Book: Дети Солнца. Сборник



Дети Солнца. Сборник

Эдмонд Гамильтон.

Дети Солнца 

Чудовищное божество Мамурта


Увидеть человека,одиноко бредущего в пустынях Северной Африки, явление крайне редкое и необычное.Вот почему я и Митчелл подскочили, словно ужаленные, издав возглас изумления, когда он, появившись в неверном отблеске пламени нашего костра, зашатался и рухнул на песок.

В первые минуты, пока мы приводили путника в чувство, я был уверен, что он вот-вот отдаст концы, не приходя в себя. Однако постепенно нам удалось вернуть его в сознание. В то время, как Митчелл подносил к его пересохшим губам флягу с водой, я осмотрел беднягу и понял, что долго он не протянет.Его одежда превратилась в лохмотья, руки и колени были страшно изодраны, будто ему пришлось проползти по пустыне не один километр . Когда он слабым жестом попросил ещё воды, я , не раздумывая, выполнил его просьбу - все равно конец бедняги близок, а хуже от этого не будет. Вскоре он еле слышно заговорил, бесцветным и хриплым голосом:

- Я один, - ответил он на наш первый вопрос. - Никого больше искать не нужно. Кто вы? Торговцы? Да, конечно... А я археолог...Копаюсь в прошлом... Не всегда хорошо рыться в давно погребенных тайнах. Есть вещи, которые прошлому должно иметь право свято оберегать от огласки.

Он заметил, как мы с Митчеллом переглянулись.

- Нет, не считайте меня сумасшедшим. Вы все сейчас узнаете, я ничего от вас не утаю. Лучше хорошенько выслушайте меня, - сказал он вдруг окрепшим голосом, рывком приподнимаясь на руках. - Никогда, слышите, никогда не ходите в пустыню Ижиди. Меня тоже предупреждали об этом, но я пренебрег предостережением... И познал ад, побывал в сущей преисподней! Но теперь... Расскажу-ка вам обо всем с самого начала.

- Меня зовут... впрочем, это не суть важно. Я покинул Могадор более года назад, прошел горами Атлас в надежде открыть некоторые ,еще неизвестные науке развалины Карфагена, возможно, ещё уцелевшие в Сахаре.

- На эти поиски у меня ушло много месяцев. Где только не побывал я за это время - жил в грязных арабских лачугах, рядом с каким-нибудь оазисом, забирался в совершенно неизведанные дыры. Чем дальше я углублялся в эти дикие края, тем больше обнаруживал развалин, остатков рухнувших храмов и замков,едва сохранившихся реликвий тех времен ,когда Карфаген был империей, городом, окруженным высоченными стенами, властвовавшим над всей Северной Африкой. И однажды нашел то, что подтолкнуло меня отправиться в пустыню Ижиди. А именно: обнаружил огромный каменный блок, на одной из граней которого была выгравирована загадочная надпись.

- Она была исполнена на дурном финикийском наречии торговцев из Карфагена и достаточно коротка, чтобы запомниться. Так что я в состоянии повторить её слово в слово. Вот что там было высечено:

"Братья торговцы! Да не ступит нога ваша в проклятый город Мамурт, покоящийся за перевалом. Я, Сан-Драбар из Карфагена,вместе с четырьмя товарищами, вошел в него в месяц Эшмуна для ведения торговых дел. На третью ночь нашего там пребывания меня и спутников внезапно схватили местные жрецы. К счастью, я ускользнул от них, удачно спрятавшись, Но мои друзья были принесены в жертву чудовищному божеству, в честь которого мудрецы Мамурта возвели огромный храм, равного которому нет во всем мире. В нем жители города совершают культовые обряды. Я смог кое-как выбраться из этого проклятого места и выбиваю на камне сие строки, дабы никто не вздумал более отважиться посетить Мамурт, ибо там его поджидает верная смерть."

Можете себе представить, какое впечатление произвела на меня эта надпись. То был конечный след незнакомого города, важнейший осколок таинственной цивилизации, погребенной в песках. Существование подобного города казалось мне вполне вероятным. Что, в сущности, мы знаем о самом Карфагене, кроме нескольких названий и имен? Ни один город, ни одна цивилизация не были так безжалостно стерты с лица Земли, как Карфаген, когда Сципион Эмилиен уничтожил его храмы и дворцы, посыпав само это место солью, когда орлы победоносного Рима возвысились над голой пустыней, где некогда процветала могущественнейшая метрополия империи.

- Надо заметить, что упомянутый камень с древней надписью я обнаружил вблизи одной из убогих арабских деревушек. Именно там я попытался найти проводника из местных жителей. Однако натолкнулся на решительный отказ со стороны всех, к кому обращался с подобным предложением. С этого места прекрасно просматривался весь перевал, проход к вершине горы - простая расщелина между двумя величественными хребтами, отливавшими голубоватым цветом. На самом деле гора находилась далеко, но в обманчивом освещении пустыни казалась достаточно близкой! Впрочем, я отыскал её на моих картах, где она была помечена как часть отрогов Нижнего Атласа.Дальше же простиралась равнина, обозначенная как "Пустыня Ижиди". И все. Мне представлялось, что стоит лишь запастись необходимым количеством воды и провизии и одолеть столь обыкновенную на вид пустыню не составит особого труда.

- Но местные арабы явно знали о ней нечто большее! Тщетно я предлагал этим бедолагам суммы, которые для них должны были выглядеть как целое состояние. Отказ следовал сразу же, как только они узнавали о цели экспедиции. Никто никогда там не бывал, но все были уверены в том, что местность за перевалом - пристанище демонов, где водятся приносящие несчастье джинны.

- Зная, насколько у этих племен сильны суеверия, я в конечном счете отказался от мысли уговорить их и отправился в путь в одиночку. Два тощих дромадера везли мою провизию и бурдюки с водой. Три дня я провел в пустыне под палящим солнцем и на утро четвертого достиг перевала.

Он оказался всего лишь узким проходом, настолько заваленным обвалившимися камнями, что продвигаться по нему было мучительно трудно. Лучи солнца не могли проникнуть туда из-за высившихся по обе стороны скал, так что я оказался в безмолвном мире теней. И все же после полудня я достиг конца ущелья и замер, потрясенный представшей передо мной картиной: другая сторона перевала плавно переходила в бескрайнюю песчаную равнину. А посредине её, где-то в трех километрах, сверкали, отражая солнечный свет, белые руины Мамурта.

Помню, что был совершенно спокоен, покрывая шаг за шагом расстояние до развалин. Я ни минуты не сомневался в существовании этого города и, пожалуй, куда бы более удивился, не обнаружив его. С перевала были видны всего лишь нагромождения побелевших от времени обломков камней, но по мере приближения они, как мне казалось, начали приобретать форму отдельных частей стен и колонн. Местами их почти полностью засыпало песком, однако, отдельные участки ещё можно было различить.

И тут, остановившись, чтобы поближе рассмотреть одну из находок, я сделал интересное открытие. Камни оказались гладкими, хорошо состыкованными друг с другом, напоминали искуственный мрамор или хороший бетон. Вглядевшись, я заметил, что почти на каждом стволе колонн, на всех фрагментах карниза и обломках стен был изображен один и тот же символ. Но было ли это символом? Рисунок чем-то смутно напоминал спрута с круглым, но по сути почти бесформенным телом, от которого отходили не то щупальца, не то отростки. Причем, последние не выглядели мягкими и извилистыми, что типично для осьминога, а были твердыми и прямыми, с сочленениями, как у лап паука. Возможно, именно его и хотели изобразить неведомые мне творцы, но некоторые детали явно не отвечали этому замыслу. Какое-то время я пытался разобраться, кому и зачем понадобилось изобилие столь своеобразного орнамента, но вскоре осознал тщетность своих попыток проникнуть в эту тайну.

- Такой же неразрешимой казалась мне и загадка самого города. Ну что, спрашивается, можно было извлечь для познания прошлого из этого нагромождения полузасыпанных камней? Я бы не смог даже поверхностно осмотреть это место: для сколь - нибудь длительного пребывания здесь у меня не хватило бы ни провизии, ни воды. Работы археологу тут было невпроворот. Несколько обескураженный, я вернулся к своим дромадерам и отвел их на открытую площадку среди развалин. Поставил там палатку. Вскоре наступила ночь. Сидя у скудного костра, я вдруг почувствовал, как на меня непомерным грузом навалилась абсолютная тишина этого места, пропитанного запахом смерти. Не слышалось ни смеха, ни человеческих голосов, ни криков животных; даже насекомые не жужжали. Ничего, кроме темноты и безмолвия, грозно давивших на меня и, мнилось, забивавших хилое пламя моего очажка.

- Погруженный в мрачные мысли, я не сразу обратил внимание на легкие шорохи, раздавшиеся за моей спиной. Но затем повернулся, намереваясь выяснить, в чем дело, и вздрогнул, покрывшись холодной испариной. Как я уже отмечал, моя палатка стояла на открытой площадке, где песок был гладко утрамбован ветром. И вот на этой естественной арене вдруг появилась маленькая воронка диаметром сантиметров двенадцать. И хотя это произошло достаточно далеко от меня - на расстоянии в несколько метров - но в отблесках костра место просматривалось вполне отчетливо.

- До этого в поле моего зрения не попадало ничего примечательного, даже малейшей тени. Тем более странным казалось неожиданное возникновение этой впадины, да ещё в акустическом сопровождении в виде легкого царапания. Пока я, остолбенев, смотрел на нее, звук повторился, и примерно в двух метрах от этого углубления, уже ближе ко мне, на песке появилась новая метка.

- Скованный ужасом, повинуясь какому-то безумному порыву, я выхватил из костра горящую головешку и изо всех сил запустил ею, словно истекающей огнем ракетой, в сторону образовавшихся лунок. Вновь послышалось поскрипывание, и у меня возникло ощущение, что "это" - уж не знаю что, но оставившее свои следы, - обратилось в бегство, если, разумеется, речь шла о каком-то живом существе. Я не мог вообразить себе, что бы это могло быть, поскольку вокруг меня ровным счетом ничего не просматривалось, не считая проступивших, словно по волшебству, следов.

- Случившееся меня потрясло. Не смог я забыться даже во сне - меня все время преследовали какие-то смутные видения, кошмары, навеянные этим мертвым городом. Было такое впечатление, будто все запылившиеся грехи минувших веков, совершенные в этом Богом забытом месте, ворвались в мои сновидения, безмерно отягощая их. Возникали причудливые формы, мрачные и сверхеъстественные, как если бы они были порождениями иного мира. Едва появившись, они, помельтешив, пропадали.

- Ту ночь я спал крайне плохо. Но первые же золотистые лучи солнца развеяли мои страхи, сняв угнетенность духа. Неудивительно, что примитивные народы так боготворили солнце!

- Едва обретя силы и мужество, я тотчас же отметил внезапно мелькнувшую мысль. В той надписи на каменном блоке, о которой я вам говорил ранее, торговец давно канувших в Лету времен упоминал об огромном храме в этом городе, причем, настаивал на его грандиозных размерах. В таком случае, где же его развалины? И я решил потратить на их поиски те немногие часы, что ещё оставались у меня. Если этот древний карфагенянин не обманывал, то обнаружить их, судя по всему, большого труда не составит. Так, во всяком случае, я полагал.

- Забравшись на соседний бархан, я принялся осматривать окрестности, вертя во все стороны головой. Если при этом и не заметил никаких крупных нагромождений и обломков, которые могли бы являться руинами громадного храма, зато вдалеке узрел двух каменных исполинов, рельефно вырисовывавшихся черными силуэтами на ярком фоне восходящего солнца. Увидеть их вчера вечером я никак не мог. Это открытие окрылило меня и, быстро собрав палатку, я направился в сторону великанов.

- Они находились на другом конце города, куда я добрался лишь к полудню. Теперь смог рассмотреть их более тщательно. То были две сидячие фигуры, высеченные из черного камня, высотой более пятнадцати метров и разделенные друг от друга таким же расстоянием. Лицом они были обращены к городу, следовательно, ко мне. Чем-то напоминавшие по форме людей, идолы, казалось, были покрыты странными доспехами из чешуек. У меня не достает воображения, чтобы описать их облик, так как ничего естественного в нем не проступало. И, тем не менее, черты были явно человеческими и довольно правильными. Но выражение лиц казалось настолько необычным, что его трудно было сравнить с чем-либо известным. Я даже засомневался, с натуры ли они сделаны. А если да, тогда здесь некогда проживал весьма странный народ, воздвигнувший такого рода сооружения.

- С трудом оторвав от них взгляд, я осмотрелся. По обе стороны от исполинов виднелись развалины некогда солидной стены. Но между ними пространство пустовало - не было даже мелкой щебенки. Значит, на этом месте должны были когда-то стоять ворота. Странно, однако, почему эти два колосса, на первый взгляд, прекрасно сохранились, в то время как покинутый мною город и стена превратились в руины. Эта пара великанов явно была высечена из другого материала. Но тогда, что это был за камень?

- Тут я заметил широкую, длиной около километра, дорогу, которая начиналась сразу же за двумя монументами. Я решительно ступил на нее. Вдоль дороги тянулась целая галерея таких же статуй только меньших размеров. Проходя между двумя застывшими стражами ворот, я неожиданно обнаружил надпись, выгравированную на их цоколях.

- Точнее говоря, на их пьедесталах приблизительно на высоте полутора метров виднелись плиты из того же камня. Каждая была покрыта диковинными знаками, скорее всего знаками давно забытого алфавита, недоступными для меня в смысле дешифровки. И все же один из них я узнал. Это была все та же картинка с изображением не то спрута, не то паука, которую я уже видел выбитой на развалинах города. Она повторялась несколько раз по всей длине надписи на цоколе. На табличке, прикрепленной к другой фигуре, было начертано то же самое, так что ничего нового мне узнать не довелось. Я неспешно продвигался вперед по обнаруженной мною дороге, пытаясь на ходу разгадать значение этого вездесущего символа, Однако вскоре перестал ломать над этим голову, сосредоточившись на осмотре того что, меня окружало.

- Эта достаточно длинная дорога напоминала мне Аллею Сфинксов в Карнаке, по которой некогда следовал в свой храм фараон, лежа на носилках, покоившихся в свою очередь на плечах многочисленных рабов. Но эти изваяния отнюдь не воспроизводили сфинксов. Их форма была мне совершенно неведома, казалась странной, отображавшей животных из какого-то другого мира. Описать их я вам не в силах, как невозможно дать слепому от рождения представление о драконе. От них веяло чем-то зловещим, приносящим несчастье, и от этого у меня по всему телу поползли мурашки.

- Несмотря ни на что, я все же продолжал свой путь между двумя рядами творений из камня и дошел до конца. Остановившись между двумя последними статуями, вгляделся в простиравшуюся передо мной до самого горизонта желтую пустыню. Не скрою, чувствовал я себя озадаченным и был заинтригован. Зачем, интересно, было потрачено столько усилий для возведения этой стены, двух стражей-гигантов и целой галереи статуй вдоль дороги, если в конечном счете все они вели к обыкновенной пустыни?

- Обыкновенной? Нет, я ошибался. Вскоре я заметил в ней нечто поразительное. То был не просто уголок обычного для таких мест ландшафта. Песок лежал на удивление ровно, будто придавленный чудовищной силой, не оставившей на нем ни малейшей морщинки. Это выглядело как арена, хорошо отглаженная круглая площадка площадью чуть более гектара. Повсюду, кроме этого участка, в пустыне виднелись небольшие дюны, там и сям её пересекали лощины; ветер закручивал миниатюрные смерчи. Но на этой округлой формы территории все как бы застыло. При мне ни одна песчинка даже не шелохнулась.

- Я чувствовал, что это необычайное явление начинает все более и более заинтриговывать меня. Стал приближаться к краю круга, находившемуся всего в нескольких метрах. Уже почти достиг цели, когда невидимая рука резким ударом по лицу, а затем и в грудь опрокинула меня навзничь.

- Некоторое время я лежал оглушенный. Затем встал и снова двинулся навстречу неведомому врагу, поскольку мое любопытство возрастало с каждой секундой. Вынув пистолет, я медленно, шаг за шагом, пробирался вперед.

- Едва пистолет коснулся границы загадочной площадки, как тут же натолкнулся на твердую поверхность, и я не смог просунуть руку далее ни на один сантиметр. Создавалось впечатление, что она уперлась в стенку, хотя ничего подобного реально не наблюдалось. Протянув вторую руку, я встретил точно такой же невидимый барьер. И тут я воспрянул духом.

И облегченно вздохнул. Теперь не оставалось и тени сомнения в том, что меня остановила не какая-то неведомая сила, а обыкновенная материальная преграда. Раскинув руки, я провел ими вокруг этого места - повсюду прощупывалась такая же глухая и гладкая, абсолютно невидимая, хотя и вполне осязаемая стена. Это никак не укладывалось в голове. Наверняка ученые далекого прошлого, жившие в этом превратившемся ныне в развалины городе, или "мудрецы", как о них говорилось в надписи на камне, открыли секрет и способ делать невидимыми материальные объекты. Свои знания они применили при сооружении того, что я сейчас исследовал. В сущности, ничего невозможного в этом не было. Наловчились же ученые нашей эпохи с помощью рентгеновских лучей просвечивать недоступные простому глазу предметы. Было очевидно, что этот древний народ разработал некую технологию невидимости, которую затем поглотила пучина времени. Ведь упоминается же в старинных колдовских манускриптах о создания ковкого стекла, говорится о превращении одних металлов в другие. И все-таки я недоумевал: как они добились того, что после стольких веков и даже тысячелетий, в течение которых сами зодчие превратились в прах и тлен, их сооружения оставались неизменно недоступными взору?



Отойдя на несколько шагов, я подобрал горстку камушек и начал кидать их в сторону возникшего на моем пути препятствия. Вскоре выяснилось, что стена передо мной неизмеримо высока: с какой бы силой я не подбрасывал вверх свои импровизированные метательные снаряды, те неизменно отскакивали от неё с глухим стуком и падали к моим ногам. Я буквально умирал от желания оказаться по ту сторону преграды, дабы выяснить, что скрывается за ней. Но как это сделать? Ведь наверняка туда должен был быть вход, но где она, эта дверь? И тут я вспомнил о двух стражах-великанах с табличками на незнакомом языке, стерегущих проход в эту долину с её галереей статуй. Любопытно, какое отношение они имеют к этому таинственному месту?

Внезапно, словно получив пощечину, я встряхнулся, поразившись необычности приключения, в которое оказался вовлеченным. Огромная стена-невидимка передо мной, круглая усеянная ровным пластом песка площадка, явно защищенная чем-то от ветра, я сам, наконец, растерянный и озадаченный... Мне вдруг показалось, что в тайник души проник исходящий из этого лишенного жизни и оставшегося позади города голос. Он умолял меня развернуться и, не теряя ни минуты, поскорее умчаться прочь. Вспомнилось предупреждение в рукописи карфагенянина: "НЕ ХОДИТЕ В МАМУРТ". Поразмыслив, пришел к выводу, что передо мной высится тот самый великий храм, что описал Сан-Драбат. Он не ошибся: ничего равного ему в мире не существовало.

Но я не хотел уйти просто так, ни с чем, не мог обратиться в бегство, не исследовав то, что скрывалось за стеной. Спокойно обдумав положение, я пришел к выводу, что по логике искомая дверь должна находиться где-то в конце аллеи, с тем, чтобы жители города, могли через неё беспрепятственно входить прямо в храм. И не ошибся. Вскоре обнаружился портал, своего рода проход в стене шириной в несколько метров. Моих вытянутых вверх рук не хватало, чтобы определить его высоту.

Я наощупь проник в это отверстие и вскоре ступил на твердую, вымощенную плиткой поверхность, менее гладкую, чем стена, но столь же недосягаемую глазу. Потянулся коридор такой же ширины, что и вход. Он вел в центр этого круга. Я поплелся вперед, все время помогая себе руками.

Забавная картина представилась бы тому, кто смог бы увидеть меня сейчас со стороны. Я-то ведь знал, что полностью окружен высоченными стенами, да и бог его знает, чем еще. Но перед глазами-то простиралось только однообразное, покрытое ровным слоем песка пространство, отсвечивавшее золотом под лучами послеобеденного солнца. И я не касался его ногами, а шел над ним, как по воздуху, на высоте около тридцати сантиметров. Должно быть, таковой была толщина невидимых плит, которые и придавливали песок, делая его безукоризненно гладким.

Я медленно брел по коридору, вытянув перед собой руки. Но шел я так совсем недолго, вскоре наткнувшись на новую без единого выступа стену, перегородившую путь. Похоже, я оказался в тупике. Но на сей раз духом не пал, так как уже понимал, что где-то здесь должна находиться дверь, которую тут же и принялся отыскивать, ощупывая препятствие сантиметр за сантиметром.

Вскоре по ходу движения обнаружил ручку - она на ощупь воспринималась как толстый отполированный набалдашник. Стоило мне прикоснуться к нему, как приоткрылся вход. Потянул легкий сквозняк, и мешавшая моему продвижению стена исчезла, в чем я убедился, ткнув пальцем. Можно было двигаться дальше, но я оробел. Снова ухватив толстенный шар ручки, стал поворачивать её, нажимать, пытался вдавить - все впустую: дверь не закрывалась. Сделать это я оказался не в силах . Видимо, механизм, скрытый в набалдашнике, действовал так, что достаточно было до него дотронуться, как огромный блок коридора, вероятно, заскользил по рельсам в сторону, либо начал подниматься вверх по пазам, как решетка. Сказать точнее об этом я был просто не в состоянии.

И все-таки факт был на лицо: дверь открылась, и я решительно шагнул вперед. Передвигаясь, как слепой в незнакомом месте, в конце концов сообразил, что нахожусь в обширном внутреннем дворе, стены которого образовывали ротонду. Ибо, перемещаясь вдоль них, я опять вернулся к выходу в коридор. Тогда я осмелился углубиться во двор. Пройдя всего-то чуть, споткнулся о ступени. Если судить по первой из них - широкой и высокой, то лестница должна была быть просто гигантских размеров. Я начал подниматься по ней - медленно, осторожно, прощупывая ногой каждый следующий марш. Лишь это ощущение твердой поверхности под собой придавало мне уверенность в реальности происходящего: ведь я по-прежнему ровным счетом ничего вокруг не видел. Создавалось впечатление, что я куда-то восхожу ввысь прямо по воздуху. Это было невероятно, нечто фантастическое.

Я продолжал взбираться наверх до тех пор, пока на высоте более тридцати метров лестница не сузилась - стены явно начали сходиться. Еще несколько шагов - и я уже вновь стоял на горизонтальной плоскости. Ощупал окрестное пространство, быстро разобравшись, что это - просторная площадка, обнесенная балюстрадой. Встав на четвереньки, я упорно последовал далее и уткнулся, в конце концов, в стену с ещё одной дверью. Едва я переполз через порог, по-прежнему опираясь руками и коленями о невидимый пол, как понял, что на сей раз очутился в огромном закрытом зале, а не на свежем воздухе.

И тут меня неожиданно обуял невыразимый страх. Я ощутил присутствие чего-то, несущего в себе гибель, нечто, представлявшее очевидную угрозу, хотя по-прежнему ничего перед собой не видел и не слышал никаких настораживающих звуков. И, тем не менее, я был убежден, что где-то здесь притаилось невообразимо древнее существо, безмерное средоточение зла, являвшееся частью этого зловещего окружения. Не знаю, но, возможно, именно в этот момент я вдруг осознал, что в неподвластные памяти времена здесь разыгрывались жуткие сцены. Как бы то ни было, но независимо от причины возникшего внутри ледяного ужаса меня взяла такая оторопь, что я окаменел, не в силах двигаться далее. Сумел лишь попятиться назад, к площадке; там приподнялся и, облокотившись о невидимую глазу балюстраду, стал обозревать пейзаж у своих ног.

На западе, почти касаясь горизонта, зависло в виде огромного, докрасна раскаленного шара солнце. В его лучах отчетливо просматривались оба черных колосса-истукана, отбрасывавших на золотистый песок, казалось, не знавшие конца тени. Там же виднелась заметно начавшая нервничать пара моих стреноженных дромадеров. Внешне все это выглядело так, что я парил в воздухе на высоте более тридцати метров от земли. Но сам-то я живо представлял себе контуры пролегавших внизу коридоров и двора, по которым совсем недавно вышагивал.

Так я простоял какое-то время, купаясь в малиновом сиянии заходящего светила и дав волю своему воображению. Был уверен, что открыл тот самый громадный храм, о котором речь шла выше. Какой впечатляющий спектакль, должно быть, представлял он собой во времена, когда процветал сам город! Мне казалось, что я зримо вижу длинные ручейки процессий жрецов и верующих, тянувшихся от него к священному для них месту. При этом они проходили между двумя каменными исполинами и втягивались в аллею, вполне возможно, волоча с собой какого-нибудь несчастного пленника, судьба которого была предопределена - стать жертвой, принесенной на алтаре божеству этого храма.

Солнышко начало постепенно закатываться. Я повернулся, намереваясь спуститься по ступеням. И в тот же миг обмер от испуга, а сердце, екнув, похоже, разом остановилось. За пределами этой гладкой, как стол, песчаной арены под храмом появилась воронка, во всем схожая с той, что я видел накануне вечером, сидя у костра. Широко распахнув глаза, я уставился на нее, словно загипнотизированный змеей. И тут же рядом возникла вторая дырка, за ней - третья, четвертая, причем, тянулись они не по прямой линии, а зигзагообразно. Лунки образовывались по две друг против друга - по сторонам, и одна - в центре. Получилась цепочка следов, разделенных расстоянием примерно в два метра. И вели они прямо к храму, то есть ко мне! А я по - прежнему ничего материального не видел!

Нежданно-негаданно в голову пришло сравнение: такие отпечатки оставило бы после себя на песке шестиногое насекомое, увеличенное до неслыханных размеров. Эта мысль сразу же напомнила о пауке, изображение которого было высечено на камнях руин и на статуях. Теперь-то я начал догадываться, что они означали для жителей этого города. Я стал лихорадочно рыться в памяти, стараясь поточнее восстановить надпись карфагенянина... "Чудовищное божество города, обитающее там с начала времен". Видя, как эти следы потянулись в мою сторону, я воочию убедился, что древне гнусное божество все ещё живо, и что я имел неосторожность забраться в посвященный ему храм - притом в одиночку и безоружный!

Следовательно, каких только диковинных созданий, не существовало на заре времен! В том числе и вот такоен - гигантский монстр в виде паука... Не исключено, что основатели города, прибыв сюда, уже застали его на месте и, охваченные необъятным ужасом, вполне могли возвести чудище в ранг своего божества, соорудив в его честь сей грандиозный храм, куда я отважился забрести. Вероятно и то, что мудрецы былых лет, обладатели знаний, позволивших им сделать невидимым человеческому глазу святилище, решились наделить этим свойством и сам культ поклонения, превратив идола в подлинного бога - недоступного взору простого мирянина, всемогущего и бессмертного. К тому же не ведающего, что такое угасание и небытие! Да, так оно и должно было произойти на самом деле, поскольку он уцелел, пройдя сквозь тысячелетия. Было же мне известно, что некоторые виды попугаев способны жить веками, так что, спрашивается, мог ли я знать об этом реликте канувших в вечность эпох? А когда исчез с лица земли сам город, превратившись в развалины, и божеству перестали приносить человеческие жертвы, почему бы ему не выжить, научившись питаться за счет пустыни? В эти мгновения я понял, почему арабы так настойчиво отказывались сопровождать меня! Тому, кто отважился бы оказаться в пределах досягаемости этой омерзительной уродины, грозила верная гибель - ведь эта тварь была способна схватить вас или преследовать, оставаясь невидимкой. Так значит ли это, что и мой час пробил?

Именно такого рода мысли обуревали меня, когда я вглядывался в приближавшуюся смерть, следя, как все ближе подступают ко мне её следы на песке. Нет! Я очнулся от парализовавшего меня страха и стремительно скатился по громадной лестнице во внутренний двор. Я не представлял себе, где и как можно было бы спрятаться, - попробуйте-ка проделать это в невидимом вам месте! Но я обязан был попытаться удрать. А посему рванул к подножию величественной лестницы, проскочил на одном дыхании до стены, что находилась под той площадкой, откуда я стартовал. Распластался по стене в надежде, что в наступивших сумерках сумею скрыться от хищного ока существа, чье логовище я потревожил.

Кстати, я сразу же учуял чудище, едва оно проникло вовнутрь через ту же дверь, которой воспользовался перед этим я. Пуф-пуф-пуф... Так слышалось мне его приглушенное мягкое продвижение по поверхности. Я уловил, как заскользили его лапы, а сам он на миг задержался у открытой двери в коридор. Возможно, это "нечто" удивилось, что она распахнута, но откуда мне было знать, какого уровня развития достиг мозг этого создания? А затем снова: пуф-пуф... Шаги возобновились, и я понял, что мой враг уже пересекал двор, - его мягкая поступь слышалась уже на ступеньках. Если бы я не боялся даже дышать, то в этот момент наверняка бы испустил вздох облегчения.

Я все ещё находился во власти цепкого страха. Ноги вдруг подкосились, но я упорно, стараясь не слишком двигаться, продолжал цепляться за спасительную стену, в то время как монстр поднимался вверх. Попробуйте на секунду представить себе эту сцену, если вам достанет воображения! Вокруг ни единого видимого глазом предмета. Только приличных размеров круг из уплотненного песка внизу в тридцати сантиметрах подо мной. И все же, несмотря ни на что, я считал, что достаточно хорошо представляю себе весь храм, полагал, что мне известно, где и как расположены его стены и ближайшие помещения, думал, что все же как-то различаю эту поднявшуюся теперь над мной тварь, вынудившую меня присесть на корточки. В наступившей ночи я чувствовал, как у меня трясутся поджилки.

- Где-то над моей головой шаги замерли. Я предположил, что чудовище вошло в тот обширный зал, куда я так и не рискнул пройти. Наступил момент, который мог и не повториться более: сейчас или никогда! Мне следовало сделать попытку убраться отсюда, воспользовавшись все более густевшей темнотой. И я - с бесконечными предосторожностями - привстал на ноги и на цыпочках проследовал к двери, ведущей в коридор. Но не сумел пересечь и половины пути, как на полном ходу весьма болезненно, столкнулся с какой-то другой невидимой стеной. От удара я упал навзничь, а металлическая рукоятка моего охотничьего ножа при этом звонко стукнулась о незримые плиты пола. Я оказался полностью дезориентирован, плохо рассчитал, где находилась дверь, и вдобавок ко всему теперь даже не представлял, в каком я очутился месте!

Так, не шевелясь, я пролежал несколько минут, физически ощущая, как стынет в жилах кровь от охватившей меня паники. А затем - пуф-пуф... Вновь послышались мягкие шаги этого чудовища ... Внезапно наступила мертвая тишина. Я с тревогой вопрошал себя, могло ли оно видеть меня? Поскольку пауза затягивалась, в сердце на какое-то время затеплилась надежда. Но достаточно скоро я понял, что смерть просто поджидала меня, была где-то тут, совсем рядом, поскольку - пуф-пуф... - тварь стала спускаться по лестнице!

Заслышав эти звуки, я окончательно растерял последние крохи мужества. Вскочив рывком, сломя голову бросился наутек, надеясь, что лечу к двери. Бах! Я вновь врезался в ещё одну стену и упал, но тут же, дрожа, как осиновый лист, поднялся на ноги. Никаких шагов я больше не слышал. А посему осмелел и так тихо, как только мог, двинулся по двору в правильном направлении. По меньшей мере, я так полагал, так как должен честно признаться, что уже напрочь потерял всякое чувство ориентации. Боже мой, что за причудливые игры затеяли мы на этой покрытой мраком песчаной арене!

Но, как ни странно, преследовавший меня монстр не издавал ни малейшего звука, и у меня забрезжила надежда. Однако именно в этот момент по безумной иронии судьбы я и врезался в него. Моя протянутая рука коснулась, а затем и ухватила то, что, видимо, являлось одной из его лап - плотных, студеных и мохнатых. Чудовище тут же отдернуло её, одновременно вцепившись в меня двумя другими. Оказалось, что оно просто затаилось и ждало, пока я сам не брошусь к нему в объятья... в качестве праздничного блюда!

Однако удержать меня пауку удалось всего лишь на какое-то мгновение, поскольку омерзение и ужас, охватившие меня, когда я до него дотронулся, вызвали такой всплеск энергии отчаяния, что я, рванувшись, освободился и пустился наутек. И - надо же! - почти сразу споткнулся о ступень монументальной лестницы. Не раздумывая, я на карачках стремительно пополз вверх, затылком чувствуя нагонявшего меня противника.

Мигом добравшись до площадки, я вцепился в бортик балюстрады, намереваясь перемахнуть его. Лучше уж размазать себя на невидимых плитах, чем снова оказаться в лапах этого исчадия ада! И тут я почувствовал, что под моими руками зашатался камень, и в ту же секунду один из громадных блоков барьера, отделившись от него, качнулся в мою сторону. Я судорожно обхватил его руками и, шатаясь от непомерной тяжести, попятился назад, к верхней части лестницы. Думаю, что в нормальных условиях поднять, а тем более нести такой груз не смогли бы и два человека. Но терзавшая меня угроза попасть на зуб этой скверны, скользившей вверх по ступеням, удесятерила мои силы, и я совершил нечто невероятное: подняв невидимый блок над головой, запустил им вниз, целясь в то место, где, по моим подсчетам, находилась сейчас это "нечто".

На какое-то время сразу же после грохота от покатившегося камня воцарилась тишина. Затем раздался глухой гул, все более перераставший в свист. Одновременно где-то посередине лестницы, куда, должно быть, угодил мой грозный снаряд, появилась тонкая струйка жидкости фиолетового цвета. Она возникла как бы из небытия, выделяя отдельные части незримых ступеней. Превратившись затем в бурный ручей, она очертила форму самого камня, как, впрочем, и разможженную, громадную и волосатую лапу страшилища, из которой била фонтаном кровь. Я не убил монстра,но брошенным блоком придавил его к ступеням.


                                              

Дети Солнца. Сборник




                                                           Иллюстрация  G.O.OLINICK


Послышался неразборчивый шум, как если бы эта тварь пыталась высвободиться из плена. Но это привело лишь к ещё более мощному выбросу фиолетовой жидкости, забрызгавшей чудовищное божество, столь почитаемое в глубокой древности в Мамурте. Она четко выявила его - громадину - паука с лапами длиной в несколько метров, и с отталкивающего вида туловищем. Помню, как меня поразил тот факт, что невидимость монстра исчезла, стоило ему пролить собственную кровь. Объяснить этот феномен я не в силах. Признаюсь, что у меня не было охоты долго созерцать это пугало, и я ограничился беглым взглядом на полуразличимое и вымазанное фиолетовым существо. А затем, бочком-бочком, стараясь держаться от него как можно дальше, пустился бегом вниз. Когда я проскакивал мимо уродины, то чуть не задохнулся от невыносимо тошнотворного запаха раздавленного насекомого. Кстати, в этот момент монстр начал исступленно дергаться в попытке высвободиться и дотянуться до меня. Ему не удалось этого сделать, и я на подкашивавшихся ногах и с дыбом торчавшими волосами все же благополучно спустился вниз.

Прошагав напрямую через широкий двор, я совершенно случайно обнаружил дверь, после чего устремился в коридор, а затем и в длиннющую аллею идолов. Когда я проходил мимо двух каменных стражей-идолов, то в окутавшем их лунном свете четко различил на цоколях надписи на табличках с их странными символами и выгравированными изображениями пауков. Уж теперь-то я точно знал, что несет в себе это таинственное послание!

К счастью, оба моих дромадера отвязались и забрели в развалины. Иначе из-за сохранявшегося нервного напряжения, порожденного страхом, мне, наверное, никогда бы и в голову не пришло вернуться, чтобы выяснить, стоят ли они ещё около невидимой стены. Всю ночь я двигался к северу и продолжал путь даже тогда, когда рассвело. Но в горах, на перевале, один из моих дромадеров, оступившись, рухнул. При этом все мои запасы пищи разлетелись в разные стороны, а бурдюки с водой лопнули.

У меня совсем не осталось влаги, но я упорно держал курс на север, постоянно погоняя своего последнего дромадера, который в конце-концов, не выдержав, пал замертво. Так что далее мне пришлось добираться на своих двоих. Помню, как я неоднократно падал, поднимался и снова через какое-то время валился, но упрямо полз вперед на коленях, помогая себе руками, - все время на север, подальше от этого проклятого храма и его свирепого божества. И только сегодня вечером, преодолев уж и не знаю сколько километров, я заметил огонь вашего костра... Вот и все.

* * *

Он откинулся на спину, совсем выбившись из сил. Мы с Митчеллом обменялись взглядами в неверном отблеске пламени. Затем, поднявшись на ноги, Митчелл отошел несколько в сторону и долго-долго всматривался в южную сторону залитой лунным светом пустыни. Не знаю, какие мысли обуревали его в эти минуты. Сам я, то и дело поглядывая на лежащего у самого костра незнакомца, погрузился в раздумья.

Путник умер на рассвете, бессвязно бормоча что-то о высоких стенах, окружавших его. Мы завернули тело в брезент и, прихватив с собой, отправились дальше по маршруту.

Из Алжира мы отправили телеграмму в адрес друзей этого человека, найденный нами в поясе с карманами и сделали все необходимое, чтобы отправить на родину тело - то была его единственная просьба перед кончиной. Позднее его друзья написали нам, что погребли путника на маленьком кладбище в одной из деревушек Новой Англии, где он провел детство. Не думаю, что там вечный сон незнакомца будут тревожить кошмарные видения окаянного места, из которого ему пришлось так панически бежать. Молю бога, чтобы он покоился в мире.

Митчелл и я, мы частенько вспоминали эту историю, сидя где-нибудь у одинокого костерка или же в портовых тавернах. Интересно все же, прибил он тогда монстра-невидимку, о котором рассказывал, и лежит ли все ещё там, посередине лестницы, труп чудовища, высушенный солнцем и придавленный громадным каменным блоком? Или же оно все-таки смогло выбраться из-под него и снова бродит по пустыне? Живет ли по-прежнему в своем логове колоссальном Храме, столь же невидимом миру, как и оно само?

А, может, этот путник просто помешался под воздействием палящих лучей солнца и от жуткой жажды, и его повествование было всего лишь плодом воспаленного воображения? Лично я так не считаю. Полагаю, что он нам изложил правду, но сказать это наверняка не решаюсь. Скорее всего, истина так никогда и не прояснится. Митчелл и я, мы твердо решили ни за что не забредать в ту местность, где обустроился на земле ад и где, возможно, все ещё обитает это древнее божество зла - в незримом лабиринте ходов и помещений, за стеной, которую не в состоянии рассмотреть ни один человеческий глаз.

Металлические Гиганты

  О начале этой истории известно многое. Порывшись в пыльных подшивках старых газет, можно откопать целый ворох статей о курьезном происшествии, ставшем в свое время небольшой сенсацией. Что же касается ужасной развязки, то вряд ли сыщется человек, не слыхавший о чудовищных машинах, что обрушились на недоверчивый мир. А как же быть с теми четырьмя годами, на протяжении которых кошмарная угроза человечеству зарождалась, росла и созревала, сокрытая в холмах Западной Вирджинии?? Узнаем ли мы однажды что-нибудь еще о том отрезке времени, кроме сведений, которые удалось почерпнуть из нескольких исписанных неразборчивым почерком страниц маленького дневника? Восстановим ли весь ход событий: от триумфальной завязки и до катастрофической пылающей кульминации? Что ж, вернемся к самому началу.

  А началось все с Детмольда, одного весьма эксцентричного профессора электрохимии, который неустанно выдвигал поразительные, радикальные теории почти во всех областях научного знания. Некоторые из своих идей он доказал, но большинство так и остались в области предположений - дикие порождения необузданной мысли. Сегодня гипотезы Детмольда вызывают неподдельный интерес и вдохновение, однако в то время эксперименты и тезисы профессора выглядели один фантастичнее другого, и волна негодования со стороны разгневанного научного сообщества вздымалась все выше.? В университете Джастон, где преподавал Детмольд, подобное положение дел нисколько не одобряли. Будучи третьим из старейших колледжей страны, Джастон весьма трепетно относился к своей давней научной традиции.?

  В общем, когда возмущение начали выказывать потенциальные спонсоры строительства, кое-кто их успешных выпускников и прочие глубокоуважаемые люди, у пожилых джентльменов, руководивших политикой учебного заведения, лопнуло терпение. Собравшись за столом красного дерева, они решили, что Детмольда при первом же удобном случае необходимо без лишней шумихи удалить из университета. На следующее утро, словно подтверждая мудрость их намерений, профессор возвестил о частичном успехе своих последних опытов по созданию искусственного мозга.

  Заявление ученого оказалось лакомым кусочком для падких на сенсации воскресных приложений и для ехидных журналистов-сплетников - в новость немедля вцепились со всех сторон. Мозг Детмольда (так обозвали новое изобретение) высмеивали в театрах, рисовали на него карикатуры в газетах, а коллеги-ученые откровенно глумились над очередным открытием профессора.? И все же, перечитывая теперь заметки того великого человека, сложно выявить в них откровенную несуразицу.

  Без сомнения, предложение изготовить искусственный мозг, обладающий самосознанием, памятью и способностью к мышлению, поражало воображение.? Волокнистая масса внутри черепа, благодаря которой мы воспринимаем окружающую действительность, на первый взгляд казалась неразрешимой загадкой.? Тем не менее, Детмольд - человек, широко известный своими достижениями и умом, - заслуживал, чтобы ему дали хотя бы высказаться.

  Собственно, исследователи уже пробовали воспроизвести строение головного мозга. Продолжая работу Лёба и Кендлера, стремившихся получить протоплазму химическим путем, несколько ученых в свое время пытались создать живой клеточный материал, из которого можно было бы вырастить сердце или мозг.? Каждый из них потерпел неудачу, и в итоге возобладало мнение, что подобное, судя по всему, невозможно.

  Однако Детмольд взглянул на задачу совершенно под другим углом.? Его теория сводилась к тому, что чувствительность нервной системы есть не что иное, как вспыхивающие в мозгу разряды электрического тока, а говоря иначе - колебания. Именно вибрационные потоки, воздействуя на мозговую ткань, порождают сознание и мысли. Таким образом, вместо того, чтобы возиться с простыми клетками и культивировать из них сложную структуру головного мозга, профессор изготовил мозг из металла. Полностью неорганический и безжизненный, тот, однако, по словам Детмольда, обладал таким же атомным строением, что и живой орган мышления человека.? Затем ученый долго пропускал через металлический мозг всевозможные электрические колебания, и наконец сообщил, что под воздействием вибраций определенной частоты орган проявил слабые признаки сознания.?

  Обществу того времени такого рода утверждение, должно быть, показалось совершенно безумным. Наиболее часто звучало высказывание, что если подобная гипотеза - это образчик содержимого головы Детмольда, то первые искусственные мозги тому следует придержать для себя самого. И профессор собственным своим поведением лишь усугублял ситуацию. Будучи человеком непримиримым и вспыльчивым, он считал ослом и невеждой каждого, кто осмеливался хоть самую малость усомниться в его исследованиях.?

  Трое выдающихся ученых приняли приглашение электрохимика поприсутствовать при демонстрации его эксперимента. Чуть позже последовали их едкие высказывания. Судя по всему, произошло следующее: когда три достославных джентльмена в назначенный час явились с визитом в лабораторию Детмольда, тот грубо сообщил им, что страшно занят - работает над внезапно осенившей его новой идеей, которая напрямую связана с проблемой искусственного мозга, и попросил ученых мужей зайти через несколько дней (к тому времени он рассчитывал добиться полного успеха).?

  Безусловно, сей фортель означал конец карьеры профессора в университете. Все уверились: человек этот - дешевый обманщик, в последний момент уклонившийся от расследования и разоблачения. Зазвучали крики, требовавшие убрать позорившего учебное заведение типа.? Назавтра, во второй половине дня, во время крупнейшего в году футбольного матча (Джастон играл против колледжа Баннистер), десять предприимчивых студентов выскочили на поле в перерыве между таймами и раскатали большой матерчатый транспарант, на котором было выведено: 'Долой Детмольда!' При виде полотнища стадион взорвался смехом и аплодисментами.

  После игры футболисты, сделавшиеся, благодаря победе над Баннистером, героями дня, полным составом отправились домой к ректору и вручили ему петицию с требованием незамедлительно уволить профессора, чье шарлатанство порочит имя Джастона.? Ректор с радостью принял документ.

  Следующим утром руководитель университета целый час беспокойно ерзал в кресле и нервно хрустел пальцами, прежде чем вызвал к себе Детмольда и осторожно сообщил ему, что принято решение о его отставке.


  ***


  В кабинете разразилась настоящая буря, когда профессор узнал, что его выгоняют с работы. Высокий, сильный мужчина с энергичным, волевым лицом пылал гневом. Он едва не поколотил ректора и высказал начистоту все, что думает о трусливости и скудоумии отдельных людишек и о мире в целом. Детмольд выскочил из офиса, грубо растолкав кучку любопытных зевак у дверей, и поспешил к себе в лабораторию, чтобы начать упаковывать повлекший увольнение эксперимент.?

  Именно там спустя час его и застал Гилберт Ланье, единственный преподаватель в Джастоне, который понимал электрохимика и сочувствовал ему. Кроме того, молодой, неуверенный в себе учитель английского был, пожалуй, единственным другом Детмольда. Близкие родственники, судя по всему, отсутствовали у профессора, а его необузданный, вспыльчивый нрав отнюдь не привлекал окружающих. Сидя на рабочем столе, исследователь угрюмо созерцал каморку, многие годы служившую ему личной лабораторией. Он поделился с Ланье новостью о своем сокращении и некоторое время изливал ярость на ректора, осуждавшего 'невероятные теории'.

  - Невероятные теории! - передразнил он. - Боже мой, а я-то привык думать, что величайшие научные открытия встречают с распростертыми объятиями! Дурачье! Они считают, я сумасшедший, раз вообще взялся за нечто подобное! Взгляни-ка сюда, Ланье, с прошлого раза я внес улучшения. - И он повернулся к столу, на котором покоился искусственный мозг.

  Внешне тот не представлял собой ничего особенного: черное металлическое яйцо длиной примерно десять дюймов. В верхнюю поверхность была встроена маленькая стеклянная линза, а к обоим концам устройства крепились по три провода, которые уводили в заставленный сложнейшим электрооборудованием угол комнаты.

  На глазах у друга Детмольд быстро что-то подрегулировал и щелкнул несколькими тумблерами. Комнату заполнил низкий рокот мотора-генератора. Профессор нетерпеливо обернулся - на минуту тлевшая внутри него обида вылетела из головы - и сказал:

   - Тот же основной принцип. Т-волны, или вибрационный поток, вырабатываются вон там, поступают в мозговой кожух и воздействуют на сокрытый внутри атомный организм. Прямо сейчас это существо пребывает в сознании. - Ученый не сводил с яйца исполненный любви и гордости взгляд.

  Ланье не смог удержаться и недоверчиво пожал плечами - что не ускользнуло от внимания Детмольда.

  - В сознании, повторюсь еще раз, - доказывал профессор. - Сознание это примитивное, тусклое, но все же - сознание. Оно воспринимает окружающую действительность. Мыслит.? И теперь у меня есть доказательства. После твоего последнего визита, я дал созданию зрение. Видишь ту линзу? Что ж, подобного объектива тебе не доводилось встречать: на самом деле это рукотворный глаз, разработанный мной лично.? Внутри находится искусственная сетчатка, напрямую соединенная с мозговым веществом. Она преобразует зрительную информацию в электрические токи.?

  - Искусственная сетчатка? - переспросил Ланье. - Не слишком ли смелое утверждение? Разве неорганический материал способен реагировать на свет?

  - Приходилось ли тебе слышать о веществе под названием 'селен'? - спросил Детмольд с тонким сарказмом.

  Ланье встрепенулся, и ученый добавил:

  - О, до тебя начинает доходить! Как ты помнишь, электрическое сопротивление селена существенно различается в темноте и на свету. Из чего можно сделать вывод: свет, падая на искусственную сетчатку, преобразуется в электричество и мгновенно поступает в мозг.? Все проще простого. По крайней мере, теперь. Но вернемся к глазу. Объектив снабжен затвором - весьма похожие стоят на высокоскоростных камерах, однако этот способен открываться или закрываться от непостижимо легкого воздействия.? Я не собираюсь рассказывать об этом подробно - ни тебе, ни кому бы то ни было еще. Однако же взгляни-ка сюда. - Он достал из кармана фонарик и направил яркий луч света прямо в линзу.

  Ланье внимательно наблюдал. Несколько секунд ничего не происходило, а затем, легонько щелкнув, затвор прикрыл окуляр. Молодой человек глубоко вздохнул и выпрямился.

  - Видал? - спросил Детмольд, выключая оборудование. - Существо видит своим глазом достаточно четко, чтобы отличить свет ото тьмы. И яркий свет ему не по нутру. Поэтому оно закрыло диафрагму, оградив себя от сияния. Разве это не признак интеллекта? Ума? Сознания? Пока что незрелого и слабого, согласен, однако оно вырастет. Я буду развивать его. Добьюсь большего, - голос профессора сорвался, а на лицо его вновь наползло задумчиво-мрачное выражение.? - И все же, эти глупцы твердят: 'Невозможно! Невозможно!' Черт бы их побрал! Сей металлический мозг намного умнее, чем они все вместе взятые. Ну, или станет таким. Обязательно станет.

  Молодой человек хранил молчание, и ученый спросил:

  - Думаешь, я мошенник, Ланье?

  - Нет, - последовал неспешный ответ. - Но мне кажется, ты вплотную подобрался к пределам дозволенного. Ты считаешь срабатывание затвора признаком интеллекта, Детмольд. Однако каким будет интеллект, лишенный сдерживающей и направляющей силы? Возможен ли вообще мозг без души?

  - Теология и мистицизм! - вскричал профессор. - Нет уж, Ланье, я не отступлюсь: те идиоты должны осознать всю глубину своего невежества.? У меня, слава Богу, есть местечко, где можно спокойно работать и где меня не станут донимать треклятые газетчики. Я не скажу, куда направляюсь, ни одной живой душе. И даже тебе, - добавил он, ласково похлопывая друга по плечу. - Ты можешь проболтаться во сне. Но когда я закончу, ты услышишь обо мне. Весь мир услышит.

  Ланье не ответил, и они молча стали собирать вещи. На следующий день, за несколько минут до отправления поезда, они стояли на железнодорожной платформе и почти не разговаривали.? Свисток паровоза, последнее рукопожатие и грубоватое 'прощай' - а затем поезд умчался по рельсам вдаль, унося профессора в неизвестность.

  Многие люди задавались вопросом: куда же исчез Детмольд? И в тот вечер имя эксцентричного ученого не сходило со страниц газет; его обсуждали и дома, и в клубах, сдабривая разговор глумливыми насмешками.?? Следующим вечером профессора вспоминали уже не столь часто; через месяц - совсем редко; а через год о нем помнил в лучшем случае один человек из десяти тысяч.? Никто так и не выяснил, куда он уехал. Его имя, личность, странные идеи - все кануло в тишину и небытие. А веселящийся, суетливый, полный хлопот мир знай себе мчался дальше. 

  Минуло ровно четыре года после исчезновения Детмольда, когда начали привлекать к себе внимание странные явления, происходившие в Стоктоне - небольшом сталелитейном городке, приткнувшемся на севере Западной Вирджинии в длинной лощине меж темных, покрытых лесом холмов. С этих самых холмов и пришли вести о таинственных событиях.

  Первой ласточкой стала небольшая заметка, появившаяся в печати в начале июля. В ней рассказывалось о неких весьма любопытных углублениях, обнаруженных в нескольких милях к западу от Стоктона. Отметины представляли собой круги примерно десяти футов в поперечнике, внутри которых деревья, кусты и почва были, по-видимому, утрамбованы какой-то страшной силой, в результате чего образовались цилиндрические ямы около трех футов глубиной. Ряд этих чудных впадин обнаружили фермеры, но ни один из них не мог даже предположить, откуда те взялись.

  Статья разлетелась по всей стране, но поскольку новых сведений не последовало, через неделю о ней забыли. Так же, как и о непонятных происшествиях.

  Десять дней спустя из Стоктона поступило второе сообщение, вызвавшее немало улыбок. В публикации рассказывалось о жившем в холмах к северу от города - в дикой уединенной местности - фермере по фамилии Морган, который вместе с домочадцами неожиданно приколесил в Стоктон на своем полуразвалившемся 'форде'. Машина была загружена скудным имуществом: семейство спешило покинуть окрестности как можно скорее. Когда Моргана спросили, с чего это ему вздумалось столь внезапно переезжать, он поведал весьма странную историю.

  По словам фермера, две ночи назад, сразу после полуночи, его разбудили треск и грохот, доносившиеся снаружи. Небольшой домик Моргана примостился на обрывистом краю узкого извилистого распадка. Судя по всему, со дна заросшей лесом лощины и доносился шум. Снедаемый любопытством, фермер сошел с крылечка и различил в зыбком лунном свете циклопический силуэт, пересекавший долину.

  Морган описал увиденное крайне туманно: монструозная пародия на человека высотой в сто футов, вышагивала на двух гигантских то ли ногах, то ли подпорках, отходивших от огромного цилиндрического тела. Фермер сказал, что существо блестело в сиянии луны, как будто сделано было из металла. Великан неуклюже двигался по лощине, и его чудовищная поступь отдаленно напоминала людскую. На глазах Моргана, колоссальные конечности (или подпорки) сгибались и разгибались посередине, подобно человеческим коленям, и валили деревья на своем пути, словно хворост.

  Фермер успел лишь мельком рассмотреть создание, а оно уже скрылось за поворотом распадка. Следующим утром он спустился вниз и отыскал следы гиганта: неглубокие круглые ямы, внешне сходные со странными углублениями, обнаруженными ранее.

  Эта байка развеселила весь Стоктон, хоть Морган и твердил угрюмо, что каждое слово - правда. История расползлась по газетам страны; как правило, ее сопровождал какой-нибудь остроумный комментарий о силе виргинского самогона или о том, как же далеко шагнул прогресс, если теперь вместо освященных традицией змеев пьяницам являются загадочные механизмы.

  Назавтра Морганы отбыли из Стоктона на своем кособоком дребезжащем автомобиле. Тем же днем одному пытливому газетчику пришло в голову съездить в распадок и разведать обстановку. Не то чтобы репортер хоть самую малость верил безумным россказням, однако ему хотелось выслушать мнение бывших соседей Моргана - фермеров той округи.?

  Журналист возвратился под вечер c новостями, которые взбудоражили весь городок, породив уйму домыслов и споров. Газетчик не только разыскал описанные Морганом отметины, но и окончательно уверился: до упомянутой ночи подобные углубления не встречались в маленькой лощине. Несколько обитавших в тех краях семей не смеялись над услышанным и казались изрядно встревоженными. Все они свидетельствовали, что Морган являл собой пример рассудительности и честности, а одно семейство даже дополнило историю: их восьмилетний сын, вернувшись с прогулки по холмам, путано и по-детски несерьезно рассказал об увиденном вдалеке 'большом железном человеке'.?

  Вот какие сведения привез репортер - и весь городок только об этом и говорил. Разве подобное возможно? Мог ли рассказ Моргана оказаться правдой? И если да, то что же тогда на самом деле видели среди холмов? Механизм, транспортное средство? Что? Нет, это не могло быть правдой. Скорее всего, имело место некое заблуждение, преувеличение. И все же...

  Ведущие из Стоктона провода гудели всю ночь, и на следующее утро жители Бостона, Дулута и Форт-Уэрта читали новости и поражались. Это стало новой сенсацией, и люди с нетерпением ожидали развития событий. Что бы там ни случилось, репортеры жаждали заполучить подробности для своих ежедневных газет: фотографии, сделанные на месте, и рисунки должны были пролить свет на загадку.

  Народ толкался на главных улицах городка до поздней ночи, множа домыслы и слухи. Впервые Стоктон оказался в центре национального внимания, и его жители очень гордились неожиданной славой.

  Однажды, за час до полуночи, яркий свет вспыхнул над северными холмами - столб ослепительного фиолетового свечения прорезал небеса, словно гигантский огненный палец, а затем растворился во тьме. Народ на улицах смотрел и дивился. Какое-то время люди не сводили глаз с небосклона, но явление не повторялось. Казалось, ночь опустила на город свою черную длань.

  Сталелитейные заводы выстреливали длинными языками алого пламени, чья теплая красота вселяла уверенность перед лицом необъятной гнетущей темноты. На фоне сияния, исходившего от расплавленной стали, чернели строгие силуэты громадных печей и башен. В себе они заключали спокойствие и безмолвное ободрение, словно бы провозглашая величие и силу того, кто возвел их - человека. Однако подсвеченное заревом небо позади построек цветом своим напоминало кровь...   

  Ланье прибыл в Стоктон ранним утром следующего дня. Лицо учителя похудело и осунулось: с той поры, как он впервые прочитал в газете одно из упомянутых юмористических сообщений, его не покидало чувство глубокой растерянности и смутного, вызывающего озноб страха.

  До самого вечера Ланье устало бродил по городу и задавал повсюду один и тот же вопрос: 'Вы знаете кого-нибудь по фамилии Детмольд, кто живет в Стоктоне или в окрестностях? Высокий, крепкий мужчина...' Но сколько бы молодой человек ни расспрашивал, никто ему не сказал ничего путного. А затем он заглянул в контору небольшой автотранспортной компании.

  Там слыхом не слыхивали о Детмольде, однако они выполнили кое-какую работенку для некоего Фостера, который в точности подходил под описание, данное учителем. Человек этот жил в нескольких милях к северу от города. Он нанимал грузовик, чтобы перевести пару-тройку ящиков от железной дроги до своего жилища - старого фермерского дома. Более того, дорога оказалось просто ужасной, и Фостер донельзя беспокоился о своем имуществе. Да, они могут объяснить, как туда добраться. Нужно двигаться по такому-то бетонному шоссе, а потом свернуть на изрезанный колеями проселок, весьма круто взбиравшийся в гору...

  Солнце уже висело над западным горизонтом, когда Ланье поднимался по извилистой дороге. Не раз он оглядывался на город внизу, залитый золотистым вечерним светом.? Улицы сейчас были полны рабочих, возвращавшихся домой с заводов. Уставшие и грязные, они окликали друзей и делились последними новостями о 'той твари Моргана' - так ее теперь называли.

  Тихая безмятежность и сонное умиротворение пронизывали Стоктон, противопоставляя себя напряженным треволнениям предыдущей ночи. На западе солнце опускалось все ниже и ниже; в тысяче домов готовился ужин и смаковались услышанные за день сплетни. А из-за окрестных холмов огромными грохочущими шагами к городу со всех сторон подступала смерть.   

  Солнце соскользнуло к самому краю небосклона, и тогда над Стоктоном вдруг разнесся торопливый и сбивчивый колокольный звон. Отчаянно завизжали заводские гудки - затем внезапно смолкли, непонятно почему. Пронзительные крики и вопли расползались по городу со скорость лесного пожара. Повсюду дома извергали из себя жильцов; люди встревоженно озирались, ища причину беспорядков. А затем, взглянув на холмы, они узрели свою погибель.

  На окружавших Стоктон возвышенностях безмолвно замерли, взяв город в широкое кольцо, исполинские силуэты. Было их примерно два десятка. Внешне они выглядели совершенно одинаково: высоченные металлические гиганты, отдаленно походившие на людей. У каждого две колоссальные ноги - гладкие металлические столбы десяти футов диаметром и все сто ярдов высотой. Могучие подпорки удерживали туловище - вертикальный цилиндр шириной пятьдесят футов, сделанный из такого же блестящего металла; на совершенно гладкой поверхности не было видно никаких стыков. Цилиндр венчало нечто, ярко искрившееся в свете солнца, - небольшая трехгранная пирамида, на каждой стороне которой сверкала стеклянная линза. Также от каждого цилиндра отходила пара блестящих гибких рук, сужавшихся к концу. Извивистые эти конечности свешивались почти до самой земли.

  Колокола прекратили трезвонить. В плотной тишине народ на улицах ошеломленно таращился на металлических гигантов, которые столь же неподвижно и безмолвно изучали людей внизу. В следующий миг один из великанов издал странный клич - режущий слух вопль, переросший в пронзительный визг. И это послужило сигналом: все монстры одновременно устремились к городу, двигаясь вниз по склонам невероятно широкой поступью. Огромные ноги вылетали вперед и с грохотом опускались; сгибались, распрямлялись и неслись дальше, делая следующий шаг. Быстро и неумолимо приближались гиганты, сжимая кольцо вокруг Стоктона.

  Первый оглушительный миг полнейшего изумления миновал, и раздался невообразимый хрипящий рев - безумный крик тысяч объятых паникой людей. По улицам, виляя из стороны в сторону, носились автомобили. Они врезались в толпы несчастных пешеходов и сбивались в покореженные груды, которые через несколько минут забили все перекрестки. Вопя, толкаясь, пинаясь, потоки людских масс перли по улицам, неустанно стремясь убраться из центра города и найти спасение в его окрестностях. А все это время металлические фигуры надвигались на город - земля содрогалась под их громоподобными шагами.


                           

Дети Солнца. Сборник



                                                     Иллюстрации  JOSEPH  DOOLIN


Все ближе и ближе подходили они, и вот уже достигли дальних предместий; нависли над домами, словно исполины в игрушечной деревне. Длинные гибкие руки хлестнули с ужасающей силой. 'Хрясь!' - рухнул маленький кирпичный домик. 'Бах!' - громадная конечность проломила бунгало. 'Хрясь! Бах! Тресь!' - снова и снова. С неспешной методичностью город превращался в руины.

  Великаны особо не старались убивать человечков, с криком носившихся внизу, однако лишь немногим удалось вырваться из окружения. Жителей упорно сгоняли в центр города, где они оказались в западне.

  Примерно через час кольцо гигантов сжалось до диаметра одной мили. Улицы внутри круга были до предела запружены людьми, а здания просто ломились от человеческих тел. В подвалы - якобы более безопасные - набилось столько народу, что стало трудно дышать.

  Кошмарную давку опоясывала вереница металлических гигантов. Минуту они, казалось, рассматривали оголтелую толпу крошечных созданий. Затем снова прозвучал сигнал-вопль, и все монстры потянулись рукой себе за спину, словно что-то нашаривая. Гибкие конечности вынырнули обратно; в каждой был зажат небольшой черный шар. Исполины выставили сферы перед собой, и тотчас из них вырвались клубы желтого газа и облаком опустились вниз, обволакивая толпу. Темно-оранжевый поток заползал в дома и затапливал переполненные подвалы.

  Повсюду люди падали замертво от его прикосновения; внезапно обмякнув и одряхлев, оседали, точно мешки с песком. Лица жертв были ужасны на вид: съеженные, ввалившиеся, точно морщинистые кожаные маски.

  Газ быстро развеялся и впитался в почву, обнажив тихие и неподвижные горы трупов - жуткая противоположность царившим недавно крикам и беготне. А затем: 'Бац! Хрясь!' - огромные конечности выдергивали и крушили постройки, пинали их ногами, распихивали в стороны. Месиво из битого кирпича и покореженной стали погребло под собой лежавших вповалку мертвецов.

  Металлические гиганты двинулись прочь, тут и там разрушая дом или срывая дорогу. Они шагали к восточной оконечности долины. Обитатели тех мест, увидав монстров, бежали в страхе. Однако один человек, наблюдавший за происходящим, не убегал. На лице мужчины лежала печать ужаса. То был Ланье, и с отдаленной вершины холма оглядывал он нагромождения раздробленных руин, на месте которых час назад стоял суетливый город.

  Он смотрел, как на развалины опускается вуаль темноты, скрывавшая под собой расколотые останки. Издалека, из той части долины, куда ушли металлические великаны, донеслись громкие, пронзительные крики. Также ему, вроде бы, послышалось какое-то жужжание, будто прилетел и улетел аэроплан: покружил некоторое время над разрушенным городом, а затем умчался на север. Сидя на корточках, Ланье продолжал всматриваться в сгущавшийся мрак. Через несколько минут он с трудом поднялся и, двигаясь как в тумане, поплелся в лес. В мозгу молодого человека пульсировала лишь одна мысль, а с губ срывалось единственное слово: 'Детмольд!'   

  И охватил страну ужас. В Нью-Йорке первые обрывочные сообщения об уничтожении Стоктона встретили добродушным смехом. Но поступали все новые и новые сведения, и вскоре на улицы градом посыпались экстренные выпуски газет, а кричащие заголовками новостные стенды начали собирать вокруг себя толпы народу. В тревожном молчании люди читали историю гибели Стоктона, записанную со слов тех немногих, кто уцелел в багровый час. Также позднее появились краткие отчеты о дальнейшем продвижении металлических гигантов: по-видимому, те неторопливо шагали на север, убивая, разрушая и выкорчевывая на своем пути все и вся.

  Промчавшись по сети проводов, пролетев на радиоволнах сквозь ночь, из Вашингтона прибывали короткие зловещие оповещения - оповещения, знаменовавшие крушение относительно безопасной и мирной эпохи.? Это были доклады о бурной деятельности, о срочных собраниях и поспешных переговорах. Наконец рано утром всех уголков государства достигла прокламация федерального правительства.?

  'Представляется очевидным, - говорилось в том обращении, - что некие люди напали на страну изнутри. В их распоряжении имеются новые виды боевых машин, в которых заключена огромная, небывалая мощь. Люди эти, вероятно, являются либо анархистами, либо агентами некой иностранной державы. В качестве оружия неизвестные используют новый, чрезвычайно смертоносный отравляющий газ. Проникая в организм сквозь кожу и плоть, при этом, не повреждая их, вещество разрушает в теле все кости наподобие того, как вода растворяет сахар. У каждого человека, кого коснется газ, в один миг исчезают скелет и череп, в результате чего жертва мгновенно словно бы схлопывается и умирает.?? Поэтому всем обитателям местности, прилегающей к Стоктону в радиусе трехсот миль, рекомендуется спасаться бегством. Пехота и артиллерия уже направляются навстречу новому противнику, готовые вступить в бой, а ученые сообща изыскивают наилучший способ одолеть угрозу'. Также власти рассчитывали на полное содействие и просили население в точности следовать их распоряжениям, воздержаться от распространения паникерских слухов и постараться, как и прежде, выполнять все свои насущные обязанности.?

  Таким образом, деловитый тон заявления позволил людям на некоторое время вздохнуть свободно. И прежде случалось множество чрезвычайных ситуаций, которые удалось преодолеть. Войны, восстания, наводнения, пожары - после всего этого, какие-то новые боевые машины выглядели не такими уж и грозными, пусть даже они опустошили целый город. Скорее всего, рассказы об их размерах (сотни футов и тому подобная чушь) были преувеличены. Что же касается смертельного газа... Ну, отравляющие вещества применялись и раньше. Неважно, кто там напал - анархисты или иностранные захватчики - в любом случае войска их остановят. Несколько осколочно-фугасных снарядов решат проблему.

  Так рядовой гражданин успокаивал своих домочадцев, когда кто-нибудь из них выказывал тревогу или страх. Первый всплеск паники миновал, и в стране вновь установилось привычная безмятежность - в открытую о неизвестном противнике волновались весьма немногие. Если бы не газеты, неосведомленный человек даже не подозревал бы о существовании монстров.

  Было точно известно, что четыре металлических гиганта остались в Стоктоне, а другие восемнадцать продвигались на север, в сторону Уилинга и Питсбурга. Пилоты самолетов и разведчики докладывали о разрушениях, отмечавших путь великанов. Жители разоренных городов и сел бежали при первой же тревоге. Военное ведомство решило сосредоточить войска в нескольких милях к югу от Уилинга. В том месте врагу преградили дорогу десять тысяч солдат, часть которых составляли поспешно созванные ополченцы; пехоту поддерживали силы тяжелой артиллерии. Ходили туманные слухи о засадах, подготовленных неприятелю, о ямах-ловушках, мощных минах и тому подобном.

  Вечером третьего после уничтожения Стоктона дня боевые машины, согласно сообщениям, находились менее чем в двадцати милях к югу от армии, и несколько тяжелых орудий, установленных на рельсовые платформы, уже обстреливали гигантов. В каждом городе все напряженно ждали сведений о первой схватке. Время ползло мучительно медленно, обеспокоенные толпы клубились на улицах, а новостей все не было.

  Ночь уже давно перевалила за два часа, когда судьбоносное известие наконец-то пришло. И это небольшое сообщение повергло весь мир в ужас. Оно исходило от трещавшего по швам правительства, которое спешно перебралось из Вашингтона в Филадельфию.


  ФИЛАДЕЛЬФИЯ, 24 июля. - Военное ведомство выступило здесь с заявлением, что защищавшие Уилинг войска потерпели жестокое поражение от вражеских боевых машин, которые, применив некое неизвестное устройство, застлали несколько миль страны впереди себя покровом смертоносного газа. Девять десятых личного состава погибло, даже не увидев противника. Остатки войск отступили к Питсбургу, и считается, что боевые машины уже вошли в Уилинг. Как предполагается, еще в самом начале сражения артиллерийским огнем был уничтожен один из гигантов. Однако помимо этого те оказались совершенно неуязвимыми. До сих пор не ясна судьба небольшого отряда солдат, отправленного в Стоктон атаковать, оставшиеся там четыре машины. Но даже если подобная атака и была предпринята, вряд ли она увенчалась успехом. Людей, что управляют боевыми машинами или обслуживают их, никто не видел - похоже, они безвылазно сидят внутри гигантов. Действия неизвестных, впрочем, свидетельствуют об их крайней беспощадности, и поэтому население страны получило предупреждение: куда бы враг ни вторгся на своих машинах, в настоящее время единственный способ спастись - это немедленно бежать. Несколько европейских держав предложили нашему правительству военную помощь, однако, пока не будет разработано новое действенное оружие, не стоит и пытаться вступать в бой с неведомым противником, ведь вероятность победы ничтожно мала.      

  Когда на рассвете второго после стоктонской бойни дня Ланье набрел на ферму Детмольда, то лишь наполовину понял, что объект его многочасовых поисков наконец найден. Исступленно проблуждав по лесу, кажется, целую вечность, он от усталости теперь едва не валился с ног. Даже более-менее придя в себя и осознав, что именно это место ему и описывали, молодой человек не проявил особого интереса. Войдя в дом, он обшарил кухню и, отыскав консервированные продукты, с жадностью проглотил их, а после рухнул на диван и проспал как убитый весь день и всю ночь.

  Пробудился он незадолго до полудня третьего дня; был свежим, собранным и ужасно голодным. Снова перекусив консервами, Ланье приступил к обыску. И с тревогой обнаружил, что Детмольд, судя по всему, не объявлялся здесь по крайней мере несколько недель.

  В помещениях стояла весьма скромная мебель, внешний вид которой просто кричал, что хозяин - неряшливый холостяк. Единственная просторная комната была переделана в лабораторию, но даже в ней царил грандиозный беспорядок, а бо́льшая часть оборудования, по-видимому, куда-то пропала. Все безошибочно указывало: Детмольд жил здесь. Но выяснить, насколько давно он покинул дом, не представлялось возможным.

  В лаборатории молодому человеку посчастливилось найти дневник профессора: толстая книга в холщовой обложке валялась сбоку от стола. Ланье лениво пробежался взглядом по первой странице, а затем, загоревшись интересом, углубился в чтение. Прошел час, а поразительные записки все не отпускали его.

  Книга ответила на многие вопросы, а также поведала о невообразимом ужасе. Тогда-то Ланье впервые и осознал, что именно вырвалось на волю, узрел чудовищный кошмар в его самом пугающем проявлении.

  Дневник начинался с событий, непосредственно предшествующих увольнению Детмольда из университета, и, похоже, содержал отчеты о разнообразных экспериментах, в многочисленных ссылках на которые Ланье не смог разобраться. В день своего изгнания из Джастона профессор оставил в книге несколько крайне едких комментариев об университетских чиновниках и о всеобщей их глупости. Также он упомянул место, где намеревался продолжить эксперименты, - полузабытую старую ферму, что досталась ему по наследству. По прибытии, он переоборудовал дом под нужды лаборатории. Чтобы оградить себя от нежелательного внимания назойливых журналистов, ученый скрывался под фамилией Фостер.

  Записи изобиловали пропусками, но в целом история излагалась вполне последовательно. Детмольд обрел уголок, где мог спокойно трудиться, и теперь, не жалея времени и сил, корпел над металлическим мозгом, неустанно стремясь усовершенствовать его. Шли месяцы, и профессор добился невиданных успехов. Оставив базовый принцип без изменений, он сделал свое творение гораздо бо́льшим в размерах и в значительной степени усложнил структуру атомного организма, что привело к увеличению умственных способностей существа. Взамен одной грубой линзы, Детмольд вмонтировал по бокам овального корпуса два больших всевидящих ока. Он приделал ухо, чтобы создание воспринимало звуки: сверхчувствительный микрофон улавливал малейший шум, преобразовывал его в электрические импульсы и мигом посылал их в центральный мыслящий отдел. Несколько месяцев утомительных испытаний - и ученому удалось снабдить мозг парой рук-манипуляторов. Короткие пустотелые конечности, изготовленные из гибкого металла, крепились к обоим концам устройства и приводились в действие скрытыми внутри них электромагнитами, пропуская через которые соответствующий ток, создание могло двигать руками, как ему заблагорассудится.

  Одну страницу дневника густо покрывали кляксы, и разобрать написанное было непросто: рука, сжимавшая ручку, тряслась от охватившего в тот момент душу Детмольда ликования. Постепенно Ланье догадался, что профессор довел до совершенства технологию, делавшую ненужным внешний источник электрических колебаний, возбуждавших мозговую активность. Вместо этого, он нашел способ, посредством которого нужные вибрации автоматически и непрерывно вырабатывались внутри самого мозга, внутри его атомной структуры. Детмольд добился подобного перетасовкой электронов, то есть он покусился на самые сокровенные тайны вещества. Как именно удалось совершить столь грандиозный подвиг, не уточнялось: лишь немногие технические секреты профессор доверил дневнику. Однако, благодаря удивительному открытию, металлический мозг впервые перестал зависеть от каких-либо внешних условий, сделавшись совершенно самостоятельным и, можно даже сказать, живым.

  С этого момента, страницы маленькой книги превратились в хронику чудес. Детмольд без устали писал о растущей способности мозга различать воспринимаемые ощущения, о скачках его интеллекта и о том, как ловко мозг управляется с инструментами и различными предметами. Позже, ученый поведал, как научил свое творение читать. Начали они с детских книжек с картинками и продолжали работу с моделями и печатными словами. Наконец оно освоило чтение книг и, несомненно, понимало прочитанное (хотя бы отчасти). 'Примечательно то, - писал профессор, - что существо с жадностью поглощает научные труды и в то же время решительно отвергает любую беллетристику, поэзию и прочую художественную литературу, отдавая предпочтение фактам. Это наводит на мысль о его ограниченности. Да, интеллект у мозга есть, но интеллект сей не такой, как у людей, хоть и создан он человеком'. Именно по этой причине Детмольд оставил попытки наладить общение. Мозг, очевидно, не воспринимал устную речь: профессор писал бессчетные сообщения и держал их перед искусственными глазами, но никакого ответа не добился. До него начало доходить, что у них попросту нет точек соприкосновения и что лишь в сфере науки они отыщут общий язык.

  Поэтому он избрал иной путь и научил существо проводить опыты, повторять вслед за собой несложные эксперименты - с чем оно без труда справилось. Судя по всему, мозг проявил в этом направлении недюжинные способности: мог с нечеловеческой точностью воспроизводить сложнейшие опыты в области химии и физики, не допуская ни единой ошибки.

  Наконец наступил день полного триумфа, ведь мозг успешно провел опыт, заводивший в тупик самого Детмольда; провел столь же отменно, как и все предыдущие эксперименты. Создание превзошло своего создателя.

  Профессор писал: 'Наблюдая за проворными, отточенными движениями гибких, похожих на змей металлических рук; за тем, как они молниеносно орудуют мензуркой, колбой и горелкой, я вдруг осознал, что породил интеллект, далеко превосходящий людской. Он более совершенен: холодное, беспощадное мышление, идеально точная память и полная невосприимчивость к бессчетным эмоциям, что засоряют разум человека. Любовь, ненависть, страх, радость, горе - ничто его не трогает'.

  Ликование Детмольда было безгранично. Теперь он мог возвратиться в мир, насмехавшийся над ним, привезя с собой, как и намеревался, металлический мозг. Однако три года одиночества, проведенные в напряжении и тяжких трудах, да и внезапное исполнение всех мечтаний пагубно сказались на здоровье профессора: в одно из редких посещений Стоктона его неожиданно скрутила болезнь. Совсем недолго пролежал он под наблюдением в местной больнице, а затем для необходимой операции его перевезли в Питтсбург. Процедура прошла без сучка и задоринки, но из-за нее Детмольд застрял в питтсбургской клинике более чем на месяц. А все это время в доме, затерянном среди холмов, металлический мозг пребывал в сознании, размышлял, планировал...


  ***


  О болезни профессора Ланье узнал из более поздних заметок. А самая первая запись, сделанная в дневнике после многонедельного перерыва, поражала своей тревогой. Детмольд вернулся, горя желанием возобновить милый сердцу эксперимент, и, войдя в дом, обнаружил, что лаборатория перевернута вверх дном, а металлический мозг - исчез. Повсюду виднелись следы бурной деятельности: разбитые колбы и обрезки стали, но никаких намеков, где искать пропажу.

  Судя по бессвязным предложениям, злость и беспокойство чуть не свели профессора с ума, ведь у него украли самое дорогое. Лишь он один знал, сколько лет потребуется, чтобы восстановить утраченное изобретение. Поэтому Детмольд целыми днями рыскал по лесу в поисках, и однажды утром, в начале июня, нашел что искал, сокрытым в глубине холмов.

  В круге шириной несколько сотен футов, расчищенном от деревьев, кустарника и травы, почва была плотно утрамбована - получилась ровная, просторная площадка, окруженная высоким валом земли. А внутри этого кольца кипела поразительная работа. Сперва, стоя наверху насыпи, он заметил прямо под собой небольшую, внушительного вида машину, сделанную из незнакомого блестящего металла. Она сильно походила на старомодный насос, разве что рукоятка отсутствовала. Из трубки в верхней части агрегата сочился расплавленный металл и тонкой светящейся струйкой падал в черные литейные формы, где сразу же застывал. Нельзя было с точностью сказать, на какую глубину под землю уходила маленькая, напоминавшая насос конструкция, и для терявшегося в догадках Детмольда источник жидкого металла оставался тайной, как и цели этой добычи.

  Но когда ученый осмотрелся, последний вопрос более-менее разрешился. На дальней стороне круглой площадки возилось с полдюжины машин: они крепили друг к другу широкие листы блестящего металла - такого же как в формах для литья. На минуту суетящиеся механизмы еще сильнее озадачили Детмольда.

  Из себя они представляли обычные блестящие сферы примерно пяти футов диаметром, выполненные из все того же вездесущего металла и снабженные шестью руками-щупальцами непомерной длины. Профессор видел, как гибкие, извивающиеся конечности хватают, прижимают и скручивают, выполняя огромнейший объем работ. Машины смахивали на крупных осьминогов из металла, и были совершенно лишены всяческих особенностей, за исключением рук, отходивших от шарообразных тел. Эти верткие, сужающиеся к концу щупальца и привлекли внимание Детмольда. Они напоминали... напоминали конечности, которыми был наделен металлический мозг! Когда ученому пришло это в голову, он внимательно осмотрелся - и справа, на краю площадки, увидел мозг собственной персоной.

  Да, это был мозг - и все же не совсем. Создание двигалось. Раньше оно лишь смирно лежало на столе - таким уж Детмольд его создал, - однако теперь обрело способность перемещаться в любом направлении. Пока профессор таращился на мозг, тот, видимо, заметил его и плавно заскользил через площадку в сторону человека: какая-то неведомая, необъяснимая сила удерживала крупное металлическое тело примерно в шести дюймах от земли.

  Мозг подплыл и неподвижно замер рядом с тем участком насыпи, где стоял Детмольд. Черный овальный кожух более одного ярда в длину зловеще парил над землей, рассматривая своего создателя темными линзами.

  Детмольд уставился в ответ. А потом его вдруг осенило, и он громко вскрикнул. Ученый понял: никто и никогда не похищал металлический мозг. В отсутствие профессора его изобретение открыло метод, позволявший перемещаться таким вот сверхъестественным манером. Используя новую способность, украденные инструменты и свой безграничный интеллект, создание добралось до этого места и построило другие машины, работавшие теперь под его началом. Но... что же оно делает? Что сооружает? Здоровенные куски металла, над которыми трудятся машины-осьминоги; устройство, что выкачивает жидкий расплав прямо из земли - для чего все это?

  Согласно прерывистым записям в дневнике, Детмольд, вероятно, несколько минут просто глазел на существо, осознав наконец, какого монстра создал и выпустил на свободу. Затем одна из гибких рук мозга нырнула куда-то назад, и на профессора внезапно повеяло предчувствием смертельной опасности. Недолго думая, он спрыгнул с насыпи на другую сторону. Краем глаза Детмольд успел заметить, как металлическая конечность взметнулась вверх, сжимая небольшую сферу, из которой вырвалось желтое облако и потянулось по направлению к нему. Детмольд скрылся за земляным отвалом, однако газ все же слегка зацепил левую руку, и это причинило жуткую боль. Отбежав на милю, он остановился, чтобы осмотреть кисть, и с изумлением обнаружил, что в том месте, где вещество коснулось руки (не причинив никакого вреда коже), кости полностью растворились: два пальца частично съежились и невыносимо болели.

  Оступаясь, профессор побрел обратно домой, и пока шел, в его потрясенном разуме, подобно звону могучего колокола, гудело одно единственное слово - слово, чьи огненные буквы, казалось, висели прямо перед глазами: 'Франкенштейн'.   

  С этого момента Ланье с трудом разбирал написанное: на порванных, замызганных страницах дневника то и дело попадались совсем уж невнятные каракули. По-видимому, там говорилось, что Детмольд, узнав о действиях металлического мозга, несколько дней не выходил из дому, размышляя над тем, чему стал свидетелем. Он выдвигал дичайшие предположения и беспрестанно винил себя за выпущенный на волю ужас. Воображение рисовало ему Землю, захваченную ордой железных разрушителей, чье неудержимое нашествие, может перекинуться и на другие планеты - словно металлическая чума космических масштабов. И все из-за него!

  Далее в записях случился двухдневный перерыв. Однако из последующих заметок выяснилось: Детмольд провел эти два дня, затаившись неподалеку от укреплений металлического мозга, - следил за развернувшейся там деятельностью. Он писал о машинах-осьминогах, утверждая, что те - обычные безмозглые автоматы без малейших проблесков интеллекта; всего-навсего сложные механизмы, оснащенные независимым источником питания и получающие приказы от металлического мозга через какую-то мудреную систему радиоуправления. Также ученый поведал о том, чего не заметил, когда осматривал площадку впервые - о неких цилиндрах (так он решил их называть). По сути, это и были сделанные из блестящего металла цилиндры диаметром примерно пятьдесят футов, а высотой - в полтора раза больше, снабженные двумя гибкими руками той же разновидности, что и конечности металлического мозга и щупальца строительных машин. Однако руки цилиндров были гораздо толще и длиннее. Детмольд полагал, что внутри новых созданий заключен искусственный мозг, схожий с его изобретением, хоть, как ему казалось, и не такой продвинутый. Подумать только! В дополнение к безвольным рабам-осьминогам, металлический мозг сотворил себе слуг, мыслящих, как и он сам.

  С ноткой горечи профессор писал, что, хоть цилиндры, вне сомнений, и были наделены зачатками интеллекта, их повелитель, металлический мозг, соблюдая осторожность и не желая, очевидно, повторять ошибку Детмольда, не сделал свои детища достаточно самостоятельными для восстания против создателя. По мнению ученого, цилиндры почти целиком зависели от приказов металлического мозга. Впрочем, у них также были три зорких глаза, крепившиеся к маленькому корпусу, установленному на их верхней плоскости.

  Теперь Детмольд начал смутно догадываться о целях и намерениях мозга. Машины-осьминоги закончили работу, и всю площадку загромождало множество громадных металлических столбов - гладких и круглых. Профессор не понимал, для чего они предназначены, пока не увидел, как один из цилиндров при помощи строительных машин и под руководством металлического мозга закрепляет концы двух гигантских столбов на своей нижней плоскости, а затем возносится на чудовищную высоту, выпрямляется, встает, поражая своей мощью! Первый великан помог остальным цилиндрам принять нужное положение, и вскоре поляну битком забили примерно двадцать высоченных металлических гигантов. Выполняя приказы крошечного по сравнению с ними мозга, находившегося далеко внизу, они вышагивали по округе человекоподобной поступью.

  Детмольда не мог даже предположить, почему металлический мозг избрал для своих исполинских слуг именно такую форму, почему изготовил их столь похожими на людей. Бессознательное подражание? Мимикрия?

  Несколько дней к ряду Детмольд возвращался к расчищенному участку и наблюдал, как металлические гиганты топчутся по окрестностям, пробуя силы и упражняясь. Однажды он лишь чудом спасся, едва не угодив под огромную ногу, и впредь старался вести себя осторожнее. Профессор ума не мог приложить, какая же энергия двигает машины, однако приписывал ее некоему, открытому мозгом способу применения атомной силы. Почти две недели спустя после обнаружения укреплений металлического мозга, Детмольд снова пришел к поляне и увидел, что та заброшена: машины-осьминоги и разливщик металла валялись в стороне, сваленные в груду. Пробираясь через холмы по следам колоссальных боевых машин, профессор через некоторое время отыскал новый лагерь мозга - травянистую котловину меж холмов, расположенную всего в нескольких милях от Стоктона. Охраняемый металлическими гигантами мозг засел во впадине, точно паук в огромной паутине.

  Тут-то Детмольд и догадался о ближайших планах мозга; понял, что Стоктон приговорен к уничтожению. С этого момента в каждой строчке дневника стали ощущаться мучительные терзания. Что он мог сделать? Профессор даже не думал о том, чтобы привести из Стоктона подмогу и разобраться с тварью: он лучше кого бы то ни было понимал всю тщетность подобной затеи. К тому же в его историю попросту никто не поверил бы. Однако чудовище необходимо было уничтожить, и как можно скорее.

  Вероятно, будет лучше привести здесь две последние записи целиком. В первой говорится:


  'По пути домой я заглянул в бывшее становище мозга и ненадолго задержался там, изучая машины-осьминоги. Как я и думал, эти сложные механизмы принимают извне приказы и откликаются на них действием - ничего более. Я также осмотрел агрегат для производства жидкого металла и разобрался в принципах его работы. Всасывая в себя обычную землю, он отделяет атомы металлов от прочих атомов и подает наружу непрерывный поток расплавленного металла - главным образом, это алюминий, но до странного прочный и твердый; вероятно, из-за добавления посторонних примесей. Принцип действия достаточно прост, и теперь я начинаю понимать, какая именно энергия питает металлических гигантов. Думаю, можно найти ей другое применение, более действенное'.


  Чуть дальше Ланье прочел самую последняя запись, пугавшую своим подтекстом; она была сделана две недели назад:


  'Просто подумал: а что если бы у меня получилось управлять машинами-осьминогами - чего бы я тогда добился? Да, собственно, почему бы и нет? Без сомнения, те строительные механизмы, подобно цилиндрам, получали приказы металлического мозга по радиоволнам определенного типа. Если бы мне таким же образом удалось взять 'осьминогов' под контроль, то я получил бы возможность... ударить в самый центр...'


  На этом записи резко обрывались. Пролистав маленькую книжицу дальше, Ланье больше не нашел никаких заметок. У молодого человека шла кругом голова, а внутри вспыхнула безумная надежда; при этом одна его часть сомневалась, а другая - верила.

   Возможно ли подобное?..

  Ланье внимательно перечитал кое-какие отрывки, пытаясь вычислить расположение упомянутых в дневнике мест. Часом позже он уже был в нескольких милях от дома, направляясь в ту область, где, по его мнению, находился новый лагерь металлического мозга. Вечер присыпал мир серой пудрой, а вскоре наступила густая, непроглядная темнота.

  Той ночью он спал в сосновой рощице на собранных в кучу ветках, и проснулся лишь на рассвете. Потянулся, зевнул - и вдруг насторожился: по лесу легким шепотом разнесся далекий вопль.

  Долетал он как раз с той стороны, куда и нужно было идти Ланье, и, по мере того, как молодой человек со всей возможной скоростью продвигался вперед, становился все громче и громче. Когда Ланье покинул маленькую полянку там было абсолютно тихо, если не считать криков вдали. Смолки щебет птиц и трескотня белок: смутный страх заставил животных оборвать веселый гвалт. Все обитатели леса хранили испуганное молчание и слушали...

  Навстречу продолжавшему двигаться вперед Ланье прилетел треск падающих деревьев, а потом - значительно громче и ближе - прозвучал настойчивый свистящий визг, уже слышанный им ранее. Сгорая от волнения, молодой человек поднажал, продрался сквозь беспощадные заросли шиповника, скатился по лесистому склону и внезапно, к своему удивлению, очутился в поросшей травой впадине более полумили шириной - плоской и без единого деревца. Посреди равнины, ослепительно сверкая в лучах солнца, покоился огромный величественный круг. А в нескольких дюймах над поверхностью блестящей платформы парил темный яйцеобразный объект с двумя тонкими, сужающимися к концам руками. Металлический мозг!

  От увиденного Ланье точно током ударило. Вот он, сверхинтеллект, что разрушает цивилизацию людей и отнимает у них власть над миром! Металлический король на троне из металла! Впервые Ланье узрел бездушную сущность ужасного монстра - холодный, расчетливый, жестокий, упорный.

  Рядом с помостом возвышался металлический гигант, исторгавший из себя те самые визгливые сигналы, которые довелось слышать молодому человеку. Вдалеке маячила еще одна могучая боевая машина, неподвижно застывшая в том краю котловины, где холмы образовывали длинный, укрытый лесами спуск.

  Ланье понял: мозг и его приспешники чего-то напряженно выжидают. Из-за лесистого склона снова послышался шум падающих деревьев, и Ланье предположил, что это возвращается очередной металлический гигант, совершавший вылазку на север. Грохот и треск сминаемого леса делались все громче и громче, и вот на вершине длинного склона возник громадный силуэт и начал стремительно спускаться во впадину.

  При появлении штуковины - когда она, балансируя на гряде, полностью предстала перед глазами - Ланье вздрогнул от изумления. Ведь это оказалось здоровенное колесо. Колесо, которое, скорее всего, было выше даже огромных боевых машин - как минимум на пятьдесят футов. Блестящие, невероятных размеров спицы и широкий, истыканный шипами обод были сделаны из гладкого металла; у ступицы висела квадратная, похожая на ящик конструкция из того же материала.

  Ближайшая боевая машина снова разорвала тишину свистящим сигналом. И теперь издалека пришел ответ. Ланье посмотрел на восток и с удивлением заметил у самого горизонта еще четырех металлических гигантов, которые широченными шагами неслись по холмам, стремительно приближаясь ко впадине - те четверо, что оставались в Стоктоне, спешили на зов хозяина. Но зачем? Помочь в сражении с тем огромным колесом, что угрожает металлическому мозгу?.. Тогда, кто же?..

  - Детмольд! - громогласно вскричал Ланье, и в том возгласе смешались понимание, радость и вера. - Детмольд!

  Он-то и сконструировал колесо, чтобы сокрушить металлический мозг и его воинов; построил, используя в качестве инструментов машины-осьминоги, управление которыми смог освоить. Он сражался с чудовищем его же собственными изделиями.


 

Дети Солнца. Сборник


 И теперь колесо медленно катилось по склону, надвигаясь на стоявшего внизу гиганта. Грандиозный обод не издавал никаких звуков, позволяющих определить источник толкавшей его вперед силы, однако Ланье ни разу не сомневался: Детмольд позаимствовал и приспособил тот самый секрет атомной энергии, применяемый мозгом в своих творениях. Неспешно, почти неуклюже колесо с грохотом спускалось в котловину, пока не очутилось в нескольких сотнях футов от боевой машины. Внезапно пассивность гиганта исчезла без следа: длинная рука выстрелила вперед, сжимая сферу, из которой в сторону ступицы колеса брызнул смертоносный газ. С быстротой молнии огромное колесо вильнуло в сторону, а затем, бешено вращаясь, рвануло к стоявшему столбом великану и обрушилось на него с ужасающей силой. Боевая машина упала, и могучий обод проехался по ней. Раздался скрежет металла, и монстр остался лежать, переломанный и неопасный.

  На востоке четыре наступающие боевые машины на всех парах двигались к впадине, обмениваясь пронзительными сигналами с единственным оставшимся в котловине металлическим гигантом, что стоял рядом с мозгом и его помостом. К этому-то врагу и направлялось колесо: медленно, осторожно, словно змея, способная напасть в мгновение ока. Оно катилось по дуге вдоль границ впадины, и когда оказалось рядом с Ланье, он увидел в кабинке у ступицы крошечную фигурку, в которой узнал Детмольда. Тот сосредоточенно управлял гигантским механизмом. Колесо проехало мимо и неторопливо двинулось к металлической платформе и к исполину рядом с ней.

  Приблизившись почти вплотную к чудовищной машине, оно остановилось, пошатываясь, прокручиваясь и вздрагивая. 'Ффух!' - ударило колесо настороженного гиганта. Ударило и промазало: монстр в последний момент увернулся, избежав столкновения. Колесо тотчас развернулось и атаковало снова. Ланье вскрикнул, увидав, что обод угодил точно в боевую машину. Но та не опрокинулась: монстр поднапрягся и устоял на ногах. Мощные руки обвились вокруг спиц, изо всех сил удерживая колесо подальше от платформы и мозга. Мчавшиеся с востока металлические гиганты были совсем близко, считай уже выбрались в котловину. Сломя голову неслись они к сошедшимся в битве титанам. А на металлическом круге покоился мозг, следя за схваткой своими глазами-объективами. Он управлял сражавшимся гигантом и подгонял остальных спешивших на помощь слуг.

  Длинные конечности все еще оплетали спицы колеса, которому никак не удавалось подобраться к платформе. Внезапно одна из рук отпустила спицу, метнулась к ступице, схватила крошечного человечка и швырнула прочь. Ланье увидел, как фигурка, пролетев по воздуху, ударилась о дерево на краю впадины. От этого зрелища молодой человек закричал и бросился вперед. Сжав кулаки, он исторгал из себя безумные, детские угрозы - просто муравей на фоне двух бьющихся исполинов. Однако, лишившись правящих рук своего создателя, колесо закружилось, накренилось и с грохотом обрушилось на круглую платформу, сокрушив чудовищной массой и боевую машину, и металлический мозг, превратив обоих в груду металлолома.

  'Хрясь!' - и Ланье окружила абсолютная тишина. На восточной оконечности котловины четыре металлических гиганта неожиданно грохнулись наземь и неподвижно замерли, осели кучами холодного, безжизненного металла. И то же самое, скорее всего, случилось со всеми остальными гигантами, сеявшими ужас в Уиллинге, - подобное и должно было произойти с каждым творением уничтоженного мозга, как только к ним перестали поступать его приказы. Воистину, Детмольд уничтожил центр, искоренил кошмарную угрозу в лице собственного детища. С изумлением и трепетом, с внезапно нахлынувшими благодарностью и признательностью Ланье смотрел по сторонам. Безмолвие царило повсюду.

9

  Ланье нашел Детмольда распростертым у подножия большого дерева. Лицо профессора выражало абсолютный покой - словно перед самой смертью ученый понял, что победил и осознал: победа эта искупит зло, причиненное его творением. Металлическим обломком Ланье вырыл под деревом глубокую могилу и опустил в нее тело своего друга. Засыпав яму, он водрузил сверху тяжелый камень.

  - Прощай, Детмольд, - прошептал он. - Думаю... надеюсь... ты теперь обрел немного покоя. Прощай!

  Хладный курган земли хранил безмолвие - коричневый шрам на ковре яркой зелени. Но, казалось, ответ пришел вместе с ветром, чье дыхание пролетело меж деревьев, подобно освободившемуся духу; вместе с соснами, которые, точно величественные темно-зеленые копья указывали вверх, в бездонные синие дали, - туда, где лежала бесконечная свобода и непреходящая мирная тишина.

  Ланье утомленно зашагал прочь, в сердце у него угнездилась боль, а горло сдавливала грусть. Совсем скоро молодой человек уже вновь стоял на холме неподалеку от Стоктона и созерцал лежавшие в долине развалины. Ярко сверкало утреннее солнце, а разрушенный город покоился в тишине, словно под защитным покровом. Не было заметно ни дыма, ни каких-либо признаков жизни.

  Но Ланье думал, что люди вернуться. Известие о падении металлических гигантов должно было распространиться очень быстро, и настороженные солдаты, хоть и с опаской, тут же перейдут в неспешное наступление. А чуть позже вслед за ними двинуться одинокие искатели приключений, небольшие группки людей и целые толпы народу. Они возвратятся, и поверженный город огласит пыхтение паровых экскаваторов, звон клепальных машин, визг пил, стук молотков и прочие звуки строительных работ. Они должны вернуться... Вдалеке, на востоке долины, запели сигнальные трубы. 

Остров Эволюции 

  Теперь представляется возможным восстановить ход событий с самого начала. С того памятного апрельского вечера, когда в аудитории Бостонского научного института доктор Уолтон прочел свою эпохальную лекцию.

  На той лекции присутствовали тогда довольно немногие, и в этом не было ничего странного: на улице стояла теплая манящая погода - первое дыхание весны в притомившемся от холодов мире; внутри же аудитории был всего-навсего биолог со своим докладом. В общем, не стоит удивляться, что слушателей в тот вечер собралось мало.

  Однако Уолтон, взошедший вслед за ректором института на возвышение, казалось, не замечал пустых рядов. Был это невысокий, подвижный, нервного вида мужчина средних лет. Правой рукой он постоянно взъерошивал свои тонкие темные волосы и обеспокоенно стрелял черными глазами по сторонам. Пока улыбчивый пухлый ректор, сдабривая речь незатейливыми шутками, представлял доктора слушателям, тот взволнованно ерзал на стуле. Стоило только руководителю института, произнеся заключительную хвалебную фразу, отступить в сторону, как маленький ученый тут же выскочил вперед. Его приветствовали жидкими аплодисментами, и биолог немедля начал выступление, вещая отрывисто и торопливо:

  - Название моей лекции - 'Эволюция и Будущее' - несколько неоднозначно, а потому хочу сразу вас предупредить: старые теории я освещать не намерен. Но зато представлю одну свеженькую гипотезу. Впрочем, для целей доклада необходимо сначала обратить ваше внимание на - как она ныне известна - общую теорию эволюции.

  Как вы знаете, до опубликования этой теории бытовало мнение, что все виды, все расы живых существ издревле обладают одними и теми же обликом и внутренним строением, и считалось, что так во веки веков и будет. Не допускалось даже мысли, что с течением времени существо или раса существ способны полностью измениться как внешне, так и внутренне - обрести, иными словами, более совершенную форму бытия.

  Затем вышли знаменитые труды Дарвина, Уоллеса, Хаксли, и стало очевидным: неизменны в нашем мире только перемены. Вместо того чтобы извечно пребывать в одном и том же состоянии, жизнь без устали меняется и принимает новые обличия. От протоплазменной слизи, этой основы всего живого на земле, жизнь по тысяче расходящихся тропок прошла через множество различных стадий: морская слизь, медузы, беспозвоночные, рептилии, млекопитающие и, наконец, человек. Верх, вверх, все время вверх - карабкаться, не смотря ни на что. Каждое новое поколение чуть-чуть опережает предыдущее, проходит немного дальше по пути совершенствования. Неведомо нам, куда сей путь ведет, поскольку эту нашу эволюционную тропу, которой мы, подобно всему живому, вынуждены следовать, проложили, как мне представляется, Силы, находящиеся далеко за пределами нашего понимания. Итак, хоть мы и не знаем, во что в итоге превратимся, или во что превратятся все прочие живые существа, кое в чем нам можно даже не сомневаться: перемены происходят - бесконечно медленные, но непрестанные. Насколько же сегодня человеческий род стоит выше диких неандертальцев, живших пятьдесят тысяч лет назад! И еще через пятьдесят тысяч лет от дня сегодняшнего люди будущего будут в такой же мере превосходить и нас. То же касается и всего живого - всех проявлений жизни. Все стремится вверх, вверх - меняется, чтобы снова меняться.

  Не в нашей власти сойти с пути изменений, по которому мы движемся. Но что если бы нам удалось ускорить свое развитие - ускорить свое странствие по эволюционной тропе? Допустим, нашлось бы средство, позволяющее существенно подхлестнуть эволюцию, и тогда тысяча лет преобразований уместилась бы в один единственный день?

  Подобная идея звучит почти безумно. Эволюция - это невероятно медленный естественный процесс. Каким же образом можно его подхлестнуть? Чтобы отыскать подобный способ, необходимо выяснить причину эволюции как таковой, нужно понять, почему мы меняемся, почему меняется вообще все живое.

  Вопрос о причинах эволюции есть величайшая загадка биологии. Было выдвинуто бесчисленное множество объяснительных теорий: адаптация, сегрегация, мутация, менделизм - я могу привести еще с десяток подобных трактовок, - однако ни одна из них ничего не объясняла, и причина эволюционных изменений до сих пор оставалась тайной. Тайной, которую я в конце концов раскрыл. И ответ - излучение Гарнера. Вот она, та сила, что подталкивает жизнь по бесчисленным дорожкам перемен; вот она, первопричина эволюции.

  Полагаю, большинству из вас это название незнакомо. Излучение Гарнера известно лишь последние несколько лет; обнаружил его один физик, чье имя оно теперь и носит. И не смотря на это, природа новых лучей и по сей день во многом остается загадкой. Между тем, мы знаем, что наша планета, как и все мироздание в целом, представляет собой одно грандиознейшее скопление колебаний - видимых и невидимых. Из этого клубка вибрационных сил можно выделить несколько известных науке излучений: световое, электромагнитное (то есть радиоволны), химическое и тепловое - все это, я повторюсь, наиогромнейшее скопление вибрационных сил.

  И лучи Гарнера происходят оттуда же. Считается, что они - это новая разновидность химического излучения, которое испускают из недр Земли колоссальные залежи радиоактивных веществ. Также известно, что лучи неким образом искажаются под воздействием магнитных потоков, устремляющихся от одного полюса нашей планеты к другому. Однако, каким бы ни было происхождение излучения Гарнера, удалось выяснить, что кое-где на Земле оно кажется чрезвычайно интенсивным, тогда как в иных районах его воздействие заметно слабее. Данное обстоятельство указывает на неравномерность распределения внутри нашей планеты тех радиоактивных материалов, что служат источником лучей Гарнера.

  Вам, конечно, не терпится узнать, какое отношение упомянутое излучение имеет к проблеме эволюции. Что ж, такая связь есть, и я первым ее обнаружил. Как мы знаем, прочие вибрационные силы оказывают на жизнь воистину безмерное влияние. Вот, например, световое излучение - до чего изменилась бы без него жизнь! Лучи Гарнера не менее важны: непрерывно воздействуя неким, непостижимым для меня образом на нервные узлы, они изменяют каждого из нас умственно и физически, изменяют все живое - то есть непосредственно и вызывают эволюционные изменения. Стоило на Земле зародится жизни, как излучение начало подстегивать ее, поднимать до современного уровня - и продолжает медленно, но неустанно делать это по сей день.

  Все мной сказанное я могу доказать. Физики обнаружили, что в Австралии излучение Гарнера слабее всего. Без сомнения, этот факт свидетельствует о скудных залежах радиоактивных элементов под тем материком. Интенсивность излучения там меньше, чем где бы то ни было еще, - и такой она оставалась всегда. Что же в итоге? Любой зоолог скажет вам: Австралия просто кишит поразительным зверьем - подобного не встретишь больше нигде. Складывается впечатление, будто эволюция в Австралии отстала и едва движется. И то же самое касается населяющих континент людей: коренные австралийцы, бушмены, однозначно, самые примитивные человеческие существа на Земле; среди всех прочих рас они наименее развиты.

  Вот я и добрался до сути моего интереса. Я доказал, что излучение Гарнера оказывает влияние на все живое на Земле и является истинной причиной всех эволюционных изменений прошлого. Доказал, что в тех местах, где излучение сильнее всего, эволюция протекает наиболее стремительно, - и наоборот. А теперь предположим, что нам удастся искусственным путем сгенерировать данные лучи (точно так же, как мы получаем свет, тепло и радиоволны). Допустим, мы произведем в лаборатории излучение Гарнера, сгустим его, уплотним, сфокусируем и направим на человека. Что же с ним тогда случится?

  Уолтон прервался и поднял худой палец, подчеркивая значимость сказанного.

  - Когда это произойдет, когда искусственные лучи Гарнера пронзят человеческое тело, обладателя этого тела зашвырнет на тысячи лет вперед в умственном и физическом развитии; перебросит сквозь столетия в точку, в которой эволюция достигла своего предела.

  И если подобным образом поступить с любым из нас, то это окажет на всех точно такое же воздействие - в зависимости от мощности искусственного излучения, мы перенесемся в своем развитии через тысячи или миллионы лет. Только подумайте о тех бесчисленных веках, которые потребовались жизни, чтобы доползти до дня сегодняшнего и предстать в образе современного человека. И вот теперь, после бесконечных эпох мучительного прогресса, нас ждет огромный скачок, потрясающее сокращение пути - сапоги-скороходы для человечества на тропе эволюции!

  Мои слова - не пустые мечты. Подобное свершится. Не стану говорить, что именно я добьюсь успеха. Однако это произойдет - если и не в наше время, то уж точно в обозримом будущем. И тогда всех ждет великое перерождение. Я так и вижу, как человечество в один миг встает в полный рост, обретая могущество и непобедимость. Вижу, как род наш стремительно мчится от одного свершения к другому. Вижу людей, что уподобились богам...   

2

  Шумиха, поднятая поразительным выступлением Уолтона, не забылась и по сей день. Прокатившаяся по научному миру и страницам газет волна ажиотажа прославила на весь мир безвестного бостонского ученого, мимоходом превратив его в одного из самых порицаемых людей планеты.

  Идеи доктора не нашли и тени признания. Девять ученых из десяти, когда спросили их мнение, ответили, что Уолтон или глубоко заблуждается, или попросту дурачит народ. Эволюция, подчеркивали они, - это, как-никак, всего лишь теория. Потрясающая теория, принципиально важная, но все же - теория. Она по большей части лежит в области философии, а не науки. Поэтому, когда Уолтон, считавший эволюцию предметом лабораторных исследований, спокойно предложил ускорить процесс, научные умы, естественно, решили, что биолог был либо искусным охотником за славой, либо слегка чокнутым.

  Таким образом, Уолтон вдруг угодил в центр всеобщего осуждения. Но, как это ни странно, казалось, будто ему нет совершенно никакого дела до мнения окружающих. К счастью, доктору досталось богатое наследство, и поэтому существование его не зависело всецело от академической должности. Так что, совершенно незатронутый бурей, которую он сам и поднял, Уолтон невозмутимо продолжил свои изыскания, проводя уйму времени в небольшой лаборатории, располагавшейся на заднем дворе его дома.

  Свое жилище - огромный, старомодный, беспорядочно выстроенный особняк - Уолтон получил по наследству. Некогда этот дом возвышался посреди поместья, однако теперь стоял в современном пригороде в окружении аккуратненьких бунгало. Позади особняка находилось маленькое кирпичное строение, внутри которого и была оборудована лаборатория. По общему мнению (хотя доктор не сделал после своего доклада ни одного заявления), в той лаборатории он сейчас и трудился, проверяя на практике свою теорию. Наверняка, впрочем, утверждать не мог никто: из всех немногочисленных друзей Уолтона в лабораторию допускался лишь один человек.

  Почетной привилегией обладал молодой врач по имени Стюарт Оуэн, который только что вернулся в город после целого месяца отсутствия и горел желанием поподробнее разузнать о заваренной Уолтоном каше. Поэтому сразу по приезде он поспешил в гости к другу, чтобы выяснить детали скандала.

  Когда двое друзей вошли в главную комнату лабораторного здания, трудившийся там мужчина поднялся из-за стола и подошел к ним поздороваться. Это был Бриллинг, помощник Уолтона, - тихий молодой человек с крючковатым носом и тонкими губами. Буркнув несколько приветственных слов, он поспешил вернуться к работе. Оуэн же воспользовался случаем утолить свое любопытство.

  - Та затея с эволюцией, - начал он, - ты ведь все это не всерьез, Уолтон? Я читал отчеты о твоей лекции в газетах. На самом деле ты ни над чем подобным не работаешь, правда?

  - Нет, тут я вполне серьезен, - заверил Уолтон друга. - Бриллинг и я уже около двух лет бьемся над решением данной проблемы.

  На лице Оуэна отразилось удивление.

  - Но, старина, - возмутился он, - это же смешно. Ускорить эволюцию... Тебе в этом не преуспеть. Никогда!

  Уолтон мягко улыбнулся, многозначительно переглянулся с помощником, и негромко произнес:

  - И все-таки, у меня получилось.

  Оуэн с изумлением воззрился на доктора, а тот продолжил:

  - Полагаю, тебе можно доверять? Я хочу на время сохранить все в тайне.

  Молодой человек быстро кивнул, и Уолтон подвел его к длинному верстаку.

  - Что ж, взгляни-ка сюда, - сказал ученый.

  Стол был плотно заставлен электрическим оборудованием, а сбоку, на свободном пятачке, примостился небольшой цилиндрический футляр из черного диэлектрического материала. Верх коробки усеивало множество маленьких никелированных переключателей; дюжина проводов соединяла устройство с электроприборами на верстаке. Положив руку на коробку, Уолтон заметил:

  - Плод целого года трудов. Сей небольшой аппарат, Оуэн, способен вырабатывать искусственные лучи Гарнера, во много раз более интенсивные, чем естественное излучение. Он достаточно мощный, чтобы воздействовать на все внутри комнаты, и может перебросить любое присутствующее здесь живое существо на многие века вперед в эволюционном развитии. Внутри корпуса находится сочетание радиоактивных элементов, испускающих особое химическое излучение, которое, ко всему прочему, изменяется и подстраивается, минуя череду компактных, но мощных электромагнитов.

  Оуэн с сомнением разглядывал черный цилиндр, а потому Уолтон сказал:

  - Видимо, придется убеждать тебя по-другому.

  Он подал знак Бриллингу, и тот, выйдя из комнаты, через несколько минут вернулся с живой курицей.

  Опустив птицу на пол под верстаком, Уолтон достал из выдвижного ящика три узкие подушки из серой ткани: одну он вручил Оуэну, вторую - Бриллингу, а третью оставил себе. Врач крутил в руках подушечку, озадаченный ее неожиданным весом, и Уолтон пояснил:

  - Это твоя защита, Оуэн, - она оградит от излучения. Повяжи ее вокруг тела так, чтобы прикрыть позвоночник, и лучи никоим образом не повлияют на тебя. Они не могут пробиться через прослойку металлической фольги внутри накладок, и таким образом жизненно важные нервные узлы находятся вне опасности.

  Оуэн неловко напялил защиту, и удовлетворенный Уолтон воскликнул:

  - А теперь смотри!

  Биолог потянулся к черной коробке, щелкнул крошечным выключателем и, отступив, показал на курицу.

  Оуэн взглянул - и ахнул от изумления. Курица менялась - менялась прямо на глазах... Крылья становились все меньше и меньше - усохли и пропали; перья поредели и тоже исчезли без следа. Птица потеряла в размерах, уменьшилась, сжалась и вряд ли была теперь крупнее малиновки. Затем она упала замертво - сморщенный комочек кожи и костей. Оуэн поднял глаза и наткнулся на веселый взгляд Уолтона.

  - Понял? - спросил доктор, щелкнув тумблером. - Только что перед тобой промелькнуло все будущее этого биологического вида; за несколько минут ты узрел изменения, на которые уйдет несколько последующих столетий.

  Ученый повернулся к Бриллингу, и тот снова покинул комнату, чтобы вскоре возвратиться с очередной курицей.

  - Теперь я собираюсь запустить процесс в обратном направлении, - сказал Уолтон, - отброшу хохлатку назад в развитии. Говоря иначе: ты наблюдал будущее вида, а сейчас я покажу его прошлое.

  - Но как?.. - начал было Оуэн, однако биолог перебил его, бросившись объяснять.

  - Ничего сложного в этом нет. Как только я научился генерировать излучение Гарнера - эту эманацию, что подстегивает эволюцию, - я немедля приступил к поискам излучения, способного на прямо противоположное, то есть на обращение эволюции вспять. И, как выяснилось, все, что необходимо для получения реверсивного излучения, - это изменить направление тока в преобразующих электромагнитах. Таким образом, реверсивное излучение есть не что иное, как полная противоположность ускоряющих эволюцию лучей Гарнера, в следствие чего оно оказывает ровно обратное действие. В общем, если не хочешь откатиться назад в развитии на миллион лет, проверь, надежно ли защита прикрывает твой позвоночник. - И доктор усмехнулся, глядя, как Оуэн судорожно поправляет накладку.

  Уолтон поместил вторую птицу туда же, куда и первую, не преминув перед этим застегнуть на ее лапах пару массивных стальных оков, крепившихся к полу крепкими цепями. Недоумевающий взгляд Оуэна вызвал у биолога улыбку.

  - Необходимая предосторожность, - сказал он, а затем потянулся к прибору и, передвинув другой выключатель, быстро попятился.

  Оуэн зачарованно следил за изменениями, которые претерпевало создание на полу. Протекали они столь же быстро, как и в предыдущий раз, - правда теперь курица не уменьшалась в размерах, а, напротив, увеличивалась. Сменив с молниеносной скоростью сотни различных обликов, она превратилась в крупную, свирепого вида птицу с грубым тяжелым оперением и длинным хвостом. Вместо клюва у нее была усаженная острыми зубами пасть.

  - Археоптерикс, - представил Уолтон монстра.

  Оуэн вздрогнул: археоптерикс - первая известная науке птица; существо из эпохи рептилий! Пока молодой врач таращился на создание, оно снова перевоплотилось, обернувшись истинным пресмыкающимся - кожистой тварью, что рвалась из державших ее оков. Затем стремительно промелькнуло бессчетное множество едва различимых рептильных образов, а за ними - череда осклизлых морских обитателей. И вдруг изменения прекратились - лишь кучка мерзкой тягучей субстанции покоилась на полу.

  - Протоплазменная морская слизь, - объяснил Уолтон, - изначальная и наипростейшая основа жизни.

  Оуэн обнаружил, что у него дрожат руки. Доктор щелкнул выключателем на ящике, и молодой человек спросил:

  - Боже правый, Уолтон, и ты можешь сотворить подобное с любым существом? - Трясущийся палец Оуэна указал на слизкую груду.

  - С легкостью, - ответил биолог. - И как только испытаю ускоряющее излучение в крупных масштабах, сразу же опробую его на человеке - на добровольце, разумеется... Попытаюсь забросить подопытного как можно дальше в будущее, чтобы его умственные и физические возможности существенно возросли, - но не стану переносить его слишком уж далеко.

  - В крупных масштабах... - повторил Оуэн, - И как ты это провернешь? Если ты распространишь ускоряющее излучение на большой территории, то какие-нибудь люди могут угодить под его воздействие и перемениться. Кто знает, что тогда произойдет?

  Уолтон отмахнулся от возражений.

  - Я уже думал об этом, Оуэн. И поэтому мы намерены работать в совершенно безопасном месте - на острове. На маленьком островке в Вест-Индии, расположенном в нескольких сотнях миль от Кубы, который я заполучил по смехотворно низкой цене; сейчас на нем нет ни души. Итак, вот какой у меня план. Я сооружу более мощный излучатель, способный захватить в поле своего действия весь остров, а затем раздобуду множество различных животных и выпущу их там на волю. Улавливаешь мысль? Всякая живая тварь на острове попадет под воздействие ускорительного излучения и, следовательно, совершит скачек в развитии. Мы увидим сотни, тысячи лет эволюции, сжатые до нескольких недель или месяцев. Я и Бриллинг, естественно, обезопасим себя, надев защитные накладки; остальные же существа подвергнутся изменениям. И тогда можно будет вести учет превращений, которые станет претерпевать каждый вид, - фотографировать, записывать и так далее. Все давным-давно распланировано, Оуэн. Некоторое время назад мы с Бриллингом отправили наше оборудование в кубинский порт, а через неделю отчаливаем и сами.

  - Не нравится мне это, - произнес Оуэн. - От всего этого замысла веет чем-то жутким. Ты знаешь: я не суеверен, но подобный план... Ты ведь нарушаешь фундаментальные законы природы, Уолтон, а всякий, кто когда-либо покушался на подобное, терпел крах.

  Лицо Уолтона хранило мечтательное, рассеянное выражение.

  - Нет, Оуэн. Во все времена любое научное свершение объявляли вмешательством в естественный порядок вещей. И наше открытие - если удастся довести задуманное до конца - может стать величайшим даром человечеству за всю его историю. Если эксперименты на острове увенчаются успехом, мы перейдем к испытаниям на людях. Только представь, Оуэн: тысячи, миллионы лет развития пролетят в мгновение ока. Если только у нас получиться...

  Оуэн не ответил, и на трех мужчин опустилась тишина. Покидая лабораторию, молодой человек оглянулся и бросил взгляд на холмик слизи, блестевший на полу. Врача терзали смутные опасения и не отпускало гнетущее предчувствие беды.

  Спустя неделю мучительный страх снова выпустил когти, когда Оуэн наблюдал за ржавым пароходом, который, вспарывая гудками утреннюю тишину, выходил из нью-йоркской гавани, увозя на своем борту Бриллинга и Уолтона, - по договору, двух ученых должны были доставить в кубинский порт, где их уже дожидалось оборудование. Оуэн взглядом проводил растворявшееся в туманной дымке судно, а затем не спеша побрел прочь от пристани.

  И лишь тогда молодому человеку вдруг пришло в голову, что у него нет никакой возможности поддерживать с Уолтоном связь - разве что отправиться на сам остров. Исход опасной затеи не будет давать Оуэну покоя вплоть до возвращения Уолтона. До возвращения Уолтона! Однако вернется ли он когда-нибудь?

  Вернется ли? 

  Уолтон вернулся. Он объявился через год, одной бурной майской ночью, когда ветер и дождь бичевали пустынные улицы потоками холодной воды. Оуэн, коротавший в своих апартаментах время за скучным романом, внезапно услышал стук. Когда он распахнул дверь, внутрь ввалилась растрепанная личность, в которой врач тут же признал своего друга. Целый год от Уолтона не было никаких известий, и теперь, пододвигая кресло к насквозь мокрому, еле стоявшему на ногах человеку, Оуэн с трудом сдерживал рвавшееся наружу любопытство.

  Плюхнувшись в кресло, ученый слепо уставился в стену и, казалось, не слышит градом посыпавшихся на него вопросов. Оуэн заметил, что доктор сильно постарел; лицо его похудело и осунулось, а в глазах засело глубочайшее потрясение. Вдруг Уолтон оживился, уловив какое-то слово, проскочившее в речи хозяина квартиры.

  - Остров, - повторил биолог услышанное. - Да, я прибыл оттуда, Оуэн.

  - А Бриллинг? - спросил молодой человек.

  - Он... жив, - последовал неуверенный ответ.

  Пораженный теми разительными переменами, что произошли с его другом, Оуэн погрузился в молчание. Несколько минут доктор безучастно смотрел прямо перед собой, а затем вроде бы взял себя в руки и начал сознавать, где находиться. Повернувшись к Оуэну, он медленно, словно отвечая урок, произнес:

  - Я должен вернуться.

  - Имеешь ввиду, назад на остров? - спросил молодой человек, и Уолтон кивнул.

  - Я должен вернуться, - снова сказал ученый, - и как можно скорее. Я пришел к тебе... ты должен узнать... - Он снова умолк, и Оуэн не тревожил друга, терпеливо ожидая продолжения.

  Превозмогая себя биолог стал рассказывать дальше:

  - Остров... Мы отправились туда - Бриллинг и я. Всего год назад, Оуэн. Всего лишь год назад! - Казалось, эта мысль не дает Уолтону покоя. - Вот, значит, отплыли мы с Бриллингом на остров. Ну, ты помнишь. Сначала прибыли в Ллуэгос, кубинский порт, и организовали доставку оборудования на остров. Наняв рабочих среди местных жителей, мы все подготовили: построили жилой дом и небольшую лабораторию, смонтировали оборудование, договорились насчет доставки припасов. Кроме того, мы привезли на остров животных и выпустили их там на волю.

  Большинство зверей мы приобрели в Ллуэгосе: владелец местной гостиницы получил их в счет погашения долга от терпящего убытки бродячего цирка и с радостью расстался с ними почти за бесценок. Итак, мы переправили животных на остров и освободили. Там были: старый облезлый лев, парочка великолепных молодых леопардов, волки и прочие. Чтобы держать их на расстоянии, мы, естественно, огородили домик и лабораторию частоколом.

  Когда с приготовлениями было покончено, Бриллинг и я остались единственными людьми на острове: наемных рабочих мы отослали сразу же, как только те выполнили свою работу. В нашем распоряжении имелась лодка (небольшой ялик), чтобы плавать туда и обратно, и к тому времени мы уже перевезли и установили все оборудование. Главным гвоздем нашей программы служил большой излучатель, который походил на тот, что ты видел, только был гораздо крупнее и мощнее; он мог распространить свое излучение на всю территорию острова. И конечно же, мы с Бриллингом из соображений собственной безопасности не снимали защитные накладки ни днем ни ночью.

  Итак, все было готово, и мы приступили к испытаниям, включив ускорительное излучение, но не приближаясь при этом к пределу имевшейся в нашем распоряжении мощности. Нам, понимаешь ли, хотелось, чтобы изменения протекали не очень быстро - что позволило бы с легкостью фиксировать их. Два дня ничего не происходило, а на третьи сутки мы заметили перемены в леопардах и льве: три большие кошки теряли в размерах - казалось, с каждым часом они становятся все меньше и меньше. Через пять дней они уже были не крупнее домашних котов и такими же ручными. На седьмой день мы нашли их трупы.

  Понимаешь, что это значит? За семь дней мы увидели все грядущие перемены, через которые пройдут те два вида семейства кошачьих; стали свидетелями судьбы, что постигнет их род в будущем. И как раз чего-то подобного мы и ожидали. Еще со времен саблезубого тигра самые большие кошки планеты постепенно мельчают и становятся менее свирепыми. Так что мы увидели конечную цель эволюции тех видов - им предстояло выродиться в обыкновенных котов.

  После первых превращений изменения хлынули сплошным потоком. И следующими преобразились волки, переменившись в самой своей сути, - они сделались такими же послушными и дружелюбными как собаки. По сути дела, они и превратились в собак. Затем они начали расти и в итоге достигли внушительных размеров - стали никак не меньше лошади. Но при всех своих выдающихся габаритах они тем не менее сохраняли прежнюю покорность. В конце концов волки тоже выродились и прекратили свое существование. Это был конец их вида. Изменения же продолжались.

  Мы угодили в рай для биолога, Оуэн. Мы видели путь, каким пойдет эволюция в будущем; наблюдали грядущее развитие бессчетного числа различных видов. Вооружившись для защиты винтовками, мы без устали рыскали по острову, фотографируя и записывая увиденные преобразования. Мы внимательно наблюдали за зверьми и за их развитием; наблюдали и следили, прерываясь только на еду и сон.

  Излучатель мы не выключали никогда, и тот непрерывно испускал ускорительные лучи, благодаря чему твари на острове все время менялись. Там обитали не только привезенные нами животные, но и другие создания. Взять хотя бы змей, во множестве водившихся на островке, - под воздействием излучения, они развились в ужасающих монстров: одни вымахали до размеров питона и даже крупнее; у других отросли короткие перепончатые лапки, на которых они ходили и бегали; а некоторые переселились в воду, поскольку их организм перестроился. Однако со временем все они вымерли, исчезли.

  После гибели змей начали меняться населявшие остров птицы. Большинство из них вскоре издохли, за исключением одной породы, которая продолжала развиваться на протяжении нескольких недель, - здоровенного, похожего на кондора существа с ярким оперением. Огромная птица была самым свирепым хищником на острове. Стоило только нам появиться под открытым небом, как она тут же нападала. Так что мы только обрадовались, когда и ее не стало.

  А изменения все не прекращались. Излучение продолжало подхлестывать жизнь на острове, гнало ее все дальше и дальше по пути развития. Вслед за птицами пришел черед переродиться местным насекомым - и остров захлестнула волна диковинных страшилищ. По воздуху летали гигантские паукообразные монстры, отдаленно похожие на ос, только размером с аэроплан и с агрессивностью как раз под стать таким габаритам. Казалось, все насекомые обрели новые чудовищные формы, из-за чего остров превратился в сущий ад. Некоторых тварей нам удалось увидеть лишь мельком. Например, громадного белого червя длиной в сто футов, который вяло барахтался в болоте и оглашал округу хриплым ревом; иногда по ночам мы слышали его... Попадались и другие, еще более мерзкие твари. Но со временем все монстры-насекомые вымерли, как и другие существа до них.

  И на смену им из океана явились здоровенные рептилии - странные морские чудовища грядущих эпох. Понимаешь ли, излучение зацепило также и прибрежные воды, оказывая ускорительное воздействие на все живое в них. Поэтому в море вокруг острова начали мелькать чудные создания - огромные, клыкастые, покрытые чешуей. Они с неимоверной жестокостью рвали один одного на куски. То были звери какой-то будущей эры - но из-за своих размеров и неистовства нам они виделись ужасными динозаврами прошлого. Некоторые монстры оказались амфибиями, и это лишь прибавило опасности нашей жизни на острове: выйдя на сушу, они громыхали по окрестностям, с треском продираясь через лес, и сражались, повстречав себе подобных.


  ***


  В те дни остров являл собой странное местечко, Оуэн. И даже после исчезновения морских чудовищ он таким и остался - странное царство тишины и смерти. Излучение полностью уничтожило животный мир островка. Вся жизнь ушла в развитии настолько далеко, что в итоге достигла точки вымирания. Изменения прекратились - так мы думали. И ошибались, Оуэн. Жестоко ошибались.

  Ибо свершилась еще одна метаморфоза - последнее грандиозное преобразование. Кошмарное превращение оказалось полной неожиданностью и для меня, и для Бриллинга. Перемены коснулись растительного мира. Вся фауна переродилась и сгинула - и теперь настал черед флоры.

  Однако же мы вполне могли предвидеть подобную трансформацию. Ведь эволюция управляет всей растительной жизнью так же, как и миром животных. Каждое из ныне известных живых существ ведет свой род от зверья мезозойской эры. Точно так же обстоят дела и со всеми современными растениями - их предками были гигантские папоротники и хвойные деревья той давней эпохи. Земная флора медленно развивается подобно миру животных. Так что после исчезновения на острове всех животных неспешная эволюция растительности начала набирать темп, подгоняемая ускорительным излучением.

  Растения изменились, Оуэн. Деревья, кусты и трава обрели новую, удивительную наружность. Они редели, увядали и воскресали в другом обличии. Наконец, после нескольких недель подобных перевоплощений, одна разновидность стала преобладать на острове, вытеснив все остальные виды. Внешне это растение было во многом похоже на кактус, но благодаря своим подвижности и уму сильно напоминало животное. Оно размахивало по сторонам мощными щупальцами и демонстрировало многочисленные признаки всевозрастающего интеллекта. Корни растения постепенно начали отсыхать, и мало-помалу оно, не привязанное более к одному месту, обрело возможность передвигаться по собственной воле.

  Мы понимали: что происходит у нас на глазах. Очевидно, когда-нибудь, возможно, в очень далеком будущем, животная жизнь сгинет без следа, и тогда на земле воцарятся растения. Подобно человеку, что вышел из мира зверей и ныне господствует на планете, растительному племени тоже предстоит развиться в высшую форму жизни. Полагаю, спустя много веков после вымирания человечества Землю унаследуют разумные и подвижные представители флоры.

  И я испугался, Оуэн: кто мог сказать, какого могущества могли достичь растительные твари на острове, если бы получили возможность беспрепятственно развиваться? Позволяя им и дальше совершенствоваться под воздействием ускорительного излучения, мы рисковали выпустить в мир отвратительный множащийся ужас - тварей, которым не должно существовать в наше время.

  Я чувствовал, как медленно схожу с ума от всего увиденного. Чувствовал, что, если хочу сохранить здравый рассудок, я должен вернуться в мир людей и хоть немного пообщаться с собратьями. Поэтому я предложил Бриллингу запустить реверсивное излучение и, превратив растительных существ обратно в безобидную флору, покинуть остров и провести месяцок в одном из городов Вест-Индии.

  Бриллинг отказался. В отличие от меня, мой помощник не испытывал никаких страхов и с головой ушел в работу. Мне он, впрочем, настоятельно рекомендовал уезжать. И в конце концов я так и поступил, - сел в ялик и отправился на Ямайку. Бриллинг сказал, что хочет еще немного понаблюдать за развитием растительных существ, однако пообещал включить реверсивное излучение через несколько дней. И заверения его полностью удовлетворили меня. В общем, я отбыл с острова и оставил Бриллинга в полном одиночестве, - если, конечно, не считать растительных тварей.

  Месяц я отдыхал в Кингстоне, а потом мои мысли вновь обратились к острову - я обдумывал следующий этап нашего плана. Нужно было раздобыть очередную партию животных, выпустить их, как и предыдущих, на острове и, подав реверсивное излучение, наблюдать за тем, как они меняются, спускаясь в прошлое по эволюционной лестнице. Мне не терпелось побыстрее приступить к работе, и поэтому в конце месяца я покинул Кингстон и направился к острову. И по прибытии туда обнаружил...

  Как же описать то, что я обнаружил? Выяснилось, что все мои прежние страхи воплотились в жизнь. Кроме того, открылось еще одно ужасное обстоятельство - теперь-то я понял, почему Бриллинг хотел остаться на острове один.

  Он подверг себя воздействию ускорительных лучей, Оуэн. Сняв защиту с позвоночника, Бриллинг перенесся в развитии на века вперед. И я видел его; видел обличие, какое он принял, - обличие, которое спустя века примут все люди.

  Голова его полностью облысела и невероятно увеличилась, Оуэн, - стала почти вдвое крупнее первоначальных размеров, - черты лица при этом сохранились прежними. А тело! Тела как такового не было, Оуэн! Голова сидела не на человеческом торсе, а торчала прямо из приземистого округлого мешка плоти, который был примерно в два раза меньше обычного туловища. К этой бесформенной куче крепились четыре гибкие, мускулистые, лишенные костей руки. Четыре весьма длинные руки. Могучие щупальца. Он мог передвигаться на этих конечностях (или на некоторых из них), а мог хватать ими и держать - четыре длинных извивающихся щупальца одновременно служили и руками, и ногами. В Бриллинге я узрел перемены, которые претерпит человеческое тело в грядущие эпохи. Как ты знаешь, Оуэн, организм человека неуклонно стремится стать проще, сделаться менее сложным в строении. Пальцы на ногах уменьшаются, усыхают и теряют свою цепкость, волосы исчезают, а отдельные органы (такие как аппендикс) оказываются совершенно бесполезными и атрофируются. Все наши хитроумные органы пищеварительной и дыхательной систем постоянно упрощаются. И в Бриллинге я увидел совокупный итог подобных изменений, которые потребуют многих веков.

  Также Бриллинг преобразился и умственно. Он узнал меня, ведь его мозг сохранил все прежние воспоминания и сведения. Но помимо этого в этом изменившемся мозгу зародились новые мысли, новые устремления, новые желания. Объятый ужасом от произошедших с моим помощником перемен, я предложил ему облучиться реверсивными лучами и вернуться в нормальное человеческое тело. Однако мое предложение привело его в ярость. Он заявил, что старое тело вызывает у него отвращение, - в точности, как если бы я уговаривал обычного человека согласиться на превращение в низколобого неандертальца. Бриллингу претила сама мысль об этом. И тут я понял: тварь передо мной уже не тот молодой человек, которого я знал, а скорее пришелец из далекого - миллион лет или даже больше - будущего. И я лишь утвердился в этом своем мнении, когда узнал о планах безумца и увидел то, что он сотворил в мое отсутствие.

  Как выяснилось, вместо того, чтобы запустить после моего отъезда реверсивное излучение, Бриллинг продолжил распространять ускорительные лучи. Таким образом растительные создания не возвратились в состояние безвредной флоры, а наоборот - получили возможность и дальше эволюционировать в подвижных разумных существ.

  Ликуя, Бриллинг поведал о своих свершениях, но я не поверил ему. И тогда он отвел меня на другой конец острова и там представил доказательство. Впервые я увидел их... растительных людей.

  Такое название - 'растительные люди' - я дал им, поскольку внешним своим видом они в чем-то походили на нас. Собственно, в них оказалось даже больше человеческого, чем в Бриллинге. Были они прямоходящими и передвигались на двух конечностях; кроме того была у них и парочка рук-щупалец. На, скажем так, плечах красовался луковицеобразный нарост, где размещались глаза - два пустых мертвенно-белых круга, через которые люди-растения и смотрели на мир. Однако на этом, Оуэн, всякая сходство с человеком заканчивалось. Кроме глаз, на их лицах не было ничего. Темно-зеленые тела или, скорее, туши, тварей, казались, состоящими из грубых, тягучих на вид волокон. И, как рассказал мне Бриллинг, существа эти оставались истинными растениями: при всем своем интеллекте и подвижности, они употребляли в пищу неорганические вещества, которые усваивали посредством хлорофилла внутри своих тел, - а на это, Оуэн, способны лишь настоящие растения. Пускай подвижные, пускай видящие и думающие, но все же - растения. Твари узнавали Бриллинга, вели себя с ним дружелюбно. Сгрудившись вокруг, монстры слушались всех его приказаний. Он позволил растительным людям множится целыми полчищами, и теперь хвастался, что они станут его слугами, его представителями, его армией.

  Армией! В этом и состоял план, которым безумец поделился со мной, в этом заключался его грандиозный замысел. Бриллинг намеревался создать несметное количество растительных тварей - собрав тем самым на острове колоссальную силу, - а затем выпустить их в свет, снабдив построенными заранее мощными излучателями, которые планировалось разместить во внешнем мире и которые должны были пронзить Землю ускорительными лучами. Ты вообще представляешь себе последствия всего этого? Смертоносное излучение распространится по всей планете. Царство животных изменится и полностью вымрет - как это произошло на острове. Затем преобразится и растительный мир Земли - эволюционирует в орды людей-растений. Но на этом захватчики не остановятся. Новые и новые полчища станут вздыматься из почвы. И в конце концов, когда зеленая волна поглотит земной шар, она, по словам Бриллинга, устремится в другие миры - неудержимым потоком хлынет с одной планеты на другую.


  ***


  Лишь в голове у маньяка мог зародиться подобный план, Оуэн. Безумный замысел приводил меня в ужас, поскольку я понимал: Бриллинг способен добиться своего - способен натравить на человечество армию людей-растений и облучить Землю ускорительными лучами. Я ничуть не сомневался, что как только задуманное свершится, и растительные люди получат мировое господство, они тут же смахнут безумца со своего пути. Впрочем, к тому времени непоправимое зло уже свершится. Бриллинг предложил мне присоединиться к нему в его начинаниях. Он хотел, чтобы я подвергся воздействию ускорительного излучения и, превратившись в такое же, как он существо, поддержал его кошмарный проект.

  Я понимал: лучше не отказываться сразу. Сделав вид, будто принимаю предложение, я заверил Бриллинга, что облучу себя на следующий день, и той же ночью сбежал с острова.

  Я намеревался проникнуть в лабораторию, добраться до излучателя и включить реверсивное излучение - что снова превратило бы растительных людей в обычные растения. Но подкравшись глубокой ночью к лабораторному корпусу, я увидел множество стоявших там дозором тварей и догадался: Бриллинг решил подстраховаться. Я сознавал, что прорваться через зеленых стражей не удастся. У меня, в общем-то, был пистолет... Но попробуй-ка застрелить растение! А ведь у охранников тоже имелось оружие - странное, похожее на кинжал устройство, плевавшее ярким всепожирающим пламенем. Вместе с огненной струей агрегат выбрасывал и поток кислорода, и поэтому, чтобы ни происходило, заряд пламени вспыхивал мгновенно. Это, вне всяких сомнений, чудовищное оружие изобрел для растительных людей Бриллинг.

  И что же мне было делать? Оставаясь на острове, я бы ничего не добился, поскольку назавтра Бриллинг подверг бы меня воздействию ускорительного излучения и превратил бы в такое же чудовище, как и он сам; а если бы я отказался - однозначно убил бы. Поэтому я спустился на берег, сел в ялик и отплыл с острова, взяв курс на север - в сторону Кубы. Я опасался преследования, сознавая, что на это у Бриллинга вполне хватит могущества. Однако погони не было, и я благополучно добрался до Ллуэгоса. И там я задумался: как же мне поступить дальше? Я не мог поднять тревогу и отправить на остров войска для уничтожения угрозы. Ведь я понимал: армии нечего противопоставить новому оружию Бриллинга. Да и кто бы поверил мне, вздумай я поднять шум? Но вот если бы я тайно вернулся на остров, и если бы нашелся хоть кто-то, согласный помочь, хотя бы один единственный друг, - тогда бы удалось достичь многого. Итак, я сел на пароход до Нью-Йорка и отплыл на север, к единственному человеку, на которого, как мне кажется, я могу положиться - к тебе.

  И вот я здесь. Но должен немедля возвращаться. Я пришел просить тебя отправится со мной. И даже сейчас уже может оказаться, что мы опоздали. Теперь ты знаешь все, Оуэн. Ты вернешься со мной на остров?

  Лицо юноши выражало недоверие.

  - Ты ведь знаешь: я ни сколько не сомневаюсь в твоей истории, Уолтон. Но звучит она крайне странно. Не верится, что подобное происходит на самом деле и таит в себе какую-то угрозу...

  Доктор торжественно произнес:

  - Угроза есть, Оуэн. Угроза, невиданная доселе, - разрушительная погибель, которая уничтожит наш мир, если не удастся ее сдержать. Думаешь, мне самому все это не кажется диким? Когда я плыл в ялике на север и обдумывал случившемся, то чувствовал, как схожу с ума. Там, на острове, Бриллинг (или монстр, который раньше был Бриллингом) трудится, планирует и готовится. Он науськивает все новые и новые орды людей-растений - и превращение его задумки в жизнь приближается с каждой секундой.

  Вскоре полчища растительных людей хлынут с острова, убивая и сея страх. Они установят повсюду излучатели, и мир пронзят смертоносные ускорительные лучи. И тогда на всей Земле воцарятся ужас, смерть и невообразимый хаос. Хорошо знакомые животные превратятся в жутких чудовищ - начнется бедственное нашествие странных зверей и огромных страшилищ-насекомых; и гигантские морские твари будут утаскивать корабли на дно. Ну и самое ужасное: мужчины и женщины примут воистину кошмарный облик, превратятся в таких же отвратительных созданий, что и Бриллинг. То будет мир чудовищных перевоплощений. Мир, где все живое меняется и вымирает. И в конце концов животная жизнь сгинет навсегда. Ну а после произойдет последнее великое превращение: царство растений перейдет в новое, жуткое состояние - поднимется полчищем людей-растений. И в итоге, от полюса до полюса станет безраздельно властвовать лишь одна сила - растительные люди!

  Уолтон замолчал, лицо его побледнело, глаза горели. Оуэн поднялся из кресла. Молодого человека мутило от обрисованной другом картины. Затем, резко повернувшись, он спросил:

  - Когда отправляемся, Уолтон?

  Губы доктора тронула слабая улыбка - первая улыбка, увиденная Оуэном за весь вечер.

  - Я знал, что могу рассчитывать на тебя, дружище, - сказал ученый. - Во вторник в Гавану отходит судно. Мы можем сесть на него.


  ***


  Сорок восемь часов спустя двое мужчин стояли у поручней покидавшего бухту парохода, что принадлежал фруктовой компании, и смотрели, как очертания Нью-Йорка постепенно растворяются вдалеке. Оба хранили молчание.

  Из Гаваны, они отплыли в Ллуэгос, колоритный маленький порт на южном побережье Кубы. Там друзья, не тратя время попусту, сразу же переправили багаж на ялик, который дожидался Уолтона у причала. И всего через несколько часов после прибытия, они уже покидали гавань, покачиваясь на волнах в своем небольшом двухмачтовом судне, снабженном вспомогательным двигателем. Впереди пролегали почти триста миль Карибского моря, отделявшие Уолтона и Оуэна от острова, который и был целью их путешествия.

  Мимо проплывали рыбацкие суда, корабли ловцов губок и белоснежные прогулочные яхты, а прямо по курсу раскинулась синяя гладь открытого моря. Маленькая лодка, подгоняемая пляшущим бризом, упорно продвигалась вперед. Прислонившись к мачте, Оуэн смотрел на далекий горизонт, и на душе у него было неспокойно. На встречу с каким безумным кошмаром они так спешат? Что за губительный ужас поджидает их за морскими просторами? Стремительно опустилась ночь и принесла с собой ярко блестевшие звезды тропиков, а чуть позже - и великолепное сияние полной луны. Оуэн по-прежнему всматривался вдаль через посеребренную лунным светом морскую ширь; перед ним у штурвала стоял Уолтон и с мрачным, застывшим лицом держал курс на юг.

  Незадолго до полуночи они прошли мимо огромного круизного лайнера, что полз на север, в Гаванну. Надводная часть судна ослепительно сверкала, а на верхних палубах толпились пассажиры, веселившиеся под музыку корабельного оркестра. Живая мелодия летела над водой и отчетливо доносилась до двух мужчин. Но они, не обращая внимания, продолжали свой путь.

  Некоторые пассажиры, стоявшие у перил лайнера, заметили стремительную парусную лодку, и теперь лениво гадали, откуда она и куда спешит. Однако они не могли даже вообразить себе правду. Никто из них не догадывался сколь необычная и великая миссия влекла ялик на север; заставляла нестись к островку, на котором суждено было решится судьбе всего мира.    

  Когда ялик достиг острова, уже стояла глубокая ночь - густая непроглядная ночь, пока еще не разбавленная лунным светом. Много часов Оуэн и Уолтон напряженно изучали море раскинувшееся впереди, и теперь, когда они различили вдалеке темную массу, смутно выделявшуюся на фоне звездного неба, их и без того напряженные нервы натянулись до самого предела. Оуэн безмолвно взирал на место их назначения, а доктор тем временем умело вел суденышко через лабиринт скал и отмелей.

  Путники молча неслись в сторону острова, к длинному песчаному пляжу, тускло мерцавшему в слабом свете звезд. Уолтон направил ялик в небольшую протоку, которая прорезала береговую линию. Киль заскрипел, заскрежетал о песок - и лодка замерла на месте. Перешептываясь, друзья канатами привязали судно к близлежащему валуну, а затем обсудили план дальнейших действий.

  Биолог настоял, чтобы Оуэн проверил, надежно ли пристегнута накладка, защищавшая спинномозговые нервные узлы от губительных лучей. Сам доктор поступил точно так же. Затем они попытались решить, что же им предпринять дальше.

  - Излучатель - наш единственный шанс, - сказал Уолтон другу. - Если доберемся до прибора и запустим реверсивное излучение на полную мощность, то это уничтожит здесь все живое, кроме нас. По своей форме остров - длинный и узкий. На всем протяжении его делит пополам высокий горный кряж. Коттедж и лаборатория находятся на южной оконечности. А основной лагерь растительных людей, как мне кажется, расположен на восточном берегу, то есть на противоположном краю острова. Так что лучше всего нам сразу же отправиться на южную сторону и попытаться проникнуть в лабораторию.

  Оуэн согласился, и двое друзей крадучись зашагали вдоль пляжа. Пройдя совсем немного, Уолтон резко свернул в сторону и по отлогому склону стал взбираться к центральной гряде, которая была своеобразным позвоночником острова. Оуэн не отставал от ученого ни на шаг. По пути молодой человек отмечал скудость местности - сплошь камни да песок. На склонах не росло ни одной травинки, куста или дерева. Неужели вся - до последнего клочка - растительная жизнь острова подверглась трансформации под воздействием ускорительных лучей и превратилась в армию людей-растений? Оуэн вздрогнул от этой мысли.

  На полпути к вершине хребта Уолтон внезапно остановился и предостерегающе поднял руку. Откуда-то спереди, из темноты, прилетел тонкий воющий звук. Снова и снова достигал ушей этот пронзительный гул, который то стихал, то вновь разрывал тишину. Пока они вслушивались, вой вроде бы сделался громче и приблизился; по склону впереди с грохотом скатилось несколько булыжников. Теперь путники отчетливо различали звук шагов - множество ног шаркало вниз по пустынному склону, направляясь в их сторону.

  Друзья немедля бросились к ближайшему скоплению огромных скал и притаились в тени за ними. Припав к земле, высматривали они тех, кто приближался, и слушали, как шарканье и топот становятся все громче. А потом в поле их зрения возникла орава темных силуэтов, которые размеренно шагали вниз по косогору в сторону пляжа. 'Очень похоже на толпу людей', - подумал Оуэн, наблюдая за двигавшейся в зыбком свете звезд процессией. Когда колонна приблизилась, стенающий шепот зазвучал отчетливее - то было шипящее бормотание их голосов.

  Не успела и половина силуэтов пройти мимо укрытия, как сверху, из-за вершины хребта хлынул призрачный белый свет. Полная луна, всплывавшая в небеса, подобно светящемуся мыльному пузырю, омыла гору расплавленным серебром своего сияния. Обличительный свет пролился на марширующие фигуры - и Оуэн, резко втянув в себя воздух, крепко сжал плечо своего спутника.

  - Люди-растения! - прошептал он, и Уолтон молча кивнул.

  Объятые ужасом, следили они за бредущими вниз по склону тварями. Казалось, в созданиях, освещенных ярким светом луны, не было ничего людского. Крапчато-зеленая пародия на человеческий облик, небрежно вылепленная из куска жилистой волокнистой массы, - вот, на что они смахивали. Оуэн не мог оторвать взгляд от пустых, гладких, зеленых лиц, с которых не мигая таращились жуткие глаза - два мертвенно-белых круга.

  Едва молодой человек успел заметить, что растительные люди, судя по всему, несут с собой уйму каких-то металлических то ли инструментов, то ли приборов, как хвост процессии уже скрылся из виду. Двое скорчившихся в укрытии мужчин прислушивались к шарканью, удалявшемуся вниз по склону и вдоль берега. Несколько минут они выжидали, напрягая слух, но больше не раздавалось ни звука. Так что приятели встали и, соблюдая после неожиданной встречи с людьми-растениями двойную осторожность, продолжили восхождение.

  Теперь, при лунном свете, идти стало значительно легче, и через несколько минут они добрались до вершины хребта, откуда открывался вид почти на весь остров.

  Тотчас внимание обоих приковало к себе восточное побережье: там, вдалеке, виднелось множество огней. Крошечные мерцающие искорки непрестанно гасли и вспыхивали, кружили и трепетали - точно мотыльки; некоторые из них сбивались тут и там в тесные кучки.

  Огоньки растянулись вдоль далекого берега примерно на две мили. А, быть может, и еще дальше - но в том направлении обзор был частично заслонен бугристым изгибом косогора. Пока путники наблюдали, ушей их достиг металлический лязг - слабый и отдаленный. Мощный гул металла, ударившегося о металл, прилетел со стороны огоньков на крыльях легкого ветерка и тут же стих. Двое мужчин замерли, прислушиваясь, а звон раздавался снова, и снова, и снова.

  - Главный лагерь растительных людей, - прошептал биолог. - Судя по огням, их там, скорее всего, тысячи.

  - Чем они заняты? - спросил Оуэн. - Слышишь этот лязг? Там происходит что-то серьезное.

  Уолтон кивнул, не сводя глаз с далеких огоньков.

  - Один бог знает, что они задумали. Но, как бы то ни было, можешь не сомневаться: заправляет всем Бриллинг. Впрочем, там нам нечего делать.

  Отвернувшись от восточной стороны, он огляделся. Затем, дернув Оуэна за рукав, молча указал на северную оконечность острова.

  В той стороне тоже виднелся свет - неподвижный, немигающий лучик, даже рядом не стоявший с бурлившей на востоке иллюминацией.

  - Этот свет идет из коттеджа, - прошептал Уолтон. - Туда-то нам и нужно. - И он двинулся вдоль кряжа на север.

  Снова Оуэн шагал следом за ученым. Оба они безмолвно пробирались по хребту в сторону далекого свечения, которое, по мере их приближения, принимало квадратные очертания освещенного окна. Чем ближе спутники подходили к северной оконечности острова, тем ниже становился гребень. Через несколько минут они уже были в пределах полумили от частокола, что огораживал стоявшие ниже по склону домик и лабораторию.

  Уолтон и Оуэн крадучись продвигались вперед, и вскоре смогли отчётливо разглядеть озаренный лунным светом коттедж - небольшой одноэтажный домик, - позади которого виднелось длинное приземистое сооружение. 'Лаборатория', - догадался Оуэн.

  Уолтон ткнул пальцем в сторону длинного здания.

  - Излучатель там, - прошептал он, - и если тебе удастся проникнуть внутрь, запомни: реверсивные лучи включаются крайним слева тумблером. Главное для нас - попасть в лабораторию! Ворота ограды открыты, и рядом вроде бы никого нет. Бриллинг теперь совсем не пользуется излучателем: как только люди-растения полностью развились, он отключил ускорительные лучи. Но если у нас получится подать реверсивные...

  Сердце бешено колотилось в груди, когда Оуэн вслед за другом крался к распахнутым воротам. В освещенном коттедже и в его окрестностях не раздавалось ни звука и не было заметно никакого движения. И чем меньше шагов оставалось до поляны с двумя постройками, тем сильнее в молодом человеке разгоралась надежда.

  Все ближе и ближе подбирались они, держась, насколько это было возможно, густых теней. И вот, пройдя через ворота, они стали тихонько пересекать двор, направляясь к зданию лаборатории, чья открытая дверь манила к себе словно магнит.

  Когда до дверного проема оставалось футов сто, Оуэн вдруг услышал топот бегущих ног. Быстро оглянувшись, он заметил кучку темных силуэтов, прущую от ворот в их с доктором сторону. Растительные люди!

  - Уолтон! - крикнул он, и биолог резко повернулся.

  Внезапно один из стремительно приближавшихся людей-растений выпустил в сторону мужчин язык зеленого пламени, который чуть было не зацепил их. Прежде чем смертоносный огонь снова обрушился на них, из коттеджа донесся высокий пронзительный визг, - вопль этот словно бы отдавал растительным людям некий приказ. Оуэн успел лишь мельком увидеть странную коренастую фигуру, возникшую в дверях освещенного дома, а затем на него и доктора набросилась толпа чудовищ.

  Молодой человек выхватил пистолет и выстрелил: раз, другой... Однако наступавшие монстры даже не притормозили: пули прошили их насквозь, не причинив никакого вреда. Послышались полный отчаяния крик Уолтона и чей-то торжествующий вой, раздавшийся в коттедже, а затем плотная стена растительных людей врезалась в Оуэна и сбила с ног. Что-то твердое с оглушающей силой опустилось врачу на голову, и пока он оседал на землю, в голове у него раскручивалось огромное полотнище оранжевого пламени. А после было ощущение падения - головокружительного полета сквозь бездонные глубины тишины и мрака к полному забытью. 

  Оуэн очнулся и обнаружил, что крепко связан по рукам и ногам. Он лежал на земле возле стены домика, а рядом, тоже оплетенный веревками, распластался Уолтон. Молодой человек понял, что с момента пленения прошло не так уж много времени, ведь было еще темно. На востоке, правда, тусклый серый свет уже пригасил сверкание звезд.

  С того места, где лежал Оуэн, просматривалась бо́льшая часть поляны, и он обратил внимание на царившую там суматоху. Пространство внутри частокола просто кишело людьми-растениями, спешащими туда-сюда по своим загадочным делам. Высокий тонкий голос руководил их перемещениями от дверей коттеджа. Извиваясь, врач сменил положение, чтобы увидеть обладателя визгливого голоска. Он взглянул и, узрев стоявшую на крыльце тварь, содрогнулся от глубочайшего отвращения.

  Это был Бриллинг - такой, каким его и описывал Уолтон; такой, каким его сделало ускорительное излучение: непомерно большая лысая голова, матово-бледная кожа и четыре извилистых щупальца, два из которых поддерживали туловище, походившее на бесформенную кучу плоти. Пока Оуэн таращился на монстра, тот поймал взгляд молодого человека и спустился к пленникам. Остановившись напротив, Бриллинг с глумливым любопытством уставился на связанную парочку.

  - Итак, ты вернулся, Уолтон? - провизжал он. - И притащил с собой Оуэна. Зачем - ума не приложу! - Бриллинг разразился ужасным смехом.

  Ни Оуэн, ни Уолтон не снизошли до ответа, и это, похоже, привело в ярость стоявшего перед ними монстра.

  - Вы прибыли как раз вовремя, чтобы засвидетельствовать мой триумф, - бесновался он, - и увидеть начало моего царствования. - Он пристально вгляделся в восточный горизонт, а затем ликующе выбросил вверх мускулистое щупальце. - Узрите же, глупцы, - крикнул он, указывая на восток.

  Оба пленника посмотрели в ту сторону, где медленно разгоралась заря. И там их внимание привлекло нечто - нечто черное и круглое, медленно взлетавшее с отдаленного восточного берега. Оно поднималось все выше и выше, и теперь стало различимо далекое жужжание - урчащий вой, переросший в громкий гул. На глазах у двух связанных людей первые лучи солнца коснулись таинственной штуковины и дали отчетливо ее рассмотреть. То был колоссальный металлический шар - гигантская, ослепительно блестевшая в солнечном свете сфера. Огромный глобус диаметром все сто футов всплывал к небу, точно невесомый мыльный пузырек.

  Гул усилился, стал насыщеннее. На востоке вслед за первым черным силуэтом вспучился еще один. И еще один, и еще... Затем показалось сразу целое скопление... И вскоре над восточной оконечностью острова уже парили пятьдесят громадных шаров Собираясь вместе, они с жужжанием кружили на высоте мили.


 

Дети Солнца. Сборник


                                                         Иллюстрация    G.O.OLINICK


 Бриллинг повернулся к пленникам. Лицо монстра светилось злобным торжеством, а взгляд пылал безумием.

  - Моя армия! - горделиво вскричал он. - Мои растительные люди! Они отправляются сеять смерть в вашем мире! Идут полосовать Землю ускорительными лучами!

  Пока он говорил, Оуэн и Уолтон наблюдали за тем, как высоко наверху сферы, образовав плотный строй, неспешно плывут над островом.

  Подставив лицо под лучи утреннего солнца, Бриллинг следил за движением своего воинства. Оуэн повернулся к другу - и сердце его тут же вспыхнуло надеждой. Оказалось, что Уолтон исподтишка перетирал оплетавшие руки веревки об острый край булыжника, который выступал из почвы у него за спиной.

  Оуэн осмотрелся и увидел, что на поляне нет ни одного растительного человека - все они поспешили на восточный берег, чтобы присутствовать при запуске летающих сфер. А еще он увидел, что Бриллинг по-прежнему не сводит глаз со скопления шаров наверху, которое, проплыв над островом, летело теперь над поверхностью моря. Не поворачивая головы, молодой человек видел боковым зрением, что доктор, уже освободил руки и возится теперь с веревками на ногах.

  Вдруг Бриллинг переключил свое внимание на пленников.

  - А вы, двое, - провозгласил он, - умрете!

  Отвернувшись, безумец издал визгливый клич - клич, что не остался без ответа: издалека ему ответил отряд возвращавшихся к коттеджу растительных людей. Но стоило только прозвучать этому зову, как Уолтон вскочил на ноги и бросился на Бриллинга. Вместе они полетели на землю, где стали кататься туда-сюда, вцепившись друг в друга изо всех сил.

  Четыре длинных щупальца молниеносно обвили биолога, сжав его в стальном захвате. Затем Бриллинг снова завопил, поторапливая растительных людей. Отклик на этот визгливый приказ не заставил себя ждать - Оуэн увидел вдалеке зеленых тварей, спешащих на помощь хозяину. А всего в сотне футов зияла отворенная дверь лаборатории!

  Судорожно дергаясь, Оуэн торопливо откатился от стены и, миновав дерущихся, пополз через двор. Он корчился, извивался и крутился, продвигаясь по участку к маячившему впереди дверному проему, что олицетворял собой жизнь или гибель мира. Хор стенающих воплей раздавался все ближе, однако молодой человек упорно продолжал тащиться вперед. Все его естество сосредоточилось на огромном черном цилиндре по ту сторону двери, и на выключателях, блестевших на передней панели устройства. На одном единственном выключателе - на крайнем слева.

  Крайний слева выключатель!

  И вот Оуэн добрался до двери и, перевалившись через порог, подполз к цилиндру. Корчась словно припадочный, он попытался принять вертикальное положение. Неужто веревки не позволят даже этого? С величайшим усилием он рывком поднялся на ноги и увидел, как люди-растения ворвались во двор. Бриллинг отдал им приказ, и монстры, не обратив внимания на дерущихся, бросились прямо к лаборатории. Они были все ближе... ближе...

  Изогнувшись немыслимым образом, Оуэн вцепился зубами в левый тумблер. Стоило ему сделать это, как в помещение вломился первый из монстров и направил на человека свой напоминавший кинжал огнемет. Но в тот самый момент, когда смертоносное оружие нацелилось на него, Оуэн резко дернул головой, и зажатый меж зубов переключатель со щелчком переместился в крайнее нижнее положение. На долю секунды повисла гробовая тишина.

  Затем снаружи внезапно донесся плачущий вой - слабый и постепенно затихающий. Перепуганный Оуэн увидел, что растительные люди перед ним затряслись и зашатались; увидел, как очертания их тел расплываются, становятся нечеткими, меняются. Казалось, твари со скоростью света промчались через тысячу обличий, а потом растаяли, превратившись в холмики слизи - в зеленую липкую дрянь, измазавшую пол и землю в тех местах, где только что стояли люди-растения.

  Сквозь распахнутую дверь, Оуэн увидел доктора, который, еле держась на ногах, с величайшим изумлением таращился на изобилие слизи вокруг. Затем, пошатываясь, Уолтон нетвердой походкой направился к лаборатории и освободил Оуэна от пут. После этого они оба вышли наружу и огляделись, словно бы не до конца веря в сотворенное ими чудо.

  Слизь! Слизь лежала там, где минуту назад двигались зеленые монстры и Бриллинг; блестела там, где недавно толпились люди-растения. Под воздействием запущенного на полную мощность реверсивного излучения все живое на острове (за исключением двух защищенных накладками мужчин) мгновенно превратилось в первооснову жизни - в слизь, которая много эпох назад покрывала полосы приливов.

  И тут Уолтон вскрикнул и указал в сторону моря. Там виднелось скопление мчавшихся прочь от острова шаров. Оно дрожало, замедлялось и беспорядочно клубилось. Гудение, сопровождавшее работу сфер, становилось все тише и тише, по мере того, как они - одна за другой - обрушивались в море, вздымая огромные фонтаны брызг. Потеряв управление, аппараты неслись к воде: мощное излучение дотянулось до сидевших внутри растительных людей и уничтожило их. Уничтожило, превратив их в слизь!

  Последний из летающих шаров рухнул в пучину и пропал. Уолтон с Оуэном переглянулись. В их глазах стояли слезы. Плотное, тяжелое одеяло тишины накрыло остров. 

6

  Уолтон и Оуэн стояли на корме бегущего по волнам суденышка и провожали взглядом остававшийся позади остров. На западе, у самой воды, висело заходящее солнце - словно огромная, пылающая дверь, внутрь которой устремлялось море. Вспоминая то беспросветное отчаяние, с каким они совсем недавно ступили на остров, Оуэн ощущал безмерную благодарность и бесконечное смирение.

  Мысли Уолтона занимало кое-что другое.

  - Бриллинга больше нет, - произнес он, - Люди-растения исчезли. Излучатель уничтожен, и лишь я один знаю, как построить новый.

  - Навряд ли ты решишься собрать еще один, так ведь? - с улыбкой спросил Оуэн.

  Однако лицо доктора оставалось серьезным, когда он ответил:

  - Нет, со всем этим покончено. Но мы были близко... так близко...

  Два человека наблюдали, как остров исчезает вдали, и на них обоих опустилась тишина - тишина полного взаимопонимания. Солнце провалилось за край мира, и теперь, в наступившем полумраке, им лишь с трудом удавалось различить островок. Еще минуту они видели его - темную массу, маячившую на фоне далекого горизонта, - а затем он исчез, растворился в сгустившихся сумерках.

  Вздохнув, Оуэн отвернулся, и, хоть и не сразу, Уолтон последовал его примеру. Став плечом к плечу, они обратили свои взоры вперед. А рассекавший водные просторы маленький ялик продолжал уверенно двигаться на север - летел сквозь стремительно наступавшую ночь.

Вторжение из атомов 

  Оглядываясь назад, диву даешься, сколь многое смогли мы понять в этой истории и сколь глубоко удалось нам постичь природу роковой напасти, обрушившейся на человечество с одинокого холма в южной Шотландии. Если бы не одна мелочь - случайное любопытство молодого студента, - то и по сей день то кошмарное вторжение оставалось бы совершенно необъяснимым. Безусловно, мимолетный интерес вполне заурядного юноши - пустяк, однако именно благодаря этому интересу у нас и получилось разобраться в грандиозной драме, разыгравшейся над нами и вокруг нас.

  Как будто наше незнание или осведомленность могли хоть как-то повлиять на исход этой трагедии! Рядом с непостижимыми силами, что восстали, сражались и потерпели крах, человечество выглядело всего-навсего скоплением ничтожных перепуганных пигмеев, суетящихся под ногами дерущихся великанов. Однако не стоит забывать, что среди этих самых пигмеев нашелся один озлобленный безумец, наславший на нас древний ужас и разжегший вековую космическую войну - вселенная схлестнулась со вселенной в титанической битве, колоссальной и невообразимой...

  Началось все, насколько нам известно, в тот знойный августовский вечер, когда юноша по имени Эрнест Хантер прибыл в деревню Лиденфут и слез с побитого жизнью велосипеда. Целый день он крутил педали, колеся по холмам Шотландии, и уже успел отчасти пожалеть о решении посетить Глазго во время путешествия на каникулах. Будучи одним из бесчисленной прорвы студентов, которые каждое лето пешком или на велосипедах шныряют по автострадам Англии, он начал думать, что поездка за границу все же была ошибкой.

  Но стоило Эрнесту оказаться в прохладном сумраке маленькой гостиницы с кружкой пенящегося сидра в руке, как сомнения тут же испарились, а мир снова стал весьма симпатичным местом. Высокий и сутулый, со смешливым худым лицом, этот Хантер был общительным типом, и теперь он поглядывал вокруг в поисках подходящей компании. Кроме него в длинном и низком помещении никого не было, разве что, у распахнутой двери беседовали двое: один - коренастый трактирщик в фартуке, а второй - морщинистый старик с седыми бакенбардами. Сидр закончился, и Хантер, поднявшись, ленивой походкой направился к ним, уловив по пути несколько слов из их разговора.

  - Гром? Нет! - воскликнул трактирщик. - Кто ж это слыхивал подобный гром?

  Старик согласно кивнул, и тут в их беседу вклинился веселый голос Хантера.

  - Недавно гроза была? - спросил юноша. - В среду, проезжая через Карлайл, я угодил в одну весьма скверную грозу. Неприятное явление. Молния подожгла в городе дом.

  Прежде чем ответить, хозяин заведения подозрительно оглядел студента.

  - То, о чем мы говорили, не было грозой, - сказал он. - Чудная штука... Прям даже не знаю... Вот МакЭндрюс слыхал, да и я тоже...

  Он умолк, однако Хантер, заинтригованный, стал расспрашивать дальше, и узнал, что предметом разговора являлась серия странных взрывов, которые прошлой ночью слышали все в деревне, - череда глубоких рокочущих звуков, доносившихся, судя по всему, от группы холмов к западу от Лиденфута. Большинство жителей считало, что это гремел отдаленный гром. Трактирщик же был в корне с этим не согласен.

  - Такого грома вам не доводилось слышать, - убеждал он. - Бум... бум... бум... бум! Периодичность, словно из большой пушки палят. В свое время, я достаточно грома наслушался, и тот шум на него не походил, совсем не походил. Да, МакЭндрюс?

  Морщинистый старик с умным видом кивнул.

  - Может, вы слышали звуки подрывных работ? - предположил Хантер. - Возможно, какой-нибудь фермер наверху занимается чем-то в этом роде?

  Мгновение трактирщик разглядывал юношу с тем великолепным презрением, с каким сельские жители относятся к несведущим в местной географии чужакам.

  - Фермер наверху! - повторил он таким тоном, который сам по себе вполне мог отвергнуть недостойное заявление. - Да на всех холмах нет ни одного дома! Слишком уж те места крутоярые да дикие. Сомневаюсь, что за последние десять лет там селилась хоть одна живая душа.

  Старик МакЭндрюс вынул изо рта трубку, чтобы выразить несогласие.

  - А как же ученые парни? - спросил он.

  - Ну, разве что они, - спохватился хозяин, несколько смутившись, а старик, возвратив трубку на место, с суровой торжественностью воззрился на приятеля.

  Вероятно, чтобы сгладить свой промах, трактирщик поспешил объяснить Хантеру:

  - Два ученых профессора - у них домик на одном из холмов. Живут там уже примерно с год. По слухам, изучают стеклянные форты. Сам я их не видал, они ведь всем необходимым в Дайкирке разживаются.

  У Хантера вызвал интерес прозвучавший термин.

  - Стеклянные форты? - переспросил он.

  - Груды каких-то старых каменюк на вершинах нескольких окрестных холмов, - пояснил трактирщик. - Некоторые из обломков полностью в стекло переплавились - молния, сдается, постаралась. В округе все кличут те развалины стеклянными фортами. Над ними ученые ребята и трудятся: раскапывают и все такое.

  - Ах, вот оно что, - сказал Хантер, а затем продолжил гораздо медленнее: - Знаете, я бы взглянул на какой-нибудь из этих фортов, если это не отнимет много времени. Как думаете, за день управлюсь?

  - Ну, коли вы хороший скалолаз, то поспеете, - сообщил хозяин. - Лоудер-Хилл ближе всего, и на его вершине, говорят, имеются такие развалины. К тому же, он не шибко-то и крутой. Рядом с Лоудером есть и другой холм, Керачан-Хилл, но тот слишком высокий и кряжистый - за день взобраться и спуститься не сдюжите. Это вряд ли. Кажись, на Керачане те ученые и обосновались. Впрочем, лучше бы вам попытать счастья с Лоудером.

  - Останусь-ка я здесь до завтра, - сказал Хантер, - и схожу в поход. Адски устал крутить педали. Так что, день бродяжничества станет для меня отдыхом.

  Задумка увлекла молодого студента, и прежде чем отправиться спать, он раздобыл достаточно сведений, которые должны были направлять его во время завтрашней экскурсии. Также его вдоволь попотчевали таинственными байками о тех самых стеклянных фортах, служивших, очевидно, предметом местных суеверий.

  Следующим утром, когда солнце уже час как показалось на небе, Хантер сунул в карман небольшой сверток с обедом и покинул гостиницу. Он быстро пересек деревню и уверенно зашагал по каменистым дорогам и неровной, заросшей вереском местности в сторону темневшей на западе громады холмов, чьи склоны почти полностью скрывались под густыми пихтовыми лесами.

  Хантеру посоветовали взбираться на Лоудер-Хилл по дальней стороне, и чтобы добраться до нее, он сделал большой круг, обходя подножие холма по узкой лесистой лощине, отделявшей Лоудер от Керачан-Хилла. Пробираясь через лощину, он поразился царившим в ней тишине и спокойствию. Мелких лесных созданий спугнул звук его шагов, но один раз юноша мельком увидел вдали смутный силуэт буланого оленя, скользивший меж деревьев, и время от времени из зарослей при его приближении вырывались стайки потревоженных птиц, которые налету шумно обсуждали Хантера в уничижительных выражениях. В этом безмятежном месте суетливый, кричащий, ревущий мир казался немыслимо далеким.

  Все выше и выше карабкалось солнце, пока он прокладывал свой путь вперед. А в мире, что представлялся теперь таким нереальным - в Лиденфуте, в Лондоне, в Нью-Йорке и в Пекине - прочие люди прокладывали свой собственный путь, свою личную стезю жизни; плели интриги ради металлических кругляшей и бумажных листков, ради восхищения окружающих, ради богатства, славы или знаний. Огромная толпа мелких заговорщиков - каждый вынашивает собственный замысел, каждый незыблемо уверен в значимости своей особой деятельности и в ценности ее результатов.

  А в безмолвных холмах, между которыми шагал в ту минуту Хантер, скрывалось нечто, способное смести все эти мелочные заговоры, словно карточные домики, - дверь, через которую мог явиться неведомый людям зловещий ужас, принеся в наш мир и в миры, расположенные над нами и вокруг нас, смерть, и хаос, и древний страх... 

  Солнце сияло почти в зените, когда Хантер достиг дальней стороны Лоудер-Хилла, вверх по которой вилась обрывистая тропа. Он с сомнением рассматривал склон: тот выглядел весьма отвесным, а день уже собрался перевалить за середину. Пожав плечами, юноша уже было вознамерился ступить на тропу, когда раздавшиеся позади шаги заставили его испуганно обернуться.

  К нему приближался странный субъект - невысокий средних лет человек в грязной изорванной колючками одежде. Был он без шляпы и в очках, а на круглом розовом лице застыло выражение ошеломленного изумления. Незнакомец ковылял вперед, пока не очутился в нескольких ярдах от потрясенного Хантера, затем он остановился и кротко взглянул на юношу.

  - Не Пауэлл, - прошептал мужчина мягко и доверительно. - Нет...

  Он вдруг умолк, с явным удивлением огляделся по сторонам и осел на землю в глубоком обмороке.

  Хантер в одну секунду подскочил к мужчине и стал применять к нему свои смутные познания о первой помощи. Он просунул горлышко карманной фляги между зубов потерявшего сознание человека и влил ему в горло немного бренди, которое почти сразу привело незнакомца в чувство. Тот вгляделся в лицо Хантера и спросил:

  - Который час?

  Узнав, что уже почти полдень, бедолага принял сидячее положение.

  - Теперь я в порядке, - заверил он студента, жестом предлагая тому присесть на землю рядом с собой.

  Взгляд его, поблуждав по окрестным видам, возвратился к Хантеру. Прежде чем начать разговор, мужчина внимательно рассмотрел юношу.

  - Не знаю, кто вы, - начал он и, когда Хантер собрался было объяснить, добавил, - да это и не важно. У вас ведь есть хоть какое-то образование, не так ли? А-а, студент-медик! Это все облегчает, значительно облегчает.

  Хантер начал думать, что мужчина еще не совсем пришел в себя и бредит.

  - Может, я лучше помогу вам добраться до Лиденфута? - спросил молодой человек.

  - На это нет времени, - последовал странный ответ. - Я и сам направлялся в Лиденфут, чтобы... Ах да, вы ведь не в курсе. Впрочем, у нас еще есть время на обратную дорогу. Но для начала вам следует меня выслушать...

  Мужчина уловил на лице юноши выражение сомнения и опаски.

  - Нет, я не сумасшедший, - заверил он почти ласково. - Но мне крайне нужна помощь. Ваша помощь.

  - Но помощь в чем? - спросил Хантер. - Если бы вы просто пошли со мной в деревню, то думаю...

  - Нет! - отрезал незнакомец.

  Последовала пауза, во время которой он невидящим взором оглядывал зеленое безмолвие вокруг. Внезапно мужчина повернулся к озадаченно выжидавшему студенту.

  - Зайдем с другой стороны, - начал он. - Допустим, некто решил убить обитателей той деревушки - вознамерился стереть ее с лица земли. Попытались бы вы помешать этому?

  Хантер недоуменно кивнул, и незнакомец продолжил:

  - Конечно, попытались бы. Идем дальше. Допустим, некто или нечто, жаждет истребить всех людей на Земле и уничтожить привычный нам мир. Вы ведь и это попытаетесь предотвратить, верно?

  Молодой человек непонимающе воззрился на него.

  - Попытаетесь? - настаивал мужчина.

  - Ну... да, естественно, - ответил студент.

  Пожилой человек выдохнул и негромко произнес:

  - Вот, чтобы не дать произойти подобному, мне и нужна ваша помощь.

  Не успел Хантер прокомментировать столь поразительное заявление, как мужчина бросился рассказывать:

  - Я намерен изложить достаточно сведений, которые помогут вам осознать грядущую опасность. Выслушав их, вы перестанете считать меня психом! Немного времени у нас есть - где-то час, - а потом нужно отправляться назад. Но рассказать я успею...

  Вам следует знать, кто я. Моя фамилия Марлоу. До прошлого года я занимал должность в штате лондонского музея Трент, и там около трех лет назад, судьба и свела меня с Пауэллом.

  С доктором Генри Пауэллом - недавно вышедшим на пенсию пожилым профессором физики из Кембриджа. И это все, что он когда-либо рассказывал о своем прошлом. Даже когда мы познакомились поближе, он не особо распространялся о предыдущем месте работы. Случайно, я узнал причину подобной скрытности. Один друг поделился со мной, что Пауэлл покинул Кебридж под подозрением. По всему выходило, что он, в сотрудничестве со своим коллегой (профессором по фамилии Вудинг), много месяцев экспериментировал с трансмутацией элементов. Ну вы знаете: превращение урана в радий или радия в свинец. Современная алхимия - вот, чем они занимались. После года совместной работы эти двое по некой причине разошлись во взглядах, и каждый продолжил эксперименты в одиночку. Вудинг первым опубликовал результаты своих исследований, и Пауэлл тут же заявил, что бывший напарник украл его наработки.

  Дело обернулось довольно громким скандалом, однако следственная комиссия постановила, что все обвинения беспочвенны, и Пауэлла выгнали из университета. Я никогда не говорил с ним о тех событиях, а потому не знаю, правдивы ли они. Но было заметно: что-то сильно озлобило Пауэлла. Так сильно, что у него появилась привычка жестоко огрызаться с каждым ученым. Собственно, профессор вообще с людьми не ладил. Временами он меня крайне раздражал. Словно ожившая бутылка кислоты - тонкогубая, насмешливая, ехидная. Но кое-что нас все же сближало - общий интерес к археологии. По сути дела, эта отрасль науки являлась моей работой в музее. Пауэлл же, полагаю, воспринимал ее как своеобразное хобби, развлекавшее его беспокойный ум. Мы познакомились, благодаря визитам Пауэлла в музей, и впоследствии много общались.

  Профессора чрезвычайно интересовали так называемые витрифицированные форты - груды развалин, расположенные на кое-каких холмах и в нескольких долинах Шотландии; некоторые камни тех руин переплавились в стекло. Слышали о них? Что ж, Пауэлл выдвинул смелую теорию, будто бы стеклянные потеки образовались не из-за разрядов молнии, как принято считать, а из-за воздействия некоего ударившего сверху мощного оружия или излучения. Представьте себе, какую революцию в традиционных представлениях об археологии произвела бы данная идея, найди он ей доказательства. Пауэлл был просто одержим этой темой, и проводил уйму времени, странствуя по Шотландии, выискивая такие руины и устраивая на них раскопки.


  ***


  Пауэлл пропадал в одной из подобных экспедиций уже несколько недель, когда я получил от него срочную телеграмму, отправленную из шотландской деревушки под названием Дайкирк. Он сообщал, что совершил потрясающее открытие и что ему нужна моя помощь; за содействие профессор сулил щедрую награду. Телеграмма разожгла мое любопытство, и поэтому, выхлопотав в музее необходимый отпуск, я тут же сел на поезд и отправился в путь. Пауэлл встретил меня на перроне.

  Как оказалось, свое открытие он совершил на холме Керачан, в нескольких милях от Дайкирка. В распоряжении Пауэлла имелся небольшой коттедж, возведенный на вершине того самого холма. В этой хижине он обитал уже несколько недель. Мы добирались до скромного жилища профессора большую часть дня, а потому, разобрав мой багаж, решили отложить осмотр находки до утра.

  И та действительно оказалась поразительной. На плоской вершине холма тут и там лежало несколько крошащихся каменных блоков. В центре ровного пространства зияла неглубокая свежевырытая круглая яма примерно двадцати футов шириной и около одного фута глубиной. На дне ямы покоился гладкий округлый камень, поверхность которого почти вся была изрезана множеством странных символов.

  Чтобы расшифровать эти письмена, Пауэллу и понадобилась моя помощь, ведь я считаюсь экспертом в иероглифах, клинописи и тому подобном. Профессор рассказал, что обнаружил надпись под защитным слоем некоего цемента, и всей своей пылкой натурой желал он теперь выяснить, о чем в ней говорилось.

  Так что в тот же день я засел в хижине и приступил к работе. К своему удивлению, я понял, что текст не составит труда перевести (сами же символы при этом оставались совершенно незнакомыми и чуждыми). Тот, кто вырезал письмена, разместил тут и там, маленькие картинки и значки, намеренно оставив ключ к расшифровке. За месяц я закончил и упорядочил перевод. И как оказалось, на камне была высечена изумительная, просто невероятная история.

  Согласно письменам, форты, чьи руины разбросаны по всей Шотландии, много веков назад возвела вторгшаяся на Землю таинственная раса. И чужаки эти явились не с другой планеты, как можно было предположить, а из одного единственного атома Земли.

  Вам это, бесспорно, покажется невероятным, как показалось поначалу и мне, но подумайте вот о чем. Нам известно, что каждый атом на Земле состоит из нескольких электронов, вращающихся вокруг ядра. Что же это, если не солнечная система в миниатюре? Точно так же наше Солнце и кружащие вокруг него планеты могут оказаться атомом гораздо большей системы - и так, возможно, до бесконечности. Идея сия не нова - ее выдвинули несколько лет назад. И вот в таком отдельно взятом атоме Земли, на его крохотных планетах-электронах, обитала раса соразмерно маленьких атомных людей (будем называть их так). Они заселили каждую из своих планет и постепенно задыхались от постоянно растущего числа себе подобных.

  У них была наука - странная разновидность науки, - и в час величайшей нужды, один ученый объявил о поразительном открытии. Он нашел способ, с помощью которого размер любого объекта можно было по желанию либо увеличить, либо уменьшить до какой угодно степени. И секрет таких превращений оказался сногсшибательно прост.

  Общеизвестно, что вселенная - этот всепроникающий эфир - есть основа всего сущего. Вибрации сего эфира в одной октаве порождают свет; в другой - радиоволны; еще в одной - химическое излучение. Но ученые атомных людей выяснили то, что нам пока неведомо: вся матеря сама по себе - не более чем очередная вибрация эфира в особой, более низкой, октаве. Этот камень, вон то дерево, вы и я - все это не что иное, как различные колебания. Атомные ученые установили, что если камень является просто-напросто эфирной вибрацией, то при увеличении частоты этой вибрации камень будет становиться больше, а при снижении частоты - уменьшаться.

  Метод изменения частоты излагался в письменах: следовало определить частоту вибрации объекта, затем сконцентрировать на нем другие, во многом похожие на радиоволны, искусственные электрические колебания, способные изменять частоту вибрации объекта так же, как незначительное усилие, приложенное в нужный момент, может ускорить раскачивание маятника. Таким образом атомные люди были способны сделать любой объект (включая и самих себя) настолько большим, что тому стало бы тесно в их мире, или уменьшить вплоть до полного исчезновения.

  Появилась возможность снизить плотность населения, и они тут же за нее ухватились. Воспользовавшись открытием, чтобы увеличиться, они вырвались из своего атома и проникли в наш мир, на Землю. Здесь пришельцы обнаружили, что атом, являвшийся для них целой вселенной, был всего лишь крошечной частичкой обычной земной песчинки. Тем не менее, в песчинке этой содержался их мир, и поэтому, чтобы та всегда находилась на месте и послужила убежищем в случае необходимости скрыться, они возвели вокруг нее, в том месте, что ныне зовется Шотландией, огромную постройку. Все это сопровождалось хлынувшими в наш мир бесчисленными толпами обитателей атома.

  Земля тогда была диким и малопривлекательным местом, но атомные люди, ничуть не испуганные, расселялись по ее поверхности и строили каменные сооружения, приспосабливая планету под себя. Должно быть, им казалось, что они всегда будут в безопасности в этом большем универсуме.

  А потом случилась катастрофа. Некоторые горячие головы не удовлетворила остановка в новой вселенной. Они увидели солнце с планетами и сообразили, что на самом деле наша солнечная система - всего-навсего атом еще более огромной вселенной. Поэтому кое-кто из них, применив все тот же метод изменения размеров, снова увеличился и проник в мир над этим миром, во вселенную, в которой наша - всего лишь атом.

  Оказалось, в той большей вселенной, в том сверхмире (назову его так), существовала цивилизация - цивилизация существ, далеко превосходивших примитивный, полуварварский народ атома. Так что, когда в их мир вторглись захватчики, сверхлюди поняли: чужаки явились снизу, из атома, - сами они уже давно открыли способ изменения размеров, только-только освоенный жителями атома. Хоть сверхлюди и отразили немедля первую атаку завоевателей, за последующие годы воинственный народ атома упорно, раз за разом, продолжал попытки вторгнуться в сверхмир, который был в разы благоприятнее, чем их планета или наша.

  Нападения не прекращались долгое время, и в конце концов у сверхлюдей иссякло терпение. Они собрали все свои силы и ринулись из большей вселенной на Землю, чтобы навсегда разделаться с атомными захватчиками. Разразилась невиданная доселе битва: люди сверхмира и народ атома схлестнулись в смертельном поединке; грандиозная война бушевала над планетой, содрогавшейся от залпов невероятных орудий.

  Атомные захватчики не выстояли под мощным огнем сверхлюдей, и вскоре уцелевшие пришельцы в ужасе бежали в родной мир, в песчинку, заключавшую в себе их вселенную. Они стремительно отступали к песчинке и внутрь нее, уменьшались и исчезали. Вскоре на Земле не осталось никого из них - только мертвые.

  И тогда сверхлюди решили навсегда заточить чужаков в атоме песчинки, чтобы те никогда больше не вырвались и не принесли снова в сверхмир войну и смерть. Для этого сверхлюди поместили песчинку в беспрерывное поле странной электрической силы, внутри которого невозможно увеличиваться или уменьшаться тем способом, каким это делали атомные люди, - изменением частоты эфирной вибрации. Так народ атома оказался навеки заперт в своей микроскопической вселенной. Затем сверхлюди спрятали окруженную силовым полем крупинку, водрузив сверху большую глыбу, на которой выбили историю произошедших событий, а также - предостережение каждому, кто в будущем может отыскать камень: никогда не нарушайте и не изменяйте сделанного, чтобы снова не впустить атомных захватчиков на Землю и в сверхмир. Покончив с этим, сверхлюди покинули Землю, предоставив нашу планету собственной судьбе, и вернулись к себе наверх, в бо́льшую вселенную.

  Шло время. По Земле прокатилась волна мучительных изменений: возникавшие виды сменяли друг друга - долгая дорога от антропоида к троглодиту, а затем и к современному человеку. Постройки пришельцев из атома вскоре разрушились - лишь немногие свидетельства сохранились. И так по всему миру. Словно никакого вторжения никогда и не было. И никто из людей даже не догадывается, что раньше на Земле властвовал такой народ. А на вершине одного холма в Шотландии, под большим камнем, за века занесенном землей, покоилась таящая в себе войну, смерть и ужас частичка песка, в одном из атомов которой на вечные времена были заточены атомные захватчики.  

3

 Вот такую грандиозную эпопею поведали нам письмена. И была она до того убедительной, что ни у меня, ни у Пауэлла не возникло даже тени сомнений в ее правдивости. Однако между нами разгорелся спор. Я считал, нам следует прислушаться к предупреждению и не соваться дальше, чтобы не впустить в наш мир настоящий кошмар. Но Пауэлл, изнемогая от любопытства, не хотел ничего слышать, а потому, найдя помощников, мы сняли булыжник и положили его в стороне. И под ним, как и говорилось в письменах, мы обнаружили содержавшую в себе атомный мир песчинку.

  Под круглым камнем обнаружился куб со сторонами примерно шесть квадратных футов, изготовленный из той же гладкой скальной породы. На верхней плоскости куба помещалась небольшая пластина из полированного металла, в центр которой была вкраплена искомая песчинка. Вокруг металлической пластины располагалось кольцо из семи врезанных в поверхность куба маленьких брусков, постоянно испускавших слабое фиолетовое свечение. При свете дня брусочки выглядели просто фиолетовыми, и лишь в темноте сияние становилось заметным. Безо всяких сомнений, кольцо тлеющих брусков вырабатывало силу, упомянутую в надписи, - силу, делавшую невозможным изменение размеров внутри поля. Это и удерживало атомных людей в песчинке-тюрьме.

  С того дня Пауэлл все меньше и меньше доверял мне. Он оборудовал рядом с хижиной небольшую лабораторию и приступил к работе над какой-то проблемой, связанной с находкой. Раз или два он консультировался со мной относительно значения некоторых технических моментов в надписи, но помимо этого ничего о своих делах не рассказывал. Я решил, что, оставаясь там, попусту трачу время. Однако в тот самый день, когда я вознамерился сказать об этом Пауэллу и уехать домой, он взволнованный прибежал ко мне с известием, что эксперимент удался.

  И я был поражен, когда мне открылась природа того эксперимента. Пауэлл пытался, следуя приведенным в письменах скудным намекам, заново открыть метод изменения размеров. И у него получилось! Он продемонстрировал сконструированный им аппарат - компактный черный ящичек, крепившийся ремнями к груди, - способный увеличивать или уменьшать все, что попадает в поле его действия. Стоя на вершине холма, Пауэлл увеличил себя в размерах, превратившись в стофутового гиганта, а затем уменьшился, обернувшись крошечным человечком в один дюйм ростом.

  Профессор ликовал, и я надеялся, что теперь он снова спрячет песчинку, и мы наконец покинем холм. Я обратил его внимание на то, сколько всего хорошего можно совершить в мире, обладая столь огромной мощью. Однако в ответ Пауэлл лишь огрызнулся и впервые посвятил меня в свой замысел. Он собирался уменьшаться до тех пор, пока не удастся проникнуть в атомный мир; намеревался отправиться вглубь песчинки, в атомную вселенную.

  Я изо всех сил - разве что, не применяя силу, - старался отговорить его: подобный план приводил меня в ужас. Однако Пауэлл, не слушая, продолжал готовиться к путешествию. Выдернув и убрав маленькие бруски, кольцом окружавшие песчинку, он начал постепенно уменьшаться, и превратился в итоге в малюсенькую фигурку в несколько дюймов ростом, стоявшую на металлическом круге рядом крупицей песка. Он становился все меньше и меньше, пока окончательно не скрылся из виду - и я понял: профессор проник в песчинку.

  Трое суток нес я дозор рядом с каменным кубом, дожидаясь возвращения Пауэлла. И на исходе третьего дня он наконец явился: на металлической пластине возникла крошечная фигурка, которая быстро выросла в знакомого мне человека. Он вернулся.

  Но вернулся изменившимся. Казалось, профессора переполняет грандиозный восторг, и толкают вперед некие тайные намерения. Я засыпал его вопросами, но получал лишь скупые ответы. Пауэлл обнаружил атомный мир, отыскав по 'определенным признакам' внутри песчинки тот самый атом - по каким именно признакам, он не разъяснил. Об атомных людях, он сказал лишь то, что их там много и что они 'другие'. Больше он ничем со мной не желал делиться, отчего мои опасения и страхи лишь возросли.


  ***


  Беда грянула через неделю после его возвращения. Стояла ночь - я спал в хижине, а Пауэлл, как мне казалось, трудился в лаборатории. Вскоре после полуночи я пробудился и понял: Пауэлла нет в доме. Быстро одевшись, я обнаружил, что в лаборатории тоже пусто, и сразу догадался, где его искать. Я поспешил к яме, скрывавшей каменный куб и песчинку.

  Пауэлл стоял у края дыры и пристально вглядывался в ее недра, однако звуки моего приближения заставили его резко обернуться. В руке он держал небольшой каменный конус, вершина которого вдруг засияла тусклым зеленым светом.

  В ту же секунду я, точно куль, повалился наземь и замер совершенно обездвиженный - словно парализованный, я не мог пошевелить ни одним мускулом. А Пауэлл разразился хохотом. Насмехаясь и глумясь, он впервые раскрыл мне свои тайные планы. Он вознамерился снова впустить атомных захватчиков в наш мир. Спустившись в их вселенную, профессор вступил в сговор с тамошними властителями и пообещал им освобождение из мира, узниками которого те стали; согласился открыть им путь на Землю и в сверхмир.

  В начале, хвастался он, атомные захватчики ударят по миру за пределами нашего, по сверхмиру; внезапно обрушатся на своих древних врагов в той большей вселенной и сокрушат их внезапной атакой. А потом, освободившись от любых возможных помех, орды захватчиков хлынут на Землю. Дико смеясь, профессор обрисовал картины уничтожения людских рас и всего ими созданного и особо остановился на страхе и ужасе его, Пауэлла, врагов. Впервые в жизни видел я совершенно безумного человека - озлобленного маньяка, питавшего ненависть ко всему человечеству из-за нанесенной ему обиды (реальной или воображаемой).

  Тем временем, пока профессор говорил, из ямы начало доноситься едва уловимое жужжание, быстро перешедшее в громкий гул. Затем из дыры выплыл черный диск примерно трех футов в поперечнике, стремительно расширявшийся во все стороны. Паря в нескольких футах над землей, диск продолжал увеличиваться, и гул превратился в оглушительный рев, в чудовищный грохот. Я лежал, как бревно, таращился на неведомую штуковину и вопреки всему пытался отыскать причину громовых раскатов. Вскоре до меня дошло: мощные звуковые волны были вызваны быстрым увеличением диска. Достигнув в диаметре тридцати футов, диск перестал разрастаться. Он плавно скользнул в нашу сторону и снизился, почти коснувшись земли. Я увидел, что диск битком набит темными силуэтами, которые толклись возле перил и глазели на нас.

  Затем с края летательного аппарата спустилась складная металлическая лестница, и вниз по ней сползли три кошмарных, нелепых создания - три атомных человека.

  Ранее они представлялись мне своеобразными людьми, возможно с иными чертами лица или цветом кожи, но все же, по сути своей, - людьми. Однако те существа... оказались рептилиями! Вылитыми ящерами! Ростом они были чуть ниже человеческого стандарта, а фигурой и очертаниями лишь самую малость походили на людей: голову держали прямо и обладали мощным коренастым телом с двумя толстыми нижними конечностями и парой коротких рук, украшенных жуткого вида изогнутыми когтями. Этой грубой пародией на человеческий облик все сходство и ограничивалось. Начать хотя бы с того, что пришельцы, подобно крокодилам, были полностью покрыты толстой жесткой чешуей. На заостренной, а не круглой голове зияла клыкастая пасть и блестели маленькие, черные, лишенные век глаза - как у змеи. Уши, нос и брови отсутствовали. Из предметов одежды на существах был надет только чудного вида металлический панцирь, который, казалось, предназначался в основном для ношения оружия, а не для прикрытия наготы.

  Я лежал обездвиженный, разглядывал их, и меня мутило от ужаса. Троица приблизилась к Пауэллу, и тот приветствовал их странным жестом. Один из монстров принес небольшую дощечку, похожую на грифельную. Написав что-то на ней, он передал ее Пауэллу, который изучив начертанное, нацарапал какой-то ответ и вернул табличку обратно. Очевидно, профессор мог общаться с этими тварями только таким образом. Несколько минут пришельцы совещались с Пауэллом в подобной манере, а затем возвратились на диск, который тотчас сорвался с того места над вершиной холма, где до этого парил.

  Чем выше поднимался диск, тем больше становился. Стремительно разрастаясь во все стороны, он через несколько секунд заслонил собой сияние звезд, а затем словно бы распался на множество небольших лоскутов и рассеялся подобно туче. Диск увеличился настолько, что стал невидимым, - перешел из этой вселенной в бо́льшую. На мгновение мне подумалось, что кратковременное звездное затмение могло озадачить какого-нибудь взиравшего на звезды человека. Но почти сразу я понял: кто бы случайно ни взглянул в ту минуту на небо, он увидел бы всего навсего облако, плывущее в вышине, либо же вообще ничего не заметил.

  Из ямы снова донеслось жужжание - на сей раз гораздо более громкое. Вскоре оно переросло в оглушительный гром, когда новая партия атомных войск хлынула из ямы огромным роем крошечных черных кружков - миниатюрных копий предыдущего аппарата. Выныривая, они тут же взмывали ввысь и, увеличившись, растворялись в воздухе, не задерживаясь, подобно самому первому диску, для беседы с Пауэллом. Стоило только этому полчищу вознестись над вершиной, как снова послышался и начал нарастать знакомый гул, возвещавший о приближении очередной волны.

  Не могу даже предположить, сколько дисков вырвалось из атома, пока я лежал неподалеку от ямы, - казалось, им не было числа. Впрочем, воспоминания мои обрывочны и бессвязны. Должно быть, я отключился по поменьше мере на несколько минут: помню, как посреди громовых раскатов взлетающих дисков я смотрел на Пауэлла, с триумфом наблюдавшего за пришествием захватчиков, - а потом на мой разум словно бы опустилась головокружительная тьма. Когда же сознание возвратилось ко мне, из ямы изливался последний поток черных дисков и вслед за другими исчезал в небесах.


  ***


  Все это время Пауэлл удерживал меня в плену с помощью светящегося конуса, который он перед разговором с атомными людьми положил на землю. Так что я оставался пленником и без внимания со стороны профессора. Теперь он поднял оружие и, позволив мне возвратиться в хижину, заставил лечь на койку. Конус, направленный в мою сторону, профессор разместил на столе, и я снова превратился неспособного пошевелиться пленника.

  Не знаю, зачем Пауэлл сохранил мне жизнь. Думаю, он нуждался хоть в ком-то - пусть даже в поверженном противнике, - перед кем можно хвастаться творимыми делами; ему хотелось, чтобы кто-то знал о том грозном могуществе, каким он обладал на самом деле. Скорее всего, так оно на самом деле и было, ведь на следующий день Пауэлл часами сидел рядом со мной, похваляясь своими свершениями. Он говорил об увиденной мной огромной армии захватчиков; сказал, что к этому моменту те своей численностью и мощным оружием, должно быть, уже покорили народ сверхмира.

  Также безумец рассказал о парализующем конусе, державшем меня в оцепенении, - об этом оружии, прихваченном из атомного мира, - и поделился, что у него при себе имеется еще одно такое же устройство. 'Излучение конуса, - поведал профессор, - нейтрализует в нервной системе электрические сигналы, тем самым блокируя подаваемые мозгом команды и не затрагивая при этом рефлекторные действия, такие как работа легких и стук сердца; осознанные же приказы мозга мускулам сводятся на нет, и наступает мышечный паралич'.

  Весь день и всю ночь я неподвижно отлежал на кровати, за исключением лишь одного часа, когда Пауэлл разрешил мне поесть. Рано утром я услышал, как он покинул хижину. Начинался второй после прихода захватчиков день - сегодняшний. Я лежал и с тупым отчаянием слушал стук двери на ветру; конус находился в поле моего зрения. Внезапно во мне вспыхнула надежда: после особенно сильного хлопка двери конус немного откатился к краю столешницы. Я затаил дыхание. И позже, как раз, когда надежда начала уже угасать, ветер захлопнул дверь со всей силы, - конус свалился со стола на пол и лопнул, вспыхнув при этом ярким зеленым светом.

  Вновь обретя подвижность, я первым делом обшарил хижину в поисках оружия, но ничего не нашел. Из окна домика, стоявшего на краю голой, лишенной деревьев вершины, я мог видеть голову Пауэлла - профессор расхаживал по дну ямы, готовясь к прибытию очередного войска захватчиков. Я понимал: его нужно немедля захватить в плен или убить, но также я помнил, что у него имеется еще один парализующий конус, и поэтому не решился броситься к маньяку через открытое пространство. Не мог я оставаться и в хижине. Так что единственное, что мне оставалось - это отправиться в близлежащую деревню за помощью или, на худой конец, за оружием.

  В общем, выскользнув через заднее окно, я благополучно скрылся, не попавшись на глаза Пауэллу. Я потратил на спуск с холма все сегодняшнее утро и, когда повстречал вас, то понял, что не успею добраться до деревни, как планировал. Тем не менее, я должен вернуться и сделать все от меня зависящее. Теперь вы знаете правду. Там, наверху, на этом самом холме, Пауэлл ожидает второго нашествия монстров из атома - нашествия, которое уничтожит наш мир. Если нам удастся одолеть безумца и снова разместить светящиеся бруски вокруг песчинки, то этим мы предотвратим катастрофу. Если же нет... Так вы верите мне? Поможете ли?

  Хантер не спешил с ответом, от услышанной истории у него ум за разум зашел.

  - Просто невероятно, - начал он. - Однако упомянутый вами грохот слышали и в Лиденфуте. Тем не менее, все это кажется таким странным...

  В следующий миг, юноша и протянул Марлоу ладонь.

  - Я верю вам, - произнес он. - И хочу помочь.

  Мужчина молча пожал Хантеру руку, а затем взглянул на солнце.

  - Пожалуй, в запасе у нас часа четыре, - сказал он, поднимаясь.

  Хантер тоже вскочил на ноги. Минуту они вместе смотрели на мрачные склоны Керачан-Хилла.

  Вскоре двое мужчин медленно, но неуклонно взбирались вверх по косогору. Они почти не разговаривали, а лица их застыли и осунулись. Солнце стремительно клонилось к западу, и глаза путников постоянно оценивали расстоянием между горизонтом и сползавшим к нему светилом.

  К тому времени, когда Марлоу и Хантер преодолели первые обрывистые высоты и начали продвигаться через редколесье верхней половины холма, серое покрывало сумерек уже затемнило окружающий ландшафт. Над возвышенностями и долинами, над лесами и лугами разливалась странная, зловещая, сулившая беду тишина. Двое людей с трудом карабкались наверх через сгущавшийся сумрак, и Хантеру чудилось, будто весь мир умолк, затаил дыхание и ждет... 

  Уже окончательно стемнело, когда Марлоу обернулся и предостерегающе поднял руку.

  - До вершины осталось совсем немного, - шепотом сообщил он. - Ради Бога, ступайте потише.

  Они крались наверх, продираясь сквозь густой подлесок и перелезая через зазубренные скалы. Достигнув края плоского, поросшего травой пространства, они затаились. Вот и вершина. Она не была идеально ровной: под небольшим углом сбегала вниз от их засады. В ее центре Хантер приметил чернеющий зев упомянутой ямы.

  Марлоу потянул юношу за рукав.

  - Пауэлл на другой стороне, - взволнованно прошептал он.

  Глянув вниз по склону, на дальний край вершины, Хантер увидел тонкую, худощавую фигуру, смутно выделявшуюся на фоне звезд - фигуру человека, молча взиравшего на огни далекого городка. Справа, на самом краю пустынной вершины, темнели неровные очертания чего-то массивного, и Хантер понял, что это, должно быть, хижина. Марлоу снова подергал юношу за рукав.

  - Обойдем его с двух сторон, - сказал он. - Я возьму на себя левый край, а вы заходите справа. Когда подберетесь достаточно близко - атакуйте. И не дайте ему возможности достать конус.

  Прошептав: 'Удачи', Марлоу пожал Хантеру руку и тихонько пополз налево.

  Сердце молодого человека бешено колотилось в груди, когда он ползком пробирался вдоль правого края вершины, приближаясь к мужчине, который все так же неподвижно стоял над обрывом и взирал на отдаленные огни. Хантер гадал, где сейчас в этой темноте Марлоу? Сам юноша в эту минуту полз мимо отворенной двери хижины, и его скрывала отбрасываемая маленькой постройкой тень.

  Отсюда можно было рассмотреть освещенный звездным светом волевой профиль мужчины, на которого они собирались напасть. Пауэлл обратил взор к югу, и словно зачарованный следил за далекими огоньками; глаза под копной блестящих серо-стальных волос пылали безумием.

  Вдруг Пауэлл засмеялся, и Хантер от неожиданности так и замер на четвереньках. Яростный издевательский хохот вызывал дрожь у застывшего студента. Умолкнув, человек у края холма поднял кулак и погрозил далеким огням. Тишину, словно набат, прорезал голос:

  - О люди, берегитесь!

  Как только Пауэлл выкрикнул слова злобы и ненависти, Хантер снова двинулся вперед. И тут же наступил коленом на небольшую веточку, переломившуюся со звуком пистолетного выстрела.

  Пауэлл резко обернулся, с быстротой молнии сунул руку в карман и вынул оттуда небольшой предмет. Не успел Хантер собраться с духом для быстрого отчаянного рывка, как штуковина засияла, словно крошечная зеленая сфера, - и молодой студент упал навзничь, лишенный всякой возможности пошевелится. Пауэлл направился к нему, удерживая в вытянутой руке конус.

  - Итак, ты сбежал, Марлоу, - сказал он, и Хантер понял, что в темноте безумец принял его за бывшего своего пленника.

  Пауэлл продолжал говорить:

  - Пожалуй, мне стоит раз и навсегда избавить себя от чинимых тобой помех. Не то что бы я держал на тебя какое-то зло, ты уж поверь... Однако позволить вмешиваться в мои планы я тоже не могу.

  Закончив издевательскую речь, Пауэлл осторожно положил конус на небольшой холмик - таким образом, чтобы излучение по-прежнему удерживало Хантера парализованным. Затем профессор выпрямился и потянулся к поясу за револьвером. И тут сзади на него набросилась темная фигура и повергла на землю. Марлоу!

  Судорожно соображая, Хантер лежал, неспособный пошевелить даже мизинцем, и следил за дракой двух силуэтов, которые, колотя друг друга руками и ногами, кружили неподалеку. Но что это?.. Что? Слуха вдруг достигло едва уловимое жужжание. Оно переросло в гул, а затем - в раскатистый грохот. Из дыры выплыл темный контур - черный диск, который становился все больше, больше и больше.


 

Дети Солнца. Сборник


                                                     Иллюстрация   G.O.OLINICK


Бум! Бум! Бум! Он вырос, достигнув тридцати футов в диаметре, и завис над ямой неподалеку от дерущихся. Заметив диск, Марлоу вскрикнул от отчаяния, а Пауэлл безумно захохотал. У края парящего диска возникла внезапная суматоха, какая-то беспокойная суета. Хантер различал неясные силуэты, столпившиеся у перил и наблюдавшие за потасовкой двух людей. Может они не узнали Пауэлла и теперь воспринимали обоих как угрозу? В тот самый момент, когда кружившие в драке мужчины приблизились к диску, с его края ударила колонна слепящего голубого света и поразила обоих противников. Хантер увидел, как в этом излучении лица мужчин претерпели ужасные изменения: окаменели, ссохлись и пошли трещинами. На студента повеяло абсолютным холодом. Легкое дуновение ледяного ветра, казалось, заморозило кровь в жилах.

  В тот же миг на глазах у юноши Пауэлл и Марлоу задрожали, пошатнулись и бесформенной грудой осели наземь. А голубой луч скользнул дальше и задел лежавший на холмике светящийся конус. Ярко вспыхнув, тот взорвался, и Хантер освободился от невидимых оков.

  Теперь голубой луч кругами обшаривал вершину. Объятый безумным ужасом Хантер, заполз в домик через отворенную дверь и в страхе забился в темный угол. Неожиданно луч рванул к хижине, и под его прикосновением оконные стекла тотчас треснули. Скользнув в помещение, луч ненадолго задержался внутри, - на скорчившегося в закутке Хантера вновь повеяло арктической стужей.

  Поток синего света озарил стоявшую напротив двери небольшую металлическую печь, и та в один миг покрылась морозным инеем и льдом. Минуту луч не двигался с места, будто сомневаясь, а затем внезапно исчез - словно его отрезало. Хантер сипло выдохнул.

  Снаружи снова послышалось жужжание, и любопытство пересилило страх - юноша подобрался к расколотому окну. Яма извергала из себя черный рой крошечных дисков, которые возносились наверх, увеличиваясь по мере подъема. Они почти мгновенно расширялись до размеров первого диска, дозором парившего в стороне, и присоединялись к нему.

  Минуту Хантер следил за кружившими в вышине дисками - за бурлящей тучей, в которую те собрались. Вскоре от общей массы отделились три аппарата. Снизившись, они зависли у самой вершины холма и стали шарить по ней смертоносными голубыми лучами, и, пока молодой человек наблюдал, световые потоки раз за разом пробегались по хижине. Остальные же диски - числом более двух десятков - образовали плотный строй и ринулась на юг.

  Передовой отряд атомных захватчиков наконец дорвался до мира людей! 

  Вряд ли мы когда-нибудь узнаем истинную цель того первого налета завоевателей из атома. На вопрос этот можно было бы ответить, если бы удалось выяснить, сколь многое Пауэлл рассказал захватчикам о Земле. На самом же деле, в том первом вторжении мы видим попытку не столько уничтожить нас, сколько дезорганизовать и посеять страх. Без сомнения, пришельцы планировали серией стремительных и смертоносных атак, сделать невозможным в Англии любое организованное сопротивление, а после, опустошив остров, превратить его в плацдарм для будущих операций.

  Какими бы ни были их намерения, захватчики пролетели, не останавливаясь, над всей северной Англией и впервые дали знать миру о своем существовании, ударив с ужасающей силой сначала по Манчестеру, а потом и по Ливерпулю.

  Не существует ясного, последовательного отчета о налете на Манчестер. Выжившие видели тот грозный час сквозь призму страха, и понадобилось еще много времени, чтобы сложить все свидетельства вместе и составить достаточно цельную картину произошедшего. Исполненные ужаса истории дают возможность представить, как из темноты на ничего не подозревающий город без предупреждения опускается кошмар. На улицах, конечно же, толпился народ, а здания театров и витрины ярко сверкали - повсюду царила оживленная суета раннего вечера. Затем наверху вдруг стремительно собираются темные силуэты, и смертоносное синее излучение бьет по улицам, прожигая в городе ледяные тропы смерти.

  Должно быть, это было совершенно немыслимое истребление находившихся внизу людей. Даже сейчас природа синего излучения - или Холодного луча, как его теперь называют - ясна не до конца. Мы знаем, что всякий объект, угодивший под удар излучения, словно бы подвергался воздействию экстремального, неслыханного холода, близкого к абсолютному нулю. Выглядело это так, как если бы завоеватели, сосредоточив абсолютный холод, метали его в нужном направлении одним пронизывающим потоком. Собственно говоря, нет такого явления, как абсолютный холод, - есть лишь полное отсутствие тепла, и сегодня общепризнанная теория гласит: каким-то непостижимым образом луч отнимал тепло у всего, чего касался.

  Можно с уверенностью утверждать: излучение это - страшное оружие. Под его прикосновением, плоть и кровь немедленно замерзали, превращаясь в твердые почерневшие комья; металл трескался; деревья и прочие растения мгновенно усыхали. Любопытно отметить, что воздействие луча носило строго ограниченный характер: он мог убить одного человека, тогда как кто-нибудь другой, находившийся в футах десяти жертвы, ощущал лишь внезапное дуновение морозного воздуха.

  Когда Холодные лучи методично пропахивали улицы Манчестера, настигая бегущие в панике толпы и превращая их в бесформенные кучи, людям внизу, наверное, казалось, что наступил Конец света. Судя по рассказам очевидцев, завоеватели парили над городом несколько часов. На самом же деле диски оставались над Манчестером чуть меньше двадцати минут. Невозможно сосчитать всех, кто погиб в ту ночь. Город объяла дикая паника (и это еще мягко сказано) - что, без сомнения, и являлось целью захватчиков. Добившись своего, они собрались воедино и умчались на запад, к Ливерпулю.

  Манчестерская бойня повторилась почти один в один и в Ливерпуле. Там диски тоже обрушили на город ледяную смерть, однако ливерпульский отчет отличает одна любопытная особенность. По всей видимости, когда Холодные лучи хлестали по городу, они раз за разом вспарывали городскую гавань и море за ней, и поэтому на протяжении еще многих дней после атаки огромные, невиданных размеров айсберги дрейфовали вдоль английского побережья.

  На Манчестер и Ливерпуль, и даже на расположенный южнее Бирмингем, захватчики налетали без предупреждения: внезапно атаковали, сеяли смерть и ужас, а затем быстро скрывались вдали. Однако незадолго до появления дисков над Лондоном, весть о нападениях на северные города достигла столицы, и люди ждали захватчиков, готовые дать им бой. Так что именно над Лондоном народ атома и силы человечества впервые сошлись в битве.

  Военное министерство в Лондоне полагало, что Манчестер и Ливерпуль без официального объявления войны были атакованы аэропланами некой континентальной державы. Разумеется, министры не могли даже вообразить истинную природу мчавшейся на них угрозы.

  Вскоре со всех окрестных аэродромов один за другим начали взлетать самолеты, а мощные, окружавшие Лондон гигантским кольцом прожекторы обшаривали ночное небо в поисках агрессоров. Утробно ворчал гром, предвещая беду, и вспышки молний раскалывали небосвод - именно в этот час самолеты по спирали поднялись в воздух и тонкой линией кружили высоко над городом.

  С этой-то нарождающейся грозой к городу и примчались диски, не удостоившие внимания строй аэропланов наверху. Несколько минут пришельцы недвижимо парили на месте, обозревая блиставший во всем своем великолепии мегаполис. Улицы, временно опустевшие из-за приближавшейся бури, походили на искрящиеся реки света, соединявшие друг с другом сияющие озера городских площадей. Можно представить, как захватчики изумленно - если их рептильное естество вообще было способно на подобное чувство - взирают из дисков на раскинувшуюся внизу панораму. Пока они висели там, один из шарящих по небу лучей наткнулся на них и замер. Тут же кинжальные лучи остальных прожекторов сместились к дискам, залив их потоками белого света. Затем на захватчиков сверху ринулись аэропланы, и начался бой.

  Наиболее четкое представление о той схватке можно получить, взглянув на нее глазами одного человека - некоего юноши по фамилии Броунелл, который был пилотом одноместного боевого самолета. Получив первые приказы, он чуть ли не с радостью несся по воздуху. У парня захватывало дух от одной мысли, что после всех тренировок ему наконец-то представилась возможность испытать себя в настоящем бою. С восторгом он, как и прочие пилоты, направил свой самолет в сторону противника.

  Все ближе подлетал он к одному из дисков - висевшему чуть в стороне от основной массы своих собратьев. Пилот схватился за рычаги управления авиационным пулеметом, и даже сквозь рев двигателя услышал стрекот орудия, посылавшего пули во врага. Снизившись, он на высоте нескольких ярдов по большой дуге пролетел над диском. И когда Броунелл мчался мимо вражеского аппарата, сверху ослепительно блеснула молния и на мгновение высветила существ, сгрудившихся на поверхности диска. От увиденного зрелища задрожали сжимавшие штурвал руки. Пилот успел различить множество запрокинутых чешуйчатых островерхих голов, на которых зияли клыкастые пасти. Впервые Броунелл увидел порождений кошмара, против которых сражался. Когда он взмыл над полем боя и накренил самолет, разворачиваясь для очередной атаки, его руки продолжали трястись.

  Снизу донеслись хлопки рвущихся бомб, но лишь немногие снаряды угодили в диски - большинство, промазав, упало на город. Гул их детонации выглядел жалко по сравнению с раскатами грома, грохотавшими теперь почти без умолку. Слева, чуть поодаль от арены боевых действий, два самолета врезались друг в друга и устремились вниз, волоча за собой длинные полотнища алого пламени - машины пылающими кометами неслись к земле сквозь кромешный мрак.

  И теперь, когда первое потрясение от внезапной атаки миновало, захватчики ударили в ответ. Замелькали синие лучи, выискивая и настигая самолеты, чьи крылья съеживались и распадались от соприкосновения с ледяным потоком. Два диска удалось сбить, благодаря метко сброшенным бомбам, однако прочие оставались почти невредимыми, и все больше и больше самолетов падало под ударами Холодного луча.

  Вдруг сверху в самую гущу дисков рванулся в головокружительном пике одинокий самолет. Навстречу ему сразу с десятка кругов метнулись синие лучи, но смельчак таки успел проскочить и врезался в один из аппаратов пришельцев - самолет и диск, переворачиваясь, устремились к земле. Множество гротескных фигурок высыпалось из диска и сопровождало его в падении.

  Увидав это, Броунелл хрипло вскрикнул. Со всех сторон самолеты ныряли вниз, врезались прямо в диски и падали вместе с ними - пилоты сознательно шли на героическое самоубийство. Броунеллом овладела безмерная эйфория - огромное, неистовое восхищение тем героизмом, что способен вознести человека до космических высот. Юноша вновь развернул самолет и, нацелив острый нос аэроплана на один из дисков, рванул вниз, точно свинцовая гиря.

  В самый последний момент он сдавил гашетку пулемета: 'та-та-та...' Мимо проносится мощный порыв ветра... вспышка света... рев в ушах... диск все ближе - стремительно мчится навстречу... ближе... ближе... удар!

  Потом самолет и диск, кувыркаясь, падали на землю - мчались навстречу вниз, к сверкающим улицам, чтобы рухнуть рядом с доками. И там, в поверженном диске что-то с чудовищной силой взорвалось.

  Битва в небесах почти закончилась. Уцелело лишь несколько самолетов, но синие лучи вылавливали их одного за другим. И вскоре захватчики остались в воздухе одни - из двадцати или чуть больше дисков, атаковавших Лондон, выстояло девять. Раскинувшийся внизу город оказался во власти пришельцев, однако те не обращали на него внимания. Покружив, они снова образовали плотный строй и удалились на север, словно испугавшись свирепого и неожиданного сопротивления, которое им оказали. Атомные люди одержали победу, но ценой, на время отбившей у них охоту продолжать сражение.

  Люди в городе напряженно выжидали, но сверху больше не падали обломки летательных аппаратов. Непрерывно обыскивающие небеса лучи прожекторов не обнаружили над городом ни самолетов, ни дисков. Во всем Лондоне воцарилась гробовая тишина - тот первый миг изумленного молчания, которое вскоре должен был разорвать прокатившийся по городу хриплый рев страха и ярости. Но сейчас только густые раскаты грома нарушали безмолвие.

  Небо снова прочертила молния - раз, другой. А потом на город обрушился хлесткий проливной дождь. 

  Чтобы понять, куда захватчики отправились после первого рейда, вернемся к истории Хантера. Скорчившись у окна, молодой человек видел, как пришельцы возвращаются с битвы: прибыло девять покрытых рубцами дисков - большинство же куда-то пропало.

  Впервые юношу посетила поразительная мысль: возможно, силы людей смогли сдержать первый натиск пришельцев. Он без конца гадал, так ли это.

  За все те часы, на протяжении которых диски сражались, убивали и терроризировали Англию, Хантер так и не отважился покинуть хижину: три диска-стража все еще парили у самой вершины, а синие лучи непрестанно обшаривали окрестности, прокладывая ледяные полосы смерти. Дозорные не оставляли ни единой возможности как-либо навредить песчинке, а стало быть, - и их родному миру, лежавшему внутри нее.

  И теперь, после появления девяти поврежденных дисков, Хантер понял: его шансы на спасение стали еще меньше. Ведь вернувшиеся аппараты - за исключением одного, который, уменьшаясь и пропадая, нырнул в яму, - заняли места рядом со стражами, низко зависнув над холмом. Иногда какой-нибудь диск взмывал в небеса и, покружив там некоторое время, возвращался на свой пост над вершиной Керачана.

  Хантера мучил вопрос: какая миссия была у отбывшего в песчинку диска? Отправился за помощью? За подкреплением? Выжидательное поведение остальных захватчиков, по всей видимости, указывало именно на это. Наступило утро, и в его сером свете юноша осторожно передвигался по хижине. Разыскав в итоге уйму еды и торопливо проглотив ее неприготовленной, он вернулся к своему месту у окна, чтобы продолжить наблюдение.

  В тот день весь мир лихорадило. Новости о битве над Лондоном и о напасти, что обрушилась на северные города, мгновенно облетели весь земной шар - удивление, недоверие и страх разносились по далеким городам. Волна ужаса захлестнула Британские острова - и вот уже Канал заполнился судами, увозившими первые огромные толпы из грядущего массового бегства.

  Теория об иностранном вторжении лопнула, когда люди осмотрели раздавленные, изуродованные тела, найденные в Лондоне среди обломков дисков. Пришло осознание, что на Землю вторглись существа, совершенно не похожие на человека, но превосходившие его по могуществу. Само собой, захватчиков приняли за пришельцев с другой планеты - такой версии все в дальнейшем и придерживались.

  В голове у каждого засела одна мысль: завоеватели, отступившие лишь на время, скоро вернуться, чтобы снова сеять ужас и смерть. Диски удалось обнаружить - они дозором кружили над вершиной Керачан-Хилла, - и тогда со всей прилегавшей к холму округи хлынул, забив дороги, отчаянно спешащий убраться подальше люд. К вечеру того дня, менее чем через двадцать четыре часа после первого налета дисков, в радиусе десяти миль от Керачана, скорее всего, не осталось ни одной живой души, кроме Хантера.

  Кажется странным, что захватчики на протяжении целых суток не предпринимали никаких попыток разрушать или убивать в той области. Они просто парили над холмом, замерев на месте или беспокойно кружа. Словно бы выжидали - так показалось Хантеру. 'Ждут возвращения посланца, отправившегося в атомный мир', - думал он.

  Они нанесли удар лишь один раз - под вечер. Из Глазго выступили силы полевой артиллерии, получившие приказ обстрелять холм, являвшийся, судя по всему, базой пришельцев. Под жарким послеполуденным солнцем люди, пушки и лошади с шумом двигались на юг по ухабистой дороге. Внезапно в синеве над ними возникло черное пятнышко - силуэт дозорного диска, устремившегося вниз для разведки. Когда аппарат снизился, прозвучало несколько не возымевших эффекта винтовочных выстрелов. Потом были объятые безумной паникой лошади и бегущие по близлежащим полям и сквозь живые изгороди люди - и над всем этим маячил темный силуэт. Затем из диска вырвался Холодный луч. Оставляя следы ледяной смерти, он шустро прыгал по дороге, преследовал и уничтожал убегавших по равнине людей. Минуту диск повисел, поворачиваясь вокруг оси, а затем унесся обратно в голубое небо.

  Ни один солдат из той батареи не возвратился в Глазго, чтобы поведать о постигшей ее участи; так же сгинули без следа и три самолета, отправленные на юг для разведки, и поэтому было решено, больше не предпринимать тщетных попыток.

  Той ночью во всей Англии царила кромешная тьма, поскольку были отданы и приведены в исполнение строжайшие приказы, что ни одна искорка света не должна выдать противнику местоположение городов. И хоть повсюду в Англии, Европе и Америке люди ночь напролет с тревогой ожидали вестей об очередной атаке, диски пришельцев все так же парили над Керачан-Хиллом. По-прежнему выжидали.

  В южную Англию стянули несметное количество самолетов - объединенные военно-воздушные силы Англии и Франции готовились к возвращению завоевателей. А по английским дорогам, навстречу рвущимся к морю потокам беженцев, ехали танки и пушки, маршировали бесконечные бурые шеренги солдат. Человечество объединялось для борьбы с захватчиками, однако во всех тех людских массах сквозила одна невысказанная мысль, одно не произносимое вслух опасение. Какой толк от винтовок и бомб, от самолетов с дирижаблями, если у врага - смертоносное излучение и мощные стремительные диски?

  В нескольких милях от Керачана, на вершине другого холма, в засаде залегли солдаты, вооруженные мощными телескопами и радиопередатчиками и готовые мгновенно сообщить миру о передвижениях захватчиков. И Земля напряженно ожидала вестей, гадая, надеясь, страшась.

  Миновало ясное утро второго после ночного налета пришельцев дня, а от тайных наблюдателей до сих пор не было ни слова. Наконец, после двух часов пополудни пришло сообщение - короткое и лаконичное. В нем говорилось лишь следующее: 'Огромная армия дисков собирается над Керачан-Хиллом и, очевидно, готовится к наступлению'.

  Этого небольшого сообщения оказалось вполне достаточно, чтобы в Англии рухнули и улетучились последние признаки стабильной жизни. И тогда те толпы народа, которые в надежде на чудо еще не трогались с места, рванули к побережью, ища спасения. Вслед обезумевшей орде летел окрик, угроза, предупреждение: 'Они идут!' Весть эту передавали из уст в уста, выкрикивали из проезжавших через деревушки автомобилей, со страхом произносили в толчее на дороге, а солдаты, отдыхавшие на обочинах, задумчиво повторяли ее, глядя на север. Над Англией, над Европой, надо всем миром, неслись ужасающие слова:

  'Они идут! Они идут!' 

  И теперь, по мере того, как пришельцы скапливались над холмами Шотландии, великий, решающий час, должный определить судьбу Земли, стремительно приближался. Присев возле окна, Хантер следил за изливавшимся из ямы - из атомного мира - потоком крошечных дисков. С невиданной скоростью увеличивались они до полного размера и отлетали в сторону, уступая место следующему диску. Огромная туча все ширилась, ширилась и ширилась. Диски несли на себе несметные полчища монстров - необъятную армию захватчиков, против которой, ясное дело, человечеству было не выстоять.

  После ночи первой атаки пришельцев на Землю - той ночи, когда он стал пленником хижины, - Хантер целые сутки наблюдал за пришельцами. Да и сегодня он прервался всего на несколько часов - лишь для того, чтобы поспать. Он смотрел, ждал, остерегался вездесущих дозорных дисков, ждал и... опять ждал. Как и они. И вот теперь - эта черная лавина, это бьющее фонтаном громадное воинство. Юноша смотрел на прущую из ямы неисчислимую ораву, и чудилось ему, будто рядом хохочет злобный дух Пауэлла.

  Бум! Бум! Бум! Раскатистый грохот, вызванный расширением дисков, походил на звон могучего колокола, возвещавшего конец царствования человека. Бум! Бум! Бум!

  Хантер взглянул наверх и увидал, что сотни дисков выстроились в двойную линию, образовав тем самым непробиваемый порядок, и теперь дожидаются остальных, которые все еще продолжали вылетать из ямы. Однако, пока он наблюдал за их кружением и построением, небо вдруг потемнело; сияние солнца померкло и исчезло. Вдоль строя захватчиков пробежала быстрая дрожь - внезапное нервное потрясение.

  Становилось все темнее и темнее, и вскоре начало казаться, что небосвод затягивает множество небольших туч, которые сливались воедино, объединялись, уплотнялись. Скопление мрака продолжало сжиматься, вот уже солнечный свет начинает пробиваться по его краям. И теперь тьма опускалась, стремительно падала на скопление дисков. Хантер увидел, что казавшаяся на первый взгляд однородной масса распалась на несколько объектов - на пять черных дисков, мчавшихся к рядам захватчиков. Поначалу юноша удивился, но почти сразу догадался, в чем дело. Диски эти, без сомнения, возвратились из сверхмира - уменьшились и вошли в нашу вселенную. Но как объяснить, что вернулось только пятеро? Пятеро из многотысячной армады, которая на глазах у Хантера пошла войной на сверхмир! Может, это посланцы?

  Он увидел, как пятеро дисков быстро подлетели к собравшейся наверху армии и на несколько минут повисли рядом. А в следующий миг словно безумие охватило черный рой: диски начали резко пикировать обратно к вершине холма. Когда пришельцы устремились вниз, то затмевали своим количеством небо. Но тут, ничего не понимая, Хантер заметил, что их, вроде бы, становиться меньше ؅- диски сжимались и десятками исчезали внутри ямы. Они возвращались в свой мир! И тогда до Хантера, наконец дошло.

  Те пятеро были... уцелевшими!

  Атака атомного народа на сверхмир провалилась... они отступали... отступали из... но гляньте-ка! Посмотрите!

  Небо над головой снова потемнело - еще быстрее, чем раньше. Пока диски захватчиков в безумной спешке уменьшались и проваливались в яму, сгустившаяся наверху тьма распалась на мириады темных продолговатых объектов, тут же устремившихся к беспорядочно суетящимся дискам. Вытянутые, черные, похожие на рыб челноки ничем не напоминали диски людей из атома. Фиолетовые разряды ударили из 'рыб', когда те приблизились к дискам. Молнии поражали один диск за другим, отправляли их вниз шарами ревущего пламени.

  Хантер понял: это явились сверхлюди. Могучий флот пришельцев из атома потерпел крах, и теперь хозяева большего мира преследовали агрессоров.

  Несколько дисков, выстоявших под сокрушительной атакой сверхлюдей, огрызнулись синим Лучом холода. Однако стоило лучу только появиться, как кружащие и пикирующие челноки исчезли без следа. А затем прямо из воздуха в диски со всех сторон впились разряды молний - войска сверхлюдей обрели невидимость.

  В панической спешке несколько отставших дисков метнулись к яме, и вспышки молний тут же прекратились - словно единственным желанием идущих в атаку сверхлюдей было вынудить пришельцев из атома спуститься назад в их вселенную. Последние диски уменьшились, сжались, и, нырнув в яму, скрылись в песчинке; жужжание наконец стихло. Захватчиков выставили с Земли. Выбежав из хижины, Хантер увидел, что в яме никого нет, и громко закричал.

  И тут в небе снова проявились длинные узкие силуэты, стремительно пикировавшие к вершине холма. Внезапно почувствовав приближение опасности, Хантер рванул вниз по косогору и рухнул на землю лишь тогда, когда одеревеневшие конечности уже не могли нести его дальше. Наверху черные суда плотно облепили холм, и оттуда доносился гул какого-то механизма. Потом вдруг раздался отрывистый металлический лязг.

  Через несколько минут челноки резко снялись с места. Но почти сразу же прекратили подъем и стали выписывать круги над вершиной. Одно из судов парило ниже остальных, под ним раскачивался блестящий металлический шар около трех футов диаметром. И в тот самый момент, когда перепуганный Хантер сообразил, что в эту сверкающую сферу сверхлюди запечатали песчинку, из всех собравшихся наверху корпусов в вершину холма - вспышка за вспышкой - вонзились чудовищные разряды молний. Громыхнуло так, что склон под Хантером вздыбился и покачнулся. Пошатываясь, молодой человек поднялся на ноги и, заметив мельком край узкой глубокой расщелины, которую прорезала в вершине холма разрушительная сила сверхлюдей, увидел, как в эту бездну стремительно падает металлический шар, навеки скрывший в своем нутре атомный мир. Снова засверкали молнии, и раздались кошмарные рев, скрежет и грохот - это сомкнулась пропасть, заточив шар в своих бездонных недрах.

  Хантер вновь опустился на землю, голова у него шла кругом. Он смутно видел темные челноки, взлетавшие к зениту, и едва заметил, как один из них снизился и на минуту, будто бы в любопытстве, завис прямо над ним. Сквозь борт аппарата на юношу взирало множество нечеловеческих лиц - нечеловеческих не только по своей наружности, но и по лежавшей на них печати безмятежного спокойствия. Казалось, существа взирают на Хантера с неизбывной добротой - веселясь и в то же время сочувствуя.

  Затем, когда последнее судно тоже взмыло к зениту и присоединилось к остальным челнокам, все они начали расширяться, увеличиваться, пока снова не затмили собой небо. Наступили сумерки, которые быстро сгустились до темноты - темноты, что повисев минуту, растаяла, потускнела, исчезла. Стоя на склоне холма, Хантер воздел дрожащие руки к залитым солнечным светом небесам, словно благодаря, словно вознося молитву. 

  Когда Хантер добрался до деревни Лиденфут, закат уже окрасил ее во все оттенки алого и оранжевого. Неспешно прошагав вниз по пустынной, безмолвной улице, он устало опустился на скамейку перед гостиницей. С легкой улыбкой юноша припомнил разговор с трактирщиком, гадая, где сейчас тот человек.

  Так же, со вспышкой внезапной жалости, ему вспомнился Марлоу и их изматывающее восхождение на холм. Марлоу производил впечатление доброго и честного человека. Скорее всего, он жил, довольствуясь безмятежной тишиной своего музея, пока судьба не затянула его в водоворот космической войны. Войны, которую он, несмотря на свое полное бессилие, пытался предотвратить. А еще, хотя и более мрачно, Хантер думал о другом человеке - о Пауэлле... Впрочем, все уже кончено, да и что возьмешь с мертвецов?

  По прикидкам Хантера, выходило, что после гибели тех двух ученых он теперь был единственным человеком на Земле, кому известно, что на самом деле произошло. Все остальные - все те миллионы людей во внешнем мире - должно быть, гадали, сомневались, ломали голову и, не смотря на это, испытывали облегчение. Что ж, он собирался вскоре вернуться в большой мир и рассказать человечеству правду.

  Однако сейчас - после двух дней и двух ночей кошмарного страха и ужаса - ему хотелось просто сидеть в тихой безлюдной деревушке и дышать ее покоем. Просто сидеть и слушать негромкие обыденные звуки: стрекот кузнечиков в высокой траве и ласковый шепот ветра...

Эволюция Доктора Полларда  

В ту ужасную ночь, которую я всеми силами пытаюсь забыть, нас в доме доктора Полларда было трое: сам доктор Джон Поллард, Хью Даттон и я, Артур Райт. В ту ночь доктор Поллард встретился со своей судьбой, столь страшной и трагической, что даже трудно себе представить. Теперь только я могу рассказать об этом, так как самого Полларда уже нет, а Даттон с тех пор доживает свой век в сумасшедшем доме.

По приглашению Полларда я и Даттон приехали в его уединенный коттедж. Мы все трое долгое время были друзьями и соседями по комнате в техническом университете Нью-Йорка. Наша дружба, возможно, казалась немного необычной, так как Поллард был на несколько лет старше нас и обладал более спокойным характером. Мы с Даттоном готовились стать инженерами в то время, как Поллард учился на биолога.

Направляясь на север от Гудзона, мы с Даттоном пытались припомнить, что нам известно о карьере Полларда. Мы знали, что, получив научную степень магистра, а затем доктора, он долгое время работал в Вене с биологом Брауном, чьи смелые идеи внесли немалый переполох в умы всего цивилизованного мира. Мы также знали, что, вернувшись на родину, он полностью посвятил себя частным исследованиям, поселившись в отдаленном коттедже близ Гудзона, доставшемся ему по наследству, и сделавшись настоящим затворником. С тех пор мы ничего не слышали о нем, поэтому были сильно удивлены, получив телеграмму с приглашением провести вместе с ним уик-энд.

Ранним летним вечером мы подъехали к прибрежной деревушке, где местные жители любезно объяснили нам, как добраться до коттеджа Полларда. Мы легко нашли его деревянный дом, построенный около сотни лет назад на небольшом холме над рекой.

Поллард вышел нам навстречу.

— Ого, мальчики, да вы выросли, — радостно воскликнул он. — Я-то помню вас как Хью и Арта, университетских заводил, а теперь вы выглядите так, словно регулярно посещаете бизнес-клуб и ведете разговоры только о купле-продаже.

— Такова участь тех, кто занимается коммерцией, — пояснил Даттон. — Что о тебе не скажешь, старая ученая устрица. Ты выглядишь так же, как и пять лет назад.

И это было действительно так. Его долговязая фигура, спокойная улыбка и задумчиво-любопытный взгляд не изменились. Однако вид Полларда наводил меня на некоторые размышления. В его поведении сквозило какое-то необычное возбуждение. Словно почувствовав, что я думаю, он произнес:

— Если я и выгляжу немного взволнованным, то это только потому, что сегодня у меня великий день.

— Да, тебе действительно повезло, если удалось затащить таких славных парней, как мы с Даттоном, в твое убежище отшельника, — начал было я, но он покачал головой.

— Я не это имел в виду, Арт, хотя и очень рад, что вы приехали. Что же касается моего убежища, то ничего не говорите об этом. Я добился в этом доме таких результатов, каких никогда бы не получил в городских лабораториях.

Его глаза горели.

— Если бы вы только знали… Ну да ладно. Скоро вы все увидите. А сейчас давайте пройдем в дом. Думаю, вы голодны.

— Голодны, но только не я, — уверил я его, — мне вполне будет достаточно такой малости, как полбычка.

— Я тоже, — сказал Даттон. — Я недавно обедал. Дай мне пару дюжин сандвичей и цистерну кофе, и этого мне вполне хватит.

— Посмотрим, что мы сможем сделать, чтобы удовлетворить ваш изысканный вкус, — сказал Поллард, проводя нас вовнутрь.

Его большой дом оказался вполне удобным — с большими комнатами и широкими окнами, глядящими на реку. Мы сложили вещи в спальне, и Поллард повел нас осматривать его коттедж. В это время экономка и кухарка готовили обед. Нас больше всего интересовала его лаборатория.

Она находилась в маленькой пристройке, которая вполне гармонировала с коттеджем. Внутри была комната с белыми, покрытыми плиткой стенами, в которой стояло множество отполированных до блеска приборов. В центре комнаты находилась кубическая конструкция из сверкающего металла, заключенная в металлическую цилиндрическую оболочку, похожую на вакуумную трубу. В прилегающей комнате с каменным полом находились динамомашина, генераторы и движки его собственной электростанции.

Когда мы покончили с ужином, во время которого долго предавались воспоминаниям, уже наступила ночь. Экономка и кухарка ушли домой. Поллард объяснил, что прислуга у него не ночует. С сигарами мы удобно устроились в гостиной. Даттон бросил по сторонам оценивающий взгляд.

— Твое убежище совсем неплохо, — сказал он, — я бы и сам не отказался при возможности пожить здесь такой беззаботной жизнью.

— Беззаботной жизнью? — переспросил доктор. — Ты не прав, Хью. Дело в том., что за всю свою предыдущую жизнь я еще никогда не работал так неистово, как два последних года.

— Так над чем же ты, Бог мой, трудишься, — спросил я. — Ты занимаешься чем-то таким непристойным, что нужно прятаться здесь, в глуши? Поллард захихикал:

— Именно так и думают в деревне. Они знают, что я биолог и что здесь у меня лаборатория. Эти бедняги суеверно полагают, что я занимаюсь здесь вивисекцией, причем в самой ужасной форме. Вот почему прислуга не остается здесь на ночь. Но откровенно говоря, если бы они знали, чем на самом деле я здесь занимаюсь, то давно бы уже умерли от страха.

— Ты пытаешься разыграть перед нами загадочного великого ученого? — спросил Даттон. — Если это так, то ты напрасно теряешь время. Маска, маска, я тебя знаю.

— Да, — подтвердил я. — Если ты хочешь заставить нас умирать от любопытства, то мы можем задать тебе хорошую трепку, как пять лет назад.

— Ага, только эта трепка обычно заканчивалась синяками и шишками на ваших лбах, — парировал он. — Но я не собираюсь мучить вас. Собственно говоря, я пригласил вас сюда именно для того, чтобы показать то, над чем я работаю, и чтобы вы помогли мне завершить мой труд.

— Помочь тебе? — переспросил Даттон. — Чем мы можем помочь тебе? Подержать червяка, пока ты будешь его препарировать? Вот тебе и выходные.

— Дело намного сложнее, чем вскрытие червяка, — сказал Поллард. Он откинулся на спинку кресла и некоторое время задумчиво курил, не произнося ни слова. Затем Джон неожиданно спросил: — Вы двое без сомнения знаете, что такое эволюция.

— Я знаю, что в некоторых штатах это слово принимают за ругательство, поэтому, произнося его, надо улыбаться, чтобы дать понять, что не имеешь в виду ничего обидного, — ответил я.

Поллард улыбнулся:

— Я думаю, вы знакомы с тем фактом, что вся жизнь на Земле началась с простейшей одноклеточной амебы и в результате последовательных эволюционных мутаций и изменений развилась до своих нынешних форм. Но эволюция все еще продолжается.

— Мы все это знаем, — подтвердил Даттон. — Если мы не биологи, то это еще не значит, что мы абсолютно невежественны в этой области.

— Замолчи, Даттон, — вмешался я. — Какое отношение имеет эволюция к тому, чем ты здесь занимаешься?

— Самое прямое, — ответил Поллард. Он наклонился вперед.

— Я попытаюсь объяснить все с самого начала. Вы знаете или говорите, что знаете, основные шаги эволюционного развития. Жизнь зародилась на этой планете в форме простейшей протоплазмы, желеобразной массы, из которой развились маленькие протоплазменные организмы. Из них, в свою очередь, в результате последовательных мутаций развились водоплавающие, ящерицы, млекопитающие. Венцом эволюции стал человек. Но процесс эволюции все еще хоть и медленно, но продолжается.

Все это известно биологам. Но есть два важнейших вопроса, которые все еще остаются без ответа. Первый: какова причина этих эволюционных изменений, этих медленных, но постоянных мутаций от низшего к высшему? Второй: как в результате дальнейшей эволюции будет выглядеть человек в будущем? В какие формы он эволюционирует и когда эта эволюция остановится? На эти два вопроса биологи пока не в состоянии ответить.

На мгновение Поллард замолчал, затем внезапно произнес:

— Я нашел ответ на первый вопрос, а сегодня собираюсь найти ответ на второй.

Мы в удивлении уставились на него.

— Ты нас разыгрываешь? — спросил я наконец.

— Нет, Арт, я абсолютно серьезен. Я действительно установил причину эволюции.

— И в чем же она заключается? — воскликнул Даттон.

— В том, в чем и предполагали некоторые биологи. В космических лучах.

— В космических лучах, — повторил я. — Вибрации из космоса, открытые Миллиганом?

— Да, космические лучи, ультракоротковолновое излучение, обладающее самой мощной пронизывающей вибрационной силой. Известно, что лучи приходят к Земле из далекого космоса. Давно предполагалось, что они оказывают огромное влияние на все формы жизни на Земле. И я доказал, что они действительно имеют значение, оказывая прямое воздействие на то, что мы с вами называем эволюцией. Эти лучи, пронизывая все живое, вызывают изменения в структуре организма, которые мы именуем мутацией. Эти изменения происходят очень медленно, но именно благодаря им за миллионы лет жизнь на Земле развилась от протоплазмы до человека и продолжает развиваться.

— Бог мой, ты это серьезно, Поллард? — воскликнул Даттон.

— Я настолько серьезен, что сегодня вечером готов рискнуть своей жизнью, чтобы подтвердить правоту своего открытия, — спокойно ответил Поллард.

Мы были ошарашены.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что в космических лучах я нашел причину эволюции, то есть ответ на первый вопрос. А сегодня ночью с их помощью я собираюсь ответить на второй и выяснить, что будет представлять из себя эволюция человека в будущем.

— Но как это возможно…

Поллард перебил:

— Вполне возможно. За последние несколько месяцев мне удалось сделать то, что не снилось ни одному физику в мире. Я сконцентрировал космические лучи, при этом снизив до нуля их смертоносный эффект. Вы же видели цилиндр в моей лаборатории. Этот цилиндр собирает космические лучи, попадающие на землю, и рефлектором направляет их в центр кубической камеры.

Теперь предположим, что поток лучей в миллион раз сильнее, чем в естественных условиях, пронзает тело человека, стоящего внутри куба. Что станет с человеком, который попадет под этот интенсивный поток? Он будет эволюционировать в миллион раз быстрее, чем в обычных условиях. За несколько часов или минут он пройдет через мутации, на которые человечеству понадобятся миллионы лет.

— И ты предполагаешь провести этот эксперимент? — воскликнул я.

— Да, предполагаю провести его на себе, — гордо произнес Поллард. — И узнать на собственной шкуре, какие эволюционные изменения ожидают человека в будущем.

— Но это безумие, — воскликнул Даттон. Поллард усмехнулся.

— Это вызов. Никогда еще не было предпринято попытки вступить в борьбу с силами природы. Но теперь этот вызов брошен.

— Но Даттон прав, — воскликнул я. — Поллард, ты работал здесь один так долго, что, возможно, это повлияло на твой рассудок.

— Вы пытаетесь сказать мне, что я немножко сошел с ума? — спросил Поллард. — Нет, я здоров и вполне осознаю то, что собираюсь сделать.

Выражение его лица изменилось, глаза горели.

— Неужели вы двое не понимаете, что это может значить для всего человечества? Возможно, люди будущего будут относиться к нам так, как мы сейчас относимся к обезьянам. Если мы используем мой метод и проведем человечество через миллионы лет эволюции одним прыжком, это ли не прекрасно?

Мои мысли путались.

— Боже правый, вся эта идея безумна от начала до конца, — протестовал я. — Ускорить эволюцию человеческой расы? Это что-то из области запретного.

— Это из области великого, — ответил он. — И я знаю, что это можно сделать. Но кто-то должен быть первым, должен пройти шаг за шагом по пути развития человека, чтобы узнать, какая стадия эволюции самая выгодная для него. Я знаю, такая стадия есть.

— И ты нас просишь принять в этом участие?

— Да, я войду в сконструированную мной кубическую камеру и позволю концентрированным лучам провести меня по дороге эволюции. Но мне нужен кто-то, кто бы включал и отключал лучи в нужные моменты.

— Это невероятно, — воскликнул Даттон. — Если все это шутка, то она слишком далеко зашла.

Вместо ответа Поллард поднялся.

— Сейчас мы пойдем в лабораторию, — спокойно сказал он. — Я горю желанием поскорее начать эксперимент.

Я не помню, как мы добрались до лаборатории. В голове у меня все перепуталось. Только когда мы оказались у огромного куба, я начал осознавать реальность происходящего.

Поллард вошел в комнату с электростанцией. Пока мы с Даттоном в замешательстве смотрели на куб и цилиндр, на колбы и реторты с кислотами и все это странное оборудование вокруг нас, мы услышали жужжание генераторов. Поллард подошел к панели возле цилиндра и повернул один из выключателей. Раздался треск, и цилиндр засиял ослепительно белым светом.

Поллард указал на белый кварцевый диск в потолке куба, из которого исходил мощный поток ярких лучей.

— Сейчас цилиндр собирает космические лучи, — сказал он, — и эти лучи проходят через диск внутрь куба. Чтобы прервать пучок лучей, нужно всего лишь разомкнуть цепь.

Он показал нам, как это сделать.

Пока мы наблюдали за установкой, он быстро переоделся в спортивный костюм для бега.

— Это для того, чтобы было удобнее наблюдать за изменениями своего тела, — объяснил он. — Теперь я встану в куб, а вы на пятнадцать минут включите лучи. В грубом приближении это составит период в пятьдесят миллионов лет эволюции. Через пятнадцать минут вы разомкнете цепь и увидите, какие изменения произошли со мной. Затем мы возобновим процесс и будем продолжать такими же отрезками по пятьдесят миллионов лет.

— И когда же все это прекратится? — спросил Даттон.

Поллард пожал плечами.

— Когда прекратится сама эволюция, то есть когда лучи прекратят действовать на меня. Вы ведь знаете, как биологов всего мира интересует, какой будет последняя мутация человека. Сегодня мы это увидим.

Он было направился к кубу. Затем остановился. Вернулся к столу и достал из него запечатанный конверт, который передал мне.

— Это на случай, — сказал он, — если со мной произойдет нечто непредвиденное. В нем подписанное мной свидетельство, что вы не несете никакой ответственности за этот эксперимент.

— Поллард, оставь эту затею, — закричал я, цепляясь за его руку. — Еще не поздно. Все, что ты задумал, просто отвратительно.

— Боюсь, уже слишком поздно, — с усмешкой произнес он. — Если я отступлю сейчас, то уже никогда не смогу встретить свой собственный взгляд в зеркале. Мне будет стыдно. Ни один исследователь до меня никогда не был так одержим идеей пройти по дороге будущей человеческой эволюции.

Поллард вошел в кубическую камеру и встал прямо под диском. Он махнул нам, и я автоматически закрыл дверь и поднял рычаг в положение «включено».

Цилиндр наполнился ослепительно белым светом. И когда лучи из диска начали падать на Полларда, мы увидели, что все его тело начали сотрясать судороги, словно от ударов невиданной по мощности силы. Мы с трудом различали контуры его фигуры, окутанной белым светом. Я знал, что сами — космические лучи были невидимыми, но Полларду удалось каким-то образом трансформировать их.

С замиранием сердца мы с Даттоном смотрели внутрь кубической камеры, едва различая очертания тела Полларда. В одной руке я держал часы, другая лежала на рычаге. Пятнадцать минут тянулись, словно пятнадцать столетий. В комнате зависла гробовая тишина, которую нарушало лишь жужжание генераторов и цилиндра, собирающего космические лучи.

Наконец-то минутная стрелка показала четверть часа, и я разомкнул цепь. Свет внутри цилиндра погас. У нас обоих вырвался крик.

Внутри цилиндра стоял Поллард, все еще дрожа. Но это был уже не тот самый Поллард, который вошел в цилиндр пятнадцать минут назад. Он превратился в божество. Его тело излучало великолепную физическую силу и красоту. Он стал на несколько дюймов выше и шире в плечах. Его кожа приобрела нежно-розовый цвет. Под тканью спортивного костюма выделялся каждый мускул, словно вылепленный великим скульптором.

Его лицо также изменилось. Исчезло выражение беспечного добродушия, которое заменило выражение безграничного интеллекта и энергии, светившееся в его ясных карих глазах. Я, помню, подумал, что перед нами не Поллард, а существо, настолько превосходящее нас, насколько мы превосходим троглодитов.

Он вышел из куба. До наших ушей донесся голос ясный и чистый, как звук колокола. Это звучал голос триумфатора.

— Вы видите! — воскликнул он. — Все получилось, как я и ожидал. Я обогнал все человечество на пятьдесят миллионов лет.

— Поллард, — я мог с трудом произносить слова. — Это ужасно, это…

Его глаза ослепительно сверкнули.

— Ужасно? Это прекрасно. Вы что, не понимаете, кто я теперь? Вот такое тело будет у всех людей через пятьдесят миллионов лет.

Он показал рукой вокруг.

— Вся эта лаборатория и вся моя предыдущая работа теперь кажутся мне детскими играми. Проблемы, над которыми я трудился годами, я теперь способен решать за несколько минут. Сейчас я могу сделать для человечества больше, чем все живущие на Земле люди, вместе взятые.

— Значит, ты остановишься на этой стадии? — радостно воскликнул Даттон. — Ты не пойдешь дальше?

— Конечно же, пойду. Если за пятьдесят миллионов лет эволюции человек так сильно изменился, что же будет с ним через сто, двести миллионов лет? Я собираюсь это выяснить.

Я изо всех сил вцепился в его руку.

— Поллард, послушай меня. Твой эксперимент удался. Стали реальностью твои самые несбыточные мечты. Теперь остановись. Подумай, что может произойти. О Боже. Я знаю твои амбиции. Ты хочешь стать величайшим благодетелем человечества. Но ты и так им станешь, остановившись сейчас. Ты можешь быть живым доказательством того, что станет с человечеством через пятьдесят миллионов лет. И с таким примером перед глазами все захотят стать такими же, как и ты.

Он с легкостью освободился от моего захвата.

— Нет, Артур. Я прошел лишь часть пути. И я пойду дальше.

Он вновь вошел в куб, а мы с Даттоном, разинув рты, беспомощно смотрели друг на друга. Происходящее вокруг казалось каким-то кошмарным сном; лаборатория, кубическая камера, цилиндр, богоподобная фигура в нем, которая принадлежала Полларду или уже не Полларду.

— Включите излучение еще на пятнадцать минут, — скомандовал он. — Увидим, что будет через сто миллионов лет.

Его голос и взгляд были повелительными. Я взглянул на часы и поднял рычаг. Вновь цилиндр озарился ярким светом, вновь словно разряд тока прошел по телу Полларда.

Со все нарастающим нетерпением мы с Даттоном ожидали, когда истекут эти минуты. Поллард стоял в лучах света, который скрывал его от наших глаз. Что же он скрывал? Будет ли он изменяться дальше? Может быть, он превратится в какого-то гиганта? Или останется прежним, так как уже достиг наивысшей стадии человеческого развития?

Когда время истекло, я резким движением разомкнул цепь. И в этот момент мы с Даттоном пережили шок. Поллард изменился вновь. Но теперь произошедшая с ним метаморфоза не была похожа на первое чудесное перевоплощение. Исчезли совершенная фигура и прекрасное лицо. Вместо этого его тело стало худым и сморщенным, через серого цвета кожу выпирали кости. Оно потеряло не только вес, но и рост, что компенсировалось за счет размеров головы.


                             

Дети Солнца. Сборник


                                                            Иллюстрации  PAUL


Эта голова, которую поддерживала слабая тонкая шейка, казалась похожей на громадный восемнадцатифутовый шар, практически лишенный растительности. Но она торжественно возвышалась над хилыми плечами. Его лицо также сильно изменилось. Глаза стали больше, а рот и уши — меньше. Теперь казалось, что лицо состояло из одного лба.

Неужели это был Поллард? До наших ушей донесся его слабый тоненький голосок:

— Вы удивлены? Вы видите перед собой человека, опередившего вас в развитии на сто миллионов лет. На меня вы сейчас производите такое же впечатление, как на вас дикие волосатые пещерные люди.

— Но, Поллард, это чудовищно, — воскликнул Даттон. — Это перевоплощение ужаснее предыдущего. Если бы ты только остановился на первой стадии.

Глаза сморщенной головастой фигуры в кубе загорелись гневом.

— Остановиться на первой стадии? Теперь я рад, что не остановился. Человек, которым я был пятнадцать минут назад, вернее пятьдесят миллионов лет назад… теперь мне кажется полуживотным. Что представляло из себя его огромное звероподобное тело по сравнению с моим нынешним мозгом!

— Ты так говоришь, потому что на этой стадии теряешь все человеческие чувства и эмоции, — взорвался Даттон. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты теряешь все человеческое.

— Я прекрасно понимаю это, — фыркнуло существо, которое было когда-то Поллардом. — И не вижу в этом ничего ужасного. Это означает лишь то, что через сто миллионов лет у человека будет доминировать интеллект, и его совершенно не будет интересовать физическая оболочка, в которую заключен мозг. Вам, двум отсталым существам, это кажется чудовищным, но для меня это естественно. Включайте опять лучи.

— Не делай этого, Арт, — крикнул Даттон. — Это безумие зашло слишком далеко.

Холодные глаза Полларда наблюдали за нами с презрением.

— Вы включите лучи, — приказал его писклявый голос. — Если нет, то я в течение секунды уничтожу вас и буду продолжать сам.

— Ты убьешь нас, — не веря своим ушам, промолвил я, — нас, твоих лучших друзей?

Его узкий рот, казалось, изогнулся в кривой усмешке.

— Друзей? Я на миллион лет перерос такую нелепую эмоцию, как дружба. Единственная эмоция, которую вы у меня вызываете, это презрение. Включайте лучи.

Его глаза вспыхнули каким-то странным огнем и, словно поддавшись непреодолимой внутренней силе, я поднял рычаг. Вновь поток ярких лучей спрятал его от наших глаз.

Я не могу ничего сказать, какими были наши мысли в последующие пятнадцать минут, так как нас обоих переполнял ужас, не дававший мыслить спокойно. Однако я никогда не забуду того момента, когда установленное время истекло и я разомкнул цепь.

Эволюция продолжалась. Поллард, я не могу уже называть его этим именем, стоял в цилиндре. Его вид поразил нас.

Он превратился в громадную голову. Огромную лысую голову в ярд в диаметре, которую поддерживали хрупкие ножки, а над головой торчали маленькие отростки-ручки. Глаза стали еще огромнее, как блюдца, а вместо ушей, носа и рта остались маленькие дырочки.

Когда он выбрался из куба на своих смешных ножках-палочках, мы с Даттоном в ужасе отшатнулись. Существо заговорило. В его еле слышном голосе звучала гордость.

— Вы хотели удержать меня. Теперь-то вы видите, чем я стал? Для подобных вам, без сомнения, я кажусь ужасным. Но мне вы кажетесь червями.

— Бог мой, Поллард, ты превратился в чудовище, — эти слова невольно вырвались у меня.

Его огромная голова повернулась в мою сторону.

— Ты называешь меня Поллардом? Но я уже больше не тот Поллард, которого вы знали, который когда-то вошел в этот цилиндр. Все человечество, подобное вам, узнает силу того, кто превосходит его в развитии на сто пятьдесят миллионов лет.

— Что ты хочешь этим сказать? — воскликнул Даттон.

— Я хочу сказать, что с таким колоссальным мозгом я покорю без труда эту населенную жалкими людишками планету и превращу ее в свою лабораторию, в которой буду проводить эксперименты над людьми, как над кроликами.

— Но, Поллард, вспомни, зачем ты все это затеял! — крикнул я. — Пойти вперед и проложить дорогу будущей эволюции человека, чтобы принести пользу всему человечеству, а не порабощать его.

Огромные глаза на безобразной голове не изменились.

— Да, я помню, что у существа по имени Поллард, которым я был до сегодняшней ночи, имелись такие глупые амбиции. Сейчас я бы просто рассмеялся, если бы был способен на подобные эмоции. Благо человечества. А вы, люди, думаете о благе животных, которых покорили? Вот и я больше не думаю о благе людей.

Неужели вы, двое, не понимаете, как далеко я ушел от вас? Так же далеко, как вы от мамонтов. Посмотрите на это…

Он вскарабкался на кресло перед одним из лабораторных столов и начал возиться с ретортами и пробирками. Затем быстро смешал несколько компонентов.

Раздался взрыв, и в воздух взлетело зеленое облако дыма. Затем огромная голова, я не могу называть его иначе, перевернула колбу. На стол упал кусок сияющего металла. У нас просто перехватило дыхание. Это был слиток чистого золота, созданный за минуту путем смешивания компонентов.

— Вы видите, — спросила гротескная фигура, — что означает трансформация элементов для мозга, подобного моему. Вы, двое, уже не в состоянии понять уровень моего интеллекта. Если бы я захотел, я мог бы уничтожить всю жизнь на этой планете одним усилием мысли. Я мог бы создать телескоп, позволяющий мне заглянуть на планеты самых далеких галактик. Я способен при помощи мысли вступить в контакт с другими цивилизациями, даже не выходя из этой комнаты. И вы все еще считаете, что такой правитель не нужен вашему миру? Но я не буду править вами, я буду владеть вами, как владеют зверинцем.

— Ты не можешь, — воскликнул я. — Поллард, если в тебе осталось хоть что-то от Полларда, оставь эту мысль. Мы убьем тебя собственными руками, прежде чем позволим осуществиться твоим чудовищным планам.

— Да, Боже, да! — кричал Даттон. Его лицо нервно подергивалось.

В отчаянии мы рванулись к этой огромной голове, но внезапно замерли на месте, встретившись с ней взглядом. Я почувствовал, что мы с Даттоном, словно два автомата, начали отступать назад.

— Вы хотите убить меня? — спросила голова, которая когда-то была Поллардом. — Я мог бы без слов заставить вас убить друг друга. И вы бы сделали это не задумываясь. Что может ваш примитивный мозг против моего? Что могут все силы людей сделать мне, если лишь один мой взгляд превращает вас в марионеток, послушных моей воле?

Внезапно в моем мозгу пронеслась отчаянная мысль, вселившая в меня надежду.

— Поллард, подожди, — воскликнул я, — ты же собирался продолжить эксперимент. Если ты остановишься сейчас, то так никогда и не узнаешь, какие перевоплощения ждут тебя впереди.

Казалось, он размышлял.

— Это так, — наконец согласился он, — и хотя мне кажется, что я вряд ли смогу достичь более высокого уровня, я все же хочу убедиться в этом.

— Тогда тебе вновь придется встать под лучи еще на пятнадцать минут? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Но сразу хочу предупредить вас, что даже изнутри цилиндра я смогу читать ваши мысли и убью вас обоих прежде, чем вы сумеете навредить мне.

Он вновь вошел в кубическую камеру. Мы с Даттоном подошли к выключателям. Несколько секунд мы смотрели на огромную голову перед нами, прежде чем белые лучи спрятали ее от нас.

В этот раз казалось, что минуты тянулись еще медленнее. Словно прошло несколько часов, прежде чем я разомкнул цепь.

В первый момент нам показалось, что огромная голова внутри цилиндра не изменилась. Но затем мы увидели, что это было не так. Вместо покрытой кожей головы с рудиментами рук и ног нашему взору предстала головообразная форма еще более огромных размеров, которую поддерживали два серых мускулистых щупальца. Она была вся сморщена и скукожена. Единственными чертами лица, если то, что предстало нашим глазам, можно назвать лицом, оставались два глаза, такие же маленькие, как и у нас.

— Боже мой, — простонал Даттон. — Из головы он трансформируется в мозг. Он полностью теряет человеческую внешность.

В наших головах раздалась мысль, которую послало это головообразное существо.

— Вы правильно догадались. Даже мое бывшее тело с огромной головой исчезло. Все атрофируется, кроме мозга. Я становлюсь ходячим, зрячим мозгом. Так, как я выгляжу сейчас, будет выглядеть все человечество через двести миллионов лет.

Казалось, он читал наши мысли.

— Вы не должны бояться. Того существа, каким я был на предыдущей стадии и которое угрожало вам, больше нет. Мой мозг значительно вырос. Я больше не хочу править людьми и вашей маленькой планетой.

Мой мозг ушел от вас в своем развитии еще на пятьдесят миллионов лет и обладает теперь такой силой и знаниями, которых я не мог и представить на той, предыдущей, стадии и которую не можете представить вы.

— Боже правый, Поллард, — воскликнул я. — Во что ты превратился?

— Поллард? — Даттон истерически захихикал. — Ты называешь это существо Поллардом? С Поллардом мы обедали три часа назад. Тогда он был человеком, а не этим монстром.

— Я стал тем, чем со временем станет все человечество, — раздался у меня в мозгу ответ существа. — Я уже и так далеко зашел по дороге человеческой эволюции и собираюсь пойти еще дальше до конца. Я хочу познать последнюю мутацию. Включайте лучи, я чувствую, что приближаюсь к последней стадии.

Я вновь дернул вверх переключатель, и вновь сильный поток ярких белых лучей скрыл от нас существо, бывшее когда-то Поллардом. Я чувствовал, что схожу с ума от напряжения и ужаса последнего часа. Даттон все еще бился в истерике.

В проходящих минутах жужжание и треск этой адской машины отдавались в моих ушах подобно грому. Уже на грани нервного срыва я опустил рычаг. Лучи погасли, вновь открыв нашему взору существо внутри цилиндра.

Даттон начал истерически смеяться. Внезапно его смех перерос в рыдание. Не знаю, может быть, и я издавал подобные звуки, так как в тот момент я с трудом осознавал происходящее.


                               

Дети Солнца. Сборник


В кубической камере находился огромный мозг. Но на что он походил? На полу лежала серая мягкая масса размером в четыре фута. Она то и дело вздрагивала от прорезавших ее бесчисленных конвульсий. У этой серой массы-мозга не оказалось никаких конечностей. Это был просто гигантский сгусток, который мой разум должен был бы все же называть мозгом.

Его мысль раздалась в наших обезумевших от страха головах.

— Теперь вы видите, что я стал только великим мозгом, каким в будущем станут все люди. Да, вы могли предположить и я тоже мог, когда был подобным вам, что именно таким и будет путь человеческой эволюции, что будет развиваться только мозг, а тело, которое станет ненужной ношей, атрофируется. Человек превратится в один гигантский мозг.

У меня не осталось никаких других органов, никаких других чувств, и все же я лучше вас осознаю Вселенную. Я знаю о существовании таких вещей, о которых вы даже не подозреваете. Я могу питаться чистой энергией, не прибегая к помощи неуклюжего тела, могу трансформировать ее. Я способен двигаться и действовать, несмотря на отсутствие конечностей посредством сил, не подвластных вашему пониманию.

Если вы все еще боитесь моих угроз, то забудьте о них. Теперь я превратился в чистый мозг и поэтому не испытываю никаких эмоций: ни любви, ни дружбы, ни амбиций, ни гордыни. Единственная эмоция, сохранившаяся у меня, если ее можно так назвать, это научное любопытство, стремление к познанию, горящее в каждом человеке, как только он взял в руки палку. Это будет единственным желанием, которое останется у человека.

— Мозг, гигантский мозг, — бормотал Даттон в замешательстве. — Здесь, в лаборатории Полларда. Но где же сам Поллард? Он же был здесь.

— Значит, со временем все люди станут такими? — воскликнул я.

— Да, — прозвучал ответ у меня в голове. — Через двести пятьдесят миллионов лет человечество, каким вы его знаете сегодня, прекратит свое существование. Пройдя через все стадии, через которые прошел я сегодня вечером, человеческая раса разовьется в гигантский мозг, который заселит не только Солнечную систему, но и другие миры.

— Так вот каков конец дороги человеческой эволюции?

— Нет, я думаю, что из этого гигантского мозга он разовьется еще в более высокую форму, — ответил мозг. Мозг, который еще три часа назад был Поллардом. — Сейчас я собираюсь выяснить, какой будет эта высшая форма. Я думаю, что это будет самая последняя мутация, вместе с которой я достигну конца человеческой эволюции, последняя и высшая форма, в которую мы все разовьемся. Включайте опять лучи, — скомандовал мозг, — и через пятнадцать минут мы узнаем, какова будет она.

Моя рука легла на переключатель, но Даттон, вцепившись в меня железной хваткой, пытался оторвать меня от пульта управления.

— Нет, Арт, — громко кричал он. — Мы уже достаточно настрадались. Давай не будем смотреть на ужасный конец. Бежим отсюда.

— Я не могу, — воскликнул я. — Я хочу увидеть результат, я должен его увидеть!

— Включайте лучи, — приказал мозг.

— Конец пути, последняя мутация, — бормотал я. — Мы должны увидеть, должны.

Я повернул выключатель. Из рефлектора вновь хлынули лучи, спрятав от нас огромный мозг. Глаза Даттона безумно застыли в одной точке. Он просто повис на моей руке.

Минуты шли. Каждый удар часов отдавался колоколом в моей голове. Я не мог пошевелиться. Стрелка приближалась к роковой отметке. Когда она достигла ее, я внезапно вырвался из оцепенения и в порыве нахлынувшей на меня силы дернул рычаг и рванулся к цилиндру.

Огромный серый мозг исчез. Вместо него на полу лежала бесформенная масса прозрачного желеобразного вещества. Она не шевелилась. Я протянул трясущуюся руку и, открыв дверцу кубической камеры, дотронулся до нее. Из моего горла вырвался душераздирающий крик. Это был крик мученика ада, который не способен издать ни один человек.

Масса внутри цилиндра оказалась простейшей протоплазмой. Так вот каков конец эволюции, высшая форма человеческого развития, последняя мутация! Дорога человеческой эволюции оказалась спиралеобразной, вернувшись к своим первоистокам. На поверхности Земли появились первые простейшие организмы, затем морские, земноводные, млекопитающие и человек. И человек, пройдя в будущем через все формы, которые мы видели сегодня ночью: сверхсущество, бестелесная голова, гигантский мозг, — вновь превратится в протоплазму, из которой возник.

Теперь я точно не могу сказать, что потом произошло. Я помню, что рванулся к этой гротескной массе, отчаянно отчаянно выкрикивая имя Полларда и еще что-то, чего сейчас не могу вспомнить. Я помню только то, что Даттон тоже что-то кричал, перемежая крики припадками безумного смеха. Словно умалишенный, он носился в приступе ярости по лаборатории. И тут я услышал звук разбивающегося стекла и шипение вырвавшихся на свободу газов. Затем вспыхнуло яркое пламя, охватившее своими языками все вокруг.

Наверное, я тоже лишился бы рассудка, не начнись пожар. Придя в себя, я потащил безумно хохочущего Даттона к двери и выволок его на улицу. Я помню, как мы упали на прохладную и мокрую от утренней росы траву. Помню, как взвились в небо языки пламени, охватившие дом Полларда. В тот момент я взглянул в лицо Даттона, извивающегося в безумном хохоте, и понял, что теперь ему суждено смеяться так всю оставшуюся жизнь.

Так заканчивается мое повествование об ужасной судьбе доктора Полларда. Как я сказал в самом начале, теперь только я остаюсь единственным свидетелем происшедшего, так как из Даттона с тех пор нельзя вытянуть ни одного разумного слова. В больнице, где он сейчас находится, считают, что его состояние — это результат шока, полученного во время пожара, в котором погиб Поллард.

Я рассказал эту историю с единственной целью, чтобы разделить с людьми переполняющий мою душу ужас и избавиться от глубокой депрессии. Я снова и снова вспоминаю события, произошедшие в ту ночь в доме Полларда. Своими собственными глазами я наблюдал за процессом человеческой эволюции, за этим бессмысленным прыжком от простейшей протоплазмы через мириады форм бесконечной боли и борьбы, результатом которого стало возвращение к самому началу.

Будет ли этот цикл эволюции повторяться снова и снова в нашем и других мирах бесконечно и так бессмысленно? Является ли этот колоссальный цикл неизбежным и необходимым так же, как и цикл развития Вселенной, создающей из туманностей мириады солнц, из солнц — черные дыры, а из них вновь туманности?

Или же это еще не конец? Возможно, есть еще какая-то форма, которую мы не способны воспринять? Не знаю, что из этого правда. Но если правда то, что я видел своими глазами в ту ночь в доме Полларда, то она будет преследовать меня как кошмарный сон до конца жизни. И если мир поверит в мою историю, то, думаю, уже никто не сможет после этого спокойно уснуть. Но я буду молить Бога, чтобы в нее никто не поверил.


Покорение двух миров

Глава 1. Первый контакт

Джимми Крейн, Март Хэлкетт и Холл Барнхэм учились в технологическом колледже Нью-Йорка той весной, когда полет Гиллена изменил мир и вывел жителей Земли в космос. Крейн, Хэлкетт и Барнхэм дружили с самого детства. Про таких обычно говорят — не разлей вода. Вместе они сражались со своими детскими врагами, вместе делали уроки, а теперь вместе читали, словно зачарованные, о грандиозном открытии Росса Гиллена.

Гиллен, невзрачный, застенчивый очкарик — ученый из Аризоны — буквально взорвал мир своим достижением. Шестнадцать лет он работал над проблемой атомной энергии, когда наконец-то решил ее и сумел выделить практически безграничное количество энергии из маленького кусочка радиоактивной породы, расщепив его атомы с помощью электронного прожектора чрезвычайно высокой мощности. В помощники Гиллен взял себе Энсона Дрейка. Вместе с Дрейком он соорудил механизм для расщепления атомов, который разрывал внутриатомные связи, вырабатывая таким образом энергию.

Для Гиллена это открытие означало завоевание космоса. В ту знаменательную зиму, когда у Крейна, Хэлкетта и Барнхэма не было никаких проблем, кроме уроков и спорта, Гиллен и Дрейк сооружали ракету, которая, используя атомный двигатель, могла нести на борту одного человека и необходимый запас воздуха, еды и воды. В корабль был вставлен радиопередатчик, который с помощью направленного луча мог посылать радиоимпульсы через слой Хевисайда из открытого космоса. Когда все было готово, Росс Гиллен спокойно сел в свою ракету и отправился к вечной славе.

Как и все на Земле, Крейн, Хэлкетт и Барнхэм с восторгом читали сообщения, посылаемые передатчиком Гиллена. Сначала он полетел к Солнцу и прислал оттуда сообщение, что Венера — это шар, весь покрытый водой, а Меркурий — масса жидкого камня. Опуститься было невозможно ни там, ни там. Затем, сделав широкий круг, Гиллен отправился к Марсу. В тот знаменательный день пришло сообщение о его высадке на эту планету.

Атмосфера Марса оказалась недостаточно плотной, но все же пригодной для дыхания. Это был безводный мир красных пустынь с оазисами серой растительности там, где находились подземные источники. На планете существовала и разумная жизнь: марсиане-кочевники, путешествующие от оазиса к оазису. Отдаленно они напоминали людей, только ноги и руки у них были значительно длиннее, большая выпуклая грудь, а голова походила на луковицу. Их тела были покрыты светлым пушком. Как сообщил Гиллен, племена марсианских кочевников воевали между собой, используя копья и иное подобное оружие. Но его они приняли как друга. Прежде чем покинуть Марс, Гиллен также сообщил о наличии минералов и других полезных ископаемых.

Чем дальше удалялась ракета Гиллена от Земли, тем слабее становились его радиосигналы. Ему удалось удачно опуститься на Юпитер, который оказался теплым, покрытым от полюса до полюса папоротниковыми лесами. Не только странная фауна, но и странные формы жизни населяли эту планету. Йовиане, как назвал их Гиллен, оказались прямоходящими, разумными, с большими мягкими безволосыми телами, с толстыми руками и ногами, с плавниками вместо ладоней и ступней. Их головы, на которых выделялись огромные темные глаза, были маленькими и круглыми. Они мирно жили крупными общинами в папоротниковых лесах, питаясь фруктами и корнями. Йовиане имели примитивное оружие и были по-детски дружелюбны. Гиллен пробыл с ними несколько дней, а затем покинул Юпитер.

Он сообщил, что огромная гравитация Юпитера и его влажная атмосфера отрицательно сказались на его здоровье и что он возвращается на Землю. Сатурн, Уран, Нептун и Плутон оказались безнадежно холодными и необитаемыми.

Крейн, Хэлкетт и Барнхэм были частью мира, который сходил с ума от возбуждения, ожидая возвращения Гиллена. И вот этот день настал. Ракета первопроходца космоса, с шумом пробив атмосферу, опустилась на Землю. Гиллена нашли внутри. Он был мертв, но на его губах застыла странная улыбка.

Как и для всей Земли, для Хэлкетта, Крейна и Барнхэма, Гиллен стал величайшим героем. За одну ночь его полет изменил все. Новые планеты, открытые для землян, принесли с собой новые грандиозные проблемы. Даже когда Дрейк, ассистент Гиллена, возглавил сооружение десяти новых ракет для второй экспедиции, правительства разных стран постоянно совещались и наконец пришли к решению, что территориальных войн за природные богатства Марса и Юпитера можно будет избежать, создав единое правительство. Так появился Межпланетный Совет. Одним из его первых актов стало придание официального статуса экспедиции Дрейка как посланника Земли.

Экспедиция Дрейка стала заветной мечтой всех грезящих о приключениях молодых людей Земли. Джимми Крейн, Март Хэлкетт и Холл Барнхэм оказались среди них. Но у них было то, чего не оказалось у остальных кандидатов: техническое образование и мастерство. Поэтому Дрейк и взял их троих. И когда десять ракет Дрейка с санкции Межпланетного Совета отправились исследовать ресурсы других планет, основывать базы на Марсе и, если удастся, на Юпитере, Крейн, Хэлкетт и Барнхэм были на борту восьмой ракеты.

Экспедиция Дрейка стала классическим примером неудачи. Две из десяти ракет погибли в метеоритном потоке. Многие из людей на других ракетах стали жертвами болезни, вызванной злокачественной комбинацией невесомости, вредоносного действия космических лучей и иных неприятностей, которые подстерегают человека в ближнем космосе. Эта космическая болезнь вывела из строя половину экипажа, среди них Хэлкетта и Барнхэма, когда восемь ракет все же достигли цели и опустились на поверхность Марса возле экватора.

Одна из восьми оставшихся ракет взорвалась при посадке, другие получили менее серьезные повреждения. Они приземлились возле одного из растительных оазисов, и Дрейк приказал разбить лагерь.

Холодный марсианский воздух привел в чувство больных, но в то же время здоровых свалила с ног другая неведомая болезнь, которая позже получила название «марсианской лихорадки». От нее пострадал среди прочих и Холл Барнхэм. Хэлкетту и Крейну повезло больше, болезнь обошла их стороной.

Люди Дрейка попали в мир, где ничего нельзя было измерить человеческими стандартами. Пониженная гравитация приводила каждое движение к гротескному результату. Недостаток кислорода делал даже малейшие усилия утомительными. Днем еще было сравнительно тепло, но ночами космонавты умирали от холода. Хэлкетт, Крейн и Барнхэм любовались красотой этих безжалостных ночей, великолепным блеском звезд, двумя марсианскими лунами, отбрасывающими постоянно меняющиеся тени.

Но были еще и марсиане. Первый контакт оказался довольно удачным. Большие, покрытые пушком человекообразные существа с выпуклой грудью и ногами-ходулями представляли странное зрелище для землян. Они гурьбой вышли из оазиса, чтобы приветствовать пришельцев как друзей. Новость о визите Гиллена распространилась по всему Марсу, по крайней мере эти местные жители слышали о нем.

Дрейк был рад встрече с марсианами. Он приказал своим людям подружиться с ними, чтобы побольше узнать о ресурсах планеты. Дрейк понимал, что его экспедиция была слишком мала даже для поверхностных исследований. Земляне и марсиане смешались в маленьком лагере Дрейка на краю оазиса. Некоторые люди стали понимать отрывки марсианской речи, среди них и Март Хэлкетт. Им удалось получить некоторую информацию о местах залегания ценных руд. Хотя на эти сведения и нельзя было полностью положиться, Дрейк все же считал, что многое узнал.

Все изменилось в тот момент, когда один из людей Дрейка по глупости сказал, что их экспедиция всего лишь первая ласточка и за ней последуют другие. Что Межпланетный Совет будет определять судьбы всех других миров. Наверное, это прозвучало дико даже для марсиан. Хотя и примитивные, но они не хотели становиться подданными этого нового правительства. В тот же момент они покинули лагерь. Дрейк сообщил на Землю, что марсиане ведут себя странно и он боится нападения.

И все же, когда тремя днями позже последовало нападение, виноваты в нем оказались сами земляне. Один из людей без всякой причины ударил марсианина, в ответ те напали на лагерь. Дрейк едва успел привести в боевую готовность атомные излучатели, и марсиане были практически сметены невидимым, но смертоносным огнем. Прячась за построенными наспех заградительными барьерами, земляне, даже те, кто страдал от лихорадки, направляли свои грохочущие излучатели на толпы разъяренных аборигенов. В этой неравной битве сражались Хэлкетг, Крейн и Барнхэм.

Марсиане выучили этот урок и больше не нападали на лагерь. Их тактика изменилась. Теперь они нападали неожиданно, выслеживая и убивая любого, покидавшего лагерь. А между тем люди Дрейка продолжали умирать от марсианской лихорадки. Продолжать исследования было невозможно. Положение экспедиции стало критическим. Обо всем этом Дрейк сообщил на Землю, и Межпланетный Совет приказал возвращаться.

Дрейк, не раздумывая, отослал четыре ракеты на Землю, на борту которых оказались и трое друзей. Другие три ракеты вместе с экипажами и самим Дрейком решили задержаться, чтобы исправить неполадки, вызванные неудачной посадкой. Марсиане напали в ту же ночь. Дрейк и его люди пали в ужасной битве.

Хэлкетт, Крейн и Барнхэм и другие, уцелевшие на четырех ракетах, вернулись на Землю через некоторое время после того, как пришло последнее прерванное радиосообщение от Дрейка, поведавшее о его судьбе. Земля, которая встречала своих посланников как героев, была переполнена гневом, узнав об убийстве Дрейка и его людей. Но информация, которую послал Дрейк о богатых залежах полезных ископаемых на Марсе, добавила жадности к их гневу.

Межпланетный Совет немедленно сделал заявление о том, что на Марс будут посланы новые силы, лучше оснащенные и подготовленные к марсианским условиям, способные противостоять любым нападениям марсиан.

Не вызывало сомнения, что марсиане будут сопротивляться. Прежде чем приступать к систематическому исследованию планеты, необходимо подчинить их. Когда марсиане будут покорены, их планета станет базой для исследования Юпитера.

Учитывая все печальные уроки предыдущей экспедиции, сотня новых ракет была запущена в производство. Они оборудовались системами, предупреждающими о метеоритных потоках с помощью установленных на корпусах датчиков гравитационно-магнитных полей. Корпуса и иллюминаторы делались из материала, способного уменьшить воздействие ужасного космического излучения. Были созданы специальные кресла, сводящие до минимума чудовищные перегрузки при взлете и посадке. Все это позволило сократить потери в экипажах кораблей при перелете. А с марсианской лихорадкой планировали бороться при помощи комплексного профилактического лечения кислородом, которое периодически должны были проходить все участники этого рискованного предприятия.

Про оружие тоже не забыли. Были созданы новые атомные излучатели большой мощности и дальности, а также появились атомные бомбы, которые планировалось сбросить на непокорный Марс. В то время, как формировались и проходили подготовку новые экипажи, создавалась и армия Межпланетного Совета. Большинство оставшихся в живых от первой экспедиции Дрейка вступили в ее ряды. Крейн, Хэлкетт и Барнхэм оказались среди них. Так как предыдущий марсианский опыт делал их ценными кадрами, им были присвоены звания лейтенантов новой армии.

Хэлкетт высказался на это так:

— Я не знаю, почему мы должны возвращаться и убивать этих бедных пушистых дикарей. В конце концов, они сражаются за свой мир.

— Мы не сделаем им ничего плохого, если они поступят разумно и не станут нападать на нас, — возразил ему Крейн. — Мы только пытаемся превратить эту бесполезную планету-пустыню во что-то лучшее.

— Но марсиан, кажется, устраивает их пустынная планета, — настаивал Хэлкетт. — Какое на самом деле мы имеем право разрабатывать ее ресурсы без их желания?

— Хэлк, если ты будешь так говорить, люди подумают, что ты промарсианин, — заявил обеспокоенно Крейн. — Неужели ты не понимаешь, что марсиане никогда не будут использовать свои ресурсы, а землянам они очень нужны.

— Я уже не говорю о том факте, что мы дадим марсианам самое лучшее правительство, которое когда-либо у них было, — добавил Барнхэм. — Они всегда воевали друг с другом, а армия Совета положит этому конец.

— Надеюсь, что так, — наконец согласился Хэлкетт. — Но все равно, меня не очень радует идея, что нам придется приводить их к покорности с помощью атомных излучателей, как это делал Дрейк.

— Этого и не будет, — сказал ему Крейн. — Марсиане увидят, как мы сильны, и не станут нападать.

Крейн оказался плохим пророком. Когда эта экспедиция под командованием Ричарда Везеринга, который был первым помощником Дрейка, достигла Марса, начались неприятности. У землян не появилось ни единого шанса использовать мирные средства. Война вспыхнула практически немедленно.

Стало очевидно, что после экспедиции Дрейка марсиане сплотились и провели некоторые приготовления. Они объединили свои племена в несколько крупных подразделений, оснастив их химическим оружием, похожим на огненное оружие древних греков. С ним они обрушились на ракеты землян, когда те опустились на экваториальное плато. Но Везеринг быстро сумел оправиться от неудачной посадки.

В первую очередь после посадки он заставил пилотов путем сложных последующих маневров собрать ракеты в одном месте, а своих людей — построить заградительные барьеры. Обе эти задачи не представляли трудности, учитывая значительно меньшую гравитацию планеты. Затем Везеринг установил атомные излучатели на стратегически важных позициях за заградительными барьерами, одним из которых командовал Джимми Крейн, а другим — Хэлкетт. Массы пушистых марсиан, не способные применить свое неэффектиное оружие, были вынуждены отступить, неся многочисленные потери. Тогда они попытались охотиться за землянами так же, как делали это с людьми Дрейка.

Но Везеринг этого им не позволил. Он знал, что единственным источником питания марсиан была серая растительность оазисов. В большинстве своем она представляла из себя кустарники, напоминающие земной шалфей, которые плодоносили стручкообразными плодами. Везеринг разослал несколько групп, одну из которых возглавлял Джимми Крейн, чтобы уничтожить оазисы на сто миль вокруг форта землян.

Они выполнили задание, хотя марсиане оказывали яростное сопротивление. Ожесточенные бои между одетыми в коричневую военную форму землянами и пушистыми марсианами не затихали и в бриллиантовом свете дней, и в темноте морозных ночей.

Но Крейн и другие упорно продвигались вперед, сжигая растительность атомными излучателями. И в конце концов, когда был уничтожен весь запас пищи на сотни миль вокруг, марсиане были вынуждены отступить через красную пустыню к другим оазисам.

Затем Везеринг разбил свои силы на три дивизиона и использовал ракеты для переброски двух дивизионов в другие экваториальные районы. Там были построены форты, подобные форту Везеринга, с заградительными барьерами по периметру, оснащенные атомными излучателями. Джимми Крейн, который хорошо проявил себя в этом походе, был назначен командиром одного из этих фортов, а лейтенант Лэнсон — командиром другого. Хэлкетт и Барнхэм остались с Везерингом.

Восемьдесят из девяноста семи удачно приземлившихся на Марсе ракет Везеринг послал на Землю за новыми людьми и дополнительными запасами продовольствия. С Земли пришло сообщение, что уже построены пятьдесят новых ракет, которые направляются на Марс с рекрутами и оборудованием на борту. Когда они прибыли, Везеринг поровну разделил людей и продовольствие между тремя фортами и послал ракеты обратно за новым пополнением. По его приказу Крейн и Лэнсон уничтожили оазисы вокруг своих фортов, чтобы отогнать марсиан подальше.


Глава 2. Покорение Марса

Люди Везеринга потихоньку стали привыкать к марсианским условиям. Курс лечения кислородом помог в борьбе с лихорадкой, а мускулатура землян приспособилась к пониженной гравитации, и движения стали более уверенными. Стоит отметить, что некоторые из тех первых путешественников, которые вернулись домой после годичного пребывания на этой красной планете, заболели чем-то вроде земной лихорадки, причиной которой стали теперь климатические условия Земли.

Когда прибывали подкрепления, Везеринг продолжал распределять их между тремя фортами. Он хотел основательно укрепить эти форпосты, прежде чем несметные орды марсиан смогут уничтожить их. От них этого можно было ожидать.

Нападения аборигенов становились все более яростными. Марсиане вполне понимали, какую политику ведет Везеринг, — каждую неделю на Марс с Земли прибывает все больше ракет с людьми, продуктами, атомными излучателями и бомбами. Прежде чем нападать на форты землян, марсиане решили подождать и собраться с силами.

Атакованы были три форта одновременно. Но марсиане не застали Везеринга, Крейна и Лэнсона врасплох. Их излучатели были всегда готовы к действию. Из самой глубины красной пустыни на форты землян понеслись орды пушистых марсиан, не обращая внимания на огонь, который уничтожал их десятками тысяч.

Форты Везеринга и Крейна выдержали нападение только благодаря огромным усилиям оборонявшихся. Хэлкетт командовал батареей излучателей в форте Везеринга с той стороны, где марсиане нападали особенно яростно. Именно его батарея уничтожила больше всего марсиан.

Форт Лэнсона пал. Марсианам удалось со своим химическим оружием пробиться внутрь. Лэнсон и все его люди были убиты. Только одной из трех ракет, находившихся в форте, удалось вырваться и сообщить о случившемся Везерингу.

Везеринг отреагировал мгновенно, несмотря на свое печальное положение. Шестнадцать ракет его форта, оснащенные людьми и оружием под командованием Марта Хэлкетта, отправились на помощь третьему форту. Они его не только отбили, но и сумели удержать, несмотря на атаки марсиан, которые последовали незамедлительно.

Все рано или поздно заканчивается. Закончились и бои. Наступила временная передышка. Везеринг, Крейн и Хэлкетт твердо держались в своих фортах. Марсиане, понеся огромные потери, так и не сумели прогнать землян. Они больше не стремились нападать, но и не отступали, кружа вокруг фортов.

Ракеты с Земли прибывали, и силы землян все росли. Везеринг был награжден медалью за храбрость. Смертельная борьба одиноких земных фортов с марсианскими ордами оказала большое влияние на общественное мнение Земли. К Межпланетному Совету постоянно обращались с требованиями о необходимости новых подкреплений.

Так и было сделано. Межпланетный Совет послал Везерингу сообщение, в котором говорилось о присвоении ему генеральского звания. Джимми Крейн был повышен до полковника, а Хэлкетт и Барнхэм — до капитанов. Рекрутские службы Совета на Земле едва справлялись с наплывом добровольцев. Производство ракет было поставлено на поток и все увеличивалось. Атомное оружие также производилось в огромных количествах, и каждые несколько дней на Марс отправлялись все новые и новые ракеты с людьми, продовольствием и оборудованием. Многие из них погибали в космосе, но куда большее число благополучно достигло пункта назначения.

Когда форты оказались настолько укреплены, что стали неприступными для марсианских атак, Везеринг начал создавать новые. Он продолжил свою политику последовательного строительства маленьких, но сильно укрепленных фортов на поверхности Марса. Барнхэм стал командиром одного из их, Крейн и Хэлкетт сохранили командование своими.

За год Везерингу удалось создать прочную сеть из пятидесяти фортов, раскинутых по всей поверхности планеты, от северного до южного полюса. В них находились гарнизоны загорелых землян, полностью приспособившихся к гравитации и атмосфере Марса, натренированные в борьбе с аборигенами. К этому времени Хэлкетт и Барнхэм командовали двумя из пятидесяти фортов, тогда как Джимми Крейн стал первым помощником Везеринга.

К очередному сезону таяния снежных шапок на полюсах Везеринг был готов начать тотальное покорение Марса. Из шести своих фортов, расположенных на поверхности Марса гигантским кольцом, он выслал большие силы для того, чтобы согнать марсиан в одно место. План Везеринга и Крейна был таков: сконцентрировать силы в одном районе планеты, используя форты вокруг него в качестве опорных баз, и полностью уничтожить марсиан внутри этого участка, а затем двигаться дальше.

Крейн командовал первой операцией. План сработал великолепно. Межпланетный Совет приказал Везерингу обратиться к марсианам с мирным предложением. Если они согласятся признать Совет в качестве правительства, то кровопролитие будет остановлено. Но у людей даже не было возможности обратиться с этим предложением, таким отчаянным оставалось сопротивление марсиан.

Марсиане никак не ожидали того, что произойдет. За некоторое время до этого они прекратили атаки на форты землян, ограничиваясь отдельными набегами, отступили в отдаленные оазисы. Там они стали жить, как привыкли веками, кочуя от оазиса к оазису, собирая фрукты для пропитания, выискивая подземные источники, искусство нахождения которых было выработано много поколений назад. Теперь земляне первые напали на них. И марсиане вновь поднялись на борьбу.

Но силы Крейна были хорошо оснащены, примитивно вооруженные марсиане не имели никаких шансов. Большинство из них погибли в первых боях. Немногие, оставшиеся в живых, попали в концентрационные лагеря. По приказу Везеринга, Крейн перешел в другой район и повторил маневр. Форт Хэлкетта находился здесь, но Крейн и Хэлкетт не имели возможности увидеться друг с другом, так как были заняты важным делом — покорением марсиан. После удачного выполнения операции силы Крейна двинулись дальше.

Еще через год Везеринг послал сообщение на Землю, что план успешно выполнен и что, не считая нескольких точек возле полюсов, Марс полностью покорен. В этот год было уничтожено семьдесят пять процентов населения планеты, но почти в каждом случае их войска сражались до последнего. Те, кто остался в живых, уже не представляли опасности для землян. Совет поздравил Везеринга и назначил Крейна главой новой экспедиции, подготовка к которой шла полным ходом.

Джимми Крейн вернулся на Землю, чтобы возглавить поход на Юпитер, предварительно попрощавшись с Мартом Хэлкеттом и Холлом Барнхэмом. Два года он провел на Земле, готовя экспедицию. Так как Юпитер представлял собой более серьезную, чем Марс, проблему для землян, биологи и химики активно работали над преодолением возможных трудностей.

Самым сложным, как считал Крейн, была гравитация Юпитера, в два раза превышающая земную, и это, не считая более быстрого вращения планеты вокруг своей оси, в результате чего центробежные силы тоже давали о себе знать. Визит Гиллена на Юпитер был прерван внезапной болезнью, вызванной этой гравитацией и очень влажной юпитерской атмосферой. Люди Крейна должны были быть очень хорошо подготовлены, чтобы преодолеть все это.

Земные ученые частично решили проблему, создав скафандр — твердый металлический комбинезон, похожий на доспехи, способный поддерживать внутри условия, необходимые для нормальной жизнедеятельности человека в условиях высокой гравитации. Люди Крейна были также оснащены специальным биохимическим изобретением, укрепляющим кости и структуру скелета, а респираторы, поглощающие водяные пары в воздухе, позволяли не замечать излишне влажной атмосферы.

Экипированная таким образом экспедиция из двухсот ракет отправилась к гигантской планете, выбрав время, когда траекторию полета флотилии можно было проложить в обход обширного пояса астероидов, находящегося между Землей и Юпитером. Даже при этом шестьдесят из двухсот ракет так и не достигли пункта назначения. Остальные благополучно опустились в папоротниковых лесах, и Крейн начал строить первые форты.

Проблем пришлось решать немало. Хотя скафандры и другие приспособления эффективно боролись с гравитацией, все равно людям было очень трудно совершать даже простейшие движения. Несколько недель ушло у солдат Крейна на то, чтобы расчистить близлежащие леса и построить укрепления на мягкой юпитерианской почве.

Начались болезни, так как респираторы работали не так хорошо, как противогравитационные костюмы. Тяжелый влажный воздух творил что-то ужасное с легкими землян, и «юпитерианский круп» вскоре стал так же известен, как марсианская лихорадка. В лесах планеты водилось множество хищников, которые доставляли людям немало хлопот. Например, среди них были дискообразные существа, которые глотали все, что движется, и сразу же переваривали. Встречались и огромные черви, обитавшие в мягкой лесной почве. Людям Крейна приходилось работать, держа атомные излучатели наготове, чтобы в любой момент отразить нападение неизвестных обитателей джунглей.

Из глухих лесов выходили поглядеть на землян большие мягкотелые существа, которых Гиллен назвал йовианами. Их фигуры восьми футов в высоту и шести в ширину очень походили на большие цилиндры из безволосой коричневой плоти, которые поддерживались тонкими конечностями с плавниками, заменявшими им руки и ноги. У них были маленькие круглые головы с темными добрыми глазами и ртом, из которого доносился глухой низкий голос. Крейн нашел их такими же разумными, как и марсиане, но более миролюбивыми. Единственным оружием им служили копья, которыми они отражали нападения хищников в лесах.

По отношению к людям они не проявили враждебных намерений, а с детским любопытством наблюдали за их деятельностью. Крейн был твердо намерен не повторять ошибок Дрейка и не вступать в конфликт с йовианами, пока его люди строили первые форты. Он сообщил Совету, что его деятельность на данный момент ограничится южным полушарием. Пока Земля наблюдала с растущим интересом за работой на Юпитере, огромные перемены зрели на Марсе.

Март Хэлкетт, все еще командующий экваториальным фортом, стал свидетелем новой волны миграции с Земли на Марс. Если раньше ракеты, прибывающие сюда, не несли ничего, кроме подкреплений и продовольствия, то теперь толпы гражданских устремились на покоренную планету. Среди них оказались бизнесмены и спекулянты, инженеры и механики, так как теперь Совет выдавал концессии на разработку безграничных марсианских природных ресурсов.

Хэлкетт видел, как форты, в том числе и его собственный, расположенные невдалеке от перспективных месторождений, превращались в рабочие городки, заселяемые землянами всех мастей. Марсианская лихорадка была окончательно побеждена учеными, и теперь в этих новых городках проживали тысячи людей. Среди них иногда можно было увидеть длинноногих выпуклогрудых марсиан, двигавшихся словно во сне среди этой бурной деятельности. Но большинство из оставшихся в живых аборигенов проживали в оазисах, определенных для них в качестве резерваций. Были созданы добывающие и обрабатывающие предприятия, и Хэлкетт видел, что ракеты, прибывающие с Земли с людьми и оборудованием, возвращались назад под завязку набитые рудами металлов и другими полезными ископаемыми.

Хэлкетт прибыл в форт Барнхэма на северной стороне Марса с болью в сердце. Он рассказал ему, что добился перевода на Юпитер, чтобы присоединиться к деятельности Джимми по созданию все расширяющейся сети фортов.

— Я больше не могу этого выносить, Барни, — сказал он. — Я имею в виду то, что мы сделали с этим миром и с марсианами. Мы практически уничтожили их. А те, кто уцелел… К ним так относятся…

Барнхэм бросил на него пронзительный взгляд:

— Ты принимаешь все слишком близко к сердцу. У нас было тяжелое время, я согласен. Но теперь все закончено, марсиане покорены.

— Покорены или уничтожены, какая разница, — горько произнес Хэлкетт. — Иногда я вижу во сне, как толпы этих пушистых существ идут и идут навстречу смерти, а мой атомный излучатель косит их, как траву.

— Они должны были быть покорены, — возразил Барнхэм. — Разве это не стоило того? Ты же знаешь, как богат Марс. Теперь это все наше!

— Наше? На разработке руд наживаются спекулянты и финансовые воротилы, — парировал Хэлкетт. — Марсиан уничтожили, и именно мы сделали эту грязную работу. И все ради чего? Чтобы шайка мерзавцев смогла обогатиться.

— Ты недальновиден, — сказал ему Барнхэм. — В результате подобной экспансии неизбежно наносится определенный вред.

— Зачем тогда нужна экспансия? — спросил Хэлкетт. — Почему бы нам не остаться на нашей родной планете и позволить этим беднягам марсианам и йовианам жить так, как они хотят?

Барнхэм покачал головой:

— Экспансия была неизбежна. Ресурсы старушки Земли истощены, и их необходимо пополнить. В любом случае, Хэлк, война окончена. Зачем тебе лететь на Юпитер?

— Потому что я чувствую себя убийцей, которого преследует ужас его преступления. Когда я вижу этих деградирующих марсиан, которые ошиваются возле наших городов, выпрашивают еду, которых бьют и пинают земляне, мне хочется бежать отсюда сломя голову куда угодно.

Хэлкетт отправился на Юпитер. Там он увидел, что Крейну уже удалось построить десять фортов в южном полушарии по марсианской системе Везеринга. Но юпитерианский круп доставлял людям массу неприятностей. Ужасная болезнь все чаще приводила к летальному исходу, а список скончавшихся продолжал расти, пока земные ученые отчаянно искали средство, с помощью которого удалось бы победить эту болезнь. В конце концов они синтезировали сыворотку, которая стала панацеей. По прибытии на Юпитер Хэлкетт был немедленно вакцинирован.

На Юпитере он нашел, что, несмотря на трудности, Крейн постоянно укреплял свою систему фортов. И пока ему удавалось избежать столкновений с йовианами. Но наибольшее беспокойство доставляли животные, выходящие из покрытых дымкой испарений глухих лесов, чтобы напасть на землян.

В первый же вечер по прибытии Хэлкетта Крейн высказал ему свое мнение о йовианах. Они вдвоем вышли за пределы форта, и Хэлкетт впервые увидел больших мягкотелых существ с плавниками вместо рук и ног, теснящихся вокруг них, подобно любопытным детям. Потом они сидели в кабинете Крейна, освещенном электрическим светом, окна которого выходили на огромную стену окружающего форт густого леса. Хэлкетт слышал вой и крики его странных обитателей и видел, как густой туман струится в лучах двух самых крупных юпитерианских лун — Каллисто и Европы.

— Эти йовиане, кажется, неплохие ребята, Хэлк, — говорил полковник Джимми Крейн своему другу. — Они кажутся слишком мягкими для того, чтобы доставить нам какие-нибудь неприятности. Правда, только один Бог знает, сколько миллионов их здесь.

Он был переполнен энтузиазмом, размышляя о судьбе Юпитера.

— Я говорю тебе, это планета будущего. Брось зернышко в землю, и через неделю вырастет дерево. Эта планета сможет прокормить миллионы людей, когда однажды Земля и Марс будут переполнены.

— А когда наступит этот день, куда денутся йовиане? — спросил Хэлкетт.

Крейн посмотрел на него.

— Все еще придерживаешься прежней точки зрения? Хэлк, мы должны позволять некоторым вещам идти самим собой. Будь уверен, мы не тронем йовиан до тех пор, пока они не причинят нам вреда.

— Возможно, нам и удастся сосуществовать с ними, — сказал Хэлкетт задумчиво. — Они выглядят более мирно, чем марсиане.


Глава 3. Теперь Юпитер

Неприятности с йовианами начались вскоре после прибытия Хэлкетта. Крейн был занят обустройством своих поселений, разбросанных по южному полушарию. Он не пытался вести никакой деятельности в северном полушарии, понимая недостаточность своих ресурсов даже для дюжины уже существующих поселений, которые были отдалены друг от друга на значительные расстояния. Правда, используя ракеты, можно было быстро добраться от одного до другого, но Крейн предпочитал сначала как следует укрепить эти двенадцать фортов, прежде чем начать строительство новых.

Вот тогда и пришла беда. Все началось, как и на Марсе. Землянин в дурном расположении духа ударил ластоногого, и в завязавшейся драке погибли один землянин и пятеро йовиан. Каким-то образом слух об этом быстро разлетелся по глухим лесам, и йовиане покинули земные форты. Джимми Крейн проклинал все на свете, но действовал. Он жестоко наказал виновных, а Хэлкетта отправил к йовианским общинам, чтобы уладить дело.

Хэлкетт выучил йовианский язык и проявил себя как хороший дипломат. Он симпатизировал ластоногим и попытался сделать все возможное, чтобы выполнить свою миссию, но безрезультатно. Ластоногие сказали Хэлкетту, что не держат зла, но, чтобы в дальнейшем предотвратить возможные конфликты, они постараются держаться подальше от землян.

С этими словами Хэлкетт вернулся назад, и Крейн понял, что самое худшее еще впереди. Он послал сообщение Совету, и ему было приказано держать форты в боевой готовности, ожидая подкрепления с Земли и Марса. Везеринг при первой же возможности послал свои лучшие дивизии новой армии Совета.

Вскоре после прибытия первых подкреплений разразилась буря. Йовиане поняли, несмотря на попытки Хэлкетта убедить их в обратном, что со временем будет представлять из себя система Крейна. Они потребовали от Крейна обещания, что больше ни один землянин не ступит на Юпитер. Крейн категорически отказал. Даже при таких обстоятельствах, возможно, йовиане и не перешли бы к решительным действиям, если бы по чьей-то неконтролируемой жестокости атомные излучатели не ударили им в спину, когда парламентеры покидали форт. Но наказание Крейном виновных уже не смогло уладить это.

Йовиане поднялись все, как один, против землян. По всему южному полушарию бесчисленные массы аборигенов вырывались из густых лесов и неслись в направлении фортов. У них даже не было того примитивного химического оружия, которое нашлось у марсиан, — только копья и булавы. Но они подавляли количеством. На одного землянина приходилось десять тысяч йовиан. Крейн приготовился во что бы то ни стало удержать свои двенадцать фортов. Хэлкетт был назначен командующим одним из фортов на другой стороне южного полушария. Опытный командир, он использовал все возможности, чтобы удержать форт и откинуть назад бесчисленные массы аборигенов. Излучатели косили их, как траву, атомные бомбы уничтожали их десятками тысяч, но йовиане продолжали упорно наступать.

Крейн пытался удержать южное полушарие до тех пор, пока не придут подкрепления. Он послал короткое сообщение на Землю. Совет оценил ситуацию и приказал всем действующим ракетам немедленно переправить войска и оружие на Юпитер. Но все равно, казалось, что йовиане смогут задавить людей своим количеством.

Один из двенадцати фортов Крейна им удалось взять. Тут-то и проявилась странность их натуры. Потеряв сотни тысяч при длительном штурме, взяв наконец форт, они не стали уничтожать его защитников, а взяли их в плен. Не было резни, подобной марсианской. Но с прибытием новых подкреплений Крейну удалось отбить форт.

Преимущество переходило на сторону землян. Каждый день все новые люди и оружие доставлялись на Юпитер, а ластоногие уже не могли противостоять атомным излучателям и ядерным бомбам. Когда в двенадцати фортах сосредоточились огромные военные силы, их нападения прекратились. Оставшиеся в живых вернулись в свои леса. Но теперь аборигены стали нападать на любого, покидавшего форт. Повторялась та же ситуация, что и на Марсе три года назад. Крейн справлялся с ней тем же самым способом. Хэлкетт теперь был одним из его помощников, как и Холл Барнхэм, прибывший с Марса с новым подкреплением.

Крейн не торопился действовать, пока окончательно не укрепил свои двенадцать фортов, сделав их неприступными. Затем основал еще девяносто укрепленных форпостов на различном расстоянии друг от друга вокруг южного полушария. Он собирался действовать по плану Везеринга, покоряя планету участок за участком, оставив пока северное полушарие нетронутым.

Когда его план по созданию сети укрепленных фортов вокруг южного полушария Юпитера был выполнен, началось завоевание планеты. Это потребовало титанических усилий. Не йовиане теперь представляли препятствие. Они уже не могли оказать серьезного сопротивления. Но ужасная юпитерианская гравитация, затруднявшая каждое движение, и местные формы жизни выкашивали ряды солдат армии Крейна.

И все же, несмотря на трудности, занимая территорию за территорией, мобильные силы Крейна продвигались по планете, отгоняя йовиан, вынуждая их вступать в бой. В зеленых сумрачных лесах велись яростные битвы.

И тем не менее завоевание южного полушария Юпитера близилось к завершению по мере того, как землянами захватывались все новые территории. Крейн послал сообщение Совету, что его план осуществляется. Но в середине победоносного шествия произошел вопиющий инцидент, который сначала поверг Землю в замешательство, а затем заставил дрожать от гнева. Хэлкетт стал предателем.

Первые сообщения о предательстве Хэлкетта оказались сумбурными и противоречивыми. Позднее стало известно, что капитан Хэлкетт, находясь в одном из фортов, отказался стрелять по йовианам, вследствие чего им удалось убежать. Это все, что было известно поначалу.

Затем выяснились детали. Три дивизии под командованием Хэлкетта, Барнхэма и офицера Джеймса сражались против йовиан в этой части планеты. Хэлкетт командовал батареей атомных излучателей, а Барнхэм и Джеймс гнали йовиан в его направлении. За несколько коротких ночей и дней силам Барнхэма и Джеймса удалось направить аборигенов в желаемом направлении. Несмотря на сильную гравитацию, на то, что солдатам пришлось идти через бесконечные глухие леса, постоянно отбиваясь от хищников, Барнхэм и Джеймс выполнили свою часть задания.

А Хэлкетт нет. Он намеренно приказал своим людям не стрелять по йовианам, и ластоногие пронеслись мимо. Эта новость не стала радостной для Земли. Солдаты и гражданские упорно требовали сурового наказания Хэлкетта. Совет приказал Крейну прислать Хэлкетга на Землю.

Крейн сообщил об этом Хэлкетту, находящемуся под арестом в одном из фортов. Джимми был в ярости.

— Хэлк, как ты мог сделать это? Теперь мне придется послать тебя на Землю. И только одному Богу известно, какой приговор вынесет тебе трибунал. Люди на Земле твердо настроены против тебя.

— Не волнуйся об этом, Крейн, — спокойно сказал Хэлкетт. — Я сделал то, что хотел, и готов принять свою участь.

— Но почему ты сделал это? — спрашивал Крейн в сотый раз. — Хэлк, если бы ты только настаивал на том, что не знал, что йовиане приближаются, что это была оплошность…

Холл Барнхэм поддержал его:

— Эта оплошность лишит тебя звания, но ты избежишь заключения. Ведь в некотором смысле именно так и было?

Хэлкетт покачал головой:

— Нет. Я не могу объяснить, почему я это сделал. Но если бы вы только видели этих бедных ластоногих, бегущих через лес, измученных, напуганных, преследуемых днем и ночью, но все же не покоренных… Я не мог наставить на них излучатели.

Крейн сделал жест рукой, словно пытаясь отмахнуться:

— Хэлк, я понимаю, что ты чувствовал, но даже если ты прав, тебе все равно не стоит этого говорить. Я бы полетел с тобой вместе, но не могу сейчас покинуть Юпитер.

— Все в порядке, Джимми, — всё так же спокойно сказал Хэлкетт. — Я готов принять все, что мне предназначено.

Хэлкетт был отправлен на Землю под конвоем, в то время как Крейн, Барнхэм и другие продолжали покорять Юпитер. Во время путешествия офицеры обращались с Хэлкеттом очень корректно, но никто из них не произнес и слова без необходимости.

По прибытии Хэлкетта на Землю немедленно был созван трибунал. Слушание дела состоялось в огромном здании командования Вооруженными Силами. Суд длился три дня, и все эти дни здание было окружено толпами народа, жаждущего расправы над Хэлкеттом.

Возмущение Земли не знало предела. Слышались призывы о немедленной казни. В глазах людей предательство Хэлкетта, как одного из верных офицеров, казалось чудовищным преступлением на фоне той титанической деятельности, которую вели Крейн и другие, покоряя Юпитер. Если бы его так хорошо не охраняли, то разъяренная толпа растерзала бы Хэлкетта на улице.

Внутри огромного здания Хэлкетт сидел на скамье подсудимых и наблюдал за слушанием дела. Суд был справедливым. Его адвокат настаивал на безупречном послужном списке, на возможности временного замешательства и тому подобном. Хэлкетт мог не давать показаний, но он настоял на том, чтобы его выслушали.

— Я вполне осознавал то, что я делал. Я намеренно приказал батарее не открывать огонь, — спокойно сказал он.

— Вы понимали, капитан Хэлкетт, — спросил председатель суда, — что, поступая так, вы нарушали клятву?

Хэлкетт дал положительный ответ.

— Тогда как вы можете объяснить это намеренное предательство?

Хэлкетт заколебался:

— Я не могу привести ни одной причины, которую вы бы поняли, — ответил он.

Затем он внезапно словно сорвался:

— А почему я должен был делать это? Между прочим, Юпитер принадлежит йовианам, не так ли? Кто мы? Только захватчики. Как я мог приказать уничтожать этих несчастных ластоногих, если все, что они пытались сделать, — защитить свой родной мир?

Его адвокат подавал ему нервные знаки, но Хэлкетт их не замечал:

— Какое право имеем мы, земляне, на Марс и Юпитер? Какое право имели мы уничтожить всех марсиан и теперь проделывать то же самое на Юпитере? Только потому, что на их планете есть ресурсы, которых не хватает Земле, марсиане и йовиане должны быть убиты?

Этот взрыв не оставил Хэлкетту ни одного шанса на оправдание. Председатель суда зачитал приговор: десять лет заключения в военной тюрьме.

— И это только благодаря вашему великолепному послужному списку на Марсе и Юпитере и тому факту, что вы были членом знаменитой экспедиции Дрейка, — заявил он. — Только это удержало нас от вынесения вам пожизненного заключения или даже высшей меры наказания.

Хэлкетт принял приговор спокойно и был отправлен обратно в камеру. Барнхэм, который прибыл на Землю как раз к концу суда, пришел навестить его перед отправкой в военную тюрьму. Они только молча пожали руки. Им было нечего сказать друг другу.

Народный гнев постепенно утих. Имя капитана Хэлкетта было вычеркнуто из всех документов армии Совета. Барнхэм вернулся на Юпитер. Хэлкетт проводил свои дни в мастерских военной тюрьмы, помогая собирать атомные излучатели, бомбы и другое оружие. Он спокойно переносил свое заключение.

Крейн готов был горы свернуть, чтобы добиться оправдания Хэлкетта. Но вскоре понял, что ему это не удастся. Барнхэм вернулся и рассказал, как Хэлкетт принял приговор. Еще долгое время они сидели молча, возможно, вспоминая трех переполненных надеждами молодых людей из технического колледжа, следивших за полетом Гиллена и ринувшихся в экспедицию Дрейка.

Через четыре земных года южное полушарие Юпитера перешло полностью под контроль Земли. Оно было надежно охвачено укрепленной системой фортов Крейна. Большая часть лесов оказалась выжжена атомными бомбардировками. И по мере того, как форты неспешно обрастали городами, в действие был пущен проект по разведению зерновых культур. Появились и резервации йовиан. Но взгляд Крейна уже был брошен на север.

Теперь Джимми Крейн в свои тридцать лет стал генералом Джеймсом Крейном. Его висков коснулась седина после девяти лет изнурительной борьбы на Марсе и Юпитере. Дважды он возвращался на Землю, один раз с Барнхэмом, который уже стал полковником, и оба раза пытался добиться свидания с Хэлкеттом. Но из-за строгих правил ему было отказано. Уже четыре года прошло с тех пор, как Хэлкетт, получив свои десять лет, работал в тюремной мастерской, собирая атомные излучатели, бомбы и комплектующие для ракет.

Крейн и Совет строили планы по покорению северного полушария Юпитера. При возможности это нужно было сделать мирно. Йовиан планировалось поселить в резервациях в глухих лесах, а также предоставить им некоторые льготы. Мирным путем или нет, но вся планета должна была перейти под контроль Земли.

Крейн, который хорошо знал йовиан, начал вести подготовку военных сил, даже несмотря на то, что послал Барнхэма в северное полушарие передать аборигенам предложение правительства.

Миссия Барнхэма полностью провалилась, как и предполагал Крейн. Барнхэму не удалось склонить йовиан к мирному урегулированию конфликта. Ластоногие не верили обещаниям землян и не проявляли никакого желания жить в резервациях. Крейн передал это сообщение Совету, который, в свою очередь, дал ему полномочия применять силу. На Земле и южном Юпитере начались грандиозные приготовления.

В середине этих приготовлений Крейн узнал, что Хэлкетт был выпущен на свободу. За хорошее поведение ему сократили срок в два раза. Он пытался найти Хэлкетта через агентов, но никто не знал, куда тот отправился, покинув тюрьму. Крейн работал не покладая рук, ведя приготовления к новому великому походу в северное полушарие, и не мог уделять много времени поискам своего бывшего товарища.


Глава 4. Ренегат

Ракеты прибывали без остановки, принося на южный Юпитер с Земли и Марса людей и материалы. Офицеры рекрутских бюро на Земле работали день и ночь. Крейн принимал прибывших людей, приставлял к ним ветеранов, которые натаскивали, тренировали, учили их, как вести бой на Юпитере. В общем, Крейн делал из них дисциплинированных солдат. Он сконцентрировал людей и материалы на экваториальных постах.

В северном полушарии Юпитера Крейн хотел применить другой план. Вместо того чтобы установить сеть фортов, как на Марсе и в южном полушарии Юпитера, он хотел окружить Юпитер тонкой цепью земных войск, а затем двинуть эту цепь в направлении полюса. Как считал Крейн, по мере того как его войска будут продвигаться к полюсу, цепь станет все плотнее. Аборигены будут вынуждены отступить.

Прежде чем Крейн счел армию подготовленной, прошло два года. За это время ни он, ни Барнхэм, ни кто-либо другой ничего не слышали о Хэлкетте. Возможно, он уже умер. У двух командующих сейчас голова была занята другим. И наконец-то Крейн отправился в свой так долго планировавшийся поход. Окружив планету цепью армейских подразделений, он начал наступление. Силы землян двинулись на север.

Сражения с ластоногими начались через несколько дней. К тому времени йовиане поняли, что надо бояться атомных излучателей и бомб. Они развернули партизанскую войну, которая оказалась эффективной в глухих юпитерианских лесах. Но по мере продвижения вперед силы Крейна просто выжигали леса, и йовианам оставалось либо отступить, либо погибнуть.

Крейн передвинул свой штаб к северу, расположив его за цепью своих наступающих подразделений. Он управлял своими частями по радио, а подкрепления посылал ракетами в те места, где продвижение замедлялось яростным сопротивлением йовиан. Крейн предпочел двигаться медленно, избегая ненужных потерь. Йовиане отодвигались все дальше на север сужавшимся кругом. Через полгода Земля узнала, что ее войска прошли половину пути между экватором и северным полюсом.

Затем на Землю пришла удивившая всех новость. Цепь Крейна была отброшена назад, войска понесли огромные потери. Причем сразу в полдюжине мест планеты. Невероятно, но это сделали йовиане, вооруженные атомными излучателями и бомбами. По всей планете они соорудили круг грубых оборонительных укреплений, из-за которых и нанесли по силам Крейна сокрушительный удар.

Земля заволновалась. До этого момента успех Крейна воспринимался как должное. Совет даже начал предоставлять концессии на территории северного полушария. Как смогли примитивные йовиане научиться использовать атомное оружие? Ответ пришел от Крейна, пытавшегося восстановить свое преимущество. Аборигенов возглавлял землянин-ренегат, который последние два года учил их производить и использовать атомное оружие. Его имя Март Хэлкетт.

Хэлкетта узнали некоторые офицеры Крейна во время атаки на йовианские укрепления. Видели, что он руководил обороной. Хэлкетт! Человек, который семь лет назад был признан предателем, а теперь стал еще и ренегатом, ведя ластоногих на борьбу против своей собственной расы. Стало очевидно, что после своего досрочного освобождения из тюрьмы он каким-то образом пробрался на одну из ракет, летящих на Юпитер, а затем, добравшись туда, использовал все свое мастерство и опыт работы, полученный им в тюремных мастерских по производству оружия, чтобы научить йовиан делать атомное оружие и использовать его в борьбе с захватчиками.

Для землян Хэлкетт немедленно стал врагом номер один. На Земле, Марсе и южном Юпитере люди загорались от ярости при одном упоминании его имени. Ему желали тысячи смертей, если он когда-нибудь будет пойман. Солдаты армии Совета проявляли невероятный героизм в битве с врагами, а этот ренегат посмел задеть их самые святые чувства. Яростное желание подавить йовиан и казнить Хэлкетта охватило всех землян.

— Не вступайте ни в какие переговоры с лидером аборигенов, — передал Совет Крейну. — Продолжайте поход на север согласно вашему плану.

Крейн прочитал послание. Он и Барнхэм были просто ошарашены новостью о Хэлкетте, и Крейн какое-то время даже не мог в это поверить.

— Это не может быть Хэлкетт, — повторял он снова и снова. — Я говорю тебе, он не стал бы сражаться против Совета, против нас.

— В этом нет никакого сомнения. Хэлкетта опознали люди, которые хорошо знали его. Он был там, среди этих ластоногих. Ты же помнишь, каких он всегда придерживался взглядов в отношении йовиан.

— Да, но стать предателем своей собственной расы? Я говорю тебе, Барнхэм, Хэлкетт никогда бы не сделал этого.

И все же к тому моменту, когда послание Совета достигло Крейна, даже он уже был убежден в том, что именно Хэлкетт стал лидером йовиан. Крейн созвал своих офицеров.

— Завтра мы возобновляем наступление, — сказал он твердо. — Сообщите всем штабам.


                       

Дети Солнца. Сборник


                                                                        Иллюстрация  PAUL


Бои начались вновь. На этот раз не так спокойно, как прежде, а в страшной спешке. Цепь землян двигалась в направлении северного полюса до тех пор, пока не достигла линии обороны йовиан. В эту атаку Крейн бросил вперед все свои лучшие силы. Битва была чудовищной. Но в этот раз земляне нападали с открытой местности, а аборигены защищались из укрытия.

Йовианские атомные излучатели и бомбы, немногочисленные по своему количеству и примитивные по своей сборке, все же нанесли ощутимый урон землянам. Фронт стабилизировался, хотя войска и атаковали как сумасшедшие. В конце концов Крейн был вынужден отдать приказ отступить. Земля пришла в ярость, получив списки погибших. Но хотя Крейн и потерпел неудачу, он не был остановлен.

На время он оставил йовиан и Хэлкетта в покое, пока не пришло подкрепление с Земли. Тогда он возобновил наступление, но в этот раз не стройным порядком, а серией отдельных атак на определенных участках. Огромное количество людей и атомного оружия было брошено на прорыв в дюжине мест. План Крейна был таков: расшатать линию обороны йовиан постоянно повторяющимися атаками, пока они не будут вынуждены отступить.

Хэлкетт отчаянно сражался, чтобы удержать кольцо укреплений. Но ему не хватало быстрой и оперативной связи со всеми своими участками обороны. Хотя стало известно, что он научил некоторых аборигенов пользоваться радио и направлял их действия по всей планете. Но у него не было ракет, и он не мог посылать подкрепления в места наиболее ожесточенных боев. Хэлкетт предвидел неизбежное отступление и предварительно подготовил другие укрепления, ближе к северному полюсу. Ластоногие подчинялись ему с абсолютной преданностью.

Вскоре Хэлкетт был вынужден отвести йовиан к следующей из этих наскоро подготовленных линий обороны. Крейн не стал преследовать отступающих аборигенов, но вновь перераспределил свои силы в цепь и двинулся на север, уничтожая на своем пути леса и одиночные группы йовиан. Достигнув линии фронта, Крейн не атаковал, а прибег к своей старой тактике нанесения одиночных ударов.

По всей планете линии обороны ластоногих жителей Юпитера за этот год в ходе отчаянных битв оказались отодвинуты дальше на север. Как только йовиане отступали, за ними незамедлительно следовали силы Крейна и Барнхэма. Армия Совета охватывала йовиан все сильнее сужающейся цепью своих солдат. Стало ясно, что Крейн пытается зажать их у северного полюса, и Хэлкетт боролся, чтобы предотвратить это.

В некотором смысле это была странная ситуация; три друга, неразлучные с детства, вместе вошедшие в юность и зрелость, вели войну рас на Юпитере. Один из них ренегат, примкнувший к чужакам, а двое других — его непримиримые враги. Никто не мог обвинить Крейна в том, что старая дружба вызывает в нем сентиментальные чувства, глядя на его настойчивость. Он продолжал теснить войска Хэлкетта все дальше к северу.

Жители Юпитера отступали. Бесчисленные толпы йовиан отходили все дальше на север через глухие леса, которые испокон веку принадлежали им. Они выставляли заградительные барьеры, копали траншеи по приказу Хэлкетта, использовали любые средства обороны, которые он только мог придумать, чтобы удержать землян. Лера содрогались от грохота атомных излучателей и разрывов ядерных бомб. Лесная живность выбегала и в ужасе бросалась в зеленые глубины леса в надежде избежать гибели. По всей планете йовиане боролись за свое существование.

По пятам за ними шли люди Крейна, одетые в скафандры, сражавшиеся против жары, гравитации и болезней. Несколько дней подряд они могли продираться через дебри, не встречая сопротивления, а затем внезапно наткнуться на новую линию обороны аборигенов. И тогда вновь раздавался грохот выстрелов, которыми обменивались земляне с йовианами. Но, несмотря на яростное сопротивление, аборигены отходили все дальше и дальше к северному полюсу.

Ракеты-разведчики сообщили, что Хэлкетт построил хорошо укрепленный лагерь около полюса, в котором находилось несколько миллионов йовиан. Там они собирали оружие и строили заградительные сооружения. Крейн попытался отрезать эту базу от основных сил Хэлкетта, но тот, в свою очередь, предвидя такой маневр, занял удобную позицию, отказавшись от единой линии обороны, сосредоточив войска на нескольких мелких базах.

Земля радовалась, когда Крейн сообщал об уничтожении этих баз. Он послал Барнхэма с войсками вперед, чтобы те окружили Хэлкетта в лагере беженцев, пока он со своими силами будет ликвидировать оставшиеся опорные пункты аборигенов. Базы пали в кровавой борьбе. Йовиане, которые остались в живых, были отправлены во временный лагерь для военнопленных, где их готовили к пересылке в резервации. После чего Крейн со всеми своими силами присоединился к Барнхэму, окружившему последнюю йовианскую крепость, где находились Хэлкетт и оставшиеся в живых аборигены, солдаты и беженцы.

Крейн удивил Барнхэма и всех офицеров, заявив, что собирается предложить Хэлкетту сдаться, несмотря на то, что Совет запретил идти на какие-либо переговоры.

Он послал парламентера к Хэлкетту с предложением избежать дальнейшего кровопролития, обещая, что йовиане будут посланы в резервации, и отметив при этом бесполезность дальнейшего сопротивления.

Ответ Хэлкетта оказался на удивление спокойным, но категоричным: «Мы не сдадимся до тех пор, пока йовианам не будут предоставлены права как жителям и хозяевам своей планеты. Ничего не может быть хуже того, через что они уже прошли».

Крейн зачитал ответ Барнхэму. Его бронзовое лицо осунулось.

— Хэлкетт и аборигены настроены серьезно, — сказал он. — Они будут сопротивляться до последнего. Мы должны атаковать.

Барнхэм склонился к нему.

— Крейн, скажи мне, — спросил он, — ты пытаешься спасти йовиан или Хэлкетта?

Крейн поднял глаза. На его лице была написана душевная боль.

— Барни, дело не в Хэлкетте. Для него лучше погибнуть в битве, чем быть отправленным на Землю, где его казнят. Но эти йовиане… Я устал их убивать.

Барнхэм задумчиво покачал головой:

— Но что ты собираешься делать? Прикажешь завтра наступать? Людям не терпится начать атаку.

Крейн на секунду задумался, затем произнес то, что удивило Барнхэма:

— Барни, мы с тобой пойдем к Хэлкетту и попытаемся убедить его принять наши условия. Он не может выйти, но мы сможем пройти вполне безопасно.

— Но Совет… — начал было Барнхэм.

Крейн нетерпеливо отмахнулся:

— Я руковожу этой кампанией, а не Совет. Я сказал, что мы пойдем.

Он послал сообщение Хэлкетту, и тот ответил, что будет рад обговорить с генералом Крейном и полковником Барнхэмом условия мира, но не согласится изменить свое мнение. Крейн приказал отложить все военные действия, и на закате он и Барнхэм вместе с двумя йовианами и белым флагом отправились в направлении крепости аборигенов. Туманное красное Солнце склонялось за горизонт, а когда они достигли лагеря, опустилось совсем низко.

Двое ластоногих завязали им глаза, прежде чем провести через заградительные барьеры и траншеи. Это было сделано по приказу Хэлкетта. Повязки сняли только тогда, когда они уже оказались внутри укреплений. Крейн и Барнхэм увидели перед собой огромные сооружения, внутри которых находились бесчисленные массы йовианских беженцев. Для многих из них не хватало жилья. Скудная пища распределялась по порциям среди наиболее нуждающихся. Толпы ластоногих, неуклюжие странные фигуры в угасающем солнечном свете, спокойно смотрели на Крейна и Барнхэма, когда тех проводили через ограду.

Идя за своими охранниками, Крейн видел измотанных боями аборигенов, которых он так яростно и так долго гнал на север. Некоторые из них стояли на постах вокруг внутренних заграждений, держа наготове наспех сработанные атомные излучатели. Внутри крепости было много складов, под навесами которых лежали атомные бомбы. Рядом с одним из них стояла небольшая хижина. Туда их и вели.

При приближении Крейна и Барнхэма, Хэлкетт и трое йовиан вышли им навстречу. Они ждали, пока земляне подойдут к ним. Троим друзьям предстояла странная встреча. Они не видели друг друга с тех пор, как расстались восемь лет назад.


                                 

Дети Солнца. Сборник


На Хэлкетте был старый скафандр. Левая рука перевязана. Его бронзовое от загара, изрезанное морщинами лицо выражало спокойствие. Он представлял собой резкий контраст Крейну и Барнхэму — стройным, подтянутым, одетым в хорошо сидящие облегченные скафандры со знаками отличия армии Совета, которые когда-то носил и Хэлкетт.

Хэлкетт не протянул для пожатия руку, он ждал. Наверное, это или что иное смутило Крейна, но первые слова генерала оказались какими-то несуразными и сухо формальными. Крейн упомянул об условиях мира.

— Мы не можем принять их, — спокойно ответил Хэлкетт. — Мы боролись против них с самого начала. Йовиане скорее умрут, чем пойдут в ваши резервации.

— Но что еще ты можешь сделать? — спросил Крейн. — Ты знаешь так же хорошо, как и я, что у нас достаточно сил, чтобы взять эту базу, что мы и сделаем, если вы не сдадитесь.

— Я знаю, но йовиане не сдадутся, если я им этого не прикажу. А я не прикажу. Кроме того, я нашел для них выход.

— Выход? — удивленно спросил Барнхэм. — У вас нет выхода. База окружена.

Один из аборигенов, стоящий рядом с Хэлкеттом, сказал ему что-то своим странным басистым голосом. Хэлкетт спокойно, почти мягко ответил ему.

— Будь благоразумным, — настаивал Крейн. — Ты не можешь их спасти. А если нам придется напасть, то будет еще больше жертв.

— А разве для вас имеют значение еще несколько убитых ластоногих? — спросил Хэлкетт. — После всех уничтоженных на Юпитере?

Он задумчиво посмотрел поверх них:

— Интересно, если бы Гиллен мог предвидеть то, что произойдет на Марсе и Юпитере, совершил бы он свой полет? Что бы он подумал, если бы вернулся и увидел то, чему положил начало?

Они молчали еще некоторое время. Короткий юпитерианский день закончился, Солнце село, наступили сумерки. Каллисто и Ио были в зените, а Ганимед всходил на востоке. Три луны отбрасывали бледный свет на огромное заграждение, массы темных ластоногих вокруг Крейна, Барнхэма и Хэлкетта.

До Барнхэма и Крейна доносились звуки басистых голосов аборигенов. Но большинство из них молчали. Некоторые сидели на месте, некоторые сбивались в группы на ночь. Внутри огромного заграждения часовые все еще стояли, большие, темные, неподвижные фигуры, освещенные бледным светом луны.

С усилием Крейн произнес:

— Это твое последнее слово, Хэлкетт?

Хэлкетт кивнул:

— Это не мое слово, это слова самих йовиан.

Внезапно Крейн сорвался:

— Хэлкетт, но почему ты сделал это? Почему ты стал предателем своей расы? Почему ты заставил нас гнать тебя на север, сражаться против и быть обязанными убить тебя?

— Я не жалею, Крейн. Я полюбил этих странных ластоногих, добрых и по-детски наивных, таких доверчивых к любому, кто относится к ним по-дружески. Просто, кто-то должен был встать на их защиту и дать им по крайней мере один шанс. Мне все равно, как вы меня называете.

— Хэлк, давай прыгнем в ракету и втроем улетим отсюда куда-нибудь, — неожиданно воскликнул Джимми Крейн, тот Джимми Крейн, каким он был десять лет назад. — Улетим куда-нибудь еще, к другой планете. Мы обойдемся без этого проклятого Юпитера, и Земли, и всех остальных. Как мы только могли влезть во все это? Встать друг против друга? Пытаясь убить…

Хэлкетт улыбнулся и схватил руку Крейна.

— Джимми! Ты, Барни и я, ты помнишь экспедицию Дрейка? Троих мальчишек, ты помнишь? Но теперь мы ничего не можем изменить, и никто из нас не виноват. Возможно, вообще никто не виноват в том, что произошло.

С большим трудом Джимми Крейн вновь стал генералом Джеймсом Крейном.

— Прощай, Хэлкетт, — сказал он. — Мне очень жаль, что ты не можешь принять условия. Пойдем, Барнхэм.

Барнхэм пытался что-то сказать, губы его шевелились, но Хэлкетт только улыбнулся и покачал головой. Они повернулись и пошли в сопровождении двух йовианских охранников в направлении внутренней границы укрепления.

Они видели, что Хэлкетт так и остался стоять с двумя своими помощниками там, где они расстались с ним. Он не смотрел им вслед. Один из аборигенов что-то говорил ему, и Крейн и Барнхэм на мгновение увидели его напряженное, усталое лицо, когда он повернулся к говорящему.

Крейн и Барнхэм вернулись в лагерь, и Крейн созвал офицеров:

— Мы не будем откладывать нападение до утра. Начинаем через два часа. Они не ожидают атаки так быстро.

Но, видимо, Хэлкетт ожидал, так как только силы землян приблизились, их встретили залпы всех атомных излучателей, которые только имелись у йовиан. К тому моменту Европа появилась на небе, и все четыре луны глядели сверху вниз на чудовищную битву. Грохотали выстрелы, взрывы атомных бомб следовали один за другим, когда толпы землян прорывались через укрепления аборигенов.

Йовиане отбили первую атаку. Крейн сконцентрировал силы на западном крыле атаки. Он послал ракеты вперед, чтобы те, сбросив бомбы, проделали брешь в стене крепости. Но Хэлкетт сумел при помощи всех йовиан быстро заделать ее, и силы Крейна откатились назад. Обе стороны при этом понесли огромные потери.

Когда после короткой ночи на горизонте забрезжил рассвет, Крейн приказал начать третье наступление. Теперь атака велась сразу с нескольких сторон. На этот раз Хэлкетт не смог сконцентрировать свои силы и заделать брешь в западной стене. Земля сотрясалась от грохота бомб и ракет, слившегося с криками землян.

Они вошли в крепость, несмотря на отчаянное сопротивление оставшихся в живых йовиан, в то время как на восточной стене отряды землян оттягивали на себя основные силы аборигенов. Крейн и Барнхэм, наблюдающие за ходом битвы из штаба, увидели внезапный конец.

Все сооружения огромной йовианской крепости взлетели в воздух, уничтожив не только Хэлкетта и беженцев, но и большую часть землян, сражавшихся у края баррикад. В центре базы образовался огромный кратер.

— Склады атомных бомб, там внутри, — крикнул Барнхэм. — Должно быть, в них попали из излучателей.

Крейн кивнул. Выражение его лица было странным.

— Да, из оружия Хэлкетта. Он был готов скорее уничтожить этих бедных аборигенов, чем смотреть, как их отправляют в резервации.

— Бог мой, — воскликнул Барнхэм. — Так вот он, выход Хэлкетта для йовиан. Но тогда… Друг Хэлкетт…

Крейн взглянул на Барнхэма. Его лицо окаменело.

— Неужели ты не понял, что все время он именно это и собирался сделать? Прикажи собрать оставшихся в живых йовиан. И пошли сообщение на Землю: «Последняя база аборигенов взята. Ренегат, лидер йовиан Хэлкетт мертв. Юпитер под полным контролем. Примите мою отставку. Крейн».

Остров безрассудства

ГЛАВА 1

Управляющий городом № 72 в североамериканском шестнадцатом секторе вопросительно посмотрел из-за своего широкого стола на Помощника.

— Следующее дело: Аллан Манн, личный номер 2473R6, — доложил Помощник. — Он обвиняется в нарушении законов логики.

— Арестованный доставлен? — спросил Управляющий, и когда его подчиненный кивнул, добавил: — Введите!

Первый Помощник вышел и сразу же вернулся в сопровождении арестованного и двух охранников. Аллан Манн оказался молодым человеком, одетым в униформу: белые шорты и белую майку без рукавов. Голубой квадрат на плече указывал на его принадлежность к отделу механики.

Он неуверенно оглядел большой офис, скользнул взглядом по пультам вычислительных и прогнозирующих машин, по телеэкранам визуального контроля, на которых можно было увидеть города половины мира, по широким окнам, за которыми раскинулись гигантские кубы зданий города № 72.

Управляющий зачитал бумагу, лежащую перед ним на столе:

— Аллан Манн, личный номер 2473R6 был задержан два дня назад по обвинению в нарушении логики.

Обвинение гласит, что Аллан Манн, в течение двух лет работавший над созданием атомного двигателя нового типа, отказался передать свою работу Майклу Рассу, личный номер 1877R6, когда ему приказал руководитель. Он не смог дать разумного объяснения своему поступку, заявив только, что разрабатывал двигатель в течение двух лет и хотел бы завершить работу сам. Поскольку налицо нарушение логики в поступке обвиняемого, были вызваны соответствующие органы.

Управляющий взглянул на арестованного.

— Что вы можете сказать в свою защиту, Аллан Манн?

Молодой человек покраснел.

— Ничего, сэр. Я хочу сказать, что теперь понимаю, как я был не прав.

— Почему вы не подчинились приказу своего руководителя? Разве он не сказал вам, что Майкл Расе лучше подходит для окончания работы над новым двигателем?

— Конечно, сказал. Но я так долго работал над ним, что очень хотел закончить сам, хотя и понимал, что это займет больше времени… Но теперь я осознаю, что вел себя безрассудно.

Управляющий отложил документ в сторону и наклонился вперед.

— Вы правы, Аллан Манн, это было безрассудно с вашей стороны. Ваш проступок явился типичным нарушением логики или, если угодно, здравого смысла, что является подрывом всех основ нашего мира, всей нашей жизни.

Он поднял тонкий палец в выразительном жесте.

— Что, по-вашему, Аллан Манн, создало наш сегодняшний мир и объединило массу воюющих государств? В прошлые века безрассудства на этом месте находился город под названием Нью-Йорк, в котором жители боролись друг с другом со слепой яростью, не пытаясь сотрудничать, и только напрасно расходовали силы и ресурсы.

Все это изменил здравый смысл. Старые эмоции, которые переполняли человеческие умы, были преодолены, и теперь мы прислушиваемся только к точной логике здравого смысла. Здравый смысл вывел нас из состояния варварства, в котором мы пребывали до XX века. Поэтому нарушение логики стало самым серьезным преступлением в нашем разумном мире, так как это преступление направлено против нашего порядка.

Под напором неотразимых аргументов Управляющего Аллан Манн совсем сник.

— Я понимаю это, — сказал он, — и надеюсь, что нарушение мной здравого смысла будет рассматриваться как временное помутнение сознания.

— Именно так я это и воспринимаю, — произнес Управляющий. — Я думаю, что сейчас вы уже понимаете нелогичность своего поведения. Но, — продолжил он, — осознание вами вашего неправильного поступка не оправдывает вас. Если вы совершили нарушение здравого смысла, то, согласно закону, должны будете пройти курс перевоспитания.

— А каков этот курс? — спросил Аллан Манн.

— Вы не первый, Аллан Манн, кто совершает такой проступок. В прошлом некоторых людей уже охватывали подобные порочные эмоции. Но таких становится все меньше.

Уже давно мы разработали план по перевоспитанию безрассудных, как мы их называем. Конечно же, мы их не наказываем, так как наказание само по себе является нарушением здравого смысла. Но мы стараемся излечить их. Мы посылаем их на так называемый Остров Безрассудства.

Это маленький остров в нескольких сотнях миль от побережья. Туда доставляют всех нарушителей законов логики. Там, где живут безрассудные, нет никакого государственного устройства, нет никаких удобств, к которым привыкли мы. Они живут в примитивном мире.

Если они сражаются друг с другом, мы не обращаем на это внимания. Если они крадут друг у друга, нам тоже нет до этого никакого дела. Живя таким образом в обществе, в котором отсутствуют здравый смысл и логика, они скоро понимают, к чему это может привести. Понимают и больше никогда не забывают, а когда заканчивается их срок, то, вернувшись домой, они бывают только рады провести остаток своей жизни в разумном мире. Правда, некоторые, самые безнадежные, остаются там навсегда.

Согласно закону, все нарушители законов логики должны пройти перевоспитание на этом острове. И поэтому я отправляю вас туда.

— На Остров Безрассудства? — произнес Аллан Манн, побелев. — Но на какой срок?

— Мы никогда не сообщаем нарушителям сроки их ссылки. Мы хотим, чтобы они знали: впереди у них вся жизнь. Благодаря этому урок лучше усваивается. Когда срок вашей ссылки истечет, сторожевой флайер, что доставит вас туда, заберет вас обратно.

Управляющий встал.

— У вас есть возражение против приговора?

Аллан Манн некоторое время молчал, затем тихим голосом произнес:

— Нет, сэр, вполне разумно, что я должен буду пройти перевоспитание, согласно закону.

Управляющий улыбнулся.

— Я рад, что вы уже начинаете исправляться. Когда истечет ваш срок, я надеюсь увидеть вас абсолютно излечившимся.

Сторожевой флайер, подобно торпеде, рассекал воздух над седыми волнами. Уже давно земля исчезла из поля зрения, и теперь повсюду от горизонта до горизонта простирался только безбрежный океан.

Аллан Манн в состоянии душевного упадка постоянно смотрел в окно. Выросший в большом городе, подобно всем остальным людям цивилизованного мира, он питал врожденную неприязнь к одиночеству. Он пытался вступить в разговор с двумя охранниками — единственными, не считая его и пилота, пассажирами флайера. Однако вскоре убедился, что они с неохотой беседуют с безрассудными.

— Ты скоро увидишь остров, — сказал один из охранников в ответ на его вопрос.

— Где вы меня высадите? — спросил Аллан Манн. — Там есть какой-нибудь город?

— Город на Острове Безрассудства? — охранник отрицательно покачал головой. — Нет, конечно. Эти безрассудные не могут сотрудничать друг с другом достаточно долго, чтобы построить город.

— Но там же должно быть какое-то место, чтобы жить?

— Ничего, кроме того, что ты сам найдешь для себя. Некоторые безрассудные образовали что-то вроде поселка, а некоторые ушли в лес и живут там дикой жизнью.

— Но даже им нужно где-то спать и что-то есть, — настаивал Аллан Манн, привыкший к тому, что государство обязано обеспечивать своих граждан всем необходимым.

— Они спят там, где смогут устроиться, — сказал охранник. — Они едят фрукты и ягоды. Убивают мелких животных и тоже съедают.

— Едят животных? — это было шоком для Аллана Манна, чей род насчитывал пятьдесят поколений вегетарианцев. Идея показалась настолько возмутительной, что он умолк и молчал всю оставшуюся дорогу. Наконец пилот бросил через плечо:

— По курсу — остров.

Аллан Манн подавленно смотрел вниз, пока флайер по спирали спускался к земле.

Остров оказался совсем небольшим, всего лишь скромный кусочек суши в безбрежном океане, похожий на спящего кита. Густые зеленые леса покрывали его низкие холмы и неглубокие овраги, спускаясь к песчаным берегам.

Но Аллану Манну он казался чудовищным, диким, запретным.

Он не мог не заметить поднимающийся в небо дымок над западной оконечностью острова. Но это свидетельство присутствия человека скорее обеспокоило его, нежели приободрило. Этот дым шел от костров, возле которых люди, возможно, жарили и ели плоть еще недавно живых существ.

Флайер спустился ниже, пролетел вдоль берега и наконец сел, поднимая тучи песка.

— Выходи, — сказал охранник, открывая дверь.

Ступив на горячий песок, Аллан Манн мертвой хваткой вцепился в дверь флайера, которая в данный момент представляла для него последний зыбкий мост, связывающий с цивилизацией.

— Вы же вернетесь за мной, когда закончится мой срок? — кричал он. — Вы будете знать, где найти меня?

— Мы найдем тебя, если ты будешь на острове. Но не волнуйся об этом, может быть, у тебя пожизненное, — с усмешкой произнес охранник. — А если это не так, то мы заберем тебя, если, конечно, кто-нибудь из безрассудных не убьет тебя раньше.

— Убьет меня? — в ужасе произнес Аллан Манн. — Вы что, хотите сказать, что они убивают друг друга?

— Да, и делают это с большим удовольствием. Ты лучше побыстрее уходи с пляжа, пока тебя никто не видел. Помни, ты теперь не живешь в мире разумных людей!

Одновременно с треском захлопывающейся двери взревел мотор, и флайер взмыл в небо. Аллан Манн в замешательстве наблюдал, как тот набирает высоту, разворачивается и направляется на запад, в мир разумных людей, где идет тихая и спокойная жизнь. А на этом острове ему угрожали опасности.

Внезапно Аллан Манн понял, что, оставаясь на берегу на открытом пространстве, он повышает риск быть обнаруженным. Манн все еще не мог понять, зачем кому-то из безрассудных убивать его, но все равно боялся. Он побежал по песку в направлении леса.

Его ноги вязли в песке. Каждую секунду Манн ожидал увидеть разъяренные толпы безрассудных, внезапно появившихся на пляже. Он совсем забыл о том, что теперь и он сам был безрассудным. Манн чувствовал себя одиноким представителем цивилизации на этом диком острове.

Он добежал до леса и, обессиленный, упал возле куста, стараясь восстановить дыхание. Вокруг было очень тихо и пусто, и лишь золотистые лучи солнца пронзали полумрак густого леса. Аллан слышал пение птиц.

Он обдумал свое положение. Ему придется прожить на этом острове неизвестный период времени. Может быть, месяц, может быть, год, а может быть, несколько лет. Теперь он понял правдивость того факта, что незнание срока делает наказание более эффективным. Но, как сказал охранник, он может провести здесь всю свою оставшуюся жизнь!

Аллан пытался убедить себя в том, что его приговор не может быть суровым. Но не важно, как долго ему придется пробыть здесь, он должен выжить. И прежде всего ему нужно позаботиться об убежище и еде. Он решил, что сначала попытается найти какое-нибудь подходящее место, где будет себя чувствовать в безопасности от других безрассудных, построит шалаш, а затем постарается найти фрукты и ягоды, о которых упоминал охранник.

Аллан осторожно поднялся на ноги и огляделся по сторонам. Лес казался тихим и мирным, но его воображение населяло его множеством опасностей. Из-за каждого куста за ним могли наблюдать враждебные глаза. Но, несмотря на это, ему нужно найти более безопасное место подальше от западной части острова, где он видел дым костров.

Не пройдя и нескольких шагов, он замер, услышав шум. Через кусты кто-то продирался. Его мозг еще не успел принять никакого разумного решения, когда в прогалине показалась фигура бегущей девушки, которая, увидев его, отпрянула.

Она была одета в короткую тунику. Ее волосы были коротко стрижены, а смуглая рука сжимала острое копье.

Сделай он шаг в ее направлении, она бы несомненно вонзила в него копье. Но Аллан стоял, замерев на месте. В конце концов девушка поняла, что он не представляет для нее никакой опасности, и ее взволнованный взгляд смягчился. Не сводя с него огромных глаз, девушка отступила к кустарнику. Вероятная возможность мгновенного бегства придала ей смелости.

— Ты новичок? — спросила она. — Я видела флайер.

— Новичок? — повторил Аллан.

— Ну, новичок на острове, — быстро сказала она. — Они тебя только что оставили, да?

Аллан кивнул. Его все еще слегка трясло.

— Да, они только что оставили меня. Я нарушил законы логики…

— Конечно, — перебила она его, — мы все здесь по этой причине. Эти динозавры, подручные управляющих, каждые несколько дней доставляют сюда кого-нибудь.

Аллан Манн опешил, услышав подобную ересь.

— А почему им не доставлять вас сюда? — настаивал он. — Это благородно — пытаться исправить безрассудных.

Ее карие глаза удивленно раскрылись.

— Ты говоришь не как безрассудный.

— Надеюсь. Я нарушил здравый смысл, и я сожалею об этом.

— Понятно, — произнесла она с разочарованием. — Как тебя зовут? Меня Лита.

— А меня Аллан Манн, личный номер… — но, не окончив, замолчал.

ГЛАВА 2. ПЕРВЫЕ БИТВЫ

Где-то в ветвях вскрикнула птица, и Лита насторожилась. Ее глаза вновь наполнились страхом.

— Нам лучше уйти отсюда, — быстро сказала она. — Скоро здесь будет Хара. Он преследует меня.

— Преследует тебя? — с холодом в груди Аллан припомнил предостережение охранника. — Кто такой Хара?

— Хара — босс этого острова. Он пожизненный. Его доставили несколько недель назад, но он уже успел победить самых сильных людей острова.

— Ты хочешь сказать, что вы деретесь здесь, чтобы доказать, кто лидер? — не веря своим ушам, спросил Аллан.

Лита кивнула.

— Конечно, это не цивилизованный мир, где твое положение зависит от ума.

— Он хочет убить тебя?

— Конечно, нет. Он хочет сделать меня своей женщиной, а я не хочу и никогда не захочу. — Ее карие глаза вспыхнули.

Аллану Манну казалось, что он попал в какой-то невероятный мир.

— Своей женщиной? — спросил он, нахмурив брови.

Лита с нетерпением кивнула.

— Понимаешь, здесь, на острове, нет Евгенистического Совета, чтобы выбрать пару, поэтому мужчины просто сражаются за женщин. Хара хочет меня, а я его нет. Сегодня он разозлился и сказал, что возьмет меня силой. Тогда я убежала из деревни. А когда он и несколько других бросились за мной… Слушай!

Лита замолчала. Из глубины леса доносились топот и хриплая перекличка голосов. Сквозь шум и треск долетали отдельные слова.

— Это они, — крикнула Лита. — Побежали!

— Но они не могут… — попытался что-то сказать Аллан, но в ту же минуту понял, что уже бежит вслед за девушкой.

Ветки и шипы цеплялись, оставляя царапины на теле. Лита бежала к центру острова, и Аллан изо всех сил старался не отставать от нее.

Хотя он и был в великолепной физической форме, но быстро понял, что убегать от опасности — совсем не то же самое, что заниматься бегом в спортивных залах города.

Его грудь болела, спина покрывалась холодным потом, когда он слышал позади себя грубые голоса.

Когда Лита и Аллан бежали, девушка постоянно оглядывалась назад. Ее загорелое лицо побледнело. Аллан не мог найти ни одной разумной причины, почему ему надо было ввязываться в неприятности этой незнакомой девушки. Но прежде чем он попытался что-нибудь придумать, на узкой полянке перед ним внезапно появился коренастый мужчина.

Победный вопль, словно рев носорога, потряс воздух. Мужчина был просто гигантом. Огненно-рыжие волосы покрывали его голую могучую грудь, руки и голову. Лита бросилась к Аллану, но жесткие пальцы вцепились в ее руку.

— Хара! — закричала она, пытаясь освободиться.

— Убегала, да? — прохрипел Хара.

Затем его взгляд упал на Аллана.

— С этой белолицей овцой? Посмотрим, достаточно ли он хорош, чтобы отобрать девушку у Хары. У тебя нет ни копья, ни дубины. Тогда разберемся на кулаках.

Он бросил свое копье и дубину на землю и с поднятыми кулаками начал приближаться к Манну.

— Что вы имеете в виду? — удивленно произнес Аллан.

— Драку, конечно, — прогремел Хара. — Тебе нужна эта девушка, так отбери ее у меня!

Мысли быстро мелькали в голове Аллана. У него не было практически никаких шансов против этого громилы. И к тому же он не видел никакой разумной причины для применения насилия.

— Но мне она не нужна, — сказал он. — Я не хочу за нее драться.

Хара замер, ошарашенный. Аллан видел, что карие глаза девушки смотрели на него с удивлением.

— Не хочешь драться? Тогда беги!

Скривившись от презрения, Хара отвернулся и направился к девушке.

Как только он отвернулся, Аллан схватил его тяжелую дубину и ударил по могучей спине незнакомца. Хара рухнул на землю как подкошенный.

— Бежим, — крикнул он Лите. — Мы успеем далеко убежать, прежде чем он придет в себя.

Они рванулись в кусты. Когда за спиной уже не были слышны голоса, они остановились, чтобы отдышаться.

— Головой надо работать, — гордо произнес Аллан. — Хара не придет в себя раньше, чем через час.

Лита презрительно посмотрела на него.

— Это нечестная драка, — неожиданно сказала она.

Аллан Манн был ошарашен.

— Честная драка, — повторил он. — Но если ты хотела убежать от него, ты же не рассчитывала на то, что я смогу победить его голыми руками?

— Все равно это нечестно, — повторила она. — Ты ударил его в спину, как трус.

Если бы Аллан Манн не был цивилизованным человеком, он бы выругался.

— А что в этом плохого? — спросил он удивленно. — С моей стороны, вполне разумно было использовать хитрость против его силы.

— На этом острове мало кто верит в здравый смысл, тебе бы следовало это знать. Но мы верим в честный бой.

— В таком случае, в следующий раз спасайся сама, — раздраженно произнес он. — Вы безрассудные…

Вдруг ему в голову пришла неожиданная мысль.

— А ты за что попала на этот остров?

Лита улыбнулась.

— У меня пожизненное. Так же, как и у Хары, и у большинства других жителей деревни.

— Пожизненное? Что же ты такое натворила, чтобы быть сосланной на этот дикий остров?

— Ну, шесть месяцев назад Евгенистический Совет нашего города назначил мне мужа. А я от него отказалась. Совет обвинил меня в нарушении здравого смысла. Но я настаивала на своем отказе, и они сослали меня сюда.

— Не удивительно, — возмущенно произнес Аллан Манн. — Отказаться от мужа, назначенного Советом, — я никогда ничего подобного не слышал! Почему ты сделала это?

— Мне не нравилось, как он на меня смотрел, — сказала Лита таким тоном, словно эти ее слова все объясняли.

Аллан беспомощно покачал головой. Он никак не мог понять мыслительного процесса безрассудных.

— Нам лучше не задерживаться, а продолжать двигаться в глубь острова, — сказала Лита. — Скоро Хара придет в себя и очень на тебя разозлится.

При этой мысли Аллан похолодел. Видение огромного Хары, который словно тисками сжимает своими ручищами его горло, показалось ему чудовищным. Он стоял рядом с Литой и с опаской поглядывал по сторонам.

— Куда нужно идти? — шепотом спросил он.

Девушка кивнула в сторону центра острова.

— Там непроходимая чаща. Мы не должны приближаться к деревне.

Они побежали через лес. Лита впереди с копьем наготове. Через несколько минут бега Аллан присмотрел и подобрал тяжелую палку, которая вполне могла заменить дубину. Он неловко держал свое оружие.

Они продвигались в глубь леса. Для Аллана окружающий его мир казался странным. Раньше он видел леса только из окна флайера. Теперь сам попал в один из них. Птицы и насекомые, мелкие зверюшки в кустах — все это было новым для него. Несколько раз Лита одергивала его, когда он начинал слишком громко топать. Девушка пробиралась по лесу бесшумно, словно кошка.

Наконец они взобрались на холм и прошли по его гребню. С холма Лита показала ему на запад, где виднелись кособокие хижины деревни. Аллан Манн увидел мужчин и женщин, несколько детей играли на солнцепеке. Его очень заинтересовала эта деревня. Но Лита повела его в сторону.

Теперь лес вокруг них был настолько густым, что Аллан наконец-то почувствовал себя в безопасности. Он уже достиг некоторого искусства в ходьбе. Но затем внезапно сбился с шага. У него из-под ног к ближайшему кусту метнулся кролик, ища в нем убежище. Лита с быстротой кошки метнула копье, и зверек упал.

Девушка подбежала и подняла его. Ее лицо светилось гордостью. Она сказала Аллану, что это будет их ужин. Аллан смотрел на нее, не веря своим ушам. Он испытывал такое же отвращение к ее поступку, как и их далекие предки к убийству. Но все же попытался ничем не выразить своих эмоций.

Достигнув небольшого овражка, Лита остановилась. Солнце садилось, и тьма уже опустилась на лес. Лита сказала ему, что они проведут здесь ночь. Она начала собирать ветки для двух шалашей.

Следуя ее указаниям, Аллан отламывал от деревьев ветки и укладывал их. Девушка несколько раз поправляла его, отчего он чувствовал себя ужасно неуклюжим. Когда они закончили, перед ними стояли два маленьких шалаша. Взглянув на эти жилища, сделанные практически из ничего, Аллан в первый раз почувствовал уважение к своей спутнице.

Он наблюдал, как она, достав из-за пояса камень и кусок стали, разводила огонь. Вскоре разгорелся костер. Он был настолько маленьким, что, можно было не опасаться, что кто-то заметит их издалека.

Затем Лита спокойно освежевала кролика. Аллан наблюдал за ней полными ужаса глазами. Когда она закончила, то нанизала куски мяса на импровизированный вертел и начала жарить его.

Девушка предложила ему самому зажарить небольшой кусочек розового мяса.

— Я не смогу это есть, — быстро сказал он.

Лита посмотрела на него с улыбкой.

— Со мной было то же самое, когда я только попала сюда. Все из нас через это проходят.

— Через поедание плоти животных? — спросил Аллан. — Я никогда не сделаю этого.

— Сделаешь, когда сильно проголодаешься, — сказала спокойно девушка, продолжая жарить свой кусок.

Аллан смотрел, как она ела подрумяненное сочное мясо, и внезапно почувствовал, как сильно он голоден. Аллан ничего не ел с самого утра. Но эта пища совсем не походила на те блюда, которые подавались в Пищевом Распределителе.

Было уже слишком темно, чтобы пытаться найти ягоды. Аллан сел, наблюдая за девушкой. Запах жареного мяса, который поначалу вызывал у него отвращение, теперь уже не казался таким неприятным.

— Ну давай. Поешь, — сказала ему Лита, протягивая один из румяных кусочков. — Не важно, как плохо это выглядит, но вполне разумно будет поесть, чтобы восстановить силы, не так ли?

ГЛАВА 3. МИР ХАОСА

Аллан кивнул. Действительно, вполне разумно поесть, когда это необходимо.

— Не думаю, что смогу сделать это, — тем не менее сказал он, поедая глазами мясо.

Наконец Аллан решился и осторожно откусил кусочек. При мысли, что у него во рту находится плоть другого живого существа, его желудок откликнулся острым спазмом. Но с усилием он заставил себя эту плоть проглотить.

Мясо было горячим и не казалось неприятным. А вкусом не напоминало ничего из того, что он когда-либо пробовал в Пищевом Распределителе. Неуверенно Аллан потянулся за вторым куском.

Из-под полузакрытых ресниц Лита с улыбкой наблюдала за ним. А он поглощал кусок за куском. Его челюсти болели от непривычной пищи, но желудок испытывал полное удовлетворение. Аллан так и не смог остановиться, пока не доел всего кролика. И даже более того, он тщательно обсосал все косточки.

Затем он взглянул на Литу. Она загадочно улыбалась. Аллан покраснел и опустил глаза. Его пальцы покрылись слоем жира.

— Вполне разумно было доесть все до конца, раз уж мы начали, — сказал он, оправдываясь.

— Тебе понравилось? — спросила девушка.

— А какое отношение имеет вкус к питательной ценности пищи?

Лита рассмеялась. Они затушили огонь и направились в шалаши на ночлег. Лита держала свое копье, а Аллан не расставался с дубиной.

Поначалу Аллан долго лежал в темноте своего шалаша. Ему было очень неудобно.

Он не мог не сравнивать это место со своей мягкой кроватью в городе № 72. Когда теперь он вернется туда? Когда?

Аллан сел, протирая глаза. Яркий солнечный свет пробивался через ветки. Он все-таки уснул на жестких ветках. И проспал всю ночь как убитый. Он выбрался наружу, разминая затекшие конечности.

Хотя солнце ярко светило, было еще только раннее утро. Второй шалаш оказался пустым. Литы нигде не было видно.

Аллан почувствовал внезапный приступ тревоги. Вдруг с ней что-нибудь случилось?

Он уже приготовился выкрикнуть ее имя, когда кусты раздвинулись, и из них появилась Лита. В ладошках она держала пригоршню красных ягод.

— Завтрак, — с улыбкой произнесла девушка.

Они поели.

— Что мы теперь будем делать? — спросил Аллан.

Лита нахмурилась.

— Я не осмелюсь вернуться в деревню, так как там может быть Хара. И ты теперь тоже не можешь пойти туда.

— А я и не хочу туда идти, — быстро запротестовал Аллан. У него не было никакого желания вновь встречаться с безрассудными, подобными Харе.

— Мы лучше продолжим двигаться в глубь острова, — сказала девушка. — Еще какое-то время нам стоит пожить в лесу.

Они отправились в путь. Девушка держала наготове копье, а Аллан свою дубину.

Мускулы Аллана вскоре адаптировались к необычным нагрузкам, и он стал более ловким. Он даже начал получать удовольствие от бега по лесу.

Они не слышали звуков погони и расслабились. Это оказалось ошибкой. Аллан Манн почувствовал это, когда получил сильный удар по руке и оказался лицом к лицу с двумя мужчинами.

Один из них бросил свою дубину в направлении Аллана. Второй же с поднятой над головой палицей попытался довершить то, что не вышло у его товарища. Аллан услышал испуганный крик Литы, когда, обезумев от гнева и боли, он бросился на своих противников, яростно махая кулаками. Затем он внезапно понял, что один из мужчин уже не стоял возле него, а лежал на земле. Второй бежал в направлении своей брошенной дубины.

Копье Литы полетело в сторону бегущего человека, но она промахнулась. Но как только тот нагнулся за своим оружием, Аллан нанес ему оглушительный удар палкой.

Удар пришелся по ногам, и тот, упав на колени, быстро пополз в кусты.

— Хара, — кричал он. — Хара, они здесь.

Лита подбежала к пораженному Аллану.

— Ты не ранен? — кричала она. — Ты победил их обоих. Это было великолепно.

Но тут уверенность покинула Аллана, уступив место ужасу.

— Он приведет Хару и остальных, — крикнул Аллан. — Мы должны бежать…

Девушка подхватила свое копье, и они рванули в лес. Позади они слышали громкие голоса.

— Ты не должен бояться, если ты так хорошо дерешься, — радостно кричала Лита, когда они бежали через лес. Но Аллан покачал головой.

— Я не соображал, что делал. Это ужасное место с его дикостью, хаосом и безумием. Оно заставило меня действовать, как другие безрассудные. Если я когда-нибудь выберусь отсюда…

Громкие голоса приближались. Судя по шуму, их преследовало не меньше десяти человек.

Аллану показалось, что среди них он различил громоподобный голос Хары. При мысли об этом рыжеволосом гиганте Аллан покрылся холодным потом.

Лита и Аллан перебрались через еще один овраг и оказались на открытом пространстве пляжа. За ним синело море.

— Нас загнали на восточный конец острова, — воскликнул Аллан. — Мы не можем продвигаться дальше и не сумеем скрыться от них.

Лита остановилась. Ей в голову пришло внезапное решение.

— Ты можешь попытаться проскочить мимо них, — сказала Лита. — Я останусь здесь. Когда они увидят меня, то бросятся ко мне. Это даст тебе возможность прорваться.

— Но я не могу оставить тебя одну, — растерянно произнес Аллан.

— Почему нет? Для тебя будет неразумным остаться здесь и встретиться с Харой, не так ли? Ты знаешь, что он с тобой сделает?

Аллан озадаченно покачал головой.

— Нет, это будет неразумно. Но даже если это неразумно, я не хочу уходить.

— Убегай быстрее, — кричала Лита, толкая его в лес. — Они будут здесь через минуту.

Неохотно Аллан Манн сделал шаг в направлении леса и вошел в кусты. Он остановился и посмотрел назад, туда, где стояла Лита. Теперь он слышал треск кустов, что означало близость преследователей.

Аллан стоял в нерешительности. Какой-то изъян имелся в его рассуждениях. Но какой? Он не мог найти никакого разумного объяснения своему поведению. Ведь до сегодняшнего дня он никогда не видел этой девушки. К тому же она безрассудная с пожизненным сроком, и, казалось, для него абсолютно нелогично продолжать вмешиваться в ее дела и защищать от Хары. Это было бесспорно, но… Но он продолжал стоять.

Громадный мужчина вынырнул из кустов рядом с Алланом, и победный рык потряс воздух, когда он увидел Литу. Прежде чем девушка успела увернуться от него, он схватил ее за руку и вырвал у нее копье. В следующую минуту весь здравый смысл был забыт Алланом. Мозг захлестнула безумная волна ярости, и с диким криком он выскочил на берег.

— Отпусти ее! — крикнул он, угрожая Харе дубиной.

Гигант повернулся, выпуская девушку, и с такой силой парировал удар Аллана, что его дубинка разлетелась на кусочки, которые упали на песок.

— Так это опять ты?! — рявкнул Хара. Он бросил свою дубину и сжал в боевой готовности кулаки.

— Хорошо, давай-ка посмотрим, как ты выкрутишься на этот раз.

Аллан почувствовал, как какая-то неведомая сила подняла его на ноги и бросила на Хару. Сквозь кровавый туман он видел жестокое лицо гиганта. Внезапно оно дернулось, и боль в руке подтвердила, что его удар достиг цели. Хара взвыл и яростно размахнулся. Аллан почувствовал тошноту от сильного удара и упал на песок. Из его рта потекло что-то теплое. Но он вскочил на ноги и вновь бросился на Хару, колотя беспрерывно своими кулаками по рыжему лицу.

Он почувствовал сильную боль в груди, и почва вновь ушла у него из-под ног. Пляж, море, небо — все поплыло перед глазами.

Почти сразу же, придя в себя, он увидел нависшее над собой широкое лицо Хары, который продолжал наносить ему яростные удары. В стороне улюлюкали его спутники, толпившиеся вокруг вспаханной ногами песчаной площадки. Аллан снова оказался на земле, но вновь вскочил, продолжая яростно отбиваться.

Он бил вслепую в красный туман, в котором плавало ненавистное лицо рыжеволосого громилы Он не мог четко видеть, но ему показалось, что лицо его противника тоже было в крови.

Тяжелый удар по голове бросил Аллана на колени, но он заставил себя подняться и вновь выкинул сжатые в кулаках руки вперед. Теперь глаза Хары выражали удивление, перемешанное с гневом. Он отступал под яростными ударами Аллана.

Чувствуя, что силы покидают его, он всем своим телом рванулся вперед, держа кулаки на уровне пояса. На него посыпались сокрушительные удары, но в следующую секунду он заметил, что Хара с посеревшим лицом заваливается на бок. А спустя мгновение уже Аллан увидел, как яркий песок рванулся ему навстречу Мужчины что-то кричали. И теряя сознание, ему показалось, что среди их криков он различил голос Литы.


                          

Дети Солнца. Сборник


                                                   Иллюстрация  FRANK R. PAUL


Он чувствовал, как ее руки гладят его, убирают что-то с его лица. Руки Литы…

Руки внезапно стали большими и грубыми. Аллан открыл глаза, но Литы не было. Над ним нависло лицо одетого во все белое охранника.

Аллан огляделся. Не было больше ни пляжа, ни леса, только металлическая внутренняя оболочка флайера вокруг. Он видел пилота и слышал рев двигателей.

— Ну, пришел в себя? — спросил охранник. — Ты был в отключке полчаса.

— Но где? Как… — с трудом пытался выговаривать Аллан.

— Ты не помнишь? Не удивительно. Когда мы подлетели, ты как раз отключился. Срок твоего заключения был всего лишь один день. Мы прилетели за тобой, когда увидели, что у тебя неприятности с одним из безрассудных. Мы подобрали тебя и отправились назад и сейчас уже подлетаем к городу № 72.

Аллан Манн беспокойно сел.

— Но Лита? Где Лита?

Охранник удивленно посмотрел на него.

— Ты имеешь в виду ту безрассудную, которая была на пляже? Она осталась там. Она же пожизненная. Когда мы забирали тебя, она подняла ужасный скандал.

— Но я не хочу оставлять ее там! — кричал Аллан. — Я говорю вам, я не хочу оставлять ее.

— Не хочешь оставлять ее? — повторил удивленный охранник. — Слушай, ты опять ведешь себя нелогично. Если будешь продолжать в том же духе, то получишь новый срок ссылки, и на этот раз он будет больше, чем один день.

Аллан хитро посмотрел на него.

— Вы хотите сказать, что если я буду вести себя неразумно, меня снова отправят на остров? На всю жизнь?

— Вот именно. На этот раз тебе повезло, что ты отделался одним днем.

Аллан Манн больше не проронил ни одного слова, пока не оказался перед лицом Управляющего.

Тот посмотрел на его покрытое синяками лицо и с улыбкой произнес:

— Я вижу, что даже один день, проведенный на острове безрассудных, позволил вам хорошо понять, что такое жить не по законам здравого смысла.

— Да, — ответил Аллан.

— Я рад, — продолжал Управляющий. — Теперь, надеюсь, вы понимаете, что единственной причиной, заставившей меня послать вас туда, стало мое желание излечить вас от тенденций к безрассудству.

Аллан спокойно кивнул.

— С моей стороны, было бы безрассудным препятствовать вашим попыткам помочь мне, не так ли?

Управляющий довольно улыбнулся.

— Именно так, мой мальчик, это безусловно оказалось бы пределом безрассудства.

— Да, — ответил Аллан тем же самым спокойным голосом. Затем его кулак с хрустом врезался в подбородок Управляющего.

Охрана демонстрировала полное отсутствие симпатии, когда флайер во второй раз нес Аллана Манна на остров.

— Сам виноват, что получил пожизненное, — сказал охранник. — Где это видано, чтобы человек совершил подобное безумие? Отправить в нокаут Управляющего городом?

Но Аллан молчал, с нетерпением смотря вперед.

— Вот он, остров, — наконец воскликнул он.

— Ты что, рад вернуться сюда? — с отвращением спросил охранник. — Из всех безрассудных ты самый безнадежный.

Флайер плавно опустился на песок и замер в лучах полуденного солнца. Аллан выпрыгнул и понесся по пляжу. Он не слышал, что кричали ему вслед охранники. Не видел, как флайер поднялся и улетел.

Аллан бежал через лес в направлении западной части острова.

Через несколько минут он выбежал к деревне. На ее окраине стояло множество людей, и в следующее мгновение из этой толпы выступила хрупкая фигура. Лита.

Аллан подбежал к ней, и ему показалось вполне разумным заключить ее в свои крепкие объятия.

— Они же забрали тебя этим утром? — неожиданно расплакалась девушка. — Я думала, что никогда тебя уже не увижу.

— Я вернулся навсегда, — сказал Аллан. — Теперь я пожизненный, — добавил он с гордостью.

— Ты пожизненный?

Аллан кратко поведал ей о том, что произошло.

— Теперь я здесь навсегда. Да мне здесь и больше нравится, — закончил он.

— Так, значит, ты вернулся, — раздался рядом грохочущий голос Хары. Аллан резко повернулся, издав угрожающее рычание.

Но Хара добродушно улыбнулся и протянул Аллану руку.

— Я рад, что ты вернулся. Ты первый человек, кто смог отправить меня в нокаут. Ты мне нравишься.

Аллан удивленно уставился на него.

— Но именно по этой причине я и не могу тебе нравиться. Это нелогично…

Дружный хохот собравшихся вокруг мужчин и женщин прервал его на полуслове.

— Не забывай, что ты живешь на Острове Безрассудства, приятель, — улыбнулся Хара.

— Но Лита? Ты не получишь ее…

— Успокойся, — снова улыбнулся рыжеволосый гигант. Он кивнул, из кустов вышла бойкая блондинка и направилась к нему.

— Посмотри, кого они сюда доставили, пока ты отсутствовал. Она тоже пожизненная. Когда я ее увидел, то сразу же забыл о Лите. Клянусь, дорогая.

— Тебе же лучше, если это так, — ответила она. Затем улыбнулась Аллану. — Сегодня вечером мы собираемся пожениться.

— Пожениться? — переспросил Аллан.

Хара кивнул.

— Согласно древнему обряду, которого мы здесь придерживаемся. У нас есть здесь религиозный проповедник, когда-то тоже сосланный на остров. Ведь религия это тоже безрассудство. Он-то и совершает эти обряды.

Аллан Манн посмотрел на девушку, которую обнимал. Ему в голову пришла неожиданная мысль.

— Лита, тогда ты и я…

В этот вечер после двойной свадьбы, отмеченной шумным застольем, Аллан с Литой и Хара со своей женой сидели на берегу и любовались тем, как последние отблески заката угасают в темном небе.

— Однажды, — сказал Хара, — когда нас, безрассудных, станет больше, мы вернемся, завоюем весь мир и снова сделаем его безрассудным… и человечным.

— Однажды, — повторил Аллан.

Странствующие миры

Идущие на посадку звездолеты мы с венерианцем Хургом заметили одновременно.

— А вот и наши коллеги, — сказал я.

Хург кивнул.

— Да, Лоннат. И первый наверняка Толарг с Плутона, за ним — Мурдат Уранит и Зиннор Марсианин.

— А последний — Руннал с Земли, — добавил я. — Жители Солнечной системы скоро узнают, что решит Совет. Примет он план или нет.

— Большинство из них молятся, чтобы план был принят, — сказал Хург. — Если бы не Вальд с Юпитера и твой враг Толарг, я был бы уверен, что все пройдет гладко, но так как…

Внезапно Хург прервал свою речь и погрузился в задумчивое молчание. Я тоже помалкивал, занятый своими мыслями. Мы стояли в полной тишине и смотрели в окно. Панорама, раскинувшаяся перед нами, могла заставить призадуматься любого.

Мы смотрели на купола из стекла и металла, которые покрывали теперь весь Меркурий. Множество флайеров, оснащенных атомными двигателями, кружили над городом, поднимаясь или опускаясь на взлетно-посадочные площадки, оборудованные на крышах зданий. На заваленных снегом улицах не было видно ни одного человека. Уже давным-давно Меркурий стал слишком холодным для жизни на открытом воздухе.

Меркурий холодный? Самая близкая к звездному светилу планета, которая когда-то пылала, как раскаленная печь? Но это было несколько тысячелетий назад, когда Солнце еще было горячим и желтым и находилось в самом расцвете своего жизненного цикла. То, которое висело сейчас в серых облаках Меркурия, уже не то Солнце. Нет! Солнце над нами казалось огромным мрачным кроваво-красным диском. Стареющая звезда, дающая так мало тепла и света.

Да, наше светило умирало. Оно больше не давало ни тепла, ни света своим девяти планетам. И на других восьми было еще холоднее, чем на Меркурии. Давным-давно люди оторвались от Земли и отправились к другим мирам. Они заселили все девять планет от Меркурия до Плутона. Их межпланетные корабли теперь с легкостью преодолевали пространство между мирами, а вся система управлялась Советом Девяти, в котором каждый член являлся главой одной из девяти планет.

Человеческая цивилизация в Солнечной системе существовала многие века, и казалось, что ничто не может нарушить размеренного хода ее жизни. Но пришла самая ужасная беда, какую только можно было себе представить. Солнце начало остывать. Оно шло по пути, который проходит каждая звезда, когда заканчивается ее жизненный цикл. И по мере того, как наше светило остывало, его планеты становились все холоднее и холоднее. Их население было вынуждено прятаться в городах с искусственно отапливаемыми зданиями и передвигаться по улицам в закрытых флайерах. Но Солнце продолжало остывать. И люди поняли, что в ближайшем будущем оно погаснет совсем, И жизнь станет невозможной в чудовищном холоде.

Совет Девяти рассмотрел это положение. Джулуд с Сатурна, старейший член Совета и его председатель, созвал ученых Солнечной системы, чтобы они попытались найти способ спасти человечество. Предлагалось много вариантов, по каждому из которых велись ожесточенные споры. Но в конце концов был выбран один проект, колоссальный по своему размаху, но единственно возможный в данной ситуации. Ученые разработали его во всех деталях. Сегодня мы, члены Совета, собрались, чтобы проголосовать «за» или «против» этого проекта. И я, Лоннат с Меркурия, предполагал отдать свой голос в его поддержку, так же, как и мой друг Хург, и большинство членов Совета. Но один или двое сомневались.

Сейчас Хург смотрел на огромное темно-красное Солнце, зависшее над горизонтом. В сером небе вокруг него мерцали яркие точки ближайших звезд, которые теперь были видны даже днем.

— У нас есть единственный выход, — прервав молчание, заговорил я. — Если бы только все члены Совета могли понять это!

— Они должны, — воскликнул Хург. — Сейчас мы должны забыть о наших «личных» мирах и думать только о всех девяти вместе.

— Боюсь, мы не сможем этого сделать, пока среди нас такие, как Толарг и Вальд, — сказал я. — Ну хватит об этом. Вот идут остальные.

Они входили в круглую с металлическими стенами палату Совета, где мы двое ожидали их. Члены Совета были одеты подобно нам с Хургом: в туники без рукавов и шорты по колено. У каждого на плече был вышит герб его планеты.

Джулуд и Руннал первыми подошли к нам. Джулуд, наш председатель, был худым седовласым стариком с благородным лицом. Руннал казался его прямой противоположностью. Высокий, молодой, сильный. В его серых глазах блестели искорки юмора, характерного для жителей Земли.

— Итак, Хург прибыл раньше всех, — с улыбкой произнес Джулуд в ответ на наше приветствие и добавил: — Я задержался на Сатурне, обсуждая с нашими учеными детали плана.

— Они все проверили? — спросил я.

Джулуд кивнул.

— Да, наши ученые подтвердили еще раз, что этот план великолепно нам подходит.

— То же самое у нас, — сказал Руннал.

Зиннор и Вальд присоединились к нам, и огромный, массивный Вальд покачал головой.

— Наши ученые говорят то же самое, — заявил он. — Но все равно, я бы не решился рисковать моим миром ради этой всего лишь теоретической программы.

— Почему бы не рискнуть? — резко спросил его Зиннор. — Нам всем тоже придется рисковать своими мирами.

— Да, но как представитель самой крупной планеты… — говорил Вальд, растягивая слова.

В этот момент Хург толкнул меня.

— Вон идет твой друг — Толарг.

Толарг подошел к нашей группе с вызывающим видом. С ним рядом шагали Мурдат с Урана и Нолл с Нептуна. При виде меня, его лицо исказилось в насмешливой гримасе.

— Ну, Лоннат, — приветствовал он меня, — вот мы все опять собрались на твоей игрушечной планете, настолько маленькой, что она едва вмещает нас девятерых.

Я был готов сорваться, когда внезапно вмешался Руннал:

— Дело не в размерах, — сказал он. — Моя родная Земля не намного больше Меркурия. Но я не думаю, что есть еще какая-нибудь другая планета в Солнечной системе, превосходящая ее по своей важности, — гордо добавил он.

— Я никого не хотел обидеть, — ответил Толарг, но его насмешливая улыбка говорила совсем об обратном. — Честно говоря, Меркурий мне даже нравится. Он напоминает мне спутники моей родной планеты.

Я с усилием взял себя в руки и заставил промолчать, видя, что Мурдат и Нолл смеются.

— Мне кажется, — произнес Джулуд, — раз уж мы все в сборе, то чем раньше начнем, тем лучше.

Зиннор нетерпеливо согласился.

— Я не для того проделал долгий путь с Марса, чтобы выслушивать колкости Толарга, — сказал он. На что в ответ получил мрачный взгляд.

Мы заняли свои места.

Джулуд взглянул на всех с высоты председательского кресла. В его руках была стопка документов. Спокойным голосом он обратился к нам:

— Мне нет смысла повторять, зачем мы здесь собрались. Сегодня мы должны принять самое ответственное решение, которое когда-либо выпадало на долю человеческой расы.

Наше Солнце умирает. Нашим девяти планетам грозит гибель от ужасного холода. И если мы что-то не предпримем в ближайшее время, то все живое закончит свое существование. Мы не можем возродить наше умирающее Солнце. Его кончина уже предопределена. Но там, в космосе есть и другие солнца. Многие из них молоды, горячи и полны жизни. Если наши девять миров перенесутся к одному из этих более молодых и горячих солнц, мы сможем надеяться на долгие века существования человеческой расы.

Поступило предложение — отправиться в дальний космос к одному из таких солнц. Наши девять планет, подобно девяти кораблям, сойдут со своих орбит и устремятся на поиски нового светила. Это будет беспрецедентная миграция в истории человеческой цивилизации.

Предложенный план имеет под собой научную основу. Миры способны устремиться в космос с помощью их же собственной энергии. Наши космолеты, как вы знаете, перемещаются в пространстве с помощью энергии реактивных двигателей, которые, направляя ее поток назад, толкают корабли вперед. Этот принцип возможно применить в более широком масштабе. Если мы снабдим наши планеты огромными атомными двигателями, которые смогут выработать энергию невероятной мощности, то сможем сорвать их с орбит и повести через космос.

Наши миры таким образом смогут двигаться в пространстве в любом направлении. Они станут огромными космическими кораблями. И подобно космическим кораблям, в каждом мире будет свой центр управления, из которого станет возможным корректировать движение планеты.

Наши миры сорвутся со своих орбит и отправятся в открытый космос огромной цепью. Планеты, у которых есть спутники, возьмут их, конечно же, с собой, Все девять планет отправятся к ближайшему солнцу, которым является желтая звезда Нугат. Всего лишь несколько месяцев уйдет на то, чтобы достигнуть Нугата, так как сегодня наше Солнце намного ближе к другим звездам, чем это было раньше.

Если Нугат подойдет нам, то наши миры встанут на орбиты вокруг него. Если нет, они полетят дальше, к следующей звезде Антолу или Митаку, Валацу или Вире. А может, и еще дальше. Они будут путешествовать в космосе до тех пор, пока не найдут подходящее солнце, а когда найдут, то остановятся и станут его планетами.

Конечно же, во время путешествия по космическому пространству наши миры не будут получать ни тепла, ни света. Но в этот период мы сможем жить в наших куполообразных городах, используя искусственное отопление и свет. И хотя в абсолютном холоде дальнего космоса атмосфера наших миров остынет, должны быть проведены приготовления, которые обеспечат население планет искусственным воздухом. Во время этого великого путешествия нас ждут большие трудности. Но мы можем с ними справиться.

Вот тот план, за который мы должны сегодня проголосовать. Каждая его деталь была несколько раз проверена и перепроверена учеными наших миров. План был признан выполнимым. Если мы примем его, то работы по оснащению наших миров реактивными атомными двигателями начнутся немедленно. Если нет, то придется искать другой вариант. Есть ли у кого вопросы?

Когда Джулуд замолчал, поднялся Мурдат с Урана. Выражение его лица было возбужденным.

— Я хотел бы представить себе всю процедуру более подробно. Каким образом наши планеты оторвутся от Солнца и отправятся в космос?

— И я тоже, — подхватил Нолл с Нептуна. — В каком порядке наши миры начнут свое движение?

Джулуд сверился с документами, которые держал в руках.

— Согласно плану, — произнес он, — Плутон, наша самая крайняя планета, отправится первой. За ней Нептун, Уран и все остальные. Замыкать цепочку будет Меркурий. Это значит, что, действуя таким образом, крайние планеты освободят путь идущим за ними, что даст нам возможность избежать столкновений.

В космическом пространстве планеты будут двигаться в том же порядке: первый — Плутон, последний — Меркурий. Когда мы найдем подходящее солнце, то займем возле него те же самые орбиты, как и здесь.

Поднялся Толарг с Плутона.

— А зачем нам брать с собой этот маленький мирок Меркурий? Мы можем взять его жителей на одну из других планет и избавиться от лишних хлопот.

— Ты не можешь оставить Меркурий. Неважно, что он мал. Он имеет такое же значение, как и Плутон или любая другая планета, — воскликнул я.

— Лоннат прав, — поддержал меня Хург с Венеры. — Когда Плутон был всего лишь горой льда, на Меркурии уже кипели жизнью города.

— Хватит, — сказал Джулуд властным тоном. — Толарг, твое предложение не подлежит обсуждению. Ни Меркурий, ни любая другая планета не будут оставлены, когда мы отправимся в путь. Если отправимся.

— А как же Юпитер? — возбужденно спросил Вальд. — Юпитер больше, чем все ваши миры. Он подвергается большему риску.

Джулуд покачал головой.

— Если расчеты наших ученых верны, то ваш мир рискует не больше, чем все остальные.

Зависла пауза, а затем Джулуд обратился ко всем нам. Он едва скрывал дрожь в голосе.

— Если больше ни у кого нет вопросов, настало время принять решение. Жители девяти миров ждут результатов нашего голосования. Так что хорошо подумайте, прежде чем отдать свой голос «за» или «против». Если вы проголосуете «против», то мы останемся у родного умирающего Солнца, и с его смертью смерть настигнет все наши миры. Но возможно, наши ученые найдут какой-то способ продлить жизнь немного дольше.

Если вы проголосуете «за», то подвергнете наши миры огромному риску, так как, несмотря на все расчеты ученых, он все равно остается. Наши миры отправятся в грандиозное и опасное путешествие в звездную даль. Это путешествие будет означать либо скорую гибель, либо долгую жизнь возле нового солнца, которое станет согревать и освещать наши миры. У человечества вновь появится будущее. Вы знаете план. Теперь голосуйте.

С этими словами Джулуд с Сатурна поднял вверх правую руку в знак того, что голосует «за». Руки Хурга, Зиннора и моя взлетели вверх практически в тот же момент. Более медленно и задумчиво подняли свои Руннал с Земли и Нолл с Нептуна. За ними последовал и Мурдат с Урана. Остались только Толарг с Плутона и Вальд с Юпитера. Но вот и Толарг не спеша поднял руку. Остался один Вальд.

Мы напряженно ждали. Всего один голос мог погубить наш план. Затем зал разразился громом криков, когда Вальд медленно, неохотно все же поднял руку. С криком радости мы все вскочили на ноги.

Джулуд наклонился вперед и торжественно произнес:

— Мы сделали выбор. И теперь поставили на карту жизнь человечества на всех девяти планетах. Пути назад нет. Как только завершатся приготовления, наши миры отправятся в открытый космос в великое путешествие в поисках нового солнца.


В одной из секций экрана моего многоканального телемонитора показалось лицо Толарга. Он говорил из центра управления своей планетой.

— Все готово, — сообщил он. — Через пять минут стартуем.

Возбужденное лицо Джулуда появилось в другой секции экрана.

— Ты должен быть уверен, что старт произойдет в точно рассчитанный момент, чтобы наши миры начали движение в установленном порядке.

— Не бойся, — ответил Толарг уверенно. Затем он, должно быть, увидел меня на своем экране, так как кивнул мне с усмешкой.

— Прощай, Лоннат, не забудь захватить в путь вместе с нами свою маленькую планетку.

Он засмеялся, и засмеялись все вокруг него. Я хотел ответить колкостью, но сдержался.

Я стоял в круглой комнате на вершине башни, где находился центр управления. На каждой из девяти планет были построены такие. В них находилось оборудование, контролирующее и управляющее атомными двигателями. Гигантские двигатели были уже смонтированы. И теперь каждый из нас, девяти членов Совета, от Толарга на Плутоне до меня на Меркурии, был готов к старту. Ученые, разработавшие этот проект, находились с нами в центрах управления. Пришло время отправлять наши планеты в космос.

Вокруг меня располагалось огромное количество пультов, с помощью которых осуществлялось управление атомными двигателями. В комнате также находилось множество инструментов, необходимых для движения наших миров через космос: телескопы, спектроскопы и другое астрономическое оборудование. В центре расположился огромный телеэкран, разделенный на восемь секций, каждая из которых давала изображение центра управления на других планетах.

В различных секциях я мог видеть Толарга и его помощников, стоявших у пульта управления, Нолла и Мурдата в башнях на Нептуне и Уране, готовых последовать за Толаргом. Джулуд нервно ожидал старта первой планеты. Выражение лица Вальда с Юпитера было напряженным. Со сдвинутыми бровями он наблюдал за подготовкой к старту. Зиннор с Марса и Руннал с Земли тоже проявляли нетерпение. А Хург улыбался мне со своей башни на Венере. С помощью этого экрана мы могли связываться друг с другом во время полета, не используя корабли.

На Плутоне Толларг пристально смотрел на табло отсчета времени. Через несколько минут его планета отправится вдаль от Солнца, начав великую миграцию девяти миров. Никто из нас не мог расслабиться. Нас не покидало напряжение, рожденное тяжелой напряженной работой нескольких последних месяцев.

Самым трудным делом оказалась установка атомных двигателей. Лишь благодаря общим усилиям жителей наших планет удалось сделать это в короткие сроки. Огромные ямы в несколько миль в ширину и в глубину были вырыты на каждой планете в трех местах вокруг экватора. Эти ямы были выложены металлом и представляли собой огромные трубы, погребенные в чреве планеты. На дне каждой находился аппарат, разрушающий внутриатомные связи, который разрывал атомы вещества на потоки электронов и протонов, выстреливающихся из огромной трубы с невероятной силой. Используя три подобных двигателя, можно было передвинуть планету в любом направлении.

Кроме того, за это время было сделано все, чтобы люди смогли выжить в безвоздушном пространстве. Это оказалось куда более простой задачей, потому что наши люди уже успели привыкнуть к морозам и отсутствию света. Они смогут жить в своих закрытых куполами отапливаемых городах. Каждый дом был снабжен специальной воздушной системой, так как предполагалось, что во время путешествия холод будет настолько сильным, что атмосферы наших миров сгустятся и превратятся в лед.

Теперь же приготовления были завершены. Великий момент наступил. Все ждали, когда Плутон, первая из девяти планет, отправится в это рискованное и величественное путешествие.

Я стоял и смотрел на телеэкран с табло отсчета времени, наблюдая за мелькающими цифрами, все приближавшими и приближавшими момент, когда Плутон должен будет начать свой полет. На экране я видел Хурга и всех остальных в таком же тревожном ожидании.

Затем один из ученых в башне на Плутоне сказал, обращаясь к Толаргу, одно-единственное слово:

— Старт.

Толарг быстро вдавил на пульте управления шесть клавиш, и башня на Плутоне яростно задрожала.

— Мы двинулись! — крикнул он.

Я мгновенно подбежал к одному из телескопов и посмотрел на Плутон. Отсюда, с края Солнечной системы эта планета казалась маленьким коричневым шаром. Поначалу не происходило ничего. Сказывалось огромное расстояние и ограничительный фактор распространения световых волн с определенной скоростью. Но вот из этого шара вырвались лучи огня. Это с регулярной последовательностью атомные двигатели выплескивали в космос энергию распада ядер вещества. Маленькая планета начала потихоньку покидать свою орбиту и удаляться в глубину великого космоса, где горели мириады далеких звезд.

Меня охватило благоговение. Было что-то величественное в полете этой планеты, которая двигалась в космосе посредством своей собственной силы. Наблюдая в телескоп, я видел, как она уходит все дальше и дальше от своей привычной орбиты, вздрагивая от каждого выстрела атомного двигателя. Там, далеко в космосе светила маленькая желтая звездочка Нугат, наша первая цель. Все быстрее и быстрее двигался Плутон в ее направлении, вдаль от нашего Солнца и оставшихся восьми планет.

— Следующий Нептун, — раздался с телеэкрана голос Джулуда. — У тебя все готово, Нолл?

— Мы стартуем через две минуты, — спокойно ответил тот.

Джулуд кивнул.

— Будьте осторожны, не подходите к Плутону слишком близко, чтобы ваши спутники-луны не столкнулись с ним.

Нолл спокойно кивнул. Мы все ждали. И затем, когда прошли две минуты, я снова приник к телескопу.

Когда момент настал, я увидел стрелы огня, вырывающиеся из маленькой зеленой сферы. Нептун, быстро набирая скорость, направлялся за Плутоном. Я видел, что луна Нептуна — Тритон — двигалась вместе со своей планетой, продолжая вращаться вокруг нее, как и прежде.

Для всех нас это стало большим облегчением. Многие, особенно те, чьи планеты имели спутники, сомневались, последуют ли они за нами. Но опасения оказались напрасными. Тритон не отставал от Нептуна. И теперь Плутон и Нептун двигались один за другим в направлении желтой звезды Нугат.

Затем настала очередь Урана. Мурдат подождал, пока Плутон и Нептун удалятся на достаточное расстояние, и последовал за ними. Старт Урана был великолепным зрелищем. Бледно-зеленая планета сорвалась с орбиты вместе с четырьмя спутниками, которые так и продолжали вращаться вокруг нее. Мурдат направил свой мир прямо за Нептуном.

Настала очередь Сатурна, планеты нашего председателя Джулуда. Из-за огромных колец на Сатурне пришлось установить несколько дополнительных двигателей. Но вот и Джулуд направил свою планету вслед за тремя другими, выравнивая ее двойными залпами. Вторая самая большая планета сдвинулась с места и вместе со своими кольцами и десятью спутниками отправилась за Плутоном, Нептуном и Ураном.


               

Дети Солнца. Сборник


                                                Иллюстрация  H.R.HAMMOND


Теперь уже четыре планеты были в пути, двигаясь цепью через пространство. Наступал самый рискованный момент — старт Юпитера. Юпитер, царь Солнечной системы, был так огромен, что требовались поистине титанические усилия для того, чтобы сдвинуть его с места.

Мы напряглись, наблюдая, как Вальд отправляет в путь свой гигантский мир. Мощные столбы огня взметнулись в высоту из тела планеты. Сначала казалось, что она не сдвинулась с места. Не так-то легко было вырвать из лап притяжения Солнца могучую массу Юпитера. Снова и снова выстреливали атомные двигатели, пока наконец-то медленно и неторопливо огромный мир и его девять спутников не начали сходить со своей орбиты.

Двигатели продолжали работать, выплескивая невероятные потоки энергии. Наконец Юпитер достиг скорости, равной скоростям других четырех миров, и последовал за ними. Мы все вздохнули с облегчением. Четыре оставшиеся планеты были сравнительно небольшими.

Марс, мир Зиннора, был следующим. Вспыльчивый марсианин проявлял нетерпение. Наконец, когда пришло время стартовать, его планета вместе со своими двумя маленькими спутниками понеслась с огромной скоростью. Двигатели работали на полную мощность и маленький красный шарик спешил вслед за огромным полосатым Юпитером, словно его спутник, пытающийся воссоединиться со своей родной планетой. Подобное сравнение всегда вызывало у Зиннора гнев.

Плутон, Нептун, Уран, Юпитер и Марс были в пути. Настала очередь Земли. Руннал уже пустил Землю вслед за остальными. И теперь его мир с единственной луной следовал за Марсом. У всех нас словно комок к горлу подступил. Что-то странное почувствовали мы все, увидев, как Земля покидает Солнце.

Земля, родина человеческой расы, всегда занимала особое место в наших сердцах. Даже те из нас, чьи далекие предки родились на Плутоне, Сатурне или иных мирах несколько тысячелетий назад, впервые попадая на Землю, чувствовали, что возвратились домой. Седая планета с ее красавицей луной была для нас больше, чем один из девяти миров. И наблюдая сейчас за тем, как она улетает все дальше и дальше, мы испытывали сложные чувства.

Теперь остались только Венера и мой мир Меркурий.

Пришло время стартовать Венере.

— До свидания, Лоннат, — сказал Хург с телеэкрана. — Вот и мой мир отправляется в путь.

— А затем мой, — сказал я с улыбкой, — хвост процессии, так сказать.

— Да, самое подходящее место для самого маленького мира, не так ли, — усмехнулся Хург.

В телескоп я увидел огонь атомных взрывов, вырвавшийся с туманной планеты Хурга. Венера отправилась в путь. Я смотрел, как она, набирая скорость, двигалась вслед за другими, прочь от Солнца. Двигалась за великой цепью миров, плывущих ровным строем через космос.

Теперь из всех миров остался только Меркурий. Маленький Меркурий, так близко приникший к умирающему Солнцу, словно не принимающий саму мысль о том, что его надо покинуть. Последний из его детей был готов уйти. Когда я подошел к пульту управления, готовый отправить мою планету вслед за другими, чувство одиночества и подавленности охватило меня.

Я положил руки на пульт, слушая, как таймер отбивает секунды. Рядом со мной мои помощники были готовы привести в движение другие переключатели и навигационные инструменты. Чрезвычайная ответственность моей должности, власть, дающая мне право повести мой мир через космос, давила на меня. Усилием воли я заставил себя оставаться спокойным. Когда таймер остановился, я нажал на клавишу старта.

Внезапно контрольная навигационная башня, вся планета содрогнулись в конвульсиях, и затем до наших ушей донесся гул атомных двигателей, бросающих энергию нашего мира в сторону Солнца. Звездные небеса разверзлись и пропустили Меркурий. Я повернул другой переключатель, запустив еще один атомный двигатель, который и сорвал нас с орбиты. С напряжением я наблюдал, как Меркурий все быстрее и быстрее летит вслед за другими мирами.

Планету постоянно трясло и качало. Впереди меня двигалась колонна из восьми других космических странников. Восемь великих миров во главе с Плутоном неслись через космос вместе с преданными им спутниками. Когда Меркурий присоединился к ним, свет померк на его поверхности, резко понизилась температура.

Я взглянул назад на Солнце, которое мы покидали. Оно оставалось там — темно-бордовое, старое, слабеющее, умирающее, одинокое. Девять планет, которые много тысячелетий назад были рождены под ним, теперь покидали его. И когда Меркурий, последний из всех, оставил его, трогательность этого момента болью пронзила мое сердце.

Мы покидали тот мир, где человечеству было положено начало, где оно выросло и достигло своего расцвета. Я протянул руку в направлении этого все уменьшающегося светила:

— Прощай, Солнце. Прощай навсегда.


— Джулуд обратился ко мне с телеэкрана:

— Толарг сообщает, что Плутон находится в десяти миллиардах миль от звезды Нугат, Лоннат.

— Это хорошо, — воскликнул я. — Значит, скоро конец пути.

— А вдруг она покажется нам не совсем подходящей?

С другой секции телеэкрана раздался голос Хурга:

— Что касается меня, то мне все равно, когда мы ее достигнем. Я устал от этого путешествия, и для меня не имеет значения, что думают остальные.

Джулуд улыбнулся.

— Я думаю, мы все будем рады, когда это путешествие закончится. И если Нугат подойдет нам, а мы надеемся, что подойдет, наш путь закончится там. Ученые сообщают, что это солнце молодое и горячее. Они также говорят, что оно имеет две планеты и какие-то странные радиационные линии в своем спектре.

— Ты собираешься послать вперед корабли-разведчики, прежде чем мы достигнем его, не так ли? — спросил я.

Джулуд кивнул.

— Да, когда мы подойдем немного ближе, отряд кораблей-разведчиков вылетит вперед узнать, что представляет из себя это солнце.

Джулуд и Хург исчезли с телеэкрана. Я повернулся и взглянул в окно-иллюминатор навигационной башни. Возле меня находились операторы и эксперты, которые никогда не покидали своих постов, пока мы вели Меркурий через космос вслед за остальными планетами.

За башней просматривалась поверхность Меркурия. Бесчисленные купола зданий были теперь покрыты слоем замерзшего воздуха и постоянной мглой, изредка пробиваемой светом далеких звезд.

Впереди нашего мчащегося в космосе мира я мог разглядеть слабые огоньки других восьми планет, странствующих по Вселенной. Их порядок движения оставался таким же, как и прежде. Я подумал, какие чувства испытывает самоуверенный плутонец, возглавляя восемь миров в этом походе. Далеко позади нас блекло мерцала красная точка, наше Солнце, которое мы покинули несколько месяцев назад.

А впереди нас горела, полыхала желанная звезда Нугат. По мере нашего приближения она становилась все ярче и ярче. Но теперь мы уже находились так близко, что могли разглядеть маленький желтый диск, который был для нас символом надежды. Мы все думали, что именно там и закончится наше путешествие.

Чем ближе мы подходили к Нугату, тем крепче становилась в нас уверенность. Звезда выросла в размерах и казалась подходящей нам во всех отношениях. Вокруг нее вращались две планеты, но они не помешали бы нашим мирам встать на свои орбиты. И хотя ее странный радиационный спектр продолжал смущать ученых, мы не обращали на это особого внимания.

Когда мы оказались в шести миллиардах миль от Нугата, Джулуд вновь обратился ко мне с экрана дальней связи.

— Лоннат, ты возглавишь разведывательную экспедицию и исследуешь солнце. Возьми сотню кораблей.

— А почему не я? — возмущенно спросил Толарг со своего телеэкрана. — Я нахожусь ближе к Нугату, чем Лоннат. Это сэкономит время.

— Таков мой приказ, — спокойно ответил Джулуд. — Отправляйся немедленно, Лоннат.

Обернувшись, я поймал на телеэкране тревожный взгляд Хурга.

— Не расстраивайся, — сказал я ему. — Когда я вернусь, я тебе все расскажу.

— Единственная причина, по которой они посылают именно тебя, состоит в том, что никому нет дела до твоего маленького мирка, — грубо ответил Хург.

Затем мы вместе рассмеялись.

Я приказал своим помощникам в мое отсутствие держать Меркурий на прежнем курсе. Затем сто наших кораблей стартовали с Меркурия в направлении Нугата.

Скорость космолетов была настолько велика, что мы быстро оставили позади наши девять миров. Впереди нас светящийся диск Нугата превратился в огромную золотую сферу. Мы направились к двум планетам, которые вращались близко друг от друга по одну сторону солнца. Мои глаза на мгновение были ослеплены его ярким светом.

В тот же самый момент я почувствовал странный зуд. Это ощущение становилось все сильнее и беспокойнее. Тогда я не придал этому значения, так как был поглощен своей задачей.

Мы приблизились к одной из двух планет и начали опускаться к ее поверхности, когда один из ученых на моем корабле, который обрабатывал данные своих астрономических приборов, издал ужасный крик.

— Это солнце вырабатывает какую-то странную радиацию, — воскликнул он. — Ты не чувствуешь ничего необычного?

— Я чувствую какой-то зуд, — ответил я. — А что это такое?

— Это радиоактивное излучение, которое разрушает вещество. Должно быть, это солнце — масса газообразной радиоактивной материи. Оно испускает волны, смертельно опасные для всего живого.

— Но в мирах под ним есть жизнь, — воскликнул кто-то еще. — Посмотрите.

Звездолет висел низко над планетой. Теперь нам хорошо была видна ее поверхность. Под нами оказался мир кошмара. Радиоактивная планета. Вся ее масса мрачно сияла белым холодным светом. Этот радиоактивный мир, дитя радиоактивного солнца, постоянно поглощал эти смертоносные лучи. По представлениям наших ученых, на этой планете не могло существовать жизни.

Но на ней кипела жизнь. Вернее форма жизни, которую трудно было себе представить, если не видеть собственными глазами. Живые существа под нами представляли собой сгустки сияющей материи, чьи тела пылали, сливались, изменялись при каждом движении. Это были радиоактивные жители этого смертоносного мира.

Мы видели множество энергетических сгустков-существ, двигающихся туда и обратно между зданиями и улицами, построенными из пылающей материи. Мы даже видели на некотором расстоянии от этого города пылающие волны огромного радиоактивного океана, который, должно быть, полностью состоял из радиоактивных элементов.

Внезапно один из моих пилотов воскликнул:

— Смотрите, наш корабль начинает светиться. И другие тоже.

Я был в полном замешательстве. Наш корабль пылал белым светом. Потом начали разрушаться отдельные мелкие конструкции, вынесенные за корпус космолета.

— Быстрее отсюда, — закричал я. — Для нас смертельно опасно оставаться здесь.

— И для наших миров тоже, — раздался еще один крик. — Они должны свернуть в сторону.

Корабли рванулись вверх. Зуд становился все сильнее, и теперь казалось, что он разрывал на части каждую клеточку организма. Я приготовился к худшему, решив, что у нас нет никаких шансов на спасение. Но чем дальше уходили мы от Нугата, тем слабее становился зуд. На максимальной скорости мы неслись обратно к нашим мирам.

Коротко я сообщил Джулуду об опасности приближения к радиоактивному солнцу. Джулуд немедленно приказал сменить курс так, чтобы планеты прошли мимо этой смертоносной звезды на безопасном расстоянии. К тому времени, когда я вернулся в башню на Меркурии, Плутон уже уходил в сторону, а за ним и все остальные миры. Я направил свою планету за ними.

Мы прошли мимо Нугата. Теперь наш путь лежал к желтой звезде Антол.

Нугат мы миновали благополучно, так как были от него на значительном расстоянии, это и уберегло нас от воздействия его смертоносного радиоактивного излучения. Но все равно это было рискованно. Особенно сильное беспокойство выпало на долю Джулуда и Вальда. Им постоянно приходилось запускать дополнительные атомные двигатели, чтобы не позволить силам гравитации Нугата затянуть их тяжелые миры.

Наконец-то мы оставили позади это смертоносное солнце, которое могло уничтожить все живое на наших мирах. Теперь целью пути стал Антол. А это означало, что нам придется продлить путешествие еще на несколько месяцев. И если Антол, как и Нугат, не подойдет нам, то… Снова в путь. К другим звездам, Митаку или Валацу, а может, к Вире или еще дальше. Мы все очень расстроились, так как надеялись, что путешествие окончится возле Нугата.

В течение нескольких следующих месяцев наши миры летели среди звезд. Нугат остался далеко позади. Мы вновь оказались в пространстве, лишенном тепла и света. По-прежнему нашу цепь возглавлял Плутон и по-прежнему за ним одна за другой тянулись наши планеты, которые замыкал мой маленький мир.

Когда через несколько следующих месяцев путешествия перед нами выросла во всей красе желтая звезда Антол, сердца вновь наполнились надеждой. Джулуд сообщил, что согласно исследованиям ученых, Антол находится в периоде своей поздней юности и имеет вокруг себя четыре планеты. В его спектре не было той смертоносной радиации, с которой мы столкнулись у Нугата, и, хотя наши астрономы и отмечали какие-то особенности в его физической структуре, они не видели ни одной причины, почему бы этой звезде не стать нашим солнцем.

Мы приближались к Антолу. В двенадцати миллиардах миль от него наши ученые сообщили, что все четыре планеты обитаемы. Они также установили, что физическая структура Антола оказалась странного, сравнительно редкого типа, но в то же время подтвердили, что эта звезда является достаточным источником тепла и света для наших миров. На расстоянии восьми миллиардов миль Джулуд сообщил, что на следующий день собирается послать еще одну разведывательную группу для исследования Антола и его миров.

Но в эту ночь, хотя для нас понятия дня и ночи были относительными, так как мы находились в постоянных сумерках глубокого космоса, внезапно пришло тревожное сообщение от Толарга с Плутона.

— Плутон атакуют странные сферические корабли, — кричал он. — Они стараются уничтожить нас.

— На Сатурн тоже напали, — воскликнул Джулуд.

— И на Нептун, — сообщил Нолл.-.

— И на Уран, — раздался с экрана голос Мурдата. — Они появились откуда-то спереди.

— Это, должно быть, существа миров Антола, — воскликнул Джулуд. — Они напали на первые четыре планеты.

— Все корабли — в бой! — скомандовал Джулуд. — Атака должна быть отбита прежде, чем эти существа захватят нас.

— Держите Меркурий по курсу за остальными мирами, — крикнул я своим помощникам. — Я лечу вместе с кораблями.

Через несколько минут все космолеты, которые только были на Меркурии, стартовали. Я находился на флагмане. Команды подготовили оружие — атомные пушки, которые стреляли высококонцентрированными лучами энергии, обладавшей чудовищной разрушительной силой.

Пролетая мимо Венеры, мы пополнили свои ряды кораблями Хурга. Космолеты с Марса, Земли и Юпитера были уже в пути. Мы все направлялись к первым четырем мирам нашей колонны, которые подверглись жестокому нападению.

Корабли Юпитера, Марса и Земли спешили на помощь трем первым планетам, оставив нас с Хургом прикрывать Сатурн.

Почти двадцать тысяч наших кораблей направлялись к окруженной кольцами планете, чтобы принять участие в жестокой битве, разразившейся над Сатурном.

Чудовищная сцена предстала нашему взору. Космос вокруг был заполнен бесчисленным количеством мерцающих сфер, черных металлических дисков, сильно превосходящих в размерах наши корабли. Эти сферы сбрасывали шары белого пламени на куполообразные города Сатурна. Шары уничтожали все, к чему прикасались. Корабли Сатурна сражались отчаянно. Атомные пушки против черных дисков.

Флот Сатурна уступал захватчикам в численности и нес тяжелые потери. Без колебания наши корабли ринулись в бой. Казалось, космос вокруг нас просто изрезан, искромсан лучами атомных пушек и блеском смертоносных дисков.

Спокойно, насколько возможно, я отдавал приказы своим кораблям. Тысячи раз мы оказывались на волосок от смерти. Две сферы выбросили в нашем направлении огненные шары. Мы ударили боковыми атомными пушками и проскочили между ними. Венерианский корабль врезался в сферу, и оба они погибли. Сатурнианец отчаянно напал на три сферы и был уничтожен полдюжиной огненных шаров.

Битва продолжалась. На своем экране, через иллюминаторы кружившихся вокруг нас сфер, я мог время от времени видеть существа, напавшие на нас. Черные бесформенные создания, чьи тела казались жидкими.

Поле битвы постепенно удалялось от поверхности планеты. Теперь мы сражались у колец Сатурна, кружащихся поясов метеоритов, охвативших планету. Корабли и сферы неслись навстречу своей смерти, взрываясь в метеоритных потоках или врезаясь в спутники.

Эта сцена просто потрясала: девять планет, все еще несущихся в космосе в направлении сияющей звезды Антол; существа, пришедшие из его миров и напавшие на нас в своих космолетах-сферах, используя огненные шары; и мы, представители трех планет, сражающиеся с ними здесь, среди колец и спутников Сатурна, где сверху и снизу была смерть. И лишь холодные звезды наблюдали за нашей безумной битвой.

Антолианцы отступали. Их флот нес тяжелые потери в результате нашей яростной атаки. Они начали двигаться в сторону Урана.

— К Урану, Нептуну и Плутону, — раздался приказ Джулуда. — Мы должны выбить их и оттуда.

Наши корабли устремились к Урану. Бой все еще шел вокруг его спутников, но с нашим приближением антолианцы отступили.

Теперь все корабли вместе с космолетами Урана поспешили к Нептуну и Плутону. Нептун оказался практически уничтожен нападавшими. Но когда мы приблизились к Плутону, то увидели, что его положение было еще хуже. Орды сфер уничтожали последние плутонианские корабли.

— Вот наш шанс показать Толаргу, как мы, жители внутренних планет, можем сражаться, — донесся до меня с телеэкрана крик Хурга, когда мы врывались в битву.

Если бой у Сатурна был яростным, то у Плутона — чудовищным. Антолианцы превосходили нас числом и, казалось, были твердо намерены захватить хотя бы эту планету. У нее теперь сконцентрировались все их силы.

Корабли наших девяти миров бросились в бой против антолианских сфер. Казалось, было невозможно выжить в этом аду. Искореженные сферы и космолеты падали дождем на поверхность Плутона.

Но антолианцы не смогли выдержать нашего натиска и отступили. Мы разразились дикими криками радости, увидев, как их сферы удаляются в направлении Антола. И вот девять членов Совета собрались на Плутоне.

— Это нападение практически уничтожило четыре наших мира, — воскликнул Джулуд. — И если бы не помощь с других планет, враги добились бы своей цели. Да, марсиане и венерианцы подоспели вовремя, — продолжил Толарг. — Но почему антолианцы напали на нас? Почему они хотели уничтожить наши четыре планеты?

— Несколько антолианских космических кораблей удалось захватить вместе с экипажами, — сказал Руннал. — Мы можем допросить их и выяснить причины.

— Давайте так и поступим. Приведите одного из антолианцев, — приказал Джулуд.

Доставленное существо выглядело чрезвычайно гротескно. Оно было похоже на остальных, которых нам удалось раньше увидеть мельком. Его тело представляло собой своеобразный бассейн, наполненный плотной вискозно-черной жидкостью, в которой плавали два глаза. Оно могло высовывать конечности, служившие ему, видимо, руками и ногами, и было не похоже абсолютно ни на что, видимое нами до этого.

— Выглядит довольно разумно, чтобы принимать и передавать мысли, — сказал Джулуд.

Он послал мысль существу:

— Ты один из жителей Антола, желтой звезды, перед нами?

— Да, — донесся мысленный ответ существа. — Наша раса многочисленна и населяет все четыре планеты.

— Почему вы напали на нас?

— Мы видели, как ваши планеты движутся через космос, и решили захватить их, чтобы на них покинуть наши миры.

— Покинуть ваши миры? — повторил Джупуд. — Зачем? Неужели Антол не дает вашим мирам достаточно тепла и света?

— Дает, но вскоре эта звезда станет сверхновой.

Мы не смогли сдержать крика. Антол должен стать сверхновой! Это означает, что солнце взорвется. Расширяясь до огромных размеров с бешеной скоростью, оно сожжет планеты и все остальное на своем пути.

— Так вот почему вы хотите покинуть его? — спросил Хург.

— Да, потому что, когда оно станет сверхновой, а это произойдет очень скоро, наши миры погибнут. Мы подумали, что если захватим ваши странствующие миры, то сможем на них перенестись к другому солнцу.

Джулуд посмотрел на нас.

— Значит, мы не можем оставаться здесь. Нам нужно двигаться дальше, — сказал он.

Решение было принято, и мы вернулись на свои планеты. Затем, как и прежде с Плутоном во главе, мы продолжили свой путь, удаляясь от Антола. Впереди нас ждало другое солнце — оранжевая звезда Митак, находящаяся на огромном расстоянии от Антола. Больше нападений не последовало. Мы уверенно направлялись к Митаку.

Теперь нам стало ясно, что Антол, судя по активности его физического вещества, действительно находился на грани взрыва и превращения в сверхновую. И вскоре этот взрыв произошел. Из бело-желтой звезды позади нас Антол внезапно превратился в чудовищную сферу света. Звезда расширилась в сотни раз.

Я пытался разглядеть маленькие вспышки света — гибнущие в его огне миры. Но ничего подобного не заметил. Затем, приглядевшись более пристально, я увидел четыре черные точки, устремившиеся стройным порядком за нами.

— Четыре планеты Антола, — крикнул я в телеэкран. — Они идут за нами.

— Это невозможно, — удивленно произнес Джулуд. — Как они смогли сдвинуть свои миры?

— Так же, как и мы, — ответил я. — Они оснастили свои планеты копиями наших атомных двигателей и теперь следуют за нами и, возможно, будут претендовать на любое подходящее для жизни солнце.

Достигнув Митака, мы обнаружили, что это солнце окружено бесчисленным количеством поясов и метеоритных зон, потоков камней, вращающихся вокруг него. Направь мы к звезде наши миры, это сразу же означало бы смерть. Девять планет должны были быть разбиты этими каменными космическими бомбами. Нет, Митак не стал тем солнцем, возле которого наши уставшие миры могли бы обрести покой. Мы вынуждены были принять решение продолжить поход, хотя понимали, что наши жители, измотанные бесконечным путешествием по ледяному и бессолнечному пространству, могли не выдержать дальнейшего пути.

— Как долго нам еще странствовать в космосе? — Это был голос Вальда с Юпитера, донесшийся с моего телеэкрана.

Ему ответил Мурдат с Урана:

— Нугат нам не подошел, Антол тоже, а теперь, и Митак. И мы все еще должны двигаться дальше? Неужели мы так и будем плутать в неизвестности, пока не погибнет жизнь на наших планетах? Уж лучше бы мы остались у нашего стареющего Солнца, где по крайней мере пожили бы еще хоть какое-то время.

— Откуда такой упадок духа, — запротестовал я. — Да, это правда, Митак оказался неподходящим для нас солнцем. Но есть еще Валац и Вира. Одно из них может оказаться как раз тем, что мы ищем.

— Я согласен с Лоннатом, — воскликнул Хург с Венеры.

Но тут раздался насмешливый голос Толарга с Плутона.

— Тебе-то хорошо говорить, Лоннат, потеря твоей маленькой планетки не будет иметь большого значения.

Однако, несмотря ни на что, нам нужно было двигаться дальше. Назад дороги не было. Так, по приказу Джулуда Толарг направил Плутон к Валацу. Валац — желто-красное солнце сиял в небе как звезда переменной величины, то увеличивая, то уменьшая свою яркость.

Я посмотрел назад в глубину космоса на тот путь, который мы прошли. В телескоп я увидел четыре светлые точки, четыре мира Антола, которые преследовали нас. Казалось, они движутся даже быстрее, чем наши планеты. Без сомнения, они построили больше атомных двигателей, чем мы. Я глядел на них с унынием. Если даже мы и найдем подходящее солнце, эти четыре мира-преследователя попытаются отбить его у нас. Мы достаточно насмотрелись на этих полужидких антолианцев, чтобы понять: они станут нашими беспощадными врагами и, возможно, даже сумеют отнять у нас наши миры.

Итак, девять планет двигались в сторону Валаца. Антолианцы позади, а неизвестность впереди. В день, когда мы почти достигли Валаца, мы посмотрели назад и увидели, что антолианцы достигли Митака. Мы надеялись, что они останутся там. Но они прошли мимо. Каменные пояса Митака были для них так же смертельно опасны, как и для нас.

Валац сиял впереди. Но когда мы увидели его природу, испарилась последняя наша надежда. То, что Валац был звездой переменной величины, это мы знали. Теперь мы увидели, в чем причина. У Валаца оказался черный компаньон, мертвая звезда таких же размеров. Мертвая звезда и желто-красное солнце вращались друг вокруг друга таким образом, что темная постоянно закрывала яркую. Это означало, что Валац не подходил нам как солнце. Мы должны были лететь дальше. Джулуд вновь отдал приказ, и наши планеты, покинув Валац, направились в сторону Виры. Вира — сине-белое солнце призывно горело вдали. Она стала нашей последней надеждой. За ней на сотни световых лет больше не было звезд. Если и Вира не подойдет нам, мы обречены. Но, возможно, наши люди не переживут и этого пути до Виры, так как от постоянного холода и тьмы они слабели и умирали.

Мы направили наши миры к Вире на максимальной скорости. Были забыты антолианские планеты, преследующие нас. Забыто все, кроме сине-белого солнца, призывно сияющего впереди. Вира означала для нас смерть или жизнь.

А антолианцы с огромной скоростью упорно шли по нашему следу. Теперь они приближались к Валацу. Мы надеялись, что они остановятся там. В любом случае сейчас мы думали не о них, а о солнце впереди нас.

Какой грандиозный путь проделали мы через Вселенную. С тех пор, как наши миры покинули родное Солнце, нам довелось прикоснуться к четырем другим: к смертоносной звезде Нугат, к сверхновой Антолу, где мы боролись с жителями ее миров, Митаку с его ужасными метеоритными поясами и Валацу с его огромным мертвым компаньоном. Теперь наши планеты стремились к пятому солнцу, где решится их судьба. А позади четыре мира, населенные странными существами, неслись через космос нам вдогонку.

Все больше и больше становилась Вира. Когда до нее оставалось десять миллиардов миль, Хург с Венеры вылетел вперед на кораблях-разведчиках.

С напряжением мы ждали его возвращения. Он должен был принести новость, которая означала бы жизнь или смерть для нас. И вот он вернулся.

— Вира, похоже, абсолютно удовлетворяет нашим требованиям, — воскликнул он. — У звезды нет смертоносной радиации, ее не окружает пояс метеоритов и вокруг нее нет планет. Это молодое солнце, которое будет согревать наши миры веками.

— Значит, мы победили, — воскликнул Зиннор с Марса.

На телеэкране я увидел, как озарилось радостью лицо Джулуда.

— Приготовьтесь установить ваши миры на орбиты вокруг этого солнца, — скомандовал он. — Толарг, когда мы подойдем ближе, ты первый установишь Плутон на орбиту на расстоянии четырех миллиардов миль, а другие последуют за тобой.

— У нас на Плутоне все готово. А как насчет этих антолианских планет?

— Когда они увидят, что мы уже обосновались у Виры, то не пойдут дальше, а остановятся у Валаца, — сказал Джулуд. — Для нас сейчас самое важное — благополучно закончить путешествие.

Напряжение не отпускало нас по мере того, как мы приближались к светилу. Огромное сине-белое солнце представляло собой великолепное зрелище; угрожающий шар огня, изливающий тепло и свет, уже озаривший наши приближающиеся миры.

Чем ближе мы подходили, тем сильнее росло напряжение. Мы знали, это был самый ответственный момент всего путешествия. Если мы сделаем хоть один неверный шаг, то подвергнемся риску слишком близко подойти к звезде и погибнуть. Наши атомные двигатели не справятся с ее мощной гравитацией. Каждый маневр наших планет должен быть рассчитан и проделан с огромной осторожностью, так, чтобы выбрать самый безопасный путь.

Колонна наших планет приближалась к Вире. Первым Плутон повернул к своей будущей орбите. Мы видели, как постоянно изрыгают энергию его атомные двигатели. Плутон уже почувствовал всю силу притяжения Виры, но ему удалось благополучно утвердиться на новом месте обитания. За ним повернул Нептун.

Наши планеты следовали одна за другой. Мурдат и Джулуд установили свои миры. Но когда к Вире повернул Юпитер, на мгновение показалось, что сейчас разразиться катастрофа. Вальд переоценил силу, необходимую для поворота его гигантской планеты, и был вынужден включить атомные двигатели на полную мощность в надежде вернуться на верный путь. Но даже при этом внешние спутники Юпитера прошли мимо Сатурна, чуть не задев его, когда гигантский мир подходил к своей орбите.

Затем последовали Марс и Земля. И вот Хург уже провел Венеру на орбиту. Наступила моя очередь. Поставить Меркурий на свою орбиту явилось для меня ювелирной задачей, так как я должен был подвинуть свой маленький мир ближе всех к пылающему солнцу. Но я манипулировал боковыми и задними двигателями и наконец-то плавно установил Меркурий недалеко от Виры.

Крик радости вырвался у всех нас, когда мы увидели, что на Меркурии и всех остальных планетах начала разогреваться атмосфера. Растаяло покрывало льда. Холодный воздух прогревался все сильнее. А снег, который так долго покрывал наши миры, таял не только на внутренних планетах, но даже и на Плутоне. Во все стороны с Виры неслись тепло и свет, ласкавшие наши миры, тепло и свет, которых человечество не видело много веков. Но наше ликование внезапно было прервано отчаянным криком Руннала с Земли. На телеэкране его лицо исказилось в тревоге.

— Посмотрите назад, — воскликнул он. — Четыре антолианских мира проходят мимо Валаца, они направляются к Вире.

Замерев, мы неотрывно глядели на экраны. От нашего триумфа не осталось и следа.

— Мы должны что-то сделать, — воскликнул Хург. — Если они достигнут Виры и встанут на орбиты вокруг нее, это будет означать бесконечную войну, которая закончится нашим уничтожением.

— Мы не можем их остановить, — грустно сказал Джулуд. — Я надеялся, что они обоснуются у Валаца, но они продолжают идти за нами.

— Если бы только была какая-то возможность остановить их прежде, чем они подойдут сюда, — воскликнул Руннал.

В моем мозгу внезапно родилась идея.

— Есть возможность остановить их, — крикнул я. — Я могу остановить их. Все жители Меркурия могут быть переведены на другие планеты. А затем я разгоню планету навстречу антолианцам и врежусь в них.

— Я полечу с тобой, Лоннат, — крикнул Хург.

— И я тоже, — присоединился Толарг. Его глаза сияли.

Немедленно Джулуд приказал начать переброску жителей Меркурия на другие планеты. Корабли всех миров устремились к моей маленькой планетке.

Задача была настолько тяжелой, что к тому времени, когда на Меркурии не осталось никого, кроме меня, Хурга и Толарга, антолианцы почти достигли Виры.

Я быстро включил атомные двигатели и сорвал планету с ее новой орбиты. Я устремился назад по пути, который мы прошли, в направлении четырех антолианских миров.

Хург, Толарг и я упорно держали курс на них. Рядом с навигационной башней нас ожидали корабли.

Навстречу друг другу неслись кочевник-Меркурий и четыре антолианские планеты. Эти миры росли у нас перед глазами. Вдруг они стали уходить в сторону.

— Они меняют курс, они пытаются избежать столкновения, — воскликнул Хург.

— Это им не поможет, — сказал я. — Я тоже изменю курс Меркурия, и мы встретимся с ними лоб в лоб.

Но вновь колонна из четырех планет свернула в сторону, пытаясь избежать столкновения. И снова я изменил курс Меркурия. Затем внезапно их первая планета появилась перед нашей.

— Мы столкнемся, — крикнул я. — Скорее отсюда.

Наши корабли, подобно молниям, пронзили небо.

Рвущийся вперед шар Меркурия практически достиг сферы антолианского мира. И затем, когда мы были уже далеко, они встретились.

Не раздалось ни звука в пустынном вакууме космоса. Но ослепительная вспышка затмила даже великое солнце перед нами. Затем две антолианских планеты окрасились красным румянцем. Волна огромной силы пронзила космос, сотрясая наши корабли.

Все четыре планеты превратились в раскаленную массу. Они погибли одна за другой. Теперь все, что мы видели, это огромное пылающее облако, летящее в сторону дальнего космоса.

Я следил, как оно удаляется, и слезы накатывались у меня на глаза. Там были остатки и моего мира, моего Меркурия, который я провел через безбрежные пространства вселенной только для того, чтобы в конце концов уничтожить его.

Хург возбужденно сжимал мою руку.

— Мы победили, Лоннат, — воскликнул он. — Антолианцы и их миры уничтожены. И теперь Вира навсегда останется солнцем наших восьми миров.

Толарг протянул мне свою руку. Усмешка исчезла с его лица.

— То, что ты говорил, Лоннат, оказалось правдой. Дело не в размере планеты. Твой маленький мир спас всех нас.

Пожимая ему руку, я улыбнулся.

— А ты хотел оставить ее. Наконец-то наше путешествие окончено.

Хург покачал головой и махнул рукой в направлении мерцающих звезд.

— Только на время, — сказал он. — Когда Вира умрет, как и наше родное Солнце, мы отправимся снова в путь. Мы будем идти от солнца к солнцу. И не окончится дорога человечества, пока существует Вселенная.

Человек, который вернулся 

Придя в себя, Джон Вудфорд в первые несколько секунд не мог понять, где он лежит, только ощутил, что находится в абсолютной темноте и воздух, которым он дышит, тяжелый и спертый. Он чувствовал слабость, и его поначалу мало интересовало, где он находится и как сюда попал.

Впрочем, Вудфорд сообразил, что находится не у себя дома в кровати — там никогда не было так темно и душно, как здесь. Дом! Воспоминания о нем возродили в помраченном сознании Джона Вудфорда и другие: о жене и сыне. Он также вспомнил, что был болен, очень болен. Вот и все, что Джон мог припомнить на данный момент.

Что за место, куда его принесли? Почему тьма была такой непроницаемой, а тишина такой безмолвной? И почему рядом с ним больше никого не было? Он был болен, и врачам и сиделкам следовало бы лучше заботиться о нем. В его мозгу росло раздражение.

Затем он начал ощущать, что ему стало тяжело дышать. Спертый воздух, казавшийся теплым, обжег его легкие. Почему никто не откроет окно? Его раздражение поднялось до такого уровня, что привело его мускулы в движение. Он приподнял правую руку, чтобы дотянуться до звонка или кнопки.

Рука медленно продвинулась только на несколько дюймов в сторону и затем была остановлена прочным барьером. Слабые пальцы исследовали его. Перед ними, казалось, была цельная стена из дерева или металла, покрытая гладкой материей. Рука двигалась вдоль всей правой стороны, и когда он приподнял левую руку, то нащупал такую же стену с другой стороны.

Его раздражение дало волю воображению. Почему, черт возьми, они положили его, больного человека, в такое узкое место? Почему его плечи упираются с одной и другой стороны? Но он сказал себе, что скоро узнает причину. Вудфорд попытался подняться, чтобы позвать тех, кто должен был ухаживать за ним.

К его полному удивлению, его голова ударилась о подобную атласную стену. Он поднял руку и в замешательстве понял, что эта стена или потолок простирались над ним от головы до ног. И лежал он на такой же покрытой атласом поверхности. Почему, во имя всего святого, они положили его в эту атласную коробку?

Мысли Вудфорда находились в полном замешательстве, когда объявилась новая причина для возмущения. Воротничок рубашки сильно давил на горло. Это был высокий тугой воротник, вжимавшийся в его плоть. Это тоже стало для него загадкой. Зачем на нем тугой воротник? Зачем они одели больного человека в парадный костюм и положили в эту коробку?

Внезапно Джон Вудфорд издал крик, и эхо его крика отдалось в его ушах подобно отвратительному, демоническому смеху. Он вдруг все понял. Он, Джон Вудфорд, больше не был больным человеком. Он был мертвым! Или они решили, что он мертв, положили его в гроб и закрыли. Он был похоронен! Заживо!

Страхи, таившиеся в нем при жизни, вырвались теперь наружу. Его секрет, его мрачное предчувствие стали ужасной реальностью. С раннего детства он боялся именно этого кошмара, так как знал, что склонен к каталептическим снам, которые едва ли можно отличить от смерти. По ночам ему снились ужасы погребения заживо. Даже когда каталепсия у него прошла, страх остался.

Вудфорд никогда не говорил ни жене, ни сыну о своих страхах, но они преследовали его всю жизнь. Джон заставил своих домочадцев дать обещание, что после смерти он не будет сожжен, а будет похоронен в склепе вместо земли. Вудфорд считал, что в том случае, если он окажется мертв не по-настоящему, эти меры предосторожности смогут спасти ему жизнь. Но теперь он осознавал, что одинок перед лицом ужасной судьбы, которой так боялся. Он, Джон, лежал в гробу в каменном склепе на тихом кладбище. Его крики никто не мог услышать за стенами склепа, возможно, даже за стенками гроба. Пока он находился в каталептическом сне, то почти не дышал, но теперь, когда он проснулся, ему требовался воздух, а воздух в гробу быстро убывал, и он был обречен умереть от удушья.

Джон Вудфорд на мгновение обезумел. Он кричал, хотя спазмы страха сдавливали его горло. Он упирался руками и ногами в твердую атласную поверхность над собой. Он стучал в крышку гроба сжатыми до боли кулаками, но крышка была прибита крепко.

Вудфорд кричал до тех пор, пока его горло не пересохло настолько, что больше не издавало ни единого звука. Он скреб изнутри по крышке гроба до тех пор, пока не поломал все ногти о металл под атласным покрытием. Он пытался стучать головой, но вскоре, обессиленный, откинулся назад.

Несколько мгновений Вудфорд лежал не в состоянии сделать ни одного движения. Его мозг рисовал живые картины ужасов. Теперь воздух казался еще более горячим, с каждым вдохом все сильнее обжигал легкие. С внезапным приливом энергии Джон закричал снова. Это не помогло.

Вудфорд оказался в ужасной ситуации. Но он должен был сделать все возможное, чтобы не поддаться панике. У него осталось не так уж и много времени, он просто обязан использовать его самым рациональным образом, чтобы найти возможность вырваться из этой тюрьмы.

С этим решением он немного успокоился и начал совершать пробные движения. Джон вновь сжал кулаки и забарабанил по потолку. Это не помогло. Руки были так близко прижаты к его телу узостью гроба, что он не мог нанести ни сильного удара, ни рвануться вперед.

А что же ноги? Лихорадочно он попытался совершить несколько движений, но вскоре понял, что удары ногами вверх еще менее эффективны. Вудфорд подумал о возможности согнуть ноги в коленях и выбить крышку, но понял, что не может поднять колени достаточно высоко и что ступни скользят по гладкой атласной поверхности.

Теперь уже каждый вдох иссушал его легкие и носоглотку. Ему казалось, что весь его мозг в огне. Вудфорд чувствовал, что силы убывают и скоро он потеряет сознание. Все, что он еще мог сделать, он должен был делать быстро. Лишний раз ощутив под руками вокруг себя мягкий атлас, он почувствовал всю ужасную иронию случившегося. С такой любовью он оказался погребен в этой смертельной ловушке.

Вудфорд попытался повернуться на бок, так как подумал, что сможет использовать плечо, чтобы надавить на крышку. Но повернуться оказалось не так-то просто в узком гробу и требовало множества маленьких толкательных движений — медленный и мучительный процесс.

Джон Вудфорд толкался до тех пор, пока не повернулся на левый бок. Тогда он почувствовал, что его правое плечо прикоснулось к потолку. Он уперся левым плечом в пол и со всей оставшейся у него силой надавил на потолок. Никакого результата. Крышка не двинулась, как и прежде.

Он надавил вновь. Отчаяние пронзило его сердце. Он знал, что очень скоро силы покинут его и он сдастся. В его ушах уже раздавался шум. У него оставалось совсем немного времени. В порыве отчаяния он вновь надавил на крышку.

И в этот буквально последний момент раздался скрежет. Этот звук для него стал подобен райской музыке надежды. Джон давил и давил на крышку, не обращая внимания на боль в плече.

Вновь раздался скрип, затем треск ломающихся металлических зажимов. И когда он предпринял еще одну отчаянную попытку, крышка распахнулась и с тяжелым клацанием ударилась о каменный пол. Поток холодного воздуха устремился ему в лицо. Джон с трудом перевалился через край гроба и, сделав несколько шагов, упал на пол.

Прошло минут десять, прежде чем он взял себя в руки и, собравшись с силами, поднялся. Он стоял внутри маленького склепа, где единственным гробом был его собственный. Внутри склепа царила темнота, лишь слабый свет звезд пробивался через окошко вверху.

Джон Вудфорд доковылял до тяжелых дверей склепа и нащупал замок. Это место навевало на него слепой ужас. Там, на полке позади него, гроб с откинутой крышкой возле стены, казалось, широко раскрывал рот, пытаясь его проглотить.

Он судорожно старался отпереть замок. Что, если он не сможет выбраться из склепа? Но вскоре Джон сообразил, что тяжелый замок на самом деле изнутри открыть легко. Ему удалось повернуть защелку и откинуть задвижку. Тяжелые двери распахнулись, и Джон Вудфорд вступил в ночь.

Он стоял на ступенях склепа, охваченный невыразимыми эмоциями. Перед ним в звездном свете раскинулось кладбище. Оно напоминало мистический город, наполненный призраками и тенями. Маленькие кусочки льда блестели там и тут, а воздух был холодным и острым. За низкими стенами кладбища мерцали огни города.

Вудфорд уверенно направился через кладбище, не обращая внимания на холод. Где-то среди огней города существовал и его огонек. Его дом, жена, сын, думающие, что он мертв, оплакивающие его. Как рады они будут, когда он вернется к ним живой. Его сердце рвалось наружу, когда он представлял себе картину их удивления и радости.

Джон подошел к низкой стене кладбища и быстро перелез через нее. Было уже за полночь. В этой отдаленной части города не было видно ни машин, ни пешеходов.

Вудфорд спешил вдоль по улице. Он проходил мимо людей, глядевших на него с удивлением, и только через некоторое время сообразил, насколько странно он выглядит. Мужчина средних лет, одетый в парадный костюм без шляпы и пальто, — довольно странное зрелище на окраине в зимнюю ночь…

Но Джон не обращал внимания на их взгляды. Он поднял воротник пиджака, чтобы немного согреться. Но и так из-за переполнявших его эмоций он едва чувствовал холод. Джон хотел скорее попасть домой, вернуться к Хелен, обрадоваться ее замешательству и смущению, когда она увидит его восставшим из мертвых.

Подъехало такси, и Джон Вудфорд сделал шаг вперед, намереваясь остановить его, но тут же отступил назад. Он автоматически опустил руку в карман и обнаружил, что тот абсолютно пуст. Конечно же, этого и следовало ожидать. В карманы покойнику денег не кладут. Не важно. Он доберется и пешком.

Дойдя до той части города, где находился его дом, он мельком взглянул на витрину магазина и увидел на отрывном календаре большую черную дату, которая заставила его замереть. Это была дата на десять дней позже той, которую он помнил. Его похоронили больше недели назад.

Больше недели в гробу. Это казалось невероятным, ужасным. Но он говорил себе, что сейчас это ничего не значит. Это только сделает радость его жены и сына большей, когда они обнаружат, что он жив. Самому Вудфорду казалось, что он возвращается скорее из путешествия, чем с того света.

Он спешил по усаженной деревьями улице, где стоял его дом, и почти смеялся вслух, представляя, какое удивление вызовет его появление у некоторых друзей. Они примут его за привидение или ходячего мертвеца и, возможно, в ужасе побегут от него.

Но с этой мыслью пришла другая. Он не должен вот так внезапно появиться перед Хелен, иначе шок может убить ее. Ему необходимо что-то придумать, чтобы смягчить удар. Он должен быть уверен, что не напугает ее слишком сильно.

С этим решением, дойдя до большого дома на краю улицы, Вудфорд повернул во двор, вместо того чтобы подойти к парадному входу. Он видел, что в доме светятся окна библиотеки, и направился к ним. Джон решил посмотреть, кто там находится и кто сможет мягко сообщить новость о его возвращении.

Вудфорд бесшумно взобрался на террасу, приблизился к створчатому переплету и посмотрел внутрь.

Через шелковые занавески он ясно видел уютную обстановку комнаты с полками книг, лампами и камином. Хелен, его жена, сидела на диване вполоборота к окну. Рядом с ней сидел мужчина, в котором Вудфорд узнал одного из своих ближайших друзей — Куртиса Доуса.

Присутствие Доуса навело на мысль. Он попытается каким-либо образом выманить его из дома и попросит рассказать Хелен о его возвращении. При виде жены сердце Вудфорда радостно забилось.

По движениям губ и жестикуляции Джон увидел, что Куртис Доус заговорил. Его слова с трудом доносились до Вудфорда. Тогда он прижался к стеклу вплотную. Слова стали слышны четче.

— Ты счастлива, Хелен? — спросил Доус.

— Да, дорогой! Я очень счастлива, — ответила она, поворачиваясь в его сторону.

Из темноты в замешательстве Вудфорд пристально вглядывался в лицо жены. Как она может быть счастлива, если знает, что ее муж мертв и похоронен?

Он вновь услышал голос Куртиса.

— Это тянулось так долго, Хелен. О Господи, сколько же лет я ждал!

Она нежно положила свою руку на его.

— Я знаю. И ты никогда не жаловался. Я всегда уважала твою преданность Джону.

Хелен задумчиво поглядела на огонь.


 

Дети Солнца. Сборник


                                             Иллюстрация  JAYEM  WILCOX


— Джон был хорошим мужем, Куртис. Он действительно любил меня. И я никогда не давала ему повода догадаться, что не люблю его, что в моем сердце только ты, его друг. Ты единственный, кого я любила. Но когда Джон умер, я не могла чувствовать горя. Я, конечно же, сожалела, но глубоко в сердце осознавала, что наконец-то мы свободны и можем любить друг друга.

Рука Куртиса нежно легла на ее плечо.

— Дорогая, ты не жалеешь, что я уговорил тебя выйти за меня замуж так быстро? Тебя не волнует, что люди могут говорить о нас?

— Меня не волнует ничего, кроме тебя, — ответила она. — Джон мертв. У молодого Джека свой собственный дом и жена. И нет никакой причины в мире, почему бы мы не могли пожениться. Я рада, что мы так и сделали.

В темноте на улице ошарашенный Джон Вудфорд видел ее сияющее лицо, глядящее на мужчину.

— Я горда наконец-то стать твоей женой, дорогой. Не важно, что кто-то может сказать о нас, — услышал Джон ее слова.

Вудфорд медленно отошел от окна. Он остановился в темноте под деревьями. Он был подавлен.

Так вот каким оказалось его возвращение домой из могилы! А он-то, глупец, ожидал увидеть у Хелен радость на лице.

Это не может быть правдой. Его слух обманул его. Хелен не может быть женой Куртиса Доуса. Но все же часть его разума безжалостно твердила ему — это правда, это правда, это правда.

Джон всегда подозревал, что чувства Хелен к нему были не такими сильными, как его к ней. Но он никогда и не мог предположить, что она любила Доуса. Теперь он припомнил частые визиты Куртиса, странное молчание между ними. Он припомнил тысячи мелочей, которые говорили об их любви, которую они хранили в тайне.

Что было ему, Джону Вудфорду, делать? Предстать перед ними и заявить, что они поторопились счесть его мертвым, что он вернулся, чтобы вновь заявить свои права на место в этой жизни и на свою жену?

Он не мог сделать этого. Если бы за все эти годы Хелен дала хотя бы одну причину сомневаться в ее верности, он бы в эту минуту не испытывал угрызений совести. Но после стольких лет молчаливой, смиренной жизни с ним он не мог сейчас предстать перед ней и разрушить ее долгожданное счастье, очернить ее имя.

Вудфорд горько усмехнулся. Что ему делать? Теперь Джон не мог позволить Хелен узнать, что он жив. Не мог вернуться в дом, который когда-то был его. И все же он должен пойти куда-то. Но куда?

С внезапным содроганием сердца он подумал о Джеке, его сыне. Он мог пойти к Джеку и ему сказать, что он жив. Джек-то уж будет вне себя от радости увидеть его и сохранит в тайне от матери факт его возвращения.

С этой мыслью, придавшей ему воодушевления, Джон Вудфорд направился обратно через двор к улице, по которой всего несколько минут назад радостно приближался к своему дому. Теперь он крался подобно вору, который боится, что его заметят.

Джон пошел к коттеджу своего сына. На улице никого не было. Мороз все усиливался, и время перевалило далеко за полночь. Он автоматически потер замерзшие руки и поспешил дальше.

Наконец Вудфорд подошел к маленькому коттеджу сына и почувствовал облегчение, увидев свет в окне первого этажа. А он-то боялся, что никого не окажется дома. Джон пересек замерзшую лужайку и направился к освещенным окнам. Он хотел убедиться, что Джек дома и один.

Джон заглянул внутрь. Джек сидел за маленьким столом, а его молодая жена, устроившись на ручке кресла, внимательно следила за тем, что он ей объяснял, глядя на лежащий на столе листок бумаги. Прижав лицо к холодной оконной раме, Джон Вудфорд мог слышать его слова.

— Смотри, Дороти, мы сможем сделать это, добавив наши сбережения к страховке отца, — говорил Джон.

— О да, — радостно воскликнула Дороти. — Это то, чего ты так долго хотел, — свое собственное маленькое дело.

Джек кивнул.

— Поначалу оно будет небольшим, но со временем вырастет. Это тот шанс, которого я так долго ждал, и я его не упущу. Конечно, — добавил он, его лицо погрустнело, — нехорошо так об отце. Но ведь он умер, а его страховка поможет нам открыть свое дело. Теперь возьми накладную… — он начал зачитывать ряд цифр внимательно слушающей Дороти.

Джон Вудфорд медленно отошел от окна. Он никогда не чувствовал себя таким растерянным и уничтоженным. Он совсем забыл о своей страховке. Теперь Джон узнал, что она выплачена, так как все думали, что он мертв.

Но ведь он не мертв. Он жив. Жив? Но если он даст знать об этом сыну, это положит конец его надеждам. Джеку придется вернуть страховку компании, поставив крест на долгожданном шансе начать собственное дело.

И тогда он, Джон Вудфорд, решил, что должен оставаться мертвым для жены и для сына. Вудфорд отошел от окна и растаял в темноте.

Дойдя до улицы, он остановился в нерешительности. Начал дуть холодный ветер, и Джон почувствовал, что замерзает без пальто. Он плотнее запахнул воротник на шее.

Вудфорд старался найти какой-то выход. Ни Хелен, ни Джек не должны узнать, что он жив, а значит, и никто в городе. Ему нужно покинуть город, убраться в какое-то другое место, жить под другим именем. Но ему не обойтись без помощи, без денег. Где он возьмет их? К кому он мог пойти, не боясь, что его воскрешение станет всем известно?

Говард Норс. Это имя невольно слетело с губ Вудфорда. Норс был его начальником, главой фирмы, в которой Вудфорд работал много лет. Джон был одним из старейших ее сотрудников. Говард Норс поможет ему устроиться на работу в каком-нибудь другом месте и сохранит его воскрешение в тайне.

Он знал, что дом Норса находится в нескольких милях от города. Но он не мог идти так далеко пешком. А на такси и трамвай у него не было денег. Ему придется позвонить Норсу.

Вудфорд пошел назад в направлении центра города, прорываясь сквозь ледяной ветер. Ему повезло найти круглосуточную закусочную, хозяин которой позволил ему воспользоваться телефоном. Онемевшими от мороза пальцами, он набрал номер Норса.

Вскоре на другом конце провода раздался сонный голос Говарда.

— Господин Норс, это Вудфорд, Джон Вудфорд, — повторил он несколько раз.

Говард Норс воскликнул:

— Да вы с ума сошли! Джон Вудфорд умер. Он похоронен две недели назад.

— Нет, я говорю вам, я Джон Вудфорд, — настаивал он. — Я вовсе не мертв. Я такой же живой, как и вы. Если вы приедете в город за мной, вы убедитесь собственными глазами.

— Я не собираюсь ехать в город в два часа ночи, чтобы посмотреть на маньяка, — резко ответил Норс. — Что бы вы там ни задумали, вы попусту теряете время.

— Но вы должны помочь мне, — кричал Вудфорд. — Мне нужны деньги, возможность выбраться из города так, чтобы никто не узнал. Я служил вам верой и правдой многие годы, и теперь вы обязаны мне помочь.

— Послушайте меня, кем бы вы там ни были, — рявкнул Норс с того конца провода. — Мне Джон Вудфорд сильно надоедал, когда еще был жив. Он был настолько неумелым, что нам стоило выкинуть его на улицу еще давным-давно, если бы не было его жалко. Но теперь, когда он мертв, вам больше не стоит беспокоить меня от его имени.

Раздался щелчок. Вудфорд не мог поверить услышанному, уставившись на телефон. Значит, вот что они думали о нем на самом деле? Значит, он был единственным, кто считал себя самым лучшим сотрудником.

Но должен же быть кто-то, к кому он мог бы обратиться, кого бы смог убедить, что Джон Вудфорд жив. Должен, должен быть кто-то, кто будет рад это узнать.

А как насчет Виллиса Грена? Грен был его самым близким другом после Куртиса Доуса. В прошлом он не раз одалживал В уд форду деньги, и конечно же, будет рад помочь ему сейчас.

Поспешно Вудфорд набрал номер телефона Грена. В этот раз, услышав голос на противоположном конце, он стал более осторожен.

— Виллис, я должен вам кое-что сказать, что может показаться невероятным. Но вы должны поверить мне. Вы слышите меня?

— Кто это? И что, черт возьми, такое вы говорите? — потребовал удивленный голос Грена.

— Виллис, это Джон Вудфорд, ты слышишь? Это Джон Вудфорд. Все думают, что я мертв, но это не так. Мне нужно увидеть тебя.

— Что? — закричал голос на другом конце. — Да ты, наверное, пьян, приятель. Я собственными глазами видел Вудфорда в гробу. Я знаю, что он мертв.

— Я говорю тебе, это не так. Я не мертв. — Вудфорд почти кричал. — Мне нужны деньги, чтобы выбраться отсюда, и ты должен одолжить их мне. Ты всегда раньше мне одалживал, а теперь они нужны мне, как никогда. Мне необходимо выбраться отсюда.

— Ах, так вот в чем дело! Если я и помогал Вудфорду, то ты думаешь, что можешь выманить у меня деньги, просто позвонив и назвавшись его именем. Вудфорд был самой большой занудой в мире и постоянно занимал у меня деньги. Когда он умер, я почувствовал облегчение. А теперь ты пытаешься меня заставить поверить в то, что он вернулся из могилы, чтобы снова тянуть из меня доллары?

— Но я не умер. Я действительно Вудфорд, — слабо запротестовал Джон.

— Прости, старина, — услышал Вудфорд насмешливый голос Грена. — В следующий раз для шуток выбирай живого человека.

Он отключился. Джон Вудфорд медленно повесил трубку и вышел на улицу. Порывы ветра становились все сильнее и теперь приносили с собой облака белого снега, бившего в лицо. Он ковылял мимо закрытых магазинов. Его тело замерзло. Сознание тоже.

Не было никого, к кому он мог бы обратиться за помощью. Он все еще хотел выбраться из города. Но теперь он мог положиться только на себя самого.

Ледяные порывы ветра проникали через тонкий пиджак. Его руки онемели от холода.

Краем глаза он заметил горящую вывеску ночлежки и сразу же направился туда. Там он мог по крайней мере переночевать, а утром покинуть город.

Грязные люди, дремавшие в креслах, странно посмотрели на него, когда он вошел. Так же странно на него посмотрел и молодой клерк, к которому он направился.

— Я хотел бы переночевать здесь, — сказал он, обращаясь к клерку.

Клерк удивленно произнес:

— Вы что, шутите?

Вудфорд покачал головой.

— Нет, у меня нет ни гроша, а на улице холодно. Мне нужно где-то переночевать.

Клерк недоверчиво улыбнулся.

— Убирайся, пока я не вызвал полицейского.

Вудфорд посмотрел на свою одежду, на свой официальный костюм, высокий воротник, белую рубашку, начищенные кожаные ботинки и все понял.

Он в отчаянии произнес, обращаясь к клерку:

— Но эта одежда ничего не значит. Я говорю вам, у меня нет ни гроша.

— Может, ты все-таки сам уберешься, пока я тебя не вышвырнул отсюда, — потребовал клерк.

Вудфорд попятился к двери и вновь оказался на морозе. Ветер и снег усиливались. Вскоре весь пиджак Вудфорда оказался засыпан снегом.

Ему казалось странной шуткой, что роскошь его погребального костюма не давала ему возможности получить помощь. Он даже не мог попросить милостыню. Кто подаст нищему, одетому в парадный костюм?

Вудфорд чувствовал, как дрожало его тело, а зубы стучали от лютого мороза. Если бы он только мог спрятаться от порывов ледяного ветра. Его глаза в отчаянии шарили по улице в надежде найти хоть какое-то убежище.

Наконец он увидел глубокий дверной проем и втиснулся в него, спасаясь от ветра и снега. Но не успел он сделать это, как услышал звук тяжелых шагов, которые остановились возле него. Дубинка ударила его по ногам. Не терпящий возражений голос приказал ему встать и идти домой.

Вудфорд и не пытался объяснить полицейскому, что он не пьяница, упавший по дороге. Джон с трудом поднялся и побрел, по дороге, не в состоянии видеть дальше, чем несколько футов перед собой, из-за сильного снегопада.

Снег забивался в тонкие туфли, и его ноги скоро стали холоднее, чем тело. Он волочился медленным шагом, с трудом пробиваясь через пургу.

Вудфорд с трудом осознавал, куда он движется, но неожиданно все же разглядел, что темные витрины магазинов уступили место низкой стене. Внезапно он узнал ее. Это была стена кладбища, которое он покинул несколько часов назад. Кладбища, на котором находился склеп. Его склеп. Склеп, из которого он убежал.

Склеп. Почему он не подумал об этом раньше? Склеп будет убежищем от ледяного ветра и снега. Он может остаться там на ночь, и никто его не заметит.

На мгновение Вудфорд замер, вспомнив о своих недавних кошмарах. Осмелится ли он вернуться в то место, из которого с таким трудом выбрался? Но в этот момент сильный порыв ветра ударил ему в лицо, и Джон принял решение. Склеп станет для него убежищем. А это было все, чего так хотело его замерзшее тело.

С трудом он перебрался через ограду и пошел мимо белых кладбищенских монументов к своему склепу. Падающий снег заметал его следы.

Вудфорд добрался до склепа и возбужденно дернул железную дверь. Он боялся, что захлопнул ее, когда выходил. Но, к его облегчению, дверь открылась. Джон вошел и закрыл ее за собой. Внутри было темно. Но по крайней мере здесь он оказался недосягаем для ветра и снега, и его уставшее тело наконец-то почувствовало облегчение.

Вудфорд присел на край выступающей стены. В конце концов, это крыша на ночь. Горько, что пришлось вернуться сюда. Но он был благодарен судьбе, что у него есть хотя бы такое убежище. Утром, когда пурга окончится, он сможет выйти и покинуть город. И никто его не увидит.

Джон сидел и слушал, как снаружи завывает вьюга. В склепе было холодно, очень холодно. Он почувствовал, как немеют его ноги. Тогда он встал и начал ходить туда-сюда, пытаясь согреться.

Если бы у него только было одеяло или пальто, чтобы накрыться. Он замерзнет здесь на каменном полу. Затем, сделав случайное движение в сторону, он наткнулся на гроб. Новая идея пришла ему в голову.

Гроб. Ведь он покрыт шелком и атласом. В гробу будет тепло. Лучше уж он будет спать в нем, чем на холодном каменном полу. Но осмелится ли он вновь лечь в него?

В душе вновь зашевелились прошлые ужасы. Но они ничего не значат. В этот раз гроб не будет закрыт. Его замерзшая плоть молила о тепле, которое могла дать обивка.

Медленно, осторожно он забрался в гроб и вытянулся внутри. Шелк и атлас, окружавшие его, несли долгожданное тепло. С довольным видом он положил голову на мягкую маленькую подушечку. Так было лучше, и он даже почувствовал некоторый комфорт.

Но полежав немножко, понял, что его тело все еще мерзнет. Холодный ветер пробирает до костей. Если он закроет крышку, то холод его больше не побеспокоит.

Вудфорд поднялся, дотянулся до тяжелой металлической крышки и закрыл ее над собой. Он оказался в полной темноте. Но зато стало значительно теплее, и он согрелся.

Все же намного удобнее было с закрытой крышкой. Тепло теперь охватило все его тело, а воздух внутри гроба согрелся и поплотнел. Вдыхая этот теплый воздух, Джон неожиданно почувствовал сонливость.

Становилось труднее дышать. Вудфорд понимал, что нужно бы приподнять крышку и впустить немного свежего воздуха. Но ему так не хотелось этого делать. Снаружи было так холодно, а здесь так тепло. Его все сильнее клонило в сон.

Что-то подсказывало ему, что он может задохнуться. «Ну и что?» — пронеслась в голове мысль. Ему здесь намного приятнее, чем снаружи. Он был глупцом раньше, пытаясь убежать из этого удобного гроба, чтобы вернуться в беспокойный мир.

Нет уж, гораздо лучше здесь, в тепле и темноте. И в забытьи, которое приближалось. Никто и не узнает, что он выходил отсюда. Все будет так, как прежде. И с этой спокойной уверенностью Джон Вудфорд все глубже и глубже проваливался в небытие, из которого на этот раз возврата не было. 

Проклятая галактика

Тонкий шелест, похожий на звук рвущейся бумаги, мгновенно превратился в сотрясающий рев, от которого Гарри Адамс тут же вскочил на ноги.

Он метнулся к дверям своей хибары, а раскрыв их, увидел клинок белого пламени, отвесно рассекающий ночь, и услышал оглушительный грохот.

Потом вновь наступила тьма и тишина, но внизу, в долине, под слабым светом звезд, видны стали медленно поднимающиеся клубы дыма.

— Боже ты мой, метеорит! — воскликнул Гарри. — Прямо в руки идет! Его глаза загорелись. — Вот это будет репортаж! «Журналист — единственный свидетель падения метеорита»!

Он схватил с полки у дверей фонарик и кинулся вниз по колдобистой тропинке, вьющейся от хибары через лес, в долину. Пятьдесят недель в году Гарри Адамс служил репортером в одной из нью-йоркских газет, славящейся раскапыванием сенсаций. Но каждое лето он уединялся в хижине на северных склонах Адирондака в Аппалачах, чтобы отмыть мозги от разной чернухи, скандалов и коррупции.

— Хорошо бы, чтоб чего-нибудь от него осталось, — бормотал он, спотыкаясь в темноте о корни. — Материала будет колонки на три.

Выскочив на опушку, он оглядел темноту долины и увидел то место, откуда еще тянулись струйки дыма, и, не колеблясь, кинулся туда через лес.

Кусты шиповника драли штаны и руки, ветки хлестали по лицу. Раз он уронил фонарик, тот погас, и пришлось поползать, чтобы отыскать его. Потрескивание огня и запах дыма он услышал издали. А через несколько минут выбежал к круговому вывалу среди деревьев, футов сто в поперечнике, образовавшемуся от удара метеорита.

Валежник и трава, загоревшиеся при ударе, еще горели по краям вывала, дым щипал глаза. Когда Гарри наконец проморгался, он увидел метеорит. Это вовсе не был обычный метеорит — сразу было ясно, хоть эта штуковина и ушла на половину в воронку в мягкой земле. Это был блестящий многогранник десяти футов в поперечнике, его поверхность состояла из множества плоских граней безупречной геометрической формы. Это было искусственное сооружение, прилетевшее из открытого космоса.

Пока Гарри Адамс разглядывал диковину, в голове уже складывались черные строки заголовков: «МЕТЕОРИТ ЗАПУЩЕН ИЗ КОСМОСА!», «РЕПОРТЕР НАХОДИТ КОСМИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ, В КОТОРОМ…»

А что «в котором»?.. Гарри шагнул к нему, осторожно шагнул — от него все еще исходило свечение — казалось, что он до бела раскален. Но что поразительно — поверхность многогранника горячей совсем не была. Земля под ногами была горяча от удара, а эта штуковина — нет. Сияние, исходившее от нее, было вызвано не температурой.

Гарри стоял и смотрел, сдвинув брови домиком, под крышей которого шла кипучая деятельность мозга.

Очевидно, что эту штуку сделали разумные существа где-то во Вселенной. Вряд ли там, внутри, есть живые существа. После такого-то удара. Но могут быть книги, машины, приборы.

Тут пришло решение. Эту историю одному не поднять. Есть человек, который здесь будет полезен. Гарри повернулся и вышел через лес на тропу, но пошел по ней не назад, к хибаре, а дальше в долину, где тропа выходила на узкую грязную разбитую дорогу.

Через час он вышел на другую дорогу, где грязи было чуть поменьше, а еще через час, уже уставший, но все еще возбужденный до дрожи, он пришел в темную спящую деревушку.

Гарри колотил в дверь лавки, пока заспанный ворчащий лавочник в ночной рубахе не спустился вниз и не впустил его. Он тут же бросился к телефону.

— Соедините меня с доктором Питерсом. Доктор Фердинанд Питерс из обсерватории Манхеттенского университета, Нью-Йорк, — кричал он телефонистке, — и звоните, пока не добудитесь!

Десять минут спустя до его слуха донесся сонный раздраженный голос астронома:

— Да! Кто говорит?

— Это Гарри Адамс, доктор! — быстро проговорил Гарри. — Помните репортера, который в прошлом месяце писал о ваших исследованиях солнца?

— Помню, что в вашей статье было никак не меньше тридцати ошибок, кисло отозвался Питерс. — И какого дьявола вам нужно от меня посреди ночи?

Гарри обстоятельно втолковывал ему суть дела, минут пять, а когда закончил, в трубке так долго стояла тишина, что он заорал:

— Вы меня слышите, а? Где вы?

— Здесь, конечно. Не кричите в трубку, — послышалось в ответ. Думаю.

Он быстро заговорил:

— Адамс, я тут же еду в эту вашу деревню, если получится, то аэропланом. Вы меня дожидаетесь и мы идем и осматриваем эту штуку вместе. Если вы говорите правду, то из всего этого выйдет такая история, что вы прославитесь на весь мир. Ну уж если вы решили поводить меня за нос я с вас шкуру спущу, даже если придется искать вас на краю света.

— Умоляю вас, в любом случае — никому ни слова, — предупредил Гарри. — Не хочу, чтобы другие газеты перехватили тему.

— Ладно-ладно, — сказал ученый. — Мне без разницы, на какой подтирке это будет напечатано.

Четыре часа спустя, Гарри Адамс увидел аэроплан, спускающийся навстречу рассветному туману к востоку от деревни. Еще через полчаса появился астроном.

Доктор Питерс увидал Гарри и зашагал прямо к нему. Проницательные черные глаза Питерса за очками на худощавом бритом лице выражали и сомнение, и плохо срытое воодушевление.

Что характерно, он не стал тратить времени на приветствия и предисловия.

— Вы уверены, что это тело представляет собой правильный многогранник? Это не природный метеорит, похожий на многогранник?

— Подождите, увидите сами, — сказал ему Гарри. — Я тут взял машину, мы сможем доехать почти до места.

— Давайте сначала к моему аэроплану, — распорядился доктор. — Я привез оборудование, которое может здесь пригодиться.

Оборудование состояло из арматуры, инструментов, ключей, ацетиленовой горелки с баллонами. Они загрузили все на заднее сидение, а потом долго тряслись по колдобинам заброшенных горных дорог, пока не добрались до тропы.

Когда доктор Питерс с репортером продрался на прогалину, где лежал отсвечивающий многогранник, он некоторое время молча смотрел на него.

— Ну? — нетерпеливо спросил Гарри.

— Безусловно, это не природный метеорит.

— А что это? — воскликнул Гарри. — Снаряд из других миров? Что в нем?

— Вскроем — узнаем, — хладнокровно ответил Питерс. — А сначала надо отгрести от него землю, иначе его не исследовать.

Несмотря на напускное спокойствие Питерса, пока они перетаскивали тяжелое оборудование из машины на прогалину, Гарри видел в его глазах азартный блеск.

А уж та энергия, с которой работал доктор Питерс, была лишь дополнительным подтверждением интереса.

Они сразу же начали откапывать снаряд. На это ушло два часа тяжелой работы. И вот уже чистый многогранник стоял перед ними, отсвечивая белым, под лучами утреннего солнца. Ученый минуту разглядывал вещество, из которого состоял блестящий снаряд. Он покачал головой.

— Это не похоже ни на какое известное мне вещество. Нет ли там следов люка?

— Никаких, — ответил Гарри, потом внезапно воскликнул: — А вот на этой грани какой-то чертеж!

Доктор Питерс быстро перебежал на другую сторону. Репортер показал на свою находку: замысловатый знак, выгравированный на одной из граней на уровне середины многогранника.

Чертеж представлял собой небольшой по размерам спиралевидный вихрь из теснящихся точек. За пределами центрального вихря располагались и другие скопления точек, большинство также спиралевидной формы. А над этим любопытным чертежом шла замысловатая вязь чудных символов.

— Боже! Это же письмена! — завопил Гарри. — Надо было вызвать фотографа.

— И девочку посадить на переднем плане, нога на ногу, чтобы кадр вышел поаппетитнее. Вы еще можете думать о своей подтирочной газетенке в присутствии вот этого?

Его глаза блестели от возбуждения.

— Надпись нам, разумеется, не прочесть, несомненно, она относится к содержимому снаряда. А вот чертеж!

— Что, по-вашему, он означает? — Гарри быстро перехватил паузу.

— Эти скопления точек, кажется, изображают галактики — звездные системы, — медленно говорил Питерс. — В центре, без сомнения, наша Галактика, у нее как раз такая спиралевидная форма. Остальные скопления представляют другие галактики. Но они очень уж близко расположены, слишком близко к нашей. Если они на самом деле располагались вот так, когда была сделана эта штука, то, значит, она была сделана тогда, когда Вселенная еще начинала расширяться.

Тут он стряхнул с себя пыль абстрактных умствований и быстро повернулся к груде инструментов.

— А ну-ка, Адамс, попробуем вскрыть эту жестянку с задней стороны. Не поможет лом — возьмем автоген.

Спустя два часа Гарри и доктор Питерс, запыхавшиеся и обливающиеся потом, обескураженно отступили и молча уставились друг на друга. Все попытки вскрыть этот таинственный многогранник ни к чему не привели. Самые твердые долота не оставляли даже царапин на блестящей поверхности. Ацетиленовая горелка возымела такое же действие. Пламя даже не нагрело вещество корпуса. Кислоты, принесенные доктором Питерсом, не подействовали никак.

— Что бы это ни было, — выдохнул Гарри, — я бы сказал, что это самое твердое и непроницаемое вещество из всех, какие я знаю.

Астроном задумчиво кивнул.

— Если это вообще вещество, — сказал он.

Гарри широко раскрыл глаза:

— То есть как — если вещество?.. Это же видно! Оно твердое и такое же реальное, как мы с вами.

— Твердое и реальное, — согласился Питерс. — Но из этого не следует, что это — вещество. Я думаю, что это какой-то вид энергии, кристаллизованной неким сверхчеловеческим и неведомым нам способом в подобие твердого многогранника. Замороженная энергия.

— Не думаю, чтобы нам удалось вскрыть ее обычными инструментами. Они справятся с обычной материей, но не с этим объектом.

Репортер в недоумении переводил взгляд с Питерса на сверкающую штуковину.

— Замороженная энергия? И что нам теперь делать?

Питерс покачал головой.

— Это выше моего понимания. Похоже, в мире нет способа…

Вдруг он умолк. Гарри глянул на него и увидел, что на лице ученого появилось такое выражение, словно он прислушивается к чему-то.

И в то же время, это было выражение изумления, будто одна часть мозга удивлялась тому, что говорит ей другая.

Через мгновение доктор Питерс заговорил с тем же удивлением в голосе:

— Что это я говорю? Конечно, мы сможем ее открыть. Я только что понял, как. Объект изготовлен из кристаллизованной энергии. А нам надо лишь вывести ее из кристаллического состояния — расплавить, приложив другие виды энергии.

— Но ведь ваших познаний наверняка не хватит, чтобы такое сделать.

— Как раз наоборот, я легко это сделаю, но мне потребуются еще инструменты, — сказал ученый.

Он выудил из кармана обрывок бумаги, карандаш и быстро набросал список.

— Вернемся в деревню, я позвоню в Нью-Йорк, чтобы прислали оборудование.

Пока астроном диктовал список в телефон, Гарри поджидал его в лавочке. Когда, закончив дела, они вернулись на прогалину, уже стемнело.

Многогранник таинственно светился в ночи, загадочный магический кристалл. Для Гарри составило немало труда оторвать своего компаньона от исследований. Наконец, он утащил его к себе в хибару, на скорую руку они приготовили еду и поужинали.

После ужина они сели и попытались играть в карты при свете керосиновой лампы. Оба молчали, лишь изредка роняя односложные слова. Они все время путали карты, пока Гарри Адамс не отшвырнул их.

— Ерундой-то заниматься! У нас все мозги заняты этой хреновиной, ни о чем больше не думается. Мы же просто оба помираем от любопытства — откуда взялась эта штука и что там в ней? Что означают символы на ней? А эта диаграмма, вы говорите, представляет галактики? Мне бы это и в голову не пришло.

Питерс задумчиво кивнул.

— Такие вещи не каждый день на Землю падают. Похоже, что это первый такой посетитель.

Он сидел, уставившись на огонек лампы. Его взгляд был неподвижен, а худощавое лицо выражало полную сосредоточенность и, вместе с тем, изрядное замешательство.

Гарри вдруг вспомнил:

— Когда вы глядели на эту странную диаграмму, то сказали, что, судя по ней, многогранник был сделан, когда Вселенная только начала расширяться. Что вы под этим понимали? Что, Вселенная на самом деле расширяется?

— Разумеется. Я полагал, что все это знают, — раздраженно сказал доктор Питерс. Внезапно он улыбнулся:

— С тех пор, как я общаюсь преимущественно с коллегами, я что-то стал забывать, что большинство людей совершенно не представляют себе Вселенной, в которой они живут.

— Мерси за комплимент, — сказал Гарри. — Давайте рассеем мое невежество в этом вопросе.

— Хорошо, — откликнулся его собеседник. — Вы знаете, что такое Галактика?

— Скопление звезд, таких, как наше Солнце, да? Целая куча их.

— Верно. Наше Солнце — лишь одна из миллиардов звезд гигантского скопления, которое мы называем нашей Галактикой. Известно, что это скопление имеет приблизительно спиралевидную форму, и что оно перемещается в пространстве как единое целое, вращаясь вокруг своего центра.

В пространстве, кроме нашей, есть и другие галактики, гигантские звездные скопления. Их число оценивается миллиардами, и в каждой из них, повторяю, миллиарды звезд. Но, что любопытно, наша Галактика заметно больше других.

Эти другие галактики находятся от нашей на чудовищных расстояниях. До ближайшей — больше миллиона световых лет, другие же еще дальше. И все они движутся в пространстве. Каждое звездное облако несется в пустоте.

Нам, астрономам, удалось определить скорость и направление их движения. Когда звезда либо звездное скопление удаляется вдоль линии, соединяющей ее с наблюдателем, спектральные линии сдвигаются по направлению к красной части спектра. Чем больше скорость удаления, тем больше красное смещение спектральных линий. Используя эту методику, Хаббл, Слайфер и другие астрономы измерили скорость и направление движения других галактик. Они обнаружили удивительное явление, которое вызвало настоящую сенсацию в научных кругах. Они установили, что все остальные галактики удаляются от нашей!

Не то, чтобы удалялись некоторые. Нет! Разбегаются все галактики! Со всех сторон все галактики в космосе спешат прочь от нашей. И разбегаются они со скоростью около пятнадцати тысяч миль в секунду, то есть, почти одной десятой от скорости света.

Сначала астрономы просто не поверили своим наблюдениям. Казалось невероятным, что все галактики удаляются от нашей. Некоторое время полагали, что часть ближних галактик сближается с нами. Но оказалось, что это лишь ошибка наблюдений. И теперь считается бесспорным фактом, что все галактики разбегаются от нашей.

Что это значит? Это значит, что некогда существовал момент, когда все разбегающиеся галактики вместе с нашей были собраны в единую сверхгалактику, содержащую все звезды Вселенной. Исходя из нынешних их положений и скоростей, мы смогли установить, что это было около двух миллиардов лет назад.

Затем какая-то причина разбросала сверхгалактику, и все ее внешние части разлетелись в пространстве по всем направлениям. Улетевшие части это и есть те галактики, которые до сих пор убегают от нас. Наша же, без сомнения, — центр, сердцевина прежней сверхгалактики. Что вызвало взрыв гигантской сверхгалактики? Этого мы не знаем, хотя выдвинуто много гипотез. Сэр Артур Эддингтон считает, что взрыв был обусловлен каким-то неизвестным принципом отталкивания материи, который мы называем космологической константой. Другие полагают, что начало расширяться само пространство. Есть и еще более невероятные предположения. Каковы бы ни были причины, мы знаем, что сверхгалактика взорвалась и что все другие галактики, образованные при этом взрыве, улетают от нашей с громадными скоростями.

Гарри Адамс внимательно слушал, пока доктор Питерс как астроном излагал ему суть дела в своей быстрой нервной манере. Его худощавое лицо, покрытое свежим загаром, казалось очень серьезным в свете лампы.

— Да, все это кажется весьма странным, — прокомментировал он. Космос, в котором все галактики удирают от нашей. Но эта диаграмма на корпусе снаряда — вы сказали, что из нее следует, что эта штука была сделана, когда разбегание только началось?

— Да, — кивнул Питерс. — Видите ли, эта диаграмма выполнена разумными — или сверхразумными — существами, поскольку они знали, что наша Галактика имеет спиралевидную форму, и так ее и изобразили.

Но на изображении другие галактики почти касаются нашей. Другими словами, эта диаграмма была изготовлена, когда другие галактики только начали разбегаться. Это произошло около двух миллиардов лет, как я уже говорил. Две тысячи миллионов лет! Понимаете? Если этот многогранник действительно сделан в то время…

— Пока я понял, что от этих рассуждений у меня голова пошла кругом, сказал Гарри Адамс, поднимаясь. — Пойду прилягу. Не знаю только, смогу ли заснуть.

Доктор Питерс пожал плечами:

— Пожалуй, можно и вздремнуть. Заказанное оборудование раньше утра все равно не прибудет.

Гарри Адамс залез на верхнюю из двух коек хижины и лежал в темноте, размышляя, что же это за визитер из открытого космоса и что же там внутри?

Его раздумья перетекли в туманные грезы, от которых он пробудился внезапно, обнаружив, что хибара ярко освещена солнцем. Он разбудил ученого, и после спешного завтрака они заторопились вниз, к тому месту дороги, куда доктор Питерс распорядился доставить заказанное оборудование.

Ждать им пришлось не более получаса. По узкой дороге прикатил лощеный мощный грузовик. Увидев их, водитель остановился. Они помогли ему разгрузить привезенное оборудование. Потом он развернулся и уехал обратно.

Гарри Адамс недоуменно оглядел кучу оборудования. Оно показалось ему чересчур простецким: дюжина опечатанных контейнеров с химикатами, несколько больших контейнеров из меди и стекла куча полосовой меди и проводов и несколько тонких стержней из эбонита. Он повернулся к доктору Питерсу, который тоже разглядывал эту кучу.

— Мне это здорово напоминает свалку, — сказал репортер. — И как вы собираетесь всем этим барахлом распорядиться, чтобы разморозить кристаллизованную энергию многогранника?

Питерс растерянно взглянул на него.

— Не знаю, — медленно пробормотал он.

— Не знаете? — отозвался Гарри. — То есть как так? Вчера там, у многогранника, вам все было ясно. Вам же все было понятно, когда вы запрашивали этот хлам.

Астроном был еще больше обескуражен:

— Гарри, я помню, что я все знал, когда я писал список, а сейчас не знаю, совершенно ни малейшего понятия, что тут зачем.

У Гарри даже руки опустились. Он недоверчиво глядел на компаньона. Попытался что-то сказать, но увидев, как расстроен его напарник, решил не углублять тему.

— Ладно, перетащим все к многограннику, — спокойно сказал он, — а к тому времени вы, наверное, уже вспомните, как и что.

— Но я никогда ничего так не забывал, — потрясенно сказал Питерс, помогая собрать с земли кучу снаряжения. — Просто за пределами понимания.

Они выбрались на прогалину, где загадочный многогранник все еще сиял таинственным светом.

Они сложили поклажу возле снаряда и тут Питерс внезапно разразился хохотом.

— Ну конечно, я знаю, что со всем этим добром делать! Проще некуда!

Гарри снова уставился на него.

— Вы вспомнили?

— Разумеется, — уверенно ответил ученый, — передайте-ка мне самую большую коробку, на которой написано окись бария, и вот эти два контейнера. Скоро мы его откроем.

Репортер с отвисшей от изумления челюстью наблюдал, как Питерс решительно управлялся с инструментами и реактивами. Он быстро смешивал в сосудах растворы. Вздымалась пена.

Работал он быстро, сноровисто, и не просил у репортера никакой помощи. В движениях его была настолько совершенная точность и уверенность, так не похожая на былую нерешительность, что в мозгу Гарри Адамса вспыхнула и разгорелась невероятная идея.

Внезапно он сказал Питерсу:

— Доктор, вы полностью представляете, что и зачем вы делаете?

Питерс досадливо оглянулся.

— Ну разумеется, — отрывисто бросил он. — А что, не похоже?

— Пожалуйста, сделайте для меня одну такую вещь, — попросил Гарри, давайте вернемся к дороге, туда, где разгрузилась машина.

— Это еще зачем? — возмутился доктор. — Я хочу побыстрее все закончить.

— Не сердитесь, я прошу вас не просто так, это очень важно, — сказал Гарри. — Это очень важно.

— Глупости все это. Ну ладно, идем, — сказал ученый, отрываясь от работы. — Полчаса потеряем.

Продолжая ворчать, он потащился за Гарри к грязной дороге за полмили от многогранника.

— И что же вы хотели показать мне, — спросил он, озираясь.

— Только спросить, — сказал Гарри, — вы все еще помните, как надо открывать многогранник.

Лицо Питерса вспыхнуло гневом:

— Вы… вы… кретин малолетний! Время ему некуда девать! Конечно, я…

Он сразу умолк. На лице отразился панический, слепой ужас перед неведомым.

— Не помню! — закричал он. — Пять минут назад все помнил, а сейчас даже не знаю, что я там делал.

— Так я и думал, — сказал Гарри Адамс. Хотя его голос был ровен, но по спине вдруг пробежал холодок. — Когда вы стояли возле этого многогранника, вы превосходно знали, как вести процесс, абсолютно неизвестный современной человеческой науке. Но стоило вам отойти от многогранника подальше — и вы уже знаете об этом не больше, чем любой другой ученый на Земле. Вам понятно, что это значит?

Лицо Питерса моментально прояснилось:

— Вы считаете, что некто… нечто в многограннике или возле него вкладывает в мой мозг сведения о том, как его открыть?

Его глаза расширились.

— Невероятно, но похоже, что так оно и есть. Ни я, и никто другой на Земле не знает, как расплавить замороженную энергию. Но когда я стою возле многогранника, я знаю, как это сделать.

Их глаза встретились.

— Если кто-то хочет открыть эту штуку, — медленно проговорил Гарри, он должен сидеть внутри многогранника. Он не может вскрыть его изнутри, но может заставить вас сделать это снаружи.

Некоторое время они стояли в теплых утренних лучах солнца, глядя друг на друга. Окружающий лес испускал аромат теплой листвы, сонно гудели насекомые. Когда репортер вновь заговорил, его голос невольно стал тише.

— Вернемся — сказал он, — вернемся, и если возле него вы снова будете все знать, то это значит, что мы правы.

Они шли медленно, нерешительно. Хотя Гарри и молчал, но, когда они вышли на прогалину и стали приближаться к многограннику, волосы у него встали дыбом.

Они все приближались, пока не остановились возле самой цели. Тут питерс повернул к репортеру побледневшее лицо:

— Вы были правы, Гарри, — сказал он. — Вот мы вернулись сюда, и мне вдруг стало ясно, как его открыть. Кто-то изнутри говорит со мной, вы правы. Кто-то, запертый внутри долгие века, и теперь стремящийся на свободу.

Внезапный страх сковал обоих, повеяло ледяным дыханием неведомого.

— Бежим отсюда, — крикнул Гарри. — Ради Бога, бежим скорей!

Они развернулись и бросились прочь, но успели пробежать лишь четыре шага, когда в мозгу у Гарри ясно и громко прозвучало:

— Подожди!

В голосе была такая мольба, так ясно он проник в сознание Гарри, как будто бы тот слышал голос своими ушами.

Они остановились, Питерс ошеломленно поглядел на Гарри.

— Я тоже слышал, — прошептал он.

— Подождите, не уходите! — проникло в их головы торопливое послание. — Выслушайте меня, наконец, дайте мне все объяснить, пока вы не убежали.

— Идем, пока еще можем, — закричал Гарри ученому. — Питерс! Кто бы там ни был внутри, кто бы ни говорил с нами, это не человек, он не с Земли. Он пришел из космоса, из далекого прошлого. Уйдем же!

Но доктор Питерс уже снова зачарованно смотрел на многогранник. На лице его отражались следы душевной бури.

— Знаете, Гарри, я останусь и выслушаю его, — вдруг сказал он. — Я должен узнать все, что только возможно. Вы не ученый — вы не поймете. А вы идите, вам незачем. Я возвращаюсь.

Гарри уставился на него, потом ухмыльнулся, хоть бледность еще не совсем сошла с его лица.

— У ученого своя страсть, у журналиста — своя. Я возьму и тоже вернусь. Но, ради Бога, не беритесь за инструменты, не пытайтесь вскрыть многогранник, пока мы не поймем, хоть немного, что же там, внутри.

Доктор Питерс молча кивнул, и они медленно направились к сияющему многограннику. Им казалось, что обычнейший солнечный полуденный мир вдруг утратил реальность. Когда они приблизились к многограннику, мысль, исходящая изнутри, ворвалась в их мозги.

— Я чувствую, что вы остались. Подойдите ближе к многограннику. Мне очень трудно пробить своей мыслью силовую оболочку капсулы.

В каком-то оцепенении они приблизились к самому боку сияющего многогранника.

— Помните, — свирепо прошептал Гарри ученому, — что бы он нам ни внушал, что бы ни обещал, не открывать!

Ученый нерешительно кивнул.

— Я и сам боюсь не меньше вашего.

Теперь мысленные послания из многогранника увереннее достигали их сознания.

— Я заключен в эту оболочку из замороженной энергии, вы поняли правильно. Я запечатан в ней столько времени, что вы даже не можете себе вообразить.

Узилище мое попало, наконец, в ваш мир. Мне нужна ваша помощь, но я вижу, что вы боитесь меня. Когда я открою вам, кто я такой и как оказался заточенным в этом сосуде, вы не будете так меня бояться. Вот почему я хочу, чтобы вы вняли моим мыслям.

Гарри Адамсу казалось, что все это происходит в каком-то странном сне, а мысли из многогранника все текли и текли в его мозг.

— Я не только буду передавать вам мысленные сообщения, чтобы рассказать вам то, что я хочу, но вы и увидите все, что я буду описывать, и поймете все гораздо лучше. Мне не известны возможности вашей мыслительной системы по приему подобных изображений, но я попытаюсь сделать так, чтобы вы четко их восприняли.

Не пытайтесь размышлять над тем, что вы увидите, просто настройте свой мозг на восприятие. Вы увидите все то, что я хочу вам показать, и хотя бы часть из показанного сможете понять, потому что мысли мои будут сопровождать те образы, что предстанут перед вами.

Гарри охватила внезапная паника — он почувствовал, что мир вокруг него исчез. Доктор Питерс, многогранник, вес залитый полуденным солнцем ландшафт — все мгновенно пропало. Теперь Гарри уже не стоял на солнечной полянке, а висел под бескрайним черным куполом космоса — бессветная, безвоздушная пустота вокруг.

Повсюду вокруг него была лишь пустая чернота. Лишь внизу, под его ногами, далеко-далеко, плыло колоссальное звездное облако, похожее на сплюснутый шар. Звезды в облаке можно было считать только на миллионы миллионов.

Гарри знал, что он смотрит на Вселенную, какой она была два миллиарда лет назад. Он знал, что под ним находится гигантская сверхгалактика, в которую собраны все звезды космоса. Следующим его видением было стремительное движение к могучему звездному вихрю со скоростью мысли, и теперь он видел, что миры солнц этого вихря обитаемы.

Их населяли эфирные создания, сложенные из сгустков энергии. Каждое из них было похоже на высокий столб из голубого сияния, увенчанный диском. Они были бессмертны; они не нуждались в пище; они пронизывали пространство и материю на своем пути одной силой воли. Они были единственными существами, обладавшими волей и разумом в сверх галактике, а инертная материя почти всецело подчинялась их воле.

Теперь Гарри смотрел на этот мир уже из центра сверхгалактики. Там он увидел одно из эфирных существ, которое ставило новый опыт на материи. Он пробовал создавать новые ее формы, составляя и переставляя атомы в бесчисленных комбинациях.

Внезапно оно наткнулось на странную комбинацию. Материя в этой форме обретала свое собственное движение. Она оказывалась способной воспринимать воздействия, запоминать их и действовать в соответствии с ними. Она оказалась в состоянии ассимилировать другую материю в себе и, таким образом, расти.

Эфирный экспериментатор был удивлен этой странной заразой, охватившей материю. Он попытался воспроизвести опыт в большем масштабе, и зараженная материя стала распространяться, захватывая все больше и больше обычной материи. Создатель назвал эту болезнь материи именем, которое воспроизвелось в мозгу Гарри словом «жизнь».

Эта странная болезнь вырвалась за пределы лаборатории экспериментатора и начала распространяться по всей планете. И повсюду она инфицировала остальную материю. Экспериментатор попытался уничтожить ее, но было поздно — инфекция распространилась слишком широко. Наконец, он и его сородичи покинули зараженный мир.

Но болезнь перекинулась и на другие миры. Споры ее, влекомые давлением звездных лучей, достигли других солнц и планет, распространяясь по всем направлениям. Зараза жизни приспособлялась к любым условиям, принимала различные формы в разных мирах, но при этом непреклонно распространялась, заражая все больше и больше материи.

Эфирные создания объединили свои усилия для того, чтобы стереть с материи отвратительную заразу, но им это не удалось. Пока они уничтожали ее на одной планете, она захватывала два других мира. Кроме того, всегда оставались сохранившиеся споры, избежавшие уничтожения. Вскоре почти все миры центра сверхгалактики были охвачены чумой жизни.

Гарри видел, как эфирные создания предприняли последнюю отчаянную попытку уничтожить эту патологию, заразившую их вселенную. И эта попытка потерпела неудачу. Чума продолжала свое неостановимое шествие. Существам стало ясно, что так будет продолжаться, пока зараза не охватит все миры сверхгалактики.

Они решили воспрепятствовать этому во что бы то ни стало. Они задумали разбить сверхгалактику, отделить незатронутые заразой внешние части от больной центральной области. Это была бы колоссальная задача, но она не устрашила их.

Их план состоял в том, чтобы привести сверхгалактику во вращательное движение с большой скоростью. Это они осуществили, посылая мощнейшие волны энергии через эфир, волны, направленные так, что постепенно они стали раскручивать сверхгалактику вокруг ее центра.

Шло время, и гигантский звездный вихрь все быстрее и быстрее раскручивался. Зараза жизни все еще распространялась по центральной области, но теперь у эфирных обитателей вселенной появилась надежда. Они продолжали свою работу до тех пор, пока сверхгалактика не раскрутилась столь быстро, что уже не могла более удерживаться в едином целом. Центробежные силы разметали ее как взорвавшийся маховик.

Гарри увидел этот взрыв как бы сверху. Он увидел, как распадается колоссальное звездное облако. Один звездный вихрь за другим отрывался от скопления и улетал в пространство. Бесчисленные новые галактики меньших размеров отделялись от материнской сверхгалактики до тех пор, пока от нее не осталось только центральное ядро.

Оно все так же вращалось и из-за вращения приобрело спиральную форму. Теперь жизнь охватила почти все миры в нем. Последний островок чистых незараженных звезд оторвался от него и улетел прочь, как и остальные.

Как только отделилась последняя чистая часть, состоялся суд и был вынесен приговор. То существо, чьи опыты напустили на Вселенную заразу жизни, и из-за которого пришлось пожертвовать всей Вселенной предстало перед собратьями.

Они решили, что он навсегда должен остаться в зараженной Галактике, которую все остальные покидают. Они заточили виновника в оболочку-многогранник из замороженной энергии, изготовленную так, что ее никогда нельзя было открыть изнутри. После чего они забросили эту оболочку в зараженную Галактику, которую сами покидали.

Гарри Адамс видел, как этот сияющий многогранник бесцельно плавал по орбитам Галактики, и годы проходили миллионами. Другие галактики устремлялись все дальше и дальше от зачумленной, где зараза жизни охватила уже все возможные миры. Здесь оставалось одно единственное эфирное создание, навечно заключенное в свою сияющую тюрьму.

Гарри, словно сквозь сон, видел, как этот многогранник, кружащийся по бесконечным орбитам среди солнц, натолкнулся на одну из планет. Он видел…

Туман. Только серый туман. Видение исчезало. Внезапно Гарри осознал, что он все так же стоит на солнцепеке возле многогранника, потрясенный и завороженный увиденным.

А доктор Питерс, также потрясенный и завороженный, стоял рядом и машинально собирал какую-то треугольную установку из медных и эбонитовых стержней, направленную на многогранник.

Внезапно Гарри все понял и, ринувшись к астроному, завопил:

— Питерс! Не надо!

Питерс, еще не вполне пришедший в себя, завороженно глядел на прибор, который его руки заканчивали как бы сами по себе.

— Разбейте его! — орал Гарри. Этот, из многогранника, околдовал нас своими видениями, и теперь вы работаете механически, не осознавая, что делаете все, чтобы он мог освободиться. Нет, нет! О, Господи!


                    

Дети Солнца. Сборник


                                                    Иллюстрация  ELLIOTT  DOLD. JR.                                        


Пока Гарри кричал, руки ученого со щелчком сомкнули последние детали медно-эбонитового треугольника. Из его вершины вырвался желтый луч, ударивший в сияющий многогранник.

Желтая вспышка внезапно распространилась по всей поверхности снаряда. Гарри и разгибающийся Питерс, не отрываясь, окаменев, смотрели, как многогранник исчезает в шафранном сиянии.

Ячейки замороженной энергии мгновенно таяли и исчезали. Из заточения восставало Существо, что прежде было заперто в своей клетке.

Сорокафутовой башней из голубого, торжествующего света, увенчанной сияющим диском, Оно выросло, божественно прекрасное, во вдруг наступившей тьме, ибо яркий солнечный полдень мгновенно угас, как будто выключили лампочку. Оно кружилось в ужасающем, неземном торжестве. Питерс и Гарри кричали, заслоняясь руками от слепящего света.

Из сияющего столпа в из мозги ворвалась колоссальная волна экзальтации, триумфа триумфов, радости, с которой не сравнима была никакая человеческая радость. Это было могучая песнь Существа, звучащая не в звуке, но в мысли.

Оно было заточено, отрезано от бескрайней Вселенной на протяжении веков, ползущих один за другим, но теперь Оно обрело свободу и — ликовало. Необоримый экстаз космического блаженства исходил от Него в полуденной тьме.

Затем Оно устремилось в небеса гигантской голубой молнией. Сознание Гарри померкло и он упал без чувств.

Когда он открыл глаза, то увидел полуденные лучи, бьющие через окно. Он лежал в хижине, день за дверью был вновь светел. Откуда-то доносился металлический голос.

Он понял, что этот голос, доносился из его батарейного приемника. Гарри лежал не двигаясь, и ничего не понимая в происходящем, а голос все вещал:

— …как нам удалось установить, охваченная зона простирается от Монреаля до Скрэнтона на юге, и от Буффало на западе до акватории Атлантики в нескольких милях от Бостона на востоке.

Это продолжалось менее двух минут, в течение которых вся указанная зона была полностью лишена солнечного света и тепла. Отказали все электрические приборы, не функционировали телефонная и телеграфная связь.

Жители Адирондака и северо-западного Вермонта наблюдали необычные физиологические явления. Они выражались в приступе бурной радости, совпавшем по времени с затемнением, после чего следовала кратковременная потеря сознания.

До сих пор никто не знает причин столь необычного феномена.

Предполагается что это может оказаться каким-либо проявлением солнечной активности. В настоящее время ученые проводят исследования, и как только они…

Гарри тем временем, цепляясь за койку, силился сесть.

— Питерс, — перекрикивал он жестяной звук радио, — Питерс!

— Я здесь, — сказал астроном, подходя к нему.

Лицо ученого было бледно, движения слегка неуверенны, но он также серьезно не пострадал.

— Я пришел в себя немного раньше и перетащил вас сюда, — сказал он.

— Это… Это Существо — это из-за него вся темнота, и остальное, о чем по радио? — крикнул Гарри.

Доктор Питерс кивнул:

— Это было Существо из энергии, силы столь могучей, что, когда оно вырвалось, то вобрало в себя все тепловое и световое излучение Солнца, электрический ток из всех машин в округе и даже электрические импульсы нашего мозга.

— Оно ушло? Оно, правда, ушло? — восклицал репортер.

— Оно устремилось вслед за своими собратьями, в бездну межгалактического пространства, вслед за улетающими от нас галактиками, торжественно произнес доктор Питерс. — Теперь мы знаем, почему все галактики во Вселенной улетают от нашей. Теперь мы знаем, что на нашей Галактике лежит проклятие — она заражена чумой, заражена проказой жизни. Но мы никогда не поведаем об этом миру.

Гарри Адамс слабо кивнул:

— Нет. Никогда. И лучше бы нам самим поскорее забыть об этом. Лучше забыть.

Дитя ветров

Брента неумолимо влекли легендарные сокровища плоскогорья, находящегося в самом центре Турции, известного под названием Плато Ветров. Легенда гласила, что там, в этом мало кому известном месте, спрятаны несметные богатства.

Брент знал, что это место должно находиться примерно в ста милях к западу от маленькой деревушки Юрган. Он приехал в Юрган и попытался найти проводника и верблюдов для перехода через пустыню. Там он узнал, что добраться до плато будет совсем непросто.

Ему удалось нанять молодого турка по имени Дасан Ан, который раньше много путешествовал в качестве слуги с другим белым человеком. Дасан носил одежду белых людей и сносно говорил по-английски. Он обращался к Бренту так, словно только они двое были цивилизованными людьми в этом месте.

Доверительно он сообщил Бренту:

— Боюсь, что никто из этих аборигенов не пойдет с нами в качестве погонщиков. Они очень боятся Плато Ветров.

— А что там такого страшного? — спросил Брент.

Дасан Ан надменно улыбнулся.

— Они очень невежественные люди, сэр. Они боятся ветров. Они говорят, что Плато — это священное место. И ветры убивают любого, кто пытается нарушить их покой. Видите, они думают, что ветры — живые существа, а не просто движение воздуха. Они говорят, что в любом другом месте ветры не трогают человека, но там, на священном плато, все по-другому. Вот поэтому местные и боятся идти туда.

— Предложи им больше денег, — раздраженно сказал ему Брент. — Скажи, что я заплачу вдвойне.

Дасан Ан недолго посовещался со своими смуглыми односельчанами, затем повернулся к Бренту. Выражение презрения на его лице стало еще более явным.

— Они не пойдут, сэр. Они говорят, что двойная плата не нужна человеку, которого убьют ветры.

Брент тихо выругался. Какое-то время он размышлял, затем принял решение.

— Хорошо, мы обойдемся без них. Каждый из нас справится с двумя верблюдами, а четырех верблюдов будет достаточно для перевозки необходимых нам воды и пищи.

— Вы хотите сказать, что мы пойдем одни, без погонщиков? — спросил турок. Его уверенность ослабла.

— Именно так, — сказал Брент и добавил: — А почему бы и нет? Ты ведь не боишься ветров, не так ли?

Турок шумно рассмеялся.

— Вам нравится шутить. Дасан Ан — не невежда-деревенщина, как они. Я служил у белого человека и даже бывал в Тиране.

— Хорошо. Проследи, чтобы подготовили верблюдов, — сказал ему Брент. — Мы отправимся в путь, как только все будет готово.

Все оказалось готово к походу через два дня.

Они покинули Юрган в лучах восходящего солнца в сопровождении четырех верблюдов и направились на запад в белые пески пустыни.

Через четыре дня на горизонте появились очертания Плато Ветров, но только к ночи они подошли к огромной стене в тысячи футов в высоту, раскинувшейся с севера на юг на многие мили. В ту ночь они слышали, как на плато воют ветры.

Прислушиваясь к отдаленному шуму, они вглядывались в ночную тьму.

— Сегодня очень ветрено, — сказал Дасан Ан, и Брент кивнул.

— Без сомнения, это плато является центром пересечения воздушных течений. Что и объясняет, почему ваши люди считают его священным местом ветров, — сказал Брент. — Послушай шум ветра там наверху, — добавил он. — Я рад, что сегодня ночью мы решили остаться внизу.

Завывание ветров на плато продолжалось. Их шум и крики доносились из глубины ночи подобно неровному хору голосов, перебивающих друг друга веселыми раскатистыми криками.

Слышались различные голоса. Это были и пронзительные крики, и вой, и глухой трубный звук. Раскатистый рокот сильных ветров и тихий шепот слабых. Казалось, что всевозможные ветры собрались там и теперь кружились, резвились и носились наперегонки друг с другом на этом плато. Прислушавшись к голосам резвящихся ветров, Брент и Дасан Ан уловили другой звук. Это был высокий свист, пронзительный и радостный. Он походил на свист плачущего ветра, но все же в нем звучало какое-то отличие. Он то повышался, то понижался. А когда оборвался, неровный хор ветров завопил с новой силой.

Все это продолжалось до тех пор, пока рев ветров не переместился к северу и не стих.

— Да, там должно быть очень ветрено, — повторил Брент, нарушая молчание. — Я думаю, завтра утром будет спокойнее.

— Может быть, лучше подождать, пока ветры окончательно не стихнут, прежде чем подниматься на плато, — осторожно предложил Дасан Ан.

— Чепуха. Мы не позволим каким-то ветрам стать преградой на нашем пути. Чем быстрее мы поднимемся, тем лучше.

— Правильно, правильно, — поспешил согласиться турок. — Мы не какие-нибудь невежественные дикари, чтобы бояться ветров.

На следующее утро меньше чем в миле от лагеря они нашли тропинку, ведущую на плато. Когда они взбирались по ней вверх, таща за собой верблюдов, Дасан Ан постоянно беспокойно оглядывался назад.

Время перевалило уже далеко за полдень, когда они наконец-то добрались до гребня. Перед ними лежало Плато Ветров — коричневая голая равнина. В нескольких милях впереди вздымались две огромные скалы, а вся остальная поверхность была ровной и пыльной.

На том месте, где они стояли, царила тишина. Но в нескольких тысячах футов от них двигалась группа слабых ветерков, поднимающих в воздух то там, то здесь небольшие струйки песка.

— В тех скалах должна быть вода, — сказал Брент, глядя против солнца. — Мы можем воспользоваться ей.

Но Дасан Ан тревожно смотрел на струйки песка.

— Смотрите, это слабые ветры. Будем надеяться, что они не переместятся к нам.

Брент повернулся и посмотрел в том направлении.

— Эти маленькие ветерки? Что они могут сделать нам?

— Я надеюсь, они не приблизятся, — повторил турок.

— Пойдем, мы должны добраться до скал до заката.

Они пошли. Дасан Ан все еще встревоженно продолжал наблюдать за слабыми струйками песка. Верблюды неохотно плелись за ними.

Брент смотрел на скалы перед ним и думал, есть ли у них шанс найти легендарные сокровища, когда услышал внезапный крик Дасан Ана.

Он обернулся и увидел, что поднятые малыми ветрами струйки песка приближались к ним. Они напоминали маленьких песочных джиннов, которые двигались группой, что было удивительно. Он насупился и повернулся к своему спутнику.

— Пойдем, — сказал он со злобой. — Эти ветры не такие сильные, чтобы причинить нам какой-то вред.

— Они приближаются, они приближаются, — повторял турок, ничего не слыша от страха.

Бормоча проклятия, Брент вернулся назад, чтобы привести его в чувства. Как раз в этот момент слабые ветры достигли их. Его глаза забил песок, и ему пришлось остановиться. Протирая глаза, он слышал повсюду вокруг себя завывание слабых ветров, словно исследующих пришельцев.

Затем внезапно направление ветров переменилось. Тихий шепот перерос в громкий и злой крик. Они стали подталкивать людей и верблюдов к краю плато.

Брент крикнул, чтобы Дасан Ан держал верблюдов. Песок забивался ему в рот.

Миниатюрный шторм прекратился так же внезапно, как и начался. Слабые ветры повернулись и понеслись через плато к скалам, поднимая на своем пути струйки песка.

Из горла Дасан Ана вырвался отчаянный, срывающийся крик:

— Они видели нас. Они видели, что мы поднялись на плато, и пошли за сильными ветрами, чтобы те убили нас.

— Сильные ветры? Чушь. Это всего лишь атмосферное явление. Оно прошло. Ты что, хочешь сказать мне, что ты такой же суеверный, как твои односельчане?

На этот раз призыв к тщеславию Дасан Ана оказался бесполезным. Весь его надменный скептицизм прошел. Он был охвачен паникой.

— Это не суеверие. Ветры живые, хотя я это и отрицал, — рыдал он. — Они видели нас и знают, что мы здесь. Если мы не повернем назад, мы погибли.

— Забудь эту чушь и закрепи поклажу на своих верблюдах, — приказал Брент тоном, не терпящим возражений. — Потом мы отправимся дальше и…

Внезапно он замолчал. Он увидел, как исказилось от ужаса лицо Дасан Ана. Оно превратилось в маску животного, первобытного страха, а его глаза расширились от ужаса.

Брент повернулся и почувствовал, как волосы у него встали дыбом. Вся западная часть неба внезапно потемнела. В воздух были подняты огромные тучи песка. Это с громким стоном приближались сильные ветры.

Брент бросил поводья верблюдов и рванулся в сторону ближайшей расщелины в скалах, крича Дасан Ану:

— Беги за мной. Мы не сможем удержать верблюдов. Брось их.

— Ветры, — услышал он слабый крик турка. — Идут сильные ветры.

После того как Брент протиснулся в маленькую расщелину, он больше не слышал ужасного рева ветров. Он видел, как бешено метались верблюды, охваченные страхом. Он видел, как застыл на месте Дасан Ан, словно завороженный приближающейся песчаной бурей, ожидая неизбежной смерти.

Он видел, как ветры подхватили турка, подняли в воздух, а затем бросили обратно на каменную поверхность. Они бросали его вверх и вниз до тех пор, пока его тело не превратилось в большой кровавый кусок мяса.

Он видел, как, подхваченные могучими ветрами, были сброшены с обрыва его верблюды. Затем он почувствовал, что ветры начали терзать его собственное тело. Он слышал их громкое завывание. Это был рев гнева, нечеловеческой ярости. Безумное стремление вырвать его из расщелины и забить до смерти.

Спасаясь от чудовищных ветров, Брент все сильнее вжимался в землю, крепко цепляясь пальцами за камни. Он чувствовал, что несмотря на все усилия, его все равно оттаскивает назад. Завывание ветров становилось все громче. Наконец они добились своей цели и, подхватив его, подбросили в воздух. Внезапно среди их рева он уловил тонкий, серебряный, взволнованный свист. Ветры бросили его на землю.

В полубессознательном состоянии Брент поднял голову и увидел, что могучие ветры отступили от него. Через песчаные струйки, поднятые ветрами, навстречу ему бежала девушка. Девушка, которая и издавала этот серебряный свист. Стройная, одетая в легкое белое платье без рукавов, из которого были видны бронзового цвета голые руки и ноги. Ее золотистые волосы развевались за спиной подобно пламени.

Она бежала к нему с такой легкостью, что, казалось, была сделана из воздуха. Он видел прекрасное лицо, серо-зеленые глаза, широко раскрытые от переполнявших ее эмоций. Брент вновь услышал серебряный свист, сорвавшийся с ее губ, и понял, что рев ветров немного отдалился. Затем Брент больше ничего не видел и не слышал. Он потерял сознание.

Когда Брент очнулся, сначала он не мог ничего понять. Он знал только то, что лежал в темноте на чем-то мягком. Что же с ним произошло? И тут он вспомнил. Он вспомнил свой подъем на плато, вспомнил, что ветры забили до смерти Дасан Ана и чуть было не убили его самого. Но внезапно отступили. А когда они отступили, то появилась девушка с серо-зелеными глазами, которая издавала тонкий свист. Была ли она на самом деле? И если была, то где она сейчас?

Брент сел и огляделся по сторонам. Он обнаружил под собой мягкие шкуры. Вскоре он выяснил, что находится в пещере огромных размеров. Вокруг него лежали различные фрукты и цветы. А в углу била тонкая струйка воды. В противоположном конце пещеры квадратное отверстие выходило в небо, покрытое звездами.

Пораженный, он поднялся на ноги и пошел к отверстию. Там Брент понял, что оказался в пещере, которая находилась в одной из двух скал-близнецов.

Перед ним в свете звезд распростерлась равнина, Плато Ветров. Менее чем в ста ярдах от него двигалась стройная фигура в белом коротком платье. Это была та самая девушка, которую он видел, прежде чем потерять сознание. Она кружилась и танцевала под светом холодных звезд.


         

Дети Солнца. Сборник


                                        Иллюстрация  VIRGIL  FINLAY


В тот момент девушка не знала, что он наблюдает за ней. Она бежала и пританцовывала с невероятной легкостью, а полдюжины слабых ветров танцевали вокруг нее, поднимая в воздух маленькие струйки песка. Звук танцующих ветров был похож на задорный шепот. А с губ девушки срывался веселый свист.

Внезапно она увидела Брента и замерла. Затем медленно пошла к нему. Он вновь увидел в полумраке звездного света ее красивое лицо и пристальный взгляд, всматривающийся в него. Брент поразился, какие большие у нее глаза, да что там большие, просто огромные. Глаза ясные, как безветренное небо в погожий день, в которых бился бешеный пульс свободы.

Теперь слабые ветры кружились вокруг него и девушки. Брент чувствовал, что они дергали его за плащ, проникали под одежду, подобно шаловливым детям, дурачащимся вокруг двух взрослых.

Он долго молча глядел на девушку. Затем его любопытство заставило его заговорить.

— Бог мой, вы белая. Что бы вы здесь ни делали и как бы сюда ни попали, но вы белая.

Девушка зачарованно слушала его голос, и на ее лице возникло выражение любопытства, как будто она старалась с трудом что-то припомнить. Когда она заговорила, в ее высоком голосе слышался тот же серебристый тон.

— Девушка, — повторила она неуверенно. Затем указала пальцем на себя и произнесла:

— Девушка — Лора.

— Тебя зовут Лора! — воскликнул Брент. — Тогда ты должна быть англичанкой. Я — Брент. Дик Брент.

— Брент, — повторила она. Между ее бровями пролегла задумчивая морщинка. Ее горящие глаза выражали озабоченность.

— Англичанка? — повторила она.

Он поймал ее руку. От возбуждения он забыл все на свете. Как он мог встретить здесь, на этом затерянном плато, белую девушку? Как она попала сюда и как долго здесь живет?

На многочисленные вопросы Брента она поначалу отвечала лишь озадаченным выражением лица. Внезапно речь, как ручеек, полилась из ее рта. Она говорила сладким, высоким голосом.

— Я уже почти забыла, как говорить. Я уже почти забыла, как выглядят люди.

— Забыла? Как же давно ты здесь живешь?

— С тех пор… — казалось, она с трудом подыскивала слова.

Затем, подняв руку на уровень талии, добавила:

— С тех пор, как была вот такой.

— Ты хочешь сказать, что находишься здесь с тех пор, как была маленькой девочкой? — недоверчиво спросил Брент.

Она кивнула. Казалось, что речь причиняла ей невыносимую боль.

— Давно-давно мой отец и другие мужчины пришли сюда. Я была с ними. Они искали что-то. Может, золото? Теперь я уже не помню.

— Но что с ними случилось?

Ее ответ был простым.

— Ветры убили их. Ветры сказали мне, что убили многих людей, приходивших сюда.

Брент ошарашенно смотрел на нее. Хоть это и казалось странным, он поймал себя на мысли, что в глубине души ожидал подобных слов. В самой этой девушке был что-то такое необычное, поэтому ее слова звучали вполне естественно и не могли быть неправдой. И все же ее рассказ был невероятен, фантастичен.

— Ветры сказали тебе? Ты говоришь так, словно ветры — живые существа.

Глаза Лоры расширились от удивления.

— Конечно.

Опровержение Брента прозвучало резко.

— Чушь. Ветры не живые. Это просто воздух.

— Конечно, воздух, но живой воздух, — возразила Лора. — Они движутся по небу подобно нам, людям, ходящим по земле. Подобно нам, кто-то из них сильный, кто-то слабый, кто-то маленький, кто-то большой. Они другая, не наша форма жизни. Но они живые и очень много знают. Ты думаешь, если бы они не были живыми, они бы ответили на мой призыв?

Лора внезапно вытянула губы, и с них сорвалась серебряная трель. Затем сверху из глубины ночи налетели яростные, дико ревущие ветры. Они кружились, извивались вокруг девушки. Слегка подталкивали ее и ревели, но совсем не злобно. Своим криком они заполнили тишину, которая царствовала здесь еще минуту назад. Лора засмеялась, словно отзываясь на плач ветров. Затем засвистела вновь. И могучие ветры исчезли так же быстро, как и появились.

— Теперь ты веришь, что ветры живые? — крикнула она, заливаясь серебряным смехом.

— Конечно, нет, — ответил Брент. — Это был всего лишь небольшой ураган, типичный для этого места в это время года. Это доказывает только то, что ветры — просто ветры.

Лора раздраженно топнула ножкой.

— Это не так. Я докажу тебе. Я позову их снова.

Брент схватил ее за руку.

— Нет, не надо. Я поверю, что они живые, если ты так этого хочешь. Меня интересуют не ветры, а ты. Как ты прожила столько лет на этом пустынном плато? Как ты смогла выжить, если твой отец и все остальные погибли?

Гнев девушки исчез в один момент. Она взяла Брента за руку и повела за собой в темную пещеру. Она показала на мягкие шкуры, фрукты и бьющую в углу струйку воды.

— Все очень просто. На этом я сплю. А это ем и пью.

— Но откуда ты берешь свежие фрукты?

— Ветры приносят мне все, что нужно, — просто ответила она.

Брент уставился на нее с недоверием. И ее ноздри вновь начали раздуваться от приступа внезапного гнева.

— Ты не веришь?

— Конечно, я верю тебе, — поспешно ответил Брент. — Я знаю точно, что ветры способны поднимать в воздух различные предметы и переносить их на большие расстояния. Но как получилось, что ты осталась жива, когда твой отец и его товарищи были убиты?

Прежде чем ответить, Лора взяла его руку в свои маленькие мягкие ладошки и посадила рядом с собой на шкуру. В бледном свете звезд, пробивающемся через отверстие в скале, ее лицо казалось напряженным. Брови немного нахмурились. Брент зачарованно наблюдал за ней. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было отдаленное бормотание ветров.

Девушка говорила медленно. Ей все еще было трудно подбирать слова.

— Об этом я помню немного. Я помню моего отца, еще одного белого человека и нескольких смуглых мужчин, управлявших большими животными, на одном из которых я ехала. Я также помню тяжелый подъем на это плато. Затем сильные ветры понеслись к нам в порыве ярости и злости. Я помню, что мой отец и остальные люди были сброшены ветрами с обрыва. Я помню крики падающих в пропасть людей и рев ветров.

Затем ветры подхватили и меня и подняли в воздух. Но они не стали сразу же убивать меня. Может, потому, что я была слишком маленькой. Они играли мной. Перебрасывали меня по воздуху от одного ветра к другому. Они смеялись, забыв о гневе. Затем один из них отобрал меня у других. Этот ветер был не такой, как все остальные. Он был сильным, но мягким и нежным. Ветер принес меня сюда, в эти скалы, и отпустил. Сначала я долго плакала, затем уснула. А когда проснулась, ветер был снова со мной.

Он гладил, ласкал меня, пытаясь заставить забыть мое горе. Затем он улетел, но вскоре вернулся назад и опустил передо мной фрукты, шкуры и другие вещи. Я научилась отличать его от всех других ветров и стала думать о нем, как о Матери ветров, потому что он заботился обо мне.

Я разговаривала с Матерью ветров и думала, что она меня слышит. Я больше ничего не боялась. Я знала, что ветры не причинят мне вреда. Другие сильные ветры прилетали и подхватывали меня, чтобы опять поиграть со мной, но Мать ветров им этого не разрешала. Она забирала меня от них.

Через какое-то время уже все ветры знали меня. Они привыкли ко мне. Они приносили мне пищу и другие вещи, которые подбирали в местах, где жили люди. Я научилась отличать одни ветры от других, большие от маленьких, сильные от слабых.

Я слушала звуки, которые они издавали. Чтобы общаться с ними, я научилась издавать подобные звуки. И хотя они не могут слышать так, как люди, я знаю, что каким-то образом они понимают мой свист и отвечают на него. Вот так я общаюсь с ними.

Со мной разговаривают ветры со всей земли. Это плато как раз и является местом встречи всех ветров. Они прилетают сюда и улетают отсюда, проносясь высоко над землей. Здесь они встречаются, общаются и играют. И здесь я говорю с ветрами со всего мира.

Но многие сильные ветры остаются здесь почти все время и среди них Мать ветров. Ни разу с тех пор, как я попала сюда, Мать ветров не покидала меня надолго. И хотя я люблю их всех, именно Мать ветров я люблю больше других ветров.

Брент слушал, охваченный непонятным восторгом. Но теперь, когда Лора замолчала, он высказал свое недоверие.

— Но то, что ты говоришь, это фантазии. Ветры не живые существа. Ты так долго жила одна среди ветров, что стала так думать. Как могут ветры говорить или слышать? Как они могут обращаться к тебе и понимать тебя?

Лора покачала головой.

— Этого я не знаю. Но они говорят и слышат. Они приносят мне все, что я прошу. Я ведь смогла убедить их не убивать тебя, когда они уже собирались сделать то же самое, что и с твоим спутником и вашими животными.

Брент уставился на нее в замешательстве.

— Ты хочешь сказать, что буря прекратилась только потому, что это ты приказала ветрам остановиться?

Лора кивнула.

— Конечно. Когда я увидела тебя, я начала свистеть им, чтобы они тебя отпустили, хотя они этого не хотели. Они были в ярости. Они помогли мне принести тебя сюда к скалам, хотя и этого не хотели делать.

Брент отрицательно покачал головой.

— Я могу понять, что ты веришь в это, — произнес он, скорее убеждая самого себя. — Я не сомневаюсь, что на этом плато всегда ветрено. Без сомнения, ты осталась жива только по чистой случайности. Вполне разумно, что ты наделяешь ветры человеческими качествами, так как они твои единственные спутники в этом одиноком месте. Ты воображаешь, что можешь говорить с ними, а они с тобой. Но когда ты начинаешь утверждать, что…

Внезапно голос Брента оборвался от приступа неожиданной слабости. Он покачнулся, и Лора быстро вскочила на ноги.

— Ты еще совсем слаб. Я забыла об этом.

Она взяла несколько шкур и сделала из них небольшую кровать в другом конце пещеры.

— Поспи теперь, — просто сказала она.

Брент лег, а она легла на свою кровать из шкур.

Ослабевшего и обессиленного после битвы с ветрами Брента мгновенно потянуло в сон. Снаружи он слышал отдаленные голоса ветров.

Проснувшись следующим утром, он увидел, что пещера наполнена ярким золотым солнечным светом, проникающим через отверстие. В первую секунду он не мог понять, где находится. Затем он услышал снаружи задорный серебряный свист. Брент вскочил на ноги и выбежал из пещеры. Там стояла Лора и свистела. Увидев его, она закричала:

— Брент, она пришла ко мне сегодня утром, Мать ветров.

— Что? — недоверчиво переспросил Брент.

— Смотри, вот она, — воскликнула Лора. Ее лицо сияло от счастья. — Я рассказала ей о тебе.

Брент видел, что вокруг девушки вьется ветер, нежно играя в ее волосах, издавая мягкий, мурлыкающий звук.

С губ Лоры слетали короткие, высокие звуки. Затем ветер направился к Бренту.

Когда ветер коснулся его, Брент почувствовал беспричинную панику. Ему хотелось бежать, но он сказал себе, что это всего лишь ветер, движущаяся масса воздуха. Так он стоял неподвижно, пока ветер осторожно исследовал его.

Затем его прикосновения изменились. Он больше не исследовал, а ласкал. К его лицу прикоснулись воздушные пальцы. А в своих волосах он почувствовал тепло, словно дыхание любящей матери. Высокий мурлыкающий звук успокаивал его. По всему телу разлилось странное блаженство.

Еще какое-то время нежный сильный ветер кружил вокруг него и Лоры, затем, в последний раз взлохматив волосы девушки, понесся прочь. Брент видел, как он движется на запад через равнину, поднимая на своем пути небольшие клубы пыли. Он испытывал странный покой, подобно ребенку, которого только что приласкали.

— Ты ей понравился, — сказала Лора. — Я думаю, что ты понравился Матери ветров.

Брент сказал себе, что ему придется подыграть странным фантазиям девушки. Это не причинит никакого вреда.

— Я рад, что понравился ей.

И он действительно был этому рад, хотя продолжал говорить, что для этого нет никакой причины.

Когда они шли через равнину, Лора доверительно сообщила:

— Мать ветров всегда недалеко от плато, недалеко от меня. Многие другие ветры тоже живут здесь, но большинство прилетает из других мест. Даже такие маленькие, как эти.

Она показала в сторону маленькой хаотичной группки песчаных струек, танцующих неподалеку. Когда она показала на них, маленькие струйки изменили направление, внезапно рванувшись к девушке и юноше. Брешу пришла мысль, что они похожи на детей, увидевших любимых родителей.

Девушка рассмеялась, раскинув руки в стороны, словно приветствуя их. Они радостно кружились и танцевали вокруг нее.

Брент пытался убедить себя, что во всем происходящем нет никакого смысла. Он не мог позволить себе поддаться фантазиям Лоры. Но все же обнаружил, что, несмотря на свои убеждения, он начинал думать о ветрах, словно о живых существах.

Ветры убежали так же быстро, как и примчались, спеша друг за другом через равнину. Лора рассмеялась.

— Это самые маленькие ветры, но я люблю их больше других.

Внезапно Брент спросил:

— Лора, а ты никогда не хотела покинуть это плато? Жить вместе с другими людьми?

Она подняла на него ясные серо-зеленые глаза.

— Зачем мне нужны люди, если у меня есть ветры?

— Но ведь ты не хочешь прожить здесь всю жизнь?

Она отрицательно покачала головой, словно пытаясь объяснить что-то очевидное.

— Но я не могу оставить их.

Ее мягкая бронзовая рука внезапно обвила шею Брента, и их взгляды встретились. Она смотрела на него с выражением обиженного ребенка.

— Я хочу быть здесь. И теперь, когда ты пришел сюда, я хочу, чтобы ты остался со мной. Ведь ты останешься?

Руки Брента невольно обхватили ее. Он глубоко вздохнул и ответил:

— Да, по крайней мере, какое-то время.

Брент остался. Он убеждал себя, что это ненадолго, что через несколько дней ему удастся излечить девушку от ее фантазий, и она уйдет вместе с ним. Но он не смог. И Брент против своей воли, против всех законов разума начал осознавать, что уже и сам разделяет ее точку зрения.

Он начал отличать один ветер от другого, словно людей. Большие сильные ветры, которые ревели громко и торжественно, более маленькие буйные ветры, которые налетали и убегали, совсем маленькие ветры, которые кружили и гонялись друг за другом по плато. Он думал о них, как о людях.

А этот сильный, нежный ветер, которого Лора называла Матерью ветров, каждое утро приветствовал их и приносил им еду.

Здравый смысл говорил Бренту, что это место — пункт пересечения воздушных течений, что ветры постоянно переносят различные предметы на дальние расстояния. Но он не мог справиться со странным влиянием на Брента фантазий девушки.

С раннего утра до позднего вечера вокруг Лоры всегда резвились ветры. Вокруг нее их всегда было больше, чем в любом другом месте. Живые они или нет, но они постоянно сопровождали девушку.

И вскоре ему начало казаться, что ни один друг на свете не может быть более нежным, более верным, чем эти ветры, гуляющие по свету и пьющие с дикой радостью восторг свободы. Это были товарищи, которые никогда не предадут, не покинут, не забудут. Лора и Брент радостно бежали по плато под серебряный свист девушки.

Ветры могли быть игривыми, кружа шаловливо вокруг Лоры и Брента. Но только Мать ветров среди них всех одаривала их такой нежностью, которую Брент чувствовал каждый раз, когда она к нему прикасалась.

Для Брента мир, который он покинул, стал казаться нереальным. И он уже почти забыл причину, которая когда-то привела его сюда. Реальными для него сейчас были Лора, плато и ветры. И так продолжалось до тех пор, пока однажды к Бренту не пришло внезапное пробуждение.

В ту ночь, когда они вернулись с Лорой в пещеру, он, поддавшись какому-то внезапному импульсу, обнял и поцеловал ее. Сначала она сопротивлялась, а затем ответила на его поцелуй. Когда Брент отпустил девушку, его лицо выражало решимость.

— Лора, давай уйдем отсюда. Я люблю тебя. Давай вернемся в мир людей. В наш мир.

Глаза девушки сияли, но были полны печали.

— Но как же ветры?

— Ты оставишь их ради меня, — настаивал Брент.

Она молчала. Брент услышал нарастающий рев ветров снаружи и затаил дыхание. Затем Лора сильнее прижалась к нему и произнесла:

— Брент, я пойду с тобой, куда ты захочешь.

Но через несколько мгновений печаль вновь озарила ее прекрасное лицо.

— Но как же ветры? — повторила она. — Я боюсь, что они не отпустят меня.

Брент рассмеялся. Он полностью сбросил с себя влияние этого плато.

— Это же просто ветры, — сказал он. Затем добавил, чтобы убедить ее: — Почему они должны останавливать тебя, если они тебя любят?

Медленно она произнесла:

— Вот поэтому я и боюсь, что они не захотят отпустить меня.

Брент занялся приготовлениями кожаных мешков для воды и фруктов.

Через два дня они с Лорой отправились в путь.

Когда они вышли из скал, ветер, который девушка называла Матерью ветров, кружил вокруг нее, а она свистела.

Когда Лора повернулась к Бренту, он увидел, что ее ясные глаза были полны слез.

— Я прощалась с Матерью ветров.

— Попрощайся с ней и от моего имени, — насмешливо произнес Брент.

Но Лора действительно начала издавать быстрые, отрывистые звуки.

Сильный, мягкий ветер коснулся Брента, обвился вокруг него, и при этом воздушном, любящем прикосновении он почувствовал стыд за свою дерзость.

Они отправились на восток через плато. Маленькие ветры резвились и играли вокруг них. И время от времени сильные ветры спускались с высоты, чтобы пообщаться с ними.

Но когда они приблизились к краю плато, ветры изменились. Как показалось напряженным нервам Брента, теперь в их голосах слышалась озабоченная, возбужденная нотка. Брент был рад, что они покидают это место, которое так легко навевает подобные фантазии.

Ветры начали отгонять их от края плато все сильнее и сильнее. Лора повернула к Бренту бледное лицо.

— Они не хотят, чтобы мы шли дальше.

Он взял ее руку.

— Ветры нас не остановят. Пойдем.

Но казалось, что ветров стало еще больше. Их крик перерос в смятение. Хотя Брент и Лора, наклонив головы, прорывались через них со всей силы, ветры отталкивали их назад, не яростно, но настойчиво. Их крик становился все громче.

— Брент, они не отпустят меня! Если мы пойдем дальше, они убьют тебя за то, что ты меня уводишь.

— Это всего лишь порыв воздуха. На такой высоте это обычное явление, — крикнул он в ответ.

— Мы должны вернуться, пока они не убили тебя, — повторила она, цепляясь за него.

Брент наконец-то сдался.

— Хорошо, на этот раз мы вернемся назад.

Они повернулись в направлении скал. Вскоре гнев ветров ослаб. Они снова стали игриво резвиться вокруг них. Когда они вернулись к скалам, лицо Лоры все еще было бледным.

— Они бы убили тебя за то, что ты уводишь меня. Мы не должны предпринимать новой попытки.

— Мы попытаемся еще раз, — сказал Брент через крепко сжатые зубы. — Ветер не может остановить нас.

Но увидев лицо Лоры, он быстро добавил:

— Мы попытаемся еще раз, когда будет не так ветрено на краю.

Ее лицо стало задумчивым.

— Если мы выйдем ночью, когда ветры играют где-то вдали, они не увидят нас.

Брент сразу же отреагировал на ее слова:

— Конечно, ночью будет не так ветрено. Затем он добавил: — Мы попытаемся сегодня ночью.

В эту ночь они не спали, а ждали в пещере. Тьма уже опустилась, но они не выходили, слыша, как ветры ревут и бушуют возле скал. Наконец рев стих. Ветры покинули плато.

Тогда они вышли. Снаружи все было тихо. Брент и Лора еще раз отправились в путь.

По дороге они не встретили ни единого ветерка. Только где-то вдали раздавался шум ветров. Они начали спускаться с плато. Продвигаясь на восток, они слышали, как затихают голоса ветров.

Утро застало их в нескольких милях от плато. Вокруг них простирались белые пески плоской и безжизненной пустыни.

— Никакие ветры больше нас не побеспокоят, — сказал Брент. — Я знал, что как только мы покинем плато, с нами будет все в порядке.

Лора оглянулась назад.

— Боюсь, что как только они обнаружат наше отсутствие, они погонятся за нами, — сказала она. — А мчаться они могут быстро.

Брент покачал головой.

— Они всего лишь ветры. Теперь, когда мы покинули плато, ты поймешь это.

Девушка ничего не ответила. Но он заметил, что Лора то и дело оглядывается, по ее лицу пробегают тревожные тени.

В полдень она издала слабый крик и показала в направлении облака песка на западе.

— Они мчатся за нами, Брент. Они ищут нас.

Брент посмотрел туда и почувствовал холод в груди. Но ровным голосом он смог произнести:

— Это всего лишь песчаная буря, и та не сильная. Мы должны идти дальше.

Они пошли. Но теперь уже и Брент каждую минуту оглядывался назад на эти чудовищные облака песка, движущиеся по пустыне позади них.

Они догоняли убегающую пару. Бессчетное количество песчаных гигантов, несущихся через пустыню. Вскоре они уже могли слышать отдаленный рев. Тогда Лора остановилась.

— Брент, мы должны спрятаться. Это наш единственный шанс, пока ветры не добрались до нас.

— Но это бессмысленно. Они не смогут причинить нам вред. Это только твои фантазии.

— Я знаю, что они ищут нас. И как только найдут, они убьют тебя. Мы должны…

Внезапно она издала отчаянный крик и, протянув руку вперед, произнесла:

— Уже поздно. Они нашли нас.

Она показывала на небольшие струйки песка, двигавшиеся через пустыню в их направлении. Маленькие ветры остановились возле них, закружившись, словно в безумной радости, и внезапно рванули назад к песчаному урагану.

— Они нашли нас, — повторила Лора. — Брент, если они тебя убьют, я тоже умру.

— Никто из нас не умрет, — сказал Брент, — пойдем.

Но теперь они уже бежали. Рев ветров позади них становился все громче. Они не оборачивались и продолжали бежать. Их ноги вязли в песке. Пустыня вокруг быстро начала темнеть. Лора упала. Брент остановился, чтобы помочь ей.

— Это бесполезно, — воскликнула она, пытаясь перекричать приближающийся рев бури. — Мы не сможем убежать от них. Они идут. Брент, если ты умрешь, я тоже умру.

Подхватив девушку одной рукой, Брент глядел на запад. Он чувствовал себя пигмеем, которого преследуют великаны. Через пустыню в их направлении несся ураган, огромное облако песка, из которого доносился яростный, гневный, оглушительный рев. Их было великое множество, сильных и слабых, маленьких и больших, преследующих двух беззащитных людей.

Внезапно Лора вырвалась из рук Брента и побежала навстречу песчаному урагану, пронзительно свистя. Ветры подняли ее и закружили, как игрушку. Затем опустили на землю. Брент знал, что Лора теперь была в безопасности. Тогда разгневанные ветры добрались до него.

Он почувствовал, словно его подняли в воздух гигантские руки. В ушах Брента раздавался непрекращающийся рев безумной ярости, через который он слышал отдаленный крик Лоры.

Его подняли высоко в небо, а затем с огромной силой бросили вниз. Он закрыл глаза, ожидая удара о землю.

Удара не последовало. Из объятий яростных ветров, которые крепко держали его, он внезапно был вырван другим ветром, сильным и теплым, который нежно опустил Брента рядом с Лорой. Затем он поднял в воздух крепко прижавшихся друг к другу мужчину и женщину. Брент узнал этот ветер, который Лора называла Матерью ветров.

Другие ветры издали яростный крик, разрывающий сердце вопль безумной ярости. Они неистово рванулись вперед, пытаясь вырвать Лору и Брента у Матери ветров.

Это было похоже на ад. Ветры яростно атаковали, но теплый ветер продолжал крепко держать их. Вскоре безумный конфликт сражающихся ветров прекратился. Силы ветров ослабли, их гнев умолк. Они начали отступать на запад.

Улетая, они издавали громкие крики, но это не были больше крики ярости. Казалось, что они выражали сожаление, великую печаль и прощание.

Вокруг Лоры и Брента все еще вился одинокий ветер сильный, мягкий и теплый. Он ласкал их, крепко обнявших друг друга. Они чувствовали это мягкое прикосновение воздушных пальцев к их лицам, любящее дыхание в волосах, нежное пение в ушах. Затем он опустил их на землю и тоже улетел. Воцарилась тишина.

Лора сильно прижалась к Бренту, обхватив его руками за шею.

— Это была Мать ветров, Брент. Она спасла тебя ради меня, заставив других отступить.

Мысли Брента путались. Огромным усилием воли он взял себя в руки и начал осознавать происходящее.

— Это был самый безумный ураган, который я когда-либо видел. Пойдем. Я думаю, что теперь мы дойдем до Юргана.

Они благополучно добрались до деревни. А затем до цивилизованного мира. Теперь Бренту казалось сном время, проведенное на Плато Ветров. И уж совсем невероятным представлялось, что когда-то, пусть на мгновение, он мог позволить себе поверить в странную фантазию, что ветры могут быть живыми существами.

Но и теперь, спустя годы, Брент не совсем уверен в своем рассудке. Да и Лора все еще считает, что ветры живые, и никакие его разумные объяснения не могут поколебать этой веры. Сам Брент, вспоминая некоторые вещи, продолжает удивляться.

В одном он уверен точно. Куда бы они с женой ни пошли, там всегда намного ветренее. И ему это не нравится. Ему не нравится, что ветры собираются вокруг нее. И хотя Лора, чтобы сделать ему приятное, больше не свистит им, Брент все равно говорит себе, что это только ее фантазии.

Ему так же не нравится просыпаться по ночам и видеть рядом с собой неспящую Лору, прислушивающуюся к голосам ветров, стучащихся в окна, шуршащих в деревьях, просящих, молящих снаружи, призывающих ее вернуться. Они соблазняют ее обещаниями бесконечной прошлой свободы. Хотя Брент и говорит себе, что ветры — просто движение воздуха, он все еще боится, что однажды ночью Лора ответит на этот призыв. 

На закате мира 

Мрачные башни и минареты из черного мрамора отбрасывали зловещие тени в багровых лучах заходящего солнца Вздымающиеся в небо шпили города Зора были окружены высокой стеной из латуни, двенадцать ворот которой открывали вход в город. За стеной раскинулась пустыня, покрывавшая теперь всю Землю. Ужасная, от горизонта до горизонта ослепительно белая равнина, чей монотонный пейзаж не нарушали ни холм, ни долина, ни река. Давным-давно высохло и исчезло последнее море. В результате веков геологических изменений сравнялись с землей горы и долины.

Заходящее солнце окрашивало кровью центральное здание города Зора. Тусклые лучи пробивались через окошко внутрь башни, где в вечерних сумерках понуро сидел Галос Ганн.

Он бросил взгляд через пустыню на умирающее солнце и сказал:

— Вот и еще один день. Скоро придет конец.

Он подпер подбородок рукой.

Солнце опускалось все ниже и ниже, и тени вокруг него в огромном зале становились все гуще.

На темнеющем небе появились первые звезды. Они смотрели на человека сверху вниз холодными белыми глазами. Ему казалось, что он слышит их тонкие серебряные голоса, перекликающиеся между собой. «Скоро, скоро придет конец расе Галоса Ганна», — твердили звезды.

Он оставался последним человеком на Земле. Сидя один на вершине башни в сумерках приходящей ночи, он знал, что нигде на покрытой пустыней планете больше не шевельнется ни одно человеческое существо, не прозвучит ни один голос. Он был тем, кого не коснулась разрушительная сила времени, последний, оставшийся в живых. Он познал одиночество, не ведомое никому другому. Миллионы людей мелькнули перед ним и ушли навсегда. Он мысленно переносился в то время, когда Земля была еще совсем молода, когда в ее морях только зародилась жизнь, которая затем менялась под сильным влиянием космической радиации. Венцом эволюции стал человек. Ганн видел, как люди прошли путь от первобытного племени до мировой цивилизации, которая в конце концов дала ему могущество и силы и на века продлила его существование. Он стал свидетелем, как не знающий пощады механизм сил природы обрушился злым роком на светлые города того Золотого века.

Не спеша тянулись тысячелетия. Пересыхали моря, а знойные пустыни покрывали мир. Увидев приближение конца своего мира, люди отказались рожать детей.

Они были истощены бесконечной, бесплодной борьбой и не прислушивались к мольбам Галоса Ганна. Лишь ученые пытались еще что-то сделать. Но в небытие ушло последнее поколение, и в мире не осталось ни одного живого существа, кроме него — Галоса Ганна.

В темном зале башни Галос Ганн сидел, укутавшись в свои одежды, и размышлял. Его покрытое морщинами лицо застыло, черные глаза смотрели в одну точку. Затем он внезапно поднялся и пошел через зал к балкону. Его длинные одежды потянулись за ним. Сквозь тьму он взглянул в смеющиеся глаза белых звезд и сказал им:

— Вы думаете, что смотрите на последнего человека? Что все великие люди моей расы стали историей, когда-то рассказанной и забытой? Но вы ошибаетесь. Я Галос Ганн, величайший человек из всех когда-либо живших на Земле. И мое желание — чтобы люди не умерли, а продолжали жить для новой славы.

Белые звезды молчали, глядя с усмешкой на пустыню, охватившую погруженный в ночь Зор.

Галос Ганн протянул руку в направлении Ригеля, Канопуса и Ахернара. В его жесте чувствовались вызов и угроза.

— Как-нибудь, когда-нибудь я найду возможность сохранить жизнь человеческой расы, — кричал он. — Да! И придет время, когда наши потомки освоят ваши миры и подчинят их.

Галос Ганн принял решение. Он отправился в лабораторию и взял там необходимые инструменты и механизмы. Затем спустился с башни и двинулся по темным улицам Зора.

Проходя под блеклым звездным светом, мимо зловещих теней по улицам когда-то великого города, Ганн казался очень маленьким и одиноким. Но все же он был горд. В его сердце горело непреодолимое желание бросить вызов судьбе, и это желание наполняло его решимостью. Он подошел к низкому квадратному строению. С его приближением дверь распахнулась с поющим звуком. Галос Ганн пересек маленькую темную комнату и начал спускаться по ступеням. Винтовая лестница вела в огромный подземный зал из черного мрамора, освещаемый слабым голубым светом, не имеющим видимого источника.

Когда Галос Ганн наконец-то вступил на выложенный мозаикой пол, он надолго остановился, оглядывая прямоугольный зал. Его высокие стены украшали сотни панелей, на которых была изображена история человечества. Первая из этих картин показывала примитивную протоплазменную жизнь, из которой со временем вышел человек. А на последней был изображен этот зал. В склепах под полом лежали мертвые жители города Зора, последнее поколение человечества. Остался один пустой склеп, ожидавший Галоса Ганна. Это была завершающая глава истории человечества, изображенная на последней картине.

Но Галос Ганн прошел через зал мимо картин, открывая склеп за склепом до тех пор, пока перед ним не оказалось огромное количество мертвых мужчин и женщин. Их тела великолепно сохранились, и они казались скорее спящими, нежели мертвыми.

Галос Ганн сказал им:

— Я думаю, что даже вы, которые мертвы, поможете мне сохранить человечество. Грешно нарушать ваш вечный покой. Но кроме вас никого не осталось.

Затем Галос Ганн начал работать над мертвыми телами, применяя все накопленные за тысячелетия знания. Им двигала непоколебимая решимость.

С помощью химии он синтезировал новую кровь, которой наполнил пустые вены. Сильными электрическими стимуляторами и инъекциями он заставил сначала конвульсивно, а затем ровно биться сердца. Когда кровь начала омывать мозг, мертвые стали приходить в себя, медленно поднимаясь из могил, с удивлением глядя друг на друга и на Галоса Ганна.

Галос Ганн испытывал великую гордость, глядя на этих сильных мужчин и стройных женщин. Он сказал им:

— Я возвратил вас к жизни, потому что решил, что наша раса не должна погибнуть. Благодаря вам человечество продолжит свое существование. Таково мое намерение.

Один из мужчин прервал Ганна. Его голос был хриплым, первые слова дались с большим трудом.

— Что это за безумие, Галос Ганн? Ты дал нам подобие жизни, но мы все равно мертвы. А как можем мы, мертвые, продлить жизнь человечества?

— Вы двигаетесь и говорите, следовательно, вы живы, — настаивал Галос Ганн. — Вы должны объединиться в пары и рожать детей, которые станут основателями новой расы людей.

Мертвый мужчина хрипло произнес:

— Ты борешься против неизбежного подобно ребенку, стучащемуся в заколоченную наглухо дверь. Таков закон Вселенной. Все, что живет, должно непременно прийти к своему концу. Планеты рождаются и умирают и падают на свои солнца, а солнца взрываются и превращаются в туманности, а туманности превращаются снова в солнца и миры, которые в свою очередь тоже умирают.

Как ты можешь надеяться обойти этот вселенский закон и сохранить человеческую жизнь? Мы прошли достойный путь. Мы боролись, побеждали и терпели поражения, смеялись под солнечным светом и мечтали под звездами. Мы сыграли свою роль в великой драме вечности. И теперь мы пришли к назначенному концу.

Когда мужчина закончил говорить, глухой, низкий шепот донесся из уст других мертвецов.

— Да, пришло время уставшим детям Земли отдохнуть в благословенном сне.

Но лицо Галоса Ганна было преисполнено решимости. Его глаза горели, а желание возродить человеческую расу было непоколебимым.

— Отговорки бесполезны, — сказал он мертвым. — Несмотря на ваше холодное смирение перед смертью, я решил, что человечеству нужно жить, чтобы бросить вызов слепым законам Вселенной. Вы должны подчиниться мне. Вы знаете, что с моими силами и знаниями я могу подчинить вас своей воле. Сейчас вы не мертвые, а живые. Вы должны вновь населить город Зор.

С этими словами Галос Ганн пошел к лестнице и стал подниматься наверх. В угрюмом молчании покорные мертвецы поплелись за ним, с трудом переставляя ноги.

Это было странное зрелище, когда Галос Ганн вывел молчаливую толпу на ночные улицы города. Город Зор заполнили те же люди, которые жили в нем до своей смерти. Галос Ганн приказал им, чтобы они поселились в тех же домах, где жили раньше, а те, кто был раньше женат, должны снова стать супругами, чтобы вести тот же самый образ жизни, как и до смерти.

Так день за днем под палящим солнцем мертвецы ходили по улицам Зора, делая вид, что они по-настоящему живы. Они приветствовали друг друга глухими скрипучими голосами. Те, что когда-то были ремесленниками, вновь занялись своим ремеслом, и живые звуки работы наполнили город.

По вечерам они собирались в огромном театре и сидели неподвижно, пока те, что когда-то были актерами, танцорами и певцами, неуклюже передвигались по сцене. Мертвая аудитория аплодировала и смеялась. И их смех странным эхом отдавался в ночи.

А по ночам, когда звезды с любопытством взирали на Зор, те, что были юношами и девушками, выходили на улицы и грубыми, неуклюжими жестами разыгрывали пантомиму любви. Они вступали в брак, так как это был приказ Галоса Ганна.

Из своей высокой башни Галос Ганн наблюдал за ними день за днем, ночь за ночью. Месяцы проходили за месяцами. И он сказал себе:

— Они живы не по-настоящему. Что-то все-таки я не смог вернуть к жизни. Но даже такие, какие они есть, послужат человечеству, став новым началом во Вселенной.

Медленно тянулись месяцы. И вот наконец у одной из пар родился ребенок. Услышав эту новость, Галос Ганн преисполнился надежд. Охваченный радостью, он несся через город, чтобы увидеть младенца. Но увидев его, почувствовал, как холод сковал его сердце. Этот младенец оказался подобием своих родителей. Он двигался, смотрел, издавал звуки, но они были неуклюжими и странными, а в глазах его застыл отпечаток смерти.

Но Галос Ганн не сдался. Он еще не оставил надежду воплотить в жизнь свой великий план. Он ждал, когда родится другой ребенок. Но тот оказался таким же.

Вот тогда действительно его вера и надежда стали ослабевать. Он созвал мертвых жителей Зора и обратился к ним:

— Почему вы не рождаете живых детей, зная, что вы сами сейчас живы? Вы делаете это назло мне?

Из мрачной толпы раздался голос мертвого мужчины:

— Смерть не может породить жизнь, так же как тьма не может породить света. Несмотря на твои слова, мы знаем, что мы мертвы и можем рожать только мертвецов. Теперь, когда ты убедился в бессмысленности своего плана, позволь нам вернуться к покою смерти и дай человеческой расе с миром прийти к своему концу.

Галос Ганн мрачно сказал им:

— Вернитесь к забвению, которого вы так жаждете, если вы не способны служить моей цели. Но знайте, что ни сейчас, ни потом, никогда я не отступлюсь от своего решения возродить человеческую расу.

Мертвецы ничего не ответили, а повернулись к нему спиной и молча двинулись через город к низкому приземистому зданию, которое так хорошо знали.

Не издав ни звука, они спустились по винтовой лестнице в освещенный синим светом зал склепов, где каждый занял свое место. Две женщины, родившие детей, положили младенцев себе на грудь. Каждый захлопнул над собой крышку. И вновь воцарилось священное безмолвие в погребальной палате города Зора.

Со своей башни Галос Ганн наблюдал за тем, как они уходят. Еще два дня и две ночи он пребывал в раздумьях. Наконец сказал себе:

— Моя надежда оказалась призрачной. Правда в том, что человечество закончит свое существование вместе со мной, так как те, что были мертвыми, не могут продолжить жизнь. Но нигде в мире не осталось живых мужчин и женщин, способных послужить моей цели.

После этих слов его внезапно поразила мысль. Она была подобна блестящей огненной вспышке света, пронзившей тьму его мрачного сознания. Его мозг мгновенно начал обдумывать эту дерзкую идею. Настолько сильно было его отчаяние, что он ухватился даже за этот невероятный план.

Он пробормотал себе под нос:

— Сегодня в мире не осталось живых мужчин и женщин. Но они существовали в прошлом. Они отделены от меня бездной времени. Если я смогу как-то преодолеть эту бездну, я перенесу много живых людей из прошлого в настоящее.

Мозгу Галоса Ганна не давала покоя эта головокружительная мысль. И он, величайший ученый, когда-либо живший на Земле, предпринял попытку перебросить через океан веков живых мужчин и женщин, которые станут прародителями новой расы.

День за днем, когда солнце озаряло безмолвный Зор, ночь за ночью, когда величественные звезды кружились над городом, ученый пропадал в своей лаборатории. В конце концов он создал механизм, способный пробить толщу времен.

Когда машина была закончена, Галос Ганн предпринял первую попытку. Несмотря на твердость своего решения, его сердце содрогнулось, когда он положил руку на пульт управления. Он понимал, что его грандиозный план мог нарушить целостность материи, а это, в свою очередь, могло привести к чудовищному катаклизму во Вселенной. Но все же Галос Ганн нажал клавишу дрожащей рукой.

Невероятный гул, раскаты космического грома и сияние ослепительно белой энергии наполнили лабораторию. Весь мертвый город Зор взлетел над своим основанием, словно унесенный порывом могучего ветра.

Галос Ганн знал, что титаническая сила, выпущенная им, прорывалась сквозь время и пространство, разрывая никем не тронутые измерения Вселенной. Белая энергия пылала, гром гремел, а город висел в воздухе до тех пор, пока он наконец-то вновь не надавил клавишу на пульте управления. Сияние и гул исчезли. Галос Ганн взглянул на машину и разразился триумфальным криком:

— Мне удалось. Мозг Галоса Ганна победил время и судьбу.

В лаборатории стояли мужчина и женщина, одетые в странные одежды прошлых времен. Галос Ганн торжественно произнес:

— Я пронес вас через время, чтобы вы стали основателями новой расы. Не бойтесь. Вы только первые из многих, кого я перенесу сюда таким же образом из прошлого.

Мужчина и женщина посмотрели на Галоса Ганна и внезапно разразились смехом. Их смех был похож на маниакальный хрип. Дико и долго смеялись мужчина и женщина. И Галос Ганн понял, что они абсолютно безумны.

Используя сверхчеловеческую науку, ему удалось пронести через океан времени их невредимые тела, но не разум. Их интеллект был уничтожен. Ни одна наука не смогла бы перенести через время разум, не повредив его. Разум — это не материя, и он не подчиняется ее законам. Но Галос Ганн не желал отступать.

— Я перенесу других через время, — сказал он себе, — может быть, хоть кто-то из них сохранит здравый рассудок.

С помощью своего великого механизма он перенес много мужчин и женщин через океаны времени в город Зор. Но каждый раз, хотя их тела и оставались невредимы, он не мог сохранить их разум. Из машины выходили только безумные обитатели всех времен и стран.

Вскоре несчастные безумцы заселили Зор. Они бродили по его улицам, издавая безумные вопли. Они забирались на величественные башни и с них ревели что-то мертвому городу и пустыне за стеной. Весь город превратился в кошмар. Город сумасшедших был хуже города мертвых.

В конце концов Галос Ганн перестал переправлять мужчин и женщин из прошлого, поняв, что попытка не удалась.

В этом ревущем городе Галос Ганн стал бояться, что сам сойдет с ума. У него возникло желание заорать вместе с другими и понестись по улице.

С отвращением он уничтожил безумцев всех до одного. И Зор вновь окунулся в безмолвие, в котором проходила одинокая жизнь последнего человека. Наконец настал тот день, когда Ганн снова вышел на балкон, пристально посмотрел на белую пустыню и сказал:

— Я пытался вернуть людей из мира мертвых, затем я пытался перенести их через время, но ни те ни другие не смогли положить начало новой расе. Как могу я надеяться создать человечество в ничтожный момент времени, когда силам природы потребовалось на это миллионы миллионов лет? Значит, новая раса должна пройти такой же путь. Я изменю лицо Земли так, как это было когда-то, когда зародилась жизнь. И со временем она разовьется в человека.

Охваченный новой идеей, Галос Ганн, последний величайший ученый Земли, начал воплощать в жизнь грандиозную задачу, о которой не помышлял ни один человек.

Он начал пробивать скважину в твердой земной коре. Все дальше и дальше через песчаник, гранит и гнейс, пока не достиг сердца планеты.

В железном ядре он соорудил огромную кабину, которую оснастил необходимым для выполнения его задачи оборудованием. И когда все было готово, он спустился вниз в этой своей кабине и взорвал шахту, ведущую на поверхность.

Затем Галос Ганн начал сотрясать Землю. Из своей кабины в глубине ядра он посылал на поверхность маленькие интенсивные импульсы энергии с определенными интервалами. Период ритмов был абсолютно точно равен периоду ритмов движения Земли.

Сначала это не имело никакого эффекта. Но мало-помалу их влияние стало расти, пока наконец вся земная кора не начала неистово содрогаться. Эти толчки создавали огромное давление и поднимали температуру мантии, превращая ее в лаву. Эта лава, вырвавшись огненной массой, залила всю планету. Так же, как это случилось много миллионов лет назад.

С помощью оптических инструментов Галос Ганн наблюдал из своей подземной кабины, как огненные массы лавы выпускали газы, которые, сочетаясь между собой, создавали новую атмосферу над поверхностью планеты.

Земля проходила по тому пути эволюции, по которому уже проходила много веков назад. Ее поверхность начала остывать. Из облаков стал капать дождь, который собирался на поверхности в моря.

Галос Ганн с напряжением наблюдал через свои совершенные инструменты, как в водах этих морей из простых элементов углерода, водорода и кислорода под действием солнечных лучей зародилась примитивная протоплазменная жизнь.

Тогда Галос Ганн сказал:

— Начался новый цикл. Солнечная радиация порождает жизнь из неорганических элементов, как это было многие века назад. Жизнь должна развиться при тех же условиях и таким же образом. И когда пройдет время, на Земле вновь появятся люди и заселят эту планету.

Он просчитал, сколько потребуется времени для появления на поверхности Земли человеческой расы. Затем Галос Ганн взял точно отмеренное количество прозрачной жидкости, приготовленной им самим. Это было вещество, способное отключать все функции человеческого организма, но оставлять его живым в глубоком сне. Он лег на кушетку в своей кабине, погребенной в центре Земли.

— Теперь я буду спать до тех пор, пока не появится новая раса людей, — сказал Галос Ганн. — Когда я проснусь, планета вновь будет населена победоносной и бессмертной расой людей. Я смогу выйти и увидеть их, а после умереть с миром, зная, что человек жив.

Сказав так, он сложил руки на груди. Вскоре вещество начало действовать, и он уснул.

В первый момент после пробуждения Галос Ганн не мог поверить, что действительно проспал так долго. Но его хронометры, которые измеряли время, используя принцип распада радиоактивного урана, подтвердили, что он действительно проспал много миллионов лет.

Тогда он понял, что момент его триумфа настал. За эти века должна была появиться новая раса людей, которая к этому времени уже заселила всю поверхность Земли. Его руки дрожали, когда он готовился пробить новую скважину на поверхность.

— Смерть моя уже недалеко. Но сначала эти глаза увидят новую расу, которую я создал вместо старой.

Пробив туннель через литосферу, Галос Ганн поднялся на поверхность и вышел на солнечный свет.

Он стоял и смотрел по сторонам. Он находился в центре белой пустыни, которая монотонно простиралась от горизонта до горизонта. Нигде не было видно ни холма, ни долины, ничто не нарушало ее гладкую поверхность.

Жуткий холод пронзил сердце Галоса Ганна, хотя он стоял под палящим солнцем.

— Но как это могло произойти? — спрашивал он себя. — Силы природы вновь иссушили Землю так же, как и много веков назад. Но даже если и так, то где-то должны остаться люди.

Он посмотрел в одном направлении, затем в другом и наконец увидел на горизонте высокие шпили города. Его сердце радостно забилось. Переполненный надеждами, он отправился к городу. Но приблизившись, он вновь был озадачен. Перед ним возвышались черные мраморные стены и минареты, обнесенные тяжелой латунной стеной. Город так был похож на город Зор, исчезнувший с поверхности Земли миллионы лет назад.

Галос Ганн прошел через одни из открытых ворот. Словно во сне он бродил по улицам, озираясь по сторонам. Как и древний Зор, этот город был лишен жизни. Ни в домах, ни на улицах не было видно человеческой тени, не было слышно ни единого голоса. В этот момент на Галоса Ганна снизошло ужасное откровение, которое привело его в мрачный темный зал наверху высокой башни.

Там, в глубине зала, закутанный в длинные одежды сидел старик. Казалось, жизнь еле держалась в его теле.

Голосом, показавшимся самому себе странным, Галос Ганн спросил:

— Кто ты? И где остальные люди Земли?

Старик приподнял трясущуюся голову и, пристально посмотрев на Галоса Ганна, ответил:

— Нет больше никого. Я последний из всей расы людей, оставшийся в живых. Миллионы миллионов лет назад наша жизнь зародилась из простейшей протоплазмы в теплых морях и, пройдя через различные формы, увенчалась человеком. Цивилизация и сила людей достигли высочайшего уровня.

Но моря и суша высохли. И пришел конец человеческой расе. Я остался один в мертвом городе. Вот идет и моя смерть.

С этими словами дряблый, трясущийся старик упал на пол и, испустив тяжелый вздох, скончался.

А Галос Ганн, последний человек на Земле, стоял и смотрел поверх его тела на заходящее солнце.

Деволюция

Вообще-то у Росса характер был - ровнее некуда, но четыре дня путешествия на каноэ по тайге Северного Квебека начали его портить. На этом, четвертом, привале на берегу реки, когда они выгрузились на ночевку, он потерял самообладание и наговорил своим спутникам много чего лишнего.

Когда он говорил, его черные глаза моргали, а привлекательное молодое лицо, уже изрядно заросшее щетиной, мимикой дополняло речь. Оба биолога поначалу слушали его в полном молчании. На лице Грея, молодого блондина, выражалось отчетливое негодование, но Вудин, старший из биологов, слушал хладнокровно, глядя своими серыми глазами прямо в обозленное лицо Росса.

Когда Росс остановился, чтобы перевести дух, послышался тихий голос Вудина: "Вы закончили?"

Росс сглотнул, как бы собираясь подвести окончательный итог своей тираде, но сумел сдержаться. "Да, я закончил", - мрачно сказал он.

- Тогда слушайте меня, - сказал Вудин, словно взрослый папаша своему надувшемуся отпрыску.

- Вы хлопочете напрасно. Ни Грей, ни я еще не произнесли ни слова жалобы. К тому же, никто ни разу не сказал, что вам не верит.

- Правильно, не сказали ни разу, - снова вспыхнул Росс. - А вам не кажется, что я давно знаю, о чем вы думаете?

- Вы думаете, что я вам все насочинял, какие тут штуки я видел с самолета, а? Вы думаете, что я затащил вас в эту глухомань потому, что мне привиделись какие-то невероятные существа, которых попросту не бывает. Так вы думаете, ну?

- Черт бы побрал этих комаров, - сказал Грей, шлепая себя по шее и глядя на авиатора без особого дружелюбия.

Вудин взял инициативу в свои руки.

- Разберемся, когда разобьем лагерь. Джим, вытаскивай рюкзаки. Росс, вас не затруднит прогуляться за дровишками?

Оба уставились на него, потом друг на друга, потом нехотя подчинились. Пока все уладилось.

К тому времени на прибрежную полянку спустилась темнота. Каноэ вытащили на берег. Разбили палатку из парашютного шелка, и затрещал перед ней костер. Грей подбрасывал в огонь толстые сосновые сучья, Вудин варил кофе, жарил лепешки и неизменную грудинку.

Отсветы пламени робко ластились к гигантским стеблям дудника, стеной обступивших полянку с трех сторон. Они освещали три фигуры в зеленых пятнистых комбинезонах и белую палатку. Блики играли на бурунах стремнины Макнортона, который с негромким урчанием переливался через пороги и скользил к реке Малого Кита.

Они молча поужинали, также без единого слова протерли сковородки пучками травы. Вудин задымил трубочкой, остальные достали мятые сигареты и растянулись возле огня, слушая урчание речных струй, вздохи ветерка в зарослях дудника и унылый писк комарья.

Наконец Вудин выбил трубку о каблук и сел.

- Ладно. Давайте будем разбираться.

Росс выглядел пристыженным.

- Я маленько погорячился, - сказал он смущенно. Потом добавил:

- Да один же черт, вы и наполовину мне не верите!

Вудин покачал головой.

- Почему же? Когда вы сказали нам, что видели существ, непохожих ни на что известное, когда пролетали над этой глухоманью, то и Росс, и я вам поверили.

- Если бы мы не поверили вам, думаете, удалось бы оторвать от дел двух заваленных работой биологов, чтобы мотаться по лесам за какой-то диковиной.

- Знаю, знаю, - пробурчал авиатор. - Вы подумали, что я увидал какую-то занятную штуку, и вам имеет смысл немного погодя слазить сюда и поглядеть, в чем дело.

Но вы и настолько вот не поверили тому, что я рассказал про вид этих штук.

На этот раз Вудин помедлил с ответом.

- Послушайте, Росс, человеческое зрение проделывает иногда интересные фокусы, особенно если вы видите объект с самолета на расстоянии мили и только краем глаза.

- Краем глаза? - взвился Росс. - Говорю же, что видел их вот как вас теперь. Ну, конечно, миля была, но у меня был мой старый бинокль. В него я и смотрел.

Это было где-то тут, недалеко. К востоку от места слияния Макнортона и Малого Кита. Я торопился на юг, потому что уже недели на три вылетал из срока со съемками территории Гудзонова залива. Я собирался привязаться к карте по месту впадения, для этого пришлось снизиться и смотреть в бинокль.

И вот, на прогалине у реки, смотрю - блестит. Какие-то непонятные штуки. Ну, не бывает ничего такого! А я их видел! У меня все устья - из головы вон, пока я их разглядывал.

Понимаешь, такие большие, блестящие, как кучи сияющего студня. Прозрачные - насквозь видно. Их там было не меньше дюжины, и когда я их видел, они скользили через эту прогалину, плыли - как пузыри!

- Таких существ, как вы описали: прозрачных, студенистых, передвигающихся по субстрату подобным образом, не бывало на земле со времен первых живых существ на земле - сгустков протоплазмы, скользящих по нашему юному миру многие века назад.

- Если тогда жили такие существа, почему бы им не оставить похожих потомков? - спросил Росс.

Вудин покачал головой.

- Они давно исчезли. Превратились в другие, более разнообразные и совершенные, формы, дав начало великому пути развития форм жизни, пришедшему к вершине - появлению человека.

Эти давно исчезнувшие одноклеточные протоплазматические организмы были началом, примитивной первичной формой жизни. Они прошли свой путь - и их потомки не похожи на них. Их потомки - люди.

Росс хмуро глядел на него.

- А откуда они сами взялись, эти первые организмы?

Вудин вновь покачал головой.

- Этого мы не знаем. О происхождении первичных форм жизни биологи могут только спорить.

Я полагаю, что они самопроизвольно образовались из химических веществ, которые были тогда на земле. Правда, эта гипотеза опровергается тем, что сейчас такие существа из инертной материи не зарождаются. Так что их происхождение - все еще сплошная тайна. Но как бы они не появились на Земле, это была первая жизнь, наши далекие предки.

Вудин глядел на огонь из-под опущенных век, словно бы забыв о спутниках, и просто повествуя о своих видениях.

- Это должна быть славная сага о пути восхождения жизни от живой протоплазмы к человеку! Чудесная цепь превращений, приведших от первых низших форм к величию венца творения.

И случилось это не где-нибудь, а на Земле. Наука уже почти доказала, что причиной эволюционных мутаций стало излучение радиоактивных минералов земной коры, влияющее на гены всей живой материи.

Он перехватил недопонимающий взгляд Росса, и даже собственная восторженность не помешала ему улыбнуться.

- Я вижу, для вас это не особенно важно. Попробую объяснить. Зародышевая клетка каждого живого существа содержит определенное количество стержневидных телец, называемых хромосомами.

Эти хромосомы состоят из цепочек маленьких частиц - генов. Каждый из этих генов оказывает свое собственное воздействие на развитие того организма, который вырастает из зародышевой клетки.

Часть генов управляют окраской существа, другие отвечают за его размеры, форму частей его тела и так далее. Каждая деталь строения организма определяется каким-нибудь геном исходной зародышевой клетки.

Но время от времени набор генов зародышевой клетки резко отклоняется от нормального для данного вида, и когда так происходит, существо, выросшее из этой клетки, значительно отличается от других особей того же вида. Фактически, оно образует новый вид. Вот таким путем на земле возникают новые виды животных и растений, путем эволюционных изменений.

Биологи установили это, и стали искать причины таких резких изменений, или мутаций. Они попытались установить, какие же факторы так радикально перестраивают гены.

Экспериментально было установлено, что X-лучи, будучи направлены на гены зародышевой клетки, значительно их меняют. А организм, выросший из такой клетки, оказывается очень сильно измененным по сравнению со своим видом - мутантом.

Именно по этой причине многие биологи теперь полагают, что радиоактивное излучение минералов земной коры, воздействуя на гены каждого живущего на Земле существа, являются причиной постоянной изменчивости видов, процессов мутации, которые провели жизнь по эволюционному пути к ее теперешним высотам.

Вот почему я утверждаю, что ни на какой иной планете, кроме Земли, эволюционный процесс просто не мог происходить. Потому что ни одна другая планета не содержит в себе такого набора радиоактивных элементов, вызывающих генные мутации. На любой другой планете первые протоплазматические существа, однажды возникнув, должны были бы оставаться такими же всегда, на протяжении бесчисленных поколений.

Как благодарны мы должны быть тому, что на Земле это не так! Что происходили мутации за мутациями, жизненные формы безостановочно менялись и прогрессировали по направлению ко все более развитым формам, пока бесформенная грубая протоплазма, пройдя цепь неисчислимых превращений, не достигла высшей цели развития - человека.

Энтузиазм Вудина увлекал его мысль все вперед и вперед, но наконец он остановился и стал раскуривать трубку, посмеиваясь над своим пылом.

- Вы уж простите меня, Росс, что я прочел вам лекцию как первокурснику. Просто это мой конек, моя идея фикс, исследование этого дивного восхождения жизненных форм из глубины веков.

Росс задумчиво глядел на огонь:

- То, что вы рассказали, просто удивительно. Один вид сменяет другой, все время стремясь ввысь...

Грей встал и потянулся:

- Вы, конечно, можете и дальше предаваться восхищению, а пошлый материалист намеревается эмулировать своих отдаленных беспозвоночных предшественников и вернуться к горизонтальному положению тела. Короче, я пошел спать.

Он глянул на Росса, на его молодом лице промелькнула усмешка.

- Есть еще проблемы, приятель?

- Ладно, замнем, - улыбнулся в ответ авиатор. - Грести сегодня было чертовски трудно, а по вам не видать было, что вы в мои россказни здорово поверили.

Вот увидите. Завтра мы дойдем до развилки Малого Кита, и бьюсь об заклад, что и часа не пройдет, как мы увидим эти живые порции студня.

- Надеюсь, - сказал Вудин, зевая, - Тогда завтра и посмотрим, настолько ли остер ваш глаз, чтобы разглядеть обЪект за милю, и не водите ли вы за нос двух серьезных ученых просто из развлечения.

Лежа в маленькой палатке и кутаясь в одеяла, слушая сопение Грея и Росса, глядя сонно на янтарные огоньки костра, Вудин все размышлял.

Что же все-таки увидел Росс, пролетая на своем аэроплане. Что-то необычное. Тут Вудин был уверен. Уверен настолько, что в это отправился в это путешествие. Но что конкретно?

Те существа из протоплазмы, о которых шла речь, исключались. Этого просто не могло быть. Или могло? Если такие существа существовали раньше, то почему бы... почему бы...

Вудин не понял, спал ли он, когда его поднял крик Грея. И не просто крик, а дикий вопль человека, которого до самых костей пронизал ужас.

От крика он открыл глаза и увидел Невероятное, застившее звезды у выхода палатки. Темная бесформенная масса громоздилась в проеме, сверкая в блеске звезд, и переливаясь в палатку. За ней стояли такие же.

Все произошло очень быстро. Вудину казалось, что события происходили не непрерывно, а в последовательности быстрых мгновенных сцен, как кадры кинофильма.

Пистолет Грея с грохотом изверг красное пламя в первое из студенистых чудовищ, вваливающихся в палатку, и вспышка выхватила из темноты неверные очертания блестящей студенистой массы, и застывшее от ужаса лицо Грея, и Росса, шаря