Book: Человек, который съел машину: Книга о том, как стать писателем



Человек, который съел машину: Книга о том, как стать писателем

Натали Голдберг

Человек, который съел машину: Книга о том, как стать писателем

Публикуется по соглашению с SHAMBHALA PUBLICATIONS, INC. (4720 Walnut Street #106, Boulder, CO 80301, USA) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)


Переводчик М. Кульнева

Редактор В. Подобед

Руководитель проекта Л. Разживайкина

Корректор М. Константинова

Компьютерная верстка А. Абрамов

Дизайн обложки Ю. Буга


© Natalie Goldberg, 1986, 2005

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2017




Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

Всем моим ученикам – бывшим, нынешним и будущим.

Давайте соберемся где-нибудь в кафе в раю и будем писать для вечности


Предисловие

Год назад я оказалась в Санта-Фе, штат Нью-Мексико, на праздновании дня рождения одного кинорежиссера, с которым познакомилась незадолго до этого. Там ко мне подошел молодой мужчина слегка за тридцать, и мы около получаса болтали у фуршетного стола. Он был серьезным поэтом; я сказала ему, что когда-то, еще до своей первой книги, тоже писала стихи. Мы обменивались шуточками, и я вовсю наслаждалась общением.

Вдруг, хитро взглянув на меня, он спросил:

– А кстати, интересно: что вы написали?

– Ну, у меня вышло несколько книг, – ответила я. – Самая известная из них – «Человек, который съел машину».

– Вы шутите! – воскликнул он, вытаращив на меня глаза. – Я думал, вас уже нет на этом свете!

– Пока есть, как видите, – не моргнув глазом ответила я. – Копчу потихоньку небо и продолжаю марать бумагу.

Мы рассмеялись.

Ему больше не нужно было ничего говорить. Я и так все прекрасно поняла: он читал мою книгу в старших классах. А все, что проходят в школе, воспринимается как творения давно почивших людей. Никому и в голову не приходит, что кто-то из этих авторов может быть еще жив.

Книга «Человек, который съел машину» вышла в 1986 году. Я часто говорю людям, что если бы я опубликовала ее в пятидесятые, то она провалилась бы. К счастью, она появилась как раз вовремя – в тот самый момент, когда огромное количество американцев мечтали о самовыражении. Писательство эгалитарно – оно не признает географических, классовых, половых и расовых границ. Я получаю письма от самых разных поклонников – вице-президентов страховых обществ во Флориде, заводских рабочих из Небраски, шахтеров из Миссури, заключенных техасских тюрем, юристов, врачей, борцов за права сексуальных меньшинств, домохозяек, библиотекарей, учителей, священников, политиков… Вскоре после выхода этой моей книги в писательстве началась подлинная революция. В книжных магазинах стали, как грибы после дождя, вырастать новые отделы. Один мой студент сказал мне: «До меня дошло! Писательство – это новая религия!»

Люди спрашивают меня: «Почему же всем вдруг захотелось писать?»

Не думаю, что каждый хочет создать великий американский роман, но все мы мечтаем рассказать другим наши истории, успеть выразить то, что мы думаем, чувствуем и видим, прежде чем отправиться на тот свет. Писательство – это способ понять и раскрыть самого себя. Задумайтесь: муравьям это не свойственно. Деревьям тоже. Даже чистокровные скакуны, горные лоси, домашние кошки, трава и камни этим не занимаются. Писательство – исключительно человеческий род деятельности. Возможно, эта потребность записана у нас в ДНК. Ее следовало включить в Декларацию независимости вместе с прочими неотъемлемыми человеческими правами: «на жизнь, на свободу и на стремление к счастью – и на писательство».

К тому же это не требует больших материальных затрат. Все, что вам нужно, – это ручка, бумага (хорошо, компьютер – если вы так уж на этом настаиваете) и ваш собственный мозг. В какие неисследованные уголки восприятия вы сможете забраться? Какой была та осень, когда вы впервые стали вглядываться в лик луны? Доводилось ли вам собирать самую спелую голубику? Как долго вы ждали, пока вам купят первый настоящий велосипед? Кто ваши ангелы-хранители? О чем вы думаете? И о чем не думаете? На что вы сейчас смотрите? На что не смотрите? Писательство может дать вам уверенность в себе, может научить вас оставаться пробужденным.

Эта книга – не просто моя личная творческая идея. За ней стоит двухтысячелетняя практика изучения человеческого мышления. Мне хотелось, чтобы у моей работы было прочное основание, глубокие корни. Когда я писала ее, я уже на протяжении десяти лет училась медитации, шесть из них – под руководством японского мастера дзен. Откуда приходят к нам мысли? Воспоминания, идеи, даже самые простые слова? Медитация и писательство близки друг другу. Чем глубже мы проникнем в человеческое сознание – наш основной писательский инструмент, тем больших высот сможем достичь в нашей работе и тем увереннее будем чувствовать себя перед листом бумаги.

После выхода этой книги меня стали называть гением. Я улыбалась в ответ, но сама-то прекрасно понимала, что никакой я не гений. Возможно, единственным гениальным моментом во всей этой истории стало использование дзен для писательства. У меня просто была глубокая и настоятельная потребность разобраться в том, что это означает – быть писателем. Я очень, очень хотела этого, но не знала, как это осуществить, – и школа не сумела помочь мне. К колледжу я решила, что все бесполезно. Но эта потребность, эта мечта продолжала таиться во мне, даже когда я этого не осознавала. Я обожала чтение и литературу. Во мне жили истории, которые знала только я: о моей семье, о моем первом поцелуе, о последней стрижке, о запахе шалфея на холмах и о моей привязанности к равнинам Небраски. Мне приходилось двигаться медленно, на ощупь, не принимать все как должное, смотреть и видеть, как все складывается в единую картину, как мои собственные мысли поднимаются на поверхность и ложатся на бумагу.

Мне очень хотелось бы сейчас заново написать школьное сочинение на тему «Как я провела лето». Когда я писала его в пятом классе, мне было страшно, и я могла только констатировать: «Лето было интересным. Мне оно понравилось. Мне было весело». Каким-то образом мне удалось получить тогда четверку – но я все равно не могла понять: как же люди это делают? Теперь для меня все очевидно. Вы просто рассказываете все как есть и не пренебрегаете деталями: «Моя мама красила волосы в рыжий цвет, а ногти – в серебряный. Я обожала играть в "парчизи" и бегать под струйками воды из садовых распылителей. Я собирала жуков в банку с завинчивающейся крышкой и кормила их травой. Отец часто подолгу сидел за кухонным столом с банкой "Будвайзера" в руке и молчал, глядя в пространство».

Какая у меня была прекрасная возможность рассказать о том, как я влюбилась в белобрысого соседского мальчишку, о выпуске теленовостей, посвященном расовой несправедливости, и о том, как мне было стыдно и больно смотреть на это, о том, как я переживала, что моя сестра красивее, чем я, и о том, как мы с бабушкой делали капустный салат! Но тогда я не знала, как поведать обо всем этом.

О том, как это сделать, я и рассказываю здесь. Рассказываю всем – и старым ученикам, и молодым.

Мне очень хочется, чтобы эту книгу изучали во всех государственных и частных школах, чтобы ученики постигали основы писательской практики, чтобы они учились познавать себя, испытывать радость самовыражения, доверять собственным мыслям. Когда вы поддерживаете связь со своим разумом, вы становитесь собой и обретаете свободу.

Давным-давно я вычитала у Джека Керуака его правила писательского мастерства. Особенное впечатление на меня произвели вот эти четыре:

1. Умейте принимать потерю навсегда.

2. Будьте покорны всему, открывайтесь и слушайте.

3. В благородстве вашего опыта, языка и знания не должно быть страха и стыда.

4. Любите свою жизнь.

Поверьте: вы тоже сможете найти свое место на огромном континенте писательства. Он доступен для всех.

А теперь – вперед. Пишите, не покладая рук!

Декабрь 2004 г.

Введение

В школе я была примерной девочкой. Я хотела, чтобы мои учителя меня любили. Я старательно заучивала, где должны стоять запятые, двоеточия и точки с запятой. Я писала сочинения четкими фразами – банальными и скучными. В них не было ни одной интересной мысли и ни одного настоящего чувства. Я изо всех сил старалась делать то, чего, как мне казалось, хотели от меня учителя.

В колледже я влюбилась в литературу. Влюбилась до беспамятства. Я раз за разом перепечатывала стихи Джерарда Мэнли Хопкинса, чтобы выучить их наизусть. Я читала вслух Джона Мильтона, Шелли, Китса, а потом падала почти без чувств на свою узкую кровать в общежитии. Учась в колледже в конце шестидесятых, я читала почти исключительно писателей-мужчин из Англии и других европейских стран – как правило, уже умерших. Они были невероятно далеки от моей повседневной жизни, и, хотя я любила их, никто из них не выражал того, что переживала я. Но мне никогда не приходило в голову начать писать самой – видимо, я подсознательно решила, что это совершенно недоступное мне искусство. Хотя втайне я мечтала выйти замуж за поэта.

Когда я окончила колледж и обнаружила, что никто не хочет нанимать меня для того, чтобы я читала романы и падала в обморок над стихами, мы с тремя подружками открыли ресторан в подвале Ньюман-Центра в Энн-Арборе, штат Мичиган, где готовили и подавали блюда из натуральных продуктов. Это были ранние семидесятые – всего за год до открытия ресторана я сама впервые в жизни попробовала авокадо. Ресторан назывался «Голый завтрак», в честь романа Уильяма Берроуза – то «застывшее мгновение, когда всем видно, что на конце каждой вилки». По утрам я пекла оладьи с изюмом, с черникой или даже с арахисовым маслом, если было желание. Конечно, я рассчитывала, что они понравятся посетителям, но на самом деле я твердо знала, что если я стараюсь, то оладьи у меня обычно получаются хоть куда. Мы сами создали этот ресторан. Мир не предлагал готового правильного ответа, который обеспечил бы нам, как в школе, пятерку. Мы только начинали учиться доверять собственному уму.

Как-то во вторник я готовила рататуй. Когда вы делаете это в ресторане, одной луковицей и одним баклажаном не обойдешься. Разделочный стол был завален луковицами, баклажанами, кабачками, помидорами и чесноком. Несколько часов я резала и крошила овощи. Вечером по пути домой я зашла в книжный магазин на Стейт-Стрит и начала бродить между полками. Мне попалась тоненькая книжечка стихов Эрики Джонг под названием «Фрукты и овощи» (Fruits and Vegetables). Джонг тогда еще не написала свой роман «Страх полета» (Fear of Flying) и была практически никому не известна. Я открыла книжку – и первое стихотворение, которое мне попалось, было о том, как готовить баклажаны! Я была потрясена: «То есть вы хотите сказать, о таком можно писать?!» О чем-то настолько банальном? О чем-то, что и я делаю в своей жизни? В голове у меня что-то щелкнуло. Я отправилась домой с твердым намерением начать писать о том, что я знала, доверять самой себе, своим мыслям и чувствам и не искать чего-то вовне. Я больше не школьница – я могу говорить то, что хочу! Я принялась писать о своей семье, потому что тут никто не мог бы упрекнуть меня в недостоверности: я знала своих родных лучше, чем кто-либо другой.

Все это было пятнадцать лет назад. Одна моя подруга как-то сказала: «Нужно верить в любовь – и она поможет добраться туда, куда тебе нужно». Мне хочется добавить к этому: «Нужно верить в то, что ты любишь, продолжать верить и любить – и ты окажешься там, где тебе нужно». И не нужно слишком волноваться о будущем. Если вы будете заниматься тем, чем хотите, вы постепенно начнете чувствовать себя надежней некуда. В конце концов, разве ваши большие зарплаты на самом деле что-то вам гарантируют?

За последние 11 лет мне довелось проводить семинары по писательскому искусству в Университете Нью-Мексико, в Lama Foundation, в общине хиппи в Таосе, штат Нью-Мексико, для монашек в Альбукерке, для малолетних правонарушителей в Боулдере, в Университете Миннесоты, в Северо-Восточном колледже, в техникуме в Норфолке, штат Небраска, в школах Миннесоты, в воскресных группах у себя дома и в группах мужчин-гомосексуалистов. И везде я учила одним и тем же методам. И мне не надоедает снова и снова рассказывать о том, как нужно доверять себе и верить собственному опыту, потому что это основы, это главное – и со временем я осознаю это лишь еще глубже. С 1978 по 1984 год я изучала дзен с роси Дайнином Катагири (роси – титул мастера дзен) в Миннесотском центре дзен в Миннеаполисе. Всякий раз, когда я приходила к нему и спрашивала что-нибудь о буддизме, мне было сложно понять его ответы – пока однажды он не сказал: «Понимаете, это как когда вы пишете книгу…» Как только он провел аналогию с писательством, я все поняла. Года три назад он спросил меня: «Почему вы решили заняться медитацией? Почему вы не используете писательство как духовную практику? Если вы достаточно глубоко в него погружены, оно может привести вас куда угодно».

Эта книга – о том, как писать. И еще о том, как использовать писательство в качестве духовной практики, способа проникновения в смысл собственной жизни и обретения мудрости. То, что я говорю здесь о писательстве, одинаково применимо к бегу, рисованию, ко всему, что вы любите и чему решили посвятить жизнь. Когда я прочла несколько глав вслух моему другу Джону Роллвагену, президенту Cray Research, он сказал: «Погоди-ка, Натали, ведь ты же говоришь о бизнесе! В нем все именно так и происходит. Никакой разницы!»

Обучение писательству – это не линейный процесс. Нет стройного логического пути из точки А в точку Б, а затем в точку В, который позволяет стать хорошим писателем. Нет никакой единой истины, которая служила бы ответом на все вопросы о писательском мастерстве. Истин много. Заниматься писательской практикой по сути означает иметь дело со всей своей жизнью. Если вам объяснили, как вылечить сломанную лодыжку, это не значит, что те же самые инструкции подойдут для лечения дырки в зубе. В этой книге вам встретится раздел, призывающий к точности и конкретности. Это необходимо для того, чтобы не скатываться в абстракции и не терять основную мысль. А потом вы найдете другую главу, где я посоветую вам отпустить штурвал и отдаться волнам чувств. Это тоже необходимо, потому что без этого вы не сможете искренне выразить именно то, что должны. Или вот еще пример: в одной главе я рассказываю, как обустроить себе рабочий кабинет, чтобы у вас было свое место, где вы можете уединиться и писать; в другой главе я говорю: «Идите прочь из дома, от немытой посуды и прочих дел. Лучше пишите, сидя в кафе». Суть в том, что одни методы подходят для одних моментов, другие – для других. Ситуации бывают разные, и в них действенны разные подходы. Нельзя сказать, что что-то правильно, а что-то – нет.

Когда я веду занятия, я хочу, чтобы мои ученики впустили писательство в свое сердце и ум – тогда их речь станет искренней и живой. Но я понимаю, что не могу просто сказать им: «Пишите понятно и честно». На занятиях мы пробуем разные стили и методы. Постепенно ученики нащупывают путеводную нить и осознают, что они действительно хотят сказать и как именно им следует это делать. Однако невозможно заранее сказать: «Вот когда мы дойдем до такого-то занятия и научимся тому-то и тому-то, вы начнете писать хорошо».

То же самое касается чтения этой книги. Ее можно читать последовательно, и для первого раза это вполне подойдет. Но вы можете также открыть ее на любой странице и прочесть любую из глав, потому что каждая из них выражает какую-то цельную, законченную мысль. Читайте спокойно и впитывайте идеи всем своим телом и разумом. Но не просто читайте – пишите. Доверяйте себе. Раскрывайте в себе то, что нужно именно вам. Используйте эту книгу.



Ум начинающего, ручка и бумага

Мне нравится вести занятия с начинающими. Для этого мне нужно вернуться в исходное состояние ума, вспомнить, что я изначально думала и чувствовала о писательстве. В каком-то смысле к этому состоянию нужно возвращаться всякий раз, когда мы садимся и принимаемся писать. Никто не гарантирует, что если мы написали что-то удачное два месяца назад, то это получится у нас снова. На самом деле мы, садясь писать, никогда толком не понимаем, как делали это раньше. Каждый раз это новое путешествие без карт.

Поэтому занятия с каждой новой группой я открываю одной и той же историей, помня, что мои ученики слышат ее в первый раз. Я должна начать с самого начала.

Сначала взгляните на ручку, которой вы пишете. Писать ею должно быть легко, потому что ваша рука и так всегда будет отставать от ваших мыслей. Не стоит задерживать ее еще больше, пользуясь неудобной ручкой. Шариковые ручки, карандаши и фломастеры всегда пишут медленно. Отправьтесь в магазин и попробуйте разные ручки, чтобы понять, какая подходит вам больше. Не приобретайте что-то причудливое и дорогое. Я обычно пользуюсь дешевыми перьевыми ручками «Шиффер» стоимостью примерно $1,95. Это ручки со сменными баллончиками. За годы своего писательства я купила их много сотен. У меня были чернила всех цветов; эти ручки часто протекают, но зато ими можно писать быстро. Сейчас в продаже появились роллеры, которые тоже быстро пишут, но с ними вы слегка теряете связь с бумагой, а вам необходимо чувствовать, как ручка идет по ней.

Тетрадь – тоже важная вещь. Это ваш инструмент, как молоток и гвозди для плотника. (Вам повезло: ваш арсенал стоит совсем недорого!) Некоторые покупают дорогие тетради в твердых обложках. Они толстые и тяжелые, а из-за того, что они такие красивые, у вас появится чувство, что вы обязаны записывать туда только что-то достойное. Будет гораздо лучше, если вы будете чувствовать, что можете спокойно написать любую ерунду. Дайте себе достаточный простор для исследования своих писательских возможностей. Обычная дешевая тетрадка на спирали создаст у вас ощущение, что вы можете быстро исписать ее всю и спокойно купить следующую. К тому же ее легко носить с собой. (Я обычно покупаю сумочки под размер таких тетрадей.)

Гарфилд, Маппеты, Микки-Маус, «Звездные войны»… Я пишу в тетрадках с забавными обложками. Они в обилии появляются в магазинах к началу нового учебного года в сентябре. По сравнению с обычными спиральными тетрадками они примерно на четверть доллара дороже, но очень мне нравятся. Я просто не могу относиться к себе слишком серьезно, когда открываю тетрадку со Снупи на обложке. К тому же так мне легче их искать и запоминать: «Ах, да, в то лето я писала в тетрадках из серии с родео». Попробуйте разные виды: с чистой бумагой, в линейку, в клетку, в твердой или мягкой обложке. В конце концов вы найдете что-то свое.

Размер тетради тоже имеет значение. Маленький блокнот можно засунуть в карман, но тогда и мысли у вас должны быть маленькими. Можно и так. Уильям Карлос Уильямс, знаменитый американский поэт, который к тому же был детским врачом, многие свои стихи записывал на бланках рецептов в перерывах между приемом пациентов.

Деталь

Док, я ищу вас давно.

Я вам должен два бакса.

Как самочувствие?

Хорошо. Как добуду деньжат,

Так сразу отдам{1}.

В сборниках его произведений можно найти много таких стихотворений – размером с рецептурный бланк.

Иногда у вас может возникнуть желание сразу напечатать ваши мысли вместо того, чтобы записывать их в тетрадь. Когда вы пишете от руки, то совершаете физическое действие, на которое влияют ваши инструменты. Печатая, вы нажимаете пальцами на клавиши – и в итоге получаются прямые черные буквы; при этом на поверхность могут выступить какие-то другие стороны вашей натуры. Я обнаружила, что когда я пишу что-то эмоциональное, то мне обязательно нужно писать ручкой на бумаге. Такой способ теснее связан с движениями души. Но когда я хочу рассказать какую-нибудь историю, я сразу же сажусь за машинку.

Кроме того, вы можете попробовать наговаривать свои мысли на диктофон и посмотреть, что из этого выйдет. Бывают ситуации, когда это просто удобно: например, вы заняты шитьем платья, но тут в голове у вас начинают роиться мысли о том, как складывалась ваша жизнь с бывшим мужем, – и вам хочется написать об этом. Однако ваши руки заняты – и диктофон здесь как нельзя кстати.

Я нечасто сажусь за компьютер, но могу представить себе работу с «Макинтошем»: можно положить клавиатуру прямо на колени, закрыть глаза и печатать. Вам не придется отвлекаться на звонки каретки в конце строки – компьютер перейдет на следующую строку сам, так что вы сможете печатать без остановок.

Экспериментируйте. Попробуйте писать в большом альбоме для рисования. Известно, что восприятие внешнего мира обусловлено внутренним, но внешний мир и его инструменты, в свою очередь, влияют на то, как мы оформляем свои мысли. Попробуйте писать в небе следом от самолета.

Отнеситесь к выбору инструментов серьезно – но не настолько, чтобы истратить на них все имеющиеся деньги или провести в канцелярском магазине больше времени, чем за письменным столом.

Первичные мысли

Основной элемент писательской практики – это упражнения на время. Вы можете определить себе интервал в десять минут, двадцать минут или час – решайте сами. Можно начать с малого, а спустя неделю постепенно увеличивать время, а можно при желании сразу погрузиться в работу на целый час. Это несущественно. Важно, чтобы вы, определив для себя то или иное время, полностью отдались процессу и на протяжении всего этого периода придерживались ряда правил:

1. Не давайте мысли останавливаться. (Не пытайтесь перечитывать то, что вы написали. Так вы препятствуете потоку сознания и пытаетесь контролировать то, что вам хочется сказать.)

2. Не перечеркивайте написанное. (Не пытайтесь что-то править, пока пишете. Даже если у вас получилось не совсем то, что вы имели в виду, оставьте все как есть.)

3. Не переживайте о написании слов, знаках препинания и грамматике. (И даже о том, чтобы не залезать на поля и писать по линейкам.)

4. Не контролируйте себя.

5. Не думайте. Не старайтесь следовать логике.

6. Не бойтесь открывать уязвимые места. (Если в вашем тексте возникает что-то пугающее или слишком личное, не останавливайтесь. Скорее всего, в этом будет очень много энергии.)

Этих правил нужно придерживаться, потому что ваша цель – добраться до первичных мыслей, до того места в себе, где ни общественные нормы, ни ваш внутренний цензор не могут блокировать энергию, где вы пишете о том, что на самом деле видит и чувствует ваш разум, а не о том, что он вроде как должен видеть и чувствовать. Это замечательная возможность исследовать все его странные стороны и скрытые грани. Выверните на бумагу все разноцветье своего сознания, как добавляете морковь в капустный салат.

Первичные мысли обладают огромной энергией. Это первый луч, первый сноп света, который ваш разум бросает вовне. Внутренний цензор обычно быстро подавляет эту вспышку, поэтому мы живем в мире вторичных и третичных мыслей – мыслей о мыслях, дважды и трижды отделенных от этой первой свежей вспышки. Например, мне в голову приходит фраза: «Я срезала ромашку в своем горле». Моя вторая мысль, отшлифованная логикой 1 + 1 = 2, правилами вежливости, страхом и смущением перед всем естественным, сразу же заявляет: «Это нелепо. Это звучит суицидально. Не нужно демонстрировать окружающим картину перерезанного горла. Кто-нибудь подумает, что ты сошла с ума!» И вместо первоначальной фразы, уступив внутреннему цензору, я пишу: «У меня слегка болело горло, так что я промолчала». Нормально – и скучно.

Первичные мысли не подвержены влиянию эго – того механизма в нас, который всегда хочет все контролировать, всегда пытается доказать, что мир постоянен и тверд, устойчив и логичен. Но на самом деле мир непостоянен – он все время меняется и полон человеческой боли. Поэтому, когда вам удается выразить что-то в обход эго, ваши слова оказываются наполнены энергией, поскольку отражают истинный порядок вещей. В этом случае вы не тащите за собой груз вашего эго, а летите на волне сознания и рассказываете об этом полете, используя глубоко личные подробности.

В дзенской медитации вы сидите на подушечке, которая называется зафу, скрестив ноги, выпрямив спину и положив руки на колени либо сложив их перед собой в жесте «мудра». Вы смотрите на белую стену и следите за своим дыханием. Неважно, что вы чувствуете – ураган гнева и сопротивления, шквал радости или горя, – вы все равно продолжаете сидеть с прямой спиной и скрещенными ногами, глядя в стену. Вы учитесь не поддаваться этому потоку, каким бы мощным он ни был. Это правило: продолжайте сидеть.

То же самое верно и для писательства. Находя контакт с первичными мыслями и записывая их, вы должны быть великим воином. Вы можете ощутить сильнейшие эмоции и энергию, которые будут захлестывать вас, особенно вначале, – но вы не прекращаете писать. Вы должны фиксировать подробности вашей жизни и проникать в самую их сердцевину. В группах для начинающих ученики часто разражаются слезами, когда начинают перечитывать то, что написали. Это нормально. Нередко они плачут, пока пишут. Однако я советую им продолжать писать или читать даже сквозь слезы, чтобы они дошли до конца и не позволили эмоциям взять верх. Слезы не должны вас останавливать; добирайтесь до правды. Это правило.

Почему еще первичные мысли обладают такой силой? Потому что они полны свежести и вдохновения. Слово «вдохновение» не случайно близко слову «дыхание». Это дыхание Бога через вас. Вы превосходите сами себя, если вам удается поймать первичные мысли. Они подлинны, они не скрывают того, что на самом деле происходит с вами и в вашей душе. А в подлинности сила. Одна моя подруга-буддистка, вернувшись из медитационного лагеря, сказала: «После медитации цвета становятся гораздо более живыми». Ее учитель ответил на это: «Когда вы подлинны, мир вокруг вас становится подлинно живым».

Писательство как практика

Это практический курс писательского мастерства. Здесь все так же, как с пробежками: чем больше вы занимаетесь этим, тем лучше у вас получается. Иногда вам совершенно не хочется бегать, вам с трудом дается каждый шаг вашей трехкилометровки – но вы все равно делаете это. Вы тренируетесь, хочется вам этого или нет. Вы не ждете, когда на вас снизойдет вдохновение и глубокое желание побежать. Этого можно дожидаться вечно, особенно если вы не в форме и всегда старались избегать нагрузок. Но если вы бегаете регулярно, то тренируете свой мозг преодолевать или игнорировать ваше нежелание. Вы просто делаете это. И в середине пробежки она вдруг начинает вам нравиться. Добегая до конца дистанции, вы уже не хотите останавливаться – но останавливаетесь, в нетерпении ожидая следующей тренировки.

Ровно то же самое происходит и в писательстве. Когда вы погружаетесь в него, вы сами удивляетесь, почему так долго не могли сесть за стол. Тренировки помогают вам совершенствоваться. Вы учитесь больше доверять глубинным движениям своей души и не поддаваться голосу, который внушает вам отвращение к тренировкам. Очень странно, что мы никогда не подвергаем сомнению то, что футбольная команда должна много тренироваться перед каждой игрой, но в писательстве очень редко оставляем место для практики.

Когда вы садитесь писать, не говорите себе: «Я сейчас напишу стихотворение». Такая установка сразу же заморозит все движения вашей души. Взяв ручку, не ожидайте от себя ничего; просто скажите: «Я могу написать любую ерунду». Вы должны дать себе возможность писать много и без определенной цели. У меня были ученики, которые рассказывали о том, как решали создать великий американский роман и не могли с тех пор написать ни строчки. Если всякий раз, садясь за стол, вы будете рассчитывать на что-то исключительное, вас ждут лишь разочарования. Кроме того, эти ожидания будут мешать вам действительно приступить к делу.

У меня есть правило писать по одной тетради в месяц. (Я всегда могу набрать объем, записывая рекомендации самой себе.) Просто исписать ее всю. Это моя практика. В идеале я стремлюсь писать каждый день. Это идеал. Я слежу за тем, чтобы не тревожиться и не судить себя, если это не получается. Никто не может соответствовать идеалу постоянно.

Когда я пишу в своих тетрадках, я заполняю страницу целиком, не обращая внимания на поля и отступы сверху. Теперь я пишу не для учительницы и не для школы, а прежде всего для самой себя, а значит, не обязана соблюдать какие бы то ни было границы, в том числе и на странице. Это дает мне психологическую свободу и разрешение на все. Увлекшись процессом, я обычно забываю о пунктуации, орфографии и прочих подобных вещах. Я даже замечаю, что у меня меняется почерк: буквы становятся более крупными и растянутыми.

Наблюдая за тем, как пишут мои ученики, я нередко могу точно определить, кто из них действительно погрузился в процесс и пишет от души. По таким людям видно, что они полностью заняты тем, что пишут, их поза становится более расслабленной. Здесь снова можно провести аналогию с бегом. Когда спортсмен бежит легко и свободно, в нем не чувствуется напряжения и сопротивления процессу. Он бежит всем своим существом, в нем нет ничего, что было бы отделено от бега. Когда вы полностью погружаетесь в писательство, не остается писателя, бумаги, ручки, мыслей. Есть только то, что вы пишете, – все остальное исчезает.

Одна из главных целей писательской практики – научиться доверять своей душе и телу, выработать терпение и отсутствие агрессивности. Искусство живет в Большом Мире. Одно стихотворение или рассказ сами по себе не имеют значения. Значение имеет процесс написания и жизнь. Очень много писателей, создавших великие книги, сошли с ума, стали алкоголиками или свели счеты с жизнью. Я хочу научить вас, как сохранить рассудок. Создавая свои стихи и рассказы, мы стараемся обрести душевное равновесие.

Тибетский буддийский учитель Чогьям Трунгпа Ринпоче сказал: «Мы должны всегда быть открыты любым возможностям. Никто не поможет нам в этом – но мы сами должны срывать все покровы со своего сердца». Наша писательская практика направлена на ту же цель: мы учимся открываться и доверять собственному голосу и процессу творчества. В конечном итоге, если процесс будет правильным, у вас получится написать что-то правильное и подлинное. Вы научитесь писать хорошо.

Подруга рассказывала мне, что когда она хочет раскрасить черно-белый набросок, который, как ей кажется, ей удался, то она в порядке разминки сначала тренируется на нескольких рисунках, которые ей не так дороги. Писательская практика, о которой я рассказываю, – это тоже разминка перед чем бы то ни было, что вам захочется написать. Это исток, самое первозданное, глубинное начало писательства. Вы учитесь доверять собственному голосу, чтобы потом направить это доверие на деловое письмо, роман, диссертацию, пьесу или мемуары. Но вы должны возвращаться к практике снова и снова. Не нужно думать: «Я все понял! Теперь я умею писать. Я доверяю собственному голосу. Я готов написать великий американский роман!» Писать роман – это прекрасно, но вы не должны прекращать практиковаться. Практика поддерживает вас в нужной форме, как танцора, который разминается перед выступлением, или бегуна, который делает растяжку перед соревнованием. Бегун не говорит: «Я бегал вчера. Значит, я уже размялся». Он разогревается и делает растяжку каждый день.

Писательская практика охватывает всю вашу жизнь и не требует, чтобы ее облекали в какую-то логическую форму: нет никакой 19-й главы, в которой развивается действие 18-й. Это то место, куда вы можете прийти за чем-то диким и необузданным, где можно смешать мечты о супе вашей бабушки с потрясающими облаками за вашим окном. То, что вы делаете во время практики, не имеет конкретного направления и связано со всем, что заполняет ваши мысли и тело в этот самый момент. Вы можете воспринимать ее как объятия близкого человека, в которые вы можете в любой момент броситься, забыв о логике и всех правилах. Это первобытные джунгли, где мы можем найти энергию для того, чтобы ухаживать за нашим садом и писать прекрасные книги. Практика бесконечна.

Позвольте мне отнять у вас немного времени. Сядьте за стол прямо сейчас. Начните записывать все, что сейчас течет через вас. Вы можете начать со слов «прямо сейчас» и закончить описанием гардений, которые были приколоты к вашему свадебному платью семь лет назад. Пусть будет так – не пытайтесь взять это под контроль. Что бы ни проступило в ваших мыслях и чувствах, продолжайте пребывать в них, а ваша рука пусть продолжает писать.

«Когда б вы знали, из какого сора…»

Нашему опыту нужно время, чтобы просочиться через наше сознание. Например, почти невозможно писать о любви в разгар сумасшедших любовных отношений: для этого не хватит перспективы. Все, что можно сказать в этот момент: «Я до безумия влюблена», – и повторять это снова и снова. Точно так же тяжело писать о городе, куда вы только что переехали: он еще не проник внутрь вас. Вы недостаточно хорошо знаете ваш новый дом, пусть даже можете доехать до аптеки и не заблудиться. Вы еще не прожили там целых три зимы и не видели, как утки осенью летят на юг, а весной возвращаются обратно на озера. Хемингуэй писал о Мичигане, сидя в парижском кафе: «Наверное, вдалеке от Парижа я бы мог писать о Париже, как в Париже я могу писать о Мичигане. Я бы не знал, что еще не готов к этому, потому что еще недостаточно хорошо знал Париж»{2}.



Наши органы чувств сами по себе тупы. Они воспринимают мир, но эти образы нужно долго просеивать, чтобы они дошли до нашего сознания и закрепились в нем. Я сравниваю этот процесс с созреванием компоста. Каждый из нас – все равно что куча мусора: мы накапливаем опыт, и в результате распада битой яичной скорлупы, шпинатных листьев, кофейной гущи и говяжьих костей нашего мышления получается богатая, теплая и очень плодородная почва. Из этой почвы прорастают наши стихи и рассказы. Но это не происходит сразу же – необходимо время. Перемешивайте и перелопачивайте пласты органических подробностей своей жизни снова и снова, пока какие-то из них не просочатся сквозь мусор беспорядочных мыслей и не упадут на жирную черную землю.

Когда мои ученики, написав много страниц, зачитывают их на занятиях, не все их тексты оказываются хороши, но если я вижу, что они исследовали свой разум в поисках материала, то испытываю радость. Я знаю, что они не просто одержимы графоманским азартом, а находятся в процессе писательской практики. Они берут свой разум, все свои мелкие мысли – и перекапывают их. Если работать с таким сырым материалом безостановочно, мы будем все глубже и глубже погружаться в свою сущность – но отнюдь не невротическим образом. Постепенно мы разглядим в себе тот роскошный сад, который сможем использовать в писательстве.

Нередко я по многу раз пытаюсь подступиться к чему-то, что хочу сказать. Если вы посмотрите в мои тетради за период с августа по декабрь 1983 года, то увидите, что каждый месяц я предпринимала несколько попыток написать о том, как умирал мой отец. Я исследовала сырой материал и давала ему созреть. И вдруг однажды в декабре, когда я сидела в «Круассан Экспресс» в Миннеаполисе, меня – понятия не имею, как и почему, – просто пригвоздило к месту, и на бумагу буквально выплеснулась длинная поэма об этом. Все разрозненные слова, которые я хотела произнести, внезапно наполнились энергией и слились воедино – словно ярко-красный тюльпан, выросший из кучи компоста. Роси Катагири сказал: «Малая воля не способна ни на что. Необходима Великая Решимость. Это не значит, что вы просто должны прилагать усилия. Это значит, что вся вселенная поддерживает вас и встает на вашу сторону – птицы, деревья, небо, луна и все десять сторон света». Внезапно, после длительного процесса перекапывания, вы вдруг становитесь созвучны моменту, звезды (или люстра в гостиной) занимают нужное положение над вашей головой – и ваше тело раскрывается и начинает говорить.

Понимание этого процесса помогает выработать в себе терпение и справиться с тревожностью. Мы не можем управлять всем на свете; даже создание текста, который мы пишем, не в нашей власти. Но это не повод сидеть на диване с коробкой конфет вместо того, чтобы писать. Мы должны постоянно практиковаться, перелопачивать свою компостную кучу снова и снова, обогащая ее и делая более плодородной, чтобы из нее смогло вырасти что-то прекрасное и чтобы наши писательские «мышцы» оставались в форме и были готовы к тому моменту, когда через нас пронесется вся вселенная.

Это помогает нам также принимать чужой успех без зависти и жадности. Просто сейчас настало время того человека. Но обязательно придет и ваше – в этой жизни или в следующей. Это, в конечном счете, неважно. Просто продолжайте практику.

Земля под ногами художника

У меня дома лежит огромная стопка спиральных тетрадей, метра полтора высотой. Это все мои записи, начиная примерно с 1977 года, когда я жила в Таосе, штат Нью-Мексико, и только начинала писать. Мне очень хочется их выбросить – порой просто невыносимо глядеть на весь этот мусор собственных мыслей, порожденный писательской практикой. Один мой друг в Нью-Мексико строит «солнечные дома» из пивных банок и старых шин. Наверное, я могла бы тоже построить такой дом из старых спиральных тетрадей. Моя подруга, которая живет этажом выше, говорит, что я не должна их выбрасывать. Я отвечаю, что она может забрать их, если хочет.

Однажды, уезжая на четыре дня в Норфолк, штат Небраска, я сложила эти тетради у нее на лестнице. Когда я вернулась, она, усевшись в старое розовое кресло в моей спальне, посмотрела на меня как-то странно и сказала: «Я все выходные читала твои тетрадки. Там столько интимного, местами страница за страницей сплошной страх и неуверенность, а потом мне вдруг начинало казаться, что это вовсе не ты – просто грубая энергия и дикие мысли. И вот ты тут, живая Натали, просто человек. Это так необычно». Мне было приятно. Меня не заботило то, что она увидела меня такой, как есть. Я действительно была рада. Я хотела, чтобы кто-то узнал меня с этой стороны. У нас столько мифов друг о друге и о себе, что мы должны быть благодарны, когда кто-то видит и принимает нас настоящих.

Еще она сказала, что ее очень вдохновило чтение моих тетрадей, потому что она поняла, что я действительно временами пишу полную ерунду, иногда целыми тетрадями. Я часто говорю моим ученикам: «Я могу написать много страниц совершенно ужасного текста, наполненного жалостью к себе». Они мне не верят. Мои тетради – живое тому доказательство. Моя соседка сверху сказала: «Я поняла, что раз ты когда-то написала весь этот мусор, а теперь можешь писать то, что пишешь, то и мне все по плечу. В нашем разуме столько силы. Мне кажется, я теперь знаю, на что я способна!» По ее словам, главное, что она увидела в этих тетрадях – целых тетрадях жалоб, утомительных описаний и позорной злости, – это абсолютная вера в процесс. «Ты продолжаешь писать, даже когда пишешь: "Наверное, я сошла с ума, раз делаю это"».

Это чистая правда – я действительно всегда верила в процесс. Я проводила скучные, долгие, засушливые дни среди холмов Нью-Мексико, в городке Таос, где в единственном кинотеатре шесть месяцев подряд крутили «Челюсти». У меня была вера в то, что где-то под поверхностью жизни или в самой ее сердцевине есть что-то настоящее, но очень часто мой собственный разум удерживал меня в сонном, рассеянном состоянии. В то же время у меня все равно ничего не было, кроме моей жизни и моего разума, так что я стала пытаться писать, опираясь на них. «Читая тетрадь за тетрадью, я увидела, что такое писательство помогло тебе открыть себя. Это подтверждение того, что ты человек».

Когда вы начинаете писать таким образом – открывая поток, текущий прямо из разума и души, – нужно быть готовым к тому, что вы будете на протяжении пяти лет писать полную ерунду, потому что она копилась в вас еще дольше и вы просто избегали обращать на нее свое внимание. Нужно лицом к лицу встретиться с собственной инертностью, неуверенностью, ненавистью к себе, страхом того, что вы на самом деле не можете сказать миру ничего ценного. Приступая к чему-то новому, мы сталкиваемся с огромным сопротивлением со стороны самих себя. Но если не отворачиваться и не сбегать от этого прочь, вы получите прекрасную возможность увидеть на бумаге, черным по белому, все то, что говорят вам эти голоса, – и понять, какие, в сущности, глупости они несут. В конце концов из этого мусора и компоста прорастут подлинные цветы – и у вас появится земля под ногами. Вы прекратите попытки сбежать. У вас возникнет уверенность в себе как в художнике. Когда вы не боитесь голосов внутри себя, вам не страшны и внешние критики. Кроме того, эти голоса – всего лишь стражи и демоны, охраняющие подлинные сокровища: первичные мысли вашего разума.

Когда я смотрю на свои старые тетради, мне кажется, что я в некотором роде потакала себе и потратила слишком много времени на блуждание в разрозненных мыслях. Можно было расправиться с ними быстрее. Однако хорошенько узнать свою тень, признать ее и разобраться в ней, не восхваляя и не критикуя, – важно и полезно. Благодаря этому знанию вы будете лучше подготовлены к тому, чтобы выбрать сторону красоты, добра и истины. Такой выбор нужно делать, прочно стоя на земле. За красотой нельзя бежать, когда по пятам за вами гонится страх.

Темы для практики

Иногда мы садимся за стол и не можем придумать, о чем писать. Пустая страница устрашает, а писать на протяжении десяти минут раз за разом: «Я не знаю, что сказать. Я не знаю, что сказать», – просто скучно. На этот случай полезно иметь в тетради страницу, куда вы записываете идеи и темы для текстов, когда они вдруг приходят вам в голову. Это может быть, скажем, услышанная где-то фраза. Например, как-то в ресторане я пожаловалась одному официанту на другого. Он ответил: «Да, знаю, он немножко странный. Но когда кто-то танцует под другой ритм, я просто говорю себе: „Пусть танцует“». Это может быть какое-то внезапное воспоминание: вставная челюсть вашего дедушки; запах сирени прошлым летом далеко отсюда; кем вы чувствовали себя в двухцветных туфлях, которые были у вас в восемь лет. Это может быть все, что угодно. Дополняйте список всякий раз, когда вам что-то приходит в голову. И тогда в тот момент, когда вы окажетесь за столом, не зная, о чем написать, вы просто выберете любую тему из списка и приступите к делу.

Составление такого списка полезно само по себе. Благодаря ему вы начнете замечать материал для текстов в вашей повседневной жизни – они станут возникать из ваших взаимоотношений с жизнью и ее живой фактурой. Именно так начинается процесс «приготовления компоста». Ваше тело начинает перекапывать и перерабатывать накопленный материал, так что даже когда вы не за письменным столом, какая-то ваша часть будет разгребать, обогащать, выкладывать на солнышко, в общем – готовить ваш компост, удобряя почву, из которой пробьется буйная поросль ваших текстов.

Если вы, садясь писать, дадите своему разуму слишком долго топтаться на старте, ваши мысли могут разбрестись по разным темам – и вы так и не соберетесь написать ни слова. Поэтому список полезен еще и тем, что позволяет быстро запустить писательский процесс и пробиться через сопротивление. А когда вы начнете писать, вы, возможно, сами будете удивлены тем, куда может завести вас выбранная тема. И это прекрасно. Вы не должны пытаться контролировать создание текста. Не бойтесь отклониться от намеченного пути. Главное – двигайтесь вперед.

А пока у вас нет собственного списка, я могу предложить вам ряд идей.

1. Расскажите о том, какой свет льется в ваше окно. Садитесь и приступайте. Пусть вас не заботит, что за окном ночь и занавески закрыты, или что вы предпочли бы писать о северном сиянии. Просто пишите. Не останавливайтесь в течение десяти, пятнадцати минут или получаса.

2. Начните со слов «я помню». Записывайте любые мелкие воспоминания. Если всплывет что-то большое, пишите об этом. Просто не останавливайтесь. Неважно, когда это случилось – пять секунд или пять лет назад. Все, что не происходит прямо сейчас, – это воспоминания, оживающие в процессе создания вашего текста. Если вы вдруг застряли, просто повторите фразу «я помню» и продолжайте писать.

3. Возьмите что-то такое, к чему у вас есть сильные чувства, положительные или отрицательные, и пишите об этом так, как будто вы это любите. Продолжайте, сколько сможете, а затем переверните страницу и напишите о том же самом так, как будто вы это ненавидите. А потом попробуйте написать в нейтральном тоне.

4. Выберите цвет – например, розовый, – и отправляйтесь на пятнадцатиминутную прогулку. По пути обращайте внимание на все розовое. Вернитесь к своей тетради и пишите пятнадцать минут.

5. Пишите в разных местах – например, в прачечной, подчиняясь ритму стиральных машин. Пишите на автобусной остановке или в кафе. Описывайте все, что происходит вокруг вас.

6. Опишите ваше утро – то, как вы просыпаетесь, завтракаете, идете на автобус. Пишите как можно подробнее. Не торопитесь и заново переживите все подробности вашего утра.

7. Представьте себе место, которое очень любите, мысленно перенеситесь туда и рассмотрите все до мелочей. Теперь напишите об этом. Это может быть уголок вашей спальни, старое дерево, под которым вы как-то просидели все лето, столик в «Макдоналдсе» по соседству, местечко у реки. Какие там цвета, звуки, запахи? Пусть тот, кто прочитает это, прочувствует, каково это – находиться там. Он должен ощутить, как вы любите это место, – но не потому, что вы прямо скажете о своей любви, а благодаря вашему отношению к деталям.

8. Напишите об «уходе». Можете подойти к этой теме с какой угодно стороны. Напишите о вашем разводе, о том, как уходили сегодня утром из дома, или об умершем друге.

9. Какое ваше первое воспоминание в жизни?

10. Кого вы в жизни любили?

11. Напишите об улицах вашего города.

12. Опишите своего дедушку или свою бабушку.

13. Напишите:

• плавании;

• звездах;

• самом страшном моменте в своей жизни;

• зеленых местах;

• как вы узнали о сексе;

• вашем первом сексуальном опыте;

• том моменте, когда вы почувствовали себя ближе всего к Богу или к природе;

• чтении и книгах, которые изменили вашу жизнь;

• физической выносливости;

• своем учителе.

Не скатывайтесь в абстракции. Пишите о реальных вещах. Будьте искренни и насыщайте текст подробностями.

14. Возьмите сборник поэзии. Откройте на произвольной странице, прочтите любую строчку, запишите ее и продолжайте, отталкиваясь от нее. Моя подруга называет этот прием «писать с листа». Великая строка в качестве отправной точки позволит вам сразу «набрать высоту». Сесар Вальехо писал: «Умру в Париже, в дождь… Умру в четверг»{3}. Продолжайте: «Умру в понедельник в одиннадцать, в пятницу в три часа дня в Южной Дакоте за рулем трактора, в магазине деликатесов в Бруклине», – и так далее. Если зайдете в тупик, перепишите первую строчку заново и начните еще раз. Повторение первой строки даст вам новый толчок и шанс взять новое направление: «Я не хочу умирать, неважно где – в Париже, в Москве или в Янгстауне, штат Огайо».

15. Ощущаете ли вы себя каким-нибудь животным? Может быть, в вас живет корова, бурундук, лиса или лошадь?

Начните собирать свой собственный материал и темы для текстов. Это прекрасный практический прием.

Борьба с тофу

Дисциплина – жестокое слово. Мне видится в нем избиение моей ленивой части в попытках заставить ее подчиниться – а это никогда не работает. Диктатор и сопротивленец ведут нескончаемую борьбу:

– Не хочу писать.

– Ты сядешь и будешь писать.

– Сяду позже. Я слишком устала.

– Нет, ты сядешь прямо сейчас.

И все это время моя тетрадь остается пустой. Это еще один способ сопротивления эго. У роси Катагири есть для этого замечательное определение: «борьба с тофу». Тофу – это соевый творог, плотный, мягкий и белый. Бороться с ним бесполезно: у вас все равно ничего не получится.

Если эти персонажи внутри вас хотят бороться, дайте им такую возможность. А ваша разумная часть тем временем пусть тихонько встает, идет к столу и начинает писать из какого-то более глубинного и мирного места. К сожалению, эти двое врагов часто приходят к столу вместе с вами, потому что находятся в вашей голове. Их не всегда можно оставить где-нибудь на заднем дворе, в подвале или в детском саду. Поэтому не исключено, что вам придется дать им пять-десять минут, чтобы выговориться в вашей тетради. Пусть попишут. Удивительно, но когда вы даете этим голосам писательское пространство, их жалобы очень быстро наскучивают вам.

Это просто сопротивление. Эго может быть весьма творческим, изобретая незаурядные методы противостояния. Моя подруга, начавшая писать свой первый роман, рассказывала, как первые десять минут за машинкой ей приходилось писать о том, что она – ужасный писатель и пытаться написать роман – нелепая затея. Потом она выдергивала этот лист бумаги, рвала его на клочки и приступала к насущной задаче – писала новую главу романа.

Очень важно придумать способ начать писать: в противном случае самой важной вещью на земле оказывается мытье посуды или еще что-нибудь – что угодно, что может отвлечь вас от писательства. В конце концов, нужно перестать ходить кругами вокруг самого себя, а просто заткнуться, сесть и начать писать. Да, это мучительно. Писательство – очень простой, фундаментальный и аскетичный процесс. Нет никаких забавных гаджетов, которые добавили бы ему привлекательности. Наш изощренный мозг, конечно, предпочел бы обсудить свое сопротивление с подругой в приятном ресторанчике или пойти к психотерапевту, чтобы поговорить о блокировании творческой энергии. Мы любим усложнять простейшие задачи. Есть одна буддистская поговорка: «Говоря – говори, идя – иди, умирая – умирай». Садясь писать – пиши. Прекрати донимать себя чувством вины, обвинениями и угрозами применения силы.

А теперь, после всех этих слов, я расскажу вам о некоторых уловках, которые использовала в прошлом, чтобы заставить себя писать.

Некоторое время не пишется вообще ничего. Тогда я звоню подруге, тоже писательнице, и договариваюсь встретиться с ней на неделе и обсудить нашу работу. Мне приходится написать что-то, чтобы показать ей.

Я веду занятия и должна сама делать задания, которые даю ученикам. Я не ждала, пока у меня накопится многолетний писательский опыт, чтобы начать преподавать. В Таосе, где я жила десять лет назад, найти другого писателя было нелегко. Мне нужны были пишущие друзья, и я организовала женскую писательскую группу. Обучая их, я сама училась писать. Баба Хари Дасс, индийский йог, говорил: «Учи, чтобы учиться».

Просыпаясь утром, я говорю себе: «Ладно, Натали, у тебя есть время до десяти часов, чтобы заниматься чем угодно. Но в десять ты должна взять в руки ручку». То есть я оставляю себе какое-то пространство, но устанавливаю четкие рамки.

Я просыпаюсь утром и сразу, не думая, не умываясь, ни с кем не разговаривая, иду прямо к столу и начинаю писать.

На протяжении двух последних месяцев я веду занятия весь день напролет пять дней в неделю. Я прихожу домой очень уставшая, и мне совершенно не хочется писать. В трех кварталах от моего дома есть замечательная кондитерская, где продают лучшие в мире домашние пирожные с шоколадной крошкой по тридцать центов. А кроме того, там можно сесть за столик и писать сколько угодно. Примерно через час после того, как я возвращаюсь с работы, я говорю себе: «Ладно, Натали, если ты пойдешь в "Круассан Экспресс" и будешь писать там час, то сможешь съесть два пирожных». Обычно я выбегаю из дома уже через пятнадцать минут, так как шоколад для меня – один из самых мощных стимулов. Есть, правда, одна проблема: по пятницам мне приходилось мужественно съедать четыре пирожных вместо двух, но я была готова на все, чтобы писать. Обычно, если я уже втянулась, мне не нужно никакого дополнительного стимула: писать – само по себе высокая награда.

Я стараюсь заполнять по тетради в месяц. У меня нет никаких требований к качеству – только к количеству: целую тетрадь, и при этом неважно, какую ерунду я там напишу. Если уже настало 25-е число, а у меня написано только пять страниц и осталось еще 75, которые я должна заполнить до конца месяца, – значит, за оставшиеся пять дней мне предстоит написать очень много.

Вы можете использовать любые безобидные уловки. Главное – не попадать в бесконечный круговорот вины, избегания и принуждения. Когда приходит время писать – пишите.

Проблемы с внутренним редактором

В ходе писательской практики очень важно разделять творца и редактора, или внутреннего цензора, чтобы у творца была возможность свободно дышать, исследовать и самовыражаться. Если редактор совсем вас допек и вам тяжело отделить его от своего творческого голоса, сядьте и запишите то, что он говорит, – дайте ему возможность высказаться. «Ты болван! Кто тебе сказал, что ты вообще можешь писать? Я ненавижу то, что ты делаешь! Это мусор, мне за тебя стыдно, тебе нечего сказать! Кроме того, ты лепишь орфографические ошибки…» Знакомо, да?

Чем ближе вы познакомитесь со своим внутренним редактором, тем проще вам будет его игнорировать. Через некоторое время его голос, словно бормотание пьяного бродяги, станет для вас не более чем фоновым шумом. Не надо подпитывать его, прислушиваясь к его пустым словам. Если он говорит: «Ты скучный», – а вы прислушиваетесь к этому и прекращаете писать, значит, вы демонстрируете уважение к своему редактору и укрепляете его власть. Он-то прекрасно знает, что слово «скучный» заставляет вас цепенеть, так что оно будет очень часто звучать у вас в ушах, когда вы пишете. Но пусть оно станет для вас чем-то далеким, вроде хлопанья чистого белья на ветру, которое доносится откуда-то с улицы. В конце концов белье высохнет – и кто-нибудь его снимет. А вы тем временем будете спокойно продолжать писать.

Элктон, штат Миннесота: все, что перед вами

Я вхожу в класс в школе города Элктон, штат Миннесота. Сейчас начало апреля, и поля вокруг школы мокрые, еще не распаханные и не засеянные. Небо темно-серое. Узнав, что одно из словарных слов, которые должны запомнить ученики, – это слово «раввин», я говорю двадцати пяти восьмиклассникам, сидящим передо мной, что я еврейка. Никто из них до этого не встречал еврея. Я понимаю, что все, что я буду делать на протяжении следующего часа, свяжется в их сознании с евреями. Я вошла в класс, жуя яблоко, – значит, теперь все евреи едят яблоки. Я сказала им, что никогда не жила в маленьком городе, – значит, евреи не живут в сельской местности. Один из учеников спрашивает меня, знаю ли я кого-нибудь, кто был в концлагере, – и мы говорим о немцах; оказывается, у многих здесь есть немецкие предки.

Эти дети принимают меня очень тепло, я вижу в них прекрасную глубину тонких и уязвимых чувств. Они знают, из какого колодца вода, которую они пьют, знают, что кошка, которая убежала два года назад, уже не вернется, знают, как развеваются волосы, касаясь кожи, когда бежишь со всех ног. Им не нужно объяснять никакие правила поэзии: они уже живут в ней. Они на короткой ноге со всеми окружающими вещами. Поэтому я просто спрашиваю их: «Откуда вы, кто вы, что вы собой представляете?» Я рассказываю им, что приехала из города, но знаю эти поля. Когда пишешь, можешь узнать все. Ты можешь быть здесь, но знать улицы Нью-Йорка. В тебе могут жить части других существ: «Я – крыло ворона, который улетел и никогда не вернется».

Это – один из способов рождения текста. Когда я вошла в класс, у меня не было никакого плана занятия. Я просто старалась быть настоящей, открытой и не бояться – а ситуация сама дала мне план и тему. Я знаю, что так происходит везде, где бы я ни оказалась. Главное – чтобы сердце оставалось открытым. Когда я шла на урок в городскую школу на Манхэттене, я заранее запаслась разнообразными готовыми упражнениями, потому что испытывала гораздо больше страха. Я выросла в Нью-Йорке и наслушалась там всяких историй. И это пошло во вред всем, в первую очередь мне самой. Когда я напугана, мои тексты оказываются искореженными, они не соответствуют истине. «Но здесь же действительно есть чего бояться!» Нет, все дело в предубеждениях.

Сразу по окончании колледжа в 1970 году я работала замещающим учителем в системе общественных школ Детройта. Это было вскоре после расовых бунтов, и я остро чувствовала волны «черной энергии», исходящей от учеников. Я была наивной девочкой, только что переехавшей в Детройт. Все для меня было новым, я была всему открыта. Помню, как однажды меня пригласили замещать учительницу английского языка и литературы в старшей школе, где учились только черные ребята. «Прекрасно», – подумала я. Английский был в колледже моей специализацией. Я взяла свой потрепанный экземпляр «Нортоновской антологии английской литературы» и поехала на урок. Одиннадцатиклассники зашли в класс со звонком: «О, а это еще что за девица?» Было очевидно, что они не намерены послушно сидеть за партами, но мне было плевать. Это был урок английской литературы, которую я обожала. «Я хочу поделиться с вами стихами, которые очень люблю». Я прочла им мое любимое – «Могущество творца» Джерарда Мэнли Хопкинса, которое я часто читала вслух в колледже, смущая своих соседок по общежитию. И здесь, в детройтской школе, я читала эти стихи с той же страстью. Когда я закончила, в классе царила абсолютная тишина. Потом один из учеников взял со стола книгу стихов Лэнгстона Хьюза и швырнул мне со словами: «Почитайте-ка вот это». И все пятьдесят минут урока мы читали вслух черных поэтов, которых хотели услышать эти ребята.

Когда писатель пишет, он должен к любой теме каждый раз подходить, как будто впервые. В Элктоне одна учительница отозвала меня в сторонку и сказала, показывая на пол: «Взгляните под парты. Там грязь с их ботинок. Это хороший знак. Значит, наступает весна». И я смотрела на эту грязь во все глаза, действительно впервые ее увидев.

Откуда нам брать идеи – то, о чем можно писать? Начинайте с того, что прямо перед вами. И идите дальше – куда угодно. Рассказывайте все, что знаете. Не переживайте, если вы не можете доказать это и не изучали это специально. Я знаю поля вокруг Элктона, потому что я так сказала и потому что мне хочется бродить по ним вечно. Неважно, что эта «вечность» может оказаться всего одной неделей пребывания там в качестве приглашенного учителя поэзии, менеджера по продажам тракторов или туриста, направляющегося на Запад. В своих текстах вы можете владеть всем, чем захотите, чтобы потом отпустить это и забыть.

Ищите водоносный горизонт

Не стоит волноваться по поводу своего таланта или способностей: они будут расти с практикой. Роси Катагири сказал: «Способности подобны водоносному горизонту в толще земли». Водоносный слой никому не принадлежит, но вы можете добраться до него. Чтобы коснуться его и пропустить через себя, нужно приложить усилия. Поэтому просто продолжайте писать. Научившись доверять своему голосу, вы сможете направлять его по своему желанию. Если вы хотите написать роман, пишите роман. Если вам ближе эссе или короткие рассказы, пишите их. Вы узнаете, как это следует делать, когда будете писать. Будьте уверены: постепенно вы обязательно обретете необходимую технику и мастерство.

Вместо этого люди часто, начиная писать, испытывают чувство духовной нищеты. Они пусты – и поэтому бегут к учителям и на занятия, чтобы их научили писательству. Мы учимся писать, когда пишем. Это очень просто. Нужно смотреть внутрь себя, а не обращаться к каким-то авторитетам, которые, как нам кажется, что-то об этом знают. У меня был милейший толстый друг, который решил начать заниматься физкультурой. Знаете, что он сделал? Он пошел в книжный магазин, чтобы найти книгу, в которой можно было бы об этом прочитать! Не нужно читать об упражнениях, чтобы похудеть. Нужно просто заниматься и худеть.

На мой взгляд, общественные школы ужасны тем, что берут маленьких детей, которые от природы являются поэтами и писателями, и заставляют их сначала читать книги, а потом изучать и обсуждать их со стороны.

Красная тачка

Уильям Карлос Уильямс

как много

значит

красная

тачка

покрытая глазурью

дождя

среди этих белых

цыплят{4}


«Что имел в виду поэт под „красной тачкой“? Закат? Автомобиль? И почему она „покрыта глазурью дождя“?» Так много вопросов!.. А он имел в виду просто тачку, и она была красной, потому что она была красной, и только что прошел дождь. В этом так много всего, потому что стихи – это маленькие моменты просветления, и в тот самый момент простая красная тачка заставила Уильямса пробудиться и стала для него всем.

Поэзии обучают так, будто в словах поэта скрыт тайный ключ, а работа читателя – найти его. Но стихи – это не мистические романы. Не надо пытаться раскрыть несуществующие тайны – вместо этого нужно постараться как можно ближе подойти к работе поэта. Учитесь вызывать в памяти образы и строчки точно такими же, какими они были у автора. Не отделяйте себя от их тепла и света разговорами о них. Оставайтесь рядом с ними. Именно так вы сами научитесь писать. Не отходите от источника. Не теряйте собственную мысль и пишите, отталкиваясь от ее глубины.

Ваши стихи – это не вы

Проблема в том, что мы думаем, будто существуем. Мы думаем, что наши слова вечны, прочны и впечатываются в нас навсегда. Это неправда. Мы пишем в конкретный момент. Иногда, читая свои стихи незнакомым людям, я вдруг понимаю: они думают, что эти стихи – это я. Но это не я, даже если я писала их от первого лица. Это были мои мысли, моя рука, мир и эмоции в момент написания. Взгляните на себя. Вы меняетесь каждую минуту. Это дает вам огромные возможности. В любой момент вы можете отойти от застывшего образа себя и своих идей и начать все заново. Так происходит написание текста. Оно не замораживает, а освобождает нас.

Если вы можете зафиксировать что-то на бумаге, отразить в словах то, что вы ощущаете внутри – чувства к бывшему мужу или к старым туфлям, воспоминание о бутерброде с сыром пасмурным утром в Майами, – то в этот момент вы освобождаетесь, потому что перестаете бороться с этими чувствами и воспоминаниями внутри себя. Вы принимаете их, становитесь едины с ними. У меня есть стихотворение под названием «Безнадежность» – длинное стихотворение. Мне оно всегда кажется радостным, потому что, сумев написать об отчаянии и пустоте, я почувствовала себя снова живой и отважной. Однако, когда я читаю его людям, они замечают: «О, как это печально!» Я пытаюсь объяснить, но никто не слушает…

Очень важно помнить, что ваши стихи – это не вы. Люди могут реагировать, как им вздумается; если вы пишете стихи, привыкайте к тому, что не будет вообще никакой реакции. Это нормально. Вся сила всегда заключена в самом акте написания. Возвращайтесь к этому снова, снова и снова. Не попадайтесь в ловушку восхищения вашими стихами. Это приятно, конечно. Но потом публика будет раз за разом заставлять вас читать то, что ей больше всего понравилось, пока вас не начнет тошнить от этих стихов. Пишите хорошие стихи и уходите от них. Публикуйте их, читайте их и пишите дальше.

Мне довелось услышать, как Галуэй Киннелл читал в Энн-Арборе стихи из своей изумительной «Книги кошмаров» (Book of Nightmares), когда она только вышла. Дело было в четверг. Я ничего о нем не знала – я и имя-то его толком не могла произнести. Он пропевал свои стихи; они были новыми и восхитительными для него самого, это было его великое достижение. Шесть лет спустя я слышала, как он читает стихи из той же книги в Санта-Фе, Нью-Мексико. За эти годы он прочел их уже столько раз, что безумно устал от них. Он быстро оттараторил свое выступление, положил книгу и спросил: «А где будет вечеринка?» Для него в этих строчках больше не было ничего опасного. Воздух больше не искрился и не дрожал от напряжения.

Очень болезненно оказаться замороженным в своих стихах, удостоившись слишком большого признания за какую-то их подборку. Подлинная жизнь – там, где вы пишете, а не там, где годами снова и снова читаете одно и то же. Мы все время нуждаемся в новых идеях, новых открытиях. Мы не существуем в застывшей форме. Нет никакой вечной истины, которую можно было бы загнать в угол своего стихотворения и превратить в неиссякаемый источник удовлетворения. Не нужно слишком сильно отождествлять себя со своей работой. Там, в глубине, за этими черными буквами на белом листе вы должны оставаться подвижными. Они – это не вы. Они были мигом прекрасного, который вы пропустили через себя. Тем мигом, когда вы оказались достаточно открыты и чутки, чтобы поймать и запечатлеть его на бумаге.

Человек, который съел машину

Несколько лет назад в одной газете была опубликована статья (я ее не читала, мне только рассказывали) про индийского йога, который съел автомобиль. Не сразу – постепенно, за целый год. Мне нравятся такие истории. Сколько веса он набрал? Сколько ему было лет? Все ли зубы у него остались целы? Он что – съел и карбюратор, и руль, и радиоприемник? Какой марки была эта машина? А моторное масло он выпил?

Я рассказала эту историю группке третьеклассников из города Оватонна, штат Миннесота. Они сидели напротив на голубом ковре и, глядя на меня с недоверием, задали самый очевидный вопрос: «Зачем он это сделал?» – а потом прокомментировали: «Фу, какая гадость!» Но среди них был один растрепанный кареглазый мальчишка, который потом стал моим другом на всю жизнь; он просто посмотрел на меня и принялся безудержно хохотать – и я расхохоталась вслед за ним. Вот это да! Человек съел машину! С самого начала во всей этой истории не было никакой логики. Она совершенно абсурдна.

В каком-то смысле именно так мы и должны писать. Не спрашивать: «Зачем?», не выбирать придирчиво только леденцы (или только свечи зажигания), а позволить своему уму жадно набрасываться на все и выплескивать это на бумагу со всей мыслимой энергией. Мы не должны раздумывать: «Это хорошая тема… А вот об этом говорить не стоит…» Писать нужно обо всем, не ставя никаких условий. Между текстом, жизнью и разумом нет границ. Если ваш разум способен вместить в себя историю о том, как человек съел машину, значит, вы сможете разглядеть слонов в муравьях и женщин в мужчинах. Вы будете способны увидеть прозрачность любых форм – и все границы растают.

Вот что такое метафора. Я не говорю, что муравей похож на слона. Это, вероятно, в самом деле так – в конце концов, оба они – животные. Но нет: метафора – в том, чтобы сказать, что муравей и есть слон. С точки зрения логики я знаю, что разница есть. Я убеждена, что если передо мной окажутся слон и муравей, то я в любой момент смогу отличить одно животное от другого. Так что метафора должна рождаться не в логическом разуме. Она родом из какого-то другого места, где нам хватает смелости отступить от предвзятого взгляда на мир и открыться настолько, чтобы разглядеть единство муравья и слона.

Но на метафорах не следует зацикливаться. Не увязайте в раздумьях вроде: «Чтобы мой текст был высокохудожественным, я обязан использовать метафоры». Во-первых, не нужно никакой высокой художественности. Метафоры нельзя придумывать насильно. Если в момент написания вы не верите всем своим существом в то, что муравей и слон суть одно и то же, это прозвучит фальшиво. Если же вы по-настоящему поверите в это, кто-то может, конечно, решить, что вы сошли с ума, – но лучше быть сумасшедшим, чем фальшивым. Вопрос в том, как заставить свой мозг верить в это и создавать метафоры.

Не заставляйте свой мозг что-либо делать. Просто сойдите с наезженной колеи и фиксируйте мысли, протекающие сквозь вас. Писательская практика смягчает сердце и разум, помогает нам сохранять гибкость, разрушая жесткие границы между яблоками и молоком, тиграми и сельдереем. Мы можем пройти сквозь луну прямо в медведя. Если вы последуете за своими мыслями, подобные внезапные пируэты будут даваться вам легко, потому что они естественны для вашего мышления. Вы сами это знаете. Можно ли очень долго удерживать в голове одну и ту же мысль? Нет, обязательно возникнет какая-то еще.

Когда прыжки совершает ваш разум, то такие же прыжки появятся в вашем тексте – но они не будут искусственными и натянутыми. В них просто отразится природа первичных мыслей – то, как мы видим мир, когда свободны от предубеждений и способны разглядеть глубинную основу. Все мы связаны воедино. Метафора хранит в себе это знание и потому религиозна по своей сути. Между слоном и муравьем нет границ. Все границы исчезают, как будто вы смотрите сквозь дождь или щурите глаза на городские огни.

Текст – это не гамбургер из «Макдоналдса»

Иногда у меня бывают такие ученики, которым все удается с самого начала. Особенно мне запомнился один из них. Когда он читал свои тексты, воздух был насыщен электричеством, и его самого часто пробирала дрожь. Он полностью раскрывался в процессе их написания; он мог рассказать о том, что значит в четырнадцать лет лежать в психушке, что такое гулять по улицам Миннеаполиса под ЛСД, каково это – сидеть у тела своего мертвого брата в Сан-Франциско… Он говорил, что мечтал писать много лет. Его убеждали, что он должен стать писателем, но стоило ему сесть за стол – и он понимал, что у него не получается соединить слова на бумаге с событиями или чувствами, которые он испытывал.

А происходило это потому, что он представлял себе, что хочет сказать, прежде чем усаживался перед листом бумаги. Разумеется, у вас могут быть какие-то мысли в голове, когда вы еще только садитесь за стол. Но форма их выражения должна зародиться в вас и вылиться на бумагу. Не сдерживайте себя, позвольте им течь так, как им хочется; не пытайтесь управлять этим процессом. Да, эти переживания, воспоминания и ощущения находятся внутри вас, но вы не можете выложить их на бумагу заготовленными, одним движением, словно повар пиццу из печи.

Садясь писать, отпустите все мысли и начните с попытки выразить то, что скрывается внутри вас, самыми простыми словами. Не всегда начало бывает гладким. Позвольте себе корявость и нескладность. Вы обнажаетесь. Вы выводите под лучи света свою жизнь, представляя ее не так, как хотелось бы вашему эго, а как подлинное человеческое бытие. Именно поэтому я считаю, что писательство сродни религии. Оно заставляет вас раскрыться и делает ваше сердце более терпимым к обыденности.

Сейчас, когда я раздражена, несчастна, недовольна, пессимистична, негативно смотрю на мир и рассыпаюсь на части, я сознаю, что это – чувства. И я знаю, что чувства могут меняться. Я знаю, что это просто энергия, которая хочет найти свое место в мире и друзей.

При этом у вас, разумеется, могут быть темы, о которых вы хотите написать: «Я хочу написать о своем брате, который умер в Сан-Франциско», – только подступаться к ним следует не мыслями и идеями, а всем своим существом – с сердцем, потрохами и руками. Начинайте писать – пусть надрывно и неуклюже, как животное, которое кричит от боли, – и в процессе вы обязательно обретете свой дух, свои слова, свой голос.

Люди часто говорят: «Вот я шел [ехал, делал покупки, был на пробежке] – и вдруг мне в голову пришло стихотворение – все сразу, целиком! Но когда я сел, чтобы записать его, у меня почему-то ничего не вышло…» У меня такое никогда не выходит. Сидеть, чтобы писать, – это совсем другой вид деятельности. Забудьте о своей прогулке или пробежке и стихотворении, которое пришло вам в голову в тот момент. Сейчас другой момент. Напишите другое. Вы можете втайне надеяться, что какая-то часть ваших прежних мыслей снова проступит на поверхности, – но пусть все идет, как идет. Не надо усилий.

Тот мой ученик, о котором я упоминала выше, настолько увлекся писательством, что сразу же попытался написать книгу. Я сказала ему: «Не спеши. Вначале какое-то время просто пиши. Ты должен понять, что это за процесс». Писательство – это целая жизнь и очень много практики. Я вполне понимала его нетерпение. Всем нам хочется думать, что мы делаем что-то полезное, куда-то движемся, чего-то достигаем: «Я пишу книгу».

Дайте себе немного свободы, прежде чем приступить к большим литературным формам. Научитесь доверять силе собственного голоса. Постепенно, естественным путем, эта сила обретет направление и потребность выразиться в определенной форме, но источником станет не ваше достиженчество, а нечто иное. Литературный текст – это не гамбургер из «Макдоналдса». Он готовится медленно, и когда вы приступаете к делу, вы не знаете, что получится в конечном итоге – жаркое, баранья отбивная или целый банкет.

Наваждения

Время от времени я составляю список своих наваждений. Некоторые из них меняются, некоторые счастливым образом забываются, но остается все равно больше.

Все писатели в конечном счете пишут о своих наваждениях. О том, что преследует их, о том, чего они не могут забыть, – об историях, которые обитают в их телах в ожидании освобождения.

Я прошу учеников в моих группах тоже составить такой список, чтобы они могли увидеть, чем занято в часы бодрствования их подсознание (а заодно и сознание). Записав свои наваждения, вы можете извлечь из списка пользу. Теперь у вас есть перечень вещей, о которых можно писать. Ваши главные наваждения обладают колоссальной мощью; к ним вы будете возвращаться в своих текстах снова и снова. На их основе вы создадите новые истории. Так что вы вполне можете перестать с ними бороться и, наоборот, поддаться им. Они, вероятно, все равно будут так или иначе властвовать над всей вашей жизнью, так что лучше заставить их работать на себя.

Одна из моих навязчивых тем – моя еврейская семья. Время от времени я решаю, что уже достаточно о ней написала. Мне не хочется выглядеть маминой дочкой. В мире полно других вещей, о которых можно писать. Да, действительно, есть и другие темы, и я пишу о них, когда они приходят ко мне сами собой; но стоит мне принять сознательное решение не писать о своей семье – и создается такое ощущение, будто вместе с этим желанием я подавляю в себе и все остальное, просто потому что слишком много сил уходит на избегание этой темы.

Нечто похожее я испытывала, когда решила сесть на диету. Как только я приняла это решение, еда сразу же стала казаться мне единственной реальной вещью на земле, и любые мои действия – вождение машины, пробежка по кварталу, записи в дневнике – превратились в попытки отвлечься от единственного страстного желания. Лично для меня оказалось проще и действеннее не вести войну, а мирно предоставить еде и голоду какое-то место в моей жизни, чтобы не поглощать по дюжине пирожных за раз.

Точно так же и с моей семьей. Если я соглашаюсь отвести ей несколько страниц, она спокойно занимает место в Зале Славы Наваждений и уступает трибуну другим темам. Но если пытаться загнать ее под ковер, она начинает лезть из всех щелей в каждом стихотворении, так что даже фермерша из Айовы выглядит так, словно сейчас начнет печь блинчики.

Один бывший алкоголик рассказывал мне, что на вечеринках алкоголики всегда знают, где находится выпивка, сколько ее, сколько они уже выпили и где взять следующий стакан. Спиртное никогда меня особо не волновало, зато я обожаю шоколад. Узнав о поведении алкоголиков, я стала наблюдать за собой. На следующий день я зашла к другу. Его сосед готовил шоколадные кексы. Нам нужно было уходить в кино до того, как он достал кексы из духовки. И я осознала, что на протяжении всего фильма какая-то часть моих мыслей была постоянно занята кексами. Я не могла дождаться, когда же мы вернемся и попробуем их. После фильма мы встретили знакомых, которые предложили нам где-нибудь посидеть вместе и поболтать. И я увидела, что впадаю в панику: я хотела шоколадных кексов! Я быстро придумала повод поскорее вернуться домой к моему другу, прежде чем вечер оказался для меня потерян.

Нами управляют наши страсти. Ну, может быть, только мной. Но мне действительно кажется, что наваждения обладают большой силой. И вам нужно обуздать эту силу и использовать ее во благо. Я знаю, что большинство моих пишущих друзей помешаны на писательстве. Все в точности как с шоколадом: что бы мы ни делали, мы всегда думаем о том, что нам нужно писать. Это совсем не смешно. Жизнь художника нелегка. Вы свободны только тогда, когда творите. Но мне кажется, что писать или заниматься еще каким-то видом искусства все же лучше, чем напиваться или объедаться шоколадом. Я часто задумываюсь о том, почему писатели становятся алкоголиками: возможно, они так много пьют, потому что не пишут или им трудно писать. Они алкоголики не потому, что они писатели, а потому, что они – писатели, которые не пишут.

Писатель, который пишет, обретает свободу. Он выполняет свою функцию. Раньше я думала, что быть свободным означает делать все, что захочешь. Но на самом деле это означает знать, кто ты такой и что ты должен делать на этой земле, – и делать это. Не нужно сворачивать в сторону, считая, что уже хватит писать о своей еврейской семье, когда твоя роль состоит именно в этом: записать их историю, рассказать, кем они – первое поколение американских Голдбергов – были в Бруклине, на Лонг-Айленде, на Майами-Бич, прежде чем все это канет в Лету.

Роси Катагири говорит: «Бедные художники. Они так много страдают. Они заканчивают сотворение шедевра, но не испытывают удовлетворения. Они хотят продолжить и создать еще один». Да, это так, однако лучше продолжать и создавать следующий шедевр, если вы испытываете в этом потребность, чем начать пить и стать алкоголиком или лопать помадку фунтами и толстеть.

Так что, возможно, не все наваждения плохи. Быть одержимым миром во всем мире – это хорошо. Но тогда вы должны сохранять мир и в себе, а не просто думать об этом. Одержимость писательством – это тоже хорошо. Но тогда вы должны писать, а не скатываться в пьянство. Одержимость шоколадом – это плохо. Уж я-то знаю. Это вредно для здоровья и ничем не помогает миру – в отличие от миротворчества и писательства.

Каролин Форше, поэтесса, получившая премию Ламонт за свою книгу «Страна между нами» (The Country Between Us) о Сальвадоре, сказала: «Чтобы стать политическим писателем, надо дать другое направление своим внутренним страстям». Это имеет смысл. Не следует писать о политике, потому что вы считаете, что должны это делать: у вас получится нескладно и неубедительно. Начните по-настоящему интересоваться политикой, читать о ней, говорить о ней и не заботьтесь о том, как это связано с вашим писательским трудом. Когда политика станет для вас наваждением, вы естественным образом начнете писать о ней.

Подлинные детали

Это короткая, но очень важная глава: используйте в своих текстах подлинные детали. Жизнь очень богата, и если вы сможете зафиксировать реальные черты того, что было и есть, вам вряд ли понадобится что-то еще. Даже если вы перенесете в другой штат и другое время скошенные окна, крутящуюся рекламу «Рейнгольд», решетку для картошки-фри и высокие красные табуретки из «Аэро Таверн», где вы как-то напивались в Нью-Йорке, ваша история все равно сохранит убедительность и правдоподобность. «Ну нет, ведь тот бар был на Лонг-Айленде – я не могу перенести его в Нью-Джерси!..» Можете. К деталям следует относиться творчески. Ваше воображение сумеет поместить их куда угодно, главное – использовать то, что вы действительно знаете и видели. Это придаст вашим текстам достоверность и послужит прочным основанием, на котором вы сможете выстроить свою историю.

Конечно, то, что вы только что побывали в Новом Орлеане в августовскую жару и сидели в баре «Магнолия» на Сент-Чарльз-Авеню, высасывая жирный сок из голов лангустов, не значит, что вы сумеете заставить своего коренастого героя делать то же самое январским вечером в Кливленде. Это не сработает – если только вы не пишете в жанре сюрреализма, где все границы размываются.

Будьте восприимчивы к деталям вокруг вас, но не зацикливайтесь на них. «Так, хорошо. Я на свадьбе. Невеста одета в голубое. У жениха красная гвоздика в петлице. К столу подают рубленую печень». Расслабьтесь, наслаждайтесь праздником, пребывайте в текущем моменте с открытым сердцем. Вы естественным путем впитаете то, что вас окружает, и позже, сев за стол, сможете точно воспроизвести, как вы, танцуя с рыжеволосой матерью невесты, заметили мазок красной помады на ее переднем зубе, когда она улыбалась, и почувствовали запах ее духов, смешанных с испариной.

Сила подробностей

Я сижу в кофейне «Костас» в городе Оватонна, штат Миннесота. Напротив меня – моя подруга. Мы только что доели греческий салат и следующие полчаса пишем в своих тетрадях среди стаканов с водой, недопитой кока-колы и кофе с молоком. Кофейня оформлена в оранжевой гамме, рядом со стойкой выставлены шоколадные конфеты. На другой стороне улицы – здание банка, построенное по проекту Луиса Салливана, учителя Фрэнка Ллойда Райта. Внутри банка – большая настенная роспись с коровой и красивые витражи.

Наши жизни одновременно банальны и легендарны. Мы живем и умираем, стареем красиво или сморщиваемся в печеное яблоко. Мы просыпаемся по утрам, покупаем желтый сыр и надеемся, что нам хватит на него денег. Но в то же самое мгновение в груди у нас живут удивительные сердца, которые продолжают стучать, невзирая на все печали и зимы нашей жизни. Каждый из нас ценен, жизнь каждого важна и великолепна, и детали этой жизни достойны запечатления. Именно так должен думать писатель, именно с таким чувством мы должны садиться за стол с ручкой в руке. Мы были здесь; мы – люди; вот так мы жили. Пусть об этом узнают другие, пусть это останется в веках. Подробности важны. Иначе можно было бы сбросить на Землю бомбу – и это не имело бы никакого значения.

В Иерусалиме построен Яд ва-Шем – мемориал Холокоста. Там есть целая библиотека, где поименно перечислены шесть миллионов жертв. Однако там содержатся не только имена, но и сведения о том, где эти люди родились, где жили, – все, что было возможно узнать о них. Эти люди существовали, и они важны. В переводе с иврита Яд ва-Шем как раз и означает «память и имя». Во время Холокоста были уничтожены не безымянные людские массы, а человеческие существа.

В Вашингтоне есть Вьетнамский мемориал. Там приведены – полностью – имена пятидесяти тысяч американских солдат, погибших во Вьетнаме. Реальные люди c реальными именами были убиты – перестали существовать в этом мире. Среди них есть имя Дональда Миллера – мальчика, с которым мы дружили во втором классе; он рисовал танки, солдат и корабли на полях всех тетрадей по математике. Когда мы видим имена, мы лучше помним. Мы несем имя с собой через всю жизнь, мы откликаемся на него в классе, на вручении дипломов или когда кто-то шепчет его в ночи.

Это очень важно: называть имена – говорить о том, кто мы есть, произносить названия мест, где мы жили, записывать подробности нашей жизни. «В Альбукерке я жила на Угольной улице рядом с гаражом и носила покупки в бумажных пакетах из магазина на Главной Авеню. Рано весной сосед посадил свеклу, и я смотрела, как разрастаются ее красно-зеленые листья».

Мы жили; моменты нашей жизни очень важны. В этом состоит роль писателя: доносить детали, из которых складывается история людей и человечества, не забывать про оранжевые стены в оватоннской кофейне.

Запись подробностей своей жизней – наш ответ бомбам с их убийственным потенциалом, ответ слишком высоким скоростям и гонке за эффективностью. Писатель должен сказать «да» жизни – всему, что есть в ней: стаканам с водой, кофе с молоком, кетчупу на барной стойке. Наша задача как писателей – не в том, чтобы говорить: «Глупо жить в маленьком городе и питаться в кафе, когда можно готовить здоровые блюда дома». Наша задача – говорить священное «да» реальным вещам, реальной правде о том, кто мы такие, – несколько лишних фунтов веса, серая холодная улица за окном, рождественские украшения в витрине, еврейская писательница в оранжевом кафе с подругой-блондинкой, у которой чернокожие дети. Мы должны стать писателями, которые принимают вещи такими, какие они есть в нашей жизни, которые учатся любить подробности и идут вперед со словом «да» на губах, чтобы в мире было поменьше разных «нет», калечащих жизни и лишающих подробности продолжения.

Печем торт

Когда вы печете торт, у вас есть определенные ингредиенты: сахар, мука, масло, пищевая сода, яйца, молоко. Вы кладете их в миску и перемешиваете, но это еще не торт. Пока это только тесто. Его надо поставить в духовку и добавить жар, энергию, чтобы наконец получился торт – и этот торт совсем не похож на изначальные ингредиенты. Это напоминает, как родители в шестидесятых не могли признать, что хиппи – это их собственные дети. Молоко и яйца глядят на торт и говорят: «Это не наше». Не яйцо, не молоко, а дочь с докторской степенью у родителей-беженцев – чужая в собственном доме.

В каком-то смысле писательский процесс устроен так же. У вас есть все ингредиенты, детали вашей жизни, но просто перечислить их недостаточно. «Я родилась в Бруклине. У меня есть мать и отец. Я – женщина». Вы должны добавить к этому жар и энергию вашего сердца. Это не просто какой-то отец – это ваш отец. Живой человек, который курил сигары и лил слишком много кетчупа на стейк. Тот, кого вы любили и ненавидели. Недостаточно просто смешать ингредиенты в миске: в них нет жизни. Вы должны стать едины с этой любовью и ненавистью во всех их подробностях, они должны превратиться в продолжение вашего тела. Набоков сказал: «Ласкайте божественные подробности». Он не говорил: «Засуньте их куда-нибудь и хорошенько попинайте». Ласкайте их, относитесь к ним бережно. Заботливо обходитесь с тем, что вас окружает. Прильните всем телом к реке, о которой вы пишете, – чтобы, называя ее желтой, дурацкой или тихой, чувствовать это всем своим существом. Когда вы погружены в создание текста, ваше отдельное «я» должно раствориться. Роси Катагири говорит: «Когда вы выполняете дзадзен [сидячую медитацию], вы должны исчезнуть. Не Стив и не Барбара выполняют дзадзен. Это дзадзен выполняет дзадзен». То же самое должно происходить, когда вы пишете: это текст пишет себя. Вы исчезаете. Вы просто записываете мысли, текущие через вас.

Торт выпекается в духовке. Весь ее жар идет на его приготовление. Жар не отвлекается, думая: «О, лучше бы это был шоколадный торт, а не фруктовый». Когда вы пишете, вы не должны думать: «Меня не устраивает моя жизнь. Почему я не родился в Иллинойсе?!» Вы вообще не должны думать. Вы принимаете то, что есть, и переносите на бумагу его подлинность. Роси Катагири говорит: «Литература может рассказать вам, что такое жизнь, но не расскажет, как от нее избавиться».

Духовки бывают очень своенравными – иногда приходится учиться, как прибавить жар. Хороший способ усилить давление, разогреть мысли и пробиться через внутреннего цензора – установить временные рамки. Кроме того, жар усиливается, когда ваша рука ни на секунду не прекращает движение; в итоге из смеси повседневных подробностей может получиться прекрасный торт. Если вы поймаете себя на том, что в процессе написания текста слишком часто смотрите на часы, поставьте перед собой задачу писать, пока не испишете три (четыре, пять) страницы с обеих сторон, или пока торт не будет готов – сколько бы времени это ни заняло. Включая духовку, вы никогда не знаете, получится ваш торт дьявольским или божественным. Никаких гарантий нет, так что не стоит и волноваться. Все равно и то и другое вкусно.

Есть люди, которые пытаются приготовить торт из одного жара, без продуктов. Жар создает тепло, уютную атмосферу, но конечным результатом никого не накормишь. Таковы обычно абстрактные тексты: мы чувствуем, что в них много энергии, но откусить нечего. Прибегая к деталям, вы постепенно учитесь все лучше и лучше передавать свой восторг или печаль. Так что, суетясь в упоении у жаркой плиты, не забудьте поставить туда форму с тестом, чтобы другие люди точно узнали, каковы ваши чувства на вкус, и тоже смогли ими насладиться. «О, это бисквит, шоколадный кекс, лимонное суфле!..» Вот каковы мои чувства. А вовсе не: «О, это было круто, это было очень круто!» Ну да, круто – но чем именно? Дайте читателю почувствовать вкус. Иначе говоря – используйте детали. Они – основа текста.

Используя их, вы не только печете торты и топчетесь у плиты – вы обращаетесь к миру. Это глубоко политический акт, потому что вы не просто греетесь в жарких волнах собственных эмоций – вы предлагаете голодным немного вкусного хлеба.

Прожить жизнь дважды

Писатели проживают жизнь дважды. Они ведут обычную жизнь – так же торопливо, как все прочие, делают покупки в гастрономе, переходят улицы, одеваются по утрам на работу. Но кроме этого они тренируют в себе другую часть, которая проживает все по второму разу. Она садится, заново просматривает и перелистывает жизнь, приглядывается к ее ткани и деталям.

Когда начинается ливень, все бегут по улице, прикрываясь зонтами, плащами и газетами и торопясь укрыться дома или еще где-нибудь. Писатель же возвращается под дождь с тетрадью и ручкой в руках. Он смотрит, как собираются на дороге лужи, как хлещут по ним водяные струи. Вы можете подумать, что писательская практика – какое-то идиотское занятие: только идиот полезет под дождь, чтобы смотреть на лужи. Умный человек спрячется под крышу, чтобы не простыть, а если простуда все же нагрянет, у него имеется медицинская страховка. Лишь идиотам лужи важнее собственного здоровья, безопасности и своевременного прихода на работу…

Наконец, писателю интереснее снова прожить жизнь в своих текстах, нежели заработать денег. Разумеется, писатели тоже любят деньги – любой художник, вопреки распространенному убеждению, не прочь хорошо покушать. Просто деньги не являются для него движущей силой. Я чувствую себя очень богатой, когда у меня есть время, чтобы писать, и очень бедной, когда мне регулярно присылают чеки, но у меня нет времени заниматься своей истинной работой. Задумайтесь: работодатели платят вам деньги за ваше время. Это основная ценность, которой владеет каждый человек. Мы обмениваем время своей жизни на деньги. Писатели задерживаются на первой части этой формулы обмена – своем времени – и чувствуют его ценность еще до того, как получают за него деньги. Они держатся за него и не горят особым желанием его продавать. Это все равно что получить в наследство фамильную землю. Она всегда была у вашей семьи, ваши предки издавна владели ею – и тут приходит кто-то и хочет ее купить. Умный писатель никогда не продаст слишком большую ее часть. Он знает, что на вырученные деньги сможет купить себе вторую машину, но зато лишится места, где можно посидеть в тишине, места, о котором можно мечтать.

Поэтому, когда вы начинаете писать, полезно быть немножко идиотом. Внутри вас есть эта неторопливая личность, которой нужно время; она не дает вам распродать его целиком. Этой личности нужно свое место, и она будет заставлять вас выходить под дождь и смотреть на лужи – обычно без головного убора, чтобы капли ощущались разгоряченной кожей.

У писателей хорошие фигуры

Люди не понимают, что писательство – это не только умственная, но и физическая деятельность. Чтобы писать, нужно видеть, чувствовать вкусы и запахи, ощущать и приводить в движение все, что есть вокруг вас. Правило писательской практики, гласящее, что «ваша рука не должна останавливаться», – это способ физически преодолеть умственное сопротивление и прорваться сквозь пелену убеждения, что писательство – это только идеи и мышление. Вы физически связаны с вашей ручкой, а через вашу кисть и всю руку на бумагу ложится запись ваших ощущений. Тело и разум нераздельны, поэтому через умственные препятствия к писательству можно пробиться с помощью физического акта написания текста – точно так же, как каратист может разбить доску рукой, если поверит, что дерево ее не остановит.

Один из моих учеников после занятия пораженно сказал: «А, я понял! Писательство – это визуальное искусство!» Да, а еще кинестетическое, приземленно-телесное. Я как-то сказала четвероклассникам, что моя рука писателя могла бы свалить наземь Мухаммеда Али. Они поверили мне, потому что знали, что это правда. Шестиклассники старше, и в них уже куда больше скепсиса. Мне пришлось доказывать слова делом, пробив кулаком шкафчик.

Когда я наблюдаю, как человек пишет, я по одной лишь его позе могу сказать, совершил он прорыв или нет. Если да, то его зубы стучат так, будто больше не держатся в деснах, сердце колотится или ноет, он глубоко дышит. Его почерк становится более размашистым и крупным, а тело расслаблено так, что он способен преодолеть еще очень долгий путь. Вот почему я говорю, что у писателей – неважно, толстые они или худые, мускулистые или пухлые, – у всех хорошие фигуры. Они все время тренируются. Не забывайте об этом. Они всегда в тонусе, всегда настроены на ритм холмов и дорог, всегда готовы к многим часам работы и километрам текста на бумаге. Они изящно перемещаются между мирами.

Великие писатели в первую очередь передают нам не свои слова, а свое дыхание в момент творческого озарения. Если вы прочтете вслух великие стихи – например, «Жаворонка» Перси Биши Шелли, – придерживаясь ритма, заложенного автором, соблюдая расставленные им акценты и паузы, вы начнете дышать в унисон с автором, проникаясь вдохновением того момента, в который были созданы эти стихи. Это дыхание обладает такой мощью, что полтора века спустя способно пробудиться в нашей груди. Следуя ему, вы испытываете невероятный подъем. Поэтому возьмите себе на заметку: если вы хотите настоящего кайфа, не нужно пить виски – лучше почитайте вслух Шекспира, Теннисона, Китса, Неруду, Хопкинса, Миллея, Уитмена – и позвольте своему телу запеть.

Как слушать

Когда мне было шесть лет, я как-то села за фортепиано своей кузины в Бруклине и стала притворяться, что играю песню, напевая: «В сумерках, любовь моя…» Моя кузина, которая была на девять лет старше меня, обрушилась рядом со мной на табурет и закричала: «Тетя Сильвия, у Натали нет слуха! Она не способна петь!» С того момента я никогда больше не пела и очень редко слушала музыку. Когда по радио передавали записи бродвейских мюзиклов, я запоминала лишь слова – но никогда не пыталась повторить мелодию. Став старше, я иногда играла с друзьями в «Угадай мелодию». Стоило мне что-нибудь промычать, как все начинали хохотать, будучи не в состоянии поверить, что мое мычание – это «Моложе, чем весна» из «Юга Тихого океана». Так я могла по крайней мере привлечь к себе внимание, хотя в глубине своей юной души мечтала быть Джипси Розой Ли. Ведь я же знала слова всех песен! Но в общем и целом мир музыки оставался для меня недоступным. У меня не было слуха. Это был физический недостаток – как отсутствие ноги или пальца.

Несколько лет назад я пришла на урок к суфийскому учителю пения, и он сказал мне, что отсутствие музыкального слуха – это миф. «Пение – это на 90 процентов слушание. Вам просто надо научиться слушать». Если вы слушаете правильно, всем телом, то оно наполняется музыкой до краев – и стоит вам открыть рот, как она автоматически начинает литься из вас. Несколько недель спустя я впервые в жизни спела в унисон с подругой – и на меня снизошло озарение. Мой собственный голос пропал, и наши два голоса слились воедино.

Писательство – это тоже на 90 процентов слушание. Вы должны настолько глубоко вслушиваться в окружающий вас космос, чтобы наполнить им себя, а когда вы начнете писать, он прольется из вас на бумагу. Если вы сумеете ухватить эту окружающую реальность, вашему тексту больше ничего не понадобится. Вы должны слушать не только человека, сидящего за столом напротив вас, но одновременно с этим воздух, стул, дверь. Выйти за дверь. Впитать в себя звуки времени года, звуки красок и оттенков всего, что вы видите из окна. Прислушиваться к прошлому, будущему и настоящему того места, где вы находитесь. Слушать собственное тело – не просто ушами, но руками, лицом, затылком.

Слушание – это восприятие, впитывание. Чем более чутко вы способны слушать, тем лучше будете писать. Вы принимаете все вокруг как есть, не судя и не оценивая, и днем позже сможете написать правду о том, что вас окружало. Джек Керуак в своем перечне писательских правил сказал: «Будьте покорны всему, открывайтесь и слушайте». А еще он сказал: «У нас нет времени на поэзию – только на жизнь, как она есть». Если вы сумеете описывать все как есть, вам не нужна будет никакая иная поэзия.

Ребе Залман Шахтер однажды рассказал группе людей в Lama Foundation, что, когда он учился в раввинской школе, ученикам не разрешалось делать записи. Они должны были просто слушать – предполагалось, что, прослушав лекцию, они запоминали ее содержание. Идея была в том, что мы способны запомнить все. Мы сами выбираем отбрасывать многое и обучаем этому свой разум.

Я часто прошу учеников «вспомнить» то, что было перед этим прочитано или прослушано на занятии: «Как можно ближе к тексту повторите что-то, что произвело на вас наибольшее впечатление. Не отстраняйтесь, сказав: "Мне понравилось, как она рассказывала о ферме". Точно воспроизведите подробности: "Стоя посреди поля, я чувствовала себя более одинокой, чем ворона"». Такое глубокое, безоценочное вслушивание не только помогает быть более открытым и восприимчивым, но пробуждает в вас собственные истории и образы. Слушая мир вокруг в подобном ключе, вы становитесь ясным зеркалом, отражающим реальность – вашу и ту, что вокруг вас.

В общем, если вы хотите стать хорошим писателем, вам потребуются три вещи: много читать, внимательно и глубоко слушать и много писать. А вот думать слишком много не стоит. Просто войдите в гущу слов, звуков, разноцветных ощущений – и не мешайте ручке двигаться по бумаге.

Если вы читаете хорошие книги, то и из-под вашего пера будут выходить хорошие книги. Ну, возможно, это все не настолько просто, однако если вы хотите чему-то научиться, обращайтесь к первоисточнику. Басё, великий мастер хокку XVII века, сказал: «Если хотите узнать, что такое дерево, идите к дереву». Если вы хотите познать поэзию, читайте ее, слушайте ее. Дайте ее узорам и формам запечатлеться в вас. Не отстраняйтесь – не подвергайте стихи логическому анализу. Войдите в море поэзии всем телом. Знаменитый учитель дзен Доген сказал: «Блуждая в тумане, вы промокнете». Поэтому просто слушайте, читайте и пишите. Постепенно, шаг за шагом вы приблизитесь к тому, что должны сказать, и сумеете выразить это своим неповторимым голосом.

Наберитесь терпения и ни о чем не волнуйтесь. Просто пойте и пишите в такт мелодии.

Не ведите муху под венец

Вслушиваясь в текст, наблюдайте. Вы заметите, что кое-где ваши мысли отлучаются побродить. Иногда мы описываем это словами вроде: «Не знаю, для меня это, видимо, слишком заумно», – или: «Тут столько описаний, что я не могу за ними уследить». Проблема часто кроется не в читателе, а в самом тексте.

В этих местах писатель изменяет самому себе, увлекается игрой собственного разума и забывает, куда вел повествование.

Например, он описывает сцену в ресторане – но тут все его внимание занимает муха, ползающая по салфетке, и он начинает в мельчайших подробностях описывать ее спинку, ее мечты, ее раннее детство, ее технику пролета сквозь жалюзи. Однако как раз перед этим к столику подошел официант, и читатель или слушатель теряется, потому что ждал, что сейчас будут подавать еду. Кроме того, писатель может недостаточно четко показывать читателю направление, в котором на самом деле разворачивается повествование, или слишком опосредованно подавать материал. Из-за этого в тексте появляются туманности – размытые и невнятные места, где внимание читателя рассеивается и где возникает щель, в которую норовит улизнуть его разум.

Задача литературы – пробудить читателя, дать ему живость восприятия, повернуть лицом к настоящему моменту. Если писатель отвлекается, то будет отвлекаться и читатель. Муха на столе может быть частью общего описания ресторана, и подробный рассказ о бутерброде, по которому она ползает, будет вполне уместен – но нужно чувствовать границу между точностью и потаканием своим прихотям. Не переступайте ее – будьте точны, помните о своей цели и придерживайтесь ее. Если ход ваших мыслей и ваш текст уходят в сторону, аккуратно верните их на выбранный маршрут. Когда мы пишем, перед нами открывается множество дорог. Держитесь намеченного курса и не забредайте слишком далеко в сторону. Не уходите в себя: поглощенность собой в конечном итоге приводит к тому, что ваш текст становится мутным и расплывчатым. Мы можем узнать все о мухе, но между тем забыть, где находимся: ресторан, дождь за окном, подруга напротив за столиком… Муха важна, но она должна знать свое место. Не нужно ее игнорировать, но не нужно и зацикливаться на ней. В предисловии к «Рассказам американских евреев» (Jewish American Stories) Ирвинг Хоу пишет о том, что самое лучшее искусство – то, которое останавливается на грани сентиментальности. Признайте муху, даже полюбите ее, если хотите, – но не ведите ее под венец.

Не пишите ради любви

Лет пять назад мою подругу ограбили на Нижнем Ист-Сайде Манхэттена. Потом она рассказывала мне, что, когда на нее напали, она вскинула руки и закричала: «Не убивайте меня, я писатель!» «Как странно, – подумала я в тот момент. – Почему она решила, что это ее спасет?»

Писатели часто запутываются. Они думают, что их работа служит оправданием их жизни. Мы забываем, что жизнь дается нам без всяких условий и что жизнь и писательство – это совершенно разные вещи. Мы часто используем писательство как способ привлечь внимание и получить признание и любовь. «Посмотрите, что я написал. Вот какой я хороший человек!» Но мы уже хорошие люди – еще до того, как напишем хоть слово.

Несколько лет назад после каждого публичного чтения своих текстов я чувствовала себя ужасно одиноко – независимо от того, как приняла меня аудитория. Я винила в этом свою работу, но проблема крылась не там. Я переживала развод, у меня была очень низкая самооценка – в поддержке нуждалась я, а не мои стихи. Я перепутала одно с другим. Я забыла, что я – это не мои стихи. Стихи были здоровы, я – нет. Это мне были нужны забота и внимание. С тех пор я всегда звала с собой на публичные выступления кого-нибудь из друзей, чтобы он был моим «спутником». Я просила его, чтобы, как только я закончу читать, он поднялся на сцену, обнял меня и сказал, какая я замечательная и как прекрасно выглядела. «Даже если это будет полный провал, все равно скажи мне, что я была великолепна». Неделю спустя я смогу пристально взглянуть на свое выступление. Сейчас – скажи, что я действительно великолепна.

Мы, писатели, всегда ищем поддержки. Но мы не замечаем, что она и так есть у нас в любой момент: наши ноги стоят на земле, а наши легкие заполняются воздухом с каждым вдохом. Когда нам нужна поддержка, начинать нужно с этого. В окно льется солнечный свет и проникает утренняя тишина. Начните с этого. Затем взгляните на лицо подруги и почувствуйте, как это здорово, когда она говорит вам: «Я обожаю твою работу». Поверьте ей, как верите полу, который поддерживает вас, или стулу, который дает вам опору.

Одна моя ученица прислала мне два своих коротких рассказа, а неделей позже у нас состоялся часовой разговор. Я не работала с ней уже полтора года и была впечатлена ее прогрессом. «Эти рассказы обладают законченностью, они трогательные и очень красивые», – сказала я ей. Минут через двадцать нашего разговора я стала замечать, что она раздражается. «Думаю, вы меня перехваливаете». Вот что она имела в виду: «Вы не сделали свое дело. Вы не стали разносить мою работу в пух и прах. Я здесь не для того, чтобы выслушивать комплименты. Вряд ли мои рассказы так уж хороши. Не надо преувеличивать!» Я ответила: «Послушай, ты должна мне поверить. Это на самом деле превосходная работа, готовая для публикации». Я предложила ей послать рассказы издателям. Не прошло и месяца, как один из них был принят очень приличным журналом. Ей не просто заплатили деньги, но сказали: «Мы недавно приняли решение больше не публиковать короткие рассказы, но этот был настолько хорош, что мы передумали».

Мы жаждем искренней поддержки и одобрения. Но когда мы получаем их, то не желаем в это верить, зато охотно хватаемся за критику, которая подкрепляет нашу глубинную уверенность в том, что, по правде говоря, мы не так уж хороши и вообще не можем считаться настоящими писателями. Мой бывший муж часто говорил мне: «Ты ужасно выглядишь. Так вот, теперь, когда я привлек твое внимание…» Он утверждал, что я никогда не обращаю внимания на его комплименты, но стоит ему сказать что-то неприятное – и я тут же обращаюсь в слух.

Ученики говорят мне: «Вы же учитель. Вы должны говорить что-то позитивное». Друзья говорят: «Ну, ты же моя подруга. Значит, ты и так меня любишь». Стойте! В буквальном смысле слова: остановитесь, когда кто-то говорит вам приятные вещи. Даже если для вас это болезненно и вы к этому не привыкли, просто продолжайте дышать и слушать. Впустите эти слова в себя, ощутите, насколько это хорошо. Научитесь принимать позитивную, искреннюю поддержку, не отказывайтесь от нее.

О чем вы мечтаете в глубине души?

Я спросила у своей воскресной вечерней группы (многие в ней к тому моменту учились у меня уже три года): «Куда вы хотите попасть с помощью своих текстов? В вашем распоряжении теперь есть мощный творческий голос, вы умеете отделять творца от внутреннего редактора. Так что вы хотели бы с этим сделать?»

Приходит время, когда вы должны придать форму и направление той энергии, которой овладели. Я спросила своих учеников: «О чем вы мечтаете в глубине души?» – и попросила их писать об этом в течение пяти минут. Многие из нас пребывают в неведении о своих сокровенных желаниях, не различают и избегают их. Когда в течение пяти или десяти минут мы пишем о своих желаниях, клубящихся в безднах разума, нередко за пределами нашего восприятия, мы вынуждены позволить им проступить на поверхности. У нас появляется возможность не раздумывая записать те мечты, которые существуют на периферии внимания.

Перечитайте написанное. Начните принимать ваши мечты и желания всерьез. Если вы в растерянности и искренне не знаете, что хотели бы сделать, – начните с общего направления, с того, чем и кем вы хотите казаться.

Когда год назад я была в Израиле, я бродила по улицам Иерусалима и размышляла, какие иные формы мне стоит попробовать в своем творчестве. Я заканчивала свою вторую книгу стихов, «Вершина легких» (Top Of My Lungs), и понимала, что мне нужно что-то иное. В Городах-близнецах[1] многие поэты в свое время начали писать романы. Всех вдохновил успех романа «Обычные люди» (Ordinary People) – первого романа Джудит Гест, которая живет в Эдине (штат Миннесота). Я снова и снова спрашивала себя: «Натали, ты хочешь написать роман?» И однозначно отвечала: «Нет!» В этом было что-то уютное – знать, чего я твердо не хочу, но я все равно была встревожена. Меня преследовало видение собственного конца – как я лежу в канаве на последнем издыхании, зажав в руке свои последние стихи, и умоляю хоть кого-нибудь прочитать их.

В журнале New Yorker была опубликована прекрасная карикатура, на которой перед пассажирами самолета стоит человек с ружьем и блокнотом в руках, говоря: «Сидите смирно – и никто не пострадает. Я просто хочу прочитать вам кое-какие мои стихи». Что ж, американцы никогда особо не увлекались поэзией.

Написать эту книгу мне предложил друг, который сейчас работает над мистическим романом. Я начала ее пять лет назад. Тогда для этого было не самое подходящее время, но наши мечты, как и наваждения, время от времени вновь всплывают на поверхность. Мы должны обращать на них внимание и что-то предпринимать – так мы можем проникнуть в глубины собственной жизни; в противном случае мы обречены вечно дрейфовать в океане своих желаний, так ничего и не сделав с ними.

Научившись доверять собственному голосу и позволив дремлющей в вас творческой энергии вырваться наружу, вы сможете направить их на создание рассказов, романов и стихов, на пересмотр своих произведений и так далее. Теперь у вас есть основной инструмент исполнения ваших писательских желаний. Но будьте начеку: такая практика вскроет и другие желания, прячущиеся в глубине вашей души, – отправиться в Тибет, стать первой женщиной – президентом США, построить студию с солнечными батареями в Нью-Мексико… Они лягут на белый лист бумаги черными буквами – и уклониться от них будет очень сложно.

Синтаксис

Попробуйте выполнить следующее упражнение. Возьмите какой-нибудь из самых скучных своих текстов, выберите из него три-четыре строки или предложения подряд и выпишите их на чистый лист бумаги.

Я не могу писать, потому что я – кубик льда, во рту у меня пересохло, сказать мне нечего, и я бы лучше съела мороженого.

Вот так. Теперь взгляните на слова как на деревянные кубики – все одинакового размера и цвета. Пусть существительные и глаголы значат не больше, чем предлоги и частицы. Все слова равны. Возьмите все эти кубики и перемешивайте, переставляйте их в произвольном порядке, с тем чтобы заполнить примерно треть страницы. Не пытайтесь сложить что-то осмысленное. Ваш разум будет пытаться соорудить какую-то логичную конструкцию – сдерживайте его порывы, расслабьтесь и бездумно записывайте слова на бумагу. Чтобы заполнить треть страницы, их придется повторять.

Писать я рту лучше мороженое сказать съела льда и нечего пересохло я у писать лучше сказать и меня что кубик потому мне я пересохло писать и рту мороженого я лучше пересохло кубик я бы писать я и нечего сказать могу не потому нечего лучше я пересохло и сказать мороженого у льда лучше меня кубик нечего сказать.

Теперь, если хотите, расставьте несколько запятых, вставьте знак вопроса, может быть, восклицательный знак, двоеточие или точку с запятой. Проделайте это, не задумываясь, не стараясь придать тексту смысл – просто развлечения ради.

Писать я рту лучше мороженое. Сказать съела льда и нечего пересохло! Я у писать лучше сказать и; меня что кубик потому мне. Я пересохло писать и рту мороженого. Я лучше. Пересохло кубик я бы писать я и нечего сказать могу. Не потому нечего лучше; я пересохло и сказать мороженого у льда. Лучше меня кубик нечего сказать?

Теперь прочтите вслух то, что получилось, как будто оно в самом деле что-то значит. Вы должны читать этот «дурацкий текст» с модуляциями голоса и выражением. Попробуйте прочесть его раздраженно, возбужденно, печально, плаксиво, с вызовом, требовательно, чтобы вжиться в него.

Зачем это нужно? Наш язык обычно заперт в границах синтаксиса. В предложении есть субъект (подлежащее), действующий (сказуемое) на объект (дополнение). «Я вижу собаку» – в такой структуре предложения «я» оказывается центром вселенной. Мы забываем о том, что, когда «я» видит «собаку», «собака» в то же самое время видит меня. Любопытно, что согласно синтаксическим правилам японского языка эта фраза выглядела бы так: «Я собаку видящий». Это больше похоже на взаимодействие, обмен действиями, чем на воздействие субъекта на объект.

Мы думаем фразами, и то, как мы видим, напрямую связано с тем, как мы мыслим. Если мы думаем структурами «подлежащее/сказуемое/дополнение», то именно так и выстраиваем мир вокруг себя. Разрушая этот синтаксис, мы высвобождаем энергию и получаем возможность увидеть мир свежим взглядом, под другим углом зрения. Мы перестаем быть шовинистами, венцом творения. На Земле значение имеет не только человек, но и другие создания: муравьи возводят собственные города, у собак есть своя жизнь, кошки постоянно ищут, где бы вздремнуть, растения дышат, а жизнь деревьев длится намного дольше человеческого века. Да, мы можем составить предложение, где подлежащим будет собака, кошка или муха: «Собака видит кошку», – но структура нашего языка все равно эгоцентрична. Богом быть трудно. Мы вовсе не управляем миром. Это всего-навсего иллюзия, подкрепленная другой иллюзией – синтаксической структурой нашей речи.

Роси Катагири часто говорил: «Относитесь с добром и заботой ко всем чувствующим существам». Как-то я спросила его: «А что такое чувствующие существа? Те, у которых есть чувства?» Он ответил, что мы должны быть добры даже к стулу, воздуху, бумаге и улице. Вот каким широким и принимающим должен стать наш разум. Когда Будда достиг просветления под деревом Бодхи, он сказал: «Теперь я просветлен со всеми остальными существами». Он не сказал: «Я просветлен, а вы – нет!» или «Я узрел просветление» – так, как будто отделен от него.

Это не значит, что отныне и навеки вы должны неподвижно сидеть на одном месте, чтобы не дай бог не обидеть ковер под ногами или не толкнуть нечаянно стакан. Это не значит, что вы не должны больше пользоваться синтаксической структурой языка, раз уж она неверна. Просто теперь, когда вы вернетесь к обычным предложениям после этого упражнения, внутри вас останется трещина, разлом – место, где сквозит ветер свободы. Пусть фраза «я ем артишок» звучит разумно, пусть, услышав ее, люди решат, что вы в здравом уме – но вы-то теперь знаете, что за пределами этой синтаксической конструкции артишок тоже будет есть вас, и вы изменитесь навсегда, особенно если окунете его в чесночный соус и позволите листу артишока попробовать ваш язык на вкус! Чем лучше вы будете осознавать синтаксис, внутри которого вы движетесь, видите и пишете, тем большую власть над ним обретете и тем дальше сможете выходить за его пределы, когда потребуется. Разрушая синтаксис, мы зачастую подбираемся ближе к истинной природе того, что нам на самом деле нужно сказать.

Я хочу познакомить вас с некоторыми стихотворениями из книги «Кричи, аплодируй» (Shout, Applaud). Это сборник произведений, написанных обитательницами Норхейвена – приюта для умственно отсталых женщин{5}. Этим женщинам никогда не вбивали в голову правила синтаксиса, так что их стихи служат прекрасным примером того, что можно создать за его пределами. К тому же у них есть еще одна особенность, которая придает им особую свежесть: они до краев наполнены удивлением – ведь ваш вчерашний завтрак вовсе не означает, что сегодня нельзя удивиться вареному яйцу!

Дайте мне белое

Мэрион Пински

Я люблю белое

чтобы писать

чтобы писать мое имя

Дайте, пожалуйста, Мэрион

Пински белое.

Я белым люблю,

чтобы писать мое имя могла.

Я знаю, как написать его

точно.

Я хочу белое, чтобы писать

мое имя им.

Я люблю имя писать мое.

Мне нужно белое, сейчас.

Я вежливо попросила.

Я люблю белое, я.

Чтобы писать, писать

мое имя, да.

Я сама, сама зарабатываю деньги.

Стараюсь.

Кленовый лист

Бетти Фримен

В моем сне то, что делает дама,

чтобы быть молодой

и пойти на прекрасный красный

рождественский бал.

Ее платье прекрасно, как лебедь.

Лебедь плывет с тонкими белыми перьями,

когда его мягкая белая голова

плывет понизу, чтобы стать, как снег, снова.

И я хотела быть такой женщиной,

быть с длинным крылом.

Камень и я

Беверли Опс

На столе лежит камень моем.

На камне лежит воды стакан.

Вода чернится от грязи.

Грязь сухая и пыльная.

Мне предложили капусты.

Капуста была очень рада.

Ей нравится камень,

потому что он не движется.

Все

Ширли Нильсон

На мне наделось синее

пальто. Это была капуста с сосисками.

Большие вареные сосиски,

запах был капустный

ах, какой вкусный

запах капусты в нелетнем шуме был

текущей водой где-то на кухне.

Нервно потягивая вино

Несколько лет назад в Университете Миннесоты выступал Рассел Эдсон. Он рассказал, что садится за машинку и пишет за раз примерно десяток коротких отрывков. Позже он их перечитывает. Бывает, что среди этого десятка какой-то один оказывается удачным – тогда Рассел сохраняет его. Он сказал, что если ему в голову приходит хорошая первая строчка, то обычно удается и продолжение. Вот несколько таких первых строчек{6}:

«Человеку хотелось, чтобы его полюбил самолет».

«Крыса жаждала засунуть свой хвост в вагину старухи…»

«Если бы ученый вывел голубей размером с лошадь…»

«Любимую утку сварили по ошибке».

«Взявшись за эклер, человек услышал, как его мать что-то разбила – и понял, что это, похоже, был отец».

«Мать с отцом обнаружили, что их дети – подделка».

«Дряхлые однояйцевые близнецы жили по очереди».

А вот два завершенных отрывка:

Обжарка

Обжаривая на сковороде свою шляпу, мужчина размышлял о том, как его мать в прежние времена жарила отцовскую шляпу, а до этого – бабушка жарила дедушкину.

Немного чеснока и вина – и шляпа совсем утрачивает шляпный привкус, становясь похожей по вкусу на нижнее белье…

И, обжаривая свою шляпу, он думал о том, как его мать жарила шляпу отца, а его бабушка – шляпу дедушки, и мечтал жениться, чтобы было кому жарить его шляпу; обжарка – такое одинокое занятие…

Искренне соболезнуя

Унитаз, словно белая улитка, вполз в гостиную, требуя любви.

Это невозможно, и мы приносим свои искренние соболезнования.

В книге сердца нет места для упоминаний о сантехнике.

И хотя мы много раз делили с тобой интимные моменты, ты напоминаешь о неприятном – о том, к чему нам не хочется возвращаться…

Унитаз выполз из гостиной, словно белая улитка, преисполнившись печали…

После выступления, как обычно, был фуршет с вином и сыром в большом и уродливом учебном помещении. Я хорошо помню, как Рассел Эдсон в костюме одиноко сидел в дальнем конце класса. Все студенты, преподаватели и поэты столпились вокруг крекеров и тоненьких оранжевых кусочков сыра в противоположном углу, нервно потягивая вино и обсуждая его работы. Лишь несколько человек подошли к автору. Да, пока он читал, мы смеялись – но он обнажил правду о каждом из нас, разоблачил нас, и потому нам было неуютно рядом с ним.

Попробуйте сесть за клавиатуру и, не позволяя себе уходить в размышления, начните писать отрывки в духе Рассела Эдсона. Для это нужно расслабиться и позволить вязу с вашего двора выдернуть корни из земли и отправиться в Айову. Старайтесь, чтобы получались добротные, крепкие первые фразы. Можете позаимствовать первую половину фразы из газетной статьи, закончив ее ингредиентом из поваренной книги. Играйте с текстом. Ныряйте в глубины абсурда и пишите. Используйте любые возможности. Если не бояться неудачи, все получится.

Не рассказывайте – покажите

Есть старое писательское правило: «Не рассказывайте – покажите». Но что это значит на самом деле? Это значит: не рассказывайте нам о гневе (или о любом другом серьезном слове – например, честности, истине, ненависти, любви, сожалениях, жизни, справедливости и так далее); покажите нам, что заставляет вас сердиться. Мы прочтем это и тоже рассердимся. Не надо объяснять читателям, что они должны чувствовать. Покажите им ситуацию – и это чувство само пробудится в их сердцах.

Писательство – это не психология. Мы не говорим «о» чувствах. Вместо этого писатель чувствует сам и посредством слов вызывает те же чувства у читателя. Он берет читателя за руку и ведет его через долину печали и радости, даже не упоминая этих слов.

Присутствуя при рождении ребенка, вы можете обнаружить, что плачете или поете. Опишите то, что вы видите: лицо матери, прилив энергии, когда ребенок наконец после трудных попыток выходит в этот мир, мужа, который дышит в такт со своей женой и прикладывает мокрое полотенце к ее лбу… Читатель все поймет – и для этого вам не нужно обсуждать с ним природу жизни.

Когда вы пишете, сохраняйте непосредственную связь с ощущениями и с тем, о чем вы пишете. Если ваш текст проистекает из первичных мыслей – из того, как ваш разум впервые воспринимает что-то, прежде чем вторые и третьи мысли возьмут верх и начнут комментировать, критиковать и оценивать, – вам не о чем беспокоиться. Первичные мысли – это отражение ваших переживаний в незамутненной глади разума, настолько близкое к реальности, насколько вообще можно подобраться с помощью слов к закату, рождению, заколке для волос, крокусу. Мы не можем постоянно пребывать среди первичных мыслей, но знать о них полезно. Они легко могут научить нас отступать от привычной колеи и пользоваться словами как зеркалом, чтобы отразить картины окружающего нас мира.

Как только я натыкаюсь в чьем-то тексте на слово «о», в моем мозгу автоматически включается сигнал тревоги. «Это история о жизни». Пропустите эту строчку и переходите сразу к самой жизни. Разумеется, когда мы тренируемся в своих тетрадях, мы можем начать с общей фразы: «Я хочу написать о своей бабушке» или «Это рассказ о достижении успеха». Все в порядке – не корите себя за это, не впадайте в критицизм и не выпускайте создателя и редактора в одну песочницу. Просто запишите эту фразу, мысленно отметьте ее и переходите на более глубокий уровень – погружайтесь в историю и берите нас с собой.

Иногда общие утверждения бывают очень к месту. Просто позаботьтесь о том, чтобы за каждым из них стояла конкретная картина. Даже если вы пишете эссе, ваш текст благодаря этому станет гораздо более живым. О, если бы только Кант или Декарт придерживались этого правила! «Я мыслю, следовательно, существую» – я мыслю о жвачке, лошадиных бегах, барбекю или бирже; следовательно, я существую в Америке XX века. Ну же, возьмите «Пролегомены ко всякой будущей метафизике» Канта и покажите то, о чем он говорит! Все мы станем от этого гораздо счастливее.

Несколько лет назад я записала одну историю, которую мне рассказали. Мои друзья сказали, что получилось скучно. Я не могла понять их реакции: мне эта история так нравилась! Теперь я понимаю, что на самом деле написала «об» этой истории – из вторых рук. Я не вошла в нее и не подружилась с ней. Я была вовне сама – следовательно, не могла погрузить туда никого другого. Это не значит, что вы не можете писать о чем-то, чего не пережили сами; главное – вдохнуть жизнь в любую историю. В противном случае получится тень тени, где вас не будет.

Будьте конкретны

Будьте конкретны. Не говорите: «фрукт». Расскажите, что это за фрукт: «Это гранат». Не лишайте вещей благородства их имен. Когда вы общаетесь с людьми, фраза: «Девушка, встаньте в очередь!» – прозвучит грубо. У «девушки» есть имя. (На самом деле, если ей хотя бы двадцать лет, она уже женщина, а вовсе не «девушка».) У вещей тоже есть имена. Гораздо лучше сказать «герань на подоконнике», чем просто «цветок на подоконнике». Одно-единственное слово «герань» делает образ гораздо более конкретным. Оно гораздо глубже погружает нас в бытие этого цветка. Перед нашим мысленным взором сразу же возникает отчетливая картина: красные лепестки и зеленые округлые листья, тянущиеся к солнечному свету.

Лет десять назад я решила, что мне нужно выучить названия растений, которые я вижу вокруг. Я купила книгу о них и отправилась бродить по зеленым улицам Боулдера, разглядывая листья, кору и семена и пытаясь соотнести их с описаниями и названиями в книге. Клен, вяз, дуб, робиния. Я не раз пыталась схитрить и спрашивала людей, работающих в своем дворе, как называются растущие там цветы и деревья. Поразительно, как редко люди знают имена живых существ, населяющих клочок земли рядом с их домом.

Когда нам известно чье-то имя, мы находимся в более тесном контакте с реальностью. Это снимает пелену с нашего сознания; это объединяет нас с планетой. Если я иду по улице и вижу «кизил» или «форзицию», я проникаюсь дружескими чувствами к своему окружению. Я замечаю то, что находится вокруг меня, и могу назвать все это по именам. Я становлюсь боле восприимчивой.

Если вы читали стихи Уильяма Карлоса Уильямса, вы, наверное, замечали, как он точен, когда говорит о растениях, цветах, деревьях: цикорий, маргаритка, робиния, тополь, айва, примула, рудбекия, сирень – у всех есть собственная сущность. Уильямс говорил: «Описывайте то, что у вас перед носом». А для этого хорошо бы знать, что именно находится у вас перед носом. И это не просто «маргаритка»: мы должны знать, как она выглядит в ту пору года, когда мы смотрим на нее: «Маргаритка клонится к земле / в августе… бурые по краям, / зеленоватые острые копья / защищают ее желтизну»{7}. Продолжайте оттачивать свою восприимчивость – к имени, к месяцу, к дню, наконец, к конкретному мигу.

Уильямс говорил также: «Нет идей в пустоте – лишь в союзе с вещами». Изучайте то, что «у вас перед носом». Сказав «герань» вместо «цветок», вы глубже проникаете в бытие здесь и сейчас. Чем ближе нам удастся подойти к тому, что у нас перед носом, тем больше оно расскажет нам о мире. «В единой горсти – бесконечность и небо – в чашечке цветка»{8}.

Занимаясь в какой-либо группе, старайтесь поскорее выучить имена всех ее членов. Это поможет вам освоиться и сделает более внимательным к работе каждого.

Узнавайте имена всего: птиц, сыра, тракторов, машин, зданий. Писатель – это все сразу: он архитектор, французский повар, крестьянин – но в то же само время он не является никем из них.

Высокая сосредоточенность

Итак, вы выбрали что-то конкретное, о чем хотите написать. Например, о том, как вырезали первую в своей жизни ложку из можжевельника. Расскажите нам все в подробностях. Погрузитесь в этот опыт – но вместе с тем не скатывайтесь в близорукость. Пока вы поглощены созданием текста, какая-то часть вашего разума должна все же оставаться чуткой к цвету неба или далекому жужжанью газонокосилки. Просто отведите хотя бы одну строчку тому, что было за окном в то время, когда вы вырезали эту ложку. Это хорошая тренировка.

Мы не должны забывать о том, что движемся вместе со вселенной, что она всегда у нас за спиной, что бы мы ни делали. И если вы вставите в свой текст хотя бы строку об этом, читатель тоже получит напоминание, что любой из нас, сосредоточившись на стоящих перед ним задачах, ни в коем случае не должен забывать о мире вокруг себя – живом, дышащем, необъятном. В нужный момент упомянув о цвете неба, вы поможете своему тексту стать еще чуть более живым.

Ученики, проходящие практику в дзенском лагере, в перерывах между сорокаминутными сидячими медитациями выполняют кинхин – медитацию на ходу. Очень, очень медленно, в положении стоя, координируя свои движения с дыханием, вы начинаете делать шаг. Вы чувствуете, как ваши колени слегка сгибаются, ваша пятка отрывается от пола. Очень медленно. На вдохе вы отрываете от пола всю ступню и продвигаетесь вперед примерно на дюйм. Затем процесс повторяется с другой ногой. Кинхин продолжается примерно минут десять. Замедляясь до такой степени, вы осознаете, что шаг – это не отдельное движение, оторванное от всего остального. С каждым шагом вы ощущаете воздух, окна, других медитирующих. Вы понимаете, что не может быть шага без пола, без неба, без воды, которую вы пьете, чтобы жить. Все взаимосвязано, все взаимопроникновенно. Даже время года, в которое мы совершаем шаг, влияет на него.

Так что сосредоточенность во время написания текста – это хорошо, но, сосредоточиваясь, мы должны не отгораживаться от мира, а позволять ему существовать вокруг нас. Это очень тонкий баланс.

Обычное и необычное

Прошлые выходные я провела на природе, в Абикуйи, среди фантастических розовых утесов и голых холмов. Это место, которое когда-то выбрала для жизни Джорджия О'Киф. А еще неделей раньше я побывала в землях индейцев хопи в Аризоне, чтобы посмотреть на змеиные танцы. С вершин Первой и Второй Месы открываются совершенно лунные ландшафты. Змеиные танцы устраиваются, чтобы вызвать дождь. Местные жители ловят змей – любых: гоферовых, гремучих, полозов, – и шаман проводит с ними четыре дня и ночи накануне танца. Во время танца мужчины держат змей в зубах и ритмично двигаются вперед-назад. По окончании танца его исполнители бегут вместе со змеями в разные стороны по холмам и выпускают их в том же направлении, что и при поимке.

Я в изумлении смотрела на все это, снова и снова спрашивая себя о том, как же мне описать эти огромные просторы и мистические ритуалы. Подруга, которая была там со мной, сказала: «Посмотри на это бескрайнее пространство, на холмы, горы и небо. Здесь чувствуешь Господа. Разве можно передать все это с помощью одних лишь подробностей, о которых ты все время говоришь?»

Мы недооцениваем подробности, когда считаем, что они подходят лишь для описания чего-то незначительного – муравьев или заколки для волос. Мы воспринимаем их как нечто мелкое, не имеющее отношения к вселенскому разуму или бескрайним возвышенностям Нью-Мексико. Но это ошибка. Какой бы огромной и фантастичной ни была вещь, она вместе с тем всегда обычна. Для нас подробности – это что-то повседневное и скучное. Но даже чудеса – это обычные события, которые бодрствующий разум в состоянии увидеть с необычной точки зрения.

Так что, работая над текстом, вы не столько обращаетесь к вещественной стороне предметов, сколько используете детали для того, чтобы пробиться сквозь пелену обыденности к иным берегам и увидеть безграничную пустоту, скрытую за всем сущим. Индейцам хопи, которые всегда жили в тех горах, необъятные просторы вокруг их поселения представляются совершенно обычными. Они видят их каждый день. Молодежь, к несчастью, стремится покинуть эти места и уехать в город, к той жизни, которая представляется им более захватывающей.

Оригинальные детали совершенно обычны – но только не для ума, который видит их неординарность. Нет нужды отправляться в горы к хопи, чтобы постичь величие; нужно просто увидеть под другим углом то, что у нас уже есть. Для хопи змеиный танец – это сакральное действо, но вместе с тем один из праздников, которые повторяются из года в год на протяжении всей их жизни. Как и после любого другого танца, они приглашают друзей к себе домой на ужин. Если мы будем считать, что их жизнь и праздники – это что-то удивительное, а наша жизнь скучна и обыденна, мы приступим к созданию текста с чувством обделенности. Нам следует помнить о том, что все обычно и необычно одновременно. Разница лишь в том, открыт или закрыт наш разум. Подробности не могут быть хорошими или плохими. Это просто подробности. Как добраться до Первой Месы? По 264-му шоссе полтора часа на запад от Виндоу-Рок.

Змеиный танец складывался деталь за деталью с величайшей концентрацией; иначе и быть не могло: ведь в зубах у хопи были змеи. Нам, наблюдателям, это казалось завораживающим и непостижимым, потому что было новым и чуждым. Но в то же время это было обычным действом, повторявшимся сотни лет. Чтобы написать о нем, мы должны добраться до самой сердцевины этого явления, постичь его настолько, чтобы обычное и необычное вспыхнули перед нашими взором одновременно. Мы должны проникнуть в то, что находится перед нами, так глубоко, чтобы увидеть его взаимосвязь со всем сущим. Тогда мелкая деталь сама собой пропитается космосом – и окажется, что они взаимозаменяемы.

Один мой друг недавно попал в аварию на мотоцикле. Ранним утром после бессонной ночи он отправился в долгое путешествие в Массачусетс. На скорости сто тридцать километров в час он уснул за рулем и врезался в машину. К счастью, он не получил ни царапины, но его мотоцикл оказался разбитым вдребезги.

Я была в шоке, когда узнала об этом. Если бы он погиб, гармония моей жизни была бы нарушена. Все мы связаны друг с другом и создаем вселенные друг друга. Когда кто-то умирает раньше времени, это сказывается на каждом из нас. Мы живем не ради себя; мы связаны между собой. Мы живем ради Земли, ради штата Техас, ради курицы, которую ели вчера вечером, ради своей матери, ради дороги, потолка, деревьев. Мы обязаны относиться к себе внимательно и доброжелательно; тогда мы будем так же относиться и к миру.

К писательству нужно подходить в том же ключе. Тогда подробности перестанут быть для нас отдельными материальными объектами, которые существуют сами по себе, и станут отражением всего, что есть вокруг. Роси Катагири сказал: «В каждой чашке чая огромная глубина». Когда мы пишем о чашке, о холмах, о небе или о заколке для волос, мы обязаны проявить к ним максимум внимания и проникнуть в самую их сердцевину. И тогда прыжки, о которых говорит поэзия, происходят совершенно естественно, потому что мы осознаем взаимосвязь всех вещей. Мы можем писать и прозу, не беспокоясь о переходах от абзаца к абзацу, о которых нам так много говорили в старших классах. Это будет происходить так же естественно, потому что мы будем в плотном контакте с грандиозностью момента.

Беседа – это учебная площадка

Встретьтесь с добрым другом и поделитесь с ним историями. Расскажите о том, как вам гадали по руке в Альбукерке, как вы вместе с подругой по имени Сассафрас медитировали в курятнике в Арройо Секо, о том, как ваша мать каждое утро ест на завтрак тосты с творогом.

Рассказывая что-либо друзьям, вы хотите, чтобы они слушали вас, а потому добавляете в свои истории красок. Вы можете что-то преувеличить и даже немножко приврать. И вашим друзьям совершенно неважно, было ли тогда, десять лет назад, все именно так; ваш рассказ происходит сейчас – и они поглощены им. Однажды мой друг-писатель попросил меня за обедом: «Расскажи мне самый лучший слух, который слышала за последний месяц. А если не вспомнишь ничего подходящего – просто придумай». Грейс Пейли, автор коротких рассказов из Нью-Йорка, как-то сказала: «Писатель должен ловить слухи и передавать их дальше. Именно так все рассказчики узнают о жизни».

Разговаривать – это здорово. Не стесняйтесь этого. Разговор – это учебная площадка писателя. Разговаривая, мы учимся общаться – узнаем, что вызывает у людей интерес, а что – скуку. Я смеюсь вместе со своими друзьями и говорю им: «Мы вовсе не распоследние сплетники – мы просто пытаемся понять жизнь». И это правда. Мы должны учиться разговаривать – без осуждения, алчности и зависти, но с сочувствием, искренним интересом и удивлением.

Помню, как мы с подругой после концерта забрались в «Нью Френч Бар» в центре Миннеаполиса, и я рассказывала ей, как стала буддисткой. Она слушала настолько внимательно, что история, которую я рассказывала множество раз, засверкала новыми гранями. Я помню, как отражался свет от бокалов с вином, каким был на вкус мой шоколадный мусс… И тогда я поняла, что должна записать эту историю – это был замечательный материал.

Через беседу писатели помогают друг другу нащупывать новые направления. «Слушай, это же здорово! Ты написал об этом?» «Смотри, какая замечательная строчка: "Я прожил здесь шесть лет и не помню ничего, совсем ничего". Запиши ее и начни с нее стихотворение». Однажды я вернулась домой из Бостона и мимоходом сказала подруге: «О, он сходит по ней с ума». Подруга в тот момент писала мистический роман и была совершенно погружена в эту работу. «Почему ты решила, что он сходит с ума? – спросила она меня. – В чем именно это проявляется?» Я расхохоталась. Ни в коем случае не произносите общие фразы в присутствии писателя – он тут же попросит вас не только «рассказать», но и «показать» все в подробностях.

Другая подруга рассказывала мне о своем отце, который внезапно ушел из семьи, когда ей было двенадцать, а потом якобы стал новообращенным христианином и присвоил церковные деньги в трех штатах. Это была ее личная трагедия. Я сказала ей, что это великолепная история. У нее посветлело лицо: она поняла, что может превратить свою жизнь, свою трагедию в нечто иное – в материал для текста.

Разговоры служат своего рода разминкой перед основной игрой – теми часами, которые вы проводите наедине с ручкой и бумагой. Составьте список всех историй, которые вы не раз пересказывали людям. Вам еще много о чем предстоит написать.

Писательство как коллективное занятие

Один мой ученик пожаловался: «Я так много читаю Хемингуэя, что, боюсь, начинаю быть на него похожим. Я просто подражаю ему, у меня нет собственного голоса». На самом деле это не так уж и плохо. Гораздо лучше быть похожим на Хемингуэя, чем на тетушку Бетюн, которая считает, что лучшие в мире стихи печатаются на поздравительных открытках.

Мы все боимся, что копируем кого-то, что у нас нет собственного стиля. Не переживайте. Писательство – это коллективная деятельность. Вопреки расхожему мнению, писатель – это не одинокий Прометей на горе, охваченной огнем. Считать себя единственным носителем совершенно оригинальных мыслей – крайняя самонадеянность. На самом деле мы стоим на плечах всех писателей, творивших до нас. Мы живем в настоящем, со всей историей, идеями и газированными напитками своего времени. И все это смешивается в коктейле наших текстов.

Писатели – замечательные любовники. Они влюбляются в других писателей. Именно так они учатся писать. Они берут писателя, прочитывают все, что тот написал, потом перечитывают – снова и снова, пока не поймут все его (или ее) движения, паузы и взгляды. Это и значит быть любовником: выйти за пределы себя, почувствовать себя в чьей-то шкуре. Ваша способность любить чужие произведения – знак того, что в вас проснулись эти способности. Нет, вы не превращаетесь в чью-то копию – вы просто сами становитесь больше. Те части чужих текстов, которые близки и понятны вам, станут частью вас, и вы будете использовать какие-то приемы оттуда в своем творчестве. Причем это не будет искусственным процессом. Хорошие любовники понимают, что они – это то, что они любят. Именно это произошло с Алленом Гинзбергом, когда он захотел писать так, чтобы Джек Керуак понял его: «…влюбившись в Керуака, он обнаружил, что стал Керуаком: любовь знает, что это такое»{9}. Когда вы читаете «Зеленые холмы Африки», вы – Эрнест Хемингуэй, а потом вы – Джейн Остин, разглядывающая женщин времен Регентства, Гертруда Стайн, творящая в своем стиле словесного кубизма, Ларри Макмертри, шагающий в бильярдную по улицам пыльного техасского городка…

Писательство – это не просто написание текстов. Это еще и ваши отношения с другими писателями. И ни в коем случае не завидуйте им, особенно втайне. Это худшая разновидность зависти. Если кто-то пишет что-то великое, мир становится понятнее для всех нас. Не относитесь к писателям как к «другим», отличным от вас: «Они хороши, а я нет». Не надо создавать такое противопоставление: вам будет гораздо сложнее стать хорошим. Конечно же, верно и обратное. Если вы говорите: «Я великий писатель, а они нет», – то впадаете в грех гордыни и утрачиваете способность расти как творец и слышать справедливую критику своих работ. Все просто: «Они хороши, и я тоже хорош». Такое утверждение дает вам широкий простор. «Они занимались этим дольше меня, а теперь я могу пройти по их стопам и чему-то научиться у них».

Гораздо лучше быть членом писательского племени, который творит для всех людей и пропускает их голоса через себя, нежели затворником, пытающимся раскопать единственное скудное зернышко истины в собственном ограниченном разуме. Станьте больше и пишите, обняв весь мир.

Даже когда вы отправляетесь куда-то, чтобы писать в одиночестве, вы все равно должны пребывать в общении с собой и всем, что окружает вас: со столом, деревьями, птицами, водой, пишущей машинкой. Мы вовсе не отделены от всего остального мира, но наше эго заставляет нас думать иначе. Мы опираемся на то, что было до нас, даже когда мы пытаемся своими текстами реагировать на прошлое или отрицать его. Мы все равно пишем, осознавая то, что осталось у нас за спиной.

Полезно познакомиться с писателями, живущими неподалеку от вас, с которыми вы могли бы объединиться для взаимной поддержки. Очень сложно работать в одиночку. Я советую ученикам в моих группах лучше узнавать друг друга и делиться своими текстами с другими. Не копите их в своих тетрадках. Выпустите их на свободу. Убейте в себе идею одинокого страдающего художника. Мы и так достаточно страдаем как человеческие существа. Не усложняйте себе жизнь.

Один плюс один равно «Мерседес»

Я всегда говорю моим ученикам, особенно шестиклассникам, которые в этом возрасте становятся очень умудренными опытом: отключите свой логический мозг, который говорят вам, что 1 + 1 = 2. Пусть ваш разум будет открыт любым возможностям: 1 + 1 может быть равно 48, «Мерседесу», яблочному пирогу, синему коню… Не надо описывать свою биографию фактами вроде: «Я в шестом классе. Я мальчик. Я живу в Оватонне. У меня есть мама и папа». Расскажите мне, кто вы на самом деле: «Я – изморозь на окне, вой молодого волка, тонкое лезвие травы».

Забудьте о себе. Растворитесь во всем, на что смотрите: в улице, в стакане воды, в кукурузном поле. Когда вы что-то чувствуете, станьте сами этим чувством, сожгите себя в нем. Не волнуйтесь: ваше эго быстро занервничает и прекратит этот экстаз. Но если вы сможете ухватить это ощущение, запах, вид в тот момент, когда станете с ним едины, у вас может получиться прекрасное стихотворение.

А потом мы спускаемся на землю. Чудесное видение сохраняется только в наших текстах. Вот почему мы должны раз за разом возвращаться к книгам – к хорошим книгам. И снова и снова перечитывать видения того, кто мы есть, какими мы можем быть. Человеческая жизнь непроста, поэтому мы должны научиться сострадать друг другу и нести друг другу добро.

Будьте животным

Вы писатель даже тогда, когда не пишете. Эта роль не отпустит вас. Отправляйтесь в мир звериной походкой и воспринимайте все окружающее как свою добычу. Пользуйтесь своими чувствами, как это делают животные. Понаблюдайте за кошкой, которая заметила какое-то движение в комнате: она совершенно неподвижна, но в то же время все ее чувства напряжены: она смотрит, прислушивается, нюхает. Так же должны вести себя и вы, выходя на улицу. Кошка не думает о том, сколько ей нужно денег или кому надо будет отправить открытку из Флоренции. Она смотрит на мышь, или на мраморный шарик, катящийся по полу, или на солнечные зайчики, разбегающиеся от хрустальной вазы. Она вся готова к прыжку. Разумеется, вы не должны опускаться на четвереньки и дергать хвостом. Просто затаитесь – по крайней мере какой-то своей частью – и сознавайте, где вы, насколько бы вы ни были заняты.

Подруга, с которой мы вместе ездили в Европу, страдала фобией: она очень боялась заблудиться. Она никогда не умела разбираться в картах или обращать внимание на простые ориентиры: «Вчера мы были на этой площади. Там, через улицу, отель "Савой", где мы покупали билеты на концерт. Значит, нам нужно свернуть сюда». Из-за своего страха она совершенно теряла здравый смысл и связь с природными чувствами, которые нужны нам для выживания, – с той частью своей сущности, которая все осознает и никогда не спит. Роси Катагири говорил: «Вы – Будда прямо сейчас!» Но мы забываем об этом, когда заняты или испуганы, как моя подруга. Она терялась именно потому, что боялась потеряться.

Как писатели мы должны путешествовать по миру в контакте с этой бодрствующей, внимательной частью себя, с животными чувствами, которые смотрят, видят и отмечают все вокруг – дорожные знаки, углы, пожарные гидранты, газетные киоски.

Кроме того, превратиться в животное – это хорошая непосредственная подготовка к писательскому процессу. Двигайтесь медленно, выслеживайте добычу – то есть то, о чем вы хотите написать. Не важно, чем еще вы заняты в этот момент, – выносите ли мусор, идете в библиотеку, поливаете сад. Напрягите все органы чувств. Отключите логическое мышление – опустошите свой мозг, избавьтесь от мыслей. Слова должны рождаться в вашем животе. Опустите разум на уровень желудка и переварите свои мысли – пусть они станут пищей для вашего тела. Ваш живот должен округлиться, как у Будды, наполниться воздухом. Не втягивайте его. Будьте терпеливы и размеренны. Текст должен рождаться ниже уровня мысленных форм – в подсознании и в ваших жилах.

Затем, когда вы наконец совершите свой прыжок (пусть это будет, скажем, десять утра – время, назначенное вами для писательских занятий), добавьте себе напора, установив временные рамки. Пишите на протяжении часа, или двадцати минут, или любого другого времени, которое задали себе, но главное – выкладывайтесь полностью. Не останавливайтесь, высвобождайте все, что есть в вас, пусть оно изливается из ваших вен через ручку на бумагу. Не останавливайтесь. Не отвлекайтесь. Не витайте в облаках. Пишите, пока не опустошите себя полностью.

Однако не переживайте слишком сильно. Это не последняя возможность. Если сегодня вы упустили мышь, то поймаете ее завтра. Вы все равно останетесь собой. Если вы писатель, когда пишете, вы останетесь писателем и тогда, когда готовите еду, спите, гуляете. И если вы мать, живописец, конь, жираф или плотник, вы привнесете в свои тексты и это. Все это всегда с вами. Вы не можете развестись с какой-то частью себя.

Садиться писать лучше всего будучи цельным, находясь в единении всех этих частей. А когда вы закончили писать, отправляйтесь на улицу, неся все это в себе – в том числе ваш здравый смысл или природу Будды – что-то правильное в сердцевине, что подскажет вам названия улиц и поможет не заблудиться. Что-то, что скажет вам: вы всегда можете вернуться к своим текстам завтра и при этом быть единым целым с ними и в оставшиеся часы, когда вы – животное, выслеживающее в городе свою добычу.

Утверждайте и отвечайте

В начале семидесятых было проведено одно исследование, которое очень сильно повлияло на меня и на мои тексты. В этом исследовании среди прочего было установлено, что женщины гораздо чаще добавляют к утверждениям уточняющий вопрос, например: «Война во Вьетнаме была ужасной, правда?» – или: «Мне это нравится, а вам?» Выстраивая фразы таким образом, женщины как будто постоянно ищут подтверждения своим чувствам и мнениям. Они не просто утверждают что-то и придерживаются этого: «это прекрасно», «это ужасно» – нет: им нужна поддержка извне. (Кстати, ученые выяснили, что это касается не только женщин, но и представителей сексуальных меньшинств.)

Еще одна характерная особенность женской речи – частое использование слов вроде возможно, наверное, каким-то образом и так далее. Их называют неопределенными модификаторами. Например: «Как-то оно так вышло…» – как будто силы, управлявшие событиями, находились за пределами понимания и женщина чувствует свою беспомощность перед ними. «Я, наверное, пойду» – и снова здесь нет четкого утверждения вроде «Я пошла».

Да, мир не всегда черно-белый. Человек может быть не уверен, пойдет ли он куда-то, но очень важно, особенно для начинающего писателя, делать четкие и ясные утверждения. «Это хорошо». «Лошадь была синей». А не «ну, я понимаю, что это звучит нелепо, но мне показалось, что лошадь была синей». Утверждая, вы учитесь доверять собственному разуму, отстаивать собственное мнение.

Прочитав ту статью, я отправилась домой, посмотрела на стихотворение, которое написала перед этим, и заставила себя убрать оттуда все невнятные, неопределенные слова и фразы. У меня было такое ощущение, как будто я вышла из душа и сбросила с себя полотенце, оставшись голой и демонстрируя всем, кто я на самом деле и что на самом деле чувствую. Это было поначалу пугающее, но очень приятное ощущение. И стихотворение от этого стало гораздо лучше.

Поэтому, даже если жизнь не всегда так однозначна, полезно выражать свои мысли и ощущения четкими, утвердительными фразами. «Вот так я думаю и так чувствую». «Сейчас я – такая». Это требует тренировки, но оно того стоит.

Вместе с тем не надо переживать, если во время своей писательской практики вы заметили, что пользуетесь этими неопределенными словами. Не вините себя и не критикуйте. Просто обращайте на это внимание. Продолжайте писать. Потом, перечитывая написанное, вы сможете вычеркнуть эти слова.

Еще одна вещь, за которой необходимо следить, – это вопросы. Если вы можете задать в своем тексте вопрос, значит, вы можете на него ответить. Когда вы пишете, вы имеете полное право задать вопрос. Но вам следует сразу же сделать шаг внутрь себя и в следующей фразе дать на него ответ. «Что мне делать со своей жизнью?» Съесть три пирожных, запомнить цвет неба и стать лучшим писателем в мире. «Почему я так странно чувствовала себя вчера вечером?» Потому что съела голубя на ужин и перепутала туфли, и потому что я вообще несчастна. «Откуда берется ветер?» Он приходит из воспоминаний первопроходцев на реке Круа. Он любит землю до обеих Дакот.

Не бойтесь отвечать на вопросы. Для этого внутри вас есть неисчерпаемые ресурсы. Писать – это все равно что разгонять пламенем факела туман ваших мыслей. Не тащите этот туман на бумагу. Даже если вы в чем-то не уверены, выразите это так, как будто знаете себя от и до. Если вы будете достаточно тренироваться, у вас это получится.

Действие фразы

Глаголы очень важны. Это действие и энергия, заключенные внутри фразы. Обращайте внимание на то, как вы используете глаголы. Попробуйте выполнить следующее упражнение. Согните лист бумаги пополам в длину. Напишите на одной (левой) стороне десять существительных. Любых.


сирень

лошадь

усы

кошка

флейта

мышцы

динозавр

семечко

затычка

видео


Теперь придумайте какой-либо род занятий, например: плотник, врач, стюардесса. Переверните согнутый лист и запишите на другой стороне пятнадцать глаголов, связанных с этой деятельностью.


Повар:

тушит

крошит

режет

трет

рубит

разогревает

варит

кипятит

пробует

печет

жарит

маринует

взбивает

помешивает

накладывает


Разверните страницу. Теперь у вас есть перечень существительных слева и перечень глаголов справа. Попробуйте соединять существительные с глаголами, находя новые и необычные комбинации, а затем завершите предложения. При желании ставьте глаголы в прошедшее время.


Человек, который съел машину: Книга о том, как стать писателем

Динозавры маринуются в земле.

Флейты вскипятили воздух своей музыкой.

Сирень режет небо на лиловые куски.

Вот еще несколько примеров использования глаголов:

«Дыхание мужа пилило ее сон пополам…»

«Тающий вечерний свет протянулся по цистерне с пропаном»{10}.

«Увидев его, я взорвался…»{11}

«Люди парами в машинах ехали к брызжущей луной реке»{12}.

«…где гладиолусы и ангелы идут по твоей коже / чтобы уснуть потом в земле…»{13}

«Кровь моя жужжит, как пчелиный улей»{14}.

Это не означает, что вы должны останавливаться и в течение часа придумывать новый глагол, когда пишете текст. Просто будьте внимательнее к своим глаголам, к той силе, которой они обладают, и пользуйтесь ими нешаблонно. Чем выше ваша чуткость ко всем аспектам языка, тем более живыми будут ваши тексты. Вы можете раз и навсегда решить, что слова «бежать», «видеть», «идти» – это то, что вам нужно. И это нормально – главное, что это будет ваш сознательный выбор, а не просто такое место в предложении, над которым вы заснули и захрапели, потеряв бдительность.

Как писать в ресторане

Я сижу у кафе-вагончика в городке Сан-Кристобаль, штат Нью-Мексико. Население городка составляет что-то около 68 человек, и латиноамериканка, управляющая кафе, владеет этим клочком земли с 1948 года. Она только что вернулась из Аризоны и снова открыла его. Городские власти сказали, что она должна вырыть собственный колодец, а пока его нет, она не может готовить здесь свои блюда. Так что мой выбор ограничен сигаретами, кока-колой, «Маунтин-Дью», несколькими видами шоколадок, жевательными конфетами (обычной, виноградной и яблочной), таблетками «Алка-Зельцер» и «Тамс», напитками «Кул-Эйд» со вкусом малины или тропического пунша, квартой молока и дюжиной яиц. Мне нужно что-то заказать – и это должно быть что-то кроме колы, потому что я собираюсь просидеть здесь два часа.

Вот вам первое правило. Выбрав кафе, в котором будете писать, вы должны наладить отношения. Постарайтесь заранее проголодаться, чтобы хотеть есть. Случалось так, что я не была голодна – но все равно заказывала еду. Я отставляла ее в сторону и бралась за тетрадку, а затем на протяжении часа или около того поклевывала жареный лук или пощипывала шпинат. Если я заказывала кофе, то не пользовалась возможностью бесплатного долива. Я хотела, чтобы работники ресторана знали, что я ценю их время и пространство, которое они мне предоставляют. И еще: если вы занимаете столик на несколько часов, оставляйте побольше чаевых. Официанты зарабатывают деньги на смене посетителей за столиком, а вы остаетесь за ним дольше, чем человек, который просто зашел перекусить. Приходите в ресторан не во время ланча или обеда, когда там больше всего людей, а в конце этого напряженного времени, когда официантка будет рада вас видеть, потому что она устала и знает, что вы не будете заказывать много и требовать быстрого обслуживания.

Я сознаю, что такой подход к писательской практике может показаться вам затратным, но это только поначалу. Когда посещение определенного места войдет у вас в привычку, к вам там тоже привыкнут. «О, вот и наш писатель. Как продвигается? Вам долить кофейку?»

Когда я жила в Миннеаполисе, мне однажды позвонила подруга с предложением: «На Калхаун-Сквер только что открылся новый ресторан. Давай пообедаем и попишем там?» Тогда я впервые поняла, что выбрать удачное место для работы – это искусство. Тот новый ресторан оказался совершенно для этого неподходящим – это стало ясно мне с первых же минут. Прежде всего, он был слишком шикарным и специализировался на первоклассных оригинальных блюдах. Его владельцы рассчитывали на то, что люди будут там есть. Им не нужны были писатели, создающие великие произведения, облокотившись на их фиолетовые, бледно-голубые и белые льняные скатерти.

Обычно я выбираю уникальные места, а не сетевые заведения типа «Макдоналдса». Помимо того, что там все пластиковое, там зачастую просто очень неуютно. Вам нужна атмосфера человеческого тепла, а не эффективность, натянутость и ярко-оранжевый цвет.

Но зачем вообще все это? Почему бы не писать дома? Для меня это хитрость, помогающая работе. Время от времени нужно менять обстановку, к тому же дома есть телефон, холодильник, немытая посуда, душ, почтальон, с которым нужно поздороваться. От всего этого бывает полезно сбежать. Кроме того, раз уж вы добрались до кафе, вы не можете так быстро все бросить и отвлечься на что-то другое, как дома.

Человеческий разум – изощренный обманщик. Когда я сажусь писать, на ум тут же приходит куча приятных дел, которыми я предпочла бы заняться вместо этого. Помню, как однажды в конце июня мне на неделю предоставили прекрасный домик в северной Миннесоте в полукилометре от озера. На второй день я села к машинке, чтобы поработать над рассказом. Передо мной открывался вид на тополя и садик со свеклой, салатом и цинниями. Небо было синим и необъятным… Неожиданно я обнаружила, что стою в одном купальнике по щиколотку в воде озера. Я уже готова была нырнуть туда с головой, но вдруг очнулась: «Натали, что ты тут делаешь? Ты же только что сидела за машинкой и собиралась писать третью страницу своего рассказа!» Обычно мне все же удается прийти в себя несколько раньше.

Можно называть это по-разному, но идея в том, что в нашем разуме есть сопротивляющаяся часть – именно она активируется, когда мы проделываем что-то подобное. Чему же она сопротивляется? Работе и концентрации.

Прошлой осенью у меня был период, когда я, едва сев за стол, чтобы начать писать, приходила в состояние совершенно бездумной эйфории. Я глядела в окно, ощущая любовь и единство со всем сущим, и могла провести в этом состоянии все время, отведенное работе над текстом. Я сидела и думала: «Ура, свершилось – я испытала просветление! Это гораздо важнее, чем писать, к тому же разве не ради этого я и пишу?» Так продолжалось некоторое время, и в конце концов я спросила у роси Катагири, что же со мной происходит? «Это просто лень, – ответил он. – Садись и работай».

Я читала про депривационные камеры, где человек лежит в темноте, погруженный в теплую воду глубиной почти полметра, практически не получая сигналов от своих органов чувств. Благодаря такому ограничению внешней стимуляции значительно повышается концентрация.

Это может показаться странным, но работа в кафе также помогает сосредоточиться. Однако атмосфера кафе не ограничивает стимуляцию, а наоборот, делает ваши органы чувств активными и счастливыми, при этом не мешая более глубокому уровню вашей натуры концентрироваться и творить. Это все равно что занять ребенка чем-то забавным и при этом незаметно сунуть ему в рот ложку яблочного пюре. Из тех же соображений Моцарт просил свою жену читать ему что-нибудь, пока он сочинял музыку.

Стимуляцию в ресторане можно использовать и по-другому. Сознательно направьте свое внимание на происходящее вокруг и запрыгивайте на эту карусель. Пишите на волнах этой энергии, не позволяя руке останавливаться, выхватывая из окружения различные детали и смешивая их с вспышками ваших собственных мыслей. Внешняя суета может пробудить и подтолкнуть какие-то чувства внутри вас. Это превосходный обмен.

В Париже меня поразило количество кафе. При этом в них считается неприличным торопить посетителей. Вы можете взять одну чашку кофе в восемь утра и просидеть с ней совершенно спокойно до четырех часов дня. Хемингуэй в «Празднике, который всегда с тобой» (это замечательная книга, обязательно прочтите ее!) рассказывает о том, как писал в парижских кафе, где за одним из соседних столиков мог сидеть Джеймс Джойс. Когда я в прошлом году приехала туда в июне, я поняла, почему так много американских писателей покидают свою страну: в Париже, наверное, в каждом квартале есть штук пять кафе, все они словно зазывают писать в них, и к писателям здесь относятся просто прекрасно.

В Америке люди относятся к писательству с подозрением. Когда вы что-то пишете, это воспринимается как экзотика (если речь идет не о заполнении бланка или подписи на чеке). Вас предпочтут оставить в одиночестве, хотя кое-кто втайне будет восторгаться и время от времени украдкой бросать на вас взгляд. Писательство не является органичной частью американской жизни. Но вы можете извлечь пользу из такого отношения. Если вы сядете писать в общественном месте, к вам никто не будет приставать. Только однажды, в Небраске, милая и дружелюбная официантка подошла ко мне и спросила напрямую: «А о чем вы пишете? Можно почитать?» Если бы я не спешила, я с удовольствием бы усадила ее рядом с моими последними сорока страницами.

Ах, да, еще как-то в кафе «Радуга» в Хилл-Сити, штат Миннесота, подросток, который играл в бильярд рядом с моей кабинкой, крикнул мне: «Ого! Да вы пишете быстрее, чем я думаю!» А чуть позже добавил: «Если вы будете продолжать в том же духе и придете завтра, сюда соберется весь город, чтобы поглазеть на вас!» Всегда реагируйте со смехом и по-дружески.

Составьте список кафе, ресторанов и баров, в которых вы бывали. Если хотите, дополните список подробностями. Посмотрите, куда это вас приведет. Будьте конкретны.

Кафе «Террис» в Южной Дакоте, где я писала открытку другу в Миннесоту: «Дорогой Фил, я в Южной Дакоте. Направляюсь в Нью-Мексико. Сейчас конец июля. Мне очень понравился твой домик у Сент-Круа. Не забывай меня. Извини, что уехала. Я ем салат с консервированной фасолью и соленые крекеры».

Кофейня «Костас» в Оватонне, штат Миннесота, через дорогу от банка «Луис Салливан». Оранжевые кабинки и слишком много масла в греческом салате.

Аптека «Снайдерс», где Джим сказал мне, что любит бутерброды с ветчиной.

Кстати, попробуйте писать в прачечной.

Кабинет писателя

Если вам нужна комната для ваших писательских занятий, просто обустройте себе комнату. Не превращайте это в большую проблему. Если там не течет потолок, есть окно и тепло зимой, поставьте стол и удобный стул, повесьте книжные полки – и начинайте писать. Люди часто решают сперва покрасить стены, затем покупают какие-нибудь картины и гобелены, устанавливают хитроумный специальный стол, меняют обивку на стуле, нанимают столяра, чтобы изготовить полки из ореха, оправляются в магазин за шикарным ковром… «В конце концов, это мое особое место».

Все это становится очередным способом увильнуть от работы. У меня были друзья, которые устраивали себе идеальные кабинеты, а потом не могли туда зайти. Им было удобнее писать на кухне. Сложно сидеть в таком изысканном месте и копаться в собственных недостатках, всплывающих во время работы над текстом. Мы создаем для себя эти особые уголки тишины, а потом стремимся писать в шумных и суетливых кафе. Многие из нас разбивают прекрасные аккуратные сады, а потом мечтают оказаться в лесу с буреломом, жуками и сплошным диким беспорядком. В кабинете писателя должны быть раскрытые книги и разбросанные бумаги, хотя бы одна чашка с остатками давнишнего черного чая, стопки неотвеченных писем, коробка с печеньем, заброшенные под стол туфли, валяющиеся на полу наручные часы со сломанной секундной стрелкой – все это совершенно естественно и нормально.

Учителя дзен говорят о том, что наши комнаты – это отражение состояния нашего разума. Есть люди, которые боятся пространства и поэтому заполняют вещами буквально каждый свободный сантиметр. Подобным же образом наш разум боится пустоты, а потому постоянно перебирает какие-то мысли и события. Но мне кажется, что с пространством для творчества дело обстоит иначе. Небольшой беспорядок – это знак плодотворной работы ума и творческой активности. Когда я вижу идеальный кабинет, я понимаю, что его хозяин боится собственных мыслей и выражает внешней обстановкой свою внутреннюю потребность в контроле. А творчество – это нечто прямо противоположное: это потеря контроля.

Прекрасно, если вы оборудуете себе кабинет и место, где будут храниться ваши писательские инструменты, но вы должны достаточно хорошо разбираться в себе, чтобы не потеряться в интерьере. Я помню первую студию, которую сняла за семьдесят пять долларов в месяц. Это была большая комната на третьем этаже чьего-то дома. Там были необработанные полы и три окна. Три дня мне пришлось потратить на то, чтобы в присутствии хозяев подружиться с их доберманом, иначе я не смогла бы попасть в дом, когда их там нет. Но даже при всем этом для меня было очень важно иметь этот уголок для моих писательских занятий на другом конце города. Это означало, что я серьезно отношусь к себе и своей работе. Годом раньше я вся извелась из-за сорока шести долларов, потраченных на диктофон, который был нужен мне для практики чтения стихов вслух, и я даже не помышляла о том, чтобы купить электрическую пишущую машинку. Но по мере моего развития убежденность в правильности выбранного пути росла, и я соглашалась тратить все больше денег на все, что связано с писательством. Создание особого писательского пространства – это еще один показатель вашей целеустремленности.

Однако бывает и по-другому. Буквально на прошлой неделе в Таосе, штат Нью-Мексико, я встретила Меридель ле Суйюр. Ей уже за восемьдесят, она автор нескольких романов, множества рассказов и поэтических сборников. Она сказала, что нигде не живет сейчас постоянно. Она приезжает к разным людям, гостит у них какое-то время и пишет везде, где бы ни находилась. Она только что вернулась из Калифорнии, где навещала дочь, а теперь собирается немного пожить у своих друзей в Таосе и поработать над текстами здесь. Она спросила, не знаю ли я, где можно купить старую механическую пишущую машинку долларов за тридцать. Поработав за ней какое-то время, она просто оставит ее, как делает везде, где бывает, чтобы не тащить с собой до следующего дома, в котором будет творить… А вы говорите – «кабинет писателя»!

Важная тема: эротика

У вас наверняка есть ряд серьезных тем, на которые вы чувствуете потребность высказаться, – например, «Любовь и эротика». Берясь за подобную тему, вы всегда рискуете скатиться в философствование и абстракции, так что ваши тексты станут запутанными и скучными, но так и не приблизятся к тому, что вы действительно хотели сказать. «Так вот, эротика. Это тесно связано с половым инстинктом и поведением…» Когда вы пишете об этом, в глубине вашей души прячется и ерзает беспокойство, потому что вы не знаете, как подойти к тому, что собирались сказать, и немного боитесь этого. Выдохните и расслабьтесь.

Всегда начинайте с себя и позволяйте потоку подхватить вас. Эротика – это очень большое слово. Если вы нервничаете, осмотритесь вокруг. Начните с чего-нибудь небольшого и конкретного – чашки на блюдце, тонкого ломтика яблока, крошек от печенья на ваших ярких губах. Иногда нужно подступаться к теме издалека и затем постепенно, по спирали приближаться к ответу. Писательство – это открытие. Вы хотите открыть ваше отношение к предмету, а не дать словарное определение.

«Откуда я взялась?» – такой вопрос выбрала одна моя ученица из Нью-Мексико в качестве темы для упражнения по написанию текста на время. Она начала с описания того, что сама только что пережила, навестив подругу в роддоме. Она изложила подробности визита и ужина в честь Дня Благодарения, который она устроила для матери, отца и новорожденного малыша. И на протяжении всего текста чувствовалось, как под его поверхностью трепещет изначальный вопрос. Посередине описания праздничной индейки в Санта-Фе она вдруг переключилась на Бруклин, свое собственное рождение и свою мать. Не всегда получается атаковать тему в лоб; иногда требуется пройти какой-то путь, чтобы добраться до сути.

Роси Катагири сказал о парах: «Нужно идти бок о бок, а не лицом к лицу». Именно так следует подходить и к тому, о чем мы хотим сказать: не напролом и агрессивно, а немного сбоку. Если вы испытываете эротические переживания и при этом описываете поедание дыни, вы можете ни слова не сказать об эротике – но мы прочтем это между строк и сами все почувствуем.

Но это вовсе не означает, что вы не можете взять быка за рога, если хотите поговорить об эротике именно так. Просто если вы моментально разденетесь и нырнете в воду с головой, она может показаться вам слишком холодной. И тогда вы выпрыгнете обратно и заявите: «Нет, эта задача не по мне». Подходите к теме эротики с берега, одетым, и переплывайте реку не торопясь. Если вы будете раздеваться постепенно, пока плывете, то доберетесь до другого берега полностью обнаженным – так, как вы и хотели изначально, но уже без страха или смущения. Заплыв потребовал времени, вы успели привыкнуть к воде, а потом выбрались на твердую почву – и мы проделали весь этот путь вместе с вами. Сейчас мы готовы выслушать все, что вы хотите сказать. Теперь вперед – отбросьте все сомнения!

К серьезной теме можно подойти и иначе. Разбейте ее на несколько отдельных аспектов. Если слово «эротика» вводит вас в ступор и лишает дара речи, создайте интригу. Попробуйте подумать о следующем:


Что вас возбуждает?

Перечислите все сексуальные фрукты, которые вы знаете.

Что вы едите, когда не влюблены?

Какая часть вашего тела самая эротичная?

«Тело становится ландшафтом». (Меридель ле Суйюр)

С чем вы чувствуете особую связь?

Когда вы впервые испытали эротические переживания?


Если вы не знаете, что такое эротика, пишите так, как будто знаете. У вас есть десять минут. Выберите одну из вышеперечисленных тем и пишите. Не забывайте о деталях. Вперед. Не останавливайтесь. Не редактируйте.

Приезжий в своем городе

Писатели пишут о таких вещах, на которые другие люди не обращают особого внимания. Например, о наших языках, локтях, воде, текущей из крана, нью-йоркских мусороуборочных машинах, лиловом выцветшем знаке в маленьком городке… Ведя занятия в начальной школе, я всегда говорю своим ученикам: «Давайте не будем писать в стихах о Майкле Джексоне, играх на „Атари“ и телевизионных персонажах». Им всем и так хватает внимания, их популярность подкреплена миллионами долларов, потраченных на рекламу. Задача писателя – оживить обыденное, научиться видеть особенное в простых вещах.

Когда мы долго живем на одном месте, наше внимание притупляется. Мы не замечаем того, что вокруг нас. Вот почему нам так нравится путешествовать: попадая в новое место, мы все видим свежим взглядом. У меня есть подруга в Нью-Йорке. Последний раз она была в Эмпайр-Стейт-Билдинг на экскурсии в пятом классе – вместе со школой. Когда к ней приехали друзья из Миннесоты, они, конечно же, захотели подняться на этот знаменитый небоскреб. Забравшись туда с ними, она была в полном восторге, хотя ей даже в голову не приходило сделать это самой.

Писатель – это турист со Среднего Запада, впервые приехавший в Нью-Йорк; только на самом деле он никогда не покидал Среднего Запада, он просто видит собственный город глазами впервые оказавшегося в Нью-Йорке. Нужно научиться смотреть таким взглядом на свою жизнь. Я недавно переехала в Санта-Фе, и поскольку здесь мало работы для писателя, то я начала подрабатывать поваром в местном ресторане. Проснувшись в воскресенье в шесть утра для того, чтобы потом целый день готовить бранч, я засомневалась, тем ли занимаюсь. В восемь утра, полностью погрузившись в нарезание моркови по диагонали, я заметила ее оранжевый цвет и подумала про себя: «На самом деле в этом есть такая глубина!» Я влюбилась в морковку. Мне стало смешно. «Так вот что со мной стало! Я просто научилась довольствоваться малым!»

Учитесь писать об обыденном. Воздайте должное старым кофейным чашкам, воробьям, городским автобусам, тонким бутербродам с ветчиной. Составьте список всех самых обычных вещей, которые только сможете вспомнить. Дополняйте его. Пообещайте себе, что, прежде чем покинете эту землю, вы хотя бы по одному разу упомянете каждую вещь из этого списка в стихотворении, рассказе или газетной статье.

Пишите везде

Окей. Ваши дети забрались в коробку с хлопьями. У вас на счету остался доллар с четвертью. Ваш муж не может найти свои ботинки, машина не заводится, и вы знаете, что вся ваша жизнь – сплошные несбывшиеся мечты. Планете грозит ядерный холокост, в Южной Африке апартеид, на улице минус тридцать, в носу у вас свербит, а на кухне нет даже трех одинаковых тарелок, чтобы подать обед. У вас отекли ноги, вам нужно записаться к стоматологу, выгулять собаку, разморозить курицу и позвонить кузине в Бостон, вы переживаете из-за глаукомы вашей матери, вы забыли вставить пленку в фотоаппарат, в супермаркете распродажа белого тунца, вы ждете, что вам позвонят и предложат работу, вы только что купили компьютер, и вам нужно его распаковать. Вам нужно начать есть пророщенное зерно и прекратить питаться пончиками, вы потеряли любимую ручку, а кошка осквернила вашу тетрадь.

Возьмите другую тетрадь, выберите другую ручку и пишите, пишите, просто пишите. Сделайте один позитивный шаг в центре этого безумного мира. Совершите акт определенности посреди хаоса. Просто пишите. Скажите «да», живите, бодрствуйте. Просто пишите. Просто пишите. Просто пишите.

В конце концов, в мире нет совершенства. Если вы хотите писать, значит, нужно все бросить и писать. Не бывает идеальной атмосферы, тетради, ручки или стола, так что учитесь приспосабливаться. Пробуйте писать в разных ситуациях и разных местах – в поездах, в автобусах, за кухонным столом, в одиночестве в лесу, прислонившись к дереву, у ручья, опустив ноги в воду, в пустыне, сидя на скале, на тротуаре перед вашим домом, на крыльце, на скамейке, на заднем сиденье машины, в библиотеке, за стойкой в кафе, в парке, в агентстве по найму, в приемной у стоматолога, в баре, в аэропорту, в Техасе, в Канзасе или Гватемале, прихлебывая колу, куря сигарету, поедая бутерброд с беконом, салатом и помидором.

Недавно я была в Новом Орлеане и посетила там кладбище, где могилы расположены над землей из-за уровня грунтовых вод. Я принесла с собой тетрадь, уселась на цемент, прислонившись к могильному камню, тень которого хоть как-то укрывала меня от луизианской жары, и писала. Целый час я не поднимала головы и думала: «Как же замечательно!» Физическая обстановка, конечно же, вовсе не была замечательной, но когда мы глубоко погружаемся в процесс работы над текстом, не имеет значения, где мы находимся: здесь замечательно. То, что мы можем писать где угодно, дарит нам прекрасное чувство надежности и независимости. Если вы хотите писать, вы в конце концов найдете для этого возможность, что бы ни творилось вокруг.

Идите дальше

Когда вам кажется, что вы уже сказали все, что хотели, сделайте еще одно усилие. Постарайтесь продвинуться чуть дальше. Иногда то, что представлялось вам концом, на самом деле только начало. Вероятно, именно поэтому нам хочется в какой-то момент остановиться и сказать себе, что мы уже исчерпали тему, – потому что идти дальше слишком страшно. Дальше начинается что-то совсем настоящее. Но именно за пределами зоны комфорта, дальше той точки, где вам показалось, что вы закончили, чаще всего и возникает что-то действительно мощное и убедительное.

Помню одну ученицу, мать которой умерла от рака. Она посвятила этому страницу простого, хорошего текста – и остановилась. Когда она читала группе свой текст, мне показалось, что там скрыто что-то большее, – и я сказала ей об этом. Она улыбнулась и ответила: «Ну, десять минут же закончились». Если нужно, возьмите одиннадцатую минуту. Я понимаю: это может пугать и обернуться потерей контроля, но я обещаю вам, что вы справитесь. Вы переправитесь на другую сторону и выйдете на берег с песней. Возможно, вы немного поплачете, прежде чем запеть, – но это нормально. Просто пишите не останавливаясь, так, как чувствуете. Многие из моих лучших текстов рождались, когда разбивалось мое сердце.

Преподавая писательское искусство маленьким детям, я заметила, что они часто сочиняют рассказы с очень сложным сюжетом, а потом, вместо того чтобы заставить себя придумать развязку, выходят из положения с помощью простого трюка: «И тут я проснулся!» Если вы все время останавливаете себя раньше, чем пройдете путь до конца, до самой глубокой развязки, это не сон, от которого вы просыпаетесь, а кошмар, который вы выносите с собой на улицу. Писательство дает вам превосходную возможность избавиться от него и пробиться к свободе.

Даже если вы заставили себя идти дальше и чувствуете, что прорвались на другую сторону, все равно не останавливайтесь. Если вы оседлали волну, попытайтесь удержаться на ней как можно дольше. Не бросайте все на середине. Вы не сможете дважды войти в одну и ту же реку, и потом вам будет гораздо сложнее продолжить с того же места и завершить текст.

Я даю этот совет исключительно исходя из собственного опыта. Идите дальше, чем, как вам кажется, вы способны.

Добивайтесь сопереживания

Прямо сейчас я нахожусь на греческом острове: Эгейское море, дешевые комнаты прямо у пляжа, купание голышом, маленькие таверны, где можно сидеть под бамбуковым навесом, потягивая узо, пробуя осьминогов и глядя на великолепный закат. Мне тридцать шесть, а моей подруге, которая приехала со мной, – тридцать девять. Мы обе впервые в Европе. Мы стараемся впитать в себя все, но получается это лишь наполовину, потому что мы постоянно, постоянно заняты разговорами друг с другом. Я рассказываю ей о том, как в шесть лет, одетая в розовую балетную пачку, принимала участие в танцевальном шоу и как мой отец, сидевший в первом ряду, расплакался, увидев меня. Она рассказывает мне, как ее муж в католической школе в Небраске опоздал на представление пьесы, в которой играл главную роль, и как монашки заставили всех учеников молиться на коленях, чтобы он появился.

Во вторник я решила, что мне нужно побыть одной. Мне хотелось побродить вокруг и поработать. У каждого в жизни есть какой-то главный страх. Мой – это страх одиночества. Естественно, нашим самым большим страхом становится именно тот, который нам необходимо преодолеть на пути к своей мечте. Я писатель. Писатели проводят много времени в одиночестве за своей работой. Кроме того, любой художник в нашем обществе одинок. Все прочие уходят по утрам на организованную службу. Художники живут вне этой структурированной общественной системы.

Итак, я решила провести день одна, потому что я всегда стремлюсь раздвинуть свои границы. Полдень, очень жарко. На пляж я не пошла, а вокруг все закрыто. Я начинаю размышлять о том, что я делаю со своей жизнью. Всякий раз, когда я в чем-то запуталась или потеряла уверенность в себе, я принимаюсь подвергать сомнению всю свою жизнь. Это мучает меня. Чтобы избавиться от этих болезненных ощущений, я говорю себе: «Натали, ты хотела писать. Вот и пиши. Мне все равно, что ты сходишь с ума и тебе одиноко». И я начинаю писать. Я пишу о церкви неподалеку, о яхте в гавани, о моем столике в кафе. Это не слишком занимательно. Я начинаю беспокоиться, когда же вернется подруга. На пятичасовом пароме она не приехала.

Я не говорю по-гречески. Я предоставлена самой себе и очень остро чувствую все, что меня окружает. Четверо пожилых мужчин за соседним столиком снимают длинную зеленую ленточку с каждого стручка бобов на столе перед ними. Тот, что сидит лицом к морю, спорит о чем-то с соседом слева. Старуха в черном у причала наклоняется, чтобы подтянуть чулок. Я иду на пляж, на котором раньше не была, располагаюсь в баре, который стоит прямо на песке, начинаю читать «Зеленые холмы Африки» и смотрю, как садится солнце. Я замечаю таверну, где подают свежего тунца. Я пытаюсь установить связь со всем, что меня окружает. Мне очень не хватает подруги, но сквозь свою панику я пробиваюсь к единению с песком, с небом, со всей моей жизнью. Я иду обратно по пляжу.

Когда мы были в Париже, подруга очень боялась потеряться и постоянно впадала в панику. Я не боюсь потеряться. Заблужусь так заблужусь. Вот и все. Посмотрю на карту и найду дорогу. Мне даже нравилось бродить по парижским улицам, не зная точно, где я нахожусь. Точно так же мне нужно побродить по полям одиночества и научиться наслаждаться ими, а когда одиночество начнет слишком сильно кусаться, взять карту и найти путь назад, не впадая в панику и не бросаясь в экзистенциальную пустоту мира, подвергая сомнению все – «Зачем мне быть писателем?» – и выталкивая себя из бездны.

Поэтому, когда вы пишете и начинаете с чистого листа, с неуверенностью в сердце, нехваткой мыслей и страхом перед отсутствием чувств, – просто начните отсюда, с этой искры. Это неуправляемое письмо: вы не знаете, к чему придете, – и начинается оно во тьме и неведении. Но если вы не побоитесь взглянуть всем этим вещам в лицо и будете писать именно из этого состояния, вы постепенно прорветесь наружу и откроете для себя мир таким, какой он есть. Из этого торнадо страха рождается истинный голос писателя.

Когда я была в Париже, я читала «Тропик Рака» Генри Миллера. В предпоследней главе Миллер обрушивает свой гнев на школу во французском Дижоне, где он бился над преподаванием английского, на мертвые статуи и своих учеников, которым предстояло стать стоматологами и инженерами, на морозную зиму и выросший на горчице город. Необходимость быть там приводит его в ярость. Но потом, в самом конце главы, он сидит ночью за воротами колледжа, обретя душевное спокойствие, полностью покорившись в тот момент месту, где находится, не зная, что хорошо и что плохо, и просто чувствует себя живым.

Если вы будете писать, отталкиваясь от своей боли, вы постепенно научитесь сопереживать нашим маленьким хрупким жизням. Из состояния расколотости на части возникнет нежность к цементной дорожке под ногами, к сухой траве, шуршащей на жестоком ветру. Вы сможете прикоснуться к окружающим вас вещам, которые раньше считали уродливыми, увидеть уникальность в их облупленной краске и серых тенях, осознать, что они не хороши и не плохи, они – просто часть жизни, происходящей вокруг. И вы полюбите эту жизнь, потому что она ваша и в этот момент для вас нет ничего лучше.

Сомнения – это пытка

Мой друг хотел переехать в Лос-Анджелес в надежде оказаться поближе к музыкальной индустрии. Он был музыкантом и автором песен и решил, что пора последовать за своей мечтой. Роси Катагири сказал ему: «Ну что ж, если вы действительно решили ехать, давайте посмотрим на ваше отношение». «Я буду стараться изо всех сил, – ответил он. – Я должен попробовать, ну а если не получится, значит, не судьба. Я просто приму это». «Это неправильное отношение, – сказал ему роси. – Если вас повалят на землю, вставайте. Если вас опять повалят, вставайте опять. Неважно, сколько раз вы окажетесь на земле, – вы все равно будете вставать. Только с такими намерениями можно ехать».

То же самое верно и для писателя. На каждую удачную книгу приходятся тысячи, которые даже не были изданы. Мы все равно должны продолжать. Если вы хотите писать, пишите. Если вашу книгу не желают печатать, напишите новую. Каждая следующая будет лучше предыдущей, потому что за плечами у вас будет все больше практики.

Примерно раз в пару месяцев я готова бросить писать. Внутри меня звучит примерно такой монолог: «Это глупо. Я не зарабатываю денег, на стихах карьеры не сделаешь, никому это не нужно, это печальное одинокое занятие, я его ненавижу, это бессмысленно, я хочу нормальной жизни». Такие мысли – сущая пытка. Сомнения – это пытка. То, насколько полно мы отдаемся чему-то, проверяется именно в такие моменты, когда кажется вполне разумным все бросить. Это постоянная проверка на стойкость. Иногда я прислушиваюсь к голосу сомнений и на какое-то время сбиваюсь с пути. «Наверное, надо заняться продажами; или открыть кафе, чтобы другие писатели могли приходить туда, попивать капучино и писать; или выйти замуж, нарожать детей, заниматься домом и готовить восхитительные обеды из курятины».

Не поддавайтесь сомнениям. Они не принесут с собой ничего, кроме боли и негатива. И не слушайте критика, который терзает вас, пока вы пытаетесь писать: «Это глупо. Нельзя так говорить. Кем ты себя возомнила? Думаешь, ты настоящий писатель?» Не обращайте внимания на эти голоса. Они ничем вам не помогут. Вместо этого отнеситесь к своему делу с любовью и упорством, с юмором и терпением, твердо зная, что вы занимаетесь тем, чем должны. Не давайте настырной маленькой мышке сомнений грызть вас изнутри. Освободитесь от нее, распахните перед собой просторы жизни и поверьте в силу времени и практики.

Немного сладкого

В иудаизме есть старинная традиция: когда мальчик впервые идет учиться и читает свою первую строку из Торы, ему дают немного меда или еще чего-нибудь сладкого. Благодаря этому учеба навсегда будет связана для него со сладким вкусом. То же самое нужно делать писателям. Вы должны с самого начала знать, что писательство – хорошее и приятное занятие. Не нужно брать его штурмом. Подружитесь с ним.

Оно уже на вашей стороне. Оно никогда не предаст вас, хотя вы будете предавать его неоднократно. Процесс создания текстов – это неиссякаемый источник жизни и энергии. Иногда, возвращаясь с работы домой вымотанной и печальной, я говорю себе: «Натали, ты же знаешь, что тебе нужно: нужно сесть и писать». Если в тот момент мне хватает ума, я прислушиваюсь к этому внутреннему голосу. Если же у меня слишком деструктивное или грустное настроение, то я отказываюсь его слушать и продолжаю грустить. Но когда я все же сажусь писать, у меня появляется возможность прикоснуться к своей подлинной жизни, что всегда смягчает мою душу и позволяет снова примириться с собой. Даже если я пишу о том, как ехала утром на работу, и повторно проживаю эти напряженные минуты, я обретаю покой и убежденность: «Я – человек. Я просыпаюсь по утрам. Я езжу на работу».

Гор Видал сказал замечательную вещь: «Каждому писателю – и каждому читателю – известно, что хороший текст – это лучшее из всех путешествий». Не придавайте значения слову «хороший»; даже просто писать – это уже значит попасть в рай.

Новый момент

Роси Катагири часто говорил: «Сделай с тридцатиметровой высоты шаг вперед». Это пугает, правда? Вы наконец-то добрались до вершины, что само по себе было непросто, – а теперь вам нельзя здесь оставаться. Нужно шагнуть вперед и переступить грань. Иными словами, нельзя почивать на лаврах. И смиряться с неудачей. «Я написал нечто замечательное». Прекрасно – но жизнь продолжается, наступил новый момент. Напишите еще что-нибудь. Не позволяйте ни успеху, ни неудаче отбросить вас назад. Продолжайте несмотря ни на что. Это позволит вам остаться здоровым и живым. Вы ведь не знаете наверняка, что упадете, сделав шаг с высоты. Может быть, вместо этого вы полетите. Нет никаких гарантий. Просто продолжайте писать.

Тюльпаны весной вырастают безо всякой причины. Да, конечно, вы сажали луковицы, а теперь наступил апрель и прогрелась земля. Но почему? Потому что Земля обращается вокруг Солнца. Но почему? Причин нет, не считая гравитации. Но почему существует гравитация? Безо всяких причин. И почему вы вообще посадили луковицы тюльпанов? Ради красоты, которая сама по себе не имеет никаких причин. Итак, мир пуст. Вещи появляются и исчезают безо всяких причин. Представляете, сколько в этом кроется возможностей?! Вы можете начать писать в любой момент. Забудьте обо всех своих неудачах, сядьте и напишите что-нибудь великое. Или напишите что-нибудь ужасное и почувствуйте себя великим.

Тони Роббинс, который учит людей ходить по раскаленным углям, рассказывал историю о подписании контракта. Каждый раз, когда он приезжал в один городок проводить свои семинары, организатор спорил с ним о цене, графике и так далее. В конце концов Тони решил поменять энергетику этого общения. Он купил водяной пистолет, заполнил его водой и положил во внутренний карман своего костюма стоимостью 1200 долларов. Когда снова возник вопрос о деньгах, он выхватил пистолет и начал стрелять в организатора через его большой письменный стол на десятом этаже офисного здания. Тот был так изумлен, что принялся хохотать, осознав вдруг, что год за годом они ведут один и тот же спор. Он достал ручку и без дальнейших разговоров подписал контракт. В каждом моменте времени есть свежесть. То, что раньше на деловых встречах никто никогда не пользовался водяным пистолетом, не значит, что существует правило, которое запрещает это делать. Прямо сейчас перешагните через свое сопротивление, дайте себе новый толчок и напишите что-нибудь замечательное. Прямо сейчас. Это новый, свежий момент.

Почему я пишу?

«Почему я пишу?» Хороший вопрос. Время от времени задавайте его себе. Каким бы ни был ответ, он не должен заставить вас прекратить писать. Со временем вы обнаружите, что дали на этот вопрос все возможные ответы.

1. Потому что я идиотка.

2. Потому что хочу произвести впечатление на парней.

3. Чтобы завоевать расположение матери.

4. Чтобы отец меня возненавидел.

5. Потому что когда я говорю, меня никто не слушает.

6. Чтобы начать революцию.

7. Чтобы создать великий американский роман и заработать миллион долларов.

8. Потому что я невротичка.

9. Потому что я – реинкарнация Уильяма Шекспира.

10. Потому что мне есть что сказать.

11. Потому что мне нечего сказать.


Роси Бакер из Буддийского центра Сан-Франциско говорит, что «почему?» – это неправильный вопрос. Вещи просто есть. Хемингуэй говорил, что нужно спрашивать «не почему, а что». Дайте настоящую подробную информацию. Оставьте «почему» психологам. Достаточно знать, что вы хотите писать. Пишите.

Однако этот вопрос вполне заслуживает исследования – не затем, чтобы найти одну окончательную причину, а чтобы увидеть, как писательство пронизывает всю вашу жизнь самыми разными причинами. Писательство – это не психотерапия, хотя может обладать определенным терапевтическим эффектом. В психотерапии вы можете выяснить, что заедаете сладостями недостаток любви, и, увидев эту причину, отказаться (если получится) от шоколадных батончиков и горячего шоколада; в писательстве вы не сможете перестать писать, обнаружив, что пишете от недостатка любви. Писательство глубже, чем любая психотерапия. Вы пишете через вашу боль, и даже страдания необходимо записать и отпустить.

На моих занятиях ученики раскрывают болезненные события – смерть отца, развеивание праха умершего ребенка над рекой, потерю зрения. Когда они читают то, что только что написали, я говорю им, что они могут плакать, если потребуется, но все равно должны продолжать читать. Когда один человек заканчивает, мы делаем паузу, а затем переходим к следующему, не потому, что игнорируем страдания – мы признаем их, – но потому, что наша цель – писать. Это возможность взять чувства, которые мы испытывали много раз, высветить их, раскрасить и превратить в историю. Мы можем превратить гнев в ярко-красные тюльпаны, а печаль – в ноябрьские сумерки на старой аллее, полной белок.

В тексте заключена огромная энергия. Чем бы вы ни объясняли свое стремление писать, это не повод отказаться от писательства, а наоборот, возможность проникнуть глубже и обрести ясность. Спрашивайте себя: «Почему я пишу?» или «Почему я хочу писать?» – но не размышляйте об этом. Просто возьмите ручку и бумагу и ответьте на эти вопросы четкими и ясными утверждениями. Они не обязаны быть на 100 % верными, и одна строка может противоречить другой. Можете даже солгать, если это поможет вам двигаться дальше. Если вы не знаете, почему пишете, отвечайте так, как будто знаете.

Почему я пишу? Потому что я всю жизнь держала рот на замке, но втайне я мечтаю о том, чтобы жить вечно и чтобы мои близкие жили вечно. Меня ранит наша недолговечность и быстротечность времени. Даже когда я радуюсь, на краю сознания маячит невыносимая мысль о том, что все это пройдет – что этот «Круассан Экспресс» на углу Хеннепин-Авеню в Миннеаполисе, прекрасном городе Среднего Запада мифической страны Америка, когда-нибудь перестанет подавать мне горячий шоколад. Я перееду в Нью-Мексико, где никто не знает, каково это: быть здесь во внезапном предвечернем свете, сидеть под серебристым потолком, вдыхать тонкий запах круассанов, которые пекутся в духовке.

Я пишу, потому что одинока и иду по миру одна. Никто не знает, что проходит сквозь меня, и, что самое удивительное, я сама тоже этого не знаю. Сейчас, весной, я не помню, как это ощущается, когда на улице минус сорок. Даже в теплом доме чувствуешь, как за тонкими стенами все живое вопит о своей смертности.

Я пишу, потому что я сумасшедшая шизофреничка, я знаю это, принимаю, но должна что-то с этим делать, потому что в дурдом я не хочу.

Я пишу, потому что есть истории, которые люди забывают рассказать, потому что я – женщина, которая пытается прочно встать на ноги. Я пишу, потому что я не знаю ничего ярче и мощнее способности сформировать слово губами и языком или подумать о чем-то, а потом решиться записать это так, чтобы пути назад уже не было. Я пишу, чтобы жить, чтобы найти перспективы в глубине себя, вытащить их наружу и придать им цвет и форму.

Я пишу из-за неспособности понять, что даже любви не бывает достаточно и что в конечном итоге мои тексты могут быть всем, что у меня есть, а мне этого мало. Я никогда не напишу их все; кроме того, временами мне приходится отходить от стола и тетради и поворачиваться лицом к моей собственной жизни. С другой стороны, бывает и так, что только садясь за свою тетрадь, я поворачиваюсь к жизни лицом.

И еще я пишу из-за боли и чтобы справиться с ней, чтобы стать сильнее и вернуться домой – возможно, в единственный настоящий дом, который у меня когда-либо был.

Я написала это в «Круассан Экспресс» в апреле 1984 года. Если бы я писала это сейчас, у меня могли бы получиться другие ответы. Мы пишем в конкретный момент, и наш текст отражает мысли, чувства и обстановку этого момента. Это не значит, что один ответ правильнее другого, – они все правильные.

Когда в вас просыпается зануда, опять заводящий свое: «Зачем ты тратишь время? Зачем ты пишешь?» – просто ныряйте в страницу, заполняйте ее ответами, но не пытайтесь оправдать себя. Вы делаете это, потому что делаете. Вы делаете это, потому что хотите улучшить свой почерк, потому что вы идиот, потому что вас заводит запах бумаги.

Каждый понедельник

Прошлой зимой мы с моей хорошей подругой Кейт каждый понедельник писали вместе. Мы встречались в девять утра и писали до двух-трех часов дня. Иногда она появлялась с какой-нибудь идеей: «Давай напишем о различиях, хорошо? Пусть у нас будет час». Так как нас было всего двое, по окончании наших писательских сессий мы всегда читали друг другу вслух все, что написали. А писали мы помногу. Мы пробовали писать в разных кафе, однажды даже поехали в Оватонну, которая была в часе езды, потому что я хотела показать ей банк, построенный по проекту Луиса Салливана, который просто обожала. Мы писали в кофейне на другой стороне улицы. Я тогда искала работу. У Кейт был писательский грант.

Я рассказываю вам об этом, потому что это важно. Мы были готовы тратить целый день на наши встречи, потому что написание текстов, возможность поделиться ими и дружба имеют очень большое значение. Это происходило по понедельникам, в начале рабочей недели – помните об этом. Вспомните нас с Кейт и наши понедельники, когда вам покажется, что единственное, что имеет в жизни смысл, – это зарабатывание денег, и вы обнаружите, что переживаете из-за этого.

Когда я три месяца жила в Иерусалиме, я снимала квартиру у еврейки лет пятидесяти с лишним. У нее сломался телевизор, и она вызвала мастера. Ему потребовалось прийти четырежды, чтобы починить экран. «Но вы же знали, в чем дело, еще до того, как он пришел в первый раз! Он мог бы сразу принести нужную трубку и все починить». Она с изумлением воззрилась на меня: «Да, но тогда бы мы с ним не подружились, не смогли бы сидеть, пить чай и обсуждать, как идет ремонт». Разумеется, главное – это не починить прибор, а подружиться.

Это нужно помнить. Важно не только то, что вы делаете («Я пишу книгу»), но и то, как вы это делаете, как вы подходите к этому и чем это для вас ценно.

Подруга, живущая этажом выше, однажды сказала мне: «Натали, ты умудряешься подружиться не только с людьми, но вообще со всем вокруг. У тебя особые отношения с лестницами, со своим крыльцом, с машиной, с кукурузными полями, с облаками». Мы – часть всего. Когда мы понимаем это, то видим, что это не мы пишем, а все окружающее пишет через нас. Мы с Кейт писали друг через друга, через понедельники, через улицы и через кофе. Как будто один цвет истекал кровью в другой.

В мире больше одной реальности. Мы должны помнить об этом, когда начинаем слишком сильно беспокоиться о том, как живет остальной мир, или о том, как мы себе это представляем. Наша жизнь – только наша, и важно то, как мы хотим относиться к дождю, к столу, к музыке, к бумажным стаканчикам и к соснам.

Садясь за стол, вы можете начать со следующего десятиминутного упражнения. Напишите: «Я дружу с…» – и дальше перечисляйте только неодушевленные предметы. Это помогает вобрать эти вещи в сферу вашей жизни. Тостер, шоссе, горы, бордюрный камень живут вместе с нами. Это упражнение и совместная работа с другом дают нам возможность оглядеться вокруг, когда мы начинаем слишком сильно зацикливаться на себе.

Еще кое-что о понедельниках

Хочу еще немного рассказать о наших понедельниках с Кейт. Однажды мы встретились у нее дома на первом этаже. Ее муж спал наверху, дети были в детском саду, на массажном столе стоял обогреватель, который не очень-то спасал мои окоченевшие руки. Мы курили сигарету за сигаретой – не взатяг, а просто «балуясь». На шее у Кейт был шарф, намотанный на нью-йоркский манер.

Мы говорили о наших писательских голосах – о том, насколько они сильны и смелы, и о том, что как люди мы при этом просто ничто. Это и создает наше безумие. Пропасть между огромной любовью к миру, которую мы ощущаем, когда сидим и пишем, и пренебрежением, с которым мы относимся к нему в нашей обычной жизни. Как Хемингуэй мог описывать великое терпение Сантьяго в лодке и при этом сам, выходя из кабинета, терроризировать жену и напиваться? Нам, писателям, приходится сводить эти два мира воедино. Искусство неагрессивно. И мы должны нести то же самое отношение в нашу повседневную жизнь.

Мы провели почти целый день за разговорами, прервавшись всего на две двадцатиминутные писательские сессии и прекрасное стихотворение Кеннета Рексрота, но это было хорошо. Весь день был словно стихотворение. Дружба, замерзшие ноги, кормление кошки, пепельница, забитая окурками. И если бы мы были умнее, это продолжилось бы и вечером, когда мы наконец разошлись и остались одиночками в наших отдельных мирах.

Роси Катагири сказал: «Наша цель – каждое мгновение и всегда стремиться к доброй заботе о всех разумных существах». Это значит, что вы не можете написать хорошее стихотворение, а потом оплевывать свою жизнь, проклинать свою машину и подрезать всех подряд на дороге. Вы должны взять это стихотворение с письменного стола и унести за собой на кухню. Только так вы сможете выжить как писатель, как бы мало денег вы ни зарабатывали в американской экономике и как бы мало признания ни получали в журналах. Мы пишем не ради денег или признания – хотя получить это, конечно, было бы неплохо.

Самый потаенный секрет, скрытый в глубинах нашего сердца, состоит в том, что мы пишем из любви к миру. Почему бы не вынести этот секрет наружу, в гостиную и на крыльцо, на задний двор и в гастроном? Пусть расцветает все: и стихотворение, и человек, написавший его. И пусть мы всегда будем добры к миру.

Стихи на заказ

Если в вашей школе, церкви, буддийском центре или детском саду у ребенка устраивают ярмарку, карнавал или благотворительную распродажу, не оставайтесь в стороне. Не думайте, что вам нечего предложить людям. Просто устройте там поэтический прилавок. Все, что вам понадобится, – стопка чистой бумаги, несколько хороших авторучек, стол, стул и вывеска: «Стихи на заказ», или «Моментальное стихотворение», или «Вы предлагаете тему – я на нее пишу».

Я делала это на протяжении трех лет на Летнем фестивале в Миннесотском центре дзен-буддизма. Поначалу я скромно просила пятьдесят центов за стихотворение, но на следующий год подняла цену до доллара. Весь день ко мне стояла очередь. Я давала моим клиентам возможность предложить любую тему. Среди них были «небо», «пустота», «Миннесота» и, конечно, «любовь». Дети хотели стихи о лиловом цвете, о своих ботинках, о животах. Я взяла за правило писать на одной стороне обычного листа бумаги, ничего не перечеркивая и не перечитывая. Я не заботилась о том, чтобы стихотворение делилось на правильные строфы. Я просто заполняла страницу, как у себя в тетради. Это была всего-навсего еще одна форма писательской практики.

В Японии рассказывают истории о том, как великие буддийские поэты писали прекрасные хокку, вкладывали их в бутылку и отправляли плыть по реке или ближайшему ручью. Для любого писателя это должно послужить примером исключительной непривязанности. Прилавок со стихами на заказ – современный вариант такого расставания со своими творениями. Это тренировка альтруизма. Пишите и отпускайте свои тексты в мир, не перечитывая написанное. Несколько раз я чувствовала, что действительно написала что-то классное, но я просто отдавала листок со стихотворением заказчику и переходила к следующему.

Чогьям Трунгпа сказал, что для того, чтобы заниматься бизнесом, нужно быть великим воином. Вы должны быть бесстрашны и готовы потерять все в любой момент. Прилавок со стихами – это ваша возможность стать великим воином: вы должны научиться спокойно расставаться со своими творениями, отдавая их заказчику. Такая быстрая работа – прекрасный способ отпустить вожжи и перестать контролировать процесс. Я всегда говорила больше, чем хотела сказать. Я боялась, что ребенок попросит меня написать милый стишок о мармеладе, а я напишу о том, как желудок становится зеленым, красным или синим в зависимости от того, какого цвета мармеладку ты ешь.

Но не следует недооценивать людей. Им действительно нужен кусочек правды. Мой прилавок оказался очень популярным. Хотя американское общество не очень-то склонно поддерживать писателей и поэтов, многие втайне мечтают о писательстве и испытывают к нему уважение. Десять лет назад, когда я жила в Таосе, штат Нью-Мексико, я снимала ветхий домишко за пятьдесят долларов в месяц. Владелец родился в этом доме тридцать шесть лет назад, всю жизнь ненавидел его, а потом переехал в Альбукерке и стал преуспевающим страховым агентом. Он готов был насмехаться над любым человеком, решившим жить в таком месте. Я полюбила этот дом с фанатизмом чужестранки. Мне было плевать, что удобства расположены во дворе, вода в кране – только холодная, а отапливается он дровяными печами. Когда хозяин дома приезжал ко мне из своего большого города на своей большой машине, я много раз пыталась подружиться с ним, но у меня ничего не вышло. Мы были из разных миров.

Однажды я получила от него очень толстый конверт, доставленный экспресс-почтой. «Оп-па! – подумала я. – Он хочет повысить плату за дом». (Плата поднималась каждый раз, когда я что-то улучшала в доме.) Первое, что я увидела, когда вскрыла пакет, – статья из местной газеты о поэтических чтениях, которые я устраивала на прошлой неделе. «Оп-па! Меня выселяют», – подумала я. Однако вместо этого в письме Тони Гарсия говорилось: «Дорогая Натали, я узнал, что Вы – поэт. Я прилагаю к письму двадцать пять стихотворений, которые написал за последние десять лет. Пожалуйста, прочтите их на Ваших следующих чтениях». Даже в самых диких своих фантазиях я и представить себе не могла, что с ним можно наладить контакт через поэзию!

В прошлом году мне пришло письмо от одного мужчины из Сан-Франциско, который рассказывал, что какое-то время назад совершенно запутался в жизни и поступил в Береговую охрану. На борт корабля он взял с собой только две вещи: альбом семейных фотографий и стихотворение, которое я написала ему три года назад на ярмарке в Миннесоте. Теперь (писал он) у него все хорошо, он зарабатывает деньги на компьютерах. Он спрашивал меня, не нуждаюсь ли я в деньгах, и если да, то предлагал выслать мне какую-либо сумму. И еще он добавил, что постоянно носит мое стихотворение с собой в бумажнике.

Если честно, я понятия не имею, что было в том стихотворении, но надеюсь, что это было что-то хорошее о громадных кленах, которые в тот день шумели над нашими головами, о солнечном свете, играющем на глади озера через дорогу, о шуме роликовых коньков и звуке далекого саксофона и вообще о том, как хорошо было тем летом в Миннесоте.

Писать стихи на заказ и моментально – прекрасный способ научиться отпускать от себя свои произведения. Отпускать полностью. Позволить себе быть писателем сполна.

Чувство пространства

Если вы решили написать что-то в конкретной литературной форме – романа, рассказа, стихотворения, – прочтите как можно больше произведений этой формы. Понаблюдайте за темпом развития повествования. С какой фразы оно начинается? Как завершается? Если вы как следует познакомитесь с этой формой, она запечатлеется в вашем мозге, и когда вы сядете писать, то неосознанно начнете следовать нужной структуре. Скажем, если вы поэт и решили написать роман, вам придется научиться писать полными предложениями и не перепрыгивать с одного образа на другой. Когда вы приступите к чтению романов, ваше тело будет переваривать и впитывать полные предложения – вы узнаете, как поставить сцену, передать цвет скатерти и заставить свою героиню идти через всю комнату к кофейнику.

Если вы хотите писать короткие стихотворения, вы должны переварить эту форму и затем поупражняться в ней. Попробуйте вот что: напишите серию из десяти коротеньких стихотворений. На каждое у вас будет всего три минуты, и каждое должно состоять всего лишь из трех строк. Начинайте с заголовка, который вы можете найти вокруг себя, – например: «стакан», «соль», «вода», «солнечные блики на окне». Три строчки, три минуты, первое название – «Стакан». Не задумываясь, быстро напишите три строчки. Остановитесь на секунду. Переходите к следующему стихотворению. Три минуты, три строчки, название – «Соль». Продолжайте в том же духе, пока такой краткий стиль мышления не затвердеет в вас, чтобы вы могли обратиться к нему в любой момент, когда вам понадобится эта форма. В коротких стихотворениях слова используются особенно экономно, а название должно добавлять произведению дополнительное измерение, а не просто повторять какое-то слово, которое вы используете в самом стихотворении.

Тони Роббинс, ходящий по углям, говорит, что если вы хотите чему-то научиться, то нужно идти к экспертам, которые отдали этому занятию тридцать лет, и учиться у них. Изучите их мировоззрение, их мыслительный синтаксис – структуру их мышления, – а также их физиологию – то, как они стоят, дышат, сжимают губы в момент работы над той задачей, в решении которой достигли совершенства. Иными словами, копируйте их. В итоге, когда вы разбиваете рукой доску, вы – это не вы, а мастер каратэ, которого вы копируете, и потому ваша рука не останавливается, а проходит сквозь дерево.

Такой способ хорош, но, конечно же, непрост. Форма сама по себе еще не создает искусство. Например, нас учат, что хокку – это форма короткого стихотворения в Японии. В хокку семнадцать слогов, и оно пишется в три строчки. В нем часто упоминаются времена года и что-то из окружающей природы. В Соединенных Штатах детей учат писать такие стихи в начальной школе, но это, конечно же, не хокку. Если вы сядете и прочтете побольше хокку Басё, Сики, Иссы и Бусона, четырех величайших мастеров этого жанра, в хорошем английском переводе Р.Г. Блайта, то увидите, что Блайт в своих переводах даже не соблюдает форму (семнадцать слогов, где в первой строчке их должно быть пять, во второй – семь, а в третьей – снова пять). Японский язык очень сильно отличается от английского – в нем каждый слог несет гораздо больше нагрузки. Поэтому, если вы решили писать хокку, просто придерживайтесь трех коротких строчек. «Ладно. Это я понял. Я изучил переводы Блайта. Хокку состоит из трех коротких строчек, а слоги можно не считать». Да, но что же тогда отличает хокку от просто короткого стихотворения?

Если вы прочтете много хокку, то увидите, что там всегда происходит скачок, за которым должна уследить ваша мысль. Этот скачок создает ощущение пространства – ощущение, которое представляет собой не что иное, как мгновенное восприятие божественного присутствия, и когда оно снисходит на вас, с ваших губ обычно готово сорваться восклицание «А-а-а!» Попробуйте прочесть эти хокку [в переводе Блайта]{15}. Не спешите, делайте паузу после каждого.

Цветок в траве.

И имени его никто не знает:

Один растет.

Сики

[Among the grasses,

A flower blooms white,

Its name unknown.

– Shiki]

По травам полевым,

Дрожа и трепетно вздыхая,

Уходит прочь весна.

Исса

[Spring departs,

Trembling, in the grasses

Of the fields.

– Issa]

Цветы глицинии.

И от луны так далеки

Их цвет и аромат.

Бусон

[The scent and colour

Of the wisteria

Seem far from the moon.

– Buson]

Крик фазана;

По ушедшим родителям

Боль и тоска!

Басё

[The voice of the pheasant;

How I longed

For my dead parents!

– Basho]

Это чувство пространства – тест на подлинность хокку. Неважно, насколько хорошо вы научились писать стихи в три строчки: чтобы наполнить их ощущением присутствия Бога, требуется много практики. Басё сказал, что если вы написали за всю свою жизнь пять хокку, то вы – хайдзин (поэт, который пишет хокку), а если написали десять, то мастер.

Вы можете написать три романа, прежде чем у вас получится действительно хороший роман. Поэтому форма важна, мы должны ей учиться, но мы должны также наполнить эту форму жизнью – а это требует практики.

Необъятный простор для исследований

Три лета назад Дэвид проходил со мной интенсивный писательский семинар в северной Миннесоте. Всего в группе было двадцать участников. Несколько из них были учителями, остальные работали в других сферах. Все они хотели писать, хотя во время нашей первой встречи многие очень смущались и нервничали. Я произнесла перед ними обычную напутственную речь о том, что они должны доверять собственному голосу и говорить то, что должны сказать. Затем мы писали в течение 10 минут и после этого по кругу читали то, что только что написали. При чтении многих била дрожь – не потому, что им удалось на первом же занятии написать что-то потрясающее, а потому, что очень страшно впервые выступать с собственными текстами перед незнакомыми людьми. Они читали о своем детстве, о своей ферме, о том, как они нервничают. Вполне типичное начало. А потом Дэвид начал читать очень громким голосом:

Мастурбация. Мастурбация. Ма-а-а-а-а-а-ас… Ма! Ма! Ма! Ма! Мастур-ба-ба-ба-ция-ция-ция…

И так далее. Тут-то все действительно проснулись.

На протяжении всей недели Дэвид не написал почти ничего на другие темы. Глядя на этот текст, вы можете удивиться моей вере в его способности. Но я верила в него. Он с самого начала нарушал все правила синтаксиса, говорил то, что ему хотелось сказать, и продолжал доверять собственному голосу, не оглядываясь ни на кого. Кроме того, я чувствовала большую силу в его текстах и знала, что если он будет бережно к ней относиться, то сможет перейти и к другим темам. Он продолжал приходить на мои занятия следующие два года, и на меня произвело впечатление его упорство и его чувство юмора (хотя временами я была единственной, кто смеялся над его шутками). Зачастую никто не мог толком понять, о чем он говорит, но я доверяла энергии, стоящей за его словами.

У меня нередко бывают ученики, у которых с самого начала все правильно. Они пишут законченные предложения, у них хорошие описания, их тексты подробны и обоснованны. В Миннесоте, в сердце Среднего Запада, так писать может почти любой. Я выслушивала истории о торнадо, зимах, бабушках, но шли годы – и я чувствовала, что это никуда не ведет. Люди, пишущие такие тексты, знают, что у них получается хорошо, и потому не хотят бросать хорошо знакомое, прорываться за границы и открываться чему-то неведомому. Помню одну группу, с которой занималась вечером по вторникам, – их тексты были такими прочными и правильными, что я никак не могла расшевелить учеников. Я хотела, чтобы они принялись доказывать что-то с пеной у рта, чтобы они стали несущими чепуху идиотами, чтобы осмелились вторгнуться в неизвестные области. В конце занятий, на которых они так хотели что-то понять, но так ничего и не поняли, а я так хотела встряхнуть их, но так и не смогла, я вдруг остановилась и сказала: «Я знаю, в чем проблема! Никто из вас ни разу не ел кислоту!»

Я вовсе не имею в виду, что ЛСД или другие психоделические средства могут сделать человека хорошим писателем. Я просто хочу сказать, что в какой-то момент жизни мы должны повести себя безумно, потерять контроль, выйти за пределы своего привычного ракурса и понять, что мир не таков, каким мы его себе представляем, что он не прочен, не однозначен и не вечен. Когда-нибудь мы умрем, и ничто не сможет этому помешать. Не нужно принимать ЛСД. Уйдите на три дня в лес. Если вы боитесь лошадей, купите себе лошадь и подружитесь с ней. Расширьте свои границы. Немного поживите на грани. Мы ведем себя так, будто мы бессмертны, и нам удобно в этой иллюзии. Мы не знаем точно, когда нам суждено умереть, и надеемся, что это будет еще нескоро, но на самом деле это может произойти через минуту. Осознание собственной смертности – очень серьезная штука, оно в силах сделать нашу жизнь насыщенной, яркой и полной.

Я верила в то, что Дэвид, витающий где-то в облаках своих текстов, рано или поздно спустится на землю и донесет свое видение до нас, живущих на твердой земле Миннесоты. Он должен был заложить нужный вираж и попасть точно в цель, как превосходный стрелок. Он оставил себе много пространства. Если вы начнете с точности, вы сохраните ее, но никогда не сделаете тот самый главный выстрел, который попадает в яблочко и заставляет слова вибрировать от истины, пронизывающей настоящее, прошлое и будущее.

Самым важным в Дэвиде были его упорство и непрекращающаяся работа. Я не особо удивилась, когда узнала, что недавно он поступил в магистратуру Университета Миннесоты по специальности «литературное творчество». Там он сможет научиться писать полные предложения, создавать убедительные эссе и мемуары и направлять свою энергию в нужное русло. А вот вам пример того, на что он способен.

Ноги

Дэвид Либерман

Глядя на фото Джеральда Стерна и Джека Гилберта

на обложке книги «Красные угли» –

Я люблю

Походку Джеральда,

Я люблю его тело,

как его ноги заполняют мешковатые штаны,

так что они становятся, словно львы,

он идет, как будто его разум открыт и

вращается в соке Парижа,

сверкающие ноги, в стиле ар-деко,

словно стройные сосуды,

ноги, обладающие разумом.

Я люблю Джеральда Стерна, идущего по Парижу

в 1950-м.

И себя, идущего по Мишн, Сан-Франциско,

в феврале с Доном,

и еще молодых мексиканских юношей и девушек,

бросающих вызов вселенной своими ногами.

Только в большом городе увидишь такое,

где тело химически впитывает

всю силу улиц и

магазинов и машин и трамваев и шума

и сотни способов их организации

и дезорганизации в звуках и видах и запахах

и все это поднимается, словно пар,

из вентиляции подземки

и собирается в человеческих телах

и освобождает их мысли.

В книге «Сознание дзен, сознание начинающего» роси Судзуки говорит: «Лучший способ руководить людьми – это воодушевить их на дерзания. Тогда они будут руководимы в более широком смысле. Пустить свою овцу или корову на большой, просторный луг – вот способ управлять ею». В писательстве вам тоже нужен простор. Не спешите натянуть поводья. Дайте себе огромное пространство для исследований, где вы сможете потеряться, забыв свое имя, а потом вернуться и заговорить.

Примерный ученик

Чтобы улучшить свои тексты, вы должны тренироваться, как в любом спорте. Но не стоит ударяться в крайности и превращать писательский процесс в бездумную рутину. «Да, я писал час сегодня, я писал час вчера и час позавчера». Одних лишь затрат времени недостаточно для творчества – вы должны также прилагать много усилий. Садясь писать, будьте готовы вложить в строчку всю свою жизнь. В противном случае вы будете лишь механически водить ручкой по бумаге, то и дело поглядывая на часы, чтобы узнать, сколько вам еще осталось.

Некоторые люди слышат правило «писать каждый день» и начинают следовать ему, но не совершенствуются. Они просто исполнительны. Так ведут себя примерные ученики в школе. Но это лишь пустая трата энергии: следование правилам съедает очень много сил, если вы не преданы всем сердцем тому, чем занимаетесь. Заметив, что относитесь к писательству именно так, прекратите писать. Сделайте перерыв на неделю или на год. Дождитесь того момента, когда вам остро, до боли, захочется что-то сказать. Тогда возвращайтесь.

Не переживайте. Вы не потеряли это время. Ваша энергия станет более целенаправленной и будет расходоваться с меньшими потерями. Но это не означает, что вы можете сказать себе: «Вот и чудненько! Я немного подожду, а потом, захотев что-то сказать, вернусь – и у меня больше не будет никаких проблем». Проблемы будут всегда, но вы дадите углям самовыражения глубоко внутри вас больше места и воздуха, чтобы они могли разгореться как следует. Вы научитесь быть более преданными своему творчеству и вернетесь, сделав более осознанный выбор.

Важно помнить и о том, что если вы упорно трудились какое-то время – несколько недель, месяц, все выходные без перерыва, – то вам нужно какое-то время на отдых. Займитесь чем-нибудь совершенно иным и перестаньте думать о своих текстах. Покрасьте в белый цвет гостиную, которая казалась вам темной и безобразной. Приготовьте какие-нибудь десерты, рецепты которых вырезали из местной газеты. Вложите все свои силы во что-то еще. Заполните налоговую декларацию или целых две недели играйте с детьми. Вы нащупаете свой собственный ритм – поймете, когда вам нужно писать, а когда – полностью отдыхать от этого. Это даст вам более тесную связь с самим собой. Не нужно слепо следовать правилам.

Я вспоминаю свою близкую подругу, с которой мы месяц путешествовали по Европе. На протяжении года она была очень занята преподаванием и воспитанием маленького сына. В этот месяц в Европе она решила, что будет писать по часу в день. Мне было больно на нее смотреть, потому что она подходила к этому так же ответственно, как к своей работе, вечерней готовке и стирке.

В наших разговорах с ней я выяснила, что она ни разу не пропустила ни одного дня за все время обучения в школе. Даже когда она была больна, мать заставляла ее идти на уроки. Мы с детства усваиваем, что должны следовать правилам и не задумываться об их справедливости и ценности. За шесть лет своей жизни в Миннесоте я познакомилась с несколькими людьми, которые с гордостью говорили мне, что в школе у них была идеальная посещаемость. Я никогда не понимала, в чем ценность идеальной посещаемости. Да, школа получает от государства определенные деньги на каждого присутствующего ученика, а ответственность, постоянство и организованность – очень хорошие качества. Их действительно нужно прививать детям, но не в таком черно-белом стиле, как это обычно делается.

В мире есть оттенки серого и голубого. Есть походы к стоматологу, скорбь по умершей собаке, еврейские или индейские праздники, больное горло, приехавшая в гости бабушка. Жизнь очень велика. Нашему повседневному распорядку нужна гибкость, чтобы у нас была возможность почувствовать, как это здорово – получать бесплатное образование, учиться читать слова и выписывать буквы желтым карандашом на белой бумаге, расчерченной синими линейками.

Чтобы писать, тоже нужны гибкость и пространство. Писательский процесс требует вовлеченности. Да, после того как вы час водили ручкой по бумаге, перед вами будет несколько заполненных словами страниц, но в конечном итоге вы не сможете обмануть себя. Вы должны войти в мир серого и голубого, в мир ваших чувств, надежд и желаний. Где-то по дороге должен случиться прорыв. Если не сегодня, то завтра. Если вас утомили годы писательской рутины, значит, у вас нет подлинной связи с собой и с процессом. Если в глубине вашей души за образом примерного мальчика или девочки скрывается желание быть писателем, но вы не вкладываете в это ничего, кроме времени, этого будет мало.

Иногда, чтобы продвинуться дальше, нужно изменить в своей жизни что-то еще. Одного писательства оказывается недостаточно. Однажды вечером в миланском аэропорту, после того как мы выпили по бокалу вина, моя подруга спросила меня: «Как ты думаешь, я все-таки стану писателем?» Мне пришлось сказать ей правду: «Я думаю, что у тебя будет прекрасная жизнь, ты вырастишь чудесного ребенка и будешь счастливо жить с мужем. Но я не знаю, станешь ли ты писателем». Она с треском поставила свой стакан и сказала энергично и искренне тоном, которого я не слышала от нее на протяжении всего путешествия: «Я не собираюсь до самой смерти готовить хот-доги по выходным!» Когда месяц закончился, она твердо решила бросить свою одиннадцатилетнюю учительскую карьеру, от которой за последние несколько лет изрядно устала, и попробовать нечто нелепое, чем всегда хотела заняться, – стать барменшей. В последние дни нашего отдыха ее тексты наполнились жизнью.

Когда я жила на Среднем Западе, мне нравилось гулять по кукурузным полям. Я ехала за город, бросала машину и часами бродила меж рядов кукурузы. Осенью было слышно, как потрескивают высохшие стебли. Когда я позвала подругу погулять вместе, она тут же отреагировала: «А разве это законно? У поля же есть владелец!» Да, строго говоря, она была права, но своими прогулками я не наносила никакого вреда. Фермеры, которых я несколько раз встречала, спокойно относились к моим вылазкам, и лишь слегка удивлялись, что меня так радуют их поля.

Очень важно чувствовать ситуацию. Не нужно заранее устанавливать для себя правила. Если бы поля были огорожены колючей проволокой, я бы все поняла. Вместо того чтобы слепо следовать правилам, лучше подружиться с реальностью. Правила создают для того, чтобы никто и ничто не пострадало. Если вы от природы добры, вы все будете делать правильно, не обращаясь к законам. Я знаю, что не должна рвать початки или наступать на корни, и я хожу между рядами.

Не становитесь примерным учеником только ради того, чтобы быть примерным учеником. Это не имеет никакого отношения к реальности. Гуляйте по кукурузным полям. Пишите всем своим сердцем. Не надо устанавливать себе систему: «Я буду писать каждый день» – и покорно следовать ей.

Но возьмите на заметку вот что: чтобы глубже погрузиться в писательскую деятельность, моей подруге пришлось изменить свою жизнь – и обратное так же верно. Невозможно достичь глубины в писательском мастерстве, а потом отойти от этого, успокоиться, вернуться домой, «быть милым» и не говорить правду. Если вы полностью честны в своих текстах, такое же отношение ко всему будет пронизывать всю вашу жизнь.

Нельзя распрямляться только во время создания текстов, а затем, отложив ручку, снова превращаться в горбуна. Писательство может и должно научить вас благородству правды, которая с написанных страниц распространяется на всю вашу жизнь. В противном случае между тем, кто мы как писатели, и тем, как мы проживаем нашу повседневную жизнь, будет слишком большой раскол. Вы должны позволить писательству учить вас жить, а жизни – учить писать. Этот поток течет в обе стороны.

Через тернии к звездам

Меня пригласили на свадьбу в Таос, штат Нью-Мексико, и там я встретила человека, с которым познакомилась десять лет назад в Lama Foundation. Я помню, что в то лето он вручную возделал участок земли и вырастил урожай бобов. Сейчас он строитель. Он сказал мне, что если бы следовал своему истинному призванию, то стал бы писателем, «но строительство проще». Я рассказала ему об этой книге и о том, как днем раньше у меня был острейший приступ нежелания писать.

– Мне хотелось заорать и сжечь мою пишущую машинку. Я не желала больше писать никогда в жизни.

– Да, но чем же еще заниматься? – спросил он, глядя мне прямо в глаза.

– Нечем, – совершенно искренне ответила я.

Если вы приходите к тому, что писательство – это ваше призвание, после того как перепробовали все остальное – брак, жизнь хиппи, путешествия, Миннесоту или Нью-Йорк, преподавание, духовные практики, – значит, вам действительно ничего больше не остается. Тогда, каким бы ни было сопротивление, у вас есть этот день, следующий день и много работы впереди. Не стоит рассчитывать, что все пойдет гладко. Так не бывает. Один день может быть превосходным и продуктивным, зато в другой вы будете готовы наняться матросом на корабль, идущий в Саудовскую Аравию. Нет никаких гарантий. Вы можете не останавливаться три дня и решить, что наконец-то нащупали свой ритм, – но на четвертый день иголка начнет царапать пластинку, и вам останется лишь пробиваться через треск, стиснув зубы.

Смотрите на все шире. Вы преданы писательству или искренне хотите узнать о нем все. Продолжайте, невзирая на обстоятельства. Однако не теряйте гибкости. Если вы назначили себе время для работы над текстами, а вам понадобилось отвести детей к стоматологу, попробуйте писать у него в приемной или не пишите вообще. Главное – сохранять глубинную преданность этому дикому, дурацкому и замечательному занятию. Оставайтесь с ним в дружбе. Возвращаться к доброму другу всегда легче, чем к врагу. Доген, мастер дзен XIII века, сказал: «Каждый день – хороший день». Именно такое отношение к своему творчеству мы должны поддерживать, даже если у нас бывают как хорошие, так и плохие дни.

Два года назад я выиграла писательский грант. У меня было полтора года на то, чтобы только писать! Но я никак не могла найти такой ритм, который оставался бы подходящим для меня дольше, чем четыре-пять дней. Я пробовала писать с девяти утра до часу дня. Сначала это работало, потом перестало. Я попробовала писать с двух до шести. Это было хорошо, но тоже недолго. Потом я решила писать в любое время, когда мне захочется. Закончилось и это. Каждую неделю мне приходилось придумывать новый режим. У меня была возможность перепробовать любые часы дня и ночи. Но идеала я так и не нашла. Однако главное – сберечь свою связь с творческим процессом, сколько разнообразных тактик ни пришлось бы для этого перепробовать.

Писать – все равно что дышать. Вы не прекращаете вдыхать и выдыхать, сажая деревья, спускаясь в метро или ведя уроки. Писательство – такой же основополагающий процесс. Вот какую запись от 27 июля 1984 года я нашла у себя в тетради:

Я знаю, что нет ничего глубже этой работы с моим уставшим, сопротивляющимся мозгом. Не радость и не экстаз, которые я испытываю время от времени, и не мгновения просветленности, а прикосновение к будничным подробностям моей обычной жизни, пребывание в них и продолжающаяся работа над текстом – вот что раскрывает глубины моего сердца и наполняет их нежностью и добротой к себе самой, а из этого прорастает сострадание ко всему, что вокруг меня. Не только к столу, бокалу кока-колы передо мной, бумажной соломинке, мужчине, переходящему дорогу в этот июльский день в Норфолке, штат Небраска, цифровому табло на здании банка, показывающему 4:03, подруге, сидящей напротив меня с ручкой и блокнотом, – но к вихрю воспоминаний и глубоких стремлений нашего разума и к страданиям, через которые мы проходим каждый день. И все это выходит из меня само собой, пока ручка движется по бумаге, разрушая твердую корку моих собственных мыслей и границы, которые я сама себе устанавливаю.

Так что быть писателем – это очень серьезно. Это самая глубокая вещь, какую я знаю. И для меня если не это – то ничто. Так я буду жить дальше, всю оставшуюся жизнь. Мне следует вспоминать об этом снова и снова.

Любимое блюдо

Если вы видите, что вам трудно писать, и все вокруг кажется каким-то бессмысленным и ненастоящим, просто пишите о еде. Это нечто прочное, нечто, что любой из нас всегда может вспомнить о своем дне. Однажды у меня была группа, которая никак не могла оторваться от земли. Каждое упражнение заканчивалось совершенно пресными текстами. И в один прекрасный день меня осенило. «Ладно, – сказала я. – У вас есть десять минут. Напишите о еде, которую вы любите». И тексты моих учеников оказались живыми и полными красочных подробностей. Никаких абстракций. Вся комната наполнилась энергией. Когда разговор заходит о еде, люди всегда точно знают, что им нравится, могут выражаться точно, конкретно и исчерпывающе.

Диана Ди Прима, поэтесса из поколения битников, написала книгу под названием «Обеды и кошмары» (Dinners and Nightmares). Вся первая половина книги посвящена блюдам, которые она ела, ужинам, которые готовила, гостям, приглашенным на эти ужины, и спискам продуктов для них. Там есть замечательная история о том, как она провела целую зиму в Нью-Йорке, поедая печенье «Орео». Это прекрасная литература. От нее никогда не устаешь. Все мы любим поесть.

Напишите о еде, которая нравится вам больше всего. Будьте конкретны. Дайте нам подробности. Где вы это ели, кто был с вами, какое время года стояло на дворе? Каким был ваш лучший завтрак, обед или ужин на прошлой неделе? «Тот банан, который я съела на холодной кухне утром во вторник, остановил вращение Земли».

От стола, сыра, голубоглазой подруги напротив вас, от стаканов с водой, полосатой скатерти, вилки, ножа, тяжелой белой тарелки, зеленого салата, масла и стакана бледно-розового вина вы можете дотянуться в памяти, времени, пространстве, мыслях до Израиля, России, религии, деревьев и тротуара. И у вас всегда будет место, откуда можно начать, нечто прочное, вкусное и ясное прямо перед вами.

Допустим, кто-то из вас не слишком общителен. У вас никогда в жизни не было хорошего обеда, вы разбиты, и у вас нет друзей. Что ж, начните с последнего холодного бутерброда с сыром, который вы съели в пустой квартире на Первой Авеню, и с тараканов, которые плавали в чашке позавчерашнего кофе. Это ваша жизнь, начинайте с нее.

Пользуйтесь одиночеством

Вчера вечером мы сидели со старинной подругой в моей гостиной. «Знаешь, Натали, – сказала она, – я помню, что ты говорила об одиночестве, но на прошлой неделе, когда я была действительно одна, мне казалось, что я – единственный человек в мире, который знает, что это такое». Да, одиночество именно таково. Если мы чувствуем связь с людьми – даже с такими же одинокими людьми, – мы уже не одиноки.

Когда я рассталась с мужем, роси Катагири сказал мне:

– Ты должна жить одна. Ты должна научиться этому. Это твое окончательное прибежище.

– Роси, а я привыкну к одиночеству?

– Нет, ты к этому не привыкнешь. Я принимаю холодный душ каждое утро, и каждое утро это кажется мне ужасным, но я продолжаю стоять под душем. Одиночество всегда кусается, но ты должна научиться стоять в нем и не пытаться убежать.

Какое-то время спустя я снова подошла к роси. «Это очень тяжело. Я прихожу домой, а там никого нет – и мне становится страшно». Он спросил меня, что я делаю, когда одна. Неожиданно этот вопрос увлек меня. «Ну, я мою посуду, мечтаю и рисую каракули на клочках бумаги. Я рисую сердечки и раскрашиваю их. Я обрываю сухие листья с комнатных растений и слушаю много музыки». Я начала исследовать свое одиночество и заинтересовалась им. Я перестала с ним бороться.

Писательство может быть очень одиноким занятием. Кто будет это читать, кому до этого есть дело? Один мой ученик как-то спросил: «Вы пишете для себя или для людей?» Когда вы пишете, думайте о том, чтобы разделить с кем-то вашу потребность высказаться. Выберитесь из пропасти одиночества и выразите себя перед другим человеческим существом. «Вот как я воспринимала все, когда жила на Среднем Западе». Пишите так, чтобы другие поняли вас. Искусство – это общение. Попробуйте горечь одиночества на вкус – это станет отправной точкой для чувства близости и сострадания ко всем таким же одиноким людям. А затем своими текстами выведите себя оттуда, думая о ком-то и стремясь рассказать ему о своей жизни. Протяните через текст руку другой одинокой душе. «Вот как я чувствовала себя, когда в конце августа ехала через Небраску, вечер за вечером одна в своей синей машине».

Пользуйтесь одиночеством. Из боли одиночества прорастает стремление восстановить связи с миром. Возьмите эту боль и с ее помощью погрузитесь еще глубже в свою потребность высказаться, сказать, кто вы и что вы думаете о свете, комнатах и колыбельных.

Синяя помада и сигарета в уголке рта

Иногда нам бывает скучно, мы устаем от себя, от своего голоса и от того, о чем пишем, – и это состояние никак не обойти. Когда вылазка в кафе, чтобы писать там, уже не помогает, нужно придумывать другие способы. Покрасьте волосы в зеленый цвет, ногти – в фиолетовый, сделайте пирсинг в носу, оденьтесь, как представитель противоположного пола, сделайте химическую завивку.

Часто одной маленькой детали может оказаться достаточно, чтобы подтолкнуть ваши мысли в другом направлении. Когда я сажусь писать, у меня во рту часто торчит сигарета. Если я сижу в кафе, где есть табличка «Не курить», я не зажигаю ее. Я все равно не курю по-настоящему, так что это совершенно неважно. Сигарета – это маленький элемент, который помогает мне помечтать о другом мире. Это не работало бы, будь я действительно заядлой курильщицей. Вы должны делать что-то, чего обычно не делаете.

Возьмите у друга черную кожаную куртку, пройдите через зал кафе, как Ангел Ада, сядьте и пишите. Наденьте берет или тапочки и домашний халат, рабочие ботинки, комбинезон фермера, костюм-тройку, завернитесь в американский флаг или оставьте в волосах бигуди. Главное – сесть писать в таком состоянии, в каком обычно вы этого не делаете. Попробуйте писать в большом альбоме для рисования. Оденьтесь в белое и повесьте на шею стетоскоп. В общем, делайте что угодно, чтобы посмотреть на мир под другим углом.

Возвращаясь к истокам

«Когда я посмотрела ее выставку в Нью-Йорке, мне захотелось сказать ей, что чего-то не хватает. Ей нужно вернуться обратно в Норт-Платте, в Небраску – туда, откуда она родом. Она должна завершить круг». Я случайно услышала, как одна женщина говорила это другой.

Если вы хотите, чтобы ваша работа была цельной, очень важно возвращаться к истокам. Это не значит, что вам нужно снова поселиться с родителями и брать у них карманные деньги, но вы должны помнить, откуда вы, и вглядываться в это. Вы должны быть благодарны своим корням или хотя бы признать их.

У меня была подруга-писатель, которая вышла замуж за мужчину итальянского происхождения. Она постоянно писала о членах его семьи и их беседах за общим столом. Я сказала ей: «Все это замечательно, но я не смогу до конца поверить в это, пока не услышу и о твоей семье. Расскажи мне, что такое быть белой протестанткой из верхушки среднего класса. Я действительно ничего об этом не знаю». Часто чья-то чужая жизнь представляется нам занимательной, а своя – неинтересной. Мы теряем центр тяжести, и нас заваливает набок, потому что мы заглядываемся на то, чего, как нам кажется, у нас нет. Мы ведем себя, как голодные призраки. Нет, я не говорю, что вы должны писать только о себе, но нужно научиться смотреть вокруг с великодушием. «Я богата, и они богаты».

На протяжении многих лет я изучала дзен-буддизм. А потом, примерно года полтора назад, во время каждой медитации стала все больше и больше ощущать себя еврейкой. Когда я рассказала об этом роси Катагири, он ответил: «Это вполне естественно. Чем больше ты медитируешь, тем больше становишься собой». Я начала чувствовать, что повела себя неучтиво, когда повернулась спиной к своему наследию, ничего о нем толком не зная.

Ваши корни влияют на ваши тексты. Даже на манеру речи. Я часто бессознательно пишу в ритме иудейских молитв и песнопений, используя их повторы. Хотя моя семья не была религиозной, в Дни трепета я видела, как люди молятся, раскачиваясь всем телом. Дети очень впечатлительны. Именно тогда этот ритм вошел в мое тело. Я слышала, что поэта делает великим не то, что он говорит, а способность настроиться на ритмическую структуру речи.

Во время писательской практики мы нередко попадаем под влияние определенной формы – церковной службы, которую слышим каждое воскресенье, рок-н-ролльного ритма, выкриков аукциониста на ярмарке. Мы, конечно, не пишем словами церковных гимнов, но заполняем эту схему своими собственными словами и чувствами. Эти схемы могут стать мощным инструментом нашего самовыражения. Это похоже на подключение к электрической цепи.

Вы можете найти очарование в том, как говорят в вашей семье и вашей родной местности. Познакомьтесь с этой речью поближе, впитайте ее. «Привет, синяя кукуруза!» – сказал мне техасец, увидев мой тяжеленный рюкзак. Моя бабушка, если я задавала ей дурацкий вопрос, отвечала: «А лошадки какают апельсинками?» Составьте список выражений, характерных для вашей семьи, и находите им место в своих текстах.

Вы возвращаетесь домой, к истокам, не для того, чтобы там остаться. Вы возвращаетесь, чтобы освободиться, чтобы не отвергать ничего в своей натуре. Когда вы чего-то избегаете, это хорошо заметно в ваших текстах. Например, если вам неудобно писать о том, что связано с сексом, это будет очевидно, потому что вы либо вообще никогда не упоминаете об этом, будто всем вашим героям, животным и насекомым провели сексуальную лоботомию, либо впадете в другую крайность и пишете исключительно о шлюхах и порнографии. Нужно найти золотую середину – место, где вы будете чувствовать себя в своей тарелке.

Все мы слышали о людях, которые возвращаются к своим корням. Это хорошо, но не стоит привязываться к одним лишь корням. Ведь есть еще ветки, листья, цветы – и все это тянется к необъятному небу. В нас есть многое. Когда я в поиске своих корней оказалась в Израиле, я поняла, что я не только еврейка, но еще и американка, феминистка, писатель, буддистка. Все мы – продукт современности, в этом наше богатство и наша проблема. Мы не одномерны. Нам становится все сложнее докопаться до своих корней. Однако они очень важны, и в то же время их проще всего избегать, потому что с ними часто связано что-то болезненное – именно поэтому мы отрываемся от них в первую очередь.

Когда я только переехала в Миннесоту, Джим Уайт, очень хороший поэт, сказал мне: «Что бы ты ни делала, не становись местным писателем». Не попадайтесь в ловушку провинциализма. Когда вы пишете о коровах Айовы, о том, как они стоят и как нагибают шею, чтобы пощипать траву, проникнитесь сочувствием к коровам России и Чехословакии, к неминуемости их смерти и их бокам, которые будут готовить и подавать в виде жаркого, в мисках и тарелках, чтобы накормить людей по обе стороны земного шара. Вернитесь в свои края, но не останавливайтесь там. Это возвращение должно лишь разжечь ваше любопытство и стремление пристальнее рассмотреть остальной мир.

Начав изучать иудаизм, я не смогла ограничиться лишь молитвами. Мне обязательно нужно было почувствовать боль Холокоста, историю Израиля и всю летопись скитаний моего народа. Благодаря этому я смогла проникнуться политическими идеями и борьбой людей за пределами Америки. За способностью наладить контакт с одним человеком кроется шанс научиться сочувствовать всем человеческим существам. В Израиле я почувствовала, что тяжело живется не только евреям, – я осознала и страдания арабов. Знакомство со своими корнями заставило меня сострадать всем, кто ходит по этой земле.

Поэтому возвращайтесь домой – к истокам. Не затем, чтобы заявить: «Мой дядя был полковником во время Второй мировой войны», – а чтобы бережно проникнуть в душу своего народа и, отталкиваясь от этого, начать понимать всех остальных людей и их нужды.

Все писатели в какой-то мере желают признания. Поэтому они и высказываются. У вас есть шанс отчетливее показать читателю глубины своей души. Вы можете со знанием дела объяснить, что значит быть католиком, мужчиной, южанином, черным, женщиной, гомосексуалистом, человеком. Вы знаете это лучше, чем кто-либо другой. Когда вы сами знаете, кто вы, и создаете свои тексты, исходя из этого, вы в силах помочь миру, дав ему понимание.

Круг историй

В Таосе мы несколько раз устраивали то, что я называю «круг историй». Я приглашала к себе людей с окрестных холмов – из Тальпы, Карсона, Арройо-Хондо и Арройо-Секо. Мы садились на полу в круг – человек десять. С улицы доносилось позвякивание колокольчиков на шеях у коз Шел, и я знала, что Билл Монтойо опять тайком привел своих овец попастись поближе к нашему саду, где растет удивительно пышная лебеда.

Я зажигала свечу в центре круга. Свеча помогала создать ощущение волшебства. Потом я предлагала сидящим: «Расскажите мне о том моменте, когда вы были по-настоящему счастливы». В другие вечера я просила рассказать о месте, которое они любят, о времени, когда им было очень плохо, о самом удивительном случае, о котором им известно, или просто поведать историю, которую им нравится рассказывать, или поделиться чем-нибудь волшебным, что случилось с ними на прошлой неделе.

Мы шли по кругу. Истории возникали – и оставались с нами. Прошло семь лет, а я до сих пор их помню.


Рик: На заднем дворе дома, где прошло мое детство, в Ларчмонте, штат Нью-Йорк, рос большой вяз. Мне было шесть лет, и я залез почти на самую верхушку, на свою любимую ветку. Стояла поздняя осень, и на деревьях уже не было листьев. Я растянулся на ветке, обхватил ее руками и закрыл глаза. Дул ветер, и моя ветка, хоть и была толстой, качалась из стороны в сторону, и я качался вместе с ней. Я навсегда запомнил мое чувство любви к этому дереву.

Лохлан: Однажды летом я четыре месяца работал лесником в Орегоне. Все это время я был один и почти не носил одежды, потому что вокруг никого не было. Я был в совершенно диком лесу. К концу лета я стал очень загорелым и очень спокойным. Однажды в конце августа я, сидя на корточках, собирал ягоды и ел их. Внезапно я почувствовал, что кто-то лижет мне плечо, и медленно повернул голову. Рядом со мной стоял олень и слизывал пот у меня со спины! Я не шевелился. Потом олень встал рядом со мной, и мы принялись вдвоем молча есть ягоды с куста. Я был в шоке. Животное настолько мне доверяло!

Джозеф: Эта история не совсем про меня. Она о друге моего соседа. Я буду звать его Билл. Билл приехал из Франции. Он был немножко странным, неуравновешенным человеком. Он работал в Нью-Йорке с дельфинами и очень любил их. Мы звали его Ученым. Это были времена, когда мир только-только узнал об ЛСД. Мы называли ее лизергиновой кислотой. Некоторые из нас экспериментировали с ней. Но мы очень старались не делать этого рядом с Ученым, потому что боялись, что если он ее примет, то совсем слетит с катушек.

И вот один раз он все-таки принял кислоту – уж не знаю, где он ее взял. Мы все подумали: «Оп-па!» – но постарались расслабиться. Он надел куртку – была ночь – и вышел из квартиры. Он пошел туда, где работал, и стал смотреть на дельфинов в бассейне. Он клянется, что самка выглядела как Мэрилин Монро, с грудью и с помадой на губах, и уговаривала его присоединиться к ней в бассейне. Он рассказывал, что снял одежду, нырнул в воду и занимался с дельфинихой любовью. Он божился, что все так и было. Нам стало как-то не по себе, когда мы это услышали, и мой товарищ, который жил с ним в одной квартире, скоро съехал.

Я думаю, это могло быть правдой, потому что через несколько лет мы с друзьями жили в Венис-Бич в Калифорнии, и там все время принимали ЛСД. Это была середина шестидесятых, и мы раскрасили весь дом яркими психоделическими красками. Ванная была цвета авокадо, и там стоял аквариум с двумя золотыми рыбками. Однажды я закинулся ЛСД и гулял по пляжу. Потом я пришел домой, зашел в ванную и посмотрел на рыбок. Одна из них внезапно превратилась в Брижит Бардо. Я не задумываясь сунул руку в аквариум, поймал рыбку за хвост и проглотил, прежде чем успел сообразить, что делаю! Я сам был в шоке.

Бретт: Я ездила к моей бабушке Хлои в Канкаки, штат Иллинойс. Ей в тот момент было восемьдесят два года, и я уже четыре года не видела ее. Я обожала ее и была очень рада ее видеть. Наша встреча очень меня удивила. Я ехала автостопом из Миннесоты, где тогда жила. Я добралась до ее дома, который был через дорогу от «Данкин Донатс», и нашла бабушку на заднем дворе, у кустиков львиного зева. «Хлои!» – закричала я. Она обернулась и сказала: «О, Бретт, поди сюда на минутку. Я тебе кое-что покажу». Я подошла, а она сложила цветок львиного зева, показывая, как он похож на кролика с ушками. Потом она взяла меня за руку и подвела к двум персиковым деревьям. «Хочу их законсервировать», – сказала она, показывая мне плоды. «Хлои, мы не виделись четыре года!» Она протянула руку, сорвала с ветки персик и подняла его так, чтобы я могла получше его рассмотреть: «Я знаю, дорогая. Я по тебе скучала». Потом мы пошли в дом, она кормила меня своими знаменитыми пельменями и рассказывала о соседях, и о моем отце, и о том, как она хочет, чтобы он ходил в церковь. Она разговаривала со мной так, словно я все время была рядом.


Эти четыре истории я помню очень живо. Наши истории важны. Попробуйте собраться в такой круг со своими друзьями. Все, что вам для этого потребуется, – это свечка. Вам не нужны алкоголь или наркотики. Когда вы начнете рассказывать, вы окажетесь в волшебном пространстве. Потом, когда останетесь в одиночестве, запишите свои истории. Для начала пишите так, как говорили, – не пытайтесь добавить в текст красивостей. Это поможет вам взяться за дело.

Писательский марафон

Обычно в конце восьминедельного курса занятий, которые проходят раз в неделю по два часа, мы устраиваем четырехчасовой писательский марафон. Но для этого вам вовсе не обязательно заниматься в группе. Я проделывала это на протяжении целого дня вдвоем с подругой. Вот как это происходит. Все члены группы соглашаются работать все отведенное время. Потом мы составляем расписание, например: десятиминутная сессия, потом еще одна, потом мы пишем пятнадцать минут, потом два раза по двадцать, а в конце – полчаса без перерывов. По прошествии первых десяти минут мы по очереди читаем то, что написали, не комментируя друг друга. Если группа слишком большая, на чтение может уйти слишком много времени – тогда мы чередуемся, так что каждый участник читает написанное через раз, а не после каждой сессии. После выступления возникает естественная пауза, но мы не заполняем ее репликами «Это было здорово» или «Я понимаю, о чем ты». Во время марафона нет ничего хорошего или плохого, нет места похвалам или критике. Если вы не хотите читать, вы имеете право два раза за весь марафон пропустить свою очередь. В правилах должна быть определенная гибкость. Если кто-то хочет пропускать свою очередь чаще или реже, это тоже нормально. Обычно в ходе такого марафона вы перестаете думать: вы пишете, читаете и снова пишете; вы все меньше и меньше задумываетесь о себе. Все находятся в одной лодке, а благодаря отсутствию комментариев чувствуют себя все более свободными и готовыми писать все, что захочется.

Какое-то время спустя вам покажется, что ваш голос становится бестелесным; вы уже не будете уверены, произносите ли что-то вы – или это говорит другой человек в комнате. Комментировать нельзя, но если вы хотите откликнуться на чье-то повествование, вы можете обратиться к этому человеку во время следующего раунда: «Бев, я понимаю, о чем ты пишешь. Мои родители тоже ссорились над недоеденным обедом на кухне с зеленым линолеумом на полу». Невозможность сразу устно прокомментировать чужую работу порождает здоровое желание высказаться. Вы можете высвободить эту энергию в своем следующем отрывке текста. Пишите, читайте, пишите. Это замечательный способ заткнуть рот внутреннему цензору и дать себе возможность писать обо всем, что приходит в голову.

Посередине комнаты мы ставим коробку, куда участники кладут сложенные бумажки со своими предложениями тем для работы. В начале каждого раунда кто-нибудь вытягивает одну бумажку и зачитывает тему. Вы не обязаны придерживаться этой темы, но если не получается придумать, о чем писать, можете оттолкнуться от нее. Вы с удивлением обнаружите, что, войдя в состояние автоматизма, способны писать о чем угодно. Заданную тему можно использовать как стартовую площадку для того, чтобы заставить руку двигаться. «"Плавание". Я очень хорошо плаваю и не боюсь воды. Вот. Но на самом деле я хочу написать о том, как однажды я превращусь в белый свет…» А можете решить, что о плавании вам сказать нечего, начать писать – и вспомнить, как в юности вы сидели с отцом в кинотеатре и восхищались Эстер Уильямс, а масло от попкорна капало с ваших пальцев.

Впервые участвуя в марафоне, люди обычно нервничают. Они боятся, что им будет нечего сказать или что они не смогут писать так долго. Когда все заканчивается, они удивляются тому, как пролетело время: «Я мог бы писать целый день!» Однажды во время недельного семинара в Университете Миннесоты я устроила моим двенадцати студентам марафон в первое же утро. Сначала они упирались и насмехались надо мной. Но когда все закончилось, один из них предложил: «Давайте пообедаем, а потом устроим еще один марафон». И на протяжении всей недели мы занимались только этим. Мы пробовали начинать в десять вечера и заканчивать в час ночи или же начинать в семь утра и писать до полудня.

В один из дней кто-то вытащил из коробки бумажку с темой «Мой первый сексуальный опыт». Эта тема захватила одну женщину на все оставшееся время. Она писала о своем первом опыте, втором, третьем и так далее. Иногда мне представляется, как она все еще сидит в таверне «Радуга» в Хилл-Сити, штат Миннесота, и пишет о своем 708-м сексуальном опыте. В бассейне неподалеку резвятся старшеклассники, а она продолжает заказывать пепси, чтобы не потерять место за столиком. Она не знает, ночь сейчас или день, и ее ручка, не останавливаясь, скользит по бумаге. Теперь она в любой момент может достичь просветления, и нам остается лишь гадать: вернется ли она, вернется ли она когда-нибудь?..

Марафон заставляет вас раскрываться. Сразу после него вы, скорее всего, будете чувствовать себя беззащитным, потерявшим контроль. Я иногда ощущаю злость, хотя для нее нет никакой причины. Вам кажется, что в вашей броне зияет огромная дыра, и вы вдруг остаетесь голым – таким, какой вы есть. После марафона вы пытаетесь завести с другими участниками обычный разговор о погоде или о том, как хорошо быть писателем, но чувствуете себя так, будто потеряли лицо. Не переживайте: это состояние пройдет – и вы снова станете защищенным и обыкновенным.

После марафона полезно хотя бы полчаса побыть одному. Очень помогает заняться каким-нибудь приземленным физическим трудом. Я после марафонов неожиданно проникаюсь невероятной любовью к мытью посуды или начинаю, как безумная, сажать дополнительные двенадцать рядов фасоли там, где хотела сделать газон. Как раз на прошлой неделе в моем доме проходил писательский марафон, и еще до того, как ушел последний участник, я схватила пылесос и принялась чистить ковер в гостиной, где мы только что сидели.

Это чувство незащищенности после марафона очень похоже на то, что я ощущаю после посещения медитационного лагеря. После семи дней сидячей медитации мы в последний раз кланяемся Будде и другим ученикам, а потом обычно пьем чай с тортиком. Во время медитации мы сохраняем тишину, а тут мы наконец получаем возможность поговорить друг с другом. У меня всегда возникает желание упасть в торт лицом, чтобы никто его не видел. Однажды подруга, зашедшая ко мне в гости сразу после моего возвращения из лагеря, сказала: «Мне кажется, что я сижу рядом с женским портретом в стиле кубизма. Все твои измерения сияют одновременно!»

Когда я несколько часов пишу в одиночестве, я тоже испытываю нечто подобное. Не стоит переживать из-за этого. Мы просто не привыкли быть настолько открытыми. Все в порядке, примите это как должное; быть в таком состоянии – замечательно.

Признавайте написанное

Снова и снова в писательских группах, которые я веду, я сталкиваюсь со странным явлением. Человек пишет что-то действительно уникальное и не имеет ни малейшего представления о качестве написанного. Как бы я ни распиналась об этом и какие бы отзывы ни поступали от других членов группы, сам автор никак не может осознать тот факт, что его текст действительно хорош. Он не отрицает это – он просто сидит в полном смущении, а потом я случайно узнаю от других, что он не поверил ни единому сказанному слову. Такие случаи отнюдь не единичны – я наблюдаю это уже много лет.

Всем нам трудно добраться до уверенного писательского голоса внутри нас, но даже когда мы налаживаем с ним связь и начинаем писать хорошо, мы не готовы признать это. Я не утверждаю, что каждый может быть Шекспиром, но у каждого есть подлинный голос, способный поведать о жизни человека с истинным благородством и живыми подробностями. Такое ощущение, что между величием, на которое мы способны, и нашим восприятием себя и своей работы пролегает непреодолимая пропасть.

Впервые я глубоко осознала это шесть лет назад в группе, где вела занятия в течение восьми недель (это был благотворительный курс для Миннесотского центра дзен). В группе было двенадцать учеников. Я дала им задание рассказать о своей семье простыми детскими словами. Когда отведенные пятнадцать минут закончились, мы стали по очереди читать написанное. То, что написала я, потом было опубликовано под заголовком «Медленно вращающийся мир» – это был текст о моей бабушке, о том, как она пила воду, растила детей и покинула этот мир, не имея ни носков, ни салями, ни соли. После того как я прочитала это в группе, все долго молчали.

Все, что я объясняю как учитель, в конечном итоге адресовано тем, кто верит в собственный голос и пользуется им. Я пробую разные подходы и хитрости. После того как у моих учеников случается прорыв, все мое обучение сводится к поливанию индейки соусом. Сама индейка уже зажарилась. Я испытываю спокойствие и счастье; каждый член группы прорвался через собственное сопротивление к подлинным, глубоко прочувствованным текстам. Мне здесь больше нечего сказать.

Оглядев класс, я вдруг осознала, что все заинтересованно смотрят на меня в ожидании следующего упражнения. Я была поражена. До меня дошло, что никто из них на самом деле не понял, что они только что создали. «Так, значит, никто из вас не в курсе, что вы только что написали нечто очень настоящее?» Они все так же продолжали смотреть на меня.

Такое происходит не только с начинающими. Мне на ум приходят два примера. Есть одна женщина-поэт, которая очень хорошо пишет, и многие любят ее. Я называю ее Любимицей Миннесоты. Она пишет о своей жизни, об отце-священнике, о семерых сыновьях, о завтраке на столе. На ее последнем выступлении не просто были распроданы все сидячие места – организаторам пришлось продавать дополнительные билеты без мест. Она рассказывала мне, что, когда чтение закончилось, она пошла домой, чувствуя себя подавленной из-за того, что всем так нравятся ее стихи. «Я обманула очередную толпу своей работой», – сказала она.

Второй пример – писательница из одной моей воскресной группы. Она работала помощником редактора в городском журнале, писала романы и стала автором двух весьма успешных пьес (одна из них получила награду «Выбор критиков» от Minneapolis Tribune). За время занятий в группе она создала несколько совершенно уникальных текстов. Я была уверена, что она знает об их качестве – ведь, в конце концов, она была опытным писателем. Когда мы встретились с ней через месяц за завтраком и я положительно отозвалась об одном из ее текстов, она удивилась, что я дала ему положительную оценку (положительную – это на самом деле слабо сказано). Я, в свою очередь, поразилась, что она сама этого не осознает. Все ее изданные произведения были не о ней и не о ее собственной жизни. Она сказала: «То, что я писала в группе, – это просто я», – поэтому она и не могла понять, насколько ценны эти тексты.

Роси Катагири однажды сказал мне: «Каждый из нас – Будда. Я могу увидеть, что ты – это Будда. Ты мне не веришь. Когда ты сама увидишь, что ты – Будда, тогда ты проснешься. В этом и заключается просветление». Нам очень сложно осознать и оценить свою собственную жизнь. Разглядеть то, что вне нас, гораздо проще. В процессе признания качества своих текстов мы постепенно приоткрываем слепое пятно, закрывающее от нашего сознания нашу подлинную природу. Мы учимся принимать себя теми прекрасными творческими личностями, которыми являемся. Иногда, по прошествии какого-то времени, мы видим это: «О, тогда у меня получилось хорошо», – но это уже в прошлом. Наше осознание отстает.

Это вовсе не значит, что мы должны быть хвастунами. Я говорю о том, что мы должны признать: мы хороши внутри – и, излучая вовне эту положительную энергию «хорошести», создавать что-то хорошее в окружающем мире. Эта связь между нашим внутренним богатством, нашим представлением о себе и нашей работой дает нам то умиротворение и ту уверенность, которые так трудно бывает найти большинству художников. Нельзя говорить: «Наша работа плоха, и мы плохие», или: «Наша работа хороша, но мы плохие», или: «Наша работа плоха, но мы хорошие». Нужно говорить: «Мы хороши, и поэтому мы способны сиять, несмотря на наше внутреннее сопротивление хорошей работе, и признавать эту работу своей». Самое главное не в том, чтобы мир признал качество сделанного вами, а в том, чтобы вы сами признали его. Это очень важный шаг. Это дает нам удовлетворение. Мы хороши, и когда наша работа хороша, это хорошо. Мы должны признавать это и настаивать на этом.

Верьте себе

Во вторник мы разбирали в группе две страницы из дневника одного человека. На самом деле это был мой дневник. Две страницы из моего дневника. Я выбрала их потому, что несколько месяцев назад извлекла оттуда стихотворение. Не то чтобы выдающееся стихотворение – тихое стихотворение. Такие стихи трудно найти; это едва различимое бормотание, скрытое в тетради, которое, тем не менее, способно перенести вас в другое измерение. Неделю назад я раздала копии этих страниц своим ученикам и попросила найти в них стихотворение. Они были вправе сказать: «Нат, это полная ерунда», – если бы ничего не нашли.

Отвечать вызвались пять или шесть человек. Они обнаружили по меньшей мере четыре различных варианта стихотворения. Одни воспользовались первой частью записи, другие – серединой, а один даже включил в свою версию часть другой работы, которую я скопировала случайно. Но все они использовали одну строчку: «Холмы Нью-Мексико везде, куда б вы ни пошли». Все варианты звучали хорошо. Но это не были выдающиеся стихи, включая и то, что получилось у меня самой.

Дайте отрывок текста ста разным людям, и не исключено, что у вас будет сто разных мнений – не абсолютно разных, но множество вариаций. Именно здесь очень важна глубина ваших отношений с самим собой. Вы должны слушать то, что говорят люди. Должны воспринимать то, что они говорят. (Не стройте вокруг себя стальные стены.) А потом вы должны принять собственное решение. Это ваше стихотворение и ваш голос. Нет единых для всех правил; все дело в отношениях с самим собой. Что хотели сказать вы? Что о себе вы стремились открыть? Раскрываясь в своем тексте, вы теряете контроль. Это хорошо. На самом деле вы все равно ничего не контролируете. Люди видят вас таким, какой вы есть. Иногда мы раскрываемся, не успев осознать, что произошло. Это тяжело, но еще хуже заморозиться и не открывать ничего. К тому же при этом получаются ужасные тексты.

Лучшая проверка для текста – время. Если вы не уверены в каком-то тексте, отложите его на некоторое время. Посмотрите на него снова где-нибудь через полгода. Все станет гораздо более ясным. Может оказаться, что стихи, которые вы написали полгода назад, очень нравятся вам, но ни на кого больше не производят впечатления. У меня есть одно стихотворение про окно, которое все, кто его слышал, однозначно считают ужасным. А я считаю, что оно превосходно. Когда мне будут вручать Нобелевскую премию и попросят сказать речь, я выдам эту жемчужину и получу наконец удовлетворение.

Не переживайте, если через полгода окажется, что отложенный текст ужасен. Что-то хорошее уже перегнивает в вашей компостной куче. Оно обязательно появится на свет. Наберитесь терпения.

Самурай

Вчера вечером я взялась объяснять моей воскресной группе, что такое самурайская составляющая писательства и личности вообще. Я осознала, что на занятиях всегда веду себя очень бодро и позитивно. Это происходит потому, что мы все вместе находимся в одном творческом пространстве. Мое воодушевление искренне; оно само собой прорастает на этом некритическом, открытом творческом поле. Все, что вы пишете, хорошо. И иногда даже лучше, чем просто хорошо. Иногда тексты моих учеников совершают прорыв к сияющим первичным мыслям. Порой ученики говорят мне: «Вы недостаточно меня критикуете, я вам не верю». Они не понимают, что мы плаваем в разных бассейнах. Я – в бассейне творчества, а они слишком заняты спорами между автором и редактором и желают втравить в эту борьбу и меня. Но я туда не хочу. Там ужасно.

Однако вчера мы начали работать с самураем. Том принес копии своего вчерне законченного текста, и мы стали анализировать его. Нашей первой задачей было найти, где заключена основная энергия текста. Она была сосредоточена преимущественно в третьем абзаце. Уильям Карлос Уильямс сказал Аллену Гинзбергу: «Если энергия есть лишь в одной строке стихотворения, вычеркни остальное и оставь только эту строку». Эта строка и будет стихотворением. Стихи несут в себе жизнь, они – сосуд, наполненный ее энергией. Каждая строчка должна быть живой. Оставляйте от текста только такие части, избавляйтесь от всего остального.

Некоторое время группа развлекалась с этим третьим абзацем. Не очень долго. Наверное, минуты три. Этого было достаточно. В этом абзаце была энергия, но он был не слишком ярким. Я знала, что Том может писать гораздо ярче. Я сказала Тому: «Да, в этом абзаце есть сила. С ним можно немножко повозиться. Он способен заронить зерно в твою компостную кучу, но если ты вернешься к нему через несколько недель, то поймешь, что ему не хватает жара. Мы потратили на него достаточно времени. Пойдем дальше». Ширли (новенькая в группе) вмешалась: «Подождите! Так что значит "самурай"?» Том повернулся к ней и выпалил: «Отрезать все лишнее!»

Итак, когда вы попадаете на территорию самурая, вы должны стать жестким. Не злым, а жестким, как правда. А правда состоит в том, что правда в конечном итоге не может ранить. Она делает мир чище, а стихи – гораздо лучше. Я бывала на писательских семинарах, где мы по двадцать минут критиковали плохие стихи. Нелепое занятие. Это просто потеря времени – все равно что бить мертвую лошадь, пытаясь заставить ее скакать. Можете быть уверены: автор этого стихотворения напишет другие. Не стоит думать, что если вы не разнесете в пух и прах плохое стихотворение, автор ничего больше не напишет.

Вы должны найти в себе смелость быть честным. «Здесь есть кое-что хорошее, но этого мало». И все. Идите дальше. Будьте готовы спокойно расстаться с тем, что уже закончено, – это очень полезный процесс. Аллен Гинзберг в Университете Колумбии подошел к своему профессору, литературному критику Марку Ван Дорену, и спросил: «Почему вы больше не занимаетесь критикой?» Профессор ответил: «Зачем обсуждать то, что тебе не нравится?»

В процессе создания текста случаются моменты, когда мы выплываем из тумана собственного разума к ясности, – но далеко не каждый раз, когда в процессе написания в нас пробуждается энергия, рождается что-то истинно ценное. Отнюдь нет. Эти моменты означают лишь, что мы проснулись, как воскресным утром после затянувшейся субботней вечеринки, где слишком много выпили. Мы открыли глаза, но пока еще не слишком чутки. Полезно понимать, где наша работа становится живой, но настоящая поэзия или проза появляется только там, где текст начинает по-настоящему сиять. Разницу услышит любой. То, что исходит из источника, из первичных мыслей, пробуждает и придает силы каждому. Я видела это в моих группах множество раз. Когда кто-то читает по-настоящему яркий текст, это взбудораживает всех.

Будьте готовы честно взглянуть на свою работу. Если что-то хорошо, это хорошо. Если нет – перестаньте хлестать мертвую лошадь. Продолжайте писать. Появится что-то еще. В мире достаточно плохих текстов. Напишите одну хорошую строчку – и вы прославитесь. Напишите хоть целую гору еле теплых текстов – и все будут лишь засыпать над ними.

Перечитывание и переписывание

Бывает полезно перечитать написанное некоторое время спустя. Пауза дает вам перспективу и объективность в отношении к своей работе. После того как вы исписали целую тетрадь во время своей писательской практики (возможно, вы потратили на это месяц), сядьте и перечитайте всю тетрадь, как будто она не ваша. Полюбопытствуйте: «Что этот человек может сказать?» Усядьтесь поудобнее, как будто собираетесь почитать хороший роман. Читайте страницу за страницей. Даже если в момент написания что-то казалось вам скучным, теперь вы можете отыскать там структуру и ритм.

Когда я перечитываю свои тетради, они обязательно напоминают мне, что я живу, что я что-то чувствовала, думала и видела. Это очень ободряет, потому что иногда создание текстов кажется бесполезной тратой времени. И вдруг оказывается, что вы сидите в кресле, увлекшись собственной скучной жизнью! В этом состоит великая ценность искусства: делать обыденное удивительным. Мы пробуждаемся к своей собственной жизни.

Кроме того, перечитывая целые тетради, вы можете увидеть, как работает ваша мысль. Обратите внимание на те места, где вы могли бы поднажать, но из лени или страха не сделали этого. Замечайте, где вы были действительно скучны, посмотрите, как ваши жалобы только заводили вас все дальше в безысходность. «Я ненавижу свою жизнь. Я уродина. Мне нужны деньги…» Потратив на перечитывание подобного достаточно много времени, вы научитесь быстрее переходить в своих текстах к другой теме, вместо того чтобы до бесконечности погружаться в бездну неудовлетворенности собой и своей жизнью.

Часто в процессе практики вы понятия не имеете, написали ли вы что-нибудь хорошее. Иногда я нахожу в своих тетрадях стихи, не зная, что я их написала. Наше сознание контролирует далеко не все и не всегда. Мне может казаться, что я пишу что-то исключительно скучное, но, перечитав это через месяц, я могу обнаружить, что сочинила замечательное стихотворение.

Помню, как-то я писала в своем кабинете в очень приподнятом настроении. Это было странно, и я все время спрашивала себя: «Чему ты так радуешься? Ты же не написала за целый день ничего стоящего». Четыре дня спустя я вела занятие в группе, и одна моя ученица агрессивно потребовала у меня доказательств, что я тоже «пишу кучу ерунды» в своих тетрадях. Я подумала: «Ну, это легко», – и начала читать то, что написала тогда в кабинете. Однако, к моему несказанному удивлению, это оказался трогательный отрывок о быстротечности времени и обо всех людях, с которыми я рассталась в жизни – из-за переездов или смерти. Читая, я поняла, что мой голос действительно звучит здесь искренне и открыто. Я была потрясена.

В тот день в кабинете мое сознание было разочаровано и понятия не имело о том, что я пишу что-то хорошее, но моя рука, невзирая на эти логически-критические мысли, жужжащие в голове, словно стая москитов, старательно записывала настоящее, первичное, скрытое под их поверхностью. Так бывает: какая-то ваша часть просто проходит сквозь это жужжащее облако и прикасается к чистому источнику внутри. Вы можете проигнорировать негативный настрой и непрекращающуюся болтовню внутреннего критика и продолжить писать. Сознание слишком занято москитами, поэтому мы не всегда сознаем, что пишем что-то хорошее, однако тогда в кабинете какая-то часть меня все же знала об этом – недаром у меня было такое хорошее настроение. Так бывает с матерью, которая все время недовольна тем, как воспитывает детей, однако, глядя на них, видит, что они прекрасны и счастливы. Она делает хорошую работу. А в нашем случае «мать» (ваше критическое мышление) и ее прекрасные «дети» (ваши тексты) сосуществуют внутри вас и действуют сообща. Когда вы продолжаете писать, невзирая на любые критические мысли, вы тренируетесь. Месяц спустя, перечитывая свои тетради, вы сможете сознательно определить, хороши ли ваши тексты. В этот момент ваше сознательное и бессознательное встречаются, узнают друг друга и становятся целым. Это и есть искусство.

В процессе перечитывания выделяйте отрывки, которые вам нравятся. Часто в них есть особое свечение, по которому вы их без труда узнаете. Их можно использовать в качестве отправной точки для будущих текстов, а может статься, они уже представляют собой законченные стихотворения. Попробуйте перепечатать их. Когда вы увидите их отдельно на странице, вы поймете, получились они или нет. Ограничьтесь вычеркиванием неясных мест – тех, где ваша мысль отвлеклась. А вот слова не меняйте: суть этой практики – усилить ваше доверие к собственному голосу. Если вы были полностью включены в настоящее, когда писали этот текст, он уже будет цельным. Не позволяйте вашему эго манипулировать словами, чтобы они звучали «правильнее» или отражали то, каким ему хочется себя видеть: идеальным, счастливым, лучше всех остальных. Обнаженный, неподправленный текст – это возможность разглядеть и выразить себя настоящего и принять себя без манипуляций и агрессии. Если вы написали: «Я несчастна», – не пытайтесь это скрыть. Примите это, потому что именно так вы себя чувствовали.

Естественно, работа писателя не обходится без редактирования и пересмотра, но когда мы слышим слово «редактор», мы думаем: «Ладно, я позволил своей творческой натуре вырваться из-под контроля, а теперь пора вернуться к приличному, разумному, логичному состоянию и наконец привести все в порядок». Мы выпускаем на волю мужчину или женщину в твидовом костюме с докторской степенью по литературе, который (которая) всегда и все критикует. Не нужно это делать. Личность в костюме – просто очередная маска вашего эго, пытающегося любым способом захватить власть. А в ваших текстах этому эго не должно быть места, потому что оно будет манипулировать всем так, как ему хочется, и придираться ко всему. Вместо этого, пересматривая свою работу, будьте воином-самураем, которому хватает смелости отбрасывать все, что не истинно. Как самурай со свободным разумом, разрубающий противника пополам своим мечом, будьте готовы не сентиментальничать со своими текстами, когда будете перечитывать их. Смотрите на них с ясностью и проницательностью. А поскольку человеку свойственно стремление вмешиваться во все своей критической частью, ваше эго нужно чем-то занять. Пусть оно перепечатывает тексты, пишет адреса на конвертах, лижет марки. Главное – чтобы оно держалось подальше от вашего творчества.

Воспринимайте «пересмотр» как «повторное видение». Если в вашей работе есть неясные, расплывчатые места, вы можете просто представить изображенную вами картину заново и добавить детали, которые сделают ваш текст ближе к ней. Сядьте, задайте себе временные рамки и добавьте к исходному тексту второй фрагмент на ту же тему, а если потребуется – и третий, и четвертый. Скажем, вы писали о бастурме, выделив на это определенное время. Текст оказался неплох, но вы знаете, что не успели сказать все, что могли бы. В течение суток, двух, недели напишите еще несколько текстов, посвященных той же теме, – снова за определенный промежуток времени. Ничего, если вы будете повторяться. Перечитайте все, что написали, выберите из каждого варианта лучшее и соедините вместе. Это чем-то напоминает монтаж: вы вырезаете и собираете воедино самые сильные части каждого из фрагментов.

Таким образом, даже переписывая, вы можете использовать метод и правила написания текстов на время. Это поможет вам заново погрузиться в работу, которую вы уже проделывали. Гораздо полезнее пытаться заново подключиться к первичным мыслям, чем стоять среди роя москитов, пытаясь прихлопнуть свои критические мысли, прежде чем они высосут вашу кровь. Это гораздо более эффективный подход, который позволяет обойти эго при переписывании текста. Его можно использовать для рассказов, эссе, глав романа. Подруга, которая только что закончила работу над романом, рассказала мне, что, когда ей нужно было переписать главу, она говорила себе: «Так. В этой главе необходимы такие-то элементы, она должна начинаться в магазине, а заканчиваться на кладбище. У тебя есть час». Потом она добавляла удачные отрывки из такого ограниченного по времени переписывания к первоначальному тексту главы, чтобы обогатить и уточнить ее.

Часто бывает так, что, перечитывая страницу за страницей своей тетради, вы находите только одну, две или три удачные строки. Не расстраивайтесь. Вспомните о футбольной команде, которая тренируется много часов ради нескольких игр. Подчеркните эти хорошие строчки. Добавьте их к своему списку тем, чтобы взять одну из них за основу и продолжать писать, когда в следующий раз сядете за стол. Кроме того, подчеркивание поможет вам лучше запомнить их, и потом, вполне возможно, вы используете их где-нибудь бессознательно. Все разрозненные части неожиданно сольются воедино – и вы сами удивитесь результату.

Я не хочу умирать

Роси Судзуки был основателем Центра дзен-буддизма в Сан-Франциско и написал книгу «Сознание дзен, сознание начинающего». Я слышала, что он был великим мастером дзен. Он умер от рака в 1971 году. Когда умирают такие мастера дзен, нам хочется думать, что перед погружением в Великую Пустоту они должны сказать что-нибудь очень вдохновляющее, например: «Хей-хо, Сильвер!», или «Не забудьте проснуться», или «Жизнь не кончается». Роси Катагири, старый друг роси Судзуки, навестил его перед самой смертью. Катагири стоял у постели; Судзуки посмотрел на него и сказал: «Я не хочу умирать». Так просто. Он был тем, кем был, и сказал именно то, что чувствовал в тот момент. Катагири поклонился ему и ответил: «Благодарю тебя за твои великие усилия».

Роси Катагири говорил, что когда духовная личность стоит перед шедевром искусства, она ощущает умиротворение. Когда художник видит шедевр, он ощущает желание создать еще один. Художник источает жизнь; духовная личность источает мир. Однако, говорил Катагири, за умиротворением духовной личности скрывается огромная жизненная сила и спонтанность, которая есть действие конкретного момента. А художник, несмотря на то, что он выражает жизнь, должен прикасаться к спокойствию и миру – в противном случае он сгорит. Увы, мы знаем очень много художников, которые сгорели – из-за алкоголя, стремления к самоубийству или душевных болезней.

Поэтому, когда мы творим, вся яркая жизнь, которую мы хотим выразить, должна исходить из места спокойствия. Это помогает нам и не дает начать восторженно прыгать посередине незавершенной истории, так и не вернувшись к столу, чтобы закончить ее. Что-то в нас должно всегда сознавать ту совершенную простоту, с которой мы выражаем то, что действительно чувствуем – «Я не хочу умирать» – в момент смерти. Это не гнев, не упрек и не жалость к самому себе, а признание своей истинной природы. Если мы в своих текстах сумеем достичь такого уровня, то сможем прикоснуться к чему-то такому, что заставит нас продолжать быть писателями. И хотя мы, возможно, предпочли бы находиться в горах Тибета, а не за столом в Ньюарке, штат Нью-Джерси, и хотя смерть воет у нас за спиной, а жизнь ревет нам в лицо, мы можем просто начать писать – писать то, что должны сказать.

Эпилог

Я закончила печатать в одиннадцать вечера в воскресенье. Я сказала себе: «Знаешь, Нат, видимо ты написала книгу». Я встала из-за стола, чувствуя злость. У меня было ощущение, что меня использовали. («Использована музой», – как потом сказала моя подруга Мириам.) Внезапно мне показалось, что я не знаю, о чем эта книга; она как будто не имела никакого отношения к моей жизни. Она не поможет мне найти любовника или почистить утром зубы. Я приняла ванну, оделась и отправилась в одиночестве по полночным улицам в кафе «Одинокий Волк» в центре Санта-Фе. Я заказала бокал белого вина и два шарика карамельного мороженого. Я смотрела на людей, ни с кем не разговаривала и улыбалась. «Я только что дописала книгу. Может быть, скоро я опять стану человеком». Домой я шла успокоенная и счастливая. На следующее утро я плакала. К вечеру я стала чувствовать себя прекрасно.

Во вторник я сказала своей группе учеников: «Я писала книгу полтора года. По крайней мере половина глав получилась у меня сразу. Тяжелее всего был не сам процесс написания, а борьба со страхом успеха, со страхом неудачи и окончательный прорыв к чистому действию». Последние полтора месяца я работала без выходных. Я просто заканчивала одну главу и начинала следующую. Я не слушала те части себя, которые вопили, что хотят мороженого, друзей, дневного сна.

Все, что мы делаем по-настоящему, мы делаем в одиночку. Неважно, насколько рады за вас ваши друзья, чем и как они вас поддерживают – все равно никто не может испытывать столь же яркие эмоции или полностью понять, через что вы проходите. Нет, виноград не зелен. Вы действительно одиноки, когда пишете книгу. Смиритесь с этим; принимайте всю любовь и поддержку, которую вам дают, но не питайте ложных надежд.

Это очень важно знать. Мы часто думаем, что успех – это радостное событие. Но успех может нести с собой одиночество, изоляцию, разочарование. Кажется, он может быть всем. Дайте себе достаточно пространства, чтобы почувствовать все, что вы чувствуете, и не думайте, что ваши эмоции не могут быть самыми разнообразными. Роси Катагири однажды сказал мне: «Прекрасно, если они захотят издать твою работу, но не нужно придавать этому слишком большое значение. Это отвлечет тебя от твоего пути. Просто продолжай писать». Через два дня я пожаловалась своему отцу: «Я хочу спрыгнуть с Эмпайр-Стейт-Билдинг». Он ответил: «А тебе обязательно выбирать такое высокое здание?» И я сказала себе: «Натали, книга закончена. Ты напишешь еще одну».

Послесловие

Интервью с автором

Как вы считаете, влияет ли место на писательское вдохновение?

Мне кажется, место и окружение имеют очень большое значение. Часто, к примеру, в романах место действия – это тоже персонаж. В действительно хороших романах оно осязаемо. Но я не думаю, что для того, чтобы писать, нужен какой-то особенно восхитительный пейзаж, место вашей мечты. Мне кажется, надо быть там, где вы есть. Иными словами, если вы находитесь в Цинциннати, если вы действительно можете съесть этот город, знаете его улицы, погоду, деревья, то, какой в нем свет в конце вашего рабочего дня, – вот что важно. Лично я обожала Таос. Он стал мне почти что любовником. И это было мучительно, потому что я не могла всегда быть там. И, особенно поначалу, я ничем там не могла заработать на жизнь. И все же Таос был моей страстью. Но когда я окончательно поселилась там, я вспомнила слова роси Катагири, моего учителя дзен, который говорил: «Даже рай может вонять», – и он был прав. Когда вы хорошо знаете какое-то место, это всего-навсего место. Вы можете горячо его любить, но это место, в котором есть как хорошие, так и плохие вещи. Тем не менее оно дает вам свободу отправиться куда угодно и узнать и полюбить другие места. Раньше для меня это было не так, потому что мне вечно не нравилось, где я нахожусь, я хотела быть в Таосе.

Не попадайте в эту ловушку: «Я здесь, но должна быть там». Для меня это было пыткой. Вы можете писать, где бы вы ни находились. Не оправдывайте себя тем, что вы не там, где надо. Идеального места не существует. Просто берите ручку и описывайте подробности вашего окружения. Это поможет вам понять, что прямо сейчас вы находитесь в идеальном месте для творчества. Место – это земля. А земля – это ваша жизнь, мгновение за мгновением.


Какие оправдания «Я не могу писать, потому что…» вы слышите чаще всего?

Люди выдумывают тысячи оправданий тому, почему они не пишут. «Я боюсь быть слишком откровенным». «Я боюсь последовать за своей мечтой». «Сейчас я не могу этим заниматься, но это моя заветная мечта». «Я не могу сейчас писать, потому что у меня семья». «Мне нужно зарабатывать себе на жизнь». «Я боюсь, что у меня плохо получается». «Я боюсь, что мой отец меня убьет, если я о нем напишу». Я не обращаю на это внимания. Я просто вижу, что эти люди ищут оправданий, что они хотят чего-то, но при этом не делают шаг вперед и не берут это в свои руки. Много лет я вижу людей, которые не дают себе гореть. Они не позволяют своей страсти ожить и не подкармливают ее. Но я не слушаю оправданий. Это очень быстро надоедает. Точно так же, как надоедают мои собственные жалобы. Это все наш беспокойный ум. На самом деле неважно, в чем состоит оправдание. Вы можете сказать: «А если это действительно так? Если у человека шестеро детей, и ему нужно работать и кормить семью?» И будете правы. Однако, если человек действительно хочет писать, он найдет для этого время, пусть хотя бы полчаса в неделю. Он не будет откладывать это до того момента, когда ему исполнится 60. А вдруг он умрет в 59? Так или иначе, вы должны успеть в жизни все. Нельзя ничего откладывать. Вы можете сказать: «Натали, у вас нет детей. У вас нет этого. У вас нет того». Но дело-то не в этом. Я помню, как женщина в одной моей группе сказала: «Как же мне одиноко! У меня дети, муж, я все время чем-то занята, но мне все равно одиноко». И я ответила ей: «Странно. У меня нет ничего этого, но мне тоже одиноко». Видимо, это общечеловеческая проблема. Мы просто даем различные названия нашим оправданиям, причинам, по которым мы не хотим или боимся писать. В конце концов, если вы хотите писать, вам придется заткнуться, взять ручку и сделать это. Простите, но реальных оправданий нет. Такова наша жизнь. Идите вперед. Хотя бы десять минут. Это уже хорошо. Писать – в любом случае лучше, чем придумывать оправдания.

Несколько лет назад я провела много занятий с одной группой. Я спросила у них: «Скажите мне, что вам сейчас нужно?» И они начали: «Ну, знаете, я последнее время не писал, потому что у меня такая-то и такая-то жена, такая-то и такая-то жизнь». Я посмотрела на них и сказала: «Вы знаете, что делать: берите ручку и пишите». Их лица просветлели, и они воскликнули: «Ах, да!» «Подождите, – сказала я, – вы приехали из Чикаго, Бостона, Кентукки, Лос-Анджелеса. Вы были на трех моих семинарах. Вы же уже все это знаете!» «Да, – ответили они, – но нам нужно было еще раз это услышать». Я была поражена. «И вы проделали весь этот путь только ради этого?» «Да», – сказали они. Это так просто и очевидно, но мы все время об этом забываем. Нам нужно снова и снова напоминать об этом. Я особенно хорошо помню одного мужчину из этой группы, лицо которого просто засветилось после того, как я снова это повторила, потому что он думал, что на этот раз это не сработает, что у него действительно существует настоящая солидная проблема, которая не позволяет ему писать, – он искренне верил в это. И он испытал истинное облегчение, когда ему снова без обиняков сказали: заткнись и пиши. Наш беспокойный ум очень силен, изобретателен и все время старается придумать новые причины для того, чтобы не писать. Не верьте этим оправданиям.


Что такое «беспокойный ум»?

Это термин из буддизма. Мы можем назвать его редактором или критиком. Это та наша часть, которая все время придумывает какие-то занятия, чтобы отвлечь нас от нашей истинной сущности. Вся наша культура построена на занятости. Поэтому мы так несчастны. Однако мы любим быть занятыми. Нужно осознать это. Есть занятость, есть беспокойный ум, а еще есть ваша истинная натура. Надо разобраться, что нужно ей. Мы должны отдавать ей как минимум половину. В противном случае вся наша жизнь пройдет в суете. «Мне нужно сделать это, я иду туда, я делаю это». Повседневная жизнь очень соблазнительна. Неделя проходит за неделей – и мы забываем, кто мы есть.


А что вы можете сказать о таланте?

Я думаю, что талант – это как водоносный горизонт под землей: вы прикладываете усилия, добираетесь до него – и в конечном итоге он начинает течь через вас. У меня было много учеников, которые сами, от природы, могли прекрасно писать. Это было просто потрясающе: стоило им взять в руки ручку – и остальные просто сидели раскрыв рты! Но из-за того, что для них это так легко, они порой не могут поверить, что создают что-то действительно стоящее. Иногда для них это просто недостаточно много значит. Но бывают такие, кто сидит в углу и все время мучается над текстами. Они кажутся слегка странными, пресными; проходит три года – а они все ходят и ходят на занятия. Но спустя какое-то время маленький уголек такого писателя начинает разгораться. И это чудесно.

Я никогда не считала себя талантливой. Никто никогда не говорил мне, что у меня есть талант. Все хироманты и астрологи говорили мне, что я должна быть бухгалтером. Поэтому это мои усилия, мое упорство провели новые линии на моей руке. Я, наверное, всегда верила в человеческие усилия. Это не просто тяжкий физический труд, усилия, которые вы прикладываете к точильному камню. Это работа, которая вас пробуждает. В каждом из нас есть эта способность. И талант тут ни при чем. Просто вы должны быть внимательным и вдумчивым писателем. Должны знать имена деревьев и цветов, смотреть на солнце и замечать, как оно блестит на хромированных деталях машины. А это достигается практикой. Быть талантливым приятно. Если у вас это есть – радуйтесь, но этого недостаточно, чтобы продвинуться далеко. Работа поможет вам пойти гораздо дальше.


Как дзен-буддизм влияет на ваше творчество?

Мое творчество всегда было связано с моими дзенскими практиками, с размышлениями и медитациями. Искусство ради искусства никогда меня не интересовало, потому что я видела много несчастных художников, чье эго слишком затвердело. В этом случае искусство оказывается неразрывно связано со страданием. Но если вы сознаете, что за вами ничто, пустота, вам не так просто превратиться в камень. Для меня творчество всегда связано с этой пустотой. Вы можете создать слово, потому что здесь раньше не было слова. Перед вами – чистый лист. Если заполнить все, вам некуда будет наступить. Поэтому искусство, творчество без медитации мне не интересно. Дзен всегда поддерживает меня.


Ваше творчество приносит какую-то пользу другим людям?

Я не слишком много думаю о самовыражении. Я определенно пишу ради других людей. Но это все сложно, потому что я не хочу им потакать. Я просто хочу говорить правду, но теперь я говорю ее не только ради себя. Когда я была поэтом, я писала много историй. Да, там действительно было немало самовыражения, потому что я хотела почувствовать, что могу сказать все что угодно. Я нередко использовала неприличные слова в своих стихах, как будто показывая читателю язык: «Видите? Я могу делать что хочу!» Теперь мне гораздо интереснее настоящее общение, то, как я с помощью речи, черных букв на белой странице, могу установить связь с людьми всей страны, передать им часть ясности, если она у меня есть. Поэтому теперь самовыражение меня не слишком интересует, хотя для начинающего автора это хорошо, потому что это учит самоутверждению. Сейчас, когда я полностью отдаюсь творчеству, я нахожусь в пути, и ничто меня не тормозит. Текст сам создает текст. Я не самовыражаюсь, я отпускаю Натали Голдберг на волю. Я выхожу за пределы себя. Мне кажется, если бы я занималась просто самовыражением, я бы сидела и писала: «Я так счастлива сегодня, я влюбилась, я так люблю моего партнера, он такой классный», – и всем, кто читал это, было бы скучно. Чтобы научиться общаться за пределами себя, мы должны пойти дальше непосредственного самовыражения, научиться уважать детали и прикасаться к истинной сути вещей.


В чем отличие писательской практики от медитации?

Когда я сажусь медитировать, моя цель – освободиться от мыслей и заполнить разум только собственным дыханием в настоящий момент времени. Разумеется, это не так просто. Если вы долго сидите, медитируя, вы замечаете, что мысли очень прилипчивы и все время стараются вернуться. Когда вы пишете, вы хватаете мысль и записываете ее, после чего можете переходить к следующей и таким образом продолжать двигаться. Ваш разум должен сосредоточиться на кончике вашего пера. Мысли становятся быстрым потоком, в котором вы находитесь, сохраняя неподвижность. Поэтому они уже не так прилипчивы. В каком-то смысле писательская практика – это более удобный способ достижения умиротворения. Я пробегаю по собственным мыслям и отпускаю их; если же я медитирую, мне некуда от них деваться, и на их «переваривание» уходит больше времени. Они просто болтаются вокруг и вертятся на языке моего разума. Так что это различные процессы, но можно сказать, что они параллельны. Писательство – это моя самая глубокая дзенская практика.

Главное, чему я научилась через медитацию и свое писательское творчество, – это то, что мысли не реальны, не прочны. Что мы придаем им слишком много значения. Отпуская их, вы обретаете поразительную свободу. Но это проще сказать, чем сделать, потому что мысли связаны с эмоциями, за ними тянутся истории, прошлое, воспоминания – и через три минуты у вас наступает психоз. Поэтому полезно ловить их на самой примитивной, начальной стадии. Вот пример: допустим, я поссорилась с любимым человеком и искренне верю в свою правоту. Но потом приходит милосердие, и тихий голос внутри меня говорит: «Нат, это всего лишь твое мнение, оно на самом деле ничего не значит, избавься от этого». И – ого! – это создает пространство.

Все, что находится перед вами, – это ваша жизнь, поэтому вы должны относиться к этому бережно. Я не сижу в зендо, пытаясь придумать, о чем написать, чтобы потом помчаться к тетрадке и зафиксировать свои мысли. Каждое место – это отдельный опыт. Исполнение музыки несколько не соответствует моменту сидения в зендо, зато совершенно соответствует моменту, когда вы дуете в свой кларнет. Когда вы пишете картину, живопись соответствует моменту. Когда вы пишете текст – ваша писательская практика соответствует моменту. Это просто разные способы встретиться с собой и миром. Наблюдение за дыханием, ощущение своего тела целиком – это способ для зендо. Слова – это среда писательской практики. Когда ваши слова оживают, они становятся электрическими созданиями, ни на йоту не отделенными от человеческой жизни. Когда я чищу зубы, боюсь, я слишком много мечтаю, но все-таки иногда я здесь и чищу зубы.


Расскажите немного о том, как писать романы.

Роман развивается не так, как движется ваш разум. Эта книга («Человек, который съел машину») писалась естественным путем – следуя движениям разума. Когда я писала роман «Банановая роза» (Banana Rose), мне нужно было, чтобы что-то из главы 3, например, коричневая шляпа, обрело смысл в главе 33. В жизни коричневая шляпа может не иметь такого большого значения. Когда у вас ломается машина, это может быть просто поломка машины. У каждого человека есть множество мыслей. Они приходят и уходят. В них может не быть никакого особого смысла. Но в романе нам обязательно нужно рассказать историю, создать смысл. Поэтому в нем должна быть структура, начало, середина и конец, даже если это не вполне очевидно. Разум читателя жаждет смысла. Поэтому мне пришлось изучить структуру романа, отличающуюся от естественного хода человеческих мыслей, который я изучала до этого и на котором основана моя писательская практика. Для меня это было очень трудно. Поэтому я думаю, что от природы я не автор романов. Я не ищу значений. Романист может сказать: «Но я тоже не ищу значений». Однако в романе все должно складываться, сочетаться одно с другим. Когда вы дочитываете роман, у вас должно возникнуть чувство: «А! Вот как!» Если роман написан плохо, у вас не будет этого чувства, не будет ощущения правильности и завершенности.

Когда я начала писать роман, я очень увлеклась этим. Я искренне была готова сделать все, чтобы роман получился. Никогда раньше не знала, что способна прилагать такие усилия. Я сидела в библиотеке в Таосе и раз за разом переписывала что-то. Было лето. Глядя в высокие окна библиотеки, я видела, как оно уходит. Потом наступила осень. Я чувствовала себя, как четвероклассница, оставленная заниматься на лето: у всех были каникулы, а я никак не могла закончить какое-то сочинение. Я сама не верила в свое упорство. Никогда этого не забуду. Я чувствовала какое-то благоговение. Может быть, это и не был величайший роман, но это точно были величайшие усилия, которые я когда-либо к чему-то прилагала. И на самом деле именно эти усилия дали мне… не знаю, можно ли это назвать уверенностью, но, по крайней мере, мой внутренний стержень. Я на самом деле делала тогда все, что могла, и я горжусь этим. Я всегда буду любить Нелл – главную героиню. Знаете, может быть, это и есть мой главный талант – огромное упорство. В одном конкретном деле – в писательстве. Не в каких-то других делах. Например, как-то раз – один раз – я совершила пробежку вокруг квартала. Больше я это делать не буду. Катание на лыжах: я один раз упала, мне это не понравилось, я сняла лыжи. Но когда я пишу, я очень упорна.


Почему вы пишете мемуары?

Мне это нравится. Мемуары – это исследование работы человеческой памяти. Это похоже на писательскую практику, на работу с мыслью. Воспоминания у нас в голове не располагаются в хронологическом порядке: A, Б, В. Я родился в таком-то году, я ходил в государственную школу, потом я делал то, потом я делал это… Мы вспоминаем все отдельными картинами. Вы краем глаза замечаете вилку и – бум! – внезапно вспоминаете хот-дог, который ели на Кони-Айленде двадцать лет назад. Память делает срезы. И мне это очень нравится. Когда вы пишете мемуары, их структура более сходна с естественным движением мысли, чем структура романа. К тому же мне нравятся истории – семейные истории: кто и откуда пришел и все такое. В Нью-Йорке я познакомилась с изумительной женщиной – мастером дзен. Она огромная, веселая и с бритой головой. Она рассказала мне, что ее мать была королевой красоты, и у нее самой было семеро отчимов. Я просто обезумела. Вот она, убежденная буддистка, прямо передо мной – и я бы ни за что не догадалась, каким было ее детство. Мне жутко понравилось такое странное наложение. Я засыпала ее вопросами. В ходе писательской практики очень важно уделить определенное время раскопкам своего прошлого, потому вы не должны ничего избегать. Если вы обходите стороной что-то в своем прошлом, то вы будете обходить это, о чем бы вы ни писали, и это будет портить ваши тексты. Вы должны научиться не бояться своей собственной жизни. Принимать как есть свою жизнь и свой разум.


Как возникла идея писательской практики?

Я открыла эту связь с помощью собственного разума. Когда я была хиппи, я очень много занималась медитацией в Таосе, а потом в 1976 году поехала в Колорадо на шестинедельные курсы Аллена Гинзберга в Институте Наропы в Боулдере. Он учил нас исследовать свой разум и создавать тексты. И я занималась этим. Мне казалось, что он – великий провидец, а я – рабочая пчелка, которая просто записывает за ним. Он говорил: «Когда ваш разум в форме, ваши тексты тоже будут в форме». Перед поездкой в Боулдер я провела некоторое время в уединении, и там, в доме, мне попалась статья Гинзберга, где он говорит о полировке разума. Я не все там поняла, но она привлекла мое внимание, и я пообещала себе, что когда-нибудь обязательно в этом разберусь. Когда я изучала литературу в колледже, никто не говорил ничего о разуме в этой связи.

Я начала писать на время и не давала своей руке останавливаться. Я изучала на странице неохватное пространство возможностей, следила, куда отправляется моя мысль: назад, вперед, вверх ногами. У меня не было никакой цели, я не хотела создать ничего конкретного. Я просто наблюдала, как я мыслю. И я дошла до каких-то очень близких отношений с самой собой. Я была одна. Я не знала толком, что я делаю, но это было так увлекательно, что я погружалась в это все глубже и глубже. Я стала замечать разные вещи: каким без конца повторяющимся может быть разум, как погрузиться ниже уровня дискурсивного мышления, как использовать детали, находящиеся перед глазами, чтобы обрести твердую почву под ногами. Я тогда не называла это беспокойным умом, но именно с ним я и столкнулась. Я увидела, что одни вещи помогают мне писать, а другие, наоборот, мешают. Практика с жесткими временными рамками помогла мне обрести структурированность; я не желала сходить с ума. Что бы ни происходило, я продолжала писать и оставалась за столом, пока не выходило время. Точно так же происходит во время медитации: что бы ни происходило, когда вы медитируете, вы должны сохранять позу неизменной, пока не прозвонит колокольчик.

Когда я встретилась с роси Катагири, он сказал: «Пусть писательство станет твоей духовной практикой». Но я тогда не слушала, что он говорит. Я была слишком высокомерной. Поэтому я сказала: «О, роси, но это нелепо!» И я не придала его словам значения, потому что писательский труд казался мне совершенной противоположностью буддистским практикам. Я подумала, что он просто хочет от меня избавиться. Ну, вроде: «Иди отсюда, Натали, ты нам здесь не нужна». И я сказала: «Нет, я буду продолжать медитировать». Но со временем я стала по-другому относиться к своему творчеству. Я поняла, что ухватилась за что-то очень сильное и мчусь на его спине. Постепенно, много лет спустя, я назвала это писательской практикой. Я начала понимать, о чем говорил роси Катагири. На самом деле все это окончательно сошлось воедино именно в «Человек, который съел машину», возникло это ощущение «Ага!». Года через два после выхода книги я отправилась к роси. Я спросила его: «Почему вы сказали мне, что писательство должно быть моей духовной практикой?» Он невозмутимо посмотрел на меня и ответил: «Ну, ты же любишь писать. Поэтому я так и сказал». «Так просто?» – поразилась я. «Ну да, – сказал он. – Тебе же это нравится». Значит, он очень давно понял, в чем моя истинная страсть. Если вы на самом деле хотите бегать, но вам кажется, что вы должны медитировать, сделайте бег вашей духовной практикой и погрузитесь в нее на всех уровнях. Но он добавил, что медитировать все равно полезно. Поэтому сердце мое было отдано писательскому творчеству, но я продолжала и медитировать, чтобы быть честной с самой собой. И чтобы укрепить спину. Понимаете, вся моя энергия направлена вперед. Но за спиной обязательно должен быть мир и покой. В противном случае ты сгоришь.


Что если человек боится потерять контроль?

Жизнь предполагает потерю контроля. Когда вы влюбляетесь, вы теряете контроль. Когда вы умираете, или умирает тот, кого вы любите, – это чудовищная потеря контроля. В писательской практике прекрасно то, что вы можете погрузиться в эту пустоту, в потерю контроля, а потом вытащить себя обратно, чтобы снова ощутить надежность и безопасность. Можно положить ручку и пойти прогуляться. А потом снова погружаться – до определенного предела. Вот что на самом деле Восток дал Западу. Познакомив нас с практикой медитации, он дал нам необходимую структуру, чтобы мы могли погружаться в пустоту, не сходя с ума. Поэтому, если вы боитесь потерять контроль, пишите вместе с кем-нибудь. Не надо бояться посторонних. Они поддержат вас, они с вами в одной лодке. Не останавливайтесь. И не бойтесь.

Как выбрать правильную тему для книги?

Она должна прийти к вам из глубины, и это не просто идея или «тема», как в школьном сочинении, – это стремление, которое поднимается с самого дна колодца. Например, мое тело готовится к книге, которую я, возможно, скоро начну писать, но на самом деле она зреет уже многие годы. Я об этом еще ничего не знаю, но я этим живу. Когда меня озарит, что я хочу написать именно об этом, где-то еще полгода книга будет зреть у меня в животе, и я буду знать, что скоро я за нее возьмусь. Я сяду и скажу: «Поехали», – но нужно быть уверенным, что источник этой книги – истинная страсть или даже одержимость. Потому что книги пишутся долго, и нельзя позволить себе выгореть, написав всего лишь десяток страниц. А начинать писать книгу и потом бросать ее – плохо, потому что вы можете к этому привыкнуть. Я знаю многих людей, которые начинали писать книги и так и не заканчивали. Поэтому полезно подождать какое-то время и дать пламени по-настоящему разгореться. Побольше тренируйтесь, связывая практику с будущей книгой. Убедитесь, что вам это действительно интересно. Потому что, скажу я вам, если вы начинаете писать книгу, то это надолго.


Что бы вы сказали Натали из прошлого, которая работала над книгой «Человек, который съел машину»?

Я бы ничего не смогла ей сказать. Она была такой, какой была. Она бы все равно не стала меня слушать. Например, сейчас я могла бы сказать, что она тогда не понимала, что известность и успех могут быть очень нелегкими и болезненными. Я могла бы это сказать ей. Я говорю это моим ученикам. Но они не хотят меня слушать. Они хотят то, что хотят. Натали в тридцать шесть лет хотела гореть. Не знаю почему, но я хотела стать знаменитой. Кажется, подсознательно я считала, что это спасет мою жизнь. Конечно, это оказалось не так. Но я не могу сказать ей все это. Я просто оглядываюсь назад и испытываю к ней огромную любовь и сочувствие. Она была такой искренней. Она так усердно трудилась. И она была такой невинной. И в каком-то смысле она была умнее, ее еще не так побила жизнь, а мне кажется, что мы кое-что яснее видим в жизни, пока она нас еще не поломала. Нам ничто не мешает. В нас нет страха. Конечно, мы не знаем, какие нас ждут последствия и результаты. Но все это еще впереди – результаты будут, когда будут.

Написание этой книги было особенно замечательно тем, что я тогда впервые говорила то, что я думаю, вижу и чувствую. И мне приходилось защищать это безо всякой поддержки со стороны. Это была моя первая книга. Никому, кроме меня, не было никакого дела до того, напишу я ее или нет. После того как вы напишете хотя бы одну книгу и она окажется успешной, вы будете более уверены в том, что люди, даже если сочтут вас идиотом, по крайней мере, прислушаются к вам. В жизни мне часто приходилось испытывать унижение, и даже ребенком я получала мало поддержки. И вот мне пришлось защищать мою книгу. Это было страшно. Я должна была высказаться о том, как я вижу мир. И я не знала, что подумают обо мне люди. На обществе есть некая пленка, или мембрана, которую вы должны прорвать – и для этого требуются усилия. Мне пришлось выстоять в одиночку, прорваться, и наконец меня выслушали.


Как вам удалось выработать в себе эту уверенность?

Я всегда верила в себя и в свой разум. Что это означает? Что я считаю замечательным все, что делаю? Нет. Большинство людей гораздо умнее и талантливее, чем я. Но я себя и не принижаю. Когда я говорю: «Я верю в то, что говорю», – я имею в виду, что я знаю ценность своих слов и сама их слушаю. Я верю в цельность своего разума. А еще уверенность дает мне тот факт, что если я сказала, что буду писать сегодня три часа, то я буду писать эти три часа. Может показаться, что это слишком просто. Но в других сферах моей жизни это не так: например, я могу сказать, что не буду есть шоколад, но на самом деле все равно буду. Здесь у меня нет никакой уверенности в себе. Но как в писателе я в себе уверена. Потому что я всегда делаю то, что обещала. Вот и все. Писательство – единственная вещь в моей жизни, которой я не бросаю заниматься. Я отдаюсь писательской практике на 100 %. На этом и строится моя уверенность.

Но в моей дзенской практике я далеко не так сильна и настойчива. Мне приходится себя заставлять. И тем не менее я это не бросаю. Здесь не обязательно быть бульдогом или стрелять из пушки. Просто медленно добивайтесь своего. Найдите свой путь. Такой же подход можно использовать и в писательстве.


Как вы внушаете эту уверенность своим ученикам?

Я – их чирлидер. Вперед, вперед, вперед, у вас все получится! Когда я вхожу в роль учителя, я вижу, какие они замечательные. Я не обращаю внимания на все их «я не могу это сделать потому или поэтому». Не обращаю никакого внимания. Я вижу, на что они способны. И меня интересует только их жизнь как писателей в целом, то, как мы будем продолжать это дело, а не отдельные удачные или неудачные моменты.


Что значит «не сбиваться с пути»?

Не позволяйте своему беспокойному уму сбить вас с пути. Вы говорите, что хотите что-то делать: «Я хочу быть писателем», – а потом как будто кто-то начинает нашептывать вам на ухо: «А вдруг ты не сможешь зарабатывать этим себе на жизнь?» – «Ну ладно, тогда я не буду писать». Это и значит сбиться с пути. Такие голоса постоянно звучат у нас в голове. Но если вы приняли решение, нужно его придерживаться. Не отвлекайтесь, никого не слушайте. Чтобы не сбиваться с пути, важно разобраться с собственным разумом. Не верьте ему, когда он будет изобретать различные препятствия и причины для того, чтобы чего-то не делать, и наполнять вас неуверенностью в себе.

Приближаясь к концу работы над этой книгой, я жутко боялась как неудачи, так и успеха. Я забросила ее почти на полгода и нанялась пекарем в ресторан на Каньон-Роуд в Санта-Фе. Однажды во время перерыва я пошла прогуляться вдоль канала, и вдруг упала на землю, разрыдалась и сказала себе: «Нат, ты должна это сделать, если не ради себя, то ради Катагири». И это дало мне новый толчок. Я мысленно ухватилась за Катагири и все время повторяла себе: «Я делаю это ради него». Я не более уверена в себе, чем другие люди, но я не очень обращаю на это внимание, когда занимаюсь тем, чем действительно хочу заниматься. Я не размышляю: «Натали, ты правда этого хочешь? А может, ты этого не хочешь?» Потому что страх успеха или неудачи останавливает меня. Если я буду думать о себе, я попадусь в ловушку, как это бывает со всеми остальными. Сначала – неуверенность, потом – наоборот, раздутое самомнение. Меня всегда мотало из крайности в крайность. Но если я забуду о себе, я могу все. Не позволяйте сбивать себя с дороги ни себе самому, ни кому-то другому. Пусть ваш разум движется вперед.

Когда я писала эту книгу, я испытывала огромную любовь к роси Катагири. Говоря «любовь», я имею в виду чувство более сильное, чем все, что я когда-либо испытывала. И, наверное, мне нужно было поделиться этим с читателями. Эта огромная любовь находится за пределами добра и зла. Просто он вытащил из меня подлинную Натали. И эта большая Натали хотела сделать это для большого Катагири. А теперь я понимаю, что большая Натали и большой Катагири были неразделимы. И дело здесь не в психологии. Дело в истине. Я придумала себе, что я менее значительна, чем он, или чем-то отличаюсь от него. Даже спустя много лет после его смерти я продолжала мучиться. Понимаете, я потеряла важнейшую сущность в моей жизни. Он умер. И я смогла обрести свободу, только когда поняла, что мы никогда не разлучались, и что я была им, а он был мной. Эта огромная любовь помогла мне не сбиться с пути. Заканчивая писать книгу, я чувствовала, что должна выйти на плато. Пора было прекратить цепляться за себя и принять на себя более глубокие обеты. Принятие себя как писателя и постоянная практика помогли мне понять, что я способна на то, на что был способен роси Катагири.

Послесловие составлено по материалам интервью с Тэми Саймон в Sounds True. Печатается с разрешения

Сноски

1

Города-близнецы (Twin Cities) – фактически объединившиеся города Миннеаполис и Сент-Пол в штате Миннесота. – Прим. ред.

Комментарии

1

JJ William Carlos Williams, «Detail,» in The Collected Earlier Poems (New York: New Directions, 1938).

2

Ernest Hemingway, A Moveable Feast (New York: Charles Scribner's Sons, 1964).

3

Cesar Vallejo, «Black Stone Lying on a White Stone,» in Neruda and Vallejo, ed. Robert Bly (Boston: Beacon Press, 1971).

4

Williams, «The Red Wheelbarrow,» in The Collected Earlier Poems. Русский перевод В. Британишского.

5

Marisha Chamberlain, ed., Shout, Applaud (St. Paul, Minn.: COMPAS, 1976).

6

Russell Edson, With Sincerest Regrets (Providence, R.I.: Burning Deck, 1980). Печатается с разрешения издателя.

7

Williams, «Daisy,» in The Collected Earlier Poems.

8

William Blake, «The Auguries of Innocence,» in The Norton Anthology of Poetry (New York: W. W. Norton, 1970). Русский перевод С. Маршака.

9

Интервью с Алленом Гинзбергом и Робертом Данканом, в Allen Verbatim, ed. Gordon Ball (New York: McGraw-Hill, 1974).

10

Обе цитаты из «Dawn on the Harpeth» Каролин Форше – неопубликованное стихотворение, предоставленное автору. Печатается с разрешения.

11

Richard Hugo, «Time to Remember Sangster,» in What Thou Lovest Well, Remains American (New York: W. W. Norton, 1975).

12

Richard Hugo, «Why I Think of Dumar Sadly,» in What Thou Lovest Well, Remains American.

13

Из Kate Green, «Journal: July 16, 1981,» in If the World Is Running Out (Duluth, Minn.: Holy Cow! Press, 1983). С разрешения автора и издателя.

14

Из Anne Sexton, «Angel of Beach Houses and Picnics,» in The Book of Folly (Boston: Houghton Mifflin, 1972).

15

Стихотворения Сики и Иссы из Haiku: Eastern Culture, vol. 1, trans. R. H. Blyth (Tokyo: Hokuseido Press, 1981). Стихотворения Басё и Бусона из Haiku: Spring, vol. 2, trans. R.H. Blyth (Tokyo: Hokuseido Press, 1981).


home | my bookshelf | | Человек, который съел машину: Книга о том, как стать писателем |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу