Book: Боги Бал-Сагота (сборник)



Роберт Ирвин Говард

Боги Бал-Сагота [фантастические повести, рассказы]

Составитель – Дмитрий Квашнин

Художественное формление – Василий Половцев


© Агеев А.И., Бударов А., Квашнин Д.В., Миронова А.Д., Старков Д.А., перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Сад страха

Когда-то я был Ханвульфом-скитальцем. Я не в силах объяснить, откуда это мне ведомо, ни с помощью оккультизма, ни с помощью эзотерики – да и не стану пытаться. Человек помнит свою прожитую жизнь, я же – все свои прошлые жизни. Как обычный человек помнит, каким был в детские, отроческие и юные годы, так и я помню, каким Джеймс Эллисон был в забытые эпохи. Почему моя память такова, я не знаю, равно как не могу объяснить и мириады прочих природных феноменов, с которыми изо дня в день сталкиваюсь я и все смертные на свете. Но лежа в ожидании смерти, которая освободит меня от продолжительной болезни, я ясно и отчетливо вижу огромную панораму жизней, что тянутся к моей действительности. Я вижу тех, кто были мною, – и людей, и зверей.

Ибо память моя не заканчивается на появлении человека. Да и как ей было закончиться, когда зверь так плавно превратился в человека, что четкой границы звериной натуры нельзя даже заметить? В том мгновении я вижу тусклые сумерки и гигантские деревья первобытного леса, еще не знавшего отпечатка обутой в кожу ноги. Вижу громадное существо, что пробирается неуклюже, но торопливо, то на задних ногах, то на четвереньках. Оно копается в прогнивших бревнах, ища личинок и насекомых, и непрерывно поводит своими малыми ушами. Затем поднимает голову и скалит желтые клыки. Первобытный дикий антропоид[1] – и все же я узнаю в нем родство с тем, кого ныне называют Джеймсом Эллисоном. Ну, как родство – скорее уж единство. Я – это он, он – это я. Моя кожа мягкая, белая и лишенная волосяного покрова, его же шкура – жесткая и косматая. И все же мы были единым целым, и в его немощном, зачаточном мозгу уже начинали покалывать людские мысли и зарождались людские сны – грубые, беспорядочные и мимолетные, но, вместе с тем, послужившие основой для всех высоких и благородных видений, что являлись людям в последующие эпохи.

Но и этим мои знания не ограничены. Они простираются к таким незапамятным далям, к каким я не осмелюсь следовать, к безднам настолько темным и страшным, что ни один человек не сумел бы измерить их глубину. Но даже там я ощущаю свою личность, свою индивидуальность. Она, скажу я вам, не терялась никогда – ни в той черной яме, из которой все мы выползли, слепые, вопящие и зловонные, ни в той конечной нирване, куда однажды попадем и которую я мельком видел вдалеке сияющей, точно голубое горное озеро в свете звезд.

Но довольно! Я поведаю вам о Ханвульфе. О, как это было давно! Не могу даже сказать, насколько. Зачем мне искать ничтожные человеческие сравнения, чтобы описать то, что происходило несказанно, непостижимо далеко? С тех пор земля изменила свой облик не один, но дюжину раз, и целые цивилизации успели постичь предначертанную им участь.

Я был Ханвульфом, сыном златовласых асиров[2] из ледяных равнин сумрачного Асгарда, пославших голубоглазые племена, дабы те, обойдя в вековых странствиях весь мир, оставили в самых нежданных местах свои следы. В одном из таких странствий, что проходило на юг, я и был рожден. Я никогда не видел родной страны своего народа, Нордхейма, где северяне жили среди снегов в шатрах из конских шкур.

В этом долгом походе я вырос, обретя силу, свирепость и неукротимость, свойственную асирам, не знающим иных богов, кроме Имира[3] с ледяной бородой, на чьих топорах запеклась кровь многих народов. Мои мускулы были крепки, как плетеные стальные канаты. Белокурые волосы львиной гривой спадали на могучие плечи. Чресла были облечены в леопардовую шкуру. Любою рукой я мог управляться своим тяжелым топором с кремниевым лезвием.

Год за годом мое племя продвигалось на юг, порой сильно отклоняясь то на восток, то на запад, а то и задерживаясь месяцами в плодородных долинах или на равнинах, где паслись стада травоядных, и все же медленно, но неуклонно следовало на юг. Бывало, наш путь лежал через молчаливые и безлюдные просторы, не знавшие еще человеческого голоса; бывало – путь нам преграждали дивные племена, и тогда за нами оставался след из обагренного кровью пепла на месте вырезанных деревень. И в течение этого странствия, на охоте и в боях, я стал совсем взрослым и полюбил Гудрун.

Что мне рассказать о Гудрун? Как описать цвета слепому? Могу только сказать, что ее кожа была белее молока, волосы пылали пламенем ловимого ими солнца, а изящество всякого иного тела лишь посрамилось бы ее формами греческой богини. Но мне не по силам дать вам представление о том сияющем диве, коим она была. Вам попросту не с чем сравнить – вам знакомы только женщины вашей эпохи, которые рядом с ней кажутся не более чем свечами против света полной луны. Множество тысячелетий эта земля не видела таких женщин, как Гудрун. Клеопатра, Таис[4], Елена Троянская – все они лишь бледно оттеняли ее красоту, вяло подражая тому цвету, что мог наполниться всей своей силой только в самом начале.

Ради Гудрун я оставил свой народ и ушел в дикие земли изгнанником с обагренными кровью руками. Она принадлежала моей расе, но не моему народу – ребенком ее нашли в лесу, где она бродила, отбившись от племени кочевников. Когда она созрела, превратившись в прекрасную молодую девушку, ее решили отдать Хеймдалу-силачу, лучшему охотнику племени.

Но мечта о Гудрун ввергала меня в безумие, раздувала негасимое пламя, и я убил Хеймдала, проломив ему череп топором, прежде чем он успел утащить ее в свой шатер из конской шкуры. И тогда начался наш долгий побег от жаждущих мести соплеменников. Гудрун охотно бежала со мной, питая ко мне ту любовь асирских женщин, что пылает, пожирая пламя и уничтожая слабость. О, это были дикие времена, когда жизнь имела природу мрачную и кровавую, а слабые погибали, не задерживаясь на этом свете слишком долго. Мы же вовсе не были нежными, а наши страсти походили на бурю, на волнение битвы, в нас кипела львиная решимость. А любовь наша была столь же неистова, что и наша ненависть.

Так я увел Гудрун из племени, и жаждущие нашей смерти двинулись за нами вслед. День и ночь они не давали нам передышки, пока мы не бросились в ревущую пенящуюся реку, куда даже асиры не осмелились войти. Но мы, обезумевшие от любви и полные безрассудства, переправились через нее, пусть и были побиты и изранены бешеным потоком, и достигли дальнего берега живыми.

Потом мы еще много дней шли по горному лесу, преследуемые тиграми и леопардами, пока не оказались у подножия огромных гор, голубоватой цепью вздымавшихся к небу. Там, впереди, склоны тянулись за склонами.

В тех горах нас одолевали морозные ветры и голод, а сверху с шумом обрушивались гигантские кондоры на огромных крыльях. В лютых битвах, что случались в ущельях, я выпустил все стрелы и расколол свое кремневое копье, но затем мы, наконец, пересекли унылый хребет и спустились по южным склонам. Там, среди скал, мы наткнулись на деревню из землянок, где жил мирный народ с коричневой кожей, говоривший на странном языке и имевший странные обычаи. Они встретили нас с радушием и привели к себе, поставив перед нами мясо, ячменный хлеб и сквашенное молоко. Пока мы ели, они сели вокруг на корточки, и одна женщина негромко стучала по тамтаму в нашу честь.

В их деревню мы вошли на закате, и пока шел пир, наступила ночь. Со всех сторон на фоне звезд возвышались утесы и пики, а сам малый участок, заполненный мазанками и крошечными костерками, терялся в величии этой ночи. Гудрун, ощущая одиночество и давящую пустоту этой тьмы, приникала ко мне – ее плечо было прижато к моей груди. Но топор лежал у меня под рукой, и я никогда не знал чувства страха.

Маленький народец сидел перед нами – и мужчины, и женщины. Они пытались общаться, жестикулируя своими тонкими ручками. Живя все время в одном месте, относительно безопасном, они не обладали ни силой, ни непреклонной свирепостью кочевников-асиров. Они просто сидели и дружелюбно водили руками в свете костров.

Я кое-как объяснил им, что мы пришли с севера, пересекли хребет огромной гряды, а на следующий день намеревались спуститься на зеленое плато, которое видели к югу от пиков. Когда они поняли, о чем я говорил, то вдруг начали кричать, неистово трясти головами и бешено стучать в барабан. Они так хотели что-то донести до меня и размахивали руками все в одночасье, что сильнее озадачили, чем просветили меня. В конце концов я сумел понять, что они не хотят, чтобы я спускался с гор. К югу от деревни таилась некая угроза, но был то человек или зверь – мне понять не удалось.

И пока все жестикулировали, и мое внимание было приковано к их рукам, обрушился удар. Сперва я понял, что это был шум огромных крыльев, а затем из ночи выскочило некое темное существо и резким взмахом свалило меня наземь. В то же мгновение я услышал крик Гудрун – ее насильно оттащили прочь от меня. Вскочив, я уже мелко дрожал от жажды драться и убивать, но увидел, как темное существо исчезает во тьме, а в когтях его кричит и извивается белая фигура.

Взревев от горя и ярости, я схватил свой топор и пустился вслед в темноту – но вдруг остановился в отчаянии, не зная, в какую сторону повернуть.

Маленькие человечки сначала с криками бросились врассыпную, перепрыгивая через свои костры и вздымая в них искры, пытаясь поскорее спрятаться в своих жилищах, но теперь уже боязливо выбирались обратно, поскуливая, как раненые псы. Обступив меня, они принялись робко прикасаться ко мне руками и бормотать что-то на своем языке, пока я в бессилии сыпал проклятиями, видя, что они желали сказать мне что-то, чего я не мог понять.

Наконец, я позволил им отвести себя обратно к огню, где старейшина племени достал кусок выделанной шкуры, глиняные горшочки с красками и палочку. Он нарисовал на шкуре крылатую тварь, несущую белую девушку, – рисунок был очень груб, но я уловил суть. Затем человечки указали на юг и закричали на своем наречии – тогда-то я, наконец, понял, что они предупреждали меня об угрозе, которую представляло то существо, что забрало Гудрун. Прежде я полагал, что это лишь один из больших горных кондоров, но изображенное черной краской существо напоминало скорее крылатого человека.

Затем старик медленно и кропотливо начал выводить что-то, в чем я вскоре узнал карту – о да, даже в те смутные дни мы уже пользовались примитивными картами, пусть современный человек и не смог бы как следует разобраться в наших символах.

Прошло немало времени, и, когда старик закончил свой рассказ, уже наступила полночь. Однако теперь картина стала полностью мне ясна. Мне предстояло пройти по маршруту, отмеченному на карте, вниз по узкой долине, где лежала деревня, пересечь плато, затем преодолеть несколько неровных склонов и еще одну долину – и тогда я должен был оказаться перед обиталищем твари, похитившей мою женщину. В том месте на карте старик нарисовал что-то похожее на бесформенную хижину с множеством странных значков, выведенных алой краской. Указав на них, а затем на меня, он покачал головой и вновь разразился теми криками, что, похоже, служили у них обозначением опасности.

Затем они попытались отговорить меня от похода, но я с решимостью взял кусок шкуры и мешочек с едой, что они сунули мне в руки (это был в самом деле странный народец для той эпохи), схватил свой топор и двинулся в безлунную тьму. Но мое зрение было острее, чем способен представить современный разум, а умение ориентироваться на местности не уступало волчьему. Лишь раз посмотрев на карту, я мог выбросить ее прочь и безошибочно прийти к нужному месту, но я все равно сложил ее и сунул себе за пояс.

Я изо всех сил спешил в звездном свете, совершенно не остерегаясь никаких зверей, что могли искать свою добычу – будь то пещерные медведи или саблезубые тигры. Время от времени я слышал, как гравий скользил под подушечками чьих-то пробирающихся украдкой лап, замечал свирепые желтые глаза, горящие в темноте, и смутно улавливал скрытные формы. Но я продолжал неуклонно идти вперед, слишком отчаявшийся, чтобы позволить какому-то зверю, каким бы страшным он ни был, преградить мне путь.

Я пересек долину, взобрался по хребту и выбрался на широкое плато, изрезанное оврагами и засыпанное валунами. Пройдя через него, я начал в предрассветной темноте спускаться по коварным склонам. Кажущиеся бесконечными, они уходили длинным крутым скатом вниз, где их подножия терялись во тьме. Но я спешно продолжал спуск, не останавливаясь даже чтобы обвязаться веревкой из сыромятной кожи, что висела у меня на плечах. Я всецело положился на свою удачу и умения, веря, что они позволят мне добраться до цели, не свернув себе шею.

А едва рассвет озарил вершины белым свечением, я вошел в широкую долину, протянувшуюся между двух громадных утесов. В том месте восточная и западная ее стенки находились далеко друг от друга, но книзу утесы сближались, и долина словно бы превращалась в огромный веер, сужающийся к югу.

Ее ровное дно пересекал извилистый ручей. То тут, то там росли деревья, а вместо подлеска стелился ковер из высокой травы, несколько суховатой в это время года. Вдоль ручья, где растительность была особенно буйной, бродили мамонты, напоминавшие своим видом заросшие горы из плоти и мускулов.

Я обошел их по широкой дуге – эти громадины были слишком велики, чтобы с ними справиться, и, слишком уверенные в своей силе, не боялись ничего на свете, кроме одной вещи. Они наклоняли вперед свои большие уши и грозно поднимали хоботы, когда я подходил чересчур близко, но нападать не пытались. Я быстро бежал среди деревьев, и когда достиг места, где скалы смыкались, солнце еще не взошло над восточной стенкой, лишь обрамив ее сверху золотистой рамкой. Ночной переход совершенно не отразился на моих мышцах. Я не чувствовал усталости, но ярость моя не ослабевала. Я не знал, что находилось за этими скалами, и не желал об этом гадать. Места в моем разуме хватало только багровой ярости и жажде убийства.

В сплошную стену скалы не соединялись: в месте стыка они не встречались вплотную, а оставляли между собой проход в несколько сотен футов шириной. Через него можно было попасть во вторую долину – или скорее продолжение первой, которая вновь расширялась, стоило войти в этот проход.

Скалы быстро отдалялись на запад и на восток, образуя огромную стену вокруг просторной овальной долины. Она тянулась голубоватым ободом, непрерывным, за исключением узкого просвета, в котором виднелось ясное небо и который, очевидно, обозначал место еще одного прохода с южной стороны. По своей форме долина напоминала большую бутылку с двумя горлышками.

Проход, по которому я сюда попал, был скрыт деревьями, густо росшими на протяжении нескольких сотен ярдов, после чего уступали место полю темно-красных цветов. А еще через несколько сотен ярдов я увидел странное сооружение.

О том, что я увидел, мне следует рассказать от лица не только Ханвульфа, но также и от лица Джеймса Эллисона. Ибо Ханвульф лишь смутно понимал то, что предстало его взору, и совершенно не мог этого описать. Будучи Ханвульфом, я ничего не смыслил в архитектуре. Из людских жилищ я видел одни шатры из конских шкур, что ставили мои соплеменники, да крытые соломой мазанки горного народца и прочие, столь же примитивного характера.

Поэтому как Ханвульф я могу лишь сказать, что увидел огромную хижину, чья конструкция лежала за пределами моего понимания. Но как Джеймс Эллисон я осознаю, что передо мною стояла башня футов семидесяти высотой, построенная из необычного зеленого камня, хорошо отполированного и покрытого неким веществом, благодаря чему создавалось ощущение ее полупрозрачности. Она была цилиндрической формы и, насколько я видел, не имела ни окон, ни дверей. На высоте около шестидесяти футов основная часть строения заканчивалась, и оттуда начиналась еще одна башенка, венчавшая его. Эта башенка, значительно уступавшая в обхвате основной, была окружена чем-то вроде галереи с зубчатым парапетом и имела и двери со странными арками, и окна, что были заперты на засовы – я видел это даже оттуда, где в тот момент находился.

И больше ничего. Ни единого признака того, что там живут люди. Как и по всей долине. Но я не сомневался, что этот замок был тем самым, что пытался изобразить старик из горной деревни, и я точно знал, что только там смогу найти Гудрун – если она все еще жива.

Позади башни я увидел блеск голубого озера, в которое впадал ручей, следующий вдоль изгиба западной стены. Притаившись среди деревьев, я разглядывал башню и цветы, которые густо росли вдоль стен и тянулись на сотни ярдов во все направления. Виднелись деревья и на дальнем конце долины, у озера, – но только не среди цветов.

Они не были похожи ни на какие растения, что мне доводилось встречать прежде. Росли они так плотно, что почти касались друг друга. Фута четыре в высоту, они имели лишь по одному цветку на каждом стебле – но размером крупнее человеческой головы и с широкими, налитыми лепестками, сомкнутыми вместе. Лепестки эти были красноватыми, с бледным, как у открытой раны, оттенком. Стебельки же, плотные, как людская талия, почти не имели цвета и казались едва ли не прозрачными. Ядовито-зеленые листья формой напоминали наконечники копий и висели на длинных змеевидных черешках. Весь вид этих растений производил отталкивающее впечатление, и я мог лишь гадать, что же такое они скрывали.



Все мои необузданные инстинкты обострились: я чувствовал угрозу, так же, как в те частые случаи, когда ощущал присутствие затаившегося в засаде льва еще прежде, чем видел или слышал его. Я пристально вглядывался в густые заросли, прикидывая, не свернулась ли среди них какая-нибудь огромная змея. Мои ноздри расширились, пока я старался уловить какой-нибудь запах, но ветер мне этого не позволял. И все же в этом огромном саду явно ощущалось что-то неестественное. Несмотря на дующий с севера ветер, ни один цветок не колыхался, ни один листик не шелестел – они висели неподвижно, зловеще, точно хищные птицы с поникшими головами. Тогда у меня возникло ощущение, будто они, как живые, следили за мной.

Вся эта картина казалась мне сном: с обеих сторон на фоне затянутого облаками неба высились голубые горы, вдали – спящее озеро, и посреди бледно-алого поля – фантастическая зеленая башня.

И было в этом кое-что еще: несмотря на ветер, я ощутил донесшийся с поля какой-то склепный запах, напомнивший о смерти и разложении.

В следующее мгновение я пригнулся в своем укрытии: в замке возникло какое-то движение. Из башни наверху вышел человек и, подойдя к парапету, облокотился на него, оглядывая долину. Это был мужчина, но такой, какой не привиделся бы мне даже в кошмарах. Высокий, статный, с черной, будто полированное дерево, кожей, но что в его облике ввергало в истинный ужас – это сложенные на плечах крылья, точно у летучей мыши. Я не сомневался, что это действительно крылья – их было ни с чем не спутать.

Я, Джеймс Эллисон, много размышлял над тем феноменом, что предстал глазам Ханвульфа. Был ли этот крылатый человек просто уродом, оторванным от мира образцом извращенной природы, живущем здесь в одиночестве и запустении? Или же выжившим представителем забытой расы, что зародилась, процветала и исчезла до того, как появились люди, каких мы знаем теперь? Маленький народец в горах, быть может, и рассказал мне об этом, но я не понимал их языка. И все же более вероятным мне казалось второе предположение. Крылатые люди нередко встречались в мифологии и присутствовали в фольклоре многих народов и рас. Как бы глубоко вы ни вдавались в мифы, летописи и легенды, в них всегда присутствуют гарпии и крылатые боги, ангелы и демоны. И поскольку легенды служат искаженными тенями существовавших некогда действительностей, я верю, что раса крылатых людей правила миром до Адама, и что я, Ханвульф, повстречал тогда в долине красных цветов последнего выжившего ее представителя.

Обо всем этом я думаю, как Джеймс Эллисон, обладающий современными знаниями, столь же неизмеримыми, сколь и современное невежество. Я, Ханвульф, в такие измышления не вдавался. Скептицизм наших дней не был частью моей натуры, и я не стремился рационально осмыслить то, что по всем признакам не укладывалось в рамки естественности. Я не знал никаких богов, кроме Имира и его дочерей, но не сомневался в существовании прочих божеств, почитаемых иными расами, – и всех их я считал демонами. Так что сверхъестественные существа самого разного рода вполне вписывались в мое понятие жизни и вселенной: в существовании драконов, призраков, демонов и бесов я сомневался не более, чем в существовании львов, буйволов и слонов. Приняв увиденное диво природы за сверхъестественного демона, я не стал задумываться о его происхождении. Равно как и впадать в суеверный страх. Я был сыном Асгарда и не боялся ни людей, ни бесов, а веры в сокрушительную силу моего топора во мне было больше, чем веры в заклятия жрецов и чары колдунов.

Но сразу выскакивать на открытую местность и атаковать башню я не стал. Мне была присуща осторожность в той мере, в коей она присуща всем необузданным воинам, и я увидел, что взобраться по замку не было никакой возможности. Крылатому человеку двери для этого не требовались, поскольку он, несомненно, поднимался сразу наверх. Скользкие же поверхности стен, казалось, могли отвадить даже самых умелых скалолазов.

Затем я все же придумал, как взобраться на башню, но, не став торопиться, задержался, чтобы проверить, не появятся ли еще крылатые люди, хотя меня и не покидало необъяснимое чувство, что обитатель башни был единственным в своем роде в этой долине, а то и во всем мире. И пока я наблюдал, притаившись среди деревьев, он оторвал локти от парапета и плавно, будто большая кошка, потянулся. Затем, прошагав по своей круглой галерее, вошел в башню. В это мгновение оттуда послышался сдавленный крик, который заставил меня застыть на месте, хоть я и понимал, что он принадлежал не женщине. После этого черный хозяин вышел вновь – теперь волоча за собой фигуру поменьше, которая всячески извивалась и жалобно кричала. Я увидел, что это был маленький человечек с коричневой кожей – точно такой же, как все жители горной деревни. Я ничуть не сомневался: его поймали и держали здесь так же, как держали Гудрун.

Он был все равно что ребенком в руках крупного злодея. Черный человек расправил широкие крылья и вознесся над парапетом, схватив пленника, будто кондор, поймавший воробья. Затем он взмыл над цветущим полем – я сжался в своем убежище, изумленно наблюдая за происходящим.

Крылатый человек завис в воздухе, издал странный крик – и на него тут же последовал ужасный ответ. Алое поле под ним содрогнулось, выдав присутствие отвратительной жизни, что в нем таилась. Огромные цветы, затрясшись, раскрылись – их мясистые лепестки теперь походили на змеиные пасти. Стебли будто бы удлинились, алчно вытянувшись кверху. Широкие листья поднялись и затрепетали с характерным, сообщающим об угрозе шумом, точно как гремучие змеи. По долине распространилось слабое, но леденящее кровь шипение. Вытянувшись, что было сил, цветы словно приготовились к трапезе. И тогда наконец крылатый человек, зловеще рассмеявшись, сбросил на них свою извивающуюся жертву.

Истошно закричав, коричневый человечек упал вниз – в самую гущу цветов. И те, зашуршав и зашипев, облекли его со всех сторон. Толстые гибкие стебли стали гнуться, будто змеиные шеи, а лепестки начали смыкаться, поглощая плоть. Сотня цветков, как щупальца осьминога, вцепилась в него, удушая и сдавливая тело. Крики агонии теперь звучали приглушенно, а сама жертва оказалась полностью скрыта за шипящими двигающимися цветами. Те же, что не доставали до тела, бешено извивались, словно стремясь вырвать корни из земли и присоединиться к своим собратьям. И по всему полю огромные красные цветы наклонялись и тянулись в ту сторону, где разворачивалась эта жуткая борьба. Вопли жертвы становились все тише и тише, а потом и совсем прекратились. Над долиной повисла леденящая кровь тишина. Черный человек, невозмутимо взмахнув крыльями, повернул назад к башне и вскоре исчез внутри нее.

Затем цветы один за другим отцепились от своей жертвы, и я вновь увидел тело – теперь лежащее неподвижно и белое, как мел. О, его белизна воистину была не просто мертвенной – человечек походил на восковую фигуру, на чучело, из которого высосали всю кровь до последней капли. При этом цветы, что находились рядом с ним, поразительным образом преобразились: их стебли более не были бесцветными, а налились темно-красным, будто прозрачные ростки бамбука, наполнившиеся свежей кровью.

Охваченный безудержным любопытством, я выступил из зарослей деревьев и скользнул к самому краю красного поля. Цветы, зашипев, склонились ко мне, выставив лепестки, как кобра раздвигает капюшон. Я выбрал один, что рос на отдалении от всех, и рубанул по стеблю топором – растение рухнуло наземь, точно обезглавленная змея.

Когда оно перестало шевелиться, я с интересом наклонился над ним. Стебель, вопреки моему предположению, не оказался полым, как сухой бамбук. Его пронизала сеть нитевидных жил, которые были либо пусты, либо источали какой-то бесцветный сок. Черешки, что соединяли листья со стеблем, выявились удивительно живучими и податливыми, а сами листья были окаймлены изогнутыми шипами, похожими на острые крючки.

Шипы имели такое свойство, что если они вонзались в плоть, то жертве, чтобы от них освободиться, нужно было вырвать с корнем все растение.

По ширине лепестки не уступали моим ладоням, а по толщине были сравнимы с опунцией[5]. Внутреннюю сторону покрывало бесчисленное множество маленьких ротиков – каждый не больше булавочной головки. Посередине, на месте пестика, находилось нечто вроде колючего шипа, и между четырьмя зазубренными краями тянулись узкие канальцы.

Отвлекшись от осмотра ужасного растения, я поднял голову ровно в то мгновение, чтобы увидеть, что крылатый человек вновь возник у парапета. Как мне показалось, он не особо удивился, увидев меня. Он крикнул что-то на своем языке и подразнил меня жестом, пока я стоял, замерев, как статуя, и сжимая в руке топор. Затем человек отвернулся и, как и прежде, скрылся в башне. А когда вскоре вновь вышел из нее, то вел за собой узника. И в этот момент моя ярость едва не утонула в радости от осознания того, что Гудрун оставалась жива.

Несмотря на всю ее силу – ведь она была все равно что пантера, – черный человек удерживал Гудрун так же легко, как и предыдущего своего невольника. Подняв ее корчащееся белое тело у себя над головой, он показал ее мне и насмешливо закричал. Золотистые волосы девушки струились по белым плечам, когда она тщетно пыталась сопротивляться, взывая ко мне в бесконечном страхе. Женщину-асирку не так-то просто было ввергнуть в столь сильный ужас, и по ее исступленным крикам я оценил силу дьявольской природы ее пленителя.

Но я стоял неподвижно. Я бы бросился напропалую через алую трясину ада, чтобы оказаться вздернутым, проткнутым и высосанным добела этими отвратительными цветами, – если бы этим только мог спасти Гудрун. Но это не имело никакого смысла – моя смерть просто лишила бы ее последнего защитника. Поэтому мне оставалось просто стоять, пока она кричала и извивалась, а черный человек своим смехом будил в моем сознании красные волны безумия. Один раз он почти бросил ее в цветы, и я едва не утратил над собой контроль и не нырнул в разлившееся передо мною красное море. Но это его движение оказалось ложным – потом он оттащил Гудрун обратно к башне и швырнул внутрь. Вернувшись к парапету, крылатый человек облокотился на него и принялся за мной наблюдать. Он играл с нами, точно кошка с мышью перед тем, как ее убить.

Но пока он наблюдал, я отвернулся и ушел обратно в лес. Я, Ханвульф, не был мыслителем в том понимании слова, какое придают ему нынче. Я жил в эпоху, где чувства выражались скорее ударами топора, нежели измышлениями разума. Впрочем, и бесчувственным животным, каким меня, очевидно, счел черный человек, я также не был. Я был наделен человеческим мозгом, раздраженным бесконечной борьбой за существование и господство.

Я знал, что не сумею пересечь ту красную полосу, что опоясывала замок. У меня не было шансов пройти и полудюжины шагов – острые шипы тут же впились бы в мою плоть, и дьявольские рты жадно присосались бы к моим венам. Даже моей тигриной силы не хватило бы на то, чтобы прорубить себе путь между ними.

Преследовать меня крылатый человек не стал. Оглянувшись, я увидел, что он находился в прежнем положении. Когда я, будучи Джеймсом Эллисоном, вновь вижу сны, как Ханвульф, этот образ так и стоит в них, впечатанный в мой разум, – страшная небывалая фигура с локтями на парапете, словно средневековый дьявол, размышляющий над битвами ада.

Пройдя через ущелье, я вновь очутился в долине, где росли редкие деревья и вдоль ручья бродили мамонты. Не доходя до их стада, я остановился, вынул из своей сумки пару кремней и, склонившись, высек искру прямо в сухой траве. Быстро перебегая с места на место, я зажег дюжину огней широким полукругом, а северный ветер подхватил их и хорошенько раздул. Очень скоро по долине стала спускаться целая огненная стена.

Мамонты оторвались от своей пищи и, взмахнув огромными ушами, закричали в тревоге. Из всех опасностей на свете они боялись лишь огня. Они начали отступать на юг: самки погнали вперед детенышей, а самцы трубили, будто знаменуя наступление Судного дня. С диким ревом огонь распространялся по долине, а мамонты в страхе спасались от него, превратившись в живой сокрушительный ураган, в громоподобное землетрясение. Деревья падали и разлетались под ними в щепки, земля дрожала от их безудержного бега. За ними гналось пламя, а по его следу бежал и я – так близко, что тлеющая земля насквозь прожгла мои сандалии из лосиной шкуры.

Мамонты устремились сквозь узкий проход, ровняя прежде густые заросли с землей так, будто проходили по ним с гигантской косой. Деревья вырывались с корнями – казалось, сквозь ущелье проникло торнадо.

С оглушительным топотом и ревом они штормом налетели на море красных цветов. Дьявольские растения, может, и сумели бы погубить одного такого мамонта, но под натиском целого стада шансов у них было не больше, чем у обычных цветов. Обезумевшие титаны обрушились на них, разрывая в клочья, растаптывая и вдавливая в землю до того, что та стала вязкой от сока.

На какое-то мгновение меня охватила дрожь – я испугался, что звери двинутся прямиком на башню, и засомневался, удастся ли ей устоять при столкновении с ними. Но когда один из самцов врезался в стену, его оттолкнуло от ее гладкой изогнутой поверхности на бегущего рядом, и стадо, разделившись пополам, обтекло башню с обеих сторон. Мамонты прогрохотали так близко от строения, что их шерстистые бока зашуршали по стенам. И они понеслись по красному полю в направлении озера.

Огонь же, спалив деревья, остановился: раздавленные, сочащиеся останки цветов ему не поддавались. Деревья – и упавшие, и стоящие – дымились и горели, а почерневшие ветви осыпались вокруг меня, пока я не выбрался на широкую полосу, прорезанную стадом поперек мертвенно-бледного поля.

Устремившись по ней, я выкрикнул имя Гудрун, и она ответила мне. Ее голос звучал сдавленно и слышался на фоне какого-то стука. Крылатый человек запер ее в башне.

Достигнув стены замка, минуя останки красных лепестков и змееподобных стеблей, я размотал свою веревку из сыромятной кожи, замахнулся и забросил ее петлю на один из зубцов парапета. Затем я принялся взбираться вверх, переставляя руки и сжимая веревку ногами. При этом меня качало из стороны в сторону, отчего на костяшках пальцев и локтях обдиралась кожа.

Когда до парапета оставалось всего пять футов, прямо надо мной хлопнули крылья. Черный человек взмыл в воздух и приземлился на галерею. И когда он наклонился над парапетом, я сумел хорошенько его разглядеть. Черты лица его были прямыми и правильными, без признаков негроидной расы. Глаза смотрели раскосыми щелочками, а зубы сверкали в хищном оскале ненависти и ликования. Долго он правил долиной красных цветов, взимая дань людскими жизнями с несчастных горных племен, чтобы кормить ими плодоядные цветы, служившие ему подданными и защитниками. И теперь я находился в его власти, и ни моя неукротимость, ни мои умения не могли мне помочь. Воспользуйся он кривым кинжалом, что держал в руке, – и я разбился бы насмерть. Гудрун, увидев из своей башни, в каком положении я находился, истошно закричала, и в следующий миг раздался треск ломающейся двери.

Черный человек со злорадной ухмылкой уже приложил острое лезвие своего кинжала к веревке, но сильная белая рука схватила его сзади за шею, и он резко отпрянул. За его спиной я увидел прекрасное лицо Гудрун – ее волосы стояли дыбом, а глаза расширились от ужаса и ярости.

Крылатый человек, взревев, вырвался из ее хватки и с такой силой толкнул девушку на стену башенки, что Гудрун упала, почти лишившись сознания. Тогда он вновь повернулся ко мне, но я уже вскарабкался на парапет и как раз спрыгнул на галерею, выхватив топор.

На какое-то мгновение мой враг замер в нерешительности – с полураскрытыми крыльями и кинжалом в руке, – будто не зная, вступать ли ему в бой или взмыть в воздух. Он был исполинского роста, с выпирающими по всему телу мускулами, но все же колебался, как человек, встретившийся лицом к лицу с диким зверем.

Я же не раздумывал. С ревом, вырвавшимся из самой глубины глотки, я со всей силы взмахнул топором. Он, издав сдавленный крик, выставил перед собой руки, но топор опустился ровно между них и обратил его голову в красное месиво.

Я подскочил к Гудрун, и она, с трудом приподнявшись, обхватила меня белыми руками, заключив в объятия, исполненные любви и ужаса. При этом она не переставала коситься в ту сторону, где лежало тело крылатого хозяина долины, на месте головы которого теперь разлилась лужица крови с ошметками мозга.

Не раз я желал соединить все мои разнообразные жизни в одном теле, вобрав в себя и навыки Ханвульфа, и знания Джеймса Эллисона. Будь такое возможным, Ханвульф вошел бы в черную дверь, что Гудрун выбила, будучи вне себя от отчаяния, и очутился бы в той странной комнате, что виднелась мне сквозь проем, – комнате, обставленной невероятной мебелью и со свитками пергаментов на полках. Он развернул бы те свитки и стал бы корпеть над начертанными в них буквами, пока не расшифровал их, прочитав, быть может, летопись той дивной расы, чьего последнего представителя только что убил. История эта, несомненно, оказалась бы удивительнее опиумного сна и чудеснее сказа о погибшей Атлантиде.



Но Ханвульф не питал такого глубокого любопытства. Для него что башня, что черная комната с ее свитками не имели никакого значения – они выглядели лишь атрибутами колдовства, смысл которых состоял исключительно в их дьявольской природе. И несмотря на то, что отгадка лежала у него перед носом, он был столь же далек от нее, как и Джеймс Эллисон, чьему рождению предшествовали еще тысячи лет.

Для меня, Ханвульфа, замок представлял собой не что иное, как чудовищную ловушку, и вызывал лишь одно чувство – желание сбежать как можно скорее.

C Гудрун на плечах я соскользнул на землю, после чего ловким движением высвободил свою веревку. Тогда мы, взявшись за руки, прошли по дороге, протоптанной мамонтами, уже исчезнувшими вдали, к голубому озеру в южном конце долины и скрылись в проходе между скалами.

Дом Арабу

К дому, откуда вошедший никогда не выходит,

К пути, на котором дорога не выводит обратно;

К дому, в котором вошедший лишается света,

Света он больше не видит, во тьме обитает;

Туда, где питье его – прах и еда его – глина,

А одет он, словно бы птица, одеждою крыльев.

На дверях и засовах простирается прах…

Вавилонская легенда об Иштар[6]

– Он видел ночного духа? Не прислушивается ли он к шепоту скрывающихся во тьме созданий?

Не те слова, что обычно можно услышать в пиршественной зале Нарам-нинуба, среди бряцания лютен, журчания фонтанов и звонкого женского смеха. Громадная зала свидетельствовала о богатстве владельца не только своими размерами, но и роскошью обстановки. Покрытые глазурованной плиткой стены пестрели многоцветием синих, красных и оранжевых эмалей, перемежавшихся с квадратами чеканного золота. Воздух полнился ароматом благовоний, мешавшимся с доносившимися из сада запахами экзотических цветов. Гости – облаченная в шелка знать Ниппура – возлежали на атласных подушках, пили вино, разливаемое из алебастровых сосудов, и ласкали разукрашенные косметикой и драгоценностями безделки, свезенные благодаря сокровищам Нарам-нинуба изо всех стран Востока.

Белоснежные ручки множества наложниц мелькали в танце или сверкали как полированная слоновая кость среди подушек. Их одеяниями были играющие отсветами среди полночно-черных волос, украшенные драгоценностями тиары, отделанные самоцветами массивные золотые браслеты или серьги из резного нефрита. От их аромата кружилась голова. Без всякого смущения они танцевали, пировали и миловались, заполняя залу серебристым перезвоном мелодичного смеха.

Хозяин дома сидел на широком заваленном подушками возвышении, играя блестящими локонами грациозной арабской наложницы, растянувшейся рядом с ним на животе. Его кажущейся изнеженной вялости противоречил живой огонек, зажигавшийся в глазах, когда он оглядывал гостей. Плотного сложения, с короткой иссиня-черной бородой – один из множества семитов, издавна прибывавших в шумерские земли.

Все его гости за одним исключением были шумерами с начисто выбритыми лицами и головами. Их тела раздобрели от сытной жизни, оплывшие физиономии имели выражения вялого самодовольства. Последний гость разительно отличался от прочих. Выше других, он не имел той же мягкотелой гладкости, но был скроен с экономностью безжалостной природы, как дикарь, а не атлет из цивилизованных земель. С мускулистыми руками, жилистой шеей, могучей аркой груди и широкими жесткими плечами он являл собой истинное воплощение неотесанной и несгибаемой волчьей силы. Глядевшие из-под спутанной гривы золотых волос глаза походили на синеватый лед, а угловатые черты лица вполне отображали ту дикость, на которую намекало строение. В нем не было ни капли вымеренной неторопливости, что отличала прочих гостей – лишь беззастенчивая прямота в каждом движении. В то время, как другие прихлебывали вино, он пил большими глотками. Пока они отщипывали кусочки тут и там, он хватал руками целые куски мяса и принимался рвать его зубами. Но в то же время его лицо сохраняло задумчивое и мрачное выражение, а взгляд магнетических глаз бесцельно блуждал. Оттого-то князь Иби-Энгур и в другой раз прошепелявил на ухо Нарам-нинубу:

– Господин Пирр слышал шепот ночных духов?

Нарам-нинуб с тревогой взглянул на друга.

– Господин мой, – обратился он к аргивянину[7], – вы выглядите удрученным. Не обидел ли вас чем-нибудь кто-то из гостей?

Пирр, казалось, пробудился от некоего мрачного размышления и покачал головой.

– Нет, друг мой. Если я кажусь рассеянным, то только из-за тени, что омрачила мой собственный ум.

Он говорил с грубым акцентом, но его голос звучал сильно и энергично. Остальные оглянулись на него с любопытством. То был начальник наемников Эанатума[8], аргивянин, о похождениях которого впору было слагать сказания.

– Вас тревожат мысли о женщине, господин Пирр? – со смехом спросил князь Энакалли. Пирр пригвоздил его мрачным взглядом, и князь почувствовал, как по спине у него пробежал холодок.

– Да, о женщине, – пробормотал аргивянин. – Такой, что приходит только во сне, чтобы тенью витать между мной и лунным диском. В ночных видениях я чувствую, как ее зубы вонзаются в мою шею, а проснувшись, слышу хлопанье крыльев и крик совы.

Все сидевшие на возвышении примолкли. Только из громадной залы под ними по-прежнему раздавался шум пиршества, говор и звон лютни; громко рассмеялась одна из девушек, и в смехе ее прозвучала любопытная нотка.

– На него наложено проклятие, – прошептала арабская наложница. Нарам-нинуб жестом приказал ей умолкнуть и хотел было заговорить сам, но тут Иби-Энгур прошепелявил:

– О, господин мой Пирр, это зловещий знак, отмщение богов. Не совершили ли вы чего-то, что оскорбило бы какое-нибудь божество?

Нарам-нинуб в раздражении закусил губу. Всем прекрасно было известно, что во время недавнего своего похода против Эреха аргивянин убил жреца Ану прямо у алтаря его храма. Пирр резко поднял золотогривую голову и уставился на Иби-Энгура, гадая, следует ли ему посчитать вопрос злым намеком или бестактностью. Князь начал бледнеть, но тут арабская наложница поднялась на колени и схватила Нарам-нинуба за руку.

– Взгляните на Белибну! – она указала на девушку, что так дико рассмеялась мгновением прежде. Ее соседи беспокойно отодвигались прочь, но та не обращалась к ним и даже, казалось, их не видела. Белибна запрокинула украшенную драгоценностями голову, и по пиршественной зале разнесся пронзительный смех. Ее изящное тело раскачивалось из стороны в сторону, золотые браслеты звенели и побрякивали всякий раз, когда она вскидывала белые руки. В ее глазах горело дикое пламя, а губы изогнулись в неестественной ухмылке.

– Она под властью Арабу[9], – испуганно прошептала арабская наложница.

– Белибна? – резко окликнул девушку Нарам-нинуб. В ответ раздался новый взрыв хохота. Затем девушка выкрикнула:

– В дом мрака, в обитель Иргаллы[10], по дороге, с которой никто не возвращается. О, Апсу[11], как горько твое вино!

Ее речь оборвалась пронзительным криком, и, внезапно вскочив с подушек, она прыгнула на возвышение с кинжалом в руке. Наложницы и гости с визгом бросились врассыпную, но Белибна, лицо которой было искажено от ярости, бежала прямо к Пирру. Аргивянин перехватил ее запястье, и даже невероятная сила безумия оказалась бессильна перед стальным захватом варвара. Он отбросил девушку от себя, вниз по усыпанным подушками ступеням, и она осталась лежать у подножия лестницы. Ее собственный кинжал пронзил сердце несчастной во время падения.

Рокот внезапно замерших разговоров возобновился, стражи утащили прочь тело, и разукрашенные танцовщицы вернулись на свои подушки. Но Пирр обернулся к рабу и, взяв у него широкий алый плащ, накинул себе на плечи.

– Останьтесь, друг мой, – попросил Нарам-нинуб. – Нельзя позволить такой мелочи помешать нашему веселью. На этом свете довольно безумия.

Но Пирр раздраженно мотнул головой.

– Нет, довольно с меня выпивки и обжорства. Я возвращаюсь в свой дом.

– В таком случае, наш пир подошел к концу, – объявил семит, поднимаясь на ноги, и хлопнул в ладоши. – Я прикажу доставить вас до подаренного вам царем дома в моем паланкине. Ах нет, я забыл, вы же гнушаетесь ездить на спинах других. Раз так, я сам провожу вас. Господа, присоединитесь ли вы к нам?

– Идти пешком… как простолюдины? – с запинкой произнес князь Ур-илишу. – Это что-то новенькое. Видит Энлиль[12], я с вами. Но мне нужен раб, который понесет шлейф моего одеяния, чтобы оно не волочилось в уличной пыли. Пойдемте, друзья, милостью Иштар, проводим господина Пирра до дома!

– Странный он человек, – прошепелявил Иби-Энгур на ухо Либит-ишби, когда гости вышли из просторного дворца и спустились по широкой украшенной плиткой лестнице, которую сторожили бронзовые львы. – Ходит по улицам без слуг, как простой торговец.

– Осторожнее, – прошептал тот в ответ. – В гневе он скор на расправу, и Эанатум ему благоволит.

– Даже любимцу царя следует остерегаться гнева бога Ану[13], – ответил Иби-Энгур столь же тихо.

Компания неторопливо двигалась по широкой белой улице, и простолюдины, склонявшие перед ними бритые головы, изумленно смотрели вслед. Солнце взошло лишь недавно, но Ниппур уже вполне пробудился ото сна. Торговцы раскладывали свой товар; люди сновали между прилавками, образовывая постоянно изменявшееся полотно, составленное из ремесленников, торговцев, рабов, потаскух и солдат в медных шлемах. Вот возвращался со своего склада торговец, почтенная фигура в строгой шерстяной одежде и белой накидке. Тут торопился куда-то раб в льняной тунике. Там семенила размалеванная девка в короткой юбке с разрезами, на каждом шагу обнажавшими гладкую кожу ее бедер. И надо всеми ними синева неба начинала белеть от жара поднимавшегося солнца. Покрытые глазурью стены домов сияли. Все строения в городе были с плоскими крышами, некоторые – три или четыре этажа в высоту. Ниппур строился из высушенного на солнце кирпича, но выложенные эмалевыми плитками фасады превращали его во взрыв ярких цветов.

– О Баббар[14], добродетель обращает к тебе взор… – распевал где-то жрец.

Пирр негромко выругался. Они прошли мимо храма Энлиля, на три сотни футов уходившего ввысь, к неизменно синему небу.

– Башни выступают против неба, как будто они – часть его, – пробормотал Пирр, отбрасывая влажные пряди с лица. – Небо выложено эмалями, и все вокруг – дело рук человеческих.

– Нет, друг мой, – возразил Нарам-нинуб. – Эа создал этот мир из тела Тиамат[15].

– А я говорю, что Шумер построили люди! – воскликнул Пирр. Его взор затуманился от выпитого вина. – Эти земли плоские, как пиршественный стол, на котором нарисованы реки и города, а над ним – небо из синих эмалей. Видит Имир, я был рожден в землях, которые создали боги! В стране гигантских синих гор, долин, лежащих между ними как длинные тени, и блистающих на солнце снежных вершин. Где реки в вечном бурлении и пене обрушиваются с утесов, и широкие листья деревьев трепещут от дуновения могучих ветров.

– Я также родился в земле простора, Пирр, – ответил семит. – По ночам в свете луны пустыня становилась белой и ужасающей, а днем растягивалась в коричневую бесконечность под лучами солнца. Но только здесь, в переполненных людьми городах, в этих ульях из бронзы, позолоты и эмалей можно отыскать богатство и славу.

Пирр хотел было ответить, но тут его внимание привлекли громкие завывания. По улице в их сторону двигалась процессия, сопровождавшая раскрашенные резные носилки, в которых лежала скрытая под цветами фигура. За носилками шли юные девушки в изорванных одеждах, со спутанными, беспорядочно развевающимися волосами. Ударяя в обнаженные груди, они восклицали:

– Айлану! Таммуз мертв!

Толпы на улицах подхватывали их крик. Носилки проплыли мимо, покачиваясь на плечах служителей, и на мгновение среди груды цветов мелькнул ярко раскрашенный глаз деревянного истукана. Отдающиеся эхом среди улиц крики верующих постепенно затихли вдали.

Пирр пожал могучими плечами.

– Скоро они примутся скакать и танцевать, восклицая: «Адонис жив!», и девицы, что теперь так жалостливо воют, станут в восторге отдаваться мужчинам на улицах.[16] Сколько, черт побери, тут богов?

Нарам-нинуб указал на громадный зиккурат Энлиля, высившийся над ними грубым воплощением сна безумного бога.

– Видите ли вы эти семь ступеней? Первая выложена черной плиткой, вторая – красной, третья – синей, четвертая – оранжевой, пятая – желтой, шестая облицована серебром, а седьмая – чистым золотом, которое так и полыхает на солнце. Каждая ступень обозначает одно божество: солнце, луну и пять планет, что Энлиль и его племя установили на небосводе в свою честь. Но Энлиль превыше всех божеств, и Ниппур находится под его покровительством.

– Превыше Ану? – пробормотал Пирр, вспоминая горящий жертвенник и жреца, на последнем издыхании изрыгающего ужасное проклятие.

– Какая нога треножника важнее? – ответил вопросом Нарам-нинуб.

Пирр открыл было рот, чтобы ответить, но тут же отпрянул, с проклятием выхватывая меч. У самых его ног подняла голову змея, мелькая раздвоенным язычком как алой молнией.

– В чем дело, друг мой? – Нарам-нинуб и князья уставились на него с изумлением. – Что случилось?

Аргивянин выругался.

– Вы что, не видите змею под самыми своими ногами? Посторонитесь, дайте мне размахнуться… – его голос оборвался, глаза затуманились сомнением. – Она пропала, – пробормотал он.

– Я ничего не видел, – сказал Нарам-нинуб, а остальные покачали головами, обмениваясь изумленными взглядами.

Аргивянин провел по глазам ладонью и потряс головой.

– Наверное, все из-за вина. – Но я готов поклясться сердцем Имира, что видел гадюку. На мне лежит проклятие.

Остальные отодвинулись от него, одаряя беспокойными взглядами.


В душе Пирра всегда жило беспокойство, преследовавшее его во снах и гнавшее в долгие скитания. Оно привело воина из синих гор его народа на юг, на плодородные равнины и омываемые морями степи, среди которых стояли микенские хижины, а оттуда – на остров Крит, где жившие в примитивном городе из неотесанного камня и бревен темнолицые рыбаки перебивались меном с египетскими кораблями. На одном из таких кораблей он попал в Египет, жители которого сгибались под ударами хлыстов, возводя пирамиды для фараонов. Здесь, в рядах светлокожих наемников-шерданов[17] он обучился хитростям воинского дела. Но страсть к скитаниям вновь погнала его через море, к землебитным стенам торгового городка на берегу Азии, называемому Троей, откуда он направился на юг, в самое пекло охвативших Палестину грабежей, в земли, коренные жители которых гибли под гнетом варварских ханаанских племен. И в конце концов окольными путями он оказался в плодородных землях Шумера, где город шел войной на город, а жрецы множества соперничающих богов плели интриги и заговоры с начала времен и на протяжении многих веков, пока в далеком приграничье не поднялся никому не известный городок Вавилон, возвысивший своего бога Меродаха над всеми прочими под именем Бэл-Мардука, победителя Тиамат.

Краткий пересказ саги о Пирре-аргивянине отрывочен и скучен, он не может передать даже отзвука того громогласного разгула, что сопровождал его по всему пути: гулянки и пиры, сражения, грохот сталкивающихся и разбивающихся в щепки кораблей, натиск колесниц… Достаточно сказать, что аргивянин удостоился королевских почестей, и во всей Месопотамии не было другого, кто вызывал бы такой страх, как этот золотоволосый варвар, чье проворство и ярость в бою позволили одолеть орды эрехских воинов и сбросить ярмо Эреха с плеч Ниппура.

Путь Пирра вел с гор прямиком в отделанный нефритом и слоновой костью дворец. И все же даже в смутных, почти животных видениях, наполнявших часы его отдыха в те времена, когда юнцом он лежал на груде волчьих шкур в хижине своего лохматоголового отца, не было ничего столь чудовищного и странного, как в снах, что одолевали его на шелковом диване во дворце отделанного бирюзой Ниппура.

От такого сна Пирр и пробудился. В его спальне не горел свет, луна еще не взошла, но смутное сияние звезд просачивалось сквозь оконный проем. И в этом сиянии нечто шевельнулось и обрело форму. Смутный силуэт стройной фигуры, блеск глаза… И внезапно ночь навалилась на него всем своим удушающим неподвижным жаром. Пирр услышал биение крови в собственных жилах. Отчего бояться женщины, прокравшейся в его покой? Но никакая женщина не могла обладать таким податливым кошачьим телом и глазами, что так горели бы в темноте. Со сдавленным рыком воин вскочил с постели; свистнул меч, рассекающий воздух – но лишь воздух. Его слуха достиг звук, похожий на насмешливый смех, но фигура исчезла.

Вошла девушка с лампой.

– Амитис! Я видел ее! На этот раз это не сон! Она смеялась надо мной, стоя у окна!

Амитис задрожала и поставила лампу на стол черного дерева. Девушка была чувственным созданием с гладкой кожей, длинными ресницами, обрамлявшими глаза под тяжелыми веками, страстными губами и целым ворохом глянцевых черных кудрей. Ее роскошное обнаженное тело могло разжечь страсть даже в самом пресытившемся гуляке. Девушка была подарком Эанатума и ненавидела Пирра, о чем тот знал, но находил жестокое удовлетворение в обладании ею. Но теперь ужас оттеснил ее ненависть.

– Это Лилиту! – с запинкой произнесла она. – Ночной демон, подруга Ардат Лили[18], что обитает в Доме Арабу. Она сделает тебя своей добычей! Ты проклят!

Его руки намокли от пота, а по венам вместо крови, казалось, вяло двигался жидкий лед.

– К кому мне обратиться? Жрецы боятся и ненавидят меня с тех самых пор, как я сжег храм Ану.

– Я знаю человека, не связанного со жреческим ремеслом, он может тебе помочь, – вырвалось у девушки.

– Так скажи мне! – Он весь задрожал в нетерпении, как будто его ударила молния. – Его имя, женщина! Как его зовут?

Но при виде этого признака слабости к Амитис возвратилась вся ее злоба. В своем страхе перед сверхъестественным она выдала то, что было у нее на уме. Но теперь в ней вновь пробудилась мстительность.

– Я позабыла, – дерзко ответила она, глядя на него с вызовом.

– Шлюха! – задыхаясь в неистовом приступе ярости, аргивянин вцепился в ее густые волосы и бросил поперек дивана. Схватив перевязь меча, он размахнулся с невероятной силой, удерживая извивающееся нагое тело свободной рукой. Каждый взмах был подобен удару хлыста погонщика. Пирр был настолько ослеплен яростью, а вопли Амитис были столь бессвязны от боли, что поначалу он не осознал, что она изо всех сил выкрикивает имя. Наконец разобрав, он отбросил девушку от себя, и она рухнула на покрытый циновками пол, скуля от боли. Тяжело дыша и дрожа от избытка эмоций, он отложил ремень и вперил в наложницу яростный взгляд.

– Значит, Гимиль-ишби?

– Да! – ответила она со всхлипом, извиваясь на полу от невероятной боли. – Он был жрецом Энлиля, пока не стал дьяволопоклонником и не был изгнан. Ооо, я вот-вот лишусь чувств! Меня одолевает забытье! Сжалься! О, сжалься!

– И где мне его искать? – продолжал расспрашивать он.

– На холме Энзу к западу от города. О Энлиль, ты меня живьем освежевал! Я вот-вот умру!

Отвернувшись от нее, Пирр, не призывая раба, торопливо натянул одежду и доспехи. Покинув свои покои, он прошел среди спящих слуг, никого не разбудив, и оседлал лучшую из своих лошадей. Ездовых лошадей во всем Ниппуре было, наверное, всего десятка два – в собственности царя и самых богатых его приближенных. Они покупались далеко на севере, за Каспием, у диких племен, которые позже станут называть скифами. Каждый конь стоил целое состояние. Пирр взнуздал громадное животное и закрепил седло, состоявшее лишь из богато отделанной и украшенной подушки.

Стоявшие у ворот солдаты выпучили на него глаза, когда аргивянин остановил возле них лошадь и приказал открыть огромные бронзовые створки, но поклонились и беспрекословно подчинились. Галопом он проскакал мимо них под арку, и его плащ взметнулся у него за спиной.

– Энлиль! – выругался один из солдат. – Аргивянин, должно быть, перебрал египетского вина у Нарам-нинуба.

– Нет, – ответил другой. – Ты что, не заметил, как он бледен и как дрожала рука, державшая поводья? Его отметили боги, и может статься, что теперь он скачет в Дом Арабу.

Покачав украшенными шлемами головами, они прислушались к затихавшему на западе топоту копыт.

По равнине к северу, югу и востоку от Ниппура были рассыпаны крестьянские хижины, деревни и пальмовые рощи, пронизанные паутиной соединявших реки каналов. Но к западу земли до самого Евфрата лежали голыми и пустынными, и лишь обгоревшие пространства напоминали о том, что здесь прежде находились поселения. Несколько месяцев назад из пустыни налетела волна захватчиков, поглотившая виноградники и дома и разбившаяся о стены Ниппура. Пирр вспомнил сражения под стенами и на равнине, где его вылазка во главе наемных фаланг сломила осаждавших и обратила их в паническое бегство обратно через великую реку. Равнина тогда стала красной от крови и черной от дыма. Теперь она вновь начинала зеленеть по мере того, как всходили оставшиеся без людского присмотра злаки. Но посадившие их труженики отошли в земли сумерек и тьмы.

Впрочем, из заселенных регионов уже начал сочиться поток переселенцев, занимая созданную людьми пустыню. Пройдет несколько месяцев, от силы год, и эти земли вновь примут вид обычной месопотамской равнины, заполненной селениями и рассеченной на квадратики крошечных полей, более похожих на сады, чем на фермы. Новые люди скроют шрамы, оставленные людьми до них, и все забудется до той поры, пока из пустыни не явятся новые набежчики.

Но пока равнина оставалась пустынной и молчаливой. Каналы, пересохшие и забитые мусором, постепенно осыпались. Тут и там поднимались останки пальмовых рощ и шаткие развалины особняков и загородных дворцов. А за ними, едва вырисовываясь на фоне звезд, возвышалась загадочная насыпь, прозванная холмом Энзу – луны. Холм не был естественным, но никто не знал, что за руки возвели его и зачем. Он возник до того, как над равниной поднялись стены Ниппура, и его строители давно растворились в пыли времен. К нему-то Пирр и повернул коня.

А в оставленном им городе Амитис крадучись покинула его дворец и окольными путями направилась к некой тайной цели. Двигалась она несколько скованно, хромая и частенько останавливаясь, чтобы нежно огладить себя и оплакать полученные ушибы. Но, хромая, ругаясь и причитая, она в конце концов добралась до цели и предстала перед человеком, обладавшим значительным богатством и влиянием в Ниппуре. Он посмотрел на нее вопросительно.

– Он отправился к холму Луны, чтобы говорить с Гимиль-ишби. Этой ночью ему вновь явилась Лилиту, – наложница содрогнулась, на мгновение забыв о боли и гневе. – Воистину, он проклят.

– Жрецами Ану? – Глаза ее собеседника подозрительно сузились.

– Так, по крайней мере, он думает.

– А ты?

– Что мне за дело? Я ничего не знаю и знать не желаю.

– Думала ли ты прежде, отчего я плачу тебе за твои доносы? – спросил мужчина.

Она пожала плечами.

– Вы хорошо платите, и мне этого довольно.

– Почему он отправился к Гимиль-ишби?

– Я сказала, что этот отступник может помочь ему одолеть Лилиту.

Лицо мужчины потемнело от внезапного гнева.

– Кажется, ты говорила, что ненавидишь его?

Амитис отпрянула от прозвучавшей в голосе угрозы.

– Я заговорила о дьяволопоклоннике, не подумав, а затем он силой принудил меня открыть его имя. Будь он проклят, еще несколько недель мне не удастся присесть спокойно! – От гнева она на мгновение потеряла дар речи. Погрузившись в собственные мрачные размышления, собеседник не обратил на нее внимания. Наконец он поднялся с внезапной решимостью.

– Я слишком долго ждал, – пробормотал он, как будто размышляя вслух. – Демоны забавляются с ним, пока я сижу, сложа руки, и мои сообщники становятся все беспокойнее и подозрительнее. Энлиль его знает, что насоветует этот Гимиль-ишби. Когда взойдет луна, я поскачу на равнину и разыщу аргивянина. Удар исподтишка – он ничего не заподозрит до того мгновения, как его пронзит мой меч. Бронзовый клинок надежнее всех сил Тьмы. Каким же глупцом я был, доверившись демону!

Амитис вскрикнула от ужаса и вцепилась в бархатный занавес для поддержки.

– Ты? Ты? – Ее губы сложили вопрос, который она в своем страхе не решалась произнести вслух.

– Да! – Он окинул ее взглядом, исполненным злорадного удовлетворения, и наложница выскочила прочь сквозь занавешенную бархатом дверь, в ужасе позабыв все свои обиды.


Никто не знал, была ли пещера создана людьми или природой. По крайней мере, ее стены, пол и потолок были симметричны и выложены зеленоватым камнем, которого нельзя было отыскать где-либо еще в округе. Каким бы ни было ее происхождение и изначальное назначение, теперь здесь жил человек. Под каменным потолком висела лампа, бросавшая странные отсветы на комнату и лысую голову мужчины, склонившегося над лежавшим перед ним на каменном столе свитком. Он поднял глаза, услышав звук быстрых уверенных шагов на каменных ступенях, что вели в его обитель. В следующее мгновение в дверях возникла высокая фигура.

Человек у каменного стола оглядел ее с живым интересом. На Пирре был доспех из черной кожи и медных пластин и поблескивавшие в свете лампы бронзовые поножи. Просторный алый плащ, свободно висевший на его плечах, не скрывал выступавшей из-под складок длинной рукояти. Из тени, отбрасываемой рогатым бронзовым шлемом, глядели ледяные глаза аргивянина. Экипированный таким образом воин стоял лицом к лицу с мудрецом.

Гимиль-ишби был невероятно стар. В его иссохших венах не было ни капли семитской крови. Его лысая голова более всего походила на круглый череп стервятника, на котором громадный выступающий нос казался клювом. Но раскосые глаза – большая редкость даже среди чистокровных шумерцев – оставались ясными и поблескивали как две черные бусины. В то время как глаза Пирра обладали глубиной, в синеве которой сменялись облака и тени, глаза Гимиль-ишби были непроницаемыми как гагат и никогда не менялись. Его рот походил на рану, а улыбка была столь же ужасной, как оскал.

Старец был облачен в простую черную тунику, а его ноги в тряпичных сандалиях казались странно изуродованными. При взгляде на них Пирр почувствовал неприятное покалывание между лопаток и отвел глаза, вновь обратив внимание на зловещее лицо.

– Соблаговоли войти в мое скромное жилище, воитель, – голос старика был тихим и вкрадчивым и звучал странно, исходя из этих жестких губ. – Я мог бы предложить еду и питье, но опасаюсь, что тебе не придется по вкусу то, что я ем и пью.

Он тихо рассмеялся, как будто в его словах был некий позабавивший его скрытый смысл.

– Я пришел не для того, чтобы есть или пить, – ответил Пирр, широким шагом приближаясь к столу. – Я хочу купить талисман от демонов.

– Купить?

Аргивянин высыпал из кошеля на каменную столешницу золотые монеты, смутно заблестевшие в свете лампы. Смех Гимиль-ишби был похож на шорох змеи, ползущей сквозь сухую траву.

– Что мне до этой желтой грязи? Ты рассказываешь о демонах и приносишь мне пыль, что носит ветер?

– Пыль? – Пирр нахмурился. Гимиль-ишби положил руку на блестящую груду и рассмеялся. Где-то в ночи простонала сова. Жрец поднял руку. На столе лежала горстка желтой пыли, смутно блестевшей в свете лампы. По лестнице спустился внезапный порыв ветра, от которого замигал огонек светильника, и поднял золотую пыль в воздух. На мгновение пространство вокруг заполнилось блестящими частичками. Пирр выругался. Весь его доспех был покрыт желтой пыльцой, поблескивавшей среди медных пластинок.

– Пыль, что носит ветер, – пробормотал жрец. – Сядь, Пирр из Ниппура, и побеседуем.

Пирр оглядел узкую комнату, ровные стопки глиняных табличек вдоль стен и папирусные свитки над ними, потом сел на каменную скамью напротив жреца, поправив перевязь меча так, чтобы рукоять удобно лежала спереди.

– Ты забрался далеко от родных земель своего народа, – сказал Гимиль-ишби. – Ты – первый из золотоволосых странников, ступивший на равнины Шумера.

– Я скитался по многим землям, – пробормотал аргивянин, – но пусть стервятники обглодают мои кости, если мне доводилось видеть другой народ, который так же одолевали бы нечистые силы, и земли, в которых властвовало бы столько богов или разоряло бы столько демонов.

Его взгляд в изумлении замер на руках Гимиль-ишби. Они были длинными, узкими, белыми и сильными – руками юноши. В том, как эти руки отличались от всей остальной внешности жреца, отображавшей невероятную древность, было что-то неопределенно настораживающее.

– В каждом городе свои боги и жрецы, – откликнулся Гимиль-ишби, – и все до последнего дураки. Чего стоят боги, которых возвеличивает и низвергает людская прихоть? За всеми человеческими богами, за изначальной троицей Эа, Ану и Энлиля, скрываются боги куда древнее, которых не могут изменить человеческие войны и честолюбие. Люди отрицают то, чего не видят. Жрецы города Эриду, посвященного Эа и свету, видят не больше, чем жрецы Ниппура, поклоняющегося Энлилю, которого они почитают господином Тьмы. Но он бог лишь той темноты, которую видят в своих снах люди. Настоящая Тьма остается за пределами всех снов, и в ней скрываются настоящие и ужасающие боги. Мне удалось мельком увидеть истину во времена, когда я был жрецом Энлиля, за что они прогнали меня прочь. Ха! Эти глупцы глаза повыпучивали бы, узнай они, сколь многие из их паствы приползают ко мне по ночам, вроде тебя.

– Я не ползаю ни перед кем! – тут же ощерился аргивянин. – Я пришел купить талисман. Назови цену и катись к дьяволу.

– Не гневайся, – с улыбкой произнес жрец. – Скажи мне, почему ты пришел?

– Если ты так чертовски мудр, то должен был бы знать сам, – прорычал аргивянин, ничуть не успокоившись. Затем его взгляд затуманился, а его воспоминания обратились к пройденному им спутанному пути. – Меня проклял какой-то колдун, – пробормотал он. – Когда я возвращался после победы над Эрехом, мой конь закричал и шарахнулся от чего-то, что видел только он. Затем мои сны стали чудовищными и странными. Во тьме в моих покоях шуршали крылья и тайком переступали невидимые ноги. Вчера женщина на пиру обезумела и попыталась меня зарезать. Затем из ниоткуда возникла гадюка и прыгнула на меня. Ночью же та, что люди называют Лилиту, проникла в мои покои и дразнила меня своим ужасным смехом…

– Лилиту? – В глазах жреца зажегся задумчивый огонек, на похожем на череп лице возникла мертвенная ухмылка. – Воитель, воистину в Доме Арабу замышляют твою погибель. Твой меч бесполезен против нее и ее супруга Ардат Лили. В полночном мраке ее зубы отыщут твою глотку. Ее смех оглушит тебя, ее обжигающие поцелуи иссушат тебя как листок, несомый горячим ветром пустыни. Безумие и погибель будут твоим уделом, и ты спустишься в Дом Арабу, из которого никто не возвращается.

Пирр беспокойно заерзал, прошептав невнятное проклятие.

– Чем, кроме золота, я могу тебе заплатить? – прорычал он.

– Многим! – Черные глаза вспыхнули, рот-рана искривился от необъяснимой радости. – Но я должен назвать собственную цену после того, как помогу тебе.

Пирр нетерпеливо махнул рукой в знак согласия.

– Кто наимудрейший в мире? – неожиданно спросил отшельник.

– Египетские жрецы, что нацарапали эти твои свитки, – ответил аргивянин.

Гимиль-ишби покачал головой. Его тень на стене стала похожа на стервятника, сидевшего над умирающей жертвой.

– Нет никого мудрее жрецов Тиамат, которая, как полагают глупцы, погибла многие века назад от меча Эа. Тиамат не знает смерти. Она правит в тенях. Она простирает свои темные крыла над своими почитателями.

– Я ничего о них не знаю, – беспокойно пробормотал Пирр.

– О них не знают те, кто живет в городах. Лишь те, кто обитает в пустошах, заросших тростником болотах, каменистых пустынях и пещерах. Среди них скрываются служители Дома Арабу.

– Я думал, что из этого Дома никто не возвращается, – сказал аргивянин.

– Ни один человек не возвращался оттуда. Но слуги Тиамат могут уходить и возвращаться, когда пожелают.

Пирр сидел молча, воображая обитель мертвых такой, какой ее описывали верования шумеров: просторная и пыльная, погруженная во тьму и безмолвие пещера, по которой вечно скитаются души умерших, лишенные всяких человеческих качеств, радостей и любви. И воспоминания о прошлой жизни рождают в них лишь ненависть ко всем живым, их делам и устремлениям.

– Я помогу тебе, – прошелестел жрец. Пирр поднял увенчанную шлемом голову и уставился на него. В глазах Гимиль-ишби было не больше человеческого, чем в отражающих свет факела чернильно-черных подземных озерах. На его поджатых губах играла усмешка, как будто он втайне радовался всем горестям и несчастьям человечества. Пирр возненавидел его, как человек ненавидит скрывающуюся во тьме змею.

– Помоги мне и назови цену, – сказал аргивянин.

Гимиль-ишби сложил ладони и вновь раскрыл их. В руках у него оказался золотой цилиндр, крышку которого удерживала защелка с драгоценным камнем. Когда жрец откинул крышку, Пирр разглядел, что цилиндр был наполнен серой пылью, и, сам не зная отчего, содрогнулся.

– Эта пыль была когда-то черепом первого короля Ура, – сказал Гимиль-ишби. – После смерти – а даже некромант должен умереть – он скрыл свое тело, используя все свое искусство! Но я отыскал его рассыпавшиеся кости и во мраке над ними вступил в битву с его духом, как человек сражается в ночи с питоном. В награду мне достался его череп, скрывавший тайны темнее всех, что скрыты в египетских преисподних. Этой-то мертвой пылью ты и поймаешь Лилиту. Скорее найди закрытое место, пещеру или комнату… Нет, подойдет и тот разрушенный особняк, что находится на полпути отсюда к городу. Рассыпь пыль тонкими линиями вдоль порога и окна. Не оставляй незащищенным ни одного промежутка больше ладони. Затем ляг, как будто собираешься отдыхать. Когда Лилиту войдет, – а она явится непременно, – произнеси слова, которым я тебя научу. Тогда ты станешь полным над ней властителем до тех пор, пока не освободишь ее, произнеся то же заклинание наоборот. Ты не сумеешь убить ее, но можешь заставить поклясться оставить тебя в покое. Заставь ее клясться сосцами Тиамат. Теперь склонись ко мне, я прошепчу тебе слова заклинания.

Где-то в ночи пронзительно вскрикнула ночная птица, и в звуке этом было больше человеческого, чем в шепоте жреца, что был не громче ползущей по тине гадюки. Наконец он отодвинулся с отвратительной ухмылкой на сухих губах. Какое-то время аргивянин сидел неподвижно, как бронзовая статуя. Тени на стене приняли облик сгорбленного стервятника, склонившегося к необычному рогатому чудовищу.

Пирр взял цилиндр и поднялся, завернувшись в свой алый плащ. Из-за рогатого шлема он казался необычайно высоким.

– А цена?

Руки Гимиль-ишби превратились в дрожащие от жадности когтистые лапы.

– Кровь! Жизнь!

– Чья жизнь?

– Любая жизнь! Так, чтобы пролилась кровь, и дух покинул трепещущую плоть в ужасе и боли! Моя цена за все одна: человеческая жизнь! Смерть – моя отрада. Моя душа насытится смертью! Все равно, мужчины ли, женщины или ребенка. Ты дал слово. Так сдержи же его! Жизнь! Мне нужна человеческая жизнь!

– Хорошо же, вот жизнь! – Меч Пирра пламенной дугой рассек воздух, и похожая на череп стервятника голова Гимиль-ишби упала на каменный стол. Тело какое-то время держалось прямо, извергая из себя черную кровь, затем рухнуло поперек камня. Голова прокатилась по столешнице и с глухим стуком упала на пол. Черты обращенного вверх лица застыли в выражении невероятного изумления.

Снаружи раздался ужасающий крик, и жеребец Пирра, порвав узду, в исступлении поскакал прочь через равнину.

Пирр бежал из тускло освещенной комнаты, от глиняных табличек с таинственной клинописью, от папирусов в темных иероглифах и от останков загадочного жреца. Взбираясь по вырезанным в камне ступеням к свету звезд, он и сам не знал, от чего бежал.

Вдали поднималась тусклая красная луна, заливавшая равнину мрачным светом. Напряженная жара и тишина охватили землю. Пирр чувствовал покрывавший его тело холодный пот. Его кровь текла по венам вялым потоком льда, язык прилип к нёбу. Доспехи тянули к земле, а плащ казался опутывающим силком. Невнятно ругаясь, Пирр содрал с себя плащ, затем, потея и содрогаясь, один за другим сорвал и побросал прочь доспехи. Оказавшись под властью неконтролируемых страхов, аргивянин совершенно лишился всякого налета цивилизации и вновь обратился в дикаря. Оставшись в одной набедренной повязке и перевязи с мечом, он торопливо зашагал через равнину, неся золотой цилиндр под мышкой.

Ни единый звук не нарушил выжидающую тишину. Наконец он достиг развалин особняка, пьяно накренившихся среди груд обломков. Одна комната по какой-то прихоти случая осталась нетронутой среди общей разрухи. Лишь дверь была сорвана с бронзовых петель. Пирр вошел. Лучи луны последовали за ним, наполнив дверной проем смутным свечением. В комнате было три окна с золотыми решетками. Пирр бережно очертил порог тонкой серой линией, затем в той же манере обработал каждый оконный проем. Отбросив опустевший цилиндр, он растянулся на голом возвышении, установленном в глубокой тени. Его необъяснимый страх вновь оказался под контролем. Тот, кто был прежде преследуемой добычей, обратился в охотника. Ловушка была готова, и со всей терпеливостью дикаря он стал поджидать свою жертву.

Ожидание было недолгим. Что-то захлопало снаружи, громко и гулко, и проникавший сквозь дверь лунный свет заслонили громадные крылья. В одну секунду напряженной тишины Пирр слышал лишь грохот собственного сердца о ребра. Затем в дверном проеме на краткое мгновение возникла фигура и тут же пропала. Создание вошло внутрь. Ночной демон оказался в комнате.

Пирр внезапно сел на возвышении, сжимая в руке рукоять меча. Его голос прогремел в тишине, произнося темное загадочное заклинание, что нашептал ему мертвый жрец. В ответ раздался ужасный вопль, быстрая поступь босых ног и звук тяжелого падения, и что-то забилось и забарахталось на полу среди теней. Стоило Пирру проклясть скрывавшую все темноту, как луна, будто заглядывающий в дом гоблин, высунула багровый край из-за оконного проема, и пол пересек поток света цвета расплавленного металла. В бледном свечении аргивянин разглядел свою жертву.

Но на полу перед ним извивалась вовсе не демоническая женщина. Это создание было мужчиной – гибким, темнокожим и нагим. Во всем он походил на человека, за исключением неестественно гибких конечностей и неизменного блеска глаз. Существо извивалось так, будто страдало от ужасной боли, губы его покрылись пеной, а тело принимало самые невероятные позы.

С кровожадным криком Пирр подбежал к нему и пронзил корчившееся тело мечом. Острие звякнуло о плитки пола под демоном, и с покрытых пеной губ сорвался ужасающий вопль, но он был единственным явным последствием удара. Аргивянин выдернул меч и с изумлением обнаружил, что на клинке не осталось ни пятна, а на темном теле – ни царапины. Услышав, как на крик его пленника эхом откликнулся другой голос, он развернулся на месте.

Прямо за зачарованным порогом стояла женщина, обнаженная и гибкая, с темной кожей и широкими пылающими глазами на бездушном лице. Существо на полу прекратило извиваться, и кровь Пирра застыла в жилах.

– Лилиту!

Она затрепетала на пороге, как будто удерживаемая невидимым барьером. В ее глазах пылали ненависть и ужасающее желание пролить его кровь и прервать его жизнь. Она заговорила, и впечатление человеческой речи, произносимой этими прекрасными нечеловеческими губами, показалось более пугающим, чем если бы зверь заговорил людским голосом.

– Ты поймал моего супруга! Ты смеешь истязать Ардат Лили, перед которым трепещут боги! О, как ты будешь выть, когда я примусь разрывать тебя на части, кость за костью, жила за жилой! Отпусти его! Произнеси слова и выпусти его, иначе тебе будет отказано даже в такой гибели!

– Слова! – ответил он с яростной горечью. – Ты преследовала меня, как гончая, а теперь не можешь пересечь порог, не оказавшись в моей власти так же, как твой приятель. Ну что же ты, заходи в комнату, ночная сука, дай мне приласкать тебя так же, как я приласкал твоего любовника, вот так, так и так!

От уколов острого клинка Ардат Лили вновь завыл, и на губах его выступила пена. Лилиту издала безумный протестующий вопль и замолотила кулаками по невидимому препятствию.

– Стой! Стой! О, если бы только я могла до тебя дотянуться! Я бы превратила тебя в слепого изуродованного калеку! Но довольно! Проси, чего хочешь, я все исполню!

– Хорошо же, – мрачно проворчал аргивянин. – Я не могу лишить это существо жизни, но, судя по всему, способен причинить ему боль, и если ты не исполнишь моего приказания, я причиню ему такие страдания, о существовании которых он и не предполагал.

– Говори же! Приказывай! – заторопила демоница, извиваясь от нетерпения.

– Почему ты преследуешь меня? Что я сделал, чтобы заслужить твою ненависть?

– Ненависть? – она вскинула голову. – Что такое смертный человек, чтобы нам, детям Шуала, любить его или ненавидеть? Когда насылается погибель, она поражает слепо.

– Тогда кто или что наслало на меня погибель в образе Лилиту?

– Тот, кто живет в Доме Арабу.

– Имир! Почему? – выругался Пирр. – С чего бы мертвецу меня ненавидеть?

Он замер, вспомнив жреца, который умер, выдыхая проклятия.

– Мертвые поражают по приказу живых. Кто-то из ходящих под солнцем говорил в ночи с теми, кто обретается в Шуале.

– Кто?

– Я не знаю.

– Шлюха, ты лжешь! Это жрецы Ану, и ты защищаешь их. За эту ложь твой любовник станет выть от укусов клинка…

– Мясник! – заверещала Лилиту. – Придержи руку! Клянусь сосцами моей госпожи Тиамат, что не знаю того, о чем ты спрашиваешь. Что мне до жрецов Ану, отчего я стану их защищать? Я распорола бы им всем животы – как тебе, если бы только могла до тебя добраться! Освободи моего супруга, и я доставлю тебя в Дом Тьмы, чтобы ты мог вырвать правду прямиком из ужасающих уст его обитателя, если только осмелишься!

– Я отправлюсь с тобой, – сказал Пирр. – Но Ардат Лили останется здесь заложником. Если ты обманешь меня, он останется корчиться на этом околдованном полу на веки вечные.

Лилиту разрыдалась от ярости, восклицая:

– В самом Шуале нет демона, что превзошел бы тебя жестокостью! Во имя Апсу, поспеши!

Вложив меч в ножны, Пирр переступил порог. Демоница схватила его за запястье пальцами как бархатистый металл, выкрикнув что-то на странном нечеловеческом языке. И тут же освещенные луной небо и равнина исчезли, стертые потоком ледяной черноты. У аргивянина возникло ощущение, что он стремительно падает в невыносимо холодную пропасть, его уши наполнились ревом титанических ветров. Затем его ноги коснулись твердой поверхности. За хаотическим мгновением, которое было как мгновение распада, что соединяет и разделяет два состояния, сходных своей незыблимостью, но различных как день и ночь, последовала стабильность. Пирр знал, что в это мгновение пересек невообразимую пропасть и теперь стоял на берегах, куда никогда прежде не ступала нога живого человека.

Пальцы Лилиту по-прежнему сжимали его запястье, хотя он и не мог разглядеть ее. Он оказался во тьме, с подобием которой ему никогда прежде не приходилось сталкиваться. Она обладала почти ощутимой мягкостью и была всепроникающей и всеохватывающей. Стоя здесь, было трудно даже представить себе солнечный свет, прозрачные реки и поющие на ветру травы. Они были частью иного мира, что забылся и затерялся в пыли миллионов веков. Мир жизни и света был всего лишь прихотью случая, яркой искрой, вспыхнувшей на мгновение во вселенной, заполненной пылью и тенями. Тьма и тишина были естественным состоянием космоса, а вовсе не свет и гомон Жизни. Неудивительно, что мертвые ненавидели живых, нарушавших серый покой и неподвижность звоном смеха.

Пальцы Лилиту повлекли Пирра сквозь непроглядный мрак. У него возникло смутное ощущение, что он находится в гигантской пещере, слишком большой, чтобы ее размер можно было вообразить. Он чувствовал стены и потолок, хотя не видел и не достиг их. Они как будто отодвигались по мере его приближения, но ощущение их присутствия всегда оставалось. Иногда его ноги вздымали пыль – по крайней мере, он надеялся, что это была лишь пыль. Тьма была пропитана запахом пыли, вонью разложения и плесени.

Он заметил яркие точки, двигавшиеся светлячками во мраке. Тем не менее, это был не тот свет, каким он привык его видеть. В окружающей непроглядной темноте существовали области, где она была как будто не такой густой. По контрасту с окружающим мраком, который они лишь подчеркивали, не рассеивая, эти сумрачные области казались освещенными. Медленно, с огромным трудом непрошеные гости пробирались сквозь вечную ночь. Одна область сумрака на мгновение оказалась рядом, обрисовав погруженный в тени лик с неопределенно человеческими и вместе с тем смутно птичьими чертами. Пирр почувствовал, как волосы у него на голове поднялись дыбом, но Лилиту, не обращая внимания, продолжала тащить его за собой.

Сущее стало для Пирра смутным и спутанным ощущением, и ему начало казаться, что уже тысячу лет он бредет сквозь заполненную пылью и разложением черноту, влекомый и направляемый рукой демоницы. Наконец он услышал, как она со свистом втянула воздух сквозь зубы и замерла.

Прямо перед ними находилась еще одна сфера необычного свечения, и Пирр не мог определить, освещала ли она человека или птицу. Создание стояло прямо, как человек, но было облачено в серые перья или во что-то, более всего походившее на перья. В чертах его лица человеческого было не более, чем птичьего.

– Вот тот обитатель Шуалы, что наслал на тебя проклятие мертвых, – прошептала Лилиту. – Спроси его об имени того, кто так ненавидит тебя на земле.

– Скажи мне имя моего врага! – требовательно произнес Пирр и содрогнулся от звука собственного голоса, прозвучавшего безрадостным и зловещим шепотом в глухой темноте.

Глаза мертвеца вспыхнули красным, и он бросился на аргивянина, шелестя перьями. В его поднятой руке возник луч света. Пирр отпрянул, хватаясь за меч, но Лилиту прошипела:

– Нет, возьми это! – и его пальцы коснулись рукояти меча. В его руках оказался скимитар[19] с клинком, изгибавшимся, как серп луны, и сиявшим, как дуга белого пламени.

Пирр парировал удар птицеподобного создания, и сумрак осветили искры, жегшие как частицы пламени. Тьма цеплялась к аргивянину как темный плащ. Свечение пернатого чудовища путало и сбивало с толку. Как будто в лабиринте кошмарного сна, он сражался с тенью. Лишь благодаря пламенеющим отблескам клинка в руках его противника он мог уследить за ним. Трижды этот клинок зазвенел смертным набатом, когда воин в последнее мгновение сумел отразить каждый удар. Наконец серповидный меч в его руках рассек тьму и поразил птицеподобного противника в плечо. Издав скрежещущий вопль, существо уронило оружие и поникло. Из разверстой раны потекла молочно-белая жидкость. Пирр вновь занес скимитар, но тут создание произнесло голосом, в котором было не более человеческого, чем в звуке ветвей, трущихся друг о друга на ветру:

– Нарам-нинуб, праправнук моего праправнука! При помощи черных искусств он говорил и приказывал мне через разделяющую нас пропасть!

– Нарам-нинуб! – Пирр замер от изумления. Вырвав из его рук саблю, Лилиту вновь сомкнула пальцы на его запястье. И снова тьма растворилась в еще более глубоком мраке и вое ветров, дующих меж небесных сфер.

Пирр пошатнулся, оказавшись возле освещенного луной особняка, чувствуя головокружение после нового превращения. Рядом с ним между изогнутых алых губ блеснули зубы Лилиту. Ухватившись за густые волосы, собранные у нее на затылке, он яростно встряхнул ее так же, как встряхнул бы смертную женщину:

– Адская потаскуха! Какое безумие ты внушила мне своим колдовством?

– Никакого безумия! – с хохотом выкрикнула она, сбрасывая его руку. – Ты совершил путешествие в Дом Арабу и сумел возвратиться. Ты говорил с человеком, что умер много веков назад, и одолел его при помощи меча Апсу.

– Значит, это не было безумным видением! Но Нарам-нинуб… – Пирр замер в растерянной задумчивости. – Но почему? Во всем Ниппуре он был самым верным моим другом!

– Другом? – насмешливо переспросила она. – Что такое дружба, как не притворство, позволяющее приятно провести досуг?

– Но, во имя Имира, почему?

– Что мне до мелочных заговоров смертных? – сердито воскликнула она. – Хотя я припоминаю, как, завернувшись в плащи, люди из Эреха прокрадывались во дворец Нарам-нинуба.

– Имир! – Причина открылась перед Пирром во всей своей немилосердной ясности, как будто освещенная внезапной вспышкой света. – Он хочет продать Ниппур Эреху, но прежде должен избавиться от меня, потому что воины Эреха не смеют противостоять мне![20] Поганый пес, погоди же, мой нож отыщет твое сердце!

– Выполни данное мне обещание! – Настойчивость Лилиту пересилила его ярость. – Я выполнила свое. Я привела тебя туда, где не бывал ни один живой человек, и возвратила невредимым. Я предала обитателей мрака и совершила преступление, за которое Тиамат привяжет меня к раскаленной решетке на семь раз по семь дней. Произнеси слова и освободи Ардат Лили!

Все еще поглощенный мыслями о предательстве Нарам-нинуба, Пирр произнес заклинание. С громким вздохом облегчения демон поднялся с выложенного плитками пола и вышел под лунный свет. Аргивянин стоял, склонив голову и положив руку на рукоять меча, полностью погруженный в мрачные размышления. Глаза Лилиту мгновенно обратились на ее супруга, передавая быстрое сообщение, и оба они стали исподтишка подкрадываться к задумавшемуся человеку. Некий первобытный инстинкт заставил того резко поднять голову. Демоны подкрадывались все ближе, их глаза горели в лунном свете, а руки уже протягивались к нему. Моментально Пирр осознал свою ошибку: он не заставил их дать клятву оставить его в покое. Теперь ничто не стояло между ними и его плотью.

С кошачьим воем демоны прыгнули на него, но еще быстрее он сумел отскочить в сторону и бросился к далекому городу. Слишком поглощенные страстным желанием пролить его кровь, они не думали прибегнуть к колдовству, но погнались следом. Страх окрылил аргивянина, но прямо за собой он слышал топот ног и нетерпеливое частое дыхание преследователей. Внезапно впереди раздался грохот копыт и, выбежав из потрепанной рощи мертвых пальм, он едва не столкнулся со скакавшим во весь опор всадником, в руке которого серебристо поблескивало что-то удлиненное. Выругавшись от неожиданности, всадник осадил коня. Пирр рассмотрел нависшее над ним могучее тело в чешуе доспеха, горящие из-под шлема глаза и черную бороду.

– Будь ты проклят, пес! – в ярости выкрикнул преследуемый воин. – Явился с мечом докончить то, что начал черным колдовством?

Конь дико взметнулся, когда аргивянин прыгнул вперед и перехватил поводья. Отчаянно ругаясь и пытаясь сохранить равновесие, Нарам-нинуб взмахнул мечом, целясь в голову нападавшего, но Пирр парировал и с убийственной силой ударил собственным мечом снизу вверх. Острие скользнуло по доспеху и пропахало глубокую борозду вдоль скулы семита. Нарам-нинуб завопил и, обливаясь кровью, свалился с рвавшегося коня. Его нога переломилась, когда он тяжко рухнул на землю, и в ответ на его новый крик из тени рощи раздался издевательский вой.

Не пытаясь успокоить вздыбившегося коня, Пирр вспрыгнул ему на спину и с силой развернул кругом. Нарам-нинуб стонал, извиваясь на земле. Пирр увидел, как две тени вынырнули из тьмы под пальмами и бросились на лежавшего человека. Ужасающий крик сорвался с губ обреченного семита, и ответом ему был новый взрыв отвратительного хохота. Ночной воздух пропитался кровью, и ночные твари, не различавшие между одним человеком и другим, насыщались ею, лакая как бешеные псы.

Аргивянин направил было коня к городу, но заколебался, охваченный непреодолимым отвращением. Равнина безвольно распласталась под лунным светом, и на фоне звезд выступала грубая пирамида Энлиля. У него за спиной остался его враг, попавшийся в когти ужаса, который сам же призвал из преисподней. Дорога в Ниппур была свободна, ничто не могло помешать ему возвратиться.

Возвратиться? К одолеваемому демонами народу, ползающему под пятой жрецов и королей? К городу, насквозь прогнившему и опутанному заговорами и непотребными загадками? К чужой расе, что ему не доверяет, и любовнице, которая его ненавидит?

Вновь развернув лошадь, Пирр направился на запад, широко раскинув руки в знак отречения и восторга от обретенной свободы. Утомление жизнью соскользнуло с него как сброшенный с плеч плащ. Его гриву растрепал ветер, и над равниной Шумера разнесся прежде никогда ею не слышанный звук – первобытный, ничем не сдерживаемый и ничем не обоснованный смех вольного варвара.

Послесловие редактора

История публикации рассказа заслуживает отдельного упоминания. Текст «Дома Арабу», известный нам – не совсем то произведение, которое первоначально вышло из-под пера Роберта И. Говарда.

В 1932 году техасский писатель увлекся шумерской историей и мифологией, в связи с чем были созданы несколько произведений, в том числе, например, рассказ о Конане «Сплошь негодяи в доме» (Rogues in the House). «Дом Арабу» явился, пожалуй, самым серьезным и внушительным результатом этого увлечения.

Говард написал несколько черновиков рассказа, но до наших дней дошли не все. Во-первых, существует ранняя версия, конец которой, в отличие от предыдущего подробного повествования, практически переходит в синопсис. Это, хоть и неравноценная на всем своем протяжении, но полная история, включающая весь сюжет рассказа. Во-вторых, имеется также незаконченная версия, обрывающаяся на второй главе. Вероятно, когда-то существовал и полный текст «Дома Арабу», написанный самим Говардом – но сейчас он утрачен.

Когда готовилась публикация рассказа в 1952 году, над историей работал, вероятнее всего, Оскар Френд. Нам неизвестно, какие рукописи были в его распоряжении, но можно сделать два предположения. Первое – у него был полный текст Говарда, который он только отредактировал. Второе – у него были оба черновика или даже всего лишь один – тот, в котором конец переходит в синопсис, и Френд просто расписал синопсис подробнее, приведя его в соответствие с предыдущим текстом. Так или иначе, мы не знаем точно, можно ли считать Оскара Френда соавтором Говарда или только редактором.

Впрочем, существует ещё версия рассказа, собранная «говардоведом» Расти Бёрком из двух сохранившихся до нашего времени черновиков. Она публиковалась единожды, в сборнике The Ultimate Triumph: The Heroic Fantasy of Robert E. Howard в 1999 году.

Павший народ

Оглядевшись по сторонам, Корорук прибавил ходу. Он не был трусом, но это место ему не нравилось. Все вокруг заполонили высокие деревья, чьи зловещие ветви загораживали солнечный свет. Между ними тянулась нечеткая тропка, порой проходящая по краю оврага, в котором Корорук мог различить верхушки деревьев, что росли внизу. Время от времени в просветах между ветвями виднелись неприступные пики, что уходили грядой далеко на запад, составляя собой горы Корнуолла[21].

В тех горах скрывался главарь разбойников Бурук Жестокий, промышлявший тем, что нападал на невинных жертв, которые проходили мимо. Корорук перехватил копье и ускорил шаг – он торопился не только потому, что здесь на него могли напасть грабители, но и потому, что хотел поскорее оказаться на родной земле. Он ходил по тайному заданию в некое дикое корнуоллское племя и теперь, хоть оно и было выполнено более-менее успешно, жаждал быстрее убраться из этого негостеприимного места. Это было долгое утомительное путешествие, и ему еще предстояло пересечь почти всю Британию. Он осмотрелся, и взгляд его наполнило отвращение. Ему хотелось видеть привычные, милые сердцу леса, где бегают олени и щебечут птицы. Хотелось видеть высокий белый утес, под которым весело плещется море. Но лес, по которому он шел, выглядел необитаемым. В нем не было ни птиц, ни животных, как не встречалось и следов человека.

Его товарищи все еще задерживались при дикарском дворе корнуоллского короля, находя удовольствие в его грубом радушии, и не спешили покидать это место. Но Короруку оно было не по нраву, и он оставил их предаваться досугу дальше, выйдя в путь в одиночку.

Внешне Корорук был человеком примечательным. Около шести футов ростом, поджарого сложения, с серыми глазами – чистый бритт, но никак не кельт. И длинные светлые волосы, выдававшие в нем, как и во всяком мужчине его народа, отпечаток белга.

Одет он был в искусно выделанную и сшитую оленью кожу, ибо кельты не научились еще сносно изготовлять грубую ткань, и большинство из них предпочитало носить такую одежду.

При себе он имел длинный лук из тисового дерева, сделанный без особенного мастерства, но все же являющий собой действенное оружие; широкий бронзовый меч в ножнах из оленьей кожи; длинный бронзовый кинжал и небольшой круглый щит, опоясанный бронзовой полосой и обшитый бычьей кожей. На голове сидел грубый бронзовый шлем. На руках и щеках вайдой[22] были начертаны нечеткие узоры.

Безбородым своим лицом он походил на чистокровного бритта. Честное, открытое, оно сочетало в себе рассудительную нордическую решимость с кельтской лихой храбростью и мечтательностью.

Корорук шагал по лесной тропе осторожно и в любую минуту был готов перейти на бег или вступить в бой, хоть и не желал ни того, ни другого.

Тропа уводила от оврага в сторону и исчезала за большим деревом. Оттуда Корорук услышал звуки боя. Подумав о каких-нибудь эльфах или гномах, что, как судачат люди, населяют эти леса, он бесшумно скользнул вперед и выглянул из-за дерева.

В футе от себя он увидел странную картину. К стволу другого дерева прижимался крупный волк – он был в безвыходном положении, и из ран на плече у него сочилась кровь; а перед ним готовилась к прыжку огромная пантера. Корорук задумался, почему они вступили в схватку – ведь нечасто владыки леса сталкиваются так между собой. Кроме того, воина озадачило рычание большой кошки. Хотя оно казалось диким и выражало жажду крови, в нем чувствовалась и странная нотка страха – и зверь, похоже, не решался совершить прыжок.

Почему Корорук избрал сторону волка, он и сам не мог объяснить. Без сомнения, в нем взыграло отчаянное кельтское благородство и восхищение бесстрашием зверя, сцепившегося с гораздо более сильным противником. Но как бы то ни было, Корорук в свойственной ему манере позабыл о луке и ступил на более рискованный путь, вытащив из ножен меч и выскочив перед пантерой. Но применить оружие случая не представилось: пантера, словно бы чем-то встревожившись, издала испуганный крик и исчезла среди деревьев так быстро, что Корорук даже усомнился, в самом ли деле ее видел. Тогда он повернулся к волку, размышляя, не прыгнет ли тот на него. Но волк лишь смотрел на воина, немного пригнувшись, затем медленно отступил от дерева и, не спуская с человека глаз, отошел на несколько ярдов в сторону, после чего повернулся и ринулся прочь странной неровной поступью. Пока бритт глядел, как зверь исчезает из виду, его охватило неясное чувство: в своей жизни он повидал множество волков – на одних охотился сам, другие охотились на него, но таких, как этот, ему еще не встречалось.

Помешкав, Корорук осторожно двинулся за ним, ступая по хорошо заметным в мягком суглинке отпечаткам. Он шел не спеша, сосредоточившись лишь на том, чтобы не потерять след. Преодолев небольшое расстояние, он вдруг остановился и почувствовал, как по спине побежали мурашки. На земле отпечатывались лишь следы задних ног – волк шел, будто человек.

Корорук огляделся вокруг. Стояла тишина – лес не издавал ни звука. Воину захотелось обратиться в бегство, удалившись от этой тайны, насколько это было возможно, но кельтское любопытство не позволило поддаться такому желанию. Он двинулся по следу дальше, но вскоре тот пропал: отпечатки ног исчезли под крупным деревом. Корорук почувствовал, как на лбу у него выступил пот. Что же за место этот лес? Может быть, его обмануло и сбило с пути какое-нибудь нечеловеческое, сверхъестественное лесное чудище, желавшее заманить человека в западню? И Корорук отступил назад, подняв меч, но броситься наутек ему не позволяла храбрость, как бы он того ни жаждал. Так что воин вернулся к тому дереву, где впервые повстречал волка. Тропинка, по которой он следовал, уходила в другую сторону, и Корорук двинулся по ней чуть ли не бегом, дабы убраться поскорее от места, где волки ходят на двух ногах и растворяются в воздухе.

Тропинка теперь была еще неразличимее прежнего, то появляясь, то исчезая на дюжину футов. Однако для Корорука это даже оказалось благом, ибо позволило услышать голоса идущих по ней людей, прежде чем они заметили его. Он взобрался на высокое дерево, скрывавшее тропку под своей сенью, и прижался к широкому стволу, усевшись на раскидистую ветвь.

По дорожке приближались трое.

Один был крупным и крепким малым, много выше шести футов ростом, с длинной рыжей бородой и густой копной таких же волос. Глаза его, напротив, походили на черные бусинки. Одет он был в выделанную оленью кожу, а вооружен огромным мечом. Что до остальных двоих, то один, долговязый, выглядел злобного вида негодяем, а второй – мелким и сморщенным, и оба они неприятно щурили свои глазки-бусинки.

Корорук узнал их, припомнив вечно прерываемые ругательствами описания корнуолльцев, и, желая в своем возбуждении получше разглядеть самого злостного убийцу во всей Британии, соскользнул с ветви и приземлился прямо между идущими.

В одно мгновение он поднялся и выставил меч перед собой. Ждать милости ему было нечего – он знал, что рыжеволосым был сам Бурук Жестокий, бич Корнуолла.

Предводитель разбойников выкрикнул грязное ругательство и выхватил свой огромный меч. Проворно отскочив назад, он избежал яростного выпада бритта, и они схлестнулись в схватке. Бурук в открытую бросился на воина, стремясь пересилить его лишь за счет своего солидного веса, тогда как нескладный одноглазый грабитель скользнул вбок, чтобы зайти сзади. Третий из них, что был поменьше ростом, отступил в лес.

Искусство фехтования было неизвестно мечникам ранних эпох, поэтому их бой представлял собой череду ударов, в каждый из которых они вкладывали всю свою мощь. После того как противник несколько раз крепко приложил его по щиту, Корорук упал на землю, и одноглазый грабитель подскочил, чтобы его прикончить. Воин, не поднимаясь, крутанулся вбок и резанул бандита по ногам, а когда тот упал – нанес ему колющий удар, после чего вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы увернуться от меча Бурука. А затем, выставив щит, чтобы остановить меч разбойника в полете, отразил удар и со всей силы махнул своим клинком, снося рыжую голову с плеч.

Повернувшись после этого, Корорук увидел, что сморщенный бандит бросился бежать в лес. Воин погнался за ним, но тот уже исчез среди деревьев. Осознав бесполезность дальнейшего преследования, Корорук развернулся и побежал по тропинке. Он не знал, были ли еще разбойники в той стороне, но ясно понимал, что если он хочет выбраться из этого леса, делать это нужно скорее. Он не сомневался, что сбежавший преступник приведет с собой остальных, и вскоре они будут рыскать по лесу в поисках убийцы их товарищей.

Пробежав некоторое расстояние и не обнаружив вражьих следов, Корорук остановился и взобрался почти на самую вершину высокого дерева, которое заметно выдавалось над прочими.

Со всех сторон будто колыхался целый океан листьев. На западе высились вершины, которых он сторонился; вдалеке на севере виднелись другие горы; на юге бескрайним морем тянулся лес. Но на востоке воин, пусть и с трудом, мог различить границу, где лес переходил в плодородные равнины. От этого места бритта отделяли многие мили – сколько именно, он не знал, – но это же означало, что его ждало приятное путешествие и в конце его – деревни, где жил его народ. Воина несколько удивило, что он сумел заглянуть так далеко, но дерево, на которое он влез, было поистине гигантским.

Еще не начав спускаться, Корорук посмотрел вниз и увидел едва заметную тропу, по которой следовал. Она уводила на восток, и при этом к ней и от нее пробивались другие. В одно мгновение его внимание привлек некий отблеск. Он присмотрелся к поляне, располагавшейся на некотором расстоянии от тропы, и увидел, как на нее ступила и тут же исчезла группа людей. И на каждой тропинке то тут, то там он замечал отблески одежд, колыхание листвы. Выходит, беглый преступник уже успел поднять своих собратьев. Теперь они были повсюду и Корорук, по сути, оказался окружен.

Со стороны, откуда он пришел, донеслись дикие крики – воин тут же встрепенулся. Значит, разбойники уже обнаружили, что он сбежал, и принялись оцеплять территорию. Не будь он так быстр, уже давно угодил бы к ним в лапы. Он находился вне оцепления, но бандиты были повсюду. Воин проворно слез с дерева и устремился в лес.

Затем началась самая волнительная охота, в которой Короруку когда-либо довелось участвовать. Только на сей раз охотились на него. То перебежками украдкой перебираясь от куста к кусту, то пережидая в убежище, бритт смещался все дальше на восток и не осмеливался оглянуться назад. Временами ему все же приходилось слегка менять направление – по правде говоря, он совсем редко бежал по прямой, но тем не менее постепенно продвигался на восток.

Несколько раз он пригибался за кустами или ложился, затаившись, вдоль какой-нибудь густой ветви и видел разбойников – те проходили так близко, что едва не касались его. Раз или два они замечали его, и он убегал, перескакивая через бревна и кусты, шныряя между деревьев – и каждый раз ему удавалось ускользнуть от них.

И в одну из таких внезапных пробежек Корорук заметил, что очутился среди небольших холмов, о существовании которых прежде и не подозревал. А оглянувшись через плечо, увидел, что его преследователи застыли на месте, хоть и прекрасно его видели. Не останавливаясь для размышлений об их странном поступке, воин бросился огибать огромный валун, но зацепился ногой то ли за корень, то ли за что-то еще, и на полной скорости повалился на землю. В то же мгновение что-то ударило его по голове, и юноша лишился чувств.


Когда Корорук вновь пришел в себя, то обнаружил, что его руки и ноги связаны. Его куда-то несли, приподняв над землей. Он осмотрелся вокруг. Его держали на плечах несколько человек – таких он прежде не видывал. Самый рослый из них едва превышал четыре фута, и все казались щуплыми на вид, имели темную кожу и черные глаза. Большинство наклонялись вперед, будто всю жизнь провели, пригибаясь и прячась, и с опаской поглядывали по сторонам. Вооружены они были небольшими луками, копьями и остроконечными кинжалами, не из грубой бронзы, но из кремня и обсидиана искуснейшей выделки. Из одежды они носили шкуры то ли кроликов, то ли иных мелких зверьков, и грубые ткани. Многие были с головы до пят покрыты охровыми и вайдовыми татуировками. Всего их шагало около двадцати. Но что же это были за люди? Корорук никогда не встречал подобных существ.

Они спускались в ущелье, по сторонам которого тянулись крутые скалы, и наконец подошли к словно бы глухой стене, где ущелье внезапно заканчивалось. Здесь по приказу, вероятно, главного в группе, бритта поставили на землю, а потом, ухватившись за крупный валун, сдвинули его в сторону. Открылся вход в небольшую пещеру, которая, казалось, уходила вниз, под землю. Странные человечки снова подняли бритта и понесли внутрь.

От мысли о том, что он оказался в столь пугающего вида пещере, у Корорука по коже забегали мурашки. Каковы были нравы этих людей? Ни в Британии, ни в Альбе[23], ни в Корнуолле, ни в Ирландии ему таких не встречалось. Маленькие карлики, что жили под землей. На лбу юноши выступил холодный пот. Они, несомненно, были теми самыми злобными карликами, о которых судачили корнуолльцы и которые жили в своих пещерах днем, а ночью – выбирались из них, чтобы промышлять кражами, устраивать поджоги и даже убивать, когда выпадал такой случай! Услышать о них можно даже сегодня – стоит только оказаться в Корнуолле.

Одни человечки – или эльфы, если они таковыми были – занесли пленника в пещеру, а другие, войдя, задвинули на место валун. На какое-то время все погрузилось во тьму, а затем вдали засветились факелы. По приказу главного процессия продолжила путь. Некоторые из тех, кто шел впереди, взяли факелы в руки.

Корорук оглядывался по сторонам. Освещение в пещере было неровным: на мгновение в нем показывалась то одна, то другая стена. В такие моменты бритт замечал, что их покрывали рисунки, сделанные грубо, но при этом с таким искусством, на какое не был способен даже его собственный народ. Свода, однако, он никак не мог различить. Корорук понял, что поначалу казавшаяся малой полость перерастала в большую, удивительных размеров пещеру. Его пленители молча шли в неясном свете факелов, напоминая тени темного прошлого.

Но вот Корорук почувствовал, что ремни, сдерживающие его ноги, ослабли. Затем его поставили на землю.

– Иди вперед, – произнес голос на языке его собственного народа, и воин ощутил, как в заднюю часть шеи ему уткнулся кончик копья.

И он двинулся вперед, чувствуя, как его сандалии скребут по каменному полу пещеры, пока впереди не оказалось место, где пол резко поднимался вверх. Причем подъем был таким крутым, что Корорук не смог взобраться самостоятельно, поэтому похитители подсадили и подтолкнули его, после чего бритт увидел, что откуда-то сверху свисали некие длинные и крепкие плети.

Странные человечки похватались за них и, оттолкнувшись ногами от скользкого подъема, проворно взобрались наверх. Когда их ноги вновь нашли ровную поверхность, пещера сделала поворот, и, преодолев его, Корорук ахнул, пораженный представшей ему картиной.

Открывшаяся наверху пещера оказалась неимоверно просторной. Могучие стены смыкались в огромную сводчатую крышу, растворяющуюся в темноте. Между ними тянулся ровный пол, который рассекала надвое подземная река. Она возникала под одной из этих стен и исчезала под другой. Берега соединялись арочным каменным мостом, судя по виду, естественного происхождения.

Со всех сторон в стенах большой пещеры, имевших примерно круглую форму, виднелись пещеры поменьше, и в каждой горел огонь. Их правильные ряды ярус за ярусом уходили вверх. Построить такой город человеку, конечно, было не под силу.

И повсюду – внутри и снаружи малых пещер, по полу большой полости – ходили люди, занятые своими повседневными делами. Мужчины беседовали друг с другом, чинили оружие, ловили рыбу в речке, женщины подбрасывали топливо в огонь или шили одежду. Все выглядело так, как могло бы быть в любой другой британской деревне. Но вместе с тем это казалось Короруку совершенно нереальным – это было странное место с маленькими молчаливыми человечками, снующими по своим делам, и беззвучно протекающей поперек его рекой.

Вскоре человечки заметили пленника и обступили его со всех сторон. Никто не кричал, не донимал и не унижал его, как обычно поступали в таких случаях дикари, – они лишь собрались возле Корорука и молча уставились на него злобными волчьими глазами. Воин непроизвольно содрогнулся, но похитители продолжали проталкивать его сквозь толпу, а сами двигались следом. Приблизившись к берегу речки, они остановились и отступили от пленника.

Перед юношей колыхалось и мерцало два больших костра, а между ними находилось что-то еще. Он хорошенько присмотрелся и различил высокое каменное сиденье, напоминающее трон. На нем сидел старик в некоем длинном одеянии и с длинной седой бородой. Одну похожую на клешню руку он положил рядом с собой – пальцы его были тонкими и кривыми, а ногти походили на ястребиные когти, – а вторую спрятал в складках своего наряда. Старик ничего не говорил и не двигался, лишь черные глаза его блестели, будто волчьи.

Но вот он поднялся в игривом мерцании света костров, так что его крючковатый, похожий на клюв нос и длинная борода стали видны особенно четко, а затем он начал отступать, пятясь до тех пор, пока не оказался почти невидимым, за исключением своих блестящих глаз.

– Говори, бритт! – Слова прозвучали резко и отчетливо, без всякого ощущения старости произнесшего их. – Говори, если тебе есть что сказать.

Корорук, застигнутый врасплох, запинаясь, пробормотал:

– Что… что вы за народ? Зачем вы взяли меня в плен? Вы эльфы?

– Мы пикты, – последовал твердый ответ.

«Пикты!». Корорук слыхал байки об этом древнем народе от гэлов. Кто-то говорит, что они и по сей день таятся в Силурии[24], но…

– Я сражался с пиктами в Каледонии[25], – возразил бритт. – Они невысоки ростом, но грузны, уродливы и совсем не похожи на вас!

– Это не настоящие пикты, – твердо произнес старик. – Осмотрись, бритт, – он обвел рукой вокруг, – ты видишь остатки исчезающего народа, – народа, который некогда правил всей Британией от моря до моря.

Бритт смотрел изумленно.

– Послушай, бритт, – продолжал голос, – послушай, варвар, я расскажу тебе историю павшего народа.

Свет костров по-прежнему танцевал, отбрасывая неясные следы на стены и бесшумно бегущую воду.

Древний голос разнесся эхом по великой пещере.

– Наш народ пришел с юга. Через острова, по Внутреннему морю. По горам со снежными пиками – и некоторые там и остались, чтобы отбивать врагов, что могли за нами последовать. Мы спустились на плодородные равнины и расселились по всей земле. Разбогатели и начали процветать. Затем появились два короля, и победитель изгнал побежденного. Тогда многие из нас смастерили лодки и уплыли к дальним утесам, что сияли белым в солнечном свете. Мы нашли добрую землю с плодородными равнинами. И еще – рыжих варваров, обитавших в пещерах. Могучих великанов с большими телами и малым умом.

Из прутьев мы построили себе хижины. Стали возделывать землю. Вычистили лес. Загнали туда рыжих великанов. А затем еще дальше, пока они, наконец, не бежали в горы на западе и на севере. Мы зажили богато. Зажили в достатке.

А потом, – тут его голос дрогнул от ненависти и гнева, отразившись от стен пещеры, – потом пришли кельты. Приплыли на своих грубых кораклах[26] с западных островов. Там они жили, но того им было мало. Они продвинулись на восток и захватили плодородные равнины. Мы стали биться, но они были сильней. Свирепые воины, они носили бронзовое оружие, тогда как у нас было лишь кремневое.

Нас вытеснили. Они сделали нас рабами и изгнали в лес. Некоторые бежали в горы на западе, но было и много таких, кто ушел на север. Там они смешались с рыжими великанами, которых мы изгнали туда давным-давно, и породили расу чудовищных карликов, утративших всякую способность к жизни в мире и жаждущих лишь сражений.

Однако некоторые из нас поклялись никогда не оставлять землю, за которую мы бились. Но кельты на нас давили. Их было много и становилось еще больше. Потому мы ушли в пещеры, в ущелья, в овраги. Мы, которые всегда жили в светлых хижинах, которые всегда возделывали землю, стали учиться жить, как звери, жить в пещерах, куда не проникает солнечный свет. В пещерах, – эта была самая большая из всех, – которые мы находили и обустраивали, как могли. Ты, бритт, – голос старика перешел на визг, и с обвинением длинная рука вытянулась к Короруку, – ты и твои люди! Вы превратили свободный процветающий народ в земляных крыс! Мы, которые никогда не дрались, которые жили на воздухе и в свете, рядом с морем, где ходили торговцы, – мы были вынуждены бежать, как загнанные звери, и зарываться в землю, как кроты! Но по ночам… Ах, это время нашей мести! Мы выбираемся из своих укрытий, из ущелий и пещер, с факелами и кинжалами! Смотри, бритт!

Проследив за движеньем, Корорук увидел округлый столб из какого-то очень твердого дерева, торчащий из углубления в каменном полу рядом с берегом речки. Пол вокруг углубления выглядел обуглившимся, будто от прежних костров.

Корорук непонимающе уставился туда. Он в самом деле улавливал лишь малую часть того, что перед ним происходило. Он даже не был вполне уверен, что эти человечки действительно считались людьми. Он много слышал о них, как о «маленьком народе», и теперь в его памяти всплыли рассказы об их деяниях, их ненависти к людям и небывалой жестокости. Не слишком он осознавал и то, что смотрел сейчас на одну из великих загадок древности. Что россказни, которые древние гэлы передавали о пиктах, все это время искажались все сильнее, пока не превратились в сказки об эльфах, гномах, троллях и феях. Поначалу люди верили в существование пиктов, но затем полностью отвергли эту возможность, точно как в случае с чудовищными неандертальцами, от которых впоследствии остались лишь истории о гоблинах и ограх. Но Корорук либо не знал об этом, либо не придавал значения, тем более что старик заговорил вновь.

– Там, там, бритт, – злорадствовал он, указывая на столб, – там ты заплатишь нам за всё! Скудная часть того, что твой народ задолжал моему, но ты отдашь ее сполна.

Торжество старика показалось бы поистине дьявольским, если бы не отражение более высокой цели в чертах его лица. Он абсолютно искренне верил, что вершит лишь месть, и был словно бы величайшим защитником большого, но проигранного дела.

– Но я – бритт! – запинаясь, проговорил Корорук. – Не мой народ обратил вас в изгнанников! То были гэлы из Ирландии. А я – бритт, и мои люди пришли из Галлии лишь сотню лет тому назад. Мы повергли гэлов и изгнали их в Эрин[27], Уэльс и Каледонию так же, как они изгнали вас.

– Не имеет значения! – Старик вскочил на ноги. – Кельт есть кельт. Что бритт, что гэл – никакой разницы. Не будь он гэлом, был бы бриттом. Каждый кельт, что попадает в наши руки, обязан платить, и неважно, кто он – воин или женщина, дитя или король. А теперь взять его и привязать к столбу!

Спустя мгновение Корорук оказался привязан и с ужасом наблюдал, как пикты выкладывают дрова у его ног.

– А когда ты хорошенько поджаришься, бритт, – произнес старец, – этот кинжал, что познал кровь сотни бриттов, утолит свою жажду и твоей кровью.

– Но я не сделал ничего дурного ни одному пикту! – выдохнул Корорук, пытаясь вырваться из пут.

– Ты платишь не за то, что сделал сам, а за то, что сделал твой народ, – решительно ответил ему старик. – Я хорошо помню деяния кельтов, когда они впервые высадились на берега Британии, – и вопли убиенных, и крики насилуемых женщин, и дым горящих деревень, и шум грабежей.

У Корорука по спине забегали мурашки. Когда кельты впервые высадились на берега Британии! Это было свыше пятисот лет назад!

И кельтское любопытство в нем заставило задуматься, даже притом, что пикты уже готовились вот-вот поджечь дрова, сваленные вокруг него.

– Ты не можешь этого помнить – это происходило очень давно.

– А я и живу очень давно, – угрюмо ответил старик. – В юности я был охотником на ведьм, и одна старуха прокляла меня, пока корчилась у столба. Она сказала, что я буду жить до тех пор, пока не умрет последнее дитя племени пиктов. И что мне доведется увидеть, как прежде могучий народ уйдет в забвение, и лишь тогда – и только тогда – я последую за ней. Так она наложила на меня проклятье вечной жизни. – С этими словами его голос набрал силу, заполнив всю пещеру. – Но то проклятье – ничто. Слово не может принести вреда, оно бессильно против человека. А я живу. Я повидал уже сотню поколений и теперь переживаю вторую. Что есть время? Солнце встает и садится, и всякий день уходит в забвение. Люди следят за солнцем и выстраивают свою жизнь в зависимости от него. Они во всем полагаются на ход времени. Считают минуты, что уводят их в вечность. Но человек успел прожить многие столетия, прежде чем научился считать время. Время создано человеком. Вечность – произведение богов. В этой пещере такого понятия, как время, не существует. Здесь нет солнца, нет звезд. Снаружи – время, внутри – вечность. Мы не ведем времени счет. Ничто здесь не показывает хода часов. Молодые выходят наружу. Они видят солнце, видят звезды. Считают время. Но они живут и умирают. Я же был молод, когда впервые вошел в эту пещеру. И с тех пор я ее не покидал. Вы, считающие время, сказали бы, что я прожил здесь тысячу лет – или один час. Но если человек не имеет связи со временем, его душа, разум – называй это как хочешь – обретает возможность завладеть телом. И мудрецы моего племени, когда я был молод, знали больше, чем когда-либо сумеют постичь люди внешнего мира. Когда я чувствую, что мое тело начинает слабеть, то принимаю чудодейственный отвар, что известен мне одному и никому больше в целом мире. Он не дает бессмертие – оно достигается лишь работой ума, – но восстанавливает тело. Племя пиктов исчезает, как снег на вершине горы. И когда уйдет последний, сей кинжал освободит меня от уз этого мира. – Затем голос резко сменил тон: – Поджигайте хворост!

Разум Корорука изрядно пошатнулся. Бритт не понял совершенно ничего из услышанного. Он был уверен, что сходит с ума, – и то, что произошло в следующую минуту, лишь укрепило его в этом убеждении.

Сквозь толпу прошелся волк – Корорук знал, что это был тот самый волк, которого он спас от пантеры не так далеко от того ущелья! Но теперь казалось, это случилось так давно! И все же волк был тот самый и шел прежней странной шаркающей поступью. Но затем он встал на задние лапы, а передние воздел вверх, поднеся к голове! О, какой невыразимый ужас охватил воина!

Затем волчья голова откинулась назад, и на ее месте показалось человеческое лицо. Лицо пикта, одного из первых «оборотней». Человек сбросил волчью шкуру и шагнул вперед, выкрикнув что-то. Едва принявшись поджигать хворост у ног бритта, пикт отвел факел и застыл в нерешительности.

Волк-пикт выступил вперед и обратился к старику по-кельтски – несомненно, для того, чтобы его понял и пленник. Корорука удивило, что столь многие здесь знали его язык, пусть он и был сравнительно прост, а способности пиктов, напротив, – выдающимися.

– Как же так? – спросил пикт, одетый волком. – Вы намереваетесь сжечь того, кого следует отпустить!

– Почему? – воскликнул старик яростно, сжав рукой свою длинную бороду. – Кто ты таков, чтобы противиться обычаю, который соблюдается много веков?

– Я встретил пантеру, – ответил пикт, – а этот бритт рискнул своей жизнью, чтобы спасти меня. Неужели пикт теперь должен проявить неблагодарность?

Старик задумался, очевидно, с одной стороны ведомый фанатичной жаждой мести, а с другой – столь же неумолимой расовой гордостью. Пикт же пустился в разглагольствования, но теперь говорил на собственном языке. Наконец старейшина кивнул.

– Пикты всегда расплачиваются по долгам, – проговорил он величественно. – Пикты ничего не забывают. Развяжите его. Пусть ни один кельт не скажет, что пикт проявил неблагодарность.

Корорук был отпущен и, все еще пребывавший в оцепенении, попытался выразить благодарность, но старик от нее отмахнулся.

– Пикт никогда не забывает врага и всегда помнит доброту, – отозвался он.

– Идем, – шепнул бритту его друг-пикт, потянув за руку.

Он вывел воина в одну из пещер, куда открывался вход из главной полости. Шагая за пиктом, Корорук обернулся и увидел, что старейшина сидел на своем каменном троне и его глаза блестели, будто отражая в себе славу былых веков, а по обе стороны от него, мерцая, колыхалось пламя. Фигура, преисполненная величия, – король павшего народа.

Корорука вели все дальше и дальше, пока наконец он не вышел наружу и не увидел над головой усеянное звездами небо.

– В той стороне лежит деревня твоего народа, – указал ему пикт. – Там и встретишь радушие, которое будет окружать тебя, пока не пожелаешь вновь уйти в путешествие.

Затем он протянул кельту подарки – одежду из тканей и искусно сшитой оленьей кожи, украшенные камнями пояса, крепкий лук из рога и стрелы с крепкими обсидиановыми наконечниками. И кое-какую пищу. Оружие же кельта, отобранное прежде, теперь было ему возвращено.

– Погоди минуту, – окликнул бритт пикта, уже повернувшегося, чтобы уйти. – Я шел по твоим следам, но затем они исчезли. – В самом голосе Корорука прозвучал вопрос.

– Я взобрался на дерево, – тихо усмехнулся пикт. – Подними ты вверх голову – увидел бы меня. Если когда-нибудь тебе понадобится друг, ты всегда найдешь его, если встретишь Берулу, вождя пиктов Альбы.

Он повернулся и исчез из виду. А Корорук, озаренный светом луны, зашагал туда, где лежала кельтская деревня.

Боги Бал-Сагота

1. Сталь среди шторма

Противостояние было скорым и отчаянным: в краткой вспышке перед Турлохом возникло искаженное яростью бородатое лицо, и топор гэла нырнул вперед, рассекая его до самого подбородка. В наступившей в следующий момент кромешной темноте удар невидимого противника сбил шлем с его головы, и Турлох махнул топором вслепую, почувствовав, как лезвие впивается в плоть; раздался вопль. С яростных небес вновь полыхнуло белым огнем, высветив кольцо свирепых физиономий и окружавший гэла частокол полированной стали.

Прижавшись спиной к главной мачте, Турлох парировал и наносил удары. Среди безумия схватки прогремел громкий голос, и в новой вспышке гэл разглядел гигантскую фигуру и странно знакомое лицо. Затем в одно огненное мгновение мир рухнул в черноту.

Сознание медленно возвращалось. В первую очередь Турлох уловил раскачивание – движение всего тела, не подчинявшееся его воле. Затем его пронзила тупая пульсирующая боль в черепе, и гэл попытался поднять ладонь к голове. И только тогда понял, что связан по рукам и ногам (не новое для него ощущение). Прояснившееся зрение подсказало, что он привязан к мачте того самого драккара, воинам которого удалось его одолеть. Турлох не мог понять, почему его пощадили. Если северяне знали его, то должны были понимать – он был изгнанником, и собственный клан не стал бы платить, даже чтобы спасти его из Преисподней.

Ветер улегся, но море по-прежнему бушевало, швыряя длинный корабль как щепку с одного пенящегося гребня на другой через глубокие провалы между валами. Серебряный кругляк луны проглядывал сквозь разрывы в облаках, освещая беспокойные воды. По тому, как длинный корабль кренился, с трудом преодолевая пенные валы, выросший на диком западном побережье Ирландии гэл понял, что судно серьезно повреждено. Что тут скажешь, бушевавшая в этих южных водах буря оказалась способна изранить даже надежный корабль викингов.

В тот же шторм попало и франкское судно, на котором плыл Турлох, и его отнесло намного южнее первоначального курса. Дни и ночи слились в ослепляющий, воющий хаос, носивший и бросавший корабль как раненую птицу. И из самого сердца бури явился и навис над меньшим, более широким судном драконий нос, и абордажные крючья впились в борта. Воистину эти северяне были волками, и в их сердцах горела нечеловеческая кровожадность. Под аккомпанемент ужасающего рева шторма они с воем бросились в атаку, и пока безумствовавшие небеса извергали на них свой гнев, а каждый удар беснующихся волн грозил поглотить оба судна, эти хищники вдоволь насытили свою ярость, как истинные сыны моря, неистовые порывы которого отзывались в их сердцах. Это была бойня, а не сражение – кельт был единственным бойцом на борту. И теперь он вспомнил необычно знакомое лицо, замеченное им за мгновение до поражения. Кто?..

– Привет тебе, самоуверенный мой далкасиец[28], давненько мы не встречались!

Гэл уставился на воина, стоявшего перед ним. Тот был невероятно рослым – на добрых полголовы превосходил Турлоха, который и сам был выше шести футов. Его широко расставленные на раскачивающейся палубе ноги походили на колонны, а руки были словно вырублены из дуба и железа. Борода – такая же золотая, как украшавшие его руки массивные золотые браслеты. Чешуйчатая броня делала воина еще более устрашающим, а рогатый шлем прибавлял роста. В спокойных серых глазах, встретивших яростный взгляд голубых глаз гэла, не было гнева.

– Этельстан-сакс!

– Он самый. Много времени прошло с тех пор, как ты подарил мне вот это, – великан указал на тонкий белый шрам на виске. – Кажется, нам суждено встречаться в бурные ночи. Мы впервые скрестили клинки, когда ты сжег усадьбу Торфеля. В ту ночь я пал от удара твоего топора, и ты спас меня от пиктов Брогара – единственного из всех, кто служил Торфелю[29]. А этой ночью тебя свалил я, – он коснулся рукояти громадного двуручного меча, закрепленного у него на спине, и Турлох выругался.

– Ну, не следует меня поносить, – сказал Этельстан с обидой. – Я мог бы прикончить тебя в давке, но вместо этого ударил плашмя. Впрочем, помня, какие у ирландцев крепкие черепа, ударил изо всех сил. Ты много часов был без чувств. Лодброг прикончил бы тебя, как и остальную команду корабля, однако я сказал, что твоя жизнь принадлежит мне. Впрочем, викинги согласились пощадить тебя лишь при условии, что я привяжу тебя к мачте. Они тебя хорошо запомнили.

– Где мы находимся?

– Без толку спрашивать. Штормом нас отнесло далеко от курса. Мы собирались совершить набег на берега Испании. Когда случай свел нас с твоим кораблем, мы, разумеется, не преминули этим воспользоваться, но добыча оказалась скудной. Теперь же нас несет морским течением неизвестно куда. Рулевое весло сломано, корабль поврежден. Как знать, мы могли оказаться даже на самом краю мира. Поклянись, что присоединишься к нам, и я тебя освобожу.

– Поклянись, что провалишься прямиком в ад! – прорычал в ответ Турлох. – Уж лучше я пойду ко дну вместе с кораблем и буду вечно спать под покровом зеленых волн, привязанный к этой мачте. Сожалею только, что не смогу отправить на тот свет больше морских волков вдобавок к той сотне, что уже жарится в преисподней благодаря мне!

– Ну ладно, – миролюбиво отозвался Этельстан, – всем нам нужно есть. Я, по крайней мере, развяжу тебе руки. Вот так, теперь ты можешь занять свои зубы этим мясом.

Турлох склонил голову и жадно впился в здоровенный кусок. Этельстан какое-то время наблюдал за ним, затем отвернулся. «Странный он, этот отступник-сакс, охотящийся вместе со стаей северян, – подумал Турлох. – Страшный противник в бою, но в душе его теплится искра доброты, отличающая его от компании, с которой он водился».

Корабль слепо несся по ночному морю, и Этельстан, возвратившийся с рогом пенистого эля, заметил, что облака снова сгустились, скрывая из виду беспокойные воды. Он оставил руки гэла свободными, но Турлох по-прежнему был накрепко привязан к мачте веревками, обхватывавшими его ноги и торс. Разбойники не обращали на пленника внимания, пытаясь удержать искалеченный корабль на плаву.

Через какое-то время за грохотом волн Турлох стал различать низкий рев, который становился все громче. И в тот момент, когда его, наконец, расслышали тугоухие северяне, корабль скакнул как пришпоренная лошадь, натужно скрипя всем корпусом. Как будто по воле колдовских сил подсвеченные приближавшимся восходом облака расступились, открывая их взорам простор серых беспокойных вод и длинную череду бурунов прямо по курсу. Далеко за пенным безумием рифов маячила земля, судя по всему – остров. Рев все усиливался по мере того, как пойманный приливным течением корабль сломя голову летел к гибели. Турлох увидел, как мечется по палубе Лодброг с развевающейся по ветру бородой, размахивая кулаками и выкрикивая бесполезные команды. Подбежал Этельстан.

– Едва ли кому-то из нас удастся спастись, – пророкотал он, разрезая веревки, – но ты заслуживаешь шанса, как и все остальные…

Турлох высвободился из пут.

– Где мой топор?

– Там, на оружейной стойке. Но, кровь Тора, парень, – с изумлением добавил рослый сакс, – зачем тебе сейчас обременять себя…

Но Турлох уже схватил топор, и от ощущения знакомой изящной рукояти в руке уверенность заструилась по его венам, как вино. Оружие было такой же частью его тела, как правая рука. Если ему суждено погибнуть, он погибнет, сжимая свой топор. Турлох торопливо закрепил оружие на поясе. Все доспехи с него сняли, когда захватили в плен.

– В здешних водах водятся акулы, – заметил Этельстан, готовясь избавиться от своей чешуйчатой брони. – Если нам придется плыть…

Корабль сотряс удар такой силы, что переломились мачты, а весь корпус задрожал, будто стеклянный. Драконья морда на носу вздыбилась высоко в воздух, и люди посыпались, как кегли, по накренившейся палубе. На мгновение судно замерло, содрогаясь, словно раненый зверь, затем соскользнуло со скрытого волнами рифа и рухнуло в воду в слепящем фонтане брызг.

Длинный прыжок позволил Турлоху оказаться далеко от корабля, и он мгновенно всплыл на поверхность, борясь с безумной пляской волн, а затем ухватился за обломок, отброшенный буруном, и кинулся поперек него. На секунду его коснулось безвольное тело и тут же пошло ко дну. Турлох погрузил руку глубоко в воду, схватился за перевязь с мечом и вытянул человека на свой импровизированный плот, мгновенно узнав Этельстана, все еще облаченного в доспехи. Сакс лежал оглушенный, безвольно свесив в воду конечности.

Плаванье сквозь буруны запомнилось Турлоху бессвязным кошмаром. Прилив тащил их, то погружая хлипкое суденышко в воду, то подбрасывая к небесам. Турлоху оставалось только держаться крепче и надеяться на удачу. И он держался, обхватив одной рукой сакса, другой – спасительный обломок, хотя, казалось, его пальцы вот-вот переломятся от усилия. Много раз они почти утонули. Затем каким-то чудом оказались в относительно спокойных водах, и Турлох заметил тонкий плавник, рассекавший воду в каком-то ярде от него. Акула повернула к плоту, и гэл, высвободив топор, ударил. Вода окрасилась красным, плот заходил ходуном от наплыва гибких тел. Пока хищники разрывали на куски своего собрата, Турлох, гребя руками, гнал импровизированный плот к берегу. Нащупав ногами дно, он выбрел на пляж, таща с собой сакса. А затем, каким бы крепким он ни был, Турлох О’Брайен опустился на землю и вскоре уже крепко спал.

2. Боги из бездны

Спал Турлох недолго. Когда он пробудился, солнце едва показалось над морем. Чувствуя себя освеженным, как будто проспал целую ночь, гэл поднялся и огляделся. Широкий белый пляж полого поднимался от воды к колышущемуся раздолью гигантских деревьев. Среди них, казалось, вовсе не рос подлесок, но стволы стояли так плотно, что взгляд не мог проникнуть далеко в глубь джунглей. Этельстан стоял неподалеку, на уходившей в море песчаной косе. Опираясь на свой громадный меч, сакс глядел в сторону рифов.

Тут и там на пляже лежали выброшенные на берег окоченевшие тела. Из груди Турлоха вырвался внезапный удовлетворенный рык: у самых его ног лежал дар богов – мертвый викинг в полном облачении, которое тот не успел скинуть, когда корабль пошел ко дну. И шлем, и кольчуга, как обнаружил гэл, были его собственными. Даже закинутый за спину северянина легкий круглый щит принадлежал ему! Не задумываясь о том, каким образом все его вещи оказались в собственности единственного воина, Турлох раздел покойника и облачился в простой круглый шлем и кольчужную рубаху из черных колец. После чего направился к Этельстану с недобрым блеском в глазах.

Сакс обернулся, когда Турлох подошел ближе.

– Привет тебе, гэл! – окликнул он. – Судя по всему, мы – единственные выжившие с корабля Лодброга. Всех остальных проглотило жадное зеленое море. Клянусь Тором, я обязан тебе жизнью! Под весом доспехов, да еще и приложившись головой о поручень, я точно отправился бы на корм акулам, если бы не ты. Теперь все это кажется сном.

– Ты спас мою жизнь, – прорычал Турлох, – я спас твою. Долг уплачен, мы в расчете, так что поднимай меч, и покончим с этим.

Этельстан уставился на него.

– Ты хочешь со мной сражаться? Но почему? Зачем?..

– Твой род мне ненавистнее дьявола! – проревел гэл, и в его глазах зажегся огонь безумия. – Пять столетий ваши волки разоряют мой народ! Дымящиеся развалины южных земель и моря пролитой крови требуют отмщения! Крики тысячи поруганных девушек звенят в моих ушах днем и ночью! Вот бы у Севера было одно тело, чтобы я мог вонзить свой топор ему в грудь!

– Но я не северянин, – беспокойно пророкотал великан.

– Тем хуже для тебя, отступник, – откликнулся разъяренный гэл. – Защищайся, чтобы мне не пришлось просто зарубить тебя!

– Мне это не по нраву, – возмутился Этельстан, поднимая свой могучий клинок. Его серые глаза смотрели серьезно, но без страха. – Правду говорят, что тебя одолевает безумие.

Оба умолкли, готовясь к смертельному поединку. С горящими глазами гэл принял боевую стойку и стал приближаться к противнику. В ожидании нападения сакс встал, широко расставив ноги и держа меч обеими руками. Топор и щит Турлоха против двуручного меча Этельстана. Один удар мог решить итог поединка в пользу любого из них. Как два хищника из глубины джунглей они разыгрывали настороженную смертельную партию. И тут…

В то мгновение, когда Турлох напрягся, готовясь к смертоносному прыжку, тишину разорвал пугающий звук! Оба воина вздрогнули и отступили. Из глубины леса за их спинами донесся ужасающий нечеловеческий вопль. Пронзительный, но, тем не менее, невероятно громкий, он поднимался все выше и выше, пока не оборвался на высочайшей ноте, как триумфальный крик демона или отвратительного чудища, насмехающегося над своей добычей.

– Кровь Тора! – воскликнул сакс, опуская оружие. – Что это?

Турлох покачал головой. Это было испытанием даже для его стальных нервов.

– Какая-то лесная тварь. Быть может, на этом острове посреди незнакомого моря находятся врата в ад, и тут правит сам Дьявол.

Этельстан посмотрел на него с сомнением. Он был в большей мере язычником, чем христианином, и верил в языческую нечисть. Которая, вместе с тем, была не менее пугающей.

– Оставим на время наш спор, – сказал он, – пока не разузнаем, в чем дело. Два клинка лучше, чем один, и, будь это человек или демон…

Его оборвал дикий визг. На этот раз голос был человеческим, исполненным непередаваемого страха и отчаяния. Одновременно раздался звук бегущих ног и треск деревьев, сквозь строй которых проламывалось некое тяжелое тело. Обернувшись, воины увидели, как из-под сени леса выбежала полуобнаженная женщина, похожая на белый лепесток, несомый ветром. Распущенные волосы золотым пламенем струились у нее за спиной, обнаженные руки белели в лучах утреннего солнца, а в глазах горел неизбывный ужас. А за ней следом…

Даже у Турлоха волосы на голове встали дыбом. Преследовавшее девушку существо не было ни человеком, ни животным. По форме оно напоминало птицу, но такой птицы мир не видал уже долгое время. Уродливая голова чудовища со злобными красными глазками и устрашающим изогнутым клювом раскачивалась на высоте двенадцати футов на гибкой шее толще мужского бедра. Сама голова была размером с лошадиную. Громадные украшенные когтями лапы могли бы обхватить убегающую женщину с той же легкостью, с которой орел хватает воробья.

Все это Турлох заметил в единое мгновение, которое понадобилось ему, чтобы прыгнуть наперерез чудовищу и встать между ним и его добычей; женщина, вскрикнув, рухнула на песок. Чудище смертоносной горой нависло над ним, и страшный клюв опустился с такой силой, что на поднятом воином щите осталась вмятина, а он сам пошатнулся. В то же мгновение Турлох нанес ответный удар, но лезвие топора погрузилось в густую массу остроконечных перьев, не причинив твари никакого вреда. Вновь ударил гигантский клюв, и гэл сумел остаться в живых, только в последний момент отскочив в сторону. И тут подбежал Этельстан и, расставив ноги для лучшего упора, взмахнул мечом со всей силой, что была в обеих его руках. Могучий клинок срезал одну из древоподобных ног прямо под коленом, и чудище, яростно хлопая короткими крыльями, с отвратительным воплем рухнуло набок. Турлох вонзил черный шип на обухе топора между выпученных красных глаз, гигантская птица конвульсивно дернулась и замерла.

