Book: Гвардия в огне не горит!



Гвардия в огне не горит!

Юрий Корчевский

Гвардия в огне не горит!

© Корчевский Ю. Г., 2018

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Глава 1

«Годен к нестроевой»

Половину зимы Илья провёл в госпитале в Москве. Перелом костей левой голени, перелом двух рёбер. Обвалившиеся при взрыве мины брёвна блиндажа здорово покалечили. Но и это везение: из всего блиндажа только двое выжили, остальные в братской могиле. В госпитале раненые, обожжённые, только двое хоть и на фронте заработали проблемы, но, по всему, не боевые. У Ильи переломы, ещё у одного бойца – воспаление лёгких. Он сапёр, и почти всем взводом возводили деревянный мост: пришлось в холодной воде по грудь стоять. Ходячие раненые в столовой про обстоятельства ранений рассказывали, а Илья молчал. В госпитале хорошо – тепло, кормят три раза, бельё белое на кроватях, от которого на фронте отвыкли. Весна началась: в землянках и окопах сыро, обмундирование влажное, просушиться негде. У бойцов от сырости и холода чирьи по телу, кашель. Дороги развозить начало. Днём плюс и тает, ночью подмораживает – тогда к передовой можно снаряды и продовольствие подвезти. Хуже всего с авиацией. У немцев взлётные и рулёжные полосы железными перфорированными листами выложены, и, несмотря на слякоть, немецкая авиация летает. А наши на приколе, по ночам только лёгкие бомбардировщики У-2 немцам спать не дают.

Через три недели госпитальной жизни, после передовой похожие на санаторный отдых, врачебная комиссия определила, кого выписать, кого оставить на долечивание. Нога у Ильи болела, ходил он прихрамывая и чётко понимал – в строевой части, особенно в разведке, ему пока не место. Случись марш-бросок или разведпоиск, когда за ночь приходится не один десяток километров проходить, да не по ровному асфальту, он обузой будет, не выдержит темпа. Но и в госпитале лежать уже сил не было. Постоянные стоны раненых или смерть безнадёжных, особенно обожжённых танкистов, укреплению психики не содействовали.

Комиссия признала его годным к нестроевой службе в военное время с переосвидетельствованием через год, о чём Илья получил справку.

Грузовик перевёз выздоравливающих в запасной полк. Были и другие, демобилизованные по ранению. Те сами добирались до железнодорожных вокзалов, ехали домой. Это кому везло и родной дом не был на оккупированной территории.

В запасном пехотном полку Илья пробыл один день. На следующий день после прибытия приехали «покупатели», как образно называли представителей воинских частей. В первую очередь забирали годных к строевой службе, технически подкованных – танкистов, артиллеристов, связистов, сапёров. Осталась в строю едва ли не четверть бойцов, годных к нестроевой. Такие в армии тоже нужны. Водители, ездовые, поскольку на конной тяге в первые годы войны передвигались многие подразделения. А ещё повара, парикмахеры, портные, фотографы, ремонтники и даже караульная служба в ближнем тылу. Илья для себя решил податься в шофера. С его ногами пока марш осуществлять затруднительно. С любой машиной или трактором обращаться умел, имел права, но всё осталось там, в другой жизни. А в этой никто права не спрашивал. В механики-водители танков брали трактористов: короткий курс по материальной части, несколько уроков вождения – и в бой. Да и водили в своём тылу устаревшие, как правило, прошедшие ремонт после подбития танки БТ-5, БТ-7.

На фронте же их качества, которые ценились до войны – быстроходность, способность идти по шоссе на колёсах, – не пригодились. На войне нужны другие качества – толстая броня и мощная пушка.

До войны машин и мотоциклов что в армии, что в народном хозяйстве было мало. С началом войны производство их стало расти, на примере немцев убедились, что моторизованная армия имеет преимущество в мобильности. А ещё авто- и бронетехника пошла по ленд-лизу, водителей же случилась нехватка.

Потому, когда очередной «покупатель» выкрикнул:

– Шофера есть? – Шагнули вперёд только двое. После ознакомления документов лейтенант подвёл их к полуторке, крытой брезентовым тентом.

– Садитесь, сейчас ещё в один запасной полк заедем.

И в этом полку нашёлся только один водитель. Поехали к Коломне, где формировался отдельный противотанковый дивизион. Один из бойцов, сидевший в кузове, как услышал про противотанкистов, расстроился:

– В мясорубке был, да видно, удача совсем от меня отвернулась. Знаешь, браток, как их в армии называют? «Прощай, Родина!» Потому что расчёты в бою успевают только несколько выстрелов сделать. А хуже всего, есть приказ самого товарища Сталина – из госпиталей противотанкистов только в свои части возвращать!

– Ты бы язык прикусил, – посоветовал другой боец. – Дойдут твои разговоры до особиста, в лагерь угодишь.

Штрафные роты и батальоны будут созданы позже, через четыре месяца. Служить придётся в автомобильной роте. На марше грузовики пушки буксируют, а как артиллеристы позиции займут, подвозят боеприпасы. Илье досталась потрёпанная полуторка довоенного производства, с полукруглыми штампованными передними крыльями и двумя фарами. Для экономии материалов и станкочасов автозавод в Горьком перешёл на крылья гнутые, и ставили одну фару, на водительскую сторону. С началом войны многие автомобили и трактора были мобилизованы в действующую армию. В тылу остались либо совсем «убитые», либо редкие, к которым запчасти найти сложно. Полуторка – машина неприхотливая, но маломощная. Шофера больше уважали грузовики ЗИС-5, прозванные «Захарами». Надёжны, грузоподъёмность три с половиной тонны, а ещё хорошая проходимость по грязи. Немцы сначала презрительно смотрели на наши машины, но после осенней распутицы и зимы 1941/42 года мнение своё изменили и «Захарами» охотно пользовались.

Илья, принимая машину, проверил ходовую часть, двигатель. Дымил движок, предвещая скорый ремонт. Через три дня дивизион был выдвинут на фронт. К полуторке Ильи прицепили пушку – «сорокапятку», в кузов погрузили несколько ящиков снарядов, забрались бойцы. Во главе колонны шёл бронеавтомобиль БА-10, за ним М-1 командира дивизиона, а потом машины с пушками на прицепе, тентованные грузовики с военным имуществом, замыкали колонну грузовики начпрода. Два везли полевые кухни и поваров, ещё один – провизию: макароны, крупы, консервы, соль. За машинами ехали два мотоцикла с колясками, в них механики. Если на марше какая-то машина встанет из-за поломки, механики своими силами попробуют её отремонтировать. У немцев для таких целей в составе колонн были тягачи и полевые мастерские. Позже они появились в РККА.

Колонна шла на юг. На коротких привалах бойцы обменивались впечатлениями.

– Под Тулой оборону займём.

– А ты сводки Совинформбюро слушал? Ожесточённые бои на харьковском направлении!

Конечную цель марша знал только командир дивизиона. Илья полагал так. Если бы противотанкистов на самом деле направляли под Харьков, использовали бы железнодорожный транспорт. Получилось бы быстрее и экономнее. Так и вышло. Дивизион занял позицию между Тулой и Орлом.

Если в сорок первом году немцы рвались к Москве, окружили Ленинград, два самых больших города, то в сорок втором году сменили направление ударов. Осознав, что блицкрига не будет, война продлится долго и её исход будут решать ресурсы – людские, материальные и прочие, немцы двинули войска на восток, к Сталинграду, и на юг. На восток – там захватывали поля, на которых выращивали хлеб, а с выходом к Волге немцы могли отрезать подвоз нефти и нефтепродуктов от промыслов Азербайджана и Чечни. Башкирской нефти добывали мало, а в Сибири месторождения ещё не были разведаны.

Второе направление удара – на юг – давало возможность немцам захватить нефтяные промыслы. Немцы всегда испытывали нужду в бензине и моторных маслах. Румынская нефть с месторождений Плоешти шла на переработку, и бензином этим заправлялись авиация и танковые войска. Весь автотранспорт работал на синтетическом бензине, производимом из угля Силезии. Без нефти не работает техника, а немецкая армия была моторизована, нефть – это топка для горнила войны. Кроме того, прорыв в Чечню, Дагестан и даже Азербайджан позволял немцам развивать наступление к нефтеносным районам Ирана, Сирии, захватив эти районы, немцы могли двинуть армию в Индию, насолив англичанам. Колония богатая, и англичане не смогут её защитить. Планы у фюрера были грандиозные – мешал Советский Союз.

Прибыв на место, стали разворачиваться. Оборону занимал пехотный полк, противотанковые пушки ставили на танкоопасных направлениях. Получилось более чем скромно. Илья, имевший за плечами знания военного училища и боевой опыт боёв с немцами, сразу понял. Если немцы бросят на прорыв десятка два-три танков, позиции не удержать. Немцы силы не распыляли, концентрировали на узком участке, после артподготовки или авианалёта выдвигали бронированный кулак, проламывали на участке оборону Красной армии, прорыв расширяли пехота и самоходки, танки рвались вперёд. Опасаясь окружения, наши начинали отходить. Подобный сценарий повторялся десятки и сотни раз. Справиться с ним можно было бы, значительно насытив войска пушками. В сорок втором не получилось. После потерь бывших территорий, после эвакуации сотен и тысяч заводов производство не восстановили, а Красная армия требовала патронов, пушек, танков, бензина, продовольствия. На случай войны создаются базы, где хранится мобилизационный резерв. Но рассчитывается он, исходя из военной доктрины. Товарищ Сталин сказал – воевать будем на чужой территории и малой кровью. Недоучки типа Будённого и Ворошилова клич подхватили. Запасов создали мало, склады придвинули к границам. В итоге резервы большей частью попали в виде трофеев немцам. Некоторые действия объяснить вообще невозможно. На линии «старой границы» создали укрепрайоны, соединив в линию Сталина. После подписания пакта Молотова – Риббентропа границы сдвинулись западнее, где на сто, а где и на триста километров. Вооружение: пушки, пулемёты, боезапас – из укрепрайонов сняли, а новую границу обустроить не успели.

За ошибки и заблуждения командования расплачивались своими жизнями бойцы. Сорок второй год выдался самым тяжёлым, когда и верили в грядущую победу, и всерьёз опасались поражения. Немцы к осени дошли до Волги, а на юге – до Кавказа.

Нехватка вооружения, боеприпасов усугублялась армейской структурой. Любая армия мира предполагает единоначалие. В Красной армии за командирами приглядывали представители компартии в виде политруков и комиссаров. Они военного образования не имели, но могли отменить любой приказ командира, руководствуясь «классовым чутьём». Один из ярких примеров – Лев Мехлис, с подачи которого был расстрелян не один толковый командир. Всё же ошибку осознали, ввели единоначалие, а политруки стали называться заместителями командира по политической части, замполитами.

Пушки расположили сразу за траншеями пехоты, замаскировали, причём топорно, ветками, на которых едва-едва стали проклёвываться из почек листочки. Немцы маскировали свою технику маскировочными сетями, причём разной окраски: осенью – жёлтой, летом – зелёной. В РККА маскировочные сети были, но в исчезающе малых количествах, а зря. Цена копеечная, а позволяют сберечь остро необходимую боевую технику.

В первые два года войны немцы однозначно лучше были оснащены, каждая мелочь продумана. Наши бойцы завидовали, но молча, иначе сразу припишут «неверие в отечественное оружие». Что злило и раздражало лично Илью, так это насыщенность немецких войск техникой и снабжение боеприпасами. По ночам часовые из траншей пускали осветительные ракеты на нейтралку и постреливали из пулемётов. А наши комбаты внушали командирам орудий:

– Один снаряд в день, лимит!

Машину Илья загнал в небольшую лощину, срезал ножом вечнозелёные ветки елей. Для маскировки лучше нет. Срезанные ветки долго не желтеют, в отличие от лиственных, не демаскируют. Посмотрел со стороны – неплохо. Прошёл к пушке. Бойцы уже капонир успели отрыть, командир орудия прикидывал ориентиры. Вещь при стрельбе необходимая. К примеру, вражеский танк вышел к двум ёлочкам, а командир уже знает, что дистанция до них – триста пятьдесят метров, команду наводчику даёт. В горячке боя кто сможет определить дистанцию точно? Такие же стрелковые карточки заводили пулемётчики, снайперы. Илья в пехотную траншею прошёл, а там солдатики молодые, необстрелянные. Спросил командира взвода, младшего лейтенанта:

– Товарищ командир! А что за части немцев перед нами?

– Да кто его знает? Вчера прибыли, только окопы успели отрыть. А есть ли немцы перед нами, не знаю.

Вот тебе на! Если вчера прибыли, почему ночью разведку не выслали? Противника надо знать, чтобы ловчее бить. Спать отправился в машину, на земле спать ещё прохладно, не прогрелась. Бойцы-пехотинцы уже пару землянок вырыли, перекрыли в два наката брёвнами. Илья по опыту знал – мал накат, даже мина пробьёт. Слоёв семь-восемь делать надо, тогда надёжно, если гаубичный снаряд не угодит. Илья устроился в кузове, под брезентом. В кабине на сиденье мягче, но кабина маленькая, сидеть можно вдвоём, а лежать – с сильно согнутыми ногами, затекают. Ночью на немецкой стороне слышны были звуки моторов, лязг гусениц. Далеко, с километр, ночью звуки далеко слышны, но оптимизма это не внушало.

Утром пехотные траншеи обстреляли из миномётов, как определил Илья, калибр не меньше ста двадцати. Били не прицельно, скорее всего, прощупывали. Отзовётся русский пулемётчик или пушка выстрелит, немцы засекут. У них для этих целей в передовых траншеях есть артиллерийский разведчик, а ещё авиационный наводчик, оба с рациями, предмет зависти наших командиров. Рации – это мобильность, быстрота. А телефонный провод перебило осколком – и всё, связи нет.

Утром Илья местность за траншеями пехоты не узнал. Далеко впереди появились проволочные заграждения, виднелись брустверы со свежей землёй. Немцы заняли позиции, наверняка сегодня ночью разведку пустят. Удвоить бы часовых. Илья колебался – стоит ли идти к командиру пехотного взвода? Да кто он такой? Старшина, шофёр артиллерийского дивизиона. Младший лейтенант может послать куда подальше, и будет прав. Откуда командиру взвода знать тактику немцев, когда он пороху не нюхал? У таких обычно самомнение на высоте, да ещё и в училище вбили, что Красная армия всех сильней. Если так, почему отступаем?

Командир батареи приказал шоферам ехать на базу боепитания за снарядами. Вместе с Ильёй поехали ещё две машины. А на складе шофера и кладовщики столпились у столба, где репродуктор висел, слушают сводку Совинформбюро. Пока подошли, Левитан закончил, Илья спросил:

– Что передавали?

– Под Харьковом немцы наступают, наши ведут тяжёлые оборонительные бои.

Видимо, положение скверное. Получили по документам со склада ящики, выехали в обратный путь. Илья периодически в окно двери высовывался, за небом смотрел. Беспечных и неосторожных немцы быстро выбивали. Смотреть не только на дорогу надо, но и вверх. Неожиданно справа, параллельно дороге, – фонтанчики пушечных разрывов. Илья сразу по тормозам, двигатель заглушил и из кабины бросился. В этот момент его накрыл рёв мотора. Сзади догнал и низко пролетел «мессер». Следом второй. Машина – цель крупная, да ещё снаряды в ней. Илья отбежал подальше, в воронку упал, вверх смотрит. А «мессеры» развернулись и с пике из пулемётов по маленькой колонне ударили. Длинные следы от трассирующих пуль от самолётов к машинам потянулись. Потом частый железный стук. Самолёты пронеслись и скрылись. На этот раз повезло. Самолёты сзади налетели, за работой моторов их неслышно было, да из кабины задний сектор не просматривается. Никого из шоферов не убило, машины не сгорели и не взорвались – уже удача. Правда, изрешечены сильно. Поменяли дружно пробитые пулями колёса на одной из машин, на другой заменили пробитую трубку системы охлаждения, долили в радиатор воды. Кабины в дырках – на задней стенке, на лобовом стекле. Всё отремонтировать можно. Тронулись к позициям дивизиона. Илья укрыл грузовик в ложбине, бойцы из кузова носили ящики к орудиям. Можно было бы и подъехать, но тогда грузовик представлял бы собой отличную мишень для немецких артиллеристов, да и капониры пушек были бы обнаружены.

У немцев распорядок соблюдался. В восемь утра завтрак, потом уже методичный обстрел – из пулемётов и миномётов переднего края. В глубине пушки есть, но они молчат. Артиллерийские разведчики ещё цели не выявили.

Шофера снова в тыл, на этот раз за провизией для кухни. Одного хлеба дивизион за день съедал грузовик. Доставляли его из полевой хлебопекарни, работавшей день и ночь, поскольку снабжались все воинские части в округе. Пекли только ржаной хлеб, пшеничный получали только лётчики и высший комсостав. Илья как раз хлебом загрузился. Тёплый ещё, в мешках, пахнет восхитительно, аж слюни текут. Ехал одиночной машиной, на пассажирском сиденье начпрод дивизиона с бумагами восседает. Ещё не подъехали до передовой пару километров, как пушечную пальбу услышали. Начпрод сразу насторожился.



– А ну стой!

Илья остановил грузовик. Начпрод дверцу открыл, встал на подножке. Илья тоже выбрался из кабины. Громыхало сильно, потом поблизости упал и взорвался шальной снаряд.

– Давай в укрытие, старшина, – приказал начпрод.

Он капитан, ему подчиняться надо. Илья грузовик под деревья загнал. Защита слабая, листьев ещё нет, и весь чахлый лес проглядывается хорошо. С самолёта укрытие как на ладони, но и «рамы» не видно.

Начпрод уселся на подножке кабины, закурил папиросу. На войне у каждого своя работа. Расчёты огонь ведут, а дело начпрода – накормить личный состав. Капитан явно хотел переждать стрельбу. А она не стихала, по ощущениям Ильи, звуки даже ближе стали, звучали громче. Каждый фронтовик по звуку разрыва уже сказать может, из чего стреляли. Вот и Илья определил. Сначала миномёты били, потом 105-мм пушки – гаубицы немецкие. А теперь, похоже, танковые пушки, у них звук выстрела другой. По всему выходит, после короткой артподготовки немцы в атаку пошли, двинули танки. Про танки и атаку Илья начпроду сказал.

– Как – танки? – вскочил капитан. – А хлеб куда?

– Если парни отобьют атаку, пригодится хлебушек – съедят. А прорвутся танки… – Илья рукой махнул. Танков и окружения в войсках боялись. Вот и начпрод обеспокоился.

– Ты бы машину развернул на всякий случай.

– Если танки прорвутся – не поможет, из пушек расстреляют. Посмотреть надо, что творится.

Илья намеревался пешком до передовой дойти.

– Твоё место у машины! – сказал начпрод. – Запрещаю покидать.

С одной стороны – так, а с другой – узнать бы, как бой складывается. Из оружия только карабин, закреплённый за сиденьем в кабине, да револьвер у капитана. Против танков – беспомощное оружие. Илья карабин из кабины вытащил, затвор передёрнул, поставил на предохранитель. Полчаса минуло, мимо рощи потянулись раненые бойцы, кто ходить в состоянии был. Некоторые подходили к машине, просили закурить, капитан давал папиросы, интересовался:

– Как там?

Один из бойцов зло ответил:

– А ты сунь нос к траншее, сам посмотри.

– Боец! Как разговариваешь со старшим по званию?!

Боец только рукой махнул и побрёл дальше.

– Хорошо! Старшина, сходи к передовой, узнай.

– Не лучше ли проехать? Всё равно бойцам хлеб доставить надо.

Капитан колебался.

– Ладно, поехали. Но если что – сразу разворачивайся!

Как же, развернёшься, если немцы прорвутся. Всадят снаряд из пушки, выскочить не успеешь. Но всё же доехал Илья до ложбины. В этом месте со стороны немцев машина не видна, сам проверял. Выстрелы грохочут, пулемётная стрельба. Схватив карабин, пригнувшись, побежал к капониру. «Сорокапятка» выстрелила, через несколько секунд рядом с позицией рванула мина. Илью взрывной волной отбросило. Отплевался от земли, глаза протёр, на нейтралку посмотрел. Шесть танков, основные тогда Т-III, горят, ещё столько же маневрируют, ведут огонь. Один из танков прямо на капонир идёт, а пушкари молчат. Илья пополз как мог быстро. Пушка цела, а все номера расчёта убиты миной. Илья затвор пушки открыл, снаряд уже в казённике. Затвор закрыл, через окно в щите вперёд посмотрел. До танка от силы сто метров. Хорошо видны блестящие траки, лобовой пулемёт огонь по траншее ведёт. Илья к прицелу приник, маховички подводки крутит. В прицеле крупно смотровая щель механика-водителя. Нажал кнопку спуска, пушка подпрыгнула от выстрела.

– Получи, гад!

На такой дистанции пушка пробила броню. Танк замер, из него повалил дым. Люк в башне откинулся, показался танкист. С нашей стороны тут же ударил ручной пулемёт, и танкист свесился из люка – убит. Танкистов наши пехотинцы ненавидели, шансов уйти из подбитой машины у немцев было немного. Ещё один танк прорвался на позиции пехоты, даже успел покрутиться по траншее, обрушить. И вдруг вспыхнул. Илья пушечных выстрелов или взрыва противотанковой гранаты не слышал, видимо, кто-то из пехотинцев подобрался и бросил бутылку с «коктейлем Молотова», как называли горючий состав. Танкисты стали покидать горящую машину и тут же попадали убитыми.

Оставшиеся на поле боя четыре танка судьбу искушать не стали, начали пятиться и ушли, вместе с ними и немецкая пехота. Их пехота без поддержки танков или самоходок в атаку не ходила, потому потерь имела меньше, чем наши.

Атака захлебнулась, наступила тишина. Илья точно знал, что немцы сейчас или начнут артиллерийский налёт, или вызовут авиацию. Во время боя позиции пушек и пулемётные гнёзда установлены. Запасные капониры артиллеристы вырыть не успели. Да и видно их с самолёта, если маскировочной сети нет.

Однако, к удивлению Ильи, немцы обстреливать или бомбить не стали, видимо, сочли, что скоро начнёт темнеть и повторить атаку после налёта не удастся.

Илья собирался идти к командиру батареи, доложить, что расчёт убит. А комбат сам навстречу идёт.

– Товарищ лейтенант, разрешите доложить? Расчёт третьего орудия убит, геройски погиб.

– А пушка?

– Целёхонька, вмятины от осколков есть, даже прицел не разбит.

– Откуда знаешь, старшина?

– Стрелял в танк.

– Хм, ты же шофёр?

– Годен к нестроевой в военное время, а раньше приходилось.

– Жаль, я бы тебя командиром орудия назначил. Людей нет, два расчёта полностью погибли, ещё в одном заряжающего убило, в другом подносчика. Ладно, подносчика или заряжающего найти несложно. С наводчиками беда. Машина-то цела?

– Товарищ лейтенант, забыл совсем! В машине хлеб с хлебопекарни! Раздать батарейцам бы надо, пока не зачерствел и осколками не посекло.

– Начпрод в курсе?

– Так я с ним приехал.

– А где он? Я не видел. Веди к машине.

Грузовик стоял целёхонек, начпрода нигде не было. Комбат брезент откинул, взял ржаной кирпич, вцепился зубами, прожевал.

– За весь день хлебной крошки во рту не было, немцы поесть не дали. Старшина, ты машину постереги, я бойцов за хлебом подошлю. И с кухни подносчиков нет. Ну я их вздую!

Подносчики с кухни в больших армейских термосах разносили пищу – суп, кашу, чай. Только в боевых условиях получалось не всегда. А после боя всем желающим добавку давали, погибшие-то ещё утром в списках батарей и дивизиона значились. Комбат не забыл: через полчаса подошли три бойца, часть хлеба забрали в сидорах. Ещё через четверть часа пожаловал начпрод с солдатами, унесли в бязевых мешках остальной хлеб. Илья оставил в кабине буханку. Когда темнеть начало, устроился в кузове, доел хлеб. Всё лучше, чем пустое брюхо. Вечером подносчиков ждал, они так и не пришли. Ночью совсем рядом вспыхнула стрельба. Илья вскочил, схватил карабин, кинулся к капониру с пушкой. Убитых уже не было. Либо батарейцы забрали, либо похоронная команда. Были такие на фронте, формировались из годных к нестроевой службе. Тягостная служба, но необходимая. Сколько неупокоенных на полях сражений так и остались в военное время и после. У немцев с этим чётко. Правда, пока немцы до сорок третьего года, до Курской дуги, гнали Красную армию, похоронить павших иной раз никакой возможности не было. Немцы хоронили только своих убитых.

Из траншеи пехотной по нейтралке из автомата лупят длинными очередями. Неразумно, только расход патронов. Илья – к траншее перебежками. В стрелковой ячейке молодой солдатик с ППШ, рядом – командир взвода.

– Куда он пропасть мог?

– Не знаю, товарищ лейтенант, похоже, утащили его немцы.

– А что случилось-то?

– Ты кто? – строго спросил лейтенант.

– От пушкарей. Переполошили всех стрельбой.

– Рядовой Смыков говорит, пропал часовой, сослуживец его по отделению, рядовой Калмыков.

– Так точно! Я шум услышал, вроде вскрик послышался. Прибежал, окликаю, а он не отзывается, – начал оправдываться боец.

– А стрелял зачем? И по кому?

– Показалось, есть кто-то на нейтралке, вроде шевеление.

– Вроде показалось! Ты не пьян, Смыков?

– Никак нет, даже фронтовые сто грамм не успел.

– Товарищ лейтенант, позвольте на нейтралку сползать?

Без разрешения командира выходить на нейтральную полосу не позволялось. Только разведчикам, сапёрам и снайперам, да и то с ними командир должен подойти, предупредить командира пехотного подразделения на участке. Делалось во избежание дезертирства, всё равно не помогало. Кто хотел уйти – находил возможность.

– Разрешаю.

Ни ножа, ни пистолета, ни автомата при себе, а карабин – помощник скверный, если боестолкновение случится. А выбора нет. Карабин за спину закинул, выбрался из траншеи, несколько метров шагал, потом лёг и пополз. Уже по привычке шарил перед собой руками. Наши не минировали не потому что ленились, мин не было. Да и немцы, когда наступали почти ежедневно, тоже мины не ставили, чтобы самим не подорваться. На первого убитого наткнулся метрах в тридцати от траншеи. Немец, убит наповал, труп тёплый ещё. Суки, разведка! Не ошибся Смыков. Утащили «языком» Калмыкова. Илья дальше пополз. Ещё один убитый, на этот раз в нашей форме. Неужели их Смыков из автомата завалил? Ну, прямо «ворошиловский стрелок»! В темноте и точно угодил. Илья прополз ещё немного. И ещё один труп, немец. Обычно в поиск выходили группой не меньше трёх-четырёх человек, это полковая, когда шарят в ближних тылах противника. У дивизионной разведки радиус действия побольше и группы до шести человек, зачастую и радист имеется. А армейская уходит на полсотни километров, а то и дальше, зачастую имеет связь с подпольем или партизанами. Илья и дальше прополз, но ничего интересного не обнаружил. С немцев снял ножи в ножнах, пистолеты, которые в карманы брюк попрятал. Главное – документы достал и в нагрудный карман гимнастёрки определил. В отличие от наших разведчиков, сдающих перед поиском все документы старшине, немцы всегда при себе имели документы, как и жетоны. В плен попадут – личность известна, убьют – опознать можно, сообщить родным похоронкой, списать из списков воинской части. А сколько без вести сгинуло наших разведчиков? Ведь даже награды сдавали, а на орденах номера есть, по которым опознать можно.

Нашего убитого солдата Илья за ворот гимнастёрки поближе к траншее подтащил, крикнул:

– Помогите убитого Калмыкова до траншеи дотащить!

– Погоди, сейчас!

К Илье подполз сам лейтенант:

– Что у тебя, старшина?

– Двое убитых немцев, разведчики. Документы я забрал, их бы лучше в разведотдел полка сдать.

– Сам знаю, не учи.

– Ты извини, лейтенант, тут такое дело. Если ты всю правду особисту расскажешь, разжалуют тебя. Это же ЧП в подразделении: часового немцы утащили.

– Свою версию предложить хочешь?

– Обязательно! Часовой Калмыков разведчиков неприятельских обнаружил, вступил в перестрелку, геройски погиб, убив двух гитлеровцев, их документы имеются. Вместо фитилей получишь благодарность.

– Старшина, ты не из евреев будешь? За минуту ситуацию просчитал.

– Пусть Смыков язык за зубами держит. Ну, берись! Калмыкова в траншее убитым «нашли», а не на нейтралке.

Дотащили убитого до траншеи. Лейтенант обматерил Смыкова:

– Раздолбай! Двух немцев убил и своего товарища! Знаешь, что за это бывает? Трибунал!

– Дак… не хотел я! В темноте не видно ничего.

– Тогда помалкивай, не было тебя здесь.

– Так точно! – сообразил Смыков.

Старшина достал из кармана документы немцев, отдал командиру.

– Ну, старшина, выручил! Слушай, зачем тебе пушкари? Переходи в пехоту, я сам к комбату схожу, походатайствую.

– Товарищ лейтенант! Указание товарища Сталина было – артиллеристов из противотанковой артиллерии никуда не переводить, я имею в виду другие рода войск. Свидимся ещё, до свидания.

Жизнь пехотинца на передовой недолга. Командир взвода, если наступления нет, – две-три недели, потом ранение или смерть. У рядовых жизнь на фронте ещё короче. Нет на фронте безопасных должностей, если только повар при штабе дивизии.

Илья вернулся к своему грузовику. Ночь не зря прошла, разжился пистолетами и ножами. Всё «богатство» под сиденье определил, в инструментальный ящик. Обмотал промасленной тряпкой от посторонних глаз. Носить бойцу нештатное оружие, тем более германское, воспрещалось. Но Илья цену ножам и пистолетам знал, как оружию последнего шанса. Уж всяко при близком столкновении пистолет лучше карабина. Еще лучше бы автомат иметь, однако промышленность не освоила ещё в массовом производстве ППШ. По мере насыщения этим оружием в стрелковых полках создавали роты автоматчиков, чего у немцев до конца войны не было. Вот в чём немцы превосходили в пехотных подразделениях, так это в пулемётах и ротных миномётах.

Только спать в кузове улёгся, по борту стучат:

– Сафронов, ты здесь?

– А где мне ещё быть?

– Как разговариваешь с командиром батареи, боец?

– Прошу прощения, виноват!

Илья выпрыгнул из кузова, застегнул верхнюю пуговку на гимнастёрке. Главное – повиниться вовремя, хоть и не виноват, тогда без наказания останешься. Впрочем, чем и как можно наказать на передовой? Нарядом на кухню? Так это поощрение! Да и кто баранку крутить будет?

– Заводи свой грузовик, даю трёх бойцов. Километрах в пяти отсюда грузовик нашего дивизиона бомбой повредили. Надо груз перегрузить и доставить.

– Есть!

Бойцы в кузов забрались. Илья завёл мотор, погрел немного, выехал. Видно плохо, ночь безлунная, а единственную фару включать опасно: немцы из миномёта или гаубицы накроют. Отъехать с километр хотя бы. Остановился:

– Бойцы! Пусть один вперёд идёт, не видно ничего. И гимнастёрку снять, нательная рубаха видна будет.

Один из бойцов гимнастёрку стянул, пошёл по дороге. Нательная рубаха белым пятном как путеводная звезда. Как проехали на безопасное расстояние, Илья грузовик остановил:

– Садись в кабину, фару включу.

Через час неспешной езды наткнулись на грузовик. Из дивизиона, Илья сразу по номеру на дверце кабины опознал. На правой стороне машины сплошные пробоины от осколков. Кабина, моторный отсек, кузов как решето. Один из бойцов в кузов грузовика забрался.

– Что там?

– Сам полезай! Харчи!

Другой боец сразу полез в кузов.

– Да пошутил я! Снаряды и патроны винтовочные.

У бойцов дивизиона карабины, патроны к ним. У нескольких командиров револьверы выпуска дореволюционного, со складов. Илья подогнал свой грузовик борт к борту, бойцы ящики передавать друг другу стали. Час-полтора – и весь груз перегружен. А уже и светать начало. Назад добирались уже без включённой фары, в предрассветных сумерках. Пока грузовик разгружали, Илья на кухне успел побывать, горячего чаю попил.

В восемь тридцать, как по расписанию, начался артиллерийско-миномётный обстрел наших войск. Авианалёты совершались обычно рано утром – в пять-шесть часов, для авиации время самое удобное, хорошая видимость и воздух спокоен, турбулентности нет или минимальная. А артиллерийские налёты – это уже после завтрака, который у немцев строго по часам, педантичная нация.

Пехота и другие рода войск уже знали, за артиллерийским налётом последует атака. Взрывы бушевали четверть часа, разрушены были ходы сообщения, блиндажи, пулемётные гнёзда. Пушку, что недалеко от грузовика была, взрывной волной перевернуло набок, но не повредило. Расчёт переждал артналёт в щели, после обстрела выбрался, поставил пушку на колёса. «Сорокапятка» лёгкая, полтонны весом, в бою расчёт пушку перекатывает, не то что гаубицы МЛ-10 или МЛ-20 – те только тягачом передвигать.

После налёта танки в атаку пошли, за ними пехота. Для танков местность подходящая, не то что болотистая Белоруссия. Танкам, особенно крупным соединениям, простор нужен, и ростовские или сальские степи для этого лучше всего подходят. Туда и начали рваться немцы, имея конечной целью летней кампании 1942 года взятие Сталинграда. Немцы наступали широким фронтом, удар их главных сил пришёлся южнее позиций, которые защищал дивизион, где служил Илья. Не наступать здесь немцы не могли, иначе бы оголили свой левый фланг. Причём танковые части были немецкие, а пехота и румынская, и венгерская, и итальянская. Позже выяснилось – вояки они слабые, немцам не чета.

Пушкари должны выбить танки, этот бронированный кулак, а пехота – уничтожить пехоту вражескую.

Илья лежал за пригорком, наблюдал за полем боя. Расчёт пушки был собран с бора по сосенке взамен погибшего, не сработан, не слажен. Но командир расчёта толковый. Обнаруживать себя раньше времени не стал. Дальше полутора сотен метров стрелять бесполезно, слабовата «сорокапятка». После боёв сорок первого немцы навесили на лобовую броню танков Т-III и Т-IV дополнительные листы, усилив защиту.

Напряжение нарастало, Илья видел, как из траншеи стали выглядывать пехотинцы, смотреть в сторону пушкарей. Почему, дескать, медлят, не стреляют? Прорвутся же танки. Почти одновременно ударили несколько пушек. Два танка застыли неподвижно, но не горели, ещё один с разорванной гусеницей развернулся, подставив борт. Пушкари тут же всадили снаряд, бортовая броня всегда тоньше лобовой. Танк вспыхнул сразу и весь. Танкисты попытались покинуть горящую машину и были убиты. Но танков было много, пушкари себя обнаружили. Для танкиста противотанковая пушка – главный враг. Сразу несколько танков открыли огонь по пушке. Один из снарядов угодил в броневой лист пушки, убил заряжающего. Снаряд другого танка ударил в колесо пушки, погиб наводчик. Пушка скособочилась, из пробитого осколком накатника ручейком бежит стеол. Всё, пушке дорога только на ремонтный завод, в полевых условиях сделать ничего невозможно. Но кто-то из расчёта остался, Илья видел шевеление. И этот воин пополз к траншее. При каждой пушке всегда было несколько противотанковых гранат. Сейчас боец полз и в каждой руке держал по гранате. Танкисты чётко видели перекошенную пушку в капонире, для них она уже угрозы не представляла, и танк шёл на траншею смело. Хлопали винтовочные выстрелы, оттесняя от танка пехоту. Танк опорными катками траншею переехал, начал разворачиваться – и вдруг взрыв на корме. Пушкарь всё же метко швырнул гранату. На немецкой технике моторы исключительно бензиновые, в закрытом объёме моторного отсека скопившиеся пары бензина мгновенно вспыхнули, над кормой поднялся столб пламени, потом сразу взрыв боекомплекта. Башню у танка снесло, экипаж погиб. По следам сгоревшего танка полз другой. Танкисты и самоходчики всегда старались делать так во избежание подрыва на мине. Илья пополз к траншее. Может быть, у кого-то из пехотинцев есть гранаты или бутылки КС с горючей жидкостью. Лежать и смотреть, как танки вот-вот прорвутся, не было никаких сил. Слева и справа от того места, где находился Илья, хлопали пушечные выстрелы. Слабовата пушка оказалась. Командование РККА купило у немцев патент на выпуск 37-мм противотанковой пушки, решили повысить мощность, на немецкий лафет наложили 45-мм ствол. В армию пушка пошла с 1937 года под обозначением 53-К. В сорок первом году пушка справлялась с бронёй Т-II и Т-III и с трудом с танком Т-IV. А когда немцы усилили основные танки дополнительными листами, пушка перестала отвечать предъявляемым требованиям. В 1942 году в производство пошла модернизированная пушка под обозначением М-42, главное отличие – удлинённый ствол. Устаревшую 53-К, которой выпустили к началу 1943 года 37 354 штуки, с производства сняли. Снять бы её совсем, да перейти на выпуск 57-мм пушки ЗИС-2, да побоялись в наркомате. Производство 53-К отлажено, есть станочный парк, и бойцов переучивать не надо, а кроме того, переналаживать заводы по выпуску боеприпасов – дело затратное и небыстрое. По штату на стрелковый батальон полагалось две пушки 53-К, на стрелковый полк – батарея из 6 пушек, а противотанковый дивизион имел 12, а отдельный – 18 пушек. К пушке М-42 был разработан подкалиберный снаряд, пробивавший по нормали (угол встречи снаряда с бронёй – 90 градусов) на дистанции 500 метров броню в 66 мм толщиной.



Один танк, ворвавшийся на позиции пехоты, артиллеристы подбили, второй пошёл, пропустив траншею между гусениц. Стенки траншеи не укреплены, стали рушиться, придавливая наших пехотинцев. На пулемётном гнезде танк покрутился, вдавив «максим» и пулемётчика в грунт. Кто-то из пехотинцев швырнул гранату, она угодила под гусеницу. Ахнул взрыв, перебило палец, траки разъединились. Танк развернуло. Взвыл и затих двигатель. Танкисты стали разворачивать башню. Танк лишился хода, но пушка и пулемёты были целы, и танк представлял сейчас ДОТ. Илья подобрался сбоку, стал прикладом карабина бить по стволу пулемёта, согнул его, спрыгнув на землю, зачерпнул горсть земли, сунул в ствол пушки. А вот теперь пусть попробуют выстрелить! Ствол разорвёт! Танкисты опасность осознали, башня развернулась, раздался пистолетный выстрел, за ним другой. По обеим боковым стенкам и на задней были специальные отверстия, прикрытые броневыми пробками. В случае необходимости экипаж через них мог отстреливаться, что и произошло сейчас. Первая пуля слегка задела левое предплечье, Илья сиганул в траншею, и второй выстрел не причинил вреда.

– Ах ты, недобиток! Сейчас я тебя поджарю!

К Илье подбежал красноармеец. Илья спросил:

– Гранаты или бутылки с зажигательной смесью есть?

– Нет.

– Ищи что-нибудь, что гореть может.

Илья нашёл полуприсыпанную доску, а боец – несколько газет и промасленную тряпку.

– Сгодится! Ты винтовку приготовь и за днищем танка смотри, танкисты могут полезть.

Илья разложил под кормовой бронёй, где двигатель, газеты, поджёг зажигалкой, в разгоревшийся костерок подбросил доску, а сверху тряпку. Тряпка занялась быстро, дым от неё удушливый повалил. Илья стволом карабина тряпку подцепил, из-под танка выбрался, бросил её под погон башни. Дым в башню потянуло, экипаж кашлять начал. Илья предупредил бойца:

– Как люки открывать станут – сразу стреляй!

От костра под танком вспыхнула краска, а через некоторое время из моторного отсека вырвалось пламя. Танкисты поняли: счёт пошёл на минуты. Откинулся люк, закричали:

– Нихт шиссен!

Ага, умные нашлись! Им стрелять можно, а нашим нет. Илья вскинул карабин и, как только показался танкист, выстрелил. Если бы не пожар в моторном отсеке, немцы бы отсиделись, поджидая помощь от своих. В танке рация есть, наверняка со своими связались. Бабахнул выстрел. Это пехотинец стрелял по танкисту, пытавшемуся выбраться через нижний, десантный люк. Через несколько минут стало не до танка. К траншее подбегали солдаты, причём не немцы. Другая форма, слышны команды на непонятном языке.

Наши пехотинцы открыли огонь – из автоматов, винтовок, пулемётов. Немцы бы залегли, начали бросать гранаты, короткими перебежками продвигались вперёд. Эти же, понеся потери, сначала залегли, потом побежали назад.

Сначала итальянские военнослужащие, направленные диктатором Муссолини на помощь Гитлеру в СССР, назывались итальянским экспедиционным корпусом, и численность его составляла 54 тысячи человек. Корпус состоял из трёх дивизий – 52-я пехотная «Торино», 9-я пехотная «Пасубио» и 3-я пехотная «Челери». Имели артиллерию на конной тяге, лёгкие танкетки и устаревшие танки «Фиат-600». 17 июля 1942 года численность корпуса возросла за счёт прибытия семи дивизий – 2-й пехотной «Сфорцеска», 5-й пехотной «Коссерия», 156-й пехотной «Виченца» и 6-й пехотной «Равенна» и ещё трёх берсальерских. Корпус переименовали в 8-ю итальянскую армию, численность её достигала 230 тысяч человек к сентябрю 1942 года. Находился корпус в оперативном подчинении немецкой 17-й армии генерала Рихарда Руоффа. Итальянцами командовал генерал Итало Гарибальди. Для действий по прорыву советской обороны 8-й армии были приданы две немецкие танковые дивизии – 298-я и 82-я. Также в армию входили три бригады чернорубашечников-нацистов и Хорватская добровольческая бригада. Армия имела 988 пушек, 420 миномётов, 64 самолёта, 17 тысяч автомашин и 25 тысяч лошадей. Армия участвовала в боях на Донбассе, под Воронежем, на Среднем Дону и в Сталинграде. По какой-то нелепой случайности именно там, где участвовал в боях Илья.

Общими усилиями пехоты и артиллеристов атаку удалось отбить. Илья подошёл к разбитой пушке, посмотрел на погибших и направился к командиру батареи. По пути к одному капониру подошёл, к другому, и везде картина одинаковая – пушки разбиты, причём от одной буквально небольшие железные останки, видимо, в пушку прямым попаданием угодил крупнокалиберный снаряд, не меньше 105 мм – была у немцев такая полевая гаубица.

А на месте землянки комбата только воронка от снаряда. К Илье два бойца подошли:

– Ты из какой батареи?

– Я из автороты.

– Тогда пошли к комдиву.

Обычно комдивом называли командира дивизии, а у них – дивизиона. Штаб артиллеристов располагался в деревушке, в километре от передовой. Не успели к избе подойти, где комдив расположился, а майор уже сам на крыльцо вышел.

– Товарищ майор, разрешите доложить? – вскинул руку к пилотке Илья.

– Докладывай.

– Старшина Сафронов, из автороты. От четвёртой батареи ни одного целого орудия не осталось. Моя машина за позициями батареи стояла. Жду приказаний.

– Машина на ходу?

– Так точно!

– Гони её сюда. Если по дороге батарейщиков встретишь, сажай в кузов.

– Слушаюсь!

Приказ отдан, надо исполнять. Илья до грузовика добрался, а у машины два пехотинца бензин из бака сливают в ведро. Сцепился с ними Илья:

– Вы что же грабежом занимаетесь? Без бензина грузовик – недвижимое имущество! А ну сливайте в бак!

– Нам в бутылки залить. Чем танки останавливать? Посмотри – ни одной пушки целой.

– Ладно, идите.

Пехотинцев понять можно. Если танки снова пойдут в наступление, останавливать их нечем. Из дивизиона осталось две пушки, как слышал он у штаба. В траншеях гранат уже не осталось, как и бутылок КС.

Завёл мотор, дал на холостых поработать немного, поехал к штабу. Сколько ни посматривал по сторонам, а батарейщиков не видел. Не зря артиллеристы «сорокапяток» получили печальное, но точное прозвище «Прощай, Родина!». Солдаты на язык остры, дадут прозвище – не в бровь, а в глаз. И пошло оно гулять по всем фронтам. Причём прозвища давали не только красноармейцы, но и солдаты вермахта. Например, в 1943 году, когда Илья пленного взял, тот про наш штурмовик Ил-2 сказал «цементный самолёт». Илья удивился:

– Почему?

– Сбить трудно, по нему стреляешь, а он летит.

Немцы называли наши «катюши» «сталинским органом» за характерный звук, красноармейцы немецкий шестиствольный реактивный миномёт – «ишаком», тоже за похожий звук.

Глава 2

«Отступление»

В кузов погрузили нескольких раненых, в кабину уселся усатый военфельдшер:

– Поехали!

– Куда?

– В медсанбат, я покажу дорогу.

Да какие на фронте дороги? Одни направления. Прошли два танка на позиции, за ними несколько тягачей с пушками, по их следам другие едут – готова фронтовая дорога. На кочках трясло сильно, раненые от боли матерились, стучали по кабине:

– Эй, не дрова везёшь!

Всё же усатый медик дорогу знал, к госпиталю на окраине села вывел точно. Однако раненых не приняли: шла эвакуация. Их перевозили на железнодорожную станцию. Военврач в белом халате, заляпанном пятнами крови, махнул рукой:

– Езжай на станцию, там бойцы помогут раненых в вагоны перегрузить, потом возвращайся. Надо помочь перевезти, у нас всего две машины, а раненых полторы сотни.

Илья мысленно охнул. В полуторку входило четверо лежачих и двое легкораненых, которые могли сидеть. От госпиталя к станции – укатанная гравийка, добрались быстро. На станции бойцы, явно нестроевые, все в возрасте за полтинник, перегружали раненых в санитарные вагоны.

Илья успел съездить четыре раза, когда на станцию налетели пикировщики Ю-87, прозванные «лаптёжниками» за неубирающееся шасси с обтекателями. Да собственно, и не станция была, а разъезд. И стоял на нём единственный поезд, на крыше и стенках которого крупно красные кресты в белом круге нарисованы. На первых порах наивно полагали, что кресты защитят от обстрелов и бомбардировок, ведь СССР и Германия в своё время подписали международные конвенции. Как бы не так! Не обращали немцы внимания на красные кресты. Вот и сейчас ведущий самолёт свалился в пике, сбросил две бомбы, обстрелял вагоны из курсового пулемёта, взмыл вверх. В пике пошёл следующий самолёт, а поезд уже гореть начал. Из вагонов крики. Санитарки и бойцы, что помогали раненых грузить, попытались хотя бы транспортабельных вывести. Одна бомба попала в вагон, другая во второй угодила. Чёрный дым повалил. Уйти бы эшелону с разъезда – на ходу попасть тяжелее, а состав без паровоза, видимо, после погрузки подойти должен. Кто из раненых уцелел, сами выбираться из вагонов начали, прыгали на насыпь.

На разъезде ни зенитной пушки, ни пулемёта, никакого противодействия авиации. Потому «лаптёжники», не торопясь, прицельно сбросили бомбовый груз, потом обстреляли поезд из пулемётов.

Илья наблюдал за трагедией с дороги, выбравшись на подножку. В кузове раненые, которых он не успел довезти до разъезда. Илья развернул машину и обратно в госпиталь. Объяснять ничего не пришлось, бомбёжку санитарного поезда персонал видел.

У начальства госпиталя связи с вышестоящим начальством нет. Куда везти раненых? Бросить беспомощных людей нельзя. А транспорта не хватает даже для раненых, а ещё персонал есть, лекарства, инструменты.

В кабину Ильи сел военврач:

– Едем. Только не гони, за нами два «Захара», там самые тяжёлые раненые.

– Товарищ доктор, не знаю вашего звания, мне в дивизион надо. Приказ был – до медсанбата раненых довезти.

– Тогда останавливайся и выброси их в голом поле! Ну, что медлишь?!

– Так не по-людски.

– Тогда езжай.

– В дивизионе тоже люди и пушки, тоже спасать надо.

– Найдём госпиталь, разгрузимся, и езжай на все четыре стороны.

Кабы ещё знать, где этот госпиталь? Через час езды по ухабистой дороге добрались до посёлка Тёплое, где располагался госпиталь. Раненых выгрузили, и Илья с облегчением перевёл дух. Всё же ответственность – раненых везти. И назад в дивизион поехал. Заправиться бы где-нибудь – указатель топлива показывал четверть бака.

В дивизионе, едва мотор заглушил, к нему помпотех подбежал:

– Ты где был?

А сам злой, едва за кобуру не хватается.

– По приказу комдива раненых в госпиталь отвозил.

Помпотех сразу поостыл, да проверить решил, вскочил на подножку, в кузов заглянул, а там обрывки бинтов, клочки окровавленной ваты.

– Подмети кузов и езжай ко второй батарее, надо пушки до темноты перевезти, а куда – комбат покажет.

– Есть!

Где стояла вторая батарея, Илья знал. На этом участке немцы не атаковали, наши сапёры ещё до подхода гитлеровцев успели поставить несколько мин. Немцы их обнаружили, решили – впереди минное поле, разминировать на виду у русских хлопотно и опасно. Да и зачем, если в других местах мин нет? Потому пушки отсюда комдив приказал перевезти на танкоопасные места. Одну пушку с зарядным передком благополучно успел Илья перевезти, назад поехал за второй пушкой. Впереди в небе показалась точка, довольно быстро приближающаяся. Илья машину остановил, бросился из кабины, упал за деревцем. За рёвом мотора истребителя – еле уловимый треск пулемёта. Илья услышал, как по машине бьют пули, посыпалось стекло. Немец развернулся, снова стал пикировать, Илья обежал вокруг дерева. Не бог весть какая защита, но лучше, чем ничего. На этот раз лётчик стал стрелять из пушки – не понравилось ему, что грузовик не загорелся после обстрела. Несколько разрывов на земле, потом снаряды по машине угодили. Чёрный дым вверх потянулся. «Мессер» описал круг, любуясь проделанной работой. Илья в бессильной злобе погрозил лётчику кулаком. От кузова машины валил дым, показался огонь. Открытой воды рядом – озера, реки – нет. Похоже, конец грузовику. Илья подбежал к кабине. От горящего кузова уже жар идёт. Успел схватить карабин и вытащить пистолет из-под сиденья. А уже краска на кабине занялась пламенем. Кинулся из кабины. Хорошо, успел карабин спасти. За утрату боевого оружия на фронте наказание суровое – трибунал. Поди докажи, что не бросил его в реку или не утопил в болоте.

С начала войны до первого мая 1942 года потери СССР составляли 6,84 млн человек, из них 4,0 млн безвозвратными. Германия за это время потеряла один миллион военнослужащих, а восполнить пополнением смогла 450 тысяч. На Восточном фронте Германия потеряла с начала войны по апрель 1942 года 3319 танков и 173 САУ. И если раньше вермахт наступал на всех фронтах широкой полосой, то сейчас план действий на летнюю кампанию изменился. На совещании в апреле 1942 года Генштаба Сухопутных войск и Гитлера были разработаны две операции: «Блау» и «Клаузевиц». Наступление на Москву решили отложить, захват города не давал стратегических преимуществ, а потери грозили быть большими.

Сначала следовала операция «Блау», когда две армейские группировки образуют клещи. Северная часть – из района Курска и вдоль реки Дон на юго-восток, южная группировка – из Таганрога на восток. Обе части клещей должны были соединиться у Сталинграда, окружив тем самым части РККА между Доном и Донцом и уничтожив их.

Затем следует операция «Клаузевиц» – наступление от Таганрога и Ростова на Кавказ, ставя задачей захват нефтеносных районов Чечни и Азербайджана. Операция «Блау» удалась: к осени немцы вышли на правый берег Волги.

Сталин ошибочно считал, что немцы исчерпали свои силы и наступать не смогут, а наш Генштаб полагал, что немцы, как и в сорок первом году, попытаются взять Москву, и усиливали оборонительные рубежи. Иосиф Виссарионович, как Верховный главнокомандующий, настаивал на наступательных операциях РККА с задачей – до конца 1942 года освободить оккупированные районы СССР, выйти к западной границе и занять оборону там.

Мнение Генштаба и Сталина было ошибочным, базировалось на неправильных выводах о мощи Красной армии и слабости вермахта. И ближайшие месяцы показали просчёты Генштаба и Сталина: немцы за три месяца взломали нашу оборону и добрались до Волги. Напряжением всех сил и большими потерями их удалось остановить. А возьми немцы Сталинград, в войну вступила бы Япония, колебалась Турция. Кроме того, перережь немцы судоходство по Волге, и Красная армия осталась бы без горючего и нефтяных полей Чечни и Азербайджана, ведь нефтепродукты доставлялись танкерами по Волге.

Первой частью операции «Блау» был захват Воронежа 4-й танковой армией немцев. Им противостоял наш Брянский фронт в составе трёх армий – 61, 13 и 3-й (18 стрелковых дивизий и три отдельные танковые бригады). Оборона строилась в один эшелон, хотя по всем канонам полагалось минимум два, а лучше три эшелона, да где взять войска, если одна дивизия обороняла 15 км по фронту? Брянский фронт весной 1942 года занимал позиции от Белёва в Тульской области до населённого пункта Долгое, всего 350 километров. Брянскому фронту противостояли немецкая 2-я танковая и 2-я полевая армии, всего 20 дивизий, значительно больших по численности, чем в Красной армии.

Дивизион, где служил Илья, немцы при наступлении задели своим левым флангом, основные силы прорывались южнее.

Сейчас, потеряв грузовик, он поплёлся к комбату доложить о потере. Оказалось, самолёт видели, только кого он обстреливает, не знали. Однако поставленную задачу никто не отменял. За неимением грузовика пушку катил руками расчёт, благо лёгкая она. Прикатили на позицию, двоих отправили обратно за передком, остальные рыли капонир, потом маскировали. Илья чувствовал себя не в своей тарелке. Безлошадный он вроде как и не нужен. Артиллерийскими специальностями, тем же наводчиком, не владеет, да ещё и запись – годен к нестроевой. Свободных машин в автороте нет, а безлошадные шофера есть. Подошёл к комбату, попросился оставить на батарее.

– И кем же я тебя оставлю, Сафронов? – комбат недоумевал.

В расчёты пушек нужны люди с подготовкой, хоть и небольшой.

– У тебя сколько классов образования?

Ага, сказать бы – высшее военное, так за глупую шутку примут.

– Девять.

– Ага, грамотный. Карту читать умеешь? – Комбат развернул карту, ткнул пальцем. – Это что?

– Мост через реку.

– А это?

– Одиночно стоящее дерево.

– Верно. А это?

– Кладбище, рядом холм, по-военному высота 202.

– Хм. А зрение хорошее?

– Не жалуюсь.

– Возьму-ка я тебя артиллерийским разведчиком.

Илья удивился. Артиллерийский разведчик из передовой траншеи путём наблюдения через оптические приборы высматривает цели – пулемётные гнёзда, ДОТы, миномётные батареи. В случае ведения огня своей батареей корректирует огонь по рации или проводному полевому телефону. Вроде всё правильно, но для артиллерии полевой, способной стрелять с закрытых позиций, где без корректировки никак нельзя. Противотанкисты же всегда стреляют по видимой в прицел цели – танкам или САУ, и корректировщик им нужен, как телеге пятое колесо.

Но раз комбат предлагает, почему не попробовать? В армии согласия не спрашивают, командир отдаёт приказы, а дело подчинённых – исполнять. Однако комбат ликбез провёл. Как определять дистанцию до цели, измерять перелёты или недолёты. На всё обучение – полчаса. Потом сказал:

– Пошли на передовую, посмотрим, насколько ты наблюдательный.

Комбат вручил ему бинокль. А до передовой траншеи – полсотни метров. Спустились в траншею, обустроились в пустой стрелковой ячейке.

– Смотри и докладывай.

Илья к биноклю приник:

– Прямо перед нами двести – пулемётное гнездо, – начал он.

– Поясни.

– Ветками замаскировали, да поленились обновить – листья засохли, выделяются. Стрелковую ячейку ветками не маскируют. Стало быть, пулемёт стоит.

– Хм, глазастый.

– Левее семьдесят – наблюдательный пункт, стереотруба стоит.

– Не может быть, ну-ка дай бинокль.

Комбат приложил оптику к глазам. Бинокль хороший, трофейный, «Цейс» 8х30.

– У меня на карте его нет, – через пару минут наблюдения сказал комбат. – Надо нанести.

– Накрыть бы НП из миномётов.

– У пехоты только ротные, 50-мм, они слабоваты. А вот координаты передам в штаб дивизии, пусть гаубицами накроют. Завтра с утра в траншею – и наблюдать. Получишь у меня карту, будешь карандашом делать отметки.

– Так точно, товарищ комбат!

Уже смеркаться начало. Какое наблюдение, когда немецких позиций уже не видно? По возвращении на батарею Илья поел впервые за день. Спал в землянке, вместе с батарейцами. А утром – переполох. Пехотинцы обнаружили убитого часового, и исчез старший лейтенант, командир роты. Тут же на позициях появились особист, политрук. Начали расспрашивать бойцов, как вёл себя командир роты. Уклон вопросов неправильный, складывалось впечатление, что старлей сам перешёл на сторону немцев, перед тем убив часового. Конечно, исключить переход нельзя, но Илья сильно сомневался. Он видел утром убитого часового, мельком, но одного взгляда хватило понять, что убивал профессионал. Один удар ножом сверху в подключичную ямку. Не каждый военный и даже разведчик имеет такой отработанный удар, навык нужен. Однако о догадках своих Илья помалкивал. Видимо, в отместку за печальные события к вечеру в расположении пехоты появилась группа разведчиков – в маскировочных костюмах, с ножами на поясах. Если автоматы у пехотинцев изредка встречались, то маскировочных костюмов и ножей не было: по штату не положено. Присмотрелся Илья к группе – все молодые, только старшему около тридцати, похоже, он из кадровых. Да есть ли у парней опыт?

Илье ночью выпало часовым стоять на батарее, видел он, как разведгруппа покинула пехотную траншею и на нейтралку ушла. А через час у немецких позиций стрельба. Наши ППШ, потом одиночный выстрел и басовито немецкий МГ, ручной пулемёт вермахта. Влипла группа, ошибку сделала. Обычно старший разведгруппы предварительно выяснял у командира роты, где у немцев пулемётные гнёзда, есть ли минное поле да всякие особенности вроде спирали Бруно, о ракетчиках да детали местности. Например, ручей, протекающий через позиции противника, повышающий шанс выполнить задание и вернуться. По нему пройти – проползти проще. Вымокнешь и замёрзнешь, не без этого, но больше шансов выжить. Командир роты в плену, стало быть, старшему разведгруппы говорить было не с кем, потому ошибку совершили.

Наши пехотинцы огня не открывали: если разведгруппа выбирается к своим, можно задеть.

Ближе к рассвету – окрик часового из траншеи пехоты. Ночью тихо, голоса хорошо слышны. Оказалось, со всей группы из пяти человек назад вернулся старший, да и тот приполз из последних сил: ранен в бедро был, на нейтралке, жгут себе наложил.

Его сразу к военврачу пронесли на шинели, а вскоре и командир разведвзвода пехотного полка появился. Группа-то провалилась, задание не выполнила. Илье хотелось с командиром разведки поговорить, даже напроситься в разведвзвод. Однако ущербность свою пока чувствовал. В месте перелома при ходьбе ещё ощущал боль, хотя длительных переходов не было. Лучше себя чувствовал, чем при выписке из госпиталя, но в норму свою не вошёл. Больной человек или раненый – обуза в поиске для разведгруппы, темп сбивает. А ходить или ползти приходится много: иной раз группа по тридцать километров за ночь проходит, да не по ровной дороге, а по пересечённой местности и в темноте. Илья не чувствовал себя готовым к таким нагрузкам, реально оценивал физическое состояние.

Хотя обидно было за неудачу парней. Погибли не за понюшку табака, и Илья считал, что виноват командир разведвзвода. Каждый поиск требует тщательной предварительной подготовки, чтобы исключить неожиданности. Конечно, случайности быть могут, всего не предусмотришь, но как соваться через нейтралку, не зная деталей обороны врага?

Не далее как вчера Илья интересовался у комбата, кто противостоит им на этом участке фронта? Так комбат ответить не мог, не знал даже, что за дивизия. Разозлился комбат за вопрос:

– Старшина, оно тебе надо? Кому надо – знают!

А как можно грамотно воевать, не зная противника? Где огневые точки, склады, какое и где вооружение? А главное – что хотят предпринять? Для этого пленные нужны. Немцы в первые два года войны подготовлены лучше были. У них и разведывательно-диверсионный батальон «Бранденбург-800», и «Функабвер», специальное подразделение для прослушки радиоэфира.

У каждого радиста свой почерк при передаче на ключе, немецкие контрразведчики по почерку определяли, куда переместилась та или иная русская воинская часть. Полевая разведка вермахта тоже была развита лучше: зачастую туда набирали егерей из австрийцев. РККА, по примеру вермахта, стала вводить подобные подразделения, доказавшие свою эффективность уже к сорок третьему году.

Брянский фронт, в составе которого был 1001-й отдельный противотанковый дивизион, где служил Илья, летом и осенью 1942 года прикрывал тульское и воронежское направления. Основной удар немцев в начале лета пришёлся на левый, южный, фланг фронта.

Просчитался Генштаб Красной армии с направлением главного удара немцев, и для исправления ошибки 9 июля 1942 года согласно директиве Ставки Верховного главнокомандования левое крыло Брянского фронта было преобразовано в Воронежский фронт. Причём реорганизация запоздала: немцы уже рвались всеми силами к сальским степям, где был простор для действий танков. Танки были главной ударной силой вермахта, и немцы имели в них численное преимущество, которое лучше всего можно было реализовать на большом театре военных действий.

В один из вечеров на позицию пехоты снова прошла разведгруппа, на сей раз четверо. Похоже, потеря предыдущей группы, а может и других, чему-то командиров научила. Маскировочные костюмы, немецкие сапоги и немецкие же автоматы. Уже лучше, да если ещё и навыки есть, то группа имеет шанс вернуться, да с «языком». Илья специально с бойцом караулом поменялся, чтобы увидеть возвращение группы. А та ушла – и с концами. То ли назад возвращались на участке другого полка, что бывало часто, то ли была обнаружена немцами и уничтожена.

Немцы начали летнюю кампанию. С позиций дивизиона хорошо было видно, как вдалеке, южнее их расположения, большими группами пролетают бомбардировщики под прикрытием истребителей. Затем едва слышный грохот разрывов авиабомб, чёрные дымы, поднимающиеся в небо.

После полудня в атаку ринулись танки. С позиций дивизиона их видно не было, командиру дивизии пришла телефонограмма, он оповестил командиров подразделений. Когда известие дошло до комбата, он приказал занять места у пушек и приготовиться к отражению атаки. В напряжении пробыли до вечера, но атака не состоялась. А вечером – сводка Совинформбюро:

«На воронежском направлении продолжались упорные бои с противником. Рота старшего лейтенанта Тряпичникова…»

Кому-то повезло, как их дивизиону, сегодня остались в живых. А кто-то погиб, задержав продвижение немцев, дав возможность подтянуть резервы. С резервами туго, эшелонирование в один ряд, резервы под Москвой собраны, их ещё перебросить надо, что в условиях военного времени непросто. У противника и авиаразведка задействована, и агентурная разведка не дремлет. Немцы пытаются наши части на марше бомбить. Потому все передвижения в основном по ночам. Бомбардировщики приборами для ночных полётов не оборудованы. Москву в сорок первом по ночам бомбили, но то другое дело – там бомбометание по площадям. Куда бомбу ни сбрось, попадёт или в жилой дом, или в производственное здание. А попробуй бомбами накрыть поезд ночью.

Немцы прорвали оборону, танковый клин двинулся вперёд, в прорыв вливались пехотные и артиллерийские части, участок прорыва расширяли. Наши отступали, ожесточённо сопротивляясь, немцы напирали.

После поражения Гитлера под Москвой наши генералы надеялись, что Германия не сможет собрать людские и танковые ресурсы. Сейчас же немцы демонстрировали, что сильны. И за летнюю кампанию 42-го года они оккупировали территорий больше, чем за 1941 год. Но у Красной армии появился опыт, командиры на уровне рот – батальонов и полков действовали решительно, смело, не ждали приказов сверху. Да и на самом верху от руководства были отодвинуты герои Гражданской войны – Будённый, Ворошилов и им подобные. Бывшие кавалеристы, не имевшие военного образования, не способные анализировать события, провалили все поручения, что давал им Сталин, и были отодвинуты в сторону. Ход событий сам показал, кто на что способен. Вперёд выдвинулись такие, как К. К. Рокоссовский, ставший командующим Брянским фронтом с 13 июля 1942 года, Ватутин, Толбухин и многие другие полководцы.

Немцы расширяли и углубляли прорыв, Красной армии пришлось растягивать и без того «жидкий» фронт на флангах, иначе – быть катастрофе.

Немцы пустили в атаку танки на позиции участка, где служил Илья. Он находился на передовой в стрелковой ячейке, вёл артиллерийскую разведку, как приказывал комбат. По разведанным целям ударила четырьмя залпами гаубичная батарея, довольно точно накрыла. Ещё бы пару-тройку залпов, а снарядов нет. Гаубицы стреляли из глубины нашей обороны, над передовой только шуршали снаряды.

Танки отбивали «сорокапятки», подпустили поближе и начали пальбу. Видимо, наводчики опытные. Сначала первыми выстрелами разбили гусеницы, а когда танки потеряли ход, расстреляли их. Немцы поддержали атаку танков гаубичным огнём: самое распространённое орудие в войнах – 105-мм гаубица. Снаряды стали ложиться на позициях пехоты, по обнаружившим себя противотанковым пушкам. Боеприпасов гитлеровцы не жалели, на передовой бушевал вал разрывов. Илья пригнулся в стрелковой ячейке, чтобы осколком не зацепило. Переждал, пока перестанут грохотать разрывы, поднял голову, а танк рядом, в полусотне метров. Один из Т-III вырвался вперёд, вот-вот в траншею ворвётся. Наша «сорокапятка» выстрелила, танк замер, но ни дыма, ни огня видно не было. Расчёт ПТО выстрелил ещё раз. Подбитый танк легко восстанавливали в полевых танкоремонтных мастерских, а сгоревший годился только на переплавку. На этот раз танк вспыхнул: буквально несколько секунд – и сильный взрыв. Вероятно, взорвался боезапас. Танк разорвало, разворотило изнутри. Илью и пехотинцев поблизости оглушило, в ушах звон. А танки наползают, пушки наши уже молчат. Ещё с тяжёлого сорок первого осталась у бойцов танкобоязнь. Чем остановить железную махину, если батарея противотанковая уничтожена? Побежали бойцы, а танки на траншеях крутятся, поливают пулемётным огнём. Ни гранат, ни бутылок с зажигательной смесью нет. Бежали до какой-то речушки, потом танки вправо повернули, к востоку. У Ильи на груди бинокль болтается, сбоку командирская сумка с картой. Один из бойцов, приняв его за командира, спросил:

– Что дальше делать будем?

– Позиции занимать! Через реку танки не пойдут, узкая и мелкая она, а берег крутой. Потому наступающую пехоту отсечь – наша задача. У кого шанцевый инструмент есть – ройте окопы, стрелковые ячейки.

Бойцов прибежало из траншеи около полусотни, почти два взвода. На всех с десяток малых сапёрных лопаток. Но знала уже пехота твёрдо: зарылся в землю – остался жив. Потому окопы неполного профиля рыли усердно. Илья мимо бойцов прошёлся. Командиров, как и политруков – нет, самый старший по званию – он, а ещё два сержанта. Одного из бойцов Илья в тыл послал – известить командование о прорыве. На клочке бумаги карандашом нацарапал донесение, вручил раненому в руку.

– Командира полка или дивизии найди, объясни на словах, донесение вручи, пусть знает обстановку. Подмога нужна – людьми, пушками, иначе долго не продержимся.

Боец ушёл. Боеприпасов – кот наплакал. Если немцы пехоту против них бросят, удастся продержаться четверть часа, от силы полчаса. Два автомата и винтовки, даже ручного пулемёта нет. Вода рядом, в реке, а пожевать нечего. А кушать хотелось всем. До вечера немцев видно не было. Громыхала их техника, пролетали самолёты, да всё мимо. Когда вечереть стало, Илья решил к оставленным позициям сходить. Наверняка оружие осталось, боеприпасы. Из оружия были интересны пулемёты, без них не удержаться. Выкрикнул желающих, объявилось двое молодых.

– Значит, так, бойцы. Идём тихо, шарим по стрелковым ячейкам. Наша задача – пулемёт и боеприпасы. Харчи обнаружим – тоже брать. Задача ясна? За мной!

Снова пришлось реку переходить, вода до середины бедра доставала, а неприятно – холодила. Обувка намокла. У Ильи сапоги, у бойцов ботинки с обмотками. Показалось, что далеко пришлось идти. В траншее убитых полно. Всё же ручной пулемёт ДП обнаружили, к нему два диска, а в землянке – пункт боепитания. Взяли ящик винтовочных патронов – они и к пулемёту подходят – и несколько ручных гранат по карманам рассовали. А вот провизии не нашли, а есть хотелось сильно всем. Вернулись к бойцам, один пулемётчик нашёлся, ему и ДП вручили.

Бойцам из ящика патроны пригоршнями раздавали. Плохо, что не в обоймах были, в винтовки по одному патрону заряжать в магазин придётся.

Нашёл ли гонец штаб какого-либо подразделения – неизвестно, а только за ночь помощь не пришла. Зато окопы вырыли все, лопатки из рук в руки переходили по очереди. Утром над отрядом пролетела эскадрилья пикировщиков Ю-87. Окопы-то вырыли, а замаскировать их никто не успел, да и чем? На берегу даже кустов нет, чтобы ветки срезать. Но «Юнкерсы» побрезговали столь малой целью, пролетели дальше. Зато около девяти утра показалось несколько полугусеничных бронетранспортёров. Подъехали поближе, обстреляли окопы из пулемётов. Затем из них высадились солдаты, неровной шеренгой побежали к реке. И встретили ожесточённый огонь. Потеряв десятка два, отошли. Бронетранспортёры постреляли, посадили солдат и ушли. Наверняка прощупывали оборону. Здесь сопротивление оказали, попробуют сунуться в другом месте, третьем.

Илья, как старший по званию, согласно уставу, принял командование на себя. Сразу отослал бойца в тыл. Необходимо было поставить командование в известность. Ни рации, ни телефонной связи не было.

– А ещё скажи, пусть харчей подкинут, двое суток хлебной крошки никто не ел. И обязательно боеприпасов.

Бойцы собрались из разных полков. Несколько человек из 235-го отдельного батальона, с десяток из 511-го сапёрного батальона, ещё отделение из 47-го отдельного аэросанного батальона, хотя сейчас не зима. Какие, к чёрту, сани? Пусть и с мотором!

Был даже один кавалерист из 83-й кавалерийской дивизии. Всё чин-чином: винтовка, шашка на боку и папаха. Нелепо и смешно, против танков – кавалерия. И ведь было же! На танки в контратаки кавалерия ходила. Трупов – конских и людских – горы были.

Боец, посланный гонцом, штаб какого-то стрелкового полка нашёл, ибо вернулся, а за ним две подводы. На одной – армейские термосы с кашей, на другой – патроны. Ну хоть бы пулемёт подкинули. На кашу накинулись. Перловка, прозываемая в армии шрапнелью, зато с мясом, пошла на ура. С подводой и младший политрук приехал, привёз дивизионную многотиражку. Газету быстро прочли и пустили на самокрутки. Политрук коротенько информацию дал о положении на фронтах, воодушевил на ратные подвиги и уехал на опустевших подводах.

Под началом Ильи – половина роты, если судить по численности. Командовать не привыкать, опыт был. Другое дело – в Российской армии, при чётко функционирующем тыловом обеспечении формой, оружием, боеприпасами, едой, связью, техникой и бензином. А где он, этот тыл, сейчас? Сегодня кашу привезли, а завтра? Да и не только каша и патроны нужны, взять ту же махорку. Без неё, любимой моршанской, многие бойцы страдали.

Немцы больше не подступали, вечером Илья вздремнул часа четыре и решил снова на брошенные позиции сходить. Взял с собой двух солдат. На этот раз с пустыми «сидорами» шли, как вещмешки называли. Добрались до траншей, вправо повернули. От трупов запах стоит ужасный, тошнотворный. Собрать бы погибших и похоронить, как положено. Но погибших сотни. Целое подразделение нужно, и с техникой для огромной братской могилы. Немецких трупов не было, похоронные команды у гитлеровцев действовали чётко. Да и трупов было мало, в основном экипажи подбитых танков. Глаза хоть и привыкли к темноте, а всё равно без света плохо. Заходишь в брошенную землянку, а там темень полная. Фонариков при себе не было, но даже зажигалку зажигать опасно – её огонёк за полкилометра виден. Сколько фронтовиков из-за неё погибло! Один прикурил самокрутку, второй, а третьего снайпер убил или пулемётчик очередью. Так и рождались на фронте маленькие хитрости, позволявшие выжить. Двое прикурили, третьему нельзя, отойди в сторону или паузу сделай.

Как ни странно, отечественное оружие ещё валялось в траншеях и окопах. Обычно после атаки на поле боя выходили похоронные команды, следом за ними – трофейщики. Эти собирали оружие: своей армии и противника. За ними – эвакуаторщики, буксировали с поля боя подбитую технику, годную для восстановления. Обе армии не брезговали пользоваться трофейным оружием. Немцы использовали наши Т-34, они были даже в танковых бригадах СС, которые обычно получали лучшее вооружение. А ещё переделывали наши пушки Ф-22: рассверливали камору под свой снаряд, делали более низким броневой щит. Получалось отличное противотанковое орудие, прозванное нашими танкистами «гадюкой». Красная армия не отставала, использовали немецкие танки и самоходные орудия, которых остро не хватало в 1941–1942 годах. До начала войны самоходных орудий в РККА не было, и, взяв трофеи, наши военспецы не знали, как писать. Приловчились – обозначали как танк без башни. Причём эти сводки о трофеях шли наверх, в Ставку.

Илья с бойцами несколько землянок и блиндажей осмотрели. Нашли сотни полторы патронов, пачку ржаных сухарей – уже удача! Выбрались из блиндажа, а на бывшей нейтральной полосе какое-то движение, потом мотор заработал, слабо засветилась синяя фара. Так, немецкие эвакуаторщики хотят вытащить подбитый Т-III. Пригнали тягач, такой же Т-III, только без башни, на её месте небольшой кран – «гусак» стоит, им обычно двигатели с бронетехники снимают. На тягаче из вооружения только курсовой пулемёт. Эвакуаторщики, что наши, что немцы, не вояки, механики и техники, их дело – ремонт. Илья сразу и предложил:

– Парни, на бывшей нейтралке немцы пытаются свой подбитый танк за тягач зацепить и на полевой танкоремонтный завод отправить. Предлагаю немцев пострелять, а одного-двух хорошо бы в плен взять.

– Думаешь, медаль дадут?

– А ты на фронте разве ради медали? Пленного допросят. Если толковый, то скажет, где какая дивизия наступает, какие задачи поставлены.

– Старшина, тебе бы в разведроте служить, а не нами командовать. Ладно, считай, уговорил. Что делать-то?

– Подбираемся поближе, я постараюсь кого-нибудь захватить. Если немцы меня обнаружат и стрелять начнут, вы отпор дайте. Мне пленного надо увести.

– Ладно!

– Не ладно, а так точно!

Илья ещё отойти не успел, как услышал, один боец другому сказал:

– Старшина наш служака, положит всех не за понюшку табаку. Драпать надо!

Вскипел Илья. Тяжких боёв, как в сорок первом, в котлах, эти бойцы не знали, а трусили. Ну, вернётся он в отряд, сделает выволочку.

Немцы свет в фарах не зажигали, но фонариками пользовались и вели себя спокойно. Конечно, считали – уже в своём тылу, ведь передовые части километров на двадцать-тридцать ушли, выстрелов из пушек не слышно. Немцы переговаривались, жаль, Илья языка не знал. Трос был прицеплен к тягачу и подбитому танку. Двое пошли к тягачу, один полез в люк подбитого танка. Самое время действовать. Илья буквально взлетел по каткам на броню, сорвал карабин с плеча, сунул в лицо немцу:

– Руки вверх! Это… хенде хох, фриц! Вылазь! Как это будет? Чёрт! Ауфштейн! Нет, это «встать».

Но немец понял. Выбрался из люка на броню. Илья сразу кобуру лапнул, вытащил «парабеллум», в свой карман определил.

– Век! Иди, фашист!

Немец с брони на землю спрыгнул, оглядываясь на Илью, зашагал. Похоже, не мог поверить, что перед ним русский и он взят в плен. Миновали место, где бойцы ждать должны, а их нет. И «сидора» нет, где патроны и пачка армейских сухарей в вощёной бумаге, упаковка стандартная – килограмм. Всё же ушли, бросили. М-да, надеяться нельзя, подведут, причём в самый тяжёлый момент. Таких сразу бы в трибунал. Илья, повоевав в сорок первом, изведав всю горечь отступления, превосходство немцев в технике и тактике, считал – многое от крепости духа зависит. Ведь устояли же в сорок первом, Москву не сдали, Ленинград. И сейчас устоим, это он точно знал. Но вот такие гниды, как эти два бойца, только разлагают дисциплину. Хуже того, в бою при атаке противника могут побежать, за ними другие паникёры – и вот уже оставлен участок обороны, и немцы вклинились. В большинстве случаев именно по такому сценарию события разворачивались.

Немца Илья до отряда довёл – допросить надо, а языком никто не владеет. Пока немец не допрошен, представляет ценность. А где сейчас штабы? Полка, дивизии? Всё же Илья отрядил двух бойцов конвоирами:

– Найдите штаб полка, бригады, дивизии. Сдайте пленного начальнику штаба или разведроты, да чтобы расписку написал.

Илья всех бойцов отряда обошёл, искал тех двоих, что самовольно покинули его. Да нет их, дезертировали. Список бойцов отряда у него есть, напротив фамилий дезертиров отметки поставил. Как линия фронта стабилизируется, обязательно в особый отдел докладную записку подаст. Не стукач он и к особому отделу с пиететом и любовью не относился, но считал, что дезертиры, если они задержаны будут, должны понести суровое наказание по всем законам военного времени. Если ты воин, принял присягу, будь верен ей до конца. Понятно, жить хочется всем, но покупать жизнь ценой предательства своих товарищей и страны – подло!

Отправил конвоировать пленного двоих бойцов, а назад они не вернулись. То ли остались в каком-то полку, то ли нарвались на немцев и были убиты. Уж лучше бы Илья пленного не брал. Получилось по Черномырдину – хотели как лучше, а получилось как всегда. Отряд уменьшился на четырёх бойцов, а потери небоевые – обидно.

Ситуация разрешилась неожиданно. К полудню на позиции прибыл свежий стрелковый полк, остатки разбитых частей вывели в тыл, в запасной полк. За два дня сформировали маршевую команду. А потом погрузили на грузовики. Все гадали, куда повезут. Оказалось, под Ливны. Немцы подтянули сюда армейскую группировку «Вейхс» из 16, 17 и 24-го танковых корпусов и 40-й пехотной армии. Направление удара немцев – на Воронеж, наше же командование считало, что немцы собрали кулак ударить с юга на Москву, и прикрывали именно этот участок фронта, перебросив 1-ю и 5-ю танковые армии. Казалось бы, танковая армия, масса бронетехники, силища. А на деле почти все танки устаревшие – БТ-5, -7, с тонкой бронёй и слабыми пушками. Наша танковая промышленность перебралась с европейской части России и Украины на Урал и в Сибирь, только начинали производство. Мало перевезти танковый завод на новое место, хотя и это в условиях военного времени очень сложно – эвакуируются тысячи предприятий, не хватает вагонов и паровозов, – так надо организовать производство. А это не только здания. Подвести мощные ЛЭП, наладить работу смежников. Танковый завод – фактически сборочное производство. Моторы приходят с одного завода, оптика для приборов и триплексов – с другого, пушки – с артиллерийских заводов, пулемёты – с оружейных, резина для катков – с десятых, а броневые листы – с двадцатых. Поставщиков не один десяток, и если вовремя не поставлена номенклатура, танк не выйдет из цеха, сорвётся план, фронт недополучит технику. И такое положение не только с танковыми, но и с авиазаводами и многими другими. Исторически сложилось, что почти всё производство было сосредоточено в нескольких областных центрах, ныне занятых врагом, – тот же Харьковский танковый. Просчитались правители – полагали воевать на чужой земле и едва не потеряли промышленную базу.

Под Ливнами маршевую команду распределяли по воинским частям, уже потрёпанным боями. Первым покупателем был танкист. Отобрал бойцов, усадил на грузовики и отбыл. Следующим был представитель дивизионной разведки:

– Разведчики есть? Шаг вперёд.

А шагнули двое.

– Есть желающие служить в разведке?

Ещё двое вышли из строя. Потери в разведке большие. Командирам «языки» нужны, а как их взять, если опытных разведчиков в сорок первом выбило? А новички пока опыта наберутся, сами то в госпиталь, то комиссованы по ранению, а то и сгинули без вести в немецком тылу. У разведчиков на фронте могилы редко бывают.

Илья не рвался. Чувствовал – рано ему, переломы хоть и срослись, а дальние марш-броски не сдюжит он, болит нога. Ждал, пока подходящую команду назовут. Водителем, эвакуаторщиком, да хоть в похоронную команду. На фронте, как и в армии, все воинские специальности нужны и востребованы. И повар нужен, и санитар, и могильщик, и слесарь по ремонту техники. Без этих и многих других нестроевых специалистов армия долго воевать не сможет.

Старший лейтенант забрал добровольцев, мимо строя с ними шёл и вдруг напротив Ильи остановился:

– Старшина! Ваш ВУС?

ВУС – это военно-учётная специальность.

– Шофёр, годен к нестроевой после госпиталя, – отчеканил Илья.

– Ко мне в роту старшиной пойдёшь?

Старшина роты – это хозяйственник. Каптёрка с обмундированием, снабжение со складов всем необходимым. Разведрота – фактически отдельное подразделение, подчиняется ПНШ – помощнику начальника штаба по разведке – да ещё командиру дивизии. В полку – разведывательный взвод. Старшина роты фактически не строевик, в рейды и поиски в тыл врага не ходит. Илья сразу согласие дал. Оклемается со временем, перебираться в другое подразделение не придётся. Он не собирался отсиживаться в шоферах всё время. Но и в рейд идти пока нельзя, обузой быть не хотел.

Старший лейтенант, покупатель, оказался командиром разведроты. Фактически роту пришлось воссоздавать заново. Во время марша в составе автоколонны попали под авианалёт. Из всей роты уцелел один взвод, ставший костяком. Для Ильи организационно-хозяйственная работа не в тягость, опыт есть, с первого же дня за дело взялся. Во всех службах дивизии побывал. Благо в роте полуторка была. По штату не положена, а по факту была. Разведчики вообще особая армейская каста. Кому в армии дозволяется ходить с ножом? Разведке! А спать днём? Разведке! Потому как ночью в поиске были, и ни один строевой командир придираться не будет. И служили в разведке полковой или дивизионной не маменькины сынки, а оторвы, иной раз приблатнённые. На передовой жизнью рискуют все – повара, пехотинцы, ездовые артиллерийских батарей, санитарки и радисты, но они знают – находятся среди своих. В случае ранения помощь окажут, отправят в медсанбат. А разведгруппа в тыл вражеский уходит, и помощи ждать неоткуда. Любая ошибка или неосторожность одного могла привести к гибели всей группы. Да и погибнуть можно по-разному. Убьют пехотинца в траншее – командир взвода или роты «похоронку» родным шлёт, жена и дети льготами пользуются как семья погибшего защитника Родины. А разведгруппа в поиске погибнет – и родным казённая, бездушная бумага придёт – «ваш сын пропал без вести…». И ни пенсии вдове и детям на потерю кормильца, ни уважения, а только шепоток за спиной. Неизвестна судьба разведчика. То ли геройской смертью погиб солдат, то ли на мине подорвался, то ли бросил оружие, руки поднял, в плен сдался. Все варианты возможны, и на деле были.

И не каждый даже смелый человек решался идти в разведку именно по этим соображениям. «Пропал без вести» в те времена сродни клейму «предатель», но недоказанному. Родне уже не на всех должностях работать можно или детям учиться в техникумах или вузах. Много было в разведке детдомовских. К лишениям привычные и родни нет, не пострадает.

Илья почти при каждом выходе группы в поиск присутствовал. Не обязан был, но провожал. Однажды не выдержал, командиру взвода замечание сделал, хоть тот и по званию старше, и по должности выше.

– Товарищ лейтенант! Ну не дело бойцов посылать в германский тыл с нашими автоматами.

– Ты что, не веришь в силу нашего оружия? – сразу вскинулся командир взвода. – К особисту захотелось, старшина?

Командир взвода назначен был недавно, ранее пехотным взводом командовал, в разведке своя специфика есть, командир взвода о замечании старшины командиру роты доложил. Непорядок, младший по званию старшему осмеливается указывать. Витковский, командир роты, к себе старшину вызвал:

– Объяснитесь, старшина.

Илья пояснил, что, случись перестрелка, на звук выстрелов ППШ сбегутся все фашисты, уж очень характерный «голос». А на выстрелы из МП 38/40 солдаты вермахта внимания не обратят, есть шанс уйти, оторваться от преследования.

– Сам додумался? – задумался старлей.

– Никак нет. В разведке до ранения послужить пришлось. Командиром кадровый был, он всем премудростям обучил.

– Да? Не знал. А ещё что?

Илья и про сапоги немецкие сказал. У отечественных кирзачей и у немецких кожаных сапог подмётки разные следы оставляют. У наших подковки и гвоздики с круглыми шляпками, на немецких подковок нет и гвоздики квадратные шляпки имеют. На влажноватой земле следы хорошо видны и человеку сведущему многое скажут. Наши войска в тылу охраняли войска по охране тыла, сформированные из бывших пограничников, а ещё НКВД, а с 1943 года ещё и органы СМЕРШ. У немцев аналогом СМЕРШа была ГФП, гехаймфельдполиция. Кадры опытные, натасканные, зачастую использующие собак. И относиться к ним следовало серьёзно, ГФП – противник сильный, достойный.

Когда короткое повествование закончил, Витковский спросил:

– А кого ты фрицами назвал?

– Да германцев же. Я на Западном фронте раньше воевал, их так называли.

– В первый раз слышу.

Это да, на разных фронтах мог быть разный лексикон. Позже Илья сталкивался с этим не раз. Он попросил старшего лейтенанта озаботиться приобретением компасов и топографических карт. В разведке сложно, а то и невозможно без часов, карт и компаса. Если часами наручными или карманными разведчики сами обзавелись – из трофеев, то с остальным плохо. Наши, отечественные, карты хранились на складах недалеко от границы и сгорели при бомбёжках или были захвачены немцами. И оказались в дефиците, желанным приобретением любого командира – от взводного до командира батареи или полка. Такая же ситуация с компасами. Если часы наручные можно было снять с пленного или убитого немца, то компасы у немецкой пехоты не водились, только у офицеров. Поскольку немцы к войне готовились заранее, качество их топографических карт было на порядок выше нашей продукции. Уже перед началом войны немцы позволяли себе нагло совершать полёты над нашей территорией, вести аэрофотосъёмку, корректировать карты. Кроме того, на западных землях, перешедших к СССР по договору Молотова – Риббентропа, далеко не все были рады приходу коммунистов, служили агентурой для немецкой разведки.

На фронте учились ведению боевых действий быстро. Причём неудачи, если их анализировать, опыта приносили больше. Другое дело, что не все были способны делать выводы. В сорок первом-втором годах людей жалеть не было принято. Ставилась цель – и изволь выполнить её любой ценой. Даже считалось, что, если потери были невелики, стало быть, заслуги командира в том нет, просто противник на данном участке оказался слаб. А только одолеть врага при минимальных потерях – особое искусство, данное не каждому.

Илья, окончивший военное училище, волей-неволей наблюдал, как планировали и проводили боевые операции командиры Красной армии и современные, Российской армии. И сравнение было не в пользу Красной армии.

Уже к сорок третьему году научились сберегать личный состав, ибо это ресурс медленно возобновляемый. Для любой войны, особенно затяжной, вопрос ресурсов самый важный. Победит тот, у кого их больше – людских, материальных, энергетических, финансовых. Весь план вторжения Германии в СССР был рассчитан на войну молниеносную, не зря план «Барбаросса» был планом блицкрига, войны молниеносной. И стоило войне затянуться, как Германия была обречена на поражение. Продержалась несколько лет только за счёт трофеев захваченных стран, их экономики.

Глава 3

«Снова в разведке»

Илья уже месяц прослужил в новом подразделении и на новой должности, освоился. А потом в роте подряд две неприятности. Одна группа из четырёх человек ушла в поиск и не вернулась, через двое суток другую группу постигла та же участь. И ладно бы новички, можно было списать на отсутствие опыта, а то ведь опытные бойцы, группы сработанные. Сработанность, слаженность в разведке – великое дело, когда понимаешь сослуживца с полувзгляда, с полуслова и твёрдо знаешь – не подведёт тебя товарищ. Обе неудачи случились на одном участке фронта, и, как выяснилось, не случайно. Предательства быть не могло, командир группы узнавал конкретную задачу за несколько часов до выхода. Оставалось одно – на немецкой стороне появился сильный и опытный контрразведчик. В ГФП или гестапо, но был. Илья узнал, что готовится новая группа. Командованию надо было знать обстановку у противника и требовался «язык». И потерю двух групп командование не считало серьёзной – всего-то восемь человек! Да в любой атаке даже на небольшой населённый пункт счёт идёт на сотни.

Что до Ильи, он считал, что переходить линию фронта надо на другом участке, так больше шансов вернуться, чем с маниакальным упорством повторять попытки. Врага переигрывает более умный и хитрый, чем упрямый. Новую группу, ввиду важности задания, возглавлял командир взвода, с ним трое разведчиков. Один минус был: несработанность. Она вырабатывается не одним рейдом или поиском во вражеский тыл. Но начальству виднее. Группу повёл к передовой траншее командир роты. Разведчики вышли на нейтралку около полуночи. Немцы как раз в это время меняют часовых. Через час группа должна подобраться к передовой траншее немцев, если всё пойдёт благополучно. На нейтральной полосе, которая в данном месте метров семьсот шириной, могли быть «сюрпризы» в виде минных полей, спирали Бруно, колючих заграждений. А ещё учитывать надо, что, кроме дежурных пулемётчиков и часовых, есть ещё ракетчики, периодически пускающие осветительные ракеты из сигнальных пистолетов. Выстрел, ракета взмывает вверх, загорается ярко, раскрывается маленький шёлковый парашютик, и ракета медленно, около сорока – сорока пяти секунд, опускается, озаряя круг метров сто диаметром мертвенно-белым светом. И любой объект, особенно если он передвигается, отбрасывает тень, хорошо виден. Тогда пулемётчик начинает огонь и патронов не жалеет. Если группу засекут на нейтралке, шансов вернуться в своё расположение немного. К пулемётчикам присоединятся ротные 50-мм миномёты, накроют минами. Потому, прежде чем выйти на нейтралку, её внимательно изучают в бинокль. Где-то ложбина есть, в другом месте воронка от крупного снаряда или авиабомбы или сгоревший танк. Всё сгодится как укрытие при обстреле. Пулемётный или миномётный обстрел не будет длиться вечно: десять-пятнадцать минут – и огонь стихает. И надо набраться терпения и лежать без движения, потому что и пулемётчики, и часовые будут наблюдать за подозрительным местом. У нашей пехоты есть только часовые. Ракетчиков нет, поскольку нет ракет на парашютиках, и существуют они только в авиации для подсветки крупных целей. И с пулемётами, как и боеприпасами, в Красной армии в 1941–1942 годах было худо. Но и ракетчики, и пулемётчики своеобразными индикаторами были. Если перестали ракеты пускать, толковый командир пехотной роты или взвода насторожится сразу. Темнота и тишина у немцев – значит, к нам разведгруппа немецкая пробирается. Тут уж часовым прислушиваться надо, а то прирежут или «языком» возьмут.

До утра группа лейтенанта Колодяжного не вернулась. Витковский не особо обеспокоился. Часто бывало, что группе не хватало времени выбраться назад. Разведчики чётко знали, во сколько рассветёт, до минуты. И если рассвет мог застать на нейтралке, предпочитали переждать в немецком тылу до следующей ночи, чтобы наверняка уйти. Или «языка» взять не смогли, а без него возвращаться смысла нет – задание сорвано, и другой группе вновь предстоит идти. Самое сложное – перейти линию фронта. У немцев траншеи в два-три ряда, всё по военной науке. Да ещё и оборона эшелонирована. За одним полком другой стоит, тогда как у нас и на один эшелон не всегда войск хватало. Только после лета сорок третьего положение выправилось.

Но группа не вернулась и второй ночью, и третьей. Стало ясно: группа погибла, уже третья подряд. За неделю половины взвода нет, а задание не выполнено, командование недовольно – это мягко сказано. Авиаразведка доносила о передвижении войск в немецком тылу. А куда передвигаются, какие части, конечная цель?

Илья сам подошёл к Витковскому:

– Товарищ командир! Разрешите мне в поиск пойти. Только просьба будет: группу сам подберу.

– Ты же не строевой.

– А что это меняет? Вон три группы молодых и здоровых сгинули.

– Валяй! Комдив три дня дал, чтобы «языка» взяли, да не рядового из траншеи, а непременно офицера. Не справимся – пообещал всех в пехоту отправить.

– Испугал ежа голой ж…!

– Старшина! Не зарывайтесь!

– Мне бы понаблюдать за передовой.

– Дозволяю.

Илья сразу на передовую. Для начала с командиром пехотной роты поговорил. Кто лучше него знает, где расположены пулемётные гнёзда, где сподручнее перейти? Старлей и на карте показал, и на натуре, в траншее. Было одно место, очень удобное для перехода – ложбина, поросшая камышом. Но тем и опасна, потому как немцы далеко не дураки и ложбину эту наверняка под наблюдением держали. Противопехотные мины там не поставишь, почва болотистая, взрыватель поржавеет. А вот колючую проволоку поставить да пулемёт на сухом месте – это запросто. И действовать надо от противного, переходить там, где не ждут, где нормальный человек не пойдёт. Немцы – педанты, в 1941–1942 годах их ротами, батальонами, полками командовали кадровые офицеры, окончившие командные училища. После массовых потерь под Сталинградом, на Курской дуге офицеров стали учить в полковых школах из фельдфебелей, но подняться по служебной лестнице выше командира батальона они не могли, как и получить звание выше гауптмана. Кадровые же офицеры знания имели твёрдые, знали, где можно переходить передовую, а где это противоречит всем канонам.

С местом Илья определился, к утру набрал группу из трёх человек. Из разных отделений и взводов, а принцип был один – несколько удачных поисков. Удача в разведке – это не случайность, не тупое везение и не благоприятное стояние звёзд. Это расчёт, осторожность, наглость, знания и много чего ещё. Ещё граф Суворов говаривал: «Раз везение, два везение. Помилуй Бог, а где же умение?»

Сам в каптёрке парней экипировал. Сапоги немецкие по размеру, автоматы немецкие, а гранаты наши – Ф-1. Потому как компактные и мощные, немецкие скверные. На наших лимонках выдернул чеку и бросай, через три с половиной секунды взрыв, причём мощный. У немецких «колотушек», прозванных так за деревянную ручку, надо было сначала колпачок скрутить с торца ручки, дёрнуть резко верёвку запала, поскольку запал тёрочный. И горит запал бесконечные 4,5–5 секунд. За это время наши бойцы, кому в окоп такая граната влетела, успевали схватить её и швырнуть назад. Нашу гранату можно было привести в боевое состояние одной рукой, выдернув чеку зубами, а немецкую невозможно. И это не цирковые фокусы, а необходимость, если одна рука ранена, а то и вовсе оторвана, а враг наседает.

В «сидоры» побросали продзапас: сухари, кусок сала и банки тушёнки. И вес груза у каждого небольшой, и трое суток продержаться можно. Всё равно «сидора» увесистые получились за счёт боеприпасов и гранат. А ещё индивидуальные перевязочные пакеты. На поясах у всех ножи – самое необходимое оружие, в карманах пистолеты трофейные. За трофейное оружие отчитываться не надо, в личные документы не вписаны. Потерял, в бою из рук выбили, так и забот нет, как и трибунала. В военное время за утерю боевого оружия – трибунал и штрафная рота. А без пистолета плохо, это последний шанс выжить.

Около полуночи выбрались в траншею, группу Витковский провожал. Да не любезность оказывал, был приказ Верховного – группы разведчиков, сапёров и прочих военнослужащих, выходящих на нейтральную полосу, должен сопровождать старший воинский начальник подразделения. Были случаи перехода групп военнослужащих на сторону врага, причём командирам пехотных взводов и рот перебежчики представлялись то разведчиками, то сапёрами.

Уже когда бойцы выбрались из траншеи, Илья как замыкающий сказал старлею:

– Не ждите сегодня, не успеем обернуться.

Планировал Илья подальше в тыл к немцам уйти, километров на десять-пятнадцать. Там немец непуганый, не то что на передовой.

Сначала шли по нейтралке в полный рост: командир пехотной роты уверял, что ни наших, ни немецких минных полей нет. Затем легли и поползли, один за другим, гуськом. Немцы периодически пускали ракеты. Когда «люстра», как её называли на фронте, взлетала, все замирали. Как только гасла, ползли вперёд. Табачным дымком потянуло – траншея недалеко. Своего рода предупреждение – кто-то из солдат не спит. Либо часовой, либо пулемётчик на огневой точке. Про пулемётчика ротный смолчал, выходит, часовой. Мимо него пройти надо, но не убить. Тогда каждый дурак поймёт: разведгруппа в тыл прошла. Подобрались к брустверу. Слышны тяжёлые шаги часового, над бруствером мелькнул под луной примкнутый штык. Прошёл. Илья выглянул в траншею – пусто. Сам прыжком перемахнул, за ним трое разведчиков. Сразу залегли. Если кто-то из немцев шум слышал, может по траншее пройти, прислушаться. Несколько минут тишины, потом Илья пополз, за ним остальные. Ротный говорил, что на этом участке вторая линия траншей есть и в ней миномёты.

По штатному расписанию вермахта пехотный взвод имел миномётное отделение из трёх человек при одном миномёте. Стрелковых взводов в роте три. Командир роты мог своим решением установить все три миномёта в одном капонире, а мог распределить позиции равномерно. Структура стрелковой роты в вермахте сильно отличалась от пехотной роты РККА. У немцев 196 человек личного состава, три взвода по 49 человек, остальные – обеспечение вроде посыльных, писарей, поваров, санитаров, носильщиков раненых, ездовых, оружейного мастера. В случае массовой потери солдат, скажем при отступлении, командир роты временно мог перебросить солдат из этих подразделений в стрелковые взводы. А у командира пехотной роты РККА возможностей для такого манёвра не было, да и рота численностью поменьше – 178 бойцов. Причём у немцев, отмобилизованных и обученных, численность рот, батальонов, полков и дивизий соответствовала штатной, а в Красной армии чаще была ниже штатного расписания на четверть, а то и треть.

Где ползком, где в полный рост добрались до второй линии траншей. Здесь, как правило, численность военнослужащих меньше. А ещё сказывалась психология. Часовые были, но ракеты не пускали и службу несли более халатно, надеясь на камрадов в первой траншее. Могли позволить себе курить, разговаривать с другим часовым или вовсе пиликать на губной гармошке. Поэтому вторую траншею миновали быстро. Выбрались в чахлую рощу – и ходу, пока не уткнулись в реку, судя по карте, Тим. Надо форсировать, хотя по карте – до моста два километра. А только у немцев все мосты обычно под охраной. Разделись, оружие и одежду в плащ-накидки узлом свернули, вплавь реку одолели, толкая узел перед собой. Уже на другом берегу оделись. За преодолением передовой и переправой ночь пролетела. На востоке начало светать. В этих краях поздней весной или летом светает рано, в три тридцать. Пришлось найти укрытие, коим оказалась яма под вывороченным корнем. Сверху корень огромного поваленного дерева, с трёх сторон – земля, со стороны увидеть почти невозможно, если только вблизи. А им виден участок берега и реки. Поскольку ночь бодрствовали, решили отдохнуть по очереди. Один караулил, другие спали. Часа через два Илью боец толкнул:

– Товарищ старшина!

И палец к губам. Илья выглянул. Занятно! По берегу – четверо полевых жандармов с бляхами на груди, один на длинном поводке ведёт собаку. Крупная овчарка зигзагом впереди кинолога идёт. Собака дошла до места, где Илья с бойцами из воды вышел, крутанулась, но дальше пошла. У Ильи напряжение спало. Пожалуй, вот причина неудач наших разведгрупп. Наши разведчики уходили в кирзовых сапогах, а чистили обувь в РККА ваксой, а немцы гуталином. Запахи отличаются сильно, не то что собака – человек разницу почувствует. А группа Ильи вся в немецких сапогах, собака натаскана на ваксу «кирзачей». Пронесло, но могло кончиться плохо, а причина – сущая мелочь. Досадно!

В полдень перекусили тушёнкой и сухарями, банки пустые и обёртки – вощёную бумагу зарыли в земле, выкопав ножами ямку. Следов за собой оставлять нельзя, если живым к своим вернуться хочешь.

А как стемнело, двинулись. За день Илья определился по карте, где сами находятся, а где могут находиться немецкие тыловые подразделения. Обычно что наши, что немцы склады снабжения – провизией, боеприпасами, топливом располагали на пересечении железной и автомобильной дорог: удобно привезти-увезти по воинским частям. Здесь же руководство тыловых подразделений. И знают, где и какие части расположены, когда и кто наступать будет, ибо наступление не начинается на ровном месте и внезапно. По плану ведётся подготовка – завоз топлива для техники, боеприпасов, медикаментов. Если знать количество припасов, можно рассчитать предполагаемую глубину прорыва. В общем, тыловой начальник – добыча лакомая. Что знает командир роты? Только свой узкий участок фронта и узнаёт о подвижках – наступлении или отступлении – в числе последних.

Командир гаубичной батареи знает побольше, потому что машинами подвозят снаряды, а его начальство обозначает цели, которые должна подавить батарея. Но снова участок узкий, шириной пять-десять километров. А тыловики осведомлены о предстоящих действиях в полосе дивизии, армии, группы армий. Илья решил – уж если рисковать, так по-крупному. Вот потому вышли к Долгому, большому селу. И железная дорога со станцией есть, и автодороги. Склады, как правило, недалеко от станции.

К такому месту Илья свою группу вывел. Залегли, наблюдать стали. Склады на окраине села, а разведчики в чистом поле устроились, в высохшем русле ручья. Со стороны не видно, а искать никто не будет – место ровное, просматриваемое. Ночью тыловики не спали, работа кипела. Уходили гружёные машины, подъезжали порожние.

– Парни, высматриваем, где начальство может быть.

Биноклей в группе было два. Смотрели по очереди. Через какое-то время глаз «замыливался», наблюдатели менялись. По единодушному мнению, начальство в избе, в полусотне метров от склада, ибо туда шли немцы с грузовиков, причём не водители, а пассажиры. Скорее всего, это были начальники отделов полков, батальонов – в руках держали портфели или кипы бумаг. Сработать аккуратно надо, без выстрелов, чтобы была возможность уйти. Хотя бы полчаса форы, пока спохватятся. Один из разведчиков, Андрей Битков, доложил:

– Товарищ старшина! В избе четыре человека. Двое периодически выходят с бумагами.

Склад если и был огорожен, то колючей проволокой, в бинокль её не видно, впрочем, как и часовых. Но они должны быть, немцы охраняли своё добро тщательно. Часовые обнаружились при смене караула. Двое: один из них в небольшой дощатой будке, другой на дальней стороне. Разводящий пользовался фонариком и выдал тем самым посты.

Илья приказал выдвигаться к складу, ефрейтору Кузовлеву – снять часового. Момент удобный: до следующей смены три с половиной часа как минимум. Ефрейтор исчез в ночи, выждав немного, за ним двинулись остальные. Внезапно завыла сирена, на складе погасли все огни. По фронтовому времени их и так было немного, а теперь почти полный мрак.

В небе послышалось слабое тарахтение мотора, потом свист бомбы, взрыв! Самолёт, судя по звуку, У-2, переоборудованный с началом войны в лёгкий ночной бомбардировщик, совершил круг и сбросил ещё одну бомбу. Если первая взорвалась, не причинив вреда, то вторая угодила в грузовик. Взрыв, машина загорелась, пламя осветило другие машины по соседству. Тут же заработали зенитки – два малокалиберных зенитных автомата, до бомбёжки себя не выдавшие. У немцев с зенитным прикрытием хорошо было, они вовремя закупили швейцарские «Эрликоны», действовавшие на небольших высотах. А для больших высот у немцев были отличные 88-мм пушки. Позже их качающиеся части – ствол, гидравлику – стали устанавливать на башню тяжёлого танка «тигр» и самоходного орудия «Фердинанд».

Зенитных прожекторов на охране склада не было, и зенитчики лупили в ночное небо почём зря.

Авианалёт единственного У-2 здорово помог разведгруппе. Под шумок был снят часовой, подобрались к избе, где начальство склада сидело. Двери нараспашку, внутри никого, на столах бумаги. Илья сгрёб несколько, сунул в карман. Видимо, немцы попрятались в отрытые щели или блиндажи. Стрельба зениток, как и шум мотора самолётика, стихла.

– Парни, где у них туалет?

– Должен быть на задах, как всегда в сёлах.

– Все туда – и ждём.

Через несколько минут к маленькому строению прошествовал немец. Илья прошептал:

– На выходе берём. Кузовлев, аккуратно бей по голове, только не насмерть.

Ефрейтор подобрался к туалету, встал сбоку. Когда немец открыл дверь, ефрейтор оказался за ней, ударил немца кулаком в висок. Удар опасный, чуть переборщишь, и вместо ценного «языка» – труп. Немец начал падать, ефрейтор его поддержал, опустил на землю мягко. Тут же другие разведчики подскочили, подхватили за руки, за ноги, понесли. Илья подобрал свалившееся с немца кепи. Вышли с территории склада у поста часового, которого Кузовлев немного раньше ножом убил. Бесчувственного «языка» связали, заткнули в рот приготовленную тряпку.

– Битков, Яковлев, отнесите часового и куда-нибудь спрячьте – в яму, канаву, воронку. Не забудьте его оружие.

Всё должно выглядеть так, как будто часовой покинул пост. Испугался бомбёжки или дезертировал – это пусть начальник караула решает. Главное сейчас – выиграть время. Хорошо, если час, а два часа – так отлично.

Разведчики вернулись быстро:

– Всё, старшой! Скинули в ручей, карабин туда же.

– А документы забрали?

Про документы Илья специально не упоминал, проверял – возьмут или нет? Разведчики только выматерились. Понятно, опростоволосились. Часовой – мелкая сошка, но по документам узнать можно, из какого полка, дивизии. Из таких мелких деталей складывается пазл. А парням наука, пусть впредь все детали учитывают. Человек всегда учится на ошибках, на победах опыта не наберёшься. Илья на часы посмотрел. Если повезёт, есть шанс сегодня до рассвета выбраться к своим.

Пленного, пока в себя не пришёл, решили нести по очереди. На плечи, и бегом стометровку. Дистанция тьфу, кабы немец сверху не давил. Потом другой несёт, третий. И Илья не исключение, иначе выбьются из сил быстро. В поиске все равны. Как командир группы он имеет право отдавать приказы, но тяготы надо делить на всех, иначе для сослуживцев он своим не станет никогда. Бежали по грунтовой дороге – всё лучше, чем по лесу. Немцы по ночам стараются не ездить, только в составе колонны и обязательно при поддержке бронетехники. Работающий мотор они услышат, и риска пока не было.

Как Илья увидел маленький огонёк – просто везение. По расчётам, до моста ещё минут десять хода, а он уже рядом. Это часовой чиркнул зажигалкой, прикуривая. Илья, бежавший первым, сразу в сторону с дороги шарахнулся, за ним разведчики, все дышат тяжело. В сапогах, да с полной выкладкой, да с немцем на плечах пять километров показались втрое длиннее.

– Яковлев, – прошептал Илья. – На тебе часовой. Сними и тело в воду сбрось.

– Слушаюсь.

Рядовой исчез в темноте. Пять минут, десять, потом едва слышный всплеск воды. Затем из темноты показался Яковлев:

– Мост свободен.

И снова бегом километра два. Илья на часы поглядывал. Нет, не успеть. Траншеи, может, и перейдут, но на нейтралке застрянут. Риск велик: с ними «язык», хочется задание выполнить. От бега, да ещё периодически с нагрузкой выдохлись, в правом боку покалывать начало.

– Привал десять минут, – прохрипел Илья.

Сейчас уже траншеи начнутся, надо решать, что делать. Или искать укрытие и ждать следующей ночи, или перебираться на нейтралку. Повезёт – успеют к своим. Илья обратился к Кузовлеву:

– Немца посмотри, дышит ли? А то, может, уже труп тащим?

Ефрейтор к немцу наклонился, прислушался.

– Дышит.

И похлопал немца по щекам. Офицер в себя не приходил, а пора бы очухаться. Не переборщил ли ефрейтор с ударом? Обычно били по затылку, там кость прочнее, в висок рискованно удар наносить. Илья решил удостовериться – офицера ли взяли. Пощупал погон на немце. Погон с прямыми краями, на нём две квадратные звёздочки – гауптман, по-нашему капитан. У старших офицеров погоны витые, на ощупь сразу отличить можно. Стало быть, не зря в тыл к немцам забирались, не позарились на офицера с передовой. Лишь бы живого дотащить, а уж там «выпотрошат» до дна.

Дальше уже двигались осторожно. Через траншеи пришлось бережно, на руках переносить. Потом волокли за ворот, на спине.

Метров на сто – сто пятьдесят успели по нейтралке от немецких траншей удалиться, как солнце взошло. Укрылись в глубокой воронке, можно сказать, повезло. Немец в себя пришёл, задёргался. Глаза мутные, ничего толком не понимает: где он? Кузовлев поднёс увесистый кулак к носу офицера. Понял, притих. Днём с обеих сторон стрельба поднялась: сначала редкая винтовочная, потом пулемёты подключились, затем миномёты. Головы не высунуть, огонь плотный. Однако беспокойно. С чего бы стрельба? Если немцы в атаку пойдут, разведчики и «язык» в воронке в тяжёлой ситуации окажутся. Илья осторожно голову приподнял. Огоньки выстрелов с обеих сторон, пули так и посвистывают над головой, но никто не наступает. Через четверть часа стрельба постепенно стихать стала и прекратилась. Время тянулось медленно. Вот от чего страдали, так это от жажды: воду из фляжек выпили, а на обратном пути набрать некогда было, почти всё время бежали. Губы пересохли, язык шершавый и пота нет, хотя под солнцем лежат и укрыться негде. Всё же дождались темноты, выбрались из воронки. Немец сам шёл, двое разведчиков лишь придерживали его за локти. Кузовлев сказал с сожалением:

– От своего склада шёл бы так, фриц! А то на нашем горбу ехал.

Перед нашими окопами разведчиков окликнул часовой:

– Стой! Кто идёт? Пароль?

– Разведка, свои!

– Ложись, а то стрелять буду!

Пришлось подчиниться, по уставу часовой – лицо неприкосновенное, подчиняется только начальнику караула или разводящему, в случае неподчинения вполне может стрелять. Было бы глупо получить пулю, вернувшись из рейда, да ещё в десяти метрах от своей траншеи. Часовой подал сигнал свистком наподобие милицейского. До войны такие свистки были у милиции и дворников, ими вызывали помощь, если случались преступления или беспорядки. Ждать разводящего или начкара пришлось долго, хорошо, что лето. Когда караульный начальник прибыл, крикнул:

– Кто такие, из чьего хозяйства?

Под хозяйством понимался полк или дивизия.

– Суслова, а командир роты – старший лейтенант Витковский.

– Знаю такого. Сейчас попробую телефонировать.

Илью зло взяло. Голодные, обуреваемые жаждой, выполнившие приказ взять «языка», они будут вынуждены ещё какое-то время лежать на земле. Случайная мина или пулемётная очередь – и всем стараниям кранты!

– Всем лежать, – приказал Илья.

Сам же поднялся в рост и двинулся к траншее. Часовой фигуру увидел, а стрелять не решился.

– Товарищ… разведчик, не знаю вашего звания, не положено. Вот сейчас вернётся товарищ старший сержант, тогда другое дело.

– Разведчики мои с пленным вон там лежат. А ты мне покажи, где эта крыса?

– Какая? Нет у нас крыс.

– Который разводящий.

– Известное дело – в землянке.

– А командир взвода?

– Там же.

Илья спрыгнул в траншею, зашагал к землянке, распахнул полог из брезента, что вместо двери был. Командир взвода, младший лейтенант, сидел на топчане, изрядно пьяный, с папиросой во рту, а старший сержант крутил ручку полевого телефона, дул в трубку, кричал «Алё!»

Илья подошёл к командиру взвода:

– Товарищ младший лейтенант! Группа разведки после трёхдневного рейда захватила пленного и сейчас находится на нейтральной полосе. Я командир группы, старшина Сафронов, действую по приказу командира дивизии. Вы саботируете приказ о немедленной доставке пленного в штаб, и я вынужден буду доложить по инстанции.

Илья специально нагнетал обстановку, соврал про комбрига. Взводного на передовой испугать чем-либо трудно, дальше фронта не пошлют, так он уже здесь. Угроза сообщить о саботаже подействовала. На фронте такое обвинение чревато трибуналом и суровым приговором. Младший лейтенант встал, изрядно качаясь, спросил у разводящего:

– Ты почему разведчиков не пропускаешь?

– Так вы сами велели. Сказали – телефонируй в дивизию.

– Дурак ты, Мезенцев, хоть и старший сержант. Пусти людей в траншею, оружие изъять, тогда и звони, кому хочешь.

А вот фиг вам, товарищи пехотинцы. Не вы оружие разведчикам давали, не вам изымать. Сейчас главное – безопасность. Разводящий с Ильёй вернулся к часовому. Илья крикнул:

– Это я, Сафронов! Все в траншею!

Разведчики подошли, первым спрыгнул Яковлев, Битков и Кузовлев опустили ему на руки пленного. У немца руки связаны, и прыгать с бруствера ему несподручно.

– Это… оружие оставьте, часовой приглядит.

Илья сделал вид, что не слышит, а разведчики команду чужого старшего сержанта игнорировали. Разведчики сразу к часовому обратились:

– Браток, вода есть? Пить хочется страсть как!

– Найду.

Часовой достал из ниши фляжку, протянул. Пили по очереди, по три булька, но фляга вмиг опустела. Илья повернулся к разводящему:

– Идём сообщать в дивизию.

Дозвонились с трудом, через несколько коммутаторов.

– Товарищ седьмой! Это старшина Сафронов. Группа задание выполнила, нахожусь в траншее роты…

Илья спросил разводящего:

– Кто командир?

– Брянцев.

– Товарищ седьмой, рота Брянцева. Да, понял, передаю.

Илья передал трубку полевого телефона разводящему. Командир взвода уже спал, аж храпел. Разводящий трубку взял, вытянулся по стойке «смирно».

– Слушаю, товарищ командир.

О чём говорил Витковский, Илья не слышал, разводящий то и дело повторял:

– Слушаюсь, так точно, исполним.

Уложив трубку на аппарат, разводящий сказал:

– Велено вас к штабу батальона отвести, туда машина придёт.

Всё шло по накатанному. Пока под конвоем разводящего добрались до штаба батальона, туда подкатила полуторка, из кабины выскочил Витковский, Илье руку пожал – и сразу к немцу. Фонариком посветил на погоны:

– О! Гауптман! Отлично! В кузов!

Разведчики с пленным в кузов забрались. Полчаса езды по разбитой дороге – и они на месте. Илья с пленным пошёл за Витковским, а разведгруппа во взвод, отсыпаться. Сразу были вызваны переводчик, машинистка, начался допрос. Илья вымотан был, хотелось спать и есть, но интерес был велик. Гауптман оказался начальником тыла дивизии, личные документы при нём были. А ещё и Илья кое-какие бумаги со стола схватил. Пленный знал много, на вопросы отвечал обстоятельно, пишущая машинка стучала как пулемёт. Илья через час допроса понял – жирного карася взяли. Не дослушав, спать пошёл, его присутствие было вовсе не обязательно.

Проснулся в полдень, пошёл на кухню, а навстречу Витковский:

– Ну, старшина, хорошего «языка» ты привёл! В штаб армии его утром отвезли, не исключено, в Москву отправят. Очень ценные сведения дал. Три дня отдыха группе даю, заслужили!

Авторитет старшины в роте после успешного поиска поднялся. Имей ты хоть какое звание и должность, а если на ту сторону не ходил, не рисковал своей шкурой, разведчики тебя равным не признают.

Да и какой Илье отдых, если у него должность старшины роты. То гимнастёрку взамен порванной выдай, то кирзовые сапоги, а ещё вечером наркомовские сто грамм. Водка – дело святое, доверить никому столь ценный продукт нельзя. Но пить могли только те, кто на задание не идёт. Идти выпившим – чистое самоубийство. Да и выпить при желании у разведчиков не проблема. Зачастую из поиска возвращались с трофеями. И шнапс, который не в чести был, и ром, и коньяк, а пуще всего консервы и шоколад. Для себя, как НЗ, отблагодарить кого-то. Скажем, в полевых авторемонтных мастерских кузнец ножи из рессорной стали отличные делал, ему и бутылку, и банку консервов отдать в качестве расчёта не грех. Трофеями брали всё – немецкие топографические карты, ножи, часы, компасы, бинокли, зажигалки, да много чего. Потому что у нас не хватало, а то и вовсе не было, во-вторых, качество было хорошим. В Советском Союзе до войны часы наручные или карманные с боем – редкость, велосипед – это уже состоятельный человек, а мотоцикл – предмет зависти у всего квартала. Личные автомобили только у заслуженных людей – академиков, людей труда, награждённых за свои свершения орденами, полярников. Патефон далеко не в каждой квартире был, а у немцев – в каждой второй-третьей землянке, а губная гармошка у многих солдат. Много различий. У наших бойцов – кальсоны и нательные рубахи, у немецких солдат – майка и трусы: летом сподручнее. Богаче немцы жили, даже на фронте. А зависти к ним не было, не ставили материальное во главе угла, как нынче. Наш боец оказался выносливей, тяготы службы легче переносил, а главное – моральный дух выше, потому как идея была, смысл. А у немцев приказ фюрера и желание хапнуть чужой землицы. Грабители вовсе не хотели жертвовать жизнями за территории.

Вроде единичный поиск у Ильи был, но очень удачный. Приметили его и в штабе дивизии, и в разведотделе армии, приглядываться стали. Старшин в армии полно, а ценного пленного взять – не каждому разведчику улыбается удача. Месяц после этого случая Илья в рейды или поиски не ходил – служебных обязанностей хватало. А потом снова потребность возникла. И не сам напросился, а Витковский попросил. После ужина пригласил к себе, разговоры про службу завёл. Но Витковский и так знал, видел, как служба идёт. Поэтому Илья ждал, когда командир роты к главному разговору перейдёт.

– Сафронов, что я вокруг да около кручусь? Предлагаю тебе в поиск сходить. Сам знаешь – последние выходы разведчиков неудачные были. То «языка» не возьмут, то притащат ефрейтора, который кроме командира своего взвода не знает никого. Толку от такого «языка» никакого. Нужен ценный «язык», вроде того гауптмана. Приказывать права не имею, по должности ты хозяйством роты заниматься должен и годен к нестроевой службе, о том помню. Но командованию знать надо, что немцы замышляют!

Илья его прекрасно понимал. Из офицеров в роте только Витковский и командир второго взвода Антюфеев. А группу должен возглавить опытный командир. Старшина подходил по всем статьям.

– Хорошо, товарищ старший лейтенант! Дозвольте группу самому набрать?

– Кого хочешь бери, форма и оружие – на твой выбор.

– Если хороший «язык» нужен, это в глубокий тыл идти надо, за сутки не обернёмся.

– Что ты торгуешься, как на базаре?

– Слушаюсь!

А чего группу подбирать, когда можно взять прежних? И бойцы за ним пойдут – удачлив старшина. Утром в траншею пошёл, с командиром роты поговорить о месте перехода, понаблюдать. После обеда карту изучал, с нанесёнными на ней отметками о дислокации немецких частей, полученными на допросах пленных.

Конечно, можно попробовать пройти тем же путём, что в прошлый раз. Но интуиция была против. Даже интуицией это назвать нельзя. С ним так уже было. Один раз едва на мину не наступил. Шёл-шёл, остановился и повернул в сторону и только потом увидел табличку – «мины». Господь отвёл, подсказал, не иначе. Наметил маршрут, переход через передовую значительно правее предыдущего, поскольку снова задумал выйти в глубокий тыл, к посёлку Колпны, через него сразу шесть автодорог идут. Не может быть, чтобы немцы не использовали такое преимущество, в таких селениях располагали склады. Очень удобно – привозить-увозить грузы во всех направлениях можно. А ещё госпитали, хотя из всех языков полевой хирург – самый худший «язык». Расположения частей не знает, как и планов командования.

Вечером старлей Витковский сам вывел группу в траншею, к месту перехода разведчиков на ту сторону линии фронта. Понаблюдали, где ракетчики сидят, выбрали направление между ними. Витковский по традиции пожелал ни пуха ни пера, Илья также по традиции послал его к чёрту и первым полез из траншеи на нейтралку.

Приблизительно половину полосы шли в полный рост. Даже когда взлетали осветительные ракеты, свет их сюда не долетал. Позже залегли и поползли. Командир пехотной роты ругался, что наших минных полей нет, а что перед немецкими траншеями, не знал, сапёры так далеко не забирались. Илья полз первым, руками прощупывая перед собой землю. Когда нащупывал подозрительный бугорок, брал в сторону. Была у немцев прыгающая противопехотная мина. Наступишь на неё, вышибной заряд чёрного пороха подбрасывает на метр тротил в оболочке – и взрыв. Как правило, немцы при установке ставили взрыватели на неизвлекаемость. Фактически обезвредить такую мину можно было только подрывом. Когда наши сапёры разминировали освобождённые районы, поступали просто. Раскрутив верёвку, забрасывали «кошку» – железяки из трёх-четырёх лап, тянули за верёвку. «Кошка», натыкаясь на мину, поднимала её из гнезда, следовал взрыв. Или пускали бронетехнику. Противопехотные мины рвались под гусеницами, не причиняя вреда. Противотанковые мины имели значительные заряды взрывчатого вещества – от пяти до десяти килограммов, противопехотная мина – семьдесят-сто граммов взрывчатки, опасна только для незащищённого бойца.

Перед передовой траншеей немцы набросали пустых консервных банок. Наткнёшься – забренчит, вроде сигнала. Руками убирал в сторону. Разведчики ползли друг за другом, все опасности доставались первому. Вот уже и бруствер. Замерли, прислушивались. По траншее кто-то прошёл. Илья подтянулся, заглянул в траншею. В обе стороны видно метров на семь-восемь. Траншеи всегда изгибами шли. Попади в неё мина или снаряд, осколки далеко не полетят. Для разведчиков плохо – часовой может выйти неожиданно. Это самый опасный момент перехода линии фронта.

Илья перепрыгнул и залёг, за ним по очереди остальные. Сразу отползать стали. Луна за тучами, темнота почти кромешная. Ползли быстро, мин между первой и второй линиями траншей быть не должно. Илья перед собой рукой водил, но только с целью убирать консервные банки или острые предметы вроде разбитых бутылок. Бруствер второй линии траншей. Тишина, не слышно шагов часового. Несколько минут выждали, перебрались, отползли. Потом встали, зашагали. И вдруг огонёк совсем рядом. Без команды все залегли. Илью холодный пот пробил. В нескольких шагах перед ним капонир, а в нём самоходка – артиллерийское орудие. Кто-то из экипажа открыл люк, а в кабине горел свет. Отползли в сторону, некоторое расстояние на пузе преодолели. Самоходки часто батареями стоят, и рядом могли быть другие. Впрочем, у немцев это называлось ротой, поскольку САУ относились к танкистам, а в РККА – батареей и числились за артиллерией.

Некоторое время пробирались то ползком, то в рост. Многовато немецких частей стоит – и самоходки, и артиллерия крупных калибров, и пехота. Илье как-то обидно стало за Красную армию, потому что в наших тылах ничего подобного не наблюдалось, а хотелось ощущать себя частичкой огромной и сильной державы. При всём коммунистическом воспитании наших бойцов – дескать, Гитлер силой гонит солдат в армию и на флот, так ничего подобного. Немцы в Гитлера верят, он сделал страну экономически сильной, плюнув на Версальский договор. Вот ещё вермахт захватит плодородные земли на востоке, даст каждому арийцу надел и рабов – славян, тогда всей Германии будет хорошо. А впереди новые победы над заносчивыми англичанами. Как-то так немцы размышляли. Слушал их Илья на допросах: вроде не фанатики, а в фюрера своего верили сильно. Или это характерная черта всех тираний?

Вышли на дорогу. По ночам немцы редко по ним передвигались. После многочисленных нападений партизан и окруженцев приказ по вермахту вышел – только колоннами и в сопровождении бронетехники, одиночным машинам запрещено. Единственно, на дорогах посты, на перекрёстках, мостах, дамбах. Кто знает, легко обойдёт. Плохо, что у полковой и дивизионной разведки связь с местным населением налажена скверно, могли бы информировать. За ночь километров десять-двенадцать преодолели. Учитывая потерянное на переход нейтралки время и медленное передвижение по второму эшелону, совсем неплохо. К утру обосновались между деревнями Теменское и Колпны. В предрассветных сумерках замаскировали днёвку, как могли. Группа отдыхать легла, первым дежурить и за немцами наблюдать Илья стал. Движение на дорогах началось после девяти утра. Всё же педанты немцы: завтрак, обед, ужин – по расписанию, как и смена караула, выход радиостанций в эфир. Пока ничего любопытного. Один грузовик в Колпны проехал, один «кюбельваген» выехал. Потом сделал круг на малой высоте и сел за селом «Шторьх», небольшой немецкий самолёт. Обычно он использовался для связи, вроде нашего У-2, только кабина закрытая. Самолёт заставил задуматься. Обычно авиацией забрасывались в штабы важные сообщения – о перегруппировке, подготовке к наступлению. Выходит, в Колпнах штаб находится? Сразу интерес появился: что за штаб, где расположен и как подобраться?

В полдень разбудил парней. После перекуса сухарями и салом поставил задачу – определить, где штаб и, по возможности, где проживают офицеры. Сам улёгся спать. К ночи он нужен со свежей головой, а парни уже отдохнули. Внутренние часы не подвели, проснулся, как и намечал, – в девятнадцать часов. Ещё полтора часа – и будет темнеть. Потёр ладонями лицо, сбрасывая остатки сна.

– Бойцы, давайте по очереди. Наблюдение, предположения.

Бинокль в группе был один, наблюдали через оптику по очереди, но кое-что нарыли. Штаб в красном одноэтажном здании, похоже, раньше там был сельсовет или правление колхоза. К зданию подъезжали мотоциклисты, иногда легковые машины. У входа стоял часовой и развевался флаг со свастикой. Офицеры стали разъезжаться и расходиться.

– Старшой, офицерик с портфелем в машину садится!

Битков протянул бинокль Илье. Да, от здания отъехала легковушка, но из села не выехала. За избами видно не было, где она остановилась. Пожалуй, ночью стоит аккуратно пройтись по селу. Где машина, там на постое офицер будет. А уж как взять-повязать, после продумать можно, сейчас для плана деталей нет. Как стемнело, Илья скомандовал:

– Выходим, идём задами, тихаримся.

Задами – это по огородам, заднему двору домовладений. Собак опасаться не стоит, немцы их стреляли, как только в населённый пункт входили. Подобрались к крайнему дому, перемахнули через низкий забор. Илья сам подобрался к избе. Низкая, старая, с покосившимся крыльцом, можно сказать, избушка на курьих ножках: штабной офицер в такой жить не будет. Снова через забор перелезли, уже на соседний двор. И здесь неудача. Илья прикинул: если группа в сборе будет осматривать все избы, до утра не успеют. Прошептал:

– Битков, Яковлев, ваша та сторона улицы. Мы с Кузовлевым осматриваем эту. Встретимся в конце улицы. Если увидите машину, дайте сигнал. Ну, скажем, ухните филином дважды.

– Старшой, какой филин в селе? Он в лесу живёт, – негодующе прошептал в ответ Битков.

– А ты хотел прокукарекать или соловьём залиться? Выполнять!

Тоже мне орнитологи нашлись. Через полчаса в самом деле уханье филина послышалось.

– Кузовлев, ты слышал?

– Ага, филином гукали.

– По очереди на ту сторону перебегаем. Ты первый, пошёл.

Ефрейтор осмотрелся, метнулся к избам на другой стороне улицы и пропал в темноте. Немного подождав, его путь повторил Илья. В кустах у забора его встретил Яковлев:

– Туточки, в двадцати шагах, машина, у крыльца часовой стоит.

Часовой – это плохо. Часового по-любому надо снять. Но не всегда это получается тихо. Он может упасть, громыхнуть оружием, офицер насторожится. Устраивать перестрелку в селе – чистое безумие. Если удастся уйти, немцы по их следу пустят погоню, собаки след возьмут, постреляют из бронетранспортёра – и все дела. Но и других вариантов нет. В избе штабной офицер – добыча желанная, надо его перехитрить, но взять.

– Кузовлев, сможешь снять часового? Только без звука.

– Не ручаюсь, старшой, но постараюсь.

– Действуй.

Кузовлев через забор перемахнул, причём ни одна доска не скрипнула, не треснула. Четверть часа прошло. Полчаса. Илья уже беспокоиться стал, как тихо отворилась калитка, появился ефрейтор:

– Готов часовой, подбираться долго пришлось.

Теперь надо как-то выманить офицера из избы или сделать так, чтобы он дверь открыл. Илья, а за ним и Кузовлев подобрались к крыльцу. В комнате офицера горел свет – керосиновая лампа висела над столом. Через окно видно было. Офицер в шёлковой рубашке сидел за столом, изучал бумаги, китель висел на спинке стула. Илья пригляделся. Оберст, полковник по-нашему. Если бы стояла задача убить, бабахнул бы через окно. А сейчас надо захватить тихо и при этом не помять сильно, чтобы можно было допросить. Была у Ильи мыслишка, прошептал Кузовлеву:

– Я сейчас в дверь постучу. Как фриц откроет, бей! Только не наповал.

– Понял.

Ефрейтор на крыльцо взошёл, встал за притолокой. Словарный запас на немецком у Ильи скуден, а выбирать не из чего. Постучал в дверь деликатно. Послышались шаги, немец что-то спросил.

– Хер оберст, битте! (Господин полковник, пожалуйста!)

Полковник что-то спросил. Илья, не зная сути вопроса, ответил бодро:

– Я, я!

Щёлкнул засов, дверь приотворилась. Кузовлев тут же ударил в дверь ногой, полковника сбило с ног, он упал, на него коршуном свалился ефрейтор, послышались звуки ударов.

– Эй, Кузов, ты его не пришиб?

– Дышит!

Офицеру тут же связали руки, заткнули рот тряпкой.

– Наденьте на него китель, а то исподним в темноте светиться будет, – приказал Илья.

А сам к столу. На нём бумаги со штампом «Секретно». Сгрёб всё, уложил в портфель, который стоял у стола. Пленного уже разведчики выволокли из избы, надев китель. Илья сбежал по ступенькам. Теперь надо делать ноги. В голове мелькнула мысль – часть обратного пути проделать на машине. Илья обыскал убитого часового, в одном из карманов обнаружил связку ключей, в том числе автомобильный.

– Парни, садитесь в машину. «Сидор» в багажник. Пленного – на заднее сиденье. Между собой.

Удивились разведчики, но смолчали – раз старшина говорит, значит, знает. Кузовлев на пассажирское сиденье уселся, Илья на водительское, двигатель завёл, прогрел немного, развернулся на сельской улице. На заднем сиденье троим тесновато, всё же «Опель Капитан» не «Мерседес», но ехать недолго, потерпят. Илья ехал небыстро – так меньше внимания привлекает машина. Выбравшись из села, нажал на газ. Трясло сильно, всё же не приспособлены немецкие машины под русские сельские дороги. Десяток километров проскочили быстро. Илья с дороги свернул, загнал машину подальше под деревья, чтобы при дневном свете с дороги её видно не было. На машине чем хорошо, ни одна собака след не возьмёт. Пожалел, что ошибку впопыхах допустил. Надо было убитого часового в багажник засунуть. Придут полковника искать, а его и часового, он же водитель, – нет. Мало ли, по делам уехали. А тело часового с ножевым ранением сразу укажет – без русской разведки не обошлось, и выбираться они будут только в одном направлении. Илья посмотрел на часы. До восхода солнца ещё два с половиной часа, шанс перейти к своим есть. Если полковника утром хватятся, на подходах к передовой немцы поставят патрули, задействуют ГФП, перейти будет сложнее.

– Забираем «сидоры» и уходим. Битков, Яковлев, отвечаете за немца.

Все бумаги из портфеля Илья в свой «сидор» перегрузил. Портфель бросать жалко, он из добротной кожи, но нести его надо за ручку, ползти потом неудобно. А «сидор» движения не сковывает, и руки свободны. Кузовлев вздохнул тяжело.

– Ты чего?

– Из такой бы кожи, что на портфеле, сапоги справить. Шик, блеск, красота, все девки твои!

– Кончится война – сошьёшь.

– Если доживу, – буркнул ефрейтор.

Это да, на войне загадывать вперёд даже на несколько минут нельзя. Ударит рядом шальная мина – и всё, конец всем планам, потому жили одним днём.

– Кузовлев, ты впереди, дозорным.

Ефрейтор впереди пошёл. У Ильи документы, у Биткова и Яковлева немец. Если нарвутся на немцев, да со стрельбой, что крайне нежелательно, Кузовлев будет не самой тяжёлой потерей. Сам ефрейтор, как и другие разведчики, это понимал. От прежнего пути, каким в тыл шли, отклонились влево. Уж очень тылы были насыщены войсками. Вдруг повезёт и на другом маршруте их будет меньше? Наткнулись на батарею тяжёлых миномётов, стало быть, до передовой километр-полтора. Осторожничали – не каждый раз в поиске удавалось брать в плен оберста, да ещё с секретными бумагами. Уже и свои рядом, какой-то километр, а поди доберись. Выручало, что ночь безлунная, небо облаками затянуто, воздух влажный. Видимо, недалеко дожди идут. Для разведчика дождь, да и вообще плохая погода, – это то, что нужно. И чем хуже погода, тем лучше. У противника часовые стараются сухое место найти, где не так льёт, слышимость хуже из-за шума дождя, и следов не остаётся, их почти сразу смывает. А то, что сам до последней нитки вымок, так это не беда, не сахарный, не растает. Что занятно, во время войны условия были тяжёлыми. Пехоте иной раз днями и неделями приходилось по колено в холодной воде стоять, особенно по весне, в распутицу. Сапёрам при наведении переправ по грудь в воде без всяких прорезиненных костюмов, разведчикам и снайперам в снегу лежать часами приходилось, а болели редко. Были чирьи на коже, изредка обморожения, а про грипп или бронхит на войне не слышали.

Кузовлев знак сделал – лечь. Мгновенно исполнили, потом поползли. Оказалось, вторая линия траншей рядом. Кузовлев в немецкую траншею спрыгнул, немца на руках перенесли. Но всё это семечки, во второй траншее людей всегда меньше, как и часовых. Самое сложное впереди. Отчётливо видны осветительные ракеты над передним краем, слышны пулемётные очереди. Торопиться нельзя, но время поджимает. Ещё сорок минут, и начнёт светать.

Наверное, удача сегодня была на их стороне. Внезапно поднялся ветер, поднял в воздух мусор, зашумел. А через несколько минут хлынул ливень. Вода буквально стеной стояла, в нескольких шагах ничего не видно. Сразу вымокли все, по команде Ильи поползли вперёд. Кузовлев едва в траншею не свалился, замер. В десяти метрах от них из ДОТа раздалась очередь, полетели трассирующие пули. А ракетчики попрятались – в такую погоду пускать ракеты бессмысленно, ветром сразу вниз прибивает, да и видимости никакой. Перебрались за траншею и бруствер, тут уж Илья первым, за ним Битков и Яковлев с немцем, а замыкающим Кузовлев. Наткнулись на заграждение из колючей проволоки. Илья автоматом проволоку приподнял, пока другие проползли под ней. Полсотни метров ползли, Илья уже и встать хотел, как руками мину нащупал. Дождь почву вокруг неё размыл, так что и корпус железный прощупывается. Шагать не получилось, ползли по грязи, вывозились ужасно, цвета обмундирования не видно. Но всё же с каждой минутой отдалялись от немецких позиций. Скользко, быстро лужи образовались. Землица в этих краях для урожаев хорошая, чернозёмы. Но при дожде грязь липкая, не то что супесчаники, вода сквозь них проходит. Минное поле широкое, похоже, немцы обосновались надолго. Когда они предполагали наступать, минные поля шли узкой полосой или вообще не ставились. Своего рода косвенный признак близких планов немцев. Ливень через четверть часа перешёл в дождь, на востоке начало сереть. Ещё сотня метров, и минное поле кончилось. Встали, оскальзываясь, пошли в полный рост. Ни наших, ни немецких позиций не видно и не слышно никаких звуков, кроме дождя. Окоп с часовым появился неожиданно для разведчиков и часового, буквально наткнулись на него. Часовой закричал:

– Стой!

– Чего кричишь? – ответил Илья. – До твоего окопа три метра, были бы мы немцы, порезали или скрутили бы.

У часового в окопе воды выше колена и сам промок насквозь. Часовой – парень молодой, растерялся. По Уставу караульной службы он не должен никого близко подпускать и при появлении посторонних в зоне охраны поста предупредить их окриком, спросить пароль и вызвать разводящего. А как требовать пароль, когда незнакомцы на расстоянии вытянутой руки?

– Разведчики мы, боец, – успокоил Илья. – Вызывай разводящего или начальника караула.

А дальше уже всё известно. Оружие в траншее отобрали, сопроводили до штаба батальона, связались с Витковским. Пока ждали машину, разведчики и немец продрогли в мокром и грязном обмундировании. Начштаба батальона дал фляжку с водкой, разведчики глотнули и даже немцу дали. Кляп, естественно, вытащили. Выпил оберст, закашлялся. А начальник штаба уже чай горячий по кружкам разливает, да с заваркой крепкой. Такое угощение в самый раз. Согрелись, форма подсыхать стала, жирная грязь в корку превратилась.

Часа через полтора грузовичок подъехал с Витковским, все в крытый брезентом кузов забрались. Брезент больше для укрытия от посторонних глаз, но и от непогоды пригодился. По приезде разведчиков отдыхать отпустили. Илья первым делом волглую и грязную униформу снял, простирал в тазу три раза, а вода всё равно грязная. Выполоскал и сушиться повесил, потом спать. А после обеда его к Витковскому вызвали.

– Ну, старшина, зуб даю – медаль получишь! Твой оберст – просто кладезь информации!

– Я не один его брал, товарищ старший лейтенант. Тогда всю группу награждайте.

Награды не последовало, уж очень редко в 1941–1942 годах бойцов награждали. РККА отступала, неся потери, какие награды? Впрочем, так считало руководство. Но пленение очень ценного «языка» имело последствия. Недели через две после поиска Илью вызвали к командиру роты. Постучал в дверь, получив разрешение, вошёл. За столом сидел незнакомый майор с эмблемами танкиста, покуривал «Звезду» – были такие папиросы. Командирам выдавали папиросы, бойцам – махорку. Когда в январе 1943 года ввели погоны, командиры стали именоваться офицерами, а бойцы – солдатами.

Сталин и руководство РККА вдруг вспомнили многие традиции русской армии, даже гвардейские дивизии появились. Гвардию утвердили 21 мая 1942 года, нагрудные знаки к званию. Командиры гвардейских частей получали полуторный оклад от обычных частей, а бойцы – двойной.

Илья, узрев незнакомого командира, вытянулся по стойке «смирно», доложил, как положено.

– Вольно! Сафронов, с тобой товарищ из штаба армии побеседовать хочет.

И вышел. Хм, с чего бы вдруг приватная беседа? Причём лицо у Витковского какое-то расстроенное.

– Садитесь, Сафронов, – предложил майор.

Илья сел.

– Как служится, старшина?

– Отлично! – вскочил Илья.

– Да не вскакивайте, к чему такое солдафонство? Как здоровье? Насколько я знаю, вас после госпиталя признали годным к нестроевой службе?

– Так точно! Мина угодила в блиндаж, меня завалило, сломало брёвнами ноги. Но чувствую себя вполне сносно.

– Да, марши вы совершили далёкие. Предлагаю вам перейти в разведуправление фронта. Правда, придётся немного подучиться.

Илья задумался. Понятно, почему такой интерес к его личности. За месяц два удачных поиска с ценными «языками». Причём пленные взяты в глубоком тылу, а не в передовых траншеях. Командование оценило: не каждый разведчик сможет такое. Илья знал, что не везение это, а хорошая подготовка в военном училище, где дали теоретические и практические знания, присвоили первое офицерское звание. А со стороны – удачливый, толковый старшина. Вот и присмотрели его. А только неизвестно, чем придётся заниматься в новом подразделении, как сложатся отношения с сослуживцами, начальством.

Разведка в армии оказалась в раздрае. Главное разведуправление Генштаба было образовано из 5-го Управления ГШ в феврале 1942 года, в октябре выделяется в отдельную структуру, непосредственно подчинявшуюся наркому обороны И. В. Сталину. Начальником ГРУ стал И. И. Ильичёв, и задачами ГРУ стала разведка в зарубежных странах и оккупированных землях.

Войсковая разведка выделилась в отдельную структуру Генштаба, которую возглавил генерал-лейтенант Кузнецов Фёдор Фёдорович. Ему подчинялись разведывательные подразделения в полках, дивизиях, армиях и фронтах. Если ГРУ было военно-стратегической разведкой, то войсковая – оперативно-тактической. При разделе разведки были и ошибки. Так, войсковой разведке запретили заниматься разведкой агентурной, чем сильно навредили делу. Одумались и решение отменили уже весной 1943 года.

А была ещё разведка НКВД, больше политическая, других спецслужб. Илья вкратце историю разведки знал, изучали. Подумав, дал согласие. Чем выше уровень, тем интереснее и больше возможностей.

– Я не сомневался, – обрадовался майор. – Продолжайте служить и ждите приказа о переводе.

Приказ такой пришёл через три дня. Илья откомандировывался в распоряжение разведотдела Брянского фронта, где начальником был Чекмазов Пётр Никифорович. Витковский был недоволен: уходил ценный кадр.

Глава 4

«Разведчик»

До штаба фронта добирался на перекладных. Где голосовал и ехал на попутных машинах, а где и пешком. Разведотделы всегда размещались недалеко от штабов соединений – дивизии, армии, фронта. Задачами разведотделов были сбор и проверка сведений о противнике – расположении его частей, передвижениях, планах, их анализ и информация начальников штабов и командиров. Сбор осуществлялся поисками и рейдами войсковых разведчиков, заброска их в глубокий тыл врага, допрос «языков» и захваченных документов. Важным моментом было налаживание агентурной разведки из местных жителей на оккупированной территории или из числа военнослужащих – немцев и их союзников – румын, итальянцев, венгров, финнов. Раздел армейской разведки на два управления – ГРУ и войсковую – больно ударил по деятельности. С 22 ноября 1942 года войсковой разведке запретили вербовку и сотрудничество с агентурой, поставлявшей ценные сведения. Ошибку исправили лишь в апреле 1943 года, но многие контакты были утеряны. Так же с целью разведки и проведения диверсий в немецкие тылы забрасывали партизанские группы и диверсионно-разведывательные. При всей схожести задач и действий разница была. Партизаны должны были осесть в лесах, наладить контакты с местными жителями. А РДГ – разведывательно-диверсионные группы – выполняли полученное задание и возвращались.

Кроме того, армейская и фронтовая разведка занималась радиоразведкой, для чего в разведотделах были отделения радиосвязи и радиоразведки.

Все данные, полученные от авиаразведки, войсковой и агентурной, стекались в информационно-аналитические, обрабатывались и передавались командованию.

Структура разведотделов во всех фронтах была одинаковой, штатной. Первое отделение – войсковой разведки, второе – агентурное, третье – информационное, четвёртое – радиоразведки и радиосвязи, пятое – спецслужбы, шестое – по допросу пленных и седьмое – шифровальное. Были также совсем небольшие отделения – военной цензуры, финчасть, техническое, где изготавливались фальшивые документы при заброске в глубокий тыл противника – паспорта, военные билеты, пропуска.

Илья попал на службу в разведотдел фронта, который возглавлял полковник Чекмазов. Для начальника разведки фронта он слишком мелкая фигура, а с военным комиссаром беседу имел и направлен был в первое отделение – войсковой разведки – для прохождения службы. Там уже беседовали обстоятельно: где и кем служил, имел ли какое-то специальное образование. Вопросов было много, и ответы требовались развёрнутые. Зачислили в штат и сразу направили для обучения в спецшколу № 1, к майору Чернышову. Как понял Илья, раз была школа под номером один, были и другие школы. Но в разведке уровень секретности такой, что сослуживцы зачастую не знали фамилий и званий друг друга, только псевдонимы. Два месяца Илья усердно изучал то, что уже знал, причём в значительно больших объёмах. С утра до вечера с перерывом на обед шли минно-подрывное дело, радиодело, методы и способы ведения разведки, топография, маскировка, практические занятия. После отбоя все курсанты падали на койки как подкошенные от усталости. Илья иной раз помимо своей воли выполнял учебные задания лучше других курсантов – всё же был уже опыт реальных боевых действий в одиночку в сорок первом году, а главное – знания, полученные в военном училище. Когда осознал, что выделяться не стоит, начал специально делать небольшие ошибки. Но всё равно закончил курсы в числе лучших курсантов.

Никаких торжеств по случаю выпуска не было. К чаю в столовой выдали по булочке. Тоже событие – с начала войны в армии кормили хлебом ржаным. Белый хлеб только для лётного состава и старших командиров.

Илья, как и другие выпускники спецшколы, ещё не успел познакомиться толком с сотрудниками отделения, как получил первое задание. Предстояло в виде маршрутного агента пройти нелегалом с поддельными документами по трём адресам. Вроде и не сложное задание, но на оккупированной территории. Оружие, документы настоящие, консервы брать с собой запрещалось. Немцы на перекрёстках и мостах ставили заставы и досматривали всех, особенно тщательно – молодых мужчин. Илье напомнили, чтобы не вздумал сидеть у костра. Запах дыма впитывается в одежду, волосы. Немцы, кроме проверки документов и досмотра сумок, вещмешков, узлов и чемоданов, обязательно обнюхивают. Пахнешь дымом – партизан, у них не было другого способа обогреться или приготовить еду. Подозрительных сразу передавали в гестапо. Илье одежду подобрали соответствующую, сделали документы. Паспорт потёртый, выданный ещё до войны в Самаре. Город был выбран не случайно: немцы не могли в случае необходимости проверить архивы паспортных столов. Ещё военный билет, где была статья о негодности к военной службе по причине эпилепсии. А ещё аусвайс немецкий, причём не подделка, настоящий. Илья вызубрил легенду, обязательно с деталями. А в последний день адреса, пароли и приметы агентов. Они были завербованы разведкой в начале войны, сделали несколько сообщений и перестали выходить на связь. Один агент был очень ценным, работал на железной дороге мастером.

Предстояло перейти в одиночку линию фронта, выполнить задание и вернуться. Что Илье не нравилось, так это невозможность взять оружие и карту. Конечно, карту он не раз просматривал, маршрут заучил, но с ней надёжнее. Случись сойти с маршрута, и придётся, как в старину, по поговорке: «Язык до Киева доведёт». Однако приказы не обсуждают. Волновался сильнее, чем при выходе с группой. По документам он инвалид, врач из медсанбата проинструктировал его, какова клиника болезни, случись демонстрировать приступ «падучей», как называли в старину эпилепсию.

К передовой траншее его вывел капитан Алябьев. Ещё при дневном свете показал направление и ориентир.

– Держись на него.

Ориентиром была колокольня полуразрушенного монастыря. Стены из белого камня сложены и должны быть видны, если ночь лунная. Как стемнело, Илья выбрался из траншеи на нейтралку. Капитан уверил, что ни с нашей, ни с немецкой стороны минных полей нет, как и колючей проволоки. Но нейтралка шириной почти полтора километра: Илья раньше таких не встречал, не всякая пуля перелетит.

Через четверть часа осторожного хода лёг, прислушался. Со стороны немецких позиций тишина: ни стрельбы, ни осветительных ракет. Уж лучше бы ракеты пускали, обозначив передовые траншеи. Рисковать не стал, пополз. А вскоре и объяснение получил, почему затишье. Звяканье лёгкое впереди услышал, небольшая воронка очень вовремя подвернулась, в неё сполз. Мимо него, шагая в полный рост, прошла группа немцев, тихо переговариваясь. Разведгруппа вермахта направилась к нашим позициям. Если наши часовые прозевают, быть беде. И уже своих не предупредить никак. Без разведки не обходится ни одна армия мира. Штаб подразделения – мозг, а разведка – глаза и уши. Потому разведчики противостоящих сторон трудились круглосуточно, без выходных и праздников.

Илья миновал передовую траншею без труда. Часть везения была обусловлена немецкой разведгруппой – ни ракетчики осветительные ракеты не пускали, ни дежурные пулемётчики не стреляли. А кроме того, одному всегда проще: группа передвигается медленнее и при прочих равных условиях шума больше производит. Одно докучало – не было оружия. Обнаружит его если сейчас вражеский часовой, даже отбиться нечем. И ни один немец в здравом уме не поверит в его «легенду». Что гражданскому человеку делать ночью в боевых порядках? Шлёпнут сразу и разбираться не будут. Ощущения не самые приятные. Для воина оказаться без оружия в стане врага – это как явиться в драной одежде на званый ужин, где все гости в костюмах.

Дальше легче и проще. За ночь успел пройти километров пятнадцать. Да кто их ночью считает, эти километры? Хуже другое: из прифронтовой зоны не вышел, в которой нахождение гражданских лиц воспрещается. И за этим следят ГФП и вспомогательные части, полиция, набранная из предателей. Пришлось Илье перед рассветом прятаться в лесу. Выбрал место поукромнее, в чаще, сделал лёжку в кустах – и отдыхать. Придрёмывал вполуха, вполглаза.

Бессонная ночь и напряжение давали о себе знать. Опасения были: если полицаи в чащу ещё, может, не сунутся, то собаки могут след его учуять, ведь ныне на нём всё отечественное, на ногах поношенные ботинки. Но его отдых прошёл без ненужных эксцессов. Как стемнело, двинулся дальше. Его задачей было посетить три адреса, по которым проживали агенты. Один – в селе, на перекрёстке дорог, а два адреса в городе. Маршрут по карте выстраивал Илья сам. И первой точкой он наметил село Никитское, до которого ещё километров двадцать ходу. Поэтому не медлил, шёл быстро – за ночь надо успеть добраться и, если агент жив, успеть с ним переговорить. Не успеет до рассвета, значит, придётся искать укромное место. В небольшой котомке за плечом – половина каравая хлеба домашней выпечки и небольшой кусок солёного сала. Консервы брать нельзя: при досмотре на заставах для немцев это зацепка. У гражданских лиц консервов отечественного производства, да ещё сорок второго года выпуска, быть не может, консервами снабжают только армию и флот.

Временами шёл по грунтовой дороге, временами переходил на бег. Деревни обходил стороной. Собак в них немцы постреляли, но могли быть полицаи и деревенский староста. К Никитскому успел за полчаса до рассвета. Село небольшое, старинное. Сначала думал войти, но едва не наткнулся на полицейский патруль, решил повторить попытку утром. Многое предусмотрели в разведотделе фронта, да не всё. Немцы, как оккупировали города и сёла, улицы переименовывали, на избах висели таблички «Гитлерштрассе» или что-нибудь подобное. И как найти нужную улицу, если на карте довоенного выпуска все улицы во всех населённых пунктах советские? И не пойдёшь ночью будить людей в избах, чтобы узнать название улицы. Ночью гражданскому населению передвигаться запрещалось – действовал комендантский час, с восьми утра до восьми вечера ходить можно, в другое время немцы стреляли без предупреждения. Как только немцы занимали населённый пункт, назначали старосту или бургомистра, начальника полиции, который подбирал себе штат из изменников Родины. И сразу вывешивали приказы немецкого командования для всеобщего обозрения. Начинались чистки – арестовывались семьи командиров РККА, политработников, профсоюзных активистов, а ещё евреи. Кроме них, расстреливались ещё больные психбольниц и цыгане. Приказывалось сдать оружие, у кого оно было, радиоприёмники. Предписывалось указать окруженцев, бывших сотрудников милиции, если таковые были. И за любое нарушение приказа наказание одно – смертная казнь, на усмотрение властей – повешение или расстрел.

Простой народ выживал, как мог. В основном натуральным хозяйством, но это в сельской местности. Горожанам приходилось хуже. При немцах работали только те предприятия, которые были необходимы немцам – железная дорога, перерабатывающие предприятия, вроде маслозаводов. Масло было необходимо для вермахта. Русских из числа специалистов обязывали являться на работу, платили оккупационными марками, фактически фантиками. Сами немцы получали жалованье рейхсмарками. У Ильи при себе было полсотни оккупационных марок мелкими купюрами, причём не новые, а изрядно затёртые. Новые купюры всегда обращают на себя внимание. Немцы своих агентов снабжали настоящими деньгами, захваченными в банках на занятых территориях. А для подрыва экономики на государственных предприятиях с высоким качеством печати фабриковали фальшивые деньги – рубли для СССР, фунты для Англии – и разбрасывали их с самолётов. Надеялись, что фальшивки попадут в оборот и вызовут всплеск инфляции или обрушение денежной системы, поскольку объёмы фальшивок были большие, счёт шёл на многие миллионы.

Илья залёг в небольшой ложбинке, в сотне метров от околицы. Рассвело, в селе послышались звуки деревенской жизни – кудахтали куры, мычала корова, загремел подойник. Илье хорошо видны улицы села, пустынные. В своих дворах селяне ходили, а на улицу нельзя: комендантский час. Ложбинка, где укрывается Илья, в чистом поле, никто и предположить не может, что человек там спрячется. Полицейские, если и заподозрят что-то, в первую очередь кинутся к небольшой роще. В поле-то кого искать, если оно проглядывается до самого конца? Хочешь спрятать – положи на видное место, а ещё лучше среди подобных. Где лучше спрятать иголку? Среди других иголок.

Видимо, комендантский час закончился, по улицам стали ходить селяне. У Ильи часов при себе не было, оставил в разведотделе. Раз так, пора идти. Он поднялся, выбрался на дорогу, вошёл в село. У первого же прохожего спросил, где улица Будённого.

– Ты на ней стоишь. А кого надо?

– Деверь там живёт, – повернулся Илья уходить.

Зачем называть фамилии? Меньше знаешь, лучше спишь, или, как говорили древние, многие знания – многие печали. Через несколько изб нужный номер на заборе. Слышно, как на заднем дворе кто-то рубит дрова, готовясь к зиме. Илья постучал, хозяин не откликнулся, продолжал работать топором. Илья толкнул калитку, прошёл мимо избы на задний двор. Хозяин с обнажённым торсом скоро рубил пилёные чурки на поленья. Видимо, работал давно – поленьев целая куча, тело, мокрое от пота. Хозяин – спиной к Илье. Поздоровался разведчик:

– День добрый, хозяин! Бог в помощь!

Хозяин обернулся резко, топор поудобнее перехватил за топорище.

– Ты как здесь оказался?

– Стучал, никто не открывает.

– В избе нет никого, а я не слышал. Ты что хочешь-то?

Илья помедлил, назвал пароль, который сообщили в разведотделе:

– Кум привет передавал, спрашивал, будешь ли по осени кабанчика резать?

Хозяин сплюнул зло. Какой кабанчик, если немцы всех свиней забрали и вывезли? Но ответил правильно:

– Обязательно буду, пусть горилку готовит.

И пароль, и отзыв старые, ещё с осени сорок первого года, когда в деревнях хрюшки водились. А в общем, для села или деревни вполне подходят и пароль, и отзыв, не спрашивать же: продаётся ли славянский шкаф? Хозяин осмотрел Илью внимательно.

– Пошли в избу, негоже на улице разговаривать.

Хозяин вогнал топор в чурбак, подхватил рубаху, что на гвоздике висела, зашагал к крыльцу. Илья оценил мышцы. Молодой, сильный. Какого чёрта с нашими не ушёл? Или оставили специально здесь? Впрочем, не его дело. Надо всего лишь задать несколько вопросов, получить ответы и уйти.

В избе хозяин обтёрся полотенцем, натянул рубаху.

– Есть хочешь? – спросил он.

– Не откажусь. – Настроение у Ильи начало подниматься.

– Не разносолы, но подхарчиться можно.

Хозяин выставил на стол чугунок с ещё тёплой варёной картошкой «в мундире». В армии такую не давали, Илья соскучился, начал чистить от кожуры, хозяин выставил солонку, в железной миске редиску и огурцы, откуда-то вытащил бутыль с мутным самогоном, разлил по маленьким, в сто грамм, стаканчикам.

– Ну, за встречу!

Выпили, хозяин руку протянул:

– Меня Кузьмой звать.

– Меня Антоном, – соврал Илья.

А всё потому, что хозяин не Кузьмой был, а Михаилом. И почему сейчас не своим именем назвался – непонятно. Илью это насторожило. Он сам читал краткую сводку на агента – рост, цвет глаз, волос, описание внешности, привычки. Вот фото не было. Внешность совпадала, но почему солгал Михаил?

Поели не спеша – в сёлах и деревнях к еде относились обстоятельно, знали, как хлеб и иные продукты достаются.

Хозяин ещё по стаканчику налил. Вполне ядрёный самогон был, если поджечь, наверняка горел, по ощущениям, не меньше семидесяти градусов. Выпили молча, потом хозяин спросил:

– Зачем пожаловал?

– Ты, наверное, догадался, что я по приказу прибыл. Узнать, почему на связь не выходишь, никакой информации не даёшь?

– А где связной? Кому нужны старые сведения?

Опа! О связном в разведотделе не говорили. А надо бы о всей цепочке. Или опасались, что в случае пленения Ильи он всю цепочку выдаст?

– Что, ни разу не был?

– Почему ни разу? Как раз единожды был. И пропал.

– Всяко бывает – может, немцами убит.

– Всё может быть, но моей вины нет. А сейчас и докладывать особо нечего. Фронт от села ушёл. Знаю только, в Курносовку полицаи прибыли, целая рота. Целей и задач не знаю.

– Всё?

– Всё, как есть всё.

– Тогда мне идти пора.

Илья поднялся, вместе с ним хозяин, который вперёд пошёл. Илья со стола нож взял. Неплохой нож – ручка добротная и клинок длиной сантиметров двадцать, лезвие толщиной миллиметра три. Больше на боевой нож похож, только без гарды или упора для кисти. Нож Илья обратным хватом взял, так со стороны холодное оружие не видно. Зачем стырил, сам до конца не осознал, видимо, интуиция подсказала.

Многие полагают, что интуиция – это нечто свыше. Как бы не так. Мозг постоянно информацию воспринимает, анализирует, выдаёт решение. Не оформленное конкретно, в виде ощущения, называемое нами интуицией.

Илья за хозяином шагал, на задний двор. Вдруг агент схватил топор, торчавший из чурбака, резко обернулся, вскинул топор:

– Сдохни, сталинский выкормыш!

Как пригодился нож! Илья с силой бросил его в живот агенту. Да, скорее всего, и не агент он вовсе, а подстава. Лжекузьма топор выронил, не успев удар нанести, с недоумением на нож посмотрел, вошедший в живот по самую рукоять.

– Ты зачем…

И упал, не договорив. Илья к нему. Послушал – дыхания нет, проверил пульс на сонной артерии – отсутствует. Убит. Соседи не слышали и не видели, задний двор прикрыт сараем слева и коровником соседским справа. Конечно, первая мысль – бежать отсюда, и как можно скорее, пока не застали на месте убийства. Даже дёрнулся к калитке. Да остановился у крыльца. Агент, если это он, перевербован немцами. Но тогда связника, который к нему придёт, он должен задержать, передать полицаям, чтобы те сдали в гестапо. Или никто агента не вербовал, а он сам решил так действовать. Многие, кто под оккупацию попал, были в растерянности. Выживет ли родная страна, не падёт ли? Радиоприёмников нет, их ещё в начале войны сдали. Газеты если и выходят, то только немецкие, а слухи – один страшнее другого. Кто говорит, что Ленинград сдан, немцы под Москвой и уже к Волге подходят, другие – что немцы взяли Ростов и идут на Кавказ, со дня на день к Грозному подойдут. У кого стержень слабый, ломались, к немцам прислуживать шли. Были и другие, кого советская власть обидела. Много таких. Семью ли раскулачили, либо дворянского происхождения был, или репрессирован был по доносу соседей или сослуживцев. Эти к немцам шли служить сознательно, большевиков ненавидели люто, как и советские институты – профсоюзы, комсомол, исполкомы, не говоря о парткомах. Не из таких ли убитый агент?

И решил Илья по-быстрому избу обыскать. Разведотделу докладывать о встрече придётся и о ликвидации. Тут одних подозрений мало, иначе самому можно под трибунал угодить. Зашёл в избу, начал обыск, как учили – слева направо. Мебели мало – шкаф, стол, лавка, табуретки, сундук. Обнаружил личные документы – паспорт, военный билет с отметкой о негодности к военной службе, аусвайс, выданный немцами. Причём место рождения убитого – Львов. А не украинский ли это националист? Паспорт взял с собой, сунув его под стельку в ботинке. Посмотрел в окна: на улицах пустынно. Выйдя из избы, вернулся к телу убитого, затащил труп в сарай. Конечно, его обнаружат, когда трупный запах пойдёт, не раньше чем через неделю, когда Илья будет уже далеко. Спокойно вышел через калитку и направился в сторону Щигров, был такой город в Курской области. Там проживали два других агента, которых следовало навестить. И, судя по первому адресу, его маршрут мог преподнести «сюрпризы».

Шёл по памяти, насколько она позволяла. Слуховая у него была посредственной, а зрительная отменной. Посмотрел один раз на лист бумаги, секунд пятнадцать, как на фото снял. Только шёл-то по оккупированной земле. Вошёл в Русаново, первое село от Никитского в сторону города, как двое полицаев остановили. На левом рукаве – белая повязка с надписью «Полиция», на головах немецкие полевые кепи, за плечами – русские «трёхлинейки».

– А ну стоять! Ты кто такой?

– Антон Крюков, господа полицейские.

– Аусвайс!

Илья немецкий документ достал. Бумага настоящая, печати, подписи – всё немецкое. Один полицейский документ изучать начал, второй приказал:

– Покажи, что в узле.

Был у Ильи именно узел при одной лямке. Развязал горловину, показал.

– О! Сало! Тебе оно без надобности!

И полицейский забрал шматок. Вот же суки! Грабёж неприкрытый, а жаловаться некому, полицейские в селе – сами власть. Голову опустил, чтобы глазами себя не выдать. Полицейский документ вернул:

– Иди отсюда!

И долго смотрели вслед. Ничего, через год побегут отсюда немецкие прихвостни! Кого-то настигнет партизанская пуля, кому-то удастся ускользнуть в сорок пятом и обосноваться в Канаде или Аргентине, большинство под суд попадут и будут мотать срок на Колыме, или расстреляют их за злодеяния. Это сейчас, пока германская армия в силе, наступает, они чувствуют себя уверенно. Добраться до Щигров до начала комендантского часа не удалось. Но ещё на мосту остановили немцы. Застава у них тут стояла. И документы проверили, и узел досмотрели, и самого обыскали, даже обнюхали.

Но придираться не стали, отпустили. И город уже виден, а сумерки ложатся. Кому жизнь дорога, дома сидеть должен. Обидно, до Щигров пара километров, станция видна, вагоны, водонапорная башня. А пришлось в поле ночевать. С лесами в Курской области плохо, только редкие рощицы и снегозащитные посадки, чай, не Брянская область, хотя соседи. Улёгся на ночёвку в воронку, подчерствевшего хлеба пожевал. Всё лучше, чем ничего. Ночью несколько раз по железной дороге составы прошли. Что на них – не видно из-за темноты, но вероятно, техника, потому как каждый состав по два паровоза тянут. Наша авиация по ночам не летает, да и днём не видно. К утру подмёрз, туман опустился, промозгло. Как солнце взошло, туман рассеялся, чувствовалось, лету конец, впереди осень с её дождями, слякотью, холодами. Для фронтовиков, которые бессменно в окопах и землянках, время поганое. Немецкие части периодически на отдых отводят, их место отдохнувшие и полнокровные подразделения занимают. А у нас смена возможна, когда от батальонов ввиду потерь неполная рота остаётся, нечем и некем заменить.

На входе в город ещё одна застава. Здесь уже очередь из желающих в город войти. Опять проверка документов, обыск. Когда миновал, стал у прохожих допытываться, где улица Коммунистическая.

Мужчина средних лет, с костылём, сказал:

– Ты бы, мил человек, такое название не упоминал. Ноне она Фридрихштрассе. Услышат полицейские – палок отведаешь. А улица в трёх кварталах отсюда.

Илья поблагодарил. Город провинциальный, практически весь одноэтажный, только в центре двухэтажные здания бывшего исполкома, школы и какого-то заводика. Нашёл улицу, нужный дом с палисадником. Понаблюдать бы за обитателями, а невозможно. На улице никого, он один, как тополь на Плющихе из известного фильма. Если наблюдать, сам объектом для интереса будет. Решил рисковать: постучал в ворота. Калитку открыл мужчина в железнодорожном кителе. Впрочем, неудивительно, агент должен был работать на станции. Транспорт, особенно железнодорожный, был для немцев делом первостатейным. Без подвоза личного состава, техники, боеприпасов, продовольствия ни одна армия вести боевые действия не может. Оккупировав изрядную территорию СССР, превышающую по площади Германию, немцы оказались в трудном положении. Тылы растянуты, для охраны коммуникаций нужны войска. С этой задачей справились, создав полицейские батальоны из аборигенов.

На работу на железной дороге, где всякого со стороны не поставишь, нужны специальные знания: принудительно мобилизовали сотрудников, трудившихся при советской власти. Начальником станции или депо был немец, причём специалист-железнодорожник, а остальные работники – русские. Даже паровозные бригады были из русских, но на локомотивах за ними приглядывали немцы из батальонов по охране тыла. Всё равно для немцев получалось выгодно. Ведь если гнать танки или самоходные орудия своим ходом, то, пока они доберутся до линии фронта, придётся заниматься ремонтом. У гусеничной техники ресурс пальцев гусениц и других деталей невелик – 200–300 километров марша. К концу войны стали выпускать легированные металлы, пробег увеличился, но всё равно не превышал 500 километров. Илья назвал пароль, увидел, как взметнулись в удивлении брови агента. Помедлив, он дал правильный отзыв.

– Пройдёмте в дом, я один ноне, жена ушла в деревню к родне за харчами.

Илья наблюдал за агентом внимательно. Очень часто первое впечатление было верным. Агент – явный технарь, мазут въелся в кожу рук, отмыть невозможно. На крыльце агент обернулся, осмотрел улицу:

– Вы один, товарищ?

– Один.

– Проходите, садитесь.

Илья прошёл, сел на стул. Обстановка скромная, на стене фото – хозяин с женой, ещё семейное фото с дочерьми.

– Товарищ Филимонов, почему от вас сведений нет?

Илья сознательно назвал агента не по псевдониму, а по фамилии. Конечно, не принято, но создаёт более доверительную обстановку.

– Собирал я и к «Андрееву» передавал. Но уже месяц как у него радиосвязи нет. Он так мне сказал.

«Андреев» был псевдоним радиста. Он был вторым адресом в Щиграх, куда должен был наведаться Илья.

– По каким дням вы должны встречаться?

– В экстренных случаях в любое время, а вообще два раза в неделю – вторник и суббота.

Сегодняшний день был как раз вторник. Об «Андрееве» Илья знал, что он и до войны работал банщиком в городской бане, и с началом оккупации профессии не изменил. С приходом немцев баня стала обслуживать гарнизон и проходящие части вермахта. Связь – самое уязвимое звено в разведке. Если разведчик добыл важные сведения и не может передать командованию, грош цена сведениям. К тому же они быстро устаревают. Без радиста все усилия агентуры бесполезны. «Андреев» не был кадровым радистом Красной армии, до войны закончил курсы радистов при Осоавиахиме, и специальность пригодилась.

В 1935–1940 годах молодёжь активно осваивала военные специальности – пулемётчика, парашютиста, лётчика, снайпера, радиста. Осоавиахим – это общество содействия авиации и химической защите. Почему-то считалось, что будущие войны обязательно будут с применением химического оружия. Гитлеровские войска, как и советские, химическое оружие имели в виде артиллерийских снарядов и авиабомб, но ни одна сторона применить такое оружие не решилась. Единственно, немцы применяли газ «Циклон-Б» для уничтожения узников в концлагерях.

У Ильи были адрес и пароль для связи с «Андреевым», но он решил организовать проверку через Филимонова. Скажем так – не по правилам, зато у «Андреева» доверия больше.

– Сведёте? – спросил Илья.

– Сегодня вечером можно, – кивнул агент. – Завтра мне на службу, на сутки.

Филимонов, не спрашивая Илью, собрал на стол. Скромно – картошка, лук, жареные пескари. По меркам оккупации, царский обед. Илья из узла хлеб достал. Подчерствел он, а к луку и рыбе пойдёт. Поели не спеша. Филимонов спросил:

– Как там Красная армия? А то немцы бахвалятся, что до Волги дошли, со дня на день Сталинград возьмут.

– Не получится! До Волги они дошли, это правда. Потери с обеих сторон очень большие. У немцев тылы растянулись и резервы исчерпаны. Наши собирают силы и вскоре нанесут удар. Окружат и разобьют 6-ю армию Паулюса. Не скрою: у немцев силы много и союзники есть – итальянцы, венгры, румыны. Переломим всё!

– Хотелось бы верить и надеяться, – вздохнул агент. – Иначе для чего жить? Ужель товарищ Сталин не может хитрость военную придумать?

– Советский Союз уже получает помощь от Англии и Америки. Самолёты, танки, бензин, продукты. Весь мир против Гитлера, одолеем сообща.

– Да? – удивился агент. – Я не знал.

После обеда глаза Ильи стали закрываться. Полноценного сна не было двое суток. Филимонов заметил, что Илья носом клюёт.

– Ложитесь, товарищ, отдохните. Я разбужу, когда время подойдёт.

– И то верно.

Илья чувствовал себя в доме агента спокойно, не было внутреннего напряжения, как на первом адресе. Лёг на топчан и сразу уснул. Проснулся, когда почувствовал – стоит кто-то рядом.

– Пора вставать. Если припоздаем, начнётся комендантский час, будь он неладен. У меня пропуск от немцев есть, в любое время дня и ночи на станцию вызвать могут. А вот вам и «Андрееву» опасаться надо.

– Лицо ополосну, и идём.

В сенях – жестяной рукомойник, лицо вымыл впервые за трое суток. Идти оказалось недалеко – два небольших квартала. Агент проживал в невзрачной деревянной избе. Брёвна от старости поблекли, почти чёрными сделались. Филимонов смело толкнул калитку.

– Собак год как нет, а больше опасаться некого, хозяин разрешил без стука во двор входить, – пояснил Филимонов.

На крыльцо поднялись, постучать не успели – дверь отворилась. Хозяин мельком посмотрел на Филимонова и пристальнее на Илью.

– Впускай, хозяин! – прогудел Филимонов.

Вошли в избу. Илья шепнул на ухо агенту пароль, тот тоже прошептал отзыв, расплылся в улыбке.

– Наконец-то!

– Что значит – наконец-то? – удивился Илья.

– Так в эфир уже два месяца не выхожу, батареи питания сдохли. Думал, поймут мою беду в Центре, пришлют связника с батареями.

– Мне ничего не передали, никакой посылки. Приказано было выяснить, почему не выходите на связь?

– Вот и передайте командованию – батареи нужны, как минимум два комплекта – рабочий и запасной.

– Хорошо. Ещё пожелания будут?

– Нет. Как там наши?

– Держатся. Полагаю, в ближайшее время батареи вам доставят. Извините, близится комендантский час, мне пора.

– До свидания, товарищ!

И руку для пожатия протянул. Видимо, для агента общение с представителем армии было важным. Илья ведь не передал ничего – ни денег, ни продуктов, ни вещей. А вообще-то разведотдел мог поддержать агентуру немецкими деньгами, имеющими хождение на оккупированной территории. Деньги, как рейхсмарки, так и оккупационные, в разведшколе были. Их изымали у пленных, у «языков», у убитых, иной раз даже захватывали при наступлении полевые банки с финансистами или машину с деньгами, но без персонала. Или начальство разведотделов боялось, что агенты бросятся на эти деньги кутить и выдадут себя? Сомнительно, агенты живут крайне скромно, и если потратят на базаре немного денег, так на муку или масло, чтобы выжить.

«Андреев» хотел проводить гостей, но Илья остановил:

– Не надо, чтобы нас видели вместе. Ждите вскорости курьера.

Уже по улице шли, когда Филимонов предложил:

– Может, отдохнёте у меня? Хозяйки нет, меня сутки не будет, покушать без разносолов, но с голоду не умрёте.

– Я человек подневольный, должен приказ выполнить и вернуться.

– Как знаете, я от чистого сердца. У меня данные есть, сколько эшелонов проследовало на восток. Заберёте?

– Ознакомлюсь.

Дома Филимонов вытащил из потайного места за притолокой бумажку. Илья развернул:

– Это что?

– Числа месяца, затем количество эшелонов. Буква «Т» – с техникой значит. А «П» – пехота.

Илья листок разгладил, уставился на него пристально. Не строки запоминал или числа, целиком. Пара минут – и он в точности мог воспроизвести все записи целиком. А листок бросил в печь, где едва тлел огонёк. Бумага вспыхнула, превратилась в пепел.

– Негоже записи делать – это улика, – укорил Илья.

– Так не молод я, память уже не та, что десять лет назад.

– Рискованно.

Филимонов лишь плечами пожал. На войне рискуют все: что солдаты воюющих армий, что жители. Мирных граждан в ВОВ убито было больше, чем военнослужащих.

Перекусили остатками картошки. Филимонов на работу собираться стал, а Илья попрощался с агентом, руку пожал, обнял и вышел. На другой стороне улицы полицейские прошли, но Илья их внимание не привлёк. Без вещей – ни узла, ни чемодана при себе, взять полицейским нечего. С другой стороны, идти легче.

До темноты и наступления комендантского часа успел из Щигров выйти. Самое неприятное – через заставу немецкую пройти. Вроде при себе ничего предосудительного нет, кроме паспорта убитого им агента под стелькой в ботинке. А всё равно нервы на пределе. В глаза немцам не смотрел, голову вниз опустил, демонстрируя покорность.

Как только застава скрылась за поворотом, прибавил ходу. Вспомнив карту, курс проложил от Щигров на северо-восток, тридцать градусов. В этом направлении наши позиции ближе всего. Даже желание загадал – за ночь к своим к утру попасть. А не получилось. К Русанову подошёл, на мосту через реку полицейские стоят, два человека при винтовках. Один к деду прицепился, что на облучке телеги сидел.

Обшарил телегу, потом деда за ворот с телеги стянул, швырнул на дорогу и начал бить ногами. Изгаляются, сволочи, над старым человеком! Илья продолжал идти ровным шагом. Внутри всё кипело от негодования, но внешне он был спокоен. Вмешиваться нельзя: себя выдаст, а у него задание. А только второй полицейский к Илье прицепился. От полицейского спиртным попахивает, вид наглый.

– Аусвайс давай!

Илья документы из кармана вытащил.

– Куда идёшь?

– В Никитское.

– К кому?

– Кум у меня там, Петров.

Полицейский ко второму повернулся:

– Слышь, Василий! Этот говорит, в Никитское идёт. Ты же оттуда, проверь.

Второй полицейский бросил бить старика, подошёл вразвалочку:

– Кто у тебя там в знакомых?

– Петров.

– Не слыхал про таких. На какой улице?

А Илья только одну улицу там знал, где агент проживал, ныне мёртвый.

– Как при нынешней власти называется, не знаю, а при большевиках именовалась Будённого.

Илья не знал, есть ли такая, но в городах и сёлах названия были одинаковые – Ленина, Сталина, Будённого, Коммунистическая, да с вариациями. Полицейский вызверился:

– Нет в Никитском такой улицы!

И винтовку за ремень с плеча стягивает. Глаза недобрые, новый объект поизмываться нашёл. Было бы у Ильи оружие, разобрался с полицейскими быстро. В принципе, он и без оружия вопрос решит, хотя очень бы не хотелось. Если полицейский его в участок отведёт, допроса Илье не выдержать, потому как ответить на многие вопросы не сможет, они только под силу местному жителю. И выбора у Ильи нет. Теперь вопрос в скорости. Уберёт полицейских и доберётся до своих – значит, минует угроза. Илья сделал шаг вперёд, приложил руку к сердцу, вроде покаянно сказал:

– Господин полицейский!

А сам нанёс резкий удар полицейскому в пах. Полицейский только ртом воздух хватать стал, а Илья уже локтем в зубы второму ударил, тут же правой в под дых. Пока полицейский в себя не пришёл, ударил его кулаком по кадыку, ломая хрящи. Сорвал с согнувшегося полицейского винтовку, перехватил за ствол, с размаху прикладом по голове. Упал полицейский, из разбитой головы кровь обильно течёт. Илья, не выпуская винтовки, прикладом второго бьёт. Один раз, второй, третий, пока полицейский не рухнул. Обернулся. Дорога по обе стороны моста пустынна. Только дед стоит у повозки с разинутым ртом.

– Сынок, зачем же ты их? Очухаются, мстить начнут.

– Если ты немцам не расскажешь, как они найдут? Лучше помоги.

Илья взял полицейского за ноги, дед – за руки. Раскачав, сбросили с моста в реку. Следом второго предателя Родины отправили. Илья обе винтовки в воду сбросил. О происшествии только пятна крови напоминали.

– Дед, ты меня не видел, я тебя тоже. Разбежались! Как мне половчее к Стаканово выйти?

– А вон туда, сынок.

– Удачи вам!

Илья зашагал в указанном дедом направлении. Начало темнеть. Гражданским лицам передвигаться запрещено. Но Илья надеялся на свои слух и зрение. Моментами бежал, потом шёл. Впереди послышались отдалённые пушечные выстрелы. Стало быть, до пушек пять километров. Если стреляет множество пушек, канонада слышна за десять-двенадцать километров, а пулемётная стрельба за пару километров. По звукам приблизительно можно определить дистанцию. Выстрелы становились чаще, и Илья забеспокоился. А если это артподготовка и какая-то из сторон начнёт ночную атаку? Илья воевал год и ни разу не был очевидцем ночной атаки немцев. Наши? Тоже сомнительно. Сейчас все силы и резервы брошены под Сталинград, и наступать здесь просто не хватит войск. Пока добрался до позиций немцев, до их второй линии траншей, стрельба стихла. Случаи миномётно-пушечной перестрелки случались. Кто-то из сторон выпустит две-три мины по цели, противник ответит, затем подключаются другие батареи – и пошло-поехало. Больше всего от артиллерийских перестрелок доставалось пехоте. Солдаты прятались в блиндажи и щели, оставляя редких наблюдателей. Только идиот способен при такой перестрелке сидеть в окопах или находиться на нейтральной полосе. Риск быть поражённым осколками был очень велик.

Илья стремился как можно быстрее пересечь траншеи и выбраться на нейтралку. Повезёт – к утру выйдет к своим, не повезёт – можно отсидеться день в воронке, всё меньше риска, чем в ближнем немецком тылу и без оружия. Илья до рейда маршрутного агента искренне считал, что войсковой разведчик – это очень рискованная воинская специальность. Оказалось, есть значительно более опасные. Вот сейчас его можно взять почти голыми руками: ни оружия, ни гранат, даже ножа нет. Чувство унизительное для воина. Хотя разумом понимал – имея при себе даже нож, при первом же досмотре немцами на заставе его миссия будет окончена. Немцы – вояки сильные, дисциплинированные, опытные, офицеры тактику различных видов боя знают, оперативны в принятии решений. Потому пока отступаем: приноровиться надо и силёнок набрать.

Вторую линию Илья миновал, потом залёг осмотреться. Время подпирало. Часов при себе не было, но шкурой чувствовал: ещё час, и начнёт светать. Дальше уже ужом, ползком. При каждом шорохе замирал. У траншеи первой линии полежал, прислушиваясь. Уже перемахнуть хотел, приподнялся – и вдруг вспышка зажигалки совсем рядом, табачным дымком потянуло. Почти перед ним, метр всего, часовой стоял. Не ходил, не играл на губной гармошке, стоял молча. И выдал себя нечаянно. У Ильи мурашки по коже. Если бы часовой решил закурить минутой позже… Думать не хотелось. Вся жизнь на фронте – цепь случайностей. Часовой через пару минут ушёл в сторону, Илья заглянул в траншею: нет никого. Рывком перемахнул, легко приземлился, перекатился за бруствер и пополз. Руки перед собой землю обшаривают. Мин рядом с траншеей немцы не ставят, а пустые консервные банки бросают, хуже того, вешают на колючую проволоку. Зацепись за такую, грохот пойдёт. Немцы расстреляют, как в тире. Банки попадались и битые бутылки, гильзы. Немцы всё выбрасывали перед бруствером. Рискуя порезать пальцы, осторожно убирал в сторону, продвигался на локоть вперёд. И так метров двадцать – двадцать пять. Ещё через полсотни метров – заграждения из колючей проволоки. Хорошо хоть не из спирали Бруно: попадёшь в такую, без режущего инструмента и посторонней помощи не выберешься. Под проволоку подполз на спине, отводя вверх железные колючки. Дальше на пузе и снова руками перед собой. И не зря: на минное поле наткнулся. Нащупал маленький бугорок, стороной его миновал, за ним другой. Мины в шахматном порядке расставлены, немцы педанты, обычно по установленному шаблону всё делают. И поле благополучно миновал, потом в воронку свалился. Воронка свежая, земля ещё тротилом пахнет и мягкая, рыхлая. Выбрался, на востоке сереть начало, светлая полоса появилась. Ещё минуты, и нейтралка освещена будет, надо искать укрытие. Поднялся в рост, побежал. Увидев большую воронку, явно от авиабомбы, не меньше «сотки», в неё спрыгнул. Когда рассвело, осторожно выглянул. До наших позиций метров триста не добрался, от немецких на полкилометра ушёл. Днём по нейтралке никто не передвигается: пулеметчики и миномётчики шансов выжить не оставят. Нейтралка – практически голая земля. Ни кустов, ни деревьев нет. Укрыться можно только в воронках или ложбинах, высохших ручьях.

День тянулся медленно. Хотелось есть, а ещё было холодно, всё же октябрь. Хорошо ещё, что осень в этих краях выдалась сухая. Вздремнул немного: бессонная ночь давала о себе знать.

Наконец начало темнеть. Как только немецкие позиции стали неразличимы, Илья выбрался из воронки и пошёл в сторону наших позиций. Успел пройти немного, как впереди тихий разговор. Илья залёг сразу. Шорох шагов, разговор нескольких человек. Илья решил заявить о себе:

– Бойцы! Спокойно, я свой, из разведки!

Его обращение произвело эффект взорвавшейся бомбы. Защёлкали затворы. Люди залегли.

– Назовись! – потребовал невидимый в темноте боец.

– Фронтовая разведка, возвращаюсь к своим.

– Руки подними и подойди!

Пришлось выполнить. Его обыскали, оружия не нашли. Оказалось, группа сапёров, шла делать проход в минном поле для разведчиков.

– Ты как прошёл? – спросил командир.

– На пузе прополз да руками перед собой ощупывал. Мины в шахматном порядке, навскидку – полоса глубиной метров двести, только противопехотные.

– Ишь ты, специалист. Откуда ты взялся на нашу голову! Евстихеев, отконвоируй его в траншею, сдай пехоте и назад.

– Слушаюсь!

Группы сапёров для разминирования проходов обычно невелики: три-четыре бойца, и посылать сапёра в тыл для конвоя – ослабить группу. Но одного оставить Илью или отправить к траншее нельзя. А вдруг перебежчик? Или хуже того, немецкий агент, которому в наш тыл надо? Немцы на выдумки горазды, но и у наших подозрительность чрезмерная.

Сапёр Илью пехотному взводному сдал. Тот отрядил двух бойцов для конвоирования задержанного в штаб батальона. Илью посадили в сарай под замок, пока за ним не приехал грузовик из разведотдела. За это время Илья отоспался.

В разведотделе подробно рассказал о выполнении задания, с деталями. Паспорт убитого агента из ботинка достал. Начальник отделения положил перед Ильёй стопку бумаги и ручку:

– Опиши всё, что мне рассказал.

– Может, поесть дадите сперва?

– Опиши – и покормим.

Не понравилась Илье интонация капитана. Возникло ощущение, что капитан подозревает в чём-то Илью. Написал подробно, три листа с обеих сторон убористым почерком, дату поставил и подпись. Капитан бегло листки просмотрел, открыл дверь, приказал:

– Увести!

Илью конвоир из охраны отвёл в самую настоящую камеру. Единственное окно комнаты было забрано прочной железной решёткой. Из обстановки – топчан. Похоже, здесь находились между допросами «языки». Когда они рассказывали всё, что знали, их отправляли в лагерь для военнопленных. Однако не всех. Эсэсманов расстреливали. Бывало, когда немцы наступали, расстреливали и военнослужащих вермахта. А что делать, если иной раз и штабы не знали, удастся ли выйти из-под удара, спасти полковое знамя, печать полка. Тут уж не до пленных. А теперь Илья сам оказался в положении узника.

Глава 5

«Диверсант»

Илья шокирован был. Он не изменник, грехов за собой не чувствовал, за что его в камеру? Правда, капитан сдержал слово, что накормит. Через некоторое время конвойный принёс миску каши, два куска хлеба и горячий чай. Буркнул:

– Задержанным сахар не положен.

А у Ильи аппетит пропал от напряжения. Однако взял себя в руки. Должны же разобраться! Начал есть через «не могу». Не зря говорят – аппетит приходит во время еды. Съел кашу, попил горячего чаю. У чая одно достоинство – горячий, а вкуса заварки не чувствуется. Улёгся на топчан, обдумать своё положение. Сразу загремел замок, открылась дверь, конвойный сказал:

– Днём лежать не положено, за нарушение – карцер.

– Испугал ежа голой ж…! Карцер всяко лучше, уж безопаснее, чем на передовой.

– Я командиру взвода доложу! – пригрозил боец.

– Валяй.

Илья начал каждый свой шаг при выполнении задания анализировать. Пожалуй, придраться можно к двум эпизодам. Первый – убийство агента, но тот сам напал с топором. Не окажись у Ильи ножа, сам был бы убит. И вторая оплошность – к радисту пошёл в паре с железнодорожником. И неважно, что Филимонов знает «Андреева»: если бы за одним агентом велась слежка, то под «колпак» или наблюдение контрразведки попал и второй. Правилами пренебрегать нельзя, они написаны кровью.

На следующий день последовал ещё один допрос, и снова с деталями. Подловить на неточностях хотят, догадался Илья. А зачем ему врать, какой смысл? Мог бы сказать, что встреча с агентом прошла хорошо, поди проверь.

Встречи с руководством прекратились. Неделю Илья сидел в камере, гадая о своей будущей судьбе. Спишут в пехоту? Или передадут в трибунал? Так было бы за что! В общей сложности получилось десять дней отсидки. Чем не отдых? Кормёжка по норме для бойца РККА, никаких нарядов, выходов в поиск. Отоспаться успел и морально себя подготовить к любому исходу. Откуда ему было знать, что произошла реорганизация службы и разведуправлению Красной армии запретили заниматься агентурной разведкой, передав её в ГРУ?

Илью просто выпустили из камеры. Конвойный сказал:

– Велено тебя выпустить. Возвращайся в свой взвод.

Удивился Илья, так ведь по поводу освобождения нежданного-негаданного жаловаться не побежишь, свобода всё-таки! Личные документы получил, в свою форму переоделся. После раздумий решил – зря он во фронтовую разведку подался. Перспективы серьёзных заданий прельстили! В полковой или дивизионной разведке куда лучше. Рейды неглубокие, взял «языка» и назад. Нет подозрений неизвестно в чём, камеры. Обстановка более доверительная, если можно так охарактеризовать такое серьёзное подразделение. Если в дивизионке у него были приятели, то во фронтовой разведке не сошёлся ни с кем. То ли времени после спецшколы мало прошло, то ли другие обстоятельства помешали.

В разведотделе второе отделение по работе с агентурой прикрыли. Зато штат отделения на диверсионную работу переключился. Первым заданием было уничтожить топливохранилище под Золотухино. Определили группу в четыре человека, куда попал и Илья. Старшим – лейтенант Архангельский, ещё один – спец по минно-подрывному делу Фуников, Илья и Лощилин, оба больше как носильщики, поскольку оба несли в «сидорах» взрывчатку. Фуников – продовольствие и взрыватели. Вместе держать взрыватели и взрывчатку нельзя: случись неприятность, скажем, случайная пуля во взрыватель угодила, не произойдёт большого взрыва. Если взрыватель сработает, может оторвать палец, ежели в руке держишь, но не убьёт. Взрыватель – предмет нежный, не любит падений, нагрева. А тротил как дрова. Можно уронить, можно настрогать и печь-буржуйку им топить, что на фронте зимой делали. Тротилу для взрыва нужна инициация взрывателем, тогда он страшной силой разрушения обладает. У каждого – Ильи и Лощилина – по тридцать брусков тротила в «сидоре», груз изрядный, поскольку ещё здесь и боеприпасы. Пара лимонок на поясе вместе с ножом. У всех разведчиков часы, у лейтенанта ещё компас и карта. Лощилин сказал Илье, что лейтенант уже не один раз в немецкий тыл ходил, и удачно. Перед выходом группы на задание не брились – примета плохая. Передвигаться предстояло скрытно: сдали старшине роты награды, у кого были, личные документы. Илья несколько раз задавался вопросом: почему наши разведчики личные документы и смертные медальоны сдают, а немецкие – нет? И не мог найти ответа. Того же немца в случае гибели по документам или железному жетону с номером опознать можно, а советский разведчик пополнит списки без вести пропавших.

Как стемнело, вышли к передовой. Попрыгали и за бруствер на нейтралку поползли. Архангельский заранее с сапёрами говорил, с полковыми разведчиками. Уверили, что минных полей нет, на этом участке фронта не немцы оборону занимают, а румыны, которые службу несут спустя рукава. Сначала всей группой шли, нейтральная полоса в этом месте около километра, потом легли и поползли. Впереди сапёр на всякий случай. Добрались до траншеи, почти до бруствера, метра три осталось. Полежали, вслушиваясь. Тихо. Архангельский было руку поднял, чтобы разведчики траншею преодолели, как Илья поднял кулак: «вижу или слышу опасность». На самом деле опасность он учуял. Наши бойцы на фронте одеколона не имели никогда, командиры, да и то не низового звена, а уровня комбата иной раз, если повезло, могли в Военторге купить флакон «Тройного» или «Шипра». А вот немцы или их союзники одеколоном пользовались. Илья этот запах учуял. Обычно запах чувствуется за два-три метра, стало быть, противник совсем рядом. Илья не курил, как и многие в разведке. У курящих обоняние хуже. Тихарились минут десять, потом раздался вздох совсем рядом и шаги. Видимо, часовой стоял в траншее напротив группы. Вздох и шаги слышали все разведчики, глухих в разведку не брали. Перебрались через траншею, ползли двести метров до второй линии обороны. Её минули быстро и благополучно. Отошли немного – и по роще бегом. Надо было до рассвета отойти от передовой как можно дальше. На первом же привале лейтенант спросил у Ильи:

– Ты как часового почувствовал?

Видимо, вопрос интересовал всех, разведчики головы повернули.

– По запаху. Румын или немец одеколоном пользовался. А он запах на два-три метра даёт.

– Тьфу ты! Я даже не принюхивался, – подосадовал командир.

– И я тоже, что я пёс, что ли! – поддержал лейтенанта Лощилин.

– Пёс, не пёс, а опасность единственный Сафронов унюхал, за что ему благодарность. Отдохнули? Подъём!

За ночь километров двадцать преодолели. К утру, когда темнота сереть стала, подыскали укрытие – разрушенный бомбой дом. Стоит на отшибе у деревни Пересуха. Кирпичный, что в деревнях редкость. Двух стен, как и крыши, нет. Зато подвал целый и сухой. Один из разведчиков наверху, в развалинах, дежурил, пока остальные отдыхали. Наверху ветер злой, холодный, в подвале тихо. Лейтенант фонарь зажёг, определился с местоположением. Бойцам не впервой спать на голой земле. Вещмешок под голову, и через несколько минут все в отключке. Всем хорош подвал, изъян один, но крупный – выход единственный. Если караульный заснёт, всю группу можно взять или уничтожить легко. Брось в подвал гранату, и дело сделано без потерь. Понимали все, поэтому караулы несли ревностно. От одного зависели все. За день по очереди отоспались. Как стемнело – в путь. До деревни Революционное – пятнадцать километров, потом немного больше до Боёво, а ближе к утру вышли к северной окраине села Золотухино. Село большое, на реке Снове стоит, и есть железнодорожная станция на Поныри, а ещё к селу сходятся четыре автодороги. В таких населённых пунктах удобно устраивать базы снабжения – продуктовые, боепитания или, как сейчас, топливная. Подыскали удобное место на удалении в пятьсот метров от села, в заброшенной сельской кузнице. Их в сёлах или деревнях не ставили во избежание пожара, всегда в некотором удалении. Один из разведчиков – караульным, другие отдыхать. Как полностью рассвело, командир на чердак забрался, стал в бинокль наблюдать. Немцы начали движение в селе после восьми утра, после завтрака. Сначала прошла пешая команда в десяток солдат, потом в том же направлении проехал бензовоз. Лейтенант следил за машиной, но бензовоз скрылся за домами. Через некоторое время проследовала автоколонна из бензовозов, а через час проехала назад. Машины шли тяжело, явно с грузом. Досадно, что нефтебаза оказалась в том секторе села, который не виден от днёвки разведчиков. Когда разведчики сели обедать, лейтенант рассказал о наблюдении. Выход был один: или всей группой перебазироваться, или высылать наблюдателя к утру поближе к западной окраине. Наблюдателю туго придётся – там река и железная дорога, местность открытая, укрыться сложно. Но проще это сделать одному, чем группе. Пока обсуждали, каждый высказывал своё мнение, а решение принимал командир группы, и тогда оно должно было исполняться неукоснительно. Лейтенант выбрал одного наблюдателя, и выбор пал на Илью. Идти днём опасно: охрана есть на нефтебазе и на железнодорожной станции, могут засечь.

Илья ушёл ночью, часа за два до рассвета. Ушёл налегке, оставив взрывчатку, взяв только бинокль, полбуханки чёрного хлеба и банку тушёнки. Само собой, личное оружие. Илья вышел к железной дороге, пошёл вдоль неё. Как в темноте увидеть, где нефтебаза? А выдали её собаки. Немцы, занимая населённые пункты, собак стреляли сразу. А сейчас Илья слышит лай сразу двух, а то и трёх псов, причём собак больших, гавканье басовитое. Немцы собак на службе использовали активно. Для охраны объектов, для преследования партизан, нашей разведки, беглых заключённых концлагерей. В Красной армии собаки на службе тоже были, но в меньшем количестве, а «профессий» у них было больше. Например, со взрывчаткой бросались под танки или вывозили раненых с поля боя на санях-лодочках, что практиковалось в северных районах – в той же Карелии.

Илья сразу остановился. Лают караульные собаки, стало быть, есть какой-то объект. Для фельджандармерии использовались псы, натасканные идти по следу: эти не гавкают, догоняют молча.

Илья стал подыскивать место для наблюдения. Слева – село, справа – железнодорожная насыпь, за которой река. С трудом после поиска нашёл старую воронку от тяжёлого снаряда. На склонах воронки пожухлая трава, но главное – воды нет. Залёг Илья, а через полчаса светать начало. О, как занятно! В сотне метров нефтебаза, явно с советских времён, которую не успели взорвать или поджечь при отступлении наши. Территория окружена колючей проволокой в два ряда, между ними ходят караульные, причём с собаками на поводках. В два ряда стоят большие ёмкости под топливо. Когда-то они были выкрашены белой краской, а ныне, для маскировки, – зелёной, с чёрными пятнами, да ещё сверху маскировочной сеткой покрыты, чтобы авиаразведка не увидела.

К нефтехранилищу вёл подъездной железнодорожный путь, тупик для разгрузки. И в четырнадцать часов паровоз загнал в тупик четыре цистерны. К ним тут же техники подошли, присоединили трубы для слива топлива. Час – и все цистерны пусты, паровоз их снова утащил на станцию.

Илья стал рассматривать нефтехранилище в бинокль. О, неприятный сюрприз: выявил две пулемётные точки, очень хорошо замаскированные. С боем прорваться к бакам и заложить взрывчатку может не получиться, пулемётчик всю группу расстреляет. По-тихому подобраться ночью собаки не дадут. Илья стал прикидывать варианты. Захватить на станции паровоз, загрузить на него взрывчатку, разогнать и устроить крушение и взрыв? Машиниста можно принудить силой оружия, но и сорвать диверсию можно запросто. На станции множество стрелок, хоть одна будет переведена не туда, и всё, пиши пропало. Для перевода стрелок есть стрелочники, и только у них имеются ключи от стрелок. Причём замок массивный, пулей его не сбить. Да и насторожит выстрел охрану на станции. Немцы охраняли станции и железнодорожные пути. По рельсам периодически проходили дрезины с пулемётом и солдатами. Вокруг путей, слева и справа, лес был вырублен на сто метров. На наиболее важных направлениях выставлялась охрана: один солдат через километр. А железнодорожные мосты имели охрану в начале и конце пролёта. Илья отмечал, когда меняются часовые, сколько человек охраны, когда обед, количество псов и где псарня, откуда заезжают бензовозы на базу?

Дождавшись темноты, отправился к лёжке группы. Подойдя к заброшенному зданию, коротко свистнул трижды. А у стены остановился.

– Это я, Сафрон.

– Мог бы не свистеть, я тебя давно приметил, – заметил караульный Фуников.

Илья подробно доложил о функционировании нефтебазы. Разведчики слушали внимательно, каждый мысленно проигрывал ситуацию, варианты уничтожения.

– Бойцы, слушаю ваши предложения.

Первым высказался Лощилин:

– Подобраться к ДОТу с пулемётом, расчёт убрать ножами, да можно и гранатой, всё равно шума будет много. Из пулемёта часовых пострелять. Под шумок заложить взрывчатку и уходить.

Вторым говорил Илья:

– У меня два предложения. Первое – захватить бензовоз, заложить в кабину взрывчатку, пробиться через ворота и подкатить вплотную к одному из баков, привести в действие взрыватели.

– Хм, про пулемётчиков забыл? Они всю машину изрешетят, как только бензовоз ворота вышибет. Кстати, кто машину водить умеет?

Отозвался Илья.

– Негусто. А второй вариант?

– Снять пулемётчиков, как Лощилин предлагал, из пулемёта расстрелять баки с топливом. Не знаю, как в этих ДОТах, а на передовой немецкие пулемётчики каждый третий патрон в ленте трассирующим закладывали. Не хуже зажигательного сработает.

– Верно. Только если топливо в баках взорвётся, горящий бензин затопит всю базу, сам сгоришь.

– Риск – дело благородное, – высказался Фуников.

Лейтенант задумался. Решение принимать ему, но и вся ответственность за исход операции лежит на нём, командование спросит строго именно с командира группы.

– Во сколько меняются часовые? В восемь? Значит, надо дождаться, когда смена уйдёт. Думаю, караульных три комплекта. Один на посту, один бодрствующий в караулке, один отдыхает. Получается взвод. Сафрон, а где караульное помещение?

– От нефтебазы метров сто. У караула карабины, автоматов нет, два пулемёта в ДОТах на базе.

– Тогда так. Сафрон, ночью, под утро, угоняешь машину, лучше грузовик или бензовоз, только пустой. В помощь тебе Лощилин. Сбиваете в восемь пятнадцать ворота, гонишь к ближайшему ДОТу, чтобы очухаться не успели. Забрасываете ДОТ гранатами, потом огонь из пулемёта по бакам. Бейте по нижней части. По-всякому бензин потечёт, даже если трассирующих пуль в ленте не будет, можно будет бросить гранату и поджечь. Фуников, тебе придётся взрывчатку и взрыватели взять и ждать развития событий неподалёку от ограждения. Не получится у парней – пробивайся сам. Сам понимаешь, стоит подорвать один бак, будут гореть другие.

– Командир, баки обвалованы землёй, – предостерёг Илья.

– Тогда уже неважно будет. Я беру на себя караул, который меняться будет, иначе на помощь прибегут.

Тоже рисковое занятие. У караульных десять карабинов против одного МП 38/40 у лейтенанта. Маловата группа для хорошо охраняемой базы. Для любой армии топливо как кровь для человека. На базе сотни тонн драгоценного горючего. Лишить немцев бензина – значит поставить на прикол танки, самолёты. Конечно, немцы будут возить бензин с других нефтебаз машинами, но плечо пробега будет значительно большим, потому как нефтебаза – структура серьёзная, в любом месте не обустроишь. Нужны и огромные баки, и насосы, а главное – пути подвоза топлива с нефтеперерабатывающих заводов и дороги, желательно с твёрдым покрытием, для бензовозов, развозящих топливо по полкам и аэродромам.

За полночь Илья толкнул Лощилина:

– Хорош дрыхнуть, пора криминалом заниматься.

Спросонья Владимир не понял:

– Ты про какой криминал?

– Машину угнать надо, забыл? Я главный автовор, а ты подмастерье, но срок немцы отвесят поровну.

– Тебе только шутить!

«Сидоры» освободили от взрывчатки, оставили лишь боеприпасы. Ещё у каждого по две гранаты Ф-1 было. Действия всей группы уже расписаны, поэтому ушли из дома без приказа. Подходя к Золотухино, Илья проверил, легко ли выходит нож из ножен, беззвучно ли.

Вошли в село, продвигались, прижимаясь к забору по правой стороне улицы. Показались два мотоцикла с колясками у одного дома. Будь задание другим, Илья обязательно угнал бы. Но сегодня будет нужен грузовик, и чем крупнее, тем лучше. Прошли улицу до конца, свернули в переулок. Не зря говорят – кто ищет, тот обрящет. Здоровенный «Бюссинг», пятитонка, у дома стоял.

– Володя, глянь, есть ли часовой?

Лощилин исчез в темноте, вернулся через четверть часа:

– Охраны нет, мотор холодный.

Холодный двигатель – это плохо. Приехали давно или не ездили, потому что мотор неисправен? И не пойдёшь, не спросишь у немца, в порядке ли движок. Обычно такие грузовики служили в артиллерийских частях тягачами или на складах боеприпасов из-за хорошей грузоподъёмности.

Водитель в избе, на постое, и хорошо, если один. С ним может быть старший, какой-нибудь ефрейтор, по-немецки – старший солдат или фельдфебель.

– Володя, ты на стрёме.

Сам Илья забрался на высокую ступеньку, заглянул в кабину – пусто. Осторожно открыл дверь, сел на сиденье, ощупал органы управления. Его интересовал стартёр. На части немецких машин стартёр запускался круглой педалью в полу, на других – кнопкой на панели. Всё лучше сейчас узнать, чем потом терять время. Замок зажигания был, но на немецких военных машинах стоял не всегда. Причём делалось так специально: вдруг водитель потеряет ключ и сорвёт боевое задание? На танках и САУ ключей зажигания отродясь не было, что на наших, что на немецких. Разобрался, даже рычагом КПП пару раз передачи переключил.

Выбрался из кабины. С Лощилиным договорились немцев ждать у калитки. Первого, если их двое будет, валит Лощилин, второго – Илья. Прислонились к забору спинами, сидя на земле. Луна была, но они остановились в тени грузовика. Земля холодная, ноги и пятая точка замёрзли быстро. И ходить для согрева нежелательно: хрустнет под ногами хворостина или стекло, можно заиметь проблему. Утром, скорее, ночью – четыре часа всего! – заорал петух. Да мощно, так что и дремота куда делась. Как только петушок уцелел! Уж очень немцы курятину любили, почти всю живность у селян повыбили и сожрали, домашнюю-то курочку сравнить не с чем.

В шесть хлопнула дверь, из избы вышел немец. Парни к щелям в заборе приникли. Немец в отхожее место направился. Позёвывал и потягивался. Потом в избе скрылся на полчаса, а вышел уже при поясе и в руке ранец нёс. У красноармейцев «сидоры» были, как прозвали вещмешки, а у немцев ранцы из телячьей кожи, довольно удобные, потому как вещи под дождём в них не промокали, но весом потяжелее «сидора» были, а на марше лишние сто граммов уже чувствуются. Немец калитку распахнул. И тут же получил нож в сердце от Лощилина. Рухнул молча. Илья сразу обыскал, нашёл связку ключей, сунул в свой карман.

– Бери за ноги, – прошептал он Лощилину. Забросим в кузов.

Раскачав, тело забросили в кузов. Во-первых, хозяевам меньше проблем, а во-вторых, если немцы труп обнаружат, будут машину искать. Очень бы этого не хотелось. Илья в кузов крытый забрался. Надо личные документы водителя забрать и оружие. У шофёра на ремне кобура с пистолетом, в бою каждый патрон на счету будет, пополнения взять неоткуда. Только на трофеи можно рассчитывать.

В кузове какие-то мешки лежали. Илья взрезал один из них, а там галеты в бумажных пакетах. Взял одну, протянул Лощилину:

– Похрустим попозже. А сейчас в кабину.

Илья мотор запустил, прогрел. Чувствовалась мощь.

– До назначенного времени ещё час, – посмотрел Илья на часы. – Что делать будем?

– Хорошо бы по дороге от села на Боёво или Дерлово.

Илья сразу смекнул: Володя хочет присмотреть пути отхода. Разумно, но для этого придётся проезжать через мост, там наверняка застава. Нет, не подходит. Тронул грузовик. О, как идёт! Танк на колёсах! Выехал за село, за первым поворотом с дороги съехал, развернулся:

– Так, Лощилин. Езды до нефтебазы нам пятнадцать минут. Пока отдыхаем, в восемь выезжаем. Теперь решаем, кому что делать.

– Ты сбиваешь ворота, подъезжаешь к ДОТу. Немцы не сразу поймут, что происходит. Я бросаю в амбразуру гранату. Как ахнет, лезу в ДОТ. В сектор обстрела баки попадают?

– Нет. Придётся пулемёт снимать, выбираться из ДОТа. Или через распахнутую дверь с руки огонь вести.

– Сгодится. Дистанция-то мала, не промахнусь.

– Если не загорится, попробую поближе подобраться и гранату бросить, ты только в задницу мне не попади.

Лощилин засмеялся:

– Кто хочет голову прикрыть, а кто самое дорогое.

Похрустели галетами. После них, безвкусных, вроде сухого печенья, захотелось пить.

– Лучше бы не ел, – осерчал Володя.

– Ну и сидел бы голодным.

Илья поглядел на часы, завёл мотор. Надо прогреть, чтобы тянул ровно, не чихал, быстро реагировал на педаль газа.

Без пяти восемь. Илья медленно выехал на дорогу.

– Умеют же фрицы технику делать! – позавидовал Лощилин. – Сиденья мягкие, кожа натуральная, а у нас из брезента.

– Закончится война, возьмём себе трофеями.

– О, когда это будет! – вздохнул Володя.

Да, не скоро. Илья даже знал год и дату, но говорить не стал. Зачем? Всё равно не поверит. Дорога шла под уклон, совсем небольшой. Грузовик набрал скорость, свернул на пустую улицу, что вела к нефтебазе. Навстречу колонной по одному шли караульные. Где находится лейтенант, Илья не видел. Когда капот закрыл разводящего, Илья крутанул руль. Один тупой удар за другим, крики. Похоже, раздавил всех, а кого не успел, достреляет командир. На полном ходу ударил в ворота, сбил часового за воротами, повернул круто влево, и газу! Но грузовик был тяжёл, скорость набирал медленно. Один из пулемётчиков, стоявший у ДОТа, нырнул в дверь. Бац! Грузовик ударил в ДОТ передним бампером, мощно. Пулемётчики даже огонь открыть не успели. Илья голову успел повернуть вправо, а Лощилина уже нет на пассажирском месте. И тут же автоматная очередь. Володя показался, махнул рукой:

– Сдай назад!

Илья отъехал на несколько метров. Лощилин в ДОТ нырнул, быстро выскочил оттуда с пулемётом. Затвор взвёл, от пуза, с рук, открыл огонь. Трассеры были, хорошо показывали место, куда били пули. Половину ленты Лощилин выпустил, а огня нет: не горит проклятый бак! Если пустой? Лощилин перенёс огонь на другой бак. Почти сразу показалась струйка горящего бензина. А Лощилин перенёс огонь на другие баки, громко крича:

– А, суки! Горите вы все синим огнём! А-а-а!

Огонь разгорался быстро, пламя выше баков взметнулось.

– Володя, в машину! Есть шанс уехать!

По машине и по разведчикам никто не стрелял. Видимо, охрана была в растерянности, а может, опасалась стрелять по целям на территории базы. Да уж чего бояться, если полыхает вовсю. Мотор после удара в ДОТ заглох, но сейчас завёлся с полоборота. Лощилин пулемёт бросил: лента израсходована. Илья развернул грузовик, поехал к выходу. Лощилин высунул в окно двери автомат и, как только увидел немца у КПП базы, расстрелял его. Илья выехал на улицу, свернул влево. Навстречу катит «Хорьх», легковая машина уровня «Мерседеса». На такой ездили офицеры не ниже полковника. Илья грузовик разгонять начал и, когда машины сблизились, крутанул руль влево. Удар! «Хорьх» отлетел в сторону и лёг набок. Илья снова добавил газу. Уже на окраине села на дорогу выбежал лейтенант. Илья притормозил, Лощилин распахнул дверь, протянул командиру руку и буквально втащил его в кабину. Помощь – дело нужное, ибо «Бюссинг» здоров и высок, ступенька кабины почти на уровне пупка.

– Как у вас? – командир был возбуждён.

Илья ответить не успел. Со стороны нефтебазы взрыв, местность озарилась багровым светом.

– Фуникова не видели?

– Никак нет.

– Сафронов, налево, к мосту. Если у моста застава – сбей.

– Понял.

На мосту полицейские, двое. Возбуждены зрелищем разгоравшегося после взрыва пожара, подняли руку, пытаясь остановить грузовик и узнать, что случилось. Илья снёс их бампером, машину слегка подбросило, когда она задними колёсами проехала по телам полицейских.

– Тормози! – приказал Архангельский.

Илья затормозил. Все выбрались из кабины, посмотреть. На месте нефтебазы бушевало море огня. Горели сотни тонн бензина, и потушить его было невозможно, если только специальной пеной, так её ещё не было. Снова раздался взрыв, к небу пламя взметнулось. Это взорвался ещё один бак или ёмкость.

– Эх, если бы Фуников был здесь, как было бы славно! – сказал Лощилин.

– Да, не думал, что обойдётся без потерь, славно сработали. Так, машину бросаем и уходим вправо. Надо к вечеру на запасной точке сбора быть.

Запасная точка была у Седмиховки. Илья развернул грузовик, направил его в реку, выпрыгнув в последний момент. Грузовик со всплеском упал в воду, погрузился. Мотор и кабина скрылись под водой, а брезентовый полог кузова виднелся.

Пробежали с километр, потом лейтенант приказал спуститься в ручей. По нему шли, спотыкаясь, оскальзываясь и падая. Конец ноября, в мокром обмундировании холодно. Периодически по приказу лейтенанта выбирались на берег, бежали, чтобы согреться. Когда дыхание сбивалось, снова в ручей. По нему уже быстро не побежишь. Ручей как специально проходил в нужном им направлении. После пробежки километра в три лейтенант объявил привал. Никто не роптал на мокрую одежду, понимали – возможное преследование с собаками, надо сбить со следа. Хотя, как ни старайся, немцы всё равно вычислят путь отхода. После диверсии всегда старались уйти к своим. Это касалось как наших РДГ – разведывательно-диверсионных групп, так и немецких. Гитлеровцы иной раз забирались глубоко в наш тыл. Чаще забрасывались самолётами, посадочным способом, а не десантированием парашютом. Совершали диверсию – и пешком к своим. Обычно на этом этапе группы задерживали или уничтожали.

Во время отдыха лейтенант разглядывал карту. Седмиховка рядом, но встреча намечена на ночь, никто в группе предположить не мог, что диверсию удастся осуществить днём. По-хорошему, сейчас бы идти и бежать, но в разведке так не принято. Сколько человек в рейд ушло, столько вернуться должно. Если были погибшие, их хоронили, отмечали место на карте. Раненых обязательно выносили. Да, тяжело, темп отхода падает. Зато каждый разведчик знал, что и его вытащат, не бросят. Потому кишки рвали, но несли.

Отдых кончился, повернули на восток. Севернее Седмиховки рощица жидкая, сто на двести метров и проглядывается от края до края. Здесь была запасная явка. Выставили часового, расположились на отдых. Дело шло к вечеру, солнце клонилось к закату. Вдруг Лощилин прошептал:

– Командир, Фуникова вижу, за ним немцы.

И лейтенант, и Илья вскочили. Архангельский сразу бинокль к глазам поднёс. Несколько минут смотрел, потом передал оптику Илье, промолвил:

– Фуников на последнем дыхании бежит. За ним фельджандармы с собакой. У нас вариант один – подпустить поближе и расстрелять, чтобы ни один не ушёл. Илья, на тебе собака.

Легко сказать. Собака меньше человека, быстро движется, попасть труднее. Была бы винтовка, да ещё снайперская, а из МП 38/40 дальше ста метров в человека не попадёшь.

Перебежками разведчики перебрались на опушку рощицы, приготовились к бою. Фуникова от усталости качало, он хватал ртом воздух. При себе у него только автомат, «сидора» не видно. А немцы сокращают дистанцию. Уже с полкилометра. Собака бежит на верхнем чутье, стало быть, запах сильный, устойчивый. Пёс рвётся с поводка, за овчаркой – кинолог, вооружён пистолетом. А за кинологом растянулись цепочкой жандармы, человек пять или шесть, издали не поймёшь, немцы перемещаются, периодически закрывая друг друга. Лощилин уже в голос:

– Финик, поднажми!

Псевдоним у Фуникова такой был. До опушки рощи сапёру сотня метров осталась, когда Фуников в изнеможении упал. Однако сдаваться он вовсе не желал. Несколько секунд пролежав неподвижно, разведчик развернулся в сторону преследователей, приготовил к бою автомат. Архангельский не выдержал, крикнул:

– Финик, беги сюда!

На рывок к роще у разведчика сил хватило. Услышав командира, вскочил, сначала пошёл, потом побежал. За первыми деревьями буквально упал, обливаясь потом и тяжело дыша. Придя в себя, сказал:

– Километров десять гонят без продыха, сволочи.

– Приготовиться! – подал команду лейтенант.

Как и было приказано, Илья выцеливал собаку. Пёс сейчас – главное. Без него группа преследования потеряет след. Хотя, когда уже немцы сели на хвост и есть визуальный контакт, овчарка не нужна. Пёс, чувствуя жертву недалеко, рвался с поводка, его проводник вынужден был бежать немного впереди всей группы.

Лейтенант выжидал, пока немцы приблизятся на дальность эффективного огня. Уже сто метров.

– Огонь! – скомандовал Архангельский.

Илья дал очередь по собаке, пса ранил, он завизжал, закрутился на месте. Второй короткой очередью Илья убил проводника. Затем одиночным выстрелом добил пса. Немцы видели, как в роще скрылся один человек, а сейчас по ним вели огонь сразу четыре ствола. Половина группы полегла сразу, другие залегли, стали отстреливаться. Грамотно ведут огонь, короткими очередями, причём точно. Пули сбивали ветки прямо над головами. Деревья голые стоят, без листвы, укрытие дают слабое. У немцев ещё хуже: ровная местность. У немцев рации для связи нет, антенны никто из разведчиков не видел. Но немцы рассчитывали, что перестрелку услышат, придут на помощь. А разведчикам задерживаться нельзя.

– Командир, разреши отползти в сторону, с фланга пострелять.

– Давай!

Илья где ползком, где перебежками, отвлекая на себя огонь, перебрался на полсотни метров от позиции разведчиков. Граб попался, ствол толстый, корявый. Илья, прикрываясь стволом, взобрался метра на три, упёрся ногой в ветку. Отсюда, с небольшой высоты, немцы как на ладони. Илья выцелил гитлеровца, нажал спусковой крючок. Короткая, в два выстрела, очередь – и немец готов, головой в землю уткнулся. В живых ещё трое. Снова разведчик прицелился, выстрел. И ещё один убит. Двое оставшихся в живых не выдержали, стали отползать назад, потом один вскочил и бросился бежать. Кто-то из разведчиков дал очередь, и немец упал. Остался ещё один, видимо, самый опытный. Потому что укрылся за телом товарища, огонь не вёл, экономя патроны. Илье с дерева видны только ноги немца, по ним и начал стрелять. Прицелится, короткая очередь. Потом по другой ноге. Похоже, зацепил крепко. Немец на бок повернулся, рану осмотреть – тут его Илья подловил. Спрыгнув с дерева, подбежал к группе. Командир уже командует:

– Уходим!

Перестрелка длилась четверть часа, за это время немцы в населённых пунктах по соседству могли услышать перестрелку и сейчас ехать к месту боя.

Сразу перешли на бег. Командир впереди, за ним остальная группа цепью. Промчались километра три, Фуников снова стал задыхаться, отставать. Сбавили темп. Фуников подтянулся, однако понятно всем, долго он не сдюжит, надо переходить на шаг. Ещё километр – и командир перешёл на шаг. Вымотались все, но, к всеобщей радости, начало смеркаться. Темнота друг не только молодёжи, но и разведчиков. Архангельский, пока ещё видно было, определился на местности, сверился по карте.

– Бойцы, до передовой километров шесть. Ищем укрытие, ждём темноты.

Шесть километров – это ближние тылы, в каждом населённом пункте тыловые подразделения вроде госпиталей, ремонтных мастерских, кухонь. Вне деревень и сёл располагаются боевые подразделения – батареи крупнокалиберной артиллерии, танкисты и самоходчики. И у каждого подразделения часовые. Поэтому передвигаться надо осторожно. В шесть вечера уже темнота: луны нет, небо тучами закрыто и снега нет, для разведчиков хорошо. На снегу следы остаются и видимость лучше.

Первым, дозорным, шёл Лощилин. Удалось с километр пройти, потом почти уткнулись в расположение полевого госпиталя: палатки с красными крестами в белом круге. Пришлось обходить, а через полкилометра – самоходчики. Боевые машины маскировочными сетками прикрыты. Дозорного насторожил писк рации на одной из самоходок, а то так и забрели бы на стоянку. Ещё через полкилометра отдалённая пулемётная стрельба. Духом воспрянули: до передовой уже недалеко. А преодолевать это расстояние пришлось ползком. Потому как миномётная батарея с капонирами и часовыми – это аналог нашего банно-прачечного отряда. Помогло то, что вовремя бельё на верёвках разглядели. Вторую линию траншей прошли, к передовой подобрались, застряли на долгий час. Дежурные пулемётчики сразу из трёх ДОТов ведут огонь по невидимой цели на нейтралке, ракетчики беснуются, одну за другой ракеты пускают, никакой возможности на нейтралку выйти нет. Выберешься – как на ладони виден будешь. И время поджимает: чтобы через траншею перебраться и хотя бы середины нейтральной полосы достичь, запас времени нужен, а рассвет уже через три часа.

Пулемётчики и ракетчики угомонились только через полчаса. Перемахнули траншею, впереди Фуников ползёт. Он сапёр, ему карты в руки. Банки и прочий мусор в сторону отодвигает. Уткнулись в колючую проволоку. Фуников стволом автомата проволоку поднял, разведчики под колючкой проползли, потом Илья проволоку держал, пока Финик проползёт. На минное поле выбрались. Уж больно шустро Фуников по нему ползёт. Когда замерли при очередном пуске ракеты, Илья спросил:

– Ты не слишком торопишься, всё же мины?

– Противотанковые, на взрыватели ногой можешь наступить, не сработает.

Илья это знал. Чтобы сработал взрыватель противотанковой мины, давление должно быть сотни килограммов. Только автомобиль, САУ или танк могут подорваться.

На минное поле не меньше часа ушло. Немцы зачастую перемежали противотанковые и противопехотные мины. Когда минное поле закончилось, встали и пошли. Наши войска минные поля если и ставили, то только на танкоопасных направлениях и противотанковые. Только в 1943 году армия стала получать в достаточном количестве противопехотные мины и начала оборудовать позиции полноценно в инженерном плане. Когда стало сереть на востоке, группа уже была в передовой траншее. Командир пехотной роты лейтенанта Архангельского знал в лицо, дал провожатого выйти к штабу батальона.

Лейтенанту по возвращении в разведотдел уже докладывать ничего не пришлось. Пожар и взрывы на нефтебазе зафиксировал на фото наш самолёт-разведчик. То, что выполнили задание удачно и без потерь, – заслуга всей группы, но всё равно Архангельского сочли везунчиком: пятый рейд по вражеским тылам – и ни одного убитого в группе. На фронте так редко бывает.

По прибытии отоспались, поели, в банно-прачечный батальон пошли. Самим помыться, обмундирование прожарить и получить чистое. На фронте из-за плохой гигиены и скученности водились вши, иной раз поражая целые подразделения.

Отдохнуть удалось целую неделю, по фронтовым меркам – вечность. А потом новое задание. Группа почти прежнего состава. Почти, потому что сапёра Фуникова заменил радист. И задание было иным: обнаружить аэродром противника, с которого осуществлялись ночные полёты бомбардировщиков, передать координаты в разведотдел и, когда будет осуществлён налёт наших самолётов, навести их ракетами. Потому груза было много. Радист нёс рацию, Илья – блок питания, ракетницу и патроны к ней, а ещё харчи. Нагружены были все, как ишаки в горах. Навскидку килограммов по тридцать пять.

Как говорил один знакомый Илье лётчик: а теперь со всем этим попытаемся взлететь. Идти с таким грузом ещё куда ни шло, а вот ползти через позиции противника – сложно. Ни прыгнуть, ни рвануть бегом. Ситуация осложнялась тем, что точное положение объекта неизвестно. Район поиска определён приблизительно: от села Покровское, если принять его за воображаемый центр, и десять километров радиусом вокруг. Разведчикам с переходом подфартило. Полковая разведка донесла, что на участке фронта заняла позиции эсэсовская часть, сменив батальон вермахта. Буквально на второй-третий день эсэсовцы отметились, совершив «хапок». Это когда немцы открывают интенсивный миномётный или артиллерийский огонь по небольшому участку нашей передовой. Конечно, наши бойцы прячутся в укрытиях. Эсэсманы подбираются к передовой траншее, не встречая сопротивления. Миномёты или пушки по сигналу прекращают огонь, немцы врываются в нашу траншею, захватывают несколько человек и делают ноги. Почти сразу миномёты врага снова открывают огонь, прикрывая отход. Эсэсманы допросили наших бойцов. Минула ночь, а утром красноармейцы увидели вкопанные на нейтралке столбы, к которым были привязаны истерзанные тела захваченных бойцов. Наши решили наказать эсэсманов, подготовили огневой налёт из БМ-13, или «катюш». Немцы за характерный звук называли их «сталинские органы». Лейтенант Архангельский о предстоящем налёте узнал, упросил каким-то образом перенести время на ночь. И совершить переход сразу же после обстрела. Рискованно. Ибо требовалось к означенному времени пройти нейтралку и залечь в сотне метров от немецкой передовой, желательно в укрытиях. Но и они не помогут, если бойцы реактивной артиллерии возьмут прицел немного ближе. Да и не только в прицеле дело. У реактивных снарядов, в отличие от ствольной артиллерии, очень велико рассеивание, нет кучности. Но переход в таком варианте выглядел соблазнительно.

Вышли на нейтралку, к условленному времени уже забились в воронку. Впереди – спирали Бруно и траншея. Внезапно раздался вой снарядов, над головой зашуршало, и на немецкой передовой одна за другой стали рваться ракеты. Не одна, не две, десятки – бушевало море огня. Осколки на излёте залетали и в воронку. Потом разрывы сдвинулись в глубину обороны противника. Разведчики приготовились к броску, а лейтенант смотрел на часы:

– Не высовываться! Рано!

И точно. Пропахав ракетами вторую линию траншей, наши «катюши» снова ударили по передовой траншее. Со стороны казалось, там никто и ничто не может уцелеть. Лейтенант скомандовал:

– Вот теперь вперёд! Радист двигается последним. Сафронов, опекай!

Радистом был парень молодой, едва за восемнадцать, ещё не брился, пушок на щеках, только после радиошколы. Из оружия у него «yаган» в кобуре на поясе и «Север» за плечами, как называлась радиостанция, пожалуй, лучшая для диверсантов. Правда, как все ламповые, изделие хрупкое и энергоёмкое. До войны радиофикация Красной армии была на низком уровне. Рации были в штабе полка, далеко не во всех батальонах. У танкистов – только на командирских машинах. Получив приказ, командирский танк его выполнял, другие танки действовали по приказу «делай, как я». Иной раз приказы отдавались флажками. В бою это опасно, а ещё обзорность у наших танков была скверной. Исправились танкостроители лишь в конце сорок третьего, когда стали ставить командирские башенки на основную башню по примеру немецких танков, на которых они были изначально. А на советских – с танка Т-34–85.

С начала войны, когда иной раз исход сражения решали маневренность и оперативность, немцы оказались на голову выше благодаря во многом радиосвязи. Рацию имел каждый танк, каждый самолёт, любое подразделение от пехотной роты или взвода в разведке. Промашку с радиосвязью в РККА осознали, разработали радиостанции, стали обучать радистов. Только попробуй быстро снабдить войска рациями и радистами, да ещё и гибель была от военных действий и радистов, и раций. И почти все радисты в войсках – молодые парни и девушки. Илья постарше Кузняка, радиста, на семь лет, а чувствовал себя рядом с ним почти стариком, семь лет разницы – целая пропасть, особенно если два года воевал. На войне год за три идёт.

Командир к немецким позициям первым бежит, за ним Лощилин, потом Илья, и замыкает группу Кузняк. На земле воронка на воронке, некоторые ещё дымом курятся, едким тротиловым запахом исходят. Расщеплённые брёвна от блиндажей, разбитые осколками винтовки, масса убитых и ни одного раненого. Результаты работы «катюш» ошеломляющие. И первую, и вторую линию траншей проскочили без выстрелов, по мёртвой земле. Некоторые ракеты отклонились от траектории, улетели дальше, потому что им встретился горящий бронетранспортёр, рядом две воронки. Транспортёр стороной обошли, чтобы в круг света не попасть. И дальше быстрым шагом, а местами и бегом. Покровское, куда им надо было, на юго-востоке Орловской области, ныне занятой врагом. Прошли мимо деревни Хомутово и до утра почти до деревни Верховье, где остановились на днёвку в заросшем кустарником большом овраге. Командир Лощилина дозорным назначил, остальные спать улеглись. После полудня Лощилина Илья сменил, командир выбрался к краю оврага, в бинокль местность осмотрел. Архангельский собирался вечером дойти до реки со смешным названием Труды и идти вдоль неё до самого Покровского. Удобно, не собьёшься с направления, что ночью в незнакомой местности немудрено.

За день, что разведчики в овраге просидели, мимо проехали одна подвода и немецкий грузовик. Илья тревогу поднял, но грузовик проехал мимо. Но коли все поднялись, пообедали. И сытнее, и груза нести меньше. Консервные банки и упаковки от галет закопали в земле, вырыв ямку ножами. Разведчики после днёвок никогда за собой не оставляли вещественных следов вроде окурков, пустых банок. Знающему человеку брошенные предметы о многом могут рассказать. Одно плохо: холодно. Вроде в ватниках, тёплом белье, а неподвижность на холодной земле давала знать. Овраг спасал не только от ненужных взглядов, но и от ветра. Чахлые кустики наверху раскачивались, а в овраге даже не шелохнулись.

Для Кузняка это первый выход во вражеский тыл, волновался парень. Ему хотелось воевать, а живого немца ещё не видел и в эфир из вражеского тыла не выходил.

Теперь первым в цепочке шёл Лощилин. Периодически лейтенант командовал:

– Бегом, марш!

За ночь, по прикидкам Ильи, преодолели тридцать – тридцать пять километров. До Покровского не дошли буквально километр. Во-первых, светать начало, во-вторых, наткнулись на удобное место: полуразрушенную мельницу. Уцелели три стены и крыша. Небо грозило излиться дождём, а быть мокрым длительное время, не имея возможности обсушиться, – удовольствие ниже среднего. А ещё рация – ей для работы нужно сухое помещение, пусть и холодное. Выставив дозорного, улеглись спать. Когда Илья проснулся, командир сидел над картой.

– Вот ты, Сафронов, пока ночью шли, гул самолётов слышал?

– Вроде бы не было.

– И я не слышал. О чём это говорит?

– Нет поблизости аэродрома.

– Точно! Или, как вариант, не летали. Не было целей, скажем.

В распоряжении Kюфтваффе против Брянского фронта находились четыре эскадрильи дальней разведки, три эскадрильи ближней разведки, 4-я бомбардировочная эскадра, 1-я эскадра пикирующих бомбардировщиков и 51-я истребительная эскадра под командованием Мёльдерса. На полевых аэродромах Орловской области немногим более шестисот самолётов – сила огромная. Только малая часть бомбардировщиков осуществляла ночные полёты для бомбёжек по площадям, в качестве таковых обычно были города. Такие бомбардировщики имели соответствующее навигационное и прицельное оборудование. Первыми узнала ночные бомбардировки Москва. Но город имел сильную защиту – прожектора, зенитные орудия, аэростаты. Летали и наши истребители, практически не оборудованные для ночных полётов. Прикрыть другие города так же, как Москву, возможности у Красной армии не было.

Архангельский стал размышлять вслух:

– Что для аэродрома нужно? Ровная полоса земли для взлёта и посадки. В Орловской области с этим неплохо. Лесов мало, ровных площадок полно. Что ещё? Подвоз топлива. Стало быть, недалеко должна быть нефтебаза.

– Железная дорога поблизости просто обязана быть, не только для бензина. Ещё и для подвоза авиабомб. Сколько берёт на борт бомбардировщик? – вступил в разговор Илья.

– А чёрт его знает. Наверное, тонны две.

– Вот! А бомбардировщиков летит на задание несколько. Стало быть, расход боеприпасов, в данном случае авиабомб, большой. По логике, склад при железнодорожной станции должен быть и нефтебаза недалече. Высматривать надо грузовики с ящиками и бензовозы. Они нас на аэродром выведут.

– Логично. И сами самолёты должны выдать себя шумом моторов. Кузняк, ты бы включил рацию на приём, сводку Совинформбюро послушать.

Гонять рацию без служебной необходимости запрещалось из-за разряда батареи питания. Но Кузняк ослушаться просьбы командира не посмел. Расчехлил рацию, в качестве антенны – длинные провода, забросил их на остатки кирпичных стен, щёлкнул тумблером. Засветился зелёный глазок. Из наушников послышалось: «Шли городские бои в заводской части Сталинграда. Огнём артиллерии и пехоты уничтожено до батальона пехоты, три артиллерийских батареи, двадцать один пулемёт, разрушено 38 ДЗОТов и блиндажей. На южной окраине города…»

Волна поплыла, в наушниках захрипело, передача прервалась.

– Выключай свою шарманку, – сказал лейтенант. – Кушать пора.

На обед консервы – перловая каша с тушёнкой и сухарями. Каша холодная, застывшая в комок, а подогреть негде. Разводить костёр нельзя: огонь увидеть или учуять дым могут местные жители или полицейские, придут поинтересоваться. В горло застывшая перловая каша не лезла, подогреть бы. Уже после войны для разогрева консервов применялись таблетки сухого горючего, не дававшего дыма. Одной таблетки хватало на одну банку. С собой тоже удобно носить: вес и объём маленький, а консервы отлично подогревает даже зимой. Немцы поступали по-другому. Для егерей горных частей и подразделений на Cевере они имели особые консервы. С одной стороны банки имели двойное дно и окрашены красным. Стоит проткнуть ножом, гвоздём, штыком, любым острым предметом, как возгорается белый фосфор внутри. Пара минут – и горячая еда готова. А поесть горячей еды в холодное время очень важно. Сытый человек не замёрзнет. Поели. У лейтенанта вид задумчивый. Через какое-то время объявил:

– Радист остаётся здесь. Рацию на всякий случай спрячь в развалинах. Остальным ненужное оставить при радисте. И вечером разойтись.

Командир каждому назвал населённые пункты, до которых надо было дойти, показал их на карте. Три разведчика, три обследованных района, как три луча из базовой точки.

– Смотреть и слушать! Встреча здесь через полтора суток.

Лейтенант продумал, кто и куда идёт и сколько времени потребно будет. Судя по карте, Илье в одну сторону надо было преодолеть двадцать шесть километров. Но это по карте, по прямой. Фактически на местности будет немного больше тридцати. Архангельский решение принял грамотное: за короткое время обследовать как можно больше предполагаемых мест расположения аэродромов.

Илье досталось Юрьево, на запад от Покровского. Он выложил из «сидора» питание для рации, консервы. Оставил одну банку тушёнки, несколько сухарей и боеприпасы. Зачем таскать лишний груз, если за ним радист приглядит? А Кузняку явно неуютно оставаться одному, без старших и опытных товарищей, всё же тыл вражеский. И страшновато, и показывать боязнь не хочется. Илья парня приободрил:

– Страшно всем и всегда. Кто говорит, что не боится, врёт или в серьёзных переделках не был. Смелый страх подавит, загонит в угол и выполнит задание. Страх даже нужен, человек тогда осторожно себя ведёт, выжить позволяет.

Глава 6

«Аэродром»

Илью вовремя никто не поддержал, не подсказал, трудно пришлось, потому к Кузняку он отнёсся как к младшему брату. Иной раз человека приободрить надо, подсказать, как правильно действовать, своим примером показать, передать бесценный опыт, которого в наставлениях зачастую нет. В разведке много от личных качеств зависит. Например, меланхолику тут делать нечего, как и холерику по складу нервной системы, в разведке нужны выдержка, терпение, одновременно быстрота принятия и исполнения решений.

С наступлением сумерек Илья отправился на поиски. Можно сказать, на первом этапе повезло: не надо ориентироваться, иди вдоль реки Труды. В разведке ходить приходилось много, Илья втянулся. Главное – не сбить дыхание, тогда за ночь получается тридцать пять, а то и сорок километров одолеть, да не по гладкому асфальту, а по сильно пересечённой местности, скрытно от противника и населения. Местный житель, он не всегда лоялен к cоветской власти, обижен репрессиями может быть и сдаст полицаям и представителям немецкой комендатуры. А уж преследовать немцы умеют. Есть обученные команды, собаки, а ещё хорошая радиосвязь. В случае необходимости могут оперативно вызвать подмогу. Безопасностью занималась зондеркоманда 7 б СС, гестапо, СД, а ещё ГФП-580, подчинённая штабу 9-й армии вермахта. Для небольшой Орловской области это много. Так ведь были ещё полицейские батальоны, привлекаемые для карательных и охранных целей. Справедливости ради, в области действовали партизанские отряды. Но Архангельскому запретили контактировать с ними. Под видом партизанских отрядов немцы использовали ещё два, лжепартизанских, из полицейских и дезертиров РККА. Занимались грабежами населения, дискредитируя настоящих партизан. А ещё к ним шли молодые патриоты и попадали в ловушку. Гестапо и ГФП умели работать хитро, имели опыт работы в зарубежных странах с аборигенами.

К утру Илья был на месте. Понятно, в самом населённом пункте аэродрома не будет, для взлётно-посадочной полосы и для технических служб нужно ровное и большое поле. Для начала залёг в русле сухого ручья. Со стороны его не видно, а для разведчика хороший обзор в стороны. Недалеко дорога проходила, но движения на ней не было. Из-за бессонной ночи веки смыкаться начали, решил вздремнуть немного. Спал сторожко, как дикий зверь, и мгновенно проснулся от звука мотора. Приподнял голову. Ба! Да по грунтовке несколько бензовозов пылят колонной. Бензовозы явно пустые, на кочках подпрыгивают. Гружёная машина едет тяжело, не козлит. У Ильи сразу интерес появился. Если пустые, то где свой груз бензовозы оставили? Как в детской игре «холодно – горячо» почувствовал: «тепло». Разгадка где-то рядом. Теперь надо набраться терпения. Бензовозы проехали пустые, стало быть, вернутся с бензином, с полными ёмкостями. Ждать пришлось долго, часа три. За это время проехали полицейские на подводе, пара армейских грузовиков и никого из местных. Выбрав момент, пока никого видно не было, перебежал к дороге, улёгся в полусотне метров. С такого расстояния можно разглядеть обозначения на машинах. У немцев вся техника имела визуальные обозначения. Чаще всего в небольшом круге изображение животного – пантера в прыжке, слон с поднятым хоботом, голова кондора. У каждой дивизии свой знак. В какой-то мере это помогло нашим разведчикам отслеживать перемещение дивизий. В Красной армии на технике только номера, да и то они могли меняться при смене дислокации, по приказу командира соединения.

Когда бензовозы подъехали, Илья впился взглядом в первую машину. Бензовозы окрашены серым цветом, ползут медленно, на правом крыле эмблема, кстати, на заднем торце цистерны такая же – голова сокола в круге. Авиаторы зачастую берут эмблемы легкомысленные – карточного туза или полуобнажённой красотки, в отличие от танкистов. У тех эмблемы увесистые – слон с поднятым хоботом или носорог. А самые отвратительные значки у частей СС – то мёртвая голова с костями, то топор в руке.

И на втором бензовозе такая же эмблема, и на третьем. То есть колонна принадлежала одной авиачасти, а не была сборной.

Такая эмблема – голова сокола – принадлежала 51-й эскадре Люфтваффе, и командовал ею Вернер Мёльдерс по прозвищу Папаша. Он имел 330 боевых вылетов, в которых одержал 101 официально подтверждённую победу. Вернер уже не летал, а только управлял эскадрой. За три дня до рейда разведчиков он разбился в авиакатастрофе. Вылетел в Берлин пассажиром на бомбардировщике на похороны своего приятеля, тоже аса, Удета и разбился из-за непогоды.

Машины медленно проследовали мимо. Будь это грузовики, Илья бы попробовал зацепиться за задний борт и какое-то время проехать, дабы узнать расположение аэродрома. С бензовозом такой фокус не пройдёт: зацепиться ни сзади, ни сбоку не за что. Илья некоторое время бежал за машинами, устав, сошёл на обочину. После небольшого отдыха пошёл по дороге. На грунтовке следы от бензовозов всегда чётко видны и отличаются от грузовой машины. У бензовозов для заземления, во избежание образования блуждающих токов, есть железная цепь, которая волочится по земле, оставляя в дорожной пыли след. Для разведчика просто находка. Завидев встречный грузовик, Илья упал в придорожную канаву, пропустив, снова встал и пошёл. И даже на перекрёстке след не потерял. Показалась рощица, рядом несколько строений, похожих на коровники. По светлому времени суток туда соваться рискованно. Выбрал место поукромнее, залёг. Какое-то движение в роще было, только из-за большого расстояния не разглядишь, а единственный бинокль остался у командира.

Решил дождаться вечера, тем более заход солнца через час. Солнце ещё не село, а из рощи донёсся рёв авиамоторов, да не одного – нескольких. Механики прогревали моторы. По большому счёту, факт нахождения самолётов установлен. Но это по звуку, а Илья хотел увидеть, чтобы не ошибиться. Солнце село, вспыхнул прожектор, огромный, осветивший взлётно-посадочную полосу. Из рощи вырулили два самолета и пошли на взлёт. Прошли над Ильёй на малой высоте. Казалось, брось камень и попадёшь. Моторов на самолёте два, Илья это точно видел по огненным выхлопам, но определить модель самолёта невозможно. Во-первых, темно, во-вторых, он не знаток немецкой авиации. Два мотора мог иметь бомбардировщик, те же «Хейнкель-111» или «Юнкерс-88», или тяжёлый истребитель «Ме-110». Его дело – обнаружить и доложить, а решать командованию. Илья поднялся, отряхнулся от пыли. Есть все шансы успеть вернуться к означенному командиром времени, даже дать радио.

Обратно шагалось веселее от сознания того, что задание выполнил успешно. Добрался немного за полночь, а все разведчики на месте. Судя по лицам, результаты неутешительные.

– Товарищ лейтенант, аэродром обнаружил. Километр на запад от Юрьево. Самолёты в роще стоят, маскировочной сеткой прикрыты. Сам видел колонну из трёх бензовозов, а по ночному времени взлетели два двухмоторных самолёта.

– Отлично, старшина. Лощилин, прикрой нас.

Владимир плащ-накидкой накрыл лейтенанта и Илью. Архангельский фонарик зажёг, карту развернул. Илья нашёл Юрьево, ткнул пальцем:

– Вот здесь.

– Так, хорошо. Квадрат 36-Ш. Молодец. Свободен.

Командир при свете фонарика сообщение написал, зашифровал, клочок бумаги радисту передал:

– Включай рацию, передавай.

Кузняк сразу оживился, забросил оба провода – антенну и диполь – на остатки стены, рацию включил. Дождавшись ответа четвёртого отдела – радиосвязи, передал шифровку морзянкой, получил подтверждение.

– Товарищ лейтенант, велено ждать.

Через десять минут в наушниках затрещало. Радист карандашом записывал цифры, потом выключил рацию, бумагу командиру передал. Лейтенант поколдовал с шифрблокнотом, тихо выругался.

– Завтра с наступлением сумерек, в восемнадцать часов ориентировочно, будет совершён налёт наших бомбардировщиков на аэродром. Наша задача – обозначить цель ракетами: белой и зелёной.

Разведчики переглянулись. Тёмного времени оставалось не так много, и следовало поторапливаться. Днём группой передвигаться рискованно. И ракетами обозначать аэродром – значит навлекать на группу проблемы. Аэродром охраняется всегда как минимум ротой охраны. И ракеты они заметят, и организуют преследование, причём обязательно с ГФП. Но приказ надо исполнять, нравится он или нет.

– Парни, быстро собираемся. Сафронов, будешь проводником.

Покинули временное убежище, почти сразу на бег перешли. Каждый понимал, что сейчас быстрота – это залог безопасности. Если не успеют к рассвету до аэродрома добраться, найти место для днёвки, могут сорвать задание. Вымотались здорово, но успели. Пот градом тёк, исподнее – кальсоны и исподняя рубашка – мокрые. Разведчики даже успели увидеть, как на аэродром садились самолёты – один за другим, шесть двухмоторных. Как только приземлился последний самолёт, прожектор тут же погас, чтобы не демаскировать аэродром. Лётчики моторы заглушили, сразу настала тишина.

Разведчики цепью рассыпались, пошли искать возможное укрытие на день, обнаружили большую воронку. А уже время поджимает, на востоке светлая полоса появилась, через считаные минуты солнце взойдёт. В воронке и укрылись, со стороны не видно. Местные жители сюда не пойдут, немцы запретили близко подходить. Разведчики были довольны. Аэродром обнаружили, радио в разведотдел дали. Теперь только ракетами навести, и можно уходить. Не подозревали разведчики, что выход радиостанции в эфир засекли, причём сразу с трёх пеленгаторов, что давало высокую точность. Один пеленгатор был в Орле, принадлежавший функабверу, ещё два пеленгатора входили в состав немецкой 9-й армии. Спецслужбы с армией не дружили: пока шли согласования, уходило время. Всё же к месту работы радиостанции направили группу захвата. Она прибыла в указанный район к полудню на грузовике. Военные полицейские нашли развалины и в них свежие следы на пыльном полу. Причём следы от немецких сапог. Командир группы решил доложить своему начальству. Ведь следы могли оставить не русские партизаны, а военнослужащий вермахта, тогда попахивало предательством. Изменник в армии, что может быть хуже? Начальство всполошилось, к развалинам выслали проводника с собакой, на его ожидание потратили впустую ещё два часа. К сожалению, группа ГФП сама изрядно наследила, и собака не сразу взяла след, да и времени прошло много. Свежесть следа для преследования собакой имеет важное значение. Если давность следа не более двух часов, да ещё в сухое время, собака идёт уверенно. При дожде и тумане запах следа теряется быстро. Опытная ищейка унюхает след через шесть-восемь часов, но это максимум. Сначала собака рванула уверенно. Вслед за проводником побежала полевая полиция. Но через несколько километров собака след потеряла. Покрутилась, заскулила и села. Проводник попробовал описать круг, вдруг след обнаружится, но бесполезно. Командир группы захвата узнал главное сейчас – направление, куда ушёл радист. Развернув карту, он стал размышлять. Если это был кадровый военнослужащий вермахта, то ближайшие воинские подразделения в Фёдоровке, где стояла ремонтная полевая мастерская, а ещё аэродром между Юрьево и Алексеевкой. О, эти сложно произносимые русские названия! Первым делом группа направилась вместе с собакой к Фёдоровке. Командир группы, обер-лейтенант Шенгауэр, для начала приказал проводнику пройти с собакой по периметру мастерских. Если радист здесь, собака должна отреагировать. Потом выстроили всех ремонтников. В замасленных комбинезонах, с грязными руками, они не производили впечатление людей, умеющих работать на рации. Ремонтировать бронетехнику – да! Но работать на ключе с такими кистями? Всё же собака обнюхала ремонтников и не отреагировала. Похоже, мастерские – пустышка. Группа ГФП устала и проголодалась, устроили небольшой отдых. Командир ремонтной мастерской отдал распоряжение, и повар приготовил для всей группы кофе, а сухой паёк был с собой.

Шенгауэр посмотрел на часы. С момента передачи радио прошло уже шестнадцать часов, и радист мог уйти очень далеко, если достаточно тренирован, на сорок километров. Связываться со своим начальством не хотелось, ведь остались непроверенными ещё военнослужащие аэродрома, как лётчики, так и аэродромная обслуга. То, что изменник мог быть лётчиком, обер-лейтенант сильно сомневался. Или обслуга аэродрома, или партизаны. На Орловщине их меньше, чем в Брянской области, но они есть и беспокойств доставляют много. После кофе и галет с печёночным паштетом не хотелось совершать марш-бросок, но обер-лейтенант себя заставил. Всё же он присягал фюреру и немецкому народу и должен исполнить свой долг.

Марш-бросок совершать не пришлось. Начальник ремонтных мастерских, довольный, что ГФП к нему и подразделению претензий не имело, любезно предоставил грузовик. Обер-лейтенант уселся в кабине, полицейские и проводник с собакой – в кузове. На машине ехать недалеко и недолго: полчаса по этим ужасным русским дорогам, которые и дорогами-то назвать можно с трудом. Какая же это дорога, если после дождя по ней невозможно проехать? Шенгауэр сам видел, как на такой дороге буксовал танк Т-III, который пришлось вытягивать гусеничным тягачом.

Грузовик с группой гехаймфельдполицай проехал всего в сотне метров от воронки, в которой укрылись разведчики. Илья, бывший дозорным, грузовик отчётливо видел, но не придал значения. Шенгауэр с группой прибыл на аэродром. Первое, с чего начал проверку, – с роты охраны. Пёс обнюхал всех, но знака не подал. Командир роты охраны, так же как и командир лётной группы, категорически отрицал, что их подчинённые покидали территорию подразделения. Шенгауэр охотно поверил, скорее всего, радиостанция была партизанская, а собака след не взяла, так как за давностью он выветрился. По причине позднего времени обер-лейтенант решил остаться со своей группой на аэродроме, тем более командир роты охраны оказался земляком, из Верхней Померании. И можно было отлично скоротать время за рюмкой шнапса.

Когда стало темнеть, Архангельский приказал радисту включить рацию на приём. Могут поступить указания из разведотдела, да даже бомбардировку отменить, ситуации всякие бывают. Через полчаса пришла шифровка, что группа бомбардировщиков вылетела и расчётное время появления над целью через сорок пять минут.

Следовало пошевеливаться.

– Подъём! Идём к роще, где самолёты замаскированы.

По причине осени на деревьях листва опала давно, но немцы натянули между деревьями маскировочную сетку и самолёты прятали под ней. Сверху, с пролетающих самолётов, аэродром был незаметен. О качестве маскировки говорил хотя бы тот факт, что аэродром ни разу не бомбили.

Из рощи уже доносились звуки прогреваемых моторов. Разведчики начали нервничать. Если немецкие самолёты успеют вылететь на задание, какой смысл в бомбардировке? Испортить воронками полосу и свалить несколько деревьев? Смысл бомбардировки – нанести урон боевой технике врага. Разбитый или сгоревший самолёт не восстановить, а новый делается не быстро и стоит денег. Разведгруппа до рощицы не дошла, залегли в ложбине. Если прилетят наши бомбардировщики, запросто можно попасть под осколки. Командир скомандовал Илье:

– Заряжай ракетницу. Не забыл? Белый и зелёный сигналы.

Илья ракетницу достал из «сидора», по карманам рассовал патроны. В правый карман – ракеты белого цвета, в левый – зелёного. Что хорошо в военном деле, всё приспособлено для действий и днём, и ночью. Вот взять патроны для ракетницы. С виду как охотничьи, с бумажной гильзой. Но цвет у ракеты может быть разный – белый, красный, жёлтый, зелёный. И чтобы различить патроны ночью, есть специально выдавленные на пыже знаки, прекрасно прощупываемые пальцем. Одна выступающая точка, две, три в виде треугольника. Когда нужно будет подать сигнал, действовать надо будет быстро, а у него патроны в разных карманах.

Запищала рация. Ведущий бомбардировщик имел позывные и частоту радиостанции группы разведчиков, передал в эфир голосом, а не морзянкой:

– Звезда двадцать шесть, звезда двадцать шесть, подходим, обозначьте цель.

Это был позывной их группы. Лейтенант приказал Илье:

– Сигнал давай! Наши на подлёте!

Илья вскочил. Патрон с белой ракетой уже в стволе. Пистолет вверх, нажал спусковой крючок. Хлопок выстрела, и вверх полетела ракета. Илья тут же выхватил патрон из левого кармана, зарядил и выстрелил. Белая ракета ещё горит на высоте, а вслед уже зелёная взлетает. В вышине послышался гул моторов.

– Илья, давай ещё. Только позицию смени.

Ракеты сигнальные, обозначающие цель, пускают в сторону предмета бомбардировки и желательно с нескольких позиций, чтобы пилоты и штурманы чётко уяснили положение цели, – от этого зависят выход на курс бомбометания и точность попадания. Илья побежал к роще, забирая влево, как бы огибая. Метров через двести остановился, пустил белую ракету, следом зелёную. Ещё рывок вперёд, остановка, две ракеты вверх. С неба рёв моторов, потом свист бомб. Илья упал на землю. Бомбы начали рваться одна за другой, цепочкой, и приближалась она к Илье. Он вскочил, помчался назад, к разведгруппе. А в роще уже пожар начинается. Из сброшенных бомб лишь одна угодила в цель, но очень удачно, рядом с самолётом. Уже готовый к полёту, заправленный, он моментально вспыхнул. Пламя осветило стоянку и другие самолёты. Невидимые с земли, бомбардировщики нанесли ещё один бомбовый удар, на этот раз прицельнее, прямо по стоянке. Разрывы бомб – и сразу несколько пожаров. Илья в перерывах между бомбардировками успел добежать до своих. Разведчики наблюдали со стороны за бомбардировкой, потом необходимо будет доложить командованию об эффективности – сколько самолётов уничтожено на земле или наземной техники. Очнулись зенитчики, открыли огонь по невидимым в ночном небе самолётам, но обнаружили себя. Один из бомбардировщиков сбросил бомбы на зенитную батарею.

Но выстрелы из ракетницы и ракеты увидели не только пилоты наших бомбардировщиков, но и часовые охраны. Тут же доложили командиру роты охраны, который сидел за рюмкой шнапса с земляком, обер-лейтенантом Шенгауэром. Командир полевой полиции тут же вскочил, надел кепи.

– Я захвачу сигнальщика!

Часовой указал сектор, в котором пускали ракеты. Группа ГФП уже отдыхала, но с началом бомбардировки поднялась.

– За мной! – скомандовал Шенгауэр.

Архангельский и разведчики наблюдали за пожаром, а затем и взрывающимися самолётами на стоянке. Полюбоваться было на что: уже восемь самолётов жарко полыхали, а три просто разлетелись. От огня сработали их собственные бомбы в бомбоотсеках. Результативность бомбардировки была высокой, и разведчикам можно было уходить, но не так часто удаётся увидеть, как полыхает вражеская техника. Задержались лишнего буквально на пять-десять минут, ставших для группы роковыми. Сначала из темноты выскочила овчарка, молча вцепилась лейтенанту в предплечье. Лощилин, стоявший рядом, от неожиданности отпрянул, потом выхватил нож, нанёс псу несколько ударов, прежде чем он упал мёртвым.

– Оружие к бою! Лечь! – приказал командир.

А немцы уже рядом. Они тоже не ожидали наткнуться на группу. Наши первыми открыли огонь, но немцев было больше. Первым погиб радист, вторым Лощилин. Лейтенант стрелял, держа автомат только одной правой рукой, прокушенной левой не владел, скорее всего, были повреждены кости предплечья. Илья стрелял короткими очередями по вспышкам выстрелов в ночи. Плохо, что у МП 38/40 нет переводчика на одиночный огонь, можно стрелять только очередями. А ночью это пустая трата патронов. Только подумал, как автомат впустую щёлкнул затвором. Илья вытащил пустой магазин, повернулся на правый бок, чтобы вытащить из патронной сумки магазин полный. В это же время закончились патроны у лейтенанта. Архангельский выругался. Заменить магазин – простое действие, но если одна рука не работает, уже затруднительно и времени больше уходит. Слышали немцы, как затворы вхолостую щёлкнули, или решили воспользоваться заминкой в стрельбе, но двое полицейских бросились к разведчикам. Илья нащупал на земле ракетницу. Она уже была заряжена. Схватил, направил ствол в тёмную набегающую фигуру, нажал спуск. Белая ракета ударила в тело. Немец дико закричал, аж у разведчиков волосы на голове зашевелились. Второй немец замер, развернулся и бросился назад. Всё же некоторая передышка случилась. Илья успел в свой автомат полный магазин вставить и командиру помочь. А ещё ракетницу подобрал и за пояс сунул.

Официально ракетница называется сигнальным пистолетом, используется не для стрельбы по людям, но для подачи сигналов путём пуска сигнальных или осветительных ракет. Сигналы в каждой армии имеют смысл. Например, зелёная звёздочка в сторону противника – открыть огонь, серия красных – прекратить огонь. Первоначально сигнальные патроны имели одну звёздочку одного цвета. Позже появились патроны с двумя или тремя звёздочками одного цвета или разными, например, две зелёные и одна жёлтая. А после войны сигнальные пистолеты ушли в прошлое, вместо них во всех армиях мира появились одноразовые сигнальные ракеты. Взял в руку корпус, второй дёрнул за шнур. Ракета взлетела, а пустой корпус можно выбросить. Для разведчиков очень удобно, сигнальный пистолет тяжёл и громоздок.

Впереди какое-то шевеление в темноте. Илья навёл оружие, дал очередь веером над землёй, услышал вскрик – и тишина. Наши бомбардировщики уже улетели, разведчики за боестолкновением не заметили когда. В роще продолжали гореть самолёты, суетились люди, пытаясь потушить пожар. Похоже, за взрывами бомб, советских и своих, автоматной стрельбы не слышали, ибо не было заметно солдат, спешивших на помощь.

Надо уходить, время работает против разведчиков. Командир, как и Илья, это понимал.

– Уходим, – приказал лейтенант.

Илья посмотрел на убитых – радиста и Лощилина. Простите, братцы, не смогли вас упокоить. Рацию бы забрать, но пользоваться ни лейтенант, ни Илья не могли. Немцы, даже осмотрев рацию, никакой информации не получат, после каждого сеанса радист, как и положено, верньером грубой и точной настройки специально сбивал частоту.

Илья помог лейтенанту надеть лямки «сидора». У Архангельского там карта, бинокль.

– Командир, ты как?

– Пока в состоянии, идём.

Лейтенант пошёл первым, за ним Илья. Он оглядывался, ожидая погони. Но из всей группы ГФП в живых остался один Шенгауэр. Да и то потому, что сбежал, когда из группы осталось только двое полицейских. Сейчас он бежал в штаб лётного подразделения, чтобы связаться со своим начальством по телефону, доложить о нападении большой группы советских диверсантов, об уничтожении ими всех полицейских, с просьбой о помощи личным составом. Когда обнаруживается разведывательно-диверсионный отряд противника в своём тылу, все силы, независимо от рода войск, бросаются на уничтожение. Ибо даже один разведчик, да ещё имея радиосвязь, ущерб может нанести очень большой, сорвать планы командования на наступление или другой стратегический манёвр. А немцы уже точно знали, что группа имеет рацию, так как она запеленгована была, и первое, весомое подтверждение действия РДГ имелось – налёт на аэродром.

К докладу Шенгауэра отнеслись серьёзно. Обер-лейтенанту было приказано взять личный состав роты охраны аэродрома, тем более охранять, по большому счёту, уже нечего, и организовать преследование и уничтожение русской РДГ. Кроме того, батальон из войск по охране тыла на грузовиках срочно высылался к границам бывшего Покровского района, чтобы не дать группе ускользнуть. А прочесать местность, обыскать все деревни и сёла, сжать кольцо батальону вполне по силам. Охранный батальон был поднят по тревоге, выехал уже через четверть часа. Командир решил блокировать в первую очередь пути отхода русской группы, поэтому взводы распределил равномерно по северной, западной и восточной границам, образовав незамкнутое с юга кольцо. Логика была проста. После частичного уничтожения русской группы оставшиеся, если они не дураки, будут стремиться перейти к своим, причём поторапливаясь. А когда у группы жёсткий цейтнот, на кону жизнь, любой человек способен допустить ошибки, подчас роковые.

Архангельский, пока уходили с места боестолкновения, встал мысленно на сторону противника и все варианты просчитал.

– Сафронов, идём к югу, где нас не ждут. Ищем глухое место и тихаримся, полагаю, суток на трое.

На такое время запасов нет, в первую очередь продуктов. Но голодать разведчикам не впервой. Хуже с боеприпасами. У Ильи неполный магазин в автомате и ещё один в запасе, в патронном подсумке. Правда, у обоих есть пистолеты, а это ещё по восемь патронов. Только пистолет – оружие ближнего боя, восемь-десять метров дистанции.

Двигались, пока темно, быстро. Миновали стороной Фёдоровку, Архарово, Юдино, всё вдоль реки Сосны. От Юдино строго на юг повернули, по компасу командира. Лейтенант принял единственно правильное решение, и разведчики вышли через узкую горловину кольца, не полностью замкнутого. Начало светать. На днёвку расположились на берегу реки, перед тем прошли вдоль реки по мелководью, чтобы сбить возможное преследование с собакой. Местность равнинная, улеглись в зарослях камыша. От реки влагой тянет, прохладно. Как солнце встало, немного потеплело, лейтенант расстегнул масккостюм до пояса, снял телогрейку ватную. Рукав гимнастёрки кровью пропитался.

– Сафронов, помоги.

Илья рукав закатал. Раны были две, небольшие, от клыков, но предплечье деформировано. Илья попросил командира подождать, сам ползком к единственному дереву, срезал несколько веток. Вернувшись к командиру, перебинтовал, хотя кровотечения уже не было, чтобы грязь в раны не попала. Сверху бинта ветки наложил, снова бинтом обмотал. Так кости смещаться не будут, лейтенанту полегче. Лишь бы укушенные раны не воспалились, лекарств при себе нет никаких. Да и вообще эпоха антибиотиков ещё не пришла, максимум стрептоцид в рану, так и того не было. После перевязки лейтенант прилёг на камыш и тут же уснул. Молодец, лейтенант, на одном самолюбии держался, шёл быстро, не стонал и не жаловался. Хотя бы обезболивающие были, какие после войны появились в одноразовых шприц-тюбиках. Илья устал тоже, и физически, и морально. Теперь, получалось, караульный, и надо бдеть, пока лейтенант отдыхает. Илья отошёл от командира, улёгся на границе камышовых зарослей, оттуда обзор лучше. Пока бодрствовал, размышлял. Хорошо бы лейтенанта определить в партизанский отряд, в тёплую землянку и дать горячую пищу. Или к какому-нибудь деду, стороннику советской власти. Да только как узнать, сторонник ли он? Да даже если из советских, не каждый к себе командира или бойца возьмёт. В деревне сложно что-нибудь скрыть от односельчан. А за укрывательство бойца Красной армии наказание одно – повешение, а избу сжечь в назидание. И не всякий селянин рискнёт, своя рубаха ближе к телу.

Но, в общем, размышления у Ильи невесёлые. От линии фронта уже на сотню километров удалились. Если к своим выходить, это трое суток хода. И сможет ли их пройти, а потом проползти через передовую лейтенант, ещё больший вопрос. Человек при переползании задействует обе руки и обе ноги. Получится ли у Архангельского? И судьба лейтенанта тесно связана с судьбой Ильи, неразрывно. Выживет Архангельский – выживет и Илья.

В полдень есть захотелось, аж сил нет. Отполз, потом в рост встал, к лёжке пошёл, где «сидор» остался. В нём пачка ржаных армейских сухарей и кусок солёного сала. Хотя бы один сухарь съесть и тонкий кусок сала, тогда в желудке так сосать не будет. Вывернул к лёжке и сразу взглядом в пистолет уткнулся. Лейтенант шелест сухого камыша услышал, смог пистолет из кобуры вытянуть.

– Спокойно, командир! Я это.

Лейтенант пистолет опустил, штатный ТТ.

Подумав минуту, глухо сказал:

– Извини. Подумал было, бросил ты меня, ушёл. Чего с калекой сидеть, шансов выбраться значительно меньше.

– Караулил я. С лёжки из-за камыша подходы не просматриваются, пришлось отойти. Вы, товарищ лейтенант, уже отключились. Ну не будить же. А к лёжке вернулся сухарь взять, жрать охота – нет сил терпеть.

Илья вытащил из упаковки два сухаря, от куска сала ножом два тонких ломтика отрезал, на сухари положил, один бутерброд лейтенанту протянул. Захрустели. Если бы вместо сухарей хлеб был, то совсем хорошо было бы. Зато желудок на время примолк.

– Ладно, пошёл я на пост.

– Сафронов, я на ночь заступлю, ты крепись пока.

– Не впервой.

Насколько помнил по карте Илья, если от лёжки на юго-восток, там лес имеется. До него километров сорок, две ночи хода. Зато укрытие надёжное. В леса немцы соваться боялись. Там укрывались и партизаны, и окруженцы. Чтоб прочесать и зачистить лесной массив, требовалось значительное количество пехоты – до дивизии, а то и больше. Танку в лесу делать нечего, обзорности нет, прокладывать дорогу, валя деревья, не наберёшься топлива. Как позже оказалось, лейтенант этот лес у Спасского тоже имел в виду.

Когда начало смеркаться, Илья вернулся к лёжке. Немцев с собакой не видно, а без опытного пса их не отыскать. Съели ещё по сухарю, лейтенант сказал:

– Надо к лесу идти. Есть такой.

– У Спасского?

– Одинаково мыслим.

– Не обижайся, командир: сил-то дойти хватит? За одну ночь не успеть, даже если бы ты здоров был.

– Тогда чего мы сидим? Бери «сидор» и в путь.

Илья на одно плечо повесил свой «сидор», на другое – «сидор» лейтенанта. Всё же ему легче идти будет. Вот оружие забирать нельзя, последнее это дело. Шли по берегу реки, так меньше шансов наткнуться на немцев. Если в сорок первом немцы вели себя как хозяева, ездили по ночам одиночными машинами, то уже в сорок втором если передвигались в темноте, то колоннами, под прикрытием бронетехники. В населённых пунктах на въездах-выездах стояли заставы, и гитлеровцы чувствовали себя уверенно, но за окраину города или околицу села не выходили – отучили партизаны. Немцы жестоко мстили: за каждого убитого немецкого солдата забирали десять заложников и прилюдно вешали.

Судя по карте, по берегу можно добраться до Колпны, а потом по притоку реки и до леса. Конечно, это не Брянские бескрайние леса, размер невелик, но лучше, чем искать укрытие в голом поле. Река сбиться с пути не даст, один недостаток – петляет, заставляет лишнего идти. За Михайлово выдохлись, да и рассвет с минуты на минуту, стали укрытие приглядывать. Есть в пределах видимости два стога сена: запасливый селянин на зиму воздвиг. Но стога немцы в первую очередь проверять будут, а кроме того, владелец мог подъехать на телеге, чтобы часть стога на подворье перевезти. Война войной, а домашняя скотина есть хочет. У кого в оккупации корова была, те сильно не голодали. За масло или сметану выменивали хлеб или яйца, натуральный обмен. Другое дело, что немцы ходили по подворьям, забирали скотину и вывозили её в Германию – было специальное министерство и специальные команды. Жители летом коров и свиней в лесах привязывали, в оврагах. Кормили-поили тайком. Диких зверей не боялись: с приближением фронта зверьё ушло дальше, от грохота и дыма.

Устроились в разрушенной почти до основания избе. Снаряд или бомба угодили: крыши нет, стены разметало, остались три нижних венца. Если лёжа, то венцы человека укроют от постороннего взгляда, зато никто из любопытства не подойдёт, изба выглядит полностью разрушенной. Подхарчились сухарями, доели сало. Командир уснул, Илья караулил. Около полудня послышался звук мотора, дорога недалеко от их избы проходила. Илья голову над венцами брёвен приподнял. По дороге пылила легковушка, ДКВ, из небольших. В армии такие состояли в штате отдельных команд. Не доезжая до избы, двигатель зачихал, а потом и вовсе заглох. С водительского места выбрался солдат, поднял капот с левой стороны, стал возиться. Илья отчётливо видел на пассажирском сиденье офицера, судя по фуражке. В руках зуд появился. Такой «язык» сам, можно сказать, в руки идёт. Только что с ним делать? Оба разведчика немецким языком не владеют. А если бы и знали на приличном уровне, что делать с данными? Рации нет, а когда сами доберутся до своих, одному Богу известно. Но Илья считал – всё, что делается, оно неспроста. Легонько лейтенанта толкнул:

– Товарищ командир! Машина недалеко стоит, и в ней офицер.

Архангельский выглянул, оценил. Потом просчитал:

– На кой чёрт они нам? Офицер – мелочь, уровня ротного, чуть выше, да и допросить его не сможем. Только сон перебил: вроде я дома, в кругу семьи и никакой войны нет, сижу за богато накрытым столом.

Илья перебил:

– Тс!

И палец к губам приложил.

Потому что в их сторону направился шофёр. Что он надеялся найти? Кусок проволоки? Шофёр шёл деловой походкой: ещё немного, и он подойдёт к избе. Лейтенант пальцем показал на нож на поясе Ильи. Понятно, желательно снять втихую. Но потом придётся и офицера убить. Плохо, их искать будут. Пропажа офицера и водителя в глубоком тылу – это серьёзное происшествие. И выбора не было никакого.

Немец подошёл, осмотрел бывший двор, пнул ногой упавший обгоревший столб с изоляторами, выругался:

– Шайзе!

Илья слышал шаги шофёра, по ним определял его местоположение. Вот шаги приблизились. Илья поудобнее перехватил нож в руке, сгруппировался и, когда немец заглянул за венцы и глаза его округлились от удивления, ударил клинком снизу в гортань и лезвие провернул. Тут же подхватил немца левой рукой за шинель, с другой стороны помог здоровой рукой лейтенант. Тело немца перевалили через остатки сруба, втащили. Илья сразу выглянул – не обеспокоился ли офицер? Но тот, похоже, придремал, голова неподвижна. Архангельский тем временем обыскивал немца. Пуговицы расстегнул, обыскал карманы, выудил документы.

– Так-с, что у нас? Министерство по Восточным территориям, 78-й отряд. Не пойму ни черта.

На всякий случай лейтенант убрал документы убитого в свой карман. Выберутся к своим – кому надо переведут, прочитают. Уже в последнюю очередь расстегнул на убитом кобуру, достал «Парабеллум 08», бросил его Илье. Следом так же отправил запасную обойму. Пистолет долгое время был личным оружием офицеров, экипажей бронемашин, мотоциклистов, младшего командного состава в вермахте – фельдфебелей, унтер-офицеров. Потом офицеры перешли на «Вальтер Р38», он имел самовзвод. А «Люгер 08» остался оружием солдатским, впрочем, служил верой и правдой довольно долго.

– Что делать будем? – спросил Илья.

– Офицера надо по-любому убрать для начала.

Понятно, что это задание для Ильи и выполнить его надо побыстрее. Если офицер очнётся от дрёмы и начнёт водителя искать, без стрельбы его не убрать. Илья легко перемахнул через венцы брёвен, пошёл к машине. Хотелось бежать, но топот мог нарушить покой офицера. Офицер продолжал дремать, смежив веки, даже когда Илья взялся за ручку дверцы. Рванул её резко на себя, офицер верхней половиной тела вывалился, потеряв опору. Одного удара ножа хватило, чтобы успокоить навек. За Ильёй наблюдал лейтенант, голова видна была. Лейтенант махнул рукой, подзывая.

– Ты в машинах понимаешь? – спросил Архангельский.

– Немного.

– Попытайся мотор починить. А тело офицера сюда перетащи, тогда у нас небольшая фора по времени будет.

Офицера Илья перетащил в первую очередь. Начал осматривать мотор. Снял шланг бензонасоса, качнул рычагом, струя хорошая. Скорее всего, проблема с зажиганием. Все свечи сразу отказать не могли, вероятно, виновник – трамблёр. Нынешнее поколение забывать стало, а может, и не знало никогда, что это такое? На современных машинах нет ни карбюратора, ни трамблёра, а есть впрыск. И без компьютера и специальной программы не определить, какой из датчиков барахлит. Всё же есть в простых конструкциях своя прелесть. Проблема обнаружилась сразу: перетёрся проводок. Не его ли искал на замену шофёр? А Илья мудрить не стал, ножом отрезал кусок провода, ведущий к стоп-сигналу сзади, зачистил концы от изоляции, прикрутил. Теперь ключ зажигания в рабочее положение, ногой на стартёр. Мотор заработал ровнёхонько. Заглушил двигатель, закрыл капот. Бегом к лейтенанту:

– Машина на ходу.

– Слышал я уже. Смотри на карту. Если вот так Колпны объехать и в лес у Спасского? Получится?

– Два моста проезжать придётся. На нас камуфляжи. А немецкую форму не одеть, вся в крови.

– Я на заднее сиденье сяду, фуражку офицера надену, ты – кепи водителя. Если заставу встретим, не останавливайся. На ходу не разглядят, а стрелять побоятся, всё же машина-то немецкая.

Риск, конечно, был. Но и шанс за полчаса или чуть более добраться до леса был. А где лес, там, возможно, и партизаны. Сейчас у разведчиков ситуация тяжёлая, и партизаны могли бы помочь. В принципе, лейтенант с ним не советовался, а только пояснил своё решение: надо исполнять. Илья снял с шофёра кепи, надел на себя. Потом подобрал с пола фуражку, протянул Архангельскому. «Сидоры» сложили в багажник, автоматы – на сиденье. В отличие от русских вещмешков они подозрений не вызовут. Лейтенант устроился на заднем сиденье машины.

– Вполне удобно, – оценил он.

Машины, как и многую другую технику и механику, немцы делать умели, однако это им не помогло победить. Русские «варвары», как называли советских немцы, оказались более умелыми, упорными, стойкими, а главное – мотивированными, свою страну защищали. Куда как серьёзный повод биться до последнего вздоха за свои земли, свои семьи.

Илья тронул машину. Лейтенант держал на коленях карту, предупреждал заранее о перекрёстках, поворотах, ибо нигде никаких указателей не было. Застава по пути встретилась один раз, на мосту через реку, да и то из полицейских. Набранные из отщепенцев, предателей Родины, полицейские не имели права проверять служащих вермахта, а только местное население. При виде машины вытянулись по стойке «смирно». Что скрывать, было у Ильи желание крутануть руль в сторону, сбить машиной обоих полицейских, но сдержался.

Дороги грунтовые, разбиты тяжёлой техникой, но ДКВ вёл себя достойно: ничего не отвалилось, не сломалось. До леса добрались за полчаса, Илья машину в лес загнал. Только оба выбрались из легковушки, забрали «сидора» из багажника, сзади щелчок взводимого затвора и голос:

– Хенде хох, фашисты! Автоматы на землю!

– Мы свои, не германцы!

Илья поднял руки и медленно повернулся: перед ним стоял молодой парень, держа в руках ППД, таких в Красной армии почти не осталось.

– Шагайте, начальство разберётся.

Не успели три шага сделать, команда:

– Стой!

Парень подобрал и повесил на себя автоматы. Идти пришлось недалеко, с километр. Перед партизанским шалашом парень остановился:

– Товарищ Понидько! Немцев я задержал, да какие-то неправильные, по-русски чисто говорят.

Из шалаша вышел мужчина, судя по выправке, кадровый военный или в запасе.

– Кто такие?

– А вы кто? – вопросом на вопрос лейтенант.

– Валера, обыщи их!

– Есть!

И пистолеты отобрал, и единственный документ на двоих – убитого водителя. Понидько попытался документ прочесть, потом швырнул «зольденбух» на землю.

– Отведи их подальше и шлёпни.

– Подождите! – Это лейтенант партизанскому командиру. – Разобраться надо. Мы советские разведчики. Если у вас есть рация, дайте возможность связаться со штабом фронта.

Было заметно, что Понидько колеблется. В сорок втором году почти все партизанские отряды уже имели связь с городским подпольем, со штабом партизанского движения под руководством Пономаренко. И настоящие немцы не потребуют такой связи. Вопрос сейчас в другом. Двое разведчиков сейчас, пока неизвестен их статус, – обуза для партизан. Охранять надо, кормить. Кроме того, оба разведчика видели шалаш, укрытие лёгкое, временное, для близкой зимы не подходящее. Стало быть, данное расположение временное, где-то есть и землянки. А только показывать их базу партизанскому командиру явно не хотелось.

– Валера, свяжи их и привяжи к дереву.

– Есть.

– Товарищ… – начал Илья.

– Я тебе пока не товарищ!

– Пусть командир, – кивнул Илья. – У моего товарища рука повреждена. Нет ли врача, осмотреть? А то как бы какое-нибудь воспаление не приключилось.

– Будет вам медик, только попозже.

Обоих разведчиков связали. Илья чувствовал себя крайне неуютно. Без оружия, да ещё и связан. А вдруг немцы карательную экспедицию устроят? Весь лес пять на восемь километров. Пехотного полка хватит прочесать.

Периодически мимо проходили по своим делам партизаны, поглядывали с любопытством. За несколько часов Илья запомнил по лицам весь отряд, человек двадцать с небольшим. Конечно, в небольшом лесу только такой отряд поместится, да и то при условии, что активные действия будет вести на удалении. Волк овец режет тоже далеко от своего логова.

К лейтенанту подошёл Понидько, единственный, кого разведчики знали по фамилии.

– Частота радиостанции, позывные, ваше подразделение и фамилии?

Частоту и позывной Архангельский назвал, а также подразделение – разведотдел Брянского фронта. А фамилию – отказался.

– Это чего вас так далеко занесло? – удивился Понидько.

– Задание такое, мы не выбирали.

– Полоса действий фронтовой разведки – до пятидесяти километров, – проявил осведомлённость партизанский командир.

Архангельский промолчал. Пусть Понидько по своим каналам свяжется со штабом партизанского движения. Жаль, времени уйти может много, уж очень неспешно штабы работают, особенно если структуры разные.

Понидько хмыкнул и ушёл. Ответы он не записывал, повторял про себя, смешно шевеля губами. Илья сделал вывод – никакой он не партизан. Выправка, записей не делает. Или ГРУ, или НКВД, извечные соперники. К удивлению разведчиков, Понидько вернулся вечером, как стало смеркаться. Ножом разрезал верёвки.

– Штаб подтвердил всё, внешние данные сходятся. Только в группе четверо должно быть.

– Погибли парни, вечная им память.

– За мной. Покормим и уходить будем. И так задержались, не в последнюю очередь из-за вас. Пятнадцать километров продержитесь?

– Легко!

Разведчики потирали затёкшие руки. Накормили обоих картошкой с тушёнкой и деревенским хлебом, причём свежим. Ага, стало быть, есть связь с местным населением. Угощение съели быстро. Так получалось, что сегодня не ели ничего, а за вчерашний день по сухарю с кусочком сала.

– Вот и славно. Подъём!

– Нам бы оружие своё получить, – попросил Архангельский.

Но Понидько сделал вид, что не слышал просьбы. А идти по занятой врагом территории без оружия некомфортно, не свой тыл.

Двигались группой, грамотно. Впереди дозорный, затем партизан, за ним разведчики, следом Понидько и ещё партизан. Часа за три с небольшим остановились в поле. Вокруг ни деревень, ни деревьев не видно, сколько Илья головой ни вертел. Понидько на часы поглядывал, потом сказал партизану:

– Поджигайте.

Почти сразу вспыхнули три костра в линию. Через несколько минут у первого костра приземлился У-2, маломощный мотор рокотал на холостых оборотах. Партизаны и разведчики побежали к нему.

– Принимайте гостя! – крикнул пилот.

Из задней кабины выбрался натуральный немецкий офицер в полевой форме, снял лётный шлем, надел кепи. Понидько появлению немецкого офицера не удивился, похоже, знал.

– Велено раненого забрать! – крикнул пилот. – Давайте поживее, а то до рассвета не успеем передовую перелететь.

– Двоих надо!

Понидько подтолкнул к самолёту разведчиков. Пилот оглядел фигуры.

– Лезьте оба, только ни педали, ни ручку не трогать! А то глазом не успеете моргнуть, в землю врежемся, лететь низко будем.

Влезли на крыло, с него в кабину. Лейтенант лётный шлем с сиденья взял, надел. Пилот обернулся:

– Поживее! Один сел, другой ему на колени. И пристегнуться!

Илья уселся, на колени ему – командир. Илья стал руками привязной ремень нащупывать, а пилот резко прибавил обороты, и самолёт стал разбегаться, держа курс на третий костёр. На разбеге трясло на неровностях, Илья за борта кабины ухватился. В лицо бил холодный ветер. Толчки прекратились, самолётик заложил вираж, и неожиданно Илья увидел костёр внизу, возле него фигуры партизан. Да никакие они не партизаны: зафронтовая разведка, коллеги.

Как пилот ориентировался – загадка. Но через час полёта довольно близко под крылом Илья увидел осветительные ракеты, трассирующие очереди. Передовая! Летчик, ещё подлетая, убрал газ и сейчас планировал почти неслышно. Когда свет ракет остался позади, добавил газ, выхлоп оглушил. Ещё полчаса лёта, разворот, вираж, внизу мелькнул луч прожектора. Лётчик притёр самолётик на полосу, прожектор сразу погас, мотор заглох, и только гравий шуршал под колёсами. Пробежав по инерции, самолётик встал. Пилот отстегнул ремни, выбрался из кабины на крыло.

– Всё, товарищи! Можно оставить самолёт.

К самолёту подкатила санитарная машина на базе полуторки, следом за ней – легковая «эмка». Разведчики спешно выбрались. Из легковушки вылез военный. Разведчики вытянулись по стойке «смирно».

– Начальник разведки фронта, – шепнул лейтенант. – Сам Чекмазов.

Полковник подошёл, разведчики дружно поприветствовали:

– Здравия желаем, товарищ полковник!

Чекмазов приложил руку к шапке в приветствии.

– Вольно! Кто ранен?

– Перелом руки, товарищ полковник, и укушенная рана. Собака по следу шла, напала. Задание выполнено, аэродром разбомблён. Противник потерял восемнадцать самолётов, наши ВВС над целью ни одного. Противник РДГ обнаружил, погибли двое: разведчик Лощилин и радист Кузняк.

– Идите в санитарную машину, пусть врач осмотрит в госпитале. Чёрт-те что! Путаница какая-то. Из штаба партизанского движения доложили – ранен разведчик, нуждается в эвакуации. Ладно, обошлось. Садись, сынок, в машину, поедем в отдел, всё подробно напишешь, как было.

Пока ехали в разведотдел, полковник расспрашивал, как действовали. По приезде Илью отвели в отдельную комнату, усадили за стол.

– Пиши подробно, с привязкой по месту и времени. Закончишь – отнесёшь докладную записку начальнику отделения. По погибшим – видел ли сам, где, когда.

Илья устал, хотелось есть и спать, но приказ надо исполнять. Постарался припомнить каждые сутки, ведь большая часть действий происходила не днём, а ночью. Старался с подробностями, а получилось всего на два листа, правда, почерком убористым. Пробежал глазами написанное, отнёс в отделение. Думал – сейчас пойдёт на кухню, там всегда оставляют покушать для караульных, подхарчится. Ничего подобного! Начальник отделения бегло прочитал текст:

– Несвязно! Иди, пиши ещё раз и ошибки учти.

Не любитель материться Илья, но пока шёл в отведённую комнату, выражался семиэтажным. Да ещё хотя бы текст остался, который отдал. Опять написал, потратив час. Снова отдал написанное. Начальник хмыкнул, не читая, положил в папку.

– Свободен, Сафронов. Далеко от отдела не отлучайся.

Илья сразу в столовую. За писаниной завтрак уже прошёл, но сжалились повара: получил макароны по-флотски и компот из сухофруктов – редкость на фронте большая. Пришёл в землянку своей роты, разделся, и спать. Ни разговоры сослуживцев не мешали, ни артобстрел. Это звуки привычные.

К вечеру проснулся, на соседнем топчане Архангельский сидит, на левой руке гипс до локтя.

– Силён же ты спать, Сафронов.

– Как же, силён! В девять часов только лёг. Два раза заставили докладную записку переписывать.

– Так и я так же. И ошибок там не было. Старый способ, ещё от царской охранки переняли. Человек два-три раза про одно событие пишет, если врёт, будут расхождения. Давай выпьем, у меня бутылка «Казёнки».

Глава 7

«Под откос»

Илью неделю не трогали, а Архангельскому предоставили отпуск по ранению, к родне уехал. С началом декабря насыпало снега, ударили морозы. Командование собрало новую группу. Командиром лейтенант Воробьёв, в состав, кроме Ильи, ещё пять человек входило. Зиму разведчики не любили. Иной раз неподвижно лежать часами приходилось: отморожение щёк, пальцев ног часто случалось. А хуже всего следы на снегу. Незаметно к объекту не подберёшься. Охрана обходы делает, следы вмиг обнаружит. Да ещё задание серьёзное: взорвать мост железнодорожный, понятное дело, с эшелоном. Просто мост взорвать проще – снял охрану, заложил взрывчатку и беги. А с эшелоном мало взрывчатку заложить, надо дождаться поезда и взорвать тротил под паровозом, в крайнем случае под первым вагоном. Тогда весь эшелон в реку слетит, ущерб максимальный. Зимой многие дороги снегом занесло, непроезжие стали. Основные автомагистрали чистили, но главными в снабжении оставались железные дороги. В отличие от Европы, в Союзе сеть автомобильных и железнодорожных путей не так развита, и стоит разрушить мост на главном направлении, как создаётся пробка из автоколонн или эшелонов. Ситуация удобная для бомбардировки с воздуха. К зиме 1942/43 у ВВС Красной армии уже и современных самолётов прибавилось, и лётный состав опыта набрался, грамотно воевать стали. Прервать сообщение – очень важно. Под Сталинградом 6-я армия Паулюса в окружение попала, большей частью уничтожена, а другие в плен попали. Гитлеровцам сейчас фронт восстановить срочно надо, прореха огромная в нём. И у Красной армии резервов нет ударить в слабое место.

Или срочность большая была, или возможность, но группу в немецкий тыл забросили самолётом «Дуглас С-47» посадочным способом. В означенное время на земле вспыхнули огни, самолёт заложил вираж, приземлился на лыжи вместо колёс. Груза было много, через люк всё выкинули на снег, выпрыгнули сами. Самолёт сразу на взлёт пошёл. Всего-то и был на земле с работающими двигателями пять минут. Была такая эскадрилья – особого назначения. И маленькие самолёты были, типа У-2: вывезти раненого, забросить патроны в партизанский отряд. Но основу эскадрильи составляли «Дугласы» или его аналоги ПС-84, производившиеся по лицензии.

Разведчики «сидоры» надели, попарно взяли тяжёлые тюки со взрывчаткой. Мост взорвать – минимум полсотни килограммов тротила, да ещё взрыватели, провод и подрывная машинка.

Что показалось Илье странным, костры горели, выложенные условным знаком, а людей не было, явно избегали контакта. И командир группы о том явно осведомлён был, поскольку беспокойства не проявил. Сориентировался по компасу, рукой направление указал. Где-то на земле снега по колено, в других местах его уровень несколько сантиметров: идти легче. Через час хода вышли к одиночной небольшой избушке. В избе хозяин есть, не заброшена. После короткого разговора с лейтенантом хозяин двери распахнул. Илья догадался – агент. Хоть и запрещено с агентурой работать, но в приказе было – для разведывательных целей, сбора информации. А у группы задача диверсионная. В группу один минёр входил, у него в «сидоре» подрывная машинка, провод и взрыватели. Без этого добра тротилом только печь топить.

После мороза бодрящего в натопленной избе уютно, хотя сразу тесно стало. Но лейтенант одного в караул отправил, а сам с минёром и Ильёй отправился на рекогносцировку. Впереди ещё половина ночи, и приглядеться вполне можно. Разведчики в белых маскировочных костюмах, в унтах из собачьих шкур. И тепло в них, и ноги не промокнут, как в валенках.

Белыми приведениями скользили, вышли к железнодорожной насыпи, но не приближались. Немцы по обе стороны путей вырубили лес силами местных жителей, установили минные поля. Кроме того, по путям периодически проезжали мотодрезины, два-три солдата и пулемёт. А ещё впереди паровоза ставили платформу с балластом. В случае если партизанам или диверсантам удастся поставить мину нажимного действия, она сработает под первой осью платформы, а паровоз останется цел.

Держа насыпь справа, прошли пару километров. Увидев пролёты моста, залегли. Немцы мост охраняли серьёзно. На обоих въездах пулемётное гнездо, обложенное мешками с землёй. Такое заграждение пулей не пробить, пушка нужна. Кроме пулемётного расчёта ещё часовые есть. По зимнему времени караул меняли каждые два часа. Подъезжала автомотриса, вроде автобуса на железнодорожном ходу, старая смена уезжала, новая заступала. Всё это выяснили, пока почти до рассвета наблюдали. Теперь дело лейтенанта и минёра Валиева решать, как лучше подобраться да мост уничтожить. По мнению Ильи, очень затруднительно. Атаковать в лоб нельзя, пулемётчики приблизиться не дадут, всю группу положат. Втихую подобраться? Илья ручаться мог, что все подходы к мосту заминированы. Пока лежал на полу в избе, отогревался и отдыхал, только одну возможность подобраться к мосту нащупал – по рельсам. Как? Это ещё обмозговать надо.

В полдень сели есть, потом командир расклад дал по охране моста.

– Кто что думает? – спросил Воробьёв.

Молчание затягивалось. Самое сложное – на мост целыми забраться. А уж взрывчатку заложить и поезд дождаться значительно проще. У каждого разведчика не один рейд за плечами, осознавали сложность, фантастических предложений не выдвигали. Илья решился:

– С насыпи к мосту не подобраться: часовые и пулемётное гнездо. С реки тоже. Остаётся железная дорога. Нападения с этой стороны немцы не ожидают. Судя по карте, в четырёх километрах отсюда со стороны Расховца железная дорога делает два крутых поворота, огибая неровности рельефа. Судя по отметке высот, там ещё подъём, поезда сбрасывают скорость. Одному разведчику с несколькими гранатами надо забраться на тормозную платформу, когда поезд подъедет к мосту, бросить гранату, а то и две в пулемётное гнездо сверху. У выезда с моста то же самое сделать со вторым пулемётным расчётом. Укрепление из мешков, крыши сверху нет, есть шанс. Группа заранее у моста заляжет, на льду. Там мин нет.

Тишина. Разведчики обдумывали услышанное, разбирали по этапам. Вроде должно получиться. Только сможет ли на ходу, пусть и малом, разведчик взобраться на тормозную площадку? Ступеньки высоко, и поезд не стоит, а ещё могут быть часовые. Эшелоны все воинские, а стало быть, под охраной. В армии есть негласное правило: кто инициативу проявил, то её исполняет.

– Тогда так. Сафронов, берёшь гранаты, не меньше шести штук, и выдвигаешься до поворотов. Наблюдаешь, в каком месте скорость у поездов меньше всего, цепляешься. А мы ночью на льду у моста ждать будем.

Илья обратился к разведчикам:

– У меня две лимонки, ещё четыре нужны и кусок сала.

– На святое замахнулся! Своё сало иметь надо, – возмутился Шепитько.

– Мне не есть, рельсы смазать.

– Кощунство!

Для Шепитько, украинца, сало – продукт важный, почти стратегический, а тут рельсы мазать, но залез в «сидор», достал шмат солёного сала, со вздохом отрезал кусок с ладонь размером. Взвесил на руке – не многовато ли? Отдал Илье, всё же для общего дела. Илья сало в «сидор» определил, вещмешок на плечо набросил и вышел. Железнодорожную насыпь слева держал, через час ходу показался первый поворот. Илья подобрался поближе: надо было оценить скорость движения поездов. Не переоценил ли он свои силы? Раздалось тяжёлое пыхтение паровоза, потом показался и сам локомотив из-за подъёма, за ним платформы с битой техникой, накрытой брезентом. В полевых мастерских немцы выполняли ремонт несложный – заменить разбитый снарядом каток, изношенные фрикционы, заменить пулемет. А работы посерьёзнее выполнялись на заводах в тылу – в Чехии, в Германии. Мало приспособлена немецкая техника к ремонту в полевых условиях. Например, Т-V «Пантера» для ремонта двигателя со снятием его с танка требует снятия башни, а она почти восемь тонн весит, не всякий кран осилит, только стационарные, козловые.

Очень ремонтопригодной оказалась американская техника, поставляемая по ленд-лизу. Любой агрегат или узел в полевых условиях поменять не проблема.

К моменту, как эшелон взобрался на небольшой с виду подъём, скорость упала до тридцати километров. Чрезвычайно мало для любой техники – паровоза, автомобиля – и слишком много для человека. Хорошо бы состав потяжелее был, тогда скорость меньше будет, а если ещё салом рельсы на подъёме смазать, тогда шансы есть. Рельсовый путь – однопутка. Один-два поезда на Касторное идут, потом в другую сторону, на Курск.

Которые на Касторное идут, Илью не интересовали, они мост уже проехали. Поезда шли с промежутками в четверть часа. Не сказать, что движение оживлённое, но каждый поезд две – две с половиной тысячи тонн груза везёт. Если состав наливной, то такого количества бензина на большое наступление хватит. После двух поездов в сторону Курска прошла автомотриса с солдатами, смена караула на мост. Потом прошли три поезда на Касторную, к фронту. Покрытые брезентом танки и пушки, пассажирские вагоны для личного состава. Илья смотрел с ненавистью и завистью. С комфортом немчура воевать едет, в тёплых вагонах. А наши бойцы – в теплушках, с надписью «Восемь лошадей или сорок человек».

Приближался вечер, начало смеркаться. Илья пополз к насыпи, ощупывая перед собой землю. Две мины обнаружил, взял в сторону. Показался поезд. Паровоз уже прожектор включил, на платформе перед паровозом – мешки с землёй и пулемёт. За паровозом грузовые вагоны, много. Когда затих перестук колёс, Илья осмотрелся, выбрался на шпалы и бегом к уклону. Невелик, если по человеческим меркам, а паровозу труднее значительно. Сколько метров рельсов мазать салом? Сто, двести? О таком в учебниках не пишут и на словах не пересказывают.

Приложил кусок сала к рельсе и побежал. Метров двести точно смазал, как впереди снова луч прожектора. И не боятся же наших бомбардировщиков или штурмовиков! Илья с насыпи сполз в снег, пропустил поезд, он под уклон шёл и скорости не сбавил. Как поезд исчез в темноте, салом другой рельс смазывать стал. У пикета – это маленький столбик с обозначением километра – сало в «сидор» отправил и залёг. Надо понаблюдать, что его инициатива даст. Если не поможет, плохо. Раздался рёв паровоза, вдали показался луч прожектора. Илья глядел, как приближается эшелон. От напряжения он даже приподнялся на локтях, когда паровоз на подъём пошёл. Скорость его начала падать, потом и вовсе неожиданное. Колёса паровоза в буксование сорвались, из паровых машин в стороны пар струями бьёт. Выручила инерция, вагоны большого поезда сами толкать паровоз стали, а скорость падала. Илья решил не искушать судьбу. Скорость и так невелика, километров десять в час, и есть опасность, что состав вовсе остановится. Однако машинист подсыпал специальным устройством песок под буксующие колёса. Громыхнула сцепка, Илья увидел медленно подплывающую тормозную платформу. Вскочил с земли, бросился к пикетному столбику, там небольшая ровная площадка. Подпрыгнул, уцепился за поручень, подцепился. Ура! Он уже в поезде, приблизительно в середине его.

Паровоз выбрался с подъёма, медленно стал набирать ход. Илья выглянул. Встречный ледяной ветер выжимал слёзы из глаз. Илья приготовил гранаты, две в правый карман, две в левый и в каждую руку по одной. Времени будет мало, поезд мост минует на скорости около пятидесяти километров в час, времени на точный бросок даже не секунда, а доли её, чтобы угодить в пулемётное гнездо. Только бы не пропустить. На въезде на мост гнездо слева, на выезде – справа. И он должен подавить оба, иначе заброска разведгруппы будет зряшной, второй попытки немцы не предоставят. Звук колёс поезда изменился. Паровоз уже на железнодорожных фермах моста. Илья вырвал чеку из гранаты зубами, локтевым сгибом уцепился за стойку, слегка свесился. Уже тёмным пятном надвигается пулемётное гнездо. Илья размахнулся слегка, сверху в пулемётное гнездо гранату забросил, как баскетбольный мяч в корзину. Тут же швырнул вниз, к основанию гнезда, вторую гранату. До взрывов три с половиной секунды, даже уже меньше. Илья перебежал на другую сторону площадки, выхватил гранаты, чеку у одной вырвал, приготовился к броску. И в это время вспышка и звук взрыва, следом, с полусекундным промежутком, ещё один мощный хлопок. Для эшелона подрыв гранатой, да ещё в стороне от рельсов, вовсе не помеха, дальше следует и не тормозит. Не исключено, что за шумом механизмов паровоза машинист разрывов гранат не слышал, всё же от паровоза до вагона, где находился Илья, метров триста. Пулемётное гнездо сразу за железнодорожной фермой моста. Как только она проплыла мимо, Илья бросил гранату сверху, внутрь гнезда, а вторую радом с мешками, но снаружи, – это для часового. Сам отпрянул к середине площадки, чтобы осколками не зацепило. Бах! И следом ещё раз. Илья опустился по ступенькам, спрыгнул, покатился кубарем под насыпь. Старался сгруппироваться, чтобы не сломать себе руку или ногу. Вроде снег удары смягчать должен, а пару раз приложило сильно. Вскочил, подвигал конечностями – цел! Уже удача! А к мосту уже белыми призраками разведчики бегут, с двух сторон. Только сопротивляться некому, охрана погибла. Илья на насыпь взобрался – и бегом к пулемётному гнезду. Часовой перед входом лежит, а внутри два пулемётчика недвижимы. Илья сразу к пулемёту. Руками по боевому железу провёл – цел пулемёт, осколками не зацепило, все достались пулемётчикам. К гнезду командир подбежал:

– Сафронов!

– Я!

– Пулемёт цел? Тогда будь на стрёме!

Минёр и двое разведчиков притащили на мост тротил. Минёр место закладки взрывчатки указал, сам стал провод разматывать. Изрядно получалось, метров на сто от моста удалился. Там же подрывную машинку оставил. Детонаторы в шашки с тротилом вставил, подсоединил провода, командиру кричит:

– Готово!

Лейтенант приказал разведчикам:

– Все с моста на лёд, по левую сторону!

Разведчики сыпанули, а уже прожектор поезда вдали виден. У подрывной машинки залегли. Теперь надо выждать, чтобы состав на мост зашёл, тогда подрыв произвести. А всё существо человеческое требует – беги подальше, опасно! И взрыв опасен: осколки достать могут, и вагоны поезда с фермами на лёд реки упадут, проломят. Трещины в обе стороны по льду пойдут, вода хлынет. Но и убегать сподручнее – мин гарантированно нет и лёд ровный, не споткнёшься, снежком присыпан, не скользко. Одна опасность – на промоину от подводного родника нарваться. Ну это уж как повезёт. Ещё одна опасность на ходу отступления есть. В полутора километрах севернее железнодорожного моста стоит мост автомобильный. Если там охрана, перестрелка неизбежна.

Напряжение росло. Поезд всё ближе, полным ходом идёт. Для паровозов тех времён, изношенных, скорость в пятьдесят километров – почти предел. Минёр ручку подрывной машинки крутить стал, с воем и шумом, потом вращать бросил и палец к кнопке поднёс. Паровоз уже на мост въехал, пошёл первый вагон.

– Рви! – скомандовал командир.

Взрыв был мощный. Пламя, лёд дрогнул, по ушам мощно ударило. Фермы моста вниз рухнули, паровоз в воду полетел, за ним вагоны. Ледяная вода в раскалённую топку попала, ещё один взрыв.

– Уходим! – закричал лейтенант.

Минёр подрывную машинку в «сидор» затолкал. А лёд от удара стал трескаться, вода на него выступила. Вагоны по инерции всё ещё ехали, падали в реку, поднимая тучу брызг.

Разведчики побежали от подступавшей воды. Настроение у всех бодрое. Как же – удалось без потерь взорвать стратегически важный мост, выполнить задание.

В штабе партизанского движения диверсантов не было, в основном партийные работники. Сначала они объявили рельсовую войну. Партизаны стали подрывать рельсы на перегонах. Толку от таких диверсий было мало, шумихи в советских газетах много. Заменить кусок разорванного взрывом рельса недолго, даже весь рельс. Мост – совсем другое дело, для его восстановления надо изготовить новые фермы, доставить к месту ремонта, что в условиях войны непросто, смонтировать. Времени, средств и сил уходит много, ибо для монтажа нужны краны большой грузоподъёмности. Опытный диверсант П. Судоплатов подсказывал штабу партизанского движения, как действовать надо, не прислушивались. Илья к политработникам относился с недоверием. Провести собрание, воодушевить массы на сопротивление врагу – это они горазды. Но что-то Илья ни разу не видел горластых агитаторов на передовой. Коммунисты возглавляли военные штабы, учреждения, но в работе руководствовались «классовым чутьём», как тогда говорили, а профессиональных знаний было мало. Да и откуда знаниям взяться, если заканчивали партшколы, а не институты или университеты?

Для разведгруппы теперь важно добраться до своих, что непросто. Почти сто километров по чужим тылам зимой – не фунт изюма. И ГФП, и гестапо землю рыть будут в поисках диверсантов. Главная задача для РДГ – уничтожить следы. На запорошенном снегом льду это невозможно – следы чёткие, а ещё у моста и множественные, по которым можно определить количественный состав группы. Это уже немного позже построились цепочкой, шли след в след. И по реке шли недолго, так как впереди автомобильный мост показался. Мост небольшой, бревенчатый, но и на таком охрана может быть. Группа залегла, командир выслал к мосту разведчика. Его задача – снять охрану, если есть. Разведчик прополз немного и пропал из виду, слился со снегом в своём белом маскировочном костюме. Через несколько минут раздался свист, громкий, разбойничий.

– Свободно, вперёд!

Охраны на мосту не было никакой: ни немцев, ни полицаев из славян. Прошли ещё пару километров по льду, потом выбрались на берег. Река шла почти параллельно линии фронта. До рассвета два десятка километров прошли. Последние километры по снежной целине дались тяжело, каждые триста-пятьсот метров лейтенант менял впереди идущего, поскольку снега здесь навалено много, выше колена. Первому тяжелее всех – приходится дорогу торить, семь потов сойдёт.

Пока была возможность, шли по земле, так короче путь получался. Река Тим, по которой сначала шли, причудливо изгибается, путь получается вдвое дольше. К рассвету добрались до леса между деревнями Урынок и Шолохово. По причине зимы все деревья голые, укрытие плохое, но плюсы есть. Местным жителям немцы в лес ходить запрещают, опасаясь связи с партизанами, и сами не заходят. А что там делать? Дорог нет, а неприятности, вроде партизан, быть могут.

А только не было в этом лесу партизан, слишком невелик лес. Если костры жечь для приготовления пищи или буржуйки в землянках, дым ясным днём виден будет, для немцев как опознавательный знак. Партизанские отряды на зиму либо в глухие леса на Брянщину уходили, либо расходились по хатам, где родня была. Так зиму пережить легче. Зима 1942/43 года была не такой суровой, как 1941/42 года. Немцы тогда сильно поморозились и техники много угробили. Не приспособлены у них танки и самоходки, как и автомобили, для действий при таких низких температурах. Если моторы сутками не глушить, расход бензина ужасающий, и всё равно не поможет, ибо масло в редукторах трансмиссий и мостах в камень превращается.

Наши люди попривычнее, потерпеливее будут, а ещё одежда подходящая – телогрейки, шапки, полушубки, валенки. У немцев шинели куцые, от ветра и морозов не защищают, и шапок нет: пилотки и кепи. А ещё немцев пугало, что это европейская часть страны, что же тогда в страшной Сибири творится, где медведи по улицам ходят?

В лесу нашли низину, снега там много намело, и плотный уже. Ножами кубики снега нарезали, вроде иглу укрытие соорудили, что эскимосы строят. Укрытие из снега защиту от ветра даёт, и небольшой костёр внутри зажечь можно, хотя бы банки с консервами согреть, потому как в ледышки содержимое превратилось. Караульного выставили, как положено, поели подогретых консервов с сухарями, спать улеглись. Ночной перелёт, потом подготовка к диверсии, долгий переход. Устали все, а до наших ещё километров семьдесят с гаком, да не по ровному асфальту.

Нарезали лапника с ёлок, постелили и отлично выспались. Илья об иглу знал, видел в фильмах, но находился в снежном укрытии впервые и оценил по достоинству. Вечером ужин и потом переход до самого утра. На этот раз лейтенант вывел на дорогу. По ночному времени движения по ней не было. Впереди дозорный, в полусотне метров сзади – разведгруппа цепочкой. Когда бегом, когда быстрым шагом, но километров тридцать пять одолели. И снова ночёвка, по расчётам лейтенанта, последняя перед переходом линии фронта. Ночевали в подвале разрушенной церкви. Похоже, её взорвали ещё до войны, поскольку на остатках стен деревца проросли. Подвал глубокий, сводчатый и стены толщиной метра два – серьёзно строили предки. В подвале сухо и тихо. Днём отоспались, с сумерками вышли. К полуночи услышали далёкую артиллерийскую стрельбу, приободрились, передовая уже недалеко. В темноте на палатки госпиталя наткнулись, обошли. А через километр вышли на миномётную батарею. Такого калибра миномёты ставили в километре-полутора от передовой траншеи, во втором эшелоне обороны.

Вскоре ползти пришлось. Снега в этих местах не так много, маскировочные костюмы здорово выручали. Бесцельно слоняющихся гитлеровцев не было. Ночь и мороз заставили прятаться даже часовых. Дозорный заглянул в траншею, а там никого. Из труб землянок дым идёт, в тепле фрицы спят. Немцы поставляли на фронт брикеты для печек из смеси торфа и древесных опилок. Горели такие брикеты долго. Илье в прошлую зиму как-то удалось попользоваться, оценил. Наши солдаты топили всем, что может гореть. А когда ни досок, ни деревьев не было, применяли хитрость. Кирпич от разрушенных стен, если таковые были, опускали в ведро с соляркой, выпрошенной у танкистов или самоходчиков. А то и обменивали на трофейную выпивку. Кирпич за несколько часов пропитывался, потом горел в буржуйке долго и жарко. К сожалению, такое счастье приваливало не всегда. То кирпичей поблизости нет, то солярки.

По очереди группа траншею перемахнула, сразу залегли, потому как ракетчик неподалёку осветительную ракету запустил. И пока «люстра», как называли её на фронте, не погасла, пришлось лежать неподвижно. До немецкой траншеи метра три-четыре. Стоит какому-нибудь излишне любопытному часовому выглянуть, и никакой маскировочный костюм не поможет. «Люстра» погасла, поползли до колючей проволоки. У минёра при себе кусачки, проволоку перекусил – и вперёд. Вот кому сейчас не позавидуешь, потому что голыми руками перед собой землю ощупывает. В перчатках чувствительность не та, да и бойцам выдавали на зиму перчатки двупалые, с отдельными большим и указательным пальцами, чтобы в перчатках стрелять можно было. Тёплые перчатки, но грубые, для минёра или сапёра не годятся. А без перчаток пальцы быстро замерзают так, что как иголками колоть начинает. Минёр проползёт вперёд полсотни метров, отогревает пальцы дыханием.

Проползли минное поле, метров двадцать-тридцать мины не попадались. Минёр на ноги поднялся. От немецких траншей уже далеко, метров сто пятьдесят, в темноте и белых масккостюмах разведчиков не видно, можно не ползти. Успели цепочкой, след в след, пройти пару минут всего – и вдруг характерный хлопок сработавшей мины-лягушки. Была у немцев такая. Наступишь случайно на взрыватель, он взводится, уберёшь ногу с мины, срабатывает вышибной заряд чёрного пороха, тротил в железной рубашке подбрасывается вверх на высоту метр-полтора и взрывается.

Заслышав хлопок, Илья, шедший замыкающим, рухнул в снег. Минёр погиб сразу, ещё одного разведчика ранило в руку, можно сказать, повезло ему: минёр прикрыл, почти все осколки на себя принял. Командир принял рискованное решение:

– Минёра за руки и бегом вперёд!

Рискованное, потому что при любом варианте возможны потери. Останься группа на месте подрыва, немцы обязательно накроют место взрыва миномётным огнём, мина-лягушка просто так не сработает, это как сигнализатор. Немцы обычно мин не жалели, и группу ждали бы неприятности. А во втором варианте, как сейчас, была возможность наступить ещё на одну мину. Но приказы не обсуждаются. Два разведчика минёра за руки схватили, поволокли. Ранен или убит – позже разберутся, в любом случае тело на нейтралке бросать нельзя, неписаный кодекс не позволяет. Вернее, бросить можно, но больше никто из разведчиков разведотдела с воинами из этой группы не пойдёт: презирать будут. Обычно таких быстро за любую провинность в пехоту переводили.

Пока немцы среагировали, прошло десяток минут. Пока личный состав по тревоге подняли да наблюдатель из пулемётного расчёта координаты дал, пристреливаться стали, разведгруппа из опасной зоны уже выбежала. При первых разрывах залегли, чтобы осколками не зацепило. Командир разведчиков спросил:

– Как Валиев?

– Не дышит, холодный уже.

Обидно было. Задание сложное выполнили без потерь, через немецкие позиции просочились, и так нелепо погибнуть. Впрочем, на войне любая смерть нелепа и трагична. В наших окопах поняли, что на нейтралке обстреливают разведгруппу. Связались по телефону с артиллеристами, те координаты миномётной батареи имели, миномётчиков накрыли. Немцам не до обстрела стало, уже самим бы спастись, разрывы на нейтралке прекратились. Осветительных ракет не боялись: до середины нейтралки они не долетали.

Группа поднялась, побежала к нашим позициям. Часовой даже не попытался их остановить, спросить пароль. Головой покачал при виде тела убитого минёра. С провожатым добрались до штаба батальона высланной из разведотдела машиной уже в отделение. Об удачной диверсии уже знали по данным авиаразведки. Немцы мост с трудом восстановили через четыре месяца, но попользоваться им толком не удалось, началась операция «Курская дуга», с немецкой стороны называвшаяся «Цитадель». Германия потерпела поражение, после которого уже не оправилась, и война покатилась туда, откуда пришла.

Группа получила недельный отдых, а после Илью направили «покупателем» в запасной полк. В таком качестве он был впервые. Следовало отобрать добровольцев, уже имевших опыт службы в разведке. Да, была при разведотделе спецшкола, но обучать легче тех, кто уже побывал с рейдами или поисками во вражеском тылу. Добрался на трёхтонке ЗИС-5 до расположения полка, что дислоцировался в Ефремове Тульской области. «Покупатели» были вчера и сегодня, успели забрать наиболее подходящих. Илья успел за пару часов до отбоя перебрать личные карточки. Подходящих всего трое, все из госпиталей, но согласятся ли? Впрочем, заместитель командира полка успокоил:

– Завтра прибудет маршевая рота из Тулы, причём не новобранцы. Так что не переживай, старшина, подберёшь себе кадры.

С лёгкой руки Иосифа Виссарионовича словечки «кадры решают всё» прижились во всех сферах жизни. После ужина Илья и водитель улеглись в почти пустой казарме. Отвык он уже от кровати, пусть и двухэтажной, от белого постельного белья. А ещё утром представилась возможность сходить в баню. Прибывающих в полк мыли, проводили обработку нательного белья и обмундирования от «живности». На фронте, где не всегда была возможность вымыться, сменить бельё или хотя бы постирать, вши и блохи не были редкостью.

Спал Илья беспокойно, непривычна была тишина. На фронте несколько погромыхивало. То пушки вдалеке, то очередь дежурных пулемётчиков, хлопки ракетниц. Тишина напрягала. Утром успели позавтракать, а маршевая рота прибыла к полудню. Маршевая рота – понятие условное, численность могла колебаться. Вот и сейчас прибыло полторы сотни бойцов, тогда как в пехотной роте РККА по штату 1941 года – 178 человек. Илья сразу в штаб, знакомиться со списками и документами, пока конкуренты не опередили. За день удалось отобрать, поговорить, получить согласие семерых кандидатов. Кандидат – потому что должен пройти обучение в спецшколе и только потом станет понятно, годен ли боец к службе в разведке. Особый интерес представляли те, кто имел опыт полковой или дивизионной разведки, обладающие другими воинскими специальностями – сапёры, снайперы, а из призванных с гражданки – профессиональные охотники. Среди сибиряков или жителей Севера такие были. Это почти готовые разведчики: ходят неслышно, маскироваться умеют, способны читать следы и различать «голоса» леса, метко стреляют, могут выживать в лесу на подножном корме. Таких стоит подучить специфическим знаниям – и готов разведчик.

Отобранные бойцы уселись в грузовик, выехали. Илья отбором доволен: после обучения получится хорошее пополнение. Через полчаса начало смеркаться. Откуда вынырнул немецкий истребитель, Илья не понял. Из кузова закричали: «Воздух!»

Шофёр затормозить не успел. Позади грузовика ахнул взрыв авиабомбы. Очнулся Илья в кювете. Поднялся, себя ощупал, осмотрел: вроде цел. На дороге разбитый грузовик догорает. Ни кабины, ни кузова нет, на обгорелых колёсах рама и двигатель. Илья обошёл остатки грузовика. Убитый водитель и куски тел – нога в сапоге, оторванная рука. По счастливой случайности он один уцелел. Подъехал мотоцикл с коляской.

– Старшина, ты ранен?

А голос мотоциклиста Илья слышит, как сквозь вату.

– Вроде нет.

– Кровь у тебя из уха! – крикнул боец.

Илья провёл рукой, ощутил спёкшуюся кровь под левым ухом.

– Ты откуда? Могу подбросить.

– Мне бы в штаб Брянского фронта.

– Почти по пути.

Разведотделы всегда располагались недалеко от штабов, чтобы оперативно поставлять информацию о противнике.

Вернувшись в отдел, доложил о случившемся, выложил на стол личные документы погибших. После написания докладной записки отправился в медсанбат. Доктор после осмотра вынес вердикт:

– Контузия и баротравма. Две недели надо полежать, подлечиться.

Так что новый, 1943 год Илья встретил в госпитале. Беспокоился за слух, но к концу второй недели он восстановился. А потом чередой пошли события. Приказом НКО № 24 от 10 января за подписью И. В. Сталина вводились погоны для личного состава РККА. Введение их планировалось ещё в 1941 году, но с началом войны было не до нововведений. После победы наших войск под Сталинградом Политбюро 23 октября 1942 года утвердило переход на погоны. По приказу сделать это было положено с 1 по 15 февраля. Но промышленность в массовом производстве освоить погоны, новые петлицы, звёздочки и знаки родов войск не успела, и ещё долго военнослужащие носили знаки различия кто на петлицах, а кто на погонах. С введением погон командиров стали именовать офицерами, по примеру царской армии. Кроме того, отменялось обращение по должности, как было до 1943 года. Например, комбриг, комбат, комэск.

А затем расформировали, в очередной раз, Брянский фронт. И в мирное время реформы зачастую болезненны, а уж в военное! Брянский фронт первого формирования был создан 16 августа 1941 года, расформирован 10 ноября 1941 года. Второе формирование фронта случилось 24 декабря 1941 года, а расформирован 12 марта 1943 года, воинские части переданы Орловскому фронту, но 28 марта, через две недели после расформирования, было создано третье формирование, которое было расформировано 10 октября 1943 года. Командовал Брянским фронтом второго и третьего формирований генерал-лейтенант М. А. Рейтер.

Илья, как и многие военнослужащие, был в недоумении. Передача армий и дивизий одному фронту, потом другому, кроме неразберихи, особенно в штабах, ничего не вызывала.

А вот звание гвардейских воинским частям с 1943 года стали присваивать чаще, потому как воевать научились, стали одерживать победы. Солдаты и офицеры таких полков носили нагрудный знак «Гвардия». Знак пользовался уважением, поскольку давался за реальные заслуги. Только полки реактивной артиллерии изначально были гвардейскими.

Илья пару месяцев в разведку не ходил: после контузии острота слуха снизилась и восстанавливалась медленно. А глухим в разведке делать нечего, ночью человек значительную долю информации получает через слух, днём – через зрение. Да и по должности он старшина роты, своих обязанностей полно. Старшина – это не только звание, есть ещё такая должность, вроде завхоза на гражданке. Тем более у разведчиков наступили трудные дни. Весна, распутица, стоит проползти сто метров – и обмундирование насквозь сырое. И как в таком задание выполнять? Дело не только в дискомфорте, снежная каша и грязь создавали ненужные, опасные звуки – хлюпанье, чавканье, которые демаскировали. И пехотинцам проблемы весной. Окопы и траншеи в низинах заливало ледяной водой. Позиции оставить нельзя, но и находиться там долго опасно из-за серьёзных простуд. Немцы в сорок первом – первой половине сорок третьего, пока сильны были, свои позиции на высотах оборудовали. С них видно лучше и не заливает окопы. После Курской дуги уже наши стали диктовать условия на поле боя, поскольку немцы потери понесли невосполнимые, от которых не оправились – как людские, так и по технике.

Илья перед другими сослуживцами преимущество имел, о котором другие не подозревали. Он знал грядущие события, не до деталей, конечно, в общих чертах – когда и какое сражение будет, кто победит и какие последуют итоги. А поделиться ни с кем не мог: сочли бы свихнувшимся после контузии и списали из армии. Или хуже того, посчитали бы уклонистом, желающим избежать службы. Были такие, кто придурков из себя корчил, или самострелы. Выводили на чистую воду таких быстро. Самострел характерные следы оставляет – частицы несгоревшего пороха на одежде или коже. А если пуля застряла в мягких тканях, при операции хирург её извлекал, и всё сразу было понятно, ибо немецкие и советские пули отличались и по калибру, и по очертаниям. Особые отделы, а с 1943 года и СМЕРШ с самострелами справились быстро – расстреливали прилюдно, при построении подразделений.

Чем ближе июль, тем активнее начала действовать немецкая разведка. Наш Генштаб о предстоящем наступлении немцев, их конкретных планах уже знал через сведения зафронтовой разведки. Были у нас в Германии, в Берлине, как и в других странах, разведчики, внедрённые ещё до войны, в штабы вермахта, министерства. Так что «Красная капелла» – не слухи.

К маю подсохло, каждую ночь почти обе противные стороны засылали разведчиков. Потом Илье рассказывали, что в дальних тылах появились эсэсовские дивизии, как танковые, так и пехотные. И с каждой неделей войск у противника становилось всё больше.

Немцы планировали нанести по плану «Цитадель» два сходящихся удара – с юга и севера, окружить и уничтожить наши войска, отомстив за Сталинград. Фюрер жаждал реванша, нации нужны были победы. Из-за поражения на Волге в войну на стороне Германии не вступила Турция и не напала на СССР Япония, хотя держала у наших границ сильную Квантунскую армию. Гитлеру крайне нужна была победа, она могла бы переломить ход войны. Но победа нужна была и нам, Америка тоже пристально наблюдала за Европейским театром военных действий.

Очень прагматичный, даже циничный народ, американские политики наблюдали – кто возьмёт? Пусть перебьют друг друга как можно больше, а потом можно нанести удар. Для потомков этот удар станет завершающим актом кровавой войны. Жители Европы знают, кто и против кого воевал, но пройдёт пятьдесят, сто лет, и кто вспомнит далёкую историю? Особенно если её подавать в нужном виде.

Соединённых Штатов война близко не коснулась, в смысле, ни один вражеский солдат не ступил на её территорию. Все участвующие во Второй мировой войне стороны понесли потери – людские, материальные, кто больше, кто меньше. Америка только приросла богатствами. Развивались заводы, были загружены до предела выпуском военной продукции, которая шла по ленд-лизу. Страны, которые были вынуждены её брать, на многие десятилетия попадали в долговую яму. А корпорации и частные владельцы американских заводов быстро и баснословно разбогатели. И Англия, и СССР, основные получатели военной помощи, Гитлера одолели бы, но война длилась дольше, и потери были значительнее.

Однажды вечером Илью вызвал начальник разведотдела. Такое бывало чрезвычайно редко. Над Ильёй есть свои начальники, непосредственные, которым он подчинялся, а над всеми разведчиками Брянского фронта стоял полковник Чекмазов. Для него Сафронов – один из многих. Илья вошёл, доложился по форме.

– Присаживайся, старшина. Как здоровье? Да садись.

– Нормальное здоровье.

– Слух после контузии восстановился?

– Так точно.

– Не надоело в роте отираться?

– Служба такая, – уклончиво ответил Илья.

Он уже понял, к чему клонит полковник. Предстоит рейд. Но обычно начальник разведотдела отдавал приказ начальнику первого отделения, тот уже назначал командира разведгруппы и ставил задачу, отдавал боевой приказ. Илья для полковника мелкая сошка. И потому Илья терялся в догадках.

– Не буду ходить вокруг да около. Надо провести в немецкий тыл нашего радиста, разумеется, с рацией. Задание сверхсекретное, и никто из сослуживцев не должен о нём знать. Вдвоём – тебе и радисту – просочиться проще, чем группе. Что думаешь?

– Моё дело – приказы исполнять. Но если вас интересует моё мнение, почему бы не сбросить радиста с парашютом или посадочным способом?

– Вопрос по существу, но есть определённые моменты, почему это невозможно.

– Когда выход?

– Сегодня ночью. Подойди к карте.

Полковник отдёрнул матерчатую штору на стене. Под ней – карта Брянского фронта. Но нанесены синим карандашом только немецкие позиции и обозначения воинских частей.

– Смотри. Тебе надо попасть в Кромы.

Илья впился взглядом. Чем так интересны эти Кромы нашему командованию? Железная и автомобильная дороги, стратегически важные, так и важнее узлы есть. Впрочем, не его дело. Ещё постарался запомнить, где и какие немецкие части расположены. От линии фронта эти Кромы далеко, однако с апреля войсковой разведке разрешили работать с агентурой и осуществлять глубокие рейды.

– Сейчас в пятом отделе делаешь фото, они в курсе. Учти, даже бельё должно быть германское. Идёшь под видом немецкого солдата.

– Я же немецкого не знаю!

– Главным будет радист, он немецкий язык знает не хуже, чем ты русский.

Чем дальше, тем более странным, необычным казалось задание. В спецотдел сходил, сделал фото, а через час получил зольдатенбух – солдатскую книжку военнослужащего вермахта. Причём книжка была настоящей, как заверили в спецотделе. Только фото искусно вклеено. Как и в РККА, в вермахте на личных документах применяли секретные знаки. О них хорошо знали спецслужбы – гестапо, СД, ГФП. Знаков несколько, каждый вводился по очереди, не все оптом. Для профессионала подсказки. Если приказом секретный знак вводился с 20 апреля, а в офицерском удостоверении его не было, ясное дело – сфабрикован, вражеский агент. Секретным знаком могла служить точка, хотя по правилам орфографии должна стоять запятая. Чтобы не рисковать, разведотдел брал настоящие документы, изъятые у убитых немцев, причём недавно, делалось другое фото, мастерски вклеивалось. Если разведчик шёл под легендой, да ещё с хорошим знанием языка, представлялась полная информация о подразделении – кто командир роты, батальона, полка, где сейчас дислоцируется подразделение, где воевало раньше. Даже характерные особенности внешности командиров – шрам, родинка, причёска.

Но Илья не имел задания внедриться, только доставить в назначенный пункт радиста. То есть оберегать его, по сути, даже ценой собственной жизни, нести часть груза. Как подозревал Илья, коли сопровождать радиста, придётся нести рацию и батареи к ней. А немецкий ранец хоть и удобен в переноске, а по объёму маловат. Уложи туда рацию и батарею, и некуда уложить провизию, патроны, гранаты.

Начальник первого отделения на карте указал, где на нейтралке минное поле, где удобнее просочиться. Всё делалось в спешке. Илья таких сборов не любил. Где спешка, там всегда вероятны недоработки, ошибки. Но настоящий шок он испытал, когда его свели с радистом в кабинете Чекмазова. Радистом оказалась девушка лет двадцати трёх – двадцати пяти, смазливой внешности и в униформе СС.

– Сафронов, тебе придётся нести рацию и батареи.

Кто бы сомневался? В комнате полковника надели маскировочные костюмы, причём немецкие, характерной окраски. У людей рискованных профессий – моряков, лётчиков, разведчиков – издавна были свои традиции, порядки и предрассудки, например, говорили не «последний» полёт, а «крайний». Среди них было и «баба на борту к несчастью». Илье тоже не понравилось, что придётся идти в паре с женщиной, да она ещё и старшая в группе. Получалось, рассчитывать он в трудной ситуации мог только на себя. Какой с неё боец?

Когда в сопровождении капитана из первого отделения шагали к передовой, девушка сказала:

– Постарайся молчать, если немцы встретятся, я сама говорить буду.

– Как звать-то тебя?

Радистка улыбнулась. Понятно, настоящего имени не скажет, но пусть хоть псевдоним. Не звать же её на нейтралке «госпожа унтерштурмфюрер». Это эсэсовское звание соответствовало армейскому лейтенанту, на чёрной петлице три квадрата по диагонали, а погон без звёздочки. В ваффен-СС служили только добровольцы, фанатичные нацисты. Им доставались лучшее вооружение, форма, пайки и жалованье, за что в вермахте их не любили. Да и вели себя эсэсманы с армейцами высокомерно. Но Илья признавал, что воевали ваффен-СС стойко.

– Можешь называть меня Ирма, если тебе хочется, – ответила радистка.

Илья спешку командования понимал. Операция «Цитадель» должна была начаться 5 июля, а сегодня 12 июня, меньше месяца осталось. Авиаразведка уже обнаружила активность немцев в тылу – прибывали эшелоны, разгружалась боевая техника. Это один эшелон можно скрытно разгрузить, но не сотни. И это не преувеличение. Красная армия, получив от агентурной разведки план немцев «Цитадель», стала укреплять позиции на Курском «балконе», как тогда называли выступ. Силами военнослужащих и мобилизованного населения было построено восемь рубежей обороны на глубину 30 километров, средняя плотность минирования противотанковыми минами – 1500 на километр, а противопехотными – 1700 на километр фронта. В общей сложности в обороне русских было 10 тысяч километров траншей, ходов сообщений, 700 километров проволочных заграждений, войскам было доставлено 313 тысяч вагонов боевой техники, боеприпасов, топлива, провизии, медикаментов, амуниции и всего того, что нужно армии для ведения боя.

У немцев количество вагонов было немногим меньше, потому что и численность была меньшей. У Красной армии было сосредоточено один миллион 1336 тысяч бойцов и командиров, у немцев – 900 тысяч. Наши войска имели преимущество в пушках и миномётах – 19 100 против 10 тысяч у немцев, в танках – 3444 против 2733 у немцев. По самолётам был почти паритет. У РККА – 2712 бомбардировщиков и истребителей против 2050 немецких.

На северном фасе, в районе Орла, немцы сосредоточили 50 дивизий, в том числе 16 танковых, из группы армий «Центр», командовал ими генерал-фельдмаршал Клюге. На южном фасе, белгородском направлении, дислоцировались немецкая 4-я танковая армия и группа «Кемпф», всего 18 дивизий, в том числе 4 танковые, и командовал ими генерал-фельдмаршал Манштейн. Немцы впервые собрали на обоих фасах новую бронетехнику – 150 танков Т-VI «Тигр» и 210 Т-V «Пантера». Т-V были сведены в 10-ю отдельную танковую бригаду дивизии «Гроссдойчланд». «Пантеры» оказались ненадёжными, сырыми, в ходе боёв из-за поломок и самопроизвольных возгораний в моторном отсеке 162 боевые машины были выведены из строя без воздействия противника. У «тигра» вышли на первый план другие проблемы. Из-за большого веса не выдерживали мосты, и их приходилось укреплять, слабые грунты тоже танк не держали, и он увязал. А тяжёлых тягачей не хватало. Немцам срочно пришлось менять тактику. «Фердинанды», тяжёлые самоходные орудия на базе шасси «тигра» с отличным бронированием, место которым в бою за танками, были брошены вперёд и большей частью потеряны на минах.

Выдвигались парой из-под Новосиля, из расположения нашей 63-й армии, в направлении на Залегощь. Из-за часто взлетающих осветительных ракет приходилось на несколько минут замирать. Нейтральная полоса в этом месте широкая. Наши сапёры на минном поле с противопехотными минами сделали узкий проход. Командир пехотной роты в траншее предупредил:

– Держитесь на сгоревший танк, на полосе в двадцать метров шириной сапёры мины сняли. Несколько ночей назад немцы сделали в своих минных полях проходы, не иначе, к наступлению готовятся.

– Спасибо за информацию.

Действительно, когда подбирались к передовой траншее гитлеровцев, наткнулись на ямки, в которых ранее располагались мины. Колючая проволока в один ряд была, в случае танковой атаки её легко смять гусеницами, за танками пехота побежит. Илья приподнял проволоку, радистка проползла. Неаккуратно: масккостюм зацепила, ткань порвала. Илья под проволоку подсунул солдатский ранец, потом пролез сам. У самого бруствера пришлось задержаться почти на час. В траншее расположился часовой. То курил, то на губной гармошке пиликал, пока проверяющий не отругал. Илья немецкого не знал, но по тону понятно. Часовой прохаживаться стал. Когда он скрылся за поворотом траншеи, Илья подтолкнул девушку:

– Прыгай, тихо только.

И следом за радисткой перемахнул сам. Отползли на десяток метров, затихарились, прислушались. Никто их прыжком не обеспокоился, спокойно. Перестраховался Илья: ползли до второй линии траншей. Когда через неё перебрались, лучше не стало. Все места, могущие служить укрытием: овраги, рощи, низины – превратились в расположение пехотных и артиллерийских частей. Пока удавалось обходить чудом, спас опыт Ильи. И прислушивался, и принюхивался, смотрел до рези в глазах.

До утра удалось километров на семь в немецкий тыл углубиться. Когда сереть стало, укрылись рядом с полевым госпиталем. Сейчас активных боёв нет, госпиталь пустует, никто вокруг не шастает – ни легкораненые, ни персонал.

Около восьми утра Ирма сказала:

– Вставай. Выходим на дорогу, спокойно идём. Мы же немцы, в своём тылу. Только маскировочные костюмы снять надо и укрыть.

Сняли-то быстро. А чтобы спрятать, Илье пришлось ножом землю рыхлить, делать ямку, утрамбовывать костюмы ногами, сверху кусок дёрна уложить. Получилось неплохо. Пока трава не завянет, место внимание не привлечёт. За это время разведчики далеко уйдут.

Выбрались на грунтовую дорогу. Движение тут оживлённое. Рота пехотинцев на велосипедах проехала, потом штабной автомобиль, затем в тыл проследовал крытый грузовик. На разведчиков никто внимания не обращал. Однако Илья ошибку осознал. К эсэсовке в напарники такого же эсэсмана наряжать надо было. Что общего у офицера СС и солдата вермахта? Или эсэсовской формы, хоть одного комплекта, не нашлось по размеру? Если наши войска захватывали склады с трофейным обмундированием и амуницией, разведка часть забирала себе для маскарада. При пленении эсэсовцев, хотя такие случаи единичные были, их сразу расстреливали. Вероятно, поэтому ни документов ваффен-СС, ни формы не было. А на фасах Курской дуги эсэсовские дивизии были, да не одна, целый выводок с устрашающими названиями: «Мёртвая голова», «Великая Германия», «Лейбштандарт Адольф Гитлер».

Один из грузовиков остановился. Водитель высунулся в окно, что-то прокричал. Ирма кивнула, пошла к машине, бросила Илье: «Ком!»

Илья Ирму галантно подсадил на высокую подножку. Потом сам устроился на сиденье, захлопнул дверь. Грузовик тронулся. Шофёр болтал с Ирмой почти без умолку. Пару раз водитель о чём-то спросил Илью, но он сделал вид, что задумался, Ирма ответила за него. Подъехали к заставе. Проверяли документы немцы из охранного батальона, но старшим был фельдфебель из ГФП, судя по полулунной бляхе на груди. Солдат из охранного батальона встал на подножку, проверил документы, сличив фото в них с натурой. Документы вернул, махнул рукой – проезжайте! Когда немного отъехали, Илья почувствовал, как его отпускает напряжение. Сколько раз он в тыл к врагу ходил, но всё время на нелегальном положении. Увидел немца – убей или возьми в плен. А сейчас в чужой форме, при чужих документах, немец на расстоянии вытянутой руки, а убить нельзя, ибо задание сорвёшь. Но ладони вспотели, испытание нервов сильное. Ирма молодец, вела себя абсолютно естественно, не всякий сможет. У Ильи подозрение возникло, что это не первая её ходка в тыл, и именно в чужом обличье. А по виду не скажешь – молодая девушка.

Грузовик тронулся, через полчаса проехали Змиевку. Сразу после неё грузовик остановился. Водителю нужно было сворачивать налево, а разведчикам прямо. Илья, пока ехали, старался запомнить дорогу, расположение постов. Ведь ему придётся возвращаться одному, причём выйти на дорогу и подъехать на попутке не получится из-за незнания языка. Через Змиевку проходят железная дорога и автодорога, крупный транспортный узел. Но им двигаться дальше. Если повезёт, к вечеру достигнут Кром, для Ирмы конечный пункт. Илья заметил, что подготовка группы хромала, сказывалась спешка. Вроде мелочь – идти пешком по дороге. Но немцы так не делали. Ехали на любом транспорте – машине, мотоцикле, бронетранспортёре, велосипеде, даже гужевой повозке. А разведчики – пешком. У немца наблюдательного это могло вызвать обоснованное любопытство или подозрение. И это вовсе не мелочь, из-за таких проколов можно засыпаться.

По мнению Ильи, стоило постоять на перекрёстке, поймать попутную машину, но его никто не спрашивал. Как накаркал. Или мысли иногда могут материализоваться? Мимо них проехала легковая машина, остановилась, сдала задним ходом. Из неё выбрался офицер, когда подошёл ближе – пехотный гауптман. Сказал что-то по-немецки. Ирма достала из внутреннего кармана документы, предъявила. Илья приготовил свои. Гауптман стал задавать радистке вопросы. Девушка держалась независимо, даже с некоторым высокомерием, потому как из СС. Откуда разведчикам было знать, что гауптман – командир батальона по охране тыла. В Красной армии такие тоже были. А ещё в нашем тылу работали милиция, НКВД и СМЕРШ.

Илья понял: что-то идёт не так. Полшага в сторону сделал, чтобы Ирма не перекрывала линию огня, доведись до огневого контакта. Чёрт! Как плохо не знать языка противника, находясь у него в тылу! Невозможно понять, чего хочет гауптман.

Немец схватился за кобуру, Илья не стал ждать, пока немец обезоружит их обоих. Снял автомат с предохранителя, помедлил секунду, ожидая сигнала от Ирмы. Всё же она главная. Немец боковым зрением заметил активность Ильи, выхватил пистолет. Всё, медлить нельзя. Илья дал короткую очередь. Гауптман рухнул как подкошенный. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Ехал бы себе мимо, так остановился на свою погибель.

Ирма повернулась к Илье:

– Ты что наделал?

– Я должен был подставить свою башку?

Перепалка секундная, о водителе забыли. А тот, услышав выстрел и потом русскую речь, вытащил пистолет, выскочил из машины и выстрелил дважды. Илья среагировал мгновенно, дал очередь. С десяти метров, даже не целясь, в грудь угодил. Услышал стон, обернулся, а радистка за живот рукой держится, и лицо бледное. Сердце в пятки ушло. Ирма знает суть задания, явку, пароль, владеет радиоделом, шла к кому-то на связь. Илья лишь сопровождающий и носильщик, шерп. Задание провалилось!

– Потерпи, милая, сейчас помогу!

Илья подхватил Ирму под руку, приобнял, повёл к машине, усадил на переднее сиденье. Девушка дышит часто, в полубессознательном состоянии. Илья китель форменный на ней расстегнул. Рубашка в крови, и кровь чёрная. Плохо, так бывает при ранении в печень. Не жилец радистка, с полчаса протянет, видел Илья таких раненых. Метнулся к гауптману, за руки подтащил к машине, кое-как затолкал в багажник. Потом туда же определил водителя. Крышка багажника захлопнулась с трудом. Потом подобрал фуражку и пистолет гауптмана, пистолет шофёра бросил на заднее сиденье. Теперь на дороге ничто не напоминало о перестрелке. Прошёлся, сапогами пыль на пятна крови присыпал.

Глава 8

«Задание выполнил»

Вернулся к машине, уселся на место водителя. Надо убираться отсюда. Это ещё счастье, что ни одна машина не проехала. В принципе, всё произошло быстро, не более пяти минут. Двигатель работал, он тронул машину, километра через два свернул к роще, загнал машину между деревьями. Надо Ирму перевязать. Бинт при себе был, в ранце. Достал перевязочный пакет немецкого производства, задрал на девушке форменную рубашку, сделал перевязку. Потом открыл бардачок. Немцам выдавали аптечки, в состав которых входил морфин. Надо уколоть. В бардачке аптечки не оказалось, пришлось открывать багажник. Убитые тела мешали досмотру. Илья вытащил одно, достал из кармана документы, записную книжку, труп оттащил подальше. То же проделал с телом гауптмана. Аптечка нашлась, так же как и морфин, и шприц в прорезиненной упаковке. Сделал укол в бедро, прямо через брюки. Заражение крови Ирме уже не грозит, минуты её жизни сочтены, как ни жаль. Через несколько минут Ирма открыла глаза, взгляд стал осмысленным.

– Где мы?

– В какой-то роще.

– Я серьёзно ранена?

– Более чем.

Обнадёживать нельзя, иначе Ирма ничего не скажет. Но девушка поняла:

– Слушай меня внимательно. Доберись до Кром, только предварительно рацию где-нибудь спрячь. Улица Первой конной армии, немцы её переименовали в Фридрихштрассе, дом восемнадцать. Там начальник полиции живёт, это наш человек.

Голос девушки становился тише с каждым словом, жизнь покидала её. Илья наклонился к самым её губам, чтобы не пропустить ни одного слова. Радистка помолчала, собираясь с силами, продолжила:

– Он из немцев Поволжья, фамилия – Крамер. Пароль: «Мы одинаково…»

Ирма не успела договорить, глаза закрылись, она глубоко вздохнула в последний раз и умерла.

Что за пароль? Только начало его. Девушку жалко, не каждая найдёт в себе силы и мужество пойти во вражеский тыл в чужом обличье. А он даже не знает её настоящего имени, впрочем, фамилии тоже. Ох, не зря поговорка про женщин существует, не на пустом месте родилась. Нельзя разведчицу неупокоенной бросать, как-то не по-человечески, да и не поступают так в разведке. Илья начал ножом могилу рыть, вспомнил о сапёрной лопатке в багажнике машины. Мала лопата, но всё же лучше ею работать, чем ножом. Земля мягкая, только корневища деревьев мешают, приходится штыком лопаты рубить. Углубился на метр. Потом вытащил девушку на землю, снял китель с неё, обернул голову, опустил в могилу. Снова взялся за лопату, засыпав, уложил сверху дёрн. Если не знать, то и не подумаешь, что могила. Место запомнить надо, чтобы потом на карте нашим показать.

Постояв у изголовья могилы, вспомнил несколько слов из Библии. На фронте, под обстрелами и бомбёжками, все – коммунисты и беспартийные, атеисты и воцерковлённые люди, рядовые и командиры – начинали Бога поминать, только он один защитить от смерти может. Не признавались друг другу, но и молитвы читали, и крестики в нагрудном кармане носили.

Посмотрел на часы – четыре часа пополудни. Надо ехать, скоро комендантский час. К немецким военнослужащим он не относился, но патрули особую бдительность проявляют. Если полицейские из русских предателей будут, то к немцу не подойдут, побоятся. А вот солдаты из охранного батальона или жандармерии – запросто.

Усевшись за руль, автомат положил на соседнее пассажирское сиденье. Эх, лучше бы обошлось без стрельбы. Если на задании дело до стрельбы доходит, считай, сорвано задание. Подготовка слабая была, не всё учли, не там пошли. Очень редко удавалось выкрутиться после огневого контакта. Одно утешало – не зря жизнь свою отдала, двоих немцев за неё Илья убил. Хотя утешение и слабое.

На голове у Ильи кепи, униформа цвета «фельдграу», со стороны – вылитый фашист. А останови его патруль или застава – и сразу провал. Однако обошлось. На мосту полицейские стояли, при виде легковой машины и немца за рулём вытянулись, винтовки на караул вскинули в приветствии.

Через полчаса Кромы показались. Илья осмотрелся – не видит ли кто? В лес свернул, закопал в ямке солдатский ранец с рацией, замаскировал. На дереве рядом ножом зарубку сделал, иначе потом не найдёшь. Въехав в Кромы, двигался медленно, стараясь прочитать таблички с названиями улиц. Одну улицу проехал, вторую, третью. Остановился у прохожего, на намеренно ломаном языке спросил, где улица Первой конной армии. Прохожий показал.

– Данке.

Илья тронул машину, в зеркале заднего вида увидел, как прохожий сплюнул вслед. Вот и нужная улица. Проехав немного, нашёл нужный дом. У ворот мотоцикл с коляской стоит. Илья рядом машину припарковал. Автомат на грудь повесил по-немецки: стволом вправо. По-хозяйски, всё же немца играл, распахнул калитку, увидел в окне мелькнувшее лицо. Поднялся на крыльцо, а уже дверь отворили, без стука. На крыльцо вышел в полувоенном френче, с повязкой «полиция» на рукаве мужчина, поздоровался по-немецки. Хозяин? Крамер или нет? Смешно и нелепо будет, если на приветствие на немецком немецкий солдат ответит по-русски. Илья кивнул:

– Герр Крамер?

– Я.

– Мы одинаково… – начал Илья первые два слова пароля. Увидел, как удивлённо вскинулись брови начальника полиции.

– Э, пройдите в избу, я один.

Илья прошёл за хозяином. Крамер уставился на Илью выжидательно. Надо было полностью назвать пароль. А как назвать, если не знаешь? Илья решил говорить начистоту:

– Я советский разведчик, направлен к вам с радистом. Радиста смертельно ранили, она успела назвать только часть пароля. Рация цела, я её спрятал. Хотите – заберите, не верите – я исчезну.

У хозяина вид ошарашенный. Это могла быть провокация гестапо, но уж больно грубая и нелепая. Стоит согласиться – последуют арест, пытки и расстрел. А если всё, что сказал Илья, правда? Рация нужна как воздух, без неё не передать важных сведений. Крамер на какое-то время задумался. Илья его прекрасно понимал. Крамер определился:

– Хорошо, так и быть, поверю, у меня нет выбора. Где рация?

– Километра два от Кром, в лесу.

– Немецким языком владеешь?

– Нет.

Крамер удивился:

– Как же они тебя послали?

– Радистка язык знала, и форма, и документы на эсэсовку. А я лишь сопровождать её должен и рацию с питанием нести. Моя встреча с вами не планировалась.

– Подожди, а машина чья?

– Гауптмана, с ним и его водителем стычка произошла.

– Твою мать! Машину срочно убирать надо! Так, едем. Ты на машине, я за тобой в отдалении на мотоцикле. Забираем рацию, я возвращаюсь, а ты исчезаешь вместе с машиной. Не надо, чтобы нас видели. Машина – улика. Немцы землю рыть будут в поисках пропавшего гауптмана.

Так и сделали. Илья не спеша выехал из Кром, в зеркале заднего вида маячил мотоцикл с Крамером. У памятного места Илья остановился. Крамер же с ходу свернул в лес, за деревья. Илья прошёл между деревьями, обнаружил зарубку, ножом подцепил кусок дёрна, ладонями разбросал землю, ухватился за лямки и вытащил ранец.

– Можете осмотреть – цела.

– Потом. Ты пару минут побудь, пока я не уеду.

И протянул руку на прощание. Илья из-за дерева наблюдал, как Крамер уложил ранец в коляску, развернул мотоцикл и, пыхнув синеватым дымком, умчался. На дороге пустынно – ни машин, ни людей. Илья подбежал к машине. Надо отъехать от Кром, отвести подозрения и избавиться от машины. Наверняка уже гауптмана хватились, могут передать по всем постам номер машины и модель. От легковушки следовало избавиться. Сжечь, утопить, чтобы не нашли быстро. Лучше бы сжечь, так никаких следов не будет, но огонь и дым привлекут внимание. Выход один – река, проезжал он мимо. А немного дальше – мост и полицейские. Проехал с десяток километров, сперва река показалась, шла параллельно дороге. Илья съехал, остановился, нашёл место удобное – обрывчик метра три высотой. Развернулся, выложил на траву автомат, пистолеты немцев. Включил передачу, дал газ, на ходу открыл дверцу и выскочил. Вроде и скорость невелика, а приложился спиной к деревцу изрядно. Машина рухнула с обрыва, подняв тучу брызг. Илья подошёл, посмотрел вниз. Машина какое-то время держалась на воде, потом начал опускаться моторный отсек, потом кабина. С десяток минут видна была корма, потом и она скрылась, выпустив на прощание воздушный пузырь. И никаких следов. Илья подобрал оружие. Из «парабеллума» водителя достал магазин, выщелкнул патроны. Сам пистолет зашвырнул в реку. Нести два пистолета – лишний груз, лучше оставить «вальтер» гауптмана, у этого пистолета самовзвод есть. А патроны дозарядил в магазин автомата.

Поесть бы ещё, но Крамер не предложил, а Илья попросить постеснялся, да и дело прежде всего. С собой не было ни крошки. День-два продержаться можно, но уж очень есть хотелось. Да и до наших за пару дней не добраться. Часть дороги они проехали с Ирмой на грузовике, потом он на легковушке. Пешком так быстро не получится, так что еду всё равно искать придётся.

За перипетиями настали сумерки. Илья пошёл по дороге. Немцы ночью не ездят, а партизаны, реши устроить диверсию, выберут дорогу с интенсивным движением. Так что особо не опасался. Однако впереди мост через реку, днём там были полицаи. Немного не доходя до моста, с дороги сошёл, пошёл параллельно. Вот и мост. Залёг понаблюдать. Полицейских выдали огоньки самокруток. Присели сбоку моста, отдыхали, курили. Немцы сигареты полицейским выдавали, но немецкие сигареты слабые, наши люди их не любили, потому курили самосад. Ядрёный, и запах от него, что для разведчика играет роль. Не увидел бы огонёк, так унюхал. Илья подполз немного, снял автомат с предохранителя. В темноте ни мушки, ни прицела не видно, дождался, когда огоньки самокруток зардеют, дал очередь. Подождал немного. Если не убиты, а ранены, обязательно выдадут себя движением, стоном либо затвором винтовки клацнут, если ранены легко. Тишина полная, и никакого движения. И никто не всполошился по соседству, а деревушка в километре была, это Илья помнил. Держа автомат на изготовку, приблизился. Два «двухсотых», он стрелял по огонькам, и очередь пришлась полицейским по головам, наповал. С одним из полицейских армейский «сидор». Илья не побрезговал, внутрь руку запустил. Краюха хлеба в чистой тряпице, небольшой кусок сала, варёное яйцо, фляжка. Убитому еда уже не нужна. Илья повесил «сидор» с едой себе на плечо. Через час, уйдя далеко, сделал привал. Съел хлеб и сало, варёное яйцо, жалко, соли не было. Открутил крышку обычной армейской фляжки, понюхал. Спиртным пахнуло. Сделал глоток. Ох! Дыхание перехватило! Самогон – первак, но очищенный, сивухой почти не отдаёт. Сделал ещё глоток, а закусить нечем, занюхал рукавом. Фляжку в карман кителя опустил, а «сидор» на сучок дерева повесил, может, пригодится кому-нибудь.

Еда и самогон прибавили сил. Шагал быстро, но осторожно, ориентируясь по звёздам и луне. До утра не меньше тридцати километров одолел. На днёвку устроился в лесу, в ямке. Похоже, раньше тут какой-то зверь обитал – волк или лисица. От усталости, всё же вторую ночь подряд не спал, да ещё и физическая и нервная нагрузка, уснул сразу. Проснувшись, прислушался. Лесные птицы молчат, стало быть, поблизости людей нет. Солнце уже к закату клонится. Неплохо он поспал, часов восемь. Сил прибавилось, и голова свежая. Если бы ещё кусок хлеба с колбасой или салом, можно ещё идти и идти. На фронте, в армии, кормили не очень сытно, а временами – в отступлении, в наступлении, – бывало, и вовсе несколько дней сухой паёк, а то и его не было. Потому подкожных жировых запасов нет и есть хотелось сильно. Заходить за едой в деревни не хотелось. Форма на нём немецкая, скорее вилы в бок получишь, чем кусок хлеба, получается, чужой среди своих и чужой среди чужих.

По солнцу определился с направлением, шёл по лесу, пока он не кончился. Белым днём идти по открытой местности опасался, залёг. Как стемнело, продолжил путь. Шёл строго на восток – там сосредоточенность немецких войск меньше, просочиться через порядки подразделений легче. За ночь приблизился к линии фронта ещё на три десятка километров, на день лёжку устроил в овраге.

Насыщенность на северном фасе Курского «балкона» немецких войск была велика, но зато в районе Мценска значительно меньше. Здесь немцами планировалось только удержать оборону – пехотой, минными полями, инженерными заграждениями.

До Мценска, находившегося практически на линии фронта, но на немецкой стороне, добрался за двое суток. Как стемнело, стал пешком или ползком пробираться к передовой. Вторую линию траншей миновал, долго ждал удобного момента, чтобы последнюю преграду – первую траншею, наиболее опасную – одолеть. Выбрал место между дежурным пулемётчиком и ракетчиком, выждал, пока часовой по траншее пройдёт, перепрыгнул, за бруствером залёг. Понемногу прополз на полсотни метров. Обратил внимание, что ракетчик ракету перестал пускать. Сигнал плохой: готовят немцы какую-то пакость. И точно. Сзади и правее послышался разговор, потом на бруствере появились четыре тени, пошли на нейтралку. Немецкая разведка! И смело шагают цепочкой, стало быть, есть проход в минном поле. Илья немного выждал, потом правее переполз – и за немцами. Наверное, проход использовался не раз. В проволочном заграждении разрыв пару метров шириной, чтобы разведчики время не тратили на преодоление. Илья старался не упускать немцев из виду, что ночью затруднительно. К разведгруппе приближаться нельзя – заметят и ликвидируют. А отстанешь, сойдёшь с прохода и угодишь на минное поле. И была ещё задумка: идти за немцами, а как они у наших траншей будут – обстрелять и, по возможности, уничтожить.

Потом немцы как-то внезапно пропали. Илья забеспокоился. Оказалось, залегли и поползли. Похоже, наши траншеи близко, к тому же немцы продвигались медленно, проверяли – нет ли мин. Илья снял с плеча автомат, медленно снял с предохранителя, потом вытащил из подсумка гранату. Хотелось бы помощнее, типа советской Ф-1, но в наличии была только немецкая штатная «колотушка». Мало того, что слабая, так ещё и время горения запала большое, четыре с половиной секунды, целая вечность в бою. Выдернул тёрочный запал, зашипел пороховой замедлитель. Илья стал считать секунды. После третьей метнул с колена и упал ничком. Хлопнула граната. Илья приподнялся, стал стрелять по почти невидимым немцам. Даст очередь, перекатится в сторону, ещё очередь, и снова перекат. Патроны в магазине кончились, Илья сменил. Со стороны немцев ответного огня не было, так и из нашей траншеи не стреляли, понять не могли, что происходит, опасались своих задеть. Опасно, но выбора не было, пришлось ползти к немецкой группе. Метр-два проползёт, прислушивается и присматривается, держа палец на спусковом крючке. Опасался зря, вся группа уничтожена была. Взрывом гранаты одному немцу голову просто разнесло, видимо, граната рядом упала. Другие не дышат, и Илье плевать, от чего они погибли – от осколков или пули. Обыскал всех, изъял документы, отличный нож – немцы для разведчиков выпускали, для егерей. К своим пополз. Когда смутно бруствер стал виден, крикнул:

– Не стреляйте, свои! Разведка!

А в траншее уже пехотинцев полно. Когда стрельба и взрыв поблизости от траншеи, из землянок бойцы повыскакивали. Командир взвода хоть и молодой лейтенант, но стрелять запретил. На нейтралке, совсем близко, перестрелка. Ясно, что немцы с советскими бойцами огневой контакт ведут. И вариант один – разведка. Илья, как в траншею спрыгнул, сказал:

– Вот спасибочки, что стрелять не стали!

– Лейтенанта нашего благодари, разведка!

Вспыхнул луч фонаря, следом матерок: Илья-то в немецкой форме.

– Товарищ лейтенант! Фронтовая разведка, старшина Сафронов. Прошу дать возможность связаться по телефону с разведотделом.

– Фролов, забери у него оружие на всякий случай. Ты в кого стрелял, Сафронов?

– Немецкая разведка, я следом за ними шёл. Так что с вас пол-литра.

– Будет! – заверил лейтенант.

Он сразу сообразил, от каких неприятностей спас взвод Сафронов. Немцы могли снять часового, а потом захватить кого-либо из землянки, вполне может быть, что и в наш ближний тыл пробрались. Так что должничок теперь лейтенант. Бойцы тоже сообразили, потому отношение к Илье уважительное. Лейтенант, следом Илья и конвоир Фролов прошли в землянку. Лейтенант стал накручивать ручку полевого телефона. После нескольких попыток соединились со штабом батальона, командир взвода объяснил ситуацию:

– Так точно, всё сделаем.

Лейтенант трубку положил.

– Велено накормить и утром в штаб батальона доставить. Есть хочешь?

– Как волк! Последние двое суток хлебной крошки во рту не было.

Лейтенант открыл снарядный ящик, служивший тумбочкой, достал банку тушёнки, половину кирпичного чёрного хлеба, фляжку с водкой.

– Извини, старшина, надо было мне сразу самому харчи предложить.

Илья вскрыл немецким ножом банку, подцепил клинком кусок мяса, отправил в рот. У голодного человека обоняние обостряется. Илья, как банку вскрыл, от сытного мясного духа едва слюной не захлебнулся. Лейтенант в железную кружку водки плеснул сто грамм, посмотрел в кружку, добавил ещё столько же.

– Мне не жалко. А только не окосеешь ли, если голодный?

– Мне больше и не надо.

Илья водку выпил, по жилам огонь пробежал, голова слегка поплыла. Доел консервы и хлеб. Хорошо-то как среди своих! Напряжение последних дней отпустило.

– Идти надо, старшина! – вывел его из блаженного состояния лейтенант.

Вышли из землянки, а в траншею с бруствера бравый сержант спрыгнул:

– Товарищ лейтенант! Четверо убитых на нейтралке, недалеко, прямо перед нами. Я оружие собрал, а документов нет.

– Ты забрал? – повернулся лейтенант.

– Моя работа, – кивнул Илья. – Вам-то они ни к чему, а в разведотделе интересно – кто, из какой дивизии?

– Ну, бывай, старшина!

Лейтенант руку пожал. Сержант из его взвода подтвердил потери немцев, так что всё сошлось. Фролов Илью в штаб батальона проводил, набросил свою плащ-накидку, от греха подальше. Был как-то случай. Наши разведчики в немецкой форме с поиска возвратились, важные документы добыли, с сопровождающим шли. А навстречу отделение солдат. У одного горе – письмо на днях получил из освобождённого от немцев села. А немцы там большую часть родственников повесили. Не сдержался солдат, сорвал с плеча «папашу» и «немцев» расстрелял. Оружие из рук у него выбили, скрутили, сказали, что своих убил, русских. К особисту отвели, всё же ЧП, так он повесился в камере. Нелепый случай, а троих бойцов нет.

В общем, в разведотдел фронта вернулся в полдень, начальнику доложил, что рация и питание к ней вручены адресату, а радистка погибла в перестрелке. Полковник помрачнел, приказал подробно, с деталями, написать докладную записку. Илья написал. Полагал, что снова в «кутузку» посадят, пока проверка идёт, печальный опыт уже был. Но обошлось. Отоспался, отъелся, а на задания не посылают. Похоже, не доверяют. И такая ситуация была две недели, и сколько бы ещё продлилось «подвешенное» состояние, неизвестно, а только немцы начали наступление.

Согласно операции «Цитадель» приказом по ОКХ № 5 от 13.03.43 немцы двумя сходящимися ударами должны были ударить с южного и северного фасов, отрезать наши войска от РККА и перемолоть. Своеобразная месть за Сталинград, даже действия похожие. Наше командование получало сведения от агентов не только в Германии, но и от агентуры среди союзников. Важные даты были переданы от английского дешифровальщика Джона Кернкросса (оперативный псевдоним – Мольер), имевшего доступ к расшифрованным перехватам англичанами радиограмм. Удалось дешифровать благодаря добытому немецкому аппарату «Энигма». И англичане, союзники СССР, вовсе не собирались делиться планами рейха с кем-нибудь. Вальтер Модель, командующий 9-й армией, стоявшей на северном фасе, 14 июня ставит задачу командирам корпусов своей армии. Немцы собирались нанести удар на северном фасе, на участке между железной дорогой и автомобильным шоссе Курск – Орёл, в полосе 40 километров. На направлении главного удара три корпуса – 41, 46 и 47-й, на флангах 20-й и 23-й корпуса. Силы немцы имели большие – 2733 танка и 2050 самолётов. Для сравнения: Гитлер начал войну с СССР, имея 3580 танков и 1830 самолётов, и продвинулся с ними почти до Москвы.

И техника качественно изменилась. Модель решил ударить бронированным кулаком из двух рот 505-го батальона «тигров», 656-го полка САУ «Фердинанд», а также 177-го и 244-го батальонов самоходок StuG III, всего 542 боевые машины. На участке наступления плотность бронированных машин достигала 25 штук на километр по фронту. Операция «Цитадель» должна была начаться на рассвете 5 июля, войска сосредоточились на исходных позициях, выбрались из укрытий. Наше командование применило хитрость: нанесло упреждающий удар, пользуясь двукратным преимуществом в пушках и миномётах. Огневой налёт привёл к потерям в личном составе и технике. Атака ещё не началась, а некоторые подразделения потеряли до четверти штатной численности. С запозданием немцы начали атаку. К их удивлению, несмотря на подготовленную оборону русских, им удалось к исходу дня продвинуться на двенадцать километров в глубину. «Тигры» сыграли свою роль. Однако осторожный Модель совершил ошибку. Перестраховался: из шести механизированных дивизий в боях первого дня участвовала только одна, пять находились в резерве. Но и с имеющимися силами немцы дошли до Соборовки, заняв высоту 257. Модель стал просить фон Клюге дать ему помощь, обещая взять Курск. И командующий группой армий «Центр» передал Моделю 10-ю механизированную и 12-ю танковую дивизии.

Первоначальной задачей частей Красной армии было максимально измотать, обескровить противника, выбить у него бронетехнику. Такая оборонительная фаза в северном фасе шла с 5 по 11 июля.

Брянский фронт в боях не участвовал, всю тяжесть удара немцев принял на себя Центральный фронт. А когда немцы выдохлись, 12 июля перешли в наступление Брянский и Воронежский фронты, нанеся неожиданные удары во фланг наступающим немцам. Модель не ожидал, что по его левому флангу русские нанесут мощный удар. Все его силы брошены на наступление, разведка не предупреждала, что русские способны на наступление, полагали, сил Красной армии хватит только на оборону на новосильском направлении.

Если с 5 июля Илья только слушал сводки Совинформбюро, то с 12 июля их фронт пошёл в наступление. Сначала немцев обстреляла реактивная артиллерия, потом в атаку двинулись танки, за ними бежала пехота.

По ночам наши сапёры проделывали проходы на минных полях немцев, кроме того, от миномётного огня наших батарей многие мины сдетонировали. И танки наши во многих местах прорвались для немцев неожиданно и без потерь. В Красной армии к тому времени уже появились в штатах батальонов роты автоматчиков, каких у немцев не было до конца войны. В окопно-траншейных боях автомат имеет преимущество перед винтовкой в плотности огня, манёвренности. Даже прозвище получил – «траншейная метла». И первую линию траншей заняли быстро, как и вторую. А потом наступление на какое-то время застопорилось. Модель осознал грозящую угрозу, оперативно стал перебрасывать резервы, чтобы остановить русских.

Не дело разведчиков, тем более фронтового уровня, участвовать в боях. Этим пехота должна заниматься, но разведчики шли во втором эшелоне наступления. А задача была дана – из общего числа пленных отбирать тех, кто мог рассказать о резервах, планах командования. Офицеры уровня роты-батальона разведчиков не интересовали, они знали и исполняли последний приказ, причём масштаба мелкого. Пленных было много, Илье поручили передвигаться за нашими наступающими частями и отсеивать интересующих разведку. Ежели промедлить, пленных колоннами выводили во временные лагеря, принадлежавшие НКВД. И допросить пленного в лагере было проблемой: НКВД неохотно, с кучей начальственных разрешений впускал офицеров других служб в свои лагеря.

В помощь Илье дали переводчика из шестого отделения и нескольких бойцов из взвода охраны для конвоирования. Переводчик брал у пленного документы, зачитывал должность вслух. Илья оценивал – нужен ли, интересен ли пленный для разведотдела. За неполный день, с полудня и до сумерек, удалось отобрать всего двоих, зато каких! Офицера-порученца из штаба Моделя, который привёз приказ командующего армией командиру 12-й танковой дивизии. Порученец – должность невеликая, по званию всего обер-лейтенант, однако всё время в штабе, много слышит и знает. Если толково допросить, можно получить интересные сведения. Второй пленный – старший солдат, по-нашему ефрейтор, однако писарь при штабе 47-го корпуса. И не стоит недооценивать писаря: обслуга зачастую знает очень много.

Улов скромный, но на допросах эти пленные дали объёмную и интересную информацию. Красная армия продвигалась медленно, всё же немцы сосредоточили большие силы и сопротивление оказывали упорное. Илья видел это воочию. Сгоревшие и подбитые танки и самоходки, грузовики и бронетранспортёры, разбитые и раздавленные танками пушки и трупы. Много трупов, как наших солдат, так и германских. Илья такого количества трупов и битой техники не видел никогда, как и его сослуживцы. И горечь была от наших потерь, и гордость – такую силищу сломили, заставили отступить! В первый раз увидел неподвижный «Фердинанд», подошёл. Настоящая громадина! Стал обходить, искать пробоину. А нет её, вмятины от попадания снарядов советских пушек есть, но нет пробоины. Гусеница снарядом перебита была и повреждён передний каток. Плёвое дело, но не в бою! Экипаж САУ покинул, люки распахнуты. Илья не поленился, залез наверх, на рубку, заглянул. Ого! Толщина брони сантиметров двадцать, такую даже с ближней дистанции пушка основного нашего танка Т-34 не возьмёт, в сорок третьем они ещё были вооружены 76-мм орудиями. Зато «Фердинанд» бед успел понатворить. Пять «тридцатьчетвёрок» застыли в секторе его обстрела. Но и экипаж далеко не ушёл: через полсотни метров один за другим лежат, в коротких танковых чёрных курточках. Из пулемёта их положили и патронов не пожалели – мстили за подбитые танки.

Печальный опыт – двигатель прогресса. После Курской дуги, где немцы массово применили новую бронетехнику, пусть и сырую, не доведённую в спешке до кондиции, наши конструкторы в экстренном порядке стали усиливать вооружение и бронирование. На самом массовом танке Красной армии – Т-34 – появилась новая пушка 85-мм и новая башня. На войне всегда выигрывает тот, чья техника проще, дешевле и легче. Т-34 в этом равных себе не имел. Весил в два раза меньше «тигра». А это затраты легированной стали, трудозатраты на производстве, прожорливость моторов. И ещё немаловажное: «тигр» не мог проходить по многим мостам – не выдерживали. Вовсе не мелочь, ибо как перебросить такие танки с одного участка фронта на другой? «Тигра» даже не все грунты держали – увязал.

Кроме того, наши конструкторы на базе танков Т-34 и КВ создали мощные самоходки калибром 100 и 122 мм, даже 152 мм, и танк ИС, способный на равных бороться со всем «зверинцем» – «тиграми» и «пантерами».

Каждый день Красная армия перемалывала личный состав и броневую технику немцев. Но в какой-то момент и у наших заминка вышла, несмотря на превосходство. На исходе битвы сказались действия в других частях мира. На Сицилии высадились англичане, Роммель в Африке терпел поражение, и Гитлер не нашёл ничего лучше, как снять несколько боеспособных дивизий из второго эшелона войск Моделя и Манштейна и отправить их в Италию и Африку. Лишившись резервов, потеряв значительную часть личного состава, немецкое командование 9-й и 4-й армий и группы «Кемпф» думало уже только об обороне. Провал операции «Цитадель» был полным.

Илье удалось повоевать самому. Вместе с отделением разведчиков и частью имущества роты он перебазировался на новое место дислокации. Фронт перемещался вперёд, за ним шли все службы – разведка, связь, медики, интенданты. Немцы пакостили, как могли, стараясь задержать продвижение наших частей. Подрывали мосты, столбы линий связи, выводили из строя железную дорогу. К паровозу цепляли устройство, напоминающее огромный плуг, и тянули его по железнодорожной колее, разрывая шпалы. Получалось быстро и без затрат, а восстановить движение без полной замены рельсов и шпал нельзя.

Вдруг кто-то из разведчиков в кузове ударил кулаком по крыше кабины:

– Тормози! Немцы!

Разведчики – народ глазастый, один из них увидел, как в лесок забежал немец. Илья, сидевший в кабине, приказал водителю:

– Остановись.

Илья открыл дверцу, встал на подножку:

– Огарков, это ты фрицев видел?

– Одного, сто метров отсюда, пехота.

У пехотинцев форма серая, у танкистов и самоходчиков – чёрная. Танкисты вооружены пистолетами, у пехотинцев может быть карабин или винтовка.

– Отделение, покинуть машину! – приказал Илья. – Стройся цепью, возьмём немца.

Растянулась редкая цепь, главное – обнаружить след, разведчики на это мастаки, есть среди них охотники. А дальше только вопрос времени. Найдут по следу и возьмут, а сопротивление окажет – уничтожат.

След нашли, и их ждала первая неожиданность – следы были свежие и от нескольких человек. Получается, Огарков видел последнего из немцев, остальные успели скрыться до того, как разведчики подъехали. Да и кроме Огаркова немцев не видел никто. Ещё секунда, и его бы не заметили. В лесу Илья отдавал команды жестами. Немцы бежали неаккуратно – ветки сломаны, трава примята, причём гитлеровцы понятия не имели о скрытности, бежали не след в след, а каждый строил свой путь. Про минные поля забыли: когда группа идёт след в след, шансов подорваться меньше. И вдруг одиночный выстрел. Пуля сбила ветку, не задев никого из разведчиков. Бойцы сразу залегли. Немцы себя обнаружили, стало быть, оторваться не успели. Да им и бежать-то некуда, лес невелик, ещё двести-триста метров – и он кончится. Значит, решили отстреливаться, не выходить на открытую местность. Разведчик по соседству с Ильёй растопыренными двумя пальцами показал себе на глаза и поднял один палец. Ага – видит одного. Остальные немцы затихарились, выжидают или одного оставили для прикрытия, чтобы красноармейцев задержал. Для немцев такое самопожертвование нехарактерно, у них каждый о себе в первую очередь думает. Кто-то из разведчиков справа по цели дал очередь из «папаши». В ответ одиночный выстрел. Очевидно, плохо у немцев с патронами, экономят. Или другой вариант – нет автоматов. Оба одиночных выстрела были пистолетным патроном, какой используется и в автомате. Винтовка или карабин имеет звук выстрела значительно более громкий. Илья сделал знак – окружить! Разведчики стрелка обходить стали – и неожиданно автоматные очереди из нескольких стволов. Судя по звуку выстрелов, немцев человек пять-шесть, и автоматы у них есть. На бой почти с равными силами Илья, входя в лес, не рассчитывал.

– Бросай гранаты, стреляй на поражение! – крикнул Илья.

Первоначально полагал взять немца в плен, а их несколько и сдаваться не собираются. Рисковать разведчиками Илья не хотел. Все парни с опытом, и положить их за несколько немецких пехотинцев – а вот выкуси-ка!

У разведчиков гранатных сумок нет, они и в пехоте появились во второй половине войны. У парней «карманная артиллерия» или в карманах, или в «сидорах». Хоть не в бой шли, на машине ехали к месту новой дислокации, однако по одной-две гранате у каждого разведчика было, уже в привычку вошло.

Почти разом хлопнули гранаты. Пока немцы не очухались, Илья приказал:

– Вперёд, перебежками!

Сам взял лёжку немцев под прицел. Кто-то там шевельнулся, и Илья дал очередь по-над землёй, да веером. Ответных выстрелов не прозвучало, и Илья стал перебегать от дерева к дереву, укрываясь за их стволами. Первым добрался до немцев Бабынин, прокричал:

– Наблюдаю трупы!

Илья приказал двоим разведчикам по периметру обойти, проверить – нет ли следов, не ушёл ли кто. Сам убитого за рукав взял, перевернул. Вот оно что! Не пехотинцы это, а эсэсманы! У них полевая форма не чёрная, как в тылу, а серая. Только на петлицах руны в виде двух молний – это на правой, а на левой – знаки звания, квадратики, полоски. Конкретно этот убитый – штурмбаннфюрер, в переводе на армейские звания – майор. Понятно, почему сдаваться не хотели. Совесть арийца не позволяет. Да знают эсэсманы, что красноармейцы в плен их не берут, расстреливают. Немцы комиссаров в плен тоже не брали. У кого красная звезда на левом предплечье гимнастёрки, расстреливали сразу. Убитых эсэсманов пересчитали, оказалось шестеро, забрали документы и оружие, причём Бабынин заметил:

– Автоматы у них какие-то не такие.

Илье интересно стало, разглядел. Оказалось, МП-41. Гуго Шмайссер усовершенствовал МР-38/40, ввёл переводчик одиночного огня, удобный приклад. И выпущено их было в 1942 году всего 26 тысяч штук, и поставлены они были не в вермахт, а в ваффен-СС. Для войск СС оружие и технику поставляли передовую. Например, танки, что Т-VI, что Т-V, первыми получили танковые дивизии «Мёртвая голова» и «Великая Германия» из ваффен-СС. И снабжение у эсэсманов было лучше – продовольственное, вещевое, денежное. Потому армейцы эсэсманов недолюбливали, да ещё за их заносчивость и высокомерие. Как же, члены НСДАП, белая кость.

Немцы несли большие потери. По состоянию на 7 июля, ими было потеряно на обоих фасах 30 тысяч убитыми, 1539 танков и 649 самолётов.

По состоянию на 16 июля, войска Брянского фронта прорвали оборону немцев по фронту на 50 километров и в глубину до 22 километров. Не меньшие успехи были у Центрального и Воронежского фронтов. А 17 июля начали наступать войска Южного и Юго-Западного фронтов, 18 июля в наступление перешёл Степной фронт. К 19 июля только на орловском направлении были освобождены 140 населённых пунктов. 20 июля 3-я армия Брянского фронта вышла к Оке, перерезала шоссе Мценск – Орёл. Немцы, опасаясь окружения, стали отходить, и наши войска заняли город. 21 июля РККА очистила от немцев правый берег Оки. 22 июля 61-я армия Брянского фронта начала штурм города Болхова, дрались за каждый квартал. 23 июля Брянский фронт подошёл к тыловому рубежу у Орла. На других направлениях наши войска вышли на рубежи, которые занимали до 5 июля, начала немецкого наступления. 24 июля наши войска заняли железнодорожный узел Змиёвка, 25 июля 3-я и 63-я армии охватили Орёл.

Немцы укрепили город, на окраинах, на многих перекрёстках стояли бетонные укрепления – ДОТы, капониры для пушек. Несмотря на активное противодействие вражеской авиации, наши лётчики смогли сделать авиаразведку, удались отчётливые снимки. По разведанным узлам обороны по ночам делали вылеты У-2, бомбили точечно и точно. Тяжело пришлось наземной разведке всех уровней – полковой, дивизионной, фронтовой. Насыщенность немецких войск у Орла высокая, полно техники в укрытиях, проникнуть в город, разведать опорные пункты обороны очень сложно. Среди разведчиков потери пошли. Разведка в городе, как и городской бой, сложная, имеет свою специфику. Для того чтобы проломить оборону, нужно подавить огневые точки врага – артиллерией или авиацией, нужны точные координаты, привязка к местности. Без разведки никак! Штабы требовали точных данных, разведчики всех уровней, от полковой до фронтовой, уходили в рейды. Высмотреть кое-что удавалось, но перейти с пленным невозможно, как и с большой группой, человек четыре-пять. В разведроте после боёв и неудачных рейдов осталась половина личного состава. Кто убит, кто в госпитале.

Восточнее Орла немцы сосредоточили 2-ю и 12-ю танковые дивизии и часть 20-й, а также 34, 78, 262, 269, 299, 216 и 292-ю пехотные дивизии. Все населённые пункты вокруг Орла сильно укреплены. Нашим войскам очень мешал опорный пункт в селе Апальково. К селу с юго-востока примыкает высота 250,6, а с северо-востока высота 237,1, на которых установлены артиллерийские и миномётные батареи. С флангов село прикрывали танконепроходимые овраги с крутыми склонами. Несколько раз наши войска пытались взять Апальково – и безуспешно. А ещё погода подвела: зарядили дожди, землю развезло так, что вязла гусеничная техника.

Илью вызвал начальник отделения:

– Сафронов, подбери себе группу, надо пошарить в ближнем немецком тылу. Оцени, где можно прорваться с меньшими потерями.

– Разрешите идти одному, с группой укрыться сложнее. И за ночь не обернусь, днём понаблюдать надо.

– Действуй!

До вечера, когда через передовую пробраться можно, ещё четыре часа. Илья засел за изучение карт – нашей и немецкой. Получалось, удобнее всего по оврагу пройти. Немцы обязательно его заминируют, а в конце пулемётное гнездо оборудуют – это к бабке не ходи. Подготовился к поиску. Маскировочный костюм немецкий, как и сапоги, автомат. Но вместо ранца отечественный «сидор» с харчами, боеприпасами, биноклем. У Апальково делать нечего, ходили туда наши разведгруппы, войск полно, штурмовать в лоб – значит нести большие потери. Но не бывает равноценно одинаковой оборона на всём протяжении. Обязательно найдутся уязвимости, хотя бы из-за рельефа местности.

Как стемнело, Илья выбрался из траншеи. Траншея ещё немецкая, полного профиля, стены жердями укреплены. Вот чего у немцев не отнять, на любом месте дислокации делают хорошее инженерное обеспечение – ДОТы, землянки, траншеи, даже туалеты, по всем правилам фортификации. Не успел далеко отойти, как промок. Маскировочный костюм защищал от дождя плохо, да ещё на голове каски нет, вода за шиворот течёт. Наша плащ-накидка шуршит, демаскирует, на разведчиков не рассчитана, а немецкой не нашлось в запасниках. По нейтралке вправо забирал, к оврагу, он уже рядом должен быть. Темень, луны за тучами не видно, дождь, ветрено. Одним словом, мерзкая погода. Но для разведчика в самый раз. Желающих покурить на свежем воздухе нет, а часовые стараются выбрать места посуше, под навесами, на голову капюшоны накидывают, а в них какая слышимость?

По дну оврага идти не стал, хотя удобнее, потому как немцы наверняка мины поставили. Немцы всегда рассчитывали на мышление человека со здоровой психикой, Илья же действовал от противного. Пробирался вперёд по склону. Неудобно, тело по грязи норовит вниз соскользнуть, приходится цепляться за кусты, камни. Да ещё свободной левой рукой землю перед собой ощупывать: вдруг колючая проволока натянута? Видимо, немцы сочли овраг препятствием достаточным. Ни колючки, ни мин не было. Не исключено – установить не успели. А с пулемётным гнездом угадал. Только не гнездо было, а полноценный ДЗОТ, с накатами из брёвен и амбразурой.

Илья рядом с ДЗОТом прополз, пулемётчики тихо себя ведут, скорее всего спят. Сектор обстрела у них невелик – метров сто, потом овраг делает левый поворот, за ним правый. Да ещё в овраге на склонах кустарник, по нему даже днём подобраться можно и в амбразуру забросить гранаты. Илья все варианты штурма уже мысленно проигрывал. Дальше – ползком. Мокрый и грязный, благо первый день, вернее, ночь августа, тепло. Местность сильно пересечённая, холмистая. Уровня высот не видно из-за темноты, но чувствуется то уклон, то подъём. Взобрался на небольшой холм, тут деревья. Облюбовал одно – развесистое, старое, на опушке, на него взобрался. С высоты да с биноклем при дневном свете можно многое разглядеть. На дереве сидеть неудобно, хотя выбрал ветку потолще. Утром, как рассвело, достал из «сидора» бинокль. И чем больше смотрел, тем сильнее мрачнел. ДОТы, ДЗОТы, траншеи, капониры с пушками, врытые в землю самоходки. Гитлеровцы так и снуют. То пара пехотинцев ящик патронов несёт за матерчатые ручки, то подносчик термосы несёт с кухни. Однако приметил место, где немцев мало. То ли замаскировались хорошо, то ли на самом деле численность невелика. Днём поближе не подобраться, решил ждать до ночи. Конечно, в оговорённый срок не вернётся, но лучше задержаться, зато найти решение. Сидя на дереве, перекусил, опершись спиной о ствол. Как стемнело, направился к деревне. По карте – Шумово, на правом фланге немцев. Днём карту рассмотрел, посомневался: стоит ли приближаться? С двух сторон овраги, танками или самоходками не пройти, а без поддержки бронетехники наступление пехоты захлебнётся или потери будут неприемлемо высоки, ведь всё имеет свою цену.

Часа за три подобрался поближе к деревне, снова на дерево взобрался. Даже смешно самому стало: так и в обезьяну превратиться можно. Вторую ночь без сна сложно. Привязал себя ремнём к стволу дерева, вздремнул, утром перекусил остатками провизии: брал-то на сутки, а получилось на двое. Зато слабое место увидел. Немцы понадеялись на естественные преграды – овраги, и Шумово это обороняли всего рота пехоты и батарея противотанковых пушек, четыре штуки. Только зачем они здесь, если танкам пройти невозможно? Однако – невозможно, если только по карте ориентироваться. Видел Илья в том овраге место, при желании и небольших усилиях сапёров вполне можно оборудовать проход. И если танки пройдут, шансы ворваться в Шумово велики: стволы пушек в капонирах смотрят другую сторону. Пушки быстро в капонире не развернуть, их надо предварительно выкатить. В бою это чревато. Осталось повнимательнее исследовать овраг. Дождавшись ночи, прополз к оврагу, спустился, фактически съехал на пятой точке, больно скользко. На дне оврага воды по колено. В овраге в этом месте узость, между стенками – метров шесть-семь. Брёвна перебросить можно, но веса танка они не выдержат. А вот подорвать обе стенки возможно, так, чтобы грунт лёг на дно оврага. Взорвать и пустить танк, чтобы не успели немцы пушки развернуть, раздавить батарею. К утру посчастливилось к своим вернуться. О предположениях сразу доложил начальнику отделения, тот связался с сапёрами.

– Иди к командиру сапёрного батальона, обговори. Может, что-то дельное получится.

Командир, пожилой майор, пожелал сам овраг осмотреть. Чтобы внимания не привлекать, последние сто метров ползли. Майор матерился, как боцман на флоте. Илья подвёл его к облюбованному месту. Майор сам склоны осмотрел, задумчиво губами пожевал.

– Знаешь, старшина, может выгореть. Несколько шашек с одной стороны заложить, с другой такую же цепь. И всего-то килограммов десять уйдёт. Грунт мокрый, хорошо ляжет.

– Вы специалисты, вам решать.

Сапёры действовали быстро. Ручным буром сделали шпуры, с каждой стороны оврага по четыре, заложили тротил, подсоединили провода. Грянул мощный взрыв. Пласты земли рухнули навстречу друг другу, завалив овраг. И спуск туда уже не был крутым. Майор сам прошёлся по ещё курящейся дымом земле.

– Несколько брёвен кинем, рыхловата земля, тогда гусеницы не провалятся.

Тягачом несколько брёвен подтащили, уложили. А уже танкисты к рывку, к бою готовятся. На броне танковый десант, по пять-шесть бойцов. Танки сразу к оврагу ринулись. С головного танка бойцы перед оврагом спрыгнули. «Тридцатьчетвёрка» овраг легко миновала, даже не буксовала. Десант другие танки уже покидал. Ринулись на Шумово. Немцы с этой стороны атаки не ждали, артиллеристы пушки из капониров выкатили, развернуть успели, а снова закатить в укрытие времени не хватило. Танки уже рядом и ведут пулемётный огонь. Часть расчётов погибла, кто в живых остался или разбежались, или подняли руки, сдаваясь в плен. Пехотная рота геройствовала недолго. Без поддержки артиллерии против танков не устоять. Дрогнули немцы, побежали. Танки за ними, из пулемётов стреляют, гусеницами давят. Шумово прикрывало тыл Апальково. На плечах отходящих немцев танки туда ворвались, завязался бой. Удара с этой, северной, стороны в Апальково не предполагали. Тяжёлая техника русских пройти никак через овраги не могла, а пехоту должна была задержать немецкая рота. Не получилось. Путь на Орёл с севера был открыт.

Четвёртого августа 45 танков 17-й танковой бригады полковника Шульгина при поддержке пехотинцев 380-й дивизии А. Ф. Кустова ворвались в Орёл с востока. Опыта ведения городского боя в наступлении у наших войск не было, не приходилось ещё крупные города освобождать. На второй Курской улице, по которой шли танки, немцы с верхних этажей зданий забросали танки противотанковыми гранатами и бутылками с зажигательной смесью. Гранаты у немцев появились новые, магнитные. Прилеплялись к броне, потом следовал кумулятивный взрыв, и танк с экипажем выводился из строя. Из сорока пяти танков уцелели только девятнадцать. При наступлении в поле впереди идут танки, за ними следует пехота, в городском бою наоборот: пехота захватывает здания, очищает их от противника, затем идут танки. Если у противника появляется пулемёт или пушка, танк подавляет своим огнём. Но, в общем, к бою в городе танк плохо приспособлен. Пушка и спаренный с нею пулемёт угол возвышения имеют маленький, и в близко расположенное здание выстрелить даже в цель на втором этаже – уже проблема. К тому же верхняя броня корпуса на всех танках тонкая, противопульная. И при стрельбе из противотанковых ружей пробивалась легко. Ружья такие у немцев были, причём обычного винтовочного калибра, применялись боеприпасы как бронебойные, так и бронебойно-зажигательные, а ещё с зарядом пикрина, фактически химические. После пробития брони слезоточивое вещество быстро распространялось в закрытом боевом отделении, вынуждая экипаж покинуть боевую машину.

После больших потерь тактику сменили, вперёд пошла пехота. А немцы взорвали все мосты через Оку и Орлик, отрезая восточную часть города от западной. Бойцы 5-й и 380-й дивизий на подручных средствах форсировали реки, продолжили бои. С южной окраины ворвалась 129-я дивизия Панчука, завязала бой. С севера вошли 289-я и 308-я дивизии. Немцы побоялись, что узкая горловина вокруг Орла захлопнется, стали выводить свои подразделения, и к 16 часам 5 августа город был освобождён. Этого же числа в 24 часа в честь освобождения города в Москве был произведён артиллерийский салют. Трём дивизиям, освобождавшим город, было присвоено почётное звание «Орловские». В общей сложности за 38 дней боёв операции «Кутузов» наши войска продвинулись на 150 километров, уничтожили 88 900 немцев, разгромив 15 дивизий.

Глава 9

«Рельсовая война»

Левое крыло Брянского фронта 8 августа окружило и уничтожило гарнизон немцев в районном центре и на железнодорожной станции Нарышкино. Отражая контратаки 10-й и 29-й гитлеровских моторизованных дивизий, наша 11-я гвардейская армия под командованием И. Х. Баграмяна вышла к городу Хотынец и 10 августа захватила город.

Впереди, на пути в Брянск, лежал важный узел железных и автомобильных дорог – Карачев. В тылу советских войск дорог – железных и автомобильных – мало. Брянская область для действий техники малоудобна – леса, болота, обилие малых рек. Немцы же, напротив, имея железнодорожный узел в Брянске, из которого по железной дороге пути шли по шести направлениям, могли маневрировать силами: как по фронту, так и глубине.

Ещё в ночь на 3 августа партизаны по приказу партизанского движения начали операцию «Рельсовая война». В первые же сутки было осуществлено 42 тысячи подрывов рельсов, что сильно ослабляло переброску войск, техники и продовольствия группе немецких армий «Центр» и «Юг». Операция длилась до 15 декабря, за время операции было подорвано 133 тысячи рельсов.

Но партизанам не хватало опыта, взрывчатки, да ещё и сильное противодействие охранных батальонов, местной полиции и карательных отрядов. Разведотделом Брянского фронта было принято решение забросить под Брянск сразу несколько РДГ – разведывательно-диверсионных групп. В состав каждой обязательно входили радист, минёр и разведчики. Причём заброска происходила самолётом посадочным способом, что позволяло группе взять достаточное количество взрывчатки. В одну из групп попал Илья. Для того чтобы сбить с толку противовоздушную оборону врага, транспортный ПС-84, лицензионный «Дуглас С-47», а потом Ли-2 зашёл со стороны Дятьково, с севера. Приземлился на разведанную партизанами площадку у Княжичей. Партизаны зажгли костры в виде конверта. РДГ взаимодействовать с партизанами приказа не имела, но этим же самолётом партизанам доставили взрывчатку и взрыватели.

Как только ПС-84 сел, к нему подъехала бричка, в ней три партизана, с виду обычные сельские мужики, только что при оружии. Механик самолёта и разведчики выбрасывали из люка ящики со взрывчаткой, партизаны быстро грузили их на подводу. В последнюю очередь осторожно передали коробку со взрывателями. Партизаны тут же уехали. Как ни берегись, а звук моторов самолёта слышали в окрестных селениях, и немцы могли выслать отряд полиции, поэтому и партизаны, и разведчики поторапливались, а лётчики не глушили моторы: они работали на холостых оборотах, но шуму всё равно издавали изрядно.

Едва выгрузили имущество РДГ, как механик захлопнул грузовой люк и самолёт начал разбег. Несколько секунд – и он оторвался от земли. Ещё пару минут слышны были двигатели, потом и они стихли. Разведчики не дожидались, пока самолёт улетит. ПС-84 ещё разбегался по полю, а разведчики уже надели лямки «сидоров». Нагружены были изрядно: на каждого по полсотни килограммов приходилось, не считая оружия. Только у радиста груз поменьше, поделикатней, боится ударов. Командир, лейтенант Писарев, повёл группу на юго-восток, имея конечной целью районный центр и железнодорожный узел Выгоничи. Шли быстро по ночной грунтовой дороге, впереди дозорным – Илья. Миновали мост через один из притоков Десны. Охраны не было, и у разведчиков чесались руки взорвать деревянный мост, но командир берёг тротил для более важных целей. После поражения немцев на Курской дуге и наступления советских войск полицаи из предателей стали задумываться о своей судьбе. Непохоже было, что Красная армия слаба и разбита – немцев гонит. А немцы, хоть и пользовались услугами предателей, их презирали и при отводе своих войск о полицаях, старостах и бургомистрах не думали, руководствуясь принципом «спасение утопающих – дело рук самих утопающих».

Потому рисковать лишний раз, выходить ночью на охрану мостов, складов и прочих объектов полицаи не спешили.

К рассвету разведгруппа добралась до села Красное, здесь и расположились на днёвку. Позавтракали, выставили часового, улеглись отдыхать. Первым караул нести выпало Илье. Группа на опушке леса основалась, в полукилометре железная дорога проходит, видна как на ладони. Этим же утром в сторону Брянска прошли два немецких бронепоезда и пять эшелонов с боевой техникой и военнослужащими. Когда Илью сменил сам командир, он доложил ему о поездах. Никто из разведчиков не знал, что Илья видел подкрепление вермахта, направлявшееся в Карачев. Немцы усилили оборону города 78-й пехотной дивизией, 510 танками, в массе своей Т-III и Т-IV и двумя бронепоездами. Поддержка не помогла. 11-я гвардейская армия штурмовать укреплённый Карачев не стала, обошла с севера и юга, город оказался в незамкнутом кольце, которое могло сомкнуться. Немцы угрозу осознали: 15 августа вывели свои войска из города, переправив по железной и автомобильной дорогам в Брянск. Расстояние-то невелико – около 40 километров.

Пока группа отсыпалась, набираясь сил, командир наблюдал. Зато выяснил систему охраны железной дороги, смену часовых, интенсивность движения. Немцы пользовались железной дорогой активно: за час мимо разведчиков проходили четыре-пять поездов. К Брянску с техникой и личным составом, в тыл – с подбитой техникой для ремонта и ранеными, санитарными поездами.

Каждые полчаса по рельсам проезжала дрезина с пулемётом и несколькими солдатами. Каждые пятнадцать минут вдоль железной дороги проходил пеший патруль из двух солдат. Выбрать момент для закладки мины сложно. Просто взорвать толовой шашкой рельс мало что даст. Немцы очень быстро, за полчаса-час, дефектный рельс заменят. Подорвать надо поезд, нанести максимально возможный урон. К тому же для разбора завала потребуются техника и время, ресурс невосполнимый. Учитывая, что железная дорога однопутная, быстро восстановить движение у немцев не получится.

Стали всей группой обсуждать, как лучше выполнить задание. Хотели и урон нанести, и в живых остаться, тем более Писарев говорил ещё и о мосте через Десну за Выгоничами. Решили действовать нагло, нахрапом: пеший патруль расстрелять, заложить мину и рвануть. Причём действовать, когда покажется поезд. Его видно и слышно издалека, скорость невелика: сорок пять – пятьдесят километров в час. Минут семь-десять у них в запасе будет.

Группа отправилась к железной дороге в полном составе. Метров за сто от железнодорожной насыпи залегли, вперёд пополз минёр. Как и предполагалось, немцы установили противопехотные мины. Минёр Михно мины не снимал, немцы их почти всегда ставили на неизвлекаемость. Втыкал в землю рядом с миной заранее запасённые веточки и оползал стороной. За ним, след в след, ползли остальные разведчики. Залегли в десятке метров от рельсов. Проехала неспешно дрезина с пулемётчиком. Почти сразу со стороны Брянска прогромыхал поезд. На платформах стояла подбитая техника – танки, бронетранспортёры, пушки. Илья и ещё один разведчик по приказу лейтенанта перемахнули через рельсы, залегли с другой стороны насыпи.

Через некоторое время послышались шаги, побрякивание железа, тихий разговор. Это приближался патруль. Потом вспыхнула зажигалка, пахнуло табачным дымком. А ещё через несколько минут зажёгся фонарик. Луч света прошёлся по рельсам, потом по сторонам насыпи. Неужели патруль что-то заподозрил? Но нет, немцы мерно прошагали мимо группы разведки. Далеко уйти не успели. Сначала вдали показался свет от прожектора, потом послышалось натужное пыхтение паровоза. И сразу одна, другая автоматные очереди. Это с той стороны железной дороги разведчики расстреляли патруль. Наверняка выстрелы слышали другие патрули или в близком селе Пильшино. Да плевать, принять какие-либо меры немцы уже не успевали. Группа разведчиков показалась на рельсах. Лейтенант приказал:

– Сафронов, посмотри, что там с фрицами.

Проверка обязательна. Если один из немцев только ранен, может выстрелить в самый неподходящий момент. А раненый разведчик – обуза для группы. Илья, держа палец на спусковом крючке ППШ, подбежал к патрульным. Оба убиты. Илья больше по привычке забрал документы, снял с пуговицы кителя фонарик. Удобные у немцев фонари, с кожаным ремешком, на котором его можно подвесить на пуговицу, любой сучок. А ещё в фонаре встроенные светофильтры есть – красный и зелёный. Можно подавать сигналы или регулировать движение, скажем на автодороге.

Сзади вовсю орудовали разведчики, громыхала отбрасываемая галька. Заряд тротила надо заложить под рельс, присыпать галькой, чтобы машинист поезда не заметил, иначе затормозить успеет. Разведчики работали шустро. Пять минут, и ямка готова. Заложили тротил, вставили в отверстие на шашке детонатор нажимного действия. Стоит рельсу слегка прогнуться под весом паровоза, как следует взрыв.

– Уходим! – приказал лейтенант. «Первым» сапёр.

На этот раз уходили в другую сторону от железной дороги, потому что там Десна протекает. Если немцы начнут преследовать группу с собакой-ищейкой, потеряют след.

И с этой стороны насыпи имелось минное поле. Минута шла за минутой, поезд приближался, а разведчики всё ещё на минном поле. Ещё несколько минут, и паровоз осветит группу своим прожектором. Хотелось вскочить и убежать, да нельзя. Но вот сапёр поднялся, смахнул рукавом пот со лба:

– Всё, кончились мины.

И тут же приказ командира:

– Бегом, марш!

Побежали. А за спиной нарастает пыхтение паровоза, тяжёлый перестук колёс. Состав медленно идёт, тяжёлый, видимо, с техникой или боеприпасами. Илья замыкающим бежал. От насыпи группу уже метров двести отделяет. Если в эшелоне техника, то уже в безопасности, а если боеприпасы, то надо мчаться со всех ног – разлёт осколков большой. Всё же остановился и обернулся. За ним, не сговариваясь, вся группа. Под паровозом – яркая вспышка, через секунду хлопок взрыва долетел. Паровоз от взрыва подпрыгнул, из пробитого котла рванул пар, паровоз завалился набок, на него стали налетать вагоны. Состав оказался с боеприпасами. Один из вагонов взгромоздился на паровоз, на топку. Доски вагона загорелись, и через минуту здорово жахнуло, аж уши заложило. Разведчики попадали на землю, опасаясь осколков. Надо бы уходить, немцы вышлют по рельсам со станции Выгоничи аварийный поезд. А взрывы один за другим. Осколки с жужжанием проносятся над головами, падают рядом на излёте. В какой-то момент, когда взрывы прекратились, командир скомандовал:

– Бегом, марш!

Побежали и через полкилометра уткнулись в шоссейную дорогу. Пустынно, перебежали и цепочкой на восток. Скоро должна быть река. Бежавший первым, в дозоре, Скоробогатов в темноте уреза воды не заметил, упал в реку. Остальные вошли в воду осторожно. Разведчикам вымокнуть не впервой, страшно замочить рацию, тогда радиосвязи лишатся. На северо-восток шли по течению реки, глубоко не заходили, до середины сапог. Главная задача – сбить со следа возможных преследователей, если те с собакой будут. Пробежали с километр, река стала делать извилистые повороты едва ли не на сто восемьдесят градусов. Лейтенант дал команду выходить на берег. Выбрались, как по команде, сняли сапоги, вылили воду. Разведчики – народ предусмотрительный, опытный. Из «сидоров» сухие портянки достали, обмотали ноги, сапоги надели. Если остаться в сырых портянках, быстро ноги в кровь собьёшь, и тогда ты уже обуза для группы. Хромой разведчик – как птица с подбитым крылом. Через полчаса ходу по берегу увидели впереди громаду моста, остановились.

– Вот наша главная цель, – сказал лейтенант. – Ищите место для днёвки, будем наблюдать.

Пока разведчики место искали, чтобы и мост был виден, и группа незаметна, лейтенант набросал радиограмму, листок отдал радисту. Запищала рация. С одной стороны, рация – это хорошо, можно оперативно передать разведданные или сведения о подрыве железной дороги, чтобы командование знало: по этому направлению немцы помощь не перебросят. А с другой стороны, работа чужой рации в тылу немцами незамеченной не остаётся. И пусть текст не расшифруют сразу, место выхода рации засекут – в сорок третьем у ГФП уже было достаточно радиопеленгаторов. Чем короче радиопередача, тем труднее засечь. В ответ на сообщение лейтенанта пришёл ответ. Писарев прочитал, выругался, пояснил:

– Командование приказывает этот мост не трогать. Видимо, полагают, что пригодится самим. Приказали перебазироваться западнее Брянска, взорвать мост у Олсуфьево.

– Это далеко, командир?

– Километров шестьдесят-семьдесят по прямой.

Раздался дружный вздох разочарования. Если по прямой, по карте, то в реальности смело можно умножать на два. Где-то болото придётся обойти, в другом месте вокруг населённого пункта крюк дать, поскольку в селе полиция или немецкая воинская часть стоит. Так и набегают лишние километры. Да ещё и от посторонних взглядов укрываться надо, скрытно передвигаться. Ни противник видеть не должен, ни местные, потому что неизвестно, кто этот местный и не побежит ли докладывать в полицию, что видел на опушке людей в маскировочных костюмах.

Так что отдых отменялся ещё и по причине работы рации. Голому собраться – только подпоясаться. Уже через несколько минут вышли на маршрут. Выгоничи с севера обогнули, оставили слева Городец, к утру в небольшом лесу под селом Паниковец на днёвку устроились. Лейтенант первым караул нёс – всё равно ему по карте прикидывать наиболее удобный маршрут в плане скрытности.

Остальные похрустели сухарями с солёным салом и спать улеглись. Разведчики к нарушению биоритмов относились привычно. Сказано отдыхать – ложились и быстро засыпали. Никто не мучился бессонницей или отсутствием аппетита, потому как и сна, и еды не хватало, да и сама жизнь была под большим вопросом.

Лейтенант, изучив карту, решил не идти путём коротким. Если идти через Страшевичи – Песочню – Вышковичи, то только по ночам, ибо местность открытая, много сёл и деревень.

Второй вариант – перебраться через Десну и железную дорогу за рекой: там начинаются глухие леса и можно спокойно идти днём. Лишку получается километров двадцать, но безопаснее, а в итоге быстрее. От Брянска до Жуковки километров сорок, а мостов всего три, все под охраной, потому как Десна не ручей, река широкая: стоит разрушить мост, объезжать получится далеко.

Вечером группа вышла в путь. Шли по компасу, направление на северо-северо-восток. Очень удачно прошли между Титовкой и Меркушево. И почти час пришлось пережидать у шоссейной дороги Брянск – Рославль. Немцы явно перебрасывали подкрепление. Колонна растянулась на несколько километров. Грузовики, бронетранспортёры, несколько танков. Дивизия явно пехотная. Танки в ней были, но в значительно меньшем количестве, чем в танковой дивизии. Только осела пыль за последним грузовиком, разведчики перебежали шоссе. А слева уже видны синие лучи фар следующей автоколонны. Для того чтобы автоколонны не засекли самолёты, на фары ставились синие светофильтры. Немного западнее Нетьинки переправились через реку, используя подручные средства. Сами разделись догола, уложив форму, сапоги и оружие в узлы, свёрнутые из плащ-накидок. Да немного промахнулись. Другой берег оказался заболоченным. Осока острыми краями резала кожу на ногах, тучи комаров жалили нещадно. Начинало светать, но группа шла, ибо сидеть в болоте по шею в воде, подвергаясь атакам кровососущих гадов, было выше человеческих сил. Как только под ногами оказалась относительно сухая земля, оделись и обулись, сорвав с себя пиявок. Никто и не заметил, не ощутил, как эти твари присосались. Ещё час марша на север – и командир объявил привал. Поели, полежали и двинулись дальше. Слева шла в полукилометре железная дорога. Местами её было видно, временами заслоняли деревья, но был хорошо слышен стук колёс, шумное дыхание паровозов.

К вечеру, выбившись из сил, остановились на ночёвку неподалёку от села Ржаницы. Через него проходила железная дорога. Ночью движение поездов возросло, и спать пришлось под аккомпанемент почти непрерывного грохота «чугунки».

После завтрака по лесу шли до Острова, как называлось последнее село перед Олсуфьево. Устроили лёжку, потому как дальше местность открытая, лесной массив кончился. Командир решил дать группе отдохнуть, да не случилось. Видимо, изрядно досаждали немцам партизаны, базирующиеся в лесах от Суземки – Полпино и до самого Кирова.

Подъехали грузовики, высадили и немцев, и полицаев. Довольно много, не меньше батальона, воевать с ними бесполезно, пришлось ноги уносить на север, в сторону села Старь. Тут места глухие, местами болотистые. Уже вовсе в волчьем углу, где бурелом, забрались на деревья. Немцы прошли цепью, но стороной, хотя и близко. Повезло, что не было собак, иначе ищейки учуяли бы. Дождались, пока немцы назад прошли. А только спустились, как пикирующие бомбардировщики налетели. Хаотично сбросили бомбы, обстреляли лес из пулемётов и улетели. Немцы явно отпугивали, выдавливали партизан на север, подальше от района боевых действий, чтобы не ударили в спину, не совершали диверсий. Так, в глухомани, устроились на ночёвку в свежей воронке от авиабомбы. Пахло сгоревшим тротилом, и химический запах отпугивал насекомых. Часовые менялись каждые два часа, чтобы все разведчики в группе успели отдохнуть. Следующим утром снова пришлось идти к Острову. Село невелико было, да немцы ещё несколько изб сожгли, сочтя их хозяев пособниками партизан.

Командование Брянского фронта получило из Ставки задачу развивать наступление, захватить переправу через Десну, создать плацдармы и продолжать наступление на Гомель. Войска фронта во исполнение приказа наступление продолжили, но сил уже не хватало, решили сосредоточиться на направлении города Кирова. К 18 августа войска фронта вышли к оборонительному рубежу «Хаген» и застряли. Любое наступление рано или поздно выдыхается. Наступающая сторона несёт потери, удлиняются коммуникации, затрудняя подвоз подкреплений, топлива, боеприпасов и многого, без чего продолжение боевых действий невозможно. Наши войска за время боёв с 5 по 20 августа уничтожили немцев 300 тысяч, взяли в плен 25 600 военнослужащих, захватили трофеями танков 817, пушек 1274, пулемётов 3429, автомашин 4230.

Собственно, не само село Остров было конечной целью разведчиков. За Островом лес до Олсуфьево, где удобно укрыться для наблюдения, отдыха. А севернее Олсуфьева, всего полкилометра, – железнодорожный мост через Десну.

Оставив группу в лесу между Островом и Олсуфьево, командир в одиночку отправился поближе к мосту. Рискованно днём приближаться, лейтенант ползком дистанцию одолел. Ночью много ли разглядишь?

Видимо, группу на переходе засекли. После ухода командира дозорный разведчиков разбудил:

– Парни, в лесу чужие, птицы тревожатся.

Птицы в любом лесу есть. Зверьё от населённых пунктов и дорог с началом войны подальше ушло, а птицы остались. Некоторые их виды – сороки, сойки – вроде часовых. Увидят человека, начинают стрекотать, перелетая с ветки на ветку, – сопровождают. Для зверья такой стрекот – сигнал опасности, убегают. И для человека, кто понимает голос леса, тоже предупреждение.

Туристы городские стрекота бы не поняли, а разведчики к словам дозорного внимательно отнеслись. Заняли круговую оборону, автоматы с предохранителей сняли, гранаты перед собой положили, чтобы в горячке боя не искать в «сидоре».

Илья первым увидел фигуры, перебегающие от дерева к дереву, знак подал, заворковав горлицей. Разведчики головы к нему повернули. Илья пальцем направление показал и четыре растопыренных пальца. Стало быть, четверо чужих. Вопрос только – кто такие? Немцы в форме всегда, а эти в цивильном. Вариантов всего два – полицаи или партизаны. Уж очень не хотелось устраивать перестрелку, сёла близко, тревога поднимется, тогда группе туго придётся и сорвётся задание.

Маскировочные костюмы разведчиков хорошо скрывали. Один из чужаков, держа карабин немецкий на изготовку, недалеко остановился, за кустом. Илья тихо поднялся, вытащил финку из ножен, подкрался сзади, лезвие к горлу приставил. Получилось неожиданно, чужак вздрогнул.

– Ты кто такой будешь? – прошептал мужчине в ухо Илья. – Ружьецо-то своё брось, пока голова цела.

– Так это… местный я.

– Ну да, на зайчишку с ружьецом вышел, так ведь не сезон.

Илья лезвие придавил, потому как чужак карабин всё ещё держал.

– Бросай ствол, не шучу я. Кой чёрт тебя сюда занёс?

Мужчина бросил карабин на землю. Из-за деревьев голос:

– Вы кто такие будете?

Спросили громко, не таясь.

Илья после лейтенанта старший по званию в группе, ему решение принимать:

– Окруженцы мы! А вы кто?

– Хватит врать, окруженцы в сорок первом году были.

– Мы вас не трогали, идите своей дорогой! – крикнул Илья.

Слышны тихие переговоры среди мужчин.

– Партизаны мы! – наконец сообщили.

Сказать можно всё, что угодно. У партизан документов нет, как и у разведчиков. Илья решил действовать. Нервное напряжение велико, не приведи господь кто-нибудь неверное решение примет. Перестреляют друг друга, не причинив вреда противнику.

– Эй, парень, не знаю, как тебя там! Руки подними, я обыщу.

Мужчина руки поднял, Илья быстро по одежде рукой провёл. На поясе подсумок с патронами, больше оружия нет. И повязки «полиция» в карманах тоже нет.

– Руки опусти. Мы из разведки, давай друг другу не мешать, разойдёмся миром.

– Чем докажешь? – партизан голову повернул.

– Так ведь и ты ничем. У меня форма и оружие советские, а у тебя карабин немецкий и одежонка цивильная, вылитый полицай.

– Ладно, хватит собачиться. Дядька Митяй, подойди.

К Илье и партизану подошёл мужчина, который переговоры вёл, похоже, старший. Внимательно Илью оглядел.

– Вас шестеро должно быть.

– А вот это не твоя забота. Я в группе старший, выполняем задание командования. Прошу не мешать.

Партизан хмыкнул:

– Ваше задание на лбу написано. В этих местах ничего для военного человека интересного нет, кроме моста через реку железнодорожного. Или не так?

– Так.

– Не подберётесь! – уверенно сказал дядька Митяй. – Мы пробовали, и не раз, всё неудачно. Там с каждой стороны моста по отделению охраны, пулемётное гнездо. Ночью прожектора включают, а подходы заминированы.

– По твоим словам – серьёзно, почти неприступная крепость.

– Не веришь – попробуй. Хлопцы, уходим!

Парень свой карабин с земли подобрал, партизаны ушли. Илья решил: как вернётся лейтенант, сказать ему про предупреждение партизан. Писарев вернулся в сумерках, Илья доложил.

– Похоже на правду, – кивнул лейтенант. – Пулемётные гнёзда видел, и немцев полно.

Поужинали. Радист на часы посмотрел, забросил на дерево провод, служивший антенной, включил рацию. Ежесуточно в двадцать три часа рацию включали на приём. Прошлым вечером только шипение эфира слышно было, а сейчас морзянка пошла. Радист карандашом в блокноте писать стал, потом отбил подтверждение приёма и листок лейтенанту протянул. У Писарева шифровальный блокнот. Подсветили лейтенанту фонариком, накрыв плащ-накидкой. Через несколько минут лейтенант выбрался из-под накидки:

– Задание отменяется, велено возвращаться.

Илья чертыхнулся. Пройти столько километров по немецкому тылу, и всё зря? А куда тротил девать? Не тащить же опасный груз обратно?

Илья не знал и не мог знать по причине секретности, что операция по штурму Брянска и Бежецка командованием назначена на 1 сентября, а до той поры фронт делал передышку, перегруппировку войск и их пополнение, подвоз боеприпасов и продовольствия. Поскольку командование предполагало, что в наступлении продвинется, мосты железнодорожные решено было не трогать, а даже постараться захватить, ибо своим войскам понадобятся.

Операция началась успешно 1 сентября, когда в наступление пошли 63-я и 11-я гвардейские армии. А 7 сентября наступление начала 50-я армия, форсировав Десну выше Брянска и захватив плацдарм. К наступательной операции подключились 3-я и 11-я общевойсковые армии и заняли железнодорожные узлы Брянск-1 и Брянск-2. Уже 17 сентября 11-я армия атаковала сам город, её поддержали с тыла брянские партизаны, заняв Бежицу. С 20 сентября началось преследование и уничтожение противника во всей полосе наступления, и 26 сентября заняли город Хотимск, вышли к реке Сож. За время операции войска Брянского фронта продвинулись на 240–260 километров, вышли на рубеж Кричев – Краснополье – Ветка. В боях разгромили 339, 110, 707, 95, 299 и 134-ю пехотные дивизии вермахта. Партизаны из освобождённых районов, коих набирались тысячи, влились в РККА, что было очень кстати, войска понесли потери. За взятие Брянска 11 частей получили почётное наименование «Брянские», а 5 соединений – «Бежецкие». Уже после войны Бежецк соединился с Брянском и стал одним из городских районов.

Разведгруппа Писарева попробовала выйти к своим, но безрезультатно: оборонительный рубеж немцев «Хаген» был сильно укреплён в инженерном плане – мины, спирали Бруно, бетонные эскарпы, насыщен войсками. Лейтенант получил по рации приказ выйти к партизанам, соединиться с отрядом у Старого Лавшино и пароль сообщили. К удивлению разведчиков, партизаны располагались в самой деревне, в избах. На вопрос лейтенанта командир отряда ответил:

– Места партизанские, немцы сюда не суются. Пробовали несколько раз, до полка их было, назад ушли несколько человек. Бомбят регулярно, это есть. Так мы зенитку трофеем взяли.

Когда поступил приказ по рации поддержать наступление наших войск с тыла, несколько партизанских отрядов объединились – получилась бригада, если считать по численности. Опыт у партизан был, хорошо умели скрытно передвигаться, знали местность, а вот опыта городских боёв не было. Писарев за оставшиеся до атаки дни кое-что рассказал, но не всё применимо. Для городского боя лучше зашвырнуть гранату в дверь или окно, а после взрыва дать очередь, добить раненого противника. Но у партизан не у каждого гранаты есть, хоть одна. И оружие трофейное и наше, разномастное, с боеприпасами напряг. К означенному дню у деревни Крючки партизанские бригады стали собираться. Илья, как и разведчики группы, в шоке. 13 бригад, 13 500 бойцов были готовы помочь Красной армии. Без малого дивизия! Всего же, по данным штаба партизанского движения, на Брянщине действовало 27 бригад, или 60 тысяч партизан. Наверное, одна из самых партизанских областей.

Восточнее Брянска располагался немецкий оборонительный рубеж «Хаген». Тянулся он от Людиново Калужской области к Брянску и далее на Трубчевск – Севск. Строили его мобилизованные местные жители и военнопленные под руководством организации Тодта, германской военно-строительной фирмы. Полевые укрепления в 3–4 ряда траншей полного профиля, с бетонными ДОТами в два этажа. Но закончить строительство немцы не успели из-за быстрого продвижения Красной армии. К тому же не во всех ДОТах, ДЗОТах и укреплениях было установлено вооружение. Только неоснащённость «Хагена» позволила частям Брянского фронта прорвать оборонительную линию относительно быстро и небольшой кровью. Но западнее «Хагена» был ещё один оборонительный рубеж – «Пантера», как часть огромного Восточного вала.

В Бежецк, фактически с немецкого тыла, неожиданно для гитлеровцев ворвались партизаны. Неожиданно, потому что шли скрытно, по лесам, авиаразведка немцев летала над частями РККА. Обычная наземная разведка среди партизан действовать не могла. Создавали немцы ложные партизанские отряды, но настоящие партизаны их быстро разоблачали и уничтожали.

Немцы в начале городских боёв запаниковали, поскольку удар с тыла по всем военным канонам – признак окружения. Немцы стали перегруппировываться, срочно перебрасывать из самого Брянска подразделения, ослабив оборону на передовой, тем самым партизаны помогли нашей 11-й общевойсковой армии.

Разведгруппа держалась вместе. Все же знают друг друга, понимают с полуслова, жеста. Партизаны штурмовали трёхэтажный дом, а разведгруппа – соседний, в два этажа. Получалось удачно, пока не кончились гранаты. Один из разведчиков давал очередь из автомата веером через дверь квартиры, Илья ударом ноги распахивал, бросал гранату. После взрыва другой разведчик из группы заскакивал в квартиру, стрелял во всё способное пошевелиться. Местных жителей не было. Брянск и соседние города почти два года были под оккупацией. Часть жителей при приближении немцев в сорок первом эвакуироваться успели, другие, в основном мужчины, ушли в Красную армию или в лес, партизанить. У кого была родня в сёлах, подались туда. На селе выжить в трудную минуту проще. Как немцы вошли, расстреливать начали – евреев, цыган, психбольных, семьи красных командиров или партполитработников.

Первый этаж разведчики заняли быстро. А на второй не хватило гранат: каждый разведчик в рейд брал по паре Ф-1. Желательно больше, но каждая лимонка шестьсот граммов весом, и много не возьмёшь, потому что ещё патроны надо нести, взрывчатку, провизию, перевязочные пакеты, нож, оружие. Получалось в итоге сорок-пятьдесят килограммов. Поневоле экономить на грузе будешь.

Стреляли через дверь. Немцы, поднявшиеся с первого этажа на второй, кто уцелел, отвечали тем же. Разведчики стояли сбоку от дверей, и никого не задело, не ранило. Но и взять две квартиры никак не удавалось. Один из разведчиков, Снетков, выбежал из подъезда и вскоре вернулся с бутылкой в руке. Оказывается, взял у партизан. Устройство примитивнейшее. В бутылке любая горючая жидкость, в горлышко воткнута тряпка. Она пропитывается бензином или керосином. Стоит сильно швырнуть, чтобы разбилась, и от подожжённого перед броском фитиля вспыхивает разлившееся содержимое. Илья резко распахнул дверь, Снетков, успевший запалить тряпку на бутылке от зажигалки, швырнул её внутрь квартиры. Хлопок, всё озарилось вспышкой. Из квартиры выскочили два немца. Один кинулся на Снеткова, другой на Илью. Здоровенный, под два метра ростом, сразу ударил карабином по «папаше» Ильи. Оружие у обоих выпало из рук. Немец силён, прыгнул на Илью, свалил его и принялся дубасить кулаками по голове. Илья сначала попробовал столкнуть с себя противника. Тщетно, а пожалуй, и невозможно, у гитлеровца вес в два раза больше, и всё мышцы, как бычок, где только таких берут? Уже нос разбит, кровь течёт, левый глаз ничего не видит. Илья понял – ещё минута, и немец его просто забьёт. Начал рукой по своему поясу шарить, нащупал нож. Выдернул и ударил немца – раз, другой, третий. Куда бил – не видел, перед единственным видящим глазом уже пелена, точки мелькают. Немец бить перестал, потом сполз на бок. Сразу дышать легче стало. Илья сделал несколько вдохов, мелькание точек в глазах исчезло. Повернул голову – немец рядом лежит, тяжело дышит. Илья привстал, второй рукой за рукоять взялся, ударил немца, потом ещё и ещё, пока противник дышать не перестал. Рукавом смахнул кровь с лица – свою и чужую. Снетков своего немца убил и сам погиб: умер от ранения. Оба в крови, так и лежат, вцепившись друг в друга мёртвой хваткой. В подъезд забежал лейтенант, перескакивая ступеньки, поднялся на второй этаж. Страшная картина предстала.

– Во б…! Сафронов, ты жив?

– Жив покамест.

– Глядеть на тебя страшно. А Снетков?

– Не дышит уже.

– Я тебя к санитарам отведу. А Снетковым и Скоробогатовым после боя займёмся.

– Двоих наших, значит, убили?

– Не знаю, что с Мироновым. Поднимайся.

Илья с трудом встал, лейтенант помог. Илья руку вниз протянул:

– Автомат мой.

Лейтенант оружие поднял, ремень оружейный через плечо Илье перекинул. Всё меньше хлопот потом, за утерю боевого оружия спросят. Бой уже дальше продвинулся. Слышны выстрелы, взрывы гранат. У соседнего дома импровизированный медпункт. Две санитарки перевязки делают немецкими перевязочными пакетами. Лейтенант Илью подвёл, помог сесть.

– Сафронов, я вернусь.

И убежал. К Илье – санитарка партизанская:

– Что болит?

– Дышать тяжело, и левый глаз не видит.

– Глаз от удара заплыл, но цел. Холодное бы что-нибудь приложить.

Санитарка куском бинта лицо Илье вытерла, потом чистый кусок бинта самогоном из фляги смочила, ещё раз протёрла.

– Ранений нет, уже радует.

Быстро ощупала грудь, задрала на Илье гимнастёрку.

– Не ранен, а рёбра, похоже, сломаны.

Вот же невезуха с рёбрами, второй раз уже. Опять в госпиталь! А впрочем, какой сейчас с него вояка? Часа через два прибежал лейтенант, а с ним два незнакомых бойца, но в форме красноармейцев, не партизаны.

– Сафронов, они тебя в госпиталь доставят.

Бойцы отвели Илью в медсанбат. Болела голова, глаз левый не видел, дышать больно. В общем, чувствовал себя Илья скверно. В медсанбате раненых полно. Перед сортировочной палаткой раненые и сидели, и лежали, и стояли. Илья ужаснулся: это каковы же потери? Хирурги работали быстро. В первую очередь в операционную брали тяжелораненых. Илья устыдился. У бойцов осколочные или пулевые ранения, а у него ни царапины. Все повреждения как после пьяной драки в кабаке. Только кабака и выпивки не было, рукопашная была, это правда. Но врачей его травмы не удивили: рукопашные бои в наступлении не редкость.

– Полный покой, отдых, тугое бинтование, и через две недели в строй! – безапелляционно сказал хирург после осмотра, затягиваясь папиросой.

А хоть бы и так. Санитар автомат у Ильи забрал, записав номер, потом отвёл в палатку, показал на топчан:

– Твоё место.

В медсанбате оставались раненые с перспективой быстро вернуться в строй, те, у кого ранения серьёзные, транспортом переправлялись в тыловые госпитали.

Войска уходили всё дальше. Если в первые дни в медсанбате слышалась далёкая перестрелка, то уже через неделю только пушечные выстрелы. Фронт уходил дальше. Периодически медсанбат переезжал вслед за линией фронта. Брянский фронт, взяв Хотимск, первый город на территории Белоруссии, и железнодорожный узел Унечу, остановился в 30 километрах от Рославля. Фронт выдохся, боеприпасы были на исходе. Наши войска и так совершили немыслимое. Остановили наступление немцев, сорвав операцию «Цитадель». Гитлер, обескураженный срывом операции, отдал приказ о немедленном строительстве оборонительного Восточного вала, который состоял из двух частей. Северная часть называлась «Пантера», проходила от реки Нарва – Псков – Витебск – Орша – по реке Сож и до среднего течения Днепра. От среднего течения Днепра и на юг, до Чёрного моря, – эта часть оборонительного сооружения называлась «Вотан». «Пантера» должна была прикрыть немецкие группы армий «Север» и «Центр», а «Вотан» – группу армий «Юг». Полностью завершить строительство вала немцы не успели. Отдельные участки имели бетонные сооружения, но без тяжёлого вооружения, на некоторых только велись земляные работы.

Брянский фронт 2 октября вышел к реке Проне у Петуховки и Пропойска и к восточному берегу реки Сож, у вала «Пантера». До начала наступательной операции 1 сентября и по начало октября Брянский фронт имел 530 тысяч военнослужащих, потери убитыми за месяц боёв составили 13 033 человека, ранеными 43 624 бойца.

Из 19 армий четырёх фронтов, почти одновременно подошедших к Днепру с 22 по 30 сентября, войска 12 армий форсировали реку, захватили 23 плацдарма. Тылы отстали, войска ощущали острую нехватку топлива и боеприпасов. Пехота переправилась с ходу на подручных плавсредствах – лодках, плотах, брёвнах. Ухватилась пехота за западный берег Днепра и дальше идти не смогла. Танки и артиллерия отстали, поддержать наступление огнём и гусеницами не могли. Были плюсы. Быстрое продвижение наших войск обеспечило переход соединений через Днепр в верхнем течении, сделав Восточный вал уязвимым, представляя угрозу северному флангу группы армий «Центр».

Илья о продвижении войск и своего Брянского фронта знал не только из сводок Совинформбюро, но и от поступающих раненых. Свежих легкораненых сразу обступали раненые, находившиеся на лечении, расспрашивали, из какой части, где ранили, и были в курсе событий.

Травмы у Ильи зажили. Дышал он уже без боли, отёк с левого глаза спал, глаз видеть стал, головные боли, слабость и головокружение ушли. 10 октября Илью выписали из медсанбата. Справку получил, свой автомат и телогрейку, почти новую. Насчёт ватника иллюзий не питал. Одежду снимали с умерших, стирали и обеззараживали, выдавали выписавшимся. В первые годы войны так поступали почти всегда. Ведь не хватало всего – оружия, формы, даже бинты стирали и использовали повторно. А пехотинцы снимали с убитых немцев и красноармейцев сапоги, бросая свои ботинки с обмотками. Так что особенно брезгливых не наблюдалось, люди старались выжить.

Вышел из госпиталя он вместе с ещё двумя бойцами. Всем к передовой, вместе шагать веселее. И никто из бойцов не знал, что в этот день Брянский фронт третьего формирования перестал существовать, был расформирован. Из его состава 3,11, 50 и 63-я армии были переданы в состав Центрального фронта, а 11-я гвардейская, 5-я воздушная армия и управление фронта – штаб и все службы – направлены на формирование Прибалтийского фронта.

Илья и два бойца шагали до перекрёстка, где остановились. Решили ловить попутную машину. Полуторка появилась быстро. Водителя бойцы угостили моршанской махоркой, весьма ценимой бойцами, и полезли в кузов, обосновались на мешках с новыми ватниками.

– Повезло, – сказал боец. – Мягко, как в плацкарте, и почти до места.

Почти, потому что грузовик шёл до Черикова: до передовой оттуда два десятка километров. Кузов полуторки покрытый дырявым от пуль и осколков брезентом, а всё равно не так дует, как в открытом кузове. Трясло немилосердно. Хороших дорог в этих краях и до войны не было. А как танки и другая тяжёлая техника прошли, так и вовсе одни направления. Часа через три, под Рославлем, на перекрёстке дорог остановили.

– Что за груз везём? – послышался голос.

– Обмундирование на склад и троих бойцов из госпиталя.

– Попутчиков подвозить запрещено!

Явно кто-то из войск по охране тыла, формировались они из пограничников с западных застав. Брезент откинулся, заглянул в кузов усатый старшина:

– Выходите все и приготовьте документы для проверки.

Какие документы у солдата? Красноармейская книжка и справка из госпиталя. Прочитал старшина, повертел в руках. По приказу везти на полуторке нельзя, а пешком после госпиталя идти – это можно? Усовестился старшина:

– Ладно, хлопцы, езжайте. Только где вы свои части найдёте?

– Язык до Киева доведёт, – пряча документы в карман гимнастёрки, ответил один из бойцов.

– Так не в курсе вы, как я вижу. Нет больше Брянского фронта, расформирован.

Бойцы переглянулись. Новость обескураживающая. Куда теперь податься? Где их полки и дивизии? Всё же решили добираться до Петуховки. Не может такого быть, чтобы фронт оголили. Переподчинили дивизии, так сами дивизии на своих позициях остаться должны. Через пару часов добрались по разбитому шоссе до Киселёвой Буды, уже на территории Белоруссии. Только миновали, как справа, из леса, автоматные очереди. Причём били сразу из нескольких автоматов. Одна очередь по колёсам и мотору пришлась, вторая по кузову. Бойцов спасло то, что лежали на мешках с ватниками. Тот, кто стрелял, рассчитывал поразить бойцов на сиденьях, если они были в кузове. Грузовик вильнул, съехал с дороги, благо кювета нет, иначе перевернулся бы. Просто шла грунтовка: с одной стороны луг, с другой – лес.

– Из машины, быстрее! – скомандовал Илья.

Да и без команды бойцы уже спрыгивали с заднего борта, тут же залегли. У одного из бойцов автомат, у другого карабин, однако патронов к ним кот наплакал. Ещё одна очередь взбила пыль на дороге. Илья успел заметить вспышки, дал в ответ очередь. Стрельба прекратилась. Грузовик – укрытие от пуль плохое, от него на луг ползти – ещё хуже.

– За мной, врассыпную, к лесу! – скомандовал Илья.

Лес укроет от чужих глаз. Вместе бежать нельзя, опытный стрелок одной очередью срежет. Вскочили, побежали, между бойцами пять-семь метров по фронту. Вбежали в лес.

– Хлопцы, занимайте оборону, я гляну, что и как. Только не подстрелите, когда возвращаться буду.

Плохо, что гранат нет. Илья, держа на изготовку оружие, двинулся по опушке. Где-то далеко едва слышно треснул сучок. А вот и место, откуда стреляли, судя по гильзам. Илья нагнулся, поднял гильзу, понюхал. Свежая, ещё порохом остро пахнет. Посмотрел год выпуска – июнь сорок третьего, поставлена в войска перед операцией «Цитадель». И гильза латунная, хотя в вермахт с сорок третьего патроны поступали с гильзой железной, лакированной. А с латунной ещё шли в СС. Стрелков, судя по кучкам гильз, было двое, и трава примята в двух местах. Илья немного прошёл влево-вправо. Нет, здесь было трое. Следы ещё одного человека есть, веточка сломана. Неосторожно себя вели, явно не охотники, не егеря, не привыкли вести себя осторожно, не оставляя следов. Сделал несколько шагов по следу. Оп! Капелька крови на пожухлой траве. Илья наклонился, пальцем мазнул. Ещё свежая кровь, жидкая, сгусток не образовался. Задел он кого-то, когда в ответ стрелял. Скорее всего, немецкая группа к своим выбирается. Наши войска наступали клиньями, немцы не всегда успевали отступать, получалась чересполосица. Но этих мало, всего трое, надо преследовать и уничтожить. Даже три вооружённых противника могут наделать бед, скажем, обстрелять и сжечь бензовоз с драгоценным бензином, поскольку дефицит. Или напасть на солдат или офицеров. Командиры батальонов, полков, а то и дивизий разъезжали между своими подразделениями на джипах. С охраной, но она не всегда спасала, пример тому – генерал Ватутин, да и не он один, кто рангом поменьше.

Илья подошёл к бойцам, ещё из-за ёлки покашлял, чтобы не пальнули сдуру.

– Бойцы, трое немцев по нам стреляли, один ранен. Надо уничтожить.

Бойцы, что вместе с ним из госпиталя выписались, – пехотинцы и, судя по лицам, особого желания преследовать в лесу гитлеровцев не имели. Одно дело вести бой в окопе или траншее, другое – в лесу, где враг за каждой ёлкой может притаиться и дать очередь в спину.

– Так! Я иду первым, ты справа от меня десять шагов, ты слева. Без нужды не стрелять, не разговаривать, не курить, идти тихо.

– Слушай, старшина. Я ещё до своего полка не добрался, а ты меня под пули подставляешь. Вот покосят нас немцы всех, предположим. Так домой отпишут – пропали без вести, дезертиры. Из госпиталя ушли, в полку не появились.

Доля правды в словах солдата была. Но оставлять безнаказанными немцев нельзя.

– Хорошо, я буду воевать, коли у вас кишка тонка. Но хотя бы идите по сторонам, боевым охранением. Вперёд!

Илья шёл по следу немцев. Трава примята, кое-где опавшие листья сдвинуты ногами в сторону, а местами даже на влажной земле следы сапог видны. Сапоги немецкие, с подковками, шляпки гвоздиков квадратные. У сапог красноармейцев железных подковок нет, а каблуки прибиты гвоздями с круглыми шляпками. А ещё капельки крови встречались – самый убедительный след. И что интересно, рядом, параллельно два следа идут. Похоже, один из гитлеровцев поддерживает раненого. Только Илье непонятно, зачем фрицы по грузовику стреляли? Хотели захватить и на нём ехать? Тогда зачем по колёсам и мотору стреляли, ведь радиатор пробит был, пар из него валил. На такой машине не уедешь, в ремонт нужно. Или злость одолела, решили одиночный грузовик уничтожить? Да, в общем-то, всё равно для Ильи.

Следы крови всё чаще, и капли погуще. Раненого ведут, не перевязывая, и он кровит изрядно. Должен вскоре ослабеть, и его бросят. В отличие от русских, способных на товарищеские чувства, самопожертвование, немцы думают в первую очередь о себе. Да все европейцы так воспитаны. При коммунистическом режиме чувство взаимовыручки, помощи развито было. Впрочем, у русских это в крови. Поговорка «сам погибай, а товарища выручай» не в сороковые годы родилась, а ещё в пору дружинников, воевавших мечами. Или вспомнить клич: «Не пощадим живота своего за други своя!» Ещё со времён Александра Невского известен.

Углубились в лес метров на двести. Раненый уже ноги плохо поднимал, судя по следам, левую ногу волочил, опираясь рукой на помогавшего камрада. А ещё через сотню метров Илья увидел ноги в сапогах под ёлкой. Сразу на землю бросился. По его примеру и бойцы на флангах так же сделали. Ноги не шевелятся. Илья в сторону отполз, потом встал, к ёлке подкрался. Немец-то мёртвый, и убили его свои: в области сердца на курточке обильно кровь, а ещё левая штанина в крови. Видимо, ослабел, стал тормозить отход, свои же добили. Нехорошо так со своими боевыми товарищами поступать! Рядом с убитым – автомат, даже оружие не забрали – лишний груз. Зато уходить быстрее стали, факт! Расстояние между шагами больше, похоже на бег. И Илья на бег перешёл. Ещё сотня метров – и выстрел. Пуля рядом прошла, отколов от дерева щепу. Илья залёг сразу, дал очередь, перекатился за толстое дерево. С секундным запозданием по месту, где он раньше был, ударила очередь. Бойцы на флангах тоже залегли, на Илью поглядывают.

– Лежать на месте, башку под пули не подставлять, сами постреливайте. А я в обход.

Илья назад отполз, потом встал и побежал. Сделав крюк, обошёл место, откуда по ним стрельба велась. А немец-то один! И по нашим бойцам постреливает, но вяло. Один-два выстрела, перерыв. Ощущение, что даёт кому-то уйти, в заслоне поставлен. Илья к немцу подбираться не стал, перебежал между деревьями и подтверждение своей догадке нашёл – цепочка следов тянулась. Шёл один человек, именно шёл, а не бежал. Илья по следам рысцой побежал. На одном месте, где травы не было, на голой земле чёткий отпечаток. Илья рядом свою ногу поставил. У немца сорок второй размер, как и у Ильи, но отпечаток глубокий. Либо вес большой, что на передовой редкость, либо немец при себе груз имеет. Не потому ли заслон оставил, что груз ценный? Но это догадки. Илья бежал, держа на виду след, петляя между деревьями, чтобы прицельно не выстрелили. А вот и немец. В левой руке большой кожаный баул, тяжёлый, потому что немец туловище вправо отклоняет. Этот же баул быстро бежать не даёт. Для «папаши» семьдесят метров не расстояние. Илья прицелился, дал очередь по ногам. Немец рухнул как подкошенный. Но при приближении Ильи начал стрелять из пистолета. Бах! Бах! Да чего немца беречь? Наверное, сказывалась привычка разведчика брать «языка». А сейчас-то зачем рисковать головой? Если в бауле нечто ценное, Илья его по-любому получит. Он сделал перебежку, укрылся за толстым стволом дерева, крикнул:

– Сдавайся! Хенде хох!

В ответ выстрел. Метко стреляет, гад! Пуля ударила в дерево чуть выше головы Ильи. Немец грамотный, заслоном от Ильи баул выставил. Илья отполз назад, скрываясь за стволом дерева, потом метнулся вправо, зашёл почти с фланга. Немец, лёжа на земле, делал перевязку правого бедра, прямо поверх галифе. Илья опёрся о дерево для устойчивости, прицелился, дал очередь. Немца ударило, как кувалдой, кулём упал. Илья подобрался поближе. Готов! Несколько пуль в голову попало! Немец-то из СС, судя по петлицам с молниями. Потому сдаваться не хотел, враг идейный, нацист. Никуда бы он не ушёл: на обеих ногах раны, галифе в крови. Илья немца обыскал, вытащил личные документы. Потом баул открыл, вроде большого саквояжа. Полон бумаг, какие-то схемы, похожие на фортификационный план. Пригодится для командования, надо с собой забрать. Илья поднял баул. Ого, да в нём килограммов двадцать пять – тридцать. Впрочем, бумаги весят много, неудивительно. Отправился назад, к бойцам. А там тишина. Шёл по своему следу, чтобы не промахнуться. Оба бойца сидят возле убитого ими немца.

– Старшина, ты же вроде этого хотел убить?

– Он в заслоне был, а другой, из СС, оберштурмбаннфюрер, уходил с документами. Пришлось в первую очередь его преследовать.

Илья пнул баул.

– Кожа на сумке хорошая, сапоги бы из такой пошить, сносу бы не было! – цокнул языком один из бойцов.

Ещё бы! Оберштурмбаннфюрер, по-нашему подполковник, с холщовым мешком бегать не будет.

– Всё, парни! Вы своё дело сделали, за что вам благодарность. А теперь к дороге. Баул несём по очереди.

За перестрелками-перебежками от дороги на километр в лес углубились. Вышли по своим следам к месту, где грузовик стоял. А рядом с ним «Студебеккер» с пушкой на прицепе. Увидев выходящих из леса бойцов, артиллеристы за карабины схватились.

– Стоять! Свои! – крикнул Илья.

Не стреляли, но смотрели насторожённо. Илья и бойцы документы предъявили капитану.

– Почему из леса выходите?

– Мы ехали на этой полуторке, машину обстреляли. Мы за немцами. Троих уничтожили, забрали баул с документами.

Илья поставил перед капитаном баул.

Глава 10

«Восточный вал»

Офицер приказал:

– Покажи!

Илья замок расстегнул, достал несколько папок.

– Так здесь на немецком!

Илья чертыхнулся про себя. А что хотел капитан увидеть? Русский перевод, специально для таких, как он?

– Сдайте оружие и в кузов!

Спорить с командиром не стоит, тем более у «Студебеккера» целое отделение солдат, а вернее, орудийный расчёт, к фаркопу прицеплена пушка – гаубица МЛ-20. Оружие отдали, залезли в кузов, следом артиллеристы. На Илью и бойцов смотрят подозрительно. Американский грузовик шёл быстро, не полуторке чета. Час, и они уже въехали в Кричев. Город недавно освобождён от немцев. Есть дома разрушенные, есть и целые. «Студебеккер» остановился на перекрёстке. Капитан спросил у регулировщицы:

– Скажи, красавица, где СМЕРШ в городе располагается?

– Направо почти до конца улицы. Увидите дом из красного кирпича, на крыльце часовой.

– Спасибо.

Капитан бдительность решил проявить. Илья и бойцы разговор слышали. За себя Илья не боялся. Проверят – отпустят. «Студер» остановился у здания, где находился СМЕРШ. Капитан сам сходил, вернулся с офицером.

– Вылазьте! – приказал капитан. – Сергеев, отнеси оружие задержанных за товарищем старшим лейтенантом.

Сам капитан баул прихватил, нёс с гордым видом, как будто его заслуга была в захвате баула. Баул и оружие в комнату занесли, а задержанных в коридоре оставили под присмотром караульного. Капитан и его боец ушли. Первым вызвали Илью.

– Документы ваши!

Илья предъявил.

– Доложите по сути.

Илья всё пересказал – про госпиталь, обстрел грузовика, преследование немцев, баул у эсэсовца. Старлей выслушал, стал крутить ручку полевого телефона. Только после долгого времени ему удалось соединиться с медсанбатом, факт нахождения и выписки Сафронова и двух бойцов подтвердили. Старлей вызвал по телефону переводчика:

– Ознакомься бегло и доложи. Я пока прокачусь. Старшина, за мной.

На улице старлей оседлал мотоцикл с коляской, явно трофейный.

– Садись в коляску.

Старлей гнал, как будто у него две жизни в запасе. Илья уже опасаться стал, доедут ли целыми. Старлей прокричал:

– Покажи место, где обстреляли!

– Там полуторка стоит. Да вон она!

У полуторки уже хлопотали люди из автороты. Когда мотоцикл подъехал, старлей предъявил удостоверение.

– Ваша машина?

– Наша, водителя жалко, наповал его.

Технари заменили пробитое правое переднее колесо полуторки на запасное.

– Откуда стреляли?

– От тех деревьев.

– Веди.

Илья показал гильзы, потом следы и капли крови. Старлей не погнушался пройти весь путь, осмотрел всех трёх.

– Ну что, старшина, действовал ты правильно и бойцов организовал. Сейчас в отделе переводчик скажет, стоило ли башку под пули подставлять. Думаю, немец не зря баул тащил, бумаги ценность представлять должны.

В отделе старлею переводчик доложил, что документы в бауле – это часть бумаг по строительству вала «Пантера». Старлей руки потёр. Старшина, сам не ведая, захватил важные документы. Бойцов отпустили. Илья спросил:

– Товарищ старший лейтенант, не подскажете, где наш штаб и разведотдел?

– Спроси чего полегче, старшина! Управление фронта перебазируется, генерал Попов с сегодняшнего дня – командующий вторым Прибалтийским фронтом, а Брянский фронт расформирован. Так что ты официально за штатом.

Такого в жизни Ильи, ни прежней, ни нынешней, не было. Видя его некоторую растерянность, «смершевец» посоветовал:

– Иди на железнодорожную станцию, там военный комендант ОВС должен быть. У них чётко расписано, где и какие подразделения дислоцируются.

ОВС – отдел военных сообщений, военные железнодорожники. Да вот только скажет ли старшине комендант, куда перебазируется управление фронта? Старлей успокоил:

– Я позвоню, скажу, что после проверки, не шпион немецкий.

И на том спасибо! Илья забрал свой автомат и пустой «сидор», направился к железнодорожной станции. Здание вокзала с одного крыла разрушено. В комнате военного коменданта накурено, хоть топор вешай, и военных посетителей полно. Кто-то требует, чтобы вагоны с его грузом в тупик загнали для разгрузки, у другого в руке воинские проездные документы, требует отправить его ближайшим поездом в Москву. Все ругаются, шум. Илья протолкался, сказал:

– Вам из СМЕРШа звонили?

В комнате сразу тишина наступила, вокруг Ильи образовалось свободное место. СМЕРШ в войсках уважали и побаивались. Комендант поднял на Илью покрасневшие от недосыпа глаза:

– Телефонировали. Чем могу помочь?

– Мне нужно управление Второго Прибалтийского фронта.

– Старшина, не морочь мне голову! Управление никуда не уехало, находится в Климовичах.

Илья смутился. Находясь в медсанбате, он не знал, где штаб фронта. Рядом со штабом всегда разведотдел. Илью быстро оттеснили от стола коменданта. Он выбрался из прокуренной комнаты на перрон. Была бы карта, всё было бы просто и понятно. Остановил железнодорожника в форме:

– Товарищ, не подскажете, где Климовичи?

– В ту сторону, – махнул рукой железнодорожник. Двадцать четыре километра. Имейте в виду, пассажирские поезда не ходят.

Зато на станцию приходили и уходили воинские эшелоны. С востока – с военной техникой и солдатами, на восток – пустые. Как раз прибыл эшелон сплошь из пустых платформ. Паровозная бригада принялась заливать воду в паровоз. Недолго думая, Илья влез на платформу и улёгся. Борта платформы укрыли его от посторонних глаз. На платформы влезли ещё несколько человек. Однако такие «пассажиры» воспрещались. Кое-кого охрана успела ссадить, не исключено, что и до Ильи бы дошли, но поезд дёрнулся, и эшелон покатил со станции. Илье не повезло. Он полагал, что доберётся до Климовичей, первой железнодорожной станции. И даже если поезд не остановится, спрыгнет на ходу, скорости-то невелики. Но от Кричева железная дорога разделялась на две ветки. Одна – на юго-восток, на Климовичи, Костюковичи и на Унечу. И вторая ветка почти строго на восток, на Рославль. Прозрение наступило через час, когда увидел на маленьком железнодорожном полустанке название – Киселёва Буда. Какая Буда? Недалеко отсюда, на шоссе, их грузовик обстреляли! Недолго думая, спрыгнул. Состав по станции медленно шёл. Получалось, в тыл ехал и за день к разведотделу фронта не приблизился. Прямо заколдованный круг какой-то. На полустанке здания вокзала нет, переночевать негде, только техническое помещение для персонала. Пешком возвращаться в Кричев? К утру придёт. Решил – утро вечера мудренее. Постучал в одну из изб, попросился у хозяйки-старушки переночевать. В избе съестным не пахло. Да как же тут люди выживают?

– Хозяйка, чугунок есть? Гороховую кашу варить будем.

При выписке из госпиталя Илья получил сухой паёк на сутки – пачку сухарей, два брикета гороховой каши и банку рыбных консервов. Брикеты всухомятку не угрызёшь, зубы беречь надо, а сварить – вполне съедобные становились. Печь по прохладному времени года топилась. Долго ли воду вскипятить? Когда забулькала вода в чугунке, оба брикета бросили, предварительно на мелкие куски раздробив. Дальше уже хозяйка помешивала. Илья тем временем банку консервов ножом вскрыл, сухари на бумажке разложил. Запах от котелка пошёл аппетитный. В другое время, может быть, и не соблазнился. А сейчас голоден был. Утром в медсанбате чай с куском хлеба и куском пилёного сахара пил и больше за день не ел, а хотелось сильно.

Хозяйка ловко ухватом чугунок из печи вытащила, по чашкам разложила, вручила деревянную ложку. Что удобно, в отличие от алюминиевой, деревянная губы не обжигает, но есть непривычно. Илья консервы поровну поделил, разложив в миски с горохом. Илье попроще, сухари ржаные хрустят на зубах, а хозяйка сухарь сначала размачивала в воде, потом откусывала. Непритязательная еда, а съели быстро и подчистую.

Хозяйка Илье постелила. Давно он на кровати не спал. То топчаны жёсткие, то вовсе на земле, да и подушки на фронте только в госпитале видел. В землянках вместо подушки ватник. Выспавшись, поблагодарил хозяйку, водички кружку выпил – и в путь. Пешком, напрямик, как хозяйка показала. Шесть часов бодрого марша – и он уже в Климовичи вошёл. И снова неудача, прямо какой-то злой рок. Только что ушла последняя машина с сотрудниками штаба. Куда – гражданские не знают, да и кто им скажет? Выматерился витиевато, в несколько коленец, что делал нечасто, присел на лавку. Надо обдумать ситуацию. Получилось по поговорке – была бы шея, а хомут найдётся. К лавке подкатил «Додж» три четверти. Офицер, сидевший на пассажирском сиденье, крикнул:

– Боец! Ко мне!

Илья подбежал, вытянулся по стойке «смирно».

– Старшина Сафронов!

– Как на Кричев проехать?

– Разрешите показать? Мне туда же надо.

– Садись.

Илья в кузов забрался. «Додж» был похож на увеличенный «Виллис», только задние сиденья вдоль бортов шли и грузоподъёмность 750 килограммов или три четверти тонны, отсюда и прозвище.

– Ты откуда, старшина?

– Из госпиталя в свою часть добираюсь, а ни части, ни фронта, и где искать, не знаю, – вырвалось у Ильи.

Не привык он жаловаться – вырвалось. Не зря китайцы говорили – не дай вам бог жить в эпоху перемен.

– А где служил-то? В пехоте?

Это капитан на петлицы мимолётный взгляд бросил. В разведке особых обозначений не было, как у вермахта.

– Фронтовая разведка, Брянский фронт. А теперь переименовали во Второй Прибалтийский, и разведотдел сегодня утром из Климовичей уехал.

– Я бы хотел посмотреть документы.

Илья протянул все, что были, – красноармейскую книжку, справку из медсанбата.

– В разведке давно?

– Можно сказать, с начала войны с перерывами на госпитали.

– Это тебе ещё повезло.

Капитан вернул документы.

– А давай-ка ты ко мне! В списки части внесём, всё чин чином.

– Это куда же?

– Восьмой стрелковый корпус, разведотдел. Наш корпус тоже во Второй Прибалтийский фронт вошёл. Так что начальник у нас один – генерал Чекмазов.

– Полковник.

– Отстал ты от жизни, старшина. Простительно, в медсанбате был. Почти месяц, как он генерал-майор.

– Не знал.

– Что решил? Не слышу ответа.

Служба одна и та же, что во фронтовой разведке, что в разведотделе корпуса. Те же поиски и рейды в тыл врага, только не столь большой глубины, уровень немногим более дивизионной разведки.

– Согласен.

– Пока ты в медсанбате был, Сафронов, половина твоих сослуживцев поменялась, как не более. Когда наступление, потери всегда большие. У меня в роте большая часть новички, из пополнения. А ты уже с опытом, мне такие позарез нужны, командиром группы будешь.

Вовсе не Кричев капитану был нужен – это транзитный город, а Мстиславль. Как понял Илья, там располагался штаб корпуса. А где штаб, там и разведотдел, это глаза и уши командования.

По прибытии капитан Текутьев представил Илью командиру разведки, подполковнику. Оказалось, тот многих знал из разведотдела Брянского тогда ещё фронта.

Вот что Илья заметил, когда перезнакомился с солдатами взвода, – это изменилось настроение бойцов. В сорок первом – сорок втором угнетены были, почти всё время армия отступала, немец пёр неудержимо. На один наш пушечный выстрел десятком отвечал, а у Красной армии и снарядов-то не было. Другое дело сейчас. Крупное контрнаступление немцев отбили с большими потерями для гитлеровцев в живой силе и боевой технике. А потом сами в наступление перешли. Совинформбюро каждый день передаёт перечень освобождённых населённых пунктов. Если раньше диктор говорил «идут упорные оборонительные бои у села Вельяминово», то теперь-то сёла почти не объявляют, их десятки, счёт на города идёт, районные центры. И отступает немец, сила силу ломит. А высокий моральный дух бойца – не последнее дело.

Сколько командиров Красной армии в сорок первом пулю в висок себе пустили, впав в отчаяние в окружении или будучи разбиты наголову в бою! Илья воочию видел перемены, и они радовали. Новая боевая техника, мощная, быстроходная появилась, способная на равных противостоять немцам. Бойцы в сорок третьем впервые увидели в небе в массовом количестве наши самолёты. Те же пикировщики Ю-87 уже не висели над нашими позициями безнаказанно, а их «мессеры» не гонялись за нашими бойцами, обстреливая из пулемётов.

В армии уверенность появилась в своих силах, в грядущей победе. В 1941–1942 годах политруки внушали – враг будет разбит, победа будет за нами. А бойцы видели, что отступает армия, нет техники, не хватает боеприпасов, топлива, да всего. И уныние было, и неверие в победу. Сколько сомневающихся в плен сдалось или дезертировало. Коли слаб духом человек, не видать победы. А ещё злость на гитлеровцев появилась. Когда отступали, то по своей земле, ещё не тронутой врагом. А наступать начали и увидели обезлюдевшие сёла, разрушенные города, места массовых казней, услышали рассказы очевидцев о зверствах. Не столько вермахт отличился, как тыловые службы – СД, СС, гестапо, а ещё предатели из полиции и националистические подразделения – из украинцев, прибалтов, кавказцев. Позорная страница, чёрная, горькая.

Во взводе одни новички. Желание воевать есть, а знаний и опыта нет. Натаскивать бойцов начал – стрельба из отечественного и трофейного оружия, маскировка, минное дело, звания в немецкой армии, да мало ли чего. Пока Илья обучал новичков, в рейды и поиски ходили разведгруппы из других взводов. Месяц всего на обучение дали. Хотя и занимался Илья от завтрака и до отбоя, а не всё успел. В разведотделе приказали самому группу подобрать – четыре-пять человек – и возглавить поиск. Предполагалось наступление на Полоцк и Витебск, как всегда, «язык» был нужен. Обычно в группе двое-трое опытных бойцов и один-два новичка. А сейчас из опытных он один, во всех взводах потери. И так новичков не трогали, давали время освоиться, подучиться. Сплошной передовой с нашей и немецкой стороны не было.

Леса, зачастую глухие, болота, многочисленные реки, ручьи, озёра делали невозможной сплошную передовую. Даже траншеи были мелкими, в пояс, ибо окопы полного профиля заполнялись водой, бурой, болотистой, вонючей.

Немцы болот боялись. На их картах они числились непроходимыми. Но их легко проходили жители местных деревень, среди которых можно сыскать проводника. Причём болота и в морозы не замерзали, поэтому рассчитывать на извечного русского союзника не стоило. Прежде чем отправиться в поиск, Илья поговорил с двумя дедами в деревне. Один сказал, что проходил по Вороньему болоту не единожды, и если идти со слегой, не переть внаглую, то и без проводника пройти можно почти в любом направлении. Второй, помоложе, вызвался провести. Илья авансом отдал ему две банки тушёнки из НЗ. Картошка, или бульба по-белорусски, в этих местах урожаи давала хорошие. Но картошкой сыт не будешь. А с мясцом вполне. Тем более тушёнка американская, жилованная, вкусная.

Вышли в поиск, против обыкновения, днём. Проводник сказал, что на переход к твёрдой земле уйдёт часа четыре. Получается, к сумеркам. В самый раз, да ещё и днём по болоту идти безопаснее, хоть что-то видно. Не хотелось никому лезть в жижу, а другие варианты значительно опаснее. Немцы у болот, считая их непроходимыми, даже караулы не ставили. Немцы – педанты. Написано и обозначено на карте – непроходимо, стало быть, так и есть, никто в вермахте не сомневался. А ещё чисто практическое наблюдение – к болоту ни одна тропинка не шла.

Командование интересовал Невель, центр автомобильных и железных дорог, транспортный узел на северо-востоке Белоруссии. Тяжёлая техника по слабым и болотистым грунтам не пройдёт, поэтому захват и удержание дорог давали воюющим сторонам выигрыш в мобильности, способности маневрировать войсками. Вернее, узел на территории Псковской области, на границе с Белоруссией, но он – ключ к дальнейшему продвижению на Полоцк и Витебск.

Как понимал Илья, наступать предполагалось со стороны Великих Лук, со стороны Усвят – полоса наступления Третьего Белорусского фронта.

Перед тем как в болото вошли, под руководством проводника Василия срезали каждый по слеге – молодому деревцу с прямым стволом. От веток очистили. Проводник предупредил – идти след в след, в сторону не отклоняемся, огнём не пользоваться, ибо может загореться болотный газ. И не пугаться, если рядом пузырь с этим газом лопнет. В случае если оступился кто-то, на помощь не кидаться, а протянуть слегу и с её помощью товарища выручить. Вроде правила простые, выработанные жизнью. Слушали внимательно. Болото – вот оно, в десятке метров, и ошибок оно не прощает. Умереть, захлебнувшись в бурой жиже, никому не хотелось. Да ещё и проводник «приободрил»:

– Ноне холодно, пиявок и прочей нечисти нет.

Парни молодые, друг перед другом страха не показывают, а боязно всем. Первым в болото проводник вошёл, потом, с дистанцией четыре-пять метров, разведчики. Замыкал цепочку Илья. Наиболее опытный боец на марше зачастую замыкающим идёт – помочь отстающему, оценить опасность, поддержать огнём отход при внезапном появлении противника. Тяжело пришлось. Сыро, холодно, страшно. Проводник вёл уверенно, ориентируясь по приметам. О них разведчику говорил, что за ним шёл, тот по цепочке следующему. Ведь выбираться обратно разведгруппе предстояло самим, проводник сразу назад пойдёт. Вода доходила до пояса, иногда немного выше. Но под ногами не чувствовалось тверди, колыхалось нечто киселеобразное, не дававшее уверенности в опоре. И неизвестно, сколько под этим «киселём» глубины. Знать не хотелось, да и кто ответит? Пару раз молодые разведчики падали, им протягивали слегу. Проводник шипел сердито:

– Не стоять на месте! Не стоять! Засосёт!

Часа за четыре одолели, но вымотались, как после долгого марша. А по карте судить – километров пять прошли. Проводник сразу назад пошёл, пожелав удачи. Разведчики по приказу Ильи разделись, отжали сколько могли обмундирование, воду из сапог вылили. Из рассказов проводника Илья знал, что немцев здесь, на другой стороне болота, нет до Пономарёво. Это верных шесть километров. Поэтому, когда оделись, побежали. Лучший способ просушить одежду – пробежка. Иначе бойцы простудятся. Для разведчика простуда – заболевание смертельно опасное. Покашляет боец при переходе вражеской траншеи, и вся группа может погибнуть.

За время пробежки согрелись, потом пот пробил. К концу марш-броска пыхтели все как паровозы. Да оно и понятно, что в тылу питание скудное, тощеваты бойцы, что в действующей армии – по нормативам, только редко так бывало. Еда два раза в день, а в наступлении кухни не поспевали, иной раз всухомятку ели, и не каждый день. Тут уж трофеи выручали. Захватят позиции, а у немцев иной раз котлы на полевой кухне полны супом или кашей, да с мясом. Бойцы старались своим котелком зачерпнуть да поесть горячего да сытного. Политруки в это время криком исходили. Надо наступление продолжать, а оно застопорилось. Даже приказы издавали – захваченную у немцев провизию не есть, якобы немцы специально её отравляют. Ели и не травились. Один случай Илья знал, когда выпили спирта из железнодорожной цистерны и померли, поскольку спирт метиловый оказался. Так то не еда.

Жалко Илье парней было: недокормлены, мышечной массы не нарастили в подростковом возрасте, когда пацаны в рост идут.

От Пономарёво к Невелю по темноте уже пешком шли, по грунтовой дороге. На перекрёстке, с шоссе Невель – Пустошка, пост. Дозор или заслон, а скорее, пост полевой полиции. Вовремя узрели по лучам фонариков, стороной обошли. Взять в плен можно было, но смысл? Что могут знать солдаты или полицейские на посту на перекрёстке дорог? Командира взвода и роты и ничего о схеме обороны. Нужен офицер, и желательно не ниже командира батальона должностью.

К самому Невелю подошли к утру. Илья выбрал место для лёжки, довольно удобное, недалеко от опушки. Парни спать улеглись, а он, как рассвело, взобрался на дерево. В бинокль северная часть Невеля видна и укрепления. Вполне серьёзные – ДОТы, капониры для пушек, ряды траншей и ходов сообщения. Увиденное старался запомнить, чтобы потом на бумагу перенести. Судя по укреплениям, немцы Невель собирались серьёзно оборонять.

После полудня Илья заметил, как в их сторону три гитлеровца идут. Своих разведчиков поднял. Как немцы ближе подошли, стало понятно – связисты. У одного за плечами на лямках катушка телефонного полевого кабеля, связь тянут. Один из троих – фельдфебель. Не велика птица, но связисты – народ осведомлённый.

– Парни, работаем ножами. Солдат уничтожить, фельдфебеля живым взять. Вы двое – по фрицу с катушкой работаете, вы – по другому гитлеровцу. А мы с Поветьевым фельдфебеля возьмём. Не стрелять ни в коем случае. Иначе немцев всполошим, нам потом не уйти. Прячьтесь, нападение по сигналу кукушкой.

Илья не знал, улетают ли кукушки осенью на юг или где-то прячутся в дуплах, но не кукарекать же? Откуда петух в лесу?

Немцы, переговариваясь, прошли мимо Ильи и Поветьева. Шаг, второй, третий. Пора. Илья закуковал. Из-за стволов деревьев, а один разведчик прямо из земли буквально вырос. Солдаты сообразить ничего не успели, как упали под ударами ножей. А фельдфебель замер, поскольку Илья сзади одним прыжком подскочил и лезвие к шее приставил. Аргумент убедительный: фельдфебель, лапнувший кобуру, не успел её даже расстегнуть. Илья пистолет вытащил, к себе в карман переложил. С фельдфебеля сумку командирскую снял, расстегнул клапан. Ого! Да здесь карта. Развернул. Карандашные пунктиры идут – красные, синие. Вроде линии связи, по крайней мере, очень похожи. А подходят к кружочкам. Спросить бы, да немецким ни Илья, ни его разведчики не владели. Конечно, взять офицера было бы лучше, но этот связист линию обороны знает, иначе как бы эти пунктиры на карте появились? Надо к своим доставить пленного, пусть допросят, в разведотделе переводчики есть. И упираться немец не будет, карта с обозначениями вот, в командирской сумке. А что не нанесено, скажет, вымаливая себе жизнь. Дальнейшая судьба от самого немца зависит. Будет молчать – расстреляют в соседнем овраге или у болота. А начнёт «петь», спровадят в лагерь для военнопленных. Не курорт, но выжить шансы есть. Насколько знал Илья, последний пленный покинул СССР в 1954 году.

Илья показал на катушку с кабелем:

– Поветьев, отрежь кусок, свяжи ему руки спереди и рот кляпом заткни.

Если связать сзади, идти немцу тяжело и в случае падения лицо себе разобьёт. От места, где расправились с солдатами, пришлось уходить. Предварительно трупы в ложбинку стащили, забросали еловыми ветками. Шли по компасу строго на север. Слева в нескольких километрах грунтовая дорога шла, изредка проезжали машины. Немец вёл себя покорно. К болоту подошли уже в сумерках. Илья помнил совет проводника – не пытаться пройти ночью, даже местные не рискуют. Костёр бы разжечь, согреться, да нельзя. Если огонь не увидят, так учуют дым, опасно. Поели всухомятку, поделились с немцем. Не альтруистические помыслы двигали, а прагматум. Для того чтобы пройти болото, нужны силы. Немца тащить на себе – занятие опасное, зыбкая трясина может не выдержать. Немца на ночь привязали к стволу дерева, караульного приставили. Утром со стороны болота послышались звуки пугающие, жутковатые. Лопались с шумом газовые пузыри, кричала истошно какая-то птица. Только фильмы ужасов здесь снимать, а идти придётся. Срезали слегу для немца. Руки ему пришлось развязать. Первым вошёл в болотную воду разведчик, за ним другой. Потом Илья показал немцу на болото:

– Форвертс! Пошёл-пошёл!

Немец сделал шаг и остановился, рукой показал на болото.

– Алес капут!

– Нихт, найн капут. Мы перешли же!

Один из разведчиков дал ему пинка. Немец по инерции сделал шаг, и одна нога оказалась в воде.

– Давай, давай, фриц! Не задерживай!

Выбора у фельдфебеля нет. Не пойдёт – зарежут, а пойдёт – есть шанс выжить. Всё же эти страшные русские на самоубийц не похожи, двое из них впереди идут. Медленно, палками щупают перед собой дно. Пошёл немец. Не дурак был, это точно, поскольку точно за разведчиком двигался, по раздвинутой болотной ряске, как судно следует за ледоколом в ледовом поле. Медленно продвигались, уже середины болота достигли, как разведчик, что перед немцем шёл, оступился, ушёл под воду с головой, шумно отплёвываясь.

– Дна не чую! – испуганно крикнул парень. – Слегу подайте!

Разведчик, что впереди шёл, протянул свою слегу, да неудобно ему. Назад надо сдавать. Как ни странно, немец на помощь пришёл, он ближе всех был. Протянул свою слегу, разведчик уцепился, выбрался на относительно плотное дно. В болоте барахтаться опасно: чем сильнее бьёшься, тем быстрее засосёт.

– Виктор, про свою слегу не забывай! – прикрикнул Илья.

Разведчик, которого немец вытащил, забрал у немца слегу, ею подцепил свою, подтянул. Без слеги по болоту идти – верный способ утонуть, сгинуть смертью жуткой, когда ни трупа, ни могилы. Был человек, и не осталось ничего. На болотах даже зверьё не водится, обходит стороной.

И снова вперёд, очень медленно. Замёрзли все, уж пальцы на ногах не чувствуют ничего. Всё же выбрались. Что может быть надёжнее и лучше родной земли? Разделись донага, отжали обмундирование. Немец, глядя на русских, сделал то же самое. Потом побежали, но недолго, до первой воинской части. Часовых здесь тоже не было. Уж если русские перебираться через болото рисковали в единичных случаях, с проводником, то немцы в болото не совались.

Согрелись в избе, у топящейся печи, пока Илья по полевому телефону с командованием связывался. Машина через час пришла, немца сдали в разведотдел. И на кухню. Повара носами крутят:

– Хоть бы постирались, как с нужника вылезли.

Запах у болотной воды, у ила особенный: затхлостью, тиной, гнильём пахнет. Поев, дружно в банно-прачечный отряд направились. Одежду в стирку, сами мыться. Вода с них коричневая текла. Исподнее другое выдали – чистое, отглаженное, как и портянки.

А через несколько дней оказалось, все их старания прахом пошли. Командование оценило укрепления Невеля, в лоб штурмовать не стали. Первый Прибалтийский фронт с севера ударил, а Третий Белорусский – с юга. Оборону прорвали, вперёд двумя клиньями устремились. Немцы поняли: классические клещи. Сейчас сойдутся, и получится кольцо кружения. Чем кончаются окружения, знали по опыту – русскому и своему. Быстро войска вывели по уцелевшим дорогам. Просиди немного, русские дороги перережут, тогда технику, артиллерию бросать придётся из-за лесов и болот. Получился выступ, как торчащий палец, с Невелем в центре – уменьшенная копия Курского «балкона».

Для 8-го отдельного корпуса снова перемены. С 15 октября корпус входил в состав 2-го Прибалтийского фронта, а с 18 ноября переведён в состав 1-го Прибалтийского. А с апреля 11-я гвардейская армия, в состав которой входил корпус, выводится в резерв Ставки, с передовой – в тыл, где пополняется, получает новую технику, после чего с 27 мая передаётся в состав 3-го Белорусского фронта. Для командиров плохо – надо взаимодействие с соседями налаживать, осваивать выделенные районы дислокации. А рядовому составу как всегда: рыть окопы и траншеи, капониры для техники и пушек. Уж сколько за войну земли перерыто было – не сосчитать.

Для Ильи занятно, приходилось наступать по тем местам, по которым отступал, вёл свою, одиночную войну, когда Красная армия отходила с тяжёлыми боями. А ныне немцы пятятся, огрызаясь огнём. Сильны ещё, но уже тех резервов, которые у Курского «выступа» собрали, в помине нет. И до конца войны локальные наступления и операции проводили, но стратегических уже не было.

До сорок четвёртого немцы свято верили в гений фюрера, в мощь армии. А потом стали бояться за близкое будущее, за жизнь своих семей в далёком тылу. Американцы и англичане стали проводить массовые бомбардировки. Не столько заводы бомбили, сколько жилые кварталы. На передовую летели письма с описанием гибели родственников от бомбёжек. Бодрости и стойкости духа камрадам это не добавляло. Война пришла туда, откуда выплеснулась в Европу.

1 ноября войска 1-го Прибалтийского фронта (переименован из Калининградского) вместе со 2-м Прибалтийским начали наступление на полоцко-витебском направлении. Местами удалось вклиниться во вражескую оборону на 40–55 километров и охватить Витебскую и Городокскую группировки. Однако пошедшие дожди, а потом ударившие морозы сделали землю непроходимой для техники. В тех местах вдоль дорог или где не было болот немцы поставили сильную противотанковую оборону. Без танков наступление невозможно, и армии обоих фронтов на время остановились.

Для разведки время наступления – это постоянная передислокация вслед за линией фронта. Когда же фронт замирает по разным причинам, разведка активизируется.

Группа Ильи в составе шести человек получила задание взять «языка» на городокском направлении. Был такой город, в тридцати пяти километрах от Витебска, назывался Городок. Небольшой районный центр, но являлся защитным бастионом для Витебска с северного направления. Группа по льду замёрзшего озера за деревней Антоненки ночью перешла линию фронта. Рискованно: лёд ещё тонкий, местами предательски трещал, и через трещины выступала вода. Но не было мин, и немцы не рисковали выходить на лёд. Если ползком, то лёд вес человека держал, а стоять не получалось: проламывался. Выбрались перед деревней Яново.

Белорусы деревни вёсками называли. Судя по карте, прямо на восток – шоссе Невель – Городок – Витебск. К шоссе и направились. На фоне снега в белых маскировочных костюмах не выделялись. Небольшой мороз, по ощущениям, восемь-десять градусов, ветерок, позёмка снежная. Лицо мёрзнет, зато следы на снегу быстро заметает. Зимой следы на снегу разведчиков выдают. И не только потому, что в голом поле немцы не ходят и следов быть не должно, а потому, что немцы летом и зимой в сапогах, а наши бойцы зимой в валенках. Сколько портянок на ногу ни наматывай, а в сапогах ноги коченеют быстро. Очень непросто сутками на снегу находиться. Валенки дают шанс ноги не отморозить, однако бегать в них затруднительно.

К утру вышли к перекрёстку у деревни Вархи на шоссе, залегли в сотне метров. Понаблюдать надо: в деревне немцы на постое стоят, поскольку у изб – окрашенные в белое грузовики и одно штурмовое орудие вроде самоходки. Немцы носа из изб не показывали – не любят морозов. Да и то, обмундирование на зиму европейскую рассчитано. Шинели тонкие, шапок вообще не предусмотрено. Тулупы и меховые кепи только егерям положены. Тут уж каждый солдат как может выкручивается. Кто-то у местных жителей отнимает валенки, меховые жилеты, шапки. Другие поверх формы платками или шерстяными одеялами обвязываются. Без нужды из изб не выходят. А двигатели боевой и транспортной техники круглые сутки на холостом ходу молотят, иначе потом не заведёшь. Вот только топлива уходит много, и моторесурс расходуется.

Парни в группе Ильи уже пообтёрлись немного, по две-три ходки в немецкий тыл сделали, не мандражируют при виде немца с оружием в нескольких метрах от себя. Илью почитают не меньше ротного, что ни одного бойца не потерял ещё, а в других группах убыль. Стало быть, везучий, удачливый командир, что для боевых действий немаловажно. Только удачу не Господь посылает, а вдумчивая работа командира, трезвый расчёт.

Около полудня, как по команде, из изб вышли водители и уехали колонной. Илье интересно было, что здесь делает штурмовое орудие? Если бы оборону занимало, стояло в капонире. Маршем к условленному приказом месту следует? Тогда почему прохлаждаются, даже двигатель не работает? Всё же танкисты показались. Механик-водитель запустил предпусковой подогреватель вроде большой паяльной лампы. У немцев самоходчики относились к танковым войскам, и малое подразделение называлось ротой, по-танковому.

В Красной армии самоходчики относились к артиллерии, подразделения именовались батареями, более крупные – дивизионами. Такое разделение ухудшало взаимодействие, ведь в наступлении танки идут в первом эшелоне, а самоходки во втором, поддерживая танкистов огнём.

Немцы самоходку завели, было слышно, как взревел двигатель. Илья поднёс к глазам бинокль. Э, да самоходка-то хода лишена! По правому борту гусеницы нет, и к буксирным крюкам трос присоединён. Видимо, ждут, пока подъедет буксир. Обычно в танковых или самоходных частях тягачом служил однотипный танк или самоходка, лишённая пушки. Так проще с запчастями. Вместо пушки обычно установлен подъёмный кран – гусь, не имеющий поворотной стрелы.

У Ильи идея возникла: взять «языком» командира самоходки, экипаж вырезать, чтобы не шуметь. У командира наверняка карта должна быть, да и сам в качестве «языка» многое рассказать об обороне сможет. Сейчас действовать? А если тягач в самый ненужный момент подъедет? Штурмовое орудие на базе танка Т-III, пушкой воспользоваться не сможет, поскольку лишено хода, а поворотной башни нет. На тягаче пушки нет, как и пулемёта. У экипажа и орудия, и тягача на вооружении пистолеты. Шансы взять есть.

Самоходчики, как будто дразня, ушли в избу. Илья принял решение быстро:

– Парни, поодиночке к самоходке, укрыться за забором. Приготовиться работать ножами. Командира экипажа не трогать, остальных в расход!

Один разведчик пополз к деревне, через несколько минут – второй. Да, ловко получается, даже Илья, знающий о разведчиках, не увидел их на снегу. Первый уже забора достиг, Илья последним пополз. Вот уже штурмовое орудие. Передний каток по правому борту разбит. На немецких танках и самоходках он является ведущим и направляющим, а на советской бронетехнике ведущий каток – задний, менее уязвимый. Илья видел, как ремонтные бригады устраняют такие повреждения в полевых условиях за час-полтора. Тем более у «штурмгевер» запасные катки приторочены к броне.

Илья через щели в заборе осмотрел двор. Справа изба, слева – хозпостройки: амбар, коровник, дровяник. Судя по тому, что двери распахнуты, живности там уже нет. Оккупанты сожрали или вывезли в фатерланд. А ведь удобное место для засады и нападения. Неожиданно открылась дверь, вышел танкист. Судя по красной физиономии, пьяненький. Прошёл в дровяник, вернулся с поленьями дров в избу. Как же, печь подтопить – замёрзли.

– Парни, в дровяник, поодиночке, ползком.

Главное, чтобы из окон не увидели. Цепочкой в дровяник перебрались. Из избы выскочил немец, поёжился, справил малую нужду прямо у крыльца и в избу вернулся.

– Вот гад! – чертыхнулся Манков. – Небось в своей Германии себя цивильно ведёт.

Снова хлопнула дверь, из избы в дровяник засеменил немец. Илья показал Панкратову, что за притолокой стоял, жест, понятный всем, – ребром кисти по шее провёл.

Немец в сарай вошёл, сделал шаг, за ним разведчик возник, ударил сверху в подключичную ямку ножом. Немец даже не вскрикнул, упал. Двое разведчиков его под руки подхватили, оттащили в дальний тёмный угол, забросали пустыми мешками. Манков ногами пыль сгрёб на пятна крови. Через четверть часа на крыльце появился ещё один самоходчик:

– Гюнтер! Гюнтер!

Ага, звал того, что убит. Не услышав ответа, сам пошёл в дровяник. Илья снова показал Панкратову жест – режь. И второго убили тихо, оттащили к первому. Манков спросил:

– Сколько человек в экипаже?

– Материальную часть противника знать надо, Манков! – прошипел Поветьев. – Четверо! Двоих минусовали, в хате двое.

– Командира взять живым! – напомнил Илья. Послышался рёв мотора, звук явно приближался.

– Поветьев, за мной в избу! Остальным сидеть в сарае. Если немцы подъедут и в избу пойдут, действовать по обстановке – ножами или пистолетами, но это крайний случай.

Илья рванулся к крыльцу, за ним Поветьев. Илья на ходу из кармана пистолет вытащил, затвор трофейного «Вальтера РР» передёрнул. Выстрел в избе приглушённым получится, а подъезжающий тягач рёвом мотора всё заглушит.

На крыльце Илья ногами постучал, вроде снег отряхивал, дверь распахнул. Маленькие сени, за ними дверь в саму избу. Поветьев дверь распахнул, Илья пистолет вскинул. Один немец за столом в шёлковой нижней рубахе, второй в расстёгнутой курточке. Шёлковое бельё носили только офицеры. Илья выстрелил в голову танкисту в курточке. Брызги крови попали на лицо и рубашку офицера. Он в ступор впал, таращил глаза и начал икать. К нему подскочил Поветьев, вытащил из кобуры пистолет, в свой карман определил.

– Свяжи его и рот заткни.

Связали руки брючным ремнём, вытянутым из шлёвок галифе убитого. В рот затолкали кусок полотенца.

– Виктор, стереги!

Илья выскочил во двор. Рядом со Stug III остановился тягач, из которого выбрались два немца в комбинезонах, явно технари, не вояки. Один гаечным ключом постучал по боковой стенке рубки повреждённой самоходки. Второй что-то сказал, оба весело заржали. Один направился к избе. Вошёл в калитку, успел сделать пару шагов. За немцем Манков возник, ударил ножом под левую лопатку. Немец упал. К нему подскочил Валиев, татарин казанский. Вместе с Манковым уволокли убитого в дровяник. Второй ремонтник обошёл подбитую самоходку, задержался на несколько минут у повреждённого катка, покачал головой. Подошёл к тягачу, открыл железный ящик сбоку, достал здоровенные ключи, кувалду. Потоптался, закурил сигарету. Вероятно, ожидал, когда вернётся второй ремонтник. А того всё нет. Докурив, сплюнул, тихо ругаться начал и направился к калитке. Сообразить ничего не успел, как убит был, и тело перекочевало в дровяник. Илья на часы посмотрел. Пятнадцать часов. До темноты ещё верных два часа. Шальная мысль мелькнула – вот бы на тягаче поближе к озеру. До Яново, деревушки у озера, верный десяток километров, места глухие. Позиции немцев по обеим сторонам озера. К озеру можно не подъезжать, бросить тягач за пару километров. Подумав, отверг соблазнительную мысль. Разведгруппа и пленный просто не влезут в тягач. Семь человек в тесном отсеке не поместятся, там и экипажу в четыре человека тесновато. Решил отсидеться часок в тёплой избе. Немцев хватятся не скоро, до темноты уж точно.

Разведчики – народ разбитной. Пока ждали сумерек, успели съесть всё съестное, что нашли в избе, а немцы запасы имели приличные. Выпивку не тронули, но аккуратно перелили в свои фляжки вместо воды. Как начало смеркаться, вышли из избы, пошли гуськом по своему следу. Перед тем как выйти, позволили офицеру надеть свою форму, чтобы не замёрз да кашлять не начал. Илья нашёл в хозяйском чулане старую простыню, вырезал ножом посредине отверстие, нацепил на самоходчика. Получилось вроде пончо. Зато белого цвета, маскирует.

Где шли, местами ползли, но к замёрзшему озеру подобрались к полуночи. Кое-где виднелись полузасыпанные следы от группы, когда ещё к немцам шли. По ним же и двинулись.

Озеро узкое, вытянутое. Ночью на фоне снега в маскировочных костюмах разведчики с тридцати шагов не видны. Почему и откуда мина прилетела, Илья не понял. Когда летит снаряд из пушки, его не слышно, скорость сверхзвуковая. А миномётная мина летит медленно, её даже видно в полёте и слышно. Илья звук характерный заслышал. Сам упал и немца ногами подбил. Другие разведчики тоже попадали. Снаряд бы тонкий лёд пробил и взорвался подо льдом, не причинив вреда. А мина взорвалась, едва коснувшись ледяного панциря. Большая часть осколков немцу досталась, его изрешетило. Ещё одного разведчика убило. Илья, лежавший за немцем, не получил ни одной царапины, но был контужен. Из обоих ушей кровь текла, не слышал ничего, кроме звона в голове. Сам идти не мог, его раскачивало, как пьяного. Двое разведчиков волокли за маскхалат тело убитого разведчика, ещё один вёл под руку Илью. Лучше вести – ноги Илья переставлял, чем нести или волочить. Илье обидно. Одна мина, выпущенная то ли немцами, то ли нашими, наверняка наугад, поскольку других не было, а сколько бед натворила! Ничего, главное – жив.


home | my bookshelf | | Гвардия в огне не горит! |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 15
Средний рейтинг 4.1 из 5



Оцените эту книгу