.

Хотя лайнер был огромен, она отлично знала, куда ей надо идти, и двинулась в сторону нижней палубы. Во время подготовительных занятий Жюли почти наизусть выучила план парохода. Правда, кроме этого, она практически не узнала ничего нового, так как на корабле женщинам предстояло делать то же самое, что они делали на суше: стирать белье, делать уборку, присматривать за детьми или работать в магазинах и салонах красоты. А уроки английского языка, обязательные для тех, кого нанимали во Французскую пароходную компанию, не были так уж трудны для жителей Гавра, поскольку во время войны они на каждом шагу сталкивались с солдатами союзных войск.

Жюли спускалась по одной лестнице за другой; воздух вокруг становился все теплее и теплее, а шум моторов все громче и громче, пока наконец она не оказалась возле носовых отсеков корабля. В этой наиболее подверженной качке части лайнера разместилось оборудование, хранились грузы, и там же предстояло жить нанятым на пароход работницам.

Она заглянула в женскую общую спальню, и перед ней предстала комната с низкими потолками, заставленная прикрепленными к клетчатому полу шкафчиками, скамейками и двухъярусными кроватями. Рядом со спальней располагалась столовая. В ней над длинными столами и скамейками с покатого потолка свисали тусклые лампочки. И в этом тоскливом месте работницам предстояло проводить свой досуг: есть, рукодельничать и играть в карты.

Пока Жюли шла к своей кровати, несколько женщин приподнялись с мест, чтобы с ней поздороваться, но из-за монотонного шума моторов их приветствий почти не было слышно. Однако большинство работниц, чтобы вовремя успеть на свои посты, торопливо примеряли фартуки и шапочки.

Жюли приветливо им улыбалась и пыталась угадать, на какую работу наняли каждую. Хорошенькие девушки с модными прическами и нежными руками, несомненно, будут на работах полегче и на виду у публики: они будут продавать табачные изделия и цветы; другие – тоже привлекательной наружности, но попроще, – очевидно, парикмахерши и маникюрши, а может быть, наняты на роль служанок для пассажиров второго класса, которые отправились в путешествие без прислуги. Большие, крепкие женщины, скорее всего, были прачками, и их обветренные лица, казалось, тоже не грех было вымочить.

Жюли не рвалась прислуживать рафинированной публике, но считала ниже своего достоинства стирать белье, и потому ее назначили обслуживать пассажиров третьего класса. Что ж, работа как работа. В любом случае она будет с этими людьми по соседству, и ей не придется целый день носиться по всему кораблю.

Радуясь тому, что ей достался «нижний этаж», Жюли села на кровать и открыла сумку. Она достала из нее кружевную, с затейливым узором салфетку – в центр которой была изящно вплетена буква «В», – положила ее на подушку и нежно расправила рукой. Эту салфетку сплела ее мать, кружевница, еще в те времена, когда Жюли была ребенком. Перед ее глазами до сих пор стоял образ совсем другой матери: сидя перед окном, молодая женщина плетет кружева, и в руках ее то и дело постукивают костяные коклюшки, а она то провязывает цепочку из воздушных петель, то соединяет нити и петли в узор. Но всему этому положил конец скрутивший ее артрит. Почти все изделия – воротнички, манжеты, кружевные чепчики – шли на продажу. Так, конечно, и было задумано. Хотя матери приходилось продавать свои изделия богатым жителям Гавра, кое-какие свои творения она припасла для детей. Эта салфетка, например, предназначалась будущей невесте старшего сына.

А потом грянула Первая мировая война.

Мадам Верне потеряла на войне четырех сыновей. Каждый год она теряла сына – одного за другим, в порядке старшинства. Самый старший, Жан-Франсуа, погиб в Лотарингии в первую же неделю войны. Эмиль пал в битве при Ипре, а за ним Дидье в бою при Вердене. Лоика убили в 1918 году перед самым перемирием. Войну их страна выиграла, но семья Верне потерпела поражение. И поскольку о невесте Жана-Франсуа речи больше не было, эту кружевную салфетку без каких-либо торжественных церемоний мать отдала младшему ребенку – дочери.

«Что ж, раз уж ты покидаешь наш дом, возьми ее на прощание», – тяжко вздохнув, сказала мадам Верне и протянула Жюли сложенную вчетверо салфетку.

Жюли сложила в шкафчик остальные пожитки: туалетные принадлежности, нижнее белье, книгу с заложенными в нее письмами, достала из сумки новенькую, с иголочки, черную форму – до того отутюженную, что от нее, казалось, пахло паленым. Жюли вдруг снова вспомнила о родителях. Вспомнила, как они, тоже в черном, стояли на пирсе, не произнося ни слова и не касаясь друг друга. Так у них повелось с того дня, как они узнали о своем последнем жертвоприношении войне – гибели Лоика.

– Мадемуазель Верне?

Жюли подняла глаза и увидела перед собой нахмуренное морщинистое лицо худощавой женщины лет пятидесяти. Та перевела взгляд с Жюли на свой блокнот и обратно. В спальной комнате они теперь были одни – все ушли на свои посты.

– Да, это я. – Жюли смущенно улыбнулась, а женщина еще больше нахмурилась и приняла строгий вид.

– Надо отвечать: «Да, мадам». Я твоя начальница, – выпрямляя спину, проговорила она. – Мадам Трембле. Глава хозяйственного отделения.

– Извините, мадам.

– Почему вы все еще тут?! – Мадам Трембле нетерпеливо топнула ногой. – Шевелитесь! Немедленно надевайте форму! Вам давно положено быть в общей комнате третьего класса!

– Разумеется, мадам, – поспешно вставила Жюли, и мадам Трембле исчезла за дверью.

Недовольная тем, что произвела дурное впечатление на начальницу, Жюли принялась торопливо застегивать пуговицы и прилаживать белую накрахмаленную шапочку, но не прошло и минуты, как в спальню снова ворвалась мадам Трембле.

– Достаньте из кладовки половую тряпку. На полу в коридоре рвота, – указав острым подбородком направо, потребовала она.

– Хорошо, мадам, – слегка нахмурившись, ответила Жюли.

Ее наняли работать в столовой третьего класса, и она не предполагала, что в ее обязанности входит вытирать рвоту.

– Корабль еще не отправился в путь, а кого-то уже вырвало! – возмущенно воскликнула начальница и снова исчезла.

Жюли принялась завязывать фартук, раздумывая о том, что она того, кого стошнило, ничуть не осуждает. В третьем классе от воздуха исходил дурной, тяжелый запах, будто его пропитало дыхание больных простудой и людей с гнилыми зубами.

Неожиданно с палубы послышались приглушенные возгласы. «Париж» отходил от причала и покидал гавань. Жюли вдруг пошатнулась – точно кто-то ее дернул и потащил за собой – каким громадным ни был этот лайнер, она, находясь на носу, над моторами, явственно ощутила его резкое движение. И хотя Жюли не один год прожила на воде, таких рывков она, пожалуй, никогда не испытывала. Чтобы не упасть, она поспешно ухватилась за металлический столб. Ее вдруг обдало жаром, и она почувствовала, что задыхается.

* * *

Вера лежала в каюте на постели, закрыв глаза и почти не шевелясь, в ногах у нее дремала собака. Она старалась не обращать внимания на доносившийся с палубы шум, но неожиданно он достиг безумного предела: загрохотали фейерверки, послышались взрывы смеха и повторяемые с маниакальным упорством восторженные крики: «Bon voyage! Vive la France! Vive L’Amérique!»[6]

Вера понимала, что все это означает, и попыталась прочувствовать это едва уловимое движение – выход корабля из порта. Ей казалось, что она способна его распознать, как в свое время на Крите распознала малейшие колебания начинавшегося землетрясения. Но вот наконец возбужденная толпа в поисках новых приключений начала постепенно покидать палубу, и Вера облегченно вздохнула.

Она уже в десятый раз пересекала океан, в десятый раз пересекала Атлантику. Вера приподнялась на локте и принялась разглядывать каюту – свое пристанище на ближайшие пять дней. Она с удивлением заметила на столе телефон и грустно вздохнула. Эта каюта была куда как далека от той изумительной каюты, в которой она в прошлый раз восемь лет назад пересекала океан на пароходе «Франция». Построенная по образу и подобию Версальского дворца, величественная «Франция» с ее позолоченными каминами, изумительными зеркалами и изящными резными комодами была истинным произведением искусства. Этот же корабль был намного современнее – прямые линии и незамысловатые формы его дизайна Вере отнюдь не казались элегантными. Еще один признак новых времен. А может быть, признак ее старения.

Вера наклонилась к спящей собаке и почесала ей шею под подбородком. Обе они прошли сходную эволюцию и сходный процесс старения: страстные в молодости, надменные и вспыльчивые в среднем возрасте, теперь обе они без конца вздыхали и то и дело впадали в дрему. Поначалу черному шотландскому терьеру дали кличку Бэт Нуар[7]. Но Чарлз счел, что для такой маленькой собачки подобная кличка слишком претенциозная, и переименовал ее в Биби.

Она снова вернулась мыслями к Чарлзу. Как она обрадовалась, когда он настоял на том, чтобы поехать вместе с ней на поезде в Гавр и проводить ее! Она столько лет прожила в Париже – если точно, тридцать один год, – завязала массу знакомств, вращалась в самых разных кругах, и у нее было множество верных поклонников. Но не хватать ей будет только одного из них – Чарлза.

С Чарлзом Вера познакомилась сразу по приезде в Париж. Ее двоюродная сестра – она была замужем за англичанином – дала Вере к нему рекомендательное письмо, и он сразу же пригласил ее на чай. Они оба тогда были хороши собой, оба модно одевались, и им обоим было чуть больше тридцати. Они были свободны от брачных уз, независимы и оба искрились радостью и любовью к жизни. В тот первый вечер их знакомства после чая они отправились поужинать в ресторан, а оттуда в кабаре выпить шампанского и потанцевать. И в первую же встречу они откровенно поведали друг другу о своей жизни! Вера рассказала Чарлзу о своих равнодушных родителях и неудачном супружестве, а Чарлз рассказал ей о своей аристократической, но эмоционально ущербной семье. Под утро он привез Веру домой и на прощание прошептал: «Дорогая Вера, наверное, мое чувство можно назвать любовью с первого взгляда. Ах, ну почему вы не мужчина!» И оба расхохотались – до коликов в животе.

Не один десяток лет высшее общество Парижа считало их парой – по крайней мере их вместе приглашали на званые обеды; приглашали часто, и они всегда были желанными гостями. Во время войны они даже поселились вместе, – Чарлзу тогда уже поздно было служить в британской армии, и он служил Вере. Он находил ей на черном рынке мясо и кофе, приносил дрова для камина, нежно обнимал во время воздушных налетов на Париж и непрестанно веселил своими непредсказуемыми язвительными шутками.

Как бы ни складывались ее отношения с мужчинами – с равнодушным отцом, мимолетным мужем и примерно с дюжиной любовников, – сердце Веры принадлежало исключительно Чарлзу, несмотря на то, что женщины его вовсе не привлекали. Но любовь Веры не была безответной – она была взаимной и глубокой. У Чарлза, как и у Веры, были любовники. Порой ее друг исчезал и не появлялся неделями, однако в конце концов возвращался с дьявольской улыбкой, а иногда – и это зависело от его партнера – и с трофеем: бутылкой старого бордо, ящиком гранатов или привезенными из Брюгге домашними шоколадными трюфелями. В отличие от Веры, которой нравилось обсуждать с Чарлзом достоинства и недостатки своих любовников, Чарлз о своих тайных партнерах не заводил речи. Правда, оба знали, что эти любовники – явление временное, тогда как их отношения были крепкими и долговечными. Вера вспомнила мимолетный поцелуй Чарлза на пирсе и прикусила губу. Как она будет жить без него в Нью-Йорке?

Оглянувшись, Вера заметила, что ее багаж уже внесли в каюту и аккуратно сложили в углу. Из шести сундуков соорудили пирамиду, вершину которой венчал саквояж. К этим старым сундукам – им теперь было лет двадцать пять, не меньше – Вера испытывала сентиментальную нежность и ни за что не хотела сменить их на новые. Ее молоденькая секретарша Сильвия не видела в них ничего привлекательного и при каждом удобном случае уговаривала Веру купить новые, но Вера на ее уговоры так и не поддалась. На бежевых с коричневой окантовкой боках сундуков красовались бесчисленные оставшиеся от прошлых путешествий наклейки: названия средиземноморских и скандинавских портовых городов, а также городов маршрута Французской пароходной компании: «Нью-Йорк – Гавр». Почти все наклейки выцвели и потерлись. Даже самые новые из них были двухлетней давности.

В прежние времена эти сундуки предназначались исключительно для нарядов, которые она – как и многие другие пассажиры первого класса – в морском путешествии меняла по пять раз на дню. Бывало, к завтраку, обеду и ужину, на танцы и игры Вера выходила всякий раз в чем-то новом, но теперь она не собиралась терять время на смену туалетов – в этих огромных сундуках она перевозила вещи из своего парижского дома в Нью-Йорк. Она решила не отправлять вещи по почте, а ограничиться только теми, что поместятся в эти видавшие виды сундуки. В последние годы, особенно после войны, Вера поняла, что в жизни вещи – почти все вещи, – не играют существенной роли.

Полусонная Амандина заерзала в кресле, а затем, не открывая глаз, облизала сухие губы. «Какая же мы жалкая троица, – прислушавшись к похрапыванию Биби, подумала Вера. – Три старушки, вялые и неповоротливые. Дряхлые медведицы в нескончаемой спячке».

– Амандина, – тихо позвала Вера, и служанка сразу же откликнулась. – Передайте мне, пожалуйста, вот ту сумку. Да, ту самую, с книгами. А теперь можете идти устраиваться в своей каюте. Она рядом с моей, на этом корабле вам не придется бегать из первого класса во второй.

Вера сама себе улыбнулась, представив, как неторопливая Амандина во всю прыть несется по палубе.

– Вы уверены, что вам не нужна моя помощь? – спросила старая служанка. – Я могу развесить ваши наряды, распаковать ваши туфли…

– Нет, спасибо, не надо. Я пока о нарядах не думаю, – ответила Вера. – Одна мысль о них наводит тоску. Отдохните немного. А если мне что-то понадобится, я вас позову.

Амандина, мимоходом погладив Биби, неторопливо зашагала в соседнюю каюту.

Вера же принялась распаковывать саквояж. Первым делом она достала из него свой маленький портрет в рамке красного дерева. Внимательно всмотрелась в него и вспомнила тот день, когда он был написан. Ей тогда было далеко за тридцать, и Чарлз предложил – а вернее, подтолкнул ее к тому, чтобы заказать портрет некому карликового роста художнику с огромными пухлыми губами. Да, это было настоящее приключение! Они с Чарлзом в дождь взобрались по длинной крутой лестнице на Монмартр и встретились с этим гротескного вида человеком, потом вдребезги напились не то анисовой водки, не то абсента, а приблизительно через час художник закончил ее портрет – рисунок пастелью.

Позднее этот художник прославился и умер довольно молодым – намного моложе, чем она теперь. Художник не проявил ни к ней, ни к Чарлзу никакой симпатии – он почувствовал, что они посмеиваются над ним, и взял с них денег больше положенного (или по крайней мере он сам так счел). Вере тогда портрет отнюдь не понравился. Художник преувеличил все ее недостатки – длинный нос, квадратное лицо, острый подбородок, – насмеявшись в ответ над ней. Но теперь в этом рисунке она увидела прежнюю Веру – интересную, гордую, самовлюбленную, даже отчасти лукавую, и она вдруг подумала, что этот портрет, пожалуй, ей сейчас весьма по душе.

Она поставила рисунок на столик перед зеркалом, сдвинула в сторону и всмотрелась в оба образа – в портрет и в свое отражение. Женщина в расцвете лет и женщина на закате жизни. Она придирчиво вгляделась в свое отражение: из-за худобы морщинки у нее на лице прорезались резче прежнего, кожа обвисла. Она слегка откинула голову и бросила взгляд на свою шею. «У тебя красивая шея», – однажды сказала ей мать. Теперь же эта шея выглядела так, словно группа крохотных искателей приключений, пробороздив ее, взобралась по ней, как по склону, и из ложбинки под подбородком бросила веревочную лестницу своим менее энергичным и решительным сотоварищам. Интересно, что они сделают, когда доберутся до вершины? По слуховому проходу проползут к ней в мозг? Вера вообразила, как эти миниатюрные существа, оснащенные веревками и ледорубами, подбираются к центру ее мозга. В последнее время подобные ощущения казались ей все более и более явственными.

Она бросила последний сентиментальный взгляд на портрет – молодую Веру, затем перевела его на иллюминатор – к ее удовольствию, он оказался больше прежних пароходов, на которых ей доводилось когда-либо плавать. И хотя их лайнер отчалил от берега и их теперь окружала вода, по мнению Веры, он еще не вышел в открытое море. Прежде чем пересечь океан, им еще предстояло остановиться в Бретани. Гавр, Саутгемптон… До чего же провинциально это звучит! Почему было не назвать маршрут корабля «Париж – Лондон – Нью-Йорк»? Ведь и такое название не вводит в заблуждение.

Вера снова принялась распаковывать вещи. Она достала сумочку с туалетными принадлежностями и уже почти решила воспользоваться «Волшебным питанием для кожи» Феррола (удивительное средство для морщинистой шеи), но тут же сочла это занятие совершенно бессмысленным. Хмыкнув, она сложила туалетные принадлежности в ящик и еще раз заглянула в саквояж.

На глаза попалась книга, которую Чарлз дал ей для чтения в пути, – тоненький томик стихов его приятеля-грека. Вера с улыбкой заметила, что Чарлз позволил себе загнуть одну из страниц. На ней, видимо, напечатано стихотворение, которое, по его мнению, ей стоило прочесть обязательно. Что ж, она оставит его на последний день, а потом пошлет телеграмму Чарлзу, в которой скажет, что только что его заметила. А может быть, позвонить ему?! Эта мысль ее рассмешила. Интересно, какое столь срочное известие посреди океана кому-то понадобится сообщить на сушу?

Последними из саквояжа Вера достала три толстых дневника. Она осторожно опустила их на маленький письменный стол, из бокового кармашка вынула ручку и положила ее поверх дневников. Этой ручкой было написано здесь каждое слово; семь лет назад с этой ручки и начались ее дневниковые записи.

Случилось это за несколько месяцев до начала войны. Она возвращалась на поезде после тоскливого выходного в Довилле – модном курорте на сером и плоском Нормандском побережье, курорте, который какими-то коварным путем пролез в список фешенебельных мест отдыха светского общества. Из-за дождя в Довилле отменили скачки, и этот выходной оказался особенно унылым.

К тому времени уже довольно сонные, они устроились в купе первого класса и приготовились к шестичасовой поездке в Париж – Амандина прикорнула у нее на плече, Биби улегся ей на колени. Вера и сама наконец почувствовала себя совершенно расслабленной – ни одной английской няне не удалось бы укачать ребенка лучше, чем французскому поезду, – когда в их купе зашел почтительного вида господин. Он сел на свободное место напротив них, снял шляпу и, улыбнувшись, вежливо им поклонился. Затем, пошарив в сумке, вытащил книгу, надел очки и принялся читать.

Вера же, притворившись спящей, стала за ним исподтишка наблюдать. Судя по его одежде, он не был французом, да и кожа у него была смуглее, чем у бледнокожих жителей северных районов Европы. Волосы у незнакомца успели слегка поседеть, в аккуратно подстриженной бородке тоже проглядывала седина, но его густые дугообразные идеальной формы брови были черны, как смоль.

Ей нравилось наблюдать, как он читает. Она с интересом следила, как он водит глазами, спрятанными за очками в золотой оправе, – вверх-вниз по странице – и как его тонкие пальцы нетерпеливо перелистывают одну станицу за другой. Вера всмотрелась в название книги – Валье Инклан[8]. «Театр».

Имя показалось ей необычайно экзотичным – какой-то древний бог индейских племен. Этот смуглый незнакомец, очевидно, принадлежит к театральному миру – драматург, режиссер, а возможно, даже актер? Вера вдруг представила, как он читает ей вслух пьесу (ведь пьесы созданы для представлений, не правда ли?) и своим глубоким голосом превращает испанскую прозу в музыкальный спектакль.

Она заметила, как незнакомец вынул из дорожной сумки табачную трубку, но, поразмыслив, положил ее обратно и достал блокнот и ручку. Он пристроил блокнот на коленях и принялся что-то писать, а вечная мерзлячка Вера неожиданно почувствовала, что в купе стало тепло. Она улыбнулась сама себе и вдруг погрузилась в несвойственную ей мечтательность: она уже путешествовала не со старой служанкой и собакой, а с таинственным господином, и за окном теперь мелькали не сероватые поля, а сияющие на солнце холмы с многочисленными замками на них.

С закрытыми глазами – возможно, задремав – Вера услышала, как незнакомец, собравшись уходить, складывает в дорожную сумку вещи. Поезд подъезжал к Сен-Жермену, а значит, они уже в двух шагах от Парижа. Вера решила притвориться спящей – ей не хотелось разочаровываться: а вдруг этот испанец уйдет, всего лишь слегка приподняв шляпу и мельком ей улыбнувшись? Уж лучше вообразить, будто он, приостановившись в дверях, прощается с ней долгим взглядом, полным сожаления.

Прозвучал свисток, и поезд неохотно тронулся с места; медленно, ритмично застучали колеса. И тогда Вера наконец открыла глаза и устремила их на пустое сиденье, которое только что занимал незнакомец. Неожиданно в щелке между сиденьями она заметила ручку. Бережно прижимая к себе Биби, Вера потянулась за ней и беззвучно рассмеялась. Это дар любви, сказала она себе.

У нее было несколько изящных письменных принадлежностей: два чернильных прибора, коллекция перьевых ручек и с полдюжины авторучек, приобретенных в лучших европейских магазинах. Но эта ручка была уникальной. У нее был перламутровый колпачок, густо-коричневый корпус и серебряный зажим. Вера погладила пальцами корпус и сняла колпачок. Перо авторучки было украшено изящным крестом. Чарлз, разбиравшийся в подобного рода тонкостях, впоследствии сказал ей, что это крест Сантьяго – тот самый, который Веласкес на одном из своих самых известных полотен «Фрейлины» изобразил у себя на груди.

Кто знает, возможно, эту ручку изготовили специально для испанского путешественника. В любом случае вряд ли ей когда-нибудь снова удастся встретиться с ним и вернуть ему ценный предмет. И Вера сочла, что самым лучшим выходом из положения будет написать этим пером что-нибудь стоящее. Она решила, что напишет ту единственную историю, которая ей так хорошо знакома, – историю своей жизни. Именно этой ручкой.

Вера долго обдумывала, каким образом лучше всего приступить к мемуарам. Ей ничуть не хотелось начинать с фразы «Я родилась», а потом описывать последующие годы своей жизни, которых она совершенно не помнила. Вместо того чтобы вести рассказ в хронологическом порядке, Вера решила вести его в алфавитном. И она принялась описывать знаменательные, смешные и символические эпизоды своей жизни от «Аппендицита» (трагикомической истории о ее страданиях во время поездки к умалишенной бабушке) до «Цеппелина» (об ужасе, с которым она следила за этими безмолвными смертоносными дирижаблями, кружившими над Парижем в Первую мировую войну).

С большим удовольствием Вера отбирала истории для каждой из букв алфавита; порой этот выбор был очевидным, порой – вовсе нет. Каждую историю она записывала исключительно синими чернилами. Через два года ее алфавитные мемуары были закончены. Однако, завершив их, Вера вошла во вкус, и ей захотелось написать о чем-нибудь еще: рассказать о случаях, не вошедших в алфавитную серию, и о тех, которые она неожиданно вспомнила, и о тех, о которых раньше она не решалась рассказать. Ей пришла в голову мысль записать их в виде маленьких зарисовок, а сюжетов для таких зарисовок у нее была тьма. Вера, разумеется, не собиралась писать обо всем подряд – она выберет только самые значительные и символичные, и в том порядке, в каком они ей вспомнятся. Начала она с адреса своих родителей – дома номер 1057 на Пятой авеню.

В этих рукописях поля, а порой и целые страницы занимали рисунки – комические наброски, карикатуры, иллюстрации к тексту – тоже выполненные ручкой, но иногда закрашенные карандашом или пастелью. Веру никогда не тянуло к вышиванию, но она с удовольствием рисовала. Сразу же по приезде в Париж она поступила в Академию Вити – женскую частную художественную школу, но ей довольно скоро наскучило рисовать натурщиков и выслушивать еженедельную критику. Она предпочла заниматься рисованием в одиночестве. Заглянув ненадолго в Лувр, она нередко покидала его с незамысловатыми рисунками древнегреческих и египетских статуй. А впоследствии в ее дневнике рассказы и рисунки объединились в единое целое и уже вместе повествовали о разрозненных историях из ее жизни.

И в тот день в роскошной кабине огромного лайнера, перелистывая страницы своего дневника, Вера снова вспомнила об испанском незнакомце. Еще вчера, как и много лет подряд, она рассеянно искала его в толпе. Проходя с Чарлзом по вокзалу Сен-Лазар, Вера раздумывала о том, живет ли он по-прежнему во Франции и узнает ли она его теперь, сражался ли он на войне и, если сражался, был ли он покалечен. И вообще, жив ли он? Этот испанец превратился для нее в некий таинственный образ. В такие образы можно облечь лишь незнакомцев. Чарлз годами беззлобно поддразнивал ее на его счет, и всякий раз, когда они знакомились с каким-нибудь чудаком, шутливо спрашивал: «Это, случайно, не тот самый испанец?» И тем не менее Чарлз всячески поощрял ее сочинительство и пока что был ее единственным читателем.

Вера неожиданно отложила в сторону ручку.

– Черт возьми, – пробормотала она, сообразив, что забыла попросить Амандину занять для нее на палубе шезлонг.

Она направилась к двери служанки и вдруг нахмурилась: в последнее время она становилась все забывчивей и забывчивей.

* * *

Констанция терпеливо ждала своей очереди к столику стюарда. Она стояла за медлительной седоволосой женщиной, у ног которой разлеглась седеющая собака, явно готовая в любую минуту вздремнуть.

– Oui, je voudrais une chaise longue de première classe pour Madame Vera Sinclair[9], – попросила она.

Констанция, случайно подслушав эту просьбу и почти ничего из нее не поняв, подумала про себя, что фамилия «Синклер» не очень-то напоминает французскую. Старушка, потянув за поводок, расшевелила собаку и на прощание вежливо кивнула Констанции.

– Au revoir, – зашаркав по коридору, пробормотала она.

Констанция сразу же встала на ее место.

– Мне, пожалуйста, шезлонг на палубе второго класса, – отчеканивая каждое слово на случай, если стюард слабо владеет английским, проговорила она. – Меня зовут миссис Стоун. Миссис Констанция Стоун. И мне нужен шезлонг на левом борту. На левом, – выразительно повторила она.

По пути во Францию Констанция, будучи новичком в морских путешествиях, понятия не имела, насколько важно заказать шезлонг на солнечной стороне корабля. Из-за атлантических ветров на теневой стороне лютовал холод, и ей не удалось получить от пребывания на палубе ни малейшего удовольствия.

Зарезервировав нужный шезлонг, она отправилась обратно в каюту. Усевшись на постель, Констанция сняла шляпу, расстегнула ботинки и огляделась.

Новенький корабль отправлялся в первое плавание… И в этой поездке ее привлекало вовсе не царившее на пароходе празднество, а опрятность и чистота. Она первая пользуется этой каютой, первая ложится на эту постель. Все новенькое: водопроводный кран и раковина, уютное, с яркой обивкой кресло… Все вокруг сияет безупречной чистотой! Констанция вдохнула исходивший от деревянных панелей медовый запах воска, зарылась лицом в покрывало. После двух недель, проведенных в парижском отеле, она особенно ценила эту опрятность. Отель, считавшийся роскошным, оказался сырым и затхлым, постельное белье – изношенным, а средневековый туалет не лучше, чем в коридоре. Среди всех этих «роскошеств» она лишь чудом не подхватила воспаление легких.

Констанция достала дамскую сумочку и вынула из нее две отпечатанные на твердой бумаге студийные фотографии. На первой из них три ее дочери, двух, четырех и шести лет, все три с огромными бантами в красивых густых волосах, держались за руки и улыбались, и Констанция улыбнулась им в ответ. Если бы только она могла поцеловать их, прижаться губами к их мягким круглым щечкам! Как им там живется? Неужели за эти несколько недель они подросли и изменились?

На втором снимке был ее муж Джордж: в его позе чувствовалось напряжение, он с подозрением смотрел в фотокамеру. Эту фотографию он подарил ей еще до свадьбы. На ней он такой же скованный и серьезный, как и теперь, но тогда он, конечно, выглядел намного моложе – еще не носил очков и не поседел. Сейчас же волосы у него поредели и стали совсем седыми, а аккуратно подстриженной бородой Джордж напоминал Санта-Клауса.

Констанция, поставив фотографии на комод, перевела взгляд с одной на другую. О чем они с Джорджем будут говорить через двадцать лет, когда девочки вырастут, выйдут замуж, покинут дом и будут растить своих детей? Прожить зрелые годы в обстановке мучительной тишины и натянутой вежливости – это будет просто невыносимо: так прошло все ее детство. Констанция щелкнула пальцем по фотографии мужа, и та упала лицом вниз.

Она открыла специально приобретенный для этой поездки дорожный сундук и, чтобы убедиться, что все на месте, принялась просматривать одно отделение за другим. Достав купленную себе в Париже кружевную шаль, она с нежностью прижала ее к щеке и положила на место. Потом внимательно осмотрела подарки девочкам – фарфоровых кукол, разодетых по последней парижской моде, – и убедилась, что все целы и невредимы, затем проверила подарок родителям – бутылку «Вдовы Клико» (та тоже не разбилась и не треснула). Снова оборачивая бутылку папиросной бумагой, Констанция отругала себя за неразумность: ну для чего родителям дорогое шампанское? Что им праздновать? Она уложила бутылку рядом с куклами и закрыла сундук. Ах, но она так ничего и не купила Джорджу! За все время пребывания в Париже ей не попалось ничего подходящего, ничего, что могло бы послужить знаком любви или символом примирения, ничего такого, что могло бы быть просто стоящим сувениром. Возможно, суть была в том, что ей хотелось, чтобы Джордж об этом путешествии забыл как можно скорее.

Оставив сундук в углу, Констанция села в маленькое кресло, потянулась и выглянула в иллюминатор. Забавно, как быстро люди привыкают к путешествиям. Когда она по пути в Европу впервые пересекала Атлантический океан, она, непривычная к одиночеству, ужасно нервничала и никак не могла прийти в себя и успокоиться. Наверное, поэтому она проводила столько времени со своей попутчицей и соседкой по каюте Глэдис Пелэм.

Глэдис, ужасно стеснительная старая дева лет сорока пяти, и ее приятельницы из Сент-Луиса – целая компания почтенных матрон, вдов и старых дев – с радостью взяли Констанцию под свое крыло. Эти общительные дамы были заинтригованы тем, что молодая женщина путешествует одна.

Неожиданно для себя Констанция поведала им о своей жизни куда больше, чем когда-либо рассказывала о ней подругам в Вустере. Здесь, где она была сама по себе и никто не знал ее семью, она могла говорить свободно, и от собственных рассказов у нее едва ли ни шла кругом голова. Ее никто не прерывал – ни отец, обычно останавливающий ее неодобрительным жестом, ни муж, любивший оборвать ее рассказ и продолжить его по-своему. Дома ее считали спокойной, ответственной и несколько сдержанной (но, конечно, не скучной, как Джордж!), однако на корабле, где ей внимали чуть ли не с восхищением, она могла говорить все что угодно и представляться так, как ей заблагорассудится, – женщиной самоотверженной, преданной и даже искушенной.

Констанция объяснила дамам, что отец послал ее в Париж вернуть домой младшую сестру Фэйт, которая в прошлом году, путешествуя по Европе со своей тетушкой, просто-напросто от нее сбежала. Еще Констанция им рассказала, что Фэйт живет с художником и позирует обнаженной! Теперь же их мать всерьез заболела (кто бы не слег с такой вот дочерью?), и отец счел, что только она, Констанция, сможет уговорить Фэйт бросить сомнительную жизнь в Париже и вернуться домой. И вот она, оставив любимого мужа и трех чудных дочек, возлагает все свои силы на алтарь служения близким.

Представленная в подобной версии, ее семья наверняка показалась слушательницам почти нормальной. Разумеется, Констанция опустила все малоприятные подробности, включая тот факт, что уж кого-кого, а свою старшую сестру Фэйт, скорее всего, не станет и слушать. Они с детства были заклятыми соперницами – Констанция считала Фэйт несносной, донельзя избалованной, в то время как Фэйт считала свою сестру ханжой. В своем рассказе Констанция опустила и еще один факт – их матери было совершенно безразлично, вернется ее младшая дочь в Вустер или нет.

Их мать Лидия – женщина легко возбудимая и склонная к истерии – в свое время была пациенткой их отца. Джеральд Уотсон проводил тогда научные исследования, а Лидия оказалась среди изучаемых им пациентов; и хотя к тому времени отец уже был достаточно взрослым человеком, чтобы проявить благоразумие, он влюбился в эту красивую, хрупкую и уязвимую девушку. Коллеги Уотсона резко осудили его поведение. Но, несмотря на то что в университете Кларка на кафедре психологии разразился скандал, Джеральд после недолгого бурного ухаживания женился на Лидии. В тот же год родилась Констанция, а пять лет спустя – Фэйт. При том что Лидия была глубоко привязана к мужу, в ее сердце не нашлось и крохотного уголка для дочерей. Она не уделяла им ни капли внимания и переложила заботу о них целиком и полностью на слуг, бабушек и тетушек. Детские воспоминания девочек о матери сводились к долгому холодному молчанию, пугающим рыданиям и взрывам смеха и дикому выражению лица, сопровождавшемуся судорожными подергиваниями всего тела; а еще – к воспоминанию о том, как раза два-три отец, чтобы привести мать в чувство, бил ее по щекам. По мнению Констанции, пренебрежение матери должно было бы сблизить сестер, однако оно привело к абсолютно противоположному эффекту.

Как бы то ни было, на пути в Париж Констанция всерьез нуждалась в компании. Когда женщины не обсуждали с ней ее так называемую «миссию», они развлекались на корабле как могли: играли в шаффлборд, настольный теннис, криббедж и ходили на чаепития. В Саутгемптоне – Глэдис и ее приятельницы направлялись в Лондон – Констанция с ними простилась. Прощание сопровождалось горячими объятиями, слезами и обещаниями писать письма.

На этот же раз общение с незнакомцами представилось Констанции просто невыносимым. Она даже решилась приплатить за отдельную комнату, и когда стюард, проведя ее в каюту, обычно предназначенную для холостяков, посмотрел на нее с неодобрением, она не придала его взгляду ни малейшего значения. Мало того что потерпела неудачу ее миссия, Констанции теперь казалось, что и она сама всего лишь жалкая неудачница. При воспоминании о зажигательных беседах (а на самом деле обыкновенных сплетнях) с дамами из Миссури (честно говоря, довольно серыми особами) ей теперь казалось, что она – не говоря о том, что скучный человек, – еще и обманщица.

Скучная и заурядная. Констанция, которая когда-то считала себя красавицей, после поездки в Париж чувствовала себя старой занудой. Ей вспомнилось, что на их с Джорджем свадьбе она нечаянно подслушала, как Фэйт над ней подшучивала. «Говорят, катящийся камень мхом не обрастает, а что в таком случае происходит с лежачим? – намекая на новую фамилию Констанции, Стоун[10], сказала она. – Не пройдет и года, как этот камушек станет вконец замшелым! А вокруг сплошное болото!» При этом воспоминании Констанция нахмурилась. Она уже восемь лет замужем, и предсказание сестры действительно сбылось.

Тем не менее свою размеренную жизнь она не поменяла бы на ту, что выбрала для себя Фэйт. Фэ, как она называла себя теперь – что, к изумлению Констанции, по-французски означало «фея» – жила в абсолютно диких условиях: без горячей воды, без водопровода и без прислуги. Каждый день ей и Мишелю с сумками и пакетами приходилось взбираться по крутой лестнице на четвертый этаж старого дома к крохотной запущенной квартирке, в которой лучшая комната – большая, с французскими окнами – была отдана Мишелю под студию.

Мало того что квартирка была маленькой и у сестры и Мишеля почти не было домашнего скарба, она была не только грязной, но в ней еще и царил полный бедлам. На полу – стопки книг и газет, на двух диванах – мятые одеяла и грязная одежда, в углу – сломанные лампы, столы завалены инструментами, цветным стеклом, бусами, бутылками вина, кофейными чашками и курительным табаком.

К ним то и дело «заваливались» их друзья и приятели – заглядывая на минутку, они просиживали часами, и почти всегда кто-то приносил какую-нибудь побрякушку, которую все принимались разглядывать. Однако среди всей этой бессмыслицы и Фэйт, и Мишель, и все их друзья и приятели непонятно почему казались вполне довольными жизнью. И донельзя занятыми!

В первую половину дня Фэйт мастерила замысловатые, украшенные эмалью ювелирные «штучки» (и где она только этому научилась?). Хотя Констанция ни за что не надела бы на себя ни одну из этих странных вещиц, но она не могла не признать, что они были поразительно необычны и даже красивы. Фэйт с удовольствием носила свои собственные броши, шляпные булавки, серьги и медальоны, а порой кое-что и продавала. После полудня она обычно бежала на Монпарнас позировать художникам, платившим ей столько, сколько им было по карману. Как Фэйт честно призналась сестре, художники брали ее в натурщицы не потому, что восхищались ее внешностью, а потому что она умела сидеть неподвижно. Это просто невероятно, думала про себя Констанция. Просто невероятно. А по вечерам Фэйт и Мишель вместе с друзьями отправлялись в кафе, где пили вино, пели песни, пробовали новые, только что изобретенные приятелями блюда или до поздней ночи обсуждали собственные идеи.

Констанции все это казалось страшно изнурительным.

Сощурившись от бившего в иллюминатор солнца, она вдруг почувствовала тупую пульсирующую боль в глазницах. Надо немного подремать, – подумала было она, но, ощутив необъяснимое беспокойство, вскочила на ноги. За дверью в коридоре сновали люди, кричали дети, кто-то топал ногами, звучала иностранная речь, а в тиши ее отдельной каюты этого новенького лайнера неожиданно раздался скрип, напоминавший скрип старого-престарого дома. Констанция поспешно завязала шнурки, схватила сумочку и вышла из каюты.

Шагая по коридору, она мельком заметила, что кое-кто уже выставил туфли, чтобы их почистили к выходу на обед. А она об этом и не подумала! Что она наденет к обеду? С кем будет обедать? Какие диковинные соусы подадут?… Она вышла из коридора к корме – к магазинчикам.

Проходя мимо них, Констанция вглядывалась в узенькие витрины: торговец табачными изделиями показывал пожилому покупателю диковинные виды сигар, цветочница готовила для дам к вечернему выходу букетики на корсажи. Она прошла мимо аптеки, где в витрине красовались флаконы французских духов, мимо лавки сувениров, в витрине которой были выставлены открытки и игрушечные пароходы, и наконец остановилась у входа в магазин канцелярских товаров.

Когда они с сестрой были еще детьми, окружающие считали, что у Констанции есть творческие способности. В детстве она не только сочиняла сказки и писала стихи о природе, но, по мнению родных, у нее был и художественный талант. Летом 1910 года, когда Констанцию и Фэйт послали пожить у их тетушки Перл в Бостоне, Констанция снискала хвалебные отзывы за роспись фарфора. Тетушка и кузины восхищались тем, как она твердой рукой снова и снова точно копировала на фарфор выбранные ею рисунки. Фэйт же делала это столь бестолково и неаккуратно, что ей до конца лета запретили даже прикасаться к краскам.

Констанция открыла дверь магазина, зазвонил дверной колокольчик, и она вошла. Миловидная продавщица встретила ее приветливой улыбкой.

– Доброе утро, мадам! Чем могу быть полезна?

– Будьте добры, акварельный набор и альбом для рисования, – ответила Констанция.

– О, aquarelle! Вы художница? – Продавщица потянулась за коробками с красками, и в глазах ее засветилось восхищение.

– Нет, нет. – Констанция скромно покачала головой. – Я всего лишь любительница.

Она сочла, что двенадцати тюбиков ей будет вполне достаточно, и выбрала самую маленькую коробку и тонкий альбом с двадцатью листами плотной бумаги.

– Думаю, это то, что мне надо, – заплатив за покупку, с улыбкой сказала она и, довольная выбором, добавила: – Я собираюсь сделать рисунки для посуды.

Если уж Фэйт удаются красивые вещи, то у нее это и подавно получится.

– Как приятно, когда у тебя есть время на такие занятия, – заворачивая в тонкую бумагу коробку с красками, со вздохом проговорила продавщица.

Неужели она надо мной посмеивается, подумала Констанция. Выходит, рисование – легкомысленное занятие? Скучное времяпрепровождение для замужних дам?

– Надеюсь, вы получите от них удовольствие. – Продавщица протянула ей покупку и опять улыбнулась. – И от путешествия! Au revoir!

Констанция кивнула на прощание и направилась к выходу. Прижимая покупку к груди, она вышла на палубу. Здесь с решительным видом расхаживали пассажиры и, отражаясь от воды, нещадно палило солнце. Она закрыла глаза и приложила руку ко лбу в надежде, что на этот раз обойдется без мигрени. Сообразив, что у нее не осталось ни грамма порошка от головной боли (во время визита к сестре истощились все ее запасы), Констанция решила зайти к корабельному доктору.

Шагать по темным пустым коридорам оказалось намного спокойнее и приятнее, чем по палубе. После нескольких неверных поворотов (среди одинакового декора нетрудно было заблудиться) она в конце концов нашла кабинет врача. Войдя в приемную, Констанция увидела, что прямо напротив двери в кабинет сидит та самая пара, которую она недавно видела в очереди к стюарду, – седовласая служанка и старенькая собака. А рядом с ними – сухощавая дама в изящном сливового цвета пальто, которую она заприметила еще на пристани. Элегантно одетая, но хрупкая и увядающая женщина напоминала собой больную титулованную матрону из исчезнувшей с лица земли королевской семьи. Возможно, это и была мадам Синклер?

* * *

Вера Синклер сидела в приемной врача, когда в комнату вошла миловидная женщина. Вера тут же отметила, что фигура у нее идеальная, правда, из-за того, что одета она была по моде прошлого сезона, стройность ее была едва различима. От Вериных глаз не укрылось, как эта новая посетительница, увидев ее сутулую спину, мгновенно выпрямилась, словно проводя черту между молодостью и старостью. Увы, бег времени не остановить, грустно подумала Вера.

Вновь прибывшая дама присела на край стула и бережно положила на колени дамскую сумочку и пакет. Обе женщины вежливо кивнули друг другу.

– Добрый день, – пробормотали они одновременно. Амандина и Биби при этом хранили молчание.

В эту минуту из кабинета вышел доктор. На нем поверх морской формы был белый халат, волосы были аккуратно причесаны, усы старательно подстрижены. Хотя на висках у него уже появилась седина, а на лице едва заметные морщинки, этот почти достигший среднего возраста привлекательный мужчина выглядел совсем молодо. Он приветливо улыбнулся ожидавшим его в приемной женщинам и, прежде чем пригласить в кабинет ту, что постарше, задержался одобрительным взглядом на той, что помоложе.

Вера заметила и явное одобрение доктора, и то, как залилась краской ее соседка. Ее саму такого рода красота не трогала. Опыт подсказывал ей, что за столь совершенной внешностью обычно скрывается довольно заурядная личность.

С трудом поднявшись со стула, Вера последовала за доктором. Они зашли в кабинет, и он закрыл за собой дверь.

– Добрый день, доктор. Меня зовут Вера Синклер. Мне посоветовал к вам обратиться мой парижский доктор Эдгар Ромэнс. – Она говорила по-французски без ошибок, но ее выдавал акцент, неизбежный у людей, переселившихся в другую страну в том возрасте, когда детского чутья к звукам уже нет и в помине.

– А я доктор Серж Шаброн, – поклонившись, произнес доктор и тут же небрежно добавил: – Мадам Синклер, если вам проще говорить по-английски, говорите по-английски.

Несколько лет назад такое предложение наверняка оскорбило бы Веру и она сочла бы доктора невоспитанным. Но теперь его слова ее ничуть не тронули.

– Да, пожалуй, проще, – переходя на родной язык, сказала Вера.

Доктор, чтобы проверить Верин пульс, взял ее за запястье и стал смотреть на часы. Вера усталым взглядом обвела белую, без окон комнату, задержавшись взглядом на стеклянных шкафчиках, забитых маленькими коробочками и малопривлекательными инструментами. В комнате стоял легкий запах эфира. Вера знавала мужчин, которые вдыхали эфир для удовольствия и наслаждались приносимым им забвением. Обычно это были влюбленные мужчины, сделавшие неудачный выбор: то слишком молоденькая девушка, то замужняя женщина, а то особа «неправильного» пола.

– Мадам, вы нездоровы? – вежливо спросил доктор, хотя вопрос был скорее риторическим – то, что Вера всерьез больна, видно было невооруженным взглядом.

– Я умираю, – с печальной улыбкой ответила Вера. – И возвращаюсь домой в Нью-Йорк. Как старый слон.

– Умираете? – изумленный ее прямотой, не сдержался доктор. – Это вам сказал ваш парижский врач? А какие у вас симптомы? Что болит?

– Мне кажется, доктор Ромэнс считает, что у меня рак груди. По-моему, у него в этом почти нет сомнений. Что же касается симптомов… – Вера вздохнула. – Мне все сейчас кажется симптомом. Когда вернусь в Нью-Йорк, позвоню старому приятелю – доктору, который лечит такого рода болезни. Но я знаю, что надежды почти нет.

– Что вы, мадам, надежда есть всегда! – Доктор произнес это так искренне, вдохновенно, что Вере стало грустно.

– Что ж, как я уже сказала, мой парижский доктор, который обычно беспокоится сверх меры, посоветовал мне, как только корабль тронется в путь, сразу обратиться к вам. Но здесь, на борту я собираюсь наслаждаться солнцем и морским воздухом. До чего же мрачная и тоскливая в этом году в Париже весна!

– Я вам желаю приятного путешествия. – Доктор улыбнулся. – Солнечные лучи, морской воздух, глубокий сон, вкусная еда… Эти морские путешествия порой просто воскрешают. Вы приедете в Нью-Йорк на десять лет моложе!

– Это было бы замечательно! Я столько лет не видела своих кузин, и хотя у меня тщеславия не осталось ни на грош, мне страшно не хочется показаться им изможденной и слабой. – Вера протянула доктору руку. – Что ж, мне пора идти. Перед тем как переодеться к обеду, мне нужно немного отдохнуть.

– Конечно, мадам Синклер. – Доктор тепло пожал ей руку. – Если во время поездки вам что-либо понадобится, сразу же дайте мне знать – что бы то ни было.

Вера заметила про себя с улыбкой, что доктор, прежде чем открыть ей дверь, мельком посмотрелся в висевшее возле двери зеркало. Однако едва он проводил Веру в приемную и приветливо кивнул ожидавшей его молодой женщине, как в помещение вбежала невысокая девушка в темной форме и белой шапочке.

– Monsieur le docteur?[11] – почти задыхаясь, спросила она.

Веру поразила ее внешность: славное бледное овальное личико, испорченное большой родинкой. Ей тут же вспомнилось, как в детстве на ферме у дяди в Коннектикуте она, собирая яйца и натыкаясь на белое чистенькое яйцо, порой, подняв его с земли, вдруг обнаруживала, что снизу оно измазано куриным пометом, и ее восторг мгновенно сменялся отвращением. Вера бросила беглый взгляд на хорошенькую посетительницу, которая уже поднялась с места, чтобы пройти в кабинет, и снова перевела его на молоденькую девушку. Затем, нащупав тростью пол, повернулась к ожидавшим ее Амандине и Биби и в их сопровождении заковыляла назад к каюте.

* * *

Жюли получила от мадам Трембле прямое указание немедленно привести доктора. Когда же она, открыв дверь приемной, уже приготовилась передать доктору порученное ей послание, то увидела, что из кабинета доктора в его сопровождении выходит престарелая дама. Он передал ее с рук на руки служанке, и тут же к нему в нерешительности поднялась с места другая женщина, помоложе.

Жюли с интересом пригляделась к пожилой даме – от нее веяло богатством и величием. И хотя ее покрытые перстнями костлявые пальцы держали трость, будто скипетр, она была сухопара, сгорблена и явно нездорова. Будь она пассажиркой третьего класса, ей бы ни за что не пройти медицинской проверки. Жюли наблюдала, как в портовой гостинице врачи и медсестры проверяли пассажиров на вшей, чесотку и заразные болезни, отчисляя тех, кого считали для подобного путешествия больными или слишком слабыми. Даже Жюли было ясно, что, будь эта старушка бедна, ее бы на борт «Парижа» просто не допустили.

Другая же посетительница в приемной, совсем наоборот, выглядела свежей, здоровой и даже, пожалуй, отличалась красотой – у нее была чуть розоватая гладкая кожа и наполовину скрытые огромной шляпой густые-прегустые волосы. Высокая, полногрудая, без единого изъяна. Таким людям, наверное, живется намного легче, подумала Жюли.

Когда престарелое трио величественно двинулось к выходу, женщина в перстнях, опершись на трость, неожиданно приостановилась, бросила внимательный взгляд на Жюли и одобрительно ей кивнула. Жюли, озадаченная таким вниманием, слегка поклонилась даме. Обычно богатые замечали слуг, только когда нуждались в их помощи. Дверь за старушкой и ее эскортом закрылась, и Жюли повернулась к моложавой женщине, которая явно пришла на прием к врачу.

– Одну минуту, мадам, – попросила Жюли. Она повернулась к доктору и поспешно заговорила с ним по-французски: – Месье, мадам Трембле послала меня, чтобы сказать вам, что десятки пассажиров третьего класса страдают морской болезнью. Там душно, и корабль так качает… Их тошнит, им так плохо! Если у вас будет время и вы сможете туда прийти, мы будем вам очень благодарны.

Жюли не упомянула, что и сама она чувствовала себя отвратительно, а после того как ей пришлось отмывать пол от рвоты, состояние ее, разумеется, не улучшилось.

– Обычно на такой случай у меня была медсестра, а то и две, но в этой поездке, похоже, о помощниках нет и речи. Надеюсь, в Нью-Йорке положение изменится. Не понимаю, что здесь творится! – Доктор покачал головой и вздохнул. – Я, конечно, приду. Я приму эту даму и сразу же к вам спущусь.

– Благодарю вас, месье. – Доктор по-отечески кивнул Жюли. Она присела в реверансе и благодарно кивнула хорошенькой женщине. – И вас тоже, мадам.

Выйдя из кабинета, Жюли поспешила назад в отделение третьего класса, опасаясь, как бы мадам Трембле не подумала, будто она увиливает от своих обязанностей.

* * *

Оставшись наедине с Констанцией, доктор Шаброн взял ее за локоть и провел к себе в кабинет.

– Проходите, пожалуйста, и расскажите мне, что вас беспокоит.

Констанция, довольная тем, что доктор наконец-то сможет безраздельно уделить ей внимание, обрадовалась, что он бегло говорит по-английски, и была очарована его легким акцентом. В Париже ей не удалось пообщаться почти ни с кем из друзей и приятелей Фэйт, но, не желая, чтобы они сочли ее сухарем или решили, что она их осуждает (а нередко именно так и было), Констанция в их присутствии постоянно улыбалась. Она чувствовала себя простушкой, которая улыбается неизвестно чему, и знала, что время от времени они ее обсуждают и над ней подтрунивают. С доктором ничего подобного не случится, подумала Констанция с облегчением.

– Здравствуйте, доктор, – робко начала она и неожиданно смутилась. – Видите ли, иногда я испытываю сильные головные боли. И вот недавно, стоя на палубе, я почувствовала, что еще немного – и у меня заболит голова. А у меня с собой нет никаких порошков. И я побоялась, что…

Она вдруг умолкла, пораженная тем, что готова вот-вот расплакаться.

– Господи! Что это со мной!

– Спокойнее, не волнуйтесь, – тепло, утешительно проговорил доктор. – В этих долгих путешествиях людям свойственно беспокойство, но как только вы здесь освоитесь, вы начнете получать удовольствие от поездки.

Он с улыбкой протянул ей чистый носовой платок.

– А теперь скажите мне, пожалуйста, как вас зовут.

Констанция, промокая глаза, замешкалась с ответом. Ей вдруг захотелось назваться своей девичьей фамилией, но после минутного колебания она с тоской проговорила: «Констанция Стоун», – чувствуя себя довольно глупо, оттого что пропустила слово «миссис».

– А вас, сэр? Как вас зовут?

– Я корабельный врач, доктор Серж Шаброн, – ответил он и отрицательно покачал головой, когда она попыталась вернуть ему платок: – Нет, оставьте его себе. Путешествие еще не закончено!

Он снова улыбнулся, встал со стула и принялся шарить в одном из металлических ящиков.

– Вы говорите, у вас болит голова?

Констанция наблюдала, как он перебирает одну за другой маленькие белые коробочки, и ей вдруг стало неловко: ее головной боли как не бывало.

– Вот, возьмите, – сказал доктор и протянул ей две коробочки. – Аспирин от головной боли и порошки от бессонницы. Если вечером не удастся расслабиться, перед сном смешайте один порошок с водой. А сейчас позвольте мне проводить вас в вашу каюту. Боюсь, мне пора идти – во мне нуждаются пассажиры третьего класса.

Доктор Шаброн запер дверь в кабинет и, предложив Констанции руку, не торопясь повел ее в сторону кают второго класса.

– Скажите, а вы из Нью-Йорка? – спросил он.

– Нет, я живу в Массачусетсе. Я приехала в Париж, чтобы сопроводить домой сестру. Она тут прожила целый год.

– Ваша сестра живет в Париже? Красивый город, не правда ли?

– Да, разумеется, – ответила Констанция без особого энтузиазма.

Она чувствовала себя в этом городе настолько чужой, что почти не замечала его очарования.

– А вы родом из Парижа?

– Нет, я из Ренна. Но, по правде говоря, после пятнадцати лет работы на корабле я, пожалуй, чувствую себя дома только в море. Я даже всю войну провел на океанском лайнере, когда «Францию» превратили в госпитальный корабль. Он тогда представлял собой довольное странное зрелище. – Доктор, предавшись воспоминаниям, слегка нахмурился. – Забинтованные люди, некоторые в ожогах, некоторые без рук и без ног, сидят на элегантных кушетках, окруженные роскошью.

Констанция пробормотала какие-то сочувственные слова, и доктор поспешно обернулся к ней, точно вдруг вспомнив, что ему положено быть обворожительным.

– Что ж, – снова весело заговорил он, – вероятно, море и есть моя земля.

Проходя по устланному ярким ковром коридору со свисающими тут и там хрустальными люстрами, Констанция подумала: неужели подобный коридор мог быть набит ранеными солдатами? Это не укладывалось в ее голове.

Они вышли на палубу. Доктор вынул из кармана портсигар, протянул Констанции сигарету – она отказалась, а он затянулся. Приостановившись у перил, доктор пустил колечко дыма и снова повернулся к Констанции.

– Вы часто путешествуете, мисс?

– О, вовсе нет! Я почти всю жизнь прожила в одном городе, – ответила Констанция. – А ваша жизнь на море… Я такой даже вообразить не могу! Каждый раз просыпаешься на новом месте, снимаешься с якоря и плывешь в следующий порт…

– Это может быть весьма увлекательно, – улыбнулся доктор, – а может быть и скучно. Зависит от погоды, корабельной команды, пассажиров… Но у меня в каюте всегда на всякий случай припасено несколько романов. Уж они всегда хорошая компания.

– У меня в дорожной сумке тоже есть три-четыре романа, – с улыбкой сказала Констанция. – А какие книги вам нравятся больше всего?

– Да я читаю самые разные, – открывая дверь, ведущую к каютам, и пропуская Констанцию вперед, проговорил доктор, – но сейчас я читаю серию рассказов о Шерлоке Холмсе.

– О Шерлоке Холмсе?! – расплываясь в улыбке, воскликнула Констанция. – Я обожаю эти рассказы!

– Не может быть?! – Доктор рассмеялся. – Убийства, наркотики, нищие, отравления… Далеко не все женщины станут читать об этом.

– Да что вы, доктор, – вслед за ним рассмеялась Констанция. – Ну кто же откажется от занятной таинственной истории? Особенно когда в конце все так логично объясняется.

– Ой-ой-ой, – с насмешливым изумлением покачал головой доктор. – Женщина, которой по душе мрачные детективные рассказы, да еще и любит логику!

Они подошли к каюте Констанции, и она остановилась.

– Благодарю вас за то, что вы меня проводили, – протягивая ему руку, сказала она. – Приятно было с вами познакомиться.

– И мне тоже было очень приятно. – Доктор с легким поклоном взял ее руку в свою. – Мне всегда приятно встретить поклонников мистера Холмса. Возможно, во время нашего путешествия мы с вами и с вашей сестрой еще встретимся, верно, мисс Стоун?

Констанция собралась было поправить его и сказать, что на самом деле она миссис Стоун, но потом передумала. После двух недель в роли старшей, замужней, страшно занудной сестры ей захотелось хотя бы несколько дней побыть снова одинокой и молодой. А вовсе не миссис Стоун.

– О, моя сестра со мной ехать не захотела, – только и сказала Констанция.

– Что ж, – с улыбкой проговорил доктор, – она еще пожалеет, что упустила такое замечательное путешествие! – И вежливым профессиональным тоном добавил: – Наверное, вам все-таки следует отдохнуть. И если у вас заболит голова или вас сразит какой-то другой недуг, пожалуйста, без стеснения обращайтесь ко мне. А сейчас, боюсь, мне придется вас покинуть и пойти проверить, как себя чувствуют пассажиры третьего класса. Au revoir!

Констанция продолжала стоять у двери каюты и, пока доктор Шаброн шел по коридору, провожала его взглядом. Какой приятный человек! Наблюдая, как этот высокий мужчина быстрым шагом движется по коридору, она думала о том, как грустно, а может быть, и несправедливо, что такое слово как «миссис» мгновенно определяет положение любой женщины. А ведь у мужчин слова вроде «доктор», «капитан» и даже «мистер» ничуть не выдают подробностей их личной жизни. Действительно, какое имеет значение, будет корабельный доктор называть ее мисс или миссис? Разумеется, «мисс» было комплиментом – ненавязчивым признанием ее молодости.

Констанция отперла дверь, вошла в каюту и с улыбкой достала из дорожной сумки детективный роман.

* * *

Стоя рядом с группой застигнутых морской болезнью пассажиров третьего класса, Жюли с надеждой прислушивалась к тому, о чем говорил им только что появившийся здесь доктор. Он сердечно приветствовал всех этих несчастных набившихся в комнату пациентов.

– Я понимаю ваши страдания, – продолжил доктор Шаброн. – Что ж, для первого путешествия это обычное дело, и я уверен, что вы скоро привыкнете к качке.

Послышался общий стон недоверия – и наступила предсказуемая тишина…

– Я всем советую лечь в постель и закрыть глаза. Это вернет вам чувство равновесия и успокоит нервы.

Доктор одного за другим обвел взглядом страждущих.

– Или можете посидеть на палубе, – предложил он. – Помните, что меньше всего качка чувствуется в середине корабля. И не спускайте глаз с горизонта. Это самый верный способ почувствовать себя лучше.

– Но, доктор, разве для нас нет никакого лекарства? – чуть ли не взмолился пожилой мужчина в первом ряду. – Какое-нибудь снадобье, чтобы стало полегче?

– Боюсь, что такого средства нет, – нахмурившись, покачал головой доктор. – Организм должен привыкнуть к качке. Только старайтесь не нервничать – я уверен, что очень скоро вы все придете в себя.

Доктор Шаброн пожелал страдальцам удачи и поспешил наверх к пассажирам первого и второго классов. Громко вздыхая, с позеленевшими лицами одни пассажиры послушно двинулись к своим каютам, чтобы улечься в постель, другие принялись подниматься по лестнице на палубу вдохнуть свежего воздуху и отыскать линию горизонта.

Расстроенная Жюли неподвижно стояла в углу – советом полежать или подняться на палубу она воспользоваться не могла. Как и всем тем женщинам, что работали в столовой третьего класса, ей через час предстояло подавать обед в несколько смен более чем восьмистам пассажирам.

Неожиданно из спальни послышались шаги, и в комнату вошла девушка, ее ровесница Симона Дюра. Она была родом из Харфлера, городка в десяти километрах от Гавра, и вместе с Жюли проходила тот же курс подготовки. У нее были жидкие, сероватого цвета волосы, рябая кожа и натянутая улыбка, за которой она прятала выпавшие зубы. И, конечно, ее тоже послали работать в третий класс.

Жюли обрадовалась знакомому лицу и робко помахала Симоне рукой. Несмотря на свой простоватый вид, Симона была разговорчивой, общительной и во время подготовительного курса то и дело оказывалась центром всеобщего внимания.

– Привет, – подойдя к Жюли, сказала Симона. – Ты ведь из Гавра? Мы вроде вместе были на курсах?

– Верно. Меня зовут Жюли Верне, – ответила Жюли и расцеловала Симону в ответ. – А тебя зовут Симона? У тебя это тоже первая поездка?

– Да, первая! Правда, потрясающе? Хотя я была разочарована, когда мне сказали, что я буду работать здесь, внизу. Я-то хотела работать в первом классе, водить компанию с богатеями и знаменитостями. – Ее рот растянулся в улыбке. – А ты? Что ты думаешь?

– По правде говоря, мне пока не очень-то по себе, – призналась Жюли. – Я впервые на корабле и чувствую себя отвратительно. Без конца бегаю в туалет и пытаюсь скрыть это от мадам Трембле. Просто кошмар! А скоро мы начнем подавать обед – чесночный суп и кроликов. Господи, только бы пассажиров от него не стошнило.

– Это запросто! Уж сколько я сегодня за ними подтерла. – Симона в отвращении закатила глаза, но тут же вспомнила, что и Жюли страдает от болезни не меньше других. – Я тебе очень сочувствую.

– А как же ты? Тебя разве не тошнит? Поделись своим секретом, – с надеждой попросила Жюли.

– Никакого секрета нет. Просто я всегда была уверена, что моя жизнь на корабле будет лучше не придумаешь, – пожав плечами, сказала Симона и бросила взгляд на часы. – Уже полпятого? Пора накрывать столы к обеду.

Жюли охнула, и они побежали по коридору. По дороге они наткнулись еще на четырех девушек, спешащих туда же, куда и они, и уже вшестером они устремились в кухню. Симона успела с ними познакомиться раньше, и теперь она восторженно заговорила со всеми одновременно.

– Вы уже были на кухне? – с широко открытыми глазами возбужденно спросила Симона. – Вы когда-нибудь в жизни видели столько еды? А какие они подают порции! Даже здесь, в третьем классе! Стоит мне подумать о том, сколько нам выдавали еды во время войны… Чайки, что летят за этим лайнером, и те питаются лучше!

Остальные девушки закивали головами и рассмеялись. Даже Жюли, несмотря на тошноту, попыталась улыбнуться. Она слышала, как бухгалтер и повар обсуждали невероятное количество продуктов, заготовленных для этого пятидневного путешествия: двадцать пять тонн говядины, десять тон рыбы, пять тон бекона и ветчины, восемьдесят тысяч яиц… И чем выше на корабле располагались пассажиры, тем больше продуктов они поглощали. А Жюли с минуты отплытия корабля смогла съесть только один сухарик. Как только люди могут предаваться обжорству на плывущем корабле?

Девушки принесли из кладовки белые скатерти, накрыли ими длинные столы и, сев рядом, принялись складывать салфетки. Жюли внимательно слушала их болтовню – Симона заправляла обсуждением роскоши первого класса, чудес Нью-Йорка и самых симпатичных членов экипажа, – и хотя Жюли не сказала почти ни слова, ей было приятно ощущать себя частью этой компании. Если бы только прошла эта мерзкая тошнота! Она завязала на очередной салфетке узел – ни дать ни взять отражение того, что творилось у нее внутри.

* * *

Из иллюминатора Вере были видны плавные очертания утесов острова Уайт; корабль держал курс к проливу Солент, а потом к портовому городу Саутгемптон. Там они пришвартуются на час, заберут пассажиров и почту и оттуда отправятся в длительный путь в сторону Америки. Вера надела пальто и взяла трость.

– Биби, – пробормотала она и пристегнула поводок к ошейнику, – пойдем бросим последний взгляд на старый Альбион.

На палубе Биби уютно улеглась у Вериных ног, а та, привязав поводок к перилам, достала из карманов перчатки. На палубе явно похолодало. Глядя на возвышенности и рифы британского острова – что там за деревушка вдали, Бембридж или Райд? – Вера мгновенно вспомнила Чарлза.

Когда она в последний раз на морском лайнере пересекала Атлантический океан – американское приключение на корабле «Франция», – Чарлз был рядом с ней. Они стояли бок о бок на палубе – пожалуй, на этом самом месте – и провожали взглядом исчезающий из виду остров. Чарлз рассказывал ей, что благодаря королеве Виктории остров Уайт стал необычайно модным и в детстве родители без конца возили его в эти края на каникулы. В тот вечер почти десять лет назад, проплывая мимо притулившихся в бухтах причудливых деревушек, они говорили о том, что хорошо бы как-нибудь летом снять на острове коттедж. Вера вздохнула. Столько же мечтаний в этой жизни так и не воплотилось!

Корабль уже двигался в сторону порта. Вера неожиданно вспомнила, как их с Чарлзом рассмешили названия рек в Саутгемптоне. Если бы только он был сейчас рядом!

Нахмурившись, Вера подняла воротник. Почему все так обернулось? Это поспешное решение вернуться в Америку она приняла дождливым парижским полднем в каком-то азартном порыве. На самом деле она лишь хотела немного встряхнуть Чарлза – напомнить ему, что ее присутствие в Париже не вечно. В этот последний год она остро ощущала его отсутствие, и ей хотелось, чтобы их дружба засияла вновь своим прежним великолепием, хотелось, чтобы Чарлз снова наслаждался ее компанией так, как он наслаждался ею прежде, до того как она заболела раком.

Вера знала людей, болезнь для которых была чем-то вроде подпитки: одни получали удовольствие от безраздельной власти над немощными, другие с удовольствием играли роль прикованных к постели мучеников; но Чарлз ни капли не походил ни на тех, ни на других. Он терпеть не мог хвори. Ему невыносимо было видеть Верино осунувшееся лицо и ее худобу, тяжко было переносить ее забывчивость и изможденность. В этот последний год, когда они оказывались вместе, он уже больше не притворялся, будто они оба все еще в расцвете лет. Вера стала для него мрачным напоминанием о смерти – в том числе его собственной.

С тех пор как она заболела, ей стал невыносим его взгляд, а вернее, невыносимым стало то, что он избегал ее взгляда, и тем не менее ей не хватало его волнующих, пьянящих бесед и его заразительного смеха. В этот последний год Вера не была одинока – ее навещали друзья и приятели, и ее без конца приглашали на вечеринки. Но отношения со всеми этими людьми не шли ни в какое сравнение с той дружбой, которой она наслаждалась с Чарлзом.

Глядя на огни Саутгемптона, Вера едва заметно повела головой. Что она делает на этом корабле? Неужели она будет получать хоть какое-то удовольствие от общения со своими родными или от манхэттенского общества? Ее настоящий родной дом – Париж. Неужели ее единственной целью было проучить Чарлза? До чего же странно ведут себя люди, столкнувшись лицом к лицу со смертью!

Неожиданно сгустились сумерки. Пора было идти переодеваться к обеду. Щелкнув языком, Вера разбудила Биби, и они медленно зашагали в каюту. Какую же она сотворила глупость!

* * *

Еще по пути в Европу Констанция поняла, что, оставив семейные и общественные обязанности и оказавшись на корабле, пассажиры могут делать только одно – наслаждаться бездумным отдыхом. И они не только дремлют в шезлонгах, читают, танцуют и занимаются спортом, но и играют в салонные игры и подвергают себя участию в глупых состязаниях. Однако гвоздь программы на лайнере – трапезы: обеды, коктейли, чаепития, ужины. Французская еда славилась необыкновенным вкусом и изысканностью, и пассажиры под стать этим фантастическим блюдам разодевались в кружева и бархат, украшали себя цветами и драгоценностями.

Поскольку Констанция путешествовала одна, она не удосужилась заказать себе столик и выбор вечерней застольной компании предоставила воле случая. В лиловом шелковом платье она неторопливо вошла в огромную, полную пассажиров комнату. Ее, немного смущенную, сразу провели к столику в дальнем конце помещения. Не самый престижный стол, – заметила про себя Констанция. Но и за этим столом оставалось одно единственное пустое место, – остальные уже были заняты.

Констанция всем улыбнулась – за столом сидели почти одни мужчины – и представилась. В ответ представились и все остальные: два деловых партнера из Голландии, прекрасно говорившие по-английски, но с непроизносимыми фамилиями, британский офицер капитан Филдинг, с красным, блестящим пятном на лице – следом от недавней операции, и супруги Томас из Филадельфии.

Миссис Томас, несмотря на то что была старше Констанции всего лет на пять или шесть, уже казалась дамой среднего возраста; полная, с серьезным выражением лица, она даже в столовую этого роскошного парохода надела коричневый шерстяной костюм. Констанция улыбнулась своей единственной компаньонке, но та в ответ лишь холодно ей кивнула. Миссис Томас явно не была в восторге оттого, что к их почти целиком мужской компании присоединяется такая молодая, хорошенькая пассажирка, да еще и путешествующая в одиночестве. Хотя миссис Томас была седеющей матроной, лицо ее исказила гримаса избалованного ребенка.

– Миссис Стоун, а что привело вас на борт «Парижа»? – спросил капитан Филдинг.

До того как появилась Констанция, на этот вопрос, судя по всему, успели ответить все сидевшие за столом.

– Я во Франции навещала родственников и возвращаюсь домой, – стараясь не привлекать к себе внимания, ответила она.

– Вы говорите, навещали их во Франции? – отозвался капитан Филдинг. – А как вам понравились на вкус лягушки? И улитки?

Капитан поморщился.

– Я их не пробовала, – с вежливой улыбкой ответила Констанция.

– Вы все это время были только во Франции? – удивленно подняв брови, спросила миссис Томас. – Вы проделали весь этот путь в Европу и ничего больше не посмотрели?

– Нет, я почти все время была в Париже.

– Какая обида – пересечь Атлантический океан и не увидеть Венеции! – воскликнул мистер Томас.

– Кстати, хотя Амстердам и мой родной город, – заметил один из голландцев, – но я с полной объективностью могу сказать, что он ничуть не хуже Венеции. А мостов и каналов в нем даже больше.

– К черту города! – вмешался капитан Филдинг. – В Европе нет ничего красивее Альп!

Они принялись перечислять все самые интересные места континентальной Европы. Констанция не посетила ни одного из них. И снова, как и в последние две недели, она молча, с чарующей улыбкой выслушивала своих собеседников.

Она была готова к тому, что посыплются вопросы, почему она путешествует одна, расспросы о ее жизни и семье, но на этот раз она решила ни одну из этих тем не обсуждать. Она придумала историю, что ездила навещать свою тетю, ее парижского мужа и их многочисленных деток – своих племянников. Констанция даже подумывала выдать себя за вдову. Но ее застольные компаньоны, похоже, не проявляли к ней никакого интереса. Она почувствовала большое облегчение, хотя их равнодушие ее все же немного задело.

– И они называют это изысканной едой, – со смехом заметил мистер Томас, когда принесли рыбное блюдо. – В наших краях, прежде чем подать рыбу на стол, у нее отрезают голову и хвост!

Констанцию удивило, что мистер Томас нисколько не стесняется своей провинциальности. Она и сама предпочитала филе, но никогда не стала бы говорить об этом.

– А вы, господа европейцы, ловите рыбу? – машинально поправив шиньон, спросил мистер Томас.

Мужчины мгновенно окунулись в оживленную беседу о рыбалке, включая нескончаемые рассуждения, какой длины леска и какие удочки и катушки могли бы понадобиться для ловли рыбы с океанического лайнера.

– Я бы сказал, лески нужно ярдов сто… не меньше! – высказался капитан Филдинг. – Это все равно что ловить с высоты десятиэтажного дома. А если поймаешь какую-нибудь стоящую рыбу, попробуй еще ее вытянуть!

Поскольку Констанция в рыбалке ничего не смыслила, она стала с интересом оглядывать большую, обшитую деревянными панелями комнату. Какой-то мужчина в твидовом костюме читал нотацию сыну-подростку, а тот не обращал на него ни малейшего внимания; дама в бархатном платье вытирала пюре с подбородка своего двухлетнего чада. «Интересно, а как все выглядит в первом классе? – подумала Констанция. – Неужели в окружении роскоши беседы намного занимательнее? А в третьем классе? Болтовня рабочего люда груба и непристойна?» Как бы то ни было, и в том и в другом случае разговоры наверняка намного занимательнее, чем за ее столом.

* * *

Медленный проход по британским прибрежным водам и остановка в Саутгемптоне благотворно сказались и на настроении, и на желудках большинства пассажиров третьего класса. Во время ужина в столовой царило настоящее веселье: то и дело слышались громкие возгласы и взрывы смеха, и почти все тарелки были так тщательно вытерты хлебом, что слуги недоумевали: ел кто-то из этих тарелок или нет? Жюли чувствовала себя лучше, ее уже меньше тошнило, она была намного бодрее и даже не расстроилась, когда мадам Трембле объявила, что им придется обслужить еще одну смену – британцев и ирландцев, которые сели на пароход в Саутгемптоне.

Многие из новоприбывших пассажиров, да и многие из тех, что взошли на борт утром в Гавре, собирались эмигрировать в Соединенные Штаты. В прессе появились слухи, что американское правительство вот-вот ужесточит иммиграционные законы, и, пока новые реформы не вошли в силу, люди торопились перебраться в Америку. Жюли шла вдоль длинного стола, доливая новым пассажирам вина, вновь наполняя корзиночки хлебом (боже, какие же они голодные!) и слушая их возбужденные разговоры.

– За Нью-Йорк! – подняли стаканы с красным вином молодые ирландцы.

– За быстрые машины и проворных женщин! – воскликнул какой-то парень, не потрудившийся снять в столовой шерстяную шапку.

– Мой дядя Нед говорит, что там вовсю идет строительство небоскребов, – подал голос бледный веснушчатый паренек. – Туда и пойду работать.

– Что?! – вскричал другой, рыжеволосый. – Расхаживать по железным балкам? Сто-двести метров от земли? А если свалишься?

– Пока будет лететь, успеет трижды прочитать «Пресвятую Деву Марию» и один раз «Отче наш»! – рассмеялся парень в шапке.

– А я попробую раздобыть работу в порту, вроде той, что выполнял у нас в Ливерпуле, – объявил рыжеволосый. – Но главное в том, что получать за нее буду вдвое больше!

– Нет, главное совсем в другом! Главное в том, что можно делать в Нью-Йорке, когда не работаешь! – отозвался парень в шапке. – Там есть джазовые клубы, бокс, скачки…

– И нет никакой выпивки! – нахмурившись, вставил рыжеволосый.

– А дядя Нед говорит, что выпивку достать можно, – откликнулся бледный парнишка. – Он говорит, что там можно достать все что угодно!

– Эй, мисс! – окликнул Жюли рыжеволосый. – Принесите еще вина!

Доливая в стаканы вино, Жюли размышляла о Нью-Йорке. Почти все пассажиры третьего класса с нетерпением ждали прибытия в этот город, – жаждали начать новую жизнь. А Жюли уже воображала, как впереди покажутся современные очертания Нью-Йорка, и предвкушала прогулки по его улицам, ведь прежде чем корабль снова пересечет Атлантику, членов экипажа наверняка отпустят побродить по городу.

Когда последние пассажиры из Саутгемптона покинули столовую и направились кто в общую гостиную, кто на палубу, а кто к себе в каюту – в каждой по четыре двухъярусные кровати, – прислуга убрала со столов и помыла столы. Как только в столовой стало чисто, рабочий день Жюли закончился.

Придя в спальню, она сняла форму и, надев халат, принюхалась к исходившему от нее запаху: от одежды пахло потом, грубой пищей, нашатырным спиртом и рвотой. Пожалуй, этот букет запахов рассказывал обо всех обязанностях на новой работе.

Переодеваясь в халат, Жюли оглядела комнату. Девушкам, обслуживающим пассажиров первого и второго классов, – гардеробщицам, няням, продавщицам сигарет и всем прочим – предстояло работать еще не один час, тогда как в третьем классе большинство работниц уже были в постели.

Положив материнское кружево под подушку, Жюли забралась под одеяло и тут же почувствовала вибрацию двигателя. А помимо его шума услышала, как кто-то тяжело дышит, кто-то похрапывает, кто-то переворачивается с боку на бок, а кто-то бормочет во сне что-то нечленораздельное. Правда, Симона – лежавшая прямо над ней – не издавала ни единого звука. Жюли, в надежде хоть немного охладить шею, подложила под нее влажные руки. «Париж» вышел в открытый океан, и к горлу опять подступала тошнота. Только бы перестало качать! Только бы снова почувствовать себя по-человечески!

Неожиданно в изножье кровати что-то зашевелилось. Жюли напряженно вгляделась в полутьму и обнаружила два маленьких сияющих глаза. Мышь! В их прибрежном доме всегда водилось полно мышей, и, к неудовольствию матери, Жюли пыталась некоторых приручить. Кусочками засохшего хлеба она пыталась заманить их в коробку и превратить в домашних животных. Жюли улыбнулась мышонку и поманила его пальцем.

Наблюдая за тем, как мышонок проворно шевелит лапками, она почему-то вспомнила одно из писем, присланное Лоиком с фронта – их часть тогда почти полгода стояла неподалеку от Реймса. Из всех ее братьев он единственный регулярно присылал письма с фронта, и Жюли каждый раз с неиссякаемым интересом читала его описания окопной жизни: о необъяснимом уюте блиндажа, о ромашках, маках и подсолнухах, цветущих в этой далекой земле, и о том, каково спать в промокших сапогах.

Однажды Лоик описал, как после проливных дождей окопы стали такими скользкими, что лягушки и полевые мыши, соскользнув в них, не могли выбраться назад. Сотни зверьков застряли в глубоких траншеях, точно в ловушке, и ночью солдаты то и дело невольно крушили их своими тяжелыми сапогами. Жюли почувствовала, как у нее защекотало в носу и перехватило дыхание – первые признаки того, что вот-вот хлынут слезы, – и тогда она медленно, глубоко вдохнула и выдохнула. Это ее первая ночь на корабле – нет, она ни за что не расплачется!

– Застряла, малышка? – прерывисто прошептала Жюли.

Мышь соскочила с кровати, метнулась по полу и исчезла.

Жюли подумала, что, пожалуй, она тоже не прочь прогуляться. Несмотря на то что она целый день выполняла одно поручение за другим, она не чувствовала усталости. Весь прошедший день она мечтала очутиться на палубе, подставить лицо солнцу и подышать свежим воздухом. Приподнявшись в постели, она устремила взгляд в дальний конец комнаты, где лежала мадам Трембле. Под грудой одеял ее почти не было видно. Жюли слезла с постели и в узком проходе между кроватями переоделась в повседневное платье и жакет. Прихватив с собой туфли, она вышла в коридор, обулась и начала подниматься по лестнице. Чем выше она поднималась, тем прохладнее становился воздух и тише шум мотора.

Выйдя на палубу, Жюли двинулась к середине корабля, где качка, как предполагалось, была слабее, чем в прочих частях корабля. Она молча прошла мимо целующихся парочек и любителей романтичных прогулок и встала возле перил. Овеянная ночной прохладой, Жюли устремила взгляд на воду. Из бального зала первого класса доносились едва слышная игра оркестра и переливчатые голоса танцоров и любителей поздних трапез – всех тех, кто явно отказывался признавать, что они уже больше не на суше.

Жюли запрокинула голову к небу и, закрыв глаза, наслаждалась прохладой воздуха; прошла минута-другая, и она почувствовала себя немного лучше. Она медленно открыла глаза и посмотрела на звезды. Здесь, посреди моря, с того места, где стояла она, им просто не было числа. Из кухонного окна их дома в Гавре «Париж» казался громадиной, но здесь, посреди бескрайнего черного океана, под бескрайним звездным небом, он казался маленьким и, пожалуй, уязвимым.

Заглядевшись на Млечный Путь, Жюли снова вспомнила Лоика. Ее старшие братья, Жан-Франсуа, Эмиль и Дидье, были старше ее лет на восемь-двенадцать, и после того как они пошли работать, казались ей не столько братьями, сколько постояльцами: они то уходили, то приходили, а приходили часто только к обеду, изредка шутили, но чаще бывали усталыми и безразличными, и их ничуть не интересовали детские проделки. Лоик же казался ей почти близнецом. Поскольку разница в возрасте у них была всего тринадцать месяцев, и родители, и братья не называли их иначе как «малыши». К ним почти никогда не обращались по именам, и вообще не обращались отдельно – их вместе бранили, им вместе отдавали приказания и их воспринимали как одно целое.

Когда в 1914 году три старших брата записались в армию, они сфотографировались втроем в новой форме. Эта фотография со временем истончилась от беспрестанного поглаживания и покрылась пятнами от слез. На снимке они стояли плечом к плечу – Эмиль, самый высокий, посредине, – у всех одинаковые усы, на всех одинаковые, небрежно надетые новенькие фуражки. И хотя фотография была в коричневых тонах, Жюли до сих пор не забыла их ярко-красных брюк и светло-голубых облегающих фигуру мундиров. Прежде она видела своих братьев только в грязных рабочих комбинезонах или дешевых костюмах на выход, а теперь, когда эти трое облачились в военную форму, Жюли подумала о том, что никогда в жизни они не выглядели такими достойными и привлекательными.

Высовываясь из окна поезда – каждый в своем полку, – они бряцали оружием и восторженно улыбались толпе, кричавшей: «На Берлин!» Местные уже считали их героями. А стоявшие на платформе родители сияли от гордости.

Всякий раз, когда один из старших братьев погибал на фронте, в Жюли умирала частица ее самой. В рыбной лавке или в булочной на нее вдруг накатывали теплые детские воспоминания – рассказанные ими истории, катания на лошадях, любительские фокусы, и она, не обращая внимания на жалостливые взгляды продавцов, начинала молча плакать. Но в то время как Жюли скорбела, ее родители, полностью погрузившись в собственную скорбь, отстранились от младших детей и с каждой новой официальной повесткой уходили все глубже и глубже в себя. Они стали молчаливы и холодны – пустой оболочкой прежних родителей – и Жюли почти не замечали. А потом, когда Лоику исполнилось семнадцать, он объявил, что тоже идет на войну.

– Здравствуйте, Жюли Верне!

Она испуганно обернулась: кто это ее окликнул? И кто здесь знает, как ее зовут? Неужели ей сейчас достанется за то, что она вышла ночью на палубу? И разрешено ли ей на борту носить повседневную одежду? Из темноты показался высокий крупный мужчина, и Жюли тут же признала в нем того самого русского, с которым она познакомилась, когда лайнер еще стоял в порту, – того самого человека, чью шляпу она так ловко поймала.

– Вы Николай, верно? – с облегчением рассмеявшись, сказала Жюли. – Вы меня напугали. Я уже подумала: сейчас мне достанется за то, что я вышла на палубу!

– Когда я поблизости, бояться вам нечего, – подмигнув, ответил Николай.

Он встал возле нее и устремил взгляд на сиявшие в безоблачном небе звезды. Рядом с этим человеком Жюли казалась себе маленьким ребенком. Его массивные по сравнению с ее крохотными руками пальцы теперь небрежно отбивали ритм регтайма. Повыше запястья у него была синяя татуировка – пять-шесть перекрещенных линий. Жюли пыталась понять, что она значит. Тайный символ, какой-то инструмент или перевернутый крест? У нее вдруг промелькнула мысль, что эта татуировка имеет отношение к войне, что Николай сражался на фронте и ему посчастливилось остаться в живых.

К уцелевшим на войне мужчинам Жюли нередко испытывала неприязнь. Она знала, что такое отношение к ним нелепо, и тем не менее ее не оставляла в покое мысль: как так могло случиться, что ее братья погибли, а эти люди уцелели? Однако сегодня она порадовалась, что этому дружелюбному человеку удалось остаться в живых. Жюли отвела взгляд от его руки и снова посмотрела на звезды.

– Я люблю приходить на палубу ночью. Здесь так тихо и красиво. – Николай обернулся к ней, и хотя он ее не касался, в ночной прохладе она ощущала исходившее от него тепло. – И я очень рад, что вы тоже сюда пришли. Я так надеялся вас снова увидеть.

– Да, пришла, – смущенно потупившись, отвечала Жюли и замолчала, обдумывая, о чем бы еще с ним поговорить. – А как сегодня было в машинном отделении?

– Жарко! – рассмеялся Николай. – И шумно. А как прошел ваш первый день на работе?

– Боюсь, не слишком хорошо, – вздохнула Жюли. – Весь день мучилась от морской болезни.

Сказав это, Жюли тут же пожалела о признании. Милая картинка! Она, вся зеленая, стоит, склонившись над унитазом. Однако Николай, похоже, был искренне озабочен.

– Ай, ай, ай, – пробормотал он. – Очень жаль. Впервые в море?

– Да, у меня, как и у «Парижа», это первое путешествие. – Жюли улыбнулась и, набравшись храбрости, посмотрела Николаю в глаза.

Он с высоты своего роста ей улыбнулся, а затем облокотился на перила, и их руки соприкоснулись.

– Послушайте, у меня с собой на случай качки есть имбирный чай, – тихо, придавая их беседе некую интимность, сообщил Николай. – Он на самом деле помогает. И я с удовольствием с вами поделюсь.

– Спасибо, – ответила Жюли. – Это просто замечательно! Я так надеялась на чудодейственное средство.

– Вы, наверное, абсолютно непривычны к морским условиям. Откуда вы родом? Из Эльзаса? Оверня?

– Нет, совсем из других краев. Вы были в моем городе сегодня утром. Я из Гавра. А вы? – Жюли тайком пригладила волосы. – Откуда вы, Николай, родом?

– Из Санкт-Петербурга. Теперь его называют Петроградом. Но моя семья уехала оттуда в семнадцатом году, после революции. Мы в конечном счете поселились в Париже.

– Уехать из России во время войны, наверное, было нелегко, – тихо проговорила Жюли.

Они продолжали стоять, молча глядя на воду, и от его руки по-прежнему веяло теплом. «Интересно, о чем он сейчас думает? – размышляла Жюли. – Неужели он находит меня привлекательной? Его не смущает моя родинка? Хорошо, что он стоит слева».

– Слышите музыку? – отвлекая ее от мыслей, заговорил Николай; и действительно из бального зала теперь доносились звуки вальса. – В России постоянно звучала музыка… Мы пели везде… в приютах для бедных, в тюрьме, даже на войне!

Николай грустно улыбнулся, повернулся к Жюли и посмотрел ей в глаза.

– Знаете, у вас музыкальная красота, – тихо произнес он. – Вы такая маленькая, такая хрупкая… И все же вы пленили меня, словно мелодия, которая не переставая звучит у меня в голове.

Таких комплиментов Жюли никто никогда не делал. Может, он шутит, подумала она. А может, выпил лишнего? Но Николай произнес эти слова совершенно искренне. У Жюли никогда прежде не было поклонников, и она не знала, что и ответить, как себя вести.

– В Гавре у вас, наверное, была тьма поклонников, – добавил Николай и накрыл ее руки ладонью.

– Н-н-нет, – краснея и запинаясь, проговорила Жюли. – Я бы этого не сказала.

Ее тело вдруг поддалось волне его тепла. Взволнованная и смущенная, она опустила взгляд, и перед ее глазами снова мелькнула его синяя татуировка.

– Можно мне поцеловать вас? – наклонившись к ней, мягко, почти напевно прошептал Николай. – Можно?

Жюли почувствовала его дыхание и мгновенно поняла, что события развиваются слишком уж стремительно.

– Мне надо идти, – пробормотала она. – Моя начальница спохватится, что меня нет, и рассердится. Честное слово, мне надо идти.

– Жюли, бросьте, – ухватив ее за прядь волос, принялся уговаривать Николай. – Побудьте еще немного.

– Спокойной ночи, Николай!

Жюли решительно зашагала по палубе. Она боялась, что он за ней последует, – правда, в какой-то мере ей этого и хотелось, – но Николай не двинулся с места.

– До завтра, моя маленькая Жюли! – выкрикнул он.

Сердце Жюли громко стучало, и она, словно пытаясь скрыться от собственного возбуждения, ускорила шаг, пока в конце концов не побежала. Жюли летела по коридорам и вниз по лестницам. Она мчалась в отделение третьего класса подобно мыши, которая стремглав несется в свою нору.

Добежав до спальни, Жюли остановилась, чтобы отдышаться. Она сбросила с ног туфли и подумала: что же все-таки случилось? Николай хотел ее поцеловать! Вспоминая, как этот красивый мужчина ей улыбался, как шептал ей комплименты, она изумленно теребила родинку и никак не могла поверить случившемуся. Наконец Жюли пробралась в спальню и снова переоделась в пижаму. Она укрылась прохладной простыней, и от одной мысли об исходившей от Николая теплоте и воображаемом прикосновении его губ ее пробрала дрожь. Жюли вспомнились его последние слова «До завтра!», и она, устремив взгляд к кровати Симоны, широко улыбнулась.

День второй

Раннее утро выдалось холодным, и тем не менее Вера рада была посидеть на солнце. Обернувшись красным пледом, она уютно устроилась в шезлонге, а в ногах у нее примостилась Биби. Большинству пассажиров первого класса в морских плаваниях куда более по душе было вечернее и ночное время: они играли в безик и юкер, развалившись в креслах, делились с незнакомцами сокровенными тайнами или, танцуя танго с одним партнером, обменивались многозначительными взглядами с другим… Но Вере было не до подобных развлечений, и ночным удовольствиям она теперь предпочитала утренние.

Даже в том, чтобы разодеться к ужину и сесть за стол с пятью-шестью незнакомыми компаньонами, она не находила сейчас ничего заманчивого. Прежде Вера обожала тонкие французские вина и изысканную французскую еду, но теперь она потеряла всякий аппетит и к деликатесам, которые без конца подавали в первом классе. Бархатистый суп из лобстера с каплей-другой коньяка, первоклассный бифштекс с кровью, сливочное мороженое, политое соусом из персиков и малины… Выбрать хоть что-то из этих бесчисленных блюд доставляло Вере больше хлопот, чем удовольствия. Накануне вечером она сидела за столом, ковыряла еду и почти не слышала, о чем говорят ее соседи – их беседа сливалась для нее с отдаленным шумом моторов, и Вера неожиданно подумала: «Какой древней, скучной старухой, наверное, я им кажусь». И сразу после десерта она, извинившись перед соседями по столу, удалилась к себе в каюту отдохнуть.

Мало того что Вера теперь была не в состоянии наслаждаться вкусной едой, она и от сна больше не получала почти никакого удовольствия. Раньше, завернувшись в летнее или пуховое одеяло, Вера любила поваляться в постели чуть ли не до полудня. Но теперь ее сон был таким же скудным, как и аппетит. За последние несколько лет все ее эпикурейские склонности исчезли без следа, на смену им пришла монашеская аскеза. Вера придвинула к себе взятый на палубу саквояж и вынула из него свой последний дневник. Она пристроила его поверх теплого пледа, достала ручку и принялась раздумывать, не сделать ли ей новую запись – одну из «цифровых». Когда накануне вечером они проплыли мимо острова Уайт, Вера вдруг стала вспоминать все свои путешествия через Атлантику: первое путешествие на утлой гребной лодке, когда ей было пятнадцать и она отправилась в тур по Европе, свадебное путешествие с Уорреном, ее переезд во Францию и все остальные поездки вплоть до этой последней тоскливой поездки на пароходе «Париж». Почему бы не добавить к своим мемуарам число «десять»? Десять пересечений Атлантического океана!

Вера коснулась пером чистой страницы и неожиданно для себя решила использовать римские числа вместо арабских. «Х пересечений», – вывела она. Довольная отважным выбором, Вера подумала: почему бы не развить эту идею и не превратить заглавие очередной истории в карту для охотников за сокровищами? Она нарисовала маленькую шхуну, а от нее точками петляющую тропинку, которая вела прямо к расположенной в самом центре таинственной X. Ей вдруг пришло в голову, что «пересечение» само по себе довольно выразительное слово.

Покончив с заглавием, Вера посмотрела на страницу и в отчаянии покачала головой. Рука ее больше не слушалась – она была настолько нетвердой, что о прямой линии не могло идти речи. Казалось, заглавие вывел безграмотный полупьяный пират. Да, документ получился поистине подлинный. Какая же пакость это старение.

Вера тяжко вздохнула и отложила в сторону ручку. Нет, сегодня она ничего писать не будет. В действительности за последние два года она не написала в своих дневниках абсолютно ничего нового. Всякий раз, когда Вера брала в руки томики в кожаном переплете – а такое теперь случалось все чаще и чаще, – она, вместо того чтобы в них что-то добавить, перечитывала старые записи. Вера то воображала себя персонажем романа – героиней, чьи мучительные невзгоды трогали ее до слез, а юношеские проказы смешили до коликов; то ей чудилось, будто она путешествует во времени и заново болезненно переживает все, что случилось с ней в прошлом. Изредка ей удавалось обмануть себя, и она изумлялась тому, чем кончались ее истории. Из сочинительницы рассказов она постепенно превратилась в их заядлую читательницу.

Вера принялась листать страницы дневника, выискивая, что бы ей сегодня прочесть, как вдруг вспомнила о подарке Чарлза. Она отложила в сторону дневник и достала из саквояжа сборник стихов. Открыв его, Вера обнаружила выведенное твердым, четким почерком Чарлза посвящение: «В подарок любви всей моей жизни. До встречи на другой стороне. Твой Чарлз». На глаза ее навернулись слезы. Он, конечно, не имел в виду по «другую сторону океана». Выходит, Чарлз в конце концов признал тот факт, что она умирает. И от его признания этот факт почему-то стал казаться еще более реальным, чем прежде. Вера сухой ладонью вытерла слезы и подумала: начинается новая жизнь. Без Чарлза.

Она глубоко вздохнула, закрыла глаза и представила обычный день в Париже – жизнь до поездки на лайнере. Она вообразила, как просыпается в своей просторной, с высокими потолками квартире и ведет Биби на утреннюю прогулку в Люксембургский сад. Они проходят мимо кукольного театра «Гиньоль», где детишки до сих пор хохочут над старыми шутками французского Панча. По дороге к кафе, где Вера обычно встречалась с Чарлзом, она покупает багет, откусывает кончик и бросает крошки стае упитанных голубей. Чарлз, как всегда, нетерпеливо ждет ее и, чуть не опрокидывая столик, резко вскакивает ей навстречу. Вера с легкостью представляет себе каждую подробность. Ей чудится запах свежего хлеба.

Вера с грустью закрывает книгу – ей сейчас не до стихов, тянется рукой к Биби, треплет его и, поразмыслив, снова приходит к выводу, что ее решение покинуть Париж было поспешным и необдуманным. И чтобы забыть о настоящем, Вера решает погрузиться в лучшие времена: снова достает дневник и перелистывает страницы. Прочь с этого корабля. Она опять – рука в руке – пойдет рядом с Чарлзом.

ПЯТИДЕСЯТИЛЕТИЕ

За неделю до того, как мне исполнилось пятьдесят, во время позднего завтрака я сидела за столом, намазывала толстый слой масла на тонкий кусочек хлеба, и вдруг мне пришла в голову мысль, как именно я хочу ознаменовать эту дату: я куплю себе изумительное платье Поля Пуарэ. За этой покупкой Чарлз, разумеется, захочет пойти вместе со мной. Ему всегда нравились походы в салон мод «Фобург Сент-Оноре» – элегантные дворцы роскошной одежды, где модницы примеряли и покупали наряды (а порой и соблазнялись молодыми красавцами). Но я также решила пригласить с нами и свою приятельницу Полину Равьян, славившуюся безупречным вкусом. Я знала, что Чарлз мог запросто втянуть меня в покупку шаровар или узкой, сомнительного фасона юбки.

В день похода мы все трое отправились на извозчике в салон мод, где месье Пуарэ – в полосатых брюках и канареечного цвета куртке, – чтобы оказать покупателям честь, сам встретил нас у входа. Модельер почтительно нас приветствовал и провел мимо статуй и вазонов с цветами в белоснежную гостиную, где нам должны были продемонстрировать различные наряды.

И вот одна за другой стали выходить манекенщицы, все в ярких (но ни в коем случае не розовых и не сиреневых – этих цветов Пуарэ не признавал) дневных нарядах – туниках и кимоно, а затем в вечерних платьях, вдохновленных сказками из «Тысячи и одной ночи», и в длинных, свободно ниспадающих одеяниях, наводивших на мысль о греческих статуях в Лувре. Мы сидели завороженные этим великолепным парадом, этим пешим балетом, этим балом изобразительных искусств! В нем было столько изящества и столько чувственности!

С помощью Полины я выбрала изумительное красное платье, вышитое черными и серебристыми бусинами. Обсуждая с Полем Пуарэ, когда мне лучше прийти, чтобы платье подогнали по фигуре, я упомянула, что это платье я дарю себе на день рождения. Поль с восторгом воспринял новость о моем дне рождения. Он, как мальчишка, захлопал в ладоши и заявил, что этот день следует отпраздновать предсказанием судьбы.

– Не может быть, месье! Неужели у вас в магазине работает гадалка? – удивленно воскликнула я.

– Нет, у нас нет гадалок. Но я знаю настоящего предсказателя будущего. Я с ним советуюсь по всем без исключения важным вопросам!

Пуарэ – он и сам напоминал фокусника – усыпанной перстнями рукой погладил свою острую бородку.

– Хотите поехать сейчас на Монмартр и познакомиться с ним? Даже если вы не поверите его предсказаниям, вас эта встреча здорово позабавит.

Чарлз тут же взял дело в свои руки, хитро улыбнулся и принял приглашение Пуарэ, уверив его, что мы такой возможности ни за что не упустим.

Месье Пуарэ обмотал мою голову и голову Полины льняными шарфами, надел водительские перчатки и очки, и мы вчетвером сели в его открытый автомобиль – ярко-красный с золотистыми аксессуарами «Коттеро Фаэтон» – и двинулись в сторону Монмартра. По дороге нас ласкало майское солнце, а месье Пуарэ рассказывал о человеке, с которым нам предстояло встретиться.

– Этот предсказатель судьбы – поэт. Зовут его Макс Джейкоб, – перекрикивая шум мотора, объяснял Пуарэ. – Живет в мерзких условиях на холме вместе со всей остальной артистической братией, но он настоящий мистик. Какой только мудрости я от него не почерпнул за все эти годы!

Монмартр никогда не казался мне частью Парижа, скорее какой-то причудливой деревушкой. Мы ехали мимо ветряных мельниц и деревянных домишек и тряслись по ухабистой дороге, усеянной газовыми фонарями; но вот месье Пуарэ наконец остановил свой сияющий красный автомобиль, который в этом переулке, пожалуй, выглядел ничуть не менее странно, чем выглядела бы подводная лодка капитана Немо! Пуарэ провел нас по двору к маленькому сараю, зажатому между двумя домишками чуть повыше его самого, и, возвестив театральным шепотом, что в этом самом сарае и живет его друг мистик, процветающий модельер пришел в полный восторг от нашего неподдельного изумления.

Пуарэ постучал тростью в дверь, и бледный мужчина в монокле и прекрасно пошитом, но довольно потрепанном сюртуке, витиевато поприветствовал нас и провел в дом. Избегая наших взглядов, он объявил, что занят с другим клиентом, и вежливо попросил подождать несколько минут в углу.

Эти несколько минут пришлись весьма кстати, поскольку нашему зрению и обонянию нужно было привыкнуть к этой странной мрачной обстановке, от которой голова шла кругом. В то время как на дворе царила чудесная весенняя прохлада, в комнате мистика воздух был пропитан умопомрачительной смесью табака, благовоний, эфира и керосина. Запах керосина исходил от керосиновой лампы, единственного средства освещения в этом однокомнатном сарае. Я оглядела полутемную комнату и увидела, что в ней не было ничего, кроме самой примитивной мебели: матрас, стол, два стула и сундук. На самой большой стене я заметила нарисованные мелом картинки, знаки Зодиака, икону и какие-то отрывки из стихов. Лачуга мистика напоминала декорации к опере Пуччини «Богема», хотя мансарда на сцене Парижской оперы, пожалуй, выглядела существенно приличнее.

Сам же обитатель жилища сидел за столом, тщательно изучал осадок в кофейной чашке, из которой, судя по всему, в то утро пила кофе его пожилая посетительница, и тихо с ней беседовал. Наконец женщина с самым серьезным видом кивнула, вытащила из сумки мешочек с картофелем – плату за услугу – и вместе со своим предсказанием исчезла за дверью. Затем мистик низко поклонился месье Пуарэ и спросил его, в каких именно услугах мы сегодня нуждаемся.

– Мадам Вера Синклер, познакомьтесь, пожалуйста, с поэтом и моим духовным наставником Максом Джейкобом. – Мы пожали друг другу руки, и Пуарэ продолжил: – Макс, сегодня ее день рождения! Разве это не самое подходящее время критически взглянуть на прожитые годы и всерьез подумать о будущей судьбе?

– Пожалуйста, присядьте, мадам, – сказал мистик. – Так сегодня ваш день рождения? Значит, вы Телец – женский знак, управляемый Венерой. Поскольку вы родились под знаком Быка, вы сильная, волевая натура.

– Можно даже сказать, упрямая, – пошутил Чарлз, но, заметив неодобрительный взгляд Пуарэ, прикусил язык.

– Хотите услышать предсказания по руке? – спросил мистик.

Так как я не принесла с собой чашку из-под утреннего кофе, я решила, что в данном случае лучше гадания по руке ничего не придумаешь. Я молча кивнула. Из-за царившей вокруг атмосферы – керосиновой лампы, запаха благовоний и нарисованной мелом фигуры Христа – мне трудно было говорить.

– Дайте мне вашу доминирующую руку, – сказал он.

Я положила на стол правую руку. Нежно поглаживая ее, Макс Джейкоб принялся внимательно изучать мои пальцы и тыльную сторону ладони.

– Воздушная рука, – пробормотал он.

А потом, словно исследуя редкую карту, он стал крутить ее в разные стороны, вглядываться в холмы, лагуны, точки и линии: жизнь, сердце, ум, судьба.

– Я вижу блестящий ум, невероятную жизнестойкость. – Месье Джейкоб придвинул керосиновую лампу поближе к моей руке. – Да, линии сердца и ума соединяются. Это означает, что в вопросах любви вы разумны и практичны.

Я бросила взгляд на Чарлза – он улыбался. Разве наша любовь была разумна? Ни один маломальски стоящий предсказатель судьбы не мог иметь в виду ни моего мужа – замужество с которым было для меня всего лишь прибежищем, ни череду моих прежних глупых любовников.

Джейкоб явно обнаружил у меня на руке нечто интересное и хотел найти ему подтверждение на другой руке. Он бережно взял мою левую руку и объяснил мне, что она рассказывает о моей наследственности, – о том, что я принесла с собой в этот мир. С минуту месье Джейкоб внимательно рассматривал обе руки и сравнивал одну с другой.

– Я вижу, что вы сейчас постепенно приобретаете характер одного из ваших предков. И это, разумеется, не имеет никакого отношения к какому-либо приобретению, – добавил он с едва заметной улыбкой, – и это не перерождение в эзотерическом смысле слова. Но я ясно вижу, что с возрастом вы становитесь похожи на вашу бабушку.

Полина Равьян расхохоталась.

– Она еще не такая старая! – вскричала она.

А Поль Пуарэ весело похлопал Макса по спине, решив, что о женщине в «определенном возрасте» это была весьма забавная (хотя и дерзкая) шутка. Я же мгновенно побледнела и, спасаясь от дальнейших открытий, резко отдернула руки.

– Спасибо, месье Джейкоб. Это было очень познавательно, – вскочив с места, выдавила я из себя.

Чарлз дал мистику несколько франков, взял меня за руку, и мы вышли на улицу. Месье Пуарэ и Полина, конечно, считали, что упоминание Джейкоба о старении меня оскорбило, но поэт, по-моему, имел в виду совершенно иное. Я знала, что он вовсе не подшучивал надо мной, а точно и устрашающе предсказал, что я на самом деле постепенно превращаюсь в женщину, которая меня воспитала.

Когда мы приехали домой, я, предавшись воспоминаниям о ней, разрыдалась, и, пока я плакала, Чарлз сидел рядом и обнимал меня. Если в привилегии высших классов входит право не воспитывать своих детей, то мои родители в этом смысле вели себя как английские аристократы, предоставив мое воспитание нянькам, слугам и бдительному надзору моей бабки.

Возможно, это замечание несправедливо. Наверное, мое сиротство скорее связано с политикой: все мои детские годы отец – три срока подряд – прослужил сенатором. Родители почти все время жили в Вашингтоне, а уж во время войны между штатами, когда правительство особенно нуждалось в поддержке республиканских сенаторов, и подавно. Однако, устав от скучной официальной жизни, родители отправлялись в длительный летний отпуск в Ньюпорт. Так что я действительно оказывалась исключительно под присмотром своей бабки.

Она с молодости осталась вдовой, и трудно было даже представить, что когда-то у нее был супруг или что она была в кого-то влюблена. Она была элегантна и хороша собой, но в ней не было ни капли душевной теплоты. Пренебрегая тактичностью, не умея ни любить, ни сопереживать, бабка выбрала своей верой правдивость. Именно она настояла, чтобы меня назвали Верой, – от латинского veritas – «правда».

Ее звали Камилла Райт Синклер. Когда я переехала в Париж, я снова стала пользоваться девичьей фамилией «Синклер». Так как у меня не было детей, мне вовсе ни к чему было сохранять фамилию мужа, и я заново присвоила себе фамилию отца-сенатора, моей грозной бабки, а прежде и мою собственную. Теперь же в пятьдесят – именно столько было бабушке, когда я была маленькой, – я, похоже, начинала заимствовать ее характер. Подобно бабке Синклер я становилась злой, бестактной, высокомерной и своенравной.

Я сквозь слезы посмотрела на Чарлза и с отчаянием прошептала: «Так оно и есть?»

Он посмотрел на меня с непомерной досадой.

– Вера, неужели ты всерьез предполагаешь, что моя родственная душа, что моя главная в жизни единомышленница – мегера? Разве ты старая злая карга? – Он сурово посмотрел на меня. – Что же в таком случае можно сказать обо мне?

Я фыркнула, рассмеялась сквозь слезы и, перепачкав ему куртку, крепко его обняла. Чарлз отстранился, достал носовой платок и, вытирая куртку, произнес:

– Тогда вот что! Судя по моим часам, твой день рождения еще не прошел, – так же, кстати, как и сезон устриц! Ну-ка, милая, доставай пальто!


У Веры на глаза навернулись слезы. Листая страницы, пестрящие рисунками модной одежды, эзотерическими каракулями, и глядя на торопливо набросанный, но весьма точный портрет своей бабки, Вера вспомнила тот самый день. У нее не было никаких сомнений, что предсказания поэта не сбылись только благодаря ее дружбе с Чарлзом; он спас ее, и только благодаря ему она не стала желчной старухой. Они тридцать лет были вместе, и что с того, что он не в силах видеть, как она умирает? Все это какая-то бессмыслица. Вера вздохнула и отложила дневник.

Что ж, подумалось ей, по крайней мере ее жизнь закончится совсем не так, как жизнь ее бабки. Камилла Синклер оказалась крепким орешком, и ее тело продержалось гораздо дольше, чем душа. В последние годы она ничего не понимала и ничего не помнила. Вере же подобная участь не грозит. У смерти тоже есть свои преимущества.

И тут внимание Веры отвлек палубный стюард: следуя предполуденному ритуалу, он, улыбаясь, предлагал ей чашку бульона и соленые крекеры.

– Мэм, не возражаете подкрепиться? – весело спросил он.

– Ничуть не возражаю, – ответила Вера. – А у вас на подносе случайно нет свежих устриц?

– Нет, устриц нет, мадам, – без всякого удивления откликнулся стюард. – Но если вы хотите, я могу их принести.

И он услужливо поклонился.

– Нет, пожалуй, не стоит, – улыбнулась Вера. – Бульона будет вполне достаточно.

В это время на соседний шезлонг села молодая дама с модной короткой стрижкой.

– Какой славный песик! – Наманикюренными пальцами дама потянулась к собаке с явным намерением погладить ее.

– Доброе утро, – откликнулась Вера, несколько шокированная бесцеремонностью. – Меня зовут миссис Синклер, а это – Биби.

– Очень рада с вами познакомиться! С вами обеими! Я – мисс Корнелия Райс. Из баффальских Райсов. – Дама снова переключила внимание на собаку. – Ну какая же ты лапочка!

– Да, я тоже рада познакомиться, – едва заметно поведя бровью, произнесла Вера и перевела взгляд на море.

Она поднесла чашку с бульоном к губам и слегка на него подула.

Вера вспомнила, что Корнелией звали ее няню. Та Корнелия тайно пробралась с юга на север, и Верина бабка, которая всегда восхищалась храбростью, взяла ее к себе. Вера в дневнике написала длинный рассказ о мисс Корнелии – рассказ о замечательной темнокожей женщине, молчаливо страдавшей от боли. Эта же бледная молодая дама с ее Корнелией не шла ни в какое сравнение.

Когда стареешь, доедая суп, подумала Вера, кажется, будто ты уже все на свете видела, слышала и совершала и ничего нового уже не случится. Царю Соломону, наверное, было примерно столько же лет, сколько сейчас мне, когда он заявил, что нет ничего нового под солнцем. Да, примерно столько же – лет пятьсот. Корнелия, Райс, Баффало. Несколько лет назад эти слова уложились бы у нее в памяти, а потом при случае она бы их вспомнила. Теперь же они сгинут в пустоту, тут же забудутся. Ее памяти они теперь ни к чему.

Вера бросила взгляд на Биби – собака пошевелилась во сне – и погрузилась в дремоту.

* * *

Констанция проснулась и изумленно огляделась. Время шло к полудню, а она все еще была в постели. Этот снотворный порошок, похоже, мощное средство, потягиваясь, подумала она. Кто-то настойчиво стучал в дверь. Неужели уже не в первый раз? Может, от первого стука она и проснулась? Констанция вскочила с кровати.

– Да-да, я иду!

Она надела халат и, посмотревшись в зеркало, открыла дверь: перед ней стоял посыльный. Он выглядывал из-за корзины с фруктами, и с виду ему было лет двенадцать, не больше.

– Мисс Констанция Стоун? – спросил он. – Это вам.

Со вздохом облегчения мальчик протянул ей корзину и мгновенно исчез.

Среди яблок, бананов и апельсинов Констанция обнаружила записку. «Ешьте на здоровье! Серж Шаброн». Констанция расплылась в улыбке. Неужели он так внимателен ко всем своим пациентам? Корабельный доктор весьма обаятелен; ей понравились и его доброжелательная профессиональная манера, и его шутливый тон, когда он провожал Констанцию до каюты.

Он держался совершенно по-европейски, но при этом вежливо и даже мягко – он так отличался от диковатых приятелей Фэйт с их грязными руками и грубыми манерами. И ни капли не похож на ее Джорджа! Вспомнив мужа, Констанция нахмурилась – он всегда только говорит и никогда никого не слушает. Она вынула из корзины яблоко и откусила. Надо будет поблагодарить доктора. Возможно, стоит ему довериться – этот иностранный доктор так далек от их краев – и рассказать о нервных болезнях, передающихся ее родным по женской линии. Кто знает, возможно, он даст ей толковый совет.

Поедая яблоко, Констанция повернулась к комоду и бросила взгляд на портрет дочерей, что стоял возле коробочек с порошками.

– Доброе утро, малышки, – пробормотала она. – Здравствуй, Элизабет, здравствуй, Мэри, здравствуй, Сьюзен, – поприветствовала она каждую.

Констанция нарочно выбрала для своих дочерей простые красивые имена. В этих именах не было заложено никакого скрытого смысла, никакого особого предначертания. Она представила, как в этот чудный июньский день они играют в саду, как вытирают о передники перепачканные цветочной пыльцой руки, с увлечением заглядывают под каждый камень, выискивают повсюду божьих коровок и с решительным видом двигаются вперед. Она еще раз улыбнулась своим девочкам, а потом потянулась за фотографией Джорджа, но передумала и так и оставила ее лежать на комоде – лицом вниз. Каждый раз, когда Констанция думала о возвращении в Вустер, в сердце закрадывалась пустота и на душе становилось не только пусто, но и тошнотворно. Она даже не сообщила родным телеграммой, что возвращается, – не могла подобрать нужных слов.

Констанция доела яблоко, и ей вдруг немедленно захотелось выйти на палубу, посмотреть на гуляющих пассажиров и насладиться чудесным летним днем. Однако она не ринулась туда сломя голову, а тщательно выбрала одежду и накрасила губы. Уложила в небольшую сумку книгу, банан, шифоновый шарф – на случай ветреной погоды, а чтобы избежать солнечных ожогов, водрузила на голову шляпу с широкими полями. У двери она приостановилась, вернулась к дорожному сундуку, порылась в украшениях и выудила подаренный сестрой перстень.

Этот перстень был собственным творением Фэйт: большой прямоугольник, составленный из цветных, покрытых эмалью квадратиков, – длиною в один дюйм окошко из витражного стекла. Этот перстень был задуман как символ примирения. Фэйт подарила его Констанции в последний день ее пребывания в Париже после того, как объявила о том, что в Массачусетс она не вернется. В ту минуту Констанция решила, что никогда его не наденет – такой большой и экстравагантный и совсем не в ее вкусе. Но сегодня ей вдруг захотелось стать другой женщиной. Констанция примерила перстень на один палец, затем на другой, и в конце концов прикрыв им тоненькое золотое обручальное кольцо, надела перстень на безымянный. Вытянув вперед руку, она окинула ее восхищенным взглядом и, прихватив сумку, выпорхнула из каюты.

Выйдя на палубу, Констанция нашла свой шезлонг, уютно в нем расположилась, накинула на скрещенные ноги плед и открыла новую книгу – «Загадочное происшествие в Стайлзе». Впервые в жизни она читала детективный роман, написанный женщиной. Вспомнив краткую беседу с доктором Шаброном, она подумала: интересно, как бы он к этому отнесся?

Хотя преступления – эти страшные, темные стороны жизни – сами по себе вызывали у Констанции жгучий интерес, детективные истории действовали на нее успокаивающе. Не важно, насколько запутанно или хаотично развивалось повествование, в конце его все нити неизбежно сходились воедино и всему находилось объяснение. Все мельчайшие, казалось бы, незначительные подробности оказывались чрезвычайно важными, и, как она сказала доктору, в конце все объяснялось самым логичным образом. Была и другая причина, по которой Констанция с детства любила детективы, и о ней в разговоре с доктором она не упомянула, ее девичья фамилия была Уотсон, и поэтому Констанция чувствовала особую симпатию к доброму доктору – другу Шерлока Холмса[12].

Прочитав несколько глав о типично британских приключениях любознательного детектива Эркюля Пуаро, она отвлеклась и погрузилась в свои мысли. Если бы ее не послали с поручением привезти домой непутевую сестру и она отправилась в собственное путешествие, она бы лучше поехала не во Францию, а в Англию. Ее всегда привлекала английская культура: и «Лунный камень» Уилки Коллинза, и мистер Дарси в романе Джейн Остин, и таинственным образом свалившееся на Пипа богатство в «Больших ожиданиях». Все в них было так прилично, так цивилизованно, точь-в-точь по ее вкусу. Мало того что ее поездка в Европу оказалась бесцельной, ей даже не удалось побывать в Лондоне!

Наверное, ей стоило сойти вчера вечером в Саутгемптоне, размышляла Констанция, устремив взгляд на воду, которая несла их все ближе и ближе к Америке, все ближе и ближе к дому. Когда пароход сделал первую остановку в Англии, она в очередной раз задалась вопросом: интересно, как сейчас поживает ее первый поклонник Найджел Уильямс?

Молодой англичанин из деревушки со странным названием Литон-Баззард поступил в университет Кларка, чтобы изучать психологию. Отец Констанции Джеральд Уотсон стал его главным профессором и помогал ему в исследованиях по неуравновешенному поведению. Найджел был чрезвычайно худым, но Констанция все же сочла его привлекательным; она была мгновенно очарована его милым акцентом и его манерами, его элегантностью и добрыми серыми глазами. Он часто бывал в доме Уотсонов – сначала для того чтобы занять у профессора нужные ему книги, потом стал приходить на семейные трапезы и наконец в качестве признанного поклонника Констанции.

В любую погоду они часами сидели на веранде и, держась за руки, шепотом вели задушевные беседы. Констанция едва помнила, о чем они говорили, но до сих пор не забыла того, что она в это время чувствовала. Было нечто трогательное в том, как он называл ее по имени, она помнила их мечты о совместной будущей жизни и легкое покалывание и теплоту его губ, когда они целовались. Чудеса первой любви.

Найджел ухаживал за ней семь месяцев, и, если бы он остался в Америке, ее родители наверняка бы сочли его подходящей парой. Но что-то случилось у него в семье, и ему срочно пришлось вернуться в Англию. Хотя Констанция была уверена, что отец не позволил бы ей жить за границей, Найджел ей этого даже не предложил. Он не заводил разговоров ни о встречах в Лондоне, ни об отчаянных попытках сбежать и тайно обвенчаться. Когда Констанция пришла на станцию его проводить, она уже чувствовала себя брошенной; несмотря на его поцелуи и слезы, она знала, что больше они никогда не увидятся. Сердце ее было разбито – она весь вечер горько рыдала, ее искаженное плачем лицо покраснело и опухло, и только поздно ночью, изможденная, она заснула.

Вскоре после отъезда Найджела отец, чтобы немного приободрить дочь, попросил ее разливать пунш на послеполуденной вечеринке, устроенной в честь новых профессоров. Там-то она и познакомилась с Джорджем Стоуном – профессором географии на тринадцать лет старше ее. Когда на следующий день он пришел к ним с визитом, Фэйт объявила Констанции: «Там в гостиной тебя ждет некое ископаемое». Через месяц – все случилось с поразительной быстротой и одновременно с соблюдением всех формальностей – они были обручены, а вскоре поженились. И вот восемь лет они вместе.

– Дороти! Эли! Оскар! Уинфред!

Визгливый женский голос отвлек Констанцию от мыслей. Она обернулась в сторону крика и увидела вереницу белобрысых детей, которые изо всех сил топали ботинками по дощатому полу палубы, а за ними шли их взмокшие родители. Самый младший ребенок был возраста ее старшей дочери, а остальным троим было лет по десять.

– Доброе утро! – Констанция вежливо кивнула матери.

– Здравствуйте! – отозвалась мать, в то время как ее муж опустился в шезлонг. – Мы Андерсоны.

От такого представления Констанции стало не по себе – рядом с этой компанией она мгновенно ощутила свое одиночество. Андерсоны – вот уж клан так клан. А как же ей теперь представиться? Я – Стоуны?

– Рада с вами познакомиться, – только и сказала она.

Наблюдая за детьми, Констанция вдруг осознала, насколько она скучает по своим. С каким удовольствием она бы взяла в это путешествие своих девочек! Она вмиг представила их рядом с собой: младшая Сьюзен скачет по палубе, а две старшие, облокотившись о перила, высматривают в море китов. А Джордж? Чем бы тут занялся Джордж? Наверное, ввязался бы в бесконечные разговоры с ее соседями по столу, мистером Томасом и капитаном Филдингом, и стал бы обсуждать с ними темы, которые наводят на нее невыносимую скуку: автомобили, охоту, рыбалку и свое неуемное восхищение Теодором Рузвельтом… Их серьезная мужская беседа наверняка пришлась бы ему по нраву.

– Я хочу играть в палубный теннис! – вскричал кто-то из белобрысых Андерсонов.

– Нет, в шаффлборд! – завопил второй.

– Ты дурак! Пинг-понг гораздо интересней! – перебил его третий и в подкрепление своих слов высунул язык.

Мать умело утихомирила мальчишек и предложила им вполне логичный порядок игр. Но до того как отпустить их играть, спросила, не голодны ли они, не хотят ли пить и не нужно ли им сходить в туалет.

– Дороти! Ни в коем случае не снимай свитер! – крикнула она вдогонку.

Констанция бросила взгляд на девочку и улыбнулась: на ней были знакомые серые кожаные туфли. Серебряные башмачки Мэри Джейн. Когда Констанция была ребенком, она, прочитав книжки о волшебнике Изумрудного города, отчаянно мечтала, чтобы порывом ветра ее унесло в новый мир, к семье, где взрослые хотят только одного – пуститься вместе с ней в приключения. Эти взрослые, хотя и были они из соломы или металла, никогда не злились и не грустили, они были добры и любили получать удовольствие. В детстве Констанция то и дело писала рассказы о счастливых семьях: о красивой девочке, которую обожали родители, у которой было множество старших братьев, и все они жили на чудесной ферме. А когда Констанция стала взрослой, она всеми силами старалась быть хорошей матерью, она оделяла своих дочерей неиссякаемой любовью и никогда не делала между ними различия.

– Дороти! – снова вскричала мать Андерсонов и, бросив в сторону Констанции извинительный взгляд, ринулась к игровой площадке.

Констанция улыбнулась: до чего же все матери друг на друга похожи: одни и те же тревоги, одни и те же жалобы и одни и те же трудности. И тут она вспомнила о своей матери.

Констанция упрямо встряхнула головой – нет, о ней она думать не будет – и достала из сумки банан. Не успела она его почистить, как вдалеке появился корабельный фотограф. Он шагал по палубе вместе со своим помощником: они делали семейные портреты, фотографировали путешествующие пары и пассажиров, подружившихся на борту «Парижа». Поедая банан, Констанция наблюдала, как пассажиры, прислонившись к перилам, позировали фотографам. Помощник выдавал каждой группе спасательный круг с надписью «Париж», и те, кто был в группе, сгрудившись вокруг него, улыбались фотокамере.

Констанция остановила взгляд на позировавшей фотографу молодой паре – явные молодожены. Он обнимал ее за плечи, и оба сияли от счастья. Констанция видела их и раньше: уютно примостившись вдвоем в одном шезлонге, они сосредоточенно трудились над кроссвордом – всеобщим новомодным увлечением, – и оба грызли один карандаш. От поцелуев у них, наверное, все еще захватывает дух, и они все еще тешатся несбыточными мечтами.

Следующей была большая семья по соседству с Констанцией. Помощник фотографа протянул спасательный круг самому младшему из детей. Тот просунул голову в отверстие и хихикнул. А мать тут же запела: «Улыбнись, сыночек!», и мгновенно непосредственная улыбка мальчика стала натянутой – вымученной гримасой с нелепым оскалом.

Затем фотограф подошел к шезлонгу Констанции.

– На память для ваших домашних, мэм? – Он приподнял соломенную шляпу и едва заметно улыбнулся в усы.

– Нет, спасибо. – Она отрицательно покачала головой.

Грустно позировать одной, да еще с бананом в руке.

– Ну что вы, мадам! Вы такая хорошенькая! – подмигнув, продолжал фотограф, в то время как его помощник соблазнительно махал перед ней спасательным кругом. – Неужели не хотите?

– Нет, не хочу, – ответила Констанция и погрузилась в книгу в надежде, что фотографы оставят ее в покое.

Они двинулись дальше, и Констанция, исподтишка наблюдая, как они фотографируют очередную пару – судя по шляпам и сапогам, из Техаса, – вдруг подумала: а если бы она здесь была вместе с Фэйт? Стали бы они фотографироваться? Констанция даже представить себе не могла, что Фэйт, оказавшись рядом с ней на палубе «Парижа», улыбнулась бы фотокамере. Будь ее сестра здесь, на плывущем домой корабле, она бы скорее походила на несчастную жертву, на человека, приговоренного к смерти. Затем она вообразила, как ее семья снимается на палубе возле перил, на фоне сверкающего моря. Она рядом с Джорджем, на руках у него маленькая Сьюзен, а Мэри и Элизабет стоят перед ними и держат в руках спасательный круг. Констанция представила знакомые улыбки девочек и, словно делая воображаемый снимок, резко закрыла глаза. Интересно, Джордж тоже улыбнется? Но как она ни старалась представить себе его улыбку, перед ней вставало лишь важное, серьезное лицо мужа на снимке, который лежал у нее сейчас в каюте.

Констанция бросила взгляд на детективный роман и вдруг вообразила, будто ее муж пропал без вести и господин из Скотланд-Ярда просит ее назвать его отличительные черты. А она при всем своем старании не может назвать ни одной. «А ведь если Джордж наденет другую одежду и сбреет бороду, встретившись на улице, я вряд ли его узнаю!» – подумалось ей.

Фотографы ушли, и она с удовольствием потянулась. С книгой в руках, заложив пальцем страницу, Констанция, прислушиваясь к тому, как по доскам палубы со свистом летят шайбы, подошла к перилам. Непривычные звуки, а за ними взрывы смеха. В этот чудный день, казалось, все пассажиры, высыпав на палубу, наслаждаются солнцем и теплом.

Рассеянно взглянув на нижнюю палубу, Констанция заметила на ней доктора Шаброна – уже не в белом халате, а в морской форме он разговаривал с двумя членами экипажа. Приятно удивленная, что он оказался поблизости, Констанция принялась раздумывать, не спуститься ли ей вниз и не поблагодарить ли его за корзину с фруктами. Но не будет ли такой шаг слишком откровенным? – рассуждала она и, потянувшись к шляпе, чтобы ее поправить, сообразила, что все еще держит в руке детективный роман.

Продолжая наблюдать, как доктор, покуривая сигарету, ведет с кем-то разговор, Констанция подумала, что он, наверное, мог бы стать отличным персонажем детективной истории: красивый, элегантный французский доктор, странствующий по свету на роскошном лайнере. Но какой будет в этой истории интрига? Неожиданно исчезнет его жена? Нет, жены не будет. Может, его обвинят в случайном отравлении пассажира? Или он станет жертвой шантажа? Но пока Констанция обдумывала стоящий сюжет, доктор Шаброн обернулся, приподняв шляпу, поклонился группе молодых женщин и куда-то исчез. А Констанция, улыбнувшись, дала название своей несуществующей истории: «Единственный роман корабельного доктора».

Облокотившись о перила, Констанция раздумывала, не пойти ли ей повидать доктора, но, поразмыслив, решила не торопиться. Поболтать с ним, конечно, было бы приятно, но он наверняка занят, и ему не до болтовни, да и чувствует она себя уже вполне прилично.

Констанция легла в шезлонг и снова открыла книгу, но, прочитав пару страниц, обнаружила, что Эркюль Пуаро – этот сыщик, любивший вставлять французские словечки, – без всякого сомнения, говорит голосом доктора Шаброна. Ей явственно слышался и его легкий акцент, и певучие интонации. Она посмеялась над собой и вдруг услышала, как ее окликнула миссис Андерсон, – она только что вернулась с игровой площадки и теперь отдыхала.

– Простите меня, мисс…

Констанция обернулась и увидела в ее руках ежедневную корабельную газету «Атлантика». Газета была открыта на странице с фотографиями и заголовком «„Париж“ уходит в море!»

– Мне кажется, это вы, – с улыбкой сказала миссис Андерсон и протянула ей газету. Констанция, увидев свою фотографию, поморщилась. Такой неудачный снимок! На лице жуткое удивление: широко открытые глаза, плотно сжатые губы, и ее шляпа, – «пароходный дым», как назвал ее Джордж, – выглядит несоразмерно большой. Внимательно рассмотрев свой портрет и беззвучно простонав от досады, Констанция перевела взгляд на двух других изображенных на той же фотографии женщин.

Рядом с ней стояла та самая молоденькая работница, которую она видела в приемной у доктора. В клинике ее волосы скрывала шапочка, но эту девушку легко было распознать по родинке, которая на снимке казалась чернильной кляксой. Из-за различия в их росте фотография выглядела довольно странно; хотя девушка шла в нескольких шагах впереди Констанции, можно было подумать, что они идут рядом, чуть ли не рука об руку. Констанция внимательно всмотрелась в ее лицо: взгляд у девушки был слегка встревоженный, но решительный. Да, чтобы пойти в таком юном возрасте работать на корабль, подумала она, нужна немалая смелость.

Другая сторона фотографии слабо проявилась, и изображение третьей женщины казалось почти белесым. Возможно, это была та самая сутулая, нездорового вида дама, которую она, как и молодую работницу, встретила в клинике? Трудно было сказать с уверенностью – снимок был слишком расплывчатым, – но одежда на женщине, похоже, была та же самая; правда, лиловое пальто на газетном снимке выглядело угольно-серым. И сама она казалась такой же сухопарой, как в жизни. Констанция еще раз взглянула на собственное изображение и, поспешно сложив газету, вернула ее миссис Андерсон.

– Спасибо, что обратили мое внимание, – дружелюбно сказала она и, закрыв глаза, повернулась лицом к солнцу.

Хорошо бы у доктора Шаброна не нашлось времени читать сегодняшнюю газету, подумала она.

* * *

Подавая жаркое пассажирам третьего класса, Жюли обратила внимание, как за сутки все они стали членами определенных групп, как незнакомцев мгновенно объединили общий язык и общая культура. Она теперь раздавала миски группе англоязычных, группе русских, группе западных славян и группе людей из Южной Европы, чей язык уходил корнями в латынь. Немцев же и австрийцев объединял не только язык, но и то, что они проиграли войну. И хотя со дня перемирия прошло уже три года, они держались обособленно и старательно избегали любых конфликтов с другими пассажирами.

Жюли шла вдоль столов и в ритме качки накладывала щедрую порцию каждому пассажиру. («До чего же вы медлительны! – упрекнула ее мадам Трембле. – Другие тоже хотят есть!») Обслуживая один из длинных столов, Жюли прислушалась к перебранке, затеянной людьми из Средиземноморья. Уплетая за обе щеки обед, они спорили, чья кухня лучше. Испанцы восхваляли свои блюда из риса, итальянцы – блюда из макарон, португальцы – рецепты рыбных блюд. А французы насмешливо наблюдали за всей этой сценой в полной уверенности, что из всех европейских кухонь французская – самая лучшая.

И хотя полные миски еды быстро всех примирили, Жюли этот взрыв национальной гордости огорчил. Она знала, что эти люди покидают свою родину потому, что обстоятельства вынуждают их искать лучшей жизни вдалеке от дома, и она понимала, что корабль для них – это нейтральная территория, пустота меж двух миров – их прежней жизнью и жизнью новой. А чем тогда становится корабль для тех, кто на нем трудится? Неужели, вертясь, как белки в колесе, изо дня в день выполняя неблагодарную работу на безостановочно движущемся пароходе, они теперь бездомные и безродные?

Жюли снова шла вдоль столов – на этот раз она разливала пассажирам вино – и вспоминала, каким она и ее друзья воображали этот корабль. Трансатлантические лайнеры всегда казались им символами красоты, роскоши и могущества. Но здесь, в третьем классе, ничем подобным и не пахло. Ни прелести, ни великолепия – лишь тяжкая, нудная работа. Жюли, которой всегда претила мысль о работе домашней прислугой, теперь выполняла точно такие же обязанности, какие выполняла обычно прислуга. Здесь она была просто служанкой, только работать ей приходилось в огромной качающейся махине, от которой перехватывало дыхание и постоянно тошнило. И вместо того чтобы подавать жаркое буржуазной семье, она обслуживала восемьсот пассажиров!

Тяжело вздохнув, Жюли подняла глаза и, к своему удивлению, увидела, что из прилегающего к столовой коридора ей широко улыбается Николай. Она открыла было рот, потом широко улыбнулась в ответ. Старалась не покраснеть (что было практически невозможно), она оглянулась вокруг: не заметил ли кто происходящего. Трудно было поверить, что все сидят, преспокойно жуют и не замечают, что кто-то ее здесь разыскивает. Жюли бросила взгляд на худосочную мадам Трембле, стоявшую на посту возле дверей, затем на Симону, которая в ответ на комплимент пассажира, не открывая рта, улыбалась ему. Жюли двинулась в обратном направлении и, к своему удовольствию, заметила, что Николай по-прежнему стоит на том же месте. С вопросительным выражением лица он указал на Жюли, а потом на свои часы. Жюли посмотрела на свои и сообразила, что освободится через час. Она нарисовала в воздухе цифру «один», а он, предлагая ей встретиться через час, вопросительным жестом указал на дверь.

Жюли, улыбнувшись, кивнула и обнаружила, что рядом с ней стоит мадам Трембле. С самым серьезным видом Жюли вернулась к рабочим обязанностям.

– Жюли, не стой на месте! – громко проговорила мадам Трембле. – У пассажиров, что сидят справа, уже опустели стаканы.

– Слушаюсь, мэм, – пробормотала Жюли и двинулась к следующему пассажиру.

Обед тянулся и тянулся – одни пассажиры дурачились с кожицей фруктов, другие просили вторую чашку кофе; однако в конце концов с последнего стола убрали посуду и столовую привели в порядок к следующей трапезе. Прежде чем выйти в коридор, Жюли сняла шапочку и провела рукой по шелковистым волосам. Мельком взглянув в зеркало, она улыбнулась – и что только он в ней нашел? – и тихонько простонала. А действительно, что он в ней нашел?

Жюли осторожно выглянула в коридор. Николай все еще стоял на прежнем месте – опершись о металлическую стену, он тихонько насвистывал.

– Привет, Джульетта! – прерывая свист, воскликнул он. – У вас обеденный перерыв?

– Да, наконец-то перерыв, – отозвалась она, подойдя к стене и почуяв исходивший от его куртки слабый запах бензина. – Мы обслуживаем столько пассажиров, что едва одни заканчивают обед, как другие уже готовы к ужину.

– А у вас есть время для короткой прогулки?

– Конечно, – не задумываясь, ответила она, позволяя Николаю взять ее за руку. – С удовольствием погуляю!

Жюли сделала глубокий вдох.

– Пойдемте на палубу. Так хочется подышать свежим воздухом.

– А как вы себя чувствуете? – спросил он, выводя ее на нижнюю палубу.

– Пожалуй, немного лучше. – Жюли неопределенно пожала плечами.

Со вчерашнего дня ее ни разу не вырвало, но у нее по-прежнему время от времени кружилась голова, трудно было дышать и не было аппетита.

– Жюли, я принес вам чай, – вынимая из кармана бумажный пакетик, сказал Николай. – Надеюсь, он поможет.

– Спасибо, что не забыли, – взяв в руку пакетик и мельком взглянув на Николая, ответила Жюли. – Очень мило с вашей стороны. А вам самому он не понадобится? Ведь нас наверняка еще не раз будет качать.

– Об этом морском волке можете не беспокоиться, – шутливо проворчал Николай и, выведя Жюли на палубу, провел ее к свободному месту у перил, где они встали вплотную друг к другу.

– Что ж, тогда возьму, – согласилась она и облокотилась о перила. – Попробую. Только там внизу такой воздух… – Жюли поморщилась. – А в машинном отделении?

– Лучше, чем раньше. Когда я начал свою службу на пароходах, моторы работали на угле. И мы целой армией – лица черные, пот струится рекой – день и ночь напролет бросали уголь в топки. Мы называли себя «дьявольской командой». Работали, точно в аду. – Николай печально улыбнулся.

– А разве сейчас их не топят углем? – спросила Жюлия. – Из труб валит такой дым, что ничего другого и в голову не приходит.

Она вспомнила братьев: все они работали в порту и о корабельных моторах всегда рассуждали с большим интересом. Возможно, такого рода темы увлекают и Николая? Стоя рядом с ним и чувствуя исходившее от него тепло, Жюли казалось, что она может говорить о чем угодно.

– Нет, на «Париже» все по-другому, – отрицательно покачал головой Николай. – У этого корабля новенький нефтяной турбинный двигатель. Никакого угля, никаких паровых котлов. Машинное отделение заставлено огромными цилиндрами и сложными приборами.

– Да, их шум мы слышим даже у нас, в третьем классе, – сказала Жюли. – А у вас, наверное, грохочет намного сильнее.

– Там такой грохот, что, кроме него, ничего не слышно. Собственных мыслей и то не слышно. Но это… – Николай широким жестом указал на синеву воды. – Из-за этого стоит сюда возвращаться опять и опять.

Улыбнувшись, он обнял Жюли за плечи.

– А что, если я вам к чаю куплю каких-нибудь сладостей?

– Спасибо, не нужно, – подумав, ответила она.

Ей не хотелось ему признаваться, что с первой минуты на борту она питалась только солеными крекерами и пила содовую. А теперь, когда Николай обнимал ее за плечи, она не могла представить, что прикоснется даже к крекерам.

– Спасибо, но я совсем недавно обедала.

– Тогда, может, прогуляемся по палубе?

Жюли скользнула взглядом от милой улыбки Николая к его глазам. К ее изумлению, они были холодны, как лед. Узкие глаза с жестким взглядом. Может, они казались такими из-за отблеска солнца?

– Наверное, мне нужно вернуться в третий класс. Я не вижу здесь никого из наших работниц, – оглядевшись и неожиданно встревожившись, сказала Жюли. – Возможно, мне пора приступать к своим обязанностям. Я с этой работой еще не совсем освоилась.

Ей вдруг стало неловко.

– А вы? Если вы возвращаетесь в машинное отделение, может, вы меня проводите до женской спальни? – робко спросила она.

– С удовольствием. Пожалуй, только такой прогулкой меня и заманишь назад в эту дыру, – рассмеявшись, ответил Николай.

Он обнял ее за талию, и она напряглась. Не слишком ли интимно такое прикосновение? Прилично ли оно? Лишь один раз в жизни, давным-давно, мальчик – едва касаясь – обнял ее за талию, и это случилось во время танцев. Но когда они начали танцевать, мальчик сразу обнаружил, что он намного выше и ему никак не удержать ее за талию, и тогда он положил руку ей на плечо. Вот и теперь от жеста Николая Жюли стало не по себе – она не привыкла ходить в обнимку. Неуклюже они двинулись в чрево корабля.

Когда они почти достигли уровня третьего класса, Николай соскочил на площадку лестницы на три ступени ниже Жюли и обернулся к ней так, что они оказались лицом к лицу. Ухватившись руками за перила и перегородив ей путь, Николай почти вплотную наклонился к ней.

– Маленькая моя Жюли, вы придете ко мне на палубу сегодня вечером? – нежно проговорил он. – Мы потанцуем. Вальсировать можно не только в бальном зале.

Жюли вдруг почувствовала головокружение, однако она знала, что на этот раз оно никак не связано с затхлым воздухом третьего класса. Лицо Николая было совсем близко; она видела его расширенные зрачки, ощущала теплоту его дыхания, но в ответ смогла лишь пробормотать что-то нечленораздельное.

– Что ж, до вечера, – прошептал он.

Николай коснулся лбом ее лба, чуть-чуть отстранился и посмотрел ей в глаза. С легким стоном одобрения он всмотрелся в ее лицо и запечатлел на ее губах краткий, но крепкий поцелуй. Жюли от неожиданности тихонько вскрикнула, взглянула на него с изумлением, но не двинулась с места.

Николай, улыбнувшись, отстранился от нее и принялся спускаться вниз в машинное отделение, затем остановился и крикнул:

– Надеюсь, чай вам понравится!

Жюли перевела взгляд на зажатый в руке бумажный пакет – она и думать о нем забыла.

– Спасибо! – крикнула она вслед Николаю, прямо в его макушку, и мечтательно помахала ему на прощание пакетом.

Влетев в пустую спальню, Жюли бросилась на кровать, яснее, чем прежде, ощутив исходившую из расположенного под ними машинного отделения вибрацию. С дрожью в теле она облизала губы. Неужели на них остался след от его поцелуя? Жюли потянулась к родинке – проверить, не уменьшилась ли та в размере, – но нечаянно наткнулась рукой на бумажный пакет, и, невольно улыбнувшись, открыла его.

В бумажном пакете лежали маленький пакетик с имбирным чаем и записка. С замиранием сердца Жюли дрожащими руками развернула записку. И хотя в ее тексте она тут же заметила несколько ошибок, написана она была удивительно занятным почерком: с завитушками, причудливыми заглавными буквами и массой нелепых акцентов[13], так что казалось, будто слова посыпаны сухим укропом.


Моя дорогая Жюли!

Я дарю Вам этот пакетик с чаем в надежде, что он сотворит для Вас такое же чудо, какое Вы сотворили для меня. Когда в тот день Вы поймали мою шляпу, это было знамением. Между мной и Вами есть связь, и я знаю, что Вы тоже это чувствуете.

Ваш Николай.

Любовное письмо? Жюли озадаченно заморгала. Она не могла поверить в случившееся. Мужчина – высокий, сильный, интересный мужчина – увлечен ею, Жюли! Впервые в жизни у нее появился поклонник.

Теплыми влажными руками она открыла пакетик с чаем и вдохнула его аромат. Запах был опьяняющий и напоминал о тепле, исходившем от Николая, – его рук, его голоса, его губ. Этот судовой механик сам вроде парового котла, мысленно рассмеялась Жюли. Она почувствовала, что внутри у нее все тает. Закрыв глаза, она еще раз вдохнула аромат чая.

Дверь в спальню с грохотом отворилась, и в комнату вошли две прачки, они громко жаловались на пятна кларета и явно едва держались на ногах от усталости. Жюли закрыла пакетик с чаем и достала из шкафчика старую книгу: потрепанный томик Жюля Верна под названием «Михаил Строгов», в котором она уже не один год подряд хранила письма своих братьев. Преодолевая легкое головокружение, Жюли перечитала записку, аккуратно вложила ее между страницами книги и, чтобы поскорее испробовать чудодейственное средство, поспешила на кухню.

Паскаль, шеф-повар в третьем классе, понравился Жюли с первого их знакомства. Этот полный мужчина с крупным носом и узким венчиком волос на макушке (как раз чтобы держался поварской колпак!) был втрое старше Жюли и был он одним из тех старых неотесанных моряков, которые выдавали себя за грубиянов, хотя на самом деле отличались мягкостью и добротой. Кто знает, может быть, именно в таких моряков со временем превратились бы Жан-Франсуа и Дидье.

Отложив в сторону обжаривание говяжьих костей, Паскаль заварил для Жюли чашку чаю.

– Имбирный? – понюхав, проговорил повар. – Плохо себя чувствуешь, а? И это при том, что море как зеркало? Бедняжечка ты моя.

Паскаль протянул Жюли чашку, погладил ее по голове и вернулся к приготовлению обеда.

Жюли, жонглируя чашкой с горячим чаем, пакетом и книгой, вошла в женскую столовую. Она решила, что, пока будет пить чай, прочтет несколько страниц из этого старого романа, но ей никак не удавалось сосредоточиться. Она вынула записку и несколько раз перечитала ее. Проводя пальцем по затейливым закорючкам, она сфокусировалась на трех словах: «чудо», «связь» и «Ваш». Глубоко вздохнув, она бросила взгляд на сидевших в столовой женщин – одни штопали одежду, другие играли в карты, – чтобы убедиться, что они не проявляют интереса к ее письму и за ней не подсматривают. Нет, им не было никакого дела до маленькой девушки с клочком бумаги в руках. Жюли отхлебнула глоток чая – его чая – и подумала: слава богу, теперь ей наконец будет полегче.

Неожиданно рядом с ней на скамейку плюхнулась Симона, глаза ее сияли от возбуждения.

– Ни за что не угадаешь, что случилось!

– Что?! – чуть не подпрыгнув, спросила Жюли.

Она на миг подумала, что Симона собирается сообщить ей что-то новое о ее русском поклоннике.

– В Саутгемптоне на «Париж» сели Мэри Пикфорд и Дуглас Фэрбенкс! – завопила Симона. – Они здесь, у нас! В первом классе!

Хотя Жюли и позабавило своеобразное утверждение Симоны, что первый класс находится «здесь у нас», тем не менее эта новость произвела на нее впечатление.

– Не может быть! – присвистнув, воскликнула Жюли. – Послушай, а ты случайно их не видела?

– Нет, но их видела Луиза. Она только что забрала у них белье в стирку. – Симона вздохнула. – Вот бы и нам с ними познакомиться! Давай сегодня вечером проберемся в первый класс и заглянем в щелочку в их столовую?

Симона захлопала в ладоши.

– А может, они выйдут на палубу и будут танцевать в лунном свете, прямо как в кино!

– Вот было бы здорово! – согласилась Жюли. – Я в любом случае собиралась сегодня вечером выйти на палубу.

Жюли на минуту задумалась: но ведь ей не с кем было поделиться, кроме как с Симоной, и она решила показать ей записку. Она вытащила ее из книги и, держа в руке, приостановилась.

– Симона, ты умеешь хранить тайны? – спросила она.

– Конечно, умею, – ответила Симона и уставилась на листок бумаги. – А что это такое?

Жюли протянула ей записку и, чтобы Симона не заметила, как она покраснела, уткнулась носом в чашку, вдыхая остатки имбирного аромата. Она внимательно следила за тем, как Симона водила глазами по бумаге.

– Ничего себе! – изумленно глядя на Жюли, произнесла она. – А кто это?

– Русский механик. Я познакомилась с ним вчера, когда мы уходили из порта, – объяснила Жюли. – Мы уже пару раз встречались на палубе. Он позвал меня там же встретиться с ним сегодня вечером.

– Ну и везет же тебе! – воскликнула Симона. – В первый же день и такой улов!

– Улов? – запинаясь, переспросила Жюли.

– Ну да! Во время нашей подготовки я слышала, что на каждую сотню работающих на борту мужчин приходятся две женщины. И подумала, что мне так везет впервые в жизни!

Рот Симоны растянулся в такой широчайшей улыбке, что она теперь походила на лягушку.

– Эти моряки сильные ребята, настоящие крепыши, – продолжала она, – не то что те, которые вернулись в Харфлер с войны, – кто без руки, кто без ноги…

Жюли вся сжалась. Она забрала у Симоны записку и положила ее обратно в книгу.

– Очень романтичная записка, – с видом знатока заметила Симона. – А у него нет случайно дружка?

– Дружка? – переспросила Жюли. Она уже пожалела, что заговорила с Симоной о Николае.

– Что ж, когда пойдем сегодня вечером на палубу, спросим его об этом, – заявила Симона. Она явно составила себе план на вечер.

– Насчет сегодняшнего вечера… – запинаясь, проговорила Жюли. Ей вовсе не хотелось, чтобы Симона шла вместе с ней и, наговорив лишнего, поставила ее в неловкое положение. – Меня беспокоит мадам Трембле. Не думаю, что она обрадуется, когда обнаружит, что нас нет на месте.

– Ты считаешь, если нас поймают, мы потеряем работу? – озираясь по сторонам, прошептала Симона.

– Не знаю, – ответила Жюли. – Давай подумаем и не будем торопиться с решением, ладно?

– Конечно, – кивнула Симона. – Но мне бы так хотелось хоть одним глазком увидеть Дугласа Фэрбенкса! И познакомиться с твоим ухажером!

Жюли покраснела и отвернулась. Она заметила, что женщины в комнате собирали свои пожитки – колоды карты, вязальные спицы, наборы для шитья, – и посмотрела на часы. Хотя часы показывали всего лишь половину пятого, пора было возвращаться на работу – пассажиров третьего класса кормили раньше, чем тех, кто был на верхних палубах. Жюли взяла в руки свою потрепанную книгу.

– Пожалуй, нам пора идти, – пробормотала она.

– А что у тебя за книга? – спросила Симона.

– Роман Жюля Верна, – радуясь, что сменился предмет разговора, откликнулась Жюли. – Я прочла почти все его книги, но эта для меня как сувенир. – Жюли с любовью посмотрела на выцветшую обложку. – Мои братья очень любили его истории. Поэтому меня и назвали Жюли. Когда мать была мной беременна, каждый из моих старших братьев прочел эту книгу, и они решили: раз наша фамилия Верне, их младшего братика надо назвать Жюлем. Но вместо братика им досталась я.

– Везет же тебе. У меня только сестры… Пять сестер! – закатив глаза, возвестила Симона.

– Да, везет, – прижимая к груди книгу, мягко согласилась Жюли.

Бросив взгляд на обложку, она улыбнулась: герой книги, отважный Михаил Строгов, тоже был русским.

* * *

Вера проснулась на палубе в шезлонге, плотно обернутая теплыми пледами. Открыв глаза, она с удивлением обнаружила, что уже смеркается. Биби поблизости не было, а ее дневник лежал в саквояже. Амандина, несомненно, решила взять дело в свои руки и, не тревожа хозяйку, увела собаку на прогулку. Поскольку спать Вере теперь удавалось нечасто и каждая минута сна была на вес золота, стоило ее кому-то разбудить, она сердилась. А может быть, размышляла Вера, Амандина сочла, что ее хозяйка умерла, и ей не хотелось возиться с трупом?

Наслаждаясь тишиной и покоем, Вера устремила взгляд в усыпанное ранними звездами вечернее небо и вдруг увидела летящую звезду. Она замерла от восторга – на этом этапе ее жизни так редки были подобные мгновения волшебства. Она вспомнила, как в апреле 1910 года над Парижем почти целую неделю, подобно газовому фонарю, висела комета Галлея. Чтобы лучше ее разглядеть, они с Чарлзом босиком забрались на крышу. Босым ногам было холодно, но с каким проворством, подобрав юбку, она передвигалась по крыше, ни на минуту не задумываясь о том, что может с нее свалиться. Неужели это было всего одиннадцать лет назад? Наверное, старение происходит не постепенно, а какими-то скачками. Какой отвратительный рывок.

Комета Галлея… Она вспомнила о высказывании Марка Твена: он родился, когда комета приблизилась к земле, и справедливо предсказал, что умрет, когда она снова вернется. «Всемогущий наверняка решил: „Вот появились два немыслимых чудака; они вместе пришли и должны вместе уйти“». По мнению Веры, Марк Твен был одним из немногих великих американцев. В чувстве юмора и изобретательности соперничать с ним мог только Бенджамин Франклин.

Зная, что приближается к концу жизни, Вера вдруг задумалась: а как прожил свои последние дни Марк Твен? Хорошо известно, что в последние годы жизни его постигло немало разочарований и он стал весьма циничным. Но что он чувствовал, когда понял, что жизнь его подходит к концу? Страшился ли он прихода кометы? Или жаждал ее приближения? Сожалел ли, что покидает этот хоть и несовершенный, однако прекрасный мир, или радовался своему уходу и тому, что оставляет человечество гнить и разлагаться? Вера погрузилась в размышления о том, как она сама прожила эти последние несколько месяцев: без конца перечитывала свои мемуары и заново проживала прошлое. Возможно, и Марк Твен перечитывал написанные им в юности истории, жадно впитывая каждую строчку «Жизни на Миссисипи» или «Простаков за границей»?

Марк Твен. Она вспомнила его озорные глаза и седые взъерошенные волосы, его пристальный взгляд и лихие усы. Да, подумала Вера, даже в пожилом возрасте он оставался привлекательным мужчиной. А судя по его язвительному остроумию, он наверняка был и прекрасным любовником. Ее губ коснулась томная улыбка – первое заметное движение с минуты, как она проснулась (окажись поблизости Амандина, она бы в ужасе решила, что это предсмертная судорога, которая вот-вот обратит лицо ее хозяйки в отталкивающую маску смерти). Вера наконец пришла в себя: она расправила плечи и вытянула ноги. Да, когда женщине кажется привлекательным пожилой мужчина с обвислой кожей и шатающимися зубами, мужчина, которого молоденькие женщины сочли бы не более чем бесполым дедушкой, когда в ее воображении всплывает лицо Марка Твена и она уверена, что он превосходный любовник, такую женщину, кроме как древней старушкой, никак уже не назовешь.

Тихо рассмеявшись и раздумывая над тем, не была ли она сама «немыслимой чудачкой», Вера полезла в саквояж и достала из него свой «алфавитный дневник». Она открыла его на середине, подождала, пока страницы улягутся, и, увидев заглавную букву «П», улыбнулась. Короткая милая история – сейчас она более чем кстати. До темноты оставалось всего несколько минут, но этого вполне достаточно, чтобы ее прочесть, хотя Вера знала эту историю почти что наизусть.

ПРИВЛЕКАТЕЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА

В тот день – мне тогда шел одиннадцатый год – я, неуклюжая девочка с пухлыми губами и носом в пол-лица, забросив вышивание, сидела на подоконнике и глазела на улицу: на запряженных в коляски лошадей. Может, бабку привлек лившийся из окна свет? Как бы то ни было, она ни с того ни с сего взяла меня за подбородок своей жесткой холодной рукой (холоднее мрамора и даже холоднее металла – рука статуи Свободы и то, наверное, теплее), всмотрелась в мое лицо и стала поворачивать его из стороны в сторону.

– Ты, дорогуша, красавицей никогда не будешь, – покачав головой, объявила она. – Если повезет – если очень повезет, – ты станешь более или менее привлекательной.

Бабка смерила меня серьезным взглядом, вернулась в свое кресло, нацепила пенсне и снова уткнулась в книгу.

У меня на глаза навернулись слезы. Ее пророчество сразило меня наповал (ведь все достоинство женщины в ее внешности, верно?). И это пророчество исходило от одной из самых красивых женщин своего времени, моей бабушки Камиллы Райт Синклер. Утопая в полуденном свете, я сидела и размышляла над тем, что значат ее слова.

В последующие годы, когда я довольно быстро превратилась в подобное существо, я в точности узнала, что такое «привлекательная женщина». Эта женщина, разумеется, не уродка, не простушка, и она не мужеподобна. Но в отличие от своих мягких, обтекаемой формы сестер с чувственными губами и изумительными глазами у этой женщины четко очерченный подбородок, высокий благородный лоб и глаза, которые чаще всего называют не красивыми, а умными. К ее своеобразной внешности, как правило, прилагается прямая осанка и быстрая, решительная походка. В отличие от красавиц – декоративных предметов, чья задача украшать комнату и радовать глаз присутствующих, – «привлекательная женщина» не в состоянии покорять и вызывать одобрение одной своей внешностью, и потому ей приходится развивать в себе иные достоинства и привносить в жизнь нечто помимо красоты.

Многие женщины заявляют, что подобной внешностью они просто восхищаются, а некоторых мужчин – в основном, тех, которых называют «мужчиной с характером», – к таким женщинам тянет, точно магнитом, они ими словно заколдованы. Эти мужчины считают себя первооткрывателями – они раньше всех замечают красоту пустыря и гордятся тем, что первыми водрузили на нем свой флаг. Им, неустрашимым, нет никакого дела до того, что эта территория, в общем-то, мало кому нужна.

Сия редкая порода мужчин досталась и на мою долю. Впервые, когда мне было четырнадцать, на Осеннем балу ко мне – отделившись от компании приятелей – неожиданно подошел высокий стройный парнишка. Мы с ним непринужденно поговорили с минуту-другую, как вдруг он замер с открытым ртом и, заикаясь, пробормотал самый что ни на есть нелепый комплимент:

– Слушай! Мне наплевать, что мои приятели не считают тебя хорошенькой. Я считаю тебя красавицей!

У этих «мужчин с характером» такая уж судьба: им нужен приз, который способны оценить лишь немногие. И подобные мужчины – все, на что такие женщины в молодости могут рассчитывать. Зато со временем «привлекательные женщины» обнаруживают, что, старея, они выглядят куда лучше, чем их «сестры-красавицы». Сравните милый засохший листок с мертвым, вонючим, сгнившим цветком.

Возможно, злое, тягостное пророчество моей бабки на самом деле оказалось нечаянным благословлением. Даром крестной феи.


«Да, я действительно была привлекательной», – с улыбкой подумала Вера. В расцвете лет успеха у мужчин ей было не занимать. Несколько лет назад она даже написала в дневнике рассказ под названием «Тринадцать любовников», в котором подробно описала свои «подвиги» с археологом, богатым банкиром, фотографом, несколькими писателями и прочими, – все эти мужчины вошли в ее жизнь после того, как она отказалась снова выходить замуж. Кто знает, может быть, ей удалось бы покорить и Марка Твена?

Небо резко потемнело – пора было уходить с палубы. Палубный стюард уже унес все шезлонги и пледы. Прислонившись к перилам, он курил сигарету и явно ждал, когда она вернется к себе в каюту и он сможет закончить свою вечернюю смену.

Вера достала спрятанную под шезлонгом трость, поднялась с места, потянулась, взяла в руки саквояж и подошла к перилам. Заглядевшись на океан – в это время суток он казался малахитовым, она вдруг заметила, что внизу на палубе второго класса пассажиры уже переоделись к обеду и парами и четверками заходят в столовую. «Странно, – подумала Вера, – а я еще совсем не голодна».

* * *

Констанция решила надеть к обеду свой самый красивый наряд: купленное ею в Париже новое платье, розовое шелковое платье без рукавов с золотистым поясом. Однако ей неловко было являться в столовую с голыми руками, и она, накинув на плечи любимую кружевную шаль, осталась вполне довольна своим видом. Перстень, подаренный Фэйт, не совсем подходил к наряду, но Констанция решила его не снимать – с этим перстнем она чувствовала себя моложе. В нем, пожалуй, был некий шик.

Дабы избежать торжественного входа в столовую, она прошла вдоль стены, мимо зеркал и пальм в кадках, мимо бара и стойки с винами. Минуя столики пассажиров второго класса, она оглянулась и рассеянно подумала: интересно, а где обедает доктор? С экипажем корабля? С пассажирами первого класса? Один у себя в клинике? Или в своей каюте?

– Добрый вечер, – добравшись до своего столика, приветствовала она соседей.

Погруженные в беседу мужчины удостоили ее мимолетным кивком и едва заметной улыбкой.

– Добрый вечер, миссис Стоун, – не желая прерывать мужчин, прошептала миссис Томас.

Вскоре появился официант, на нем был короткий белый пиджак и галстук бабочкой, и вид у него был занятой и невозмутимый. Он предложил им на выбор три-четыре первых блюда – что они собой представляли, Констанция не имела ни малейшего понятия, – приставил карандаш к блокноту и с наигранным терпением принялся ждать, когда обедающие сделают свой выбор.

– Я возьму crème vichyssoise, – заявил капитан Филдинг таким уверенным тоном, что все остальные последовали его примеру.

Официант старательно записал заказы в блокнот и удалился.

Затем к столу подлетел стюард-виночерпий и предложил им бутылку охлажденного белого вина. Как только он наполнил бокалы, мистер Томас поднял свой и произнес тост.

– За окончание сухого закона! – вскричал он и залпом выпил вино.

Констанция взяла в руку бокал в полной уверенности, что мистер Томас провозгласит традиционный тост за здоровье, за радости жизни или за дружбу. Но теперь она была в полной растерянности и не знала, поднимать ей бокал или нет, – не будет ли это означать, что она любительница выпить? В отличие от некоторых своих приятельниц она не была трезвенницей. Джордж любил выкурить сигару и выпить стаканчик бренди, и до того, как год назад вышел запрет на алкоголь, она время от времени присоединялась к нему и выпивала немного шерри. Констанция бросила взгляд на миссис Томас – та спокойно улыбалась, но в тосте не участвовала, и Констанция сделала то же самое. Однако их европейские соседи были в полном восторге от тоста и высоко подняли бокалы.

– Я не понимаю этого запрета, – облизнув губы, сказал один из голландцев. – Человек не имеет права выпить бокал вина? Это же просто нелепо! Я бы даже сказал: невообразимо!

– Точно! – подхватил его партнер. – Если бы в нашем парламенте кто-либо внес такое предложение, мы бы защищали наши спиртные напитки до последнего!

– Точно! Точно! – взревели мужчины.

– Знаете, – усмехнулся мистер Томас и вытер салфеткой рот, – я ведь однажды в баре в Канзас-Сити видел эту самую Кэрри Нейшн. Сначала она приветствовала бармена словами: «Доброе утро, растлитель человеческих душ»… – Мистер Томас произнес эти слова писклявым голосом. – А потом принесла топор и принялась за работу – вдребезги разбила все до одной бутылки с виски!

– Что, что? Кто она такая? – спросил один из голландцев.

– Психопатка, – объяснил мистер Томас. – Называет себя «бульдогом Иисуса Христа»! Она заявила, что алкоголь – корень всех зол, что из-за него люди только и делают, что грешат. Она, бывало, заявится в салун, переколотит там все подряд бутылки, а потом усядется за пианино и давай играть гимны. Всю эту войну против алкоголя затеяла именно она, Кэрри Нейшн. И эта старая корова победила.

Обсуждая сухой закон, мужчины заказали еще одну бутылку вина, а затем всем подали суп. Констанция набрала полную ложку кремообразного супа и к своей досаде обнаружила, что он холодный. Но прежде чем пожаловаться, она решила послушать, что скажет капитан Филдинг. К ее разочарованию, суп ему понравился.

– Кэрри Нейшн, – с отвращением повторил один из голландцев. – Я поражен, что какая-то женщина смогла приобрести подобную власть. Выходит, она не только ворвалась в мужское заведение и угрожала жизни хозяина, но, по вашим словам, ей удалось изменить в стране закон!

– Что ж, такое, наверное, случается, когда женщины получают право голосовать, – грустно покачал головой капитан Филдинг.

– И с какой стати их называют суфражистками? Какие они страдалицы? – подмигнув, заметил мистер Томас. – Страдают вовсе не они, а мужчины!

Мужчины рассмеялись и подняли бокалы. Хотя Констанция привыкла к тому, что в их домашних беседах обычно главенствовал Джордж, ее соседи по столу показались ей еще более вульгарными, чем он, и их тон был еще более пренебрежительным, чем у Джорджа. Эти господа, похоже, вообще забыли, что за их столом сидят дамы! Рассерженная Констанция с оскорбленным видом отвернулась от соседей и в ту же минуту заметила, что прямо к их столу направляется доктор Шаброн. Но, несмотря на то что Констанция рада была его видеть, – славный, добросердечный человек, не чета ее соседям, – она почувствовала, как заливается краской. Подойдя к столу, доктор бросил ей мимолетный сияющий взгляд и тут же перевел его на англичанина.

– Капитан Филдинг! – тепло пожимая ему руку, произнес доктор Шаброн. – Я увидел ваше имя в списке пассажиров и пришел пожелать вам всего наилучшего!

– Дамы и господа, – обратился к соседям по столу капитан, – позвольте представить вам доктора Шаброна. Благодаря ему я все еще жив.

– О, вы бы и так выжили, – улыбнулся доктор, – хотя, возможно, не выглядели бы таким молодцом!

– Вы член экипажа нашего корабля? – спросил мистер Томас.

– Да, я корабельный врач.

Доктор принялся пожимать руки всем сидевшим за столом, и сердце Констанции заколотилось, как бешенное. Взяв ее руку, доктор широко улыбнулся.

– А с мисс Стоун я уже имел удовольствие познакомиться.

Краем глаза Констанция увидела, как миссис Томас изумленно подняла брови.

– Мисс? – прошипела матрона.

Но так как в это время все мужчины за столом наперебой принялись приглашать доктора к ним присоединиться, на ее вопрос никто не обратил внимания, и Констанция с облегчением вздохнула.

– Мне не хотелось бы прерывать вашу беседу… – начал доктор, но все снова принялись уговаривать его остаться.

– Мы только что обсуждали эксцентричные тенденции в политике последних лет, – с забавной гримасой произнес мистер Томас.

– Да, сухой закон в Америке и эпидемию дамского суфражизма, – закатив глаза, пояснил капитан Филдинг. – А во Франции женщины имеют право голосовать?

– Пока еще нет, – с улыбкой ответил доктор.

– Французы всегда отличались умом! – Капитан Филдинг вздохнул. – В Британии женщины получили право голосовать два года назад, хотя, рад заметить, не без некоторых ограничений. У нас могут голосовать только женщины старше тридцати и только совладелицы недвижимости или выпускницы университетов. Нельзя же позволить, чтобы нашего премьер-министра выбирали уборщицы или молочницы!

– Какие молодцы! – покачав головой, воскликнул мистер Томас. – А в Америке эти права дали всем подряд!

– У нас за столом две американские женщины, – указывая на Констанцию и миссис Томас, сказал доктор Шаброн. – А что вы, дамы, об этом думаете?

Все взоры обратились на двух изумленных женщин – им и в голову не приходило, что их включат в эту дискуссию, и они были абсолютно не готовы выразить свое мнение. В любом случае Констанция так давно не произносила ни единого слова, что ее челюстям – прежде, чем она заговорит, – нужна была приличная смазка. Она глубоко вздохнула.

– Что ж… – произнесли она и миссис Томас одновременно.

Констанция покраснела и повернулась к старшей по возрасту миссис Томас.

– Вы, пожалуйста, первая, – почтительно проговорила она.

– Я согласна с моим мужем, – улыбнувшись супругу, сказала миссис Томас. – Мы, женщины, не должны заниматься политикой! Нам не следует выходить на улицы, участвовать в кампаниях, протестовать и пикетировать, наша работа – создавать уют.

– Отлично сказано, дорогая! – просиял мистер Томас. – А вы, юная леди? Уверен, что и вы придерживаетесь того же мнения?

Констанция обвела взглядом выжидательные лица соседей, посмотрела на доктора и представила, что к ним присоединились ее отец и Джордж. Она не один год подряд слышала аргументы, подобные тем, что сейчас высказала миссис Томас: «женщина должна знать свое место». Но суть была вовсе не в этом.

– Вам, господа, трудно даже представить, – неторопливо начала Констанция, – как человек, проживая свою жизнь, почти никогда не имеет возможности принять самых важных для себя решений. Мужчин удивляет беспомощность женщин – наша зависимость от вас и наши слабости, а ведь на самом деле все это нам навязали.

Сделав глубокий вдох, Констанция посмотрела на растерянные лица собеседников.

– Глупая девочка, – вставил мистер Томас. – Мужчины этого не изобретали! Женщины такими уродились!

– Сэр, мы не уродились для того, чтобы нас отталкивали в сторону всякий раз, когда принимаются важные решения, – вызывающе ответила Констанция. – Женщины, знаете ли, способны принимать собственные решения. Нам вовсе не нужно, чтобы отцы и мужья говорили нам, что нам дозволено, а что нет, касается ли это учебы или замужества, работы или путешествий… Я считаю, это замечательно, что женщины наконец добились права голосовать.

Констанция вдруг поняла, что у нее теперь об этом предмете есть твердое мнение.

– Так вот как только приеду домой, запишусь в избиратели!

Она резко поднялась из-за стола.

– А теперь, извините, но я вас покину…

Красная, как мак, с бьющимся сердцем, Констанция выскочила из-за стола. Непривычная к конфронтации, она, с одной стороны, была смущена своей дерзостью, а с другой – чувствовала приятное возбуждение. Она вышла на палубу и крепко сжала перила. Вспомнив, с каким изумлением слушал ее мистер Томас (его шиньон чуть не свалился на пол), Констанция не могла удержаться от смеха. И вздрогнула от неожиданности – ей эхом отозвался смех доктора Шаброна.

– Блестящее выступление, мисс Стоун, – сказал он и встал с ней рядом. – Ваш профессор Мориарти разбит на голову.

– Не знаю, что на меня нашло! – рассмеялась Констанция. – Вы назвали его Мориарти? Не думаю, что могу назвать этого человека своим заклятым врагом, но должна признаться, он весьма самодовольный тип.

Констанция снова рассмеялась и устремила взгляд на океан – какой славный вечер! Для Атлантики он был на удивление теплый, а внизу в свете почти полной луны слегка поблескивали волны. Констанция вдруг сообразила, что за обедом, кроме нескольких ложек холодного супа, ничего больше не съела, и с удовольствием подумала об ожидавших ее в каюте фруктах.

– О, доктор Шаброн, – заговорила она, но тут же подумала: не слишком ли это формальное обращение.

Может быть, назвать его Сержем? Ведь именно так он подписал свою карточку. Или это с ее стороны самонадеянно? Она откашлялась.

– Я хочу поблагодарить вас за фрукты. Такое внимание с вашей стороны…

– Похоже, они способствовали вашему выздоровлению, – ответил доктор. – Я заметил, что сегодня у вас во враче не было нужды.

– Простите, что не заглянула поблагодарить вас, – с милой извиняющейся улыбкой сказала Констанция. – По правде говоря, после того как я вчера вечером приняла ваши порошки, я проспала до полудня! А потом чувствовала себя превосходно – до самого вечера лежала в шезлонге и читала детективный роман. Он только что вышел в свет, и знаете что? Его написала женщина!

– Не может быть! – улыбнулся ей в ответ доктор.

Они стояли бок о бок, и на Констанцию мгновенно повеяло запахом табака, мяты и одеколона. Она вдохнула этот смешанный аромат и ощутила легкую дрожь. Не стоят ли они слишком близко друг к другу?

– Вам, наверное, холодно, – сказал доктор и подвинулся к ней еще ближе.

– Да, мне, пожалуй, нужно вернуться к себе в каюту, – неохотно проговорила она.

– Мисс Стоун, разрешите мне вас проводить, – сказал доктор и взял ее под руку.

Медленно двигаясь к каютам второго класса, они прошли мимо группы приятелей, которые с выпивкой в руках чему-то громко смеялись, мимо нескольких парочек – Констанция узнала молодоженов, что решали кроссворд и целовались возле спасательного круга, – и она подумала: возможно, и они с доктором кажутся прогуливающейся в лунном свете влюбленной парой?

– Так что, вернувшись домой, вы действительно запишитесь в избиратели? – с улыбкой спросил доктор.

– Думаю, что запишусь, – ответила она.

– Я твердо верю в женские способности, – сказал он. – Без наших медсестер мы бы войну не выиграли. Быстрые, толковые – им не было цены!

– Да, во время войны в нашей стране многие женщины подменили мужчин на их работах, – поддержала его Констанция.

Она вдруг подумала: а мог ли кто-нибудь сказать о ней, что ей не было цены?

– Я тоже кое-что сделала для победы. Я была волонтером, – робко вставила Констанция и покраснела.

Как жалко это прозвучало рядом с заслугами медсестер.

– Войну выиграли не только солдаты, – серьезно произнес доктор.

– Какая благородная мысль, доктор Шаброн, – сказала Констанция и, помолчав, улыбнулась.

– Пожалуйста, называйте меня Серж, – чуть сжав ей руку, попросил доктор. – А мне можно называть вас Констанция?

– Конечно.

Ей понравилось, как он произнес ее имя – с французским акцентом оно не звучало солидно и старомодно. Жаль, что они уже дошли до ее каюты.

– Констанция, – сказал доктор, – мне бы хотелось, чтобы завтра вечером вы были со мной. Видите ли, завтра я буду ужинать за капитанским столиком в первом классе, и мне кажется, что вам новая компания придется больше по вкусу, чем сегодняшняя.

– Это будет просто замечательно! – воскликнула она.

С каким удовольствием она поужинает в компании Сержа – он, кажется, проявляет искренний интерес к ее идеям и мнениям. Разве его сравнить с этими грубиянами за ее столом, которые два дня подряд ее просто игнорировали? На самом деле Серж интересуется ее мыслями больше, чем когда-либо интересовался ими Джордж.

– Если у вас будет свободное время, почему бы вам не заглянуть завтра утром ко мне и не показать мне этот новый детективный роман? – предложил доктор. – Мне очень любопытно взглянуть, как женщина пишет детективные истории.

– С удовольствием, – польщенная тем, что доктора заинтересовало высказанное ею замечание, отозвалась Констанция.

– И чем раньше вы придете, тем лучше, потому что позже от пациентов не будет отбоя – они то и дело придумывают самые изощренные способы себе навредить.

Констанция рассмеялась и, пожав ему руку, вошла к себе в каюту.

– Спокойной ночи, – обернувшись и бросив доктору прощальный взгляд, сказала она. – Bonne nuit!

Пройдя в комнату, она подошла к корзинке с фруктами, но, перебрав их один за другим, вдруг поняла, что есть ей больше не хочется. Раздеваясь, Констанция мысленно перечисляла события минувшего вечера. Тихонько посмеиваясь, она пыталась вспомнить, что именно она сказала о женщинах и принятии решений. «Женщинам вовсе не нужно, чтобы отцы и мужья указывали им, что дозволено, а что нет», – заявила она. Если бы при этом присутствовал Джордж, он, наверное, удивился бы не меньше мистера Томаса.

Доставая из сундука халат, Констанция задумалась, что же ей надеть завтра к капитанскому столу. Сиреневое атласное или розовое шелковое… ни одно из них не было особенно элегантным. О столовой первого класса говорили, что она великолепна, а подаваемые там блюда намного вкуснее, чем во втором классе. Чудесно, что Серж решил пригласить ее туда на ужин!

Как же она рада, что в этом путешествии завела знакомство с человеком, который не только хорош собой и почтителен, но и разделяет ее интересы! Констанция вспомнила его милый акцент, изящные манеры, его улыбку, и они почему-то напомнили ей Найджела – ее первую любовь. Она испустила глубокий вздох – вздох сожаления и разочарования. Ей уже почти тридцать, она жена и мать, и времена романтических увлечений давным-давно миновали.

Констанция бросила долгий взгляд на фотографию дочерей и легла в постель. А потом взяла в руки детективный роман и, прочитав страницу-другую, спросила себя: понравится эта книга Сержу или нет?

* * *

– Жюли! – позвала ее из кухни Симона. Работницы одна за другой выходили из столовой.

Долгий рабочий день в третьем классе закончился, и женщины возвращались в отведенные им комнаты.

– Эй, Жюли! – догнав приятельницу, слегка задыхаясь, окликнула ее Симона. – Я только что поговорила с Роджером, помощником шеф-повара, и он сказал мне, что Паскаль и остальные повара сегодня вечером будут играть в карты.

Симона понизила голос и от возбуждения чуть ли не подпрыгнула.

– И знаешь, что еще он мне сказал? Старушка Трембле всегда играет вместе с ними! – Симона озорно улыбнулась. – Так что мы запросто можем пойти на верхнюю палубу. Ну что?

– Ну-у-у… – протянула начала Жюли, обдумывая, что же ей сказать.

Симона так радостно улыбалась, что казалось, вот-вот лопнет от восторга. Жюли, вздохнув, кивнула. Похоже, выбора у нее нет: придется взять Симону на свидание с Николаем.

– Раз ты уверена, что мадам Трембле будет в это время занята, наверно, мы можем пойти.

– Здорово! – воскликнула Симона. – Пошли собираться!

Вернувшись в спальню, девушки решили остаться в рабочей форме: если вдруг кто-то их остановит, они скажут, что их послали с поручением. Но шапочки они все-таки сняли; распустив по плечам волосы, они их тщательно расчесали («Жюли, я бы за такие волосы отдала все на свете!»). А затем Симона вынула из шкафчика макияжный набор.

– Моя сестра Маргарита отдала мне свою старую косметику, – объяснила она.

Симона вынула из набора компактную пудру, румяна и розовую помаду. Глядя в крохотное зеркальце пудреницы, она принялась старательно пудриться. Припудрив лоб, щеки и нос, она взялась за румяна и помаду.

– Ну, как я выгляжу? – спросила она.

– Отлично, – улыбнулась в ответ Жюли.

Однако макияж только разукрасил Симоне лицо, и не более.

– А теперь ты! – с видом знатока обратилась она к Жюли. – При твоей бледности тебе явно нужны румяна. Возьми вот эти – «свежий персик».

Наморщив брови, Симона румянила щеки Жюли. А потом выбрала помаду, но, заметив родинку над губой, приостановилась.

– Э-э… Мне кажется, губы у тебя и так хороши, – дипломатично заметила Симона.

– Все это глупости, – слегка коснувшись родинки, проговорила Жюли. – На палубе в лунном свете сложно различить цвета. Все кажется серым.

Снова посмотревшись в маленькое зеркальце пудреницы, Симона нанесла себе на щеки еще один слой румян.

– Это еще неизвестно! – возразила она.

Жюли мельком оглядела спальню. Две-три женщины надевали ночные рубашки и покрывали волосы сеточками, другие, лежа на постели, тихо болтали. А прачка Луиза, чья кровать стояла в соседнем ряду, пролистывала корабельную газету.

– Эй, девушка! – окликнула она Жюли. – В газете твоя фотография!

Жюли еще не успела взять в руки газету, как Симона уже склонилась над ней и завопила:

– Жюли, посмотри! Это и правда ты!

Жюли взяла газету и неохотно взглянула на фотографию. Она очень редко снималась, и ни одна из ее фотографий ей не нравилась. Когда ей было двенадцать, родители повели ее в фотостудию, и фотограф стал настаивать, чтобы она снялась в профиль. На фотографии Жюли вышла лучше некуда: изящная бровь, прямой нос, собранные в пучок волосы – но это была не она. Без родинки ее лицо казалось совершенно чужим. На этом же снимке ее родинка не только была отлично видна (и казалась почти черной!), но сама она почему-то выглядела сердитой. А что это у нее на руке? Серпантин, со вздохом признала она. Что ни говори, а на снимке была самая настоящая Жюли.

Она перевела взгляд на других женщин на фотографии: одна с серьезным выражением лица и в большой шляпе, а другая – как призрак, белесая и худая как щепка. Она пригляделась внимательнее и, к своему удивлению, обнаружила, что это были именно те две женщины, которых она видела накануне в приемной у доктора. Болезненного вида старушка в перстнях, с собакой и служанкой, и женщина, которая ждала доктора, – красивая застенчивая дама.

– Посмотри, – передавая газету Симоне, сказала Жюли, – я узнаю этих двух дам – вчера мы все трое оказались в приемной врача в одно и то же время. Да, странно – выходит, за несколько часов до этого мы все три шагали рядом по пирсу!

– Точно, – язвительно согласилась Симона. – Вы три… и тысяч пять других людей! Да брось ты! Нам пора!

Симона повернулась к прачке, чтобы вернуть ей газету, но та уже увлеченно красила себе ногти.

– Оставь ее себе, детка, – сказала прачка.

Жюли снова бросила взгляд на запечатленных на снимке женщин: интересно, как проходит у них это путешествие – в роскошных каютах на верхних палубах? Жюли аккуратно вырвала из газеты фотографию и вложила ее в книгу Жюля Верна вместе с остальными памятными вещами. Они с Симоной – выбросив по дороге остатки газеты, – незаметно вышли из комнаты и принялись подниматься по лестнице. На последних ступенях они наконец вдохнули прохладный воздух и увидели клочок вечернего неба; и тогда, несмотря на крутой подъем, Жюли задышала ровно и легко.

Жюли и Симона уже собирались выйти на палубу, как вдруг услышали над собой чьи-то голоса. Мужчина что-то невнятно бормотал, а женщина в ответ заливалась смехом. Пьяная парочка, хихикая и без конца падая на перила, кружила по палубе, и девушки различили отрывки английской речи.

– Американцы, – хмыкнув, прошептала Симона.

Они решили подождать, пока парочка удалится. Жюли, вздохнув, погрузилась в воспоминания: когда же в последний раз она танцевала, или что-то праздновала, или вообще от души смеялась? Может, на Национальном празднике в 1914 году? В какой-то другой жизни, где и она была совсем другой. Возможно, сегодня вечером она снова станет той самой прежней Жюли?

– Думаю, эти двое все-таки не Дуглас Фэрбенкс и Мэри Пикфорд! – когда пьяная парочка удалилась, сказала Симона.

Они вышли на палубу и огляделись. Повсюду в укромных местах устроились парочки: между спасательными шлюпками, у перил, на угловых скамейках, возле составленных в кучу шезлонгов.

– С чего ты хочешь начать? – спросила Симона. – Пойдем заглянем в бальный зал?

– Симона, неужели ты думаешь, что мы можем незаметно смешаться с пассажирами первого класса в таком виде? – Жюли, взявшись за подол черной бесформенной юбки, сделала реверанс.

– Наверное, ты права, – согласилась Симона. – Но посмотри! Вышла луна. Давай подойдем к перилам и послушаем музыку. Может, они придут к нам!

Из столовой донеслись звуки музыки – играл струнный квартет. А через несколько минут кто-то дотронулся до ее плеча.

– Мадемуазель, можно пригласить вас на танец? – с улыбкой спросил Николай.

* * *

Вера вошла в столовую, и метрдотель тут же подошел к ней и провел к столу. Его помощь была как нельзя кстати, поскольку сама бы она своего столика ни за что бы не разыскала. Вера села за стол, и, хотя все ее соседи были уже на своих местах, на их просторном столе стояло два дополнительных прибора.

Официант во фраке с тоненькими усиками подошел к ним, чтобы принять заказ. Вера, не глядя в меню, без запинки проговорила: «Oui, un croûte au pot pour moi, s’il vous plaît»[14], а потом поздоровалась со всеми за столом.

– Добрый вечер, дамы и господа. Надеюсь, вы все насладились прекрасным днем.

Вера положила на колени салфетку и с чувством удовлетворения про себя отметила, что этими словами она внесла свою лепту в беседу за ужином.

А ее соседи по столу вернулись к занимавшей их прежде беседе. Эти возвращавшиеся из путешествия в Старый Свет американцы все как один сходились во мнении, что лучше их страны на свете нет.

– Европа… место причудливое. Но такое обшарпанное! В столицах, куда ни посмотри, облезает краска и сыплется штукатурка!

– Но ведь там была война! – возразил один из собеседников.

– И тем не менее! Сравните, например, Бруклинский мост и нью-йоркские небоскребы с пыльными…

Вера тяжко вздохнула – ох уж эти скучные рассуждения – и обвела взглядом комнату.

Капитанскому столу сегодня уделялось особое внимание. Вера бросила взгляд на середину комнаты и увидела на почетном месте рядом с капитаном знаменитую голливудскую пару (как же их зовут?). Ну не забавно ли, что эти напыщенные позеры за каждым из столов в монокли или прикрывшись веерами старательно разглядывают эту парочку? Да, усмехнулась про себя Вера, эти знаменитости – воплощение американской культуры (и ее непревзойденной славы!). Мелодраматические немые кинозвезды.

Неожиданно за столом с двумя пустыми стульями появилась молодая пара.

– Простите нас за опоздание, – прежде чем усадить жену, а потом и сесть самому, сказал молодой мужчина. – Мы сели на борт в Саутгемптоне и провели целый день в поисках пропавшего сундука.

Мужчина приветливо улыбнулся всем сидевшим за столом.

– А теперь позвольте представиться. Меня зовут Йозеф Рихтер, а это моя жена – Эмма.

Вера вежливо кивнула. Внешность молодого человека показалась ей знакомой: высокий лоб и римский нос, прямая осанка и изящные манеры. Как жаль, что она не расслышала его фамилии. Вера теперь внимательно прислушивалась к соседям по столу, которые по очереди представлялись этой привлекательной паре, – их имена она давно забыла.

– А я Вера Синклер, – с достоинством проговорила она.

Молодой человек уронил салфетку и уставился на нее в изумлении.

– А откуда вы родом, миссис Синклер? – резко, с напряжением в голосе спросил незнакомец.

– Я родилась в Нью-Йорке, но потом сто лет прожила в Париже, – удивленная его любопытством и тоном, ответила она.

Вере хотелось добавить что-то легкомысленное или остроумное о ее родине или о старении, но, увидев выражение лица незнакомца, она передумала.

– Я полагаю, вы знали моего отца Ласло Рихтера, он был родом из Будапешта? – изогнув брови, спросил молодой человек.

Так вот почему его лицо показалось ей знакомым! Он как две капли воды походил на своего отца. Конечно, она помнила Ласло. Он был одним из ее тринадцати любовников, и забыть его было невозможно. После него она долго не заводила романов.

Они познакомились в 1899 году в Швейцарии в «Грандотеле» городка Бад-Рагац. Вера со своей подругой Матильдой отправились туда на месяц, чтобы омолодиться на местных термальных водах, а Ласло, как она узнала позднее, лечился там от меланхолии. С густыми темными волосами и идеальным профилем, он в свои сорок лет был необычайно привлекателен – даже красивее своего сына, и Вере, хотя это давалось ей нелегко, нравилось вызывать на его лице улыбку. Вера и Ласло стали проводить вместе день за днем – подолгу гуляли на альпийских лугах, вместе ужинали, танцевали, а через неделю уже спали в одной постели.

Однажды утром в конце ее пребывания Вера проснулась в объятиях Ласло и увидела, что он плачет. «Вера, я не хочу с тобой расставаться», – рыдал он. А затем, признавшись, что женат, стал обещать, что оставит свою семью – жену и сына – и приедет к ней в Париж. И хотя во время их краткого романа Вера наслаждалась компанией Ласло (и даже призналась себе, что впервые ее любовный роман мог иметь серьезное продолжение), она – поскольку в историю был вовлечен ребенок – запретила себе даже думать об их совместном будущем. Сама Вера в детстве страдала из-за отсутствия родителей, а когда вышла замуж, обнаружила, что не может иметь детей. Нет, ни семью, ни детство его сына она разрушать не станет. Она попросила Ласло дать ей время подумать, а сама начала складывать чемоданы.

Не попрощавшись с Ласло, Вера покинула Бад-Рагац, поручив Матильде отдать Ласло прощальную записку. По пути домой она, глядя в окно вагона, сердилась на Ласло за то, что он скрыл от нее правду, но еще больше горевала о том, что их едва развившимся отношениям пришел конец. А потом месяц за месяцем по крайней мере раз в неделю она получала письма из Будапешта и сразу же отсылала их обратно – нераспечатанными. А когда следующей весной они неожиданно перестали приходить, Вера вздохнула с облегчением. И больше никогда она о нем не слышала.

– Да, я помню его! – Вера улыбнулась неожиданному совпадению.

Неужели перед ней тот самый сын Ласло, которого он упомянул двадцать лет назад в ее постели на модном швейцарском курорте?

– Такой элегантный мужчина. Он, кажется, был банкиром? А как он поживает? – любезным тоном спросила Вера.

– Мадам, мой отец давно умер. Разве вы не знали?

Молодой Рихтер произнес эти слова мрачно и твердо, но Вере показалось, что он вот-вот взорвется. Его жена Эмма, чуть приоткрыв рот, не отрывая взгляда от мужа, смотрела на него с удивлением.

– Когда я был еще ребенком, он покончил с собой. – Молодой человек, не сводя взгляда с Веры, замолчал, потом откашлялся. – Когда он умер, мать, просматривая его бумаги, нашла множество писем. Сотни страниц, адресованных некой мадам Вере Синклер, с улицы Дантона, в Париже.

И имя, и адрес молодой человек произнес так злобно, точно годами мучительно носил их во рту и теперь наконец выплюнул.

– Мать сказала мне, что отец умер от разбитого сердца.

– Милый! – прошептала Эмма, хватая мужа за руку и отводя взгляд от Веры. – Пожалуйста, не надо… Это совсем некстати…

Ласковым прикосновением она попыталась привлечь внимание мужа, но его взгляд был по-прежнему прикован к Вере. Сидевшие за столом пассажиры изумленно смотрели на Йозефа Рихтера и Веру и молча переводили взгляд с одного на другого. Пожилой мужчина, сделав глоток вина, уже было собрался вмешаться в их разговор, но передумал. Хотя Вера и Йозеф говорили негромко и вели себя достойно, атмосфера за их столом стала настолько напряженной, что люди за соседними столиками мгновенно заметили эту перемену и принялись задавать друг другу вопросы, на которые, разумеется, ни у кого не было ответов.

Осунувшееся лицо Веры побледнело. Ласло покончил с собой? Она закрыла глаза и застонала. Что же было в тех письмах? Ей хотелось сбежать из-за стола, остаться одной, но она заставила себя посмотреть сыну Ласло прямо в глаза.

– Если бы вы только знали, как горько мне слышать это, – проговорила она, изо всех сил стараясь не расплакаться, от напряжения ее голос прозвучал непривычно хрипло.

Ну что она могла сказать этому несчастному молодому человеку, чтобы облегчить его боль? Может быть, добрые слова о его отце? Нет, это будет вовсе некстати. И она решила просто покаяться.

– За свою жизнь я совершила много ошибок, – теребя жемчужное ожерелье, снова заговорила Вера. – Поступала опрометчиво и, несомненно, ранила других. Я надеюсь, что когда-нибудь вы меня все-таки простите.

Она встала из-за стола.

– Мои самые искренние соболезнования, – устало добавила Вера.

Йозеф Рихтер отвел взгляд – ему, видимо, и самому вдруг захотелось, чтобы она поскорее ушла.

Вера извинилась перед остальными соседями за столом и, пытаясь держаться как можно прямее, зашагала к выходу. Несмотря на многочисленные проделки и эскапады, ее никогда в жизни не оскорбляли публично, и она решила, что и сейчас будет держаться с достоинством. Соседи по столу провожали Веру молчаливыми взглядами, от которых веяло жаром, а пока она шла по комнате, в ее сторону отовсюду летели еще и другие, вопросительные, взгляды.

Ничего, все обойдется, вежливо улыбаясь любопытствующим пассажирам, думала Вера. Им и в голову не придет, что эта увядающая старушка способна устроить скандал. Все произошло настолько быстро – даже не успели подать первое блюдо, – что все наверняка подумают, будто эта бедняжка отправилась за забытой в каюте вставной челюстью, или за слуховым аппаратом, или еще за каким-нибудь старческим приспособлением. Едва сдерживая рыдания, Вера вышла в коридор.

Опершись о палку, с полными слез глазами, она медленно зашагала к своей каюте. Ей вдруг вспомнились долгие беседы с Ласло, вспомнилось, в какой ужас она пришла, когда он рассказал ей, что его отец за малейшие проступки бил его кнутом, как она огорчилась, когда он в тот последний день поведал о своем супружестве, к которому родные Ласло склонили его, исключительно потакая своему тщеславию. И хотя Ласло был несчастен задолго до того, как он встретил Веру, в его самоубийстве, очевидно, следовало винить именно ее. Она была виновата в том, что с ней он познал истинную радость.

Проходя мимо пассажа, ведущего к каютам первого класса, она краем глаза заметила танцующую на палубе молодую пару. Рост этих двоих был настолько различен, что они напоминали ей картинку из детской книжки – забавное изображение «большого» и «маленького». Вальсирующая пара приблизилась к Вере, и она узнала танцующую девушку. Это была та самая работница, которая напомнила ей подпорченное яйцо. Их глаза на мгновение встретились, и, несмотря на снедавшую Веру печаль, она не удержалась от улыбки. Девушка казалась такой счастливой.

– Молодые влюбленные, – вздохнула Вера, и ее пробрала дрожь.

Интересно, влюбленность хоть когда-нибудь приводит к добру? Ей вдруг захотелось предупредить девушку, защитить ее, вырвать из когтей мужчины. Но, покачав головой, она прошла мимо. Ну какой она может дать совет?

Добравшись до своей каюты, Вера – от ходьбы по коридорам, от голода, но больше всего от стараний держаться с достоинством, – почувствовала себя изможденной. Уронив палку на пол, она опустилась на постель и зарылась лицом в ладони. Она все еще пыталась разобраться в свалившейся на нее новости. Все эти годы Вера считала, что Ласло перестал ей писать, потому что наконец смирился с тем, что им не суждено быть вместе. Теперь же стало ясно: он с этой мыслью так никогда и не смирился.

Через несколько минут в дверь тихонько постучала Амандина.

– Вы вернулись? – встревоженно спросила она. – Вам нездоровится?

– Не знаю, – честно ответила Вера.

– Хотите, я расчешу вам волосы? – Сталкиваясь с непонятным, Амандина обычно предлагала практические решения. – Помочь вам переодеться ко сну?

– Идите ложитесь, Амандина. Обо мне не беспокойтесь.

Амандина, не говоря ни слова, повесила на место Верину накидку и налила ей стакан воды. Перед тем как уйти к себе, служанка прихватила со столика корабельную газету. Она успела заметить фигуру мисс Веры на фотографии, где та, худая, в белесом одеянии, походила на скелет. Уж чего-чего, а этого снимка ее хозяйке сейчас видеть вовсе не нужно.

Оставшись одна, Вера обвела взглядом комнату: может ли хоть что-то здесь поднять ей настроение? Она бросила взгляд на лежавшие на столике дневники, но ей не хотелось их открывать. Только не сегодня. Ей стыдно было записей, в которых она в подробностях рассказывала о своих победах, о своих тринадцати (невезучих!) любовниках. И вдруг ей на глаза попался стоявший на письменном столе телефон. Когда Вера его впервые обнаружила в каюте, она сочла его присутствие на корабле просто нелепым. Теперь же оно показалось ей чудом.

Она встала с постели, взяла в руки аппарат и через несколько минут уже диктовала номер телефонистке. Один за другим зазвучали трескучие гудки, и Вера готова была положить трубку, как вдруг в ней кто-то откликнулся.

– Алло, – послышался далекий голос.

– Чарлз! – вскричала Вера.

От облегчения и радости, что она слышит его голос, у нее перехватило дыхание.

– Вера? – изумленно спросил он. – Где ты? Разве ты не на борту «Парижа»?

– Ты не поверишь, но у меня в каюте телефон! – ответила она.

– Что только не творится на этом свете! – Несмотря на плохую связь, слышно было, как Чарлз произнес эти слова с улыбкой. – Ну так как проходит твое путешествие?

– Черт знает как, Чарлз! – стараясь не расплакаться, ответила Вера. – Как в аду!

– Похоже, какой-то славный морячок успел преподать тебе уроки красноречия, – откликнулся Чарлз.

– Мне не до шуток! – оборвала его Вера.

Наступила пауза, помехи на линии стали громче.

– Это не связано… с твоим… состоянием? – наконец снова заговорил Чарлз.

– Нет, дело не в моем здоровье. С этим я бы справилась. Боюсь, речь идет о моей совести, – едва слышно проговорила Вера.

– Самое время! – рассмеялся Чарлз, явно почувствовав облегчение, что им не придется говорить о ее болезни.

– Чарлз, перестань, пожалуйста, шутить. – Чтобы перекрыть помехи, ей пришлось повысить голос. – Слушай, ты помнишь, как лет двадцать назад в Бад-Рагац я познакомилась с одним венгром? С тем, который мне без конца посылал письма?

– Помню, – неожиданно серьезным тоном ответил Чарлз. – Ты не открыла ни единого письма. Черкнешь, бывало, «верните, пожалуйста» и отдаешь почтальону. Я тогда подумал, что ты страдаешь поразительным отсутствием любопытства.

– Так вот из-за несчастного стечения обстоятельств, сегодня вечером его сын оказался моим соседом по столу.

Чарлз что-то сказал в ответ, но Вера его не расслышала.

– Дорогой, говори, пожалуйста, громче. Мне из-за помех ничего не слышно, – сказала Вера, но из трубки не доносилось ни звука.

Поразмыслив минуту-другую, не набрать ли его номер еще раз, она в конце концов повесила трубку. Сбросив туфли, Вера снова легла на кровать. Ей так не хватало Чарлза! Ни разу в жизни со времен своего детства она не чувствовала себя такой одинокой. Вера плакала, и болезненные рыдания обжигали ей горло. Она оплакивала Ласло. И не только Ласло. Но и саму себя.

* * *

Дрожа от холода, Жюли сидела на металлической скамейке и с беспокойством наблюдала, как Николай танцует с Симоной. Во время их последнего вальса он сказал, что ему жаль Симону, ведь ей только и остается, что смотреть, как они танцуют. И, конечно, Жюли сочла бы Николая галантным и внимательным, если бы они с Симоной так не веселились: с той минуты, как заиграла музыка, они смеялись и болтали, словно старые приятели. Симона наверняка нашла, о чем с ним поговорить, и, несомненно, заведет речь о моторах и о морской болезни. Как у нее так ловко все получается? Танцуя с мужчиной, она выглядит совершенно естественно. По сравнению с ней Жюли скованная, нервная и скучная.

Когда музыка наконец стихла, Николай и Симона с довольными улыбками подошли к скамейке.

– Что ж, влюбленная парочка, оставляю вас одних! – к ужасу Жюли, воскликнула Симона. – Смотри, не возвращайся слишком поздно.

Она подмигнула Жюли и помахала им рукой.

– Очень рада с вами познакомиться, Николай! До свидания!

Симона зашагала к лестнице, а Николай, глядя ей вслед и широко улыбаясь, покачал головой:

– С твоей подружкой не соскучишься!

– Это верно, – неохотно согласилась Жюли.

Николай примостился на узкой скамейке и посадил Жюли к себе на колени.

– С другой стороны, ты, – прошептал он ей в ухо, – существо куда более привлекательное.

Он потер Жюли руки, чтобы согреть их, и крепко ее обнял. Жюли закрыла глаза и, тая в его объятиях, тихонько простонала. Она ему действительно небезразлична. Может, Симона из тех девушек, с которыми парни хотят дружить, и не более того?

Николай взял в свои руки ее лицо и наклонился к ней, чтобы поцеловать. Он нежно ласкал губами ее губы, пока она не приоткрыла их, и тогда он страстно ее поцеловал. Жюли почувствовала, как колотится ее сердце, как кружится голова, как ее пробирает дрожь, – хорошо, что она сидит. Николай, отстранившись, посмотрел ей в глаза, а Жюли потянулась к его лицу, робко провела пальцами по подбородку и губам, погладила взъерошенные волосы.

Николай уже склонился к ней, чтобы снова ее поцеловать, как вдруг на палубу высыпало с полдюжины пассажиров первого класса. Отужинав, с сигаретами в руках, они, прежде чем отправиться в бальный зал, вышли на палубу полюбоваться луной. Одна из женщин, проходя мимо скамейки и увидев на ней парочку, испуганно отпрянула.

– Боже мой! – хватаясь за грудь и поднеся к глазам лорнет, чтобы разглядеть этих двоих получше, воскликнула она; вид у нее был такой, будто она участвует в сцене из оперетты и неожиданно обнаружила на скамейке двух похотливых слуг.

Николай и Жюли мигом вскочили и, взявшись за руки, пустились бежать. Огибая тележки и вентиляционные люки, они неслись по палубе, пока не добрались до носа корабля. С минуту-другую они стояли, тяжело дыша и улыбаясь друг другу. А потом Николай схватил Жюли за талию и принялся кружить ее в вальсе.

– Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…

Считая по-русски, он кружил ее все быстрее и быстрее, пока оба, надрываясь от хохота, не упали на перила. Николай обнял ее за плечи, и, любуясь луной и темной морской гладью, они притихли.

– Вы, Николай, наверное, очень скучаете по России, – мягко проговорила Жюли и вдруг осознала, что и она покинула свою родину.

– Да, скучаю, – неторопливо кивнув, ответил он. – Но я скучаю по России, которой больше нет. Со времен революции она изменилась. Мы, русские, эмоциональные, сентиментальные и духовные. Поэтому отец и попросил, чтобы мне сделали эту татуировку.

Николай указал на темные линии на руке.

– Это православный крест. Он хотел, чтобы я помнил настоящую Россию, а не ту, которой она стала сейчас. Большевики – холодные, безбожные машины. – Он тяжко вздохнул и прижал к себе Жюли. – Теперь, похоже, все меняется.

– Я знаю, что вы имеете в виду, – кивнула Жюли. – Франция со времен войны тоже переменилась.

– Э, тоже мне война! – Николай сплюнул.

– А вы сражались? – спросила Жюли.

– Две недели! – Он резко, горько рассмеялся. – А потом я вышел из игры. Какими надо быть идиотами, чтобы гнить в окопах!

– Идиотами?! – вскричала Жюли. – Смелые люди боролись и погибали. А вы? Кем были вы? Дезертиром? Трусом?

– Эй, эй, успокойтесь! – Он схватил ее за плечи и посмотрел на нее в упор. – Я не трус! Если бы я жил, когда Наполеон напал на Россию, я бы сражался, и сражался с гордостью! Но эта война была безумием! Полной бессмыслицей! – Николай усмехнулся. – Никто из этих несчастных дураков в окопах понятия не имел, почему они там сидят и ждут, когда их убьют.

– Этими несчастными дураками были мои братья! – теперь уже разъяренная, воскликнула Жюли. – И они погибли! Но они никогда бы не сбежали и не оставили своих товарищей в окопах. Как вы могли?!

Жюли развернулась и побежала. Она слышала, как Николай звал ее, но не обернулась и влетела в первую попавшуюся дверь. Ее ноги мгновенно утонули в шелковистом ковре. Пробираясь по коридору, Жюли проскользнула рукой по панели красного дерева, задела занавеску из дамасского шелка. В воздухе пахло духами. Все еще дрожа от негодования, она замедлила шаг и с восхищением разглядывала место, куда нечаянно забрела. Сообразив, что это всего лишь коридор – проход из одного изумительного помещения в другое, она усмехнулась. Да, здесь была совсем другая жизнь!

Добравшись наконец до лестницы, она торопливо спустилась в более привычную часть корабля: металлические стены, веревочные перила, полы, покрытые линолеумом. Оказавшись в третьем классе, Жюли как можно тише пробралась в спальню и повернулась в сторону кровати мадам Трембле – убедиться, что ее начальница крепко спит. Но той на месте не было. Хорошо это или плохо? Симона, слава богу, спала. Жюли сейчас вовсе не хотелось говорить с ней о Николае. Она молча сняла платье – от него все еще исходил мужской запах: смесь машинного масла и пота. Как ни странно, ее это не рассердило.

Жюли забралась в постель и увидела на подушке оставленную ею книгу – рождественский подарок братьям еще до ее рождения. Привыкнув к тусклому свету, она вгляделась в обложку: на ней красовался царский курьер Михаил Строгов – под пулями повстанцев он бесстрашно мчался на коне вперед. Этот русский не был дезертиром. Чтобы прийти в себя, Жюли начала перелистывать страницы.

Перебирая мятые, засаленные, читаные-перечитаные листы, она вспоминала о братьях. На глаза ей попались темные пятна, похожие на отпечатки перепачканных машинным маслом пальцев. На одной из страниц Жюли заметила длинный тонкий след, словно кто-то заложил станицу травинкой. Кто же из них это сделал? А здесь страницами книги прихлопнули комара? Листая книгу, Жюли чувствовали близость к своим братьям, они точно были тут, рядом с ней.

Из потрепанных страниц она стала вынимать письма – дюжины писем от Лоика, редкие открытки от Эмиля и Дидье. «Идиоты». Она представила себе братьев: в военной форме, с усами, с веселой улыбкой на лице. «Несчастные дураки». Они ведь не думали так о войне, правда же? Они наверняка считали то, что они делают, важным… ожидая, когда их убьют. Они знали, за что они сражаются? Или они тоже считали войну бессмыслицей и сумасшествием?

Среди этих бесценных писем Жюли выбрала пожелтевший конверт – последнее письмо Лоика. Она осторожно развернула его – как и все остальные письма, от бесконечного сворачивания и разворачивания оно почти разваливалось на части. Оттого, что письмо было в чернильных пятнах и написано корявым почерком, Жюли всегда казалось, что Лоик писал его в окопе, присев на корточки.

31 октября 1918 года

Дорогая Жюли!

Судя по дате письма, ты можешь догадаться, что завтра День всех святых. Помнишь, как мы в детстве ходили с тобой на кладбище? С какой серьезностью мы клали цветы на могилы наших бабушек и дедушек? Ты пойдешь туда завтра, чтобы отдать должное и нашим братьям? Здесь же из-за бесконечных сражений и испанской лихорадки, чтобы почтить всех наших усопших, понадобился бы целый поезд цветов.

В окопах сыро и холодно, но мы, люди подземелья, привычны к грязи и червям. Я сижу, накинув на плечи армейское одеяло, в руках, чтобы согреться, держу кружку горького кофе и слушаю, как мои товарищи-солдаты рассуждают о возвращении домой. Видишь ли, в последнее время разнеслись слухи о возможном перемирии. Говорят, что после жестоких весенних и летних атак немцы исчерпали все свои ресурсы. Но здесь в моем подземном мире нормальную жизнь трудно даже представить. И как это ни грустно, многое из того, от чего я прежде получал удовольствие, теперь кажется абсолютно бессмысленным.

Я часто думаю о Жане-Франсуа, Эмиле и Дидье – наших старших братьях – было ли им, как и мне, холодно и тяжко? Мечтали ли они, как я, о маминой стряпне? Ценили каждую сигарету и радовались ли случайной рюмке пастиса? Любили ли своих товарищей? И своих офицеров? Были ли их офицеры благородными людьми, достойными посылать солдат на смерть? Надеюсь, что были.

Если эти слухи о перемирии подтвердятся, мы скоро увидимся.

Старший любящий тебя брат Лоик.

К тому дню, как они получили официальное письмо с армейской печатью, Жюли успела написать ему ответ – милое юмористическое описание жизни в Гавре. Повестка пришла 11 ноября.

– Нет! Только не Лоик! – заголосила мать. – Только не мой младшенький!

Почтальон принес повестку около девяти утра, а в полдень зазвонили церковные колокола. Улицы заполонили толпы людей с самодельными трехцветными ленточками; тут и там открывались пыльные бутылки с вином и провозглашались тосты за победу. Группа людей запела «Марсельезу», но пропеть ее целиком почти никому не удалось: люди начинали плакать – по лицам катились слезы облегчения, гордости и счастья. Их квартал праздновал победу, но Жюли и ее родители, придавленные несправедливостью судьбы, даже не вышли на улицу. Настало перемирие, но Лоик домой не вернется.

Жюли взяла в руки то последнее написанное ею Лоику письмо и сделала из него бумажный кораблик. Она вышла из дома, завернула за угол, подошла к протекавшему за домом каналу и пустила кораблик по воде. Она следила, как он, покачиваясь, плыл вперед, пока, набухнув от воды, не потонул. И тогда она наконец заплакала. Церковные колокола весело звонили, но для нее это был звон по погибшим.

Она сложила последнее письмо Лоика, вернула его в старенький конверт, а конверт – обратно в книгу. Закрыла глаза и представила себе Лоика. В отличие от старших братьев – все трое крепкие, румяные парни – Лоик скорее походил на нее: он был такой же бледный, с такими же медного оттенка волосами и такими же агатовыми глазами. Жюли представила, как летним днем они идут по берегу моря, пускают по воде камушки, и солнце золотит волосы Лоика – зеркальное отражение ее собственных. Она вообразила, как улыбаются им родители, – улыбаются так, как улыбались до войны.

Жюли принялась аккуратно укладывать письма в книгу и вдруг наткнулась на письмо Николая. Она развернула толстый, чистый лист бумаги и перечитала письмо. Между мной и Вами есть связь… Господи, какой ужас! Этот человек бросил своих товарищей в окопах, а потом еще и оскорбляет их! Как она могла им увлечься?! Ведь она его абсолютно не знала. Ей так и хотелось разорвать письмо в клочки или смять в кулаке и забросить куда подальше. Но вместо этого она положила его рядом с другими письмами – письмами от любимых людей. Жюли закрыла книгу и попыталась уснуть – хорошо бы ей приснился Лоик, хорошо бы приснились все ее братья. Вот бы снова услышать их голоса, их смех, увидеть их живыми.

День третий

Констанция открыла в темноте глаза, растерянно и испуганно потянулась к Джорджу, но вместо мужа наткнулась на поручень кровати. Где она? Констанция попыталась зажечь свет и в конце концов сумела включить маленькую лампочку, которой никогда прежде не замечала. Тяжело дыша, с бьющимся сердцем, она обвела взглядом крохотную, обшитую деревянными панелями комнатку, и постепенно до нее дошло, что она в каюте океанского лайнера. Невероятно! Она приподнялась и сделала глубокий вдох. В голове все еще мелькали образы разбудившего ее кошмара.

В этом сне Констанция наверняка совершила что-то ужасное. Ее мать, в мрачном наряде пилигрима, была вне себя от злости. В руках у нее была черная курица, она старательно ее ощипывала и вдруг, остановившись, ткнула пальцем в дочь – дочь ростом с маленькую девочку. «Констанция, как ты могла это сделать?! Как ты могла это сделать?!» Вокруг матери летали перья, а она, крича во все горло, обвиняла дочь в каком-то страшном проступке. Констанция сделала глубокий вдох. Как хорошо, что это был только сон и она не совершила никакого преступления.

Она закрыла глаза – и у нее в голове отчетливо всплыл образ матери. И хотя Констанцию расстроило то, что мать злилась, но она по крайней мере говорила (даже кричала), и одета она была довольно странно. Наряд на ней был весьма необычный: черное платье, передник и капор – Констанция в подобном наряде выступала однажды в школьном спектакле на День благодарения; правда, в отличие от материнского ее наряд был чистым и отглаженным. В реальной жизни Лидия больше не говорила и месяцами не мылась и не меняла одежду. Она бродила по дому в ночной рубашке, превратившейся со временем в грязную серую тряпку, с распущенными, растрепанными волосами, и от нее постоянно несло потом и мочой. Она, словно коварное привидение, без конца пугала мужа то вечером на кухне, то на рассвете в саду.

В последние полгода Констанция навещала родителей каждый день. Терпеливо и заботливо она пыталась успокоить мать – уговаривала ее принять ванну и заговорить; она то обращалась с ней как с ребенком, то взывала к ее разуму. Но Лидия присутствия дочери почти не замечала, а когда замечала, сразу же выказывала отчужденность. Лидия не проявляла к старшей дочери ни малейшего интереса – судя по всему, она была к ней совершенно равнодушна. Казалось, старания Констанции Лидию чуть ли не оскорбляют: с чего это ее дочь решила, будто нервное состояние матери можно вылечить ее глупой болтовней?

Вояж в Европу был исключительно актом отчаяния, спровоцированный наивной идеей отца, что, увидев младшую дочь, его жена исцелится (словно эгоцентричные речи Фэйт могли обладать терапевтическим действием). На самом же деле никто в эту затею не верил. И вот теперь, когда не осталось надежды, Лидию придется поместить в психиатрическую лечебницу.

Даже под теплым одеялом Констанцию пробрала дрожь – о возвращении домой она думала с ужасом. В горле у нее пересохло, к глазам подступили слезы. Она встала с постели налить себе воды, но руки ее задрожали, и она полстакана пролила на пол. Через силу глотая воду, Констанция бросила взгляд на часы – четыре часа утра. Принять снотворное? Но очень не хочется проспать утреннюю встречу с доктором. Она насыпала в стакан крохотную щепотку порошка, размешала в воде и выпила залпом.

Прерывисто вздохнув, Констанция снова забралась под одеяло. И все же что могло так рассердить ее мать? Вероятно, ее гнев относился к будущему – к тому дню, когда они поместят ее в психиатрическую больницу. Но, по правде говоря, Констанция снам не верила. Бессмысленные картины, вроде нелепых сцен, кабаре, – ночные развлечения ума, и не более.

Она погасила свет и в темноте пощупала горло. В нем по-прежнему стоял комок. Может быть, просто расшалились нервы? Или это первые признаки простуды? Надо наладить дыхание; и, глубоко вдыхая и медленно выдыхая, она постепенно избавилась от напряжения.

В детстве и потом в юности Констанция проявляла неуемный интерес к своему здоровью и любила ходить к врачу. Там ей нравилось все: запах стерильности, причудливые инструменты, внимательные лица врачей и медсестер и их усилия определить, что же с ней не в порядке. В молодости, уверенная, что в здоровом теле здоровый дух – ей страшно не хотелось повторить историю своей матери, – она подвергла себя самым различным оздоровительным методикам. До того как родились ее дочери, она перепробовала и вегетарианство, и половое воздержание, и клизмы, и тщательное пережевывание пищи. К тому же каждый год неделю проводила в санатории. Фэйт ее пристрастное отношение к физическому здоровью весьма забавляло, и она называла его «жалким хобби». Однако уж кому-кому, а не Фэйт – с ее сигаретами, вином и бесчисленными чашками кофе – было рассуждать о здоровье.

Пощупав лоб прохладной рукой, Констанция подумала, что, если доктор Шаброн не будет слишком занят, когда она принесет ему детективный роман, она, возможно, попросит его ее осмотреть. У нее уже давным-давно не было настоящего медицинского осмотра – когда шесть лет назад родилась Элизабет, она все внимание переключила на детей, но после двух недель в Париже, где, куда ни погляди, плесень и пыль, медицинский осмотр ей, пожалуй, не помешает. Корабельный доктор, похоже, превосходный врач (разве капитан Филдинг не уверял их, что доктор Шаброн спас ему жизнь?), и к тому же он добр и прекрасно воспитан. Нет никаких сомнений – ему можно довериться…

Порошок сделал свое дело, уютно устроившись под одеялом, она ощутила, что вот-вот уснет и ей наверняка что-то приснится – но только не мать. Впадая в дрему, она представила себе белоснежный докторский кабинет, белоснежную простыню на кушетке и Сержа Шаброна, который с озабоченным выражением лица ощупывает ей шею, затем берет за запястье и проверяет частоту пульса. «Никак не могу понять, что с вами такое, – серьезно, но страстно произносит он. – Мне нужно как следует вас осмотреть…»

* * *

Вера проснулась, когда едва забрезжил рассвет – она поспала совсем недолго, без снов, и этот сон не принес ей почти никакого отдыха. Из окна, заполняя каюту, лился мутный белый свет – над кораблем висело густое облако тумана. Ее позабавила мысль, что туман превратил этот плавающий, ярко освещенный остров в невидимку – это вроде как проснуться утром и обнаружить, что за ночь ты превратилась в привидение.

Вера потянулась к изножью кровати разбудить лежавшего в ногах Биби и достала из верхнего отделения дорожного сундука кашемировую шаль. Эту шаль ей на шестидесятилетие подарил Чарлз, заявив, что для почтенной стареющей дамы лучшего подарка не придумаешь. Однако секретарша Веры Сильвия пошутила, что эта мягкая нежно-голубая шаль могла бы послужить чудным одеяльцем для младенца. «Радость моя! – воскликнул Чарлз. – Младенец – это именно то, что нам нужно!»

Вера улыбнулась, но, бросив взгляд на телефон, нахмурилась. Может быть, все-таки позвонить Чарлзу и подробно объяснить, что случилось вчера за ужином? Возможно, он бы помог ей избавиться от этой мучительной тяжести на сердце или надоумил, что сказать Йозефу Рихтеру, чтобы он во всем разобрался? Но ее останавливали помехи на линии – они беспощадно напоминали о том, как далек теперь от нее Чарлз. Вера посмотрела в окно и с благодарностью подумала о тумане. Зачем ей видеть, как они через Атлантику стрелой мчатся в Америку?

Накинув на плечи шаль, Вера снова забралась под одеяло и задумалась: как же ей провести этот день? Третий день – середина пути, – как правило, наводил на нее тоску. Даже для тех пассажиров, которые вышли в море впервые, к третьему дню корабль терял всякую новизну: они уже познакомились с собратьями по путешествию, обошли все комнаты и палубы, рассмотрели моторы и испробовали все возможные игры. Именно в этот третий день на борту люди становились непоседливыми и начинали искать развлечений – главным образом, коктейлей.

Вера вспомнила о своих прежних, более веселых путешествиях: как она до упаду танцевала фокстрот с щеголеватым господином из Нового Орлеана, как они с Чарлзом играли в бадминтон, пока их волан не улетел в море, как она свела вничью матч с мастером по фехтованию; а потом неожиданно вспомнила, как они с Ласло во время их месячного романа обсуждали путешествие через Атлантику. Они всего лишь начали обдумывать этот план, идея была еще только в самом зародыше: Нью-Йорк, Бостон, Ниагарский водопад.

Ах, этот туман. Может быть, ей тогда не нужно было проявлять благородство? Может быть, для молодого Рихтера было бы лучше, если бы его отец просто оставил свою жену и ушел к другой женщине? Были бы они счастливы? И если бы она осталась с Ласло, был бы он сейчас здесь рядом с ней?

О чем можно теперь рассуждать, сердито одернула себя Вера, когда человек в сорок два года покончил с собой? Заплетая длинные седые волосы в косу, она попыталась представить себе, как Ласло это сделал. Хотя Вера знала, что не имеет права расспрашивать о подробностях, для нее, чтобы поверить в смерть, важно было знать, как именно все произошло. В свое время она мысленно представила, как родителей уносит потоком воды, как ее бывший муж падает с лошади и как ее бабка превратилась в кожу да кости и потеряла рассудок. А что случилось с Ласло?

Раздумывая над всеми известными ей способами покончить с собой и приняв во внимание характер Ласло – его сдержанность и скрытность, она остановилась на том, что он, скорее всего, повесился. Просто, тихо и без кровопролития. Интересно, что он ощущал, взбираясь на стул? Дрожь? Отчаяние? А может быть, он чувствовал себя победителем?

Послышался слабый стук, и в дверь просунулась Амандина.

– Доброе утро, – сказала она. – Мне показалось, вы проснулись. Помочь вам одеться?

– Доброе утро, дорогая, – выдавила улыбку Вера. – В такой туман я, пожалуй, никуда не пойду и весь день прохожу в халате.

Зачем натягивать на себя эту нелепую одежду, если она весь день проведет в каюте? Когда-то у нее была изумительная фигура, а сейчас ей противно было смотреть на себя: тощие конечности, набухшие вены, обвисшая грудь и торчащие ребра, сосчитать которые не составляло труда. Противно смотреть, да и только.

– А поесть вы пойдете? – спросила Амандина.

Вера вспомнила вчерашнюю сцену за ужином – обвинительный тон молодого Рихтера, изумленные взгляды ошарашенных соседей по столу – и нахмурилась. Конечно, все это мелочи по сравнению с причиной, по которой ей перестали приходить письма от Ласло.

– Я сегодня поем в каюте, – ответила Вера.

– Тогда я закажу вам завтрак?

– Спасибо. Пока только чай, – делая вид, что она не замечает встревоженного взгляда служанки, ответила Вера.

– Пошли, Биби, – позвала собаку Амандина.

Старая собачка понуро поплелась к двери и терпеливо ждала, пока Амандина прицепит к ошейнику поводок.

Когда они ушли, Вера отважно взяла в руки дневник и, полистав его, открыла раздел «Тринадцать любовников». Она прекрасно помнила все здесь написанное вплоть до отдельного слова, но сердце ее бешено заколотилось. Пропустив несколько страниц, она погрузилась в чтение эпизода, как она впервые осталась наедине с Пьером Ландо, фотографом из Марселя:


Я внимательно всмотрелась в лицо Пьера и с удивлением обнаружила, что его губы, точно части головоломки, идеально прилегают друг к другу. Тонкий изгиб верхней губы без малейшего зазора соприкасается с чувственным изгибом нижней. Теперь я поняла, почему у него нет ни бороды, ни усов – такие губы не нуждаются ни в каком украшении. И тут я замечаю заостренные края его нижних зубов. Вот бы медленно провести по ним языком! Интересно, порежусь я или нет?

Вера снисходительно улыбнулась той, прежней, Вере. Хотя она с легкостью узнавала свой почерк, слова порой казались совсем чужими. Пролистав с десяток страниц, она снова остановилась. Следующим был рассказ о разрыве с Родериком Марксоном, шотландским журналистом, с которым они были вместе не менее полугода.


Наши отношения пришли к бесповоротному концу, подверглись надлежащему захоронению, и я, подобно душеприказчику, готова описать оставшееся после усопшего имущество: крохотная антология писем, искусная поэма (интересно, он написал ее мне? или одной из моих предшественниц?), с дюжину обворожительных улыбок, маленькая коллекция изящных романтических комплиментов и семь тонких, с серебристым звоном браслетов в цыганском стиле. Я долго думала, что же мне делать со всем этим богатством. Наследников на такие посредственные ценности не было, а купить потрепанные воспоминания о завершившемся романе тоже явно никто не жаждал. Бумагу я сожгла. А браслеты один за другим бросила в Сену, вообразив, какое отвращение они испытают, когда за ними начнут охотиться уродливые, усатые рыбы-модницы. С остальными же, менее осязаемыми объектами я поступила, как фокусник в цирке: они просто-напросто исчезли.


Вера с нежностью посмотрела на забавную иллюстрацию – ее тоненький браслет сладострастно пожирает глазами безобразный «морской монах» – и с легким стоном перевернула страницу к истории в Бад-Рагац. Ласло Рихтеру было посвящено всего три страницы.

В самый первый вечер, бросив мимолетный взгляд на постояльцев курорта, я сразу же обратила внимание Матильды на явную аномалию – в углу сидел поразительной красоты мужчина и ужинал в одиночестве. Он сидел, мрачно уставившись в консоме, точно пытался прочесть в нем свое будущее. Я мгновенно встала из-за стола и, пренебрегая услугами официанта, подошла к нему и предложила пересесть за наш столик. Он посмотрел на меня с изумлением.


Закрыв глаза, она ясно увидела, как его недоуменный взгляд постепенно перешел в улыбку, и, встав с места, он последовал за ней. По щеке у нее скатилась слеза. Ласло оказался человеком стеснительным, и все же они уговорили его тогда рассказать им о жизни в Будапеште – он начал рассказ на ломаном французском, а потом, когда оказалось, что он прекрасно говорит по-английски, завершил его на английском. Даже в тот первый раз он ни словом не упомянул о своей семье. Неужели Вера ему настолько понравилась с первого же взгляда? В тот вечер он ел креветки и тонкими длинными пальцами с перламутровыми ногтями изящно разделывал их ножом и вилкой. Вера тогда, рассмеявшись, сказала: «У нас, американцев, таких манер от рождения не бывает!»

Она открыла глаза и захлопнула дневник. К чему было все это перечитывать? Долгие прогулки, нежные ласки, настойчивые мольбы и ее возвращение на поезде домой в одиночестве. Все это она и так отлично помнила.

Неожиданно Вера почувствовала, что в комнате стало очень тепло. Она сбросила шаль и приложила ладони к щекам. От ее дряблой кожи веяло жаром. Что это, лихорадка? Или жар от воспоминаний о Ласло? Она и сама не знала, что хуже – первое или второе.

* * *

Обливаясь потом, Жюли лежала в постели. Задыхаясь, она хватала ртом воздух и с ужасом думала, что вот-вот потонет. В испуге она уставилась на кровать Симоны – сейчас эта кровать упадет и раздавит ее!

Жюли снова приснился тот страшный сон, который мучил ее со времени гибели Лоика. В этом сне она в родительском доме одна, и вдруг в него молча входят трое незнакомцев. Ей не видны их лица, но их тела, наполовину скрытые отрепьями, изуродованы оспой и выпуклыми красными пятнами. Незнакомцы начинают набивать свои мешки вещами, и их проворные пальцы действуют с невообразимой быстротой. «Прошу вас, прошу вас! – кричит Жюли. – Позвольте мне оставить мамины подарки! Эти вещи вам не нужны». Она хватает кружево, а со второго этажа кто-то кричит: «Не смей!» – и ловкие пальцы тут же выхватывают кружево у нее из рук. Незнакомцы исчезают в ночи, а Жюли снова остается в пустом доме одна.

Даже когда этот сон приснился ей в первый раз, она поняла его смысл: ценности, полученные ею от матери, были вовсе не кружева, а ее братья. Ей не позволено было их сохранить – смерть отняла у нее братьев, отняла без всякого промедления. Не успела Жюли немного прийти в себя, как ей вспомнились бездумные, колкие замечания Николая. От злости она вонзила ногти в ладонь.

Заметив, что женщины натягивают чулки и приводят в порядок волосы, Жюли поняла, что проспала. Она резко поднялась с постели, но, почувствовав головокружение, ухватилась за подпорку. Вдох, выдох – и она начала натягивать на себя новенькую форму: незамысловатое платье с большими пуговицами и хлопчатобумажные панталоны – надеть такую одежду можно в одну минуту.

Аппетита у Жюли по-прежнему не было, но она решила, что перед подачей завтрака пассажирам ей надо зайти в фойе и выпить чашку чая. Она села на свободное место с краю скамьи и, дуя на горячий чай, стала прислушиваться к разговорам женщин.

– Вчера я продала Дугласу Фэрбенксу дюжину роз, – похвасталась хорошенькая блондинка. – Он настоящий джентльмен, – с понимающим видом добавила она. – Очень вежливый мужчина.

– Знаю, знаю! – воскликнула изящная брюнетка на другом конце скамьи. – Он купил у меня кубинские сигары!

– Какой он чудный в «Знаке Зорро»! – вставила Симона, и в ответ послышались томные вздохи. – А в «Его величество, американец»? Такой обаятельный!

– А я вчера на палубе видела Мэри Пикфорд, – сообщила другая. – Волосы у нее в жизни такие же красивые, как и в кино!

– Но вы думаете, это перманент? Или собственные? – сочтя предмет достойным дискуссии, спросила одна их парикмахерш.

– Ха! – хмыкнула няня. – Да разве можно сравнить этих американских актрис с нашей Сарой Бернар? Даже сейчас, с одной ногой, она может всех их запросто обскакать!

Но тут, хлопая в ладоши, в комнату влетела мадам Трембле.

– Семь часов! Пошевеливайтесь! Пора приступать к работе!

Женщины, посмотрев на часы, грустно вздохнули и разбрелись кто куда. На выходе Симона наклонилась к Жюли.

– Ну, расскажи, – расплываясь в улыбке, прошептала она, – как прошло свидание при луне? Когда вы танцевали, я подумала: ну вылитые Дуглас Фэрбенкс и Мэри Пикфорд!

– Ну… – начала Жюли и беспокойно оглянулась, обдумывая, что ей ответить. – Когда мы с ним немного лучше познакомились… Похоже, он не тот человек, за которого я его принимала.

– Ну да? – Симона поморщилась, будто пыталась одновременно выказать сочувствие Жюли и скрыть свое ликование. – А мне казалось, он к тебе так серьезно относится! Когда мы танцевали, он только об этом и говорил!

– Неужели? – Жюли удивленно вскинула брови, сама не понимая, почему эти слова вызвали у нее неприязнь. – Уверена, что вы с ним нашли о чем поговорить.

– Мы с ним нашли над чем посмеяться! – Симона невинно улыбнулась. – Как жаль, что у вас ничего не вышло.

– Я этого не говорила! – неожиданно почувствовав ревность, заявила Жюли. – Мы просто поспорили. Ничего страшного не произошло.

– Понятно. – Симона пожала плечами. – Ладно, держи меня в курсе!

Они вошли в столовую, и Жюли изо всех сил старалась не грустить. Неужели их отношения не сложились? Неужели ее роман кончился, не успев даже начаться? Она машинально начала накрывать столы – шагая по узкой комнате, она расставляла тарелки, чашки и блюдца, раскладывала ложки, но мыслями без конца возвращалась к его поцелуям. Мрачно вздохнув, Жюли направилась на кухню принести сахарницы и мед.

– Доброе утро, – приветствовала она шеф-повара.

Паскаль уже собрался ей улыбнуться, но вместо этого тревожно нахмурился.

– Детка, ты все еще бледная, – заметил он.

– Не очень хорошо спала, – отговорилась Жюли.

Паскаль на минуту задумался.

– Послушай. Можешь сделать мне небольшое одолжение? Поднимись наверх в главную кухню и принеси мне несколько лимонов. Мне кажется, в такой хмурый день лимоны к чаю совсем не помешают, верно?

Паскаль вручил ей маленький сетчатый мешочек.

– Восемь-десять лимонов. Скажи: для Паскаля.

– С удовольствием, – слабо улыбнувшись, ответила Жюли.

Она и правда обрадовалась, что может хоть ненадолго вырваться из третьего класса и пусть всего на несколько минут, но все-таки сменить обстановку.

– Ты, Жюли, не торопись, – добавил Паскаль. – Поднимись туда и подыши свежим воздухом. И прихвати чуть-чуть для старика Паскаля!

Жюли шагала по пустому коридору, как вдруг ее кто-то схватил за руку и ущипнул. Она в ужасе обернулась и увидела перед собой мадам Трембле – рот в ниточку, брови дугой.

– Куда же это вы направляетесь? – Крепко держа Жюли за руку, точно та была преступницей, вознамерившейся сбежать из заключения, она бросила взгляд на часы. – Разве вам не положено быть в столовой?

– Паскаль послал меня принести лимоны, мэм, – запинаясь и протягивая ей в доказательство своих слов сетчатый мешочек, проговорила Жюли.

Мадам Трембле отпустила руку Жюли, но продолжала смотреть на нее все так же надменно, а потом вдруг наклонилась и заправила ей прядь волос под шапочку.

– Сегодня вечером вы мне понадобитесь в раздевалке, – заявила мадам Трембле. – Мари-Клэр вчера себя поранила. Ткнула себе в глаз вешалкой! Как такое можно себе представить?! – взревела она. – Надеюсь, вы не такая неуклюжая.

– Нет, мэм, – отрицательно покачала головой Жюли и для верности добавила: – У меня большой опыт в обращении с вешалками.

«Ну и глупость же я сморозила».

– Мне придется найти для вас форму прислуги первого класса, – оглядывая Жюли с головы до ног, сказала мадам Трембле. – Детского размера, конечно! А волосы распустите по плечам.

– Слушаюсь, мэм. – Жюли улыбнулась и сделала реверанс.

– К завтрашнему дню Мари-Клэр наверняка поправится, – с подозрением глядя на довольное лицо Жюли, заверила ее мадам Трембле. – Это задание только на сегодня.

Взбираясь по ступеням к палубе первого класса, Жюли в воображении рисовала себе предстоящий вечер. Она уже видела, как элегантные пассажиры первого класса вверяют ей свои пальто и шляпы, – о которых она, разумеется, позаботится самым лучшим образом, – а потом одаривают ее щедрыми чаевыми. Затем в столовую явится Дуглас Фэрбенкс, с сигарой во рту, под руку с Мэри Пикфорд, а у нее в руках букет роз; и Дуглас, проходя в столовую, подмигнет Жюли.

Но стоило ей выйти на палубу, как ее улыбку тут же поглотил туман. Гавр тоже время от времени окутывался легкой дымкой, но такого густого тумана Жюли еще никогда не видела. На палубе было пусто, безмолвно и зловеще. Жюли оглянулась: пассажиры, похоже, от этой влажной мглы укрылись в гостиных и библиотеках. Слегка разочарованная, она подумала о том, что и работникам машинного отделения вряд ли в такую погоду захочется выходить на палубу. Жюли глубоко вздохнула и, держась за поручень, чтобы не потеряться в этой белесой мгле, двинулась дальше. Раздался протяжный гудок парохода, и Жюли, вслушиваясь в него, приостановилась. Туман надвигался на нее стеной, и ей вдруг стало страшно. Она не видела ничего вокруг. Эта дымчатая пелена ей почему-то напомнила об отравляющем газе. Такими вот белесыми щупальцами он, наверное, и окутывал окоп за окопом?

Жюли представила себе, как солдаты в ужасе хватаются за газовые маски. Лоик писал ей, какой страх наводит на него этот газ и как слабо защищают от него газовые маски, как даже во время тренировочных занятий в этих чудовищных масках с хоботами они едва могли дышать и в панике срывали их с головы.

Все письма Лоика – последнее, что ее с ним связывало, – были настолько яркими, что она будто воочию видела каждую сцену; читая их, она представляла себе каждый его жест и слышала его голос, такой похожий на ее собственный, только гораздо более низкий и глубокий.

– Старший любящий тебя брат, – прошептала Жюли последнюю строку его последнего письма. И конечно, «старшим» он стал называть себя только после гибели братьев. – Лоик.

Жюли считала, что Лоику его писательский талант достался от отца, который, хоть грамоте не учился, был превосходным рассказчиком. Это отец настоял, чтобы его сыновья пошли в школу и учились хотя бы лет до двенадцати, и на Рождество с гордостью покупал им в подарок книги.

Когда же настал черед идти в школу Лоику, тот стал требовать, чтобы в школу послали и Жюли – угрожая, что, если ее не отправят в школу, он станет прогульщиком. В конечном счете родителям пришлось согласиться – в любом случае учить Жюли плетению кружев к тому времени мать уже больше не могла. Лучше всех учился Лоик, правда, дольше всех в школу ходила Жюли – до самого начала войны.

Лоик, как и все мужчины в их семье, работал в порту – до тех пор пока в семнадцать лет не решил идти на фронт. Именно тогда он и признался Жюли, что хочет стать писателем.

Вечером накануне его отправления они сидели вдвоем на берегу моря и смотрели на освещенные огнями корабли. Родители – на этот раз они не испытывали ни капли той гордости, что распирала их в 1914, – остались дома; они были расстроены и сердиты. Брат и сестра молча наблюдали, как волны окатывают причалы, и вдруг Лоик вынул из кармана статью из местной газеты. У Жюли не было никакого настроения что-либо читать, и она безучастно пробежала глазами этот пронзительный рассказ о том, как Гавр, набитый французскими частями и международными войсками, стал совершенно иным городом. Но дойдя до конца, она изумленно замерла – статья была подписана инициалами Л. В.

– Это твоя? – едва слышно выдохнула Жюли.

Она почти лишилась голоса.

Лоик, смущенно улыбнувшись, кивнул.

– Жюли, я хочу написать о войне, – принялся объяснять он. – Не просто статьи, а историю обыкновенного солдата. Но как я могу это сделать, если не пойду воевать? Если я, как маленький мальчик, останусь дома?

И действительно, его письма с фронта была написаны с мельчайшими подробностями – Лоик явно писал главы созревавшей в его голове книги. Во время военной подготовки его письма были довольно невинными и были полны патриотических слов вроде «страна», «долг», «товарищеская поддержка». Но как только он очутился в окопах и его жизнь резко переменилась, его тон тоже стал куда более резким. Порой казалось, будто Лоик описывает события для того, чтобы вычеркнуть их из памяти, отправить подальше и сохранить на будущее. Он не слал сестре слащавых описаний – он рассказывал все как есть, со всеми, даже чудовищными, подробностями. Жюли не раз снились и раненные колючей проволокой солдаты, и потрошение лошадей, и бойцы с обмороженными пальцами. Эти сны были такими отчетливыми, будто она все это видела наяву.

– «Идиоты», – грустно пробормотала она. – «Несчастные дураки». Николай, конечно, так не думает. Он просто передо мной рисовался, чтобы оправдать свое дезертирство.

Жюли вспомнила его комплименты, и как они танцевали, и как целовались, и глаза ее вспыхнули страстью. Несмотря на его грубые слова, она надеялась, что они еще встретятся, что их роман не закончен.

Оттолкнувшись от поручня, Жюли вошла в первую попавшуюся дверь. А когда она наконец попала в огромную кухню первого класса – ярко освещенную комнату, где пар мешался с дымом и царила славная суета, – она сразу повеселела.

Работники в поварских колпаках и длинных фартуках, то и дело заглядывая в духовки и огромные медные котлы, трудились не покладая рук, а над ними, подобно игрушкам на рождественской елке, болтались ковши, половники и прочая кухонная утварь. Жюли с удовольствием вдохнула запахи, исходившие от будущего обеда пассажиров первого класса: нежного маслянистого рыбного супа, жареной баранины и ростбифа, глазированной моркови и свежего хлеба. Краем глаза она заметила, как кондитер доводит до совершенства всевозможные торты и пудинги, каждый из которых украшен фруктами, орехами, кремом или шоколадом. Жюли облизнула губы. В темной кухне в нижней части корабля, где основой всех блюд был жареный лук, у нее ни разу не проснулся аппетит.

Заметив, что один из поваров – крепкий, добродушного вида старик – на минуту прервал работу, Жюли ринулась прямо к нему.

– Лимоны! – вскричал повар. – А в следующий раз чего он попросит? Шампанского?!

Старик насыпал в мешочек отборных лимонов и протянул их Жюли.

– Лимоны для старика Паскаля, а это, мадмуазель, для вас. – И, подмигнув Жюли, он вложил ей в руку шоколадный эклер.

* * *

Констанция сидела на краю постели и раздумывала, когда ей отправиться к врачу. Серж сказал: «Чем раньше, тем лучше», но что именно значило это «раньше», она не имела ни малейшего представления. Во время своего пребывания в Париже Констанция заметила, что у французов совсем иное представление о времени, чем у американцев. Они часто поздно приходили, поздно ужинали, допоздна засиживались в гостях и поздно вставали. Констанции уже не сиделось на месте, но ей не хотелось прийти в клинику раньше доктора.

Несмотря на снотворные порошки, крепко поспать ей не удалось, и в шесть утра она уже была на ногах. Не спеша приняла ванну, припудрилась тальком, надушилась и заколола волосы по парижской моде – в наклонный пучок. Затем съела несколько груш и, раздумывая, в чем явиться к доктору, стала примерять один наряд за другим: длинное, свободного покроя платье, узкое в талии, было отвергнуто потому, что Фэйт сказала, будто оно похоже на купальный халат, а за ним отвергнута была и блузка с мелкими перламутровыми пуговицами. Вдруг у доктора Шаброна найдется время для медицинского осмотра (вспомнив свой сон, она залилась краской), зачем ей тогда возиться с этими крохотными пуговицами? В конце концов Констанция остановилась на спортивного покроя костюме с прямой клетчатой юбкой – не слишком официальный, но и не слишком вычурный. Однако этот костюм был не только удачным нарядом для похода к врачу, он еще и превосходно на ней сидел, и почти всякий раз, как она его надевала, ее осыпали комплиментами. Она взглянула на себя в зеркало и довольно улыбнулась.

Чтобы скоротать время и справиться с одолевшим ее нетерпением, Констанция решила достать акварельные краски и сделать несколько рисунков. Вдохновленная подаренной ей корзиной с фруктами, она принялась рисовать яблоки и бананы, перемежая их и обвивая зелеными листьями и синими ленточками. Но через четверть часа она уже с трудом сосредоточивалась на этом изящном рисунке и, грустно вздохнув, отложила работу.

Восемь. Что ж, теперь даже француз не сочтет ее визит слишком ранним. Она прошла в ванную комнату, подставила кисточку под воду и промывала ее до тех пор, пока с нее не стали стекать чистые, как стекло, капли воды.

Прихватив детективный роман, Констанция, пройдя по темному коридору, вышла на палубу. Какой туман! Она в растерянности поправила на шее сбившийся шелковый шарф. И вдруг почувствовала себя ужасно одинокой. И одинокой она была не только в Париже, где Фэйт и ее друзья фактически ее игнорировали, но и до этого, в Вустере. Ей страшно захотелось увидеться с доктором.

Она подошла к кабинету, но дверь была заперта. С минуту помявшись, она постучала. Доктор Шаброн открыл дверь и встретил ее широкой улыбкой.

– Я надеялся, Констанция, что это будете именно вы. – С сияющими глазами он протянул ей руку. – Заходите, пожалуйста.

– Здравствуйте, – робко протягивая ему руку, сказала она и услышала чьи-то шаги за спиной.

Почувствовав себя неловко, Констанция обернулась и увидела девушку с мешочком лимонов в одной руке. Пальцы другой она увлеченно облизывала. Это была та девушка, с которой она столкнулась здесь же в самый первый день путешествия, та самая, что была на фотографии. Такая хорошенькая – если бы только не эта родинка.

– Доброе утро, – поздоровалась с ней Констанция.

Работница вытерла руку о фартук, переложила в нее мешочек и улыбнулась.

– Доброе утро! – кивнув и Констанции, и доктору, воскликнула она.

Девушка явно куда-то спешила.

– Сэр, мэм, – на ходу добавила она – и исчезла.

Констанция протянула руку Сержу, и он провел ее в клинику.

Она заметила, что бородка у него, судя по всему, только что подстрижена, ногти на руках в безупречном состоянии и от него пахнет одеколоном. Констанция приветливо ему улыбнулась и подумала: похоже, к сегодняшнему утру готовилась не она одна. Доктор, слегка придерживая за плечи, провел ее в кабинет, предложил ей кресло, а сам сел на табуретку.

– Я принесла вам тот самый детективный роман, – начала Констанция и, вынув из сумки книгу, протянула ее доктору.

– Боже мой! – удивленно глядя на обложку, воскликнул тот.

На обложке был изображен шагающий со свечой в руке мужчина, за которым подглядывали две зловещего вида женщины.

– О чем эта книга?

– Владелицу большого загородного поместья отравили, – поведала Констанция. – И в убийстве этой женщины подозреваются несколько ее гостей, включая членов семьи.

– Неужели это кровососы-пасынки или деверь с шурином?! – притворяясь изумленным, снова воскликнул Серж.

– Наверняка! – рассмеялась Констанция. – Но, по счастью, этим делом занялся толковый бельгийский сыщик.

– Тогда я спокоен, – актерски смахнув капли пота со лба, сказал доктор. – Похоже, книга действительно занятная. Если в Нью-Йорке будет время, я ее куплю.

– А если я за ближайшие два-три дня ее дочитаю, вы можете взять мою, – предложила Констанция.

– Очень мило с вашей стороны, – глядя на нее с нескрываемой нежностью, ответил доктор.

– Доктор… Серж, – слегка зардевшись, пролепетала Констанция, – вы не могли бы мне дать медицинский совет?

– Что-то случилось? – моментально встревожившись, спросил Шаброн. – Снова болела голова?

– Нет, не болела, – неуверенно проговорила она. – Просто… некоторые мои родные страдают нервным расстройством. А прошлой ночью мне приснился тяжелый сон… ничего страшного… но, когда я проснулась, у меня так сильно колотилось сердце, что я немного испугалась. И я вспомнила, что у меня уже много лет не было медицинского осмотра, и я подумала, если у вас найдется свободная минута… может быть, мне стоило бы его пройти.

– Конечно, я с радостью окажу вам любую посильную помощь. Пожалуйста, присаживайтесь на кушетку. – Доктор повесил на шею стетоскоп. – Так вы говорите, нервное расстройство? Я сомневаюсь, что у вас есть причина тревожиться, но давайте я послушаю ваше сердце.

Констанция села на кушетку, и ноги у нее теперь болтались, как у маленького ребенка. Она сняла шарф и сидела молча, неподвижно, пока доктор, наклоняясь к ней, прислушивался к ее вдохам и выдохам. Констанция ощущала запах его волос и исходившую от его тела теплоту. Она чувствовала, как его пальцы, державшие трубочку стетоскопа, двигались вдоль груди в поисках сердца. Пульс у нее зачастил, и она, сделав торопливый вдох, прикусила губу – неужели сердце выдаст доктору ее тайны? Он так внимательно его слушает – интересно, что ее сердце о ней рассказывает?

– Ваше сердце в порядке, – объявил доктор Шаброн. – Я бы даже сказал, оно у вас в полном порядке. Но как с давлением? Будьте добры, закатайте рукав.

Констанция, преодолевая смущение, медленно закатала тонкий шелковый рукав почти до самого локтя. Доктор осторожно обернул ее руку черной манжеткой и принялся надувать воздухом. Манжетка обхватывала руку все теснее и теснее, пока Констанции не стало казаться, что ее схватил за руку жестокий злодей. Воспользовавшись тем же самым стетоскопом, доктор, осторожно водя им по нежной коже руки, стал вслушиваться в шум пульсирующей крови. Потом постепенно уменьшил давление воздуха и наконец выпустил его. Констанция сглотнула, облизала губы и в ужасе подумала, что она, наверное, красная как рак. На доктора она даже не решалась взглянуть.

– Все в порядке, Констанция. А теперь э-э-э… – В его голосе зазвучали профессиональные нотки. – Пожалуйста, ложитесь.

Не говоря ни слова, она приподняла ноги, развернулась и легла на кушетку. С самым что ни на есть серьезным выражением лица доктор Шаброн, проверяя орган за органом, принялся тщательно ощупывать ей живот. Констанция ощутила в животе щекочущее тепло и в надежде, что доктор не станет торопиться, блаженно закрыла глаза. Лежа неподвижно, она тихо дышала и чувствовала каждое его прикосновение.

Послышался стук в дверь – кто-то, видно, зашел в приемную. Констанция порывисто села – и почувствовала головокружение. Шаброн пригладил волосы и повернулся к двери. После повторного стука он открыл дверь и обнаружил за ней француженку-служанку. Хлипкую старушку тащила за собой дряхлая усталая собака. Констанция мгновенно вспомнила эту парочку – эскорт богатой пожилой женщины, с которой она столкнулась в первый день путешествия.

Пока доктор разбирался со служанкой, Констанция, обернув шею шарфом, терпеливо его ждала. Он говорил со старушкой быстро, по-французски, и Констанция заметила, что на родном языке голос доктора звучал несколько по-другому – более глубоко и выразительно; при этом он намного больше жестикулировал. Она попыталась разобрать, о чем они говорили, и выловила слово américaine. А потом еще слово «fièvre». Кажется, оно означает «жар»?

Доктор задал служанке несколько вопросов – непонятно, как эта дряхлая старушка еще кому-то прислуживала, – попросил ее подождать в приемной и вернулся к Констанции.

– Ваше здоровье вполне под стать вашей красоте, – доложил он. – Вам совершенно не о чем волноваться.

– Спасибо, – наблюдая, как доктор складывает в сумку свои инструменты, мягко ответила Констанция.

Он подал ей руку и помог встать с кушетки.

– Мне, к сожалению, надо уходить. Пассажирка из первого класса срочно нуждается в моей помощи.

Констанция, расстроенная тем, что ее визит так неожиданно оборвался, раздраженно спросила себя: интересно, продлился бы он дольше, если бы больная была пассажиркой третьего класса? Доктор наклонился к ней и смущенно улыбнулся.

– Я зайду за вами в семь, – шепотом проговорил он. – Мне так приятно будет провести с вами вечер! Я жду его с нетерпением.

– Я тоже, – прошептала она в ответ.

Эти два коротких слова слетели с ее губ, словно колечки дыма, – ее все еще пробирала легкая дрожь.

Они вышли вместе, и Серж, помахав Констанции на прощание, зашагал к лифту вслед за едва волочившей ноги парочкой. Когда они скрылись из виду, Констанция глубоко вздохнула. Если бы только она встретила Сержа Шаброна на несколько лет раньше, ее жизнь сложилась бы совсем по-другому.

Покачав головой, Констанция решила, что после визита к врачу ей следует посетить салон красоты. Белые халаты, стопки чистых полотенец, химический запах перекиси водорода и перманентов, маленькие бутылочки и помады… Все это так напоминает врачебный кабинет. Только бы парикмахеры не оказались слишком болтливыми… Ей страшно захотелось сменить прическу на новую, более дерзкую. Ведь сегодня вечером она будет ужинать за капитанским столом!

* * *

– Мисс Вера?

Амандина осторожно постучала в дверь и вошла в каюту.

– Доктор уже здесь, – объявила она и удалилась к себе в комнату.

Вера, завернутая в шаль, сидела в кресле; она встретила доктора легкой, почти озорной улыбкой.

– Bonjour, jeune homme[15].

С удовольствием пользуясь привилегиями пожилой женщины, Вера называла «молодыми людьми» всех подряд независимо от их положения. Так или иначе, имени доктора она все равно не помнила.

– Доброе утро, мадам Синклер, – приветливо отозвался доктор. – Как вы себя чувствуете?

– Похоже, Амандина, после того как узнала о моем заболевании, чрезмерно обо мне тревожится. Наверное, боится, что заглянет ко мне как-нибудь поутру и нос к носу столкнется с трупом. Думаю, она зря вас позвала. У меня просто повышенная температура.

Доктор положил ей руку на лоб.

– У вас действительно жар, – открывая докторский саквояж, сказал он.

Он вложил ей в рот термометр, проверил пульс, а потом, подойдя к раковине, подготовил холодный компресс.

– Так, так, – всматриваясь в цифры на термометре, пробормотал доктор. – Тридцать восемь. Кажется, это сто один по Фаренгейту. Температура невысокая. Я бы сказал, беспокоиться особенно не о чем.

– Я уверена, что это не более чем временный жар, – улыбнулась Вера. – Из-за тумана я сегодня даже ни разу не вышла на палубу.

– Думаю, вам и не следует никуда выходить, – прикладывая компресс, сказал доктор. – Как только компресс согреется, попросите вашу служанку его сменить. И пейте как можно больше.

Вера вгляделась в красивое лицо доктора – его волевой подбородок и карие глаза напомнили ей Ласло.

– Доктор, – неожиданно спросила она, – вы когда-нибудь сталкивались со случаем, когда человек умирал – в прямом смысле слова – умирал от разбитого сердца?

Шаброн посмотрел на Веру, столкнулся с ее взглядом и понял, что она не шутит.

– Я слышал о людях, которые из-за несчастной любви больше не хотели жить, – мягко заговорил доктор. – Но я таких людей никогда не лечил. Не доводилось. Я в основном имел дело с ранеными и страдающими морской болезнью. И, честно говоря, не думаю, что в подобном состоянии человек обратится к врачу.

Он перевернул компресс прохладной стороной.

– А вас этот вопрос заинтересовал неслучайно? – помолчав, спросил он.

– Так умер мой старый друг, – с грустью ответила Вера. – Я узнала об этом только вчера.

– Я вам очень сочувствую, – сказал доктор. – Вы получили телеграмму?

– Нет, это случилось больше двадцати лет назад, – сморгнув слезы, ответила Вера. – Я на борту встретила его сына.

Последнюю фразу она произнесла совсем тихо и тут же умолкла. По ее плотно сжатым губам и задумчивому выражению лица доктор понял, что их разговор окончен.

– Вам необходимо отдохнуть, – сказал доктор Шаброн и взял в руки саквояж; дойдя до двери, обернулся. – Завтра утром я вас проведаю, – если, конечно, это не нарушит ваших планов.

Он улыбнулся, поклонился и исчез за дверью. Как только он ушел, в комнату вернулась Амандина; она принесла с собой клубок шерсти и спицы и села в маленькое кресло рядом с Верой.

– Вы были правы, – отвечая на вопросительный взгляд служанки, проговорила Вера. – У меня действительно поднялась температура.

Отвернувшись от встревоженной Амандины, Вера бросила взгляд в иллюминатор. Этот белый туман вносил в жизнь некое спокойствие, точно все звуки вокруг поглощались ватным одеялом. В руках Амандины тихонько позвякивали спицы, а когда она заканчивала провязывать ряд, они ненадолго умолкали. Вера, уставившись в пустоту и машинально перебирая жемчужное ожерелье, погрузилась в раздумья.

– А я ведь однажды была в середине облака, – неожиданно заговорила она.

Амандина приостановила вязание.

– В девятьсот третьем году, в самом начале этого столетия, которое тогда казалось таким многообещающим, мы с Чарлзом поехали в одно местечко поблизости от Фонтенбло и там летали на воздушном шаре – вместе с Франком.

– С Франком, мэм?

– Франком Ламонтом, красивым молодым человеком, с которым мы познакомились на чудном суаре у баронессы д’Оттинген. Он хвастался перед нами, иностранцами, что французы изобрели все эти замечательные развлечения: кинематограф, велосипед, гироскоп, воздушный шар… Он назвался пилотом воздушного шара – я понятия не имела, что существует такая профессия, – и пригласил нас полететь вместе с ним в облака.

– Надо же! – удивилась Амандина.

– Мы с Чарлзом приехали на поезде, а Франк встретил нас на станции в своем автомобиле – ну и страсть же была у этого парнишки ко всяким механизмам! Сначала мы устроили пикник, и когда Франк ушел в лес по нужде, Чарлз пустился меня дразнить. Он заявил, будто Франк на меня то и дело поглядывает, и ему яснее ясного, что парень, несмотря на то что годится мне в сыновья, в меня влюбился!

Лицо Веры осветила лукавая улыбка.

– Затем он повел нас к воздушному шару: шар был раскрашен фиолетовыми и желтыми полосками и походил на гигантское рождественское яйцо. Мы забрались, над нашими головами взвился огонь, резкий толчок, и мы взлетели! Это было чудесно! Сверху все стало выглядеть совсем по-другому. Поля казались лоскутными одеялами, дороги – вьющимися меж деревьев веревками, дома – обыкновенными коробочками и пакетами. Порывы ветра качали нас из стороны в сторону. А мы были в плетеной корзине. Ни тебе железа, ни какого другого металла – обычная корзина, только и всего! Мы походили на современного Моисея – нас словно вытащили из Нила и в корзине запустили в небо!

Вера, взмахнув руками, удовлетворенно вздохнула.

– И вот тогда Франк со смехом направил корзину в облако. Густое, пушистое летнее облако. А как только нас окутал туман, Франк нежно взял за руку… но не меня, а Чарлза! – Вера тихонько рассмеялась. – Да, об Эдиповом комплексе там, пожалуй, речи не было!

Озадаченная, Амандина вежливо кивнула, что случалось каждый раз, когда Вера делилась с ней своими воспоминаниями и рассуждениями и облекала их в недоступные ее пониманию рассказы.

– Славная история, – вставая с места, сказала Амандина. – Пойду закажу еды. Чего вам хочется?

– Доктор велел пить как можно больше жидкости, но вы принесите все, что вам вздумается, – ответила Вера. – Вы не против взять с собой Биби? Благодарю вас, Амандина.

Служанка ушла. Вера открыла иллюминатор и высунула руку в туман. Пожалуй, эта влажная пелена ощущается почти как то облако, подумала она.

После того дня Чарлз исчез вместе с Франком недели на две, не меньше. Что же касалось самой Веры, то ей страшно понравилось парить в вышине, окруженной облаками, и хотелось снова вернуться в небеса. Но где же найти на это время? То оперный сезон, то путешествия, то скачки, то балы (а потом и война), и Вера так никогда больше не летала. А теперь слишком поздно. Ах, была бы она дочерью Дедала, она бы прямо с корабля – взлетев с трубы – вернулась в Париж. Она не полетела бы, как Икар, к солнцу, а только вперед, вперед к месту своего назначения. Но, увы, вздохнула Вера, этот туман за окном – все, на что она теперь может рассчитывать.

Странно, что она не описала эту историю в своем дневнике, подумалось ей. Сколько всего не описано. А то, что описано…

Вера снова вспомнила о Ласло Рихтере и почувствовала укол в сердце. Она описала их роман в довольно фривольных тонах, и он был одним из ее двенадцати романов. Если бы люди, о которых она поведала в своих записях, представили свою версию тех же самых событий, это были бы совсем иные истории! Вполне вероятно, что важными в них оказались бы события, которым она не уделила никакого внимания, и в конечном счете эти истории стали бы просто неузнаваемыми. Даже Чарлз, читая ее рассказы об их совместных приключениях, часто восклицал, что все случилось совсем по-другому.

Бедный Ласло. Он не мог смириться с тем, что потерял ее, и покончил с собой. А она уделила ему в дневнике всего пару страниц. На мгновение она задумалась: интересно, что случилось с остальными двенадцатью?

О последствиях эпизодов, описанных в ее дневниках, вероятно, можно написать тома. Последствия… Как там у Киплинга? Несколько лет назад Чарлз, интерпретируя все, что она ни делала, любил цитировать буддийского монаха из его «Кима». Ах, да, вспомнила: «Ты запускаешь свой поступок в мир, точно бросаешь в воду камень, и каковы будут последствия твоего поступка, предсказать невозможно».

Чарлз при этом обычно принимал заумный вид, произносил эту фразу с акцентом и изображал из себя ученого (в его представлении ученый должен держать вверх указательный палец). И всегда ее смешил. Но теперь получается, он прав. Оказывается, любой наш поступок – добрый, жестокий, даже безразличный – действительно имеет волнообразный эффект.

– Эффект Киплинга, – взяв на себя роль Чарлза, произнесла Вера.

Она снова высунула руку в иллюминатор и попыталась кончиками пальцев отщипнуть кусочек тумана. Оставив иллюминатор открытым, она достала свой самый последний дневник, взяла любимую ручку и, хотя не собиралась ничего записывать, открыла последнюю страницу. Дрожащей рукой Вера нарисовала посередине большой воздушный шар, окруженный голубями и херувимами. А в корзине шара изобразила себя – с жемчужным ожерельем на шее и блаженным выражением лица. Под рисунком шла подпись: «ВЗЛЕТ».

Она посмотрела на иллюстрацию и недовольно поморщилась. Да, подумала Вера, следующий полет в небеса состоится, когда ее дух отделится от тела. Не будет больше ни путешествий на летающих аппаратах, ни летних поездок на остров Уайт. И дело не только в том, что она больше не испытает ничего нового, но и в том, что ей недоступны будут и самые простые радости. Она никогда больше не пройдет по Лувру, и ей никогда больше не сошьют платья. Она никогда больше не сядет на лошадь, никогда больше не станцует и никогда не испытает физической близости… К глазам подступили слезы – хотя бы еще раз оказаться в объятиях мужчины! – и тут неожиданно раздался стук в дверь.

Первой вошла Биби, приблизилась к Вере, собралась было прыгнуть к ней на колени, но, передумав, улеглась у ее ног. А вслед за Амандиной вошел официант с огромным подносом, на котором стояли всевозможные блюда: суппюре из спаржи, томатный сок, молоко, куриный бульон, чай… Заметив на подносе шампанское, Вера рассмеялась, вытерла глаза и покачала головой. Она не собиралась пить шампанское, но как приятно было, что его принесли. Высокий сверкающий бокал, скользящие вверх пузырьки – все это напоминало о минувших днях. О Днях Шампанского.

– Амандина, – вздохнула Вера. – Вы сокровище.

* * *

Жюли пересекала душную общую комнату, которая в этот туманный день была набита пассажирами до отказа. Слышались десятки разных языков. Люди болтали, курили, играли в карты. И как всегда, кто-то пел. По-итальянски или по-испански?

В этом, пожалуй, было единственное преимущество третьего класса. Там, наверху, играли струнные квартеты и нанятые за деньги музыканты исполняли музыкальные произведения для требовательных, но довольно рассеянных слушателей. Здесь же, внизу, пели сами пассажиры – от мала до велика; они то солировали, а то объединялись в группы и пели хором. У некоторых были такие чудесные голоса, что им не нужно было никакого сопровождения, тем не менее музыканты то и дело присоединялись к певцам, и в комнате отдыха третьего класса звучали и гитары, и губные гармошки, и скрипки, и национальные инструменты, которых Жюли раньше не видела. Слов этих песен (на гаэльском, греческом, иврите, русском) Жюли обычно не понимала, но она точно знала, о чем эти люди пели. В третьем классе пели о родном доме и тоске по нему, о войне и погибших, о надежде и счастье. Разве нанятые за деньги музыканты способны выражать подобные чувства?

Жюли, все еще прислушиваясь к доносившемуся вдогонку ей пению, подошла к женской спальне и заглянула туда. Симона вместе с хорошенькими работницами из первого класса листала «Атлантику», и все они что-то оживленно обсуждали. Скорее всего, искали статьи о Дугласе Фэрбенксе и Мэри Пикфорд и вспоминали все подробности своих мимолетных встреч с ними и кратких диалогов с этой голливудской парой. Жюли была рада, что не проводит свой перерыв с Симоной, которая наверняка пустилась бы в рассуждения о том, как Жюли испортила отношения с Николаем. Нет, пока есть возможность отдохнуть, она лучше пойдет в спальню, ляжет, закроет глаза и подремлет.

Дойдя до кровати, Жюли с удивлением обнаружила, что поверх материнского кружева лежит конверт. Посередине витиеватым почерком аккуратно выведено ее имя. Жюли так и ахнула: Николай! Она огляделась: кто-то спал, кто-то приводил в порядок ногти, кто-то писал домой открытки, но тут она встретилась взглядом с Луизой, которая с верхней полки соседней кровати с лукавой улыбкой наблюдала за ней.

– Пока ты прислуживала за завтраком, пришел какой-то здоровенный парень и попросил меня положить эту штуку тебе на подушку. – Дородная прачка многозначительно повела бровью. – Обаятельный мужчина. Понятно, почему он тебе пришелся по нраву.

– Спасибо, – покраснев, пробормотала Жюли.

Она села поодаль от Луизы – ей хотелось прочитать письмо в уединении. Жюли взяла в руки конверт и с изумлением почувствовала, что он довольно тяжелый и шуршит. Она надорвала верхушку и внутри на дне увидела украшение. Осторожно потянула золотую цепочку и на ее конце обнаружила медальон. Она подняла его вверх и, словно гипнотизер маятником, покачала у себя перед носом. Это был тонкой работы медальон из золота и серебра. На нем была изображена потупившая взор Дева Мария.

Жюли, пораженная подобным подарком, взвесила медальон в руке – похоже, настоящее золото. Она перевернула его другой стороной и, к своему удивлению, обнаружила тот же символ, что и на татуировке Николая – русский крест с двумя добавочными перекладинами: маленькой – наверху, и скошенной – внизу.

Жюли достала письмо. С улыбкой разглядывая замысловатый почерк, она принялась читать:

Моя малышка Жюли!

Пожалуйста, простите мои бесчувственные слова. Если бы я знал, что ваши братья погибли на войне, я никогда бы с вами на эту тему не заговорил. Когда вы прошлым вечером от меня убежали, я почувствовал себя таким дураком – ведь нам так было хорошо вдвоем!

Я по-прежнему хочу видеть вас, проводить с вами время. В этом конверте лежит медальон, а на нем икона Девы Марии. Смягчающей Жестокие Сердца. Я надеюсь, ей удастся смягчить и ваше сердце, и вы меня простите.

Пожалуйста, наденьте этот медальон сегодня вечером и придите на палубу повидаться со мной. Я буду вас ждать.

Целую,

Николай.

Сердце Жюли забилось часто-часто, внутри все вихрем закружилось, и, глупо улыбаясь, она провела рукой по щеке – она, наверное, малиновая. Поглаживая родинку, она прочитала письмо во второй раз, затем в третий. Через минуту-другую, когда сердце немного успокоилось и Жюли смогла совладать с голосом, она обернулась к Луизе и спросила ее, когда принесли этот конверт.

– Не знаю, – пожав плечами, ответила та. – Час назад? А может, два. Эй, а что там было?

– Так, безделушка, – надевая на шею медальон и пряча его под платьем, небрежно сказала Жюли.

Этот медальон, по-видимому, предназначался для мужчины. Его цепочка была для нее велика, и он, скользнув вниз, очутился у нее между грудей и нежно коснулся кожи.

Жюли посмотрела на часы: еще добрых полчаса до начала подготовки к обеду. Может, рискнуть и сбегать в машинное отделение? Она поблагодарит Николая за медальон, и они решат, как им провести вечер. Работа в первом классе кончается намного позже, чем в третьем, и ей не хотелось, чтобы он, не застав ее на палубе, решил, будто она все еще не него сердится.

Наскоро попрощавшись с Луизой, которая не сводила с нее взгляда в надежде разузнать подробности, Жюли соскочила с кровати, вылетела из спальни и стрелой пронеслась через общую комнату. Посреди комнаты испанская танцовщица, шелестя юбками, отбивала дробь каблуками, а собравшиеся вокруг нее зрители усердно хлопали в ладоши, но Жюли этого не заметила. Прижимая к груди медальон, она ринулась к лестнице.

Жюли, как и всех работавших в третьем классе, всегда тянуло на верхние палубы, но спуститься вниз она еще ни разу не решалась. Ей страшно хотелось увидеть Николая, но в то же время она испытывала неловкость – с той минуты, как она прочла письмо, ее гнев и разочарование исчезли без следа.

Добравшись до этажа, где располагалось машинное отделение, Жюли сделала глубокий вдох. Даже здесь, в стороне от угольных топок, от горячего влажного воздуха можно было задохнуться. Стены были покрыты влагой, а на полу виднелись лужицы морской воды, напоминая, что за бортом бушует океан.

Небольшая группа мужчин что-то ремонтировала, другие следили за работой приборов. И хотя Жюли знала, что корабль движется вперед именно благодаря этим людям, она с удивлением отметила, насколько они не похожи на обветренных моряков, которых она всю свою жизнь видела в Гавре. У этих людей были такие бледные, восковые лица, что казалось, будто они никогда не видели солнца и выросли прямо здесь на корабле, под ватерлинией.

Жюли подошла к человеку в сварочной маске и тронула его за плечо, чтобы узнать, как найти Николая. От моторов разносился такой громкий шум, что Жюли решила: они, очевидно, располагались на нескольких этажах.

– Простите, пожалуйста! – стараясь перекричать шум моторов, начала она. – Это машинное отделение?

Рабочий снял маску и удивленно уставился на нее. Она знала, что здесь она нежданный гость – девушки, работавшие на корабле, обычно не проводили обеденный перерыв в компании двигателей. Рабочий бросил на Жюли быстрый плотоядный взгляд, но при виде ее родинки его интерес тут же пропал.

– Да, миледи. – Рабочий широким жестом обвел комнату, как бы представляя ей располагавшиеся там механизмы. – Да, это машины. Так что же привело вас сюда? Хотите оставить вашу службу и присоединиться к нашей команде?

– Я ищу одного механика! – четко выкрикнула Жюли. – Русского. Его зовут Николай.

– Грумов? Механик? – Мужчина усмехнулся, явно удивляясь ее выбору знакомств. – Он смазчик, вот кто он. Но это бы ничего, если бы его можно было найти там, где механизмы нуждаются в смазке. Он без конца куда-то исчезает.

– Правда? – протянула Жюли, удивленная тем, что этот рабочий такого мнения о ее новом поклоннике. – Так вы не знаете, где он?

– Понятия не имею. Кто ж его знает? Не удивлюсь, если он сейчас в бальном зале танцует польку. Но можете поискать его здесь. Походите, посмотрите, только ничего не трогайте.

Он снова надел маску, зажег сварочный аппарат и пламенем прогнал ее прочь.

Жюли шагала из одной горячей, влажной комнаты в другую, заглядывала в темные углы, подходила к приборам – и обдумывала, что бы такое умное сказать, когда она встретит Николая. Его неожиданное письмо вдохновило ее на этот стихийный набег в машинное отделение, но теперь она разволновалась. Ей не хотелось испортить их примирение какой-нибудь неуклюжей фразой.

Во время своего обхода она встретила по крайней мере с десяток мужчин в той же форме и того же телосложения, что и Николай. И хотя в машинном отделении было невероятное число высоких широкоплечих мужчин, Жюли молниеносно отметала их одного за другим. Ни у кого из них не было ни такой осанки, ни такой уверенной походки, ни таких каштановых волос.

В конце концов она сдалась – в любом случае ей пора было возвращаться на работу. Вся потная, с тяжелой головой, она стала подниматься по лестнице в отделение третьего класса. И на первой же лестничной площадке лицом к лицу столкнулась с Николаем.

– Жюли! – вскричал он.

Он приподнял ее, покружил, затем, не выпуская из рук, осторожно опустил на пол.

– А я только что бродил по третьему классу – искал вас.

– Забавно, – с сияющим лицом ответила Жюли. – А я только что была в машинном отделении, где искала вас.

– Значит, вы получили мою записку? – приближаясь к ней, спросил Николай.

– Получила, – выудив медальон и показав его Николаю, подтвердила она. – Очень красивый. Не знаю, как вас и благодарить.

– Но вы меня прощаете?

Он наклонился к ней и взял медальон в руку. Легонько потянул его на себя, и их лица почти соприкоснулись.

– Прощаю, – сказала Жюли. Ей хотелось, чтобы он ее поцеловал.

– Значит, мы вечером встретимся? – Его дыхание щекотало ей ухо.

– Да, но я буду работать в раздевалке за полночь. – Она провела рукой по его только что побритой щеке и почувствовала запах мыла. – Будет не слишком поздно?

– Я буду ждать, – откликнулся он.

И Николай наконец крепко ее поцеловал. А поцеловав, поднял ее в воздух. В его объятиях Жюли почувствовала себя невесомой, будто состояла из пузырьков, разлетавшихся по всему ее телу.

– Ой! – воскликнула вдруг Жюли, вырвалась из объятий и посмотрела на часы. – Мне же пора!

Прежде чем опустить, Николай пронес ее до следующей лестничной площадки.

– Значит, до вечера. – Он подмигнул ей. – Если, конечно, вас не увлечет какой-нибудь господин в котелке.

– Этому не бывать! – засмеялась Жюли и стремглав пустилась вверх по лестнице в третий класс. – До вечера!

В сравнении с машинным отделением, затхлый воздух и шум в помещениях третьего класса уже не казались ей такими отталкивающими. Но Жюли снова ничего не заметила.

* * *

– Не стоит ли их подстричь? – приподняв локон густых, медового цвета волос, спросила парикмахера Констанция и с сомнением добавила: – В новом стиле? Боб?

– О, у вас такие красивые волосы, жалко было бы их отрезать, – ответил ей парикмахер. Констанция вздохнула с облегчением. – Вчера после обеда сюда зашла Мэри Пикфорд. Она по-прежнему носит длинные волосы, а у вас волосы ничуть не хуже! Я просто их немного подрежу. А потом, пожалуй, сделаю вам марсельскую укладку.

Констанция откинулась на спинку стула и, довольная, наблюдала за работой парикмахера. Как замечательно, что она оказалась на одном корабле с Мэри Пикфорд! А что, если сегодня вечером в первом классе они повстречают друг друга? Это может произвести впечатление даже на Фэйт! Констанция закрыла на миг глаза и представила, как удивится ее сестра, возможно, и позавидует. Открыв глаза, Констанция увидела в зеркало, что в салон входит миссис Томас. Эта приземистая дама в практичных туфлях мгновенно заметила Констанцию и направилась прямо к ней.

– Доброе утро! – обращаясь к ее отражению, воскликнула она. – Так приятно ради разнообразия встретиться вне столовой! Да, кстати, вас зовут мисс Стоун или миссис Стоун? Я что-то не расслышала.

– Вы можете называть меня Констанцией, – с натянутой улыбкой ответила отражению в зеркале Констанция.

– Так мы с вами станем добрыми друзьями? – пропела миссис Томас. – А меня зовут Милдред.

Она села на соседнее кресло, и парикмахер, слегка нахмурившись, принялся расчесывать ее редеющие волосы. Дав указания, как ее подстричь и покрасить, миссис Томас снова повернулась к Констанции.

– Вчера вечером за столом была весьма оживленная дискуссия, – заговорила она. – Очень интересная. Правда, меня удивило, что доктор, друг капитана Филдинга, вышел из-за стола сразу вслед за вами. Наверное, он подумал, что вам понадобится его помощь.

Миссис Томас произнесла последние слова с нарочито озабоченным видом.

– Со мной все в порядке, – сказала Констанция.

Ну не забавно ли, что кто-то мог решить, будто после того, как она выразила свое мнение о правах женщин, ей могла понадобиться помощь врача?

– Доктор Шаброн просто проводил меня в каюту.

– Как мило с его стороны! – воскликнула миссис Томас. – Он что, ваш приятель?

– Да, недавний приятель. Мы с ним познакомились здесь, на корабле, – ответила Констанция и обратилась к парикмахеру: – Вы не слишком коротко подстригаете?

– А после обеда вы с ним пошли танцевать? – настойчиво давила Милдред. – Пили коктейли? Играли в карты?

Констанция бросила на миссис Томас недоуменный взгляд. С чего это она проявляет такой интерес к ее знакомству с доктором? Интересно, что бы она подумала, если бы узнала, что он пригласил ее поужинать вместе с ним за капитанским столом?

– Нет, Милдред, никуда мы не пошли, – с трудом подавляя желание назвать эту старомодную даму «мэм», ответила Констанция. – Доктор проводил меня до каюты, а потом я весь вечер читала. А вы с мистером Томасом? Всю ночь танцевали до упаду?

– Нет, мы с мужем не любители кутежа, – отрезала миссис Томас с чопорным самодовольством, которое никак не вязалось с ее видом, – ее голова была в серовато-коричневой кашице и казалась совсем крохотной. – Так откуда, говорите, вы родом?

– Я не помню, чтобы я об этом говорила.

Констанция не стала заострять внимание на том факте, что за их столом ею, собственно, никто не интересовался. Заметив, что миссис Томас продолжает смотреть на нее с требовательным любопытством, она решила отделаться неопределенным ответом.

– Я из Массачусетса.

– Полагаю, из Бостона? Как мило! – не дожидаясь подтверждения, заключила ее собеседница. – Мы, к сожалению, ни с кем из жителей Новой Англии не знакомы. Мы живем в Филадельфии – Городе братской любви. Мой муж служит в автомобильной компании «Биддл мотор». Вы, наверное, о ней слышали?

Да, Констанция припоминала – за одной из трапез мужчины действительно говорили об автомобилях, и хотя к беседам этим она не прислушивалась, но кивнула в подтверждение. Миссис Томас незамедлительно пустилась в рассуждения о работе мужа, и сразу стало ясно, что стоит появиться благодарным слушателям, и эта молчаливая дама способна говорить так же долго и так же громко, как и ее благоверный. Когда же рассуждения миссис Томас подошли к концу и голос ее потонул в шуме салона, Констанция с удовольствием погрузилась в свои мысли и, не удержавшись, проиграла в голове сцену в клинике. Голос Сержа, аромат его одеколона, его прикосновение… Уставившись в зеркало, она наблюдала, как парикмахер, орудуя щипцами для завивки, преображает ее прямые волосы в модные волнистые. Интересно, понравится ли Сержу ее новая прическа?

– Констанция, милочка, – снова послышался голос миссис Томас, – я вас только что спросила, чем занимается ваш муж?

– О, простите, я не расслышала, – очнулась Констанция, смущенная, что в ее наивные мысли вторглась реальность – Джордж. Ей так захотелось выдать себя за кого-то другого. Но она подавила в себе это желание. Не представляться же, в самом деле, вдовой? По отношению к Джорджу это было бы весьма несправедливо.

– Мой муж университетский профессор, – сообщила она. – Преподает географию.

– О, мне следовало догадаться! – с ликованием воскликнула Милдред. – Бостон знаменит университетами!

Теперь, когда миссис Томас наконец разобралась с семейным положением Констанции, она завела нескончаемый рассказ о своем дальнем родственнике, который преподавал в Пердью. Констанция чуть было не добавила несколько слов о своих детях, но Милдред снова разразилась тирадой, и тогда Констанция, уже не притворяясь, что слушает ее, погрузилась в мысли о девочках. Еще несколько дней, и она сможет посадить их к себе на колени – всех трех! – и поведать им о своих приключениях во Франции. Но какие забавные истории она им расскажет? Констанция мысленно улыбнулась: о чем она им точно не расскажет, так это о том, как любовник Фэйт однажды зажарил на ужин кролика.

К ее креслу подошла маникюрша и предложила подстричь и отполировать ногти, а затем покрыть их бледно-розовым лаком. Констанция согласилась, Милдред отказалась. Маникюрша присела на табурет рядом с Констанцией и, нежно взяв ее за руку, принялась за работу. А миссис Томас, которой предстояло просидеть в краске еще с добрых полчаса, достала из сумки вышивание.

– Что вы вышиваете? – вежливо поинтересовалась Констанция.

Милдред протянула ей кусок материи с цветными цифрами и буквами. А в середине она вышивала рождественскую елку со свечами, шариками и всякими безделушками.

– Я знаю, это кажется странным, что я занимаюсь рождественской вышивкой летом, в июне, но я готовлю двенадцать штук – все разные! – к рождественскому базару в нашей церкви, и моя работа очень ценится…

Миссис Томас говорила и говорила, но Констанция уже давно ее не слушала. Она сидела, глядя на ее вышивку, и размышляла о том, что после прошлогоднего Рождества вряд ли их праздники будут такими, какими бывали прежде.

Тогда они с Джорджем привезли дочерей к ее родителям. Девочки с такой радостью предвкушали визит! Элизабет и Мэри помогли ей испечь имбирные пряники и разучили несколько рождественских песен. Разодетые в праздничные наряды, с лентами в волосах, они торжественно зашли в гостиную: Элизабет гордо несла поднос с пряниками, Мэри вела за собой маленькую Сьюзен. Возбужденные, они улыбались и распевали: «Мы желаем вам веселого Рождества! Мы желаем вам веселого Рождества…»

Рядом с елкой – с незажженными лампочками – на полу перед камином, скрючившись, сидела их бабушка. В белой ночной рубашке, с длинными распущенными волосами, она, не сводя взгляда с огня, тыкала веткой в камин. Она не обратила внимания на их присутствие, словно не слышала ни как они вошли, ни как запели веселую песню.

– Бабушка! – остановившись, воскликнула Элизабет и рассмеялась.

Наверное, их чудачка-бабушка нарочно притворяется, будто их не видит, а потом вдруг обернется и изобразит небывалый восторг.

– Мы пришли! Сегодня Рождество!

Но Лидия по-прежнему их не замечала. Констанция, быстрыми шагами пройдя мимо дочерей, устремилась к камину, и в эту минуту, улыбаясь, в комнату вошел Джеральд. Он, как всегда, сидел, запершись в своем кабинете, и выманила его оттуда лишь веселая песня внучек. Но, увидев жену в ночной рубашке перед камином, он бросился к ней. Дальше все развивалось стремительно.

– Мама! – тронула мать за плечо Констанция.

– Лидия! – воскликнул Джеральд вслед за ней.

Женщина бросила на них дикий взгляд, и ее красивый рот обезобразил оскал. Размахивая чадящей веткой, Лидия задом подползла к креслу, спряталась за ним и тлеющим кончиком стала водить себе по руке.

– Я горю, значит, я существую, – сердито бормотала она. – Раз я способна гореть, значит, я существую.

Все застыли, молча наблюдая, как на бабушкиной руке появляются красные пятна. По комнате поплыл едва уловимый запах паленой кожи и горящих волос. Джеральд, придя в себя, кинулся к жене, оттолкнул в сторону кресло, отобрал ветку, бросил ее в камин и прижал к себе Лидию, которая теперь дико, протяжно стонала.

Констанция в ужасе бросилась к дочкам – прижавшись к отцовским ногам, они рыдали – у их ног валялись раскрошенные пряники. Констанция побыстрее увела их из комнаты.

– Черт возьми, что это такое? – прошептал Джордж с такой интонацией, будто ему нанесли личное оскорбление. – Господи, Боже мой!

– Отвези девочек домой, – пропуская мимо ушей его замечания и стараясь говорить спокойно, сказала Констанция. – Я приеду, как только смогу. Я не имею права оставить родителей в таком положении. Я сейчас позвоню доктору Мэтьюсу.

– Констанция, сегодня, черт подери, Рождество! – раздраженно вскричал Джордж.

– С этим я ничего не могу поделать, – только и ответила она и наклонилась к дочерям. – Не тревожьтесь о бабушке, – успокаивающе говорила Констанция, шелковым носовым платком вытирая их мокрые опухшие лица. – Она больна, и ей нужен доктор. Вы поезжайте домой и ждите Санта-Клауса. Я тоже скоро приеду.

Джордж повез девочек домой, а Констанция, как обычно, осталась помочь родителям. Семейный доктор в конце концов все-таки явился. Лидия, все еще в ночной рубашке, сидела возле камина – теперь потушенного. Доктор Мэтьюс помог ей лечь в постель – его она слушалась – и дал ей успокоительное.

Канун Рождества… С него начался этот длительный тяжелый период – хуже его еще не было. Неужели с того дня прошло полгода? А для ее матери – которая с того дня не произнесла ни единого слова, – прошло хоть какое-то время или нет? И понимает ли ее мать, что она жива?

– Мэм, вашу другую руку, пожалуйста! – видно, не в первый раз повторила маникюрша.

– Да-да, простите. – Констанция натянуто улыбнулась и протянула руку.

– Порой люди такие рассеянные! – не отрываясь от вышивания, поддразнила ее Милдред. – Ой-ой-ой!

Глядя на узор рождественской елки, Констанция снова погрузилась в мысли о Рождестве. Как в этом году девочки отнесутся к украшению елки, к рождественским гимнам, к традиционным сладостям? Констанция не сводила взгляда с вышивки, и Милдред, заметив ее взгляд, довольная, поднесла работу поближе к ней, чтобы Констанция смогла еще раз ею полюбоваться.

Прошло еще минут пятнадцать, и визит Констанции подошел к концу. Ее волосы были подстрижены и уложены, ногти приведены в порядок и розовато блестели. Однако вместо того, чтобы чувствовать себя обласканной и обновленной, Констанция ощущала полное изнеможение.

– Как вы изумительно выглядите! – воскликнула миссис Томас. – Можно подумать, вы готовитесь к свиданию.

Милдред усмехнулась. Констанция в ответ неопределенно кивнула. От одного присутствия этой женщины ей становилось не по себе. Хорошо, что она думает, будто Констанция живет в Бостоне. Мало того что у нее не было никакого желания принимать у себя чету Томас, ей вовсе не хотелось, чтобы по Вустеру разнеслись какие-нибудь сплетни, а Милдред явно с подозрением отнеслась к ее дружбе с Сержем. Констанция не могла и вообразить, что, встретившись с одной из своих соседок, она услышит от нее… Что же она от нее может услышать?…

Констанция поспешила уйти, а парикмахер повел миссис Томас к раковине смывать краску.

– До свидания, милочка, – помахала ей вслед Милдред. – Встретимся за обедом.

– До свидания, – торопливо пробормотала Констанция и скрылась за дверью.

Выйдя в коридор, она облегченно вздохнула. Как хорошо вырваться из этого душного салона! От резкого запаха красителей – не говоря уж о неприятной компании миссис Томас – у нее кружилась голова. Сидя рядом с Милдред, она приняла твердое решение – обед она закажет себе в каюту. Но сейчас ей срочно нужен аспирин. Вечером у нее должно быть хорошее настроение, и никакая докучливая головная боль не должна помешать ей веселиться.

Кто знает, возможно, сегодня вечером случится нечто увлекательное, о чем она потом сможет рассказать своим девочкам. Их мать проведет время в компании богатых и знаменитых людей – самой Мэри Пикфорд! – и, сидя рядом с капитаном в роскошной столовой первого класса, будет наслаждаться изысканной французской кухней.

Открыв дверь в каюту, Констанция бросила на стол сумочку и повалилась на кровать. Джордж, конечно, полюбопытствует, каким образом она попала на подобный званый обед. Но ведь в дружбе мужчины и женщины – даже если они кажутся друг другу привлекательными – нет ничего предосудительного. Она легла на постель и припомнила, как еще утром теплые руки Сержа касались ее тела. Глубоко вздохнув, она закрыла глаза и сама легко провела по нему рукой и вдруг, вспомнив о своей модной прическе, резко вскочила.

* * *

Вера услышала стук в дверь – он разбудил дремавшую в кресле Амандину, а за ней Биби.

– Амандина, откройте, пожалуйста, – устало попросила Вера. – Наверное, это доктор пришел узнать, жива я еще или нет.

Служанка открыла дверь и, к своему удивлению, увидела элегантную молодую женщину лет тридцати с маленьким мальчиком в зеленом свитере и коротких штанишках, рядом с которым, судя по всему, стояла его няня.

– Могу я войти? – спросила молодая женщина. – Я хотела бы повидаться с мадам Синклер.

Амандина бросила взгляд на Веру, та утвердительно кивнула и поплотнее укуталась в шаль. Элегантная незнакомка попросила няню и ребенка подождать ее на палубе, но прежде чем за ними закрылась дверь, Вера столкнулась взглядом с большими карими глазами – мальчик без всякого стеснения ее внимательно разглядывал.

Амандина, оставив Веру с незнакомкой наедине, извинилась и ушла к себе в каюту.

– Добрый день, миссис Синклер, – сказала молодая женщина. – Я Эмма Рихтер, жена Йозефа.

– Добрый день. Я вас узнала, – отозвалась Вера, указывая на освободившееся рядом с ней кресло. – Садитесь, пожалуйста.

Эмма неуверенно опустилась на край сиденья.

– Я заметила, что вы сегодня не пришли в столовую на обед. Кстати, нас с мужем пересадили за другой стол, и вы можете без опаски вернуться к вашим прежним компаньонам. Мне не хотелось бы думать, что мы вам испортили поездку. – На ее лице появилось выражение растерянности. – Это такая необычная история…

– Боюсь, что это я испортила вам всю поездку, – сказала Вера. – Надеюсь, ваш муж не слишком расстроен. И, пожалуйста, не волнуйтесь о том, где я обедаю и ужинаю. Я теперь буду это делать у себя в каюте – по целому ряду причин.

– Мадам, вы больны? – спросила Эмма и, видно, тут же пожалела, что спросила об этом. Подобный личный вопрос не следовало задавать незнакомке, особенно той, которая так сильно огорчила ее мужа.

Вера утвердительно кивнула и пожала плечами.

– В старости это, наверное, неизбежно.

– Еще я хочу извиниться перед вами за вспышку своего мужа, – сказала Эмма и в нерешительности умолкла.

Она знала, Йозеф был бы вне себя, если бы узнал, что она пошла к Вере. Но Эмме очень хотелось с ней увидеться.

– Вы, вероятно, понимаете, что для него все это было истинным потрясением.

– Он имел полное право… – начала Вера и запнулась – к горлу подступили рыдания, и она пыталась с ними справиться.

Она несколько раз глубоко вдохнула и посмотрела Эмме в лицо. В нем не было ни осуждения, ни ненависти. Судя по выражению ее глубоких карих глаз, Эмма готова была ее выслушать. И Вера решила, что должна ей все объяснить.

– Когда я познакомилась с Ласло – отцом вашего мужа, – он выглядел таким мрачным, таким подавленным… И мне захотелось, чтобы он просто улыбнулся. – Вера взмахнула руками. – Какая же это нелепость! Ведь в конечном счете я причинила ему такую боль!

– Вы не знали, что он был женат, верно? – мягко спросила Эмма.

– Нет, не знала, – покачав головой и вздохнув, ответила Вера. – Я в него влюбилась, а потом он признался, что у него есть жена и сын. И в тот же день я уехала. А его письма…

– Вы их не читали, – с сочувствием подхватила Эмма. – Зато я их прочла.

– Что?! – изумленно воскликнула Эмма.

– Несколько лет назад мы с Йозефом провели лето в его семейном загородном доме в Солимаре. Там я почти сразу – слезая с лошади, – растянула лодыжку и до конца нашего отдыха не могла встать с постели. Уже на второй день мне стало до смерти скучно. Я осмотрела спальню в поисках хоть какого-нибудь развлечения и наткнулась на эти письма. – Эмма виновато посмотрела на Веру. – Я, разумеется, слышала об этих письмах и раньше, но, честно говоря, не могла поверить, что их не уничтожили. Они лежали в ящике гардероба – сорок-пятьдесят писем, перевязанных выцветшей красной лентой.

– Расскажите же мне, что в них было написано? – дрожащим голосом, с полными слез глазами, попросила Вера.

– Ласло изливал в них любовь, нежность, боль, просил прощения, – с уважением проговорила Эмма. – В жизни я такого не читала!

Вера, уткнувшись лицом в ладони и закрыв глаза, впитывала каждое ее слово. А Эмма внимательно разглядывала сидевшую перед ней старушку: скрюченные пальцы, поредевшие седые волосы. Такая безобидная и такая уязвимая. Неужели это действительно та женщина, которая довела отца Йозефа до самоубийства, а заодно и разрушила его семью? Вера подняла голову и посмотрела на Эмму.

– Я не читала их, – медленно, четко произнося каждое слово, заговорила она, – потому что из-за слабого характера боялась, что поддамся соблазну, а я хотела поступить так, как следовало.

– Признаюсь, – продолжала Эмма, – в то лето, прочитав эти письма, – Йозеф о моем времяпровождении даже не догадывался, – я безумно захотела узнать, что за женщина могла пробудить в человеке такую страсть.

– Этой женщины, – вытерев носовым платком глаза и сжав его в кулаке, шепотом проговорила Вера, – уже давным-давно нет…

– Знаете, благодаря этим письмам я поняла, почему в Йозефе было столько горечи. Когда не стало его отца, ему было лет семь-восемь, и отец запомнился ему суровым, молчаливым человеком. В их доме всегда царило молчание: в столовой, в гостиной – везде и повсюду.

Эмма умолкла. Ей вдруг стало стыдно, что она обсуждает мужа с его врагом.

– Я думаю, Йозефу было больно, что его отец посвятил вам столько слов – можно сказать, целые тома. Но сам он писем отца никогда не читал. Он говорил, что от одного взгляда на конверты у него внутри все переворачивается.

Эмма украдкой посмотрела на Веру, не обидела ли она ее своим замечанием, но Вера сидела, опустив глаза, уставившись в скомканный в кулаке платок.

Эмма тронула ее за руку.

– Возможно, – пытаясь заглянуть Вере в глаза, снова заговорила Эмма, – если бы он их прочел, он бы отнесся к вам с большим сочувствием.

– Если бы я хоть что-то могла изменить, – глухо откликнулась Вера.

Она, чтобы согреться, принялась растирать себе ладони – за время их беседы ее жар сменился ознобом.

– Боюсь, миссис Синклер, что тут уже ничего не поделаешь, – вставая с места, проговорила Эмма. – Мне, пожалуй, пора идти.

Вера привстала и сердечно пожала женщине руку.

– Миссис Рихтер, – спохватилась вдруг Вера, – когда вы пришли, у двери стоял мальчик. Это ваш сын?

Эмма Рихтер улыбнулась:

– Да, это наш Макс.

– Вы не станете возражать, – Вера на мгновение прикусила губу, – если я с ним познакомлюсь? Я сделаю это очень тактично. Где-нибудь в гостиной? Мне бы очень хотелось познакомиться с внуком Ласло.

Эмма бросила взгляд на Веру: бледная, иссохшая старушка едва держалась на ногах. Ну какой может быть от этого знакомства вред?

– Миссис Синклер, я ничуть не возражаю. Макс весь вечер проведет с няней. Скорее всего, они будут в гостиной.

– Благодарю вас, – ответила Вера. – И спасибо, что пришли со мной повидаться.

– Прощайте, миссис Синклер, – сказала Эмма и вышла из комнаты.

Глядя на закрывшуюся за ней дверь, Вера глубоко вздохнула. В комнате теперь стало совсем тихо. Она еще раз промокнула платком глаза и легла в постель под одеяло. Ей нужно было отдохнуть. Еще час-другой, и она встретится с внуком мужчины, которому она чуть было не позволила себя полюбить. И с улыбкой на лице она провались в лихорадочный сон.

* * *

Пообедав у себя в комнате, Констанция взялась расписывать тарелки. Ее головная боль, к счастью, прошла, но, волнуясь из-за предстоящего ужина с Сержем, она решила занять себя рисованием. Устав от собственных узоров, Констанция попыталась вспомнить узор, который она не раз копировала тем летом, что провела у тетушки Перл. Ей удались и розовые бутоны, и завитушки вокруг бутонов, но остальной узор никак не получался. Констанция посмотрела на часы: почти четыре – время чаепития в гостиной. Чашка крепкого чая будет ей сейчас как нельзя кстати, и, отложив в сторону акварельные краски, она с довольным видом вышла из каюты. За последние часа два эта комната явно уменьшилась в размере.

Поскольку из-за тумана на палубе остались лишь самые рьяные любители прогулок, гостиная была полна публикой почти до отказа. Констанция двинулась по комнате в поисках свободного места, то и дело наталкиваясь на пассажиров, которые дремали, читали, играли в шахматы или домино. На глаза ей попалась пара молодоженов, которых она раньше видела на палубе. На этот раз они уже не решали кроссворд, а с перепачканными кремом лицами увлеченно кормили друг друга пирожными «наполеон». Эта парочка напомнила Констанции Фэйт и Мишеля, и она отвернулась, решив про себя, что в переполненной людьми гостиной подобной интимной сцене вовсе не место.

Продолжая поиски свободного места, Констанция неожиданно вспомнила о своем свадебном путешествии с Джорджем. Они провели две бестолковые недели в коттедже на острове Марта-Виньярд и из-за проливных дождей не могли ни гулять, ни ходить на экскурсии, ни устраивать пикники. Они не смеялись, не кормили друг друга шоколадом, не пили шампанского, не дурачились, и он не рисовал ее обнаженной. А его неуклюжесть по ночам… Отмахнувшись от этой мысли, Констанция напомнила себе, что в те две недели благодаря неудачной погоде она сделала замечательную вышивку с изящной буквой С – инициалом ее новой фамилии.

Наконец в дальнем углу комнаты рядом с жизнерадостной компанией из Лондона она нашла свободное место – большое полосатое кресло (такое она бы с удовольствием поставила и в своей гостиной). Ее оживленные соседи готовились начать игру собственного изобретения. Прислушиваясь к их веселой болтовне и чарующему акценту, Констанция почему-то снова вспомнила о Найджеле Уильямсе. Чем он занимается? Женат ли? И если женат, как у него прошел медовый месяц?

– Простите, мисс, – жестом взывая к ее вниманию, обратилась к ней одна из англичанок. – Вы не против помочь нам в игре?

– Конечно, не против. С удовольствием, – отозвалась Констанция. После утренней встречи с миссис Томас и обеда в одиночестве что могло быть лучше легкомысленной затеи?

Англичане принесли с собой книги и собирались их читать, но из-за пасмурной погоды их одолела общительность, и вместо чтения они решили поболтать и развлечься. Каждый выписал на листок последнее предложение из своей книги, все листочки собрали вместе, а книги сложили на стол.

– Мы постараемся отгадать, каким предложением заканчивается каждая из наших книг. Но мы знаем почерк друг друга, поэтому ответы будут очевидны. – Женщина дружелюбно посмотрела на Констанцию. – Вы не могли бы прочитать нам эти предложения вслух?

– Конечно. Похоже, получится забавно.

Как только официант принес всем чай и пирожные, англичане представились Констанции и принялись разглядывать собранные на столе книги. Чего там только не было: и бестселлеры Синклера Льюиса, Зейна Грея и Эдит Уортон, и любимые сочинения прошлых лет Томаса Харди и Чарлза Диккенса, и даже весьма неожиданный роман Германа Мелвилла.

– Роберт, неужели ты во время морского плавания можешь читать «Моби Дика»? Про этого безумного капитана, злодейского кита, тонущий корабль и единственного уцелевшего человека… Как ты, читая обо всем этом, можешь сохранять спокойствие?

– Слушай, друг, посмотри по сторонам! Китобойное судно «Пекод» размером с бальный зал «Парижа»! Ни в одном океане нет существа, которое могло бы справиться с нашим лайнером. – Он поднял чашку чая. – Разве можно нас сравнить с бедными парнями, которые грызли сухари и топили китовый жир?! Нет, совсем наоборот, эта книга меня успокаивает!

Когда англичане, просмотрев книги и полакомившись пирожными, приготовились начать игру, Констанция робко взялась за дело.

– Так, первая цитата: «Наконец, собравшись с силами, они поднялись, взялись за руки и побрели дальше».

– Давайте подумаем. Вполне возможно, перед нами последнее предложение из «Повести о двух городах». Я точно не помню, как этот роман заканчивается, но, возможно, – я говорю «возможно», – после того как англичанину отрубили голову, она снова приросла к его телу. А когда он набрался сил, то приросли и руки – ну, для эффекта, – а затем все части тела побрели дальше.

Последняя фраза потонула в гомерическом хохоте.

– Дурачок, не путай Диккенса с «Франкенштейном»!

Они еще долго пытались найти правильный ответ, а потом страшно веселились, когда обнаружили, что этой фразой кончается роман «Тэсс из рода д’Эрбервиллей».

– Не может быть! – вскричал один из приятелей. – Томас Харди?! Сам Мистер Угрюмость придумал такой веселый конец?

Затем все снова пили чай и обсуждали заключительные строки. Констанция, привыкшая не столько говорить, сколько слушать – подобно тому, кто сам не играет в «бинго», а лишь выкрикивает номера, – не чувствовала себя полноценной участницей этой компании. И тем не менее ей было приятно находиться среди веселых людей, и она славно провела с ними время, позабыв и о рождественской вышивке, и о неудавшихся акварельных узорах, и о бестолковом свадебном путешествии.

Возвращаясь в каюту, Констанция с сожалением думала: как жаль, что эти симпатичные люди – истинные англичане – не сидят вместе с ней за столом. Каким бы веселым стало ее путешествие через океан! За этим столом единственным приятным сюрпризом было вчерашнее появление доктора Шаброна. Благодаря его дружбе с капитаном Филдингом сегодня вечером она не увидит ни одного из своих соседей по столу!

С блуждающей улыбкой Констанция взглянула на свои наманикюренные ногти и сиявший на руке перстень с эмалью. На безымянном пальце, где обычно поблескивало ее обручальное кольцо, этот перстень смотрелся довольно-таки необычно. Ее улыбка вмиг погасла. Возможно, ей следует сказать Сержу, что она замужем? Неужели это так важно? Восьмилетнее замужество – не такая уж свежая новость. И вообще, подобное наивное признание его, наверное, рассмешит. Как знать, не сочтет ли он его самонадеянным, – решит, будто она вообразила, что он увлечен ею! А может быть, в ответ на ее признание он признается, что тоже женат? Господи, о чем она думает? Они всего лишь приятели.

Вернувшись в каюту, Констанция достала из сундука платья и шарфы. Времени оставалось совсем немного – приблизительно через час должен был явиться Серж. Увидев свое отражение в зеркале, она внимательно пригляделась к новой прическе и одобрительно кивнула: да, она ей очень к лицу! – модная и женственная. Бросив взгляд на гору нарядов, Констанция неожиданно решила: длинное синее платье. В конце концов, с перстнем от Фэйт, оно сочетается лучше всех остальных!

* * *

– Это проще простого, – завязывая Жюли тесемки расписного фартука, говорила ей Мари-Клэр. – Они отдают тебе пальто и шляпы, ты вешаешь их на вешалки и кладешь на полки с номерами, а потом выдаешь им номерки. А когда они возвращаются после ужина, ты по номеру находишь их вещи и отдаешь им. Только и всего!

Те, кто прислуживал в первом классе, носили на голове крохотные кружевные чепчики, и Мари-Клэр теперь стояла перед Жюли и, сосредоточенно сжав губы, прикалывала ей такой чепчик. Пока она закрепляла его заколкой, Жюли украдкой покосилась на покрасневший глаз Мари-Клэр: половина глаза была ярко-алая. Наверное, с таким же нездоровым любопытством люди глазеют и на ее родинку.

– Эй, посмотрите!

В спальню вошла Симона. Руки в боки, с открытым ртом, она остановилась прямо перед ними и уставилась на Жюли, а вернее, на ее черную по фигуре форму горничной первого класса.

– Для чего ты это надела?

– Сегодня вечером Жюли придется меня заменить, – указав на свой красный глаз – временный дефект хорошенькой девушки, объяснила Мари-Клэр. – Мадам Трембле не хочет, чтобы я напугала чувствительных пассажиров первого класса. Можно подумать, кто-то из них обращает внимание на гардеробщиц.

– Это несправедливо! Почему она выбрала тебя? – накинулась на Жюли Симона. – Все знают, что это я хочу там работать! Это моя мечта!

– Понятия не имею. Я наткнулась на нее сегодня утром, и она велела мне это сделать. Только на один вечер, – чуть ли не извиняясь, ответила Жюли. – Симона, это не так уж важно.

– Легко тебе говорить! – вскинув руки, вскричала Симона. – Когда ты пойдешь туда и встретишься с Дугласом Фэрбенксом! А я видела все его фильмы!

Покрасневшее лицо Симоны исказила гримаса злости. Она вытерла рукавом слезы и выскочила из спальни. Наверняка побежала рассказать всем работницам третьего класса, какая Жюли предательница. Жюли, сутулясь, теребила кружево фартука.

– Хочу тебя предупредить, – присаживаясь рядом с ней, тихо заговорила Мари-Клэр, – хотя я и видела, как эти голливудские звезды прошли мимо, они одежду не сдавали. Она во время ужина сидела в своих мехах. Может, она ими вытирается вместо салфетки?

От такого неуважительного замечания Жюли вздрогнула, а Мари-Клэр хитро ей подмигнула.

– А на нем вообще не было шляпы. Может, с его напомаженных волос, – продолжала Мари-Клэр, – она просто соскользнула?

Жюли прыснула и благодарно сжала руку Мари-Клэр.

– И не волнуйся насчет Симоны, – возвращаясь к своей кровати, добавила девушка. – Она это переживет.

Жюли согласно кивнула, однако в том, что Мари-Клэр была права, она вовсе не была уверена. Да, с той минуты, как они сели на корабль, она проводила с Симоной больше времени, чем с кем бы то ни было, и все же у них было мало общего. Жюли даже не знала, может ли она доверять Симоне. Вполне возможно, что та уже рассказала другим женщинам о ее встрече с Николаем. Жюли осторожно погладила скрытый под платьем медальон и с облегчением подумала: слава богу, Симона не знает, что и сегодня вечером она снова встречается с Николаем.

В спальню влетела мадам Трембле.

– Ну, мадемуазель Верне, вы готовы? – громогласно осведомилась она.

Осмотрев Жюли со всех сторон, она удовлетворенно кивнула:

– Для одного вечера сойдет. Мари-Клэр объяснила, в чем заключаются ваши обязанности?

– Да, мадам, – ответила Жюли.

– Тогда отправляйтесь на работу, – взглянув на часы, приказала мадам Трембле. – Некоторые из этих нуворишей до сих пор являются к ужину раньше времени, будто все еще живут на ферме. Главным образом, американцы, – закатив глаза, пояснила она. – Я надеюсь, сегодняшний вечер пройдет без приключений. Смотрите, чтобы на вас никто не пожаловался.

Она смерила Жюли суровым взглядом и торопливо вышла из спальни.

– Удачи! – вдогонку Жюли крикнула Мари-Клэр. – И осторожнее с вешалками!

Рассмеявшись, Жюли помахала ей на прощание и зашагала к лестнице. Хорошо бы они сегодня вечером работали вместе!

С каждым уровнем воздух становился свежее, обстановка привлекательнее, и вот наконец она добралась до первого класса. Она уже успела побывать на палубе полуюта, полюбоваться кухней и коридорами первого класса, но ей еще только предстояло увидеть их великолепные комнаты.

Вытирая вспотевшие ладошки о фартук, Жюли на цыпочках двинулась по коридору в сторону столовой. В восхищении она осматривала стены, где в укромных уголках стояли классические скульптуры и стеклянные вазы с букетами тропических цветов. Вскоре она очутилась под экстравагантной двойной аркой, которая подводила к широкой роскошной лестнице. И тут над своей головой Жюли увидела стеклянный свод с причудливейшим рисунком – намного изящнее любого витража в Гавре. В страхе она спряталась за колонной.

Неужели Мари-Клэр шла на работу именно этим путем? Наверняка прислуге не положено являться на работу с такого роскошного парадного входа. Жюли вообразила, как под руку с Николаем, едва касаясь рукой перил и изящно повернув голову, она грациозно ступает по этой лестнице. Но как нелепо они будут выглядеть, спускаясь по такой лестнице в мрачных формах и ботинках на низком каблуке. А она к тому же в этом дурацком чепчике!

Жюли огляделась в поисках другого пути, но, посмотрев на часы (ей никак нельзя было опаздывать), она все-таки двинулась вниз по лестнице, а потом, ступая по роскошному ковру, добралась до гардеробной комнаты.

Скользнув за прилавок, она зажгла свет. Потрясающая гардеробная! Хотя на самом деле вполне практичное помещение. Глубоко вздохнув, Жюли обвела взглядом вешалки, полки и шкафы. Она заметила несколько вещей, очевидно, оставленных посетителями прошлым вечером, – коричневая фетровая шляпа и шерстяное пальто – вероятно, забытые в спешке. А может, после неумеренной выпивки?

Возле прилавка послышалось почтительное покашливание. Первый посетитель!

– Чем могу служить, сэр? – с улыбкой спросила Жюли.

Флегматично, будто делая что-то очевидное, не требующее объяснений, мужчина безмолвно протянул ей шелковый цилиндр. Жюли вежливо кивнула и повернулась положить его на полку. Возвращаясь к прилавку, она услышала, как жена посетителя прошептала: «Надеюсь, она не испачкала его своими грязными руками!»

Жюли протянула мужчине номерок.

– Месье, мадам, хорошего вам вечера, – слегка поклонившись обоим, проговорила она, но они уже уходили.

Жюли внимательно осмотрела свои чистые руки – придирчиво вгляделась в ладони и ногти. Почему эта женщина решила, что они грязные? Грустно вздохнув, она подумала: кажется, работа в первом классе вряд ли будет приятной. Ее смена только началась, а ей уже хотелось, чтобы она поскорее закончилась и она могла пойти на свидание с Николаем.

У прилавка снова кто-то закашлялся.

Еще один безразличного вида господин стоял перед ней и протягивал ей шляпу. Под руку он держал женщину в меховой накидке, лицо которой выражало смертельную скуку. Почтительно кивнув господину, Жюли взяла у него шляпу, а про себя улыбнулась: может, и эта дама пользуется своей меховой накидкой как салфеткой?

* * *

Когда Вера проснулась, уже почти стемнело, и, почувствовав себя немного лучше, она вяло подошла к письменному столу. Поскольку она на этом столе ничего не писала, она засунула под него свой самый большой дорожный сундук. Она не собиралась открывать его до приезда в Нью-Йорк – в нем не было ничего практически полезного, ничего, что ей могло понадобиться в поездке. Но сейчас она отперла замок и принялась искать сувенир, который мог бы позабавить маленького мальчика.

В первом отделении лежали украшения, которые она давным-давно не носила: огромные броши и шляпные булавки. Вера открыла второе отделение, полное жестяных коробочек. В одной лежали вышитые носовые платки – у каждого своя история, – а другая была набита фотографиями и дагерротипами. Вера открыла последнюю. На самом верху лежали снимки, сделанные во времена ее романа с Пьером – фотографом. Пьер столько раз ее фотографировал во время их длившегося год романа, что снимков, на которых Вере тридцать четыре, оказалось намного больше, чем всех остальных. Она стала торопливо просматривать фотографии: снимки ее парижских друзей, застывшие в неестественных позах родители, бабушка, нью-йоркские кузины. Эффектная фотография Чарлза – в бриджах для гольфа, он стоит, опираясь на клюшку, и курит трубку. А может быть, есть фотография Ласло? Нет, она, наверное, давно ее выбросила.

Под этими двумя коробочками Вера нашла коробку с гребнями, сохранившимися со времен, когда у нее были густые волосы. Среди них был и черепаховый, и серебряный, и гребень, выпиленный из рога какого-то животного. Из всех гребней она выбрала испанский – вдвое больше ее ладони – и вставила в волосы. Она бросила взгляд в зеркало и рассмеялась. Этот прекрасный гребень, съехав набекрень, едва держался в жидких волосах. Глаза ее лихорадочно заблестели. Да, такой вид может позабавить ребенка, подумала Вера, а может страшно перепугать.

Вера отложила в сторону гребни и открыла следующее отделение. В нем среди кружев она обнаружила китайскую трубку для курения опиума. Она взяла ее в руки и, погладив узор из цветов, улыбнулась воспоминаниям, как в начале девяностых годов они с Чарлзом ненадолго окунулись в жизнь парижского дна. Вера легонько затянулась и, к своему изумлению, через столько лет все еще ощутила вкус опиума. Нет, это тоже неподходящая игрушка для ребенка, подумала Вера, и убрала трубку на место.

Она открыла нижний ящик, самый большой из всех. Под лирой (ах, какая из нее получилась сирена!), обернутые в папиросную бумагу, лежали две куклы-марионетки – друзья ее детства. Как-то раз в свой редкий приезд домой родители привезли ей из Италии в подарок рыцаря и его даму. Вера сама путем проб и ошибок выучилась на прекрасного кукольника и, скрашивая одиночество в родительском доме на Пятой авеню, разыгрывала с марионетками приключение за приключением. Она взяла в руки рыцаря: он был в шляпе, кожаных сапогах, с мечом; на лице все еще красовались усы и бородка, а щеки по-прежнему розовели. Он был в безупречном состоянии. Его дама тоже была хороша собой: в синем бархатном платье, с косами из настоящих волос, с тонкой серебряной короной на голове. Вера посмотрела на них с грустной улыбкой. Эти куклы не были так уж искусно сделаны, хотя все же, наверное, могли заинтересовать пятилетнего мальчика.

И тут, рядом с бабушкиной Библией, она увидела то, что искала. Смешную механическую копилку – железную разукрашенную девочку с собачкой, которую она купила после войны на блошином рынке. Стоило вложить девочке в руку монету, как срабатывал механизм: девочка «кормила» монетой собачку, и собачка виляла хвостиком. Веру всегда умиляла нелепость этой копилки (собачка, поедающая монетки), и с ликующей улыбкой она вынула ее из сундука. Эта старая железная копилка всегда завораживала племянников и племянниц Чарлза, так что она наверняка покорит и юного господина Рихтера. Да, это то, что надо.

Вера медленно поднялась – вот теперь она готова одеться к выходу. Она позвала Амандину, а тем временем вытащила из шкафа юбку, блузку, жакет и чулки, и в ту минуту как она выбрала туфли, в комнату вошла Амандина.

– Мэм, вы собираетесь куда-то идти? – с удивлением и тревогой спросила служанка.

– Совсем недалеко, в гостиную, – ответила Вера. – Вы могли бы помочь мне одеться?

– Конечно, – пробормотала Амандина и принялась натягивать на Веру болтающуюся на ней одежду и застегивать крючки. – Знаете, ведь у вас все еще жар. Если вам чего нужно, я могу заказать…

– Хочется сменить обстановку, – обводя взглядом обшитую деревянными панелями каюту, сказала Вера. – И еще мне сказали, что в гостиной будет внук Ласло Рихтера, Макс. Я бы хотела познакомиться с этим мальчиком.

Амандина, расчесывая Верины волосы, согласно кивнула. Она убрала волосы в пучок на затылке и надела ей на голову модную фетровую шляпку. Верин туалет был закончен, и она поднялась с места, но сделала это слишком поспешно, у нее закружилась голова, и она рухнула назад в кресло.

– Вы и вправду хотите идти? – шепотом спросила Амандина.

– Конечно, хочу, – потянувшись за палкой и на этот раз осторожно поднявшись с кресла, ответила Вера. – Амандина, вы поможете мне принести в гостиную механическую копилку? Мне кажется, господину Рихтеру она может понравиться.

Когда женщины вошли в гостиную, она была почти пуста – большинство пассажиров первого класса в это время переодевалось к ужину. В углу комнаты сидели двое – ребенок и няня, и в огромном кресле мальчик – его ноги болтались высоко от пола – казался совсем крохотным. Он сидел, уткнувшись в большую книгу с картинками, и не заметил вошедших; но его няня, лениво штопавшая чулки, тут же обратила на них внимание.

Они сели неподалеку от мальчика и няни, Амандина поставила на столик копилку, и Вера достала из сумки кошелек с монетами. Она положила сантим на ладонь железной девочке, послышался легкий шум, за ним звон монеты. Фигурки задвигались, монетка исчезла.

Мальчик мгновенно выглянул из-за книги узнать, откуда доносится шум. Вера сделала вид, что этого не заметила, и дрожащей рукой положила вторую монету. После четвертой и мальчик, и няня уже стояли в двух шагах от нее.

– А мне можно попробовать? – с волнением спросил мальчик. – Можно я положу девочке монетку?

– Конечно, молодой человек, – сияя, проговорила Вера. – Держи.

Она протянула ему горсть монет, и, откинувшись на спинку кресла, стала наблюдать за мальчиком: он упоенно следил, как снова и снова повторялся трюк с девочкой и собачкой. Всматриваясь в черты ребенка, Вера пыталась найти в них какое-то сходство с Ласло. С грустью она подметила, что у него такие же пухлые губы, тот же разрез глаз и такие же тонкие руки. И хотя в чертах ребенка угадывались черты ее бывшего любовника, ей трудно было в маленьком человеке разглядеть сорокадвухлетнего мужчину.

– А как вас, молодой человек, зовут? – спросила Вера, когда у мальчика истощился запас монет.

– Максимилиан Ласло Рихтер, – четко проговаривая каждое слово, ответил мальчик. – Или просто Макс.

– Максимилиан Ласло, – протяжно повторила Вера; и хотя ее не удивило его второе имя, когда он произнес его, ее пробрала дрожь. – Какое славное имя.

– Это имена моих дедов. Но они умерли, – слегка пожав плечами, добавил мальчик.

– Умерли? – растерянно переспросила Вера.

Интересно, что он знает о своем умершем дедушке? Как это ни грустно, но Йозеф, похоже, понятия не имеет, каким был его отец.

– Что ж, здравствуйте, молодой человек. – Вера взяла маленькую руку в свою и с почтительным видом ее пожала, чем ужасно рассмешила Макса.

– Здравствуйте, – чуть смущенно ответил он. Не сводя глаз с железной копилки. – А где вы это взяли? Я тоже хочу такую!

– Я купила ее на большом блошином рынке в Париже, – погладив железную девочку по голове, сказала Вера. – Там никаких блох не продают, а продают забавные старые вещи. Эта копилка стояла на столе между сломанными часами с кукушкой и миской, расписанной синими ветряными мельницами. Мне кажется, моя покупка оказалась самой лучшей. Верно?

– Точно! – воскликнул мальчик.

Макс с любопытством посмотрел на Веру. Может быть, он узнал в ней ту женщину, что его мать навестила несколько часов назад, – больную старушку, которая в послеполуденные часы все еще была в халате.

– А как тебя зовут? – спросил мальчик.

– Ну, Макс… – Вера замешкалась. – Не желая сердить Йозефа, она не рискнула назваться своим настоящим именем. – Ты можешь называть меня… мисс Камилла.

Это имя выскочило у нее само. Потрясенная Вера глядела на мальчика. Она, не задумываясь, назвалась именем своей бабки. По ее собственной воле наконец свершилось предсказание гадателя. А ведь этого поэта и мистика тоже звали Макс. Жизнь – это карусель, вращающаяся огромными кругами.

– Мисс Камилла, – с улыбкой повторила Вера. – Мое имя похоже на название цветка. Есть такой цветок – камелия.

* * *

Как только пробило семь часов вечера, к двери Констанции подошел доктор Шаброн – он был элегантно одет и держал в руке корсаж из орхидей.

– Вы выглядите потрясающе! – провозгласил Серж, внимательно разглядев каждую деталь ее облика, начиная с марсельской завивки и кончая шелковыми золотистого цвета туфлями.

Констанция сочла, что и доктор необычайно хорош собой; к тому же в белом смокинге он держался так же непринужденно, как и в белом халате.

– Давайте я помогу вам с корсажем, – предложил он.

– Чудесные цветы, Серж, – смущенно сказала Констанция. Она вдруг почувствовала неловкость оттого, что их случайное знакомство перерастает в совместный ужин.

Доктор склонился над ней, чтобы прикрепить корсаж на шелковые складки возле плеча; он стоял так близко к ней, что она чувствовала его дыхание, и ее пробрала дрожь. Прикрепив орхидеи, Серж легко провел по ее руке. Констанция задрожала и отпрянула.

– Кажется, мне нужна шаль, – прошептала она.

Накинув кружевную шаль, Констанция взяла Сержа под руку, и, беседуя на отвлеченные темы, они направились в сторону ресторана. Из второго класса им предстояло подняться на два этажа вверх, а потом, чтобы спуститься в ресторан, пройти по той самой грандиозной лестнице.

– Серж, здесь все великолепно, – прошептала Констанция, оглядываясь на купол, стены и арки в стиле модерн.

– Да, другого слова не подберешь, – радуясь ее восторгу, согласился Серж.

Констанция уже предвкушала спуск по этой роскошной лестнице: она идет под руку с Сержем, а свободной рукой слегка придерживает юбку, словно она член королевской семьи, сказочная принцесса. Ей представлялось, будто там внизу полный слуга в белой ливрее объявляет о ней шумной толпе, и десятки людей с восхищенными лицами в ожидании ее появления оборачиваются к лестнице. Но тут она задалась вопросом: а какое он выкрикнет имя? И ее сияющая улыбка вмиг угасла. Миссис Джордж Стоун? А кто она, собственно?

Констанция и Серж шагали по коридору и обсуждали изумительные интерьеры первого класса. Они проходили мимо элегантной курительной комнаты – в несколько консервативном стиле, с комфортными креслами, – когда Констанция заметила, что им навстречу бредут две пожилые женщины. Болезненная американка и ее чахлая служанка, те самые, из-за которых прервался ее визит к доктору. Похоже, стоило ей встретиться с Сержем, как они тут же являлись… Констанция следила за их приближением и думала: неужели и она когда-нибудь станет такой старой? Как только старушки приблизились, Констанция мгновенно выпрямилась, а доктор Шаброн остановился перед ними и поклонился им.

– А, миссис Синклер! Видно, вам уже лучше. Вы идете в столовую? Вас проводить?

Констанция с удивлением посмотрела на доктора, а он в это время разглядывал наряд миссис Синклер. Наряд ее подходил для чаепития, но никак не годился для ужина в столовой первого класса.

– Милый доктор, пожалуйста, не добавляйте к списку моих болезней еще и слабоумие, – указывая на свою одежду, шутливо проворковала Вера. – Торжественные ужины мне уже не под силу. В последние полчаса я вела такую оживленную беседу, что теперь самое время отправиться к себе и заказать ужин в каюту.

Констанция заметила в руках у служанки старую диковинную вещицу – механическую копилку. «Интересно, какая проказа на уме у этих седовласых старушек?» – подумала она.

– Завтра утром я, как обещал, загляну к вам, – с легким поклоном сказал доктор. – Приятного аппетита!

– Надеюсь, вы оба славно проведете вечер, – дружелюбно кивнув Констанции, улыбнулась Вера.

– Благодарю вас, – негромко ответила ей Констанция и смутилась, представив, насколько интимными их с Сержем отношения кажутся со стороны.

Старая дама и ее служанка пошли дальше, и Констанция услышала, как, удаляясь, миссис Синклер пробормотала: «Мы ведь эту хорошенькую женщину видели и раньше? Она напоминает недавно выученное слово – куда ни глянь, всюду оно: в кроссворде, в газетной статье, на коробочке с чаем…»

Голос старушки растаял вдали. Констанция слабо улыбнулась доктору. Неужели у нее такой пресный вид, что ее, кроме как с новым словом, не с чем больше и сравнить?

Перед тем как попасть в столовую, они прошли мимо нескольких полезных, но малозаметных со стороны помещений: дамских комнат, телефонных будок, гардеробной. Возле последней Констанция заметила нетерпеливую очередь – видимо, к семи тридцати сюда стекалась целая толпа. Проходя мимо гардеробной, она обратила внимание на стоявшую за прилавком девушку в кружевном чепчике, пришпиленном к медно-рыжим волосам. Еще одна женщина с фотографии, сделанной в день отплытия! Эти особы без конца попадаются ей на пути! Девушка сдержанно кивала мужчине, грозившему ей пальцем и предупреждавшему ее о ценности норковой шубы его жены. Бедная девочка! Судя по всему, вечер в первом классе ей был вовсе не по нутру.

Еще несколько шагов, и Серж провел Констанцию под широкой аркой, мимо пальм по направлению к столовой. Они остановились на верхней площадке двойной лестницы, которая вела в основной зал столовой, и замерли, любуясь открывшимся перед ними видом.

Оглядев зал столовой, Констанция испустила глубокий вздох и сжала Сержу руку.

Этот зал походил на оперный: с огромным стеклянным потолком и мезонином, который поддерживали портик и пилястры. На каждом столе цветы и сияющая, тонкого фарфора, посуда; в углу рояль, из которого льются звуки Шопена. Комната освещена огнями, кругом сверкают зеркала, ровно журчит шум беседы и приглушенный смех…

Они сошли по лестнице и направились в самую середину зала к капитанскому столу. Констанция поглядывала вокруг в надежде увидеть знаменитых актеров, но их не было видно. Впрочем, это не так уж и важно, подумала она, проплывая вместе с Сержем мимо столиков с разодетыми посетителями, потягивающими виски сауэр и бренди «Александр». Какой многообещающий вечер! Даже без голливудских звезд.

Когда они подошли к капитанскому столику, трое остальных гостей уже заняли за ним свои места: мистер и миссис Пикенс, нефтяной магнат и его жена (из Манхэттена, а родом из Тулсы) и знаменитый военный авиатор – бельгийский летчик лейтенант Фернан Жаке. Капитан корабля Ив Дюваль, седовласый мужчина в военной форме с красивыми глазами, что-то обсуждал с сомелье. Выбрав вино, он встал из-за стола и приветствовал их обоих.

– Позвольте представить вам нашего корабельного врача, бесценного доктора Сержа Шаброна. – Серж кивнул всем присутствующим, а капитан с улыбкой продолжил: – А это, вероятно, молодая дама из Массачусетса.

– Разрешите представить вам мисс Констанцию Стоун, – сказал доктор.

Мужчины встали, а Констанция слегка поклонилась и при слове «мисс» едва заметно покраснела.

Все заняли свои места и углубились в красочные меню: студень из фуа гра, бульон из куропатки, рыбный суп велюте, суфле Ротшильда… Констанция решила, что попросит Сержа, чтобы он сам выбрал для нее подходящие блюда, так как он наверняка знает, что именно стоит здесь заказать. Она никогда раньше не пробовала ни одного из этих блюд, и мысль об очередной порции холодного супа ее вовсе не вдохновляла. Супруги Пикенс, недоверчиво разглядывая меню, вслух обсуждали свой выбор и, признавая, что французская кухня одна из самых почитаемых в мире, сетовали, что в ней нет места бифштексам и жареному картофелю.

– Пикенсы рассказали мне о поразительном мире Оклахомы, – обратился к Констанции капитан Дюваль. – И хотя она далеко от моря, мне бы очень хотелось там побывать. Расскажите мне, пожалуйста, о вашей родине. Массачусетс ведь находится на Атлантическом побережье, верно?

– Да, и у него довольно длинная береговая линия, но моя семья живет в стороне от моря, в городе под названием Вустер.

– И что же люди делают в стороне от моря? – с улыбкой спросил капитан.

Констанция, не собираясь упоминать о Джордже, заговорила об отце.

– Ну, мой отец, например, профессор психологии в университете Кларка.

– Психологии! – усмехнулся Серж. – Неужели он доктор по снам?

– Доктор разума, – с серьезным видом поправил его авиатор. – Как австрийский доктор Зигмунд Фрейд. Я прочел одну из его книг. Очень интересный человек.

– Я знакома с доктором Фрейдом, – скромно проговорила Констанция и с удовольствием отметила, что все за столом посмотрели на нее с любопытством. – Президент Кларка, эксцентричный господин Стэнли Холл, пригласил его в Вустер прочесть серию лекций. К счастью, и он, и его протеже доктор Юнг читали лекции по-немецки, так что их выступления у нас обошлись без особого скандала.

– А вы ходили на эти лекции, мисс Стоун? – спросил лейтенант Жаке.

– Нет, я в то время была еще слишком мала. Но отец как-то раз в воскресенье после полудня пригласил их к нам домой на чай, и могу похвастаться, что проиграла партию в шахматы доктору Юнгу. А доктор Фрейд, к сожалению, плохо себя чувствовал – говорил, что американская еда ему не по нутру. Он жаловался, что наш обычай пить ледяную воду и есть тяжелую пищу у него в желудке вызывает страшное возмущение. Правда, я не думаю, что американская еда жирнее немецкой.

– В самую точку! – воскликнул мистер Пикенс и поднял бокал.

– Знаете, – продолжала Констанция, – мы с сестрой были слишком малы тогда, чтобы понять суть беседы взрослых, но я этими иностранными учеными была очарована: и их акцентом, и их странными идеями. А моя сестра заявила, что не собирается высиживать в гостиной и терять время с какими-то стариками. Она забралась на дерево и все время, пока они у нас гостили, читала «Остров сокровищ».

– У нее, судя по всему, нет ни вашей любознательности, ни любви к приключениям, – заметил Серж. – Представляете, сестра Констанции отказалась плыть на нашем корабле!

– Неужели? Очень жаль. Но вы должны согласиться, – с улыбкой добавил капитан, – что у девушки хороший литературный вкус!

Вскоре беседа переключилась на военные приключения лейтенанта Жаке, занимательные истории о его победах. Вместе с ним на самолете летал даже бельгийский король Альберт I – первый глава государства, у которого хватило смелости подняться в воздух и полететь над линиями фронта. Но Констанция слушала все эти разговоры вполуха. Она все еще смаковала триумф над Фэйт. Хотя всю жизнь Констанция считалась в семье красивой, до сегодняшнего вечера никто ни разу не называл ее интересным человеком, любительницей приключений. Вспомнив эрудированных парижских приятелей Фэйт, Констанция подумала, что они наверняка восхищались знаменитыми психоаналитиками, и на них, скорее всего, ее знакомство с Фрейдом и Юнгом – пусть мимолетное – тоже произвело бы впечатление.

Ее мысли неожиданно прервала миссис Пикенс. Пока мужчины продолжали беседу о летающих аппаратах, она через стол тихо обратилась к Констанции.

– Какой у вас, милочка, красивый перстень! – с заинтересованным видом спросила она. – Где вы его купили?

Констанция протянула пожилой женщине руку, чтобы та смогла лучше рассмотреть это крупное необычное украшение.

– Спасибо за комплимент. Правда, он славный? Я приобрела его в Париже. Он с эмалью, – сказала Констанция и, помолчав, добавила: – И это, разумеется, ручная работа.

– Какая удачная находка!

– И я так считаю, – с улыбкой ответила Констанция и повернулась к мужчинам. В этом раунде победа за ней, и только за ней!

Констанция искоса посмотрела на Сержа. Интересно, он мог бы увлечься Фэйт? Ее жизнерадостностью, ее безрассудным очарованием? Хотя она не была так хороша собой, как ее старшая сестра (внешность у Фэйт была довольно заурядная), у нее тоже были преданные поклонники. Она без конца привораживала к себе мужчин, и они то приглашали ее играть с ними в теннис, то звали партнером в бридж. Если бы Серж Шаброн познакомился не с ней, а с Фэйт, интересно, она бы сейчас сидела за этим столом?

Доктор Шаброн поймал ее взгляд и незаметно ей подмигнул. Его обворожительная улыбка явно говорила о том, что сидевшая напротив него женщина ему далеко не безразлична. Констанция не отводила от него взгляда, сердце ее колотилось – всех остальных вокруг будто и не существовало.

– Доктор Шаброн, доктор Шаброн, – настойчиво повторил лейтенант.

– Простите, что вы сказали? – приподнявшись со стула, переспросил Серж.

Констанция улыбнулась его растерянности и тут же подумала: хотя Фэйт и отличается модной теперь худобой и у нее всегда в запасе не одна забавная история, Серж ею бы не увлекся. Ни за что на свете!

Вся компания насладилась изысканным французским ужином. Блюда, заказанные для нее Сержем, пришлись Констанции как нельзя по вкусу (интересно, удалось бы такое Джорджу?) – они были необыкновенно вкусны и в то же время не смутили ее и не обескуражили. Покончив с напитками и десертом, предложенными официантом в завершение ужина, – с шерри и портвейном, с маленькими пирожными и шоколадными конфетами, – компания стала расходиться. Капитан и авиатор, предавшись воспоминаниям о войне – они говорили по-французски и рьяно жестикулировали, – удалились в курительную комнату, а супруги Пикенс – прожив год в Нью-Йорке, они по-прежнему вставали ни свет ни заря – отбыли к себе в каюту. Констанция и Серж остались за столом одни. Серж пересел на стул рядом с ней, под столом взял ее за руку, их пальцы переплелись, и Констанция ахнула.

– Спасибо, что вы сегодня пришли со мной, – сказал Серж. – Жизнь на корабле порой кажется такой одинокой. Ваше общество доставило мне несказанное удовольствие.

Констанция залилась краской, но нежно сжала ему пальцы.

– Я тоже получила удовольствие, – тихо пробормотала она.

– Хотите потанцевать? – спросил Серж.

– Конечно, хочу, – ответила Констанция.

Уж если ей довелось оказаться в первом классе, грех не насладиться этим со всей полнотой. Серж поднялся с места, протянул ей руку и повел к лестнице.

– Обычно лучше всего танцевать на террасе под звездами, но сегодня такой туман, что не видно даже луны. Придется довольствоваться бальным залом. – Он искоса взглянул на Констанцию.

– Я с удовольствием потанцую и в бальном зале! – воскликнула она и, сияя от возбуждения, последовала за Сержем.

Выходя из столовой, она повернула голову в сторону гардеробной: там ли еще девушка с родинкой? Она стояла в окружении четырех мужчин, и все четверо нетерпеливо требовали ее внимания. Девушка выглядела усталой и измученной. Ну куда можно было спешить на этом роскошном лайнере? Какие у этих господ могли быть неотложные дела?

Констанция на минуту заглянула в женскую комнату (завивка была в полном порядке!), и они вошли в бальный зал. В одном его конце журчал освещенный огнями фонтан, в другом – оркестр из двадцати музыкантов играл вальс. В зале танцевало всего несколько пар – о толпе пока не было и речи. Серж низко поклонился, протянул Констанции руку и вывел ее на самую середину комнаты. Она – как ее в свое время учили – грациозно отклонилась назад, и под шелест шелкового платья они закружились по залу.

– Скажите, вам нравится путешествовать на нашем корабле? – прижимая ее все ближе к себе и улыбаясь, спросил Серж.

– С сегодняшним ужином ничто не идет в сравнение! – воскликнула Констанция. – Красивые комнаты, необыкновенная еда… а капитан и все остальные за столом – такие интересные люди и такие дружелюбные.

– А меня можно причислить к этим «остальным» – интересным и дружелюбным? – с насмешливым, если не сказать комичным, видом спросил доктор. – На большее я, конечно, не могу и рассчитывать.

Констанция, заикаясь, слабо запротестовала:

– Нет, что вы… это…

Серж снова закружил ее в вальсе, и она рассмеялась.

– Серж, вас не нужно ни к кому причислять, – покачала головой Констанция. – Вы человек уникальный.

Он притянул ее еще ближе и чуть-чуть замедлил шаг. Она опять ощутила его опьяняющую близость: тепло его руки, прикосновение его смокинга, запах табака.

Неожиданно к доктору подлетел молодой моряк, и чары мгновенно рассеялись.

– Простите за вторжение, сэр, – запинаясь, начал он, – но на камбузе повар, что готовит соусы, сильно обжегся. Он обжег руку и еще немного предплечье. Вы не могли бы его осмотреть?

– Конечно. Через несколько минут буду на месте. – Доктор с трудом подавил досаду. – Но сначала я должен проводить свою даму в каюту. А вы пока приложите к обожженным местам лед.

Он протянул руку Констанции.

– Мне очень жаль, – огорченно вздохнув, сказал Серж, – но долг зовет. В очередной раз.

– Я понимаю, – ответила Констанция. – На вас огромный спрос.

Она чуть было не добавила, что вовсе не считает, будто он принадлежит ей одной, но передумала. Хотя она и была разочарована тем, что их вечер – необычный, чудный, романтичный – окончился раньше времени, ей подумалось, что, возможно, это и к лучшему. К чему такой вечер мог привести?

Без видимой спешки они направились в сторону второго класса. С каждым новым переходом ковры и украшения в коридорах становились все проще и проще.

– Я рад, Констанция, что вы получили сегодня вечером удовольствие. Как бы мне хотелось, чтобы то же самое повторилось и завтра, но капитан будет ужинать уже с другими гостями. Его обязанность – развлекать всех высокочтимых пассажиров, – ведя под руку Констанцию, продолжал объяснять Серж. – Полагаю, что в тот день, когда на корабль сели мисс Пикфорд и мистер Фэрбенкс – эта очаровательная пара киноактеров, – капитан ужинал с ними.

– Правда?! – воскликнула Констанция. Ну разве не замечательно, что на пароходе «Париж» она и мисс Пикфорд ужинали с одним и тем же человеком за одним и тем же столом?

– Должен признаться, что чувствую себя виноватым, – поморщившись, произнес Серж. – Мне отвратительна мысль, что после такого чудесного вечера последний день на корабле вам придется провести с вашими тупоголовыми соседями.

– О, пожалуйста, не извиняйтесь за то, что доставили мне такое удовольствие! – с улыбкой проговорила Констанция. – Завтрашний ужин для меня не имеет никакого значения. Скорее всего, я поужинаю у себя в каюте.

– Что вы?! – вскричал Серж. – Ни в коем случае не делайте этого! Завтра же прощальное галапредставление!

Вспомнив в меру занятное галапредставление на пути в Европу, Констанция пожала плечами. Она отправилась на него в маске вместе с Глэдис Пелэм и ее приятельницами и даже несколько раз потанцевала. Вершиной вечера была самодеятельность пассажиров: они разыгрывали сценки, рассказывали смешные истории и пели – кто лучше, кто хуже. Констанция с грустью представила себе, что на этот раз похожий вечер ей придется провести в компании четы Томас.

Они подошли к двери ее каюты, Серж повернулся к ней и взял ее за руку.

– Я подумал: если вы не возражаете, завтра вечером мы можем поужинать у меня в каюте, вдвоем. Мне кажется, вам это будет намного приятнее, чем ужинать одной у себя в комнате или с вашими соседями по столу.

Констанция потупилась. Даже ей было ясно, к чему может привести такой уединенный ужин.

– Констанция, последний вечер на корабле – это особенный вечер, – настойчиво продолжал доктор. – После ужина мы можем пойти в Грандсалон на галапредставление в первом классе. Я уверен, придет и голливудская пара. Кто знает, возможно, они надумают выступить!

Констанция в сомнении уткнулась взглядом в пол. Вздохнув, она решила, что, поскольку после ужина они сразу отправятся на галапредставление, наедине они пробудут не более часа. А это не так рискованно. В конце концов, Серж – джентльмен. И они всего лишь приятели.

– Замечательная идея, Серж, – с улыбкой ответила она.

– Отлично! – не сводя глаз с Констанции, воскликнул он.

Серж наклонился, положил ей руки на плечи и поцеловал в щеку. Констанция от удовольствия закрыла глаза, но, почувствовав исходивший от его усов запах портвейна, резко отпрянула. Ей неожиданно припомнились запахи, исходившие от усов Джорджа: подливы, супа, виски, сигар… Констанция отступила на шаг и достала ключи.

– Серж, вы забыли про бедного повара, – запинаясь, произнесла она и с улыбкой добавила: – Он в вас нуждается еще больше, чем я.

– Что ж, до завтра, – сжав ей на прощание руку, сказал Серж.

Констанция вошла в каюту и опустилась на кровать. Ей вспомнилось, как во время танца Серж обнимал ее за талию – она все еще ощущала прикосновение его руки и его теплых губ, скользящих к ее губам, и прикосновение его рук к ее телу, когда он осматривал ее в клинике. Рядом с Сержем она вся словно оживала. С Джорджем она никогда ничего подобного не испытывала.

Тихо простонав, Констанция сбросила с ног туфли. Поглаживая затянутые в шелковые чулки ступни, она размышляла, как сложилась бы ее жизнь, если бы она была замужем за Сержем. В постели с Джорджем ей приходилось мириться с его неловкостью и нечуткостью. А с Сержем? Это будет приятнее, увлекательнее? Она получит удовольствие?

Констанция открепила от платья корсаж и стала с восхищением разглядывать орхидеи. Такие необычные цветы: в них были и мягкость, и утонченность. Она поднесла орхидеи к носу и глубоко вдохнула – в надежде, что их аромат станет символом этого чудесного вечера. Но, увы, они почти не пахли.

* * *

К тому времени как Жюли наконец погасила свет в гардеробной, кухня уже давно закрылась. Несколько официантов, лихо закручивая усы, прошли мимо и пожелали ей доброй ночи. Жюли выглянула в коридор – здесь ли Николай, наверное, ждет ее где-то поблизости, но его там не было, и она заскочила в дамскую комнату привести себя хоть немного в порядок.

Выскочив из кабинки – за весь вечер она впервые вырвалась в туалет, – Жюли подошла к зеркалу и всмотрелась в свое лицо. Обычно бледное, оно приобрело сероватый оттенок, под глазами синели круги. Она сняла с головы кружевной чепчик, сунула его карман, умылась, вытерла лицо насухо и, снова взглянув в зеркало, нахмурилась. Чтобы щеки хоть немного порозовели, Жюли их легонько пощипала, потом пригладила волосы и посмотрела на часы. Половина второго. Неудивительно, что у нее такой жуткий вид.

Прежде чем выйти из туалета, Жюли вытащила из-под платья медальон и пристально вгляделась в лицо Девы Марии. «Дева Мария, Смягчающая Жестокие Сердца». Хорошо все-таки, что вчера вечером им удалось поговорить. Теперь она знает, с какой нежностью он к ней относится.

Когда она вышла из дамской комнаты, Николай стоял спиной к ней, не сводя взгляда с пустой гардеробной. Сгорая от возбуждения, Жюли тронула его за руку.

– Ах, вот ты где! – подхватив ее на руки и поцеловав в губы, воскликнул Николай. – А я заволновался, думал, ты уже ушла.

– С чего бы это я ушла? – сияя, ответила Жюли.

Вид у Николая был свежий: только что из душа, рабочая форма лишь слегка помята, волосы причесаны. Он прислонился спиной к прилавку гардеробной и притянул к себе Жюли.

– Ну какая же ты хорошенькая, – ущипнув ее за подбородок, сказал он. – С той минуты, как мы столкнулись на лестнице, я все время о тебе думаю.

– И я тоже о вас думала, – улыбнулась в ответ Жюли. – Простите, что я так задержалась.

– Ну, как тебе понравилось в первом классе? Хоть у кого-нибудь была такая потрясающая соломенная шляпа, как у меня? – подмигнув, спросил он.

– Вы хотите сказать, такая летучая? – робко рассмеялась Жюли. – Нет, все шляпы и пальто были солидные, темных цветов. И, по мнению их владельцев, чрезвычайно хрупкие, да к тому же каждую могли вмиг увести у меня из-под носа.

– Джульетта, они тебе досаждали? – спросил он. – Или они с моей девушкой флиртовали?

– Ничуть не флиртовали! – Жюли покраснела. – Почти все они только и делали, что ворчали. А я-то думала, что пассажиры в первом классе – необычайно воспитанные люди!

– Хорошее воспитание не имеет никакого отношения к деньгам, – провозгласил Николай.

– Что правда, то правда. Пассажиры в третьем классе куда дружелюбнее. Мы с ними и болтаем, а порой даже смеемся. А эти без конца беспокоились, что у меня недостаточно чистые руки и я запачкаю их драгоценные вещи.

– Интересно, что бы они подумали о моих, – выставив вперед руки с въевшимся в них машинным маслом, проговорил Николай. – Да ты про этих снобов и думать забудь. Эта ночь принадлежит только нам!

Он взял Жюли за руку и повел по коридору.

– Так чего бы тебе сейчас хотелось?

Для работников на корабле не было почти никаких развлечений. В перерывах между работой тем, кто служил в первом и втором классах, не разрешалось заходить в отделения для пассажиров; а в их собственных отделениях были только мужские и женские столовые, которые в перерывах между едой превращались в комнаты отдыха. В третьем же классе работники время от времени общались с пассажирами: они аплодировали певцам и танцорам, а иногда и сами танцевали. Однако если об этом узнавала мадам Трембле, нарушителю устраивалась серьезная взбучка.

– Хотите, погуляем по палубе? – неуверенно предложила Жюли.

Скучное предложение, но что еще она могла предложить?

– Все, что вам заблагорассудится, mon amour.

Однако перед тем как выйти на палубу, Николай остановился возле огромного букета экзотических цветов, притянул Жюли к себе и наградил ее долгим поцелуем. В его объятиях Жюли вся обмякла – тряпичная кукла, да и только. Когда они наконец выбрались наружу, от холодного, влажного воздуха Жюли едва не задохнулась. Проведя вечер в теплой гардеробной, она и не догадывалась, что на улице так похолодало. Они подошли к перилам, и Жюли, дрожа в тоненькой форме, скрестила на груди руки, чтобы согреться. Туман исчез, и перед ними открылся бурлящий океан.

– Наверное, грядет непогода, – взглянув за борт, заметил Николай.

– Вы думаете, надвигается шторм? – спросила Жюли.

Она прекрасно знала о последствиях бурь: сломанные мачты, пробоины в борту, пропавшие моряки – и относилась к ним с трезвым пониманием. Жюли нахмурилась.

– Вот что я скажу: судя по всему, к утру имбирный чай тебе очень пригодится. – Он улыбнулся и обнял ее за плечи. – Да ты вся дрожишь. Давай пойдем туда, где потеплее. Здесь холодно.

Идти, в общем-то, было некуда, и они побрели к лестнице.

– Хочешь, проведу тебя по машинному отделению? Там по крайней мере тепло и спокойно. – Он широко улыбнулся. – Вмиг согреешься.

– Почему бы и нет? – весело отозвалась Жюли, хотя на самом деле эта идея ей вовсе не была по душе.

Когда она бродила по машинному отделению, у нее от жары снова закружилась голова, и снова стало подташнивать, точно как в день отплытия.

Николай взял Жюли за руку и на каждой лестничной площадке целовал ее. На ярко освещенной лестнице первого класса он едва касался ее губ, но спускаясь все ниже и ниже, туда, где было пусто и темно, он прижимался к ней всем телом и долго целовал ее в губы. Когда они добрались до третьего класса, Жюли уже задыхалась.

– Мне нужно разобраться, что к чему, – прошептала Жюли. – Пойду проверю, спят уже все или нет. Я не знаю, к которому часу мадам Трембле ждет моего возвращения.

Николай остался ждать ее на лестнице, а она осторожно прокралась по коридору. Из общей комнаты доносились голоса, и, хотя Жюли не знала языка, на котором говорили мужчины, она догадалась, что они играют в кости. Заглянуть в женскую спальню и проверить, спит ли мадам Трембле? А что, если нет? Жюли хотелось побыть подольше с Николаем, и она зашагала назад к лестнице. Будь что будет!

Действительно, в машинном отделении было жарко и влажно. Корабль кренился теперь сильнее, чем прежде, и из-за легкого головокружения Жюли приходилось ступать с осторожностью. Николай вел ее под руку, на ходу кивая кое-кому из своих коллег, а те в ответ только посмеивались.

– Интересно, что ты видела, когда приходила сюда раньше? – перекрикивая шум моторов, спросил Николай.

Жюли огляделась: ни моторы, ни генераторы ее ничуть не интересовали. Ее новая форма прилипала к телу, кружилась голова. Ступив в лужу и промочив ноги, она сжала руку Николая и вскрикнула:

– Николай, здесь можно где-нибудь присесть?

Он кивнул и расплылся в улыбке.

Когда корабль отправлялся в путь, в мужскую спальню по ошибке принесли лишний матрас. Сметливые механики тут же утащили его в темный угол за одним из моторов, подставили под него четыре ящика, и за три дня на море матрас успел сослужить бесценную службу: на нем можно было прикорнуть во время работы, проспаться от похмелья и даже сыграть в карты. Но насколько Николаю было известно, никто еще не приводил туда женщину. Пока еще не приводил.

Они завернули за угол, и Николай жестом указал на кровать. Жюли ответила ему смущенным взглядом, а он пожал плечами.

– Жюли, здесь нет комнаты отдыха! – крикнул он. – И сидеть-то особенно негде.

Хотя еще три дня назад матрас и простыни были совершенно новыми, они уже выглядели не свежими. Мужчины наверняка ложились на них в ботинках. Жюли нервным жестом разгладила простыню и смахнула рукой грязь. Она еще ни разу не сидела на кровати с посторонним мужчиной, только с братьями. Посмеиваясь, Николай сел рядом и тут же посадил Жюли себе на колени. Она почувствовала облегчение оттого, что может отдохнуть, но сердце ее колотилось – она сложила руки на коленях и уставилась в пол. Николай потянулся за медальоном.

– Я рад, что ты носишь мой медальон, – сказал он.

В углу за мотором стоял невыносимый шум. Николаю приходилось чуть ли не кричать, но Жюли понимала его не столько по словам, сколько по жестам. Он выпустил из рук медальон и положил руку ей на грудь.

– Хочу посмотреть, как он выглядит на твоей коже.

Жюли изумленно раскрыла глаза, а Николай уже расстегивал ее форму. Другой рукой он поднял ей подбородок и отвлек долгим поцелуем. Жюли тихонько застонала, закрыла глаза и упала ему в объятия.

Расстегнув форму, он добрался до ее сорочки.

– Дайка мне на тебя посмотреть! – лаская Жюли, крикнул он ей в ухо, и жестом попросил снять сорочку.

Жюли задрожала. Это то, что девушки должны делать для своих ухажеров? У нее не было раньше мужчин, но она считала, что такое делают только женатые пары. Однако ей хотелось угодить Николаю, и она вытащила руки из рукавов и сняла сорочку. Когда они с Лоиком детьми ходили к морю, то всегда купались в одних трусах, но она знала, что в двадцать один год обнажать грудь неприлично. Золотой медальон, поблескивая, соскользнул между грудей.

Николай нежно провел рукой по ее коже, восторгаясь ее гладкостью и белизной, а потом слегка прикоснулся к торчащим соскам. Улыбаясь, он свел груди вместе, пряча под ними медальон.

– Ты такая милая, – глядя Жюли в глаза, выдохнул он. – И такая красивая!

Он уткнулся щетинистой щекой ей в шею, погладил волосы, нежно провел губами по уху и тихо произнес:

– Я тебя хочу.

По телу Жюли разлилась жгучая теплота – никто еще никогда не называл ее красивой, – и так приятно было думать, что она кому-то нужна. Но что означали его слова?

Николай уложил ее на матрас и лег сверху. Она ощущала его тепло и тяжесть его тела. Он опять жадно впился губами в ее губы. Жюли опять простонала, но на этот раз не от возбуждения – у нее кружилась голова, и трудно было дышать. Когда Николай перестал ее целовать, она обрадовалась. Все еще с закрытыми глазами, она старалась выровнять дыхание и сдержать тошноту.

Теперь уже губы Николая скользили по ее грудям. Жюли, извиваясь, пыталась вырваться. Что все это значит?! Она толкнула его.

– Не надо, Николай! – крикнула она. – Прекратите! Я никогда…

Он заглушил ее слова поцелуем и зажал Жюли между ног. Скованная его ногами, она не сдавалась и колотила его в массивную грудь. Его толстый язык затыкал ей рот – она не могла произнести ни слова, и ее тошнило. Жюли почувствовала, что ее вот-вот вырвет, и она попыталась поймать его взгляд: он должен остановиться! Но ее паника только еще больше его подзадорила. Николая было просто не унять: он прижимал к матрасу ее руки, хватал за волосы, шарил пальцами по ее телу, сжимал ягодицы. А потом рукой размером с медвежью лапу полез ей между ног.

Поцелуи на миг прекратились – теперь он сражался с брюками, пытаясь одной рукой расстегнуть их. Его лица Жюли не видела – в полурасстегнутой рубашке виднелась его волосатая грудь с татуировкой. И Жюли принялась кричать ему в грудь.

– Нет! Нет! Нет! – Но ее слова тонули в диком шуме мотора. – Нет!

Он стащил с нее трусы и, крепко держа ее обеими руками, вошел в нее.

– Николай! – вскрикнула она и прикусила губу, ей казалось, что ее раздирают на части.

Николай качался вверх-вниз в ритме качки корабля и грохота мотора. Жюли закрыла глаза и сжала зубы – сил бороться у нее больше не было. Он входил в нее снова и снова, пока наконец не вскрикнул, точно в агонии. Он задрожал, облил ей живот теплой жидкостью, а затем отпустил ее и повалился рядом. Тяжело дыша, он взвалил ее себе на грудь и нежно обнял.

– О, Жюли! Девочка моя! – истекая потом и задыхаясь, вскричал он.

Он наклонился к Жюли и лизнул ее родинку, а потом грязной простыней вытер ей живот.

– Это было потрясающе!

Жюли приподнялась, уперлась локтями Николаю в грудь и заглянула ему в лицо. Лицо его сияло любовью. Между ног у нее было больно, все ныло и кровоточило. Что произошло? Неужели он не слышал ее крики и не чувствовал ее удары? Жюли изумленно смотрела ему в глаза. Николай поцеловал ее в кончик носа. Да он что, абсолютно не понимал, что сделал ей больно? Попробовать ему объяснить? Но что ему сказать?

– Хочешь сегодня ночью здесь поспать? – громко спросил Николай и обнял Жюли. После такого перенапряжения он явно готов был ко сну.

Тело Жюли болело и ныло, внутри все клокотало, ей было невыносимо жарко, и ее страшно тошнило. Она отодвинулась от Николая, перегнулась через край постели, и ее стошнило. Но и когда рвота кончилась, она продолжала сотрясаться от рвотных позывов, из ее глаз хлынули слезы. Наконец тошнота прекратилась, и Жюли, прикрыв руками обнаженную грудь, легла на свободную часть матраса. Зачем она сняла сорочку? Неужели этим жестом она дала ему понять, что хочет всего этого? Неужели она таким образом дала ему разрешение? Онемев, Жюли уставилась на стену.

– Наверное, мне лучше проводить тебя назад! – протянув ей свернутую в клубок одежду, прокричал Николай. – Вид у тебя неважный.

Жюли, отвернувшись от него, принялась одеваться: сначала сорочка, а за ней форма прислуги первого класса, вся мятая и порванная. Трусы же валялись на полу в лужице морской воды – она даже не подняла их. Жюли с трудом привстала с постели и тут же чуть не упала. И дело было не только в том, что она ослабла и плохо себя чувствовала, корабль теперь качало намного сильнее, чем раньше.

– Давай я тебе помогу, – подскочив к ней, предложил Николай.

Он обнял ее за плечи, и они безмолвно двинулись по машинному отделению. Жюли двигалась медленно, болезненно, а на лестнице, чтобы не упасть, ей пришлось опереться на Николая. В третьем классе стояла мертвая тишина. Когда они остановились перед дверью в женскую спальню, Николай заговорил. «Что же он скажет?» – подумала Жюли.

– Я приду навестить тебя утром, дорогая, – не желая нарушать тишину, шепотом пообещал он.

Жюли потянулась к ручке двери. Николай наклонился к ней и нежно ее поцеловал. А когда она шагнула в спальню, он просипел ей вдогонку:

– Эй, Жюли… Какой был необыкновенный вечер! Я люблю тебя, ты ведь это знаешь?

Он подмигнул ей, улыбнулся, и дверь за ним захлопнулась. В темной комнате слышалось лишь сопение спящих женщин. Кажется, заскрипела кровать Симоны? Жюли села на свою чистую постель и сняла форму. Она вся пропахла Николаем: его потом, его руками и волосами. Жюли полезла в карман – кружевного чепчика там не было. Ей отчаянно хотелось пойти в ванную комнату – помыться и почистить зубы, но она не решалась шуметь. Ее пробирала дрожь. Она натянула ночную рубашку и легла в постель.

Сдерживая слезы, Жюли опустила голову на подушку – «Дева Мария» покоилась у нее на груди. Жюли свернулась калачиком и крепко обняла себя. Неужели все это случилось? Все произошло так быстро. Ей вспомнились уроки катехизиса, монахиня, внушавшая девочкам снова и снова: честь и непорочность. Вспомнилось, как она повторяла раз за разом, что Девы Марии не касался ни один мужчина. Жюли потянулась за медальоном – доказательством его любви – и начала его поглаживать, словно это был ее талисман.

Почти весь вечер Николай был таким милым: комплименты, нежные слова, его заботливость, жаркие поцелуи… а потом, после всего этого, невинная улыбка. Николая сломила его страсть к ней. Но почему он был так груб? Неужели страсть проявляет себя таким страшным образом? Жюли казалось, что ее избили.

Она сглотнула и вспомнила вдруг Шанталь, незамужнюю соседку в их квартале, родившую ребенка. Все обзывали ее такими ужасными словами! Жюли лежала неподвижно в постели, и в памяти ее всплывали слова, которые добродетельные соседи злобно бросали женщине в лицо. Но Жюли решительно сосредоточилась на последней фразе Николая.

– Он меня любит, – прошептала она себе.

День четвертый

Вера, лежа в постели, воображала, будто ее качает не на корабле, а на летающей трапеции. За стеклом было черным-черно – наверное, не было и пяти утра, и море бушевало во всю мощь. Однако в ее комнате, каюте первого класса на самой высокой палубе, качка в какой-то мере даже доставляла удовольствие. Никакого сравнения с ее первыми морскими приключениями, когда волны, перекатываясь через борт, обдавали ее с головы до ног, а однажды чуть не смыли с палубы. Уютно устроившись в кровати – Биби под боком, – Вера, уверенная, что опасность ей не грозит, вдруг услышала треск и грохот.

Она села в постели, включила лампу и оглядела комнату в поисках источника шума. Увидев, что стекло цело, облегченно вздохнула, но тут же с досадой заметила, что ее портрет лежит на полу.

Дрожа от холода и превозмогая боль в суставах, она медленно сползла с кровати, двинулась по шаткому полу, обеими руками подняла с пола портрет и сразу же вернулась в теплую постель.

Этот рисунок был сделан, когда она была в самом расцвете. Длинные волосы небрежно выглядывали из-под широкополой шляпы, лицо прикрывала легкая вуаль. Свежая тридцатисемилетняя женщина. Лукавый взгляд на художника и самоуверенная улыбка.

Стекло на портрете треснуло, и на нем появились старческие морщинки. Неужели это не к добру, вроде разбитого зеркала? Нет, этот рисунок такой давний, она уже прожила свои семь лет несчастий: война, болезнь, бесчисленные неприятности.

Изучая свой портрет – надменные черты лица, необычный цвет волос (ей всегда нравился оттенок морской волны), она неожиданно подумала, что этот рисунок был сделан примерно в то время, когда она познакомилась с Ласло Рихтером. В это лицо он и влюбился. Чем же он в ней восхищался? Скорее всего, дело было не в ее внешности, а в ее характере. Вера снова вспомнила их первый совместный ужин, вспомнила, как он в малейших подробностях описывал ей свою жизнь в Будапеште: высокую должность в международном банке, старомодный дом с видом на Дунай, своих лошадей и гончих собак. И ни слова о жене. Неужели это лицо околдовало его?

Вера взяла с ночного столика дневник и ручку. Открыла чистую страницу, слабо улыбнулась, наткнувшись на рисунок воздушного шара, – и принялась рисовать лицо Ласло. Встреча с маленьким Максом (чьи черты смутно напоминали черты его деда) освежила ее воспоминания. Сделав набросок Ласло в зрелые годы, Вера начала придавать его лицу черты старости. Обвислый подбородок, морщинистый лоб, редеющие волосы. Уши, наверное, вытянутся и станут волосатыми? А брови кустистыми? Выпадут зубы? Она добавляла старческие черты одну за другой, пока Ласло не стал походить на вампира. Разглядывая набросок, Вера грустно усмехнулась: да, из них получилась бы отличная парочка.

Она надела на ручку колпачок и положила ее на ночной столик рядом с копилкой. Накануне вечером, наблюдая, как Макс «кормит» собачку и заливисто хохочет, она решила, что отдаст ему эту копилку. Она пошлет записку его матери. Эмма Рихтер не будет, наверное, против, чтобы привести мальчика на чашку чая?

Вера захлопнула дневник с карикатурой и начала листать свой самый первый дневник – с алфавитными воспоминаниями. Она перелистывала страницы, пока не дошла до буквы Л. Хотя Ласло и был равнодушным отцом, подумалось ей, он наверняка привязался бы к своему очаровательному внуку.

ЛЮБОВЬ

Мне говорили, что люди знакомятся с чувством любви, самым почитаемым из всех чувств, в первую очередь и главным образом в своей семье: любовь родителей, братьев и сестер, а иногда и более дальних родственников: бабушек и дедушек, тетушек, двоюродных братьев и сестер. За детскими привязанностями следуют привязанности более зрелого возраста: любовь супругов и детей. Однако мне этой «домашней любви» испытать не довелось. В действительности я о ней так мало знаю, что, должно быть, мне не следует о ней и писать.

Несмотря на то что мои родители занимали видное положение в обществе и их считали людьми необычайно общительными, я с ними была едва знакома. Для моего образования и развлечения моя бабка – глава семьи и моя личная опекунша – нанимала гувернанток. Почти ко всем этим женщинам я относилась с полным равнодушием. Нескольких из них я презирала. И лишь одну – любила.

Мисс Дафни была утонченной молодой девушкой из Саванны. И хотя военный поход генерала Шермана начисто разорил ее семью, после войны родители Дафни послали ее на поиски счастья не куда-нибудь, а на Север. Моя бабка наняла ее на работу, и на седьмом году моей жизни Дафни была моей компаньонкой. Она, в отличие от других окружавших меня взрослых, не жалела мне ни любви, ни доброты, и благодаря ее заботе и вниманию я расцвела. К сожалению, благодаря Дафни я также узнала, что любовь хрупка и недолговечна. Всего через десять месяцев она ушла от нас, и я оказалась снова в одиночестве, с разбитым сердцем.


Встретившись с Дафни, Вера впервые почувствовала, что ее любят, но эта любовь исходила не от ее родных, а от постороннего человека – девушки с необычным акцентом. Однако не успел закончиться учебный год, как Дафни оставила ее и вышла замуж. Для Веры ее уход был жестоким ударом. После этого первого запоздалого опыта Вера поняла, что любви следует опасаться.

Мельком проглядывая противоречивые сентиментальные рассуждения, Вера наткнулась на рассказ о муже. Странно, что он оказался в главе о любви, вздохнула она.


Я впервые встретила Уоррена Харриса на вечеринке в частном клубе. Со стаканчиком виски в руке он рассказывал какую-то небылицу, и по крайней мере с дюжину людей слушали его, не отрываясь. Уоррен – крепкий, мускулистый мужчина из диких канадских лесов – приехал в Нью-Йорк навестить родственников. В этой унылой, респектабельной комнате он казался чрезвычайно привлекательным. Я не спускала глаз с его приятного лица. Этому человеку, похоже, было лет тридцать пять, и у него, судя по всему, был немалый жизненный опыт. Уоррен держался спокойно и уверенно, взгляд его был насмешливым. Он забавно рассказывал, слишком громко для воспитанного общества, о замерзших реках и ловушках для бобров. На руке у него не было кольца, и он мгновенно вызвал у меня интерес – я увидела в нем многообещающее средство побега: этот человек поможет мне вырваться из удушья родительского дома. Мне тогда только что исполнилось восемнадцать.


Замужество Веры стало законным средством побега. В самом замужестве, продлившимся целых пять лет, было немало безрассудных, полных новизны эпизодов, но ни в одном из них не было глубины и нежности, которые обычно сопутствуют любви. Когда же стало ясно, что Вера не может рожать детей, веселью пришел конец. Дело было не только в том, что Уоррен мечтал о сыне, но, с его точки зрения, изъян Веры послужил оправданием его измен; и именно Уоррен в конечном счете подал на развод. Когда же бракоразводный процесс завершился, Вера, хотя и получила малопривлекательный ярлык разведенной женщины, наконец-то была свободна.

Если бы Ласло был ей по-настоящему предан, сердито подумала Вера, он тоже мог бы обратиться в суд и развестись с женой. Пощупав горячий лоб, она вдруг впервые подумала: а вдруг в одном из его нераспечатанных писем Ласло именно это и предлагает? И что тогда? Она согласилась бы… согласилась на что? Нет, специалистом в любви ее никак не назовешь. Она пролистала остальные страницы, посвященные любви. После рассказа о своем недолговечном браке Вера писала не о любовниках, а о друзьях. Главным образом о Чарлзе Вуде.

Вера на минуту закрыла глаза – так приятно покачаться на волнах. Да что говорить, она прожила не такую уж короткую жизнь, но, несмотря на многочисленные романы, в ее жизни почти не было романтической любви. Интересно, получала бы она удовольствие от многолетнего преданного супружества? Или вскоре поддалась бы панике и почувствовала себя зверьком, пойманным в ловушку? Вера услышала, как с ночного столика скатилась ручка – похоже, шторм бушевал все сильнее. Она открыла глаза и вернулась к странице с нелестным портретом дряхлого Ласло Рихтера – если бы только он сейчас был рядом!

* * *

Констанция проснулась от стука. Она зажгла настольную лампу, и источник шума сразу стал понятен: в большой фруктовой корзине с боку на бок перекатывались три оставшихся яблока. Констанция встала, чтобы понять, отчего это происходит, и ее качнуло из стороны в сторону. Пошатываясь, она добралась до иллюминатора и, выглянув, увидела черное небо и бушующий океан. Она упала в кресло и стала наблюдать за бурей.

По пути в Европу, когда она была в компании Глэдис Пелэм и ее болтливых приятельниц, корабль шел плавно и гладко, и мысль об опасности морского путешествия никому и в голову не приходила. Теперь же у Констанции от вида вздымающихся волн по спине пробежали мурашки, ей мгновенно вспомнился потонувший в 1915 году роскошный лайнер «Лузитания». Этот четырехтрубный корабль был даже больше «Парижа». Самое быстроходное судно тех времен ушло под воду за восемнадцать минут. Констанция с тревогой подумала, что в бескрайнем Атлантическом океане их лайнер всего лишь песчинка.

О трагедии «Лузитании», вызванной, разумеется, не штормом, а немецкой подводной лодкой, она узнала в ту минуту, когда держала на руках новорожденную дочь. Элизабет тогда был всего лишь один месяц, и Констанция, все еще входившая в роль матери, была не в меру чувствительна и плакала по малейшему поводу. Джордж вошел к ней в комнату и небрежно сообщил о новости:

– Слышала об этом пароходе? «Лузитании»? Возле берегов Ирландии его потопила немецкая подводная лодка. Погибло более тысячи человек: мужчины, женщины, дети. На борту был миллионер Вандербильт, он тоже утонул. Могу поспорить, президент Вильсон теперь объявит немцам войну!

Констанция опустила взгляд на чудесное личико спящей дочери, прижала ее к себе покрепче и заплакала.

– В чем дело? – удивленно подняв брови, спросил Джордж. – На «Лузитании» был кто-то из твоих знакомых?

Он не понимал, что она оплакивала всех погибших детей и еще больше жалела всех матерей, которые уже никогда не смогут по-настоящему защитить своих сыновей и дочерей. Материнская любовь не может спасти их от бед; и как бы она ни старалась, ее детей всегда будут подстерегать опасности: болезни, несчастные случаи, неудачи. Констанция, не сводя глаз с малышки и размышляя о том, что предстоящая ей задача практически невыполнима, проплакала все утро.

Несколько недель спустя появилась песня «Когда пошла на дно „Лузитания“» и сразу стала популярной, ее играли на танцах, фестивалях и ярмарках, а кое-кто из приятелей Констанции купил пластинку с ее записью. Казалось, в то лето все пели песню о «Лузитании», а мужчины из уважения к погибшим снимали при этом шляпы. У Констанции же всякий раз, когда она ее слышала, на глаза наворачивались слезы.

Глядя в иллюминатор, Констанция стала напевать:

Кто-то потерял отца,

Кто-то потерял супруга,

Кто-то мать, сестру и брата,

Кто-то дорогого друга.

Женщины и дети пошли ко дну,

Хватит воевать! Кончайте войну!

Храбрые и достойные покоятся на дне,

Гибель «Лузитании» – проклятие войне!

Держась за мебель, Констанция добралась до комода, сняла с него фотографии и села на кровать. Элизабет уже шесть, а у нее по-прежнему круглое личико, как у младенца… А Мэри… Мэри родилась, когда была объявлена война. Вот она, славный ребенок… С минуту-другую Констанция разглядывала фотографии дочерей: их лица, улыбки… А потом бросила мимолетный взгляд на портрет мужа. Серьезное лицо, похоже, выражало неодобрение; оно, казалось, осуждало ее, точно сам снимок подозревал ее в увлечении корабельным доктором. Она могла поспорить, что Серж бы отнесся к гибели «Лузитании» с гораздо большим сочувствием.

Отложив в сторону фотографии, Констанция выбрала яблоко и стала вспоминать мельчайшие подробности проведенного с Сержем вечера: его приход в семь часов с орхидеями, роскошный ужин, вальсы, мимолетный поцелуй. Констанция откусила кусок яблока. А что, если Серж тоже женат? Будь он холостяком или вдовцом, он бы обязательно на это намекнул, шутливо или с грустью. Она слышала, что европейцы относятся к нравственности с меньшим почтением, чем американцы. А может быть, его поцелуй – просто знак дружеской симпатии? Приятели Фэйт, здороваясь и прощаясь, без конца целовали друг друга в щеку.

Покончив с яблоком, Констанция села на кровати и задумалась: чем бы ей теперь заняться? Одеваться было еще слишком рано. Она надеялась, что в ближайшие часы Серж обязательно заглянет к ней проверить, как она переносит шторм. Может быть, заказать кофе? Пожалуй, не стоит, ее и так немного подташнивает. Лучше лечь в постель и дочитать «Загадочное происшествие в Стайлзе». Тогда сегодня вечером она сможет подарить ему на память эту увлекательную книгу, которую, между прочим, написала женщина.

* * *

Жюли атаковали какие-то руки, языки, волосатые тела, и, проснувшись с колотящимся сердцем и вся в поту, она едва сдержала крик. Все остальные женщины еще спали. Хотя едва рассвело, ей были видны тесемки фартука Симоны, который та повесила накануне на подпорку кровати. Они качались взад-вперед наподобие маятника. Волнение на море усилилось, и, лежа в постели, Жюли явственно ощущала, как ее качает из стороны в сторону. Она закрыла глаза и попыталась глубоко дышать, но вскоре почувствовала, что ее вот-вот вырвет, и, схватив халат и купальные принадлежности, Жюли выпрыгнула из кровати и босиком побежала по коридору в ванную комнату.

Там она с четверть часа простояла над унитазом, и, хотя после этого желудок ее уже был пуст, спазмы в животе продолжались. Преодолевая боль, Жюли поплелась в душевую. Ступив на холодный кафель, она повесила одежду на крючок возле кабинки и, зайдя, задернула занавеску. Взгляд ее скользнул по обнаженному телу: ее тонкая кожа по все стороны от медальона была покрыта темными масляными пятнами, синяками и синеватыми отпечатками пальцев, словно и она теперь была татуирована вечной отметиной – напоминанием о ночи с Николаем. Жюли закрыла глаза и встала под тепловатую воду. Глубоко дыша, она принялась изо всех тереть кожу – она отмоет все до последнего пятнышка и будет пахнуть только мылом и больше ничем. Мыльной тряпочкой она осторожно провела между ног, смывая выделения и запекшуюся кровь. Удивленно качая головой, она внимательно изучила запачканную тряпочку.

– Николай любит меня, – произнесла Жюли и, настигнутая новым приступом тошноты, прислонилась к стене.

Что же теперь будет? Они поженятся? Будут ли они счастливы? Она закашлялась, выплюнула мокроту, вытерла рот рукой и вымыла руку.

Когда она вернулась в спальню, все женщины уже поднялись и теперь, с трудом удерживаясь на шатающемся полу, молча одевались. Даже самые привычные к качке едва сохраняли равновесие. Надев форму, Жюли, прихватив с собой мешочек с имбирным чаем, кинулась на камбуз.

– Доброе утро, Паскаль, – хватаясь рукой за прилавок и даже не пытаясь улыбнуться, поздоровалась Жюли.

– Доброе утро, малышка, – глядя на нее с привычной отеческой заботливостью, ответил Паскаль. – О том, как ты себя чувствуешь, не буду даже спрашивать.

– В эту погоду никто из нас, девочек, хорошо себя не чувствует. Вы не против сегодня на завтрак заварить этот чай для всех? Может, хоть с ним мы сегодня утром продержимся.

– Конечно, почему бы не испытать этот имбирный чай на деле?

Жюли, согласно кивнув, поплелась в столовую, а там, сев на скамью и положив голову на металлический стол, постаралась сосредоточиться на чем-то хорошем. Николай был прав, когда предупреждал ее, что утром его чай ей весьма пригодится. Жюли приятно было думать, что она поделится этим чаем с другими работницами. Но рискнет ли она сказать им, что чай подарил ей дружок? Ведь они теперь настоящая пара, верно? Жюли повернулась к двери в надежде, что Николай вот-вот там появится, но вместо него в дверь ввалилась Симона.

Она была в окружении обычной свиты и, взглянув на Жюли с усмешкой, демонстративно ее проигнорировала. Симона и ее приятельницы уселись за дальним столом, и Жюли нутром почувствовала, что они зашептались о ней. Если бы только Симона знала, каким скучным оказался этот вечер в первом классе, она не стала бы ей завидовать.

В комнату вошла Мари-Клэр, и Жюли понадеялась, что сейчас они вместе посмеются над «прелестями» работы в гардеробной: над равнодушными физиономиями, искусственными жестами и нелепыми накидками богатых дам, но Мари-Клэр с ходу подсела к своим красавицам-подружкам – работницам первого класса. В это утро в столовой почти не слышно было бесед, лишь тут и там кто-то жаловался на дурноту. Все женщины испытывали недомогание, и большинство из них, не произнося ни слова, отщипывали кусочки хлеба и потягивали из кружек чай.

– Я такого шторма не припомню, – сказала женщина с позеленевшим лицом. Она работала гладильщицей в металлической комнате без окон и океан пересекала десятки раз.

– Я тоже, – согласилась с ней Луиза. – Вчера я слышала, как один пассажир, бывший моряк, сказал, что из всех океанов Атлантический самый коварный. Таких туманов, льдов и штормов в других океанах нет!

– Неужто он такой уж дикий? – спросила девушка из цветочного магазина. – Казалось бы, пролегая между Европой и Америкой, он мог бы стать более воспитанным!

Хотя женщин и рассмешило наивное представление, что воспитанные люди по обе стороны Атлантики способны его приручить, всем стало не по себе от мысли, что сейчас они находятся в опасном, непредсказуемом океане, о чем на морском лайнере люди нередко совершенно забывают.

День только начался. Жюли мечтала, чтобы он поскорее закончился. Завтра около полудня они подойдут к Нью-Йорку. Интересно, отпустят ли команду на несколько часов на берег, в город? Она представила себе, как побредет по улицам под руку с Николаем, вот они заходят в магазины в нижних этажах огромных зданий. Ей вспомнились слова ирландских парней: в Нью-Йорке можно найти все что угодно. А может, им с Николаем стоит остаться в Нью-Йорке и устроить там свою жизнь? Еще не прошло и четырех дней на воде, а она уже была сыта им по горло.

Как бы ей хотелось оказаться на суше! Ни тебе бесконечных лестниц, ни шатающихся полов, ни морской болезни. Она слышала, что некоторых моряков после долгих плаваний тошнило на суше без качки, поверхность земли казалась им слишком твердой и непривычно спокойной. Нет, тошнота на земле – это слишком, подумала Жюли, и тут услышала какой-то шум за дверью. Это наверняка Николай, решила она, и смущенно обернулась к двери. Но в дверях стояла сердитая мадам Трембле и жестом требовала, чтобы Жюли вышла к ней в коридор.

– Мне доложили, что вы вернулись в спальню в абсолютно неприличное время! – Она отчеканивала каждое слово. – Где же вы были?

– Работа в гардеробной кончилась очень поздно, – волнуясь, ответила ей Жюли. Такого сердитого лица у мадам Трембле она еще не видела. – Последние посетители забрали свои вещи часа в два ночи.

– А ваша соседка по спальне утверждает, что вы пришли после трех.

– Ну, я пошла в ванную комнату, – Жюли сглотнула, – а потом немного прогулялась. Я таких красивых комнат в жизни не видела!

– Вы, мадмуазель, здесь не туристка! – возмущенно воскликнула мадам Трембле. – Больше вы в первом классе работать не будете! А где ваша вчерашняя форма?

– Я, мадам, отнесла ее в прачечную, – с облегчением проговорила Жюли.

Если бы мадам Трембле увидела форму, она бы по одному запаху определила, что Жюли ей лжет.

– А где чепчик? – хотела знать начальница.

– Остался в спальне. Пойду принесу его…

– Нет, не ходите. – Мадам Трембле сурово покачала головой. – Начинайте утреннюю смену. Принесете его позже.

И она вышла из столовой. Жюли пробрала дрожь. Где же она найдет этот несчастный чепчик? Может, попросить Николая поискать его? Заново переживая позор прошлой ночи – то, как она сняла сорочку, как осталась голой, его громадное тело, борьбу и боль, – Жюли почувствовала, что задыхается. Нет, она не станет просить его искать ее пропавшие вещи. Она вспомнила, что сейчас в луже возле матраса лежат ее трусы – нет, ей вовсе не хочется, чтобы он их нашел. Залившись краской, она вдруг сообразила, что какой-нибудь механикпрогульщик, увильнув от работы, уже их обнаружил. Может, он уже всем демонстрирует ее трусы, и все вокруг похлопывают Николая по плечу и хохочут? И обзывают ее? А Николай? Что он скажет в ответ на это? Скажет, что он любит ее? Или тоже станет смеяться?

Ее рука чуть не соскользнула с веревочных перил лестницы, ведшей в столовую. Имбирный чай лишь слегка приглушил боль в животе, и запах еды, приготовленной Паскалем, ничуть ее не привлекал. Позади нее слышался топот Симоны и ее приятельниц.

– Не понимаю, почему старуха Трембле послала именно ее работать в первом классе, – услышала Жюли ядовитый шепот Симоны. – В нее будто кто-то плюнул табачной жвачкой!

Жюли была потрясена и злобой, и ехидством Симоны, но сделала вид, что не слышит ни ее слов, ни хихиканья за спиной. Пусть у нее есть этот изъян, а Николай все равно считает ее красивой. Симона же с ее жидкими волосами и прыщами никогда не вызовет такой страсти в мужчине.

* * *

Вера грустно вздохнула, и тут неожиданно раздался стук в дверь.

– Мадам Синклер, это доктор Шаброн, – послышалось из-за двери.

Сожалея, что Амандины поблизости нет и некому впустить в комнату доктора, Вера вылезла из кровати, натянула на себя клетчатый шерстяной халат, всунула ноги в тапочки и пошаркала к двери.

– Доброе утро, доктор, – сказала Вера.

В домашней одежде, шатаясь от качки, она все же пыталась сохранить видимость достоинства. После позорного бегства из столовой иллюзия достоинства и чести казалась Вере особенно важной.

– Пожалуйста, ложитесь в постель, – попросил ее доктор. – Я полагал, что с вами будет ваша служанка.

– Пожалуй, стоит ее позвать. Вы не могли бы постучать в эту дверь? – попросила Вера. – Она сразу же придет. Так чем я могу быть вам полезна?

Доктор присел на край ее постели.

– Я пришел узнать, не стало ли вам лучше. Как вы себя чувствуете?

– О, мое состояние сродни сегодняшнему дню. – Она кивнула в сторону окна. – Мне холодно, грустно, и меня шатает из стороны в сторону.

Доктор наклонился и потрогал ей лоб.

– У вас горячий лоб. Давайте померим вам температуру. – Он вложил ей в рот термометр и приготовил компресс. – Вы выспались?

Вера кивнула, и термометр у нее во рту качнулся.

Доктор Шаброн подошел к иллюминатору. Шел проливной дождь, настолько сильный, что из-за него было не видно бушующих волн.

– Я такого шторма не видел уже много лет, – сказал он. – В моей каюте кажется, будто корабль носом ныряет в океан, уходит под воду по самую мачту, а потом, бездыханный, чтобы набрать воздуху, выныривает.

Вера, с термометром во рту, с трудом улыбнулась и кивком подала доктору знак, что пора его вынуть.

– Когда-нибудь я расскажу вам, каково было путешествовать на старых пароходах. Там уж совсем выворачивало наизнанку. Но я подожду, пока погода наладится.

Улыбнувшись пациентке, доктор перевел взгляд на градусник.

– Тридцать девять и пять, – нахмурившись, сказал он и полез в саквояж.

Он не перевел ее температуру в градусы по Фаренгейту, но Вера после стольких лет, проведенных во Франции, и так знала, насколько высокой была у нее температура. Примерно 103 градуса.

– Мадам Синклер, чтобы снизить температуру, я дам вам аспирин, – размешивая порошок в воде, сказал доктор Шаброн. – А вы вчера пили какие-нибудь жидкости?

– Да, пила. Сок, бульон, воду… У меня было ощущение, будто я сама превращаюсь в океан.

Вера выпила мутноватую жидкость и на мгновение закрыла глаза.

– Знаете, доктор, а у меня ведь до сих пор есть зубы, – пошутила она.

Вере нравился этот доктор – его красивое лицо, внимательный взгляд, приятные манеры.

– Я ваш намек понял. – Он улыбнулся ей в ответ и, убрав с ее лба прядь седых волос, положил компресс. – Вы можете есть все, что вам заблагорассудится.

Доктор Шаброн принялся укладывать лекарства в кожаный саквояж, а Вера неожиданно притихла. Но когда он обернулся к ней, чтобы попрощаться, она поманила его к себе.

– Доктор, я все время думаю о слонах, – начала она. – Как вы полагаете, почему они перед смертью покидают стадо?

– Я не знаю, – растерянно ответил доктор.

– Может быть, они вроде старых эскимосов, которые не хотят стать обузой своему племени?

– Надеюсь, вы не считаете себя обузой? – мягко проговорил он.

Пропустив мимо ушей его вопрос, Вера продолжила расспросы.

– Скажите, пожалуйста, доктор, вы в жизни руководствуетесь интуицией?

– Хм-м… – Доктор откашлялся. – Будучи врачом, я считаю себя человеком науки. Логичным и практичным. И руководствуюсь я, можно сказать, не сердцем, а головой.

– О, я с такими была знакома, – вспомнив о своей бабке, ответила Вера.

– Мадам Синклер, при всем моем уважении к вам, позвольте спросить: к чему вы клоните?

– Я сомневаюсь, что мое решение вернуться домой было правильным, – ответила она. – Купив билет на пароход в Нью-Йорк, я, конечно, поступила неразумно. Поступок глупого слона. – Вера вздохнула. – Хотя я выросла в Манхэттене, теперь этот город с небоскребами и автомобилями скорее предназначен для молодых и проворных. Куда уютнее я чувствую себя в Париже. Мы оба музейные экспонаты, реликты, и оба пережили войну. Я думаю, в конечном счете мне хотелось бы умереть в Париже.

– Да, было бы славно, если бы мы могли выбирать, где нам умереть, когда и каким образом, – беря ее за руку, сказал доктор и ласково ей улыбнулся. – Скажем, я бы хотел умереть на роскошном океанском лайнере посреди синего океана!

Вера улыбнулась и пожала плечами.

– Знаете, я не боюсь умереть, – глядя ему в глаза, заговорила Вера, – но я кое о чем сожалею. И в настоящее время больше всего сожалею о том, что у меня никогда не будет внуков.

– Ну, это еще неизвестно! – На лице доктора мелькнула улыбка. – Сколько у вас детей?

– Ни одного.

Доктор Шаброн недоуменно смотрел на Веру с минуту-другую, затем встал.

– Боюсь, мне пора уходить. В третьем классе у кого-то обнаружили вшей. И это после всех наших предварительных проверок! – Он сокрушенно покачал головой. – Я вечером вас снова проведаю. Но сегодня, пожалуйста, полежите в постели.

Доктор бросил взгляд в окно.

– Правда, сомневаюсь, что вам захочется куда-либо идти.

Снова оставшись в одиночестве, Вера погладила Биби и стала ждать прихода Амандины. Безмятежно вдыхая и выдыхая под мерное вздымание волн, Вера неожиданно бросила взгляд на разбитый портрет – на свое прежнее лицо, и вдруг услышала шепот Ласло Рихтера: «Я так счастлив с тобой, Вера. Без тебя мое сердце не выдержит».

Она сидела с закрытыми глазами и прислушивалась к его словам, а потом потянулась за блокнотом. На конверте она вывела: «Миссис Эмме Рихтер». Написав приглашение на чаепитие – в пять часов вечера у нее в каюте, – Вера остановилась в растерянности: как же ей его подписать?

* * *

Стоя в общей комнате третьего класса, Жюли крепко держалась за протянутую вдоль стены веревку, которая в штормовую погоду оказалась как нельзя кстати. К счастью, в этой комнате все предметы, в том числе столы и стулья, были приварены к полу. Вокруг Жюли то и дело раздавались стоны и проклятия несчастных: одни неистово чесались, другие мучились морской болезнью. Итальянцы-близнецы, что так любили петь дуэтом, частыми гребешками прочесывали друг другу головы, им явно было не до пения. А рядом с ними поместили безногого мужчину в инвалидной коляске, и, чтобы он нечаянно с нее не свалился, его привязали к железному кольцу.

Жюли чувствовала себя ничуть не лучше, чем остальные пассажиры, и ей трудно было проявлять к ним сочувствие. К тому же у нее хватало собственных бед: Симона, тошнота, работа, а кроме всего прочего еще и Николай. Утро подходило к концу, а от него не было ни словечка.

Вынув медальон, Жюли нервно провела по нему рукой. Что случилось с Николаем? Может, из-за шторма у него прибавилось работы? Или у него тоже началась морская болезнь? А вдруг он попал в беду? Что, если главный механик обнаружил матрас? А может, в машинном отделении произошел несчастный случай? А может, все гораздо хуже? Он просто забыл свое обещание навестить ее? Играет в карты с приятелями и посмеивается, вспоминая свою победу?

Вдруг кто-то тронул ее за руку, и она, мгновенно расплывшись в улыбке, подняла голову.

– Простите, я не хотел вас испугать. – Это был корабельный доктор, и он явно ее узнал. – Скажите, как тут идут дела?

– Из-за шторма почти все страдают от морской болезни, – разочарованно ответила Жюли. – Правда, некоторые пассажиры предпочитают, чтобы их стошнило прямо в океан. Эти сейчас на палубе. Казалось бы, в такой шторм туда лучше и не высовываться, но, похоже, дождь их освежает. – Жюли устало пожала плечами.

– Думаю, им срочно надо вернуться в комнату. Нам несчастные случаи вовсе ни к чему! Правда, возвращать их с палубы у меня особого желания нет, – мрачно произнес доктор.

– А кроме морской болезни, у нас еще и эпидемия вшей. Похоже у мадам Блэй они уже давным-давно. – Жюли указала на безмолвно сидевшую в углу пожилую женщину. – Она потеряла способность ощущать вкус и запах и, видимо, потеряла чувствительность кожи. У нее полно вшей, а она об этом даже не догадывалась. Так теперь – вы же знаете, в какой здесь живут тесноте, – вшами заражена половина пассажиров третьего класса!

– Как же ей удалось пройти медицинскую проверку? – не столько Жюли, сколько себя самого спросил доктор. – А тех, кто заражен, уже как-то лечат?

– Повара дали им уксус, чтобы они промыли им головы, говорят, уксус убивает вшей, но от него в ванных комнатах такой резкий запах! Это ужасно… – Жюли умолкла на полуслове. Казалось, ее вот-вот стошнит.

– Вы, мисс, такая бледная. Вам бы следовало полежать, – сказал доктор и оглянулся в поисках свободного стула, чтобы Жюли могла хотя бы присесть, но все стулья были заняты. – Работать вам сейчас никак нельзя.

– Странное дело, доктор, я выросла в портовом городе, в Гавре, на берегу моря, а вот привыкнуть к жизни на корабле никак не могу. – Жюли закрыла глаза и глубоко вздохнула. – Но я должна работать. Скоро обед, и через несколько минут нам надо накрывать столы. Правда, к нашей радости, из-за шторма на этот обед почти никто не явится.

Извинившись, Жюли попрощалась с доктором и направилась в столовую, а он поставил свой саквояж на ближайший стол, и к нему немедленно выстроилась очередь.

Обеденное время еще не подошло, но Жюли хотелось поскорее уйти из общей комнаты, подальше от страдающих пассажиров – от запаха рвоты, от их стонов и жалоб ей становилось хуже. В надежде увидеть Николая она прошлась по коридору и заглянула на лестницу. Никого. Чтобы не встретиться с Симоной, Жюли, глядя прямо перед собой, проскочила мимо женской столовой и остановилась возле камбуза. Она едва не плакала. Ее тошнило, и она чувствовала себя одинокой и никому не нужной. Друзей на корабле у нее больше не было. А Николай, еще вчера клявшийся ей в любви, сегодня к ней не пришел. Где он? В растерянности она вытерла рукавом глаза и поплелась на кухню.

Прислонившись к огромной прохладной двери холодильника, она поздоровалась с Паскалем.

– По-прежнему чувствуем себя не ахти, а? – слизнув что-то с пальца, спросил Паскаль. – Имбирь не помог?

Жюли отрицательно покачала головой.

Сам же повар чувствовал себя превосходно. Жюли с изумлением наблюдала, как он помешивал, нюхал и пробовал еду. При этом Паскаль двигался в такт корабельной качке – два шага вперед, три назад.

– А что будет сегодня на обед?

– Рыбная похлебка, – ответил Паскаль.

– Рыба?! – поморщилась Жюли. – В такой день?

– Ты разве не знаешь? Рыбы, спасаясь от шторма, все утро прыгали из воды на палубу. Я даже нашел нескольких в супнице, – зеленые и перепуганные до смерти, точь-в-точь, как наши пассажиры. – Паскаль с наивным озорством посмотрел на Жюли. – Бедняжки! Я просто не знал, что еще с ними делать!

Жюли натужно улыбнулась.

– Паскаль, – начала она, – как вы считаете, в такой день у механиков работы больше, чем обычно? Скажем, у смазчика? В такую погоду многие механизмы нуждаются в смазке?

Паскаль бросил на Жюли подозрительный взгляд.

– Я не очень-то разбираюсь в этих новых механизмах, – натягивая колпак на лоб, заговорил повар. – Когда топят углем – в этом я еще кое-как разбираюсь. Но смазчики… – Он пожал плечами. – Понятия не имею. Но ты ведь скажешь мне, почему об этом спрашиваешь?

– Просто сегодня утром ко мне должен был прийти приятель из команды механиков. Только и всего.

– А его нет? – Паскаль посмотрел на нее с сочувствием. – Я уверен, на то есть важная причина. Наверное, он просто задержался.

– Наверное, – пробормотала Жюли.

– Слушай, не тревожься. Пойди полежи. – Паскаль ложкой махнул в сторону двери. – У тебя еще по крайней мере полчаса до начала работы.

И Жюли, как послушное дитя, поплелась в спальню.

* * *

Констанция до того встревожилась, что не в силах была оставаться в каюте одна и решила присоединиться к своим соседям по столу и пообедать вместе с ними в столовой. Не успела она подойти к столу, как миссис Томас смерила ее внимательным взглядом.

– Здравствуйте, милочка. А мы вчера без вас скучали, – пропела она. – Надеюсь, вы не захворали? Или вы поужинали с другими приятелями?

Милдред Томас из кожи вон лезла, стараясь изобразить «природное» обаяние. Констанция решила ответить ей с такой же любезностью.

– Спасибо за заботу, я чувствую себя намного лучше, – ответила она.

– Мне было так жаль, что вы не пришли! После нашей встречи в салоне красоты вы выглядели так мило!

Мистер Томас обернулся к жене.

– Тихо! – зашипел он. – Я с трудом слышу мистера Квекернака!

Констанция повернулась к мистеру Томасу и дружелюбно ему улыбнулась, благодарная за то, что он прервал ее беседу с Милдред, – на этот раз его грубость пришлась весьма кстати. После замечания мужа миссис Томас совсем умолкла, и мужчины полностью завладели беседой.

Только когда принесли еду, Констанция поняла, что у нее нет ни малейшего аппетита. Подали суп, но она к нему не притронулась, а съела лишь пару крекеров. Она больше не слушала своих надоедливых собеседников и не пыталась – как положено в воспитанном обществе – в паузах вставлять замечания. Мужчины говорили один за другим, без умолку и с таким увлечением, что даже не замечали, как из-за шторма пол в столовой ходил ходуном.

Констанция забавлялась тем, что наблюдала, как мистер Томас, возбуждаясь, брызгал слюной, а голландцы, входя в раж, краснели. Она перевела взгляд на капитана Филдинга. Его лишенная волос розовая кожа напомнила ей о жертвах войны, которых она встречала в Париже.

Как-то раз, когда Констанция сидела в кафе на улице, пила чай и страшно скучала в компании людей, которые, как и сейчас, не обращали на нее никакого внимания, она заметила мужчину – безрукого, со следами такого же, как у капитана Филдинга, ожога. Он вешал на рекламные тумбы афиши. Хотя из-за увечья задача была для него нелегкой, он раскатывал афиши, как обои на стене, без единого пузыря и единой складки. Не прошло и пяти минут после его ухода, как на улицу забрело стадо коз (кто бы мог подумать, что по улицам столицы Франции бродит домашний скот!), и козы тут же принялись жевать афиши. Констанция вспомнила, насколько ее поразило забавное анатомическое строение коз – их разбухшие вымена. Эти вымена, качаясь, свисали почти до земли и придавали козам весьма мужеподобный вид.

Смущенная своими мыслями, Констанция огляделась – убедиться, что ее соседи по столу все еще продолжают беседу. И они действительно беседовали и пили вино. Перед тем как въехать в страну с сухим законом, они, наверное, хотели впрок утолить свою жажду. Одна миссис Томас с тайной улыбкой не сводила с Констанции глаз.

– О чем же вы задумались, милочка? – спросила миссис Томас.

В эту минуту в голове Констанции все перемешалось: Серж Шаброн, козье вымя, афишный столб. Застигнутая врасплох, она подавилась слюной и закашлялась, и кашляла до тех пор, пока один из голландцев не принялся стучать ее по спине, а потом принес ей воды.

– Пейте, пейте, – смущенно бормотал он, а Констанция делала глоток за глотком.

Вся красная, она кивком дала знать соседям по столу, что с ней все в порядке, и они мгновенно возобновили беседу, а Констанция, чтобы избежать разговора с Милдред, стала делать вид, что внимательно их слушает. Мужчины обсуждали превосходные судовые моторы, на которые они ходили смотреть накануне.

– «Париж» выдает около двадцати двух узлов, – сказал капитан Филдинг. – Не сравнить с британским кораблем – старушкой «Мавританией», которую спустили на воду в девятьсот шестом году. Ее рекорд скорости – двадцать восемь узлов – все еще не побит. В те дни паровые турбины, знаете ли, были настоящей революцией.

– А вы бы поспорили насчет этой скорости «Парижа»? – спросил один из голландцев. – Сегодня, правда, для этого не самый лучший день. Жаль, что на корабле нет приличного казино.

– Да, я бы уж сыграл в рулетку. Люблю это занятие, – признался капитан Филдинг, и кожа на месте его ожога покраснела. Он вынул из кармана игровую фишку. – Перед войной я выиграл в Монте-Карло довольно приличную сумму, и теперь эту фишку всюду ношу с собой. Вроде как на счастье.

Констанцию слегка удивило, что капитан Филдинг – этот старый надменный зануда – носит с собой талисман. Неужели капитан верит в его силу? Что и говорить, он пережил войну, и в этом ему, конечно, повезло, но ведь он получил серьезные ранения, и это вряд ли назовешь везением. Но, возможно, остаться в живых – уже само по себе везение?

Констанция задумалась о себе: можно ли счесть ее везучей? Она привлекательная женщина, воспитанная и образованная; у нее три очаровательные дочери и красивый дом. А ее замужество? Везло ли ей в любви? Джордж был, разумеется, надежным, преданным мужем и по большей части весьма учтивым. Взгляд Констанции упал на угловой столик, за которым она прежде видела молодоженов, любителей кроссворда: пренебрегая общепринятыми правилами, они сидели рядом друг с другом, держась за руки, точь-в-точь как Фэйт и Мишель.

Вот Фэйт всегда была везучей, все ей давалось легко. Хотя Констанция была более утонченной, более ответственной и ее больше уважали окружающие, Фэйт была независимой, уверенной в себе и счастливой. Поменялась бы она местами со своей младшей сестрой? Может быть, ей стоит чаще рисковать? Делать ставку на радости жизни? Возможно, чтобы жить полной жизнью, ей следует полагаться на судьбу и совершать безрассудные поступки?

– Можно мне взглянуть на вашу фишку? – неожиданно спросила Констанция, перебивая очередное многословное вступление мистера Томаса.

Все мгновенно умолкли и посмотрели на Констанцию: вдруг вырвавшиеся у нее слова снова приведут к приступу кашля? Мужчины уже перешли к другой теме, но британский офицер, все еще не выпуская фишки из рук, легонько теребил ее пальцами. Капитан протянул фишку Констанции, и беседа – похоже, они обсуждали американский покер – возобновилась без всякого промедления.

Констанция внимательно осмотрела фишку, тоненький перламутровый овал, на обеих сторонах выгравировано «10 франков», и подумала: а может, и ей когда-нибудь повезет?

* * *

Вера, завернувшись в голубую шаль, села в кресло. Ее то знобило, то прошибал пот. Она просматривала один за другим свои рассказы и иллюстрации и думала о Ласло и Йозефе Рихтере. Судя по всему, оба они в своих несчастьях винили ее. Она же, перебирая события своей жизни, утешалась тем, что во всех своих провалах винила только себя. Она, разумеется, порой жаловалась на судьбу, проклинала ее и желала, чтобы все сложилось иначе, но она никогда не перекладывала вину на других. И, Бог свидетель, она тоже испытала в детстве одиночество, и у нее тоже было немало бед.

Закрыв дневник, Вера посмотрела на часы. Куда пропала Амандина?

Нетерпеливо вздохнув, она бросила взгляд на бушующий океан. Интересно, можно ли сравнить этот шторм с ураганом, который настиг Робинзона Крузо? У ее мужа Уоррена эта книга была одной из самых любимых, но ей она пришлась не очень по вкусу, слишком нравоучительная. Бедный Робин – не послушался отца, сбежал от него на корабль, за что поплатился. Если бы Провидение действительно наказывало злых и безнравственных, мир был бы совсем иным! С этим уж не поспоришь. А какая судьба уготована ей?

Наблюдая за сражением черных облаков, Вера подумала: а что, если ее собственная история закончится кораблекрушением? Более потрясающего финала просто не придумаешь! Пусть без людоедов и мятежников и даже без острова, и тем не менее это будет яркий конец ее жизни.

Послышался тихий стук в дверь, и на пороге появились Амандина с Биби.

– Как же там противно! – снимая шляпу, воскликнула служанка, а собака улеглась возле кресла.

– Ну? Получилось? – спросила Вера.

– Мы столкнулись с миссис Рихтер, когда она шла в парикмахерскую. Она была одна, и мне удалось отдать ей записку, – кивнула Амандина. – Она приведет мальчика ровно в пять.

– Отлично, – кашлянув, сказала Вера. – Огромное спасибо.

Амандина приложила руку ко лбу хозяйки, нахмурилась и пошла готовить новый компресс.

– Хотите, я закажу вам бульон? – спросила она.

– Конечно. Что может быть лучше бульона? – откликнулась Вера. – И раз уж вы туда пойдете, закажите еще и чай. А чем мы будем угощать мальчика?

– Может, какао и пирожными? – предложила служанка.

– А мы не перебьем ему аппетит перед ужином?

– Баловать так баловать, мэм, – серьезно ответила Амандина.

– Вы, как всегда, правы, – улыбнулась ей Вера. – Какао и пирожные! И закажите самые красивые, самые вкусные пирожные!

Служанка снова надела шляпу.

– Амандина, перед тем как вы уйдете, будьте добры, принесите мне вот тех кукол-марионеток. Они лежат на сундуке.

* * *

Всматриваясь в зеркало ванной комнаты, Жюли проверяла, нет ли у нее вшей. Справиться с такой задачей в одиночестве нелегко, другие девушки помогают друг другу, но Жюли считала, что в любом случае вшей у нее нет – работая в третьем классе, она всегда убирала волосы под шапочку. С удовлетворением отложив в сторону расческу, она посмотрела на себя в зеркало. Изменилась ли она со вчерашнего дня? Из зеркала на нее смотрело совсем невеселое лицо.

Всю обеденную смену Жюли без конца поглядывала на дверь в надежде увидеть Николая. Она представляла, как он явится и, стоя возле двери, будет молитвенно складывать руки и умолять ее о прощении, как станет посылать воздушные поцелуи и театральным жестом прижимать руки к груди. И, конечно же, у него есть важная причина, почему он пришел позже обещанного срока.

Обед закончился, а Николай так и не появился. Но у нее теперь перерыв, и она отправится в машинное отделение узнать, что с ним случилось.

Чтобы избавиться от мерзкого привкуса рвоты, Жюли прополоскала несколько раз рот водой из-под крана. Ведь Николай захочет ее поцеловать, правда же? Она вспомнила о ночи, и ее передернуло. Все тело ломило, из ранки между ног все еще сочилась кровь. Жюли прикусила губу, чтобы не расплакаться, и снова посмотрела в зеркало. А стоит ли его искать? Может, он снова захочет того же самого? Нужен ли ей дружок, который, приходя в возбуждение, не слышит, что она ему говорит, и не замечает ее состояния?

– «Дружок», – прошептала Жюли. Она произнесла это слово так, будто оно обозначало нечто редкостное, некий вымирающий вид животных. Жюли дотронулась до родинки, которую Николай недавно шутливо лизнул, и пошла его разыскивать.

Проходя мимо общей комнаты, она заметила группу детей, они пытались затеять игру с бродившей по коридору пугливой кошкой. Из-за шторма дети не могли выйти на палубу и изнывали от скуки, а тощая, перепачканная машинным маслом кошка так и притягивала их к себе.

– Кскс, иди сюда, – поманила ее светловолосая девчушка кусочком хлеба.

– Эй, давайте назовем ее Буря, – предложила другая, стоявшая рядом с ней худая высокая девочка. – Видите спираль у нее на боку? Спираль и погода – конечно, Буря!

– Даже не спираль, а какой-то водоворот!

– Иди сюда, Буря, иди! – наперебой загомонили дети.

Но равнодушная к хлебу кошка, испугавшись, тут же исчезла. «Интересно, откуда в третьем классе кошка?» – подумала Жюли, но вспомнила мышь, которую видела в первую ночь после отплытия. У этой кошки на нижних палубах наверняка есть чем поживиться!

Держась за влажные поручни, Жюли начала медленно спускаться к машинному отделению. Гул моторов становился все громче. Наконец она ступила на пол и ахнула: ноги мгновенно промокли.

Бродить по машинному отделению не было никакой охоты (ее не только подташнивало, но и от одного вида этих комнат пробирала дрожь), однако отступать было поздно, и она, подобно Паскалю – три шага вперед, два шага назад, – начала обход.

Все, кого она встретила, были поглощены работой и не обращали на нее внимания. Она добралась до главного мотора и увидела выглядывающий из-за него матрас. Замерев на месте, она уставилась на торчащий кусок грязной, свисавшей до самого пола простыни. Здесь все это и произошло. С бешено бьющимся сердцем (может, Николай сейчас спит на этом матрасе?) она обошла мотор…

Матрас был пуст. Вздохнув с облегчением, она вытерла влажные руки о юбку. Да, ей хотелось увидеть Николая, но вовсе не хотелось встретиться с ним здесь. Ни за что на свете! Дрожа, она уставилась на мятую простыню – туда, где он превратился в дикого зверя. На простыне рядом с пятнами сажи и машинного масла виднелись следы его спермы и ее запекшейся крови. Жюли снова почувствовала, как Николай наваливается на нее, разрывает ее на части, и у нее задрожали колени. Она закрыла глаза, опустилась на матрас и уткнулась головой в колени. Стук мотора напомнил ей ритм секса. В этой комнате без окон, посреди бушующего шторма Жюли сидела неподвижно, и мысли в ее голове сменяли одна другую.

Постепенно она пришла в себя и, открыв глаза, вдруг краем глаза увидела, как рядом с ящиком в луже, точно мертвая рыба, плавают ее трусы. Выходит, в то утро их не поднимали в виде флага на шест и никто в шутку не надевал их на голову? Да, в такую погоду механикам и рабочим, скорее всего, не до шуток. Жюли поднялась с места, наклонилась и с силой пнула трусы. Вода из лужи брызнула ей на ноги, а трусы едва сдвинулись с места. Давно забыв о потерянном кружевном чепчике, Жюли даже не позаботилась поискать его, а поспешила уйти от этого места подальше.

Вернувшись в спальню, она в полном одиночестве принялась сушить туфли старой газетой, а с наступлением сумерек перестала поглядывать на дверь.

* * *

Доесть обед Констанции так и не удалось. С тарелки на нее во все глаза смотрела рыба, и Констанцию снова начало тошнить. Неужели шторм усилился? Невнятно извинившись перед соседями, она вернулась к себе в каюту и легла в постель. Поначалу (вдали от взглядов камбалы и миссис Томас) Констанция почувствовала себя лучше, но вскоре ей стали чудиться всевозможные существа, которые так и кишели в окружавшем их океане.

Ребенком Констанция любила часами сидеть в семейной библиотеке, склонившись над огромной красной книгой, украшенной черным с золотом заглавием «Чудеса Вселенной». В ней рассказывалось о природе, о науке, и она пестрела чудесными иллюстрациями, необычайно точными и реалистичными. «Невероятные ногти», «Татуированные жители островов», «Пушечное дерево». Сидя в просторном уютном отцовском кресле и греясь возле камина, Констанция с интересом и ужасом рассматривала страшных морских существ.

Она листала эту книгу столько раз, что теперь с легкостью могла представить каждое из этих существ: похожую на морскую змею рыбу с огромным ртом и извивающимся телом, свирепого кита, причудливую медузу под названием «португальский кораблик» с длиннющими щупальцами, от одного прикосновения которых наверняка можно взвыть от боли. Однако больше всего ее воображение поразили гигантские каракатицы. Одна из иллюстраций изображала громадного кальмара – морское существо с «присосками размером с кастрюльную крышку» атаковало корабль; на другой картинке мертвый кальмар обвивал деревянный столбик дряблыми щупальцами, покрытыми сотнями выпуклых глазков.

При одной мысли об этих существах Констанцию передернуло – они, конечно, не могут причинить вреда океаническому лайнеру, но что, если кто-то свалится за борт? Или «Париж», как в свое время «Лузитания», пойдет ко дну? Люди мгновенно окажутся в мире всех этих существ, промелькнула у нее в голове зловещая мысль, и Констанцию будто обожгло ледяной водой. В детстве родители изредка брали ее на берег, и вода Атлантического океана казалась ей тогда слишком холодной. Но если даже прибрежная вода Кейп-Кода казалась ей ледяной, что говорить о водах на такой немыслимой глубине посреди Атлантики?

Констанция налила себе из кувшина воды, сделала большой глоток и почувствовала, как холодная жидкость стекает по горлу в почти пустой желудок. Она села в кресло и попыталась отвлечься. Надо же, а ведь именно интерес к природе сыграл роль в ее благосклонности к Джорджу! Когда он за ней ухаживал, то часто во время прогулок по саду поверял ей тайны природы! Он мог случайно упомянуть, что у улиток есть крохотные зубы, или что стрекозы умеют летать взад-вперед, или что лишайник растет на северной стороне деревьев и служит природным компасом, или что вон та яркая звезда в небе – планета Марс… Констанция вздохнула. Как же так случилось, что Джордж посредством нескольких фактов покорил ее сердце? Неужели ей так отчаянно хотелось замуж? Может быть, после того как уехал Найджел, ей казалось, что Джордж – ее последний шанс? Да, что ни говори, чудеса Вселенной…

Констанция поставила на столик стакан с водой и взяла в руки «Загадочное происшествие в Стайлзе». Она дочитала роман еще утром, но пока не решила, какую надпись ей сделать, даря его Сержу. «На память о первом путешествии „Парижа“ от приятельницы Констанции»? Похоже на надпись школьницы. «Такому же страстному любителю детективов, как и я»? Слишком уж легкомысленно… Во время ужина она хотела подарить ему эту книгу на память о проведенных вместе днях (неужели прошло всего четыре?), но она так и не знала, что написать. Интересно, у него на уме романтический ужин? Или просто дружеский? Если бы она посмела в этой надписи выразить свои истинные чувства, она бы написала: «На память о моей несбыточной любви».

Когда в то утро Констанция лежала в постели и напевала «Лузитанию», она вдруг поняла, что влюблена в Сержа Шаброна. Сейчас с ней происходило то же самое, что в свое время, когда она познакомилась с Найджелом Уильямсом: в животе без конца что-то покалывало и она беспричинно заикалась. А главное, ее мысли, в каких бы направлениях они ни разбредались, всегда возвращались к нему. Но, несмотря на подобное состояние, Констанция знала, что о длительных отношениях с доктором не может быть речи, она ни за что не оставит своих дочерей. Кстати, не захватить ли с собой сегодня вечером семейные фотографии, чтобы Серж наконец узнал, что у нее есть муж и дети? Но тогда он решит, что она все это время его дурачила. И это его, вероятно, рассердит.

Констанция снова достала акварельные краски. Она открыла альбом с рисунком, начатым накануне, но после нескольких мазков недовольно поморщилась. Качка была такая, что она не могла провести ни одной ровной линии. К тому же рисунок получался какой-то детский.

Сами собой всплыли воспоминания о художниках, приятелях Фэйт. Констанция грустно вздохнула. Многие из них нарочно делали так, чтобы работы выходили далекими от реальности, – даже те, кто был по-настоящему одарен. Мишель, например, умел подмечать любую деталь: в кафе на салфетках он рисовал посетителей, и сходство было поразительным. Но когда он писал красками, из-под его кисти выходили какие-то странные измененные формы, сочетание цветов было самое что ни на есть нелепое, фигуры выглядели карикатурно…

Зачем он это делал? Почему намеренно писал не так, как надо, а с искажениями?

Фэйт и ее любовник-художник таскали ее по галереям, кафе и чужим квартиркам, таким же неухоженным, грязным, как и квартира ее сестры. Она видела, как Фэйт, не считая себя никому обязанной, делает все, что ей заблагорассудится.

Она же была послушной дочерью и всегда уважала желания своих далеко не идеальных родителей. В двадцать лет Констанция вышла замуж за приличного человека, и у нее началась серьезная, взрослая жизнь – она содержала в порядке дом, растила детей и тревожилась. Она видела, что ее сестра счастлива, и осознавала, что сама она такого счастья лишена, что в жизни ей чего-то недостает и что внутри у нее пустота. Однако то, что ее младшая сестра считает, будто она заслуживает свободу и счастье, приводило Констанцию в бешенство.

«Вернуться в Вустер? – изумленно повторяла Фэйт. – Для чего? Констанция, ты же прекрасно знаешь, что это не поможет. Нет, я остаюсь в Париже! – твердо заявила она. – Здесь для меня самое подходящее место».

Миссия Констанции, несомненно, провалилась – она вернется в Америку одна, и ей придется самой справляться с семейным кризисом. И как бы Констанция ни сердилась на Фэйт, она не могла не завидовать ее упрямству, смелости и легкомысленной убежденности в своей правоте. Как бы ей хотелось, чтобы у нее тоже хватило сил следовать своим наклонностям!

Констанция бросила взгляд на начатый ею рисунок и вдруг стала накладывать на него один длинный плоский мазок за другим, замазывая яркие краски рисунка до тех пор, пока вся страница не покрылась отталкивающим коричневым цветом. Констанция вырвала лист из альбома, скомкала его и бросила липкий комок в мусорную корзину. А потом, окрасив пальцы в алый, синий и желтый, выдавила из каждого тюбика краску и пустые тюбики вслед за рисунком отправила в мусорную корзину. Нет, живопись не ее удел.

* * *

– Пожалуйста, угощайтесь горячим шоколадом, – предложила Вера.

– Спасибо. Мне совсем немного, – ответила Эмма Рихтер.

Макса же гораздо больше интересовала игрушечная копилка, и он даже не поднял головы. Вера поставила копилку вместе со стопкой монет на письменный стол еще до прихода гостей. И Макс, едва вошел в каюту, сразу же принялся «кормить» собаку монетами.

Вера разлила какао по чашкам. Амандина с предельной осторожностью разнесла угощение и вернулась на свое место, в кресло возле Веры. Эмма и Амандина молча маленькими глотками отпивали какао, а Вера – она все еще ощущала жар – хотя и поднесла чашку к губам, не в силах была выпить ни глотка.

Когда монетки закончились, Макс потянулся за пирожным – судя по всему, на его любви к сладкому качка не сказалась ни малейшим образом.

– Какие у вас вкусные пирожные, мисс Камилла! – слизывая крем с уголков рта, воскликнул Макс.

Вера вздрогнула от неожиданности и улыбнулась.

Эмма, услышав это странное имя, бросила на сына косой взгляд, но поправлять его не стала.

– Да, очень вкусные, – повернувшись к хозяйке, сказала Эмма. – Спасибо вам, миссис Синклер, за приглашение. В такой тяжкий день, как сегодня, так хочется отвлечься.

– Спасибо, что вы пришли. – Слегка пошатываясь, Вера подошла к гардеробу. – Я подумала, Макс, что тебе они могут понравиться.

Она достала из шкафа марионеток: рыцаря и его даму.

– Родители мне подарили их, когда я была ребенком.

Макс подошел и дотронулся до рыцарского меча.

– Мне они очень нравятся, – сказал он.

– Хочешь, я устрою тебе небольшое кукольное представление? – спросила Вера.

– Хочу! Очень хочу! – воскликнул мальчик.

Вера села на кровать, а Максу протянула подушечку и предложила устроиться перед ней на полу.

– Так с чего же мы начнем? – не подавая и виду, что к этому представлению она готовилась почти весь день, задумчиво проговорила Вера.

Она взяла в руки кукол. Усатый рыцарь жестом поприветствовал публику и низко поклонился.

– Это Кавалер Меланхолии, а это… – Дама присела в реверансе. – Как же мы ее назовем?

– Хм… – Макс зажмурил один глаз и наморщил лоб. – А что если мы назовем ее Дейзи? – предложил он.

– Отличное имя. А это принцесса Дейзи. Однажды принцесса Дейзи узнала, что Кавалер Меланхолии потерялся в горах. «Я его спасу!» – воскликнула она.

– Это глупо! – рассмеялся Макс. – Принцесса спасает рыцаря! Все должно быть наоборот.

– Но Дейзи была волшебной принцессой, она обладала чудодейственной силой, – настаивала Вера. – Дейзи поняла, что много лет назад кто-то заколдовал этого доброго рыцаря чарами грусти. Посмотри на его лицо, на его глаза. Ты и сам, наверное, это видишь.

Вера подвела рыцаря к Максу, и он поклонился мальчику. Макс внимательно всмотрелся в нарисованное лицо марионетки и важно кивнул:

– Он и вправду грустный!

– Так вот переодетая принцессой волшебница дотронулась до щеки рыцаря и сказала: «Улыбнись, Кавалер Меланхолии!»

– О нет! – вскричал рыцарь. – Я не могу улыбнуться. У меня от улыбки болит лицо!

Рыцарь уткнулся лицом в руки, а Макс захихикал.

– О, мой друг, ты сможешь улыбнуться. Я тебе в этом помогу. И даже помогу рассмеяться!

Дама в руках у Веры пустилась в веселый танец, перевернулась вверх ногами, села на шпагат.

– Ха… ха… ха… – натужено рассмеялся рыцарь. Этот смех дремал в нем много лет. – Ха… ха… ха…

Он принялся ходить кругами и при каждом «ха», точно петух, вытягивал шею.

– Волшебница провела с ним все лето в горах, они ходили на прогулки, рвали цветы, танцевали и пели.

В руках у Веры куклы лихо танцевали и пели то тонкими, то басистыми голосами, при этом глаза Макса сияли от восторга.

– Когда лето подошло к концу, волшебница сказала рыцарю: «Чары разрушены! На тебе больше не лежит проклятие печали, и ты можешь быть веселым и счастливым до конца своей жизни! Однако теперь я должна буду тебя покинуть». – Кукла-принцесса поцеловала рыцаря в щеку и собралась уходить. – «Нет! Не уходи! – закричал рыцарь. – Это ты приносишь мне счастье! Если ты уйдешь, я снова стану грустным!»

Кукла-рыцарь, опустившись на одно колено, молитвенно сложила руки.

– Но я ведь научила тебя улыбаться и смеяться, радоваться и любить жизнь!

Принцесса протянула ему руку, чтобы он поднялся. Вера умолкла, у нее перехватило дыхание. На ресницу скатилась слеза, и она с нежностью посмотрела на внука Ласло. Зачарованный ее рассказом, мальчик, приоткрыв рот, во все глаза смотрел на кукол. Как бы ей хотелось, чтобы его счастье никогда не попадало в зависимость от воли других людей!

Эмму тронула и сама история, и печаль, с какой ее рассказала Вера. Она вспомнила любовные письма, написанные двадцать лет назад, и, украдкой взглянув на пожилую даму, подумала: «Интересно, как бы сложилась наша жизнь, если бы она эти письма прочла?» Макс тоже смотрел на Веру, недоумевая, почему представление так неожиданно оборвалось.

– А что случилось потом?

– Ну… – чуть не хлюпая носом, начала Вера. – А что, по-твоему, случилось?

– Волшебница… отправилась помогать своим волшебством другим людям. А храбрый рыцарь… – Макс на минуту задумался. – Он убил дракона и забрал его богатство!

– Вот это да! – воскликнула Вера. – Какой же ты сообразительный!

– Вы рассказываете интересные истории! И у вас самые лучшие игрушки! – с восхищением произнес Макс и украдкой бросил взгляд на механическую копилку.

– Спасибо, молодой человек. Поэтому я тебя к себе и пригласила. Я хочу подарить тебе копилку.

Макс от изумления открыл рот.

– Правда? – Не веря своей удаче, он повернулся к матери и, когда та утвердительно кивнула, бросился к письменному столу и двумя руками поднял игрушку.

– Тяжелая! – с довольным видом произнес он и, крепко прижимая к себе подарок, вернулся на свое место.

– А знаешь, Макс, – наклонившись к вознесшемуся на седьмое небо от счастья сыну, прошептала Эмма, – миссис Синклер была знакома с твоим дедушкой.

Мальчик встрепенулся и посмотрел сначала на мать, потом на Веру.

– Это было давно, когда твой отец был еще маленьким мальчиком. Наверное, твоего возраста, – робко сказала Вера. Она не ожидала, что Эмма заведет об этом речь. – Однажды летом мы встретились с ним в горах.

– Как Дейзи и рыцарь! – просиял Макс.

– Нет, ничего особенно интересного тогда не произошло, – с грустной усмешкой сказала Вера. – Не было ни волшебства, ни убитых драконов. Но твой дедушка, Макс, был прекрасным человеком. Представляю, как бы он радовался, что у него такой замечательный внук.

Макс широко улыбнулся и с серьезным выражением лица повернулся к Вере.

– Можно мне вас кое о чем спросить?

Вера заерзала в кресле: неужели мальчик решил, что она его бабушка?

– Да, конечно, – выдохнула она.

– У вас есть еще сантимы?

Вера расхохоталась, но ее хохот тут же обернулся приступом кашля.

– Нам пора идти, – поспешно поднявшись с места, сказала Эмма. – Спасибо вам за гостеприимство.

– И спасибо за копилку! – встав рядом с матерью и прижимая игрушку к груди, воскликнул Макс.

Вера, не вставая с места, внимательно посмотрела на мальчика и погладила его по голове.

– Я, Макс, получила огромное удовольствие от знакомства с тобой, – хрипло проговорила она. – Миссис Рихтер, спасибо за то, что вы его ко мне привели.

Женщины пожали друг другу руки.

Когда мать и сын вышли из каюты, Веру потрясла наступившая в комнате тишина. Она не слышала ни завывания ветра, ни корабельной сирены, только наступившую после ухода мальчика тишину. Ей будет не хватать этого ребенка, хотя они едва знакомы.

– Мэм, мне кажется, жар у вас стал сильнее, – сокрушенно проговорила Амандина.

Не прошло и нескольких минут, а служанка уже переодела Веру в халат, уложила в постель и сделала ей новый компресс.

– Может, и так, – отозвалась Вера, – но я чувствую себя гораздо лучше и думаю, что даже в такой шторм смогу уснуть.

* * *

Для Жюли в ее плохом настроении – не говоря о нескончаемой тошноте – работа в столовой стала сплошным мучением. Она настолько ослабла, что глиняные тарелки казались ей невыносимо тяжелыми. Расставляя посуду, она двигалась вдоль стола и без конца думала о Николае. Она ощущала боль в ноющем теле, тяжесть медальона на груди, тоску от того, что он ее отверг, и изумлялась его представлениям о любви. После ее похода в машинное отделение в ней стал закипать гнев – смесь злости со стыдом за свою глупость. А в такой шторм подобные мысли сил не придавали.

Не в силах продолжать работу, Жюли тяжело опустилась на скамью. Положив голову на стол, она поглаживала край выемки для удержания на месте тарелки в штормовую погоду. Положив свою крохотную руку в выемку, Жюли подумала: хорошо бы и для нее нашлось устройство, способное удержать ее от падения. Прошла минута, другая, и Жюли почувствовала, как ей на плечо легла широкая, загрубевшая от ожогов рука Паскаля.

– Милая, – заговорил он, – вы бледнее привидения! Хотите что-нибудь съесть? Или выпить? Скажите мне, чего вам хочется, и я приготовлю. Вам сразу станет лучше.

Жюли согласилась на стакан воды и неохотно сделала глоток.

– Похоже, в третьем классе почти все пассажиры чувствуют себя так же паршиво, как вы, – продолжал Паскаль. – Остальные работники справятся с вечерней работой и без вас. Идите прилягте.

– Вы так думаете? – с надеждой спросила Жюли. – А мадам Трембле? Она меня сегодня уже один раз отругала.

– Об этом я позабочусь. А вы марш в постель! Надеюсь, к утру будете свеженькая, как дождик. Ой, зря я про дождик…

Повар грустно усмехнулся и нежно погладил ее по голове.

Жюли брела по металлическому коридору, и ей навстречу из спальни выскочила Симона. Она ринулась по направлению к столовой. Жюли, к своему удивлению, заметила, что Симона, при том что она на двадцать минут опаздывала на работу, нашла время нарумяниться, напудриться и накрасить яркой помадой губы. Может, она завела себе дружка? Наверняка кого-то из пассажиров третьего класса.

– Куда это ты? – с подозрением глядя на Жюли, спросила Симона.

Неужели она решила, будто Жюли снова идет в гардеробную?

– Я нездорова, – кратко ответила она. – Паскаль говорит, мне нужно отдохнуть.

– Всеобщая любимица, а? – язвительно хмыкнула Симона, но неожиданно надула губы, сузила глаза и сладко пропела: – Между прочим, я сегодня днем видела Николая. Он пришел сюда после обеденной смены.

– Что? – Жюли схватилась за стену, чтобы не упасть. – Что он сказал? Он оставил мне записку?

– С какой стати? – улыбнулась Симона. – Мы с ним о тебе не говорили.

Жюли открыла рот. А Симона, виляя бедрами, зашагала в столовую. Тяжело дыша, Жюли растерянно поплелась в спальню. Выходит, когда она спустилась в машинное отделение и обнаружила там только этот мерзкий матрас, Николай был здесь. Он все-таки пришел сюда. Усталая, она устремилась прямиком к своей постели, но ее внимание отвлек беспорядок на кровати Симоны: макияж, повседневная одежда, дешевые украшения. Жюли вспомнила ее хитренькую улыбочку. Интересно, что Симона задумала? О чем же они говорили, если не о ней?

Зависть Симоны уже не знала предела: сплетни, оскорбления, бесстыдная ложь… Не может быть, чтобы Николай не спросил о ней! А может, Симона взяла у него записку и порвала ее? Или когда он пришел сюда, она заставила его забыть, зачем он пришел? Прошлой ночью Николай сказал, что любит ее, но, может, ему все равно, что одна работница, что другая?

Жюли вынула из шкафчика роман Жюля Верна и легла на постель. Открыв книгу, она достала обе записки Николая. Она сердилась на него, но еще больше сердилась на саму себя. Пробегая глазами по тексту его ужасно безграмотных, выведенных причудливым почерком строчек, она язвительным шепотом стала читать слово за словом.

– «Когда в тот день Вы поймали мою шляпу, – это было знамением. – Да, знамением ее глупости. – Надеюсь, Деве Марии удастся смягчить твое сердце». – Скорее, размягчить ей мозг.

Из книги выпало письмо Лоика, и, глубоко вздохнув, Жюли подняла его с полу. Она сравнила старый, посланный из окопов конверт, надписанный корявым почерком брата, с записками Николая. Чистенькие листы со словами, выведенными в безопасном месте – на океаническом лайнере, – с одним-единственным намерением – ее соблазнить. Если бы только были живы ее братья! Они бы разобрались с подлецом, посмевшим оскорбить их младшую сестру.

Со слезами на глазах Жюли вспомнила один из разговоров с Лоиком, когда им было лет по двенадцать. Они сидели, свесив ноги, на дощатых мостках и рассуждали об истории, которую накануне вечером рассказал им отец. В «Нелепых желаниях» говорилось о том, как джинн предложил бедному дровосеку загадать три желания, а тот загадал такие ужасные желания, что в конечном счете его жизнь стала хуже, чем была прежде. Они с Лоиком грелись под солнцем и рассуждали, какие желания самые безопасные, и пытались придумать такие, которые ни одному джинну не удалось бы обратить во зло.

– Золото! – бросая камушек в воду, провозгласил Лоик. – С ним уж не прогадаешь. Или, скажем, найти сокровища на берегу Сены? Тут тебе сразу и приключение, и деньги.

– Но в рассказах жадность всегда оборачивается бедой, – возразила ему Жюли. – Мне кажется, лучше всего пожелать хорошей работы. Тогда ты сам заработаешь себе деньги.

Она бросила взгляд на океан и указала на огромный лайнер «Франция».

– Вот бы поработать на таком корабле! Приключение так приключение!

Они еще немного поговорили о богатстве, а потом Жюли смущенно упомянула свое менее практичное желание: она завела речь о мужской любви и преданности. Подразнив сестру, Лоик обнял ее за плечи.

– Я уверен, Жюли, что ты когда-нибудь найдешь себе хорошего человека. – Он улыбнулся. – А если не найдешь, всегда можешь рассчитывать на меня!

Жюли перевела взгляд на записки Николая – на буквы с завитушками, на льстивые слова, на необычный подарок. Похоже, ее желания сбылись. Она получила работу, о которой мечтала. Правда, приключением здесь и не пахло, работа была нудной, а жизнь под ватерлинией, без солнца и свежего воздуха, мерзкой. Что же касается мужской любви…

Усмехаясь, она еще раз перечитала записки, смяла их в комок и сжала в кулаке. Получается, что она, как тот дровосек, загадала нелепые желания; и ее, как и дровосека, джинн обвел вокруг пальца.

* * *

Океан по-прежнему бушевал; Констанция сидела одна в каюте, и на душе у нее становилось все тревожнее и тревожнее. Выбросив из головы мысли о страшных морских существах и недостижимой любви, она надела шляпу, перчатки и вышла из комнаты. Толком не зная, куда ей пойти, она решила начать с гостиной – кто знает, может быть, там она снова встретит тех забавных англичан. Однако, к ее разочарованию, на чаепитие почти никто не явился, а у тех, кто пришел, вид был мрачный или тоскливый. (Неужели они тоже устрашились морских чудовищ или вообразили себя в ледяной воде? Или их просто замучила тошнота?) А не пойти ли ей снова в парикмахерскую? Но нет, она все еще прекрасно выглядит. В такую погоду на палубе делать было нечего, а из-за качки в спортивном зале тоже вряд ли происходило что-либо занятное, вроде бокса или фехтования, так что в конце концов Констанция решилась на библиотеку.

Сев в глубокое кресло, она рассеянно перелистывала последний номер «Дамского путеводителя» и размышляла о Серже. Она была разочарована тем, что он к ней ни разу не заглянул, и пыталась вообразить, какие процедуры он проводит сейчас с пациентами. Ей было ужасно не по себе. Она никак не могла выбросить из головы песню «Когда Лузитания пошла ко дну». Как она ни старалась, ей не удавалось заменить ее на другую – «Я воображаю, что нравлюсь тебе».

Констанция грустно вздохнула, бросила журнал на стол и проследила взглядом, как от качки он медленно сполз на пол. Нет, библиотека не то, что ей надо, слишком уж здесь тихо, а она и так столько часов подряд наедине со своими мыслями. Надо искать что-то другое.

Проходя мимо бара второго класса, Констанция услышала смех. Она приостановилась, прислушалась к приглушенным звукам веселья и вспомнила, как приятно провела время с англичанами накануне. «А почему бы и нет? – подумала она. – Может быть, это именно то, что мне нужно».

Констанция открыла дверь и вошла. В небольшой уютной комнате в углу поблескивала хромированная стойка, а позади нее за позвякивающими бутылками сияло зеркало. На табуретах, склонившись над стойкой, сидели четверо среднего возраста мужчин и потягивали коктейли.

Не успела Констанция войти, как все четверо обернулись на нее. Она в нерешительности бросила взгляд назад в коридор, но не двинулась с места, а лишь смущенно улыбнулась. Кто же знал, что здесь одни мужчины? Однако теперь, когда они ее увидели (и продолжали на нее смотреть), ей показалось еще более неловким развернуться и уйти.

– Здравствуйте! Здравствуйте! – все четверо с американским акцентом приветствовали ее. – Пожалуйста, заходите! Присоединяйтесь к нам!

Констанция робко подошла к стойке бара, и один из мужчин тут же уступил ей свой табурет.

– Мне, пожалуйста, чашку чая, – обратилась она к бармену.

– Чай? Нет, выпейте с нами коктейль! Позвольте угостить вас чем-нибудь особенным!

Они сгрудились вокруг нее, лукаво улыбались, и у всех четверых блестели глаза. Констанция, слабо протестуя, отрицательно покачала головой, но они продолжали ее уговаривать, и она согласилась. Отвлекаться так отвлекаться!

– Отлично! – воскликнул мужчина в коричневом костюме. – Какой именно вам бы хотелось? «Ромовый пунш»? «Манхэттен»?

– В такой мокрый день я бы посоветовал сухой мартини, – подняв бокал и рассмеявшись собственной шутке, сказал седовласый. – А как насчет того, чтобы даме выпить «Белую даму»?

– Эй, Луи! – крикнул седовласый.

Какой фамильярный тон! Словно «Париж» – кабачок, где он далеко не первый год завсегдатай. Правда, на борту корабля и для нее время текло странным образом – каждый день равнялся нескольким годам на суше.

– Нашей приятельнице, пожалуйста, «Белую даму».

– Так как вас зовут? Откуда вы родом? Расскажите нам о себе!

Судя по всему, мужчины, распивающие коктейли, о правилах приличия не слишком-то заботятся. Однако Констанции польстило, что к ней проявили такое внимание.

– Меня зовут Констанция Стоун. Я родом из города Вустера штата Массачусетс, – ответила она.

– Рад с вами познакомиться, Констанция Стоун из города Вустера штата Массачусетс, – подмигнув, отозвался седовласый. – Меня зовут Джон Креншоу, а это Мартин, Альберт и Сай. Мы все из Нью-Йорка.

Мартин поднял бокал и провозгласил тост.

– За друзей, старых и новых!

– За друзей!

«Белая леди» в бокале на длинной ножке, украшенная черешней и долькой апельсина, выглядела весьма соблазнительно. Констанция взяла бокал в руку и с минуту держала его в нерешительности, пытаясь понять, как лучше всего приступить к коктейлю, чтобы не опрокинуть фрукты себе на колени. Наконец она сделала крохотный глоток, и, хотя напиток на ее вкус был слишком крепким, она улыбнулась довольно и подняла бокал за здоровье ее замечательных компаньонов.

Наслаждаясь коктейлями, мужчины рассказывали истории, случившиеся во время их путешествий: о забавных недоразумениях между иностранцами, злоключениях на железных дорогах, о занятных попутчиках. Когда они пошли по второму кругу, Констанция, вступив в беседу, рассказала о богемных художниках, встреченных ею в Париже, и они от души смеялись ее остроумным описаниям их «сборной» моды и произведениям искусства «со сдвигом». Но она ни словом не упомянула Фэйт и свою миссию – ни то ни другое не имело сейчас никакого значения.

Выпив второй коктейль, Констанция с удовольствием отметила, что ее поведение вполне непристойно. Так на нее не похоже! Она поймала в зеркале свое отражение – покачивая бокалом в красивых пальцах, она улыбалась, как Чеширский кот. Констанция едва себя узнавала! Она перевела взгляд на бармена Луи и прочла в его глазах неимоверную скуку – ее присутствие в этой мужской компании его, видно, ничуть не удивляло. До чего приятно, когда тебя никто не знает…

Корабль неожиданно накренился, и Констанция, изящно восседавшая на краю табурета, покачнулась и упала на пол. Мужчина, которого ей представили как Альберта, подскочил к ней со словами:

– Надеюсь, вы не ушиблись? – И помог ей подняться на ноги, а седовласый Джон погрозил ей пальцем.

– Нашей белой леди больше не наливать! – Увидев, как она покраснела, он рассмеялся.

Констанция вдруг вспомнила о предстоящем ужине. Который час? Без четверти семь. Серж должен зайти за ней в восемь.

– Боже мой! – прикрыв рот рукой, ужаснулась она. – Мне пора! Но я вам, господа, очень благодарна за такой занимательный вечер!

– И нам было очень приятно, – с вежливым поклоном заявили они и помахали ей на прощание.

– Позвольте мне, мисс, проводить вас до каюты, – предложил Джон. – Я ни за что не прощу себе, если вы по дороге рухнете в воду.

* * *

Вера лежала в постели, укрытая одеялами, и дрожала от озноба. За час до этого она проснулась, чувствуя, как температура резко пошла вверх. Она рассеянно подумала: не началась ли у нее болезнь, которую Робинзон Крузо называл «малярией», когда тебя бросает то в жар, то в холод и постоянно хочется то сбросить с себя одеяло, то снова тепло укрыться.

– Максимилиан, – пробормотала она. – Максимилиан Ласло.

С той минуты как Вера проснулась, она думала об этом мальчике, о детях вообще и о своем бесплодии. Думала о том, что умирает, «не оставляя никакого потомства», будто она обреченный римский император или член королевской семьи. В этом смысле Ласло повезло: его изящный рот и красивые руки перешли по наследству к этому чудесному ребенку.

Материнство, наверное, доставило бы ей удовольствие, но она, скорее всего, повторила бы ошибки своих родителей. Вместе с их богатством Вера унаследовала и их эгоизм. Подобно им, она, для того чтобы сполна насладиться жизнью, в конце концов отдала бы детей на попечение слуг (правда, они избежали бы грозного надзора бабки).

Впрочем, Вера никогда не жалела, что у нее не было детей и той невероятной ответственности, какую они накладывают на родителя. Но до чего бы ей хотелось, чтобы у нее были братья и сестры! Как бы она любила своих племянников и племянниц! Она вообразила себя крестной матерью и принялась выбирать им имена: Чарлз Алексис, Персиваль Кэмпбелл, Кассандра Грейс. Она бы с удовольствием критиковала брата или сестру за их ошибки в воспитании детей, а сама, когда заблагорассудится, брала бы детей с собой в необыкновенные поездки и баловала их экстравагантными подарками. А когда бы они подросли, она приглашала бы их на дорогие обеды в «Плазу», беседовала бы с ними о сексе и предложила им первую сигарету. Они бы ее обожали – своих родителей так любить просто невозможно.

Рассеянно теребя жемчужное ожерелье, Вера страницу за страницей листала дневник. Вот самые ранние воспоминания: на Б – Музей редкостей Ф. Т. Барнума, на К – Корнелия, чернокожая служанка, которая в поисках свободы пришла к ним из Мэриленда. А вот описания Парижа в период его расцвета и рассказы о писателях и художниках, с которыми она была знакома. На Н – Натали Барни и ее сафическое окружение, на С – Сильвия Бич и шекспировская театральная компания.

Она взяла в руки другой том, первый из тех двух, где записи велись согласно числам, и погрузилась в воспоминания. Краткий перечень вех ее личной жизни: № 1 – умерший ребенок. Улица Монж, дом № 5… Многочисленные путешествия: 28 дней на Святой земле, 101 градус жары в Афинах (она в длинной юбке, блузке с пышными рукавами и в корсете), дюжина фьордов. Вера пролистала страницы последнего тома, с улыбкой разглядывая рисунки и карикатуры, пока не дошла до Первой мировой войны: 350 снарядов, обстрел Парижа из пушек на железной дороге, неизменная паника, страх; 16 друзей отбыли в иной мир, кто солдатом, кто мирным жителем – все они стали жертвами войны. Вера листала страницы, перечитывала коекакие отрывки, пока не добралась до заключительного ненаписанного рассказа «Х пересечений».

Все это, от неординарного до самого обычного, от уродства и ужаса до красоты, от восторга до печали, – все это ее жизнь. Не о чем жалеть и нечего оплакивать. И некого винить. Она сама принимала решения и сама рисковала – таким вот она была человеком. Что же теперь делать с этим богатством без наследника? Она снова бросила взгляд на пиратскую карту – на каком в точности месте находится эта Х?

Вера сняла очки и кончиками пальцев промокнула капельки пота под глазами. Неожиданно она услышала безутешный плач младенца. Резкие, требовательные крики. Странно, в этой поездке она впервые слышала плач ребенка. А может быть, это нечто другое? Скрежет какогото механизма? Нет, вне всяких сомнений, это вопль новорожденного. У ее парижской соседки было восемь детей, и Вера прекрасно знала, как плачут младенцы от недовольства.

Этот ребенок требовал, чтобы его покормили или поменяли ему пеленки. Вере захотелось пойти и помочь младенцу – казалось, он плакал у нее за дверью. Но рядом с малышом наверняка есть мать или няня, и они пытаются его успокоить.

Перестав обращать внимание на крики, Вера задумалась над тем, что эти три дневника в потрепанных обложках, с поблекшими чернилами и обветшалыми страницами, написанные не знаменитым исследователем или известным государственным деятелем, а маленькой старушкой, выведшей каждую их строку подержанной ручкой, может быть, не такое уж сокровище. Вполне возможно, человек посторонний, который сам всех этих событий не пережил в отличие от нее, не сочтет эти дневники такими уж занятными и впечатляющими.

Разложив у себя на постели три книги, Вера призналась самой себе, что все ее рассказы, написанные через много лет после описанных в них событий, не всегда отражали правду. В этих рассказах она многое умышленно упустила – история ее жизни предстала в них искаженной. О некоторых близких друзьях Вера не сказала ни слова, о своей семье почти не упомянула, зато какихто едва знакомых ей людей она описала с мельчайшими подробностями. А история с Ласло…

Два дня назад он в ее мемуарах занимал едва заметное место, так, занятное знакомство, не более. В ее рассказе он не представал как человек, оставивший след в ее жизни, и встреча с ним не казалась таким уж значительным событием. И тем не менее с того дня как она познакомилась с его сыном и узнала о его смерти, Ласло Рихтер, точно привидение, преследовал ее днем и ночью. Она без конца думала о значимости этого краткого знакомства, и более того, постоянно размышляла о том, чем оно могло бы обернуться.

Вера посмотрела в сторону двери – крик младенца не утихал. Она тяжело вздохнула. Хрупкая, зависимая от других, с испорченным зрением и нетвердой походкой, этот последний год Вера сама чувствовала себя младенцем.

Она прекрасно знала, что отказывается всерьез отнестись к приближающейся смерти. Не один месяц подряд она спасалась от нее в этих дневниках, возвращаясь к своему прошлому и пытаясь найти убежище в молодости, в лучших годах своей жизни. Теперь же Вера задавалась вопросом: не отказывается ли она отнестись всерьез и к своей жизни? Неужели до конца дней она будет перечитывать полуправду о бывшей Вере, о той жизнерадостной, но эгоцентричной персоне, какой она была до болезни? Будет перечитывать рассказы, подчеркивающие лучшие черты ее характера и скрашивающие ее недостатки, прозу, рассчитанную на сочувствующего читателя?

Только прежде ей не приходило в голову, что этим читателем будет она сама.

Как все это жалко! Чем такое умирание лучше умирания ее бабки? В последние годы жизни Камилла Райт Синклер постепенно рассталась со своим прошлым и стала жить лишь настоящим. Каждая минута ее существования казалась ей первозданной, а все, что с ней происходило, невиданным и совершенно новым.

Вера перевела взгляд на Амандину – та сидела у окна и, не сводя глаз с разъяренного неба, гладила шелковистое ухо Биби.

– Вы когданибудь слышали, чтобы дети так долго кричали?! – неожиданно сердито воскликнула Вера. Мрачные мысли не давали ей покоя, но вину за них почемуто хотелось свалить на плачущего младенца. – Этот ребенок не умолкает уже не менее получаса!

Амандина удивленно посмотрела на Веру.

– Я, мэм, ничего не слышу.

* * *

Проведя час за коктейлями в приятной беседе с мужчинами из Нью-Йорка, Констанция уже с меньшим волнением думала о предстоящем ужине в каюте Сержа – она была готова болтать и смеяться с ним так, как только что болтала и смеялась с Джоном Креншоу и его приятелями. Однако лишь только она начала переодеваться – надевать новые чулки, застегивать сорочку, обувать изящные черные туфли, – ее снова охватила тревога. Действительно ли она нравится доктору? Честный ли он человек? Если он начнет ее обнимать, сможет ли она ему сопротивляться? Надо ли с самого начала рассказать ему о своей семье? Стоит ли спросить о его собственной?

В половине девятого Констанция услышала стук в дверь и вдруг снова засомневалась: следует ей идти или нет? Она бросила взгляд в зеркало, приняла серьезный вид и тут же сама себе улыбнулась. Она принимает все это слишком всерьез! После недолгого ужина Серж проводит ее в изумительный бальный зал, где она примет участие в галапредставлении для высшего общества. Уж об этом вообще не стоит беспокоиться! Констанция убрала детективный роман в расшитую бисером сумочку, разгладила платье и открыла дверь.

– Констанция, простите меня, пожалуйста, за опоздание. – Смущенно улыбаясь, Серж протянул ей прелестный букет тюльпанов; он все еще был в рабочем халате. – Сегодня у меня не протолкнуться. Только приму одного пациента, как в дверь входят четверо!

Констанция дрожащей рукой приняла тюльпаны. Теперь, когда Серж стоял рядом с ней, она не в силах была притворяться, будто он вроде тех мужчин в баре, всего лишь знакомый. Констанция, смущенно краснея, посмотрела на Сержа.

– Спасибо, Серж, – пробормотала она. – Они очень красивые.

– Но у вас нет вазы? – заметил он, поискав глазами, куда бы поставить цветы. – О чем я только думал? Давайте пока оставим их в раковине.

Слегка коснувшись ее руки, он взял цветы и положил их в раковину.

– Идемте? – спросил Серж, поворачиваясь к ней и протягивая руку.

Они прошли по длинному коридору в носовую часть корабля, где находилась каюта доктора. В коридорах никого не было: одни ужинали в столовой, другие уже вернулись в свои каюты и приготовились спать.

– Боюсь, качка и дождь здорово испортят сегодняшнее представление, – сказал Серж. – Многие пассажиры плохо себя чувствуют, и народу, видимо, придет совсем немного. А в хорошую погоду на палубе вешают гирлянды или китайские фонарики и оркестр играет до рассвета.

– Как жаль, что погода испортилась, – отозвалась Констанция. Ей так хотелось сказать что-нибудь меткое, но рядом с Сержем она совершенно терялась.

Проходя под аркой, она подумала вдруг о том, что Серж два раза упомянул танцы под луной, и это, вероятно, значило, что за все эти годы он не раз танцевал до рассвета. Действительно ли он испытывает к ней особые чувства?

– Вот мы и пришли! – Серж открыл дверь в каюту.

Они вошли в маленькую гостиную со встроенными полками, письменным столом, обеденным столиком, пухлым креслом и кушеткой на двоих. Окно в комнате было больше окна в каюте Констанции, но в тот вечер в нем ничего не было видно.

– Поскольку это первый выход «Парижа», домашнего уюта у меня еще нет, – сказал Серж, – но здесь довольно удобно. Как видите, я не успел переодеться к обеду, но через минуту-другую я буду готов.

Он слегка поклонился и исчез в соседней комнате.

Констанция положила сумочку на стол, но садиться не стала. Ей очень хотелось хоть что-нибудь узнать о Серже, и она принялась изучать гостиную. Она подошла к письменному столу. Он был покрыт толстым стеклом, под которым лежали открытки с видами Ниагарского водопада, Эдинбурга и горы Монблан. Рядом с изящной мраморной чернильницей и подставкой для перьевой ручки лежала аккуратная пачка официальных бумаг с записями, сделанными его наклонным почерком. Чернильный набор был привинчен к столу – в носовой части корабля качка была намного ощутимей. Констанция скользнула взглядом по книжным полкам. Помимо французских медицинских томов она заметила несколько романов. Кроме Конан Дойля были и произведения Эдгара По, Бальзака, Золя, и недавнее издание «Le Fantôme de l’Opéra». Она провела пальцем по корешкам. Серж Шаброн был явно человеком опрятным, хорошо образованным и к тому же с тонким вкусом.

Из книги «Призрак оперы» выглядывал кончик фотографии, словно снимок служил закладкой. Бросив виноватый взгляд на дверь спальни, она взяла с полки книгу в надежде найти в ней детскую фотографию Сержа. Наверное, он будет на ней в окружении большой французской семьи? А может быть, это снимок, на котором он предстанет в военной форме?

Но то была фотография трех маленьких детей. Констанция внимательно вгляделась в нее, и по выражению их ярко блестевших глаз и по лукавым улыбкам она решила, что они, должно быть, того же возраста, что и ее дочери. Это были его дети? Ей показалось, что она заметила некое фамильное сходство. Вздохнув, она положила снимок на место и села на кушетку. Если продолжить поиск, то, наверное, попадется и фотография жены.

Констанция подозревала, что Серж не холостяк, слишком уж он красив и привлекателен, чтобы женщины его не заметили, но поднимать эту тему она не собиралась. Как говорится, молчание красноречивей слов, и Серж, видно, тоже решил о своей семье не упоминать. Когда он, излучая обаяние, явился к ней в каюту с букетом тюльпанов, она готова была забыть и Джорджа, и дочерей, притвориться, будто она незамужняя женщина и согласна завести с ним роман. Однако после созерцания фотографии – чем-то его дети были похожи на ее собственных – она поняла, что вряд ли на это решится. Наверное, ей следует сейчас же уйти.

И тут в комнату вошел Серж – в смокинге, лихо закрученные усы, на губах удалая улыбка.

– Официанты появятся в любую минуту, – взглянув на часы, сказал он. – Я попросил их прийти около девяти часов.

Он сел на кушетку рядом с Констанцией, и она мгновенно почувствовала запах лавандового мыла и одеколона.

– Из-за всей этой спешки я не успел вам сказать, до чего вы сегодня хороши, – проговорил Серж и поцеловал ей руку. – Я взял на себя смелость заказать нам шампанское. Надеюсь, вы его любите?

Констанция вежливо кивнула, но, чувствуя еще большую неловкость и не доверяя своему голосу, не решилась даже высказать согласие вслух. Когда же их уединение было нарушено стуком в дверь – два официанта вкатили в комнату накрытый длинной белой скатертью столик, – она облегченно вздохнула.

Официанты укрепили на месте столик, один поставил на него бокалы для шампанского, другой – достал бутылку и вытащил из нее пробку. Они принялись было сервировать стол на двоих, и Констанции показалось (а возможно, это было только в ее воображении), что они перебросились понимающими взглядами. Констанция же приняла решение, что этот ужин будет исключительно дружеским. Она услышала, как Серж отпустил официантов («Я, мальчики, сам все сделаю»), и они, поклонившись, вышли из комнаты. Приняв твердое решение, Констанция теперь чувствовала себя намного спокойнее.

– A votre santé! За ваше здоровье! – Серж поднял бокал.

– Будем здоровы! – ответила она и сделала глоток. От прохладных пузырьков ее мысли, похоже, еще больше прояснились. И через минуту бокал Констанции был пуст.

– О! Шампанское вам явно по душе! – удивленно подняв брови и широко улыбнувшись, воскликнул Серж.

Он поднял серебряную крышку, а под ней оказалось блюдо с дюжиной устриц, уложенных на лист зеленого салата. Серж взял в руку устрицу, выжал на нее лимон (она, кажется, сжалась и вздрогнула) и протянул ее Констанции.

– Наверняка есть тьма замысловатых приспособлений – щипцов и всякого такого прочего, чтобы расправляться с ними, но, честно говоря, самое лучшее – есть их руками. Решайтесь – попробуйте!

Констанция поднесла ракушку ко рту и попробовала ее содержимое. Доктор Шаброн следил за ней с нескрываемым любопытством. Констанция ощутила на языке нечто скользкое и противное и, только запив этот склизкий комок, точно гигантскую таблетку, шампанским, проглотила его.

– Неужели так отвратительно? – увидев выражение ее лица, спросил Серж и тут же съел две-три устрицы.

Вытерев руки салфеткой, он снова повернулся к Констанции.

– А чем вы сегодня занимались? Какие-нибудь увлекательные события произошли?

Серж смотрел на нее выжидающе, и Констанция решила, что о своих новых приятелях из бара лучше ему не рассказывать – он мог подумать, будто она что ни день выпивает в компании незнакомых мужчин, а упасть в его глазах ей отнюдь не хотелось.

– Да так, ничем особенным, сражалась со штормом, как и все остальные, – ответила она. – Да, кстати, у меня для вас кое-что есть.

Констанция вынула из сумочки книгу и протянула доктору.

– Я сегодня дочитала этот роман и хочу подарить его вам, – отвечая Сержу улыбкой на улыбку, сказала она. – В память о нашей дружбе.

Последнее слово она произнесла с нажимом.

– Спасибо, Констанция. – Серж мгновенно открыл титульный лист и увидел, что на нем ничего не написано. – А вы не могли бы его подписать?

– Конечно, могу, – отозвалась она, – только боюсь, из-за качки будет дрожать рука.

Она взяла с его письменного стола ручку, обмакнула в чернила и вывела: «Ваш друг Констанция Стоун».

Серж с легким разочарованием прочел надпись, закурил «Галуаз» и снова поблагодарил ее за книгу.

– На обратном пути во Францию вашему подарку не будет цены. Я уверен, что прочту этот женский детектив с превеликим удовольствием, женщины всегда казались мне загадкой! – Серж тихо рассмеялся и затянулся. – Но еще приятнее то, что эту книгу до меня прочли вы, – почти с тоской добавил он. – Как же мне будет вас не хватать!

– Мне с вами, Серж, тоже было необычайно приятно, – едва слышно, с придыханием проговорила Констанция.

Серж наливал ей шампанского, а она не сводила глаз с его рук, посмотреть ему в глаза у нее не хватало смелости.

– Некоторые путешествия слишком короткие, – заметил он. – Я вам не рассказывал, что до войны работал в компании «Вест-Индия». С каким удовольствием я в своей белой форме с белого океанического лайнера сходил на землю то в порту Тринидада, то на Антильских островах, то в Венесуэле… Ах, Констанция, если бы только мы сейчас вместе с вами плыли в Тринидад!

Серж нежно взял ее за подбородок и заглянул ей в глаза.

– Это было бы чудесно, – пробормотала Констанция, но быстро спохватилась. – Нам перед галапредставлением, наверное, надо что-то поесть?

– Что верно, то верно! – согласился доктор и, подняв следующую серебряную крышку, стал накладывать на тарелки кусочки ветчины, фаршированные яйца и белую спаржу.

Серж снова бросил взгляд на Констанцию, резко поставил тарелку на стол и покачал головой.

– Констанция, рядом с вами я о еде и думать не могу.

Сказав это, он и сел рядом с ней – так близко, что коснулся ногой ее ноги.

– Глядя на вас… Вы знаете, что черты вашего лица безупречны? – погладив ее по щеке, прошептал он. – Совершенно безупречны.

– Серж, – взволнованно заговорила Констанция, но он пальцами нежно прикрыл ей губы.

– Я не хочу, чтобы с прибытием в Нью-Йорк наши отношения закончились, – сказал он, – но сегодня у нас последний вечер на этом корабле…

Серж нежно коснулся затылка Констанции и притянул ее к себе. Он взъерошил ей волосы, затем губами принялся ласкать ей ухо, а потом игриво и страстно поцеловал ее в губы. В его поцелуе были и нежность, и напористость. Констанцию словно обдало теплой волной, расслабив и одновременно возбудив ее. Все тело ее затрепетало. И хотя ей хотелось, чтобы эти ласки продолжались, она, задыхаясь от волнения, решительно отпрянула.

– Серж, – с вымученным упреком проговорила она.

Затем выпрямилась и дрожащей рукой потянулась за бокалом, лихорадочно подыскивая подходящую тему для разговора. До той минуты как они отправятся на вечеринку и присоединяться к другим, ей нужно было занять его любым, пусть самым ничтожным разговором. От шампанского, корабельной качки, запаха табачного дыма с примесью одеколона у Констанции кружилась голова, и она никак не могла придумать, о чем бы ей с ним поговорить.

– Вы считаете, к тому времени как начнется вечеринка, дождь уже прекратится? – чуть заикаясь, наконец выдавила из себя она.

– Ах, Констанция, – Серж, тяжко вздохнув, взял ее за руку, – должен признаться, что мне куда больше по нраву наша вечеринка на двоих. Я не хочу вас ни с кем делить.

Он поднял бокал.

– За богиню красоты Афродиту!

Серж притянул Констанцию к себе и принялся страстно и умело ее целовать, а она, дрожа, закрыла глаза и еле слышно простонала. Он стал ласково поглаживать ее пышную грудь и нежные бедра, и она уже отвечала на его поцелуи и его разгоравшуюся страсть, как вдруг перед ее глазами мелькнула фотография. Но не та, где были изображены незнакомые ей дети, а та, что принадлежала ей. На этой, так хорошо знакомой ей фотографии улыбки ее дочерей стали постепенно сменяться выражением растерянности, страха и отвращения. Констанция резко отстранилась от Сержа.

– Нет, Серж, я не могу, – чуть не плача, сказала она.

– Но, Констанция, я от вас без ума! И я знаю, что вы ко мне питаете те же чувства.

– Мне очень жаль, – вставая, проговорила она. – Очень жаль.

Она стояла на пороге, держась за дверь, чтобы не упасть, и вбирала в себя свежий воздух. От вечерней прохлады ее опьянение почти выветрилось. Серж, от возбуждения не в силах двинуться с места, все еще сидел на кушетке.

– Констанция, не уходите! – выкрикнул он. – Констанция!

Выходя, она обернулась.

– Да, более подходящего имени для меня и не найти[16], – сказала она и ушла.

* * *

В спальню с шумом ввалились работницы третьего класса, из-за громкого смеха их слов было не разобрать, и Жюли мгновенно пробудилась от тяжкого сна. Вечерняя смена закончилась. С тяжелой головой и неприятным вкусом во рту Жюли приподнялась на постели, ей казалось, что она весит тысячу фунтов, не меньше. Она спустилась с кровати и поплелась в ванную комнату, а девушки вокруг бросали на нее косые взгляды и перешептывались. Жюли так и проспала все это время в рабочей форме, и теперь форма была помята, и казалось, что сидит она на ней криво. Жюли никто не дразнил, но никто с ней и не здоровался. Их предводительницы Симоны в комнате не было.

Ополоснув лицо и прополоскав рот, Жюли вышла в коридор. Идти в спальню у нее не было ни малейшего желания; эта набитая двухъярусными кроватями комната стала для нее враждебной территорией, работницы третьего класса не хотели иметь с ней ничего общего, а остальные были к ней равнодушны. Жюли снова вспомнила о Николае. С того первого утра в порту Гавра он был к ней дружелюбен. Он преследовал ее, он желал ее, говорил, что любит. Жюли вспомнила его любовные записки, порванные и скомканные, они лежали у нее под подушкой, вспомнила о подаренном ей медальоне. Может, он просто где-то задержался?

Жюли хотелось, чтобы он объяснил, что все-таки случилось, но снова спуститься в машинное отделение ей было просто не под силу. Придется подождать, пока он к ней явится сам. Так будет лучше в любом случае – пусть не думает, будто ей невтерпеж. Жюли заглянула на кухню, но Паскаля там уже не было; она забрела в общую комнату, но в ней было не продохнуть от сигаретного дыма, и она не продержалась там и минуты. Ей так хотелось подышать свежим воздухом, и хотя на море все еще штормило, она решила выйти на палубу.

Она толкнула тяжелую дверь, и ее мгновенно обдало прохладой. Дождь прошел, и пронизанный холодом воздух почти сразу привел ее в чувство. Глубоко дыша, Жюли шагала по палубе мимо гигантской катушки с намотанной на нее веревкой, мимо перевернутых вверх тормашками шезлонгов, как вдруг впереди мелькнула чья-то фигура – в углу, прислонясь к стене, стоял какой-то крупный мужчина. Жюли улыбнулась – это был Николай.

Ни на миг не задумываясь, что она ему скажет, Жюли бесшумно двинулась к Николаю. Луна почти скрылась в облаках, завывание ветра заглушало ее шаги, подкрасться к нему незаметно не составит никакого труда. Николай стоял в одиночестве с закрытыми глазами, с чуть приоткрытым ртом, а его большие руки покоились на каком-то стоявшем перед ним предмете. На бочке? На вентиляционном отверстии? Что он делает на таком холоде? Уже в двух шагах от него она увидела, как переменилось выражение его лица. Голова резко дернулась вверх, тело напряглась. Он схватил стоявший перед ним предмет, и в руке его оказался клок волос. Перед ним была женская голова.

Жюли не шевелилась. Николай открыл глаза, медленно сосредоточил взгляд на Жюли и усмехнулся, а женщина, поднявшись с колен, встала рядом с ним.

– Видишь, Николай? Я знаю, как доставить мужчине удовольствие!

Это был голос Симоны. Она потянулась, чтобы поцеловать Николая, но он резко развернул ее в другую сторону.

– Симона, – явно забавляясь, проговорил он, – ты ведь знакома с Жюли.

Симона, увидев каменное лицо Жюли, расхохоталась.

– Что? – задрав вверх голову и ухватившись за Николая, вскричала она. – Пришла поучиться?

Глядя на них в упор и ожидая, что Николай хоть что-то ей объяснит, Жюли постояла еще с минуту. Но Николай не произнес ни слова. Он лишь самодовольно усмехнулся и схватил Симону за грудь. Жюли развернулась, чтобы бежать прочь, а ей вдогонку раздался восторженный крик Симоны:

– Ах ты озорник!

Почти добежав до двери, Жюли споткнулась о шезлонг и поцарапала колено. Они смеялись ей вслед, она это чувствовала, но слышала лишь завывание ветра.

Интересно, догонит ее Николай? Но что он может теперь ей сказать? Жюли пробрала дрожь, и она, обхватив себя руками, попыталась согреться. Зачем она позволила ему до себя дотронуться? Ей вспомнились сияющие свинячьи глазки Симоны. Неужто ей это приснилось? Симона стоит на коленях на ледяном металлическом полу с заткнутым ртом, и это ее величайшая победа? Пусть берет его. Жюли теперь ненавидела их обоих.

Ей некуда было идти, не с кем поговорить, и она пробралась в темную кухню. Подойдя к длинному прилавку, провела кончиками пальцев по чистой прохладной поверхности. Заметив подставку для ножей, вытащила самый длинный, тот, которым Паскаль резал рыбу, и провела рукой по его лезвию. Вдруг в углу что-то зашевелилось. Жюли в ужасе замерла и, съежившись, прижалась к стене. Выставив вперед нож и дрожа, она прислушалась: может, это отзвук шагов Николая? Пытаясь разобраться, что происходит в дальнем конце комнаты, Жюли напряженно вгляделась во тьму. Возле двери мелькнул кошачий хвост.

– Буря, – облегченно вздохнув, пробормотала Жюли. Она лишь сейчас поняла, что все это время стояла не дыша.

Кошка с нахальным и гордым видом повернулась мордой к Жюли. В зубах у нее оказалась мышь. Жюли вздрогнула и отшатнулась. Бросив нож, она выбежала из кухни. Кошки-мышки. Эта игра была хорошо ей знакома. Она, подобно глупой мышке, сама полезла кошке в пасть.

Находиться в третьем классе Жюли сейчас было невмоготу, и она побрела в середину корабля, а по дороге снова всплыли мысли о Николае и его жестокости. Она ведь искала ему оправдание – необузданная страсть влюбленного в нее мужчины и прочее, – но теперь она прекрасно понимала, что произошло. Она Николаю доверилась, а он бессердечно ею воспользовался. В свое время Лоик откровенно описывал зверства на войне, но то, что в мирное время люди способны на подобную жестокость, она не могла себе даже представить.

Жюли взбиралась по лестницам, шагала по коридорам – этим металлическим траншеям в заклепках – подальше от удушающей жары, подальше от шума моторов. Длинные коридоры, запертые двери… Она не понимала, где оказалась, но, проклиная качку и хватаясь за поручни, продолжала идти вперед.

Добравшись до верхней палубы, она, глубоко вдохнув холодного воздуха, не раздумывая, двинулась к борту корабля и устремила взгляд на бурлящий могучий океан – океан, из-за которого ее выворачивало наизнанку.

Жюли схватилась за перила и сжала их с такой силой, что у нее побелели пальцы. Она наклонилась вперед и, скользнув взглядом вдоль обшивки корабля от одного иллюминатора до другого, попыталась определить уровень каждого из иллюминаторов. Шестой? Седьмой? Жюли перегнулась за борт и провела рукой по крашеным заклепкам – бесчисленным корабельным родинкам, усеявшим всю обшивку до самой воды и ниже ватерлинии. Неужели с отправления лайнера прошло всего несколько дней? В тот первый день, когда Жюли, перегнувшись через борт, смотрела на воду, она была потрясена расстоянием от палубы до поверхности воды. В ее памяти вдруг всплыли два стоявших рядом с ней матроса, и, при воспоминании непристойной шутки одного из них, ее передернуло от отвращения.

Николай… По спине пробежали мурашки, внутри все заныло. Чтобы ее одурачить, не нужно никакого хитрого джинна, достаточно сладкоречивого мужчины. Интересно, он и Симону – с ее жабьей кожей и беззубым ртом – уверял, что она красавица? И тоже говорил ей, что любит ее? Вспомнив, с какой отвратительной усмешкой он схватил Симону, Жюли закатила глаза и от стыда залилась краской. Какой она была дурочкой! Жюли коснулась родинки над губой. Последняя идиотка. С таким недостатком она, конечно, была падка на лесть.

Отодвинувшись от перил, Жюли потянулась за медальоном Святой Девы Марии, Смягчающей Сердца. Завтра Симона наверняка ее потребует – она ведь считает, что эта вещь теперь по праву принадлежит ей. Интересно, сколько женщин до нее носили его золотую приманку? Скольких красавиц он с ее помощью обвел вокруг пальца?

– Я буду последней, – пробормотала Жюли.

Жюли всмотрелась в благонравное лицо мадонны и плюнула в него. Она сорвала с шеи медальон и изо всех сил – а братья научили ее отличному броску – швырнула за борт. И, не желая наблюдать за его падением, отвела взгляд. И вдруг Жюли увидела, что к шатким перилам ковыляет женщина.

Старушка в клетчатом халате, опираясь на палку и прижимая к себе сверток, медленно двигалась в ее сторону. Что у нее завернуто в одеяло? Младенец? Жюли следила, как старушка с безумно развевающимися на ветру волосами, осторожно ступая, упорно, шаг за шагом движется к краю палубы. Но вот она подалась вперед и, уронив палку, ухватилась за перила. Кажется, она плачет? Старушка прижала сверток к груди и поцеловала его.

С ужасом наблюдая за ней, Жюли скользнула вдоль перил навстречу незнакомке, и как только она приблизилась к ней – та все еще ее не замечала, – Жюли мгновенно узнала хрупкую фигуру и морщинистое лицо. Та самая богатая дама, встретившаяся ей у дверей доктора, та самая, что улыбнулась, увидев, как она танцует с Николаем. Что она делает? Она ведь не собирается расправиться с беспомощным существом?

Старушка в нерешительности положила сверток на перила и вытерла глаза. Стоя теперь всего в ярде от женщины, Жюли увидела, как ее лицо озарилось решимостью. Старушка двумя руками схватила сверток и, чуть не свалившись за борт, занесла его над головой.

– Не смейте! – закричала Жюли и бросилась к женщине, чтобы отобрать у нее то, что она хотела бросить в волны. – Не смейте!

Но было поздно. Вера растерянно повернулась к Жюли. А, та самая работница из третьего класса, что вальсировала на палубе… Почему она так расстроена? Неужели ей хотелось заполучить эти дневники в наследство? Вера с любопытством посмотрела на девушку. С какой это стати?

– Младенец! Младенец! – закричала Жюли и разрыдалась.

– Вы тоже его слышали? Он все еще плачет? – расчувствовавшись, спросила Вера. – Где он?

Констанция, погруженная в свои мысли, торопливо шагала к себе в каюту, как вдруг услышала плач. У перил стояли две женщины. Одна, совсем крохотная, в легком не по погоде платье, а другая в халате, с седыми развевающимися волосами. Та, что повыше, бросила в море какой-то сверток. Ей не послышалось, что кто-то крикнул слово «младенец»?

Не раздумывая, Констанция ринулась к женщинам, но ее обдало ледяной водой, и она, насквозь промокшая, задыхаясь, ухватилась за перила.

Жюли безутешно плакала, а Вера, ничего не понимая и держась за перила, гладила по голове рыдающую девушку, пытаясь ее успокоить.

– Что случилось? – тяжело дыша, спросила Констанция.

Она вмиг узнала ту и другую – она видела их в приемной у доктора. Молодая француженка в помятой форме и старая аристократка в халате и жемчужном ожерелье. Что они тут делают? Да еще в компании друг друга?

– Она бросила в море младенца! – сквозь слезы воскликнула Жюли и в ужасе указала на Веру.

– Что? – Вера от изумления опешила. – О чем вы? Я этого младенца даже не видела.

– Я видела, как вы принесли его в одеяле и бросили в воду! – Жюли метнула на Веру обличительный взгляд. – Я стояла рядом и все видела!

Вера с минуту-другую не сводила глаз с Жюли, потом улыбнулась:

– Да, наверное, это в какой-то мере было мое дитя…

Она увидела на лицах женщин ужас и отвращение.

– Это были мои дневники, – поспешила пояснить Вера. – Я завернула их в шаль. Но это были мои дневники, и больше ничего.

Жюли ошеломленно смотрела на Веру. Девушка дрожала и никак не могла остановить рыдания.

– Неужели они были такие скандальные, что пришлось их выбросить в воду? – недоверчиво глядя на старушку, спросила Констанция.

– Нет, дело вовсе не в этом. – Лицо Веры скривилось в жалкой улыбке. – Я читала их, перечитывала, а недавно засомневалась: правда ли то, что в них написано?

Они с минуту стояли молча и вдруг услышали принесенные ветром звуки галапредставления. Празднества в бальном зале в точности походили на новогодние: музыка, аплодисменты, взрывы смеха и хлопушек. На холодной пустой палубе казалось, будто это приглушенное веселье доносится из другого мира.

– Здесь холодно, – стуча зубами, сказала Констанция и убрала со лба мокрую прядь. – Надо идти.

Никто из них не был одет по погоде, и все три, стоя на шаткой и скользкой палубе, промокли.

– Простите, что я вас напугала.

Вера повернулась к Жюли.

– Но это были всего лишь… дневники. – Последнее слово она произнесла как-то смущенно. – А сейчас надо пойти согреться.

– Нет, я пока не могу, – не сводя взгляда с черного сливавшегося с морем горизонта, пробормотала Жюли и болезненно поморщилась.

Она и помыслить не могла, чтобы вернуться сейчас в третий класс: она была не в силах встретиться лицом к лицу с Симоной. И столкнуться с Николаем у нее тоже не было ни малейшего желания. Единственным ее пристанищем сейчас была палуба.

– Я не могу вернуться к себе. Пока не могу. – У Жюли задрожал подбородок, и она снова расплакалась. – Господи, как я ненавижу этот корабль!

Вера, сняв руку с перил, ласково обняла ее за хрупкие плечи. А Констанция, подойдя с другой стороны, встала рядом.

– Вы когда-нибудь были в каюте первого класса? – приветливо спросила девушку Вера. – Почему бы вам не пойти ко мне? Вам обеим. Закажем себе чай…

Жюли замерла на всхлипе: глаза ветхой старушки блестели, волосы развевались – ну вылитый персонаж из сказки. Добрая волшебница, фея, и если уж она что-то тебе пожелает, ее пожелания не пойдут прахом. Жюли согласно кивнула и отошла от перил.

Констанция подняла с палубы палку и протянула Вере.

– Я с удовольствием составлю вам компанию, – тепло улыбнувшись, сказала она. Эти женщины вызывали в ней любопытство.

Поддерживая друг друга, они двинулись с палубы. Тело Веры изнывало от боли, она едва держалась на ногах. Войдя в каюту, они застали Амандину в кресле, а у нее на коленях – Биби.

– Извините за беспокойство, мэм. Я знаю, что должна быть в своей комнате, – с явным облегчением проговорила служанка, – но от Биби никакого покоя, такой лай стоял!

– Ничего страшного, Амандина, – присаживаясь на край постели, с улыбкой сказала Вера. – Ваша помощь нам сейчас весьма пригодится. Нам срочно нужны полотенца, мы все промокли, и крепкий чай. И… шоколадный торт. А почему бы и нет? И вот что еще, Амандина, – посмотрев на миниатюрную Жюли, добавила Вера, – девушке немедленно надо переодеться. Вы не могли бы найти ей какую-нибудь одежду? Скажем, платье длиной чуть ниже колена.

Амандина посмотрела на девушку, которая неуклюже ей поклонилась, а потом на даму, которую она прежде видела в приемной у доктора. Если она не ошибалась, то эти женщины были изображены рядом с ее хозяйкой на той дрянной фотографии в «Атлантике». Старая служанка, покачав головой, достала чистые полотенца. Да, с мисс Верой не соскучишься. И все-таки Амандина, тревожась о Вере, обрадовалась, что ее хозяйка, несмотря на растрепанный вид, выглядела совсем неплохо. В такую погоду с температурой потащилась на палубу! Старая служанка раздала женщинам полотенца и принялась рыться в сундуке.

Констанция посмотрела на себя в зеркало и грустно вздохнула: ее тщательно уложенные парикмахером волосы напоминали морские водоросли. Что ж, тут уж ничего не попишешь. Сегодня вечером она их расчешет и выпрямит, а завтра уложит в привычный пучок на затылке.

Вера тоже посмотрела в зеркало и в нем – позади своего портрета в трещинах – увидела отражение трех женщин. Все они вытирали полотенцами руки и приводили в порядок волосы, каждая из них сейчас проходила свой – отличный от других – этап жизни. «Молодая девушка, мать семейства и старуха, – думала Вера. – И моя жизнь подходит к концу».

– Вот эти должны подойти, – подавая Жюли кучу платьев, сказала Амандина и, обернувшись к Вере, добавила: – А теперь пойду закажу вам чай и сладкое.

Жюли изучающе осмотрела комнату: прекрасного качества дерево, тонкий фарфор, обитая изысканными тканями мебель. Никакого голого металла и в помине! Она глубоко вдохнула: аромат свежих цветов, пчелиного воска и духов. Теперь понятно, почему людям нравится путешествовать на океанических лайнерах.

– Здесь так легко дышится, – сказала она Вере.

– Что есть, то есть, – расчесывая спутанные волосы, подтвердила Вера. – Тебе, дорогуша, надо все-таки переодеться во что-то поприличнее. Вон там ванная комната.

Когда Жюли вернулась из ванной, Вера и Констанция, накинув на плечи полотенца, уже расположились в креслах. Жюли облачилась в один из Вериных нарядов попроще и, чтобы он не волочился по полу, туго затянулась пояском. В этом платье Жюли сразу же почувствовала себя совсем другим человеком – нет, она больше не замученная морской болезнью работница третьего класса, которой на грязном матрасе овладел бесчестный механик. Похоже, в ее страданиях эта уродливая рабочая форма сыграла немалую роль. Если бы только в каюте первого класса был камин, она бы, не задумываясь, сожгла ее. Да, жаль, что в комнате нет огня, подумала Жюли и подсела к Вере и Констанции.

– Этот наряд вам к лицу, – с улыбкой заметила Констанция. – Совсем другой человек.

– Так приятно избавиться от черной одежды, – сказала Жюли.

Вера протянула ей тонкую шаль.

– Накиньте на плечи, – произнесла она. – Какая же я глупая. Отличную кашемировую шаль выбросила в море!

Она снова повернулась к Констанции.

– Вы начали рассказывать мне о своем путешествии. Вы, дорогуша, тоже путешествуете одна?

Констанция твердо решила, что в этой поездке никому о своей личной жизни ничего не расскажет, и вдруг, запинаясь, начала выкладывать все начистоту.

– Видите ли, все дело в моей матери. Она всегда была… весьма болезненной. А в этом году на Рождество совсем расклеилась. – Констанция прикусила губу и бросила взгляд на собеседниц. Те слушали ее спокойно и кивали с понимающим видом. – Она перестала говорить… и мыться. – Констанция умолкла, ей нужно было собраться с духом. – А отец, дойдя до предела, послал меня в Париж, чтобы я привезла домой мою младшую сестру.

– Ваша сестра живет в Париже? – удивилась Жюли.

– Она там уже около года, – ответила Констанция. – Прошлым летом Фэйт путешествовала по Европе… и осталась в Париже. Разумеется, вопреки воле родителей.

– Но ваша сестра с вами вместе не возвращается… – заметила Вера.

– Да, она отказалась ехать… – Констанция нахмурилась. – Она думает только о себе. Она слишком счастлива в Париже со своим французским дружком и приятелями-художниками, ей до семьи и дела нет. Одна мысль обо всей этой истории приводит меня в бешенство!

– Да, вам, уверена, приходится нелегко, – вздохнула Вера. – Наверное, эта история в вашем городе навела немало шуму.

Констанция в ответ мрачно кивнула.

– Но скажите мне, пожалуйста, что смогла бы сделать по возвращении домой ваша сестра?

– Помогла бы мне справиться с этим бременем! – воскликнула Констанция.

Она перевела взгляд с одной собеседницы на другую в надежде найти сочувствие и поддержку, но на лицах женщин отразилась лишь полная растерянность.

– По правде говоря, – не поднимая глаз и сдерживая слезы, снова заговорила Констанция, – сами мы ничего сделать не можем. Матери нужен особый уход. В больнице. В этом моя сестра не помощница.

– Я вам очень сочувствую, – прошептала Жюли.

– В каждой семье такие сложные отношения… – сказала Вера. – И в них так трудно разобраться! Что же касается вашей сестры, то склонить себя к правильному поступку бывает весьма нелегко.

– Это верно, – тихо отозвалась Констанция, вспомнив, как еще час назад усы доктора Шаброна нежно щекотали ей шею.

– Я сама долгое время жила в Париже, – снова заговорила Вера, – и редко приезжала домой. Живя во Франции, ты не только любуешься окружающей тебя красотой, впитываешь в себя историю, наслаждаешься вкусной едой… Тут все дело в свободе. Женщина, по крайней мере американка, – Вера почтительно кивнула Жюли, – во Франции чувствует себя свободной. Она словно заново открывает себя и делает то, что ей доставляет истинное удовольствие. – Вера грустно улыбнулась. – И это такой соблазн! Я уверена, что дело тут не во французском дружке. Вашу сестру прельщает свобода.

Констанция уже готова была что-то возразить, но не знала что. Действительно, такой жизнью, какой сейчас жила ее сестра, жить в Вустере было невозможно.

В эту минуту в дверь постучали и в комнату вошла Амандина. Следом за ней появился официант: на письменном столе он сервировал чай, а рядом с чайником водрузил шоколадный торт.

– Прошу всех к столу, – устало произнес официант и вышел из каюты, а следом за ним собралась уходить и старая служанка.

– Спокойной ночи, дорогая Амандина, – улыбнулась ей Вера. – Сегодня вечером вы, как обычно, были незаменимы.

Вера разлила чай и подняла свою чашку.

– Леди, я очень рада, что наконец с вами познакомилась, – кивнув Констанции и Жюли, произнесла она. – Хотя память последнее время часто меня подводит, уверена, что в этой поездке я вас уже встречала, и не раз! Меня зовут Вера Синклер.

– Я тоже рада познакомиться с вами. Меня зовут Констанция Стоун, – сказала Констанция и с удивлением подумала, что действительно странно, почему они до сих пор не знакомы.

– А меня зовут Жюли Верне.

Сидя в комнате у этой старушки в ее платье, с красными от слез глазами, после того как она плакала у нее на груди, Жюли подумала о том, что эти представления излишни.

– Истинное удовольствие с вами познакомиться, – твердо повторила Вера. – В этот последний вечер моего последнего путешествия о более приятной компании нельзя было и мечтать.

– Последнего? – спросила Констанция. – Почему же последнего?

– После многих лет жизни за границей я возвращаюсь домой в Нью-Йорк, – ответила Вера. – Почему я это делаю, точно не знаю… Но там и останусь, а Атлантику больше пересекать не буду.

– Давайте выпьем за наше совместное путешествие! – с улыбкой провозгласила Констанция и чокнулась чашками с Верой и Жюли.

– Скажите, а где впервые пересеклись наши пути? – спросила Вера.

– В приемной врача, – не задумываясь, ответила Жюли.

– В самый первый день, – добавила Констанция.

– А вчера вечером, – Вера повернулась к Констанции, – не вы ли шли вместе с доктором в столовую?

– Верно, это была я. Доктор пригласил меня поужинать за капитанским столом, – робко объяснила Констанция.

Она посмотрела на Веру и Жюли, но те преспокойно пили чай и, казалось, ничуть не были удивлены ее сообщением.

– Это было изумительно.

– Доктор весьма обаятельный мужчина, – со знанием дела констатировала Вера.

– И настоящий джентльмен, – мысленно сравнив его с Николаем, добавила Жюли.

– Да, пожалуй… Впрочем, не знаю, – грустно сказала Констанция. – Он со стороны кажется идеальным, верно? В последние несколько дней я только об этом и думала. – Она умолкла и тяжело вздохнула. – Перед тем как я увидела вас на палубе, я вышла из его каюты. Мы вместе ужинали. Но дело оборачивалось слишком уж… романтично.

– О, в этом нет ничего дурного! – рассмеявшись, заявила Вера.

Констанция сняла с пальца перстень с эмалью и подняла вверх руку. Обручальное кольцо казалось теперь тоненьким, как проволока, а ее рука крупной и малопривлекательной.

– Я замужем, – сказала Констанция, – и, думаю, он тоже женат.

Она заглянула в лица собеседниц, ожидая, что они ее немедленно осудят. Многие из ее знакомых – и миссис Томас тому яркий пример – радуются чужим промахам. Они, видимо, считают, что недостатки других поднимают их на новые высоты. Но здесь, в этой комнате, ее признанием никто не был шокирован, и никто ее не клеймил.

– Понятно, – не сразу откликнулась Вера. – А вы любите своего мужа?

– Не знаю, – ответила Констанция и сунула перстень в сумочку – больше она его не наденет. – Несмотря на свои недостатки – а у кого их нет? – он хороший человек. Он наш кормилец… – Констанция умолкла и смущенно пожала плечами.

– Когда я была моложе, – бросив взгляд на свой портрет, сказала Вера, – я познакомилась с человеком по имени Ласло Рихтер. Мы с ним влюбились друг в друга, а потом он мне признался, что у него есть семья – жена и сын. Я решила поступить, как в таких случаях положено, и тут же порвала с ним. В последние несколько дней я все время об этом думаю. И я больше не уверена, что мое решение было правильным.

– Почему? – изумленно подняв брови, спросила Констанция.

– Он вернулся к своей семье, но не прошло и полугода, как он покончил с собой, – бесстрастно проговорила Вера.

Ее мрачные слова на мгновение повисли в воздухе.

– Я только недавно об этом узнала. – Вера снова умолкла, в ее взгляде мелькнули боль и растерянность. – Я здесь на корабле встретилась с его сыном – он оказался моим соседом по столу! И он, естественно, во всем винит меня. А вдруг мы все были бы счастливее, если бы я тогда не совершила этого правильного поступка?

– Может быть, – кивнув Вере, сказала Констанция. – Но у меня дети. Три дочери. Я бы ни за что не смогла их оставить. Они – часть меня. Моя лучшая часть, – тихо произнесла Констанция, и ее глаза увлажнились. – И хотя я высокого мнения о Серже Шаброне, я даже не знаю, свободен ли он. И не знаю, искренни и честны ли его намерения.

– Оставлять свою семью очень рискованно, – печально сказала Жюли. – Кто знает, что нас ждет в будущем? Я имею в виду, женщине может казаться, что ее любят, а на самом деле ее просто используют.

Вера внимательно посмотрела Жюли. Откуда у этой молоденькой девушки такой цинизм?

– Жюли, что случилось? – спросила Вера. – Когда я видела вас в последний раз, вы кружились по палубе с какими-то мужчиной и радостно улыбались.

– Он сказал, что любит меня, – запинаясь, проговорила Жюли. – Но это все было сплошное вранье. Я такая глупая!

– Нет, вы не глупая, – хором возразили ее собеседницы.

– Глупая, – повторила Жюли. – У меня никогда раньше не было поклонников. В моем родном городе никто не проявлял ко мне интереса.

Жюли указала пальцем на родинку и резко надавила на нее, словно хотела ее стереть раз и навсегда.

– А с ним я почувствовала себя привлекательной, даже красивой. – Жюли смущенно покачала головой. – Я думала, мы влюблены! Я знаю, это звучит нелепо, мы ведь были знакомы всего несколько дней.

Констанция сочувственно ей кивнула. До чего же сходны их истории! В этой поездке они обе познакомились с мужчиной, увлеклись им и в конечном счете оказались в его объятиях.

– Я бы никогда… – заикаясь и сдерживая слезы, снова заговорила Жюли. – Я сказала ему «нет»… Я раньше ни с кем даже не целовалась!..

– Он воспользовался вашей беспомощностью? – спросила Вера и, вспомнив танцевавшего с крохотной Жюли гиганта, вздрогнула.

– Я сказала ему «нет», но он меня не слушал. Он меня заставил… – тяжело дыша, проговорила Жюли и, чтобы подавить рыдания, отхлебнула чаю.

Она готова была показать им синяки на руках, но, кажется, им никаких доказательств не требовалось.

– А сегодня утром он уже забыл обо мне. Вечером он был с другой!

– Господи, – прошептала Констанция. – Как это тяжело.

Она произнесла эти слова спокойно, но внутри у нее все клокотало. Похоже, у них с Жюли не так уж много общего, Серж не только преподнес ей цветы и угостил шампанским, он предоставил ей выбор. Да, у нее был выбор.

Вера погладила Жюли по медно-рыжим волосам.

– Что теперь будет со мной? Кому я теперь нужна?! – Она закрыла лицо руками и расплакалась. В голове одно за другим пронеслись слова, которыми соседки обзывали Шанталь. – Никому.

– Это не так, – уверенно возразила Вера. – Нам внушают, будто с потерей девственности мы теряем и всякую надежду, но это неправда. Многие женщины до свадьбы оказывались в таком же положении, как и вы. Признаюсь, в том числе и я. И это не помешало мне выйти замуж. В действительности никто ничего и не заметит.

Вера протянула Жюли носовой платок, и та, понемногу успокаиваясь, вытерла глаза.

– Все эти правила не так уж строги, как кажется, – сказала Вера. – Чего только в жизни не случается!

– Я уверена, Жюли, что вам встретится стоящий человек, – поддержала ее Констанция. – Вы теперь не такая наивная, как прежде, только и всего. И в следующий раз вас уже не обведут вокруг пальца. И вы не влюбитесь в первого попавшегося мужчину, – коснувшись обручального кольца, добавила Констанция.

– Может, вы и правы, – усмехнувшись, сказала Жюли. – Не велика потеря. Русский смазчик с татуировками и грязными руками!

Жюли в гневе выплевывала слово за словом, но, заметив, что обе женщины улыбаются, с усмешкой покачала головой.

– Да мои братья его бы и на порог не пустили…

Поделившись своими тайнами, женщины почувствовали облегчение, но вместе с тем и усталость. Констанция сняла с плеч полотенце, сложила его вдвое и постелила на полу. Кажется, «лечение разговором» доктора Фрейда – совсем неплохая идея.

– Мне, пожалуй, пора вернуться к себе в каюту и переодеться во что-нибудь сухое, – сказала Констанция и вдруг ощутила, что ее волосы все еще пахнут табаком и одеколоном Сержа. – А еще лучше, приму горячую ванну.

– А вы, Жюли? – спросила Вера. – Хотите остаться на ночь в моей каюте? Вы можете поспать в моей постели, я все равно не сплю по ночам.

– Спасибо, мадам Синклер, но думаю, что в этом нет нужды, – ответила Жюли. – Я уже в состоянии вернуться в третий класс.

– Вы уверены? – спросила Вера.

– Я не хочу, чтобы подумали, будто я прячусь, – сказала Жюли, – или что мне следует чего-то стыдиться.

– Удачи вам, – прошептала Вера.

– А давайте завтра встретимся пораньше и вместе пообедаем? – предложила Констанция. – Скажем, часов в одиннадцать?

– Замечательно, – сказала Вера. – Давайте встретимся прямо здесь. Если будет хорошая погода, мы сможем с верхней палубы наблюдать за приближением нью-йоркских островов.

– Отлично! – воскликнула Жюли, совершенно забыв, что на «Париже» она не пассажирка, а работница. – Я заодно и верну вам одежду.

Жюли в обе щеки расцеловала Веру и Констанцию и повернулась, чтобы уйти.

– Au revoir! – крикнула она уже в дверях. – Спасибо!

Жюли завернулась в шаль и ушла в сторону женской спальни, в носовую часть корабля ниже ватерлинии.

* * *

Констанция уже стояла в дверях, когда Вера, чуть поколебавшись, схватила ее за руку.

– Констанция, прежде чем вы уйдете, я хочу вас кое о чем попросить, – с серьезным выражением лица сказала Вера. – До того как вы покинете корабль, поговорите еще раз с доктором Шаброном.

Констанция открыла рот от изумления – ее мать никогда не давала ей советов.

– Чтобы впоследствии не испытывать сожалений, попрощайтесь с ним как положено. Если вы этого не сделаете, потом без конца будете гадать, к чему могли бы привести ваши отношения.

Констанция согласно кивнула, но она не была уверена, что решится на это. Она ужасалась своему поведению и больше не доверяла Сержу, уж лучше избегать с ним встреч, избегать любыми путями.

– Мне бы хотелось вам кое-что подарить, – снова заговорила Вера. – Эта вещь может вам пригодиться.

Она полезла в карман халата и достала коричневую с перламутром ручку, вид у нее был далеко не новый.

– Страшно не хотелось выбрасывать ее в море. Наверное, я чересчур сентиментальна. Все мои дневники написаны этой ручкой. А теперь, когда дневников у меня больше нет, она мне ни к чему. – Вера улыбнулась Констанции. – Стоит свои мысли и чувства изложить на бумаге, как сразу же становится легче на душе.

– Спасибо, – чуть покраснев, сказала Констанция. – Очень красивая ручка.

– Мне ее оставил незнакомец. Наверное, именно поэтому она вам тоже достается от незнакомки.

– Я вас уже не считаю незнакомкой, – поцеловав Веру в морщинистую щеку, сказала Констанция. – Только не знаю, о чем мне писать.

– Я пыталась описать историю свой жизни, – устало заметила Вера, – но обнаружила, что правда ускользает прямо из-под пальцев. Что ж, спокойной ночи, дорогая.

– До завтра, – ответила Констанция. – Приятных снов.

* * *

Констанция зашла к себе в комнату, и в ту же минуту на глаза ей попались тюльпаны. Медленно развязывая ленточку, она вспоминала подробности своего мимолетного романа с доктором Шаброном: медицинский осмотр в клинике, подаренные им цветы и фрукты, ужины и танцы, его подчеркнутую вежливость и комплименты, его поцелуи и ласки. Она всмотрелась в алые язычки пламени, красовавшиеся в каждом тюльпане, и вспомнила, как однажды Джордж объяснил ей, что эти язычки вызваны вирусом.

Укоряя себя за глупость, Констанция подумала: что, если Серж разработал некую тайную схему? Сначала он покоряет хорошеньких пассажирок корзиной с фруктами, потом ужином за капитанским столом, а после этого приглашает их на ужин к себе в каюту? Что, если вместо того чтобы спорить о скорости корабля, как это делает кое-кто из пассажиров, члены экипажа заключают пари, с какой скоростью доктор покорит очередную красотку? Не исключено, что открытки с видами Ниагарского водопада и горы Монблан присланы ему бывшими пассажирками на память о безнадежных романах.

– «Единственный роман корабельного доктора», – насмешливо, театрально произнесла Констанция.

Как можно это объяснить? Она сердито покачала головой. Почему несчастливая женщина вечно воображает, будто радости жизни являются исключительно в облике мужчины? После того как она сбежала от Сержа, от его лести и комплиментов, у нее произошла увлекательнейшая встреча: началась она с драматической сцены на шаткой палубе, а завершилась откровенной, сердечной беседой в чудесной уютной каюте. Как легко и просто было говорить с Верой и Жюли – обе немало выстрадали, обе отнеслись к ней с пониманием и теплотой.

Жюли права: любовь всегда сопряжена с риском. Серж заявил, что не хочет, чтобы их отношения кончились с прибытием в Нью-Йорк, но как долго они бы продлились? Еще одно путешествие на пароходе? Или два? Постой, о чем это она? Констанция бросила тюльпан в раковину. При чем здесь доктор Шаброн? Она ведь замужняя женщина. Не все ли равно, он искренне влюбленный холостяк или коварный женатый мужчина, который в каждой поездке заводит по роману. Она ни за что не оставит свою семью. Джордж – отец ее детей, и он всегда будет ей самой надежной опорой.

С глазами, полными слез, Констанция открыла иллюминатор и начала один за другим выбрасывать тюльпаны в море. Она не создана для приключений, и ей не нужны эти иностранные свободы. Она преданная дочь, и ее место в родном городе рядом с родителями, мужем и дочерьми. Констанция поднесла последний тюльпан к носу, понюхала его – он источал едва ощутимый малоприятный запах пыльцы – и бросила цветок в воду.

Иллюминатор был все еще открыт, и холодный соленый воздух обдувал ей лицо. А почему бы не выбросить заодно и перстень, подумала Констанция. Она представила, как все выброшенные с лайнера предметы, все эти отвергнутые сокровища медленно падают в воду, а потом проплывают мимо китов и гигантских кальмаров и постепенно опускаются в мутную глубину. Впрочем, перстень выбрасывать не стоит. Пусть останется на память о сестре и о ее собственном безрассудстве.

Она закрыла иллюминатор и начала снимать с себя мокрую одежду.

* * *

Неторопливо расчесывая волосы, Вера не сводила взгляда с темного иллюминатора. Поначалу в нем отражался лишь ее призрачный облик, но потом, чуть сдвинувшись в сторону, она увидела, что буря стихла и океан успокоился.

– Наверное, я своим даром усмирила Нептуна, – сказала себе Вера. – Приятно все же, что хотя бы в ту минуту, когда я выбрасывала дневники, появились возможные их читатели.

Но это уже не имело значения. Теперь она наконец-то сможет читать то, что пишут другие.

Вера встала с постели, пересекла комнату, достала из саквояжа подарок Чарлза и, подойдя к столу, где стоял нетронутый шоколадный торт – женщинам явно было не до него, – отрезала себе большой кусок. Она задумалась о своих собеседницах – славные, умные женщины. К чему им читать ее дневники? Они всего лишь старушечьи выдумки. Если бы только она могла поделиться с этими двумя своими истинными знаниями – мудростью женщины, прожившей бестолковую жизнь.

Снова сев в кресло у окна, Вера принялась за торт. Она смаковала каждый кусочек: сладко-горький шоколад, привкус абрикоса, воздушные взбитые сливки. С той минуты как она заболела, во рту у нее, можно сказать, не было ни крошки. Жидкости, жидкости и жидкости! Вера не могла их больше видеть. Вот бы сейчас с ней рядом сидел маленький Макс! Она бы с таким удовольствием с ним поделилась! Вера мгновенно представила, как мальчик с набитым ртом весело уминает кусок за куском. И ей тут же вспомнилось, как восторженно он следил за кукольным представлением. «Радость ты моя – Рыцарь Меланхолии».

Облизывая ложку, Вера снова подумала о том, как бы все сложилось у нее – или, вернее, у Ласло, – если бы она тогда не сбежала, а должным образом с ним попрощалась. И почему она решила, что ей следует написать ему прощальную записку? До чего же она была склонна к театральности!

Поначалу Вера сочла встречу с семейством Рихтер роковым совпадением и несчастьем. Но теперь, несмотря на скорбь и чувство стыда, она была рада тому, что это случилось. И дело не только в том, что она узнала правду о Ласло – это неожиданное известие для нее кое-что прояснило, – но и в том, что она увидела в Максе его продолжение. Вера считала себя везучей, ей везло на скачках, в карточных играх, в рулетку. Возможно, эту встречу тоже можно считать везением.

Она доела кусок торта, вытерла руки, выпила холодного чаю. Теперь она готова прочесть подаренные Чарлзом стихи.

Вера надела очки и провела рукой по корешку изящного томика. В поезде по дороге в Гавр Чарлз объяснил ей, что в двадцать один год он в турецкой бане в Константинополе познакомился с Константином Кавафи. Общаться друг с другом им не составило никакого труда, поскольку греческий поэт из Александрии в детстве некоторое время жил в Ливерпуле. Чарлз не вдавался в подробности (он был человеком тактичным и сдержанным), но упомянул, что все эти годы они с Константином продолжали поддерживать отношения. Этот томик, изданный исключительно для друзей поэта, Чарлз незадолго до их последней встречи получил по почте и по какой-то причине решил подарить его Вере.

Бросив взгляд на обложку – «Константин П. Кавафи. Стихи. 1921 год», – Вера развернула книгу. Она с грустной улыбкой перечитала посвящение Чарлза и тут впервые заметила, что посвящений было два – на соседней с оглавлением странице красовалось любовное посвящение поэта Чарлзу. «Ну и негодник! – широко улыбнувшись, подумала Вера. – Даже не позаботился его стереть».

Хотя в тоненьком томике было всего несколько стихов, Вера открыла помеченную Чарлзом страницу со стихотворением, которое, судя по всему, он хотел, чтобы она прочитала первым. И Вера начала бормотать его вслух:

– Итака

Отправляясь в путешествие в Итаку,

Молись, чтобы путь твой был долгим,

Полным приключений, полным познаний…

Вера умолкла. У нее першило в горле, и читать вслух ей было не по силам; к тому же буквы расплывались перед глазами. О, Чарлз! Не был бы он таким трусом, не страшился бы смерти, он бы сейчас сидел рядом с ней. А вместо этого она теперь сидит в полном одиночестве с подаренной им книгой!

Как бы Вере хотелось, чтобы Чарлз сам прочел ей это стихотворение, ведь он неслучайно выбрал его для ее последнего путешествия. У Чарлза такой чудный голос – по-прежнему глубокий и мелодичный, ничуть не похожий на скрипучие, точно древняя кресло-качалка, голоса стариков. Вера закрыла глаза, с минуту помолчала, чтобы вслушаться в голос Чарлза, и продолжила чтение.

Молись, чтобы путь твой был долгим,

Чтобы летние утра текли чередой,

И ты с неизбывной радостью входил в порты,

Которые прежде ни разу не видел.

Забреди на финикийские рынки

И купи себе нечто изящное:

Жемчуга, кораллы, янтарь, эбонит,

Благовония всевозможных сортов;

Купи их видимо-невидимо.

Посети как можно больше египетских городов

И черпай познания у проживающих там ученых.

При этом ни на миг не забывай об Итаке,

Добраться до нее – твоя главная цель.

Но не торопись достичь этой цели.

Пусть твое путешествие длится годами,

И ты прибудешь на остров в старости,

Обогащенный всем, что приобрел в пути.

Не жди от Итаки никаких богатств.

Итака одарила тебя чудесным путешествием;

Лишь из-за нее ты отправился в этот долгий путь,

Но больше ничего от нее не жди.

И если Итака окажется нищей, не думай, что она тебя обманула.

Ты станешь опытен и мудр,

И наверняка поймешь, в чем суть подобных островов.

Вера глубоко вздохнула. Милый мой Чарлз. Да, Манхэттен – ее Итака. И чтобы вернуться туда, она предприняла долгое, необычное путешествие. Нью-Йорк. Интересно, о чем думал Одиссей, подплывая к Итаке? Может быть, о том, что после всех его приключений жизнь на острове покажется ему тоскливой? Или о том, что Пенелопа постарела и потолстела? Теребя жемчужное ожерелье, купленное ею много лет назад на одном из портовых рынков, и едва сдерживая слезы, Вера подумала: сколько же ей еще предстоит добираться до ее острова?

Небо посветлело, и горизонт озарился слабым желтовато-розовым светом. Вера закрыла книгу и потянулась. С наступлением рассвета пропал жар.

День пятый

Прибытие

– Немедленно вставайте! – Кто-то резко дернул Жюли за плечо – мать никогда так грубо ее не будила. – Господи! Что с вами такое?!

Жюли повернулась на другой бок, и ее затуманенный взгляд наткнулся на сердитый взгляд и поджатые губы мадам Трембле.

– Мадемуазель Верне! – взвизгнула женщина. – Уже почти восемь! А вы до сих пор нежитесь в постели!

Все еще цепляясь за сон, Жюли в растерянности села на кровати и натянула на себя одеяло. Кто ей приснился? Мать? Братья? Хороший сон или дурной?

– Таких медлительных и ленивых девиц, как вы, у нас на службе еще не бывало! – взревела мадам Трембле. – И таких обманщиц!

– Что-что? – Жюли наконец-то проснулась и начала разбирать то, что ей говорили. – Таких обманщиц?

– Паскаль уверял меня, что вы вчера вечером заболели, – злилась мадам Трембле. – И он отпустил вас с работы, чтобы вы отдохнули! А чем вы ему отплатили? Сбежали куда-то и черт знает когда вернулись! Гадкая обманщица!

– Но я была больна. И я отдыхала! – Жюли больше всего расстроило то, что Паскаль мог подумать, будто она, воспользовавшись его добротой, обвела его вокруг пальца. – Я вовсе не обманщица.

– Когда я пришла в спальню после последней смены, вас здесь не было! – продолжала возмущаться мадам Трембле. – Я расспросила Симону и других женщин, но никто вас здесь не видел.

Открыв рот от изумления, Жюли не произнесла ни слова.

– Так где же вы были? Снова бегали в первый класс? Любоваться видами?

Жюли чуть было не решила поделиться своими бедами с мадам Трембле, но, столкнувшись с ее осуждающим взглядом, поняла: сочувствия от нее не жди.

– Я была в первом классе! – гордо выпрямившись, отважно сообщила Жюли. – В каюте на самой верхней палубе. Пила чай с друзьями.

Мадам Трембле, наградив Жюли злобным взглядом, погрозила ей пальцем:

– Шутить вздумали? Такой глупой ложью дела не поправить!

– Я говорю правду, – отозвалась Жюли. – Хотя это уже не имеет значения.

– Почему же не имеет значения? – угрожающим шепотом спросила она.

– Потому что я увольняюсь, – радуясь изумлению на лице начальницы, ответила Жюли.

Прошлой ночью после вечера, проведенного в компании своих новых приятельниц, Жюли, лежа в постели, раздумывала о том, чтобы уволиться, но окончательное решение приняла только сейчас.

– Думаю, и вам, и мне ясно, что для работы на пароходе я не гожусь.

– Это уж точно, – хмыкнула мадам Трембле. – Но вы, мадмуазель, не воображайте, будто вас бесплатно отвезут назад во Францию. Вам придется, как обычному пассажиру, купить себе билет. И имейте в виду, такая поездка – недешевое удовольствие.

– А я не собираюсь возвращаться во Францию, – неожиданно для себя заявила Жюли. – Я остаюсь в Нью-Йорке.

Если американские женщины обретают свободу во Франции, вспомнились ей слова Веры Синклер, то почему французским женщинам не обрести свободу в Америке? Возможно, ей, как в Париже сестре Констанции, удастся завести в Нью-Йорке новых друзей и начать новую жизнь?

– Вот это новость! – усмехнулась мадам Трембле. – И что же вы собираетесь делать в Нью-Йорке?

– Вы, мадам, обо мне не беспокойтесь. Я крепко стою на ногах. Особенно на суше.

– Что ж, раз вы приняли твердое решение, – сбавила пыл она, – я поговорю о вас с главным стюардом. Он может счесть, что заработанные вами деньги покроют ваш проезд в Америку, а может, расщедрится и что-нибудь вам заплатит. Посмотрим.

Жюли, сжавшись, кивнула. Она прихватила с собой свои сбережения, но надеялась добавить к ним корабельный заработок.

– А сейчас соберите свои вещи и покиньте отделение, предназначенное для работников.

– Слушаюсь, мадам Трембле. Прощайте.

Бывшая начальница заторопилась к выходу. Жюли проводила ее грустным взглядом – жаль все же, что эта пожилая женщина такого превратного о ней мнения. Какая же она обманщица? Но что решено, то решено! Она уволилась с работы, и к полудню на этом корабле и духу ее не будет.

Жюли достала из шкафчика свою одежду: синее хлопчатобумажное платье и туфли, которые впервые надела в день отплытия. В этом наряде она познакомилась с Николаем. Что говорить, с того дня они успели пересечь океан.

Одевшись, Жюли разложила на постели свой немудреный багаж и начала укладывать дорожную сумку: туалетные принадлежности, чулки, трусы… Взяв в руки сорочку, она на минуту задумалась, но отправила ее в сумку вместе со всеми вещами.

Далее была очередь материнского кружева, и, нежно проведя по нему рукой, Жюли почувствовала укор совести. Не причинит ли она боль родителям своим поспешным решением? Пожалуй, нет. Перед отъездом Жюли нечаянно подслушала их разговор – оказывается, они подумывают сдать комнаты своих детей жильцам, поселить в доме чужих людей. Похоже, родители не ждут, что она вернется. Возможно, они даже обрадуются, что она решила попытать счастья и начать новую жизнь в Америке. Жюли улыбнулась, представив себе, как мать сообщает новость другим женщинам в их квартале и беседует с ними, точь-в-точь как в прежние времена.

Жюли сложила письма братьев – словно карточную колоду, ровной стопочкой – и аккуратно заложила их в роман Жюля Верна. «Война всех нас изменила, – подумала она, – а тех, кто в ней не погиб, состарила». Со времен войны радоваться жизни и получать удовольствия считалось неуважением к погибшим, но настало время вернуться к молодости. К молодости, но не к прежней глупости. Под подушкой лежали обрывки писем Николая. Она собрала их в кучку, смахнула в мусорную корзину и, наблюдая, как они один за другим слетают на дно, размышляла о мимолетности всей этой истории.

Уложив вещи, она перекинула сумку через плечо и бросила последний взгляд на пустую спальню – заставленную кроватями комнату, которую она делила с сотней других работниц. Какое бы пристанище в Нью-Йорке она себе ни нашла, в нем, скорее всего, ей будет спокойнее и наверняка будет легче дышаться. Да, но где оно будет? И тут до нее неожиданно дошла грандиозность ее решения: она бросает корабль и эмигрирует! И делает это одна. Многие люди такие шаги обдумывают годами. Они заводят знакомства, договариваются заранее о работе, снимают заранее жилье… У нее же – ни знакомств, ни жилья…

Жюли заглянула в общую комнату. Теперь у нее нет никаких обязанностей. До чего непривычно наслаждаться свободным временем! Она вошла и неуверенно огляделась вокруг. Хотя она видела этих пассажиров и раньше, подавала им еду и убирала за ними, она ни с кем из них, в общем-то, не была знакома. Разглядывая их лица, светившиеся от предвкушения новой жизни, она вдруг сообразила, что именно здесь, в третьем классе, она окружена настоящими знатоками эмиграции: почти все эти люди покинули родину, чтобы поселиться в Америке. Только что Жюли стала одной из них, и все оставшееся до прибытия в Нью-Йорк время она проведет рядом с ними. Где еще она найдет лучших советчиков?

В углу Жюли заметила ирландских парней. Повиснув на креслах, они флиртовали с двумя итальянками-близнецами, якобы обучая их английскому языку.

– Извините меня, пожалуйста, – дотронувшись до плеча одного из парней, сказала Жюли. – Вы не могли бы мне помочь?

– В чем помочь? – обернувшись к ней, спросил рыжеволосый. – Эй, да вы уже не в форме.

– Верно, я океаном сыта по горло, и когда мы войдем в порт, я с ним распрощаюсь навек, – ответила Жюли. – Вы не могли бы мне дать кое-какие советы?

– Еще как могли бы! – откликнулся веснушчатый паренек. – Я могу вам рассказать о Нью-Йорке все, что только захотите!

– Ну да, – закатив глаза, отозвался рыжеволосый. – Где же еще найти лучшего знатока, чем парень из Корка, который провел последние три года в Ливерпуле?

Девушки-близнецы потеснились на маленьком диване, и Жюли села рядом с ними.

– Значит, так, – с важным видом начал веснушчатый, – начнем с Бруклина. Там живет мой дядя Нед. Он знает тьму-тьмущую семейств, которые сдают комнаты. Что же касается работы…

Через минуту-другую все тревоги Жюли улеглись, и она уже вместе со всеми пассажирами третьего класса с волнением ждала прибытия в Америку, а когда через полчаса в комнату заявилась Симона, она ее даже не заметила.

– Я слышала, ты тут трещишь без умолку, – глядя на Жюли сверху вниз и усмехаясь, сказала Симона. – Выходит, старухе Трембле пришлось тебя уволить. Какая жалость.

Жюли встала с дивана и смело встретила насмешливый взгляд Симоны.

– Жалость? Не думаю. Я, Симона, сама уволилась. – Жюли широко улыбнулась. – Наслаждайся «Парижем» и всем его экипажем в придачу! Я остаюсь в Нью-Йорке!

Симона побледнела. От растерянности ее глаза помутнели.

– В Нью-Йорке?! – эхом повторила она.

– Да, в Нью-Йорке, – устраиваясь на диване, кивнула Жюли. – Но кто знает, Симона, может, после нескольких лет работы в третьем классе тебе наконец позволят поработать в гардеробной! Мечтать никому не возбраняется!

Симона залилась краской, злобно поджала губы, развернулась и, размахивая руками, поспешила исчезнуть. Наверное, побежит за утешением к Николаю, подумала Жюли. Доброму, мягкому Николаю. Симона дернула ручку двери, и Жюли облегченно вздохнула – слава богу, она больше не увидит ни Симоны, ни своего первого промасленного возлюбленного.

* * *

Констанция проснулась и сразу же увидела, как в комнату сквозь иллюминатор, подобно лучу прожектора, струится солнечный свет. Она надела халат и подошла к окну. Кругом тишина. На сероватом с розовыми отблесками море ни морщинки. Цвет воды самый что ни на есть подходящий для модного костюма.

На часах девять. Пора собираться. Ее вещи были разложены по всей комнате, точно она провела на борту не пять дней, а целую вечность. Она вытащила из угла дорожный сундук. С месяц назад они отправились его покупать вместе с Джорджем – он все еще дулся на нее из-за поездки и без конца ворчал. Нет, он не злился, подумала вдруг Констанция, просто тревожился; что поделаешь, наверное, так он выражал свою любовь… уж как мог…

Улыбнувшись, она принялась собирать расставленные на раковине туалетные принадлежности: кремы, пудру, помаду, тальк, расчески, шпильки и прочие мелочи. Закручивая крышки на баночках, она вдруг поняла, что при мысли о возвращении домой ей все еще не по себе. Ее уже не охватывал ужас, но она по-прежнему с тревогой думала о том, что ждет ее впереди. Хуже ли стало матери? Сломлен ли отец? А Джордж… Почувствует ли он, что она была с другим мужчиной? Единственное, в чем Констанция была уверена, это в том, как ее встретят дочери: с необузданной радостью и смехом. Только с ними у нее простые и искренние отношения.

Констанция сняла со столика фотографии, погладила лица девочек – как хорошо, что они снова будут вместе, – а потом бросила долгий взгляд на снимок Джорджа. В нем, конечно, не было свойственной Сержу уверенности в себе, его доброжелательности и утонченности, у Джорджа не было таких изящных рук и притягательных светло-карих глаз. Но он принадлежал ей, Констанции, как принадлежали ей и его увлекательные рассказы о природе, и его неуклюжие объятия, и его нежность и раздражительность с дочерьми… Этот человек был ее мужем. Констанция обернула фотографии носовым платком и бережно упаковала в сундук.

Она вложила туфли в нижний ящик, шляпы – в шляпные коробки и приступила к верхнему ящику, собираясь уложить в него перчатки и украшения. На столе рядом с кольцом, подаренным Фэйт, лежала ее новая ручка – подарок миссис Синклер. Констанции очень хотелось найти ей применение, но что же она будет ею писать? Заведет дневник, начнет сочинять стихи, детские рассказы, романы? Из приятелей Фэйт, например, вышли бы отличные персонажи. Господи, улыбнулась Констанция, они уже и без того отличные персонажи!

Прежде чем убрать ручку в сумку, она сняла с нее колпачок, взяла в руки меню обеда с капитаном, которое собиралась сохранить, и вывела на нем свое полное имя: миссис Констанция Юнис Стоун. А потом с удовольствием принялась обрисовывать его всевозможными завитушками. Перо гладко и бесшумно скользило по бумаге. Разрисовав все меню сверху донизу, она выбросила его в мусорную корзину и тут же подумала, что миссис Синклер, очевидно, была права: Констанция должна попрощаться с доктором.

Она уложила вещи в сундук, заперла его и вышла из каюты. Оказавшись на палубе, Констанция увидела, что движется против людского потока – было воскресное утро, и пассажиры, похоже, шли на службу в часовню.

Навстречу ей попались знакомые лица – семья Андерсон, молодожены, пара из Техаса, и всем им она приветливо кивала. Один за другим они проходили мимо, а Констанция вдруг подумала, что каждый из тех, кто был на «Париже» – будь то пассажир или член экипажа, прожил эти пять дней по-своему. У каждого, включая знаменитого Дугласа Фэрбенкса, белобрысых детей из семейства Андерсонов, Жюли, Веру и саму Констанцию, было собственное, отличное от всех прочих путешествие. Три тысячи «плавучих» историй – подобно страницам выброшенного в море журнала. Может быть, стоит написать о них?

Констанция вдруг увидела своих бывших соседей по столу, но мистер Томас и капитан Филдинг шагали столь торопливо и так были увлечены беседой, что ее не заметили. А втиснутая между ними миссис Томас ей чопорно и высокомерно кивнула. Констанция ответила этому трио милой улыбкой, радуясь про себя, что с этой компанией ни разу больше за стол не сядет. Свой последний обед она разделит с новыми друзьями – двумя занятными женщинами, не способными ни на презрение, ни на зависть.

Повернув в сторону кормы, она столкнулась нос к носу с Сержем Шаброном, с черным чемоданчиком в руке доктор явно куда-то спешил.

– Констанция! – мгновенно остановившись и точно забыв, что торопится, вскричал он.

Он взял ее за руку и отвел к перилам.

– Серж, – сглотнув, прошептала Констанция, – я как раз шла с вами повидаться.

– Что случилось вчера вечером? – вглядываясь в ее лицо, спросил Серж. – Надеюсь, я не оскорбил вас? У меня, разумеется, такого даже в намерениях…

– Серж, я не могла остаться. – К чему оттягивать объяснение, решила Констанция и подняла вверх левую руку с обручальным кольцом. – Я замужем.

Она попыталась прочесть выражение его лица. Что он сейчас испытывает? Облегчение? Гнев? Растерянность? А может быть, он разочарован? В любом случае это больше не имеет значения.

– Я должна была вам об этом сказать, когда мы только познакомились, – продолжала Констанция, – но я стала уверять себя, будто это не важно, будто мы с вами просто приятели. Но чем больше я виделась с вами, тем больше я понимала…

Она умолкла и прикусила губу.

– Что? – придвигаясь к ней, подхватил Серж. – Что мы идеально подходим друг другу?

– Нечто в этом роде, – улыбнувшись и отступив на шаг назад – его присутствие по-прежнему вызывало в ней дрожь, – ответила Констанция. – Но ведь это ничего не меняет, правда? Я вернусь домой к мужу и детям, а вы, снявшись с якоря, снова отправитесь в путь.

– Да, так оно и будет, – тихо ответил Серж.

– Но я хочу поблагодарить вас за то, что вы составили мне на корабле компанию, – сказала она. – Мне было с вами очень приятно.

– И мне тоже. – Серж вздохнул и коснулся ее руки. – Вашему мужу необычайно повезло.

Констанция посмотрела на него недоверчиво. Неужели он над ней насмехается? Или он уже забыл об их вчерашних поцелуях? Если бы Джордж вчера вечером увидел ее в каюте Сержа, в его объятиях, полупьяную от шампанского, с тщательно спрятанным обручальным кольцом, вряд ли он счел бы себя особенно везучим.

– Не знаю, повезло ли ему, но мне уж точно повезло, – уверенно сказала Констанция. – Еще раз спасибо за ваше… внимательное отношение ко мне.

Она поднялась на цыпочки и по французскому обычаю чмокнула его в обе щеки.

– Желаю вам счастья, – с грустной улыбкой произнес Серж.

– И я вам тоже, – откликнулась она.

– Боже мой! Меня ведь ждет механик со сломанной ногой! – неожиданно вскричал Серж.

– Что ж, поспешите, доктор, – улыбнулась Констанция. – Au revoir.

– Au revoir, Констанция Стоун! – подбегая к лестнице, выкрикнул Серж.

Констанция с закрытыми глазами постояла у перил минуту-другую, потом глубоко вздохнула. Впервые в жизни она почувствовала, что делает то, что сама считает нужным, – она теперь способна принимать собственные решения. Она больше не скучная матрона замужем за «ископаемым». Наверное, ледяная вода, окатившая ее вчера на палубе, смыла с нее неуверенность. Теперь она в состоянии отправить домой телеграмму и сообщить отцу и Джорджу, что завтрашним поездом возвращается домой.

В телеграфной конторе не было ни души. К этому времени все, кто хотел сообщить родным или друзьям какие-то новости, уже успели это сделать.

– Простите, сэр! – крикнула она в маленькое окошко лысому человечку.

Служащий, сидя в наушниках, сосредоточенно принимал телеграмму, и только закончив записывать текст, обратил на нее внимание.

– Сэр, я хотела бы послать телеграмму в город Вустер, штат Массачусетс. Меня зовут миссис Констанция Стоун.

– Миссис Стоун? – тихонько рассмеялся телеграфист. – Забавно! Я только что получил телеграмму на ваше имя!

Констанция взяла бланк с текстом и вышла на залитую солнцем палубу. Не сводя глаз с крупных печатных букв, она почувствовала, что в нем содержится что-то чрезвычайно важное.

ФЭЙТ ПРИСЛАЛА ТЕЛЕГРАММУ ЧТО ТЫ НА ПАРИЖЕ ТЧК СЛАВА БОГУ ТЧК КАК МЫ ПО ТЕБЕ СКУЧАЕМ ТЧК МЫ С ДЕВОЧКАМИ ВСТРЕТИМ ТЕБЯ В НЬЮ-ЙОРКЕ ТЧК ОСТАНОВИЛИСЬ В ЧЕЛСИ ТЧК ТВОЙ ДЖОРДЖ

Констанция смотрела на листок бумаги и улыбалась. Джордж привез девочек в Нью-Йорк. Они будут встречать ее на пристани! Такой предсказуемый муж – и так ее удивил! Констанция не отрывала глаз со слова «твой». Да, он принадлежит ей.

Она вернулась взглядом к первой строке. Так значит, ее младшая сестра все же озаботилась сообщить Джорджу, что она возвращается домой. Интересно, что еще Фэйт написала в своей телеграмме? Выразила озабоченность состоянием родителей? Написала, что обнимает и целует своих племянниц? Возможно, даже извинилась за то, что не приедет? Как бы то ни было, теперь, когда Констанция чувствовала себя намного спокойнее и увереннее, ее прежняя горечь и чувство соперничества улетучились. Пусть Фэйт радуется своей новой жизни. Пусть они обе радуются жизни.

До обеда с ее новыми приятельницами оставалось еще добрых сорок минут, и Констанция решила спуститься в третий класс поискать Жюли. Почти всю поездку Констанция провела во втором классе с краткими «набегами» в первый, а теперь ей хотелось посмотреть на ту часть корабля, где разместилась основная масса пассажиров. Тем, кто ехал в третьем классе, разрешалось подниматься во второй и первый только по специальному разрешению, в третий же класс мог явиться кто угодно.

Констанция спускалась по ступеням все ниже, и ее иллюзорное представление, что их корабль – великолепный дворец, довольно быстро улетучилось: ковры и деревянные панели сменились металлическим покрытием с заклепками, да еще жаром и шумом, исходившими от мотора. Констанция поморщилась: здесь, внизу, стоял непонятный неприятный запах не то плесени, не то воды после мытья полов. Да, поездка в третьем классе, очевидно, небольшое удовольствие. Здесь не было ни вида из окна, ни свежего воздуха. Не было и люстр, только голые, качающиеся из стороны в сторону лампы. Это тесное промышленного вида помещение составляло полный контраст комнатам, залам и коридорам первого класса – широких лестниц и стеклянных потолков здесь не было и в помине. У каждого человека на этом корабле, вновь подумала Констанция, было свое, отличное от других путешествие.

В конце коридора она заметила столовую, где работницы отдыхали после рабочих смен, и, заглянув в дверь, увидела группу женщин в черных формах – женщин самых разных возрастов и степени привлекательности. Они громко болтали по-французски, курили, стригли ногти, растирали уставшие ступни. Констанция, почувствовав себя незваным гостем, окинула быстрым взглядом комнату и, не найдя в ней Жюли, вышла из столовой.

Затем она заглянула в дверь общей комнаты, там царило оживление, если не сказать – разнузданное веселье. В одном конце комнаты трио – скрипка, банджо и самодельная свирель – исполняло народный танец, а пассажиры хлопали в ладоши, притоптывали и кружились по комнате, в другом же конце грубоватого вида белобрысые парни (возможно, шведы?) играли в кости и на непонятном языке о чем-то громко спорили. А какой-то пьяный мужчина, шатаясь, бродил по комнате и выкрикивал: «А вот и суша!»

Утонченных лиц в этой толпе не было, зато было множество радостных, и хотя пассажиры перед прибытием в Нью-Йорк принарядились во все лучшее, затхлость в комнате, похоже, была неистребимой. Представшая перед Констанцией сцена ни капли не походила на те, что она наблюдала в гостиных наверху, где элегантно одетые и надушенные пассажиры вели благопристойные беседы и сдержанно, неторопливо играли в салонные игры.

Мимо Констанции в сторону палубы проскакала стайка мальчишек.

– Простите, ма-ам! – приветствуя ее через плечо, с резким шотландским акцентом крикнул последний. Обведя взглядом комнату, Констанция уже было собралась уходить – здесь она тоже чувствовала себя весьма неловко, – как вдруг в дверях заметила Жюли. Та обнимала высокого, крупного мужчину в поварском колпаке. Констанция подождала, пока Жюли обернется, и помахала ей рукой. Жюли, в повседневном синем платье, с дорожной сумкой через плечо, ринулась к ней навстречу.

– Доброе утро, Констанция! Какая неожиданная встреча!

– Я решила: зайду за вами, и мы вместе пойдем к миссис Синклер, – улыбнулась Констанция. – Жюли, а почему вы не в рабочей одежде?

– Потому что я ушла с работы, – с довольным видом сообщила Жюли. – Сегодня утром я объявила об этом старшей экономке, а сегодня днем я остаюсь в Нью-Йорке! Начну жизнь сначала. Надеюсь, как вы выразились, что немного поумнела.

– Боже мой! – сраженная отважным планом Жюли, воскликнула Констанция. – А что вы собираетесь делать?

Ей вдруг захотелось привезти Жюли к себе домой и о ней позаботиться – пусть у нее будет кровля над головой и вдоволь еды. Констанция представила себе выражение лица Джорджа, когда вместе с подарками и сувенирами она привозит с собой французскую девушку, и мысленно улыбнулась.

– Я все утро только об этом со всеми и говорю, – широко улыбаясь, ответила Жюли. – И каждый советует свое! У меня уже записано с дюжину адресов и еще больше имен. Я уверена, что все постепенно образуется.

– Поразительная новость! – воскликнула Констанция и крепко обняла Жюли. – Удачи вам!

Однако сама Констанция радовалась тому, что возвращается в безопасный мир – в свой уютный дом.

Они пошли к лестнице.

– Прощай, третий класс! – крикнула Жюли и захлопнула за собой дверь.

Поднимаясь по ступеням к каютам первого класса, Констанция и Жюли возбужденно обсуждали свой приезд в Нью-Йорк.

– Мои родные встретят меня на пристани, – радостно сияя, сообщила Констанция. – Я сегодня утром получила телеграмму от мужа. Я хочу, чтобы вы, Жюли, с ними познакомились. Особенно с девочками, они у меня такие славные!

– Это было бы здорово, – ответила Жюли, – только я не знаю, сколько меня продержат на Элис-Айленд.

– О, я и забыла, что сначала вам придется высадиться на острове, – разочарованно проговорила Констанция.

– Ничего страшного, – пожала плечами Жюли. – Я познакомилась с ирландскими ребятами, у которых в Нью-Йорке живут родные, и они сказали мне, что это займет всего несколько часов. Мы можем встретиться позже. Скажем, все вместе поужинаем?

– Отлично! – согласилась Констанция. – Мы будем в отеле «Челси». Давайте пригласим и миссис Синклер.

В это время они проходили мимо магазинов, и Констанция заметила в витрине модели их лайнера.

– Вы не против, если мы заглянем сюда на минуту? – спросила она Жюли. – Мне кажется, я наконец знаю, какой подарок привезти моему мужу.

Через пять минут Констанция вышла из магазина, держа в руках выпиленный из дерева, в фут длиной, черно-белый, с красной трубой океанический лайнер «Париж».

– Ну и красавец! – воскликнула Жюли. – Знаете, а ведь когда я впервые его увидела, он показался мне точно такого размера. Он только-только входил в порт, и я разглядела его из нашего кухонного окна.

– Продавец пытался объяснить мне, что у этой модели какие-то важные части сделаны из металла, – сказала Констанция. – Но я так и не поняла, о чем он говорил.

– Я уверена, вашему мужу этот кораблик понравится, – улыбнулась Жюли.

– Да, и он будет под стать прочим диковинкам в его кабинете: старомодным счетам и кальяну, – рассмеялась Констанция. – Но на самом деле я купила его потому, что на этом корабле мне пришлось принять важное решение, и я выбрала его, Джорджа Стоуна, и нашу с ним совместную жизнь. Правда, он об этом никогда не узнает.

Вздохнув, Констанция обернула подарок папиросной бумагой и положила в сумку.

– Ну что, идем наверх?

* * *

Констанция и Жюли подошли к каюте Веры и, к своему удивлению, обнаружили, что дверь ее была приоткрыта. Они обменялись взглядами, и Констанция постучала. Дверь открылась еще шире. В комнате на полу стояло несколько дорожных сундуков, на постели высился ворох одежды: платья, блузки, юбки, пояса, шарфы. А на самом верху этой груды лежали две куклы-марионетки и рисунок в рамке. Посреди комнаты стояла в растерянности Амандина, в руках у нее было сливового цвета пальто. Собака бродила вокруг сундуков и обнюхивала пол с таким видом, будто она что-то потеряла. Служанка, кажется, упаковывала вещи, и женщины застали ее врасплох.

– Доброе утро, – сказала Констанция. – Мы пришли к миссис Синклер. Мы договорились, что сегодня в одиннадцать с ней вместе пообедаем.

Амандина посмотрела на них с изумлением.

– А я к тому же принесла вещи, которые вчера вечером миссис Синклер дала мне поносить, – сказала Жюли и, вынув из сумки одежду, доложила ее к той, что лежала на кровати. – Еще раз большое спасибо.

Обе женщины продолжали стоять и улыбаться, ожидая, что Амандина вот-вот чтото им объяснит, но служанка упорно молчала. Все двери в каюте были нараспашку, и было ясно, что Веры в номере нет. Констанция решила, что Амандина их просто не поняла, и медленно заговорила по-английски самыми простыми фразами.

– Извините, что мы вас беспокоим, – сказала она, делая шаг в сторону служанки. Амандина попятилась. – Мы видим, что вы очень заняты. Но скажите, пожалуйста, где можно найти мадам Синклер?

Амандина, не выпуская из рук пальто, повалилась на кровать прямо на ворох одежды.

– Мисс Веры здесь нет, – четко по-английски произнесла она и умолкла.

А потом, зажмурившись, прошептала:

– Она сегодня утром умерла.

– Что?! – потрясенно вскричали женщины.

Жюли села рядом с Амандиной, взяла ее за руку и нежно сжала.

– Как же так… – едва сдерживая слезы, проговорила Жюли.

– Господи, – только и проронила Констанция и, сокрушенно качая головой, принялась ходить взад-вперед по комнате. – Что же произошло?

– Я пришла сегодня утром, а мисс Вера лежит в кровати, – потупившись, тихо произнесла служанка, – и слабо улыбается. Я сразу поняла: что-то неладно. Дотронулась до нее, а она холодная.

Амандина помолчала.

– Я привела доктора. Но было, конечно, поздно. Мисс Вера целый год сильно болела.

Амандина, кусая губы, старалась не разрыдаться. Констанция и Жюли растерянно смотрели друг на друга.

– Доктор сказал, что ее смерть не была болезненной, – тяжко вздохнув, добавила Амандина. – Он сказал: она просто остановилась. Так и сказал. Остановилась.

– Значит, она не страдала, – вытерев рукой слезы, пробормотала Жюли. – Это, наверное, то, что называют легкой смертью.

Все замолчали. Женщины обводили взглядом комнату, то и дело натыкаясь на Верины вещи – все то, что после нее осталось. Ее присутствие ощущалось повсюду: клетчатый халат висел на двери ванной, рядом с креслом стояла недопитая чашка чая, на тоненькой книге лежали очки. Констанции даже чудилось, что она слышит ее голос. Еще вчера они сидели в этой комнате, делились тайнами, намечали впредь встречаться и проводить вместе время. Констанцию согревала мысль, что у нее появится старшая подруга, которой она сможет поверять свои тайны и от которой многому научится. Констанция присела на край кресла и взяла в руки чашку. Обхватив пальцами прохладный фарфор, она стала смотреть на коричневый ободок на дне, и вдруг глаза ей застелила пелена – их отношения едва начались, и вот уже им пришел конец.

Жюли наклонилась, чтобы погладить Биби, собака не сводила с нее темных глаз. Утром, обсуждая с пассажирами свою новую жизнь в Нью-Йорке, Жюли решила, что спросит миссис Синклер, можно ли ей хоть изредка навещать ее. Жюли представила, как будет делиться со старушкой своими успехами и как та, словно ее близкая родственница, будет ею гордиться. Она вообразила, будто миссис Синклер – ее волшебница-крестная, и мечтала о том, как они сблизятся.

– Честно говоря, я никогда не думала, что мисс Вера может умереть, – неожиданно заговорила Амандина. – Я при ней с восемьсот девяностого года, мы обе были тогда еще довольно молодыми. Я видела, как к ней приходили важные особы, и путешествовала вместе с ней в дальние края… – Амандина говорила все тише, точно беседовала сама с собой.

– Как же это она могла вдруг остановиться? Я этого никак не возьму в толк.

– Миссис Синклер была замечательной женщиной, – сказала Констанция. – Это было ясно каждому, не важно, познакомились вы с ней давно или совсем недавно.

– Да, она была замечательной, – повернувшись к Амандине, согласно кивнула Жюли.

Пожилая служанка сидела, прижимая к груди Верино пальто, и походила на несчастную, потерявшуюся странницу.

– А что вы теперь будете делать? – обеспокоенно спросила Жюли.

Кто знает, может быть, Амандина тоже решит эмигрировать, и тогда Жюли предложит ей свою помощь.

– Я на первом же пароходе вернусь во Францию, – ответила служанка. – В Нью-Йорке мне делать нечего. Я позвонила давнишнему другу моей хозяйки, мистеру Чарлзу, рассказать ему… о том, что случилось. И он меня тут же вспомнил. Мистер Чарлз сказал, что наймет меня на службу. Он сказал, что уже давным-давно хотел переманить меня к себе.

Улыбка Амандины мгновенно сменилась горькой гримасой.

– Хорошо, что нашелся человек, который о вас позаботится. Да еще и близкий друг миссис Синклер, – мягко проговорила Жюли и обменялась взглядом с Констанцией: пожалуй, пора оставить Амандину наедине с ее горем, одновременно решили они. Вряд ли ей нужно сейчас общество двух незнакомок.

– Мы сейчас уйдем, – сказала Жюли, – но, может быть, перед уходом помочь вам упаковать вещи?

– Нет, спасибо. Мне тяжело все это перебирать, но в каждой вещи я ощущаю ее дух, – проведя рукой по вороху шелковых шарфов, проговорила служанка. – Правда, я знаю, будь ее воля, она бы заставила меня все это выбросить в океан!

– Это точно, – улыбнулась Констанция. – Мы с ней познакомились как раз после того, как она выбросила за борт свои дневники.

– Так вот почему я не могла их отыскать! – хмыкнула Амандина. – Никогда не знаешь, чего от нее ожидать!

Женщины поднялись, чтобы уйти.

– До свидания, Амандина, – обняв служанку на прощание, сказала Констанция. – Хорошего вам путешествия.

– Всего вам доброго, – поцеловав старушку в щеку, проговорила Жюли и, наклонившись и погладив Биби, добавила: – Вам обеим.

Констанция и Жюли вышли на палубу под открытое небо. Обедать больше не хотелось, и они стали наблюдать за приближением островов. Жюли бросила взгляд на нижнюю палубу: из-под шезлонгов торчали чьи-то ноги, а мимо них взад-вперед сновали пассажиры. Переменчивый океан в этот день сиял голубизной.

– Вера была такой худой и слабой, – нахмурившись, заговорила Констанция, – сразу было видно: она больна. Правда, вчера вечером…

Констанция вдруг умолкла: ей вспомнились яркие, блестящие глаза Веры, ее решительные манеры, понимающая улыбка.

– … она казалась такой оживленной, верно?

– Судя по выброшенным в океан толстым дневникам, она прожила увлекательную жизнь. А я-то думала, она выбросила младенца!

Жюли покачала головой: какое нелепое предположение. Она почувствовала, как к глазам подступают слезы.

Констанция вздохнула.

– Я уверена, что от этих дневников было не оторваться. Как бы мне хотелось их прочесть.

– И мне тоже, – едва слышно отозвалась Жюли, подумав, что самые яркие события в жизни человека – вовсе не обязательно самые приятные.

– Когда вчера вечером я увидела миссис Синклер на палубе в халате, с седыми развевающими волосами, я сразу вспомнила свою мать. Наверное, поэтому я и выбежала на палубу, – почти шепотом произнесла Констанция и обернулась к Жюли. – А ведь из нее, мне кажется, получилась бы замечательная бабушка, верно?

– Наверняка! – вытирая слезы, кивнула Жюли.

– А что если нам купить розы и, пока мы здесь, на корабле, устроить Вере поминальную службу? – неожиданно предложила Констанция.

Они купили у цветочницы две красные розы и подошли к борту парохода. Океан, тихий, спокойный, ничуть не походил на вчерашний, лишь легкие волны разбегались от корабля. Констанция и Жюли, наклонившись, бросили розы за борт.

– В память о нашем дорогом друге, с которым мы только что познакомились! – выкрикнула Жюли.

– За бесценных незнакомцев! – воскликнула Констанция.

– За Веру Синклер! За мадам Синклер! – хором крикнули обе.

Повернув головы, женщины следили за двумя ярко-красными пятнами, плавно скользящими по гладко-голубой поверхности океана. Красивая, возвышенная церемония…

– Как замечательно, что мы втроем вчера оказались на палубе в одно время. Удивительное совпадение, – проговорила Констанция.

– А вы видели фотографию отплытия нашего лайнера в газете «Атлантика»? – спросила Жюли.

Она вытащила из сумки потрепанную книгу и показала Констанции вырезку из газеты. На снимке Констанция и Жюли стояли рядом, а Вера – едва различимая – чуть поодаль.

– Мы здесь все вместе! Мы идем на корабль!

– Я рада, что вы сохранили эту вырезку, – усмехнувшись, сказала Констанция. – Я на этом снимке вышла такой уродливой, что видеть его больше не хотела.

– Вы уродливая? – рассмеялась Жюли. – Мы все на нем уродливые!

– Кто бы мог подумать, что отвратительная фотография станет чудесным сувениром? – задумчиво проговорила Констанция. – И что мы все три подружимся?

– Наверное, это судьба, – сказала Жюли и бережно вложила фотографию в книгу, а книгу в дорожную сумку.

– А может быть, это везение? – предположила Констанция, вспомнив покерную фишку капитана Филдинга и то, что черта между удачей и неудачей едва различима.

– Судьба, везение, шанс… – Жюли пожала плечами. – Я об этом много думала. Мне кажется, все дело в переменах.

Жюли пристально посмотрела на Констанцию.

– Я хочу сказать, что везением может стать неожиданное богатство, отличная возможность или новый друг. А невезением? Смерть, несчастья, дурное знакомство… Но ведь все дело в переменах, верно? В новизне, в метаморфозах. – Последнее слово Жюли произнесла протяжно, наслаждаясь каждым его звуком – такое научное слово, прямо из Жюля Верна. – И раз мы не можем повлиять на судьбу, мы должны принимать ее такой, какая она есть… и еще можем поменять друзей, приобрести новых союзников.

– Вы правы, Жюли. Везение – это действительно перемены, – рассмеялась Констанция. – Жизнь – это перемены.

Констанция и Жюли, погруженные в мысли, молча не сводили глаз с водной глади.

– Смотрите! – воскликнула Жюли и схватила Констанцию за руку.

Вдали показались острова Нью-Йорка. Суша. Скоро они пришвартуются к берегу. Путешествие подходило к концу. А ведь еще накануне, когда Жюли отвратительно себя чувствовала и была в полном отчаянии, оно казалось бесконечным.

Неожиданно откуда то сверху – возможно, с трубы? – перед ними, едва не задев их лиц, пролетела соломенная шляпа. Жюли с мрачной улыбкой проводила ее взглядом. Шляпа, будто чайка, нырнула в воду, потом на миг – крохотная, ничтожная – вынырнула на поверхность, и ее тут же потопила корабельная волна. Шляпа исчезла, а Жюли подумала: «Достойные похороны моим корабельным бедам». Подобно лайнеру, она теперь решительно движется вперед.

Констанция шляпы не заметила и теперь указывала в сторону горизонта.

– Жюли, смотрите! Статуя Свободы! – улыбаясь, с сияющими глазами закричала она.

– Точно! – откликнулась Жюли. – Я ее вижу!

Исторические заметки

О морском лайнере «Париж» я впервые узнала в 2007 году, года мы с мужем для выставки в музеи Валенсии переводили каталог «Гиганты Атлантики: пароходы французских компаний». Проработав над этим проектом неделю-другую, я страстно заинтересовалась этими кораблями: их историей, их механическим и социальным устройством и происходившими на них событиями. Эти корабли не только славились самым что ни на есть современным дизайном, но и тем, что представляли собой микромодель общества того времени.

В этом романе почти все подробности, касающиеся парохода «Париж», описаны точно. В своих изначальных плаваниях «Париж», весивший 34 569 тонн, был самым большим трансатлантическим лайнером во Франции. В первом классе его роскошные интерьеры варьировали от стиля арнуво до традиционного «дворцового стиля»; на лайнере также впервые использовался новомодный в те дни стиль ардеко. В первом классе – в отличие от того, как это было в прежних поездках, – слугам отводились комнаты рядом с их хозяевами, и действительно некоторые каюты первого класса были оснащены телефонами, что в те времена было совершенно неслыханно. «Париж» мог перевести 567 пассажиров в первом классе, 530 – во втором и 844 – в третьем.

Пассажиры в третьем классе путешествовали в более комфортных условиях, чем десять или пятнадцать лет до этого. В прежние времена женщин и мужчин из одной и той же семьи поселяли отдельно в так называемых «коечных» общежитиях – битком набитых комнатах, пропахших потом, мочой и экскрементами. Пассажиры же первого класса, пресытившись роскошью и элегантностью, порой спускались в нижнее отделение на поиски новизны и экзотики, а так как молодые женщины в третьем классе были отделены от своих отцов и мужей, некоторые состоятельные мужчины без стеснения пользовались их беззащитностью. На «Париже» пассажиров третьего класса поместили в отдельные каюты, у них были ванные комнаты, место для отдыха, и их сытно кормили.

Хотя «Париж» был спущен на воду в 1913 году, из-за войны корабль отправился в свое первое путешествие через Атлантику только в 1921 году. Такого рода путешествия широко освещались прессой, за ними следил весь мир; подобными событиями люди восхищались и праздновали их, как впоследствии праздновали запуски космических кораблей. Однако, несмотря на гигантские размеры и красоту лайнера, его дальнейшая «карьера», к сожалению, сложилась не слишком успешно: в 1927 году в нью-йоркском порту он столкнулся с норвежским кораблем, и из-за этого столкновения погибло двенадцать человек, а в 1929 году на борту вспыхнул пожар, и корабль пришлось полгода ремонтировать. Затем в 1939 году, через восемнадцать лет после первого путешествия корабля, накануне очередного пересечения Атлантики вспыхнул пожар в пекарне. И хотя удалось поспешно эвакуировать произведения искусства, переправляемые лайнером на Нью-Йоркскую мировую ярмарку, пламя вскоре охватило весь корабль. Для того чтобы потушить пожар, «Париж» залили огромным количеством воды, и он, накренившись, потонул в гаврском порту, где покоился на дне до 1947 года.

Хотя роман «Великий Гэтсби» еще не был написан и эра джаза и чарльстона еще не началась (европейцам после Первой мировой войны было не до того), год отправления «Парижа» в первое путешествие через Атлантику в истории Америки был немаловажным. В предыдущем 1920 году были приняты две поправки к Конституции: поправка о сухом законе и избирательных правах женщин, и обе темы, разумеется, горячо обсуждались. А в третьем классе лайнера те, кто собирался эмигрировать, очевидно, обсуждали вновь введенные ограничения на въезд в США. В 1921 году за месяц до отплытия «Парижа» был принят Акт о неотложной квоте – постановление, вызванное тем, что за год до этого в Соединенные Штаты въехало восемьсот тысяч иностранцев. Период между двумя мировыми войнами отличался также развитием новых направлений в искусстве (ювелирные изделия Фэйт напоминают те, которыми была знаменита Мод Вестердаль, а Мишель, вероятно, был кубистом). Вера, скорее всего, одной из первых познакомилась со знаменитым стихотворением Константина Кавафи «Итака», в то время как Констанция с ее более консервативными вкусами с удовольствием читала опубликованный в 1920 году первый роман Агаты Кристи «Загадочное происшествие в Стайлзе».

Почти все персонажи романа – вымышленные. Правда, в романе упомянуто и несколько реальных знаменитостей, однако нет никаких свидетельств того, что они действительно путешествовали на этом корабле. Мэри Пикфорд и Дуглас Фэрбенкс, которые поженились за год до этого и проводили свадебное путешествие в Париже и Лондоне, в те дни были на пике славы, и если бы они в самом деле оказались на этом корабле, наверняка произвели бы фурор. Другим знаменитым путешественником на «Париже» мог быть обедавший рядом с Констанцией за столом капитана прославленный летчик лейтенант Фернан Жаке.

Наша героиня Вера Синклер за многие годы жизни в Париже встречалась с немалым числом известных в то время людей. Ее излюбленный дизайнер Поль Пуаре был всеми признанным новатором: он освободил женщин от корсетов, ввел бюстгальтеры и изобрел десятки дерзких, невиданных прежде стилей одежды. У этого гениального дизайнера действительно были необычные отношения с Максом Жакобом, поэтом и близким другом Пикассо и Аполлинера. Пуарэ во всем советовался с Максом и, в свою очередь, посылал ему богатых клиентов, чтобы поэт предсказывал им судьбу. Дэн Франк ярко описывает эти времена и живших в те дни знаменитостей в книге «Богема Парижа: Пикассо, Модильяни, Матисс и зарождение современного искусства».

Констанция вскользь упоминает о своем знакомстве с Зигмундом Фрейдом. Фрейд действительно приезжал в Америку только один раз в 1909 году по приглашению и настоянию Стэнли Холла, президента университета Кларка. В компании Карла Юнга и Шандора Ференци осмотрел некоторые достопримечательности Нью-Йорка, а потом отправился в Вустер, где прочитал пять лекций. Фрейд был доволен тем, что Холл ввел в программу университета психоанализ, и позднее писал: «Похоже, осуществилась моя невероятная мечта. Психоанализ больше не считают бредовыми выдумками, это теперь неотъемлемая часть реальной жизни». Между прочим, Питер Гэй в книге о жизни Фрейда утверждает, что знаменитый доктор действительно жаловался на американскую еду и ледяную питьевую воду.

Думаю, что Вера Синклер и ее компаньоны с трудом представили бы себе современный перелет через Атлантику: бесконечные очереди для проверки безопасности пассажиров, где люди обязаны снять с себя ремни и идти босиком или в носках, узкие сиденья в самолете, посредственную еду, пластмассовые ложки и вилки и мучительные дни после перелета, когда организм никак не может приспособиться к другому часовому поясу. Так что, надеюсь, вы получили удовольствие, читая описание времен, когда люди путешествовали в элегантной обстановке – по крайней мере на верхних палубах.

Примечания

1

Намек на Уильяма Марси Твида, нью-йоркского босса и политика, принадлежавшего к Демократической партии, который в 1860-х гг. ограбил город на миллионы долларов, а в 1873 г. был осужден за свои преступления. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

2

До свидания (фр.).

3

Удачи! (фр.)

4

До свидания, ребята! (фр.)

5

Как красиво! Это самый большой трансатлантический лайнер! Машинное отделение потрясающее! (фр.)

6

Хорошего путешествия! Да здравствует Франция! Да здравствует Америка! (фр.)

7

Bête noire (фр.) – идиоматическое выражение, обозначающее неприятного человека или неприятное занятие.

8

Один из крупнейших испанских писателей и драматургов.

9

Пожалуйста, зарезервируйте шезлонг на палубе первого класса для мадам Веры Синклер (фр.).

10

От англ. Stone – камень.

11

Вы, месье, доктор? (фр.)

12

В отечественных переводах помощник Шерлока Холмса упоминается как Ватсон. – Примеч. ред.

13

Имеются в виду надстрочные знаки во французском языке. – Примеч. ред.

14

Будьте добры, принесите мне суп с корочкой (фр.) – популярное французское блюдо.

15

Здравствуйте, молодой человек (фр.).

16

Значение имени Констанция – верная, постоянная (лат.).


home | my bookshelf | | Путешествие на «Париже» |     цвет текста