– Кровь Тора! – воскликнул Этельстан с боевым огнем в серых глазах. – Мы и впрямь оказались на краю мира…

– Смотри, чтобы из леса не вылезло что-нибудь еще, – бросил Турлох, оборачиваясь к женщине, которая торопливо поднялась на ноги и теперь стояла, тяжело дыша и глядя на них широко распахнутыми от изумления глазами. Она оказалась великолепным молодым созданием с изящными конечностями – высокой, стройной и хорошо сложенной. Единственным ее одеянием был небольшой лоскут шелка, небрежно обернутый вокруг бедер. Но в то время, как скудность наряда говорила о нецивилизованности, ее кожа была белоснежной, глаза – серыми, а распущенные волосы отливали чистейшим золотом. Наконец она заговорила на языке северян, неуверенно, как будто не вспоминала его многие годы.

– Вы… кто вы? Откуда вы? Что вам нужно на Острове Богов?

– Кровь Тора! – пророкотал сакс. – Она из нашего рода!

– Не из моего! – отрезал Турлох, не способный ни на мгновение забыть свою ненависть к людям Севера.

Девушка посмотрела на обоих воинов с любопытством.

– Должно быть, мир сильно изменился с тех пор, как я его покинула, – сказала она, очевидно, совершенно овладев собой, – иначе отчего бы волку охотиться вместе с диким быком? Судя по черным волосам, ты – гэл. А ты, здоровяк, говоришь с акцентом, который может быть только у сакса.

– Мы – два изгнанника, – ответил Турлох. – Видишь этих мертвецов на песке? Все они составляли команду драккара, попавшего сюда по воле шторма. Это – Этельстан из Уэссекса, и на том корабле он был одним из воинов, а я – пленником. Меня зовут Турлох Даб, и когда-то я был вождем племени О’Брайен. Кто ты, и что это за остров?

– Это самая древняя страна в мире, – ответила девушка. – По сравнению с ней Рим, Египет и Катай – все равно что дети. Меня зовут Брюнхильда, я – дочь сына Рейна Торфинссона с Оркнеев, и всего несколько дней назад я была королевой этого древнего царства.

Турлох неуверенно оглянулся на Этельстана. Все это звучало как какое-то колдовство.

– После того, что мы уже видели, – пробормотал великан, – я готов поверить во что угодно. Но неужели ты и вправду пропавшее дитя сына Рейна Торфинссона?

– Да! – воскликнула девушка. – Именно так! Тостиг Безумный похитил меня, когда разграбил Оркнеи и спалил усадьбу Рейна, пока ее хозяина не было…

– А после этого Тостиг пропал с лица земли – или моря! – прервал ее рассказ Этельстан. – Он был воистину безумцем. В юности я много лет плавал вместе с ним в набеги.

– И из-за его безумия я оказалась на этом острове, – сказала Брюнхильда. – После набега на английские земли пламень в его мозгу погнал его в неизведанные воды, все южнее и южнее, до тех пор, пока не зароптали даже закаленные волки под его командованием. Затем шторм принес наш корабль на эти рифы, хоть и в другой стороне острова, и разбил его точно так же, как разбил прошлой ночью ваш драккар. Тостиг и все его могучее воинство погибло в волнах, но мне удалось уцепиться за обломки, и по прихоти богов меня полумертвой вынесло на берег. Мне было пятнадцать. Все это произошло десять лет назад.

Здешние обитатели – необычный и грозный народ с коричневой кожей, который знает множество магических тайн. Они обнаружили меня, лежащей без сознания, и поскольку я была первым белым человеком, которого им довелось встретить, их жрецы объявили меня богиней, дарованной морем. Так как люди эти поклоняются ему, они поместили меня в храме среди остальных своих странных идолов и стали поклоняться и мне тоже. Верховный жрец Готан – будь он проклят! – обучил меня множеству необычайных и пугающих вещей. Вскоре я изучила их язык и большую часть сокровенных жреческих таинств. Но по мере того, как я превращалась в женщину, во мне зародилась жажда власти. Северяне созданы, чтобы владычествовать над народами мира, и не пристало дочери короля морей безропотно сидеть в храме и принимать в дар цветы, фрукты и человеческие жертвы!

Она на мгновение замолкла, ее глаза горели. Воистину, перед ними стояла достойная дочь рода, к которому, по собственным словам, принадлежала.

– Молодой вождь Котар был влюблен в меня, – продолжила Брюнхильда. – Вместе с ним я замыслила заговор и наконец восстала, сбросив ярмо владычества Готана. То была безумная пора козней, происков, восстаний и кровавой резни! Мужчины и женщины умирали как мухи, и улицы Бал-Сагота окрасились красным, но в конце концов мы с Котаром одержали победу! В ту ночь кровавого раздолья династии Ангара пришел конец, и я стала единовластной владычицей Острова Богов, его королевой и богиней!

Девушка выпрямилась в полный рост, ее грудь вздымалась, а прекрасное лицо зажглось яростной гордыней. Турлох чувствовал одновременно восхищение и отвращение. Он видел, как возносились и гибли правители, и между строк ее краткого повествования читал кровопролитие и резню, жестокость и предательства – и чувствовал природную жестокость этой юной женщины.

– Но если ты стала королевой, – спросил он, – как вышло, что в твоих же владениях тебя как какую-нибудь беглую служанку гоняет по лесу чудовище?

Брюнхильда закусила губу, и на ее щеках вспыхнул гневный румянец.

– А что способно погубить женщину, каким бы ни было ее положение? Я доверилась мужчине, Котару, моему возлюбленному, вместе с которым правила. Он предал меня. После того, как я вознесла его к вершине власти в королевстве, сделав равным себе, я обнаружила, что он втайне виделся с другой девушкой. Я убила обоих!

– Да, ты истинная Брюнхильда[30]! – холодно усмехнулся Турлох. – И что потом?

– Люди любили Котара. Старик Готан их распалил. Величайшей моей ошибкой было оставить старого жреца в живых, но я все не решалась покончить с ним. Итак, Готан восстал против меня так же, как я прежде восстала против него, и воинство последовало за ним, убив всех, кто был мне верен. Они захватили меня в плен, но боялись убить. В конце концов, они верили, что я – их богиня. Опасаясь, что народ вновь раздумает и вернет меня к власти, Готан приказал до восхода доставить меня к лагуне, что отделяет эту часть от остального острова. Жрецы на лодке переправили меня на эту сторону и бросили здесь, обнаженную и беспомощную, на произвол судьбы.

– И роль судьбы должно было играть вот это? – Этельстан коснулся громадной туши носком сапога.

Брюнхильда содрогнулась.

– Легенды утверждают, что когда-то этих чудовищ было множество на всем острове. Они нападали на жителей Бал-Сагота и пожирали их. Но в конце концов их истребили на основной части острова, а по эту сторону лагуны осталось в живых только одно, обитавшее здесь на протяжении веков. В прежние времена сюда отправлялись отряды воинов, но последняя демоническая птица была самой сильной из своего племени и убивала всех, кто ей противостоял. Так что жрецы объявили ее божеством и оставили жить в отделенной части острова. Никто не приплывает сюда, кроме тех, кто предназначается в жертву, как я. Птица не может переправиться через лагуну, потому что там громадные акулы, которые могут порвать на куски даже ее. Какое-то время мне удавалось скрываться от чудища, прячась среди деревьев, но в конце концов оно выследило меня. Что произошло дальше – вы знаете. Я обязана вам жизнью. Как вы поступите со мной?

Этельстан посмотрел на Турлоха, тот пожал плечами.

– Поступим? Что нам остается, кроме как всем вместе помереть с голоду в этом лесу?

– Я знаю! – звонко воскликнула девушка. Ее глаза вновь вспыхнули, как только быстрый ум подсказал выход. – Среди островных жителей бытует легенда, что однажды из моря выйдут железные люди, и тогда Бал-Сагот падет! Никто здесь никогда не видел доспехов, и из-за кольчуг и шлемов они примут вас за железных людей! Вам удалось убить птицебога Грот-голку; вы, как и я, явились из моря – люди примут вас за богов. Следуйте за мной и помогите отвоевать мое царство! Вы станете моими ближайшими соратниками, и я осыплю вас почестями! Вам достанутся лучшие одеяния, великолепные дворцы и самые красивые девушки!

Все ее посулы совершенно не тронули Турлоха, но восхитительное безумие предложения захватило его. Он жаждал увидеть необычайный город, о котором рассказывала Брюнхильда, и мысль о том, что девушке и двум воинам предстояло ради короны выступить против целого народа, всколыхнула что-то в глубинах кельтской души этого странствующего рыцаря.

– Хорошо, – сказал он. – А ты, Этельстан, что скажешь?

– Я голоден, – пророкотал великан. – Покажите мне, где есть еда, и я расчищу дорогу к ней даже сквозь полчища жрецов и воинов.

– Веди нас в город! – приказал Турлох Брюнхильде.

– Ура! – воскликнула та, вскинув в бурном восторге свои белые руки. – Пусть же трепещут Готан, Ска и Гелка! С вашей помощью я отвоюю корону, что они отобрали у меня, и на этот раз не будет пощады моим врагам! Я сброшу старика Готана с самой высокой башни, пусть даже рев его демонов сотрясает землю до самого нутра! И тогда посмотрим, как бог Гол-горот выстоит против меча, что может отрубить ногу Грот-голке. Срубите же ему голову, чтобы люди могли убедиться в том, что вы одолели бога-птицу, и следуйте за мной. Солнце поднимается все выше, а этой ночью я хочу спать в своем дворце!

Троица ступила под сень гигантского леса. Переплетающиеся в сотнях футов у них над головами ветви делали сочившийся сквозь них солнечный свет смутным и необычным. Вокруг не было никаких признаков жизни, кроме редкой ярко окрашенной птицы или громадной обезьяны. Эти существа, пережитки далекого прошлого, были безобидными, если на них не нападать, заверила Брюнхильда.

Наконец характер растительности изменился: деревья росли реже и были ниже, и повсюду среди ветвей показались разнообразные плоды. По дороге Брюнхильда указала воинам, какие из них можно собирать и есть. Турлох вполне насытился фруктами, но Этельстан, хотя и съел неимоверное количество, получил от них мало удовольствия. Для человека, привыкшего к куда более плотному питанию, фрукты были легкой закуской. Способность саксов поглощать мясо и эль восхищала даже прожорливых датчан.

– Смотрите! – внезапно воскликнула Брюнхильда, остановившись и указывая. – Шпили Бал-Сагота!

Между деревьев воины заметили проблеск чего-то белоснежного и дрожащего и, судя по всему, находившегося вдали. Высоко в воздухе, среди кучерявых облаков, витал образ вздымающихся укреплений. Мираж этот пробудил в загадочных глубинах гэльской души неопределенные мечтания, и даже Этельстан умолк, как будто пораженный языческой красотой и таинственностью картины.

Они продолжили путь через лес, то теряя далекий город из вида за верхушками деревьев, то замечая его вновь, и, в конце концов, достигли пологого берега широкой голубой лагуны, где пейзаж развернулся перед их взглядами во всей своей красоте. На противоположной стороне берег поднимался небольшими возвышенностями, которые, словно громадные медленные волны, разбивались у подножия гряды синих холмов в нескольких милях от берега. Эти обширные возвышения были покрыты высокими травами и многочисленными рощами, а вдалеке по обеим сторонам виднелась изогнутая полоса густого леса, который, как объяснила Брюнхильда, опоясывал весь остров. И среди этих дремотных синих холмов угнездился древний город Бал-Сагот, белые стены и сапфировые башни которого четко вырисовывались на фоне неба. Ощущение невероятного расстояния было иллюзией.

– Вот королевство, за которое стоит бороться! – воскликнула Брюнхильда с дрожью в голосе. – А теперь скорее, надо собрать плот из сухого дерева. Без него мы и секунды не выживем в этих заполоненных акулами водах.

В это мгновение из высокой травы на том берегу выскочил обнаженный человек с коричневой кожей, который несколько мгновений смотрел на них, разинув рот. Когда Этельстан окликнул его и поднял повыше голову Грот-голки, неизвестный испуганно вскрикнул и газелью бросился прочь.

– Раб, которого Готан оставил следить, чтобы я не пыталась переплыть лагуну, – пояснила Брюнхильда со злобным удовлетворением в голосе. – Пусть бежит в город и все расскажет. Но следует поторопиться, чтобы пересечь лагуну прежде, чем Готан сможет попасть на берег и помешать нам.

Турлох и Этельстан уже занялись делом. Они отыскали несколько упавших деревьев, которые очистили от коры и связали вместе длинными лианами. Вскоре они составили грубый и неуклюжий плот, который, тем не менее, был способен переправить их через лагуну. Брюнхильда вздохнула с нескрываемым облегчением, когда они ступили на другой берег.

– Мы отправимся прямо в город, – сказала она. – Раб уже всех предупредил, так что они будут следить за нами со стен. Нам остается лишь действовать напрямик. Во имя молота Тора, хотела бы я поглядеть, каким стало лицо Готана, когда ему доложили, что Брюнхильда возвращается с двумя незнакомыми воинами и головой существа, которому была отдана в жертву.

– Почему ты не убила Готана, пока была у власти? – спросил Этельстан.

Женщина покачала головой, и в ее взоре появилось нечто сродни страху:

– Легко сказать и непросто сделать. Половина горожан ненавидит Готана, половина любит, и все до единого – боятся. Самые старые жители говорят, что он был стариком еще в дни их детства. Люди верят, что он бог, а не жрец, и я сама видела, как он совершал ужасающие и загадочные деяния за пределами способностей простых смертных. Нет, даже когда я была всего лишь марионеткой в его руках, мне довелось видеть самые простые из доступных ему загадок, но это было зрелище, от которого кровь застывала в моих жилах. Я видела странные тени, скользящие по стенам в полуночной тьме, и, на ощупь отыскивая в ночи путь среди черных подземных коридоров, слышала противоестественные звуки и ощущала присутствие отвратительных созданий. А однажды я слышала чудовищное мычание безымянной Твари, которую Готан заключил глубоко под холмом, на котором стоит Бал-Сагот, – Брюнхильда содрогнулась. – В Бал-Саготе множество богов, но величайший из них – Гол-горот, бог тьмы, вечно восседающий в Храме Теней. Свергнув Готана, я запретила поклоняться Гол-гороту и повелела жрецам возносить почести только одной истинной богине, дочери моря А-але. Мне. По моему приказу сильные мужчины взяли тяжелые молоты, чтобы разбить изображение Гол-горота, но от их ударов лишь раскололись орудия, а их самих одолели загадочные болезни. Гол-горот же остался неразрушимым, и на его статуе не осталось ни царапины. Тогда я сдалась и приказала закрыть двери Храма Теней, которые открылись лишь после того, как меня свергли, и Готан, до того скрывавшийся в потайных уголках города, вновь вернулся к власти. И тогда владычество Гол-горота возвратилось во всем своем ужасе, изображения А-алы в Храме Моря были опрокинуты, а мои жрецы погибли на окровавленных алтарях черного бога. Но мы еще посмотрим, кому достанется властвовать!

– Воистину, ты настоящая валькирия, – пробормотал Этельстан. – Но трое против целого народа – это неравный бой, особенно против такого народа, где все наверняка какие-нибудь ведьмы и колдуны.

– Ха! – воскликнула Брюнхильда с презрением. – Среди них действительно множество колдунов, но, хотя люди эти и не похожи на нас, все они в той же мере дураки, как любой другой народ. Когда Готан вел меня по улицам пленницей, они плевали в меня. Вот увидите: поняв, что ко мне вновь возвращается удача, они так же обратятся против Ска, нового короля, которого посадил над ними Готан. Но мы приближаемся к воротам города… Ведите себя уверенно, но будьте настороже!

Они поднялись по длинным пологим склонам и оказались недалеко от стен, вздымавшихся на невероятную высоту. «Не иначе как языческие боги построили этот город», – подумал Турлох. Стены, судя по всему, были сложены из мрамора, а резные зубцы и изящные смотровые башни затмевали своими размерами воспоминания о Риме, Дамаске и Византии. Широкая белая дорога вилась с нижнего уровня к плато перед воротами, и стоило им подняться по ней, как трое путешественников почувствовали на себе взгляды сотен глаз, уставившихся на них с пристальным вниманием. На стенах не было видно ни одной живой души, как будто в городе никто не жил, но ощущение вперившихся в них взоров не пропадало.

Наконец они остановились перед громадными воротами, которые, к изумлению воинов, оказались выкованы из чеканного серебра.

– Да на это можно выкупить императора! – пробормотал Этельстан с горящими глазами. – Кровь Тора, если бы только у нас была хорошая команда да корабль, чтобы все это увезти!

– Ударьте в ворота и тут же отступите, чтобы на вас ничего не сбросили, – велела Брюнхильда, и тут же грохот топора Турлоха по металлу ворот разнесся эхом над дремлющими холмами.

Троица отступила на несколько шагов, и внезапно гигантские створки распахнулись внутрь, открыв их взорам собравшуюся толпу. Перед взорами двух белых воинов предстала варварская процессия во всем своем великолепии. В воротах стояла группа высоких сухощавых мужчин с коричневой кожей, одетых только в набедренные повязки, тонкая выделка которых резко контрастировала с общей наготой. Над головами их раскачивались многоцветные султаны, а на руках и ногах блестели украшенные драгоценностями золотые и серебряные браслеты. Доспехов эти воины не носили, но каждый держал в левой руке легкий щит из твердого отполированного дерева, отделанного серебром. Их оружием были копья с узкими лезвиями, легкие топорики и тонкие кинжалы – всё из отличной стали. По всей видимости, в бою эти воины более полагались на скорость и сноровку, нежели на грубую силу.

Впереди всех стояли трое мужчин, мгновенно приковывавших к себе внимание. Первый – поджарый воин с ястребиными чертами лица, почти такой же высокий, как Этельстан. С шеи его свисал загадочный нефритовый символ на золотой цепи. Другой – совсем еще молодой человек с недобрым взглядом, с плеч которого спускалась невероятно пестрая мантия из перьев попугая. Третий не выделялся ничем, кроме необычайного взгляда. Он не носил ни мантии, ни оружия, и единственным его одеянием была простая набедренная повязка. Он был невероятно высок, худ и очень стар. Лицо его, единственного из всех, украшала борода, такая же белая, как волосы, падавшие ему на плечи, а глаза горели, как будто отражая свет потаенного пламени. Турлох тут же понял, что это и есть Готан, жрец Темного бога. От старца исходило ощущение древности и загадочности. Его глаза походили на окна какого-то древнего храма, внутри которого призраками проплывали ужасающие темные мысли. Турлох почувствовал, что Готан слишком глубоко погрузился в запретные тайны, чтобы в полной мере сохранить человечность. Он переступил порог, отрезавший его от мечтаний, стремлений и чувств обычных смертных. Посмотрев в эти немигающие глаза, Турлох ощутил, как по коже у него побежали мурашки, как будто он встретился со взглядом гигантского змея.

Подняв голову, он обнаружил, что стены заполнились безмолвной толпой темноглазого народа. Все было готово к скорой кровавой развязке. Турлох почувствовал, как от яростного восторга ускоряется биение его сердца. Глаза Этельстана зажглись кровожадным огнем.

С высоко поднятой головой Брюнхильда смело выступила вперед, излучая уверенность всей своей прекрасной фигурой. Разумеется, белые воины не могли понимать, что она говорила остальным, за исключением того, что угадывали в жестах и выражениях лиц, но позднее Брюнхильда пересказала им весь диалог почти слово в слово.

– Ну что же, жители Бал-Сагота, – произнесла она, размеренно произнося каждое слово. – Что скажете вы теперь свой богине, которую прежде поносили и оскорбляли?

– Что тебе нужно, лживая? – выкрикнул высокий мужчина – Ска, назначенный Готаном король. – Той, что насмехалась над обычаями наших предков; что бросила вызов законам Бал-Сагота, который старше самого мира; что убила своего возлюбленного и осквернила святилище Гол-горота? Ты была осуждена законом, королем и богом и отправлена в мрачный лес за лагуной…

– И я, тоже богиня, что превыше любого другого бога, – насмешливо ответила Брюнхильда, – вернулась из владений ужаса с головой Грот-голки!

По ее приказу Этельстан поднял громадную клювастую голову, и по толпе на стенах пробежал шепоток, пронизанный страхом и изумлением.

– Кто эти люди? – нахмурившись, Ска обратил взор на двух воинов.

– Железные люди, вышедшие из моря! – ответила Брюнхильда ясным, далеко разнесшимся голосом. – Создания, что пришли во исполнение древнего пророчества, чтобы уничтожить Бал-Сагот – город, жрецы которого лживы, а люди погрязли в предательстве!

При этих словах на стенах вновь зародилось и начало гулять испуганное перешептывание, но стоило Готану поднять похожую на череп старого стервятника голову, как люди умолкли и отпрянули от ледяного прикосновения его ужасающего взора.

Ска растерянно оглядывался, колеблясь между гордыней и суеверным страхом.

Турлоху, пристально разглядывавшему жреца, показалось, что он может различить чувства, скрытые под непроницаемой маской его лица. Какой бы нечеловеческой ни была мудрость Готана, у нее были свои пределы. Как вполне справедливо предположил Турлох, неожиданное возвращение той, от которой колдун полагал себя избавленным, в сопровождении белокожих великанов застало Готана врасплох. У него не было времени как следует подготовиться к их приему. Люди уже начинали перешептываться на улицах о жестокости краткого правления Ска. Они всегда верили в божественность Брюнхильды. Теперь, когда она вернулась в сопровождении двух высоких незнакомцев собственной расы, неся страшный трофей в знак победы над другим их божеством, народ начинал колебаться. На его выбор могла повлиять любая мелочь.

– Жители Бал-Сагота! – внезапно выкрикнула Брюнхильда, отступая назад и высоко вскидывая руки. Она открыто взглянула в лица людей, смотревших на нее со стен. – Молю вас, пока не поздно, отвратите свою гибель! Вы изгнали меня и плевали в меня, вы обратились к богам темнее меня! Но я все прощу, если вы возвратитесь и станете почитать меня! Когда-то вы поносили меня, называя кровавой и жестокой! Истинно, я была суровой госпожой, но разве владычество Ска оказалось легче? Вы говорили, что я бью людей кнутами сыромятной кожи, но разве Ска гладил вас перьями попугаев? На моем алтаре каждый прилив умирала девственница, но ныне юноши и девушки гибнут к убывающей и растущей, восходящей и заходящей луне для Гол-горота, на алтаре которого всегда лежит бьющееся человеческое сердце! Ска – всего лишь тень! Вашим истинным господином стал Готан, сидящий над городом, как стервятник! Когда-то вы были могущественным народом. Ваши корабли заполняли моря. Теперь же осталась лишь горстка, и та быстро убывает! Глупцы! Один за другим вы будете гибнуть на алтаре Гол-горота, пока Готан не покончит с последним и не останется в одиночестве скитаться среди руин Бал-Сагота! Взгляните на него! – ее голос возвысился до крика по мере того, как она доводила себя до исступления, и даже Турлох, не понимавший произносимых слов, содрогнулся. – Вот он стоит, как злобный дух прошлого! Он даже не человек! Говорю вам, это злобный призрак, борода которого запятнана кровью миллионов убиенных, воплощенный демон, явившийся прямиком из тумана прошлого, чтобы уничтожить народ Бал-Сагота! Выбирайте же! Восстаньте против древнего дьявола и его нечестивых богов, примите обратно свою законную королеву и богиню, и вы сможете вернуть часть былой славы. Смиритесь – и исполнится пророчество, и солнце зайдет за безмолвные руины Бал-Сагота!

Разгоряченный ее страстной речью молодой воин с отличительными знаками военачальника подскочил к парапету и выкрикнул:

– Слава А-але! Долой кровавых богов!

Многие среди толпы подхватили его крик; тут же вспыхнули потасовки и зазвенела сталь. Толпа на стенах и улицах задвигалась, как убывающий и накатывающий прибой. Ска потерянно огляделся. Брюнхильда, отстранив своих спутников, которым не терпелось принять участие хоть в каком-то действе, выкрикнула:

– Стойте! Пусть никто не наносит удара прежде времени! Жители Бал-Сагота, издревле повелось, что король должен сразиться за корону! Путь же Ска скрестит клинки с одним из этих воинов! Если победит Ска, я встану перед ним на колени и позволю срубить мне голову! Если же он проиграет, вы примете меня законной королевой и богиней!

Оглушающий одобрительный рев разнесся над городом, и люди прекратили драки, радуясь шансу переложить всю ответственность на своих правителей.

– Станешь ли ты сражаться, Ска? – спросила Брюнхильда, с насмешкой обращаясь к королю. – Или ты передашь мне свою голову без боя?

– Потаскуха! – взвыл разъяренный Ска. – Я сделаю питейные чаши из черепов этих глупцов, а тебя прикажу разорвать между двух согнутых деревьев!

Готан положил руку на его плечо и что-то прошептал, но Ска уже не слышал ничего, кроме голоса своей ярости. Он понял, что его честолюбивое стремление на деле привело лишь к жалкой роли марионетки в руках Готана. А теперь даже эта шутовская власть ускользала от него, и какая-то девка осмеливалась в открытую измываться над ним перед всем его народом. Можно сказать, что в тот момент Ска совершенно обезумел.

Брюнхильда повернулась к своим союзникам:

– Один из вас должен сразиться со Ска.

– Пусть это буду я! – нетерпеливо вызвался Турлох, глаза которого светились в предвкушении битвы. – Он выглядит быстрым, как дикий кот, а Этельстан, хоть и силен как бык, очень уж медлителен для такой работы…

– Медлителен?! – укоризненно оборвал его Этельстан. – Отчего же, Турлох? Для человека моего веса…

– Довольно! – оборвала спор Брюнхильда. – Он должен выбрать сам.

Она коротко обратилась к Ска, который одарил ее яростным взором, а затем указал на Этельстана, который в ответ радостно ухмыльнулся, отбросил голову птицы и вытащил меч. Турлох выругался и отступил назад. Король явно решил, что скорее одолеет неповоротливого на вид громадного буйвола, чем черноволосого воина с тигриными повадками, обладавшего, очевидно, кошачьей же скоростью.

– Этот Ска не носит доспехов, – пророкотал сакс. – Мне тоже следует избавиться от брони и шлема, чтобы мы дрались на равных…

– Нет! – выкрикнула Брюнхильда. – Доспехи – твоя единственная надежда! Говорю тебе, этот ложный король быстр, как летняя молния! Тебе и без того будет непросто одержать победу. Говорю тебе, оставайся в доспехах!

– Ладно, ладно, – пробурчал Этельстан. – Останусь. Только едва ли это честно. Но пусть уж он нападает, и покончим с этим.

Громадный сакс тяжело зашагал к своему противнику. Тот принялся кружить, настороженно пригнувшись. Этельстан держал свой большой меч обеими руками перед собой, клинком вверх, так что острие оказалось почти на высоте его подбородка, и мог нанести удар и влево, и вправо, или отбить неожиданное нападение.

Боевые инстинкты подсказали Ска, что его легкий щит не выдержит удара тяжелого клинка, и он отбросил его. В правой руке король зажал тонкое копье, так, как держат обычно метательный дротик, в левой – легкий топорик с острым лезвием. В бою он полагался на скорость и изворотливость, и его план был хорош. Но Ска, которому никогда прежде не доводилось видеть доспех, совершил роковую ошибку, предположив, что броня на его противнике была всего лишь декоративным одеянием, которое оружие преодолеет без труда.

Ска прыгнул вперед, целя Этельстану в лицо. Сакс с легкостью парировал и тут же нанес могучий удар, целя в ноги противника. Король подскочил высоко в воздух, уберегшись от свистнувшего в воздухе клинка, и прямо в прыжке опустил топорик Этельстану на голову. От удара о шлем викинга легкое оружие разлетелось на куски, и Ска отпрыгнул назад с кровожадным воем.

На этот раз уже Этельстан ринулся вперед с неожиданной быстротой, как нападающий бык, и Ска, обескураженный потерей топора, оказался не готов к его ужасающей атаке. Он мельком увидел великана, нависшего над ним как гигантская волна, но вместо того, чтобы отскочить назад, прыгнул вперед, нанося яростный удар копьем. И эта ошибка стала для него последней. Копье без всякого вреда скользнуло по чешуйчатой броне сакса, и в то же мгновение громадный меч со свистом опустился вниз в ударе, которого король не мог избежать. Силой этого удара его отбросило так, будто его и правда подцепил рогом разъяренный бык. Тело Ска, короля Бал-Сагота, отлетело на двенадцать футов и осталось лежать на земле отвратительной грудой крови и внутренностей. Толпа задержала дыхание, пораженная мастерством свершившегося.

– Отруби ему голову! – воскликнула Брюнхильда. Ее глаза горели, и в возбуждении она сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. – И насади на свой меч, чтобы мы могли пронесли ее через ворота города в знак нашей победы!

Но Этельстан, чистивший клинок, покачал головой.

– Нет, он был храбрым бойцом, и я не стану издеваться над его телом. Я не совершил великого подвига, сражаясь в полном доспехе против нагого противника. Иначе, кажется мне, этот поединок закончился бы по-другому.

Турлох оглядел собравшихся на стенах людей. Они успели оправиться от изумления, и постепенно над толпой нарастал торжествующий рев:

– А-ала! Слава истинной богине!

Стоявшие на воротах воины упали перед Брюнхильдой на колени, ткнувшись лбами в пыль, а она стояла, вытянувшись в полный рост, и грудь ее вздымалась в горделивом торжестве. «Воистину, она не просто королева, – подумал Турлох, – но воительница. Настоящая валькирия, как и говорил Этельстан».

Подойдя к павшему Ска, Брюнхильда сорвала с шеи покойника золотую цепь с вырезанным из нефрита символом и, подняв его над головой, выкрикнула:

– Жители Бал-Сагота, вы видели, как ваш ложный король пал от руки золотобородого гиганта, на железном теле которого не осталось ни пореза! Выбирайте же! Принимаете ли вы меня по собственной воле?

– Да! Принимаем! – ответила толпа в едином оглушающем вопле. – Вернись к своему народу, о могущественная и всесильная королева!

Брюнхильда насмешливо усмехнулась.

– Пойдемте же, – сказала она воинам. – Видите, теперь они уже довели себя до совершенно исступленной любви и преданности, позабыв прежнее свое отступничество. Память толпы коротка!

«Воистину, – подумал Турлох, вместе с саксом и девушкой проходя под аркой громадных ворот, между рядов распростершихся на земле военачальников. – Воистину коротка память человеческая. Всего несколько дней назад они с таким же пылом приветствовали Ска-освободителя. Несколькими часами ранее Ска восседал на троне властителем над жизнью и смертью, и они склонялись у его ног. А теперь…» Турлох оглянулся на изуродованный труп, по-прежнему лежавший перед серебряными воротами. На тело упала тень кружащего стервятника. Громогласные вопли толпы заполнили его уши, и гэл горько улыбнулся.

За троицей захлопнулись великолепные ворота, и Турлох взглянул на уходившую вдаль широкую белую улицу. От нее отходили улочки поменьше. Перед двумя воинами открылась картина хаотично толпящихся величественных зданий из белого камня, вздымающихся к небесам башен и обширных дворцов, к которым вели широкие лестницы. Турлох догадывался, что город, должно быть, выстроен по строгому плану, но ему он казался бестолковым нагромождением камня, металла и полированного дерева. Сбитый с толку, он вновь обратил глаза к улице.

Вдоль всей улицы растянулась масса человеческих тел, над которыми поднимался мерный грохочущий звук. Тысячи обнаженных, украшенных яркими перьями мужчин и женщин стояли на коленях, и то склонялись вперед так, что касались лбами мраморных плит, то поднимались, вскидывая руки. Все они двигались в совершенном согласии, как колыхаемая ветром трава. И в ритме поклонов неслось монотонное пение, то затихавшее, то вздымавшееся в экстатическом восторге. Так оступившийся народ приветствовал возвращение богини А-алы.

Сразу за воротами Брюнхильда остановилась, и к ней подбежал тот самый молодой военачальник, что начал волну недовольства на стенах. Он опустился на колени и поцеловал ее ноги, произнеся:

– О великая королева и богиня, тебе известно, что Зомар всегда был верен тебе! Тебе известно, что я боролся за тебя и едва не погиб за тебя на алтаре Гол-горота!

– Воистину, твоя верность мне известна, Зомар, – ответила Брюнхильда в подходившей случаю чопорной манере. – И она не останется без награды. Отныне ты будешь командовать моими личными телохранителями. – Затем, уже тише, она добавила: – Собери отряд из своих приближенных и тех, кто все это время поддерживал меня, и приведи всех во дворец. Я доверяю народу лишь до определенного предела!

– А где бородатый старик? – внезапно произнес Этельстан, не понимавший ни слова из их разговора.

Вздрогнув, Турлох огляделся. Он почти позабыл о колдуне и не заметил, как тот ушел, – и все же того нигде не было видно! Брюнхильда горько рассмеялась.

– Он снова спрятался, чтобы замышлять новые беды среди теней. Исчез вместе с Гелкой, как только пал Ска. У него есть тайные пути, по которым он может покидать город и возвращаться, когда ему угодно, и никто не может ему помешать. Забудьте пока о нем, но поверьте моему слову: вскоре мы вдоволь отведаем его коварства!

Два сильных раба принесли пышно отделанный паланкин, который сопровождал отряд воинов, и Брюнхильда вошла в него, обращаясь к своим спутникам:

– Они боятся прикасаться к вам, но спрашивают, следует ли вас нести. Мне думается, что вам лучше идти по обеим сторонам от меня.

– Кровь Тора! – пророкотал Этельстан, закидывая на плечо меч, который так и не вложил в ножны. – Я не дитя, и проломлю череп любому, кто попытается меня нести!

И в такой манере Брюнхильда, дочь Рейна Торфиннсона с Оркнеев, богиня моря и королева древнего Бал-Сагота, проследовала по белой дороге. Несомая могучими рабами, в сопровождении двух белокожих гигантов, шагавших по обе стороны от нее с обнаженными клинками, и свиты военачальников, идущих следом, плыла она, и народ расступался в стороны, открывая для нее широкий проход. Торжественно трубили золотые трубы, гремели барабаны, и молитвенное пение сотрясало небесный свод. Наверное, при виде подобной необузданной роскоши гордая душа рожденной на севере девушки допьяна испила царственной гордыни.

При виде языческого великолепия глаза Этельстана разгорелись от удовольствия, но черноволосому бойцу Запада казалось, что даже среди громогласного торжества трубный глас, барабаны и крики сходили на нет, превращаясь в прах и безмолвие вечности. «Королевства и империи растворяются как морской туман, – подумал Турлох. – Толпа радуется и ликует, но пока Валтасар пирует, мидийцы ломают ворота Вавилона[31]. Уже теперь тень гибели накрыла город, и неотвратимый прибой забвения омывает ноги его беспечных жителей». В этом странном настроении Турлох О’Брайен шагал рядом с паланкином, и ему казалось, что они с Этельстаном идут по мертвому городу через толпу призраков, восхвалявших призрачную королеву.

3. Гибель богов

На древний город Бал-Сагот опустилась ночь. Турлох, Этельстан и Брюнхильда сидели в комнате в глубине дворца. Королева полулежала на шелковом диване, а мужчины устроились в креслах красного дерева, поглощая яства, принесенные юными рабынями на золотых блюдах. Стены комнаты, как и во всем дворце, были мраморными, с золотыми завитками, потолок – выложен лазуритом, а пол – инкрустированными серебром мраморными плитами. Тяжелые бархатные занавеси украшали стены и шелковые подушки, и по всей комнате было небрежно расставлено множество богато отделанных диванов, столов и кресел из красного дерева.

– Много бы я дал за рог эля, но это вино тоже приятно для глотки, – сказал Этельстан, с удовольствием осушая золотой кубок. – Брюнхильда, ты нас обманула. Ты говорила, что нам придется сражаться ради твоей короны, но мне довелось нанести лишь один удар, и мой меч все еще жаждет крови, как и топор Турлоха, которому и вовсе не досталось ни одного. Стоило нам постучать в ворота, как все попадали на колени и принялись тебе поклоняться. И до недавнего времени мы только тем и занимались, что стояли возле твоего трона в этой здоровой дворцовой зале, пока ты говорила с толпами людей, что приходили побиться головами о пол перед тобой. Клянусь Тором, ни разу еще мне не приходилось слышать такой трескотни! У меня до сих пор в ушах звенит. О чем они болтали? И куда подевался этот старый колдун Готан?

– Твоему клинку еще доведется напиться всласть, – мрачно ответила девушка, опираясь подбородком на руку и задумчиво разглядывая воинов. – Если бы тебе, как мне, довелось бороться за власть, ты бы знал, что захватить трон проще, чем удержать его. Наше внезапное появление с головой бога-птицы и убийство Ска вскружило народу голову. Что до остального – вы сами видели, пусть и не понимая сказанного, что я давала аудиенцию, и все эти кланяющиеся толпы явились сюда, чтобы заверить меня в своей непоколебимой верности. Ха! Я милостиво простила их всех, но не следует считать меня наивной. Как только у них появится время для раздумий, они вновь примутся роптать. Можешь быть уверен, что Готан прячется где-то в тенях, замышляя злое против всех нас. Город пронизан потайными коридорами и подземными проходами, о которых известно только жрецам. Даже я, хотя мне и довелось пройти по нескольким из них в ту пору, когда я находилась под властью Готана, не знаю, где искать скрытые входы, так как Готан всегда проводил меня к ним с завязанными глазами. Сейчас, как мне кажется, мы взяли верх. Народ смотрит на вас с бо`льшим восторгом, чем на меня. Они думают, что ваши доспехи и шлемы – часть ваших тел, что вы неуязвимы. Ты не чувствовал, как они боязливо касались твоей брони, когда ты проходил мимо в толпе, не видел изумления на их лицах, когда они натыкались на металл?

– Для людей, столь мудрых в одних делах, они так наивны в других, – заметил Турлох. – Кто они и откуда происходят?

– Этот народ так древен, – ответила Брюнхильда, – что даже в самых старых легендах нет ни намека на их происхождение. Давным-давно город был частью громадной империи, занимавшей множество островов в этом море. Но часть островов затонула, сгинув вместе с городами и их жителями. Затем на страну напали краснокожие дикари, перед напором которых оставшиеся острова пали один за другим. В конце концов только этот остался незавоеванным, его обитатели ослабели и позабыли древние искусства. Не осталось портов, к которым можно было плавать, и галеры сгнили у разрушившихся причалов. На памяти ныне живущих ни один из жителей Бал-Сагота не выходил в море. Время от времени краснокожие захватчики нападают на Остров Богов, пересекая море в своих украшенных ухмыляющимися черепами длинных боевых каноэ. Не так далеко отсюда по меркам морских переходов викингов, но невидимый за краем моря, находится остров, где эти краснокожие поселились много веков назад, перерезав местных обитателей. Нам всегда удавалось отбить их атаки. Они не могут преодолеть стены, но все равно нападают раз за разом, и на острове всегда жив страх перед очередной осадой. Однако не их я опасаюсь, но Готана, который сейчас отвратительным змеем скользит среди своих черных туннелей или же готовит очередную мерзость в одном из своих потайных залов. Он творит страшное и безбожное колдовство в пещерах в недрах холмов, куда ведут его ходы. Он использует животных – змей, пауков и больших обезьян – и людей, краснокожих пленников и несчастных его собственной расы. В своих ужасных пещерах он делает животных из людей и полулюдей из животных, смешивая звериное с человеческим в мерзостном творении. Никто не смеет предположить, какие кошмары рождаются там, во тьме, какие отвратительные нечестивые формы были произведены за те годы, что Готан создавал своих чудовищ. Ибо он не похож на других людей и открыл тайны вечной жизни. Он дал подобие жизни одному созданию, которого боится и сам – мычащей и лопочущей безымянной Твари, прикованной в самой далекой пещере, где не появляется ни одна живая душа, кроме него самого. Он натравил бы ее на меня, если бы посмел… Но уже поздно, я отправляюсь спать. Я буду в комнате рядом с этой, куда нет другого входа, кроме этой двери. Я не возьму с собой даже рабыни, потому что никому из них не доверяю до конца. Вы останетесь здесь, и, хотя внешняя дверь заперта, одному из вас лучше оставаться на страже, пока другой спит. Зомар и его стражники патрулируют коридоры снаружи, но я буду чувствовать себя в безопасности, зная, что между мной и остальным городом стоят двое мужчин из моего собственного народа.

Она поднялась и, бросив особенно долгий взгляд на Турлоха, вошла в свою спальню и закрыла дверь. Этельстан потянулся и зевнул.

– Что ж, Турлох, – лениво протянул он, – судьба человеческая так же ненадежна, как море. Прошлой ночью я был рубакой из шайки грабителей, а ты – пленником. На восходе мы оба обратились в изгоев, готовых вцепиться друг другу в глотки. Теперь мы – братья по оружию и приближенные королевы. А тебе, кажется, суждено стать королем.

– Отчего вдруг?

– Ты что, не заметил, как эта оркнейская красотка посматривает на тебя? Кажется мне, во взглядах, которые она бросает на твою смуглую физиономию и эти черные локоны, есть что-то помимо дружелюбия. Говорю тебе…

– Довольно, – резкость в голосе Турлоха выдавала боль старой раны. – Властная женщина – что оскаливший клыки волк. Из-за женской мстительности мне пришлось… – он остановился.

– Ну-ну, – умиротворяюще откликнулся Этельстан. – Добрых женщин больше, чем худых. Мне известно, что из-за женских интриг ты стал изгнанником. Мы должны неплохо подружиться. Я тоже изгнанник. Стоит мне показаться в Уэссексе, как очень скоро я буду обозревать родные земли с какого-нибудь прочного дубового сука.

– Что заставило тебя ступить на путь викинга? Саксы так основательно подзабыли морской промысел, что королю Альфреду, когда он вступил в войну с датчанами, пришлось нанимать фризов, чтобы те построили ему корабли и управляли ими[32].

Этельстан пожал широкими плечами и принялся затачивать кинжал.

– После того… как Англия вновь… была для меня… закрыта… я вернулся… к викингам…

Слова Этельстана затихли, руки безвольно повисли, точило и кинжал соскользнули на пол. Его голова поникла на широкую грудь, глаза закрылись.

– Слишком много вина, – пробормотал Турлох. – Но пусть спит. Я буду на страже.

Едва успев произнести эти слова, гэл почувствовал странную вялость и откинулся на широкую спинку кресла. Его веки отяжелели, а разумом помимо воли овладел сон. И во сне ему явилось необычное кошмарное видение. Одна из тяжелых завес на стене напротив двери яростно заколыхалась, из-за нее выползла жуткая тень и прокралась, пуская слюни, через комнату. Турлох без интереса наблюдал за ней, осознавая, что видит сон, и одновременно дивясь его странности. Формой создание походило на изуродованного и искореженного мужчину, но его лицо было звериным. Тем не менее, в его внешности было и нечто человеческое. Существо не было ни обезьяной, ни человеком, но неестественным сочетанием того и другого. Обнажив желтые клыки, оно двинулось в сторону Турлоха, вперив в него горевшие дьявольским огнем красноватые глазки под покатым лбом.

Лишь когда безобразное явление оказалось возле гэла и на его горло легли искривленные пальцы, на Турлоха снизошло внезапное пугающее понимание, что происходящее было не сном, но зловещей реальностью. Отчаянным усилием он разорвал державшие его невидимые оковы и выпростался из кресла. Тянувшиеся к нему пальцы промахнулись мимо горла, но, несмотря на всю свою быстроту, воин не мог совершенно избежать захвата громадных волосатых рук, и в следующее мгновение покатился по полу, сцепившись с чудовищем, жилистое тело которого казалось сделанным из гибкой стали.

Их поединок проходил в полном молчании, не считая сипения тяжелого дыхания. Левой рукой Турлох упирался в обезьяний подбородок, отстраняя отвратительные клыки от своей глотки, вокруг которой сомкнулись пальцы чудовища. Этельстан все еще спал, склонив голову. Турлох пытался окликнуть его, но цепкие руки противника задавили его голос и уже готовы были выдавить саму жизнь из его тела. Комната плыла в кровавой дымке перед выпученными глазами гэла. Правая рука, сжатая в кулак, железной кувалдой отчаянно молотила по склоненному к нему ужасному лицу. Под этими ударами крошились звериные зубы, но красные глазки смотрели по-прежнему злорадно, а увенчанные когтями пальцы смыкались все сильнее, пока звон в ушах Турлоха не превратился в набат, предвещавший отход его души.

Уже соскальзывая в полубессознательное состояние, воин коснулся безвольно упавшей рукой предмета, в котором его почти парализованное сознание опознало оброненный Этельстаном кинжал. Слепым предсмертным движением Турлох ударил – и почувствовал, как внезапно ослабел захват на его горле. Ощущая, как к нему возвращается жизнь, он приподнялся и опрокинул своего противника, подминая его под себя. Сквозь рассеявшийся красный туман Турлох Даб разглядел извивавшееся под ним и теперь залитое кровью обезьяноподобное создание и продолжил наносить удары кинжалом до тех пор, пока этот безмолвный кошмар не замер, выпучив на него неподвижные мертвые глаза.

Тяжело дыша и чувствуя головокружение и дрожь в каждом члене своего тела, гэл с трудом поднялся на ноги. Дурнота проходила по мере того, как он громадными глотками втягивал в себя воздух. Из раны на его шее обильно текла кровь. С изумлением Турлох обнаружил, что сакс по-прежнему спит. И тут же вновь почувствовал накатывающую неестественную усталость и вялость, которые прежде лишили его сил. Подобрав топор, гэл с трудом стряхнул с себя наваждение и двинулся к занавеси, из-за которой выбрался напавший на него получеловек. Исходившее от нее коварное воздействие ударило его с силой наступающего прибоя, и, чувствуя, как тяжелеют его конечности, Турлох с усилием пересек комнату. Оказавшись перед самой занавесью, он почувствовал волну ужасающей злобы, боровшейся с его собственной волей, угрожавшей самой его душе, пытавшейся поработить его разум и тело. Дважды он поднимал руку, и дважды она безвольно повисала вдоль тела. На третий раз с громадным усилием Турлох сумел сорвать занавесь со стены. В одно мгновение он разглядел нелепую фигуру полуголого человека в накидке из перьев попугая и колышущемся плюмаже на голове. И тут же, ощутив всю силу гипнотического взгляда, закрыл глаза и ударил вслепую. Он почувствовал, как его топор вонзился глубоко в плоть, и, открыв глаза, взглянул на безмолвную фигуру с раскроенным черепом, распростертую у его ног во все расширявшейся алой луже.

И только теперь Этельстан с дико выпученными глазами внезапно вскочил на ноги, схватившись за меч.

– Что?.. – воскликнул он, запинаясь и озираясь кругом. – Турлох, что, во имя Тора, тут случилось? Кровь Тора! Там один из жрецов, но это что за дохлая тварь?

– Один из демонов этого нечистого города, – ответил Турлох, высвобождая топор. – Думаю, Готана вновь постигла неудача. Этот жрец стоял за занавесью и втайне нас околдовывал. Он наложил на нас заклятие сна…

– Да, я спал, – ошалело кивнул сакс. – Но как они сюда проникли?

– Где-то за этими завесами должна быть потайная дверь, но я не могу ее найти…

– Слушай! – из комнаты, где спала королева, раздалось едва слышное шарканье, в самой скрытности которого читалась возможная угроза.

– Брюнхильда! – выкрикнул Турлох. В ответ ему раздался странный булькающий звук. Он толкнул дверь. Заперто. В тот момент, когда гэл поднял топор, намереваясь прорубить себе путь, Этельстан отстранил его и всем весом бросился на дверь. Дерево раскололось, и Этельстан протиснулся внутрь между торчащих щеп. Из его горла вырвался рев. Из-за плеча сакса Турлох разглядел картину из горячечного бреда. Брюнхильда, королева Бал-Сагота, беспомощно извивалась в цепких лапах тени, явившейся прямиком из кошмара. Но когда громадная черная фигура обратила на него взгляд горящих холодным огнем глаз, Турлох осознал, что перед ним стояло живое существо. Оно держалось по-человечески, на двух толстых, как древесные стволы, ногах, но в его теле и лице не было ничего от человека, животного или демона. Это, как догадался Турлох, и был тот самый ужас, который даже Готан не решался натравить на своих врагов. Страшнейшее создание из всех, кому проклятый жрец подарил жизнь в своей чудовищной пещере. Какие пугающие знания требовались, чтобы достичь этого отвратительного слияния человеческих и животных созданий с безымянными порождениями внеземных темных бездн?

С выпученными от ужаса глазами Брюнхильда извивалась в лапах существа, как беспомощный младенец, и когда чудовище подняло одну обезображенную руку от ее горла, чтобы защищаться, с бледных губ девушки сорвался крик разрывающего сердца ужаса. Этельстан, первым оказавшийся в комнате, опередил гэла. Черная тень возвышалась над саксом, казавшимся карликом по сравнению с ней, но он бросился вперед, сжимая рукоять меча в обеих руках. Громадный клинок почти наполовину погрузился в черное тело и обагрился кровью, когда чудовище отпрянуло назад. Из глотки твари вырвалась адская разноголосица звуков, и эхо ее вопля разнеслось по дворцу, оглушая всех, кто его слышал. Турлох прыгнул вперед, занося топор, но тут демон бросил девушку, шатаясь пробежал через комнату и пропал в открывшемся в стене темном проеме. Этельстан, словно истинный берсерк, бросился следом.

Турлох хотел было последовать за ним, но Брюнхильда бросилась вперед и обхватила его с такой силой, что воину едва ли удалось бы разжать ее руки.

– Нет! – выкрикнула она, глядя на гэла распахнутыми от ужаса глазами. – Не следуй за ними по этому коридору! Он, должно быть, ведет прямо в Ад! Сакс никогда больше не вернется! Не нужно тебе разделять его участь!

– Отпусти меня, женщина! – в ярости проревел Турлох, пытаясь высвободиться, не нанося ей вреда. – Мой товарищ, быть может, сражается сейчас ради спасения своей жизни!

– Подожди, я призову стражу! – воскликнула она, но Турлох оттолкнул ее от себя и прыгнул в потайной проход. Брюнхильда принялась бить в украшенный нефритом гонг до тех пор, пока от его голоса не зазвенел весь дворец. Из коридора раздался грохот, и голос Зомара окликнул:

– О королева, тебе угрожает опасность? Следует ли нам сломать дверь?

– Скорее! – прокричала Брюнхильда, бросаясь к внешней двери покоев и распахивая ее.


Турлох, безрассудно прыгнувший в коридор, несколько секунд бежал в темноте, слыша перед собой вопли раненого чудовища и яростные выкрики викинга. Затем все звуки затихли вдали, и он оказался в узком проходе, смутно освещенном закрепленными в нишах факелами. На полу ничком лежал украшенный серыми перьями жрец, череп которого был раздроблен как яичная скорлупа.

Турлох О’Брайен не мог определить, как долго он следовал изгибам сумрачного лабиринта. В стороны расходились проходы поменьше, но он оставался в основном коридоре. Наконец гэл прошел в дверь под аркой и оказался в необыкновенной просторной зале.

Мрачные тяжелые колонны поддерживали скрывавшийся в тенях потолок, такой высокий, что казалось – это темная туча, выгнувшаяся на фоне полночного небосвода. Турлох понял, что находится в храме. Над залитым кровью алтарем из черного камня маячил зловещий и гнусный образ громадных размеров. Гол-горот! Должно быть, это именно он. Но Турлох лишь мельком взглянул на скрывавшуюся в тенях колоссальную статую. Прямо перед ним открылось странное зрелище. Опиравшийся на меч Этельстан разглядывал две фигуры, переплетенные в кровавом месиве у его ног. Какая бы темная магия ни дала жизнь черной Твари, достало одного удара доброй английской стали, чтобы вернуть ее в небытие, из которого она явилась. Чудовище лежало поперек тела своей последней жертвы – тощего белобородого старика, глаза которого были наполнены темной злобой даже после смерти.

– Готан! – изумленно воскликнул гэл.

– Да, тот самый жрец. Все это время я преследовал этого тролля – или что уж это такое – по пятам через все коридоры, но, несмотря на свой размер, бегал он как олень. Один раз какой-то глупец в мантии из перьев попытался его задержать, но тролль расколол ему череп, даже не остановившись. Наконец мы оказались в этом храме, и я следовал за чудищем по пятам с мечом наперевес, чтобы с ним покончить. Но кровь Тора! Стоило ему углядеть старика, стоявшего у алтаря, как он взревел изо всех сил, порвал его на куски и тут же помер сам – все в единую секунду, так что я не успел даже ударить.

Турлох посмотрел на громадную бесформенную тварь. Даже разглядывая ее в упор, он не мог предположить ее природы, различая только смутные ощущения невероятного размера и нечеловеческой злобы. Лежа на мраморном полу, чудовище походило на громадную тень. Не иначе как черные крылья родом из безлунных бездн распростерлись над ним в момент рождения, и мерзопакостные души безымянных демонов вошли в его плоть.

Из коридора в храм торопливо ступила Брюнхильда в сопровождении Зомара и стражей. В то же время через главные двери и из множества потайных углов безмолвно показались другие – воины и жрецы в накидках из перьев. И в конце концов великое множество людей заполонило Храм Тьмы.

Едва поняв, что произошло, королева издала яростный крик. Ее глаза загорелись ужасным пламенем, и ее как будто охватило странное безумие.

– Наконец! – выкрикнула она, ударяя ногой труп своего заклятого врага. – Наконец-то я стала истинной властительницей Бал-Сагота! Тайны темных коридоров теперь принадлежат мне, а борода старика Готана залита его собственной кровью!

В чудовищном торжестве она раскинула руки и подбежала к мрачному истукану, словно ополоумевшая выкрикивая бессвязные оскорбления. И в это мгновение храм содрогнулся! Гигантская статуя качнулась и внезапно накренилась как высокая башня. Турлох вскрикнул и прыгнул вперед, но в то же мгновение статуя Гол-горота с грохотом, от которого, казалось, сотрясся мир, рухнула на замершую перед ней обреченную женщину. Гигантский идол разбился на тысячу крупных кусков, навсегда скрыв от людских взоров Брюнхильду, дочь Рейна Торфиннсона, королеву Бал-Сагота. Из-под камней заструился широкий алый поток.

Воины и жрецы замерли, оглушенные грохотом падения и необычайной трагедией. Как будто ледяная рука коснулась затылка Турлоха. Не подтолкнула ли громадного истукана рука мертвеца? В мгновение, когда статуя летела вниз, гэлу привиделось, что черты ее нечеловеческого лица на миг приняли облик мертвого Готана!

И в этот момент всеобщего молчания служитель Гелка увидел свой шанс.

– Гол-горот возвестил свою волю! – завопил он. – Он раздавил ложную богиню! Она была всего лишь порочной смертной! И эти чужаки тоже смертны! Смотрите, у него течет кровь!

Жрец ткнул пальцем в сторону Турлоха, на шее которого запеклась кровь, и толпа издала яростный рев. Ошарашенные и напуганные скоростью и значением недавних событий, жители города походили на обезумевшую стаю волков, готовую утопить все сомнения и страхи в потоках крови. Гелка бросился на Турлоха, размахивая топориком, и одновременно с этим нож в руках одного из свиты подчиненных вонзился в спину Зомара.

Турлох не понял смысла крика, но догадался, что в воздухе витало настроение, опасное для него и Этельстана. Он встретил прыгнувшего Гелку ударом, раскроившим колышущиеся перья и череп под ними. Полдюжины копий переломились, ударившись о его кольчугу, а затем потоком тел гэла прижало к колонне.

Мысли Этельстана текли неторопливо, отчего те несколько секунд, что потребовались для всего случившегося, он стоял, разинув рот. И только теперь сакс пробудился, обратившись в ураган ужасающей ярости. С оглушающим ревом он взмахнул тяжелым мечом, описывая им сверкающий полукруг. Свистнувший клинок снес голову, пронесся сквозь торс и погрузился глубоко в позвоночник. Три тела рухнули друг на друга, и даже в безумии боя воины не сдержали восклицаний при виде столь могучего удара.

Подобно слепой коричневой волне ярости, обезумевшие жители Бал-Сагота накатывали на своих противников. Стражники погибшей королевы, зажатые в толчее, погибли все до единого, не успев нанести ни одного удара, но опрокинуть двух белых воинов оказалось не так-то просто. Став спиной к спине, они наносили удары налево и направо. Меч Этельстана и топор Турлоха были подобны смертоносным грому и молнии. Окруженные морем оскаленных коричневых лиц и блистающей стали, они прорубали дорогу к дверям. Сама их многочисленность мешала воинам Бал-Сагота, не оставляя им пространства для удара, в то время как оружие морских бродяг расчищало перед ними окровавленный круг свободного пространства.

Оставляя за собой устрашающий ряд мертвых тел, товарищи медленно прорубали путь сквозь огрызающуюся давку. Храм Теней, где свершалось множество кровавых деяний, теперь был затоплен кровью, щедро разлитой как будто в жертву его разбитым богам. Тяжелые лезвия белокожих бойцов производили ужасающее опустошение в рядах обнаженных быстроногих воинов, в то время как доспехи сохраняли им жизни. Но руки, ноги и лица гэла и сакса были иссечены и изранены неистово свистевшей в воздухе сталью, и казалось, враги одолеют их одним лишь количеством, прежде чем они сумеют добраться до выхода.

Но наконец они достигли дверей и отчаянно оборонялись до тех пор, пока полунагие воины, которым не удавалось больше наступать со всех сторон, не отпрянули для передышки, оставив у порога груду иссеченных окровавленных тел. И в то же мгновение двое чужаков отступили в коридор и захлопнули бронзовые створки прямо перед носом воинов, ринувшихся было вперед в попытке их остановить. Этельстан, упираясь могучими ногами, удерживал дверь против их общего напора, пока Турлох не отыскал и не установил на место засов.

– Тор! – воскликнул сакс, переводя дыхание и алым дождем смахивая с лица кровь. – Вот так толкотня! Что нам делать теперь, Турлох?

– Скорее, дальше по коридору! – решил гэл. – Прежде чем они догадаются напасть на нас и с этой стороны, зажав как крыс у этой двери. Дьявол, должно быть, весь город нас ищет! Только прислушайся к этому реву!

И правда, пока они бежали по коридору, им могло показаться, что весь Бал-Сагот погрузился в неразбериху смуты и мятежа. Со всех сторон раздавался звон стали, мужские крики и женские причитания, и все это заглушалось ужасающим воем. Впереди в коридоре стало отчетливо видно яркое свечение. В тот момент, когда бежавший впереди Турлох завернул за угол и оказался в открытом дворе, на него прыгнула неясная фигура, а на его щит пришелся неожиданный удар тяжелого оружия, который едва не сбил его с ног. Но даже потеряв равновесие, воин сумел нанести ответный удар. Шип на обухе топора погрузился в тело нападавшего прямо под сердцем, и тот рухнул у ног гэла. В освещавшем все вокруг свечении Турлох разглядел, что его жертва отличалась от воинов, с которыми он сражался прежде. Этот был полностью обнажен и обладал внушительной мускулатурой, а его кожа была медно-красной, а не коричневой. В тяжелых, почти звериных челюстях и низком покатом лбе не было ни намека на ум и утонченность жителей Бал-Сагота, только неотесанная свирепость. Рядом с павшим воином лежала тяжелая, грубо вырезанная дубина.

– Клянусь Тором! – воскликнул Этельстан. – Город горит!

Турлох поднял глаза. Они оказались в каком-то дворе на возвышении, от которого вниз на улицы вела широкая лестница, и с этой обзорной площадки могли наблюдать ужасающую кончину Бал-Сагота. Яростное пламя металось, поднимаясь все выше и выше, затмевая свет луны, и в его красных бликах метались крошечные фигурки, падающие и умирающие как марионетки, танцующие под музыку Черных Богов. Среди рева пламени и грохота рушащихся стен раздавались предсмертные крики и вопли кровожадного торжества. Город заполонили голые меднокожие демоны, устроившие на его улицах кровавый праздник насилия, смерти и пламени.

Краснокожие островитяне! Сотни их высадились на Острове Богов среди ночи. Уловка или предательство позволило им проникнуть внутрь городских стен – этого двое товарищей так никогда и не узнали, но теперь дикари рыскали по усеянным трупами улицам, насыщая свои кровожадные аппетиты беспредельной резней и поджогами. Не все лежавшие на улицах тела имели коричневую кожу – горожане защищались с отчаянной храбростью, но из-за численного превосходства врагов и внезапности нападения в храбрости этой не было спасения. Краснокожие воины были подобны кровожадным тиграм.

– Ты только глянь, Турлох! – выкрикнул Этельстан. Его борода вздыбилась, а глаза горели от удовольствия при виде сцены безумия, что разожгла сходные чувства в его собственной свирепой душе. – Это конец света! Бросимся же в самую гущу и насытим сталь, прежде чем погибнуть! За кого нам следует сражаться, за красных или коричневых?

– Осторожнее! – рявкнул гэл. – И те, и другие с радостью перережут нам глотки. Нам придется прорубать себе путь до ворот, и пусть Дьявол сам потом между ними разбирается. У нас здесь нет друзей. Сюда, вниз по лестнице. Там, за крышами, я вижу арку ворот.

Товарищи сбежали по лестнице и, оказавшись на улице, бросились в ту сторону, куда указывал Турлох. Повсюду вокруг них город утопал в насилии. Все затянуло густым дымом, и в его сумрачном укрытии сталкивались, боролись и распадались, оставляя на камнях окровавленные тени, беспорядочные группки людей. Все это походило на кошмар, в котором скакали и извивались демонические фигуры, то внезапно появляясь среди пронизанной пламенем дымки, то столь же внезапно пропадая из виду. Пламя с обеих сторон улиц почти соприкасалось, опаляя волосы бежавших воинов. С ужасающим грохотом рушились крыши, падавшие стены наполняли воздух смертоносными снарядами. Противники наносили из дыма удары вслепую, и мореходы расправлялись с ними, не зная даже, была ли их кожа коричневой или красной.

И тут в этом ужасающем хоре зазвучала новая нота. Ослепленные дымом и заблудившиеся среди извилистых улочек краснокожие захватчики оказались заперты в ловушке, которую сами же создали. Огонь не разбирает и равно жжет как поджигателя, так и намеченную жертву. Падающая же стена – слепа. Краснокожие воины побросали добычу и с воем метались как звери, пытаясь отыскать выход. Многие, осознав бесполезность этих поисков, развернулись и в последнем безумном урагане ярости вновь бросились в атаку, как атакует ослепленный болью тигр, превратив последние мгновения своей жизни в разгул кровавой бойни.

Турлох, обладавший безотказным чувством направления, которым одарены люди, обреченные на жизнь волков, бежал туда, где, как он знал, находились ворота. Но среди изгибов затянутых дымом улиц его охватило внезапное сомнение. Из освещенного пламенем сумрака раздался полный ужаса крик, и прямо на него в слепом ужасе выбежала обнаженная девушка и рухнула у его ног. Из ужасной раны на ее груди потоком лилась кровь. Преследовавший ее по пятам залитый кровью демон схватил несчастную за волосы и перерезал ей горло за мгновение до того, как топор Турлоха снял голову с его плеч и отправил ее катиться по улице, сияя посмертной ухмылкой. В то же мгновение внезапный порыв ветра сдвинул извивавшийся дым, и товарищи увидели перед собой раскрытые ворота, под аркой которых кишели краснокожие воины. Яростный вопль, ужасающий наскок, безумное мгновение сметающей все на своем пути ярости, оставившей у ворот груду тел – и они оказались на другой стороне и неслись вниз по склону в сторону маячившего вдали леса и находившегося за ним пляжа. Впереди них небо начинало светлеть перед восходом. Позади в грохочущей агонии сотрясался гибнущий Бал-Сагот.

Они бежали, как преследуемые охотниками животные, время от времени отыскивая укрытия среди редких рощ, чтобы избежать встречи со спешившими к городу группами дикарей. Захватчики, казалось, заполонили весь остров. Для набега такого размаха их военачальники, должно быть, собрали армию со всех островов на много миль вокруг.

Наконец товарищи достигли полосы леса и вздохнули с облегчением, обнаружив берег совершенно обезлюдевшим. Тут и там лежало множество длинных украшенных черепами боевых каноэ.

Этельстан сел на песок, чтобы перевести дыхание.

– Кровь Тора! Что теперь? Что нам остается, кроме как прятаться в лесу до тех пор, пока эти красные дьяволы нас не выловят?

– Помоги мне столкнуть в воду эту лодку, – приказал Турлох. – Лучше уж попытать счастья в открытом море…

– Хо! – выкрикнул Этельстан, вскакивая на ноги и указывая. – Клянусь Тором, корабль!

Солнце только взошло, сияя громадной золотой монетой над самой поверхностью моря, и на его фоне вырисовывался изящный корабль с высокой кормой. Товарищи запрыгнули в ближайшее каноэ, оттолкнули его от берега и принялись грести, как безумные, крича и размахивая веслами, чтобы привлечь внимание команды. Усилия могучих мышц несли изящное судно вперед на невероятной скорости, и вскоре корабль замер и позволил им подплыть к борту. Из-за поручней на них глядели смуглолицые люди, облаченные в доспехи.

– Испанцы, – пробормотал Этельстан. – Если они меня признают, то лучше мне было остаться на острове.

Но он без колебаний взобрался по цепи, и скитальцы оказались лицом к лицу с облаченным в доспех астурийского рыцаря худощавым мужчиной с серьезным взглядом. Он обратился к ним на испанском, и Турлох ответил – как многие гэлы, он обладал особым талантом к языкам; кроме того, постранствовав по миру, он слышал их великое множество. В нескольких словах далкасиец рассказал о пережитом ими приключении и объяснил происхождение поднимавшегося над островом громадного столба дыма.

– Скажи ему, что там можно взять большой куш, – вмешался Этельстан. – Расскажи о серебряных воротах, Турлох.

Но когда гэл рассказал о богатствах гибнущего города, капитан покачал головой.

– Добрый сэр, у нас нет на это ни времени, ни людей. Эти краснокожие дьяволы, о которых вы рассказываете, едва ли отдадут что-то, пусть даже бесполезное для них, без яростного сопротивления. Меня зовут дон Родриго дель Кортез из Кастилии, и этот корабль, «Серый фриар», принадлежит к флоту, отправленному против мавританских разбойников. Несколько дней назад мы отстали от флота во время морской схватки, и штормом нас отнесло далеко от курса. Теперь мы должны спешить, чтобы вновь присоединиться к флоту, если только сумеем его отыскать. Иначе же мы станем досаждать неверным, как только сможем. Мы служим Господу и королю, и не можем, как вы предлагаете, задерживаться ради какого-то сора. Но вам будут рады на борту этого корабля. Нам пригодятся умелые воины, какими вы, судя по всему, являетесь. Вам не придется пожалеть об этом, реши вы присоединиться к нам и стать на сторону христианства против басурман.

В сухощавом лице с узким прямым носом и глубокими темными глазами Турлох разглядел фанатика, странствующего рыцаря без страха и упрека. Он обратился к Этельстану:

– Этот человек безумен, но у нас есть возможность найти хорошую драку и повидать новые земли. Так или иначе, у нас все равно нет выбора.

– Для странника без хозяина одна служба ничем не хуже другой, – молвил громадный сакс. – Скажи ему, что мы пойдем за ним хоть в ад и подпалим хвост самому Дьяволу, если там есть, чем поживиться.

4. Империя

Турлох и Этельстан стояли, опершись о поручень, и смотрели на быстро отдалявшийся Остров Богов. Над островом поднимался столб дыма, пронизанный призраками бесчисленных столетий и загадок забытой империи, и Этельстан выругался так, как умеют только саксы.

– Такие богатства, а мы, несмотря на все кровопролитие, остались с пустыми руками!

Турлох покачал головой.

– Мы видели гибель древнего королевства. Мы видели, как в пламени сгинули в бездну забвения последние жители древнейшей в мире империи, и над ее развалинами подняло свою уродливую голову варварство. Так уходят слава и величие, и императорский пурпур меркнет в красном пламени и желтом дыму.

– Но ни крохи добычи… – повторил викинг.

И вновь Турлох покачал головой.

– Я забрал с собой самое ценное на целом острове украшение, за которое гибли мужчины и женщины, наполняя кровью сточные канавы.

Он вытащил из-за пояса небольшой предмет – необычный резной символ из нефрита.

– Символ королевской власти! – воскликнул Этельстан.

– Да, пока Брюнхильда боролась со мной, не желая отпустить следом за тобой по коридору, эта штука зацепилась за мою кольчугу и сорвалась с золотой цепи.

– Тот, кто носит его, считается королем Бал-Сагота, – задумчиво произнес могучий сакс. – Как я и говорил, ты, Турлох, стал королем!

Гэл с горечью рассмеялся и указал на громадную колонну дыма, колыхавшуюся вдали над самым краем моря.

– Да, в королевстве мертвых, в империи привидений и дыма. Я – Ард-Ри[33] призрачного города, король Турлох Бал-саготский, и мое королевство растворяется в утреннем небе. И в этом оно сродни любой другой империи мира – одни лишь мечтания, призраки и дым.

Волчья голова

Страх? Пардон, мсье, но вы и не знаете, что такое настоящий страх. Да, я настаиваю на своем утверждении. Вы – солдаты, искатели приключений. Вы знаете, что такое атака драгунского полка, знаете ярость бурных морей. Но страх – подлинный страх, от которого встают дыбом волосы, а тело покрывается гусиной кожей – он вам неведом. Мне довелось познать этот страх, но больше никто не узнает его, пока легионы тьмы не выйдут из адских врат и мир не сгорит дотла.

Слушайте же. Я поведаю вам обо всем; все это было много лет назад, на другом краю света, и ни один из вас никогда не встретит человека, о котором пойдет речь, а если и встретит, то не узнает.

Ступайте же за мной назад, сквозь годы, в тот день, когда я, беспечный юный шевалье, покинул борт крохотной шлюпки, доставившей меня на берег с большого корабля, вставшего на якорь в гавани, и, проклиная топкую грязь захолустного порта, зашагал вверх по лестнице в сторону замка, куда прибыл в ответ на приглашение старого друга, дона Винсенте да Лушту.

Дон Винсенте был человеком удивительной силы и дальновидности – из тех, кто способен увидеть будущее, заглянув за горизонты настоящего. Вероятно, в венах его текла кровь тех самых древних финикийцев, что, как учат священники, правили морями и возводили города в далеких краях в эпоху мрачного язычества. Его план сколотить состояние был крайне необычен, однако ж он преуспел, а ведь, должен вам сказать, такое немногим пришло в голову, а преуспели и вовсе считаные единицы. Имение его находилось на западном побережье темного таинственного континента, неодолимой преграды для путешественников и исследователей – Африки.

Здесь, на берегу небольшой бухты, он вырубил зловещие джунгли, построил себе замок и склады и принялся безжалостной рукой извлекать из окрестных земель их богатства. Четырьмя кораблями владел он: огромным галеоном и тремя судами поменьше. И все они без устали курсировали между его владениями и испанскими, португальскими, французскими и даже английскими городами, груженные деревом ценных пород, слоновой костью, рабами и тысячами прочих богатств, что добывал дон Винсенте торговлей или войной.

Да-да, отчаянное предприятие, отчаяннейшая коммерция! Однако ему вполне удалось бы превратить эти мрачные земли в настоящую империю, если бы не этот крысомордый Карлуш, его племянник, который… Однако я забегаю вперед.

Взгляните, мсье, я нарисую вам карту прямо на столе, обмакнув палец в вино. Вот здесь – небольшая мелкая гавань, здесь – длинные, просторные причалы. Вот так, вверх по пологому склону, ведет лестница, по обе стороны от нее – склады, мало чем отличающиеся от обычных хижин. Заканчивается лестница здесь, у широкого, но неглубокого крепостного рва. Через ров переброшен узкий подъемный мост, а, перейдя его, оказываешься перед высоким частоколом из вкопанных в землю бревен. Частокол полностью окружает замок. Сам же замок выстроен в старинной манере, по образцу древних эпох, и предназначен не столько для красоты, сколько для обороны. Выстроили его из камня, доставленного издалека. Строительство отняло годы труда. Тысячи негров возводили стены замка, подгоняемые плетьми, и теперь, завершенный, он выглядел совершенно неприступным. Таков и был замысел строителей – берберийские пираты частенько устраивали набеги на эти берега, а угроза туземного мятежа таилась еще ближе.

Пространство на полмили вокруг замка держали расчищенным, по болотистой земле проложены были дороги. Все это требовало невероятных трудов, но рабочая сила имелась в избытке. Скромный подарок вождю – и он предоставит все, что требуется, а уж португальцы-то знали, как заставить людей работать!

Менее чем в трех сотнях ярдов к востоку от замка текла широкая, мелкая река, впадавшая в бухту. Название ее совершенно выскользнуло из памяти – какое-то варварское слово, которое я так и не научился выговаривать.

Обнаружилось, что из друзей дона Винсенте в замок был приглашен не один я. Раз в год – или что-то около этого – дон Винсенте собирал в своем одиноком поместье шумную компанию и устраивал веселье на несколько недель, готовясь к новому году трудов и одиночества.

В замок я вошел уже к ночи и обнаружил грандиозный банкет в самом разгаре. Принят я был с великой радостью, друзья шумно приветствовали меня и представили тем, с кем я оказался не знаком.

Слишком усталый для гульбы, я поел и немного выпил, слушая тосты и песни и изучая пирующих.

Дона Винсенте я, конечно же, знал и был близко знаком с ним многие годы, как и с его прекрасной племянницей Изабель – не в последнюю очередь из-за нее я и принял его приглашение посетить эту мерзкую глушь. Ее двоюродного брата Карлуша – скрытного жеманного парня с лицом, точно у крысы, я тоже знал и не любил. Далее, был там мой старый друг, итальянец Луиджи Ференца, и его сестра, кокетка Марчита, как всегда, строившая глазки всем мужчинам вокруг. Был еще невысокий коренастый немец, назвавшийся бароном фон Шиллером, обнищавший гасконский дворянин Жан Десмарт и дон Флоренцо де Севилья – худощавый, смуглый, немногословный человек, по его собственным словам, испанец, носивший при себе рапиру длиною едва ли не в собственный рост.

Были там и прочие – мужчины и женщины, чьих имен или хотя бы лиц я за давностью лет не припомню. Но был среди них человек, чье лицо отчего-то привлекло мой взгляд, как магнит алхимика притягивает к себе сталь. То был мужчина сухощавого сложения, чуть выше среднего роста, в простом – можно сказать, строгом – платье, при шпаге, почти такой же длинной, как у испанца.

Но не одежда его и не шпага привлекли мое внимание. Дело было в его лице. Утонченное, породистое, оно было изборождено морщинами, придававшими ему усталый, изнуренный вид. Подбородок и лоб его сплошь усеивали тонкие шрамы, будто оставленными когтями дикого зверя, и я мог бы поклясться, что во взгляде его узких серых глаз то и дело мелькала странная обреченность.

Склонившись к кокетке Марчите, я спросил, кто это – нас представили друг другу, но имя этого человека тут же выскользнуло из моей памяти.

– Де Монтур, из Нормандии, – отвечала она. – Странный человек. Пожалуй, он мне не нравится.

– Значит, он не попался в твои силки, моя маленькая чаровница? – промурлыкал я, в силу давней дружбы не подверженный ни ее гневу, ни лукавству.

Но Марчита предпочла не гневаться и ответила на шутку лишь хитрым взглядом из-под скромно опущенных ресниц.

Я понаблюдал за де Монтуром еще, и чем дальше, тем сильнее он привлекал мое внимание. Он почти не ел, необычайно много пил, а говорил очень мало, да и то – лишь отвечая на вопросы.

Тут начались тосты, и я заметил, что соседи просят нормандца встать и поднять здравицу. Поначалу он отказался, но, подчиняясь настойчивым просьбам, встал, поднял кубок и немного постоял молча. Казалось, он внушает гулякам благоговейный страх. С диким, насмешливым хохотом он воздел кубок над головой.

– За Соломона, – воскликнул он, – царя, обуздавшего демонов! И да будет он трижды проклят за то, что кое-кому из них удалось сбежать!

Проклятье и здравица разом! За это выпили молча, озадаченно косясь друг на друга.

Усталость после долгого морского вояжа и головокружение от крепкого вина, в изобилии запасенного доном Винсенте, заставили меня покинуть общество рано.

Моя спальня располагалась в верхнем этаже замка. Окно ее было обращено на юг, к реке и лесу. Комната была обставлена с грубой варварской роскошью, как и все помещения замка.

Подойдя к окну, я взглянул на аркебузиров, обходящих замковый двор вдоль частокола, на озаренную луной невзрачную пустошь за оградой, на темную опушку леса вдали, на безмолвную реку…

Из туземного поселка близ речного берега донесся звон струн примитивной лютни, игравшей какой-то варварский мотив. Из мрака леса раздался насмешливый крик какой-то жуткой ночной птицы. Ей вторил тысячеголосый хор – птицы, звери и черт знает, кто еще! От воя какой-то огромной лесной кошки у меня волосы встали дыбом. Вздрогнув, я отвернулся от окна. Казалось, в этих мрачных джунглях таятся целые сонмы демонов.

В дверь постучали. Открыв ее, я обнаружил на пороге де Монтура и пригласил его войти.

Проследовав к окну, он поднял взгляд к луне, сиявшей на небе во всем своем великолепии.

– Луна почти полная, не так ли, мсье? – заметил он, повернувшись ко мне.

Я согласно кивнул – и мог бы поклясться, что он вздрогнул.

– Пардон, мсье. Не смею более докучать вам.

Он двинулся к выходу, но на пороге остановился и вернулся назад.

– Мсье, – горячо прошептал он, – что бы вы ни делали, не забудьте запереть дверь сегодня ночью!

С этими словами он удалился, оставив меня провожать его недоуменным взглядом.

Под крики пирующих, доносившиеся снизу, я задремал, и сон мой – несмотря на усталость, а, может, и благодаря ей – не отличался глубиной. Нет, я не проснулся до самого утра, но звуки словно бы проникали сквозь завесу дремоты: раз мне показалось, что кто-то снаружи толкает и дергает запертую дверь.

Как и следовало ожидать, на следующий день большинство гостей пребывали в наигнуснейшем расположении духа и провели в спальнях большую часть утра, если не весь день до вечера. Кроме дона Винсенте, трезвыми из мужчин остались лишь трое: де Монтур, испанец, назвавшийся де Севильей, и я. Испанец не прикасался к вину вовсе, де Монтур же выпил невероятно много, но это не сказалось на нем ни в коей мере.

Дамы приветствовали нас весьма благосклонно.

– Воистину, синьор, – заметила шалунья Марчита, подавая мне руку так любезно, что я едва не захихикал, – я рада видеть, что среди нас есть джентльмены, предпочитающие наше общество чаше вина, ибо большую часть мужчин сегодня утром постиг удивительный конфуз.

Внезапно в ее чудесных глазах сверкнуло крайнее возмущение.

– Сдается мне, – продолжала она, – прошлой ночью кто-то был слишком – или же недостаточно – пьян, чтобы помнить о благоразумии. Ибо, если только мои скромные чувства меня не обманывают, среди ночи кто-то ломился в мою дверь.

– Ха! – воскликнул я, тут же придя в ярость. – Какой-нибудь…

– Нет. Тише, – перебила она, оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что мы одни. – Не странно ли, что синьор де Монтур, прежде чем отправиться спать, наказал мне накрепко запереть дверь?

– Странно, – пробормотал я, решив до времени умолчать о том, что и мне он советовал то же.

– И не странно ли, Пьер, что синьор де Монтур выглядит так, будто не ложился всю ночь, хоть и покинул банкетный зал еще раньше, чем ты?

Я только пожал плечами. Порой женские фантазии действительно очень странны.

– Сегодня ночью, – шаловливо шепнула она, – я оставлю дверь открытой. Посмотрим, кто попадется в ловушку!

– Ты не сделаешь этого.

Оскалив зубки в пренебрежительной улыбке, она показала мне маленький острый кинжал.

– Послушай, бесенок. Де Монтур дал мне тот же совет, что и тебе. Что бы он ни знал, кто бы ни шастал по коридорам прошлой ночью, целью его было, скорее, убийство, чем амурные приключения. Держи дверь на запоре. Ведь с тобой делит спальню леди Изабель, не так ли?

– Нет. А служанку я отошлю на ночь в бараки для рабов, – протянула она, проказливо глядя на меня из-под полуопущенных век.

– Послушать тебя – тебе будто вовсе не дорога собственная репутация, – сказал я со всей прямотой юноши и давнего друга. – Осторожнее, мадемуазель, иначе посоветую твоему брату тебя отшлепать.

Засим я отошел выразить свое почтение Изабель. Португалка была полной противоположностью Марчите – девицей застенчивой, скоромной, не столь ослепительной, как итальянка, но изысканно – почти по-детски – привлекательной. Одно время я подумывал… Хэй-хо! За молодость и глупость!

Пардон, мсье. Мысль старика отклонилась в сторону. Не обо мне здесь речь, а о де Монтуре – о де Монтуре и крысомордом племяннике дона Винсенте.

Перед воротами замка, удерживаемая на расстоянии португальскими солдатами, сгрудилась толпа вооруженных туземцев. Среди них было несколько десятков молодых мужчин и женщин – обнаженных, закованных в ошейники, соединенные общей цепью. То были рабы, захваченные неким воинственным племенем и приведенные на продажу. Дон Винсенте осмотрел их всех лично.

Последовал долгий яростный торг, от коего я быстро устал и отошел прочь, не понимая, как может столь благородный человек, как дон Винсенте, опуститься до торговли.

Но тут явился один из жителей близлежащей деревни. Он прервал торг, обратившись к дону Винсенте с долгой и страстной речью, и я вновь подошел к ним.

Посреди их разговора явился и де Монтур, и вскоре дон Винсенте повернулся к нам.

– Один из деревенских лесорубов, – сказал он, – прошлой ночью был разорван на куски леопардом или другим подобным зверем. Сильный молодой мужчина, из неженатых.

– Леопардом? Они видели зверя? – внезапно спросил де Монтур.

Дон Винсенте ответил, что нет – зверь явился среди ночи и скрылся в ночи. Услышав это, де Монтур поднял дрожащую руку и провел ладонью по лбу, словно утирая холодный пот.

– Взгляни-ка, Пьер, – молвил дон Винсенте. – Тут у меня есть раб, который – чудо из чудес – просто жаждет стать твоим. Хоть и одному лишь дьяволу известно, почему.

С этими словами он вывел ко мне из толпы тощего молодого парня, почти подростка, главным достоинством которого казалась ослепительная веселая улыбка.

– Он твой, – сказал дон Винсенте. – Хорошо обучен, из него выйдет прекрасный слуга. Обрати внимание: раб куда лучше обычного слуги – ведь все, что ему требуется, это пища и набедренная повязка. Ну, и еще немного кнута, чтоб знал свое место.

Спустя недолгое время я узнал, отчего Гола пожелал «стать моим», отдав мне предпочтение перед всеми прочими. Оказалось, дело в моих волосах. Подобно многим денди тех времен, я носил длинные завитые локоны, ниспадавшие на плечи. Волею случая, кроме меня такой прически не носил больше никто, а Гола, любуясь ею, мог просиживать в безмолвном восхищении по нескольку часов кряду – или до тех пор, пока я, устав от его немигающего взора, не прогонял его пинком.

В тот же вечер едва сдерживаемая неприязнь между бароном фон Шиллером и Жаном Десмартом дошла до крайности и обернулась скандалом.

Причиной, как обычно, была женщина – Марчита, напропалую флиртовавшая с обоими.

Это было крайне неразумно с ее стороны. Десмарт был необузданным юным глупцом, а фон Шиллер – просто похотливым скотом. Но, мсье, где вы видели, чтоб женщина вела себя разумно?

Немец попробовал добиться от Марчиты поцелуя, и их с Десмартом вражда тут же переросла в жажду убийства.

Вмиг зазвенели шпаги, но прежде, чем дон Винсенте успел приказать обоим остановиться, между бойцами оказался Луиджи. Двумя сильными ударами он выбил шпаги из их рук.

– Синьоры, – с тихой яростью в голосе сказал он, – достойно ли благородных людей драться из-за моей сестры? Ха, клянусь копытом сатаны – я уложил бы вас обоих! А ты, Марчита, немедля ступай к себе и не смей покидать комнату без моего позволения.

И она послушалась. Несмотря на всю ее независимость, никому не хотелось оказаться лицом к лицу с тонким, женоподобным Луиджи, когда зубы его обнажены в тигрином оскале, а в карих глазах мерцает хищный огонек.

Извинения были принесены, но, судя по взглядам, бросаемым друг на друга обоими соперниками, ссора вовсе не была предана забвению и неизбежно должна была вспыхнуть вновь, возникни к этому хоть малейший повод.

Среди ночи я внезапно проснулся, охваченный странным беспричинным ужасом. Что разбудило меня? Этого я не знал. Я поднялся и убедился, что дверь накрепко заперта, а, увидев Голу спящим прямо на полу, разбудил его раздраженным пинком.

Он поспешно вскочил, потирая ушибленное место, и тут тишину разорвал дикий визг, пронизавший замок снизу доверху и заставивший вскрикнуть от неожиданности аркебузира, обходившего частокол. Визг явно исходил из уст охваченной ужасом девушки.

Гола пискнул и метнулся за диван. Рывком распахнув дверь, я бросился бежать по темному коридору. Прогремев каблуками по винтовой лестнице, я налетел на кого-то у ее подножья, и оба мы рухнули на пол.

Сшибленный мною с ног что-то прохрипел, и я узнал голос Жана Десмарта. Подняв его на ноги, я вновь устремился вперед. Он последовал за мной. Визг стих, но по всему замку поднялся страшный шум – крики, лязг оружия, стук кресала о кремень, голос дона Винсенте, отдающего приказы солдатам, топот облаченных в доспехи людей, бегущих по комнатам и натыкающихся друг на друга… В поднявшейся суматохе Десмарт, испанец и ваш покорный слуга достигли спальни Марчиты за миг до того, как Луиджи вбежал внутрь и подхватил сестру на руки.

Тут в спальню вбежали и остальные, неся с собой свет, потрясая оружием и громогласно вопрошая, что происходит.

Девушка на руках брата не двигалась. Распущенные темные волосы рассыпались по ее плечам, элегантная ночная рубашка была разорвана сверху донизу, открывая прекрасное тело. На руках, плечах и груди девушки виднелись длинные глубокие царапины.

Вскоре она открыла глаза, задрожала, дико взвизгнула и отчаянно вцепилась в Луиджи, умоляя брата защитить ее от кого-то.

– Дверь! – всхлипнула она. – Я оставила ее отпертой. Кто-то прокрался в мою спальню в темноте. Я ударила его кинжалом, а он швырнул меня на пол и принялся рвать, рвать… И я лишилась чувств.

– Где фон Шиллер? – спросил испанец, яростно сверкнув глазами.

Каждый из нас взглянул на стоявших рядом. Все гости, кроме немца, оказались здесь. Де Монтур не отводил взгляда от объятой ужасом девушки, и лицо его выглядело еще более изможденным, чем прежде. Вдобавок, мне показалось странным, что он без оружия.

– Ага, фон Шиллер! – яростно воскликнул Десмарт.

Половина собравшихся двинулась в коридор вслед за доном Винсенте. Охваченные жаждой мести, мы устремились на поиски и вскоре нашли фон Шиллера в небольшом темном коридоре. Он лежал ничком на полу, в багровой луже, растекавшейся на глазах.

– Это работа туземцев! – воскликнул Десмарт, побледнев лицом.

– Вздор! – заревел дон Винсенте. – Ни одному туземцу не пробраться сюда снаружи мимо солдат! А все рабы, включая рабов фон Шиллера, были заперты в рабских казармах, кроме Голы, спавшего в комнате Пьера, да служанки Изабель.

– Но кто еще мог сделать это? – в бешенстве воскликнул Десмарт.

– Вы! – резко ответил я. – Иначе зачем вам было так торопиться прочь от спальни Марчиты?

– Лжете, будьте вы прокляты! – закричал он, обнажая оружие.

Клинок его метнулся к моей груди, но, как бы он ни был быстр, испанец оказался быстрее. Рапира Десмарта зазвенела о стену, а сам Десмарт застыл, как каменная статуя: острие клинка испанца коснулось его горла.

– Свяжите его, – бесстрастно сказал испанец.

– Опустите оружие, дон Флоренцо, – велел дон Винсенте, протолкавшись вперед и взяв дело в свои руки. – Сеньор Десмарт, вы – один из лучших моих друзей, но только я представляю здесь закон, и долг обязывает. Дайте слово, что не предпримете попытки бежать.

– Ручаюсь словом, – спокойно ответил гасконец. – Приношу свои извинения. Во всем виновата спешка. Я не намеренно бежал прочь. Я просто заблудился в этих проклятых залах и коридорах.

Этому не поверил никто из нас – кроме одного.

Вперед выступил де Монтур.

– Мсье! Этот юноша невиновен. Переверните немца.

Двое солдат выполнили его просьбу. Де Монтур с содроганием указал на тело. Едва лишь глянув на него, все мы сжались от ужаса.

– Мог ли человек сделать такое?

– Возможно, кинжалом… – начал кто-то.

– Ни один кинжал не оставляет таких ран, – сказал испанец. – Немец разорван когтями какого-то жуткого зверя.

Все мы оглянулись, точно ожидая, что некое страшное чудище бросится на нас из мрака.

Фут за футом, дюйм за дюймом мы обыскали весь замок, но не нашли ни следа какого-либо зверя.

Вернувшись к себе лишь с рассветом, я обнаружил, что Гола заперся в спальне изнутри, и потратил почти полчаса, убеждая его впустить меня. Как следует вздув и отругав его за трусость, я рассказал парню, что произошло – он понимал по-французски и мог объясняться на причудливой мешанине слов, которую с гордостью именовал французской речью.

Гола слушал меня, разинув рот, а к кульминации моего рассказа глаза его закатились так, что стали видны лишь их белки.

– Ю-ю! – в страхе прошептал он. – Колдун! Поклоняться фетиш!

Внезапно у меня родилась идея. Мне уже доводилось слышать туманные истории, чуть большее, чем отголоски легенд, о дьявольском культе леопарда, существовавшем на Западном побережье. Ни один белый человек никогда не видел его приверженцев, но дон Винсенте рассказывал нам истории о зверолюдях, одетых в шкуры леопардов, рыщущих в полночных джунглях, убивая и пожирая… Отвратительный холодок страха пробежал вдоль спины. Вмиг я схватил Голу – да так, что он тут же обмяк, не в силах шевельнуться.

– Так это был человек-леопард? – прошипел я, жестоко встряхнув его.

– Масса, масса! – ахнул он. – Мой – хороший мальчик! Ю-ю – он прийти, забрать! Говорить – никому не надо!

– Мне скажешь!

Скрипнув зубами, я принялся трясти его с новой силой и тряс, пока он не замахал руками и не пообещал рассказать все, что знает.

– Это не человек-леопард! – прошептал он, выпучив глаза в суеверном страхе. – Луна – он полный. Найти лесоруб – разорван когтями. Найти другой лесоруб. Большой масса (то есть, дон Винсенте) говорить: леопард. Не леопард. Человек-леопард – он приходить убивать. Кто-то убить человек-леопард! Разорвать в клочья! Ай-ай! Луна – он снова полный. Кто-то – он прийти в одинокий хижина, задрать женщина, разорвать когтями. Ее муж – он найти тело. Большой масса говорить: леопард. Луна – он снова полный, снова найти лесоруб – разорван когтями. Тогда все идти замок. Не леопард. След – всегда след от человек.

Я вскрикнул от удивления, не в силах поверить собственным ушам.

Но Гола заверил меня, что все это – чистая правда. На месте убийства всегда видели отпечатки человеческих ног. Отчего же туземцы не попросили Большого массу выследить злодея? Тут Гола хитро прищурился и шепнул мне на ухо:

– След быть от человек в обувь!

Вполне возможно, Гола лгал, но меня охватил необъяснимый страх. Кто же, по мнению туземцев, совершал эти ужасные убийства?

– Дон Винсенте, – ответил он.

К этому моменту, мсье, у меня уже голова шла кругом. Что все это могло значить? Кто растерзал немца и пытался учинить насилие над Марчитой? Хотя, заново вспоминая это злодеяние, я решил, что целью нападение было, скорее, убийство, чем насилие.

Почему де Монтур предостерегал нас? Зачем, явно зная что-то об этом преступлении, заявил, что Десмарт невиновен, и доказал это?

Все это было выше моего понимания.

Несмотря на все наши предосторожности, весть о кровавой резне в замке дошла до туземцев, среди них начались волнения, и трижды в тот день дону Винсенте пришлось отдавать приказ выпороть чернокожего плетьми за дерзость. Атмосфера в замке сделалась крайне тягостной.

Я подумывал о том, чтобы пойти к дону Винсенте и передать ему слова Голы, но решил повременить с этим.

В тот день женщины не покидали своих комнат, мужчины же пребывали в тоске и тревоге. Дон Винсенте объявил, что удвоит караулы и отдаст приказ патрулировать коридоры замка. Мне в голову закралась циничная мысль: если подозрения Голы верны, то толку от караульных будет не много.

Скажу вам, мсье, я не из тех, кто склонен терпеливо мириться с подобным положением. Вдобавок, в те дни я был молод. И потому, стоило нам выпить перед тем, как разойтись, я швырнул кубок на стол и в гневе объявил, что – в пику всем людям, зверям и самому дьяволу – в эту ночь лягу спать, оставив дверь распахнутой настежь.

Зло грохоча сапогами, я направился в свою спальню. И вновь, как в первую ночь, ко мне явился де Монтур. Лицо его было лицом человека, заглянувшего в разверстые врата ада.

– Я пришел, – сказал он, – просить – нет, мсье, не просить – молить вас изменить свое поспешное решение.

Я в нетерпении покачал головой.

– Значит, вы твердо решились? Да? Тогда попрошу вас об одном одолжении. После того, как я войду в свою спальню, заприте за мной дверь снаружи на засов.

Я выполнил его просьбу и отправился обратно к себе, теряясь в лабиринте догадок. Голу я отослал в казармы рабов, приготовил кинжал и рапиру. В постель ложиться не стал – устроился попросту, в большом покойном кресле, и задул свечу. Оставалось одно – любой ценой не заснуть. Чтоб разогнать сон, я погрузился в раздумья о странной просьбе де Монтура. Казалось, он находился в крайнем возбуждении, взгляд его намекал на жуткие тайны, известные ему одному, однако в глазах его не было ни подлости, ни злобы.

Внезапно мне пришло в голову отправиться к нему и поговорить с ним.

Прогулка по темным коридорам оказалась задачей не из приятных, но в конце концов я добрался до двери де Монтура и негромко окликнул его. Молчание. Коснувшись двери, я ощутил под пальцами обломки дерева. Поспешно достав из кармана кресало и кремень, я высек искру и в свете горящего трута увидел, что толстая дубовая створка беспомощно повисла на массивных петлях – дверь была расщеплена, выломана могучим ударом изнутри. Спальня де Монтура была пуста.

Поддавшись инстинкту, я поспешил вернуться к себе. Ноги в одних чулках ступали по полу быстро, но совершенно беззвучно. Приближаясь к двери, я почувствовал, что в темноте, совсем рядом, кто-то есть. Кто-то почти неслышно выступил из бокового коридора и, крадучись, последовал за мной.

Охваченный неодолимым страхом, я прыгнул на врага и нанес удар наугад, в темноту. Мой крепко сжатый кулак встретился с чьей-то головой, и на пол с грохотом рухнуло тело. Я вновь зажег свет и увидел человека, лежащего без чувств на полу. Это был де Монтур.

Я поставил зажженную свечу в стенную нишу. Тут де Монтур открыл глаза и неуверенно поднялся на ноги.

– Вы! – воскликнул я, едва понимая, что говорю. – Значит, это вы!

Он лишь кивнул в ответ.

– Это вы убили фон Шиллера?

– Да.

Я еле сдержался, чтоб не ахнуть от ужаса.

– Послушайте! – Он поднял руку. – Возьмите вашу рапиру и проткните меня насквозь. Вас никто не тронет.

– Нет! – воскликнул я. – Я не могу!

– Тогда скорее, – поспешно сказал он. – Возвращайтесь к себе и заприте дверь. Скорее же! Он вот-вот вернется!

– Кто вернется? – спросил я с дрожью в голосе. – Если этот кто-то может повредить мне, он может повредить и вам. Идемте же в мою спальню вместе!

– Нет, нет! – едва ли не взвизгнул он, отпрянув от протянутой мною руки. – Торопитесь, торопитесь! Он ненадолго оставил меня, но скоро вернется. – Голос его зазвучал ниже, в нем нарастал неописуемый ужас. – Он возвращается! Он уже здесь!

Я не увидел, а, скорее, почувствовал рядом нечто – аморфное, бесформенное, пугающее.

Де Монтур замер на месте, напружинив ноги, отведя назад руки, стиснув кулаки. Мускулы его бугрились под кожей, глаза то расширялись, то сужались, жилы вздулись на лбу, точно от огромного напряжения сил. К ужасу моему, на моих глазах аморфное, безымянное ничто обрело форму и превратилось в неясный силуэт. Подобно тени, он двинулся к де Монтуру, навис над ним и…

Господи всемилостивый, он соединился, слился воедино с человеком!

Де Монтур покачнулся, испустил глубокий вздох. Смутный силуэт исчез. Вздрогнув, де Монтур повернулся ко мне, и – упаси меня бог когда-нибудь вновь увидеть такое лицо!

То была ужасающая звериная морда. В глазах полыхал огонь ненасытной ярости, верхняя губа вздернулась, обнажая блестящие зубы – нет, не человеческие зубы, но клыки хищника предстали перед моим изумленным взором!

Тварь (при всем желании не могу назвать это существо человеком) бесшумно шагнула ко мне. Вскрикнув от ужаса, я отскочил назад и оказался в своей комнате за миг до того, как тварь взвилась в воздух в прыжке, даже в ту минуту живо напомнившем мне прыжок волка. Захлопнув дверь, я подпер ее плечом. Дверь содрогнулась под тяжелым ударом, но не подалась, за первым ударом последовал второй, а за ним – еще и еще…

Наконец тварь отказалась от своих намерений, и я услышал, как она, крадучись, удаляется по коридору. Чувствуя слабость, я опустился в кресло и принялся ждать, вслушиваясь в ночь. Легкий бриз, веявший сквозь распахнутое окно, наполнял комнату всеми ароматами Африки, пряными и зловонными. Из прибрежной деревни донеслась дробь туземного барабана. Откуда-то сверху по течению реки и из лесной дали откликнулись другие барабаны. Затем над джунглями, ужасно неуместный здесь, разнесся высокий, протяжный волчий вой. Казалось, он выворачивал душу наизнанку!

Утренний рассвет принес от насмерть перепуганных туземцев новые вести – о негритянке, попавшей в когти какого-то ночного зверя и едва сумевшей спастись. И я отправился к де Монтуру.

По пути я встретился с доном Винсенте. Он был весьма озадачен и просто-таки кипел от ярости.

– В замке творится какая-то чертовщина, – сказал он. – Я никому не сказал об этом, но прошлой ночью какая-то тварь прыгнула на спину одному из аркебузиров, сорвала с его плеч кожаный колет и гналась за ним до самого барбикена[34]. Более того, среди ночи кому-то вздумалось запереть де Монтура в его спальне. Он вынужден был сломать дверь, чтобы выбраться.

Он пошел дальше, что-то бормоча себе под нос, а я двинулся вниз по лестнице, озадаченный пуще прежнего.

Де Монтур сидел на табурете, глядя в окно, окруженный ореолом неописуемой усталости. Его длинные нечесаные волосы были взлохмачены, платье изорвано в клочья. С содроганием заметил я бледные багровые следы на его ладонях и сорванные, обломанные ногти.

Услышав мои шаги, он поднял взгляд и жестом пригласил меня сесть. Лицо его было усталым, изможденным – однако ж вполне человеческим.

Минуту помолчав, нормандец заговорил:

– Я расскажу вам мою необычайную историю. Ни разу прежде не покидала она моих уст, и почему я рассказываю вам обо всем, зная, что вы все равно не поверите, сам не могу сказать.

То, что я выслушал далее, без всяких сомнений, было дичайшей, самой фантастической, самой странной историей из всех, когда-либо достигавших человеческих ушей.

– Много лет назад, – начал де Монтур, – я был послан с военной миссией на север Франции и в одиночку вынужден был пересечь полные чудовищ чащи Виллефэра. В этих жутких лесах мне преградила путь страшная потусторонняя тварь – вервольф. Под полночной луной мы вступили в схватку, и я убил его[35]. Но дело-то вот в чем: если убить вервольфа в образе получеловека, его дух будет вечно преследовать убийцу. Однако если убить вервольфа в волчьем обличье, врата ада распахнутся ему навстречу. Истинный вервольф – не человек, умеющий принимать волчий облик, как думают многие, но волк, способный оборачиваться человеком!

Слушайте же, друг мой, и я поделюсь с вами своей мудростью, дьявольским знанием, обретенным во множестве ужасных дел, переданном мне в жутком сумраке полночных лесов, где рыщут демоны и полузвери.

Вначале мир был странен, искажен. В джунглях его бродили невообразимо причудливые звери. Изгнанные из иного мира, древние демоны и злые духи явились сюда в великом множестве и поселились в этом новом юном мире. Долго длилась война между силами добра и зла.

Среди прочих зверей жил один необычный, называемый человеком, и, поскольку ни добру, ни злу не обойтись без телесного облика, чтобы достичь своих целей, добрые духи вселились в человека. Злые же духи вселились в иных зверей, рептилий и птиц. Долгой и яростной была эта давняя битва, и человек победил. Огромные драконы и змеи – а вместе с ними и множество демонов – были истреблены. Последним из демонов Соломон, мудрейший из мудрых, объявил великую войну, своею мудростью поверг их в прах и поработил. Но были среди них немногие, самые злобные и смелые, которых Соломону удалось прогнать, но не победить. Они-то и приняли облик волков. Шли века, и волк с демоном слились воедино. Злой дух больше не мог покинуть волчье тело по собственной воле. Во многих случаях свирепость волка одолевала хитрость демона и порабощала его, и волк вновь становился всего лишь зверем – злобным и хитрым, но не более, чем зверем… Однако вернемся к вервольфам – они существуют во множестве даже в наши дни.

Во время полнолуния вервольф может принять облик… пусть не человека, но получеловека. Однако стоит луне оказаться в зените, дух волка вновь одерживает верх, и вервольф превращается в настоящего волка. Но, если его убить в человечьем обличье, его дух волен преследовать убийцу до конца времен.

И вот послушайте. Я замышлял убить эту тварь после того, как она примет свой истинный облик, но убил ее чуть раньше, чем следовало. Луна приближалась к зениту, но еще не достигла его, и вервольф не успел полностью сделаться волком.

Не зная об этом, я продолжал свой путь. Но время шло, близилось следующее полнолуние, и я почувствовал странное злое влияние. В воздухе веяло жутью, и в душе моей то и дело возникали необъяснимые страшные помыслы.

Однажды ночью, в крохотной деревушке среди огромного леса, это влияние обрушилось на меня в полную силу. Был поздний вечер, почти полная луна взошла над лесом. И тут я увидел в воздухе, между луной и самим собой, призрачные, едва различимые глазом очертания волчьей головы!

Немногое помню я о том, что случилось после. Смутно припоминаю, как выбрался на тихую улицу, помню борьбу, слабое тщетное сопротивление – и все скрылось в багровом тумане. Придя в себя лишь наутро, я обнаружил платье и руки свои в пятнах запекшейся крови и услышал ужасные вести: перепуганные деревенские жители судачили о тайных любовниках, зверски убитых невдалеке от деревни, растерзанных дикими зверями – скорее всего, волками.

В ужасе я бежал из деревни, но покинул ее не один. В течение дня я не чувствовал власти своего злого пленителя, но, когда наступала ночь и всходила луна, рыскал по лесу жуткой тварью, убийцей людей, демоном в облике человека.

Боже, как я противился этому! Но демон неизменно одолевал и гнал меня на поиски новой жертвы. Однако стоило луне миновать фазу полнолуния, власть этой твари надо мной внезапно исчезла и вернулась лишь позже, за три дня до нового полнолуния.

С тех пор я скитаюсь по свету – бегу, бегу, ища спасения. Но эта тварь всюду следует за мной и овладевает моим телом во время полной луны. Боги, сколько ужасных дел я натворил!

Я бы давным-давно покончил с собой, но не смею, ибо душа самоубийцы навеки проклята, а демон не оставит меня даже в адском пламени. Но самое ужасное даже не в том – что, если мое мертвое тело будет вечно бродить по земле, движимое вселившейся в него душой вервольфа? Есть ли на свете мысль ужаснее этой?

И, очевидно, я неуязвим для человеческого оружия. Меня пронзали шпагами, рубили кинжалами… Я сплошь покрыт шрамами! Но никому так и не удалось убить меня. Однажды, в Германии, меня сумели связать и повели на плаху. Я с радостью положил бы на нее голову, но тварь овладела мной, и, разорвав свои узы, я убил пленителей и бежал. Я странствовал по всему миру, сея убийство и ужас на своем пути. Решетки и цепи не могут меня удержать. Злой демон связан со мной до конца времен.

В отчаянии я принял приглашение дона Винсенте. Видите ли, о моей ужасной двойной жизни не знает никто: никто не мог узнать меня во власти демона, да и из тех, кто видел меня в этом облике, лишь единицы могли бы рассказать об этом после.

Руки мои обагрены кровью, душа обречена вечно гореть в геенне огненной, разум рвется на части от отвращения к собственным злодеяниям. Однако я никак не могу освободиться. Воистину, Пьер, никто на свете не знал того ада, что довелось познать мне!

Да, это я убил фон Шиллера и пытался уничтожить эту девушку, Марчиту. Сам не знаю, отчего я не сделал этого – мне доводилось убивать и мужчин и женщин. Если угодно, возьмите шпагу, убейте меня, и я благословлю вас, испуская последний вздох. Нет? Как бы там ни было, теперь вы знаете мою историю. Перед вами – тот, кто одержим демоном навеки.

От всего этого просто голова шла кругом. Оставляя де Монтура, я не знал, что и делать. Скорее всего, со временем де Монтур погубил бы нас всех, однако я не мог заставить себя рассказать обо всем дону Винсенте. В глубине души мне было жаль нормандца.

Итак, я хранил молчание, и через несколько дней мне подвернулся случай встретиться и поговорить с ним. Меж нами зародилась истинная дружба.

К тому времени этот черный дьяволенок, Гола, начал проявлять плохо скрываемое волнение, как будто отчаянно хотел рассказать о чем-то, но не мог – или же не осмеливался.

Шли дни. Мы пировали, пили, выезжали на охоту, и вот однажды вечером де Монтур пришел ко мне и молча указал на восходящую луну.

– Послушайте, – сказал он, – у меня есть план. Я сделаю вид, будто отправляюсь в джунгли, на охоту, и буду отсутствовать несколько дней. Но той же ночью я вернусь в замок, и вы должны будете запереть меня в подземелье, используемом ныне как склад.

Так мы и сделали. Дважды в день я ухитрялся незаметно пробраться к другу и принести ему еды и питья. Он настаивал на том, чтобы не покидать подземелья даже днем. Демон ни разу не овладевал им в дневное время, и де Монтур полагал, что днем он бессилен, но не хотел допускать ни малейшего риска.

В это время я начал замечать, что крысомордый Карлуш, племянник дона Винсенте, настойчиво навязывает свое внимание своей двоюродной сестре Изабель, воспринимавшей его ухаживания с явной неприязнью.

Что до меня, я откровенно презирал его и мог бы вызвать на дуэль в любой момент, но решил, что это не мое дело. Изабель же, казалось, боялась его.

Кстати сказать, мой друг Луиджи влюбился в нежную португалку, и любовь его крепла день ото дня.

А де Монтур сидел взаперти и вспоминал о своих жутких делах, пока не начинал колотить по прутьям решетки голыми руками.

А дон Флоренцо бродил по двору замка мрачным Мефистофелем.

А прочие гости скакали верхом, пьянствовали и затевали свары.

А Гола таскался за мной, таращась на меня так, будто готов выложить некие судьбоносные сведения. Что удивительного в том, что нервы мои были на пределе?

Туземцы же мрачнели день ото дня, становясь все более враждебными и дерзкими.

Однажды ночью, незадолго до полнолуния, я спустился в подземелье, где сидел взаперти де Монтур.

Он быстро поднял на меня взгляд.

– Отчаянный это поступок – навестить меня ночью.

Пожав плечами, я сел.

Сквозь крохотное зарешеченное окно внутрь проникали запахи и звуки африканской ночи.

– Слышите барабаны туземцев? – заметил я. – Последнюю неделю они почти не умолкают.

Де Монтур согласно кивнул.

– Туземцы волнуются. Сдается мне, они замышляют какую-то чертовщину. Вы заметили, что Карлуш частенько бывает у них?

– Нет, – ответил я. – Но, похоже, между ним и Луиджи назревает ссора. Луиджи ухаживает за Изабель.

Так мы беседовали, но вдруг де Монтур помрачнел, и ответы его сделались крайне односложными.

Взошедшая луна заглянула в зарешеченное окно. Луч ее озарил лицо де Монтура. И тут холодная длань ужаса сжала мое сердце. На стене позади нормандца появилась тень – тень, отчетливо напоминавшая волчью голову!

Де Монтур в тот же миг почувствовал власть демона и с визгом вскочил с табурета, отчаянно махнув рукой в сторону двери.

Дрожащими руками я захлопнул и запер за собой дверь, и тут же почувствовал, как он всем весом обрушился на нее изнутри. Взбегая по лестнице вверх, я слышал неистовый рев и удары в дверь за спиной. К счастью, массивная, окованная железом дверь устояла под натиском вервольфа.

Стоило мне вернуться к себе, в спальню следом за мной влетел Гола. Задыхаясь от спешки, он рассказал мне то, о чем молчал в последние дни.

Недоверчиво выслушав его, я кинулся на поиски дона Винсенте.

Оказалось, что Карлуш попросил его отправиться вместе с ним в деревню, чтобы устроить продажу нескольких рабов. Об этом мне сообщил дон Флоренцо из Севильи. В ответ я кратко пересказал ему то, что поведал мне Гола, и он тут же присоединился ко мне.

Вместе мы выбежали из замковых ворот, на бегу сообщив новости стражникам, и помчались вниз по лестнице, к деревне.

Ах, дон Винсенте, дон Винсенте, осторожнее! Держите шпагу наготове! Как глупо, как неимоверно глупо покидать замок ночью в компании изменника Карлуша!

Мы догнали их на подступах к деревне.

– Дон Винсенте, – воскликнул я, – немедленно вернитесь в замок! Карлуш задумал предать вас в руки туземцев! Гола сказал мне, что он жаждет заполучить ваши богатства и Изабель! Перепуганный туземец проболтался ему о следах ног, обутых в сапоги, на месте убийств лесорубов, и Карлуш убедил черных, будто убийца – вы! Сегодня ночью туземцы замыслили восстать и вырезать всех в замке, кроме Карлуша! Неужели вы не верите мне, дон Винсенте?

– Карлуш, это правда? – в изумлении спросил дон Винсенте.

Карлуш издевательски захохотал.

– Да, этот глупец сказал правду, – ответил он, – но вам это не поможет. Хо!

Громко вскрикнув, он бросился на дона Винсенте, но в лунном свете сверкнула сталь, и шпага испанца пронзила Карлуша прежде, чем он успел сделать хоть что-нибудь.

И тут нас окружили тени. Мы оказались – спина к спине, со шпагами и кинжалами – втроем против сотни. Сверкнули наконечники копий, дьявольский вопль вырвался из глоток дикарей. Тремя выпадами я уложил троих – и тут же пал, оглушенный ударом дубины. Миг – и прямо на меня рухнул дон Винсенте: два копья пронзили его плечо и ногу. Дон Флоренцо стоял над нами, клинок его шпаги метался из стороны в сторону и жалил, точно живой, пока из замка не подоспел отряд аркебузиров. Берег тут же был очищен от туземцев, и нас понесли в замок.

Но орды черных устремились следом. Их копья сверкали стальной волной, громоподобный рев дикарей взлетал к небесам.

Раз за разом они шли на приступ вверх по склону, пересекали ров и подступали к частоколу. И раз за разом огонь сотни с небольшим защитников замка отбрасывал их прочь.

Между тем черные подожгли разграбленные склады, и свет пламени пожаров вступил в схватку с лучами луны. Еще один большой склад стоял прямо на противоположном берегу реки. Собравшаяся вокруг него орда туземцев принялась ломать двери и стены, чтобы заняться грабежом.

– Вот бы они бросили туда факел, – сказал дон Винсенте. – Внутри нет ничего, кроме нескольких тысяч фунтов пороха. Я не рискнул хранить это коварное зелье на нашем берегу реки. По наши души явились все племена, живущие у реки и вдоль побережья, а все мои корабли – в море. Некоторое время мы, конечно, продержимся, но рано или поздно они хлынут через частокол и предадут нас смерти.

Я поспешил в подземелье, где сидел де Монтур. Остановившись у двери, я окликнул нормандца, и он пригласил меня войти. Судя по голосу, демон на время оставил его.

– Черные взбунтовались, – сказал я.

– Об этом я уже догадался. Как идет бой?

Я сообщил ему подробности предательства и битвы, не забыв упомянуть и о пороховом складе за рекой. Де Монтур вскочил на ноги.

– Клянусь своей истерзанной душой, – вскричал он, – я рискну еще раз сыграть в кости с дьяволом! Скорее, выведите меня из замка! Я переплыву реку и подорву этот порох!

– Но это безумие! – воскликнул я. – Между рекой и частоколом собралась тысяча чернокожих, а за рекой – втрое больше! Да и сама река кишит крокодилами!

– Однако я попробую, – сказал он. Лицо его озарилось светом надежды. – Если мне удастся добраться туда, осаждающих станет этак на тысячу меньше. Если же я погибну, душа моя обретет свободу, и, может быть, за то, что я отдал жизнь в уплату за свои злодеяния, мне простится хоть малая толика грехов. Но поспешим – демон возвращается! Я уже чувствую его власть! Скорее!

Мы устремились к воротам замка, и на бегу де Монтур скрипнул зубами, как человек, вступивший в страшный бой.

Добежав до ворот, он присел и прыгнул наружу. Дикие вопли туземцев встретили его за стеной.

Аркебузиры осыпали нас обоих градом проклятий. Взобравшись на частокол, я увидел де Монтура. Он замер на месте, неуверенно глядя из стороны в сторону. Две дюжины туземцев, подняв копья, неслись к нему.

И тут в небеса взмыл жуткий волчий вой. Де Монтур рванулся вперед. В испуге туземцы остановились, и прежде, чем хоть один из них успел шевельнуться, нормандец оказался в самой гуще дикарей. Те отчаянно завопили, но уже не от ярости, а от ужаса.

Изумленные аркебузиры прекратили огонь.

Де Монтур прорвался прямо сквозь отряд черных. Когда те дрогнули и кинулись бежать, троим из них было уже не до бегства.

Сделав дюжину шагов вслед за бегущими, де Монтур замер, как вкопанный, затем, осыпаемый градом копий, развернулся и бросился бежать к реке.

В нескольких шагах от реки путь ему преградил еще один отряд черных. Ненасытное пламя, пожиравшее горящие дома, прекрасно освещало эту сцену. Брошенное копье пронзило плечо де Монтура. Не замедляя шаг, он вырвал копье из раны, проткнул им насквозь ближайшего из туземцев, перепрыгнул через его труп и бросился на остальных. Дикари не осмелились противостоять белому человеку, одержимому злым духом, и с визгом кинулись врассыпную.

Прыгнув на спину одному из бегущих, де Монтур прикончил его, шатаясь, поднялся на ноги и вновь устремился к берегу. Здесь он на миг остановился и тут же скрылся во мраке.

– Во имя дьявола! – выдохнул дон Винсенте за моим плечом. – Что же он за человек? Ведь это де Монтур?

Я кивнул. Дикие вопли туземцев едва не заглушали треск аркебуз. У склада на том берегу сгрудилась огромная толпа.

– Сдается мне, – сказал дон Винсенте, – они задумали все разом пойти на штурм и перебраться через частокол. Ха!

Казалось, грохот разорвал в клочья небо! Пламя взметнулось к звездам. Замок вздрогнул от взрыва. Наступила тишина. Вскоре дым рассеялся. Там, где был склад, осталась лишь огромная воронка.

Я мог бы рассказать о том, как раненый дон Винсенте возглавил вылазку, вывел всех за ворота, повел вниз по склону и обрушился на объятых ужасом чернокожих, уцелевших при взрыве. Мог бы рассказать о последовавшей резне, о нашей победе, о погоне за обращенными в бегство туземцами.

Я мог бы поведать вам, мсье, о том, как отбился от отряда и заблудился в джунглях, не в силах отыскать дорогу к побережью.

Я мог бы рассказать, как был схвачен бродячим отрядом охотников за рабами и как бежал от них. Но не об этом речь. Это само по себе – целая история, я же говорю о де Монтуре.

Я много думал о том, что произошло. В самом ли деле он сумел добраться до склада и поднять его на воздух, или все это было делом слепого случая?

Казалось невозможным, что человек, пусть и одержимый демоном, мог бы переплыть реку, кишащую крокодилами. А если это он взорвал склад, то и сам, безусловно, погиб при взрыве.

И вот однажды ночью я устало брел сквозь джунгли и вдруг увидел берег, а невдалеке от берега – маленькую, ветхую тростниковую хижину. К ней я и направился, рассчитывая переночевать под крышей, если позволят насекомые и змеи.

Ступив на порог, я тут же остановился. Внутри на самодельном табурете сидел человек. Услышав мои шаги, он обернулся – и лунный свет упал на его лицо.

Я затрепетал от ужаса. То был де Монтур, а луна была полной!

Я замер, не в силах сдвинуться с места. Нормандец же поднялся и шагнул ко мне. Лицо его, изможденное, точно у того, кто заглянул в самое пекло, было лицом человека в здравом уме.

– Входите, друг мой, – сказал он. Голос его был исполнен неописуемого покоя и облегчения. – Входите и не бойтесь меня. Демон оставил меня навсегда.

– Но расскажите же, как вы одержали победу? – воскликнул я, крепко стиснув его руку.

– На пути к реке мне пришлось выдержать страшный бой, – отвечал он, – ведь демон не отпускал меня и побуждал напасть на туземцев. Но в первый раз мой дух и разум на время сумели возобладать над ним, и этого времени оказалось довольно, чтобы сосредоточиться на собственной цели. Пожалуй, святые также пришли мне на помощь, ибо я отдавал жизнь ради спасения жизней.

Я прыгнул в реку и поплыл, и крокодилы вмиг окружили меня. Вновь оказавшись во власти демона, я дрался с ними в воде. А затем демон внезапно оставил меня.

Выбравшись на берег, я запалил склад.

Взрыв отшвырнул меня прочь на несколько сот футов, и много дней блуждал я по джунглям.

Но вот настало полнолуние – одно, а за ним и другое, но я больше не ощущал влияния демона. Я свободен! Свободен! – Нотки благоговения – истинного восторга – трепетали в его голосе. – Моя душа свободна. Невероятно, но демон ныне покоится на дне речном, а не то – вселился в тело одной из этих злобных рептилий, что плавают в водах Нигера.

Голос Энлиля

Маскат[36], как и многие другие порты, – пристанище разноплеменных бродяг с присущими их народам нравами и характерными чертами. Здесь турок ладит с греком и араб бранится с индусом. В дурманном воздухе базара слышны слова половины восточных языков. Поэтому когда я примостился у барной стойки, за которой хозяйничал скаливший зубы евроазиат, меня нисколько не удивил мелодичный звон китайского гонга, проникший сквозь праздный гомон улицы. В гулком звучании не было, конечно, ничего пугающего, но сидевший рядом крупный англичанин вздрогнул, выругался и пролил виски с содовой мне на рукав.

Он извинился, обложил себя за неуклюжесть крепкими словами, но смятения скрыть не сумел. Мой сосед не мог не вызвать интерес – как и любой из крепких здоровяков ростом за шесть футов, широкоплечих, узкобедрых, с мощными конечностями, прекрасных бойцов, загорелых, голубоглазых, с волосами в рыжину. Порода эта стара, как Европа, и облик мужчины пробуждал мысли о таких легендарных героях, как Хенгист[37], Херевард[38] и Кердик[39], бродягах и воинах исконного племени англосаксов.

Заметно было, что его тянет поговорить. Я представился, заказал нам выпивку и стал ждать. Поблагодарив, объект моего интереса что-то буркнул, залпом осушил стакан, и тут его словно прорвало:

– Вот вы гадаете, с чего вдруг такой пустяк тревожит взрослого человека? Да, тут не скроешь, треклятый гонг вогнал меня в дрожь. Дурак Йотай Лао опять притащил в приличный квартал свои мерзкие благовонные палочки и фигурки Будды, а ведь мусульмане-фанатики за полпенни готовы перерезать ему желтую глотку и утопить в заливе его постылый гонг. Рассказать, почему я ненавижу этот звук?

Зовут меня, – продолжил мой «англосакс», – Билл Кирби. Когда я был в Джибути, на берегу Аденского залива, мне встретился Джон Конрад. Тощий, остроглазый парень из Новой Англии, совсем молодой, но уже профессор. Такой же одержимый, как большинство его собратьев. Изучал жуков, и на восточное побережье Африки прибыл за каким-то особым их видом – точнее, за мечтой о нем, ведь найти чертовых тварей никак не удавалось. Едва малый заводил речь на любимую тему, он в такой раж входил, что только держись. Я бы, конечно, многого от него нахватался, но насекомые меня не занимают, а он сперва говорил и думал лишь о них…

Мы с ним сработались сразу. Он при деньгах и наметил цель, а я видал виды и легок на подъем. Мы затеяли небольшое, скромное, но достойное сафари и забрались в самую глушь Сомали. Вам будут заливать, что страна изучена досконально, но я докажу, что это полная брехня. То, что мы там нашли, ни одному белому даже не снилось.

Переход занял добрую часть месяца, а тот край, которого мы достигли, известен лишь редким исследователям. Вельд и заросли колючек сменились чем-то вроде джунглей, где живет, как оказалось, губастое, низколобое, клыкастое племя, совсем не похожее на сомалийцев. Мы заблудились там, и среди наших носильщиков и аскари[40] начались шепотки. Кто-то из местных сошелся с ними и такого порассказал, что двигаться дальше слуги боялись. Со мной и Конрадом они откровенничать бы не стали, но лагерной прислугой у нас был полукровка, звали его Селим, – вот ему я и велел разведать хоть что-то. Ночью он пришел ко мне в палатку. Лагерь наш был разбит на большой поляне и обнесен колючей бомой[41], потому что львы подняли в буше[42] дикий шум.

– Хозяин, – начал Селим на своем дурном английском, которым так гордился. – Их черный дружок, он пугать носильщиков и аскари, он сказать о плохом ю-ю. Говорить, есть могучий проклятие на стране, куда мы идем, и…

Он вдруг задохнулся, став пепельного цвета, а я вскинул голову. Из темноты, с дремучего юга, донесся тревожный шепот джунглей. Как будто бы слабый отголосок эха, но до странности отчетливый, мощный, чистый. Я вышел из палатки и увидел, что Конрад у костра выпрямился в струну, как чуткий охотничий пес.

– Слышал? – спросил он. – Что это было?

– Туземный барабан, – ответил я, хотя мы оба знали, что это ложь. Шорохи и болтовня возле костров стихли, словно все наши слуги внезапно скончались.

Больше мы той ночью ничего не слышали, но наутро оказалось, что нас бросили. Негры исчезли, а с ними и вся поклажа, до какой они дотянулись. Мы устроили военный совет – Конрад, Селим и я. Мулат дрожал от ужаса, но все же отчасти принадлежал к белым, и гордость удерживала его от бегства.

– Что теперь? – спросил я Конрада. – У нас есть оружие, и припасов, пожалуй, хватит, чтобы добраться до побережья.

– Слушай! – поднял он руку. Заросли кустарника вновь задрожали от тревожного шепота. – Идем дальше. Я не успокоюсь, пока не узнаю, откуда этот звук. В жизни ничего подобного не слышал.

– Да мы же сгинем в этих джунглях! – сказал я.

Он покачал головой:

– Слушай!

Похоже было на зов, который проникал в кровь. Он манил нас, как мелодия факира манит кобру. Настоящее безумие. Но я не стал спорить. Мы спрятали большую часть снаряжения и двинулись в путь. Ночами ставили колючую бому и не выходили наружу, пока рычание огромных кошек не смолкало. И чем дальше мы углублялись в дебри джунглей, тем отчетливее слышался зов. Низкий, густой, мелодичный звук. Он порождал странные сны; он вмещал в себя необъятное время. В его гуле звенела забытая слава древних эпох. Он вобрал в свой резонанс томление и тайну жизни, волшебную душу Востока. Я просыпался в ночи, слушал шепот отголосков эха и погружался в сны о минаретах, что тянутся к небу, о длинных рядах согнутых в поклоне людей, о смуглых богомольцах, о павлиньих тронах под пурпурными балдахинами и громовых колесницах из золота.

У Конрада наконец появился интерес к чему-то помимо его чертовых жуков. Говорил он немного, насекомых ловил без прежнего запала. Целыми днями словно бы к чему-то прислушивался, а когда по джунглям прокатывались певучие низкие ноты, Конрад делал стойку, как охотничий пес, который взял след, и у него появлялся странный для цивилизованного профессора взгляд. Ей-богу, забавно было следить, как первобытная древность пробирается в душу хладнокровного ученого и будит горячий ток жизни! Конрад нашел для себя кое-что свежее и необычное – то, что не могла объяснить его новомодная бесстрастная психология.

Мы поддались безумству поиска – таков удел белого человека: вечно-то нас любопытство заводит в ад. Однажды утром, едва забрезжил свет, наш лагерь был захвачен. Без боя. На нас навалились скопом и взяли числом. Подкрались, как видно, с разных сторон и окружили: я вдруг обнаружил, что лагерь полон людей причудливой внешности и к моему горлу приставлены полдюжины копий. Сдаваться без единого выстрела мне поперек сердца, но все было кончено, и я проклял себя за то, что потерял бдительность. Каждодневный дьявольский звон с юга не мог принести ничего хорошего.

Тех, кто напал, было не меньше сотни, и когда я стал их разглядывать, меня прошиб озноб. И не чернокожие, и не арабы. Поджарые, среднего роста, со смугловатой светло-желтой кожей, темноглазые, большеносые. Без бород, бритоголовые. Были они одеты в нечто вроде туник, подпоясаны широкими кожаными ремнями, обуты в сандалии. На головах имели несуразные на вид островерхие железные шлемы, которые лицо оставляли открытым, а сзади и по бокам спускались почти до плеч. У воинов были большие щиты почти квадратной формы, с металлической оковкой, и оружие – копья с узкими лезвиями, необычно сработанные луки со стрелами и короткие прямые мечи, каких я нигде не видел ни до, ни после.

Меня и Конрада связали по рукам и ногам, а Селима убили на месте – он лягался и вопил, но его все равно зарезали, как свинью. Тошнотворное зрелище – Конраду стало дурно, да и я наверняка не избежал бледности. Затем пленители обступили нас и копьями принудили идти в прежнем направлении, только руки у нас теперь были связаны за спиной. Нашу скудную кладь воины не бросили, но манерой обращаться с огнестрельным оружием навели на мысль, что с ним незнакомы. Они общались между собой без слов, и завязать разговор мне не удалось ни на одном наречии – ответом стал лишь укол копьем. Их молчание было не столько странным, сколько страшным. Не отпускало чувство, что нас похитили привидения.

Я все не мог взять в толк, кто они такие. От них веяло Востоком, но Востоком для меня непривычным – понимаете? И Африка – частью Восток, да не в этом суть. Африканского я в них видел не больше, чем китайского. Как бы объяснить? Скажу вот как: Токио – восточный город в той же мере, что и Пекин, но Пекин – символ иной, более старшей эпохи Востока, а уж Варанаси[43] знаменует собой времена совсем давние. Те, кто взял нас в плен, принадлежали Востоку, которого я не знал, – тому Востоку, что древнее Персии, древнее Ассирии, древнее Вавилона! Не заметить было невозможно. Бездна Времени, которую они собой олицетворяли, ужаснула меня, и вместе с тем, заворожила. Под готическими сводами вековых джунглей, когда в спину тычут копья безмолвных восточных людей, чей народ предан забвению бог знает сколько поколений назад, фантазию не сдержать. Я был почти уверен, что этих ребят нет, что они призраки воинов, которые мертвы уже тысячи лет!

Деревья стали редеть, мы вышли к подножию склона. Подъем на него привел в итоге к обрыву, и вид оттуда заставил нас ахнуть. Широкая долина, со всех сторон – высокие кручи, и лишь кое-где среди них узкие каньоны: их прорезали речушки, что питают крупное озеро в центре долины. Посреди озера мы увидели остров, на острове – храм, а на дальнем берегу озера – город! Нет-нет, не туземную деревню из ила и тростника. Было ясно, что там какой-то камень желтовато-бурого цвета.

За стеной укреплений обнаружились квадраты домов с плоскими крышами, кое-где вроде бы в три-четыре этажа. Оказалось, что возделаны все земли вокруг озера: зеленели и колосились поля, для орошения которых были прорыты каналы. Система ирригации меня впечатлила. Но больше всего поразил храм на острове.

Захватило дух, я глазам не верил. Самая настоящая Вавилонская башня! Пусть не такая огромная, как могло быть, но ярусов десяти высотой, и картины не лгут: она мрачная, грандиозная и будит смутное чувство, что вокруг нее сгустилось зло.

Мы еще стояли там, когда в каменной громаде раздался знакомый гулкий звон – теперь близкий и ясный, – прокатился над озером и наполнил собой воздух, от дрожания которого словно бы закачались сами скалы. Я глянул украдкой на Конрада: его ошеломило. Он из ученых того типа, у которых все на свете учтено, подписано и разложено по полочкам. Ей-богу, стоит им столкнуться с чем-то парадоксальным, необъяснимым, небывалым, и оторопь берет их сильнее, чем таких простаков, как мы с вами, ведь у нас готовой мерки нет почти ни для чего.

После спуска по ступеням, что высечены прямо в скале, нас погнали через орошаемые поля, мимо бритоголовых мужчин и темноглазых женщин, которые при виде чужаков забывали о работе. Возле больших, окованных железом ворот наших конвоиров окликнули несколько воинов в такой же экипировке, но переговоры не затянулись, и мы вошли в город. Самый обычный восточный город: мужчины, женщины и дети снуют туда-сюда, бранятся, покупают, продают… Но везде и всюду – отпечаток чуждости, седой древности. Архитектура меня озадачила не меньше, чем язык. При взгляде на приземистые квадратные здания вспоминались только хибары какой-то низкой касты, которые до сих пор строятся в долине Евфрата мешаниной народов Месопотамии. Будь архитектура того странного африканского города в упадке, стояли бы и там такие же хибары.

Пока нас гнали по улицам к самому большому в городе зданию, выяснилось, что дома и городские стены сложены вовсе не из камня, а из кирпича. Нас привели в огромный колонный зал, перед которым замерли ряды безмолвных воинов, и мы оказались возле трона, что занял возвышение, на чьих широких ступенях нежились девушки в одеждах из страусиных перьев. За троном и по бокам от него стояли стражи с оружием, рядом находился писец, а на троне сидел единственный длинноволосый мужчина этого фантастического города – сущий дьявол с угрюмым взглядом. Черная борода, нечто вроде короны на голове и лицо, надменнее и жестче которого я в жизни не видел. По сравнению с ним арабский шейх и турецкий султан – лишь ягнятки. Примерно так художники видят Валтасара и фараонов: царь, который больше чем царь и в собственном понимании, и в глазах своего народа – не просто правитель, а разом царь, верховный жрец и бог.

Наши конвоиры поспешили упасть на циновки перед ним и били головами в пол, пока монарх не обратился со скукой к писцу, чтобы тот дал им знак подняться. Они встали, главный залопотал что-то правителю, писец застрочил, как безумец, на глиняной табличке, и лишь мы с Конрадом стояли парой туповатых ротозеев и силились вникнуть, что к чему. Одно слово повторялось вновь и вновь, и всякий раз при этом указывали на нас. Звучало похоже на «аккадцы», и меня аж замутило при мысли о том, что кроется за этим словом. Чушь полная – но она объясняла все!

Чтобы не лишиться своей бедовой головы, я не стал мешать разговору, промолчал, а вскоре царь махнул рукой и отдал приказ, после чего воины снова поклонились, схватили нас, грубо выволокли из тронного зала в галерею с колоннами, погнали через просторное помещение к тесной камере, затолкали в нее и заперли дверь. Внутри была только тяжелая скамья, в стене – одно окошко с решеткой.

– Господи, Билл! – воскликнул Конрад. – Разве можно было такое представить? Мы словно попали в страшный сон – или в сказку «Тысячи и одной ночи»! Где мы? Кто эти люди?

– Ты не поверишь, – сказал я, – но… Ты читал о древней шумерской цивилизации?

– Конечно. Была такая четыре тысячи лет назад в Месопотамии. Но при чем… о боже! – Догадка лишила его дара речи и заставила округлить глаза.

– Что в Восточной Африке забыли выходцы из Передней Азии, придумай сам, – сказал я и потянулся за курительной трубкой. – Но это они. Шумеры строили свои города из кирпича, который сушили на солнце. Я видел, как на берегу озера лепят кирпичи и выкладывают на просушку. Здешний ил не отличишь от того, что найдется в долине Тигра и Евфрата. Видно, потому эта шайка-лейка тут и обосновалась. Шумеры писали на глиняных табличках, царапали их поверхность острыми палочками – совсем как тот малый в тронном зале. А заметил оружие, одежду, физиономии? Когда-то изображения – всякая там резьба по камню, глиняные поделки – заставляли меня гадать: этот их большой нос – часть лица или деталь шлема? А вспомни храм на озере! Уменьшенная копия храма в честь бога Энлиля – того храма, что стоял в городе Ниппур и, вероятно, породил миф о Вавилонской башне. Но самое главное – они называют нас аккадцами. В третьем тысячелетии до нашей эры их страну захватил и усмирил Саргон из Аккада[44]. Если это потомки тех, кто бежал от завоевателя, неудивительно, что здесь, в глухомани, вдали от остального мира, они всех иноземцев называют аккадцами: изолированные восточные народы точно так же в память о воинах Мартелла[45], которые разбили их при Туре, зовут всех европейцев франками.

– Как думаешь, почему их до сих пор не обнаружили?

– Ну, если сюда забредал кто-то из белых, местные позаботились, чтобы он не выбрался и ни о чем не рассказал. Сами они вряд ли путешествуют: внешний мир для них, видно, полон кровожадных аккадцев.

Дверь камеры вдруг открылась и впустила стройную девушку, на которой только и было, что набедренная повязка и золотые чашечки на грудях. Ее прислали с едой и вином для нас, но я заметил, что она глаз не сводит с Конрада. А заговорила девушка, что меня удивило, на чистом сомалийском.

– Где мы? – спросил я ее. – Что с нами собираются делать? Кто ты?

– Я Налуна, танцовщица Энлиля, – ответила она, и в самом деле грациозная, как пантера. – Как грустно, что вы здесь! Аккадцев отсюда живыми не выпускают.

– Гостеприимный народ, – хмыкнул я, но меня все же радовало, что мы хоть с кем-то нашли общий язык. – И как же называется ваш город?

– Это Эриду, – отозвалась она. – Давным-давно наши предки переселились из древнего Шумера, шли с востока много лун. Спасались от Саргона – могучего и жестокого царя аккадцев, народа пустынь. Чтобы не стать рабами, как их сородичи, наши предки собрались и бежали, тысячи людей разом, и миновали множество чуждых и диких стран, прежде чем достигли этих мест.

Остальное она представляла крайне смутно, мешала историю с мифами и небывальщиной. Потом мы с Конрадом спорили, как все было: древние шумеры двинулись на юг по западному аравийскому побережью и там, где теперь город Моха, пересекли Красное море – или же они перебрались через Суэцкий перешеек и прошли по африканской стороне? Я склоняюсь к последнему. Думаю, стоило им высунуть нос из Передней Азии, как их встретили египтяне и погнали на юг. Конрад заподозрил, что большую часть пути шумеры проделали по воде, ведь он считает, что Персидский залив простирался к северу миль на сто тридцать дальше, чем сейчас, и прежний Эриду был морским портом. Но в тот момент меня занимало кое-что иное.

– Откуда ты знаешь сомалийский? – спросил я Налуну.

– Когда я была маленькой, – ответила она, – я забрела за пределы долины, в джунгли. Как раз шли набегом черные люди, они схватили меня и продали в племя, которое живет у побережья – там и прошло мое детство. Но я не забыла Эриду, так что когда подросла, увела верблюда и после долгих-долгих блужданий по вельду и джунглям вернулась в родной город. Во всем Эриду лишь я одна говорю на чужом языке, да еще черные рабы, – но они не говорят вообще, ведь после захвата в плен мы отрезаем им языки. Дальше джунглей народ Эриду не заходит и с чернокожими, которые порой на нас нападают, дел не ведет, разве что они желают выкупить рабов.

На вопрос, почему убили нашего лагерного слугу, она ответила, что любовные отношения между черными и белыми в Эриду запрещены, и потомству такого союза жить не позволено. Богам неугоден цвет кожи этих бедняг.

Об истории города Налуна смогла рассказать немного, в основном говорила о событиях, свидетелем которых была сама, а касались они, главным образом, редких набегов племени каннибалов, что живут в джунглях на юге, мелких козней придворных и храма, неурожаев и тому подобного: заботы женщин сходны по всему Востоку, даже во дворцах Акбара[46], Кира[47] и Ашшурбанипала[48]. У правителя Эриду оказалось имя Состор, причем выяснилось, что он и верховный жрец, и царь – в точности как правители Шумера четыре тысячи лет назад. Почитают в городе бога Энлиля, который обитает в храме на озере, и низкий гул, что мы слышали, Налуна назвала голосом бога.

Перед уходом она бросила печальный взгляд на Конрада, который сидел как будто в трансе: ему наконец стало не до своих злополучных жуков.

– Ну, – спросил я, – какие выводы, мил друг?

– Быть не может, – тряхнул он головой. – Чепуха! Просвещенный народ живет тут четыре тысячи лет и в развитии не ушел от предков?

– Жуки впрыснули в тебя яд прогресса, – ехидно заметил я и принялся набивать трубку. – Не можешь отвлечься от быстрого подъема своей страны. А на Восток не надо смотреть с западной точки зрения. Вспомни хотя бы ту же спячку Китая. Что до местных ребят, то вообще-то это не просто народ, а осколок цивилизации, которая продержалась дольше любой другой. Пик ее развития был тысячи лет назад. Без контакта с внешним миром и притока свежей крови установился застой, и все постепенно приходит в упадок. Могу поспорить, сейчас их культура и искусство сильно уступают тому, что было прежде.

– Тогда почему они до сих пор не впали в варварство?

– Может, и впали, по большому-то счету, – ответил я и задымил своей старой трубкой. – Не производят они впечатление достойных потомков древней и славной цивилизации. Но их развитие, вспомни, шло медленно – таким же медленным должен быть и регресс. Шумерская культура необычайно живуча. В Передней Азии все еще чувствуется ее влияние. У шумеров была цивилизация, когда наши убогие предки, скажем так, грызлись с пещерными медведями и саблезубыми тиграми. Впрочем, какие бы звери по соседству ни жили, арии делали только первые шаги по пути прогресса. А старый Эриду стал важным морским портом уже к середине седьмого тысячелетия до нашей эры. С той поры до момента завоевания Саргоном – немалый срок для любого государства. Какая держава простояла столько же, сколько шумерская? Династия Аккада, которую основал Саргон, правила двести лет, пока ее не свергли, а потом иной семитский народ, вавилоняне, перенял культуру аккадского Шумера, как позже Рим заимствовал культуру Греции; исконных вавилонян вытеснила династия эламских касситов, после явились ассирийцы и халдеи – сам знаешь, с какой быстротой на Ближнем Востоке династия сменяет династию, один семитский народ покоряет другой, – а там уж на восточном горизонте возникли настоящие завоеватели, арийские племена мидян и персов, которым суждено было протянуть лишь чуть дольше, чем их жертвам.

Как можно сравнивать эти однодневки с долгим-предолгим владычеством древних, досемитских шумеров? Казалось бы, минойский Крит – крайне далекое прошлое, но предки критян даже из неолита не вышли, когда шумерское царство Урука начало уступать все более сильному напору шумерского Ниппура. У шумеров было то, чем обделены более поздние хамиты, семиты и арии: устойчивость. Развитие шло медленно, и останься шумеры в покое, так же медленно бы все и угасало – что мы здесь и видим. Тем не менее, кое в чем у местных прогресс имеется – видел их оружие? Шумер принадлежал бронзовому веку. Первыми делать из железа что-то кроме украшений стали ассирийцы. Но здешние ребята научились обрабатывать железо – видно, нужда заставила. Должно быть, рядом нет меди, зато уйма железной руды.

– Так остается же еще загадка шумеров, – вскинулся Конрад. – Кто они? Откуда пришли? Кое-кто из ученых говорит о дравидском происхождении и родстве с басками…

– Не сходится, дружище, – сказал я. – Или это потомки дравидов, у которых появилась примесь арийской или туранской крови? Да нет же, местные определенно принадлежат другой расе.

– Но их язык… – ввязался в спор Конрад: нет лучше способа скоротать время в ожидании, что тебя вот-вот отправят в котел – пользы, правда, никакой, разве что идеи свои отстоишь.

На закате Налуна снова принесла еды, но в этот раз села рядом с Конрадом и стала смотреть, как он ест. Локти ее упирались в колени, подбородок лежал в ладонях, блестящие черные глазища не отрывались от профессора, и я сказал по-английски, чтобы понял только Конрад:

– Девчонка втрескалась в тебя по уши, позаигрывай с ней. Это наш единственный шанс.

Он вспыхнул, как недотрога-школьница:

– У меня в Штатах невеста!

– К черту ее! – рявкнул я. – Каким манером твоя невеста вытащит нас из этой переделки? А тут девчонка сохнет по тебе. Спроси ее, что с нами будет?

Он задал вопрос, и Налуна ответила:

– Ваша судьба в руках Энлиля.

– И в башке Состора, – проворчал я. – Налуна, что стало с револьверами, которые у нас отняли?

Она сказала, что револьверы висят в храме Энлиля в качестве трофеев: шумерам неведомо назначение этих предметов. По словам Налуны, туземцы, с которыми порой бывают стычки, огнестрельное оружие не применяют. Нет причин ей не верить, особенно если учесть, сколько диких племен в той глуши в глаза не видели белого человека. Впрочем, сложно представить, что мешало арабам, которые тысячелетиями шастают туда-сюда по Сомали, наткнуться на Эриду и обстрелять его. Но факт есть факт – по сути, это очередной парадокс, каприз судьбы, как волки и дикие кошки, что попадаются еще в штате Нью-Йорк, или загадочные доарийские народы, чьи малые общины найдутся на холмах Коннахта в графстве Голуэй. Уверен, крупные облавы для угона людей в рабство случались и неподалеку от Эриду, однако сам город арабы проморгали, вот его жителям и осталось неизвестно огнестрельное оружие.

В общем, я сказал Конраду:

– Позаигрывай с девчонкой, олух! Уговори ее добыть нам револьверы, без них шансов нет.

После этого Конрад взял себя в руки и робко заговорил с Налуной. Донжуан из него аховый, и не знаю, как так вышло, но девушка прильнула к моему товарищу, чем вызвала в нем еще большее смущение, и с восторгом в глазах заслушалась его сбивчивым сомалийским. На Востоке любовь расцветает нежданно-негаданно.

Правда, при звуке властного голоса из-за двери Налуна испуганно вздрогнула и выскочила вон – она успела лишь стиснуть руку Конрада и шепнуть ему на ухо что-то для нас непонятное, но крайне страстное.

Вскоре после ее ухода камеру вновь открыли, и мы увидели шеренгу молчаливых темнокожих воинов. Их командир, Горат – имя прозвучало, когда к нему обратились, – жестом приказал нам выйти. В полной тишине, если не считать тихого шороха их сандалий и буханья по плитке наших ботинок, мы двинулись по длинной сумрачной галерее с колоннами. Путь освещало неверное пламя факелов, что встречались кое-где на стенах и в нишах между колоннами. В конце концов мы выбрались на пустынные улицы тихого города. Ни на улицах, ни на городских стенах не топталась стража, в домах с плоскими крышами не горели огни. Мы словно попали в призрачный город. Каждая ли ночь в Эриду такая или у жителей была особая и чрезвычайная причина сидеть по домам – понятия не имею.

Улицы вывели нас к берегу озера. Стоило пройти сквозь воротца в стене – резьба на них заставила меня вздрогнуть, потому что изображен там оскаленный череп, – и мы оказались за пределами города. Копейные уколы направили нас с Конрадом вниз по широкой лестнице, что спускается к самой кромке воды. Там ждала лодка, диковина с высоким носом – наверняка наследница посудин, которые бороздили Персидский залив при старом Эриду.

У четверки негров, что сушили весла, языки были вырезаны – это становилось явным, когда открывались их рты. Конвоиры загнали нас в лодку, сели в нее сами, и началось наше странное плавание. Мы двигались по тихому озеру, как во сне, и безмолвие нарушалось только плеском длинных тонких весел с золотой отделкой. Густую синеву озерной глади испещряли серебристые крапинки звезд. Оглянешься – там спит под звездами кроткий город Эриду. Смотришь прямо по курсу – там заслоняет звезды мрачная громада храма. На веслах – немые обнаженные гребцы, перед нами и позади нас – молчаливые воины в своих шлемах, с копьями и щитами. Самый настоящий сон о сказочном городе времен Харуна-аль-Рашида[49] или Сулеймана бен Дауда[50], так что наши с Конрадом ботинки и лохмотья цвета хаки показались мне вдруг совсем несуразными.

Мы пристали к острову, и выяснилось, что его опоясывает каменная кладка, которая поднимается от воды широкими ступенями вдоль всей береговой линии. И такой там веет древностью, какой и в городе нет – значит, едва шумеры открыли долину, они бросились строить на острове, а уж городом занялись после.

По ступеням, что истерты ногами бессчетных посетителей, мы взошли к огромным железным вратам храма, где Горат сложил копье и щит на землю, бросился ничком и ударился головой в шлеме о внушительный порог. Похоже, через бойницу велось наблюдение, потому что от вершины башни донесся низкий певучий звук, врата бесшумно разомкнулись, и открылся вход, в темноте которого горели факелы. Горат встал и вошел внутрь, а нас погнали следом подлые копейные уколы в спину.

Мы поднялись по лестничному пролету и вошли в череду галерей, что устроены в каждом ярусе и ведут по спирали вверх. Изнутри башня показалась намного выше и больше, чем выглядит снаружи, а от смутной полумглы, тишины, неизвестности раз за разом накатывала дрожь. Лицо Конрада в сумраке светилось белым. Нас теснили жуткие и тревожные тени былых времен, и мне мерещилось, что рядом шагают призраки всех жрецов и жертв, которые ходили этими галереями четыре тысячи лет. Мерзкая свалка древности под сенью гигантских крыльев темных забытых богов.

Мы достигли верхнего яруса и увидели тройное кольцо высоких колонн. Надо признать, стоят они в такой гармонии, какой от колонн из примитивного кирпича и не ждешь. Впрочем, до изящества и красоты, например, греческого зодчества им далеко. Слишком уж грозный и зловещий вид: подавляет почти по-египетски, а мрачной суровости и того больше. Архитектура эта несет отпечаток страха, с каким люди жили в тени жестоких богов на заре Творения.

Внутреннее кольцо колонн держит выпуклую крышу – по сути, купол. Знать не знаю, как его поставили, как сумели на целые века опередить римских строителей, тем более что в шумерской архитектуре ничего подобного не бывало – и все же факт есть факт. А под куполообразной крышей висит большой сияющий диск, серебряная западня для света звезд. То, что изводило нас так долго своими звуками! Огромный гонг, Голос Энлиля. Он будто бы из нефрита, но я не уверен. Да и не важно – главное, что это символ, с которым связаны верованья и обряды шумеров, символ самой божественности. И я верю рассказу Налуны о том, что давным-давно, когда ее предки спасались от дикой конницы Саргона, долгий изнурительный путь с ними проделал и этот гонг. А сколько веков до прихода смутных времен он висел в храме Энлиля в Ниппуре, Уруке или старом Эриду, и гулом своим возвещал сонной долине Евфрата и зелени вод Персидского залива то угрозу, то обещание?

Нас остановили в первом кольце колонн, и откуда-то из теней, сам подобный тени прошлого, скользнул Состор – царь и верховный жрец Эриду. Его длинное зеленое одеяние, как змеиную кожу, покрывали чешуйки, которые при каждом шаге переливались бликами. На головном уборе Состора качались перья, в руке была колотушка с длинной золотой рукоятью.

Он мягко ударил в гонг, и на нас хлынули волны певучих звуков, от экзотической прелести которых перехватило горло. И тут возникла Налуна. Не знаю, то ли она вышла из-за колонн, то ли из какого-нибудь тайного люка в полу. Пустое пространство у гонга вдруг заполнилось ее танцем, похожим на игру лунного света в воде. Гибкое тело было едва прикрыто одеждой из легкой ткани с искрой. Налуна танцевала перед Состором и Голосом Энлиля точно так же, как танцевали ее древнешумерские предшественницы четыре тысячи лет назад.

Как мне описать этот танец? От него бросало то в жар, то в холод. Конрад перестал дышать и зашатался, как тростник на ветру. Где-то зазвучала музыка, которая была старинной уже в юные дни Вавилона, – музыка столь же стихийная, как пламя в глазах тигрицы, и беспощадная, словно африканская полночь. А Налуна танцевала. В ее танце свивались огонь и ветер, страсть и стихийные силы природы. Она взяла ключевые принципы всех начальных, первичных основ и объединила их в круговерть своих движений. Сжала вселенную в крошечную точку сути, и хитросплетения этой вот самой главной Мысли читались в мелькании ножек и проблесках наготы. Танец сражал, восхищал, сводил с ума и завораживал.

Она кружилась, извивалась и воплощала собой Стихию – одну-единственную – одну из многих, – мощный импульс, силу в разгуле или в покое – такую, как солнце, луна, звезды, ростки, что пробиваются на ощупь к свету, огонь в очаге, искры с наковальни, дыхание олененка, когти орла. Налуна танцевала, и в движениях ее были Время и Вечность, призыв к Творению и влечение к Смерти: сплав рождения и гибели, союз архаики и новизны.

Голова шла кругом, я уже ничего не понимал и лишь растерянно смотрел на вспышку светлого пламени, которой стала девушка. Затем Состор извлек из Голоса легкую ноту, и Налуна пала к его ногам трепетной белой тенью. С востока полилось по утесам сияние луны.

Нас с Конрадом схватили, и я оказался привязан к одной из внешних колонн. Товарища моего потащили внутрь, ему досталась колонна прямо перед огромным гонгом. Налуна, совсем бледная в лунном зареве, впилась глазами в Конрада, потом со значением глянула на меня и скрылась между беспросветно-мрачными колоннами.

Старик Состор подал знак, и из тени вышел костлявый черный раб, невероятно древний на вид. Царь-жрец вручил ему золотую колотушку – этому человеку с морщинистым лицом и безучастным взглядом глухонемого. Потом Состор подошел ко мне и встал рядом, Горат поклонился и сделал шаг назад, его воины точно так же поклонились и отступили еще дальше. Во внутреннем кольце колонн они явно видели угрозу и отчаянно хотели отодвинуться от нее.

Потекло томительное ожидание. Я посмотрел через озеро на угрюмые кручи, которыми окружена долина, и на город, что мирно покоился под луной. Он словно вымер.

Не верилось, что все это всерьез: мы с Конрадом будто бы попали на другую планету или в отжитую и забытую эпоху. И тут чернокожий ударил в гонг.

Под мерными ударами колотушки зародился низкий протяжный шепот, но затем темп начал стремительно ускоряться. Звук не смолкал, усиливался, начинал раздражать, становился нестерпимым. Это был уже не просто звук. Ритм, которого добился немой раб, вторгался в каждый нерв и рвал его на части. Громкость все нарастала, и я жаждал уже только одного: напрочь оглохнуть, как этот раб с пустыми глазами, ведь он не слышит, какой гибельный звон извлекает, и не страдает. И все же его обезьяний лоб покрылся бисером пота. Значит, шум сокрушал не только наши разумы – что-то доставалось и рабу. С нами говорил Энлиль, и в голосе его звучала смерть. Конечно, и любой из жутких, гневных богов прошлого говорил бы именно этим языком! Не было в его рокоте ни доброты, ни жалости, ни сострадания. Только непреклонность людоедского бога, который считает человечество игрушкой, марионеткой, что должна плясать, когда он дергает за ниточки.

Мы не слышим звук, если он выше или ниже нашего порога восприятия. Но Голос Энлиля был создан в бесчеловечные времена, когда колдуны-злодеи знали, как разодрать в клочья рассудок, тело и душу. Звон гонга запредельно глубок, шум его невыносим: гудение терзало и слух, и сознание, а спасительной потери чувствительности никак не наступало. Весь ужас этого великолепия человеку выдержать не дано. Звуки кромсали нас золотыми клыками, топили в своей волне, лишали возможности дышать. Я захлебнулся, начал биться в конвульсиях. Даже старику Состору пришлось закрыть уши ладонями, а Горат и вовсе пресмыкался на полу, вжимался лицом в кирпичи.

Но если так изводило меня и шумеров на границе заклятого круга колонн, то каково было Конраду во внутреннем кольце – прямо под куполом, который усиливал каждый звук?

До последнего дня жизни безумие и смерть не подберутся к Конраду ближе, чем тогда. Он корчился в своих путах змеей с перебитым хребтом, лицо его страшно исказилось, глаза лезли из орбит, на бескровных губах висели хлопья пены. Рот был распахнут, покрытые пеной безвольные губы тряслись и кривились, как у дурачка, а я слышал лишь мучительно-прекрасный звон, который заполнял все. Но по-моему, Конрад выл, как пес перед смертью.

О, жертвенный кинжал семитов был милосерден. И огненная печь Молоха[51] несла более легкую смерть, чем звуковые вибрации, которые вспарывали и потрошили нас ядовитыми когтями. Мой мозг, казалось, стал хрупким, как стекло на морозе. Я понял, что еще несколько секунд этой пытки, и рассудок Конрада расколется, будто хрустальный бокал, а затем он сгинет в кромешном бреду сумасшествия. Оставалось лишь погружаться в отчаяние, но что-то вдруг повлекло меня обратно. По другую сторону колонны, к которой я был привязан, мою ладонь крепко сжала чья-то маленькая рука. Веревки задергались – их резали ножом, – и вскоре мне вернулась свобода. В руке возникла тяжесть, и меня охватил бурный восторг. Я бы ни с чем не спутал рифленую рукоять моего родного «уэбли» сорок четвертого калибра!

Мне удалось застать врасплох всех стражников. Я отпрыгнул от колонны и свалил немого негра пулей в голову, потом повернулся и выстрелил в живот старому Состору. Он рухнул, брызнув кровью изо рта, а я открыл беглый огонь по строю оторопелых воинов. Дистанция не позволяла промахнуться – трое упали, прежде чем остальные очнулись и метнулись в стороны, как стая спугнутых птиц. Через секунду остались только Конрад, Налуна и я, да еще тела на полу. Все произошло быстрее, чем во сне: продолжало греметь эхо выстрелов, воздух был пронизан резким запахом пороха и крови.

Едва девушка освободила Конрада, он грохнулся на пол и заскулил, словно слабоумный при смерти. Я было стал трясти его, но пригляделся к дикому огоньку в глазах, к пене, как у бешеного пса, и просто помог встать, подставил плечо, повел к спуску. Неприятности еще не кончились, о нет. Мы шли вниз по широким, изогнутым, темным галереям и все ждали нападения из засады, но стража, видно, боролась со страхом, и никто не помешал нам выбраться из того поганого храма. Стоило миновать железные врата, и Конрад лег. Что бы я ему ни говорил, добиться ничего не получалось.

– Можешь чем-то ему помочь? – обратился я к Налуне.

Ее глаза блеснули в лунном свете:

– Я же пошла против собственного племени и бога, предала свою веру и свой народ! Я украла оружие дыма и пламени, освободила вас! Я люблю его и не хочу потерять!

Она бросилась в храм и вскоре вернулась с кувшином вина. Заявила, что в этом питье волшебная сила, но мне что-то не верилось. Пожалуй, из-за кошмарного звона у Конрада случилось нечто вроде контузии, и потому лечить можно было хоть озерной водой. Правда, когда Налуна влила немного вина между губами профессора и плеснула остатки ему на голову, он почти сразу простонал и выругался.

– Видишь? – радостно воскликнула девушка. – Волшебное вино сняло с него чары Энлиля!

Она кинулась на шею Конраду и горячо его поцеловала.

– Господи, Билл, – профессор со стоном сел и обхватил голову руками. – Что за страшный сон это был?

– Можешь идти, старина? – спросил я. – Похоже, мы разворошили гнездо злобных шершней, и пора уносить ноги.

– Постараюсь.

Конрада шатало, Налуна помогала ему. Из черной пасти храма доносились тревожные шорохи и шепоты – наверняка это воины и жрецы собирались с духом, чтобы напасть на нас. Мы заспешили вниз по ступеням. В лодке, в которой нас доставили на остров, никого не было, даже немых гребцов, только лежали топор и щит. Я схватил топор и пробил днища всем прочим посудинам, что были привязаны рядом.

Тем временем снова загудел большой гонг, отчего Конрад застонал и начал корчиться: его ранимые нервы терзал каждый отзвук. На этот раз звучала набатная нота, и в городе вспыхнули огни, а над озером вдруг прокатился гул голосов. Что-то тихо прошипело у моей головы, плеснуло в воде. Хватило беглого взгляда: у врат храма стоял Горат и натягивал тяжелый лук. Я прыгнул в лодку, Конраду помогла Налуна, и мы спешно отчалили в сопровождении еще нескольких стрел учтивого Гората, одной из которых он срезал с прелестной головки Налуны прядь волос.

Я навалился на весла, Налуна правила, а Конрад лежал на дне лодки и жестоко страдал. От города плыла целая флотилия лодок, и когда нас озарило светом луны, над водой грянул вопль такой неистовой ярости, что у меня внутри все похолодело. Мы держали к противоположному берегу и сильно опережали преследователей, но на пути был остров, который пришлось огибать, и едва мы оставили его за кормой, из какой-то бухточки выскочила большая лодка с шестью воинами. На носу стоял Горат со своим проклятым луком.

Запасных патронов не было, и я изо всех сил налег на весла, а Конрад, чье лицо отдавало зеленью, поднял щит и поставил его на корме, чтобы заградить нас от стрел Гората, из пределов досягаемости которых нам все не удавалось выйти, так что в итоге стрелы утыкали щит столь плотно, что тот чертовски смахивал на дикобраза. Бойня, которую я учинил возле гонга, иных бы утихомирила, но эти мерзавцы мчались за нами, словно гончие за зайцем.

Отрыв у нас был приличный, но пятеро гребцов Гората гнали свою лодку, точно скаковую лошадь, и когда мы финишировали, отставала она разве что на полдюжины корпусов. На берегу стало ясно, что выбор невелик: либо принять бой и погибнуть на месте, либо дать деру, чтобы нас перестреляли, как кроликов. Я скомандовал Налуне бежать, но она лишь рассмеялась и вынула кинжал – не плясунья, а бой-девка!

Горат и его шайка были всё ближе к берегу, нарастал шум от их криков и плеска весел, а потом они хлынули из лодки оравой кровавых пиратов, и началась схватка! В первый момент Горату повезло: из-за моего промаха пуля сразила не того. Курок щелкнул по пустой гильзе, я отбросил «уэбли» и только успел подхватить топор, как неприятель сошелся с нами. Ей-богу, у меня и сейчас бурлит кровь при мысли о смертельной ярости того боя! Мы стояли по колено в воде и встречали их лицом к лицу, грудь в грудь!

Конрад поднял из воды булыжник и разбил одному голову, а на другого пантерой бросилась Налуна, рухнула с ним наземь, и замелькали руки, засверкала сталь, – я видел это краем глаза, когда пытался разрубить Гората. Меч чуть не оборвал мою жизнь, но я отбил его топором, после чего мне помог адски коварный камень озерного дна: мой противник поскользнулся и ушел в воду.

Еще один сделал выпад копьем, но споткнулся о тело своего дружка, убитого Конрадом, потерял шлем, а равновесие восстановить не успел: я раскроил ему череп. Тут вынырнул Горат – он двинулся на меня, и последний воин нанес бы мне своим двуручным мечом смертельный удар, но вмешался Конрад. Мой товарищ поднял с земли копье и ловким движением проткнул шумера сзади.

Горат метил мне в сердце, но я вывернулся, и лезвие скребнуло по ребрам. Чтобы спасти себе жизнь, он подставил под мой удар руку, и та сломалась с хрустом гнилой ветки. Воин не сдался – никто из них не сдавался, даже револьвер им был не закон. Горат прыгнул, как буйный от крови тигр, и обрушил на меня меч. Я вновь отдернулся и уберег себя от полной мощи удара, но совсем выскочить из-под клинка не удалось: с меня частично содрало скальп, так что в трехдюймовом разрезе обнажилась кость. Не верите – вот шрам. Кровь ослепила меня, я бил в ответ как раненый лев – наугад, свирепо – и попал лишь по чистой случайности. Топор скрежетнул о металл и кость, рукоять раскололась прямо в ладони, но Горат был мертв и лежал у моих ног в гадком месиве крови и мозгов.

Я утер лицо и взглянул на своих спутников. Конрад помогал Налуне встать, и мне показалось, что плясунья с трудом держится на ногах. По груди ее растеклась кровь – но в крови был и кинжал в руке девушки, и сама рука вплоть до запястья. Боже! Как вспомнишь тот миг – делается дурно. Возле нас громоздились трупы, красный цвет воды ужасал. Налуна указала на лодки жителей Эриду, что находились посреди озера – не так уж близко, но вот-вот должны были подоспеть. Она побежала прочь от берега, мы за ней. Скальп на мне едва держался, из раны текло и текло, но силы еще не иссякли. Я смахнул кровь, чтобы очистить взгляд, и заметил, что Налуна спотыкается, но когда хотел приобнять и поддержать девушку, она меня оттолкнула.

Ее целью были утесы, и мы уже задыхались, когда их достигли. Налуна, которая со всхлипами хватала воздух, прижалась к Конраду и указала нетвердой рукой вверх. Я ее понял. Там висела веревочная лестница. Я подсадил Налуну, следом отправил Конрада, а сам взбирался последним и поднимал нижний конец лестницы. Когда лодки добрались до берега, мы одолели почти полпути, так что воины ринулись к нам и принялись выпускать стрелы на бегу. Нас укрывала скальная тень, что осложняло стрельбу, и большинство стрел не долетали или же тыкались в камень и ломались. Одна впилась мне в левое плечо – я вырвал ее и не стал прерывать подъем, чтобы поздравить стрелка с попаданием.

Стоило нам влезть наверх, я втащил лестницу и сорвал ее, а когда повернулся, Налуна качнулась и повисла у Конрада на руках. Мы осторожно уложили девушку среди трав, но даже слепцу бы стало ясно, что она уже при смерти. Я вытер кровь с ее груди и обомлел. Только великая любовь даст женщине силы бежать и карабкаться по скалам с той раной, что была у Налуны под сердцем.

Конрад баюкал ее голову на коленях, пытался найти нужные слова, но девушка обняла его за шею слабыми руками и привлекла к себе.

– Не плачь по мне, любовь моя, – произнесла она слабым шепотом. – Ты был моим прежде и будешь моим вновь. До того, как на Старой реке возник Шумер, мы жили в обмазанных глиной хижинах, пасли стада и были неразлучны. Перед тем, как пришли варвары с востока, мы жили во дворцах старого Эриду и любили друг друга. И здесь, на этом озере, мы в давние времена жили и любили – ты и я. Поэтому не плачь, любовь моя, – что значит одна краткая жизнь, когда у нас так много их позади, а впереди еще больше? И в каждой из них ты – мой, а я – твоя. А сейчас тебе пора. Слышишь? Внизу требуют твоей крови. Но лестницы не стало, и теперь подняться наверх можно только в одном месте – там, где тебя вели в долину. Торопись! Они поплывут обратно через озеро, заберутся на скалы и продолжат погоню, но ты ускользнешь от них, если поспешишь. А когда ты услышишь Голос Энлиля, помни, что и в жизни, и в смерти любовь Налуны сильнее любого бога. Лишь об одном прошу тебя, – прошептала она и опустила тяжелые, как у сонного ребенка, веки. – Прошу, господин, пока меня не поглотили тени, прижмись своими губами к моим. Потом оставь меня и уходи, о любовь моя, и не плачь по мне – что… для… нас… значит… одна… краткая… жизнь… когда… мы… любили… столько…

Конрад плакал, словно малое дитя, я тоже, а если какой-нибудь недоумок начнет над этим смеяться, уж я ему вправлю мозги на место! Когда мы уходили, руки ее покоились на груди, на милом лице была улыбка, и хотя рай уготован христианам, готов ручаться: Налуна там, среди лучших.

Светила луна, мы ковыляли прочь, раны мои продолжали кровоточить, и сил почти не оставалось. Тогда-то я и узнал, каково это – когда хочешь просто лечь и умереть: на ногах меня удерживало, наверное, что-то вроде природной тяги к жизни. Удалось пройти с милю, прежде чем шумеры разыграли свой последний козырь. Сообразили, видно, что мы ускользнули, и отрыв уже такой, что нас не догнать.

В общем, внезапно опять загудел распроклятый гонг. Я готов был завыть бешеным псом. Звон, надо сказать, вновь изменился. Мне в жизни не встречался другой такой гонг, чье звучание принимало бы столько различных значений. Теперь нам слышался вкрадчивый призыв – заманчивый, но вместе с тем и повелительный: вернитесь! Голос Энлиля угрожал и обещал – он был неимоверно пленителен до того, как мы поднялись на башню и ощутили всю его мощь, а тут уж стал почти неодолим. Звук гипнотизировал. Я понял, что чувствует птица, когда попадает под власть змеи, и что чувствует сама змея, когда факир играет на дудке. Нет, не объяснить мне запредельную притягательность того зова. От него хотелось забиться в судорогах, зарыдать и броситься обратно, вслепую и с визгом, будто кролик в пасть удава. Я сражался, как сражаются за собственную душу.

А вот Конрада захлестнуло с головой. Он встал на месте и пьяно качнулся. Пробормотал невнятно:

– Что толку? Достает до самого сердца, опутало разум и душу, влечет всеми соблазнами зла этой и остальных вселенных. Надо вернуться.

И он потащился в обратный путь – навстречу золотой лжи, что текла к нам по джунглям. Но при мысли, что ради нашего спасения от той мерзости девушка по имени Налуна не пожалела жизни, меня охватила странная ярость.

– Стой! – крикнул я. – Нельзя так, дурак безмозглый! Совсем сбрендил? Я тебе не позволю, понял?

Конрад не обращал на меня внимания, смотрел мимо, точно был в трансе, и пришлось врезать ему в челюсть. От смачного хука справа он рухнул на землю замертво. Я взвалил товарища на плечо, нес его около часа, и очнулся он уже вполне вменяемый, даже поблагодарил меня.

Больше мы жителей Эриду не видели. Гнались они за нами или нет – понятия не имею. Чтобы спастись от ужасного протяжного шепота, который неотвязно следовал за нами с юга, мы спешили, как могли. Вернулись к месту, где была спрятана наша кладь, вооружились, а потом со скудным снаряжением начали долгий путь к побережью. Может, вы читали или краем уха слышали, что охотники на слонов подобрали в сомалийской глуши двоих доходяг, которые помешались от пережитого и несли бред? Да, мы были едва живы, это верно, но оба оставались в своем уме. За бред бестолковые охотники приняли попытки объяснить, что же с нами стряслось: верить нам они ни в какую не желали, лишь похлопывали по спине, говорили примирительным тоном и поили виски с содовой. Пришлось заткнуться, пока нас не заклеймили врунами или полоумными. Когда меня и Конрада доставили в Джибути, оба мы решили отдохнуть от Африки. Я сел на судно до Индии, а он отправился в другую сторону – торопился в Новую Англию, где женился, надеюсь, на своей американской девчушке и живет теперь счастливо. Славный парень, несмотря на его треклятых жуков.

А меня от звуков любого гонга передергивает до сих пор. Во время долгого изнурительного пути я и вздохнуть спокойно не мог, пока был слышен кошмарный Голос. Словами не выразить, что делает с мозгами подобная дрянь. Калечит все рассудочное в человеке.

Порой я слышу во сне звон того отвратительного гонга и вижу чудовищную долину с тихим, ужасно древним городом. Мерещится, что меня по-прежнему призывают туда, хоть и прошли годы. Ерунда, конечно. В любом случае, сейчас все это кажется выдумкой, и если вы не верите мне, обижаться не стану, – закончил он.

Но я, тем не менее, склонен поверить Биллу Кирби, поскольку знаю его породу, ведущую начало от Хенгиста, и знаю, что мой собеседник, как и любой ее представитель, – честен, решителен, груб, неуемен, сентиментален и прямолинеен: истинный брат бродячих, воинственных и отважных арийских сынов.

Прикосновение смерти

Пока тенями полночь землю укрывает,

Такими страшными в их черноте,

Бог защитит, когда Иуда лобызает

Тебя устами мертвеца во тьме.

Старый Адам Фаррел лежал мертвым в доме, где в одиночестве прожил последние двадцать лет. У молчаливого и грубого отшельника не было друзей при жизни, и лишь двое мужчин проводили его в последний путь.

Доктор Стейн поднялся и поглядел из окна в сгущающиеся сумерки.

– Вы считаете, что сможете провести здесь ночь? – спросил он своего спутника.

Тот – его звали Фалред – согласился:

– Да, конечно. Полагаю, мне это по силам.

– Какой глупый и бесполезный обычай – сидеть с мертвыми, – прокомментировал доктор, собираясь уходить, – но, полагаю, ради соблюдения приличий придется смириться с суевериями предков. Возможно, я смогу найти кого-то, кто приедет и подежурит вместе с вами.

Фалред пожал плечами:

– Сомневаюсь. Фаррела не любили, и мало кто водил с ним знакомство. Я сам едва его знал, но не против просидеть ночь с телом.

Доктор Стейн снимал резиновые перчатки, и Фалред наблюдал за этим процессом с интересом, почти завороженно. Его невольно пробрала легкая дрожь при воспоминании о прикосновении этих перчаток – гладких, холодных и липких, как прикосновение смерти.

– Если я никого не найду, вы можете остаться в одиночестве на всю ночь, – заметил доктор, открывая дверь. – Но вы не суеверны, так ведь?

– Едва ли, – рассмеялся Фалред. – По правде говоря, из того, что я слышал о характере Фаррела, я скорее согласился бы смотреть на его труп, чем стал его гостем при жизни.

Дверь закрылась, и Фалред начал свое дежурство. Усевшись на единственный в комнате стул, он мельком взглянул на покрытый простыней бесформенный предмет, занимавший большую часть стоявшей против него кровати, и принялся за чтение при свете тусклой лампы, стоявшей на грубо сколоченном столе.

Снаружи скоро сгустилась темнота, и наконец Фалред отложил журнал, чтобы дать отдых глазам. Он снова посмотрел на то, что при жизни было Адамом Фаррелом, удивляясь капризу человеческой природы, сделавшему труп не только крайне неприятным на вид, но и столь пугающим для многих. «Бездумное невежество видит в мертвом лишь напоминание о неизбежности собственной смерти», – лениво решил он и стал праздно размышлять о том, что составляло жизнь этого мрачного и раздражительного старика, у которого не было ни родственников, ни друзей, и который редко покидал дом, где умер. О нем ходили обычные россказни как о копившем богатство скупце. Но они столь мало интересовали Фалреда, что ему не нужно было бороться с искушением обыскать дом в поисках, возможно, спрятанного здесь сокровища.

Пожав плечами, он вернулся к чтению. Дежурство оказалось скучнее, чем все праздные мысли, какие могли прийти ему в голову. Через некоторое время Фалред осознал, что каждый раз, поднимая глаза от журнала и видя кровать с ее зловещим обитателем, он невольно вздрагивал, как будто на мгновение позабыл о присутствии покойника, и ему напомнили о нем самым неприятным образом. Дрожь была едва заметной и невольной, но он почти что разозлился на себя. Ни звука не доносилось из-за окна, и Фалред впервые осознал абсолютную, мертвящую ночную тишину, окутавшую дом. Адам Фаррел жил настолько далеко от соседей, насколько это было возможно, и в пределах слышимости не было ни одного дома.

Фалред встряхнулся, отгоняя неприятные размышления, и вернулся к чтению. Тут неожиданный порыв ветра проник через окно, огонек в лампе задрожал и внезапно потух. Фалред, тихонько чертыхаясь, стал нащупывать в темноте спички, обжигая пальцы о ламповое стекло. Он чиркнул спичкой, вновь зажег свет и, бросив взгляд на кровать, испытал глубочайший шок. Голова Адама Фаррела была повернута к нему, и с серого сморщенного лица слепо пялились мертвые, широко распахнутые черные глаза. Хоть Фалред и вздрогнул невольно, разум подсказал логичное объяснение странному происшествию: простыня, закрывавшая тело, была небрежно накинута на лицо, и резкий порыв ветра отбросил ее в сторону.

И все же было в этом нечто, вызывающее ужас; нечто, наводящее на зловещие мысли. Как будто в полной темноте мертвая рука отбросила в сторону простыню, словно труп собирался подняться…

Фалред, человек впечатлительный, пожал плечами при этих неприятных мыслях и пересек комнату, чтобы поправить простыню. Мертвые глаза, казалось, смотрели недоброжелательно, со злобой, превосходившей грубость покойного при жизни. Зная, что это лишь результат работы его живого воображения, Фалред закрыл серое лицо, поежившись, когда его рука случайно коснулась холодной плоти – гладкой и липкой, как прикосновение смерти. Вздрогнув от естественного отвращения живого к мертвому, он вернулся к своим стулу и журналу.

Наконец, почувствовав сонливость, он лег на кушетку, оказавшуюся среди скудной обстановки комнаты по какой-то странной прихоти первого владельца, и приготовился ко сну. Фалред решил не гасить свет, заверив себя, что лишь следует обычаю оставлять горящий огонь для мертвых, не желая признаваться себе в том, что уже чувствовал страх при мысли о том, чтобы остаться наедине с трупом в полной темноте. Он задремал, проснулся, вздрогнув, и посмотрел на скрытую под простыней фигуру на кровати. В доме царила тишина, снаружи было очень темно.

Близился час полуночи с его зловещим влиянием на человеческий разум. Фалред снова поглядел на кровать, и закрытое простыней тело показалось ему крайне отвратительным. В его мозгу зародилась и принялась расти причудливая идея: под тканью покойник стал странной чудовищной тварью, отвратительным мыслящим существом, наблюдающим за ним горящими сквозь материю глазами. Эту мысль, чистой воды фантазию, он объяснил себе легендами о вампирах, неупокоенных духах и прочих в том же роде – зловещих символах, которыми живые окружали мертвых бессчетные годы с тех пор, как первобытный человек увидел в смерти нечто ужасающее и враждебное жизни. «Человек боялся смерти, – думал Фалред, – и часть этого страха перешла на мертвых. Их вид порождал суеверия, пробуждая из наследственной памяти страхи, прятавшиеся в темных уголках разума».

Как бы там ни было, этот безмолвный, скрытый объект действовал ему на нервы. Фалред подумал было снова откинуть простыню, полагая, что зримость породит пренебрежение. Черты лица, спокойные и неподвижные в смерти, надеялся он, изгонят все дикие измышления, преследовавшие его вопреки его воле. Но мысль о мертвых глазах, пялящихся на него в искусственном освещении, была невыносима, так что в конце концов он потушил свет и лег. Страх крался к нему так коварно и постепенно, что он не знал, насколько тот велик.

Тем не менее, когда свет погас и Фалред перестал видеть мертвеца, вещам вернулись их обычные формы и смыслы, и он уснул почти мгновенно, во сне улыбаясь своему прошлому безумию.

Он пробудился внезапно, не зная, как долго спал, и сел. Его сердце отчаянно билось, на лбу бисером выступил холодный пот. Фалред немедленно понял, где находится. Вспомнил и о другом обитателе комнаты. Но что его разбудило? Сон – да, теперь он вспомнил! – отвратительный сон, в котором мертвец с горящими глазами и мерзкой ухмылкой на серых губах поднялся с кровати и прошел крадучись через комнату. Фалред же лежал неподвижно, совершенно беспомощный; когда труп протянул к нему ужасную скрюченную руку, он пробудился.

Он пытался рассмотреть что-нибудь во мраке, но в комнате царила непроглядная чернота, а снаружи было настолько темно, что ни единый отблеск света не проникал через окно. Протянув было к лампе дрожащую руку, он тут же отдернул ее как будто от затаившейся змеи. Каким бы пугающим и зловещим ни казался труп в темноте, Фалред не осмеливался зажечь лампу, опасаясь, что увиденное при свете может затушить его разум, как огонек свечи. Ужас, абсолютный и бессознательный, полностью овладел его душой. Он больше не подвергал сомнению одолевавшие его невольные страхи. В его сознание возвратились и заставили поверить в себя все зловещие легенды, которые ему доводилось слышать. Смерть стала отвратительной тварью, разрушающим мозг ужасом, способным подарить мертвецу новую зловещую волю. Адам Фаррел при жизни был просто грубым, но безопасным человеком. Теперь он превратился в ужас, в чудовище, в демона, скрывавшегося в тенях страха и готового прыгнуть на человечество и вонзить в него источающие смерть и безумие когти.

Фалред сидел, чувствуя, как стынет кровь в его жилах, находясь во власти безмолвной битвы. Слабые отблески разума начали одолевать испуг, но тут мягкий, чуть слышный звук снова его обездвижил. Он не осознавал, что это шепот ночного ветра у окна. Взбудораженное воображение превратило звук в поступь смерти и ужаса. Фалред вскочил с кушетки и замер в нерешительности. Спасение было в его разуме, но он был слишком ошеломлен, чтобы даже попытаться придумать план. Его подвело даже чувство направления. Страх настолько парализовал его разум, что Фалред был не в состоянии связно мыслить. Темнота волнами растекалась вокруг него; мрак и пустота проникли в его сознание. Все его жесты стали бессознательными. Он будто был скован тяжкими цепями, отчего руки и ноги двигались замедленно, как у слабоумного.

В нем росло ужасное чувство, что мертвец находится позади него, подкрадывается из-за спины. Он больше не думал о том, чтобы зажечь лампу; он больше ни о чем не думал. Страх заполнил все его существо, не оставив места ни для чего другого.

Фалред медленно отступал в темноте, держа руки позади и невольно пытаясь нащупать путь. С огромным трудом он частично стряхнул с себя цепкий туман ужаса и, покрываясь холодным липким потом, постарался сориентироваться. Фалред ничего не мог видеть, но кровать стояла в другом конце комнаты, перед ним. Он отступал от нее. Там, согласно законам природы, должен лежать мертвец. Если же покойник был, как ему казалось, позади него, значит, старые россказни верны: смерть действительно вселяет в трупы сверхъестественную жизнь, и мертвецы скитаются среди теней, заставляя сынов человеческих выполнять свою злую волю. Великий Боже, в таком случае чем был человек, как не кричащим младенцем, потерянным в ночи и окруженным ужасными тварями из черных пропастей и зловещих неизведанных пустот пространства и времени? Эти заключения не пришли к нему путем рассуждения; они в одно мгновение поразили его ошеломленный мозг. Фалред продолжал медленно двигаться назад, нащупывая путь и цепляясь за мысль, что мертвец должен быть перед ним.

И тут его заведенные за спину руки наткнулись на что-то гладкое, холодное и липкое – как прикосновение смерти. Крик породил эхо, сопровождаемое грохотом падающего тела.

На следующее утро люди, приехавшие в дом покойного, нашли в комнате два трупа. Покрытое простыней тело Адама Фаррела неподвижно лежало на кровати, а в другом конце комнаты находилось тело Фалреда – под полкой, где доктор Стейн по рассеянности оставил свои перчатки. Резиновые перчатки, гладкие, липнущие к руке человека, убегающего от собственного страха и нащупывающего путь в темноте. Резиновые перчатки, гладкие, липкие и холодные, как прикосновение смерти.

Ужас из кургана

Стив Брилл не верил ни в призраков, ни в демонов. Хуан Лопес верил и в тех и в других. Но ни непробиваемый скепсис первого, ни осторожность второго не уберегли обоих от постигшего их ужаса – от ужаса, забытого людьми более трехсот лет тому назад, от неодолимой чудовищной жути, восставшей из тьмы ушедших эпох.

Однако в тот последний вечер, сидя на просевшем крылечке своей хижины, Стив Брилл даже не помышлял о сверхъестественных страхах. Раздумья его были горькими, но вполне материалистического свойства. Окинув взглядом свое хозяйство, он выругался.

Брилл был высок ростом, мускулист и крепок, как подошвенная кожа – истинный сын тех самых железных людей, первых поселенцев, что вырвали Западный Техас из мрака дикости. Он был смугл от южного солнца и силен, как бык-лонгхорн. Едва взглянув на его кривоватые жилистые ноги, обутые в сапоги, всякий тут же узнал бы человека, привычного к ковбойскому ремеслу, и в эту минуту Стив ругательски ругал себя за то, что оставил «штормовой мостик» – спину своего норовистого мустанга – и пошел в фермеры. Фермер из молодого ковбоя, следовало признать, вышел совсем никудышный.

Впрочем, виноват в этом был вовсе не только он сам. Обильные зимние дожди, столь редкие для Западного Техаса, сулили знатный урожай. Но в дело, как всегда, вмешался случай. Запоздалая снежная вьюга уничтожила едва распустившиеся цветы плодовых деревьев. Всходы пшеницы, выглядевшие столь многообещающе, были оборваны и вбиты в землю ужасным градом, едва успев пожелтеть. Сильная засуха и еще один град, последовавший за ней, прикончили посевы кукурузы. Ну, а хлопок, чудом ухитрившийся уцелеть во всех этих передрягах, пал под натиском стаи саранчи, за одну ночь сожравшей всё подчистую.

Оставалось только сидеть на крыльце, клясться, что с земледелием покончено навсегда, и горячо благодарить судьбу за то, что эти земли, обильно политые потом Брилла, принадлежат не ему, а тот, кто молод и силен, кому не в новинку седло и лассо, не останется без пропитания на необъятных холмистых просторах Запада.

Очнувшись от мрачных раздумий, Брилл увидел ближайшего из соседей, Хуана Лопеса, молчаливого старого мексиканца, жившего в крохотной хижине сразу за холмом по ту сторону ручья и зарабатывавшего на жизнь расчисткой и раскорчевкой земельных участков. В тот день он расчищал полоску земли на соседней ферме и, возвращаясь домой, срезал путь через пастбище Брилла.

Брилл лениво наблюдал, как Лопес поднырнул под ограждение из колючей проволоки и поплелся по тропинке, протоптанной в невысокой иссохшей траве. На нынешнем месте он работал уже больше месяца, рубя неподатливые мескитовые деревья и выкорчевывая из земли их невероятно длинные корни, и каждый день возвращался домой одним и тем же путем. Наблюдая за ним, Брилл заметил, что он далеко отклонился от прямого пути – похоже, чтобы обогнуть невысокий округлый холмик, слегка возвышавшийся над пастбищем. Лопес явно старался держаться от этого холмика подальше, и Бриллу вспомнилось, что старик-мексиканец точно так же обходил этот холмик стороной каждый день. Вспомнилось и кое-что еще: проходя мимо холмика, Лопес неизменно ускорял шаг, а домой возвращался до заката, хотя обычно мексиканцы начинали работу с первыми лучами солнца и трудились дотемна – особенно на раскорчевке, где платили не поденно, а с акра.

Бриллу сделалось любопытно. Он поднялся, помахал плетущемуся по тропинке мексиканцу и, не торопясь, двинулся вниз по склону, на котором стояла его хижина.

– Эй, Лопес, погоди-ка минутку! – крикнул он.

Лопес оглянулся и неохотно остановился, дожидаясь приближения белого.

– Лопес, – лениво протянул Брилл, – не мое, конечно, дело, просто хочу спросить: отчего ты всегда обходишь этот старый индейский курган чуть не за полмили?

– Но сабэ[52], – коротко буркнул в ответ Лопес.

– Врешь, врешь, – добродушно возразил Брилл. – Ты же грамотный человек, и по-английски говоришь не хуже моего. В чем дело? Думаешь, там привидения, или что-то вроде того?

Брилл знал испанский – мог и говорить и даже читать, но, подобно большинству белых англосаксов, предпочитал родной язык.

Лопес пожал плечами.

– Нехорошее место, но буэно, – пробормотал он, отведя взгляд в сторону. – Что спрятано – пусть там и остается.

Брилл знал о суеверном страхе неучей-мексиканцев перед курганами, встречавшимися там и сям по всему Юго-западу, реликвиями забытого прошлого, хранящими в себе истлевшие кости вождей и воинов исчезнувшей расы.

– Что, привидений боишься? – поддел он старика. – Вздор! Это же индейский курган. А те индейцы померли так давно, что от них и призраков уже не осталось!

– Лучше не тревожить то, что лежит в земле, – проворчал в ответ Лопес.

– Чушь, – отрезал Брилл. – Как-то в округе Пало-Пинто мы с ребятами раскопали один такой курган. Нашли только кости, бусы, кремневые наконечники и прочий хлам. Потом я долго таскал с собой несколько зубов, пока не потерял где-то, и никакие призраки меня не преследовали.

– Индейцы? – неожиданно фыркнул Лопес. – Кто говорит об индейцах? В этих землях жили не только индейцы. В старые времена здесь творилось много странных вещей. Я слышал сказания моего народа, передававшиеся от поколения к поколению. А мой народ пришел сюда задолго до вашего, сеньор Брилл!

– Да, тут ты прав, – признал Стив. – Конечно, первыми белыми в этих краях были испанцы. Я слышал, неподалеку отсюда проходил Коронадо[53], и экспедиция Эрнандо де Эстрады тоже побывала здесь – давным-давно, уж и не знаю, сколько лет назад.

– В тысяча пятьсот сорок пятом, – сказал Лопес. – Они стояли лагерем вон там, где сейчас ваш кораль.

Брилл оглянулся в сторону огороженного жердями кораля, в котором обитали его верховой мустанг, пара рабочих лошадей да худосочная коровенка.

– Откуда ты все это знаешь? – с любопытством спросил он.

– Один из моих пращуров шел с де Эстрадой, – объяснил Лопес. – Порфирио Лопес, солдат. Он поведал об этой экспедиции своему сыну, а тот – своему, и так его рассказ дошел до меня. Но у меня нет сына, и мне некому передать эту повесть.

– Даже не думал, что у тебя столь обширные знакомства, – сказал Брилл. – Может, ты знаешь что-нибудь и о золоте, по слухам, спрятанном де Эстрадой где-то в этих местах?

– Не было у них никакого золота, – проворчал Лопес. – Солдаты де Эстрады несли с собой лишь оружие, с боем пробивались сквозь враждебные земли – и многие из них оставили на пути свои кости. А позже, многие годы спустя, в нескольких милях отсюда команчи напали на караван мулов, шедший из Санта-Фе. Им пришлось спрятать груз золота и спасаться бегством. Вот две легенды и смешались воедино. Но даже этого золота здесь больше нет: гринго, охотники на буйволов, отыскали его и выкопали.

Брилл рассеянно кивнул. Он почти не слышал слов старика. На всем североамериканском континенте не набралось бы столько сказок о потерянных или зарытых в землю сокровищах, как здесь, на Юго-западе. В старые времена, когда испанцы владели золотыми и серебряными рудниками Нового света и контролировали богатые пушные промыслы Запада, несметные богатства перевозились туда и обратно через холмы и равнины Техаса и Нью-Мексико, и память об этих богатствах до сих пор сохранилась в виде преданий о золотых кладах. И в голову Брилла забрела безумная мысль, порожденная неудачей и надвигавшейся нищетой.

– Что ж, ладно, – сказал он вслух. – Заняться мне все равно нечем. Пожалуй, раскопаю-ка я этот старый курган и погляжу, что там.

Это простое сообщение подействовало на Лопеса самым потрясающим образом. Он сжался, его смуглое лицо сделалось пепельно-серым; сверкнув карими глазами, он умоляюще воздел руки к небесам.

– О, диос! Нет! – вскричал он. – Не делайте этого, сеньор Брилл! Он проклят! Дед рассказывал мне…

– Что рассказывал? – спросил Брилл, не дождавшись продолжения.

Но Лопес угрюмо молчал.

– Об этом нельзя говорить, – наконец пробормотал он. – Я дал клятву хранить молчание. Только старшему сыну я мог бы поведать обо всем. Вы уж поверьте мне на слово: лучше собственными руками перерезать себе глотку, чем соваться в этот проклятый курган.

– Ну что ж, – сказал Брилл, слегка раздраженный суеверностью мексиканца, – если уж все настолько серьезно, так почему бы не рассказать, в чем дело? Дай мне логическое объяснение: отчего этот курган нельзя трогать?

– Но я не могу говорить! – в отчаянии воскликнул мексиканец. – Я все понимаю! Но я поклялся хранить молчание на святом распятии, как все мужчины в моей семье. Это такое темное дело, что, даже заговорив о нем, рискуешь обречь душу на вечные муки! Расскажи я вам об этом – и ваша душа могла бы расстаться с телом. Но я дал клятву, а сына у меня нет, и потому я обречен молчать вовеки.

– О-о, ну что ж, – саркастически сказал Брилл, – раз обречен молчать, так, может, напишешь?

Лопес вздрогнул от неожиданности и, к немалому удивлению Стива, тут же вскричал:

– Верно! Благодарение господу, один добрый священник еще в детстве выучил меня грамоте. А в клятве об этом не было ни слова – я клялся только молчать. Я напишу для вас обо всем, только обещайте не рассказывать об этом после и сжечь бумаги, как только прочтете.

– Будь уверен, – ответил Брилл, чтобы успокоить старика.

Мексиканец облегченно вздохнул.

– Буэно! Сейчас же пойду домой и напишу обо всем. А завтра, по пути на работу, занесу вам бумаги, и вы поймете, отчего никто не должен вскрывать этот проклятый курган.

С этими словами Лопес заторопился домой. Согбенные плечи старика раскачивались на ходу от непривычной спешки. Ухмыльнувшись ему вслед, Стив пожал плечами и направился к собственной хижине, но на полпути остановился и пригляделся к невысокому, округлому, поросшему травой бугорку. Должно быть, это и вправду была индейская могила – судя по правильности формы и сходству с теми индейскими могилами, что ему доводилось видеть прежде. Брилл нахмурился. Что могло связывать меж собой этот таинственный холмик и воинственного пращура Хуана Лопеса?

Брилл еще раз взглянул вслед удалявшемуся старику. Между его пастбищем и невысоким пологим холмом, за которым стояла хижина Лопеса, лежала неглубокая низинка, разделенная руслом почти пересохшего ручья, окаймленным зарослями деревьев и кустарника. Старый мексиканец скрылся среди деревьев, росших вдоль русла ручья, и Брилл принял решение.

Поспешно поднявшись к себе, он прошел к сарайчику на задах своей хижины и вооружился киркой и лопатой. Солнце еще не село, и Брилл был уверен, что до наступления темноты успеет раскопать курган достаточно, чтобы понять, что там, внизу. А не успеет – можно зажечь фонарь. Как и многие ему подобные, Стив жил, повинуясь велениям души, и сейчас душа требовала раскопать этот таинственный бугорок и посмотреть, что под ним спрятано. На ум, подхлестнутые уклончивостью Лопеса, вновь пришли мысли о несметных сокровищах.

В конце концов, что, если эта заросшая травой куча земли вправду скрывает богатства – девственную руду из давно забытых шахт или испанское золото старой чеканки? Неужто не может оказаться, что это мушкетеры де Эстрады не смогли унести сокровища и завалили их землей – в виде индейского кургана, чтобы одурачить тех, кто будет искать? А знал ли об этом старый Лопес? Неудивительно, если, даже зная о сокровищах, старик-мексиканец не тронул их и пальцем. Под властью жутких суеверных страхов он вполне мог предпочесть полуголодную жизнь и тяжкий труд риску навлечь на себя гнев неведомых призраков или демонов – ведь мексиканцы свято верят, будто золотые клады несут на себе проклятье, и для этого кургана наверняка тоже придумали что-нибудь исключительно роковое. Но чем могут индейско-католические черти напугать англосаксонского протестанта, терзаемого демонами засухи, бурь и неурожая?

Стив взялся за работу с характерным для своей породы безудержным энтузиазмом. Задача оказалась нелегкой: земля, перемешанная с булыжниками и галькой, насквозь пропеченная солнцем, оказалась твердой, как железо. Брилл обливался потом, кряхтел от натуги, но лихорадка кладоискательства придавала ему сил. Стряхнув пот со лба, он вновь брался за кирку, и слежавшаяся земля трескалась, крошась под могучими ударами.

Солнце скрылось за горизонтом, но он продолжал копать и в долгих туманных летних сумерках, позабыв и о времени и о пространстве. Вскоре в земле начали попадаться следы древесного угля, и он мало-помалу начал приходить к убеждению, что это действительно индейская могила. Древние люди, насыпавшие эти курганы, на какой-то стадии строительства не по одному дню жгли на них костры. Во всех курганах, какие Стиву доводилось раскапывать, недалеко от поверхности начинался толстый слой древесного угля. Но здесь древесный уголь не лежал ровным слоем, а был смешан с землей…

Мысль о зарытом испанцами кладе померкла, но он не сдавался. Как знать? Может, тот странный народец, ныне названный Строителями Курганов, тоже владел сокровищами и имел обычай класть их в могилы?

Кирка лязгнула о металл, и Стив испустил ликующий вопль. Подхватив кусочек металла, он поднес его поближе к глазам, пригляделся… Изъеденный ржой металл был не толще бумажного листа, но он сразу же понял, что это – колесико шпоры, несомненно, испанской, с длинными острыми шипами. Стив замер, совершенно сбитый с толку. Курган, судя по явным приметам туземной работы, насыпали вовсе не испанцы. Так как же здесь, глубоко в слежавшейся земле, оказалась эта реликвия испанских кабальеро?

Брилл покачал головой и вновь взялся за дело. Он знал: если это и вправду туземная могила, в центре кургана должна обнаружиться тесная усыпальница, сложенная из тяжелых камней, внутри – кости покойного вождя, над которым насыпали курган, а сверху – останки принесенных в жертву. И действительно – не успела сгуститься темнота, как кирка наткнулась на что-то твердое, неподатливое, точно гранит. Осмотр – на взгляд и на ощупь – показал, что впереди сплошная, грубо отесанная каменная плита. Несомненно, она закрывала вход в усыпальницу. Расколоть ее – не стоило и пытаться. Брилл начал откапывать плиту, освобождая ее углы от земли и щебня, пока не почувствовал, что сможет открыть усыпальницу, попросту поддев плиту киркой да поднажав.

Только теперь он осознал, что уже совсем стемнело. Тонкий серпик новой луны почти не давал света, все вокруг погрузилось во мрак. Из кораля доносился мерный хруст кукурузы на зубах утомленных животных. Коротко всхрапнул его мустанг. В тени деревьев над узким извилистым ручьем зловеще закричал козодой. Брилл неохотно выпрямился. Пожалуй, стоило сходить за фонарем и продолжать раскопки при свете.

Но тут ему пришло в голову, что плиту вполне можно отвалить и заглянуть в усыпальницу, осветив ее спичкой. Он полез было в карман, но тут же замер на месте. Что это? Может, почудилось? Что за тихий зловещий шорох там, за каменной плитой? Змеи! Несомненно, где-то у подножия кургана имелась змеиная нора, и там, в усыпальнице, могла оказаться дюжина огромных гремучих змей с ромбами вдоль спины, только и ждущих, чтобы он сунул туда руку. От этой мысли Стив вздрогнул и попятился прочь из выкопанной ямы.

Нет, вслепую соваться внутрь не годилось. Тем более, что последние несколько минут из-за плиты, сквозь щели, сочилась тошнотворная вонь – хотя, следовало признать, она свидетельствовала о наличии змей не более, чем любой другой зловещий запах. Из-за плиты воняло, будто из склепа – без сомнения, то были газы, образовавшиеся в обители смерти, опасные для живых.

Досадно, но ничего не попишешь. Сгорая от нетерпения, Стив бросил кирку и вернулся в дом. Войдя в темную комнату, он чиркнул спичкой и снял с вбитого в стену гвоздя фонарь. Встряхнув его и с удовлетворением обнаружив, что керосина в нем – почти по горлышко, он зажег фонарь и вновь двинулся к кургану. Нетерпение гнало вперед, не позволяя задержаться даже затем, чтоб наскоро перекусить. Раскопки интриговали его сами по себе, как всякого человека, не лишенного воображения, а найденная испанская шпора не на шутку раззадорила любопытство.

Фонарь качался в такт быстрым шагам. Впереди и позади плясали длинные причудливые тени. Представив себе, что скажет и сделает Лопес назавтра, обнаружив свой заветный курган вскрытым, Стив усмехнулся. Пожалуй, хорошо, что он взялся за дело, не откладывая. Узнай об этом Лопес – чего доброго, попробовал бы помешать.

В сонной тиши летней ночи Брилл дошел до кургана, поднял фонарь повыше – и растерянно выругался. Луч фонаря осветил выкопанную яму, кирку и лопату, мирно лежавшие там, где он бросил их – и черный зияющий лаз! Тяжелая каменная плита лежала на дне ямы, словно кто-то небрежно оттолкнул ее в сторону. Стив с опаской выставил фонарь вперед и заглянул в тесную пещерку усыпальницы, сам не зная, что ожидает увидеть. Внутри не оказалось ничего, кроме голых стенок длинной и узкой камеры, где как раз поместилось бы тело человека, сложенных из грубо отесанных каменных блоков, ловко и надежно подогнанных один к другому.

– Лопес! – в ярости воскликнул Стив. – Ах ты, подлый койот! Должно быть, он следил за мной, а стоило мне уйти за фонарем, прокрался сюда, отвалил камень и забрал все, что там было. Ну, разрази гром его грязную шкуру, я ему покажу!

Он злобно дунул на огонек, погасив фонарь, устремил взгляд в темноту, на ту сторону неглубокой, поросшей кустарником низинки – и застыл без движения. На склоне холма, за которым стояла хижина Лопеса, мелькнула тень. Серпик луны был совсем тонок, свет его – тускл, игра теней сбивала с толку. Но взгляд Стива, отточенный солнцем и ветрами пустошей, был остр, и он сумел разглядеть какое-то двуногое существо, быстро скрывшееся за заросшим мескитом холмом.

– Удирает в свою халупу! – прорычал Брилл. – Ну, точно: спер что-то, иначе не бежал бы со всех ног.

Брилл сглотнул. Его вдруг, непонятно отчего, охватил странный трепет. Что же такого необычного было в вороватом старом латиносе, бегущем с добычей домой? Казалось, темная фигура двигалась как-то странно – неслась длинными, бесшумными скачками. Но Брилл отмахнулся от этой мысли. Что тут странного? Должно быть, коренастый Хуан Лопес очень спешит, раз уж так скачет на старости лет.

– Что бы он ни нашел, оно принадлежит мне не меньше, чем ему, – сказал Брилл, стараясь отвлечься от странностей в беге темной фигуры. – Эта земля у меня в аренде, и копал тоже я. Вот проклятье, черт его раздери! Неудивительно, что он наговорил тут всякого. Хотел, чтобы я не совался в курган и все досталось ему. Странно, что он не выкопал клад давным-давно. Но кто их разберет, этих латиносов…

Обдумывая все это, Брилл зашагал вниз, через пастбище, к ручью. Войдя в тень деревьев и густых кустов, он пересек пересохшее русло, мимоходом отметив, что во тьме не слышно ни криков козодоя, ни совиного уханья. Воздух пронизывала напряженность, ночь будто чего-то ждала, вслушивалась в шаги Стива, и от этого становилось неуютно. Сумрак над руслом ручья казался слишком густым, слишком бездыханным. Стив пожалел, что задул взятый с собой фонарь, и крепко, точно рукоять боевого топора, стиснул черенок кирки, порадовавшись, что не забыл прихватить ее. Захотелось свистнуть – просто затем, чтоб разогнать тишину, но Стив негромко выругался и отбросил эту мысль. Однако он очень обрадовался, оказавшись, наконец, на невысоком противоположном берегу, в свете звезд.

Поднявшись на холм, он взглянул вниз, на прогалину в мескитовых зарослях, где стояла убогая хижина Лопеса. В единственном окошке горел свет.

– Похоже, собирает пожитки в дорогу, – проворчал Стив. – О! Что за…

Страшный вопль, прорезавший тишину, заставил его покачнуться, точно от удара. Захотелось зажать уши, только бы не слышать этого ужасного крика, перешедшего в невыносимый визг и оборвавшегося с отвратительным горловым клекотом.

Все тело Стива покрылось холодным потом. Сорвавшись с места, он со всех ног помчался вниз по склону.

– Бог ты мой! – выдохнул он на бегу. – Лопес? Или кто это там?

В хижине явно творилось нечто ужасное, но Стив был полон решимости выяснить, что стряслось, окажись там хоть сам Сатана. Прибавив скорости, он еще крепче стиснул черенок кирки. «Бродяги какие-нибудь, пришлые, – подумал Стив, разом забыв о своем гневе. – Убивают Лопеса ради добра, что он стащил из кургана. Ну что ж, пусть Лопес и вор – кто бы там ни напал на старого пройдоху, ему придется туго».

Он добежал до прогалины, и тут свет в окошке хижины погас. С разбегу врезавшись в ствол мескита, Стив закряхтел от удара и боли в разодранных колючками ладонях. Он отскочил от дерева, со всхлипом выругался и бросился к хижине, собираясь с духом перед встречей с неизвестностью – от жуткого крика в ночной тишине и от вида мелькнувшей в окне тени волосы его встали дыбом.

Толкнув единственную дверь хижины, Брилл обнаружил, что она заперта на засов. Тогда он окликнул Лопеса, но ответа не последовало. Не было, однако, внутри и полной тишины. Из-за двери донесся странный глухой звук, тут же стихший, стоило Бриллу обрушить на дверь кирку. Тонкие доски треснули, дверь раскололась, и Брилл ворвался в темную хижину, яростно сверкая глазами и занося кирку для сокрушительного удара. Но нет – звук, всколыхнувший мрачную тишину, не повторился, и ничто не шевельнулось во тьме, хотя буйное воображение Брилла вмиг наводнило темные углы хижины самыми разными ужасами.

Мокрыми от пота пальцами он отыскал спичку и чиркнул ею. В хижине не было никого, кроме него и Лопеса – старого Лопеса, замертво лежавшего на полу. Руки его были раскинуты в стороны, точно у распятого Христа, челюсть по-идиотски отвисла, широко распахнутые глаза были полны невыносимого ужаса. Единственное окно было распахнуто настежь, демонстрируя, как убийце удалось уйти – а может, и проникнуть внутрь. Подойдя к окну, Брилл осторожно выглянул наружу, но не увидел ничего – лишь склон холма с одной стороны да прогалину в зарослях мескита с другой. Он вгляделся в темноту. Что это – не движение ли среди путаницы теней мескитов и чапарреля[54]? Или неясная фигура, мелькнувшая в зарослях – лишь плод его воображения?

Спичка догорела до самых пальцев. Отвернувшись от окна, он засветил старую керосиновую лампу, стоявшую на грубо сколоченном столе – и выругался, поспешно отдернув руку. Стекло лампы был раскалено так, будто она горела не один час.

С неохотой он повернулся к мертвому телу на полу. Какая бы смерть ни постигла Лопеса, она была ужасна, но, с опаской осмотрев и ощупав тело, Брилл не нашел ничего – ни следа от удара ножом или дубинкой. Стоп. Откуда это кровь на пальцах? Приглядевшись, Брилл обнаружил на горле Лопеса три или четыре крохотных ранки, из которых медленно сочилась кровь. Вначале он решил, что ранки оставлены стилетом – тонким округлым клинком без режущих кромок, но тут же покачал головой. Ему доводилось видеть оставленные стилетом раны – шрам от одной из таких имелся и на его собственном теле. А эти раны больше напоминали звериный укус – след острых клыков.

Однако Бриллу не верилось, что они достаточно глубоки, чтобы повлечь за собою смерть, да и крови из них вытекло совсем немного. В темных глубинах сознания зародились отвратительные, мрачные мысли: похоже, Лопес умер от страха, а ранки были нанесены в то же время – в самый миг смерти или же сразу после.

Тут Стив заметил кое-что еще – пожелтевшие листки бумаги, исписанные корявым почерком старого мексиканца, разбросанные по полу. Ну да, он же говорил, что напишет о проклятии древнего кургана! Исписанные страницы, огрызок карандаша на полу, раскаленное стекло лампы – все эти свидетельства яснее слов рассказывали о том, что мексиканец провел за грубо остроганным столом, с карандашом в руке, не один час. Выходит, это не он забрался в древнюю усыпальницу и стащил ее содержимое? Но кто же тогда, во имя господа? Кто – или что – на глазах Брилла скачками неслось от кургана к хижине старика?

Оставалось только одно – седлать мустанга, ехать за десять миль, в Койот Уэллс, и сообщить об убийстве шерифу.

Брилл собрал с пола листки бумаги. Последний из них был зажат в мертвых пальцах Лопеса, и высвободить его удалось не без труда. Повернувшись, чтобы задуть лампу, он помедлил – и тут же выругал себя за ползучий страх, прятавшийся глубоко на задворках сознания, страх перед тенью, мелькнувшей в окне за миг до того, как в хижине погас свет. Несомненно, то была длинная рука убийцы, тянувшаяся к лампе, чтобы погасить ее. Что же такого ненормального, нечеловеческого было в этой картине, хоть и искаженной игрой теней в тусклом свете лампы? Как некоторые силятся вспомнить подробности кошмарного сна, Стив напряг память в поисках ясной причины, объяснившей бы, отчего мимолетное видение напугало его так, что он налетел на дерево, и почему даже смутное воспоминание о нем вгоняет в холодный пот.

Выругавшись для храбрости, он зажег фонарь, задул лампу на грубо сколоченном столе и решительно двинулся в путь, сжимая в руке кирку, как оружие. В конце концов, с чего так волноваться из-за странностей в этом подлом убийстве? Да, подобные преступления отвратительны, но вполне обычны – особенно среди мексиканцев, способных лелеять кровную вражду десятками лет.

Но, выйдя в безмолвную звездную ночь, он резко остановился. Из-за ручья донесся рвущий душу визг – ржание насмерть перепуганной лошади – и бешеный, быстро удаляющийся цокот копыт. Брилл злобно, растерянно выругался. Что это – среди холмов завелась пантера? Может, эта огромная кошка и убила старого Лопеса? Тогда почему на теле жертвы не осталось следов ее жутких когтей? И кто погасил свет в хижине?

Раздумывая об этом, Брилл быстро бежал к ручью – какой же ковбой легко воспримет разбежавшуюся скотину? Но, стоило ему оказаться в тени деревьев над руслом ручья, во рту отчего-то пересохло. Сглотнув раз-другой, он поднял фонарь повыше. Казалось, крохотный огонек во мраке только подчеркивает непроглядно-черную темень вокруг. Мысли путались в голове. Отчего-то подумалось, что эти земли, такие новые для англосаксов, на самом деле невероятно стары. Вскрытый, оскверненный курган безмолвно свидетельствовал, что люди жили здесь с незапамятных времен… Внезапно из ночной темноты, от холмов и от зарослей повеяло жуткой древностью. Многие поколения жили и умерли здесь задолго до того, как предки Брилла хотя бы услышали об этой земле. И, несомненно, здесь, в ночи, в тени деревьев над этим самым ручьем, многие и многие души расстались с телом самым мрачным образом… С этими мыслями Брилл ускорил шаг, спеша миновать густые заросли над ручьем.

Выйдя из тени деревьев и оказавшись на своем берегу, он облегченно вздохнул. Поспешно поднявшись к коралю, он поднял фонарь и осмотрелся. Кораль был пуст – исчезла даже смирная коровенка. Жерди ограды валялись на земле. Значит, тут не обошлось без рук человека… Дело принимало новый зловещий оборот. Кому-то очень не хотелось, чтобы Брилл добрался до Койот Уэллс в эту ночь. Это значило, что убийца собрался бежать и хотел обеспечить себе хорошую фору перед служителями закона, а не то… Брилл криво улыбнулся. Издали, из-за зарослей мескита, еще доносился удалявшийся топот бегущих лошадей. Что, черт возьми, могло их так напугать? Холодный коготок страха скользнул вдоль спины, вызвав невольную дрожь.

Стив направился к дому, но не стал входить внутрь без оглядки. Крадучись, он обошел дом кругом, с содроганием заглядывая в темные окна, до боли вслушиваясь в ночную тишь – не выдаст ли скрип или шорох затаившегося убийцу. В конце концов он отважился войти. С силой толкнув дверь, Стив шарахнул ею о стену, чтобы проверить, не прячется ли кто за ней, поднял фонарь и шагнул внутрь. Сердце бешено забилось в груди, пальцы стиснули черенок кирки, страх смешался с кипучей яростью. Но душегуб не прыгнул на него из темноты, и осторожный осмотр хижины не принес ничего.

Облегченно вздохнув, Брилл запер двери, затворил окна и зажег старую керосиновую лампу. Вспомнив остекленевший взгляд старого Лопеса, так и оставшегося лежать в одинокой хижине за ручьем, он поежился, вздрогнул, но даже не подумал отправиться в город пешком среди ночи.

Он вынул из тайника старый надежный «кольт» сорок пятого калибра, крутанул отливавший синевой стальной барабан и мрачно усмехнулся. Может, убийца не намерен оставлять в живых ни одного свидетеля своего преступления? Что ж, пусть приходит! Он ему (а хоть и им!) покажет, что молодой ковбой с шестизарядным «кольтом» – совсем не то, что старый безоружный мексиканец…

Тут Брилл вспомнил о найденных в хижине бумагах. Убедившись, что не окажется перед окном, сквозь которое внутрь в любой момент может влететь пуля, он сел к столу и начал читать, не забывая прислушиваться, не крадется ли кто снаружи.

Он вчитывался в кривые разнокалиберные буквы, выведенные рукой старого мексиканца, и с каждой новой строкой холодный ужас все сильнее и сильнее охватывал его душу. То была повесть о страхе – передававшаяся из поколения в поколение повесть древних времен.

Брилл читал о странствиях кабальеро Эрнандо де Эстрады и его латников-пикинеров, бросивших вызов чужим, неизведанным пустыням Юго-запада. Вначале, как гласила рукопись, их было сорок с небольшим – солдат, слуг и господ. Их вел капитан де Эстрада, при нем был священник, молодой Хуан Завилья, и дон Сантьяго де Вальдес – таинственный дворянин, снятый с корабля, беспомощно дрейфовавшего в Карибском море. По его собственным словам, всех прочих пассажиров и всю команду сгубила чума, и он был вынужден выкинуть трупы за борт. Де Эстрада взял его на борт судна, везшего их экспедицию из Испании в Новый свет, и де Вальдес присоединился к отряду первопроходцев.

Брилл прочел об их странствиях, описанных неуклюжим слогом старого Лопеса так, как рассказывали эту историю его мексиканские предки на протяжении трех сотен лет. Скупые слова едва ли могли передать все ужасы тягот, с которыми пришлось столкнуться путешественникам. Засуха, жажда, наводнения, песчаные бури, копья враждебных краснокожих… Но не об этих опасностях повествовал старый Лопес – неведомый ужас постиг одинокий караван среди бескрайних диких земель. Люди таинственно гибли один за другим, но никто не знал, кто убийца. Страх и черные подозрения, будто червь, разъедали экспедицию изнутри, и командир не знал, что и думать. Ясно было одно: в отряде завелся демон в облике человека.

Люди начали сторониться друг друга, растягивать строй на марше, и их взаимные подозрения, заставлявшие искать безопасности в одиночестве, только играли на руку демону. Остатки экспедиции с трудом пробивались сквозь дикие земли – заблудшие, сбитые с толку, беспомощные – но незримый ужас неотступно следовал за ними по пятам, охотясь на отставших от колонны, на задремавших часовых, на спящих… И на горле каждой из жертв оставались следы острых клыков – кровь из ее жил была высосана досуха, и все понимали, с каким злом им пришлось столкнуться. Люди брели сквозь глушь, призывая на помощь святых или богохульствуя в ужасе, отчаянно боролись со сном, пока не падали от изнеможения, и тогда сон одолевал их, неся с собой ужас и смерть.

Подозрения пали на чернокожего раба, огромного роста людоеда из Калабара[55]. Его заковали в цепи. Однако за остальными погибшими последовал молодой Хуан Завилья, а за ним и священник. Но священник не был захвачен врасплох. Он пытался отбиться от злобной твари и прожил достаточно долго, чтобы назвать де Эстраде имя демона. Брилл с содроганием, широко распахнув глаза от ужаса, читал:

«…И де Эстрада понял, что добрый священник не ошибся, и убийцей был дон Сантьяго де Вальдес, вампир, ходячий мертвец, кормившийся кровью живых. Де Эстраде тут же пришел на ум некий нечестивый дворянин, что еще со времен мавров скрывался в горах Кастилии и питался кровью беззащитных жертв, сообщавшей ему ужасное бессмертие. Наконец он был вынужден бежать, и скрылся неизвестно куда. Очевидно, это и был дон Сантьяго: он бежал из Испании на корабле, и теперь де Эстрада знал, что люди на том корабле умерли не от чумы, как говорил демон, но от клыков вампира.

Де Эстрада, чернокожий раб и несколько уцелевших солдат отправились на поиски и нашли вампира. Тот спал, точно зверь, в кустах чапарреля, досыта упившись кровью последней жертвы. Теперь-то мы хорошо знаем, что вампир, подобно огромным змеям, насытившись, засыпает глубоким сном, и тогда его можно схватить без всякой опасности. Но де Эстрада растерялся, не зная, как разделаться с чудовищем. Как убить того, кто уже мертв? Ведь вампир есть человек, давным-давно умерший, но восставший из мертвых, превратившийся в нежить благодаря какому-то нечестивому колдовству.

Солдаты советовали кабальеро вбить в сердце демона кол, обезглавить его и прочесть над ним слова святой молитвы, отчего мертвое тело должно обратиться в прах. Но священник был мертв, и де Эстрада опасался, что чудовище может проснуться раньше, чем все будет кончено.

Посему они окружили дона Сантьяго, осторожно подняли его и отнесли к старому индейскому кургану неподалеку. Разрыв курган, они выкинули из усыпальницы найденные внутри кости, сунули вампира внутрь и закопали курган – пусть покоится там до Судного дня.

С тех пор место это проклято, и лучше бы я умер с голоду до того, как пришел в эти места в поисках работы – ведь я знал об этой земле, и о ручье, и об ужасной тайне кургана с детства. Теперь вы сами видите, сеньор Брилл, отчего нельзя раскапывать этот курган и тревожить демо…»

На этом рукопись обрывалась, заканчиваясь длинным штрихом – таким резким, что грифель разорвал смятую бумагу.

Брилл встал. Сердце его бешено билось, кровь отхлынула от лица, язык примерз к нёбу.

– Так вот откуда взялась эта шпора, – откашлявшись, проговорил он. – Один из этих самых испанцев обронил, пока копал. А я мог бы и догадаться, что курган был раскопан до меня, увидев уголь, смешанный с землей… но, господи боже…

Он сжался от ужаса, представив себе все эти жуткие картины – бессмертный монстр пробуждается во мраке могилы, отпихивает камень, освобожденный киркой невежды; черная тень огромными прыжками несется по склону холма к свету, указывающему, где искать жертву; уродливая длинная рука мелькает в тускло освещенном окне…

– Но это же безумие! – выдохнул он. – Лопес просто спятил! Вампиров ведь не бывает! Будь это вправду вампир, почему он прежде не добрался до меня? Разве что хотел разведать все вокруг, прежде, чем напасть… А, дьявол! Все это бред…

Но тут слова застыли у него в горле. За окном показалось лицо. Губы на лице шевелились, не издавая ни звука, пронзительный ледяной взгляд, казалось, проникал в самую душу. Из горла рванулся наружу визг, и жуткое видение исчезло. Но воздух наполнился зловонием – тем самым, что витало над древним курганом. Дверь скрипнула, медленно подаваясь внутрь. Брилл попятился назад и прижался спиной к стене, сжимая в трясущихся пальцах рукоять револьвера. Ему и в голову не пришло выстрелить сквозь дверь. В охваченном паникой мозгу осталась лишь одна мысль: только эти тонкие доски отделяют его от ужаса, порожденного утробой ночи, мрака и черных бездн прошлого. От страха глаза его едва не вылезли вон из орбит: скобы засова застонали, под натиском снаружи дверь вновь подалась внутрь…

…и распахнулась с оглушительным грохотом. На этот раз Брилл не смог даже вскрикнуть: язык его будто примерз к зубам. Перед остекленевшими от страха глазами возникла высокая, похожая на стервятника фигура. Ледяные глаза, длинные черные ногти, заплесневелые, невероятно древние одежды – высокий сапог со шпорой, широкополая шляпа со смятым пером, изорванный в клочья длинный плащ… Ужасная, отвратительная тварь из далекого прошлого подобралась, припала к земле в дверном проеме на фоне ночной темноты, и у Стива помутилось в голове. От жуткой фигуры веяло диким холодом, могильной плесенью и трупной гнилью. И тут ходячий мертвец бросился на живого, точно стервятник на добычу.

Брилл встретил врага выстрелом в упор. Полусгнившая ткань, прикрывавшая грудь твари, клочьями полетела в стороны. Вампир качнулся, подался назад под ударом тяжелой круглой свинцовой пули, но тут же оправился и с ужасающей быстротой кинулся вперед. Со сдавленным криком Брилл вжался спиной в стену. Револьвер выпал из обмякшей, точно тряпка, руки. Значит, легенды не врали: человеческое оружие тут бессильно, ибо может ли человек убить того, кто мертв уже многие сотни лет, будто простого смертного?

Но пальцы, сомкнувшиеся, точно когти, на горле, разбудили в юном ковбое безумную ярость. Подобно предкам, первым поселенцам, не отступавшим перед любыми, самыми головоломными напастями, Стив Брилл кинулся в бой с хладным трупом, явившимся погубить его жизнь и душу.

Подробностей этой ужасной битвы Брилл почти не запомнил. В памяти сохранился лишь полный хаос: он рычал, точно зверь, рвал, толкал, колотил; черные ногти, острые, будто когти пантеры, впивались в его тело, а острые зубы снова и снова лязгали у самого горла. Катаясь по комнате, путаясь в заплесневелых складках древнего плаща, круша нехитрую мебель, они били и рвали друг друга, и ярость вампира оказалась ничуть не ужаснее безрассудства обезумевшей от страха жертвы.

Сцепившись, оба врезались в стол. Стол перевернулся набок, и стоявшая на нем лампа разбилась об пол. Язычки пламени заплясали по стенам. Дождь жгучих брызг окатил Брилла, но тот, охваченный яростью боя, почти не почувствовал боли. Черные когти терзали его тело, ледяной взгляд нечеловеческих глаз пронзал душу, иссохшая плоть чудища под пальцами была тверда, как сухое дерево. Волны слепого безумия одна за другой накрывали Стива Брилла с головой. Он ревел от ярости и бил, бил, словно в кошмарном сне. Между тем пламя тянулось вверх. Вслед за стенами занялась и крыша.

Они продолжали кататься взад и вперед среди трескучих искр и пляшущих языков пламени, точно демон и смертный, сошедшиеся в поединке среди огненной бездны ада. Пожар разгорался, и Брилл собрал все силы, готовясь взорваться, будто вулкан, в последней безумной атаке. Он высвободился из вражеских рук, поднялся, задыхаясь и обливаясь кровью, без оглядки кинулся на нечестивую тварь и вцепился в нее так крепко, что даже вампиру оказалось не под силу разорвать его захват. Вскинув адское создание высоко над головой, он с маху обрушил тело врага поперек края перевернутого стола, будто ломая палку о колено. Что-то хрустнуло, как сломанная ветка. Вампир упал и скорчился на горящем полу в странной изломанной позе. Но конец ему еще не настал. Пылающий взгляд, устремленный на Брилла, был полон страшного ненасытного голода. Несмотря на переломанный хребет, тварь потянулась к нему, корчась, как издыхающая гадюка.

Хватая ртом воздух, протирая залитые кровью глаза, Брилл попятился прочь, нащупал дверной проем, слепо вывалился наружу – и побежал. Не разбирая дороги, он несся сквозь заросли мескита и чапарреля, как человек, чудом выбравшийся из адского пекла, пока не упал с ног от изнеможения. Оглянувшись, он увидел позади зарево бушующего пожара. Хвала господу, дом будет гореть, пока от дона Сантьяго де Вальдеса не останется даже костей, и пламя не сотрет его из людской памяти.

Человек на земле

Кэл Рейнольдс переместил кусок жевательного табака в другой угол рта, косясь вдоль сизого ствола своего винчестера. Его размеренно работавшие челюсти прекратили движение, когда он нашел цель. Кэл замер неподвижно, его палец подцепил спусковой крючок. Треск выстрела раскатился грохочущим эхом среди холмов, и еще громче прозвучал ответный. Рейнольдс рухнул, распластавшись по земле и тихо ругаясь. От одного из камней недалеко от его головы откололась серая чешуйка; отрикошетившая пуля ушла в сторону. Рейнольдс невольно содрогнулся. Звук был смертоносным, как пение невидимой гремучей змеи.

Кэл осторожно приподнялся и выглянул между камней перед собой. На другой стороне заросшего мескитом и опунцией ровного пространства высилась куча валунов вроде той, за которой скорчился он. Над булыжниками вилась тонкая струйка белесого дыма. Острый взгляд Рейнольдса, привыкший к выжженным солнцем просторам, обнаружил среди камней тускло мерцающий кружок вороненой стали – дуло винтовки. И Кэл хорошо знал, кто держит ее в руках.

По меркам техасской вражды противостояние Кэла Рейнольдса и Исава Брилла было долгим. В горах Кентукки семейные войны могли растягиваться на поколения, но природные условия и нравы юго-запада не способствовали затяжным военным действиям. Здесь междоусобицы обычно заканчивались с пугающей быстротой и бесповоротностью. Местом действия были салуны, маленькие ковбойские городки или открытые пространства. Вместо того чтобы прятаться по кустам, тут предпочитали палить в упор из револьверов или обрезов, быстро разрешавших конфликт в пользу той или иной стороны.

Случай Кэла Рейнольдса и Исава Брилла был несколько необычен. Во-первых, вражда касалась только их самих, и ни друзья, ни родственники не имели к ней отношения. Никто, включая самих участников, не помнил, как началось это противостояние. Просто Рейнольдс знал, что ненавидел Брилла большую часть своей жизни, и тот отвечал взаимностью. Однажды по молодости они сшиблись с жестокостью и агрессией горных львов. Из той стычки Рейнольдс вышел со шрамом от удара ножа по ребрам, а Брилл – с поврежденным глазом. Но поединок ничего не решил. Вражда загнала их в патовую ситуацию, кровавую и безнадежную, и ни один не хотел обменяться рукопожатиями. Это было бы лицемерием, рожденным от цивилизованности, у которой кишка тонка драться до последнего. Мужчина, чувствовавший скользящее по ребрам лезвие вражеского ножа, или выцарапывающие глаза вражеские пальцы, или впечатывающийся в губы вражеский каблук, едва ли способен простить и забыть, вне зависимости от важности первоначального спора.

Так что Рейнольдс и Брилл до зрелых лет сохранили взаимную вражду, а так как они стали скотогонами на соперничающих фермах, всегда выходило так, что у них находились возможности продолжать свою междоусобицу. Рейнольдс крал скот у босса Брилла, и Брилл отвечал любезностью на любезность. Оба приходили в возмущение от применяемых противником уловок, но при этом каждый считал, что вправе уничтожить недруга любым возможным способом.

Однажды ночью Брилл застал Рейнольдса безоружным в салуне в Кау-Уэллс, и только позорное бегство через заднюю дверь, в то время как пули буквально кусали его за пятки, спасло скальп последнего.

В другой раз Рейнольдс, притаившийся в чапаррели, сумел с пятисот футов вышибить противника из седла, и если бы не появление обходчика, на этом их противостояние и завершилось бы. Но, опасаясь свидетеля, стрелок решил отказаться от намерения покинуть укрытие и прикладом винтовки вышибить раненому мозги. Брилл, обладавший такой же выдубленной солнцем кожей и железными мускулами, как и лонгхорны, которых он пас, оправился от ран и, едва став на ноги, отправился на охоту за тем, кто его подстрелил.

И вот, после всех нападений и стычек враги встретились среди пустынных холмов, где ничто не могло помешать их перестрелке. Больше часа они пролежали среди камней, стреляя в ответ на любой намек на движение. Ни один не попал в цель, хотя пули свистели в опасной близости.

В висках Рейнольдса бились раздражающие маленькие пульсики. Солнце палило нещадно, и рубашка Кэла пропиталась потом. Вокруг его головы вился гнус, лезший в глаза и заставлявший его злобно сквернословить. Влажные волосы липли к скальпу, от яркого солнца саднило глаза, а ствол винтовки под мозолистой ладонью стал горячим на ощупь. Правая нога Кэла постепенно затекала, и он осторожно переместил ее, выругавшись на звякнувшую шпору, хотя знал, что Брилл его не расслышит. Все эти неудобства только разжигали его гнев. Не рассуждая сознательно, он записывал все свои страдания на счет врага. Солнце нещадно било по его сомбреро, и мысли Рейнольдса немного путались. Среди камней было жарче, чем на сковороде в аду. Сухой язык Кэла пробежался по запекшимся губам.

Несмотря на всю царившую в мозгу Рейнольдса неразбериху, ненависть к Исаву Бриллу прожигала его насквозь. Она стала чем-то большим, чем просто чувство – навязчивой идеей, чудовищным инкубом. Он вздрагивал при треске Брилловой винтовки, но не от страха смерти, а потому что мысль о гибели от рук врага была столь невыносимо ужасающей, что погружала его мозг в пучину алой ярости. Он бы не колеблясь отдал жизнь, если бы смог послать Брилла в вечность хотя бы на три секунды раньше себя.

Кэл не анализировал эти чувства. У людей, живущих трудом своих рук, мало времени для самоанализа. Он осознавал свою ненависть к Исаву Бриллу не более, чем осознавал собственные руки и ноги. Она была его частью; больше, чем частью – она окутывала и поглощала его. Его разум и тело были не более чем ее материальными проявлениями. Он был ненавистью. Ненависть была его душой и телом. Инстинкты Рейнольдса, свободные от бездеятельных и обессиливающих оков искушенности и интеллектуальности, исходили из самого его примитивного естества. И из них кристаллизовалась почти материальная абстракция – ненависть настолько сильная, что ее не могла разрушить даже смерть; ненависть достаточно сильная, чтобы воплотиться сама в себе, без всякой нужды в каком-либо материальном основании.

В течение, быть может, четверти часа обе винтовки молчали. Как смертоносные гремучие змеи, свернувшиеся среди камней и впитывающие яд из солнечных лучей, противники лежали в ожидании возможности, играя в игру выносливости, дожидаясь, когда не выдержат чьи-то натянутые до предела нервы.

Не выдержал Исав Брилл. Его срыв не проявил себя в диком безумии или нервной вспышке – в нем слишком сильны были осторожные инстинкты этих диких земель. Но он внезапно приподнялся на локте и, выкрикнув проклятие, выстрелил в кучу камней, скрывавшую его врага. На мгновение были видны только верхняя часть его руки и плечо в синей рубахе. Но этого было достаточно. В одно краткое мгновение Кэл Рейнольдс нажал на спусковой крючок, и ужасный вопль сообщил, что его пуля нашла цель. И от прозвучавшей в этом крике животной боли разум и врожденные инстинкты были сметены безумным потоком яростной радости. Он не вскрикнул торжествующе и не вскочил на ноги, но его зубы обнажились в волчьей усмешке, и Кэл невольно поднял голову. Пробудившиеся инстинкты заставили снова опустить ее.

Но его сгубила случайность. Как раз когда он нырнул вниз, раздался треск ответного выстрела Брилла.

Кэл Рейнольдс этого не услышал, потому что одновременно со звуком что-то взорвалось внутри его черепа, погрузив его во тьму, на краткое мгновение пронизанную красными искрами.

Чернота длилась лишь мгновение. Кэл Рейнольдс свирепо огляделся вокруг, с лихорадочным изумлением понимая, что лежит на открытом пространстве. Выстрел заставил его выкатиться из-за булыжников, и в тот миг он понял, что попадание не было прямым. По случайности пуля отрикошетила от камня и, по-видимому, мимоходом оцарапала ему скальп. Это было не так важно. Важным было то, что он лежал на виду, где Исав Брилл мог нашпиговать его свинцом. Дикий взгляд Рейнольдса отыскал лежавшую рядом винтовку. Она упала на камень, упершись прикладом в землю и направив дуло вверх. Другой взгляд – и он увидел врага, стоявшего среди скрывавших его прежде камней.

Этим единственным взором Кэл Рейнольдс успел окинуть высокую мускулистую фигуру, разглядев ее во всех деталях: запятнанные брюки, провисшие от тяжести убранного в кобуру шестизарядника, ноги в поношенных кожаных сапогах; красная полоса на плече синей рубашки, по́том прилепленной к телу владельца; взъерошенные черные волосы, с которых на небритое лицо стекала испарина. Он уловил отблеск желтых, запятнанных табаком зубов, ощеренных в дикой усмешке. От винтовки в руках Брилла все еще поднимался дым.

Эти знакомые и ненавистные ему подробности выступили с потрясающей ясностью в то краткое мгновение, что Рейнольдс яростно боролся с невидимыми цепями, как будто приковавшими его к земле. Но стоило возникнуть мысли о параличе, который мог быть вызван скользящим ударом по голове, как стрелок, освободившись от неподвижности, откатился в сторону. Впрочем, «откатился» – неподходящее слово: Кэл будто моментально переместился к лежавшей на камне винтовке, не чувствуя даже собственных конечностей.

Упав за камень, он схватил оружие. Ему даже не пришлось его поднимать: винтовка легла таким образом, что была направлена прямо на приближавшегося человека.

Но странное поведение Исава Брилла заставило Рейнольдса остановиться. Вместо того чтобы выстрелить или прыгнуть обратно в укрытие, тот шел прямо на него, положив винтовку на сгиб локтя, со все той же мерзкой ухмылкой на небритой физиономии. Он что, спятил? Разве он не видит, что его противник снова поднялся, полный жизни, и целится из винтовки ему прямо в сердце? Брилл, казалось, смотрел не на Рейнольдса, но в сторону, на то место, где тот только что лежал.

Не пытаясь больше найти объяснения действиям своего врага, Кэл Рейнольдс нажал на спусковой крючок. Следом за сердитым рявканьем винтовки синий лоскут был вырван из широкой груди Брилла. Тот отшатнулся, разинув рот, и при взгляде на его лицо Рейнольдс вновь замер. Исав Брилл был из той породы, что сражается до последнего вздоха. Не приходилось сомневаться, что он погибнет, продолжая слепо жать на спусковой крючок, пока его не покинет последняя красная капля жизни. И все же свирепое торжество пропало с его лица вместе с треском выстрела, сменившись диким выражением ошеломленного удивления. Он не попытался поднять выскользнувшую из его рук винтовку или схватиться за рану. Необычным, ошеломленным и беспомощным движением вскинув руки, Брилл качнулся назад на медленно подгибавшихся ногах. На его лице застыло выражение глупого изумления, от всеобъемлющего ужаса которого Кэл содрогнулся.

Окрашивая влажную рубашку, меж открытыми губами хлынула кровь. И как дерево, качнувшись, рушится на землю, Исав Брилл грохнулся среди мескитовой травы и замер неподвижно.

Рейнольдс поднялся, оставив винтовку. Округлые, поросшие травами холмы поплыли в тумане у него перед глазами. Даже небо и сияющее солнце стали смутны и нереальны. Но его душа исполнилась дикого удовлетворения. Долгая вражда наконец закончилась, и неважно, был ли он сам смертельно ранен. Он отправил Исава Брилла в ад прежде себя.

И тут, когда его взгляд достиг места, куда он откатился после того, как в него попала пуля, Рейнольдс вздрогнул и выпучил глаза. Не чудится ли ему? Вон там в траве лежит мертвый Исав Брилл, но в нескольких футах от него распростерлось другое тело.

Окаменев от изумления, Рейнольдс впился глазами в мускулистую фигуру, нелепо раскинувшуюся возле камней. Тело лежало почти на боку, словно отброшенное судорогой, вытянув руки с согнутыми пальцами, будто слепо за что-то цепляясь. Коротко остриженные песчаного цвета волосы были заляпаны кровью, и из ужасной дыры в виске сочились мозги. Из угла рта тянулась тонкая струйка табачной слюны, пятнавшей пыльный шейный платок.

И пока он смотрел, кошмарное сходство стало очевидным. Он помнил ощущение от этих блестящих кожаных браслетов. С ужасающей уверенностью знал, чьи руки застегивали этот оружейный ремень. У него во рту все еще оставался резкий привкус табака.

В одно краткое мгновение он понял, что смотрит на собственное тело. И с осознанием пришло забвение.

Мертвые помнят

Додж-Сити, штат Канзас

3 ноября 1877 года


Мистеру Уильяму Д. Гордону

Антиок, штат Техас


Дорогой Билл!

Пишу тебе, потому что мне, чувствую, недолго осталось. Ты вряд ли в это поверишь, ведь я был совершенно здоров, когда уезжал, да и сейчас никакой болезни не подхватил, но все-таки точно знаю, что мне уже не жить.

Прежде чем рассказать, почему я в этом уверен, нужно обговорить вот что: всё в порядке, мы пригнали стадо в три тысячи четыреста голов в Додж-Сити, и главный погонщик, Джон Элстон, взял с мистера Р. Дж. Блейна по двадцать долларов за каждую голову, одно скверно – у переправы через реку Канэйдиан один из наших, Джо Ричардс, был убит быком. Его сестра, миссис Дик Уэстфолл, живет возле Сегина, и я прошу тебя съездить и сообщить ей про брата. Джон Элстон посылает ей седло, уздечку, оружие и деньги Джо.

А теперь, Билл, попробую объяснить, с чего я взял, что мне конец. Если помнишь, в августе, перед тем как я двинулся со стадом в Канзас, были найдены два мертвеца: бывший раб полковника Генри, Старый Джоэл, и его бабенка – они жили в дубраве по ручью Савалья. Женщину, как ты знаешь, звали Джезебел, и ходили слухи, что она ведьма. Квартеронка, намного моложе Джоэла. Она предсказывала судьбу, и ее побаивался даже кое-кто из белых. А я от всех сплетен отмахивался.

В общем, перед отправкой в дорогу мы собирали скот, и незадолго до заката я оказался у ручья Савалья, а так как лошадь устала и меня терзал голод, я решил заглянуть к Джоэлу и попросить его бабенку что-нибудь мне сготовить. Когда я заехал в глубь дубовой рощи, к их хижине, Джоэл рубил дрова, а Джезебел тушила говядину на открытом огне. Помню, на ней было платье в красно-зеленую клетку. Забыть не получается.

Они предложили спешиться, упрямиться я не стал, мы на славу поужинали, а потом Джоэл выставил бутылку текилы, и после глотка-другого я ляпнул, что играю в кости лучше него. Он спросил, не взял ли я игральные кости с собой, и на мой отрицательный ответ сказал, что у него есть свои, и он ставит на кон пять центов.

Мы бросали кости, хлестали текилу, я надрался под завязку, пора было в путь, но Джоэл вытянул у меня все деньги – кажется, пять долларов семьдесят пять центов. Я разозлился и решил, что еще один глоток, а потом сажусь на лошадь и уезжаю. Ответ, что бутылка пуста, меня не устроил – доставай другую, и все тут. Но Джоэл сказал, что у него больше нет, и тут я совсем рассвирепел, а так как был изрядно пьян, начал костерить его почем зря. Джезебел распахнула дверь хижины и стала меня выгонять, но я заявил, что человек я свободный, белый, двадцать один год есть, и такие ушлые квартеронки мне по нраву, так что пусть ходит с оглядкой.

Джоэл крикнул со злобой, что текила у него еще осталась, но он не нальет мне, даже если я буду подыхать от жажды. Тут уж я не стерпел и говорю: «Черт побери, ты меня подпоил, пилеными своими костями обобрал до нитки, да еще и оскорбляешь? Видел я, как ниггеров отправляли в петлю и за меньшее!»

Он в ответ: «Ты ел мое мясо, глушил мою выпивку, а после говоришь, что я держу пиленые игральные кости? Да ни один белый такого себе не позволит! Я ведь тоже парень не промах, учти это».

Я говорю: «Будь проклята черная твоя душа, я размажу тебя по всей этой лачуге».

«Никого ты не размажешь, белый», – отвечает он, хватает нож, которым резал мясо, и бежит ко мне.

В общем, вытащил я револьвер и всадил ему две пули в живот. Он упал, и я выстрелил в него еще раз – в голову.

Тут с криками и проклятиями выскочила Джезебел, в руках у нее был старинный дульнозарядный мушкет. Квартеронка направила его на меня, спустила курок, но взрыв капсюля не воспламенил порох, и я заорал, чтобы она убиралась, иначе убью. Так ведь нет, подбежала и замахнулась мушкетом, как дубиной. Пришлось уклоняться. Удар пришелся вскользь и ободрал мне кожу на голове, мой револьвер ткнулся в грудь Джезебел, и я дернул спусковой крючок. Выстрел заставил ее отступить на несколько шагов, она закачалась и упала на пол. Рука была прижата к груди, и кровь бежала между пальцев.

Я подошел к ней, как был, с револьвером в руке, и начал ругательски ее ругать, а она подняла взгляд и сказала:

– Ты убил Джоэла и убил меня, но видит бог, недолго тебе этим хвастаться. Проклинаю тебя большой змеей, черной трясиной и белым петухом. Не пройдет и года, как ты будешь клеймить коров у дьявола в аду. Вот увидишь, когда пробьет час, я приду за тобой.

Затем у нее изо рта хлынула кровь, тело обмякло, и стало ясно, что квартеронка мертва. Я испугался, вмиг протрезвел, вскочил на лошадь и ускакал. Никто меня не видел, а парням я назавтра сказал, что ссадину на голове мне оставила ветка, когда я проезжал под деревом. В смерти тех двоих меня не заподозрили, да и тебе бы я не стал говорить, если бы не знал, что жить мне осталось недолго.

Проклятие преследует меня, и увильнуть невозможно. Пока шел перегон, все время было чувство, что за мной охотятся. Однажды поутру, когда мы еще не добрались и до Ред-Ривер, я нашел в своем сапоге гремучую змею, так что с тех пор перед сном не разуваюсь. При переправе через Канейдиан[56] был небольшой паводок, я вел стадо, и вдруг ни с того ни с сего оно закружилось на месте и зажало меня, как в тисках. Лошадь моя утонула, с ней бы сгинул и я, если бы не Стив Кирби, который заарканил меня и вытащил из кольца шалых быков. Потом одной ночью кто-то чистил «бизонье ружье»[57], оно выстрелило в его руках и продырявило мою шляпу. Парни уже вовсю шутили, что я, мол, ходячее несчастье.

А на другом берегу Канейдиана, когда стояла самая погожая на моей памяти ночь, скот в панике разбежался. Я как раз объезжал стадо и не заметил ничего, что могло бы напугать животных, но один из ребят сказал, что перед тем, как возник переполох, в тополиной роще раздался низкий протяжный вой и замерцал странный синий свет. Что бы там ни было, быки рванули так быстро и внезапно, что чуть не задавили меня, и пришлось скакать во весь опор. Они неслись и позади, и с обоих боков, и оставили бы от меня мокрое место, если бы лошадь подо мной не была самой резвой из всех, что выращены в Южном Техасе.

В общем, в конце концов я от них оторвался, и весь следующий день мы собирали скот по оврагам. Тогда-то и погиб Джо Ричардс. Мы с ним были между оврагами, гнали нескольких быков, и неожиданно, даже не знаю, почему, моя лошадь ужасно заржала, встала на дыбы и опрокинулась на спину вместе со мной. Едва я спрыгнул, чтобы не стать кровавым месивом, как взревел и пошел на меня старый крупный бык.

Деревьев поблизости не было, лишь кусты, и я потянулся за револьвером, но курок зацепился за пояс, и вытащить оружие никак не получалось. Когда бешеный бык был от меня едва ли в десяти прыжках, его заарканил Джо Ричардс, после чего жеребец-малолеток под ним стал заваливаться. Джо пытался вывернуться в падении, но угодил шпорой под заднюю подпругу, и через мгновение бык воткнул в него рога. Страшное зрелище.

Мне все же удалось достать револьвер и застрелить быка, но Джо не выжил. Тело было жутко растерзано. Мы похоронили его там же, на месте гибели, и поставили деревянный крест, а Джон Элстон своим ножом Боуи[58] вырезал имя и дату смерти.

После этого ребята бросили шутить про ходячее несчастье. Со мной почти прекратили разговаривать, и я замкнулся в себе, хотя, бог свидетель, никакой вины за собой не чувствую.

Мы прибыли в Додж-Сити и продали быков. А вчера ночью мне приснилась Джезебел – я видел ее так же ясно, как вижу сейчас револьвер на бедре. Она улыбнулась, будто сам дьявол, и что-то произнесла, а потом указала на меня, и я вроде бы понял, что это значит.

Билл, мы с тобой больше не увидимся. Я покойник. Как именно умру – не знаю, но до рассвета вряд ли протяну. Так что пишу тебе письмо, чтобы рассказать о том, что со мной стало, и о том, что я был дурак дураком, – впрочем, человек, похоже, обречен блуждать в потемках, и никаких изведанных путей не существует.

Но кто бы ко мне ни явился, я буду стоять во весь рост и с револьвером в руке. Ни перед кем из живых я не склонялся, не сделаю этого и перед мертвыми. Кто бы ни пришел, я готов к бою. Низ кобуры привязан к ноге, револьвер чищу и смазываю каждый день. Временами кажется, Билл, что я схожу с ума, но это, как и сон, наверняка из-за слишком частых мыслей о Джезебел. Знаешь, я ведь пустил на тряпки твою старую рубашку – помнишь, ты на прошлое Рождество купил в Сан-Антонио рубашку в черно-белую клетку? – и когда я чищу этими тряпками револьвер, порой мерещится, что они не черно-белые. Они выглядят красно-зелеными, в точности как то платье, что было на Джезебел, когда я убил ее.


Твой брат

Джим.

Показания Джона Элстона,

4 ноября 1877 года


Мое имя – Джон Элстон. Я старший над ковбоями на ранчо мистера Дж. Дж. Коннолли – это в округе Гонзалес, штат Техас. Я руководил перегоном, на который нанялся Джим Гордон. Мы проживали с ним в одном гостиничном номере. Утром третьего ноября он был не в духе и почти не говорил. Никуда идти со мной не захотел, сказал, что собирается писать письмо.

Мы не виделись до самого вечера. Я зашел в номер что-то забрать, а он как раз чистил свой «кольт» сорок пятого калибра. Я рассмеялся и пошутил: уж не Бэт ли Мастерсон[59] нагнал на него страху? – а он сказал: «Джон, не человек меня пугает, но я постараюсь застрелить эту тварь». Я спросил со смехом, кого он боится, и Джим ответил: «Квартеронку, которая мертва уже четыре месяца». Стало ясно, что он пьян, и я ушел. Который был час, не знаю, но уже стемнело.

Живым я его больше не видел. Около полуночи, когда я проходил мимо салуна «Великий вождь», раздался выстрел, и в салун побежала толпа народа. Кто-то сказал: «Человека убили». Я двинулся за остальными и прошел в заднюю часть салуна. На выходе поперек дверного проема лежал мужчина: ноги снаружи, тело внутри. Весь в крови, но по телосложению и одежде я узнал Джима Гордона. Он был мертв. Я не видел, как его убили, и знаю об этом только то, что уже сказал.


Показания Майка О’Доннелла


Мое имя – Майкл Джозеф О’Доннелл. Работаю по ночам барменом в салуне «Великий вождь». Незадолго до полуночи я увидел, что возле салуна стоят Сэм Граймс и какой-то ковбой. Они, похоже, спорили. Потом ковбой вошел в салун и выпил порцию виски. Он не прятал револьвер и потому привлекал внимание, ведь оружие никто напоказ не выставляет, к тому же бросался в глаза его нервный и бледный вид. Он казался пьяным, но думаю, все же был трезв. Я таких, как он, еще никогда не видел.

Долго наблюдать я за ним не мог, потому что навалилась работа за стойкой. Наверно, он прошел в заднюю комнату. Около полуночи там раздался выстрел, потом выбежал Том Эллисон и крикнул, что убит человек. Возле тела я был первым. Оно лежало в дверях и было наполовину на улице. По оружейному ремню и мексиканской кобуре с тиснением я понял, что это и есть тот ковбой, который привлек мое внимание чуть раньше. От кисти его правой руки мало что осталось, лишь куча кровавых ошметков. А чтобы выстрел настолько разворотил голову – такого я никогда не видел. Когда я склонился над ним, он был мертв, и, по-моему, он вообще скончался мгновенно. Пока мы стояли вокруг тела, сквозь толпу пробрался человек, известный мне как Джон Элстон, и сказал: «Боже, это ведь Джим Гордон!».


Показания помощника шерифа Граймса


Мое имя – Сэм Граймс. Я помощник шерифа округа Форд, штат Канзас. Третьего ноября, примерно без двадцати двенадцать, я встретил покойного Джима Гордона у салуна «Великий вождь». На боку у него был револьвер, я остановил его и спросил, почему он носит оружие – неужели не знает, что это противозаконно? Он ответил, что револьвер ему нужен, чтобы защищаться. Я сказал, что если есть угроза, то спасти его – моя забота, а ему следует отнести оружие в свою гостиницу и хранить там до самого отъезда: по одежде было видно, что это ковбой из Техаса. Он рассмеялся: «Помощник шерифа, даже Уайетт Эрп[60] не спасет меня от моей судьбы!» И зашел в салун.

Я решил, что Гордон болен и не в себе, поэтому арестовывать его не стал. Мне подумалось, что он выпьет, а потом выполнит мою просьбу: отправится в гостиницу и оставит оружие там. Я продолжал следить за ним, чтобы убедиться, что он ни к кому в салуне не полезет, но его никто не интересовал, он выпил у стойки и пошел в дальнюю комнату.

Через несколько минут выбежал человек и закричал, что кто-то убит. Я направился в заднюю часть салуна и увидел там, как Майк О’Доннелл склоняется, похоже, именно над тем, к кому я обращался на улице. Ковбой погиб оттого, что у него в руке разорвало револьвер. Не знаю, в кого он стрелял, и было ли в кого стрелять. В переулке за салуном я никого не обнаружил и не установил иных свидетелей гибели, кроме Тома Эллисона. Я разыскал обломки разорвавшегося револьвера, в том числе остатки ствола, и передал все это коронеру.


Показания Тома Эллисона


Мое имя – Томас Эллисон. Работаю возницей в «Макфарлейн и компания». Ночью третьего ноября я сидел в салуне «Великий вождь». Когда пришел покойный, точно не скажу. Народу в салуне было полно. Я малость выпил, но не допьяна. Вдруг вижу, к салуну подходит Гризли Галлинс, охотник на бизонов. У нас с ним бывали стычки, и мне ли не знать, какой он негодяй. Он был пьян, и я не стал играть с огнем. Решил уйти через черный ход.

Я шмыгнул в заднюю комнату, смотрю – за столом сидит кто-то, голову на руки опустил. Но мне-то что, я мимо – и к задней двери. Там хоть и заперто было, но изнутри, на засов. Снимаю засов, открываю дверь – и за порог.

Тут вижу – передо мной женщина. Свет в переулке – только из открытой двери, да и того мало, но мне хватило разглядеть, что это негритянка. Во что была одета, не могу сказать. Кожа у нее не чисто черная, а светло-коричневая или желтая. Так почудилось в том жидком свете. Я от удивления аж остолбенел, а она говорит мне: «Иди скажи Джиму Гордону, что я пришла за ним».

Я ей: «Ты кто такая, черт возьми, и кто такой Джим Гордон?» В ответ слышу: «Он сидит за столом в той комнате – скажи ему, что я пришла!»

У меня враз по всему телу мурашки, сам не знаю почему. Поворачиваю обратно в комнату, спрашиваю: «Ты Джим Гордон?» Человек за столом поднимает голову, лицо у него бледное, щеки ввалились. Говорю: «Тебя там зовут». А он: «Приятель, кто меня хочет видеть?» Отвечаю: «Квартеронка у черного хода».

Он тут же вскакивает и опрокидывает стул вместе со столом. Я к стеночке, подальше от полоумного. А у него глаза – дикие! Что-то невнятно кричит – и бегом к открытой двери. Глянул свирепо наружу, а из темноты вроде как смех. Он снова в крик, выхватывает револьвер и на кого-то наводит, а на кого – мне не видать.

Потом вспышка, я чуть не ослеп, страшный грохот, а когда дым чуток рассеялся, этот ковбой уже валяется в дверях, с головы до ног в крови. Из его черепа ползут мозги, правая рука – кровавый сгусток. Тут уж я с криками к бармену, в зал салуна. Знать не знаю, в женщину стрелял Гордон или нет, и была ли ответная пальба. Я слышал только один выстрел – тот, которым разорвало револьвер.


Отчет коронера

Мы, коронер и присяжные первичного дознания, проведя исследование останков Джеймса Э. Гордона, уроженца города Антиок, штат Техас, пришли к выводу, что смерть наступила в результате неумышленных огнестрельных ранений, вызванных взрывом револьвера покойного, каковой, по-видимому, не извлек ветошь из ствола оружия после завершения чистки. В канале ствола найдены обгоревшие фрагменты ветоши. Вероятно, это был лоскут женского платья в красно-зеленую клетку.


Подписи:

Дж. С. Ордли, коронер

Ричард Донован

Эзра Блейн

Джозеф Т. Деккер

Джек Уилтшоу

Александр В. Уильямс

Черная гончая смерти

1. Убийца во тьме

Тьма египетская! Неприятно яркое словосочетание, намекающее не только на темноту, но на прячущуюся в ней незримую опасность. На тварей, скрывающихся в тенях от света дня. На крадущиеся формы, рыскающие у грани нормальной жизни.

Подобные смутные мысли проносились в моем мозгу, пока я на ощупь пробирался по узкой тропе посреди соснового леса. Мысли, которые, наверняка, посетят любого, кто рискнет посреди ночи вторгнуться в этот пустынный, густо заросший лесом речной регион, который черное население по какой-то своей загадочной причине называет Египтом.

За пределами погруженной во тьму адской бездны вряд ли существует столь же кромешная темень, какая царит в сосновом лесу. Тропа была едва угадываемым следом, вившимся между двух стен непроглядной черноты. Я следовал ей, руководствуясь интуицией лесного обитателя в той же мере, сколько остальными пятью чувствами, двигаясь так быстро, как мог, но в моей торопливости была скрытность, а слух необычайно обострился. Эта осторожность происходила вовсе не из пугающих догадок, порожденных тьмой и тишиной. У меня были вполне земные причины для опасений. Среди сосен, как утверждали негры, может бродить сколько угодно привидений с разверстыми окровавленными глотками и людоедскими аппетитами, но я боялся не их. Я прислушивался, не хрустнет ли ветка под широкой стопой, не раздастся ли звук, предвозвещающий убийственный удар из черных теней. Существо, которое, как я полагал, бродило по Египту, было опаснее любого бормочущего призрака. Этой ночью самый ужасающий чернокожий головорез в этой части страны бежал от рук закона, оставив за собой череду чудовищных смертей. Вдоль реки ищейки с лаем прорывались сквозь низкую поросль, а мужчины с сосредоточенными взглядами и винтовками наготове обыскивали густой кустарник.

Они искали его в ближайшем окружении разбросанных повсюду поселений чернокожих, зная, что, оказавшись в трудной ситуации, негр непременно станет искать компании себе подобных. Но я знал Топа Брэкстона лучше других. Он был невероятно примитивен и настолько близок к животному, что мог ринуться в необитаемые дикие леса и, как кровожадная горилла, жить в совершенном одиночестве, устрашившем бы любого другого представителя его расы.

Поэтому, пока охота двигалась в ином направлении, я в одиночестве отправился в Египет. Но я проник в непроходимую лесную гущу не столько чтобы отыскать Топа Брэкстона, сколько оповестить другого местного обитателя о его присутствии. В глубине соснового лабиринта проживал в одиночестве белый человек со своим слугой, и долгом любого было предупредить их о том, что возле их жилища может слоняться кровожадный убийца.

Возможно, с моей стороны было неразумно отправиться в дорогу на своих двоих, но никто из носивших фамилию Гарфилд не имел привычки, раз взявшись за дело, с полпути поворачивать обратно. После того как мой конь неожиданно захромал, я оставил его у одной из негритянских хижин на окраине Египта и продолжил путь пешком. Ночь застала меня на тропе, и я намеревался заночевать у Ричарда Брента, человека, которого отправился предупредить. Этот загадочный персонаж, неразговорчивый и подозрительный отшельник, поселился в старой хижине в самом сердце Египта около полугода назад, и никто не знал, что заставило его прятаться посреди соснового леса. Но едва ли он отказал бы мне в ночлеге.

Внезапно всякие мысли начисто вылетели из моей головы, и я замер, чувствуя, как покалывает кожу на тыльной стороне моих ладоней. Такое впечатление произвел на меня донесшийся откуда-то впереди пронзительный, исполненный муки и ужаса вопль. В неподвижной тишине, наступившей после этого, сам лес, казалось, задержал дыхание, а темнота сомкнулась чернее прежнего.

Вопль вновь повторился, на этот раз ближе. Потом я услышал удары босых ступней по тропе, и из темноты на меня бросилась странная фигура. Все это время я держал в руке револьвер, который теперь инстинктивно сунул вперед, надеясь отпугнуть неизвестное создание, всхлипывавшее и стонавшее от ужаса и боли. Лишь издаваемые им – судя по всему, это был тяжко израненный мужчина – звуки не позволили мне нажать на спусковой крючок. Он налетел на меня, снова вскрикнул и рухнул на землю, бормоча и судорожно вздыхая:

– О, Господь мой, спаси меня! Смилуйся надо мной, Господь!

– Какого дьявола? – выкрикнул я, чувствуя, как в ответ на звучавший в дрожащем голосе пронзительный ужас шевелятся волосы у меня на голове.

Несчастный узнал мой голос и вцепился мне в колени.

– О, масса Кирби, только не дайте ему меня схватить! Он уже убил меня, а теперь хочет заполучить мою душу! Это я… Джим Тайк. Не дайте ему меня поймать!

Я зажег спичку и в изумлении разглядывал извивавшегося у моих ног негра до тех пор, пока пламя не обожгло мне пальцы. Я хорошо его знал – Джим жил в крошечной хижине на краю Египта. Теперь он был весь обрызган и залит кровью и, судя по всему, смертельно ранен. Лишь рожденная из отчаянной паники неестественная сила позволила ему бежать так долго. Из разорванных вен и артерий у него на груди, плече и шее вырывались фонтанчики крови; чудовищные рваные борозды на его теле не могли быть оставлены ни пулей, ни ножом. Одно ухо было оторвано и висело под челюстью на лоскуте плоти, как будто вырванном когтями какого-то гигантского зверя.

– Святые угодники, кто тебя так? – вырвалось у меня. В то же мгновение спичка погасла, превратив несчастного в неопределенный предмет во мраке у моих ног. – Медведь?

Сказав это, я вспомнил, что в Египте никто не видел медведя уже лет тридцать.

– Это все он! – донесся из темноты невнятный всхлип. – Белый человек, который пришел ко мне и просил показать дом мисты[61] Брента. Он сказал, что у него болят зубы, и оттого у него была завязана голова, но бинты соскочили, и я увидел его лицо, и за это он убил меня.

– Хочешь сказать, он натравил на тебя собак? – спросил я; такие раны, как на его теле, мне приходилось видеть только на животных, порванных озлобленными гончими.

– Нет, са[62], – проскулил негр ослабевающим голосом. – Он сделал это саааам… ааа!

Бормотание прервалось воплем, когда он повернул едва различимую в темноте голову в направлении, откуда прибежал. В тот же момент, должно быть, его настигла смерть, потому что крик оборвался, достигнув наивысшей точки. Он судорожно дернулся лишь единожды, как пес от удара колеса, – и замер. Напрягая глаза, я сумел разглядеть смутную форму в нескольких ярдах от тропинки. Неясная фигура безмолвно стояла прямо, как человек. Я открыл рот, чтобы окликнуть неизвестного, но не сумел издать ни звука. Меня охватил неописуемый холод первобытного и бездумного страха, от которого мой язык примерз к нёбу. Даже в тот момент, совершенно парализованный, я не мог угадать, отчего эта молчаливая неподвижная фигура, какой бы зловещей она ни казалась, вызывает у меня такой инстинктивный ужас.

Затем неизвестный на большой скорости двинулся на меня, и я овладел своим голосом:

– Кто идет?

Нет ответа. Но он все приближался и, пока я пытался зажечь спичку, оказался совсем рядом. В то же мгновение, как разгорелся огонек, фигура бросилась на меня с яростным рычанием, выбив спичку из рук, и я почувствовал острую боль в шее. Не успев прицелиться и едва осознавая, что делаю, я выстрелил. Вспышка ослепила меня, скорее скрывая, нежели обнаруживая врезавшуюся в меня человекоподобную фигуру. И сразу же после этого нападающий ломанулся прочь сквозь подлесок.

Оставшись на тропе в одиночестве, я зло выругался и нащупал другую спичку. По моему плечу текла кровь, пропитывая рубашку. Но после того, как я зажег огонь и обследовал рану, меня вновь охватил холод. Хотя моя рубашка была разорвана, кожа под ней оказалась едва оцарапана. Но невыразимый ужас я испытал от того, что эта рана была так похожа на те, что изуродовали тело несчастного Джима Тайка.

2. «Мертвецы с разорванными глотками»

Труп Джима Тайка лежал ничком в луже крови, пьяно раскидав конечности. Я беспокойно оглядел окружавший меня лес, прятавший убившее его существо. Я определенно знал, что оно было человеком. Очертания, видимые на короткое мгновение в свете спички, были неясными, но, без всякого сомнения, человеческими. Но какое оружие могло оставить раны, похожие на следы безжалостных звериных клыков? Я покачал головой, вспомнив, с какой изобретательностью человечество подходит к созданию орудий убийства, и вернулся к более насущной проблеме. Следует ли мне и дальше рисковать жизнью, продолжая путь, или лучше возвратиться во внешний мир и привести людей и собак, чтобы вынести тело несчастного Джима Тайка и выследить убийцу?

Колебался я недолго. В конце концов, я отправился в путь с определенной целью. Если среди здешних сосен блуждает еще один убийца, кроме Топа Брэкстона, у меня только больше причин, чтобы предупредить обитателей отдаленного дома. Что до опасности для меня самого, то я был уже на полпути к хижине. Продолжить путь будет едва ли опаснее, чем вернуться. Даже если я поверну назад и сумею выбраться из Египта живым, за то время, что мне понадобится, чтобы привести подмогу, в этой уединенной хижине среди темных деревьев может случиться что угодно.

Так что, оставив тело Джима Тайка посреди тропы, я продолжил путь, держа револьвер наготове и ощущая, как все мои чувства обострились от ожидания новой опасности. Нападавший не был Топом Брэкстоном. Если верить погибшему, его убийцей был загадочный белый мужчина. Взгляд, который я мельком сумел бросить на незнакомца, подтвердил, что он не был Топом Брэкстоном – даже в темноте я узнал бы эту приземистую фигуру, подходившую скорее большой обезьяне. Неизвестный на тропинке был высоким и поджарым, и от одного воспоминания об этом сухопаром создании у меня по спине побежали мурашки необъяснимого страха.

Пробираться среди темного леса по тропе, над которой сквозь переплетенные ветви светят только звезды, осознавая, что во мраке, – возможно, на расстоянии вытянутой руки, – скрывается безжалостный убийца, не очень-то приятно. Образ растерзанного чернокожего стоял перед моими глазами. У меня на лбу выступил пот, и несколько раз я резко оборачивался и принимался вглядываться во тьму там, где мои уши уловили шуршание листьев или треск сломавшегося сучка. Как я мог угадать, произведен ли этот звук естественным движением леса или скрытным перемещением убийцы? Однажды я замер, заметив едва видимое мертвенное свечение и чувствуя, как от ужаса по моей коже ползут мурашки. Свет не стоял на месте, но двигался, находясь слишком далеко, чтобы я мог определить его источник. Я ждал, сам не знаю чего, чувствуя, как неприятно шевелятся волосы у меня на голове. Наконец загадочное свечение пропало, и я, совершенно проникнувшись необычайностью происходившего, только тогда сообразил, что оно должно было происходить от человека, шедшего сквозь лес с факелом из сосновых ветвей. Проклиная себя за страх, еще более озадачивающий в силу своей неопределенности, я поспешил продолжить путь. Опасность мне не в новинку, так как местные земли были пропитаны духом насилия, мести и ненависти, передававшейся из поколения в поколение. Никогда прежде возможность выстрела или удара ножа, в открытую или из засады, не лишала меня самообладания. Но сегодня я почувствовал страх – перед чем-то, чего не мог понять или разъяснить.

Увидев мерцающий между сосен свет в доме Ричарда Брента, я вздохнул с облегчением, но не потерял осторожности. Многие, преследуемые опасностью, погибали на самом пороге убежища. Постучав в дверь, я отступил в сторону, вглядываясь в окружавшие крохотную поляну тени, которые, казалось, отталкивали свет, исходивший из закрытых ставнями окон.

– Кто там? – раздался изнутри низкий грубый голос. – Это ты, Эшли?

– Нет. Это Кирби Гарфилд. Открой дверь.

Верхняя часть двери открылась внутрь, и в проеме показались голова и плечи Ричарда Брента. Из-за падавшего у него из-за спины света его лицо оставалось по большей части в тени, которая, тем не менее, не могла совершенно скрыть грубые черты его длинной физиономии и блеск тусклых серых глаз.

– Что тебе здесь нужно в такое время? – в обычной своей резкой манере спросил он.

– Я пришел предупредить о том, что где-то рядом может скрываться опасный негр, – коротко ответил я. Брент мне не нравится, но вежливость в наших краях была обязанностью, от которой не пришло бы в голову уклониться ни одному уважающему себя человеку. – Этим утром Топ Брэкстон убил констебля Джо Сорли и одного из черных заключенных и бежал из тюрьмы. Я полагаю, что он скрывается в Египте, и посчитал нужным предупредить об этом.

– Отлично, ты меня предупредил, – отрезал Брент в той отрывистой манере, что характерна для жителей восточного побережья. – Почему бы теперь тебе не убраться восвояси?

– Потому что я не собираюсь пробираться через лес посреди ночи, – зло ответил я. – Я пришел, чтобы тебя предупредить, не из большой любви, но только потому, что ты белый. По меньшей мере, ты мог бы приютить меня до утра. Все, что мне нужно – это постель на полу. Тебе даже не придется меня ничем угощать.

Последнее было оскорблением, от которого я не удержался в раздражении. По крайней мере, среди сосновых лесов это считается оскорблением. Но обычная его скупость и сварливость заставили Ричарда Брента пропустить мою резкость мимо ушей. Он уставился на меня с мрачным выражением. Я не видел, что делали его руки.

– Ты видел Эшли по дороге сюда? – наконец спросил он. Раз в месяц его слуга Эшли, мрачный и замкнутый под стать хозяину, уезжал в отдаленный городок у реки за припасами.

– Нет. Он мог быть в поселке и уехал после того, как я ушел.

– Видимо, придется тебя впустить, – неохотно пробормотал Брент.

– Ну так поторопись, – потребовал я. – У меня в плече дыра, которую нужно промыть и забинтовать. Этой ночью Топ Брэкстон – не единственный убийца в округе.

При этих словах выражение лица хозяина дома переменилось, и он замер, прекратив возиться с нижней частью двери.

– Что ты хочешь этим сказать?

– На тропинке примерно в миле отсюда лежит мертвый негр. Убивший его человек пытался прикончить и меня. И сколько я знаю, он разыскивает тебя. Убитый негр провожал его сюда.

Ричард Брент вздрогнул, его лицо стало мертвенно-бледным.

– Кто… Что ты хочешь этим сказать? – Его голос оборвался неожиданным фальцетом. – Какой человек?

– Не знаю. Такой, что умудряется порвать свои жертвы, как гончая…

– Гончая! – слово это вырвалось у него воплем. Брент чудовищно переменился. Его глаза как будто готовы были в любой момент вылезти из глазниц, волосы на голове стояли дыбом, лицо приобрело землистый оттенок, а губы растянулись в оскале глубочайшего ужаса. Он поперхнулся, затем совладал с голосом и процедил:

– Пошел вон! Теперь-то мне все ясно! Понятно, отчего ты так хотел попасть в мой дом! Ты – чертов пройдоха! Он послал тебя шпионить! Убирайся! – К последнему слову он сорвался на крик и, наконец, поднял руки над нижней частью двери. Я уставился в разверстые дула обреза. – Убирайся, пока я тебя не прикончил!

Я отступил с порога, содрогнувшись при мысли о том, каков будет эффект от выстрела в упор из этого орудия разрушения. Черные дула и мертвенное лицо за ними сулили верную гибель.

– Проклятый идиот! – прорычал я, в гневе пренебрегая опасностью. – Поосторожнее с этой штукой. Я ухожу. Лучше уж я попытаю счастья, оставшись наедине с убийцей, чем с безумцем!

Брент ничего не ответил. Припав к своему обрезу, он тяжело дышал и трясся, как в лихорадке. Он пристально наблюдал за мной все время, пока я, развернувшись, шел прочь по поляне. На самом краю, где начинались деревья, я мог бы развернуться и пристрелить его без особого риска, так как мой револьвер превосходил по дальности его дробовик. Но я пришел предупредить этого идиота, а не убивать его.

Когда я оказался среди деревьев, верхняя часть двери захлопнулась, резко заслонив поток света. Вытащив оружие и вновь напрягая слух, пытаясь различить звуки, раздававшиеся из-под черных ветвей, я нырнул в скрывавшую тропу темноту.

Мои мысли обратились к Ричарду Бренту. Тот, кто искал путь к его дому, определенно не был ему другом: отчаянный ужас отшельника граничил с безумием. Мне подумалось: не для того ли, чтобы сбежать от этого человека, Брент избрал изгнание среди заросшего сосняком безлюдья на берегу реки? Он определенно прятался от чего-то и не скрывал своего отвращения по отношению к здешним местам и презрения – к местным обитателям, черным и белым. Я, впрочем, никогда не считал его преступником, скрывающимся от закона.

Свет окон скрылся за черными деревьями. Меня охватило необычное чувство подавленности, как будто исчезновение этого огонька, какая бы враждебность ни скрывалась у его источника, оборвало нить, связывавшую мое кошмарное приключение с нормальным человеческим миром. Взяв себя в руки, я решительно зашагал по тропе, но успел пройти не так далеко, прежде чем мне вновь пришлось остановиться.

На этот раз до меня определенно донесся звук повозки: грохот колес, перемежающийся ударами копыт. Кто, кроме Эшли, мог бы ехать по этой тропинке среди ночи? Но тут же я осознал, что упряжка движется в противоположном направлении. Звук быстро отдалялся и вскоре превратился в неопределенный шум.

Очень удивившись, я заторопился вперед и вскоре услышал впереди торопливые спотыкающиеся шаги двух людей и быстрое прерывистое дыхание, как будто идущий навстречу человек находился на грани паники. В этом месте ветви смыкались над тропой, образовывая черную арку, сквозь которую не проникал даже свет звезд, так что в непроглядной темноте невозможно было что-либо разглядеть.

– Эй! – осторожно окликнул я. – Кто здесь?

Звуки мгновенно прекратились, и я представил себе две темные фигуры, затаившие дыхание в напряженном молчании.

– Кто здесь? – вновь позвал я. – Не бойтесь. Это Кирби Гарфилд.

– Стой, где стоишь! – раздался резкий ответ Эшли. – По голосу ты похож на Гарфилда, но я должен убедиться. Если пошевелишься, я тебя пристрелю.

Раздался скребущий звук, и разгорелся крошечный огонек. Его сияние обрисовало человеческую руку, а за ней – квадратное грубое лицо разглядывавшего меня Эшли. Отблески играли на зажатом в другой его руке револьвере. На эту же руку опиралась другая, тонкая и белая, с драгоценным камнем в кольце на одном пальчике. Я сумел разглядеть стройную девушку, лицо которой казалось бледным цветком в неясном свете.

– Да, это и правда вы, – проворчал Эшли. – Чего вы тут делаете?

– Я пришел предупредить Брента о Топе Брэкстоне, – коротко ответил я. Не терплю объяснять кому-либо свои действия. – Наверняка ты об этом слышал. Знай я, что ты отправился в город, оставался бы дома. Вы-то что тут делаете на своих двоих?

– Наши лошади понесли неподалеку, – ответил он. – На тропе лежал мертвый негр. Только лошадей напугал не он. Когда мы вышли из повозки, чтобы понять, что с ним, лошади зафыркали, развернулись и рванули прочь вместе с повозкой. Нам пришлось возвращаться пешком. Неприятное оказалось путешествие. По виду того негра я бы сказал, что его убила стая волков, а их запах напугал лошадей. Мы ожидали, что они вот-вот нападут и на нас.

– В здешних лесах волки не охотятся стаями и не нападают на людей. Джима Тайка убил человек.

В угасающем пламени спички я увидел, как изумление на лице уставившегося на меня Эшли сменяется ужасом. Постепенно его бронзовая кожа приобрела такой же мертвенный оттенок, как прежде – у его хозяина. Спичка погасла, и мы застыли в молчании.

– Ну же, чего ты примолк! – нетерпеливо сказал я. – Кто это с тобой?

– Племянница мистера Брента, – ответил он сдавленно.

– Меня зовут Глория Брент! – воскликнула девушка. Даже страх, заставлявший дрожать ее голос, не мог скрыть правильность выговора. – Дядюшка Ричард телеграфировал мне, требуя немедленно приехать…

– Я видел телеграмму, – пробормотал Эшли. – Вы мне ее показывали. Но я представления не имею, как бы он мог ее отправить. Насколько я знаю, он не бывал в поселке уже много месяцев.

– Я прибыла из Нью-Йорка так быстро, как могла! – воскликнула она. – Не понимаю, отчего телеграмма была отправлена мне, а не кому-то другому из семьи…

– Вы всегда были любимицей дяди, мисс, – сказал Эшли.

– Так вот, когда на закате я сошла с корабля в поселении, то обнаружила Эшли, который как раз собирался ехать домой. Он очень удивился, увидев меня, но, разумеется, взялся подвезти. А потом… этот… мертвец…

Очевидно было, что она выросла в крайне утонченной и безопасной обстановке, и произошедшее ее потрясло. Родись она среди сосновых лесов, как я сам, вид мертвеца, будь тот черным или белым, не был бы для нее столь непривычным зрелищем.

– Мер… мертвец, – заикаясь, повторила девушка. И тут же из-за черных деревьев рядом с тропой прогремел ужасающий ответ – пронзительный, завывающий хохот! Следом раздались невнятные, чавкающие звуки, столь странные, что поначалу я не опознал в них человеческую речь. От ее неестественного звучания у меня по спине пробежал холодок.

– Мертвецы! – провыл нечеловеческий голос. – Мертвецы с разорванными глотками! До рассвета среди сосен будут лежать мертвецы! Мертвецы! Глупцы, вы все умрете!

Мы с Эшли одновременно выстрелили в направлении, откуда доносился голос, и отдающийся эхом грохот заглушил угрожающую речь. Но странный смех тут же раздался вновь, дальше в лесу, а затем на нас черным туманом опустилась тишина, в которой я расслышал почти истерические всхлипывания девушки. Она отпустила руку Эшли и отчаянно цеплялась за меня, и я чувствовал, как дрожит прижавшееся ко мне стройное тело. Вероятно, она просто следовала обычному женскому инстинкту, велевшему искать защиты у сильнейшего, а свет спички показал ей, что я крупнее Эшли.

– Боже мой, скорее! – сдавленно взмолился Эшли. – До дома совсем недалеко. Скорее! Вы же пойдете с нами, мистер Гарфилд?

– Что это? – всхлипнула девушка. – Что это было?

– Думаю, какой-то сумасшедший, – ответил я, сжимая ее дрожащую ладошку под своей левой рукой, в то время как в моем мозгу пугающее осознание нашептывало, что никакой безумец не мог бы говорить подобным голосом. Он звучал… Боже мой, он звучал так, будто какое-то звероподобное создание выучило слова человеческого языка, но произносило их, используя собственные животные язык и глотку!

– Эшли, встань с другой стороны от мисс Брент, – приказал я. – Держись как можно дальше от деревьев. Если что-нибудь шевельнется с твоей стороны, тут же стреляй, не раздумывая. Я буду следить за своей стороной. Вперед!

Эшли безмолвно подчинился. Он судорожно переводил дыхание, и одолевавший его ужас был как будто острее, чем страх девушки.

Тропа казалась бесконечной, тьма – невыносимой. Страх крался рядом с нами по сторонам тропы и ухмылялся нам в спины. От ожидания вооруженного когтями и клыками демонического создания, прыгающего сзади мне на плечи, у меня по коже бегали мурашки. Ноги девушки едва касались земли, мы с Эшли практически несли ее между собой, благо, слуга Брента был почти таким же высоким, как я, и пусть не таким тяжелым, но крепко сбитым.

Когда впереди между деревьев наконец забрезжил свет, у Эшли вырвался вздох облегчения, и он ускорил шаг, так что мы почти бежали.

– Слава богу, вот и дом! – выдохнул он, как только мы выскочили из-под деревьев.

– Окликни своего хозяина ты, Эшли, – проворчал я. – Меня он этой ночью уже один раз прогнал, угрожая оружием. Не хочу, чтобы меня пристрелил этот старый… – я оборвал фразу, вспомнив о девушке.

– Мистер Брент! – прокричал Эшли. – Мистер Брент! Скорее, откройте дверь! Это Эшли!

Тут же верхняя часть двери распахнулась, залив нас светом, и Брент с обрезом в руках, моргая, принялся всматриваться в темноту.

– Скорее, заходи! – В его голосе все еще дребезжала паника. Тут же он яростно выкрикнул: – Кто это рядом с тобой?

– Мистер Гарфилд и ваша племянница, мисс Глория.

– Дядюшка Ричард! – вскрикнула девушка и всхлипнула. Высвободившись из наших рук, она бросилась вперед и обвила руками его шею, почти перевесившись через нижнюю часть двери. – Дядюшка Ричард, я так испугалась! Что происходит?

Брент застыл, пораженный.

– Глория! – повторил он. – Ради всего святого, что ты здесь делаешь?

– Как, ты же сам посылал за мной! – она вытащила измятый желтый листок телеграммы. – Видишь? Здесь сказано приехать немедленно!

Он вновь побледнел.

– Я не отправлял этой телеграммы, Глория! Господи, отчего бы я стал втягивать тебя в свой собственный ад? Здесь что-то нечисто. Скорее, скорее заходи!

Не выпуская из рук обреза, он рывком распахнул дверь и втянул племянницу внутрь. Казалось, что он находится в некотором оцепенении. Эшли протиснулся за ней следом и окликнул меня:

– Заходите, мистер Гарфилд! Скорее, скорее!

Я не двинулся с места. При упоминании моего имени Брент, который прежде как будто забыл о моем присутствии, со сдавленным воплем освободился из объятий девушки и развернулся, вскидывая обрез. Но на этот раз я был готов. Мои нервы без того уже были на пределе, и я не намеревался и дальше терпеть его грубость. Не успев поднять оружие, Брент обнаружил перед собой дуло моего револьвера.

– Опусти дробовик, Брент! – рявкнул я. – Ствол вниз, пока я не сломал тебе руку. Хватит с меня твоих безумных подозрений!

Он заколебался, дико глядя на меня, а стоявшая у него за спиной Глория подалась назад. Полагаю, в свете, лившемся из дверного проема, я не выглядел человеком, способным внушить доверие юной девушке: фигура моя была кряжистой и неприглядной, а смуглая физиономия – изрезанной шрамами, оставленными множеством жестоких схваток.

– Он наш друг, мистер Брент, – вмешался Эшли. – Он помог нам в лесу.

– Он проходимец! – неистовствовал Брент, сжимая оружие, но не пытаясь его поднять. – Он собирается нас убить! Он солгал, сказав, что пришел предупредить о сбежавшем негре. Какой сумасшедший решится отправиться в Египет среди ночи только для того, чтобы предупредить незнакомца? Боже мой, неужели он вас обоих одурачил? Говорю вам, на нем клеймо гончей!

– Так вы знаете, что он здесь! – воскликнул Эшли.

– Да, этот демон рассказал мне, пытаясь проникнуть в дом. Боже мой, Эшли, он выследил нас, несмотря на все наши хитрости. Мы сами загнали себя в ловушку! В городе мы могли бы заплатить за защиту, но в этом треклятом лесу кто услышит наши крики, кто придет на помощь, когда этот демон набросится на нас? Какими дураками мы были, думая, что можем спрятаться в этой глуши!

– Я слышал его смех, – сказал Эшли с содроганием. – Он дразнил нас своим звериным голосом, прячась в кустах. Я видел убитого им человека, изгрызенного и разорванного так, будто на него напал сам Сатана. Как… что нам делать теперь?

– А что нам остается, кроме как запереться в доме и драться до последнего?! – взвизгнул Брент. Его нервы совершенно вышли из-под контроля.

– Пожалуйста, скажите мне, что происходит? – взмолилась дрожащая девушка.

С пугающим, наполненным отчаянием смехом Брент махнул в сторону темного леса за пределами слабого круга света.

– Дьявол в человеческом облике прячется в здешних лесах! – выкрикнул он. – Он искал меня по всему миру и, наконец, загнал в этот угол! Помнишь ли ты Адама Гримма?

– Того, кто пять лет назад отправился с тобой в Монголию? Но ты говорил, что он умер. Ты вернулся без него.

– Я тоже думал, что он мертв, – пробормотал Брент. – Послушай, я все тебе объясню. Среди черных гор Внутренней Монголии, куда не ступала нога белого человека, на наш отряд напали фанатики-дьяволопоклонники, монахи Эрлика из потаенного города Ялган. Наши слуги и проводники были убиты, все животные, кроме одного молодого верблюда, разбежались. Мы с Гриммом отстреливались целый день, укрываясь за камнями всякий раз, когда они пытались подступить ближе. Мы планировали сбежать на оставшемся верблюде, как только наступит ночь. Но мне было ясно, что животное не сможет спасти нас обоих, в то время как у одного человека был шанс. Когда наступила темнота, я оглушил Гримма ударом приклада по затылку, сел на верблюда и сбежал…

Брент не обратил внимания на выражение изумления и отвращения, зарождавшееся на хорошеньком личике племянницы. Ее распахнутые глаза в упор рассматривали его, будто она впервые по-настоящему видела своего дядю и была до глубины души потрясена увиденным. Он же продолжал говорить, слишком занятый собственным страхом, чтобы задумываться о ее мнении. Вид души, лишенной привычного притворства и показного приличия, может оказаться неприятным зрелищем.

– Я прорвался сквозь линию нападавших и скрылся в ночи. Гримм, разумеется, оказался в плену дьяволопоклонников, и многие годы я считал его погибшим. Обычно они пытали до смерти любого чужеземца, попадавшего к ним в руки. Прошло много лет, и я почти забыл об этом происшествии. Но семь месяцев назад узнал, что он до сих пор жив и, более того, находится в Америке, разыскивая меня, чтобы отомстить. Монахи не убили его, но изменили с помощью своих дьявольских знаний. Он больше не был совершенно человеком, и в его душе жило лишь желание меня уничтожить. Бесполезно было обращаться в полицию. Он бы сумел обмануть их и отомстить вопреки им. Больше месяца я скрывался от него по всей стране как преследуемое животное, и, наконец, решив, что сумел сбить его со следа, спрятался в этой богом позабытой глуши, среди варваров, отличным экземпляром которых является ваш Кирби Гарфилд.

– Как смеешь ты называть кого-то варваром! – вспыхнула его племянница, и любого другого ее презрение ранило бы до глубины души, но Брент был слишком поглощен собственными страхами. Девушка повернулась ко мне:

– Мистер Гарфилд, пожалуйста, заходите. Не следует вам ходить через лес, пока здесь разгуливает это чудовище.

– Нет! – взвизгнул Брент. – Дурочка, отойти от двери! Придержи язык, Эшли. Говорю вам, он – один из пособников Адама Гримма! Ноги его не будет в моем доме!

Глория взглянула на меня с выражением беспомощного отчаяния на бледном личике, и я почувствовал жалость к ней столь же сильную, как презрение к Ричарду Бренту. Она казалась такой маленькой и напуганной.

– Я не остался бы в твоем доме, даже если бы снаружи выли адские волки, – прорычал я Бренту. – Я ухожу, и если ты решишь выстрелить мне в спину, знай, что я прикончу тебя прежде, чем умру сам. Я бы не вернулся сюда вовсе, но эта юная леди нуждалась в защите. Она нуждается в ней и сейчас, и честь отказать в ней принадлежит тебе. Мисс Брент, – сказал я девушке, – если вы пожелаете, я вернусь сюда завтра с повозкой и доставлю вас обратно в поселок. Вам лучше вернуться в Нью-Йорк.

– Эшли отвезет ее в поселок! – проревел Брент. – Уберешься ты наконец, дьявол тебя забери?

С презрительной усмешкой, от которой кровь бросилась ему в лицо, я решительно повернулся к Бренту спиной и пошел прочь. Позади меня с грохотом захлопнулась дверь, и до меня донесся истерический фальцет Брента, перемежаемый слезливыми мольбами его племянницы. Несчастная девушка! Происходящее должно было казаться ей кошмаром: перенестись из своей безопасной городской жизни в край, который наверняка виделся ей непонятным и неразвитым, оказаться среди людей, чье поведение было невероятно диким и жестоким, и все это – в разгар кровавой истории о предательстве, угрозах и мести. Глухие сосновые леса юго-запада в любую пору показались бы крайне странными и чужеродными обычному обитателю восточных городов, теперь же к их сумрачной загадочности и первобытной дикости добавился мрачный призрак прямиком из потаенного прошлого, как будто из кошмара.

Я развернулся на месте и неподвижно замер на тропе, глядя на подмигивающий из-за деревьев крошечный огонек. Над домом посреди крошечной поляны нависла угроза, и оставить девушку под защитой лишь ее полусумасшедшего дяди и единственного слуги было бы недостойно белого мужчины. Эшли выглядел способным постоять за себя, но Брент был непредсказуем. Став свидетелем его безумной ярости и не менее безумных подозрений, я был уверен, что он балансирует на грани помешательства, но не мог ему посочувствовать. Человек, готовый принести в жертву друга ради спасения своей жизни, достоин смерти. Но Гримм определенно был безумцем. То, с какой жестокостью он расправился с Джимом Тайком, говорило об опасном сумасшествии. Несчастный Джим не сделал ему ничего дурного. Уже за одну его смерть я бы прикончил Гримма, будь у меня такая возможность. И я не намеревался позволить девушке пострадать за грехи ее дяди. Если Брент, как он клялся, не отправлял той телеграммы, значит, ее заманили сюда с недобрыми намерениями. Кто, кроме самого Гримма, мог это сделать? Скорее всего, он хочет погубить ее вместе с Ричардом Брентом.

Я зашагал обратно. Пусть меня не пускают в дом – ничто не мешает мне оставаться рядом, прячась в тени, на случай, если им понадобится моя помощь. Через несколько мгновений я оказался под деревьями, окружавшими поляну. В щели между закрытыми ставнями по-прежнему просачивался свет, в одном месте проглядывала часть оконного стекла. И в тот же момент стекло разбилось, как будто в него что-то швырнули. Ночь осветилась ослепительной вспышкой, огненными полотнищами вырвавшейся из окон, дверей и дымохода. На одно кратчайшее мгновение я увидел черное очертание дома на фоне охвативших его языков пламени. Мне подумалось, что кто-то пытается взорвать его, но за светом не последовало грохота.

Все еще ослепленный первой вспышкой, я ощутил новый взрыв, сопровождавшийся громоподобным эхом и наполнивший вселенную искрами. Сознание покинуло меня так быстро, что я не успел осознать, что кто-то внезапно с ужасающей силой ударил меня сзади по голове.

3. Черные руки

Открыв глаза, я увидел мерцание; сморгнул и помотал головой – и тут же совершенно пробудился. Я лежал на спине посреди небольшой прогалины. Окружавшая ее стена высоких черных деревьев освещалась неровным пламенем факела, воткнутого в землю рядом со мной. В моей голове пульсировала боль, волосы слиплись от крови, одежда была порвана, а кожа – поцарапана, как будто меня с силой протащили сквозь куст. Руки сковывали наручники. Рядом присела на корточки громадная фигура – негр обычного роста, но плотно сложенный и невероятно широкий в кости – Топ Брэкстон. Одетый только в рваные изгвазданные штаны, он держал по револьверу в каждой руке и поочередно нацеливал их на меня, прищуриваясь. Один был моим, второй прежде принадлежал констеблю, которому Брэкстон размозжил череп.

Секунду я лежал, наблюдая за игрой света, в неровных всполохах которого громадный черный торс отблескивал эбонитом и бронзой. Брэкстон был похож на порождение бездны прошлого, откуда человечество выбралось много веков назад. Выпирающие узлами мышцы, оплетавшие его по-обезьяньи длинные руки, крошечная голова, помещавшаяся над массивными ссутуленными плечами на толстой колонне шеи, широкие ноздри приплюснутого носа, мутные глаза, толстые губы, растянутые над зубами, более всего походившими на клыки – все выдавало кровожадное существо первобытных времен.

– Как ты-то вписываешься в этот кошмар? – спросил я.

– А, Кирби Гарфилд, вовремя ты проснулся. – Он продемонстрировал зубы в горилльей усмешке. – Я хотел, чтобы ты проснулся, прежде чем я тебя убью. Чтобы ты знал, что я тебя убил. А потом я пойду обратно, смотреть, как миста Гримм убивает старика и девчонку.

– О чем ты болтаешь, черный дьявол? – грубо спросил я. – Гримм? Что ты знаешь о нем?

– Я встретил его в лесу, после того как он убил Джима Тайка. Услышал выстрел и пришел с факелом посмотреть. Думал, кто-то меня ищет. А встретил мисту Гримма.

– Так это тебя я видел с факелом, – пробормотал я.

– Миста Гримм умный. Говорит: помоги мне убить кое-кого, и я помогу тебе убежать. Потом взял бомбу и кинул в дом. Та бомба не убивает людей, а парализует. Я следил за тропой и стукнул тебя, когда ты пришел обратно. Тот человек, Эшли, не совсем парализовался, так миста Гримм взял и выкусил ему горло, прямо как Джиму Тайку.

– В каком смысле, выкусил ему горло? – спросил я.

– Миста Гримм не человек. Он стоит как человек и говорит как человек, но частью он волк или пес.

– Хочешь сказать, он оборотень? – переспросил я, чувствуя, как шевелятся волосы у меня на голове. Брэкстон ухмыльнулся.

– Даа, точно. Такой, как в старой земле. – Затем его настроение изменилось: – Долго уже болтаем, хватит. Теперь я вышибу тебе мозги.

Растянув толстые губы в безрадостной ухмылке душегуба, Брэкстон прищурился, целясь в меня из револьвера в правой руке. Все мое тело напряглось, в то время как разум отчаянно пытался придумать какую-нибудь хитрость, которая позволила бы мне спастись. Мои ноги были свободны, но руки сковывали наручники, и, попытайся я шевельнуться, раскаленный свинец тут же расколол бы мне череп. В отчаянии я нырнул в бездны негритянского фольклора, откуда извлек неопределенное, почти забытое поверье.

– Эти наручники раньше были у Джо Сорли? – спросил я.

– Ага, – он ухмылялся, по-прежнему глядя вдоль прицела. – Я забрал их и его пушку после того, как пробил ему голову прутом решетки с окна. Я так думаю, они ему больше не нужны.

– Значит, если ты убьешь меня сейчас, ты будешь навеки проклят! – сказал я. – Ты же знаешь, что если убить человека, на котором есть крест, его призрак будет преследовать тебя до конца твоих дней?

Он резко опустил оружие, ухмылка на его лице сменилась оскалом.

– Что ты говоришь, белый человек?

– Чистую правду. На одном из браслетов этих наручников нацарапан крест. Я сам видел его сотню раз. Так что давай, застрели меня – и я вернусь, чтобы гнать тебя до самого ада!

– На какой руке? – прорычал он, угрожающе поднимая рукоять револьвера.

– Посмотри сам! – огрызнулся я. – Так что, почему ты не стреляешь? Надеюсь, что ты хорошенько выспался? Уж я-то позабочусь о том, чтобы тебе никогда больше не пришлось поспать спокойно. По ночам среди деревьев ты будешь видеть мое лицо и слышать мой голос в ветре, стонущем среди кипарисовых ветвей. Закрыв глаза в темноте, ты будешь чувствовать на горле мои руки.

– Заткнись! – взревел он, размахивая оружием. Его черная кожа приняла пепельный оттенок.

– Заставь меня, если осмелишься! – Я с трудом сел и тут же с проклятием рухнул обратно. – Черт бы тебя побрал, ты сломал мне ногу!

При этих словах пепельный налет исчез с его черной кожи, а в красноватых глазах загорелся огонек.

– Так значит, у тебя нога поломана! – Он обнажил блестящие клыки в зверином оскале. – Упал-то ты знатно, а потом я хорошо так тебя протащил.

Положив оба револьвера на землю так, чтобы я не мог до них дотянуться, он поднялся, вытаскивая ключ из кармана штанов. Его самоуверенность была вполне оправдана: его пленник безоружен и беспомощен из-за сломанной ноги. В оковах не было необходимости. Склонившись надо мной, Брэкстон повернул ключ в замке старомодных наручников и сдернул их. И тут же, как две атакующие змеи, мои руки бросились к его глотке, сомкнулись в яростном захвате и утянули его на землю.

Я давно гадал, чем бы обернулась драка между мной и Топом Брэкстоном, но едва ли прилично устраивать драки с чернокожими. Теперь же меня наполняло яростное счастье, мрачное удовлетворение от того, что наконец-то этот вопрос решится раз и навсегда: наградой победителю станет жизнь, а проигравший погибнет.

Как только я схватился с ним, Брэкстон осознал, что я не был ранен и хитростью заставил его меня освободить, и моментально превратился в кровожадный ураган, который порвал бы на части любого другого человека. Мы покатились по ковру сосновых игл, дубася друг друга кулаками и раздирая ногтями.

Будь мой рассказ элегантной небылицей, я бы придумал что-нибудь о том, как сумел победить Топа Брэкстона с помощью превосходящего ума, боксерских навыков и научных знаний, сочетание которых оказалось могущественнее его грубой силы. Но в этой хронике я вынужден придерживаться фактов. Ум мало что решал в этом сражении. Он помог бы мне не более, чем в драке с настоящей гориллой. Что до бойцовских навыков, Топ был способен порвать на куски любого боксера или борца. Человеческая наука сама по себе не могла бы противостоять ослепительной скорости, тигриной ярости и дробящей кости силе, заключенных в ужасающих мускулах Топа Брэкстона.

В ярости он еще более походил на дикое животное, и я ни в чем ему не уступал. Наша с Топом Брэкстоном драка была такой же, как всякая драка здесь, в речном регионе – как драка двух дикарей или самцов обезьяны: безыскусное противостояние грубой силы напряженных мышц, железного кулака, ударяющего о твердый череп, колена, врезающегося в промежность, зубов, рвущих жилистую плоть. Мы оба позабыли о лежавших на земле револьверах, хотя перекатились по ним, должно быть, раз десять. У каждого было только одно желание, единственное слепое стремление: прикончить противника голыми руками, рвать, калечить и топтать до тех пор, пока он не превратится в бесформенную кучу окровавленной плоти и раздробленных костей.

Не знаю, как долго мы дрались – время растянулось в подернутую кровавой пеленой вечность. Пальцы Брэкстона были как железные когти, способные разрывать плоть и повреждать кости под ней. От ударов о твердую землю у меня кружилась голова, боль в боку говорила о том, что по меньшей мере одно ребро было сломано. Все мое тело наполнилось болью и жжением вывернутых суставов и растянутых связок, одежда превратилась в лохмотья, пропитанные кровью из раны на голове, оставшейся на месте начисто оторванного уха. Но, даже получая ужасающие удары, я тоже не оставался в долгу.

Во время нашей борьбы упавший на землю факел был отброшен в сторону, но все еще тлел, освещая сцену первобытного поединка. Мрачноватый мерцающий свет пламени не был таким алым, как жажда убийства, заслонявшая мой мутнеющий взгляд. В красной пелене я видел белые зубы, оскаленные в гримасе мучительного напряжения, и белки глаз, глядевших с кровавой маски лица. Под моими ударами физиономия Брэкстона потеряла всякое человеческое подобие, вся его черная шкура от макушки до пояса была исполосована алым. Мы оба обливались потом, по которому скользили пальцы. Наполовину высвободившись из захвата, я собрал всю мощь своего тела в одном ударе и врезал противнику в челюсть кулаком, точно кувалдой. Хрустнула кость, раздался невольный стон, плеснула кровь – и сломанная челюсть обвисла. Безвольные губы покрылись кровавой пеной. В первый раз пальцы негра ослабели, и я почувствовал, как подалась и обмякла навалившаяся на меня черная туша. И с животным всхлипом удовлетворенной свирепости я, наконец, отыскал его горло.

Брэкстон рухнул на спину, придавленный моим весом, цепляясь за мои запястья все слабее и слабее. И я принялся его душить, медленно, без всяких борцовских приемов, только при помощи грубой силы отклоняя его голову все дальше назад, пока могучая шея не переломилась как гнилой сук. В безумии сражения я не почувствовал, как он умер, как смерть растворила неподатливую силу могучих мышц придавленного мной тела. Бездумно поднявшись, я в ослеплении топтал его грудь и голову до тех пор, пока кости не подались под моими каблуками. Только тогда я осознал, что Топ Брэкстон мертв.

После этого я готов был рухнуть в беспамятство, если бы не смутное ощущение незавершенной работы. Нащупав онемевшими руками револьверы, я побрел через лес в том направлении, где, как говорил мне инстинкт лесного жителя, находилась хижина Ричарда Брента. С каждым шагом ко мне возвращались силы.

Топ утащил меня не слишком далеко. Следуя инстинкту обитателя джунглей, он всего лишь перенес меня с тропинки в заросли погуще. Всего через несколько шагов я оказался на тропе и вновь увидел проглядывающий между сосен свет окон. Значит, Брэкстон не лгал, рассказывая о природе той бомбы. По крайней мере, бесшумный взрыв не разрушил дом, который выглядел все таким же, по всей видимости, неповрежденным. Как прежде, свет просачивался между ставнями, но изнутри доносился пронзительный нечеловеческий смех, от которого кровь застыла у меня в жилах. Тот самый смех, что дразнил нас на погруженной во тьму тропе.

4. Гончая Сатаны

Прячась в тени, я обошел небольшую поляну, чтобы оказаться напротив той стены, в которой не было окон. В непроглядной темноте, где ни один отблеск света не мог выдать моего присутствия, я выскользнул из-под деревьев и приблизился к зданию. У самой стены я споткнулся обо что-то массивное и подавшееся под моей ногой, и чуть не рухнул на колени. Мое сердце едва не выскочило из груди от страха, что шум может выдать мое присутствие, но изнутри дома все еще гремел чудовищный хохот, перемежающийся с поскуливанием человеческого голоса.

Я наткнулся на Эшли, точнее – на его тело. Он лежал на спине, слепо уставившись вверх, откинув голову, едва державшуюся на окровавленных остатках шеи. Его горло было разорвано, зияя бесформенной раной от подбородка до ключиц, вся одежда стала скользкой от крови. Несмотря на то, что мне и прежде приходилось сталкиваться с ужасной гибелью, я почувствовал тошноту.

Подобравшись к дому, я безуспешно принялся разыскивать какую-нибудь щель между бревнами. Смех прекратился, и теперь изнутри раздавался тот пугающий, нечеловеческий голос, от которого у меня затряслись поджилки. Как прежде, я с некоторым трудом сумел разобрать слова:

– Черные монахи Эрлика не убили меня. Вместо этого они решили сыграть шутку, крайне остроумную с их точки зрения. Просто убить меня было бы слишком милосердно. Они решили, что куда забавнее будет поиграть со мной, как кошка играет с мышью, а потом отправить обратно в мир, оставив отметину, от которой мне никогда не удалось бы избавиться. Они называют ее меткой гончей. И они воистину отлично справились с работой. Никто лучше них не умеет изменить человеческую природу. Черная магия? Ха! Эти дьяволы – величайшие ученые мира. Все, что этот жалкий западный мирок знает о науке, – лишь скудные капли, просочившиеся из тех черных гор. Тамошние дьяволы могли бы завоевать мир, если бы захотели. Они знают такое, о чем наши современники не смеют и гадать. Например, они знают о пластической хирургии больше, чем все ученые мира вместе взятые. Они понимают работу желёз лучше любого европейца или американца. Они знают, как приостановить или усилить их работу, чтобы получить нужный эффект. И боже мой, каков эффект! Взгляни на меня! Взгляни, черт тебя побери, и лишись рассудка!

Я крался вдоль стены, пока не достиг окна, и заглянул внутрь сквозь щель между ставнями.

Ричард Брент, связанный по рукам и ногам, лежал на диване посреди комнаты, шикарная обстановка которой смотрелась нелепо в этих первобытных лесах. Его бледное лицо лишилось всякого человеческого подобия, в выпученных глазах застыло выражение ужаса человека, оказавшегося наконец лицом к лицу со своим страшнейшим кошмаром. В другом углу на столе лежала беспомощно распростертая и совершенно обнаженная Глория. Ее руки и ноги удерживали веревки, одежда грудой лежала рядом на полу, как будто грубо сорванная с тела. Повернув голову, девушка широко распахнутыми глазами смотрела на высокую фигуру в центре комнаты.

Незваный гость стоял спиной к окну, за которым я прятался, и лицом к Ричарду Бренту. С виду он казался обыкновенным человеком – высоким и сухощавым мужчиной в облегающих одеждах и в чем-то вроде плаща, висевшего на широких плечах. Но при виде него меня охватила странная дрожь, и я наконец понял, чем был тот ужас, что я ощущал с того самого момента, когда эта поджарая тень возникла на тропе над телом Джима Тайка. В нем было что-то противоестественное, не сразу очевидное из-за того, что он стоял ко мне спиной, но в его фигуре определенно присутствовал намек на какую-то ненормальность. И мои чувства были ужасом и отвращением, которые всякий человек чувствует по отношению ко всему ненормальному.

– Они превратили меня в этот кошмар и прогнали прочь, – вещал он своим отвратительным чавкающим голосом. – Но изменение не произошло в единый день, месяц или год! Они играли со мной, как демоны играют с обреченными душами на раскаленных сковородах ада! Много раз я мог умереть вопреки их усилиям, но меня подкрепляли мысли о мести! Все эти черные годы, наполненные пытками и болью, я мечтал о том, как однажды отплачу тебе за все, Ричард Брент, порождение зловоннейших бездн преисподней!

И вот, наконец, началась охота. Оказавшись в Нью-Йорке, я отправил тебе фотографию моего… лица. А вместе с ним – письмо, описывавшее все, что произошло со мной, и то, чему только предстоит случиться. И ты, дурак, решил, что можешь от меня сбежать? Неужели ты подумал, что я бы предупредил тебя, не зная, какова моя добыча? Я хотел, чтобы ты страдал, предчувствуя гибель, чтобы ты жил в страхе и прятался, как преследуемый зверь. Ты бежал, а я следовал за тобой от одного побережья до другого. На время тебе удалось ускользнуть, спрятавшись здесь. Но рано или поздно я должен был унюхать тебя вновь. Когда черные монахи Ялгана превратили меня в это, – он поднял руку, видимо, указывая на свое лицо, и из глотки Ричарда Брента вырвался слабый крик, – они также наделили меня частью качеств того существа, которое копировали.

Мне недостаточно убить тебя. Я хочу насладиться местью до последней сладостной капли. Именно ради этого я отправил телеграмму твоей племяннице, единственному созданию во всем мире, до которого тебе есть дело. Мой план исполнился в точности, за одним небольшим исключением. Бинты, которые я носил с тех пор, как покинул Ялган, зацепились за ветку, и мне пришлось убить идиота, взявшегося провести меня к твоему дому. Никому не позволено увидеть мое лицо и остаться в живых. Кроме, разве что, Топа Брэкстона, который, впрочем, больше похож на обезьяну, чем на человека. Я повстречался с ним вскоре после того, как в меня выстрелил этот Гарфилд, и решил довериться ему, видя в нем ценного союзника. Он слишком примитивен, чтобы чувствовать при виде меня такой же страх, как тот другой негр. Он считает меня каким-то демоном, но, пока я не настроен к нему враждебно, не видит причин не заключить со мной соглашения. Мне повезло встретить его, так как он позаботился о возвратившемся Гарфилде. Я хотел было прикончить его сам, но он слишком ловко обращается с оружием. Ты мог бы поучиться у местных жителей, Ричард Брент. Их жизнь сложна и полна насилия, они упорны и опасны, как равнинные волки. А ты… ты так мягок и ослаблен благами цивилизации. Ты умрешь слишком быстро. Будь ты таким же, как Гарфилд, я мог бы сохранять тебе жизнь многие дни, растягивая твои страдания.

Я позволил было Гарфилду уйти, но этот идиот вернулся, и его пришлось прикончить. Бомба, что я кинул в окно, не произвела бы на него должного эффекта. В ней содержится химическое вещество, секрет которого мне удалось вызнать в Монголии, но ее эффективность зависит от физической силы жертвы. Ее достаточно, чтобы справиться с девчонкой или слабым изнеженным вырожденцем вроде тебя. А вот Эшли удалось выбраться из хижины, и он бы вскоре совершенно пришел в себя, если бы я не наткнулся на него и не обезопасил себя раз и навсегда.

Брент издал высокий стонущий крик. В его взгляде не было ни следа сознания, только всепоглощающий ужас, а с губ срывалась пена. Он был так же безумен, как странное создание, владычествовавшее в этой чудовищной комнате. Только беспомощно извивавшаяся на столе девушка была в себе, всё остальное превратилось в противоестественный кошмар. Наконец совершенное безумие овладело странным созданием, и натужный монотонный рассказ сменился пронзительным воплем.

– Сначала девчонка! – проверещал Адам Гримм, или то, что когда-то было Адамом Гриммом. – Девчонка… Ее я убью так же, как казнят женщин в Монголии – живьем снимая с них кожу, очень-очень медленно! Она истечет кровью, чтобы ты, Ричард Брент, страдал, как страдал я в Черном Ялгане! Она не умрет до тех пор, пока на всем ее теле, кроме головы, не останется ни дюйма кожи! А ты, Ричард Брент, будешь смотреть, как я свежую твою любимую племянницу!

Не думаю, что Брент что-либо понимал. Он был за пределами понимания, бормотал и мотал головой из стороны в сторону. С его неустанно двигающихся бледных губ срывалась пена. Я поднял было оружие, но в этот момент Адам Гримм обернулся, и при виде его лица я замер, парализованный. Не знаю, что за мастера безымянных наук скрываются в Ялгане, но для создания этой физиономии наверняка должна была использоваться темная магия прямиком из ада.

В то время как уши, лоб и глаза принадлежали обыкновенному человеку, нос, рот и челюсти никому не приснились бы и в кошмаре. Я сам не могу подобрать подходящие слова, чтобы их описать. Они были уродливо вытянуты, как пасть животного. Верхняя и нижняя челюсти – без всякого подбородка – выдавались вперед, как морда волка или пса, из-под вздернутых звериных губ выглядывали длинные клыки. Остается только гадать, каким образом эти челюсти управлялись с человеческой речью.

Но изменения коснулись не только внешности. Глаза, горевшие как адские угли, имели выражение, какого не может быть ни у одного человека, здравомыслящего или безумного. Изменив лицо Адама Гримма, черные монахи Ялгана изменили и его душу. Он больше не был человеком, но самым настоящим оборотнем, чудовищем из средневековых легенд. Когда существо, которое было когда-то Адамом Гриммом, двинулось в сторону девушки с блестящим скорняжным ножом наготове, я, наконец, согнал с себя паралич страха и выстрелил сквозь дыру в ставнях. Пуля попала точно в цель, и я увидел, как дернулась ткань плаща. Одновременно с грохотом выстрела чудовище пошатнулось, выронив нож, но тут же обернулось и бросилось через комнату к Ричарду Бренту. Гримм моментально осознал, что происходит, и знал, что может забрать с собой только одну жертву. И без колебаний принял решение.

Ни при каком логическом рассуждении меня нельзя обвинить в том, что произошло дальше. Я мог бы попытаться сломать ставни, запрыгнуть в комнату и сцепиться с чудовищем, в которое монахи Внутренней Монголии превратили Адама Гримма, но он двигался с таким проворством, что Ричард Брент все равно погиб бы, прежде чем я мог оказаться внутри. Я сделал то, что было очевидным решением в той ситуации: через окно всадил все патроны в этот ковылявший через комнату кошмар. Это должно было его остановить, он должен был рухнуть на пол замертво – но Адам Гримм продолжал рваться вперед, не обращая внимания на врезающиеся в его тело пули. Его живучесть превосходила не только человеческую, но и звериную. В нем горела демоническая сила, призванная создавшим его темным искусством. Ни одно создание природы не могло пересечь ту комнату под градом пуль, выпущенных с такого близкого расстояния. Я не промахнулся ни разу. Оборотень шатался при каждом попадании, но не падал до тех пор, пока в его теле не оказалось шесть пуль. Потом он пополз на четвереньках, как животное, роняя кровавую пену с оскаленных челюстей. Меня охватила паника. Выхватив второй револьвер, я опустошил и его барабан, пытаясь остановить это мучительно продвигавшееся вперед, истекавшее кровью тело. Но все адские полчища не сумели бы заставить Адама Гримма отказаться от добычи, и даже смерть отступилась перед чудовищным упорством его нечеловеческого духа.

В его теле, буквально порванном на части, сидели двенадцать пуль, его мозг практически вытекал из дыры в виске. И все же Адам Гримм достиг лежавшего на диване человека. Когда опустилась изуродованная голова и сомкнулись чудовищные челюсти, из горла Ричарда Брента вырвался захлебывающийся крик. На мгновение мне показалось, что два их пугающих образа слились воедино: безумный человек и безумный нечеловек, а потом Гримм каким-то звериным движением вскинул голову, разрывая врагу горло, и кровь залила обоих. Затем он поднял измазанную алым морду, и его волчьи губы растянулись в последнем приступе чудовищного хохота, захлебнувшегося в потоке крови. После этого он рухнул на пол и затих.

Черный ветер воет

1. «Беру эту женщину!»

Эммет Глэнтон ударил по тормозам. Взвизгнули покрышки, старенький «Форд Ти[63]» занесло, и он остановился всего в нескольких футах от фигуры, внезапно, точно призрак, возникшей впереди среди темной, ветреной ночи.

– Какого дьявола ты этак вот прыгаешь прямо под колеса? – гневно закричал Глэнтон, узнав человека, замершего в нелепой позе в лучах фар.

Это был полоумный Джошуа, местный дурачок, работавший лесорубом у старого Джона Брукмэна, но… В таком расположении духа Глэнтон не видел Джошуа еще никогда. Широкое туповатое лицо парня, озаренное ярким светом фар, конвульсивно дергалось, пена хлопьями падала с губ, глаза покраснели, как у бешеного волка. Отчаянно размахивая руками, он невнятно хрипел. Изумленный, Глэнтон распахнул дверцу и вышел из машины. Встав в полный рост, он оказался на несколько дюймов выше Джошуа, но рядом с коренастым, могучим, точно горилла, недоумком его поджарая, мускулистая фигура совершенно не впечатляла.

Во взгляде Джошуа чувствовалась угроза. Куда только делась его обычная тупая апатия? Он кинулся к Глэнтону, оскалив зубы и зарычав, точно дикий зверь.

– Держись от меня подальше, дьявол тебя разрази! – прикрикнул на него Глэнтон. – Что это на тебя нашло?

– Ты едешь туда! – пролопотал недоумок, указывая на юг. – Старый Джон звонил тебе. Я все слышал!

– Да, звонил, – ответил Глэнтон. – Просил приехать, как можно скорее. Зачем, не сказал. И что с того? Хочешь, чтоб я подвез тебя обратно?

Джошуа подпрыгнул на месте, по-обезьяньи замолотил кулачищами по волосатой груди, заскрежетал зубами и завыл. По спине Глэнтона пробежали мурашки. Ночь была черным-черна, ветер выл в мескитовых зарослях под черным небом, да еще этот треклятый дурень выкидывал коленца, беснуясь посреди единственного островка света, точно злой дух, вызванный какой-то ведьмой из самого пекла!

– Нет, я не хочу ехать с тобой! – взревел Джошуа. – И ты не поедешь! Только попробуй – убью! Башку сверну вот этими руками!

Пальцы безумца потянулись к лицу Глэнтона, шевелясь, точно толстые, волосатые паучьи лапы. Его угроза вывела Глэнтона из себя.

– С чего это ты взбесился?! – рыкнул он. – Не знаю, зачем Брукмэн звонил, но…

– Я знаю! – взвыл Джошуа. Хлопья пены так и брызнули с его трясущихся жирных губ. – Я был за окном и все слышал! Она тебе не достанется! Я не могу без нее!

– Без кого?!

Глэнтон был совсем сбит с толку. Тайна за тайной! Непроглядная тьма, вой ветра за окном; из трубки спаренного телефона несется визг Джона Брукмэна – старик на грани истерики, умоляет, требует, чтобы сосед бросил всё, сел за руль и на полной скорости мчался к нему; бешеная гонка по исхлестанной бурей ночной дороге… А тут еще этот безумец ни с того ни с сего прыгает под колеса и грозится убить его!

Джошуа не ответил. Казалось, он утратил последние крохи здравого смысла и вел себя, точно маньяк-убийца. А под его рваной рубахой бугрились мускулы, способные разорвать человека на куски.

– Я никогда ее раньше не видел! – вскричал он. – Но я не могу без нее! Старому Джону она не нужна! Он сам сказал, я слышал! Если ты не приедешь, может, он отдаст ее мне! Езжай домой, или я убью тебя! Башку оторву и скормлю стервятникам! Ты, небось, думаешь, я – безобидный большой простофиля, да?!

Его басовитый рев сорвался в отвратительный, режущий уши визг.

– Ну, если хочешь знать, – заговорил Глэнтон, не сводя с него настороженного взгляда, – я всегда говорил, что тебя стоит опасаться. А Брукмэн – просто дурак, что держит такого у себя на ранчо. Я ждал, что в один прекрасный день ты окончательно свихнешься и убьешь его.

– Я не стану убивать Джона! – проревел Джошуа. – Я убью тебя! И ты будешь не первым! Это я убил моего братца, Джейка! Он раньше слишком часто колотил меня. Я взял камень, размозжил ему башку в кашу, а тело отволок в каньон и бросил в омут за порогами!

Лицо безумца задергалось, исказившись в гримасе маниакального веселья. Поведав ночной тьме свою ужасную тайну, он сверкнул глазами. Казалось, в глазах его пылает адский огонь.

– Так вот, значит, что сталось с Джейком! А я-то думал: с чего это он вдруг пропал, а ты пошел жить к старому Джону? Убил брата, а остаться одному в хижине у безлюдного каньона духу не хватило, а?

В мутных глазах маньяка вспыхнули искорки страха.

– Он не хотел лежать там, в омуте, – пробормотал Джошуа. – Стал приходить и скрестись в окно, а голова-то вся в крови! Просыпаюсь среди ночи и вижу: смотрит, смотрит на меня снаружи, пыхтит, булькает, а говорить не может – кровь в горле не дает… Но уж ты-то не вернешься мучить меня по ночам! – внезапно завизжал полоумный, качнувшись из стороны в сторону, будто готовый ринуться в атаку бык. – Я вобью кол тебе в грудь, а сверху навалю камней!

Не успев закончить эту тираду, он кинулся на Глэнтона.

Глэнтон прекрасно понимал: стоит попасть в захват – и эти ручищи переломят ему хребет, как щепку. Но знал он и другое: в девяти случаях из десяти маньяки стремятся вцепиться в глотку жертвы зубами.

Джошуа исключением не был. Он полностью обратился в зверя. Руки его слепо тянулись вперед, а челюсти щелкнули, будто волчья пасть. В лучах фар блеснули оскаленные, влажные от слюны зубы. Поднырнув под взмах огромной руки, Глэнтон изо всех сил ударил Джошуа в подбородок. Другой от такого удара лег бы на месте без чувств, но недоумок лишь покачнулся, а изо рта его брызнула кровь.

Прежде, чем он успел восстановить равновесие, Глэнтон ударил еще и еще. Джошуа дрогнул, зашатался, под градом ужасных ударов голова его моталась из стороны в сторону. Безумец был крепок, как бык, но нескончаемая череда ударов не позволяла маньяку оправиться – ослепляла, сбивала с толку, заставляя забыть о нападении.

Между тем Глэнтон начал уставать и терять надежду. Да когда же все это кончится? Стоит ослабить натиск – и Джошуа тут же придет в себя, снова бросится в атаку и…

Внезапно островок освещенного фарами пространства остался позади. От неожиданности Глэнтон едва не споткнулся. Его охватил страх. Что, если обезумевший маньяк нащупает его горло во тьме? В отчаянье он ударил наугад. Удар попал в цель – вскользь, но Глэнтон почувствовал, что противник падает.

Ноги Глэнтона подогнулись, и он рухнул на четвереньки, едва не свалившись со склона, круто обрывавшегося вниз. Припав к земле, он услышал, как бьется о камни, катится под уклон тело Джошуа. Теперь он понял, где находится. Здесь, в нескольких ярдах от дороги, начинался крутой склон добрых ста футов в высоту. При свете дня найти путь вниз не составило бы труда, но ночью легко можно было споткнуться и здорово разбиться об скальные выступы на дне. Именно так и вышло с Джошуа, не удержавшимся на краю под размашистым, нанесенным сплеча ударом Глэнтона.

Снизу несся рык и вой, точно по склону катился какой-то зверь. Но вскоре скрежет и стук сыплющихся камней и глухие, тяжкие удары падающего тела стихли, и наступила тишина. «Мертв? – подумал Глэнтон. – Или просто лежит без чувств там, на дне?»

Он окликнул безумца, но ответа не последовало. Внезапно Глэнтона пробрала дрожь. Что, если Джошуа беззвучно крадется наверх, к нему, на этот раз с камнем в руке – с таким же, как тот, которым он раздробил голову своего брата, Джейка, в кровавую кашу?

Но тут глаза привыкли к темноте. Теперь Глэнтон, хоть и смутно, но мог разглядеть скалы, валуны и деревья вокруг. Ветер, словно бы порожденный самим дьяволом, пронзительно свистел в ветвях и вполне мог заглушить шаги крадущегося… Опасность, притаившаяся за спиной, всегда кажется в тысячу крат ужаснее.

По пути к машине Глэнтона бил озноб. Вся кожа покрылась мурашками. На каждом шагу чудилось, что в следующий миг жуткий безумец прыгнет на спину сзади, из темноты и вопьется зубами в шею. Наконец, облегченно вздохнув, он прыгнул в кабину, снял машину с ручника – и старый «Форд Ти» затарахтел прочь по темной ночной дороге.

Джошуа – живой ли, мертвый – остался позади, и столь мрачны были чары тьмы и ненастья, что мертвый Джошуа внушал не меньший ужас, чем Джошуа живой.

В завесе тьмы впереди замерцала красная точка – свет в доме Джона Брукмэна, и Глэнтон вновь облегченно вздохнул. Брукмэна он не любил, но этот твердокаменный старый сквалыга, по крайней мере, был в здравом уме, а после встречи с озверевшим маньяком в темном сердце этой злой ночи Глэнтон был рад обществу любого – лишь бы тот был в своем уме.

У ворот Брукмэна стоял автомобиль, и Глэнтон узнал его. Машина принадлежала Лему Ричардсу, мировому судье из Скерлока – небольшой деревушки в нескольких милях к югу от ранчо Брукмэна.

Глэнтон постучал в дверь.

– Кто там?! – заорал Брукмэн изнутри. В его голосе слышалась странная, совсем не свойственная старику дрожь. – Отвечай живо, не то стреляю сквозь дверь!

– Это я, Глэнтон! – поспешил крикнуть Эммет в ответ. – Ты же сам просил меня приехать, не так ли?

Загремела цепочка, заскрежетал ключ в замке, и дверь распахнулась внутрь. Казалось, черная ночь влетает в дом следом за Глэнтоном вместе с ветром, от дуновения которого огонек лампы заморгал, тени заплясали по стенам, а Брукмэн со стоном захлопнул за Глэнтоном дверь – прямо в черное, как смоль, лицо непрошеной гостьи. Трясущимися руками он запер дверь и накинул цепочку.

– Твой треклятый работник пытался убить меня по пути сюда, – зло заговорил Глэнтон. – А ведь я предупреждал, что этот недоумок в один прекрасный день окончательно спятит…

Окинув взглядом комнату, Глэнтон умолк на полуслове. Кроме них с Брукмэном здесь были еще двое. Первым был Лем Ричардс, мировой судья, низенький, невозмутимый, напрочь лишенный воображения человек, сидевший у камина и безмятежно жевавший табак.

Второй была девушка. Увидев ее, Эммет Глэнтон испытал настоящее потрясение. Ему вдруг вспомнилось, что руки его загрубели от ежедневной работы, что на нем рабочая рубаха и порыжевшие башмаки… На него словно пахнуло ароматом из мира мишурного блеска, ярких огней и вечерних платьев, почти забытого за тяжким трудом в попытках сколотить состояние в этом первозданном краю.

Скромное, но очень дорогое платье наивыгоднейшим образом подчеркивало ее юную стройную фигуру. Ее красота ослепила Глэнтона с первого же взгляда, но, взглянув на нее вновь, он пришел в ужас. Она была бледна и холодна, точно мраморная статуя, а взгляд широко раскрытых глаз был таким, будто в дом через открытую дверь только что вползла змея.

– О, прошу прощения, – неловко сказал он, снимая поношенный стетсон. – Знай я, что здесь леди, вовсе не стал бы врываться столь бесцеремонно…

– Вздор, вздор! – зарычал Джон Брукмэн.

Обойдя стол, он взглянул на Глэнтона. Тени морщин чернели на его лице, освещенном лампой. Лицо его совсем осунулось, мутный животный страх в горящих глазах внушал омерзение. Брукмэн торопливо заговорил, глотая слова и время от времени поглядывая на большие часы, глухо тикавшие на каминной полке, отсчитывая секунды:

– Глэнтон, у меня закладная на твое ранчо. Через несколько дней время платить по ней. Как думаешь, потянешь платежи и дальше?

«Да будь ты проклят!» – подумал Глэнтон. Неужели Брукмэн позвонил и заставил его мчаться сюда среди ночи по продуваемой всеми ветрами дороге только затем, чтобы поговорить о закладной? Но новый взгляд на бледную, сжавшуюся на стуле девушку подсказывал: за всем этим кроется что-то еще.

– Я считаю, потяну, – коротко ответил он. – Справлюсь – особенно если ты не будешь постоянно отвлекать меня от дел.

– Я так и сделаю! – Трясущейся рукой Брукмэн полез в карман. – Смотри! Вот закладная! – Он бросил бумагу на стол. – И тысяча долларов наличными! – Увесистая пачка банкнот шлепнулась на стол прямо перед изумленным Глэнтоном. – Все это твое – и закладная, и деньги – если ты сделаешь для меня одну вещь!

– Какую же?

Брукмэн ткнул костлявым пальцем в сторону съежившейся от страха девушки.

– Женись на ней!

– Что?!

Развернувшись, Глэнтон вновь воззрился на девушку. В ее ответном взгляде чувствовался очевидный страх и оторопь.

– Жениться на ней?..

Он изумленно провел ладонью поперек лба. Внезапно ему невероятно отчетливо вспомнилось, сколь одинокую жизнь вел он в последние три года.

– А что думает об этом юная леди? – спросил он.

Брукмэн зарычал от нетерпения.

– Кому какое дело, что она думает? Она – моя племянница, моя воспитанница, и сделает так, как я скажу! Ты для нее – не самая плохая партия. Не какая-то неотесанная деревенщина. Ты – джентльмен по рождению и воспитанию, и…

– Ни слова об этом, – буркнул Глэнтон, отстранив старика и шагнув к девушке.

– Вы согласны выйти за меня? – спросил он напрямик.

Она ответила долгим, напряженным, исполненным отчаяния взглядом. Должно быть, от нее не укрылась доброта и честность в его глазах. Внезапно вскочив, она рванулась к нему, схватила обеими руками его смуглую ладонь и вскричала:

– Да! Да! Прошу вас, возьмите меня в жены и заберите от этого…

Кивком головы она указала на Джона Брукмэна. Ее жест был исполнен страха и ненависти, но старик и глазом не повел. Он вновь со страхом взглянул на часы и нервно хлопнул в ладоши.

– Быстрей! Быстрей! Лем привез лицензию, согласно моим указаниям. Он вас и поженит – немедленно, сейчас же! Станьте здесь, у стола, и возьмитесь за руки.

Ричардс тяжело поднялся и подошел к столу, листая на ходу потрепанную книгу. Все эти драмы и тайны не стоили для него ни гроша. Ему просто предстояло зарегистрировать еще один брак.

Так Эммет Глэнтон и оказался у стола об руку с девушкой, которую видел впервые в жизни, перед мировым судьей, бормочущим ритуальную формулу, которая вот-вот скрепит их брак. Только теперь он услышал имя девушки – Джоан Цукор.

– Берешь ли ты, Эммет, эту женщину… – монотонно бубнил судья.

Механически ответив на вопрос, Глэнтон невольно стиснул тонкие пальчики невесты. В этот миг он увидел лицо, прижавшееся к стеклу снаружи – бледную, в потеках крови, маску самой смерти, лицо полоумного Джошуа.

Во взгляде, брошенном маньяком на Глэнтона, полыхала безумная ненависть, при взгляде на стоявшую рядом женщину в глазах безумца вспыхнул тошнотворный огонь вожделения. Затем лицо его скрылось. За окном вновь осталась лишь непроглядно-темная ночь.

Кроме Глэнтона, безумца не заметил никто. Получив от старого Джона плату, Ричардс степенно проковылял к выходу, и дверь захлопнулась за ним. Глэнтон и девушка, не успевшие оправиться от неожиданности, безмолвно смотрели друг на друга, но старый Джон не дал им передышки. Он вновь бросил взгляд на часы – стрелки показывали десять минут двенадцатого – едва ли не силой сунул в руки Глэнтона закладную и пачку банкнот и подтолкнул его с девушкой к двери. Лицо его было мертвенно-бледно, но теперь к непонятному страху в его глазах прибавилась искорка дикого торжества.

– Поди вон! Вон из моего дома! Забирай свою жену и ступай! А я умываю руки! Я за нее больше не в ответе! Теперь это – твоя забота! Подите оба вон, да поживее!

2. «Скажи им – во имя милосердия!»

Так и не успев оправиться от изумления, Глэнтон вместе с девушкой оказался на крыльце. Изнутри донесся скрежет запирающегося замка и лязг цепочки. В гневе он шагнул было к двери, но тут же заметил, что девушка дрожит и кутается в плащ, который успела сдернуть с вешалки, прежде чем Брукмэн выставил их за порог.

– Идемте, Джоан, – смущенно сказал он, взяв ее под руку. – Думаю, ваш дядя сошел с ума. Нам лучше уехать.

Рука девушки ощутимо дрожала.

– Да, едемте поскорей!

Ричардс, как обычно, оставил ворота во двор открытыми нараспашку. Створки хлопали, грохотали под порывами ветра, стонавшего в ветвях можжевельника. Глэнтон ощупью двинулся на звук, прикрывая девушку от порывов ветра, яростно трепавшего полы ее плаща.

При взгляде на густо посаженные вдоль дорожки конические кусты можжевельника Глэнтона тоже пробрала дрожь. За каждым из этих кустов мог затаиться маньяк, заглянувший в окно. Это существо больше не было человеком – оно превратилось в хищника, вышедшего на ночную охоту.

Джон Брукмэн так и не дал Глэнтону возможности предупредить о безумце. Глэнтон решил позвонить ему по телефону, вернувшись к себе на ранчо. Мешкать здесь, во тьме, пока рядом бродит это исчадье ада, было нельзя.

Глэнтон не на шутку опасался обнаружить Джошуа прячущимся в машине, но в кабине не оказалось никого. С неимоверным облегчением он включил фары, и пара лучей пронзила тьму, точно два копья. Девушка рядом с ним тоже облегченно вздохнула. Конечно, она ничего не знала о таящейся поблизости смерти, но чувствовала злобу ночи, угрозу в густой черной тьме. Даже от столь скромной иллюминации на душе у обоих стало намного спокойнее.

Без лишних слов Глэнтон завел мотор, и они пустились в путь по тряской, ухабистой дороге. Его снедало любопытство, но он никак не мог решиться задать вертевшийся на языке вопрос. Но вот девушка заговорила:

– Вы недоумеваете, отчего дядюшка продал меня, точно рабыню или домашний скот?

– Не стоит об этом! – воскликнул Глэнтон во внезапном приступе сочувствия. – Вам вовсе ни к чему…

– Отчего же, повод для недоумений у вас есть, – горько ответила она. – Могу сказать только одно: я не знаю. Насколько мне известно, он – мой единственный родственник. Я видела его всего несколько раз в жизни. Я с малых лет жила по пансионам, и всегда знала, что это он оплачивает проживание, одежду и обучение. Но он почти не навещал меня, и даже писал очень редко. Вот и теперь… Я жила в пансионе, в Хьюстоне, и вдруг получила от дядюшки телеграмму с приказом приехать немедленно. Я села в поезд, отправилась в Скерлок и прибыла на станцию сегодня вечером, около девяти. Там меня встретил мистер Ричардс. Он сказал, что дядя позвонил и попросил его отвезти меня к нему на ранчо. Лицензия уже была у него наготове, хотя в то время я еще не знала об этом. Как только мы приехали к дяде, он только и сказал, что отдает меня замуж за молодого человека, который вот-вот прибудет. Естественно, я… Я пришла в ужас… – Девушка осеклась и робко положила руку на его плечо. – Я боялась… Я ведь не знала, кем он окажется.

– Я буду тебе хорошим мужем, девочка, – неловко сказал он.

Ответ ее прозвучал так искренне, что сердце Глэнтона затрепетало от радости:

– Я знаю. У тебя добрый взгляд и нежные руки. Сильные, но нежные.

Они приближались к развилке. Недавно дорога здесь была спрямлена – вместо того, чтобы огибать крутой, покрытый зарослями холм, она вела к грубому мосту через неглубокую ложбинку, на той стороне приближалась вплотную к холму и шла вдоль сорокафутового обрыва.

Едва впереди показался темный силуэт холма, в груди Глэнтона шевельнулось дурное предчувствие. Джошуа, промчавшись сквозь мескитовые заросли, точно волк-людоед, вполне мог взобраться на холм впереди. Именно там разумнее всего было бы устроить засаду. Затаившись в зарослях на краю обрыва, легко можно было швырнуть камнем в проезжающую по новой дороге машину…

Приняв решение, Глэнтон резко свернул на старую дорогу – не более чем две колеи, поросшие метелками дрока и колючей опунцией.

Машина запрыгала на колдобинах, и Джоан крепко ухватилась за плечо Глэнтона. Стоило им обогнуть склон и вновь выехать на ровную дорогу, сзади, с высоты раздался дьявольский вой – безумный первобытный рев обманутого хищника, увидевшего, что добыча ускользнула.

– Что это? – ахнула Джоан, еще крепче вцепившись в плечо Глэнтона.

– Просто рысь кричит там, в кустах на холме, – заверил ее Глэнтон, судорожно нажав ногой на педаль газа.

Двигатель взревел, машина рванулась вперед. Мысленно Глэнтон поклялся завтра же кинуть клич по соседям, собрать «посси[64]», выследить этого кровожадного зверя в человечьем облике и пристрелить, как бешеного койота.

Он представил себе, как безумец огромными прыжками несется за ними следом, роняя пену с оскаленных клыков на обнаженную волосатую грудь, и несказанно обрадовался, увидев впереди свет лампы в окне своей гостиной. Теплый огонек будто тянулся к ним сквозь ночную тьму и ненастье.

Глэнтон не стал загонять машину под навес, служивший ему гаражом. Вместо этого он подъехал как можно ближе к крыльцу и распахнул дверцу навстречу свету, хлынувшему из входных дверей, распахнутых его подручным, старым мексиканцем Хуаном Санчесом.

Раньше Глэнтон и не замечал скудости своего жилища. Он был так занят расширением хозяйства, что на домашний уют не оставалось ни сил, ни времени. Но теперь он обязательно устроит перед домом двор – с оградой, кустами роз и декоративными кактусами без шипов. Женщинам такое нравится…

– Санчес, это моя жена, – коротко сказал он. – Сеньора Джоан.

Старик-мексиканец скрыл изумление, склонившись в низком поклоне.

– Буэнас ночес, сеньора! Добро пожаловать в нашу асьенду, – с присущей его нации галантностью сказал он.

– Садись поближе к огоньку, Джоан, погрейся, – сказал Глэнтон, войдя в гостиную. – В дороге было холодно. Санчес, раздуй огонь да подбрось еще мескитовых полешек. А я позвоню Джону Брукмэну. Нужно сообщить ему кое-что…

Но, стоило ему подойти к аппарату, его колокольчик нескладно задребезжал. Глэнтон снял трубку, и в наушнике зазвучал голос Джона Брукмэна, ломкий от страха – и, более того, от физических мук.

– Эммет! Эммет Глэнтон! Скажи им – во имя милосердия, скажи им, что Джоан Цукор твоя жена! Скажи им, что я за нее больше не в ответе!

От изумления Глэнтон едва не утратил дар речи.

– Кому «им»?

Джоан, побледнев, вскочила на ноги. Исступленный крик в трубке достиг и ее ушей.

– Этим дьяволам! – застонал Джон Брукмэн на том конце линии. – Черным Братьям… А-а-а! Пощадите!!!

Голос его перерос в оглушительный вопль и резко оборвался. На миг на том конце провода стало тихо, затем в трубке раздался громкий, булькающий, невероятно отталкивающий хохот. Волосы Глэнтона встали дыбом. Он тут же понял: смеялся вовсе не Джон Брукмэн.

– Алло! – закричал он в трубку. – Джон! Джон Брукмэн!

Ответа не последовало. Раздался лишь негромкий щелчок – на том конце повесили трубку. Глэнтон похолодел. Сомнений не было: трубка повешена вовсе не рукой Джона Брукмэна.

Он повернулся к девушке. Та молча стояла посреди комнаты с широко раскрытыми глазами. Глэнтон выхватил из висевшей на стене кобуры пистолет.

– Я должен вернуться на ранчо Брукмэна, – сказал он. – Там творится какая-то дьявольщина, и, похоже, старик отчаянно нуждается в помощи.

Джоан не ответила ни словом. Порывисто шагнув к ней, Глэнтон ободряюще погладил ее пальцы.

– Не бойся, девочка моя, – сказал он. – Надолго я не задержусь, а Санчес позаботится о тебе до моего возвращения.

3. Разгул смертей

Выйдя на крыльцо вместе со стариком-мексиканцем, Глэнтон оглянулся. Джоан все так же стояла посреди гостиной, по-детски прижав руки к груди, живым воплощением детского испуга и растерянности перед лицом непривычного мира насилия и ужаса.

– Не знаю, что там, у Брукмэна, за чертовщина, – быстро шепнул он Санчесу, – но будь начеку. Полоумный Джошуа впал в буйство. Сегодня он пытался убить меня, а потом устроил засаду – там, на холме над новой дорогой. Вероятно, задумал размозжить мне голову камнем и похитить Джоан. Если он сунет сюда нос, пока меня нет, пристрели его, как койота.

– Доверьтесь мне, сеньор!

Помрачнев, старый Санчес любовно погладил потертую рукоять старого однозарядного «кольта». Многие нашли свою смерть под этим черным дулом в бурные старые дни, когда Санчес скакал по прериям бок о бок с самим Панчо Вильей[65]. На Санчеса можно было положиться. Хлопнув его по плечу, Глэнтон прыгнул в кабину. Взревел мотор, и машина вновь понеслась к югу.

Дорога в лучах фар неслась навстречу, точно белая трещина, ползущая по черной стене. Глэнтон гнал машину, забыв о всякой осторожности, каждую минуту ожидая, что из темноты вдруг метнется к нему жуткая фигура маньяка. Нахмурившись, он коснулся рукояти заткнутого за пояс штанов пистолета.

Ехать под тем мрачным утесом не хотелось настолько, что Глэнтон снова свернул вбок, на темную, более длинную окольную дорогу, огибавшую холм с другой стороны.

Едва он сделал это, с дороги донесся рев другого, чужого двигателя. Сзади мелькнули отсветы фар. Кто-то еще несся по ночной дороге, направляясь на север, и миновал холм по прямой. Обогнув холм и вновь выехав на прямую дорогу, Глэнтон оглянулся и увидел габаритные огни, быстро уносившиеся вдаль. Охваченный смутным дурным предчувствием, он едва не поддался порыву развернуться и поскорее вернуться к себе на ранчо.

Но автомобиль, мчащийся на север – пусть даже в столь поздний час, – вовсе не обязательно означал что-то зловещее. Скорее всего, это какой-нибудь скотовод, живущий к северу от Глэнтона, возвращался домой из Скерлока, или заезжий коммивояжер, направляющийся в один из ковбойских городишек еще дальше к северу, рискнул свернуть с хайвея, чтобы срезать путь.

Наконец Глэнтон подъехал к дому Брукмэна. Света в окнах не было – только отсветы пламени в камине окрашивали стекла изнутри кровавым багрянцем, ничего не освещая, но лишь нагоняя страху. Вокруг не было слышно ни звука, кроме жалобных стонов ветра среди темных кустов можжевельника по бокам от дорожки к крыльцу. Но парадная дверь оказалась распахнутой настежь.

Держа пистолет наготове, Глэнтон осторожно заглянул внутрь. В камине мерцали кроваво-красные угли. Сухое, монотонное тиканье часов заставило нервно вздрогнуть.

– Джон! – окликнул он. – Джон Брукмэн!

Ответа не последовало, но откуда-то из темноты, из сумрака, казавшегося еще темнее в отсветах огня, донесся негромкий стон – исполненный муки, глухой, булькающий, точно вырвавшийся из залитого кровью горла. По полу мерно застучали капли чего-то густого, липкого…

Страх словно вцепился когтями в спину, и Глэнтон двинулся к тлеющему камину – инстинкт гнал его к единственному источнику света в комнате. Он обнаружил, что забыл, где стоял стол с керосиновой лампой на нем. Чтобы отыскать его, нужно было собраться с мыслями.

Глэнтон полез в карман за спичками, но тут же застыл на месте. Из мрака, едва различимая в отсветах углей, появилась черная рука и бросила что-то в камин. Сердце. Глэнтона замерло.

Крохотные красные язычки пламени ожили, взвились вверх, и сумрак отступил под натиском неверного света. Во тьме прямо перед Эмметом Глэнтоном проступило лицо – ухмыляющаяся рожа, похожая на резную маску, полную злобной жизни. Острые белые зубы блеснули в свете разгоревшегося пламени, совиные глаза, устремленные на Глэнтона, полыхнули алым огнем.

Сдавленно вскрикнув, Глэнтон вскинул пистолет и выстрелил прямо в это жуткое лицо. Промахнуться с такого расстояния он не мог. Лицо с оглушительным звоном исчезло, град мелких осколков осыпал Глэнтона, больно ужалив руку. А потом комната огласилась громким хохотом – тем самым, что слышался из телефонной трубки! Глэнтон не смог понять, откуда звучал этот смех, но внезапное озарение – так часто бывает с людьми в отчаянной ситуации – подсказало, каким образом его провели. Ахнув от внезапного ужаса, он быстро обернулся и выстрелил – в упор, едва не воткнув дуло пистолета в темную массу за спиной, в тело чудовища, подкравшегося сзади, пока он глазел на его отражение в зеркале!

Раздался хрип, что-то с хищным свистом рассекло воздух, разодрав рубашку на его груди. Монстр рухнул на пол и забился в предсмертных судорогах во мраке под ногами. Охваченный паникой, Глэнтон выстрелил еще, и еще. Судороги утихли, и враг замер без движения. В оглушительной тишине, последовавшей за грохотом выстрелов, слышалось лишь сухое тиканье часов, мерный стук капель об пол, да зловещий стон, вновь донесшийся из жуткого мрака.

Ладони сделались липкими от пота. Отыскав керосиновую лампу, Глэнтон зажег ее. Огонек за стеклом ярко вспыхнул, разогнав сумрак по углам, и Глэнтон со страхом взглянул на распростершееся перед камином тело. По крайней мере, это был человек – высокий, сильный мужчина, обнаженный по пояс, широкоплечий, с мощной грудью и могучими мускулистыми руками.

Из трех ран в огромном теле сочилась кровь. Человек был черным, однако не негром. Казалось, он сплошь – от выбритой головы до кончиков пальцев – покрыт какой-то краской. Пальцы одной из его рук венчало устрашающее оружие – стальные крючья, полые изнутри, изогнутые, бритвенно-острые, точно ужасные тигриные когти. Зубы, обнажившиеся в смертном оскале, были заточены, словно зубья пилы.

Тут Глэнтон заметил, что убитый выкрашен не целиком. В центре его груди белел круг не тронутой краской кожи, а внутри круга был изображен странный символ – черное безглазое лицо.

Два зеркала (одно – разбитое выстрелом), закрепленные под нужным углом на каминной полке и на стене, наглядно демонстрировали секрет трюка, с помощью которого незнакомец задумал обмануть Глэнтона. Все было проще простого – должно быть, он успел подготовиться, услышав шум подъехавшего автомобиля. Но что за извращенный разум породил этот дьявольский трюк?

Оттуда, где стоял Глэнтон, его собственного отражения в зеркале на каминной полке было не видно – только отражение черного человека за спиной и чуть сбоку, возникшее во мраке, будто призрак.

Все это множество мыслей промелькнуло в голове Глэнтона с быстротой молнии при взгляде на черного человека на полу. Затем он увидел кое-что еще. Он увидел старого Джона Брукмэна.

Старик, совершенно нагой, навзничь лежал на столе с широко – в форме Андреевского креста – распростертыми в стороны руками и ногами. Оба его запястья и обе лодыжки были прибиты к столешнице черными клиньями.

Его язык торчал изо рта наружу, пронзенный стальной спицей. На теле виднелась страшная кровоточащая рана: с груди старика был варварски содран клок кожи размером с мужскую ладонь. Увидев этот клок на столе рядом с ним, Глэнтон ахнул. На содранной коже красовался тот же нечистый символ, что и на груди мертвеца, лежавшего у камина. Кровь ручьями текла по столу и капала на пол.

Преодолевая тошноту, Глэнтон вынул спицу из языка Джона Брукмэна. Брукмэн поперхнулся, обильно сплюнул кровью и невнятно захрипел.

– Лежи смирно, Джон, – сказал Глэнтон. – Сейчас и клинья выдернем, вот только клещи найду…

– Не тронь! – пробулькал Брукмэн. Истерзанный язык отказывался повиноваться, и слов его было почти не разобрать. – Там зазубрины – ты мне руки оторвешь. Я умираю – главных следов их казни так просто не разглядишь. Так дай мне умереть без лишних мук. Прости – надо было предупредить, что он поджидает в темноте – но эта треклятая спица… Даже крикнуть не мог. Он услышал, как ты приехал, и приготовился… Зеркала… Их снасть всегда при них… Снасть для иллюзий… обмана… и убийства. Дай виски, быстрей! На той полке!

Огненная жидкость обожгла изуродованный язык так, что Брукмэн зажмурился, но голос его зазвучал тверже, а налитые кровью глаза заблестели.

– Я расскажу тебе все, – выпалил он. – Моя жизнь кончена… Так ты позаботься, чтоб им это с рук не сошло… Сотри их с лица земли! До этого момента я не нарушил клятву. Даже когда угроза смерти нависла надо мной, я думал, что смогу оставить их в дураках. Будь прокляты их черные души, я больше не стану хранить их тайну! Молчи, не спрашивай ни о чем – слушай!

Как ни странны истории, что срываются с уст умирающих с последними вздохами, не бывало среди них истории поразительнее той, что довелось услышать Эммету Глэнтону в залитой кровью гостиной, где скалилось у тлеющего камина черное лицо мертвеца, от распятого на столе, умирающего старика, чей изувеченный язык раскрывал перед ним мрачные тайны под стоны черного ветра за дребезжащими стеклами.

– В юности жил я совсем в другой стране, – с трудом говорил Джон Брукмэн, – и был полным дураком. По собственной глупости и влип в это дело – вступил в секту дьяволопоклонников, Черных Братьев Аримана. И не понимал, кто они такие на самом деле, с какими ужасами связала меня моя собственная ужасная клятва, пока не стало слишком поздно. Нет нужды рассказывать об их целях и задачах – их нечестивость выше всякого понимания. Но была в них одна черта, не свойственная большинству подобных сект. Они веровали искренне. Фанатично. Они поклонялись этому демону, Ариману, так же ревностно, как и их дикие предки. И приносили ему человеческие жертвы. Ежегодно, в эту самую ночь, между полуночью и рассветом, на горящий алтарь Аримана, Владыки Огня, кладут юную девушку. На раскаленном алтаре тело ее обращается в пепел, и выкрашенные в черное жрецы развеивают этот пепел по ветру.

Я стал одним из Черных Братьев. На груди моей выкололи несмываемый символ Аримана, символ Ночи – черное безглазое лицо. Но, в конце концов, я не смог вынести всей мерзости их ритуалов и бежал. Перебрался в Америку, сменил имя. Кое-кто из родных уже жил там – та ветвь нашей семьи, к которой принадлежит Джоан.

Прошло девятнадцать лет, и я решил, что Черные Братья забыли обо мне. Я не знал, что отделения этой секты есть и в Америке, в тех кварталах больших городов, что кишат иностранцами. А следовало бы знать, что они никогда не забывают ни о чем. И вот однажды я получил шифрованное письмо, разбившее все мои иллюзии вдребезги. Они не забыли обо мне, выследили, отыскали – и разузнали обо мне все. И, в наказание за измену, в этом году решили принести в жертву мою племянницу, Джоан.

Это само по себе было скверно, но в настоящий ужас меня привело другое. Я знал: жертвоприношению сопутствует еще один обычай. С незапамятных времен Черные Братья предают смерти мужчину, ближайшего родственника той, что избрана в жертву – отца, брата, мужа – ее «хозяина», согласно их ритуалу. Частью – из-за какого-то темного фаллического предрассудка, частью – из практических соображений: врага нужно уничтожить, ведь покровитель девушки наверняка будет искать мести.

Я понял: Джоан мне не спасти. Она была обречена. Но я мог спастись сам, переложив бремя ответственности за нее на чужие плечи. Поэтому я вызвал ее сюда и выдал за тебя замуж.

– Вот сволочь! – прошептал Глэнтон.

– Но это мне не помогло! – выдохнул Брукмэн. Его истерзанная голова мотнулась из стороны в сторону, взгляд остекленел, на мертвенно-бледных губах выступила кровавая пена. – Они явились вскоре после твоего отъезда. А я оказался настолько глуп, что впустил их и сказал, что больше не в ответе за ту, кого они избрали для жертвоприношения. Они только посмеялись – и принялись терзать меня. Я вырвался… бросился к телефону… но им было приказано убить меня, казнить брата-изменника. Они уехали, а один остался – позаботиться обо мне. Сам видишь, позаботился – лучше некуда!

Глэнтону тут же вспомнился большой автомобиль, пронесшийся на север.

– Куда… Куда они направились? – выговорил он внезапно пересохшими губами.

– К тебе на ранчо… За Джоан… Прежде, чем меня начали пытать… Я сказал им, где она.

– Старый осел! – завопил Глэнтон. – И ты только сейчас говоришь об этом?!

Но Брукмэн уже ничего не слышал. С его побагровевших губ брызнула пена, старик забился в конвульсиях, вырвав из столешницы один из окровавленных клиньев. Громкий предсмертный крик – и жизнь оставила старого Джона Брукмэна.

4. Треск голубого пламени

Пошатываясь, будто пьяный, Эммет Глэнтон покинул освещенную лампой комнату, где черное лицо слепо скалилось с пола прямо в незрячее белое лицо, свесившееся с края стола. Черный ветер злобно рванул рубаху невидимыми пальцами, и Глэнтон огромными прыжками помчался к машине.

Обратный путь сквозь вой и тьму был сущим кошмаром. Черная стена тьмы расступалась перед Глэнтоном и тут же смыкалась позади, страх волком-оборотнем мчался по пятам, ветер выл в ушах, раскрывая ужасные тайны.

На этот раз Глэнтон не стал огибать мрачный холм, а поехал напрямик. Колеса прогремели по мосту, и машина промчалась под черным обрывом. Никто не запустил в него сверху булыжником. Должно быть, Джошуа давно оставил засаду и ушел.

Еще три мили – и сердце, рванувшись прочь из груди, застряло в горле куском холодного льда. Отсюда он уже мог бы разглядеть свет в окне дома, но завесу тьмы впереди рассекали лишь лучи его собственных фар.

Наконец в ночной темноте показался силуэт его дома, и Глэнтон увидел на крыльце странное, бледно мерцающее пятно. Автомобиля, промчавшегося ему навстречу на север, нигде видно не было. Но, въехав в ничем не огражденный двор, Глэнтон был вынужден резко свернуть в сторону: прямо на пути распростерлось безжизненное тело. Это был безумец Джошуа. Он лежал лицом вниз, голова его с одной стороны представляла собой сплошную кровавую массу. Он явился сюда только затем, чтобы найти свою смерть.

Глэнтон выпрыгнул из кабины и побежал к дому, громко зовя Санчеса. Но крик его растворился в вое штормового ветра, и сердце будто сжала чья-то ледяная рука.

Взгляд его был прикован к бледному пятну, мерцавшему на крыльце. По мере приближения пятно росло, превращаясь в человеческое лицо – лицо Санчеса, источавшее странный неяркий свет. Глэнтон остановился и, затаив дыхание, подкрался поближе. Отчего лицо так светится в темноте? Отчего старый мексиканец стоит неподвижно, не отвечает на зов; отчего так остекленели его глаза? Как его лицо могло оказаться на такой высоте?

И тут Глэнтон понял, в чем дело. Перед ним висела, привязанная за длинные волосы к столбу крыльца, отрубленная голова Санчеса. Мертвое лицо зловеще мерцало во тьме, натертое чем-то вроде фосфора.

– Джоан!

Ворвавшись в объятый тьмой дом, Глэнтон вскрикнул от отчаянья и боли. Никто не ответил ему – лишь ветер насмешливо взвыл за спиной. Стоило переступить порог – и нога зацепилась за что-то тяжелое и мягкое на полу. К горлу подступил липкий, тошнотворный ужас. Отыскав в кармане коробок, он зажег спичку. Прямо у двери лежало обезглавленное тело, изрешеченное пулями. Это было тело Санчеса. Кроме мертвого мексиканца, в доме не было никого. Догоревшая спичка обожгла пальцы и погасла. Нетвердым шагом Глэнтон покинул дом.

Оказавшись на дворе, он совладал с чувствами и заставил себя мыслить рационально. Должно быть, Джошуа, пытавшегося подкрасться к дому, застрелил Санчес. А после этого чужакам ничего не стоило захватить старого мексиканца врасплох. Он ведь не ожидал нападения ни от кого, кроме полоумного Джошуа, и не ждал, что враг явится на автомобиле. Вероятно, он подошел к двери на оклик из остановившейся машины и, ни о чем не подозревая, показался в освещенном проеме. Внезапный залп довершил дело. А затем… Все тело Глэнтона покрылось бисеринами пота. Джоан, совершенно беззащитная, осталась наедине с этими чудовищами!

К северу от дома затрещали кусты. Глэнтон резко развернулся и вскинул пистолет. Но, стоило ему двинуться на звук – и треск стих, удаляясь. Должно быть, теленок или еще какая-нибудь некрупная скотина. А может… Охваченный недобрым предчувствием, Глэнтон устремился к машине.

Тело, лежавшее на траве, исчезло. Неужели мертвый Джошуа встал и скрылся во мраке? Не он ли трещал кустами, пробираясь на север? До этого Глэнтону не было дела. В этот миг он был готов счесть возможными любые ужасные чудеса, а Джошуа, живой или мертвый, его совершенно не интересовал.

Глэнтон обогнул дом, утирая пот со лба похолодевшей рукой. Дом стоял на возвышенности. Отсюда он мог бы разглядеть огни любой машины, направляющейся на север, за несколько миль. Он напряг зрение, но никаких огней вдали видно не было. Скорее всего, налетчики успели отъехать от места своих преступлений на много миль. Нужно ехать за ними – но куда? Да, на север, но в нескольких милях к северу от его ранчо дорога расходилась в трех направлениях, каждое из которых, в конце концов, выводило на хайвей. Один из этих хайвеев вел в Нью-Мексико, другой – в Оклахому, а третий – дальше на север, в Панхандл.

Глэнтон хрустнул суставами пальцев, не в силах принять решение, и вдруг замер.

Вдали показался свет. Нет, не строгие, прямые лучи фар – туманное зарево, мерцавшее во тьме, будто догорающие угли. Судя по всему, его источник находился немного к востоку от дороги, ведущей на север, не доезжая развилки. Ночью мысли и глазомер легко могли подвести, но лучше было проверить, что там такое, чем сидеть на месте в мучительном бездействии.

Отметив в памяти место, Глэнтон бросился к машине и помчался на север. Стоило съехать с возвышенности – и зарево скрылось из виду, но он гнал вперед, пока не добрался до точки, где дорога, по его рассуждению, должна была пролегать ближе всего к тому месту, над которым он видел свет. Здесь к востоку от дороги возвышался длинный, поросший лесом гребень холма.

Глэнтон оставил машину и полез наверх по западному склону, царапая руки и разрывая одежду о кусты и острые камни. Почти взобравшись на гребень, он услышал звук, заставивший его замереть на месте. Вой ветра немного утих, сменившись прерывистыми стонами, но от странного звука, доносившегося спереди, все тело покрылось гусиной кожей.

Пение! Там, за черным холмом, хор мужских голосов монотонно тянул зловещую песнь, пробуждавшую в душе жуткую память предков – старые, как мир, и мрачные, как ночные кошмары, воспоминания о сумрачных черных храмах, о дыме нечестивых курений, клубящемся у ног фанатиков, склонившихся перед залитым кровью алтарем. Охваченный яростью, Глэнтон рванулся к вершине гребня, продираясь сквозь заросли напролом.

Присев за кустом, он взглянул вниз. Открывшееся зрелище повергло его в ужас. Мысли Глэнтона словно вернулись вспять, на тысячу лет назад, в темную ночь средневековья, когда само безумие в облике человека победно шествовало по земле.

У подножия холма, в обширной естественной впадине, сверкало огненное кольцо. Свет исходил от валунов, уложенных в круг – камни сияли голубовато-белым, ослепительным, за гранью человеческого понимания, ледяным жаром. Над кольцом валунов, над неглубокой впадиной в земле, навис дьявольский ореол. Это-то зарево Глэнтон и видел со своего ранчо. Оно мерцало, словно груды раскаленного шлака из самого пекла. И демоны, конечно, тоже были здесь. Трое из них стояли в кругу – высокие, мускулистые, обнаженные, черные, как окружавшая их ночь. Лица их были скрыты под золотыми масками в виде оскаленных звериных морд.

Они стояли у груды камней, источавшей тускло-голубой свет, и на этом грубом импровизированном алтаре недвижно лежало изящное белое тело.

При виде этого Глэнтон едва не вскрикнул во весь голос. Там, совершенно нагая, распятая на алтаре, будто на Андреевском кресте, лежала Джоан! Только сейчас, в этот миг, Глэнтон понял, чем обернется для него ее утрата, сколь многим она успела стать для него всего за несколько часов. Его жена… Даже в такой момент эти слова внушали странную, невыразимую нежность. И эти дьяволы там, внизу, готовились каким-то сатанинским искусством обратить ее прекрасное тело в пепел!

Не глядя под ноги и держа пистолет наготове, он кинулся вниз. Пение стихло, и Глэнтон еще на полпути услышал, что воздух наполнен непонятным, но странно знакомым гудением.

Откуда идет этот звук, понять было невозможно, но больше всего он был похож на работу огромной динамо-машины. Джоан закричала. Голос ее дрожал от мучительной боли.

Ореол над кольцом валунов сделался ярче, приобрел еще более отчетливый голубой цвет. Валуны засверкали еще яростнее, выбросив вверх языки бледного пламени. Начал меняться и оттенок алтаря, на котором лежала девушка – голубизна его на глазах становилась насыщеннее, ярче. Очевидно, с изменениями оттенка усиливалась и боль: Джоан вновь закричала; тело девушки, привязанной к алтарю, забилось в судорогах.

Глэнтон взревел от ярости, и черные люди тут же обернулись на крик. Зубы Глэнтона обнажились в волчьем оскале, он взвел курок, и дуло старого пистолета одинарного действия поднялось, описав в воздухе зловещую дугу. Он собирался перестрелять всех этих дьяволов на месте, как бешеных собак, но тут его левая рука, вытянутая вперед, коснулась одного из сияющих валунов. Всего лишь коснулась – но Глэнтона точно ударило молнией! Ослепленный, оглушенный непродолжительной, но мучительной болью, он упал с ног и был отброшен прочь. Поднявшись, он стиснул рукоять пистолета и зарычал. Теперь он понял, в чем дело.

Валуны каким-то образом были превращены в электрические проводники и находились под ужасающим, непредставимым напряжением. То же было проделано и с алтарем – просто на него пока не подали полную мощность.

Гудение в воздухе усиливалось, нарастало, раскрывая еще одну жуткую тайну. Джоан ждала смерть от электричества – но не быстрая гибель от сильного разряда тока, как на электрическом стуле. Ее задумали медленно, мучительно изжарить на алтаре – обратить в белый пепел и развеять его по ветру…

С нечеловеческим воплем Глэнтон вскинул пистолет и нажал на спуск. Один из людей в масках крутанулся на пятках и упал замертво, но самый рослый из двоих, оставшихся на ногах, быстро нагнулся и опустил руку на какое-то непонятное устройство под ногами.

Гудение тут же переросло в оглушительный рев. Белое пламя вспыхнуло, заплясало над кольцом валунов, слепя, сбивая с толку стоявшего снаружи. Сквозь бело-голубую огненную завесу темных фигур в кругу было почти не разглядеть.

Охваченный паникой, Глэнтон прикрыл глаза ладонью и выстрелил снова. Он стрелял и стрелял, пока боек не щелкнул вхолостую. Нет, попасть не удалось. Шум, треск, ослепительное пламя сбивали с толку, ломали привычные пропорции, искажали перспективу, сбивали прицел.

Швырнув во врагов разряженный пистолет, Глэнтон потянулся к ослепительной преграде голыми руками. Он понимал, что прикосновение к ней означает смерть, но уж лучше смерть, чем стоять и беспомощно смотреть, как умирает Джоан. Но прежде, чем он успел коснуться валунов, сзади, из темноты, мимо него метнулась чья-то тень. Джошуа! Голова его была сплошь покрыта запекшейся кровью, но первобытная ярость и безумная тяга к белому телу на сверкающем алтаре не потускнели ничуть.

Вырвавшись из темноты, гигант бросился на преграду, как разъяренный бык. Разбежался, присел, собрался с силами… и прыгнул! На такой прыжок был способен лишь зверь – или безумец. Джошуа перемахнул через преграду, имея в запасе добрый фут высоты. Его силуэт мелькнул в воздухе – черный на фоне бело-голубого сияния, руки раскинуты в стороны, пальцы растопырены, будто когти. Миг – и Джошуа по-кошачьи приземлился на ноги посреди смертоносного кольца.

Едва коснувшись ногами земли, он кинулся вперед, на нагих безоружных жрецов. Жрец, что выше ростом, отпустил рычаг непонятного устройства, отскочил в сторону, нагнулся и подхватил что-то с земли. Джошуа налетел на его компаньона и вскинул черного жреца в воздух – словно бык, поднявший жертву на рога.

Сквозь затихающее гудение и треск голубого пламени до ушей Глэнтона отчетливо донесся хруст ломающихся костей и пронзительный вопль. Могучие обезьяньи руки безумца высоко подняли черного жреца, обмякшего, как сломанная кукла, и швырнули его головой вниз с такой яростью, что тело врага отскочило от земли и только после этого упало и замерло без движения. Убийца склонил голову и бросился на высокого жреца, протягивая руки к его горлу.

Жрец, поднявший с земли пистолет, встретил безумца выстрелами, и горячий свинец ударил в грудь нападавшего – ударил, но не остановил его.

Получив несколько пуль в упор, Джошуа взревел от боли, покачнулся, но его яростный порыв был неудержим. Руки его сомкнулись вокруг черного тела врага. Должно быть, он уже умирал, но слепой силы его рывка оказалось довольно, чтобы сбить жреца с ног. Сцепившись, оба покатились кубарем – и с разгона врезались в пылающее кольцо валунов!

Громоподобный треск, ослепительный сноп голубых искр, ужасный крик – и воздух наполнился вонью горелого мяса. В быстро гаснущем свете Эммет Глэнтон сумел разглядеть два изуродованных – теперь оба они были черны! – тела, прикипевших к тускнеющим валунам двумя обугленными бесформенными грудами.

А с генератором этой ужасной энергии что-то произошло. Гудение стихло, демоническое зарево угасало. Камни алтаря уже приняли свой обычный оттенок. Но тело девушки на алтаре безвольно обмякло.

Глэнтон перебрался через преграду. Сердце рвалось из груди. Осторожно освободив девушку, он поднял ее на руки, с невероятным облегчением ощутил тепло живого тела, стиснул зубы, готовясь к страшному зрелищу… Но ни на спине, ни на руках и ногах Джоан не оказалось и следа жутких ожогов, которые он так опасался увидеть. Очевидно, на алтарь не успели подать достаточно высокого напряжения.

Тут Глэнтон увидел провода, тянувшиеся во все стороны от поразительно маленького, похожего на чемоданчик черного футляра, стоявшего у алтаря. Прежде, чем вынести Джоан из кольца валунов, он отыскал камень потяжелее и разбил эту штуку вдребезги. Секреты, известные Черным Братьям, не стоило раскрывать миру. В их лапах даже чистая наука превратилась в недобрую черную магию. Вот и крохотное динамо, о каком никто в мире не мог и мечтать, несло в себе мощь, невообразимую для человека в здравом уме, способную превратить голый камень в провод под напряжением. Что, кроме зла, могла принести эта тайна людям?

Сняв разорванную рубашку, Глэнтон бережно завернул в нее Джоан и так же бережно понес девушку к машине.

По пути ему вспомнился Джошуа. Единственно возможное логическое объяснение его появления напрашивалось само собой. Пуля, пущенная в него Санчесом, не убила безумца, а лишь оглушила его и лишила сознания. Очнувшись, он устремился за той, страсть к которой окончательно помутила его невеликий разум, и отыскал ее, влекомый тем же далеким заревом, что привлекло внимание Глэнтона, а может, неким темным сверхъестественным чутьем.

В двух шагах от машины Джоан вдруг открыла глаза, дико оглянулась вокруг и крепко прижалась к Глэнтону.

– Все в порядке, девочка моя, – успокоил он ее. – Ты не пострадала. Просто лишилась чувств. Теперь все в порядке. Бедолага Джошуа, сам того не желая, вернул нам долг. Смотри, рассветает. Ночь позади.

Последние слова несли в себе много больше смысла, чем могло показаться с первого взгляда.

– Отвези меня домой, Эммет, – простонала она в ответ. И с чисто женской непоследовательностью добавила: – Поцелуй меня.

И, едва рассвет коснулся вершин восточных холмов, Эммет Глэнтон поцеловал свою жену – впервые в жизни.

Черные когти

Джоэл Брилл захлопнул книгу, которую изучал, и выразил свое недовольство на языке, более уместном на палубе китобойного судна, нежели в библиотеке закрытого Коринфского клуба. Сидевший в соседней нише Бакли тихонько ухмыльнулся. Он был больше похож на профессора колледжа, чем на детектива, и виною этому служила не столько его склонность к усердию, сколько желание вжиться в роль, что и привело его в эту библиотеку, где он теперь и проводил время.

– Должно быть, это какое-то необычное дело, раз оно вытащило вас из вашего логова в такой час, – заметил он. – Сегодня я впервые вижу вас в столь позднее время. Мне всегда казалось, вы проводите вечера, уединившись в своих комнатах в обнимку с заплесневелыми томами и черпая из них сведения для ваших музеев.

– Обычно так и есть. – Брилл напоминал ученого не больше, чем Бакли – сыщика. Он был человеком плотного телосложения, с массивными плечами, кулаками и скулами, как у профессионального боксера, а низкий лоб и копна взлохмаченных волос вступали в противоречие с холодными голубыми глазами.

– Вы с шести часов даже носа из книг не высовываете, – заявил Бакли.

– Я пытаюсь найти некоторую информацию для директоров музея, – объяснил Брилл. – Видите? – Он обличающе указал пальцем на ряды чрезмерно толстых томов. – Их тут столько, что у любого глаза на лоб полезут, – и ни в одном нет ни слова о назначении некоего ритуального танца, который практикуется в одном племени на западном побережье Африки.

– Здесь много членов клуба околачивается без дела, – подсказал Бакли. – Почему бы не спросить у них?

– Как раз собираюсь это сделать. – Брилл взял в руку телефонную трубку.

– Вот Джон Холт… – начал Бакли.

– Его слишком трудно найти: носится, как москит в пляске святого Вита[66]. Попробую набрать Джима Рейнольдса. – Он крутанул диск.

– А ведь эти исследования в тропиках проводили вы, – заметил Бакли.

– Об этом и вспоминать нечего. Я несколько месяцев даром слонялся в той богом забытой дыре на западном побережье Африки, пока не слег с малярией… Вечер добрый!

В трубке раздался обходительный – даже сверх меры – голос.

– О, это вы, Ют Уэн? Я хотел бы поговорить с мистером Рейнольдсом.

В вежливом удивлении послышался оттенок дотошности:

– Да, мистер Рейнольдс вышел по вашему звонку час назад, мистер Брилл.

– Как это так? – изумился Брилл. – Куда вышел?

– О, вы же, несомненно, знаете сами, мистер Брилл. – В голосе китайца, казалось, прорезалась слабая тревога. – Вы позвонили около девяти, и я ответил. Вы сказали, что желаете говорить с мистером Рейнольдсом. Мистер Рейнольдс с вами поговорил, а затем велел подать ему машину к боковому входу. Он также сказал, что вы попросили встретиться в домике на берегу Уайт-лейк.

– Что за вздор! – воскликнул Брилл. – Я не звонил Рейнольдсу уже несколько недель! Вы меня с кем-то путаете!

Ответа не последовало: линию наполнила вежливая настойчивость. Брилл положил трубку и повернулся к Бакли, который сидел, с любопытством наклонившись вперед.

– Что-то здесь не так, – нахмурился Брилл. – Ют Уэн, слуга Джима, китаец, говорит, я звонил ему час назад, и Джим вышел, чтобы со мной встретиться. Бакли, вы пробыли здесь весь вечер. Неужели я кому-нибудь звонил? Я так чертовски рассеян…

– Нет, не звонили, – уверенно ответил детектив. – Я сидел здесь, рядом с телефоном, начиная с шести часов. Никто им ни разу не воспользовался. А вы все это время не выходили из библиотеки. Я так привык следить за людьми, что делаю это неосознанно.

– Что ж, – проговорил Брилл с нарастающим беспокойством, – а если мы, допустим, съездим на Уайт-лейк? Если это шутка, то Джим, может быть, будет ждать меня там.

Когда огни города исчезли позади и дома сменились купами деревьев и кустов, угольно-черных в свете звезд, Бакли спросил:

– Думаете, Ют Уэн ошибся?

– А как еще это можно объяснить? – отозвался Брилл, распаляясь.

– Кто-нибудь мог, как вы уже предположили, пошутить. С чего бы кому-то понадобилось представляться Рейнольдсу вашим именем?

– Откуда мне знать? Но я чуть ли не единственный в его кругу, ради кого он готов выбраться куда-то в такой поздний час. Он человек замкнутый и к людям подозрителен. Друзей у него мало. Так что я – один из немногих.

– Он вроде бы путешественник, не так ли?

– Во всем мире нет такого уголка, который не был бы ему знаком.

– Чем же он зарабатывает? – вдруг поинтересовался Бакли.

– Я никогда у него не спрашивал. Но денег у него порядочно.

Заросли по обе стороны дороги становились все гуще, и рассредоточенные точки света, отмечавшие одинокие фермерские дома, исчезали вдалеке. Уклон дороги постепенно возрастал, и они поднимались все выше к невозделанной возвышенности, которая, находясь в часе езды от города, со всех сторон окружала кристальную поверхность озера, именуемого Уайт-лейк. Теперь впереди показался мерцающий блеск среди деревьев и, миновав лесистый перевал, они увидели раскинувшееся внизу озеро, отражающее звезды мириадами серебристых пятнышек. Дорога дальше пролегала вдоль извилистого берега.

– Где тут хижина Рейнольдса? – поинтересовался Бакли.

Брилл указал пальцем.

– Видите те плотные тени в нескольких ярдах от кромки воды? Это единственный домик на этой стороне озера. Остальные – только в трех-четырех милях от него. И все они пустуют в это время года. А вот и машина перед домиком.

– В самой лачуге темно, – проворчал Бакли, тормозя возле длинного низенького родстера[67], стоявшего перед узкой верандой. Дом встретил их мраком и тишиной, заградив собой переливающуюся серебром поверхность воды.

– Эй, Джим! – позвал Брилл. – Джим Рейнольдс!

Ответа не последовало. Лишь неясное эхо задрожало среди черных лесистых холмов.

– Ну и жутко тут в ночи, – пробормотал Бакли, вглядываясь в плотные тени, окаймлявшие озеро. – Как будто до цивилизации ехать тысячу миль.

Брилл выскользнул из машины.

– Рейнольдс должен быть здесь… если только не уплыл на лодке среди ночи.

Их шаги по крошечной веранде отдавались гулким эхом. Брилл постучал в дверь, еще раз крикнул. Где-то в лесу издала сонную ноту ночная птица. Никакого другого ответа они не услышали.

Бакли дернул за ручку. Заперто было с той стороны.

– Не нравится мне это, – буркнул он. – Машина перед домом… дверь заперта изнутри… никто не отвечает. Думаю, мне стоит взломать дверь…

– Нет необходимости. – Брилл пошарил в кармане. – Я открою ключом.

– И откуда это у вас ключ от лачуги Рейнольдса? – поинтересовался Бакли.

– Он сам захотел мне его дать. Прошлым летом я пробыл тут с ним некоторое время, и он настоял, чтобы я взял ключ и мог потом приезжать сюда, когда захочу. Включите фонарик, пожалуйста. Не вижу замка… Так, всё, получилось. Эй, Джим! Вы здесь?

Фонарик Бакли выхватил из темноты стулья и карточные столы, остановившись на закрытой двери в противоположной стене. Когда они вошли в нее, Бакли услышал, как Брилл стал шарить рукой по стене. Наконец раздался негромкий щелчок, и ученый выругался.

– Электричества нет. К этим коттеджам тянется линия из города, только ее, видимо, отключили. Но раз уж мы здесь, давайте пройдем дальше в дом. Может быть, Рейнольдс где-нибудь спит…

Он осекся, резко втянув воздух. Бакли открыл дверь в спальню. Его фонарик высветил сломанный стул, раскуроченный стол… и съежившуюся фигуру, лежащую в расширяющейся темной луже.

– Боже правый, это Рейнольдс!

В руке Бакли блеснул пистолет, и он обвел комнату фонариком, рассеивая тени, где могла таиться угроза. Луч задержался на еще одной двери, затем на открытом окне, сетка на котором была разорвана в клочья.

– Нужно больше света, – проворчал он. – Где выключатель? Может, просто пробки выбило?

– Снаружи, возле того окна. – Брилл, спотыкаясь, побрел во двор, прошел мимо окна. Бакли, кряхтя, включил фонарик.

– Переключатель опущен! – Он вернул его на место, и домик наполнился светом, который, заструившись из окон, лишь подчеркнул черноту шепчущих лесов, что их окружали. Бакли вгляделся в тени и вроде бы задрожал. Брилл больше ничего не говорил: его самого трясло, как при лихорадке.

Вернувшись в дом, они склонились над телом, лежащим в красной луже на полу.

Джим Рейнольдс был коренастым, крепко сложенным мужчиной средних лет со смуглой обветренной кожей – он явно успел побывать под тропическим солнцем. Лицо его было измазано в крови, а голова запрокинулась, открывая отвратительную рану под подбородком.

– Ему перерезали горло! – с запинкой выговорил Брилл. Бакли покачал головой.

– Не перерезали – разодрали. Боже правый, да на него будто большая кошка напала!

Все горло было буквально вырвано – мышцы, артерии, трахея и яремная вена оказались изувечены, ниже виднелись позвонки.

– Он так запачкан кровью, что я с трудом узнал его, – пробормотал детектив. – А вот как вам это так быстро удалось? Едва мы его увидели, вы сразу крикнули, что это Рейнольдс.

– Я узнал его по одежде и по фигуре, – ответил Брилл. – Но что же это такое его убило?

Бакли выпрямился и осмотрелся вокруг.

– Куда ведет эта дверь?

– На кухню, но она заперта с этой стороны.

– И входная дверь, что в передней, тоже была заперта изнутри, – пробормотал Бакли. – Не нужно быть гением, чтобы понять, как убийца проник в дом и что он – или оно – ушел тем же путем.

– В каком смысле «оно»?

– А разве это похоже на дело рук человека? – Бакли указал на изуродованное горло мертвеца. По телу Брилла пробежала дрожь.

– На западном побережье я видел чернокожих, которых растерзали большие кошки…

– И что бы ни разодрало Рейнольдсу глотку, оно прорвалось сюда через оконную сетку. И разрезали ее явно не ножом.

– Вы считаете, что какая-нибудь пантера с холмов… – начал Брилл.

– А пантера обладает достаточным разумом, чтобы отключить электричество, прежде чем проскочить в окно? – усмехнулся Бакли.

– Мы не знаем, отключил ли его убийца или кто-то другой.

– Так что же, Рейнольдс сам бродил по дому в темноте? Нет – когда я сдвинул переключатель, свет загорелся и здесь. Значит, он уже был включен, ведь мы не трогали выключатель в комнате. Кто бы ни убил Рейнольдса, он явно хотел проделать это в темноте. Может быть из-за этого! – Детектив указал квадратным носком ботинка на кусок вороненой стали, лежавший недалеко от тела.

– Судя по тому, что я слышал о Рейнольдсе, он неплохо обращался с оружием. – Бакли надел перчатку, осторожно поднял револьвер и осмотрел патронник. Затем, вновь обведя глазами комнату, остановил взгляд на окне и в один длинный шаг достиг его, чтобы перегнуться через подоконник. – Из этого пистолета выстрелили один раз. Пуля попала в подоконник. По крайней мере, одна пуля, и логично предположить, что она как раз из пустого патронника пистолета Рейнольдса. Вот как я это себе представляю: что-то подкралось к хижине, отключило свет и ворвалось в окно. Рейнольдс выстрелил один раз в темноту, но промахнулся, и убийца сделал свое дело. Я заберу пистолет в управление, только не слишком надейтесь, что на нем обнаружат еще какие-нибудь отпечатки, кроме тех, что оставил сам Рейнольдс. Стоит осмотреть и выключатель – хотя, возможно, я и стер все, что могло там быть, пока искал его. Знаете ли, это хорошо, что у вас есть железное алиби.

Брилл встрепенулся.

– О чем вы, черт возьми, говорите?

– Ну, китаец же готов поклясться, что вы звонили Рейнольдсу перед тем, как он был убит.

– За каким дьяволом мне понадобилось бы ему звонить? – с вызовом спросил ученый.

– Ну, – протянул Бакли, – я знаю, что вы провели вечер в клубной библиотеке. Это неопровержимое алиби… полагаю.

* * *

Брилл чувствовал усталость. Заперев свой гараж, он повернул к дому, возвышавшемуся в темноте и тишине среди деревьев. Ему вдруг захотелось, чтобы его сестра, с которой он жил, не уезжала на выходные с мужем и детьми. После событий этого вечера темные пустые дома вызывали у него смутное отвращение.

Тяжело вздохнув, он побрел в сторону дома под густыми тенями деревьев, выстроившихся вдоль подъездной аллеи. День выдался ужасным и утомительным. В голове у него мелькали обрывки мыслей и тревог. С беспокойством он вспомнил загадочное замечание Бакли:

– Либо Ют Уэн лжет, говоря о звонке, либо…

Детектив не закончил предложение, бросив на Брилла взгляд столь же малопонятный, как и его слова. Никто не думал, что китаец лгал преднамеренно. О его преданности хозяину было хорошо известно – эту преданность с ним делили еще несколько слуг убитого. Полиция не смогла обнаружить признаков, что они как-либо причастны к преступлению. Оказалось, никто из прислуги не покидал городской дом Рейнольдса на протяжении всего дня и ночи, когда было совершено убийство.

Не нашлось никаких зацепок и в домике, где оно произошло. Ни следов на земле, ни отпечатков пальцев на пистолете, кроме оставленных убитым, как не было их и на выключателе – кроме отпечатков Бакли. А если детективу и удалось узнать что-либо о таинственном звонке, он этого не разглашал.

Внезапно охваченный волнением, Брилл припомнил, как они на него смотрели, эти загадочные жители Востока. Их лица были неподвижны, но в темных глазах стоял блеск подозрения и угрозы. Он видел это в их глазах – коренастого азиата Ют Уэна, худого и жилистого, как статуя, египтянина Али и высокого, широкоплечего сикха в тюрбане по имени Джугра Сингх. Они ничего не говорили, но следили за ним взглядами – горячими, обжигающими, как у хищных животных.

Брилл свернул с извилистой аллеи, чтобы срезать путь по лужайке. Когда он проходил под черной тенью деревьев, что-то неожиданно обхватило его шею и принялось душить, а туловище яростно сжали стальные руки. Ученый отреагировал инстинктивно и решительно, как угодивший в ловушку леопард: резко рванулся, откинул назад голову, срывая с нее удушающую накидку, и высвободил руки от тех, что его связывали. Но следующая пара рук, словно неумолимый рок, ухватила его за ноги, и еще несколько фигур набросились на ученого из темноты. Он не понимал, кто на него напал, – он видел лишь крупные мелькающие тени.

Шатаясь в попытке устоять на ногах, он ударил вслепую и, почувствовав, как его рука наткнулась на что-то твердое, увидел, как одна из теней покачнулась и упала назад. Вторую его руку жестко схватили и выкрутили за спиной с такой силой, что Брилл почувствовал, как стали рваться сухожилия. В ухо ему кто-то горячо дышал, и, наклонив голову вперед, он снова откинул ее со всей силой могучих мышц шеи. Макушкой Брилл ощутил, что наткнулся на что-то более мягкое – человеческое лицо. Раздался стон, и мучительная хватка на выкрученной руке ослабла. С отчаянным усилием он вырвался, но из-за рук, державших его за ноги, он потерял равновесие. Повалился вперед, выставив руки, чтобы смягчить падение, но не успели его пальцы коснуться земли, как в мозгу что-то взорвалось, залив внезапно нахлынувшую черноту беззвездной ночи красными искрами, которые тут же поглотило бесформенное небытие.


Придя в сознание, Джоэл Брилл первым делом почувствовал, будто его бросает из стороны в сторону на беспалубной шлюпке посреди бушующего моря. Затем, когда его разум прояснился, он понял, что лежит в автомобиле, несущемся по неровной дороге. В голове стучало, руки и ноги были связаны, а сверху его укрывала какая-то накидка. Он ничего не видел, а слышать мог лишь шум мотора. Попытавшись понять, кто его похитил, ученый пришел в замешательство. Затем от внезапно вспыхнувшего подозрения на коже у него выступил холодный пот.

Машина резко остановилась. Брилла вместе с накидкой подняли сильные руки, и он почувствовал, как его перенесли на небольшое расстояние, всего на шаг, не больше. Затем в замке повернулся ключ, дверь скрипнула петлями, и его носильщики двинулись дальше. Послышался щелчок, и сквозь ткань, скрывавшую лицо Брилла, стал проступать свет. Ученый почувствовал, как его опустили на что-то, напоминавшее кровать. Когда накидку одернули, он зажмурился от яркого освещения. Холодное предчувствие дрожью пронеслось по телу.

Он лежал на кровати в той же комнате, где умер Джеймс Рейнольдс. Рядом, сложив руки на груди, стояли три угрюмые и молчаливые фигуры: Ют Уэн, Али и Джугра Сингх. На желтом лице китайца виднелась высохшая кровь, губа была рассечена. На скуле Сингха красовался темный синяк.

– Сахиб просыпается, – проговорил сикх на безупречном английском.

– Что, черт возьми, происходит, Джугра? – вскричал Брилл, пытаясь принять сидячее положение. – Чего вы этим добиваетесь? Развяжите меня… – его голос затих, когда он с дрожью осознал тщетность своих просьб, прочитанную в горящих темных глазах, что на него смотрели.

– В этой комнате наш хозяин встретил свою смерть, – произнес Али.

– Вы его сюда позвали, – добавил Ют Уэн.

– Не звал я его! – разозлился Брилл, буйно дергая за веревки, впивавшиеся ему в плоть. – Черт, да я вообще ничего об этом не знаю!

– В трубке был ваш голос, и наш хозяин послушался его и умер, – не поверил ему Джугра Сингх.

От бессилия Джоэла Брилла охватила паника. Он почувствовал себя человеком, бьющимся о неодолимую стену – стену непоколебимого восточного фатализма, неизменности убеждений. Если даже Бакли считал, что он, Джоэл Брилл, был каким-то образом причастен к смерти Рейнольдса, то как ему было переубедить этих непреклонных азиатов? Он подавил в себе порыв истерии.

– Детектив Бакли пробыл со мной весь вечер, – заявил он неестественным от напряжения голосом. – Он же сказал вам, что не видел, чтобы я пользовался телефоном. При этом я ни на минуту не покидал его. Я не мог убить своего друга, вашего хозяина, – ведь когда его убивали, я находился либо в библиотеке Коринфского клуба, либо ехал оттуда вместе с Бакли.

– Мы не знаем, как это было совершено, – спокойно ответил сикх. – Пути сахибов лежат вне нашего понимания. Но мы знаем, что вы каким-то образом вызвали смерть нашего хозяина. Поэтому мы привезли вас сюда, чтобы вы искупили свою вину.

– Вы хотите сказать, что собираетесь убить меня? – ошеломленно спросил Брилл, чувствуя, как мурашки забегали у него по коже.

– Если сахиб-судья выносит приговор, а сахиб-палач толкает в черный люк, белые называют это казнью. Значит, мы вас не убьем, а казним.

Брилл открыл было рот, но тут же закрыл его, понимая полную бессмысленность споров. Все происходящее походило на фантастический кошмар, от которого он должен был вот-вот проснуться.

Али выступил вперед, держа в руке предмет, при виде которого Брилл содрогнулся от недоброго предчувствия. Это была проволочная клетка, в которой сидела крупная изможденная крыса – она пищала и кусала прутья. Ют Уэн поставил на карточный стол медную чашу с прорезями на каждой из сторон, к одной из которых был прикреплен длинный кожаный ремешок. Брилл резко почувствовал тошноту.

– Это инструменты казни, сахиб, – мрачно проговорил Джугра Сингх. – Эту чашу мы положим вам на живот, а ремешком обхватим туловище, чтобы чаша не соскользнула. Крыса будет находиться внутри. Она сейчас без ума от голода, страха и ярости. Какое-то время она будет просто бегать под чашей, топчась по вашей коже. Но мы будем постепенно нагревать чашу горячим утюгом, пока крыса не взбесится от боли и не начнет прогрызать себе путь на свободу. Медь она не прогрызет, но может прогрызть плоть. Плоть, мышцы, кишки и кости, сахиб.

Брилл трижды смочил губы языком, прежде чем смог ответить:

– Вас за это повесят! – выдохнул он и сам не узнал свой голос.

– На все воля Аллаха, – спокойно проговорил Али. – Такова ваша судьба, а какова наша – ни одному смертному знать не дано. Аллах решил, что вы умрете с крысой в кишках. И если будет на то его воля, то мы умрем на виселице. Только Аллаху это ведомо.

Брилл не ответил. В нем еще оставалась гордость. Он стиснул челюсти, чувствуя, что если откроет рот, чтобы заговорить, чтобы образумить, чтобы привести доводы – то сорвется на жалкий визг и станет умолять. И то, и другое было бесполезно против безграничного фатализма Востока.

Али поставил клетку с ее ужасным обитателем на стол рядом с медной чашей – и вдруг неожиданно погас свет.

В темноте сердце Брилла забилось быстрее. Азиаты терпеливо стояли на месте, ожидая, что свет включится снова. Но Брилл инстинктивно чувствовал, что сейчас готовилась сцена для действа еще более темного и ужасного, чем то, что грозило только что его жизни. Тишина продолжалась – лишь где-то в лесу издала сонную ноту ночная птица. И еще откуда-то слышался тихий скребущий звук…

– Электрический фонарик, – пробормотал призрачный голос, который, как догадался Брилл, принадлежал Сингху. – Я положил его на карточный стол. Подождите!

Слыша, как сикх стал шарить рукой в темноте, ученый направил взгляд в окно – прямоугольник тусклого звездного неба, окруженный сплошной темнотой. И увидел, как в этом прямоугольнике выросло что-то темное и крупное. На фоне звезд он различил бесформенную голову и неясные чудовищные плечи.

Внезапно в комнате раздался крик. За ним тут же последовал скребущий звук, и нечто в окне сначала полностью заслонило звезды, а затем исчезло. Оно проникло в комнату.

Брилл, лежал неподвижно, связанный, и слышал весь кавардак, что происходил в темноте комнаты. Крики, визги, вопли агонии вперемешку со звуками ломающейся мебели, ударов и отвратительного рвущего звука, от которого у него по коже бегали мурашки. Один раз дерущиеся даже показались на фоне окна, но ученый различил лишь неясное переплетение конечностей, бледный отблеск стали и ужасные сверкающие глаза, которые, знал он, не могли принадлежать никому из его похитителей.

Кто-то в комнате ужасно стонал, и его вздохи становились все слабее и слабее. Затем случилось последнее конвульсивное движение, удар тяжелого тела – и свет звезд в окне еще раз оказался перекрыт. После этого в доме на берегу озера вновь воцарилась тишина, – тишина, нарушаемая лишь предсмертным и затрудненным дыханием раненого в темноте.

Брилл услышал, как кто-то, шатаясь, пытался ходить – это был тот самый, кто мучился от боли и тяжело дышал. В темноте возник круг света, и в нем Брилл увидел залитое кровью лицо Сингха.

Свет хаотично блуждал, безумно танцуя на стенах. Брилл слышал, как сикх шатался по комнате, будто пьяный – или как смертельно раненный. Фонарь осветил лицо ученого, ослепив его. Пальцы неловко потянули за веревки, и по ним прошелся нож, заодно задев плоть.

Сингх осел на пол. Круг света опустился рядом с ним и исчез. Попытавшись достать до него, ученый нащупал плечо. Одежда была влажной – Брилл знал, что она пропитана кровью.

– Вы говорили правду, сахиб, – прошептал сикх. – Почему голос в трубке был похож на ваш, я не знаю. Но я знаю, теперь знаю, что убило Рейнольдса, сахиб. Спустя все эти годы… они никогда не забудут, и вся ширь океана не станет им помехой. Берегитесь! Враг может вернуться. Золото… золото было проклято… я сказал Рейнольдсу, сахиб… если бы он послушал меня, его бы…

Внезапно его голос утонул в хлынувшей изо рта крови. Тело в руках Брилла содрогнулось в быстрой конвульсии и обмякло.

Пошарив по полу, ученый не смог найти фонарика. Затем, проведя рукой по стене, наткнулся на выключатель и, наконец, включил в домике свет.

Повернувшись обратно к комнате, ученый испустил сдавленный крик.

Джугра Сингх лежал возле кровати, съехав на пол. В углу съежился Ют Уэн, его желтые руки тянулись вдоль тела ладонями кверху. Али лежал посреди комнаты лицом вниз. Все трое были мертвы, и у всех были разодраны горло, грудь и живот. Одежду также порвали в клочья, а между лохмотьев виднелись окровавленные ошметки плоти. Ют Уэна выпотрошили, а в телах остальных зияли такие раны, как у тех овец, по чьему загону прошелся горный лев.

За пояс Ют Уэна все еще была заткнута дубинка. Мертвая рука Али сжимала нож, но следов крови на нем не было. Смерть настигла их, прежде чем они успели воспользоваться оружием. Но на полу рядом с Сингхом лежал большой кинжал с закругленным лезвием, и оно было красным до самой рукоятки. Кровавые пятна вели по полу через всю комнату и уходили за подоконник. Брилл нашел фонарик, включил его и, высунувшись из окна, направил белый луч на землю снаружи. Там он увидел темные беспорядочные пятна, уходящие к густым лесам.

С фонариком в одной руке и ножом сикха в другой, Брилл пошел туда, куда вели пятна. На подступе к деревьям он наткнулся на след, от которого у него встали дыбом волосы. В луже крови на земле отпечаталась нога. Голая и косая, она принадлежала человеку.

Это развеяло его смутные теории о том, что убийца был каким-то зверем из семейства кошачьих или человекообразной обезьяной. На задворках сознания замелькали туманные мысли – целый ворох воспоминаний о полулюдях-упырях, оборотнях, которые ходили, как люди, и убивали, как звери.

Затем послышался протяжный вой. Ученый остановился, чувствуя, как по коже забегали мурашки. В тишине под черными деревьями этот звук таил в себе массу страшных угроз. Крепко сжав нож, Брилл направил луч фонарика вперед. Тот колыхнулся, а потом замер на черном холмике, который явно не был частью леса.

Брилл склонился над фигурой и встал как вкопанный, перенесясь сквозь годы и через миры в иной мир – в более дикие, более мрачные дебри.

Перед ним лежал обнаженный чернокожий мужчина, в чьих остекленевших глазах отражался тающий свет. У него были короткие, выгнутые и кривые ноги, длинные руки и ненормально широкие плечи, между которыми бритая голова начиналась сразу, без видимой шеи. Голова его была ужасно деформирована: лоб выступал так, что почти закрывал глаза, а задняя часть черепа оказалась неестественно сплюснута. Лицо, плечи и грудь покрывала белая краска. Но дольше всего Брилл задержал взгляд на пальцах существа. Поначалу они казались просто чудовищно деформированными, но затем он увидел, что руки лежащего заканчивались длинными изогнутыми стальными крюками, остроконечными и заостренными с вогнутой стороны. Такое жестокое оружие крепилось к каждому из пальцев, и те, как крюки, испачканные в запекшейся крови, подергивались точь-в-точь как когти леопарда.

Чья-то легкая поступь привела его в чувство. Тусклый свет фонарика упал на высокую фигуру, и Брилл пробормотал: «Джон Холт!» Он не испытал особого удивления – ведь он пребывал в таком замешательстве, что о необычности появления здесь кого-либо еще думать не приходилось.

– Что, во имя Господа, здесь происходит? – спросил высокий исследователь, забирая фонарик из руки Брилла и направляя его луч на раненое существо. – Что это, во имя небес, такое?

– Черный африканский кошмар! – едва сумел вымолвить Брилл, после чего уже затараторил без умолку: – Эгбо! Человек-леопард! Я узнал о них, когда был на западном побережье. Он относится к тамошнему культу, в котором поклоняются леопардам. Они берут младенца, мальчика, и сдавливают ему голову таким образом, чтобы она деформировалась, и после того он растет в убеждении, что в его теле живет дух леопарда, и исполняет приказания главы культа – в основном они заключаются в казни врагов. По сути, он и есть человек-леопард!

– А здесь-то он что делает? – спросил Холт, словно не веря его словам.

– Бог его знает. Но этот зверь, по-видимому, и убил Рейнольдса. А сегодня ночью – и трех его слуг, и меня бы убил, наверное, если бы Джугра Сингх не ранил эту тварь. Поэтому он и ушел – точно как дикие звери, что уходят умирать в джунгли.

Холту, однако, сбивчивый рассказ Брилла будто бы показался неинтересным.

– Вы уверены, что он мертв? – пробормотал он, наклоняясь ближе, чтобы посветить в ужасное лицо. Свет был слабым – батарея быстро разряжалась.

Когда Брилл уже собирался ответить, раскрашенное лицо резко дернулось. В остекленевших глазах сверкнул последний проблеск жизни. Когтистая рука шевельнулась, слабо потянулась к Холту. Сквозь пухлые губы просочилось несколько гортанных звуков, пальцы обессиленно скрючились, сбросив железные когти, которые чернокожий тут же поднял, словно пытаясь вручить их Холту. Затем по телу раненого пробежала дрожь, он обмяк и больше не двигался. Он был ранен ножом под самое сердце и лишь благодаря своей звериной природе сумел после этого столько продержаться.

Холт, выпрямившись, повернулся к Бриллу и направил на него свет. Между ними повисло молчание, атмосфера буквально искрила от напряжения.

– Вы понимаете диалект экои[68]. – Это было скорее утверждение, чем вопрос.

Сердце Брилла ускорило темп, вновь охватившее его замешательство вступило в нем в борьбу с вскипающим гневом.

– Да, – отрывисто ответил он.

– Что сказал этот болван? – тихо спросил Холт.

Брилл стиснул зубы, стараясь подавить охватившие его чувства.

– Он сказал, – процедил ученый, – «Хозяин, отнесите орудие моему племени и расскажите им о нашем возмездии, тогда они дадут вам то, что я обещал».

Не успел он выдавить эти слова, как его могучее тело согнулось и нервы натянулись до предела. Но прежде чем он сумел пошевелиться, ему в живот нацелилось черное дуло автоматического пистолета.

– Очень жаль, что вам пришлось услышать это предсмертное признание, Брилл, – холодно проговорил Холт. – Я не хочу вас убивать. До сих пор мои руки не были запятнаны кровью. Послушайте, вы человек небогатый, как и большинство ученых… а как вы смотрите на то, чтобы разбогатеть? Не лучше ли это, чем получить пулю в живот и переместиться в лачугу Рейнольдса к той троице желтопузых, чтобы их потом обвинили в вашей смерти?

– Умирать никому не хочется, – ответил Брилл. Его взгляд был устремлен на свет фонаря в руке Холта, который быстро краснел и с каждой минутой светил все более тускло.

– Хорошо! – воскликнул Холт. – Я расскажу вам всю историю. Свое богатство Рейнольдс добыл в Камеруне – украл у экои золото, которое они хранили в хижине джуджу, и убил священника культа Эгбо, когда убегал. Джугра Сингх был там с ним, но золото они забрали не всё. А экои после того случая стали так надежно охранять оставшееся, что никто больше не мог его украсть.

Я знал этого парня, когда был в Африке. Его звали Гуджа. Я тоже пытался завладеть золотом экои, но так и не смог его найти. А несколько месяцев назад я встретил Гуджу. Снова. Его изгнали из племени за какое-то преступление, и он стал бродить по побережью, где его и подобрали вместе с несколькими местными и привезли в Америку, чтобы показать на Всемирной выставке.

Гуджа с ума сходил от желания вернуться к своим и рассказал мне о золоте. Он также признался, что, если он сможет убить Рейнольдса, то племя его простит. Гуджа знал, что Рейнольдс жил где-то в Америке, но он был беспомощен, как ребенок, и не мог сам его найти. Я предложил ему помочь устроить встречу с похитителем, если он согласится отдать мне часть золота своего племени.

Гуджа поклялся мне черепом великого леопарда. Я тайно привез его на эти холмы и спрятал неподалеку в хижине, о существовании которой никто и не догадывается. Мне понадобилось некоторое время, чтобы обучить его тому, что от него требовалось, ведь мозгов у него было не больше, чем у обезьяны. И ночь за ночью мы отрабатывали каждое действие, пока Гуджа не запомнил свою задачу: ждать на холмах, пока не заметит свет в хижине Рейнольдса. Затем прокрасться туда, щелкнуть выключателем – и убить. Эти люди-леопарды видят в ночи, как кошки.

Рейнольдсу позвонил я сам – подделать ваш голос было нетрудно, ведь я когда-то изображал пародии в водевилях. И пока Гуджа расправлялся с Рейнольдсом, я ужинал в хорошо известном вечернем клубе у всех на виду.

Сегодня я пришел сюда, чтобы вывезти его из страны. Но жажда крови, должно быть, его погубила. Когда он второй раз увидел свет в доме, это, по-видимому, вызвало у него в голове цепочку ассоциаций, и он снова ворвался туда, чтобы убить всех, кто ему попадется. Я видел лишь самый конец всего происшествия – как он брел прочь от хижины и как вы потом последовали за ним.

Вот я все вам и выложил. Никто, кроме вас, не знает, что я связан с этим делом. Будете хранить молчание и возьмете часть золота экои?

Свет потух. Во внезапно наступившей темноте Брилл, излив свои едва сдерживаемые чувства, наконец закричал:

– Нет, черт возьми! Вы – пес-убийца!

И с этими словами отскочил в сторону. Пистолет щелкнул, тьму озарила оранжевая вспышка, и пуля пролетела возле уха Брилла, а сам он в это же мгновение метнул тяжелый нож наугад. Ученый услышал, как тот прошелестел в кустах, не достигнув цели. И он остановился, понимая, что провалил свою отчаянную авантюру.

Но даже когда он постарался собраться, чтобы встретить пулю, черноту внезапно разрезал луч света – и в нем возникло перекошенное лицо Джона Холта.

– Не двигайтесь, Холт, вы у меня под прицелом.

Это оказался голос Бакли. Зарычав, Холт предпринял попытку столь же отчаянную, как и Брилл до этого. Он рванулся к источнику света, выставляя пистолет перед собой. Но не успел он этого сделать, как в руках детектива прогремел револьвер сорок пятого калибра, и силуэт Холта, высвеченный быстрой вспышкой, качнулся и рухнул, как высокое дерево, пораженное молнией.

– Он мертв? – вырвалось у ученого.

– Пуля прошла сквозь предплечье и раздробила плечо, – проворчал Бакли. – Он просто потерял сознание. Так что на виселице он еще покрасуется.

– Вы… вы слышали, что?.. – запинаясь, спросил Брилл.

– Все слышал. Я всю эту ночь пробродил вокруг озера и как раз в очередной раз обходил его вдоль берега, когда увидел свет в домике Рейнольдса, а потом ваш фонарик, когда вы шли среди деревьев. Я пробрался сквозь кусты и подоспел, как раз чтобы услышать, как вы перевели последние слова негра.

– Значит, вы все это время подозревали Холта?

Детектив криво усмехнулся.

– Мне следовало бы сказать, что да – и объявить себя суперсыщиком. Но на самом деле я все время подозревал вас. Поэтому и пришел сюда сегодня – чтобы попытаться обнаружить вашу связь с убийством. Ваше железное алиби было настолько неопровержимым, что показалось мне фальшивым. У меня возникло смутное подозрение, что мне попался гений, задумавший «идеальное преступление». Но приношу свои извинения! В последнее время я стал читать слишком много детективов!

Кладбищенские крысы

1. Голова из могилы

Сол Уилкинсон проснулся внезапно. На руках и лице у него выступили капли холодного пота. Разбудивший его сон тут же всплыл в памяти, и по телу в темноте пробежала дрожь.

Это было для него не в новинку: зловещие кошмары преследовали Сола с раннего детства. Но сейчас он чувствовал страх иного рода – тот словно сжимал его сердце ледяными пальцами. Из сна его вырвали звуки крадущихся шагов – будто кто-то пробирался на ощупь в темноте. В комнате слышались шорохи – по полу сновала крыса.

Сол пошарил дрожащими пальцами под подушкой. В доме стояла тишина, но воображение рисовало в темноте ужасные фигуры. И дело было не только в воображении. Легкое дрожание воздуха подсказывало, что дверь, которая вела в широкий коридор, была открыта. Он помнил, как сам закрывал ее перед сном. И знал, что братья не могли незаметно проникнуть в комнату.

В этом семействе, напряженном от страха и окруженном ненавистью, никто не мог войти в комнату брата без предупреждения. Особенно после того, как четыре дня тому назад старая вражда погубила старшего из них. Джон Уилкинсон был застрелен на улице небольшого провинциального городка Джоэлом Миддлтоном, который затем скрылся в заросших дубом холмах, чтобы мстить Уилкинсонам снова и снова.

Все это промелькнуло в сознании Сола, пока он вынимал из-под подушки револьвер.

Когда он соскочил с кровати, сердце ушло в пятки от скрипа пружин, и на миг он сжался, затаив дыхание и пристально вглядываясь в темноту.

Ричард спал наверху, как и Харрисон, детектив из города, которого Питер пригласил, чтобы изловить Джоэла Миддлтона. Комната Питера находилась на первом этаже, но в другом крыле. Крикни Сол о помощи, он разбудил бы всех троих, но и – если Миддлтон таился в темноте где-то неподалеку – навлек бы на себя град пуль.

Сол знал, что это был его бой, и ему предстояло самому довести его до конца – во тьме, которой он всегда так боялся и ненавидел. Все это время раздавался резвый топоток крошечных лапок, бегающих туда-сюда, туда-сюда…

Крадучись вдоль стены и проклиная стук своего сердца, Сол боролся с собственными нервами. Он прижался к стене, служившей перегородкой между комнатой и коридором.

В темноте окна казались нечеткими серыми прямоугольниками, а мебель была едва видна вдоль всех стен комнаты, кроме одной. Джоэл Миддлтон, должно быть, находился именно там, присев за старым камином, который был неразличим во тьме.

Но чего же он ждал? И отчего эти проклятые крысы носились перед камином, будто обезумев от страха и алчности? Они словно сновали по полу мясной лавки и в бешенстве пытались добраться до плоти, подвешенной за пределами их досягаемости.

Сол бесшумно двигался вдоль стены по направлению к двери. Если в комнате находился человек, он увидел бы его. Но пока Уилкинсон перемещался, словно призрак в ночной рубашке, никакого зловещего образа в темноте не возникало. Он достиг двери и беззвучно закрыл ее, содрогаясь от своей близости к беспросветной тьме зала снаружи.

Но ничего не произошло. Было слышно лишь дикое биение его сердца, громкое тиканье старых часов на каминной полке и сводящий с ума топоток невидимых крыс. От скрежета истязаемых нервов у Сола сжались зубы. Но даже во всевозрастающем ужасе он, словно в лихорадке, изумился, почему крыса сновала перед камином.

Напряжение стало невыносимым. Открытая дверь подтверждала, что Миддлтон или кто-то – а может быть, что-то – все-таки проник в комнату. Для чего еще он явился сюда, как не убить его, Сола? Но почему, во имя Господа, Джоэл до сих пор не нанес удар? Чего же он ждал?

Внезапно нервы Сола начали сдавать. Мрак душил его, а семенящие крысиные лапки били по его крошащемуся мозгу раскаленными молотками. Нужно было зажечь свет, пусть даже в него впился бы горячий убийственный свинец.

Спотыкаясь, он второпях принялся шарить по каминной полке в поисках лампы. И вдруг закричал – но получился лишь сдавленный, ужасный хрип, который не мог уйти за пределы комнаты. Ощупывая в темноте камин, Сол коснулся рукой волос на человеческой голове!

У его ног раздался яростный визг, и щиколотку пронзила острая боль: крыса напала на него, будто на преступника, пытавшегося украсть у нее вожделенную вещь.

Сол, едва ли вполне осознавая присутствие грызуна, пнул его и отшатнулся. Его разум пребывал в суматошном вихре. На столе лежали спички и свечи, к которым он и поплелся, ощупывая руками темноту, пока не нашел то, что искал.

Он зажег свечу и повернулся с поднятым в трясущейся руке пистолетом. Кроме него самого, в комнате не было ни души. Но его сощуренные глаза сосредоточились на каминной полке и на том, что находилось на ней.

Сол замер. Его разум поначалу отказывался принимать то, что видели глаза. Затем он издал не свойственный человеку хрип, и пистолет выскользнул из онемевших пальцев, упав рядом с очагом.

Джон Уилкинсон погиб от пули, пробившей его сердце. С тех пор, как его тело у Сола на глазах положили в свежий гроб и закопали в могилу на старом кладбище Уилкинсонов, прошло три дня.

Тем не менее с полки на него искоса глядело белое, холодное, мертвое лицо Джона Уилкинсона. Это был не кошмар, не безумный сон. Там, на каминной полке покоилась отрубленная голова его брата. А перед камином туда-сюда сновало существо с красными глазками. Огромная серая крыса пищала, обезумев от невозможности добраться до плоти, к которой ее влек омерзительный голод.

Сол Уилкинсон рассмеялся жутким, душераздирающим, похожим на скрежет смехом, и тот слился с визгами серой твари. Его туловище покачивалось взад-вперед, и вскоре смех сменился исступленными рыданиями. Их сопровождали отвратительные вскрики, которые эхом разнеслись по старому дому и вырвали спящих из их снов.

Это были вопли безумца. Представший перед ним ужас помутил рассудок Сола Уилкинсона, словно задув пламя зажженной свечи.

2. Ненависть безумца

Крики разбудили Стива Харрисона, спавшего в комнате наверху. Еще не успев как следует проснуться, он уже спускался по лестнице с пистолетом в одной руке и фонариком в другой.

Внизу в коридоре он увидел свет, который струился из-под двери, и направился к ней. Кто-то уже побывал там до него. Едва миновав лестницу, Харрисон увидел силуэт, устремившийся через коридор, и осветил его лучом фонаря.

Как оказалось, это был Питер Уилкинсон. Высокий и худощавый, с кочергой в руке, он прокричал что-то бессвязное и, распахнув дверь, ворвался внутрь.

Харрисон услышал, как Питер воскликнул:

– Сол! В чем дело? На что ты так уставился…

Затем ужасный вопль:

– О боже!

Кочерга звякнула о пол, и безумные крики переросли в яростное крещендо.

В этот момент Харрисон достиг двери и поразился представшей ему сценой. Он увидел двух мужчин в ночных рубашках, сцепившихся при свете свечей, в то время как с каминной полки слепо взирало белое, холодное, мертвое лицо, а серая крыса, впав в бешенство, кружила у их ног.

Вступив в эту комнату ужаса и безумия, могучий, крепко сложенный Харрисон сразу заметил, что Питер Уилкинсон ранен – он выронил кочергу, и кровь хлестала у него из раны на голове, пока он тщетно пытался оторвать тонкие пальцы Сола от своего горла.

Блеск в глазах Сола говорил о том, что он был вне себя. Крепко сжав рукой его шею, Харрисон оттащил его от жертвы с такой силой, какой не могла противостоять даже ненормальная энергия сумасшедшего.

Жилистые мышцы безумца, будто стальные, напрягались в руках детектива. Сол извивался в его хватке, щелкая зубами, как зверь, – он целился в плотную шею Харрисона. Детектив оттолкнул его от себя, пока тот, уже с пеной на губах, царапался, и врезал ему кулаком по челюсти, отчего тот рухнул на пол. После этого Сол лежал неподвижно с остекленевшим взглядом, и лишь конечности его слегка подергивались.

Питер отшатнулся от стола с полиловевшим лицом, мучаясь от тошноты.

– Несите веревку, быстро! – крикнул Харрисон, поднимая с пола поникшее тело и опуская его в большое кресло. – Разорвите простыню на ленты. Нужно связать его, пока не очнулся… Черт побери!

На босую ступню лежавшего без чувств Сола набросилась крыса. Харрисон отпихнул ее, но она яростно пискнула и, набрав силы, вернулась с дьявольским упорством. Тогда он раздавил ее ногой, прервав сводящий с ума писк.

Питер, судорожно задыхаясь, протянул в руки детективу ленты, на которые разорвал простыню, и Харрисон, используя свои профессиональные навыки, связал безвольные конечности. В этот момент он поднял голову и увидел Ричарда, младшего из братьев, который стоял в дверях с белым как мел лицом.

– Ричард! – выдохнул Питер. – Господи! Это же голова Джона!

– Вижу! – Ричард облизнул губы. – Но зачем вы связываете Сола?

– Он спятил, – резко заявил Харрисон. – Принесете немного виски?

Как только Ричард принес бутылку с закрытой полки, снаружи на крыльцо ступили чьи-то ботинки и послышался голос:

– Эй, там! Дик! Что стряслось?

– Это наш сосед, Джим Эллисон, – пробормотал Питер.

Он подошел к двери, противоположной той, что вела в коридор, и повернул ключ в старинном замке. Дверь на боковое крыльцо открылась, и в нее неуклюже ввалился мужчина с взъерошенными волосами и в брюках, натянутых поверх ночной рубашки.

– Что случилось? – спросил он. – