Book: Дьявольская Королева



Дьявольская Королева
Дьявольская Королева

Джинн Калогридис

Дьявольская Королева

ЧАСТЬ I

БЛУА, ФРАНЦИЯ

АВГУСТ 1556 ГОДА

Дьявольская Королева

ПРОЛОГ

На первый взгляд он казался непримечательным — невысокий, полноватый, с седеющими волосами, да и одет как простолюдин. С третьего этажа я не видела его лица, но заметила, что он пошатнулся, едва ступив на брусчатку, после чего жестом потребовал трость и ухватился за руку кучера. Даже теперь он двигался осторожно, то и дело останавливаясь, и я в ужасе подумала: «Он всего-навсего больной старый человек».

Над рекой собирались тучи, грозя разразиться бурей, а пока проглядывало солнце, его лучи пробивались между облаками и ослепительно отражались от вод Луары.

Я отошла от окна и уселась в кресло. Мне хотелось поразить своего гостя, очаровать его, скрыть от него свою нервозность, хотя в последнее время у меня не хватало сил на притворство. Платье на мне было простое, траурное. Какое уж тут величие? Да и сама я была толстой, некрасивой и печальной.

— Слава богу, что они всего лишь дети, — пробормотала повитуха.

Она думала, что я сплю. Но я услышала и поняла: жизнь королевы ценится выше, чем жизни ее дочерей. Сыновья — другое дело; если королева оставила после себя сыновей, значит, родословная в безопасности. Мне хотелось ударить повитуху; сердце мое было разбито. Однако надежда в нем еще теплилась.

К последней попытке деторождения я подошла без страха: я сильна, настроена решительно, боли не боюсь, и мне этот процесс всегда давался легко. Я даже имена выбрала: Виктория и Жанна. Руджиери предсказал, что я рожу девочек-близнецов. Только не предсказал, что они умрут.

Первый младенец очень долго не появлялся. Так долго, что мы с повитухой начали беспокоиться и я устала сидеть в родильном кресле.

День закончился, а посреди ночи родилась Виктория. Прежде я не видела такого маленького младенца. Она была слишком слаба, чтобы закричать по-настоящему. Ее появление не принесло мне облегчения: Жанна отказывалась покидать мой живот. Схватки продолжались; пролетела ночь, настало утро, затем и день… Положение ребенка в утробе не позволяло ему выйти. Чтобы вытащить ее, не убив при этом меня, решили сломать ножки.

Рука повитухи погрузилась в меня, послышался глухой хруст крошечных костей. Я закричала не от боли, а от ужаса. Жанна родилась мертвой, я даже не стала на нее смотреть.

Виктория, ее больная сестренка-близнец, прожила три недели. В тот день, когда и она почила, на меня снизошла холодная уверенность: после всех этих лет магия Руджиери не действует; мужу и моим остальным детям угрожает смертельная опасность.

В книге, написанной пророком, был катрен, которого я боялась, он предсказывал судьбу моего дорогого Генриха. Я искала ответ и не могла успокоиться. Мне необходимо было услышать правду из уст знаменитого человека.

Стук в дверь и тихий голос стражника вернули меня в реальность. Я откликнулась, дверь распахнулась, и на пороге возник охранник вместе с опиравшимся на него хромым гостем. На лице охранника я заметила удивление: он не ожидал увидеть меня совсем одну. Но я специально отослала Диану с поручением и избавилась даже от мадам Гонди, желая оставить беседу с моим гостем в секрете.

— Madame la Reine. Ваше величество.

Его произношение выдавало его южные корни. У него было мягкое круглое лицо и очень добрые глаза.

Мадам Гонди говорила, что он еврей, но по чертам я этого не заметила. На ногах он держался нетвердо даже с тростью, тем не менее снял шляпу и умудрился сделать вполне приемлемый поклон. Волосы, длинные и спутанные, редеющие на макушке, свесились и закрыли лицо.

— Ваше приглашение — высокая честь, — продолжал гость. — Величайшее мое желание — оказаться полезным вам и его величеству. Попросите мою жизнь, и она будет вашей. — У него дрогнул голос, рука, в которой он держал шляпу, затряслась. — Если вы изволили заподозрить меня в какой-нибудь ереси, то смею заверить, что я добрый католик, посвятившую свою жизнь служению Господу. Я записывал свои видения по Его воле; их прислал мне Господь, а не нечистая сила.

Мне было известно, что его часто обвиняют в связи с дьяволом. Последние несколько лет он переезжал с одного места на другое, чтобы избежать ареста. Хрупкий, ранимый, он смотрел на меня с робким ожиданием. Он прочел мое письмо, хотя, несомненно, слышал о ненависти моего супруга, короля, к оккультным наукам и протестантам. Возможно, он боялся, что его заманили в инквизиторскую ловушку.

— Не сомневаюсь в этом, господин Нострадамус, — ласково произнесла я и протянула ему руку. — Потому и обратилась к вам за помощью. Благодарю, что для встречи с нами вы проделали столь долгий путь. Мы очень признательны.

Страх отпустил его. Он содрогнулся всем телом, проковылял вперед и поцеловал мне руку. Волосы мягко упали мне на пальцы, и я почувствовала запах чеснока.

Подняв глаза на стражника, я сказала:

— Оставь нас.

Тот поднял бровь: дескать, почему мне так не терпится его отпустить? Но мое лицо хранило строгость. Стражник кивнул, поклонился и вышел.

Я осталась с пророком один на один.

Господин Нострадамус выпрямился и попятился. Он перевел взгляд на двор за окном, и нервозность сменилась спокойной уверенностью.

— А, дети, — пробормотал он себе под нос.

Повернувшись, я увидела на лужайке Эдуарда, бегущего за Марго, и маленького Наварра. Они не обращали внимания на крики гувернантки, пытавшейся их урезонить.

— Его высочество принц Эдуард, — пояснила я, — любит гоняться за маленькой сестренкой. Для своих пяти лет Эдуард необычайно высок.

— Двое младших — мальчик и девочка — кажутся близнецами, но я знаю, что это не так.

— Это моя дочь Марго и ее кузен Генрих Наваррский. Мы называем его Маленький Генрих, а иногда — Наварр, чтобы не путать с королем.

— Сходство поразительное, — заметил гость.

— Им обоим по три года, месье. Марго родилась тринадцатого мая, а Наварр — тринадцатого декабря.

— Связаны судьбой, — изрек господин Нострадамус и рассеянно посмотрел на меня.

Его глаза казались слишком большими для его лица, как и у меня, только у него они были светло-серыми. Под его взглядом, полным детской открытости, мне вдруг стало не по себе.

— У меня был сын, — промолвил он грустно, — и дочь.

Я открыла рот, собираясь выразить сочувствие и сообщить, что слышала его историю. Самый талантливый врач во всей Франции прославился тем, что многих спас от чумы, но не уберег от нее жену и детей.

Но я не успела вставить и слова, поскольку гость продолжил:

— Не хочу показаться чудовищем, мадам, говоря о своем несчастье, в то время как вижу вас в трауре. Просто поверьте: я понимаю ваше горе. Недавно я узнал, что вы оплакиваете потерю двух маленьких дочек. Нет большей трагедии, чем смерть ребенка. Молюсь Господу, пусть он облегчит вашу боль и страдания короля.

— Благодарю вас, господин Нострадамус — Сочувствие его было таким искренним, что я боялась заплакать, а потому сменила тему. — Прошу вас, садитесь. Вы и так уже из-за меня намучились. Присаживайтесь, я расскажу вам, когда родились дети.

И я указала на кресло, стоявшее напротив меня, и на пуфик, принесенный специально для его ноги.

— Вы очень добры, ваше величество.

Гость опустился в кресло, с легким стоном положил на пуф больную ногу и подвинул трость к себе поближе.

— Вам понадобятся бумага и перо, месье?

Нострадамус постучал по лбу пальцем.

— Нет, я запомню. Начнем со старшего ребенка. Дофин родился девятнадцатого января тысяча пятьсот сорок четвертого года. Для правильного гороскопа мне нужны…

— Час рождения и место, — перебила я. — Ни одна мать не забывает таких вещей. Франциск родился во дворце Фонтенбло, через несколько минут после четырех часов дня.

У меня был талант к вычислениям, и я умела составлять гороскопы, хотя в собственные интерпретации не верила.

— Через несколько минут… — Гость уже не стучал себя по лбу пальцем, а потирал им лоб, словно загонял этот факт себе в память. — А точнее? Через сколько именно? Через три или через десять?

Я нахмурилась, стараясь вспомнить.

— Меньше чем через десять. Точнее ответить не могу; я тогда очень устала.

Мы не касались моих дочерей Елизаветы и Марго: по салическому закону[1] женщина не может наследовать трон Франции. Необходимо было сосредоточиться на наследниках — на Карле-Максимилиане, родившемся двадцать седьмого июня 1550 года в Сен-Жермен-ан-Ле, и на моем дорогом Эдуарде-Александре. Он появился через год после Карла, девятнадцатого сентября, через двадцать минут после полуночи.

— Благодарю вас, Madame la Reine, — сказал Нострадамус, когда я закончила. — Через два дня представлю вам полный отчет. Некоторые приготовления я уже сделал, поскольку даты рождения мальчиков всем известны.

Казалось, гость не собирается вставать. Он сидел и смотрел на меня своими ясными спокойными глазами. Пока тянулось молчание, я набралась храбрости.

— У меня бывают дурные сны, — сообщила я.

Судя по всему, Нострадамус ничуть не удивился моим словам.

— Могу я быть откровенным с вами, мадам? — вежливо спросил он и сам же продолжил: — У вас есть астрологи. Я не первый составлю гороскопы вашим детям. Разумеется, я сделаю свою работу, но вы ведь не только за этим меня позвали.

— Да, — призналась я, — прежде я ознакомилась с вашими предсказаниями.

Откашлявшись, я процитировала тридцать пятый катрен:

Молодой лев победит старого

На поле битвы в одиночном поединке. Он

Пронзит его глаз через золотую клетку.

Две раны в одном, затем умрет мучительной смертью.

Когда я впервые прочитала эти строки, у меня подогнулись колени.

— Я пишу то, что должен. — Теперь глаза Нострадамуса выражали осторожность. — Не возьму на себя смелость разбирать значение Его слов.

— А я возьму. — Я подалась вперед, не в силах скрывать свое волнение. — Мой муж король… он лев. Старший. Мне снилось…

Тут я запнулась, не желая озвучивать ужасающее видение.

— Мадам, — ласково произнес Нострадамус, — мы с вами хорошо понимаем друг друга; думаю, лучше, чем весь остальной мир нас понимает. Вы и я способны видеть то, что не видят другие. И это не может нас не тревожить.

Я отвернулась и посмотрела из окна на сад, где под ярким солнцем среди зеленых кустов резвились Эдуард, Марго и маленький Наварр. Воображение рисовало мне расколотые черепа, вспоротые тела и людей, тонущих в потоках крови.

— Не хочу больше ничего видеть, — горько заметила я.


Не знаю, как он догадался. Возможно, прочел по моему лицу, как чародей читает судьбу по линиям на ладони. А может, ознакомился с моим гороскопом и обнаружил неблагоприятно расположенный Марс. Или уловил что-то в моих глазах, когда я декламировала тридцать пятый катрен.

— Король умрет, — продолжала я. — Мой Анри умрет совсем молодым. Ужасная смерть, если только что-нибудь ей не помешает. Вы это знаете, об этом говорится в вашем четверостишии. Месье, я правильно вас поняла? Вы поможете мне, месье? Что нужно сделать, чтобы предотвратить смерь моего мужа? Он моя жизнь, моя душа. Если он умрет, я не захочу больше жить.

Я думала, что мой сон имеет отношение только к Генриху. Думала, что его ужасная кончина будет самым худшим событием для меня, а также для его наследников и для Франции в целом.

Сейчас понимаю, как жестоко я ошибалась. И какой была глупой, когда рассердилась, услышав спокойные слова пророка:

— Я лишь передаю волю Господа, Madame la Reine, которая должна быть исполнена. И не беру на себя смелость трактовать Его фразы. Если Господь послал вам видения, вы должны разобраться, зачем он это сделал. Такова ваша ответственность.

— Моя ответственность — сохранить жизнь королю. Я отвечаю за своих детей.

— Ваше сердце обманывает вас, — заявил пророк.

Я содрогнулась, словно в меня вцепились невидимые когти. Когда он снова заговорил, его голос зазвучал так… словно со мной был не человек.

— Эти дети, — пробормотал он.

Я почувствовала, что от него не скроется даже самый темный секрет, и прижала ладонь к своему кровоточащему сердцу, надеясь скрыть правду.

— Звезды этих детей ущербны, Madame la Reine.



ЧАСТЬ II

ФЛОРЕНЦИЯ, ИТАЛИЯ

МАЙ 1527 ГОДА

Дьявольская Королева

ГЛАВА 1

День, когда я встретила колдуна Козимо Руджиери, — одиннадцатое мая — был нехорошим днем. Я ощутила это на рассвете, услышала по звукам с улицы.

К тому моменту я уже встала, оделась и готова была спуститься; тут и раздался стук копыт по брусчатке. Я встала на цыпочки и выглянула в окно спальни, выходящее на широкую виа Ларга.

Там Пассерини осаживал взмыленную лошадь. Его сопровождал десяток вооруженных людей. На Пассерини было красное кардинальское облачение, но камилавку он то ли забыл, то ли она слетела с него во время бешеной скачки. Седые волосы торчали пучками. Он орал на конюха, чтобы тот поскорее распахнул ворота.

Я поспешила к лестнице и оказалась на площадке одновременно с тетей Клариссой.

Вскоре тетя безвременно нас покинула, и я запомнила ее красивой женщиной. Нежной, словно боттичеллиевская грация. В то утро на ней было платье из розового бархата и прозрачная вуаль на каштановых волосах.

Однако характер тети Клариссы нежностью не отличался. Мой кузен Пьеро часто называл свою мать «самым жестким мужчиной в семье». Она ни с кем не считалась, и менее всего — со своими четырьмя сыновьями и мужем Филиппо Строцци, властным банкиром. У нее был острый язык и быстрая рука, и она, не задумываясь, пускала в ход и то и другое.

В то утро тетя сердилась. Она заметила меня, и я тут же опустила голову и уставилась в пол, потому что с тетей Клариссой шутки были плохи.

Мне тогда исполнилось восемь лет, и я была неудобным ребенком. Мать умерла через девять дней после моего рождения, а через шесть дней после нее скончался и мой отец. К счастью, мать оставила мне огромное состояние, титул герцогини и власть над Флоренцией.

Что и побудило тетю Клариссу привезти меня в палаццо Медичи и позаботиться о моем будущем, хотя она ясно дала понять: я обуза. Помимо собственных сыновей она вынуждена была воспитывать двух других сирот Медичи: моего сводного брата Алессандро и кузена Ипполито — незаконнорожденного сына моего двоюродного деда Джулиано Медичи.

Когда мы с Клариссой вышли на площадку, снизу раздался голос: кардинал Пассерини, временно правящий Флоренцией, что-то объяснял слуге. Слов я не разобрала, но по интонации поняла, что произошло несчастье. Безопасная и комфортная жизнь, которую я вместе с кузенами вела в доме наших предков, заканчивалась.

Кларисса прислушалась, черты ее лица исказились от страха, но она тут же взяла себя в руки, и я увидела прежнюю властную женщину. Она прищурилась и взглянула на меня: не заметила ли я ее мгновенную слабость? Мне нельзя было показать, что заметила, иначе мне бы не поздоровилось.

— Ступай в кухню. Не останавливайся и ни с кем не общайся, — велела Кларисса.

Я повиновалась и спустилась в кухню, но обнаружила, что есть не могу: слишком нервничаю. Тогда я побежала к залу, там тетя Кларисса и Пассерини взволнованно говорили друг с другом. Его преосвященства почти не было слышно, но я уловила несколько гневных фраз тети Клариссы. «Вы дурак, — сказала она. — И о чем думал этот идиот Климент?»

В целом беседа крутилась вокруг Папы, урожденного Джулио Медичи, благодаря которому наша семья стояла у власти. Даже будучи ребенком я понимала, что мой дальний родственник Папа Климент в плохих отношениях с императором Священной Римской империи Карлом, войска которого вторглись в Италию. Рим находился в серьезной опасности.

Дверь распахнулась. Пассерини просунул в проем голову и крикнул Леду, служанку тети Клариссы. Лицо кардинала было серым, он тяжело дышал, углы рта опустились. Он нетерпеливо выглядывал, пока не появилась служанка, затем приказал ей позвать дядю Филиппо, Ипполито и Алессандро.

Через некоторое время явились Ипполито и Сандро. Кларисса, наверное, стояла рядом с дверью, потому что мне хорошо было слышно, как она произнесла:

— Нам нужны мужчины — те, кто в состоянии сражаться. Пока не узнаем их численность, будем действовать осторожно. К ночи соберите столько, сколько сможете, после чего сразу ко мне. — В ее голос вкралась странная нерешительная нотка. — И пусть Агостино приведет сына астролога. Немедленно.

Дядя Филиппо тихо выразил свое согласие и вышел. Дверь снова закрылась. Я постояла несколько минут, тщетно пытаясь разобраться в звуках, доносящихся из зала. Признав свое поражение, я поплелась к лестнице, ведущей в комнаты детей.

Шестилетний Роберто, младший ребенок Клариссы, семенил мне навстречу, причитая и заламывая руки. Глаза его были крепко зажмурены. Я мигом его подхватила, иначе он бы сбил меня с ног.

Я была маленькой, а Роберто — еще меньше. Он разгорячился и вспотел. На покрасневших щеках заметны были следы от слез; по-девчоночьи длинные волосы прилипли к влажной шее.

В этот момент появилась няня мальчиков Жиневра — простая необразованная женщина в поношенном хлопчатобумажном платье, прикрытом белым передником. Волосы она всегда перевязывала шарфом. В то утро, однако, и с шарфом, и с нервами у нее было не в порядке; на ее лицо упала прядь золотистых волос.

Роберто топнул ногой и завопил на меня:

— Пусти!

Он выставил кулачки, но я отвернула лицо, продолжая крепко его держать.

— В чем дело? Чего он так испугался? — спросила я Жиневру.

— Они хотят забрать нас, — пропищал Роберто и заплакал. — Они нас побьют.

Жиневра, сама не своя от страха, ответила:

— У ворот мужчины.

— Что за мужчины? — уточнила я.

Няня промолчала, и я побежала в комнату горничных, откуда было видно конюшни и ворота, отворявшиеся на виа Ларга. Я подтащила к окну табурет, залезла на него и открыла ставни.

Конюшни находились с западной стороны дома, а массивные железные ворота, не допускавшие посторонних, — с северной стороны. Ворота были заперты на засов, рядом стояли три вооруженных стражника.

По другую сторону высоких ворот, увенчанных остроконечными зубцами, протянулась улица. Доминиканские монахи шли из расположенного по соседству монастыря Сан-Марко, кардинал ехал в позолоченном экипаже, купцы скакали верхом. Новость Пассерини еще не успела распространиться по Флоренции. Я увидела людей Роберто, примерно человек двадцать. Кто-то находился в начале виа Ларга, кто-то — в конце, кто-то — напротив железных ворот, рядом с конюшнями. И все эти люди хищно смотрели на наш дом, надеясь на добычу.

Один из них восторженно крикнул проходящей толпе:

— Слыхали? Папу свергли! Рим теперь в руках императора!

А над входом гордо реял флаг с гербом Медичи: пять красных шаров и один лазоревый — шесть palle на золотом щите. «Palle! Palle!» — наш девиз, наш боевой клич; его обыкновенно скандировали наши сторонники, когда поднимали мечи в нашу защиту.

Я наблюдала, как красильщик шерсти, в одежде, перепачканной темно-синей краской, карабкается на плечи своих товарищей и под одобрительные возгласы стягивает флаг. Кто-то поднес к флагу факел и поджег его. Прохожие остановились, разинув рты.

— Abaso le palle! — задал тон красильщик.

Те, кто стоял рядом с ним, подхватили:

— Долой шары! Смерть Медичи!

Посреди всего этого шума железные ворота чуть приоткрылись, и мальчик Агостино — посыльный тети Клариссы — незаметно выскользнул наружу. Но когда ворота, лязгнув, захлопнулись, несколько мужчин стали швырять в мальчика камни. Тот прикрыл голову и исчез в толпе.

Я высунулась из окна. Красильщик разглядел меня за тонкими струйками дыма, поднимавшимися от горящего флага, и его лицо исказилось ненавистью. Если б он смог, то влез бы на стену, схватил бы меня, восьмилетнюю невинную девочку, и вышиб мои мозги на мостовую.

— Abaso le palle! — проорал он снова.

Идти за утешением к Клариссе не имело смысла: она была неспособна на утешения. Пьеро, мой кузен — вот кто был мне нужен. Он никого не боялся, даже своей грозной матери… и он единственный, кому я доверяла. Не обнаружив его в классной комнате, я отправилась в библиотеку.

И угадала: Пьеро находился именно там. Как и я, он был ненасытным учеником и часто задавал учителям вопросы, выходящие за рамки их познаний. Мы с ним много времени проводили вместе, каждый — со своей книгой. В свои шестнадцать лет он казался незрелым подростком: пухлые детские щечки, короткие кудряшки и милый нрав. Я доверяла ему больше, чем кому бы то ни было, и обожала как брата.

Пьеро сидел на полу, скрестив ноги. Он щурился, глядя в открытый тяжелый том у себя на коленях, совершенно невозмутимый и полностью поглощенный своим занятием. Просто посмотрел на меня и тут же вернулся к чтению.

— Приезжал Пассерини, — сообщила я. — Новость очень плохая. Папа Климент низвергнут.

Пьеро спокойно вздохнул и поведал о том, что случилось с Климентом, по крайней мере если верить нашему повару. Существует секретный ход, который ведет из Ватикана к крепости, известной как замок Святого Ангела. Солдаты императора Карла объединились с противниками Медичи и напали на папский дворец. Папа Климент, застигнутый врасплох, был вынужден спасаться бегством, при этом полы его облачения хлопали, точно крылья испуганного голубя. По секретному ходу он ушел в крепость. Там и остался, поскольку замок окружили злорадствующие солдаты.

Пьеро все это совершенно не трогало.

— У нас всегда были враги, мечтающие сформировать собственное правительство, — рассуждал он. — Клименту о них было известно, но мама говорит, что он проявил беспечность и пропустил признаки надвигающейся опасности. Она его предупреждала, но Климент не слушал.

— И что теперь будет с нами? — спросила я, рассердившись, что мой голос дрогнул. — Пьеро, там, на улице, люди жгут наш флаг! Они призывают убить нас!

— Кэт, — тихо промолвил кузен.

Он взял меня за руку и притянул к себе. Я уселась рядом с ним на мраморный пол.

— Мы знали, что повстанцы попытаются воспользоваться любым удобным моментом, — пояснил Пьеро. — Но они плохо организованы. Им понадобится несколько дней, чтобы что-то сделать. К тому времени мы спрячемся на одной из наших вилл. Мама и Пассерини решат, как быть дальше.

Я отодвинулась от Пьеро.

— Но как мы сможем незаметно скрыться? Толпа не даст нам выйти из дома.

— Кэт, — ласково произнес Пьеро, стараясь меня утешить. — Они просто бузотеры. Наступит ночь, когда все это им наскучит, и они уйдут.

— А кто такой сын астролога? — осведомилась я. — Твоя мать послала за ним Агостино.

Судя по всему, кузен удивился.

— Наверное, Козимо — старший сын Беноццо.

Я покачала головой, показывая, что имя мне неизвестно.

— Семья Руджиери всегда обслуживала Медичи в качестве астрологов, — сказал Пьеро. — Беноццо давал советы Лоренцо Великолепному. Одни считают, что его сын Козимо — предсказатель и очень хороший колдун. Другие уверены, что его способности — просто слухи, которые распускает сам Беноццо с целью помочь семейному бизнесу.

— Но тетя Кларисса не верит в предсказания, — заметила я.

— Ты права, — задумчиво отозвался Пьеро. — Неделю назад Козимо прислал маме письмо. Предложил свои услуги. Пугал, что нас ждут серьезные неприятности и ей понадобится его помощь.

— А она что? — поинтересовалась я.

— Ты же знаешь маму. Отказалась отвечать. Она почувствовала себя оскорбленной из-за того, что такой молодой человек — она назвала его мальчишкой — вообразил, будто ей нужна его помощь.

— Отец Доменико говорит, что магия — работа дьявола.

Пьеро печально прищелкнул языком.

— В магии нет зла — если только ты не хочешь употребить ее во зло. Это не суеверие, а наука. Ею можно воспользоваться для приготовления лекарств, а не ядов. Вот здесь. — Кузен горделиво приподнял большой том, демонстрируя мне обложку. — Я читаю Фичино.

— Кого?

— Марсилио Фичино. Он был учителем Лоренцо Великолепного. Старый Козимо нанял его переводить «Герметический корпус», старинный трактат о магии, и Фичино великолепно справился. А это, — Пьеро указал на заглавие, — «De Vita Coelitus Comparanda», то есть «Стяжание жизни с небес», одна из его лучших работ. Фичино был отличным астрологом. Он понимал, что магия — естественная сила. Послушай. — Пьеро оживился и с запинками перевел с латыни: — «Воспользовавшись силой звезд, маги первыми пришли поклониться младенцу Христу. Зачем же бояться слова „магия“, если его употребляют в Евангелии?»

— Значит, сын астролога нам поможет, воспользовавшись расположением божьих звезд? — спросила я.

— Да. — Пьеро ободряюще кивнул. — Но даже без него мы бы обязательно справились. Мама стала бы жаловаться, но мы бы сбежали и оставались в укрытии, пока страсти не улеглись.

Я решила, что на какое-то время кузен меня убедил. Сидя на полу, я прислонилась к нему и слушала, как он читает вслух латинский текст. Так продолжалось, пока служанка тети Клариссы Леда — бледная, хмурая, на последнем сроке беременности — не появилась в дверях.

— Вот ты где. — Она нетерпеливо меня поманила. — Идем скорее, Катерина. Тебя ждет госпожа Кларисса.


Составитель гороскопов оказался высоким худым юношей лет восемнадцати. На нем была серая одежда, и держался он мрачно. Рябая, болезненно бледная кожа, иссиня-черные волосы. Он зачесывал их назад, так что отчетливо выделялся резко очерченный «вдовий треугольник». Глаза его казались еще чернее, и в них я видела что-то древнее и проницательное; этот взгляд и притягивал, и пугал меня. В целом юноша был безобразен: длинный крючковатый нос, кривой рот, слишком большие уши. Но отвернуться я не могла — смотрела на него в упор… глупый невоспитанный ребенок.

— Подойди ближе, Катерина, — велела тетя Кларисса. — И не надо реверансов. Леда, закрой за собой дверь и подожди в коридоре, пока я не позову.

Она говорила рассеянно и на удивление мягко.

Леда бросила тревожный взгляд на свою госпожу и тихо затворила за собой дверь. Я остановилась в нескольких шагах от Клариссы, сидевшей возле незажженного камина. Мою тетку считали самой влиятельной женщиной в Италии, хотя кое-кто с этим не соглашался. По возрасту она годилась нашему гостю в матери, но его присутствие — он был спокоен и сосредоточен, словно гадюка перед нападением, — наполняло комнату энергией власти, и даже Кларисса, издавна привыкшая к компании понтификов и королей, казалось, его побаивалась.

— Вот эта девочка. — Тетя указала на меня. — Она некрасива, но послушна.

— Донна Катерина, для меня большая честь познакомиться с вами. — Гость кивнул. — Меня зовут Козимо Руджиери, я сын Беноццо, астролога.

Внешность его была отталкивающей, зато голос прекрасен и глубок. Я могла бы закрыть глаза и внимать ему, точно музыке.

— Считайте меня врачом, — продолжал Козимо. — Мне бы хотелось быстро вас осмотреть.

— А больно не будет? — уточнила я.

Козимо улыбнулся, обнажив кривые верхние зубы.

— Ни капельки. Я уже кое-что заметил. Для своего возраста вы довольно малы, а ваша тетя говорит, что у вас редкая болезнь. Это правда?

— Да, — подтвердила я.

— Она постоянно носится по саду, — сказала Кларисса. — Ездит верхом не хуже мальчишек. С четырех лет ее не стащить с лошади.

— Могу я?.. — Козимо слегка замешкался. — Не могли бы вы приподнять юбки, Катерина, чтобы я взглянул на ваши ноги?

Я смущенно опустила глаза, однако приподняла подол платья выше лодыжек, а затем — по его вежливой просьбе — и до колен.

Козимо одобрительно кивнул.

— Очень сильные ноги, как и следовало ожидать.

— И бедра тоже, — добавила я, опустив юбки. — Влияние Юпитера.

Он слегка улыбнулся и приблизил свое лицо к моему.

— Вы изучали такие вещи?

— Совсем немного, — отозвалась я, умолчав, что слушала, как Пьеро читал размышления Фичино о Юпитере.

— Но ее Юпитер в ущербе, — вмешалась тетя Кларисса.

Козимо устремил на меня проницательный взгляд.

— В Весах, в третьем доме.[2] Однако есть способы его усилить.

— Вы знаете о моих звездах, господин Козимо? — осмелилась я задать вопрос.

— Некоторое время я ими интересовался, — ответил гость. — Они заявляют много вызовов и дают много возможностей. Могу я спросить о ваших родинках?

— У меня их две, обе на лице.

Козимо присел и посмотрел мне в глаза.

— Покажите их, Катерина.

Я отвела с правой щеки прядь тусклых волос мышиного цвета и указала на висок возле линии волос и на пятнышко между подбородком и ухом.

Козимо резко выдохнул и с очень серьезным видом повернулся к тете Клариссе.

— Это плохо? — испугалась она.

— Не настолько плохо, чтобы нельзя было исправить, — успокоил он. — Завтра я приду в это же время с талисманами и травами для защиты. Будете давать их Катерине согласно моим инструкциям.

— И для меня, — быстро произнесла Кларисса, — и для моих сыновей. Не только для нее.

Астролог внимательно взглянул на мою тетю.

— Конечно. Для всех, кто в этом нуждается. — В его голосе прозвучало суровое предупреждение. — Но такие вещи помогают, только если принимать их по предписанию, и принимать их должен только тот, для кого они приготовлены.



Кларисса в замешательстве опустила глаза, судя по всему, разозлившись на себя за такое поведение.

— Ну разумеется, господин Козимо.

— Хорошо. — Он поклонился. — Да пребудет с вами Господь, донна Кларисса. И с вами, донна Катерина.

Я попрощалась. Странно было видеть юношу, двигавшегося как старик. Спустя много лет он сознался, что на ту пору ему было пятнадцать лет. Он прибегал к магии, благодаря которой казался старше, потому что знал: иначе Кларисса к нему не прислушается.

Как только астролог удалился, тетя Кларисса сказала:

— Я слышала, что говорят об этом мальчике. Умен, правдив, умеет общаться с нечистой силой, готовит яды. Слышала, что его отец в отчаянии.

— Он плохой человек? — робко поинтересовалась я.

— Он злой. Хотя сейчас это необходимо. — Тетя прижала к виску ладонь. — Все рушится. Рим, папство, Флоренция. Новость распространится по городу, это лишь вопрос времени. А тогда… тогда все полетит к чертям. Нужно подумать, что делать, прежде чем…

Мне показалось, что Кларисса заплакала, впрочем, она быстро взяла себя в руки и широко распахнула глаза.

— Иди к себе, возьмись за учебники. Сегодня уроков не будет, так что занимайся самостоятельно. Не высовывайся и не вздумай меня отвлекать.


Я вышла из зала. Но вместо того чтобы послушаться тетю и отправиться наверх, я выскочила во двор и увидела сына астролога, который быстро шагал к саду.

— Господин Козимо! — окликнула я. — Подождите.

Он остановился и с усмешкой на меня посмотрел. Как будто был уверен, что восьмилетняя девочка ринется за и им вдогонку.

— Катерина, — отозвался он со странной фамильярностью.

— Вы не можете уйти, — заявила я. — За оградой люди. Они хотят нас убить. Даже если вы и сумеете благополучно выбраться, то не сможете вернуться.

Он присел и сравнялся со мной ростом.

— Я спокойно выйду отсюда, — заверил он. — И вернусь завтра утром. Вы должны встретиться со мной один на один. Во дворе или в саду. Мы должны кое-что обсудить. Нехорошие секреты. Но не сегодня. Сейчас неблагоприятный час.

Глаза его при этом приняли жесткое выражение, словно он видел далекое, но приближающееся зло. Затем он выпрямился и добавил:

— Но ничего плохого не случится. Я об этом позабочусь. До завтра. Да хранит вас Господь, Катерина.

Козимо развернулся и направился к воротам.

Я заторопилась за ним, но он шел быстрее, чем я бежала. Через несколько секунд он оказался у входа в конюшни, рядом с воротами, открывающимися на виа Ларга. Я в страхе остановилась.

Палаццо представляло собой крепость, построенную из камня. Главный вход — неприступная медная дверь в центре здания. Сад и конюшни находились с западной стороны дома; их было видно с улицы из-за железных ворот. Ими и заканчивалась наша цитадель.

В воротах стояли семеро вооруженных стражников, они вызывающе смотрели на толпу по другую сторону металлической ограды. Когда до этого я выглядывала в окно, я насчитала лишь шесть человек, осаждающих наши ворота. Теперь же — уже около двадцати пяти крестьян и торговцев.

Грум подал господину Козимо поводья лоснящейся черной кобылы. Увидев астролога, толпа зашипела. Один человек бросил камень, тот отскочил от железного прута и упал на землю в нескольких шагах от цели.

Козимо спокойно повел кобылу к воротам. Лошадь топнула копытом и отвернула морду, когда кто-то из повстанцев выкрикнул:

— Abaso le palle! Долой шары!

— Зачем они тебя сюда притащили? — спросил один из мятежников. — Сосать кардинальский кок?

— И любимые шары Медичи! Abaso le palle!

Шум привлек людей, находившихся на другой стороне улицы. Они поспешили к воротам — посмотреть, в чем дело. Возгласы стали громче.

— Abaso le palle!

— Abaso le palle!

Мужчины потрясали кулаками и просовывали руки между прутьями решетки, пытаясь вцепиться в стражников. Кобыла заржала и сверкнула глазами.

Господин Козимо был совершенно спокоен. Он направил лошадь к металлической ограде, не обращая внимания на град камней. Его не задел ни один, однако стражники были не так удачливы. Они сыпали проклятиями и пытались защитить лица. Один шагнул к засову и отодвинул его, в то время как остальные выхватили шпаги и встали перед Козимо.

Стражник у засова обернулся на желавшего выехать гостя.

— Вы с ума сошли, сэр, — сказал он. — Они разорвут вас на части.

Я быстро выскочила из своего укрытия и помчалась к воротам.

— Не трогайте его, — обратилась я к толпе. — Он не из нашей семьи.

Козимо бросил поводья своей нервной кобылы, наклонился и взял меня за плечи.

— Идите в дом, Катрин, — велел он, произнеся мое имя на иностранный манер. — Я знаю, что делаю. Со мной ничего не случится.

В этот момент камень попал мне в плечо. Я дернулась, Козимо увидел это, и его глаза…

Это был взгляд дьявола, но, может, лучше назвать его взглядом Бога? Дьявол может интриговать и испытывать, но только Бог устанавливает пределы жизни, и только Он может обречь человека на вечные муки.

Именно это излучали глаза Козимо. Он был способен убить без малейшего сожаления. Но потряс меня даже не взгляд, а то, что, прочитав его, я не захотела отвернуться. Чувствовала, что меня тянет к этому человеку.

Козимо окинул толпу своим бесконечно злобным взглядом, и камнепад тотчас прекратился. Когда все замолчали, он громко выкрикнул:

— Я Козимо Руджиери, сын астролога! Только посмейте еще раз ее ударить!

Больше он ничего не добавил. Мрачно торжествуя, он вскочил на лошадь, и стражник отворил ворота. Толпа расступилась.

Когда ворота с громким лязгом захлопнулись и стражник вернул засов на место, казалось, прозвучал сигнал: толпа ожила. Изрыгая ругательства, она снова стала забрасывать стражников камнями.

Однако сын астролога уехал легко и просто. С высоко поднятой головой, прямой спиной и расправленными плечами. В то время как народ сосредоточил все внимание на воротах палаццо, он спокойно ускакал и скоро исчез из виду.

ГЛАВА 2

Мои воспоминания о Флоренции смазаны ужасом, расстоянием и временем, но некоторые впечатления из далекого прошлого врезались в память. Например, звон церковных колоколов: я просыпалась, ела и молилась под пение псалмов, доносившихся из собора Сан-Лоренцо, в котором похоронены мои предки. Помню церковь Санта-Мария-дель-Фьоре с ее потрясающим куполом, монастырь Сан-Марко, где некогда жил сумасшедший монах Савонарола. В моих ушах до сих пор звучит басистый звук колокола по прозванию «корова», висящий на дворце Синьории — резиденции флорентийского правительства.

Помню также комнаты моего детства и особенно семейную часовню. Стены над деревянными хорами украшал настоящий шедевр: фреска Гоццоли «Шествие волхвов». Художник запечатлел моих предков верхом на нарядных лошадях. Фреска охватила собой три стены. Восточная стена особенно действовала на мое воображение, потому что на ней был Гаспар. Это он вел всех за Вифлеемской звездой. Мои предки следовали за ним в роскошных нарядах ослепительных расцветок: алых, голубых и золотых.

Фреску заказали при Пьеро Подагрике. На ней он изображен за Гаспаром. Мой пращур, сорокалетний серьезный неулыбчивый человек с тонкими губами, едет перед своим отцом, пожилым, но по-прежнему хитроумным Козимо. А за ними — сын Пьеро, Лоренцо Великолепный. В ту пору ему было всего одиннадцать; скромный мальчик с выпирающей нижней губой и горбатым носом. Его немного раскосые глаза прекрасны — умны и ясны. Мне всегда хотелось коснуться щеки Лоренцо. Но написан он был так высоко, что я не дотягивалась. Много раз, когда в часовне никого не было, я взбиралась на табурет, однако дотронуться могла лишь до нижнего края фрески. Мне часто говорили, что я унаследовала быстрый ум Лоренцо, а потому я чувствовала в нем родную душу. Его отец умер, когда он был маленьким, и ему в наследство перешел город. Вскоре после этого убили любимого брата Лоренцо, и он остался совсем один.

На фреске Лоренцо мудр. Его детский взор трезв и спокоен. И смотрит он не на отца Пьеро и не на деда Козимо, а на златовласого Гаспара, волхва, следующего за звездой.

Однако в тот день за вечерней молитвой юный Лоренцо смотрел на меня. Дяди Филиппо не было, зато была Кларисса, ее черты смягчала прозрачная черная вуаль. Она шептала молитвы, одним глазом поглядывая на открытую дверь. Встреча с Козимо ее вроде бы успокоила, однако через несколько часов она снова занервничала.

Справа от нее находился мой кузен Ипполито, прямой и высокий. В последнее время он очень повзрослел: грудь и спина стали, как у зрелого мужчины. Он увлекся охотой, загорел, отрастил бородку и усы. Все это подчеркнуло его темные глаза и сделало лицо ослепительно красивым. Ипполито был добр ко мне: в конце концов, мы с ним должны были пожениться и вместе править Флоренцией. К тому времени ему исполнилось восемнадцать, и он стал обращать внимание на женщин. Я же была маленькой девочкой.

Алессандро, младше его двумя годами, стоял рядом и бормотал молитвы. Глаза его были широко распахнуты. У моего сводного брата Сандро, сына африканской рабыни, были густые черные брови, толстые губы и нелюдимый нрав. Сколько бы я ни вглядывалась в его грубое лицо, мне ни разу не удалось подметить ни малейшей родственной черты. Сандро прекрасно знал, что не обладает красотой и очарованием своего старшего кузена Ипполито. Связанные особым статусом, они соперничали друг с другом, но в то же время были неразлучны.

Слева от Клариссы молилась Жиневра, рядом с ней — маленький Роберто, потом Леон, Томмасо и мой любимый Пьеро. Даже он, утром старавшийся развеять мои страхи, притих и задумался, поскольку толпа за нашими воротами все прибывала.

Саму службу я помню мало, в памяти осталось лишь сильное контральто тети Клариссы, распевающей псалмы, да дрожащий тенорок священника, выводившего Kyrie eleison.[3]

Он только начал петь благословение, как тетя Кларисса резко повернула голову. В проеме двери стоял дядя Филиппо со шляпой в руке.

Человек он был мрачный, с впалыми щеками и коротко подстриженными, на манер римских сенаторов, волосами. Встретившись глазами с женой, он помрачнел еще больше. Тетя быстро махнула рукой Жиневре.

— Ступай, ступай. И детей с собой забери. — Она кивнула в сторону Ипполито и Алессандро. — И их тоже.

Рука священника, чертящая невидимый крест, горизонтально разрезала воздух. Он тоже заметил толпу у ворот, а потому быстро исчез за дверью у алтаря.

Дядя Филиппо вошел в часовню.

Кларисса посторонилась, пропуская Жиневру с детьми. Я поплелась за детьми последней. Сандро послушно последовал за нами, а вот Ипполито встал перед Клариссой.

— Я останусь, — заявил он. — Филиппо принес важную новость.

Лицо Клариссы посуровело. Заметив это, Жиневра стала подгонять детей. Я нырнула за хоры: мне не терпелось услышать новость.

Филиппо подошел к жене и обратился к Ипполито:

— Послушай, мне нужно побыть с тетей Клариссой наедине.

Он подождал, пока Жиневра выведет детей из часовни, и добавил:

— В свое время ты все узнаешь. Ипполито перевел взгляд с тети на дядю.

— Сейчас — то самое время. Я терпеливо наблюдал за тем, как Пассерини собирает людей. Больше ждать я не намерен. — Он глубоко вздохнул. — Вы готовите ополчение? Как обстоят наши дела?

— Положение сложное, — признался Филиппе. — Я расскажу тебе все, что выяснил сегодня вечером. Но прежде хочу пообщаться с женой.

Они с Ипполито уставились друг на друга, и дядя Филиппо был тверд как камень. Наконец Ипполито досадливо фыркнул, повернулся и пошел вслед за остальными.

Филиппо подвел Клариссу к скамье, и они оба сели.

— Судя по всему, мы пропали, — заключила тетя, поднимая вуаль.

Филиппо кивнул.

Кларисса вскочила на ноги.

— Выходит, они нас уже бросили?

В ее голосе звучали ярость и разочарование. Она догадалась, какую весть принес ей муж, тем не менее отчаянно надеялась, что ее опасения не подтвердятся.

— Они боятся. Без поддержки Климента…

— К черту их!

Филиппо попытался взять жену за руку, но она от него отмахнулась.

— Трусы! К черту императора, к черту Пассерини, и Папа пусть катится ко всем чертям!

— Кларисса, — властно произнес Филиппо.

На этот раз он ухватился за ее ладонь. Она не стала его отталкивать, а снова опустилась на скамью.

Лицо ее горестно исказилось, из глаз вдруг брызнули слезы — в свете свечей они сверкали, точно бриллианты. Слезы стекали ручьями по щекам и груди. Случилось невероятное: тетя Кларисса заплакала.

— К черту их всех, — всхлипывала она. — Идиоты, все до одного. Как и мой отец. Он потерял этот город по глупости. А теперь и я его теряю.

Филиппо положил руку на плечо жене и терпеливо ждал, когда она успокоится. Затем утер ей слезы и спросил:

— Ты поговоришь с ними?

Кларисса беспомощно махнула рукой.

— Что мне еще остается?

Она глубоко вздохнула и, горестно улыбнувшись, погладила Филиппо по щеке. Тот схватил ее руку и нежно поцеловал.

Улыбка Клариссы тотчас исчезла.

— Я буду говорить только с самим Каппони, — заявила она. — Ты должен найти его сегодня. Завтра утром будет поздно. Прольется кровь.

— Сегодня, — согласился Филиппо. — Постараюсь.

— Встретимся на моих условиях, — продолжала Кларисса. — Я изложу их письменно. Не хочу непонимания. — Она многозначительно взглянула на Филиппо. — Ты уже знаешь мое положение.

— Кларисса… — начал дядя, но она приложил палец к его губам.

— Они никак мне не навредят, Липпо. Им нужна не я. Когда все закончится, я к вам приеду.

— Я не отпущу тебя без охраны, — сказал Филиппо.

— У меня она будет, — заверила Кларисса. — Самая лучшая, лучше, чем солдаты. Завтра сюда явится сын астролога, колдун Козимо. Я сначала встречусь с ним, а потом уже с Каппони.

— Козимо Руджиери? — удивился Филиппо. — Мальчик с черным сердцем Беноццо?

— Он знал. Знал день и час свержения Климента. Несколько недель назад он пытался меня предупредить, но я его не послушала. Что ж, теперь я ловлю каждое его слово.

— Кларисса, ходят слухи, что он водится с нечистой силой, что…

— Он знал день и час, — перебила тетя. — Я не могу отказываться от такого союзника.

У Филиппо по-прежнему был встревоженный вид.

— Все же я позабочусь, чтобы с тобой были вооруженные люди.

Кларисса холодно улыбнулась.

— У меня самая лучшая страховка, Липпо. У меня наследники. — Она встала и взяла мужа за руку. — Пойдем. Мне нужны перо и бумага. Каппони должен получить мое письмо сегодня.

Они ушли; я выползла из своего укрытия, но задержалась в часовне.

«Он знал. Знал день и час».

Если бы Козимо несколько недель назад сумел достучаться до Клариссы, то Папа Климент был бы предупрежден? Больше того, если бы мою мать предупредили, что роды будут трудными, она бы пораньше посоветовалась с врачом. А если бы предупредили моего отца, он позаботился бы о своем здоровье. Если бы их обоих предупредили, возможно, сейчас они были бы живы?

Господь наверняка хотел сохранить Папу Климента и моих родителей. И Он вряд ли осудит испуганного ребенка, который ищет защиты, пусть даже у человека, заигрывающего с нечистой силой.

«Мы должны кое-что обсудить. Нехорошие секреты».

Я взглянула на молодого Гаспара, царя Востока, сидящего на белом коне. Он недолго удерживал мое внимание. Меня привлекал мальчик Лоренцо — некрасивый, одинокий, умный ребенок. Судьба заставила его повзрослеть раньше срока. Не замечая всех остальных, Лоренцо внимательно смотрел на волхва.


На следующее утро я проснулась от звуков пробудившегося дома, на этот раз приглушенных: слуги общались шепотом и передвигались по дому как мыши. Я даже не слышала, как повар и судомойка гремят посудой.

Жиневра поспешно меня одела и ушла. Мне бы следовало спуститься к завтраку, но я знала, что служанки занимаются сейчас своими делами, поэтому направилась в их пустую спальню, подтащила к окну табурет, вскарабкалась на него и посмотрела вниз.

Еще вчера толпа состояла из безоружных купцов и крестьян. Сейчас же там появились высокородные люди, с короткими саблями на поясе. Они выстроились дисциплинированными рядами и сформировали живое ограждение. Из-за охранников, допрашивавших каждого прохожего, движение на виа Ларга остановилось.

Встревожившись, я выбежала из комнаты и отправилась на поиски Пьеро. Нашла я его на половине мальчиков. Жиневра вынула из открытого шкафа стопку одежды; она повернулась, чтобы опустить ее в наполовину заполненный сундук, и заметила меня.

Я уставилась на мальчишескую одежду в руках у служанки. Леда тем временем брала с низкого табурета сложенное постельное белье и укладывала его во второй сундук. Я не могла понять, почему Леда, в обязанности которой входило обслуживание тети Клариссы, занималась вещами мальчиков.

Жиневра сильно покраснела.

— Ты не должна здесь быть, Катерина, — строго произнесла она. — Ты позавтракала?

Я покачала головой и спросила:

— Что вы делаете?

— Упаковывают, — сообщил Пьеро, улыбаясь. — Не пугайся так, Кэт. Мы отправляемся за город, как я и предсказывал. Сегодня, как только мы покинем дом, мама встретится с повстанцами.

— Мои вещи никто не собирал, — пропищала я тоненьким голоском.

— Еще успеют. — Пьеро повернулся к Жиневре. — Кто позаботится о ее вещах?

Жиневра упорно не сводила глаз со своего сундука и молчала. Леда, не такая робкая, ответила:

— Госпожа Кларисса поговорит с ней, когда придет время. Сейчас Катерина должна позавтракать и не путаться у нас под ногами.

Несмотря на все усилия, моя нижняя губа затряслась, и слезы потекли по щекам.

— Они не позволят мне уехать с вами, — всхлипнула я.

— Не глупи! — Пьеро посмотрел на Леду. — Она ведь поедет с нами?

Леда не выдержала его взгляда и опустила голову.

— Госпожа Кларисса поговорит с ней позже.

Пьеро начал протестовать, а я сразу выскочила из комнаты и уже не слышала его слов. Сломя голову я промчалась по лестнице, по двору, по саду и устремилась к дальнему концу конюшен. Рядом с каменной стеной, огораживающей наше поместье, рос большой платан. Я спряталась в его тени и зарыдала. Мир предал меня. Единственным моим счастьем, единственной надеждой был Пьеро, и его у меня отбирали. Мне казалось, я проплакала целую вечность. Затем я улеглась на землю и уставилась на ветки. Сквозь зеленые листья просвечивало небо.

«У меня самая лучшая страховка. У меня наследники. Пьеро и его братья будут в безопасности, а я, наследница, останусь». Я была валютой. Кларисса решила мной расплатиться с мятежниками.

Задумавшись, я почти не обращала внимания на звон церковных колоколов. Сан-Марко, Сан-Лоренцо, Санта-Мария-дель-Фьоре — эти звуки наслаивались один на другой и обрушивались мелодичным каскадом. Они уже почти затихли, когда я села и по памяти восстановила количество ударов. Это была служба третьего часа.[4]

Я поднялась, отряхнула юбки и направилась мимо конюшен к воротам, выходившим на виа Ларга.

С нашей стороны ограды стояло двадцать четыре стражника, с другой стороны — безмолвная толпа. Мальчик вел под уздцы лоснящуюся черную кобылу. Лошадь фыркала и трясла головой, она ступала послушно, но взглядом давала понять, что мальчику не доверяет.

Козимо, должно быть, уже на подходе. Я скрылась в пустом саду и ждала там полчаса — невероятно долго для беспокойного ребенка.

Наконец колдун появился. На нем было шелковое черное фарсетто[5] в красную полоску. Он увидел меня и молча повел к алькову, спрятанному от взглядов высокой живой изгородью.

Войдя туда, он строго произнес:

— Вы должны обещать мне, донна Катерина, что будете хранить в секрете нашу беседу. Причин тому много, среди которых и та, что мне не следует тайно встречаться с юной особой. Итак, пообещайте, что никому не скажете, особенно своей тете Клариссе.

— Обещаю.

— Хорошо.

Он присел, и его лицо снова оказалось рядом с моим.

— Ваши натальные звезды удивительны. Мне хотелось бы, Катерина, помочь вам смягчить их зло и усилить добро. — Козимо сделал паузу. — Вы будете править. Но недолго. Об этом говорит Сатурн в Козероге.

— Мы потеряем Флоренцию на время? — уточнила я. — А потом вернем, как бывало и раньше?

— Вы никогда не будете править Флоренцией, — сообщил он и, заметив, что я поморщилась, добавил: — Послушайте, гороскоп в вашем десятом доме показывает восходящего Льва и Овна. Это знак короля, Катерина. Вы будете править не одним городом. Если… — Он помолчал. — В вашем гороскопе много ужасных препятствий, а сейчас — первое. Я сделаю так, чтобы вы его пережили. Понимаете?

Я кивнула. Он меня заинтриговал и взволновал.

— Вы увидели это вчера, когда посмотрели на родинки возле моего уха? — спросила я. — Увидели что-то, что вас напугало?

Козимо нахмурился, пытаясь вспомнить, а потом улыбнулся.

— Я не был напуган. Я был… потрясен.

— Потрясен?

— Королем, — пояснил он. — Вы выйдете замуж за короля.

Я раскрыла рот.

— Не уверен, можем ли мы доверять госпоже Клариссе, — заметил он. — Гороскоп указывает на предательство, которое повлечет за собой угрозу вашей жизни. Правда, не могу сказать, откуда его ждать. Я был честен с вашей тетей, когда говорил о вашем исключительном значении. Я дал ей обереги для вас и ваших кузенов, но я не знал, могу ли доверить ей вот это.

Пальцы Козимо нырнули в мешочек, висевший у него на поясе, и вытащили маленький предмет. Он открыл его, и я увидела блестящий черный камень и какую-то веточку.

— Это Крыло ворона от Агриппы. Создано под эгидой Марса и Сатурна, обладает силой созвездия Ворон. Крыло будет защищать вас до тех пор, пока мы снова не увидимся. Носите талисман тайно: сверху камень, а снизу, к коже, — окопник.[6] Постарайтесь, чтобы никто его не увидел и не забрал.

— Этого не случится, — заверила я. — Я же не дура.

— Вижу, — с усмешкой отозвался Козимо.

Он вытянул ладонь, и я взяла камень и веточку. Я думала, что камень на ощупь будет холодным, но рука колдуна согрела его.

— Почему вы делаете это для меня? — осмелилась я задать вопрос.

В улыбке Козимо промелькнуло коварство.

— Мы с вами связаны, Катерина Мария Ромула де Медичи. Вы появились в моих звездах прежде, чем родились. В моих интересах заботиться о вашей безопасности. — Он помолчал. — Позвольте мне проследить, как вы спрячете на себе талисман.

Я подсунула пальцы под туго зашнурованный корсет и положила камень между сформировавшихся грудей. Окопник я постаралась аккуратно разместить под камнем.

— Хорошо, — заключил Козимо. — Теперь я должен уйти.

Он повернулся, но тут словно вспомнил что-то, остановился и спросил:

— Вы видите сны, Катерина? Запоминающиеся, странные.

— Стараюсь их не запоминать, — ответила я. — Они меня пугают.

— С этих пор, под Крылом ворона, вы должны их запоминать во всех подробностях. Марс находится в вашем двенадцатом доме, доме прячущихся врагов и снов. Само небо откроет вам то, что вы должны знать о своей судьбе. Это ваш дар и тяжкая ноша. — Козимо слегка поклонился. — Я вас на время покину, донна Катерина. Пусть Господь устроит нашу следующую встречу.

Он не хотел, чтобы я услышала в его голосе сомнение относительно этой встречи, но я услышала. Я и сама сомневалась, увидимся ли мы. Молча повернувшись, я побежала по двору. Камень крепко прижался к моей груди.

ГЛАВА 3

А побежала я в библиотеку. Там я открыла ставни и впустила в комнату солнце и уличные шумы. На нижней полке Пьеро оставил книгу «De Vita Coelitus Comparanda» — авторский текст, написанный на пожелтевшем пергаменте. До этой полки я дотягивалась, мне удалось поднять том и с трудом опустить на пол.

Я уселась по-турецки и уложила фолиант себе на колени. Я была слишком взволнована для чтения, тем не менее прижала ладони к прохладным листам и уставилась на строки. Стараясь успокоиться, я перевернула страницу, разгладила ее рукой, перевернула еще одну и еще, пока дыхание не выровнялось. Глаза начали узнавать слова: одно здесь, другое там.

Наконец я пришла в себя настолько, что смогла приступить к чтению. Вдруг периферическим зрением я увидела движение. В дверях появился Пьеро. Щеки его раскраснелись, грудь вздымалась. Лицо выражало такое смятение и вину, что я не могла смотреть на него, а потому опустила глаза.

— Я сказал им, что без тебя не поеду. Если ты будешь здесь, то и я тоже.

— Неважно, чего мы хотим, — ответила я.

И подумала, что, если мне угрожает серьезная опасность, Пьеро следует держаться от меня подальше. Самое лучшее, что я могу для него сделать, — это быть жестокой.

— Я наследница и должна остаться. Ты не наследник, поэтому должен уважить решение матери и уехать.

— Им нужны Ипполито и Сандро, а не ты, — возразил Пьеро. — Я поговорю с матерью. Они поймут…

Я провела пальцем по строчкам и холодно произнесла:

— Все уже решено, Пьеро. Нет смысла это обсуждать.

— Кэт! — воскликнул он с таким отчаянием, что моя твердость поколебалась, однако я не оторвала взгляд от страницы.

Пьеро постоял еще на пороге, но я так и не подняла голову, пока звук его шагов не затих вдали.


Я сидела одна в библиотеке. Солнце уже стало клониться к западу, когда звук снаружи привлек меня к окну.

Карета с Пьеро, его братьями и дядей Филиппо подкатила к воротам. Наши солдаты встали по сторонам. Ворота отворились. Во двор вошли двое мужчин, по виду оба из благородного сословия. Один очень важный, в вышитой голубой тунике; другой — смуглый, мускулистый, с военной выправкой. Человек в голубой тунике дал сигнал вознице.

Карета с грохотом въехала на улицу. Я замерла. Пьеро вряд ли меня заметил. Низкое солнце слепило, и окон экипажа я не видела. Несмотря на это, я махала рукой, пока карета не повернула на виа де Гори и не исчезла из виду.


Настало время ужина. Паола нашла меня и прогнала в комнату, где ждала тарелка с едой.

Паола принесла мне талисман на кожаном ремешке и повесила на шею. В обмен на книгу Фичино я согласилась не покидать комнату. Прежде чем Паола притащила фолиант, я засыпала ее вопросами:

— Как зовут двух мужчин у ворот? Как долго они намерены оставаться?

Служанка, судя по всему, очень устала, но мне удалось выдавить из нее фразу:

— Николо Каппони, лидер повстанцев, и его генерал, Бернардо Ринуччини.

Я послушно оставалась в комнате и уснула после долгих часов чтения.

Но крики не дали мне долго спать. Услышав их, я поспешила к главной лестнице. Внизу, в вестибюле, стояла тетя Кларисса, напротив нее — Пассерини в алом кардинальском облачении, отороченном горностаем. Толстые щеки нависали над чересчур тугим воротником. Рядом с ними я увидела Ипполито и Сандро. Двое вооруженных людей загораживали вход в обеденный зал. Кардинал, судя по всему, сильно выпил.

— Это возмутительно! — вопил он. — Регент — я, и я один могу выносить такие решения. Это решение я отвергаю!

— Вы нас оскорбляете, — заявила тетя.

Пассерини схватил ее за правую кисть и так вывернул запястье, что она застонала от неожиданности и боли.

— Жалкий бастард! — воскликнула она. — Отпустите!

Охранники обнажили сабли. Пассерини тотчас ослабил хватку. Младший охранник готов был ударить его, но Кларисса дала отбой и посмотрела на Ипполито.

— Уведите их отсюда! — прошипела она.

Взявшись за запястье, тетка повернулась и величественной поступью направилась в обеденный зал. Дверь затворилась, и охранники снова ее загородили. Кардинал слегка задергался; наверное, хотел пойти за Клариссой, но Ипполито взял его за руку.

— Они изъявили желание говорить с ней, — сказал он. — Мы ничего не можем поделать.

Ипполито повел Пассерини к лестнице, все еще держа его за руку. Сандро последовал за ними.

Я осталась на площадке. Когда они поднялись, я вопросительно взглянула на Ипполито.

— Наша тетя унизила нас, Катерина, — заявил Ипполито. — По просьбе повстанцев отстранила нас от переговоров. Она еще станет более покладистой. — Он понизил голос. — Она нас унизила и за это поплатится.

Они устремились в свои покои, а я вернулась к окну в своей комнате. Темноту разрывали факелы повстанцев.


Мне снились мужчины с саблями. Они кричали. На рассвете меня снова разбудил шум: звон шпор по мрамору и мужские голоса. Я позвала Паолу, она пришла и одела меня. Руки ее были намного грубее, чем у Жиневры. Затем Паола велела мне спуститься в кухню. Я побежала вниз, но остановилась в коридоре первого этажа. Дверь в обеденный зал была открыта; любопытство заставило меня туда заглянуть.

Я увидела Клариссу, одну за длинным столом, уставленным пустыми кубками. Кубок перед ней был полон. Кларисса была роскошно одета: платье из тафты сочного зеленого цвета, шлейф лежит подле ног красивыми складками. Рука Клариссы покоилась на столе, лица ее я не видела: она смотрела в другую сторону. На плечи тети ниспадали каштановые волосы, затянутые золотой сеткой, унизанной мелкими бриллиантами.

Услышав мои шаги, она вяло повернула голову. Она вполне проснулась, но лицо ее казалось безжизненным. Я была слишком мала, чтобы читать по лицам, однако с годами научилась распознавать мертвый взгляд невыплаканного горя.

— Катерина, — произнесла Кларисса без всякого выражения.

Глаза ее казались страшно утомленными. Она похлопала рукой по соседнему стулу.

— Поди сюда, побудь со мной. Мужчины скоро спустятся, и ты сможешь послушать.

Я села. Ее запястье сильно распухло, на нем остались темные пятна, оставленные пальцами Пассерини. Через несколько минут Леда привела к столу Пассерини и кузенов. Ипполито держался сдержанно, Пассерини и Сандро казались сердитыми и готовыми к противоборству.

Когда они заняли свои места, тетя Кларисса махнула Леде, и та удалилась. Тетя сообщила, что Каппони гарантировал всем нам свободный выход. Мы отправимся в Неаполь к Орсини — родным ее матери. С их помощью соберем армию. Нас поддержит миланский герцог и семейство д'Эсте из Феррары, а также остальные династии Италии. Им хватило ума понять, что создание еще одной республики, на манер Венецианской, означает для них открытую угрозу.

— Вы отдали Каппони все, чего он пожелал? — прервал тетю Пассерини. — Неудивительно, что они предпочли переговоры с женщиной.

Кларисса устало на него взглянула.

— Их люди, Сильвио, окружили наш дом. У них солдаты и оружие. У нас нет ничего. Что мы можем им противопоставить?

— Они пришли к нам, — проворчал Пассерини. — Значит, чего-то хотели.

— Они хотели наши головы, — напомнила Кларисса с легким раздражением. — Вместо этого даровали нам свободный выезд. И понятно, что не просто так. Повстанцы позволят нам жить, если через четыре дня, семнадцатого мая, в полдень, Ипполито, Алессандро и я отправимся на большую площадь Синьории и публично сложим свои полномочия. Затем присягнем новой Третьей Флорентийской республике и поклянемся никогда сюда не возвращаться. После этого повстанцы отведут нас к городским воротам, где будут ждать экипажи.

Кардинал выругался.

— Предательство! — воскликнул Сандро.

В моем воображении возникло лицо колдуна, который прошептал: «Предательство будет угрожать вашей жизни».

Ипполито поднялся.

— Я знал, что Флоренция пропала. — Его голос прерывался. — Но есть другие вещи, которыми мы могли бы купить себе безопасность: недвижимость, спрятанные семейные драгоценности, обещания сотрудничества. Как вы могли согласиться на публичное унижение?

Кларисса вскинула бровь.

— А ты предпочел бы топор палача?

— Я не стану им кланяться, тетя, — заявил Ипполито.

Кларисса вздернула подбородок, и в сетке для волос засверкали крошечные бриллианты.

— Я позаботилась о нашем достоинстве, — заметила она. — Нас могли раздеть донага и повесить на площади Синьории. Вместе этого нас подождут снаружи и дадут немного свободы. И немного времени.

Ипполито выдохнул, лицо его перекосилось.

— Я им не поклонюсь, — отчеканил он, и в этих словах прозвучала угроза.


Минуло четыре ужасных дня. Мужчины провели их, запершись в покоях Ипполито. Тетя Кларисса бродила по пустым залам. Слуги покинули нас, за исключением самых преданных, в числе которых были Леда, Паола, конюхи и повар. Повстанцы по-прежнему несли вахту за железными воротами. Солдаты, еще недавно охранявшие дом, ушли.

Шестнадцатого — за день до унижения на площади Синьории — моя комната была полностью освобождена. Я умоляла Паолу упаковать сочинение Фичино, но она сказала, что для маленькой девочки эта книга слишком тяжела.

Вечером тетя Кларисса распорядилась подать ужин в небольшую столовую. Ипполито помалкивал, Сандро, напротив, казался весел, как и Пассерини. Когда Кларисса выразила сожаление, что придется отдать родной дом неприятелям, Пассерини похлопал ее по руке, намеренно не обращая внимания на забинтованное запястье.

Ужин закончился спокойно, по крайней мере для Клариссы, Ипполито и меня. Мы трое ушли, оставив Сандро и Пассерини за вином и шутками. Я слышала их смех, когда возвращалась в детскую.

В ту ночь мне приснился сон.

Я стояла посреди большого поля. Вдруг вдалеке появился человек, его фигуру освещали лучи закатного солнца. Лица я не видела, но он меня знал и окликнул на французский манер:

— Катрин…

Не Катериной, не именем, которое мне дали при рождении, а Катрин. Так однажды назвал меня колдун.

— Катрин! — прокричал он снова, его голос был полон отчаяния.

Сцена внезапно изменилась, как это часто бывает во сне. Француз лежал на земле у моих ног, а я склонилась над ним, чтобы помочь. С затененного лица стекала кровь, словно вода весной; от крови промокла земля. Я понимала, что повинна в этой крови и что он погибнет, если я чего-то не сделаю. Однако не имела представления, что конкретно должна сделать.

— Катрин, — прошептал он и умер.

Я проснулась от крика Леды.

ГЛАВА 4

Крик донесся с лестничной площадки. Там находились комнаты Ипполито и Алессандро. Я побежала на звук.

Леда стояла на четвереньках перед распахнутой настежь дверью. Ее вопли перешли в стоны, перемежавшиеся со звоном колоколов церкви Сан-Лоренцо. Колокола провозглашали наступление рассвета.

Я бросилась к служанке.

— Что, ребенок?

Леда покачала головой и сжала зубы. Она уставилась на Клариссу, которая как раз появилась, в ночной рубашке, с накинутой на плечи шалью. Тетя присела возле Леды.

— Что, схватки?

Служанка снова покачала головой и показала рукой на комнату наследников.

— Я хотела их разбудить.

Лицо Клариссы помертвело. Она встала и босиком отправилась на мужскую половину. Я последовала за ней.

Первая комната выглядела как всегда: стулья, обеденный стол, письменные столы, камин, не разожженный, поскольку на улице было тепло. Кларисса, не постучав, вошла в спальню Ипполито.

Посреди помещения, на полу, — словно преступники задумали привлечь внимание к драме — лежала груда одежды: фарсетто Алессандро и Ипполито, в которых они были накануне за ужином, сверху — спутанные черные чулки и алое облачение Пассерини.

Я стояла позади тети. Она нагнулась, внимательно посмотрела на одежду, выпрямилась и яростно прошептала:

— Предатели. Предатели. Сукины дети.

Кларисса обернулась и увидела меня, в ужасе застывшую в дверях. Глаза ее горели диким огнем, черты лица исказились.

— Я клялась своей честью, — произнесла она в пространство. — Своей честью, честью семьи. Каппони поверил мне.

Она замолчала, гнев ее вылился в отчаянную решимость. Тетя крепко взяла мою ладонь в свою и повела назад, в коридор, где каталась по полу и стонала Леда.

Кларисса схватила беременную женщину за руку.

— Вставай и быстро отправляйся в конюшню, посмотри, есть ли экипажи.

Леда выгнула спину; на мрамор выплеснулась какая-то жидкость. Кларисса отступила на шаг от светлой лужи и позвала Паолу. Та, разумеется, испытала шок, узнав о бегстве мужчин, потребовалось на нее прикрикнуть, чтобы успокоить.

Кларисса приказала Паоле идти в конюшню и выяснить, все ли экипажи уехали.

— Веди себя спокойно, — предупредила Кларисса, — словно ты забыла что-то упаковать. Помни, повстанцы наблюдают за нами.

Как только Паола удалилась, тетя посмотрела на Леду и повернулась ко мне.

— Давай доведем ее до моей комнаты, — сказала она.

Мы поставили беременную женщину на ноги и помогли ей подняться по лестнице. Схватки закончились, и Леда, отдуваясь, опустилась на стул рядом с кроватью Клариссы.

Паола вернулась, истерически плача: Пассерини и наследников не было, а экипажи, набитые их вещами, по-прежнему находились в конюшне. Главного конюха и грумов служанка не нашла, на соломе лежали окровавленные тела трех помощников. Остался один мальчик. Он поведал, что спал, а проснувшись, обнаружил, что его товарищи убиты, а главный конюх исчез.

В глазах Клариссы я заметила вспышку: так работал бы мозг Лоренцо Великолепного.

— Подай перо, — велела она Паоле, — и бумагу.

Паола принесла и то и другое. Кларисса уселась за стол и написала два послания. Она устала, ее перевязанная рука болела. Много раз тетя бросала перо. Одно письмо Паола сложила в несколько раз, пока оно не превратилось в маленький квадрат, второе — в три раза. Взяв в руку письмо-квадрат, тетя Кларисса опустилась на колени перед Ледой и взяла ее за щеки. Они обменялись взглядами, которых я, будучи ребенком, не поняла. Потом тетка наклонилась и прижалась губами к губам Леды, так, как мужчина мог бы поцеловать женщину. Леда обвила руками Клариссу и крепко прижала к себе. Через некоторое время Кларисса отстранилась, очень нежно притронулась ко лбу Леды и наконец выпрямилась.

— Ты должна быть очень смелой, Леда, иначе мы все умрем. Я договорюсь с Каппони, он отпустит тебя к моему врачу. Отдашь врачу это. — Тетя протянула маленький бумажный квадрат. — Никто не должен увидеть или узнать.

— Но повстанцы… — выдохнула Леда, округлив глаза.

— Они над тобой сжалятся, — заверила Кларисса. — Доктор Каттани позаботится, чтобы твой ребенок благополучно появился на свет. Мы снова встретимся. Скоро. Просто доверься мне.

Леда, сжав губы, кивнула. Кларисса жестом подозвала к себе Паолу и вручила ей второе письмо.

— Попроси повстанцев немедленно передать это Каппони. Дождись ответа и приходи ко мне.

Паола колебалась, но тетя Кларисса так грозно на нее посмотрела, что служанка испугалась ее больше, чем повстанцев, а потому быстро исчезла с письмом в руке.

Прошел долгий тревожный час. Я оделась с помощью Клариссы. Паола вернулась и сообщила: Каппони разрешит Леде уйти при условии, что она докажет свою беременность и приближение родов. Женщины стали совещаться, как надежнее спрятать письмо.

Затем Кларисса и Паола помогли беременной женщине спуститься по лестнице и подвели ее к большой медной двери, открывавшейся на виа Ларга. Я следовала за ними на расстоянии.

За дверью поджидали два знатных господина, за ними солдаты-повстанцы отодвигали собравшуюся на улице толпу. Господа посадили Леду в ожидавший экипаж. Тетя Кларисса стояла в дверях, держась за косяк, и глядела вслед удалявшейся карете. Когда она обернулась, меня поразило ее лицо: надежды на нем не было. Тетя не рассчитывала снова встретиться с Ледой. Ужасная мысль, ведь Леда обслуживала ее с тех пор, как они обе были детьми.

Мы вернулись в дом. По осанке своей тетки я поняла: знакомый нам мир разваливается и уступает место чему-то новому и ужасному. До сих пор я с тоской думала о том, что не увижу Пьеро еще несколько недель, теперь же, наблюдая за Клариссой, поняла, что вообще никогда его не увижу.

Тетя подошла к шкафу и вынула золотой флорин.

— Отнеси его мальчику на конюшне, — приказала она Паоле. — Он должен оставаться на своем посту до пяти утра. Затем пусть оседлает самого большого жеребца и выведет его к другой стороне конюшни, к задним стенам поместья. Если он нас дождется, я принесу ему еще один флорин. — Кларисса помолчала. — Если проговоришься, что наследники исчезли — если только намекнешь на это, — я сама переброшу тебя через ворота и прикажу толпе разодрать в клочья. Не дай бог мальчик узнает наш секрет, ведь тогда он выдаст его повстанцам, чтобы спасти свою шкуру.

Паола взяла монету, но замялась и опасливо заметила:

— У нас нет ни одного шанса на бегство, даже на самой большой лошади…

Взгляд Клариссы остановил служанку. Она быстро поклонилась и исчезла. Когда вернулась, лицо ее изменилось: на нем было написано облегчение. Мальчик по-прежнему был на месте и изъявил готовность подчиняться.

— Он клянется своей жизнью, что ничего не скажет повстанцам.

Я размышляла над планом Клариссы. Несколько раз она напомнила мне, что в обеденный зал я должна спуститься не позднее пяти утра, поскольку генерал и солдаты Каппони придут к нам через полчаса и отведут на площадь. Свой план она должна исполнить до их появления.

Я наблюдала, как Паола причесывает Клариссу и надевает на нее платье из черной с золотом тафты, которое тетя выбрала для нашего публичного унижения. Паола зашнуровывала первый тяжелый, подбитый бархатом рукав, когда церковные колокола пробили terce. С рассвета, с того момента, как я обнаружила Леду на полу, прошло три часа, пройдет еще три, и колокола пробьют sext — шесть часов после рассвета, полдень.[7] В этот час мы должны будем прибыть на площадь Синьории.

Паола продолжала свое занятие, хотя пальцы ее не слушались и дрожали. Наконец Кларисса была готова и выглядела потрясающе. Она посмотрела в зеркало, которое держала перед ней Паола, поморщилась и вздохнула. Должно быть, задумалась о другой проблеме, которую не знала, как разрешить. Тетя повернулась ко мне с вымученной улыбкой.

— Ну, как мы с тобой развлечемся в следующие два часа? — спросила она. — Мы должны найти себе дело.

— Я бы хотела побыть в часовне, — призналась я.


Кларисса почтительно ступила в часовню, я — за ней. Неохотно встав на колени, я крестилась, также повторяя за теткой движения, затем уселась подле нее на скамью.

Она опустила веки, но я заметила, что мозг ее трудится над какой-то новой проблемой. Я не стала ей мешать и вытянула шею, стараясь получше разглядеть фреску.

Вздохнув, Кларисса открыла глаза.

— Разве ты пришла сюда не помолиться, детка?

Я ожидала услышать в ее вопросе раздражение, но услышала простое любопытство.

— Нет, — честно ответила я, — чтобы еще раз увидеть Лоренцо.

Ее лицо смягчилось.

— Что ж, иди и посмотри на него.

Я подошла к деревянным хорам, находившимся под изображением процессии, которая сопровождала юного волхва Гаспара, и запрокинула голову.

— Ты знаешь их всех? — поинтересовалась Кларисса.

Голос ее был немного грустным.

— Это Пьеро Подагрик, отец Лоренцо, — сообщила я, указывая на фигуру позади Гаспара. — А подле него его отец, Козимо Старший.

Они были самыми умными, самыми властными людьми, которых когда-либо знала Флоренция, пока их не превзошел Лоренцо Великолепный.

Кларисса встала рядом со мной и направила палец на маленькое лицо возле Лоренцо, почти затерявшееся в толпе.

— А это Джулиано, его брат. Был убит в соборе, тебе это известно. Они и Лоренцо пытались убить, ранили его, он истекал кровью, но брата не покинул. Друзья оттаскивали его, а он все выкрикивал имя Джулиано. Никто не был так предан любимым людям, как Лоренцо. Рядом с ним нет тех, кто должен быть. Духи… о них ты почти не слышала. Здесь должна быть моя мать — твоя бабушка Альфонсина. Она была женой старшего сына Лоренцо. Ее муж, как последний идиот, отдалился от людей и был изгнан. Но у нее остался сын — твой отец, — и она обучила его политике, так что когда мы, Медичи, вернулись во Флоренцию, он правил вполне успешно. Когда твой отец отправился на войну, Альфонсина тоже руководила неплохо. А теперь… мы снова потеряли город. — Кларисса вздохнула. — Как бы ярко ни сияли женщины Медичи, мы всегда находимся в тени наших мужей.

— Я не допущу, чтобы это случилось со мной, — заявила я.

Тетя резко повернула голову и взглянула на меня.

— Не допустишь? — медленно спросила она.

В ее глазах я увидела рождение какой-то мысли. Судя по всему, она решила мучившую ее проблему.

— Я могу быть сильной, — сказала я. — Как Лоренцо. Прошу вас, мне хотелось бы притронуться к нему. Разочек, прежде чем мы уйдем отсюда.

Кларисса не была крупной женщиной, но я-то была совсем маленькой. Она с трудом меня подняла, щадя больное запястье, и дала возможность притронуться к щеке Лоренцо. Глупый ребенок, я думала, что почувствую контуры и теплоту лица, и удивилась, ощутив под пальцами плоскую холодную поверхность.

— Он был умен, — заметила тетя, опустив меня на пол. — Соображал, когда любить, а когда ненавидеть.

— После гибели брата он понял, что Медичи в опасности, и нанес удар.

Кларисса выразительно на меня посмотрела.

— Ты хоть знаешь, что можно быть хорошим человеком и при этом уничтожать своих врагов, Катерина? Знаешь, что ради защиты своего рода иногда необходимо проливать кровь других людей?

Я потрясенно помотала головой.

— Если бы в нашу дверь вломился человек, — настойчиво продолжала Кларисса, — и захотел бы убить меня, Пьеро и тебя, ты бы сделала все возможное, чтобы ему помешать?

Представив в своем воображении эту сцену, я отвернулась.

— Да, — отозвалась я. — Сделала бы.

— Ты такая же, как я, — одобрительно заключила Кларисса, — и, как Лоренцо, чувствительна. Но способна совершать то, что нужно. Дом Медичи должен выжить, и ты, Катерина, его единственная надежда.

Тетя мрачно мне улыбнулась, сунула забинтованную руку в складки платья и вынула оттуда что-то тонкое, блестяще и очень-очень острое.


Мы отправились в апартаменты Клариссы, где Паола заворачивала в шелковые шарфы драгоценности и золотые флорины. С помощью служанки тетя намотала на талию под платье четыре тяжелых самодельных пояса и сунула под корсаж изумрудные сережки и большой бриллиант. Затем они надели на Паолу два пояса, и тетя отложила в сторону один золотой флорин.

Следующие полчаса мы просто сидели. Одна Кларисса догадывалась, что нам предстоит. По сигналу, известному только ей, она взяла золотой флорин и подала Паоле.

— Отнеси мальчику, — велела тетя. — Пусть приготовит лошадь, приведет ее в конец конюшни и ждет там. Вернешься через главный вход.

Паола исчезла. Тетя Кларисса взяла меня за руку и отвела вниз. Мы остановились возле главного входа. Когда служанка вернулась, Кларисса взяла ее за плечи.

— Успокойся, — приказала она, — и слушай меня внимательно. Мы с Катериной пойдем к конюшне. Ты останешься здесь, сосчитаешь до двадцати и откроешь эту дверь.

Паола заплакала и хотела высвободиться из рук Клариссы, но тетя сильно ее встряхнула.

— Слушай, — прошипела она. — Ты должна вопить. Что есть мочи, привлекая всеобщее внимание. Жалуйся, что наследники наверху, что они хотят бежать. Повтори это несколько раз, пока все не ринутся в дом. Тогда ты выскочишь и затеряешься в толпе. — Кларисса сделала паузу. — Драгоценности твои. Если я больше тебя не увижу, желаю всего хорошего. — Она отпустила служанку и пронзительно на нее посмотрела. — Перед лицом Всевышнего, отвечай: сделаешь?

Паола страшно дрожала, однако прошептала:

— Сделаю.

— Да храни тебя Господь.

Кларисса сжала мою ладонь. Вместе мы помчались по дворцу, по коридорам, по двору и саду, до конюшни. Тетя остановилась под высокой изгородью, служащей прикрытием, и посмотрела на уже открытые железные ворота.

Я выглянула из-за нее. С другой стороны черных прутьев держали вахту скучающие солдаты-повстанцы, за ними сгрудилась толпа.

И тут я услышала отчаянные крики Паолы. Кларисса наклонилась и сняла туфли. Я сделала то же самое. Она подождала, пока люди повернутся на источник звука. Когда все они бросились от ворот на восток, тетя глубоко вздохнула и устремилась на запад, увлекая меня за собой.

Взбивая облака пыли, мы пробежали мимо поджидавшего наследников экипажа. Запряженные лошади протестующе заржали. Мы завернули за угол конюшни, оставили позади место, где я лежала, когда узнала об отъезде Пьеро. Дальше, рядом с высокой каменной стеной, стояла оседланная кобыла, подле нее — удивленный мальчик, худенький эфиоп немногим старше меня. В одежде и в мягких, точно перья, волосах запуталась соломенная труха; белые встревоженные глаза были широко распахнуты. Большая чалая лошадь шарахнулась, но мальчик с легкостью ее удержал.

— Помоги мне, — велела ему Кларисса.

Крики на улице были такими громкими, что он едва ее услышал.

Тете некогда было обращать внимание на приличия. Она задрала юбки, обнажив белые ноги, и вдела в стремя босую ступню. Лошадь была высокой, и Кларисса тщетно пыталась на нее взобраться. Мальчик сильно подтолкнул ее под зад, и она наконец вскарабкалась в седло, затем уселась, здоровой рукой взяла вожжи и подогнала лошадь к стене, так что нога ее оказалась между боком животного и камнем. Кларисса пронзила юного спасителя взглядом.

— Ты поклялся своей жизнью, что ничего не скажешь повстанцам.

В ее словах слышалось обвинение.

— Да, да! — взволнованно подтвердил мальчик. — Я ничего не скажу, госпожа.

— Только тот, кто знает секрет, обещает его хранить, — изрекла Кларисса. — И есть только один секрет, который скоро захотят узнать повстанцы. Что за секрет? Им неинтересно слушать об исчезнувшем старшем конюхе и убитых грумах.

Мальчик открыл рот. Казалось, он сейчас зарыдает.

— Посмотри на себя, ты весь в соломе, — продолжала Кларисса. — Ты прятался. Как и другие, ты слишком много слышал. Они и тебя хотели убить. Ты знаешь, куда уехали наследники?

Мальчик опустил голову и уставился на траву.

— Нет, госпожа, я не…

— Лжешь, — прервала его Кларисса. — И я тебя не виню. Я бы тоже испугалась.

Лицо мальчика сморщилось, слезы потекли по щекам.

— Прошу вас, донна Кларисса, не сердитесь, пожалуйста… Богом клянусь, что буду молчать… Я мог бы уйти к повстанцам, прибежал бы к воротам и рассказал бы все, но я остался. Я всегда был предан хозяевам. И впредь буду предан. Только не сердитесь.

— Я не сержусь, — ответила Кларисса. — Мы возьмем тебя с нами. Иначе повстанцы тебя замучают, и ты все им выболтаешь. Я заплачу тебе еще один флорин, если скажешь, куда уехали Ипполито и остальные. Но прежде подними девочку.

Она наклонилась и протянула ко мне руки.

Мальчик был худым, но сильным. Он схватил меня под ребрами и протянул Клариссе, словно охапку сена.

Меня захлестнула волна страха, но я ее вытерпела, она схлынула и успокоилась. Передо мной стоял выбор: струсить или решиться.

И я решилась.

Пока мальчик передавал меня, я вынула стилет, спрятанный в чехле в кармане юбки. Он вошел ему под подбородок — место мне заранее показала тетка, ткнув пальцем в собственное горло.

Но я была ребенком и не слишком сильной. Рана оказалась неглубокой; мальчик отдернул голову. Я напрягла все свои силы и глубже вонзила лезвие в шею. Он схватился за нож и хрипло вскрикнул. В его глазах я увидела яростный упрек.

Кларисса подхватила меня и пнула мальчика ногой в плечо. Он со стоном повалился на землю, а тетка посадила меня в седло перед собой.

В ужасе от содеянного я смотрела на мальчика.

— Он умер бы в любом случае, — успокоила меня Кларисса. — Повстанцы мучили бы его, он бы сознался, а потом они передали бы его толпе. Так что ты избавила его от страданий. Даже мы не должны знать, куда уехали Ипполито и все остальные. Понимаешь, Катерина?

На доброту это было мало похоже, особенно на фоне заколотого мальчика, упавшего в молодую траву; около его плеча на весенней зелени собралась алая лужа.

Мальчик перестал дергаться и затих.

— Он бы не выдержал, — заявила Кларисса, — рассказал бы им, куда сбежали наследники, и дом Медичи перестал бы существовать. Ребенка он не боялся, потому и подпустил тебя близко.

Кларисса помолчала и прошептала мне в ухо:

— Встань на седло, Катерина. Встань. Я не дам тебе упасть.

Чудесным образом я поднялась на ноги и зашаталась. Теперь я была почти вровень со стеной.

— Лезь наверх, детка.

Я подтянулась; Кларисса меня подталкивала. Через мгновение я оказалась на коленях на широкой стене.

— Что видишь? — спросила тетка. — Есть экипаж?

Я окинула взглядом узкую виа де Джинори. Улица была почти пустой. Крестьянка тащила за собой двух маленьких детей, да рядом с тротуаром стоял экипаж с впряженной в него лошадью.

— Есть, — ответила я, после чего крикнула и помахала рукой вознице.

Лошадь медленно подняла копыта, колеса начали вращаться. Наконец экипаж подъехал; возница поставил его так близко к стене, что колеса царапнули по камню.

Ворота заскрипели, и я посмотрела через крышу конюшни: в ворота вломилась небольшая толпа. Человек указал на меня, и толпа двинулась на нас.

Возница в мятой, покрытой масляными пятнами одежде поднялся и протянул ко мне грязные руки.

— Прыгай! Я тебя ловлю.

Позади меня Кларисса уцепилась за край стены. Лошадь под ней отпрянула. Я попыталась остановить ее, но не хватило силенок.

Набрав полную грудь воздуха, я спрыгнула. Возница легко поймал меня, посадил рядом с собой и позвал Клариссу. Я видела лишь ее пальцы и тыльную сторону ладоней. Правая рука покраснела и распухла.

— Держитесь, мадонна. Я вам помогу.

Наш спаситель встал и прижался грудью к стене. Он потянулся, но смог дотронуться лишь до кончиков пальцев Клариссы.

— Господи, помоги! — взмолилась Кларисса.

Ее лошадь заржала. С другой стороны стены раздались возгласы:

— Хватай ее! Держи лошадь!

— Не дайте ей сбежать!

В отчаянии возница забрался на крышу своего экипажа и перегнулся через стену. Ему удалось взять тетю за предплечья. Кларисса здоровой рукой за него схватилась. Возница выпрямился, и лицо тети появилось над стеной.

Она закричала, больше от ярости, чем от страха. Ее плечи снова скрылись за стеной, потому что мужчины с другой стороны стали тянуть ее к себе.

— Мерзавцы! Мерзавцы! Пустите меня!

Возница пошатнулся, но так сильно рванул на себя Клариссу, что сам чуть не упал на крышу экипажа. Тетя вывалилась вместе с ним. Возница нагнулся, собираясь ее осмотреть, но она села и ударила его левой рукой, затем спустилась вниз и втащила меня следом. Тетя задыхалась и дрожала от изнеможения. Волосы разметались по плечам и спине. Платье порвалось, стала видна нижняя юбка.

Она высунулась из дверцы и приказала:

— Гони из города, быстро! Потом скажу, куда ехать!

Кларисса снова уселась и взглянула на свое поврежденное запястье, словно дивясь тому, что оно ее не подвело. Потом обвела глазами грязное деревянное нутро экипажа. В отличие от меня она не сделала попытки обернуться и посмотреть на родной дом.

— Мы едем в Неаполь, — сообщила она, — к моей матери. Но не сегодня. Потому что они будут нас там поджидать.

Тетя дрожала, но дух ее не был сломлен.

— Орсини нам помогут. Это еще не конец. Медичи вернут Флоренцию. Так было всегда.

Я отвернулась. Сначала мне не хотелось брать нож, но он манил меня, словно темнота в глазах Козимо Руджиери. Сейчас я взглянула на руку, которая ударила стилетом, и увидела в своей душе такую же темноту. Я убедила себе, что сделала это ради дома Медичи. На самом деле я сделала это из любопытства: мне было интересно, что чувствуешь, когда убиваешь человека.

Как и Лоренцо, я рано узнала, что способна на убийство. И в ужасе думала, куда эта способность может меня привести.

ГЛАВА 5

Слово «poggio» означает «холм». Вилла Поджо-а-Кайано, которую мой прадед купил в 1479 году, находится неподалеку от Тосканы, на травянистой возвышенности в провинции. Изначально дом был простым трехэтажным зданием под красной черепичной крышей, но Лоренцо Великолепный сделал из него нечто большее. Стену нижнего этажа, обращенную на передний двор, он украсил портиком с грациозными арками. От центральной арки полукружьями расходились две лестничные дуги, которые встречались у величавого входа. Фронтон покоился на шести колоннах в стиле греческого храма. Одинокое здание стояло в окружении пологих холмов и рек. Невдалеке возвышались горы Альбано.

Кларисса объяснила, что никому и в голову не придет искать нас здесь, поскольку вилла расположена к северо-западу от города, а повстанцы будут прочесывать дороги, ведущие на юг. Мы проведем здесь ночь, и тетка составит план, согласно которому мы спокойно доберемся до Неаполя.

Мы въехали в открытые ворота. Кашляя от пыли, босиком вышли из экипажа и предстали перед онемевшим от удивления садовником. Мы так утомились и перенервничали, что не могли ни есть, ни спать. Тетя задумчиво бродила по безупречно ухоженному регулярному саду, а я носилась перед ней, надеясь упасть от изнеможения. На небе собрались сизые облака, прохладный ветер пропах дождем. Мне никак не удавалось избавиться от страшной картины: глаза мальчика, смотрящие на меня с изумлением и упреком. Я познала суть убийства: страдания жертвы коротки, а муки убийцы вечны.

Я моталась по саду весь день, но мальчик не отставал. Кларисса больше не говорила о нем. Наверное, в своем усилии продумать будущее она быстро о нем позабыла.

Настал вечер, мы с тетей съели жирный суп и отправились наверх. Кларисса сама меня раздела. Когда она расшнуровала мой лиф, на мраморный пол со стуком упал черный гладкий камень, а за ним беззвучно опустился листок окопника. Я наклонилась, сдерживая сердитые слова.

— Это тебе дал Козимо? — спросила тетя.

Я вспыхнула и кивнула. Кларисса тоже кивнула.

— Береги их, — сказала она.

Уложив меня в постель, тетя села в соседней комнате и при свете настольной лампы стала что-то писать. Я сунула окопник и камень под подушку и уснула под скрип пера по бумаге.

Ранняя летняя гроза пригнала в дом холодный ветер, и некоторое время спустя меня разбудил стук деревянных ставней; быстро появившаяся служанка поспешно прикрыла их. В соседней комнате при свете свечи плясала тень тети Клариссы. Ставни продолжали стонать и глухо жаловаться.

Когда наконец я снова заснула, сны были тревожными, состоявшими не из образов, а из звуков. Крики тетки, требующей, чтобы мужчины отпустили ее юбки, ржание лошадей, призывы повстанцев, жаждущих нашей смерти. Мне чудился стук лошадиных копыт, шум дождя, мужские голоса и отдаленные раскаты грома.

Сознание вернулось, словно вспышка молнии. Я поняла, что стук копыт, голос Клариссы и более низкий мужской голос звучат в реальности.

Соскочив с кровати, я подбежала к окну. Оно находилось невысоко, и я могла бы спокойно в него посмотреть, но мне мешали ставни, до которых мне было не дотянуться. Я осмотрелась в поисках стула, в этот момент отворилась дверь, и вошла служанка. Она была немногим старше меня, но достаточно рослая. Повинуясь моему нетерпеливому приказу, она открыла ставни и отпрянула, ее глаза широко распахнулись от страха.

Я выглянула. На большой лужайке, выстроившись в четыре ряда, стояли две дюжины всадников с саблями у пояса.

Моя вера в магию Руджиери обрушилась в одно мгновение, Крыло ворона оказалось бесполезной вещицей. Мне никогда не прийти к власти, мне вообще не суждено повзрослеть. Я попятилась от окна.

— Где она? — шепотом спросила я девочку.

— Мадонна Кларисса? У входной двери. Говорит с двумя мужчинами. Они просили привести вас. Она на них сердита, не желает вас будить. Она их ругает, и они… — Служанка прижала ладонь к губам, словно испугалась, что ее стошнит, затем взяла себя в руки. — Вчера вечером мадонна Кларисса позвала меня и сказала, что, если с ней что-нибудь случится, я должна отвести вас к родственникам ее матери. — Служанка нервно глянула на дверь. — Они будут вас искать, если мы не спустимся. Но…

Я вопросительно подняла брови.

— Но мы можем воспользоваться служебной лестницей, — продолжила она. — Нас никто не увидит. Здесь есть места, где можно спрятаться. Думаю, мадонна Кларисса хочет этого.

Я надеялась, что тетка действительно этого хочет. Она знала: если я не появлюсь, повстанцы станут ее пытать, чтобы выяснить, где я, и могут даже убить. Побег казался возможным, хотя и маловероятным, но мое исчезновение, несомненно, было бы для Клариссы крайне опасным. Взвесив все это, я медленно подошла к кровати, пошарила под подушкой и вынула спрятанный камень. Я посмотрела на его блестящую поверхность — черное зеркальце на моей ладони — и увидела отражение Клариссы.

Тетя подняла меня, дав притронуться к детскому лицу Лоренцо; подняла, спасая от повстанцев, даже когда те пытались порвать ее на части. Ничто не мешало ей спокойно уехать с мужем и детьми, оставив нас, наследников, в руках повстанцев. Но, как и ее дед, Кларисса не могла бросить людей ее крови.

Я положила бесценный камень на подушку, сняла серебряный талисман на кожаном шнурке и опустила его подле камня.

— Принеси, пожалуйста, мою одежду, — велела я служанке. — Я выйду к ним.

ЧАСТЬ III

ЛИШЕНИЕ СВОБОДЫ

МАЙ 1527 ГОДА — АВГУСТ 1530 ГОДА

Дьявольская Королева

ГЛАВА 6

Образы того дня четко запечатлелись в памяти: долгий спуск по лестнице, вестибюль, Кларисса в накинутой на плечи шали, скрывающей разодранную золотую парчу. Поврежденная рука — сейчас она была подвешена на косынке — не оставила в ее лице ни кровинки. Хотя человек, с которым говорила тетя, был на голову выше нее и по обе стороны от него стояли мужчины такого же роста, Кларисса казалась выше их всех. Она резко жестикулировала здоровой рукой и вела себя так же бесстрашно, как и с кардиналом в то утро, когда Пассерини сообщил ей о снятии Папы Климента.

Услышав мои шаги, тетин собеседник повернул голову. Он был очень спокоен, и я вспомнила оброненные Пьеро слова о собаке: та, что не лает, скорее всего, и укусит. Волосы, борода и глаза мужчины были одного цвета с коричневым плащом. Это был Бернардо Ринуччини, командир повстанцев.

Помню, как округлились его глаза при моем появлении, как открыла рот тетя Кларисса. Она обернулась через плечо и застыла.

— Обещайте, что не причините ей вреда, — обратилась я к генералу. — Тогда я пойду с вами.

Ринуччини посмотрел на меня сверху вниз.

— У меня нет причин вредить ей.

— Обещайте, — настаивала я, не сводя с него взгляда.

— Обещаю, — кивнул Ринуччини.

Я подошла к нему. Кларисса явно была в ужасе: я безвозвратно выскользнула из-под ее опеки. Но я испытывала еще больший ужас, потому что заметила, как в одно мгновение гордый дух в ее глазах померк.

Они меня повели. Шла я быстро, так что у них не было повода притронуться ко мне. Когда я показалась на пороге, всадники на лужайке ликующе завопили. Затем меня подсадил на лошадь военный благородного происхождения. У него была не сабля, а оружие, которого я прежде не видела: аркебуза — нечто вроде миниатюрной пушки. Из нее можно было метать свинцовые снаряды в отдаленную цель. Военный взглянул на меня с торжеством и отвращением: никогда еще ему не доставался столь ценный и ненавистный трофей.

Рассветное солнце сушило землю после ночного дождя, лошади скакали по колено в тумане. Вокруг тишина. Потрясенная собственным решением, я сидела в седле, чувствуя спиной грудь своего опекуна.

Через несколько часов мы вернулись в город, но двинулись не к югу, не к площади Синьории, а в северном направлении. На улицах было много народу, и наша кавалькада привлекла внимание, однако люди в основном не замечали маленькую девочку рядом с одним из всадников. Некоторые прохожие узнали меня, и вслед нам раздались слабые проклятия, словно камни, брошенные с дальнего расстояния. Эти крики меня не напугали.

Наша процессия завернула на незнакомую улицу, окруженную каменными стенами, толстыми и высокими, шедшими сплошной чередой. Я увидела в них узкие двери, расположенные на большом расстоянии друг от друга.

Мы остановились у такой двери. В ней имелось две железные решетки, за первой, на уровне глаз, висела темная занавеска; вторая, незанавешенная, размещалась на уровне ног.

Один из всадников спешился и постучал в дверь, другой снял меня с лошади. Дверь отворилась, меня втолкнули внутрь и быстро заперли.

Спотыкаясь, я добрела до каменного двора, затененного высоким зданием. Подняв глаза, я увидела женщину, увядшую, бесцветную, одетую во все черное, за исключением белого чепца под длинным покрывалом. Она красноречиво приложила к губам палец, и я молча последовала за ней в здание, такое же некрасивое, старое и безмолвное, как она. Мы поднялись по двум пролетам узкой лестницы и пошли по длинному коридору. Монахиня привела меня в крошечную каморку с кроватью у стены и двумя стульями.

На стульях сидели две девушки в потрепанных коричневых платьях. Заметив меня, они перестали штопать и тоже приложили пальцы к губам.

Девушки неумело стали снимать с меня одежду. Вряд ли когда-нибудь им доводилось видеть столь красивые вещи. Они не знали, как отстегнуть рукава. Наконец им это удалось; и я словно шагнула из платья в неизвестность.

ГЛАВА 7

На одной из самых узких улиц Флоренции стоит доминиканская обитель, известная как монастырь Святой Катерины Сиенской. Жители монастыря яростно противостояли Медичи и поддерживали повстанцев. Монастырь благоволил бедным. Шесть его пансионерок — девушек на выданье или моложе, чьи родственники прикинули, что дешевле держать их в монастыре, — происходили из самого низкого класса ремесленников: красильщиков, ткачей и чесальщиков шерсти, на которых тяжелый труд оставил неизгладимый след, искривил руки и тело, испортил легкие. Эти мужчины заболевали и умирали молодыми, так и не вырастив дочерей, которых матери не в состоянии были прокормить. Именно эти люди порвали флаги Медичи и подожгли их из ненависти к богатым и сытым.

В монастыре стояло зловоние, поскольку древняя канализация вконец испортилась. Монахини постоянно ползали на коленках, скребли полы и стены, но уничтожить запах не получалось. Все обитатели монастыря были худы и голодны. Об уроках латинского девочки даже не слыхивали, никто не учил их писать и считать. Им полагалось только работать. У аббатисы, сестры Виолетты, не было сил любить или ненавидеть меня, она была слишком занята своими обязанностями, чтобы волноваться из-за политики. Ее просто устраивало, что повстанцы вовремя платят за мое содержание.

В моей келье — с грязным соломенным матрасом, в котором поселились блохи и семейство мышей — жили еще четыре девушки, все старше меня. Одна из них меня не выносила, поскольку защитники Медичи в стычке убили ее брата. Двум другим было все равно. И еще была двенадцатилетняя Томмаса.

Ее отец торговал шелком. Долги вынудили его бежать из города, и он бросил жену и детей разбираться с кредиторами. Мать Томмасы болела, и сама девочка тоже была слабенькой, страдала от страшных приступов удушья, особенно когда уставала. У нее были длинные тонкие руки и ноги и внешность северянки: светлые волосы, белая кожа, голубые как небо глаза. Тем не менее работала Томмаса так же тяжело, как и другие, не жалуясь, а губы ее всегда ласково улыбались.

Она отнеслась ко мне как к подруге. Ее братья истово поддерживали повстанцев, а потому она никогда им обо мне не рассказывала.

Томмаса была единственной моей связью с миром за стенами монастыря. Ее мать приходила раз в неделю и всегда приносила новости. Я узнала, что дворец Медичи разграбили, новое правительство захватило оставшиеся в нем сокровища. Знамена с гербом Медичи порвали, скульптуры и те места в здании, где имелось изображение герба, осквернили.

Разумеется, я спросила о Клариссе и пыталась не заплакать, когда Томмаса сообщила, что моя тетя жива, хотя неизвестно, куда она уехала. Местопребывание Ипполито и Алессандро также пока не выяснили.

Я поблагодарила Томмасу за то, что она добра ко мне.

— Почему я должна относиться к тебе иначе? — удивилась она. — Говорят, что твоя семья угнетала людей, но ты доброжелательна ко мне и ко всем остальным тоже. Я не могу наказывать тебя за проступки других.

Мне она понравилась по той же причине, что и Пьеро: она была слишком хорошей, чтобы заметить червоточинку в моем сердце.

Все лето я боялась казни и надеялась, что что-то изменится. До осени ничего не случилось, я голодала и мучилась. Похудела, поникла духом и перестала интересоваться новостями.

Настала зима, а вместе с ней пронизывающий холод. Наша комната не отапливалась, и я постоянно тряслась. В крошечном тазу, которым мы пользовались, замерзала вода, но мы и без того так зябли, что было не до мытья. Я почти не спала, а уж когда засыпала, блохи пользовались моментом. Мороз не ослабевал, напротив, он креп все больше.

Как-то утром в конце декабря я вместе с другими девочками отправилась в трапезную. Из кельи вышли две монахини, они несли третью, совершенно застывшую. Сестры держали ее лишь за голову и за ноги, словно доску. Монахини взглянули на нас, и по их глазам мы поняли, что вопросы задавать запрещается.

Когда они поравнялись с нами, Томмаса быстро перекрестилась, и остальные последовали ее примеру. Мы молчали, пока монахини не скрылись.

— Видели? — сказала Леонарда, старшая девочка.

— Мертвая, — отозвался кто-то.

— Замерзла, — заключила я.

В трапезной, пока мы ждали, когда нам наполнят тарелки, одна из послушниц, стоявшая перед нами, упала в обморок. Ее вынесли. Я мало об этом думала, просто мела полы, ставила заплаты на изношенную одежду и не морщилась, когда колола иголкой онемевшие от холода пальцы. Я не волновалась, пока на вечерней молитве не заметила, что в часовне лишь половина народу.

— Где другие сестры? — тихо спросила я у Томмасы.

— Заболели, — сообщила она. — Что-то вроде лихорадки.

В ту ночь монахини бегали по коридору пять раз. Утром в нашей келье с матрасов поднялись только четверо. Не встала Леонарда.

Дыхание парило над ее лицом белым облачком. Несмотря на мороз, лоб Леонарды покрылся потом. Одна из девочек попыталась ее разбудить, однако ни крики, ни дерганье за плечи не смогли заставить ее открыть глаза. Мы позвали сестер, но никто не пришел: соседние кельи опустели.

Я и Томмаса остались с Леонардой, послав двух других девочек за помощью. Через полчаса явилась послушница в белом чепце и черном переднике. Молча — во время этого часа монахиням говорить не полагалось — она подсунула ладони под ночную рубашку Леонарды и быстро провела ими по шее, ключицам и подмышкам. Когда она добралась до области таза, то испуганно отшатнулась и отдернула руку.

Она подняла уголок рубашки, и мы увидели на бедре девочки шишку размером с гусиное яйцо, которая была окружена фиолетовым кольцом, напоминающим совершенно круглый синяк.

— Что это? — выдохнула Томмаса.

Послушница ответила одними губами, я не успела ее понять. Томмаса в ужасе поднесла руку к горлу.

— Что это? — повторила я вопрос, адресуя его Томмасе.

Девочка повернулась ко мне и прошептала:

— Чума.


Когда Леонарду унесли, мы с Томмасой позавтракали в трапезной, а потом направились в общую комнату, поскольку в этом часу сестра Виолетта обычно давала нам задания. Но комната превратилась в госпиталь. На полу лежала дюжина женщин, одни стонали, другие зловеще молчали. Пожилая сестра встретила нас у порога и жестом приказала вернуться в келью. Там две другие наши пансионерки, Серена и Константина, шили саваны.

— Что случилось с Леонардой? — спросила Серена.

Когда я объяснила, она сказала:

— Сегодня утром не было половины сестер. Чума, так что все понятно.

Мы улеглись в кровати и взволнованно заговорили. Я думала о тете Клариссе, о том, как она расстроится, узнав, что я умерла в убогом бараке. И Пьеро будет по мне плакать.

Через два часа явилась пожилая сестра, которая сообщила Томмасе, что ее ждут братья, и строго-настрого запретила даже упоминать об эпидемии. Томмаса ушла, а когда через час вернулась, глаза ее блестели. До середины дня она таинственно молчала, а затем, когда собралась в туалет, жестом пригласила меня с собой.

Мы скрылись в зловонной комнатке. Томмаса вытащила из кармана кулак и медленно его разжала.

На ее ладони лежал маленький черный блестящий камень. Я схватила его и вспомнила, как Кларисса раздевала меня, и Крыло ворона и окопник выпали из-под моей одежды. Тогда тетя посмотрела на меня задумчиво, а я нагнулась и подняла талисман.

«Это тебе дал Козимо? Береги их».

Только Кларисса знала, что я оставила камень в Поджо-а-Кайано. Только она могла найти его и вернуть мне, тем самым намекая, что я не забыта. Сердце мое заколотилось.

— Кто дал тебе это? — нетерпеливо произнесла я, сверля глазами Томмасу.

— Мужчина, — пояснила она. — Мои братья уходили, и я опустила занавеску над верхней решеткой. Наверное, он заглянул в нижнюю решетку и увидел подол моего платья.

— Что он сказал? — допытывалась я.

— Поинтересовался, друг я Медичи или враг. Я ответила, что не то и не другое. Тогда он спросил, знаю ли я девочку по имени Катерина. Я сказала, что ты моя подруга. Мужчина предложил мне деньги, если я передам тебе это. — Томмаса кивнула на камешек в моей руке. — И велел мне хранить секрет. Это ваш семейный оберег?

— Он принадлежал моей матери, — соврала я.

Томмасе вполне можно было доверять, но я не хотела, чтобы ко всем выдвинутым против меня обвинениям прибавили еще и занятие колдовством.

— Он говорил еще что-нибудь?

— «Пройдет немного времени… и я вернусь».

От этих слов у меня закружилась голова. Я сунула камень за пояс, между передником и платьем, и подняла взгляд на Томмасу.

— Мы не должны обсуждать это, даже между собой. Повстанцы убьют меня или отвезут в другое место.

Девочка торжественно кивнула.

Несмотря на чуму и безжалостный холод, в тот день я словно летала по коридорам монастыря. Когда я засовывала руку под передник и ощупывала гладкий прохладный камень, мне казалось, что меня обнимает Кларисса.


На следующее утро мы, четыре оставшиеся пансионерки, обнаружили, что трапезная закрыта. Поварихи заболели, а здоровые сестры были загружены работой — уходом за больными и шитьем новых саванов. Распорядок дня был нарушен, и о нас забыли. Мы вернулись в свою келью, уселись на кочковатые соломенные матрасы, голодные, напуганные и замерзшие, и попытались развлечь друг друга сплетнями.

Через несколько часов в коридоре раздались звуки: резкий голос монахини и шаги по каменному полу. Захлопали двери. Я выглянула из кельи и увидела, что сестра яростно метет пол. Пыль летела столбом.

— Что они делают? — осведомилась Серена.

Она сидела рядом с Томмасой, скрестив ноги.

— Убирают, — недоуменно отозвалась я.

Снова застучали двери. Мести перестали. Слышно было, как сестра Виолетта отдает кому-то приказы. Через какое-то время мы снова стали болтать.

Неожиданно на пороге появилась сестра Виолетта. В тот час сестры должны были молчать, но она нарушила правило.

— Катерина, — обратилась она ко мне, — ты останешься здесь. Остальные идите за мной.

Сестра увела девочек. Я не на шутку встревожилась. Что, если другая сестра видела незнакомца, который принес камень? Что, если Томмаса выдала мой секрет? Тогда повстанцы убьют меня или посадят в тюрьму похуже, чем монастырь Святой Катерины.

Бежали минуты. В коридоре раздались шаги, послышался незнакомый скрип кожаных сапог. «Повстанец! — подумала я в отчаянии. — Они пришли за мной».

Но человек, появившийся на пороге, ничем не напоминал Ринуччини и его солдат. На нем была тяжелая накидка из розового бархата, отороченного горностаем, и коричневый бархатный берет с маленьким белым плюмажем. Незнакомца украшала щеголеватая остроконечная бородка, а на плечи ниспадали длинные черные кудри. Он прижимал к носу кружевной платочек. Даже на расстоянии от него пахло розами.

Сестра Виолетта тихо сказала:

— Вот эта девочка.

И оставила нас вдвоем.

— Ух, — выдохнул незнакомец в кружевной платок. — Прошу прощения, но этот запах! Как вы его переносите?

Он опустил платок, снял берет и поклонился.

— Я имею честь общаться с Катрин Медичи, герцогиней Урбино, дочерью Лоренцо Медичи и Мадлен де ла Тур, графини Оверньской?

«Катрин» — так же говорил француз в моем кровавом сне.

— Да, это я.

— Я… ух! Я Роберт Сен-Дени де ла Рош, посол во Флорентийской республике по распоряжению его величества короля Франциска Первого. Ваша покойная мать была кузиной его величества. Вчера до нас дошли сведения, что вы, герцогиня, содержитесь в тяжелейших условиях. Неужели вы носите вот эту одежду, спите на этой кровати?

— Да, — подтвердила я, расслабив под передником кулак, в котором сжимала Крыло ворона.

Мне хотелось провести рукой по складкам его бархатной накидки, сбросить с себя колючее шерстяное платье и надеть красивую одежду, хотелось, чтобы Жиневра зашнуровала мне корсет и пристегнула рукава. Хотелось снова увидеть Пьеро. Но больше всего — поблагодарить тетю Клариссу за то, что меня отыскала. Последняя мысль едва не вызвала у меня слезы.

Лицо посла смягчилось.

— Как ужасно для вас, дитя мое. Здесь так холодно. Надеюсь, вы не подорвали здоровье.

— У нас чума, — сообщила я. — Многие сестры больны.

Он выругался на чужом языке. Кружевной платочек упал на пол.

— Аббатиса умолчала об этом! — воскликнул он, но быстро взял себя в руки. — Не волнуйтесь. Сегодня же перевезу вас из этого блошиного гнезда. Тут не место для кузины короля.

— Повстанцы не позволят мне уехать, — заметила я. — Они желают моей смерти.

Черная бровь посла лукаво приподнялась.

— Повстанцы желают спокойной республики, которой у них нет. Им нужна добрая воля короля Франциска, но они не получат ее, если не проявят уважение к его родственнице. — Гость снова поклонился. — Не стану медлить, герцогиня. В этом здании чума, а потому я должен действовать. Дайте мне несколько часов, и мы поселим вас в достойном доме.

Он направился к дверям, а я крикнула вслед:

— Прошу вас, скажите моей тете Клариссе, что я очень благодарна ей за ваш приход!

Посол остановился и недоуменно на меня посмотрел.

— Я с ней не общался, хотя постараюсь передать ей ваши слова.

— Но кто же прислал вас?

— Старый друг вашей семьи. Он уверял, что вы его знаете. Его зовут Руджиери. А теперь, герцогиня, позвольте мне удалиться, ведь чума быстро распространяется. Клянусь Богом, вы не проведете здесь больше ни одной ночи. Так что желаю всего хорошего, крепитесь.

— Непременно, — ответила я.

Однако как только в коридоре затихли шаги, я ударилась в слезы. Я плакала, потому что нашел меня и пожалел Козимо, почти посторонний человек, потому что помощь оказал он, а не тетя Кларисса. Я подняла с пола кружевной платок, утерла глаза и вдохнула запах цветов.


Я убедила себя, что Крыло ворона убережет меня от чумы и освободит из заточения, и решила всегда держать его при себе.

Но в то утро французский посол не пришел за мной. И днем никто не явился. Я сидела с другими девочками, шила саваны и была так возбуждена и рассеянна, что много раз укалывала иглой пальцы. К вечеру прекрасное настроение увяло. Что, если повстанцы не собираются потворствовать королю Франциску, как это представлялось господину ла Рошу?

Настала ночь. Я прямо в одежде легла на кровать подле Томмасы и уставилась в темноту, ловя каждый шорох. Минуло несколько часов, прежде чем я увидела снаружи свет лампы. Я поспешила в коридор и наткнулась на сестру Виолетту. Та слегка улыбнулась, заметив мое нетерпение, и жестом пригласила следовать за ней.

Когда мы оказались в ее келье, она надела на меня монашескую одежду и зимний плащ.

— Куда я еду? — попыталась я выяснить.

— Даже не представляю, дитя мое.

Сестра проводила меня к двери, выходившей на улицу. Должно быть, с другой стороны услышали наши шаги; раздался мужской голос:

— Она с вами?

— Да, — отозвалась сестра Виолетта и отворила дверь.

На мужчине был тяжелый плащ, на поясе — длинная сабля. За ним стояло четверо всадников.

— Сюда. — Мужчина протянул мне руку в перчатке. — Не открывайте лицо, идите быстро. Не привлекайте к себе внимание. Это опасно.

— Куда вы меня ведете? — заупрямилась я.

Он шевельнул усами.

— Скоро узнаете. Дайте мне руку. И больше никаких вопросов.

Я неохотно протянула ладошку. Он подсадил меня на лошадь, вскочил в седло позади меня, и мы отправились в путь вместе с его людьми.

Ночь была безлунной и холодной. Мы двигались по пустым улицам. На стук лошадиных копыт стены откликались эхом. Я пыталась сообразить, куда мы направляемся, но шерстяной капюшон ограничивал видимость.

Поездка продлилась всего четверть часа. Мы остановились у деревянной двери в каменной стене. Значит, меня просто заточат в другой монастырь. Я запаниковала, сунула руку под одежду и нащупала свой черный талисман.

Мужчина спешился и опустил меня на землю. Другой солдат забарабанил в тяжелую дверь. Через мгновение дверь тихо отворилась. Солдат втолкнул меня внутрь и запер за мной дверь.

Запах уксуса был таким терпким, что я зажала пальцами нос. Капюшон упал вперед и совершенно закрыл мне лицо. Чья-то холодная рука схватила меня и оттащила подальше от крепкого аромата. Спотыкаясь, я сделала несколько шагов и откинула капюшон.

Передо мной полукругом стояли двенадцать монахинь, высокие, грациозные, их черные облачения сливались с темнотой. Я видела только их лица, подсвеченные лампами. Дюжина улыбок, двадцать четыре добрых глаза.

Ко мне подошла самая высокая монахиня. Она была крепкой, широколицей, средних лет.

— Милая Катерина, — сказала она. — Я аббатиса, мать Джустина, Медичи, как и ты. Когда ты родилась, меня выбрали твоей крестной матерью. Добро пожаловать.

Не опасаясь чумы, она открыла мне свои объятия, и я к ней прильнула.

ГЛАВА 8

Крыло ворона не подвело: я оказалась в раю, в окружении ангелов, а именно в бенедиктинском монастыре Сантиссима-Аннунциата-делле-Мюрате. В этом святом месте служили женщины благородного происхождения. Большинство из них являлись родственницами Медичи, и лишь некоторые поддерживали новую республику.

Монастырь был построен и содержался на деньги Медичи, что было заметно по широким коридорам и элегантным помещениям. В ту ночь мать Джустина привела меня в мои новые комнаты. От страха и изнеможения подробностей я не заметила, увидела лишь большую кровать с толстым одеялом и пышной подушкой. Пока служанка меня раздевала, я послушно стояла, сжимая в руке камень и глядя на спокойную молчаливую женщину. Затем она наполнила ванну горячей водой, вымыла меня и надела на меня чистую ночную рубашку из мягкой шерсти. Я тут же сунула камень в карман. Потом женщина указала мне на тумбочку возле кровати, где стоял поднос с сыром и хлебом. Жадно поев, я упала в постель. Служанка положила мне в ноги нагретый кирпич и подоткнула вокруг одеяло. Впервые за зиму я перестала дрожать.

Я спала, зажав в руке свой талисман. На следующее утро я проснулась и обнаружила, что нахожусь в просторной комнате с мраморным камином и резными деревянными панелями на стенах. Сквозь высокое арочное окно лился медовый свет. Я посмотрела на большой стол и мягкие стулья. Их темно-зеленая бархатная обивка совпадала по цвету с занавесками и покрывалом на кровати. Одну из стен украшал крупный золотой филигранный крест, под ним стояла скамеечка с мягкой обивкой, на такие преклоняют колени во время молитвы.

На другой стене, напротив камина, висело несколько книжных полок. Мое внимание привлек том на нижней полке — темно-коричневый переплет и вытисненное золотом заглавие. Я спрыгнула с кровати и взяла в руки тяжелую книгу.

Фичино. «De Vita Coelitus Comparanda». «Стяжание жизни с небес», то самое издание, что лежало на коленях Пьеро. Узнав его по трещинам на коже, я пришла в восторг и громко рассмеялась. Я оглядела полки, надеясь отыскать еще какие-нибудь жемчужины, спасенные из дворца Медичи, однако ничего не нашла, зато увидела два других сочинения с заглавиями, написанными рукой Фичино.

Тут в дверь постучали. Вошли две женщины и монахиня. Женщины принесли ванну, а пожилая монахиня в очках тепло мне улыбнулась. Она была пухленькой, осанка и речь выдавали ее знатное происхождение. Монахиня держала небольшой поднос, а на нем — стакан и блюдо со сладостями.

— Duchessina, — весело сказала монахиня. — Рада, что вы уже оценили свою библиотеку. В другом крыле есть библиотека побольше, но мы перенесли некоторые книги сюда, чтобы доставить вам удовольствие. Меня зовут сестра Николетта. Если вам что-нибудь будет нужно, спрашивайте. Вот вам немного сладостей и вина, вам следует взбодриться, пока не начался завтрак. Вы наверняка наголодались в последнее время. Потом постараемся окончательно избавить вас от блох.

Duchessina — маленькая герцогиня. Это милое и уважительное приветствие вызвало у меня улыбку. Я положила руку на фолиант Фичино и, позабыв о манерах, спросила:

— Книга. Как она попала в эту комнату?

Николетта посмотрела сквозь толстые линзы очков, увеличивавших ее темные глаза.

— Посол де ла Рош принес вчера некоторые вещи, специально для вас. Думаю, и книгу тоже.

— Она была спасена из нашего дворца, — сообщила я.

— Благодарение Господу.

Монахиня повернулась к служанке, той, что была со мной накануне. В обеих руках она держала по большому чайнику.

— Дорогая duchessina, это наша служанка Барбара. Вы можете обращаться к ней, когда вам что-нибудь понадобится.

Сестра Николетта поставила поднос на тумбочку и вынула из кармашка на поясе письмо, запечатанное восковой печатью.

— Ваш завтрак скоро прибудет, а пока можете прочитать вот это.

Увидев ее многозначительную улыбку, я быстро взяла письмо и сломала печать. Я узнала почерк Клариссы и прижала листок к сердцу.

— Сестра Николетта, прошу простить мою невежливость. Дело в том, что я слишком долго не видела доброты, а потому совершенно позабыла о манерах. Благодарю вас за все.

Сестра просияла.

— Бог с вами, ваши манеры прекрасны. Не надо передо мной извиняться, duchessina. Вы так настрадались. — Она сделала реверанс — Читайте, а я вернусь через час.

Задыхаясь, я развернула письмо.

Моя дорогая Катерина!

Мы пришли в ужас от известия о твоем заточении и от диких условий, в которых тебе довелось жить. Надеюсь, твоя новая обстановка намного комфортнее. Я буду держать постоянную связь с французским послом: мне важно знать, что ты ни в чем не нуждаешься. Повстанцы ищут поддержки французского короля Франциска I, а его высочество хочет, чтобы его дальней родственнице было хорошо.

Осторожность не позволяет мне распространяться о том, где я нахожусь. По той же причине не могу нанести тебе визит. Просто помни, что я неустанно добиваюсь твоего освобождения. Папа Климент вынужден был бежать из разграбленного Рима. Они с императором Карлом скоро примирятся. Надеюсь, их вновь обретенная дружба приведет к реставрации Медичи во Флоренции, я, по крайней мере, сделаю для этого все, что в моих силах.

Я не забыла о твоем мужестве. А ты держись и никогда не забывай о своем высоком предназначении.

Искренне тебя любящая

твоя тетя Кларисса де Медичи Строцци

P. S. Дядя и кузен шлют тебе привет. Пьеро настоятельно просит передать, что сильно по тебе скучает.

Элегантный почерк Клариссы вызвал у меня сильное желание ее увидеть, но вскоре я отвлеклась на яблоки и блюдо с сосисками. После еды я опустилась в горячую ванну. Барбара вымыла мне волосы и утопила последних вшей монастыря Святой Катерины. Когда я выкупалась, она укутала меня тонкими шерстяными шалями, оберегая от простуды.


Жизнь в монастыре ле Мюрате протекала приятно. Каждое утро и по вечерам я сидела с монахинями в трапезной, пила хорошее вино и ела хорошую еду, часто на столе бывало мясо и выпечка. Сестра Николетта обращалась со мной, как с любимой внучкой, постоянно приносила засахаренные фрукты и орехи, а иногда — яркую ленту в волосы. Она, как и другие монахини, разрешала мне бегать по монастырю.

Я старалась оправдывать их доверие. По утрам посещала мессу, а потом вместе с Николеттой шла в комнату, где сестры занимались рукоделием; многие из них делали чудесные вышивки. Сестра Николетта, например, без предварительного рисунка могла вышить на полотне чудного ягненка, держащего знамя с крестом, или Святого Духа в виде голубя, спускающегося с небес.

В то первое утро меня представили монашкам. Второй по положению после аббатисы была сестра Антония — высокая, стройная немолодая женщина. Сестра Мария-Елена, испанка, обладала ангельским голосом и солировала на хорах. Пансионерка Маддалена, пятью годами старше меня, с падающими на плечи каштановыми волосами, была из рода Торнабуони, семьи, породившей мать Лоренцо Великолепного. Сестра Рафаэла имела талант художницы; она украшала законченные рукописи восхитительными рисунками. Познакомилась я и с сестрой Пиппой, красивой молодой женщиной с рыжими бровями и светло-зелеными глазами. В обрамлении белого чепца и черной вуали ее лицо казалось очень выразительным. В тот момент, когда нас представляли друг другу, на ее щеках и шее вспыхнул румянец. Я подумала, что это от застенчивости, но тут поймала выражение лица ее постоянной тени, смуглой сестры Лизабетты, в глазах которой я прочла откровенную ненависть.

Тем утром, сидя на подушке, я смотрела из большого окна на увядший сад и наслаждалась веселым треском поленьев в камине. Николетта принесла мне шелковые нитки, иголку и ножницы. Она показала, как вдевать нитку в иголку, и сделала первые стежки на платке, который принесла мне для практики. Вскоре сестры начали шептаться. Эти звуки меня успокаивали, пока я не услышала вопрос сестры Пиппы:

— Почему она должна ходить так свободно? В конце концов, она арестована.

Лизабетта тут же сказала:

— Возле ее спальни прошлой ночью не стояла охрана. Она спокойно могла бы сбежать.

Сестра Николетта бросила на колени кусок парчи, на которой делала вышивку, и строго произнесла:

— Она ребенок, которому выпали ужасные испытания. И не стоит о них напоминать.

Шея и щеки Пиппы сделались пунцовыми. Больше эту тему никто не поднимал. Вскоре я узнала, что Пиппа и Лизабетта вышли из семей, принадлежащих к Народной партии — самой радикальной фракции в новом правительстве.

Дважды в неделю мать Джустина приводила меня в свою комфортабельную келью, где лично учила этикету. Она не забывала о том, что я герцогиня и мне уготована роль правительницы Флоренции. Тогда я тоже начала понимать: многие в городе не оставили надежду на то, что Медичи вернутся к власти. Джустина учила меня держаться за столом, вести беседу, правильно обращаться к королям, королевам и к моему дяде, Папе Клименту.

Сестра Маддалена тоже давала мне уроки. Кроме того, я занималась французским языком с сестрой Розалиной. Французский посол наносил мне регулярные визиты и докладывал обо мне королю Франциску. Во время первого урока я чувствовала себя не в своей тарелке и не понимала, почему сестра Розалина обращается ко мне «Катрин». Однажды таким именем по рассеянности назвал меня Руджиери, этим же именем называл меня окровавленный человек в ночном кошмаре.

В монастыре ле Мюрате я вновь стала страдать от ночных кошмаров. Я не могла понять, в чем дело, пока не вспомнила слова Козимо.

«Марс находится в вашем двенадцатом доме, доме прячущихся врагов и снов».

Я поклялась никогда не разлучаться с талисманом. Надеялась на него, на Козимо и на перемену в своей жизни.

«В вашем гороскопе много ужасных препятствий, а сейчас — первое. Я сделаю так, чтобы вы его пережили».

Судьба вернула мне Фичино и талисман. Такими дарами я не могла пренебречь. По вечерам при свете лампы я вчитывалась в «De Vita Coelitus Comparanda». Дальнейшее исследование книжных полок в комнате открыло для меня еще один подарок: рядом с Фичино стоял древний на вид томик, озаглавленный «Книга наставлений по основам искусства астрологии». Автором являлся араб по имени Аль-Бируни.[8]

Для такой маленькой девочки текст был сухим и устрашающим, но я чувствовала, что от этой книги зависит мое будущее. Я запомнила двенадцать знаков зодиака, двенадцать домов и семь планет.

В ночных кошмарах все тот же человек выкрикивал мое имя, а позднее лежал у моих ног, и вместо лица у него был бьющий кровью родник.

«Катрин…»

Значит, будет еще кровь? Француз обращался ко мне за помощью, хотел, чтобы я предотвратила возможную резню, вовремя уловила опасность и не допустила ее. Судьба давала мне шанс исправить положение.


Зима закончилась. Весной пришло несколько посланий от Клариссы и от Пьеро. Тетя сообщала, что Папа Климент сейчас в Витербо,[9] ему ничего не угрожает. Император Карл извинялся за ужасы, которые его войска причинили Риму. Пьеро писал: «Я теперь такой высокий, что ты меня не узнаешь». Воздух наполнился ароматами, а я — оптимизмом. Я ощущала себя защищенной и надеялась вскоре управлять своей жизнью. Об этом говорила мне астрология.

Затем наступило одиннадцатое мая 1528 года. Минул год с тех пор, как я узнала, что Папу Климента выгнали из Ватикана. Сестра Николетта явилась проводить меня к мессе, я заметила, что улыбка у нее вымученная, и тут же почуяла что-то неладное. Когда мать Джустина объявила, что французский посол встретит меня в гостиной, беспокойство мое усилилось.

Я сидела в залитой солнцем комнате. Посол де ла Рош не замедлил с приходом. Бородку он сбрил, а под крупным носом оставил узкие усики. Одет он был по-весеннему: фарсетто из бледно-зеленой парчи и желтое трико.

— Герцогиня. — Посол низко поклонился и широко взмахнул рукой. — Надеюсь, у вас все хорошо.

Он не улыбался, голос его звучал сумрачно.

— Очень хорошо, посол, — подтвердила я. — А у вас?

— Весьма неплохо, благодарю. — Он промокнул нос платком. — Надеюсь, со здоровьем у вас в порядке? А как дела с вашими занятиями?

— Я здорова. И занятия мне очень нравятся. У меня отличные учителя.

— Стало быть, все хорошо.

После этой фразы посол замолчал.

— Будьте добры… — Я даже охрипла от страха. — Вы хотели сказать мне что-то. Я вас слушаю.

— Ах, милая герцогиня. Мне так жаль. — Он действительно выглядел очень печальным. — Поступила ужасная весть. Кларисса де Медичи Строцци умерла.

Эти слова показались мне поначалу абсурдными. Я не могла ни говорить, ни плакать. Я лишь смотрела на француза в его неуместно радостном наряде.

— Герцогиня, позвольте выразить вам соболезнования. Вы так юны, но перенесли уже столько ударов.

Посол вынул из кармана на поясе письмо и подал мне.

4 мая 1528 года

Милая Катерина!

С прискорбием сообщаю тебе, что моя жена Кларисса Строцци вчера скончалась. Последнюю неделю она пролежала в лихорадке, однако настаивала на том, чтобы мы не суетились вокруг нее, а занимали гостя из Рима.

Накануне своей смерти она сидела за столом и писала людям, которые могли бы помочь Медичи. Утром мы там ее и застали. Она была так больна, что не могла подняться. Мы отвели ее в постель и пригласили врача, но к тому моменту было понятно, что она умирает.

Даже в своих страданиях она о тебе не забыла. Велела написать тебе письмо с заверениями, что твоя судьба скоро изменится к лучшему.

Обращайся к послу ла Рош. Он позаботится о твоей безопасности и благополучии. Король Франциск по-прежнему твой верный союзник.

Я остался один.

Твой дядя Филиппо Строцци

Как и дядя Филиппо, я была безутешна. Я чувствовала себя покинутой: дядя Филиппо не был связан со мной кровью, мое будущее зависело теперь от смутного и отдаленного интереса ко мне короля Франции. Я зарылась лицом в колени сестры Николетты, и она меня обняла.

Два дня я провела в кровати, отказываясь от еды. Обложившись книгами, я читала о Сатурне, предвестнике смерти, о его тяжелых холодных свойствах и прикидывала, как он встал в гороскопе Клариссы в час ее кончины. Так прошла ночь. Когда утром сестра Николетта вместе с преданной служанкой Барбарой появились в моей комнате, я все еще читала. Глаза жгло от напряжения.

— Duchessina, — обратилась ко мне Николетта, — к вам посетитель. Он хочет выразить свои соболезнования.

— Кто? — нахмурилась я.

— Я не интересовалась, — ответила Николетта, — но мать Джустина знает его и позволила вам встретиться с ним у решетки. Мне нужно поторопиться в комнату для рукоделия, Барбара вас проводит. — Николетта повернулась к служанке. — Проследи, чтобы поведение гостя было пристойным и чтобы их никто не подслушал.

Дядя Филиппо? — недоумевала я. Неужели он рискнул приехать во Флоренцию? Или — эта мысль вызвала у меня небольшое волнение — Пьеро сумел до меня добраться?

— Этот человек молод или стар? — быстро спросила я.

Николетта непонимающе на меня посмотрела.

— Мать Джустина не сказала.

Барбара вывела меня к стене монастыря. Верхняя решетка двери была занавешена, но нижняя, возле корзины с пожертвованиями, от которой несло уксусом, предотвращающим чуму, была открыта, и я увидела мужские ботинки.

Барбара постучала в дверь и громко объявила:

— Девочка здесь, сэр. При беседе будьте осмотрительны.

Она сделала слабую попытку дать мне свободу, то есть отступила в сторону на два шага.

— Донна Катерина, — произнес человек таким звучным и глубоким голосом, словно не говорил, а пел. — Я пришел выразить вам соболезнования по случаю смерти вашей тети. Для вас настало тяжелое время.

Если бы я была повыше, то отбросила бы вуаль и посмотрела на его уродливое лицо, на рябую, болезненную кожу, на кривой нос и огромные уши. Выяснила бы, изменился ли он за последние бурные месяцы. Я встала на цыпочки в желании стать к нему поближе.

— Господин Козимо, — удивленно отозвалась я. — Как вы нашли меня?

— Неужели вы решили, что я вас оставил? Я принес вам в монастырь Святой Катерины камень. Думал, вы догадаетесь, кто его прислал. Он ведь сейчас при вас?

— Да. Я с ним не расстаюсь.

— Это хорошо. — Козимо помолчал. — И книги, спасенные из дворца.

— Так это были вы… — Оказывается, это сделала не Кларисса, а Козимо Руджиери. — Но как вам удалось уберечь книги от повстанцев? А камень я вообще оставила в Поджо-а-Кайано. Как вы узнали?

— Вам не нужно об этом задумываться, мадонна. Просто помните, что вы не одна и никогда не останетесь в одиночестве.

Я чуть было не заплакала, но удержалась.

— Благодарю вас. Но как мне связаться с вами в случае необходимости?

— Через французского посла.

— Почему вы так добры ко мне?

— Я вам уже объяснял, Катерина. Я просто защищаю собственные интересы. Мы с вами связаны звездами.

— Звезды, — подхватила я. — Хочу изучить все, что с ними связано.

— Вы всего-навсего девятилетняя девочка, — быстро ответил Козимо и вздохнул. — Но очень необычная. Читайте Фичино и аль-Бируни — это был выдающийся ум.

— Я должна научиться вычислять, что со мной произойдет, — настаивала я, — придут ли к соглашению Папа и император Карл, спасут ли меня.

— Папа и император придут к соглашению, — уверенно заявил Козимо. — Вам не нужно сейчас беспокоиться о будущем. Просто знайте, что я в вашем распоряжении, нуждаетесь вы во мне или нет. — Козимо отошел, и голос его сделался тише. — Сейчас мне пора идти, ради вашей безопасности. Меня не должны увидеть. Да пребудет с вами Господь, Катерина.

Я прислушивалась к удалявшимся шагам.

— Господин Козимо, — пробормотала я и прижала к двери ладонь.

И не двигалась с места, пока Барбара не взяла меня за локоть и не повела за собой.


Лето пролетело без каких-либо особых событий, как и осень и последовавшая за нею зима. Я росла и делала успехи во французском языке. А ночью во сне разговаривала с окровавленным человеком. «Je ne veux pas ces reves» — «Я не хочу этих снов».

Когда опять настало лето, я, как и большинство монахинь, обрадовалась новости, что Папа вскоре вернется в Рим. Климент согласился короновать Карла, если король станет поддерживать семейство Медичи. Потерпев слишком много поражений в борьбе с имперскими войсками, французский король Франциск заключил с Карлом мир и перестал оказывать поддержку мятежникам Флорентийской республики.

Жарким июньским утром, в окружении занятых рукоделием сестер, я смотрела в открытое окно: на горизонте собирались темные тучи. За городом горели поля и овины: их подожгли солдаты революционного правительства. Император Карл был в пути, по крайней мере его войска, ведомые принцем Оранским. Повстанцы не собирались оказывать им помощь у стен Флоренции.

Недалеко от монастыря формировалось ополчение численностью в десять тысяч человек. Находясь в саду или во дворе, я слышала приказы командиров, пытавшихся обучить неопытных солдат. В страхе перед неминуемым сражением из Флоренции сбежали сотни людей. С Маддаленой, стоявшей на стреме, я вскарабкалась на ольху и попыталась заглянуть за городские стены, но увидела лишь крыши домов и серую дымку над городом. Флоренция пропахла дымом. Им пропиталась наша одежда и волосы, дым проник во все уголки монастыря.

Сентябрь принес добрую весть: король Франциск подписал договор с императором Карлом. Отныне французские войска не станут поддерживать восставшую республику. Я тихо ликовала, но в то же время немного боялась, помня об ужасном разграблении Рима, когда люди императора проигнорировали приказы и устроили осаду святому городу. Они выбивали двери монастырей и насиловали монахинь.

Двадцать четвертого октября я сидела за шитьем на своем привычном месте между Маддаленой и сестрой Николеттой. Обе они были встревожены, как и Пиппа, и Лизабетта. Те в молчании склонились над своей работой. Лицо сестры Антонии, как обычно, хранило абсолютный покой.

День за окнами был темен от дыма и от надвигавшейся осенней бури. Ольха потеряла почти все свои листья и стояла теперь темная и сучковатая.

Я трудилась над белым алтарным покрывалом. Дело не ладилось: шелк казался чересчур толстым, а ушко иглы — слишком узким. Первые мои стежки получились неаккуратными, и я их распустила.

Наперсток прохудился в месте постоянного трения. В рассеянности я захватила за один раз слишком много ткани, и пришлось сильно нажать на иглу. В результате она проткнула кожаный наперсток и глубоко впилась в палец.

Я вскрикнула и вскочила на ноги. Алтарное покрывало свалилось на пол. Все монахини замерли и посмотрели на меня. Я сжала зубы, с ощущением тошноты схватилась за иглу и с силой выдернула ее, а затем уставилась на кровь на пальце.

— Ничего, — успокоила меня Николетта.

Она оторвала длинную нить от клубка шерсти, лежавшего у нее в корзине, сложила ее и прижала к ранке.

В отдалении послышался гром, открытые оконные рамы содрогнулись. Маддалена и сестра Пиппа подбежали к окну, в котором виднелись поднявшиеся вдалеке клубы дыма.

— Вернитесь, — попросила сестра Антония ровным голосом. — Позаботьтесь о работе, и Господь позаботится о вас.

Не успела она произнести эти слова, как снова громыхнуло.

— Пушка, — прошептала Николетта.

Сестра Пиппа осталась у окна, всматриваясь вдаль, словно что-то могла разглядеть за стенами монастыря.

— Армия императора, — произнесла она громко. — Семь тысяч солдат, а у нас — десять. — Она взглянула на меня, и глаза ее сверкнули ненавистью. — Вы никогда не победите.

— Пиппа! — резко одернула ее Антония. — Сядь и помолчи.

Пушка пальнула в третий раз. Четвертый выстрел прозвучал с противоположной стороны. Флоренция была окружена. Лизабетта вскочила и встала рядом с Пиппой.

Щеки Пиппы покраснели от ярости.

— Они не дадут тебе уйти.

— Пиппа! — прикрикнула Антония.

Однако та ее проигнорировала.

— Знаешь, что сделает с тобой республика? — продолжала она с усмешкой. — Тебя спустят в корзине с городских стен, и люди императора раздерут тебя на куски.

Сестра Николетта уже всерьез негодовала.

— Пиппа, прекрати! Прекрати!

— Или отведут в бордель, будешь шлюхой для наших солдат. Климент не успеет выдать тебя замуж.

Николетта отвесила Пиппе пощечину. Сестра Антония встала между двумя женщинами.

— Хватит! — приказала она.

Антония была выше и внушительнее их обеих. Пиппа непримиримо на нее смотрела.

— Вы пожалеете, что защищали ее. Она враг людей и плохо кончит.

Антония на миг окаменела, потом сказала:

— Отправляйся к себе. Иди в келью и моли Господа, чтобы простил тебе твой гнев. Оставайся там, пока я за тобой не пошлю.

Наступившую враждебную тишину нарушила пушка. Николетта уселась подле меня и положила руку мне на плечо.

Сестра Пиппа наконец-то удалилась. Лизабетта, мрачно покосившись на сестру Антонию, вернулась к своему стулу.

— И ты, — обратилась Антония к Николетте, уже более мягко, — тоже помолишься, когда будешь в часовне.

Мы все снова взялись за работу. Я позабыла о пальце, и шерсть с него свалилась. Когда я взяла алтарное покрывало, то запачкала его кровью.


Пушки гремели до темноты. В тот день к решетке в воротах примчалась паникующая мать Маддалены и подтвердила наши подозрения: армия императора окружила город.

Вечером я передала письмо Козимо Руджиери. Моя переписка с ним до сих пор ограничивалась астрологией, но отчаяние побудило меня открыть ему сердце.

Я в ужасе и совсем одна. По глупости я думала, что приход императорских войск обеспечит мне безопасность. Но война подогрела ко мне ненависть. Боюсь, Крыло ворона не защитит меня. Пожалуйста, придите и успокойте.

Глубокоуважаемая мадонна Катерина!

С войной начинаются трудные времена, но на самом деле Крыло ворона хранило Вас и продолжает хранить. Доверьтесь талисману, однако прежде доверяйте собственному рассудку. Вы обладаете умом, необычным для мужчины и неслыханным для женщины.

Ждите, и пусть все идет, как идет.

Ваш слуга Козимо Руджиери

Чувствуя себя покинутой и преданной, я забросила книги, не прилагала усилий на занятиях. В трапезной сидела подле Николетты, уставившись на кашу. Еда вызывала у меня тошноту. Три дня я вообще не ела. На четвертый легла в кровать и слушала крики солдат и гром пушек.

На пятый день меня навестила аббатиса. От нее слабо пахло дымом, охватившим Флоренцию.

— Дитя мое, — начала она, — ты должна есть. Чего бы тебе хотелось? Я принесу.

— Спасибо, — поблагодарила я. — Но мне ничего не надо. Я все равно умру.

— Не умрешь, пока не состаришься, — возразила Джустина. — Не говори больше таких глупостей. Сестра Николетта передала мне слова Пиппы. Ужасные слова, непростительные. Ей уже сделали внушение.

— Она сказала правду.

— Она повторила глупые слухи, только и всего.

Я в изнеможении отвернула лицо.

— Ах, Катерина…

Кровать тихо вздрогнула: аббатиса опустилась подле меня и взяла мою руку в свои прохладные ладони.

— Тебе пришлось так много страдать. Ужасные времена. Как тебя утешить?

«Мне нужна тетя Кларисса», — чуть не сорвалось с моего языка, но такой ответ был бы напрасным.

— Пусть придет господин Козимо, — попросила я. — Козимо Руджиери.


Мать Джустина сказала, что с нее довольно и одного визита астролога. Она разрешила мне изучать астрологию, хотя этот предмет непозволителен для женщины, а тем более — для девочки. Она передала мне письмо Козимо, потому что он был другом семьи. Но ходили сплетни о его связях с подозрительными личностями, о возмутительных поступках…

Я снова отвернулась к стенке.

Джустина тревожно вздохнула.

— Наверное, раньше, до кончины твоей тети, нам следовало больше стараться… Но даже тогда повстанцы наблюдали за каждым нашим шагом, читали каждое посланное тебе письмо. Мы не могли вывезти тебя из городских ворот. А теперь…

Я по-прежнему на нее не смотрела. В конце концов она дала согласие на мое дальнейшее общение с Козимо.


Следующие три дня я тоже провела в постели, но уже сделала несколько глотков бульона. Сестра Николетта пришла ко мне с улицы; буря обрушилась на город ледяным дождем, и на ее плаще таяли ледяные крошки. В руке она держала сложенный лист бумаги, и, прежде чем протянула его мне, я поняла, кто автор письма.

Многоуважаемая мадонна Катерина!

Добрая аббатиса, мать Джустина, сообщила мне о Вашей болезни. Молю Господа, чтобы Вы скоро поправились и воспряли духом.

Для нынешних смутных времен нет лекарства, кроме осторожности и благоразумия. Я был бы рад дать Вам еще один талисман, если бы он Вас успокоил. Принимая во внимание положение Юпитера, можно немного приободриться, но…

Я скомкала бумагу и швырнула в огонь. Сестра Николетта смотрела на меня во все глаза.


Потом я стала отказываться не только от бульона, но и от воды. В тот день у меня началась лихорадка. За окном выл ветер, заглушая пушки. Зубы стучали, я тряслась от озноба, одеяла не согревали. От огня в камине жгло глаза, они слезились.

Я впала в забытье — и уплыли куда-то стены, кровать и ветер, передо мной появилась каменная стена, окружавшая поместье Медичи, и мальчик с конюшни. Он был жив, из его шеи торчала рукоятка стилета, мы обсуждали необходимость его смерти. Затем я оказалась на поле боя. Там лежал мой окровавленный француз. Мы с ним долго о чем-то говорили; черные вороны отбрасывали длинные тени на кровавый пейзаж. Может, я выкрикивала имя Клариссы или звала Руджиери.

Когда, заплаканная, страдающая и растерянная, я обнаружила, что лежу в кровати в монастыре ле Мюрате, за окном сгущались сумерки. Пламя в очаге по-прежнему было слишком ярким, воздух — слишком холодным, а простыни так же больно давили на кожу.

Барбара глядела на меня, держа в руках одно из моих лучших платьев.

— Вам легче, — объявила она. — Вы должны сесть и нормально одеться.

Это предложение было таким абсурдным, что я, совершенно ослабев, не смогла ничего ответить. Я несмело встала, сделала пару шагов и плюхнулась в кресло. Барбара натянула на меня платье и зашнуровала его.

Кровать была от меня слишком далеко, ноги ненадежны. Мне не хватало сил отвести от себя поднятую к моим губам чашку. Чашка, стул, Барбара… Все это на первый взгляд казалось настоящим, но постепенно начинало расплываться.

— Сидите, — велела Барбара. — Я скоро вернусь.

Она вышла и притворила дверь.

Я вцепилась в подлокотники, чтобы не соскользнуть с кресла, и смотрела, как огонь вспыхивает фиолетовыми, зелеными и голубыми искрами.

Дверь открылась и снова закрылась. Перед очагом стоял ворон — высокий, в плаще с капюшоном, скрывающим лицо. Он медленно откинул капюшон.

И я осталась наедине с Козимо Руджиери.

ГЛАВА 9

Я заморгала. Руджиери не исчез. Теперь он выглядел старше: рябые щеки прикрывала густая черная борода. В оранжевом свете очага кожа астролога приобрела дьявольский оттенок.

Я дрожала и думала: «Наверное, он мне чудится. Сестры ни за что не впустили бы его в монастырские стены».

— Прошу прощения, если напугал вас, Катерина, — начал Козимо. — Сестры сказали, вы очень больны. Вижу, что это правда.

Откинув голову на спинку кресла, я молча на него смотрела.

— Просто сидите, — продолжал он. — Не двигайтесь. Не говорите.

Руджиери дернул плечами, и плащ упал на пол. Астролог стоял передо мной весь черный — одежда, волосы, глаза; на груди, против сердца, медный талисман размером с монету. Он шагнул на середину комнаты и оказался перед моим креслом. Глядя на огонь, Козимо снял с пояса кинжал, прижал плоскую сторону лезвия к губам, а потом обеими руками поднял кинжал над головой, устремив кончик лезвия в невидимое небо.

И запел. Звук был мелодичным, но слова резкие и совершенно неразборчивые. Не прекращая петь, он опустил кинжал, слегка прикоснулся им к своему лбу и к талисману на груди, а затем к плечам — к правому и левому. И еще раз поцеловал.

Затем он подошел к камину на расстояние вытянутой руки, резко рассек кинжалом воздух, ткнул им в центр очага и выкрикнул какой-то приказ. Четырежды совершал он одно и то же действие: рисовал кинжалом большие звезды и объединял их в круг. Я сжалась в кресле. Мне мерещились раскаленные добела звезды. Наверное, виной тому было мое лихорадочное состояние.

Козимо вернулся на середину комнаты, раскинул руки и превратился в живое распятие. Затем произнес имена: Михаил, Гавриил, Рафаэль. Наконец он присел возле подлокотника моего кресла и тихо сказал:

— Теперь мы в безопасности.

— Я не глупый ребенок, — пробурчала я. — Меня не проведете.

— Вы боялись будущего, — заметил он. — Боялись, что не хватит сил его пережить. Давайте вместе чему-то учиться. — Он посмотрел мне в глаза. — Один вопрос. Сформулируйте ваши страхи в одном вопросе.

Мне сделалось не по себе.

— Кому я должна задать его?

— Духу, — пояснил Козимо. — Одному из тех, кого я назову, поскольку я знаю, кому можно доверять.

По моим рукам пробежали мурашки.

— Вы имеете в виду демона?

Он не отрицал, просто ждал.

— Нет, — заявила я. — Никаких демонов. Только Бог.

— Бог не открывает будущее. Ангел может, но ангелы слишком медлительны. — Козимо перевел взгляд на тени на западной стене. — Но есть другие, кто может…

— Кто?

Он снова на меня посмотрел.

— Мертвые.

«Тетя Кларисса», — собиралась я ответить. Но что-то шевельнулось в душе, боль, настолько глубокая, что я и не подозревала о ней.

— Мама, — сказала я. — Я хочу поговорить с ней.


Охвативший меня порыв придал сил. Я поднялась, встала подле Козимо, повернулась к западной стене и зажмурилась. Руджиери вынул бутылочку, открыл пробку, обмакнул в нее указательный палец и начертил на моем лбу звезду.

В воздухе повис запах крови. Значит, я зашла слишком далеко, погрузилась в объятия зла.

— Это кровь, — прошептала я и открыла глаза, чтобы увидеть реакцию Козимо.

Широко распахнутые глаза Руджиери казались странными, словно душа его вдруг увеличилась и стала больше его самого.

— Ничто даром не достается, — изрек он и начертил на своем лбу звезду, оставив на коже темно-коричневый след.

Затем уселся за письменный стол.

— Бумагу, — потребовал он.

Я достала из ящика чистый лист и положила перед гостем. Но не успела убрать руку, он схватил ее и кольнул мой средний палец кончиком кинжала.

У меня вырвался возглас.

— Тсс! — прошипел Козимо.

Я попыталась высвободиться, но он крепко держал меня за руку и давил на палец, пока на бумагу не капнула капля крови.

— Прошу прощения, — пробормотал он и отпустил руку. — Свежая кровь необходима.

Я прижала палец к губам.

— Зачем?

— Ее привлечет запах крови.

Козимо убрал кинжал, закрыл глаза, глубоко вздохнул и стал покачивать головой.

— Мадлен, — прошептал он имя моей матери. — Мадлен… — Его веки затрепетали. — Мадлен.

Колдун застонал, его торс и руки задрожали. Так продолжалось с минуту, пока он не упал на стул. Из его груди вырвался резкий непроизвольный выдох.

Правой рукой он взял перо и опустил его в чернила. Перо бесновалось над бумагой, а рука, державшая его, порывисто дергалась. Затем она успокоилась и начала писать с невиданной скоростью.

Открыв рот, я смотрела на возникавшие на листе слова. Почерк был женский, язык — французский, родной язык моей матери.

Ma fille, m'amie, ma chère je t'adore

Дочь моя, любимая, дорогая, я тебя обожаю

Мои глаза наполнились слезами, такими чистыми и горячими, словно они исходили из раны, о существовании которой я не подозревала.

Женщина, самая великая из всего Дома

Ты встретишь своего благодетеля

Вопрос

Перо взлетело над бумагой. Рука Руджиери подрагивала. Пауза, потом снова быстрое письмо:

Вопрос

— Повстанцы меня убьют? — спросила я. — Меня освободят?

Рука поколебалась, а потом решительно вывела:

Не бойся, дорогая, Сильвестро позаботится о том, чтобы ты благополучно вернулась

Перо упало, оставив на бумаге темную кляксу. Рука Козимо совершенно расслабилась, а потом сжалась в кулак.

— Это все? — в отчаянии воскликнула я. — Должно быть еще…

Козимо потряс головой, затем замер. Его глаза открылись, пустые и затуманенные, они медленно прояснели, и астролог снова меня увидел.

— Твоя мама ушла, — сообщил он.

— Верните ее.

— Не могу.

Я смотрела на невероятные слова, записанные на листе.

— Но что это значит?

— Время расставит все на свои места, — сказал астролог. — Мертвые видят все: вчера, сегодня, завтра — это для них неважно.

Я взяла со стола лист бумаги и прижала его к сердцу. Вдруг Руджиери, стол, пол — все закружилось. Я пошатнулась. Комната накренилась, и я провалилась в темноту.


Проснулась я в своей кровати. Подле меня сидела сестра Николетта. Она держала в руке маленький псалтырь. Из окна струился свет и отражался от линз ее очков. Сестра подняла глаза и тепло мне улыбнулась.

— Милая девочка, проснулась.

Она отложила книжку в сторону и опустила прохладную ладонь мне на лоб.

— Лихорадка прошла, благодарение Господу! Как вы себя чувствуете?

— Пить хочу, — ответила я.

Николетта поспешно повернулась к столику, на котором стоял кувшин и чашка. Я села и быстро похлопала себя по груди. Я помнила, что положила туда лист с посланием матери, однако нашла лишь шелковый амулет и Крыло ворона. Я запаниковала: неужели посещение Руджиери было лишь бредом?

Тогда я стала ощупывать постель. Под подушкой мои пальцы почувствовали острый край бумаги, и я быстро ее вытащила. Она была сложена пополам, текст находился внутри, однако я узнала большую кляксу.

«Ma fille, m'amie, ma chère, je t'adore».

Когда сестра Николетта повернулась ко мне с чашкой в руке, я уже спрятала письмо под одеялом.

— Есть хочу, — заявила я. — Можете что-нибудь принести?


Единственной вещью, связывающей меня с матерью, было ее послание; все остальное забрали повстанцы. Я хранила листок под подушкой и каждую ночь туда заглядывала. Теплота, печаль и любовь окутывали меня. Письмо дарило мне утешение, с которым не мог сравниться ни один талисман.

Прошло Рождество, настал новый 1530 год. В феврале Папа Климент короновал Карла Испанского, императора Священной Римской империи. Климент выполнил свою часть договора, теперь Карлу предстояло передать Флоренцию в руки Медичи.

В первые месяцы года пушки молчали. Командующий имперскими войсками сообразил, что лучше обрушиться не на саму Флоренцию, а на города, снабжающие ее оружием и продовольствием. Летом перед осадой весь урожай за стенами Флоренции был сожжен, весь скот зарезан. Флоренция зависела исключительно от поставок из Вольтерры.

С наступлением тепла армия империи атаковала этот город. Мы выслали гарнизон на его защиту; Вольтерра пережила первое сражение. Затем командующий гарнизоном решил, что армия императора разбита окончательно и бесповоротно, и — несмотря на приказ — отправился домой отдыхать. Узнав об этом, принц Оранский повторно осадил город.

Я сидела за вышивкой, когда в дверях комнаты для рукоделия появилась мать Джустина. Лицо ее казалось озабоченным, хотя в ее взгляде я заметила тайную надежду.

— Вольтерра сдалась, — сообщила она.

Без помощи французов, без снабжения и оружия лидерам повстанцев грозило поражение.

Пока сестры уныло перешептывались, мой мозг усиленно работал.

Мои волосы, красивые, шелковистые, цвета коры оливкового дерева, выросли ниже талии. В тот день они были собраны в сетку и лежали узлом на шее. Я отстегнула сетку и встряхнула головой. После чего взяла ножницы и стала стричь. Процесс был долгим: ножницы предназначались для рукоделия и захватывали небольшие пряди. Каждый локон я аккуратно укладывала возле ног.

Ошарашенные сестры смотрели на меня во все глаза, только мать Джустина все поняла. Она стояла в дверях и, когда я была готова, сказала:

— Я подыщу тебе облачение.


Постригшись в монахини, клятвы я не принесла. Я была самозванкой, но даже сестра Пиппа не делала мне замечаний.

Тем временем горожане впали в отчаяние. Без продовольствия из Вольтерры, без дичи, которую охотники стреляли в лесах под городом, всем приходилось туго. Первыми жертвами стали бедняки, которые умирали на улицах. Началась чума. Мать Джустина убрала ящик для пожертвований и закрыла нижнюю решетку на двери.

В начале июля я получила от Козимо последнее послание.

Какое-то время я не буду писать. Сегодня утром я застал соседа, привалившегося к двери. Он сидел с закрытыми глазами. Как будто спал. Я подумал, что у него голодный обморок. К счастью, близко не подошел: увидел у него на шее бубоны. Я позвал его домашних, но никто не ответил.

Я поспешил домой и вымылся розовой водой с лимонным соком — средство, которое настоятельно рекомендую. На всякий случай сожгите это письмо и вымойте руки.

Надеюсь, мы еще встретимся лично.

Двенадцатого июля в сумерки я сидела в трапезной между Маддаленой и Николеттой. Сестры ужинали. Как и положено, во время трапезы все молчали. Ели минестру[10] без мяса и без пасты.

Восточную стену трапезной украшала фреска «Тайная вечеря». На примыкающей к ней стене располагалось большое окно, выходившее на внутренний двор и на дверь монастыря, ныне с наглухо заколоченными решетками.

Поверх облачения у меня висел золотой крест, но под одеждой втайне от всех я носила черный амулет Руджиери. Тщательно изучив свое происхождение, я выяснила положение планет и звезд в те дни и ночи. Марс, красный воин, вступил во взаимодействие с Сатурном, вестником смерти и разрушений, и прошел через мой асцендент[11] — через Льва, являющегося знаком королевской власти. Такое положение грозит опасностью и часто предрекает ужасный конец. А Сатурн, молчаливый и темный, гостил в моем восьмом доме, доме смерти. Звезды предсказывали мне, как и Флоренции, катастрофические перемены.

Раздался громкий стук в монастырские ворота, довольно неожиданный. Мы сидели очень тихо под звуки эха, отражавшегося от изношенной брусчатки.

Сестра Антония выразительно посмотрела на аббатису Джустину. Та кивнула. Антония поднялась и покинула трапезную. Вид у нее был настороженный, она старалась не встречаться со мной глазами. Возле двери послышались громкие мужские голоса.

Я отложила ложку. Стены, которые два с половиной года служили мне защитой, превратились в западню. Я вскочила на ноги в желании убежать, но знала, что бежать мне некуда.

— Катерина, — обратилась ко мне мать Джустина.

Я взглянула на нее, и она строго произнесла:

— Ступай в часовню.

У ворот сестра Антония громко кричала:

— Вы не можете сюда войти! Это женский монастырь!

Дверь содрогнулась. По ней грохнуло что-то потяжелее кулака. Джустина встала.

— Ступай в часовню, — повторила она и направилась к Антонии.

Рукава и покрывало монашеского облачения раздувались от быстрых движений. Посреди мощеного двора она окликнула мужчин за стеной, но стук в дверь был таким громким, что заглушил ее слова.

Сестра Николетта поднялась, взяла меня за руку и потянула за собой к двери. Неожиданно к нам присоединились и остальные — Маддалена, сестра Рафаэла, Барбара, сестра Антония и сестра Люсинда.

Лизабетта и Пиппа остались за столом.

— Они явились за тобой, — радовалась Пиппа. — Они явились, Господь свершит правосудие.

Сестры плотно меня окружили. Мы прошли по коридору, под аркой, по внутреннему двору, мимо монашеских келий.

Стук в дверь внезапно прекратился. Раздались голоса. Мать Джустина переговаривалась через стену с мужчиной. Мы удалялись в глубь монастыря, и звуки становились все тише. Мы уже достигли скриптория. Закатное солнце окрасило серовато-лиловое небо в цвета розы и коралла.

Оказавшись в часовне, мы зажгли свечи для вечерней молитвы. Пахло ладаном. Сестры провели меня за алтарную решетку и встали передо мной полукругом. Дрожа, я опустилась на колени. Сатурн так тяжело на меня давил, что трудно было дышать. Я нащупала на поясе четки и начала читать молитвы по памяти, но путалась, не могла сосредоточиться и думала о черном камне возле сердца. Мои молитвы были устремлены не к Мадонне, а к Венере, не к Иисусу, а к Юпитеру.

Через открытые двери до меня долетали возгласы Джустины:

— Вы совершаете святотатство! Она ребенок, она не причинила никому вреда!

По камням застучали ботинки. Я повернулась и увидела, как мужчины вошли — не опустили головы, не перекрестились, словно святые стены для них ничего не значили.

— Где она? — закричал один из них. — Где Катерина Медичи?

Я перекрестилась, поднялась и посмотрела поверх плеч своих сестер на четверых солдат с длинными саблями. Неужели мы представляли опасность, неужели могли дать им отпор?

Самый молодой из них, нервный, нескладный, с длинными руками и ногами, с глазами, такими же блестящими и выпуклыми, как у меня, вскинул подбородок и положил ладонь на рукоятку своей сабли.

— Прочь! — велел он сестрам. — Прочь. Мы должны арестовать ее. Именем республики.

Николетта и другие сестры молчали и не двигались. Солдаты выхватили сабли и сделали шаг вперед. Женщины охнули и расступились.

Все, кроме Николетты. Она встала передо мной, развела руки и твердо заявила:

— Не смейте трогать этого ребенка!

— Отойдите! — приказал юный солдат.

Я взяла Николетту за руку.

— Сделайте так, как он просит.

Но Николетта словно окаменела. Нервный солдат взмахнул рукой; сабля плашмя ударила Николетту по плечу, и сестра рухнула на колени.

Мы все вскрикнули. Я нагнулась к ней. Она тихо стонала от боли, но крови не было. Даже ее очки остались на месте.

Другие, более выдержанные, солдаты отодвинули молодого человека в сторону, прежде чем он успел еще что-то сделать.

— Сюда, — сказал один из них. — Не заставляйте нас применять насилие в Божьем доме.

В этот момент в часовне появились еще два солдата, а за ними — властного вида темноволосый мужчина с сединой в постриженной бороде. Он пришел убить меня.

Его сопровождала мать Джустина; глаза ее покраснели от слез.

Я притронулась к своему белому покрывалу. Мой голос, чистый и звонкий, наполнил часовню.

— Только отлученный от церкви грешник может войти в святилище и вытащить из монастыря Христову невесту. Только он осмелится осудить ее на смерть.

Командир весело прищурился.

— Я не осмелюсь сделать ни то ни другое, — заметил он так добродушно, что атмосфера сразу разрядилась.

Руки женщин, поднятые в протесте, опустились, солдаты вложили сабли в ножны.

— Я просто перевезу вас, донна Катерина, в более безопасное место.

— Это место абсолютно безопасное, — возразила мать Джустина.

Командир повернулся к ней и вежливо ответил:

— Безопасное для нее лично, аббатиса, но не для республики. Здесь убежище для сторонников Медичи. — Мужчина взглянул на меня. — Вы же видите, у нас достаточно сил, чтобы забрать вас, герцогиня. Предпочитаю ими не пользоваться.

Я внимательно на него посмотрела и погладила лицо сестры Николетты. Та прижалась ко мне лбом и заплакала.

— Не надо, — прошептала я и поцеловала ее в щеку.

Кожа ее была мягкой, морщинистой и соленой.

ГЛАВА 10

Командир велел мне переодеться в обычную одежду, но я отказалась, и он не стал настаивать. Надо было торопиться, и когда впервые за два с половиной года я оказалась за стенами монастыря ле Мюрате, то поняла почему.

Ворота защищали восемь всадников. Четверо светили факелами, остальные угрожающе размахивали саблями против толпы. Количество людей трижды превышало количество всадников, и народ все прибывал.

Вместе с солдатами я вышла из ворот.

— Вот она! — крикнул кто-то.

Людей за всадниками я не видела, лишь где-то ногу, где-то руку, какие-то отдельные черты. В сумерках все сливалось.

Посреди солдатского полукружья два человека держали поводья лошадей, стоявших пока без всадников, и осла. Один, когда увидел нас, передал поводья другому и поспешил навстречу.

— Командир, — произнес он виноватым голосом, — понятия не имею, как просочился слух…

— Это она! Маленькая монахиня…

— Племянница Папы…

— Отъедалась в богатом монастыре, пока мы тут голодали!

Лицо командира было спокойным, только щека слегка подергивалась. Он обвел глазами своих людей и тихо сказал:

— Я выбрал вас, поскольку думал, что вы будете держать язык за зубами. Когда выясню, кто это сделал, не стану спрашивать почему. Мигом вздерну на виселицу.

— Смерть Медичи! — крикнула женщина.

Кто-то бросил камень, он пролетел мимо всадников и упал в шаге от моих ног.

— Мерзавцы! Предатели!

— Давайте ее сюда!

Командир посмотрел на камень и повернулся к своему заместителю.

— Подсади ее, — приказал он. — Поедем, пока хуже не стало.

Солдаты подбежали к своим лошадям. Заместитель, крупный мужчина с угрюмым лицом, взял меня за локоть, словно непокорную простолюдинку, и посадил на осла. Животное взглянуло на меня с упреком и оскалило большие желтые зубы.

Командир уселся на бледно-серого жеребца и дал сигнал солдатам. Процессия начала двигаться; я ехала рядом с командиром. Со всех сторон нас сопровождали вооруженные всадники, впереди и позади они шли по три человека вплотную друг к другу.

Прежде чем солдаты успели образовать строй, три уличных хулигана из толпы проскочили между лошадьми. Один рванулся ко мне и ухватил за ногу кончиками пальцев. Я крикнула. Командир наклонился к парню с таким яростным видом, что тот попятился и был затоптан лошадью.

— Abaso le palle! — скандировала толпа. — Смерть Медичи!

Солдаты сомкнули ряды, и мы поскакали по широкой улице. Народ какое-то время следовал за нами, изрыгая проклятия и швыряя вслед камни. Вскоре мы оторвались от них и оказались на более спокойной улице. Позади остались монастырские стены, соборы, дома богатых людей. В окнах было темно, потому что владельцы бежали, опасаясь осады.

Я сидела в седле, сама не своя от страха, и думала о том, что сегодня уже поздно для публичной казни. Значит, придется ждать до утра, если только меня не убьют втихую.

Улицы становились уже. Большие поместья сменились магазинами и домами ремесленников.

Когда мы свернули на более широкую улицу, кавалькада замедлила ход. Дорогу перегородили черные фигуры, которые поджидали в темноте.

— Черт бы вас побрал! — отругал командир солдат. — Клянусь Богом, если обнаружу среди вас предателя, отправлю его в преисподнюю…

— Смерть Медичи, — раздался в темноте нерешительный голос.

Это слова вызвали исступление.

— Abaso le palle! Долой шары!

Посыпался град камней.

Командир осадил свою лошадь и прокричал:

— Заключенную перевозят по распоряжению республики! Тот, кто этому помешает, предатель!

— Предатели вы! — послышался женский голос.

Мятежница выступила вперед, и я увидела ее в свете факела: истощенное существо в лохмотьях. Костлявые ключицы, порванная кофта спущена с плеча, тощая грудь обнажена. Ребенок отказывался ее сосать и слабо пищал. Женщина уставилась на меня, ее глаза напоминали черные ямы.

— Ведьма Медичи! — завопила она. — Ты убиваешь меня, убиваешь моего ребенка. Ваши солдаты морят нас голодом, а ты толстеешь. Ты должна умереть.

— Смерть! — отозвалась толпа. — Смерть Медичи!

Двое юношей выскочили из темноты и напали на солдата слева от меня. Один ухватил его за ногу и потащил вниз; другой ударил дубиной. Солдат рухнул с седла.

— Забери у него саблю! — заорал кто-то, и толпа ринулась вперед.

Командир громко отдал приказ, повернул лошадь и прижал мою ногу своей. Свалившемуся солдату удалось расчехлить саблю, и он выставил ее, обороняясь против юнцов.

На свет выскочил седой нищий. Он вцепился мне в юбку и изо всей силы потянул к себе. Осел заревел, я заголосила. Мое седло стало съезжать, мир накренился. Перед глазами закрутилось страшное колесо, составленное из животных, сабель и тощих конечностей.

Ноги мои запутались в стременах, в плечо угодил камень. Я стала падать и увидела радостно ощеренный рот нищего, его кривые черные зубы, пахнуло зловонной гнилью. Я почувствовала на себе его прикосновение и снова отчаянно закричала.

Неожиданно нищий исчез, командир легко подхватил меня и поставил на ноги. Он заслонял меня правой рукой, а левой размахивал саблей. Нищий лежал на брусчатке, истекая кровью. Солдаты окружили нас, оттеснив затихшую толпу.

Командир указал кончиком сабли на голову нищего.

— Я убью любого, кто посмеет до нее дотронуться. Она совсем еще ребенок. Девочка, ставшая жертвой политики, как и вы, бедные недоумки.

Он вскочил на своего жеребца и подал знак заместителю, тот поднял меня вверх, и командир посадил меня перед собой. Процессия снова двинулась в путь. Я ощущала руки командира, державшие поводья, ощущала спиной его теплую и твердую грудь.

То и дело до меня доносился запах сырого мяса, слишком долго жарившегося на солнце. Командир вынул платок и подал мне.

— Закройте нос и рот, — велел он. — Здесь гуляет чума.

Я приложила платок к носу и вдохнула аромат розмарина.

— Вы все еще дрожите, — заметил командир. — Теперь все хорошо. Я защищу вас от уличных беспорядков.

Я опустила платок.

— Не этого я боюсь.

— Мы не знаем, что с вами делать, — тихо произнес командир. — Была б на то моя воля, я бы тотчас вас отпустил. Ничего, это вопрос времени.

Я порывисто обернулась в седле.

— Меня на самом деле могут освободить?

На его щеке снова дрогнула мышца.

— Ужасная судьба для ребенка, — заметил он. — Вы наша пленница. Сколько лет? Три года? Если повезет, переживете меня, герцогиня. Меня и всех моих бедолаг. — Он указал подбородком на своих солдат. — Ваши друзья теперь превосходят нас численностью.

Мое сердце быстро забилось.

— Не лгите, — попросила я.

Губы командира скривились в усмешке.

— Готов поспорить: через два месяца наши судьбы поменяются местами.

— И какова ставка? — осведомилась я.

— Моя жизнь.

— Договорились, — отозвалась я, хотя не слишком поняла его ответ.

Соврал командир или нет, но на душе стало легче. Я прижалась к нему спиной.

— Касательно пари, — продолжала я, глядя на желтый свет факелов, пляшущий на витринах и стенах магазинов, — если проиграете, чью голову мне затребовать?

Не успел он открыть рот, как я уже все поняла.

— Сильвестро, — представился командир. — Сильвестро Альдобрандини, смиренный солдат республики.

Я вспомнила о письме матери, оставшемся под подушкой в монастыре ле Мюрате.

Никаких осложнений более не возникло, и мы быстро добрались до северного квартала Сан-Джованни. Затем повернули на узкую улицу Сан-Галло и оказались у монастырской стены, за которой меня уже поджидала сестра Виолетта.

Это был монастырь Святой Катерины, место, в котором я провела первые месяцы своего заточения. Господин Сильвестро благополучно меня туда вернул.

ГЛАВА 11

Сестра Виолетта закрыла деревянные ворота и встретила меня так же, как и в первый раз: приложила палец к губам. Ее фонарь открыл моему взору перемены последних трех лет: она похудела еще больше. Виолетта повернулась и повела меня наверх, в мою старую келью. На соломенном матрасе сидела юная женщина с золотистыми волосами. Когда на нее упал свет фонаря, она подняла тонкую руку и сощурилась. Как и у Виолетты, лицо ее было истощенным от голода, но тем не менее очень красивым.

— Томмаса? — уточнила я.

Она радостно вскрикнула, узнав меня, и заключила в объятия. Сестра Виолетта снова прижала палец к губам и исчезла в коридоре.

Томмаса подала голос, как только затихли шаги Виолетты.

— Катерина, — прошептала она, — почему ты снова здесь? Где ты находилась все это время?

Я посмотрела на отвратительный тюфяк, почувствовала зловоние канализации и медленно опустилась на краешек кровати. Там, в ле Мюрате, сестра Николетта, наверное, плачет. Мне тоже хотелось разрыдаться. Я покачала головой: очень тяжело было выдавить хоть слово.

Но Томмаса слишком долго пробыла в одиночестве, а потому не могла молчать. Чума унесла всех пансионерок и большинство сестер. Из-за осады города кладовые монастыря почти опустели.

Всю ночь я пролежала без сна на твердом бугристом тюфяке, слушая тихое сопение Томмасы. Я думала о сестре Николетте, о матери Джустине и о жизни, которую оставила в ле Мюрате.


Утром я узнала о новых условиях своего заключения: мне не надо было ни убирать, ни питаться в трапезной, ни посещать часовню. Я должна была целые дни проводить в своей келье.

Минули две тоскливые недели. В монастыре Святой Катерины книг не было, на мои просьбы дать что-нибудь заштопать не откликнулись. Я похудела, и немудрено: питалась только сваренной на воде кашей. Единственной моей отдушиной была Томмаса, которая возвращалась в келью вечером.

Жарким августовским утром снова стали палить пушки, да так громко, что пол содрогался под ногами. Сестра Виолетта, с глазами, полными страха, разговаривала в коридоре с монахиней, которую поставили за мной надзирать. Бросив в мою сторону несколько озабоченных взглядов, Виолетта притворила дверь в келью. Если бы на двери был засов или замок, она наверняка бы им воспользовалась. С того момента дверь оставалась закрытой. Вечером Томмаса не пришла, и я сидела в одиночестве на вонючем матрасе. Ужас и надежда сменяли друг друга.

Утром меня разбудил грохот пушки. Началось наступление на Флоренцию. Еду мне так и не принесли. Настала ночь, и канонада прекратилась.

На следующий день пушка прогремела еще ближе.

На третье утро я проснулась в тишине, поднялась с постели и постучала в дверь. Никто не откликнулся. Я взялась за дверную ручку, и в этот момент зазвонил колокол.

Это был не церковный колокол, собирающий на молитву. Я узнала голос «коровы» — колокола на дворце Синьории. Он созывал горожан на центральную площадь.

Сердце радостно заколотилось. Я распахнула дверь. Моя тюремщица бежала по коридору, и я припустила следом. На внутренний двор торопились и другие сестры, некоторые из них уже карабкались по крутой лестнице. Я протиснулась между ними по ступеням на пологую крышу и увидела панораму города. Раскинула навстречу ветру голые руки. Меня обступила Флоренция. Я смотрела на ее стены, окруженные холмами. Некогда они были зелеными, а теперь потемнели. Траву стерли вражеские сапоги и колеса артиллерийских орудий.

На городских крышах появлялись люди. Многие показывали на юг, за реку, на стены Флоренции и на Порта Романа — ее древние ворота. Там, внутри городских стен, раздувались большие белые флаги, медленно текущие к воротам. Скоро они выплыли к поджидавшему противнику.

Внизу улицы наполнились людьми, сестры вокруг меня плакали. Их сердца были разбиты, моя же душа трепетала вместе с флагами.

Виолетта упала на колени и уставилась на белых вестников поражения.

— Сестра Виолетта, — позвала я.

Она посмотрела на меня пустыми глазами. Губы ее беззвучно шевелились, затем она с трудом произнесла:

— Будьте к нам милостивы, Катерина.

— Буду, — пообещала я, — если подскажете, как мне добраться до монастыря Сантиссима-Аннунциата-дел-ле-Мюрате.

Виолетта нахмурилась и посмотрела на мои растрепанные волосы и ночную рубашку без рукавов, подол которой трепал ветер. На груди под тканью были заметны очертания черного шелкового мешочка.

— Вы не можете выйти на улицу, — заявила сестра. — Вы даже не одеты. Там солдаты. Это небезопасно.

Я рассмеялась странным незнакомым смехом. Я осмелела, на меня не было удержу. Марс, наверное, ослабил хватку, и поднимался счастливый Юпитер.

— Доберусь и без вашей помощи.

Виолетта меня проинструктировала, что надо идти на юго-восток, по виа Гуэльфа, мимо собора, к виа Гибеллина.

Я быстро спустилась по лестнице, пересекла двор, отодвинула засов на тяжелой двери и вышла на виа Сан-Галло.

Несмотря на ранний час, было жарко. Брусчатка под босыми ногами уже нагрелась. Улица шумела: низкое гудение «коровы», цоканье копыт, гул взволнованных голосов. Я думала, что люди будут сидеть по домам, боясь армии, которая когда-то разграбила Рим, но они выскочили на улицы. Их бедность немного охладила опьянившую меня радость. Я оказалась рядом с хорошо одетыми торговцами и опухшими от голода бедняками и их детьми, животы которых раздулись от недоедания. Кто-то направился вместе со мной на площадь Синьории, но большинство устремилось на юг, к виа Ларга, к южным воротам и к имперской армии. К провизии.

Среди толпы можно было увидеть солдат-республиканцев — одни ехали верхом, другие шли пешком. И никто на меня не смотрел. Глаза их были опущены, они устало возвращались домой — ожидать своих завоевателей и готовиться к смерти.

Я бежала, никем не замеченная, со лба стекал пот, босые ноги до крови сбились о камни. Толпа все ускорялась, послышался крик:

— Ворота открыты! Они идут!

Можно назвать это случайностью или удачей, должно быть, это Юпитер снова свел нас, столкнул друг с другом.

Я поспешила к моему спасителю, его утомленная лошадь не обратила на меня внимания.

— Господин Сильвестро! — воскликнула я восторженно. — Господин Сильвестро!

Он не слышал. Я дотянулась до его сапога. Он вздрогнул и хотел было гаркнуть на постреленка, который его потревожил, но потом вгляделся в мое лицо.

— Герцогиня, — изумленно отозвался он. — Не может быть!

Сильвестро протянул ко мне руки, я ухватилась за них, и он поднял меня на седло.

Я обернулась и посмотрела на него.

— Вы помните наше пари?

Он покачал головой.

— Ну как же так, — сказала я. — Вы ставили на свою жизнь.

Глаза Сильвестро выражали непонимание, и я прибавила:

— Вы уверяли, что через два месяца наши судьбы поменяются местами. Однако с той поры прошло всего три недели.

Он невесело улыбнулся.

— Теперь припоминаю, — ответил он. — Поскольку прошло всего три недели, а не восемь, я проиграл.

— Наоборот, — возразила я. — Прошу вас, отвезите меня в монастырь ле Мюрате.

ЧАСТЬ IV

РИМ

СЕНТЯБРЬ 1530 ГОДА — ОКТЯБРЬ 1533 ГОДА

Дьявольская Королева

ГЛАВА 12

Господин Сильвестро совершил со мной удачную сделку. Его товарищи встретили смерть на плахах и виселицах. Ему предстояло присоединиться к ним, но я написала письмо Папе, и казнь заменили на ссылку.

Дверь монастыря ле Мюрате открылась, я бросилась к ожидавшей меня сестре Николетте. Мы крепко обнялись, я смеялась, а у нее из-под очков ручьями текли слезы. Через два дня явились римские легаты с подарками: сыром, пирогами, поросятами, голубями и самым лучшим вином, которое я когда-либо пробовала. В то время, как все остальные горожане оплакивали поражение, обитатели монастыря ле Мюрате пировали в честь моего возвращения.

К счастью, вошедшая в город армия не была диким злобным войском, разрушившим Рим. Захват Флоренции получился спокойным. Командующий имперским войском поприветствовал меня от имени Папы и императора Карла, поцеловал мне руку и назвал герцогиней.

На четвертое утро после поражения республики экипаж доставил меня на семейную виллу Строцци. Меня уже ждали двое мужчин, один из них, седовласый, с провалившимися щеками — Филиппо Строцци. Когда я переступила порог зала, он прижал меня к себе крепче, чем когда-либо. У него имелась причина для радости: Флоренцию и Рим предстояло отстраивать, а Филиппо, родственник Папы по жене, был банкиром с деньгами, которые готов был инвестировать, что сулило ему невероятное богатство.

Другой человек, молодой, невысокий, с широкой грудью, так и сиял. Я не узнала его, пока он не заговорил. Голос его дрожал от восторга.

— Кэт! Кэт! Я и не надеялся снова тебя увидеть.

Я онемела. Затем заключила Пьеро в объятия и не хотела отпускать. Когда мы уселись, он придвинул свой стул к моему и взял меня за руку.

Ликование от победы империи смешивалось с грустью, ведь мне предстояло распрощаться с ле Мюрате, но я успокаивала себя мыслью, что скоро вернусь домой, во дворец Медичи, с дядей Филиппо и Пьеро.

— Duchessina, — обратился ко мне Филиппо, — его святейшество прислал тебе дары.

Дядя принес подарки: ярко-голубое платье из парчи и жемчужное ожерелье, с которого свисала бриллиантовая подвеска размером с горошину.

— Надену это, когда мы вместе будем обедать во дворце Медичи, — заявила я, с восхищением глядя на одежду.

— Папа Климент хочет, чтобы ты была в этом наряде, когда встретишься с ним в Риме. — Филиппо откашлялся. — Его святейшество считает, что наследники должны оставаться в Риме, пока не смогут править.

Я, конечно, расплакалась: мне снова придется разлучиться с Пьеро.

Вернувшись в ле Мюрате, я очень горевала. Писала страстные письма Клименту, просила, чтобы он позволил мне жить во Флоренции. Ничего не вышло. В конце месяца я попрощалась с сестрой Николеттой, матерью Джустиной и обожаемым Пьеро.

И снова осиротела.


Рим стоит на семи холмах. Несколько часов езды по зеленым окрестностям, и из окна кареты — в ней, кроме меня, сидели дядя Филиппо и Жиневра — я увидела холм Квиринал. Филиппо указал на приближавшуюся стену, ничем не примечательную, кирпич кое-где вывалился, и через щели проросла трава.

— Аврелианова стена, — произнес он почтительно. — Ей почти тысяча триста лет.

Через несколько минут мы проехали под современной аркой — Порта дель Пополо, что означает «народные ворота». За Порта дель Пополо до самого горизонта раскинулся город с множеством колоколен и куполов соборов, вздымавшихся над крышами вилл. Под жарким сентябрьским солнцем блестел белый мрамор. Рим оказался намного больше Флоренции; такого огромного города я и представить не могла. Мы колесили по простым кварталам — мимо магазинов, убогих домов, открытых рынков. Бедняки шли пешком, торговцы скакали верхом на лошадях, богатые люди передвигались в каретах, в основном кардиналы. И все же улицы, хотя и оживленные, были не слишком людными. Треть домов пустовала. Рим все еще зализывал раны.

По мере того как кварталы становились богаче, я встречала всё новые свидетельства разорения. Виллы кардиналов и римских знатных семейств сильно пострадали: разбитые каменные фиалы[12] и карнизы, рубцы на деревянных дверях. У каменных богов отбиты руки, ноги, носы. У входа в один собор младенца Христа держала безголовая Мадонна.

Всюду стучали молотки. Деревянные леса охватили фасады всех домов. В мастерских художников клиенты спорили о расценках, скульпторы обтесывали большие куски мрамора, ювелиры обрабатывали камни.

Наконец экипаж замедлил ход.

— Площадь Навона, — сообщил дядя Филиппо. — Расположена на месте цирка императора Домициана.

Такой широкой площади я прежде не встречала. По ней могла бы проехать дюжина экипажей одновременно. По периметру выстроились новенькие нарядные виллы.

Филиппо указал на здание в дальнем конце площади и гордо объявил:

— Римский дворец Медичи. Стоит на месте бань Нерона.

Дворец, отделанный мрамором, был создан в модном классическом стиле: трехэтажный, квадратный, с плоской крышей. Экипаж покатил по длинной, изгибистой подъездной дорожке и остановился. Возница спрыгнул на землю и постучал в дверь здания. Вместо слуги появилась женщина знатного происхождения.

Это была моя двоюродная бабушка, Лукреция Медичи, дочь Лоренцо Великолепного и сестра покойного Папы Льва X. Ее муж, Якопо Сальвиати, недавно был назначен послом Флоренции в Риме. На Лукреции, элегантной, худой и слегка сутулой, было шелковое платье в черную и серебристую полоску. Оно отлично сочеталось с ее волосами и бархатным головным убором.

Дядя Филиппо помог мне выйти из экипажа. Лукреция, улыбаясь, воскликнула:

— Все утро вас жду! Как я рада, что наконец-то увидела тебя, герцогиня.

Тетя Лукреция повела меня и Жиневру в мои новые апартаменты. Я считала свою келью в ле Мюрате роскошной. Но тут я оказалась в солнечной комнате с шестью обитыми бархатом стульями, персидским ковром, обеденным столом и большим письменным столом из вишни. На мраморных стенах висели картины: сцена «Благовещение», портрет юного Лоренцо, портрет моей матери — потрясающей молодой женщины с темными глазами и волосами. Лукреция вынула эту работу из запасника специально для меня.

От нее я узнала, что как раз в это время мой двоюродный дед Якопо общается с его святейшеством, они договариваются о моей аудиенции. Затем Лукреция оставила меня в компании портнихи. Та сняла мерки и пообещала сшить несколько нарядов.

Перед ужином явилась камеристка Лукреции. Вместе с Жиневрой они надели на меня взрослое платье из бледно-желтой парчи. От низкого лифа к шее поднималась вставка из тонкого, словно паутина, шелка. Волосы мне убрали назад и перевязали голову коричневой бархатной лентой, отороченной мелким жемчугом.

Оробев от такого наряда, я последовала за камеристкой в семейную столовую. Тетя Лукреция, Якопо и важный лысеющий старик приветствовали меня у порога. Я опустилась на стул и увидела, что напротив меня сидят Ипполито и Сандро.

Конечно же, я догадывалась, что они здесь будут, но не позволяла себе вспоминать об этом, встреча с ними казалась мне ужасной. Я не могла простить им предательства, однако они были единственными моими родственниками.

В девятнадцать лет Сандро еще больше походил на свою африканскую мать. На выбритом лице выделялись густые черные брови и большие темные глаза, окруженные тенями. Одет он был в старомодное lucco — свободную тунику высокопоставленного городского чиновника.

— Кузина, — церемонно произнес Сандро и поклонился, оставшись на месте, в то время как Ипполито обежал вокруг стола, с улыбкой приветствуя каждого.

Иссиня-черные усы и борода под красивым носом с горбинкой были густыми, большие карие глаза окаймлены пушистыми ресницами. В мочке его левого уха сверкал бриллиант. Одет он был в фарсетто, плотно облегавший торс. Я оценила ширину его плеч и узость талии. Ипполито был чрезвычайно хорош собой.

— Катерина, милая кузина! — воскликнул он. — Как же я по тебе скучал.

Он потянулся ко мне. В моем воображении мелькнул образ тети Клариссы, в ужасе глядящей на брошенные в спешке чулки и туники. Я подняла руку, чтобы помешать ему до меня дотронуться. Тем не менее он наклонился и поцеловал мою ладонь.

— Duchessina устала, — громко заявила тетя Лукреция. — Она рада видеть вас обоих, но ей довелось слишком многое испытать, так что не будем ее мучить. Вернись на место, Ипполито.

Еда была изысканной, но от одного ее вида меня мутило. Я положила в рот маленький кусочек и стала жевать. Мне хотелось плакать.

За столом текла неспешная беседа. В основном говорили донна Лукреция и господин Якопо. Он спросил меня, что я думаю о Риме. Я что-то пробормотала. Донна Лукреция вежливо осведомилась о занятиях кузенов. Ипполито с готовностью ответил. Наступила пауза, во время которой я ощущала на себе его взгляд.

— Мы все, конечно, ужаснулись, когда стало известно, что повстанцы взяли тебя в плен, — сказал он негромко.

Я отодвинула стул и выскочила из-за стола. Французские двери отворялись на балкон, с которого был виден город. В темноте светились тысячи желтых окон. Я сжалась в дальнем уголке и закрыла глаза. К горлу подступала тошнота. Казалось, меня сейчас вырвет. Хорошо бы вместе с рвотой изверглись и последние три года моей жизни.

Я услышала шаги и подняла глаза на силуэт Ипполито, подсвеченный огнями из столовой.

— Катерина… — Он присел подле меня. — Ты меня ненавидишь?

— Уйди. — Голос мой звучал очень грубо. — Уйди и больше никогда ко мне не обращайся.

Он печально вздохнул.

— Бедная кузина. Тебе, наверное, пришлось очень тяжко.

— Нас могли убить, — горько заметила я.

— Думаешь, я не чувствую своей вины? — спросил Ипполито с некоторой горячностью. — Войди в мое положение: я должен был совершить опасный побег, который вполне мог не пережить. Я скрывал наши планы, чтобы не подвергать тебя опасности. Мы оделись как простолюдины, нашими сообщниками были воры и убийцы. Мы не слишком им доверяли. А что бы они сделали с девочкой?

— Они порвали ей платье, когда мы лезли на стену, ища спасения, — отозвалась я. — Сердце этой девочки разбилось от мысли, что она теряет Флоренцию. Сердце разбилось, и она умерла.

Его лицо, еле различимое в темноте, болезненно скривилось.

— Мое сердце тоже разбилось, когда я покидал вас обеих. Мне казалось, что повстанцы найдут нас и обвинят, а вас освободят. Я думал, что тем самым вас защищу. Потом услышал, что вас захватили. А когда Кларисса умерла, я…

Ипполито отвернул лицо.

Я потянулась к нему, но когда он снова на меня посмотрел, нерешительно отдернула руку.

— Милая маленькая кузина, — промолвил он. — Возможно, со временем ты меня простишь.

Ипполито привел меня обратно в столовую. Ужин продолжился, все притихли. После я отправилась в свою комнату. Я нервничала, но после беседы с Ипполито чувствовала некоторое облегчение. В ту ночь в своей красивой новой кровати я старалась уснуть. Жиневра громко храпела в соседней комнате. Я вспомнила сожаление и грусть в голосе Ипполито, когда он говорил о Клариссе, и подумала, что бы могло случиться, если бы я не отдернула руку.


На следующее утро, надев наряд, подаренный Климентом, — платье и жемчужное ожерелье с бриллиантовой подвеской, — я уселась в золоченую карету вместе с Филиппо, Лукрецией и Якопо. Мы переехали через мост Святого Ангела, который назван в честь гигантской статуи архангела Михаила, стоящей на крыше замка Святого Ангела. Огромные крылья ангела распростерлись над раненым городом.

Этот мост через Тибр отделял Святой престол от остального города. По реке плавало множество торговых лодок, сотни парусов находились так близко друг от друга, что их можно было принять за одно громадное судно. Мутную зловонную воду почти не было видно.

С моста мы направились на площадь Святого Петра, представляющей собой круг, окаймленный массивной каменной колоннадой. В дальнем ее конце я увидела новую базилику Святого Петра. Построенная в форме римского креста, она возвышалась над обнимавшей ее колоннадой. Нищие и пилигримы, монахи и кардиналы — на мраморных ступенях все казались муравьями. На площади Святого Петра, как и повсюду в Риме, шел ремонт. Во времена нашествия площадь использовали как конюшню, поэтому сейчас по ее периметру стояли деревянные леса.

Наш экипаж подкатил к северной стороне базилики. Господин Якопо шагал впереди. Филиппо, Лукреция и я следовали за ним мимо портиков и фонтанов к папскому дворцу, окруженному знаменитой швейцарской гвардией в полосатых желто-голубых костюмах. Головные уборы гвардейцев были украшены красными перьями. Когда войска императора наводнили площадь Святого Петра, вынудив Климента спасаться бегством, швейцарцы, защищая Папу, почти все погибли.

Караул отлично знал Якопо и расступился, позволив нам войти. Мы поднялись по величественной мраморной лестнице. Пока мы проходили мимо священников, епископов и кардиналов в красных облачениях, донна Лукреция шепотом рассказывала мне, на что следует обратить внимание. На втором этаже я увидела запертые и соединенные цепью двери: это были печально известные апартаменты Борджа, закрытые со дня смерти преступного патриарха Родриго, известного миру как Папа Александр VI.

Вскоре мы оказались у комнат, находившихся над апартаментами Борджа, — у станц Рафаэля, названных в честь художника, расписавшего их стены. В алькове я увидела тщедушного седовласого кардинала. Он, хмурясь, внимательно выслушивал какую-то женщину. Якопо деликатно откашлялся. Старый кардинал улыбнулся ему и, оживившись, спросил:

— А, кузен… Это она?

— Да, — подтвердил Якопо.

— Duchessina — Старик скованно поклонился. — Джованни Родольфо Сальвиати к вашим услугам. Добро пожаловать в наш город.

Я поблагодарила его, и он поспешил доложить о нашем прибытии. Спустя минуту кардинал Сальвиати вернулся и поманил нас за собой шишковатым пальцем. Мы прошли в следующую комнату, так густо покрытую фресками, что они сливались у меня перед глазами.

Дверь в соседнее помещение была открыта. Кардинал задержался на пороге.

— Ваше святейшество? Герцогиня Урбино, Катерина де Медичи.

И я ступила в покои, которые смело можно назвать произведением искусства. Разные породы мрамора, выложенные в геометрический рисунок, а стены…

На трех стенах живописные шедевры были вставлены в мраморные люнеты, четвертая стена от пола до потолка была покрыта резными полками с сотнями книг и бесчисленными древними папирусами, пожелтевшими от времени. Потолок был расписан аллегорическими фигурами, богами и святыми. На небольшом куполе в центре четыре пухлых херувима поддерживали щит с папской тиарой и ключами.

Я выросла во дворце Медичи в окружении произведений великих мастеров: Мазаччо, Гоццоли, Боттичелли. Во Флоренции фрески на стенах часовни помещались над темными деревянными панелями, оттеняющими красоту живописи. В Риме не было никаких панелей, и все пространство поражало воображение. Над каждой дверью, каждым окном, в каждом углу — свой шедевр.

У меня закружилась голова, и я остановилась. Лукреция схватила меня за локоть. За великолепным столом из красного дерева сидел мой родственник, Папа Климент, урожденный Джулио де Медичи, чье имя позволило ему стать кардиналом, а потом и Папой, хотя просто священником он никогда не служил. В правой руке его было перо, в левой — какой-то документ. Он держал его в вытянутой руке и щурился, силясь прочитать.

Когда стали грабить Рим, Климент, подобно древним пророкам, отказывался брить бороду и стричься. Его борода спускалась на грудь, а волнистые седеющие волосы падали ниже плеч. Красное шелковое облачение было не лучше того, что носили кардиналы, и только белая шелковая шапочка указывала на его статус. В глазах Папы были невероятная усталость и изнеможение, вызванное глубоким горем.

Дядя Филиппо откашлялся, и Климент поднял голову. Он встретился со мной взглядом, его печальный взор тотчас просветлел.

— Моя маленькая duchessina, ну наконец-то. — Он отложил перо и бумагу и раскрыл руки. — Иди ко мне, поцелуй своего старого дядю. Сколько лет мы ждали этой минуты!

Выдрессированная донной Лукрецией, я шагнула вперед и потянулась к его руке. Он понял мое намерение, выставил руку, и я приложилась губами к рубиновому кольцу святого Петра.[13] Однако, когда я присела, собираясь поцеловать ему ноги, он нагнулся и поднял меня.

— Мы решили повидаться с тобой здесь, а не на публике, чтобы покончить с формальностями, — сообщил Климент. — Нам выпали страшные испытания. Сейчас я для тебя не Папа, а ты не герцогиня. Я твой дядя, ты — моя племянница, и мы воссоединились после печальных событий. Поцелуй меня в щеку, милая девочка.

Я его поцеловала; он взял меня за руку, на глазах у него выступили слезы.

— Господь наконец-то сжалился над нами, — вздохнул он. — Просто не представляешь, сколько бессонных ночей я провел, зная, что ты в руках повстанцев. Мы никогда тебя не забывали, ни на один день. Молились за тебя. Мы еще увидим тебя правительницей Флоренции. Теперь ты можешь называть меня «дядя» и всегда помни, что мы родня.

Климент посмотрел на меня, ожидая ответа, и я, переполненная впечатлениями, пролепетала:

— Благодарю вас, дядя.

Он улыбнулся, сжал мою ладонь и отпустил ее.

— Вижу, ты надела наши дары. Тебе они к лицу.

Он не сказал, что я прекрасна. Это было бы неправдой. Я была достаточно взрослой и, глядя в зеркало, могла понять, что некрасива.

— Донна Лукреция, — продолжал Климент, — вы позаботились о ее учителях, как я вас просил?

— Да, ваше святейшество.

— Хорошо. — Он подмигнул мне. — Моя племянница должна добиться успехов в латинском и греческом языках, чтобы не осрамиться при кардиналах.

— Я очень хорошо знаю латынь, ваше святейшество, — похвасталась я. — Много лет ее изучала. И сейчас овладеваю греческим.

— В самом деле? — Климент скептически нахмурился. — Тогда переведи: Assiduus usus uni rei deditus et…

Я закончила фразу за него:

— …et ingenium et artem saepe vincit. Это Цицерон. «Терпеливое и настойчивое изучение одного предмета развивает ум и талант».

— Замечательно, — удовлетворенно заметил Папа.

— Если позволите, ваше святейшество, — робко промолвила я, — мне бы хотелось продолжить занятия греческим языком. И математикой.

— Математикой? — Он изумленно вскинул брови. — Разве ты еще не знаешь арифметики, девочка?

— Знаю, — ответила я, — но мечтаю заняться геометрией, тригонометрией и алгеброй. Надеюсь, что у меня будет учитель, безупречно владеющий этими дисциплинами.

— Прошу прощения, — вмешалась донна Лукреция. — Монахини обмолвились, что ей нравится вычислять курс планет. Но это вряд ли подходящее занятие для девушки.

Климент даже не повернулся в ее сторону. Он уставился на меня чуть прищуренными глазами.

— У тебя математический ум Медичи, — заявил он. — Из тебя вышел бы отличный банкир.

Двоюродные дед и бабушка вежливо рассмеялись. Климент по-прежнему смотрел на меня.

— Донна Лукреция, предоставьте ей все, что она захочет, — велел он. — Девочка очень умна, но послушна. А вы, господин Якопо, больше с ней разговаривайте. У вас она многое может почерпнуть в искусстве дипломатии. Это ей понадобится, когда она станет правительницей.

Климент поднялся и, не обращая внимания на протесты своих помощников, напоминавших, что у них много дел, взял меня за руку и провел по залам Рафаэля. Он останавливался перед фресками и давал пояснения, что возбудило мою любознательность. В станце «Пожар в Борго»[14] он показал много изображений моего двоюродного деда Льва X.

Климент грустно рассуждал об одиночестве своего положения, о желании иметь жену и детей. Ему не суждено подарить миру ребенка, а потому он хотел бы, чтобы я стала ему дочерью, а у меня бы появился отец, которого я не знала. Его голос дрогнул, когда он сообщил, что с ним я пробуду недолго; очень скоро мой родной город будет готов принять меня и моего мужа в качестве законных правителей. Он, Климент, может только верить, что я стану поминать его добром и позволю когда-нибудь с гордостью взглянуть на моих детей.

Его речь была такой дружелюбной, что я растрогалась, встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Я, послушная девочка, всему этому поверила.

ГЛАВА 13

В тот вечер во дворец пригласили гостей — отпраздновать мой приезд. Донна Лукреция позвала по меньшей мере по одному представителю от каждого влиятельного семейства города — Орсини, Фарнезе, делла Ровере и Риарио.

Я улыбалась всякий раз, когда меня представляли римским светилам, коих были десятки. Дядя Филиппо отлично всех знал и чувствовал себя в римском обществе, как рыба в воде. Сандро был уже не такой зажатый, как накануне, он улыбался и даже шутил.

Мы уселись за стол; принесли вино. Ипполито почему-то не явился. Я была разочарована: мне хотелось намекнуть ему, что он прощен. К тому же мне весьма шло синее платье.

Подали ужин. Его святейшество прислал дюжину молочных поросят и бочонок своего лучшего вина. Поначалу я нервничала, но потом увлеклась беседой с французским послом. Он сделал комплимент моим слабым попыткам освоить его язык. Также я общалась с взрослой дочерью Лукреции, Марией, очень милой женщиной. Мне нравились люди, еда и вино. Я вспомнила об Ипполито, только когда он показался в дверях.

На нем был ярко-синий дублет[15] того же оттенка, что и мое платье; перламутровые пуговицы у шеи расстегнуты, короткие волосы растрепаны. Когда гости заметили Ипполито, повисла тишина.

— Прошу прощения у всех присутствующих. — Ипполито поклонился. — И у нашей дорогой хозяйки, донны Лукреции. Я перепутал время.

Он быстро занял место за столом, напротив Сандро и на некотором расстоянии от меня. Снова возникло оживление, а я вернулась к своей тарелке и к французскому послу.

Через пять минут раздался крик. Ипполито вскочил на ноги так порывисто, что опрокинул свой кубок. По столу растеклась алая лужица, однако он не обратил на нее внимания. Его дикий взор остановился на Сандро.

— Сукин сын! — громко произнес он. — Ты отлично знаешь, о чем речь. Почему не скажешь им?

— Сядь, Лито, — отозвался Сандро.

Ипполито обвел рукой гостей.

— Скажи им, Сандро. Объясни, какой ты амбициозный, очень, очень амбициозный, но одновременно и трусливый.

Якопо поднялся и властно приказал:

— Ипполито, сядь.

Тот напрягся, силясь унять охватившую его ненависть.

— Сяду, если Сандро публично откроет правду, — объявил он. — Скажи нам, дорогой кузен. Скажи, на какие вещи ты способен ради того, чтобы погубить меня.

Ипполито перегнулся через стол и схватил Сандро за воротник туники. Зазвенели тарелки и приборы, едва не свалился горящий канделябр.

Дядя Филиппо подбежал к Ипполито и схватил его за локоть.

— Уходи, — велел он.

Ипполито вырвался, оскалив зубы. Мне показалось, что он ударит Филиппо, но гнев его вдруг остыл, и он покинул комнату.

Сандро настороженно смотрел ему вслед. Ужин продолжился, стихший разговор вновь оживился.

После приема и нескольких часов светской беседы я отправилась в свои покои. Жиневра позабыла упаковать кое-что для дяди Филиппо, который уезжал рано утром, и пообещала прийти через час и раздеть меня. В холле специально для меня был зажжен канделябр, поскольку я еще путалась с расположением комнат. Из затемненного алькова возле моей двери появилась фигура и остановилась на свету.

Я тотчас узнала Ипполито. Если бы я не выпила порядочно вина, то, возможно, заметила бы, что глаза у него красные, речь невнятная и с равновесием не все в порядке. Он прижимал руки к сердцу.

— Катерина, — начал он, — хочу извиниться за свое поведение за ужином.

— Не за что передо мной извиняться, — ответила я, — а вот перед донной Лукрецией — другое дело.

Он печально улыбнулся.

— Она смилостивится, только если я всю оставшуюся жизнь буду заглаживать свою вину.

— Почему ты так сердит на Сандро?

Ипполито потянул меня к двери аванзала. Я упиралась. Жиневра могла прийти в любую минуту, и если она увидит меня наедине с молодым человеком — кузен он или нет, неважно, — то посчитает это неприличным.

— Не туда, — воспротивилась я, но Ипполито приложил палец к губам и потащил меня в комнату.

В спальне было темно, но в аванзале на столе горела лампа. Ипполито взял меня за руки. Я не высвободила их, как требовали приличия. От вина и от близости кузена кружилась голова.

— Ты был так сердит, — прошептала я. — Почему?

Он напрягся.

— Сандро, мерзавец, наговаривает на меня всякие гадости его святейшеству. А тот ему благоволит и всему верит.

— Что за гадости?

Ипполито оттопырил губу.

— Сандро убеждает его святейшество, что я пьяница и бабник, что пренебрегаю занятиями… — Он тихо и горько рассмеялся. — Потому и напился, потому и злюсь.

— Но зачем Сандро это нужно?

— Он просто ревнует, — заявил Ипполито. — Он надеется настроить Климента против меня. Хочет править один. — Выражение его лица стало еще мрачнее. — Если он посмеет сказать плохо о тебе, я… — Ипполито крепче сжал мои ладони. — Заточение не ожесточило тебя, Катерина. У тебя то же доброе сердце.

Он замолчал и пристально на меня посмотрел. В его глазах я увидел тот же свет, что и в глазах тети Клариссы, когда она в последний раз поцеловала Леду.

— Потому я тебя и люблю, — добавил Ипполито. — Ты не такая, как он. Ты невероятно умна, но при этом совершенно простодушна. Ты можешь полюбить меня, Катерина?

Он приблизил свое лицо к моему.

— Конечно, — отозвалась я, не зная, как реагировать.

Ипполито прижался своими бедрами к моим. Он был высок, моя голова едва доставала ему до воротника. Он положил руку мне на плечо, потом пробрался пальцами под мой лиф; другой рукой он держал меня за шею.

Я подумала, что мне надо бежать, но ощущение его прикосновений на моей коже было восхитительно. Я позволила ему меня поцеловать. Поцелуй был жарким, и я инстинктивно обняла Ипполито за шею.

Он поцеловал мои уши и закрытые глаза, языком раздвинул мне губы. От него пахло вином Климента.

— Катерина, — вздохнул он.

Услышав в отдалении шаги Жиневры, я отпрянула. Ипполито выскочил из аванзала, и Жиневра его не заметила.


Прошел упоительный год — банкеты и балы. Я была уверена, что выйду замуж за Ипполито и вернусь во Флоренцию. Каждый день я все больше становилась женщиной. Ипполито подбирался ко мне все ближе, сыпал комплименты, очаровывал нежными взглядами. В мой день рождения он преподнес мне сережки: бриллианты, выточенные в форме сердца.

— Они подчеркнут твою восхитительную шею, — сказал он.

Мое лицо не было красивым, но он обнаружил другие мои достоинства: длинную шею, маленькие ноги и изящные руки.

Донна Лукреция нахмурилась: такой подарок мог сделать любовник или жених, а у нас пока не дошло до официальной помолвки. Ей было о чем тревожиться. За неделю до этого, после скачки, я обнаружила, что у меня мокрые нижние юбки. Я побежала в спальню и, к своему изумлению, обнаружила, что юбки запачканы кровью. Горничная позвала донну Лукрецию, и та открыла мне прискорбную правду о менструациях. Лукреция прочитала мне лекцию о добродетели, необходимой как для политических, так и для религиозных целей.

Однако я почти не слушала. Стоило нам остаться вдвоем с Ипполито, как он осыпал меня поцелуями и я страстно ему отвечала. С каждой встречей я позволяла все больше. Когда мы сидели за столом, воспоминания о жарких моментах вызывали у нас улыбки, и мы то и дело переглядывались. Я часто посылала свою камеристку донну Марселлу по всяким пустяковым поручениям, а сама отправлялась в комнаты, где могла увидеться с Ипполито.

Однажды я наткнулась на него в коридоре возле его частных апартаментов. Мы сразу же заключили друг друга в объятия. Когда его рука залезла мне под юбки, я его не остановила. Его пальцы прокрались между моих ног, и я застонала. Неожиданно он просунул палец внутрь, и я позабыла обо всем. Сначала его палец двигался медленно, потом быстрее.

Мы так увлеклись, что не услышали шагов. Это был Сандро. Он широко открыл глаза и крепко сжал губы. Сандро смотрел на нас, а мы — на него. Потом Сандро повернулся и ушел.

Я отодвинулась от Ипполито, желание пропало, меня охватило какое-то гадливое чувство.

— Черт бы его побрал! — выдохнул Ипполито, все еще дрожавший. — Он обратит это против меня, это точно. Но если он посмеет сказать что-нибудь о тебе, он у меня попляшет.


Все было тихо. Я продолжала встречаться с Ипполито, хотя теперь держалась настороже, боясь разоблачения. Ипполито становился все более страстным, он постоянно твердил о любви. Я была уверена, что через год мы поженимся, и давала его рукам и губам полную свободу.

Ипполито, однако, хотел большего. Донна Лукреция сообщила, что теперь я могу забеременеть, поэтому я держала своего страстного кузена на расстоянии, хотя мне не терпелось дать ему то, чего он так желал.

Наступила зима, мягкая и солнечная, — приятный контраст холодной и мрачной Флоренции. На Рождество мы посетили большой банкет, устроенный в папском дворце, в великолепной комнате Рафаэля, украшенной фреской «Пожар в Борго». Когда гости разошлись кто куда, Климент отвел меня в сторонку. Шум и оживление вокруг гарантировали, что нас никто не услышит.

— Мне известно, что ты очень увлеклась Ипполито, — начал он.

Наверное, Сандро проболтался. Возмутившись и ощутив себя униженной, я уставилась на мраморный пол, не зная, как себя вести.

— Ты слишком молода. Держись подальше от этого распутника, — продолжал Климент. — Ты унаследовала мозги и волю, которыми прославились Медичи. У Ипполито этого нет, так что, несмотря на юный возраст, ты гораздо умнее его. Он домогается тебя не из-за любви, просто твоя юность разжигает в нем кровь. Сторонись его. Когда его страсть остынет, ты по-прежнему будешь пользоваться его уважением. Если же поддашься — поверь моему богатому жизненному опыту, — обнаружишь, что тебя гнусно использовали. Понимаешь меня, Катерина?

— Да, ваше святейшество, — пробормотала я.

— Тогда пообещай мне. Пообещай, что сохранишь добродетель и отстранишься от его объятий.

— Обещаю, ваше святейшество, — ответила я.

Я была в том возрасте, когда думала, что взрослые не способны понять исключительную силу любви, возникшей между мной и Ипполито. И я соврала Папе.


Вечером в сопровождении камеристки донны Марселлы я направилась в свои апартаменты. Тут появился Сандро.

— Добрый вечер, Катерина, — поздоровался он сдержанно, без улыбки.

Я мельком посмотрела на него и отвернулась.

— Донна Марселла, — обратился к камеристке Сандро, — мне нужно поговорить с сестрой наедине.

Марселла — осторожная женщина, старше меня на двадцать лет — помедлила, глядя на Сандро. Он не был таким атлетом, как его кузен. У него была смуглая кожа, тугие черные кудри, широкий нос и толстые губы, унаследованные от матери-мавританки. Уверенное выражение больших темных глаз заставило Марселлу согласиться. Она была моей постоянной компаньонкой и знала, что между мной и Сандро ничего непотребного случиться не может.

— Буду ждать вас в ваших апартаментах, герцогиня, — сообщила Марселла.

Когда она удалилась, Сандро сказал:

— Мне кажется, я тебя раздражаю, но в конце концов ты убедишься, что я действовал в твоих интересах. Ипполито использует тебя, его не заботят твои чувства.

— Не стану слушать твою ложь! — возмутилась я. — Ты ненавидишь Ипполито, потому что ревнуешь.

— Я не испытываю к нему ненависти. — Сандро вздохнул. — Это Лито меня ненавидит. И ревность — это по его части, не по моей. Я от природы человек холодный. И выгляжу не так, как вы, и всегда это помню. Тем не менее у нас с тобой больше сходства. Сейчас ты влюблена, но у тебя есть ум и способность править.

— Зачем ты рассказал о нас Папе? — заносчиво произнесла я.

— Что бы ты ни думала, что бы ни пел Ипполито, я за тебя переживаю. Если я прав, ты вот-вот окажешься в опасном положении. Не допусти этого.

— Как ты смеешь?!

Повернувшись, я начала подниматься по лестнице. Сандро следовал за мной на расстоянии двух ступенек.

— Лито слишком любит вино и женщин, — убеждал он. — Ты что, настолько увлеклась им — как и все остальные, — что даже не заметила этого?

Я ускорила шаг, а он сделал последнее отчаянное усилие до меня достучаться.

— Когда он снова к тебе придет, спроси его о Люсии да Пистойя. Спроси о Кармелле Строцци и Шарлотте Монблан.

— Ты обманываешь!

— Тобой играют, Катерина.

— Ты мне не брат, — бросила я, не оборачиваясь, через плечо, резко и язвительно, желая ранить его так же сильно, как он меня.

— Конечно же, ты права, — отозвался он тихо. — Наверное, сейчас все это знают.

Я ничего не поняла, но была слишком расстроена и не потребовала объяснений. Я приподняла юбки и побежала в свою комнату. Алессандро остался на месте, но я ощущала его присутствие. Он меня не одобрял.


Наступил новый 1532 год. Весна выдалась ранняя. Донна Марселла от меня почти не отходила. Мы с Ипполито вынуждены были лишь обмениваться взглядами за ужином. Иногда он уговаривал горничных приносить мне страстные послания, я ему отвечала в том же духе. Наконец он сообщил, что подал петицию Клименту с просьбой разрешить нам помолвку. Его святейшество, кажется, согласится. Помолвка была такой же обязывающей, как и женитьба. После ее заключения никто, даже сам Климент, не мог разлучать нас друг с другом. Я быстро отправила Ипполито письмо, выражая свою готовность. А через день получила записку:

Почему мы должны дожидаться Климента? Я найду способ, мы останемся вдвоем и проведем ночь в объятиях друг друга, как только подвернется удобный случай.

Меня охватило болезненное волнение. Я смотрела на листок. Если нас застукают, донна Лукреция будет шокирована, а Папа Климент придет в ярость.

Я старалась забыть слова Сандро, но в тот момент они зазвучали в голове: «Спроси его о Люсии. И о Кармелле. И о Шарлотте…»


Следующие несколько недель мы лихорадочно переписывались. В начале апреля донна Марселла заболела и уехала за город, оставив меня на попечение Селены — одной из горничных. Днем Селена втерла в мои волосы лимонный сок. В уголке двора я расстелила на траве покрывало и уселась на него. Я вбирала солнечные лучи, надеясь, что волосы обретут золотистый оттенок. Через час, уже собираясь подняться, я услышала голос Ипполито.

Они с Сандро шли мимо. Оба разморились и устали после охоты. Они были заняты беседой и не заметили меня.

К счастью, Ипполито был ближе ко мне и его фигура загораживала меня от Сандро. Я тихонько махнула рукой, Ипполито остановился у входа во дворец и извинился перед Сандро. Тот скрылся в доме.

Прежде чем я встала, Ипполито опустился рядом со мной. Лицо его светилось надеждой.

— Вечером, Катерина, я навещу тебя в спальне. Ты не представляешь, какой сегодня трудный день. Я догадывался, что это произойдет, и пытался скрыть свое волнение от Сандро, от всех.

Я прижала ладонь к своей нагретой солнцем щеке.

— Это очень опасно, — забеспокоилась я. — Нас обнаружат.

Мой протест мне самой показался неубедительным.

— Не обнаружат.

— А если я забеременею?

Ипполито просиял.

— Тем быстрее Климент нас обвенчает. Только подари мне эту ночь, а когда мы поженимся, я многократно вознагражу твою доброту.

Он попеременно прижался губами к моим запястьям.

— Обещай, что будешь ждать меня сегодня ночью.

— Хорошо, — согласилась я, испытывая чувство вины.

ГЛАВА 14

В ту ночь я лежала в постели в предвкушении и страхе. Что, если нас увидят? А если гнев Климента будет настолько велик, что он не позволит нам управлять Флоренцией? Мои опасения улетучились, когда я вспомнила умелый язык и ловкие пальцы Ипполито. Я прислушивалась к шороху простыней Селены, к шлепанью ее босых ног по мраморному полу, к скрипу мебели. В дверь аванзала тихо постучали.

На пороге спальни возник силуэт Ипполито.

— Катерина, — прошептал он. — Наконец-то.

Он приблизился к кровати, отдернул одеяло, устроился рядом со мной и приподнялся на локте. Я пыталась что-то сказать, но он остановил меня, начав гладить ладонью от шеи до бедра, и только тонкая ткань ночной рубашки нас разделяла. Рот его был приоткрыт, он часто дышал, от него пахло вином. Я впала в транс, но очарование было нарушено, когда он бесцеремонно сказал:

— Сядь.

Я повиновалась. Очень умело он освободил меня от ночной рубашки, и я предстала перед ним совершенно нагая и робкая. Он, однако, сильно возбудился, прижался лицом к моей маленькой груди и начал ее сосать.

Тут я схватила его за волосы и хотела оттолкнуть: так было неловко. Но он стал облизывать и покусывать мой сосок, и мне показалось, что невидимая нить протянулась от этого нежного места к промежности, затронула там какие-то струны, и они сладко затрепетали. Потом он велел:

— Ложись.

А сам поднялся и снял через голову свою просторную рубашку. Балансируя на одной ноге, стянул трико. Держался Ипполито очень неустойчиво и дважды падал на матрас, прежде чем разделся.

На первый взгляд мужские гениталии выглядят странно. Под густой порослью черных волос я увидела член, стоящий под углом примерно в тридцать градусов. Это зрелище пугало и очаровывало меня. Ипполито уперся коленями в край матраса, а я протянула руку и крепко сжала его член, твердый как камень, но в то же время бархатистый на ощупь. Ипполито изогнулся, и я почувствовала, как член дважды вздрогнул в моей руке. Мы оба тихо засмеялись.

— Поцелуй его, — попросил он.

Это предложение показалось мне очень неприятным, если не отталкивающим, и я отодвинулась. Ипполито взял меня сзади за волосы и приблизил мою голову к члену.

— Поцелуй его, — повторил он.

Говорил он невнятно, глаза его были полузакрыты, и я только тогда поняла, насколько он пьян.

Ипполито потянул меня за волосы, так что мне стало больно. Я послушалась и сморщила нос, потому что меня щекотали его волосы. Я постаралась не слишком быстро отвернуться, хотя мне был неприятен исходящий от него запах мускуса. Ему это не слишком понравилось, но он не стал настаивать и прижал мои плечи к матрасу.

Потом плюнул в ладонь и смочил член. Я смотрела на эту странную блестящую палку и — совершенно непонятно почему — хотела, чтобы она оказалась внутри меня. Обеими руками Ипполито раздвинул мои бедра. Я лежала с широко разведенными ногами и ждала, когда запретный плод свалится с дерева.

Он глубоко засунул в меня один палец, потом и второй. Я невольно выдохнула. За вторым пальцем последовал третий. Несмотря на возбуждение, я стонала от дискомфорта, но он продолжал свое дело, пока я не расслабилась.

Затем он вынул пальцы, раздался влажный чмокающий звук. Ипполито коварно улыбнулся и громко сказал:

— Гусыня полностью приготовлена, истекает соками и ждет, когда ее разрежут.

Он опустился на меня, его ноги вытянулись между моими бедрами, после чего приподнялся на одной руке, а другой продолжил прежние манипуляции.

— Я приду завтра и послезавтра, — сообщил он, спотыкаясь на каждом слове. — Снова и снова, пока не выздоровеет донна Марселла. Позволь мне навещать тебя как можно чаще и, пока я не выпущу семя, лежи тихо. Чем быстрее ты забеременеешь, тем скорее Климент нас поженит.

Ипполито взял член свободной рукой и стал помещать его между моих ног.

Судя по всему, во мне закипела кровь Лоренцо, его талант к политической манипуляции, а может, уроки Якопо, обучавшего меня дипломатии. Он утверждал, что за светскими любезностями часто скрываются неблаговидные политические цели.

Предупреждения Климента и Сандро, поведение Ипполито — все разом вспыхнуло в мозгу, а унаследованное мною чутье Медичи заподозрило обман.

Я пыталась сжать ноги, но мешал твердый член Ипполито. Я просунула ладонь между промежностью и возбужденным членом.

— А что ты скажешь о Люсии? — спросила я.

Ипполито нервно рассмеялся и оперся на руки.

— Она обманщица. Ребенок не мой.

Любовный туман тотчас рассеялся, и я увидела действительность без прикрас: Ипполито сильно выпил, прежде чем явиться. Да и прошлые наши эротические свидания случались, когда он был пьян.

Собственное признание его напугало. Он глупо на меня уставился.

— А кто такая Кармелла? — продолжала я. — А Шарлотта?

Улыбаясь, он покачал головой. Потом, осознав, что косвенно подтвердил мои подозрения и я возмущена, изобразил гнев.

— Катерина, кто тебе наплел эти басни? Сандро, наверное. Он хочет разрушить наши отношения.

— Убирайся! — негодовала я. — Ты пьян. Уйди немедленно.

— Ты не можешь мне отказать, — прошипел Ипполито. — Не можешь. Ты моя по праву рождения.

— Это ложь! — воскликнула я так же яростно.

Он ухватил меня за запястье с такой силой, что я вскрикнула. Одной рукой он завел мои руки за голову, другой взял член с явным намерением засунуть его в меня.

За считаные секунды в голове может родиться множество мыслей. Так случилось и со мной. Я взвесила все «за» и «против». Я могла уступить и молиться, чтобы не забеременеть, а утром искать защиты у донны Лукреции. Могла сопротивляться, но вряд ли сумела бы с ним справиться. Могла закричать, и Селена прибежала бы в спальню. Ничего из этого мне не подходило: Ипполито успел бы лишить меня девственности. И никто бы не поверил, что я ни при чем, учитывая мое прежнее поведение. Оставались лишь увещевания, но Ипполито был нетрезв и не годился для разговоров.

Набрав как можно больше слюны, я плюнула ему в глаза. Он подчинился естественному рефлексу и стал утираться. Это позволило мне отодвинуться от него вместе со своей драгоценной девственностью.

Прежде чем он пришел в себя, я произнесла:

— Я буду сопротивляться. И кричать. Заявлю, что ты меня изнасиловал. Ты пьян.

— Маленькая ведьма.

В его тихом голосе звучало неприкрытое удивление.

— Меня поддержит Сандро, — сказала я. — Он подтвердит, что ты бабник и пьяница. Такая репутация вряд ли понравится Клименту.

Мне не хотелось, чтобы я была права. Хотелось, чтобы Ипполито рассмеялся и переубедил меня. Но его долгое и виноватое молчание разрушило мои фантазии о скором замужестве и собственной семье. В конце концов, я была скромной девушкой, а он — самым красивым мужчиной в мире.

Я отползала от него подальше, привалилась спиной к изголовью кровати и обхватила руками колени. У меня было одно желание — умереть. Но, как и Сандро, я вела себя хладнокровно и прятала обиду.

— Мне продолжить? — спросила я. — Напомнить, что тот, кто на мне женится, станет законным правителем Флоренции?

Ипполито сел и уставился на меня. Он был пьян и жесток, но монстром не был. Возбуждение его прошло, член превратился в жалкую болтающуюся штуковину. На мой вопрос он покачал головой.

Это был знак поражения, но я неправильно его расценила и горячо воскликнула:

— Алессандро мой брат, но только наполовину! Достаточно распоряжения Климента, и мы сможем с ним вступить в брак.

Ипполито тихо и горько рассмеялся.

— Ты ошибаешься.

— Нет.

— Ошибаешься, — повторил он. — Сандро тебе не брат. Он незаконнорожденный сын Климента. Родился, когда его святейшество был еще кардиналом. Возможно, теперь ты лучше меня поймешь.

Мы еще долго смотрели друг на друга и тяжело дышали. Наверное, он еще подумывал взять меня силой, однако запал окончательно утратил.

— Не хочу нанести тебе вред, — заметил он. — Ты мне нравишься, между нами действительно есть страсть. Позволь мне провести с тобой ночь. Климент скоро одумается, поженит нас и переведет во Флоренцию. Если ты забеременеешь, он сделает это быстро…

— Нет, — отрезала я.

Он попытался до меня дотянуться.

— Нет, иначе я позову Селену.

Ипполито поднялся и молча оделся. Я подождала, когда он выйдет в коридор, и только тогда заплакала.


Сандро сделал для меня доброе дело. Через три месяца после этого ночного свидания Климент назначил Ипполито кардиналом и папским легатом в Венгрии. Хотя прежде планировалось, что кузен отучится, а через год отправится на службу.

Алессандро уехал во Флоренцию — знакомиться с политикой города, которым ему предстояло править.

Я усердно занималась науками. Первый любовный роман меня ранил, но я находила утешение в том, что у меня по-прежнему есть Флоренция. Я мечтала быть достойной этого города и сделаться надежным партнером Алессандро, который проявил себя разумным и порядочным человеком.

Климент услал меня домой, во Флоренцию, помогать Алессандро, которого император Карл провозгласил первым герцогом Флоренции. Этот титул стал частью договора, заключенного между императором и Папой после разграбления Рима. В накидке из горностая, в украшениях из рубинов я гордо стояла возле кузена во время его посвящения. В тот момент образ Ипполито окончательно померк в моем сознании.

После церемонии давали до неприличия великолепный банкет. А поздно вечером, пока донна Марселла снимала с меня сложный наряд, я болтала с Марией о событиях дня. Я была возбуждена, и спать мне не хотелось.

— Когда, по-твоему, его святейшество объявит о нашей помолвке? — поинтересовалась я.

— О помолвке?

Мария была неподдельно удивлена.

— Между мной и Сандро, разумеется.

Моя собеседница быстро отвела глаза. Судя по всему, подыскивала нужные слова.

— Его святейшество ищет тебе жениха среди нескольких кандидатов.

Трижды я мысленно повторила эту фразу, прежде чем полностью ее осознать.

— Прошу прощения, — пробормотала Мария. — Значит, они тебе ничего не сказали?

— Нет, — задумчиво ответила я. — Не сказали.

На ее лице я увидела сожаление.

— В прошлом году Алессандро тайно обручился с Маргаритой Австрийской, дочерью императора. Его святейшество скоро официально об этом сообщит.


Я чувствовала себя униженной, злилась, но продолжала исполнять публичные обязанности и помогать Сандро. При этом понимала, что я не партнер, а символ. Я была призраком своего отца, который родился во Флоренции. Как его единственная законная наследница, я должна была править одна, но я была женщиной, что с политической точки зрения являлось непростительным грехом.

С каждым днем тревога о будущем нарастала. Мне исполнилось тринадцать — возраст, подходящий для брака, но если мой жених не Сандро, то кто же? Мария призналась, что Климент ожидает предложения от миланского герцога, пожилого человека, мозгов у которого меньше, чем денег в его пустых сундуках. Хотя Клименту эта идея не слишком нравилась, пришлось ее рассмотреть, потому что этого брака желал император Карл: герцог всегда поддерживал империю. Я так расстроилась из-за этой новости, что Мария целый час меня утешала.

— Господь сжалится, это не окончательный выбор, — убеждала она. — Он лишь один из претендентов. Их множество, есть просто чудесный, но я поклялась молчать. Его святейшество очень старается, чтобы вам достался лучший кандидат.

— А другие мужчины из Флоренции?

Выходит, я потеряла все, даже свой дом.

Мария не поняла смысла моего вопроса. Она покачала головой и лукаво улыбнулась.

— Мы не должны больше это обсуждать, моя дорогая. Не надо питать надежды: вдруг они окажутся напрасными?

«Слишком поздно», — хотелось мне ответить. Я вспоминала день, когда впервые встретилась с его святейшеством. Он просил отнестись к нему как к отцу, делился своей печалью, тем, что у него нет кровного ребенка. Но уже тогда вел переговоры с императором Карлом с целью найти своему сыну Алессандро подходящую невесту, такую, которая сделает честь молодому герцогу. В короне Климента я была просто еще одной жемчужиной, которой можно торговать. Так же на меня смотрели повстанцы. Условия моего заточения значительно улучшились, но я по-прежнему оставалась политическим узником.


Затем последовали неспокойная осень и Рождество. Со стороны мне можно было завидовать: отороченные горностаем наряды, золотые ожерелья. Я танцевала, обедала с герцогами, принцами и послами. Новый год принес новые празднества. В конце января 1533 года в позолоченном экипаже Якопо и Лукреция приехали из Рима.

Они привезли новость от его святейшества. Лукреция загадочно улыбалась. Наутро они пригласили нас в зал приемов. Помимо меня там были Якопо, Лукреция, Мария и Алессандро, который ради такого случая отложил все дела.

Я сидела между Марией и Лукрецией, а Якопо стоял перед зажженным камином. Зимнее солнце освещало его седые волосы. Он откашлялся, и я помертвела, подумав о миланском герцоге.

— Я должен сделать объявление, — сообщил он, — очень приятное, но пусть мои слова останутся в секрете. Никто не должен об этом узнать, иначе всем нам грозит опасность.

— Здесь мы можем положиться на каждого, дядя, — нетерпеливо произнес Алессандро. — Пожалуйста, продолжайте.

— Состоялось соглашение о помолвке. — Якопо слегка улыбнулся. — Моя дорогая duchessina, ты выйдешь замуж за Генриха, герцога Орлеанского.

Герцог Орлеанский. Титул звучал знакомо, но человека я вспомнить не могла.

Донна Лукреция не выдержала, посмотрела на меня и воскликнула:

— Сын короля Франции, Катерина! Сын короля Франциска!

Я опустилась на стул, не в силах понять всего значения этой новости. Мария радостно захлопала в ладоши. Даже Сандро улыбался.

— И когда свадьба? — уточнила я.

— Летом.

Якопо взял со стола две шкатулки, отделанные перламутровыми геральдическими лилиями, и протянул мне.

— Твой будущий свекор, его величество король Франции, дарит тебе это от имени сына.

Я взяла шкатулки. В одной лежало золотое ожерелье с тремя круглыми сапфировыми подвесками, каждый камень размером с кошачий глаз, в другой находился миниатюрный портрет угрюмого юноши с худым лицом.

— Он молод, — заметила я.

Донна Лукреция восторженно стиснула мою ладонь.

— Вы с Генрихом Валуа одногодки.

— Он должен был жениться на английской Марии Тюдор, — добавила Мария. — Но король Генрих бросил ее мать, Екатерину Арагонскую, и это положило конец переговорам.

Она взяла меня за руку и, почувствовав мою вялость, прищелкнула языком.

— Катерина, разве ты нисколько не взволнована?

Вместо ответа я посмотрела на Якопо и спросила:

— Каковы условия соглашения?

— Твое приданое, разумеется. Это внушительная сумма.

— Боюсь, ее недостаточно, — возразила я.

Хотя казна Франции за годы войны значительно похудела, король мог, конечно же, воспользоваться золотом.

— Я не слишком завидная партия для принца. Есть девушки с большим приданым. Какая еще от меня выгода?

Якопо взглянул на меня с удивлением, хотя и не должен был: я хорошо усвоила его уроки в искусстве дипломатии.

— Земли, герцогиня. Король Франции всегда мечтал о землях в Италии. Папа Климент обещал ему Реджо, Модену, Парму и Пизу, а также военную поддержку, с тем чтобы Франция захватила Милан, Геную и Урбино. Эти условия конфиденциальны. Даже весть о помолвке некоторое время не будет разглашаться. Император Карл не должен знать, что предложение миланского герцога отвергнуто.

— Понимаю, — кивнула я, погладив ладонью шкатулку.

Я задержала пальцы на выпуклых перламутровых лилиях, немного наклонила — и шкатулка заиграла бархатными оттенками розового и бледно-голубого цветов.

— Но ты не радуешься, Катерина? — громко сказала донна Лукреция. — Разве ты не довольна?

Вновь открыв подарок, я посмотрела на портрет молодого человека. Черты лица, если и не идеально красивого, то довольно привлекательного, выражали суровость царственной особы.

— Довольна, — заверила я, по-прежнему храня серьезность. — Король Франциск — родственник моей матери. Буду рада называть его свекром. Он вырвал меня из суровых условий монастыря ле Мюрате, и я всегда буду благодарна ему за это.

Я поставила шкатулку на стол. Мария и донна Лукреция, заливаясь слезами, бросились меня целовать. Лукреция восторженно щебетала, что Папа Климент нашел для меня самую модную аристократку Италии, Изабеллу д'Эсте, которая подберет ткани и фасоны для свадебного наряда и приданого. Мне пришлют нового учителя, французского придворного. Он проведет для меня ускоренный курс французского и расскажет об обычаях этой страны.

Якопо должен был обсудить неотложные дела с его святейшеством. Нас, женщин, отпустили, а мужчины собирались отправиться в апартаменты Сандро. У дверей я задержалась, жестом пригласив Лукрецию и Марию пройти вперед, а сама подождала Сандро. Якопо опустил глаза.

— Я буду ждать тебя, Алессандро, — предупредил он и скрылся в коридоре.

— Ты все знал, — заявила я, когда мы с Сандро остались вдвоем. — Год назад ты предупреждал, чтобы я держалась подальше от Ипполито. Ты и Климент уже тогда все знали.

— Но мы сомневались, — заметил Сандро. — Тогда Франциск не сделал предложения, и мы не были уверены в успехе переговоров. Я бы открылся тебе, но поклялся молчать. К согласию мы пришли менее недели назад.

— Ты всегда знал, что я не получу Флоренцию! — выпалила я. — Ты и твой отец.

Сандро слегка отпрянул, заметив мою горячность, но спокойно произнес:

— Все было решено, как только Климент тебя увидел. Я достаточно умен для управления городом. Но ты… Ты великолепна. Да поможет миру Господь, стоит тебе постигнуть искусство хитрости! Мне не нужна жена умнее меня. Я смогу сохранить для своего отца Флоренцию. Но ты…

— Я смогу принести ему нацию, — горько закончила я фразу.

— Мне очень жаль, Катерина, — добавил Алессандро.

Сдержанность на мгновение оставила его, и я увидела, что ему действительно жаль.


Проведя долгий день с донной Лукрецией и Марией, я отправилась спать сразу после раннего ужина. В комнате я пыталась размышлять о своей новой судьбе, однако она казалась мне туманной и нереальной. Как я могу все бросить, оставить людей, которых люблю, и уехать жить среди иностранцев? Портрет надменного скованного мальчика из деревянной шкатулки не принес мне утешения. В конце концов усталость переборола беспокойство, и я уснула.

Во сне я посреди чистого поля смотрела на коралловые лучи закатного солнца. На фоне большого диска — черный силуэт широкоплечего сильного мужчины. Он стоял, раскинув руки, и звал: «Catherine, ma Catherine…».

Вариант моего имени на чужом языке не казался более варварским. Я ответила: «Je suis ici, je suis Catherine… Mais qui etes-vous?»[16]

«Catherine!» — умолял он, словно не слышал моего вопроса.

В ушах прогремел гром. Пейзаж магически изменился. Мужчина лежал, скорчившись, у моих ног, лицо по-прежнему оставалось в тени. Я напрасно пыталась разглядеть его черты. Из его лица била кровь, словно вода из родника.

Я присела рядом.

«Ah, monsieur! Comment est-ce que je peux aider?» — «Месье, чем я могу помочь?»

Его лицо вдруг осветилось. Борода была запачкана сгустками крови, вокруг головы расплылся темно-красный ореол. Дикие от боли глаза наконец обратились ко мне.

«Catherine, — прошептал он. — Venez a moi. Aidez-moi». «Придите ко мне. Помогите мне».

Тело мужчины сотрясла сильная судорога, оно выгнулось, точно лук. Когда его отпустило, воздух с шипением вырвался из легких, и он обмяк. Рот открылся, глаза уставились в пространство невидящим взором.

Что-то тревожно знакомое промелькнуло в его безжизненных чертах — что-то, чего я не могла уловить, но что слишком хорошо знала. Тут я громко вскрикнула.

После чего проснулась и увидела перед собой камеристку донну Марселлу.

— Кто? — спросила она. — Кого вы назвали?

Я молчала и растерянно на нее смотрела.

— Мужчина, — настойчиво продолжала она. — Вы требовали: «Немедленно приведите его сюда!» Кого я должна привести, duchessina? Вы заболели? Вам нужен врач?

Я села и приложила руку к сердцу, к Крылу ворона.

— Козимо Руджиери, сына астролога, — сказала я. — Отыщите его и приведите ко мне.

ГЛАВА 15

Руджиери не нашли. Какая-то старая женщина отворила дверь и сообщила, что через день после осады господин Козимо исчез. Два с половиной года от него не было известий.

— И слава богу, — добавила женщина. — Он совсем спятил, болтал что-то невразумительное, ужасное, отказывался есть и спать. Я бы удивилась, если б выяснилось, что он еще жив.

Новость меня расстроила, но не было времени поддаваться унынию. Я уже не прежняя Катерина, тринадцатилетняя девочка. Теперь я герцогиня Урбино, будущая жена герцога Орлеанского и невестка короля. С меня, словно с золотого слитка, не спускали глаз.

В апреле во дворце Медичи был устроен прием по случаю моего четырнадцатилетия. Праздник посетил и его святейшество, проделавший долгий путь из Рима. Обвешенная ювелирными украшениями, я держалась за руку Папы Климента, пока он представлял меня каждому именитому гостю: «Моя любимая Катерина, самое дорогое мое сокровище».

Да уж, большего сокровища, чем я, у него наверняка не осталось. Я подозревала, что в качестве приданого его святейшество отвалил половину Рима и половину папской тиары в довесок. Позднее я узнала, что Сандро, то есть герцог Алессандро, возместил расходы благодаря налогам, выплаченным гражданами Флоренции.

К нам прибыли бесчисленные рулоны парчи, дамаста, кружева, шелка, лично отобранные изысканной Изабеллой д'Эсте. Горы драгоценностей — рубины, бриллианты, изумруды, ожерелья, пояса, унизанные оправленными в золото камнями, серьги с грушевидными жемчужинами, такие тяжелые, что я сомневалась, смогу ли носить их и при этом высоко держать голову, — все это выложили передо мной, чтобы я проверила и оценила. В перерывах между изучением драгоценностей, металлов и тканей я встречалась с учителем, упражнялась во французском языке и постигала протокол французского двора. А во французских танцах я практиковалась так усердно, что болели ноги. Мне стало известно, что король Франции очень любит охоту, а потому я уселась на жеребца и заставляла его скакать или безопасно падать при необходимости. Тренеру не нравилось, что я использую седло, он утверждал, что это неприлично, поскольку можно увидеть мои икры. Он порекомендовал забавный выход из положения: маленький стул. Стульчик этот был неустойчивым, с него запросто можно было свалиться, если лошадь двигалась чуть быстрее. Так что на стул я не согласилась.

Приходилось постоянно где-то бывать. Если раньше мое присутствие придавало легитимность правлению Алессандро, то теперь в моих появлениях было что-то королевское. Так, опершись на руку кузена, я поприветствовала приехавшую во Флоренцию невесту Алессандро, Маргариту Австрийскую, и поцеловала ее в щеку.

Эти суматошные дни вконец измотали меня, времени на размышления не было. Лето началось слишком быстро. Место бракосочетания изменили: теперь оно должно было состояться не в Ницце, а в Марселе, и дату перенесли с июня на октябрь.

И вот настало первое сентября. Я покинула Флоренцию и отправилась в путь в роскошном экипаже в сопровождении каравана аристократов, слуг и грумов. Следом тянулись десятки повозок, груженные моими вещами и подарками от новой семьи. В охватившем меня волнении я даже не подумала, что могу не вернуться на землю своего рождения, и только когда приблизились к восточным воротам города, почувствовала, как сжалось горло. В панике обернувшись, я смотрела на медленно удаляющийся оранжевый купол огромного собора и на серо-зеленую реку Арно.

Тети Клариссы больше не было, Ипполито оказался ненадежным, а Сандро — хитрым. Не стану о них скучать. Но Флоренция скрылась из виду, и я заплакала, когда вспомнила о Пьеро и о мальчике Лоренцо на стене часовни во дворце Медичи.


С берега я продолжила путешествие по морю, в сторону Вильфранша — дожидаться его святейшества. Климент хотел сам совершить венчание.

Он решил сделать мое бракосочетание с Генрихом, герцогом Орлеанским, невиданным зрелищем. Пришла папская флотилия, я поднялась на корабль его святейшества и увидела, что все судно обито золотой парчой. Через два дня мы прибыли в Марсель, и, когда бросили якорь, грянули триста пушек, зазвонили колокола собора и запели трубы.

Марсель встретил меня солнцем, запахом соли, чистой голубой водой и ясным небом. На улицах нас приветствовали французы. Мы выехали на Новую площадь. На одной ее стороне стоял великолепный королевский дворец, напротив — временный особняк Папы, сложенный из бревен. Здания были объединены пересекавшей всю площадь широкой деревянной постройкой, предназначенной для банкетов и приемов.

Я появилась в Марселе на чалом жеребце, покрытом золотой парчой. Мне предложили неудобный стульчик, которым пользовались француженки, но я отказалась от него в пользу собственного седла. Если ликующие толпы и были шокированы тем, что женщина перемещается в седле, то умело скрыли свое недоумение.

Меня ожидали в папском деревянном дворце. Я спешилась, и меня быстро отвели в зал приемов, где уже собрались триста гостей: известные мужчины и блестящие женщины французского двора. Они оценивали меня, словно жемчужину в короне его величества.

Я прошла мимо трехсот пар глаз, мимо надменных, дерзко улыбающихся женщин. Затянутые донельзя талии, тугие лифы заканчиваются острым мысом. Все женщины худы и почему-то явно гордятся этим. Узкие рукава не отделяются от платья, они к нему пристрочены, у плеч — небольшие буфы. Высокие воротники с оборкой у шеи, как у мужчин, на груди узкое декольте. Зачесанные назад волосы поддерживаются с помощью накрахмаленных лент. К лентам прикреплены бархатные или шелковые вуали. Женщины красивы, грациозны и совершенно уверены в себе. Я чувствовала себя неуклюжей старомодной иностранкой в пышных рукавах и с незатянутой талией.

Отвернув голову от устремленных на меня взглядов, я смотрела только на его святейшество. Он сидел на возвышении, на позолоченном троне. Рядом с ним почтительно стоял король Франциск I и три его сына: Генрих, одиннадцатилетний Карл и пятнадцатилетний дофин, наследник престола, названный Франциском в честь отца.

Лицо Климента светилось. Шесть лет назад он был узником из разрушенного города, а теперь сделался повелителем короля.

Произнесли мое имя: Катерина Мария Ромула де Медичи, герцогиня Урбино, и я скромно потупила взор.

— Катерина! — радостно воскликнул Климент. — Моя дорогая племянница, как же ты красива.

Я поднялась на третью из пяти ступеней, ведущих к возвышению, и опустилась на колени. Дотянувшись через ступени, я прижалась губами к бархатному башмаку Климента.

— Встань, duchessina, — попросил его святейшество, — поприветствуй свою новую семью.

Большая рука взяла меня за плечо и поставила на ноги. Я увидела перед собой очень высокого человека с короткой темной бородой, такой жесткой, что, казалось, подбородок его покрыт непричесанным хлопком. Мощная шея делала его голову сравнительно небольшой, нос у него был длинный, глаза и рот маленькие. На нем был великолепный костюм — туника из атласа цвета бронзы, а на вставках из черного бархата вышивка в виде листьев. Я даже задохнулась от восхищения. В осанке и движениях мужчины чувствовались уверенность и достоинство. Он мне улыбнулся.

— Дочь моя, — произнес король Франциск голосом, полным симпатии, — как приятны твои манеры, как скромны. Во всем королевстве я не нашел бы для своего сына лучшей невесты.

Он обнял меня и поцеловал мокрыми губами в рот и щеки.

— Ваше величество. — Я присела перед королем в низком реверансе. — Я благодарна вам за то, что вы спасли меня из заточения, и счастлива, что могу лично выразить свою признательность.

Король повернулся к сыну и с упреком сказал ему:

— Вот, Генрих, истинное смирение. Ты можешь многому научиться от своей невесты. Обними же ее нежно, с любовью.

Генрих оторвал от пола несчастный взгляд. Это был четырнадцатилетний неуклюжий подросток, костлявый и долговязый, с узкой мальчишеской грудью и спиной. Этот факт должны были замаскировать широкие рукава и накладки на плечах его атласного дублета. Нос и уши у него, по сравнению с глазами и подбородком, были слишком большими, хотя со временем этот недостаток должен был исчезнуть. Каштановые волосы были коротко острижены на римский манер.

Этот мальчик был жалкой заменой очаровательному Ипполито, однако я ему улыбнулась. Генрих попытался ответить мне тем же, но губы его дрожали. Он так долго колебался, что в толпе зашептались. Я в смущении опустила глаза.

Между нами встал старший сын короля, дофин Франциск.

— Я должен первым ее поцеловать, — громко объявил он голосом искушенного придворного, впрочем доброжелательным.

У Франциска были полные щеки, обветренные от частого пребывания на свежем воздухе, и волосы цвета льна.

— Мы хотим, чтобы она чувствовала себя как дома, — прибавил Франциск, подмигнув мне. — Но боюсь, нервы жениха так напряжены, что он ее напугает.

Королю, судя по всему, не понравилось такое нарушение приличий, однако Франциск быстро меня поцеловал и подвел к своему младшему брату, Карлу, мальчику со светлыми кудряшками.

Коварно улыбаясь, Карл расцеловал меня в обе щеки, преувеличенно громко чмокнув, чем вызвал смешки в толпе.

— Не волнуйся, — шепнул он. — Увидишь, скоро он будет смеяться.

Затем взял меня за руки и подвел к Генриху. Король сиял. Он явно одобрял поведение Карла.

Генрих бросил панический взгляд на старшего брата, и дофин ободряюще ему кивнул. Лицо Генриха приняло решительное выражение. Он повернулся ко мне, в его глазах я заметила ужас. Он наклонился и поцеловал меня. Я почувствовала приятный запах фенхеля.

— Герцогиня, — начал он явно заученную речь, — от всего сердца и с добрыми пожеланиями моего народа приветствую вас в королевстве моего отца и…

Тут он сбился.

— Добро пожаловать в нашу семью Валуа, — вмешался король. — У тебя что, совсем нет мозгов? Ты так долго тренировался.

Мой жених сверкнул на него глазами. Неприятный момент неожиданно был нарушен: в толпе кто-то громко пукнул. Я увидела шкодливое лицо Карла. Его тактика сработала: Генрих очаровательно улыбнулся и хихикнул. Король Франциск расслабился и с упреком, но одобрительно пихнул Карла в бок. Дофин тоже облегченно улыбнулся.

Генрих успокоился и продолжил:

— Катрин, добро пожаловать в нашу семью Валуа.

«Катрин». Катериной меня больше не называли.

Его голос казался слишком низким для мальчика, впрочем, он еще ломался. Хотя прежде я его не слышала, но тотчас узнала. Я понимала, что его голос и лицо, пока совсем юные, со временем изменятся. Нечто среднее между голосом моего жениха и голосом его отца, нечто среднее между его чертами и чертами короля привиделось мне во сне. И я вспомнила того человека.

«Catherine. Venez a moi. Aidez-moi».


В тот вечер в своей золоченой, пахнущей деревом комнате на Новой площади я написала колдуну Руджиери. Большого смысла в этом не было, просто мне хотелось развеять мрачное пророчество: в худшем случае Руджиери был мертв, в лучшем — сошел с ума и пропал. Он не мог помочь мне, он был в чужой стране, и мой кровавый сон угрожал стать реальностью.

Я помедлила, отложила перо, скомкала бумагу и бросила ее в горящий камин. Затем взяла другой лист и вывела адрес своей кузины Марии. Я попросила ее прислать мне книгу Марсилио Фичино «De Vita Coelitus Comparanda» и письма от Козимо Руджиери об искусстве астрологии.

Далее требовалась моя подпись. Я немного подумала, а потом смело добавила:

Катрин, герцогиня Орлеанская.

ЧАСТЬ V

ПРИНЦЕССА

ОКТЯБРЬ 1533 ГОДА — МАРТ 1547 ГОДА

Дьявольская Королева

ГЛАВА 16

Последовали три дня празднеств: банкеты, рыцарские поединки и балы. Мой жених участвовал во всем этом неохотно. Я тоже особенного подъема не испытывала. Мысль о том, что Генрих — человек из моего ночного кошмара, пугала меня. Мне не с кем было поделиться. Никто не мог сказать со смехом, что я устала, нервничаю, а потому и воображение мое слишком разыгралось.

В роли моей компаньонки выступала королева Элеонора, моя будущая свекровь. За Франциска она вышла три года назад. К женитьбе тот отнесся без особого энтузиазма, как сейчас его сын. Франциск, в желании установить на итальянской земле французский флаг, необдуманно воспользовался армией императора и в битве при Павии потерпел катастрофическое поражение. Там его взяли в плен. Свободу он выкупил с помощью сотен тысяч золотых экю и обещанием жениться на Элеоноре — овдовевшей сестре императора Карла.

Элеонора была фламандкой, как и ее брат. Она бегло говорила по-французски, хорошо разбиралась в парижской культуре и обычаях, но совершенно не походила на блестящих женщин двора своего мужа. Ее каштановые волосы были убраны в старомодном испанском стиле: расчесаны на прямой пробор и заплетены в две толстые косы, прикрывающие уши. Она была плотной женщиной, с движениями, лишенными грации, и неподвижным взором.

Мне она нравилась. Ее молчание, терпение и добродетель были подлинными. Когда король Франциск привел ее ко мне для знакомства, она смотрела на мужа с обожанием. Он же едва удостоил ее взглядом и небрежно бросил:

— Моя жена, королева Элеонора.

Мы обнялись с непритворной искренностью, и она представила меня дочери короля Франциска, девятилетней Маргарите. Другая девочка, тринадцатилетняя Мадлен, в то время болела чахоткой и лежала в постели.

Утром, в день брачной церемонии — это был третий день моего пребывания во дворце на Новой площади, — королева Элеонора пришла в мои апартаменты, когда меня одевали.

Ее улыбка была доброй и простодушной. Она внимательно на меня посмотрела.

— У тебя нет матери, Катрин. Кто-нибудь говорил тебе о первой брачной ночи?

— Нет, — ответила я.

Я понимала, что лучше солгать, хотя у меня не было желания выслушивать лекцию о сексуальных сношениях. Мне казалось, что благодаря свиданиям с Ипполито я знаю все необходимое.

— А! — Элеонора взглянула на меня с мягким сожалением. — Это не такая уж и неприятная вещь. Некоторым женщинам очень нравится, ну а мужчинам и подавно.

Она посоветовала мне сказать мужу, чтобы он зря не тратил семя, а направил его в нужное место. После чего мне следует лежать в постели не менее четверти часа.

— Очень важно как можно раньше родить, — заключила Элеонора. — Мужчина полюбит тебя, только когда ты подаришь ему сына.

В ее словах звучала печаль. Франциск обожал свою первую жену, королеву Клод, мать его детей, умершую почти десять лет назад.

Элеонора положила ладонь на мою руку.

— Все будет хорошо. Прежде чем это случится, я дам тебе немного вина и ты успокоишься. — Она похлопала меня по руке и поднялась. — У тебя будет много сыновей. Я в этом уверена.

Я улыбнулась. Что ж, будущему мужу я не нравлюсь, но я рожу от него детей. Это будет моя семья, и я с ней не расстанусь. В отличие от бедной королевы Элеоноры мне не придется соперничать с призраком.


Церемония по подписанию внушительного брачного контракта была простой. Я молча стояла подле Генриха и слушала благословение кардинала де Бурбона. Затем нас отвели в большой зал. Там меня официально представили королю и его семье. Мы с Генрихом поцеловались. Взревели трубы — и мы оба от неожиданности вздрогнули.

Начался бал. Я танцевала с Генрихом, королем, а потом с Франциском, братом Генриха.

Было заметно, что мой жених и его старший брат очень близки. Они то и дело обменивались взглядами и улыбались. Наверное, вспоминали шутки, известные только им двоим. Светловолосый Франциск — я предпочитаю называть его дофином, чтобы не путать с королем — был общительнее Генриха, страстно любил книги и занятия науками. Он объяснил мне происхождение своего титула. Пятьсот лет назад в Западной Франции Вьенном правил первый граф. На его щите был изображен дельфин, отсюда произошел титул «дофин Вьеннский». Титул сохранился даже двести лет спустя, когда графство перешло к старшему сыну французского короля.

Я с интересом слушала дофина и замечала, что легкий дискомфорт он все же испытывает. Напряжение спадало, лишь когда он оставался наедине с братом Генрихом. В присутствии отца дискомфорт усиливался. Король никогда не упускал возможности покритиковать двух своих старших сыновей и похвалить младшего ребенка. Генрих отвечал ему ненавистным взглядом. Вместе с дофином я скользила в степенной испанской паване[17] и размышляла: уж не он ли король, которого Руджиери увидел в моих родинках? Может, я выхожу замуж не за того сына?


В ту ночь я вернулась в свои временные покои, а Генрих — в отцовский дворец. Проснулась я за три часа до рассвета, когда женщины пришли меня одевать. Через семь утомительных часов я была готова, и об этом известили короля.

В тот день мне тяжко досталось от славы: на мою бедную голову, уже увешанную драгоценностями, женщины возложили золотую герцогскую корону. Она была такой увесистой, что я едва держала шею. Наряд из золотой парчи, отороченный пурпурным бархатом и белым горностаем, был унизан рубинами. Мне предстояло ходить в этом несколько часов.

Наконец прибыл король Франциск. На его величестве был костюм из белого атласа, расшитый крошечными королевскими лилиями, и золотой плащ. Настроен Франциск был празднично, но, как ни странно, немного нервничал. Он увидел, как я дрожу, поцеловал меня и даже польстил, что я самое прекрасное создание, которое он когда-либо видел, хотя, конечно, это было неправдой.

Шутя и смеясь в стремлении развеселить будущую невестку, он повел меня по лестнице к часовне, построенной возле папских апартаментов. В огромные арочные окна вливалось солнце, возле алтаря ярко горели десять высоких канделябров. А на трехстах гостях красовалась основная часть богатства страны. Я едва не ослепла и, опершись на могучую руку короля, приноровилась к его степенной поступи.

Возле алтаря меня ждал Генрих. При нашем появлении лицо его выразило возмущение. Было ли оно обращено на отца или на меня, значения не имело. Генрих ненавидел саму идею брака со мной.

Прежде чем передать меня сыну, король поцеловал мою щеку и прошептал:

— Помни, отныне ты моя дочь, и я буду любить тебя до конца дней.

Я встала на цыпочки, вернула поцелуй, затем подошла к мужу.

Генрих выглядел не так роскошно, как король, но весьма внушительно. На нем был дублет из белого атласа, черные рукава с прорезями, из которых виднелась белая рубашка, золотой плащ и черные бархатные чулки. На голове у него тоже была герцогская корона.

При моем приближении он скрыл враждебность. Осанка у него была гордой и грациозной, а руки сцеплены так крепко, что побелели косточки. Когда я встала рядом с ним, он опустился на колени на бархатную подушку у алтаря.

Я сделала то же самое и посмотрела на Папу Климента. Лицо его, озаренное солнцем, выглядело нездоровым, кожа казалась восковой, губы — серыми, седины в бороде было больше, чем черных волос. Но глаза сияли. Мой брак с Генрихом стал его высшим достижением. Я ненавидела его за то, что он обрек меня на жизнь в чужой стране с чужим человеком, который не хотел меня по той же причине, по какой я не хотела его. Мы были пешками в чужой игре.

Церемония казалась нескончаемой. Приходилось долго стоять, преклонять колени, много молиться. Мы с моим нареченным произнесли по очереди клятвы и обменялись кольцами. Кольцо Генриха было холодным. Папа Климент цитировал много латинских изречений и чертил над нашими головами крест. Наконец все закончилось. По его команде мы повернулись к толпе, испытав явное облегчение.

Генрих робко взглянул на первый ряд зрителей, будто боясь встретиться с кем-то глазами. Между королевой Элеонорой и ее приемными дочерями стояла светловолосая аристократка. Нельзя было назвать ее красивой, но элегантная осанка и узкие кости делали ее привлекательной. Я замечала ее и раньше, по большей части возле моего мужа. Она объясняла ему тонкие моменты протокола. Женщина годилась Генриху в матери, и я не придала значения тому, как горячо он на нее смотрел, когда мы двигались по проходу, и на то, каким одобрением был полон ее взор, обращенный к нему.

Но когда мы проходили мимо, выражение ее лица словно изменилось. Возможно, всё из-за игры солнца и света свечей, отразившихся в ее глазах. На мгновение они показались мне злорадными, оценивающими, когда же я резко взглянула на нее, лицо ее смягчилось, и она отвернулась, сделалась робкой и покорной.

Только тогда я обратила внимание на ее платье. Женщина носила траур, одежда ее была белого и черного цветов. Лиф и нижняя юбка из белого атласа, верхняя юбка черная, рукава тоже черные, с прорезями, в которых виднелась белая сорочка. Белый атлас и черный бархат — эти же ткани Генрих выбрал в день своей свадьбы.


За церемонией венчания последовал банкет. Королевская семья и я находились на возвышении, на обозрении у сотен людей, набившихся в большой зал. Освободившись от тяжелой короны и плаща, я сидела между Генрихом и дофином. Мой муж сказал мне лишь несколько слов, зато его брат не умолкал.

Пир начался в полдень, а завершился в сумерках. Я переоделась в зеленое платье, в свой официальный цвет. К волосам и черной парчовой маске, прикрывшей верхнюю половину лица, мне прикрепили букетики красных бархатных роз. Я вернулась в банкетный зал, где разгорался бал-маскарад. Там я танцевала с королем и дофином. Мы делали вид, будто не узнаем друг друга. Танцевала и со своим неразговорчивым мужем. Оживлялся он только в присутствии братьев или светловолосой вдовы.

В тот вечер я выпила немного вина. Мне хотелось выпить больше, поскольку я представляла, что меня ожидает, однако я рассудила, что лучше контролировать свои эмоции. По всей видимости, мало кто из гостей думал так же: когда королева Элеонора явилась за мной, шум в зале стоял оглушительный, и мы не говорили, поскольку не услышали бы друг друга. Элеонора вывела меня в коридор, к большой группе дам. Одни сопровождали меня из Флоренции, другие, включая светловолосую женщину в траурных одеждах, были со стороны Элеоноры. Духи светловолосой вдовы, аромат ландышей, окутывали ее и всюду за ней плыли.

Дамы провели меня в покои принца Генриха. Там было прохладно, несмотря на потрескивавший в камине огонь. Четыре столбика из резного красного дерева поддерживали большую кровать, на которой лежало модное постельное белье Изабеллы д'Эсте. В ногах было аккуратно сложено пышное меховое покрывало. По черному шелку затейливо рассыпали лепестки роз, последних в этом сезоне.

На пологе зеленых и алых оттенков, с пропущенной сквозь ткань золотой нитью, были изображены пасторальные сцены: женщины играли на лютнях, танцевали или снимали фрукты с плодовых деревьев. Шляпы у них, по моде прошлого века, были высокие, заостренные, точно клыки нарвала.

Я стояла возле камина, пока меня освобождали от рукавов, лифа и юбок. Наконец я осталась в одной сорочке. Дамы терпеливо сняли с моей головы драгоценности, после чего расчесали волосы, и они каскадом спустились по спине. Пришлось еще подождать, подняв руки, пока дама во вдовьем платье стягивала с меня сорочку.

На меня смотрели шесть чужих женщин. А я была нага, словно Ева. Мое тело было мне самой незнакомо. Последний раз его ласкали руки Ипполито. Я была все еще худа: костлявые колени, выпирающие бедренные кости, бледная кожа. Правой рукой я прикрыла груди, левой скрыла холмик каштановых волос между ног. И неуклюже скрючилась у кровати, пока элегантная вдова откидывала одеяло.

Черный шелк был таким холодным, что я задрожала. Женщины разложили мои волосы по подушке и накрыли меня одеялом.

Вдова удалилась. Королева Элеонора наклонилась, нежно прижалась губами к моему лбу и прошептала:

— Все будет хорошо. Не бойся.

Она сдвинула две половинки полога и оставила меня в темноте. Женщины вернулись в аванзал. До меня доносился их тихий смех. Они рассыпали на полу орехи, чтобы заглушить звуки, которые станут издавать новобрачные.

Страстное желание Папы Климента обрести власть, надежды короля Франциска на славу, блестящая помпезность последних месяцев — все это было лишь фантазией, ярким лихорадочным сном. Голая, без драгоценностей и шелков, я вернулась к реальности и взглянула на себя со стороны. Робкая испуганная девочка в ожидании печального, не желающего ее мальчика. Я подумала о Клименте и о Франциске, вдоволь напившихся вина и поздравляющих друг друга, и моя душа заныла.

Послышались шаги, скрипнула дверь аванзала. Голос его величества был таким веселым, что развеял торжественность, созданную королевой.

— Приветствую вас, дамы. Мы пришли к жене моего сына.

Слова его звучали невнятно.

Ему ответили женские голоса, раздался сдержанный смех, под королевскими башмаками захрустели орехи.

Дверь спальни отворилась. Что-то зашелестело. Полог раздвинулся так внезапно, что я невольно натянула одеяло до подбородка.

Нагой Генрих стоял возле кровати. Мгновенно он улегся подле меня и поднял полог. При свете очага я успела заметить длинный худой торс и жидкий пучок волос у паха. Он не взглянул на меня, а уставился на зеленый бархатный балдахин над нашими головами.

Через несколько секунд явился король Франциск. Его голова была неприкрыта, волосы взлохмачены. Он тяжело опирался на руку тощего, седого кардинала де Бурбона. Оба мужчины задыхались от смеха. Король остановился и посмотрел на нас, бедных детей. Возможно, он заметил наше унижение, взгляд его смягчился. Он отпустил руку старика.

— Благословите их, ваше преосвященство, — велел он кардиналу. — Благословите их и уходите. Моего слова будет достаточно.

Когда кардинал удалился, король обратился к сыну:

— Я отлично помню свою брачную ночь с твоей матерью. Помню, как мы были молоды, как боялись. Закон требует моего присутствия при совокуплении, но как только оно свершится, я оставлю вас в покое. А сейчас… — Он продолжил совсем тихо: — Поцелуй ее, мальчик, и забудь, что я здесь.

Мы с Генрихом повернулись друг к другу. Дрожащими руками он взял меня за плечи и коснулся моих губ своими, безразлично и бесстрастно. Генрих оказался в той же ловушке, что и я, однако один из нас обязан был из нее вырваться.

Закрыв глаза, я подумала о рте Клариссы, целующей Леду, об умелом языке и пальцах Ипполито. Обхватив Генриха за голову, я, как некогда Кларисса, целовавшая Леду, прижалась к губам мужа и осторожно раздвинула их языком. Он напрягся и отдернулся бы, если б я дала слабину, но я не уступила, пока он мне не ответил. Когда мы почувствовали себя увереннее, я перекатила его на себя и просунула руку между его ног. Его плоть затвердела.

Услышав подле себя движение, я распахнула глаза. Король Франциск поднялся, сдернул одеяло и обнажил ягодицы сына.

Мы с Генрихом посмотрели на него — король вернул одеяло на место и попятился, немного обиженно.

— Не останавливайтесь! Я только хочу быть уверен, что все происходит как следует. Больше я вас не потревожу.

Он отошел к камину.

Щеки Генриха покрылись красными пятнами. Поскольку всю ответственность я взяла на себя, то сразу стала гладить его бедра, пока он снова не возбудился. Наконец сам Генрих раздвинул мне ноги и пристроился между ними, как делал когда-то Ипполито, только сейчас не было ни нежности, ни страсти.

В момент совокупления моя решимость пошатнулась, тело напряглось. Я вскрикнула от боли. Генрих, наверное, боялся утратить уверенность и слишком резко приступил к делу. Я терпела, стиснув зубы. Через минуту его возбуждение достигло апогея. Он откинулся назад и выкатил глаза, и одновременно между моих ног потекло что-то теплое.

Отдуваясь, Генрих улегся на спину.

— Замечательно! — Король Франциск захлопал в ладоши. — Оба всадника проявили себя в турнире с лучшей стороны.

Натянув одеяло, я повернулась лицом к стене. Громко шепнув сыну, что девственницы склонны после такого события поплакать, король удалился.

В комнате повисла тишина. Я знала, что должна сделать комплимент Генриху, но меня охватила усталость, и я не могла пошевелиться. У меня болезненно сжималось горло — верный предвестник слез, о которых упомянул король.

Я молчала, надеясь, что Генрих оставит меня в покое, но он произнес очень тихо, уставившись в потолок:

— Прошу прощения.

— Вы не причинили мне боли, ваше высочество, — заверила я, глядя на стену. — Я вскрикнула только от неожиданности.

— Я имею в виду не это, — пояснил он, — хотя за это тоже прошу прощения. Просто я не был достаточно обходителен. Вы очень добры. Моим братьям и сестрам вы очень понравились и моему отцу — тоже.

Я изучала полог, висевший передо мной, игру света от огня в камине, блестящие золотые нити в ткани цвета бургундского вина и зеленого леса.

— А вам? — спросила я.

— Вы очаровательны, — застенчиво отозвался Генрих. — Благородны и в то же время сердечны. Вы произвели прекрасное впечатление на всех придворных. Но… я понимаю, что не так весел, как мои братья, и это раздражает отца. Я постараюсь исправиться.

— Вам не следует извиняться, — ответила я. — Я знаю, что вы не хотели этого брака. Я иностранка, гораздо ниже вас по происхождению, к тому же безобразна…

— Не говорите о себе так! — возмутился Генрих. — Я запрещаю вам это. Ваша внешность приятна; для того, чтобы быть привлекательным, необязательно иметь красивые черты лица.

Его слова были такими честными и бесхитростными, что я повернулась и посмотрела на него.

— Ох, Генрих, — вырвалось у меня.

И я потянулась к нему, но сделала это слишком поспешно.

Он поморщился и отстранился с таким невольным отвращением, что я замерла. Я поймала его застывший взгляд, смотрящий сквозь меня, словно он видел что-то ужасное. Я уловила в его взоре плохо скрытую ненависть и отпрянула.

«Как же, — подумала я, — смогу я рассказать тебе о моем кровавом сне, если ты меня не полюбишь?»

Генрих потупился.

— Пожалуйста, я… простите, Катрин, я очень устал.

— Я тоже устала. Мне бы хотелось уснуть, — произнесла я строго, повернувшись к нему спиной.

Он молчал. Наверное, размышлял, как унять мою обиду, однако ничего не придумал. Какое-то время он лежал без сна, затем все-таки забылся.

Если бы в моем новом доме было место, где я могла бы скрыться в одиночестве, я бы немедленно туда отправилась, но комнаты, в которых я провела свои последние девические дни, были полны слуг, а коридоры забиты гостями. Женщины дежурили в аванзале. Если бы я поднялась или даже пошевелилась, они тотчас бы услышали. Всю ночь мне пришлось провести там, где я меньше всего хотела находиться: в кровати Генриха.

Незадолго до рассвета из легкой дремы меня вывела зловещая мысль.

Возможно, то, что увидел Генрих, когда от меня отшатнулся, был не его ненавистный отец и не нежелательный брак. Возможно, со своей невинностью и чувствительностью он заглянул в мою душу и обнаружил там темное пятно.

ГЛАВА 17

В последующие недели Генрих ни разу не навестил меня и не пригласил к себе. Он охотился, участвовал в рыцарских турнирах, играл в теннис со своим старшим братом. Часто я сидела в большой внутренней галерее и наблюдала за Генрихом и Франциском. Один брат высоко поднимал левой рукой мяч и кричал «Tenez!», предупреждая, что сейчас он ударит мячом по высокой каменной стене, и необходимо увернуться от рикошета.

Франциск-младший, бледный и светловолосый, в противоположность своему смуглому и темному брату, пользовался всеобщей симпатией. Он посмеивался над своими оплошностями и всякий раз, когда совершал их, кланялся аудитории. В его присутствии Генрих оживал. Франциск был ниже ростом, тяжелее и неповоротливее физически одаренного Генриха. Мой муж легко переигрывал брата, хотя часто намеренно ошибался, чтобы Франциск хоть иногда брал верх.

Если Генрих не был занят охотой или спортом, он проводил немало времени с белокурой вдовой из свиты королевы Элеоноры. Франциск же любил посидеть за столом с сестрами и много раз приходил к нам на завтрак.

В один из таких дней я спросила его о белокурой даме. Выяснилось, что ее зовут Диана де Пуатье, ее мужем был Луи де Брезе, могущественный старик, сенешаль Нормандии. Бабушка Дианы происходила из рода Ла Тур д'Овернь, что делало нас родственниками. В четырнадцать лет мадам Пуатье стала придворной дамой в свите первой жены короля. За двадцать лет она заслужила репутацию достойной женщины. Одевалась скромно и, в отличие от других, не пользовалась белилами и румянами. Будучи набожной католичкой, она с негодованием отнеслась к появлению при дворе протестантов.

— Какому предмету она обучает моего мужа? — поинтересовалась я у Франциска.

Я подцепила кусок оленины — из Италии я привезла вилку и до сих пор ловила на себе изумленные взгляды французов, не видевших доселе столь экзотического предмета, — и подождала, прежде чем отправить его в рот.

Франциск, державший мясо в руке, откусил большой кусок.

— Протоколу, поведению и политике, — прошамкал он с набитым ртом. — Она искусна во всех трех предметах. — Он проглотил и с любопытством посмотрел на меня. — Вам не следует ревновать. Дама знаменита своей добродетелью. К тому же она на двадцать лет старше Генриха.

— Я ничуть не ревную! — воскликнула я весело.

Мой собеседник очаровательно улыбнулся.

— Вы должны понять. Генриху было пять лет, когда умерла наша мать. Он был очень к ней привязан и тяжело переживал потерю. Мадам Пуатье присматривала за Генрихом, пыталась заменить ему мать. Поэтому сейчас он ищет ее одобрения.

Франциск был не единственным моим другом. Сестра короля Маргарита жила при дворе со своей пятилетней дочкой Жанной. Маргарита была королевой Наварры, крошечного государства к югу от Франции и к северу от Испании, на границе с Пиренеями. Мы с Маргаритой понравились друг другу с первого взгляда. Наша симпатия возросла, когда мы обнаружили, что обе страстные поклонницы чтения. Маргарита была высокой, с пухлыми щеками. Когда она смеялась, глаза ее превращались в щелочки.

Родилась она, как и ее брат, в Коньяке, неподалеку от восточного побережья. Местное население очень уважало итальянское искусство и письменность. Маргарита настояла, чтобы король Франциск привез во Францию престарелого флорентийского мастера, Леонардо да Винчи, и как следует ему заплатил.

— Художник был слишком стар и слеп и не мог уже работать, как прежде. — Маргарита грустно улыбнулась. — Да Винчи привез несколько своих лучших работ, в том числе небольшой прекрасный портрет улыбающейся темноволосой женщины. Он до сих пор висит в замке Амбуаз. Впрочем, не верьте королю, когда он скажет, что Леонардо умер у него на руках. Брат предпочитает забыть о том, что его не было в Амбуазе в час кончины мастера.

Маргарита с гордостью сообщила, что ее брат создал самую большую и полную библиотеку в Европе, хранящуюся в загородном замке Блуа. Я пообещала, что при первой же возможности посещу этот замок.

Со стороны моя жизнь казалась просто шикарной. Мы покинули солнечное побережье Марселя и перебрались в зимний загородный дворец, поскольку королю Франциску надоедало больше месяца торчать в одном и том же месте.

До приезда во Францию я считала, что меня окружает роскошь, поскольку все мои желания исполняли многочисленные слуги. Я ошибалась. В Италии власть была рассредоточена, и у правителей имелось не так много подданных. Сфорца правили Миланом; Медичи — Флоренцией; д'Эсте — Феррарой. Сотня разных баронов управляла сотней разных городов. Рим находился во власти Папы, Венеция — во власти республики. Но Франция была нацией с единым монархом, и значение этого факта поразило меня, когда я впервые отправилась в путь с двором Франциска I, если можно назвать двором тысячи человек.

Большинство королевских придворных служило в одном из трех направлений: палаты, часовня, хозяйственная часть. Палатами руководил старший управляющий, он контролировал приобретение одежды и уход за ней, присутствовал при ритуале одевания короля, наблюдал за личным туалетом монарха. В штате также состояли камердинеры, виночерпии, официанты, цирюльники, портные, белошвейки, горничные и шуты.

Делами часовни заправлял человек, ответственный за раздачу милостыни, к этому отделу относились исповедник короля, десятки капелланов, служки, раздающие милостыню, хористы и королевский чтец.

Третьим направлением заведовал человек, ответственный за кухню для короля и свиты. Были и более мелкие подразделения: конюшни, королевские гонцы, охота — здесь натаскивали собак и хищных птиц. Были специальные люди, которые организовывали переезды двора вместе со всем имуществом. В дополнение при дворе состояли советники, секретари, нотариусы, библиотекари, пажи, аптекари, врачи, хирурги, музыканты, поэты, художники, ювелиры, архитекторы, охранники, лучники, интенданты и оруженосцы.

Все перечисленное имело отношение только к тем, кто непосредственно работал на короля. Были и те, кто обслуживал семью — сестру короля, детей и кузенов, а также иностранных сановников и послов, ну и, разумеется, всех друзей короля, компания которых доставляла ему удовольствие.

Я покинула Марсель в роскошном экипаже. Обернувшись, я увидела позади длинный караван карет, лошадей и тяжело нагруженных мулов. Двадцать тысяч всадников, пятьсот собак, столько же соколов и коршунов. Вместе с цирком с нами путешествовали рысь и лев. Мы останавливались в разных домах, в основном в замках аристократов. Они были счастливы принять у себя королевский двор. Наконец мы добрались до долины Луары.


Королевская резиденция Блуа показалась мне величественной и противоречивой. С одной стороны стоял замок из красного кирпича, построенный предшественником Франциска I Людовиком XII и унаследованный его дочерью Клод. Здесь Жанна д'Арк приняла благословение от архиепископа Реймского перед тем, как повести войска на бой. Клод любила замок, а когда вышла замуж за Франциска, тот поставил рядом современный четырехэтажный дворец.

Дворец не был похож на итальянские палаццо. Помещения соединялись друг с другом не коридорами, а винтовыми лестницами. Первые дни в Блуа я постоянно задыхалась, но спустя неделю бегала вниз и вверх без всякого труда. Королю так нравились винтовые лестницы, что одну из них, массивную и внушительную, он поместил в центре здания, украсив скульптурами в готическом стиле.

Покои короля и королевы находились на втором этаже; там же, в нарушение традиций, была спальня фаворитки Франциска герцогини д'Этамп. Детские апартаменты располагались на третьем этаже. Люди не столь значительные занимали первый этаж, там были также трапезные, кухня и караульная служба. В многочисленных соседних постройках жили кардиналы, чиновники, придворные, счетоводы и уйма других придворных.

Настала ночь; к этому времени я поела и убедилась, что мои сундуки распакованы. Меня провели в просторные помещения, примыкавшие к комнатам сестер Генриха. Короля ожидали на следующее утро. Я привыкла к тому, что у меня есть спальня и аванзал, но сейчас у меня появилась еще и гардеробная, куда поместилась вся моя одежда вместе с сонной служанкой, и кабинет — маленькая личная комната. Над камином в моей спальне было выбито изображение золотой саламандры — личный символ короля Франциска, а под ним девиз: «Notrisco al buono, stingo el reo» — «Питаю хорошее и уничтожаю плохое».

Я отпустила французских служанок и позвала свою камеристку, мадам Гонди, чтобы помогла мне раздеться.

Мари-Катрин де Гонди была потрясающе красивой тридцатилетней женщиной с рано поседевшими волосами и тонкими черными бровями. Кожа ее была безупречной, и крошечная темная родинка в уголке рта только подчеркивала белизну лица. Мадам Гонди была отлично образованна, умна и обладала естественным изяществом, без всякого жеманства.

Де Гонди была француженкой, но с приятной особенностью: она много лет прожила во Флоренции, прежде чем влиться в мою свиту. Поэтому она бегло изъяснялась на тосканском наречии. В тот вечер я была не расположена говорить по-французски, и беседа с камеристкой меня успокаивала. Когда она меня раздела, я попросила ее почитать вслух и дала книгу со стихами тети Маргариты «Miroir de l'Ame Pecheresse» — «Зерцало грешной души».

Какое-то время она читала, потом я отправила ее спать: бедная женщина устала после долгого путешествия. Я все еще испытывала беспокойство. Тут я вспомнила рассказ тети Маргариты о королевской библиотеке, завернулась в плащ, взяла лампу и пошла по винтовой лестнице.

Расположение комнат в замке было сложным, но после нескольких неудачных попыток я обнаружила лестницу, которая вела в библиотеку. В просторном помещении было темно, стояла безлунная ночь, и комната напоминала пещеру с высоким потолком. Я держала перед собой лампу, боясь врезаться в стену или в мебель.

Наконец я почувствовала гладкую поверхность дерева и покрытые шелком книжные переплеты. Приблизившись, я подняла лампу и увидела шкаф, поднимавшийся с пола до потолка. Оказалось, что в комнате есть и другие шкафы. Все книги были одного размера, но переплетены в муаровый шелк разных цветов. Конечно же, среди них нашлись «Божественная комедия» Данте, «Триумфы» и «Книга песен» Петрарки и «Декамерон» Боккаччо.

Были здесь и названия, которых я никогда раньше не встречала: новенький томик «Пантагрюэля» Рабле, «Утопия» Томаса Мора и удивительный сборник Боккаччо «De claris mulieribus» — «О знаменитых женщинах».

Вскоре я наткнулась на другие сокровища: «Theologica Platonica de Immortalitate Animae» — «Платоновское богословие о бессмертии души». Я тут же сняла книгу с полки и могла бы прекратить свои поиски, но у меня разгорелся аппетит. Мурашки побежали по телу, когда я заметила «De Occulta Philosophia Libri Tres» — «Оккультную философию» Корнелия Агриппы. Значит, вот она — оккультная коллекция короля. Я подняла лампу к полке и осветила книги по астрологии, алхимии, каббале и талисманам.

В голове у меня зазвучал голос колдуна: «Крыло ворона от Агриппы. Создано под эгидой Марса и Сатурна». Я инстинктивно приложила руку к груди, где покоился талисман.

Мне показалось, что появление в моей жизни работ Фичино и Агриппы было неким знаком: если Генрих и есть окровавленный человек из моего ночного кошмара, мне понадобится тайное знание.

Эта мысль меня взволновала. Я открыла книгу Агриппы и стала читать. Занятие это так меня увлекло, что я не услышала скрип двери. В темноте возник король — волосы взлохмачены, под халатом из золотой парчи ночная рубашка. Я испугалась, словно увидела призрак.

Король Франциск рассмеялся. Желтый отблеск фонаря придавал дьявольское выражение его длинному лицу.

— Не пугайся, Катрин. Поздний ужин в мои немолодые годы часто не дает мне уснуть.

— Ваше величество. — Я захлопнула книгу и неловко присела. — Библиотека великолепна. Меня впечатлил выбор книг. И не удержалась — зачиталась.

Он опустил лампу и довольно улыбнулся, глядя на том в моей руке.

— Агриппа? Редкая рукопись. Ее еще предстоит издать. Мне повезло достать одну из копий. Экзотический выбор для юной дамы — неоплатонизм, астрология. Как тебе Агриппа?

Я помолчала. Многие священники ругали подобные предметы, утверждая, что это — святотатство. Я подумала, что, хотя король и включил такие книги в свою библиотеку, не обязательно, что он сам их одобряет. Наконец я ответила:

— Нахожу его интересным. Я изучаю астрологию и относящиеся к ней дисциплины, люблю Фичино. Я даже захватила из Флоренции одну из его работ, «De Vita Coelitus Comparanda».

Глаза короля расширились и загорелись.

— Так это, наверное, третий том…

— «De Vita Libri Tres», да. Напишу своим родным во Флоренцию и попрошу их прислать два первых тома. И все эти книги передам вашей библиотеке.

Король кинулся ко мне и быстро расцеловал в обе щеки.

— Моя дорогая! Лучшего подарка и представить невозможно! Но я не могу просить отдать национальное сокровище твоей страны.

— Я теперь француженка, — напомнила я.

В душе я считала, что Медичи и Валуа — одно и то же.

Он обнял меня с искренней теплотой.

— Я приму твой щедрый дар, дочь моя. Но сюда книги присылать не надо, ведь мы здесь пробудем только один или два месяца. Надо их отправить в Фонтенбло, возле Парижа. Мы приедем туда одновременно с книгами и тотчас насладимся ими. Тебе не стоит читать здесь, дитя мое. Возьми сочинения в свою комнату и держи их так долго, как пожелаешь. — Франциск пробежал глазами по корешкам. — А теперь я подберу что-нибудь себе.

Подняв лампу, он прищурился, разглядывая заглавия.

— Ага! — воскликнул наконец король. — Вот она. Хочу построить кое-что в Фонтенбло.

Он вытащил книгу на французском языке, посвященную, однако, итальянской архитектуре.

Я встала рядом и увидела на полке трактат о Брунеллески, построившем огромный купол собора во Флоренции. Я взяла книгу и открыла ее.

Король резко повернул голову, заметив мой интерес.

— Значит, ты интересуешься не только философией, но и архитектурой? Необычные предметы для женщины.

Наверное, я покраснела, потому что почувствовала жар на шее и на щеках.

— Это же Брунеллески, сир, а я из Флоренции. Но мне кажется, что любому человеку любопытно узнать, как держится без видимой опоры такой огромный купол.

Франциск широко улыбнулся.

— Завтра в три часа дня приходи в королевскую конюшню, мы с тобой прокатимся за город.

— Ваше приглашение делает мне честь, ваше величество. — Я снова присела. — Я не опоздаю.

А когда я уже засыпала, книга Агриппы лежала открытой у меня на коленях. Я приняла решение: раз Генриха завоевать не удается, надо обаять его отца, возможно, тем самым я их примирю, а заодно и привлеку к себе Генриха.


На следующее утро мадам Гонди отдавала распоряжения служанкам, пока они меня одевали. Я велела ей подобрать мне французский головной убор. Я носила волосы по моде итальянской замужней женщины, а француженки ходили в чепцах. По сути, это были вуали на твердых, изогнутых лентах из бархата или парчи, которые укрепляли на темени. Волосы при этом зачесывались назад. Не зря же я сказала королю Франциску, что теперь француженка. Шляпа должна стать предметным доказательством моей преданности новой стране.

Через несколько минут мадам Гонди появилась с белой вуалью на ленте сизого цвета. Ощущение от нее было странным: казалось, я готовлюсь к маскараду.

Двор вел себя в зависимости от поведения короля. Пробудившись, король встречался с секретарями и советниками. В десять часов шел к мессе, в одиннадцать сидел за завтраком в зале приемов. Он ел один, а аристократы, просители и слуги стояли, ожидая распоряжений. Часто епископ читал что-нибудь вслух, по выбору его величества. После король давал аудиенции или выслушивал жалобы. В полдень он скакал верхом, охотился, гулял или играл в теннис.

В тот день я следовала за королем в надежде встретиться с Генрихом, но ни он, ни его брат мне не попадались.

К полудню серые тучи наползли на ноябрьское небо, обещая дождь. Несмотря на плохую погоду, настроение у меня не испортилось. Мне страшно хотелось прокатиться на моем любимом Зевсе, чалом жеребце с черной гривой, который прибыл со мной во Францию. Надеялась я и на то, что муж окажется среди всадников.

Однако когда в назначенный час я зашла в конюшню, Генриха там не было. Не было ни дофина, ни юного Карла, ни придворных. За исключением грумов — один из них держал поводья беспокойного черного королевского коня — и его величества, в конюшне не было ни одного мужчины.

В тот момент короля развлекали пять прекрасных женщин. Все они смеялись и щебетали, словно яркие красивые птички, за исключением одной: та поднялась на скамеечку возле кобылы, собираясь забраться на мягкое, подобное трону седло, специально изготовленное для француженок-аристократок. Она стояла ко всем спиной, и король не упустил момент. Он обнял за талию другую женщину, темноволосую и статную, с ямочками на щеках. Король похотливо притянул ее к себе и вдруг ловко заснул руку в лиф и сжал ее грудь. Женщина ничуть не смутилась, даже когда подняла глаза и заметила меня.

— Сир! — воскликнула она с наигранным упреком и шаловливо хлопнула его по руке. — Ваше величество, какой вы нехороший мальчик.

— Такой уж уродился, — весело отозвался король, — и только поцелуй доброй христианской женщины спасет меня. Мари, дорогая, спасите.

Довольная, что женщина, садящаяся в седло, ее не видит, Мари быстро поцеловала короля в губы и покосилась на меня.

— Ваше величество, — громко произнесла я и присела.

Тут же пять пар женских глаз уставились на мою французскую шляпу.

— Доченька. — Улыбаясь, король взял меня за руку. — Какая вы сегодня модная, настоящая француженка. Добро пожаловать в нашу теплую компанию. Дамы, это моя дорогая дочь Катрин. Катрин, это мадам де Масси, герцогиня де Монпансье, мадам Шабо и мадам де Канапль.

Я кивнула по очереди каждой из них. У мадам де Масси, на вид лет восемнадцати, самой сдержанной из всех, были очень светлые волосы, а брови такие тонкие и бесцветные, что казались невидимыми. Мадам де Монпансье, уже сидевшая в седле, яркая женщина с квадратной мужской челюстью, вежливо поклонилась, но не смогла скрыть усмешки, заметив мое смущение при виде короля, шарящего рукой в женском лифе. Мадам Шабо, жена адмирала, слегка улыбнулась. Ее лицо приняло скучающее выражение. Мадам де Канапль — Мари, как назвал ее король — глядела на меня из-под тяжелых век.

Король показал на последнюю женщину, уже забравшуюся на серую кобылу.

— А это моя возлюбленная Анна, герцогиня д'Этамп.

Он посмотрел на нее с глупой влюбленной улыбкой.

Следом за ним все взгляды устремились на Анну. Герцогиня сидела на своем маленьком троне, согнутые в коленях ноги стояли на высокой подножке, юбки полностью их скрывали. Сама она в таком положении не могла дотянуться до поводьев, поэтому к ней подъехал грум и подал поводья.

Анна была хрупким, миниатюрным созданием с большими золотисто-карими глазами и накрашенным ртом. Губки у нее были пухлые и на удивление подвижные, они легко изображали презрение или недовольство. Волосы цвета меди на висках были собраны в мягкие, кудрявые облака, а на темени строго причесаны на прямой пробор. Лента французского чепчика из золотой филиграни походила на тиару. На Анне было платье с высоким воротником, отороченное мехом. Восторг короля она приняла как должное и, довольно улыбнувшись, вскинула голову.

Когда я приблизилась, она взглянула на меня, как кошка на мышь, рассмотрела мой простой бесформенный плащ и мой глупый французский чепчик, прикрывший итальянскую прическу, изучила мою смуглую кожу и выпуклые глаза.

— Мадам де Масси. — Я вежливо поклонилась. — Мадам Шабо. Мадам де Монпансье. Мадам де Канапль. — Затем я повернулась к герцогине и сказала просто: — Ваша светлость.

Губы герцогини сжались и напомнили мне розовый бутон. Судя по всему, она еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться: ее позабавил мой сильный акцент.

— Ваше высочество, — ответила она более сильным голосом, чем можно было ожидать от столь нежной гортани, — вы оказали нам честь, согласившись на совместную прогулку.

В этот момент ко мне подвели Зевса. Он приветствовал меня радостным ржанием. Я подбежала к коню, погладила его темную морду и шепнула на ухо, что скучала по нему.

— Что это такое?! — кивнула на мое седло герцогиня.

Король более вежливо повторил ее вопрос.

— Это мой собственный дизайн, ваше величество, — пояснила я. — Хочу садиться и ездить самостоятельно. Смотрите, я ставлю левую ногу в стремя, вот сюда, и берусь за луку седла…

Я вскочила в седло. При этом движении на долю секунды мелькнули мои икры в белых чулках.

— Я крепко сижу и не падаю.

Взяв поводья, я жестом отогнала грума, желавшего мне помочь.

— Превосходно! — воскликнул король. — Но ты наверняка не можешь скакать так же быстро, как мужчина.

— Отлично могу, сир, — заверила я.

— Но если скакать с такой скоростью, ноги будут на виду, — заметила Мари де Канапль.

— Жаль, — коварно протянула герцогиня, — что это будет отвлекать короля от такого красивого лица.

Мари улыбнулась; клыки у нее были острые, как у лисы.

Я вспыхнула от оскорбления и взглянула на короля, но тот не стал меня защищать. Как и все остальные, он ждал, как я отреагирую.

— Ваше величество, может, поедем? — предложила я.


Король повел нас в южном направлении от замка, к широкой реке.

Двигались мы страшно медленно. Грумы вели кобыл с сидящими на них женщинами. Наши с королем лошади нервничали. Чтобы развеять скуку, Мари поведала историю о том, как одна заблудшая молодая женщина, недавно появившаяся при дворе, пригласила своего возлюбленного на большой банкет. В то время как сидевший рядом муж спокойно угощался, любовник залез под стол и, спрятавшись под широкими юбками дамы, ублажал ее на протяжении всей трапезы.

Мы выехали на длинный деревянный мост. Переход занял у нас несколько минут. Я любовалась голубой водой, золотыми песчаными берегами, домами и церковными шпилями, холмами и большим белым прямоугольником замка, выделявшимся на фоне города.

Король начал скучать, он скользил взглядом по густым лесам, росшим вдоль реки. Как только мы перебрались на противоположный берег, он пустил лошадь рысью. Грумы ускорили шаг, и женщины закачались в седлах.

— Ваше величество! — крикнула герцогиня с явным раздражением. — Врач вообще не советовал вам сегодня верховую езду. Вы не должны себя утомлять.

Его величество рассмеялся, а потом закашлялся и, обернувшись на меня через плечо, улыбнулся.

— Катрин! Ну-ка посмотрим, умеешь ли ты скакать верхом наравне с мужчиной.

Улыбнувшись в ответ, я пришпорила Зевса.

Я думала, король устроит мне соревнование на открытой местности, вдоль берега. Он же скрылся в густом лесу. Глубоко вдохнув, я рванула за ним, как и он, игнорируя возмущение женщин, и ворвалась в лес с голыми буками, дубами и ароматными соснами. К счастью, деревьям было более сотни лет и ветви у них росли высоко, так что с седла меня не сшибло. Но все равно мне пришлось низко наклоняться, чтобы не разбить голову, — нелегкое дело для всадника, мчащегося галопом.

Король Франциск издал изумленный возглас, поняв, что я пустилась за ним вдогонку, и пришпорил своего жеребца. Не обращая внимания на холодный ветер, хлеставший меня по щекам, я следовала за королем по лесной чащобе. Из-под кустов выбегали зайцы и вылетали птицы. Король повернул и поскакал мимо виноградника. Я старалась не отставать и все же не сумела с ним сравняться. Шаг Зевса был короче, чем у огромного жеребца Франциска. Но и в этом случае я не хотела, чтобы он намного меня опередил.

Когда он сменил направление и снова нырнул в лес, я понеслась за ним, понуждая Зевса торопиться, пригибаясь под низко растущими ветвями сосен. Подняв глаза, я увидела, что король резко свернул: к нам направлялась герцогиня, а за ней — остальные женщины.

Король пригнулся, и его черный жеребец перепрыгнул через препятствие.

Ствол древнего дуба раскололся и повалился, преграждая дорогу. Голые ветки верхних сучьев зацепились за соседнее дерево.

Я заметила препятствие через секунду после того, как можно было увести лошадь в сторону от рухнувшего дерева и от других всадниц. Я знала возможности Зевса, но время для принятия решения истекло. Выбора у меня не было.

Мышцы коня напряглись подо мной; зрители охнули. Падение произошло, как и все падения, — быстро, я даже не успела испугаться. Мир закружился, я ощутила взмыленный бок Зевса, сломанные острые сучья дерева, холодную сырую землю.

Мгновение я не могла вздохнуть, а потом так же неожиданно стала глотать воздух.

Король склонился надо мной, его длинное лицо сделалось еще длиннее.

— Боже мой, Катрин! Как ты себя чувствуешь?

Герцогиня стояла подле него, ее губы сложились буквой «О». Другие дамы все еще сидели на лошадях.

Юбки мои задрались, взорам присутствующих открылась нижняя юбка, икры в чулках, панталоны до колена из тонкого итальянского кружева — изящное белье, выбранное Изабеллой д'Эсте. Я досадливо охнула и быстро одернула юбки.

Герцогиня поняла, что я не поранилась, и произнесла своим низким голосом:

— Вы и в самом деле отвлекли короля от вашего красивого лица. Такие изящные ножки.

Женщины сдержанно рассмеялись, глаза короля тоже смеялись, но он старался хранить серьезность.

Поднявшись, я оттолкнула протянутые руки грумов. Зевс дышал тяжело, но видно было, что он в восторге от хорошей пробежки. Юный грум держал его за поводья.

— Благодарю вас, ваше величество, я нормально себя чувствую.

Я стряхнула сухие листья со своей пелерины. Острая широкая ветка зацепилась за правый рукав и порвала его. Если бы меня не защитила толстая шерстяная ткань, я получила бы серьезное ранение, но я отделалась большим синяком. Мой французский чепец свалился; порванная вуаль развевалась на ветке, словно белый флаг. Один из грумов снял ее, словно трофей. Поскольку вуаль была испорчена, я сказала, что он может оставить ее себе.

Король взял меня за руку.

— Не могу поверить, что ты пыталась перемахнуть через это дерево. Тебе следует быть более осторожной.

— Моя лошадь хорошо подготовлена, ваше величество, — ответила я. — При других обстоятельствах Зевс легко бы перескочил через такое препятствие.

Лицо короля выразило любопытство. Он склонил голову набок, слабая улыбка тронула уголки губ.

— Ты что же, прыгаешь?

— Да. По крайней мере, прыгала до приезда сюда. Разве вы никогда не видели всадницу, преодолевающую изгородь?

Король тихо рассмеялся.

— Даже не знал, что такое бывает. Конечно, моя сестра всегда говорит, что женщины — дай им волю — будут охотиться лучше мужчин. — Он помолчал. — Возможно, я приглашу тебя с собой на охоту.

— Сир, этим вы очень меня порадуете.

На обратном пути он ехал рядом со мной. Мы выбрались из леса и продолжили путь в прежней утомительно медленной манере. Герцогиня о чем-то размышляла и отвергала попытки Мари затеять беседу. Когда мы достигли открытого травянистого речного берега, король повел нас к мосту, и тут герцогиня воспротивилась.

— Давайте поскачем по берегу, ваше величество, — предложила она с наигранной веселостью, — посмотрим, кто сможет с вами сравниться.

Король удивленно поднял брови.

— Анна, не глупи.

Герцогиня повернулась к груму, который держал поводья ее лошади, и скомандовала:

— Езжай быстрее. По берегу.

Грум нерешительно взглянул на короля. Тот не отдал никакого распоряжения. Тогда он снова посмотрел на герцогиню и повел ее лошадь рысью.

— Давайте, ваше величество, — подзадоривала герцогиня. — Догоняйте!

— Анна! — крикнул король, но она уже не слышала.

Лицо короля выразило слабую обиду, он пришпорил своего жеребца и устремился за герцогиней.

Я не стала соревноваться с Анной, а просто медленно ступала следом, король же пустил своего жеребца в легкий галоп и быстро поравнялся с кобылой герцогини. Он увлекся и сделал это с мальчишеским азартом.

— Быстрее! — подгоняла герцогиня грума. — Быстрее!

Увлеклись и другие женщины. Началось глупейшее состязание. Герцогиня далеко отстала от короля, другие женщины подскакивали на своих маленьких тронах. Герцогине не нравилась рысь, и она нервно понукала грума. Тому пришлось перейти на галоп. Анна нагнулась и ухватила кобылу за белую гриву.

Результат оказался предсказуемым. Я пришпорила Зевса, пустила его в галоп и подъехала в тот момент, когда грум заметил, что ведет лошадь без седока. Король, увлеченный игрой, весело умчался вперед.

Вскрикнув, я спешилась и подбежала к герцогине. Она лежала на боку. Ее юбки задрались, обнажив тонкие белые ноги и не только. Когда мадам Гонди впервые явилась помочь мне одеться, то высказалась о моих панталонах — не об их тонком кружеве и вышивке, а о том, что француженки их вовсе не носят. Сейчас я в этом убедилась. Герцогиня д'Этамп повернула голову, увидела, что обнажена, и одернула юбки. Я подавила улыбку. Оказывается, ее волосы не были светлыми от природы. Они были тускло-каштановыми, как у меня.

Анна не пострадала, ее головной убор остался на месте, но она не поднималась, пока не убедилась, что король заметил ее падение. Когда подъехали остальные, я протянула герцогине ладонь.

— Ну, — громко воскликнула я, — вижу, что и вы решили отвлечь короля от своего красивого лица!

Франциск и дамы захихикали. Анна встала, опершись на мою руку. Глаза ее яростно сверкали: моя издевка дошла до цели. Пытаясь разрядить обстановку, я сделала комплимент ее храбрости и постаралась на обратном пути держаться позади короля, чтобы герцогиня ехала рядом с ним.

Уже тогда я подозревала, что если испорчу отношения с Анной, то король мне этого не простит. И тогда я потеряю все.

ГЛАВА 18

В тот вечер Франциск устроил семейный ужин. За столом присутствовали его дети, сестра Маргарита, ее дочь Жанна, а также коннетабль — тучный, седовласый Анн де Монморанси. Он был посвящен почти во все, поскольку ему были доверены ключи от королевской резиденции. Королева Элеонора пришла со своей камеристкой, мадам де Пуатье. Мой муж присоединился к нам поздно. Он бросил враждебный взгляд на отца и уселся между мной и тетей Маргаритой. Я приветливо поздоровалась с Генрихом, но тот отвел глаза.

Король заговорил. Его впечатлило мое достойное поведение после падения и моя храбрость — женщина попыталась совершить трудный прыжок через препятствие. Описывая инцидент, он немного все приукрасил, с юмором описывая, как герцогиня отчаянно подпрыгивала на седле и в итоге с него свалилась. Разумеется, он не упомянул имя, а называл ее «одна из дам», чтобы не смущать королеву.

Генрих понял, какую даму отец имеет в виду, и, пока присутствующие смеялись, хмурился, слушая забавную историю.

Король также сообщил, что по просьбе «одной из дам» он отдал распоряжение сделать несколько копий такого седла, как у меня. Тогда «придворные дамы уже не отстанут от своего короля».

Королева Элеонора, мадам де Пуатье и коннетабль Монморанси язвительно усмехались, однако не осмелились выразить свое несогласие. Генрих морщился, его явно что-то угнетало. Я попыталась рассеять его дурное настроение и развеселить его, но чем больше я шутила, тем мрачнее он становился.

После ужина я нашла мужа во дворе, у лестницы, ведущей к нашим раздельным покоям. После того как Элеонора и дети короля скрылись на разных лестницах, я направилась к Генриху, собираясь побеседовать с ним наедине.

— Ваше высочество, — начала я тихо, — кажется, вы недовольны мной. Я вас чем-то обидела?

Генрих так быстро взрослел, что каждый день приносил новые изменения. Он был уже выше, чем при нашей первой встрече, нижняя челюсть вытянулась и потяжелела, и нос меньше бросался в глаза. Его лицо стало почти красивым. Раньше волосы у него были совсем короткими, но с нашей свадьбы так отросли, что теперь падали ему на воротник. Хотя борода его была все еще неровной, усы уже производили впечатление.

Я думала, что он покраснеет, начнет заикаться и постарается как можно быстрее ретироваться. Но он вдруг накинулся на меня.

— Эта шлюха, эта потаскуха… вы что, намерены с ней подружиться? Она же гадюка, мерзкое создание!

Я онемела и заморгала: до сих пор я ни разу не сталкивалась с его гневом, не слышала от него таких выражений.

— Мадам д'Этамп? — уточнила я. — Вы решили, что я с ней подружилась?

— Вы с ней катались.

У Генриха был холодный, обвиняющий голос.

— Король пригласил меня. Ее компании я не искала.

— Вы помогли ей, когда она упала.

— А что я должна была делать, ваше высочество? — удивилась я. — Плюнуть на нее, пока она лежала на земле?

— Мой отец — дурак. — Генрих дрожал. — Он позволяет себя использовать. Вы не можете представить… На коронации Элеоноры мой отец наблюдал за ее проездом по городским улицам из большого окна, при всех. И она… — Генрих не мог заставить себя произнести имя герцогини. — Она подговорила его сидеть вместе с ней на подоконнике. Она соблазняла его, заставляла делать ужасные вещи во время проезда королевы, и все это видели.

Генрих замолчал и уставился на меня, сверкая глазами.

— Значит, мне не следует кататься с его величеством, когда он меня приглашает? Таков ваш приказ?

Он резко повернулся и пошел к лестнице.

— Конечно же нет! — бросила я ему вслед. — Приказ означал бы, что вы считаете себя моим мужем, а мужу надлежит беспокоиться о жене.

Я прижала кулак к губам, сдерживая сердитые фразы, и побежала по другой лестнице в свои апартаменты. Промчавшись мимо фрейлин, я ворвалась в спальню, захлопнула за собой дверь и повалилась на кровать.

Не успело пройти несколько минут, как в дверь постучали. Думая, что это мадам Гонди, я велела меня не беспокоить.

Однако голос, раздавшийся за дверью, принадлежал сестре короля.

— Катрин, это Маргарита. Можно мне войти? — Я не ответила, и она тихо прибавила: — Я только что видела тебя с Генрихом. Мне бы хотелось помочь.

Я приоткрыла дверь, чтобы не кричать.

— Вы ничего не можете сделать, — заявила я. — Он меня ненавидит, и это окончательно.

— Ох, Катрин, все совсем не так.

Она говорила сочувственно, и я впустила ее в комнату. Маргарита подвела меня к кровати, усадила и сама опустилась на краешек.

— Мое слово ничего не значит, — пожаловалась я. — Но у меня нет ни к кому ненависти. Да, он красив, а я серая мышка. Это невозможно исправить.

— Чтобы я больше не слышала от тебя таких глупостей, — строго произнесла Маргарита. — Ты производишь отличное впечатление. К тебе все это не имеет никакого отношения. Ничего личного.

— Почему тогда он избегает меня?

Маргарита глубоко вдохнула, готовясь к длинному монологу.

— Ты знаешь, что герцогиня Милана была нашей прабабушкой. Поэтому король Карл вторгся в Италию, а за ним — король Людовик. Он потребовал наследственной собственности, которая по праву принадлежала Франции.

Я кивнула. Как и большинство итальянцев, я была воспитана в неприязни к французским королям за их вторжения, однако сейчас вынуждена была скрывать свои чувства.

— По этой причине девять лет назад и мой брат вторгся в Италию. Это было делом чести. — Маргарита помолчала. — Франциск очень смел, однако иногда бывает безрассуден. В Павии он сражался с армией императора Карла и повел за собой конницу, полагая, что противник отступит. Но жестоко ошибся. Его люди были убиты, сам он попал в плен. Целый год он томился в Испании, пока, согласно договору, его не освободили. Для обретения свободы брат был вынужден пойти на уступки. Одна из них — Бургундия. Другая — его сыновья: дофин Франциск и Генрих.

Я широко распахнула глаза.

— Их что, держали в плену?

Лицо Маргариты стало печальным. Она смотрела куда-то вдаль.

— Франции в отсутствие короля пришлось несладко. Он совершил много неприятных сделок: женился на овдовевшей сестре Карла Элеоноре, отдал Бургундию и… отдал сыновей.

Я вспомнила утро, когда проснулась в Поджо-а-Кайано и увидела повстанцев: всадники, выстроившись в шеренгу, сидели на лошадях против нашего дома. Вспомнила, как ночью вместе с Сильвестро ехала по улицам Флоренции, а на меня злобно скалила зубы разъяренная толпа.

Маргарита продолжила:

— Генриху едва исполнилось семь лет, когда его и дофина посадили в качестве узников императора, а взамен выпустили их отца. В Испании мальчиков держали четыре с половиной года. Францию Генрих покидал веселым мальчиком, немного застенчивым, иногда грустящим по матери, но счастливым. Ссылка все изменила. Король часто говорит, что из Испании ему прислали другого ребенка.

— Выходит, желание его отца захватить земли в Италии привело к заточению Генриха и его брата, а наш брак состоялся благодаря тому, что Папа пообещал королю эти земли?

Маргарита кивнула.

— Думаю, теперь ты догадываешься, почему король благоволит младшему сыну Карлу. Дофин простил своего отца, хотя и не забыл боли, но Генрих и не простил, и не забыл. Его ненависть к королю с годами не утихла, напротив, стала еще сильнее, особенно когда вас поженили. — Маргарита вздохнула. — Знаю, это обстоятельство не укрепляет твоего положения, но, возможно, если ты поймешь Генриха, тебе будет не так больно.

Я приложилась губами к большой гладкой руке Маргариты.

— Спасибо вам, — сказала я. — Я буду более терпимой. Надеюсь, вы меня немного утешили.


На следующее утро я отставила в сторону свою раненую гордость и попросила мадам Гонди принести французские эфемериды.[18] Я знала день рождения Генриха — 31 марта 1519 года, он был моим одногодком — и решила самостоятельно составить его натальный гороскоп: хотела изучить его характер.

В тот день я тенью следовала за королем. В десять часов сопроводила его на мессу, в одиннадцать услужливо стояла подле него за завтраком, слушая, как епископ читает из Фомы Аквинского. Делала я это не из желания приблизиться к королю и примирить его с сыном, хотя это тоже было частью моего замысла. Но прежде всего я стремилась понять, как осуществляется правление, мне надо было разобраться, как силы, сформировавшие народы, разделили детей и их отцов.

Во время завтрака король заметил меня и пригласил днем покататься. К трем часам я явилась в конюшню и очень развеселилась, увидев, что герцогиня сидит на поспешно сделанном дамском седле. Другие дамы вынуждены были ехать прежним манером, с помощью грумов, а мы с Анной скакали рядом с королем и строили планы на будущую охоту. Не сказала бы, что Анна относилась ко мне с теплом, но держалась вполне пристойно. Таким образом, я вошла в близкий круг короля.

В тот вечер семья вновь встретилась за ужином. Тетя Маргарита бросила на меня многозначительный взгляд. Я села подле нее.

Генрих снова на несколько минут опоздал. На этот раз он был не так резко настроен. Он извинился перед отцом и присоединился к нам. Я почувствовала большое облегчение, когда он любезно улыбнулся на мое приветствие.

После ужина мы отправились во двор, который освещали факелы, стоящие на ступенях. Лестницы уводили в отдельные апартаменты. Вечер был холодный, ясный и тихий. Люди негромко желали друг другу спокойной ночи. Генрих тихо окликнул меня, и я обернулась. Видно было, что он набирается храбрости. Смотрел он не на меня, а на звездное небо.

— Прошу прощения, ваше высочество, за мою вчерашнюю вспышку, — сказала я.

— Вам не за что извиняться, Катрин, — возразил он. — Это мне следовало просить у вас прощения за свой эгоизм и недоброе поведение с тех пор, как вы приехали.

Его глаза были совсем черными. До той минуты мне казалось, что они темно-карие.

Искренность мужа меня взволновала. Я подыскивала нужный ответ. На лестнице раздался смех Мадлен; они вместе с сестрой шли в свои комнаты, их сопровождала маленькая кузина Жанна. Затем мы услышали, как Монморанси позвал короля.

Генрих быстро огляделся и спросил:

— Могу я сопровождать вас в ваши покои? Мне нужно побеседовать с вами наедине.

— Да, — сразу согласилась я. — Разумеется, ваше высочество.

Мы поднялись по лестнице. Оба неловко молчали. Генрих вошел только в аванзал и уселся возле камина. Я жестом выпроводила своих фрейлин.

Когда мы остались одни, Генрих откашлялся. Теперь он смотрел на огонь.

— Прошу прощения за то, что не сдержался. Мадам д'Этамп крутит моим отцом, как хочет, она обидела многих придворных. Вчера вечером я думал только о своих чувствах, а до ваших чувств мне не было дела.

— Я Катрин, — отозвалась я. — То есть уже не итальянка.

Он смутился, щеки его покраснели.

— Теперь я это вижу. Вижу и то, что мой отец дурно обращается с королевой Элеонорой, игнорирует ее, хотя она мечтает обратить на себя его внимание. Когда она появляется, он ведет себя так, словно ее нет. — Генрих покачал головой. — Не желаю быть таким жестоким, как он.

— Элеонора — иностранка и не блещет красотой, — заметила я, — а ваш отец — жертва политических обстоятельств. Он не хотел на ней жениться.

— Во всем виновата его собственная жадность! — горячо воскликнул Генрих. — Ему нужна итальянская собственность, у него что-то вроде наваждения. В погоне за ней он опустошил королевскую казну и едва не погиб в Павии. Как дурак поскакал впереди войска, в гущу сражения.

Мой муж отвернулся, стараясь скрыть свое негодование.

— Генрих, этот гнев когда-нибудь вас разрушит. — Я помолчала. — Только вчера я узнала о вашем заточении в Испании.

Он быстро взглянул на меня.

— А вам говорили, как отец предал нас, сдал императору? Как обрек своих сыновей на смерть, на гниение?

— Нет, — пробормотала я. — Мне этого не говорили.

Генрих посмотрел на свои руки, сжал их в кулаки и снова уставился на огонь.

— Они совершили этот обмен на реке, — продолжил он. — Моя мать к тому времени уже скончалась, только мадам де Пуатье пришла проститься. Поцеловала меня в темя и заверила, что я скоро вернусь, а она будет считать дни. Меня с братом посадили в маленькую лодку. Испанцы ждали на другом берегу, но мы их не видели. Было раннее утро, стоял густой туман, однако я слышал, как плещет вода. Как только мы отплыли, я заметил отца. Он стоял на носу соседнего корабля, словно призрак в тумане, махал рукой и крестил нас. — Генрих тяжко и прерывисто вздохнул. — Поначалу испанцы обращались с нами по-доброму. Мы жили во дворце с сестрой императора, королевой Элеонорой. Потом неожиданно нас отправили в крепость, в отвратительную комнатушку с грязным полом. Окон не было. Если мы произносили хоть слово по-французски, нас били, мы обязаны были изъясняться только по-испански. Когда я достаточно изучил язык и смог спросить охранника, почему с нами так поступают, он ответил, что мой отец нарушил условия своего освобождения. Он обещал, что, когда его отпустят, он поедет в Бургундию — готовить ее для мирной сдачи императорскому войску. Вместо этого отец подготовил ее к войне. Он не собирался дарить Бургундию императору. При этом знал, что у испанцев его сыновья.

Я глубоко вздохнула. Теперь я ясно поняла политическую целесообразность действий короля. Он делал все, чтобы император не убил его сыновей, но и понимал также, что переход к императору Бургундии, этого оплота и сердца нации, будет угрозой для всей Франции. Впрочем, поступок короля не стал от этого менее страшным и жестоким. Я поднялась со стула, преклонила колени перед Генрихом и взяла его сжатый кулак. Муж дернулся от неожиданности: он так погрузился в воспоминания, что мое прикосновение его испугало. Впрочем, он позволил мне осторожно раскрыть его пальцы и поцеловать ладонь.

— Генрих, — прошептала я, — у нас так много общего, у меня и у вас. — Заметив любопытство в его глазах, я пояснила: — Я провела три года в плену у флорентийских повстанцев.

Его губы разжались, он изумленно заморгал.

— Никто не говорил мне, — сообщил он. — Никто не смеет напоминать мне о моем заточении. Возможно, поэтому они молчат и о вашем.

Он схватил меня за руку и крепко сжал ее. Затем поднял глаза, и я поняла, что он впервые видит меня, Катрин, а не племянницу Папы, иностранку, навязанную ненавистную жену.

— Катрин, мне очень жаль. Я никому бы не пожелал… Это было ужасно?

— Временами. Я всегда боялась за свою жизнь. Меня тоже предали. Мои собственные кузены сбежали и оставили меня, зная, что я попаду в плен. Один из них сейчас правит Флоренцией. Но я не хочу тратить годы на ненависть.

— Я пытался уйти от ненависти к отцу, но один его вид наполняет меня злобой, — пожаловался Генрих.

— Он вам нужен, — мягко сказала я. — Он ваш отец и король.

— Конечно. — Мой муж опустил голову. — Я ненавижу его лишь потому, что очень люблю своего брата. Когда испанцы мучили дофина, они представляли, что мучают короля, потому что брат — будущий правитель Франции. За это они его и выделили. Они его осквернили. — Голос Генриха дрогнул. — Иногда приходили сразу пятеро. Это бывало по ночам, после пьянки. Мы были изолированы, нас поселили в горах, никто не слышал его криков, кроме меня. — Генриха передернуло, черные глаза повлажнели. — Я пытался остановить их. Пытался драться. Но я был слишком мал. Они смеялись и отшвыривали меня в сторону, как котенка.

Генрих всхлипнул. Я поднялась, обняла его за плечи и поцеловала в макушку. Он прижался лицом к моей груди. Слова его звучали глухо.

— Как люди могут быть такими жестокими? Почему они так жаждут мучить других? Мой нежный добрый брат, он может простить их всех. Но я не могу… А наш отец ненавидит нас, потому что каждый раз, когда он на нас смотрит, он вспоминает о своем проступке.

— Тсс! — остановила я. — Ваш брат Франциск каждое утро просыпается счастливым. Он давно отпустил от себя свои страдания. Ради него вы должны сделать то же самое.

Мой муж поднял на меня глаза. Я обхватила ладонями его разгоряченное мокрое лицо.

— Вы такая же, как он: добрая и мудрая. — Генрих дотронулся до моей щеки кончиками пальцев. — Ваша душа так прекрасна, что все другие женщины двора по сравнению с вами ничтожны.

Я замерла. Не помню, кто сделал первое движение, но мы страстно поцеловались и упали возле камина. Я подняла свои юбки, стащила панталоны и бросила их так небрежно, что они прилетели Генриху на голову. Он захохотал.

Когда он овладел мной, я была готова. Я отдалась ему с дикой страстью. Никто не говорил мне, что женщины могут получать такое удовольствие от полового акта, и я узнала об этом в тот день с изумлением и восторгом. Наверное, я довольно громко кричала, потому что Генрих ехидно посмеивался.

Когда мы выдохлись, я позвонила фрейлинам и приказала себя раздеть. Мадам Гонди сходила за одним из слуг Генриха, и его тоже раздели. Когда слуги оставили нас, мы, обнаженные, легли в мою постель. Я позволила себе то, чего так долго желала с момента приезда во Францию. Я гладила тело мужа. Он был очень высок, в отца, у него были длинные красивые ноги и руки. А он гладил меня — мою грудь, ноги, сильные и изящные, — и приговаривал, что они совершенны.

— Ты такая смелая и хорошая. Ты вынесла тюрьму, приехала во Францию, чужую страну, и была так терпелива со мной… — Генрих лег на бок и посмотрел мне в лицо. — Хочу быть таким, как ты. Бывают моменты, когда мне кажется, что я схожу с ума.

— Ты несчастлив, — возразила я. — А это не одно и то же.

— Но я помню все ужасные вещи, через которые пришлось пройти брату, и я опасаюсь, что все повторится. Я так боюсь, что не могу никому доверять, даже с тобой не могу быть вежливым…

— Этого больше не повторится, — заверила я. — Все в прошлом.

— Откуда ты знаешь? Если отца снова возьмут в плен, если что-нибудь произойдет с Франциском… Наверное, все будет по-другому, но может стать еще хуже.

Он повернулся на спину, от дурных мыслей глаза его расширились. Я его обняла.

— Ничего плохого с тобой не случится, — шепнула я, целуя его в щеку, — потому что я этого не допущу. Позволь мне родить от тебя детей, Генрих. Позволь мне сделать тебя счастливым.

Лицо его расслабилось, приняло доверчивое выражение. Я положила голову ему на плечо, а он ответил:

— Ох, Катрин… я мог бы полюбить тебя. Я мог бы легко тебя полюбить…

Он уснул. А я, совершенно счастливая, упивалась его близостью. Переполненная блаженными мыслями, я погрузилась в сон.

Посреди ночи я проснулась от непонятной паники, подняла голову с плеча Генриха и посмотрела на него. Перед глазами стояло лицо из ночного кошмара, вскипая, с него капала кровь.

«Catherine. Venez a moi. Aidez-moi».

В тот момент я осознала цель своей жизни.

— Я услышала тебя издалека, в Италии, мой милый, — пробормотала я. — Ты звал меня, и я пришла.

При звуке моего голоса Генрих зашевелился и уставился на меня черными, словно Крыло ворона, глазами.

Он лежал возле меня, но когда с первыми лучами солнца я проснулась, его уже не было.

ГЛАВА 19

Увидев, что Генрих ушел, я тихо поднялась, стараясь не разбудить спящую в соседней комнате мадам Гонди.

Обнаружив в королевской библиотеке три книги Корнелия Агриппы, я принесла их к себе в крошечный кабинет и начала листать первый том. Я уже не верила в совпадения. Обстоятельства не случайно свели меня с Генрихом и с шедевром Агриппы на библиотечной полке его величества.

Сначала я не решалась изготовить талисман. Сомневалась, что в книгах содержится вся необходимая информация, которая позволит мне вступить в контакт с нематериальным миром. Но желание помочь Генриху и книги Агриппы под рукой убедили меня в том, что сама судьба повелевает мне сделать это.

Я нашла то, что хотела, во втором томе: Ворон — это созвездие возле Лебедя. Его звездами управляют мрачный Сатурн и кровожадный Марс, но, соединяясь в Дженахе, они, по словам Агриппы, «обретают способность отгонять злых духов» и защищать от «недобрых людей, дьяволов и ветров».

Для талисмана требовалось: рисунок ворона; камень — черный оникс; растение — желтый нарцисс, лопух или окопник; животное — лягушка, главным образом ее язык. В ночь, когда Дженах благоприятно встанет относительно Луны, на камне нужно поставить печать, после чего его следует окурить и освятить.

Таким был мой план. Я должна была подыскать кольцо соответствующего размера, сделать изображение ворона, подобрать камень, траву, отловить лягушку и провести церемонию. Но сначала нужно было проследить за передвижением Дженаха и определить, когда он займет благоприятное положение к Луне.

Я верила, что кровавый груз, который так долго на меня давил, скоро будет снят. Мне и в голову не приходило, что я делаю еще один шаг к центру мрачного и расширяющегося колдовского круга.


Пока фортуна мне благоволила, Флоренции явно не везло. Я получила послание от любимого кузена Пьеро. Он жил в Риме с отцом и братьями, из Флоренции им пришлось бежать. Сандро оказался страшным тираном, он очень подозрительно относился к родственникам. Дошло до того, что он обвинил Пьеро в попытке захвата власти. Тех, кто лишился доверия Алессандро, по его распоряжению казнили или заточили в тюрьму. Кто-то просто исчез.

«Хорошо, что вы с Ипполито вдали от него, — писал Пьеро, — иначе вас бы уже не было в живых». Многие покинули Флоренцию из страха или в знак протеста, потому что поползли слухи о том, что армия осадит город.

Я тотчас ответила Пьеро и пригласила его во Францию вместе с семьей. Мне очень хотелось их увидеть, а еще больше хотелось, чтобы они увидели мое счастье.

В короле Франциске я обрела отца, о котором всегда мечтала. К моему восторгу, он звал меня на свои утренние встречи с советниками, чтобы я постигала искусство управления страной. Я внимательно наблюдала за тем, как король работает с парламентом, казначейством и Большим советом.

Каждый день за завтраком король сажал меня рядом с собой. Это была особая честь. Когда королевский чтец молчал, мы обсуждали с его величеством строительство Фонтенбло, думали, какого итальянского специалиста лучше нанять для выполнения того или иного проекта. Иногда делились мнениями о прочитанных книгах.

Он относился ко мне с не меньшей любовью, чем к собственным дочерям, которых регулярно навещал. Король сажал обеих себе на колени, пока они не выросли и уже там не помещались. Когда он смотрел на нас, я замечала в нем того же живого любящего мальчика, каким мне казался Генрих. Однако в государственных делах король был беспощаден: благополучие нации было для него превыше всего.

И хотя я часто слышала о его неутомимом сладострастии, свою семью он от этого ограждал. Тем не менее случалось, что я заставала его врасплох, когда он запускал руку в лиф придворной дамы либо задирал кому-нибудь юбку. Мадам Гонди как-то обмолвилась, что, когда только появилась при дворе, его величество затаскивал ее в уголок и ласкал, уверяя, что не может жить без ее любви.

— И вы уступили? — изумившись, спросила я.

— Нет. — Мадам Гонди улыбнулась. — У его величества слабость к женщинам, а если женщина плачет, он становится совершенно беспомощным. Когда я заплакала и сказала, что обожаю своего мужа и не могу его предать, его величество принял мое объяснение и, извинившись, прекратил свои домогательства.

Такие истории меня беспокоили, но я находила для короля извинения, потому что очень к нему привязалась.

Мне казалось, что Генрих нуждается в моей любви. Встречаясь со мной глазами, он смущенно, хотя и не без робости, улыбался. И приходил в мою спальню, правда не слишком часто.

Я была сильно влюблена и теперь понимала его боль: гнев его родился из любви и желания защитить. Если упоминание об итальянской кампании вызывало в его глазах вспышку гнева, то только потому, что он беспокоился, как отразится на его брате следующая война.

Король наконец публично озвучил все детали нашего брачного договора: Папа Климент уже заплатил половину астрономической суммы в качестве моего приданого. В дополнение Климент и король Франциск провозгласили Генриха герцогом Урбино, поскольку он на мне женился. Милан, Пьяченца и Парма должны были стать нашими. Его святейшество Папа закрепил наши права на эти территории и пообещал на случай войны предоставить нам дополнительные военные силы.

Франциск I начал создавать армию.

Он снялся с места и с двором направился в Париж. В сравнении с Римом город занимал меньшую площадь, но был в десять раз многочисленнее. Узкие улицы постоянно были заполнены народом; дома жались один к другому. Весна принесла очаровательную погоду, наполненную благоуханием цветов. Впрочем, небо в любой момент могло разразиться сильным дождем. Сена, серо-зеленая в облачную погоду и серебристая на солнце, была слишком мелкой для судоходства. В некоторые дни река обнажала столько золотых проплешин, что мне казалось, я спокойно могу перейти ее вброд. Река разрезала город пополам. Посредине находился остров Сите, на нем высился величественный собор Нотр-Дам и легкая очаровательная часовня Сент-Шапель с круглыми витражами.

Их шпили я видела из высоких узких окон Лувра. Эта королевская резиденция нравилась мне меньше других. Она была старой, тесной, с крошечными помещениями. За несколько столетий королевский двор разросся, и места в Лувре для него не хватало. Увеличить количество комнат можно было единственным способом: уменьшить размер каждой из них. Перед дворцом был мощеный двор, а не обширный зеленый луг, как перед загородным замком.

Сам город привел меня в восторг. Париж не такой утонченный, как Флоренция, и не такой пресыщенный. Он излучает очарование, привлекающее к себе талантливых мастеров из всей Европы. Благодаря королю Франциску, который пожелал пригласить во Францию лучших художников, архитекторов и ювелиров, здесь потрудилось множество итальянцев. Куда бы я ни направлялась, я видела строительные леса и слышала спор двух итальянцев, как лучше украсить или видоизменить какой-то элемент старого дворца.

В своем тесном кабинете в Лувре я черными чернилами нарисовала на пергаменте ворона. Парижский ювелир дал мне полированный оникс; аптекарь приготовил горстку молотого кипариса, что соответствовало природе Сатурна, а также ядовитый корень чемерицы — соответствие Марсу. Я нашла мальчика, который согласился убить для меня лягушку и вырезать у нее язык. Лишних вопросов он мне не задал. Камень, благовония и язык я спрятала в тайник за деревянной обшивкой стены у стола. Язык там потемнел и усох.

Я вычислила движения Дженаха по ночному небу и подсчитала, когда он соединится с Луной. Самое благоприятное время должно было наступить через несколько месяцев.

Значит, мой камень Козимо Руджиери приготовил заранее, за недели, а может, и за месяцы. Он знал, что талисман мне понадобится, и просто ждал случая преподнести его.


Весной 1534 года мы недолго оставались в Париже. Королю, как и мне, не нравились условия проживания, так что вскоре мы переселились в замок Фонтенбло, к югу от города.

Если Лувр был самой маленькой королевской резиденцией, то Фонтенбло, напротив, оказался самой большой. Массивное четырехэтажное каменное здание было построено в форме овала и имело внутренний двор. Там можно было разместить деревню, а вот для двора короля Франциска места не хватило. Пришлось переделывать западное крыло. Франциск нанял знаменитого Фиорентино писать фрески, которые затем украсили позолоченными рамами. Под наблюдением короля и благодаря знаменитому ювелиру Челлини дворец засверкал.

Я пригласила Челлини в свой кабинет и показала ему рисунок золотого кольца, в которое надо было вставить камень. Когда работа была выполнена, я хорошо ему заплатила и спрятала кольцо в тайнике вместе с остальными своими секретами.

За весной настало лето, а за ним и осень. Все свободное время король охотился. Его сопровождала La Petite Bande[19] — так он называл придворных дам. Теперь все мы пользовались дамскими седлами, и каждая женщина старалась угнаться за королем.

Как-то в конце сентября мы преследовали оленя. Я веселилась, мне было хорошо в моей новой жизни. Погода стояла отличная — солнце и приятный ветерок. Мы с Анной, смеясь, галопом пустились за королем.

Вдруг зазвонил колокол, возвещая, что умер какой-то важный человек. Мы прекратили охоту и вернулись, притихшие и любопытные. Главный конюх не знал, что случилось.

Я спешилась и направилась в свои комнаты. Мадам Гонди ожидала меня в дверях. Слезы частично смыли ее румяна, оставив белые дорожки на щеках. Другие дамы и слуги плакали.

— В чем дело? — спросила я.

Мадам Гонди перекрестилась.

— Ваше высочество, мне так жаль, что именно я сообщаю вам это. Ваш дядя, его святейшество…

Я была потрясена, однако не заплакала. Любому верующему тяжко принять весть о смерти Папы, к тому же он был моим родственником. Но я все еще обижалась на него за то, что на роль правителя Флоренции он выбрал своего незаконнорожденного сына Алессандро.

Как только шок прошел, мне стало не по себе: Климент умер, заплатив лишь половину моего приданого, и его обещание военной помощи королю Франциску не было исполнено. В часовне я молилась, чтобы его наследник стал другом мне и Франции, но Бог никогда меня не слышал.


Через семь дней после кончины Климента Луна поднялась вместе с Дженахом. В сорок три минуты после полуночи я пробралась в свой кабинет без окон и открыла ключом потайное отделение.

Письменный стол я превратила в самодельный алтарь с кадилом в центре, перед которым положила рисунок с вороном. В кадиле я разожгла уголь, насыпала в пламя кипарисовую стружку и сухие листья чемерицы. Сразу появился ядовитый дым, из глаз моих потекли слезы. Я взяла шило и полированный оникс. На оборотной стороне камня, держа его в дыму и повторяя имя звезды, я вырезала символ Дженаха. Используя прекрасные щипцы Челлини, я поместила камень в кольцо и с силой вдавливала в золотые зубцы, пока оникс прочно не закрепился.

Все прошло непримечательно, без вмешательства потусторонних сил. Я повторила ритуал окуривания ладаном и призвания к Дженаху семи ночей, в сорок три минуты после полуночи. Раньше я беспокоилась, что не смогу встать в назначенное время, однако все получилось.


Через две недели Папой назначили Алессандро Фарнезе. Он взял имя Павел III. Если его избрание и причинило королю Франциску некоторое беспокойство, то его величество никак этого не показал и относился ко мне так же тепло, как прежде. В последний день октября, в канун Дня всех святых, мы вместе сидели за завтраком, оживленно говорили о произведениях Рабле и рассуждали, почему они еретические. Затем я отправилась в конюшню, собираясь прогуляться с королем и его «бандой». На душе у меня было легко.

Когда я приблизилась, то увидела, что дамы — за исключением Анны — торопятся назад, к дворцу, и лица их искажены страхом. Мари де Канапль отчаянно махала руками. Я не поняла, о чем она пытается меня предупредить.

В конюшне грумы загоняли испуганных лошадей в стойла. Возле входа находились три человека: коннетабль Монморанси, герцогиня д'Этамп и король. Герцогиня молчала, она была растеряна. Монморанси, величественный и неподвижный, смотрел в землю.

Король орал и рубил воздух хлыстом. Он ударил им одного из грумов, который управлялся не так быстро, как хотелось королю. Парень вскрикнул и отскочил.

Я остановилась поблизости. Герцогиня широко раскрыла глаза и попыталась жестом отогнать меня.

— Ничего! — вопил король, брызгая слюной.

Он снова рассек воздух хлыстом, потом стал колотить им землю. Полетела сбитая трава.

— Она ничего мне не принесла! Ничего! Явилась голая, эта девчонка!

Я отпрянула. Франциск заметил это движение и стал на меня наступать, в его интонациях слышалась угроза.

— Совершенно голая, понимаете? — У него сорвался голос. — Голая.

Я все поняла. Низко поклонившись, я повернулась и зашагала обратно, стараясь изо всех сил не терять достоинства.


Мезальянс. Французы употребляют это слово, имея в виду неравный брак. Это слово было у всех на устах — у придворных, у слуг, хотя никто не осмеливался произнести его при мне.

Французы меня терпели, но никогда не любили. Я была для них необходимым злом — простолюдинкой, которая дала обещание, но не сдержала его. Не принесла золота обанкротившейся нации, не дала солдат, чтобы мечта Франциска завоевать Италию исполнилась. Так легко было отставить меня в сторону, ведь ребенка я еще не родила.

Мадам Гонди, моя усердная шпионка, открыла теперь правду: французы любили Флоренцию за ее искусство, за чудесные ткани, за литературу, но в то же время и ненавидели. Они считали нас людьми, готовыми воткнуть нож в спину, арестантами, унаследовавшими склонность к убийствам. Мы были опасны даже для собственных семей и друзей. Большинство придворных желали моего отъезда. До моего появления они клялись, что скорее сломают себе колени, чем станут приседать перед ребенком иностранных торговцев.

Но я страстно любила Генриха. Во Франции я вела жизнь, которая меня полностью устраивала, и другой жизни для себя не хотела, особенно когда Флоренция больше мне не принадлежала.

На следующее утро я показалась на мессе вместе с королем, потом разделила с ним завтрак, а днем, высоко подняв голову, пошла в королевскую конюшню.

Там уже были король Франциск, тоненькая элегантная герцогиня и пухленькая Мари де Канапль. Они мне улыбались, но лишь из вежливости. Я снова сделалась неудобной.


Вскоре кольцо Генриха с талисманом было готово. Я решила подарить его вечером, когда мы будем вдвоем в моей спальне. Генрих поднялся с постели и натянул трико. Я сидела на кровати, все еще нагая. Распущенные волосы спускались до талии.

Прежде чем он взялся за колокольчик, собираясь вызвать слугу, я сказала:

— У меня есть для тебя подарок.

Он слегка улыбнулся и с любопытством взглянул на меня. Я быстро прошла к шкафу, вынула бархатную коробочку и протянула мужу.

Его улыбка сделалась шире, лицо стало радостным.

— Как это мило!

Генрих открыл коробочку и вынул талисман, завернутый в алый бархат.

— Кольцо, — пробормотал он.

Лицо его выразило сдержанное удовольствие, но между бровями появилась легкая складка. Кольцо было очень простое — золотое, с маленьким ониксом. Такое украшение больше подходило торговцу, чем принцу.

— Красивое. Спасибо, Катрин.

— Ты должен постоянно его носить, — заявила я. — Даже когда спишь. Обещай мне.

— Это кольцо должно напоминать о твоей преданности? — уточнил он.

Я не стала кокетливо улыбаться, не стала его дразнить, как следовало бы, я просто молчала.

На его лицо легла тень.

— Это какая-то магия?

— В нем нет ничего плохого, — быстро заверила я. — Кольцо принесет лишь удачу.

Генрих поднес кольцо к лампе. В его глазах я заметила подозрение.

— Для чего оно?

— Это оберег, — пояснила я.

— А как оно было сделано?

— Я сделала его сама и могу поклясться: в нем нет никакого зла. Я воспользовалась силой звезды. Ты же знаешь, как я люблю изучать звездное небо.

Уголок его рта изогнулся в скептической усмешке.

— Катрин, ты не думаешь, что это суеверие?

— Уступи мне. Пожалуйста. Я просто пытаюсь тебя защитить.

— Я молод и здоров. Не хочу оскорблять твои чувства, но это глупость.

Генрих спрятал Крыло ворона в коробочку и поставил на стол.

— Ты мне снился, — наконец сообщила я. — Много раз являлся в ночных кошмарах. Возможно, их прислал мне Господь, чтобы я отвела от тебя угрозу. Возьми кольцо, Генрих, умоляю. Я долго над ним трудилась.

Он вздохнул.

— Хорошо. Я буду его носить только ради твоего успокоения. — Он надел кольцо на палец и поднес руку к лампе. — Полагаю, оно не причинит мне вреда.

— Спасибо, — поблагодарила я и поцеловала мужа.

Моя работа была сделана. И неважно, что меня ждет, главное — Генрих в безопасности.


Наступил новый год. Король все больше от меня отдалялся, а герцогиня и ее дамы шептались друг с другом в моем присутствии. Стоило мне войти в комнату, как все замолкали.

В октябре 1535 года умер миланский герцог, не оставив наследника. Город был открыт для разграбления. Даже без помощи Папы король Франциск не смог удержаться от искушения и послал в Милан свою новую армию.

В ответ император Карл захватил Прованс на юге Франции.

Король желал сам воевать против имперских захватчиков, но коннетабль Монморанси убедил его не делать этого, деликатно умолчав, что, когда король в прошлый раз повел за собой войско, его взяли в плен. К всеобщему облегчению, король назначил главнокомандующим опытного и осторожного Монморанси.

Но Франциску хотелось быть ближе к фронту. Летом 1536 года он и его старшие сыновья отправились в путешествие, и я тоже, вместе с несколькими придворными. Сначала мы оставались в Лионе, затем поехали в Турнон, далее в Баланс, что в Миди — так французы называют южные районы. Мы передвигались за фронтом, держась на безопасном от него расстоянии.

Дофин остался в Турноне — лечить легкую простуду. Излишняя предосторожность, на которой настоял король. Провожая нас, юный Франциск пошутил по этому поводу, и я смеялась, сидя в удалявшемся экипаже.

В Валансе мы с мадам Гонди катались верхом по сосновому и эвкалиптовому лесу, вдыхая запах лаванды, раздавленной копытами лошадей. Никогда еще я не ездила у берега Роны. Над нами носились тучи комаров. Солнце и река вступили в сговор и измучили нас страшным зноем. Мы остановились в поместье на мысу. Сверху открывался вид на долину и реку. По вечерам, когда жара немного спадала, я забиралась с вышиванием на подоконник в комнате, примыкавшей к апартаментам короля. Окно смотрело на реку.

Король подолгу беседовал в своем кабинете с советниками и, как ни странно, с Генрихом. Во всех других отношениях мой муж с отцом не общался, ели они отдельно, от аудиенций отказывались, даже мессу пропускали. Кардинал Лотарингский, один из советников, прерывал длинные совещания, чтобы отпустить королю грехи и причастить его.

Так продолжалось в течение недели, пока как-то утром я не проснулась в своей кровати от разрывающего сердце крика. Набросив на себя пеньюар, я помчалась вниз.

В аванзале возле королевских апартаментов я остановилась на пороге и увидела кардинала Лотарингского. Хотя еще только занимался рассвет, он был уже одет в свое алое облачение и шапочку, но не успел побриться. Первые лучи солнца осветили на его щеках седую щетину. При моем приближении он обернулся, в его глазах застыл ужас.

Возле окошка, у которого я обычно занималась вышиванием, стоял на коленях король. Поверх ночной рубашки накинут халат, волосы не причесаны. Он вдруг схватился за голову, словно хотел выбить оттуда горе, потом так же быстро склонился головой к бархатной подушке.

— Господи! — причитал он, простирая руки к небу. — Господи, почему ты не забрал меня? Почему не меня?

Он захлебнулся слезами.

Я тоже заплакала. Это было не отчаяние командира, а горе отца. «Бедная милая Мадлен, — подумала я. — Она всегда была такой болезненной». Я шагнула к его величеству, но кардинал резко махнул рукой.

Король приподнял голову так, чтобы были понятны его слова.

— Генрих, — простонал он. — Приведите мне Генриха.

Кардинал исчез, но его миссия оказалась ненужной — через несколько секунд Генрих появился сам. Он был полностью одет и готов действовать. Значит, он тоже услышал крики короля. Генрих переступил порог, и мы оказались плечом к плечу. Он устремил на меня вопросительный взгляд, на который у меня не было ответа.

Заметив согбенного несчастного отца, Генрих подскочил к нему и спросил:

— В чем дело? Отец, что случилось? Это Монморанси?

— Генрих… — Голос короля дрожал. — Мой сын, мой сын. Твой старший брат умер.

Франциск, улыбающийся золотоволосый друг. Комната закачалась, я взялась за дверь, чтобы не упасть, из глаз моих хлынул поток слез.

— Нет! — бросил Генрих и собрался ударить отца.

Король вцепился в его запястье и крепко сжал. Генрих старался вырваться. Оба дрожали. Вдруг Генрих опустил руку и закричал:

— Нет! Нет! Как ты можешь говорить такое? Это неправда, неправда!

Он схватил стоявший поблизости стул и перевернул его с такой силой, что тот с треском полетел по каменному полу. Затем попытался то же самое проделать с большим тяжелым столом, но не получилось, и он сам повалился на пол.

— Ты не можешь его забрать, — всхлипывал он. — Я не позволю тебе его забрать…

Я подбежала к нему и обняла.

Генрих обмяк. Глаза его приняли отсутствующее выражение. Такой взгляд я видела лишь однажды. Он свидетельствовал об отчаянии. Его дух был сломлен, и у меня не было средства восстановить его.

Подведя мужа к отцу, я отошла к порогу — оставила их наедине с горем. Я была человеком со стороны и не могла полностью разделить с ними трагедию.

Как только король снова обрел дар речи, он сказал:

— Сын мой, теперь ты дофин. Ты должен стать таким же достойным, каким был твой брат Франциск. Таким же добрым, чтобы тебя любили не меньше, чем его. Пусть никто не пожалеет, что ты стал первым наследником престола.

Тогда мне показалось, что его величество — жестокий и неразумный человек: как он может думать об этом в такой ужасный момент?! Как можно вспоминать о политике, когда твой сын мертв? Несколько дней я придерживалась того же мнения, пока мы не положили бедного Франциска во временную могилу.

И пока мадам Гонди, рассуждая о каком-то тривиальном деле, не назвала меня Madame la Dauphine.[20]

От этого обращения у меня перехватило дыхание, но не потому, что я жаждала власти, которая придет со статусом королевы, и не потому, что я боялась этого, просто я поняла: астролог и колдун Козимо Руджиери знал все с самого начала и ни в чем не ошибся.

ГЛАВА 20

Я отправила Козимо Руджиери еще одно письмо. Объяснила свои новые обстоятельства и попросила приехать ко мне и сделаться моим главным астрологом. Впрочем, особой надежды я не питала: Руджиери то ли умер, то ли сошел с ума, однако мне не к кому было больше обратиться. Вместе с возросшей властью возросла и уязвимость. Я, как и Генрих, мало кому могла довериться. Одним из таких людей был Козимо, который давно доказал свою лояльность.

Мне было не по себе, что неудивительно.


Причины смерти молодого Франциска казались мне достоверными, но король с советниками и придворными считали иначе.

Оставшись в Турноне, Франциск вроде бы шел на поправку. Он чувствовал себя настолько хорошо, что в один из самых знойных августовских дней пригласил своего придворного сыграть с ним в теннис. Дофин легко взял партию.

После, однако, ему стало трудно дышать. Решив, что это из-за жары, он приказал графу Себастьяно Монтекукколи принести стакан холодной воды. Выпив, дофин слег в жестокой лихорадке. Его легкие заполнила жидкость. Один врач поставил диагноз «плеврит», другой в этом усомнился. Спасти Франциска не удалось.

Возможно оттого, что Монтекукколи был флорентинцем и приехал во Францию в составе моей свиты, Генрих не мог на меня больше смотреть и перестал посещать мою спальню.

Король погрузился в отчаяние, у него недоставало сил обвинять кого-то в своих страданиях. Монтекукколи был удобной мишенью, и его заподозрили в отравлении. Как же иначе, ведь он итальянец! После ареста обыскали его апартаменты и обнаружили книгу о свойствах химических веществ, а также документ, гарантирующий ему свободное поведение на территории империи. Гибель его была неизбежной.

Монтекукколи хотел, чтобы его быстрее казнили: он боялся пыток, заготовленных для людей, подозреваемых в убийстве королевских особ, а потому немедленно признался, что шпионил в пользу императора Карла и следующей его жертвой должен был стать сам король.


Седьмого октября на небе не было ни тучки. Я поднялась на только что построенное возвышение — от него еще пахло сосной — и встала за королевой Элеонорой и Дианой де Пуатье. За мной, держась за юбку, последовала Маргарита. Скоро ей должно было исполниться тринадцать лет. Мы приехали в Лион, город неподалеку от Валанса. Здесь король мог получать важные известия о ходе войны. Лион находился на порядочном расстоянии от театра военных действий, а значит, все могли чувствовать себя в безопасности.

На возвышении нас дожидалось более двухсот придворных. Все были в трауре, как и угольно-черные лошади, покрытые черными чепраками. Четыре жеребца нервно расхаживали по пустой площади. Темный фон разбавила только мадам де Пуатье — надела под черное платье белую нижнюю юбку и повязала на голову серую ленту. Ее духи сильно пахли ландышем, и этот аромат казался вызовом мрачному ритуалу.

Нам, особам королевской крови, — как и мадам де Пуатье — подали кресла, тем не менее мы остались на ногах: ждали, когда придет король с двумя сыновьями.

Карл первым взобрался на возвышение. Ему только что исполнилось четырнадцать. За последний год он подрос и был теперь всего на полголовы ниже короля. Как и покойному брату, ему в наследство от матери достались светлые волосы, голубые глаза и круглое красивое лицо.

Вслед за ним явился король. За прошедшие два месяца его виски поседели, лицо осунулось. Ходили разговоры, что он гниет изнутри и в его половых органах зреет какой-то абсцесс. Я молилась о том, чтобы сплетни оказались ложными, потому что очень любила короля. Он поднялся по ступеням и уставился перед собой невидящим взором: горе ослепило его.

В каком-то смысле я испытала облегчение, поскольку боялась встретиться с ним взглядом и наткнуться на осуждение. Две недели назад разгневанный император Карл ответил на обвинение в том, что это он заказал убийство дофина. «Если бы я захотел, — заявил Карл, — то легко мог бы убить и отца, и сына много лет назад, когда они были у меня в плену». Его агенты во французском дворе пустили слух, что это я, властолюбивая Медичи, подстрекала Монтекукколи отравить дофина, и мой супруг оказал мне полную поддержку.

Последним на возвышение ступил Генрих, теперь дофин. Его боль была такой глубокой, что со дня смерти брата он отказывался встречаться с посетителями. Я не увидела в его глазах мстительного света и даже мрачного удовлетворения, одну лишь неуверенность, приправленную отчаянием. Мысль о будущих потерях и смертях отравляла ему существование.

Я не улыбнулась, лишь с любовью посмотрела на него. Он заметил это и тотчас отвернулся, словно один мой вид причинял ему страдания. Кольцо с черным камнем, которое он носил, исчезло.

Эти мелкие моменты — отсутствие кольца, избегающий взгляд — совершенно меня расстроили. Я опустила голову и не поднимала ее, пока маленькая Маргарита, думая, что я оплакиваю ее покойного брата, не сжала мне руку и не попросила меня не быть такой грустной.

Король и дофин уселись, и все остальные заняли свои места. Караульный на площади, один из королевских шотландцев в килте, отдал приказ. Он стоял подле четырех грумов, державших под уздцы нервных жеребцов с черными попонами.

Тут же к центру площади направилась группа людей. Первыми шли кардинал Лотарингский в алом облачении и капитан шотландских гвардейцев, который, несмотря на килт и длинные развевающиеся каштановые волосы, казался очень мужественным. За ними два гвардейца вели арестанта.

Это был Себастьяно Монтекукколи, несчастный человек, подавший стакан холодной воды в потные руки дофина. Монтекукколи был графом, прекрасно воспитанным, образованным и умным. Он так очаровал дофина, что тот немедленно предложил ему единственную вакантную должность в своем окружении — сделал его стольником. Я знала, что если бы молодой Франциск был сейчас жив и увидел бы, какая страшная участь ожидает этого несчастного, то пришел бы в ужас.

Монтекукколи был красивым энергичным мужчиной тридцати с небольшим лет. Сейчас он сгорбился, ноги у него подгибались, идти ему было трудно: мешали кандалы и наручники. Я бы не узнала его: лицо покраснело и распухло, переносица была сломана. Из головы были выдраны пряди волос, местами виднелся голый череп с засохшей кровью. Тюремщики оставили его в одной ночной рубашке, запачканной кровью и экскрементами. Рубашка была длиной до колен и при малейшем ветерке задиралась, обнажая гениталии.

Кардинал Лотарингский и капитан приблизились к возвышению. Караульные подтащили Монтекукколи к королю. Несчастный рухнул на колени, частично из мольбы, частично из слабости. Кардинал громко велел ему сознаться в своем преступлении.

Во время следствия Монтекукколи сначала признался, а потом отказался от своих слов. К нему применили пытки, и он снова признался, а когда пытать перестали, опять стал отрицать свою вину. Сейчас он взглянул на короля и хотел протянуть к нему дрожащие закованные руки, но не смог их поднять.

— Ваше величество, сжальтесь. — Он говорил еле слышно и неразборчиво, поскольку потерял много зубов. — Я любил вашего сына и никогда не желал ему зла. Перед Богом и Девой Марией клянусь, что невиновен. Я любил его.

Рыдая, он упал на брусчатку.

Все глаза обратились на короля. Франциск сидел неподвижно, только щека подергивалась. Наступила тишина, потом король резко махнул рукой.

Капитан кивнул своим людям. Гвардейцы пытались поднять Монтекукколи, но ноги не держали беднягу, и его поволокли к лошадям, а он тем временем кричал:

— Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum…[21]

Тюремщики сняли с Монтекукколи оковы и сдернули грязную ночную рубашку. Тело его было сплошь покрыто пятнами, красными, фиолетовыми, зелеными и желтыми. Монтекукколи продолжал молиться так яростно и быстро, что слова сливались друг с другом.

— Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc et in hora mortis nostrae…[22]

По знаку капитана грумы поставили четырех жеребцов рядом с голым, лежащим на спине человеком: на север — возле правой руки Монтекукколи, на юг — возле левой, на северо-запад — возле его правой ноги, на юго-запад — возле левой. К сбруе каждой лошади с помощью тяжелых пряжек было пристегнуто по кожаному ремню шириной в мою руку. На конце каждого ремня на железное кольцо закрепили по кожаной петле.

Когда гвардеец засунул запястье Монтекукколи в петлю, несчастный завыл, взбрыкнул и забился; понадобилось позвать еще двоих человек, чтобы удержать его. Четверо гвардейцев быстро вдели его конечности в петли и надежно пристегнули пряжками оба запястья и оба бедра над коленом. Шотландцы завершили приготовления и вместе со своим капитаном отошли на безопасное расстояние.

Один человек с длинным кнутом в руке — палач — остался. Он что-то внушал Монтекукколи. Наверное, традиционно предлагал ему молить о прощении. Монтекукколи ничего не слышал и страшно кричал. Палач отдал команду грумам, севшим на лошадей. Каждая лошадь сделала один шаг в одно из четырех направлений, и Монтекукколи, словно морская звезда, слегка оторвался от земли.

Маленькая Маргарита тихо заплакала.

Палач — красивый молодой шотландец с коротко подстриженной золотистой бородой — бесстрастно посмотрел на короля. Франциск выдохнул и слабо кивнул.

Палач отошел в сторону и стегнул хлыстом по крупу каждого животного. Лошади, испуганные хлыстом и понуждаемые седоками, пустились в галоп.

Маргарита зарылась лицом мне в колени и ухватила меня за юбки. Я в ужасе наблюдала.

Алая кровь забилась фонтаном. Через одну-две секунды руки Монтекукколи оторвались от плеч, ноги — от паха. Туловище по инерции проехало немного и осталось лежать лицом вверх. То, что осталось, не было похоже на человека: из четырех зияющих отверстий, окаймленных рваной плотью, хлестала кровь. Из самого большого отверстия выскочили блестящие внутренности. Туловище дергалось на брусчатке, словно рыба на берегу.

Он был жив. Монтекукколи был еще жив.

Грумы остановили лошадей, и те медленно вернулись, каждая тянула за собой конечность, которую Монтекукколи мог видеть. Один всадник подъехал и положил еще дергающуюся ногу с оголенной жемчужно-белой бедренной костью перед лицом умирающего человека.

В толпе придворных позади меня кого-то вырвало.

Я сидела неподвижно, положив руку на плечо маленькой Маргариты. Она рыдала, уткнувшись мне в колени. Я же не отрывала глаз от страшного зрелища, впитывала в себя каждый жуткий миг экзекуции, пока Монтекукколи не затих, пока его обрубленное тело не перестало биться и пока труп не перестал брызгать кровью.

Когда его величество, судя по всему, удовлетворившись, поднялся, я тоже встала вместе со всеми. Взглянула на мужа и увидела, что лицо его по-прежнему горестное. Возможно, тот день заставил его страдать еще больше. Посмотрела я и на короля Франциска. Его лицо не было лицом любящего отца. Передо мной был безжалостный властитель, и его жажда отмщения не была удовлетворена.


После казни король пошел к мессе и немедленно причастился. Если он и чувствовал сожаление из-за гибели графа, то умело его скрывал.

Затем мы удалились каждый в свои покои. Я в своем кабинете продолжила работу над гороскопом Генриха.

Сатурн — холодная мрачная планета, предвещает тяготы, потери и печаль. Гороскоп Генриха указывал на несчастную жизнь и раннюю смерть тех, кого он любил. У моего бедного Генриха Сатурн появился под знаком Козерога.

Увидев это и оценив все неприятности, которые сулил гороскоп, я решилась на смелый поступок: покинула свои апартаменты и направилась к мужу, пока даже не представляя, что ему скажу. Лишь хотела успокоить его, отвлечь приятной беседой. Если честно, надеялась, что он снова падет в мои объятия.

Был уже вечер, но Генриха я не застала, и его паж не знал, где хозяин. Я попросила пажа сообщить мне, когда мой муж вернется.

Поужинав в одиночестве, я известила также мадам Гонди, что мне нужно поговорить с Генрихом. Прошло несколько часов, я всерьез забеспокоилась и отказывалась раздеваться.

Была уже ночь, когда мне передали, что дофин у себя. Я сразу поспешила туда и постучала в дверь.

На пороге появился другой паж. Он очень удивился моему визиту. Генрих был в комнате, без воротника и без чулок. Он явно устал, но настроение у него было лучше, чем днем. Когда он увидел меня в дверях, полностью одетой, то тревожно вскинул брови.

— Катрин! Что случилось?

По крайней мере, он на меня посмотрел.

— Все в порядке. — Я повернулась к пажу. — Месье, будьте добры подождать за дверью, пока я вас не позову.

Паж нервно взглянул на Генриха, но тот кивнул, и слуга оставил нас одних.

Муж жестом пригласил меня сесть рядом. Я заметила, какими четкими стали очертания его лица, красиво обрамленного темной бородой, и как огонь в очаге отражался в его черных глазах. Одно его близкое присутствие действовало на меня обезоруживающе. Я невольно вспомнила день, когда он взял меня на полу перед камином. Я посмотрела на свои руки, тело окатила волна тепла.

— Не стоило беспокоить тебя в такой поздний час. Прости, пожалуйста. Я лишь хотела выразить поддержку. Понимаю, как тебе сегодня было тяжело.

— Благодарю, — отозвался Генрих.

В его голосе я уловила легкую нотку нетерпения. Он утомился. Наверное, желал, чтобы я ушла. Теребил в руке платок.

Набравшись храбрости, я продолжила:

— Я скучала по тебе, Генрих. Волновалась. Вижу, что ты так и не поел. Ты рискуешь заболеть. Я… можно, я тебя обниму? Просто как член семьи. Хочу показать тебе свою любовь и заботу.

Я не спросила насчет кольца, боялась, что Генрих начнет оправдываться.

Он торопливо поднялся, нервно взглянул в сторону и ответил:

— Конечно, Катрин.

Мой муж был очень высок. Я обняла его и прижалась щекой к его груди. Обняла его очень нежно и опустила веки, надеясь, что мои руки его успокоят, но тотчас снова широко открыла глаза.

От дофина пахло ландышем.

В ужасе я отпрянула. Он был в том же костюме, что и на казни: черный дублет с черными бархатными рукавами, в прорезях видна белая атласная рубашка. Белая, как и нижняя юбка у мадам де Пуатье. На столе возле него лежал его черный бархатный берет с единственным серым пером, в тон серой ленте на головном уборе мадам.

— Она, — прошептала я. — Ты был с ней. Поэтому ты и снял мое кольцо?

Лицо Генриха вспыхнуло. Он уставился в пол. Ему стыдно было на меня смотреть. Я разглядела платок в его ладони: белый шелк с вышитой на нем большой черной буквой D. Словно признаваясь, Генрих кинул его на стол.

— Ты, — выдохнула я, — ты ненавидишь своего отца, потому что он плохо относится к королеве. Теперь ты должен ненавидеть самого себя.

— Все случилось само собой, Катрин, — произнес он тихо, голос его дрожал. — Я никогда не хотел причинить тебе боль.

— Она тебя использует! — яростно воскликнула я. — Раз ты теперь дофин, она принесет тебе в жертву свою добродетель. Она тебя завлекает.

— Нет, — покачал головой Генрих. — Она любила меня, когда никто другой меня не любил. Любила меня и Франциска, как мать. Даже когда отец отдал нас испанцам. Когда она узнала, что Франциск умер, это ее чуть не убило. Она любила его не меньше меня. Она понимает, что для меня значит его смерть, больше, чем кто-либо другой.

— С каких это пор матери утешают сыновей, раздвигая перед ними ноги?! — крикнула я.

Мой муж дернулся, словно я дала ему пощечину.

— Из уважения к тебе, — хрипло сказал он, — я удерживался от соблазна так долго, как мог. Мы оба с этим боролись… пока горе не сломило нас. Сегодня мы впервые согрешили, и Господь уже наказал меня, послав тебя сюда, чтобы я видел, как тебе больно. — Генрих впервые посмотрел мне прямо в глаза. — Я очень старался полюбить тебя, Катрин, но она похитила мое сердце задолго до твоего приезда. Знаю, что это грех, и если Господь покарает меня, то за дело. Но больше я не могу без нее жить.

Он взял что-то с туалетного столика и вложил мне в ладонь. Кольцо-талисман.

— Возьми его, — добавил он. — Это суеверие, противное Богу. Не надо было соглашаться его носить.

Я молчала, сжимая в руке нежеланный подарок. Острый нож причинил бы мне меньше боли. Слезы сами потекли по щекам, я не могла сдержать их. Ненужная, некрасивая… до сих пор у меня было достоинство, а теперь и его не осталось.

Круто повернувшись, я побежала к себе. Слезы не унимались даже после того, как мадам Гонди прогнала фрейлин, даже когда она стала целовать мои руки, даже когда обняла меня и тоже заплакала.


С этого дня Генрих носил только цвета Дианы — белый и черный.

Вероятно, завидуя сыну, его величество вызвал к себе любовницу, не слушаясь советов врачей.

Утром я каталась верхом с герцогиней д'Этамп и ее вечной спутницей Мари де Канапль. Мари пополнела, а герцогиня за время долгой разлуки с любовником стала еще тоньше. Дамы о чем-то разговаривали, но когда я приблизилась к конюшне, они быстро отстранились друг от друга. Герцогиня улыбнулась, не разжимая губ, словно голубя проглотила. Мадам де Канапль обнажила острые лисьи зубки. Наша беседа во время прогулки была вымученной, обе женщины вели себя со мной сдержанно. Когда поездка окончилась, я пошла во дворец, а подруги позади меня тотчас зашептались и захихикали. И я решила никогда больше не проводить с ними время.

По глупости я думала, что им стало известно о моем слезливом свидании с Генрихом. Наверняка весь двор знал о романе моего мужа с мадам Пуатье, а я узнала об этом последней.

Но за коварной усмешкой герцогини скрывалось нечто большее. Мне стоило внимательнее прислушаться к загадочным намекам мадам Гонди, когда она одевала меня к ужину. Во дворе есть люди, замыслившие что-то против меня. И теперь я поняла, что мадам Гонди пыталась меня предупредить, а я отмахнулась от ее слов.

В тот вечер король устроил банкет. Гостями были многочисленные представители семьи Гиз. Гизы происходили из королевского рода Анжу, у них имелись небольшие претензии на трон. Королю было на руку с ними ладить. В тот вечер он развлекал герцога, его жену и их дочерей, Рене и Луизу. Рене была еще маленькой, но Луиза, темноглазая красавица, была невестой на выданье. Юный Карл уже год как обращал внимание на женщин, и Луиза явно произвела на него впечатление.

При первой же возможности я удалилась в свои покои. Мне тяжко было вести себя по-светски. Стараясь отвлечься, я продолжила работу над натальным гороскопом Генриха. Через какое-то время моя тоска ослабла, я сосредоточилась на своем занятии. Я сидела за гороскопом допоздна, пока не явились мадам Гонди и фрейлина. Они раздели меня и причесали.

За столиком в своем тесном кабинете я изучала гороскоп. Генрих родился под знаком Овна — упрямый знак, управляемый Марсом, а его асцендент — Лев, как и у меня. Атрибут королевской власти.

В ту ночь я сосредоточила внимание на пятом доме наших гороскопов — доме детей. Мечтала найти там счастливую новость, обещание наследников. Но оба наших гороскопа находились под влиянием Скорпиона, знака лжи и скрытых в темноте тайн.

Все это нарушило слабую надежду, которую я питала в последние несколько часов. Ни намека на детей. Нашими жизнями заправляли обман и темные силы. Мне стало страшно, я попыталась убедить себя, что неправильно поняла мрачный настрой Скорпиона в отношении пятого дома. В Лион я привезла работы Агриппы, а потому решила обратиться к одной из его книг: вдруг там я обнаружу нечто, указывающее на светлое будущее. В том месте, где мы остановились, была библиотека, где я хранила свои книги. Накинув халат, я вышла из комнаты.

Мои апартаменты располагались на третьем этаже, а библиотека и покои короля и королевы — на втором. Я неслышно спустилась с лампой в руке по винтовой лестнице, соединявшейся с внутренним двором. В конце ноября ночь была по-прежнему ясной и звездной, огромная желтая луна отбрасывала передо мной тени. Тонкий халат давал мало тепла, да и каменные перила под рукой были жутко холодными. Оказавшись на втором этаже, я почувствовала, что дрожу.

По обе стороны входа во внутренний двор росли два высоких можжевельника. Я кивнула стражникам, привыкшим к моим ночным прогулкам. В библиотеке я изучила полки, нашла второй том Агриппы, сунула его под мышку и с лампой в руке двинулась в обратном направлении.

Далеко я не ушла. Возле можжевельников раздался смех. Звук доносился с лоджии за королевскими апартаментами. Терраса выходила на тот участок двора, который мне предстояло пересечь.

Инстинкт подсказал мне опустить лампу и спрятаться в тени можжевельника. Смех стал громче, на террасе появилась женская фигура, освещенная луной.

С лоджии ее позвал мужской голос:

— Анна! Анна, что ты делаешь? Страшный холод, ты простудишься.

Король не слишком сердился: судя по всему, выпил.

Анна раскинула руки и закружилась. Я видела ее темный силуэт. Кроме рубашки, не доходившей до бедер, на ней ничего не было. Нижняя половина ее тела была обнажена. Распущенные волосы струились по плечам.

— Как хорошо! Чувствую себя обновленной! Вы заставили меня попотеть.

— Анна, — недовольно забасил его величество.

— Франциск, — передразнила его Анна и рассмеялась. — Идите сюда, встаньте под луной.

Он приблизился к ней — черная, высокая и плотная тень. Тень Анны была маленькой, как у феи. Король, зарычав, набросился на любовницу, она было побежала, но он легко нагнал ее в углу террасы. Анна положила ладони на каменную ограду, доходившую ей до бедра, и повернулась спиной к королю.

— Ваше величество, сдаюсь.

Стоя позади нее, он положил руки ей на бедра и приготовился в нее войти, но она вдруг отстранилась.

— Только если пообещаете воспользоваться моим советом.

Король простонал.

— Женщина, не мучай меня!

— Луиза — красивая девушка, как по-вашему?

— Ты красивее.

Он взял Анну за талию в надежде овладеть ею, но она повернулась к нему лицом.

— На его долю выпало столько страданий, — сказала она уже серьезно. — Он заслуживает красивую жену с королевской кровью.

— Не раздражай меня, Анна. Не хочу иметь с де Гизами ничего общего. Кузина Генриха Жанна почти достигла брачного возраста. Она принесет с собой корону Наварры. Она куда более выгодная партия. Но Катрин — славная девушка. Обсуждать пока рано…

— Это должна быть Луиза, — твердо заявила Анна. — Она родит вам внуков, которые объединят дома Гизов и Валуа. Они не будут соперничать за корону…

Франциск вздохнул. Он был слегка раздражен. Его темный силуэт замер.

— Это преждевременный разговор. Я еще ничего не решил.

— Но вы должны развести их. Люди не любят Катрин. Генрих терпеть ее не может… Что она вам принесет? Одно разочарование.

— Хватит! — велел Франциск.

Любовники слились в поцелуе. Потом король развернул Анну спиной к себе и согнул в талии. Она схватилась за каменный парапет, и король наконец-то вошел в нее.

Анна охнула, потом рассмеялась. Ее дыхание повисло облачком в холодном ночном воздухе.

— Франциск! Да вы настоящий бык!

Я погасила лампу и отвела глаза. Несколько минут я слушала страстные звуки. И невольно дрожала, но уже не от холода.

ГЛАВА 21

В ту ночь я не стала читать книгу Агриппы по астрологии: мой мозг и сердце работали слишком быстро, и я не могла сосредоточиться на чтении. Думала только о том, что узнала. Лежала и смотрела на балдахин над головой.

Без наследников и без любви Генриха у меня не было никакой поддержки. Король Франциск подаст петицию Папе, и наш брак аннулируют, потому что у меня нет детей. Что ж, не я первая, не я последняя. Меня отправят в Италию, хотя во Флоренции делать мне нечего, потому что там правит Алессандро.

А Генрих, мой любимый неверный Генрих никогда больше не встанет на мою защиту. Без меня он умрет, как в моем ночном кошмаре, окровавленный и беспомощный.

Я не была на короткой ноге с Богом, что неудивительно: слишком рано я убедилась в том, что мир опасен и несправедлив. Но я молилась Ему, тому, кто правил звездами и планетами. Обещала, что останусь рядом со своим обожаемым Генрихом, буду охранять его изо всех сил, и плевать мне на собственную гордость.


Утром я поднялась усталая, но решительная и написала короткое письмо его величеству, где настаивала на аудиенции. Франциск назвал меня своей дочерью, обещал стать для меня отцом и другом. Я буду говорить только с ним и ни с кем другим. В отличие от своих врагов я не стану просить фаворитов короля о заступничестве.

Ответ пришел незамедлительно. Король согласился увидеться сразу после ритуала одевания.

В то утро на мне не было украшений, я носила траур по дофину. Его величество принял меня один в своем кабинете. К нему входили только с высочайшего разрешения. Кабинет был красиво обставлен, несмотря на излишнее количество мебели. На стенах резные панели из вишни, за некоторыми из них скрывались хранилища для секретных документов. Много места занимал письменный стол из красного дерева. На его полированной поверхности лежала карта Прованса, где, вероятно, шла война. Карта, правда, была скручена в рулон, поэтому я не видела, что на ней отмечено. Наверное, мне не хотели доверять государственные секреты.

Франциск расположился за столом. На его длинном лице отразились следы излишеств: щеки обвисли, глаза распухли. Седина, которую я заметила у него на висках после смерти дофина, появилась уже и в темной бороде. Одет он был по-рабочему — в простом черном дублете.

— Катрин, садись, пожалуйста.

Он улыбнулся одним ртом. Глаза смотрели настороженно.

— Если не возражаете, ваше величество, я постою, — отозвалась я, надеясь быстрее покончить со своими страданиями.

— Как пожелаешь, — кивнул король.

Зная, что я пришла побеседовать, и думая, что его позиция будет противоположна моей, вел он себя по-королевски. Как государь, он намерен был отстаивать интересы Франции. Когда-то для достижения своей цели он отдал врагам собственных детей, так что я, чужачка и иностранка, не могла питать каких-то иллюзий.

— Ваше величество, я к вам привязалась, — начала я, решив не притворяться. — И люблю вашего сына. Но мне кажется, для вас обоих я стала обузой. Поэтому…

У меня задрожал голос, и я молча отругала себя за слабость. Затем взяла себя в руки и снова взглянула на Франциска. Выражение его лица было жестким и осторожным.

— Я не буду возражать против развода. Я понимаю, что вы должны действовать политически целесообразно, и не обижаюсь.

Челюсть его расслабилась. Мои неожиданные откровения его разоружили.

— Только прошу…

Слова застряли у меня в глотке, горло сдавило, из глаз хлынули слезы. Чтобы их спрятать, я опустила голову и продолжила:

— Только прошу, позвольте мне, по мере моих слабых способностей, быть полезной вам и вашему сыну. Прошу вас, не отсылайте меня. Я счастлива буду служить женщине, которая станет женой Генриха. Если только я смогла бы остаться…

Опустившись на колени, я закрыла лицо и зарыдала. Я унижалась, но мне было все равно. Мое воображение рисовало Генриха, окровавленного и умирающего из-за того, что меня от него услали и мне не удалось его спасти.

Когда наконец-то я подняла глаза, зареванная и задыхающаяся, то увидела, что Франциск стоит у стола. Его переполняли эмоции. Глубоко сидящие глаза расширились, он быстро дышал, но какова была причина, страх это или гнев, я не знала. Я могла лишь, оставшись на коленях, вытирать платком глаза и ждать бури. Я ненавидела саму себя. Моя судьба была мне неподвластна, она даже Богу не была подвластна. Ею поочередно владели то повстанцы, то Папа, то король.

У Франциска дернулась щека, как в тот яркий октябрьский день, когда на его глазах разодрали на куски Монтекукколи.

— Катрин, — прошептал он.

На его лице поочередно сменялись чувства: сомнение, печаль, а потом решимость. Он обошел стол и осторожно поднял меня за плечи.

— Ни один святой не был еще так унижен, — сказал он. — Нам всем нужно учиться у тебя. Сам Господь захотел, чтобы ты стала женой моей сына и моей дочерью. В моем суде никогда не поднимут вопрос о разводе.

Король поцеловал меня в щеку и заключил в объятия.

Если бы я пыталась им манипулировать, то прижалась бы к нему и стала бы рыдать для пущего эффекта, но я говорила от чистого сердца. Наверняка он услал бы меня прочь, если бы я стала умолять его оставить меня женой Генриха. Но в первый же день нашей встречи его величество полюбил меня за мое унижение. Ему надо было только об этом напомнить.

Я была в безопасности, но лишь на время. Пока не рожу Генриху ребенка, буду ходить по краю: герцогиня так просто не сдастся; впрочем, Луиза де Гиз пока слишком юна.


Я почувствовала облегчение, когда король Франциск решил выдать Жанну за германского герцога. Тот собирался заплатить большие деньги. Война — дорогостоящий бизнес, а деньги для Франциска на тот момент значили больше, чем наследники. Жанна не отличалась особенной привлекательностью: нос у нее был слишком длинный и толстый, губы и подбородок — слишком маленькие. Но она была умна, как и ее мать, а зеленые глаза и густые ресницы невероятно красивы. Она уселась в карету, идущую в Дюссельдорф, и я с ней попрощалась. Думала, что больше мы не увидимся.

Генрих, вероятно расстроившись, что нас с ним разведут нескоро, попросил разрешения сражаться в Провансе. Король поначалу ему отказал. Он только что потерял одного сына и не хотел рисковать жизнью другого. Однако Генрих был настроен решительно, настоял на своем и присоединился к генерал-лейтенанту Монморанси на юге.

Когда Генрих уехал, у меня появилось время обдумать свое положение. Муж мой был по натуре человеком верным и отдал свое сердце и тело Диане де Пуатье, а значит, ему была ненавистна мысль о том, чтобы делить постель с другой женщиной. Я рассуждала так: если мне удастся зачать наследника, Генриху не будет нужды часто приходить в мою спальню, когда он вернется с войны.

Вскоре после аудиенции с королем я пошла к королеве Элеоноре и изъявила желание поговорить с ее фрейлиной, Дианой де Пуатье.

Королева любезно согласилась, хотя и она, и ее свита понимали всю странность моего поведения. Мы с мадам де Пуатье радушно относились друг к другу, когда наши пути пересекались, однако во всех других случаях избегали одна другую, и все понимали почему.


Мадам де Пуатье ездила верхом как мужчина и не стыдилась показывать икры и лодыжки. Подобно мне, она отказывалась от услуг грума и твердо держала поводья. Лошадь у нее была белая, наверное, специально подобранная в тон ее одежды. День выдался бесцветный, необычно холодный для здешних мест: заиндевевшая трава, мрачное серое небо. Несмотря на такую погоду, я предложила Диане покататься со мной и увела подальше от дворца и чужих ушей. Грум следовал на расстоянии, на всякий случай: вдруг дорогу нам преградит кабан. Когда настал момент для серьезного общения, я подняла руку в перчатке, сигнализируя, что грум должен отстать. Мы с Дианой удалялись, пока фигура грума не стала больше горошины. Никто не должен был понять тему беседы по выражению наших лиц.

Диане де Пуатье было около сорока. Золотистые волосы на висках тронула седина. Но кожа по-прежнему была упругой, хотя у глаз я разглядела тонкие морщинки. Цвет лица у нее был ровный, без лопнувших сосудов и пятнышек, свидетельствующих обычно о пристрастии к вину.

Пока я смотрела на нее, стараясь понять, за что Генрих так ее полюбил, она отвечала мне спокойным и твердым взглядом. Она не боялась, что служило, возможно, бальзамом для опасливой и неуверенной души Генриха. В тот момент я презирала ее не меньше, чем себя.

Улыбнувшись, я сказала:

— Может, поговорим?

Ее улыбка казалась такой же непринужденной, как и моя.

— Ну конечно, Madame la Dauphine, — отозвалась она. — Позвольте сначала поблагодарить вас за приглашение. Мне очень хотелось прогуляться, но ни одна из фрейлин не согласилась составить мне компанию, все испугались холодной погоды.

— Я очень рада. — Моя улыбка увяла. — У нас с вами много общего, мадам. Бабушка и любовь к верховой езде. Мы даже любим одного и того же человека.

Лицо Дианы оставалось таким же спокойным. Она выжидающе смотрела на меня.

— Луиза де Гиз — красивая девушка, — продолжала я. — Такая свежая и юная. Любой мужчина сочтет за счастье жениться на такой красотке.

— Да, Madame la Dauphine, — подтвердила Диана.

Мой черный жеребец выразил нетерпение, я осадила его и заметила:

— Она как будто вспыльчива и требовательна. А значит, будет трудной женой.

— Да, мадам, я тоже слышала об этом.

Я отражалась в глазах Дианы, точно в зеркале. Сама она ничем себя не выдавала.

— Мне говорили, что я терпелива. Никогда не устраиваю скандалов. Мне кажется, мои дети будут так же милы.

— Молю Бога, что именно такими они и будут, Madame la Dauphine. И надеюсь, их будет много.

Ее лицо, ее глаза, мягкий и любезный голос оставались неизменными, словно я рассуждала о погоде. Она могла быть совершенно искренна или невероятно лицемерна. Мне было непонятно, как женщина, по виду такая спокойная, могла возбудить страсть в моем муже.

— У меня вообще не будет детей, — заявила я, — если муж откажется посещать мою спальню.

Горло мое при этих словах сжалось, и я сделала паузу, пытаясь взять себя в руки.

Вероятно, Диана заметила мое волнение, потому что впервые отвела глаза и посмотрела мне за спину, на голые деревья.

Я решилась на абсолютную откровенность.

— Если он не станет ко мне приходить, мы обе понимаем, что я вынуждена буду уехать. Я его люблю. По этой причине не сделаю ничего неприятного ни ему, ни той счастливице, которую любит он, даже если их отношения терзают мне сердце. Волю дофина нужно уважать.

Диана взглянула на меня, слегка нахмурившись.

— Похвальное поведение, — удивленно произнесла она.

— Луиза де Гиз не будет так же любезна.

Кусты возле нас затрещали, из них вылетел перепел. Вороны, рассевшиеся на подернутых инеем ветках, выругали невидимого нарушителя тишины. Наш грум вытянул шею, но вороны замолчали, и опять стало тихо. Мы с Дианой отвлеклись на них и снова повернулись друг к другу.

Слабая складка на ее лбу разгладилась. Видимо, Диана приняла решение.

— Дом Валуа должен иметь наследников, — заключила она.

На какое-то мгновение я подумала, что она намекает на мою неспособность их произвести. Значит, она на стороне тех, кто хочет развести меня с мужем. Затем она тихо добавила:

— Генрих будет приходить к вам в спальню, мадам.

— Со мной никогда так легко не соглашались, — ответила я. — И я слышала, что вы умеете держать слово.

— Будьте уверены, мадам.

На обратном пути мы не разговаривали. У меня не было настроения для светской беседы, мое унижение дошло до предела.

Вдруг что-то легкое и холодное обожгло мне щеку. Я подняла глаза на мрачное небо и увидела то, что для тех краев немыслимо: на землю беззвучно падали снежинки, белые и мягкие.


Вскоре Генрих вернулся с войны. Он зарекомендовал себя отличным командиром, однако, будучи человеком неопытным, перед каждым маневром консультировался с генерал-лейтенантом Монморанси. Такое почтительное отношение принесло плоды: наша армия разгромила имперских захватчиков. В результате Генрих и Монморанси подружились, и дома их встретили как героев. Королю ничего не оставалось, как похвалить обоих.

Суровые военные испытания сделали из Генриха настоящего мужчину, он приобрел уверенность в себе. Скрывать свой роман с мадам де Пуатье он больше не собирался и с гордостью носил одежду ее цветов: белую и черную, а также принял в качестве своей эмблемы полумесяц, символ Дианы-охотницы.

Через несколько дней Генрих появился в моей спальне. Он пришел не с радостью, а со смирением. Диана, наверное, все ему рассказала. Должно быть, он испытывал облегчение оттого, что я не стану устраивать ему скандал.

Манера его была отстраненной, но доброй. Вид его тела — сейчас по-настоящему мужского, с мускулистой спиной и грудью — возбудил во мне сильное желание. Каждый раз, когда я спала с ним, я уверяла себя, что вот сейчас своими действиями или словами завоюю его сердце, но каждый раз он слишком быстро вставал с моей постели. И я разглядывала его, удовлетворенного, но закрытого. Никогда еще удовольствие не доставляло столько боли.

Минул год, два, три, четыре, но я не беременела. Я консультировалась с королевскими астрологами и встречалась с Генрихом в рекомендованное ими время. Я произносила языческие заклинания, последовала совету Аристотеля и ела перепелиные яйца, эндивий и фиалки, так что меня уже начинало от них тошнить, а мадам Гонди положила под мой матрас корень мандрагоры. Следуя поучениям Агриппы, я сделала талисман Венеры для плодовитости и положила его рядом с мандрагорой. Ничего не помогало.


Анна, герцогиня д'Этамп, снова стала нашептывать на меня своему любовнику и всем остальным, кто желал ее выслушать. Двор разделился на два лагеря. Одна сторона поддерживала стареющего короля и его любовницу, другие смотрели в будущее и защищали Генриха и Диану де Пуатье. Герцогиня была чрезвычайно ревнива, она видела в Диане соперницу, желала ей поражения и считала, что лучший способ добиться этого — подыскать моему мужу новую жену, властную и решительную, которая не позволит Генриху иметь любовницу. И если мне — а меня поддерживает сам король — станет от этого плохо, то и чудесно.

Так проходили бесплодные дни, месяцы и годы. Его величество улыбался мне уже не приветливо, теплота в его глазах и объятия постепенно остывали. Талисманы, врачи, астрологи… все было напрасно. Часто мысленно я возвращалась к той ночи, когда мне явилась моя покойная мать. Она тогда сказала, что я не должна доверять живым, нужно доверять мертвым.

В ту ночь я чувствовала себя очень плохо, а потому не помнила ни точные слова, ни жесты. Помнила лишь, что Руджиери смазал нас какой-то старой кровью.

Я сохранила немного менструальной крови и в холодный день в марте 1543 года в своем кабинете смазала ею лоб, а потом проколола палец иглой для вышивания.

Руджиери говорил, что требуется свежая кровь, мертвые почувствуют ее запах.

Сидя за столом, я сжала палец и выдавила несколько капель крови на листок бумаги. Затем окунула в нее перо и написала на листке:

«Пошли мне ребенка».

Бумагу я бросила в камин. Огонь подхватил ее, опалил уголки. Листок свернулся, и пламя устремилось к середине.

— Ma mere, — прошептала я. — M'amie, je t'adore… Мама, услышь мою молитву и пошли мне ребенка. Объясни, что я должна делать.

Часть пепла опустилась на горящие поленья; остальной пепел закружился и улетел в дымоход.

Я повторила свою мольбу, глядя на корчащиеся языки пламени. Сама не знаю, к кому обращалась — к матери, мертвецам, Богу или дьяволу, — к тому, кто услышит. Сердце мое было распахнуто, между мной и силами вселенной не имелось преград. Я вцепилась в эти силы со всей страстью и не давала им уйти.

Небо — или ад — открылось в ту минуту. Сложно сказать, что именно. Я поняла только, что к чему-то прикоснулась. И что моя мольба услышана.


На следующий день я ходила за королем хвостом, но ближе к вечеру мне как супруге дофина нужно было принимать посетителей. Их было много, в основном флорентинцы. Они просили моего содействия, рассказывая печальные истории.

Первой явилась пожилая вдова Торнабуони. Ее покойный муж состоял в родственных отношениях с Медичи. Она жила на вилле своего покойного мужа, пока Алессандро не обложил ее налогами и не довел до разорения, а его сторонники незаконно не захватили ее недвижимость. Вдове пришлось покинуть город ни с чем. Я распорядилась выделить ей значительные средства, и теперь она могла спокойно поселиться в одном из лучших монастырей рядом с Парижем.

Затем был банкир. У него имелись жена и шестеро детей. Много лет назад он был помощником моего дяди Филиппо Строцци. Когда его семье стала угрожать опасность, они бежали из Флоренции, оставив все свои сбережения. Я пообещала дать ему работу в казначействе.

Посетители все не иссякали. Через несколько часов я устала.

— Предложу остальным прийти завтра, — вызвалась мадам Гонди. — Но есть один человек, мадам. Довольно странный джентльмен. Он настаивает, чтобы вы приняли его сегодня. Уверяет, что вы его знаете и будете ему рады.

Я открыла рот, собираясь спросить имя дерзкого попрошайки, но от озарившей меня догадки лишилась голоса. Когда снова смогла говорить, велела мадам Гонди впустить просителя.

На нем была одежда красного и черного цветов — знаки Марса и Сатурна. Сейчас он был взрослым мужчиной, но страшно худым. На костлявых плечах болтался полосатый дублет. Болезненно бледное лицо с втянутыми щеками, иссиня-черные брови и волосы. При встрече он снял шляпу и низко поклонился.

— Madame la Dauphine, — произнес он. — Наконец-то мы встретились.

Я и позабыла, какой у него красивый и глубокий голос. Он разогнулся, я спустилась со своего возвышения и взяла его холодные руки в свои ладони.

— Месье Руджиери, — ответила я, — я молилась о том, чтобы вы приехали.

ГЛАВА 22

Козимо Руджиери был немедленно назначен моим астрологом. У него при себе ничего не было, словно он материализовался из воздуха. Явился без кошелька, без вещей, без жены и детей.

Я тут же отвела его в свой кабинет и расспросила обо всем. Из Флоренции он отправился в Венецию и в день своего приезда свалился с чумой. Из Венеции перебрался в Константинополь и Аравию, почему-то именно туда. Я рассказала ему, как обрадовалась, когда получила во время заточения книгу Фичино и талисман Крыло ворона, рассказала, что слова моей матери оказались справедливы: человек по имени Сильвестро спас меня от враждебной толпы. Еще я подробно поведала о своем самообразовании в астрологии и о попытках создания натальных гороскопов.

Если что-то из нашего долгого разговора и удивило его, то он этого не показал. Ни разу не напомнил о своем пророчестве, что я стану королевой.

Наконец я поделилась тем, что меня особенно волновало.

— С тех пор как вы дали мне талисман, мне постоянно снится человек, лицо которого забрызгано кровью. Он зовет меня к себе на французском языке. Человек умирает, и мой долг — помочь ему, но как? — Я опустила глаза и тревожно добавила: — Это Генрих. Я узнала его при первой встрече. Чувствую, что обязана защитить его от страшной судьбы.

Козимо спокойно вздохнул.

— И все? Вам снился только Генрих?

— Нет, — ответила я. — На поле боя были сотни, возможно, тысячи, только я их не могла разглядеть. Кровь… она кипела, как вода в океане.

Я помассировала висок, стараясь напрячь память.

— Это ваша судьба, — заявил астролог. — В вашей власти, мадам, пролить океан крови… или остановить ее.

— Но Генрих… — Я едва не плакала. — Ему угрожает какая-то опасность. Если я смогу предотвратить ее, тогда, возможно, и другие не погибнут. Что случится с Генрихом? Как мне не допустить несчастья? Вы ведь колдун. Наверняка есть какие-то заклятия. Я пыталась. Сама сделала талисман — еще одно Крыло ворона, но муж отказался его носить.

— Простого талисмана, простого заклятия недостаточно, — сообщил Руджиери.

— Для меня оказалось достаточно, — воскликнула я, — а ведь я была в руках повстанцев!

— Препоны в вашей судьбе можно преодолеть и рассчитывать на долгую жизнь. Но принц Генрих… — Глаза Руджиери выразили сожаление. — Его ожидает катастрофа. Вы наверняка прочли его звезды.

От этих слов у меня перехватило дыхание. Я видела мрачные знаки, но верить в них не хотела.

— Если простая магия с этим не справится, тогда что же? Я готова отдать за него свою жизнь. Вы наверняка знаете, как это сделать.

— Знаю. Но в вашем сне есть и другие люди. Как же они?

— Мне все равно, — отрезала я.

— Тогда вся Франция развалится, — сказал астролог. — Вы ответственны за этих людей не меньше, чем за свою судьбу и судьбу принца Генриха.

— Имеются и другие причины, по которым я должна остаться, — настаивала я. — Во дворе есть люди, которые хотят меня убрать и женить Генриха на другой женщине. Без меня он станет беззащитен. Я должна подарить ему наследника. Должна. — Мое лицо стало каменным. — Просто скажите, что мне делать, чтобы Генрих был здоров, а я родила от него ребенка.

Козимо задумался.

— Долго спорить с судьбой не в наших силах, но мы можем прибавить Генриху несколько лет жизни. Вы действительно желаете этого? Я имею в виду, родить дофину ребенка?

Вопрос показался мне нелепым.

— Ну разумеется. И готова отдать за это все, что угодно. Уже пыталась. Бормотала заклинания, делала талисманы, отвратительные припарки, пила мочу мула. Не представляю, что еще можно сделать.

Козимо помолчал, потом произнес с расстановкой:

— А ребенок должен быть от дофина.

Фраза прозвучала как утверждение, но я услышала в ней скрытый намек, и лицо мое вспыхнуло. «Как вы смеете!» — хотелось мне крикнуть, но передо мной сидел Руджиери, для него не существовало секретов, ни одна, самая ужасная тема его не пугала.

Я покраснела.

— Да, от дофина. Он мой муж. И… я его люблю.

Астролог наклонил голову, уловив отчаяние в последних трех словах.

— Мне очень жаль, — тихо заметил он. — Это все осложняет.

— Почему?

— Вы наверняка изучали свой гороскоп относительно детей. И гороскоп принца Генриха. Вашим пятым домом управляет Скорпион. То же самое и у вашего мужа. Вы слишком умны, а потому не могли не заметить знаки: бесплодие, ложь и обман. Выбор за вами.

— Никакого обмана. — Я глубоко вздохнула. — Должен быть какой-то другой выход.

— Выход есть всегда. Все зависит от того, что вы намерены сделать.

Руджиери подался вперед. На фоне иссиня-черных волос была особенно заметна нездоровая бледность.

Несмотря на кривой нос и впалые щеки, голос и манеры Руджиери завораживали. Под ледяной поверхностью тек горячий поток. И если бы я поддалась ему, он бы увлек меня за собой.

— Что угодно, — заявила я, — кроме супружеской измены.

Он медленно кивнул.

— Тогда должен предупредить вас, Madame la Dauphine: чтобы получить кровь, вы должны отдать кровь.

У меня сжалось сердце: Козимо говорил о самой темной магии. Впрочем, я давно чувствовала, что моя душа потеряна.

— Отдам все до последней капли, лишь бы спасти Генриха.

Выражение его глаз не изменилось.

— Ах, мадам, вам потребуется сильная воля и крепкий желудок. Ведь в данном случае речь идет не о вашей крови.


Несколько недель я колебалась. Каждый день встречалась с Руджиери, консультировалась с ним по всяким пустякам, просила об уроках магии. В этом случае он мне отказал: я знала мало, а он — очень много. Для него было менее рискованно совершать заклинания по моей просьбе.

— Хотя бы одна душа будет в безопасности, — пояснил он.

На протяжении этих недель я жила в постоянном страхе. От мадам Гонди я узнала, что де Гизы — родители красавицы Луизы — снова тайно встречались с королем. Вероятно, обсуждали возможность брачного контракта с Генрихом. Я почти задумалась над предложением Руджиери зачать от другого мужчины.

Но хотя Генрих предал меня, я не могла ответить ему тем же. Дом Валуа был теперь моим домом. Я мечтала о сыне, в жилах которого текла бы кровь Валуа, который бы унаследовал трон. Я нашла свой дом и не собиралась его никому уступать.

Наконец я решилась на невероятное. Посреди ночи взяла бумагу и начала выводить чудовищные слова; перо поскрипывало в моей руке.

Рано утром я послала за Руджиери, и он явился в мой кабинет. За закрытой дверью я передала ему лист, сложенный в восемь раз, словно это каким-то образом уменьшало чудовищность преступления.

— Я все обдумала, — промолвила я. — Тут мои ограничения.

Бумага зашелестела в пальцах астролога. Он просмотрел текст, нахмурился и поднял на меня черные глаза.

— Если я последую им, — ответил он, — то за результат не ручаюсь.

— Пока не добьемся успеха, — сказала я.

Он сложил бумагу и сунул ее в нагрудный карман. Взгляд его не отрывался от моего лица. Глаза черные, как у Генриха, только света в них не было. Астролог слабо улыбнулся.

— Успех нам обеспечен, Катрин.

Я не посчитала такое обращение невежливостью. Теперь мы были равны. Я отдала Генриху свое сердце, но только Руджиери знал о зле, которое в нем таилось.


Доверяла я лишь мадам Гонди. Она сама поговорила с главным конюшим, приказала оседлать свою лошадь и привести ее в дальний конец конюшни, чтобы ее не увидели из дворцовых окон. Скандальная вещь для женщины — ездить верхом одной в сумерках. Главный конюший, без сомнения, предположил, что это — тайное свидание. Он не ошибся.

Мадам Гонди поскакала из конюшни к ближайшему перелеску и скрылась под тенью деревьев, там мы с ней и поменялись. Мы обе были в черной одежде. Если бы кто-нибудь наблюдал со стороны, то подумал бы, что въехала в лес и выехала одна и та же женщина.

Утром того дня весеннее небо затянули облака, за которыми слабо просвечивало солнце. Сейчас, в сумерках, этот свет спустился к горизонту. Воздух был холодный, ощущалось приближение дождя. Я углубилась в лес. Несколько раз я осаживала одолженную лошадь: хотелось оглянуться, но мысль о Генрихе побуждала двигаться вперед.

Наконец я оказалась у заброшенного виноградника, рядом раскинулся сад с умирающими грушевыми деревьями. На сучковатых ветвях пробивались чахлые цветы. Возле сада я заметила черную фигуру с фонарем и разглядела в желтом свете лицо Руджиери. Он повернулся и медленно пошел мимо деревьев к дому под соломенной крышей. Кирпичное строение дышало на ладан. За щелястыми ставнями тускло горели свечи.

Руджиери поставил фонарь на землю и помог мне спуститься. Он смотрел на меня: взгляд его что-то искал, но не находил.

Он признался, что не желал моего визита, опасного как с магической, так и с практической точки зрения. Я чувствовала, что астролог пытается меня отговорить, и настояла на своем.

От внезапного холода в его глазах у меня перехватило дыхание. Когтистое прикосновение его пальцев, хотя и отделенное от моих рук перчатками, заморозило меня до мозга костей. Он был способен на вещи похуже убийства. Я оказалась с ним наедине, никто моих криков бы не услышал.

Мне хотелось вырваться, вскочить на лошадь мадам Гонди и умчаться прочь. Но глаза колдуна глядели на меня властно, и я, лишившись воли, словно во сне последовала за ним к дому.

Руджиери открыл полусгнившую дверь. За ней была комната с грязным полом, наполовину покрытым большим куском сланца. Бледные стены заляпаны голубиными экскрементами. Очагом так долго не пользовались, что кирпичи обросли зеленоватой плесенью. На сланце был начерчен большой черный круг, внутри которого спокойно могли бы улечься двое мужчин. По окружности на равноудаленном расстоянии друг от друга стояли четыре медных подсвечника в рост человека.

На столике возле прикрытого ставнями окна горела лампа, освещавшая обстановку: две табуретки, полка с полудюжиной книг и такими предметами, как обоюдоострый кинжал, кадило, кубок, перо, чернильница, пергамент и несколько маленьких флаконов, закрытых пробками. Возле кадила лежали серебряная цепочка с большой жемчужиной и полированный оникс. На грязном полу стояли стол и табуреты, над сланцем висела полка.

За столом, спиной к нам, сидела девушка. Густые вьющиеся золотистые волосы падали ей до талии. Она была поглощена поеданием жареной утки и не обратила на нас внимания. Наши тени упали на стену возле стола. Девушка заметила их, отложила надкусанную ножку и оглянулась.

Ей было двенадцать или тринадцать лет. Ненормально широкое лицо, голубые широко расставленные миндалевидные глаза, плоская переносица, между губ высовывался кончик языка. При виде нас она взволнованно вскрикнула и, обращаясь к Руджиери, зажестикулировала.

Тот покачал головой и отмахнулся. Девочка смотрела на меня тупым затуманенным взором. Я видела таких детей и раньше, обычно они сидели на коленях немолодых матерей.

— Она глухонемая, — сообщил Руджиери, — идиотка с рождения.

Он мило ей улыбнулся и рукой поманил к себе. Девочка поднялась, повернулась к нам и обнаружила при этом грудь, сформировавшуюся прежде срока. На девочке был туго зашнурованный корсаж. Он поднимал ей бюст, отчего тот казался еще больше. Живот у нее тоже был огромный, казалось, платье лопнет по шву.

Я запаниковала и сказала Руджиери:

— Она слишком молода.

— Сколько лет вы бы ей дали? — холодно спросил он. — Она обученная проститутка. Человек, который на ней наживался, ее выгнал, потому что беременность слишком заметна. Сейчас у нее нет ни жилья, ни денег. Она или умрет от голода, или ее изнасилуют и убьют. Даже если ребенок родится… — На лице его было написано отвращение. — Что за жизнь их ожидает, если я отправлю ее снова на улицу? Вы утверждали, что наш поступок станет жестом милосердия. Мне тоже так кажется.

Я попятилась, посмотрела в пустое лицо девочки и прошептала:

— Я не могу этого сделать.

Черные глаза Руджиери сверкнули. Он заговорил вроде бы спокойно, но чувствовалось, что он взбешен.

— Тогда откажитесь, и ваш Генрих умрет, прежде чем вы родите ему сыновей.

Я застыла как вкопанная, потеряв дар речи.

К тому моменту девочка почти доела утку и нацелилась на Руджиери. Без всякой преамбулы она задрала его дублет и сунула руку ему в трико. Тот отстранился и схватил ее за запястье.

— Она ненасытна, — заметил он, глядя на нее совершенно равнодушно. — Когда я набрел на нее, она только-только обслужила одного господина, но мне с трудом удалось от нее отвязаться.

Руджиери крепко держал девочку за запястье. Она начала сопротивляться. Он глянул на меня через плечо.

— Войдите в круг.

Я встала в центр окружности. Подул ветер, холодные потоки воздуха ворвались в дырявую соломенную крышу; загремели ставни, но мне вдруг стало душно.

Руджиери отпустил руку девочки и, улыбнувшись, игриво ущипнул ее за щеки. Та расслабилась, но когда он отодвинул от нее блюдо с уткой, забеспокоилась. Руджиери сел рядом с ней, обнял за плечи и поднес к ее губам чашу с вином. Девочка немедленно выпила.

Вдруг она закачалась на табурете и упала бы, если б Руджиери ее не поймал. Он подхватил ее, перенес в круг и положил на сланец. Глаза девочки были открыты, дыхание сделалось медленным и поверхностным.

— Не двигайтесь, — хрипло велел мне Руджиери. — Молчите и не вмешивайтесь, а главное — не выходите из круга.

Он снял с полки металлический таз и сложенную пожелтевшую ткань, развернул ее и положил на девочку.

Как и в ту ночь, когда он вызывал дух моей матери, Руджиери вынул из флакона пробку, обмакнул во флакон палец и смочил лоб себе и мне, затем зажег стоявшее на полке кадило. Над углями поднялся дым, принеся с собой запах мирта и чего-то более земного, глубокого, с легкой гнильцой. С помощью лампы он зажег свечи, начав с той, что стояла позади самодельного алтаря, и двинулся дальше, по часовой стрелке. Когда все свечи горели, он задул лампу.

К тому времени небо за окном потемнело, дымный воздух окутал все предметы, сделав вещи нечеткими. Плащ и дублет Руджиери слились с чернотой. Его лицо — алебастр на фоне бороды и глаз — словно плыло по воздуху.

Мне все казалось нереальным: безвольное тело девочки у моих ног, струйка дыма, окутывающая горящие свечи, колдовские предметы на полке. Все это будто сглаживало чудовищность нашего преступления. Руджиери взял обоюдоострый, с черной ручкой кинжал. Удерживая его обеими руками, он поднял его над головой, словно собирался проткнуть небо, и громко запел, а затем плоской стороной лезвия притронулся к своему сердцу и плечам. Казалось, астролог стал выше. Он выглядел всемогущим, сверхчеловеком. Руджиери открыл глаза, яростные и беспристрастные, и мне почудилось, что я смотрю на бога.

Он начал ходить по кругу. Возле каждой свечи он чертил кинжалом символ, делал выпад кинжалом и называл имя, пока не остановился перед алтарем.

Там он опустился на одно колено подле девочки, подсунул руку под ее плечи и прижал к своей груди. Когда голова девочки качнулась вперед, накрутил ее густые золотые волосы на свою левую руку и откинул ей голову.

При виде ножа девочка широко открыла глаза. Хныкнула, содрогнулась, тщетно попыталась двинуть конечностями.

Руджиери властно выкрикнул какое-то иностранное слово, резкое и шипящее, и кольнул девочку под ухом кончиком кинжала. Она застонала, струйка крови потекла по ее шее и побежала по ключицам и в ложбинку между грудей.

Колдун снова прокричал то же слово.

Свечи чуть притухли, но тут же вновь разгорелись; дым стал гуще. Мне показалось, что внутри его что-то образуется, что-то невероятно холодное, тяжелое и жестокое. У меня даже волоски на руках поднялись.

Руджиери выкрикнул условие соглашения: жизнь этой женщины взамен жизни Генриха, ее ребенок — взамен наследника.

Держа девочку за волосы, колдун поместил ее голову над тазом и вонзил кончик кинжала в белое горло. Затем быстро и решительно провел ножом под подбородком к противоположному уху. Кровь выплеснулась на ткань и, звеня, застучала по тазу. Руджиери чуть прищурил глаза, однако лицо его осталось неподвижным, углы губ решительно опустились.

Вот так я когда-то убила на конюшне мальчика. Я смотрела на кровь, но пугала меня не она, а сознание того, что я позволила ей пролиться, могу сейчас видеть ее и не приходить в ужас. Страшнее для меня было ожидание, сам момент убийства прошел очень легко. Руджиери сверкнул ножом — и человека не стало.

Когда кровь перестала бежать, колдун откинул голову девушки назад и открыл зияющую улыбку под подбородком жертвы. Он отпустил волосы, и бездыханная девочка упала на пол. Лицо ее было абсолютно белым, шея — черная от крови, взгляд устремлен куда-то вдаль.

Руджиери опустился рядом с девочкой на колени, словно собирался молиться, но вместо этого просунул кинжал под ее тугой лиф и потянул. Тонкая ткань легко порвалась, рубашки под ней не было. Грудь девочки была круглой и очень твердой, чудесная белая кожа, такая прозрачная, что можно было разглядеть тонкие вены, спускающиеся к крупным розовым соскам. Ее тело, хотя и немытое, было молодо и совершенно.

Руджиери провел рукой по ее животу, словно читая пальцами карту. С точностью опытного хирурга он вставил кончик ножа под грудину и аккуратно провел им вокруг живота к паху девушки, оставив красную полосу. Платье впитало кровь, ее оказалось меньше, чем я ожидала. Козимо отложил нож в сторону и попытался пальцами отодвинуть плоть, но это оказалось не так легко: мешал жир. Он снова взял нож и осторожно разрезал. Я прикрыла нос: запах был не из приятных.

Посреди дрожащего жира, оголенных мышц и блестящих внутренностей я увидела крошечный красный череп, уголок красного плеча… Руджиери запустил пальцы поглубже в живот девочки и потянул. Раздались чавкающие звуки, ребенок вышел наружу, окровавленная пуповина не пострадала. Я не видела лица младенца, и колдун его не вытер, просто отложил на простыню — жалкий маленький труп с огромной головой и слабыми конечностями, до сих пор присоединенный к матери.

Руджиери тихо выдохнул, и я взглянула на него. Его руки снова погрузились в живот мертвой девочки, и он вынул второй красный комок из плоти и костей, меньший по размеру. И снова исчезли его руки, и снова вынули младенца.

— Тройня, — сказал он изумленно. — Судьба улыбается вам, Катрин.

Четыре жизни за жизнь Генриха и трех его сыновей.

— Никогда больше, — прошептала я. — Никогда.

Колдун отлично понимал, что я имею в виду, и его радость померкла.

— Как часто я произносил эти слова.


О самом ритуале я помню совсем немного. Руджиери капнул кровью девушки на оникс, а затем взял немного крови от каждого младенца и брызнул ею на жемчужину. Мы оставили тела на сланце. Руджиери зажег лампу, мы уселись на табуреты, и колдун объяснил, что я должна как можно скорее переспать с мужем. Он отдал мне два смоченных кровью камня. Жемчужина — для меня, оникс — для Генриха. Оникс нужно было спрятать там, где муж проводит большую часть своего времени. А жемчужину мне следовало носить постоянно.

Дождь стучал по крыше и барабанил по камням у дома. Колдун приоткрыл ставни, я услышал шум дождя и отдаленный гром.

— Лошадь мадам Гонди, — вспомнила я, почему-то забеспокоившись, что животное промокнет, в то время как рядом лежали окровавленные жертвы.

— Оставайтесь здесь, — велел Руджиери. — Я приведу ее под скат крыши. Вам придется побыть здесь, пока гроза не закончится.

Он отворил дверь и исчез в темноте.

Я стояла у окна, хотя ночь и дождь не давали возможности хоть что-то увидеть. Колдуна не было так долго, что меня охватила паника. Возле дома, в темноте, меня поджидал кто-то старый, злобный и коварный.

В Козимо Руджиери не было ничего человеческого, я только что нашла тому подтверждение. Когда-то он говорил, что защищает меня, потому что это в его интересах. А что сейчас?

Дождь усилился. Зная, что Козимо меня не услышит, я позвала его, словно испуганный ребенок. Он появился на пороге неожиданно, будто произнесение его имени заставило его материализоваться.

С него потоками лилась вода, дождевые капли текли по щекам. Я дрожала, но попыталась скрыть свой страх насмешкой.

— Бедняга! Вы, наверное, плачете по ней и по ее детям?

Руджиери остановился в дверях. Края его век и ноздри покраснели. Он и в самом деле плакал.

— Не убеждайте меня, что чувствуете угрызения совести, — добавила я.

Такого лица я у него никогда не видела. Черты остались прежними, но оно помолодело, а в его глазах я заметила ненависть к самому себе, граничащую с безумием.

— Ни для кого другого, Катрин, — отозвался он хрипло. — Ни для кого другого.

Слова клокотали и застревали у него в горле.

Я слышала их, но отказывалась понимать. Я покачала головой и попятилась от него.

— Нет, это неправда. Вы не в первый раз совершаете столь ужасный поступок. Мне было известно о ваших преступлениях еще ребенком.

— Когда вы были в руках повстанцев, — промолвил колдун, — как думаете, как я вас защищал? Откуда, по-вашему, я получал сигнал об опасности?

«Талисман, — хотела я ответить. — Это талисман помог мне остаться в живых». Я закрыла глаза и ощутила, как тяжело он лежит на груди, скрывая зло, таящееся в сердце. Я не желала знать, что тогда сделал Руджиери.

Он кивнул. Слова, которые он так старался не выпустить, все же вырвались.

— Только из любви, Катрин.

Свечи, освещавшие изувеченные тела девушки и ее нерожденных детей, погасли. Свет лампы убрал чувство нереальности. Меня точно мечом поразило. Я опустилась на табурет, тот самый, на котором сидела девушка, когда Козимо поил ее вином.

Любовь.

— Только не говорите, что сделали это ради меня.

Я поняла вдруг, что бы почувствовал мой муж, если б я созналась в своем преступлении. Фраза колдуна десятилетней давности вернулась ко мне: «Мы с вами связаны, Катерина Мария Ромула де Медичи».

Ужаснувшись, я добавила:

— Я люблю только Генриха. И всегда буду любить только его.

Лицо Руджиери горестно напряглось, и он мрачно произнес:

— Я знаю, Madame la Dauphine. Я читал ваши звезды.

ГЛАВА 23

Дождь вскоре закончился. По дороге во дворец я остановилась неподалеку, передала поводья мадам Гонди, и она поехала в конюшню. Я ничего ей не сказала; думаю, она даже в темноте заметила, что я в ужасе.

Затем я немедленно отправилась в свои апартаменты и к ужину не спустилась, поскольку была не в состоянии вести светские беседы. Дрожащими руками я повесила на шею жемчужную подвеску.

Как бы я ни расстроилась, в ту ночь мне было необходимо переспать с Генрихом. Горничная подождала, пока я напишу записку, где я просила мужа посетить меня сразу же после ужина. Я намекнула, что случилось нечто серьезное.

Одна из фрейлин раздела меня, мадам Гонди причесала мне волосы, все еще влажные от дождя. Она молчала, но глаза ее задавали множество вопросов.

Спустя некоторое время Генрих постучал в дверь моей спальни. Я открыла сама. Муж остановился на пороге. Лицо его загорело на солнце: он много времени проводил на охоте. Меж бровей залегла озабоченная морщинка. Я видела по его глазам, что ему не хотелось ко мне идти, однако Диана его прислала.

— Вы плохо себя чувствуете, Madame la Dauphine? — осведомился он официальным тоном, теребя в руках бархатный берет.

До его появления мне казалось, что нервы мои не выдержат и я не смогу его соблазнить. Но при одном лишь взгляде на него я ощутила, как по телу разлилась горячая волна — дикая, странная, неизвестно откуда взявшаяся — и смыла все мои понятия о приличиях. Мне захотелось проглотить его живьем.

Я приложила палец к губам и закрыла дверь спальни.

Генрих смутился от такой прямоты и явно собирался уйти. Я ему этого не позволила. Словно та умалишенная проститутка, я просунула руку ему в трико и взяла за член. Другой рукой я стянула его трико до середины бедра, затем опустилась на колени и сделала то, чего раньше не делала: взяла его плоть в рот и взглянула на волнистые светлые волосы в том месте, где у меня росли тускло-каштановые.

Мои действия застали мужа врасплох. Поначалу он попытался меня оттолкнуть, потом притих и наконец схватил меня за голову и застонал. Его берет упал на пол, но он не обратил на это внимания. Член был покрыт венами, он покраснел, таким толстым я его прежде не видела. Он затвердел и готов был взорваться. Я водила губами вверх и вниз так быстро, что поранила верхнюю губу и почувствовала вкус крови. Тогда я быстро встала на цыпочки, взяла Генриха за плечи и поцеловала в губы, он тоже почувствовал вкус моей крови.

На этот раз Генрих меня не оттолкнул. Мое безумие заразило его, он обнял меня, наши языки переплелись, тела прижались друг к другу так крепко, что усилие заставляло нас дрожать. Жемчужина Руджиери больно колола мне грудь.

Я взяла мужа за руку и повела к кровати, его возбужденный член выпирал из-под дублета. Он ждал, когда я, как всегда, улягусь, но вместо этого я толкнула его на кровать, сняла с него трико и стянула свою рубашку. Затем разложила его, как Монтекукколи перед казнью, и уселась сверху. Я была мокрой, и он легко вошел в меня. Мы оба задохнулись от наслаждения.

Ощущение, охватившее меня, было нечеловеческим, в нем не было удержу, не было ни мыслей, ни эмоций, одно голое желание. Желание грубое, уродливое и прекрасное. В нем бились жизнь и зловоние смерти. Я была уже не Катрин и уже не в своей спальне. Мое лицо согревало дыхание сотни мужчин, грудь и вульву ласкали сотни рук. Я была бесстыдной. Мне хотелось, чтобы все они проникли в меня, чтобы мною овладел весь мир.

Я прижала ноги Генриха к кровати, мои губы впились ему в рот, я чувствовала вкус смерти и железа. Я укусила мужа за плечо и рассмеялась, когда он вскрикнул. Я смеялась, когда он стащил меня с постели, прижал грудью к стенным панелям, а сам вошел в меня сзади.

Все это было греховно и опьяняюще. Я стонала, отводила назад руки, царапала бедра мужа ногтями, тянула его на себя, чтобы он погрузился в меня еще глубже. А когда страсть достигла высшей чудеснейшей точки, он содрогнулся и закричал мне в ухо. Я тоже закричала, высоким пронзительным голосом — от невероятного удовольствия и непереносимого ужаса. В тот безумный момент мне привиделся блестящий красный череп нерожденного младенца.

Почудился голос Руджиери: «Только из любви».

Генрих вынул свою съежившуюся плоть. Я ощутила, что в меня попало его семя; первым желанием было выпустить его наружу, но так я ничего бы не добилась. Шатаясь, я легла на кровать, защищая жидкость, оросившую матку.

Генрих вытянулся на животе подле меня. Лицо его выражало удивление и недоверие.

— Катрин, — прошептал он. — Моя застенчивая невинная жена, что на тебя нашло?

— Дьявол, — отозвалась я, не улыбнувшись.

Муж слабо отреагировал на мрачность моего тона. Он недоумевал, однако на следующий вечер снова искал моих объятий. К этому времени я дала заколдованный оникс мадам Гонди и попросила спрятать минерал под матрасом Дианы.

Минуло три недели. Муж каждый вечер навещал меня в спальне. И я ненасытно набрасывалась на него, как только он появлялся на пороге. Мой аппетит не знал пределов. Я требовала, чтобы он входил во все отверстия, исследовал пальцами и языком каждый сантиметр моего тела. То же самое я делала и с ним. Наедине с любым мужчиной — с Руджиери, грумом, пажом или дипломатом — я чувствовала невероятное желание.

Однажды утром мадам Гонди читала мне список дел на день, а Аннета, одна из фрейлин, шнуровала мне корсет. Я была утомлена после ночи с Генрихом. Он уделил много внимания моей груди, и она так болела, что я отругала Аннету и велела быть осторожнее. Едва эти слова слетели с моих губ, как я испытала жар, озноб и тошноту. Я прижала руку ко рту и побежала к тазику, но не успела, и меня вырвало. Только я подумала, что все в порядке, как на меня накатил еще один приступ.

Предо мной поставили тазик, и я над ним наклонилась. Из носа и глаз текло. Я подняла голову и увидела, что мадам Гонди присела со мной рядом. Никакой тревоги в ее взгляде я не заметила, наоборот, она радостно улыбалась; я, глупая женщина, не сразу сообразила, в чем дело, а поняв, тоже улыбнулась.


Наш первый сын появился на свет в Фонтенбло девятнадцатого января 1544 года. Родился он вечером, зимнее солнце уже село, лампы отбрасывали длинные тени. Первый его крик был тонким и слабым. Я не успокоилась, пока его не положили мне на руки и я не увидела, что он нормальный младенец, хотя и слабый. Мы назвали его в честь покойного дофина и в честь короля. Тот был страшно доволен.

Так странно и удивительно стать матерью! К Ипполито, Клариссе, королю Франциску и Генриху я никогда не испытывала постоянной привязанности. Но прижав крошечного сына к груди, я исполнилась нежности и безграничной любви.

— Ma fils,[23] — прошептала я в прозрачное крошечное ушко. — M'ami, je t'adore…[24]

Слова чужого языка легко слетали с моих губ, хотя сама я никогда их не слышала, только видела на пергаменте написанными рукой Козимо Руджиери.

Маленький Франциск страдал от лихорадок и колик, но французские астрологи предрекли, что он долго будет здравствовать и править, пользуясь уважением подданных. У него будет много детей. Я не стала просить Руджиери составить гороскоп моему первенцу, поскольку знала, что уж он-то лгать не станет.

С появлением сына я обрела расположение короля и благодарность Генриха и испытывала огромное облегчение. Втайне я надеялась завоевать этим и любовь мужа, однако он неизменно уходил к Диане.

Я спрятала свою гордость и наслаждалась малюткой-сыном и компанией короля. Тот осыпал меня подарками, словно свою возлюбленную. Долгие часы я проводила с его величеством, вникая в искусство управления государством.

Также я ежедневно встречалась с Руджиери. Он дал мне крошечный серебряный талисман с Юпитером и велел положить под кроватку ребенка. Талисман должен был подарить младенцу хорошее здоровье. Мы ни разу не говорили об убийстве и о его признании в любви. Временами я смеялась его шуткам, иногда с него слетала маска спокойствия, обнаруживая нежность, но я предпочитала этого не замечать.

Диана верна была своему слову: Генрих посещал мою спальню. Моя дикая страсть приостыла, тем не менее я забеременела снова.

Уже на позднем сроке вернулась ко двору моя дорогая подруга Жанна. Ее брак с немецким герцогом был аннулирован — частично потому, что Жанне не удалось забеременеть, но главным образом потому, что король Франциск не исполнил обещание и не предоставил герцогу военную помощь. Я рада была видеть Жанну, она стала моей постоянной спутницей. Жанна была подле меня, когда на следующий год я родила дочь Елизавету.

Девочка была болезненной, как и маленький Франциск. Первое время мы боялись, что она не выживет. Она вела себя тихо, редко плакала. Я держала ее, спящую, на руках и разглядывала милое личико, пока не убедила себя в том, что мое преступление прощено.

Но радость, которую принесло появление Елизаветы, омрачила трагедия. Англичане заняли французскую часть Булони, и осенью 1545 года младший брат Генриха принял участие в боях. Во время передышки Карл и его товарищи оказались у дома, обитатели которого скончались от чумы. Полагая себя бессмертными, как водится у юнцов, они вошли в дом, посмеялись над трупами и стали кидаться друг в друга подушками. Через три дня Карл умер.

Его смерть отняла у короля последние силы. Много лет Франциск страдал от воспаления в половых органах, а также в почках и легких, но сейчас состояние его здоровья сильно ухудшилось, хотя горе не мешало ему отдыхать. Два года он колесил по стране, охотился, несмотря на болезнь. Я сопровождала его. Под конец он не мог сидеть в седле, поэтому во время охоты его носили на паланкине. Моя лошадь медленно ступала рядом, я постоянно занимала его разговорами, Анна и вся красивая «банда» мчались галопом за добычей. Генрих отправился в Анет, к Диане в замок, оставив на меня своего больного отца, однако я не обиделась.

Мы передвигались от поместья к поместью. В Рамбуйе я ехала рядом с Франциском, когда, сидя в паланкине, он потерял сознание. Я приказала слугам перенести короля в его комнату и вызвать врача. Я ожидала, что он поправится: за прошлый год ему несколько раз бывало очень плохо, но он выздоравливал.

Пока врач осматривал его величество, в аванзал, где я находилась, ворвалась герцогиня д'Этамп.

— Что случилось? — воскликнула она. — Позвольте мне пройти к нему!

Анна нетерпеливо дрожала. Она все еще была прекрасна; ее негодование было вызвано не настоящей тревогой за Франциска, а эгоистичным желанием сохранить своего защитника в живых. К тому времени придворные все чаще оказывали знаки внимания не больному королю, а дофину, влияние Анны слабело. Отказываясь принимать эту неизбежную перемену, она сделалась страшно требовательной.

Врач вышел из спальни короля. Из-под черной бархатной шапочки выбивались седые волосы, под глазами висели большие мешки. Я поднялась, но при виде его печального лица снова опустилась в кресло.

Голос его дрожал, когда он докладывал мне результаты осмотра: организм Франциска более не может сопротивляться. Хотя королю всего пятьдесят два года, недуг сломил его. Он сгнил изнутри.

— Вы лжете, — прошипела Анна. — Он всегда выздоравливал. Вы недооцениваете его силы.

Я повернулась к ней и тихо сказала:

— Убирайтесь. Убирайтесь, ваша светлость, и не смейте появляться здесь, пока вас не позовут, иначе мне придется вызвать охрану.

Анна задохнулась, словно я ее ударила.

— Как вы смеете! — ответила она. — Как вы смеете…

Ее челюсть дрожала от гнева, но я уловила в ее тоне нерешительность.

— Убирайтесь, — повторила я.

Она удалилась, бормоча ругательства. Я тут же повернулась к врачу. У того были красные воспаленные глаза и горестное лицо.

— Вы уверены?

Доктор серьезно кивнул.

— Полагаю, ему осталось несколько дней.

Я прижала руки к губам и закрыла глаза.

— Нужно послать за моим мужем. Он в замке у мадам Пуатье, в Анет.

— Я распоряжусь, мадам. Дофину сообщат, — заверил врач. — Вас спрашивал его величество.

Сморгнув слезы, я постаралась придать лицу спокойное выражение, затем встала и вошла в спальню.

Франциск сидел, опираясь на подушки, серый на фоне белой ткани. Был конец холодного мокрого марта; в камине пылал яркий огонь, и в комнате было очень жарко, однако король трясся под несколькими одеялами. Занавески были задернуты, лампы не горели, потому что от их света у короля болели глаза. В комнате стоял полумрак. Лицо короля страшно осунулось, но было полностью осмысленным. Увидев меня, он слабо улыбнулся.

Я тоже постаралась улыбнуться, но его не провела.

— А, Катрин, — произнес он дрожащим голосом. — Храбрая как всегда. Нет смысла притворяться. Я знаю, что скоро умру. Можешь плакать, если хочешь, моя милая. Твои слезы меня не испугают.

— Ох, ваше величество… — Я схватила его за руку. — За Генрихом уже послали.

— Не говори Элеоноре. — Король вздохнул. — Мне жаль, что я так плохо с ней обращался, да и тебе из-за этого многое пришлось пережить.

Я отвела глаза.

— Вовсе нет, ничего страшного.

— Не отрицай. Возможно…

Франциск поморщился и зажмурился. Я подумала, что это от физической боли, но, когда он открыл глаза, увидела слезы. Между тем он продолжал:

— Если бы я не отдал Генриха в заложники императору, возможно, он вырос бы другим человеком. Но он слаб…

У короля застучали зубы. Я плотнее закутала его в одеяла, окунула полотенце в тазик с водой, отжала и положила влажную ткань ему на лоб. Он с облегчением вздохнул.

— Эта женщина… Она крутит им, она и Францией станет управлять. Генрих совершил ту же ошибку, что и я. Запомни мои слова: она захватит всю власть. Она беспощадна, а Генрих глуп и не видит этого.

Король утомился и стал задыхаться.

— Не пускай сюда Анну. — Он стиснул мне руку. — Я был таким дураком. Мы с тобой похожи. Ты достаточно сильная, чтобы стараться для народа, даже если это разобьет тебе сердце.

— Да, — отозвалась я очень тихо.

Франциск посмотрел на меня с теплотой.

— Тогда пообещай мне. Пообещай, что все сделаешь для Франции. Пообещай, что сохранишь трон для моего сына.

— Обещаю, — прошептала я.

— Я люблю тебя больше, чем собственного ребенка, — заметил он.

На этом самообладание меня покинуло, и я разрыдалась.


Врачи ставили королю пиявки и пичкали ртутью, но состояние его заметно ухудшалось. Утром он меня не узнал. Днем снова пришел в себя и попросил священника.

Генрих приехал поздно вечером. Они с отцом хотели остаться наедине, без свидетелей. Герцогиня д'Этамп маячила в коридоре, глаза ее расширились от ужаса.

Я сидела на полу в аванзале короля, прижимаясь спиной к стене, и плакала, закрыв лицо руками. Франциск был моим защитником и лучшим другом. Всю ночь я так и провела на полу, прислушивалась к голосу Генриха за закрытой дверью. Утром явился духовник короля, епископ Макона. Я постаралась заглянуть в отворившуюся дверь и увидела осунувшееся лицо Генриха, его черные несчастные глаза.

Король меня больше не вызывал.

Когда в полдень за мной пришла мадам Гонди, я была слишком слаба и позволила отвести себя в комнату. Мадам Гонди меня вымыла и переодела в чистую одежду, но я не могла успокоиться, вернулась в апартаменты короля и снова опустилась на пол у двери его спальни. Тут показалась герцогиня д'Этамп, небрежно одетая, без румян на белом лице. Она не осмелилась заговорить со мной и осталась в коридоре.

В покоях короля раздался возглас Генриха. Я закрыла ладонями лицо и зарыдала. Герцогиня словно застыла. Дверь королевской спальни распахнулась, епископ Макона повернулся ко мне и опустил голову.

— Его величество король Франциск скончался.

Я не могла вымолвить ни слова. Герцогиня д'Этамп завыла в коридоре.

— Да поглотит меня земля! — крикнула она; в этом вопле я услышала не горе, а страх.

Герцогиня потеряла свою власть, власть фаворитки короля. Теперь она не могла оскорблять и обижать людей. Неужели она думала, что Франциск не умрет, что ее не настигнет возмездие врагов? К реальности она оказалась не готова. Я запомнила ее паническое настроение: она схватилась за щеки, за голову, подобрала юбки и помчалась прочь. Ее движению мешали высокие каблуки. С тех пор я больше ее не видела.

На холодный пол я садилась принцессой, а встала королевой, но радости от этого не почувствовала. Эта перемена принесла мне катастрофу, как и герцогине.

ЧАСТЬ VI

КОРОЛЕВА

МАРТ 1547 ГОДА — ИЮЛЬ 1559 ГОДА

Дьявольская Королева

ГЛАВА 24

Смерть короля изменила мужа. Генрих горевал по отцу, однако вместе с тем к нему пришла странная легкость, словно с отцом умерли его гнев и боль.

Первым официальным распоряжением нового короля стал роспуск министров и приглашение во дворец бывшего коннетабля Анна Монморанси, который потерял благоволение Франциска, но оставался в дружеских отношениях с его сыном.

Во многом Анн напоминал Генриха и Диану: консервативный, догматичный, не любящий перемен. И выглядел он соответствующе: он был плотного сложения, важно держался, старомодно одевался и носил длинную седую бороду. Генрих сделал его коннетаблем, а это была вторая должность после короля. Монморанси тут же поселился в соседних с королем апартаментах. Эти комнаты поспешно освободила герцогиня д'Этамп, бежавшая в сельскую местность.

Я уважала Монморанси, хотя и не испытывала к нему расположения. В его прищуренных глубоко посаженных глазах, в осанке и речи я чувствовала вызов. Он с пренебрежением относился к мнениям людей, однако был лоялен и, в отличие от многих, не воспользовался карьерой для собственного обогащения.

О Диане Пуатье этого сказать было нельзя. Она не только убедила Генриха передать ей все имущество герцогини д'Этамп, но и попросила подарить ей великолепный замок Шенонсо. Вдобавок Генрих отдал ей налоги, собранные по случаю прихода к власти — впечатляющая сумма, — и даже драгоценности из королевской казны — оскорбление, которое я постаралась не заметить, в то время как мои друзья страшно негодовали.

Мне Генрих выделил ежегодное пособие в двести тысяч ливров.

Также он устроил политические браки: свою кузину Жанну Наваррскую выдал замуж за Антуана де Бурбона, первого принца крови, который мог унаследовать трон после смерти Генриха и всех его сыновей. Бурбон был красивым мужчиной, хотя и очень тщеславным. Он носил золотое кольцо в ухе и пышную волосяную накладку, скрывавшую лысеющую макушку. К тому моменту он успел перейти в протестантизм, потом отречься и снова назвать себя гугенотом, и все это ради достижения политических целей. Я презирала такое непостоянство, однако радовалась, что этот брак позволил Жанне снова прийти ко двору.

Генрих повысил статус семейства Гизов — ветви королевского Лотарингского дома. Ближайшим его другом был Франсуа де Гиз, красивый бородатый веселый мужчина с золотистыми волосами и магнетическим взглядом серо-зеленых глаз. Он был приятен в обращении, очарователен и остроумен. Все поворачивали головы, стоило ему только войти в комнату. Он был графом, но Генрих сделал его герцогом и членом Тайного совета.

В этот совет Генрих включил и брата Гиза, Карла, кардинала Лотарингского. Карл был темноволосым, темноглазым, задумчивым политическим гением, известным своей двуличностью. Их сестра Мария де Гиз, вдова шотландского короля Якова, являлась регентом пятилетней дочери Марии, королевы Шотландии.

На тот момент в Шотландии царила смута, и маленькой Марии было опасно находиться в собственной стране.

— Пусть поживет с нами, при французском дворе, — сказал мой муж, — тут она и повзрослеет. Когда достигнет брачного возраста, вступит в брак с нашим сыном Франциском.

Многим это показалось мудрым решением: католичка Мария была единственным монархом Англии, признанным Папой. Если она выйдет замуж за Франциска, у того появятся права как на английский, так и на шотландский трон.

Девочка приехала в Блуа в шотландском наряде — темноволосая фарфоровая куколка с большими испуганными глазами. Французского языка она почти не знала. Ее речь — резкие гортанные звуки — сливались в единое целое, так что слов было не разобрать, однако свита их понимала. Марию сопровождали телохранители. От мускулистых гигантов в килтах, с грязными каштановыми волосами и прищуренными подозрительными глазами исходило зловоние: шотландцы презирали мытье и манеры в отличие от Марии и ее гувернантки Джанет Флеминг — белокожей красавицы с зелеными глазами и яркими как солнце волосами. Мадам Флеминг была молодой вдовой. Она быстро усвоила французскую культуру и обучила ей свою подопечную.

Я настроена была полюбить Марию, потому что чувствовала родство с этим ребенком. Соотечественники угрожали ей смертью, она вынуждена была бежать, и сейчас, напуганная и одинокая, оказалась в чужой стране. Как только меня известили о ее приезде, я тут же поспешила к ней.

В детскую я вошла без стука и увидела, что Мария стоит подле Франциска и критически его разглядывает. Девочка была худенькой и высокомерной, остренький подбородок надменно вздернут.

При звуке моих шагов она обернулась и воскликнула по-французски с сильным акцентом:

— Почему вы не приседаете? Разве не знаете, что находитесь рядом с королевой Шотландии?

— Знаю, — улыбнулась я. — А разве ты не знаешь, что находишься рядом с королевой Франции?

Девочка смутилась. Я засмеялась и поцеловала ее. Она тоже меня поцеловала — осторожное маленькое создание. От ее губ пахло рыбой и элем, а вся ее напряженная фигурка выражала сильное недовольство. Она была на два года старше Франциска, но уже намного выше. Мой трехлетний сынок едва выглядел на два года, и интеллект его развивался плохо. По временам я смотрела в его туповатые блуждающие глаза и видела призрак убитой идиотки.

Генрих обожал Марию. Он заявил, что любит ее больше, чем собственных отпрысков, потому что она уже королева. Я прикусила язык и не стала защищать от оскорбления своих деток. Франсуа и Карл де Гиз были счастливы, что их племяннице так сказочно повезло: когда Генрих умрет, наш сын будет править, а его жена Мария станет не только королевой Шотландии, но и Франции.

Восшествие на престол моего мужа принесло и другие перемены. Маленькая «банда» прежнего короля рассыпалась: герцогиня д'Этамп куда-то уехала и затерялась; ее ближайшую подругу Мари де Канапль, кокетливую и с ямочками на щеках, муж уличил в адюльтере, и ее изгнали из двора. Еще две женщины отбыли в Португалию с королевой Элеонорой. Та почувствовала, что Франции ей довольно, и решила дожить оставшиеся дни подальше от интриг.

В день коронации моего супруга я сидела на трибуне в Реймском соборе и старалась не плакать, когда Генрих шел к алтарю. Слезы мои были вызваны не только гордостью, но и золотой монограммой на белой атласной тунике мужа: на ней против сердца были вышиты две большие буквы D, повернутые спиной друг к другу, а соединяла их буква Н. Отныне это стало его символом, так же как некогда саламандра его отца. До конца жизни меня будет окружать монограмма Дианы и Генриха, на стенах, на тканях, на камне. Этот символ украсит каждый замок. Я уверила себя, что мне все равно. У меня есть главное, чего я больше всего хотела: живой Генрих и возможность рожать от него детей. Несмотря на подобные мысли, мне было больно.

Моя коронация состоялась двумя годами позже, в соборе Сен-Дени, недалеко от Парижа.

Я шагнула в зал — и запели трубы. Мой лиф сверкал от блеска камней: бриллиантов, изумрудов и рубинов. Темно-синее бархатное платье в свете огней принимало зеленоватый оттенок. Я проследовала к алтарю в сопровождении коннетабля Монморанси и Антуана де Бурбона, первого принца крови. Под блестящим лифом была спрятана от всех жемчужина колдуна.

Сначала я преклонила колени перед алтарем, потом поднялась на возвышение, задрапированное золотой парчой; ступени покрывал синий бархат, тот же, из которого было сшито мое платье. Руководил церемонией кардинал, брат Антуана. Я опустилась на колени и произнесла клятву. На вопросы кардинала я отвечала громко и уверенно. Пятнадцать лет назад я вышла замуж за Генриха, а теперь обручалась с Францией.

Древняя корона, которую возложил на мою голову Антуан де Бурбон, оказалась такой тяжелой, что я не в силах была ее держать. Через секунду на меня надели корону полегче, и она оставалась на мне до окончания церемонии.

После мессы мне и трем другим аристократкам подали драгоценности, в качестве пожертвования мы должны были положить их перед Святым Писанием. Диана следовала сразу за мной, поскольку Генрих подарил ей герцогство Валантинуа, что повысило ее титул и значительно ее обогатило. Перед церемонией мой муж объявил, что теперь Диана — одна из моих фрейлин. Это сильно меня обидело: значит, отныне мне придется еще чаще терпеть ее присутствие.

Пройдя по длинному проходу с золотой сферой в руке, я возложила ее на алтарь и повернулась в ожидании других женщин.

Те не торопились. Диана должна была сразу последовать моему примеру, но вместо этого она двигалась чрезвычайно медленно, устремив глаза в небо, лицо ее выражало притворный восторг. Поравнявшись с ложей, где сидел мой муж, она остановилась, обращая на себя взгляды всех присутствующих, а затем медленно пошла дальше.

В груди моей бушевал пожар, однако мне удалось сохранить пристойное выражение лица. До сих пор я думала, что Диана удовлетворится неприличными подарками и любовью Генриха, но оказалось, что этого ей недостаточно. Даже в день моей коронации она хотела украсть и то небольшое внимание, которое мне доставалось. Она желала всем показать, кто на самом деле властен над королем.

В тот момент я подумала, как легко было бы убить ее — стоит только попросить Руджиери приготовить яд, отравленную перчатку или произнести заклятие. Но я бы никогда не стала осуществлять личную месть. Так же как и Козимо Руджиери, я действовала только ради спасения тех, кого любила.

Возможно, в аду для нас найдется не самое страшное место.

ГЛАВА 25

Последующие годы выдались трудными. Мать Жанны, добрая и блестящая королева Маргарита Наваррская, скончалась незадолго до Рождества 1549 года, оставив безутешными дочь и всех тех, кто ее знал. Мой муж проводил свои дни и большую часть ночей в компании Дианы, а я находила радость в материнстве.

Генрих отличался умеренностью и не бегал за каждой красивой женщиной, однако в отличие от отца преследовал протестантов. И в этом его очень поддерживала Диана. Возможно, она думала, что сжигание еретиков заставит Бога забыть о ее греховном положении любовницы. Она рядилась в одежды добродетели, ей хотелось продемонстрировать огромную разницу между нравственностью Генриха и распутством его отца. Но Генрихом, как и его отцом, управляла фаворитка: Диане хотелось передать католикам отнятые у протестантов земли, и Генрих исполнил ее желание. Она хотела, чтобы протестанты были арестованы и казнены, и это тоже было сделано, хотя при дворе имелось много симпатизирующих протестантам, в том числе и юный племянник Монморанси Гаспар де Колиньи, Антуан де Бурбон и кузина короля Жанна Наваррская, которая увлеклась учением Мартина Лютера во время своего нахождения в Германии. Аристократию не трогали, преследовали только простолюдинов.

Каждое утро после встречи со своими советниками Генрих шел к Диане — обсудить государственные дела. Без ее одобрения он не принимал ни одного решения и отдал ей столько власти, что она часто подписывала документы вместо него.

Генрих, как и его отец, не замечал, какую ревность среди придворных вызывает власть его любовницы. Не видел и неудовольствия, зреющего в сельской местности: крестьяне-протестанты были разгневаны новыми законами, которые запрещали им исповедовать родную религию. Париж был почти исключительно католическим городом, а потому Генрих отмахивался от советников, предупреждавших, что нетерпимость короля к новой религии вызовет сопротивление. Он слушал только Диану, а та в свою очередь слушала братьев де Гиз. Как и Диана, те презирали протестантизм и оказывали влияние на короля.

Люди начали отворачиваться от Генриха, а протестанты его попросту возненавидели. Я несколько раз наедине заговаривала с мужем об этом. Король Франциск внушил мне, что правителю очень важно заслужить любовь народа. Возможно, я действовала слишком прямолинейно, потому что Генрих меня обрывал и обвинял в том, что я преувеличиваю свой ум и недооцениваю интеллект Дианы.

Несколько лет я прожила в тени Дианы, на мой ум и мои способности внимания не обращали. Я видела, что страна страдает, в то время как расчетливые и жадные аристократы получают награды короля. Мне хотелось высказаться, но пожаловаться было некому, потому что я заключила с проституткой договор, согласно которому была женой Генриха и матерью его детей и ничем больше. Диана держала слово и отправляла Генриха в мою постель. Она была так довольна своим положением, что начала отлынивать от сексуального внимания моего мужа, и Генри стал поглядывать по сторонам — к кому бы ему обратиться за утешением.


Наш сын Карл-Максимилиан, болезненный, с красно-фиолетовым родимым пятном размером с грецкий орех, родился в 1550 году, через три года после коронации Генриха. Я обновила дворец короля Франциска в Сен-Жермен-ан-Ле, в котором вырос сам Генрих, и мы устроили там большую детскую. Здание окружали лужайки, Мария заставляла Франциска бегать по ним, однако быстрые движения так утомляли моего старшего сына, что он задыхался и терял сознание. Я смотрела в окно и видела, что Мария резвится одна — быстрая, одинокая фигурка на обширном зеленом лугу.

В первые месяцы после рождения Карла мой муж был заботливым отцом: посещал детскую чуть ли не ежедневно. От кочевого образа жизни своего отца он отказался и ради детей держал двор в Сен-Жермене. Когда Диана упала с седла, сломала ногу и уехала лечиться в свой замок в Анет, Генрих остался со мной в Сен-Жермене. Сначала мне это понравилось, но позже я узнала истинную причину такого решения.

В первую холодную ночь осени я сидела в своей комнате перед зеркалом, а мадам Гонди причесывала мне волосы. Мне нравился наш разговор о детях: маленькому Франциску впервые позволили взять на руки грудничка Карла, уверив, что красное родимое пятно младенца незаразное. Франциск поцеловал братишку и важно объявил, что ребенок неплох.

Вдруг раздался женский крик. Звук донесся из детской, из комнаты над моей спальней. Я выбежала в коридор и, подгоняемая материнским инстинктом, помчалась по лестнице.

На площадке под настенной лампой я увидела одного из телохранителей Марии. Он слышал крик, но не среагировал на него. Более того, он сдерживал многозначительную усмешку.

Я пронеслась мимо и остановилась у входа в помещение. Там, в дрожащем свете канделябра, спорили о чем-то две фигуры. Отпрянув, я спряталась в тени.

Широкоплечий и седобородый Монморанси загораживал спиной следующую дверь, ведущую в комнату гувернантки Марии, рука его лежала на ручке двери. Диана тяжело опиралась на костыль. Очевидно, она только что приехала из Анета и ринулась в дом, не потрудившись снять плащ. Свет канделябра подчеркивал тени под глазами и немолодую дряблую кожу на подбородке. Волосы на ее висках были скорее седыми, чем золотистыми. Одета она была, как всегда, элегантно: высокий кружевной черный воротник, большая бриллиантовая брошь у горла, белые атласные юбки, расшитые золотом, но все это не скрывало того, что она увяла, и свойственное ей чувство собственного достоинства уступило место сварливости, которую в тот момент она обратила против Монморанси.

— Вы оскорбляете меня, месье, вашей ложью, — прошипела она, тряся перед коннетаблем указательным пальцем. — Отворите дверь или отойдите в сторону, и я сама это сделаю.

Голос Монморанси звучал утешительно.

— Мадам, вы не в себе. Будьте добры, не так громко, вы разбудите детей.

— Детей! — Диана задохнулась от возмущения. — Я единственная, кто думает о детях.

Она подалась вперед, опираясь на костыль, и постаралась подобраться к двери.

— Откройте сейчас же, или я сама это сделаю! Мне надо видеть мадам Флеминг.

Дверь за Монморанси зашаталась, заставив его отступить, и он почти столкнулся с человеком, вышедшим из комнаты гувернантки. Это был мой муж. В отличие от Дианы Генрих был в расцвете лет: продолговатое красивое лицо, густая темная борода. Выражение глубокого расслабления, которое бывало у него после особенно удачной охоты, подчеркивало привлекательность. Волосы были спутаны, дублет на бедрах немного приподнят. Увидев Диану, он одернул одежду. В комнате гувернантки было темно, и Монморанси постарался загородить проем спиной.

Поняв, что подозрения были ненапрасными, Диана болезненно сморщила лицо. Все трое потрясенно молчали.

— Ваше величество! — наконец воскликнула Диана. — Как вы здесь оказались?

Генрих уставился на ковер под ногами.

— Я не сделал ничего дурного, — пробормотал он так тихо, что я напрягла слух. — Я лишь говорил с дамой.

Бедный бесхитростный Генрих не смог быстро придумать разумное объяснение.

— Говорили! — бросила Диана. — Разрешите мне спросить у мадам Флеминг о теме вашей беседы.

Она снова собралась отворить дверь, но грузный Монморанси не позволил.

— Это никуда не годится, — упрекнул он Диану. — Вы не имеете права так обращаться с королем.

Генрих грозно на него взглянул, и Монморанси тотчас примолк.

— Ваше величество, — произнесла Диана, уже не так громко, но с не меньшим негодованием, — такое поведение я рассматриваю как предательство ваших друзей де Гизов и их племянницы королевы Марии. Вы предали и вашего сына-дофина, потому что ему суждено жениться на девочке, у которой такая гувернантка. А что до меня, то я даже не могу выразить обиду, которую вы мне нанесли.

Я отметила про себя, что о предательстве королевы она даже не вспомнила.

— Я никого не хотел обидеть, — оправдывался Генрих, все так же избегая смотреть на Диану. — Будьте добры, давайте обсудим это завтра. Не надо этого делать здесь, в холле, мы можем разбудить детей…

— Но именно ради их блага я должна забить тревогу. — И Диана обрушила свой гнев на коннетабля. — Мне рассказывали, что вы, господин Монморанси, поощряли такое поведение. Вы предали де Гизов, а тем самым и его величество, ваша нелояльность всех опозорила. — Опираясь на костыль, Диана развернулась к Генриху. — Разве вы не видите, сир, что их племянница, невинная маленькая Мария, находится на воспитании у шлюхи? Что они испытают, когда узнают правду? Если бы коннетабль заботился о ваших интересах, он бы посоветовал вам держаться подальше от этой женщины.

— Это не его вина, — робко возразил Генрих. — Во всем виноват я. Простите меня, мадам, не сердитесь. Не могу переносить ваше недовольство.

Диана вздернула подбородок, тотчас приняла достойный и властный вид и заявила Монморанси:

— Вы плохо служили королю и опозорили его друзей. Не попадайтесь мне на пути, месье, не говорите мне ни слова, я вас все равно не услышу.

Монморанси, разгневанный, но прикусивший язык, посмотрел на короля в поисках защиты. Тот отвел глаза и кивнул коннетаблю, приказывая удалиться.

Над квадратной челюстью Монморанси заходили желваки, но он был воспитанным человеком, умеющим держать себя в руках. Он быстро ушел.

Я неподвижно стояла в коридоре. Заметив меня, Монморанси вздрогнул, но я приложила палец к губам. Он мог предупредить Генриха, однако все еще злился на Диану и, возможно, надеялся, что она сболтнет что-нибудь и распалит мою ненависть. Монморанси отправился дальше, оставив меня подслушивать.

Когда он удалился, Диана первой подала голос, оскорбленный и неуверенный.

— Вы ее любите?

На лице Генриха появилось то же выражение, какое я увидела, когда он впервые признался в своей любви к Диане.

— Нет, — прошептал он. — Конечно же, нет. Это был просто… зов плоти, ничего более. И мне стыдно. Я надеялся покончить с этим, прежде чем причиню кому-то боль. Прежде чем обижу вас. Но сейчас я могу лишь просить у вас прощения.

Диана холодно глядела на короля.

— Не у меня, сир, надо просить прощения, а у ваших дорогих друзей де Гизов и у маленькой Марии.

Король помолчал и ответил:

— Обещайте, что ничего не скажете Гизам.

— Я ничего никому не скажу, если вы пообещаете, что это преступление более не произойдет.

Мой муж протяжно вздохнул, сожалея об отказе от удовольствия, но справился с собой и посмотрел своей фаворитке прямо в глаза.

— Клянусь перед Богом, подобного не повториться.

Диана удовлетворенно кивнула, словно монархом была она, а не он, и двинулась прочь, опираясь на костыль.

Генрих тихо ее окликнул:

— Может, вы?..

Он не закончил фразу. Диана не повернулась.

— Я буду у себя, рядом с королевскими апартаментами, — сообщила она с упреком в голосе.

Генрих услышал в ее словах отказ. Плечи его поникли, и он повернулся, чтобы уйти. Диана направлялась к винтовой лестнице, ведущей к моему крылу, а муж пошел в противоположную сторону и быстро исчез из виду. Диана ступала медленно, все ее внимание было направлено на костыль. Она не замечала меня, спрятавшуюся в тени. Я хотела порадоваться, что наконец-то моя соперница на себе испытала горечь, которую я глотала столько лет. Тем не менее, когда наши глаза встретились, в них я увидела себя, раненую и нелюбимую.

Думаю, мое лицо выражало сочувствие, потому что Диана, кажется, смягчилась. Она поклонилась, насколько ей позволяла больная нога, и прикрыла рукой шею, скрывая дряблую кожу под бриллиантовой брошью.


К концу декабря я поняла, что снова беременна, и на Рождество решила поделиться этой радостной новостью с мужем. В то утро я пошла в королевскую детскую в сопровождении Жанны, Дианы, мадам Гонди, трех фрейлин и одного слуги. Такая толпа понадобилась для того, чтобы донести подарки детям, включая и большую деревянную лошадку с гривой. Жанна, как и всегда, с удовольствием меня сопровождала: она мечтала о собственных детях.

Утро выдалось серым и облачным, высокие окна замка смотрели на двор с пожухлой травой и голыми деревьями. Но в детской было празднично: горели свечи в канделябрах, танцующее пламя отражалось в оконных стеклах и играло на мраморном полу, в очаге пылало большое полено. На длинном столе лежали горы глазированных каштанов, грецкие орехи, яблоки, инжир и пирожные.

Дети встретили нас ликующим визгом. Франциску еще не исполнилось семи; у него был выпуклый лоб и широко расставленные ничего не выражающие глаза. Он был ниже своей пятилетней сестры. Елизавета росла очаровательным ребенком. Оба бросились ко мне, а няня вынула из колыбели младенца Карла.

Восьмилетняя Мария, маленькая шотландская королева, держалась на расстоянии и глядела настороженно. Девочка была высокой и казалась старше благодаря властной манере поведения. Многие, видя ее игры с Франциском, думали, что между ними разница в несколько лет. В тот день волосы ей заплели в косички, уложили вокруг головы и вплели темные жемчужины. Круглой серебряной брошью закрепили на груди шаль из шотландки. Мария напомнила мне меня в этом возрасте: я тоже старалась демонстрировать беспечность, при этом зная, что моей жизни угрожает опасность.

Когда я наклонилась обнять Франциска и Елизавету, Мария обратилась к Диане:

— Joyeux Noël,[25] мадам де Пуатье. Где мои дорогие дяди?

— Они катаются с королем, ваше величество, — с улыбкой ответила Диана. — Через час они к нам присоединятся.

— Хорошо, — вздохнула Мария и шагнула ко мне для нежеланного поцелуя. — Joyeux Noël, Madame la Reine.

— Joyeux Noël, Мари, — ответила я.

Как и всегда, девочку тревожило то, что при общении я не называла ее титул, однако я предпочитала напоминать, что она еще ребенок и пока не королева Франции.

Вдруг в дверях показался гувернер, господин д'Юмвьер — маленький быстрый человек с чрезмерной жестикуляцией. Он почти вбежал в детскую и поклонился.

— Madame la Reine, тысяча извинений. Ничего страшного, но мне передали, что его величество упал во время охоты. Так что король и братья Гиз будут поздно, сейчас его осматривает врач.

У Марии вытянулось лицо. Бедный влюбленный Франциск попытался ее утешить, но он страдал заиканием и смог вымолвить лишь первый звук имени Марии:

— Ммм…

Девочка прервала его легким поцелуем.

Я сделала все, что в моих силах, отвлекая детей подарками. Свой подарок Франциск получил первым. Это был деревянный меч, скопированный с настоящего отцовского, с позолоченной ручкой. Я велела сыну пользоваться им осторожно, поскольку знала, что иначе кто-нибудь пострадает. Лошадка Елизаветы так всем понравилась, что дети заспорили, кто будет первым на ней качаться.

Затем настал черед Марии. Жанна, с большой деревянной коробкой с отверстиями по бокам, стояла в отдалении, чтобы дети не услышали доносившуюся из коробки возню. Когда Жанна шагнула вперед, шум стал совершенно отчетливым. Лицо Марии просветлело. Девочка торопливо сняла крышку и вынула из коробки маленького черно-белого щенка спаниеля.

Она прижала его к себе и радостно мне улыбнулась.

— Спасибо, большое спасибо. Можно, я буду держать его здесь, в детской?

— Ну конечно, — отозвалась я.

Все тотчас позабыли и о мече, и о лошадке. Франциску позволили погладить щенка. Елизавета побаивалась, но я показала ей, что щенку можно дать кусочек яблока.

Во время этой счастливой сцены гувернантка Марии громко заговорила с одним из своих соотечественников в дверях спальни Карла. Я не обращала внимания на поток гортанных согласных и вибрирующих звуков «г».

Д'Юмвьер подошел к ней и ее собеседнику и громко прошептал:

— Перестаньте болтать. Лучше представьтесь королеве.

Я не реагировала. С момента своего появления при дворе шотландцы были лояльны только к Марии; их поведение часто приводило к стычкам между придворными.

Мадам Флеминг на ломаном французском ответила:

— Я не могу молчать, я горда, сэр, и заявляю, что жду ребенка от короля.

В тот момент я протягивала щенку яблоко. При этих словах рука моя опустилась. Я поймала взгляд Дианы, потом и Жанны, и по выражению их лиц поняла, что они все слышали.

Гувернер д'Юмвьер что-то пробормотал. Он был явно шокирован.

Мадам Флеминг приблизилась ко мне с вызывающей улыбкой на лице. Когда-то Диана была красивой, но златовласая Флеминг, с изумрудными глазами, в зеленом атласном платье и в шали из шотландки в зеленую и голубую клетку, была настоящей богиней.

— Madame la Reine, — произнесла гувернантка любезным тоном и низко поклонилась. — Насколько я знаю, вы забеременели. Если это правда, то я понимаю вашу радость, потому что сама беременна от его величества.

Жанна гневно вскрикнула. Диана была слишком ошеломлена и не издала ни звука. Флеминг упивалась произведенным эффектом.

Господин д'Юмвьер негодовал; его отчаянно жестикулирующие руки напоминали стаю беспокойных птиц.

— Как вы смеете! Как вы смеете, мадам, оскорблять королеву?! Немедленно извинитесь!

Я показала глазами мадам Гонди, чтобы та присмотрела за детьми, встала, взяла Флеминг за локоть и отвела ее в ближайшую спальню; за нами проследовала Диана.

В комнате я тихо сказала не слишком приятным голосом:

— Обсуждать такие темы при детях — проявление ужасного вкуса. Вы не замужем, и ваше положение скандально.

Флеминг не струсила. Она была высокой, как и другие шотландцы, и с презрением смотрела на меня сверху вниз.

— Вам ли говорить о скандале, — парировала она. — Вы являетесь к детям с бывшей любовницей короля.

— «Бывшей любовницей»!.. — задохнулась Диана.

— Вы пожалеете о своих словах, — пообещала я ровным тоном. — Если посмеете упоминать о своем положении при детях, будете иметь дело со мной, а на меня не так легко повлиять, как на его величество.

— Мария — королева Шотландии, и ответственность за нее на мне, мадам. Я повинуюсь только ей.

Диана выступила вперед и наградила Флеминг звонкой пощечиной. Та взвизгнула и прижала руку к пострадавшей щеке.

— Прошу просить мой поступок, Madame la Reine. — Диана разъяренно смотрела на потрясенную гувернантку. — Но я не позволю такой дерзости по отношению к своей королеве.

— Вы прощены, — ответила я, не сводя взгляда с гувернантки. — Мадам Флеминг, вы правы: вы действительно подданная королевы Марии. Но я ее опекун, стало быть, вы подчиняетесь мне. Советую вам этого не забывать.

Я повернулась к ней спиной и громко позвала господина д'Юмвьера. Глаза Флеминг наполнились слезами: пощечина Дианы, видимо, была тяжелой. Изрыгая шотландские проклятия, гувернантка поспешила прочь, в общую комнату и к детям.

— Месье, — обратилась я к д'Юмвьеру, — проследите, чтобы она отправилась в свою спальню и оставалась там, пока я не отдам другого распоряжения.

— Сию минуту, ваше величество, — кивнул он, и мы втроем вернулись в детскую.

Флеминг бросилась к Марии и зарыдала прямо перед ней. До сих пор девочка гладила щенка, но, выслушав гувернантку, замерла, лицо ее потемнело.

При нашем появлении Флеминг примолкла, а Мария обрушилась на нас.

— Как вы посмели, — начала она тихим дрожащим голосом, — мадам де Пуатье, как вы посмели ударить миссис Флеминг?! Немедленно извинитесь!

— В этом нет необходимости, — твердо возразила я. — Твоя гувернантка сама ее спровоцировала. Мадам Флеминг, идите к себе и ждите моих указаний.

— Ничего подобного она не сделает, — возмутилась Мария. — Она должна остаться здесь.

Я оценила ситуацию: разъяренная девочка, рыдающая гувернантка, Франциск, напуганный до икоты, безмолвная Елизавета…

— Мария, — вздохнула я, — когда две королевы спорят, победителя не бывает. Но ты всего лишь ребенок, а я твой опекун. — Я повернулась к взволнованному господину д'Юмвьеру. — Месье, проводите мадам Флеминг в ее комнату.

— Нет! — закричала Мария и швырнула щенка на пол с такой силой, что бедное животное взвизгнуло.

Елизавета подняла собачку и убедилась, что животное невредимо. Этот поступок, от которого пострадало невинное создание, вывел меня из терпения. Я готова была наказать Марию, но та разразилась потоком слов.

— Она будет делать то, что я велю! Я дважды королева и королевой родилась. Я не простолюдинка, не дочь купца, ставшая королевой в результате мезальянса!

Вот, значит, как на меня смотрят шотландцы и Гизы. Они дожидаются момента, когда их племянница займет французский трон. Я разъярилась и, глядя в маленькие враждебные глаза Марии, ответила:

— Да, наверх я поднялась сама, тем больше у тебя причин бояться меня, испорченная девчонка. Победа останется за мной.

Мария смешалась, не находя нужных выражений. Я повернулась к Елизавете и добавила:

— Щенок теперь твой.

Затем позвала одного из своих телохранителей и приказала ему отвести Флеминг, а господин д'Юмвьер должен был сопроводить Марию в ее комнату. Когда мой муж, прихрамывая, но не утратив хорошего расположения духа, наконец явился в детскую вместе с Гизами, я позволила Марии выйти из заточения и оставаться со всеми остальными при условии, что она будет хорошо себя вести.

Имя мадам Флеминг в разговоре не упоминалось. Однако несколько раз за то долгое утро я ловила взгляд Марии, которая внимательно на меня смотрела; в ее глазах читалось желание отомстить.

ГЛАВА 26

Мне хотелось поделиться своей новостью с мужем, а потому вечером я пригласила его к себе.

Он пришел, опираясь на палку. Наверное, думал, что я позвала его в постель, несмотря на вывихнутую лодыжку. Как только муж затворил дверь, я обняла его и ответила на его поцелуй. От него пахло вином. Судя по всему, он выпил больше обычного, возможно, пытался притупить боль в ноге.

Затем я высвободилась из объятий и сказала:

— Генрих, прежде хочу поделиться с тобой новостями: одна хорошая, другая — не очень.

Муж тотчас напрягся.

— Что ж, начинай с хорошей.

— Итак, я снова жду ребенка, мой милый.

Несмотря на желание сообщить об этом, я в то же время испытывала сомнения. Каждый раз, когда я узнавала о своей беременности, Генрих переставал исполнять свой супружеский долг, и я осознавала, что нужна ему лишь для рождения наследников.

Он горячо меня обнял, улыбнулся, белые зубы ярко блеснули на фоне темной бороды.

— И вновь я от тебя в восторге. К тому же ты отличная мать. Дети ведут себя замечательно.

Генрих осыпал меня поцелуями. Я смеялась: его борода щекотала мне лицо. Потом я высвободилась и сделалась серьезной.

— А теперь неприятное известие? — догадался муж.

— Да, — подтвердила я. — Джанет Флеминг тоже беременна.

Глаза мужа потрясенно распахнулись, он смущенно потупил взор, опустил руки и сделал шаг назад.

Я указала ему на стул.

— Садитесь, ваше величество. Это событие следует обсудить.

— Откуда ты узнала? — выдохнул он, опускаясь на стул. — От Дианы?

— Нет, от самой мадам Флеминг.

У мужа буквально отвисла челюсть.

— Она прямо так все и выложила?

— Мало того, похвасталась.

— Я надеялся, что ты не узнаешь. — Генрих покраснел. — Мне нечем гордиться. Могу только молить тебя о прощении. Две недели назад я обещал Диане не иметь ничего общего с Джанет Флеминг и сдержал обещание.

Я хранила абсолютное спокойствие.

— Я не собираюсь тебя обвинять, хотя понимаю боль мадам де Пуатье. Но мне нужна твоя помощь.

Генрих изумленно на меня уставился.

— Так ты не сердишься?

— Мне неприятно, однако здесь не так важны мои личные переживания, и даже не обида Дианы, — пояснила я. — Мадам Флеминг настолько гордится своим положением, что растрезвонила о беременности всем. В присутствии Марии и детей.

— Ты шутишь. — Король изумленно покачал головой. — Не могу поверить, что она на это способна. Как ужасно, наверное, для тебя. Но ты кажешься такой спокойной и понимающей…

Интонация мужа навела меня на мысль, что Диана отреагировала иначе.

— Ты должен услать ее, Генрих, по крайней мере, когда родится ребенок. Она доставит тебе неудобства, я уже не говорю о скандале, в который она вовлечет Марию и Гизов.

Муж задумался, глядя в окно.

— Мария не даст этого сделать, — заявил он наконец — Она любит мадам Флеминг.

— Мария всего лишь ребенок, — возразила я. — Она должна верить в то, что ты поступаешь правильно.

Он немного подумал, затем неохотно кивнул.

— Я распоряжусь, чтобы мадам Флеминг отправили в деревню. Конечно, постараюсь организовать надлежащий уход за ребенком.

— Конечно. Благодарю тебя.

— Я не заслуживаю такой терпеливой жены. Я не могу…

Он замолчал, от волнения у него выступили слезы, чему дополнительно способствовали вино и боль в ноге.

— Все ли хорошо у тебя с Дианой? — поинтересовалась я.

— С тех пор как порвал с Джанет Флеминг, я был верен тебе одной, Катрин.

Во мне зашевелилась давно похороненная надежда.

— Диана дала тебе отставку из-за этой любовной интриги?

Щеки мужа вспыхнули огнем, как когда-то, когда мы увиделись впервые, когда Генрих был застенчивым подростком.

— Задолго до этого. Почти год уже. Она… — Муж подбирал слова, в нем боролись противоречивые чувства. — Она меня разлюбила. Иногда она бывает такой холодной, отстраненной. Я дал ей собственность, золото, почет — все, чего она желала, даже больше. Однако Диана от меня отвернулась. Она говорит, что мы уже не юны, мне приходится едва ли не выпрашивать у нее улыбку.

Я слишком хорошо понимала его боль.

— С тобой играли долгие годы.

— Не могу в это поверить, — пожаловался он. — Она искренне любила меня. Возможно, и теперь любит. Но сейчас она старше, она устала, а я слишком нетерпелив, потому и обратил внимание на мадам Флеминг. Как дурак уверил себя, что эта красавица тянется ко мне, а не к моей короне. Но она всего лишь агент Гизов, она намерена ради их целей меня поработить.

Генрих покачал головой. Видно было, что он сам себе противен.

— Всю жизнь я презирал отца за его неверность, а сам увяз в адюльтере. Женщина пользовалась мной, как хотела, в то время как мне следовало искать любовь в единственном месте, где меня и любили, и терпели. Не думай, что я не понимаю твоих страданий, Катрин. Не думай, что я неблагодарен.

Он по-прежнему сидел. Я положила руку ему на плечо и поцеловала в макушку. Он обнял меня за талию и прижал голову к моей груди. Мне казалось, что сейчас он, как и прежде, уйдет и оставит меня в пустой постели, пока не родится наш ребенок. Но он поднялся и нежно меня поцеловал.

— Однажды я сказал, что легко могу полюбить тебя, Катрин, — прошептал Генрих. — И я тебя полюбил.

Я увлекла его за собой в спальню. В нашей близости была проникновенная нежность. Мы впервые по-настоящему обрели друг друга.


В последовавшие за этим дни я ничего никому не говорила, хотя мадам Гонди подозревала, что между Генрихом и мной что-то изменилось. Всем стало известно о моей беременности, но муж почти каждую ночь ко мне приходил. Впервые Генрих заметил жемчужину, висевшую у меня на груди; он протянул руку, но я не дала до нее дотронуться и отвлекла его поцелуями.

Хотя Диана де Пуатье более не владела сердцем короля, она продолжала оказывать на него сильное политическое давление, а мужу не хватало решимости сбросить с себя это ярмо. На публике мы разыгрывали фарс: все по-прежнему оказывали почести фаворитке мужа, а на меня смотрели как на вторую по значимости женщину. Мы с мужем стали любовниками. С ним наедине мы обсуждали поведение Дианы и прикидывали, как избавиться от ее влияния на правительство. Муж боялся ее расстраивать, тем не менее перестал осыпать ее подарками и почестями.

В ответ на это Диана сблизилась с де Гизами. К несчастью, во время интрижки с гувернанткой Генрих сделал златовласого Франсуа де Гиза великим камергером, который следил за апартаментами короля и которому доверили ключи от них. Кроме того, на некоторых королевских документах требовалась его подпись. Эта должность скорее указывала на статус, а не на власть, но если кто и мог воспользоваться ею для захвата властных полномочий, так это де Гиз.

Генрих скрывал от меня это назначение, пока оно не стало свершившимся фактом. Он предположил, что я стану возражать, и решил выждать, пока мы не легли в постель. Он целовал мне живот и разговаривал с ребенком внутри меня. Я была очарована и улыбалась, пока он не признался в новой должности де Гиза. Эта новость подняла меня с постели.

Муж подождал, пока я выплесну все неудовольствие, и принялся убеждать, что шаги, направленные против Дианы и Франсуа де Гиза, нарушат неустойчивое равновесие во дворе, и в правительстве начнется смута. Это было справедливо, я успокоилась и стала обсуждать с ним, что сейчас лучше для Франции. К сожалению, муж не считал, что консервативный католицизм Дианы и Гизов представляет наибольшую опасность. Он соглашался с братьями в том, что протестантизм нетерпим, и это меня пугало.

С того момента я опасалась, что желание Гизов преследовать протестантов спровоцирует нешуточный конфликт, тем не менее постаралась не нервничать: этого требовала моя беременность. Из-за поцелуев мужа все мысли о политической катастрофе улетучились из моей головы.

Наш сын родился в присутствии Генриха, который смеялся и жал мне руку. Эдуард-Александр оказался здоровее других моих детей. Мы с мужем окружили его любовью. Эдуард был очень красивым, и это напомнило мне лучшие дни моей жизни. Мы с Генрихом много времени проводили в детской, каждый вечер муж обсуждал со мной дела государства.

Такая идиллия не могла продолжаться долго. Когда Эдуарду исполнилось всего несколько месяцев, мой мир снова зашатался.

Многие годы муж обменивался оскорблениями с императором Карлом, который когда-то держал в тюрьме его и его брата. Будучи разумным человеком, муж не ввязывался в войну по пустяковому поводу, однако в 1552 году, через двенадцать месяцев после рождения Эдуарда, он согласился помочь германским принцам, надеявшимся изгнать императора из своей страны. Это были лютеране; их возмущали попытки католического императора подавить их религию.

К моему изумлению, Генрих вступил с ними в сговор и согласился ослабить императора, сражаясь с ним на северо-восточной границе Франции с целью возвращения городов Камбре и Мец. Если Диана и увидела иронию в желании короля помочь протестантам победить доброго католика, то ничего не сказала. Генрих решил, что французские солдаты должны пойти на войну.

И муж был намерен присоединиться к войску. Это меня ужаснуло, поскольку означало, что он оставит надежную гавань, созданную талисманом, — ониксом, спрятанным под кроватью Дианы.

Мое беспокойство не утихло, когда я получила письмо из Рима от достопочтенного Луки Гуаричо, которого очень уважали за его работу в судебной астрологии. Эта область изучала влияние звезд на судьбы людей. Когда моему двоюродному деду, Джованни Медичи, было четырнадцать лет, Лука Гуаричо предсказал, что его ждет карьера Папы, и в самом деле дядя Джованни сделался Папой Львом X. Гуаричо предвидел также, что Алессандро Фарнезе станет Папой, и точно назвал год его смерти.

Когда мадам Гонди вложила мне в руку конверт из Рима, я с волнением сломала восковую печать. Внутри находилось адресованное мне письмо, а также второе запечатанное письмо, сложенное трижды, предназначенное для короля.

Ваше величество, высокоуважаемая донна Катерина!

Прошу простить за то, что обращаюсь к Вам, а не прямо к Вашему супругу. Я слышал, что его величество не расположен обращать внимания на советы астрологов, поэтому прибегаю к Вашей помощи, поскольку мне известно, что Вы весьма искушены в астрологии и сочувствуете ее исповедникам.

Я сделал расчет движения звезд Вашего супруга на следующие несколько лет. В результате пришел к выводу, что короля Генриха необходимо предупредить. В определенное время и в определенных ситуациях ему следует быть чрезвычайно осторожным.

Опасность, грозящая его величеству, очень велика. Осмелюсь обратиться к Вам, Ваше величество, донна Катерина, с просьбой: передайте вложенное письмо Вашему супругу. Постарайтесь использовать Ваше влияние и последовать совету, изложенному в том письме.

Соблазн сломать печать на втором письме и прочесть его был невероятно велик, однако я отложила его в сторону и дождалась, когда Генрих придет ко мне поговорить о прошедшем дне.

Вместо приветствия я подала ему запечатанную бумагу.

— Письмо из Рима. От Луки Гуаричо.

— Я его знаю? — спросил муж, устало опускаясь в кресло.

Целый день он провел в своем кабинете: обсуждал планы готовящейся войны сначала со своим преданным старым другом Монморанси, затем с Франсуа де Гизом. Два советника были настолько непримиримы друг к другу, что Генрих не мог встречаться с ними одновременно, поскольку дискуссия тотчас переросла бы в ссору.

— Знаменитый астролог, — пояснила я. — Это он сказал, что мой дядя Джованни станет Папой.

— А, — небрежно отозвался муж. — С этими сказками насчет судьбы ознакомлюсь позже. Замучился сегодня от серьезных дел.

— Ну пожалуйста!

Генрих посмотрел на меня, слегка удивившись непреднамеренно резкому тону моего голоса.

— Пожалуйста, — повторила я уже мягче, — хотя бы взгляни на него.

— Катрин, ты слишком увлекаешься подобными вещами.

— Господин Гуаричо и мне написал. — Я вплотную придвинула стул к мужу. — Он что-то нашел в твоих звездах и пытается предупредить тебя.

— О чем?

— Он мне не сообщил.

— Ну так и быть, прочту, — вздохнул Генрих.

Он открыл конверт и забегал глазами по строчкам, все больше хмуря брови.

— Ничего особенного, — наконец заключил он. — Астролог советует не участвовать в дуэлях, а против сражений не возражает, так что война не представляет угрозы.

Генрих сложил письмо и сунул за пояс.

Даже королеве не пристало вмешиваться в личные дела короля, но мне было не удержаться.

— Прошу, Генрих, я должна знать, что он там пишет.

— Только взгляните в это испуганное лицо, — усмехнулся муж. — Ты беспокоишься по пустякам. Как можно верить в такие фантазии?

— Генрих, астрология — это как медицина. Возможность помогать страждущим — подарок Господа. Доказательства я видела лично.

Он фыркнул.

— Тебя баламутит твой больной колдун, который следует за тобой, словно привидение. Почему ты окружаешь себя такими людьми? В нем нет ничего от Бога. Такое впечатление, что он ежедневно беседует с дьяволом.

— Господин Руджиери спас меня во Флоренции от смерти! — горячо заявила я. — Он дал мне талисман, без которого я бы не выжила.

— Прекрасно бы выжила, — возразил Генрих. — Этот человек забивает тебе голову всякими глупостями. Я его выгоню.

Французские двери на балкон были закрыты, на улице потемнело; я уставилась на какую-то отдаленную точку.

— Когда я была ребенком, — спокойно произнесла я, — перед тем как повстанцы взяли меня в плен, Руджиери подарил мне оберег. — Генрих попытался прервать меня, но я упреждающе подняла руку. — Он предвидел, что я никогда не буду править Флоренцией, а еще, что я перееду в другую страну и выйду замуж за короля.

Я умолчала о том, что Руджиери вызвал дух моей покойной матери и это окончательно убедило меня. Умолчала и о предсказании матери: о том, что меня спасет Сильвестро. Генрих слушал, уголок его рта приподнялся в плохо скрытой скептической усмешке.

— Он также обсуждал со мной мои ночные кошмары, — продолжала я. — Мне снилось, что ты лежишь, истекая кровью, и говоришь со мной по-французски, хотя тогда я не понимала этот язык. Я должна была спасти тебя, но не представляла как. В день нашей первой встречи я тебя узнала, потому что ты много раз являлся мне во сне.

— Катрин…

В голосе Генри я уловила недоверие и удивление. Меня захлестнуло волнение.

— Я пыталась, всю жизнь пыталась понять, что нужно сделать, чтобы защитить тебя. Господь призывает меня к этому. Так что не смейся и не отмахивайся от меня.

— Катрин, — выдохнул Генрих, на этот раз нежно.

Он видел, что я расстроена, и взял меня за руку, желая успокоить.

По моим щекам текли слезы, хотя голос оставался спокойным.

— Поэтому я и надеялась, что Руджиери приедет во Францию и поможет спасти тебя, не допустит несчастья, поэтому меня и интересует, что написал тебе Лука Гуаричо. Я умру за тебя, Генрих.

Конечно, я скрыла, что совершила ради него убийство.

Повисла долгая пауза. Я пыталась унять дрожь. Он держал мою ладонь.

— Что ж, я не стану выгонять господина Руджиери, если его присутствие тебе важно, — заключил наконец Генрих, — хотя я ему не верю.

Муж вынул из-за пояса сложенное письмо и протянул мне.

— Раз ты так за меня печешься, не стану его от тебя прятать.

Я развернула письмо с неприятным предчувствием.

Ваше величество!

Меня зовут Лука Гуаричо. Ее величество, донна Катерина, возможно, сообщила Вам, что я астролог, занимаюсь предсказанием судеб выдающихся людей.

Я изучил Ваши звезды и решил, что обязан срочно предупредить Вас: избегайте всяких столкновений в замкнутом пространстве. Дуэли и поединки таят для Вас серьезную угрозу, подобные столкновения могут окончиться смертельной раной головы.

Такая опасность остается постоянной, но в ближайшие несколько лет ее вероятность многократно усиливается. Виной тому положение Меркурия относительно Марса, поскольку последний проходит через Льва, то есть Ваш асцендент. Предупреждаю Вас в надежде, что полученное знание и осторожность помогут Вам пережить столь трудный период. Это вполне возможно, поскольку в прошлом Вы благополучно избежали подстерегавшего Вас несчастья.

Да благословит Вас Господь и поможет Вам справиться со всеми рисками.

Несколько минут я сидела с письмом, лежавшим у меня на коленях, потом повернулась к Генриху.

— Обещай мне, что больше никогда не пойдешь на войну, — попросила я.

Муж вскинул брови.

— Непременно пойду. Я должен повести за собой войска. Ты ведь читала письмо. Войны проходят не в замкнутом пространстве, и я не собираюсь никого вызвать на дуэль.

Такую же беспомощность я испытывала в своих ночных кошмарах. Генрих был совсем близко, но я не могла удержать его подле себя. Он ускользнет из жизни в туманные воспоминания, как моя мать, как отец, тетя Кларисса и король Франциск.

— Война непредсказуема. Что, если ты окажешься в здании наедине с врагом? — предположила я. — Если я потеряю тебя…

— Катрин, — прервал меня муж, — мы только-только нашли друг друга после долгих лет. Даю слово, что ты меня не потеряешь. Не сейчас.

— Тогда возьми с собой талисман.

— Я не нуждаюсь в подобных вещах, — мягко возразил Генрих. — Если Бог послал тебя мне на защиту, Он тебя услышит. Молись за меня, этого достаточно. Я благополучно вернусь домой.

Генрих не стал меня слушать, когда я попыталась объяснить, что Господь не слышит моих молитв.

ГЛАВА 27

Прежде чем уйти на войну, Генрих назначил меня своим регентом. Получив в распоряжение страну, я обнаружила, что у меня есть к этому делу и способности, и желание. Я обладала блестящей памятью, и мне нравилось, что я запоминаю каждое слово советников Генриха. Этот талант, вместе с более гибким и дипломатичным методом правления, принес мне поддержку и уважение. Я зачитывалась письмами Генриха и письмами его генералов, приходившими с фронта, и заботилась о том, чтобы все необходимое поступало к ним вовремя. В конце концов я настолько осмелела, что стала давать военные советы.

Победа пришла быстро, через несколько месяцев; города Туль, Верден и Мец стали нашими. Мой муж отличился в сражениях, как и Франсуа де Гиз. Война укрепила их дружбу.

Генрих отправился на войну в конце января, а вернулся в мои объятия в конце июня. Настроен он был оптимистически. К августу я снова забеременела. На этот раз я не заперлась в своих апартаментах и в детской, а присутствовала на заседаниях Генриха со своими министрами. Вскоре Монморанси и Диана узнали, что я уже не прежняя молчаливая и незаметная королева.

Теперь Генрих проводил больше времени с первым принцем крови, Антуаном де Бурбоном. Я поощряла их дружбу, потому что Бурбон презирал Гизов. К тому времени он стал протестантом, как и его жена Жанна. Я надеялась, что отношения Генриха с этим человеком смягчат его предубеждения против людей, которые не придерживались католической веры.

Генрих часто общался с Бурбоном, а я — с Жанной. Она присутствовала в качестве акушерки при рождении моей дочери, которой я дала имя Маргарита — в честь матери Жанны, хотя все мы называли малышку Марго. Во время моих схваток Жанна призналась, что тоже ждет ребенка.

Моя темноглазая и темноволосая Марго, такая же развитая не по годам и упрямая, как я, родилась тринадцатого мая 1533 года. Сын Жанны, Генрих Наваррский, нареченный в честь своего деда и моего мужа, появился на свет спустя семь месяцев, тринадцатого декабря. Теперь уже я сидела возле Жанны, пока она рожала. А когда я взяла на руки ее крошечного сына, во мне проснулась любовь к нему, как если бы он был моим собственным ребенком.

Уже тогда я чувствовала, что эти дети связаны судьбой. Спустя год умер отец Жанны, оставив ее королевой Наваррской, и она решила ради образования сына не покидать Францию. Маленький Генрих, или Наварр, как я иногда его называла, рос при дворе и проводил время в королевской детской в играх с моими детьми. Учился он у тех же учителей. Генрих и Марго особенно тянулись друг к другу.

Много лет я и не догадывалась, как затейливо переплетены их судьбы, как сильно они связаны с грядущим кровавым потоком.


Итак, минули двенадцать лет моего замужества. Тогда эти годы казались мне трудными и беспокойными, а сейчас я смотрю на них как на счастливые, по сравнению с теми, что за ними последовали. Я испытала глубокое облегчение, что Генрих не вернулся на войну, хотя он и император Карл оставались врагами. Вскоре после рождения Марго английский трон заняла новая королева — Мария Тюдор, католичка. Она была намерена избавить свою страну от протестантизма. Возможно, нам следовало порадоваться этому, но когда Мария вышла замуж за короля Филиппа, объединив трон Англии с испанским престолом и тем самым создав непобедимый военный союз, мне стало не по себе.

Через три года после рождения Марго я снова забеременела. Мой живот достиг огромных размеров, и вскоре я поняла, что ношу не одного ребенка. В душе поселилась странная тревога. Изо всех сил я старалась позабыть о своих преступлениях, но не могла. Страх усилило событие, случившееся в последние дни моей беременности.

Генрих продолжил традицию своего отца: он собирал книги, изданные во Франции. Мои библиотекари, зная это, показывали мне все новинки.

Так я увидела книгу на латинском языке, озаглавленную «Les Prophéties», за авторством Мишеля де Нострадамуса. Этот врач прославился спасением людей от чумы. Книга господина Нострадамуса состояла из сотен стихов — катренов, — в каждом из которых содержалось пророчество. Ссылки были уклончивые и загадочные. Я мало что понимала, пока не добралась до тридцать пятого катрена.

Теплой июньской ночью в замке Блуа я сидела в кровати, откинувшись на подушку. Мне не спалось: было неудобно из-за огромного живота и безжалостных толчков двух пар маленьких ног. В ту ночь с Луары поднимался влажный воздух, принося с собой запах гнили. Мне было трудно удерживать тяжелую книгу, и я хотела уже отложить ее, когда перевернула страницу и мой взгляд упал на эти строки:

Молодой лев победит старого

На поле битвы в одиночном поединке. Он

Пронзит его глаз через золотую клетку.

Две раны в одном, затем умрет мучительной смертью.

Я задохнулась, вспомнив слова астролога Лукаса Гуаричо: «Обязан срочно предупредить вас: избегайте всяких столкновений в замкнутом пространстве. Дуэли и поединки таят для вас серьезную угрозу, подобные столкновения могут окончиться смертельной раной головы».

Страх сжал мне живот, словно губку. Я вскрикнула от неожиданного спазма; тяжелая книга свалилась с колен.

Рожала я всегда легко, но боль, пронзившая меня сейчас, была злой, страшной и незнакомой. Я спустилась с кровати, но когда моя нога коснулась пола, боль победила меня.

Я упала на пол, призывая мадам Гонди, Жанну и — самое главное — Генриха.


Обычно я стойко переживала страдания, но те роды были слишком тяжелыми и продолжительными; я думала, что умру, прежде чем появится первый ребенок.

Жанна сидела подле меня, а Генрих навестил меня в начале процесса. Он брал меня за руки, когда схватки усиливались, подбадривал на протяжении долгого утра и весь жаркий летний полдень. Все притворялись, что муки, которые я испытываю, не предвещают ничего страшного. Дело, мол, в том, что я жду не одного ребенка, а двух. До сих пор самые продолжительные роды длились у меня десять часов, но сейчас прошли десять часов, двенадцать — никакого прогресса. Всеобщее беспокойство усилилось. Когда стемнело и зажгли лампы, я уже не могла делать веселое лицо. Генрих беспомощно мерил шагами комнату, я чувствовала, что раздражаюсь, и попросила его уйти. Как только он удалился, я отдалась боли и почти не ощущала мягких благоухающих рук Жанны. По распоряжению акушерки она прикладывала мне холодные компрессы. Я потеряла сознание, потом очнулась.

Виктория родилась на рассвете после тридцати шести часов схваток. Она была слабой и серой, крик ее был еле слышен, однако ее появление обрадовало Жанну и акушерку. Они решили, что настал конец моим мучениям. Однако это был лишь проблеск надежды, потому что дикая боль снова вернулась.

Я стала бредить. Звала тетю Клариссу, сестру Николетту, покойную мать и Руджиери. Видимо, позвала и Жанну, потому что, когда очнулась, она сжимала мою потную ладонь.

В узкой щели в центре бархатных драпировок светился затухающий оранжевый свет. Я чувствовала быстрое дыхание акушерки возле моих ног и знакомый запах духов, слышала тихий плач. Я хотела сказать Жанне, что дам второй девочке ее имя, но обнаружила, что не могу вымолвить ни слова.

Лампа осветила изгиб щеки Жанны, спутанные кудри на ее виске превратились в сияющий нимб. Она говорила строгим голосом, словно объясняла трудную задачу неразумному ребенку.

— Катрин, акушерка должна вынуть ребенка, речь идет о твоей жизни. Сожми мою руку, можешь кричать. Все будет быстро.

Вцепившись в Жанну, я сжала зубы. Ловкие пальцы акушерки добавили мне боли, нащупав внутри меня дитя.

Ее руки вошли в меня и взялись за маленькие ножки. Я услышала — нет, почувствовала — хруст крошечных костей и заорала, поняв, что маленькая девочка еще жива, а они ее убивают, чтобы спасти меня. Я билась, визжала и колотила женщин, а они плакали и держали меня.

Я причитала, что Господь наказывает меня, ведь я купила своих детей с помощью темной магии. Я молила Жанну позволить мне умереть в искупление грехов. Я просила ее пойти к Руджиери и заставить его снять заклинание.

Дальше я ничего не помню.


Малютка Жанна сразу отошла в мир иной в результате повреждений, нанесенных акушеркой. Две недели я пролежала в горячке, а когда поднялась, узнала, что выжившая Виктория, близнец Жанны, погибает.

Я отправилась к своей крошечной задыхающейся дочке. Три дня я находилась в детской, держала Викторию на руках и смотрела в желтое личико; мое сердце таяло и переливало в малышку всю любовь. Я шептала извинения в ее прелестное крошечное ушко, просила у нее прощения. Она испустила последний вдох, когда к нам подошел ее отец.

Несколько часов я провела у тела младенца. Никто меня не беспокоил, даже король.

В своем горе я не видела света, не слышала легких шагов по мрамору. Но когда открылась дверь детской, я почувствовала, что кто-то направляется ко мне. Я повернула голову и увидела Генриха Наваррского, которому тогда было два с половиной года. Он потянул меня за рукав. Я взглянула на его темные кудряшки, на тревожно сморщившийся лобик.

— Тетя Катрин, — прошептал он. — Милая тетя, не печальтесь.

— Но я должна печалиться, — объяснила я. — Твоя маленькая кузина Виктория умерла.

— А! — отозвался он, обдумывая мои слова и топчась на месте. — Но она нас не знала, на небесах она даже не будет по нам скучать.

В ответ на это я разразилась слезами. Испугавшись, Генрих воскликнул со всей серьезностью:

— Бедная тетя! Я могу притвориться ребенком, которого вы потеряли. И обещаю, что буду вести себя хорошо.

Я обняла его и сказала:

— Мой маленький Анри. Мой дорогой, мой родной.


На следующий день Руджиери прислал мне свои соболезнования, как и тысяча других людей, однако я отказывалась принимать кого-либо. Вместо этого я позвала в свой кабинет мадам Гонди и продиктовала послание Мишелю Нострадамусу.

Через несколько недель я получила от него письмо. Мне снова стали сниться сны.

ГЛАВА 28

Я встретила великого пророка Нострадамуса как дорогого друга или родственника — неформально, в своем удобном аванзале. Я отпустила всех, даже мадам Гонди, и сидела одна. Дверь распахнулась, впуская гостя.

Нострадамус вошел хромая, тяжело опираясь на палку. Я улыбнулась ему. Господь, судя по всему, больше интересовался передачей видений мрачного будущего, чем облегчением подагры. Пророк был на удивление непримечательным с виду: маленьким, толстеньким, седым, с немодной длинной бородой, в поношенной, смявшейся в путешествии одежде.

— Madame la Reine. Ваше величество.

Произношение гостя выдавало его южные корни. У него было мягкое круглое лицо и очень добрые глаза, совершенно лишенные осознания собственной значимости. Он был евреем, но его отец принял христианство и взял католическую фамилию, во славу Мадонны. Гость снял шапку и поклонился. Редеющие волосы упали на лицо.

— Ваше приглашение — высокая честь, — заметил он. — Величайшее мое желание — оказаться полезным вам и его величеству. Попросите мою жизнь, и она будет вашей. — У него дрогнул голос, рука, в которой он держал шляпу, затряслась. — Если вы изволили заподозрить меня в какой-нибудь ереси, то смею заверить, что я добрый католик, посвятивший свою жизнь служению Господу. Я записывал свои видения по Его воле; их прислал мне Господь, а не нечистая сила.

Мадам Гонди говорила мне, что ему приходилось переезжать из одной деревни Прованса в другую, чтобы избежать ареста. Я поняла, что он напуган, и на меня накатила жалость. Он боялся, что попадет в инквизиторскую ловушку.

— Не сомневаюсь в этом, господин Нострадамус, — ласково произнесла я и протянула ему руку. — Потому и обратилась к вам за помощью. Благодарю, что для встречи с нами вы проделали столь долгий путь. Мы очень признательны.

Страх отпустил его. Он содрогнулся всем телом, проковылял вперед и поцеловал мне руку. Волосы мягко упали мне на пальцы, и я почувствовала запах чеснока. Господин Нострадамус выпрямился и попятился. Он перевел взгляд на двор за окном, и нервозность сменилась спокойной уверенностью.

— А, дети, — пробормотал он себе под нос.

Повернувшись, я увидела на лужайке Эдуарда, бегущего за Марго, и маленького Наварра. Они не обращали внимания на крики гувернантки, пытавшейся их урезонить.

— Его высочество принц Эдуард, — пояснила я, — любит погоняться за маленькой сестренкой. Для своих пяти лет Эдуард необычайно высок.

— Двое младших — мальчик и девочка — кажутся близнецами, но я знаю, что это не так.

— Это моя дочь Марго и ее кузен Генрих Наваррский. Мы называем его Маленький Генрих, а иногда — Наварр, чтобы не путать с королем.

— Сходство поразительное, — заметил гость.

— Им обоим по три года, месье. Марго родилась тринадцатого мая, а Наварр — тринадцатого декабря.

— Связаны судьбой, — изрек господин Нострадамус и рассеянно на меня посмотрел.

Его глаза казались слишком большими для его лица, как и у меня, только у него они были светло-серыми. Под его взглядом, полным детской открытости, мне вдруг стало не по себе.

— У меня был сын, — промолвил он грустно, — и дочь.

Я открыла рот, собираясь выразить сочувствие и сообщить, что слышала его историю. Самый талантливый врач во всей Франции прославился тем, что многих спас от чумы, но не уберег от нее жену и детей.

Но я не успела вставить и слова, поскольку гость продолжил:

— Не хочу показаться чудовищем, мадам, говоря о своем несчастье, в то время как вижу вас в трауре. Просто поверьте: я понимаю ваше горе. Недавно я узнал, что вы оплакиваете потерю двух маленьких дочек. Нет большей трагедии, чем смерть ребенка. Молюсь Господу, пусть он облегчит вашу боль и страдания короля.

— Благодарю вас, господин Нострадамус. — Сочувствие его было таким искренним, что я боялась заплакать, поэтому сменила тему. — Прошу вас, садитесь. Вы и так уже из-за меня намучились. Присаживайтесь, я расскажу вам, когда родились дети.

И я указала на кресло, стоявшее напротив меня, и на пуфик, принесенный специально для его ноги.

— Вы очень добры, ваше величество.

Гость опустился в кресло, с легким стоном положил на пуф больную ногу и подвинул трость к себе поближе.

— Вам понадобятся бумага и перо, месье?

Нострадамус постучал по лбу пальцем.

— Нет, я запомню. Начнем со старшего ребенка.

И я сообщила ему данные о днях рождения мальчиков. Мы не касались моих дочерей Елизаветы и Марго: по салическому закону женщина не может наследовать трон Франции. Необходимо было сосредоточиться на наследниках — на Карле-Максимилиане, родившемся двадцать седьмого июня 1550 года в Сен-Жермен-ан-Ле, и моем дорогом Эдуарде-Александре. Он появился через год после Карла, девятнадцатого сентября, через двадцать минут после полуночи.

— Благодарю вас, Madame la Reine, — сказал Нострадамус, когда я закончила. — Через два дня представлю вам полный отчет. Некоторые расчеты я уже сделал, поскольку даты рождения мальчиков всем известны.

Казалось, гость не собирается вставать. Он сидел и смотрел на меня своими ясными спокойными глазами; в затянувшемся молчании я набралась храбрости.

— У меня бывают дурные сны, — сообщила я.

Судя по всему, Нострадамус ничуть не удивился моим словам.

— Могу я быть с вами откровенным, мадам? — Вежливо спросил он и сам же ответил: — У вас есть астрологи. Я не первый составлю гороскопы вашим детям. Разумеется, я сделаю свою работу, но вы ведь не только за этим меня позвали.

— Да, — призналась я, — прежде я ознакомилась с вашими предсказаниями.

Откашлявшись, я процитировала тридцать пятый катрен — о льве, умирающем в золотой клетке.

— Я пишу то, что должен. — Теперь глаза Нострадамуса выражали осторожность. — Не возьму на себя смелость разбирать значение Его слов.

— А я возьму. — Я подалась вперед, не в силах скрывать свое волнение. — Мой муж король… он лев. Старший. Мне снилось…

Тут я запнулась, не желая облекать в слова ужасающее видение.

— Мадам, — ласково произнес Нострадамус, — мы с вами хорошо понимаем друг друга; думаю, лучше, чем весь остальной мир нас понимает. Вы и я способны видеть то, что не видят другие. И это не может нас не тревожить.

Я отвернулась от него и посмотрела из окна на сад, где под ярким солнцем среди зеленых кустов резвились Эдуард, Марго и маленький Наварр. Воображение рисовало мне расколотые черепа, вспоротые тела и людей, тонущих в потоках крови.

— Не хочу больше ничего видеть, — горько заметила я.

— Господь не дает нам выбора.

— Король умрет, — заявила я. — Мой Анри умрет совсем молодым. Ужасная смерть, если только что-нибудь ей не помешает. Вы это знаете, об этом говорится в вашем четверостишии. Месье, я правильно вас поняла? — Я устремила взгляд на пророка. — А мне снилось, с тех пор как я была ребенком, что меня зовет к себе человек, лежащий в луже крови на поле боя. Мне было неизвестно, кто этот человек, пока я не встретила мужа. Вы поможете мне, месье? Что нужно сделать, чтобы предотвратить смерть моего мужа? Он моя жизнь, моя душа. Если он умрет, я не захочу больше жить.

— Я лишь передаю волю Господа, Madame la Reine, которая должна быть исполнена. И не беру на себя смелость трактовать Его фразы. Если Господь послал вам видения, вы должны разобраться, зачем он это сделал. Такова ваша ответственность.

— Моя ответственность — сохранить жизнь королю. Я отвечаю за своих детей.

Господин Нострадамус уставился на ковер. Выражение его лица оставалось спокойным. Наверное, он молился.

— Ваше сердце обманывает вас. Может, вам и не надо ничего делать. Может, вам нужно лишь записывать свои видения.

Я рассердилась.

— А что, если не все ваши предсказания верны? Что, если они всего-навсего предупреждения, как и мои сны, и даны нам с целью предотвращения опасности? Как думаете, месье?

Нострадамус не поднял глаз. Его лицо было расслаблено. Он дышал медленно и глубоко.

— Ах! — отозвался он. — Как много крови! Как она струится по его лицу!

— Да, — прошептала я, а потом повысила голос — Да! Но ведь этой опасности можно избежать. Будущее можно изменить, ведь правда?

— Вчера, сегодня, завтра… Перед лицом вечности всё одно. Так же, как человек не может исправить прошлое, он не в силах поменять и предначертанное будущее.

Я ухватилась за подлокотники кресла.

— Моему мужу предрекли смертельную рану в бою. Звезды предупреждают: если он не станет принимать участие в сражениях, если не поведет за собой людей, все будет в порядке. В этом и заключается смысл астрологии, месье. Вы должны мне сказать, будет ли во Франции война, и если война возможна, то что нужно делать, чтобы ее предотвратить.

— Война будет, — подтвердил Нострадамус — Войны всегда случаются, и мы не можем их предотвратить.

— Но вы ведь знаете точно, когда это произойдет, — заметила я. — Когда вам впервые пришло видение о двух львах, месье? Много лет назад?

Я надеялась, что это случилось прежде, чем Руджиери произнес заклятие над кровью проститутки, прежде, чем мы обеспечили Генриху безопасность.

— Пять лет назад, — ответил Нострадамус. — Но даже сейчас эта картина стоит передо мной.

Он широко распахнул глаза, излучавшие абсолютную искренность.

— Бога не уговоришь, мадам.

— Но ведь Господь милосерден.

— Господь справедлив, — смиренно поправил пророк.

— Но Он прислушивается к молитвам, — возразила я. — Если к нему обратиться с горячей мольбой…

— А как, по-вашему, обращался к Нему Христос в Гефсиманском саду? — Голос пророка оставался мягким. — Разве он не просил пронести мимо него эту чашу, когда думал, что распятие неизбежно?

Нострадамус содрогнулся и обмяк в кресле. Когда он продолжил, его интонации изменились.

— Эти дети, — пробормотал он. — Звезды этих детей ущербны, Madame la Reine.

Я прижала руку к сердцу, там, где висела жемчужина, и изобразила гнев.

— Какую ужасную вещь вы говорите матери! Какие жестокие слова!

Пророк спокойно воспринял мою ложь.

— Полотно истории соткано из многих нитей, мадам. Попробуйте одну заменить на другую, более слабую, и ткань порвется. — Глаза Нострадамуса, теперь очень яркие, глядели на меня. — Ткань порвется, кровь прольется, и крови будет больше, чем в любом сне. Необходимо искупление.

На душе у меня было тяжело. Проститутка с тупым взглядом, Руджиери с ножом, приставленным к ее горлу. Я не сомневалась: своим магическим зрением Нострадамус сейчас смотрит на нее, как и я. Но мне трудно было вслух открыть правду, даже пророку.

— Не понимаю, — прошептала я.

— Вы считаете себя бессердечной, мадам, — продолжал Нострадамус — Но это не так. Берегитесь нежности и милосердия. Не жалейте тех, кто завладел вашим сердцем. Но даже и в этом случае восстановление дастся не так просто. Прольется много крови.

Восстановление. Он имел в виду Генриха и детей. Он хотел, чтобы я отказалась от своих любимых, отказалась от заклинания. Я резко встала; Нострадамус вышел из транса, нашарил палку и с трудом поднялся.

— Наша аудиенция окончена, месье, — произнесла я холодно. — Вы совершенно правы, у меня много астрологов, и на данный момент я не нуждаюсь в ваших услугах. Сегодня переночуйте в Блуа, затем можете продолжить свой путь. Да будет приятным ваше возвращение домой, да защитит вас Господь.

Пророк взглянул на меня так выразительно, что у меня заныло сердце.

— Это тяжело, — отозвался он. — Мне было очень тяжело, когда я потерял жену и детей. Но на то была Божья воля, мадам. Господня воля.

Сейчас передо мной был человек, а не оракул, но я не смогла заставить себя ответить. Внутри у меня все клокотало от злости. Я позвонила, и мадам Гонди увела Нострадамуса.

Вернувшись в кресло, я наклонила голову и прижала кончики пальцев ко лбу и вискам. В мозгу крутились противоречивые мысли, в душе — вулкан эмоций. Вдруг какой-то инстинкт заставил меня вскочить с места.

Я приблизилась к большому окну, выходящему на двор, где играли дети. Там что-то случилось: Эдуард и Карл кричали и указывали на груду камней, а гувернантка успокаивала плачущую Марго. Судя по всему, случилось что-то серьезное, поскольку сама Жанна выскочила на лужайку. Она присела возле сына и о чем-то с ним говорила.

Тут появился Нострадамус, опирающийся на палку. Он с трудом прошел по лужайке, остановился на почтительном расстоянии от Жанны и что-то ей сказал. Она поднялась и улыбнулась, а потом с любопытством посмотрела ему вслед. Это зрелище наполнило меня страхом: кроме Руджиери, одна Жанна знала, что я применила темную магию, желая забеременеть. Как бы она ужаснулась, если б выяснилось, что своих детей я купила кровью других?

Я поспешила вниз по винтовой каменной лестнице. Когда я подбежала к Жанне, пророка уже и след простыл. Видимо, направился в гостевые апартаменты.

— Maman! — воскликнул шестилетний Карл, который был так взволнован, что позабыл о манерах. — Maman, Марго едва не ужалила змея!

Я по-настоящему испугалась.

— Змея? Где она сейчас?

— Уползла, — пояснил Эдуард, и я облегченно вздохнула. — Марго забралась на груду камней, и Генрих велел, чтобы она спустилась, потому что змея была возле ее ноги, хотела ее укусить.

— Генрих! Какой ты молодец, что спас Марго, — похвалила я.

Маленький Наварр покраснел и прижался к матери. Жанна погладила его и гордо улыбнулась.

— Он хороший, смелый мальчик, — согласилась она.

Я обняла Марго и выслушала ее взволнованный рассказ.

— Змея была под камнями, maman, — прошептал мне на ухо Эдуард. — Маленький Генрих ее бы не увидел. Никто бы ее не заметил, если бы Генрих не взял палку и не сдвинул камень. Но он точно знал, где была змея. Он попросил Марго спрыгнуть вниз.

— Как удивительно, — снисходительно улыбнулась я, будучи уверена, что мальчик преувеличивает.

— Генрих видит вещи, которых никто не видит, — продолжал Эдуард.

— Очень хорошо, — кивнула я.

Затем я велела гувернантке собрать детей и отвлечь их чем-нибудь, пока я буду беседовать с Жанной.

Улыбаясь, Жанна глядела вслед сыну.

— Наверное, змея напугалась больше детей. Ускользнула при первой возможности. Генрих, скорее всего, приметил, как она свернулась под камнем.

— Господин Нострадамус, — перевела я тему. — Что он говорил?

— Что? — Жанна заморгала. — А, его так зовут? Он считает себя провидцем. Поначалу меня покоробила такая бесцеремонность. Впрочем, он был довольно любезен.

— Да, — отозвалась я нетерпеливо, — но что он вам сказал?

Подруга рассмеялась.

— Он важно произнес, что я родила короля. А я ответила: «Но, месье, я королева Наварры, так что со временем мой сын станет королем». Это было забавно. Какой глупый человек.

— Да, — согласилась я. — Какой глупый человек.


Господин Нострадамус переночевал в Блуа, его экипаж отбыл на рассвете. Когда я проснулась, то обнаружила, что пророк оставил мне катрен, нацарапанный нетвердой рукой:

Распутай моток

И не допусти злой волны,

Запутай его — и Франция захлебнется

В крови собственных сыновей.

Мне хотелось швырнуть катрен в огонь: сердце уже было разбито смертью близнецов, а Нострадамус осмелился снова его пронзить.

Но я сложила листок и убрала в тайник за деревянной обшивкой стены.


Те, кто никогда не терял ребенка во время родов или беременности, думают, что мать меньше о них горюет, чем о подросших или взрослых детях, но они не представляют особую боль, когда мать любит того, кого так и не суждено было узнать. После гибели близнецов я заперлась на несколько месяцев, отказывалась давать аудиенцию, ездить на охоту и даже обедать вместе с семьей. Когда муж интересовался, может ли он посетить меня в спальне, я отказывала под разными предлогами, так что в конце концов он перестал задавать этот вопрос. Я ограничила себя компанией женщин, без которых не могла обходиться, и допускала к себе подругу Жанну.

Однажды я пообщалась с Руджиери. Тот не мог скрыть профессиональной ревности из-за того, что я пригласила знаменитого Нострадамуса. Руджиери заявил, что даже если господин Нострадамус предвидит смерть моего мужа, то будущее можно изменить. К тому же, по его мнению, пророк ошибся: Господь услышал наши молитвы. Я побоялась уточнить, не слышит ли эти молитвы и дьявол.

ГЛАВА 29

В январе 1556 года многолетний враг моего мужа, старый и больной император Карл, неофициально отошел от дел, переложив управление германскими землями на брата Фердинанда, а руководство Испанией, Неаполем и Нидерландами — на своего сына Филиппа. Я обрадовалась такому известию, полагая, что это принесет стране мир.

Но война настигла моего мужа на тридцать девятом году его жизни. Один из наместников Филиппа, герцог Альба, начал поход на итальянскую Кампанию. Армия Альбы невероятно быстро захватила эту территорию и двинулась на Рим.

Новый Папа Павел IV вспомнил о страшных разрушениях, которые нанесли святому городу императорские войска более двадцати лет назад. В ужасе он просил моего мужа о военной помощи.

Генрих согласился и во главе большой армии послал в Италию Франсуа де Гиза, который был блестящим стратегом и поклялся не только защитить Рим, но и завоевать для Франции Неаполь. Мы надеялись, что кампания пройдет быстро, однако итальянские союзники не нашли ни людей, ни обещанных ими финансов.

Вскоре мы обнаружили, что нападение Альбы было частью ловушки. Как только мы послали в Италию де Гиза и его армию, имперский союзник Филиппа герцог Савойский вторгся в Пикардию — на северо-восточную границу Франции с империей.

Генрих велел своему старому другу Монморанси возглавить войну против захватчиков. Монморанси взял с собой своего племянника, блестящего, но самонадеянного адмирала Гаспара де Колиньи. Перед походом в Пикардию они посовещались с королем и выработали стратегию, которой Колиньи поклялся придерживаться.

В последние дни августа армия Монморанси сошлась с имперскими войсками на реке Сомма у Сен-Кантена. Генрих был оттуда в дне езды: несмотря на мои протесты, он принял решение находиться близко от места битвы — там он мог держать постоянную связь с Монморанси. Меня Генрих назначил своим регентом в Париже; из столицы было два дня езды до фронта, и это обстоятельство держало горожан в напряжении.

Я ужинала с Жанной и детьми, когда на пороге появился гонец. Молодой офицер устал и запыхался от долгой дороги, лицо его выражало отчаяние. Прежде чем он вымолвил хоть слово, я извинилась, вышла в холл и затворила за собой дверь.

— Какие новости? — спросила я, замирая от страха.

— Меня прислал его величество, — с трудом произнес молодой человек.

Испытав облегчение, я спросила:

— Король здоров?

— Да, — кивнул гонец. — Но наша армия потерпела страшное поражение в Сен-Кантене. Треть наших людей убита, а коннетабль Монморанси и его старшие офицеры взяты в плен, сейчас их везут в испанскую тюрьму.

Я зажмурилась. Я оплакивала погибших, но их страдания хотя бы окончились. Больше я горевала о Монморанси, ведь ему предстояли унижения и пытки.

— А что король? — осведомилась я. — Не планирует ли он собрать войска и повести их за собой против герцога Савойского?

— Его величество отправится в Париж, где выслушает своих советников. Его величество поклялся отомстить за это поражение.

У меня подкашивались ноги. Я привалилась к стене и прошептала:

— Благодарю вас. Благодарю…

Я поняла лишь, что Генрих скоро будет дома, в Париже. Со мной. Слезы благодарности жгли глаза. По глупости я верила, что муж не вернется на поле боя и будет спасен.

Мне было невдомек, что плен Монморанси принесет то, чего я боялась больше всего.


Испанский король Филипп, в отличие от своего отца, не был блестящим стратегом. Ему бы следовало двинуться на Париж, его войска легко бы заняли город. Вместо этого он велел своим людям взять несколько маленьких северных городов. Пустая трата времени, сработавшая нам на пользу. Настала зима, и армия Филиппа вынуждена была отступить.

Тем временем Генрих приехал домой. Я его почти не видела, целыми днями он сидел со своими советниками. Они обсуждали секретные планы, которыми даже с женой нельзя было поделиться. За эти несколько месяцев Генрих постарел: на висках появилась седина, под глазами — круги. Куда-то исчезла и улыбка. Лицо его помрачнело и осунулось.

Я же продолжала беспокоиться за него. Единственной моей отдушиной была детская, но даже и эту радость портило разочарование. Франциску было почти четырнадцать. В этом возрасте его отец и я поженились, однако мой сын умственно и физически оставался ребенком. Его сестре Елизавете скоро должно было исполниться тринадцать, но она казалась на несколько лет старше брата. Мария, невеста Франциска, выросла блестящей развитой девушкой. Я не сомневалась, что, когда Франциск унаследует трон, править будет Мария. Мой второй сын, Карл, страдал от воспалений и других инфекций, но физическая слабость не мешала ему проявлять признаки безумия. За ним приходилось приглядывать: он мог укусить другого ребенка до крови. Как-то гувернантка на минуту отвлеклась, и он умудрился голыми руками свернуть шею маленькому спаниелю. Муж приобрел другого щенка, но при условии, что собачку в присутствии Карла будут запирать. Только Эдуард — тогда ему было шесть — рос сильным, высоким и добрым, как и его постоянный спутник Наварр.

В холодный зимний день я сидела в аванзале с Эдуардом, Марией и маленьким спаниелем. Небо затянули мрачные облака, которые в любом другом северном городе могли бы обещать снег. Высокие окна смотрели на мутную грязную Сену, на двойные башни собора Нотр-Дам. Мария приучилась вежливо со мной обходиться. Наверное, смирилась, что я здорова и умирать не собираюсь. В последнее время девочка часто навещала меня: училась вышивать. В то утро за ней увязался Эдуард. Он играл с собачкой; выкрутасы щенка вызывали у нас смех.

Мы с Марией трудились над ее свадебным платьем — роскошный наряд из блестящего белого атласа. Для свадьбы это был странный выбор, особенно во Франции, где белый надевали в траур по усопшим королевам, однако Мария упрямо на нем настояла. Должна признать, что этот цвет ей шел. Мы вышивали на лифе белые лилии, когда в дверях появилась мадам Гонди с широкой улыбкой на устах.

— Madame la Reine, — обратилась она ко мне. — Прошу прощения, но к вам посетитель, который не хочет, чтобы я его объявляла. Он уверяет, что вы будете ему страшно рады.

Я нахмурилась: кто может позволить себе такую грубость?

— Впустите.

Мадам Гонди посторонилась, и порог смело переступил какой-то мужчина. На нем был синий бархатный дублет, сшитый по итальянской моде, с широкими рукавами из золотой парчи. Голова по сравнению с туловищем казалась маленькой. Возможно, поэтому поверх кудрей он надел большую шляпу с плюмажем. У него были очень длинные черные усы, кудрявые, как и волосы. Увидев меня, гость просиял.

— Кэт! — воскликнул он. — Кэт, как замечательно ты выглядишь! Вы великолепны, ваше величество!

Мужчина снял шляпу, взмахнул ею и низко поклонился. Затем выпрямился и, раскинув руки, приблизился с явным намерением меня обхватить.

Я глупо смотрела на него, пока что-то в его глазах и кудрях не напомнило мне детство. Я уронила платье Марии и вскочила.

— Пьеро! Мой Пьеро!

Мы обнялись, засмеялись и заплакали. Эдуард и Мария изумленно за нами наблюдали. Затем я отстранилась и приложила ладонь к его лицу. Это было уже не пухлое личико ребенка, а закаленное в битвах лицо мужчины.

— Пьеро, — произнесла я по-французски, чтобы дети могли нас понять, — ты сражался в Италии с герцогом де Гизом. Что привело тебя в Париж?

— Твой муж, — ответил он, придерживая меня за талию. — Он пригласил меня и господина де Гиза во Францию. В Италии все не так гладко, и у короля на нас другие планы.

Пьеро вежливо улыбнулся Эдуарду и Марии.

— Это твои дети, сын и дочь? Какие красивые!

— Это Мария, королева Шотландии, — пояснила я. — Скоро она станет Madame la Dauphine.

Пьеро драматически прижал к груди громадную шляпу и низко поклонился, так что голова его почти коснулась колен.

— Ваше величество, — сказал он, — прошу простить меня, что как следует не представился. Я думал, что застану здесь одну королеву. Что скрывать, вы прекрасны, как я и слышал.

Мария обычно была нелюбезна с незнакомцами, но тут рассмеялась и тряхнула головой.

— А это мой сын Эдуард, — добавила я.

Эдуард поднялся и вежливо поклонился. Собачка залаяла на Пьеро. Мой сын взял ее на руки и успокоил.

— Ах, ваше высочество, — обратился Пьеро к Эдуарду. — Вас уже можно назвать молодым человеком. Ваша мать наверняка очень гордится вами.

Я вызвала мадам Гонди и велела ей увести детей в детскую, затем взяла кузена под локоть и повела на экскурсию по Лувру.

Когда наше волнение немного улеглось, я спросила:

— Король обсуждал с тобой свои военные планы?

— Я только сейчас приехал, — ответил кузен. — Стратегии еще не знаю, но знаю цель.

— И в чем она заключается? — поинтересовалась я.

Пьеро оглянулся по сторонам и, убедившись, что мы одни, прошептал:

— Захват Кале, разумеется.

— Кале! — воскликнула я, но после его цыканья быстро понизила голос. — Пьеро, ты шутишь.

Северный город Кале был английской крепостью и считался неприступным. Всем известен был стишок:

И не раньше французы сей город возьмут,

Чем свинец и железо как пробки всплывут.

Я понимала, почему мой муж хочет взять Кале: это был любимый город английской королевы Марии, жены Филиппа — Кровавой Мэри, как ее прозвали за желание уничтожить протестантов. Утрата Кале стала бы для нее личным оскорблением, как, впрочем, для Филиппа и для империи. Я ужаснулась от мысли, что Генрих спровоцирует гнев Англии и Испании. К тому же захват Кале казался немыслимым.

— Ты неправа, — возразил Пьеро. — Подумай, Кэт, никто не ожидает нашей атаки, так что сыграет элемент внезапности. Его величество вывел войска из Италии. Все мы, в том числе и наемники, примем участие во вторжении. Мы не сможем проиграть.

— Генрих и о Сен-Кантене так говорил, — заметила я с дрожью в голосе. — Умоляю тебя, Пьеро, сделай что-нибудь, чтобы король передумал. Он жаждет мести за пленение Монморанси. Но это — безумие. Вступить в войну с Испанией — одно дело, но воевать одновременно с Испанией и Англией — совсем другое.

— Со всем уважением, ваше величество, это никакое не безумие, а блестящий ход, — заявил Пьеро; в его интонации звучала холодная решимость. — Победа будет за нами.

Мы перешли на другие, более счастливые темы. Я ничего не сказала королю: он бы разъярился, если бы выяснилось, что Пьеро выдал государственный секрет. Однако с каждым днем мое беспокойство нарастало. Я боялась, что на сороковой год жизни Генриха Франция ввяжется в войну.


К вечеру в Лувр под звуки фанфар явился Франсуа, герцог де Гиз. На глазах у всего двора де Гиз преклонил колени перед моим мужем. Тот поспешно поднял герцога и обнял его как брата. Придворные ликующе завопили, словно де Гиз не потерпел поражения в Италии.

Несколько недель я делала вид, будто мне неизвестно о намерении Генриха атаковать Кале. Мне казалось, что начинать войну в середине зимы могут только дураки. Ночью 1 января 1558 года мой муж наконец посетил мою спальню, но не в поисках любви — он решил сознаться, что послал в Кале армию под командованием де Гиза, назначив Пьеро заместителем командующего.

Мне хотелось отругать Генриха за дурацкую авантюру, но поскольку жребий был уже брошен, я удержалась и заверила мужа, что буду молиться за успех. Прибавить к этому было нечего.

Через две недели Генрих ворвался в мои апартаменты посреди дня. Я занималась вышиванием вместе с Елизаветой, когда деревянная дверь хлопнула по каменной стене, словно выстрел. Я вздрогнула и укололась. Когда я перевела взгляд с окровавленного пальца на мужа, тот улыбался как сумасшедший.

— Мы взяли Кале! — закричал он. — Де Гиз сделал это!

Елизавета взвизгнула и уронила шитье. Я обняла мужа, прижалась лицом к его груди и подумала, что, по крайней мере, он не погибнет на поле боя.


Наступил мир. Филипп Испанский, уязвленный потерей Кале, согласился на переговоры с Генрихом об освобождении Монморанси. Вражде наступил конец.

Когда на этот раз Франсуа де Гиз вернулся домой и опустился на колени перед троном, Генрих сказал, что он может просить все, чего хочет, желание будет удовлетворено «в честь твоей изумительной победы во славу Франции».

К тому времени де Гизу исполнилось тридцать девять лет, столько же, сколько мне и моему мужу. Военные тяготы его состарили. Он почти облысел, на коже остались следы от оспы и шрамы от мечей.

— У меня единственная мечта, — произнес де Гиз звенящим голосом, — увидеть мою племянницу замужем за твоим сыном, прежде чем Господь отнимет у меня жизнь.

— Считай, что это исполнено, — ответил Генрих под радостные возгласы придворных. — Начинайте готовиться к торжеству, ваша милость. Делай все по своему вкусу.


Герцог де Гиз назначил свадьбу на двадцать четвертое апреля.

Сначала встал вопрос о брачном контракте. Шотландский парламент быстро согласился с тем, что Франциск будет королем, а не консортом Шотландии. Получалось, что если Франциск умрет первым, Мария станет королевой Франции. Однако это шло вразрез с салическим законом, запрещавшим женщинам подниматься на французский трон.

Наверное, мне следовало помалкивать и оставить переговоры мужу, но меня возмутила мысль, что Мария получит преимущество перед моими сыновьями. Я подошла к Генриху и в резких тонах напомнила о необходимости сберечь корону для наших наследников. Муж молча и терпеливо меня выслушал, а когда я дала выход своим эмоциям, мягко улыбнулся и взял меня за руку.

— Я не обижу наших сыновей, Катрин. Мария не будет управлять Францией в одиночку.

— Было бы лучше, если бы она совсем ею не управляла! — воскликнула я.

Меня охватило такое волнение, что я почти выдернула руку.

Генрих, разумеется, знал, что мы с Марией недолюбливаем друг друга, и искренне желал это исправить. Однако в тот раз он со мной согласился, и в контракт добавили пункт, что в случае смерти Франциска Мария утратит права на французский престол. Такое условие очень разочаровало де Гизов, но Генрих остался непреклонен.

Утро двадцать четвертого апреля выдалось теплым и солнечным. Мне не удалось отдохнуть, большую часть ночи я утешала плачущего Франциска, который ужасно боялся, что начнет при всех заикаться или упадет в обморок. Утром я сидела подле сонного сына. Веки его страшно распухли, лицо покрылось пятнами. Я приказала подать холодный компресс и осторожно положила его на глаза и щеки Франциска.

К полудню нас всех одели. Мы с Генрихом были в черных нарядах, украшенных тусклым золотом: все для того, чтобы наш сын и Мария ярче сверкали. Остальные дети тоже смотрелись роскошно: тринадцатилетняя Елизавета превратилась в потрясающую юную женщину; на ней было платье из голубого бархата. Генрих подбирал ей жениха из многочисленных претендентов. Младшие дети вели себя так, как полагалось принцам и принцессам. Все мы, за исключением Марии, до поры скрывшейся в алькове, собрались у главного входа во дворец. Дяди невесты выглядели впечатляюще. На кардинале Лотарингском было алое атласное облачение и большой крест, усеянный рубинами. Распорядитель церемонии, герцог де Гиз, с головы до ног сверкал серебром и бриллиантами, словно это он был женихом.

Мой Франциск казался трогательным в своем золотом дублете. Он был почти одного роста со своим восьмилетним братом Карлом. Голова Франциска была слишком велика для тела, а голос еще не ломался. При всем при этом держался он с королевским достоинством. Елизавета нагнулась поцеловать старшего брата в щеку и сказала, что такого красивого мужчину она еще не встречала. Глаза Генриха наполнились слезами, он взял мою руку и крепко сжал.

Во дворе нас поджидало несколько карет, украшенных белым атласом и лилиями. Генрих и Франциск уселись в первый экипаж. Когда они скрылись из виду, Мария вышла из дворца.

Она была ослепительна: темноволосый ангел в белом атласе и сверкающих бриллиантах, в золотой короне, инкрустированной драгоценными камнями. Мы просто рты открыли при виде такой красоты. Она улыбнулась, понимая, что хороша. По брусчатке за ней волочился тяжелый шлейф, двум девочкам не удавалось удерживать его на весу. Мария забралась в экипаж вместе с двумя юными помощницами, и я последовала за ними. Мы переехали через Сену на остров Сите и направились во дворец кардинала де Бурбона, который расположен рядом с собором Нотр-Дам.

Оттуда медленно двинулась свадебная процессия. Де Гиз построил деревянную галерею, которая начиналась от ступеней дворца архиепископа и доходила до ступеней собора. Галерея от пола до потолка была затянута алым бархатом и украшена белыми лилиями и серебряными лентами. Внутри собрались иностранные сановники, послы, принцы и придворные. Всем хотелось получше разглядеть невесту. Кардинал и Франциск шли впереди, Мария ступала на приличном расстоянии от них, под руку с королем, за ними — я вместе с детьми, далее — Диана и мои фрейлины. Процессию замыкали Франсуа де Гиз и его брат.

Запах свежего дерева навевал давние воспоминания, когда я была испуганной, неуверенной в себе невестой. Толпа восторженно охнула, увидев Марию. Парижане громко ликовали. Я улыбнулась своему кузену Пьеро, облаченному в великолепный темно-синий наряд, и вздрогнула, заметив Козимо Руджиери. Он выглядел на редкость хорошо, если так можно сказать о безобразном человеке. На нем был новый дублет из темно-красной парчи, отороченный черным бархатом. Красное и черное — символы крови и смерти — то, что и требовалось для нынешнего события.

Козимо радостно улыбался, что смотрелось странно на таком бледном нездоровом лице. Я тоже ему улыбнулась, на меня нахлынула волна расположения: я понимала, что без него я бы попросту не выжила, да и сын бы у меня не родился. В наших взглядах было больше близости, чем у меня с мужем.

Мы прошли по галерее и поднялись на ступени собора Нотр-Дам на глазах тысяч веселых и шумных горожан, рассевшихся на скамьях деревянного амфитеатра, окруженного оградой. За порядком наблюдали шотландские гвардейцы. Де Гиз решил, что Мария должна венчаться не внутри собора, а снаружи, чтобы ритуал видели все желающие. Кардинал остановился у центрального входа; это был портал Страшного суда, с величественным окном-розеткой и медальоном, изготовленным из нержавеющей стали и камня. Франциск встал на расстоянии вытянутой руки от архиепископа и повернулся лицом к толпе в ожидании невесты.

Мария остановилась между моим сыном и королем; все присутствующие замолчали. Церемония была непродолжительной. Когда король потребовал от жениха и невесты клятвы, дофин был на удивление собран и ответил без запинки. Мария говорила громким и уверенным голосом. Король достал простое золотое кольцо и подал его кардиналу. Тот надел кольцо на палец Марии. Кардинал подождал — это был намек дофину, что следует поцеловать новобрачную.

И тут Мария неожиданно воскликнула:

— Да здравствует Франциск, король Шотландии!

Она преклонила перед ним колени. Белые юбки веером легли возле нее.

Это была блестящая театральная идея. Горожане, ослепленные красотой Марии, громко приветствовали ее смирение перед их будущим королем.

Я посмотрела через плечо на аристократов, разместившихся за нами на ступенях собора. Каждое лицо выражало восхищение прекрасным поступком Марии. Кроме одного: Козимо Руджиери было не обмануть. Он хранил серьезность. Черные глаза, выделявшиеся на белом лице, глядели с мрачной настороженностью. Так было и тридцать лет назад, во Флоренции, когда он произнес страшное слово.

«Предательство!..»


После церемонии мы отправились во дворец кардинала к традиционному пиру, после которого давали бал. Я находилась возле Марии, когда ее дядя Франсуа де Гиз пригласил ее на танец. Он уже опьянел и слишком громко шепнул ей на ухо:

— Ты теперь королева двух стран.

Марии, судя по всему, это понравилось, и она, коварно мне улыбнувшись, пошла танцевать.

На обратном пути невесту несли в паланкине. Когда мы ехали по мосту, заходящее солнце окрасило кожу и платье Марии в блестящий коралл. Во дворец мы вернулись страшно усталые, однако де Гиз никак не мог угомониться. Все собрались в большом бальном зале Лувра. Король появился в маленькой механической лодке, украшенной лилиями и белым атласом, с серебряным парусом. Под звуки музыки лодка заскользила по мраморному полу, словно по морю, и приблизилась к Марии. Мой муж, улыбаясь, помог невесте забраться в лодку, и они медленно сделали круг по залу к изумлению гостей.

Когда они отъехали от меня, появилась вторая лодка с Франциском на борту. Я, вынужденно изображая радость, уселась рядом с сыном на бархатную подушку и поцеловала его в щеку.

— Ты очень утомилась, maman? — спросил Франциск.

У него самого смыкались веки, но он был в хорошем настроении: наверное, чувствовал облегчение оттого, что сумел пережить церемонию.

— Немного, — ответила я и похлопала его по коленке, — но не так сильно, как ты.

Франциск серьезно кивнул.

— Правда, Мария очень красива? — вдруг сменил он тему.

— Да, — согласилась я и после паузы поинтересовалась: — Франциск… тебе известно, что Мария — очень самоуверенная молодая женщина?

— Да, — отозвался он простодушно. — Мария бывает очень упрямой.

— Поэтому учись подчинять ее себе. Иначе, несмотря на то что ты король, она будет править вместо тебя.

Мой сын опустил глаза.

— Мария любит меня. Она не сделает мне ничего плохого.

— Знаю, — терпеливо произнесла я. — Но когда нас с отцом не станет, ты будешь королем, и ты должен помнить, что вся ответственность ляжет на тебя одного.

Франциск меня не слушал. Он посмотрел на свою невесту и замахал ей рукой, привлекая к себе внимание. Мария послала ему воздушный поцелуй, и он глупо улыбался, пока ее лодка не скрылась из виду.

— Франциск, — позвала я. — Пожалуйста, исполни одну мою просьбу.

Сын поднял на меня невинные глаза: он уже забыл, о чем мы только что говорили.

— Конечно, maman.

Я сделала глубокий вдох.

— Обещай мне, что, когда станешь королем, не позволишь Марии принимать решения. Обещай, что сначала выслушаешь своих советников.

— Да ведь моими советниками будут де Гизы. А Мария всегда с ними заодно. Так что это я тебе обещаю.

Франциск наклонился вперед и поцеловал меня в щеку.

— Спасибо, — сказала я нежно. — Ты хороший сын.

Сердце у меня ныло. Я поняла, что не могу позволить себе умереть, пока жив Франциск.

ГЛАВА 30

Свадебные празднества длились пять дней. Людей развлекали разнообразные зрелища и цирк. Обычно подобные мероприятия заканчивались рыцарскими поединками. Традиция требовала от жениха участия в последнем турнире, однако слабое здоровье Франциска делало это невозможным. Поэтому он просто сидел вместе со мной, с Марией и Дианой в ложе и приветствовал выступавших за него рыцарей.

Я с трудом выдержала еще один банкет, на котором председательствовал Франсуа де Гиз, а затем вернулась в свои апартаменты. К моему изумлению, вскоре меня навестил Генрих.

Он наклонился, я поднялась на цыпочки, и мы поцеловались. Лицо мужа раскраснелось, щека была горячей, от кожи пахло мылом. Я внимательно на него посмотрела. У него не было любовного намерения, он вздохнул и тяжело опустился в кресло. Я поняла, что ему лишь бы до собственной постели добраться.

— Что тебя беспокоит? — спросила я напрямик.

Мы оба так устали в последние дни, что не тратили время на формальности.

Муж спрятал наигранную улыбку и повернулся к камину. Был конец весны, и топить давно перестали. Он помолчал, снова вздохнул и наконец ответил:

— Франциск. И Мария…

Я не задавала мужу вопросов о первой ночи молодоженов: слишком боялась. Мой старший сын чудесным образом пережил брачную церемонию, но я и не надеялась, что он переживет сам брак.

— Ты знаешь, меня пригласили в свидетели, — напомнил Генрих. — Если бы это был другой мальчик, здоровый нормальный парень, то, возможно, проблем бы не возникло. Но речь идет о нашем Франциске… Это было ужасно.

Муж говорил тихим монотонным голосом, тупо глядя в черный пустой очаг, куда горничная поставил большую хрустальную вазу с белыми лилиями в честь молодоженов.

— Я объяснил ему… насчет брачной ночи. Думал, что он все понял. Когда я пришел, они с Марией находились под одеялом. И Франциск просто лежал. Я стал шептать ему, что следует делать, но он лишь отмахнулся и сослался на усталость. Мне стало так стыдно. Я взял его за плечо и напомнил на ушко, что жду не только я. Кардинал тоже ждет, он должен доложить Папе. Франциск расстроился и потерял сознание. Я вынужден был вызвать врача. Тот посоветовал спокойно отдыхать до утра.

— Бедный Генрих, — покачала я головой. — Бедный Франциск! Нельзя ли что-нибудь сделать?

— На следующее утро Франциск заявил, что не здоров, — уныло продолжал муж. — Но надо было принимать участие в торжествах. Мария не могла на них появиться без мужа. Я выслушал множество шуток о первой брачной ночи молодоженов. Но как я мог открыть кому-нибудь правду?

Я ласково положила ладонь на руку Генри.

— Что-нибудь еще?..

— Случилось ли еще что-нибудь? — уточнил он. — Да, случилось, на вторую ночь. Франциск сделал попытку, но ему не хватило решимости закончить то, что он начал. Он был напуган, бедный мальчик, плохо себя чувствовал, и я оставил его плачущим на руках Марии. Потом я всем соврал — соврал кардиналу, который заглянул после меня и застал их в объятиях друг друга. Я поклянусь перед всяким, что у сына все получилось. Только боюсь, как бы Мария не проболталась Диане. Если Диана узнает…

— Ох, Генрих, как это все для тебя ужасно.

— Да, это ужасно.

Муж наконец повернулся ко мне. Желтая лампа высвечивала серебряные пряди в его волосах и бороде.

— Я уже все Франциску растолковал. Поэтому я и здесь. Он очень любит тебя, Катрин. Ты всегда умела найти к нему подход. Не могла бы ты…

— Я пойду к нему, — решительно прервала я. — Он должен понять, как важно рождение наследника.

Я взяла мужа за руку и улыбнулась.

— В конце концов, я не забыла, как успокаивать нервного молодого человека на супружеской постели. — Я тут же посерьезнела. — Но ты должен разъяснить Гизам ситуацию с наследованием. Они мечтают стать королями. Если они узнают о поведении дофина, сразу поднимут вопрос о наследовании. Гизов нужно поставить на место. Тогда всем будет ясно, что Бурбоны — следующие на троне. Иначе начнутся волнения, возможно, война.

Выражение лица супруга слегка омрачилось.

— Они так важничают. Не могу больше слышать, как Франсуа де Гиз говорит: «Я делаю это только ради Марии».

— Мария должна понимать, как и ее дяди, что в праве на престол Бурбоны имеют перед ними преимущество. Если ты умрешь, если я умру, как Франциск сможет остановить две семьи, идущие убивать друг друга?

Генрих задумчиво кивнул.

— То, что ты говоришь, имеет смысл. Я поразмышляю над этим, Катрин.

Посмотрев на мужа, я увидела нерешительность и подумала, что почти ничего нельзя изменить. Тем не менее я посеяла зерно и надеялась, что время его увлажнит и оно взойдет.

Я поднялась, положила руку на плечо мужа и сказала:

— Не волнуйся. Я побеседую с нашим сыном. У них с Марией будут сыновья, много сыновей, и в этом дворце появятся наши внуки. Это я тебе обещаю.

Генрих мне улыбнулся.

— Конечно, — пробормотал он. — Конечно.

Но когда я заглянула в его глаза, то увидела правду. Наверняка она отражалась и в моих глазах: сыновей не будет.


Мои слова насчет Бурбонов оказались пророческими. Четырнадцатого мая Антуан де Бурбон, первый принц крови, вскочил на своего жеребца и повел за собой в поход четыре тысячи протестантов. Выглянув из окна Лувра, я увидела армию распевавших гимн горожан. Они шагали по мосту с острова Сите. Генрих, как и добрые католики братья де Гиз, страшно разгневался.

Я позвала свою подругу Жанну, жену Антуана, и предположила, что во дворе кто-то был информирован о планах Антуана и не захотел предупредить короля. Жанна, как и я, была королевой и не стала выслушивать моих инсинуаций. Она ответила, что ничего не знала, и с горячностью добавила:

— Уж тебе-то лучше всех известно, что жена не в состоянии контролировать публичные действия своего мужа и всех его секретов выведать не может.

Ее замечание меня покоробило. Хотя распрощались мы вполне вежливо, но с того момента стали отдаляться друг от друга.


Вскоре после визита Генриха я вызвала к себе Руджиери.

— Снова встал вопрос о наследнике, — сообщила я, нервничая от собственного смущения. — Дофину требуется… помощь.

Утренний свет был недобр к колдуну, слишком четко проявил его нездоровую бледность, рябые щеки и тени под глазами.

— Может, нужен простой талисман? — осведомился Козимо.

— Было бы желательно, — ответила я.

В комнате вдруг стало душно и жарко.

Колдун кивнул. Посторонний человек счел бы выражение его лица искренним и простодушным.

— Могу приготовить два талисмана, один — для здоровья, второй — для плодовитости.

— Отлично, — отозвалась я с легким раздражением. — Если от этого…

— Да, Madame la Reine, — произнес он с подчеркнутой вежливостью. — Если от этого никто не пострадает.

— Очень хорошо, — заключила я. — Можете идти.

Высокий и худой, в черном шелковом дублете, болтавшемся на теле, Руджиери поднялся и поклонился, но когда его пальцы коснулись двери, обернулся.

— Извините, Madame la Reine, — снова подал он голос — Прошу прощения, но что, если талисманы не помогут произвести ребенка?

— Помогут, — возразила я холодно.

Астролог отбросил придворные манеры и сказал напрямик:

— Без крови никакой гарантии дать не могу. Талисманы, которые мы обсуждаем, принесут незначительное улучшение здоровью дофина и его сексуальному желанию. — Козимо не оробел под моим уничтожающим взглядом и добавил: — Я лишь хотел внести ясность.

— Никогда больше, — заявила я, вставая из-за стола. — Вот что я говорила вам пятнадцать лет назад. Не заставляйте меня это повторять.

Козимо низко поклонился и быстро вышел, закрыв за собой дверь. Я замерла, прислушиваясь к удалявшимся шагам.

Через две недели мадам Гонди подала мне маленький сверток, крепко замотанный лентой. Я открыла его. На черном шелке, на шнурке, болтались два талисмана: один из рубина, другой из меди.


Франциск принял талисманы без вопросов и поклялся, что будет о них молчать и никому не покажет, в том числе и Марии.

На следующее утро меня срочно вызвали в апартаменты короля. Было рано, меня еще не закончили одевать, и я поторопила фрейлин.

Аванзал Генриха был подчеркнуто мужественным: на стенах деревянные панели, мебель обита коричневым бархатом и золотой парчой. Над камином — позолоченный рельеф саламандры — эмблема отца Генриха, Франциска I. Мой муж стоял возле холодного камина. Он молчал, ожидая, когда слуга удалится.

Рот Генриха был сурово сжат, глаза злобно прищурены. Он был очень высоким мужчиной, а я — очень маленькой женщиной. Я низко присела.

— Ваше величество.

Последовала такая долгая пауза, что я осмелилась поднять глаза.

Генрих вытянул руку. На его ладони лежал шнурок с талисманами, которые я дала Франциску.

— Что это, мадам?

— Простой оберег, ваше величество, — ответила я непринужденно. — Для здоровья дофина.

— Я не позволю вовлекать своего сына в эти грязные игры! — Король швырнул талисманы в пустой камин. — Я велю их сжечь.

— Генрих, это безобидная вещица, — заверила я. — Оберег сделан согласно науке, основанной на астрономии и математике.

— Это отвратительно! — негодовал муж. — Ты знаешь, как я к этому отношусь. Как ты могла подсунуть такое нашему сыну?

Я тоже распалялась.

— Неужели ты думаешь, что я желаю вреда собственному ребенку?

— Это все твой колдун. Он отравил тебе мозг, заставил поверить, что ты в нем нуждаешься. Предупреждаю, Катрин, сегодня же ты его уволишь. И все сразу наладится.

— Не собираюсь его увольнять! — возмутилась я. — Вы что, угрожаете мне, ваше величество?

Генрих тяжело вздохнул, стараясь успокоиться. Гнев уступил место мрачной серьезности.

— Два месяца назад я обратился к Папе, чтобы он позволил организовать французскую инквизицию.

Я притихла.

— На прошлой неделе его святейшество удовлетворил мою просьбу. Во главе инквизиции я поставил Карла де Гиза. Можешь себе представить, что я испытал, когда добрый католик принес мне эту вещь? — Генрих с отвращением указал на камин. — Что он почувствовал, когда его испуганная племянница Мария подала ему это?

Мария, хитроумная Мария! Как мне могло прийти в голову, что Франциск способен хранить от нее секреты?

— И что ты будешь делать, Генрих? Поведешь свою жену на допрос?

— Нет, — отозвался он. — Но если ты проявишь благоразумие, то сообщишь своему колдуну, что королевский двор для него — место небезопасное.

У меня запылали щеки.

— Если ты его арестуешь, то этим привлечешь внимание ко мне. Поползут слухи, которые нанесут ущерб короне.

— Есть средства избежать этого, — холодно заметил Генрих. — Я тебя предупредил, мадам.


Днем я вызвала Руджиери в свой кабинет. Я не стала предлагать ему сесть — не было времени, — а просто протянула бархатный кошелек, наполненный золотыми экю.

— Король сформировал инквизицию, вы будете одной из ее первых жертв. Ради меня, возьмите это. Инкогнито уезжайте из Парижа как можно дальше. Вас поджидает экипаж. Возница поможет вам собрать вещи.

Руджиери сложил руки за спиной и отвернулся. В моем крошечном кабинете не было окна, но казалось, он отыскал его и смотрел в неведомую даль.

— Ради вас я должен быть здесь. — Он взглянул на меня. — Положение становится опасным, Madame la Reine. Король вступил в сороковой год своей жизни.

— Войны-то нет, — возразила я и положила бархатный кошелек на стол. — А если война начнется, я не отпущу Генриха. Вы знаете это, месье. Не надо меня испытывать.

— Я не позволю себе просто скрыться, — настаивал колдун. — Судите сами: поединки могут случиться и без войны.

— Что вы такое говорите? — воскликнула я. — Уж не намекаете ли, что ваша магия ничего не стоит?

Меня бесило его спокойствие.

— Каждое заклинание, каким бы сильным оно ни было, имеет свои пределы.

По моей спине пробежал холодок.

— Зачем вы меня мучаете? — прошептала я. — Я ведь стараюсь вам помочь.

— А я — вам. По этой причине я не уеду, пока моей жизни не станет угрожать прямая опасность.

Я постаралась, чтобы мои глаза, голос и осанка выражали непреклонность.

— Я — ваша королева. И я приказываю вам покинуть город.

С невиданной грубостью колдун повернулся ко мне спиной и шагнул к двери, но остановился и обернулся. В его глазах промелькнула дьявольская вспышка, запомнившаяся мне еще тридцать лет назад, когда кто-то из толпы бросил в меня камень.

— А я — Козимо Руджиери. Преданный вам, Катерина де Медичи. Я не оставлю вас, пока меня не вынудят это сделать.

Он вышел и тихо притворил дверь.


Несколько дней я не общалась с Руджиери. Его слова и его дерзость мучили меня и в то же время возбуждали беспокойство за него и за Генриха. Мне помогали мои шпионы, которые внимательно наблюдали за королем и кардиналом Лотарингским.

Как-то летней ночью меня разбудил стук в дверь и дрожащий свет. Я сонно пробормотала что-то и отвернула лицо от лампы.

До меня дотронулись кончики пальцев. Я открыла глаза и увидела мадам Гонди. Ее лицо золотилось в свете лампы. На плечи поверх ночной рубашки она накинула шаль.

— Madame la Reine, — позвала она. — Проснитесь. За ним пришли.

Мое тело тотчас пробудилось. Я свесила ноги с кровати и села. Босые ноги не доставали до пола. Мозг не сразу включился в работу.

— В чем дело? — пробормотала я. — Что случилось?

— Офицеры инквизиции. Они послали людей арестовать месье Руджиери. На рассвете, а то и раньше.

Стряхнув остатки сна, я заявила:

— Мне надо пойти к нему и предупредить.

Я знала, что Руджиери никого другого слушать не станет.

Глаза мадам Гонди расширились от ужаса.

— Но, мадам…

— Экипаж, — велела я, — на котором нет королевского герба. Пусть подадут к другой стороне дворца. Потом придете и поможете мне одеться.


Свет от двух ламп экипажа был слишком слаб и не рассеивал темноту безлунной ночи. На улице было тихо, лишь цокали копыта наших лошадей. Мадам Гонди настояла на своем и отправилась вместе со мной. Как и я, она облачилась во все черное и накинула на лицо вуаль.

Путь был недалек: Руджиери жил на улице, выходившей на западную сторону Лувра. Наш экипаж подъехал к ряду трехэтажных узких домов, прижатых один к другому. Возница отыскал нужный номер — восемьдесят третий — и помог мне выйти из экипажа. Я ждала подле него, пока он стучал в дверь — тихо, но настойчиво.

Спустя некоторое время дверь приоткрылась, и перед нами предстала сморщенная старая женщина с непокрытой головой. Пламя свечи осветило ее длинную седую косу.

— Иисус Христос и Мадонна! — прошипела она. — Только бесцеремонные мерзавцы осмеливаются беспокоить приличных людей в такой час.

Я шагнула вперед и подняла вуаль; колеблющееся пламя свечи осветило мое лицо.

— Мне надо увидеть месье Руджиери.

— Ваше величество!

Старуха открыла рот, обнаружив с десяток гнилых зубов. Дверь распахнулась.

Я повернулась к вознице и приказала:

— Оставайся здесь.

Старуха опустилась на колени. Она была так поражена, что могла лишь осенять себя крестным знамением. В левой тощей руке она держала свечу, слишком близко к косе, падавшей ей на грудь. Я наклонилась и от греха подальше осторожно отодвинула косу. Старуха вздрогнула.

— Месье Руджиери спит? — осведомилась я.

Хозяйка испуганно кивнула.

— Не будите его, — попросила я, — просто подведите к его двери.

Я переступила порог. В доме ничто не указывало на присутствие колдуна. Обычные убого меблированные комнаты, стопки книг в кожаных переплетах, некоторые из которых открыты. Из кухни доносился запах баранины, репчатого лука и горящих дров.

Наконец старуха остановилась перед дверью.

— Я постучу, ваше величество?

— Нет, я сама его разбужу. — Я выразительно посмотрела на хозяйку. — Мне нужно поговорить с ним один на один.

От свечи я отказалась. Подождала, пока старуха уйдет, затем вошла в спальню и затворила за собой дверь.

Занавески были задернуты. В комнате было совершенно темно. Я постояла в рассеянности, чувствуя запах мужского тела, розмарина и ладана. Мое воображение рисовало тысячу ужасных вещей, на которые можно наткнуться в спальне колдуна. Тишину нарушало не глубокое сонное сопение, а быстрые приглушенные вздохи. Мой глаз уловил движение, ко мне приблизилась человеческая фигура.

— Господин Козимо? — прошептала я.

— Катрин?

Фигура удалилась. Я слышала скорые шаги, смягченные ковром на полу. Вспыхнула спичка. Руджиери зажег лампу возле кровати.

Спутанные пряди падали ему на лицо, из-под ночной рубашки у ворота выглядывали темные волосы. В дрожащей левой руке колдун сжимал рукоятку обоюдоострого длинного ножа — более короткого варианта рыцарского кинжала.

— Катрин, — повторил он в волнении. — Боже, я мог бы вас убить!

Он положил нож на матрас.

Я быстро заговорила на тосканском наречии, на нашем родном языке.

— Козимо, должна ли я объяснять свой визит?

Астролог молчал, и я добавила:

— Они придут за вами до рассвета.

Он наклонил голову и уставился на ковер, словно читал по нему важное послание. Губы его беззвучно шевелились. Наконец он сказал:

— Я вам понадоблюсь.

— Если останетесь, нам обоим несдобровать, — возразила я. — Что будет со мной, если вас посадят? Или сожгут заживо?

Руджиери впервые поднял на меня глаза, но не ответил.

Я нашарила в складках юбки карман и достала бархатный кошелек, тяжелее, чем тот, первый.

— Возьмите, — попросила я. — На улице вас ожидает лошадь. И держите в тайне, куда едете.

Козимо выставил вперед руку. Я надеялась, что он примет кошелек, но вместо этого он взял меня за руку и притянул к себе.

— Катерина, — пробормотал он мне на ухо. — Вы думаете о себе плохо, а я уверен, что вы лучше всех. Только самое сильное и любящее сердце готово погрузиться в темноту ради тех, кого оно любит.

— Значит, вы и я — родственные души, — заметила я, поднимаясь на цыпочки.

Я прижала губы к его рябой щеке и с удивлением обнаружила, что кожа у него мягкая и теплая.

Козимо провел пальцами по моему лицу.

— Мы встретимся, — пообещал он. — Скоро. Очень скоро.

Он нагнулся и поднял кошелек. Я отвернулась и вышла, не оглядываясь.

Меня провожала старуха со свечой; я прикрыла лицо вуалью, чтобы она не увидела моих слез.


Если Генрих и заметил исчезновение Руджиери, то промолчал. Подозреваю, он испытал облегчение оттого, что я не допустила появления колдуна в инквизиции.

Франсуа де Гиз, выдав племянницу за дофина, вернулся к войне и захватил у короля Филиппа город Тионвиль. Мой кузен Пьеро поехал вместе с ним и пал во время атаки. Его грудь поразила свинцовая пуля, выпущенная из аркебузы. Пьеро истек кровью на руках де Гиза. Добрый католик де Гиз просил его помолиться, чтобы Иисус принял его на Небеса. Пьеро раздраженно ответил:

— Иисус? Какой Иисус? Не пытайтесь обратить меня в мой последний час! Я всего лишь отправляюсь туда, куда и все, умершие до меня.

Я рыдала, когда де Гиз, расстроенный ересью Пьеро, рассказывал мне о смерти обожаемого кузена. В тот момент я осознала, что потеряла всех, кого любила в прошлом: тетю Клариссу, Пьеро. И Руджиери.

Но победа принесла и хорошую новость. Погоревав о кончине жены, королевы Марии, чью попытку восстановить в Англии католицизм быстро устранила ее сводная сестра и наследница Елизавета, король Филипп Испанский, обанкротившийся в результате постоянных войн, наконец-то угомонился и был готов заключить мир. Это внушило Генриху надежду, что он сможет вызволить из испанской тюрьмы своего старого учителя Монморанси.

Филипп предложил следующее: если Генрих не развяжет войну с целью захвата итальянских земель, Франция может оставить себе Кале и другие северные города, а Монморанси получит свободу. Для закрепления этого договора наша тринадцатилетняя дочь Елизавета должна была выйти замуж за Филиппа. Генрих думал над этим месяц и в конце концов согласился.

Я была рада, что главный враг станет теперь нашим другом и больше не будет причин для войны. Его величеству королю Генриху II исполнилось сорок лет.

ГЛАВА 31

Двадцать второго июня 1559 года Елизавета вышла замуж. Венчание проходило в соборе Нотр-Дам. Король Филипп на свадьбу не явился. «Короли Испании, — написал он моему мужу, — к своим женам не едут; жен привозят к ним». Вместо себя он прислал уполномоченного — унылого и пожилого герцога Альбу Фернандо Альвареса де Толедо. Дон Фернандо и его свита прибыли без всякой помпы, в простых черных одеждах. Генрих поначалу возмутился, но посол заверил его, что таков испанский обычай.

Мы вежливо проигнорировали аскетизм испанцев и провели церемонию почти так же роскошно, как и бракосочетание дофина и шотландской королевы Марии. Важная роль была отведена коннетаблю Монморанси. Он совершенно поседел, окостенел с годами и в результате заточения, но светился от радости, что вернулся домой к своему королю.

В брачную ночь я со своими фрейлинами раздела мою нервничавшую дочь. Она улеглась на большую кровать, и я накрыла ее обнаженное тело синими простынями. Мы, дамы, удалились. В спальню отправился герцог Альба, дон Фернандо. Он был одет в черный дублет, одна его штанина была закатана; я увидела тонкую белую икру.

Также пришел король — наблюдать за старинным ритуалом. Дон Фернандо улегся подле нашей дочери, потерся голой ногой о ее ноги, поднялся и покинул комнату. Брак между Елизаветой и королем Филиппом был официально признан.

Последовала неделя празднеств: парады, спектакли, банкеты и маскарады. Мой муж и Монморанси редко разлучались. Начались рыцарские турниры. С мостовой возле дворца Турнель сняли камни, освободив место для проезда лошадей. Специально для знатных гостей по обеим сторонам улицы Сен-Антуан возвели высокие деревянные трибуны и задрапировали их флагами с королевскими гербами Франции и Испании.

Генрих радовался, что старый друг снова рядом, кроме того, его тешила мысль об участии в поединках. Мужу хотелось доказать, что в сорок лет он все такой же атлет, каким был в юности. Задолго до бракосочетания он часами тренировался, сидя верхом на новом великолепном жеребце по прозвищу Le Malheur (Несчастливец), которого подарил на свадьбу бывший враг, герцог Савойский.

Мне тоже недавно стукнуло сорок, и долгие празднества меня утомляли. В первые два дня турниров я не появлялась, дожидалась третьего, когда планировал сразиться его величество.

Второй день турниров выдался сырым, вечер принес ливень, положивший конец уличным развлечениям. В моей спальне было жарко. Несмотря на усталость, я странным образом волновалась и не могла уснуть. Горничная отдернула занавески; я глядела на темный двор и прислушивалась к воде, стучавшей по камням.

Когда дождь наконец прекратился, я задремала и увидела неприятный сон. Я стояла на поле боя и смотрела на заходящее солнце. Поблизости находился человек — темный силуэт на фоне неба. Я отчетливо видела броню на его теле. На шлеме колыхался плюмаж: черные и серые перья.

— Катрин, — позвал он.

Я подбежала к нему.

— Чем вам помочь, месье? Что мне нужно сделать?

И вдруг оказалось, что он уже лежит и что он ранен. Я присела подле него; его накрыла тень, невидимые руки сняли шлем с его головы. И сразу хлынула кровь, под алым ручьем губы человека произнесли одно слово.

— Катрин, — сказал он и умер.

Проснулась я от собственного тихого возгласа. За окном занимался серый рассвет.


В то последнее июньское утро я послала записку королю, прежде чем мы оба успели одеться. Одновременно я пыталась справиться со своим страхом. Ведь мы выкупили жизнь Генриха, разве не так? Но сколько лет было проститутке? Сколько лет нам удалось купить? Мой мозг, обычно такой быстрый, пытался произвести подсчеты, но не справился.


Я написала мужу: «Если ты меня любишь, откажись сегодня от участия в турнире. Я знаю, ты смеешься над такими вещами, но Господь послал мне дурной сон. Возможно, я глупа. Если так, что тебе стоит меня успокоить? Сделай это, и я вечно буду тебе благодарна и никогда ни о чем не попрошу».

В записке я не упомянула о предупреждении астролога Лукаса Гуаричо, о словах Нострадамуса и, уж конечно, о Руджиери. Я послала ее, зная, что Генрих не обратит на нее внимания. В последнее время он гораздо больше времени проводил в компании Гизов, которые планировали деятельность новой французской инквизиции.

Ответ короля пришел через час: «Не волнуйся за меня, дорогая жена. Ты желаешь, чтобы ради тебя я отказался от участия в турнире. Умоляю, если ты меня любишь, оставь свои опасения и поприветствуй меня сегодня. Традиция призывает меня облачиться в одежду цветов своей дамы — черную и белую, но сегодня я надену и твой цвет — зеленый. Он будет возле моего сердца. Вечером, когда я вернусь с победой, подари мне поцелуй. Он станет нашим договором: с этого дня ты отбросишь суеверия и будешь верить в одного Господа. Твой любящий муж и самый преданный слуга Генрих».

Прочитав это, я испугалась, но постаралась себя успокоить: я несла ответственность за свою дочь Елизавету и за ее гостей, да и много других дел требовали моего внимания. Я убедила себя, что мой сон нарушила гроза, отсюда и ночной кошмар.

Всякий раз я повторяла себе это, когда меня охватывала паника. Я спокойно стояла, пока фрейлины застегивали на мне платье из пурпурного дамаста с золотым лифом. Улыбнулась собственному отражению в зеркале и своим помощницам. Постаралась вызвать у себя радость, которую испытала, услышав о перемирии с Филиппом.

Настроив себя таким образом, я смотрела на сияющее юное лицо Елизаветы и забывала о своих страхах. Мое сердце было переполнено любовью.

Пополудни Елизавета и неулыбчивый дон Фернандо проследовали к трибуне в специальную ложу, предназначенную для новобрачных. Остальные члены королевской семьи направились к дворцу Турнель. Один из балконов на втором этаже был обращен к дорожкам, на которых король должен был встретить своих противников.

Когда я поднялась на балкон, меня вновь охватила тревога. Сердце билось так быстро, что я начала задыхаться. Я тихо извинилась перед всеми и прошла через площадку к открытому окну — вдохнуть теплый душный воздух.

Я стояла, схватившись за подоконник, и вдруг периферическим зрением заметила какое-то движение, услышала тихий голос. Я устремилась на звук и увидела крошечный спрятанный от глаз альков.

Там находился Габриель де Монтгомери, капитан шотландских гвардейцев, двадцати девяти лет от роду, высокий и мускулистый, в полном расцвете сил. Темно-каштановые волосы были зачесаны назад, лицо гладко выбрито, так что выделялись чеканные линии щек и подбородка. Он смотрел на молодую женщину, одетую во все белое. Она что-то шептала ему с серьезным видом. Когда я приблизилась, он вскинул голову и встретился со мной взглядом. Глаза у него были виноватые, точно у заговорщика.

Женщина замерла и посмотрела на меня через плечо. Это была Мария. Осторожное выражение ее лица сменилось бесхитростной улыбкой.

— Madame la Reine! — воскликнула она весело. — Я к вам сейчас присоединюсь. Капитан де Монтгомери любезно согласился надеть мои цвета.

«Встреча любовников», — подумала я. Мне стало больно и обидно за сына. Однако я промолчала, лишь улыбнулась в ответ, поздоровалась с капитаном де Монтгомери и вернулась к остальным.

Под звуки фанфар мы заняли места на балконе. Нас приветствовали тысячи людей. На каждой крыше, в каждом окне собрались зрители. Им не терпелось поболеть за короля на рыцарском поединке. Я устроилась между Дианой и дофином. Лицемерная жена уселась по другую сторону от моего сына. Воздух был душен и неподвижен, дамы обмахивались веерами. У Франциска покраснело лицо, он задыхался, и мы с Марией направляли на него свои веера.

Люди не слишком знатные закончили турнир накануне. Сегодняшний день, пятницу, приберегли для высокородной знати и короля. Взревели трубы, и мы поприветствовали герцогов и графов. Всадники закричали «Monjoie!» — боевой клич французских солдат — и галопом помчались по узким проходам, отгороженным низким забором во избежание столкновения лошадей. Мы были так близко к участникам турнира, что шум толпы не мог заглушить топота копыт и треска деревянных заборов при столкновении со стальным воинским облачением. На наши платья и туфли оседали облака пыли.

Спустя несколько часов герольды объявили выход короля. Он выехал из своего павильона на лоснящемся кауром жеребце, покрытом белой, отороченной золотом попоной. Подняв копье, Генрих поздоровался с ревущей толпой. Сердце мое растаяло при виде мужа, такого уверенного, сильного, в позолоченной броне. Я вскочила вместе со всеми и захлопала в ладоши.

Генрих вступил в поединок со своим старым врагом, герцогом Савойским. Королю удалось в первом же заезде сбить противника с коня. Во втором заезде копье герцога ударило короля в грудь и сорвало с седла. Генрих рухнул на землю и с минуту лежал неподвижно. Я вскочила с места. Диана легонько притронулась к моей руке, пытаясь успокоить. И в самом деле, Генрих встал и помахал рукой аплодирующим зрителям. В третьем заезде никто из всадников не упал. Матч закончился ничьей — отличный результат, потому что мой амбициозный супруг не переносил поражений и не имел желания снова биться с герцогом Савойским.

Вторым соперником Генриха был герцог де Гиз. За три заезда Генрих был единожды сбит с седла, как и де Гиз. Таким образом, была зафиксирована еще одна ничья.

Настал вечер. Солнце низко опустилось, и наш балкон, выходивший на запад, нагрелся до чудовищной температуры. Даже Диана, редко потевшая, вынуждена была промокать лоб платком. Я заслонила глаза от ослепительного света и сосредоточила все внимание на зрелище.

Последним противником короля был Габриель де Монтгомери, капитан шотландских гвардейцев. Поскольку это был последний заезд, толпа уменьшилась, и некоторые измученные жарой аристократы начали покидать галерею.

Диана была в элегантном платье из черного бархата и белого атласа — цвета плюмажа на шлеме моего мужа. Попона на лошади короля была выдержана в тех же цветах.

— Будем надеяться, что его величество одержит победу, — прошептала Диана мне на ухо. — Капитан де Монтгомери посмеялся, когда ответил на вызов короля. Ему не терпится сразиться с его величеством. Монтгомери интересно, может ли Генрих на сорок первом году жизни владеть оружием так же хорошо, как он в свои двадцать девять лет.

Я посмотрела на Марию. Она не сводила глаз с Монтгомери и быстро обмахивалась веером. Плюмаж на шлеме капитана был алым, рукава — черными, его копье было окрашено полосками тех же цветов. Я не могла видеть, был ли у него цвет Марии — белый.

Красный — цвет Марса, черный — Сатурна.

«Поединки могут случиться и без войны», — вспомнила я слова Руджиери.

В этот момент к нам присоединился герцог де Немур. Он уже закончил единоборства и явился засвидетельствовать свое уважение дофину и его жене. Прежде чем он мне поклонился, я взяла его за руку и тихо произнесла:

— Его величеству в последнее время нездоровится, а эта жара совсем его доконала. Прошу вас, поговорите с ним. Скажите… нет, попросите, ради его жены, отказаться от последнего поединка и прийти ко мне.

Немур, любезный человек, двумя годами старше моего мужа, низко поклонился и поцеловал мне руку.

— Madame la Reine, без него не вернусь.

Я ждала, затаив дыхание, пока Немур шел до павильона короля. Мой супруг уже сидел на коне. Завидев герцога, Генрих нагнулся, выслушал его и что-то быстро ответил.

Немур помедлил, поклонился и отправился назад один. Мой муж натянул поводья своего красивого Несчастливца и вывел его на место поединка.

Герольды дали сигнал к началу схватки. Я сидела ни жива ни мертва.

— Monjoie! — закричал мой супруг.

Монтгомери издал тот же клич.

Лошади пустились вскачь; когда мужчины столкнулись тяжелым стальным облачением, животные заржали и встали на дыбы. Оба всадника упали. Я молча прижала руку к сердцу. Генрих поднялся на колени, встал и вернулся к лошади, сильно прихрамывая. Грум выбежал из павильона помочь ему, но мой гордый муж его оттолкнул. Монтгомери быстро вскочил на ноги и уже сидел на лошади.

— Простите меня, — раздался чей-то голос.

Оглянувшись, я увидела герцога де Немур.

— Простите меня, Madame la Reine, — повторил он. — Я не сдержал своего обещания. Его величество просил меня передать вам: «Я борюсь из любви к тебе».

Ответить я не могла: слишком была напугана оружием Монтгомери. Металлический наконечник, который надевали на копье, чтобы предотвратить смертельное ранение противника, свалился. Наверняка Монтгомери это заметил, но не вернулся в павильон исправить оплошность, а вывел своего коня на исходную позицию. Оруженосец позади него сообщил о потере наконечника, однако Монтгомери как будто его не услышал.

К тому моменту мой муж, настроенный только на победу, уселся на Несчастливца. Он поднял забрало, утер со лба пот и дал сигнал Монтгомери, что можно продолжать.

Я чувствовала себя так же беспомощно, как во сне: не могла шевельнуться, пропал голос. Генрих опустил забрало и проигнорировал слова оруженосца о том, что следует застегнуть шлем. Монтгомери не слышал — или не хотел слышать — то, что кричал ему его охрипший оруженосец.

Толпа тоже увидела, что на копье нет наконечника. Диана снова положила ладонь мне на руку — теперь уже от страха, — но, как и зрители, молчала. В умирающем свете дня ее белое платье казалось серым.

Король, не дожидаясь звука труб, двинулся вперед.

Я поднялась на ноги. Мир затих, раздавался лишь клич «Monjoie!» и цокот копыт. Монтгомери и Генрих сошлись в единоборстве.

Отделенные друг от друга низким забором, лошади столкнулись мордами и заржали. Вдруг раздался громкий треск: копье Монтгомери разлетелось на мелкие кусочки.

Но Генрих не упал.

Он пьяно зашатался и стал клониться вперед, теряя поводья и слабо хватаясь за шею Несчастливца. Лошадь понесла. Подоспевшие грумы схватили поводья и вывели ее на открытое истоптанное копытами пространство. Седовласый Монморанси выскочил из павильона короля. Он осторожно взял моего мужа за плечи и с помощью подбежавшего Франсуа де Гиза опустил Генриха на землю.

Молодой лев превзойдет старого

На поле битвы в одиночном поединке. Он

Пронзит его глаз через золотую клетку.

Две раны в одном, затем умрет мучительной смертью.

Шотландец Габриель де Монтгомери не был королевским львом, но в тот день выступал за молодую Марию, свою королеву.

Цвета померкли в закатном солнце. На фоне красного неба выступили темные фигуры, стаскивающие облачение с моего неподвижного мужа. С помощью слуги де Гиз снял с короля позолоченный шлем. Тотчас хлынула кровь. Капитан де Монтгомери опустился на колени.

От пронзительных воплей звенело в ушах. Кричали Диана, Франсуа, сотни аристократов, тысячи простолюдинов. Дофин подле меня потерял сознание и повалился вперед. Мария поймала его, лицо ее побелело, как и платье, в котором она была. Я не стала ее обвинять и даже не оказала помощь сыну. Я сбежала с балкона по ступеням на мощеную дорожку.


Черные железные ворота, выходившие на улицу Сен-Антуан, были открыты. Я увидела маленькую мрачную процессию: окровавленный Генрих лежал на носилках, которые держали шотландские гвардейцы. Короля сопровождали старый Монморанси и Франсуа де Гиз. Я протолкнулась к мужу и задохнулась от шока.

Один конец большой деревянной щепки, толщиной в два пальца, проткнул королю правый глаз, а другой ее конец пронзил череп и вышел из виска возле правого уха. В глазном яблоке не видно было ни белка, ни радужной оболочки, лишь темный кровавый сгусток. Еще одна щепка, поменьше, торчала из горла, под челюстью, и крови там было немного.

Я приложила руку мужа к своим губам. Он зашевелился от моего прикосновения и что-то пробормотал. Мое оцепенение сменилось ужасом и надеждой: рана Генриха была серьезна, страдания невероятны, но магия Руджиери подействовала. Король был все еще жив. Он очнулся и махнул рукой, веля опустить носилки на землю. Монморанси взял его снизу за плечи, а Франсуа де Гиз поддерживал голову. Муж тяжело поднялся, как всегда — образец храбрости.

На вторых носилках лежал дофин, который все еще был без сознания. Мария шла рядом, словно призрак. Королевы надевали одежду белого цвета в знак траура. Железные ворота с лязгом за ней захлопнулись.

Наша печальная процессия поднялась по ступеням в давно не использовавшиеся королевские апартаменты. Франциска поместили в отдельные покои, его молодая королева была с ним. Генриха осторожно уложили на кровать и разрезали окровавленную тунику.

На его груди я увидела зеленый платок, промокший от пота и крови. На этом платке я вышила золотом ландыши. Зарыдав, я взяла платок и сунула за пазуху, к сердцу.

Минуло несколько часов. Приехал врач короля месье Шаплен. Он достал из горла Генриха мелкую щепку и осмотрел раненый глаз, раздумывая, сможет ли он удалить большую щепку. Муж не стонал, но не мог удержаться от рвоты. Впоследствии врач объявил, что щепка засела глубоко, и вынуть ее невозможно.

Наступила ночь. Я находилась возле постели короля. Лицо Генриха краснело и распухало, почерневший глаз наливался кровью. Большую часть времени муж был без сознания, но иногда приходил в себя и ласково со мной говорил. Я даже не заметила, что Монморанси и Франсуа де Гиз нас оставили, а их место занял главный инквизитор Карл де Гиз и герцог Савойский.

На рассвете за мной явился Монморанси. У него были серые губы и осунувшееся лицо. Он осторожно взял меня за руки и стал внушать, что мне нужно отдохнуть. Я высвободилась и громко заявила, что не отойду от постели мужа. Мои слова вывели Генриха из сумеречного состояния. Он шепотом попросил меня удалиться. Я послушалась и позволила Монморанси вывести себя из комнаты. В аванзале мы обнялись и вместе зарыдали, позабыв все наши разногласия.

В моих покоях меня поджидала мадам Гонди. Она была уже одета и полна энергии. Я отправила ее за Амбруазом Паре,[26] самым знаменитым французским хирургом. Я верила, что Генрих выживет после операции, если не подхватит инфекцию. Затем я забылась на час и пробудилась от страха.

В середине утра я вернулась в комнату короля; подле него находились Монморанси и Франсуа де Гиз. Правая щека Генриха достигла гротескных размеров. Глаз был перевязан. Врач Шаплен всю ночь дежурил у короля, промывая рану. Результат меня обнадежил: жар у больного спал.

Когда я села у кровати мужа и обратилась к нему по имени, он повернул ко мне лицо. Думаю, он узнал меня, хотя здоровый глаз растерянно блуждал по комнате.

— Молодой капитан, — еле слышно произнес Генрих, и я тотчас поняла, что речь идет о шотландце, нанесшем удар. — Передайте ему, что я его прощаю…

— Капитан Монтгомери сбежал, — сообщил старик Монморанси. — Никто не знает, куда он отправился.

Монморанси кинул на Франсуа де Гиза мрачный взгляд; видно было, что эти люди враждебно относятся друг к другу.

Впоследствии я выяснила, что де Гизы публично обвинили старика в ранении Генриха. Якобы коннетабль отвечал за облачение короля, и на его, мол, совести, что Генрих поднял забрало. Монморанси, судя по всему, очень хотел задать вопросы отсутствующему шотландцу.

— А! — откликнулся король и закрыл здоровый глаз. Слеза выкатилась из него и затекла в ухо. — Диана. Где Диана?

— Мадам де Пуатье в своих апартаментах, — ответил коннетабль. — Она нездорова и просит прощения у вашего величества.

Я взяла Генриха за руку, и он на удивление крепко пожал мою ладонь. Глядя на его длинное мускулистое тело под белыми простынями, я убеждала себя, что он не умрет.

— Зато я здесь. — Голос у меня сорвался, но я взяла себя в руки. — Это я, Катрин.

— Катрин, — пробормотал Генрих. — Ох, Катрин, я все думал, что ты глупа, но нет никого на свете глупее меня. Извини меня. Извини за все…

Склонившись над мужем, я прижалась щекой к его груди. Сердечный ритм напоминал быстрое биение птичьих крыльев. Слезы из моих глаз закапали на постель. Я словно таяла и сливалась с мужем. Казалось, от меня ничего не останется, одно его бешено колотящееся сердце.

— Я ни в чем тебя не виню, — сказала я, — поэтому у тебя нет повода для извинений.

— Как я тебя люблю, — прошептал Генрих и беззвучно заплакал.

Левой рукой он обнял меня за плечи и прижал к себе. В ту минуту я готова была убить за него, с радостью вонзила бы нож в жертву и пролила бы кровь, лишь бы Генрих хотя бы секунду не испытывал боли.

Это был лишь один из моментов. В целом те ужасные дни принесли мне только страдания.


Знаменитый хирург Амбруаз Паре приехал на следующее утро. Даже его поразила страшная рана короля. Она уже загноилась, и у мужа началась лихорадка. Хирург был откровенен: щепка так крепко засела в черепе, что любая попытка удалить ее закончится фатально. Если оставить щепку в ране, начнется инфекция, которая приведет к смерти. То есть спасти короля невозможно.

Я послала Монморанси за дофином, чтобы он попрощался с отцом. Вернулся Монморанси, качая седой головой: Франциск прийти отказался. Тогда я отправилась за ним сама. Марию я застала с каменным лицом в аванзале дофина, а мой сын сидел по-турецки на кровати, стонал, раскачивался и стукался затылком о стену. Я подняла его на ноги и повела к отцу.

Король повернул голову. Взглянув на него, наш сын взвыл: к тому моменту лицо Генриха так распухло, что щека налезла на нос. От забинтованного глаза с торчащей из него щепкой пахло гнилым мясом.

Веки дофина затрепетали, голова поникла; мы с Монморанси едва успели его подхватить. Коннетабль осторожно положил голову Франциска на грудь королю и объявил Генриху, что к нему пришел сын. Заслышав голос старого друга, Генрих открыл глаз и слепо поводил рукой, собираясь обнять Франциска. Когда мальчик пошевелился, Генрих произнес:

— Да благословит тебя Господь, сын мой, да подарит он тебе сил. Они тебе понадобятся, когда ты будешь править.

Услышав это, Франциск снова завыл и потерял сознание. Монморанси и слуга вынесли его из комнаты. Глаз Генриха закрылся, король опять впал в беспамятство. Я дежурила возле постели мужа, упираясь ладонями в матрас, чтобы не упасть.

— Катрин, — позвал мой муж и пошарил рукой, отыскивая мою ладонь.

Прикосновение его было горячим. Я взяла его руку и поцеловала.

— Я здесь. И всегда буду с тобой.

Генрих простонал.

— Обещай мне, — начал он.

— Все, что угодно, — отозвалась я.

Мой голос был обманчиво сильным.

— Обещай, что будешь защищать моих сыновей. Будешь наставлять их. Обещай, что наследники Валуа останутся на троне.

— Клянусь.

Не обращая внимания на тошнотворный запах, я поцеловала его в серые губы — тихонько, осторожно, стараясь не причинить лишней боли.

Король впал в бессознательное состояние, из которого уже не вышел. Я находилась с ним до последнего. Сидела подле его постели в том же самом пурпурном платье, в котором отправилась на турнир. Семь дней он лежал, безмолвный и слепой, не способный издать ни звука.

Десятого июля пополудни его всехристианнейшее величество король Генрих II скончался в Париже во дворце Турнель. Как только врач объявил о смерти, камергер подбежал к окнам — стал раздвигать тяжелые парчовые гардины и отворять окна, выпуская наружу зловоние. Комнату наполнил воздух, пахнущий дождем.

Обычно живые стараются побыстрее избавиться от мертвых. Я прижалась щекой к неподвижной груди Генриха. Доктор Паре снял с постели простыни. Те, кто несли вместе со мной в тот день вахту у постели больного — Франсуа де Гиз, кардинал Лотарингский, герцоги Савойский и Немур, — ушли, чтобы распространить печальную новость. В коридоре сделалось шумно. Я услышала тихий плеск воды и подняла глаза: явились две служанки с тазами, наполненными водой. Они собирались обмыть тело.

— Вон отсюда! — прорычала я, но в этот момент кто-то тронул меня за плечо.

Надо мной возвышалась мадам Гонди. Ее красивое лицо распухло от слез.

— Madame la Reine, — обратилась она ко мне, — вы должны выйти. Умоляю вас. Вы сами заболеете.

— Еще несколько минут, — попросила я. — Не отнимайте его так скоро.

— Мадам. — У нее затряслись губы. — Вы здесь уже шесть часов.

Я поцеловала Генриха в холодную щеку и нежно провела пальцами по его бороде. Только потом позволила увести себя в свои апартаменты. На площадке я остановилась, почувствовав панику.

— Дети! — воскликнула я. — Им нужно сказать. Дофин должен узнать об этом немедленно.

— Им уже известно, — ласково произнесла мадам Гонди. — Несколько часов назад герцог де Гиз и его брат им сообщили.

— Это неправильно, — возразила я. — Им следовало услышать об этом от меня, а не от посторонних.

— Отправляйтесь в свою комнату и отдохните, — посоветовала мадам Гонди. — Я принесу вам что-нибудь поесть.

Несколько дней я отказывалась от еды, да и пила мало. Как-то я поднималась по лестнице, и стены медленно закружились перед глазами. Я задохнулась, повернулась к мадам Гонди и рухнула в темноту.


Проснувшись, я обнаружила, что лежу в постели в ночной рубашке. В открытое окно вплывала июльская жара, на улице смеркалось. Рядом с собой я увидела мадам Гонди и седобородого полного доктора Шаплена. На столике у кровати стояло блюдо с бараниной и вареными яйцами и бокал вина.

— Вы должны поесть и выпить, Madame la Reine, — велел врач, грозя мне пухлым пальцем. — И спать до утра.

Я промолчала. Врач удалился, а я взяла предложенную мне тарелку. Я жевала и глотала баранину, пробовала вино, но не ощущала никакого вкуса. Трапеза была оскорблением: как можно есть, когда Генрих умер, а я жива? Как вообще я могу есть и пить без него?!

Легче было бы предаться горю и забыть обо всем на свете. Однако сквозь охватившую меня тьму прорвался тонкий лучик — мысль о детях. Ради них я поднялась с постели. Мне вдруг отчаянно захотелось рассказать им о последних часах короля и утешить их. Мне понадобилась свежая одежда, и фрейлины быстро засуетились.

Они принесли новое унизанное жемчугом платье из белого дамаста, с высоким накрахмаленным кружевным воротником. Это было изысканное одеяние для вдовствующей французской королевы с подходящей шляпой и вуалью из белого газа. Портниха, без сомнения, трудилась над ним без устали, чтобы закончить к сроку.

Я плюнула на наряд, приказала убрать с глаз долой и потребовала платье из простого черного шелка, которое носила после смерти близнецов. Но не успела я надеть туфли и опустить черную вуаль, как услышала, что из аванзала меня взволнованно зовет Эдуард:

— Maman! Maman, поторопись, быстрее сюда!

Босиком я кинулась в соседнюю комнату и увидела в дверях, ведущих в коридор, своего дорогого восьмилетнего сына. Мальчик был худеньким, долговязым, как и все Валуа, с отцовскими блестящими черными глазами. На лице его читалась паника, на щеках я заметила следы слез.

— Мой родной, — сказала я. — Дитя мое, что случилось?

— Герцог де Гиз и кардинал, — ответил он. — Они намерены встретиться внизу с Франциском. Он должен взять с собой Марию, Карла, Марго и меня. Всех нас собираются увезти. Приказали не говорить тебе. Они хотят пообщаться с Франциском наедине, потому что теперь он король. Я им не доверяю, maman, ведь они — друзья мадам Пуатье.

Эдуард прищурился; даже сейчас он был способен понимать интригу.

Я вцепилась пальцами ему в плечи.

— Когда? Когда вы должны с ними встретиться?

— Сейчас, — сообщил Эдуард. — У западных ворот.

Я схватила сына за руку. Вместе мы выскочили из моих апартаментов и понеслись по винтовой лестнице на первый этаж. На площадке я почти столкнулась с Монморанси. Старик был так потрясен смертью своего господина, что не среагировал на мой стремительный бег по лестнице.

Голосом, лишенным какого-либо выражения, он произнес:

— Я пришел предупредить вас, мадам, что церемония прощания с королем начнется завтра в девять часов. Вам необходимо хорошенько выспаться, ведь последующие дни будут для вас очень долгими.

Монморанси имел в виду траур, который предписывался в таких случаях французским королевам: традиция обязывала меня провести следующие сорок дней во дворце Турнель в затемненной комнате подле забальзамированного тела моего супруга.

Но я поклялась Генриху защитить сыновей.

— Я не могу остаться, — заявила я. — Де Гизы увозят Франциска. Я должна быть с ним.

Старик попятился: его оскорбило непочтение к покойному королю. У меня не было времени вдаваться в подробности. Я взяла Эдуарда за руку, и мы вместе спустились по ступеням и по огромным гулким залам промчались к западному выходу.

Снаружи стоял экипаж. Мрачный кардинал Лотарингский, Карл де Гиз, поддерживал за локоть дофина, помогая ему подняться на высокую подножку кареты. Герцог де Гиз, Мария и двое моих младших детей ждали своей очереди.

В отдалении послышался раскат грома. Франциск, опасавшийся грозы, дернулся и едва не ударился головой о крышу кареты. Холодная капля дождя упала мне на щеку, потом еще одна.

— Франциск! — крикнула я.

Все повернулись в мою сторону. Я постаралась придать своему лицу непринужденное выражение.

— Вот, привела потерявшегося Эдуарда, — пояснила я спокойно, словно это де Гизы послали меня отыскать мальчика. — И я тоже поеду.

Братья де Гиз уставились на меня, но не осмелились ничего возразить. Мария смотрела на меня так, словно я была змеей, которая только что ее ужалила. Впрочем, она быстро вернула самообладание и кивнула. Несмотря на жару, она была прекрасна — сверкающее видение в белом платье.

— Madame la Reine, — обратилась ко мне Мария, — разве вы не останетесь с королем?

Имелся в виду, конечно же, мой покойный муж, но я притворилась, что не поняла, и кивнула на Франциска:

— Именно это я и намерена сделать. Как и обещала его отцу.

Мария промолчала. Герцог де Гиз встал с одной стороны кареты, а его брат кардинал — с другой. Они протянули мне руки.

— Прошу вас, Madame la Reine, — сказал герцог и поклонился.

— Больше я не королева, — провозгласила я. — Теперь наша королева — Мария.

Я держала Эдуарда за руку и ждала, пока Гизы помогут забраться в карету своей племяннице Марии, королеве Франции и Шотландии. Она уселась подле своего мужа Франциска. Затем Гизы повернулись ко мне.

К тому времени дождик превратился в ливень, мостовая намокла, воздух сделался прохладным. Я подумала о тете Клариссе, потрясенной и дрожащей, но твердо решившейся на побег из палаццо Медичи. Я встала босыми ногами на мокрую мостовую и шагнула к карете, удаляясь от Генриха, от своего сердца и от всего, что было в прошлом.

ЧАСТЬ VII

КОРОЛЕВА-МАТЬ

ИЮЛЬ 1559 ГОДА — АВГУСТ 1572 ГОДА

Дьявольская Королева

ГЛАВА 32

Экипаж де Гизов повез меня и моих детей в Лувр. Франсуа, герцог де Гиз, и его брат Карл, кардинал Лотарингский, планировали отдалить меня от сына, ныне Франциска II, короля Франции, чтобы он отказался от моих советов, а слушался лишь их обожаемую Марию. Но я не намерена была бросать Франциска, и когда он ласково спросил меня, не может ли он поговорить наедине с кардиналом и герцогом, я заплакала так отчаянно — хотя и умышленно, — что он испугался и не покинул меня.

Я боялась за сына во многих отношениях. Страдания и смерть отца сильно отразились на его здоровье; даже в карете он опустил голову на плечо Марии и тихонько стонал на каждом ухабе. Он жаловался, что у него кружится голова и болит ухо.

Тем не менее Франциск изо всех сил пытался понять мои рассуждения о необходимости плавного перехода власти. К ночи я убедила сына согласиться на создание регентского совета, решения которого имели бы равную власть с указаниями его величества. Я должна была поделиться властью с де Гизами. После того как имущество прежних владельцев выбросили на мощеный двор Лувра, братья де Гиз переселились в апартаменты Дианы и Монморанси.

Старик Монморанси не сразу осознал, что Генриху было бы важнее спасти королевство, но наконец-то до него дошло, что покойный король не стал бы требовать дежурства возле своего мертвого тела. Тогда Монморанси прибыл в Лувр и предложил Франциску свои услуги. Сын неловко поблагодарил его, а затем, спотыкаясь, произнес жестокую речь, написанную де Гизами: Монморанси слишком стар, чтобы быть полезным, и теперь его должность коннетабля пожалована Франсуа, герцогу де Гизу. Новый король предложил Монморанси уйти в отставку и переселиться в свое загородное поместье.

После смерти мужа во дворе появилось много новых лиц: не стало старика Монморанси; где-то исчез молодой шотландец капитан Монтгомери. Диана де Пуатье уехала к себе домой в Анет. По моей просьбе она вернула драгоценности, которые давным-давно преподнес ей мой муж, и прислала мне письмо, где извинялась за всю ту боль, что мне причинила.

Когда прибыли драгоценности в красивой хрустальной шкатулке — подарок на мою свадьбу от Папы Климента, — я пригласила Марию взглянуть на них. На публике я вела себя с ней вежливо, однако не забыла ее конспираторской беседы с человеком, убившим моего мужа, не забыла и фразы, брошенной Франсуа де Гизом на ее бракосочетании, что она теперь — королева Франции.

— Отныне они твои, — сообщила я.

А когда Мария просияла от радости, прошептала ей в ухо:

— Цареубийство — худшее преступление перед Богом. Те, кто совершают его, попадают в самый страшный круг ада.

Она уставилась на меня широко открытыми испуганными глазами и дотронулась до унизанного бриллиантами распятия на своей груди.

Ведя себя непринужденно, я взглянула на шкатулку, сверкающую рубинами, изумрудами и жемчугом.

— Ты везучая девушка, — добавила я. — Тебе повезло, что мой сын так любит тебя. Повезло и в том, что капитана Монтгомери нигде не могут найти.

Мария смотрела на меня, плотно сжав губы. Такой я ее и оставила — бледной и молчаливой.


Не понимаю, как в те первые дни я сумела сделать все необходимое для защиты своего сына. Говорят, когда солдат теряет руку или ногу, телу кажется, что они на месте — шевелятся и чувствуют. Возможно, именно так и я пережила ужас от потери любимого мужа: дышала, общалась и двигалась благодаря фантомному сердцу.

Когда моего присутствия не требовалось, я уходила в свои тесные апартаменты в Лувре и сидела одна на полу в черном платье, обхватив голову. Нет слов для описания горя: сумасшествие, боль в груди и горле, ужас. Все это накатывало волнами, менее предсказуемыми, чем родовые схватки, и намного более жестокими. В один момент я отдавала приказания мадам Гонди, а в следующий — рыдала, зарывшись в ее юбки.

Невозможно передать бесконечную лихорадочную работу мозга, пытавшегося понять: как я позволила Генриху умереть? Почему проститутки, принесенной в жертву, оказалось недостаточно? Почему я не смогла заставить мужа отказаться от турнира?

Лето выдалось безжалостным; пыль над мостовой стояла столбом. Ливни не приносили облегчения. Ночью громыхали грозы. Часто я просыпалась при вспышках молнии и слышала в них треск разлетевшегося на части копья шотландца.

Через месяц после смерти короля в Париж вернулся Руджиери. Прежде чем его навестить, я посмотрела в зеркало и увидела в нем изможденную женщину с новой сединой на виске и бледностью, вызванной недостатком пребывания на воздухе. Горе не украсило меня.

Руджиери выглядел лучше, чем когда-либо. Он отрастил черную бороду, прикрывшую его рябые щеки, и немного поправился. Он даже слегка загорел. Как только мадам Гонди притворила за собой дверь, Козимо опустился на одно колено.

— Madame la Reine, — произнес он официально, но и сердечно. — Не могу выразить словами, с каким прискорбием узнал о кончине его величества.

— Вот мы и снова встретились, слишком скоро, — заметила я.

— Слишком скоро, — согласился колдун.

Его глаза и голос были печальны. Я вышла из-за стола и приблизилась к гостю.

— Встаньте, месье Руджиери, — попросила я и взяла его за руку.

Он поднялся, глядя на меня выжидающе и мрачно. Я занесла руку и изо всей силы его ударила; я молотила его кулаками по груди, по животу и рукам, выпуская таким образом всю скопившуюся в душе ярость.

— Мерзавец! — вопила я. — Мерзавец! Вы заставили меня убить женщину и ее детей, но Генрих все равно умер.

Козимо терпеливо отворачивал лицо, пока я не выдохлась.

— Вы солгали, заверив меня, что Генрих в безопасности.

— Мы подарили ему несколько лет, — ответил Руджиери; в его глазах стояла неизбывная боль. — Нельзя было заранее просчитать, сколько он проживет. Звезды, как вам известно, невозможно долго обманывать.

— Почему вы мне не сказали? — крикнула я и снова нанесла удар.

Мои ногти порвали нежную кожу у него под глазом, и на щеке остались три кровавые ранки. Козимо не издал ни звука, а я в ужасе отпрянула.

— Вы предпочли бы провести эти годы в страдании? — спросил он. — Считая дни и опасаясь будущего?

— Я понапрасну уничтожила невинные души! Откуда мне знать, что жемчужина небесполезна? А что, если она не сохранит моих детей?

— Мы купили вашему мужу почти двадцать лет, — напомнил Руджиери. — Половину жизни. Или вы предпочли бы, чтобы Генрих погиб дофином? В отцовских войнах? Предпочли бы, чтоб ваши дети не появились на свет? Жемчужина подарила им время — не берусь гадать, много ли, — но иначе его не было бы совсем.

Я притихла и безутешно уставилась в пол. Сама не понимаю, что произошло, помню лишь, как почувствовала головокружение, и лампа на моем столе вдруг потемнела.

Когда я очнулась, то обнаружила, что сижу в кресле, за спиной у меня несколько подушек, а ноги лежат на оттоманке. Мадам Гонди обмахивала мне лицо веером.

— Madame la Reine! Ну слава тебе господи. — Она облегченно улыбнулас