Book: Безымянные культы. Мифы Ктулху и другие истории ужаса (сборник)



Роберт Говард

Безымянные культы: Мифы Ктулху и другие истории ужаса

© Воейкова О.А., Забелина Я.К., Карчевский В., Корчагин Г.Л., Старков Д.А., Соловьев С.В., Тугушева А.Р., перевод на русский язык, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Долина червя

Я расскажу вам о Ньёрде и Чудовище, слушайте. Существует множество вариантов этой истории, главный герой которой носит имена Тира, Персея, Зигфрида, Беовульфа или святого Георгия. Но именно Ньёрд был тем человеком, кто сразился некогда с поднявшейся из глубин ада отвратительной тварью, а его беспримерный подвиг и положил начало целой серии героических сказаний, которые, переходя из уст в уста, в конце концов утратили первоначально содержавшееся в них зерно истины. Я знаю, о чем говорю, ибо это я был Ньёрдом.

Прикованный к постели неизлечимой болезнью, я с нетерпением ожидаю смерти, ползущей ко мне подобно слепой улитке, но мои сны ярки, красочны и полны. И не себя – замученного болезнями и больше похожего на тень человечка по имени Джеймс Эллисон – я вижу в них. В моих грезах действуют иные герои – современники и участники величайших событий прошлого и будущего. Да, и будущего тоже.

Пусть с трудом, но мне удается разглядеть не только тех, что стоят за мной, но и тех, кто грядет им на смену: так человек, бредущий в длинной процессии, видит далеко впереди неясные фигуры. Я один из этих пилигримов и, вместе с тем, каждый из них, ибо любой из людей в этой бесконечной веренице – лишь мимолетное проявление иллюзорного, бестелесного, но, тем не менее, вечно живого духа.

Все мы, и мужчины и женщины на нашей планете – часть такой вереницы теней, и в то же время каждый из них целиком вмещает ее в себе. Правда, лишь отдельные избранные знают об этом – разуму людскому не дано преодолеть те узкие страшные пропасти мрака, через которые перелетает душа, расставаясь с очередной телесной оболочкой. Я – знаю. Почему? История сама по себе удивительная, фактом, однако, является то, что в то время как надо мною медленно распахиваются черные крылья смерти, перед моими глазами разворачиваются картины моих прежних жизней, я вижу самого себя во многих лицах и характерах.

Меня звали Ялмаром и Тиром, Браги и Хорсой, Эриком и Джоном. Я шагал рядом с Бренном[1] по безлюдным, залитым кровью улицам Рима. С Аларихом и его готами мы жгли селения, и ночью было светло, как днем от огня, пожиравшего римские усадьбы. Сама тысячелетняя Империя стонала под копытами наших диких коней. Это я с мечом в руке брел сквозь пенистые волны прибоя, чтобы грабежом и убийствами заложить фундамент Англии. Когда Лейф Счастливый[2] впервые увидел широкий песчаный берег неведомого материка, я стоял рядом с ним на носу драккара, и ветер трепал мою рыжую бороду. Когда Готфрид Бульонский[3] вел своих крестоносцев на стены Иерусалима, шел среди них и ваш покорный слуга.

Но не о них хочу я повести свой рассказ. Я перенесу вас в такое далекое прошлое, что, по сравнению с ним, времена Бренна и Рима кажутся не более, чем вчерашним днем. Не через годы и века поведу я вас, но через эпохи, туманные зоны – туда, куда не в силах заглянуть даже самые смелые из историков и философов. Глубже, глубже и еще глубже погрузимся мы в бездонное прошлое – к истокам рода человеческого, к корням моего народа, расы голубоглазых, светловолосых, могучих воинов, безжалостных врагов и верных друзей, неутомимых путешественников и первооткрывателей.

Моя история о Ньёрде, Ньёрде – Победителе Чудовища, ставшем прототипом героя целого цикла легенд о страшных событиях, заложивших реальную основу в мифы о драконах и прочих монстрах и чудовищах.

Я буду говорить с вами не только от имени Ньёрда, но и от своего тоже. Ведь я – Джеймс Эллисон в степени не меньшей, чем был когда-то Ньёрдом. Рассказывая о том, что произошло тогда, я буду интерпретировать некоторые мысли, высказывания и действия Ньёрда с точки зрения нынешнего моего «я», чтобы сага об этом удивительном человеке не показалась вам галиматьей, лишенным смысла набором слов. Ибо поступки и образ мыслей Ньёрда настолько чужды нам, людям двадцатого века, насколько джунгли со львами и тиграми чужды белым стенам домов городской улицы.

Удивительным был мир, в котором Ньёрд жил, любил и сражался так много веков назад, что даже моя необычная память пасует, не в силах отыскать достаточно надежной точки отсчета, скользя по минувшим эпохам. Могу лишь сказать, что не однажды с тех пор менялось лицо Земли: возносились и тонули континенты, с места на место перетекали моря, пробивали новые русла реки, наступали и пятились ледники, меняли свое положение на небе звезды, складываясь в новые созвездия.

Это была эпоха начала эпических странствий человека разумного, эпоха, в которой племена голубоглазых и светловолосых людей двигались на север и на юг, на запад и на восток, в веками длившемся кочевье вокруг земного шара. Их следы и их кости можно отыскать в самых диких уголках современного мира. Я родился, вырос и возмужал в дороге. О родине, оставшейся где-то далеко на севере, сохранились лишь отрывочные воспоминания – неясные, словно полузабытый сон. В моей памяти – лишь образы ослепительно белых равнин и ледяных полей; огромные костры, пылавшие в центре круга из кожаных шатров; русые волосы, развевающиеся на ветру; солнце, скрывающее свой лик за мрачной стеной багровых туч; вытоптанный снег, на котором, скорчившись, замерли в лужицах чего-то алого темные фигурки.

Это последнее воспоминание отчетливее всех остальных. Уже много позже мне объяснили, что это поля Ётунхейма, где разыгралась страшная битва – та самая легендарная битва асиров, о которой затем на протяжении веков слагали песни седобородые сказители, отзывы которой дошли до нашего времени в виде туманных описаний Рагнарёка и Гёттердеммерунга. Так вот, представьте себе, что я видел это грудным ребенком, стало быть, жил где-то в… Нет, не будем уточнять – вы еще примете меня за сумасшедшего, а историки и совместными усилиями геологи спустят с меня шкуру.

Но это не более чем смутный фрагмент, гораздо ярче я вижу кочевье, в котором, собственно, и прошла вся моя жизнь. Мы не выбирали себе путь осознанно, но так уж получалось, что наше племя постоянно шло на юг. Иногда мы останавливались и жили какое-то время в плодородных долинах меж высокими горами или по берегам величавых рек, но рано или поздно срывались с насиженного места и двигались дальше. И дело отнюдь не в грозившем нам голоде или, допустим, внезапной засухе, – случалось, мы уходили в пустыню, без сожаления покидая земли, богатые дичью. Нет, нас гнали вперед неутоленные страсти и желания. Такова уж человеческая природа. Но мы об этом думали тогда не больше, чем дикие гуси думают о причинах сезонных миграций. Вот так однажды мы и оказались в тех местах, где обитало Чудовище.

Я начну свою повесть с того момента, когда мы подошли к холмам, покрытым буйной растительностью, в которой кишела разнообразная живность.

Именно тогда мы впервые услышали тамтамы аборигенов, наполнявшие рокочущей дробью жаркую душную ночь. Утром мы увидели самих обитателей холмов – низкорослых, коренастых, черноволосых дикарей с пестро размалеванными жестокими лицами, но, несомненно, белокожих. Мы издавна знали их род. Это были пикты, наиболее воинственное из всех известных нам племен. Пикты попадались нам и в густых лесах, и в горных долинах, но со времени нашей последней встречи с ними утекло немало времени. Думаю, что здешнее племя пиктов дальше всех иных откочевало на восток. Всего несколько поколений пиктов успело смениться на этом месте, но бесконечные джунгли уже начали переваривать этих людей, стирая прежние черты и подгоняя их под свой кошмарный эталон.

Мы шли пешком – белобородые, похожие на волков, старики; могучие, в расцвете сил, мужчины; нагие дети; златовласые женщины с младенцами на руках, никогда, кстати, не плакавшими. Я не помню, сколько нас было, – что-то около пяти сотен воинов. Воинами я называю всех мужчин: от детей, достаточно сильных, чтобы держать лук, и до самых дряхлых старцев. В те жестокие времена воевали все. Наши женщины дрались в случае необходимости, как тигрицы, я помню младенца, вцепившегося зубами в ногу наступившего на него врага.

Да, мы были настоящими воинами. Но пришло время рассказать о Ньёрде. Я горжусь собой, бывшим им, особенно сейчас, когда вижу жалкое, парализованное тело Джеймса Эллисона – теперешнее мое вместилище, которое я вскоре без сожаления покину.

Ньёрд был высоким, широкоплечим, с сильными руками и крепкими ногами, юношей. Длинные упругие мышцы дарили ему не только силу, но и выносливость. Он мог сутками бежать, не выказывая ни малейших признаков усталости. Ошеломляющая стремительность движений превратила бы его тело в глазах современного наблюдателя в размытое пятно. Поведай я в цифрах вам о его силе, вы посчитали бы меня лжецом. На всей Земле не сыскать сейчас человека, который смог бы натянуть лук Ньёрда. Помнится, в наши дни рекорд по стрельбе из лука принадлежит одному турецкому спортсмену, пославшему стрелу на четыреста восемьдесят два ярда[4]. В моем племени подростки, не сумевшие бы побить этот рекорд, просто не выживали.

Итак, углубившись в джунгли, мы услышали тамтамы, гремевшие в таинственных долинах, прятавшихся среди холмов. Враг ждал нас на широком, открытом со всех сторон плоскогорье. Здешние пикты, судя по всему, ничего о нас не знали, даже слухи об асирах до них не дошли, ибо будь иначе, им бы в голову не пришло пытаться противостоять нам в открытом бою. Разрисованные дикари раскачивались на ветках, грозно завывали, вопили, что свалят наши головы к ногам своих богов, что наши женщины будут рожать им сыновей. Ха! Ха! Ха! О Имир! Это рассмеялся Ньёрд, а не Джеймс Эллисон. Именно так, от всей души, смеялись тогда асиры, услышав эти угрозы. Моря крови, океаны пламени и холмы пепла оставляли за собой мы, бывшие беспощадными убийцами, неумолимыми грабителями, с мечом в руке покорявшие жестокий мир. Кривляния пиктов просто нас позабавили.

Мы устремились им навстречу, скидывая на ходу с плеч волчьи шкуры и вытаскивая из ножен бронзовые мечи. Наш рев громом прокатился по плоскогорью. Пикты выстрелили из луков, мы ответили тем же. Где им было тягаться с нами в меткости! Тяжелые стрелы асиров обрушились на них стеной, и дикари валились наземь, словно сухие тростинки под порывами ветра. Когда завывающие пикты с пеной на губах набросились на нас, мы, опьяненные радостью сражения, отшвырнули луки прочь и дали волю мечам.

Я описываю эту битву несколькими сухими словами, так как чувствую, что моих скромных талантов просто не хватит, чтобы передать это безумие, заставить вас почувствовать запах крови и пота, хриплое дыхание, напряжение мускулов, звук рассекаемой могучими ударами плоти. Главным отличием этой резни была беспредельная жестокость; в ней не было ни правил, ни порядка, просто каждый дрался, как хотел и как мог. Если бы я начал описывать все, что там происходило, ваши желудки не выдержали бы. Я сам, участвовавший в этой бойне, ныне не могу сдержать дрожи. О том, что сражаться с врагом можно, подчиняясь каким-то правилам, никто даже не догадывался. В те времена человек с момента своего рождения и до самого мига смерти зубами и когтями дрался за жизнь, ни у кого не прося пощады и никому ее не даруя. Все проявления милосердия были случайными, порожденные стечением обстоятельств, и, соответственно, крайне редкими.

Так вот, мы погнали отступающих пиктов к лесу, а поле боя осталось за нашими женщинами, которые камнями разбивали головы поверженных врагов и бронзовыми ножами перерезали им горло. Пленных в нашем обществе не пытали. Более жестокими, чем того требовала жизнь, мы не были. Жизненные законы той поры были воистину бесчеловечными, но справедливости ради следует сказать, что современное «цивилизованное» общество отмечено бессмысленной жестокостью отнюдь не в меньшей степени.

И все же, доводилось проявлять милосердие и нам. Мне попался чрезвычайно мужественный противник. Значительно уступая мне в росте, пикт был не намного слабее меня – сплошной клубок стальных мускулов, и выпады его железного меча были подобны разящей молнии. Защищался он большим деревянным щитом, обитым буйволиной кожей. У меня в руках была огромная палица с шипами.

Я был ранен, кровь обильно текла из нескольких глубоких ран на груди и руках, но вот один из моих ударов достиг цели, смяв его щит, словно картонный ящик. Мгновение спустя палица обрушилась на его обнаженную голову. О Имир! Даже сейчас улыбка кривит губы, когда я вспоминаю об этом. Сколь же крепким оказался череп этого пикта! На голове его открылась страшная рана, и он рухнул наземь, потеряв сознание. Я бросился на следующего противника, будучи уверенным, что с могучим пиктом покончено раз и навсегда, а затем присоединился к воинам, преследовавшим врага.

Когда я, залитый с ног до головы потом и кровью, вернулся на поле брани, то увидел, что мой противник приходит в сознание, а одна из девушек-подростков как раз собирается обрушить на его голову огромный камень. Некий мимолетный каприз заставил меня остановить девушку. Сам по себе поединок доставил мне огромное удовольствие, но я был поистине восхищен столь совершенной конструкцией черепа этого человека.

Мы разбили лагерь здесь же, на плоскогорье, неподалеку от места сражения. Наших павших соплеменников, поверьте их было совсем немного, мы сожгли на огромном костре, а трупы врагов попросту сбросили вниз в долину, на радость сбегавшимся пожирателям падали. В ту ночь мы ждали нового нападения, но так и не дождались. Лишь джунгли озаряло багровое зарево многочисленных костров, да порывы ветра время от времени доносили гулкую дробь тамтамов и вой. В деревнях пиктов оплакивали погибших или, быть может, просто орали, разряжая бессильную злобу. Не нападали они на нас и в последующие несколько дней. Тем временем раны нашего пленника начали затягиваться. Он был очень общителен, и мы достаточно быстро усвоили его примитивный язык. Его звали Громом, и он хвастался, что был лучшим охотником во всех пиктских кланах. Он охотно болтал с нами, поблескивая маленькими глазками из-под черной гривы спутанных волос, прикрывавшей низкий лоб, и широко улыбался, обнажая похожие на клыки зубы.

Гром проявлял к нам, асирам, живейший интерес, неведомым людям, победившим его племя, но почему-то не спешившим воспользоваться плодами победы. Но он так никогда и не смог понять, почему, собственно, мы его пощадили и оставили в живых. Именно Гром и подал нам идею послать его к соплеменникам, чтобы от нашего имени заключить с ними мирный договор. Для нас это не имело особого значения, потому что в случае нового нападения мы бы просто вырезали всех пиктов. Тем не менее никому не пришло в голову задерживать Грома – позорная идея рабства в мире Ньёрда еще не появилась.

Пикт вернулся к своему племени, и мы забыли о нем. Лишь я стал чуть осторожнее вести себя на охоте – мне все казалось, что он скрывается в густых зарослях и поджидает благоприятного момента, чтобы пустить стрелу в спину. Но вот однажды спокойствие ночи нарушил снова грохот тамтамов, и поутру из леса появился наш старый знакомый с торжественной улыбкой на толстых губах. За ним шествовали вожди кланов – с перьями в волосах, закутанные в волчьи шкуры, с размалеванными лицами. Наше воинское искусство изрядно устрашило обитателей леса, но еще большее впечатление на них произвело то, что мы отпустили Грома живым и невредимым. Подобный поступок настолько не вписывался в их привычный порядок вещей, что вожди пиктов сочли его знаком безграничного презрения к намного более слабому противнику.

Так мы заключили мир с пиктами. По этому поводу состоялось шумное мероприятие, было произнесено множество клятв, всяких ритуальных заклинаний. Мы поклялись именем Имира – эту клятву ни разу не нарушил ни один асир. Они обращались ко всем стихиям, взывали к своему божку, сидящему в специальной хижине, в которой постоянно пылал огонь, а также существу настолько ужасному, что его боялись назвать по имени. И все это время, не замирая ни на секунду, высохшая старуха колотила в бубен. Затем мы сидели у костров и пили хмельной взвар из местных злаков, закусывая его мясом дичи, зажаренной здесь же.

До сих пор не могу понять, как это пиршество не закончилось резней, ибо напиток этот имел страшную силу и бил по голове словно молот. Но ничего страшного тогда не произошло, и с тех пор мы жили с нашими соседями в мире и согласии. Пикты многому научились от нас, да и мы переняли от них кое-что полезное. Так, мы быстро приспособились обрабатывать железо, поскольку в здешних местах совсем не было меди.



Мы беспрепятственно заходили в их деревушки – небольшие скопления хижин-мазанок, обычно на полянах, в тени гигантских деревьев. Пиктам, в свою очередь, никто не мешал бродить по нашему лагерю – наши кожаные шатры так и остались стоять там, где мы их поставили.

Тем не менее мои соплеменники не обращали ни малейшего внимания на коренастых пиктских девушек с глазами-бусинками, а стройных златокудрых асирок совершенно не интересовали кряжистые, заросшие с ног до головы волосами юноши. Похоже, и мы не очень-то привлекали пиктов. Проживи мы рядом хотя бы пару лет, взаимная неприязнь наверняка развеялась бы и два наших племени слились бы воедино.

Но этому не суждено было произойти, потому что племя асиров двинулось дальше, однажды растаяв в предрассветной мгле. Но до того, как это случилось, нам пришлось пережить ужас встречи с Чудовищем.

Я часто охотился на пару с Громом, он водил меня по диким тучным долинам, крутым склонам холмов, где не ступала нога человека. Было, однако, некое место на юго-западе, куда он ни за что не соглашался меня отвести. На дне этого гигантского чашевидного углубления между скал издалека видны были обломки рассыпавшихся или разбитых вдребезги колонн, свидетелей былого величия некой древней, исчезнувшей еще до появления человеческого рода цивилизации. Гром показал мне эти руины сверху, со скал, нависавших над этой запретной долиной, но наотрез отказался идти туда со мной и отговорил от намерения спуститься в одиночку. Там было нечто такое, о чем он боялся говорить открыто, но опасность была более грозной, чем змеи, тигры или даже гигантские слоны, стада которых иногда забредали сюда с юга.

По словам Грома, пиктов не пугали дикие звери – единственным, кого они действительно боялись, был Сатха, прародитель змей. Но некая страшная тайна окутывала их незримым облаком ужаса – мы, асиры, хорошо чувствовали подобные вещи, и связана она была каким-то образом с Долиной Потрескавшихся Камней – так они называли место, где лежали поломанные колонны. Много лет назад их предки, только поселившиеся в этих краях, осмелились потревожить покой этого мрачного места, и целый пиктский клан погиб страшной, непонятной смертью. Так, во всяком случае, рассказывал нам об этом Гром. Из его слов мы уяснили, что объявился Ужас из неведомых земных глубин, и говорить о нем вслух было, по мнению пиктов, безрассудно, потому что слова могли вызвать его вновь. Даже само упоминание о нем.

Но в любом другом месте Гром готов был охотиться со мной сколько угодно. Он действительно был лучшим охотником среди пиктов, и мы с ним пережили множество опаснейших приключений. Однажды я железным мечом, выкованным собственными руками, зарубил проклятую бестию – серого саблезуба, современные ученые его называют саблезубым тигром, поскольку углядели в нем сходство с гигантской кошкой. На самом деле приземистое тело этого хищника, опиравшееся на массивные толстые лапы, напоминало, скорее, медвежье, хотя голова, несомненно, была тигриной. Зверюга исчезла с поверхности Земли потому, что была слишком страшна даже по меркам тех кошмарных времен. На протяжении целых эпох сила мышц его росла, росла и его свирепость и кровожадность. Мозг же постепенно уменьшался, и в конце концов саблезуб утратил инстинкт самосохранения. Его уничтожила сама Природа, озабоченная сохранением равновесия. Ибо если бы невероятные бойцовские качества жуткого создания соответствовали развитию мозга, все иные формы земной жизни были бы обречены на гибель. Саблезуб был шалостью, тупиковым ответвлением эволюции, нежизнеспособной формой, ориентированной лишь на убийства да разрушения.

Я победил саблезуба в поединке, который сам по себе достоин быть воспетым в балладе. Долгие месяцы после этого я провалялся в бреду с ужасающими ранами. Пикты качали головами и утверждали, что на их памяти не было случая, чтобы кому-нибудь удалось справиться с этой бестией в одиночку. Я – Ньёрд, еще больше поразил их тем, что вопреки ожиданиям знахарей, выжил.

Пока я пребывал у врат королевства смерти, произошел раскол племени. Подобные события вовсе не считались чем-то особенным в те времена, и племя отнеслось к этому довольно спокойно. Четыре дюжины молодых воинов, решивших отделиться вместе со своими избранницами, откочевали, чтобы заложить новый клан. Для поселения они выбрали Долину Потрескавшихся Камней. Пикты буквально умоляли их одуматься, но асиры лишь посмеялись над ними. Мы оставили своих демонов далеко на севере, среди ледяных пустынь, а уж чужими испугать нас было и вовсе нельзя.

Как только ко мне вернулись силы и я смог управлять своим мечом, я отправился навестить друзей на их новом месте жительства. Грома со мной не было – он уже несколько дней не появлялся в лагере асиров. Но я хорошо запомнил дорогу в то место, откуда открывался живописный вид на озеро в верхней части долины и густой лес на противоположном ее конце. Долину с двух сторон сторожили крутые скалы, а ее более низкая северо-западная часть была густо утыкана полуразрушившимися колоннами. Некоторые из них еще возносились над кронами деревьев, другие давно уже рассыпались, превратившись в груды камней, заросшие густой травой. Кто их там поставил, не знал никто. Гром, правда, перебрав раз хмельного взвара, нес что-то невразумительное о некоем волосатом, похожем на обезьяну существе, танцующем под звуки демонической музыки пищалок.

Я пересек плоскогорье, на котором стоял наш лагерь, спустился вниз по склону и углубился в заросли. От хребта, за которым лежала долина с колоннами, меня отделяло полдня неторопливой ходьбы. По дороге я не заметил ни малейших следов деятельности человека – пикты избегали появляться в этих местах, их деревни стояли намного восточнее.

Перевалив хребет, я увидел внизу сонную долину, тихое голубое озеро, возвышающиеся над деревьями колонны. Нигде ни струйки дыма, хотя именно дым костра я ожидал увидеть в первую очередь. Зато мне сразу бросились в глаза стервятники, кружившие над шатрами, стоявшими на берегу озера.

Я осторожно спустился вниз и направился к лагерю асиров. И тут же застыл на месте, потрясенный увиденным. Мне приходилось сталкиваться со смертью во всех ее проявлениях, много раз я чудом ее избегал. Более того, будучи Ньёрдом, я сам неоднократно служил ее орудием, проливая кровь, как воду, и оставляя за собой горы трупов. Но то, что предстало перед моими глазами здесь, в Долине Потрескавшихся Камней, потрясло даже мою огрубевшую душу. Из четырех дюжин моих друзей и соплеменников в живых не осталось никого. Но самое ужасное, мне не удалось найти ни одного целого человеческого тела.

Некоторые шатры еще стояли, другие были смяты в лепешку, вдавлены в землю некоей неведомой тяжестью. У меня мелькнула даже мысль, что быть может, здесь промчалось охваченное паникой стадо слонов. Но то, что я видел, никаким слонам натворить было бы не под силу. Становище буквально усеивали куски человеческих тел – руки, ноги, головы, внутренности… Везде вокруг валялось оружие, лезвия некоторых мечей и наконечники копий были вымазаны зеленоватой слизью, похожей на ту, что остается от растоптанной гусеницы. Нет, то, что здесь произошло, не могло быть делом человеческих рук – человек на такое не способен.

Я перевел взгляд на озеро. Ровная густая голубизна его спокойных вод свидетельствовала о значительной глубине, не оттуда ли выползло какое-нибудь ужасное чудовище? И тут я увидел след. Глубокая и широкая борозда – такую мог бы оставить после себя огромный слизняк – уходила куда-то в нижнюю часть долины. Трава внутри нее была спрессована, кустарник и деревья изломаны в щепки и вдавлены в землю, а сверху все покрывала зеленая слизь.

Едва я, выхватив меч, собрался припустить по следу, сзади послышался чей-то окрик. Оглянувшись, я увидел торопливо спускающуюся со скал коренастую фигуру. Это был Гром. Лишь вспомнив о том, насколько глубоко укоренился в каждом пикте страх перед долиной, можно было оценить ту самоотверженность, какую он проявил ради дружбы со мной.

Сжимая в побелевших от напряжения руках копье, боязливо окидывая взглядом заросшие густым кустарником обманчиво мирные склоны, он поведал мне о той ужасной твари, что напала ночью на клан асиров. Наконец я услышал великую тайну племени пиктов, которую, в свою очередь, Гром узнал от старейшин своего племени.

Много поколений назад пикты пришли сюда с северо-востока. Местность эта изобиловала непуганым зверьем и съедобными растениями, поблизости не оказалось никаких враждебных племен, и было решено остаться здесь навсегда.

Часть из них, целый клан могучего племени, избрала для поселения Долину Потрескавшихся Камней. Пикты осмотрели колонны и нашли скрытый в глубине рощи полуразрушенный храм. В храме, на месте, где мы ожидали бы найти алтарь, поселенцы обнаружили черный колодец с абсолютно гладкими стенами, который уходил куда-то вглубь земли.

Они построили в долине хижины и начали мало-помалу обживаться, но однажды ночью, в полнолуние, их всех погубило нечто неназываемое, оставившее после себя лишь груды обломков да покрытые слизью куски плоти.

В те далекие времена испугать пиктов чем-то вообще было невозможно. Воины остальных кланов, собравшись у костра, воззвали к своим богам и отправились по широкому кровавому следу – точь-в-точь такому, на котором я сейчас стоял – который привел их к колодцу в храме. Они громко кричали и бросали в колодец камни, но ни стука падения камней на дно, ни всплеска не услышали.

Зато вскоре до их ушей донеслась музыка. И вдруг из колодца выскочило какое-то человекоподобное существо, приплясывавшее под звуки мелодии, исходившей из пищалок, мелькавших в его тонких паучьих ручках. Пикты, увидев это существо, не успели даже удивиться, как следом за ним из-под земли начала выползать бесконечная белая масса. Этот материализованный кошмар не брали стрелы, они просто исчезали в белесой туше, мечи рассекали податливую плоть, но не причиняли монстру ни малейшего вреда. Адское чудище обрушилось на воинов. Оно давило людей в багровую кашицу, рвало их на куски, высасывало кровь и мозг из раздробленных костей, пожирая кричащих и сопротивляющихся пиктов заживо. Горстка уцелевших в страшной бойне бросилась наутек, чудовище гналось за ними до самых скал, на которые, однако, не сумело втащить свое гигантское тело. А над всем этим ужасом плыли аккорды дьявольской музыки.

С тех пор Долина Потрескавшихся Камней стала для пиктов табу. Погибшие воины время от времени приходили к шаманам и старейшинам в их снах, посвящая живых соплеменников в страшные, невероятные тайны. Они рассказывали о некоей демонической расе, населявшей некогда эти края, именно она возвела с какой-то, никому неведомой теперь целью лес колонн в долине. Белая тварь из колодца была богом этой расы, призванным в наш мир из черных подземных глубин ада с помощью магии, непостижимой детям человеческим. Походившее на помесь обезьяны с пауком существо с флейтой было его слугой – бестелесным первичным духом, помещенным с помощью черного колдовства в материальное органическое тело. Эта древняя раса давно исчезла, а бог и его слуга остались жить. Оба они были уязвимы – их тела, возможно, были смертны, но люди не владели секретом оружия, достаточно мощного, чтобы их убить.

Клан моих друзей спокойно жил в долине несколько недель. Лишь вчера ночью Гром, охотившийся поблизости (еще одно, кстати, доказательство его отваги), к своему ужасу услышал завораживающие переливы демонической музыки. Секундой позже до его ушей донеслись ужасающие звуки людских воплей, заглушаемые отвратительным чавканьем. Гром упал на землю и лежал так, уткнувшись лицом в траву и обхватив руками голову, не смея пошевелиться, до самого утра. На рассвете он, содрогаясь от страха, подошел к обрыву и посмотрел вниз в долину. Картина, открывшаяся пикту, даже издали, обратила его в паническое бегство. Затем охотнику пришло в голову, что следует предупредить остальных людей нашего племени. Уже направляясь к лагерю асиров, он оглянулся и увидел меня, стоявшего на скале над долиной.

Пока Гром рассказывал, я сидел, подперев рукой голову и целиком погрузившись в пучину отчаяния. Современным языком невозможно выразить то чувство внутриплеменной связи, которое тогда играло исключительную роль в жизни любого мужчины и любой женщины. В мире, который со всех сторон грозил человеку клыками и когтями, где любая рука, кроме руки соплеменника, готова была нанести смертельный удар, инстинкт племенного родства был чем-то неизмеримо большим, нежели пустым звуком, каким он стал сейчас. Этот инстинкт тогда был не менее могуч, чем инстинкт самосохранения или продолжения рода, и лишенный его человек не смог бы жить, как не смог бы он жить без сердца или без рук. И не могло быть иначе. Только так, тесно сплотившись, мог род человеческий выжить в страшных условиях первобытного мира. Поэтому то личное горе, которое я пережил, увидев останки моих друзей, та тоска по безвозвратно ушедшим гибким, сильным юношам и веселым быстроногим девушкам, низвергли меня в море печали и ярости, глубина и сила которых не поддавались описанию. Я понуро сидел, скрючившись, а Гром, уважая мою скорбь, молчал, поглядывал то на меня, то на грозную долину, где поломанными зубьями безумных ведьм торчали над зеленой рощей проклятые колонны.

Я, Ньёрд, не был одним из тех, кто занимает себя досужими размышлениями. Я жил в мире, где царила физическая сила и за меня думали старейшины племени. Но не надо считать меня безмозглым животным. Итак, я сидел, и в моем мозгу, переполненном горем и болью, сначала туманно, затем все более явственно складывался план.

Я встал и вместе с Громом приступил к работе. Мы сложили на берегу озера огромную кучу из сухих веток, обломков шатерных стоек, поломанных древков копий. Тщательно собрав то, что осталось от людских тел, мы сложили наш скорбный груз на самый верх кургана, и я высек искру.

Темный густой дым устремился к небу, а я повернулся к Грому и потребовал, чтобы он отвел меня в джунгли, туда, где лежали охотничьи угодья великого Сатхи, прародителя змей. Пикт недоуменно посмотрел на меня. Даже лучшие из лучших пиктских охотников уступали дорогу этому грозному повелителю болот. Но моя воля подхватила Грома, словно вихрь, и он пошел со мной. Мы выбрались из Долины Потрескавшихся Камней, пересекли хребет и углубились в джунгли, держа направление строго на юг. Это был долгий и трудный путь, но Гром в конце концов вывел меня к краю обширной болотистой низины. Ее целиком покрывал губчатый ил, в котором по щиколотки вязли наши ноги, из-под слоя гниющей растительности при каждом шаге брызгали вверх струйки теплой грязи. Гром сказал, что именно здесь время от времени появляется Сатха, великий змей.

Возблагодарите судьбу, что вам никогда не доведется встретиться с Сатхой. Никого, подобного ему, в наше время на Земле не осталось. Как плотоядные динозавры, как саблезубы, он был реликтом давно минувших эпох – еще более суровых и жестоких, чем последующие. Во времена Бронзового века, однако, эти ужасные, покрытые прочнейшей чешуей первозмеи еще жили, хотя было их уже очень и очень мало. Каждая из них настолько же превосходила самого большого из современных питонов, насколько те превосходят дождевых червей. Из их клыков сочился яд, в тысячу раз более опасный, чем яд королевской кобры.

Сатха был воплощением и средоточием первобытного зла для всего живого на Земле. Легенды о нем навсегда вписаны в анналы демонологии. Именно он, прародитель змей, известен в мифологии стигийцев, а затем египтян, под именем Сета, для семитов Сатха был Левиафаном, а христиане нарекли его Искусителем или Сатаной. Он был ползучей смертью, настолько неумолимой, неотвратимой и ужасной, чтобы удостоиться обожествления.

Я несколько раз издалека наблюдал за тем, как, величаво извиваясь, его гигантское тело прокладывает путь сквозь густые джунгли, как он атакует очередную жертву. Могу лично засвидетельствовать, что огромный слон пал мертвым от одного-единственного его укуса. Но я никогда не охотился на Сатху. Я, Ньёрд, не побоявшийся сразиться с саблезубом, раньше никогда не решался становиться на его пути.

Теперь же я искал встречи с ним, искал в одиночку. Даже те горячие дружеские чувства, которые питал ко мне Гром, не смогли заставить его пойти со мной дальше. Однако перед расставанием он посоветовал мне вымазать грязью лицо и спеть песню смерти. Я пропустил его слова мимо ушей.

Среди вековых деревьев я нашел нечто похожее на звериную тропу и поставил на ней западню. Прежде всего я выбрал огромное дерево с толстым и тяжелым стволом, но мягкой волокнистой древесиной. Затем, обливаясь потом, я подрубил его мечом у самых корней и свалил так, что его верхушка улеглась на крону дерева поменьше, росшего по другую сторону тропы. Затем я обрубил нижние ветви лесного гиганта, вытесал тонкий прочный кол и острием его подпер верхушку колосса. Когда я срубил дерево-опору, тяжеленный ствол глубоко вдавил кол в землю, но я знал, что стоит мне посильнее потянуть за длинную и толстую лиану, заранее привязанную к нему, ловушка сработает.



Затем я решительно углубился в полумрак джунглей, куда почти не проникал свет солнца. Вдруг удушливый, отвратительный смрад рептилии ударил мне в ноздри, и над деревьями появилась, гипнотически покачиваясь из стороны в сторону, кошмарная голова Сатхи. Раздвоенный язык высовывался и прятался, огромные желтые глаза равнодушно вглядывались в меня. В узких зрачках светилась зловещая мудрость того неведомого мрачного мира, в котором не было места людям. Я отшатнулся и побежал.

Страха во мне не было, лишь какой-то странный холодок в области позвоночника и та удивительная ясность рассудка, при которой мир сбрасывает с себя покров тайны. Сатха, извиваясь, следовал за мной. Его стофутовое тело желто-зелеными волнами перекатывалось через гниющие поваленные стволы в абсолютной гипнотической тишине. Клиновидная голова первозмея по размерам превосходила кабанью, толщина же туловища была в рост человека, чешуя переливалась тысячами цветов и оттенков. Я был для него такой же легкой добычей, как мышь для питона, но таких клыков, как у меня, не имела ни одна мышь на свете.

Я бежал быстро, прекрасно понимая, что от молниеносного выпада треугольной головы уйти не смогу. Сатху нельзя было подпускать близко. Я мчался по тропе, прислушиваясь к похожему на шелест травы под ветром шуршанию неумолимо нагоняющего меня гибкого тела.

Нас разделяло уже не более дюжины футов, когда я пробежал под западней. Обернувшись, я обнаружил, что под деревом уже скользит длинное блестящее тело. Схватившись обеими руками за лиану, я напряг мышцы и отчаянно рванул ее на себя – второй попытки быть уже не могло. Огромное бревно с грохотом обрушилось на чешуйчатое тело Сатхи примерно в шести футах за его головой. Я надеялся, что такой удар перешибет ему позвоночник, но не думаю, что это в действительности произошло. Гигантский змей извивался и крутился, могучий хвост ломал толстенные деревья, словно сухие прутики. Когда древесный ствол рухнул на змея, его огромная голова мгновенно повернулась и стремительно атаковала нового врага. Мощные клыки вспороли кору, словно лезвия кинжалов.

Однако Сатха тут же понял, что сражается с неодушевленным противником, и снова повернул голову ко мне. Я стоял в безопасном отдалении. Исполинская рептилия выгнула покрытую чешуей шею и разинула пасть, обнажая полуторафутовой длины клыки. Яд, стекавший с них, способен был проесть насквозь даже камень.

Думаю, если бы не обломившийся здоровенный сук, пронзивший ему бок и пришпиливший Сатху к земле подобно гарпуну, гадина сумела бы выбраться из-под дерева. Ее шипение заглушало шум, поднятый обитателями джунглей, сразу же почувствовавшими падение владыки. Глаза змея, полные запредельной мудрости, вглядывались в меня с такой ненавистью, что у меня подкосились ноги. О да, он отлично знал, что это я поймал его. Я подошел настолько близко, насколько мне хватило отваги, тщательно прицелился и изо всех сил метнул свое тяжелое копье, целясь в точку сразу же за головой. Тяжелое древко пронзило тело змея насквозь, и железное острие глубоко увязло в дереве. Я сильно рисковал: Сатхе далеко было до смерти, и я знал, что ему хватит мгновения, чтобы вырвать копье и освободиться, но этого мгновения у него уже не оказалось. Я подскочил вплотную, размахнулся и ударил изо всей силы мечом, перерубая ему глотку, а затем несколькими могучими ударами срубил напрочь его клыкастую голову.

Дерганья и рывки пойманного Сатхи были ничем в сравнении с конвульсиями бившегося в агонии обезглавленного тела. Я оттащил подальше свой омерзительный трофей и, убедившись, что устроился вне досягаемости для смертоносных ударов могучего хвоста, принялся за дело. Сам Нобель – изобретатель динамита, не работал с большей осторожностью, чем я тогда – малейшая ошибка грозила мгновенной смертью. Я вскрыл мешочки с ядом и погрузил в них наконечники своих стрел. Я тщательно следил за тем, чтобы только бронзовые острия имели контакт с этой страшной жидкостью – деревянные древки стрел этот фантастической силы яд обратил бы в труху в считаные секунды.

Тут из-за деревьев осторожно выглянул Гром – любопытство и страх за меня не дали ему усидеть в кустах, где я его оставил. Глаза и рот пикта широко раскрылись, когда он увидел голову Сатхи.

Несколько долгих часов вымачивались металлические острия в яде, пока не покрылись смертоносным зеленоватым налетом. Благородную бронзу сплошь испещряли мелкие черные точки – следы травления металла ядом. Затем, хотя ночь уже пала на джунгли и вокруг слышались порыкивания охотившихся хищников, мы с Громом при свете луны пустились в обратный путь и на рассвете добрались до скал, нависавших над Долиной Потрескавшихся Камней.

Перед тем, как спуститься в долину, я переломил свое копье и вознес молитвы Имиру, в чертоги которого собирался. Затем я покрыл лицо и руки ритуальными узорами, как это принято у асиров, отправляющихся на верную смерть. Утренний ветер развевал мою светлую гриву, когда я, обратив лик к восходящему над горным кряжем солнцу, пел свою песню смерти. Наконец, проверив лук, я направился вниз.

Гром не решился последовать за мной. Он упал лицом вниз на камни и завыл словно раненый пес.

Я прошел мимо озера, оставив в стороне тлеющие еще угли погребального костра, и углубился в рощу. Между деревьев высились колонны – скособоченные, бесформенные, невероятно древние. Деревья росли густо – свет самого солнца, казалось, мерк, запутавшись в раскидистых кронах. В зеленоватом полумраке передо мной вырастали очертания полурассыпавшихся циклопических стен огромного строения. У их подножия валялись в пыли груды осыпавшейся штукатурки и цельные скальные блоки.

Примерно в шести сотнях ярдов от храма, на краю прилегающей к нему большой поляны, возвышалась одиночная колонна высотой в семьдесят или восемьдесят футов. Время и непогода изрядно потрудились над нею, так что теперь любой ребенок из моего племени без труда вскарабкался бы на самый ее верх. Увидев эту колонну, я изменил первоначальный план.

Подойдя ближе, я, задрав голову, внимательно оглядел стены, на которых чудом держался купол крыши. Он был настолько дыряв, что напоминал скорей поросший мхом остов некоего сказочного животного. Быть может, некогда эти стены украшали какие-то знаки или иероглифы, но даже если это было так, их давно уже стерло время. Вход в храм стерегли гигантские колонны, а сам он был настолько широк, что через него свободно прошел бы десяток слонов, двигаясь бок о бок. Гигантский внутренний зал также заполняли ряды колонн, сохранившихся несколько лучше наружных. Каждую из них венчал плоский пьедестал. Подсознание тут же нарисовало туманные образы отвратительных существ, восседавших на этих пьедесталах, верша неведомые обряды, в те необозримые времена, когда сама вселенная была юной.

Алтаря не было. Только зияющее отверстие в каменном полу, вокруг которого стояли омерзительные статуи совершенно чуждых человеческому глазу пропорций. Я выворачивал из многочисленных каменных куч куски побольше и, один за другим, отправлял их в разверстый зев колодца. Я слышал, как они ударялись о стенки колодца, но так и не дождался грохота, свидетельствовавшего о том, что обломки, наконец, достигли дна. Камень за камнем проваливался в колодец, и каждый из них я сопровождал проклятием. Но вот, наконец, я смог различить звук, который не был отголоском падения камней. Из колодца поплыли чарующие звуки. Я заглянул в него: внизу, где-то глубоко во тьме, кипели какие-то смутные бесформенные тени.

По мере того как музыка становилась громче, я медленно отступал назад. Пройдя под аркой, я вышел наружу и остановился. Послышался скрежет и хруст камней, и секундой позже из-за колонны выскочило, приплясывая, какое-то существо. Отдаленно напоминавшее человеческое, тело адского флейтиста было целиком покрыто густой шевелящейся порослью тонких волосков. Если и были у него уши, нос и рот, я их не заметил. Лишь пара светящихся багровых глаз таращилась на меня исподлобья. Это существо держало в по-паучьи искривленных тонких руках странные флейты, неведомым мне образом извлекая из них демонические аккорды. Приплясывая и подпрыгивая, оно приближалось ко мне.

Я осторожно извлек стрелу из своего колчана, натянул тетиву и послал свою вестницу смерти прямо в грудь плясуну. Тот рухнул бесформенной кучей, но музыка, к моему удивлению, звучала по-прежнему, хотя флейты выпали из казавшихся бескостными пальцев. Я подбежал к колонне и, не оглядываясь, вскарабкался по ней вверх. Добравшись до плоской площадки, я глянул вниз и чуть не свалился от ужаса и неожиданности.

Из храма выползал его невероятный страж. Я готов был к встрече с неведомым чудовищем, пусть даже более злобным и свирепым, чем Сатха, но то, что я увидел, выходило за пределы человеческого восприятия, казалось воплощением ночного кошмара. Я не знаю, из каких глубин преисподней его вызвали тысячелетия назад и какая злая воля его породила; не могу даже сказать, что оно было животным в точном значении этого слова. Ни в одном из земных языков нет слова, которое могло бы послужить ему названием, и я, за неимением лучшего термина, буду называть его Червем. Могу лишь сказать, что древний демон, действительно, больше походил на червяка, чем на змею, на осьминога или на динозавра.

Сказать, что это проклятое чудовище было огромным – значило бы не сказать ничего. Рядом с ним мамонт показался бы карликом. Оно было белесым и слизисто-студенистым и, подобно червяку, волочило по земле свое бесформенное тело. Ужас Долины Потрескавшихся Камней имел широкие плоские щупальца и какие-то длинные мясистые выросты, назначение которых осталось для меня тайной. Был у него и длинный хобот, который сворачивался и разворачивался, подобно слоновьему. Несколько дюжин глаз, расположенных по кругу вокруг хобота, складывались из многих тысяч фасеток, переливавшихся яркими красками и постоянно изменявших цвет и оттенок. Я угадывал скрытый за ними могучий ум – не людской, не звериный, но рожденный во мраке демонический разум. Именно отзвук мыслей подобных созданий, мятущихся в черной бездне за границами нашей вселенной, заставляет нас просыпаться по ночам в холодном поту от собственного крика.

Я дрожал от страха, но оттянул тетиву до предела и выпустил в него стрелу. Чудовище наползало на меня, словно живая гора, подминая под себя кусты и мелкие деревья. Я слал, не целясь, стрелу за стрелой, благо промахнуться в столь гигантскую цель было невозможно. Стрелы вместе с оперением исчезали в трясущемся теле, и каждая из них несла дозу яда, достаточную, чтобы убить стадо буйволов. Но чудовище, похоже, ни в малейшей степени не беспокоили ни мои стрелы, ни смертельный для всех иных существ яд. Оно даже не сбавило ход. И все это время в воздухе плыла сводящая с ума сладкая мелодия, лившаяся из валявшихся на земле флейт. Моя вера в удачное завершение моего предприятия таяла – даже яд Сатхи оказался бессильным против этого адского творения. Последнюю стрелу я послал в эту бледную, трясущуюся массу почти вертикально вниз – так близко подполз он к моему убежищу.

И вдруг я увидел, что цвет тела чудовища начал меняться. По горе студенистой плоти пробежала волна жуткой синевы, и подземная тварь забилась в конвульсиях, от которых земля содрогнулась. Червь обрушился на нижнюю часть предоставившей мне убежище колонны, превращая ее в щебень. Но прежде чем это произошло, я изо всех сил оттолкнулся ногами и прыгнул вперед, старясь приземлиться на спину чудовища.

Губчатая масса спружинила под моими ногами. Я поднял меч обеими руками и по крестовину вбил его в податливое тело и тут же вытащил. Из ужасного, длиной в ярд, разреза извергся фонтан зеленой слизи. Секундой позже удар исполинского щупальца смахнул меня со спины колосса, как козявку, и подбросил на три сотни футов вверх. Я, подобно смятому ветром листу, рухнул на кроны деревьев.

Этот удар переломал половину моих костей, а падение – вторую. Я не смог пошевелить ни рукой, ни ногой, когда инстинктивно попытался схватить меч и продолжить сражение. Что можно сделать с перебитым позвоночником и сломанным основанием черепа? Я не мог даже повернуть глаза. Но я увидел тварь и вдруг отчетливо осознал, что, несмотря ни на что, победа осталась на моей стороне. Гигантское тело извивалось и выгибалось, щупальца бешено взбивали воздух, хобот гигантским хлыстом обрушивался на камни, превращая их в пыль. Тошнотворный белесый цвет Червя сменился бледной трупной зеленью. Бестия неуклюже развернулась и поползла назад к храму, поминутно останавливаясь и рыская из стороны в сторону, словно корабль в бушующем море. Деревья трещали и ломались, когда она обрушивалась на них всей массой своего тела.

Я рыдал от бешенства, ибо не мог схватить свой меч и погибнуть с честью, утолив в сражении пылавшую в моей душе ярость. Но бога-червя уже коснулось крыло куда более сильного бога – бога смерти, и мой меч едва ли ускорил бы ее приход. Дьявольские флейты все еще исторгали из себя свою демоническую мелодию, песню смерти для чудовища.

Я видел, как монстр оплел щупальцами тело своего мертвого раба. Оно на секунду повисло, воздетое в воздух, затем чудовище ударило им о стену храма с такой силой, что от мохнатого музыканта кроме кровавого пятна ничего не осталось. Лишь после этого флейты, извергнув из своего нутра финальный аккорд, умолкли навсегда.

Червь, судорожно подергиваясь, дополз до края колодца. Тут его снова охватила волна изменений, сути которых я не смогу описать. Даже сейчас, когда пытаюсь обдумать это спокойно, я лишь смутно улавливаю краешком сознания метафизический смысл тех сверхъестественных кощунственных трансформаций, которые пережила сама первооснова материи, ее форма. Монстр втянулся в колодец и растворился в кромешной тьме, из которой появился, и я знал уже, что он мертв. В то же мгновение, когда тело чудовища исчезло в колодце, стены храма завибрировали, колонны выгнулись вовнутрь и лопнули с оглушительным треском, свод с грохотом обрушился вниз. Некоторое время в воздухе висела сплошная завеса пыли, деревья вокруг качались и шумели листвой, словно под ударами бури, затем все стихло. Сквозь павшую на меня кровавую пелену я увидел, что там, где прежде стоял храм, теперь возвышалась гора бесформенных каменных обломков. Все колонны в долине рухнули, превратившись в груды камней.

Воцарившуюся тишину нарушил горестный голос Грома, затянувшего песню скорби над моим телом. Я глазами попросил его вложить меч в мою руку. Этот человек понял меня и, сделав это, наклонился ко мне, чтобы выслушать то, что я хотел ему сказать, ибо отпущенный мне Имиром срок подходил к концу.

– Пусть люди помнят, – удалось вымолвить мне. – Пусть весть о том, что здесь случилось, летит из деревни в деревню, из клана в клан, от племени к племени. Положите меня с луком и мечом в руках здесь, на этом самом месте, и насыпьте надо мной курган. Если дух поверженного мною божества вернется из бездны, мой дух всегда будет готов принять бой.

Гром стонал и бил себя кулаками в грудь, когда смерть, наконец настигнув меня в Долине Ужаса, смежила мне веки.

…Delenda Est[5]

– Разве это империя? Срам один, а не империя. Пираты, вот мы кто! – ворчал Гунгайс.

Он вечно был чем-нибудь недоволен, этот воин с черными волосами, заплетенными в косы, и вислыми усами, выдающими его славянскую кровь.

Гунгайс резко, шумно вздохнул. При этом яшмовый кубок, который держала загорелая рука, наклонился, и фалернское запятнало пурпурную, с золотым шитьем тунику. Воин поднес кубок к губам и стал гулко глотать, фыркая по-лошадиному. Утолив жажду, вновь забрюзжал:

– Чем мы промышляем в этой Африке? Убиваем жрецов и богатых рабовладельцев, захватываем их землю. А кто ее обрабатывает? Вандалы? Какое там! Те же, кто гнул спину при римлянах. Мы идем по кривой дорожке римлян. Мы взимаем подати и оброк; мы вынуждены защищать свои владения от проклятых берберов. Нам не ужиться со здешними народами. Рано или поздно от вандалов и следа не останется, мы растворимся среди местных племен. Какой прок с того, что мы, горстка чужестранцев, захватили крепости? Для туземцев мы не годимся ни в союзники, ни в хозяева. Они нас ненавидят не меньше, чем римлян…

– Ненависть не вечна, – прервал его Атаульф. Он был помоложе Гунгайса, чисто выбрит, довольно красив и не столь неотесан, как славянин. Юные годы этого свева прошли при дворе императора Восточной Римской империи, где его держали заложником. – Здешние жители – еретики, и если бы мы, язычники, согласились принять арианство…[6]

– Нет! – Тяжелые челюсти Гунгайса с лязгом сомкнулись (будь у него зубы помельче, они разлетелись бы вдребезги). В темных глазах вспыхнул огонь фанатизма – черты, выделявшей его народ из всех славян. – Никогда! Это они должны покориться, а не мы! Мы-то знаем суть арианства, и если эти ничтожества африканцы не поняли еще, какую совершили ошибку, мы откроем им глаза! С помощью огня, меча и дыбы, если понадобится!

Но пыл его тут же угас. Тяжело вздохнув, он снова потянулся за яшмовым кубком.

– Лет через сто от королевства вандалов останутся только легенды, – предрек Гунгайс. – Лишь одно пока держит нас вместе – воля Гейзериха. – Он произнес это имя немного иначе: Гензерик[7].

Человек, которого звали Гейзерихом, рассмеялся, откинулся на резную спинку кресла из черного дерева и вытянул мускулистые ноги наездника. Их хозяину не так уж давно пришлось сменить седло на палубу боевой галеры. За одно поколение его племя из кочевников превратилось в морских разбойников. Мудрейший из мудрых, Гейзерих царствовал над народом, само имя которого стало символом гибели. Он родился на берегу Дуная и вырос в долгом походе на запад. После того как могучий человеческий поток разбился о римские частоколы, Гейзерих попал в Испанию, и там опыт воина, накопленный в свирепых, безжалостных схватках, со временем помог ему стать королем вандалов. Его дикие всадники повергли в прах римских наместников. Когда римляне, объединившись с вестготами, стали поглядывать на юг, Гейзерих своими интригами навлек на западные рубежи империи орды Аттилы, и вдоль пылающего горизонта вырос громадный лес пик. Теперь Аттила мертв, и никто не ведает, где лежат его кости и награбленные сокровища, охраняемые призраками пятисот рабов. Имя этого гунна гремело по всему свету, но кто он был на самом деле, как не пешка в руках короля вандалов?

Когда победоносные полчища готов, покинув Каталаунские поля[8], двинулись через Пиренеи, Гейзерих не стал ждать неминуемого поражения. По сей день в Риме проклинают имя Бонифация – желая одолеть своего соперника Аэция, он сговорился с Гейзерихом и открыл вандалам путь в Африку. Слишком поздно он помирился с Римом – чтобы исправить ошибку, одной храбрости было уже недостаточно. Бонифаций погиб от копья вандала, а на юге выросло новое государство. Теперь и Аэций мертв, а боевые галеры вандалов идут на север, длинные весла плещут морским серебром в свете звезд.

В каюте флагманской галеры Гейзерих прислушивался к разговору своих приближенных и улыбался, поглаживая сильными пальцами рыжую жесткую бороду. В отличие от Гунгайса, в его жилах не текла кровь скифов, разбитых когда-то воинственными сарматами, оттесненных на запад и смешавшихся с племенами из верховий Эльбы. Гейзерих был чистокровным германцем: среднего роста, косая сажень в плечах, могучая грудь, толстая, перевитая жилами шея. Он был сильнейшим из богатырей своего времени. Его воины первыми среди тевтонов стали морскими разбойниками, или викингами, как их назвали впоследствии. Но ладьи Гейзериха не бороздили Балтийского и Северного морей, а рыскали вдоль солнечных берегов Средиземноморья.

– И только волею Гейзериха вы пьете вино и пируете, отдав себя в руки судьбы, – с усмешкой ответил он на последнюю фразу Гунгайса.

– Чепуха! – фыркнул Гунгайс (среди варваров еще не прижилось низкопоклонство). – Когда это мы отдавались в руки судьбы? Гейзерих, ты всегда думаешь на тысячу дней вперед. Не прикидывайся простачком, мы не так глупы, как Бонифаций и другие римляне.

– Аэций был неглуп, – пробормотал Тразамунд.

– Но он мертв, а мы идем на Рим, – возразил Гунгайс и впервые вздохнул легко. – Слава богу, Аларих[9] не дочиста его разграбил. И наше счастье, что Аттила дрогнул в последнюю минуту.

– Аттила не забыл Каталаунских полей, – произнес Атаульф. – А Рим… после всех потрясений он еще стоит. Почти вся империя в руинах, но то и дело пробиваются живые ростки. Стилихон, Аэций, Феодосий…[10] Рим похож на спящего великана – когда-нибудь он проснется и сметет нас всех.

Гунгайс фыркнул и стукнул кулаком по залитому вином столу.

– Рим мертв, как та белая кобыла, что убили подо мной при взятии Карфагена! Надо только протянуть руки и забрать добычу!

– Когда-то один великий полководец думал точно так же, – сонным голосом произнес Тразамунд. – Между прочим, родом он был из Карфагена, хоть я и не припоминаю его имени. Римлянам от него досталось на орехи.

– Видать, он в конце концов проиграл, иначе разрушил бы Рим, – заметил Гунгайс.

– Так оно и было, – подтвердил Тразамунд.

– Но мы-то не карфагеняне, – рассмеялся Гейзерих. – И кому тут не терпится погреть руки? Разве не за тем мы идем в Рим, чтобы помочь императрице справиться с ее заклятыми врагами? – насмешливо спросил он и, не дождавшись ответа, буркнул: – А сейчас уходите, все до одного. Я спать хочу.

Дверь хлопнула, отгородив короля от унылых пророчеств Гунгайса, острот Атаульфа и бормотания старых вождей. Гейзерих решил выпить вина перед сном, поднялся на ноги и, прихрамывая (давняя память о копье франка), двинулся к столу. Он поднес к губам украшенный драгоценными камнями кубок и вдруг вскрикнул от неожиданности. Перед ним стоял человек.

– Бог Один! – воскликнул Гейзерих, совсем недавно принявший арианство и не успевший к нему привыкнуть. – Что тебе нужно в моей каюте?

Голос уже был спокоен и тверд, король, привыкший сдерживать чувства, быстро оправился от испуга. Но пальцы будто сами по себе сомкнулись на рукояти меча. Внезапный выпад, и…

Гость не проявлял враждебности. Вандал видел его впервые, однако с первого взгляда понял, что перед ним не тевтон и не римлянин. Незнакомец был смугл, с гордо посаженной головой, кудрявые волосы прихвачены малиновой лентой. На груди рассыпались завитки роскошной бороды.

В мозгу Гейзериха мелькнула смутная догадка.

– Я не желаю тебе зла, – глубоким, сочным голосом произнес гость.

Как ни присматривался Гейзерих, ему не удалось оценить телосложение незнакомца. Носит ли он оружие под пурпурной мантией, тоже нельзя было понять.

– Кто ты и как сюда попал?

– Неважно, кто я. На этом корабле я плыву от самого Карфагена. Ты отчаливал ночью; мне не составило труда пробраться на борт.

– Никогда тебя не встречал, – пробормотал Гейзерих, – хотя такому, как ты, нелегко затеряться в толпе.

– Я много лет жил в Карфагене, – произнес гость. – Там родился, и там родились мои предки. Карфаген – моя жизнь! – Последние слова он произнес с таким пылом, что Гейзерих невольно отшатнулся.

– Конечно, горожанам не за что нас хвалить, – произнес вандал, прищурясь, – но я не приказывал убивать и грабить. Я хочу сделать Карфаген своей столицей. Если тебя разорили, скажи…

– Разорили, но не твоя волчья свора, – угрюмо ответил незнакомец. – По-твоему, это грабеж? Я видал грабежи, какие тебе и не снились, варвар. Тебя называют варваром, но ты не сделал и сотой доли того, что натворили «культурные» римляне.

– На моей памяти римляне не разоряли Карфагена, – пробормотал Гейзерих.

– Справедливость истории! – Гость с силой ударил кулаком по столу. (Гейзерих успел разглядеть руку, мускулистую, но белую – руку аристократа.) – Погубили город алчность и коварство римлян, торговля возродила его в другом обличье. А теперь ты, варвар, вышел из гавани Карфагена, чтобы покорить его завоевателей. Стоит ли удивляться, что старые сны блуждают в трюмах твоих галер, а призраки давно забытых людей, покидая безымянные могилы, уходят с тобою в плавание?

– Но с чего ты взял, что я решил покорить Рим? – обеспокоенно спросил Гейзерих. – Я согласился быть судьей в споре о престолонаследии…

Вновь по столу грохнул кулак незнакомца.

– Если бы ты пережил то, что выпало на мою долю, обязательно поклялся бы стереть с лица земли гнусный город. Римляне позвали тебя на помощь, но они жаждут твоей гибели. И на этом корабле плывет изменник.

Лицо варвара оставалось бесстрастным.

– Почему я должен тебе верить?

– Как ты поступишь, если я докажу, что тот, кого ты считаешь самым надежным помощником и верным вассалом, – предатель и ведет тебя в западню?

– Если докажешь, проси чего хочешь.

– Хорошо. Возьми это в знак нашего уговора. – На поверхности стола запрыгала монета. В руке гостя мелькнул шелковый шнурок, оброненный недавно Гейзерихом. – Ступай за мной в каюту твоего советника и писца, красивейшего из варваров…

– Атаульфа? – Гейзерих был поражен. – Я верю ему больше, чем остальным.

– Значит, ты не так умен, как я считал, – хмуро ответил человек в мантии. – Предатель опаснее любого врага. Римские легионы не победили бы нас, не найдись в моем городе подлеца, отворившего ворота. Не только мечи и корабли служат оружием этому врагу, но и черные людские души. Я пришел, чтобы спасти тебя и твою империю, и в награду прошу одного: утопи Рим в крови.

Незнакомец застыл на миг с горящими глазами, с занесенным над головой кулаком. И столь грозная, столь сильная аура его окружала, что даже дикого вандала пробрал благоговейный страх.

Затем, царственным жестом запахнув пурпурную мантию, гость вышел за дверь.

– Стой! – крикнул король, но тот, к кому он обращался, уже исчез.

Хромая, Гейзерих подошел к двери, распахнул ее и выглянул на палубу. На корме горел светильник. Из трюма, где усталые гребцы ворочали весла, воняло немытыми телами. В тишине раздавался мерный скрип уключин, те же звуки доносились с других галер, движущихся призрачной длинной вереницей. Луна серебрила волны, белила палубы. Возле двери в каюту Гейзериха стоял одинокий страж. На позолоченном гребнистом шлеме, на римском доспехе-лорике играли лунные отблески. Воин отсалютовал королю коротким копьем.

– Куда он подевался? – спросил Гейзерих.

– Кто, мой повелитель? – опешил воин.

– Тот, кто вышел из моей каюты, дурень! – рассердился король. – Высокий человек в пурпурной мантии.

– После того как удалились Гунгайс и остальные, никто не выходил, – ответил вандал, недоумевающе глядя на своего властелина.

– Лжец! – В руке Гейзериха полоской серебра сверкнул меч.

Побледневший воин попятился.

– Клянусь Одином, не было тут никого! – повторил он.

Гейзерих пристально посмотрел в бледное от страха лицо. Он хорошо разбирался в людях, поэтому понял: страж не лжет. У короля мороз прошел по коже. Ни слова больше не говоря, он заковылял к каюте Атаульфа и, постояв возле нее несколько секунд, распахнул дверь.

Атаульф лежал на столе. Достаточно было одного взгляда на багровое лицо, выпученные и остекленевшие глаза, черный прикушенный язык, чтобы понять, что с ним случилось. В шею свева врезался шелковый шнурок Гейзериха, завязанный на морской узел. Возле мертвеца лежали перо и пергамент. Схватив листок, Гейзерих расправил его и с трудом прочитал:


Ее величеству императрице Рима

Исполняя Вашу волю, я постарался уговорить варвара, которому служу, чтобы он повременил со штурмом столицы до подхода ожидаемой Вами помощи из Византии. После победы я отведу его в условленную бухту, где Вам легко удастся запереть и уничтожить его флот. Я…


Письмо заканчивалось бесформенной закорючкой. Гейзерих взглянул на труп, и вновь по шее побежали мурашки, а коротко подстриженные волосы встали дыбом. Незнакомец бесследно исчез, и вандал знал, что уже никогда его не увидит.

– Рим еще заплатит за это, – зловеще прошептал король.

Носимая им на людях маска спокойствия исчезла, ухмылка походила на оскал голодного волка. В гневном блеске глаз угадывалась страшная судьба, уготовленная Риму. Он вспомнил, что до сих пор сжимает в кулаке монету незнакомца. Долго разглядывал ее, тщась разобрать старинные письмена. Профиль, выбитый на монете, он сотни раз видел на древнем мраморе Карфагена, которого чудом не коснулась ненависть римлян.

– Ганнибал… – пробормотал Гейзерих.

Черви земли

1

– Начинайте, солдаты! Пусть наш гость увидит, как действует старое доброе римское правосудие.

Человек, отдавший этот приказ, плотнее запахнулся в пурпурный плащ и опустился в кресло. Точно так же, удобно развалясь, он сидел бы, вероятно, в ложе амфитеатра, наслаждаясь звоном мечей гладиаторов. В каждом движении этого человека читалась непоколебимая уверенность в своих силах. Самоуверенность и гордость вообще считались неотъемлемыми чертами граждан Рима, а Титу Сулле к тому же было чем гордиться: будучи военным комендантом Эборака[11], он отвечал за свои действия только перед римским цезарем.

Сулла был мужчиной среднего роста, крепкого телосложения, ястребиные черты его лица свидетельствовали о чистоте текущей в его жилах патрицианской крови; в эту минуту на его полных губах играла язвительная улыбка, превращавшая высокопарные слова о правосудии в издевательство над тем, кому они предназначались. На нем ладно сидела военная форма – кафтан с плотно нашитыми золотыми чешуйками, соответствующий рангу инкрустированный полупанцирь, у пояса – короткий меч, на голове – серебристый шлем. За спиной Суллы несокрушимой стеной стояла стража – вооруженные копьями и щитами светловолосые титаны, рожденные на берегах Рейна.

Перед Титом Суллой разыгрывалась сцена, доставлявшая ему, по всей видимости, величайшее наслаждение. Эта сцена, впрочем, была обычной для любой римской провинции, ее можно было наблюдать везде в огромной Римской империи. На голой земле лежал грубо сколоченный деревянный крест с привязанным к нему полуобнаженным мускулистым человеком. Солдаты готовили железные гвозди, собираясь прибить ими руки и ноги несчастного к кресту.

Кровавая эта сцена имела зрителей – за тем, что происходило на вынесенной за стены города специальной площадке для казней, наблюдали несколько человек: наместник и его чуткая стража, десяток молодых римских офицеров, а также тот, кого Сулла назвал «гостем», – он стоял неподвижно, подобный бронзовой статуе. По сравнению с изысканной роскошью одеяний римлян его одежда казалась серой и убогой.

У него, как и у окружавших его римлян, были черные волосы, но это единственное, в чем они походили друг на друга. В нем не было той горячей, чуть ли не восточной чувственности, которая характерна для жителей Средиземноморья. Его губы не были столь полными, круглыми и красными, как у них, не было у него и густых вьющихся локонов, как у греков.

И кожа его не имела типичного для южан оливкового оттенка, хотя была смуглой. В нем было зато что-то такое, что заставляло вспомнить о мгле и мраке, морозе и ледяном ветре северных стран. Даже глаза его светились, словно из-под глыб льда, холодным темным огнем. Среднего роста, он обладал какой-то врожденной жизненной силой, сравнимой разве что с силой волка или пантеры. Она заметна была в каждой линии его ладного, упругого тела, в густых прямых волосах, в манере наклонять голову подобно хищной птице, в широких плечах, выпуклой груди, узких бедрах и небольших ступнях.

К его ногам прижимался человек, у которого была такая же кожа – на этом их сходство кончалось. Коренастый, очень низкого роста, почти карлик, с могучими жилистыми руками, этот второй сидел на земле, склонив голову с низким покатым лбом; его лицо выражало тупую свирепость, смешанную со страхом. Во внешности человека, распятого на кресте, что-то напоминало «гостя» Тита Суллы, но гораздо больше он похож был на этого силача-карлика.

– Ну что же, Парта Мак Отна, – сказал наместник нарочито небрежно, – теперь ты, вернувшись к себе на родину, сможешь рассказать соплеменникам о римском правосудии.

– Я смогу рассказать, – ответил тот голосом, в котором не было и тени эмоции. На его неподвижном смуглом лице не отражалось ничего от той бури, которая бушевала в его сердце.

– В Риме царит справедливость, – сказал Сулла. – Pax Romana[12]! Заслуги перед Римом вознаграждаются, преступления караются! – он смеялся в душе над собственным лицемерием. – Сам видишь, посол из страны пиктов, как быстро Рим карает преступников.

– Вижу, – ответил пикт, и в голосе его прозвучала угроза – признак с трудом скрываемого гнева. – Я вижу, что с подданными неподвластного Риму короля обращаются, как с римскими рабами.

– Его судил беспристрастный суд, – парировал Сулла.

– Да! Суд, в котором обвинителем был римлянин, свидетелями – римляне, судьей тоже был римлянин. Да, он не сдержался и швырнул наземь римского купца, который обманул его и ограбил, оскорбив вдобавок. Ах, он еще его и ударил! А разве его король – жалкий пес, который не смог бы разобраться в проступке своего человека? Что, он слишком слаб или слишком глуп и не смог бы судить об этом справедливо?

– Ну и ладно! Вот ты и расскажешь Брану Мак Морну о том, что тут произошло, – сказал цинично Сулла. – Рим, мой друг, не ищет у варваров справедливости. Дикари, попадая в Империю, должны вести себя тихо, а не хотят – пусть получают по заслугам.

Пикт стиснул зубы со скрежетом, сказавшим наместнику, что больше он от посла не услышит ни слова. Римлянин кивнул палачам. Один из солдат приставил гвоздь к широкому запястью несчастного и сильно ударил молотом. Железное острие углубилось в тело, заскрежетав на кости. Человек на кресте сжал зубы, но не издал ни единого звука. Он инстинктивно рванулся, словно волк, попавший в западню. На висках его вздулись жилы, на низком лбу выступил пот, на теле напряглись мышцы. Молоты неумолимо стучали, забивая гвозди в щиколотки и запястья. Кровь струей текла по рукам, разбрызгивалась по кресту. Явственно слышен был треск ломающихся костей. Человек на кресте молчал. Только почерневшие его губы натянулись, обнажая десны, да голова моталась из стороны в сторону.

Парта Мак Отна не двигался с места. На его застывшем лице пылали глаза, мышцы, сдерживаемые страшным усилием воли, окаменели. У его ног сидел на корточках слуга с деформированным телом. Отвернувшись от ужасного зрелища, он стальной хваткой вцепился в ноги своего господина и беспрестанно бормотал что-то себе под нос, как бы молясь.

Наконец солдаты перерезали веревки, чтобы тело казненного повисло на гвоздях. Черные блестящие глаза несчастного неотрывно смотрели в лицо того, кого называли Парта Мак Отна, в них мерцала отчаянная тень надежды. Солдаты подняли крест, вставили его конец в заранее выкопанную яму, поставили крест вертикально и утоптали землю у его основания. Пикт повис на гвоздях, вбитых в его тело, но молчал по-прежнему. Он так же вглядывался в лицо посла, но надежда исчезла из его глаз.

– Еще поживет, – безмятежно сказал Сулла. – Эти пикты живучи как кошки. Я поставлю, пожалуй, здесь десяток стражников. Пусть охраняют день и ночь, пока не сдохнет. Эй, Валерий, ну-ка подай ему чашу вина, пусть выпьет за здоровье нашего уважаемого соседа, короля Брана Мак Морна.

Молодой офицер, улыбаясь, налил полную чашу вина и, поднявшись на цыпочки, поднес ее к запекшимся губам висевшего на кресте человека. В бездонных глазах пикта взметнулось пламя страшной ненависти.

Он отклонил назад голову, чтобы даже кончиками губ не дотрагиваться до чаши, и плюнул прямо в глаза молодому римлянину. Тот выругался, отшвырнул чашу в сторону, вырвал из ножен меч и, прежде чем кто-либо успел его удержать, вонзил клинок в тело пикта.

Сулла сорвался с места с возгласом ярости. Человек, которого называли Парта Мак Отна, вздрогнул и молча прикусил губу. Валерий, слегка ошеломленный происшедшим, с унылой миной вытирал свой меч. Молодой офицер действовал инстинктивно, отвечая на оскорбление, нанесенное гражданину Рима, – иначе поступить в возникшей ситуации он не мог.

– Сдай оружие, юноша! – крикнул Сулла. – Центурион Публий, арестуй его. Пусть посидит пару дней в тюремной камере на хлебе и воде – научится сдерживать патрицианскую гордость, когда вершится воля Империи. Ты что, глупец, не понимаешь, что преподнес этой собаке желанный подарок? Кто же, повиснув на кресте, не предпочтет столь страшной участи смерть от удара меча? Взять его! А ты, центурион, проследи, чтобы стража стояла до тех пор, пока вороны не расклюют труп до голых костей. Парта Мак Отна, я отправляюсь на пир в дом Деметрия. Не желаешь ли пойти со мной?

2

Посол, не сводивший глаз с безжизненного тела, свисавшего с креста, покачал головой. Сулла встал и, иронически улыбаясь, направился в город. За ним следовал секретарь, несший позолоченное кресло, шествие замыкали равнодушные ко всему происходившему солдаты. Среди солдат с опущенной головой шел Валерий.

Парта Мак Отна забросил на плечо полу плаща, еще раз взглянул на мрачный крест и висящий на нем труп, темным пятном выделявшиеся на фоне пурпурного неба, на котором начали собираться ночные тучи, и медленно удалился. За ним молча ковылял его слуга.

В одной из резиденций Эборака человек, которого называли Парта Мак Отна, метался, словно тигр, по комнате. Его обутые в сандалии ноги бесшумно скользили по мраморным плитам.

– Гром, – повернулся он к слуге. – Я прекрасно понимаю, почему ты цеплялся за мои ноги, о чем молил Лунную Госпожу. Ты боялся, что я потеряю голову и кинусь на помощь этому несчастному. О боги, я знаю, именно этого ждала эта римская собака. Его закованные в железо цепные псы внимательно за мной наблюдали, а его лай выносить было труднее, чем обычно. О боги, черные и белые, боги тьмы и света! – Он в приступе ярости выбросил кулак вверх. – И я должен был стоять и смотреть, как моего человека убивали на кресте – без следствия и суда – ведь не назовешь же судом этот позорный фарс! О черные боги мрака, даже вас я вызвал бы, чтобы уничтожить этих мясников. Клянусь Безымянными, за это преступление поплатятся многие, Рим вскрикнет, как женщина, наступившая на змею.

– Он знал тебя, господин, – сказал Гром.

Посол опустил голову и закрыл лицо руками.

– Его глаза будут преследовать меня даже на ложе смерти. Да, он знал меня и до самого конца надеялся, что я ему помогу. О боги и демоны, до каких пор Рим будет безнаказанно убивать моих людей у меня на глазах? Пес я, а не король!

– Во имя всех богов, не кричи так громко! – воскликнул испуганно Гром. – Если римляне хоть на секунду заподозрят, что ты – Бран Мак Морн, висеть тебе на кресте рядом с тем несчастным.

– Они и так вскоре обо всем узнают, – сказал мрачно король. – Сколько же можно носить личину посла, шпионя за врагами? Эти римляне хотели посмеяться надо мной, лицемерно скрывая презрение и пренебрежение под маской любезности. Да, Рим любезен с послами варваров. Он дает нам прекрасные дома под жилье, рабов, женщин, не скупится на вино и золото, но в душе смеется над нами. Их предупредительность сродни оскорблению, а иногда – как сейчас, например, – их презрение проявляется в полной мере. Я видел все это. Я невозмутимо глотал их оскорбления, но это… клянусь всеми демонами преисподней, это уже сверх пределов людского терпения. Мои люди смотрят на меня. Я не могу обманывать их ожидания: любой из них, самый жалкий и ничтожный, вправе рассчитывать на мою помощь и защиту. Ибо к кому еще они могут прийти со своими бедами и горестями? Нет, клянусь богами, на издевательства этих римских собак я отвечу черной стрелой и острой сталью.

– А вождь в пурпурном плаще? – Гром говорил о наместнике, и в его гортанном голосе бурлила жажда крови. – Он умрет? – Блеснуло обнаженное лезвие меча.

Бран посмотрел на него хмуро.

– Легче сказать, чем сделать. Да, умрет, – но как до него добраться? Его германская гвардия днем стоит у него за спиной, а ночью – у окон и дверей. Среди римлян у него столько же врагов, сколько и среди варваров. Любой бритт с радостью смахнул бы ему голову с плеч.

Гром схватил Брана за плащ.

– Позволь мне сделать это, господин! Моя жизнь ничего не стоит. Я заколю его на глазах у стражи.

Бран усмехнулся и ударил слугу по плечу с такой силой, которая бросила бы наземь любого другого.

– Нет, старый волк. Ты мне очень нужен, и я не хочу, чтобы ты зря рисковал жизнью. Сулла прочтет все, что ты задумал, в твоих глазах, и копья его тевтонов пронзят тебя прежде, чем ты сдвинешься с места. Нет, не ножом из темноты, не ядом из кубка и не стрелой из-за угла мы ударим этого римлянина.

Он задумался и снова зашагал по комнате, опустив голову. Постепенно его глаза потемнели от мыслей, настолько страшных, что он не осмеливался произнести их вслух.

– Сидя здесь, в этой проклятой мешанине из мрамора и грязи, я начал немного разбираться в лабиринтах римской политики, – сказал он. – Если на Стене начнется заваруха, Тит Сулла, как наместник этой провинции, обязан будет поспешить туда со своими центуриями. Но он этого не сделает. Он не трус, но есть вещи, которых избегают даже отчаянные храбрецы – у любого человека можно найти что-то такое, чего он боится. Сулла пошлет вместо себя Гая Камилла, который в мирное время несет патрульную службу у болот на западе, охраняя границу от бриттов, а сам запрется в Башне Траяна. Ха!

Он повернулся к Грому и стиснул своими стальными пальцами его плечо.

– Бери гнедого жеребца и скачи на север. Найдешь там Кормака из Коннахта и скажешь ему, что я прошу его огнем и мечом обрушиться на границу. Пусть его кельты вдоволь напьются крови. Я присоединюсь к ним вскоре. Но пока… пока у меня есть дела на западе.

Глаза Грома сверкнули. Бран вынул из-под туники тяжелую бронзовую печать.

– Вот мои верительные грамоты посла в Римской империи, – сказал он хмуро. – Они откроют тебе любые двери между этим домом и Баал-дор. А если кто-то из стражников окажется излишне любопытным… вот!

Приподняв крышку окованного железом сундука, Бран вытащил из него небольшой, но тяжелый мешочек и подал его воину.

– Если ни один из ключей не подойдет к дверям, – сказал он, – попробуй золотой. А теперь иди!

Гром поднял руку, прощаясь с королем, и вышел.

Бран подошел к зарешеченному окну и посмотрел на залитую лунным светом улицу.

– Пусть луна зайдет, – сказал он сам себе, – тогда и отправимся… в преисподнюю. Но прежде рассчитаемся с долгами.

Снизу донесся затихающий вдали стук подков по мостовой.

– С верительными грамотами и золотом пиктскому молодцу никакой Рим не страшен, – шепнул король. – А теперь, пока луна не зашла, надо поспать.

Презрительно скользнув взглядом по мраморным фризам и рифленым колоннам – символам Рима, – король опустился на ложе, с которого давно уже были сброшены слишком мягкие для его закаленного тела шелковые матрацы и подушки. Он уснул сразу же, несмотря на кипевшую в нем ненависть. Первое, чему научила его суровая, горькая жизнь, было умение использовать для сна любую свободную минуту. Обычно он спал крепко и без сновидений, но на этот раз было иначе. Погрузившись в серую бездну сна, во вневременную туманную страну теней, он сразу же увидел знакомую фигуру худого старца с длинной седой бородой – это был Гонар, жрец Луны, главный королевский советник. И Бран удивился, увидев его лицо – оно было белым, как снег, и тряслось, словно в приступе малярии. А ведь сколько Бран себя помнил, ему ни разу не доводилось видеть на лице Гонара Мудрого даже малейшие признаки страха.

– Что нового, старче? – спросил король. – Все ли в порядке в Баал-дор?

– В Баал-дор, где лежит сейчас мое погруженное в сон тело, все хорошо, – ответил Гонар. – Я пришел сюда сквозь пустоту, чтобы бороться с тобой за твою душу. Король, ты сошел с ума, допустив в свою голову мысли, которые сейчас в ней бродят.

– Гонар, – ответил угрюмо Бран, – я сегодня стоял и смотрел, как на римском кресте умирал человек. Я не знаю ни его имени, ни того, кем он был. Мне это безразлично. Но я знаю, что он был одним из нас. Первым запахом, коснувшимся его ноздрей, был запах вереска. Первый рассветный луч, упавший на его тело, был лучом солнца, поднявшегося над пиктскими взгорьями. Это был мой человек. Если он заслужил смерть, только я мог его на нее послать. Если его надо было судить, только я мог быть ему судьей. В наших жилах текла одна кровь, один и тот же огонь пылал в наших сердцах. Детьми мы слушали одни и те же древние легенды, в юности пели одни и те же песни. Нас связывали друг с другом те же узы, которые связывают меня с каждым воином, каждой женщиной, каждым ребенком в стране пиктов. Я обязан был защитить его. А теперь я должен отомстить за него.

– Но Бран! – воскликнул маг. – Во имя всех богов, прошу тебя, выбери иной способ мести. Вернись домой, собери войско, объединись с Кормаком и его кельтами и затопи Стену на всем ее протяжении морем огня и крови.

– Я сделаю это, – сказал Бран. – Но Сулле я отомщу так, как никто и никогда не мстил ни одному римлянину. Ха! Да что они знают о тайнах этого древнейшего острова, на котором задолго до того, как Рим выполз из болот Тибра, кипела жизнь?

– Бран, нельзя использовать столь мерзкие средства. Даже против Рима.

– Ха! – резко выдохнул король. – В борьбе против Рима годятся любые средства. Я в безвыходном положении. О боги, а разве Рим ведет со мной войну по-честному? Я – король варваров, на моем теле волчья шкура, на голове – железная корона, все мое оружие – пара сотен луков да ломаных дротиков. Что еще у меня есть? Поросшие вереском холмы, хижины из ивовых прутьев, копья моих горячих соплеменников? А с кем я сражаюсь? С могущественнейшим Римом, с его тяжелыми легионами, его широкими плодородными равнинами, его морями, кишащими рыбой и прочими богатствами, его горами и лесами, его золотом, его сталью, его гневом. И я буду драться с ним мечом и копьем, интригой и вероломством, змеей на тропинке, ядом в кубке, кинжалом из тьмы, да, – голос его стал глуше, – и с помощью подземных чудовищ тоже.

– Ты сошел с ума! – воскликнул Гонар. – Ты погибнешь, не успев выполнить и доли того, что задумал! Ты спустишься в преисподнюю, но вернуться обратно не сможешь! Что будет тогда с твоим народом?

– Зачем народу король, который не в силах ему служить? – спросил Бран.

– Но ты ведь даже увидеть не сможешь тех, о ком думаешь. Ведь они с незапамятных времен живут вне нашего мира, связь между их и нашим миром давно оборвана.

– Когда-то, – сказал король, – ты говорил мне, что все сущее сливается в единую реку жизни. И ты был прав – доказательства этому я не раз уже находил с тех пор. Каждая раса, каждая форма жизни так или иначе связана с другими расами, формами и миром вообще. Где-то есть тот слабый ручеек, который связывает тех, что я ищу, с общим потоком. Где-то есть Врата. И я найду их.

В глазах Гонара мелькнул ужас.

– Горе! Горе! Горе стране пиктов! Горе великому королевству, которое умрет, не успев родиться! Горе! Горе! Горе!

Бран проснулся. Вокруг было темно. Сквозь прутья решетки светили в окно звезды. Луны не было видно, лишь слабое мерцание над крышами домов указывало на то, что она еще не полностью ушла с небосвода. Король содрогнулся, вспомнив то, что видел во сне, и едва сдержал ругательство.

Он встал, отбросил плащ, натянул на себя легкую кольчугу, пристегнул к поясу меч, поправил кинжал и снова подошел к окованному железом сундуку. Вынув из него несколько небольших свертков, он пересыпал их содержимое в кожаный мешочек, завернулся в плащ и тихо вышел из комнаты. Слуг, которые могли бы шпионить за ним, не было – он решительно отказался от рабов, которых римляне, следуя политике своего государства, навязывали чужеземным послам.

Конюшня располагалась в передней части двора. Бран на ощупь отыскал морду своего скакуна и задержал на ней руку, позволяя коню узнать хозяина. Все так же в темноте он оседлал коня и осторожно вывел его на узкую улицу. Луна уже полностью скрылась, мраморные дворцы и земляные хибары Эборака окутывал только слабый холодный свет звезд.

Бран встряхнул тяжелый мешочек с золотыми римскими монетами. Он приехал в Эборак, чтобы кое-что разведать, прячась под личиной посла. Однако варвар до мозга костей, он не смог сыграть свою роль холодно и бесстрастно. Память услужливо развернула воспоминания о диких пирах, на которых вино лилось реками, о римских белогрудых красавицах, которым надоели их цивилизованные любовники и которые с вожделением смотрели на молодого варвара, о боях гладиаторов, когда на арене трещали кости, а в амфитеатре груды золота переходили из рук в руки. Он много пил и рискованно играл – так принято было среди варваров. Быть может, та потрясающая удачливость, которая не покидала его, брала начало в спокойствии, с которым он воспринимал и победы и поражения? Золото для него имело значение не больше, чем обыкновенный песок, сыплющийся сквозь пальцы. В своей стране оно ему было ни к чему, хотя он научился ценить его силу внутри границ цивилизованного мира.

В тени северо-западной стены едва различимо вырисовывались во мраке очертания огромной сторожевой башни, в подвалах которой располагалась тюрьма. Бран оставил коня в темной аллее и, словно волк, крадущийся за добычей, растворился во тьме.

Молодого офицера, дремавшего в одной из камер тюрьмы, разбудило кое-какое слабое позвякивание у зарешеченного окна. Он сел и тихо выругался, когда звездный свет, падавший на голый каменный пол через решетку, напомнил ему о перенесенном унижении. «Что ж, – думал он, – придется посидеть здесь пару дней. Пару – не больше. Сулла знает, что у него, Валерия, могучий покровитель. И пусть тогда кто-нибудь хоть слово скажет о том, что произошло! Проклятый пикт!» Ход мыслей юноши, однако, тут же изменился: он вспомнил, что его что-то разбудило.

– Тс-с-с! – послышалось из-за окна.

Это еще что такое? Валерий подошел к окну. Снаружи трудно было что-либо разглядеть при свете звезд, но ему показалось, что он видит какую-то тень.

– Кто это? – он прижался лицом к решетке, пытаясь проникнуть взглядом во тьму.

В ответ послышался взрыв дикого хохота и блеснуло лезвие длинного ножа. Валерий пошатнулся и рухнул наземь, зажимая рукой зияющую в горле дыру. Кровь текла сквозь его пальцы, скапливаясь в лужу под судорожно подрагивающим телом.

Бран исчез, словно призрак, не задерживаясь ни на секунду, чтобы посмотреть на то, что происходило в камере. Стража, совершавшая обход, вот-вот должна была показаться из-за угла, он уже слышал тяжелый топот ног легионеров.

Сонные патрули, попадавшиеся пикту на его пути к узкой двери в западной стене, не обращали на него ни малейшего внимания. Щедрые подношения местного ворья и похитителей женщин приучили их к мысли о том, что не следует проявлять излишней бдительности. Однако одинокий стражник у западных ворот – его пьяные товарищи спали поблизости в лупанарии – поднял копье и потребовал, чтобы Бран остановился и назвал пароль. Пикт молча подъехал ближе. Его закутанная в темный плащ фигура угрожающе нависла над солдатом, на бесстрастном лице мрачно светилась пара холодных глаз. Бран поднял руку, и стражник уловил при свете звезд блеск золота, во второй руке пикта сверкнула сталь. Стражник понял и не колебался в выборе: бормоча что-то себе под нос, он опустил копье и открыл ворота. Бран направил в них коня, бросив под ноги римлянину горсть монет. Они золотым дождем зазвенели на мостовой, стражник бросился поспешно их собирать, а пикт исчез, словно его здесь и не было.

В конце концов он добрался до туманных болот на западе. Дул холодный ветер, раскачивая длинный тростник и пригибая к земле болотные травы, несколько цапель тяжело махали крыльями на фоне серого неба, за пустынной равниной тускло поблескивали несколько небольших озер. Тут и там виднелись странные пригорки правильной формы, а на горизонте высился ряд монолитных камней – менгиров, – кто знает, чьи руки поставили их там?

Неясным голубоватым пятном вырисовывалось на западе плоскогорье, которое далеко впереди, за линией горизонта, переходило в дикие горы Уэльса, населенные кельтскими племенами, никогда не знавшими римского ярма. Их держал под контролем ряд мощных сторожевых башен. Даже отсюда Бран видел высившуюся далеко за холмами неприступную твердыню, которую люди называли Башней Траяна.

И все же, сколь ни мрачны были болота, окружавшие Брана, на них тоже жили люди. Черноволосые, с черными блестящими глазами, они говорили на каком-то странном, ломаном языке. Бран неутомимо искал Врата. Местные жители пересказывали ему новости, из уст в уста кочевавшие по болотам, в них шла речь о сигнальных кострах, пылающих среди вересковых зарослей, об огне, дыме и грабежах, о кельтских мечах, купающихся в алом море крови. Легионы шли на север, и древний тракт содрогался от мерного топота тысяч и тысяч ног. И Бран улыбался довольно. В Эбораке Тит Сулла отдал секретный приказ, требуя разыскать пиктского посла, который возбудил его подозрения тем, что исчез в ту же ночь, когда в запертой тюремной камере нашли молодого Валерия с перерезанным горлом. Сулла догадывался, что внезапный взрыв военных действий каким-то образом связан с экзекуцией пиктского преступника. Он активизировал сеть своих шпионов, хотя не сомневался в том, что Парта Мак Отна находится уже вне пределов досягаемости. Сулла готовился покинуть Эборак, но вовсе не собирался вести легионы на север. Сулла не был трусом, но у любого человека можно найти что-то, чего он страшится. Комендант Эборака боялся Кормака из Коннахта, темноволосого вождя кельтских гэлов, который поклялся, что вырвет сердце из груди Тита Суллы и съест его сырым. Этим и объясняется то, что Сулла, сопровождаемый своей грозной стражей, отправился в конце концов на запад, в Башню Траяна. Воинственный комендант Башни Траяна Гай Камилл с радостью уступил ему свое место, предвкушая хмельную сладость кровавых сражений у подножия Стены.

Со стороны эти перемещения выглядели по меньшей мере странно, но римский легат редко наведывался на удаленный от метрополии остров, а Тит Сулла, с его богатством и выдающимися способностями к интригам, оставался высшей властью в Британии.

Бран, предугадавший все это, терпеливо ждал прибытия Суллы в Башню Траяна, остановившись в заброшенной хижине на краю болот.

Однажды вечером он шел, продираясь сквозь вереск, его мускулистая фигура отчетливо вырисовывалась на фоне пурпурного пламени заката. Он забрался в глубь болот дальше, чем намеревался вначале, но не спешил возвращаться – невообразимая древность этой сонной земли, которую он ощущал всем своим естеством, будоражила его воображение. Но что это? Здесь, в самом сердце болот, тоже жили люди – над самым краем трясины стояла покосившаяся хижина, сложенная из камыша и обмазанная глиной. В открытой двери хижины стояла женщина. Глаза Брана сузились от внезапного подозрения. Женщина не была старой, но в ее взгляде мерцала зловещая мудрость веков, ее одежда, убогая и рваная, и ее волосы, спутанные и всклокоченные, удивительно гармонировали с унылой мрачностью всего, что ее окружало. Алые губы незнакомки раздвинулись в улыбке, обнажая острые хищные зубы.

– Входи, мой господин, – сказала она, – если не боишься оказаться под одной крышей с ведьмой из болот Дагона.

Бран молча переступил порог и сел на заскрипевшую под его тяжестью лавку. В горшке, висевшем над огнем, кипело что-то съестное. Женщина сняла с полки ложку и нагнулась над горшком. Бран внимательно наблюдал за ее плавными, змеиными движениями, присматривался к ее остроконечным ушам, к странно скошенным желтым глазам.

– Что ты ищешь среди болот, мой господин? – спросила она, повернувшись к нему мягким, плавным движением.

– Я ищу Врата, – ответил Бран. – Врата в мир земляных червей.

Женщина резко выпрямилась. Горшок выскользнул из ее рук и разбился.

– Даже в шутку не надо так говорить, – тихо сказала она.

– Я не шучу.

Она покачала головой.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Понимаешь, – сказал он, – очень даже хорошо понимаешь. Мой народ очень стар, он владел этим островом еще до того, как из лона мира появились на свет кельты и эллины. Но он не был первым в Британии. Клянусь пятнами на твоей коже, твоими раскосыми глазами, кровью, которая течет в твоих жилах, я знаю, что говорю.

Она стояла неподвижно, ее уста улыбались, но глаза оставались непроницаемыми.

– Ты с ума сошел, человече, – наконец сказала она, – если пытаешься искать тех, от кого с криками ужаса бежали когда-то могучие воины.

– Я хочу отомстить, – объяснил он. – В этом мне могут помочь лишь те, кого я ищу.

Она снова покачала головой.

– Не те птицы тебе пели, и не те ты видел сны.

– Шипения змеиного я тоже наслушался, – огрызнулся он, – и не в снах дело. Хватит болтать. Я ищу звено, связующее оба мира. И я нашел его.

– Что ж, человек, пришедший с севера, я скажу, если ты настаиваешь, – снова улыбнулась женщина. – Те, которых ты ищешь, все еще живут под нашими сонными холмами. Они давно отделились от внешнего мира и не вмешиваются в дела людей.

– Но время от времени крадут женщин, заблудившихся в болотах, – сказал он, глядя в ее раскосые глаза.

Она злобно ухмыльнулась.

– Чего ты хочешь от меня?

– Чтобы ты отвела меня к ним.

Женщина откинула назад голову и залилась смехом, в котором явственно слышалось презрение. Бран схватил ее левой рукой за платье и потянулся второй рукой за мечом. Она смеялась ему в лицо.

– Руби и будь ты проклят, мой северный зверь! Ты что же думаешь, моя жизнь настолько сладка, что я буду цепляться за нее, словно ребенок за материнскую грудь?

– Ты права, – он разжал пальцы. – Угрозами от тебя ничего не добьешься. Я куплю твою помощь.

– Как? – в ее голосе звучала насмешка.

Бран вытащил мешочек и направил на ладонь струю золота.

– Здесь больше, чем снилось любому из жителей здешних болот.

– Мне этот блестящий металл ни к чему. Оставь его для белогрудых римских женщин…

– Назначь сама цену, – нетерпеливо сказал он. – Голову твоего врага…

– Клянусь кровью, текущей в моих жилах, кровью, в которой горит огонь стародавней ненависти, здесь у меня нет иных, кроме тебя, врагов, – все еще смеясь, она мягко, словно кошка, выпрямилась и ударила в грудь пикта. Ее стилет сломался, скользнув по кольчуге, и Бран оттолкнул ее жестом, полным отвращения. Женщина упала на постель из травы, и оттуда снова послышался тихий смех.

– Хорошо, я назову тебе цену, о мой волк! И быть может, придет день, когда ты будешь проклинать кольчугу, сломавшую кинжал Атлы!

Она поднялась с постели и подошла к нему. Ее необыкновенно длинные руки ухватились за его плащ.

– Я скажу тебе, Черный Бран, король Каледонии! Ох, я сразу узнала тебя, когда ты вошел в мою хижину, узнала твои черные волосы, твой холодный взгляд. Я отведу тебя к Вратам в преисподнюю, если ты этого хочешь, но тебе придется заплатить за это своими королевскими объятиями. Что ты знаешь о моей проклятой горькой жизни? Я, Атла, колдунья с болот Дагона, которую все боятся и смертельно ненавидят, никогда не знала любви мужчины, крепких объятий, горячих поцелуев. Что я видела и слышала, кроме холодного ветра, мрачного пламени рассветов, шепота трав? Лица, тенью мелькающие под поверхностью воды, следы неведомых существ, поблескивание красных глазищ, ужасное рычание каких-то чудовищ в ночной тьме! А ведь я по меньшей мере наполовину женщина. Разве я не могу испытывать тоску, печаль, тупую боль одиночества, разве людские заботы и огорчения – это не для меня? О король, подари мне твои горячие поцелуи и крепкие объятия варвара, и тогда в те бесконечные пустые годы, которые ждут меня впереди, горькая зависть к обычным женщинам не поглотит мое сердце без остатка. У меня останутся воспоминания, которыми немногие могут похвастать – воспоминания об объятиях короля! Одна ночь любви, и я отведу тебя к Вратам ада!

Бран хмуро посмотрел на нее. Протянув руку, он крепко сжал ее плечо и молча кивнул головой.

3

Холодная серая мгла влажным покрывалом окутывала короля. Он повернулся к женщине, чьи раскосые глаза блестели рядом в полумраке.

– Теперь ты выполни то, что обещала, – сказал он жестко. – Я искал звено, связующее миры, и нашел его в тебе. Мне нужна единственная святая для них вещь. Она и будет ключом, который откроет невидимые Врата, разделяющие нас. Скажи, как ее найти?

– Я скажу, – ее алые губы раскрылись в зловещей усмешке. – Иди на тот холм, который люди называют Курганом Дагона. Сдвинь камень, закрывающий вход, войди в пещеру. У своих ног ты увидишь шесть каменных плит, окружающих седьмую плиту. Подними ее.

– И я найду там Черный Камень?

– Курган Дагона лишь откроет тебе путь к Черному Камню, – ответила она. – Идти или не идти по нему – решать тебе.

– Будут ли стеречь этот путь? – его рука машинально потянулась к рукояти меча.

Язвительная улыбка скривила ее губы.

– Если ты наткнешься на кого-либо по дороге к Черному Камню, умрешь такой страшной смертью, какой уже многие сотни лет не умирали смертные. Они не сторожат Камень так, как люди сторожат свои сокровища. Зачем им сторожить то, на что люди никогда не покушались? Быть может, они будут поблизости, а может быть, и нет. Это риск, на который тебе придется пойти, если хочешь добыть Камень. Но берегись, король пиктов! Помни, когда-то именно твой народ перерезал ту нить, что связывала их с людским миром. Они тогда были почти людьми – жили везде на поверхности земли и наслаждались солнечным светом. Теперь они ушли. Они не знают солнца, избегают лунного света, даже звезды им ненавистны. Да, далеко ушли те, что могли бы стать людьми, если бы не копья твоих предков.

Серое небо затянулось мутной пеленой, сквозь которую едва просвечивало холодное солнце, когда Бран дотащился наконец до Кургана Дагона – невысокого круглого холма, заросшего странного вида травой. Приглядевшись внимательнее, он заметил на восточной его стороне что-то, напоминавшее вход в туннель, выложенный из грубо обтесанных камней. Вход закрывал огромный валун. Бран навалился на него изо всех сил, но камень даже не дрогнул. Пикт вытащил меч, осторожно подсунул его под валун и, орудуя им, словно рычагом, откатил камень в сторону. Из открывшейся темной дыры пахнуло отвратительным трупным смрадом.

Бран, зажав в руке меч, готовый к любым неожиданностям, шагнул в длинный узкий туннель, образованный большими плоскими камнями, лежащими друг на друге. Либо его глаза в конце концов освоились с темнотой, либо дневной свет все же откуда-то проникал в подземелье, но когда Бран добрался до небольшой круглой комнаты, расположенной в самом центре Кургана, он уже мог кое-что видеть. Несомненно, это здесь когда-то лежали останки того, ради кого построили эту гробницу и затем вознесли над нею курган. Теперь, однако, от них на каменном возвышении не осталось даже следа.

Бран нагнулся и, напрягая зрение, увидел, что на полу выложен из камней странный, удивительно правильный узор: шесть хорошо обработанных плит тесно прилегали к седьмой – шестигранной. Бран просунул в щель между камнями кончик меча и осторожно нажал. Шестигранник шевельнулся и приподнялся. Еще усилие, и Бран прислонил его к покатой стене. Заглянув в отверстие, он нашел там несколько маленьких стертых ступеней, ведущих в бездонную непроницаемую тьму. Король, не колеблясь, ступил на первую из них, почти физически чувствуя, как ноги тонут в липкой темноте.

Он спускался, ощупывая стены руками, спотыкаясь и соскальзывая со слишком маленьких для ног человека ступеней. Ступеньки были совершенно стертыми, хотя когда-то их выбивали в сплошной скале. Чем глубже он спускался, тем грубее они становились, превратившись в конце концов в глыбы едва обработанного камня. Направление шахты резко изменилось. Она по-прежнему вела вниз, но стала более пологой, напоминая штольню. Он шел дальше не останавливаясь, цепляясь локтями за выгнутые стены, пригибая голову под низким потолком. Ступеньки исчезли совсем, и скала под ногами казалась скользкой, словно змеиная тропа. «Что же за существа, – думал Бран, – ползали вверх и вниз по этой шахте? И сколько веков?» Туннель сузился, и Бран пополз ногами вперед, с трудом протискиваясь через каменное горло, отталкиваясь от стен обеими руками. Он знал, что спускается все глубже и глубже, и боялся даже думать о той каменной толще, которая отделяла его от поверхности земли.

В темной бездне загорелся слабый, обманчивый огонек. Бран горько улыбнулся. Если те, кого он ищет, нападут на него, как он сможет защититься в этом узком туннеле? Но страха не было, он перешагнул через него еще тогда, когда решался спускаться в преисподнюю. Бран полз дальше и дальше, думая только о своей цели. Но вот, наконец, стены раздвинулись, и он смог выпрямиться. Он ничего пока не видел, но всем телом ощущал невероятную, головокружительную пустоту вокруг себя. Темнота напирала со всех сторон, но он все же рассмотрел за собой вход в штольню, из которой только что выполз: черное пятно на сером фоне. Сделав несколько шагов в сторону, Бран наткнулся на алтарь, сложенный из человеческих черепов. Из-под него сочился мутный, едва заметный свет. Бран не видел его источника, но в данную минуту его это и не интересовало. На алтаре лежало то, что он искал, – Черный Камень.

Бран не тратил времени на благодарственную молитву судьбе за то, что поблизости не оказалось стражей этой мрачной реликвии. Он схватил Камень, сунул его за пазуху и вновь скользнул в туннель.

Когда человек поворачивается к опасности спиной, ее леденящая душу угроза ощущается больше, чем тогда, когда он встречает ее лицом к лицу. Бран полз по туннелю вверх, судорожно стискивая добычу, и ему казалось, что мрак крадется за ним, обнажая клыки в страшной ухмылке. Холодный пот заливал ему глаза. Он напрягал все силы, прислушиваясь к тихим звукам за собой, ему чудилось, что преследователи вот-вот повиснут у него на пятках. Его тело била мелкая дрожь, а волосы на голове встали дыбом, словно от ледяного ветра, дующего снизу.

Добравшись до первой из ступенек, он остановился на мгновение, но тут же продолжил путь, спотыкаясь и скользя. Из его груди вырвался шумный вздох облегчения, когда он оказался, наконец, в гробнице, мутная полутьма которой показалась ему теперь ослепительно ярким полуденным светом. Бран положил на место каменную плиту и выскочил наружу. Никогда еще до сих пор желтое холодное солнце не доставляло ему столько радости, рассеяв тени чернокрылых кошмаров, гнавшихся за ним, как ему казалось, по пятам. Он толкнул валун, запирая вход в гробницу, завернул Черный Камень в валявшийся здесь же плащ и поспешил прочь.

Землю скрывала серая пелена тумана. Тишина, вокруг ни души, но Бран чувствовал под ногами, глубоко в земле, спящую жизнь. Продравшись сквозь заросли тростника, он вышел к небольшому водоему, который известен был среди местных жителей как Озеро Дагона. Ни малейшей морщинки не было видно на его голубоватой поверхности – Бран с улыбкой вспомнил местную легенду об ужасном чудовище, обитавшем где-то там, в глубине. Пикт внимательно осмотрелся по сторонам. Ни малейших признаков жизни. Он закрыл глаза и доверился инстинкту, пытаясь уловить ненавистный взгляд невидимого врага. Нет, он был одинок здесь, словно последний на земле живой человек.

Король поспешно развернул плащ и достал Черный Камень. Его мало занимала тайна материала, из которого был высечен этот кусок мрака, и секрет выбитых на нем таинственных письмен – он подбросил его на ладони, прикидывая вес, и, сильно размахнувшись, забросил в самую середину озера. Вода с громким всплеском сомкнулась над Камнем, по ее поверхности пробежали искристые блики, но постепенно водная гладь выровнялась, став такой же, какой была прежде.

4

Колдунья удивленно покосилась на скрипнувшую дверь. Ее глаза изумленно расширились.

– Ты! Живой! И ты не сошел с ума?!

– Я побывал в аду и вернулся, – тихо сказал он. – Более того, я нашел то, за чем пошел.

– Черный Камень! – воскликнула она. – Ты осмелился его украсть? Где же он?

– Это неважно. Не знаешь, мой конь нынче ночью ржал в своем стойле? Я слышал, как что-то трещало под его копытами – что-то, что не было стеной конюшни… Утром я нашел на его копытах кровь, земля тоже залита была кровью. А ночью я слышал странный шум, казалось, где-то глубоко в земле роют черви. Они знают, что это я забрал у них Камень. Это ты меня выдала?

Она покачала головой.

– Нет, я все сохранила в тайне. Но им и не надо было меня спрашивать, чтобы узнать о тебе. Чем дальше уходят они от нашего мира, тем изощреннее становятся их познания в тайных науках. В один прекрасный момент твоя хижина опустеет, и тот, кто осмелится в нее заглянуть, найдет в ней лишь несколько комочков земли на полу…

Бран усмехнулся.

– Я задумал все это и столько трудов положил вовсе не для того, чтобы погибнуть в их острых когтях. Если они накинутся на меня ночью, то никогда не узнают, куда делся их божок… или чем он там для них является. Я хочу говорить с ними.

– Ты осмелишься пойти со мной и ночью встретиться с ними?

– Разрази меня гром! – рявкнул он. – Кто ты такая, чтобы спрашивать, осмелюсь я или нет? Отведи меня к ним сегодня же ночью – я должен договориться с ними о мести. Близится расплата. Сегодня я видел за вересковыми полями серебристые шлемы и блестящие щиты – в Башню Траяна прибыл новый комендант.

Стояла глухая ночь, когда король и его молчаливая спутница вышли из хижины и направились к болоту. Ночь была тихая и такая спокойная, что казалось, все вокруг спит, вся эта древняя земля погрузилась в сладостную дремоту. Вверху мерцали звезды – маленькие красные точки на бархатисто-черном фоне неба. Их блеск, однако, затмевало сияние глаз женщины, шагавшей рядом с Браном.

В голове короля метались странные полуоформившиеся мысли. Он чувствовал, что на его плечи давит вся тяжесть прошлого: этими холмами, торфяниками, вересковыми полями, по которым шел сейчас он, чужак и изгнанник, владели когда-то могучие короли – его предки.

В сравнении с его народом кельтские и римские захватчики были всего лишь пришельцами на этом древнем острове. Но и его народ тоже был захватчиком – жила когда-то на острове еще более древняя раса, корни которой скрывались в темной бездне ушедших веков.

Перед ними тянулась полоса холмов – наиболее выдвинутая на восток часть тех немногих возвышенностей, которые далее превращались в горы Уэльса. Женщина вела Брана по тропе, вытоптанной, вероятно, овцами. Они остановились перед широким темным входом в пещеру.

– Вот вход к тем, кого ты ищешь, король! – зло улыбаясь, сказала она. – Осмелишься ли ты войти?

Бран схватил ее за спутанные волосы и бешено встряхнул несколько раз.

– Еще раз спроси, осмелюсь ли я, – прошипел он, – и твоя голова распрощается с плечами! Веди!

Ее смех был сладок, как смертельный яд. Они вошли в грот. Бран выбил кресалом искру, и тлеющий трут осветил огромную, покрытую пылью пещеру. С потолка свисали гроздья летучих мышей. Бран зажег факел, поднял его вверх и внимательно осмотрел затененные ниши, но не нашел ничего, кроме мышиного помета, пыли и паутины.

– Где они? – рявкнул он.

Она скользнула к противоположной стене пещеры и, как бы случайно, оперлась на нее. Зоркие глаза короля едва успели уловить движение ее руки, упавшей на скальный выступ. Он отшатнулся, когда у самых его ног разверзлась вдруг черная бездна. В уши серебряным стилетом снова вонзился женский смех. Он протянул к краю колодца факел и увидел стертые ступени, уходящие вниз.

– Им эта лестница ни к чему, – сказала Атла. – Когда-то они ею пользовались, но это было еще до того, как твой народ загнал их во мрак. Но тебе она потребуется.

Колдунья закрепила факел в нише над лестницей и кивнула Брану. Король поправил меч в ножнах и шагнул на первую ступеньку. Он уже почти полностью погрузился в таинственную тьму, когда что-то заслонило свет над его головой. «Наверное, Атла закрыла вход», – подумал он, но тут же понял, что она спускается следом за ним.

Спуск длился недолго: через несколько минут Бран почувствовал под ногами ровную поверхность. Атла тенью скользнула рядом с ним и остановилась в тусклом круге падающего сверху света.

– Здесь полно пещер, – ее голос звучал в пустоте слабо и поразительно глухо, – но они – не более чем врата к огромным пещерам, лежащим еще глубже. Слова и поступки людей точно так же указывают на бездонные пропасти черных мыслей и замыслов, лежащих за ними и под ними.

Бран почувствовал, что во тьме что-то шевельнулось. Мрак заполнился таинственными шорохами, абсолютно не похожими на звук шагов человека. В пустоте, словно светляки, зажглись слабые искорки. Они приблизились к людям и встали широким полукольцом. За ними виднелись другие – целое море, – они исчезали лишь где-то в невообразимой дали. Бран знал, что эти огоньки – глаза существ, пришедших сюда в таком количестве, что у него кружилась голова при одной мысли об этом.

Он не испытывал страха, стоя лицом к лицу со своими извечными врагами. Чувствуя накатывающие на него из толпы волны страшной ненависти, он лучше, чем кто бы то ни было, осознавал опасность своего положения. И все же он не боялся, хотя перед ним, в этой тьме, материализовался из снов и легенд его народа невыразимый словами кошмар. В его висках стучала кровь, но не страх, а возбуждение было тому причиной.

– Они знают, что Камень у тебя, о король, – сказала Атла, и хотя он знал, что она боится, и ощущал то физическое усилие, с которым она сдерживала дрожь своего тела, в голосе ее не было даже тени страха. – Ты в смертельной опасности. Они издавна знают твой род – о, они помнят те времена, когда их предки были людьми! Я не смогу тебя спасти. Мы оба будем умирать так, как уже тысячи лет не умирал никто из людей. Если хочешь говорить с ними, то самое время. Они поймут тебя, хотя ты понять их не сможешь. Но нам это не поможет. Ты человек… и пикт.

Бран рассмеялся, и дикая свирепость этого смеха всколыхнула огненное кольцо. С бросающим в дрожь лязгом он выхватил меч и припал спиной к чему-то, что было, – он надеялся – монолитной скалой. Обратив к сверкающим глазам меч и зажатый в левой руке кинжал, он захохотал, и хохот его был похож на рычание кровожадного волка.

– Да! – проревел он. – Я пикт, потомок тех, кто, словно смерч сухие листья, гнал перед собой свору собак – ваших предков! Да, я наследник тех, кто залил эту землю потоками вашей крови и вознес курганы из ваших черепов на алтаре Лунной Госпожи. Если у вас хватит смелости – нападите на меня, я готов к этому. Я сложу башню из ваших отрубленных голов и обнесу ее стеной из ваших трупов. Гнусные собаки, земляные черви, идите сюда и отведайте моей стали! Когда смерть найдет меня во мраке, оставшиеся в живых будут выть над горами мертвых тел, а ваш Черный Камень исчезнет навсегда, ибо только я знаю, где он спрятан, и вам никакими адскими пытками не вырвать эту тайну из моих уст!

Воцарилась напряженная тишина. Бран вглядывался в мерцающую искорками темноту, готовый к отпору, словно волк, попавший в капкан. Сбоку к нему прижималась женщина, ее глаза сияли. И тут из молчащего круга существ, затаившихся в темноте, донеслось отвратительное шипение. Бран вздрогнул, хотя был готов к любым неожиданностям. О боги, неужели это шипение – речь тех, кого называли когда-то людьми? Атла выпрямилась и прислушалась. Из ее губ поплыло то же мерзкое шипение, и Бран, хотя знал тайну происхождения этой женщины, подумал, что никогда больше не сможет коснуться ее, не испытывая отвращения.

Она посмотрела на него, и багрово-красные губы скривила жуткая улыбка, едва заметная в призрачном свете.

– Они боятся тебя, о король! Кто же ты такой, что сама преисподняя дрожит перед тобой? Их пугает не меч твой, но дух, твердый, как сталь. Они выкупят у тебя Черный Камень за любую цену.

– Хорошо, – Бран бросил меч в ножны. – Пусть они пообещают не преследовать тебя за то, что ты мне помогала. И еще, – его голос загремел, словно рык охотящегося тигра, – мне нужен Тит Сулла, комендант Эборака, который сейчас сидит в Башне Траяна. Я не знаю, как они доберутся до него, но они могут сделать это: когда-то, когда мой народ воевал с Детьми Ночи, из хорошо охраняемых домов бесследно пропадали младенцы, но никто и никогда не видел похитителей. Они поняли меня?

Снова послышалось шипение, и Брана снова бросило в дрожь, хотя он не страшился гнева этих существ.

– Они поняли, – сказала Атла. – Завтра ночью, когда землю окутает предрассветный мрак, принеси Черный Камень в Круг Дагона и положи его там на алтарь. Они туда же доставят тебе Тита Суллу. Им можно верить. Они уже много веков не вмешивались в людские дела, но слово свое сдержат.

Бран кивнул головой и направился к лестнице. Атла следовала за ним. Поднявшись на несколько ступенек, он повернулся и посмотрел на поблескивавшее внизу море обращенных к нему раскосых глаз. Он не видел ни лиц, ни тел, эти страшные существа избегали света и не показывались у тусклого круга света, отбрасываемого факелом. Только тихие, шипящие звуки их разговора доносились до него, и он содрогнулся, когда воспаленное воображение заставило его увидеть внизу не толпу двуногих существ, а мириады извивающихся змей, следящих за ним сверкающими, лишенными век глазами.

Когда они выбрались в верхнюю пещеру, Атла прикрыла вход камнем. Плита прочно встала на место – Бран не заметил ни малейшей щелочки в монолитном, казалось бы, каменном полу. Женщина потянулась за факелом, чтобы погасить его, но король удержал ее руку.

– Оставь, давай сначала выйдем из пещеры, – буркнул он. – В этой темноте еще на змею наступишь.

Мрак взорвался хохотом колдуньи.

5

Солнце уже садилось, когда Бран снова появился на берегу Озера Дагона. Сбросив наземь плащ, он отстегнул пояс с мечом и снял короткие кожаные штаны. Зажав в зубах обнаженный кинжал, Бран осторожно, стараясь не плескать, вошел в воду, выплыл на середину и нырнул. Озеро оказалось более глубоким, чем он ожидал. Ему уже начало казаться, что оно вообще бездонное, а когда дно все же появилось, на поиски камня уже не оставалось времени. Подгоняемый глухими ударами крови в висках, пикт всплыл на поверхность.

Наполнив легкие воздухом, он опять нырнул, но поиски снова оказались безуспешными. Лишь нырнув в третий раз, он нащупал, наконец, знакомый предмет, зарывшийся в придонный ил.

Камень был не очень большим, но тяжелым. Бран уже почти выплыл наверх, когда почувствовал, что внизу что-то происходит. Опустив голову, он попытался проникнуть взглядом в голубоватую глубину, и ему показалось, что он видит там возносящуюся вверх гигантскую тень.

Бран не чувствовал страха, но все же насторожился и поплыл быстрее. Ноги коснулись дна, и он побрел по мелкой воде к берегу. Обернувшись назад, он увидел, как вода в центре озера взбурлила и опала. Пикт тряхнул головой и выругался. Он не принял всерьез старую легенду о водном чудовище, обитавшем в Озере Дагона, и, похоже, чуть было не поплатился за это жизнью.

Король оделся, вскочил на черного жеребца и поскакал прочь от Озера Дагона. Он ехал на запад, в сторону клонящегося к горизонту солнца, по направлению к Башне Траяна и Кругу Дагона. Миля за милей ложились под копыта его коня, на небе появились багровые светлячки звезд, а Бран неутомимо мчался дальше и дальше, крепко сжимая завернутый в плащ Черный Камень. Его сердце билось сильнее, когда он думал о том, как встретится с Титом Суллой. Атле, попадись римлянин ей в руки, сама мысль о жестоких пытках доставила бы наслаждение, но намерения короля были далеки от этого. Он собирался сразиться с наместником с оружием в руках: пусть победит сильнейший. И хотя Бран наслышан был об умении Суллы владеть мечом, сомнений в исходе поединка у него не было.

Круг Дагона лежал в некотором удалении от Башни Траяна – мрачное кольцо из огромных валунов, в центре алтарь из грубо отесанного камня. Римляне с опаской поглядывали на эти менхиры, не сомневаясь, что их поставили там друиды. Кельты, в свою очередь, считали, что это сделали пикты. Но Бран хорошо знал, чьи руки в незапамятные времена вознесли эти угрюмые монолиты, хотя о цели этого мог лишь догадываться.

Он не сразу подъехал к Кругу. Его разбирало любопытство – он хотел узнать, каким образом его ночные союзники выполнят то, что обещали. Он не сомневался в том, что они смогут похитить Суллу, и был уверен, что знает, как они это сделают. Но его мучили нехорошие предчувствия, ему начало казаться, что он сделал ошибку, используя могущество неведомых измерений и вызволяя силы, которые не сможет обуздать. Его бросало в дрожь, когда он вспоминал змеиное шипение и раскосые глаза, сверкавшие перед ним ушедшей ночью. Эти существа уже тогда, когда его народ загнал их в подземные пещеры, многие века назад, были монстрами, мало похожими на людей. Как отразились на них столетия уединения? Осталось в них хоть что-либо человеческое?

Что-то заставило его направить скакуна к Башне. Он знал, что она где-то близко, ее силуэт уже должен был, несмотря на густую ночную мглу, обрисоваться на горизонте. Неясные мрачные предчувствия овладели им без остатка, и он бросил коня в галоп.

И вдруг король пошатнулся в седле, словно от удара, – настолько ужасным оказалось зрелище, открывшееся его глазам. Неприступной Башни Траяна больше не существовало. Удивленный взгляд Брана метался по огромной куче камня, лежавшей на ее месте. Из-под растрескавшихся гранитных блоков торчали разлохмаченные концы сломанных деревянных свай. В одном из углов вырастала из груды штукатурки покосившаяся набок башенка – казалось, что-то одним рывком лишило ее половины фундамента.

Онемевший от изумления Бран сошел с коня. Крепостной ров в нескольких местах был полностью засыпан мусором и выломанными фрагментами стен. Он перешел через ров и углубился в руины. Там, где еще несколько часов назад под тяжелым топотом ног легионеров гудела мостовая, где стены отражали лязг стали и пенье труб, господствовала мертвецкая тишина.

У ног Брана что-то пошевелилось, и послышался стон. Король нагнулся. Перед ним в глубокой луже собственной крови лежал легионер. Пикт с первого взгляда понял, что этот человек умирает. Бран поднял окровавленную голову раненого и поднес к его губам свою флягу. Римлянин инстинктивно втянул сквозь сломанные зубы глоток жидкости, и его остекленевшие глаза приобрели осмысленное выражение.

– Стены раскололись, – прошептал он. – Они рухнули, как рухнет небо в день гибели мира. О Юпитер, с неба падал гранитный дождь и мраморный град!

– Но я не чувствовал, чтобы земля тряслась! – воскликнул Бран.

– Это не было землетрясением, – с трудом выдавил римлянин. – Это началось еще до того, как солнце зашло – слабое, невнятное царапание и скрежетание глубоко под землей. Мы стояли на страже и слышали… словно крысы прогрызали ход или черви рыли землю. Тит смеялся, но мы слышали эти звуки весь день. А в полночь крепость содрогнулась и осела, словно из-под нее кто-то убрал фундамент.

По спине Брана Мак Морна пробежали мурашки. Чудовища из-под земли! Тысячи их, словно кроты, рыли глубоко под землей… О боги, да здесь земля со всеми этими пещерами и туннелями похожа, наверное, на пчелиные соты… В этих существах еще меньше человеческого, чем он думал…

– Что с Титом Суллой? – спросил он, снова прикладывая фляжку к губам легионера. В эту минуту умирающий римлянин был ему ближе родного брата.

– Когда Башня содрогнулась, мы услышали страшный вопль из покоев наместника, – пробормотал легионер. – Мы побежали туда… Когда взламывали двери, слышали его крики… казалось, они исходили… из недр земли! Ворвались в комнату… она была пуста… только его окровавленный меч лежал там… в каменном полу зияла черная дыра. Тут… крепость задрожала… накренилась… крыша рухнула… я полз… град камней… трещины по стенам…

Римлянин содрогнулся в конвульсиях.

– Положи меня, друг, – шепнул он. – Умираю.

Он испустил дух еще до того, как Бран выполнил его просьбу. Пикт встал и машинально отряхнул руки. Тихо отступив в сторону, он вскочил на коня и поскакал во тьму. Завернутый в плащ Камень жег его руку, словно раскаленный уголь.

Приблизившись к Кругу Дагона, он заметил исходящее изнутри его странное свечение. Огромные камни выделялись на фоне неба, словно ребра скелета, в грудной клетке которого пылал колдовской огонь. Скакун ржал и становился на дыбы, когда Бран привязывал его к одному из менгиров.

Король, не выпуская из рук Камня, вошел в Круг и увидел стоявшую у алтаря Атлу. Ее гибкое тело колыхалось из стороны в сторону. Весь алтарь светился мертвенно-белым светом, и Бран догадался, что кто-то – наверное, Атла – натер его фосфором, добытым в каком-либо из болот.

Он подошел, развернул сверток и бросил проклятый фетиш на алтарь.

– Я выполнил то, что обещал, – буркнул он.

– Они тоже, – ответила она. – Смотри! Они идут!

Бран оглянулся, инстинктивно положив ладонь на рукоятку меча. Конь, привязанный за пределами Круга, дико ржал и рвал поводья. Ночной ветер шумел среди трав, донося до короля отвратительное тихое шипение. Между менгирами проплыла угрюмая волна тени, хаотично колеблясь. Круг заполнился сверкающими глазами, которые держались, однако, в отдалении от фосфоресцирующего алтаря. Откуда-то из темноты донесся человеческий голос, невнятно бормочущий что-то бессвязное. Бран остолбенел, ужас стальными клещами сжал его сердце. Он напряг зрение, пытаясь разглядеть тела существ, толпившихся вокруг него, но увидел только вздымавшуюся волной тень, которая поднималась и опадала, колеблясь подобно жидкости.

– Пусть они дадут мне то, что обещали! – выкрикнул он, разозлившись.

– Так смотри же, король! – воскликнула Атла, и он явственно услышал в ее голосе издевку.

Тень заколебалась, затем всколыхнулась, и из темноты на четвереньках, словно животное, выбежал человек. Упав к ногам Брана, он ползал на животе, вился и дергался, выл, подняв голову, словно издыхающий пес. Потрясенный Бран смотрел, не в силах отвести глаза, на его белое, словно снег, лицо, что-то бормочущие, покрытые пеной губы – о боги, неужели это Тит Сулла, гордый комендант Эборака, могучий наместник Британии?

Пикт обнажил меч.

– Я думал, что месть направит его в твою грудь, – сказал он тихо. – Но придется сделать это из милосердия. Vale Caesar![13]

Блеснула сталь, голова Суллы покатилась по траве к подножию алтаря и замерла там неподвижно, уставившись в небо ничего не видящими глазами.

– Они ничего с ним не делали, – прервал тишину ненавистный голос Атлы. – Это то, что ему довелось увидеть и узнать, сломило его разум. Как и вся его раса, он понятия не имел о тайнах этой древней земли. Сегодня ночью его протащили по таким адским безднам, что там даже ты лишился бы ума.

– Счастливы римляне, что даже не догадываются о тайнах этой проклятой страны! – воскликнул Бран. – Они не знают ни озер, в которых таятся жуткие монстры, ни мерзких колдуний, ни тайных пещер, кишащих во мраке чудовищами!

– Кого же следует больше презирать – их, ставших такими, какие они есть, или людей, алчущих их помощи? – спросила Атла с презрительным смешком. – Отдай им их Черный Камень!

Разум Брана заволокла стена отвращения.

– Да забирайте вы свой проклятый Камень! – крикнул он, поднял фетиш с алтаря и швырнул его в тень с такой силой, что чьи-то кости затрещали, приняв на себя удар. Часть тени отделилась от общей массы; и Бран всхлипнул от омерзения, когда на секунду увидел широкую, удивительно плоскую голову, извивающиеся вислые губы, ужасное скрюченное карликовое тельце, покрытое, как ему показалось, пятнами, и глаза – о, эти неподвижные змеиные глаза! О боги! Мифы подготовили его к тому, что он встретится с ужасом в людском обличье, но то, что он увидел, было ужасом из ночного кошмара.

– Возвращайтесь в преисподнюю и забирайте своего идола! – кричал он, вознося к небу стиснутые кулаки, а густая тень пятилась, стекая назад, словно воды какого-то нечистого потока. – Ваши предки были людьми, пусть странными и ущербными, но людьми! Вы же – будьте вы навеки прокляты! – действительно стали теми, о ком мой народ говорит с таким презрением! Проклятые черви, возвращайтесь в свои дыры и туннели! Ваше дыхание отравляет воздух, ваши тела оставляют на чистой земле след змеиной слизи, ибо сами вы превратились в змей! Прав был Гонар – нельзя использовать столь мерзкие средства даже против Рима – нельзя!

Он выбежал из Круга, отрясая руки, словно человек, прикоснувшийся к змее. Отвязывая жеребца, он услышал за собой страшный смех Атлы, с которой, словно плащ ночью, спало все человеческое.

– Король пиктов! – кричала она. – Король глупцов! Ты и в самом деле боишься таких пустяков? Останься, и я покажу тебе настоящий ад! Ха! Ха! Ха! Беги, глупец, беги! Но в тебе уже есть червоточина – ты звал их, и они будут об этом помнить! И в час назначенный они придут к тебе снова!

Он выругался про себя и открытой ладонью ударил ее в лицо. Колдунья упала наземь, с ее малиновых губ струйкой текла кровь, но кошмарный смех звучал еще громче.

Бран вскочил в седло. Он думал о чистом вереске и холодных голубых холмах севера, где сможет обнажить свой меч в честном бою, окунуть свою больную душу в багровый водоворот войны и забыть об ужасе, притаившемся под западными болотами. Король рванул поводья и помчался сквозь ночь, словно призрак, гонимый демонами, но адский смех Атлы еще долго летел за ним во мраке.

Долина сгинувших

Словно волк, следящий за охотниками, Джон Рейнольдс наблюдал за своими преследователями. Он лежал неподалеку от них, в зарослях на склоне горы, с бушующим в сердце вулканом ненависти. За ним долго гнались. Позади него, выше по склону, там, где петляла малозаметная тропа из Долины Сгинувших, стоял опустив голову, дрожа после долгого бега, его мустанг с безумными глазами. А ниже по склону, не более чем в восьмидесяти ярдах от него, остановились враги, совсем недавно перебившие его родственников.

Преследователи, спешившись на поляне перед Пещерой Духов, спорили между собой. Джон Рейнольдс знал их всех и смотрел на них с лютой ненавистью. Между ними и Рейнольдсом давно пролегла черная тень кровной вражды.

Историки, воспевавшие вендетты в горах Кентукки, почему-то пренебрегали вендеттами в Техасе, хотя первые поселенцы юго-запада принадлежали к тому же племени, что и горцы Кентукки. Но между ними существовали различия. В горной местности вендетты тянулись не одно поколение, а на техасской границе они бывали недолгими, свирепыми и ужасающе кровавыми.

Вражда Рейнольдсов и Мак-Криллов длилась по техасским меркам долго. Прошло пятнадцать лет с тех пор, как старый Исав Рейнольдс длинным охотничьим ножом заколол юного Бракстона Мак-Крилла в салуне городка Антилоп-Веллс – во время ссоры из-за прав на пастбище.

Все эти пятнадцать лет Рейнольдсы и их родичи – Бриллы, Аллисоны и Доннелли – открыто воевали с Мак-Криллами и их родичами – Киллихерами, Флетчерами и Ордами. За эти пятнадцать лет бывало всякое: засады в горах, убийства на открытых пастбищах, перестрелки на улицах городков. Оба клана угоняли друг у друга скот. И та и другая сторона нанимала стрелков и бандитов, сея страх и беззаконие по всей округе. Поселенцы держались подальше от этих истерзанных войной пастбищ. Кровная вражда стала непреодолимым барьером на пути прогресса и развития, деморализуя вею округу.

Джона Рейнольдса все это мало волновало. Он вырос в атмосфере вражды и стал одержим ею. Война взяла свою страшную дань с обоих кланов, но клан Рейнольдсов пострадал больше, и Джон был последним из Рейнольдсов, поскольку Исав, правивший кланом, – мрачный, старый патриарх – больше не мог ни ходить, ни сидеть в седле из-за парализованных ног. Так удачно подстрелили его Мак-Криллы. Джону довелось видеть своих братьев, застреленных из засады и убитых в рукопашных схватках.

А теперь последний удар врагов почти начисто стер с лица земли их тающий клан. Джон Рейнольдс выругался при мысли о ловушке, в которую они угодили, зайдя в салун городка Антилоп-Веллс. Спрятавшиеся враги без предупреждения открыли убийственный огонь. Пали: его кузен Билл Доннелли, сын его сестры юный Джонатон Брилл, его шурин Джоб Аллисон и Стив Керни – наемный стрелок. Джон Рейнольдс плохо понимал, как ему самому удалось расчистить путь выстрелами из револьвера и добраться до коновязи. Но враги гнались за ним, наступая на пятки и дыша в затылок, так что он не успел вскочить на своего гнедого, а схватил первого попавшегося коня – быстроногого, но задыхающегося при долгих пробегах мустанга с безумными глазами, который раньше принадлежал покойному Джонатону Бриллу.

На какое-то время Рейнольдс оторвался от своих преследователей и, описав круг, заехал в таинственную Долину Сгинувших, где полно было безмолвных зарослей и крошащихся каменных столпов. Рейнольдс собирался сделать петлю и вернуться по собственному следу через горы, чтобы добраться до владений своей семьи. Но мустанг его подвел. Джон Рейнольдс привязал его выше по склону так, чтобы со дна долины его видно не было, и пополз обратно – посмотреть, как его враги въезжают в долину. Их было пятеро: старый Джонас Мак-Крилл с его вечно оскаленным в рычании волчьим ртом; Сол Флетчер – чернобородый и приволакивающий ногу здоровяк. Он получил травму в юности, упав с дикого мустанга. С ними были братья Билл и Питер Орды и бандит-наемник Джек Соломон. Сейчас до безмолвного наблюдателя доносился голос Джонаса Мак-Крилла:

– Говорю вам, он прячется где-то в этой долине. Он же скакал на мустанге со слабой дыхалкой. Бьюсь об заклад, к тому времени, как он добрался сюда, его конь валился с ног.

– Ну так чего же мы стоим тут и болтаем? – раздался голос Сола Флетчера. – Почему бы нам не начать на него охоту?

– Не так быстро, – проворчал старый Джонас. – Не забывай, мы преследуем не кого-нибудь, а Джона Рейнольдса. Времени у нас хоть отбавляй.

Пальцы Джона Рейнольдса окаменели на рукояти кольта сорок пятого калибра с ручным взводом. В барабане осталось всего два патрона. Джон просунул дуло сквозь ветви росших перед ним кустов. Его большой палец взвел зловещий клыкастый боек, а серые глаза прищурились и стали матовыми, как лед.

Джон навел длинный вороненый ствол. Какое-то мгновение он сдерживал ненависть, рассматривая стоявшего ближе всего к нему Сола Флетчера. Вся злоба в душе Джона сосредоточилась в этот миг на зверском чернобородом лице. Именно его шаги слышал Джон в ту ночь, когда, раненный, лежал в осажденном карале рядом с изрешеченным пулями трупом брата и отбивался от Сола и его братьев.

Палец Джона Рейнольдса согнулся, и грохот выстрела многократно повторило эхо этих безмолвных гор. Сол Флетчер выгнулся, вскинув к небу черную бороду, а потом как подкошенный свалился лицом вперед. Остальные, с быстротой людей, привыкших к пограничной войне, рухнули на камни, и сразу загремели ответные выстрелы наугад. Пули пронзали заросли, свистя над головой невидимого убийцы. Находившийся выше по склону мустанг, скрытый от взоров людей в долине, но испуганный грохотом выстрелов, пронзительно заржал. Встав на дыбы, он порвал державшие его поводья и ускакал вверх по горной тропе. Цокот его копыт становился все тише, а потом и вовсе смолк.

На мгновение воцарилась тишина, а затем раздался разгневанный голос Джонаса Мак-Крилла:

– Говорил же я вам, что он где-то здесь! А теперь он смылся.

Поджарая фигура старого стрелка поднялась из-за камня, где он прятался. Рейнольдс, свирепо усмехнувшись, тщательно прицелился, а потом… инстинкт самосохранения удержал его от выстрела. Из укрытия вылезли и остальные.

– Так чего же мы ждем? – заорал юный Билл Орд со слезами ярости на глазах. – Этот койот застрелил Сола и ускакал отсюда во всю прыть, а мы стоим разинув рты. Я за ним… – Он направился к своей лошади.

– Ты сначала послушай меня, – прорычал старый Джонас. – Я ведь предупреждал вас не пороть горячку, так нет. Вам нужно было лететь вперед, словно стае слепых канюков, и вот теперь Сол валяется мертвым. Ежели мы не поостережемся, Джон Рейнольдс перестреляет всех нас. Разве я не говорил вам, что он где-то здесь? Вероятно, он останавливался дать роздых коню. Далеко ему не ускакать. Как я вам и говорил, предстоит долгая охота. Пусть себе пока скрывается. Покуда он впереди нас, нам придется остерегаться засад. Он попытается вернуться во владения Рейнольдсов. Вот мы не спеша и отправимся за ним. Погоним его назад. Будем ехать, разойдясь большим полукругом, и он не сможет проскочить мимо нас. Во всяком случае, не на этом дохлом мустанге. Попросту загоним его и возьмем Рейнольдса голыми руками, когда конь его падет. Я знаю, куда мы его, в конце концов, загоним – в каньон Слепой Лошади.

– Тогда нам придется дожидаться, пока он не сдохнет там с голоду, – проворчал Джек Соломон.

– Нет, не придется, – усмехнулся старый Джонас. – Билл, дуй обратно в Антилоп и достань пять-шесть шашек динамита, а потом бери свежего коня и гони по нашему следу. Если мы настигнем его прежде, чем он доберется до каньона, отлично. А если он опередит нас и успеет окопаться, то мы дождемся тебя и разнесем его в клочья.

– А как насчет Сола? – проворчал Питер Орд.

– Он мертв, – сказал Джонас. – Мы сейчас ничего не можем для него сделать. Нет времени везти его обратно в город. – Он глянул на небо, где на голубом фоне уже кружили темные точки. Его взгляд переместился на заложенный камнями вход в пещеру, что был расположен посреди отвесной скалы, поднимавшейся под прямым углом к склону, по которому петляла тропа.

– Вскроем пещеру и положим труп туда, – решил он. – И снова завалим вход камнями. Тогда волки с канюками до него не доберутся. Может, пройдет несколько дней, прежде чем мы за ним вернемся.

– В этой пещере водятся духи, – обеспокоенно пробормотал Билл Орд. – Индейцы всегда говорили, что ежели туда положить мертвеца, то в полночь он оживет и выйдет наружу.

– Заткнись и помоги поднять беднягу Сола, – оборвал его Джонас. – Вот родич твой лежит мертвым, его убийца с каждой секундой уносится все дальше и дальше, а ты тут болтаешь о каких-то духах.

Когда они подняли труп, Джонас вытащил из кобуры мертвеца длинноствольный шестизарядный револьвер и заткнул его себе за пояс.

– Бедняга Сол, – вздохнул он. – Точно, мертвец. Получив порцию свинца прямо в сердце, он умер раньше, чем упал наземь. Ну, мы заставим проклятого Рейнольдса за это поплатиться.

Они отнесли мертвеца к пещере и, положив его наземь, дружно накинулись на загораживающие вход камни. Вскоре вход был расчищен, и Рейнольдс увидел, как четверка стрелков внесла тело в пещеру. Почти сразу же они вышли, но уже без своей ноши, и вскочили на коней. Юный Билл Орд повернул к выходу из долины и исчез среди деревьев. Остальные легким галопом направились по ведущей в горы извилистой тропе. Они проехали в каких-нибудь ста футах от укрытия Джо, и тот прижался к земле, боясь, как бы его не заметили. Но стрелки даже не взглянули в его сторону. Топот копыт их коней постепенно замер в отдалении. После этого в древней долине воцарилась тишина.

Джон Рейнольдс осторожно поднялся, огляделся кругом, словно загнанный волк, а затем быстро спустился по склону. Цель у него была вполне определенная. Все его боеприпасы состояли из одного-единственного патрона, но на трупе Сола Флетчера остался пояс-патронташ, набитый патронами сорок пятого калибра.

Пока он разбрасывал камни, преграждавшие вход в пещеру, в голове у него вертелись странные и неясные догадки, которые всегда возбуждала в нем эта пещера и долина. Почему индейцы назвали ее Долиной Сгинувших? Почему краснокожие избегали ее? Один раз на памяти белых отряд киова, удирая от мести Большенога Уоллеса и его рейнджеров, остановился тут. Уцелевшие из этого племени рассказывали фантастические истории, в которых было полно и убийств, и братоубийств, и безумия, и вампиризма, и резни, и каннибализма. Потом в долине поселилось шестеро белых – братья Старки. Они вскрыли заложенную киовами пещеру. На них тоже обрушилось проклятие, и за одну ночь пятеро из них погибли от руки друг друга. Уцелевший замуровал пещеру и ускакал неведомо куда. Вскоре по поселениям прошел слух о некоем Старке, который наткнулся на тех, кто остался от племени киова, когда-то живших в долине. После долгого разговора с ними этот белый перерезал себе горло длинным охотничьим ножом.

В чем же заключалась тайна долины, если все это не переплетение лжи и легенд? Что означают крошащиеся камни, разбросанные по всей долине и полускрытые ползучими растениями? В лунном свете особенно заметна симметричность их расположения. Некоторые люди верили рассказам индейцев, утверждавших, что это – остатки колонн доисторического города, некогда существовавшего в Долине Сгинувших. Рейнольдс сам видел череп, выкопанный у подножия скал бродячим старателем. Останки, казалось, не принадлежали ни европейцу, ни индейцу – странный череп, заострявшийся к макушке. Если бы не форма челюстных костей, он мог бы принадлежать какому-нибудь доисторическому животному. Потом этот череп рассыпался в прах.

Такие мысли смутно и мимолетно проносились в голове у Джона Рейнольдса, пока он растаскивал валуны, которые Мак-Криллы уложили кое-как – ровно настолько, чтобы не дать протиснуться в пещеру волку или канюку. В основном же мысли Джона занимали патроны в поясе мертвого Сола Флетчера. Отличный шанс! Возможность выжить! Джон Рейнольдс еще вырвется из этих гор, приведет новых стрелков и головорезов для ответного удара. Он зальет кровью все пастбища, дотла разорит всю округу, если сумеет. Уже не один год он был движущей силой этой кровной вражды. Когда старый Исав ослабел и возжелал мира, Джон Рейнольдс не дал угаснуть пламени ненависти. Кровная вражда стала единственной целью его жизни – единственной вещью, которая по-настоящему интересовала его и давала стимул к существованию…

Последние валуны откатились в сторону.

Джон Рейнольдс шагнул в полумрак пещеры. Она оказалась невелика, но тени внутри сгустились, превратившись в почти осязаемую субстанцию. Постепенно глаза Рейнольдса приспособились к полутьме, и тогда с его губ сорвалось невольное восклицание – пещера была пуста! Он в замешательстве выругался. Ведь он же сам видел, как четверо стрелков внесли в пещеру труп Сола Флетчера и снова вышли с пустыми руками. И все же на пыльном полу пещеры не было никакого трупа. Джон прошел в дальний конец пещеры, глянул на прямую, ровную стену, нагнулся, изучая гладкий каменный пол. Напрягая свое острое зрение, он различил во мраке кровавый след, протянувшийся по камням. Этот след обрывался у противоположной от входа стены. На стене же никаких пятен не было.

Рейнольдс нагнулся поближе, опершись рукой о каменную стену. Вдруг он почувствовал, что стена поддается под нажимом его руки. Неожиданно потайная дверь распахнулась, и Джон полетел во тьму головой вперед.

Падал он недолго. Его выброшенные вперед руки ударились обо что-то, походившее на высеченные в камне ступени, и, спотыкаясь, он стал карабкаться по ним. Затем он выпрямился и повернулся обратно к отверстию, через которое попал сюда. Но потайная дверь закрылась. Рейнольдс нащупал только гладкую каменную стену. Он боролся с нарастающим страхом. Каким образом Мак-Криллы узнали про потайную комнату, он сказать не мог, но совершенно очевидно, они положили тело Сола Флетчера именно сюда. И вот тут-то они, когда вернутся, и найдут Джона Рейнольдса, попавшего в западню, словно крыса. Тонкие губы Рейнольдса скривились в мрачной улыбке. Когда они откроют потайную дверь, он спрячется в темноте, в то время как они будут хорошо видны на фоне светлого пятна тускло освещенной внешней пещеры. Где еще найдется лучшее место для засады? Но сначала он должен отыскать труп и забрать патроны.

Джон повернулся, на ощупь пробираясь вниз по ступеням. Первый же шаг привел его на ровный пол. «Тут какой-то туннель», – решил Джон, поскольку до потолка дотянуться не смог. Шаг вправо или влево – и его вытянутая рука касалась стены, казавшейся слишком ровной, чтобы быть творением природы. Джон Рейнольдс медленно пошел вперед, нащупывая во тьме дорогу, не отрывая руку от стены и ожидая, что в любую минуту споткнется о тело Сола Флетчера. Но постепенно в душе его начал зарождаться смутный страх. Мак-Криллы пробыли в пещере не так долго, чтобы унести тело так далеко. У Джона Рейнольдса появилось ощущение, что Мак-Криллы вообще не заходили в этот туннель и не знали о его существовании. Тогда где же, во имя всего святого, труп Сола Флетчера?

Джон резко остановился, выхватив свой кольт. По темному туннелю навстречу ему что-то двигалось. К нему, неуклюже шагая, приближалось существо, стоящее на задних лапах.

Джон Рейнольдс решил, что это человек в сапогах для верховой езды с высокими каблуками. Никакая другая обувь не дает такого звука. Еще Джон различил позвякивание шпор. И тут на Рейнольдса накатила волна безымянного ужаса. Прислушиваясь к шагам, он вспомнил ночь, когда лежал, загнанный в старый карраль, рядом с умирающим младшим братом и слышал шаги прихрамывающего, приволакивающего ногу врага, который описывал бесконечные круги возле его укрытия. Тогда Сол Флетчер со своими волками долго пытался найти уязвимое место в обороне Джона.

Может, Флетчер был только ранен? Шаги казались неуверенными. Так мог идти раненый. Нет… Джон Рейнольдс повидал слишком много смертей на своем веку. Он знал: его пуля попала Солу Флетчеру прямо в сердце, возможно, вышла через спину и уж совершенно точно убила его. Кроме того, он слышал, как старый Джонас Мак-Крилл провозгласил Сола мертвым. Нет… Сол Флетчер лежит безжизненной грудой где-то в этой темной пещере. А по туннелю ходит кто-то другой.

Шаги замерли. Незнакомец находился прямо перед Джоном. Их разделяло всего несколько футов беспросветного мрака. Отчего же так бешено бьется пульс Джона Рейнольдса, человека, который не раз смотрел в лицо смерти? Почему его язык примерз к нёбу, а по коже ползут мурашки? Что пробудило в нем до того спящий инстинкт страха, какой возникает у человека, ощущающего присутствие невидимой змеи?

Джон Рейнольдс слышал учащенное биение собственного сердца. Вдруг незнакомец бросился на него. Рейнольдс уловил первое движение невидимого противника и выстрелил в упор. И завопил… страшно закричал, по-звериному. Могучие руки вцепились в него, невидимые зубы впились в его тело. Но страх придал Рейнольдсу нечеловеческие силы, потому что во вспышке выстрела он увидел бородатое лицо с безвольно разинутым ртом и уставившимися в пустоту мертвыми глазами. Сол Флетчер! Мертвец, вернувшийся из ада!

Словно в кошмаре, Рейнольдс яростно сражался в темноте. Мертвец старался повалить его. Он со страшной силой швырнул Джона на каменную стену. Когда же Рейнольдс упал на пол, оживший мертвец уселся на него верхом, словно вампир, вонзив глубоко ему в горло свои отвратительные пальцы.

У Рейнольдса не осталось времени на раздумья. Он знал, что сражается с мертвецом. Тело его врага отдавало холодной и влажной покойницкой. Под разорванной рубашкой Джон почувствовал круглое пулевое отверстие, облепленное запекшейся кровью. С уст его противника не сорвалось ни единого звука.

Задыхаясь, хватая воздух широко открытым ртом, Джон Рейнольдс сорвал с горла душащие его руки и отбросил мертвеца. На миг их снова разделила темнота. Но Флетчер снова обрушился на Джона. Когда мертвец бросился вперед, Джон по счастливой случайности вслепую применил борцовский прием.

Он вложил в него все свои силы, швырнув чудовище лицом на пол, навалившись на него всем своим весом. Позвоночник Сола Флетчера сломался, словно гнилая ветвь. И тут же руки его обмякли, неожиданно ослабнув. Что-то вытекло из обмякшего тела и с шипением унеслось во тьму, словно призрачный ветер. Только тут Джон Рейнольдс инстинктивно понял, что теперь-то уж Сол Флетчер мертв окончательно и бесповоротно.

Тяжело дыша и весь трясясь, Рейнольдс поднялся. В туннеле по-прежнему было совсем темно. Впереди, откуда пришел труп, слышался слабый стук, словно где-то далеко-далеко звучала пульсирующая, странная, мрачная музыка. Рейнольдс содрогнулся и покрылся холодным потом. В темноте у его ног лежал мертвец, и он слышал невыносимо сладострастную, злую мелодию, эхом отдававшуюся в подземелье, словно в пещерах ада приглушенно били дьявольские барабаны.

Разум заставлял его повернуть назад, вернуться к невидимой двери и колотить в нее, пока не разлетится камень (если такое вообще возможно). Но в какое-то мгновение Джон Рейнольдс понял, что и разум и здравомыслие остались по ту сторону двери. Один-единственный шаг перенес его из нормального, материального мира в царство кошмара и безумия. Джон решил, что сошел с ума или умер и угодил прямиком в ад. Глухое «тум-тум», доносившееся из недр земли, притягивало его, сверхъестественным образом задевая струны сердца.

Эти звуки наполняли его разум темными, чудовищными мыслями. И все же от этого зова нельзя было отмахнуться. Джон Рейнольдс боролся с безумным желанием завопить и, размахивая руками, побежать сломя голову по черному туннелю, словно кролик, выгнанный собакой из норы прямо в пасть затаившейся гремучей змее.

Шаря в темноте, Джон нашел свой револьвер и, по-прежнему вслепую, зарядил его патронами с пояса Сола Флетчера. Теперь, прикасаясь к телу, он испытывал не больше отвращения, чем от прикосновения к любой мертвой плоти. Какая бы там нечестивая сила ни оживила этот труп, она покинула его, когда сломавшийся позвоночник разорвал нервные связи, управлявшие движениями мускулатуры.

Затем, с заряженным револьвером в руке, Джон Рейнольдс пошел по туннелю. Неведомая сила влекла его вперед, к судьбе, которую он не мог постичь.

По мере его продвижения вперед «тум-тум» стало чуть громче. Он не знал, насколько глубоко под горы завел его туннель, но ход вел под уклон, а идти пришлось долго. Вытянутая вперед рука, которой Рейнольдс нащупывал дорогу, часто встречала боковые проходы – коридоры, отходящие от главного туннеля.

Наконец он понял, что вышел в какую-то огромную пещеру. Джон ничего не видел, но каким-то образом почувствовал, что пещера достаточно велика. В темноте забрезжил слабый свет. Он пульсировал в такт ударам барабанов, но постепенно усиливался – странное сияние цвета, больше всего похожего на зеленый. Но на самом деле этот свет не был ни зеленым, ни каким-либо еще известным людям.

Рейнольдс приблизился к его источнику. Свет стал ярче. Он мерцал, отражаясь от гладкого каменного пола, высвечивая фантастическую мозаику. Свет таял где-то над головой. Рейнольдс разглядел потолок пещеры – высокий и сводчатый, нависающий, словно темное полуночное небо. Поблескивающие стены вздымались на громадную высоту, и у их подножия сгрудились приземистые тени. Среди них поблескивали другие, маленькие искрящиеся огоньки.

Наконец Джон Рейнольдс увидел источник света – старинный, высеченный из камня алтарь, на котором горело что-то, выглядевшее гигантским драгоценным камнем того же неестественного цвета, что и испускаемый им свет. Зеленоватое пламя исходило от него. Он горел, словно кусок угля, но не сгорал. А прямо за ним поднималась свернувшаяся на алтаре пернатых змей фантастическая фигура, вырезанная из какого-то кристаллического материала, который переливался в свете драгоценности. Пульсации света менялись в ритме ударов барабана, доносившихся теперь, как казалось, со всех сторон.

Неожиданно рядом с алтарем шевельнулось что-то живое, и Джон Рейнольдс отшатнулся, хоть и ожидал всего, чего угодно. Вначале он подумал, что это выползла из-за алтаря гигантская змея, но потом увидел, что существо стоит вертикально, как человек. Встретившись взглядом с угрожающе блестящими глазами неведомой твари, Рейнольдс выстрелил в упор, и тварь рухнула, как бык на бойне. Ее череп разлетелся на куски. Услышав зловещее шуршание, Рейнольдс круто обернулся. По крайней мере, этих тварей можно убивать. И тут он замер. Окаймлявшие стены тени придвинулись, стягиваясь вокруг него в широкое кольцо. И хотя на первый взгляд они походили на людей, Рейнольдс понял, что они не принадлежат к роду человеческому.

Странный свет мерцал и плясал над ними, а дальше в глубокой темноте негромкие злые барабаны беспрестанно, нетерпеливо нашептывали что-то. Джон Рейнольдс стоял, парализованный страхом.

Его испугали не карликовые фигуры странных существ и даже не их руки и ноги неестественного вида, а их головы. Теперь он понял, какой расе принадлежал череп, что нашел старатель. Как и у того черепа, верхняя часть головы этих существ заострялась. Сама голова имела неправильную форму и казалась сплющенной с боков. Не было видно никаких признаков ушей, словно органы чувств этих существ находились под кожей, как у змей. Носы походили на носы питонов, рот и челюсти выглядели куда менее человеческими, чем те, что Джон видел раньше. А глаза были маленькие, сверкающие, как у рептилии. Чешуйчатые губы растягивались, открывая заостренные зубы. Джон Рейнольдс решил, что укус этих тварей будет таким же смертоносным, как укус гремучей змеи. Никакой одежды эти существа не имели, и в руках их не было никакого оружия.

Джон Рейнольдс напрягся, готовясь к смертельной схватке, но существа не бросились на него скопом. Люди-змеи расселись вокруг него кольцом, скрестив ноги. Он видел огромную толпу этих существ, собравшуюся за спиной сидевших. Джон почувствовал, как внутри него что-то шевельнулось, и ощутил почти осязаемое давление, словно твари пытались подчинить себе его волю. Он отчетливо сознавал, что эти ужасные существа вторглись в потаенные глубины его разума, и понимал, что они с помощью мысли пытаются донести до него то ли приказы, то ли пожелания. Что общего могло оказаться у него с этими нечеловеческими созданиями? И все же каким-то неясным, странным, телепатическим путем они заставили его понять кое-что. Потрясенный, он осознал, что чем бы там ни были сейчас эти твари, некогда они, по крайней мере частично, относились к роду человеческому или же застряли где-то на полпути между зверем и человеком.

Он понял, что стал первым из белых, вошедшим в тайное подземное царство, первым увидевшим сияющего змея – Ужасного Безымянного, который был древнее, чем сам мир. Прежде чем умереть, он должен был узнать о таинственной долине все, в чем отказано было сынам человеческим, чтобы он мог забрать это знание с собой в Вечность и обсудить эти дела с теми из индейцев, кто побывал здесь до него.

Тихо били барабаны, прыгал и мерцал странный свет. К алтарю вышел тот, кто, похоже, пользовался авторитетом – древнее чудовище, кожа которого походила на беловатую шкуру старой змеи. Это существо носило на заостренном черепе золотой обруч, украшенный диковинными самоцветами. Он согнулся и послал мольбу пернатому змею. Затем каким-то острым орудием, оставляющим фосфоресцирующий свет, начертил на полу перед алтарем таинственную треугольную фигуру, а внутрь ее насыпал мерцающей пыли. Из нее поднялась тонкая спираль, превратившаяся в гигантского змея, пернатого и ужасного. Потом змей неуловимо изменился и растаял, превратившись в облачко зеленоватого дыма. Этот дым заклубился перед глазами Джона Рейнольдса, скрыв и змеелюдей, и алтарь, и пещеру. Вся Вселенная растворилась в зеленоватом дыму, где возникали и таяли титанические сцены и чуждые человеку ландшафты. Там бродили ужасные существа.

Неожиданно хаос образов обрел четкость. Джон Рейнольдс смотрел на долину, которой не узнавал. Но откуда-то он знал, что это Долина Сгинувших. Посреди нее высился огромный город из тускло сверкающего камня. Джон Рейнольдс всю свою жизнь провел в пустынях и прериях. Он никогда не видел великих городов мира, но понял, что нигде ныне не может существовать столь величественного города.

Башни и зубчатые стены метрополиса принадлежали иному веку. Его очертания сбивали Джона Рейнольдса с толку своими неестественными пропорциями. На взгляд нормального человека этот город был каким-то безумием, кусочком иного измерения, творением ненормальной архитектуры. По городу двигались странные фигуры – люди, но сильно отличавшиеся от рода человеческого, к которому принадлежал Джон Рейнольдс. Руки и ноги этих существ выглядели неправильно. Их уши и рты больше всего походили на органы обычных людей. И между ними и чудовищами пещеры, несомненно, существовало родство. Оно проявлялось в странном, заостренном строении черепа, хотя вид у жителей города был менее «звериный».

Джон видел, как странные существа ходят по извилистым улицам, видел, как они входят в колоссальные здания, и содрогался от отвращения. Многое из того, что делали обитатели странного города, выходило за пределы его понимания. Джон не мог разобраться в том, чем они занимались, точно так же, как зулус не сумел бы понять жизни современного Лондона. Но все же Джон понял, что народ этот очень древний и очень злой. Рейнольдс видел, как люди-змеи совершали ритуалы, от которых у него кровь стыла в жилах от ужаса, – непристойные и кощунственные обряды. Рейнольдса тошнило. Он почувствовал себя испачканным. Казалось, кто-то подсказал ему, что этот город существовал много веков назад, а народ его представлял тех, кто правил на Земле много тысячелетий тому назад.

И вот на сцене появились новые действующие лица. Из-за гор пришли дикари, одетые в шкуры и перья, вооруженные луками и кремневым оружием. Это были, как понял Рейнольдс, индейцы… и все же не такие индейцы, как те, кого он знал. Узкоглазые воины с кожей скорее желтоватого, чем медного цвета. Они не знали жалости. Рейнольдс решил, что это – кочевые предки тотльтеков, скитавшиеся и воевавшие со всеми племенами, которые попадались им на пути. Тогда тотльтеки еще не жили в горных долинах, далеко на юге; тогда еще их народ не сложился в племя, не возвел пирамиду своей цивилизации. В те времена тотльтеки были первобытным народом, и Рейнольдс задохнулся, поняв наконец, в какие глубины прошлого ему довелось заглянуть.

Он видел, как воины подступают к высоким стенам города, словно гигантская волна. Видел, как защитники обороняют башни, обрушив на врагов смерть во всевозможных обличьях. Видел, как предки тотльтеков снова и снова откатываются от стен, а потом опять наступают со слепой яростью первобытных людей. Странный, злой город, полный таинственных существ, встал на пути дикарей, и индейцы не могли идти дальше, не растоптав его.

Рейнольдс подивился свирепости нападавших, проливающих свою кровь почем зря, словно воду, пытаясь победить неведомую и ужасную науку иной цивилизации с помощью смелости и численного превосходства. Тела тотльтеков усеяли все плато, но сдержать их не смогли бы даже все силы ада. Индейцы волной подкатились к подножию башен. Они шли навстречу мечам, стрелам и смерти в самых ее отвратительных формах. Они овладели стенами, сошлись с врагами врукопашную. Дубины и топоры отбивали копья и разящие мечи. Во время поединков высокие фигуры варваров нависали над более мелкими силуэтами защитников.

В городе бушевал кровавый ад. Начались бои на улицах. Постепенно они превратились в погромы, а погромы – в резню. Над городом поплыли клубы дыма.

Сцена изменилась. Теперь Рейнольдс смотрел на обуглившиеся, разрушенные, дымящиеся руины. Победители ушли дальше. Уцелевшие собрались в залитом кровью храме перед своим странным богом – змеем на фантастическом каменном алтаре. Их век кончился. Их мир внезапно рассыпался в прах. Они были остатками исчезнувшей расы. Они не могли отстроить заново свой чудесный город и боялись оставаться в его руинах, чтобы не стать добычей какого-нибудь проходящего мимо племени. Рейнольдс увидел, как они, забрав алтарь, последовали за древним старцем, одетым в мантию из перьев, носившим на голове усыпанный самоцветами золотой обруч. Старец провел их через долину к скрытой пещере. Они вошли, протиснулись через узкую щель в противоположной от входа стене, вступили в гигантский лабиринт пещер, пронизывавших гору, словно голландский сыр, Рейнольдс увидел, как они работают, исследуя этот лабиринт, копают и увеличивают его площадь, отделывают стены и полы, шлифуя и полируя их. Щель, ведущая в лабиринт, была расширена, и в ней установили хитроумную дверь, казавшуюся частью стены.

Но прошло много веков. Народ жил в пещерах и с течением времени все больше и больше приспосабливался к окружающей среде. Каждое поколение все реже и реже показывалось на поверхности. Подземный народ научился добывать себе пищу способом, вызывающим содрогание. Люди-змеи выкапывали ее из земли. Уши у них становились все меньше и меньше, как и тела. Глаза стали, как у кошек… Джон Рейнольдс с ужасом наблюдал перемены, происшедшие с этим народом в течение многих веков.

А оставленные в долине руины осыпались, постепенно исчезая, становились добычей лишайников, сорняков и деревьев. Приходили люди и медитировали среди развалин – высокие монголоидные воины и темные, загадочные люди маленького роста, которых называли Строителями Курганов. И по мере того, как шли века, наведывавшиеся время от времени в долину люди все больше и больше соответствовали известному ныне типу индейцев, до тех пор пока туда не стали заходить только раскрашенные краснокожие, чья поступь была бесшумной, а в длинные чубы на бритых головах воткнуты перья. Никто из них никогда не задерживался в таинственных развалинах, населенных призраками.

А Древний Народ жил под землей, становясь все более странным и ужасным. Он опускался все ниже и ниже по человеческим меркам, забыв вначале письменность, а постепенно и членораздельную речь. Но в других отношениях обитатели подземелий раздвинули границы жизни. В своем ночном царстве они открыли другие, более древние пещеры, которые привели их в самые недра земли. Они узнали давно забытые людьми и вообще неизвестные роду человеческому секреты, спящие глубоко под горами. Темнота способствует безмолвию, и поэтому они постепенно утратили способность говорить, развив своего рода телепатию. С каждым страшным приобретением они все больше утрачивали свою человечность. Уши у них полностью исчезли. Ноги стали больше напоминать лапы. Глаза не могли переносить не только солнечного света, но и света звезд. Подземные жители давно перестали пользоваться огнем, и единственный свет, какой они видели под землей, – странные отблески, исходившие от гигантского самоцвета на алтаре. Хотя даже в таком свете они теперь не нуждались. Изменились они и в других отношениях. Тут Джона Рейнольдса прошиб холодный пот. Ибо следить за этим преображением Древнего Народа было ужасно. Возникало много странных образов и форм, прежде чем сложилась новая порода людей.

Однако эти существа по-прежнему помнили колдовство предков и даже добавили к нему собственное черное чародейство. Они достигли пика колдовства – некромантии. Джон Рейнольдс уловил ужасающие намеки на это во фрагментах видений древних времен, когда чародеи Древнего Народа отправляли свой дух из спящего тела нашептывать злые слова своим врагам.

В долину пришло племя раскрашенных воинов. Они несли тело своего вождя, погибшего в войне между племенами.

С того времени, как Древний Народ ушел в пещеры, минуло много веков. От города остались только в беспорядке стоящие колонны. Оползень обнажил вход во внешнюю пещеру. Ее заметили индейцы и положили туда тело своего вождя, а рядом с ним – его сломанное оружие. Они заложили камнями вход в пещеру и собирались двигаться дальше, но ночь застала их в долине.

За все минувшие века Древний Народ не нашел никакого другого входа или выхода из подземелий. Эта маленькая пещера оказалась единственным дверным проемом, соединяющим их мрачное царство и давно покинутый ими мир. Теперь полулюди вышли через потайную дверь во внешнюю пещеру. Там царил полумрак, который они еще могли как-то вынести. У Джона Рейнольдса волосы встали дыбом от того, что он увидел. Древние взяли труп и положили его перед алтарем пернатого змея, и чародей улегся на него, припав устами ко рту мертвеца. В пещере били барабаны, мерцали сверхъестественные огни, и безголосые жрецы беззвучными песнями взывали к богам, забытым задолго до появления Египта. Но вот взревели нечеловеческие голоса. Жизнь постепенно перетекла из колдуна в труп, и руки мертвого короля вздрогнули. Тело чародея, обмякнув, откатилось в сторону, а труп вождя неуклюже поднялся на ноги и пошел, двигаясь словно марионетка, глядя перед собой остекленевшими глазами. Он прошел по темному туннелю и через потайную дверь пробрался во внешнюю пещеру. Его мертвые руки отвалили в сторону камни, и на землю ступило чудовище из глубин земли.

Рейнольдс увидел, как зомби деревянной походкой прошагал под содрогнувшимися при его приближении деревьями, в то время как ночные твари, вереща, разбегались кто куда. Труп вошел в лагерь индейцев. Дальше начался сплошной ужас и безумие. Мертвая тварь преследовала своих бывших товарищей и убивала их одного за другим. Долина превратилась в бойню. Наконец один из воинов, переборов страх, повернулся к своему преследователю и перерубил ему хребет каменным топором.

Тогда-то и рухнул дважды убитый воин. Рейнольдс увидел, как лежавшая на полу пещеры перед резным змеем фигура колдуна дрогнула и ожила. Его дух вернулся к нему из оживленного им трупа.

Беззвучная песня подземных демонов сотрясала подземелье, и Рейнольдс поежился, глядя на окружавших его отвратительных дьяволов, злорадствующих по поводу своей новообретенной способности насылать ужас и смерть на сынов человеческих – своих древних врагов.

Но известие о происшедшем распространялось от клана к клану, и люди перестали заходить в Долину Сгинувших. Много веков проспала она, пустуя. А затем прибыли всадники с перьями в головных уборах, раскрашенные в цвета киова. Эти воины с севера ничего не подозревали. Они разбили свои вигвамы в тени зловещих монолитов, ставших теперь простыми, бесформенными камнями.

И они уложили своих мертвецов в пещере. Рейнольдс видел, как мертвые выходили по ночам убивать и пожирать живых, уволакивая вопящие жертвы в мрачные пещеры к поджидавшей их там ужасной смерти. В долине вырвались на свет легионы ада. Тут царил хаос и кошмар. Оставшиеся в живых и не сошедшие с ума индейцы замуровали вход в пещеру и ускакали из долины.

И снова Долина Сгинувших опустела. А потом первозданное одиночество нарушило новое появление людей. Джон Рейнольдс затаил дыхание от неожиданно нахлынувшего на него ужаса, когда увидел, что новоприбывшие – белые люди, одетые в штаны из оленьей кожи, какие носили в прошлом, – шесть человек, настолько похожих, что Джон понял: они – братья.

Он увидел, как валили они деревья и строили на поляне хижину. Увидел, как братья охотились в горах и начали расчищать поле под посадки кукурузы. И еще он видел подземных чудовищ, со сладострастием вампиров дожидавшихся во тьме своего часа. Их глаза привыкли к тьме, и они не могли выглядывать из своих пещер, но благодаря колдовству знали обо всем, что происходит в долине. Они не могли выйти на свет в собственных телах, но терпеливо ждали ночи.

Один из братьев нашел пещеру, вскрыл ее и случайно обнаружил потайную дверь. В кромешной тьме ступил он в туннель и, конечно, не заметил ужасных фигур, что крались к нему, пуская слюни. Но в порыве неожиданно нахлынувшего страха поднял заряжавшееся с дула ружье и выстрелил наобум, завопив, когда вспышка света высветила окружающие его адские фигуры. В темноте, наступившей после выстрела, жители пещеры дружно набросились на него, победив за счет численного превосходства, вонзив зубы в его тело. Но охотник отбился. Он изрубил своих врагов на куски большим охотничьим ножом, однако яд быстро сделал свое дело.

Обитатели пещер приволокли труп к алтарю. И снова увидел Рейнольдс ужасающее преображение мертвеца, который поднялся с земли, бессмысленно ухмыляясь безвольно раскрытым ртом. Он отправился в долину. Солнце зашло в тускло-малиновой дымке. Наступила ночь. К хижине, где, завернувшись в одеяла, спали братья, подошел мертвец.

Неуклюжие руки бесшумно распахнули дверь. Чудовище шагнуло в темную хижину, сверкая оскаленными зубами. Его мертвые глаза, словно куски стекла, блестели в свете звезд. Один из братьев заворчал и что-то пробормотал во сне, а потом сел и уставился на неподвижную фигуру в дверях. Он окликнул мертвеца по имени… а потом закричал. Оживший труп прыгнул на него.

Из горла Джона Рейнольдса вырвался крик нестерпимого ужаса. Неожиданно живые картины исчезли вместе с дымом. Он стоял перед алтарем, омытый странным светом. Тихо и зло били барабаны. На него надвигались дьявольские лица. Из толпы выполз на брюхе, словно змея (собственно, он отчасти и был змеей), тот, кто носил диадему с камнями. С его оскаленных зубов капал яд. Отвратительно извиваясь, пополз он к Джону Рейнольдсу, который боролся с желанием прыгнуть на подлую тварь и растоптать ее. Спасения не было. Джон мог стрелять в толпу, посылая пулю за пулей в гущу окружающей его стаи. Он скосил бы всех, кто оказался бы у него на пути. Но, если сравнить количество тех, кого он успеет убить с надвигавшейся на него толпой, это была бы капля в море. Он скоро умрет. И эти чудовища отправят его труп бродить по земле. Из рук чародеев он получит некую пародию на жизнь точно так же, как Сол Флетчер. Джон Рейнольдс напрягся, как стальной канат, и тогда проснулся его волчий инстинкт самосохранения. Надо было уносить ноги.

Неожиданно он понял, что сможет победить окружавших его тварей. Быстрая догадка – как спастись – была похожа на вдохновение. Издав свирепый крик торжества, Джон прыгнул в сторону, когда ползущее чудовище бросилось на него. Монстр промахнулся и растянулся на полу, а Джон Рейнольдс сорвал с алтаря резного змея и, подняв повыше, приставил дуло пистолета к башке гадины. Не требовалось никаких слов! В сумрачном свете глаза Рейнольдса горели безумным огнем. Кольцо Древнего Народа заколебалось и качнулось назад. Один из их собратьев уже лежал на земле с черепом, развороченным пулей пистолета Рейнольдса. Подземные чудовища знали, что стоит Джону согнуть палец, лежащий на спусковом крючке, их фантастический бог разлетится на сияющие обломки.

Немая сцена длилась неведомо сколько времени. Потом Рейнольдс почувствовал безмолвную капитуляцию своих врагов. Свобода в обмен на их бога. Это снова напомнило ему, что Древний Народ – не звери, поскольку настоящие звери не знают никаких богов. И от этого ему стало еще страшней, потому что это означало, что создания, стоявшие перед ним, превратились в новый вид, не относящийся ни к зверям, ни к людям, – в существ, не признающих естественных законов природы.

Змееподобные фигуры расступились. Свет кристалла стал чуть ярче. Когда Рейнольдс направился вверх по туннелю, твари последовали за ним. В неверном, пляшущем свете он не мог точно определить, идут ли они, как люди, или ползут, как змеи. У него сложилось смутное впечатление, что их походка являлась жуткой смесью и того и другого. Джон сделал крюк, обходя тело существа, бывшего некогда Солом Флетчером. Прижимая дуло пистолета к сияющему, хрупкому божеству, которое держал левой рукой, Джон поднялся по короткой лестнице к потайной двери и тут остановился. Он повернулся лицом к обитателям земных недр. Они стояли тесным полукругом. Рейнольдс понял, что они боятся открыть потайную дверь, опасаясь, как бы он не убежал вместе с идолом на солнечный свет, куда они не смогли бы последовать за ним. Но и он не выпускал их бога, ожидая, пока ему откроют выход.

Наконец твари отступили на несколько ярдов. Рейнольдс осторожно поставил истукана на пол у своих ног, туда, откуда он смог бы в один миг схватить его. Он так и не узнал, как чудовища открывают дверь, но она распахнулась перед ним, и Рейнольдс, медленно пятясь, стал подниматься по лестнице, направив дуло пистолета на сверкающего идола. Он почти достиг двери (одной рукой взялся за косяк), когда свет померк и чудовища все-таки бросились на него. Одним прыжком Рейнольдс метнулся наружу через дверь, которая стремительно закрывалась. Прыгая, он разрядил револьвер прямо в дьявольские морды, следом за ним появившиеся в темном отверстии. Твари остались где-то сзади, а Рейнольдс выскочил из пещеры. Он услышал, как тихо закрылась каменная дверь, отгораживая царство ужаса от мира человека.

В пылающем свете заходящего солнца Джон Рейнольдс, пьяно шатаясь, сделал несколько шагов, хватаясь за камни и деревья, как сумасшедший хватается за окружающие его предметы – островки реальности. Острое напряжение, удерживавшее его на ногах, пока он боролся за свою жизнь, покинуло его. Казалось, дрожит каждый нерв его тела. Он что-то безумно нашептывал сам себе и раскачивался из стороны в сторону, жутко хохоча и не в силах остановиться.

Потом цоканье копыт заставило его укрыться за грудой валунов. Спрятаться его заставил какой-то скрытый инстинкт. Слишком ошеломлен он был для того, чтобы действовать осознанно.

На поляну выехали Джонас Мак-Крилл и его сподвижники. Из горла Рейнольдса вырвалось рыдание. Сначала он их даже не узнал. Он даже не мог вспомнить, видел ли их раньше когда-нибудь. Их кровная вражда вместе со всем прочим здравым и нормальным укладом жизни растаяла где-то в черных глубинах подземного лабиринта.

С другой стороны поляны выехали еще двое – Билл Орд и один из бандитов, что состоял на службе у Мак-Криллов. К седлу Орда было приторочено несколько связанных в компактную пачку палочек динамита.

– Ну и ну, – подивился юный Орд. – Вот уж никак не ожидал встретить вас здесь. Вы догнали его?

– Нет, – отрезал старый Джонас. – Он нас снова одурачил. Мы нагнали его коня, но всадника-то в седле не было. Повод был порван, словно Рейнольдс привязал коня и тот сорвался с привязи. Не знаю, где этот Рейнольдс, но мы его скоро поймаем. Я сгоняю в Антилоп и приведу еще ребят. А вы вытаскивайте тело Сола из пещеры и отправляйтесь побыстрее следом за мной.

Он повернул коня и исчез за деревьями. Рейнольдс с замиранием сердца увидел, как четверо его врагов вошли в пещеру.

– Бога душу мать! – яростно воскликнул Джек Соломон. – Здесь кто-то побывал! Смотрите! Камни выворочены!

Джон Рейнольдс, словно парализованный, следил за происходящим. Если он вскочит на ноги и окликнет их, они застрелят его прежде, чем он успеет их предупредить. Однако сдерживало его не это, а ужас, лишивший храброго стрелка способности думать и действовать, заставивший его язык прилипнуть к нёбу. Рот Рейнольдса раскрылся, но из него не вырвалось ни звука. Словно в кошмаре увидел он, как его враги исчезают в пещере. Потом до него донеслись их приглушенные голоса.

– Черт возьми, Сол исчез!

– Смотрите-ка, ребята, в той стене дверь!

– Клянусь громом, она открыта!

– Давай-ка заглянем!

Неожиданно в недрах горы затрещали частые выстрелы и раздались страшные вопли. Потом над Долиной Сгинувших, словно сырой туман, повисло безмолвие.

Джон Рейнольдс, собравшийся наконец с силами, закричал, как раненый зверь, замолотил себя по вискам стиснутыми кулаками. Он грозил небесам, выкрикивая бессвязные кощунства.

Потом, шатаясь, он подбежал к коню Билла Орда, мирно пасшемуся под деревьями вместе с остальными. Влажными от пота руками он сорвал с седла связку шашек динамита и, не развязывая, проткнул прутом дырку в оболочке на конце одной из них. Он вставил короткий фитиль, присоединил капсюль и вложил его в дырку на шашке. В кармане притороченного к седлу плаща он нашел спички и, запалив фитиль, швырнул динамит в пещеру. Едва ударившись о противоположную стену пещеры, связка взорвалась. Грохот стоял, словно случилось землетрясение.

Земля качнулась, едва не сбив Рейнольдса с ног. Вся гора пошатнулась, и потолок пещеры с громовым треском просел. Тонны камня обрушились вниз, похоронив под собой все следы Пещеры Духов и навеки закрыв вход в подземелье.

Джон Рейнольдс медленно побрел прочь. Неожиданно весь ужас случившегося разом обрушился на него, словно ледяная волна. Ему показалось, что земля у него под ногами раскачивается. Почти зашедшее солнце выглядело мерзким и кощунственным. Его свет был тошнотворным и злым. Все казалось отравлено нечестивым знанием, что подарили ему твари подземелья.

Он навеки закрыл единственную дверь, ведущую в мир ужасных тварей, но какие другие кошмары могли скрываться в потаенных местах и темных недрах земли, злорадствуя над душами людей? Тайна, которой обладал Рейнольдс, – зловещее кощунство над природой, – как понял Джон, никогда не даст ему покоя. Ему всегда будет казаться, что стоит лишь прислушаться, и он снова различит тихий бой барабанов, доносящийся из подземелий, где таятся демоны, некогда бывшие людьми. Рейнольдс возненавидел подземную мерзость, и то, что он узнал в глубинах земли, легло несмываемым пятном на его душу. Воспоминания о том, что он увидел, никогда больше не позволят ему предстать перед другими, «чистыми» людьми или без содрогания прикоснуться к телу любого другого живого существа. Если человек, созданный по образу и подобию Бога, смог опуститься до таких глубин непристойности, то какова же будет его дальнейшая судьба. Если существовали такие твари, как Древний Народ, то какие еще другие ужасы могли таиться под землей? Рейнольдс неожиданно понял, что ему довелось на мгновение увидеть ухмыляющийся череп под маской Жизни и теперь это превратит всю его дальнейшую жизнь в нестерпимую муку. Все понятия об устройстве мира были сметены. Их сменил хаос безумия и ужаса.

Джон Рейнольдс вынул револьвер и взвел боек неловким движением большого пальца. Приставив дуло к виску, он нажал на спусковой крючок. Грохот выстрела эхом прокатился по горам, и последний из Рейнольдсов ничком рухнул на землю.

Прискакавший галопом обратно при звуке взрыва старый Джонас Мак-Крилл нашел его там, где он упал, и подивился тому, что лицо Рейнольдса теперь больше напоминало маску глубокого старца, а волосы были белы как снег.

Дети Тьмы

Рок вел меня по сумрачным аллеям в тени вековых деревьев в пещеру Дагона. Вел, чтобы убить Ричарда Брента. Мой душевный настрой соответствовал первобытной мрачной красоте этих мест. Мощные ветви и густая листва вокруг пещеры преграждали путь солнечным лучам. Неподалеку, у отвесных скал плескалось море, но за густым лесом его не было видно. Царящая вокруг тьма и то, что мне предстояло совершить, наполняли мое сердце неизъяснимой тоской.

Я оказался здесь раньше человека, которого ненавидел. На мгновение я заколебался, но чудесный лик Элеоноры Блэнд, аромат ее золотистых волос волной затопили мою память. Я стиснул рукоять тупорылого револьвера, оттягивающего карман пиджака.

Не сомневаюсь, что если бы не белокурый англичанин, я бы сумел завоевать эту женщину, страсть к которой превратила мою жизнь в муку, а сон в пытку. Каков будет ее выбор? Она не говорила. Думаю, Элеонора и сама не знала этого. Поэтому я решил, – если исчезнет один из нас, девушка достанется оставшемуся. И вот теперь я собирался облегчить ей выбор, прознав накануне, что мой соперник собирается отправиться на прогулку в уединенную пещеру Дагона. Один.

Я не преступник. Просто мне случилось родиться и вырасти в суровом краю на границе цивилизованного мира, где человек берет то, что ему нужно, и где сострадание – малоизвестная добродетель. Страсть, терзающая мою душу, вынудила меня убить Ричарда Брента. Я прожил трудную, жестокую жизнь. И моя любовь тоже оказалась ей под стать. Возможно, я слегка повредился рассудком от любви к Элеоноре Блэнд и ненависти к Ричарду Бренту. Сложись обстоятельства иначе, я был бы рад назвать другом этого высокого, ясноглазого и сильного парня. Но судьба решила иначе, – он встал у меня на пути и должен был умереть.

Я шагнул в полумрак пещеры и остановился. Мне прежде не доводилось бывать в пещере Дагона. Однако теперь, когда я окинул взглядом высокий свод, гладкие каменные стены и пыльный пол, странное чувство, что все мне здесь знакомо, не отпускало меня. Так и не разобравшись в своих ощущениях, я пожал плечами, решив, что эта пещера напоминает пещеры юго-восточной Америки, где я родился и вырос.

Умом я понимал: я никогда не был в этой пещере, правильная форма которой породила миф об ее искусственном происхождении. Некоторые ученые утверждали, что много веков назад ее вырубили в скале руки загадочного «Маленького Народца» – неких доисторических существ, о которых упоминается в британских легендах.

Среди местных жителей преобладали кельты. Саксонские захватчики сюда не добрались, и легенды восходили к истокам времен, к тем незапамятным временам, еще до прихода саксов, когда коренные бритты отражали постоянные набеги черноволосых ирландских пиратов.

Маленький Народец занял почетное место в британском фольклоре. Предания гласили, что глубины Дагона стали их последним пристанищем и оплотом в борьбе против человеческой экспансии. Что-то такое там имелось и о давно обвалившихся или замурованных туннелях, соединявших прежде пещеру с сетью подземных коридоров, якобы пронизывающих окружающие холмы. Пытаясь вспомнить эти подробности и размышляя о других, не менее мрачных вещах, я вошел в пещеру и по узкому туннелю направился в большой зал.

В туннеле было довольно темно, но я разглядел на стенах смутные, полустертые контуры загадочных рисунков. Чтобы рассмотреть их получше, я включил электрический фонарик. Нечеткие изображения казались противоестественными до отвращения. Любому становилось ясно, что отнюдь не рука человека, созданного по образу и подобию божьему, оставила эти гротескные непристойности.

Может, это и вправду была работа Маленького Народца? Может, верна гипотеза антропологов о существовании в далеком прошлом расы низкорослых монголоидных существ, стоящих на столь низкой ступени эволюции, что их трудно было назвать людьми? Как предполагалось, они исчезли под напором захватчиков, оставив о себе память в виде многочисленных легенд о троллях, эльфах, гномах и прочей нечисти. Обитая в пещерах, этот народ уходил все дальше вглубь земли, пока совсем не исчез, хотя сказки и сейчас населяют пещеры потомками Маленького Народца…

Я выключил фонарик и, миновав туннель, оказался у подобия дверного проема, слишком правильного для природного образования. Предо мной открылся громадный полутемный зал. Снова меня пронзило чувство, что я здесь когда-то был. В зал спускались ступени – слишком маленькие для ног человека. Они были стерты, словно по ним ходили веками. Я сделал шаг вниз и поскользнулся, бессильный что либо изменить. Пролетев несколько метров, я, врезавшись в пол головой, потерял сознание…


…Понемногу я начал приходить в себя. Голова гудела. Морщась от боли, я ощупал ее. Я ничего не соображал, не помнил ни где я, ни кто я. То ли меня ударили, то ли я упал, сильно ударившись. Щурясь в полутьме, я осмотрел большую пещеру и понял, что сижу у подножья лестницы, ведущей наверх, в туннель. Запустив руку в окровавленные волосы, я с некоторым удивлением оглядел себя: мускулистые руки и ноги, мощный торс. На мне была набедренная повязка, сбоку свисали пустые ножны. На ногах – кожаные сандалии.

Тут я заметил что-то на полу у ног. Нагнувшись, я подобрал тяжелый железный меч с окровавленным лезвием шириной в добрую ладонь. Мои пальцы привычно сомкнулись на рукояти. Тут я все вспомнил и даже рассмеялся при мысли о том, что удар по голове мог отшибить память у меня, Конана-пирата. Да, память теперь вернулась. Мы, на длинных боевых ладьях, устроили набег на бриттов, селения которых и раньше предавали огню и мечу. Днем мы, отчаянные кельты, неожиданно высадились у прибрежной деревушки, и в результате жестокой битвы бритты отступили. Воины, женщины и дети укрылись в чаще дубрав, куда мы не осмелились сунуться. Вернее, никто кроме меня.

Среди врагов была девушка, которую я страстно желал: гибкое юное создание с вьющимися золотыми волосами и серыми глазами, изменчивыми и загадочными, как море. Звали ее Тамира. Я это знал. Мы ведь не только воевали, но и торговали с бриттами…

Она бежала с быстротой и грацией оленя, и я видел, как между деревьями соблазнительно мелькает ее полунагое тело. Тяжело дыша, сгорая от нетерпения, я погнался за девушкой.

Стоны умирающих и звон мечей стихли вдали. Мы выбежали на небольшую поляну перед пещерой. Я был уже так близко, что слышал дыхание прекрасной бриттки. Еще немного, и я поймал рукой струящиеся золотые пряди. Отчаянно закричав, она упала, и ее крик эхом отозвался у меня за спиной. Повернувшись с мечом наготове, я оказался лицом к лицу с молодым бриттом.

– Верторикс! – воскликнула девушка сквозь рыдания, и ярость вскипела во мне. Я знал, что так звали ее возлюбленного.

– Беги в лес, Тамира! – прокричал он и прыгнул на меня, как дикая кошка, замахнувшись бронзовым топором. Металл зазвенел о металл.

Мы с бриттом оказались одного роста, но он был гибок и подвижен, я же – массивен и силен. Пара ударов расставила все по своим местам: молодой бритт только оборонялся, отчаянно пытаясь защититься от моих ударов. Я беспощадно наступал, тесня его к лесу. Мой меч обрушивался на его топор, как молот на наковальню. Его грудь вздымалась, кровь текла из многочисленных и глубоких ран. Я удвоил усилия, и бритт зашатался под моими ударами. Девушка закричала:

– Верторикс! Верторикс! Пещера! В пещеру!

Он побледнел от страха.

– Только не туда! – выдохнул он. – Лучше смерть! Заклинаю тебя Иль-мариненом, беги в лес, спасайся!

– Я не оставлю тебя! В пещеру! Это наш единственный шанс.

Тамира скрылась в пещере. Страх и отчаяние придали юноше сил, и Верторикс, издав боевой клич, нанес отчаянный удар, чуть не размозживший мне голову. Потом бросился вслед за девушкой и исчез во тьме.

С бешеным воплем, взывая ко всем грозным кельтским богам, я ринулся в погоню, даже не подумав, что бритт запросто мог подкараулить меня у входа. Пещера оказалась пуста, но что-то белое мелькнуло у дальней стены.

Я бегом пересек пещеру и чудом успел остановиться, когда остро отточенное бронзовое лезвие просвистело рядом с моей головой. Мне пришлось отступать. Теперь преимущество оказалось на стороне Верторикса, вставшего у входа в узкий коридор. Я не мог подобраться к нему, не рискуя оказаться разрубленным ударом его топора.

Я взревел от бессильной ярости. Девушка за спиной бритта приводила меня в неистовство. Я яростно атаковал своего врага, не теряя в то же время осторожности: выпад, защита и снова выпад, защита и снова выпад. Я надеялся заставить бритта раскрыться в атаке, уклониться и прикончить его прямым ударом до того, как он восстановит равновесие. На открытой местности я одержал бы победу за счет грубого превосходства в силе, но, загнанный в узкие каменные стены, мог лишь использовать колющие удары, а я всегда предпочитал рубить. Но я отступать не собирался. Рано или поздно усталость и раны сделают свое дело, теперь ему не ускользнуть от меня.

Девушка, крикнув Верториксу что то о поисках выхода, несмотря на его яростные запреты, повернулась и скрылась в глубине туннеля. Я был вне себя и чуть не лишился головы, стремясь побыстрее расправиться с соперником.

Вдруг тишину разорвал женский крик, и Верторикс, побледнев, замер с поднятым топором. Забыв о моем мече и обо мне, с именем Тамиры на устах он кинулся в темноту. Издалека, словно из недр земли, донесся ее ответный крик, а вместе с ним – странные шипящие звуки, заставившие меня содрогнуться от ужаса. Затем воцарилась тишина, нарушаемая лишь безумными криками скрывшегося в темноте Верторикса.

Опомнившись, я в отчаянии бросился вслед за исчезнувшей парой. Хотя я и слыл кровожадным пиратом, но главным для меня теперь стало не поразить соперника в спину, а вонзить меч в ужасное существо, похитившее Тамиру.

Уже на бегу я разглядел испещренные какими-то мерзкими рисунками стены туннеля. Мурашки пробежали у меня по коже, когда я понял, что угодил именно в ту самую богомерзкую пещеру Детей Тьмы, легенды о которой пересекли узкий пролив и ужасом наполняли сердца кельтов. До чего же я напугал Тамиру, если она побежала туда, где, как считалось, скрываются последние из порождений тьмы, населявшей эти места изначально, задолго до прихода пиктов и бриттов.

Туннель вывел меня в большой зал. Белая туника Верторикса, мелькнув в полутьме, исчезла в проходе, прямо напротив выхода из туннеля. Раздался яростный крик, грохот, визг и шипение множества глоток, от которых у меня волосы встали дыбом. Рванувшись вперед изо всех сил, я слишком поздно заметил, что пол пещеры на несколько футов ниже, чем пол туннеля. И вот я поскользнулся на крохотных ступеньках и упал, крепко приложившись головой о камень.

Теперь, в полутьме, я стоял и ощупывал разбитую голову. Я со страхом уставился в черный зев коридора, поглотившего Тамиру и ее возлюбленного. Сжимая меч, я, крадучись, пересек подземный зал. Я понапрасну напрягал зрение, вглядываясь в темноту, но учуял резкий запах крови. Здесь кто-то недавно погиб, то ли молодой бритт, то ли его противник.

Я замер в нерешительности. Все свойственные кельтам страхи перед сверхъестественным ожили в моей душе. Зачем рисковать жизнью в мерзких крысиных норах? Проще всего было повернуться и уйти из этих проклятых пещер к солнечному свету и синему морю, где после удачного набега меня ждали товарищи. Но меня терзало любопытство: что за существа населяют пещеру? Кого бритты называют Детьми Тьмы? И еще, вглубь мрачных скал меня гнала любовь к золотоволосой девушке. Я уже представлял себе, как увожу ее к себе на остров и как мы живем там в мире и согласии.

Я двинулся по коридору, держа меч наготове. Кто знал, что из себя представляют Дети Тьмы? Легенды бриттов наделяли их нечеловеческими свойствами.

Тьма сгущалась. Вскоре я уже оказался в полной темноте. Едва я левой рукой нащупал дверной проем, как рядом раздалось змеиное шипение и что-то вонзилось мне в ногу. Ответный удар вслепую достиг цели. Мертвый противник упал к моим ногам. Я не видел, кого зарубил в темноте, но существо это было определенно разумным: меня ранили оружием, а не клыком или когтем. Меня передернуло, шипение этого существа не походило на человеческую речь.

Из темноты туннеля раздалось ответное, многократно усиленное шипение, словно ко мне приближался целый отряд подобных существ. Я быстро шагнул в дверной проем и снова чуть не рухнул на крохотных ступеньках.

Однако решившись идти вперед, я медленно спускался в самые недра земли, двигаясь осторожно, на ощупь. В любом случае поворачивать было поздно. Вдруг далеко внизу я заметил слабый, призрачный свет. Вскоре туннель вывел меня в гигантский сводчатый зал. Я заглянул за угол и отшатнулся, пораженный ужасом.

В центре святилища возвышался черный алтарь. Его слабое фосфоресцирование заливало каменный зал. За алтарем на постаменте из человеческих черепов лежал загадочный черный предмет, сплошь покрытый таинственными рунами. Неужели передо мной лежал Черный Камень? Тот древний Камень, происхождение которого, по словам бриттов, скрыто туманом бесконечно далекого прошлого? Именно ему Дети Тьмы поклонялись, как идолу. Легенды утверждали, что именно этот камень возвышался в центре круга других гигантских камней, в местечке, известном нам как Стоунхендж. И стоял там, пока поклонявшихся ему не изгнали пикты.

На светящемся алтаре лежали двое, связанные сыромятными ремнями: Тамира и окровавленный Верторикс. Бронзовый топор бритта, весь в запекшейся крови, лежал рядом. А перед ними припал к земле Ужас.

Раньше я никогда не видел подобных дьявольских созданий, но сразу понял, кто это, и вновь содрогнулся. Пародия на человека, существо на столь низкой ступени развития, что его искаженный человеческий облик казался более ужасным, чем звериный.

Века, проведенные в темных подземельях, придали этой расе нечеловеческую внешность. В полный рост он недотягивал и до пяти футов. Тело – костлявое, голова – непропорционально большая. Редкие волосы, скорее напоминающие шерсть, закрывали квадратное лицо с отвислыми губами, обнажающими острые клыки; большие желтые глаза с вертикальными зрачками говорили, что тварь, несомненно, могла видеть в темноте, как кошка. Но наиболее отвратительной оказалась кожа: чешуйчатая, бурая, покрытая бледными пятнами, совсем как змеиная. Повязка из настоящей змеиной кожи опоясывала искривленные узкие бедра. Одна когтистая рука сжимала короткое копье с каменным наконечником, другая – каменный топор.

Существо, очевидно, не слышало моих осторожных шагов. Я замер в тени туннеля; сверху раздавалось шуршание, от которого у меня кровь застыла в жилах. Дети Тьмы шли за мной по пятам. Черт! Я оказался в западне. Но из зала были другие выходы! Итак, единственная надежда на спасение – заключить союз с Верториксом. Хотя и враги, мы были людьми, созданными по единому образу и подобию.

Я прыгнул вперед. Тварь у алтаря, вскинув голову, вскочила и тут же рухнула, обливаясь кровью – мой меч пронзил змеиное сердце. Но, умирая, она завопила. Крик эхом раскатился по подземным коридорам. Я поспешно перерезал ремни, связывавшие Верторикса, и помог ему подняться, а затем повернулся к Тамире, которая смотрела на меня умоляющими, расширенными от ужаса глазами. Верторикс, не тратя времени на слова, понимая, что случай сделал нас союзниками, одним взмахом топора освободил девушку от пут.

– По туннелю наверх нам не пробиться, – сказал Верторикс. – Там вся свора. Они схватили Тамиру, когда она искала выход, а меня одолели числом. Они приволокли нас сюда, и все, кроме этой мрази, разбежались, разнося по норам весть о намеченном жертвоприношении. Одному Иль-маринену известно, сколько наших соплеменников, пропавших в ночное время, были принесены на этом алтаре в жертву Темным Богам! Бежим в один из туннелей – все равно, в какой – все ведут в преисподнюю! Давайте!

Схватив Тамиру за руку, он бросился в ближайший туннель. Я поспешил следом за ними. Оглянувшись на мгновение до того, как скрыться за поворотом, я успел увидеть толпу существ, ввалившуюся в зал. Туннель резко поднимался, и внезапно, чуть впереди, мы увидели яркий солнечный луч. Но наши радостные крики сменились проклятиями. Да, это был дневной свет, проникающий через трещину в своде. Но она располагалась слишком высоко… За нашими спинами ликующе взвыла толпа подземных демонов. Я остановился.

– Спасайтесь, если можете! Я остаюсь. Они видят в темноте, а я – нет. Здесь, по крайней мере, я их увижу и смогу дорого продать свою жизнь. Уходите!

Но Верторикс не уходил.

– Что толку быть загнанными, как крысы? Выхода нет. Умрем, как подобает людям.

Тамира закричала, ломая руки.

– Встань позади меня, – велел я бритту. – Когда меня убьют, вышиби мозги своей подруге, чтобы они не смогли схватить ее живой. А потом постарайся прихватить на тот свет побольше этих уродов. Отомстить за нас некому.

Он посмотрел мне в глаза.

– Мы поклоняемся разным богам, пират, но все боги любят храбрецов. Может, мы еще встретимся за Порогом Тьмы.

– Здравствуй и прощай, бритт! – проворчал я, и мы крепко пожали друг другу руки.

– Здравствуй и прощай, кельт!

Я приготовился к своей последней битве. Орда катилась на нас. Глаз выхватывал жидкие волосы, исходящие пеной рты и безумные глаза. Встряхнув горы боевым кличем, я бросился им навстречу, и мой тяжелый меч запел песню смерти. Ухмыляющаяся харя мчавшегося первым исчадья ада разлетелась в облаке кровавых брызг. Твари волной захлестнули меня. Я дрался как одержимый, каждый удар моего меча приходился в цель: рассекал животы, срубал головы, отсекал конечности.

Враги навалились скопом, и я упал. Но тут послышался свирепый рев бритта, и топор Верторикса мелькнул надо мной, разбрызгивая кровь и мозги. Тем временем натиск Детей Тьмы слабел. Я с трудом поднялся, попирая ногами отвратительно извивающиеся тела.

– Смотри, там лестница! – прокричал бритт. – За углом в стене! Наверное, она ведет наружу! Во имя Иль-маринена, быстрей!

Выставив перед собой завесу сверкающего железа, мы отступали шаг за шагом.

На узкой лестнице оказалось не так светло, как в зале, и с каждым шагом становилось все темнее, но враги могли теперь нападать на нас только спереди. Скоро вся лестница была завалена трупами, а отвратительные создания бросались на нас, словно бешеные волки. Вдруг твари дружно развернулись и ринулись вниз по ступеням.

– Что происходит? – выдохнул Верторикс, вытирая пот со лба.

– Вверх! Быстро! – приказал я. – Они хотят подняться по другой лестнице и напасть на нас сверху.

Мы помчались вверх по коридору, скользя и спотыкаясь на этих совершенно не предназначенных для ног человека ступеньках. Когда мы пробегали мимо какого-то бокового ответвления, из глубины черного туннеля раздался ужасный вой. Мы проскочили развилку и оказались в извилистом коридоре, слабо освещенном мутным серым светом, просачивающимся откуда то сверху. Мне показалось, что неподалеку слышен шум воды.

Тамира бежала первой, Верторикс за ней, я замыкал колонну. Вдруг что-то тяжелое упало мне на плечи, сбив с ног. Удары посыпались на мою голову. Невероятным усилием подмяв под себя противника, я разорвал ему глотку голыми руками.

Когда я поднялся, Тамиры и Верторикса рядом не было. Похоже, они потеряли меня, даже не подозревая о чудовище, прыгнувшем мне на плечи. Сделав несколько шагов, я остановился. Коридор разветвлялся, и я не знал, какой путь избрали Тамира и Верторикс. Время на досужие размышления не было, я свернул налево и побежал в полумраке дальше.

Судя по просачивающемуся сверху свету, я был уже не очень далеко от поверхности скалы. Но добравшись до лестницы, я остановился в отчаянии, каменные ступени вели вниз, а не вверх, как я ожидал. Где-то далеко позади вновь послышался жуткий вой. Погрузившись во тьму, я побрел по новому коридору.

Я уже не верил в спасение, но надеялся найти Тамиру и по крайней мере умереть в человеческом обществе, если она и ее возлюбленный, конечно, не нашли выхода. Грохот несущейся воды раздавался теперь у меня над головой. Туннель стал сырым и скользким, с потолка сочились капли воды. Я понял, что нахожусь под рекой.

И снова вырубленные в камне ступени. Уж они-то ведут наверх! Окрыленный надеждой, я карабкался вверх, поднимался все выше. И вот уже перед моими глазами открылся выход! Я вышел на дневной свет, оказавшись на скальном выступе высоко над водами реки, с бешеной скоростью пробивавшейся меж высоких скал, у вершины одной из которых и находился выход из подземелья. Теперь, когда до спасения было рукой подать, я колебался, моя любовь к златовласой девушке была так велика, что я был готов вернуться в эти мрачные туннели в безумной надежде найти ее. И тут…

На противоположной стороне реки я увидел зияющее отверстие пещеры в скале и выступ, совсем как тот, на котором я стоял, только длиннее. Видимо, задолго до того как под рекой вырыли туннель, эти два выступа, наверное, соединялись мостиком. И вдруг из темноты вышли две фигуры: одна – сжимавшая в руках окровавленный топор, другая – стройная, девичья. Верторикс и Тамира! Я повернул налево и пересек реку, а они, очевидно, выбрали правый коридор, и он тоже вывел их к реке. Теперь они оказались в западне. На той стороне реки скалы поднимались футов на пятьдесят выше, чем с моей, а по гладкому камню не сумела бы подняться и ящерица. С выступа, где, обнявшись, стояли бритты, было два пути: назад, через забитые врагами ворота в туннель или вниз, в беснующийся в теснинах скал поток.

Я увидел, как Верторикс посмотрел вверх на неприступные скалы, затем вниз и безнадежно покачал головой. Шум реки заглушал их голоса. Я видел, как они, улыбаясь, подошли к обрыву.

Толпа беснующихся порождений тьмы выплеснулась из туннеля и застыла, ослепнув от ненавистного дневного света. В бессильной ярости я стиснул рукоять меча. Лучше бы они последовали за мной!

Дети Тьмы заколебались, и тут Верторикс, засмеявшись, швырнул свой топор в беснующуюся реку, повернулся и обнял Тамиру. Взявшись за руки, влюбленные сделали шаг вперед, в пенящуюся реку, которая словно поднялась им навстречу, и исчезли. Только вода, как слепое бесчувственное чудище, ревела и ярилась между отвесными скалами.

На мгновение меня охватило странное оцепенение, затем я повернулся, как во сне, и устало вылез на скалу… – нет, клянусь громом Крома, – я все еще был в пещере! Я потянулся за мечом…


…Когда головокружение прошло, я огляделся, пытаясь сориентироваться в пространстве и времени. Я, снова бывший Джоном О'Брайеном, а не Конаном-пиратом, стоял у подножья лестницы. Было ли мое видение сном? Мог ли обычный сон столь походить на явь?

Даже во сне мы иногда понимаем, что спим, но Конан-пират и понятия не имел ни о каком ином существовании. Более того, он помнил свое прошлое, как любой другой, хотя в памяти Джона О'Брайена все эти воспоминания постепенно таяли. Но приключения Конана в пещере Детей Тьмы навсегда пребудут в моей памяти.

Я посмотрел туда, где в моем видении находился вход в туннель. Сейчас там была шершавая стена. Очевидно, что ее возвели сравнительно недавно. Туннель просто замуровали.

Изо всех сил навалившись на не успевшую еще просохнуть кладку, я почувствовал, что она поддается. Я отошел и, собравшись с силами, ударил в нее всем телом. Тонкая перегородка с грохотом рухнула, и я под градом осыпающихся камней ввалился в туннель.

Не оставалось никаких сомнений, именно в этом месте Дети Тьмы напали на Верторикса. Когда-то эти камни заливала кровь ночных чудовищ.

Как в трансе, я шел по туннелю. Сейчас слева будет дверной проем. Да. Вот и он. Здесь я сразил существо, которое напало на меня из тьмы. Я содрогнулся. А вдруг потомки омерзительной расы до сих пор скрываются в туннелях?

Желтый луч электрического фонарика выхватил из тьмы крохотные ступеньки. По ним когда-то спускался Конан-пират, теперь – я, Джон О'Брайен. Воспоминания о той, другой жизни ясно стояли у меня перед глазами. Я вошел в полутемный зал и увидел мрачный черный алтарь, сердце мое екнуло. Теперь он пустовал. Не было никакой пирамиды черепов с Черным Камнем, пред которым склоняли головы неизвестные народы задолго до того, как на заре цивилизации появился Египет. Там, где некогда приносили жертвы зловещим божествам, сейчас была только пыль. Нет, это не сон. Я, Джон О'Брайен, в другой жизни – Конан-пират, и приключение, которое я пережил, – реальный эпизод.

Подсвечивая под ноги фонариком, я вошел в каменный коридор, по которому мы тогда бежали. Здесь ничего не изменилось за многие тысячи лет, было все так же сумрачно. Я нашел место, где Верторикс и Конан отражали натиск врагов. Ага, вот тут за углом как раз должна быть лестница. Точно!

Я поднялся, вспоминая, с каким трудом мы с бриттом одолевали узкие ступеньки много веков назад, а мерзкие твари шипели у наших ног. Приблизившись к проходу, по которому порождения мрака когда-то пытались обойти нас, я невольно насторожился, заглянул в него и отшатнулся, чуть не потеряв равновесие на стершихся ступенях. Меня прошиб холодный пот. Я поспешно включил фонарь и нервно рассмеялся, увидев лишь голые стены узкого туннеля.

Мое воображение сыграло со мной злую шутку. Я готов был поклясться, что мгновение назад из темноты на меня глядели чьи-то желтые глаза, хозяин которых поспешил скрыться в глубине туннеля. Глупые страхи! Дети Тьмы, конечно, давно исчезли. Безымянная раса много веков тому назад канула в ту бездну мрака, из которого выползла на заре времен.

Я вышел в извилистый коридор, где было немного светлее. Здесь одна из тварей прыгнула мне на спину, а мои соратники убежали дальше и ничего не заметили, скрывшись за поворотом.

Тем временем я достиг развилки туннеля и, свернув налево, направился к ведущей вниз лестнице. Я начал спускаться, каждую секунду ожидая услышать шум реки. Опять стало темно, и, чтобы не упасть, мне пришлось вновь включить фонарь. Да, Джон О'Брайен не так крепко стоял на ногах, как Конан, и оказался не так быстр и силен.

Вскоре я выбрался в сырой коридор, проходящий под рекой, однако, вопреки ожиданию, рева воды так и не услышал. Было ясно, какая бы могучая река ни протекала здесь в те далекие дни, в наше время ее не существовало. Я остановился, вспоминая дальнейший путь. Довольно широкий коридор был не слишком высок, и от него отходило множество более узких туннелей. Я был поражен разветвленной системой ходов, пронизывающей окружающие холмы.

Не могу описать отталкивающую духоту низких мглистых коридоров глубоко под землей. В какие давние века Маленький Народец вырубил в скале эти загадочные ходы и зачем? Стали ли они последним рубежом обороны от наступающего человечества, или просто служили прибежищем с незапамятных времен? Кто мог ответить на эти вопросы? Я видел звериные лики Детей Тьмы, и тем не менее они сумели вырубить туннели и залы, а этот лабиринт поставил бы в тупик современных инженеров.

Даже если Маленький Народец только завершил работу, начатую природой, все равно это невероятный труд для сравнительно малочисленной расы крохотных созданий.

Я посмотрел на часы и с изумлением понял, что провел в туннелях гораздо больше времени, чем рассчитывал. Я поспешил начать искать лестницу, по которой когда-то поднимался Конан. Она, как и следовало ожидать, вывела меня туда, где когда-то был выступ, а теперь не более чем выпуклость на отвесной скале. За прошедшие века река совсем обмельчала, и теперь лишь крохотный ручеек бесшумно бежал к морю далеко внизу.

Да, поверхность Земли меняется, меняются очертания континентов, вырастают и разрушаются горы, исчезают и появляются реки, высыхают озера, и лишь следы без вести сгинувших таинственных рас под землей пребывают не подвластные времени. Следы остаются, но где же их оставившие существа? Может, скрываются в недосягаемых глубинах?

Я не знаю, сколько простоял в задумчивости. Но, случайно взглянув на выступ напротив, тоже сильно изъеденный ветрами и дождем, я отступил вглубь туннеля. Там, взявшись за руки, появились две фигуры, и меня совсем не удивило, что это были Ричард Брент и Элеонора Блэнд. Вспомнив, зачем пришел в пещеру, я нащупал в кармане револьвер. Они не могли видеть меня, но ветер доносил до моих ушей их слова, благо между нами теперь не было ревущего потока.

– Ей богу, Элеонора, – говорил англичанин, – я рад, что ты решилась пойти со мной. Кто бы мог подумать? Легенды о тайных туннелях оказались истинной правдой. Интересно, почему рухнула перегородка? Мне кажется, я слышал какой-то шум. Может быть, какой-нибудь бродяга забрел в пещеру до нас и сломал перегородку? Как ты думаешь?

– Не знаю, – ответила девушка. – Я помню… ох, да… Такое странное ощущение, что я здесь уже была. Может, во сне, не знаю. Я смутно вспоминаю, как я бегу по этим коридорам, а меня преследуют ужасные чудовища…

– А я был там? – шутя спросил Брент.

– Да, и Джон тоже, – ответила Элеонора. – Но ты был не Ричардом Брентом, а Джон не Джоном О'Брайеном. И я тоже была иной. О, все это так смутно, я не могу ничего толком рассказать. Все в тумане… страшно…

– Я, кажется понимаю, – неожиданно серьезно согласился с ней Ричард. – С тех пор как мы вошли в пещеру и наткнулись на старый туннель, меня тоже не покидает чувство, что я здесь уже был. Какие-то обрывки воспоминаний: ужас, опасность, битвы… и любовь.

Он шагнул к краю пропасти и посмотрел вниз. Элеонора вскрикнула и судорожно вцепилась в него.

– Не надо, Ричард! Не надо!

Он обнял ее.

– Что случилось, дорогая?

– Ничего, – пробормотала она, еще крепче прижимаясь к нему. С расстояния десяти ярдов я ясно видел, что она дрожит. – Просто какое-то жуткое чувство – головокружение и страх, словно я падаю с большой высоты. Дик, не подходи к краю, я боюсь.

– Не буду, дорогая, – ответил он. – Элеонора, я давно хотел тебе сказать… спросить… я не мастак красиво говорить… я люблю тебя и всегда любил. Ты это знаешь. Но если ты не любишь меня, то я уйду и никогда больше тебя не побеспокою. Только ответь мне, пожалуйста, чтобы избавить меня от мук. Ты любишь меня или американца?

– Тебя, Дик, – ответила она, уткнувшись лицом ему в плечо, – и всегда любила тебя, только сама не понимала. Я просто не могла разобраться в своих чувствах. Но сегодня, пока мы пробирались через это ужасное подземелье, и сейчас, когда мне показалось, что мы падаем с этого выступа, я поняла: я люблю тебя. Только тебя, мой единственный!

Ее золотая головка доверчиво лежала у него на плече. Они поцеловались. Во рту у меня пересохло, сердце сжалось, но безумие, терзавшее мою душу, отступило. Эти двое принадлежали друг другу. Тысячелетия назад они жили и любили, и погибли из-за меня.

Обнявшись, они повернулись к входу в туннель, и я увидел, как они отшатнулись. Тамира, то есть Элеонора, пронзительно закричала. Из расщелины, щурясь на солнечный свет, выползло отвратительное существо. Да, я узнал эту тварь – ужас забытых эпох. Отродье подземелий покинуло чертоги тьмы давно забытого прошлого, чтобы поймать когда-то ускользнувшую добычу.

Тысячи лет под землей сделали с изначально чуждым всему человеческому существом нечто ужасное. Инстинктивно я знал: это – последняя тварь. До того как кануть в Лету, Дети Тьмы потеряли всякое сходство с людьми. И последний из их рода больше напоминал гигантскую змею, обладавшую рудиментарными лапами с кривыми когтями. Пятифутовое исчадье ада ползло на брюхе, оскалив острые клыки, наполненные ядом. Приподняв голову на длинной шее, тварь зашипела. Узкие желтые глаза веяли ужасом смерти.

Я их узнал, именно эти глаза следили за мной из темного туннеля. Тварь побоялась напасть на меня тогда, может быть, испугавшись света фонаря.

Она не торопясь подползала к попавшей в ловушку парочке. Смертельно бледный Брент заслонил собой Элеонору, пытаясь защитить ее. И я, Джон О'Брайен, возблагодарил судьбу за шанс искупить мою – Конана – вину перед влюбленными.

Чудовище, словно гигантская кобра, поднялось на дыбы, и Брент мужественно шагнул ему навстречу. Я прицелился. Выстрел грянул, как гром Крома, и прямо между налитых нечеловеческой злобой глаз монстра появилось аккуратное отверстие. Тварь издала жуткий вопль – так мог бы кричать поверженный Люцифер – и, корчась и извиваясь, рухнула в пропасть.

Погибель Дермода

Когда сердце разрывается от боли, когда пелена черной тоски застит взор, когда божий свет не мил и впору наложить на себя руки, отправляйся в город Голуэй, что в графстве с таким же именем, в провинции Коннахт, в государстве Ирландия.

Голуэй еще зовется Городом Племен. Он овеян поистине целительными чарами, и если ты голуэйской крови, то из какой бы дали ни явился, печаль твоя вскоре растает как сон в седой дымке старины, оставив о себе лишь воспоминание, горько-сладкое, будто аромат увядающей розы. А если пройтись по синеватым коннахтским холмам и подышать соленым и пряным ветром Атлантики, жизненные неурядицы и радости поблекнут и отступят. Все земное утратит свою реальность и суетность, уподобится теням проплывающих по небу облаков.

Я отправился в Голуэй – так раненый зверь заползает в свое логово среди холмов. Впервые этот город предстал перед моим взором, и он вовсе не выглядел чужим или незнакомым. Я как будто вернулся домой. Далекий край, где мне довелось родиться, быстро забывался, и с каждым днем я все глубже врастал в землю предков.

Моя душа изнемогла от страданий. Сестра-близнец, которую я любил, как никого другого, внезапно ушла из жизни. Вот только что рядом звенел ее смех, лучились улыбкой ясно-серые ирландские глаза, а теперь над ней растет холодная жесткая трава. Видит Господь, не одному лишь Его Сыну достались нестерпимые муки распятия.

Меня окутывало мглистое облако горя, смутная грань безумия была уже совсем рядом. День за днем я просиживал в полном одиночестве, страдая без стонов и слез. Наконец в комнату вошла бабушка, сохранившая в преклонные лета мрачную красоту. Ее взгляд был суров и тверд, и глаза казались омутами, вобравшими в себя все беды и печали ирландского народа.

– Мальчик мой, поезжай в Голуэй. Быть может, древний край излечит тебя, холодное соленое море растворит твою скорбь. Люди в Коннахте добры, они умеют исцелять такие раны…

И я поехал в Голуэй.

Да, его жители и впрямь оказались добрыми. Они носили знаменитые старинные фамилии: Мартины, Линчи, Дины, Дорси, Блейки, Кированы. Потомки четырнадцати великих кланов, что правили Голуэем.

Я бродил по холмам и долам, беседовал с любезными, притягательно старомодными селянами. Многие из них не забыли славный гэльский язык. Я тоже на нем говорил, хоть и не без труда.

И там однажды вечером, сидя у пастушьего костра, я снова услышал древнюю легенду о Дермоде О’Конноре. И когда пастух неторопливо разворачивал вычурную ткань повествования с обильно вплетенными в нее гэльскими фразами, я вспомнил, что в детстве бабушка рассказывала мне эту историю.

Вот она вкратце. Жил да был вождь клана О’Коннор, и носил он имя Дермод, но люди прозвали его Волком. В давние времена О’Конноры были королями Коннахта, правили железной рукой. Они поделили Ирландию с другими кланами: на юге, в Мунстере, властвовали О’Брайены, а на севере, в Ольстере, О’Нилы. Заключив союз с О’Рурками, О’Нилы вступили в войну с Мак-Мюрреями. Будучи изгнан О’Коннорами из Ирландии, Дермод МакМюррей вернулся, да не один – он привел графа Пембрука[14] и его нормандских авантюристов. Когда Тугой Лук высадился в Ирландии, верховным королем этой страны был Родерик О’Коннор – по крайней мере, считался таковым. И свирепые кельтские воины из клана О’Коннор боролись за свою свободу, пока могучее нормандское нашествие не обрушило их власть. Слава этих героев не померкнет в веках.

Когда-то и мое родное племя сражалось под их знаменами. Но у любого дерева есть гнилой корень, а в большой отаре непременно заведется черная овца.

В клане О’Коннор такой черной овцой – чернее свет не видывал – был Дермод.

Этот человек мог поднять руку на кого угодно, даже на своего родича. Он не возглавил благородных воинов, чтобы добыть себе власть над островом Эрин или изгнать с него захватчиков. Нет, он стал безжалостным разбойником. Что норманн, что кельт – ему все едино: прикончит и ограбит. Со своими бандитами Дермод вторгся в Пейл, огнем и мечом прошел по Мунстеру и Лейнстеру. Этого злодея проклинали О’Брайены и О’Кэрролы, а О’Нилы травили его, как волка.

И всюду его путь был отмечен кровью и пепелищами. Но шайка таяла – кто дезертировал, кто погибал в частых схватках, – и в конце концов Дермод остался один как перст. Он жил среди холмов, хоронился в пещерах и ущельях, просто из кровожадности зверски убивал одиноких путников, вторгался в хижины землепашцев и пастухов и насиловал женщин. Легенды изображают его чудовищем, свирепой нелюдью. Вероятно, он и впрямь был огромного роста и жуток обличьем.

Но бесчинствовал Дермод недолго. Однажды он убил юношу из клана Кирован, и возмущенные родственники из города Голуэй отправились мстить. В дикой глуши на разбойника наткнулся сэр Майкл Кирован, мой прямой предок, чье имя ношу и я. Содрогаясь от ужаса, холмы следили за тем поединком. Звон стали достиг ушей отряда, который скакал во весь опор, прочесывая окрестности.

Родичи обнаружили сэра Майкла тяжело раненным, а Дермода О’Коннора умирающим – у него была рассечена лопаточная кость и в груди зияла страшная рана. Но столь сильны были гнев и ненависть, что Кированы накинули разбойнику петлю на шею и повесили его на высоком дереве, что росло у края обращенного к морю обрыва.

– То дерево стоит и сейчас, – продолжал мой друг-пастух, помешивая хворост в костре. – Крестьяне на датский манер прозвали его Погибелью Дермода. По ночам люди не раз видели злодея: он скрежещет огромными клыками, льет кровь из ран в плече и груди и шлет самые ужасные проклятия покаравшим его Кированам и их потомству. Так что вам, сэр, я не советую в потемках ходить по береговым обрывам. В ваших жилах течет ненавистная для Дермода О’Коннора кровь, и вы носите имя воина, который его поверг. Смейтесь, коли вам угодно, но знайте: темными ночами по этой земле бродит Волк, у него огромная черная борода, мертвые глаза и вепревы клыки.

Мне показали то дерево, Погибель Дермода, и выглядело оно жутко – ни дать ни взять виселица. Сколько веков простояло это орудие казни? Вряд ли кто-то мог ответить на сей вопрос, ведь в Ирландии люди живут долго, а деревья и вовсе бессмертны.

Других деревьев поблизости не наблюдалось. Круча вздымалась на четыреста футов, под ней зловеще синели волны, разбиваясь о беспощадные скалы.

Снова и снова по вечерам я отправлялся на холмы. Там царило безмолвие; человеческие голоса и иные звуки не вторгались в мои горькие думы. Я взбирался на вершины, оттуда звезды казались ближе и теплее. И часто мой мятущийся разум пытался угадать, которая из этих звезд – моя сестра. И стала ли бедняжка звездой?..

В висках билась тупая боль, свинцовая тоска давила на сердце. Оцепенелая, выстуженная душа взывала о милости к Господу. И ни единой слезинки по усопшей не удалось мне обронить. Надо бы выплакаться, иначе рассудок может не выдержать горя.

Я все брел и брел, не отмеряя пути, не следя за временем. Звезды – красные, жаркие, яростные в ту ночь – не дарили мне утешения. Хотелось кричать и выть; хотелось кататься по земле и рвать зубами траву. Но приступ отчаяния миновал; дальше я шагал, будто в трансе.

В небе не виднелась луна. Покрытые деревьями холмы в тусклом звездном сиянии мрачно нависали надо мной, и выглядели они незнакомо, чуждо. С вершин я видел Атлантический океан, темное с серебром спящее чудовище; доносился слабый рокот волн.

Впереди мелькнула тень. Может, волк? Но в Ирландии волки давно не водятся. И снова метнулся силуэт – низкий, длинный, темный. Я машинально поплелся следом.

На пути показался край берегового обрыва. Там одиноко маячило большое дерево, и действительно было у него какое-то сходство с виселицей.

Стоило мне приблизиться, как впереди возникла легкая дымка. Пока я в растерянности таращил глаза, меня объял небывалый страх. Из воздуха ткалась фигура. Поначалу зыбкая, кисейная, как жгут тумана в лунном свете, она обретала несомненно человеческие черты. И вот появилось лицо…

Я ахнул.

Передо мной плыло женское лицо – едва различимое, прозрачное. И все же мой взор угадывал мерцающее облако темных волос, высокий чистый лоб, плавные изгибы алых уст, серьезные и нежные серые глаза…

– Мойра! – вырвался из моего горла мучительный крик.

Я бросился вперед, раскинув руки; сердце неистово колотилось в груди.

Она затрепетала в воздухе и поплыла прочь от меня, будто подхваченное ветром облачко. Я же вдруг осознал, что стою на самом краю обрыва… Нет, не стою, а шатаюсь и размахиваю руками там, куда привел меня слепой порыв! Будто я внезапно очнулся от сна, будто молния осветила в сотнях футов подо мной острые камни, будто ворвался в уши плеск голодных волн… Образ, к которому я так отчаянно стремился, исчез, его сменил другой, воистину чудовищный.

В спутанной черной бороде омерзительно блестели громадные вампирьи клыки, под кустами бровей грозно сверкали глаза, из страшных ран на плече и широкой груди обильно лилась кровь. От ужаса у меня волосы встали дыбом, но я нашел в себе силы прокричать:

– Дермод О’Коннор! Изыди, адово исчадье!..

Я окончательно утратил равновесие, меня клонило вперед, а внизу ждала верная смерть. Но вдруг маленькая нежная рука ухватила за запястье и с поразительной силой потянула назад. И я упал – но не в гибельную пропасть, а на мягкую зеленую траву.

За краем обрыва растаял чудовищный лик, маленькая рука отпустила меня. Разве мог я не узнать ее? Ведь тысячекратно испытывал прикосновение этой кисти, тысячекратно брал ее в свою ладонь. О Мойра, родная Мойра, биение сердца моего! Ты всегда рядом со мной – и в жизни, и в смерти.

И тогда я в первый раз заплакал по ней. Пряча в ладонях лицо, проливал жгучие и горькие, но исцеляющие душу слезы, пока над синеватыми холмами Голуэя не взошло солнце и не облило ветви Погибели Дермода новым, дивным сиянием.

Так что же это было со мной? Сон? Наваждение? В самом ли деле призрак давно умершего изгоя привел меня к древу смерти, а тень покойной сестры вмешалась в последний миг и не позволила свершиться злодеянию?

Верить или не верить – решайте сами. Я же знаю доподлинно, что той ночью Дермод О’Коннор заманил меня на край обрыва, а нежная рука Мойры Кирован не дала мне сорваться, этим же касанием очистив протоки моего сердца и вернув душевный покой. Теперь мне известно, что не глухая стена разделяет живых и мертвых, а лишь тончайшая вуаль, и что любовь усопшей женщины сильнее злобы казненного мужчины, и что я, покинув когда-нибудь сей мир, снова заключу милую сестру в объятья.

Каирн на мысу

«…В следующее мгновение этот здоровенный рыжий безумец принялся трясти меня, как собака крысу. „Где Мэйв Мак-Доннал?!“ – заорал он. Клянусь всеми святыми, любой напугался бы не на шутку, повстречавшись в полночь в безлюдном месте с сумасшедшим, которому вздумалось разыскать женщину, скончавшуюся триста лет назад».

Рассказ рыбака

– Вот каирн, который ты хотел найти, – сказал я и осторожно прикоснулся рукой к одному из шероховатых камней, из которых было сложено возвышение, поражавшее симметричностью формы.

В темных глазах Ортали вспыхнул алчный огонек. Он осмотрелся по сторонам, а затем взгляд его вновь остановился на высокой пирамиде из массивных валунов.

– Что за странное дикое безлюдное место! – проговорил он. – Кто бы мог предположить, что в этих краях отыщется уголок, подобный этому? Кроме дыма, вздымающегося в небо вон в той стороне, нет ни малейших признаков того, что рядом с этим мысом раскинулся огромный город. Здесь совсем пусто, нет даже рыбацких лачуг.

– Здешние жители на протяжении многих веков обходили этот каирн стороной, – ответил я.

– Почему?

– Ты уже спрашивал меня об этом, – раздраженно бросил я. – Могу сказать лишь одно: теперь они делают это по привычке, а раньше руководствовались знанием.

– Знанием! – с презрительным смехом воскликнул он. – Все это суеверия!

Я бросил на него злобный взгляд, не пытаясь скрыть своей ненависти. Пожалуй, трудно сыскать на свете двух людей, которые рознились бы меж собой сильней, чем мы с Ортали. Он отличался хладнокровием и стройностью фигуры, его темные глаза и изысканность манер явственно указывали на то, что он ведет свое происхождение от древних римлян. А я такой же здоровенный и неуклюжий, как медведь, у меня холодные синие глаза и встрепанная рыжая шевелюра. Мы родились в одной и той же стране и потому считались соотечественниками, но земли наших предков были так же далеки друг от друга, как север и юг.

– Все это суеверия северян, – повторил он. – Люди, принадлежащие к романской группе народов, ни за что не стали бы мириться на протяжении стольких лет с неразгаданной тайной. Они слишком практичны для этого, слишком прозаичны, если угодно. А ты уверен в правильности датировки возникновения этого каирна?

– Я не нашел упоминаний о нем ни в одном из манускриптов, созданных ранее 1014 года нашей эры, – ворчливым тоном ответил я, – а ведь я ознакомился с текстами всех сохранившихся рукописей в оригинале. Мак Лиаг, придворный поэт короля Бриана Бору[15], рассказывает о каирне, возведенном сразу после окончания битвы, и можно с уверенностью полагать, что он имеет в виду именно это сооружение. Краткое упоминание о нем имеется и в поздних «Хрониках Четырех Магистров», а также в «Лейнстерской книге», созданной в конце пятидесятых годов двенадцатого века, и в «Книге из Лекана», написанной Мак-Фирбисом примерно в 1416 году. Все авторы связывают возникновение каирна с битвой при Клонтарфе[16], но ничего не говорят о причине его появления.

– Ну а что же тут такого загадочного? – спросил он. – Что странного в том, что потерпевшие поражение норманны соорудили каирн над телом одного из великих воителей, погибших в бою?

– Во-первых, – ответил я, – в возникновении каирна все же есть нечто таинственное. Обычай, согласно которому над телом усопших возводились каирны, существовал среди скандинавских племен, а не среди ирландцев. Но летописцы утверждают, что это сооружение воздвигли не норманны. Как они могли сделать это, поспешно отступая под натиском противника, который оттеснил их к самым воротам Дублина? Тела их предводителей так и остались на поле брани и стали добычей воронов. А эта пирамида из камней была сложена руками ирландцев.

– Ну так что же в этом удивительного? – продолжал упорствовать Ортали. – В былые времена ирландские воины, отправляясь на битву, складывали камни в кучу, причем каждый из них должен был положить по одному, а по окончании сражения оставшиеся в живых брали из нее по камню, и таким образом любой, кому вздумалось бы подсчитать, сколько камней осталось, мог без особого труда установить количество погибших.

Я покачал головой.

– Ирландцы поступали так в более древние времена, задолго до битвы при Клонтарфе. Вдобавок в ней участвовало свыше двадцати тысяч воинов, из которых погибло около четырех тысяч. Этот каирн слишком мал, он не мог послужить для подсчета погибших в сражении. Да и форма у него строго симметричная. За прошедшие века из него не выпало ни одного камня. Нет, под ним явно скрыто что-то необычное.

– Все это суеверия северян! – снова возразил он, презрительно усмехаясь.

Его ехидство вконец вывело меня из терпения, и я воскликнул в ярости:

– Что ж, если хочешь, можешь считать это суевериями! (Он невольно отступил на шаг назад, рука его скользнула в карман пальто.) Мы, обитатели Северной Европы, верили в существование богов и демонов, по сравнению с которыми хилые персонажи мифологии народов юга кажутся жалкими и невзрачными. В то время как твои предки нежились на шелковых подушках среди осыпающихся мраморных столпов гибнущей цивилизации, мои прародители создавали другую, свою цивилизацию, терпя невзгоды и вступая в жестокие битвы с врагами, принадлежавшими и не принадлежавшими к роду человеческому.

Здесь, на этой равнине, Эпохе Мрака наступил конец, и свет новой эры забрезжил над миром, в котором доселе царили хаос и ненависть. Здесь, как известно даже тебе, в 1014 году Бриану Бору и его воинам из рода Дал Кайс, вооруженным боевыми топорами, удалось навеки избавить родину от засилья норманнских язычников, безжалостных грабителей, не признававших никаких законов и препятствовавших развитию цивилизации на протяжении многих веков.

Это противостояние отнюдь не сводилось к борьбе между норманнами и кельтами за ирландскую корону, здесь решался вопрос о том, кто победит, Пресветлый Иисус Христос или Один, христиане или язычники. В этих краях находился последний оплот язычников, сторонников прежних жестоких обычаев. На протяжении трех столетий народы мира страдали под гнетом викингов, и здесь, при Клонтарфе, их господству был раз и навсегда положен конец.

Раньше, как, впрочем, и теперь, значение этой битвы недооценивалось рафинированными писателями и историками Рима и стран, подвергшихся романизации. Утонченных, склонных к упражнениям в софистике жителей благоустроенных городов юга не интересовали сражения между варварами, происходившие на далекой северо-западной окраине мира, – даже названия этих мест и народов, которые вели меж собой борьбу, были плохо им известны. Они заметили лишь то, что вселявшие ужас в сердца обитателей побережья налеты повелителей морей внезапно прекратились, а по прошествии еще одного столетия жуткие события эпохи грабительских кровопролитных войн оказались преданы забвению, и все потому, что люди, не отличавшиеся изысканностью манер и прикрывавшие наготу лишь обернутыми вокруг бедер волчьими шкурами, люди, которых нельзя было назвать высокоцивилизованными, восстали против гнета завоевателей.

И тогда пробил час Рагнарёка, гибели богов! Именно здесь Одина настигла смерть, ведь верованиям в него был нанесен сокрушительный удар. Он оказался последним из языческих богов, которым удалось сохранить свое влияние, несмотря на распространение христианства, и в течение некоторого времени казалось, что его приверженцы смогут одержать верх в борьбе и в мире вновь восторжествуют дикие свирепые обычаи. В легендах говорится, что до битвы при Клонтарфе он нередко спускался на землю, являясь взорам тех, кто ему поклонялся. Неясные очертания его фигуры мелькали среди клубов дыма, вздымавшегося над жертвенниками, на которых погибали, исходя криком, несчастные, обреченные на заклание. Порой можно было заметить, как он несется по небу, оседлав изодранные вихрями в клочья облака, и его спутанные волосы развеваются на ветру, а иногда он появлялся в образе норманнского воителя и принимал участие в битвах, названия которых нам неизвестны, сражаясь в первых рядах и нанося сокрушительные удары противникам. Но после сражения при Клонтарфе никто его больше не видел, и все призывы его приверженцев, творивших колдовские заклинания и приносивших ему кровавые жертвы, оказались напрасными. И они утратили веру в бога, который не пришел им на помощь в самый тяжкий час, их жертвенники постепенно разрушились, жрецы состарились и умерли, и люди уверовали в восторжествовавшего над ним Пресветлого Иисуса Христа. Жестокая, кровопролитная эра, когда миром правили беспощадные властители морей, закончилась, и сквозь мглу Эпохи Мрака постепенно начали пробиваться лучи восходящего солнца, и люди позабыли об Одине, который перестал появляться на земле.

Да-да, смейся сколько угодно! Но кто знает, что за чудовищные создания могли возникнуть среди черных северных фьордов, где завывают холодные ветра, где царит холод и мрак? Обитатели южных краев, где сияет солнце и цветут цветы, живущие под приветливыми синими небесами, склонны насмехаться над демонами. Но кто из северян посмеет с уверенностью отрицать существование злых духов, таящихся во тьме свирепствующих бурь? Вполне возможно, что именно отсюда берет начало вера в безжалостных богов – таких, как Один, Тор и их сородичи.

Ортали немного помолчал, как будто мои страстные речи повергли его в некоторую растерянность, а затем рассмеялся.

– Прекрасно сказано, мой милый философ из северных краев! Как-нибудь в другой раз мы еще поспорим на эту тему. Я, конечно же, предполагал, что потомку северных варваров может оказаться свойственна склонность к мистицизму и фантазерству, присущая его соплеменникам. Но ты напрасно надеялся переубедить меня с помощью своих выдумок. Я по-прежнему считаю, что под этим каирном скрыто тело одного из норманнских воителей, а отнюдь не какая-то страшная тайна, и твои бредовые рассуждения о дьявольских порождениях севера не имеют к нему никакого отношения. Ты поможешь мне разобрать это сооружение?

– Нет, – кратко ответил я.

– Потребуется всего лишь несколько часов, чтобы извлечь то, что погребено под камнями, – продолжал он, словно не услышав моего ответа. – Да, кстати о суевериях, вроде бы есть какая-то нелепая сказка, согласно которой между этим каирном и падубами существует некая связь?

– В древней легенде повествуется о том, что все заросли падуба на расстоянии лиги от этого возвышения были вырублены по какой-то загадочной причине, – мрачным тоном ответил я. – Тут кроется еще одна тайна. Ветви падуба играли важную роль в колдовских ритуалах норманнов. А в «Книге Четырех Магистров» рассказывается о том, как жители этих мест убили белобородого старика-скандинава весьма дикого вида, который явно был жрецом культа Одина, когда тот попытался возложить ветвь падуба на каирн спустя год после битвы.

– Ну что ж, – со смехом проговорил Ортали, – я раздобыл веточку падуба – видишь? – и непременно продену ее в петлицу; возможно, она защитит меня от твоих кровожадных северных демонов. Теперь я с еще большей уверенностью, чем прежде, полагаю, что здесь погребен один из властителей морей, а ведь вместе с ними в могилах хоронили и принадлежавшие им драгоценные предметы: золотые чаши, мечи с самоцветами на рукоятях, серебряные доспехи. Я убежден, что под этим нагромождением камней, об которое на протяжении веков спотыкались неуклюжие ирландские крестьяне, жившие в нужде и голоде, лежат сокровища. Ха! Мы вернемся сюда около полуночи, ведь в такое время нам наверняка никто не помешает, и ты поможешь мне произвести раскопки.

Он произнес последнюю фразу таким тоном, что в душе моей взметнулась волной ярость, и перед глазами у меня все подернулось красной дымкой. Продолжая говорить, Ортали повернулся и принялся осматривать каирн, а я, повинуясь безотчетному порыву, протянул руку и подобрал осколок с острыми зазубринами, отколовшийся от одного из валунов. В то мгновение я, как никто другой на свете, был близок к тому, чтобы совершить убийство. Одним стремительным бесшумным движением я мог нанести мощный удар и избавиться от гнета, казавшегося мне более тяжким, чем тот, что довлел над моими предками-кельтами, жившими под игом викингов. Словно догадавшись о моих намерениях, Ортали внезапно повернулся лицом ко мне. Я поспешно спрятал камень в карман. Не знаю, заметил он, как я это сделал, или нет. Но, видимо, он все понял по моему взгляду, пылавшему жаждой убийства: он снова отступил на шаг назад, и рука его потянулась к скрытому под полой пальто револьверу.

Впрочем, сказал он лишь следующее:

– Я передумал, сегодня мы не станем заниматься раскопками. Кто-нибудь мог выследить нас. Отложим, пожалуй, все это до завтра. А сейчас мне хотелось бы вернуться в гостиницу.

Я ничего не ответил, повернулся спиной к нему и, пребывая в мрачности, побрел по направлению к берегу. Он начал подниматься по склону холма, направляясь в ту сторону, где находился город. В тот момент, когда я оглянулся, он оказался на его вершине, очертания его фигуры четко вырисовывались на фоне подернутого дымкой неба. Если бы одной ненависти к человеку было достаточно для того, чтобы убить его, он тут же упал бы замертво. Я смотрел на него сквозь красную пелену, застилавшую мне глаза, чувствуя, как кровь пульсирует у меня в венах на висках, отдаваясь в ушах стуком, подобным грохоту молота.

Я повернулся спиной к морю и резко остановился. Мрачные мысли на некоторое время целиком поглотили мое внимание, и я заметил, что передо мной стоит женщина, лишь оказавшись в нескольких футах от нее. Она отличалась высоким ростом и крепким телосложением; ее суровое, обветренное, как здешние холмы, лицо, черты которого свидетельствовали о силе характера, покрывали глубокие морщины. Наряд ее показался мне несколько странным, но я не придал этому особого значения, так как знал, что многие из ирландцев, живущих в глуши, одеваются весьма своеобразно.

– И что же ты делаешь здесь, возле каирна? – проговорила она грудным полнозвучным голосом.

Я изумленно воззрился на нее: она обратилась ко мне по-гэльски, и хотя в самом этом не было ничего странного, язык, на котором она говорила, отличался архаичностью, а мне казалось, что в устной речи его давно уже никто не использует и им владеют лишь ученые-филологи. «Наверное, это обитательница отдаленных горных краев, – подумал я, – жители которых до сих пор говорят на языке древних предков, сохранившемся во всей своей первозданности».

– Мы гадали о том, какая тайна погребена под ним, – ответил я на том же языке, слегка запинаясь: хотя я в совершенстве владел гэльским в той форме, в которой его преподают в учебных заведениях, мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы достойным образом ответить ей, соблюдая все правила, присущие древнегэльскому языку.

Она степенно покачала головой.

– Мне не понравился темноволосый мужчина, который приходил с тобой, – хмурясь, проговорила она. – А кто ты такой?

– Я – американец, хотя родился и вырос здесь, – ответил я. – Меня зовут Джеймс О'Брайен.

Ее холодный взгляд вспыхнул странным светом.

– О'Брайен? Значит, мы с тобой принадлежим к одному и тому же клану. Моя девичья фамилия – О'Брайен. Я вышла замуж за человека из клана Мак-Донналов, но душе моей всегда были ближе те, с кем меня связывает кровное родство.

– Вы живете где-то неподалеку отсюда? – спросил я, продолжая размышлять о том, почему у нее такой необычный выговор.

– О да, в свое время я жила в этих краях, – ответила она, – но мне давно уже не приходилось здесь бывать. Я вижу, как сильно тут все изменилось. Я вернулась сюда, откликнувшись на зов, природа которого непостижима для тебя. Скажи, ты хочешь разобрать каирн?

Я вздрогнул и пристально посмотрел на нее, но затем решил, что она, скорей всего, каким-то образом подслушала наш разговор с Ортали.

– С моими желаниями никто не считается, – с горечью сказал я. – Мой спутник Ортали непременно сделает это, и мне придется помочь ему. Но, будь моя воля, я не притронулся бы к этим камням.

Казалось, ее холодному взору открылась вся подноготная моей души.

– Глупец, чьи глаза слепы, всегда готов устремиться навстречу собственной погибели, – мрачным тоном проговорила она. – Что известно этому человеку о тайнах, которые хранит наша древняя земля? Здесь произошли события, весть о которых отозвалась эхом во всем мире. В давние времена, когда деревья Томарс Вуд[17] еще темнели, шелестя листвой, радом с равниной Клонтарф, а на южном берегу реки Лиффи высились стены норманнского города Дублин, наступил день, когда лучи заходящего солнца осветили моря пролившейся здесь крови и вороны закружили тучами над телами павших на поле брани. В тот день король Бриан, наш с тобой предок, сломил боевую мощь норманнов, обрушивавшихся с набегами на эти берега. Среди них были выходцы из разных уголков материка и с островов, затерянных среди морей; их кольчуги сверкали холодным блеском, а увенчанные рогами шлемы отбрасывали длинные тени, ложившиеся на землю. Носы их кораблей, бороздивших морские просторы, украшали резные фигуры драконов, а плеск их весел был подобен шуму бури.

На этой равнине поверженные герои падали на землю, словно колосья спелой пшеницы под серпом жнеца. Здесь нашел свою смерть Ярл Сигурд Оркнейский, Бродир, правитель острова Мэн, последние из властителей морей, и все, кто командовал их бойцами. Погибли здесь и принц Мурхад, и сын его Турлог, и многие из предводителей ирландских войск, и сам король Бриан Бору, величайший из монархов Эрин[18].

– Воистину так! – События, о которых повествовалось в преданиях старины, где я родился, неизменно вызывали горячий отклик в моей душе. – Здесь пролилась кровь моих сородичей, и хотя я провел большую часть жизни в далеких краях, кровные узы, связывающие меня с этой страной, нерушимы.

Она неспешно кивнула и извлекла из-под складок одежды какой-то предмет, на миг блеснувший в лучах закатного солнца.

– Возьми, – промолвила она, – ты можешь владеть им по праву родства, и я передаю его тебе. Я чую приближение невероятных страшных событий, но оно оградит тебя от любых бед и от злокозненных порождений мрака. В нем заключена великая святая сила, непостижимая для человеческого разума.

Я с трепетом принял предмет, который она протянула мне, и увидел, что это распятие из золота, украшенное причудливой узорной чеканкой и крошечными драгоценными камнями, изготовленное, вне всякого сомнения, в давние времена кельтскими мастерами. В памяти моей пробудились смутные воспоминания о реликвии, утраченной несколько столетий назад, упоминания о которой встречались в некоторых манускриптах, созданных безвестными монахами.

– Боже милостивый! – воскликнул я. – Но ведь это… мне кажется… неужели это и есть распятие, принадлежавшее некогда святому блаженному Брендану[19]?

– О да, – ответила она, сопроводив свои слова величественным кивком. – Это крест святого Брендана, творение осененного благодатью праведника, созданное задолго до того, как скандинавским варварам удалось превратить Эрин в адское пекло, в те дивные времена, когда обитатели этих краев жили в мире и святости.

– Помилуйте! – с горячностью воскликнул я. – Как же я смогу принять его в дар? Вы, видимо, не представляете себе, сколь велика ценность этого предмета. Само по себе это изделие стоит целого состояния, но вдобавок ко всему прочему оно является реликвией…

– Остановись! – послышался ее полнозвучный голос, и я тут же умолк. – Подобные речи кощунственны. Крест святого Брендана не имеет цены. Его передавали в дар из поколения в поколение, эта святыня никогда не подвергалась осквернению и не служила предметом купли-продажи. Я передаю тебе этот крест, дабы он послужил тебе защитой от сил зла. И довольно слов.

– Но ведь на протяжении трех столетий считалось, что он безвозвратно утерян! – воскликнул я. – Каким же образом… откуда?..

– Много лет назад служитель Господа передал его мне, – ответила она, – и я долгое время скрывала его у себя на груди, а теперь вручаю тебе. Ради этого я прибыла сюда из дальних краев, предчувствуя приближение роковых событий. Это распятие послужит тебе щитом и мечом при столкновении с порождениями мрака. Я ощутила, как древнее злокозненное существо, заключенное в темницу, стены которой может разрушить ослепленный безумец, пришло в движение. Но сила креста святого Брендана поможет тебе одолеть любое зло, ведь мощь его, возникшая задолго до того, как на землю явилась нечисть, о которой теперь уже никто и не помнит, росла и умножалась на протяжении многих веков.

– Но кто же вы такая? – взволнованно спросил я.

– Мое имя – Мэйв Мак-Доннал, – ответила она.

И, не обмолвившись больше ни словом, она пошла прочь, ступая по земле, над которой сгущались сумерки. Застыв в изумлении, я увидел, как она пересекла мыс, направляясь к перешейку, связывавшему его с большой землей, и скрылась за вершиной холма. Через некоторое время я вздрогнул, словно пробудившись ото сна, и тоже начал медленно подниматься по склону, намереваясь покинуть мыс. Добравшись до вершины холма, я словно оказался на границе меж двумя различными мирами: позади остались безлюдные места, где царило запустение, навевавшее воспоминания об эпохе Средневековья, а впереди раскинулся освещенный яркими огнями, шумный современный Дублин. В картине, открывшейся моим глазам, присутствовал лишь один штрих, напоминавший о старине: на некотором расстоянии от берега виднелись причудливые, едва различимые в неясном свете сумерек очертания памятников старинного кладбища, давным-давно заброшенного и заросшего сорняками. Я заметил фигуру высокой женщины, скользившую словно привидение среди разрушающихся надгробий, и озадаченно покачал головой. Наверное, Мэйв Мак-Доннал слегка повредилась в рассудке и живет прошлым, пытаясь раздуть пламя их давно прогоревших и обратившихся в пепел углей. Я направился в ту сторону, где виднелись отблески света, отражавшегося в оконных стеклах, постепенно приближаясь к огромному скопищу огней, к Дублину.

Возвратившись в гостиницу, расположенную на одной из его окраин, где остановились мы с Ортали, я не стал рассказывать ему про крест, который отдала мне Мэйв Мак-Доннал, решив, что имею право утаить от него хоть это. Я собирался оставить распятие у себя до тех пор, пока она не попросит вернуть его, – я был уверен, что рано или поздно она это сделает. Думая о ней, я ясно представил себе, как она выглядела, и лишь теперь понял, что в ее странном наряде присутствовала одна деталь, которую я подметил машинально, не сразу осознав ее значение. Мэйв Мак-Доннал была обута в сандалии, которые жители Ирландии носили несколько столетий назад. А впрочем, при ее увлечении прошлым вполне естественно, что она одевается так, как было принято в эпоху, которая занимает все ее мысли.

Держа распятие в руках, я с благоговением посмотрел на него. Я ничуть не сомневался в том, что именно оно служило предметом долгих безуспешных поисков, которые вели антиквары. В конце концов, отчаявшись найти этот крест, они сочли его безвозвратно утерянным. Майкл О’Рурк, священник и ученый, в трактате, который датируется примерно девяностым годом семнадцатого века, подробно описал, как выглядит эта реликвия, и изложил множество фактов, связанных с историей ее исчезновения. Согласно его утверждениям, последним из тех, о ком известно, что распятие находилось у него во владении, был епископ Лиав О’Брайен, скончавшийся в 1595 году и передавший его перед смертью одной из своих родственниц. Имя этой женщины установить не удалось, и, по мнению О’Рурка, она тайно хранила у себя этот крест, а затем унесла его с собой в могилу.

При иных обстоятельствах я пришел бы в неописуемый восторг, обнаружив эту драгоценную реликвию, но в тот день душу мою раздирали ненависть и незатухающая злоба. Положив крест в карман, я погрузился в мрачные размышления об отношениях между мной и Ортали, которые вызывали недоумение у моих друзей, но, по сути своей, были не такими уж и сложными.

Некоторое время назад я жил, влача жалкое существование и обучаясь в одном из крупных университетов. Один из профессоров, под чьим началом я трудился, человек по фамилии Рейнольдс, имел привычку самым оскорбительным образом обращаться с теми, кто, по его мнению, не был ему ровней. Мне же, как и любому нищему студенту, приходилось напрягать все силы, чтобы выжить в рамках системы, предельно осложнявшей существование будущих ученых. Я долго терпел оскорбления профессора Рейнольдса, но однажды между нами все же произошла стычка по причине весьма тривиальной и не имевшей особого значения. Мне надоели издевательства Рейнольдса, и я огрызнулся. Он ударил меня, я нанес ответный удар, и он потерял сознание.

В тот же день по его требованию меня исключили из университета. Понимая, что моему обучению пришел конец, что все мои труды пошли прахом и мне грозит голодная смерть, я впал в отчаяние и поздно вечером отправился к Рейнольдсу, намереваясь вытрясти из него всю душу. Кроме него, в кабинете никого не оказалось, но стоило мне переступить через порог, как он тут же вскочил с места и ринулся ко мне словно дикий зверь, схватив кинжал, который он использовал как пресс-папье. Я не нанес ему ни одного удара, я даже пальцем к нему не притронулся, но когда я отступил в сторону, пытаясь увернуться, маленький коврик, на который он ступил на бегу, выскользнул у него из-под ноги. Он рухнул на пол лицом вниз, и, к моему ужасу, кинжал, который он держал в руке, вонзился прямо ему в сердце. Он мгновенно скончался. Я сразу же понял, чем чревато для меня создавшееся положение. Окружающие знали о том, что мы с Рейнольдсом повздорили и даже подрались. У меня были все причины для того, чтобы ненавидеть его. Если бы кто-нибудь застал меня в кабинете рядом с его трупом, мне ни за что не удалось бы доказать на суде, что я не убивал его. Я послушно ушел тем же путем, каким явился, полагая, что меня никто не заметил. Но меня видел Ортали, секретарь покойного. Возвращаясь с танцев, он заметил, как я входил в дом, и решил проследить за мной. Подсматривая в окошко, он оказался свидетелем разыгравшейся в кабинете сцены. Но я узнал об этом лишь через некоторое время.

Труп обнаружила экономка профессора, и, естественно, поднялся большой переполох. Подозрение пало на меня, но из-за недостатка улик мне не смогли предъявить обвинение, и по той же самой причине был вынесен вердикт, гласивший, что Рейнольдс покончил с собой. До тех пор, пока разбирательство не закончилось, Ортали никак не проявлялся, а затем пришел ко мне и объявил о том, что ему известно. Разумеется, он знал, что я не убивал Рейнольдса, но он мог заявить, что я находился в кабинете в тот момент, когда профессора постигла смерть. Он пригрозил, что скажет под присягой, будто видел собственными глазами, как я хладнокровно прикончил Рейнольдса, и я понял, что он способен выполнить свою угрозу. С тех пор он постоянно шантажировал меня.

Следует отметить, что шантаж этот носил крайне необычный характер. У меня не было ни гроша за душой, но Ортали делал ставку на будущее, зная о моих способностях. Он одолжил мне денег и, умело используя свои связи, добился того, чтобы меня взяли на работу в один из крупных колледжей, а затем, умыв руки, принялся пожинать плоды своих махинаций. Жатва оказалась весьма и весьма обильной. Я добился больших успехов в своей области. Вскоре я стал получать огромных размеров зарплату, а также всяческие денежные награды за открытия, сделанные в ходе различных трудоемких изысканий. Львиную долю денег забирал себе Ортали, я вынужден был довольствоваться лишь славой. Я словно обрел дар Мидаса, но мне доставались лишь жалкие крохи богатств, которые приносили мои достижения.

Я остался почти таким же нищим, как и прежде. Деньги, которые текли ко мне рекой, служили лишь для обогащения поработившего меня, никому не известного Ортали. Он обладал неисчислимыми талантами и мог бы достигнуть невероятных высот на любом поприще, но какой-то душевный изъян и чудовищная алчность привели к тому, что он превратился в паразита, в кровожадную пиявку.

Наша поездка в Дублин была для меня чем-то вроде отпуска. Мне понадобилось отдохнуть, так как исследования и работа в колледже сильно меня утомили. Но Ортали где-то прослышал о каирне Гриммин – так он назывался – и, словно почуявший запах падали стервятник, устремился на поиски таинственных сокровищ. Он вполне бы удовлетворился, обнаружив под камнями хоть одну золотую чашу, и полагал, что ради этого вполне можно осквернить и даже разрушить памятник древности. Этот мерзавец поклонялся лишь одному богу – Маммоне.

«Ну что ж, – мрачно подумал я, раздеваясь перед тем, как улечься в постель, – всему рано или поздно приходит конец, и хорошему, и плохому. Жить так, как я жил все это время, больше невозможно. Ортали так долго пугал меня виселицей, что я утратил всякий страх перед ней. Из любви к работе я нес свое тяжкое бремя, терпя мучения. Но терпение любого человека не безгранично». Руки мои невольно сжались в кулаки, когда я подумал о том, что мы с Ортали окажемся один на один в полночный час возле заброшенного каирна. Один удар, нанесенный таким же камнем, как тот, что я подобрал сегодня, и я избавлюсь от мучений. Конечно, при этом мне придется расстаться с надеждами, с мыслью о карьере и даже с жизнью, но тут уж ничего не поделаешь. Ах, скольким дивным мечтаниям не суждено сбыться! Деятельность моя была почетной и приносила пользу, и все же в жизни моей неминуемо наступит момент, когда петля, накинутая палачом мне на шею, затянется, и я погружусь во мрак забвения. А виной всему злодей-вампир, который высосал из меня все соки, а теперь толкает меня на убийство, которое приведет меня к погибели.

Впрочем, я знал, что не смогу избежать участи, предначертанной на скрижалях неумолимой судьбы. Рано или поздно Ортали непременно выведет меня из равновесия, и я убью его, невзирая на все последствия. Я дошел до последней черты. Пожалуй, все эти бесконечные терзания привели к тому, что рассудок мой помутился. Я понимал, что в ту ночь, когда мы с Ортали примемся вдвоем разбирать каирн Гриммин, жизнь его окажется у меня в руках, а после этого моя собственная пойдет насмарку.

Что-то выпало у меня из кармана, и, наклонившись, я увидел зазубренный осколок камня, который подобрал возле каирна. В унынии глядя на него, я задумался о том, чьи руки прикасались к нему в незапамятные времена и что за мрачная тайна скрыта под возвышением на пустынном мысу Гриммин. Выключив свет, я лег, продолжая держать в руке камень, но вскоре позабыл о нем и в наступившей темноте стал с грустью размышлять о своей несчастной судьбе, а затем начал постепенно погружаться в глубокий сон.

Поначалу, как это нередко бывает, я отдавал себе отчет в том, что грежу. Я понимал, что неясные образы, возникавшие у меня перед глазами, каким-то удивительным образом связаны с осколком камня, который до сих пор покоился в моей неподвижной руке. Грандиозные картины бурных событий, беспорядочные обрывки сцен, разыгрывавшихся на фоне разнообразных пейзажей, стремительно проносились передо мной, словно клочья облаков, мчащихся по небу под порывами штормового ветра. Но через некоторое время эти видения приобрели упорядоченность, и взору моему открылась панорама знакомой мне местности, выглядевшей, впрочем, крайне необычно. Передо мной раскинулась широкая голая равнина, окаймленная с одной стороны серыми водами моря, а с другой – темной полосой наполненного шорохами леса. Равнину пересекала извилистая река, а за ней высились стены города, подобных которому мне никогда не доводилось видеть наяву: массивные, сурового вида, полностью лишенные каких-либо украшений строения явно принадлежали к архитектуре иной, значительно более ранней эпохи. Словно сквозь дымку тумана я увидел, что на равнине происходит грандиозная битва. Бойцы, сомкнув ряды, то устремлялись в наступление, то отступали; блеск доспехов слепил глаза, словно солнечные блики, играющие среди морских волн, и поверженные воины падали на землю подобно колосьям спелой пшеницы. Разгоряченные бойцы в одежде из волчьих шкур, вооруженные боевыми топорами, сражались с высокими ратниками в блестящих латах и увенчанных рогами шлемах, глаза которых отливали, словно море, холодной синевой. А затем я увидел самого себя.

Да-да, в том сне мне удалось взглянуть как бы со стороны на самого себя. Передо мной появился высокий, мощного телосложения человек со встрепанными волосами, чью наготу прикрывала лишь обернутая вокруг бедер волчья шкура, который бежал вперед вместе с другими бойцами, громко крича и размахивая окровавленным боевым топором, и этим человеком был я. По моему израненному телу струилась кровь, но я почти не ощущал боли. Глаза мои сияли холодной синевой, а всклокоченные волосы и борода были ярко-рыжими.

Поначалу я сознавал, что личность моя как бы раздвоилась, и я являюсь одновременно и неистовым воином, размахивающим на бегу окровавленным боевым топором, и тем, кому пригрезились во сне события давно минувших времен. Но ощущение это вскоре пропало, и я полностью перевоплотился в древнего варвара, наносившего на бегу удары направо и налево. Джеймс О’Брайен как бы вовсе исчез, я стал Рыжим Кумалом, бойцом из войска Бриана Бору, сжимавшим в руках топор, обагренный кровью врагов.

Шум битвы начал затихать, хотя разрозненные группы противников еще продолжали сражаться на равнине. Растянувшиеся вдоль реки полуобнаженные ирландцы, стоя по пояс в покрасневшей от крови воде, громили облаченных в доспехи и шлемы ратников, чьи кольчуги оказались плохой защитой от ударов боевых топоров, которые наносили воины из клана Дал Кайс. А за рекой обратившиеся в бегство израненные норманны беспорядочно отступали к воротам Дублина.

Заходящее солнце стояло низко над горизонтом. Я провел весь день, сражаясь бок о бок с прославленными военачальниками, и видел, как принц Мурхад сразил насмерть ударом меча Ярла Сигурда. Но и принц Мурхад погиб у меня на глазах в тот момент, когда победа была уже близка, поверженный суровым великаном в доспехах, имени которого никто не знал. А когда неприятель уже обратился в бегство, Бродир и король Бриан пали в бою у самого входа в шатер великого монарха.

О да, в тот день воронье поживилось на славу, обильные потоки крови обагрили землю, и я понял, что больше никогда в краях этих не появятся боевые корабли, носы которых украшали резные фигуры драконов, и норманны, чьей родиной был окутанный синей дымкой север, не посмеют больше сеять здесь разрушение огнем и мечом. Равнина, усеянная телами викингов, облаченных в сверкающие доспехи, походила на поле жатвы, покрытое колосьями спелой пшеницы, срезанными серпом жнеца. И хотя здесь же пали тысячи ирландцев, одетых в волчьи шкуры, северяне понесли куда более тяжелые потери, чем защитники Эрин. Я почувствовал усталость, запах крови вызывал у меня тошноту. Владевшая мной жажда уничтожения отступила, на смену ей пришла мысль о добыче. Отправившись на поиски, я заметил неподалеку от морского берега тело одного из норманнских вождей в богатых доспехах. Я сорвал с него серебряные латы и рогатый шлем. Они пришлись мне точно впору, и я побрел прочь, переступая через трупы и призывая своих соплеменников полюбоваться мной, хоть и чувствовал себя в подобном наряде довольно-таки странно, ведь кельтам чужд обычай скрывать тело под броней, и они сражаются полуобнаженными.

Перемещаясь с места на место в поисках добычи, я отошел на значительное расстояние от реки, но и здесь было немало трупов, одетых в латы воинов, ведь после того, как нам удалось прорвать ряды противника, обратившиеся в бегство бойцы и те, кто их преследовал, рассыпались по всей равнине, от темного колышущегося Темайрского леса до берегов реки и моря. Оказавшись на обращенном к морю склоне холма на мысу Друмна, верхушка которого скрывала от меня и равнину Клонтарф, и город, я внезапно увидел умирающего воина, высокого, могучего, закованного в серую броню, прикрытую складками большого темного плаща. Он распростерся на земле, откинув в сторону мускулистую правую руку, а рядом лежал сломанный меч. Во время боя рогатый шлем слетел с его головы, и налетевший с запада ветер ерошил его спутанные волосы.

Одна из глазниц зияла пустотой, а его единственный глаз сверкал, подобно Северному морю, мрачным блеском, хотя взгляд его уже начал стекленеть с приближением смерти. Из дыры в доспехах струилась кровь. Я с опаской подошел поближе: какой-то непонятный, леденящий душу страх охватил меня. Держа наготове боевой топор и намереваясь при первых признаках опасности раскроить ему череп, я склонился над ним и признал в нем военачальника, от чьей руки пал принц Мурхад, чей смертоносный меч принес погибель множеству сынов Эрин. Там, где сражался он, норманнам неизменно удавалось взять верх над противником, но на других участках поля боя победу одерживали кельты.

Он заговорил, обратившись ко мне на языке норманнов, и слова его были мне понятны, ведь я провел немало горьких лет среди морских разбойников, угодив к ним в рабство.

– Победа досталась христианам, – со вздохом проговорил он, и хотя голос его звучал негромко, я, как ни странно, содрогнулся от страха: мне почудился за ним плеск мерзлых волн, бьющихся о берега северных земель, и шорох ледяных ветров, бушующих среди сосен. – Тени сгустились над Асгардом, близится Рагнарёк. Я не мог вести бой повсюду одновременно, а теперь мне грозит смерть от страшной раны, нанесенной копьем с изображением креста, выгравированным на наконечнике, – иное оружие не смогло бы причинить мне вреда.

Я догадался, что военачальник, чей взор уже затуманился, увидев мою рыжую бороду и норманнские боевые доспехи, принял меня за своего соплеменника. Но черные щупальца ужаса, проникшего в мою душу, продолжали шевелиться, повергая меня в смятение.

– Но Иисус Христос еще не восторжествовал окончательно, – пробормотал он как в бреду. – Помоги мне приподняться и выслушай меня.

Сам не понимая почему, я выполнил его просьбу. Прикоснувшись к нему, я содрогнулся, по коже у меня побежали мурашки: плоть его походила на слоновую кость, она казалась неестественно твердой, гладкой и нестерпимо холодной, что несвойственно даже тем, кто находится при последнем издыхании.

– Я умираю точно так же, как умирают люди, – пробормотал он. – Я допустил ошибку, приняв человеческое обличье в стремлении помочь тем, кто благоговеет предо мной. Боги бессмертны, но плоть подвержена разрушению, даже если она служит вместилищем божественного духа. Постарайся побыстрее раздобыть где-нибудь веточку волшебного дерева – хотя бы падуба – и положи ее мне на грудь. Даже если она окажется размером хоть с кончик кинжала, я смогу стряхнуть с себя обличье, которое принимаю, когда веду бой с людьми, пуская в ход их собственное оружие, и освободиться от сковывающего меня тела, а затем вновь взмыть в небеса, где клубятся грозовые облака. И тогда страшные беды обрушатся на тех, кто не пожелал склониться предо мной. Поспеши, я буду ждать твоего возвращения.

Голова его с похожей на львиную гриву шевелюрой вновь опустилась на землю. Хотя меня била дрожь, я просунул руку под латы и почувствовал, что сердце его перестало биться. Его постигла кончина, что рано или поздно происходит с каждым из людей, но я знал, что за бренной оболочкой по-прежнему скрывается дремлющий дух демона, порожденного тьмой и холодом.

О да, я узнал его. То был Один, Одноглазый, Седобородый Гримнир, северное божество, превратившееся в воина, чтобы принять участие в битве, сражаясь вместе со своими сторонниками. Но стоило ему принять обличье простого смертного, и он попал в круг ограничений, распространяющихся на людей, как бывало с богами, которые прежде нередко спускались на землю и странствовали по ней, скрываясь под человеческой личиной. Одина, принявшего вид человека, можно было ранить с помощью особого оружия и даже убить, но одно прикосновение веточки чудодейственного падуба позволило бы этому страшному существу возродиться. В этом и заключалась суть задачи, которую он возложил на меня, не разглядев во мне противника; пока он пребывал в образе человека, восприятие его ограничивалось теми же рамками, что и способности каждого из людей, а с приближением смерти оно вдобавок притупилось.

Волосы у меня встали дыбом, по коже побежали мурашки. Я сорвал с себя норманнские доспехи, борясь с охватившей меня жуткой паникой; мне хотелось кинуться бегом куда глаза глядят и мчаться по равнине, громко вопя от ужаса. Меня тошнило от страха, но все же я насобирал камней и соорудил из них некое подобие ложа, а затем, содрогаясь от отвращения, перенес и опустил на него тело божества, которому поклонялись норманны. Солнце зашло, в тихом небе засияли звезды, а я по-прежнему лихорадочно трудился, возводя над мертвым телом пирамиду из валунов. На мыс забрели некоторые из моих соплеменников, и я поведал им о том, что за существо я пытаюсь похоронить здесь – хотелось бы верить, что навеки, – и они, борясь со страхом, принялись помогать мне. Никогда ветвь падуба не должна коснуться груди Одина. Пусть этот северный демон, о котором позабудут те, кто прежде жил в мучениях под железной его пятой, покоится здесь, под нагромождением из валунов, до тех пор, пока трубы не возвестят о наступлении Судного Дня. Впрочем, памяти о нем в какой-то мере суждено было сохраниться, ведь пока мы трудились, один из моих сотоварищей сказал:

– Отныне мыс, носивший прежде имя Друмна, станут называть мысом Седобородого Гримнира.

Когда прозвучали эти слова, связь между тем, кого я видел во сне, и тем, кем он являлся на самом деле, восстановилась. Я резко пробудился ото сна и воскликнул:

– Мыс Седобородого Гримнира!

Затем я растерянно огляделся по сторонам. Обстановка в комнате, неярко освещенной звездами, сиявшими за окном, показалась мне странной и непривычной, но постепенно я освоился с внезапной переменой места и времени.

– Мыс Седобородого Гримнира, – повторил я. – Гримнир… Гриммин… Мыс Гриммин! Боже милостивый, так вот что скрыто под возвышением!

Эта догадка потрясла меня. Вскочив с постели, я вдруг заметил, что все еще держу в руке осколок одного из камней, из которых был сложен каирн. Как известно, неодушевленные предметы обладают свойством сохранять эзотерическую связь с событиями далекого прошлого. Однажды женщина-медиум, которой дали подержать круглый камешек с Иерихонской равнины, погрузилась в состояние транса и подробно описала возникшую у нее в мозгу картину, рассказав о том, как происходила осада города и битва, в ходе которой были разрушены его стены. Я нимало не сомневался в том, что этот осколок подействовал на меня как своего рода магнит, и в сознании моем всплыли из подернутой туманом глубины веков эпизоды моей прошлой жизни.

Потрясение, которое я испытал, невозможно описать словами, ибо между этой поразительной историей и теми неясными тревожными ощущениями, которые возникали в глубине моей души, когда я думал о каирне, имелось четкое соответствие, не позволявшее мне счесть все увиденное просто на редкость ярким сном. Мне очень захотелось выпить стаканчик вина, и я вспомнил о том, что Ортали всегда держал у себя в комнате бутылку с вином. Я торопливо накинул на себя что-то из одежды, прошел по коридору и уже было протянул руку, намереваясь постучаться в номер к Ортали, но тут заметил, что дверь в него слегка приотворена, как будто ее позабыли плотно закрыть. Переступив через порог, я включил свет и увидел, что комната пуста.

Я понял, что произошло. Ортали не доверял мне и побоялся оказаться посреди ночи наедине со мной в пустынном месте. Он решил схитрить и сказал, что мы наведаемся на мыс в другой раз, а сам потихоньку отправился туда.

При мысли о том, к чему может привести разрушение каирна, меня охватил панический ужас, и на время я позабыл о своей ненависти к Ортали. Я ничуть не сомневался в подлинности того, что открылось мне во сне. Пожалуй, это был даже не сон, а обрывок воспоминаний о моей предыдущей жизни. Мыс Гриммин – это, конечно же, и есть мыс Седобородого Гримнира, а под сооружением из валунов покоятся останки чудовищного существа, принявшего обличье человека. Я никак не мог надеяться на то, что тело, послужившее вместилищем для нетленного могущественного духа, обратилось в прах за истекшие столетия.

Мне смутно помнится, как я бежал по городу и по его почти безлюдным окраинам. Мне чудилось, будто ночная темнота – это плащ, под которым скрывается жуткое воплощение ала, а просвечивавшие сквозь ее завесу красные звезды сверкали, как глаза свирепых, кровожадных зверей, и когда негромкое эхо моих собственных шагов доносилось до меня, я, ускоряя бег, думая, что какое-то чудовище гонится за мной по пятам.

Огни раскачивающихся фонарей остались позади, я вступил в пределы, подвластные страшным таинственным силам. Неудивительно, что прогресс обошел стороной эти места, не коснувшись мрачного затона, в глубинах которого таились кошмары, порождавшие зловещие видения. И очень хорошо, что почти никто даже не подозревал о его существовании.

Впереди показались неясные очертания мыса, но мной по-прежнему владел страх, и я слегка замешкался. У меня возникло смутное, казавшееся странным желание отыскать старую Мэйв Мак-Доннал. Загадочные легенды и предания, окутанные тайной времен, были близки ей, как никому другому, и если бы глупец Ортали, пребывая в ослеплении, выпустил на волю позабытого всеми демона, которому некогда поклонялись обитатели северных краев, она сумела бы помочь мне.

Внезапно я заметил в свете звезд силуэт человека и, кинувшись к нему, чуть не сбил его с ног. Слегка заикаясь, он попытался выразить свое возмущение, говоря с сильным ирландским акцентом. Язык у него заплетался, и я понял, что он изрядно пьян. Передо мной стоял здоровенный рыбак, который явно засиделся где-то в кабаке и теперь возвращается домой. Схватив его за плечи, я принялся изо всех сил его трясти. Глаза мои, в которых отражались отблески звездного света, дико сверкали.

– Я ищу Мэйв Мак-Доннал! Знаешь ты такую? Да говори же скорей, олух! Ты знаешь старую Мэйв Мак-Доннал?

Услышав мой вопрос, он мигом протрезвел, словно на него опрокинулся ушат с холодной, как лед, водой. Я увидел, как лицо его, на которое падал неяркий звездный свет, побелело; он задергал кадыком, пытаясь совладать со страхом, комком застрявшим в горле, и, приподняв дрожащую руку, осенил себя крестом.

– Мэйв Мак-Доннал? Да ты что, спятил? Зачем она тебе понадобилась?

– Отвечай! – завопил я и снова что было мочи затряс его. – Говори, где сейчас Мэйв Мак-Доннал?

– Вот там, – выдавил он из себя и указал дрожащей рукой на какое-то сооружение, очертания которого смутно вырисовывались среди ночной темноты на фоне теней. – Во имя всех святых, сгинь и пропади, будь ты хоть дьявол, хоть безумец, и оставь в покое честного человека! Вон там ты найдешь Мэйв Мак-Доннал, там, где ее похоронили триста лет тому назад!

Не вдумавшись толком в его слова, я оттолкнул его, издав взволнованный возглас, и устремился вперед по заросшей сорными травами равнине, слыша, как со спины до меня доносится неровный тяжелый топот обратившегося в бегство рыбака. Пребывая в полуослеплении, вызванном паникой, я помчался, спотыкаясь о корни и увязая ногами в рыхлой, пропахшей плесенью земле, к приземистому сооружению, на которое указал мне рыбак. Меня словно громом поразило, когда я понял, что оказался на старинном кладбище, расположенном на берегу мыса Гриммин, обращенном к большой земле. Накануне я видел, как Мэйв Мак-Доннал направилась сюда, а затем вдруг пропала из виду. Очутившись возле самого высокого из надгробий, я подался вперед, испытывая зловещее предчувствие, и попытался разобрать, что гласит высеченная на плите, глубоко врезавшаяся в камень надпись. Ощупывая пальцами контуры букв и цифр, едва видневшихся в слабом свете звезд, я наконец прочел слова, написанные согласно правилам полузабытого гэльского языка, на котором уже триста лет как никто не говорил: «Мэйв Мак-Доннал – 1565–1640».

Я громко вскрикнул и с ужасом отшатнулся от надгробия. Вытащив из кармана подаренное ею распятие, я замахнулся, намереваясь зашвырнуть его куда-нибудь подальше, но тут же замер, словно ощутив прикосновение невидимой руки. Все происшедшее казалось безумным бредом, и все же я не мог сомневаться в том, что Мэйв Мак-Доннал действительно явилась ко мне, восстав из могилы, в которой ее останки покоились на протяжении трех столетий, чтобы вручить мне древнейшую реликвию, некогда вверенную ей священнослужителем, который приходился ей родственником. На память мне пришли ее слова, и я тут же вспомнил об Ортали и Седобородом Гримнире. Собравшись с духом, я решил не тратить времени на размышления о событиях куда менее страшных, чем те, которые могли вот-вот произойти, и принялся торопливо взбираться по склону холма, очертания которого проступали на фоне залитого звездным светом неба, направляясь в ту сторону, где простиралось море.

Добравшись до верхушки холма, я увидел черневший в сумраке каирн и фигуру похожего на гнома существа, копошившегося возле него. Ортали, обладавшему удивительной, почти нечеловеческой силой, удалось сдвинуть с места немало валунов. Меня терзали дурные предчувствия, и, подойдя поближе, я увидел, что он уже расчищает последний слой. До меня донесся его торжествующий вопль, и я застыл как вкопанный в нескольких ярдах от него, глядя на то, что происходит у подножия холма. Над каирном возникло зловещее свечение, а в северной части небосклона внезапно вспыхнули во всей своей ужасающей красе огни северного сияния, перед которыми померк свет звезд. Каирн лучился каким-то странным светом, и камни походили теперь на слитки холодного мерцающего серебра. Я увидел, что Ортали как ни в чем не бывало отбросил в сторону кирку и, предчувствуя поживу, склонился над проделанным им проемом. Мне удалось разглядеть очертания головы, покоившейся на ложе из камней, которое я, Рыжий Кумал, соорудил своими руками много-много лет назад. Я увидел внушающее трепет неподвижное лицо, наделенное нечеловеческой, повергающей в ужас красотой, лицо существа, лишенного свойственных людям слабостей, неспособного на сочувствие или жалость. Я похолодел от ужаса, заметив, как поблескивает его единственный глаз, оставшийся открытым, придавая некоторую живость чудовищному лику. На гладкой поверхности доспехов, в которые было заковано его огромное тело, играли отблески и вспышки холодного, как лед, огня, подобного северному сиянию, блиставшему в колышущихся небесах. О да, Седобородый Гримнир по-прежнему лежал там, где я оставил его девять столетий назад, и ни ржа, ни тлен не коснулись его.

Когда Ортали наклонился, чтобы как следует осмотреть свою находку, я негромко вскрикнул: веточка падуба, которую он продел в петлицу, демонстрируя свое презрение к «суевериям северян», выскользнула. Каирн был освещен лучами странного света, и я явственно увидел, как она прикоснулась к могучей груди одетого в броню великана и внезапно ярко вспыхнула, на мгновение ослепив меня. Вслед за моим возгласом послышался крик Ортали. Великан пошевельнулся, могучие руки и ноги пришли в движение, и мерцавшие в темноте камни покатились в разные стороны. Его страшный единственный глаз засиял с новой силой, дыхание жизни коснулось его лица, и черты его утратили прежнюю неподвижность.

Разбросав камни, из которых был сложен каирн, он поднялся во весь рост. Над головой его полыхали устрашающие огни северного сияния. Тело Седобородого Гримнира начало претерпевать чудовищные метаморфозы. Казалось, с лица его слетела маска, и оно постепенно утратило сходство с человеческим. Он стряхнул с себя латы, и они рухнули на землю, рассыпавшись в прах. Злокозненный дух мрака, свирепых морозов и льдов, которому некогда поклонялись сыны севера, давшие ему имя Один, предстал передо мной при свете звезд в ужасающей своей наготе. Над его страшной головой то и дело вспыхивали молнии и прокатывались сполохи северного сияния. Его исполинское, отдаленно походившее на человеческое тело, темневшее словно тень, излучало ледяной блеск; пугающие очертания головы и могучих плеч виднелись на фоне нависшего над ним небосвода.

Ортали издал истошный вопль и съежился, когда уродливые когтистые руки потянулись к нему. В неясных, не поддающихся описанию чертах этого существа не было ни намека на благодарность к человеку, вызволившему его из темницы, выражение его лица говорило лишь о чудовищном злорадстве и дьявольской ненависти ко всем представителям рода человеческого. Я увидел, как темная рука взметнулась вверх и нанесла удар. До меня донесся крик Ортали – душераздирающий вопль, внезапно оборвавшийся на самой высокой ноте. В то же мгновение фигуру его окутало ослепительно-яркое синее сияние, осветившее его искаженное лицо с закатившимися глазами, а затем его словно сбил с ног огромной силы электрический заряд, он рухнул на землю, и я услышал, как затрещали его кости. Впрочем, Ортали скончался прежде, чем завершилось падение; тело его скорчилось и почернело, как труп убитого ударом молнии человека, и впоследствии именно это было сочтено причиной его гибели.

Чудовище, прикончив Ортали, раззадорилось и тяжелой поступью двинулось туда, где стоял я. Раскинутые в стороны руки походили на темные щупальца, его единственный, утративший всякое сходство с человеческим глаз, в котором отражался бледный свет звезд, неистово сверкал, в движениях острых когтей сквозила мощь стихий, гибельных для тела и души человека.

Но я не дрогнул перед ним. Ни его чудовищный облик, ни его способность повелевать огромными разрушительными силами уже не внушали мне страха. Перед глазами у меня словно промелькнула яркая белая вспышка, меня осенило, и я понял, почему Мэйв Мак-Доннал, восстав из могилы, явилась ко мне и передала мне старинное распятие, которое на протяжении трех столетий хранилось у нее на груди, впитывая незримые силы добра и света, извечно противостоявшие стихиям безумия и мрака.

Я извлек из-под складок одежды старинный крест и замер, почувствовав, как вокруг меня пришли в движение и вступили в борьбу друг с другом колоссальные, недоступные взору стихии. В этой битве я был лишь пешкой, крошечной фигуркой, сжимавшей в руке священную реликвию, являвшуюся символом тех начал, которые издревле сдерживали натиск порождений мрака. Я поднял распятие повыше, и из него забил луч ослепительно-белого, невыразимо чистого света. Казалось, сосредоточенные в нем могучие силы Добра обрушились на злобное чудовище, словно лучезарная стрела. Демон с громогласным рыком отступил и сник прямо у меня на глазах, а затем взмахнул огромными, как у стервятника, крыльями, взмыл в усеянные звездами небеса, игравшие сполохами призрачных огней, и начал удаляться, обратившись в бегство, дабы найти пристанище в глубинах мрака, породивших его Бог знает в какие незапамятные времена.

В лесу Виллефэр

Солнце зашло, и гигантские тени окутали лес. В зловещем сумраке летнего вечера я увидел, что тропинка ведет вглубь чащи, теряясь среди могучих деревьев. Я содрогнулся и оглянулся в безотчетном страхе. От последнего селения меня отделяли многие мили, следующее – за многие мили впереди.

Я шел вперед, осматриваясь по сторонам и вглядываясь в темноту позади. Часто я замирал на месте, сжимая эфес шпаги, когда звук сломанной ветки выдавал присутствие лесного зверька. Или это был не зверь?

Но тропинка вела вперед, и я шел вперед, ибо другого пути не было.

Шагая в лесной темноте, я сказал себе: «Если не буду следить за собой, мои мысли могут предать меня, внушив то, чего нет. Что может быть в этом месте живого, кроме обычных лесных тварей, оленей и прочего зверья? Все глупые выдумки этого мужичья, чума их возьми!»

Так я шел, и ночная мгла охватила все вокруг. На небе зажглись звезды, листья деревьев шептали что-то под дуновением ветерка. Неожиданно впереди, совсем рядом, там, где тропинка сворачивала, кто-то негромко запел. Слов я не смог разобрать, певец произносил их со странным акцентом, как чужеземец-язычник.

Я укрылся за стволом огромного дерева, и лоб мой покрылся холодным потом. Наконец показался тот, кто пел, его длинная тощая фигура неясно возникла на фоне ночного леса. Я пожал плечами. Человека я не страшился. Я прыгнул вперед, угрожающе подняв шпагу.

– Стой!

Он не выказал удивления или страха.

– Прошу, обходись осторожно со своим клинком, друг, – произнес он.

Немного пристыженный, я опустил шпагу.

– Я впервые в этом лесу, – промолвил я извиняющимся тоном. – Я слышал рассказы о бандах разбойников. Прошу простить меня. Где лежит путь на Вильфер?

– Ах, черт побери, вы только что прошли мимо, – ответил он. – Надо было свернуть направо. Я сам иду туда. Если вам не претит моя компания, я покажу вам путь.

Я стоял в нерешительности. Но откуда эта странная нерешительность?

– О, конечно. Я – де Монтур, из Нормандии.

– А меня зовут Карлос ле Лу.

– Не может быть! – Я отшатнулся.

Он недоуменно посмотрел на меня.

– Прошу прощения, – произнес я, – но у вас странное имя. Ведь «лу» означает «волк»?

– Члены моего рода всегда славились охотничьим мастерством, – ответил он. Я вспомнил, что он не подал руки, когда мы здоровались.

– Извините, что так невежливо уставился на вас, – сказал я, когда мы шли вниз по тропинке. – Я не могу разглядеть вашего лица в темноте.

Мне показалось, что он смеется, хотя от него не исходило ни единого звука.

– Оно ничем не примечательно, – ответил он. Я шагнул ближе, а затем отпрыгнул. Я почувствовал, как шевелятся волосы у меня на голове.

– Маска! – воскликнул я. – Зачем вы носите маску, месье?

– Я дал обет, – объяснил он. – Спасаясь от стаи гончих, я поклялся, что, если уйду от них, буду носить некоторое время маску.

– Гончие псы, месье?

– Волки, – быстро ответил он. – Конечно, волки.

Какое-то время мы шагали молча, затем мой спутник произнес:

– Я удивлен, что вы решились идти через лес ночью. Немногие ходят этой дорогой даже при свете дня.

– Мне надо как можно быстрее добраться до границы, – ответил я. – Подписан договор с Англией, и об этом должен знать герцог Бургундии. Жители деревни пытались отговорить меня. Они говорили… говорили о волке, который, как гласит молва, рыскает по здешним местам.

– Вон та боковая тропинка ведет на Вильфер, – произнес он, и я увидел узкую петляющую дорожку, которую не заметил, когда шел этим путем раньше. Она вела в глубь чащи, в темноту. Я поежился.

– Может быть, желаете вернуться в деревню?

– Нет! – воскликнул я. – Нет, нет! Ведите меня вперед!

Эта тропинка была так узка, что мы шли друг за другом. Мой спутник шел впереди, и я хорошо разглядел его. Он был высоким, намного выше, чем я, и тощим, жилистым, двигался легкими, большими шагами, бесшумно. Одет он был в испанском стиле. Длинная шпага свисала с бедра.

Разговор зашел о дальних странах и приключениях. Мой спутник рассказывал о разных землях и морях, где побывал, о множестве странных вещей. Так мы беседовали, все дальше и дальше углубляясь в лес.

Я решил, что он француз, хотя он говорил с очень странным акцентом, не похожим ни на французский, испанский либо английский, словом, ни на один, известный мне. Одни слова он произносил невнятно и как-то странно, другие вовсе не мог выговорить.

– Этой дорогой, верно, часто пользуются? – спросил я.

– Да, но немногие, – ответил он и беззвучно засмеялся. Я содрогнулся. Было очень темно, и тишину нарушал лишь тихий шепот листьев.

– В этом лесу охотится страшное чудовище? – спросил я.

– Так говорят крестьяне, – ответил он, – но я исходил его вдоль и поперек и ни разу не видел его.

И он заговорил о странных созданиях – детях тьмы. Взошла луна, и тени поплыли среди деревьев. Он задрал голову и посмотрел на небо.

– Быстрее! – воскликнул он. – Мы должны добраться до цели, пока луна не достигла зенита.

Мы торопливо пошли вперед.

– Твердят, – произнес я, – что по лесам здесь бродит оборотень.

– Все может быть, – ответил он, и мы долго беседовали об оборотнях.

– Старухи утверждают, – говорил он, – что тот, кто убьет оборотня, когда он принял образ волка, убьет его наверняка, но если убить его, когда он человек, то полу-душа, которую он испускает при смерти, будет вечно преследовать своего обидчика. Но поспешим: луна близится к зениту.

Мы вышли на маленькую, залитую лунным светом поляну, и незнакомец остановился.

– Отдохнем немного, – сказал он.

– О нет, прочь отсюда, – настойчиво заговорил я. – Мне не нравится это место.

Он засмеялся беззвучным смехом.

– Почему же? – спросил он. – Это прекрасная поляна. Она не хуже любого пиршественного зала, и много раз я пировал на ней. Ха, ха, ха! Но посмотри, я покажу тебе танец.

И он начал скакать по поляне, то и дело запрокидывая голову и смеясь своим беззвучным смехом. И я подумал: «Человек этот безумен».

Пока он танцевал свой странный танец, я осмотрелся вокруг. Дальше пути не было: дорога обрывалась на этой поляне.

– Довольно, – сказал я. – Уйдем отсюда. Разве ты не чувствуешь смрадный звериный дух, что навис над землей? Здесь находят убежище волки. Кто знает, может быть, они окружили поляну и сейчас сжимают кольцо вокруг нас.

Он опустился на четвереньки, подпрыгнул выше моей головы и пошел на меня, делая странные скользящие движения.

– Этот танец называется танцем Волка, – сказал он, и волосы на моей голове встали дыбом.

– Не приближайся! – Я шагнул назад.

С пронзительным, скрежещущим криком, разнесшимся по всему лесу, он прыгнул на меня, но не тронул шпагу, что висела у него на поясе. Я успел до половины вытащить свое оружие, и тут он схватил меня за руку и с бешеной силой рванул вперед. Я увлек его с собой, мы вместе упали на землю. Высвободив руку, я сдернул с него маску. Крик ужаса сорвался с моих губ: на меня смотрели горящие звериные глаза, в лунном свете сверкнули огромные белые клыки. Я увидел морду волка.

Еще мгновение – и эти клыки сомкнутся на моем горле. Длинные пальцы с волчьими когтями вырвали из рук шпагу. Я бил кулаками по страшному, полузвериному лицу, но клыки впились в мое плечо, а когти раздирали горло. Он опрокинул меня на спину. Из последних сил я попытался оттолкнуть его. Все расплывалось перед глазами. Рука бессильно упала, но пальцы инстинктивно сомкнулись на кинжале, что я держал за поясом и не мог достать раньше. Я выдернул руку и нанес удар. Страшный пронзительный вопль прорезал тишину. Я стряхнул его с себя и поднялся. У ног моих лежал оборотень.

Я нагнулся над ним и занес кинжал, но помедлил и взглянул на небо. Луна почти достигла зенита. «Если я убью его, пока он сохраняет облик человека, ужасный дух его будет вечно преследовать меня». Я сел рядом и замер в ожидании. Создание следило за мной горящими волчьими глазами. Длинные жилистые руки, казалось, съежились и странно изогнулись, на них выросла шерсть. Боясь потерять рассудок, я выхватил его шпагу и изрубил чудовище в куски. Затем я далеко отбросил клинок и пустился бежать через лес, подальше от этого места.

Перестук костей

– Хозяин, эгей! – Зычный окрик, порождая зловещее эхо, вдребезги разбил тишину над черным лесом.

– Не шибко уютное местечко, – подметил второй мужчина.

Двое спутников стояли перед дверью таверны, невесть каким образом уцелевшей на заброшенном тракте в лесной глуши.

Приземистое строение, кособокое и с прохудившейся местами крышей, было сложено из вековых замшелых бревен. Маленькие окна, больше похожие на бойницы, были забраны частыми решетками, а дверь изнутри заперта на засов. Прямо над дубовой дверью была приколочена изрядно выцветшая вывеска, на которой было написано что-то по-немецки и изображен расколотый череп.

В глубине дома послышались тяжелые шаркающие шаги, затем дверь со скрипом отворилась, и наружу высунулась бородатая рожа. Здоровенный сутулый мужик отошел назад и жестом предложил посетителям зайти. При этом его унылая физиономия выражала отнюдь не радушие, а, скорее, досаду.

Внутри оказалось неожиданно уютно: тепло горел огонь в большом каменном очаге, а на добротном дубовом столе весело подмигивала свеча.

– Ваши имена? – Похоже, здешний хозяин не отличался разговорчивостью.

– Гастон Л'Армон, – сухо отрекомендовался тот, что был повыше ростом.

– Соломон Кейн, – столь же немногословно представился второй. – Но что, любезный, тебе в имени моем?

– Всякие по Шварцвальду[20] шастают, – буркнул нелюбезный хозяин. – А душегубов ныне развелось – не перевешаешь… Можете сесть за тот стол, еду я сейчас принесу.

Мужчины разместились за предложенным им столом. Даже неискушенный глаз с легкостью распознал бы в них бывалых путешественников, привыкших преодолевать большие расстояния. Назвавшийся Соломоном Кейном был жилист, высок и широкоплеч. Он был облачен в нарочито аскетичное, черное, облегающее одеяние пуританина. Удивительную бледность его неулыбчивого лица еще более оттеняла низко надвинутая на лоб мягкая, с широкими полями, фетровая шляпа без перьев. Его спутник – Гастон Л'Армон – был прямой противоположностью пуританину: сплошные страусовые перья и брабантские кружева, правда грязные и потрепанные. Лицо щеголеватого француза было правильных черт, однако красивым его не позволяло назвать слишком наглое выражение. Кроме того, общее благоприятное впечатление несколько смазывали беспрестанно бегающие глазки, старательно избегающие встречи со взором собеседника.

Достаточно быстро вернувшийся хозяин с грохотом поставил на грубую столешницу еду и вино, а сам с большой кружкой замер за самым дальним столиком, превратившись в какую-то хмурую тень. Крупные черты его лица то совершенно пропадали из виду, то вырисовывались неестественно ярко, когда смолистые поленья в очаге вспыхивали особенно сильно. Впрочем, даже опытному физиономисту было бы трудно составить о нем впечатление, так как все детали надежно скрывала невероятно густая борода, похожая больше на звериный мех. Из дремучих зарослей волос торчал лишь багровый крючковатый нос, нависавший над усами, да поблескивали отражавшие красные блики пламени глаза-бусинки, не мигая пялившиеся на новых постояльцев.

– Ты сам-то кто будешь? – насытившись, поинтересовался разряженный в пух и прах мужчина.

– Хозяин таверны «Раскроенный череп», – угрюмо ответил мужик. Тон, которым это было сказано, враз отбил бы у более робкого человека охоту к дальнейшим расспросам. Однако Л'Армона это ничуть не смутило.

– И много народу останавливается в местечке со столь дурацким названием?

– Немногие появляются во второй раз, – злобно хрюкнул содержатель таверны.

Что-то в выражении его голоса заставило Кейна вздрогнуть, оторваться от кружки с добрым рейнским вином и вперить взгляд своих прозрачных – то ли серых, то ли голубых – глаз в маленькие красные глазки кабатчика в поисках скрытого смысла. Под холодным взглядом англичанина хозяин, однако, потупился и торопливо припал к своей кружке.

– Отправлюсь я, пожалуй, ко сну, – решительно сказал Кейн, залпом допивая вино. – Мне завтра на рассвете вставать.

– Да и я тоже, – поддержал его француз. – Любезный, давай-ка показывай наши покои. Да смотри, чтобы там не было клопов!

Хозяин, ни слова не говоря, взял со стола свечу и повел своих постояльцев по длинному мрачному коридору. Три человеческие фигуры сопровождали зловеще корчившиеся на стенах тени. В неверном свете воскового огарка казалось, что плотный и коренастый хозяин таверны, загораживавший огонек свечи, расплылся еще больше, словно жуткий оборотень.

Кабатчик остановился у одной из дверей и, распахнув ее наружу, жестом предложил мужчинам войти. После того как Кейн и Л'Армон вошли в комнату, хозяин зажег в комнате свечку от той, что держал в руках, и молча удалился, оставив их одних.

Двое людей, которых свела дорога, огляделись кругом, потом посмотрели друг на друга. Обстановка комнаты была непритязательной: две кровати, пара стульев да громоздкий стол. Вся мебель была сколочена из грубо оструганных досок и никак не была украшена.

– Давай посмотрим, нельзя ли как-нибудь запереть дверь? – предложил Соломон Кейн. – Сказать по чести, лицо нашего хозяина не внушает мне большого доверия.

– По крайней мере, скобы для засова тут есть, – ответил Гастон. – Но я нигде не вижу самого засова.

– Ну что же, можно разломать стул и заложить дверь его ножкой… – решил Кейн.

– Mon Dieu[21]! – воскликнул Л'Армон. – Да ты, право, робкий малый, мсье!

Кейн поморщился и довольно резко ответил:

– При чем тут робость? Это просто здравый смысл: мне не хочется быть зарезанным во сне, точно свинья на бойне!

– Клянусь гробом Господним! – расхохотался француз. – Да ведь мы и с тобой, мсье, знакомы не более двух часов. И то поскольку мы нынче вечером случайно столкнулись с тобой на старом тракте за час до заката.

Пуританин покачал головой:

– А вот и нет. Мне знакомо твое лицо, вот только пока не припомню, где я встречал тебя раньше. Что же касается нашего хозяина… Впрочем, я не терплю поспешных обвинений и всякого человека считаю честным, пока доподлинно не убеждаюсь в обратном. Кроме того, я вообще очень чутко сплю. И обычно держу пистолет под подушкой.

Француз осклабился:

– О-ля-ля! А я-то гадаю, как мсье не боится спать в одной комнате с незнакомцем! Ну-ну… Стало быть, мсье англичанин, пойдем разживемся засовом в одной из соседних комнат. Благо мне показалось, что среди них есть и свободные.

Взяв свечу, мужчины выбрались в коридор. В доме стояла мертвая тишина. В мрачной атмосфере этого места казалось, что даже маленький огонек отдает красным и зловеще подмигивает в густой темноте, которую не в силах рассеять.

– Что-то я не замечаю ни других постояльцев, ни слуг, – пробормотал Кейн. – Странная таверна. Как там она называется?.. Никак не могу привыкнуть к этим немецким названиям… Вроде… точно! «Раскроенный череп». Подозрительное название.

Первым делом Кейн и Л'Армон заглянули в соседние комнаты, но в них тоже не оказалось засовов. Методично осматривая все помещения по коридору, они добрались до самой дальней комнаты в его конце. В отличие от всех остальных незакрытых помещений, это было заперто снаружи с помощью массивного дубового бруса, вставленного одним концом в глубокий паз в стене.

Заинтересованные путешественники вынули брус и вошли внутрь.

– Странно, здесь почему-то забито даже окно, – обратился Кейн к французу. – Ого!

Комната была обставлена так же убого, как и другие, но пол ее покрывали зловещие темные пятна. Стены и одна кровать сплошь были покрыты глубокими зарубинами, будто кто-то поставил себе цель изрубить мебель в щепки, но остановился на полдороге.

– Похоже, тут произошло смертоубийство, – хмуро заметил пуританин. – Интересно, а зачем здесь приделана щеколда? – добавил он, глянув на стену.

– И крепко приделана, смею тебя уверить, – подтвердил француз, подергав запор. – Она…

Внезапно под его руками целый кусок стены отошел в сторону, и у Л'Армона вырвалось удивленное восклицание. Перед ними предстала маленькая потайная комнатка. Двое мужчин склонились над ее страшным содержимым, лежащим бесформенной кучей на грязном полу.

– Ба, да это же человеческий скелет! – присвистнул Гастон. – И прикован за ногу. Сдается мне, беднягу тут держали, пока он просто не помер.

– Как бы не так, – сказал Кейн, внимательно разглядывая скалившийся череп. – Обрати внимание, у него разрублена теменная кость. Сдается мне, неспроста наш хозяин дал своему дьявольскому заведению подобное кровавое название. Думаю, этот несчастный был простым путешественником вроде нас, которому случилось угодить в лапы к жестокому негодяю.

– Похоже, – согласился Л'Армон, которому, судя по всему, было глубоко наплевать на выводы пуританина.

Он развлекался тем, что пытался сбить ногой с лодыжки скелета железное кольцо оков. Раздраженный тем, что ему не удалось этого сделать, француз вытащил из ножен палаш, с которым не расставался, и одним невероятно сильным и точным ударом рассек цепь, соединявшуюся со вторым кольцом, глубоко заделанным в бревна пола.

– И какого дьявола ему понадобилось приковывать к полу скелет? – удивился француз. – Morbleu![22] Хорошая цепь, однако, – добавил он, разглядывая лезвие. – Могла бы и для какого дела сгодиться. – Ну что же, мсье. – Он иронически отсалютовал клинком белевшей на полу куче костей. – Вам, небось, недоставало только свободы. Ступайте теперь с Богом!

– Полно тебе! – неодобрительно прозвучал глубокий голос пуританина. – Нет чести в насмешках над мертвыми!

– Никто не мешает ему постоять за себя, – отмахнулся, рассмеявшись, Л'Армон. – Что же касается меня, уж я, верно, как-нибудь да ухлопал бы человека, отнявшего у меня жизнь! И пускай для этого моим бренным останкам пришлось подниматься хотя бы из океанской пучины!

Кейн пожал плечами и, прикрыв дверцу потайной комнаты, направился к выходу. Он вовсе не собирался вступать в подобную дискуссию, отдававшую бесовством и черной магией. К тому же пуританин был полон решимости немедленно воздать хозяину таверны по заслугам за черное дело, некогда совершенное им в этих мрачных стенах.

Но едва он повернулся к французу спиной, как его шеи коснулась холодная сталь. Соломон Кейн почувствовал упершееся в затылок дуло пистолета Л'Армона.

– Мсье, даже не пытайся пошевелиться! – Голос недавнего знакомца был зловещ и решителен. – Лучше стой смирно, а не то скудное содержимое твоей головы добавит грязи в этом хлеву.

Пуританин, проклиная себя за неосторожность, стоял с поднятыми руками, в то время как проклятый Л'Армон деловито освобождал его от оружия. Ловко вытащив пистолеты из-за пояса и рапиру из ножен, он злобно бросил англичанину:

– Теперь, мсье, можешь повернуться, но только очень медленно и спокойно, понял? – Гастон отступил на пару шагов.

Кейн повернулся и вперил мрачный взгляд во франта. Тот снял свою мушкетерскую шляпу с пышным плюмажем и стоял с непокрытой головой. Черный зрачок длинноствольного пистолета смотрел Соломону прямо в лоб.

– Я тебя узнал, Гастон, прозванный Мясником! – Голос Кейна был абсолютно спокоен, теперь он вспомнил, при каких обстоятельствах видел это лицо, – Я действительно глупец, коли решил довериться французу! Однако ты далеко забрался, изувер. Теперь, когда ты расстался со своей проклятой шляпой, я тебя узнал. Припоминаю, последний раз мы виделись в Кале несколько лет назад, и ты выглядел не лучшим образом.

– Что было, то прошло. Зато теперь ты меня больше никогда не увидишь, хе-хе. Догадываешься почему? Это еще что такое?..

– Похоже, крысы добрались до останков, – пожал плечами Кейн. Пуританин внимательно следил за коварным французом из-под полуприкрытых век, ожидая, чтобы у того хоть на мгновение дрогнула рука, сжимавшая пистолет. – Всего лишь перестук костей.

– Похоже… – согласился Гастон. – Впрочем, мсье Кейн, продолжим. Мне известно, что у тебя при себе порядочная сумма золотом. Мужчина ты видный, поэтому я собирался подождать, пока ты заснешь, и лишь тогда уж прикончить тебя. Но случай представился несколько раньше, и я, ты уж не обессудь, поспешил им воспользоваться. Ты, мсье, до чрезвычайности оказался доверчивым.

– Мне и в голову не приходило опасаться человека, с которым я преломил хлеб, – скрипнул зубами Кейн. Его обычно невозмутимый низкий голос дрожал от едва сдерживаемой ярости.

Бандит цинично расхохотался. Отсмеявшись, он начал медленно пятиться к двери. Кейн непроизвольно напряг все мышцы, подобравшись, точно волк перед прыжком. Но тщетно! Рука проклятого Гастона была словно высечена из камня, его пистолет даже не шевельнулся.

– И смотри мне, чтобы никаких там посмертных бросков после выстрела! – хохотнул Гастон, но глаза его неотступно следили за англичанином. – Стоять смирно, мсье, кому сказал! Видал я, что и умирающие захватывали с собой на тот свет своих убийц. Поэтому я сперва отойду на достаточное расстояние, чтобы не вводить тебя в искушение. Клянусь гробом Господним! Стоит мне нажать на курок, как ты взревешь и бросишься на меня, да только отдашь Богу душу раньше, чем успеешь до меня дотянуться. А у нашего почтенного хозяина в потайной каморке прибавится еще один скелет. А может, и не один. Пожалуй, грохну я и его тоже. Этот недоумок не знает меня, а я – его, но так даже смешнее…

Француз уже стоял в дверях и целился в Кейна из пистолета. Пуританин каким-то неведомым чувством, особенно обострившимся после невероятного знакомства с колдуном Н'Лонгой, понял, что сейчас будет нажат курок…

Единственная свеча, вставленная в настенный подсвечник, наполняла комнату неровным мигающим светом, едва доходившим до порога. И вот именно оттуда, из зловещей темноты, за спиной Гастона сгустилась смертоносная тень. На голову француза стремительно обрушилось блестящее лезвие.

Ноги Мясника-Л'Армона подкосились, он сперва грохнулся на колени, точно бык на бойне, а затем завалился вперед. Из расколотого черепа хлынула кровь. Над поверженным телом, громадный и жуткий, возвышался бородатый здоровяк. В руках у него был тесак, лезвие которого покрылось кровью и мозгом.

– Хо-хо! – утробно проревел он и рявкнул на пуританина: – Назад!

Кейн оказался в воздухе, не успело тело злополучного Гастона коснуться пола, но прыжок его был напрасным – прямо ему в лицо смотрело дуло пистолета, зажатого в левой руке хозяина.

– Назад! – снова прозвучал хриплый рык, больше похожий на звериный. Пуританину ничего не оставалось делать, как попятиться прочь. Какими бы безумными ни были глаза бородатого убийцы, но с оружием он обращаться явно умел, равно как и не боялся пускать его в ход. Отступив почти к самой стене, англичанин стоял молча, ожидая развития событий.

Его чутье подсказывало, что новый враг окажется куда грозней и опасней французского бахвала. Содержатель смертоносной таверны покачивался на пятках, точно поднявшийся на задние лапы медведь, то и дело издавая какие-то нечеловеческие утробные смешки.

– Надо же, Гастон-Мясник, хо-хо! – проблеял он и пнул покойника, из разрубленной головы которого натекла кровавая лужа, отливавшая теми же багровыми бликами, что и глаза бородача. – Нашему красавцу не придется больше охотиться! Хо-хо, слыхал я про этого разбойника, вздумавшего шалить в Шварцвальде! Думал найти золотишко, а нашел смерть! Теперь все мое, и золотишко, и даже больше, чем золотишко, – месть!

– Я тебе не враг, – спокойно сказал Кейн.

– Все люди мне враги! – затопал ногами толстяк. – Ты видишь эти отметины у меня на руках?! Ты видишь эти отметины у меня на ногах?! Динь-динь-дон, динь-динь-дон – так звенят кандалы! А всю мою спину истерзали укусы кнута! Ты думаешь, это все? Не-е-ет! Самые страшные раны у меня в голове, и их оставили годы пребывания в холодных застенках, где тишина нарушалась лишь щелканьем кнута палача, истязавшего мою плоть за преступление, которого я, быть может, вовсе и не совершал!

Его голос перешел в отвратительное безумное всхлипывание. Кейну нечего было возразить. Пуританин уже не первый раз сталкивался с людьми, чей рассудок был сломлен ужасами тюрем Континентальной Европы и в голове которых навеки поселилось черное безумие. Любые слова тут были бесполезны. Все, что ему оставалось, – это тянуть время и надеяться на чудо Господнее.

– Но я бежал! – внезапно заорал хозяин таверны, потрясая клинком. – И объявил войну всем остальным людям, из-за которых я столько страдал!.. Что это?..

Кейн готов был поклясться, что в маленьких кровожадных глазках безумца промелькнула тень смертельного страха.

– Неужто мой колдун костями перекидывается? – удивленно прошептал сам себе хозяин таверны, но тут безумие опять погребло его под своими мутными водами, и он захохотал. – Чернокнижник поклялся, умирая, что когда его плоть истлеет, то сами грешные кости подстроят мне смертельную ловушку. Вот я и приковал к полу его скелет, а теперь слушаю глухими ночами, как он стучит костями и бренчит цепью, пытаясь освободиться! И уж я смеюсь-смеюсь! Хо-хо! Видать, его сильно припекает в аду, вот он и решил прогуляться по темным коридорам, точно старый Царь Смерть, чтобы пожаловать ко мне, спящему, и убить меня прямо в кровати, как я это сделал с ним!

Погруженные в себя глаза помешанного каторжника вдруг озарились яростным огнем, когда он увидел отодвинутую щеколду.

– Отвечай! Заходили ли вы с этим недоумком, – он опять пнул мертвое тело, – в ту комнату? Что мой колдун вам наговорил?

По телу Кейна пробежал озноб, будто в комнате подул ледяной ветер. Англичанин подумал, что либо он, подобно умалишенному хозяину таверны, начал терять разум, либо из-за двери действительно послышалось громыхание костей, как если бы скелет зашевелился. Пуританин передернул плечами, успокаивая себя мыслью, что крысы, бывает, просто ради развлечения треплют обглоданные кости.

Тем временем маниакальная подозрительность бородатого безумца в очередной раз сменилась не менее зловещим смехом. Издавая утробные «хо-хо», он обошел пуританина кругом, продолжая держать его на мушке, и свободной рукой отворил дверь. Казалось, свет свечи не в состоянии пробиться за порог отвратительного склепа. Кейн даже не смог разглядеть кучу выбеленных временем костей на полу. Впрочем, куда ей было деться?

– Все люди – мои враги! – сам с собой разговаривал хозяин таверны. Мысли его, как это бывает у безумцев, бессвязно перескакивали с одного предмета на другой. – С чего бы это мне кого-нибудь щадить? Может быть, меня пытались вызволить из проклятых подземелий Карлсруэ, пока я там гнил заживо?.. А им ведь так ничего и не удалось доказать! Как бы не так! В этих подземельях я и понял, что надо стать волком. Именно так! Я перегрыз глотки своим сторожам и сбежал из темницы. А потом побратался с волками Шварцвальда.

Ох и славно же попировали мои серые братцы всеми теми, кто останавливался в моей таверне… Всеми, кроме одного русского чародея… – Бородач обиженно засопел. – Слышишь, это он там гремит костями в темноте! Это я здорово придумал – ободрать его кости и посадить на цепь, чтобы он не вздумал явиться по мою душу среди ночи, когда тьма властвует над миром. Ведь кто сладит с мертвым? Может, у него и не хватило колдовской силы, чтобы уничтожить меня, когда он был живым, но всем известно, что мертвый колдун еще хуже живого!

Не двигайся, англичанин! Знаешь, я, пожалуй, положу и твои кости в этой каморке, рядом с костями чародея, чтобы…

Каторжник-кабатчик переступил одной ногой порог потайной комнатки, и дуло его тяжелого пистолета смотрело на Кейна. Внезапно какая-то сила опрокинула его назад, увлекая в темноту, грянул не причинивший никому вреда выстрел; затем неведомо откуда налетевший порыв ветра захлопнул потайную дверь. Свеча в подсвечнике у двери испуганно мигнула и погасла. Раздался зловещий скрежет задвинувшейся по своей воле щеколды.

Кейн торопливо принялся шарить руками по полу в поисках своего оружия. Нащупав пистолет, он поспешно выпрямился и прижался спиной к стене, направив дуло в сторону двери, за которой исчез сумасшедший. Пуританин стоял в абсолютной тьме, вслушиваясь в доносившиеся из дьявольского склепа страшные придушенные крики, заставлявшие стыть кровь в жилах. Сатанинским аккомпанементом звукам человеческой агонии служил сухой перестук оголенных костей. Наконец воцарилась давящая тишина, нарушаемая лишь бешеным гулом крови в ушах пуританина.

Соломон Кейн извлек из кармана кремень и кресало и заново разжег свечу. Взяв ее в одну руку, а свой пистолет в другую, он вновь отодвинул щеколду и, не без опасения, отворил потайную дверцу.

– Боже праведный! – вырвалось у пуританина, и по его спине заструились ручейки холодного пота. – Поистине это выходит за границы возможного, однако же я сам при сем присутствую! Вот и воплотились в действительности клятвы обоих погибших. Гастон Мясник обещал, что даже и после смерти отплатит своему убийце, – и именно его рука выпустила на свободу страшный скелет. А безвестный московит сдержал свое слово…

Отвратительный хозяин таверны со зловещим названием «Раскроенный череп» лежал на полу потайного склепа мертвее мертвого, и на звероподобном его лице застыло выражение потустороннего ужаса, будто перед смертью пред ним разверзлись адовы бездны. Бычья шея каторжника была смята, словно комок бумаги, а на ней мертвой хваткой сомкнулись лишенные плоти пальцы чародея.

Десница судьбы

– А поутру висеть ему на солнышке! Ей-ей!

Говорящий звонко хлопнул по ляжке и разразился неприятным визгливым хохотом. Отсмеявшись, он отхлебнул вина из кружки, стоявшей у локтя, отер слюнявый рот и хвастливо оглядел сидевших рядом людей. Мечущиеся в камине языки пламени озаряли таверну и пивших пиво или вино людей. Никто не ответил – все сидели, уткнувшись носами в свои кружки.

– Роджер Симеон, некромант! – глумливо продолжал обладатель визгливого голоса. – Магистр дьявольских наук и творец черной магии! Вот что я вам скажу: вся его нечистая сила не помогла ему, когда королевские солдаты окружили пещеру колдуна и заковали его в кандалы. А уж как он дал деру, когда люди принялись швыряться камнями в его окна! Что бы вы думали? Этот глупый чернокнижник надеялся отсидеться в своей пещере, а потом улизнуть во Францию! Ну и дела, ей-ей! Ничего, дальше петли не убежит. Славное дельце, вот что я вам скажу!

Мужчина бросил на стол небольшой кожаный мешочек. Раздался мелодичный звон.

– Цена жизни некроманта! Даже такой злодей оказался чем-то полезным! – Хвастун снова в одиночестве заржал над своей шуткой. – А ты что скажешь, мой кислолицый друг?

Эти последние слова адресовались одетому в непритязательную черную одежду пуританина молчаливому мужчине, задумчиво смотревшему на огонь. Он был очень высок, широкоплеч, жилист (хотя глупец счел бы его худым) и, судя по всему, исключительно силен. Он обратил к говорившему бледное угрюмое лицо и вперил в него взгляд глубоких и полных льда глаз.

– А я тебе вот что скажу, – ответил пуританин, не повышая голоса, в котором, однако, угадывалась удивительная мощь. – Если кто и совершил сегодня богомерзкое дело, так это ты. Пускай некромант хоть тысячу раз заслуживает смерти, он доверился тебе. Более того, называл тебя своим другом. А ты продал его за горсть паршивых монет, иуда. Попомни мое слово, гореть вам в аду рядом…

Его собеседник, невысокий коренастый малый с недоброй физиономией, только открыл вислогубый рот для гневной отповеди, да вдруг передумал. Наткнувшись на твердый взгляд пуританина, насмешник подавился хулой. Некоторое время высокий мужчина пристально смотрел на него, а затем гибким кошачьим движением поднялся на ноги и вышел из комнаты. Шаг у него был пружинистый и широкий.

– Что это еще за тип?! – возмутился оскорбленный крепыш. – Да как он вообще позволил себе защищать подручных Сатаны в присутствии честных людей? Клянусь Господом нашим, наглецу крупно повезло, что он не схлестнулся с Джоном Редли и сохранил сердце в груди!

Хозяин таверны нагнулся к огню, ухватил щипцами уголек, неторопливо раскурил длинную трубку и сухо бросил настырному Джону Редли:

– Это тебе крупно повезло, Джон. – Он выпустил клуб дыма прямо ему в лицо. – Возблагодари своего ангела-хранителя, парень, за то, что он удержал твой слюнявый рот закрытым и помог тебе сохранить твой длинный язык. Ты только что испытывал терпение Бича Божьего – Соломона Кейна! А по сравнению с этим пуританином самый лютый волк покажется овечкой!

Редли что-то буркнул себе под нос, выругался и, злобно засопев, повесил мешочек с деньгами обратно на пояс.

– Ну что, останешься на ночь? – спросил хозяин.

– Ей-ей, хотел бы я еще задержаться в Торкертауне, чтобы посмотреть, как завтра паршивец Симеон спляшет тарантеллу на виселице, – угрюмо проворчал Редли, – но на рассвете меня ждут в Лондоне.

Хозяин наполнил стоявшие перед ним кубки:

– Выпьем за спасение души раба Божьего Симеона, да сжалится над ним Господь. И да не получится у него отомстить тебе, Джон Редли, как он в том поклялся.

Крепыш подскочил на месте и вновь выругался, но потом расхохотался с нарочитой бравадой. И в этот раз он смеялся в одиночестве. Смех прозвучал фальшиво и оборвался на визгливой ноте.

* * *

Соломон Кейн проснулся, как от толчка, и сел в постели. Спал он очень чутко, как и подобает человеку, жизнь которого напрямую зависит от ловкости и внимания. Если он проснулся посредине ночи, значит, тому причиной послужил некий подозрительный звук. В щелочку закрытых ставней просачивался мутный белесый свет – ночь уступила место туманному рассвету, встававшему над миром. Кейн прислушался, но вроде все было тихо.

И вдруг до его ушей донесся странный звук, явственно прозвучавший в предрассветной тишине. Звук этот был тихим-тихим и раздавался снаружи – в этом пуританин был полностью уверен. Так могла бы карабкаться по дереву кошка, цепляясь коготками за кору. Кейн внимательно слушал. Когда неподалеку раздался звук возни со ставнями, он поднялся. Держа в одной руке рапиру, а в другой готовый к бою пистолет (который он всегда на ночь клал под подушку), Кейн бесшумно пересек комнату и резким движением распахнул ставни настежь.

Взору пуританина открылся мир, окутанный предрассветной мглой. Низкая луна в полном одиночестве висела над западным горизонтом. За окном не таилось никакого грабителя. Соломон высунулся наружу и огляделся – ставни соседней комнаты были растворены.

Англичанин закрыл окно и, одевшись, прошел к двери. Отворив прочный засов, он вышел в коридор. Действовал Соломон, как обычно, по первому побуждению. Времена нынче стояли неспокойные, и нападение грабителей было обычным делом, к тому же таверна располагалась в нескольких часах ходьбы от ближайшего городка – Торкертауна. Судя по всему, кто-то не в меру прыткий проник в соседнюю комнату, и ее спящий обитатель, вполне возможно, сейчас находился в смертельной опасности. Кейн не стал терять времени, взвешивая все «за» и «против», а просто подошел к дверям соседней комнаты. Она оказалась не заперта на засов, и пуританин вошел вовнутрь.

Окно было распахнуто настежь, и туманный свет бледным призрачным мерцанием ложился на спящего человека. На кровати мирно похрапывал мужчина, в котором Кейн узнал Джона Редли, того самого, что выдал некроманта королевскому правосудию.

Уловив краем глаза какое-то движение, пуританин стремительно повернулся к окну. Его взору предстало переваливающееся через подоконник невероятное существо. Больше всего оно походило на огромного паука, только каких-то очень странных пропорций. Не успел Кейн сделать и шагу, существо уже соскочило на пол и шустро побежало к кровати.

Полумрак комнаты не дал Соломону Кейну возможности толком рассмотреть неведомую тварь, он лишь обратил внимание, что она была очень бледная и какая-то неприятно волосатая, да еще вымазанная грязью, судя по тем темным полосам, которые оставила на свежеокрашенном подоконнике.

Тем временем создание добралось до кровати и весьма целеустремленно, хотя и неуклюже, стало взбираться по ножке наверх. Существо цеплялось за резное дерево сразу всеми пятью толстыми лапками с какими-то странно выглядевшими суставами. Что-то в этой картине было неуловимо знакомое и вместе с тем удивительно отвратительное, производящее невероятно жуткое впечатление. Кейн словно прирос к полу.

Бесовское создание вскарабкалось по столбику в изголовье кровати и замерло над ничего не подозревающим человеком. Только тут Кейн стряхнул с себя дьявольское наваждение и бросился вперед, стараясь громким криком предупредить спящего Редли. Тот сразу же проснулся и увидел нависающую над ним жуть. Глаза его от ужаса выкатились из орбит, и он испустил отчаянный вопль. В то же мгновение паукообразная тварь шлепнулась вниз, прямехонько ему на грудь. Кейн уже подлетал к постели, когда толстые лапки сомкнулись на шее несчастного. Раздавшийся характерный треск дал ему понять, что в спешке уже нужды нет. Чем бы ни являлось это порождение тьмы, но оно переломило Джону Редли шею, точно хворостину.

Обмякший мужчина неподвижно лежал на кровати. Глаза его были выпучены, изо рта свешивался язык, а голова была повернута к телу под неестественным углом. Паук разжал свои лапки, оказавшиеся столь чудовищно сильными, рухнул на простыню, пару раз судорожно дернулся и замер без движения.

Соломон склонился над жуткими останками. Он не мог себя заставить поверить в то, что предстало его глазам! Ибо существо, сумевшее подняться по стене, отворить ставни, проползти по полу и убить болтуна Джона Редли прямо в собственной постели, оказалось не чем иным, как… человеческой рукой!

Теперь она валялась рядом с покойником, безжизненная и обмякшая, как это и положено руке, отделенной от тела.

Соблюдая крайнюю осторожность, не зная, что еще в состоянии выкинуть дьявольское творение, Кейн насадил ее на кончик рапиры и поднес к свету. Кисть несомненно принадлежала очень крупному мужчине: широкая, мясистая, с толстыми пальцами и поросшая грубым черным волосом – точь-в-точь обезьянья лапа. Она была отрублена у самого запястья и покрыта сгустками спекшейся крови. На указательном пальце было надето узенькое серебряное колечко очень необычной формы – в виде свившегося кольцами змея, кусающего себя за хвост.

Кейн все никак не мог отвести глаз от своего устрашающего трофея, когда в комнату ворвался толстяк, облаченный в ночную рубаху и ночной колпак, – хозяин таверны. В одной руке мужчина держал зажженную свечу, в другой – древний пистолет с раструбом.

– Матерь Божья! – ахнул он, увидев труп на кровати.

И только потом кабатчик обратил внимание, что именно держал Кейн на кончике рапиры, враз став белее полотна. Он, словно загипнотизированный, приблизился к пуританину, и глаза у него выкатились из орбит – прямо как у покойного Джона Редли. Хозяин подался назад и бессильно рухнул на стул, оружие вывалилось из его безвольно разжатой руки. Он был до того бледен, что Кейну показалось, что толстяк сейчас рухнет без чувств.

– Во имя Господа нашего, сударь! – прошептал хозяин таверны, хватая ртом воздух. – Нельзя допустить, чтобы эта… это… опять как-нибудь ожило… Там внизу, сэр, в камине горит огонь…

* * *

Кейн явился в Торкертаун до полудня. Прямо на городской окраине ему повезло наткнуться на словоохотливого юного бездельника. Тот его сам окликнул:

– Удачного вам дня, сэр! Без сомнения, вы, равно как и прочие добрые люди, рады будете узнать, что Роджер Симеон, чернокнижник, встретил рассвет на виселице. Только-только солнышко показалось, так его и вздернули.

Кейн мрачно поинтересовался:

– По крайней мере, он хоть принял смерть мужественно?

– Вне всякого сомнения, сэр! Нисколечко не дрогнул! Только, знаете ли, все равно дело странное вышло. Представляете, Роджер Симеон отправился на виселицу только с одной рукой!

– Как это понимать?

– Сейчас я вам все объясню, сэр. Прошлой ночью сидел колдун в своей клетке – ну прям, говорят, огроменный черный паучище! Так вот, сидел он себе там, сидел, да возьми и подзови стражников, – а караулили его парни из наших, городских, – и попросил исполнить последнее желание. И захотел он ни более ни менее, чтобы ребята оттяпали ему правую руку! Каково?! Ну бедняги, ясное дело, ни в какую, да потом забоялись, как бы Черный Роджер их не проклял. Вот один взял меч да и отрубил чернокнижнику правое запястье. Так что дальше делает колдун? Симеон хватает левой рукой отрубленную кисть и швырк ее в зарешеченное окошко! Ну а потом забился себе в угол и давай бормотать свои богомерзкие заклинания!

У стражников, сударь мой, от таких дел, вестимо, чуть кондрашка не приключилась. Только сам чернокнижник их успокоил. Так им и сказал: не бойтесь, орлы, не держу на вас зла. У меня, мол, говорит, дельце осталось только с дружком моим закадычным Джоном Редли, который предал меня.

После этого он, добрый сэр, перетянул обрубок руки платком, чтобы кровью не истечь, и остаток ночи просидел точно в трансе – лишь бормотал себе под нос что-то время от времени. Знаете, как это бывает, когда человек забудется и сам с собой разговаривает. Так и сидел в углу до утра. Ребята сказывают, будто подгонял кого, то «Вправо, вправо!» шепчет, то «Бери левее!», а то и «Вперед, теперь вперед давай».

Можете мне не верить, сударь, только именно так все и произошло. Жутко слушать его было, говорят. Да и смотреть тоже. Я, например, как представлю, как он там сидит скорчившись и прижимая окровавленный обрубок к груди, так и вздрогну. А когда стало светать, за ним солдаты пришли и повели вешать.

Что дальше было, так я сам видел. Когда, значит, ему петлю уже на шею наладили, он вдруг весь страшно напрягся, захрипел с натуги, а мускулы на правой руке, на той, где кисти не хватало, прямо вздулись, точно он шею кому-то ломал!

Солдаты, понятное дело, на него навалились, но он и сам уже успокоился. И начал хохотать, да так громко и страшно! Так и смеялся, пока у него из-под ног подставку не выбили. Знаете, сэр, только тут он замолчал и повис, черный и неподвижный, лишь предрассветное солнышко косилось на него своим красным глазом.

Соломон Кейн ни разу не перебил парня, захваченного своей историей. В этот момент он вспоминал нечеловеческий ужас, исказивший черты Джона Редли в миг пробуждения, когда он понял, что проклятие некроманта настигло его. И совершенно явственно Соломон Кейн увидел перед мысленным взором следующую картину: отрубленная волосатая кисть, цепляясь пальцами за корни деревьев, пробирается на ощупь по ночному лесу, точно слепой черный паук, потом карабкается по стене, возится с оконными ставнями, влезает на подоконник… В этом месте кончалось нарисованное воображением и начинались доподлинные воспоминания.

Однако возвращаться к тем ужасающе омерзительным событиям, которые развернулись дальше, у пуританина не было ни малейшей охоты.

Соломон подивился тому черному пламени ненависти, что пожирало сердце обреченного некроманта, равно как и тому сатанинскому могуществу, которым обладал Роджер Симеон, если уж сумел отправить в дорогу собственную отсеченную руку и заставил ее воплотить свой поистине дьявольский план! Поневоле он отдал дань уважения той неукротимой воле, пускай и подкрепленной непотребным колдовством, что двигала колдуном.

И все-таки, желая окончательно удостовериться, Кейн поинтересовался:

– А что, его отсеченную руку так и не разыскали?

– Нет, добрый сэр. Стражники обнаружили то место, куда она упала из тюремного окошка, но окаянного обрубка не нашли. Там был только кровавый след, который уводил в лес. Должно быть, волки, сэр. Унюхали свежую кровь, да и хвать в зубы!

– Должно быть, волки, – согласился Соломон Кейн. – Кто же еще? И руки у этого Роджера Симеона, верно, были большие и волосатые? А скажи, не носил ли он на указательном пальце правой руки этакое колечко замысловатое?

– Истинно так, сэр! Именно на правой руке. Серебряное такое колечко в виде гада свернувшегося…

Крылья в ночи

Опершись на покрытый диковинной резьбой черный посох Н'Лонги, Соломон Кейн хмуро разглядывал мертвое селение. С тех пор как он оставил за спиной Невольничий Берег, двинувшись вслед за солнцем, прошло немало времени. В своих странствиях по загадочному Черному Континенту пуританин не раз натыкался на опустевшие деревни. Но ни одна из них не походила на эту.

Ее жителей погубил не голод – поблизости буйно зеленели заброшенные рисовые чеки. До этих краев, хвала Создателю, еще не добрались работорговцы-мавры. Судя по всему, причиной гибели этого племени не была и вспышка какой-либо болезни. Многие хижины уже обвалились, на заросших травой проходах между ними в изобилии белели человеческие кости, большинство которых были погрызены дикими зверями – тут явно было чем поживиться шакалам и гиенам. Разглядывая расколотые кости и таращившиеся в небо пустыми глазницами пробитые черепа, Кейн уверился, что некоторое время назад тут кипела кровавая бойня. Должно быть, местные жители стали жертвами одной из жестоких африканских племенных войн.

Но пуританину не давал покоя вопрос: почему нападавшие пренебрегли добычей? Там и сям на земле валялись попорченные непогодой кожаные щиты, поломанные копья, с которых никто не потрудился снять железные наконечники, являвшие собой немалую ценность. На шее одного скелета с раздавленной грудной клеткой поблескивало ожерелье из стеклянных и каменных бус – ценный трофей для любого чернокожего дикаря.

Что-то не так было и с хижинами. Англичанин присмотрелся повнимательнее: так и есть, вязанные из пучков соломы крыши большинства из строений были раздерганы и разворошены. Может быть, это гигантские стервятники пытались добраться до мертвецов внутри?

И тут он увидел то, что заставило его замереть от удивления. Сразу за поваленными остатками изгороди с восточной стороны деревушки возвышался исполинский баобаб. До высоты шестидесяти футов его толстый ствол был абсолютно гладким – вскарабкаться по нему было невозможно. И тем не менее на обломанном суку издевательски красовался скелет, кем-то явно специально помещенный туда. Мурашки пробежали по спине Кейна, почувствовавшего студеное прикосновение тайны. Каким образом эти бренные останки оказались на такой высоте? С какой целью кто-то потратил столько усилий, чтобы их туда закинуть?

Кейн недоуменно покачал головой, а его правая рука невольно легла на пояс, поближе к рукояткам черных длинноствольных пистолетов, эфесу тяжелой рапиры и кинжалу. Пуританин не ощущал того страха, который обязательно бы охватил обычного человека, столкнувшегося лицом к лицу с Безымянным Неизвестным. Годы странствий по удивительным странам, столкновения с необычными существами закалили его тело, разум и душу, придав им крепость и гибкость оружейной стали.

Высокий, поджарый, словно леопард, – и такой же опасный – мужчина был одет в темное платье пуританина. Широкие плечи, длинные и крепкие руки виртуоза-фехтовальщика, нервы-канаты, железные мускулы и бездонные прозрачные глаза – портрет не прирожденного убийцы, но фанатичного борца с малейшими проявлениями зла и несправедливости.

Лесные заросли с их острыми шипами и цепкими лианами обошлись с путешественником безжалостно. Одежда и мягкая фетровая шляпа без пера были изодраны в клочья. Сапоги из толстой кожи стоптались и прохудились. Свирепое африканское солнце опалило до черноты его грудь и плечи, но худое лицо аскета, удивлявшее неестественной бледностью, казалось, было нечувствительно к жарким лучам.

За спиной англичанина остались непролазные заросли зеленого ада, откуда он бежал, точно загнанный волк. А по его следам, отставая лишь на несколько часов пути, спешили черные людоеды, подпиливающие зубы, чтобы сподручнее было терзать человеческую плоть. До сих пор порывы ветра доносили до ушей пуританина отголоски переклички тамтамов, чей низкий рокот разносился над джунглями и саванной, опережая белого путника. В их жутковатом перестуке явственно слышались ненависть, жажда крови и неутоленный голод.

В памяти Кейна еще свежи были воспоминания о бегстве из краев крадущейся погибели. Слишком поздно он разобрался наконец, что нелегкая завела его в земли каннибалов. Вот уже третий день он бежал, не разбирая дороги, сквозь густые джунгли, насыщенные миазмами гниения. Где ползком, где по деревьям, он пробирался вперед, путая следы, чуя на своем затылке дыхание смерти.

Накануне англичанин далеко оторвался от кровожадных дикарей, под покровом ночи далеко углубившись в саванну, и даже смог себе устроить небольшой привал. И хотя с самого рассвета пуританин не видел и не слышал своих преследователей, он не верил, что негры отказались от погони.

Еще раз настороженно оглядевшись, Соломон Кейн поудобнее перехватил посох вуду и двинулся дальше. В паре сотен футов за баобабом начиналось редколесье, затем опять плавно переходящее в саванну. Волнующееся на ветру море травы простиралось до тянувшейся с севера на юг гряды невысоких холмов, причем густая растительность порой превышала человеческий рост. Холмы постепенно переходили в предгорья, сменяемые, в свою очередь, горной цепью, охватывающей полукольцом восточный горизонт. Безжизненные голые скалы впивались острыми пиками в синее небо, и их изломанные очертания живо напомнили Кейну черные отроги Негари. Налево и направо, насколько хватал глаз, уходила зеленая лесистая равнина. Судя по всему, он вышел на колоссальное плато, с востока замкнутое горами, а с запада – саванной.

Путешественник, казалось, не ведал усталости, волчьей рысью покрывая милю за милей. Невидимые, но оттого не менее опасные каннибалы преследовали его по пятам. Кейну вовсе не улыбалось встречаться с черными дьяволами на открытой местности. Не стоило надеяться, что выстрел из пистолета отпугнет дикарей и заставит их отказаться от жестокой охоты на двуногую дичь: их примитивные мозги не воспримут выстрел как нечто опасное. Что до рукопашной, то даже такой боец, как Соломон Кейн, которого сам сэр Фрэнсис Дрейк называл «девонширским королем клинка», не смог бы в одиночку выстоять против целого племени. И тут уж ему никоим образом не помог бы волшебный посох, потому что его противниками являлись обыкновенные человеческие существа.

Солнце неутомимо совершало свой дневной путь, осталась далеко за спиной деревня с ее неразгаданной тайной смертей. На плато царила мертвая тишина. Зловещее безмолвие даже не нарушали птичьи трели, Кейну лишь раз довелось увидеть мелькнувшего в кронах безголосого ару. Единственными звуками, пожалуй, были шорох листвы на ветру да далекий перестук тамтамов. Надо сказать, сам Кейн двигался совершенно бесшумно, ступая подобно гигантской хищной кошке.

И вдруг взгляд англичанина выхватил среди деревьев нечто, заставившее сердце колотиться чаще.

На его пути встал Ужас. Короткая перебежка, и пуританину открылось омерзительное зрелище, вынудившее даже этого видавшего виды человека содрогнуться от ужаса. Посредине большой поляны торчал столб, к которому было безжалостно прикручено то, в чем с большим трудом можно было осознать человеческое существо.

В какие только переделки не попадал Кейн за свою нелегкую жизнь. Ему довелось влачить полуголодное существование будучи прикованным к тяжелому веслу турецкой галеры, надрываться на тростниковых плантациях в арабских колониях, драться с краснокожими дьяволами Нового Света, узнать крепость бича из воловьих жил в застенках испанской инквизиции. Так что он по собственному печальному опыту знал, какими злобными демонами могут оказаться люди. Но теперь и он замер в ужасе, едва сдерживая тошноту.

Самым страшным были даже не раны сами по себе, а тот факт, что эти человеческие останки еще жили. При его приближении поднялась упавшая на истерзанную грудь изуродованная голова и из лишенного губ рта вырвался надрывный всхлип. Заслышав шаги англичанина, изуродованный негр забился в судорогах ужаса, надсадно засипел и, казалось, что-то попытался отыскать в небе пустыми глазницами. Постепенно он затих, неестественно напряженный, словно в ожидании новых мук.

– Не надо меня бояться, – обратился к несчастному на диалекте речных племен Кейн. – Я не причиню тебе зла. Я – друг!

Честно говоря, пуританин не надеялся, что его слова дойдут до изувеченного человека, однако они нашли отклик в угасающем, полубезумном рассудке негра. Тот разразился нечленораздельным безумным бормотанием, слова перемежались всхлипами и проклятиями. Он говорил на наречии, родственном языку речных племен, поэтому пуританин смог его понять. Из слов обреченного англичанин уяснил, что тот уже много лун томится у дьявольского столба, который он называл Столбом Скорби. Видимо, рассудок чернокожего не перенес ужасающих мук, выпавших на его долю, и тот сошел с ума, потому что все время твердил про каких-то злых тварей, сходящих с неба, чтобы удовлетворить свои бесчеловечные прихоти. Наверное, таким способом в его поврежденном мозгу запечатлелись образы племени неведомых мучителей. Их названия – акаана – Кейн раньше никогда не слышал.

Однако вовсе не загадочные акаана привязали бедолагу к Столбу Скорби. Израненный страдалец бессвязно бормотал про жреца Гору, затянувшего веревки, чтобы они врезались в тело (Кейн подивился, что воспоминание об этом негр пронес через все пытки). Потом, к ужасу пуританина, несчастный поведал о своем брате, помогавшем его привязывать. И вдруг негр судорожно задергался – англичанин было решил, что это агония, – однако тот навзрыд зарыдал. Из пустых глазниц по лишенному кожи лицу текли кровавые слезы, а из изувеченного рта сыпались бессвязные слова.

Англичанин как мог осторожнее перерезал веревки, впившиеся в тело жертвы, однако изувеченный человек выл и скулил, словно подыхающая собака. Кейн отметил, что все раны были нанесены не стальными или каменными лезвиями, а, скорее, когтями или зубами. Неужели и в этом краю хозяйничали каннибалы? Наконец нелегкий труд был завершен, и пуританин уложил пленника мерзкого столба на мягкую траву, прикрыв его лицо от солнца и насекомых своей шляпой. Негр мучительно втягивал в себя воздух, из жутких ран на груди и на горле выходили кровавые пузыри. Кейн отстегнул флягу и влил в изуродованный рот последние капли воды.

– Расскажи мне об этих дьяволах, – сказал он, присаживаясь на корточки рядом с истерзанным телом. – Клянусь господом нашим, я покараю их за учиненное над тобой злодеяние, и им не поможет даже их хозяин – Сатана.

Вряд ли умирающий понимал его слова. А затем случилось нечто: длиннохвостый ара, со свойственным всему попугайскому племени любопытством, вылетел из кроны ближайшего дерева и закружил над головой пуританина, громко хлопая крыльями. Трудно сказать, что услышал в этих звуках негр, но он забился на траве и страшно закричал. Этого леденящего кровь вопля пуританину уж не забыть до конца своих дней.

– Крылья! Крылья! Они летят! Не хочу!!! Оставьте меня! Крылья!

У несчастного хлынула кровь горлом, и он умер.

* * *

Кейн встал и отер со лба холодный пот. Ни одна ветка, ни один листок не шелохнулись в полуденной жаре. Словно колдовское заклятие, на мир обрушилась тишина. Англичанин задумчиво смотрел на черную враждебную стену далеких гор, преграждающих путь саванне. Он не мог сказать, почему так думает, но твердо был уверен, что некогда на эти горы было наложено страшное проклятие, – он это чувствовал всей душой.

Пуританин поднял бездыханное тело, некогда исполненное силы и радости и от которого сейчас остались кожа да кости, и перенес его к ближайшим деревьям. Складывая окоченевшие руки на груди, Кейн еще раз подивился ужасным ранам. Помолившись за упокой этой некрещеной души, он завалил мертвеца крупными камнями, чтобы хотя бы после смерти несчастного не потревожили алчные шакалы.

Едва он закончил свою работу, какой-то посторонний звук перебил ход его мрачных мыслей и заставил вспомнить о собственном положении. То ли едва уловимый звук, то ли сверхъестественное чутье заставили белого человека обернуться. И в высокой траве на противоположном конце поляны Кейн углядел мерзкую черную харю – изрытая оспинами грубая кожа; человеческая кость, пронизывающая плоский нос; вывернутые толстые губы; оскаленные заостренные зубы-клыки, хорошо различимые даже на таком расстоянии; тупые злобные глаза-бусинки; низкий скошенный лоб, над которым топорщилась жесткая щетка кучерявых волос. Не успел негр раствориться в траве, Кейн стремительным прыжком уже оказался под защитой деревьев и помчался, как гончая, лавируя между стволами. Кожа на его спине напряглась в ожидании торжествующего вопля каннибалов, которые, размахивая копьями, вот-вот устремятся за ним.

Однако ничего подобного не произошло. Кейн пришел к неутешительному выводу, что людоеды, подобно некоторым хищникам, преследуют его не спеша, но неустанно, давая жертве время почувствовать весь ужас ее положения. Его лицо исказила кривая улыбка – проклятые дикари явно просчитались. Он – Соломон Кейн – никогда не побежит в панике. Когда он поймет, что не сможет спастись, то встретит чертовых людоедов лицом к лицу и постарается отправиться на тот свет с достойной свитой. Его англосаксонская доблестная натура и так протестовала при мысли о необходимости бегства от полуголых варваров, пускай и стократ превосходящих его числом.

Через некоторое время пуританин перешел на шаг. Его чуткие уши не уловили звуков погони, но обострившееся чутье подсказывало: враг кружит поблизости, выжидая удобной минуты, чтобы напасть без всякого риска для собственной шкуры. Англичанин безрадостно хмыкнул: по крайней мере, его рапира научила каннибалов избегать прямой атаки. Если же они решат взять его измором, то убедятся, насколько уступают их мышцы железным мускулам белого человека. Пусть только придет ночь, а там, если будет угодно Господу, удастся улизнуть.

Солнце клонилось к западу, и Кейна терзал голод. Последний раз ему удалось сжевать кусочек сушеного мяса на утреннем привале, и с тех пор у него маковой росинки во рту не было. Счастье еще, что на равнине в изобилии попадались родники и его не мучила жажда. Один раз пуританину показалось, что между деревьями виднеется крыша большой хижины, но он постарался как можно дальше уйти оттуда. Трудно было поверить, что здешние места обитаемы, но англичанину вовсе не улыбалось наткнуться на кровожадных монстров акаана. Судя по несчастной жертве Столба Скорби, это племя ничем не отличалось от его преследователей.

Местность становилась все более и более пересеченной. Кейну приходилось то обходить глубокие овраги, то карабкаться по крутым склонам. Пуританин приближался к отрогам безмолвных гор.

С тех пор как он покинул поляну, он ни разу больше не увидел преследователей. Оглядываясь, он замечал лишь неясное движение, смутную тень, шевеление листвы, колыхание травы да изредка слышал треск ветки или хруст камня. Кейн недоумевал: почему людоеды так осторожны? Почему дикари так упорно скрываются, вместо того чтобы броситься на одинокую жертву и не закончить дело в честном бою?

Короткие сумерки сменились ночью, на черном африканском небе высыпали мириады ярких звезд. Кейн наконец достиг предгорий и начал подниматься по склону одного из отрогов невидимых гор, глыбой мрака заслонявших звездное небо.

Первоначально именно эти горы были его целью. Англичанин надеялся не только там скрыться от преследователей, но и найти проход сквозь каменные громады, чтобы не терять времени на обход протяженного горного массива. Однако теперь он начал сомневаться, что его выбор был мудрым. Соломон всей кожей ощущал дыхание древнего зла, его наполняло необъяснимое отвращение к этим столь мирным на вид местам. Казалось, сама атмосфера предгорий пропитана присутствием некоего отвратительного бесовства.

Луны еще не было, и Кейн пробирался по каменистому склону, освещенному лишь подмигивающими звездами. Плотное марево тяжелых испарений экваториальных тропиков придавало им неприятный алый отсвет. По какой-то причине внимание Кейна привлекла необычайно густая рощица, попавшаяся на его пути. Он остановился, вслушиваясь в непонятный тихий звук, вовсе не похожий на шум ночного ветра. К тому же пуританин обратил внимание, что ни одна ветка не шевельнулась.

Соломон, напряженно вглядывающийся в темноту, краем глаза уловил метнувшуюся к нему тень. Предупрежденный бликами звезд на клинке, пуританин вовремя успел уклониться от удара. Чья-то сильная жилистая рука вцепилась ему в горло, а в плечо впились острые зубы.

Пытаясь одной рукой разжать хватку по-звериному рычащего людоеда, второй рукой Кейн буквально чудом отбил щербатый клинок, распоровший ему рубашку на груди.

За то мгновение, пока проклятый каннибал собирался для новой атаки, пуританин успел выхватить кинжал. Его спина напряглась в ожидании удара копьем, но негры-преследователи отчего-то медлили. Сцепившись, мужчины кружили по траве, напрягая все силы, стараясь всадить нож друг в друга. Однако теперь время работало на англичанина, значительно превосходившего силой и ростом людоеда.

Ожесточенно борясь, они оказались на середине освещенной блеском звезд поляны, и Кейн смог рассмотреть своего противника: пронзенный костью плоский нос, заостренные зубы. Завывая, как злобный демон, негр норовил вцепиться зубами в горло пуританина. Содрогнувшись от омерзения, Соломон единым мощным рывком стряхнул с себя липкие руки чернокожего и отточенным движением вонзил свой кинжал прямо в грудь людоеду. Тот, испустив ужасающий вопль, забился в агонии. В воздухе разнесся резкий запах крови.

И в эту же секунду удар огромных крыльев, обрушившихся с неба, оглушил Кейна, сбив пуританина с ног. Еще миг, и его противник исчез, завывая от боли и смертельного ужаса. Кейн вскочил на ноги и огляделся – на поляне он был один. Крик смертельно раненного каннибала затихал где-то над головой.

Пуританин до рези в глазах вглядывался в ночное небо. Ему показалось, что он различает отвратительное страшное Нечто – человеческие конечности, громадные крылья, смутный силуэт. Тварь, однако, исчезла так быстро, что он задумался, не было ли это видение плодом его разыгравшегося воображения.

Однако его горло еще саднило от хватки сильных пальцев, а на плече кровоточил глубокий укус. Подобрав оброненный в самом начале схватки посох Н'Лонги, пуританин нашарил им в потоптанной траве зазубренный нож каннибала. Но окончательно убедил его в реальности происходящего окровавленный кинжал в собственных руках.

Крылья! Крылья ночи! И вдруг все произошедшее с ним за последний день выстроилось в голове пуританина в единую картину. Скелет на баобабе; развороченные соломенные крыши; изуродованный негр, раны которого были оставлены не ножом и не копьем, кричащий о крыльях! Похоже, сам того не ведая, он забрел в охотничьи угодья гигантских птиц, избравших своей добычей людей! Но если это птицы, почему они сразу не склевали того несчастного, привязанного к Столбу Скорби? Может быть, страшные акаана приручили этих крылатых бестий и заставили служить их себе, как сторожевых собак? Но в глубине души Кейн не верил, что какая бы то ни было птица может походить на ужасающую тень, заслонившую звезды.

«Что же, во имя Господа нашего, здесь происходит? – в замешательстве подумал пуританин. – И куда, в конце концов, подевались каннибалы, так долго гнавшиеся за мной? Неужели их обратила в бегство смерть одного-единственного соплеменника?» Пожав плечами, Кейн проверил свои пистолеты и тронулся дальше. Вряд ли в ночной тьме жители равнин рискнут подниматься за ним в горы.

Соломону Кейну нужно было отдохнуть и выспаться, пусть даже за ним по пятам гонятся все демоны Старого Света. Донесшийся с запада далекий рык предупредил его, что ночные хищники вышли на охоту. Сочтя, что он уже достаточно удалился от того места, где его подкараулил людоед, Кейн выбрал для ночного пристанища рощу погуще. Там он взобрался на высокое дерево с развилкой, в которой мог уместиться. Ни одному хищнику до него теперь было не допрыгнуть, а пышная крона из переплетенных ветвей надежно защищала его от любого крылатого создания. Что до змей и леопардов, с ними он встречался тысячу раз и знал, как обходиться с этими созданиями. Кроме того, Кейн всегда спал вполглаза.

Соломон Кейн заснул, но сон его был тяжелым. Пуританина терзали невразумительные кошмары, наполненные животного ужаса перед неведомыми чудовищами, пришедшими из доисторических эпох, когда еще не было человека. Наконец бесформенные видения обрели столь ясные образы, будто все происходящее не снилось Кейну, а происходило с ним наяву.

Англичанину грезилось, что он просыпается, хватаясь за пистолет, – он так долго вел жизнь одинокого волка, что хвататься за оружие стало его естественной реакцией на внезапное пробуждение. И будто на толстой ветке перед ним материализовалось странное, едва различимое существо – плоть от плоти черных теней. Существо было тощее, костистое, высокое и удивительно бесформенное. Оно настолько сливалось с темнотой, что выдавало себя лишь длинными, раскосыми, наполненными дьявольским огнем глазами. Монстр уставился на человека тяжелым и – жадным, что ли? – взглядом. Его вертикальные зрачки впились в глаза пуританина, пытаясь подчинить его душу. Кейн с легкостью стряхнул бесовское наваждение, и демон отступил. Глаза его наполнились некоторой неуверенностью, и он ушел по ветке, шагая, словно человек. Затем тварь распахнула гигантские кожистые серые крылья и прыгнула во тьму.

С бьющимся сердцем Соломон вскочил на ноги – морок медленно рассеивался.

Окруженному густыми ветвями человеку показалось, что он находится в настоящем готическом склепе. Кейн огляделся – он был совершенно один. Конечно, это всего лишь сон… Но образ отвратительного создания оказался столь выразителен и мерзостен, что, казалось, обрел самостоятельное существование.

И вдруг Кейн учуял в ночном воздухе едва уловимую вонь, отдаленно напоминавшую тяжелый запах, присущий стервятникам. Он прислушался: дыхание ветра, шелест листьев, скрип ветвей – ничего более. Человек снова задремал, а высоко над ним в звездном небе черная тень кружила и кружила, словно кондор, терпеливо ожидающий добычи.

2

Кейн проснулся, когда солнце уже розовым светом осияло горную гряду на востоке. Спускаясь с дерева, он еще раз подивился необычайной четкости ночного кошмара. Пуританин быстро вымылся и утолил жажду у родника, а горсть лесных ягод помогла на время забыть о голоде.

Глянув в сторону гор, он зловеще прищурился. Решимость во что бы то ни стало до них добраться еще более в нем окрепла. И дело было не только в том, что они лежали на его пути, но и в том, что он всегда принимал брошенный ему вызов зла, в какой бы форме оно ни встречалось на его пути. А именно в той стороне, сомнений не оставалось, свил себе гнездо – в прямом смысле этого слова – враг рода человеческого. Пуританин расценивал само существование неведомого зла как оскорбление, нанесенное Господу, и был полон решимости на него ответить.

Недолгого сна англичанину вполне хватило, чтобы восстановить силы. Шаг его стал вновь широк и упруг. Оставив за спиной лесок, где на него снизошло откровение Божие – а в этом он не сомневался, – Кейн бодро двинулся вперед. Постепенно на его пути деревьев становилось все меньше и меньше, и вот пуританин уже достиг подножия гор.

Достаточно высоко поднявшись по каменистому склону, Соломон на мгновение остановился, чтобы обозреть оставленную за спиной равнину. С такой высоты его ястребиные глаза с легкостью смогли различить вымершую деревню – пригоршню кубиков, брошенных рукой титана на крошечную полянку, и воткнутую рядом с ними щепку гигантского баобаба.

И вдруг в небе прямо над ним мелькнул какой-то силуэт, и на Кейна, хлопая огромными крыльями, начала пикировать совершенно немыслимая тварь! Словно бы из середины ослепительного солнечного диска на него низвергалось черное, напоминающее уродливого нетопыря страшилище.

Кейн успел разглядеть развернутые огромные крылья и меж ними костистое тело с мерзкой харей – жуткой пародией на человеческий лик. Пуританин был донельзя ошеломлен таким ужасающим подтверждением истинности его ночных кошмаров: он совершенно не ожидал нападения средь бела дня охотящегося по ночам крылатого чудовища.

Однако это отнюдь не помешало ему выхватить из-за пояса тяжелый черный пистолет и твердой рукой послать меткую пулю навстречу демону. Чудище бешено забило крыльями, перекувырнулось в воздухе и бесформенной кучей рухнуло прямо к ногам Соломона.

Пуританин, сжимая дымящийся пистолет, с омерзением разглядывал труп. Дьявольское создание словно прямиком вышло из черных пучин ада, однако добрый свинец послал его обратно. Кейн изумленно покачал головой. В какие только ужасающие места его не заносила судьба, какие только невероятные создания ему не встречались, но такую пакость он видел впервые.

Существо это сложением напоминало человека, но было не по-человечески худым и высоким, не меньше шести с половиной – семи футов. Несомненно, тварь обладала легким костяком, подобно птичьему, чтобы летать.

Удлиненная, узкая, лысая голова лишь отдаленно походила на человеческую: маленькие, заостренные, плотно прилегающие к черепу уши; раскосые желтые глаза, подернутые пеленой смерти; узкий крючковатый, как клюв ястреба, нос. Рот же более напоминал глубокую рану – искривленные в посмертной гримасе губы обнажали покрытые кровавой пеной волчьи клыки.

И все же у нагой твари было много общего с человеком. Широкие сильные плечи, жилистая шея, длинные мускулистые руки с противопоставленными большими пальцами. Однако вместо ногтей летающий демон обладал острыми кривыми когтями. Но особенно отвратительно выглядел торс летающего человека – с килеобразной грудью и тонкими гибкими ребрами. Длинные паучьи ноги заканчивались большими цепкими, похожими на обезьяньи ступнями.

Кейн с интересом изучил спину необычного существа. Прямо из его плеч вырастали два огромных крыла. Они вовсе не походили на крылья бабочки или птицы, а казались точной копией крыльев летучей мыши – складчатая кожа с проступающими кровеносными сосудами была натянута на костный скелет. Нижний их конец крепился к узким бедрам. Их размах, как прикинул пуританин, был не меньше полутора дюжин футов.

Англичанин брезгливо поднял чудовище, подержал на весу, невольно вздрагивая от прикосновения омерзительно гладкой кожистой перепонки крыльев. Как он и ожидал, весило крылатое создание чуть меньше половины того, что весил бы человек такого роста. Отбросив подальше сраженное пулей чудовище, Кейн покачал головой. Выходит-таки, его сон был явью, и это или подобное ему создание сидело рядом с ним на ветке…

Его размышления самым неожиданным образом были прерваны. Не успел пуританин ничего понять, как на его плечи обрушилась страшная тяжесть и тонкие сильные пальцы вцепились ему в горло. Соломон Кейн, умудренный опытом бродяга джунглей, совершил непростительную ошибку – поддавшись досужему удивлению и любопытству, он потерял бдительность!

Новый монстр, обрушившийся на него с неба, терзал его спину. Кейн невероятным усилием разомкнул стальную хватку и, развернувшись, оказался к нападающему лицом к лицу. Он увидел отвратительную злобную харю, торжествующе скалившуюся меж трепещущих крыльев. Времени выхватить второй пистолет уже не было. К нему метнулись сильные руки, и пуританин ощутил, как дьявольские когти впиваются ему в грудь. Чудище забило крыльями, ноги Кейна потеряли опору, и под пуританином разверзлась пустота.

Крылатое порождение ада обвило ноги человека своими, а руками раздирало ему грудь. Истекающие слюной острые клыки клацали у самого горла пуританина, пытаясь впиться в яремную жилу. Англичанин, стиснув жилистую шею демона правой рукой, удерживал мерзкую пасть на расстоянии, отчаянно нашаривая кинжал второй рукой.

Тварь, тяжело взмахивая крыльями, медленно поднималась вверх. На мгновение глянув вниз, Соломон увидел, что они уже высоко вознеслись над кронами деревьев. Он больше не надеялся выйти из схватки в небесах живым. Даже если он убьет своего противника, то неминуемо расшибется в лепешку при падении. Однако сжигавшая его огненная ярость заставляла его – пускай и ценой собственной жизни – уничтожить врага.

Изо всех сил стиснув худую шею крылатой бестии, Кейн изловчился выхватить кинжал и вогнал его по самую рукоять в бок чудовища. Человек-нетопырь забился в конвульсиях, из его горла, стиснутого железной рукой пуританина, вырвался хриплый писк. Тварь бешено извивалась, отчаянно колотила крыльями, мотала и дергала головой, тщетно пытаясь освободиться. Раз за разом не желающий сдохнуть демон вонзал ужасные клыки в человеческую плоть, терзал мощными когтями грудь и лицо Соломона. Но израненный, обливающийся кровью Кейн, стиснув от жуткой боли зубы, с исступленным упорством истинного британца, все сильнее сжимал ненавистное горло и методично погружал кинжал в тело чудовища.

И ни один из них не ведал, что далеко-далеко под ними испуганные глаза наблюдали за развернувшейся в небесах схваткой.

Тем временем воздушные потоки увлекли сцепившихся в смертельном объятии противников в сторону плоскогорья. Слабеющие крылья чудовища уже не могли выдерживать тяжесть двух тел, и окровавленный ком стремительно несся к земле. Но ни один из них не обращал на это внимания: глаза крылатого человека застила надвигающаяся смерть, а лицо Кейна было залито кровью, клок кожи свисал со лба. Для свирепо истерзанного англичанина сейчас весь мир сжался до ослепительного багрового пятна, в которое требовалось всаживать кинжал. Снова и снова! Снова и снова!

Судорожные удары крыльев гибнущей бестии еще какое-то время удерживали их над кронами вековечных деревьев. Соломон Кейн почувствовал, что хватка когтей и оплетающих его ног ослабевает, а удары врага становятся все тише. Но и его силы тоже были на исходе. Последним усилием пуританин вонзил кинжал прямо в килеобразную грудь чудовища и со свирепой радостью ощутил, как отточенное лезвие вошло точно в черное сердце крылатого человека.

Тот забился в агонии, а затем его крылья, будто лишенные ветра паруса, бессильно обвисли. Победитель и побежденный камнем рухнули вниз. Неистовый ветер на мгновение сдул кровь с глаз пуританина, и сквозь багровый туман Кейн успел разглядеть несущиеся ему навстречу ветки. Соломон успел почувствовать, как бешено хлещут упругие прутья по его телу, раздирая в клочья одежду, и растопырить руки, чтобы хоть как-то замедлить падение. Затем ужасающий удар головой о что-то твердое – и тьма…

3

Не меньше тысячи лет Кейн мчался по огненно-черным безмолвным коридорам ночи. В непроницаемой тьме над ним демоны с дьявольским смехом вспарывали воздух огромными крыльями. Под покровом мглы он бился с армией Сатаны, как бьется загнанная в угол крыса с нетопырями-вампирами. Бесплотные рты нашептывали ему в уши чудовищные богохульства и непотребные тайны, а под его ищущими опоры ногами хрустели человеческие кости.

Пробуждение от жутких видений оказалось внезапным. Тошнотворные кривляющиеся хари перед его глазами вдруг сменились круглым симпатичным чернокожим лицом.

Оглядевшись, пуританин понял, что лежит в чистой уютной хижине. От бурлящего над очагом котелка исходили дразнящие ароматы, и Кейн понял, что ужасно проголодался. Также он понял, что вряд ли сможет поесть без посторонней помощи. Никогда еще англичанин не чувствовал себя таким болезненным и слабым – поднятая к перевязанной голове рука тряслась, а некогда загорелая кожа на ней была серого цвета.

Над ним, разглядывая белого человека, стояли двое мужчин. Один из них был толст и улыбчив, второй – высокий воин с угрюмым лицом.

– Он пришел в себя, Куроба, – сказал толстяк. – Его душа вернулась в тело.

Худой кивнул и что-то крикнул, обращаясь к кому-то на улице.

– Где я нахожусь? – спросил Кейн, пытаясь приподняться. – Сколько времени я был без сознания?

Толстый негр заставил его лечь, положив ему на лоб мягкую, как у женщины, ладонь.

– В последней деревне народа богонда, – грустно сказал он. – Мы нашли тебя под деревьями на плато. Ты был жутко изранен, и никто не верил, что ты выживешь. Много дней ты пролежал без памяти, в горячке. Но теперь худшее позади… Тебе нужно поесть.

Толстяк наполнил глиняную миску из кипевшего над огнем котелка, и Соломон жадно набросился на еду.

– Смотри, Куроба, он ест, как голодный леопард, – подивился толстяк, как понял пуританин, бывший здесь кем-то вроде доктора. – И один на тысячу не выжил бы после таких ран.

– Но и один на тысячу не смог бы убить в воздухе так изранившего его акаана, – ответил хмурый воин. – Так-то, Гору.

Словно молния вспыхнула в голове у пуританина. Сперва он подумал: акаана… Конечно же, так назывались крылатые твари, а вовсе не какое-то дикое племя, как он сперва подумал! А потом…

– Гору?! – выкрикнул англичанин. – Жрец, что обрекает людей на жуткую смерть у Столба Скорби?

Кейн хотел вскочить, прикончить толстого негра, но накатившая слабость заставила его рухнуть обратно на циновки. Хижина закружилась перед его глазами, и вскоре, бессильно сжимая кулаки, он уснул.

Когда Соломон проснулся, то обнаружил сидящую рядом с ним на корточках юную чернокожую девушку. Как выяснилось, звали ее Найела и Гору поручил ей ухаживать за белым человеком. Несмотря на то что Кейн отказывался от ее помощи, девушка покормила его с ложки.

Так повторялось несколько раз. Когда же к Кейну начали возвращаться силы, он засыпал девушку расспросами. Найела, явно благоговевшая перед англичанином, отвечала робко, но на удивление рассудительно.

Была она родом из племени богонда, которым правили вождь Куроба и жрец Гору. Ни один человек из их народа до сих пор не то что не видел людей с белой кожей, но даже и не слыхал об их существовании. Суеверные дикари до сих пор его побаивались, так как считали, что обычный человек не выжил бы после таких ран.

Англичанин поразился, когда узнал, сколько дней пролежал в беспамятстве. Однако ему невероятно повезло, что он не переломал себе все кости – жуткий удар смягчили ветки, сквозь которые он пролетел, и мертвое тело акаана. Когда же Кейн спросил о Гору, Найела тут же за ним сбегала.

Толстый жрец вошел в хижину, неся все оружие пуританина.

– Кое-что мы нашли рядом с твоим телом, – заметив направление его взгляда, сказал негр. – Кое-что у тела акаана, которого ты поразил огнем и дымом из громового жезла. Я бы мог решить, что ты бог, но боги не истекают кровью и не бьются в лихорадке. Так кто же ты, белый человек?

– Ты прав, жрец, – я не бог, – ответил Кейн. – Я такой же человек, как и ты, и мы отличаемся лишь цветом кожи. Я пришел из самой лучшей и самой могучей страны, что лежит далеко-далеко за соленой водой. Зовут меня Соломон Кейн, и я безземельный скиталец. Теперь ты объясни мне, жрец, вот что. От умирающего у страшного столба человека я слышал твое имя. Но у тебя доброе лицо, и ты не похож на злодея. Так что, во имя Господа нашего, здесь происходит?

Тень набежала на лицо чернокожего.

– Отдыхай и набирайся сил, странник. Кем бы ты ни был – человеком ли, духом ли, они тебе понадобятся. Когда я сочту, что ты достаточно окреп, поверь, ты все узнаешь о страшном проклятии, довлеющем над этим древним краем.

Еще целую неделю после этого разговора Кейн набирал вес и силы с обычной для него скоростью, безмерно удивляя богондцев. Гору и Куроба долгие часы просиживали у его ложа, неторопливо посвящая пуританина в удивительные и страшные тайны.

Племя богондцев пришло в эти горы из других мест. Шесть поколений назад их предки поселились на этом плоскогорье и дали ему имя своей далекой родины. Там, в Старой Богонде далеко на юге, их племя жило на берегу великой реки и было достаточно сильным. Но бесконечные войны с соседями подорвали могущество племени. Когда однажды те объединились и совершили опустошительный набег на Старую Богонду, от их племени почти ничего не осталось.

Гору поведал Соломону легенду о великом исходе. Тысячи и тысячи лиг джунглей, саванн, болот и пустынь прошли богондцы, неустанно отбивая нападения врагов, и нигде не было им пристанища. В конце концов, с тяжелыми боями пробившись через земли каннибалов, они пришли сюда, где обрели долгожданный покой. В этом пустынном месте им не угрожали набеги врагов. По крайней мере, так им тогда показалось. Но вышло так, что богондцы стали узниками этих мест, откуда ни им, ни их потомками не вырваться вовек. Злая судьба привела их в ужасную страну Акаана. Их предки слишком поздно сообразили, отчего так издевательски хохотали людоеды, не ставшие их преследовать на плато.

Племя богонда оказалось в плодородных землях, богатых водой. Тут в изобилии паслись тучные стада коз и диких свиней. Сначала люди вволю охотились на свиней, но потом, по весьма серьезным причинам, о которых Кейн узнает чуть позже, пришлось их оберегать. Зеленая саванна меж плоскогорьем и джунглями давала приют множеству буйволов и антилоп. Из хищников же здесь водились только львы, которые крайне редко забредали на плоскогорье – им вполне хватало пищи и на равнине. Однако недаром слово «богонда» переводится как «убийца львов», и через несколько лун большие кошки научились вообще избегать гор. Но вскоре, увы, предкам Гору пришлось узнать, что бояться следовало не львов…

Когда выяснилось, что воинственные каннибалы оставили их в покое и не собираются пересекать саванну, измученные долгими странствиями и многими лишениями люди выстроили две деревни – Верхнюю и Нижнюю Богонды. Так вот, Соломон Кейн находился сейчас в Верхней Богонде, а виденные им руины – все, что осталось от Нижней.

Но стоило несчастным чернокожим вздохнуть с облегчением, выяснилось, что они угодили в центр охотничьих угодий адского племени крылатых чудовищ, чьи клыки и когти были остры и безжалостны.

Поначалу люди слышали лишь шум огромных крыльев по ночам и видели диковинные силуэты, заслонявшие звезды или пересекавшие лик луны. Затем стали пропадать дети, и, наконец, один молодой охотник не вернулся с ночной охоты в горах. А наутро безжалостно изувеченное тело упало с неба прямо в центр деревни, и от прогремевшего с небес сатанинского хохота кровь застыла в жилах перепуганных негров. И скоро богондцы полностью осознали весь ужас положения, в котором оказались.

Если поначалу крылатый народ боялся людей, отсиживался днем в пещерах и лишь по ночам выбирался на охоту, со временем проклятые твари набрались наглости.

В один ужасный день молодой воин подстрелил из лука одно такое чудовище, из поднебесья извергающее нечистоты на деревню. Но акаана уже выяснили, что плоть человеческая слаба, а главное – сладка. Предсмертный вопль твари призвал целую стаю его поганых сородичей. Они налетели на смелого стрелка и разорвали его в клочья прямо на глазах односельчан.

Испуганные люди решили покинуть дьявольские края. Сотня воинов отправилась в горы, чтобы найти проход, – еще раз биться со свирепыми каннибалами племя себе позволить не могло. Но все их усилия оказались тщетны. Пути наружу не было, со всех сторон плоскогорье окружали лишь крутые скалы. Все, что удалось отыскать богондцам, так это усеянные пещерами обрывы, где гнездились отвратительные акаана.

Разразившаяся тогда битва между людьми и крылатыми демонами завершилась сокрушительным поражением чернокожих. Луки и копья негров оказались бессильны против ужасающих клыков и когтей чудовищ. Из отряда смельчаков, отправившихся на разведку, не уцелел ни один. Акаана преследовали убегающих и растерзали последнего на расстоянии полета стрелы от деревни.

Выяснив таким ужасным образом, что путь через горы им заказан, люди решили пробиваться той дорогой, по которой пришли сюда. Но на равнине им преградили путь каннибалы, и после страшной, длившейся весь день битвы жалкие остатки богондцев были вынуждены вернуться назад. Гору рассказал: пока шла кровавая бойня, в небе роились ужасные монстры. Казалось, сами небеса заливаются адским смехом – так веселились акаана, глядя, как одни человеческие существа истребляют других.

В этом сражении мощь племени была безнадежно подорвана, богондцы понесли ужасающие потери. Оставшиеся в живых после двух сражений залечили раны и с природным фатализмом черного человека приняли неизбежное. От некогда многочисленного и могучего племени осталось не более полутора тысяч человек – и это считая женщин, стариков и детей! Несчастные создания построили хижины, стали возделывать рис и овощи, приспосабливаясь к жизни в тени смерти.

В те далекие времена народ крылатых акаана был гораздо крупнее и многочисленнее, и при желании мерзкие твари могли бы извести племя богондцев под корень. Ни один воин не смог бы выстоять в поединке один на один против акаана. С дьявольской скоростью акаана обрушивались на людей с неба, а случись им промахнуться, мощные крылья уносили их прочь от любой опасности.

Тут Кейн прервал жреца, поинтересовавшись, почему негры не убивали проклятых тварей из луков. Гору пояснил, что нужны твердая рука и меткость, чтобы в воздухе поразить летящих с огромной скоростью акаана. Кроме того, хитрые бестии держатся так высоко и обладают такой прочной кожей, что стрела, выпущенная с земли, как правило, не наносит им ни царапины.

Пуританин, вспомнив, что практически все негры были никудышными стрелками, не стал ничего возражать. Вдобавок не знавшие стали дикари изготавливали наконечники для своих стрел из острых каменных сколов и костей или, в лучшем случае, мягкого кованого железа. Он с тоской подумал о достижениях лучников и мушкетеров в битвах при Пуатье и Азенкуре. Дорого бы он дал, чтобы иметь здесь сотню английских лучников или отряд королевских мушкетеров.

Гору продолжил свой печальный рассказ, и перед пуританином начала вырисовываться отвратительная, зловещая картина. Акаана вовсе не собирались полностью уничтожать народ богонда. Основной их пищей все же были свиньи и козы, которыми изобиловали окрестности плоскогорья. Иногда они охотились на антилоп саванны, но вообще-то избегали открытых пространств и боялись львов. Не залетали, впрочем, они и в джунгли, где им было не размахнуться. Народ крылатых созданий держался отрогов и плоскогорья. Что за края лежали за горным хребтом, в Богонде никто не знал, но, судя по всему, для проклятых акаана они не представляли интереса.

Так вот, акаана позволили людям обосноваться из тех соображений, по каким люди запускают мальков в пруды и позволяют плодиться диким животным, – для собственной надобности. Но кроме того, что акаана были людоедами, они еще обладали патологической злобой и извращенным чувством юмора. Жуткие твари получали удовольствие, мучая и истязая людей. И потому в горах по сей день раздаются отчаянные вопли, заставляющие людей втягивать головы и обливаться холодным потом.

Уже сменилось не одно поколение, как люди научились не дразнить своих пастухов. Да и акаана довольствовались тем, что время от времени похищали ребенка-другого или нападали на застигнутых ночью за пределами деревенской изгороди людей. В хижины они не врывались и вообще кружили высоко над деревней, не спускаясь на улицы. Богонда жила более-менее беспечно – вплоть до недавнего времени.

Толстый негр пояснил англичанину, что народ акаана вырождается и вымирает, причем довольно быстро. Он надеялся, что остатки народа богонда переживут крылатых бестий. Но, добавил Гору с обычным для чернокожих фатализмом, только для того, чтобы уцелевшие угодили в котлы нагрянувших на плоскогорье людоедов. По его подсчетам, крылатых тварей сейчас осталось никак не более полутора сотен. На недоуменный же вопрос пуританина, отчего в этом случае воинам не устроить великую охоту и не истребить крылатых дьяволов до последнего, жрец горько усмехнулся и повторил уже слышанное Кейном об их ужасающей силе и ловкости. К тому же сейчас в Верхней Богонде обитает не более четырехсот душ, и акаана для них единственная защита от кровожадных людоедов западных земель.

За последние тридцать лет племя потеряло больше народу, чем когда-либо. По мере того как число акаана уменьшалось, росла их злоба. Похищения людей становились все более частыми и наглыми, а высоко в горах, в мрачных пещерах акаана, беспрестанно шла оргия убийств и каннибализма. Гору поведал о нападениях и на охотников, и на работавших в поле женщин. Рассказал он и о том, что дующий с гор ночной ветер доносит до их ушей ужасающие крики жертв и замораживающий в жилах кровь хохот. Крылатые людоеды устраивали под звездами неописуемо омерзительные пиршества, а с мрачных небес на головы несчастных негров падали обглоданные руки и ноги и оторванные головы.

Потом грянула Великая засуха, а за ней – Великий голод. Высохли даже самые обильные ключи, погибли на корню посевы маиса и риса, маниоки и батата. Антилопы, олени и буйволы – главный источник мяса для богондцев – ушли вглубь джунглей на поиски воды, а на плоскогорье пришли львы – голод поборол их страх перед людьми. Множество людей умерли от голода и болезней, а оставшимся в живых пришлось начать охотиться на свиней – традиционную пищу акаана. Чудовища от этого впали в форменное неистовство, потому что засуха и львы и так изрядно уменьшили поголовье хрюшек.

Наконец засуха миновала, но непоправимое уже случилось. Жалкие остатки некогда огромных стад бродили по плоскогорью, животные сделались пугливыми, и подобраться к ним стало практически невозможно. Негры съели свиней, акаана принялись поедать негров. С этих самых пор сравнительно спокойная жизнь чернокожих стала адом.

Не выдержав подобного душегубства, жители нижней деревни взбунтовались. Полторы сотни богондцев, полуобезумевших от притеснений, поднялись против своих жестоких владык. Парочка акаана, решивших поживиться оставленным без присмотра ребенком, была засыпана градом стрел из луков.

Одна из крылатых тварей была убита наповал, второй, раненной, удалось убраться восвояси. Затем люди Нижней Богонды вооружились кто чем мог и, забаррикадировавшись в хижинах, стали ожидать своей участи.

Беда обрушилась на несчастных чернокожих ночью. Поборов свой страх перед строениями, акаана налетели на деревню всей стаей. Верхнюю Богонду разбудили вопли, означавшие конец Нижней. Всю ночь охваченные ужасом люди племени Гору и Куробы протряслись в своих жалких укрытиях, вынужденные слушать леденящие кровь завывания и вопли, становившиеся все более редкими и хриплыми. Наконец стихли и они.

Голос жреца прервался. Гору замолчал, стараясь унять дрожь от бередящих душу воспоминаний и изгнать из своего сознания отголоски дьявольского пиршества.

А на рассвете жители Верхней Богонды увидели направлявшуюся в их сторону дьявольскую стаю. Акаана летели медленно, тяжко взмахивая крыльями, словно насытившиеся грифы. На фоне предрассветного неба они, словно черные демоны ада, неумолимо приближались к деревне.

– Мы уже попрощались друг с другом, – сказал Гору, – но проклятые твари только высыпали на деревню невообразимо изуродованные головы наших соплеменников.

Кейн лишь сочувственно сжал его плечо. Глубокие глаза пуританина светились ледяной решимостью сильнее, чем когда-либо прежде.

Много дней и ночей люди тряслись от страха, ожидая бесславной кончины. Наконец непрерывное ожидание смерти побудило их к жестокому решению. Богондцы стали тянуть жребий, и того, кому выпала горестная доля, привязывали к находящемуся на полпути между деревнями столбу, получившему название Столба Скорби. Запуганные негры решили, что подобную покорность акаана сочтут подобающей и жители Верхней Богонды избегнут страшной участи соплеменников.

Интересно, что этот обычай народ Гору перенял у каннибалов, некогда почитавших летающих бестий за богов и каждую луну приносивших им человеческую жертву. Однако, обнаружив случайно, что акаана можно убить, каннибалы перестали считать людей-нетопырей богами.

Тут Гору сделал паузу в своем повествовании и прочитал Кейну целую лекцию, почему ни одно смертное существо недостойно божественных почестей, как бы ни было оно злобно и могущественно. Надо сказать, что пуританин и раньше не мог взять в толк дикарских суеверий. Не уловил он особой разницы и в этот раз.

Предки Гору время от времени приносили крылатому народу жертву, чтобы задобрить его, но постоянным ритуалом это все же не стало. Лишь в последнее время, не видя другого выхода, народ богонда возвел ужасающее жертвоприношение в обычай. Акаана привыкли получать свою жертву, и каждое новолуние все молодые богондцы тянули жребий, и вытянувшие его юноша или девушка оказывались у столба.

Кейн, за свою жизнь научившийся безошибочно разбираться в людях, внимательно следил за лицом жреца. И когда Гору заговорил о вынужденных жертвах, пуританин увидел, что его боль и горе непритворны. Но сама мысль о том, что создания Божьи по доброй воле медленно, но неотвратимо исчезали в утробах адских тварей, привела его в ужас.

Выслушав историю Гору, пуританин поведал о несчастном, которого нашел, миновав мертвую деревню. Жрец кивнул, и на глаза у него навернулись слезы. Не один день и не одну ночь жертва претерпевала неописуемые мучения у страшного столба, пока акаана утоляли свою демоническую жажду крови.

До сей поры ежемесячные жертвоприношения отводили гибель от верхней деревни. На плоскогорье осталось еще небольшое количество свиней, да время от времени зазевавшийся ребенок исчезал в пещерах редеющего мерзкого племени.

– Неужели каннибалы никогда не поднимаются на плоскогорье? – поинтересовался Кейн.

– Чувствуя себя хозяевами джунглей, в саванну они никогда не заходят. К тому же кровожадным дикарям до сих пор неведомы истинная сила и численность крылатых тварей, – утвердительно кивнул Гору.

– Но за мной они гнались до самого подножия гор! – удивился пуританин.

– Людоед был один-одинешенек, – покачал головой толстый негр. – Наши воины прошли по его следам почти до самых джунглей. Должно быть, этот безумный смельчак превозмог в охотничьем азарте страх перед ужасным плоскогорьем.

Избегавший божбы пуританин лишь скрипнул зубами. Невыносимым стыдом обожгла его мысль, что он – Соломон Кейн – сломя голову убегал от одного-единственного преследователя! Неудивительно, что тот крался так осторожно и напал лишь с наступлением темноты, да и то из засады.

– Почему же акаана схватили тогда не меня, а людоеда? И почему на меня не напали ночью, когда я спал в развилке? – вслух подумал Кейн.

– Людоед был ранен, а эти твари, подобно гиенам, со всех сторон собираются на запах крови. Однако они очень осторожны. Доселе им не встречалось ни одно человеческое существо, не побежавшее от них в ужасе. Видимо, акаана решили понаблюдать за тобой и застать врасплох на открытом месте, где ветки деревьев не смогут помешать их крыльям.

– Жрец, что же это за твари и откуда, во имя Господа нашего, они взялись? – спросил Кейн.

Гору пожал плечами. Его предки застали акаана здесь и до того ничего о них не слышали. Если же знали людоеды, то, по вполне понятным причинам, делиться этими сведениями с богондцами они не стали. Все, что его люди выяснили к настоящему времени, это то, что акаана жили в пещерах, нагие, как звери, не знали огня и ремесел, ели сырое мясо. Однако крылатые твари обладали чем-то вроде языка и признавали власть какого-то своего вождя.

– По счастью, – добавил он, – большая часть злобных демонов погибла во времена Великого голода— тогда у них сильный пожирал слабейшего. Однако уцелевшие стали быстро вымирать – уже несколько лет мы не замечали среди людей-нетопырей ни самок, ни молодых особей. Очевидно, что люди-нетопыри скоро исчезнут, впрочем, народ Богонды переживет их не надолго… – печально закончил толстый жрец.

Пуританин вдруг поразился одному давнему воспоминанию. Много лет тому назад, когда он только познакомился с Н'Лонгой, тот как-то рассказал ему легенду, которую Кейн счел очевидным вымыслом. Так вот, старый колдун тогда говорил, что в незапамятные времена над их страной пронеслась целая туча крылатых демонов. Они летели не один час, и от множества их крыльев великая тьма пала на землю. Ужасные существа пришли откуда-то с севера и исчезли на юге. И лишь воля неназываемого Черного бога не дала им опуститься.

Жрецам вуду было известно, что на заре рода человеческого великое множество подобных тварей обитало на берегу бескрайнего соленого озера, лежащего далеко к северу от Западного Побережья. Н'Лонга говорил Кейну, что это было еще в те времена, когда Черным Континентом правили Звероподобные боги.

Так вот, некий великий вождь прогневался на чудовищ и повел свое могучее племя на них войной. Его подданные перебили из луков и пращей великое множество злобных бестий, вынудив оставшихся сорваться с насиженных мест и бежать от гнева вождя – Н'Ясунна было его имя – на юг. Кроме того, этот величайший из воителей древности приплыл на огромном каноэ, в котором одновременно гребли веслами сотня воинов, отчего этот челн мчался по водам быстрее стрелы.

Кейн вздрогнул от ледяного прикосновения Истины, перед которой оказывались бессильны само Время и Пространство и которой не было ни малейшего дела до человеческих веры или безверия. Пуританин понял, что еще одна старая зловещая легенда оказалась доподлинной. Чем могло быть это большое соленое озеро, как не Средиземным морем, и кем был великий воитель Н'Ясунна, как не предводителем аргонавтов Ясоном, одолевшим гарпий и прогнавшим их не только к архипелагу Строфады, но и в Африку?

Старое языческое предание самым невероятным образом подтвердилось, думал пуританин. Его разум был смущен нахлынувшими догадками. Если миф о гарпиях оказался чистой правдой, то не могли ли оказаться такой же правдой и многие другие истории? Например, легенды о Гидре, кентаврах, Химере, Медузе, Пане и сатирах? Может быть, правдивы все старинные легенды, повествующие о кошмарных злых существах с клыками, когтями, рогами и крыльями? Неужели прав был Н'Лонга, убеждавший пуританина в существовании древних звериных богов? О, Африка, Африка, Черный Континент, край теней и страхов, последнее прибежище порождений мрака, изгнанных с севера великими героями древности!

Кейн очнулся от размышлений. Толстый Гору робко и осторожно потрогал его за рукав.

– Ты великий воин, Соломон, – сказал негр. – Избавь нас от акаана! Если ты и не бог, то силой равен богу! Мои люди принесли твой посох. Я не смею ступать на темные пути вуду, но моих знаний вполне достаточно, чтобы увидеть мощь этого талисмана, служившего скипетром великих императоров и жезлом могущественнейших жрецов.

Белый воин, ты повелеваешь волшебными громовыми посохами, что посылают смерть с дымом и огнем, – Найела видела, как ты убил двух акаана, причем одного из них в воздухе. Ты станешь нашим повелителем… богом… кем только пожелаешь! Уже миновал месяц, как ты в Богонде. Пришло время жертвы, но у проклятого столба никого нет. Акаана остерегаются летать над деревней. Мы сбросили ярмо скотской покорности, понадеявшись на твою защиту!

Пуританин, до глубины души пораженный невероятной просьбой, прижал руки к груди.

– Жрец, ты сам не понимаешь, чего требуешь! – воскликнул он. – Видит Бог, сердце мое полно решимости избавить от древнего зла эти края, но я не всемогущ. Я могу из пистолетов, которые ты называешь волшебными жезлами, убить нескольких чудовищ, но пороху у меня почти не осталось. Будь у меня приличное количество пороха и мушкет, охота удалась бы на славу, но мушкет я утратил, сражаясь с ходячими мертвецами-магрудами в Городе Безмолвия. И даже если нам удастся избавиться от летающих людоедов, что мы будем делать с двуногими?

– Мы верим, ты сможешь нам помочь! Эти твари тебя боятся! – крикнул незаметно подошедший к собеседникам Куроба.

Вместе с ним появились красавица Найела и ее возлюбленный юноша Лога, которому на этот раз выпал страшный жребий. Они умоляюще смотрели на Соломона. В устремленных на него взглядах людей было столько веры и надежды, что ни один истинный британец не смог бы ответить отказом этим несчастным. Помочь попавшим в беду людям для пуританина было делом чести. Кейн оперся волевым подбородком на кулак и тяжело вздохнул:

– Хорошо. Если вы считаете, что я могу послужить живым щитом, охраняющим ваш народ, я до конца дней моих останусь в Богонде.

* * *

Неделя проходила за неделей, но Кейн так и не смог приспособиться к жизни в убогой африканской деревушке. И дело было вовсе не в людях: богондцы оказались на удивление добрым и душевным народом. Их природное жизнелюбие было подавлено долгой жизнью под сенью страха, но теперь, с приходом великого воина (которым они полагали Соломона), они зажили новыми надеждами.

Сердце англичанина щемило от того непритворного почтения и уважения, которые к нему проявляли местные жители. Негры распевали песни о его подвигах, работая в поле, с его именем танцевали вокруг костров, провожали его взглядами, полными восхищения и обожания. Пуританина же мучило острое чувство собственной бесполезности и беспомощности. Он прекрасно понимал, что окажется плохой защитой, когда – а это был лишь вопрос времени – крылатые монстры обрушатся на селение с небес.

И тем не менее пока он не мог ничего изменить. Во сне англичанин видел белых чаек, кружащих в синем-синем небе, высоко над склонами такого далекого Девоншира. Когда же он просыпался, зов джунглей разрывал ему сердце – с такой силой его манили неизведанные земли. Но он оставался в Богонде, не переставая ломать голову, нащупывая надежный план истребления людей-нетопырей. Часами он просиживал, опершись на посох вуду, надеясь, что, быть может, черная магия придет на помощь бессильному разуму белого человека. Но и бесценный дар Н'Лонги ничем ему не помог.

Лишь однажды Кейну удалось вызвать старого колдуна, находящегося сейчас за многие сотни лиг от него. Но Н̕Лонга объяснил, что посох может помочь пуританину только в том случае, когда его противниками окажутся сверхъестественные силы. А гарпии-акаана отнюдь такими не являлись.

Пуританин перебирал в уме все известные ему охотничьи премудрости, но как, скажите на милость, можно было поймать в ловушку дьявольски хитрых крылатых существ?

Рык львов служил своеобразным аккомпанементом его мрачным мыслям. На плоскогорье осталось так мало людей, что здесь стремительно возрастало поголовье хищников, не боявшихся ничего, кроме копий охотников. Кейн криво ухмыльнулся. Причиной его неприятностей были вовсе не львы – их-то можно было выследить и истребить поодиночке…

На некотором отдалении от остальных построек возвышалась большая хижина Гору, в которой некогда собирался совет племени. Кейн подумывал даже об использовании колдовских фетишей, но жрец, безрадостно махнув рукой, объяснил, что, хотя мощь сосредоточенного в них волшебства и велика, они могут успешно противостоять лишь злым духам. Против крылатых, равно как и двуногих, тварей из плоти и крови фетиши были бессильны.

4

Ужасные вопли вырвали Кейна из изматывающего сна, наполненного гнетущими сновидениями. Сперва он не мог понять, сон это или явь, но ни один сон не может оказаться страшнее, чем жизнь. Прямо за дверями его хижины страшной смертью гибли люди. Пуританин всегда спал с оружием под подушкой, поэтому он не терял времени на сборы. Натянув сапоги и накинув камзол, он в одно мгновение оказался на улице.

Тут же кто-то припал к его ногам, обхватил их и забормотал. В неверном свете звезд пуританин с трудом распознал в чернокожем молодого Логу – лицо юноши было обезображено до неузнаваемости. Не успел Кейн ничего сказать, как тело несчастного обмякло и Лога испустил дух.

Ночь была наполнена какофонией звуков, со всех сторон доносились пронзительные крики боли, вопли ужаса и бесчеловечный сатанинский хохот монстров акаана. Англичанин высвободился из хватки мертвых рук и побежал на свет меркнущего костра на центральной площади деревни. Было новолуние, и под покровом ночи он мог различить лишь мельтешащие в воздухе гигантские тени; перепончатые крылья людей-нетопырей заслоняли звезды.

Кейн выхватил из костра горящую головню и закинул ее на крышу ближайшей хижины. Сухая солома моментально занялась, и взметнувшийся столб пламени высветил разразившийся на улицах Богонды ад. От такого кошмарного зрелища пуританин застыл в ужасе: крылатые душегубы носились над улицами, десятками пикируя на головы ничего не соображающих от страха людей, разметывали крыши, чтобы добраться до тех, кто тщился найти спасение в хлипких строениях.

Разразившись потоком черной брани, англичанин согнал с себя оцепенение и выхватил пистолет. Он навел длинный ствол на метнувшуюся к нему с оскаленной пастью и горящими адским пламенем глазами гарпию и нажал на курок. Голова образины, точно перезрелый гранат, взорвалась облаком кровавых брызг. Мертвый акаана рухнул прямо в костер, и воздух наполнился запахом паленой плоти.

Испустив дикий вопль, пуританин ринулся в бой. В его крови вспыхнул огонь всепожирающей ярости предков – язычников-саксов. Впитавшие с молоком матери безропотность и покорность негры, привыкшие к столетиям унижения и страха, уже были неспособны к организованному отпору. Они десятками, словно овцы на бойне, гибли от ужасающих клыков и когтей, и лишь немногие, обезумевшие от ненависти, пытались сопротивляться. Но луки ночью оказались бесполезны, а дьявольское проворство чудовищ помогало им уворачиваться от копий и топоров. Подлетев к верху, акаана избегали удара, а потом пикировали, валили жертву на землю и вспарывали ей живот длинными острыми когтями.

В пылу сражения Соломон не сразу увидел Куробу – вождь, прижавшись спиной к стене хижины, отбивался он наседающих на него чудовищ. Под ногами его уже лежал труп акаана, оказавшегося недостаточно проворным. Здоровенным двуручным топором высокий негр отмахивался не менее чем от полудюжины гарпий. Англичанин метнулся ему на помощь, но его заставил остановиться тихий жалобный стон.

Буквально в дюжине футов от пуританина, на траве, под тушей здоровенного акаана, извивалась окровавленная Найела. Гаснущий молящий взгляд девушки встретился со взглядом Соломона Кейна. Выругавшись, англичанин, выпалил из второго пистолета. Судорожно забив в пыли крыльями, мерзкое создание откатилось от девушки.

Одним прыжком Кейн подскочил к Найеле и присел на корточки рядом с ней, но было уже слишком поздно… Бедняжка поцеловала руку, поддерживающую ее голову, и глаза ее закрылись навсегда.

Пуританин бережно уложил тело на землю и поискал взглядом Куробу, но увидел лишь кровавое месиво под ногами гнусных бестий. Свет померк в глазах пуританина. Издав ужасающий вопль, на мгновение перекрывший шум резни, он, сжимая одной рукой рапиру, а другой кинжал, ринулся в бой. Невероятно быстрым движением он вспорол кинжалом жесткое брюхо ближайшего к нему акаана, а горло другого пронзил рапирой. Оставив за спиной извивающихся и вопящих чудовищ, обезумевший человек устремился на поиски новых врагов.

Повсюду вокруг Соломона в муках умирали жители Богонды. Завывающие и улюлюкающие демоны, словно ястребы за куропатками, гонялись за мечущимися в панике чернокожими. Многие богондцы пытались найти убежище в хижинах, но монстры срывали крыши или выламывали двери. К счастью, Кейну не довелось увидеть происходившее внутри их.

Низвергнутый в пучины отчаяния, англичанин был уверен, что именно он стал виновником трагедии. Поверив в сопричастность белого человека к их божествам, богондцы перестали ублажать своих палачей ежемесячными жертвами и теперь несли за это кару. Именно он, Соломон Кейн, виноват в том, что не смог их уберечь. Самым страшным испытанием для пуританина были полные муки глаза негров. В глазах этих не было злобы или гнева, только боль и немой укор – он был их пастырем, но не сумел защитить свою паству.

Не разбирая пути, словно ангел смерти, несся англичанин по улицам, раздавая гибельные удары направо и налево. Монстры, завидев белокожего убийцу, бросали своих покорных жертв и пытались ускользнуть. Но обожравшимся человеческой плоти демонам скрыться от ярости пуританина было нелегко.

Сквозь застилавшую его глаза багровую пелену (и ее причиной был не пожар, охвативший деревню) Кейн разглядел, как гарпия, схватив обнаженную женщину, повалила ее на землю, впившись в горло волчьими клыками. Англичанин сделал выпад, и раненая тварь, бросив захлебывающуюся кровью негритянку, взмыла вверх. Но не тут-то было! Пуританин, завывая, как дьявол, отбросил рапиру, совершил безумный прыжок, обхватил руками и ногами тело акаана и впился зубами ему в глотку.

Кейн снова сражался в воздухе, но на сей раз он был хозяином положения. Суеверный страх сковал недалекий умишко гарпии. Дьявольское создание даже не пыталось использовать свои клыки и когти, а лишь отчаянно силилось вырваться из стальной хватки врага, рвавшего ей зубами глотку. Оно дико верещало и взбивало воздух крыльями до тех пор, пока Кейн не опомнился настолько, чтобы использовать вместо зубов кинжал. Стальное острие нашло гнусное сердце, и гарпия рухнула вниз.

По счастью, они угодили на соломенную крышу, смягчившую падение. Соломон и мертвое чудище пробили ее и упали на извивающиеся тела. Отблески пожара попадали в хижину через выломанную дверь, и в их красноватом свете англичанин увидел окровавленные клыки в разверстой пасти акаана, пожиравшего еще не успевшего умереть негра. Пуританин выплыл из мутно-багрового омута безумия, его стальные пальцы сомкнулись на горле монстра, и их хватку не смогли разомкнуть ни когти, ни удары крыльев. Соломон разжал сведенные судорогой руки, только когда ощутил, что акаана отдал дьяволу свою черную душу.

Снаружи доносились звуки резни. Кейн устремился прочь из наполненной мертвецами хижины.

На бегу он подхватил какое-то оружие – это оказался топор – и выбежал на улицу. Гарпия попыталась взлететь из-под самых ног Соломона, но он, даже не замедляя бег, рубанул сплеча проклятую бестию. Пуританин, завывая в бешенстве, несся с окровавленным топором дальше, а за его спиной билось в агонии обезглавленное тело акаана. Однако больше противников ему не нашлось. Крылатые твари улетали. У акаана пропала всякая охота драться с белокожим безумцем, еще более диким в своей ярости, чем они.

Но адские твари взмывали в ночное небо не одни. В когтях акаана сжимали еще трепетавшие человеческие тела. Ночное небо оглашалось криками боли и тщетными мольбами. Кейн, потрясая окровавленным топором, метался во все стороны, пока наконец не остался один-одинешенек в заваленной трупами деревне. Запрокинув голову к равнодушным звездам, он посылал вслед монстрам страшные проклятия, а на лицо ему падали теплые соленые капли.

В поднебесье затихали последние отголоски кровавого пиршества демонов, смолкли предсмертные вопли людей и дьявольский хохот акаана, закончился кровавый дождь. Соломона покинули последние проблески рассудка. Он бормотал что-то бессвязное, время от времени дико вопил и раз за разом обрушивал топор на поверженных гарпий.

Чем выглядел сейчас в глазах Богов попирающий мертвые тела человек, залитый кровью с ног до головы, грозящий своим жалким топором самим небесам и выкрикивающий ужасные проклятия крылатым демонам ночи? Можно сказать, что он олицетворял собой все человечество.

5

Пришел рассвет, вершины гор озарились бледно-розовым светом, и солнечные лучи пали на то, что некогда было последним приютом народа богонда. Уцелело большинство хижин, лишь незначительная их часть превратилась в груду тлеющих углей – в том числе и хижина Соломона Кейна, но крыши всех без исключения строений были сорваны. Улицы были завалены трупами и залиты кровью. Пуританин, опираясь на окровавленный топор, наполненными безумием глазами равнодушно взирал на сию обитель смерти. Хотя грудь, лицо и руки англичанина покрывала кровь из многочисленных ран, он не чувствовал боли.

Кейн машинально подсчитал количество убитых акаана – их оказалось ровно две дюжины – десяток уничтожил лично он, остальных – негры. Но народ Богонды был истреблен полностью. Ни один из нескольких сотен несчастных чернокожих не дожил до утра, а насытившиеся гарпии улетели в свои пещеры.

Не соображая, что и зачем он делает, Кейн отправился собирать свое оружие. Собрав пистолеты, кинжал, рапиру и посох Н'Лонги, он вышел из деревни и направился к хижине Гору. Но и там его поджидало омерзительное зрелище. Теша свой палаческий нрав, гарпии не отказали себе в кровавом удовольствии. На колу перед входом в дом духов была насажена изуродованная голова толстого жреца. Щеки, губы и язык Гору были вырваны, и лишь не потерявшие еще живого блеска глаза взирали на Кейна взглядом обиженного ребенка. Они показались пуританину средоточием вселенской скорби и тоски.

Кейн оглянулся на уничтоженную Богонду, потом вновь посмотрел в мертвые глаза ее вождя и погрозил небу кулаком. Глаза его бешено вращались, на губах выступила пена. Соломон предавал проклятию небо и землю, все высшие и низшие сферы. Человек проклинал холодные звезды и жаркое солнце, равнодушную луну и насмешливый ветер; человек проклинал плетущие нити судьбы руки и высшую предопределенность; человек проклинал все, что любил, и все, что ненавидел. Умолкшие города, залитые водами океанов века назад, и каждое мгновение минувших эпох – все проклинал Соломон Кейн. Этот сумасшедший взрыв проклятий адресовался не только богам и демонам, для которых человечество служит разменной монетой в их древнем, как сама Вечность, противостоянии, но и человеку, что живет слепцом и добровольно подставляет свою шею под стальные челюсти выдуманных им же божков.

Наконец пуританин бессильно рухнул на землю.

Из оцепенения его вывел львиный рык. Глаза Соломона хитро блеснули, у него созрел отменный план. Обильные всходы ненависти и безумия в его мозгу дали отличный урожай. Кейн отрекся про себя от только что произнесенных проклятий. Пусть лукавые боги и сделали человека ставкой своих игрищ, они же и отпустили ему хитроумия и жестокости больше, чем любому другому живому существу.

– Ты оставайся здесь, – сказал голове Гору Соломон. – Тебя высушит солнце, продубит холодная утренняя роса, я буду отгонять от тебя стервятников и гиен, и ты своими глазами увидишь смерть губителей твоего народа. Да, я оказался не в состоянии спасти племя богонда. Но, клянусь Богом живым, отомстить за вас мне по силам. Может, человек действительно только игрушка в руках созданий Тьмы, что раскинула свои громадные крылья над миром, но и повелителей Зла может постичь неудача. Вскоре тебе, мой друг Гору, предстоит самому в этом убедиться.

В течение следующих недель Кейн, как сомнамбула, трудился не покладая рук. Пуританин принимался за работу с первыми лучами солнца, а после заката, к моменту восхода луны, просто падал от усталости и засыпал. Неоднократно он ранил себя, но совершенно не замечал своих ран, которые заживали сами по себе, как на диком звере.

Англичанин спускался в низины и рубил там бамбук, таскал наверх огромные охапки длинных толстых стеблей. Он валил толстые деревья, нарезал гибкие лианы, служившие ему вместо веревок. Из всего этого Кейн возводил прочную просторную клеть прямо внутри хижины Гору, причем толщина бревен, которые шли на ее крышу, ничем не уступала толщине бревен, из которых возводились стены. Зато когда он закончил свой титанический труд, воздвигнутые им стены смогли бы удержать даже бешеного слона.

Тем временем на плоскогорье устремились целые прайды львов, у которых, кроме богондцев, не было естественных врагов. В результате через несколько месяцев и так не очень большие стада свиней сократились еще больше. А тех хрюшек, которым хватило везения или ума скрыться от гривастых хищников, методично истреблял Кейн, скармливая туши шакалам.

Несмотря на свое сумеречное состояние, англичанин оставался человеком незлым, и эта жестокая резня ему глубоко претила. Пуританин осознавал, что несчастные звери все равно стали бы добычей львов, но, что бы он ни чувствовал, без этой бойни было не обойтись, она была неотъемлемой частью его плана. В этой войне не было невиновных, и Кейн приказал своему сердцу стать тверже гранита.

Дни складывались в недели, недели – в месяцы. Кейн методично воплощал свой невероятный план в жизнь. В редкие минуты отдыха англичанин разговаривал со сморщенной, мумифицированной головой Гору. Невероятно, но глаза жреца ничуть не изменились. И при солнечном свете, и при лунном они все время смотрели на англичанина как живые. Уже много-много позже, когда сама память об этих месяцах сумасшествия подернулась пеленой забвения и возвращалась лишь в ночных кошмарах, Кейн не раз задумывался, действительно ли они с мертвой головой вели разговоры о необычайных и таинственных вещах.

И постоянно в небе над его головой кружили акаана. Но ненавистные создания ни разу не побеспокоили пуританина, даже когда он с пистолетами под рукой укладывался спать в хижине Гору. Монстры опасались его умения посылать смерть с огнем и дымом.

Пуританин обратил внимание, что сперва гарпии летали неспешно и вяло, отягощенные пожранной плотью несчастных чернокожих, унесенных в пещеры той страшной ночью. Но время шло, и акаана худели. Им приходилось все дальше залетать в поисках пищи.

Каждый раз, глядя на них, Кейн разражался безумным лающим смехом. Отвратительные создания своими бесчеловечными поступками сами уготовили себе страшную ловушку. Раньше ему не удалось бы привести в исполнение задуманное, но теперь не было ни людей, ни свиней, которых можно было бы сожрать. На всем плоскогорье не осталось ныне ни одного живого существа, которое могло бы стать добычей людей-нетопырей. Причин, по которым они даже не пробовали перелетать через горы, англичанин даже не пытался доискиваться. Может, там были густые джунгли, а может, и безжизненные лавовые поля – сейчас Кейна это совершенно не интересовало.

Крылатый народ пробовал было охотиться в саванне на антилоп, но львы живо охладили их пыл, разорвав на мелкие части неудачливых охотников. Гигантские кошки отнюдь не походили на беззащитных чернокожих или свиней, и у акаана не имелось ни малейших шансов с ними справиться.

Наконец голод переселил страх, и акаана с каждой ночью стали подлетать все ближе и ближе. Кейн с великой ненавистью следил за сверкающими в темноте жадными глазами. И выжидал… Когда он понял, что гарпии вот-вот отважатся на самоубийственную атаку, он решил, что настал его час.

Изредка семейства огромных лесных буйволов, нападать на которых опасались даже львы, не говоря уж о крылатой нечисти, забредали на плоскогорье, чтобы вволю попастись на заброшенных рисовых полях.

С невероятным трудом и риском для жизни Кейну удалось отбить от стада молодого бычка и с помощью камней и горящих пучков травы погнать его в сторону хижины Гору. Но даже один-единственный буйвол оказался чрезвычайно опасным созданием, и несколько раз англичанину едва удалось ускользнуть от рогов разъяренного животного. Наконец Соломон застрелил строптивого буйвола практически у самых дверей хижины.

Дул сильный западный ветер. Кейн слил кровь из освежеванного зверя на землю у дверей, чтобы гарпии почувствовали ее запах у себя в пещерах. Затем он разрубил тушу на части и свалил куски кровоточащей плоти кучей в углу хижины Гору, а сам спрятался в подготовленном укрытии поблизости и стал ждать.

Ждать ему пришлось недолго. Утреннюю тишину потревожил шум крыльев, и вскоре огромная стая мерзких акаана уже кружила над деревней. Судя по количеству крылатых бестий, решил Кейн, запах крови привлек все племя оголодавших чудовищ. Гарпии расселись вокруг хижины. Соломон с болезненным интересом разглядывал этих удивительных существ, непохожих как на человека, так и на библейских демонов.

Окутанные огромными, перепончатыми, кожистыми крыльями, акаана столпились у входа в хижину и о чем-то переговаривались пронзительными скрипучими голосами, так непохожими на голоса людей. На их гротескных лицах лежала печать древнего Зла, и Кейн понял, что на самом деле ничего человеческого в этих уродливых существах не было.

Крылатая раса являлась непотребным вывертом природы, ужасающим порождением некоего юного разума, смело экспериментирующего с живыми формами. А может быть, если Кейн правильно понял полные скрытого смысла намеки старого колдуна с Невольничьего Берега, гарпии являлись продуктом богомерзкого грешного брака людей со зверями? Или просто тупиковой ветвью неразумной эволюции, о которой в последнее время столько спорили натурфилософы?

Сам же пуританин склонялся к мысли, что правы были те древние философы, которые утверждали, что человек – суть высшая форма развития животного. И коли природа сподобилась породить такое множество видов разнообразнейших живых существ, логично предположить, что и человек был отнюдь не уникальным творением. Наверняка Homo Sapiens, к виду которого относился и Соломон Кейн, не являлся первым хозяином Земли, быть может, и не последним.

Несмотря на то что гарпии чувствовали свежую убоину, они колебались. Этих полуразумных созданий останавливало врожденное недоверие к строениям. Несколько бестий опустились на крышу и попытались растащить ее, но Кейн строил на совесть, и они вскоре оставили свои попытки.

Наконец один из акаана, не в силах больше противостоять дурманящему запаху свежей крови, с пронзительным визгом бросился внутрь хижины и впился острыми клыками в буйволиное мясо. В этот же момент, словно по команде, за ним ринулись остальные акаана, отпихивая друг друга от вожделенных кусков. Подождав, пока последняя тварь скроется в хижине, Соломон протянул руку и изо всех сил рванул длинную лиану. Дверь, связанная из прочных бамбуковых стеблей, с грохотом захлопнулась, а тяжелое дубовое бревно рухнуло в выдолбленный в утоптанной почве паз и намертво ее заклинило.

Пуританин вылез из замаскированной ветками ямы и посмотрел на небо. В пронзительной синеве не было видно ни одной темной точки, и, если учесть, что сейчас в хижине находилось не менее полутора сотен гарпий, в ловушку было поймано все племя крылатых созданий. Соломон вытащил из поясного кошеля кремень и кресало и высек искру на пучки высушенной травы и просмоленного сушняка, которыми снаружи были заботливо обложены стены дома духов. При этом руки пуританина были тверды, а лицо – совершенно спокойным.

По периметру хижины Гору взметнулось свирепое пламя. Изнутри донесся беспокойный гомон – твари сообразили, что попались. Еще миг – и все строение было охвачено огнем. Сухие бамбуковые стволы горели, как порох. На пуританина обрушились волны жара.

Почуявшие дым твари завизжали. Кейн молча стоял, вглядываясь слезящимися от дыма глазами в багровое пульсирующее пламя, и слушал, как акаана бьются о стены, пытаясь их проломить. И тут, впервые за все это время, он улыбнулся – жестоко и безрадостно.

Сильный ветер раздувал пламя, внутри хижины было сущее пекло. Стены дрожали от ударов, но толстые бревна выстояли. Мечущиеся внутри пылающей хижины акаана почувствовали приближение смерти. Их душераздирающие отчаянные крики казались пуританину сладкой музыкой. Потрясая кулаками, он захохотал, и смех его был ужасен. Пронзительные крики гарпий заглушили даже рев огня и треск дерева, а потом, когда жадные языки пламени прорвались внутрь, вой сменился жалобными стонами и криками боли. Огонь жарко пылал, валила жирная копоть, окрест разносилась омерзительная вонь горелого мяса.

Первой прогорела крыша, и Кейн сквозь пелену дыма временами видел, как, судорожно взмахивая опаленными крыльями, какой-нибудь монстр пытался взлететь. Тогда он равнодушно прицеливался и стрелял. Когда огонь разгорелся в полную силу, Соломону показалось, что исчезающая в пламени голова Гору оскалилась, и ужасающий человеческий смех слился с завывающим пламенем – но всем известно, что огонь и дым порой порождают удивительные иллюзии…

Постепенно буйство огненной стихии затихло. С дымящимся пистолетом в руке и посохом вуду в другой, пуританин замер над тлеющими головнями, навсегда избавившими род людской от легендарных чудовищ.

Как некогда герой древнего эпоса, изгнавший гарпий из Старого Света, теперь Кейн-триумфатор попирал ногами прах омерзительных созданий. Словно крупинки песка в песочных часах исчезают в прошлом великие империи, гибнут целые племена чернокожих, гибнут даже демоны прошлого, и надо всем возвышается белый потомок героев древности. Неотделимо одно звено цепи защитников рода людского от другого, и неважно, ходит ли паладин человечества в воловьей шкуре и рогатом шлеме или же одет он в сапоги и камзол, двуручный ли топор держит в руке или тяжелую рапиру, дориец он, сакс или англичанин, зовут его Ясон, Хенгист или же Соломон Кейн.

Неподвижный, словно изваяние, стоял пуританин, а клубы дыма возносились к утреннему небу. На плоскогорье перерыкивались львы. Медленно, словно солнечный свет, пробивающийся сквозь туман и мглу, к человеку возвращался рассудок.

– Не существует такого уголка, куда бы не дошел свет Божьих лампад, – угрюмо произнес Кейн. – Немало еще мрачных, забытых всеми мест, где царит Зло, но оно не бессмертно. Ночь неизбежно сменяется днем, и говорим мы: «Да сгинет мгла!» Воистину неисповедимы твои пути, Господь мой, но кто я такой, чтобы усомниться в высшей мудрости? Мои ноги несли меня в страну Зла, но твоя простертая длань уберегла меня от смерти и сделала меня бичом своим, карающим Зло. Над людскими душами еще распростерты широкие крылья страшных чудовищ, и сильные ко Злу искушают человеческие сердца. Но грянет день, и свершится воля твоя, тени растают, и Князь Тьмы навечно будет низвергнут в самые глубины ада. А пока этого не произошло, люди лишь в собственном сердце должны видеть опору в борьбе с химерами, и тогда, с Господней помощью, смогут они противостоять проискам Повелителя Мух.

С этими словами Соломон Кейн повернулся спиной к изведавшей столько горя долине и устремил свой взор в сторону молчаливых гор. Сердце пуританина вновь наполнил беззвучный зов странствий, летящий из-за них. Он разместил поудобнее за поясом свои пистолеты, поправил рапиру и, опираясь на волшебный посох, направился на восток. Скоро его черный силуэт затерялся на фоне восходящего солнца.

Проклятие моря

И поздней ночью, и в утренний час

Они возвращаются к ней.

Ей слышен на крыше мокрый каблук

Оседлавших бревно теней.

Р. Киплинг. «Женщина моря»[23]

Весь Фэринг знал Джона Калрека и его дружка Кануля Лживую Губу как хвастунов и выпивох, краснобаев и задир. И сколько раз я, мальчишка, к чьим жестким, как репей, волосам ни разу не прикасалась расческа, замирая от страха и восхищения, подкрадывался к дверям таверны, чтобы слушать их ругань, богохульные споры и разгульные матросские песни. Да и все здешние глазели на них со страхом и восхищением, ибо они не походили на остальных мужчин в Фэринге – уж они-то не согласились бы тянуть лямку в прибрежных водах среди острых, как акульи зубы, утесов. Ялики да баркасы были не для них! Они ходили в дальние страны на настоящих больших парусниках, уносились на спине прилива, чтобы вступить в спор с океаном, бросали якорь у неведомых берегов.

Мне кажется, само время бежало быстрее, когда Джон Калрек возвращался домой. Рядом с ним лениво и самодовольно выступал Кануль Лживая Губа в измаранной дегтем матросской робе, со всегда готовым к бою кинжалом на узком кожаном поясе. Снисходительно здороваясь с близкими приятелями, целуя на ходу подвернувшуюся девушку, шли они по улице, горланя непристойные куплеты.

И вскоре раболепные и ленивые прихлебатели толпились вокруг двух отчаянных голов, льстя им, весело ухмыляясь и хохоча над каждым похабным жестом, ибо для завсегдатаев таверны, робких и слабых, пусть даже и честных жителей, эти люди с их невероятными историями и жестокими делами, рассказами о Семи Морях и дальних странах, эти люди – говорю я – были могучими воинами, смельчаками, мастерами кровавых дел.

Все боялись их; если мужчина оказывался избит, а женщина подвергалась оскорблению, жители перешептывались – и только. И когда племянница Молль Фаррелл была обесчещена Джоном Калреком, никто не осмелился заявить о том, что думали все. Молль никогда не была замужем. Она жила с племянницей в маленькой лачуге у берега, и волны приливов разбивались о камни у самых дверей.

В деревне старую Молль считали кем-то вроде ведьмы. Она была мрачной неразговорчивой старухой и поддерживала свой скудный достаток, подбирая всякий хлам, выброшенный морем.

Племянница ничем не походила на тетушку. Тщеславную и сумасбродную девчонку легко было одурачить, иначе она никогда бы не поверила акульей ухмылке Джона Калрека.

Помнится, был холодный зимний день, с востока дул резкий бриз, когда на деревенской улице появилась старая Молль, восклицая, что девушка исчезла. Все, кроме Джона Калрека и его дружков, метавших кости в таверне, бросились на поиски – одни на берег, другие к холмам.

Под похоронный гул никогда не отдыхающего прибоя – голоса вечно бодрствующего серого чудовища моря – в тусклом свете вечерней зари девчонка Фаррелл вернулась домой.

Прилив мягко принес ее тело через отмель и положил у самой двери лачуги. Мертвенно-белой была она, окоченевшие руки сложены на груди; неподвижно было ее лицо, и серые волны вздыхали, шевеля ее волосы.

Глаза Молль Фаррелл, казалось, превратились в камень; она стояла, не говоря ни слова, над мертвой девушкой до тех пор, пока Джон Калрек и его приятели не спустились, покачиваясь, от дверей таверны, с кружками в руках. Джон Калрек был пьян.

Народ расступился, чуя убийство, а он рассмеялся, нагло уставясь на Молль Фаррелл, скорбящую у тела племянницы.

– Черт, – выругался он, – девчонка утопла, Губа!

Лживая Губа усмехнулся, кривя тонкие губы. Он ненавидел Молль Фаррелл, ибо это она прозвала его Лживой Губой.

Джон Калрек поднял кружку, качаясь на нетвердых ногах.

– Так выпьем за здоровье ее призрака! – проревел он. Все оцепенели от страха.

Тогда заговорила Молль Фаррелл, и от слов, которые прорывались у нее сквозь стоны, мурашки бегали по спинам людей.

– Во имя дьявола проклинаю тебя, Джон Калрек! И Божье проклятие да будет на твоей душе навек! Желаю тебе повидать такие страны, которые выжгут тебе глаза и испепелят душу! Сдохнуть тебе лютой смертью и корчиться в аду трижды миллион лет! Морем и сушей, землей и воздухом, демонами топей, духами лесов, троллями холмов проклинаю тебя!

А ты, – ее костлявый палец ткнул в Лживую Губу, который отшатнулся и побледнел, – ты станешь погибелью Джона Калрека, а он твоей! Ты отправишь его к вратам ада, а он тебя – на виселицу!

Печать смерти я вижу на твоем лбу, Джон Калрек, – она говорила с такой настойчивостью, что пьяная насмешливость на лице Джона Калрека сменилась ужасом, – слышишь, то море рычит, чуя жертву, которую оно не станет хоронить. Видишь, снег лежит на холмах, Джон Калрек? Прежде чем он растает, труп твой ляжет к моим ногам. Я наступлю на него, и душа моя обретет покой…

На рассвете Калрек и его компания ушли в плавание, и Молль снова день за днем возилась в хижине или собирала хлам.

Она еще сильнее сгорбилась и похудела, глаза горели безумным блеском. Дни проходили прочь, и люди шептались, что ей недолго осталось, выглядела она скорее призраком, чем человеком. Однако она продолжала идти своим путем, отвергая всякую помощь.

Наступило короткое холодное лето, снег на холмах не таял – случай необычный, что вызвало много разговоров среди жителей деревни. На закате и на рассвете Молль ходила на берег, поглядывая на снег, который лежал на холмах, и с яростной настойчивостью всматривалась в море.

Дни снова стали короче, а ночи длиннее и темнее, и холодные серые приливы слизывали все с голых пляжей, а ревущие бризы несли дожди и мокрый снег с востока.

Однажды, холодным днем, в бухте бросил якорь торговый корабль. Все бездельники и гуляки сбежались на пристань, – это был корабль, на котором ходили Джон Калрек и Кануль Лживая Губа. По трапу крадущейся походкой сошел Лживая Губа, но Джона Калрека с ним не было.

В ответ на вопросы и удивленные восклицания Кануль лишь пожал плечами.

– Калрек сбежал с корабля в одном порту на Суматре, – сказал он, – поссорился со шкипером. Предлагал и мне идти с ним, но нет! Я хотел снова увидеть таких парней, как вы.

Лживая Губа чуть ли не умоляюще смотрел на гуляк. Неожиданно он отпрянул, увидев Молль Фаррелл, пробившуюся сквозь толпу. Мгновение они разглядывали друг друга. Затем сухие губы Молль растянула улыбка.

– Кровь на твоих руках, Кануль! – выкрикнула она так яростно, что Лживая Губа невольно уставился на свои руки и вытер правую о левый рукав.

– Убирайся, ведьма, – злобно оскалился моряк и бросился сквозь толпу, которая безмолвно расступилась перед ним. Мужчины последовали в таверну, обсуждая случившееся.

Следующий день был еще холоднее. Серый туман плыл с востока, заволакивая бухту. Опасно было выходить в море в такую погоду, и жители сидели по домам или рассказывали друг другу байки в таверне. Поэтому случилось так, что мой друг Джо, паренек моих лет, и я оказались первыми свидетелями удивительного события.

Безрассудные и несмышленые, мы сидели в лодчонке, болтавшейся у конца причала, оба дрожа от холода и надеясь, что другой предложит вылезти. Не было причины там оставаться – просто в лодке было здорово мечтать.

Внезапно Джо поднял руку.

– Эй, слышишь? – сказал он. – Кто это в такой денек плавает в бухте?

– Никто. Ты что-то услышал?

– Весла, если я не глухой. Слушай.

В тумане ничего не было видно, и я ничего не слышал. Джо, однако, клялся, что звук был; на его лице появилось странное выражение.

– Кто-то гребет, я тебе говорю! Весь залив гудит от весел. Дюжина лодок, не меньше! Болван, ты что, правда не слышишь?

Я не слышал. Тогда он наклонился и принялся отвязывать ялик.

– Я лично хочу посмотреть. Можешь говорить, что я врун, если там не целый флот, куча лодок! Ты со мной?

Я поплыл с ним, хотя ничего не слышал. Мы скользнули в серую муть, туман сомкнулся вокруг так, что мы плыли в размытом мире, ничего не видя и не слыша. Мы потеряли ощущение времени, и я проклинал Джо, который вовлек меня в эту нелепую прогулку. Она могла кончиться тем, что мы утонем в море. Я вспомнил девчонку Фаррелл и вздрогнул.

Как долго мы плыли, не знаю. Минуты сливались в часы, часы в столетия. Джо клялся, что слышит весла то рядом, то вдалеке, и мы держали курс на этот звук, который то слабел, то усиливался.

Когда руки настолько закоченели, что не могли удерживать весла, дремота от холода и изнеможения охватила нас. Ледяные белые звезды проступили сквозь туман. Мы обнаружили, что находимся как раз за выходом из бухты. Вода была гладкой, как зеркало, темно-зеленой, с серебром звезд. Холод стал еще сильнее. Я развернул ялик, чтобы вернуться в бухту, когда Джо внезапно вскрикнул, и я впервые услышал стук уключин. Я оглянулся, и кровь моя застыла.

Высокий заостренный нос нависал над нами – жуткий, необычный силуэт на фоне звезд, и не успел я вздохнуть, как корабль круто переменил курс и со странным свистом скользнул мимо нас. Мне не приходилось слышать, чтобы другие суда издавали подобные звуки. Джо взвизгнул и изо всех сил навалился на весла.

Лодчонка отпрянула в сторону как раз вовремя, иначе бы мы погибли, раздавленные форштевнем. С обеих сторон корабля пара за парой взмахивали длинные весла, которые гнали его вперед. Хотя мне никогда не приходилось видеть подобного судна, я понял, что это галера. Но что ей нужно у наших берегов?

Те, кто возвращался из дальних стран, рассказывали, что такие корабли до сих пор встречаются в гаванях варваров. Но до тех мест далеко, и даже если галера шла оттуда, она имела мало общего с судами, которые описывали в своих рассказах моряки.

Мы поплыли следом и скоро догнали ее, хотя нос галеры яростно рассекал воду и она, казалось, летела вперед. Подойдя к цепи, свисавшей с кормы, подальше от равномерно взмахивавших весел, мы окликнули тех, кто мог находиться на палубе. Ответа не было.

Победив страх, мы вскарабкались по цепи и оказались на палубе.

– Это не корабль варваров! – испуганно прошептал Джо. – Смотри, какой он старый! Вот-вот развалится. Гляди, все сгнило.

Ни на палубе, ни на мостике никого не было. Мы подкрались и заглянули в люк. На нижней палубе сидели гребцы; они откидывались назад на своих скамьях, опуская в серые воды поскрипывающие весла. Но они были скелетами!

С криком бросились мы к борту, чтобы кинуться в море. По дороге я зацепился за что-то, упал и увидел то, что смогло на мгновение превзойти мой ужас перед кошмаром в трюме. Предмет, о который я споткнулся, был человеческим телом, и в тусклом свете зари, занимавшейся на востоке, я заметил рукоять кинжала, торчавшую у него между лопаток. Джо, держась за леера, звал меня вернуться в лодку. Мы соскользнули по цепи и отвязали ялик.

Затем мы поплыли в бухту. Впереди шла угрюмая галера, а мы медленно двигались за нею. Галера, судя по курсу, направлялась к песчаному пляжу рядом с причалами. Вскоре мы разглядели, что на них полно народа. Без сомнения, люди знали, что мы потерялись, они искали нас и теперь, с первыми лучами солнца, собрались на берегу.

Галера шла вперед, взмахивали ее весла; но прежде чем она достигла мелководья, устрашающий треск сотряс воздух.

На наших глазах корабль развалился и исчез, зеленые волны сомкнулись там, где он только что находился, и ни одной доски не осталось на поверхности, ни одной не осталось на берегу. Кое-что, однако, выбросило на берег.

Мы причалили среди гула разговоров, которые вдруг разом смолкли. Молль Фаррелл одиноко стояла перед своей лачугой, и ее тощий силуэт четко выделялся на фоне бледной зари, а иссохшая рука указывала на море. Через отмель что-то плыло, подталкиваемое приливом, и это что-то волны вскорости бросили к ногам Молль Фаррелл. Мы столпились вокруг. С неподвижного белого лица на нас смотрели невидящие глаза. Джон Калрек вернулся домой.

Спокойно и сурово лежал он, покачиваемый волнами, и когда его поворачивало набок, все видели рукоять кинжала, торчащего из спины, – того самого, который мы тысячи раз видели на поясе у Кануля Лживой Губы.

– Да, я убил его! – крикнул Кануль, съежившись и пятясь под нашими глазами.

– Ночью я спьяну заколол его и выбросил за борт! А он из дальних морей явился за мной! – Его голос перешел в безумный шепот. – Из-за… проклятия… море… не хочет… брать… его тело…

И несчастный повалился наземь. Тень виселицы возникла в его глазах.

– Эгей! – Сильным, глубоким, ликующим был голос Молль Фаррелл. – Из ада погибших кораблей Сатана послал галеру! Судно, алое от крови, замаранное памятью преступлений! Кто еще взял бы эту гнусную ношу? Море отомстило и вернуло то, что принадлежит мне! Глядите, как я плюю в лицо Джону Калреку, как я попираю его грязные останки!..

Она рассмеялась, бледные губы ее покраснели. А над не знающим покоя морем вставало солнце.

Из глубины

История городка Фэринг

Адам Фолкон отплыл на рассвете, и Маргерет Деверол, девушка, которая собиралась выйти за него замуж, стояла на пристани, окутанная холодной дымкой, и махала на прощание. А в сумерках Маргерет, с застывшим взглядом, стояла на коленях над неподвижным белым телом, что наползающий прилив оставил скомканным на берегу.

Люди городка Фэринг столпились вокруг, перешептываясь:

– Туман висел густой; может, корабль налетел на Призрачный Риф. Странно, что только его труп вынесло обратно в гавань Фэринга – и так быстро.

И совсем потихоньку:

– Живой или мертвый, он должен был вернуться к ней!

Тело лежало выше отметки прилива, словно заброшенное туда блуждающей волной. Стройный, но сильный и мужественный при жизни, в смерти Фолкон стал мрачно-красив. Как ни странно, его глаза были закрыты, так что казалось, будто он всего лишь уснул.

Его одежда моряка с налипшими тут и там клочками водорослей была вся пропитана соленой водой.

– Странно, – пробормотал старый Джон Харпер – владелец трактира «Морской лев» и старейший из ушедших на покой моряков Фэринга. – Он погрузился глубоко, потому что эти водоросли растут только на дне океана, да, в холодных зеленых морских пещерах.

Маргерет не проронила ни слова. Она только стояла на коленях, прижав ладони к щекам и широко раскрыв невидящие глаза.

– Обними его, девочка, и поцелуй, – мягко убеждали ее люди Фэринга, – потому что это то, чего Адам хотел бы, будь он жив.

Девушка механически повиновалась, содрогнувшись от холода тела возлюбленного. Но когда ее губы коснулись его, она вскрикнула и отпрянула.

– Это не Адам! – взвизгнула Маргерет, дико озираясь.

Люди грустно закивали друг другу.

– Умом тронулась, – зашептали они, после чего подняли тело и унесли в дом, где жил Адам Фолкон – дом, куда он надеялся привести молодую невесту после того, как вернется из плавания.

Туда же отвели Маргерет, ласково поглаживая ее и успокаивая мягкими словами. Но девушка шагала, словно в трансе, а ее глаза странным образом смотрели в никуда.

Они положили тело Адама Фолкона на его постель, а в ногах и в изголовье поставили поминальные свечи. И соленая вода с его одежды стекала на смертное ложе и капала на пол. Потому что в городке Фэринг – как и во многих отдаленных прибрежных поселениях – верили, что если снять с утопленника одежду, то быть большой беде.

И неподвижная Маргерет сидела в этой обители смерти, ни с кем не разговаривая, глядя на спокойное, темное лицо Адама. И пока она так сидела, подошел Джон Гауэр – отвергнутый ею ухажер, угрюмый, опасный человек. Глядя поверх ее плеча, он сказал:

– Любопытным образом меняет смерть в море, если это тот Адам Фолкон, которого я знал.

Этим он заслужил недоброжелательные взгляды, чем оказался удивлен, после чего мужчины поднялись и тихонько вывели его за дверь.

– Ты ненавидел Адама Фолкона, Джон Гауэр, – сказал Том Лири. – И ты ненавидишь Маргерет, потому что это дитя предпочла тебе более достойного человека. Но теперь, клянусь сатаной, ты не станешь мучить девочку своими бессердечными речами. Убирайся и не возвращайся сюда!

Гауэр зло нахмурился, но Том Лири смело встал перед ним, а мужчины Фэринга его поддержали, так что Джон повернулся к ним спиной и ушел. Однако мне показалось, что его слова были не насмешкой или оскорблением, а результатом неожиданно пришедшей в голову и поразившей его мысли. Когда он уходил прочь, я услышал, как он бормочет под нос:

– …Похож, и все же странно не похож на него…

Ночь опустилась на городок Фэринг, и темнота замерцала окнами домов; в окнах же дома Адама Фолкона тускло светились поминальные свечи – там Маргерет и другие до рассвета несли безмолвную вахту. А за дружелюбным теплом городских огней, вдоль прибрежной полосы притаился сумрачный зеленый титан – сейчас молчаливый, словно спящий, но всегда готовый наброситься и вцепиться голодными когтями. Я спустился к пляжу и прилег на белый песок, глядя, как медленно вздымается необъятная гладь, дремотно перекатываясь подобно спящему змею.

Море – великая, седая старуха с холодными глазами. Ее приливы говорили со мной, как и всегда, с самого моего рождения, – шелестом волн по песку, воплями морских птиц, пульсирующей тишиной.

– Я очень стара и очень мудра, – рассуждало море, – во мне нет ничего человеческого. Я убиваю людей, а их тела выбрасываю обратно на трепещущую в страхе землю. В моих глубинах есть жизнь, – шептало море, – но это не человеческая жизнь. Мои дети ненавидят сынов человеческих.

Пронзительный крик разорвал тишину и заставил меня вскочить на ноги, дико озираясь. Наверху льдисто сияли звезды, а их крошечные отражения призрачно посверкивали на холодной поверхности океана. Город окутывали темнота и покой – и только в окнах Адама Фолкона горели поминальные свечи, а эхо крика все еще отдавалось в пульсирующей тишине.

Я был в числе первых, кто прибежал к двери обители смерти и замер на пороге вместе с остальными, ошеломленный.

Маргерет Деверол лежала мертвая на полу, ее стройная фигурка напоминала хрупкий кораблик, разбитый на мели, а над ней скорчился Джон Гауэр – он баюкал девушку на руках, а его широко раскрытые глаза блестели безумием. И огоньки поминальных свечей все так же мерцали и плясали, но трупа на постели Адама Фолкона уже не было.

– Боже милостивый! – ахнул Том Лири. – Джон Гауэр, адово ты отродье, что это за дьявольщина?

Гауэр поднял взгляд.

– Я говорил вам! – выкрикнул он. – Она знала… и я знал… это был не Адам Фолкон – то холодное чудовище, выброшенное насмешливыми волнами. Какой-то демон, вселившийся в его тело! Слушайте – я отправился в постель и попытался уснуть, но меня все время тревожила мысль о том, что эта нежная девушка сидит подле холодной нечеловеческой твари, принимая ее за своего любимого. В конце концов я поднялся и подошел к окну. Маргерет сидела, задремав, а остальные – глупцы! – спали в других комнатах. И пока я смотрел… – по его телу прокатилась волна дрожи. – Пока я смотрел, глаза Адама открылись, и труп быстро и тихо поднялся с постели, на которой лежал. Я стоял у окна оцепеневший, беспомощный, пока жуткая тварь нависала над ничего не подозревающей девушкой, и глаза монстра горели адским огнем, и он протягивал к ней извивающиеся руки. Тут Маргерет проснулась и закричала, а потом – о Матерь Божья! – мертвец обхватил ее своими жуткими руками, и она умерла, не издав ни звука.

Голос Гауэра стал тише и перешел в неразборчивое бормотание, пока он нежно укачивал мертвую девушку, словно мать ребенка.

Том Лири встряхнул его:

– Где труп?

– Он скрылся в ночи, – равнодушно ответил Джон Гауэр.

Ошеломленные горожане переглянулись.

– Он лжет, – тихо бормотали они в бороды. – Он сам убил Маргерет и где-то спрятал тело, чтобы мы поверили в эту жуткую историю.

По толпе прокатился грозный рык, и все, как один, обернулись туда, где на Холме Палача, обозревающем гавань, при свете звезд вырисовывался выбеленный скелет Кануля Лживой Губы.

Они забрали у Гауэра мертвую девушку, хоть он и цеплялся за нее, и осторожно уложили ее на постель между свечей, предназначенных для Адама Фолкона. Маргерет лежала там, неподвижная и бледная, а мужчины и женщины шептались, что она выглядит скорее утонувшей, чем раздавленной.

Мы вели Джона Гауэра по улицам городка, и он не сопротивлялся, хотя шел, словно в оцепенении, бормоча что-то под нос. Но на площади Том Лири остановился.

– Странную историю рассказал нам Гауэр, – сказал он, – и без сомнения, лживую. Но все же не такой я человек, чтобы вешать кого-то, не будучи уверенным в его вине. Потому давайте оставим Гауэра в колодках, пока мы поищем тело Адама. А повесить его всегда успеем.

Мы так и сделали, но когда все уходили, я обернулся посмотреть на Джона Гауэра – он сидел, склонив голову на грудь, словно человек, до смерти уставший.

Мы искали тело Адама Фолкона в сумраке под причалами, и на чердаках домов, и среди выброшенных на мель корабельных корпусов. Затем поиски увели нас в холмы за городом, где мы разделились на группы и пары и рассыпались по голым склонам.

Моим компаньоном оказался Майкл Хансен, и мы разошлись так далеко друг от друга, что темнота скрыла его от меня. И вдруг он неожиданно закричал. Я бросился к нему, но тут крик перешел в вопль, а когда он стих, повисла жуткая тишина. Майкл Хансен лежал на земле мертвый, а неясная фигура крадучись уходила в темноту, пока я стоял над трупом, и все мое тело покрылось мурашками.

Прибежали Том Лири и остальные. Они собрались вокруг, клянясь, что это тоже дело рук Джона Гауэра.

– Он как-то сумел сбежать из колодок, – сказали они, после чего мы со всех ног помчались в городок.

Да, Джон Гауэр действительно сбежал из колодок – и от ненависти горожан, и от всех жизненных печалей. Он сидел там же, где мы его оставили, с головой, склоненной на грудь. Но некто приходил к нему в темноте, и, хотя все кости Гауэра были сломаны, он выглядел, словно утопленник.

Стылый ужас повис над Фэрингом, словно густой туман. Сгрудившись вокруг колодок, потеряв дар речи, мы стояли, пока крики из дома на окраине городка не возвестили, что ужас снова нанес удар. А когда мы прибежали на место, то обнаружили кровавое разрушение и смерть. А еще обезумевшую женщину, которая перед смертью прохныкала, что труп Адама Фолкона ворвался в окно с горящими, жуткими глазами, чтобы крушить и убивать. Зеленая слизь запачкала комнату, а к подоконнику пристали обрывки морских водорослей.

После этого страх, безумный и постыдный, обуял людей Фэринга, и все они разбежались по своим домам, где заперли на засов окна и двери и притаились внутри с оружием в дрожащих руках и черным ужасом в душах. Но какое оружие может убить мертвого?

Всю ночь напролет – ночь, полную смерти, – ужас гулял по Фэрингу, охотясь на сынов человеческих. Люди дрожали и не смели даже выглянуть, когда треск ломающейся двери или окна возвещал о том, что отродье проникло в дом какого-то несчастного, а вопли и бессвязные крики говорили о его жутких деяниях.

Но был один человек, который не спрятался за дверьми, чтобы быть зарезанным там, словно овца. Я никогда не был храбрецом, и не отвага подтолкнула меня выйти в эту жуткую ночь. Нет, это была движущая сила мысли – мысли, которая забрезжила в моей голове, когда я смотрел на мертвое лицо Майкла Хансена. Идея была неопределенной и иллюзорной, призрачной и почти бесплотной, но не совсем. Она притаилась где-то в глубине моего черепа, а я не мог успокоиться до тех пор, пока не доказал или не опроверг то, что даже не мог сформулировать в определенную теорию.

Так что, пребывая в этом странном, неопределенном состоянии, я осторожно крался сквозь тени. Возможно, море – женщина чужая и непостоянная даже со своими избранными, – прошептала мне что-то, что предало ее саму. Я не знаю.

Но всю ночь напролет я рыскал вдоль пляжа, и когда с первыми серыми лучами рассвета дьявольская фигура шагнула на берег, я ждал ее там.

Судя по всему, это был труп Адама Фолкона, оживленный какой-то кошмарной силой и приближающийся ко мне в тусклом свете раннего утра. Сейчас его глаза были открыты и светились холодным светом, словно отражая ад морских глубин. И я знал, что тот, кто стоит передо мной – не Адам Фолкон.

– Морской дьявол, – сказал я нетвердым голосом. – Не знаю, как ты приобрел внешность Адама Фолкона. Не знаю, налетел ли его корабль на скалы, или он упал за борт, или ты вскарабкался по корпусу и утащил его с палубы. Не знаю даже, что за мерзкая океанская магия переделала твои дьявольские черты в его подобие. Но одно я знаю наверняка: Адам Фолкон покоится с миром под голубыми волнами. Ты – не он. Я лишь подозревал, а теперь знаю точно, что ужас прежде уже приходил на землю, но так давно, что люди забыли рассказы об этом. Забыли все, кроме подобных мне – тех, кого соседи зовут дурачками. Я знаю, и, зная это, я не боюсь тебя. Здесь я с тобой покончу, потому что хоть ты и не человек, но ты можешь быть убит человеком, который тебя не боится… даже если он всего лишь юнец, которого люди считают странным и глупым. Ты оставил свой демонический след на этой земле; один Бог ведает, сколько душ ты лишил жизни, сколько голов расколол этой ночью. Древние говорят, что твой род может причинять зло только в обличье человека и только на суше. Да, ты обманул сынов человеческих – тебя принесли добрые и заботливые руки людей, которые не знали, что несут монстра, выползшего из морской пучины. Теперь ты исполнил задуманное, и скоро встанет солнце. К этому времени ты должен быть глубоко под зелеными волнами, нежась в проклятых пещерах, которые не видел глаз человеческий… разве что мертвеца. Там море и безопасность; и лишь я один преграждаю тебе дорогу.

Он надвигался, словно вздымающаяся волна, и его руки, подобные зеленым змеям, обвились вокруг меня. Я знал, что они пытаются раздавить меня, но вместо этого ощущал, что тону – только тогда я понял, чем меня озадачило выражение лица Майкла Хансена. Выражение лица утопленника.

Я смотрел в нечеловеческие глаза монстра, словно в невыразимые океанские глубины – глубины, куда я должен погрузиться и где должен утонуть. И я ощутил чешую…

Он обхватил меня за шею, руку и плечо, выгибая назад, чтобы сломать позвоночник, и я вонзил в его тело нож. А потом вонзил снова… Снова и снова. Он взревел, и то был единственный звук, который я от него слышал, – напоминающий рев прибоя между отмелей. Его хватка на моем теле была подобна давлению сотни фатомов зеленой воды, но я ударил еще раз, после чего он выпустил меня и побежденным рухнул на песок.

Он лежал там, корчась, а затем застыл и начал меняться. Водяные, тритоны – так древние называли ему подобных, зная, что эти существа были наделены странными возможностями, одна из которых – способность принимать человеческий облик, если руки людей вытащат их из океана. Я нагнулся и сорвал с твари человеческую одежду. И первые лучи солнца упали на склизкую гниющую массу морских водорослей, из которой на меня уставились два отвратительных мертвых глаза. Бесформенная масса осталась лежать у самой кромки воды, там, где первая высокая волна унесет ее туда, откуда она явилась – в холодные нефритовые глубины океана.

Народ Черного Побережья

Погоня за удовольствиями – дело пустое. Хуже того, это дело опасное, оно может обойтись очень и очень дорого.

Но позвольте: откуда у меня такие мысли? Не иначе, их порождает какой-то пуританский атавизм, что дремлет в разрушающемся мозгу… Сколько себя помню, никогда не пытался учить уроки, которые преподает нам жизнь.

Как бы то ни было, я хочу изложить мою горькую и страшную историю, пока не настал час крови, пока не разнеслись по острову предсмертные вопли.

Итак, нас было двое, я и Глория, моя невеста. У Глории был самолет, она обожала пилотировать; это и явилось причиной наших бед. В тот роковой день я пытался ее отговорить… Богом клянусь, что сделал все от меня зависящее! Но она настояла на своем, и мы, вылетев из Манилы, взяли курс на Гуам.

Моя Глория не боялась ни бога, ни черта, она жить не могла без головокружительных приключений и острых ощущений. Вот так каприз взбалмошной девчонки может решить вашу судьбу и привести к гибели.

По пути к Черному Побережью мы разговаривали мало. Над океаном висел туман, что редкость для этих широт; мы поднялись над ним и заблудились в плотных кучевых облаках. Одному богу известно, как сильно наша машина отклонилась от маршрута. Полет наугад закончился падением в воду. Туман уже рассеивался, и в самый последний момент мы успели заметить землю.

Благополучно пережив катастрофу, мы доплыли до берега и очутились в чуждом запретном краю. От кромки безмятежных вод кверху простирались широкие пляжи, достигая длинного обрыва – матерой базальтовой скалы, вздымавшейся на сотни футов. Пока самолет падал, я успел окинуть взглядом прибрежную территорию. Вроде за этим обрывом есть другие – уступ за уступом, ярус над ярусом. Разумеется, снизу, с пляжа, невозможно проверить, так ли это. Справа и слева виднеются только белая песчаная полоса да однотонная черная круча.

– Выплыть-то мы выплыли, – сказала Глория, для которой, надо заметить, наше новое приключение стало шоком, – но как быть теперь? И куда нас занесло?

– Боюсь, это будет непросто выяснить, – ответил я. – В Тихом океане полно неизученных островов. Вероятно, мы на одном из них. Лишь бы нам в соседи не досталось племя людоедов.

Зря я тогда помянул людоедов, ох, зря! Но Глорию мои слова нисколько не испугали.

– Дикари не опасны, – хмуро произнесла она. – Да и вряд ли мы их встретим.

Я ухмыльнулся, подумав, что мнение женщины – это всегда не более чем ее пожелание. Но слова Глории имели глубокий смысл, в чем я убедился вскоре самым жутким образом. Уж теперь-то я верю в женскую интуицию. Фибры мозга у моей подруги были тоньше, чем у меня, восприимчивей к угрозам, чутче к психическим воздействиям. Но тогда мне было недосуг размышлять над подобными теориями.

– Пойдем берегом, может, отыщется тропинка наверх, вглубь острова.

– Но ведь этот остров – сплошные утесы.

Почему-то ответ меня насторожил.

– С чего ты взяла?

– Не знаю, – смутилась Глория. – Просто сложилось впечатление, что остров – серия ярусов, вроде лестничных ступеней, и каждый из них – голая черная скала.

– Если ты права, – вздохнул я, – значит, нам не повезло. На одних крабах и водорослях не прожить.

Она вдруг громко ахнула.

Я обнял ее и привлек к себе – надо отметить, несколько грубо.

– В чем дело, Глория?

– Не знаю. – Она растерянно смотрела мне в лицо, будто только что очнулась от кошмарного сна.

– Ты что-то увидела? Или услышала?

– Нет… – Ей явно хотелось освободиться из моих объятий. – Ты сейчас сказал… Нет, дело не в этом. Я не знаю, в чем. Может, сон наяву – такое ведь бывает… Да, наверное, это кошмар…

Господи, прости мне мужскую самонадеянность. Я рассмеялся и проговорил:

– Все-таки странные вы существа, девчонки. Ладно, давай пройдемся по берегу вправо и…

– Нет! – воскликнула она.

– Ну, не вправо, так влево…

– Нет! Нет!

У меня лопнуло терпение.

– Да что на тебя нашло? По-твоему, нам весь день тут торчать? Надо найти проход через скалу, осмотреть остров. Ты же не дура, должна понимать, что я прав!

– Не ругай меня, – попросила Глория с несвойственной ей кротостью. – Ты веришь в передачу мысленных волн? Такое чувство, будто чья-то мысль стучится в мое сознание, но никак не удается ее понять.

Я опешил. Никогда не слышал таких речей от своей невесты.

– Думаешь, кто-то телепатически посылает тебе мысли?

– Нет, это не мысли, – рассеянно прошептала она. – По крайней мере, не то, что я привыкла считать мыслями. – И вдруг, словно резко выйдя из транса, потребовала: – Ступай, разыщи проход наверх, а я подожду здесь.

– Глория, мне не нравится эта идея. Пойдем вместе. Или давай подождем, пока ты не почувствуешь, что можешь идти.

– Сомневаюсь, что это когда-нибудь случится, – печально ответила она. – Иди. Здесь хороший обзор, я буду наблюдать за тобой и не потеряю из виду. Как же черны эти скалы, я и не подозревала, что такие бывают. Читал стихи Тевиса Клайда Смита? «Длинный черный берег смерти…» Как-то так; я точно не помню…

От ее слов меня пробрал легкий озноб, но я отринул сомнения и сказал, пожав плечами:

– Поищу тропу, а заодно и что-нибудь съестное. Может, моллюски попадутся или краб.

– Не надо крабов! – содрогнулась Глория. – Я их всю жизнь не могла терпеть, но только сейчас это поняла. Вроде они падалью питаются? Знаю, дьявол – на вид чудовищный краб.

– Как скажешь, – уступил я. – Жди здесь, я скоро вернусь.

– Поцелуй, прежде чем уйдешь, – попросила она с такой тоской, что у меня защемило сердце.

Гадая, чем вызвана эта грусть, я нежно обнял Глорию. В юном гибком теле вибрировала жизнь, горела любовь. Невеста закрыла глаза, когда я ее целовал. Откуда у нее эта бледность?

– Не уходи далеко, нужно, чтобы я тебя видела, – сказала Глория, когда я ее отпустил.

Кругом хватало больших и грубых камней, очевидно, упавших с кручи. На один из них и опустилась Глория.

Обуреваемый тревожными мыслями, я зашагал по пляжу. Держался поближе к скале, которая черным чудищем вздымалась в небесную синь, и спустя некоторое время набрел на россыпь особенно крупных валунов. Возле них оглянулся: Глория сидела там, где я ее оставил. Милая моя, отважная девочка! Помню, как потеплело на сердце, когда я в последний раз смотрел на эту стройную фигурку.

Вскоре, пробираясь между валунами, я потерял из виду песчаный пляж. Как же часто спрашивал я себя потом, почему не внял последней мольбе невесты? Мужской мозг состоит из более грубых веществ, чем женский, мы не столь чувствительны к внешним воздействиям. Но подозреваю, уже тогда мой разум прощупывала сверхъестественная чуждая сила…

Так вот, я брел по берегу, поглядывая на громадную кручу; она как будто гипнотизировала, зачаровывала своей зловещей аурой. Эти уступы – груди богов из немыслимо древних эпох. Они столь высоки, что, кажется, проломили небосвод. Жалким муравьишкой, ползущим под Вавилонской башней, – вот кем я себя ощущал…

Впрочем, если кому-нибудь доведется прочесть эти строки, пусть он не сочтет мое описание Черного Побережья хотя бы отчасти верным. Ни зрение, ни иные чувства не способны воспринять мрачную суть острова; не проникнут в нее и мысли, ею же и вызванные. Понимание таких вещей приходит исподволь, когда ты вовсе не думаешь о них. Что-то слегка будоражит сознание, будто коготки царапают самый дальний краешек бездействующего разума.

Но эта истина открылась мне позже. А тогда я брел точно во сне, меня и впрямь заворожила монотонная чернота созданной природой твердыни. Временами я встряхивался, промаргивался, оглядывался на океан, силился сбросить морок. Даже на водах, казалось, лежала тень великой стены.

Чем дальше я уходил, тем более грозно выглядели утесы. Логика убеждала, что они не обрушатся на мою голову, но некий инстинкт, таящийся где-то в недрах мозга, твердил иное.

И вдруг на глаза попались выброшенные океаном на берег обломки досок. Впору было кричать от радости: это же по крайней мере напоминание о том, что человечество существует, что есть целый мир вдали от черных угрюмых скал, нежданно-негаданно заполонивших вселенную!

На одной деревяшке я обнаружил длинный кусок железа и оторвал его. Для человека обычного сложения – слишком увесистая дубинка, но меня Бог не обидел ростом и силой.

В ту минуту я решил, что пора поворачивать назад: Глория уже давно скрылась из виду. Торопливо возвращаясь, я заметил на песке следы и преизрядно удивился. Отпечатки формой похожи на те, что оставляет краб-паук, но где вы видели краба величиной с лошадь, а то и побольше?

Наконец я добрался до того места, где оставил Глорию. Добрался – и увидел лишь голый пляж.

А ведь я не слышал ни зова, ни испуганного возгласа. Как раньше, так и сейчас меня окружала глухая тишина. Я стоял возле камня, на котором недавно сидела Глория, и в панике озирал береговые пески. Вот глаз зацепился за нечто маленькое и белое; я подбежал и упал на колени. Женская рука, отсеченная по запястье! И кольцо, которое при помолвке я сам надел любимой на безымянный палец!

Тотчас мое сердце превратилось в сухой мертвый комок, а небо – в черный океан, поглотивший солнце.

Не знаю, как долго я просидел в оцепенении, точно раненый зверь, возле жалкого фрагмента человеческого тела. Время будто умерло – но в свои последние минуты успело родить вечность. Для разбитого, опустевшего сердца часы, дни, годы – ничто. И при том каждый миг бытия – невыносимая пытка.

Наконец я встал и побрел к воде, прижимая к груди руку Глории. Солнце успело спрятаться за горизонтом, луна и яркие белые звезды из космических далей смотрели на меня насмешливо и презрительно.

Снова и снова я прикасался губами к холодному обрубку. А потом опустил в океанскую волну, чтобы та унесла узкую женскую кисть далеко-далеко, в чистые глубокие воды. Будь же милостив, Господь, и упокой светлую душу моей невесты в Твоих вековечных морях, которым ведомы все горести и беды рода людского.

Волны набегали на берег с печальным шорохом, словно океан оплакивал мою потерю. А сам я не смог пролить ни слезинки. Но дал клятву Всевышнему, что пролью кровь – реки крови!

Точно пьяница или лунатик, я ковылял по песку; девственная белизна пляжа казалась жестокой насмешкой над моим горем. Я шагал, и бредил, и оглашал воплями берег. Громадная черная гора холодно и неприязненно взирала на муравьишку, жалко пищащего у ее подножия. И как будто прошли бессчетные века, прежде чем я рухнул в изнеможении и лишился чувств.

Солнце уже стояло высоко, когда ко мне вернулось сознание. Оказывается, на пляже я теперь не один!

Я уселся на песке. Со всех сторон меня окружали крайне необычного и жуткого облика существа. Если вам удастся вообразить краба-паука покрупнее лошади, то это уже будет не краб-паук, верно? Это будет чудовище. Не только из-за разницы в размерах. Помимо нее, хватало и других отличий между крабом и обитателем Черного Побережья – скажем, как между атлетически сложенным европейцем и африканским карликом-бушменом. Те «крабы», что окружали меня, были куда крупнее любого белого человека.

Они молча наблюдали за мной. Я тоже пребывал в неподвижности, не зная, чего ждать от них – и постепенно холодея от страха. Нет, это не был страх перед свирепой расправой. Я понимал, что «крабы» способны в мгновение ока растерзать меня, но совсем по другой причине душа ушла в пятки.

В буравивших меня очах светился разум – вот отчего леденела моя кровь. И этот разум был несравнимо сильнее моего. Паче того, он имел совершенно иную природу. Такое трудно осознать и еще труднее объяснить. Просто поверьте на слово: я смотрел в глаза чудовищ и понимал, что за этими глазами в черепе скрывается могущественный мозг, и трудится он в других, высших сферах, в измерениях, недоступных нам, людям.

И не было в этом взоре дружелюбия или симпатии, сочувствия или понимания. Не было даже страха или ненависти. Клянусь, это нестерпимая пытка, когда вас вот так разглядывают! Даже в глазах убийцы, за миг до своей гибели, вы прочтете понимание и признание родства, при условии, что убийца – человек. Эти же демоны рассматривали меня, как ученые – червя, которого собираются расплющить на предметном стекле микроскопа. Они не понимают людей, их мозг просто-напросто не способен распознавать и измерять наши мысли, печали, радости и устремления. Точно так же и мы не можем проникнуть в думы и эмоции «крабов». Мы абсолютно непохожие существа! И никакие войны между человеческими племенами и народами не сравнятся по жестокости с бесконечной войной между разными биологическими видами. Считается, что все живое на свете произошло из одного источника. Но я более не способен в это верить.

Итак, твари, что не сводили с меня холодного взора, обладали разумом, но тщетны были мои попытки этот разум понять. Во многих отношениях он превосходил человеческий интеллект, однако эволюция краболюдей шла по отличным от наших путям. Пожалуй, это и все, что я могу сказать о жителях Черного Побережья. Их логика остается для меня тайной за семью печатями, большинство их действий выглядит бессмысленными. Но все же я догадываюсь, что этими действиями руководит ясный, хоть и нисколько не похожий на человеческий, ум, возникший на уровне развития столь высоком, что неизвестно, поднимется ли туда однажды род людской.

Так вот, я сидел на песке, и в моей голове рождались все эти мысли. С неистовой силой на меня обрушивались создаваемые чуждым мозгом волны. Наконец я не выдержал натиска и вскочил на ноги: такой же дикий подсознательный страх охватывает зверя при первой встрече с людьми. Я сознавал, что окружен существами, во многом меня превосходящими. И пусть они омерзительны, пусть я ненавижу их до дрожи – немыслимо бросить вызов столь опасным врагам.

Мы не имеем обычая раскаиваться, случайно наступив на жука или червяка. Сварить суп из курицы – тоже невеликий грех. Другое дело – поднять руку на человека, за это на Страшном Суде по головке не погладят. Точно так же и лев не пожрет сородича, а благородно отобедает буйволом или туземцем. Повторюсь, природа наиболее жестока, когда стравливает разные биологические виды.

И вот эти мыслящие «крабы» смотрят на меня то ли как на добычу, то ли как на загадку природы, и одному Богу известно, зла они мне желают или добра. А я наконец-то нахожу в себе силы разорвать паутину страха. Самый большой крабочеловек, сидящий прямо передо мной, теперь взирает как будто неодобрительно, если не сказать сердито. Похоже, ему не понравилось мое ментальное сопротивление. Так ученый со скальпелем в руке наблюдает свысока за корчами червя.

Во мне загорается гнев, и страх, точно ветер, раздувает это пламя. Отчаянный прыжок к ближайшему монстру – и сокрушительный, смертельный удар. Перекатываюсь через корчащееся тело – и бегу прочь.

Но убегаю недалеко. Вспоминаю, что поклялся отомстить за смерть Глории. И кому же мстить, если не этим тварям? Ох, неспроста вздрогнула невеста, услышав от меня проклятое слово «краб». И неспроста предположила, что дьяволу подошло бы крабье обличье. Уже тогда, наверное, нечисть подкрадывалась к нам, щекотала чуткие фибры женского мозга своими гнусными психическими волнами.

Я повернул назад и с занесенной над головой дубиной сделал несколько шагов. Тотчас твари сгрудились, как завидевшее льва стадо скота. Но при этом они грозно воздели клешни, и на меня обрушились жестокие мысленные эманации, да еще какие плотные – я словно налетел на глухую стену.

И все же было понятно, что краболюди устрашились. Твари медленно отступали к утесам, ни одна не посмела напасть.

Обстоятельства вынуждают меня поскорее закончить рассказ. С того дня я веду яростную и беспощадную войну против расы, чья культура и интеллект безусловно превосходят человеческие. Встретившиеся мне существа, судя по некоторым признакам, были учеными. Но случайно погибла Глория или стала жертвой очередного мерзкого эксперимента – об этом я могу лишь догадываться.

Вот что мне удалось выяснить. Остров имеет форму ступенчатой пирамиды: уступ за уступом, и последний ярус, невесть который по счету, – венчающий ее город. Но с пляжа невозможно увидеть постройки, их заслоняет кромка нижней террасы. Чудовища спускаются на берег по тайной тропе; обнаружить ее мне удалось только что. Они охотятся на меня, а я – на них.

И еще я открыл истину, справедливую как для людей, так и для этих бестий. Чем выше развита психика народа, тем слабее его физические возможности. Я, безусловно проигрывающий крабочеловеку в интеллекте, так же опасен для него в рукопашной схватке, как горилла – для безоружного профессора. Сила, ловкость, острое чутье – вот мои козыри. О такой координации движений, как у меня, островитянин может только мечтать. Короче говоря, все перевернулось с ног на голову: они – развитые и цивилизованные, я – дикарь, одержимый жаждой мести.

Я не прошу и не даю пощады. Что для них мои желания и надежды? Не погуби они мою подругу, я бы никого из них даже пальцем не тронул. Орел не нападает на человека, если тот не пытается разорить гнездо. Краболюди отняли жизнь у Глории и разрушили мою жизнь. Так ли уж важно знать, что их толкнуло на душегубство, обыкновенный голод или стремление развить какую-то бесполезную теорию?

Один-единственный волк способен перерезать целое стадо овец. История знает случаи, когда лев-людоед пожирал целую деревню. Я волк, я лев для народа – если можно этих тварей назвать народом, – обитающего на Черном Побережье. Пищей мне служат моллюски; еще ни разу я не заставил себя отведать «крабьего» мяса. Охота не прекращается ни днем, ни ночью; я и при свете звезд рыскаю по пляжу, устраиваю засады среди камней и взбираюсь на обрыв, насколько удается. Борьба изнуряет меня, и вскоре я буду вынужден признать поражение. Враг сражается ментальным оружием, против которого я беззащитен. Непрестанные атаки чужой воли ослабляют и тело мое, и душу. Бывает, я целый день тщетно подстерегаю одного-единственного монстра, а назавтра убиваю нескольких. Но все равно конец предопределен.

Психическая сила, главное оружие краболюдей, намного превосходит человеческий гипноз. Поначалу мне не составляло труда прорваться через тугие мысленные волны и прикончить островитянина, но сородичи павших вскоре выявили слабые места в моем мозгу. Не понимаю, как им это удалось, но факт есть факт: мне все труднее даются победы, каждая схватка – это сущий ад. Враждебные мозговые излучения то хлещут в череп струями расплавленного металла, то задувают ледяным ветром, выжигая, вымораживая не только рассудок, но и саму душу.

Я лежу в укрытии, и когда появляется крабочеловек-одиночка, набрасываюсь на него. Убить врага нужно быстро – льву несдобровать, если он не справится с охотником, прежде чем тот возьмет его на мушку.

Не всегда удается выйти из схватки физически невредимым. Вот не далее как вчера агонизирующий недруг дотянулся клешней и отсек левую руку по локоть. Однако он не убил меня – а значит, я проживу достаточно долго, чтобы свершить возмездие. Там, на верхнем ярусе, среди облаков прячется город краболюдей, обиталище ужаса; я проберусь туда и устрою ад! Мне так и так осталось жить недолго, я видел мысленным взором, что за смерть меня ждет – есть у здешнего невероятного оружия еще и такое свойство. Но левая культя надежно перевязана, я не истеку кровью. Разрушающийся мозг продержится до самого конца, правая рука здорова, и при мне верная железная дубина. Я заметил: на рассвете краболюди норовят укрыться на верхних уступах. А то, что в это время их очень легко убивать, обнаружилось уже давно. Простая логика подсказывает, что их вожди на утренней заре тоже вялы и заторможены.

Эти строки я пишу при свете низкой луны. Скоро в предрассветной мгле я по тайной тропе поднимусь в облака, а там найду город демонов. И едва порозовеет восток, начнется бойня. Я буду разить, крушить, мозжить! Навалю гору вражьих трупов! А потом умру сам. Хорошая, достойная смерть. На тот свет я уйду с чувством выполненного долга.

Милая Глория, луна клонится к горизонту, близится заря. Не знаю, следишь ли ты из царства теней за кровавыми подвигами твоего жениха, но пока я сражаюсь, не столь тяжко страдает моя осиротевшая душа. В конце концов, мы и эти твари принадлежим к разным биологическим видам, и таков уж суровый закон природы: разные виды никогда не будут жить в мире.

Краболюди отняли у меня нареченную. За это я отниму у них жизнь.

Последняя песнь Казонетто

Я с любопытством взглянул на тонкий плоский пакет: четко написанный адрес, округлые буквы изящного, ненавистного мне почерка. Я знал, что хладное тело того, кто прислал его мне, уже лежит в могиле.

– Смотри, будь поосторожней, Гордон, – сказал мой друг Костиган. – Этот приспешник дьявола наверняка отправил посылку в надежде причинить тебе зло.

– Мне подумалось, что внутри пакета бомба или нечто в этом роде, – ответил я, – но он совсем тонкий. Попробую вскрыть его.

Несмотря на все, о чем я говорил, мне пришлось изрядно понервничать, пока я не развязал бечевку и не извлек из пакета содержимое.

– Ну надо же! – хохотнув, сказал Костиган. – Он прислал тебе одну из своих песен!

Перед нами лежала обычная граммофонная пластинка.

Я сказал – обычная? Скорей, самая необычная пластинка на свете. Насколько я знал, лишь на этом плоском диске сохранилась запись дивного голоса Джованни Казонетто, великого гения и злодея, чье исполнение оперных арий повергало в восторг весь мир и чьи таинственные страшные преступления заставили содрогнуться всех и вся.

– Камеру смертников, в которой содержали Казонетто, вскоре займет следующий из приговоренных к казни, а певца с черной душой уже постигла смерть, – сказал Костиган. – Какими же чарами обладает пластинка, посланная им человеку, давшему на суде показания, которые привели негодяя на виселицу?

Я пожал плечами. Мне удалось раскрыть чудовищную тайну Казонетто лишь по чистой случайности, я не ставил перед собой подобной цели. Я оказался в пещере, где он совершал древние кощунственные ритуалы и приносил людей в жертву Сатане, которому поклонялся, не по своему желанию. Но на суде я поведал обо всем, что мне довелось там увидеть, и перед тем, как палач накинул петлю на шею Казонетто, тот пообещал, что меня постигнет кара, доселе не выпадавшая на долю кого-либо из людей.

Весь мир узнал о злодеяниях служителей чудовищного культа, главой которых был Казонетто, и после его смерти многие из богатых коллекционеров изъявили желание приобрести пластинки с записями его голоса, но все они были уничтожены согласно условиям его завещания.

Или, по крайней мере, так я считал, но тонкий круглый диск, который я держал в руках, служил доказательством того, что хотя бы одна из пластинок избежала участи, постигшей прочие. Я принялся рассматривать ее, но не обнаружил в центре наклейки с надписью.

– Прочти записку, – подсказал мне Костиган.

В пакет был вложен также маленький листок белой бумаги. Взглянув на него, я узнал почерк Казонетто.

«Моему другу Стивену Гордону для прослушивания в уединении и тиши кабинета».

– И это все, – сказал я, прочитав вслух загадочное послание.

– Ну да, но этого вполне достаточно. Уж не вознамерился ли он погубить тебя с помощью черной магии? А иначе зачем ему понадобилось, чтобы ты в одиночестве слушал его завывания?

– Не знаю. Но, пожалуй, я это сделаю.

– Глупец, – со всей откровенностью сказал мне Костиган. – Если ты не последуешь моему совету и не зашвырнешь эту пластинку в море, я непременно прослежу за тем, что произойдет после того, как ты поставишь ее на граммофон. И не вздумай возражать мне.

Я не стал с ним спорить. На самом деле обещание Казонетто отомстить мне вызывало у меня тревогу, хотя я не мог понять, каким образом прослушивание песни в записи может причинить мне зло.

Мы с Костиганом отправились ко мне в кабинет и поставили на граммофон последнюю из пластинок, сохранивших дивный голос Джованни Казонетто. Я увидел, как на лице Костигана возникло воинственное выражение, когда диск начал вращаться и алмазная головка иглы заскользила по нанесенным на его поверхность бороздкам. Я невольно напрягся всем телом, словно готовясь к борьбе. Послышался громкий чистый голос:

«Стивен Гордон!»

Не удержавшись, я вздрогнул и чуть было не откликнулся. До чего же удивительно и страшно слышать, как человек, которого уже нет в живых, называет тебя по имени.

«Стивен Гордон, – вновь зазвучал прекрасный мелодичный и глубоко ненавистный мне голос, – если я умру, ты услышишь эту запись, а если мне удастся избежать смерти, я расправлюсь с тобой иным способом. Полицейские уже вот-вот ворвутся сюда, они перекрыли мне все пути к отступлению. Ничего не поделаешь, придется предстать перед судом, и после того, как ты дашь показания, меня приговорят к казни на виселице. Но у меня осталось время для того, чтобы спеть в последний раз.

Эту песню я запишу на пластинку, которая уже стоит на звукозаписывающем аппарате, и передам ее тому, кто не подведет меня и исполнит мое поручение. Ты получишь ее по почте на следующий день после того, как меня повесят.

Друг мой, это место наилучшим образом подходит для исполнения верховным жрецом Сатаны своей последней песни. Я нахожусь сейчас в черной часовне, где ты недавно застал меня врасплох, проникнув в мою потайную пещеру, а затем мои бестолковые неофиты упустили тебя, и ты скрылся.

Взгляд мой устремлен на капище Того, Кто Не Имеет Имени, на покрасневший от крови алтарь, откуда непорочные души, расставшись с телом, устремлялись к мрачным звездам. Я ощущаю близость таинственных созданий, порожденных тьмой, я слышу, как могучие крылья со свистом рассекают мглу.

О Сатана, повелитель мрака, позволь душе моей проникнуться великой мощью зла, дабы моя дивная песнь звучала, повергая в ужас сердца».

Неповторимый голос обрел небывалую полноту и силу, в нем слышались ликующие нотки. Звуки донесшихся до меня странных ритмичных песнопений обладали каким-то неописуемым завораживающим свойством, казавшимся сверхъестественным.

– Боже милостивый! – прошептал Костиган. – Да ведь это заклинания, которые являются частью Черной Мессы!

Я ничего не ответил. Сердце мое дрогнуло, когда послышалось это удивительное жутковатое пение. В темных глубинах моей души, словно пробудившийся от сна дракон, пошевельнулось, обретя способность двигаться, какое-то чудовищное слепое существо. Воздействие, которое оказывало на меня магическое пение, становилось все мощней, и очертания обстановки в кабинете, где я находился, утратили четкость, а затем и вовсе пропали из виду. Мне казалось, будто в воздухе проносятся какие-то сверхъестественные существа, касаясь порой лица причудливыми, как у летучих мышей, крыльями, – словно лежавшему в могиле Казонетто удалось с помощью пения призвать сюда зловещих древних демонов, и те окружили меня.

Я вновь увидел мрачную часовню, где горел лишь один небольшой светильник; пляшущие отсветы огня скользили по алтарю, над которым витал дух Того, Кто Не Имеет Имени, самого воплощения Ужаса, рогатого летучего существа, возведенного в кумиры дьяволопоклонниками. У меня перед глазами снова возник запятнанный кровью алтарь, длинный клинок кинжала для жертвоприношений в воздетой вверх руке служителя в черном, фигуры раскачивающихся из стороны в сторону участников ритуала, облаченных в просторные одеяния.

Голос звучал все мощней и мощней, его торжествующие переливы заполнили кабинет, а затем и весь мир, и землю, и небеса – всю Вселенную! Плотная завеса тьмы простерлась, заслоняя звезды. Я отшатнулся, как будто ощутил воздействие могучей реальной силы.

Именно тогда я понял, что звук может стать воплощением зла и ненависти, ибо голос Казонетто поверг меня в глубины преисподней, недоступные даже воображению. Передо мной разверзлись мрачнейшие бездонные провалы, немыслимые пустоты на мгновение открылись моему взгляду и невероятная чудовищная реальность, лежащая за пределами того, что известно человеку. Пластинка все вращалась, и дивный страшный голос продолжал звучать, обрекая меня на муки, ведомые лишь узникам Чистилища.

Кожа моя покрылась холодным потом, когда я познал, какие чувства испытывает человек, обреченный на заклание. Я стал тем, кого должны вот-вот принести в жертву. Я лежал на алтаре, и надо мной простерлась рука убийцы, державшая кинжал.

Звуки голоса, пророчившего мне неминуемую погибель, доносились оттуда, где стоял граммофон. Он приобретал все большую глубину и силу, и по мере приближения к кульминации в нем все чаще и чаще проскальзывали безумные нотки.

Я понимал, какая опасность мне грозит. Я чувствовал, как мозг мой, на который словно обрушился поток смертоносных стрел, наполненных звучанием, постепенно начинает разрушаться. Я тщетно силился закричать, вымолвить хоть слово, но сколько я ни раскрывал рот, мне не удалось выдавить из себя ни звука. Я попытался подойти к граммофону, чтобы разбить пластинку, но не смог даже пошевелиться.

Звучание голоса приобрело немыслимую мощь и стало невыносимым, его переливы были проникнуты чудовищным торжеством; среди нот обрекавшей меня на мучения дьявольской музыки мне чудились выкрики и визг мириадов насмехавшихся надо мной чертей, как будто пение Казонетто раскрыло врата ада и полчища его исчадий, чьи руки были обагрены кровью несчастных жертв, с ревом устремились за его пределы.

Служение Черной Мессы с головокружительной скоростью приближалось к тому моменту, когда клинок кинжала должен вонзиться в тело обреченного на заклание и лишить его жизни. Хотя силы, питавшие мой ум и душу, почти иссякли, в последнем отчаянном порыве мне все же удалось прорвать завесу чар, сковавших меня словно цепи, и я разразился криком, издав дикий нечеловеческий вопль, вопль влекомой в преисподнюю души, чей разум вот-вот захлестнет волна безумия.

И тогда, словно отголосок моего вопля, раздался крик Костигана, который кинулся к граммофону, обрушил на него свой тяжелый, как кувалда, кулак, разбил пластинку, и чудовищный дивный голос затих раз и навсегда.

Дети Ночи

Как мне помнится, мы шестеро собрались у Конрада в его причудливо обставленном кабинете с необычной подборкой редкостей со всего света и длинными рядами книжных полок, где встречались экземпляры от Боккаччо в издании «Мэндрейк Пресс» до «Missale Romanum»[24] в переплете из дубовых дощечек, напечатанного в Венеции в 1740 году. Клемантс и профессор Кирован только что затеяли несколько раздражительный по своему тону антропологический спор. Клемантс придерживался теории об отдельной, самостоятельной расе альпийцев, а профессор утверждал, что эта так называемая раса была всего лишь девиацией изначально арийской расы – возможно, в результате смешения нордических племен с южными или средиземноморскими.

– А как, – спросил Клемантс, – вы объясняете их брахицефалию? У представителей средиземноморской расы была такая же вытянутая голова, как и у арийцев: или смешение между этими долихоцефальными народами образовало промежуточный, широкоголовый тип?

– Особые условия могут вызывать изменения у изначально длинноголовой расы, – резко ответил Кирован. – Боас[25], к примеру, показал, что в случае американских иммигрантов форма черепа часто менялась за одно поколение. А Флиндерс Питри[26] отметил, что ломбардцы за несколько столетий превратились из длинноголовых в широкоголовых.

– Но что вызвало эти изменения?

– Науке еще слишком многое неизвестно, – ответил Кирован, – и нам не стоит быть догматиками. До сих пор никто не знает, почему люди британских и ирландских кровей вырастают такими высокими в районе Дарлинг в Австралии – их там называют дылдами, или почему у людей того же происхождения спустя несколько поколений в Новой Англии челюсть становится тоньше. Вселенная полна необъяснимого.

– И следовательно, согласно Мейчену[27], неинтересного, – засмеялся Таверел.

Конрад покачал головой.

– Вынужден с вами не согласиться. Для меня непознаваемое – это самое привлекательное и удивительное на свете.

– Чем, без сомнения, объясняются все эти книги по колдовству и демонологии у вас на полках, – сказал Кетрик, махнув рукой в сторону книжных рядов.

Позвольте мне рассказать о Кетрике. Каждый из нас шестерых был одного и того же племени – британец или американец британского происхождения. Под британцами я подразумеваю всех обитателей Британских островов. Мы представляли собой разные варианты английской и кельтской крови, но, по существу, это одна и та же порода. Но Кетрик – мне этот человек всегда казался странно чуждым. Эту инаковость выдавали его глаза. Они были янтарными, почти желтыми и слегка раскосыми. Иногда, если смотреть на его лицо под определенным углом, разрезом глаз он напоминал китайца.

Другие тоже заметили эту особенность, столь необычную у человека чистого англосаксонского происхождения. Обсуждали теории, объясняющие его раскосые глаза каким-нибудь воздействием в перинатальный период развития, и я помню, что профессор Хендрик Брулер однажды сказал, что Кетрик, без сомнения, являл пример атавизма, представленного возвращением к типу внешности какого-нибудь отдаленного предка монгольских кровей. Необычная реверсия, поскольку больше никто в его семье не выказал подобных особенностей.

Но Кетрик происходит от уэльской ветви Сетриков из Сассекса, а его родословная занесена в «Книгу пэров». Там можно проследить, что его генеалогия не прерывается вплоть до дней правления Кнуда Великого[28]. Ни малейшего намека на примесь монголоидной крови там нет, да и как бы могла появиться эта примесь в старой саксонской Англии? Кетрик – современное звучание имени Седрик, и, хотя эта ветвь бежала в Уэльс до нашествия данов, ее наследники по мужской линии постоянно брали в жены представительниц английских семей с приграничных болот, тем самым сохраняя в чистоте линию сассекских Седриков – почти чистокровных англосаксов. Что касается самого Кетрика, то этот дефект глаз, если это можно назвать дефектом – его единственное отклонение, если не брать во внимание легкую шепелявость, время от времени появляющуюся в его речи. Он высокоинтеллектуален, он прекрасный товарищ; разве что слегка отстранен и довольно безразличен, но это может говорить о необычайно чувствительной натуре, которую Кетрик таким образом скрывает…

На его замечание, я ответил со смехом:

– Конрад гоняется за таинственным и непонятным, как иной человек преследует предмет своей страсти. Его полки ломятся от очаровательных кошмаров всех сортов.

Наш хозяин кивнул:

– Вы найдете там достаточно восхитительных вещей – Мейчен, По, Блэквуд[29], Метьюрин[30]… Гляньте, вот редчайшее лакомство – «Ужасающие таинства» маркиза Гроссе[31], подлинное издание восемнадцатого века!

Таверел изучил полки.

– Странные выдумки соперничают с трудами по колдовству, вуду и темной магии.

И верно: историки и хроники часто весьма занудны; сочинители историй – никогда. Я имею в виду мастеров. Жертвоприношение в ритуалах вуду можно описать настолько скучно, что потеряется вся магия, будоражащая воображение, останется только отвратительное убийство. Я признаю, что очень немногие авторы достигли подлинных вершин мастеров ужаса – большая часть их произведений слишком конкретна, прикована к земным образам и измерениям. Но такие истории, как «Падение дома Ашеров» По, «Повесть о черной печати» Мейчена и «Зов Ктулху» Лавкрафта, этих трех мастеров ужаса, уносят читателя в темные и запредельные просторы воображения.

– Но посмотрите сюда, – продолжил он, – вот между кошмарами Гюисманса[32] и «Замком Отранто» Уолпола[33] зажаты «Безымянные культы» фон Юнцта. Вот уж книга, которая не даст спать всю ночь!

– Я ее читал, – сказал Таверел, – и убежден, что автор безумен. Стиль его работы напоминает речь помешанного – какое-то время он излагает с поразительной ясностью, но потом внезапно скатывается в расплывчатый и бессвязный бред.

Конрад покачал головой:

– А ты не думал, что, возможно, именно предельно трезвый рассудок заставил его написать в такой манере? Что, если он не осмелился передать бумаге все свои знания? Что, если его смутные предположения являются на самом деле таинственными намеками, ключами к решению загадки для тех, кто посвящен?

– Чепуха! – раздался голос Кирована. – Ты намекаешь, что какие-то из этих кошмарных культов, описанных фон Юнцтом, дожили до наших дней – если они вообще когда-либо существовали кроме как в воспаленном мозгу поэта-лунатика и философа?

– Не он один использовал скрытые смыслы, – ответил Конрад. – Если ты изучишь разные работы некоторых великих поэтов, то тоже найдешь двойные смыслы. В прошлом люди натыкались на грандиозные тайны и сообщали о них миру намеками, скрытыми в зловещих словах. Ты помнишь, фон Юнцт намекает на «город в пустоши»? Что ты думаешь о строках Флеккера[34]:

Не приближайся! Ведь молва идет —

Средь каменных пустынь цветок цветет,

Но алый цвет погас, как люди говорят,

Уже давно иссяк той розы аромат.

– Люди могли натыкаться на загадочные вещи, но фон Юнцт глубоко погрузился в запретные таинства. К примеру, он был одним из немногих, кто мог читать «Некрономикон» в оригинальном греческом переводе.

Таверел пожал плечами, а профессор Кирован, хоть и фыркнул, и раздраженно затянулся трубкой, ничего не ответил – как и Конрад, он изучал латинскую версию этой книги и обнаружил там вещи, которые даже наиболее беспристрастные ученые не могли ни объяснить, ни опровергнуть.

– Что ж, – сказал он после паузы, – полагаю, мы можем допустить существование культов, что возникли вокруг таких непостиждимых и отвратительных божеств, как Ктулху, Йог-Сотот, Цатоггуа, Гол-горот и прочие. Но я не могу найти в себе силы поверить, что эти культы дожили до нашего времени и затаились где-то в отдаленных уголках мира.

К нашему удивлению, ответил Клемантс. Он был высоким, стройным человеком, молчаливым чуть ли не до угрюмости, а яростная борьба с нуждой в юные годы, покрыла его лицо морщинами, не свойственными его возрасту. Подобно многим другим творцам, он вел отчетливо двойную литературную жизнь: его приключенческие новеллы о головорезах приносили щедрый доход, а должность редактора в «Раздвоенном копыте» – стихотворном альманахе, эксцентричное содержимое которого частенько вызывало шокированный интерес у консервативных критиков – придавала ему артистическую выразительность.

– Помните, фон Юнцт упоминает о так называемом культе Брана, – сказал Клемантс, набивая свою трубку каким-то особенно отвратительным сортом крепкого табака. – Вроде я однажды слышал, как вы с Таверелом его обсуждали.

– Как я понял из его намеков, – резко отозвался Кирован, – фон Юнцт включает этот конкретный культ в число сохранившихся до сих пор. Абсурд!

Клемантс снова покачал головой.

– Когда я был мальчишкой и еще учился в университете, у меня был сосед по комнате – парнишка столь же бедный и амбициозный, как и я сам в то время. Если я назову вам его имя, вы не поверите. И, хотя его род шел по старой шотландской линии Гэллоуэя, у него была совершенно не арийская внешность… Вы понимаете, что все это строго между нами… Так вот, сосед мой разговаривал во сне. Я начал прислушиваться и складывать вместе бессвязное бормотание. И именно так я впервые услышал о древнем культе, на который намекает фон Юнцт. О короле, что правит Темной Империей, которая возродилась после еще более древней, более темной империи Каменного Века. И об огромной, безымянной пещере, где стоит Темный Человек – точный образ Брана Мак Морна, высеченный рукой мастера, пока великий король был еще жив – и куда каждый, поклоняющийся Брану, раз в жизни совершает паломничество. Да, этот культ жив до сих пор – молчаливый, никому не известный поток, что течет в океане жизни. Но потомки народа Брана ждут, что каменная статуя великого короля сделает вдох и оживет, чтобы выйти из пещеры и отстроить заново потерянную империю.

– И кто же населял ту империю? – спросил Кетрик.

– Пикты, – ответил Таверел. – Без сомнения, люди, которых позже называли «дикими пиктами Гэллоуэя», преимущественно были кельтами – как результат смешения гэлов, валлийцев и, возможно, тевтонов. Взяли ли они свое имя у той, более старшей расы, или же, наоборот, по их имени стали называть древних – этот вопрос еще предстоит решить. Но когда фон Юнцт говорит о пиктах, он имеет в виду невысоких, темнокожих, поедающих чеснок людей средиземноморских кровей, которые принесли в Британию культуру неолита. Фактически о первых поселенцах этой страны, от которых пошли истории о духах земли и гоблинах.

– Не могу согласиться с последним утверждением, – возразил Конрад. – Эти легенды приписывают своим персонажам нечеловеческий облик и уродства. А в пиктах не было ничего, что могло бы вызвать такие ужас и отвращение у людей арийского типа. Мне кажется, что средиземноморской расе предшествовали люди монголоидного типа, чье развитие было весьма низким, и эти истории…

– Все верно, – вклинился Кирован, – но я едва ли поверю, что в Британии они предшествовали пиктам, как вы их называете. Мы находим легенды о троллях и гномах повсюду на континенте, так что я склонен полагать, что и средиземноморцы и арийцы принесли эти легенды с собой на острова. Эти ваши ранние монголоиды должны были выглядеть совсем уж не по-человечески.

– Во всяком случае, – сказал Конрад, – вот кремниевый молот, который так и не удалось классифицировать. Его нашел шахтер в Уэльсе и отдал мне. Очевидно, что это не обычная находка периода неолита. Смотрите, какой он маленький по сравнению с большинством орудий того века; почти как детская игрушка. И при этом удивительно тяжелый – таким, без сомнения, можно нанести смертельный удар. Я сам приделал к нему рукоять, и вы не поверите, насколько трудно было вырезать ее нужной формы, чтобы обеспечить соответствующий этому орудию баланс.

Мы осмотрели вещицу. Она была хорошо сделана и отполирована, подобно некоторым другим образцам периода неолита, что я видел. И все же, как и сказал Конрад, она странным образом отличалась от них. Малый размер молота вызывал какое-то тревожное ощущение, поскольку он не выглядел игрушечным. Напротив. Он был столь же зловещим, как и ацтекский кинжал для жертвоприношений. Конрад изготовил дубовую рукоять с редким мастерством – он ухитрился придать ей ту же необычную наружность, какой обладал и сам молот, и даже скопировал искусство того примитивного времени, зафиксировав головку на рукояти при помощи полосок сыромятной кожи.

– Ничего себе! – Таверел сделал неуклюжий взмах в сторону воображаемого врага и чуть не расколол дорогую вазу династии Шан. – Баланс у этой штуки совершенно смещен; мне пришлось менять технику, чтобы сохранить равновесие.

– Позвольте взглянуть, – Кетрик забрал у него молот и долго возился, пытаясь разгадать секрет правильного хвата. Наконец, несколько раздраженный, он высоко замахнулся и нанес тяжелый удар по щиту, что висел тут же на стене. Я стоял рядом и успел увидеть, как проклятый молот изогнулся в его руке, словно живая змея, и рукоять вывернулась из ладони. Я услышал встревоженные предостерегающие крики, а потом молот ударил меня в голову, и пришла тьма.

* * *

Чувства медленно возвращались ко мне. Сначала было размытое ощущение слепоты и полного отсутствия знания о том, где я или кто я. Затем пришло смутное осознание жизни и бытия, и ощущение чего-то твердого, прижатого к моим ребрам. Потом туман развеялся, и я полностью пришел в себя.

Я лежал на спине, наполовину скрытый каким-то подлеском, а моя голова жестоко пульсировала болью. Кровь запеклась у меня в волосах, словно с меня пытались снять скальп. Но когда я осмотрел свое тело, одетое лишь в набедренную повязку из оленьей кожи и сандалии из того же материала, то не обнаружил других повреждений. А то, что столь неприятно вдавливалось в ребра, оказалось моим топором, на который я упал.

Теперь мои уши различали отвратительные звуки, и сознание окончательно прояснилось. Шум слегка напоминал какой-то язык, но не из тех, к каким привычны люди. Скорее это напоминало повторяющееся шипение многочисленных крупных змей.

Я посмотрел вперед. Я находился в большом и сумрачном лесу. Поляну затеняли ветки, так что даже при дневном свете здесь было очень темно. Да, лес был мрачный, холодный, молчаливый, громадный и будил суеверный страх. Я смотрел на поляну. И видел следы бойни.

Там лежало пять человек – во всяком случае, то, что некогда было пятью людьми. Когда я заметил на телах отвратительные увечья, на душе стало муторно. А вокруг собрались… твари. Они были чем-то вроде людей, хотя я и не счел их таковыми. Невысокие и коренастые, с широкими головами, слишком большими для их костлявых тел. Волосы свисали тонкими длинными прядями, а широкие квадратные лица украшали плоские носы, мерзко косящие глаза, тонкие прорези ртов и заостренные уши. Они носили шкуры животных, как и я, но не выделанные, а просто грубо накинутые на тела. С собой у них были маленькие луки и стрелы с кремниевыми наконечниками, кремниевые ножи и дубинки. И эти существа общались между собой на наречии, столь же мерзком, как они сами – шипящий язык рептилий, наполнивший меня ужасом и отвращением.

О, как я ненавидел их! Пока я лежал там, мой разум заполняла раскаленная добела ярость. Теперь я вспомнил. Мы охотились – шесть подростков из Народа Меча, и забрались далеко в мрачный лес, которого наши люди обычно сторонились. Устав от погони, мы остановились передохнуть; мне выпала первая очередь сторожить, потому что в эти дни нельзя было спокойно спать, не выставив караула. Меня захлестнули стыд и отвращение – я заснул и предал товарищей. И теперь они лежали, иссеченные и обезображенные, убитые во сне тварями, которые никогда не осмелились бы бросить нам честный вызов. Я, Арьяра, предал оказанное доверие.

Да, я вспомнил. Я заснул, и посреди грез об охоте в моей голове разорвались искры и пламя, а я погрузился во тьму, где нет видений. И вот расплата. Те, что подкрались из густого леса и оглушили меня, не стали задерживаться, чтобы добить беспомощного врага. Возможно, сочтя меня мертвым, они поспешили свершить свое грязное дело, а возможно, обо мне просто забыли на время – я находился в стороне от остальных и лежал, полускрытый какими-то кустами. Но скоро они вспомнят, и тогда я больше не буду преследовать зверя, не будут исполнять плясок охоты, любви и войны, не увижу больше плетеные хижины Народа Меча.

Но у меня не было желания бежать к моему племени. Стоит ли возвращаться с историей о моих бесчестье и позоре? Стоит ли слушать слова презрения, которые обрушит на меня племя, смотреть, как девушки пренебрежительно указывают пальцами на того, кто заснул и обрек своих товарищей на ножи мерзких тварей?

Слезы обожгли мне глаза, а в груди и мозгу медленно разгоралась поднимающаяся ненависть. Никогда мне не носить меч воина. Я никогда не восторжествую над достойным врагом, и не настигнет меня славная смерть от стрелы пиктов, или топора Волчьего Народа или Народа Реки. Я умру от рук тошнотворных отбросов, которых пикты давным-давно оттеснили в лесные логова, точно крыс.

Безумная ярость охватила меня, высушив слезы и даровав взамен вспышку гнева берсерка. Если эти рептилии должны принести мне гибель, я сделаю так, что она запомнится надолго – если эти животные вообще способны помнить.

Осторожно двигаясь, я менял положение тела до тех пор, пока моя рука не сжалась на рукояти топора. Затем я вскочил и, воззвав к Иль-маринену, помчался вперед тигриными прыжками. Двигаясь так же по-тигриному, я оказался в гуще моих врагов и расколол плоский череп так, как раздавил бы голову змее. Мои жертвы разразились криками ужаса, но через мгновение они окружили меня и начали рубить и колоть. Нож оставил косую рану на моей груди, но я не обращал внимания. Перед глазами колыхался красный туман, а мое тело и конечности безукоризненно выполняли приказания бушующего разума. Рыча и нанося удары, я был тигром среди рептилий. В следующий миг они подались назад и побежали, оставляя меня над полудюжиной низкорослых тел. Но я еще не насытился местью.

Я преследовал по пятам самого рослого из них (возможно, его голова достала бы мне аж до плеча), который, похоже, был их вожаком. Он бежал по тропинке, протоптанной животными, и верещал, словно чудовищная ящерица. Когда я оказался за его плечом, он по-змеиному нырнул в кустарник, но не учел моей быстроты – вытащив тварь наружу, я безжалостно зарубил ее.

Сквозь переплетение ветвей кустарника я увидел тропинку, до которой он пытался добраться – она вилась под деревьями и была настолько узка, что человек нормального размера едва мог там пройти. Я отрубил отвратительную голову моей жертвы и, взяв ее в левую руку, устремился по змеиной тропке, сжимая окровавленный топор правой.

Пока я быстро шел по тропе и кровь из разрубленной шеи врага отмечала каждый мой шаг, я задумался о тех, кого преследую. Да, мы были о них настолько невысокого мнения, что среди бела дня затеяли охоту в населенном ими лесу. Мы не знали, как они называют себя сами, потому что никто в нашем племени не был обучен мерзкому шипящему свисту, который они использовали в качестве речи, и нарекли их – Дети Ночи. И поистине они были ночными тварями, потому что держались в глубине темного леса и в своих подземных жилищах, осмеливаясь выбраться в холмы только тогда, когда спали те, кто их победил когда-то. По ночам они проворачивали свои подлые делишки – сразить коварной стрелой домашнюю скотину или замешкавшегося человека, утащить ребенка, отошедшего от деревни.

Но не только за это получили они свое имя. Поистине, они были народом ночи и тьмы, и жутких древних теней минувших эпох. Эти создания были очень стары, они пережили свое время. Когда-то они изобиловали на этой земле и правили ею, но были изгнаны смуглыми свирепыми низкорослыми пиктами, с которыми теперь соперничаем мы сами. Но и мы, и пикты испытывали к Детям Ночи одинаковые ненависть и отвращение.

Пикты отличались от нас внешностью – более низкорослые, с темными кожей, глазами и волосами, тогда как мы были высокими и могучими, с золотыми волосами и светлыми глазами. Но в целом их облик был того же образца, что и наш. Дети Ночи же, с их деформированными телами карликов, желтой кожей и отвратительными лицами, казались нам нелюдями, рептилиями, мерзкими тварями.

Новая волна бешенства накатила на меня при мысли о том, что именно этими тварями я должен насытить свой топор, а сам – погибнуть от их рук. Ба! Нет доблести в том, чтобы убивать змей, а потом умереть от их укусов. Вся эта ярость и острое разочарование обернулись против объектов моей ненависти. В багровом тумане, все так же застилающем мой взор, я поклялся всеми известными мне богами, что перед смертью принесу врагам такое кровавое разорение, что выжившие навсегда сохранят жуткие воспоминания об этом дне. Пусть деяние это не добавит мне чести в глазах соплеменников, – с таким презрением относились они к Детям Ночи, – но те из тварей, кого я оставлю в живых, запомнят меня навеки. Так я поклялся, яростно сжимая мой бронзовый топор с дубовой рукоятью, перевязанной сыромятными ремнями.

К тому времени я уже слышал впереди свистящий, отвратительный говор, а меж деревьев разнеслось мерзкое, напоминающее о людях и все же совсем не человеческое зловоние. Еще несколько мгновений, и я вышел из тени на обширное открытое пространство. Никогда прежде я не видел поселения Детей Ночи. Это было скопление землянок с низкими дверными проемами, утопленными в почве; убогие обиталища, расположенные на поверхности земли ровно настолько же, насколько и под нею. Из рассказов старых воинов я знал, что эти жилища соединены между собой подземными коридорами, так что вся деревня была подобна муравейнику или змеиному гнезду. Я был уверен, что часть этих коридоров была проложена так, чтобы вывести на поверхность за границами деревни.

Перед землянками собралась большая группа существ – они шипели и быстро-быстро тараторили. Я ускорил шаг и, покинув укрытие, помчался со всей стремительностью, присущей моей расе. Дикий гомон поднялся над поселением, когда они увидели мстителя, что выпрыгнул из леса – высокого, в пятнах крови и с горящими глазами. Я яростно вскрикнул, швырнул окровавленную голову в толпу и, словно раненый тигр, прыгнул в самую гущу врагов.

О, теперь им некуда было бежать! Они могли попытаться скрыться в своих норах, но я бы последовал за ними даже на дно ада. Они знали, что должны убить меня, потому стягивались вокруг – не меньше сотни, чтобы это получилось.

Я не чувствовал триумфа, с которым выходил против достойного противника. Но древнее безумие берсерка, присущее моей расе, было у меня в крови, а запахи крови и смерти наполняли мои ноздри.

Не знаю, скольких я убил. Знаю только, что они роились вокруг меня извивающейся, клубящейся массой, словно змеи вокруг волка, а я рубил до тех пор, пока острие топора не согнулось, превратив мое оружие в дубинку. Но и тогда я раскалывал черепа, разваливал головы, дробил кости и разбрызгивал кровь и мозги в одном великом жертвоприношении Иль-маринену, богу Народа Меча.

Истекая кровью из полусотни ран, ослепленный ударом по глазам, я ощутил, как кремниевый нож глубоко вонзился мне в пах, и в то же мгновение удар дубинки рассек скальп. Я упал на колени, но тотчас, шатаясь, поднялся, в кровавом густом тумане различая вокруг себя множество ухмыляющихся косоглазых лиц. Я нанес удар, достойный умирающего тигра, превращая их в кровавые ошметки. Столь яростный выпад лишил меня равновесия, и провалился вперед. Когтистая лапа тут же схватила меня за горло, а каменное лезвие ножа впилось между ребрами и жестоко провернулось в ране. Под градом ударов я оказался на земле, но подмял под себя тварь с ножом и левой рукой сломал ей шею прежде, чем врагу удалось освободиться.

Жизнь быстро покидала мое тело; сквозь шипение и завывание Детей Ночи я слышал голос Иль-маринена. И все же я вновь упрямо поднялся под градом ударов копий и дубинок. Я больше не видел врагов, даже в красном тумане, но я чувствовал их удары и знал, что они вокруг меня. Потому я обхватил скользкую рукоять моего топора двумя руками и, воззвав к Иль-маринену, вложил последние силы в последний сокрушительный удар. Я хотел умереть, стоя на ногах, и похоже, мне это удалось, потому что ощущения падения не было. И одновременно с дрожью агонии я чувствовал, как раскалываются черепа под моим топором, а потом на меня обрушились тьма и забвение…

* * *

Возвращение в себя было внезапным. Я сидел, откинувшись в просторном кресле, а Конрад брызгал на меня водой. Голова болела, на лице подсыхала струйка крови. Кирован, Таверел и Клемантс взволнованно ожидали рядом, а Кетрик стоял прямо передо мной, все еще сжимая молот, и на его лице было написано вежливое беспокойство. На лице, но не в глазах. И при виде этих проклятых глаз во мне всколыхнулось красное безумие.

– Ну вот, – проговорил Конрад, – я же сказал вам, что он вот-вот придет в себя; в конце концов, это всего лишь небольшая царапина. С ним бывали вещи и посерьезнее. Теперь все в порядке, О’Доннел, не так ли?

В ответ я смел его с дороги и, издав рык, полный ненависти, набросился на Кетрика. Застигнутый врасплох, он даже не смог защититься. Мои руки сомкнулись на его горле, и мы вместе рухнули на диван. Остальные, закричав от удивления и ужаса, бросились разнимать нас – точнее, отцеплять меня от жертвы, потому что раскосые глаза Кетрика уже начали вылезать из орбит.

– Бога ради, О’Доннел! – воскликнул Конрад, пытаясь разжать мою хватку. – Что на тебя нашло? Кетрик вовсе не хотел тебя ударить. Да отпусти же ты его, идиот!

Яростный гнев на этих людей, моих друзей, моих соплеменников, почти захлестнул меня, и я проклинал их и их слепоту, когда им все же удалось отцепить мои пальцы от горла Кетрика. Он сел, задыхаясь, и ощупывал синие отметины, оставшиеся после моей хватки, а я бушевал и ругался, едва не переборов усилия всех четверых меня удержать.

– Вы глупцы! – кричал я. – Отпустите! Дайте мне исполнить племенной долг! Плевал я на тот жалкий удар – в былые времена он и его сородичи били меня куда сильнее. Слепые болваны, он же отмечен клеймом чудовищ, рептилий, тварей. Как мы истребляли их века назад, так и я должен ныне сокрушить его, растоптать, очистить землю от его проклятой мерзости!

Так я бушевал и рвался, и Конрад прошептал Кетрику через плечо:

– Уходи скорее! Он сам не свой! Явно не в ладах с головой! Беги!..

Ныне, вглядываясь в долины, холмы и темные леса по другую сторону моего видения, я все размышляю. Каким-то образом удар этого проклятого древнего молота вернул меня в другое время и к другой жизни. Будучи Арьярой, я не чувствовал в своем теле иной личности. То был не сон, но случайно вырванная часть реальности, в которой я, Джон О’Доннел, когда-то жил и умер и куда я был перенесен сквозь время и пространство случайным ударом по голове. Время и эпохи – всего лишь шестерни, не подходящие друг к другу. Каждая неотвратимо вращается и не помнит о существовании других. Иногда – очень редко – зубцы совпадают, и тогда фрагменты сценариев смешиваются вместе и позволяют человеку бросить мимолетный взгляд поверх завесы каждодневной слепоты, которую мы зовем реальностью. Я – Джон О’Доннел, и я был Арьярой, который мечтал о славных битвах, охотах и пирах и который умер на окровавленной куче своих врагов в какой-то давно минувшей эпохе. Но в какой эпохе и где?

На последний вопрос я могу ответить. Меняют свои очертания горы, реки, изменяются ландшафты, но меловые холмы остались почти неизменными. Я смотрю сейчас на них и вспоминаю увиденное глазами не только Джона О’Доннела, но и Арьяры. Они и впрямь мало изменились. Разве что великий лес съежился и выродился, а во многих, очень многих местах исчез вовсе. Но именно здесь, на этих самых холмах, Арьяра жил, боролся и любил. А вон в том лесу он умер. Кирован ошибался. Маленькие, свирепые смуглые пикты не были первыми людьми, ступившими на Острова. Здесь жили еще до них. Да – Дети Ночи. Легенда… Что ж, к тому моменту, когда мы прибыли на остров, ныне именуемый Британией, Дети Ночи уже были нам знакомы. Мы встречали их раньше, в прошлых эпохах, и встречи эти получили отражение в наших мифах. Но в Британии мы встретились снова – пикты не уничтожили их полностью.

И пикты не предшествовали нам на много столетий, как полагают многие. Они шли перед нами во время долгой миграции с Востока. Я, Арьяра, знал старика, который шагал по этой вековой тропе; который был рожден на руках золотоволосых женщин во время бессчетных переходов по лесам и равнинам и который в молодости шагал в авангарде переселенцев.

Что это была за эпоха, я не могу сказать наверняка. Но я, Арьяра, совершенно точно был ариец, и мое племя было арийцами – частью бесчисленных мигрирующих потоков, что рассеяли голубоглазых блондинов по всему миру. Кельты не были первыми, кто пришел в Западную Европу. Я, Арьяра, был той же крови и с той же внешностью, что люди, разграбившие Рим, но моя кровь была гораздо старше. От разговорного языка Арьяры в памяти Джона О’Доннела не сохранилось даже отзвуков, но я знаю, что язык этот для древнекельтского был тем же, что древнекельтский – для современного гэлика.

Иль-маринен! Я помню бога, к которому взывал – древнего, древнего бога, обработчика металлов (в то время – бронзы). Иль-маринен был одним из основных божеств арийцев, от которых пошли другие боги; и он был Вёлундом и Вулканом Железного Века. Но для Арьяры он был Иль-маринен.

И племя Арьяры, Народ Меча, пришло в Британию не в одиночку, но лишь одним из многих. Народ Реки поселился там еще до нас, а позже появился Волчий Народ. Но все они были арийцами, как и мы – светлоглазые, белокурые и рослые. Мы сражались друг с другом. По тем же причинам, по каким разные волны арийцев всегда сражались между собой – как резали друг другу глотки ахейцы и дорийцы, кельты и германцы, даже эллины и персы – некогда принадлежа к одному племени и волне, они пошли разными путями и, встретившись спустя столетия, утопили Грецию и Азию в крови.

Разумеется, будучи Арьярой, я ничего не знал о миграции моей расы, захлестнувшей волнами весь мир. Я знал только, что мой народ был завоевателем, что столетие назад мои предки населяли великие равнины далеко на востоке – равнины, заселенные свирепыми светловолосыми и светлоглазыми людьми; и что однажды все эти люди хлынули на запад одной великой волной. И когда они встречали племена других рас, они нападали и уничтожали их, а когда им встречались светловолосые и светлоглазые люди более старых или более новых волн миграции, они сражались яростно и беспощадно, согласно нелепым обычаям арийских народов. Это знал Арьяра, и я, Джон О’Доннел, который знает одновременно гораздо больше и гораздо меньше меня, Арьяры, соединив эти знания в одно, пришел к заключениям, которые поразили бы многих известных ученых и историков. И тем не менее, этот факт широко известен: при оседлой и мирной жизни арийцы быстро деградируют. Правильный образ жизни для них – кочевой. Оседая на земле, они мостят дорогу к своему краху, запирая себя за городскими стенами – подписывают свой приговор. Я, Арьяра, помню рассказы стариков о том, как Народ Меча за время своего долгого перехода находил поселения белокожих и светловолосых людей, что ушли на запад столетия назад, а по дороге оставили кочевую жизнь и поселились среди смуглых поедателей чеснока, чтобы выращивать себе пропитание на полях. И старики говорили, какими нежными и слабыми стали те люди, как легко они падали под бронзовыми клинками Народа Меча.

Разве не вся история арийского племени описана в этих строках? Как же быстро персы пришли на смену мидийцам, греки – персам, римляне – грекам, германцы – римлянам. А германцев, когда они слишком размякли после столетия в мире и праздности, сменили норманны, отобрав у них награбленное в южных землях.

Но позвольте мне сказать о Кетрике. Ха, даже от упоминания его имени волосы на моем загривке шевелятся! Вот вам типичная реверсия к типу предков, но не к чистому типу китайца или монгола прежних времен. Даны изгнали его пращуров в холмы Уэльса, а там – лишь бог ведает, в каком минувшем веке и каким грязным способом эта проклятая примесь запятнала чистую саксонскую кровь кельтской линии, чтобы выжидать так долго? Валлийцы никогда не смешивались с Детьми Ночи, как и пикты. Но каким-то образом должны были сохраниться уцелевшие – отродья, притаившиеся среди мрачных холмов, пережившие свое время и эпоху. Если уже во время Арьяры они едва ли были людьми, что же сделала с проклятой породой тысяча лет регресса? Что за мерзкая тень проникла в замок Кетриков какой-нибудь давно забытой ночью, или выступила из сумрачных теней, чтобы схватить их женщину, заплутавшую в холмах? Разум бежит от этих сцен. Но одно я знаю точно: когда Кетрики пришли в Уэльс, там должны были сохраниться пережитки этой мерзкой эпохи рептилий. Может, они живут там до сих пор…

Но этот подменыш, этот осколок тьмы, этот ужас, что носит благородное имя Кетрика, – до тех пор, пока он, отмеченный клеймом змея, не уничтожен, не видать мне покоя. Теперь, зная всё, я ощущаю, как он отравляет чистый воздух и пачкает змеиной слизью зеленую землю. Звук его шепелявого пришептывающего голоса наполняет меня отвращением, взгляд раскосых глаз будит во мне бешенство. Для меня, представителя благородной расы, такие, как он – это вечное оскорбление и угроза, подобные змее под ногами. Моя раса – правящая, хотя сейчас она деградировала и пришла в упадок от постоянного смешения с покоренными расами. Волны чужой крови сделали мои волосы черными, а кожу – смуглой, но у меня все еще гордая осанка и голубые глаза царственного арийца. И подобно тому, как мои предки, как я, Арьяра, уничтожали мерзость, что извивается у нас под ногами, так же я, Джон О’Доннел, уничтожу мерзкую рептилию, чудовищное семя змеиной заразы, что так долго дремало неразгаданным в чистых саксонских жилах, рудимент отвратительных тварей, глумящихся над сынами ариев.

Они говорят, что удар повредил мой разум; я же знаю, что он открыл мне глаза. Мой древний враг часто гуляет в одиночестве на болотах, привлеченный туда – хотя он может этого не знать – унаследованными от предков побуждениями. Во время одной из этих прогулок я встречусь с ним, и когда это произойдет, я, Джон О’Доннел, сломаю его мерзкую шею – так же, как я, Арьяра, ломал шеи грязных ночных тварей много-много веков назад. После этого они могут забрать меня и сломать в петле мою собственную шею, если пожелают. Я не слеп, даже если слепы мои друзья. Если не в глазах людей, то, по крайней мере, в глазах древнего бога ариев я останусь верен своему племени.

Не рой мне могилу

Грохот старомодного дверного молотка зловеще разнесся по всему дому и пробудил меня от наполненного кошмарами сна. Я выглянул в окно – в последних лучах заходящей луны внизу белело лицо моего друга Джона Конрада.

– Могу я к тебе подняться, Кирован? – его напряженный голос звучал нетвердо.

– Разумеется! – Я вскочил с постели и накинул халат, слыша, как хлопнула входная дверь и как Конрад поднимается по лестнице.

Через мгновение Джон стоял передо мной; включив свет, я увидел, что руки его дрожат, а лицо неестественно бледно.

– Час назад умер старый Джон Гримлэн, – сказал он без предисловий.

– В самом деле? Не знал, что он болел.

– Это был внезапный жестокий приступ неясного происхождения – что-то вроде конвульсий эпилептика. Последние годы с ним такое случалось, ты же знаешь.

Я кивнул. Я немного знал о старом человеке, живущем, словно отшельник, в своем огромном мрачном доме на холме, а однажды мне случилось быть свидетелем одного из странных приступов, упомянутых Конрадом. Увиденное меня потрясло: несчастный корчился, завывал и вопил, извиваясь на земле, словно раненая змея, бессвязно изрыгал ужасающую брань и черные богохульства до тех пор, пока его голос не перешел в неразборчивый визг, а губы не покрылись пеной. Видя все это, я понял, почему в прежние времена люди считали таких людей одержимыми демонами.

– …некая наследственная болезнь в скрытой форме, – продолжал Конрад. – Без сомнения, какой-то отвратительный недуг, некогда поразивший дальнего предка старого Джона и теперь унаследованный его потомком – такое временами случается. А может, причина в другом: как ты знаешь, в молодости Гримлэн совал нос в разные загадочные уголки земли – скажем, он изъездил весь Восток. Вполне возможно, что во время этих путешествий он заразился какой-нибудь неизвестной хворью. В Африке и на Востоке до сих пор полно неописанных болезней.

– Как бы там ни было, – сказал я, – время за полночь, а ты так и не назвал мне причину своего неожиданного визита в столь поздний час.

Мой друг смутился.

– Ну, дело в том, что у смерти Джона Гримлэна не было ни единого свидетеля, кроме меня. Он отказался от какой-либо медицинской помощи. В последние мгновения, когда было очевидно, что ему приходит конец, я все же решил отправиться за кем-нибудь наперекор его воле. Но старик, приподнявшись на ложе, так кричал и завывал, убеждая, что его нельзя оставлять умирать в одиночестве, что я не смог противостоять этим страстным мольбам.

Я уже бывал свидетелем человеческой кончины, – добавил Конрад, вытирая пот с бледного лба, – но смерть Джона Гримлэна была самой жуткой из всего, что я когда-либо видел.

– Он так страдал?

– Было похоже, что, хотя тело его корчится в агонии, ее затмевают чудовищные страдания души или разума. Страх в расширенных глазах и его крики превосходили любой ужас, порожденный земными причинами. Говорю тебе, Кирован, ужас Гримлэна был сильнее и глубже, чем обычный страх Запредельного, какой может выказать человек, проживший неправедную жизнь.

Я беспокойно переступил с ноги на ногу. Зловещие намеки, скрытые в этом утверждении, вызвали дурные предчувствия, от которых мороз прошел у меня по коже.

– Я знаю, местные жители всегда утверждали, что в молодости Гримлэн продал душу дьяволу и что эти странные эпилептические приступы были свидетельством одержимости Сатаной. Разумеется, все это глупые домыслы, место которым в темном Средневековье. Однако все мы знаем, что Джон Гримлэн вел жизнь злую и порочную – даже ближе к ее концу. Недаром он повсеместно внушал ненависть и страх, и я не слышал ни об одном совершенном им добром деле. Ты был его единственным другом.

– Странная это была дружба, – сказал Конрад. – Меня привлекала его неординарность: несмотря на свою необузданную натуру, Джон Гримлэн был человеком высокообразованным и высококультурным. Он глубоко проник в оккультные исследования, и именно на этой почве я впервые с ним встретился – ты же знаешь, что меня самого всегда очень интересовала эта область знаний.

Но здесь, как и везде, Гримлэн оставался злым и порочным. Он игнорировал белую область оккультного знания, но обращался к более мрачным и темным его сторонам – дьяволопоклонничеству, магии вуду, синтоизму. Его познания в этих мерзких учениях были огромны, а рассказы о нечестивых исследованиях и экспериментах вызывали во мне ужас и отвращение, какие может внушить ядовитая рептилия. Ибо не было глубин, в которые он не погрузился, а о некоторых вещах старый Джон даже со мной говорил лишь намеками. Поверь, Кирован, легко смеяться над рассказами о темном мире непознанного, когда ты находишься в приятной компании при ярком солнечном свете. Но если бы ты, подобно мне, сидел в неурочные часы в тишине необычной библиотеки Джона Гримлэна, смотрел на древние заплесневелые тома и слушал его жуткие рассказы, твой язык присох бы к нёбу от ужаса – как у меня, – а сверхъестественное казалось бы тебе очень даже реальным и близким – как казалось мне!

– Да бога ради, дружище! – вскричал я, поскольку нарастающее напряжение стало невыносимым. – Давай уже ближе к делу! Скажи, наконец, чего ты от меня хочешь!

– Я хочу, чтобы ты пошел со мной в дом Джона Гримлэна и помог выполнить нелепые указания покойного относительно его тела.

Не сказать, чтобы я был охотником до приключений, однако же я быстро оделся, время от времени вздрагивая от недобрых предчувствий, и последовал за Конрадом вверх по тропе, что вела к дому Джона Гримлэна. Дорога петляла по склону холма, и все время, пока я глядел вперед и вверх, я видел огромный мрачный дом, подобно хищной птице примостившийся на вершине – массивный и черный на фоне звездного неба. На западе, там, где молодая луна только что исчезла из вида за низкими холмами, мерцал одинокий тусклый отсвет. Вся эта ночь казалась наполненной притаившимся злом, а навязчивый шелест крыльев летучих мышей заставлял вибрировать мои натянутые нервы. Чтобы заглушить частый стук собственного сердца, я спросил:

– Ты тоже, как и все прочие, считаешь, что Джон Гримлэн был безумен?

Мы успели сделать несколько шагов, прежде чем Конрад ответил с какой-то странной неохотой:

– Я бы сказал, что не было человека более здравомыслящего, если бы не один случай. Однажды ночью, в его кабинете, я стал свидетелем тому, как Джон внезапно разорвал оковы разума.

В течение нескольких часов он рассуждал на свою любимую тему – о черной магии. Неожиданно глаза его вспыхнули странным, нечистым огнем, и он вскричал: «Почему я должен сидеть здесь и нести весь этот детский лепет?! Эти ритуалы вуду, эти синтоистские жертвоприношения, пернатые змеи, безрогие козлы и культ черного леопарда! Тьфу! Пыль и мусор, что носит ветер! Помои настоящего Непознанного, подлинного таинства! Жалкий отзвук Бездны! Я бы мог рассказать тебе вещи, которые разрушили бы твой ничтожный разум! Я бы мог прошептать в твое ухо имена, что иссушат тебя, словно огонь траву! Что ты знаешь о Йог-Сототе, о Катулосе и утонувших городах? Ни одно из этих имен даже не упоминается в ваших мифах. Даже во снах не бросал ты взгляд на циклопические черные стены Котха, не ссыхался под ядовитыми ветрами Юггота! Но я не стану вырывать из тебя жизнь своим черным знанием! Не стоит ждать, что твой инфантильный разум удержит то, чем полон мой. Был бы ты так же стар, как я, видел бы ты, подобно мне, как рушатся королевства и сменяются поколения, собирал бы ты, словно спелые колосья, темные тайны веков…

Он продолжал неистовствовать, его дико искаженное лицо едва ли напоминало человеческое, но тут он заметил мое очевидное смятение и разразился ужасным кудахчущим смехом.

– Господи, – вскричал он незнакомым голосом со странным выговором, – думается, я нагнал на тебя страху! И чему тут дивиться – ты со всем твоим знанием лишь голый обломок кораблекрушения, спасшийся в море жизни. Ты думаешь, я просто стар, тупая деревенщина? Да ты бы помер от изумления, узнав, сколько поколений людей я застал…

Но к этому времени меня обуял такой ужас, что я бежал от Гримлэна, как от гадюки, а его пронзительный, дьявольский смех несся мне вслед из темного дома.

Через несколько дней я получил письмо с извинениями за его манеры, вину за которые он откровенно – слишком откровенно! – возлагал на наркотики. Я не поверил в это, но все же возобновил наши отношения, пусть и не без некоторых колебаний.

– Звучит как совершеннейшее безумие, – пробормотал я.

– Да, – помедлив, согласился Конрад. – Но… Кирован, видел ли ты хоть одного человека, который знал Джона Гримлэна в юности?

Я покачал головой.

– Я приложил некоторые усилия, чтобы потихоньку разузнать о нем, – сказал Конрад. – Старый Джон прожил здесь около двадцати лет, не считая таинственных исчезновений по нескольку месяцев кряду. Старейшие жители смутно помнят, как он появился первый раз и поселился в этом старом доме на холме. И все они говорят, что за прошедшие годы Джон Гримлэн не состарился сколь-нибудь заметно. Когда он прибыл сюда, то выглядел точно так же, как сейчас, – во всяком случае, до момента смерти, – как человек лет пятидесяти. Оказавшись в Вене, я встретился со старым фон Боэнком, который знал Гримлэна в юности, учась в Берлине пятьдесят лет назад. Фон Боэнк изумился тому, что старик все еще жив; он сказал, что в то время Гримлэн уже выглядел на пятьдесят.

Понимая, в каком направлении клонится беседа, я недоверчиво воскликнул:

– Чушь! Профессор фон Боэнк уже сам перевалил за восемьдесят и подвержен ошибкам столь преклонного возраста. Он перепутал этого человека с кем-то другим. – И все же, пока я говорил, по коже неприятно пробежали мурашки, а волосы на затылке шевельнулись.

– Быть может… – Конрад пожал плечами. – А вот и дом.

Впереди и впрямь зловеще маячила громада дома, и когда мы достигли парадной двери, своевольный ветер застонал в ветках деревьев неподалеку, а я глупо дернулся, потому что снова услышал призрачное хлопанье крыльев летучей мыши. Конрад повернул в старинном замке большой ключ. Мы вошли, и мимо нас пронесся холодный сквозняк, подобный дыханию разверстой могилы – плесневелый и леденящий. Я содрогнулся.

По темному коридору мы на ощупь добрались до кабинета, где Конрад зажег свечу – в доме не было ни газового, ни электрического освещения. Я осмотрелся, страшась того, что может явить свет, но в увешанной гобеленами и причудливо обставленной комнате не было никого, кроме нас двоих.

– Где… где… тело? – спросил я хриплым шепотом, потому что горло мое пересохло.

– Наверху, – тихий голос Конрада свидетельствовал, что тишина и таинственность дома произвели впечатление и на него. – Наверху, в библиотеке, где он умер.

Я невольно глянул вверх. Где-то над нашими головами безмолвно лежал одинокий хозяин этого мрачного дома, распростертый в своем последнем сне, и на его бледном лице навеки застыла ухмыляющаяся маска смерти. Я пытался взять себя в руки, борясь с захлестнувшей меня паникой. Словно испуганный ребенок, который пытается придать себе уверенности, я мысленно повторял, что это всего лишь труп злобного старика, который уже никому не причинит вреда.

Затем я повернулся к Конраду, который как раз вытащил из внутреннего кармана пожелтевший от времени конверт.

– Здесь, – он достал из конверта несколько страниц пожелтевшего пергамента, исписанного убористым почерком, – изложена последняя воля Джона Гримлэна. Одному Богу известно, сколько лет назад это было написано. Старый Джон вручил мне это десять лет назад, сразу после того, как вернулся из Монголии. И вскоре после этого у него случился первый из этих приступов. Старик заставил меня поклясться, что я тщательно спрячу конверт и не вскрою до самой его смерти. Когда же это случится, я должен прочитать содержимое и в точности следовать всем содержащимся в нем указаниям. Более того, Джон заставил меня поклясться, что, невзирая на его слова или поступки после того, как он отдал мне конверт, я сделаю все точно так, как было сказано изначально. «Ибо плоть слаба, – сказал он с жуткой улыбкой, – но я – человек слова. И хотя, в момент слабости, я могу вознамериться повернуть назад, теперь для этого уже слишком поздно. Ты можешь никогда не понять причин, но ты должен сделать так, как я сказал».

– И?

– И, – Конрад снова отер лоб, – нынче вечером, пока он корчился в смертной агонии, его нечленораздельные вопли перемежались с исступленными увещеваниями принести конверт и уничтожить у него на глазах! Пока он громко требовал этого, старик даже сумел приподняться на локтях – с вытаращенными глазами и стоящими дыбом волосами, он орал на меня так, что кровь стыла в жилах. Он вопил, чтобы я уничтожил конверт, чтобы не открывал его. Один раз в этом бреду он даже провыл, чтобы я разрубил его тело на части, сжег, а пепел развеял на четырех ветрах небесных!

Неконтролируемый возглас ужаса сорвался с моих пересохших губ.

– В конце концов, – продолжал Конрад, – я сдался. Памятуя о распоряжениях десятилетней давности, сначала я держался твердо, но под конец, когда его стенания стали невыносимо отчаянными, повернулся, чтобы пойти за конвертом, хотя это и значило оставить Гримлэна одного. Но когда я повернулся, последняя страшная судорога исторгла кровавую пену из его искаженных губ, и жизнь покинула скрюченное тело.

Он зашуршал пергаментом.

– Я собираюсь исполнить свое обещание. Указания, что здесь даны, фантастичны и могут быть лишь причудами расстроенного рассудка, но я дал слово. Вкратце: я должен положить тело Гримлэна на большой стол из черного дерева в лаборатории и поставить вокруг семь горящих черных свечей. Двери и окна должны быть надежно заперты. После этого, во тьме, что предвосхищает рассвет, я должен прочитать магическую формулу или заклинание, что содержится в меньшем, запечатанном конверте, который находится внутри первого и который я еще не открыл.

– И это все? – простонал я. – Никаких указаний о том, как распорядиться его состоянием, его домом? Или как похоронить тело?

– Ничего. В своем завещании, которое я где-то видел, он оставляет дом и состояние некоему восточному джентльмену по имени Малак Тавус!

– Погоди! – вскричал я, потрясенный до глубины души. – Конрад, это безумие и еще раз безумие! Господи боже, Малак Тавус! Ни одного смертного так не называли! Никогда! Это имя мерзкого божества, которому поклоняются таинственные езиды с проклятой горы Аламут, где Восемь Медных Башен вздымаются над загадочными пустошами Азии. Символ Малак Тавуса – бронзовый павлин. Магометане, которые ненавидят его приверженцев-дьяволопоклонников, говорят, что он – квинтэссенция всего зла во вселенной: Князь Тьмы, Ариман, древний Змей, подлинный Сатана! И ты утверждаешь, что именно этого мифического демона Джон Гримлэн упоминает в своем завещании?

– Это так, – Конрад судорожно сглотнул. – И смотри, он сделал на уголке конверта странную приписку: «Не рой мне могилу; она мне не понадобится».

И снова мороз прошел у меня по коже.

– Бога ради, – в каком-то исступлении воскликнул я, – давай уже покончим с этим неслыханным делом!

– Думаю, нам не помешает выпить, – откликнулся Конрад и облизнул пересохшие губы. – Кажется, я видел, как Гримлэн доставал из этого шкафчика вино…

Он нагнулся к дверцам резного шкафчика из красного дерева и, приложив некоторое усилие, сумел их раскрыть.

– Увы, здесь нет вина, – сказал он разочарованно. – Вот стоило только ему понадобиться… а это что?

Конрад вытащил свиток пергамента – пыльного, пожелтевшего, наполовину скрытого под слоем паутины. Все в этом мрачном доме казалось преисполненным таинственного смысла и значения, так что я заглянул через плечо моего друга, когда он развернул свиток.

– Это «родословная пэра», – сказал Конрад, – нечто вроде хроники рождений, смертей и всего такого прочего. У старых фамилий было принято вести подобные с шестнадцатого века и даже раньше.

– И какое там имя? – спросил я.

Нахмурившись, Конрад изучал выцветшие каракули, силясь разобрать архаичный почерк.

– Г-р-и-м… это значит… Гримлэн, конечно же. Это фамильные записи семейства Джона – Гримлэны из поместья «Жабья Пустошь» в Суффолке… что за странное название! Посмотри на последнюю запись.

Вместе мы прочли: «Джон Гримлэн, родился 10 марта 1630 года», а затем одновременно вскрикнули. Под этой строчкой была еще одна, совсем свежая, сделанная странным, корявым почерком: «Умер 10 марта 1930 года».

Под этой записью стояла печать черного воска, оттиснутая в виде странного символа – что-то вроде расправившего хвост павлина.

Конрад уставился на меня, онемев, все краски сошли с его лица. Я же ощутил ярость, порожденную страхом.

– Это все розыгрыш безумца! – заорал я. – Декорации были подготовлены с таким тщанием, что актеры переборщили. Кто бы они ни были, но они навалили в кучу столько невероятного, что обесценили всю задумку. Дурацкая и очень скучная драма иллюзий.

Но пока я говорил, на моем теле выступил ледяной пот, и я вздрогнул, словно в ознобе. Конрад молча повернулся к лестнице и подхватил со стола красного дерева большую свечу.

– Полагаю, подразумевалось, – прошептал он, – что я должен был пройти сквозь всю эту жуть один; но у меня не хватило отваги, и сейчас я очень рад, что не хватило.

Стылый ужас притаился в безмолвном доме, пока мы поднимались по ступенькам. Откуда-то просачивался слабый сквозняк, заставляя шуршать тяжелые бархатные портьеры, а я воображал, как когтистые пальцы осторожно отодвигают гобелены, чтобы уставиться на нас голодными красными глазами. Однажды мне показалось, что я слышу где-то наверху приглушенное шлепанье чудовищных ног, но, скорее всего, то был стук моего собственного сердца.

Лестница вывела нас в широкий темный коридор, где наша жалкая свеча давала только слабое сияние, освещая наши лица и делая тени вокруг еще темнее. Мы остановились у тяжелой двери, и я услышал, как Конрад резко втянул воздух, словно подготавливая себя морально или физически к тому, что сейчас увидит. Я невольно сжал кулаки так, что ногти впились в ладони; затем Конрад открыл дверь. Пронзительный крик сорвался с его губ, а свеча, выпав из безвольных пальцев, погасла.

Библиотека Джона Гримлэна была залита светом, хотя когда мы вошли в дом, он весь был погружен в темноту. Этот свет исходил от семи черных свечей, расставленных на равном расстоянии друг от друга по периметру большого стола черного дерева. На столешнице, в окружении свечей… мне пришлось взять себя в руки при виде этого зрелища. Потому что в этом таинственном освещении лежащее на столе тело почти лишило меня решимости. Джон Гримлэн, и при жизни не бывший привлекательным, в смерти стал отвратителен. Да, он был отвратителен, хотя его лицо было милосердно прикрыто краем странной шелковой мантии, украшенной изображениями фантастических птиц. Она облекала все тело, оставляя открытыми только скрюченные, похожие на когти пальцы рук и обнаженные иссохшие стопы.

Конрад издал придушенный звук.

– Боже мой! – прошептал он. – Что это? Я уложил его тело на стол и расставил вокруг свечи, но я их не зажигал, равно как и не облачал покойника в это одеяние! И на ногах у него, когда я ушел, были домашние шлепанцы…

Внезапно он остановился. В этой комнате смерти мы были не одни.

Поначалу мы не заметили этого человека – он сидел в огромном кресле в дальнем углу, так тихо и неподвижно, что сливался с тенями от тяжелых гобеленов. Когда я посмотрел на него, меня сотряс жестокий озноб, а в животе возникло ощущение, напоминающее тошноту. Первое, на что я обратил внимание, были живые раскосые глаза желтого цвета, которые уставились на нас, не мигая. Затем человек поднялся и поприветствовал нас глубоким восточным поклоном, после чего мы поняли, что он азиат. Теперь, когда я пытаюсь восстановить его внешность в своей памяти, я не могу вызвать четкой картинки. Я помню только эти пронзительные глаза и фантастический желтый халат, что он носил.

Мы механически ответили на приветствие, и незнакомец заговорил тихим утонченным голосом:

– Джентльмены, прошу меня простить! Я позволил себе вольность зажечь эти свечи – нам же следует закончить дело, касающееся нашего общего друга.

Он сделал изящный жест в сторону безмолвного тела на столе. Конрад кивнул, очевидно, не способный говорить. Одна и та же мысль пришла к нам обоим: этот человек тоже когда-то получил запечатанный конверт. Но как тогда он успел прийти сюда так быстро? Джон Гримлэн умер всего два часа назад, и, насколько мы знали, никому не было об этом известно, кроме нас самих. И как он попал в запертый не только на ключ, но и на засов, дом?

Происходящее было нелепым и нереальным до крайности. Мы не представились сами и не спросили имени незнакомца. Он спокойно взял на себя инициативу, а мы оказались под воздействием ужаса и обмана чувств настолько, что в ошеломлении невольно подчинялись его указаниям, которые он отдавал негромким, уважительным голосом.

Я обнаружил, что стою по левую сторону от стола и смотрю на Конрада поверх жуткого груза на столешнице. Азиат замер во главе стола, сложив руки и склонив голову, и в тот момент мне не показалось странным, что он стоит там вместо Конрада, который должен был читать то, что написал Гримлэн. Я сообразил, что мой взгляд постоянно притягивает изображение на черном шелковом одеянии незнакомца – странная эмблема, напоминающая одновременно павлина и не то летучую мышь, не то расправившего крылья дракона. Вздрогнув, я заметил, что это же изображение украшает одеяние Гримлэна.

Двери были заперты, окна – наглухо зашторены. Дрожащей рукой Конрад вскрыл меньший конверт и извлек оттуда листы пергамента – они выглядели более древними, чем те, на которых были написаны инструкции в большем конверте. Конрад начал читать монотонным речитативом, погружающим слушателей в гипнотическое состояние. Через некоторое время мне уже казалось, что пламя свечей померкло, а комната и все находящееся в ней поплыли и исказились, окутанные жуткой дымкой галлюцинации. Большая часть речитатива была не имеющей смысла тарабарщиной, но звучание и архаичный стиль наполнили меня невыносимым ужасом.

– Договора сего духу и букве я, Джон Гримлэн, именем Безымянного хранить верность клянусь. По причине каковой ныне пишу я кровию изреченное мне в мертвого града Котх чертоге безмолвном и мрачном, допрежь меня ни единым смертным не изведанном. Словесам сиим, писанным мною, должно быть изреченным над телом моим в урочный час, дабы смог я исполнить мою часть соглашения, в кое вступил по собственной доброй воле и желанию, будучи трезвого ума и пятидесяти лет от роду, в сем годе 1680-м от рождества Христова.

Начало же заклинания таково: «До пришествия рода людского были Древние, и поныне средь теней пребывает властитель их. И буде ступит человек на стезю мрака, уж не отвратиться ему и не уйти назад».

Слова сливались в невнятную галиматью, когда Конрад натыкался на незнакомый язык – смутно напоминающий финикийский, но с оттенком столь кошмарно древним, что о нем не осталось памяти в любом из наречий земли.

Одна из свечей замерцала и погасла. Я сделал движение, чтобы зажечь ее снова, но молчаливый азиат остановил меня жестом. Его горящие глаза вперились в мои, а затем снова обратили взгляд к неподвижной фигуре на столе.

Рукопись снова перешла на архаичный, но понятный язык:

– …И тот смертный, что достигнет Котха цитаделей черных и с Властителем Темным, чей лик сокрыт, говорить сподобится, волен просить всего, что сердце алчет: богатств без счета, и знаний без меры, и жизни, дольше положенной смертному, равной двум сотням годов и еще пятидесяти.

И снова Конрад перешел на непонятные гортанные слова. Погасла еще одна свеча.

– …И да не уклонится смертный, когда приблизится час расплаты и пламя адово разгорится во чреве его знамением этого. Ибо так или иначе Князь Тьмы всегда причитающееся ему получает, и обмануть его не удастся. Что было обещано, да будет отдано. Оганта нэ шуба…

На первых звуках этого невразумительного наречия холодная рука ужаса сжалась на моем горле. Я не мог отвести безумного взгляда от пламени свечей и принял как должное, когда погасла еще одна из них, хотя в комнате не было даже намека на сквозняк, и тяжелые черные занавеси оставались неподвижны. Голос Конрада дрогнул; он поднес руку к горлу, на секунду задохнувшись. Азиат же не отводил глаз от стола.

– …Средь сынов человеческих скользят от века тени странные. Люди зрят следы когтей, но не лапы когтящие, и крыла гигантские, черные, простерты над душами смертными. Лишь один есть Властитель Темный, хотя языки разные именуют его всяк по-своему: Сатана, Вельзевул, Аполлион, Ахриман, Малак Тавус…

Завеса ужаса поглотила меня. Я смутно слышал голос Конрада, продолжавшего заунывно читать на двух языках, и едва осмеливался угадывать смысл этого жуткого чуждого наречия. Острый страх сжимал мое сердце, и я наблюдал, как одна за другой гаснут свечи. И с каждой погасшей свечой мрак вокруг нас становился гуще, а ужас мой нарастал. Я не мог говорить, не мог шевельнуться. Взгляд моих расширенных глаз был прикован к оставшейся свече. Молчаливый азиат во главе жуткого стола также внушал мне страх. Он не двигался, не говорил, но под опущенными веками его глаза горели дьявольским торжеством; я знал, что под личиной этого непроницаемого спокойствия таится злобный восторг, но почему? А еще я знал, что в тот момент, когда погаснет последняя свеча и комната погрузится во тьму, произойдет нечто отвратительное и не имеющее названия.

Тем временем Конрад приближался к концу документа – его голос постепенно нарастал в финальном крещендо:

– …Близок расплаты час. Враны летят, нетопыри крылами небо застят, звезды черепами обернулися. Душа и тело, что были завещаны, должны быть доставлены. Но не во прах вернутся или к стихиям тем, из которых взрастает жизнь…

Свеча замерцала. Я попытался крикнуть, но раскрытый рот не издал ни звука. Я попытался бежать, но стоял, оцепенев, не в состоянии даже закрыть глаза.

– …Бездна разверста, и час платежа настал. Меркнет свет, и сгущаются тени. Несть добра, лишь зло; несть света, лишь тьма; несть надежды, лишь приговор…

Замогильный стон эхом разнесся по комнате. Казалось, что его издало закутанное в мантию тело на столе! Оно конвульсивно дернулось.

– О крыла во тьме беспросветной!

Меня затрясло; слабый шелест донесся из сгущающихся теней. Шорох темных занавесей? Звук напоминал хлопанье огромных крыльев.

– О глаза во мраке алеющие! Что обещано, кровью писано – то исполнено! Тьмою свет поглощен! Йа-Котх!

Последняя свеча погасла, и в библиотеке прозвучал жуткий, нечеловеческий вопль. И вырвался он не из моего горла и не из горла Конрада. Ужас накрыл меня, словно черная ледяная волна, и в слепой темноте я слышал, что тоже кричу. Затем нечто с головокружительной скоростью пронеслось по комнате; сильнейший порыв ветра взметнул гобелены, опрокинул на пол стулья и столы. На миг невыносимая вонь обожгла наши ноздри, и отвратительное хихиканье издевательски прозвучало из темноты. А затем, точно занавес, опустилась тишина.

Каким-то образом Конрад умудрился найти свечу и зажег ее. Слабый огонек осветил жуткий беспорядок в комнате… наши мертвенно-бледные лица… стол черного дерева… пустой! Двери и окна были по-прежнему запечатаны, но азиат исчез – как и тело Джона Гримлэна.

Вопя, словно проклятые, мы взломали дверь и бросились вниз по лестнице, где тьма, казалось, норовила схватить нас липкими черными пальцами. Когда мы скатились в прихожую, темноту прорезало яркое сияние, а наши ноздри заполнил запах горящего дерева.

Входная дверь мгновение сопротивлялась нашему яростному напору, но все же сдалась, и мы вывалились под звездное небо. И пока мы бежали вниз с холма, за нашими спинами с треском и ревом взметнулось вверх пламя. Конрад, оглянувшись через плечо, внезапно остановился, развернулся и, воздев руки, словно безумец, прокричал:

– Двести пятьдесят лет назад он продал душу и тело Малак Тавусу, коий есть Сатана! Сегодня была ночь расплаты – и боже мой, смотри! Смотри! Враг рода человеческого забрал свое!

Я посмотрел, парализованный ужасом. Огонь с поразительной быстротой охватил весь дом, и теперь пылающий силуэт отчетливо вырисовывался на фоне темного неба в окружающем его багровом аду. А над этим буйством пламени парила гигантская черная тень, напоминающая чудовищную летучую мышь, и в ее изогнутых когтях болталось нечто маленькое и белое, похожее на безвольно обвисшее человеческое тело. И пока мы орали, объятые ужасом, тень исчезла, оставив перед нашими ошеломленными взорами только сотрясающиеся стены и охваченную огнем крышу, которая с оглушительным грохотом провалилась в бушующее пламя.

Повелитель кольца

Входя в студию Джона Кирована, я был слишком взволнован, чтобы обратить внимание на изнуренное лицо его гостя, красивого молодого человека.

– Здравствуйте, Кирован. Привет, Гордон. Давненько вас не видел. Как поживает Эвелин?

Не успели они и слова сказать, как я, не в силах сдерживать восторг, похвастал:

– Приготовьтесь, друзья: вы сейчас позеленеете от зависти! Я купил эту вещь у грабителя Ахмета Мехтуба, но она стоит тех денег, которые он с меня содрал. Взгляните!

Я извлек из-под пальто инкрустированный алмазами афганский кинжал – настоящее сокровище для собирателя древнего оружия.

Знавший о моем хобби Кирован проявил лишь вежливый интерес, но поведение Гордона меня просто шокировало. Он отпрыгнул со сдавленным возгласом, опрокинул стул, а потом стиснул кулаки и выкрикнул:

– Не приближайся, не то…

– В чем дело? – испуганно заговорил я, но тут Гордон, продемонстрировав совершенно неожиданную смену настроения, рухнул в кресло и спрятал лицо в ладонях. Его широкие плечи тряслись.

– Он не пьян? – спросил я.

Кирован отрицательно покачал головой и, плеснув бренди в бокал, протянул его Гордону. Тот поднял несчастные глаза, схватил бокал и осушил одним глотком, как будто умирал от жажды. Затем встал и смущенно посмотрел на нас.

– Прошу прощения, О'Доннел, – сказал он. – Я очень испугался вашего кинжала.

– Ну… – произнес я в замешательстве. – Видимо, вы решили, что я хочу вас заколоть.

– Да, решил! – Видя недоумение на моем лице, он добавил: – На самом деле я так не думал – это был лишь слепой первобытный инстинкт человека, на которого идет охота.

У меня мороз пошел по коже от этих слов и отчаяния, с каким они были произнесены.

– Что вы хотите этим сказать? – удивился я. – Охота? С какой стати? Разве вы совершили преступление?

– В этой жизни не совершал, – пробормотал он.

– Что вы имеете в виду?

– Возможно, гнусное преступление в предыдущей жизни.

– Чепуха! – фыркнул я.

– Вы так считаете?! – воскликнул уязвленный Гордон. – А вы когда-нибудь слышали о моем прадеде, сэре Ричарде Гордоне Аргайле?

– Разумеется. Но при чем тут…

– Вы видели его портрет? Разве я не похож на него?

– Отчего же, вполне, – признал я. – За исключением того, что вы кажетесь честным человеком, а он – хитрым и жестоким, уж извините…

– Он убил свою жену, – сказал Гордон. – Предположим, гипотеза о переселении душ верна. В таком случае почему бы не допустить, что за преступление, совершенное в одной жизни, можно понести наказание в другой?

– Вы считаете себя воплощением прадеда? В таком случае, раз он убил свою жену, следует ожидать, что Эвелин убьет вас. Фантастика! – заключил я с сарказмом в голосе. Представить жену Гордона – эту милую, нежную девочку – в роли убийцы невозможно.

Ответ меня ошеломил:

– На этой неделе жена трижды пыталась меня убить.

Ответить мне было нечего, и я беспомощно посмотрел на Джона Кирована. Он сидел в своей обычной позе, подперев сильными, красивыми руками подбородок. Лицо ничего не выражало, но темные глаза блестели от любопытства. В тишине гулко, как над ложем мертвеца, тикали часы.

– Гордон, расскажите все с самого начала, – попросил Кирован. Словно острый нож полоснул по стягивающей нас удавке напряжения – так подействовал его спокойный, ровный голос.

– Как вы знаете, со дня нашей свадьбы не прошло и года, – начал Гордон. – Говорят, не бывает идеальных семейных пар, но мы никогда не ссорились, Эвелин самая спокойная женщина на свете.

Но неделю назад случилось нечто из ряда вон выходящее. Проезжая по горной дороге, мы решили сделать остановку, вылезли из машины и стали собирать цветы. На краю тридцатифутового обрыва Эвелин вытянула руку, показывая мне цветы, которых особенно много растет у подножия холма. Я глянул вниз и едва успел подумать, смогу ли спуститься, как сорвался от сильного толчка в спину. Катясь по склону, я весь покрылся синяками и ссадинами, а костюм превратился в лохмотья. Будь обрыв отвесным, я бы сломал шею. Подняв голову, я увидел наверху насмерть перепуганную Эвелин.

«О, Джим! – воскликнула она. – Ты не ушибся? Как это случилось?» У меня едва не сорвалось с языка, что ее шутки заходят слишком далеко. Но тут мне пришло в голову, что она могла толкнуть меня случайно и сама того не заметить. Я ответил какой-то глупой остротой, и мы отправились домой. Там Эвелин смазала царапины йодом и пожурила меня за неосторожность. Я не стал спорить.

Через четыре дня я снова едва не погиб! Жена подъезжала к дому на автомобиле, а я шел по дорожке навстречу. Когда Эвелин приблизилась, я сошел на траву. Увидев меня, она улыбнулась и притормозила, словно хотела что-то сказать. И вдруг ее лицо исказилось, а нога надавила на акселератор. Машина рванулась ко мне, как живая, и только стремительный прыжок спас меня от смерти под колесами. Пронесясь по газону, машина врезалась в дерево. Я побежал, распахнул дверцу… Эвелин была невредима, но билась в истерике, лепеча сквозь слезы, что не справилась с управлением. Я отнес ее в дом и послал за доктором Доннелли. Осмотрев мою жену, он счел истерический припадок результатом испуга и потрясения.

Через полчаса Эвелин пришла в себя, но с тех пор наотрез отказывалась садиться за руль. Как ни странно, за меня Эвелин испугалась больше, чем за себя. Кажется, она смутно сознавала, что едва не задавила меня, но стоило завести об этом разговор, как у нее опять начиналась истерика. Я сделал вид, будто ее объяснение меня вполне устраивает, и она приняла это как должное! Но я-то видел, как она выкрутила баранку! Я знаю, она пыталась меня сбить, хотя одному Богу известно почему.

Я старался гнать от себя страшные мысли. Прежде я не замечал за ней нервозности, она всегда держалась спокойно и естественно. Но чем черт не шутит – вдруг моя жена подвержена приступам безумия? Кто из нас не испытал желания ни с того ни с сего прыгнуть с крыши высокого дома? А иногда хочется причинить кому-нибудь боль – просто так, без причины. Ты берешь пистолет и думаешь, как легко одним нажатием на спуск отправить к праотцам друга, который сидит напротив и улыбается. Разумеется, ты спохватываешься, если психически здоров и способен держать себя в руках. А если нет?

– Чепуха! – возразил я. – Эвелин выросла у меня на глазах. Если она захворала, это случилось уже после вашей свадьбы.

Наверное, не стоило этого говорить. Гордон сразу ухватился за мои слова.

– Да-да, верно, после свадьбы. Это проклятие! Черное жуткое проклятие выползло из прошлого, как змея! Говорю вам, когда-то я был Ричардом Гордоном, а она – Элизабет, моей… его женой!

Голос его упал до шепота, от которого оставался неприятный осадок в душе. Я вздрогнул: страшно смотреть на человека, совсем недавно блиставшего умом и вдруг превратившегося в безумца. Но как, почему это случилось с моим другом?

– Вы говорили о трех попытках, – тихо напомнил Кирован.

– Взгляните! – Гордон задрал рукав и показал повязку. – Нынче утром иду в ванную и вижу, Эвелин собралась кроить платье моей лучшей бритвой. Как и большинство женщин, она не видит разницы между бритвой, кухонным ножом и ножницами. Слегка осерчав, я говорю: «Эвелин, сколько раз тебе повторять: не трогай мою бритву! Положи на место, я дам складной нож». – «Извини, Джим, – отвечает она. – Я не знала, что лезвие от этого тупится. Держи…» и приближается ко мне с раскрытой бритвой в руке. Я хотел было взять, но тут словно внутренний голос шепнул: «Берегись!» Наверное, меня испугали ее глаза, такими они были в тот день, когда она едва меня не задавила. Короче говоря, прежде чем я перехватил ее запястье, Эвелин рассекла мне руку, а пыталась перерезать горло. Несколько мгновений она вырывалась, как дикий зверь, потом сдалась, и на лице появилось изумление, а бритва выпала из пальцев. Я отпустил ее и отошел. Эвелин едва держалась на ногах. Из раны на моей руке хлестала кровь, и я поплелся в уборную, но едва достал из аптечки бинт, как услышал испуганный крик жены и оказался в ее объятиях. «Джим! – причитала она. – Как тебя угораздило так сильно порезаться?»

Гордон тяжело вздохнул.

– Боюсь, на сей раз я не сдержался. «Хватит, Эвелин! – вырвалось у меня. – Не знаю, что на тебя нашло, но на этой неделе ты уже в третий раз пытаешься меня убить». Эвелин съежилась, как от удара, прижала ладони к груди и уставилась на меня, будто на призрак. Она молчала, а из меня слова лились потоком. Наконец я махнул рукой и отошел, а Эвелин осталась на месте, бледная и неподвижная, как мраморная статуя. Кое-как перевязав рану, я поехал к вам, поскольку не знал, что еще делать. Поймите, Кирован и О'Доннел… Это проклятие! Моя жена подвержена припадкам безумия… – Он сокрушенно покачал головой. – Нет, не могу поверить. Обычно у нее ясные и умные глаза. Но, пытаясь меня убить, она превращалась в маньяка. – Он с силой ударил кулаком о кулак. – И все же это не болезнь рассудка! Я работал в психиатрической лечебнице и насмотрелся на душевнобольных. Моя жена в здравом уме.

– В таком случае… – начал было я, но замолчал, встретясь с жестким взглядом Гордона.

– Остается одно, – подхватил он. – Старое проклятие, которое легло на меня в те годы, когда я жил с сердцем чернее ада и творил зло, презрев законы божеские и человеческие. Эвелин знает это, к ней иногда возвращаются обрывки воспоминаний, и в такие минуты она становится Элизабет Дуглас, несчастной женой Ричарда Гордона, убитой им в порыве ревности.

Он опустил голову и закрыл лицо ладонями.

– Вы говорили, что у нее были необычные глаза, – нарушил Кирован наступившую тишину. – В них была злоба?

– Нет. Из них полностью исчезали жизнь и разум, зрачки превращались в пустые темные колодцы.

Кирован понимающе кивнул и задал странный вопрос:

– У вас есть враги?

– Если и есть, мне о них неизвестно.

– Ты забыл Джозефа Рюлока, – вмешался я. – Вряд ли этот хлыщ задался целью тебя извести, но, будь у него возможность сделать это без особых усилий и риска, он бы ни секунды не раздумывал.

Обращенный на меня взгляд Кирована стал вдруг пронизывающим.

– Кто такой Джозеф Рюлок?

– Некий молодой щеголь. Он едва не увел у Гордона Эвелин, но она вовремя опомнилась. Свое поражение Рюлок воспринял очень болезненно. При всей своей обходительности это очень напористый и темпераментный человек, что принесло бы свои плоды, не пребывай он в вечной праздности и меланхолии.

– Не могу сказать о нем ничего плохого, – возразил щепетильный Гордон. – Наверняка он понимал, что Эвелин его не любит. Просто ей слегка вскружила голову романтичная латинская внешность этого чудака.

– Джим, я бы не назвал его внешность латинской, – возразил я. – Рюлок больше похож на уроженца Востока.

– Не пойму, при чем здесь Рюлок, – буркнул Гордон. Чувствовалось, что нервы у него на пределе. – С тех пор, как мы с Эвелин поженились, он относился к нам по-дружески. Неделю назад даже прислал ей кольцо – символ примирения и запоздалый свадебный подарок, так говорилось в приложенной записке. Еще он писал, что отказ Эвелин – не столько его беда, сколько ее. Самонадеянный осел!

– Кольцо? – Кирован оживился. – Что за кольцо?

– О, это фантастическая вещица – чешуйчатая медная змейка в три витка, кусающая себя за хвост. Вместо глаз у нее желтые алмазы. Думаю, он приобрел это кольцо в Венгрии.

– Он бывал в Венгрии?

Удивленно посмотрев на Кирована, Гордон ответил:

– Кажется, да. Говорят, Рюлок весь свет объездил. Он ведет жизнь избалованного миллионера, не докучая себе работой.

– Но знает он очень много, – вмешался я в разговор. – Я бывал у него несколько раз и признаюсь, ни у кого не видел такой библиотеки.

– Мы все спятили! – крикнул Гордон, вскочив с кресла. – Я-то надеялся получить помощь, а вместо этого сижу и перемываю косточки Джозефу Рюлоку. Придется идти к доктору Доннелли…

– Погодите. – Кирован удержал его за руку. – Если не возражаете, мы поедем к вам домой. Мне хотелось бы поговорить с вашей супругой.

Гордон молча пожал плечами. Испуганный, томимый мрачными предчувствиями, он не знал, что делать, и был рад любой поддержке.

До особняка Гордона мы добрались на его машине. В пути никто не проронил ни слова. Гордон сидел, погруженный в скорбные думы, а где блуждали мысли Кирована, я мог только догадываться.

Он походил на статую: загадочные темные глаза устремлены в одну точку, но не в пустоту, а в какой-то далекий, одному ему видимый мир.

Считая Кирована своим лучшим другом, я тем не менее очень мало знал о его прошлом, В мою жизнь он вторгся так же внезапно, как Джозеф Рюлок – в жизнь Эвелин Эш. Мы познакомились в клубе «Скиталец», где собираются те, кому не сидится дома, кому не по душе разъезженная колея жизни. В Кироване меня привлекали удивительная сила духа и потрясающая эрудиция. Ходили слухи, что он – отпрыск знатного ирландского рода, не поладивший со своей семьей и немало побродивший по свету.

Упомянув о Венгрии, Гордон заставил меня призадуматься. Иногда в наших беседах Кирован касался одного из эпизодов своей жизни. В Венгрии, как можно было догадаться по его намекам, он испытал боль обиды и горечь утраты. Но как это случилось, он не рассказывал.

Эвелин встретила нас в прихожей. Она держалась радушно, но в словах приветствия и жестах сквозило беспокойство. От меня не укрылась мольба во взгляде, устремленном на мужа. Это была стройная, красивая молодая женщина; ее ресницы чудно трепетали, а в черных глазах светились живые искорки. И это дитя пыталось убить своего любимого мужа? Какая чудовищная нелепость! Я вновь решил, что у Джеймса Гордона помутился рассудок.

Мы пытались завести непринужденную беседу, как советовал Кирован: давненько, мол, собирались к вам заглянуть, – но не обманули Эвелин. Разговор скоро стал натянутым, и наконец Кирован не вытерпел:

– Какое замечательное у вас кольцо, миссис Гордон. Можно взглянуть?

– Придется отдать его вместе с рукой, – улыбнулась Эвелин. – Сегодня пыталась снять – не получается.

Она протянула изящную белую руку. Кирован внимательно рассматривал металлическую змейку, обвившую палец Эвелин. Лицо его оставалось бесстрастным, тогда как я испытывал необъяснимое отвращение к этой потускневшей меди.

– Какая она жуткая! – с содроганием произнесла Эвелин. – Сначала мне понравилась, но теперь… Если удастся снять кольцо, я его верну Джозефу… мистеру Рюлоку.

Кирован хотел что-то сказать, но тут позвонили в дверь, Гордон вскочил как ужаленный. Эвелин тоже быстро поднялась.

– Я встречу, Джим. Я знаю, кто это.

Вскоре она вернулась в сопровождении двух наших знакомых – доктора Доннелли, чьи упитанность, веселый нрав и громовой голос удачно сочетались с острым умом, и Биллом Бэйнсом – худым, жилистым и необычайно ехидным стариком. Они всюду бывали вместе, зги преданные друзья семьи Эш. Доктор Доннелли вывел Эвелин в свет, а Бэйнс всегда был для нее дядей Билли.

– Добрый день, Джим! Добрый день, мистер Кирован, – проревел доктор. – О'Доннел, надеюсь, вы сегодня без огнестрельного оружия? В прошлый раз вы едва мне голову не снесли из «незаряженного» кремневого пистолета…

– Доктор Доннелли!

Мы все обернулись. С лицом белее мела Эвелин стояла возле широкого стола, опираясь на него обеими руками.

– Доктор Доннелли, – повторила она, с усилием выговаривая слова. – Я позвала вас и дядю Билли по той же причине, по которой Джим привел сюда мистера Кирована и Майкла. Произошло нечто страшное и непонятное. Между мной и Джимом выросла зловещая черная стена…

– Помилуй Бог! Девочка, что случилось? – встревожился Доннелли.

– Мой муж… – голос ее прервался, но она собралась с духом и договорила: – …обвинил меня в покушении на его жизнь.

Наступившую тишину прервал яростный рев Бэйнса, который замахнулся на Гордона трясущимся кулаком.

– Ах ты, сопливый щенок! Да я из тебя дух вышибу!

– Сядь, Билл! – Огромная ладонь Доннелли уперлась в грудь старика, и тот рухнул в кресло. – Сначала выясним, в чем дело. Продолжай, милая, – обратился он к Эвелин.

– Нам нужна помощь. Это бремя нам одним не по плечу. – На лице Эвелин промелькнула тень. – Сегодня утром Джим сильно порезал руку. Он уверяет, будто это сделала я. Не знаю. Я протянула ему бритву, и тут, кажется, мне стало плохо. Придя в себя, я увидела, что он промывает рану и… Он сказал, что это я его ударила.

– Что ты затеял, болван? – прорычал воинственный Бэйнс.

– Молчи! – рявкнул Доннелли и повернулся к Эвелин. – Милочка, тебе в самом деле стало плохо? На тебя это непохоже.

– В последние дни такое случалось. Впервые – когда мы были в горах и Джим сорвался с обрыва. Мы стояли на самом краю, и вдруг у меня потемнело в глазах, а когда я очнулась, он катился по склону. – Она опять вздрогнула. Потом возле дома, когда я вела машину и врезалась в дерево. Помните, Джим вас вызывал?

Доктор Доннелли кивнул.

– Насколько мне известно, раньше у тебя не бывало обмороков.

– Но Джим утверждает, что с обрыва его столкнула я! – воскликнула Эвелин. – А еще пыталась задавить его и зарезать!

Доктор Доннелли повернулся к несчастному Гордону.

– Что скажешь, сынок?

– Суди меня Бог, если я лгу, – мрачно ответил Гордон.

– Ах ты, брехливый пес! – опять вспылил Бэйнс. – Вздумал развестись, почему не идти законным путем, без грязных уловок?

– Проклятие! – взревел Гордон. – Еще слово, и я тебе глотку разорву, старый…

Эвелин закричала. Схватив Бэйнса за лацканы сюртука, Доннелли швырнул его в кресло. На плечо Гордона легла твердая ладонь Кирована. Гордон поник.

– Эвелин, ты же знаешь, как я тебя люблю, – произнес он с дрожью в голосе. – Но если так пойдет дальше, я погибну, а ты…

– Не надо, не говори! – воскликнула она. – Я знаю, Джим, ты не умеешь лгать. Если ты утверждаешь, что я пыталась тебя убить, значит, так оно и было. Но клянусь, по своей воле я не могла этого сделать. Наверное, я схожу с ума! Вот почему мне снятся такие дикие, страшные сны…

– Что вам снилось, миссис Гордон? – спросил Кирован.

– Черная тварь, – пробормотала она. – Безликая, жуткая. Она гримасничала, бормотала и хватала меня обезьяньими лапами. Она снится каждую ночь, а днем я пытаюсь убить любимого человека. Я схожу с ума. Может быть, я уже обезумела, но не замечаю этого?

– Не волнуйся, милочка. – При всей своей искушенности в медицине Доннелли не сомневался, что имеет дело с самой заурядной женской истерией. Его деловитый голос немного успокоил Эвелин. – Не надо плакать, все будет в порядке, – добавил он, доставая из жилетного кармана толстую сигару. – Дай мне спички, девочка.

Она машинально похлопала ладонью по столу, а Гордон так же машинально подсказал:

– Эвелин, спички в ящике бюро.

Она выдвинула ящик и стала в нем рыться. Внезапно Гордон, охваченный страшным предчувствием, вскочил на ноги.

– Нет, нет! – вскричал он, побледнев. – Задвинь ящик! Не надо…

Как раз в этот момент она напряглась, нащупав какой-то предмет. При виде перемены с ее лицом мы все, даже Кирован, застыли на месте. Искорки разума в зрачках молодой женщины угасли, глаза ее стали такими, как описывал их Гордон, – пустыми и темными.

Эвелин выпрямилась, и на Гордона уставилось дуло пистолета. Грохнул выстрел. Покачнувшись, Гордон застонал и упал с залитым кровью лицом.

Несколько секунд Эвелин непонимающе глядела на него, держа в руке дымящийся пистолет. Затем наши уши резанул дикий крик.

– Боже, я его убила! Джим, Джим!

Она оказалась рядом с ним раньше всех, упала на колени и обхватила руками окровавленную голову мужа. Ее глаза были полны горя и страха. Вместе с Доннелли и Бэйнсом я бросился было к нашему злосчастному другу, но Кирован остановил меня, схватив за рукав.

– Оставьте, вы ему сейчас не поможете, – сказал он, кипя от гнева. – Мы охотники, а не врачи. Везите меня в дом Джозефа Рюлока!

Ни о чем не спрашивая, я выбежал из дому и уселся в автомобиль Гордона. В выражении лица моего спутника было нечто такое, что заставило меня безрассудно нажать на газ. Мы помчались, лавируя среди встречных и попутных машин. Я казался себе участником трагического спектакля и чувствовал приближение страшного финала.

Я резко затормозил возле высокого здания, на верхнем этаже которого, в причудливо обставленных апартаментах, жил Джозеф Рюлок. Казалось, нетерпение Кирована передалось даже лифту. В мгновение ока мы очутились наверху. Я указал на дверь в квартиру Рюлока; распахнув ее плечом, мой друг ворвался в прихожую. Я не отставал ни на шаг.

Рюлок лежал на диване в расшитом драконами шелковом китайском халате и, часто затягиваясь, курил сигарету. При нашем появлении он поспешно сел, опрокинув бокал вместе с ополовиненной бутылкой, стоявшей у него под рукой. Прежде чем Кирован успел заговорить, у меня вырвалось:

– Джеймс Гордон застрелен!

– Застрелен? Когда? Когда она его убила?

– Она? – Я удивился. – Откуда вам известно…

Но тут сильная рука Кирована оттеснила меня, и я заметил мелькнувшую на лице Рюлока тревогу. Они разительно отличались друг от друга, эти двое: высокий, бледный от гнева Кирован и стройный, смуглый, темноглазый, с сарацинской дугой сросшихся бровей Рюлок. Они обменялись ненавидящими взглядами.

– Ты не забыл меня, Йозеф Вралок? – Лишь железное самообладание помогало Кировану говорить спокойно. – Когда-то в Будапеште мы вместе пытались постичь тайны черной магии. Но я не рискнул переступить черту, а ты пошел дальше, погрузился в мерзкие глубины запретного оккультизма и дьявольщины. С той поры ты стал меня презирать и отнял у меня единственную женщину, которую я любил. С помощью злых чар ты совратил ее и затащил в свою зловонную трясину. С какой радостью я бы убил тебя, Йозеф Вралок, вампир по природе своей и по имени, – не будь ты надежно защищен колдовством. Но сегодня ты попался в собственную западню. – В голосе Кирована звучали громовые раскаты. От оболочки утонченности и культуры не осталось и следа, рядом со мной стоял свирепый, первобытный человек, жаждущий крови ненавистного врага. – Ты пытался погубить Джеймса Гордона и его жену, которую тебе не удалось соблазнить. Ты…

Рюлок вдруг засмеялся, пожав плечами.

– Ты спятил! Я не видел Гордонов несколько недель. С чего ты взял, что я виноват в их семейных неладах?

– А ты не изменился: все так же лжив! – прорычал Кирован. – Повторить слова, сказанные тобой минуту назад? «Когда она его убила?» Ты ждал этой вести, Вралок. Приобщенный к колдовскому могуществу, ты знал: дьявольский план вот-вот осуществится. Но и не проговорись ты, я бы не сомневался, что гибель Гордона – твоих рук дело. Чтобы обо всем догадаться, достаточно было увидеть кольцо на пальце Эвелин, которое она не сумела снять. Это древнее кольцо Тот-Амона, будь оно проклято! Его с незапамятных времен передают из рук в руки злобные служители колдовских культов. Я знал, что кольцо теперь твое, знал, какие чудовищные обряды пришлось тебе пройти, чтобы завладеть им. Знания магии тебе было недостаточно, и ты вступил в сговор с Повелителем Кольца, черным первобытным духом из глубин ночи и веков. Здесь, в этой проклятой комнате, ты совершал гнусные ритуалы, стремясь отделить душу Эвелин Гордон от тела, а тело отдать во власть богопротивного эльфа из чуждой людям вселенной. Но Эвелин слишком чиста и добродетельна, она предана своему мужу, и демон не смог завладеть ее телом. Лишь изредка и ненадолго удавалось ему вытеснить душу Эвелин в пустоту и занять ее место. Но и того оказалось достаточно, чтобы осуществить твой замысел. И все же не радуйся: отомстив за поражение, ты навлек на себя погибель.

Голос Кирована стал пронзительным, он едва не срывался на крик:

– Какую плату запросил демон, которого ты вызвал из Бездны? Ага, Йозеф Вралок, ты пятишься! Не ты один познал запретные тайны! Когда я в смятении и тоске покинул Венгрию, то вновь стал изучать черную магию, решив любой ценой изловить тебя, мерзкая гадина! Я побывал на развалинах Зимбабве, в дальних горах Внутренней Монголии, на безлюдных, покрытых джунглями островках южных морей. От всего, что я открыл и разгадал, меня с души воротило, и я навеки проклял оккультизм. Но я узнал о существовании черного духа, который по велению волшебника, владеющего кольцом, убивает людей руками их возлюбленных. Не мни себя властелином нечисти, Йозеф Вралок. Тебе не одолеть демона, которого ты разбудил!

Венгр судорожно рванул воротник. Его лицо вдруг оказалось очень старым, словно с него упала маска.

– Лжешь! – прохрипел он. – Я не обещал ему свою душу.

– Нет, не лгу! – кричал разъяренный Кирован. – Я знаю, какую цену приходится платить тому, кто появляется из темных пучин. Взгляни! За твоей спиной в углу шевелится сатанинская тварь. Она смеется! Она глумится над тобой! Она сделала свое дело и пришла получить по счету!

– Нет! Нет! – завизжал Вралок, разрывая влажный ворот. От его самоуверенности не осталось и следа, на наших глазах этот человек превратился в ничтожество. – Я обещал ему душу… но не свою, а девчонки или Джеймса Гордона…

– Дурак! – напирал Кирован. – Зачем ему невинные души? Неужели ты не знаешь, что он над ними не властен? Демон мог убить молодоженов, но поработить их души он не в силах. Зато твоя черная душа для него – сущий клад, и он не откажется от такой добычи. Посмотри! Вот он, за твоей спиной!

Внезапно я ощутил неземной холод; по коже побежали мурашки. Можно ли объяснить то, что я увидел под гипнотическим воздействием слов Кирована? Не знаю. Можно ли объяснить игрой света и теней появление смутных контуров антропоморфа за спиной у венгра? Сомневаюсь. Тень на стене росла, колыхалась, а Вралок все не оборачивался. Он глядел на Кирована, выпучив глаза; волосы у него на голове стояли дыбом, а по мертвенно-бледной коже струился пот. Меня бросило в дрожь от слов Кирована:

– Обернись, глупец! Я его вижу! Он пришел! Он здесь! Он стоит, разинув пасть в немом хохоте! Он тянет к тебе уродливые лапы!

Вралок круто повернулся, взвизгнул и закрыл голову руками. И тут же его затмила огромная черная тень, а Кирован схватил меня за руку и потащил прочь из богомерзкой комнаты.

* * *

В той же газете, что сообщила о несчастном случае в доме семьи Эш, хозяин которого, неосторожно обращаясь с заряженным револьвером, нанес себе поверхностное ранение в голову, говорилось о скоропостижной кончине Джозефа Рюлока, состоятельного и эксцентричного члена клуба «Скиталец». По мнению врачей, Рюлок умер от разрыва сердца.

Эти заметки я прочитал за завтраком, чашку за чашкой глотая черный кофе, который ставили передо мной все еще дрожащие руки хозяйки дома. Напротив меня сидел Кирован. Как всегда, у него отсутствовал аппетит. Мой друг был погружен в раздумья, заново переживая события давно минувших лет.

– Гипотеза о переселении душ, выдвинутая Гордоном, выглядела фантастично, – произнес я наконец. – Но то, что мы с вами увидели, еще более невероятно. Скажите, Кирован, вы меня тогда не загипнотизировали? Может быть, это ваши слова заставили меня увидеть черное чудище, которое возникло невесть откуда и вырвало душу Йозефа Вралока из живого тела?

Кирован отрицательно покачал головой.

– Неужели вы думаете, что такого негодяя можно убить гипнозом? Нет, О'Доннел. За пределами нашего восприятия обитают жуткие уродливые создания, воплощения космического зла. Вралока прикончила одна из этих тварей.

– Но почему? – допытывался я. – Если они и впрямь заключили сделку, тварь поступила нечестно. Ведь Джеймс Гордон не погиб, а только лишился чувств.

– Вралок об этом не знал, – ответил Кирован. – А я убедил его в том, что он попал в собственную ловушку и теперь обречен. Упав духом, он стал легкой добычей для твари. Демоны всегда ищут слабину в партнере. В отношениях с людьми обитатели Тьмы никогда не были особо щепетильны. Тот, кто заключит с ними сделку, обязательно останется внакладе.

– Какой безумный кошмар! – пробормотал я. – И все же, мне кажется, вы тоже приложили руку к кончине Йозефа Вралока.

– Не знаю, – задумчиво произнес Кирован. – Но, откровенно говоря, мне самому хочется верить, что Эвелин Гордон спасена не без моего участия… и что я в конце концов отомстил за девушку, погибшую много лет назад в далекой стране.

Роберт Говард, Август Дерлет


Дом, окруженный дубами

1

– Вы поймете, почему я изучаю случай Джастина Джеффри, – сказал мой друг Джеймс Конрад. – Я выясняю все факты его жизни, составляю его семейное древо и узнаю, почему он отличается от остальных членов семьи. Я пытаюсь понять, что сделало Джастина именно тем, кем он является.

– Ну и как успехи? – спросил я. – Вижу, вы изучили не только его биографию, но и фамильное древо. Быть может, с вашими глубокими знаниями в биологии и психологии вам, Джеймс, и удастся объяснить характер этого странного поэта.

Конрад, печально взглянув на меня, покачал головой:

– Вполне возможно, мне этого не удастся. Обычный человек не найдет тут никакой тайны… Джастин Джеффри – просто урод, полугений, полуманьяк. Рядовой человек скажет, что Джастин «таким уж уродился». Попытайтесь объяснить, почему дерево выросло кривым! Но искажение разума имеет свою причину, точно так же как искривление дерева. Все имеет свою причину… и, если исключить один, казалось бы тривиальный, случай, я не могу найти причину, по которой Джастин вел такую жизнь… Он был поэтом. Задумайте любую рифму, какую хотите, и вы найдете ее среди стихотворений и музыкальных произведений его литературного наследства… Я изучил его фамильное древо на пять сотен лет назад и не нашел ни одного поэта, ни одного певца, ничего, что могло бы связать Джастина с кем-то из семьи Джеффри. Они – люди добропорядочные, но более степенного и прозаического типа. Обычная старинная английская семья помещиков среднего класса, которые обеднели и приехали в Америку в поисках удачи. Они обосновались в Нью-Йорке в I860 году, и хотя их потомки рассеялись по стране, все они (кроме Джастина) остались точно такими же – здравомыслящими, трудолюбивыми торговцами. И мать, и отец Джастина из этого класса людей. И такими же стали его братья и сестры. Его брат Джон – преуспевающий банкир в Цинциннати. Старший брат Юстас – партнер адвокатской фирмы в Нью-Йорке, а Вильям, самый младший брат, пока учится в Гарварде, уже выказывая задатки хорошего торговца. Из трех сестер Джастина одна вышла замуж за бизнесмена, наискучнейшего типа, другая – учительница в начальной школе, а третья, самая младшая, еще обучается в пансионе. Ни в одной из них нет даже самого легкого намека на характерные черты Джастина. Он среди своих родных чужой. Все они известны как милые, честные люди, но я нашел их нестерпимо скучными и начисто лишенными воображения. Однако Джастин, человек одной с ними крови и плоти, жил в собственном мире, столь фантастическом и эксцентричном, что он лежит за пределами моего понимания… И я никак не могу обвинить Джастина в недостатке воображения… Джастин Джеффри умер в сумасшедшем доме. Перед смертью он бредил. Все точно так, как он сам же предсказывал. Этого уже достаточно для того, чтобы отличать его от среднего человека. Для меня это только начало удивительного. Что же сделало Джастина Джеффри безумным? Можно стать помешанным, а можно быть таким от рождения. В случае Джастина это не унаследованная черта характера. Я удостоверился в этом, к полному своему удовлетворению. Насколько я смог проследить записи, не было ни мужчины, ни женщины, ни ребенка в семье Джеффри, у которых были бы замечены хоть самые легкие следы умопомешательства. Значит, Джастина что-то свело с ума. Но что? И дело здесь не в какой-то болезни. Он был необычайно здоров, как и все в его семье. Его родные говорят, что он никогда не болел. И в детстве с ним не случалось ничего необычного. И вот самое странное. В возрасте десяти лет он ничем не отличался от своих братьев. Когда же ему исполнилось десять лет, с ним произошла перемена… Он начал мучиться от диких, ужасных снов, которые преследовали его каждую ночь до самой смерти. Вместо того чтобы поблекнуть, как происходит с большинством детских снов, эти сны становились все более яркими и ужасными, пока не заслонили от Джастина реальную жизнь.

Наконец Джастин решил, что они – реальность. Предсмертные крики и богохульства Джастина потрясли даже видавших виды санитаров сумасшедшего дома… Из человека, интересующегося только своими личными делами, деградировавшего маленького животного, он превратился почти в отшельника. Он бормотал про себя, как это обычно делают дети, и предпочитал бродить по ночам. Миссис Джеффри рассказала, как не раз и не два после того, как дети ложились спать, заходила она в комнату, где спали Джастин и Юстас, и находила лишь мирно спящего Юстаса. Открытое окно говорило, каким образом Джастин выбрался из дома. Парень любил бродить при свете звезд, пробираясь среди молчаливых ив вдоль спящей реки, любил ступать по влажной от росы траве и будить коров, дремлющих на какой-нибудь тихой лужайке… Вот строки стихотворения, которое написал Джастин, когда ему было одиннадцать. – Конрад взял огромную книгу в очень дорогом переплете и прочел:

Лежат ли, вуалью сокрыты, пучины Пространства и Времени?

И что за блестящих скривившихся тварей я видел мельком?

Дрожу перед Ликом огромным неясного племени,

Рожденным в безумии Ночи однажды тайком.

– Что? – воскликнул я. – Вы хотите сказать, что эти строки написал ребенок одиннадцати лет?

– Совершенно верно! Его поэзия в этом возрасте была незрелой и неопределенной, но даже тогда она казалась многообещающей. Позже она сделала из Джастина безумного гения. В другой семье его определенно стали бы поощрять и помогли бы расцвести его безумному чуду. Но неразговорчивая, прозаическая семья Джастина видела в его мазне лишь трату времени и ненормальность, которую, как они думали, надо задавить в зародыше… Бах!.. Пусть повернут вспять все реки с отвратительной черной водой, что текут под покровом африканских джунглей!.. Но родственники мешали Джастину полностью развить свои необычные таланты, и поэтому его стихи увидели свет, только когда ему исполнилось семнадцать, да и то при помощи друга, который нашел Джастина, истощенного и несдавшегося, в деревне Гринвич, после того как тот бежал из удушающего окружения своего дома… Но семья Джастина считала его поэзию ненормальной лишь потому, что никто из них стихи не писал. Они не вдумывались в то, о чем писал Джастин. Для них каждый, кто не посвятил свою жизнь продаже картофеля, – ненормальный. Они пытались дисциплинарными методами отучить Джастина от поэзии. А его братец Джон с тех дней носит шрам – напоминание о дне, когда Джастин попробовал наказать своего младшего брата за пренебрежительное отношение к его мазне. Характер Джастина был ужасным и непредсказуемым, совершенно иным, чем у его флегматичных, добрых по своей природе родственников. Он отличался от них, как тигр от волов, ничем не походил на них – даже чертами лица. Все Джеффри были круглолицыми, коренастыми, склонными к полноте. Джастин – тонким, почти истощенным, с узким носом и ликом, напоминавшим ястреба. Его глаза сверкали от внутренней страсти, а его нависающие над бровями взъерошенные волосы были странно жидкими. Лоб – одна из самых неприятных деталей его внешности. Не могу сказать почему, но всякий раз, как я смотрю на его бледный, высокий, узкий лоб, я бессознательно вздрагиваю!.. Как я и говорил, все эти изменения произошли, когда ему исполнилось десять лет. Я видел картинки, которые рисовал он и его братья в возрасте девяти лет, и очень трудно отличить его рисунки от других. Он был таким же, как его братья, – коренастым, кругленьким, приземленным, с приятными чертами лица. Такое впечатление, что в возрасте десяти лет Джастина Джеффри подменили!

Я лишь покачал головой от удивления, и Конрад продолжал:

– Все дети Джеффри, кроме Джастина, закончили школу и поступили в колледж. Джастин же учился против своей воли. Он отличался от своих братьев и сестер и во всем остальном. Они усердно занимались в школе, но вне ее стен редко открывали книгу. Джастин без устали искал знаний, руководствуясь собственным выбором. Он презирал и ненавидел образование, что давала школа, много говорил о его тривиальности и бесполезности… Он отказался подать документы в колледж. Когда же он умер – в возрасте двадцати одного года, – он был образован весьма однобоко. Многое из того, чему его учили, он игнорировал. Например, он не знал ничего из высшей математики и клялся, что все эти знания для него совершенно бесполезны, потому что все это далеко от реального положения дел во вселенной. Джастин утверждал, что математика очень изменчива и неопределенна. Он ничего не знал о социологии, экономике, философии. Он всегда держался в стороне от текущих политических событий и знал из современной истории не больше того, о чем рассказывали в школе. Но он знал древнюю историю и был великим знатоком древней магии, Кирован… Он интересовался древними языками и упрямо вставлял в свою речь устаревшие слова и архаичные фразы. А теперь, Кирован, скажите, каким образом этот сравнительно некультурный юноша, без знания литературного наследства, ухитрялся создавать такие ужасные образы?

– Тут дело скорее в интуиции, чем в знании, – ответил я. – Великий поэт может пойти по иному пути, чем обычные люди, на самом деле полностью не осознавая того, о чем пишет. Поэзия соткана из теней – впечатлений от неосознанного, которое нельзя описать другим способом.

– Точно! – подхватил Конрад. – А откуда пришли эти впечатления к Джастину Джеффри? Ладно, продолжим. Изменения в Джастине начались, когда ему исполнилось десять лет. Его сны, как мне кажется, появились после того, как он провел ночь поблизости от одного старого заброшенного фермерского дома. Его семья навещала друзей, которые жили в маленькой деревеньке в штате Нью-Йорк… неподалеку от подножия Кетскилла. Джастин, я так думаю, отправился на рыбалку с другими детьми, отбился от них, потерялся. Его нашли на следующее утро мирно дремлющим в роще, окружающей тот дом. С характерным для Джеффри флегматизмом, он ничуть не был потрясен приключением, от которого у других маленьких мальчиков случилась бы истерика. Джастин только сказал, что он бродил вокруг, пока не вышел к дому, но не сумел войти и уснул среди деревьев. Был конец лета, с мальчиком не случилось ничего страшного, но, по его словам, с тех пор он стал видеть странные и необычные сны, которые не мог рассказать и которые со временем становились все ярче. Тут только одно непонятно – никому из Джеффри никогда не снились кошмары… А Джастину продолжали сниться дикие и странные сны, и, как я уже говорил, стали происходить перемены в его мышлении и поведении.

Очевидно, это и был тот случай, после которого Джастин изменился. Я написал мэру той деревни, спросив, есть ли какие-нибудь легенды, связанные с тем домом. Его ответ лишь разжег мой интерес, хотя в письме не было сказано ничего определенного. Мэр написал, что дом этот стоял на холме, сколько он помнит, но пустует по крайней мере лет пятьдесят. Еще он написал, что это – спорная собственность и, насколько он знает, нет никаких историй, связанных с этим местом. И еще он прислал мне снимок.

Тут Конрад показал мне маленькую фотографию. Я подпрыгнул от удивления:

– Что? Джим, я видел этот пейзаж и раньше… Эти высокие мрачные дубы, похожий на замок дом, который почти спрятался среди них… Я знаю его! Это картина Хэмфри Сквилера, висящая в галерее искусства Харлекуинского клуба.

– В самом деле! – В глазах Конрада зажглись огоньки. – Мы оба очень хорошо знаем Сквилера. Давай отправимся к нему в студию и спросим, что он знает об зтом доме, если, конечно, он что-то о нем знает.

Мы нашли художника, как обычно, за работой над причудливым полотном. Он был выходцем из очень богатой семьи, поэтому мог позволить себе рисовать ради своего удовольствия… И картины у него порой выходили сверхъестественными и эксцентричными. Он был не из тех людей, что поражают необычными одеждами и манерами, но выглядел темпераментным художником. Примерно моего роста – около пяти футов десяти дюймов, – он был стройным, как девушка, с длинными, белыми, нервными пальцами, острым личиком. Потрясающе спутанные волосы закрывали его высокий бледный лоб.

– А, дом, – сказал он в своей быстрой, подвижной манере. – Я нарисовал его. Однажды я взглянул на карту, и название Старый Датчтаун заинтриговало меня. Я отправился туда, надеясь найти пейзаж, достойный кисти, но в этом городе ничего подходящего не оказалось. А в нескольких милях от городка я обнаружил этот дом.

– Я удивился, когда увидел эту картину, – заговорил я. – Вы ведь нарисовали просто пустой дом, без обычного сопровождения в виде призрачных лиц, выглядывающих из окон верхнего этажа, и едва различимых теней, устраивающихся на фронтонах.

– Нет? – воскликнул он. – А разве в этой картине нет чего-то большего, производящего впечатление?

– Да, пожалуй, – согласился я. – От нее у меня мурашки бегут по коже.

– Точно! – воскликнул художник. – Но фигуры, добавленные моим собственным убогим разумом, испортили бы эффект. Ужасное получается лучше, если ощущение более утонченное. Облечь страх в видимую форму, неважно, реальную или призрачную, значит уменьшить силу воздействия. Я нарисовал обычный полуразрушенный фермерский дом без намеков на призрачные лица в окнах. Но этот дом… этот дом… не нуждается в таком шарлатанском добавлении. Он сильно выделяется своей аурой ненормальности… В фантазии человека нет такой экспрессии.

Конрад кивнул:

– Я чувствую это, даже глядя на фотографию. Деревья закрывают большую часть здания, но его архитектура кажется мне необычной.

– Я бы тоже так сказал. Хоть я и достаточно знаком с историей архитектуры, я не могу классифицировать стиль этой постройки. Местные говорят, что дом построил датчанин, который первым поселился в этой части местности, но стиль не больше датский, чем, скажем, греческий. В этом строении есть что-то восточное, однако к Востоку отношения оно не имеет. В любом случае дом старый… этого отрицать нельзя.

– Вы заходили в дом?

– Нет. Двери и окна были заперты, а я не хотел совершать ограбление. Тогда не так уж много времени прошло с тех пор, как меня преследовали по закону за то, что я пробрался на старую ферму в Вермонте. Я не стал вламываться в старый пустой дом, для того чтобы зарисовать его интерьер.

– Вы поедете со мной в Старый Датчтаун? – неожиданно спросил Конрад.

Сквилер улыбнулся:

– Вижу, ваш интерес возрос… Да, если вы считаете, что сможете пробраться в дом так, чтобы мы потом все вместе не оказались в суде. У меня и так достаточно сомнительная репутация. Еще одна тяжба вроде той, о которой я упоминал, – и за мной установят надзор, как за сумасшедшим. А как вы, Кирован?

– Конечно поеду, – ответил я.

– Я так и думал, – сказал Конрад.

Вот так мы и очутились в Старом Датчтауне поздним теплым летним утром.

Дремлющий, пыльный от старости дом.

Пусто на улицах. Юность забытая…

Кто же крадется, скользит за окном,

Там, где аллея, тенями увитая?

Конрад процитировал фантазии Джастина Джеффри, когда мы взглянули с холма на дремлющий Старый Датчтаун. Спускаясь с холма, дорога ныряла в лабиринт пыльных улиц.

– Вы уверены, что поэт имел в виду именно этот городок, когда написал эти строки?

– Он подходит под описание, ведь так?.. Высокие двускатные крыши старинных особняков… Эти дома в старинном датском и колониальном стилях… Теперь я понимаю, почему этот город привлек вас, Сквилер. Он весь пропитан древностью. Некоторым из этих домов три сотни лет. А что за атмосфера разложения царит в этом городе!

Мы встретили мэра. Неряшливая одежда и манеры этого человека являли странный контраст со спящим городом и медленным, непринужденным течением городской жизни. Мэр вспомнил, что Сквилер уже бывал здесь… В самом деле, появление любого чужого в таком маленьком уединенном городке было событием, о котором жители долго помнили, казалось странным, что всего в сотне миль грохочет и пульсирует величайший мегаполис мира.

Конрад не мог ждать ни минуты, так что мэр отправился проводить нас к дому. При первом же взгляде на это здание дрожь отвращения прошла через мое тело. Дом стоял на небольшой возвышенности, между двумя богатыми фермами. От них его отделяли каменные изгороди, протянувшиеся по обе стороны в сотне ярдов от дома. Искривленные дубы тесным кольцом окружали здание, неясно проступающее сквозь ветви, словно голый, обглоданный временем череп.

– Кто хозяин этой земли? – спросил художник.

– Она – предмет споров, – ответил мэр. – Джедах Алдерс – хозяин вот этой фермы, а Скир Абнер – той. Абнер утверждает, что дом – часть фермы Алдерса, а Джедах столь же громко заявляет, что дед Абнера купил ее у семьи датчан, которые тут первоначально поселились.

– Звучит безнадежно, – заметил Конрад. – Каждый отказывается от этой собственности.

– Это не так уж странно, – сказал Сквилер. – Хотели бы вы, чтобы вот такое местечко стало частью вашего поместья?

– Нет, – ответил Конрад, секунду подумав. – Я бы не хотел.

– Между нами, никто из фермеров не хочет платить налоги на собственность за эту землю, так как она абсолютно бесполезна, – встрял мэр. – Пустоши вытянулись во все стороны от дома, а границы полей, на которых можно сеять, четко проходят вдоль линии изгородей. Такое впечатление, что дубы выпивают жизненную силу из любого растения, появившегося на их земле.

– Почему бы тогда не срубить эти деревья? – спросил Конрад. – Я никогда не сталкивался с подобными сантиментами у фермеров этого штата.

– Потому что этот вопрос, так же как право владения этой землей, последние пятьдесят лет – предмет спора. Никто не хочет отправиться и срубить эти деревья. И потом эти дубы такие старые и имеют такие корни, что выкорчевывать их будет непосильной работой. К тому же относительно этой рощи существует грубое суеверие. Давным-давно человек сильно поранился о собственный топор, когда хотел срубить одно из этих деревьев. Такое может случиться где угодно. Но местные придают этому слишком большое значение.

– Ладно, – сказал Конрад. – Если земля вокруг дома ни на что не годится, почему никто не воспользуется самим зданием или не продаст его?

В первый раз мэр выглядел смущенным.

– Никто из местных не станет жить и не купит его. Нехорошая это земля, и, сказать по правде, невозможно войти в этот дом!

– Невозможно?

– Все дело в том, что двери и окна дома крепко заперты или заколочены, – прибавил мэр. – И у кого-то, кто, видимо, не желает поделиться секретом, есть ключи. А может, они уже давно потеряны. Думаю, кто-то использовал дом как прибежище для бутлегеров