Book: Дорога краем пропасти



А. Чумаков


ДОРОГА КРАЕМ ПРОПАСТИ

Повесть


I


У школьников была забава - потешаться

над ним. Окружат, бывало, и пытают, хитро

перемигиваясь: "Паля, что такое жизнь?" Он

знал. Когда и кто ему это сказал - не пом-

нил, - но знал. Отвечал заученно: "Колбаса".

Мальчишки смеялись и спрашивали гадости.

Паля и на них отвечал. Бессознательно. Но

ребятишкам все равно нравилось. По утрам

мать кормила его из большой желтой чашки.

Густо сдабривала суп хлебным мякишем, бро-

сала туда ломтики мелко нарезанной колбаски.

Паля съедал все, и если мать доливала еще -

съедал и это. Он мог есть бесконечно. Чрево

его, безраздельно господствовавшее в теле,

способно было вместить в себя не только бед-

ную материнскую пенсию и пособие по соб-

ственному безумию, но самое старушку.


Напитавшись, Паля отваливался от стола.

Старуха утирала сальные его губы чистеньким

передником и, похлопывая по рыхлой спине,

говорила:

- Ступай, походи. Да - слышь - не на-

пивайся. Уморят, собаки!

Старухе казалось, что безумие сына может

со временем пройти. Для этого ему надо больше

бывать на людях, тогда он постепенно от них

научится пониманию жизни. И каждый раз,

выталкивая его за дверь, она заглядывала в

сыновьи глаза. Они были прежними, пустыми.


На улице Паля как бы заново начинал позна-

вать мир. Некоторое время он стоял у собствен-

ной калитки - сутулый, убогий, в разношенной

своей кепчишке - растерянно озирался. Пер-

спектива улицы, простирающаяся в обе сторо-

ны, звала, манила какими-то тайнами, и Паля

долго не решался шагнуть, чтобы заново

открыть для себя этот безумный мир. Стоял он

так до тех пор, пока мимо не проходил кто-

нибудь из знакомых. "Что, Паля, стоишь? -

спрашивал обычно прохожий. - Гуляешь?"

Паля улыбался всем своим прямодушным ли-

цом дебила, шевелил неловко ожившими ко-

нечностями, как собачонка, заискивающая

перед хозяином, и делал первый шаг. Механизм

памяти, словно изношенная машина, посте-

пенно набирал обороты. Кончалась улица. Па-

ля сворачивал в переулок, выходил на посел-

ковую площадь с рыночными лотками и про-

дуктовым магазином и начинал свой день.

Мать не ошибалась в надеждах, Паля действи-

тельно учился постигать жизнь. Правда, на-

стоящего смысла этого слова он не знал, жизнь

для него навсегда останется "колбасой", но

убогими своими мыслями он нет-нет да и обра-

щался к бытию земному.


Всегда на одном и том же месте, у заглохше-

го поселкового скверика, под высокими тополя-

ми, Паля подолгу простаивал, настороженно

вслушиваясь в дистрофическое течение созна-

ния. Тяжелый, обрюзгший, в расползающемся

по швам пиджачке, в нахлобученной на уши

кепке, он сутулился, словно большой откорм-

ленный боров, а мимо шли и шли озабоченные

мирскими делами люди. Издалека Паля напо-

минал ошлифованную дождями и ветром гра-

нитную глыбу. И осень, перебирающая на де-

ревьях мертвую листву, ворошила скомканный

пух Папиных волос, раздерганной паклей тор-

чащих из-под кепки.


Гнала осень мимо листву, бросала охапки ее

под ноги, задирала полы пиджака. Паля смот-

рел вдаль, шевелил беззвучно губами и думая

о тех неведомых дверях, что в тайне от него, во-

ровато приоткрывшись, выпускают в улицы

такое количество горластых и суетливых лю-

дей. Весь мир был в заговоре против него. Ули-

цы, дома - они таили в себе большое количе-

ство тайн, скрывали смысл тех действий, кото-

рые Паля воспринимал зрительно, не в силах

проникнуть в их естество. Временами ему каза-

лось, что он постиг секрет человеческого бы-

тия. Тогда он шел в люди, смеялся, если смея-

лись они, грустил, видя грусть ближних, но

отовсюду его гнали, а если не гнали, то потеша-

лись над ним, и Паля, оставшись потом один,

так и не мог понять: почему он снова в одино-

честве.

Мальчишки забавлялись:

- Паля, хочешь лимонаду?

Паля хотел.

- Подойди к той бабе, задери юбку и пова-

ли ее на землю. Она тебе сразу лимонаду даст.

Паля верил: шел, задирал и валил. Если жен-

щина знала его - била по рукам и кричала:

- А ну, поди! Вот как двину! - И в сторо-

ну мальчишек: - Не стыдно вам, а?! Сволочи!

Над больным человеком? Я вот матерям-то все

скажу!

Мальчишки смеялись и торопились уйти.

Паля тоже улыбался и ждал обещанного ли-

монада.

В другой раз взрослые ребята угостили Палю

вином. От вина ему сделалось легко и приятно.

Вокруг было много хороших людей, хотелось

делать что-то доброе и радостное. Ребята выве-

ли его на улицу, велели стать на четвереньки и

по-собачьи лаять. "Погавкаешь.- сказали,-

еще вина дадим". Паля гавкал. Несколько раз

руки его подламывались, он падал лицом в зем-

лю, больно ударялся, но снова и снова подни-

мался и лаял. Прохожие не обращали на него

внимания, молча шли мимо. Только некоторые

из них смотрели на Палю с укором. Когда Паля

вернулся к парням, чтобы еще выпить сладкого

вина, тот, что поменьше, пнул его под мошонку.

Паля согнулся и упал. Боль была сильная, не-

которое время он не мог дышать, а когда при-

шел в себя, ребят поблизости уже не было.


Паля долго потом искал их на задворках.

Бродил, пошатываясь, вдоль стаек, мимо хму-

рых мужиков, заготавливающих на зиму дрова,

и чувствовал странную на сердце горечь от по-

тери друзей. Потом его рвало. Слабеющими

руками он нависал на старый штакетник и об-

легчался. Маленькая старушка, похожая на

мать, взяла его под руку.

- Господи,- простонала,- Паша! Кто это

тебя так? Паразиты! А ну пойдем домой...


От медленно наплывающей дороги, от моно-

тонного бормотания старушки клонило в сон.

Вечер зажигал над поселком первые звезды,

сладкая дымка тлеющей картофельной ботвы

натекала со стороны огородов. Паля тяжело

наваливался на старушку, ронял голову то на

одно, то на другое плечо и едва не засыпал на

ходу. Улица покачивалась и расплывалась, но-

ги все больше становились ватными. Паля не

чувствовал своего тела.


Дома его снова рвало. Мать подсовывала под

тяжелый его подбородок таз и, размазывая по

щекам слезы, причитала: "Да кто ж тебя так,

а? Кто ж тебя?" Паля мычал что-то невразу-

мительное, бился лбом о край таза и, упираясь

ладонями в пол, отталкивал непослушное свое

тело в сторону.


Когда Палю вырвало, старушка утерла

расплывшееся его лицо полотенцем, уложила

на кровать, укрыла одеялом и долго, похлопы-

вая по плечу, напевала забытую

колыбельную песню. Старуха мерещи-

лась себе снова молодой, и рядом,

в зыбке, посапывал выношенный ею

под сердцем младенец.


Осень приходила всегда одинаково.

Дни становились короче, ночи про-

хладнее: набегающий со стороны ска-

листых сопок ветер желтил на никну-

щих деревьях листву. Мать надевала

Пале под пиджак свитер, в остальном

все оставалось по-прежнему, и он

целыми днями слонялся по пустеющим

поселковым закоулкам.


Осенью на Палю находило некото-

рое просветление. Он знал, что следует

за прохладной желтой порой, и все

чаще посматривал на север, откуда то

шумно, то молчаливо тянулись к югу

птичьи клины. Набегала стунистая

потяга. Паля ждал морозной поры,

когда закачаются над трубами изб

белесые столбики дыма, посыпет с не-

ба снежная крупа, а поселковые

мальчишки зальют яр водой и будут

скатываться по склону на кусках

фанеры, оглашая окрестности востор-

женным визгом.


По осени в их ветхом тесном дворике

появлялись дровопилы: высокий ста-

рик с пилой двуручной, обернутой

вокруг пояса, и его сын, толстый

и неповоротливый, с заплывшим от

пьянки лицом.


Двор утопал в листве. Она хрустела

под ногами, грудилась вдоль ограды,

и Паля, радуясь разумности действий,

сгребал ее в кучу, всегда в одном

месте, у полуразвалившегося погреба.

Вечером мать вынесет спички, запалит

листву, и сладкая дымка тлеющей

древесной падали выстелится по окру-

ге зыбкой пеленой. Листву будут жечь

повсюду. С крыльца Пале будут видны

то тут, то там мерцающие огоньки.

А до вечера - пилка дров.


"Куда под пилу лезешь! - сердился

старший. - Спилим, череп-то!"

А младший лыбился и, заранее раду-

ясь Папиному ответу, говорил: "Паха,

баб-то щупаешь?" Паля знал: если

скажет "да", это понравится толсто-

мордому. И он говорил: "Да". После

чего толстомордый смеялся и спраши-

вал, поглядывая на отца: "А где у их

титьки?" Паля дотрагивался до со-

бственной груди, толстомордый хохо-

тал, а старший сердито сплевывал

и ругался: "Не води пилой, прямо

держи! Куда пилишь!"


К обеду мать выносила на крыльцо

бутылку смердящего сивухой самогону

и сковороду с жареной картошкой.

Старший прислонял пилу к козлу,

предварительно поведя по зубцам ру-

кавом старенького своего пиджака.

а младший становился серьезным и

шел в огород к яме мыть руки. Молча

выпивали самогон, съедали картошку,

доскребая остатки корочками хлеба,

потом отдыхали под навесом, дымя

папиросами. Мать уводила Палю в из-

бу, ругала его за то, что он трет

мужикам глаза, и наливала в желтую

чашку суп. "Смотри на ядало-то,

слюна бежит! - Беззлобно крича-

ла: - У-у, неслух! Наказание!" Ути-

рала Палин рот влажным передником,

вручала сыну ложку: "Ешь!"


Мерно текло время. На стареньких

ходиках на стене оно давно останови-

лось, сдвоив стрелки на цифре "7".

Мать садилась у окна, сложив на ко-

ленях руки, и глядела сквозь запо-

тевшее стекло в мир. Паля придвигал

чашку, и, отстранясь от действитель-

ности, потея подмышками и низким

своим багровеющим лбом, весь, без

остатка отдавался еде. Временами

отрешенный его взгляд уходил от

чашки в сторону, блуждал бессмыс-

ленно по стенам, шарил по полкам

буфета, то, скользнув по безысходным

материнским плечам, упирался в за-

оконную даль. И тогда мать и сын

видели одно, но разными глазами.

Матери виделись избы, налепленные

вдоль крутого над протокой яра,

мертвая щетина огородов и дремлю-

щие на крышах будок собаки. Паля

видел горизонт, оплывающий мутной

непогодью: чуть ближе, свинцовой

полосой угадывалась река, а еще

ближе, на высоких, облетающих

листвой тынах густо чернели штришки

примолкших галок...


II


Ясные осенние дни проплывали

легко и стремительно, как блеские

паутинки по ветру. Осень припадала

к ногам мертвой листвой, хрусткой

корочкой покрывала обочины дорог

и крыши изб. Дни дымились и вороча-

лись, дни изнывали от тишины и под-

ставляли под нежаркое сентябрьское

солнце жухлые свои бока. Мертвело

и выцветало небо. По-прежнему оно

тосковало прощальными птичьими

клинами, а по ночам набегала стужа.


Осень дала Папиным размышлени-

ям новый толчок. Он далеко теперь

уходил от дома. За поселковой пло-

щадью, за обрамляющими ее полукру-

гом домами, был новый мир. Шумы его

были гуще, и весь он, пропитанный

смешанным запахом помоек, сажи

и корузлых, пропотелых роб, кишел

с утра до вечера кошками и детьми.


Люди тут жили в бараках. Бараки,

серые и ветхие, обросли убогими

пристройками, переплетались, лепи-

лись один к другому. Днями здесь

господствовали бабы. На чадящих

печках, слепленных наспех в тесных

двориках, они варили в прокопченных

чугунах пищу. Босоногие ребятишки

крутились рядом, крали со столов хлеб

и прятались по сараям. Иногда бабы

бранились. Тогда гремели катающиеся

по земле ведра, шипело, выплескива-

ясь на плиты, перекипевшее варево,

тряслись под засаленными кофтами

обвислые груди. Мужики приходили

к вечеру, усталые, голодные. Мылись

в огородах из кранов, расползались по

каморкам. Потом собирались во дво-

рах и играли в карты. Если пили водку,

то обязательно под конец дрались,

оттаскивая друг друга в стороны

и скупо матерясь.


За бараками был пустырь. Распуты-

вая головоломку тесных переулков,

Паля всякий раз выходил к нему

в одном и том же месте. Здесь

кончались огороды и до самого гори-

зонта тянулась ровная забурьяненная

целина. Слева громоздил шумные свои

цеха металлургический заводик: спра-

ва, за оврагом, через который был

переброшен железнодорожный виа-

дук, желтел глиняными осыпями гро-

мадный карьер. К карьеру по насып-

ной дороге беспрерывно съезжались

грузовики. Они свозили туда золу,

ссыпали ее под откос, и если из

пустыря дул ветер, седая пыль, стелясь

понизу, летела на поселок.


Однажды Паля увидел, как от

поселка к карьеру прошло много

людей. Мужики несли в руках сумки.

некоторые бабы - детей, а далеко

позади взрослых щебечущей стайкой

мельтешила грязными пятками ребят-

ня, воровато подбирая с дороги дымя-

щиеся окурки. Неподалеку от Пали

слободские перекрыли дорогу, рассте-

лили прямо на земле тряпье и, кликнув

детей, стали хлебать из банок окрош-

ку.


Паля долго наблюдал за ними.

С виадука ему было видно, как

подкатил к слободским грузовик, по-

сигналил и, не получив дороги, отка-

тился в сторону. Грузовики подъезжа-

ли один за другим. Всем им не давали

дорогу, и тогда они, окутываясь

пылью, отфыркиваясь, сползали на

обочину. Водители сгрудились в сторо-

не. Долго переговаривались, искоса

поглядывая на люд. Потом один из них

забрался в машину и укатил в сторону

завода.


Из замусоренного оврага мужики

стаскивали на дорогу хлам. Они пере-

крыли им проезд, и когда его набра-

лось достаточно, чтобы машины не

могли пройти, со всем шмутьем пере-

брались на траву.


Паля с утра ничего не ел. Дети,

отвалившись от окрошки, сытно доже-

вывали хлеб, кормили им с рук собак

и не обращали на Палю внимания.

А ему хотелось подружиться с ними.

Хотелось хлеба и человеческого тепла.


Вскоре по дороге пропылила черная

"Волга". Из нее вылезли пузатые

дядьки и вступили со слободскими

в переговоры. Люд, столпившись во-

круг приезжих, напряженно молчал.

А когда дядьки пошли обратно, к ма-

шине, загалдели вдруг разом бабы и,

обступив приезжих, стали совать к их

лицам плачущих детей.

- Чо саботаж, чо саботаж! -

взревел здоровенный старик и, разгре-

бая громадными своими ручищами

баб, полез до приезжих. - Вы нас

газами затравили, детей гробите, а те-

перь и сажу на нас! Зовите армию, не

уйдем отсюда!

Приезжие отмахнулись от старика

протиснулись в машину и упылили.

- Собаки! - прохрипел старик и

уронил вдоль тела руки.


Шофера сгрузили землю в бурьян

и тоже уехали, надымив напоследок.

Люди, примолкнув, долго смотрели им

вслед, потом разбрелись по кучкам

и запалили костры.

- Ерофеич! - кричали от одного

костра. - Тащи ружье, сейчас армия

придет!

Ерофеич смеялся и отвечал:

- Куда я спроть армии, у меня

плоскостопие!

- А ты повоюй, орден сутулого

получишь!

- Я лучше в партизанах!..

Большой старик бродил среди наро-

да и говорил всем:

- Видали с-сук? Нажрали требуху,

а тут хоть подыхай! Армией пугают.

Пусть зовут! Пусть все посмотрят, как

они над людями измываются!

Ему никто не отвечал.

К вечеру народ ожил. Ярко пылали

костры, дым раздерганным ватином

стелился понизу, путался в бурьяне

и медленно, словно бы нехотя, уползал

вдаль. На востоке загорались первые

звезды, оттуда пахнуло теплым дыха-

нием, и как только выплыла из-за

сопок полная луна, вся толпа разом

снялась с места и, распевая бабьими

голосами песни, двинулась к поселку...


Как-то, слоняясь без дела по слобо-

де, Паля забрел в старый овраг.

В овраге было сыро от сочащегося по

дну захламленного ручейка. Дно овра-

га густо поросло тальником, склоны -

бурьяном, - сюда из поселка вывози-

ли золу, бросали дохлых кошек и рва-

ные раскладушки. Идя по узенькой

тропинке, вьющейся по-над берегом,

Паля набрел на ветхий шалашик.

Около шалаша тлела автопокрышка,

вокруг огня сидели слободские маль-

чишки и, раскуривая по кругу папиро-

су, плевали на спор в воду: кто

дальше.


- Ты дурак? - спросили они Па-

лю, обступив его со всех сторон.

- Он дурак,- сказал старший и

наступил Пале на ногу.

Паля взвизгнул от боли и засме-

ялся. Мальчишки тоже засмеялись,

потом обшарили Папины карманы и,

не найдя ничего, сказали:

- Ты с Капая. У нас с Капаем

война. Хочешь по морде?

Паля не хотел.

Мальчишки посоветовались и пред-

ложили:

- Если хочешь доказать, что ты не

дурак, перенырни Поганку. Мордой

в воду, ну!

Паля опустился на колени и окунул

голову в ручей.

- Дурак, - сказали мальчишки и

повели его в карьер.


В карьере, прислонив Палю к глиня-

ной стене и надев ему на голову ведро,

они долго расстреливали его из само-

стрелов. Стрелы отлетали от Палиного

тела, как от резиновой игрушки. Паля

чувствовал тупую боль и тихо поскули-

вал. Потом его впрягли в старенькое

корытце и он по очереди катал мальчи-

шек по полянке.

- Ты теперь наш.- сказали маль-

чишки вечером, провожая Палю до

границы с Капаем. - Приходи, мы

тебя не тронем. А в Капае разведчиком

будешь.


Паля поклялся на оружии, поцело-

вав "серебряный кинжал" - остру-

ганную щепку, обмотанную фоль-

гой, - мальчишки по разу ударили его

в грудь и отпустили.


- Приходи! - крикнули на про-

щанье.

Паля решил прийти.

Дома мать долго отмывала его от

дневных наслоений грязи: "экая чума-

зина",- ворчала. И ругалась, вымы-

вая из Папиных волос землю:


- Носишься, как сука меделян-

ская! Где грязи нахватал? Суешься

всюду!


Подчиняясь материнским рукам,

Паля окунал голову в таз. сплевывал

мыльную воду и медленно засыпал.

- Не спи, не спи! - трясла его за

плечи мать. - Куда в сон не жрамши!

Вот погоди, схватишь хворь, добега-



ешься тогда!


III


Толстомордая, грязная, уже который

день бродила по слободе пьяная бро-

дяжка. Там, где она проходила,

заходились остервенелым лаем соба-

ки, плевались млеющие на завалинках

старушки, а мальчишки свистели ей

в спину и забрасывали камнями.

Бродяжка ходила по дворам и смани-

вала чужих мужиков. Вечерами куда-

то исчезала, а с утра ее снова видели

на улице. Пьяная, оплывшая, она

наваливалась на худой плетень и кри-

чала в глубь двора:


- Хозяйка, эй! Зови своего, я ему

балалайку покажу!

- Поди прочь, стерва! - неслось

в ответ.

- Тогда денег давай! А то уведу...

мужика-то.

Хозяйка зачерпывала из чана кипя-

ток и бежала к забору:

- Я вот тебя, с-суку-то, сейчас

ошпарю! Я тебя отважу, курву черно-

мазую!

Бродяжка смеялась, багровея по-

тасканным лицом, и отбегала от

забора.

- Бойся, бойся! - кричала. -

Седня я твоего сведу со двора, в сарай-

то! - И шла дальше.


Так целыми днями она слонялась по

слободе и воевала с бабами. К вечеру

исчезала.

Слободские мальчишки, те что по-

старше, следили за ней.


- А ну,- говорили грозно, поймав

ее где-нибудь в закутке,- пойдем с

нами!

Бродяжка тряслась беззвучным

смехом и доставала из шва спицу.

- Подите сюда, я вот, глаза-то

повытакаю. - И добавляла решитель-

но: - Сказала - десятку волоките!

А так хрен вам! Захотели бабу за так,

салаги!


Мальчишки мялись и переглядыва-

лись. Они пугались бродяжкиной ре-

шительности, спицы, а еще больше

того неизведанного и заманчивого,

мысль о котором будоражила кровь.


- С дороги! - шумела бродяжка,

чувствуя свое превосходство. - До-

станете десятку, тогда и приходите. -

И она шла мимо оторопевших под-

ростков: толстая, развратная, томи-

тельно-желанная в потном своем есте-

стве.


Паля теперь дружил со слободски-

ми. Они всюду таскали его за собой.

научили курить и ловить петлей на

помойках голубей. Голубей жарили на

костре, под яром. Там же играли

в чехарду и делали самострелы. Иног-

да мальчишки приносили хлеб и кор-

мили им Палю. удивляясь тому, как он

много съедает. Если приносили бул-

ку - он съедал булку: две - значит

две. Выпивал потом в один дых литр

воды - живот его распучивало. Па-

ля часто и шумно рыгал.


- Во жор-то, а! - Восхищались

мальчишки и щупали Папины би-

цепсы. Мышцы были обрюзгшие, за-

плывшие жирком, но мальчишкам они

казались крепкими.


- На Защиту за бычками пойдем.

с собой тебя возьмем, - обещали. -

Будешь с защитинскими драться. Ты

с пятерыми справишься. Драться уме-

ешь? - и, не дожидаясь ответа, пока-

зывали Пале, как надо бить по зубам.


Под яром, за болотами, был дачный

поселок. Мальчишки следили за дача-

ми из кустов и, если видели баб

в купальниках, шумно спорили: "Вон

моя", "А вон та моя!"... "Пошел ты,

я ее вперед забил!" Потом хоронились

от людского глаза и рассматривали

свои половые члены. Паля был уже

вполне сформировавшимся мужчиной.

Мальчишки завидовали его половой

зрелости. А собственная - их огорча-

ла. Они измеряли ее сорванными

былинками и спорили потом: у кого

больше.


А сухомень тянула осень вспять,

к лету. Солнце все больше раскаля-

лось, и не верилось как-то, что зарядят

скоро затяжные дожди.


Мать перестала облачать Палю

в свитер, но он потел и в пиджаке.

Целыми днями Паля пропадал в сло-

боде. Он радовался дружбе с та-

мошними мальчишками и дорожил

этой дружбой.


- О, о, залыбился! Смотри-ка.

расцвел! - беззлобно ворчала вече-

ром старуха, наблюдая за сыном. -

Кошель нашел?


А Паля любил в это время жизнь.

Он ощущал собственную принадлеж-

ность тем дням, в которых много было

разных хороших вещей. И он был

в этих днях. И мальчишки, настоящие

его друзья. И Паля знал, что после

ночи неизменно наступит утро, день.

И они снова пойдут под яр. Будут

жарить на костре голубей и следить из

кустов за полуголыми бабами...


Под конец сентября зарядили об-

ложные дожди. Во все стороны, до

самого горизонта заполнила высь не-

бесная шуга: даль приблизилась гряз-

ной синью, дни протекали мертвые, без

солнца.


Слободские бросили ловить голубей

и целыми днями теперь просиживали

в сараях. Выходили по вечерах ни

улицы, громили летние кухоньки.


Однажды утром, в сарае, они обна-

ружили спящую бродяжку. Грязная,

растрепанная, она лежала в углу на

тряпье и говорила во сне непонятные

слова. Мальчишки обступили ее со

всех сторон и задрали подол платья.

Под платьем было голое тело. Делови-

то и серьезно они оглядели его

и обнаружили сбоку, на бедре, много

маленьких гнойничков.


- Сифилис,- сказал один, кото-

рый больше других разбирался в этих

делах. - Сифиличка, - И он пнул

женщину в отвислый зад.


Бродяжка была пьяна. Прежде чем

она проснулась, ей обсыпали волосы

угольной пылью, написали золой на

ногах матерные слова и подсунули под

ногу горящую бумажку. Женщина

стонала во сне, хныкала сквозь стисну-

тые зубы, а когда проснулась, долго не

могла осознать действительность и

ошалело трясла головой, рассыпая во

все стороны уголь.


- Десятку принесли? - спросила

она, придя в себя и морщась от боли.

Но в голосе ее не было прежней

уверенности, и мальчишки ее больше

не боялись.

- То не сифилис,- сказала она,-

то Васька-Панкрат меня вилкой исты-

кал. - и попросила, пугливо озира-

ясь: - Принесите хлеба и мяса, я вам

без денег дам.

- Ты сифиличка,- сказали маль-

чишки.

- Нет, это болячки. Надо на них

поссать, они пройдут. Поссыте, а то

я сама не могу.

Тогда мальчишки стали мочиться ей

на ногу. Потом на голову.

- Хватит, хватит! - закрывалась

бродяжка руками.

Ей подожгли подол платья, и когда

она побежала из сарая, вылили на нее

ведро гашеной извести...


За дождями да туманами не замети-

ли, как оголел мир. Последнюю листву

пообрывала с дерев непогодь, втопта-

ла в грязь, и она прела, и гнила,

пропитывая терпким запахом тления

кислый от сырости воздух. По ночам из

рыжих степей набегал ветер. Скулил

продрогшим щенком у порога, злым

духом выл в трубе, то с отскоку

с затаенной ярью, бросал в стекла

икон хлесткие и дробные пригоршни

крупных капель. Паля часто теперь

просыпался по ночам. Все это время

ему снились тягостные сны, уносили

его в какие-то пустынные дали, оглу-

шали сумерками и безмолвием.


Постанывала во сне мать, должно

быть, ей снились сны безнадежного

одиночества. Паля забирался под оде-

яло с головой, прижимал колени

к груди и, терзаемый бессознательным

страхом, долго не мог уснуть. Малень-

кий его мирок наполнялся потной

духотой. Он прятал в него, как в скор-

лупу, мокрое свое тело, вдавливал его

в матрац и, вслушиваясь во вкрадчи-

вые шорохи ночи, искал в своем

естестве ощущение невесомости.


Оно являлось, дурманящее, липкое.

Отрывало Палю от кровати, обжигало

прохладой мягких рук и доверяло

бездне. И Паля долго летел в ужасаю-

щую глубиной пропасть, и снова перед

ним расстилалась черная мгла, где не

было ни звуков, ни людей, а только

пугающее чувство одиночества.


По утрам мать растапливала печку.

Шуровала в топке кочергой- от ее

шума Паля и просыпался. За окном

все та же мокреть, небо цвета угольной

золы и дроглый ветер, обрывающий

с печных труб дымовые хвосты. Паля

разлеплял на оплывшем лице сонные

веки, глядел отрешенно на сутулую

яблоню за окном и долго входил

в день. Мать гремела на кухне руко-

мойником: под полом возились мыши.

Паля опускал ноги на пол, шоркался

зудящими пятками о половичку и улы-

бался, вспоминая себя, жизнь, себя

в этой жизни, и то, что он любит ее.


Сентябрь попалил достаточно. Раз-

разился под конец дождями: в октябрь

осень вошла грязная, бесприютная.

Поля за протокой посерели, рыжий яр

стал бурым - по утрам в него ссыпали

золу, и она стекала вниз вместе

с оползнями, обгоревшими консервны-

ми банками и бездомными кошками,

мокрыми от нужды.


Еще по октябрю прокатилось лихо:

желтый покойник, с мусором, при-

липшим к лицу. Его везли в гробу, на

стареньком "газоне" с откинутыми

бортами, и когда машина поползла

в гору, гроб скользнул по мокрому

кузову, упал на межу и вывалил

мертвого человека в грязь.


Мать весь вечер проплакала в кутке,

часто сморкалась и говорила: "Лихо".

Перед сном Паля думал о мертвеце.

Он знал, что люди умирают, и думал

об этом с радостью. Еще он думал, как

умрет сам. И его тоже повезут на

машине, уронят в грязь и долго потом

будут горевать над ним. Смерть Палю

не пугала. Он не мог до конца

осмыслить ее сущность, и она явля-

лась в его думы печально-торже-

ственным актом, где люди хоть и пла-

чут, но радуются, потому что они

вместе. А лучше всех мертвецу: он

лежит в черном ящике и ничего не

делает.


Покойников всегда увозили за носи-

лок. Паля однажды ходил туда. За

крайними домами стелилось до гори-

зонта выгоревшее поле, и только

сбоку, возле синеющих сопок, зеленели

пущи какой-то растительности.


IV


В распогодившийся день слободские

пошли на Защиту за бычками. Они

взяли с собой Палю, и когда вышли за

поселок, он впервые увидел под собой,

в котловине, дома и трубы мертвого

города. Мертвым город был в Папином

представлении. С высоты он виделся

пустынным и заброшенным. Только из

труб, голо торчащих над высотными

домами, валил рыжеватый дым. Паля

подумал о тех печах, вокруг которых

сидят большие молчаливые люди. Они

бросают в топку дрова, умирают

и ложатся, мертвые, рядом.


Паля не представлял жизни вне

себя. Все, что находилось вне его

существования, было мертво и ожива-

ло людьми и смыслом действий лишь

в его присутствии. Мысли Палины

были противоречивы, но он не терзал

их поиском соразмерности. Он привык

осязать жизнь наощупь, а если и заду-

мывался о сущности ее бытия, то мог

находить объяснение только тем непо-

нятным вещам, с которыми соприка-

сался ежедневно.


Дорога долго тянулась вдоль яра.

Перед Палиным взором раскрывались

все новые и новые перспективы улиц,

он уже различал живые струйки

встречных потоков, чернеющие на

сером асфальте, и думал о суетной

неодушевленности города.


Защитой оказался одноэтажный

поселок железнодорожников, с узло-

вым парком станции и памятником

лесорубу на привокзальной площади.

Одинаково крупные мужики и бабы,

в промасленных желтых безрукавках,

ковыряли кирками землю.


- Ищи бычки и складывай в кар-

ман,- сказали мальчишки Пале. -

Как наберешь много, покажешь

нам. - И они разбрелись вдоль перро-

на.


У высокого бордюра, обложившись

пестрыми узлами, гоношились цыгане.

Тощие цыганята слонялись по вокзалу

и выпрашивали копейки и папиросы.

Пале не хотелось собирать окурки.

Медленно он пошел вдоль путей, и,

миновав плоские постройки с настав-

ленными вдоль фасада тележками,

вышел к вагончику депо. У депо был

старенький заглохший скверик, зава-

ленный мусором и мятыми контейнера-

ми. В мусоре копались вороны, по

другую сторону ржавели списанные

вагоны.


В большой овраг за депо ссыпали

золу. Туда же стекала по канализаци-

онным трубам отработанная вода, она

образовывала на дне оврага зловон-

ные лужи, в которых прели дохлые

кошки и промасленная ветошь.

За депо Паля заблудился. Он долго

плутал между сипящих маневровых

и лязгающих буферами составов. Где-

то поблизости позванивал кран, опи-

сывая стремительной стрелой плавные

радиусы. Высоко над Палей проплыва-

ли громоздкие болванки: мужики

с эстакады засвистели на Палю, и,

испугавшись их свирепых лиц, он

пошел прочь.


У вагонной мойки Паля увидел чудо.

Громоздкий, черный от копоти паровоз

распахнул перед ним жерло огнедыша-

щей топки. Чумазый дядька швырял

в топку лопатой сыпучий уголь, потом

положил руку на рычаг, и мощная

струя горячего пара выметнулась из

под паровоза со страшным шипом. Две

женщины рядом мыли подзаваливши-

еся на бок вагоны. Тяжелые водяные

струи вымывали из дощатого пола

цементную пыль. Зазевавшегося Палю

тотчас обдало веером брызг. Паля

взвизгнул испуганно, женщины засме-

ялись и закричали, сверкая белозубы-

ми ртами:

- Уйди, сердешный, смоем!

- Тасак спрячь, отвалится!

На горке расформировывали состав.

Гулко постукивая на стыках рельс,

вагоны расползались по разным пу-

тям. Скучные мужики подсовывали

под колеса башмаки. Вагоны с ходу

налетали на них, лязгали и, натужно

скрипя, разом умеряли торопкость.


Паля видел вокруг много незнако-

мых предметов, все гремело, передви-

галось, - и очень скоро он затосковал

по друзьям.


А день клонился к вечеру. Посерели

простирающиеся за Защитой бледные

дали, пахнуло оттуда влажной неу-

ютностью надвигающегося дождя.

Старый железнодорожник, встретив-

шийся ему между составами, сказал

сурово: "Домой!" Он внимательно

оглядел Палю, переложил в другую

руку молоток и не спеша побрел вдоль

вагонов, постукивая по буксам.


Паля потерял связь с жизнью.

Незримые нити, связующие его с дей-

ствительностью, лопнули, не выдер-

жав нагрузки новизны. Заплескался

по мазутным шпалам дождь, заблесте-

ли мятые бока вагонов. Небо затекло

непогодливой чернью, обложило гори-

зонт грязной ватой, придавило землю

сумерками. Паля не мог понять сущно-

сти своего положения. Голодный,

мокрый, он все глубже утопал в лаби-

ринтах. Не находя выхода, он смутно

отчаивался поверхностью чахлого сво-

его сознания: искал мальчишек, мать,

но неуютные сумерки все глуше обсту-

пали его со всех сторон, все сильнее

сек по лицу дождь, и, забравшись

в пустой вагон, он ощутил вдруг

в сухости и тепле животное блажен-

ство.


Свет загоревшегося прожектора

проникал в вагон через наполовину

раскрытую дверь. Паля долго рас-

сматривал случайное свое пристани-

ще, выбрал уголок поглуше, и, вда-

пившись в него дрожащим телом,

уснул. Засыпая, он подумал, что.

вероятно, это и есть смерть. Что вот

сейчас он умрет, или уже умер,

и дальше все будет так, как должно

быть: машина, гроб, скорбь и по-

следний путь в долину.


Ночь разразилась долгим ливнем.

Перепрыгивая через лужи, прошли

вдоль состава молчаливые люди, наве-

сили на хвостовой вагон фонарь. Паля

не слышал, как волной прокатился по

составу железный скрежет, как дрог-

нул и поплыл вагон; замелькали

звенящие стрелки и парковые огни.

Стук колес все настойчивее заглушал

шум дождя. Сверкучие дождинки на-

искось полетели в вагон, к противопо-

ложной от Пали стене. Пале снилась

тряская дорога в долину смерти,

мокрый кузов и скорбное лицо матери.

Ощущая себя в гробу, он распрямил

затекшие ноги, вдавил голову в плечи

и засмеялся смехом счастливого чело-

века.


Всю ночь прорываясь сквозь непо-

годь, шел поезд навстречу утру.

Громыхал на расползающихся стыках

рельс, вышаривал во мраке путь

желтым конусом прожектора: на ма-

леньких станциях и разъездах ему

отводили запасные пути. За ночь он

далеко опередил ненастье. Небо над

теми землями, через которые пролегал

его путь, было облачное и сухое. На

рассвете его окликали из-за заборов

петухи, а ранний с юга ветерок слизы-

вал с боков и крыш въедливую влагу.


Под утро Пале приснился дом:

тлеющая во дворе листва, мать и жел-

тая чашка с дымящимся супом. Во сне

Паля долго хлебал безвкусный суп,

мать беспрестанно подливала, но он

никак не мог насытиться. Проснув-

шись от неудобства, Паля потер

затекшее плечо, сел, подвернув под

себя ноги, и по привычке не сразу

вышел из сна. Громыхал и покачи-

вался вагон, за приоткрытой дверью

мелькал свет дня.


Паля подполз к проему, выглянул

наружу и понял, что умер. Он сразу

забыл о голоде, ветерок бодряще

холодил заспанное лицо, Паля вгля-

дывался в простирающиеся вдоль

курса поезда пространства и радовал-

ся собственной смерти.


Все утро поезд бежал мимо мертвых

полей и рощ, нагоняя день, ведро

и убегающее время. Иногда ему встре-

чались чахлые деревеньки с разбиты-

ми дорогами и заболоченными низина-

ми. Кошлатые мальчишки подбегали

к насыпи и забрасывали состав камня-

ми. В мгновение ока пролетала мимо

чужая жизнь. Паля, счастливый кру-

тыми изменениями в судьбе, радо-

вался этой жизни, хотя где-то, в глуби-

не души ему было немножко грустно.

что потусторонняя явь оказалась не-

сколько иной, чем он предполагал.

К обеду состав застрял на глухом

разъезде. Вокруг простирались те же

жухлые поля, впадины, холмы.


Смерть утомила Палю долгой своей

дорогой. Он сполз на насыпь и бла-

женно распрямил затекшее тело. Зем-

ля под ногами казалась упругой. Паля

шел по ней, приминал траву и радо-

вался легкости физических ощущений.

За холмом, куда его вывела пустынная

дорога, он увидел рассыпавшиеся

вдоль реки дома небольшого города.

С краю белела старенькая церквушка.

от нее черными змейками располза-

лись кривые улочки, а где-то в центре.

над серыми крышами двухэтажных

домов, уныло торчала кадящая труба,

из чего Паля заключил, что в городе

топят печи, а значит, живут в тепле.


Паля долго стоял на вершине холма,

обдуваемый со всех сторон ветрами.

Он хотел тепла, пищи, но не знал,

с какой стороны нужно вступать в мер-

твый город.


У въезда в город ему повстречалась

похоронная процессия. В кузове грузо-

вика, над гробом, горевали люди. За

машиной шла толпа, устало опустив

глаза в землю. Позади всех торопко

семенила чистенькая старушка, в од-

ной руке она держала зажженную

свечку, ладонью другой закрывала от



ветерков треплящийся огонек.


Паля подумал, что, должно быть,

это хоронят его. Он поискал глазами

мать и, не найдя ее, пристроился

к процессии в одежде найти путь

в долину.


Прогромыхав над оврагом по бре-

венчатому мосточку, процессия свер-

нула с большака и вскоре вышла

к кладбищу. Паля увидел много

крестов, могильных плит и зелени.

У свежевырытой ямы гроб опустили на

землю. Женщины запричитали, ста-

рушка встала на колени и сунула

горящую свечку в скрюченные пальцы

покойника.


- За десятку, - сказал седоголо-

вый старик с пустым рукавом вместо

руки. - Всю войну прошлепал и ни

одной царапины. А тут за десятку

угробили.


Прежде чем закрыть гроб крышкой,

люди по очереди подходили к покойно-

му и, опустившись на колени, целовали

его в губы. Паля тоже поцеловал. Он

ждал, что будет с покойником дальше,

чтобы последовать за ним. Но гроб под

причитания ближних заколотили гвоз-

дями, опустили в яму, и вскоре на том

месте вырос глиняный холмик, уты-

канный сухими корешками каких-то

растений.


На обратном пути, у города, их

нагнал ветер. Однорукий посмотрел на

небо из-под культи, увидел на гори-

зонте большую тучу и сказал уве-

ренно: "Пронесет". "На Завидное

прет, - добавил. - Однако, снег там

будет". Паля чувствовал в одноруком

родственную душу. Из всей толпы

старик выбрал его для своих разгово-

ров, и Паля был благодарен ему за это.

Он медленно шел рядом, стараясь не

сбиться в сторону и не потерять

дружбу.


- За одну оградку сто рублей

заломил. А гроб? А венок? В профко-

ме, суки, даже с машиной не помогли.

На стороне брали. Вот так подохнешь,

и на яму себе не заработаешь. Где уж

нам с оркестрантами. Хоть бы на ящик

доски дали.

Молодая женщина в черном взяла

его за пустой рукав:

- Не ругайся, дядя, будет тебе.

- Мне за Якова обидно. - Глаза

старика стали мутными. - Две войны

отгрохал, всю жизнь хрип надрывал.

За что?

- Дядя, это уже все пустое.

- Нет, ты скажи! Ты у нас партий-

ная.

- Дядя, тебе же говорили: на

заводе реорганизация, там сейчас не

до него.

- У них всю жизнь реорганизация.

Скоро всех нас в братскую могилу

сгонят.

- Зря ты так. - Женщина хотела

отстать, но старик крепко взял ее за

руку.

- Когда в четвертом пресс полетел,

к кому ночью приползли: "Яша, помо-

ги!"? Кто неделю оттуда не выползал?

- Папе заплатили...

- А за Ваньку заплатили? Двад-

цать рублей! Четверо детей!

- Зря ты так. Ваня сам виноват,

пьяный был.

Старик выплюнул вместе с дымом

зеленую слюну:

- А дети чем виноваты? - Ска-

зал. - Или ненужные? На помойку?

Старик не дождался ответа на свои

слова, опустил руку женщины.

- Все туда придем,- сказал с

тоской в голосе. - Что заработали, то

и получим.

В город они вошли вразброд, со

стукотней через частные мосточки.

Город весь был исполосован канавами

и оврагами,- по нему ходило мало

людей и почему-то не было машин.

В домах по-зимнему жарко топили

печи. В огородах собирали в кучи

ботву.


- После Покрова скот резать на-

чнут, - сказал старик Пале, обнюхи-

вая воздух. - Бабы самогон выгоня-

ют, погуляем.


В его глазах тлели огоньки неугаса-

ющей тоски. Должно быть, это была

тоска по брату. Или жизнью старик

был недоволен?


- Ничего,- сказал он и крепко

взял Палю за плечо. - Только бы

бабы рожать не разучились. А будут

рожать - выползем. На брюхе выпо-

лзем! - И крикнул всем так, как не

кричат на похоронах: - Заворачивай-

те все к Якову! Негоже хозяйку

обижать. Помянем.


Вечером Паля сидел на крыльце

и сытно отрыгивал поминальную лап-

шу. От выпитой водки кружилась

голова, клонило в сон. Согретый люд-

ской добротой и сытным обедом, он

смотрел по сторонам и ждал, когда его

позовут спать.


- Теперь уже все, - сказал одно-

рукий, выходя на крыльцо. - Теперь

девять дней, сорок, год - а там и пла-

кать перестанут. Был Яков и нет

Якова. Дом вот остался. Сам срубил.

Еще сто лет простоит, а Якова больше

нет.


Старик чувствовал в Пале безро-

потного слушателя и высказывал свою

жизненную философию, зная, что не

встретит возражения. Иногда он любо-

вался тем, как у него все умно и кругло

получается. Но он знал, что заслужил

количеством прожитых лет право мыс-

лить мудро. И не терпел, если ему кто-

нибудь возражал.


Он закурил, опустившись на одну

ступеньку с Палей. Долго молчал,

глядя поверх соседских крыш.

- Вот так вот, - выдохнул вместе

с дымом. И снова замолчал. По улице

прогнали стадо. Мальчишки выбегали

за калитку и, размахивая хворостина-

ми, загоняли коров по дворам. За

стадом густо клубилась пыль, далеко

пахло парным молоком и степными

травами. Некоторые коровы подходи-

ли к калитке, наваливались на нее

тяжелыми мордами и устало мычали,

глядя в чужой двор.

- Это они беду чуют,- говорил

тогда однорукий. Глаза его слезились.


Позади стада шел пастух. Острой

змейкой волочился за ним обтрепав-

шийся бич. Он тоже остановился около

дома, а котором три дня назад посели

лось горе. Перекрестился неумело,

видя, что за ним наблюдают, и вошел

по двор.


- Земля ему пухом,- сказал одно-

рукому. И замер в молчании, не зная,

что надо делать дальше: креститься

или говорить церковные слова.

- Садись, Николай. - Однорукий

чуть сдвинулся. - Все пехом? Лошадь

не дают?

- Сам не беру. - Пастух опустил-

ся рядом с одноруким, вытянул устав-

шие за день ноги. - У меня от коня

задницу ломит.

- А ты фуфайку подстилай. -

Однорукий сходил в избу и вынес

в стакане водку.

- Яков моей бабе самопрялку

сделал,- радуясь водке, сказал

пастух, - двадцать лет прядет, а все

как новая. И еще на сто лет хватит.

-Да, - сказал погрустив. - А мы

с ним прошлую субботу пиво в бане

пили. Кто ж тогда знал-то...


Потом старики снова пили водку.

Горевали, молча глядя в разные сторо-

ны. Вечер крался во двор сладкой

дымкой топящихся печей. По приго-

нам гремели ведрами припозднившие-

ся хозяйки. Где-то далеко мычала

заплутавшая корова.


- Нюся-то как, убивается? -

спросил пастух.

- Нюся убивается, - подтвердил

однорукий.

- Жалко бабу, она его с войны

ждала.

- А проводила меня, - сказал од-

норукий. - Я до войны ее пользовал.

Пастух промолчал, а однорукий

испугался, что ему не поверят.

- Я в сорок первом ушел, а Яшка

в сорок втором. Он после меня-то

и прибрал ее к рукам.

- Так Ванька твой что ли был? -

спросил тогда пастух.

- Нет. Ванька Якова. Я считал

потом. Не выпадает на меня.

- Хорошая баба,- снова сказал

пастух. - Она в войну тракторную

бригаду тянула. Бабий командир.


Паля слушал стариковский разго-

вор и потихонечку засыпал. Сладкая

дрема ворковала на ухо бессловесную

свою сказку. Мерные шум округи

наговаривали сон. Навалившись пле-

чом на стену, Паля увидел перед собой

жаркую степь долины смерти. В ней

много было света, тепла и неподдаю-

щегося оку пространства. Паля ощу-

шал горячее дыхание ветра, ощущал

горький вкус полыни на губах и радо-

вался чистоте ощущений. Еще ему

казалось, что это навсегда: он пришел

к своему последнему приюту и дальше

будет все только самое хорошее.


Когда Паля пробудился, над горо-

дом густела ночь. В небе было много

звезд, и ночная стужа припадала

к человеческим телам в надежде

согреться. Старики, допив водку,

раскуривали папиросы и говорили

о жизни. Они видели много горя

и работы и теперь могли позволить

себе пытать истину.


- Собаки и те отощали.- говорил

однорукий. - Раньше на помойках

жир нагуливали, а теперь и со стола

хозяйского не шибко разживешься.

- Собаки - ладно, - сказал на

это пастух. - В "Степане Разине"

стельных коров на мясокомбинат отсы-

лают. Куда уж дальше. А жратвы не

прибавляется.

- Все пожрали.

Паля снова хотел заснуть, чтобы

укрыться во сне от холода и ночной

темени, но однорукий тронул его за

плечо и сказал, заглядывая в глаза:

- Сомлел, парень? Тебя не потеря-

ют дома? Ступай, а то мать, поди, все

ноги сбила.


Паля не сразу понял, что его гонят.

А когда догадался - загрустил. Он

хотел остаться, но ему тут были не

рады. Здесь поселилась печаль, она

завладела этими добрыми людьми, и,

может быть, поэтому для Пали не

нашлось места в доме.


- Наш, что ли? - сказал пастух

впервые глядя на Палю. - Что-то я не

помню такого.

- Из слободских, наверное, - от-

ветил однорукий. - Из поселенцев.

С придурью паренек. Приблудился ко

двору.


Он вывел Палю на улицу и показал

рукой вдаль:

- Там ваши бараки. Туда иди. Не

заплутаешь?


V


То случилось ночью, когда дремота сплюснула его

думы горячим своим дыханием. Сквозь крепнущий

сон он явственно услышал колокольный звон: не-

сколько мелодичных ударов, подолгу вибрирующих

в ушах. Но колокол он слышал прежде, днем. Он шел

по городской площади и увидел, как около беленного

известкой храма несколько рабочих окапывают со

всех сторон громадный горб, зеленый от времени.

Кругом толпился народ, кучкой жались богобо-

язненные старушки, - бородатый поп, приподымая

полы рясы, стоял на краю ямы и тихим голосом

просил рабочих не уродовать горб кирками.


Горб вывернули из земли краном. Старушки охну-

ли и закрестились. С горба смели остатки земли, и

тогда поп, покрестившись на купол, взял лом и дви-

нул им по горбу.


Ночью Паля слышал звон. Слышал сквозь сон:

позже - проснувшись. Ночь он коротал за заво-

дскими конюшнями, зарывшись в кучу навоза

и запустив по плечи руки в горячую его прель. Навоз

оберегал его от стужи. Тело зудело выступающим

потом. А Паля слышал натекающий от церковки

медный гул, ощущал лицом колеблемый им воздух.

и еще он чувствовал, как из города улетает зло. Это

днем оно будет копиться в людях, днем его будут

бросать друг другу в лицо, прятаться за него.

торговать им. А ночью люди спят и зло сотворенное

и несотворенное оставляет их души.


В эту ночь Паля почувствовал внутреннее расслое-

ние. Накануне он тосковал по матери, тосковал по

сытной своей, прежней, жизни. Он даже всплакнул

бесшумно, отходя ко сну. Но в полночь, проснувшись

от колокольного звона, он почувствовал, как сердце

его, ленивое до переживаний, раскрывается широ-

кими толчками, изгоняя из себя себя прежнего. Левая

сторона Папиного тела от плеча и до пятки натекла

жаркой слабостью. Что-то новое, томительное вхо-

дило в него горячей волной.


Когда сон снова обретет над ним власть, Пале

приснится долина смерти. Во сне он ощутит обман,

поймет, что дорога в долину долга. Но новой своей

сущностью он осознает всю легкость конечного

результата. Он возмечтает о долине смерти наяву и не

услышит, как на рассвете, от города в степь,

приминая мертвые травы и дробно сотрясая землю,

проскачет, фыркая и пыля, табун лошадей.


На третий день блужданий по городу Паля сошелся

с Никитой.

- Никита,- представился тот, отведя Палю за

торговые лотки на базарной площади. При этом одни

его глаз пустил слезу, и он сказал. - Если твоя душа

больна для каких-нибудь мук, я ее исцелю.


Паля не знал о состоянии своей души: на всякий

случай он промолчал. Никита взъерошил грязный

волос н объяснил свою миссию:

- Мы не бродяги. Мы ходим по свету и забираем

у людей грехи. Вот, верующие,- сказал он, - не

лебеди, а в Красную книгу записаны. Что будет, если

воробьев не станет? Ничего не будет. А если по-

следний верующий падет - люди перестанут быть

людьми, встанут на карачки и начнут друг друга

жрать.


После таких слов Паля полюбил Никиту и не

захотел с ним расставаться. Никита кормил его

печеной в золе картошкой и учил непротивлению злу:

- Тебя бьют,- говорил он, утирая грязным

обшлагом слезящиеся глаза.- а ты не противься.

Поворотись к ним душой, раскрой для побоев, пусть

кровоточит. Если есть в них жалость человеческая.

пусть восстыдятся. Если нет, пусть язвы души твоей

во сны к ним приходят.


Душа Палина была, как чистый лист бумаги. Все

прежние надписи смыло с него время. Не осталось

там упоминаний о матери, доме. Паля чувствовал

неизбывную сердечную легкость, пустоту, и хотел

побыстрее наполнить себя новым жизненным со-

держанием, чтобы было что нести в долину смерти.

Первым в нее вошел Никита, старый дядька, грязный

и хромой, с лицом, измятым жизнью. От него, как и от

Пали, пахло кислой прелью. Он встречал дни не как

другие смертные. Он был для дней, а не дни для него.

Он не планировал время, а поддавался его стройному

течению, не зная заранее, куда оно его вынесет.


Никита отождествлял время с вечностью, считал его

незыблемым устоем, пред которым человек - жалкое

ничтожество,- и благоговел перед ним. Дробление

времени на единицы, - по Никите - было величай-

шим из преступлений. Человечество, таким образом.

предопределило свое трагическое будущее, вычленив

себя из вечности и определив сроки своей гибели.


В молодости Никита был вором-домушником,

вором на интерес. Он любил не столько опасное свое

ремесло, сколько своеобразные запахи людских

жилищ. Никита выполз из голодного, болезненного

детства. Выполз, хотя много раз должен был

погибнуть. И став вором, коллекционировал потом

в душе запахи обеспеченных жилищ. И чем богаче

была квартира, тем с большим остервенением обкра-

дывал он ее, мстя за загубленное свое детство, отца-

пропойцу и замученную работой и безденежьем мать,

высохшую к сорока годам и покорно принявшую

смерть.


Это позже он придет к Богу. И Бог существующий

не удовлетворит его. И Никита создаст своего Бога,

свою веру. Он оттолкнется от времени и вернется

в конечном итоге к нему. Он определит себя мессией,

уверовав в то, что ночью, во сне, ему было пророче-

ское видение, и утром он вышел из сна с тавром

в душе, определившим его суть на служение Богу. Он

не станет замалчивать грехи, он будет вбирать

их. Предназначение свое он узрит в том, чтобы ходить

по свету, и, неся в люди слово Божье, вбирать в себя

наибольшее количество грехов, чтобы поменьше их

оставалось для смертных. Он готовился предстать

перед Страшным судом, дабы принять от него

последнюю вечную муку, уготованную ему временем.

Когда Паля повстречался с ним, Никита набирал себе

апостолов, готовясь до морозов тронуться в путь

и к декабрю поспеть в Туркестан на перезимовку.


- Для Божьего слова ты, парень, подходящий,-

сказал Никита. - Ты мягкий как пластилин. Я сде-

лаю из тебя апостола.

Всю вторую половину дня он водил Палю по рынку

и учил красть с возов овощи.

- Главное, не напрягайся,- говорил настави-

тельно. - А ежели заметят, веди себя так, будто

действием своим великую милость им оказываешь.

Оно так и есть. Ведь ты апостол. Свято то место.

которого коснутся твои члены. И еще - пищу красть

не грех. Ибо рожает ее земля, и кто-то берет ее из

земли, а кто-то с воза. Но коли люди, любящие

творить грехи, определили, что это грех, то возьми его

на себя, избавь от него другого, который мог идти

следом и украсть то, что не украл ты.


Паля был послушным учеником. Он брал с возов

картошку и огурцы, и торговцы, поглядев ему в глаза.

не решались бить его по рукам, а отворачивались.

либо лениво гнали прочь. Паля набивал овощами

запазуху, а Никита радовался его удаче.

- У нас с тобой пойдет дело. Из тебя добрый

апостол выйдет. Ты их магнетизируешь.


На ночь он присел Палю в заводскую теплотрассу.

Там, на грудах тряпья, поверх горячих труб, сидели

люди и молча ждали, когда в котелке, на примусе,

сварится овощная похлебка. Они никак не отреагиро-

вали на приход Никиты и новичка. Они только на

мгновение подняли на них глаза и тут же опустили.


- С нами Бог.- поприветствовал их Никита.

И кивнул на Палю. - Наш новый апостол - Па-

вел. - Потом он представил Пале своих друзей. -

Это твои братья и сестра. - сказал. - Люби их.


Паля полюбил своих братьев и сестру прежде, чем

ему удалось разглядеть их лица. Братьев было двое:

страдающий одышкой толстяк, потный от жары,

и одноногий старик, не расстающийся с костылями

даже во сне. Толстяк жаловался всем на здоровье

н этим стремился вызвать к себе жалость, а одноно-

гий знал, что он никому не нужен, и боялся потерять

костыли, потому что без них он не сможет передви-

гаться и погибнет от голода.


При виде сестры в Пале колыхнулось что-то

далекое, забытое. От оплывшего ее багрового лица он

почувствовал на сердце щемящую печаль. Сестра

тоже оглядела молодое его тело и сказала,

лениво подбирая слова:

- Я тебя вылечу своим грехом. Ты

возьмешь в себя мой грех, а я возьму в себя

твой.

Братья промолчали, а Никита возразил:

- Не трогай его. Я его для вдов сберегу.

Он нам пригодится в дороге. А с сифилисом

он кому будет нужен?

- Для вдов он не сгодится,- сказала

сестра. - Он жидкий.

- Ничего, мы будем грузить на него весь

наш груз, и он станет твердым.

Толстый брат обрадовался на эти слова,

потому что не любил в пути нести тяжести,

а одноногий успокоился. Он возревновал

было сестру к Пале, слова же Никиты

укротили в нем ревность. Он снова будет

безраздельно владеть ею по ночам, ибо

давно уже страдает дурной болезнью и те-

рять ему нечего.


Ночью Никита доводил до Пали суть

своей религии:

- Ты слабоумный,- сказал он Пале.-

тебе это заучивать не надо. Но ты должен

почувствовать правду моего слова.

Он достал из-за пазухи тетрадку и стал

читать то, что вписал в нее в минуты

общения с Богом.


Слов Паля не понимал, но он чувствовал,

как душа его, распахнутая для новых

впечатлений, томится входящими в нее

звуками. Пале хотелось есть, ожидая за

послушание награды, он сидел молча,

слушая Никиту.

Толстяк задремал, прикорнув в уголке.

В другом углу, в темноте, одноногий злобно

любил названную сестру. Новая религия

позволяла общаться с Богом, занимаясь

при этом каким-нибудь делом.


- Ихний Бог напугал людей, - говорил

Никита. - Он запрещал им многие удо-

вольствия. А мой Бог не запрещает. Только

он для немногих. И те, для кого он есть,

могут делать все, что захотят. Главное -

уберечь других от дурных поступков.

Толстяк в этом месте проснулся и внятно

сказал "борель". Он часто повторял это

слово, тоскуя при этом.

- А может, ты и есть тот Бог? - сказал

из своего угла одноногий.

- Я посланник его,- голосом послан-

ника ответил Никита.

- А почему ты с ним связался? Грехов

много, или любишь их?

- Я грешить хоть сейчас перестану. Но

мне людей жалко. И жальче всех баб

с детишками.

- А по мне, будь ты хоть сам Бог.-

одноногий закряхтел, выбираясь из угла,

и добавил уставшим от любви и общения

голосом, - Ты складно врешь, и тебя

власти боятся.


Готовясь ко сну, Никита сказал сестре:

- Не трогай его, а то изгоню.

Он дорожил чистотой Папиного здоровья

и хотел извлечь из него выгоду для своей

религии.


Утро дало вялый толчок Палиным мыс-

лям. Серое, пасмурное, оно вылилось в ду-

ши братьев неизбывной тоской. Толстяк

жалел себя за слабое здоровье, сестра

уросила, зарывшись в тряпье,- и только

Никита, радуясь новому дню, встретил его

придуманной на днях молитвой.


- Ваш Бог в вас самих, - сказал он,

помолившись. - Грешите против него, гре-

шите против себя - на том свете зачтется.

Религия его признавала наличие потусто-

ронней жизни.


Палю тяготило общество братьев. Только

с Никитой ему было хорошо. Он проснулся

раньше других и выпил из котелка вче-

рашний суп. Пробудившись, братья не

озлились на него за такой поступок. Поев

огурцов, добытых накануне, они снова

расползлись по углам, и как Никита ни

усовестивал, поднять их для жизни и по-

лезных действий ему не удалось.


- Ладно, - сказал он безнадежным го-

лосом, - это тоже ваш грех. - И увел

Палю в город.


Маленький городишко шумел недавним

событием. В церковном дворе был отрыт

колокол, и церковь испросила у местных

властей разрешение для водворения его на

прежнее место, на колокольню. Но из

области пришла бумага, запретившая эту

акцию. В ней говорилось, что колокол

в свое время был спрятан от гнева

народного, и власть существующая не

может простить такого противоправного

действия даже за истечением такого боль-

шого срока. От верующих был снаряжен

гонец в Москву. Местный исполком, дабы

замолить оплошность перед областью, ре-

шил забрать колокол для переплавки:

этому воспротивились верующие и комитет

по охране памятников.


Никита и Паля ходили по городу

и видели вокруг себя много встревоженных

людей.

Город был настолько мал, что горожане

знали друг друга в лицо и по характеру.

В городе не было крупных предприятий,

жители его кормились мелким производ-

ством, собственным хозяйством, а души

теплили незначительными событиями и

происшествиями. Вот уже больше года

в городе ничего не случалось. За прошлое

лето сгорела заводская конюшня, в пожаре

был повинен пьяный сторож, который

и схлопотал три года тюрьмы. Событие это

давно уже не волновало горожан. И они

были рады теперь тяжбе с колоколом.


В воскресенье народ собрался у храма.

Верующие - чтобы пожаловаться Богу на

местный исполком, неверующие - чтобы

изгнать из душ годовалую скуку.


Когда Никита и Паля вошли в церковный

двор, там уже собралось много народу.

Люди тихо обсуждали случившееся и жда-

ли, когда к ним, на крыльцо, выйдет поп,

чтобы сказать свою точку зрения.


Никита и здесь не преминул высказать

истину:

- Церковь отделена от государства,-

сказал он глядя в сторону, но так, чтобы его

слышало большее количество людей,-

значит, своим добром вправе распоря-

жаться сама. Подвесить колокол на коло-

кольню может. Это бить в него надо

испрашивать разрешение. А подвесить -

не надо. Ибо и колокол, и колокольня -

церковное имущество. А ежели будете

бояться, то на каждую иконку разрешение

станете спрашивать.

- Так-то оно так,- возразили Ники-

те,- но у властей бумага с печатью, а в ней

написано, что нельзя.

- У властей много бумаги, и много

печатей. Они тебе что хошь запретят,-

сказал на это Никита. - Однако и самим

пентюхами быть не надо. Смотрите в зако-

ны, там правда моих слов.


Но горожане не знали, о каких законах

идет речь. Они верили в магическую силу

печати, а доверять пришельцу не могли еще

и потому, что в случае ошибки расплачи-

ваться пришлось бы самим. Никто не хотел

брать на себя такую ответственность.


- Ты, дядя. видно, все законы зна-

ешь,- сказали они с обидой, - Что ж

тогда по свету бродишь, дома не имеешь?

- Я за вас, грешников, крест свой на

Страшный суд несу. Чтобы вам на том свете

не корчиться в огне.

Горожане удивились:

- А что за нас нести? Мы сами...

- Ты лучше штаны себе новые купи! -

крикнули из толпы, - А о том свете

каждый за себя подумает!

Никита горько усмехнулся.

- Видал? - сказал он Пале. - Им мое

слово не нужно. Они сами не знают, что им

нужно. А попадут на тот свет и каяться

начнут. И все тогда вспомнят: и меня,

и колокол.


Он взял Палю за руку и повел его

к церковному крыльцу. У дверей сидели

юродивые и переругивались в полголоса:

- Ты, сучье вымя, ступай на свой

Каштык! - говорил один. - Жри там

свою солонину. Рожа у тебя для подаяний

грязна!

Второй прятал в лохмотья свое лицо

и боязливо огрызался:

- Я вот в харю-то вцеплюсь, сунься

только! Я тебе глаза-то повытыкаю!


Никита оглядел юродивых, послушал.

о чем они говорят, и сказал:

- Нет, эти в апостолы не годятся.

По его внутреннему убеждению, апосто-

лами могли быть люди равнодушные

к земным благам. Христос жизнью попла-

тился за доверчивость при подборе апосто-

лов. Хотя, в общем-то, и знал, что Иуда его

предаст. И другие предадут. Но ему

достаточно было знать, что позже они

раскаются, чтобы не изгнать их от себя.

К тому же он до последнего часа верил

в магическую силу своего слова, отвергая

ту истину, что порочной толпе пророки не

надобны: грешащие и жаждущие грешить

скорей предпочтут видеть среди себя крова-

вого убийцу Варавву, нежели не поддающе-

гося на искушения праведника.

Никита не хотел повторять ошибок

Христа и строг был в подборе апостолов...


Воскресная обедня закончилась, народ

повалил из храма. Посвятив Бога в со-

держание внутреннего своего мира, христи-

ане не просветлели, по обыкновению.

лицами, а были опечалены все тем же

событием. Выйдя на крыльцо, старушки

поправляли праздничные платочки и,

опустив глаза, несли сморщенные свои тела

навстречу дневным заботам.


- Православные,- сказал им Никита.

держа за руку Палю,- выслушайте по-

страдавших за веру.

Старушки любили страдания и обсту-

пили страдальцев тесным кругом.

Никита напустил на лицо послушание:

- Идем в Троицкую лавру, несем в свя-

щенные места земную свою юдоль. Путь

долгий, через Сибирь и Урал, через хо-

лодную Россию. Зима на носу, брат раздет.

Ему бы ботинки покрепче, да ватничек. Да

шапчонку какую, завалящую. Помолились

бы Николе-чудотворцу за сердца ваши

добрые.


Никита замолчал и, опустив глаза, ждал,

что скажут на это старушки.

- А долго ль идете? - спросили они.

- Всю-та жизнь. И сколь еще в пути

быть - Бог весть.

- Ну, с верой дойдете,- сказали ста-

рушки. И загомонили. - С верой дойдете,

с верой дойдете...

- Может, батюшке вас представить?

Никита испугался:

- Одежонку бы нам,- сказал. - Да

двинем мы. Путь долгий. За беды ваши

в пути Господу молиться станем. А увидим

патриарха, так все ему и обскажем:

в таком, дескать, приходе, такие-то беды.

- Да патриарх, поди уж, и знает.

- А не знает, так мы скажем.

Старушки повспоминали: у кого что есть,

но, живя на двадцать рублей в месяц, они

не смогли накопить лишних вещей,

- У твоего сердешного-то, лапища уж

больно велика. Где ж таких обуток сы-

щешь. Да и в плечах широк.

- У меня катанки старые от старика

остались,- вспомнила одна. - Возьмете,

что ли? Только что мышами поточены. Так

залатаете.

- Возьмем, матушка... - Никита по-

мялся, - А скажите, тогда, есть ли у вас

тут вдова: чтоб лет сорок, и без мужика,

и с лица некрасива.

Старушки насторожились:

- А на что тебе, добрый человек, такая

баба?

- Слово знаю,- соврал Никита. -

Божье слово.

- Заговор, что ль?

- Его.

Старушки посомневались, однако сказа-

ли:

- Настя Филиппова. Восемь лет без

мужика. И с лица, как горох толокли.


Никита спросил, как найти дом Насти.

и откланялся, не желая больше навлекать

на себя внимания.

- А то заходите, за катанками! -

понеслось им в спину. - Мой дом у пе-

карни, крыша под тесом...


До вечера они бродили по городу

и искали способ заработать Пале одежду.

Несколько раз проходили мимо указанной

избы, но войти во двор Никита не решался

и всякий раз вел Палю дальше.


- Я ведь тебя знаю,- говорил он Пале.

чтобы оправдать свою нерешительность. -

Ты как навалишься на жратву - стыд

один. Неужто сдерживать себя не можешь?

Паля улыбался и молчал.

Город жил отдельной от них жизнью.

После обеда жители его расползлись по

дворам, вернулись к повседневным своим

заботам. Русский человек не может долго

хранить в себе возмущения несправедливо-

стью, и если не взбунтуется сразу, то

веками потом может терпеть притеснения,

уйдя в себя. Удел целой нации - вечные

страдания. Россия настолько притерпелась

к ним, что душевная мука стала неотъемле-

мой частью события. Она полюбила этот

свой удел, подобно каторжанину, который

четверть века ходил в кандалах и до того

свыкся с ними, что, когда пришла пора

сбросить их. не смог окончательно оттор-

гнуть, и хранил потом весь остаток жизни,

и целовал ежевечерне, отходя ко сну,

отшлифованное кожей железо.


Если в тот вечер, на виду у всего города,

по улицам провезли на переплавку колокол,

вряд ли кто встал бы поперек дороги, дабы

воспрепятствовать творимому. Увидев -

не вступились бы, чтобы назавтра, и впос-

ледствии, терзать себя угрызениями со-

вести.


Никита думал обо всем этом уже

в который раз. Он сам пришел к такой

жизненной философии в минуты подсозна-

тельного общения с Богом. Раньше он не

догадывался о наличии в себе способности

докапываться до корня жизни. Но позже,

когда стал задумываться над причинами

противоречий человеческого общежития,

обнаружил в себе цепкий ум праведника.

А обнаружив - возлюбил народ, который

раньше считал истоком всех своих бед.

Тогда-то и зародилось в нем желание

создать собственную религию.


Вечер уже кутал землю ранней синью.

В домах все чаще загорались окна, а Ники-

та, задумавшись о глобальном уделе

русского человека, все никак не мог

принять решение.

- А, зараза! - выругался он в голос. -

Не убьет же! - И взяв Палю за руку, повел

его к дому вдовы.


Вдова приняла их сурово. Долго с

крыльца осматривала пришельцев с ног до

головы.

- Чего надо? - спросила грозно.

Никита заволновался было, но, вспомнив

о святости своей миссии, успокоился:

- Переночевать бы нам, матушка. По-

страдавшие мы за веру. Идем в Троицкую

лавру, в святые места.


- Какую веру, какая лара, что плете-

те?! - рассерчала вдова. - У меня не

лара, и в Бога я не верю!

- Так ведь наш Бог - добродетель.

Приюти страждущих, и да воздается тебе

не на том свете, так на этом.

- Вам что, других домов нету? -

продолжала сердиться вдова. - Чего ко

мне приперлись?

- Народ указал...

- Те и указали, кто сами принять не

хотят!


Никита, боясь, что вдова сейчас за-

хлопнет перед ними дверь, забормотал,

запинаясь от волнения:

- Мы. матушка, люди смиренные. Брат

мой - тихо тронутый, я сам - бессильный.

На зло не способные. Постелишь у поро-

га - нам и то в радость.

Вдова оглядела их еще раз и пожалела:

- Ладно уж, заходите.


В доме у вдовы было бедно и сумрачно.

Тусклая лампочка-сороковка скупо рассеи-

вала мрак. От печи пахло теплыми щами,-

со стола не были сметены хлебные крошки.


- На нищету мою не пеняйте, - сказала

вдова, усаживая их на лавку, - С мужи-

ком жила - пропивал все. А помер, так

и тоже не на что добром обрастать. Да

и зачем? Укрыться есть чем, жрать тоже,

а остальное - блажь.

- Истину говоришь.- поддакнул Ники-

та. - Для человека первое дело питание.

А для души он сам себе забаву найдет.

Вдова посмотрела на него пытливо

и замолчала, уйдя в хозяйственные хлопо-

ты.


За окном густели сумерки. В них пото-

нули затихающие сумерки готовящегося ко

сну города. Люди укрывались за толстыми

стенами домов, запирали двери на много-

численные запоры, боясь за беззащитные

свои тела. Это днем они будут ходить без

опаски, вбирая в себя впечатления и на-

капливая таким образом к старости муд-

рость, а к вечеру тела их становятся все

больше уязвимыми, и самая незначитель-

ная малость может дать душе возможность

вырваться наружу, и тогда весь этот

слаженный человеческий механизм превра-

тится в сбиток мяса и костей, которому один

путь - в землю.


Никита достал потрепанную тетрадку и,

велев Пале слушать, стал читать, почти не

глядя в текст. Он читал не столько для

Пали, сколько для хозяйки. И не о душе ее

заботился в это время. Хотелось Никите,

чтобы вдова в самом деле поверила в то, что

они божьи люди.


- Все беды людские идут от распятия

Христова,- читал Никита с первой страни-

цы. - Распяв Христа, люди как бы сказали

Богу: все, не желаем тошных твоих истин.

будем жить так, как хотим. Люди подели-

лись на две кучи. Одни распнули Христа,

другие оплакали его. С той поры и пошли

все наши беды. С той поры, не прекраща-

ясь, шли войны. Люди пакостили друг

другу, лишить ближнего жизни стало

забавой, и наказание за это положили

почти никакое, ибо те, кто вершит суд,

грешат не меньше других, и, создавая

законы, пеклись больше о себе, и о близких

своих, нежели о справедливости...


Вдова притихла в закутке, вслушиваясь

в голос Никиты. Паля почувствовал, как

дрогнуло и поплыло перед глазами про-

странство. От монотонного бормотания

брата его заклонило в сон. Желание это

вытеснило из тела желание пиши и, приту-

лившись к Никите, он ощутил на лице

теплое дыхание распахнувшейся навстречу

бездны. Провал был стремителен и сладко-

томящ. Усталое его тело, изгнавшее из себя

напряжение дня, впитывало входящую

в него легкость с особой сладострастно-

стью. Душа Палина, не обремененная

грехами, зависла над пылающей жаром

вожделенной долиной смерти, и только

знакомый голос приглушенным воркова-

нием не позволял ей ощутить себя сво-

бодной от всего земного.


- И сказал тогда Бог: коль вы не

можете уже существовать без грехов,

примите новых моих посланников, наделите

их апостолами, которые и будут вбирать

в себя грехи ваши, дабы освободить вас от

необходимости вершить их и от ответ-

ственности за них перед Страшным судом.

И еще сказал Бог: не судите их, ибо ваши

грехи наполняют их суть, и вас ради

приняли они мучительную свою юдоль,

и будут нести свой крест все-та время,

покуда не предстанут перед Страшным

судом, дабы отчитаться за содеянные грехи

во имя счастья человеческого...


Страшный суд не грозил Папиной душе.

Он шел по раскаленной долине смерти -

мягко ступал, приминая поникшие от зноя

травы. Жаркая даль колебала расплывча-

тый горизонт, там таяли легкие, словно

пушинки, облачка, цикадные хоры щеко-

тали слух ровным трекотом. Паля вбирал

в себя тепло пустынной степи, улыбался

навстречу жаркому солнцу и радовался

обретенному покою. Дорога, пыльная и не-

мая. желтой лентой тянулась за горизонт.

Бесконечен был путь по ней. Но он, путь,

являл собой окончательный приют челове-

ка: безмолвный, таил в себе вечный покой

и блаженным отдыхом вливался в души

людские, явившиеся к нему, и идущие по

нему в никуда.


- Болезный, эй, болезный... проснись,

что ли.

Паля вышел из сна без всякого сожале-

ния. Он даже обрадовался хлынувшему

в глаза свету. Прямо перед ним стояла

вдова, заслоняя большую часть кути.

- Куда в сон-то натощак. Кошмары

задавят. Ступай что ли, похлебай на ночь.


Никита сидел за столом и, набивая

хлебом рот, говорил хозяйским голосом:

- Глины завтра намесишь, я тебе

и поправлю печку. А плитку сегодня

погляжу. Может, там проводок отгорел,

- Мой-то, когда живой был, все сам

делал,- сказала хозяйка, подавая Пале

тарелку со щами. - Пил, как лошадь, из

дома вещи уносил, а до ремесла до любого

сильный был.

- Бил, тебя-то?

- А то как же. На то он и мужик.

- Ну, это ты зря,- не согласился

Никита. - Баба не для битья Богом созда-

на.

Вдова искренне удивилась:

- А для чего же? Один ей удел: детей

рожать, варить, мужика обстирывать, да

битье сносить. Может, это у французок

культура, а только русская баба без битья

и не баба вовсе.

Никита не стал больше возражать на

такую жизненную позицию, а сказал,

поворачивая разговор в нужное направле-

ние:

- А как мужик он тебе как, был-то?

- Чегой-то? - не поняла вдова.

- Ну, как бабе... тебе.

Хозяйка, помолчав:

- Ночью-то? Да демон! Намослаешься

за день, в сон тянет, а тут он, титьки

наминает.

- И не трудно теперь без мужика?

- Попервости трудно было,- хозяйка

вздохнула и утерла плосковатое свое лицо

передником. - А потом свыклась. А теперь

уж и отвыкла совсем.


Никита помолчал немного, думая о сво-

ем.

- Ты это,- сказал,- если хочешь ис-

пробовать - скажи. Чего уж там.

Хозяйка порозовела от смущения:

- Это с тобой-то?

- Да нет. Я свою мужскую потенцию

еще когда в колонии сроки за веру отбывал,

рукоблудством надорвал. - Никита кив-

нул на Палю. - Брата, вот, могу поло-

жить.

- Господи, чего мелешь-то! - рассер-

дилась хозяйка. - Он ведь мне в сыновья

годится.

- Нашла сына. Ему уж тридцать лет.

- Все одно. Грех-то какой, с больным

человеком.

- Ну, что надо, то не больное. А что до

греха, то тешить плоть, данную тебе

Богом, - не грех. Ибо для того она и даде-

на.

Хозяйка рассердилась еще больше:

- И думать не смей! - закричала. -

И замолчи! А то выброшу за дверь! Для

этого пришел, божий человек?!

Никита понял, что перегнул, и напустил

на себя виноватость:

- Ладно уж, не серчай,- сказал по-

корно. - Я думал, может, тебе трудно.

А так-то нам и самим в этом нужды нет.

И брат мой все одно вкусу в этом не знает...


Вечером, укладывая Палю в постель, он

сказал ему на ухо:

- Если надумает,- не трепыхайся.

Баба она ученая, все как надо сделает.

А тебе одежу заработать надо. У нее, поди,

от мужика что-то и осталось...


Ночью на бурую от мертвых трав землю

лег первый снег. Никто не видел, как он

явил собой предвестие надвигавшейся зи-

мы. Снег падал с полуночи и до утра. Когда

же люди пробудились, отдохнувшие для

новых дневных забот, небо уже наполовину

очистилось от облаков и в темных его

провалах догорали последние звезды.


Паля проснулся засветло, с давно не

осязаемым чувством легкости во всем теле.

В избе жарко топилась печка, в чугунке, на

загнетке, исходила мясной прелостью лап-

ша, н раннее солнце рисовало на полу

желтые квадраты.


- Вот,- сказал Никита, заметив Па-

лино пробуждение, - добрые люди за-

всегда пекутся о нуждающихся. Одень. -

Он положил на пол ворох чистой одежды

и добавил, довольный тем, что не ошибся

в своих расчетах: - Вставай, да за стол.

Хозяйке на работу. Нечего мешать ее

жизни.


За завтраком вдова смотрела на Палю

материнскими глазами и жалела себя за

собственную бездетность.


- Рубаха-то не теснит? - спрашивала

с участием. - Мой-то помельче тебя

был. - И любовалась Палей, как любова-

лась бы мужем, доведись ему воскреснуть

и занять обычное свое место за столом...

Снег продержался полдня, пока до-

стигшее зенита солнце не перетопило его

теплом своих лучей, Никита снова вывел

Палю в город, для обязательного апостолу

общения с народом.


- Скоро стронемся,- сказал. - Нас

теперь ничто тут не держит, - И добавил

охладевшим к городу голосом. - Разве

здесь гуща? Здесь отшиб, следовательно,

и жизни никакой. Вся настоящая жизнь

там, где плотность населения. А тут -

пойми, чем живут! В Бога не верят, один

храм заполнить не могут; театров нету, -

коптят!


Город коптил. Жители его были сонные

и ленивые, индустриальная жизнь обошла

их стороной, и им были неведомы те ритмы,

которыми живут большие города. В одну

сторону, за городом, были степи; в дру-

гую - лес. Во все стороны простирались

земли могучей державы Русь. Все вместили

в себя эти земли: леса и степи, поля н реки.

И много стояло по тем рекам городов,

жители которых испокон веков ценили

превыше всего обычное свое состояние -

покой. По буреломам еще сохранились

отдельные скиты отшельников-староверов.

Народ бражничал и верил в колдунов. Русь

избяная, казалось, противилась изо всех

сил навалившемуся на нее и подминаю-

щему под себя громоздкому зверю, с лязга-

ющим нутром и зловещим именем -

прогресс.


VI


Зима в том году наступила сразу,

снежная и студеная, - простирающиеся не-

подалеку земли, задубевшие от вечной

мерзлоты, рассылали во все стороны хо-

лодные ветра. После первого покрова тепло

продержалось три дня. К вечеру третьего

потянуло с севера туманной свежестью,

остекленели лужицы талой воды, и ночью

на готовую к долгой зимней спячке землю

лег основательный - до весны - снег.

Земля, уставшая от летнего плодородия,

земля, полгода не смыкавшая глаз, унесла

под снег томительную свою усталость

роженицы, и оплодотворенная новыми иде-

ями, погрузилась до весны в спячку, чтобы

копить в себе силы и соки, вынашивать под

сердцем зарождающуюся жизнь, оберегать

ее от сглазу.


По сибирской "железке" непрерывно

ходили поезда. Среди пологих нагроможде-

ний мелкосопочника бег их был относи-

тельно спокоен, но за чертой гор, в мо-

лочной дали равнин, который день буше-

вала пурга, и все чаще с узловой станции

Сарабель уходили туда снегоочистители.

Они возвращались не скоро, волоча за

собой измочаленные ненастьем составы.

Прибывающие вагоны были сверху донизу

облеплены спрессованным снегом, снеговые

наметы громоздились на тормозных пло-

щадках, и долго еще после пришельцы

отстаивались на запасных путях, утомлен-

ные трудной дорогой и тяжестью со-

бственного груза.


Над Сарабелем который день валили

спокойные снега. На высоких тынах и на

продырявленной крыше водокачки стыли

нахохлившиеся вороны. А там, за буранной

равниной, лежали напоенные жаром ми-

нувшего лета теплые земли Азии.


Ненастным утром в городок вошел

высохший от старости и долгих странствий

человек. Потоптавшись у жарко натоплен-

ной будки дорожников и не решившись

войти, приезжий забросил за спину ветхую

сумку и, пошатываясь на уставших от

ходьбы ногах, побрел вдоль окраинных

приземистых домишек. Звали странника

Андрей Петрович Плужников.


Андрей Петрович Плужников был из

потомственных чалдонов. Предок его, дон-

ской казак Михайло Плужников, оказался

на Иртыше не иначе, как прибывши

с отрядом Ермака. Родину своих предков -

Дон - Андрей Петрович любил больше,

чем Сибирь. Кровь предков-степняков нет-

нет да и будоражила сердце томительными

позывами. Андрей Петрович мрачнел тогда

на долгие дни, тяготился заслоняющими

даль лесами и думал о том, как перед

смертью выберется в край бесконечных

равнин, выроет себе землянку и доживет

остаток дней в тишине и покое, предаваясь

размышлениям о смысле жизни и питаясь

травами, злаками, овощами, - семена ко-

торых бросит в землю у своего жилища.


Вряд ли суждено было сбыться мечтам

Андрея Петровича, но умерла от саркомы

жена, сыновья постепенно охладели к нему

в родственной своей любви, а когда после

долгой болезни старик стал мочиться по

ночам в постель, - посовещавшись, ре-

шили определить его на доживание в дом

для престарелых.


Андрей Петрович не обиделся на них за

суровое такое решение, ибо давно уже

чувствовал себя обузой для молодых.

Закопав в одну ночь под тополем на

задворках фотографии собственной моло-

дости и орден Отечественной войны, старик

зашил в трусы скудные свои сбережения

и на рассвете, когда по дому бродили самые

крепкие и сладкие сны, ушел из города по

грунтовой дороге, держа путь на запад.


Долог и труден был путь Андрея Петро-

вича по исхоженным миллионами ног

дорогам. Дважды его, бесчувственного,

подбирали с земли и увозили в больницу.

После лечения старик отлеживался по

подвалам, копил в себе силы для дальней-

ших странствий. Он боялся умереть, не

пожив на земле предков, и последними

усилиями воли заставлял себя выздоравли-

вать и снова брел потом за уходящим

солнцем, чураясь поездов и проходящих

мимо машин. Летом он ночевал где при-

дется, часто обочь дороги, подстилая под

бесчувственное тело сорванные травы; зи-

мой - в колодцах теплотрасс. Он по-

прежнему мочился по ночам в штаны,

ляжки его по этой причине шелудивели,

и далеко вокруг распространялся запах

кисло-соленой прели.


Перед сном всякий раз Андрей Петрович

любил размышлять о человеческих взаимо-

отношениях. Ему было жалко людей,

страдающих и гибнущих по причине все

больше разрастающегося зла. Он не верил

в окончательное торжество справедливости

и мечтал о ниспосланном свыше вирусе,

который в короткое время выморит на

земле всех злых и порочных людей. Тогда

наступит Царство Божие: всеобщее едине-

ние добрых сердец, и люди достигнут

подлинного бессмертия, ибо души их не

будут терзаться постоянными несправедли-

востями.


Прежде чем войти в город, Андрей

Петрович долго обозревал его с пригорка,

пытаясь предугадать: что следует ожидать

от встречи с тамошними жителями. Над

городом пестрил свет густой снег, все

вокруг тонуло в молочной его белизне.

и только двухэтажные казенные дома на

площади да прилегающие к ней улочки

смутно просматривались издалека. По ули-

цам бродили люди, движимые своими

заботами. Если бы не их редкие, чернеющие

на снегу фигуры да белесоватый дым над

трубами изб, городок мог бы показаться

мертвым и пустым.


- Тихо живут,- радуясь безмолвию,

едва слышно сказал старик.


Весь день до этого Андрею Петровичу

пришлось молчать. Разогреваясь ходьбой,

он долгие часы брел по зимнику. Теперь же,

почувствовав близость жилища, старик

ощутил потребность сказать вслух не-

сколько слов, будто хотел таким образом

засвидетельствовать наличие себя в этой

жизни.


Вблизи городок оказался не таким уж

пустынным. На железнодорожной станции,

переполненной выбившимися из графика

составами, велась бесконечная сортировка

вагонов. Всюду сновали молчаливые от

усталости люди: в овраге за станцией

дымился догорающий шлак. Сам город

утопал в снегу. Снег беспрерывно валил

несколько дней; боясь обвалов, хозяева

сгребали его с крыш, и многие окна изб

устранились от мира, заслонившись высо-

ченными сугробами.


Андрей Петрович давно уже полюбил

долгую свою дорогу. Развивая в себе

философские начала, он радовался любой

возможности понаблюдать жизнь людей

в местах, далеких от его родины. Города

и веси жили по одинаковым законам. Одни

беды терзали их сущность. Одинаковые

радости ласкали сердца. На старости лет

Андрей Петрович вдруг уяснил для себя,

что родина - это не нечто громадное

и расплывчатое, простирающееся под об-

щим гербом, но тот клочок земли, на

котором человек хотел бы обрести по-

следний свой приют. Мысль эта понрави-

лась Андрею Петровичу своей простотой,

он часто возвращался к ней перед сном.

а засыпая, пытался зримо представить

вожделенные земли своих далеких предков:

степи, степи, степи и бег лошадей на закат.

Таким виделся Дон.


Городок встретил его равнодушно: мало

ли бродяг проходит через него с пустотой

в душе. Заботясь о ночлеге, Андрей Петро-

вич остановил прохожего:

- А что, милый, есть ли у вас котельная?

- А трубу-то не видишь? - сердясь,

ответил прохожий. Хотел было пройти, но,

остановившись взглядом на разбитых ста-

риковских пимах, помедлил.

- Пришлый я, - сказал старик. - Ноч-

лега ищу.

- На что ж тогда кочегарка? В гости-

ницу и ступай. - Прохожий снова оглядел

старика и понял, что сказал глупость. -

Иди по этой дороге, она и выведет.


Проходя через городскую площадь, Ан-

дрей Петрович увидел одинокого человека.

сбивающего с представительной рамы гро-

мадный портрет Брежнева. Человек орудо-

вал одним лишь топором, причем так

небрежно, что успел уже в нескольких

местах попортить портрет президента.


- Дед! - окликнул он Андрея Петрови-

ча. - Дай спичку и потяни за нижний угол!

Портрет трещал, но не поддавался.

- Вот заразы, намертво присобачи-

ли! - Человек выплюнул изжеванную па-

пиросу и прикурил другую, - Небось ду-

мали на века, а оно вишь как вышло.

- За порчу не привлекут? - спросил

старик,

- А кому он теперь нужен? - Человек

злобно сматерился и навалился на портрет

плечом. - А ну, старик, тяни что есть мочи!

Снова затрещали ржавые гвозди. Рама

накренилась, не выдерживая нагрузки,

хряснуло что-то над головой Андрея Петро-

вича, и в следующее мгновенье и портрет,

и человек рухнули на утоптанный снег.

- Здорово прикипел! - смеясь, крик-

нул человек. - Сразу не выкорчуешь! -

Падая, он выронил папиросу. - Дай-ка

еще огонька, дедок,- попросил. И прику-

рил новую. - Ну, спасибо, старик, считай,

что соприкоснулся.

Где-то неподалеку гребли снег бульдозе-

ры.

- Спасибо, дедок, спасибо.- еще раз

поблагодарил человек. Подхватил портрет

за раму и поволок его с площадки.


- Постой! - осенила внезапная до-

гадка старика. - Погоди ты, как тебя?..

Человек остановился:

- Ну?

- Помер, что ли?

- Кто?

- Да он. Брежнев... Неужто помер? Там

же профессоры!

Человек обиделся:

- А что профессоры? - сказал. - Он-

то, сам тоже, небось, из мяса. Слава Богу,

пожил! Не век же.

Старик растерялся:

- Что ж теперь будет-то? - сказал.

понурясь. - Ведь столько лет.

- А то и будет: нового дадут. Нам без

царя нельзя. - Человек выпустил раму

портрета, и тот сухо треснулся о землю.

Андрей Петрович охнул:

- Ты уж легонько,- попросил он, -

грех ведь.

- Ничего, сдюжит. Когда хоронили,

в могилу уронили. Гроб-то. С грохотом.

Провалился сквозь землю. - И добавил

смеясь. - Не стони, дедок, хуже не дадут.

А такого, как Сталин, вовек не дождемся...


Вечером Андрей Петрович переживал

смерть правителя. Он отыскал неподалеку

от котельной просторный колодец и устро-

ился в нем на ночлег. В колодце было

душно и влажно. Старик откинул крышку

люка и при свете зажженной бумаги

оглядел случайное свое пристанище. В три

стороны по низким тоннелям уходили

обмотанные стекловатой трубы. Стекло-

вата была и в самом колодце. Она

заполняла весь дальний от люка угол,

соприкосновение с ней вызывало страшный

зуд, и старик сторонился ее. В другом углу

на двух широких плашках было навалено

скомканное тряпье. Стоял в изголовье

лежака куль с сухарями, в стену, между

кирпичами, был воткнут нож.


Андрей Петрович не любил на ночлегах

посторонних. Уйдя из дома и обретя

в длительном своем странствии душевный

покой, он дорожил одиночеством. В ко-

лодце же кто-то жил. Это огорчило старика,

но менять ночлег было поздно.


Благословясь на сон, старик лег на

топчан поверх тряпья и, поворочавшись для

удобства, скоро запутался в горестных

своих мыслях...


Ближе к полночи Андрей Петрович

услышал наверху разговор. Сердитый кто-

то выговаривал скрипучим голосом:

- Покуда плоть не обуздаешь, не будет

в тебе душевной чистоты. В жизни надо

выбирать одно: либо жратву, либо ду-

шевную легкость. Нельзя, чтобы сразу два.


Андрей Петрович приподнял голову и,

держа шею в напряжении, прислушался.

Над люком зажгли спичку.

- Ты, что ли, не закрыл? - сказал тот

же голос. - Ну, давай, лезь. Не упади, как

в прошлый раз.

Небо заслонила большая тень. Что-то

сопящее, неуклюжее стало протискиваться

в колодец. По железной лестнице загудели

тяжелые шаги.


Старик встал с лежака и отошел в угол.

В колодец спустилось двое мужчин. Тот,

что побойчее, зажег спичку и сразу увидел

старика.

- Ишь ты! - сказал он удивленно и

приблизил к лицу Андрея Петровича ого-

нек. - Да у нас квартирант. Павел, смот-

ри, какого апостола Господь нам послал.

Это почище одноногого будет. - И прика-

зал голосом старшего. - Давай, Пашка,

щепу, зараз чай заварим...


Пришлыми оказались Никита и Паля.

Два месяца назад они тронулись в путь и за

такой долгий срок смогли переместиться

к юго-западу лишь на тысячу километров.

В дороге от них отпала вся братня. Сначала

одноногий, уведший за собой сестру, потом

брат толстый. Сестра перед уходом зара-

зила Палю дурной болезнью и украла

у Никиты цигейковую шапку, А толстый

брат был задержан на вокзале за кражу

личного имущества граждан и отправлен

в КПЗ. Вызволить его из заключения не

было никакой возможности.


- У нас потери,- говорил Никита,-

а больше - в нас самих. Как тебя уго-

раздило поддаться ей. Живи теперь с

грязью в крови.


Никита винил себя за недосмотр за

Палей и допоздна, перед сном, нашептывал

молитвы. Он выучил их наизусть, а выучив,

почувствовал в них подлинную силу, даю-

щую утешение и надежды на изменения

к лучшему.


Когда забрали брата толстого, у Никиты

от огорчения открылся на ноге абсцесс. На

ступне у пятки загноилось мясо, и долго

копилась под кожей боль, пока не прорва-

лась густым жирным гноем. Болезнь ноги

продержала Никиту в постели почти месяц.

Все это время он мало кушал, сошел с лица

здоровым цветом подвижной жизни и много

говорил о смерти. Паля выходил по утрам

в город в поисках пищи, а когда возвра-

щался - садился в ногах у учителя и осто-

рожно поглаживав загрубевшими своими

пальцами вокруг больного места. От этого

Никита испытывал некоторое облегчение.


В Сарабели они сидели неделю. Свиреп-

ствующая впереди непогодь перекрыла

путь. Никита боялся суровых зим, боялся

открытых равнин: там ветра лютовали

с особой ожесточенностью и негде было

укрыться от стылого ненастья.


Свою ненависть к холодам он вынес из

мест заключения. В колонии он поочередно

обморозил ноги, руки и уши. Там же в нем

зародилась неизбывная любовь к Азии.

И хотя в Средней Азии Никите до сих пор

бывать не приходилось, край этот виделся

ему зеленым раем, раскинувшим свои земли

и сады под томительно-жарким солнцем.


- Там виноград на улице растет, - го-

ворил он с удовольствием,- а воду пьют из

арыков. Жить можно...


Андрею Петровичу Никита рассказал

про свою веру, пока пили чай. Прочел под

конец главный свой труд, в котором

говорилось о спасении человечества путем

лишения его грехов, и, видя. что старик

остался равнодушным, сказал:


- Ты, отец, эксплуатации не бойся. Вера

наша добровольная. Если твоя дорога по

пути с нашей, - иди за нами. Все легше.

А если некуда тебе идти, советую податься

с нами в Среднюю Азию. Там тебе при-

родной пищи до самой смерти хватит.

И люди там живут до ста лет.


Старик промолчал и на этот раз, а когда,

покурив перед сном, мужики расползлись

по углам, сказал, укладываясь на досках

рядом с Никитой:

- Все хорошо, только как же, греша, вы

народ от грехов уведете?

- Тут, дед, логика мысли.- Никита

придвинулся к старику и обнял его для

удобства за плечи. - Глядя на наши муки,

любому грешить расхочется.

- Какие же это муки?

- Душевные. - Никита зевнул и засо-

пел, притворяясь спящим. Ему не хотелось

продолжать беседу, уставший от дневных

брожений по городу он и вправду скоро

уснул.


А к Андрею Петровичу сон не шел.

Переваливаясь с боку на бок, он думал

о новых своих знакомых и порочной вере,

проповедуемой ими. Разные народы покло-

няются разным богам. Богов много, а до-

броты не прибавляется. И нет такой веры,

которая могла бы сделать человечество

счастливым, кроме деятельной веры в до-

бродетель.

- Слышь, ты! - озаренный внезапной

догадкой, растолкал Никиту Андрей Петро-

вич. - Я вот так думаю: ежели дело в Боге,

то все вы без ума. Зачем народу новая вера,

когда и старые со злом справиться не

могут? А может, объявить одного Бога

Добродетели, построить храмы, и верить,

и молиться? Тогда сразу добрее станем.


Никита подумал, плохо соображая со

сна, и возразил:

- Никак нельзя, раздел произойдет.

- Какой раздел?

- А между людьми.

- А то сейчас его нету. Православные

в церкву ходят, мусульманы - в мечети.

У евреев свои храмы.


- Тогда - обман. - Никита чувство-

вал уязвимость стариковской теории все-

общего единения религий и пытался найти

слабые места, чтобы по-умному опровер-

гнуть ее. - Неужто кто-то станет молиться

Богу зла? Все в храмы доброты попрут. Все,

и гады. А в жизни как были сволочами,

сволочами и останутся. Вот тебе и обман.


- Так, а вы-то, греховники, с вас-то

какая народу польза?

Никита взбодрился от такого вопроса.

- Смешной ты, дед,- сказал. - Мы

ж пищу у зла забираем. Способность

человека грешить.

- Да как же это?

- А так! - Никита задумался на мгно-

вение для ровности ответа. - Мы приме-

ром своим от грехов отвращаем.

- И многих отвратили?

- Сто двадцать семь человек. - Не

задумываясь, назвал число Никита.

- А на земле миллиарды. Жизни не

хватит.


Заворочался и застонал во сне Паля.

Никита посмотрел в его сторону и мысленно

решил, что старик хитер.


- Ты, дед, как при лучине рос,- сказал

он с намерением обидеть старика. - Эти,

сто двадцать семь-то, уже проповедовать

веру нашу станут. А те других обратят.

а другие - еще других. Да через год нас

миллион будет.

- И все, как ты?

- И все, как я.

- Так тогда ж ты новых злодеев

плодишь, миллионы греховников. А нынче,

что ль, не так? Они всегда были - и без

веры твоей - грешники-то. И никто их

видом не подобрел. - Андрей Петрович

разозлился тем, что позволил себя так

долго дурачить, и, отворачиваясь к стене,

пробормотал. - Я думал, ты и вправду

праведник, а ты - трепло!


Утром Никита хотел продолжить спор, но

пришел слесарь и погнал их из колодца,

- А тебе, хромой,- пригрозил он Ники-

те,- я когда-нибудь верно башку оторву!

Никита хотел возразить, но, взглянув на

крепкие кулаки слесаря, передумал.

- Он несчастный своим бескультурь-

ем,- сказал позже, уводя старика и Палю

в город. - Я бы мог его урезать, но

с одного раза не поймет...


VII


Дороги сходятся и расходятся, пути

пересекаются и размежевываются, как

судьбы людские, которым предопределено

было вечностью влиять друг на друга.


Два с половиной века стоял Сарабель

у слияния двух маловодных сибирских

речушек, два с половиной века разрастался

погост.


Годы текли медленно и безвозвратно.

Столь же медленно, противясь изо всех сил,

отмирал уклад прежних поколений. Но

остался от далеких пращуров заглохший

сорными травами фундамент крепостной

стены, остались от прадедов и дедов

полуразрушенные остовы двух освященных

и оскверненных храмов, и сохранило время

в преданиях и легендах дух тех времен,

когда стояла у слияния двух речек кре-

пость, сторожила от опустошительных

набегов джунгар бесконечные киргизские

степи.


Два с половиной века в окна сарабельцев

бил малиновым цветом сгорающий над

затаежными сопками закат. И сколько с тех

пор зим отшуршало белесыми снегами!

Утеряны нити былых времен, как утеряна та

богоявленная миссия той давней России

в землях Сибири.


Давно уже оттенькали стрелы неуго-

монных джунгар. И где потомки тех

лошадей, что носили на себе отважных

в наступательном порыве всадников? Заво-

локло дороги плесневелым покоем, упокои-

лись страсти былых времен, густыми

травами поросли каменистые, когда-то тай-

ные тропы. Время старится историей.


Теперь Сарабель, хиреющий, заброшен-

ный, был придорожным городком. Кормил

пролегающую через него дорогу и кормился

этой дорогой сам. Многие путники прошли

через него, неся в далекие земли болезные

свои печали. Многие, разбитые долгой

дорогой, доживали здесь последние дни

и расставались с жизнью тихо, облегченно,

и уносили в загадочное небытие земную

свою усталость. Для таких на кладбище

был отведен целый угол. Там высились

проседающие и расползающиеся холмики

рыжей земли, с безымянными, грубо остру-

ганными крестами. На Пасху там не клали

крашеных яиц, и ветерки, доносящие из

знойных лугов густые запахи разнотравья.

не путались, не забавлялись в гремящих

лепестках жертвенных венков.


В седьмой раз Никита видел перед собой

этот город, пробуждающийся для дневных

забот. По городу блуждали тени ушедшей

ночи, и весь он, заволоченный дымом

топящихся печей, запертый в пространстве

высокими снегами, напоминал временный

лагерь безродного племени, утратившего

прежние свои земли и заплутавшегося

в чужих пространствах.


В минувшую ночь прекратил валить снег.

И хоть небо было по-прежнему глухо низко

нависающими над землей облаками, - на

горизонте появились первые просветы.


- Вўдро будет,- сказал Никита, огля-

дывая даль. - Дай-то Бог. Не век же нам

тут торчать.


На окраине, куда вывела их улица

в поисках пищи и смысла дня, Никита

поймал беспризорного гуся и отвернул ему

голову. Из мягкого гусиного горла засочи-

лась теплая кровь. Крылья большой птицы

заходили упругими толчками, словно, ли-

шившись головы, гусь ощутил зов далеких

диких предков и напрягся в инстинктивном

стремлении последнего полета.


- Душа его отлетает,- сказал Никита

нахмурившемуся Андрею Петровичу, и,

зажав птицу между колен, стал отсасывать

из раны кровь.


Внутри гуся всхлипывало и клокотало,

сердце птицы последними отчаянными

толчками прокачивало через себя кровь,-

а Никита, вымарывая губы и подбородок,

вбирал по капле чужую смерть, сплевывая

разбухшие зерна и пух.


Напившись крови, Никита постучался

в крайнюю избу и продал птицу хозяйке за

три рубля.

- Смотри, еще теплый,- сказал дово-

льный сделкой. - А сала сколь! Ты его

в горячую воду сунь - пух с него разом

сойдет...


На вокзале они съели по большой

сладкой булке, запивая кипятком из луже-

ного чана.

- Наш смысл жизни в пути,- сказал

Никита, сытно отрыгивая,- как только

остановимся, так и маята пошла.

Он захотел прочесть молитву, но переду-

мал. На сердце становилось все спокойнее

и легче от предчувствия дальней дороги.

- Как приедем в Азию, я тебе, Павел,

мечеть покажу. Они в ней молятся. А как

станет нас миллион, откроем мы свое

братство и храм построим.

- Водку что ли в ем пить будете? -

съехидничал Андрей Петрович,

- С Богом беседовать,- Никита засо-

пел, недовольный стариковским вопросом

и по привычке полез в мусорницу за

окурком.


Город лихорадило. На юге района по-

прежнему свирепствовала пурга, великие

снега перекрыли дороги и задержали в пути

много транспорта. Всю ночь в направлении

вьюжной степи шли наспех снаряженные

колонны тягачей, к утру прибуксировали

партию заиндевелых машин, с обморо-

женными шоферами; в полдень привели

автобус с мертвыми пассажирами. Горожа-

не хлынули на площадь.


Никите в многочисленных жертвах пурги

увиделась воля божья. Проталкиваясь че-

рез людские толпы и наблюдая плач

родственников погибших, он вдруг решил,

что для такого количества мертвых слиш-

ком мало слез.

- У Господа свои резоны,- сказал он

Андрею Петровичу, но так, чтобы горожане

его услышали. - Бывает, что соберет

в одном месте зловредных и разом уничто-

жит.

- Это и детей-то? - спокойно спросил

старик. Ему много раз доводилось наблю-

дать смерть, и она обветрила его сердце

суровой своей действительностью.

Никита замедлил шаг и, поглядев по

сторонам, почти шепотом сказал:

- Одному Господу известно, что из этих

детей выросло б. Смерть зла, но резоны

в ней есть. При отдельных катаклизмах

люди всяко себя вести могут. Тут, отец, -

философия.


В центре площади, у обшарпанного

памятника борцам за Советскую власть,

стоял старенький, с замороженными стек-

лами "пазик". Через раскрытые двери двое

рабочих выносили скрюченные тела пасса-

жиров и укладывали их рядком на снегу.

Обезумевшие женщины, тихо подвывая,

накрывали заскорузлые трупы близких

горячими своими телами, целовали мертвые

руки и падали рядом, не желая идти.

Сморщенная от старости лет старуха,

лишившаяся разом дочери и внучки, сошла

с ума и ела пригоршнями грязный снег,

которым обтирала лица мертвецов.


- Боровы! Боровы! - вырвавшись из

толпы, закричал серый от злобы старик. -

Когда еще посылать трактора надо было!

Все думали! - Он сорвал с головы шапку,

захлебнулся невысказанной болью и,

опустившись на колени, молча заплакал.


Толпа зарокотала и смолкла. К автобусу

подошли представительные люди.

- Пострадавшим семьям - безвоз-

мездная помощь.- сказал один. И, сделав

лицо скорбным, добавил. - Похороны -

на народные деньги.


Представительные люди потоптались не-

много у автобуса, заглянули в салон,

словно надеясь найти там оставшихся

в живых, и ушли, нахлобучивая на ходу

шапки и поднимая воротники.


- Родственникам забрать трупы,- де-

лово распорядился оставшийся после них

человек. - Невостребованные трупы гру-

зите назад, везите на автобазу. - И,

перекрывая хор недовольных голосов, крик-

нул. - Здесь площадь! Негоже тут мертве-

цов класть!


К вечеру площадь опустела. Только

безумная старуха сидела на корточках

вблизи того места, где часом раньше

лежали ее дочь и внучка. Ее пытались

увести, но она уросила в голос, падала

в снег лицом и прятала под себя руки.

- А, да хрен с тобой! - сердито сказал

старухин сосед и, потоптавшись рядом.

ушел домой, размышляя на ходу, что до

утра старуха окочурится.


Никита, помня угрозу слесаря, не повел

старика и Палю в теплотрассу. До позднего

вечера они бродили вдоль двухэтажных

казенных домов и торкались в двери теплых

подвалов: всюду было заперто.

- Народ стал скуп до тепла.- злился

Никита. - Какого черта замки навешива-

ют, жалко, что странники заночуют?

Андрей Петрович хмурился и говорил

равнодушным от усталости голосом:

- В подвалах нынче добро хранят, вот

и остерегаются, что уволокут.

- Господнего добра, что дерьма - не

перетаскать.


Паля засыпал на ходу. Мороз крепчал,

вдобавок ко всему стал задувать ветер,

и снежная пыль, заполнившая собой воз-

дух, колко леденила лицо. Городок пустел

на глазах. Городок растащил дневные

горести и заботы по избам и теперь за

множеством толстых стен хмурые люди

в одиночку переживали житейские свои

беды, выпавшие на их долю за минувший

день. Странная вещь - город. Он пред-

ставлял из себя нечто усредненное от

характеров населяющих его жителей и вы-

казывал лицо по ночам. Днем он будто

погружался в созерцание собственного

организма. Обитатели его заполняли собой

многочисленные улочки и дворы,- они

жили, скорбели, радовались, создавая та-

ким образом настроение все вбирающей

в себя души города. А сумерки рассуют всех

по конурам, и город вылупится в темень

желтыми глазницами окон и будет долго

так скорбеть, печалиться или торжество-

вать нутром сложно-великого организма.

покуда не погрузится далеко за полночь

в бредовую, как бытие, дремоту.


Паля бродил за старшими товарищами

по скрипящим студеным улицам и едва не

засыпал на ходу. Городские огни расплыва-

лись в глазах в горизонтальные голубые

и желтые лаковые мазки, то вставали

вертикально пучками лучей, то секлись на

лучины четырьмя концами креста. Как

обычно, сонливость забивала в чреве жела-

ние пищи, но когда после долгих блужда-

ний по морозу они оказались в тепле, сквозь

сразившую его полуобморочную дрему

Паля почувствовал на языке ненасыщаю-

щий вкус теплого хлеба.


- Павел! - тряхнул его за плечо Ники-

та. - Съешь булку, да потом и засыпай,

А то завтра не встанешь.


Паля вяло стянул с плеч телогрейку и,

отбрыкиваясь от тяжелых пимов, вытя-

нулся на засаленном лежаке. Он так

и заснул с булкой в руке. Хлебный мякиш

долго размокал в полуоткрытом его рту,

пока, давясь и кашляя, Паля не заглотил

его весь, машинально дожевывая сытную

слюну.


- Утомился, болезный,- горько сказал

Андрей Петрович и накрыл Палю вытертым

своим кожухом. - Куда плодят таких на

вечные муки? И все по пьянке...


В подвале было тесно и душно. От

множества толстых и тонких труб пыхало

жаром томительного благоденствия. Круп-

ный старик, дежурный по бойлерной,

приволок с улицы досчатый щит.

- На нем и лягете, - сказал, пристраи-

вая щит в углу. - Мягонько, как на

перине... Мне старуха навзбивает пуху,

а я на нем, как на буграх. Люблю на

жестком спать. Семь лет на нарах корчил-

ся. А теперь и сны добрые, когда смерть под

боками.

- Сидел что ли? - насторожился Ники-

та.

- С сорок восьмого по пятьдесят пятый.

- Уж не по политической? - Никита

с интересом оглядел ладную фигуру стари-

ка и усомнился. - Семь лет. Да ведь

хреново ж вам там было. А как сберег себя!

Или в хозбанде сшивался?

- Все семь - на лесозаготовках,- ста-

рик посмотрел на Никиту пристальным

взглядом и сразу определил в нем бывало-

го. - Сохранился! Одна видимость. С тех

пор нутром гнию. До сих пор сгнить не могу.

- За что ж такие муки? - спросил из

угла Андрей Петрович. - Или в войну

согрешил?

- Про мой грех у коммунистов спроси-

те! - обиделся на слова Андрея Петровича

старик. - В войну я до командира взвода

дошел! Весь фронт в полковой разведке.

Полета раз за линию фронта ходил.

- А коммунисты чего ж?

- Антикоммунизм во мне усмотрели,-

старик бросил чайник на плитку, опустился

на корточки, прикурил от спирали. - Я на

войне двенадцать наград заслужил, в тыл,

как сука, от фронта не бегал, а вот права

говорить, что думаю, не заработал.


Андрей Петрович мысленно посочувство-

вал бывшему фронтовику, и тут же в нем

непроизвольно включился потайной меха-

низм, вырабатывающий стыдливое неприя-

тие. Он боялся злопамятных людей и всегда

думал, что чем больше человек терпел мук,

порожденных несправедливостью, тем до-

брее должна быть у него душа.


О бериевских лагерях он знал, слышал,

что много хороших людей погубили ни за

что, ни про что. Все списывали на Берию,

которому Сталин, якобы, доверял настоль-

ко, что, не читая, подписывал все его указы.

Говорили еще и о провокациях, и то, что

Берия чей-то там шпион.


Старик распалился не на шутку и бе-

зоглядно ругал власть. Андрей Петрович

хотел поспорить, но побоялся своего бес-

правного положения. Поохав в уголочке

и не присоединившись к беседе, он пошел

к выходу.

- Куда, Петрович? - окликнул его Ни-

кита,

- На двор. Где тут у вас?

- Уборная за сараями,- ласково ска-

зал хозяин. - Ступай прямо по тропе.


Мороз крепчал, подзадориваемый вет-

ром. Небо поочистилось, и до самого

горизонта, во все стороны, стыло мерцали

холодные звезды. При полной луне далеко

просматривались крыши сбегающего в при-

речную низину города. Борясь со стужей,

усиленно дымили трубы; редкие прохожие

нарушали тишину вечера скрипом спешных

шагов.


Андрей Петрович дошел до дровяных

сараев, помочился на угол и долго смотрел

на далекие огни, предаваясь свободному

течению мыслей. Он стоял так до тех пор,

пока не почувствовал, как усталое его тело,

настроенное на отдых в тепле, медленно

коченеет, брошенное на мороз. Старик

потер руки колким снегом, сунул ладони

под мышки и не спеша побрел назад.


Какие муки могут сравниться с муками,

порожденными сознанием собственного

молчания, когда рядом добрые люди?


Может быть, поэтому Андрей Петрович не

любил обиды на стародавние времена. Все

меняется, и все к лучшему. Даже если

каждый новый день несет в себе дополни-

тельные трудности. Андрей Петрович часто

задумывался над этой истиной и пришел

к выводу, что человечество, в конце концов,

заслуживает именно то, что оно получает.

И если правда, что где-то не за горами тот

страшный конец света, то, видимо, это

и будет приговор божий неверным: за

смерти людские, за стыд стариков, за

гибель детей и слезы матерей,- все, все

разом - не умели жить по законам челове-

ческой морали, получайте, собаки! И,

может, прав Никита, говоря о детях, как

о возможных в будущем злодеях? Ведь

и Гитлер, до того, как стать палачом, был

обыкновенным ребенком. Или необыкно-

венным? Где она, та грань, переступив

которую человек теряет в себе все человече-

ское? Доступна ли эта грань благотворному

влиянию простого смертного?


Когда Андрей Петрович работал в лес-

промхозе - знал двух Федоров, умерших

по странной случайности в один год. Пер-

вый был совершенно забит жизнью, часто

болел и умер, не дожив до пенсии, от тубер-

кулеза. Второй имел крепкое здоровье, а

погиб случайно, провалившись весною под

лед. Выпив лишку, он бродил, покачиваясь.

по улицам и грозился всем возвратом ста-

рых времен. В былые времена он служил

в органах, и после смерти у него в квартире

обнаружили полкилограмма золотых зубов.


А тот, первый, долгое время мыкался по

лагерям. Больше всего на свете он боялся

холода и этого, второго. Видимо, верил, что

могут вернуться прежние времена и его

снова упрячут за "колючку".


Андрей Петрович тогда с облегчением

принял смерть обоих. Он не хотел себе

признаться, и все же понимал, что боится

как одного, так и другого. Это были искры

двух враждебных огней, между которыми.

он, в свое время, долгие годы простоял на

коленях. Выпрямиться в то время значило

сделать выбор и - либо убивать, либо быть

самому убитым. Андрей Петрович гнал от

себя безрадостные мысли, успокаивал бо-

лезную душу собственным невежеством. Но

чувство прежней униженности в подлень-

ком молчании не покидало его больше ни на

день. Оставалось каяться. Но и каяться он

не мог. Грехи миллионов не замолить

в одиночку,


Когда Андрей Петрович вернулся в бой-

лерную, Никита с хозяином пили чай. Они

о чем-то страстно говорили, при этом

Никита называл собеседника запросто -

Васильевичем, и потакал всякому его

слову.

- Садись, отец, с нами,- позвал он

Андрея Петровича.- Ночь долгая, чай

горячий.

Васильич передал Андрею Петровичу

мятую свою кружку и продолжил пре-

рванный разговор:

- Встречает меня после на улице и гово-

рит: ты, Николай, реабилитирован, подавай

заявление на восстановление в партии.

Веришь-нет, слезы брызнули. Ах ты сука,-

говорю. - Всех добрых партийцев вы в ла-

герях сгноили и теперь вы банда пузанов.

Неужто, говорю, я в банду к вам пойду?

Ты, говорит, ума не набрался. Жаль, что

тебя там не сгноили... Ну не сука ли?


Ночью зазвонил телефон. Непривычно

было Андрею Петровичу услышать зуммер

в душной бойлерной. Старик Васильич снял

трубку, прогудел недовольное "нормально"

и долго потом при свете тусклой лампочки

шелестел газетами.

В волнении у него прихватило сердце, он

растирал грудь широкой своей ладонью и,

не переставая, курил.


"Как же он живет-то так?-думал

маявшийся без сна Андрей Петрович.-

Столь злости в нем, что и ничего доброго

вспомнить не может".


Забормотал во сне счастливый своим

непостижением сурового бытия Паля. На-

молчавшись за день, он выговаривал теперь

невнятно накопившиеся в душе слова.


Никита поднял голову и поглядел на

Андрея Петровича заспанными глазами.

- Сон в руку,- хрипло сказал.- По-

теплеет однако.- И, засыпая, добавил.-

Спи, отец, завтра тронемся. А то тут

чокнуться можно.


Андрей Петрович окончательно лишился

сна. Сначала заныла раненая нога, потом

нудная ломящая истома передалась в по-

ясницу. Постанывая, он выбрался из угла

и, с отвращением думая о смерти, нава-

лился спиной на горячие трубы.

- Ломит? - участливо спросил Ва-

сильич, подняв от газеты глаза.

- Ранение.


Васильич понятливо покачал головой:

- Меня тоже иной раз корчит. Так

хватит - сил нет! Ну, думаю, кончаюсь.

Скипидаром не трешь?

- Где его взять-то?

- И не бери. Дерьма такого. Нас только

могила и вылечит.

- Помирать что ли собрался?

- Да зажился уж. Царствие Божие

обещали - так не дали. А смотреть, как

Россию поганят, не могу больше. Где он,

Петрович, коммунизм-то? Неужто брехали

в свое время? - Васильич задумался над

вечным своим вопросом и продолжил нача-

тую мысль: - Я вот много тут думаю,

времени хватает. Нас болванили всю

жизнь, а мы молчим. Что сулили - не дали.

Горбатили, горбатили, войну прошли - все

даром. Детей наших дурачили, внуков

теперь. Да сколько ж это продолжаться

будет? Почему ж мы-то молчим?! Вот,

гляди! - Он потряс перед Андреем Петро-

вичем ворохом газет. - Новые призывы.

Как поют! А все старое. Слышал! И не

такое слыхали! И молчим. Ведь брешут, не

будет облегчения, пока на горбу нашем

всякое сучье миллионы себе заколачивает!

Не будет! Хрущев скот отымал, Брежнев

деревню погробил! Чего теперь ждать?

- Может теперь полегчает? - Андрей

Петрович потерся о трубы, испытывая под-

кожный зуд. - От правителя тоже много

зависит. Вон, Сталин, как ни верти, а с го-

ловой мужик был. И войну выиграл,

и порядок был. Это потом куролесить стали.

При нем-то все было.


Васильич, тяжело дыша, навалился

грудью на стол:

- Не говори при мне этого имени,

Петрович, не говори! Я б его, суку,

собственными руками удавил! Войну он

выиграл? Да он людей на пушки кидал! Не

видел я его что-то на передовой. Никто не

видел! Зато видел я, как по лагерям люди

землю жрали! Как дети с голоду пухли, без

писка! - Старик снова положил руку на

грудь и побледнел, дыша в половину

легких.


- Куда психуешь-то,- укорил его Ан-

дрей Петрович. - Сердце же плохое.

Васильич показал два пальца:

- Два инфаркта,- сказал едва слыш-

но. - И все из-за их.

- И плюнул бы. Чего здоровье гробишь.

Андрей Петрович, боясь продолжения

разговора, вернулся в угол. Прилег рядом

со спящим Никитой, почувствовал жар его

тела.

- Тебе и газеты не нужно читать,-

сказали из угла. - На старости лет самое

время о смерти подумать. А коли о смерти

думать, так и доброе вспоминать надо. Чтоб

легче было. Да если всю грязь из памяти

выволакивать, то и получится, что напрасно

жизнь прожили. Смотри на меня, иду себе

на землю дедов, а как дойду, так и помру

там в радости, что дошел. А коли Бог

смилостивится, то, глядишь, и поживу еще.

Плохо ли, коли цель в жизни есть? А ты

жжешь себя и жжешь. Сожжешь ведь.


- У меня давно вместо сердца пепел,-

сказал, отдышавшись, Васильич. - Я мо-

жет одной злобой и жив еще. Все-таки

хочется поглядеть, как под нож этих

боровов пустят.

- Ты думаешь пустят?

- А вдруг? Иной раз думаю: заварись

какая-нибудь карусель, возьму ружье,

пойду всякую мразь кромсать. Чтоб потом

помирать спокойно можно было. Я ведь

одной этой надеждой и живу. - Васильич

задумался на мгновенье, продолжил: - Вы

парня за собой слабоумного таскаете,

а с вами ли ему место? Ему ли куски хлеба

по помойкам выискивать? А ведь какая-то

падла на миллионах спит. И нет ему дела до

таких вот, притукнутых. Бросьте его сейчас,

что с ним станет? Замерзнет. На одном

милосердии и живет. А почему так? Да

потому что терпения в нас больше, чем

уважения к себе! Ни себя, ни детей не

жалеем. Вот и мыкаемся теперь, слюнтяи!..


Заполночь Андрей Петрович забылся.

Сон был стремительный и тревожный.

Проснувшись утром, он долго вспоминал

его, не вспомнил и окончательно расстро-

ился, досадуя на память.


Никита вышел из сна в хорошем настрое-

нии.

- Хозяин, чай пить будем? - сказал

так, будто давно тут жил. - Я во сне песню

придумал, пел, пел, а как проснулся, то

вспомнил: эту песню до меня сочинили.


Из него перло веселье беззаботного

человека. Устав быть пророком, он вдруг

ощутил в себе желание побыть хоть на час

свободным от придуманных им проповедей

человеком.

- Так мы у тебя и нынче заночуем? -

спросил, плескаясь под рукомойником. -

Вдруг не уедем.

Васильич, разливая чай, виновато засо-

пел:

- Хохол нынче дежурит. Вредный чело-

век. Не пустит.

- Ну, раз хохол, тогда ладно,- вздох-

нул Никита.

- Нет, мужики, ей богу! Я бы вас к себе

позвал, да старуха еле дышит. Она тол-

котни не терпит. Понять можно.

- Старуха - святое дело. Ждала тебя,

с лагеря-то?

- Семь годков.

- А меня вот никто не ждал. - Никита

отхлебнул из кружки горячего чаю и горько

усмехнулся: - Там меня не ждали, и от-

туда не ждали. А где нас ждут, а, Васильич?

- Не трепись! - сердито сказал Андрей

Петрович. - Не видишь: человек ночь не-

спамши. - Он помог Пале обуться, нахло-

бучил на него фуфайку. - Мороз не унял-

ся, - тихо молвил, выглянув в подслепова-

тое оконце, - набрехал тебе сон.


VIII


И снова с утра беготня по опосты-

левшему городку.


На вокзале Никита изучил расписание

поездов. Казалось, все дороги ведут в

Азию, и только путь уперся в тупик.

Движение поездов наладилось. Через

Сарабель потянулись пассажирские соста-

вы, за серыми окнами мягких вагонов

мелькали белые занавески, скучные лица

пассажиров, а в вагонах-ресторанах колыха-

лись на столах бутылки с лимонадом.

То была жизнь, в меру правильная

и скучная, оставленная им без продолже-

ния. Он помнил ее полусвободные ощуще-

ния и те углы, что с раннего детства

обступают человека жесткостью своих

правил. О них приходилось ежедневно

биться, расшибать лоб, калечить душу.

Никита смотрел на проносящиеся поезда

и думал, что там, за стенами этих рессор-

ных теплых коробок, в убогой затхлости

многочисленных купе, убегает от его вос-

приятия порочный мир, изъязвленный рав-

нодушием и обреченностью. Люди перебра-

сывают усталые свои тела с одного конца

земли на другой, они еще надеются найти

землю обетованную, бегут от горестей

и невзгод, но та проказа, что заполнила

собой все промежутки времени, настигает

их всюду, и если можно уйти от клочка

земли, то от времени не уйдешь.


У воркующего чана с кипятком Никита

пересчитал имеющиеся в наличии деньги

и подумал, что если взять три билета

в общий вагон до ближайшей станции, то

можно, спрятавшись на багажных полках,

добраться до самого Ташкента. А там хоть

в Фергану, хоть куда.

- По Азии можно и пешком гулять,-

сказал он Андрею Петровичу. - По теплу

что не бродить. Фрукты.


У кассового оконца толпился народ.

Ехать надо было всем, а билетов не хвата-

ло. От узлов и чемоданов рябило в глазах.

- Счастливые и несчастные,- сказал

Никита, оглядывая людскую массу и чужое

добро. - Они могут ехать в тепле, но не

могут ехать куда душа пожелает. Привя-

заны к своим избам, и хоть ты тресни.

- Делать нечего, вот и мотаются,-

недовольно пробурчал Андрей Петро-

вич. - Куда такой оравой?!

- Всем надо. А мы с шиком поедем. Для

нас особый вагон подадут. - Никита по-

смотрел с надеждой в глаза Андрея

Петровича и спросил ласково.- А ты как,

Петрович, не надумал с нами?

- В Азию-то?

- А хоть и в Азию.

- Мне в Тацинское надо.

- Ну так через Азию и махнешь. Если

захочешь. А в такую стужу куда тебе через

Сибирь переться. Окочуришься.

Старик поглядел с тоской на заиндевелые

окна вокзала и сказал задумчиво:

- Через Сибирь студено. Да и ноги уж

не носят.

- Вот и мотай с нами! - обрадовался

Никита. - Там южная дорога, по ней

и махнешь весной на свой Дон. Зимой-то

там все одно загниешь.


При упоминании Дона глаза Андрея

Петровича налились тоскливой теплотой.

Он подобрел, разгладился лицом, погрел

о чан руки и напряженно задумался

о возможной смене маршрута. Ему уже не

хотелось оставаться в одиночестве, в юрод-

ствующем Никите он видел всего лишь

незлобивого баламута, и подумал, что

сообща легче достигнуть поставленной

перед собой цели.


- Втроем, конечно, легче,- сказал он

после некоторого раздумья. - Только как

бы мне в этой Азии не застрять. Вдруг

захвораю.

- Ну, здесь ты скорей захвораешь.

А там же... природа. Да ты на одних

ананасах враз помолодеешь...


Отдельные вагоны подавали на дальних

путях; туда Никита и привел свою братию.

Но там скопилось такое количество ваго-

нов, которым не было видно ни начала, ни

конца, что нельзя было определить, какой

из составов пойдет в сторону Азии, а какой

готовят к расформировке. Все вокруг ляз-

гало и передвигалось.


Никита заглядывал под вагоны, трогал

руками концевики и наметанным взглядом

пытался определить предназначение каж-

дого поезда.


- Следите за железнодорожниками,-

сказал задумчиво. - Который обрабаты-

пают, тот и пойдет. Только вот куда? Найти

б такой, чтобы до самой Азии.


Станция была до предела забита ваго-

нами. Стройная, грязная масса железа

и дерева заполняла собой все имеющиеся

в наличии пути. Народное добро казалось

до того заброшенным и беспризорным, что,

думалось, пусти это все в оборот и милли-

оны людей получили бы по дополнитель-

ному куску.


Никита мысленно переводил простаиваю-

щее добро на деньги. Получалось много.

Выходило столько, что можно было выстро-

ить на эту сумму не один храм, и водить

туда людей, дабы их души очищались от

порочных наслоений времени.


В заброшенном вагоне, где по углам

высились наросты застывшего кала, он

оставил дожидаться Палю и Андрея Петро-

вича, а сам, движимый страстью быстрей-

шей дороги, стал пробираться под состава-

ми.


- Мильтоны кругом ходят.- сказал,

вернувшись. - Вохровцы с наганами. Как

бы на нас охоту не устроили. Ну, отец,

решай окончательно. Если остаешься -

смотри. Загремишь вместо Дона на Бирю-

су, за бичовку. А мы двинем. Тут рядом

локомотив подогнали...


До промежуточной станции Юрта ехали

почти без остановок. Вагоны лязгали и мо-

тались на поворотах, в большую щель

в двери наметало снежную пудру. От

холода и неудобства не хотелось разговари-

вать.


Андрей Петрович, забившись в угол,

напряженно думал о суровой сущности

дороги и той бесконечно тяжелой миссии,

которую она в себе несет. Дорога - это не

сглаженная полоса земли, бегущая за

горизонт. Дорога живет в каждом: зовет,

манит, требует ступить на нее, и кто-то

подавляет в себе зов в зачатке, а кто-то

пускается в дальние странствия. И люди

идут друг за другом, лицом в затылок,

топчат травы, затирают растительную

жизнь в порошок и дышат этим порошком,

травящим их души жаждой новых стран-

ствий. Избороздили Россию миллионы

дорог, и миллионы страждущих снимаются

с места - кто от нужды, кто от скуки, кто

в вечно благих целях - и отправляются

странствовать по свету. И каждый несет

в себе свою дорогу, лелеет ее, как мечту, как

надежду, как женщину, способную выно-

сить и родить крепкое дитя.


Андрей Петрович знал: человек, ли-

шенный всего, не перестает быть человеком.

покуда в нем жива способность дороги.

Дорога снимет с него душевную усталость,

как пушенная лекарем кровь, она омолодит

его сознание, вернет к жизни, наполнит

новым содержательным смыслом.


Поезд стремительно летел вперед, проби-

вая упругий воздух. Грохотали на стыках

рельс вагоны, за дощатыми стенами пока-

чивалось и уплывало выбеленное снегами

пространство. Колебания воздуха в вагоне

усиливали стужу. Она донимала, обхваты-

вала замеревшие в неподвижности тела,

Паля дремал, навалившись на стену пле.-

чом. Во сне с него сползла шапка, побелело

от сквозного ветра ухо, из приоткрытого

рта на сморщенную фуфайку протянулась

тягучая слюна.


- Ох-ох!-глубоко вздохнул Андрей

Петрович, чувствуя, как немеют от холода

ноги.

Никита выбрался из угла и забегал по

вагону, грея себя гимнастическими упраж-

нениями.

- Поднимайся, Петрович, торкай Пав-

ла, а то околеем!


Поезд мчался мимо голых равнин. Вдоль

заметенных оврагов, рассекавших поля

глубокими шрамами, корчились на ветру

чахлые деревца. Они тоже пугались стужи

и застыли, как бы в удивлении, захва-

ченные зимой врасплох.


Казалось, зима свирепствовала здесь

с особой силой, задавшись целью уничто-

жить все живое, И торопилась теперь,

чувствуя приближение весны, и насылала

на эти поля трескучие морозы и лютые

ветра.


Андрей Петрович пошевелил затекшими

ногами и, покряхтывая от напряжения,

попробовал подняться.

- Павел! - затряс за плечо Палю. -

Павел, слышь, подымайся. Гляди, побелел.

Окоченеешь.

Подняв Палю. Андрей Петрович про-

шелся по вагону, размахивая руками

и чувствуя, как тепло медленно возвращает

его к жизни, засмеялся:

- Три, Павел, ухо! Гляди, отвалится!


В Юрте их ждали новые сложности.

В маленьком - на одну комнату - во-

кзальчике, холодном и гулком, не было

никаких для проживания удобств. Бродил

по перрону скучный милиционер, гонял по

утоптанному снегу бумажный мусор ветер.


Поселок сплошь состоял из одноэтажных

домов, в одинокой котельной дежурили

хмурые кочегары, а в колодце теплотрассы

было до того жарко, что для проживания он

не годился.


- Придется двигать дальше, без за-

держки, - мрачно сказал Никита. - Не

околеть бы только в дороге без обогреву.


Греясь в привокзальной столовой, они

попили горячего чаю. Никита купил в до-

рогу списанных по причине порчи пирожков

и задумался: как им быть дальше.


- Погано живут, - сказал Андрей Пет-

рович, задумчиво глядя в окно.

- Люди везде одинаково живут, - ма-

шинально ответил Никита.

Паля завозился на стуле и засмеялся.

Его рассмешил сытый кот, валяющий по

полу мертвую мышь.


- Что, Павел, весело? - ожил Андрей

Петрович. - Вот счастливый человек.

А давай, Павел, мы тебя женим. На

поварихе. Останешься, будешь при кухне

жить. Бабы тут гладкие.

Чувствуя ласку, Паля затомился рву-

щейся наружу радостью души.

- Куда ему повариху,- мрачно сказал

Никита.- одна наградила уже. Тоже пова-

риха.

- Смотреть надо было,- укорил Ан-

дрей Петрович. - Живой человек тебе

доверился.

К Никите снова вернулось угасшее было

чувство вины.

- Ничего,- пробормотал он уверен-

но,- приедем в Азию, я его там в больницу

пристрою. На излечение. А потом и женить

можно, на узбечке... Хочешь. Павел, узбеч-

ку?

Паля вздохнул от неспособности полно

постичь жизнь. Веселье его пропало. Ста-

рик посмотрел на него печально и отвер-

нулся к окну.

В столовую двое рабочих вкатили бочку

с пивом. Тут же, следом, ввалилась толпа

мужиков, больше - в спецовках, - кто с

банкой, кто с бидоном, - и заколготились,

сгрудившись в углу.


Из окошка раздаточной наполовину

вывалилась распаренная жаром кухни

женщина.

- А ну, выметайтесь отсюда!- сурово

закричала. - Смолите табачищем! До

обеда торговать не буду!

Толпа загудела, заколыхалась, но оста-

лась на месте.

- Выметайтесь, сказала! А то вообще

сегодня литра не продам!

Никита поднялся из-за стола.

- Идти надо,- сказал без всякого

воодушевления, - днем не уедем - ночью

тяжко придется.


Два дня дорога расхлобучивала перед

ними бесконечные свои просторы, два дня

гудели в нетерпении поезда, стремясь

вырваться из студеного плена. Большие

и маленькие станции, одинаково прогор-

клые от мазута и солярки, вбирали их как

путников по третьему разряду. На мало-

людных по случаю зимы вокзалах ворко-

вали под крышами голодные голуби. Без-

домные собаки бегали по перрону и выкусы-

вали втоптанные в снег пищевые отходы.


С движением поезда прекращалось дви-

жение времени. Жизнь отходила в прошлое,

она требовала детального переосмысления,

и Андрей Петрович все чаще обращался

к ней в горьких своих думах. Время

диктовало свои законы. Будущее подчиня-

мнию прошлого. Андрей Петрович много

думал о покинутой родине, он знал: там

сейчас навалило богато снегу, через речку,

по льду, возят лес, а по ночам докрасна

раскаляют печки, оберегая беззащитные

свои тела от стужи.


Бесконечные равнины сменились голыми

сопками. Дорога, как раненая лисица,

запетляла, огибая пологие склоны холмов.

Над густыми лесонасаждениями хорово-

дили, греясь в полете, ослабленные зимой

вороны.


Тепловоз подолгу гудел на стремительно

крутых заворотах. Вагоны кренились и

взлетали, и вместе с вагонами сладостно--

боязливо взлетало сердце.

"Куда еду?" - горько думал Андрей

Петрович, опустошенный долгим бездей-

ствием. - "Дело ли перед смертью сни-

маться с места". Внезапно он пожалел, что

поскупился в свое время на билет, и отпра-

вился к Дону пешком. Тогда ему хотелось

поглядеть заодно, как живут на длительном

пространстве России разные народы. Те-

перь он был под завязку наполнен устало-

стью и наблюдениями. Ему хотелось одно-

го: быстрейшего покоя. И чтоб рядом

шумела ковылью жаркая степь, катил

медлительные свои воды седой Дон, и душа,

уставшая от потрясения, обрела, наконец,

вечный покой.


- Не додумались, - заворочавшись в

углу, сказал простуженным голосом Ники-

та. - Надо было набрать на станции дров.

и жечь помаленьку.

- Так и вагон запалить недолго, -

возразил Андрей Петрович.

- А мы бы аккуратненько. А то еще

кирпичики подложить.

- Остановиться надо, - подумав, ска-

зал Андрей Петрович. - Будет городок

какой, остановиться надо. Отойти немного.

А то угробим и себя, и Павла. Будет тогда

Азия.

Никита давно уже думал, что пора

передохнуть, и сразу согласился:

- Едем до первой крупной,- и, помятуя

о Юрте, добавил. - В деревнях нынче

ловить нечего.


X


Первый крупный был городок Балан-

динск. На привокзальной площади стояла

гранитная стела с вмурованной в нее

щербатой надписью: "Город Баландинск.

Основан как крепость в 1720 году". Совсем

рядом добропорядочные баландяне устро-

или общественную уборную, заледенелую

со всех сторон мочой.


Никита прошелся по пустующим залам

вокзала, потолкался у привокзального бу-

фета и решил за всех:

- Сытно живут. Остаемся.

Городок Баландинск вмещал в себя

пятьдесят тысяч народу. Имел пятиэтаж-

ные дома, автобусные остановки и гастро-

номы. На городском рынке бойкие чалдонки

торговали овощами из собственного огоро-

да. Во все стороны за Баландинском

простирались черноземы. Земля тут плодо-

родила щедро, и люди, не знавшие перебоев

с продуктами, были добрыми и доверчивы-

ми.


Пробираясь ночью в цвиркающий свер-

чками подвал. Никита с удовольствием

наблюдал отходящий ко сну город.


На сам город Никита глядел глазами

незаинтересованного человека. Много раз-

ных городов встречались ему за годы

странствий. Некоторые надолго задержива-

лись в памяти, другие он забывал сразу,

едва выбравшись за кордон. Баландинск

понравился ему медлительным своим укла-

дом. Нравилась простота, с какой жили

горожане, и то, что к единственному на яру

храму ведет широкая, вытоптанная в снегу,

дорога.


Первые две ночи они отогревали заледе-

невшие в пути души долгими снами. По

утрам выходили в город и наблюдали

жизнь горожан. Через город проходила

сквозная дорога. Тупорылые мазы, отхар-

кивая сизый дым, везли из соседней

области на стройки народного хозяйства

выдержанную древесину. Никита мысленно

сравнивал деревья с полезными обществу

людьми. Полезными при жизни. Он пред-

ставлял, как их срезают пилами, обрубают

руки-ветви, сдирают кожу-кору и про-

пускают через пилораму. Деревья умирают

молча. Невысказанная боль клейкой смо-

лой вытекает из них по капле. Деревья тоже

умеют плакать. Они до смерти спели свою

прощальную песню. Песни леса он слышал

с детства. Но в тех песнях звучала

жизнеутверждающая мелодия природы.

А перед вырубкой лес поет иначе.


Однажды Андрей Петрович привел в под-

вал молодую полоумную женщину. Бро-

дяжка, с красотой, истертой о жизнь,

бродила по дорогам России и искала

умершего сына.


- Фая,- сказал Андрей Петрович, за-

ведя женщину в подвал.- покажи им

карточку, может, они видели.


Женщина с доверительной готовностью

достала из лохмотьев мятую фотографию

и передала Никите.


- Тронутая,- тихо пояснил Андрей

Петрович. - Я ее на рынке подобрал.

Ходит по людям и у всех спрашивает.


На снимке, в маленьком гробике, убран-

ном кружевами, лежал двух-трехлетний

мальчик. Вокруг теснились скорбящие лю-

ди, среди которых Никита с трудом опознал

мать мальчика.

- Когда он помер? - спросил он у жен-

шины.

- Он не помер. Его украли. Муж уехал

из дома и забрал его с собой.

- Мужик ее бросил,- пояснил Андрей

Петрович. - Видно, она сразу тронулась

Никита сказан, что мальчика с таким

лицом не встречал и вернул карточку

жен шине.


До вечера женщина просидела в углу,

бессознательно грея руки над трубами

водяного отопления. Перед сном Никита

покормил ее морожеными творожками,

а когда стали укладываться ко сну, жен-

щина сняла с себя всю одежду и легла

рядом с ним.

- Ты что, дочка? - сказал Никита. -

Тебе отдыхать надо.

- Ей, видно, здорово от мужиков

доставалось,- догадался Андрей Петро-

вич. - Привыкла, что за просто так ее не

кормят. - Старик поворочался на жесткой

подстилке и предостерег. - Надо смотреть,

чтобы она к Павлу не подлегла. А то тот по

дури своей залезет и заразит бабенку.

- Поздно. - Никита чувствовал ла-

донью у лобка сифилисную сыпь. - Она

уже давно поражена.

Старик горестно помолчал и отвернулся

к стене.


Ночью женщина бредила видениями

сына. "Антоша, Антоша!" - звала она

в темноту и слабо сжимала руку Никиты.

Андрей Петрович, покряхтывая, выби-

рался из угла, лил на ладонь воду

и смачивал лицо женщины.

- Будет тебе, будет, - говорил ласко-

во. - Коли жив, то и отыщется. Никуда он

не денется. Человек не иголка...

- Уйди с этих досок! - сердито выгова-

ривал старик Никите. - Переночуешь с

Павлом. Не видишь, баба не в себе!


Всю ночь по городу блуждал порывистый

ветер. Небо затянула глухая пелена: мороз

шел на убыль. Никита чувствовал плечом

жар Папиного тела и мысленно пытался

постигнуть силу материнской любви. Слово

"мать" вызывало в его памяти всегда одни

и те же видения. Ему виделась мятая

посудина в темном углу барачной комна-

тушки и горка постиранного отжатого

белья на кухонном табурете. Из посудины

зачерпывалось тягучее жидкое мыло, этим

мылом стиралось белье, и стирала его вечно

усталая, пришибленная жизнью и мужем

женщина. Эта женщина и была его ма-

терью.


Никита всегда удивлялся: как бедны его

воспоминания, связанные с матерью. Он

пытался вспомнить ее смеющейся, но, как

ни напрягал затасканную по жизни память.

кроме виноватой улыбки, уворованной у го-

рестей, ничего не вспоминалось. Временами

ему казалось, что мать его, умершая на

сороковом году жизни, никогда не смея-

лась. И если бы не те физические воспоми-

нания ее горячего в материнской любви

тела, когда она прижимала по ночам его,

ребенка, к себе, он, пожалуй, усомнился бы:

имела ли она материальные формы вообще

или была всего лишь той полустертой

улыбкой, горьким запахом распаренного

в воде мыла.


Самка тарантула отдает кровь детены-

шам, а сама погибает. Сука бросается

в горящий сарай и, не в силах вынести

щенят из огня, в предсмертном порыве

материнской любви накрывает их дымя-

щимся своим телом. Крольчиха, лишив-

шись молока, сжирает собственных кроль-

чат, избавляя их от голодной смерти.

Чем же измерить силу инстинкта мате-

ринства?


Женщина перестает быть женщиной как

только под сердцем зарождается - плоть

от плоти - крохотный живчик. Она -

мать.


Жизнь внутри жизни. Все ее помыслы

обращены в себя. Она вынашивает дите под

сердцем, отдает ему большую часть своего

тепла, пропитывает запахом своего чрева

и всей сущности бытия, отсекает часть

своей души, чтобы вдохнуть в это творение

любви способность чувствовать боль...


Под утро женщина успокоилась. Никита

запалил огонек и при моргающем свете

горящей лучины внимательно изучил ее

лицо. Должно быть, женщине снились

счастливые сны: с лица ее спало напряже-

ние, ровное дыхание выказывало уравнове-

шенность в душе.


- Загаси огонь,- заворчал Андрей

Петрович. - Баба только успокоилась, а

он в глаза ей светит. Пусть хоть во сне

отдохнет. Ей и так всю жизнь мыкаться.

- Петрович,- решительно сказал Ни-

кита,- я ее с собой возьму.

Андрей Петрович рассердился:

- Не мели, помело! На что она тебе

сдалась?! Она сына ищет, а ты ее-

в Азию.

- Петрович, - Никита загрустил, не

найдя понимания в старшем,- сына она

все одно не найдет. А мы б ее вылечили там.

Сестрой была бы. Братство откроем - всў

при добрых людях.

- Тебя не сегодня-завтра в тюрьму

посадят, за лоботрясство, а ты о братстве

талдычишь! - Андрей Петрович завозился

в темноте, сердитый тем, что ему не дают

спать. - Ты на себя погляди, возрастил

дурь в башке, носишься как скаженный по

свету, всў будто мальчик. Куда ты ее сейчас

по морозу потащишь? Она так может

добротой людской поживет еще, а ты -

в Азию! Ее в больницу завтра надо сдать.

всў при столе будет.

Никита обреченно загасил лучину и лег

рядом с Палей.

- В больницу ее нельзя,- сказал не-

много погодя обиженным голосом. - Она

там точно от тоски помрет.


Утро пасмурное и безрадостное явилось

как бы продолжением горестных мыслей.

Сознание, что рядом находится человек,

которому несравненно тяжелее, чем тебе,

травило Никиту все сильнее и сильнее. Он

долго хмурился, не зная, с чего начать

разговор. А женщина улыбнулась ему

улыбкой живущего великими надеждами

человека и сразу же засобиралась в путь.

- Куда ты пойдешь? - сказал Никита,

пряча глаза. - Оставайся с нами.

- Мне идти надо. Антоша без меня, ему

скучно.

Женщина подняла на Никиту чистые

свои глаза, и он вдруг подумал, что это его

мать, умершая в той далекой, полузабытой

жизни и воскресшая теперь, чтобы оты-

скать его и сделать счастливым.

- Мы в Азию идем,- сказал Никита,

вдруг разуверясь в том, что говорил,- там

и зимой тепло. Может, твой сын там и ждет

тебя.


Но женщина не захотела идти в Азию.

Видимо, у нее были свои соображения, где

искать сына. И, не сказав напоследок слов

прощания, она ушла.


Весь день Никита безвылазно просидел

в подвале. Он ничего не ел, а только курил

одну за другой папиросы, сжигая табак до

мундштука.

Андрей Петрович увел Палю в город.

В подвале было сумрачно и тихо, и Никита,

болезненно воспринимая тишину обнажен-

ным нервом души, долго не мог придать

внутреннему течению мыслей упорядочен-

ную стройность.


Впервые за долгие годы Никита остро

почувствовал горечь безысходного в своей

непостижимой тоске сиротства. Перестав

уже атрофирован в себе это волшебное

чувство сыновьей привязанности. Теперь

же в нем пробудилась дремавшая по сию

пору невысказанная любовь дитяти, он

тщетно искал ей применения.


"Какая же к дьяволу она сумасшед-

шая! - злясь на себя за слабость слез,

думал Никита. - Это же сама Богородица,

изнасилованная, заморенная, бродит по

свету в поисках отнятого силой младенца".


Никита вспоминал глаза женщины и, не

находя в них ничего земного, хотел, чтобы

это было именно так. Слезы, очищая душу

горько-прекрасной своей сутью, стали ре-

зультатом его душевных волнений. Никита

заглатывал их вместе с табачным дымом,

руки его тряслись, и он все больше и больше

умышленно вгонял себя в религиозный

экстаз.


"Все,- сказал Никита себе,- скорее

в Азию". На сердце стало тепло от

присутствия в нем благородного смысла

жизни. Никита ощутил в себе потребность

проповедовать нравственную чистоту. Вера

в нового Бога затомила душу жаждой

действия.


Когда Андрей Петрович и Паля верну

лись вечером в подвал, Никита спал,

свернувшись калачиком на расползаю-

щихся досках. Во сне его мучили головные

боли, и он постанывал чуть слышно

пугаясь печальных снов.


- Намаялся,- сказал Андрей Петро-

вич равнодушному Пале. - То похохаты-

вал все, теперь вот снова молитвы писать

начнет. - Старик неодобрительно покачал

головой и высыпал на газету богатые

в своем разнообразии продуктовые подая-

ния.


Ночью в гулком подъезде забубнил

множество голосов. В подвал спустились

сердитые люди и, включив фонарь, долго

обшаривали ярким его светом дальние

углы. Высветили спящего Палю, Никиту

перекошенное от страха лицо Андрея Пет-

ровича.

- Вот они,- пророкотал в темноте

недобрый голос. - А ну, подъем! Выходи

по одному!


Паля со сна долго не мог сообразить: что

надо делать. На него как попало нахлобу-

чили расползающуюся по швам фуфайку

сунули в руки шапку и, обшаря карманы,

толкнули к выходу.

- Старик, тебе особое приглашение?! -

закричали на Андрея Петровича. - 0бос-

сался что ли, от страха?

Из-под Андрея Петровича по доска

текли струйки старческой немощи.


На улице их затолкали в автобус.

Рассадили по разным углам и, веле

шоферу ехать, погасили в салоне свет.

- Товарищ старший лейтенант, рапор-

тую,- смеясь, сказал мужчина с красной

повязкой на рукаве.- банда Доминаса

арестована. В перестрелке погиб Лўша

Инженчик.

Другие мужчины, тоже с красными

повязками на рукавах, лениво посмеялись.

- Тогда в Бутырку,- сказал, блеснув

в темноте кокардой, лейтенант. - Допросить

по всей форме искусства сплющивания

почек.


Больше всего Никита боялся, что

отправят в распределитель. За окна-

автобуса мелькали огни не защищенного

стихийного зла города. Люди, улыбающи-

еся днем, попрятались теперь в затхлых

своих мирках. С наступлением сумерек

видна глубина направленных на тебя глаз,

и зло, ободренное собственной безнака-

занностью, обретает в это время особенную

стать.


Скоро успокоился и задремал в теплом

своем углу Паля. Состояние его души

зависело от состояния тела. Он чувствовал

себя почти счастливым, и теплая дорога

навевала теплые сны.

- Ух! - полуобернувшись к Никите,

сказал милиционер сквозь стиснутые зу-

бы. - У меня труба там есть, шлангом

обтянута. Месиво из вас сделаю. Брошу

в Баландинку и скажу: так было. Говну

место в проруби.

После таких слов Никита сильно затоско-

вал.


Андрей Петрович вспомнил правильную

свою жизнь, фронт и то, что он сроду не

делал никому злого. Решив, что вины на

нем нет, он захотел рассказать о своей

жизни сердитому милиционеру. Но тот

отмахнулся.

- Погоди, дедок, приедем в отделение,

там чистосердечно и раскаешься. Я так

думаю: больше трех ударов ты не вы-

держишь, помрешь. Так что гуманнее

признаться.


Андрей Петрович ничего не понял и

растерялся.

- Я человек старый, воевал, - сказал

он тихо и заплакал от бессилия доказать

свою правоту.

В отделении их загнали в одну камеру.

- Давай молодого! - приказал лейте-

нант, снимая в дежурке полушубок. Двое

сержантов увели Палю в отдельный каби-

нет.

- Доскакались,- упавшим голосом

сказал Андрей Петрович. - Говорил, сразу

уезжать надо было. А теперь что, тюрьма?

Никита стянул с головы шапку и,

понурясь, опустился на скамейку.

- Тебе, Петрович, бояться нечего, -

сказал грустно. - Ты свое отработал. А вот

нам, если в распределитель спихнут -

тоска. Это похужейше зоны. Беспредел

страшный. Жизнь не в радость.


Андрей Петрович приблизил глаза к

стене и прочел едва слышно:

- СЛОН... Ишь ты.- сказал удивлен-

но.- слон, пишут. Сидел кто-то.

- Смерть лягавым от ножа, - расшиф-

ровал Никита. - Сумей любить одну наве-

ки... Мне эта грамматика вот где! - Он

провел ребром ладони по кадыку. - Не-

ужто опять сидеть?


Из коридора донесся визгливый плач

Пали.

- Бьют! - привстав со скамьи, испу-

ганно сказал Никита. - Петрович, Павла

бьют. Ты смотри, что суки делают! Он кого

соображает-то!

- Добегался со своей Азией.- уныло

сказал старик. - Будет теперь Азия.


Палю били минут десять, и все это время

он визжал во всю силу обиженного челове-

ка. Потом визг перешел в долгие всхлипы-

вания. По коридору забегали сержанты.

Старший лейтенант, взлохмаченный и

потный, заглянул в камеру.

- Он что у вас, полудурок? - спросил

со злой растерянностью, - Что ж вы, суки,

сразу не сказали!

- Ты! - лейтенант ткнул пальцем в Ни-

киту. - Пошел за мной, быстро!

- Товарищ милиционер, - потянулся к

лейтенанту старик.

- Не товарищ, а ваше благородие!

Старик осекся и отступил вглубь камеры.

Никиту тоже били: Андрей Петрович

слышал приглушенные его стоны. Про-

держали Никиту в кабинете больше часа,

и все это время старик маялся постылой

неопределенностью и одиночеством. За

перегородкой, рядом, пошмыгивал успоко-

ившийся Паля. Андрей Петрович приникал

к прутьям решетки лицом, скашивая до

боли глаза и звал перехваченным от испуга

голосом:

- Павел!

Паля на мгновенье затихал, потом старик

слышал тоскливые его поскуливания, тогда

сердце его начинало недобро щемить, и он

спрашивал, так же, шепотом, без всякой

надежды на ответ:

- Пошто бьют-то?

Паля молчал. Андрей Петрович возвра-

шался к скамейке, но в волнении не

сиделось, и он, уже в который раз,

принимался расхаживать по клетушке.


В отделении было сумрачно и казенно.

Пощелкивала и хрипела в дежурке рация,

на серых стенах, под засиженными мухами

стеклами, висели пожелтевшие за дально-

стью лет документы. И от всей этой

казенщины, от серости стен и хрипа рации

такая тоска наваливалась на сердце, что

хотелось Андрею Петровичу плакать в го-

лос от обиды за собственную беспомощ-

ность.

- Что, старый, клюв повесил? - моло-

денький сержантик, дежурный по отделе-

нию, заглянул в клеть.

Андрей Петрович встрепенулся и мет-

нулся к нему из угла:

- Товарищ сержант, сынок, пошто

забрали-то?

- А это ты у старлея спроси.

Сержант пожалел старика и предложил

сигарету.

- Не курю я, - отмахнулся Андрей

Петрович и, боясь, что милиционер уйдет.

схватил его через решетку за рукав. -

Сынок, вот видит Бог, как на духу, не

виноват!

- Бичовка, дед, тоже нарушение.

- Сынок,- Андрей Петрович всхлип-

нул и пустил слезу. - Вот видит Бог, не

виноват! Отработал я свое. На родину

пробираюсь. Отпусти.

- Не имею права, дед.

Сержант ушел, а Андрей Петрович

почувствовал боль под сердцем. Рядом

с болью исподволь зародилась злость на

Никиту и на себя, за то, что связался с ним.

Старик пожалел, что поддался на уговоры

и поехал в проклятую Азию, а не остался

там, в Сарабели. Когда Никиту втолкнули

в камеру, он сказал ему, потускнев глаза-

ми:

- Вот тебе и Азия. Что положено, то

и заработал. А мне на кой черт терпеть все

это!


Никита долго не мог отдышаться, отхар-

кивал в угол мокроту, растирал грудь.

- Все нутро, падлы, отбили.- сказал

и поднял на старика глаза: - Ты-то чего

испугался! Тебя не тронут. Ты вольный.

А мне дело шьют, кражу из школы.


- Вот и поделом тебе! - зазлорадство-

вал старик. - Сбил всех с панталыку, все

не сиделось на одном месте. - Андрей

Петрович снова заплакал от вселившегося

в него страха, сказал сквозь слезы. -

Поди, докажи им, что не крал! Мне ль

воровством промышлять! За всю жизнь

копейки чужой не взял.


Под утро Андрея Петровича отпустили.

Уставший от бессонной ночи лейтенант

долго при старике изучал его документы,

сверял фотокарточки, разглядывал со всех

сторон пенсионную книжку.

- Фамилия, имя, отчество! - отчека-

нил суровым голосом.

Андрей Петрович, запинаясь от волне-

ния, назвал себя.

Потом он отвечал на другие вопросы,

лейтенант заглядывал в документы и гово-

рил:

- Складно чешешь. А может ты и

вправду Плужников?

Андрей Петрович пугался.

- Ну ладно,- лейтенант вернул ста-

рику документы,- дуй на свой Дон, а в го-

роде чтоб больше тебя не видел. Встречу

еще раз - пеняй на себя. Так просто не

отделаешься.


Андрей Петрович засуетился, радуясь

избавлению, а лейтенант подошел к Никите

и взял его за ухо:

- Надумал? - спросил.

- А что мне думать, - огрызнулся Ни-

кита. -А то я законы не знаю! Мне б до

суда дойти, а там все прокурору скажу,

Неужто можно так с людьми. Вы даже

парня больного не пожалели.


- Колин! - позвал лейтенант. И когда

в камеру вошел дежурный сержант, распо-

рядился. - Выведи старика.


Андрей Петрович убежал за дежурным,

даже не попрощавшись с Никитой. Никита

позавидовал старику. Позавидовал чистоте

его биографии. Оставшись наедине с со-

бственными мыслями, он долго не мог

прийти в себя, потом вспомнил про Палю

и затосковал:

- Опять сидеть,- сказал в голос,-

а с им что же будет? Дурдом?


Ночь доходила в казенном своем спокой-

ствии. Выполз из подвала сверчок, спря-

тался в щель и зацвиркал там. Никита

вспомнил вчерашний день, и он показался

ему таким далеким в беззаботности своих

ощущений, что, подумалось, будто век с тех

пор миновал. Где-то брел одинокий и

напуганный Андрей Петрович. Никита по-

жалел его за старческое одиночество,

пожалел себя за обидный такой конец и,

навалившись на стену плечом, задремал.

Он спал и не слышал, как дважды заглянул

в клетушку сержант. Как привели с улицы

пьяных парней, обыскали их, поставив

лицом к стене, и загнали в соседнюю

с Палей камеру. Потом в "дежурке" снова

воцарилась тишина.


- Спит,- сказал чей-то голос немного

погодя.

И другой ответил ему:

- К разводу Мухтаров подъехать дол-

жен. До развода их надо вышвыривать.


X


В Азии тоже бывают зимы. И тоже

иногда идут снега. Но чаще осадки здесь

в виде дождя; он смачивает землю, она

преет телами разлагающихся трав и то-

мится необузданной страстью будущего

плодородия. В дождливые ночи над горо-

дом стоит пьянящий аромат назревающей

весны. По городу зажигают множество

огней, и спящие дома отражаются в лужах

редкими окнами, светящимися по фасаду.


Пале часто по ночам стал сниться дом.

Прежняя жизнь, прожитая им как бы на

стороне, разворачивалась в закоулках па-

мяти томительными картинками беззабот-

ной поры. Паля тосковал тогда, про-

снувшись, пытался постичь причину рас-

стройства, но мозг его, не способный

к переосмысливанию действительности,

вскоре утомлялся от напряжения, и Паля

снова погружался в сон.


Днями они бродили по городу и с радо-

стью замечали, что жизнь здесь отличается

от той, из которой им довелось выйти.

- Ну, пойдет тогда дело! - весело

говорил Никита. - Осмотримся малость.

разберемся, что к чему, и можно тогда

дальше двигать, вглыбь.

Никите хотелось, чтобы непременно было

море, по улицам разъезжали громыхающие

арбы, и черномазые дети мыли фрукты

в журчащих арыках. Вся суть желанной

Азии умещалась в его представлении в под-

мотренную где-то репродукцию. Там было

все: и кривая азиатская улочка, и дети,

моющие фрукты в арыке, и море, пенящееся

тут же, за глинобитными мазанками.


Во всем городе Никите больше всего

понравился базар. Пестрый, крикливый, он

вмещал в себя такое количество народа,

что казалось: все население Азии съехалось

сюда, чтобы потрогать товар руками.

- Слышь, друг,- спросил Никита у

русского человека, купившего кошелку

картофеля,- что это за образина? Я про

нацию спрашиваю.


За дощатым прилавком стоял чернявый

парень и торговал диковинными овощами.

- А, - сказал русский человек, - турок.

И пошел равнодушно своей дорогой.

- Ишь ты,- сказал Никита,- сколько

всяких наций перевидал, а турков вот не

доводилось. - Он посмотрел на турка так,

словно хотел объясниться ему в любви. -

В Сибири, небось, его не встретишь.

А тут - пожалуйста. Видишь сколько раз-

ных людей сюда съехалось, и все друг

дружку понимают. Ты, Павел, учись у них

постижению опыта.


Паля был равнодушен до принадлежно-

сти к национальностям. Его больше зани-

мали сочные горы алычи, которые он по

незнанию принял за яблоки.

- Яблок хочешь,- сказал Никита. -

Были б деньги, я бы тебе все купил. А так,

смотри только.


В первый день Никита сильно разочаро-

вался. Раньше он думал, что фрукты в Азии

стоят гроши: теперь он так не думал.

Сам город Никите не понравился. Те же

скучные многоэтажки, сплошная грязь и

заброшенные помойки. По городу ходило

много людей, одежды их были пестрые, хотя

и бедные. Переднее Никите очень понрави-

лось. В его одеянии среди таких людей

можно было легко затеряться, и никто не

подумает про него, что он бродяга.


Вечером, при тусклом свете сальника,

Никита писал очередной свой священный

труд. Он писал про то, что люди в Азии

верят в разных Богов (в большинстве своем

в Бога-Аллаха), и что приучить их к новой

религии сразу невозможно.


Никита долго старательно выводил за-

мысловатые слова. Попробовал докопаться

до сути происхождения заселяющих Азию

народов, а когда перечитал написанное,

затосковал.


- Столь умных книг написано, что мою

никто и читать не будет,- подумал он и,

задув огонек, пошел спать.


Днями по городу блуждали теплые ветра.

Знающие люди говорили, что скоро начнут

набухать почки, Никита радовался таким

сообщениям и жалел покинутую им Сибирь.

- Вот край,- говорил он всем про

Сибирь,- там только летом и живут.

А зиму спят, или пьют водку. Так что,

полжизни, считай, задарма. А тут у вас

круглый год жизнь. Ласково.


Первыми людьми, с которыми Никита

подружился в незнакомом городе, были

цыгане. Они жили табором, в разноцветных

палатках, разбив их в теплой низинке на

южной окраине города.


Раньше в этой низине жители окраинных

домов пасли домашний скот. Но с приходом

цыган кончилась прежняя беззаботная

жизнь, и скотину попрятали по дворам.


- Вот, Василий, - говорил Никита, под-

саживаясь к крайнему костру, - отчего

так: раньше цыгане пели песни, крали

скакунов, гадали и их все любили, а теперь

вы скакунов не крадете, песни поете только

для себя, а кормитесь тем, что выпрашива-

ете или воруете. А воруете все, что под руку

попадется.


- Э-э, не говори так, - не соглашался

цыган Василий, с седыми висками и седею-

щей бородой. - Раньше был царь, и рус-

ские люди жили богато. Цыгане бродили по

земле, радовали всех своими песнями

и радовались жизни сами. Барин позовет

цыган, цыгане спляшут, споют, и барин

наградит цыган хорошими деньгами. А хо-

роший скакун для цыгана лучший друг.

Хороший скакун - долгая дорога. Долгая

дорога - долгая песня. Долгая песня -

долгая жизнь. Жизнь была сытная, и цы-

гану не надо было копить денег. Цыган

всегда себя прокормить мог. Цыгане жили

табором, и молодые цыгане помогали

старым. А теперь что? Теперь песни цыган

не нужны, танцы цыган не нужны, - люди

бедные, платить не могут. Что цыгану

остается?


Никита любил слушать, как рассуждает

его ровесник-цыган, и он говорил новые

слова:

- Люди кормятся трудом. Ты же зна-

ешь: кто не работает, тот не ест. А ты

погляди на своих сыновей. Вон каких

молодцов вырастил. Пошто не посылаешь

их работать? Вот бы и заработали денег.

И себе, и тебе на спокойную старость.


Цыган, опустив голову, слушал Никиту

и снова не соглашался с ним:

- Э-э, не говори так. Дело каждого:

работать ему или не работать. А цыган не

может работать, цыган землю любит. Когда

жили наши давние предки, земля без сохи

могла прокормить. Цыгане жили тем, что

ходили по земле, любили землю, и земля

любила их. Они ведь не насиловали ее, как

красивую девушку. Они кормились тем. что

она им давала. А другие люди насиловали.

Они хотели жить по-другому. Они постро-

или заводы, железные дороги, убили много

зверя и рыбы. Разве цыгане виноваты, что

земля не может всех прокормить? Мы

живем так, как жили, как привыкли жить.

Мы не хотим делать тракторы, мы не хотим

качать солярку. Мы живем по законам

наших дедов, и наши внуки будут жить по

нашим законам.


Никите и такой ответ нравился.

- Знамо, - соглашался он, - как на

роду написано, так жить и надо.


К вечеру возвращались из города цы-

ганки. Волокли на себе тяжелые мешки,

перекрикивались на ходу, - грязномазые

цыганята устало тащились следом, ухва-

тившись за материнские юбки.


Вечерние сумерки все гуще натекали

варили похлебку и кормили мужиков.

Иногда после ужина пели: разводили

большой костер и в мечущихся отсветах

пламени плясали до поздней ночи. Жители

крайних домов выходили на яр и любова-

лись на пляски цыган, как на диковинную

игрушку.

- Нажрались, а теперь забавляются, -

говорили они беззлобно.


Подбегали цыганята, и жители подавали

им с удивительной для самих себя щедро-

стью. В это время они любили цыган

и прощали свой к ним страх.


В другой раз Никита рассказал Василию

про свою веру.

- Вот бы вам, цыганам, со мной,-

сказал под конец. - Вы ведь гурьбой

живете, мы бы столько сделали! Разве

плохо, что людям легче жить станет. Тогда

может и порушили бы заводы, коли в них

зло человеку.


Василий внимательно выслушал Никиту,

по привычке опустив голову. Суть услы-

шанного вступила в его мозгу в противо-

борство с жизненным опытом.

- Неверно говоришь,- сказал он не-

много погодя. - У цыган есть Бог, зачем

им второй? Цыганам трудно жить, но наш

Бог нам помогает, - Василий выпутал из

волос на груди золотой крестик и показан

его Никите, - Мы живем табором. У нас

есть барон. У нас есть свои законы, и мы их

соблюдаем. А кто не соблюдает, того мы

наказываем. Где не рассудим мы, там

рассудит барон. Где не рассудит барон, там

рассудит Бог. Наш Бог с нами. Зачем нам

другой Бог?


- Но ведь люди-то хреново живут,- не

соглашался Никита. - Ты посмотри кру-

гом: сколь зла. Я раньше думал: надо

отнять у людей грехи, и все образуется.

А потом подумал: грех не нож, его так

просто не отымешь. Вот если взять, да всем

миром на зло навалиться. Так-то его

и одолеть недолго.

- Ну что ж, попробуй,- сказал Васи-

лий. - Вы, русские, много себе плохого

сделали. Вы убили царя, вы убили в себе

Бога. Вы убили семью, вы убили почитание

старших. Может вам-то и пришла пора

подумать. Но только, думаю я, не надо

новую веру придумывать. Вернитесь к ста-

рой. Вы же христиане, православные.

С такой-то верой долго ли истину познать.


Возвращаясь после таких бесед в подвал.

Никита всякий раз додумывал спор с Васи-

лием. Когда он оставался наедине с собой.

доводы его звучали в мозгу умно и убеди-

тельно. Никита брел по темным улицам

городской окраины и, не чувствуя страха.

забавлял себя разными выдумками.


- Вот бы найти такого человека, у кото-

рого денег до черта. Построили б храм -

с этого и начинать можно. В храм кто не

пойдет. Всем интересно. А коли пришли, те

и выслушайте. А выслушают, то может

и примкнут. Людей нынче без веры тьма.

Вот и томятся.


Потом уже, лежа в подвале, он размыш-

лял о пустоте. Пустота вселяется в челове-

ка, как только из него уходит вера в Бога.

Человек слажен из мяса, у него есть сердце,

душа, ум, но тот уголок его души, в котором

должна гнездиться вера - пуст. И человек

без веры - пустой человек. Его легко сбить

с ног.


Никита вставал с лежака, пил воду

курил, прижимаясь лбом к подвальному

оконцу, снова ложился.

Паля бормотал во сне неразборчиво,

видимо высказывая свое отношение к такой

загадочной жизни. Никиту всегда занимал

вопрос, насколько глубоко Паля способен

постичь разные жизненные ситуации. Но

если Паля их и постигал в определенную

силу своего ума, то высказать свою точку

зрения не мог. Сколько Никита не пытал

его, ничего путного не услышал.


Никита подумал, что для такого человека,

как Паля, Бог не нужен совсем. Бог для тех,

кто может хоть что-то изменить в этой

жизни к лучшему, облегчить свой тяжкий

путь по жизни, и, по возможности, облег-

чить жизнь ближнему.


- Если каждый возьмет на себя заботу

хотя бы об одном человеке, это что ж

получится? - Никита подумал и ужаснул-

ся. - Планета, населенная заботливыми

людьми!


Однажды, возвращаясь из табора, Никита

попал под сильный дождь. Ночью у него

случился жар. В груди постреливало, будто

кто-то изнутри ковырял иголкой: от чрез-

мерного жара хотелось пить. С простудой

Никита промаялся неделю. Выходил с утра

в город, бродил по серым улицам в поисках

пищи и много думал о смерти. Мысли во

время болезни были скудные, неопрятные.

Они, как неприятный вкус во рту, поганили

собой здоровые ощущения в теле. Никита

переваливал их, словно выброшенный на

помойку хлам, и не находил ни одной

путной, о которую можно было зацепиться.


Через неделю, когда к телу вернулась

прежняя упругость, он пошел навестить

Василия.


С яра увиделась унылая в своей пустоте

долина, по ней снова бродили телята,

и только одинокая палатка торчала у скосо-

боченной чинары.


- Уехал Василий. Все уехали,- сказал.

раздувая угли костра, пожилой цыган. -

Снялись разом и уехали. В Андижан.

- А что так спешно? - спросил Никита

грустно. Ему жалко было терять дружбу,

и он подумал было поехать за табором

вдогонку.

- Почему спешно? Барон сказал. Кто

будет спорить, раз барон сказал.

- А ты что ж остался?

- Мать в больнице. Живот разрезали.

Как выйдет, так и мы тронемся.


Никита подумал: что бы еще такое

спросить и, не найдя больше слов, собрался

уходить.

- Что ходишь один? - спросил его

цыган. - Что русские ходят одни? Разве

хорошо так? Пойдем к нам, мы тебя на

цыганке женим.

- Нет,- возразил Никита.- я человек

вольный. А у вас какая ж воля? Куда барон

велит, туда вы и идете. Я не люблю над

собой власти.


Цыган взял у Никиты папиросу и ушел

в палатку, "Пустой человек,- подумал он

про Никиту. - Умрет и не оставит после

себя потомства".


Поднявшись на яр, Никита снова оглядел

долину. Он расхотел приходить сюда вновь,

она лишилась для него прежней привлека-

тельности. У одинокой палатки слабо

помаргивал чахлый костерок. Цыган стоял

над ним, склонив седую свою голову,

и горестно о чем-то размышлял.


Приближение весны с каждым днем

ощущалось все явственнее и зримей. Разбу-

хали на деревьях почки, проклевывалась на

пригревах чахлая зелень. От того, что люди

разом сбросили польта, город стал казаться

просторней. На огороды вывозили навоз.

Никита наблюдал за этим делом издалека

и размышлял, что Азия, в сущности, мало

чем отличается от других областей страны.

Когда они пробирались сюда через хо-

лодные земли. Азия виделась средоточием

света и тепла. Люди здесь, думалось

Никите, круглый год ходят в майках, пьют

кумыс и потому имеют от рождения незло-

бивый характер. В самом деле, с чего

собачиться-то, коли груши на каждом шагу

растут. Но Азия не избавила его разом от

житейских проблем, не сняла тяжкий груз

с души, и Никита снова тихо затосковал:

"Куда податься, если даже и здесь хренови-

на!"


С Палей они часто ходили на вокзал.

Через город шли поезда. Никита читал на

табличках названия городов и горько

думал, что в России тоже не сахар.

- А, друг, - спрашивал он у пожилого

обходчика, - ты давно тут ходишь, все

поезда знаешь, скажи, на какой сесть,

чтобы к полному счастью приехать?

- К полному счастью? - смеясь, пере-

спрашивал обходчик.

- К самому полному!

- Полного нынче днем с огнем не

найдешь. А русскому если где и найти его,

то только в России.

- А что ж ты сам в Россию-то не едешь?

Что ж мыкаешься-то?


Обходчик смотрел на Ннкиту озорно

и хитро улыбался:

- В России тебе счастья тоже в кар-

маны не накладут. Счастье искать надо.

А я стар уже. Тут меня папа с мамой

произвели, тут мне и помирать.

- Ты, друг, прикипевший к своему

быту,- серьезно заключил Никита,- и

тебе жалко добро с места снимать. Живи

себе и помирай. А я вот поищу.


Никита вел Палю дальше и не находил

в себе полезных мыслей относительно

дальнейшего существования.

- Вот, - говорил он, - думал, в Азию

приеду и все сразу добрым будет. Братство

открою. А какое тут к дьяволу братство,

если люди здесь живут не лучше, чем

в Сибири. И жрут то же. И все, как

тараканы, в разные стороны друг от дружки

бегут.


В другой раз они встретили на вокзале

молодого человека. Он выискивал среди

приезжих бродяг и сманивал их на зара-

ботки.

- А что делать-то? - спросил Никита.

не имея в душе намерения продавать себя.

- Работа плевая,- сказал тот, - Хо-

дить по полю и собирать камешки. И за все

дела - две тыщи в месяц.

- Две тыщи? - не поверил Никита. -

Уж больно много, а потому и не верится.

- Дело стоящее,- сказал парень. -

На этом поле потом большие урожаи

снимать будут. Хозяину все окупится.


Никита покачал с сомнением головой

и пошел дальше.

- Если надумаешь, приходи! - крик-

нул ему в спину парень. - Я тут часто

бываю!

Никита приостановился:

- Дай мне сразу денег, тогда поверю.

- Сколько тебе надо? - спросил па-

рень.

- Десять рублей,- поторопился ска-

Парень, не задумываясь, протянул де-

сятку.


- Я подумаю,- пообещал Никита.

Ночью он действительно думал. Смотрел

на Палю и размышлял. Если поработать до

осени, то выходило на двоих много денег.

Тогда можно сразу купить какой-нибудь

домик, и устроить в нем храм. Народ,

уставший от отсутствия светлой мысли,

попрет к нему скопом и понесет подаяния.

А на подаяниях и братство можно открыть.


Никита представил, как он будет смот-

реться в новом качестве. Как купит себе

простую чистую одежду и перестанет ку-

шать мясо. "В посте - сила!" - думал

Никита, воодушевленный открывающимися

перспективами: и, подумав еще раз о день-

гах, решил согласиться.


Два дня они ходили на вокзал, но парня

не встретили. Зато встретили ветхого стари-

ка, собирающего по мусорницам бутылки,

и подружились с ним, от скуки, таская за

ним сумку.


Услышав от Никиты о новой вере, старик

сказал:

- Есть Бог, он един, и в какие бы вы его

одежды ни облачали, каким бы символам

не поклонялись, все слова ваши и помыслы

будут обращены к нему. Бог в каждом. Бог

для каждого, а в ком его нет, в том Сатана

сидит.

- А если неверующие? - спросил Ни-

кита. - Неужто в каждом неверующем

Сатана? Ведь есть же и среди них добрые

люди.

Старик не согласился:

- Неверующих нет,- сказал уверен-

но, - в Бога верят все. Только кто-то

называет его Богом, а кто-то другими именами.

В человеке есть только одна вера,

и вера эта в Бога.

- Так,- сказал тогда Никита,- а вот

большевики. Они ж тоже хотели народ

добра, а храмы рушили.

- И большевики верующие,- сразу со

гласился старик. - Ибо вера в светлое

будущее и есть вера в Бога. Но только они

не хотели в себе этого понять и стали

надругаться над верой. Они ломали церкви

и не видели, что ломают в себе веру. Разве

можно убивать добродетель с тем, чтобы

добиться ее торжества. Большевики убили

в себе Бога, и это их погубило. В них

вселился Сатана. А когда Сатана начинает

править миром, в миру царит вакханалия.


Прощаясь, Никита предложил старику

рубль.

- На пропитание, - сказал он ласково,

стараясь не обидеть собеседника.

Но старик рубль не взял.

- Я ведь бутылки собираю не от того,

что мне кушать нечего. Просто другого

делать не в силах, а без дела сидеть не могу.

Мне ведь, друже, сто четыре года.

- Вот те раз! - Никита почувствовал

себя мальчишкой рядом с таким древним

старцем. - Так ты часом дед не из свя-

щенников?

Старик вытянул руки по швам и распря-

мился.

- До революции - подполковник цар-

ской армии. А после, - плечи его снова

обвисли,- после кем только не был. Анти-

христом не был! - Он жиденько рассмеял-

ся и похлопал Никиту по плечу. - Спасибо

за помощь, молодой человек.

- Вот тоска,- сказал Никита, когда

старик ушел. - Встретишь человека, эта-

кой плюгавенький, а гляди-ка, жизнь как

знает! - Никита поворочал головой, тяже-

лой осмыслением больших истин и развесе-

лился. - А ведь мы, Павел, также когда-

нибудь заговорим. Народу ох как правду

слышать хочется. Жаль, такие люди

пропадают. Вот если б это же, да всем!

Сколь бы умов разом просветлело. Поду-

мать только.


На другой день они снова пришли на

вокзал. Пришли и на третий, и на четвер-

тый. Никите полюбилось встречать и прово-

жать поезда. Он смотрел на убегающие

вдаль вагоны и в обновляющемся его

сознании крепла вера в то, что в такой

большой стране есть много еще мест не

изведанных им, и что, возможно, где-то,

и существует та земля обетованная, и он

придет к ней, какой бы долгой и опасной ни

была его дорога, дорога краем пропасти.


XI


Попробовал Никита мысленно очертить

границы человеческой порядочности и за-

путался во множестве противоречий.

- Тяжело, зараза! - выругался в голос

и решил попробовать произвести эту опе-

рацию на бумаге. На бумаге соображения

всегда глаже выходят.


"Уазик" свернул на пустую проселочную

дорогу, вокруг простирались хлопковые

плантации, голые по причине зимы. И

только в той стороне, куда направляла свой

ход машина, высились вдалеке синие гро-

мады гор.

- С такой высоты навернешься -

костей не соберешь. - По-своему опреде-

лил величие гор Никита. И подумав

о собственном миссионерстве, спросил. -

Слышь, человек, а как там у вас насчет

свободы вероисповедования?

Парень, завербовавший их для работы

и дремавший теперь на переднем - рядом

с водителем - сидении, недовольно заше-

велился.

- Ты, мужик, меня уже притомил.

- Прости, если разбудил,- посочув-

ствовал Никита. - Но я о Боге спросить

хотел.

- А что тебе Бог? У нас там свой Бог

есть.

- И что же, он тоже работает?

- Да, работает, Богом. - Парень пере-

глянулся с водителем и засмеялся. - Он

тебе понравится,- сказал, полуобернув-

шись к Никите.

- А если я свою веру проповедовать

хочу?

Парень согласился.

- Проповедуй. Там послушать есть

кому. Только в свободное от работы

время. - И, повеселев, потрепал Никиту за

колено. - Не унывай, отец, у нас тебе

понравится. У нас там такие мужики! Все

Иисусы Христы. Хоть сейчас на крест

распяливай. А теперь помолчи, - велел,

устраивая свое тело в удобном для сна

положении, - я две ночи урывками спал,

глаза слипаются.


Весь день машина, надсаживая двига-

тель, забиралась в гору. К вечеру в неболь-

шой долинке обозначились громоздкие

силуэты каких-то строений. Сопровождаю-

щий очнулся от сладкого сна и сказал,

лениво потягиваясь:

- Кызыл-Су. Тут и жить будете. Нра-

вится?

- А где же лес? - спросил Никита.

вспомнив, что парень обещал близость

леса.

- Лес за этими горами. Неделя ходу,

и ты в лесу. - Парень засмеялся и погля-

дел на Никиту в зеркало. - Зачем тебе лес,

пахан? Грибы собирать? Так тебе тут не до

них будет.

- Тогда поворачивай назад,- заупря-

мился Никита, - Договор надо выполнять.

Нету леса, так и говорить не о чем. Я,

может, в другом месте больше заработаю.


Парень снова переглянулся с водителем

и усмехнулся тайным своим мыслям.

- Отсюда обратной дороги нет,- ска-

зал он, закуривая. - Зато до Бога докри-

чаться пара пустяков. Высота.


Никита понял, что назад их не отпустят

и затосковал предчувствием плохой жизни.

- Проснись, Павел! - Растолкал он

Палю. - Посмотри, как эти люди нас

обманули. Бог простит, да нам-то не легче.


У ворот лагеря дорогу перегородил

патлатый парень с автоматом за спиной.

- Чего нового привез? - спросил, по-

здоровавшись с сопровождающим.

- Двух бичей, да кое-что от Тимура.

Патлатый оглядел Никиту и Палю.

оскалился золотозубым ртом, и взмахом

руки велел напарнику отворить ворота.

- Жопа-в-шрамах вешаться хотел,-

сказал, идя некоторое время рядом с маши-

ной. - Свои же вытащили.

- А Рома где? - спросил сопровожда-

ющий.

- Рома в кишлаке. У него пахан

кончается. Вместо него Скользкий баранов

пасет.

- Забери от меня этих,- парень, не

оборачиваясь, кивнул назад. - Старый

веру свою проповедовать хочет. Покажи

ему церковь.


В бараке, куда их завели для ознакомле-

ния с будущим местом жительства, было

пусто по случаю рабочего дня. Вдоль серых

каменных стен тянулись грубосколоченные

дощатые нары. Поверх досок лежало при-

мятое сено, всюду были разбросаны заса-

ленные тряпки.

Помещение сроду не проветривалось.

В воздухе стоял спертый запах потных тел

и скотского навоза.

- Что тут раньше было? - спросил

Никита. - Скотник, что ли?

- Скотник.- подтвердил патлатый. -

Овцы раньше тут жили, а сейчас бараны

живут. - Он весело оскалился, блистая

золотом зубов, и кивнул в угол. - Там

параша, там рядом и падайте. Здесь у них

все с параши начинают. Ты не сексот? -

Спросил патлатый. - А то, если сексот -

сразу говори. У нас сексотам добавочный

паек.

- Я сроду никого не продавал! -

обиделся Никита и замаялся. - Тут и за

две тысячи жить не захочешь... А где же

церковь?

- Да вот она, - патлатый указал

внутрь барака. - Тут тебе все: и гостини-

ца, и ресторан, и церковь. Все удобства.


Кто-то окликнул патлатого снаружи, и он

оставил Никиту обустраиваться самостоя-

тельно.

- Располагайся, пахан,- сказал, ухо-

дя. - И не вздумай мудрить. У нас с этим

строго.


Кызыл-Су, - так Никита мысленно стал

называть лагерь, - удивил его своей необу-

строенностью. Два ряда колючей прово-

локи вокруг нескольких ветхих строений

говорили о том, что с волей здесь не

в ладах. Вся обслуга лагеря была при

оружии. Никита никак не мог взять в толк:

к чему такие предосторожности, и, решив

выяснить это дело вечером, по возвраще-

нии с поля рабочих, стал обследовать

лагерь изнутри. Помимо жилого барака на

территории лагеря было еще два строения.

Первое - кухня, о трех стенах и с драной

крышей, второе - нужник. В кухне, кроме

вмурованного в печку казана и горы

грязных мисок, ничего больше не было.

А нужник до того был переполнен испраж-

нениями, что трудно было найти место, куда

можно протиснуть ногу, и лагерники оправ-

лялись снаружи, все дальше удаляясь от

уборной.


За территорией лагеря, по ту сторону

колючей проволоки, стояло еще одно строе-

ние. В отличие от внутрилагерного оно

имело застекленные окна, занавешенные

цветастыми тряпками, и крепкую дверь.

Оттуда беспрерывно доносилась музыка, из

трубы над крышей валил дым,- там жила

обслуга.

- Попали, как хрен в рукомойник! -

сказал Никита горько, осмотрев лагерь

изнутри. - Начальник! - позвал он пат-

латого. - Дозволь за проволоку выйти.

Патлатый пригрозил ему автоматом

и сказал:

- Только высунься. Измохратю.

- Тогда скажи толком: что здесь такое?

Я ж вольнонаемный, для чего мне стража?

- Воля там,- указал патлатый

вдаль,- а ты теперь здесь. Мы тебя

перевоспитывать будем, трудом.


С наступлением сумерек вернулись с ра-

боты лагерники, Никита увидел их издале-

ка, они шли по долине жиденькой цепочкой,

поднимая усталыми своими ногами пыль

и спугивая степных птиц.

- Эй, святоша! - окликнули Никиту

из-за забора, - Иди, харч получи. Жратву

сегодня на всех сготовишь.

До позднего вечера Никита вертелся

у казана. На продукты в лагере не

скупились. Никита варил скоромную по-

хлебку и тосковал по живому общению.

- Хромой! - окрестив Никиту хромым,

тихо кричали издалека лагерники. - Скоро

ты там, собака!

- Сейчас, - ласково отвечал Ники-

та. - Один момент. Мясо докипает.


Перед ужином лагерников согнали во

двор. Где-то поблизости запустили движок,

и два прожектора осветили толпу вздраги-

вающим светом.

- Бичи! - сказал, выйдя перед строем

старший охраны. - Сегодня вы неплохо

поработали, и в ваш рацион включено мясо.

Вы должны оценить это и завтра продо-

лжить начатый успех новым ударным

трудом... Однако без ЧП не обошлось. Как

вам уже известно, бич Жопа-в-шрамах

пытался ночью повеситься, и тем самым

произвести рабочий саботаж. Его норму

пришлось бы выполнять вам. Это не по-

товарищески! Жопу-в-шрамах мы остав-

ляем на три дня без жратвы...

Старший много говорил в тот вечер

хриплым своим голосом. Он говорил о не-

обходимости повышать бдительность,

говорил о доброте хозяев, которые дове

рили им, бичам, столь ответственный

участок работы, о том, что только здесь они

почувствовали себя людьми и должны быть

благодарными хозяевам за это до конца

дней своих. Толпа молчала, слушая и не

слушая старшего, а Никита, навалившись

на стену плечом, молча плакал. Он думал,

что никогда уже не выберется из этого

заклятого места. Его пугала ночь, пугала

неизвестность, пугала жизнь. Никита по-

нял, что той, вожделенной издалека Азии

не получится. Судьба, пятьдесят лет скупя-

шаяся на добро, осталась верной своим

принципам, и он, Никита, вечный пленник

своей судьбы.


Ночью, когда кашляющий, чухающийся,

смердящий барак впал в дремотное за-

бытье, к Никите, тоскующему без сна на

нижней каре, прокрались двое парней.

- Из Сибири? - спросил один хриплым

шепотом. - Из каких мест?

Никита промолчал, не зная еще, как себя

вести в новом обществе. А парни сели на

край нар и угостили Никиту папиросой.

- Мы иркутяне,- сказали. - А куда

твоего напарника повезли?

- Сифилис у него, - сказал Никита,

тоскуя о Пале. - Говорят - в больницу

- Ну да, как же. Он псих? Если псих -

вывезут в горы и бросят. А нормальных

в таких случаях стреляют.

- Где я? - спросил Никита, давно

мучимый этим вопросом.

- А хрен его знает! Мы тут второй год

и тоже без понятия. То камни таскаем, то

анашу пробиваем. Тут целая фабрика

в пещерах, - парень взял Никиту за руку

и посочувствовал. - Как же ты-то сюда

попал?


А Паля остаток ночи провел в одиноче-

стве. Промерз до рассвета, вжимаясь телом

в прогибь скалы, а со светом - побрел по

пустынному распадку. Природа пробужда-

лась от сна, Паля брел голодный и покину-

тый навстречу солнцу, вживался в дикую

жизнь пустыни и радовался одиночеству и

и тишине. В полдень он вздремнул, размо-

ренный солнечным теплом. Во сне ему

приснилась старуха мать, он ощутил теп-

лый запах морщинистых ее рук, а ощутив,

засмеялся смехом счастливого человека.

После сна он снова брел, подгоняемый

голодом и привычкой дороги. Впереди,

в зыбком мареве, маячили два высоких,

оглаженных ветрами останца. Паля упорно

шел на них, как к единственно-оправдан-

ному смыслу жизни, не подозревая еще, что

это и есть ворота в Долину смерти.



home | my bookshelf | | Дорога краем пропасти |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу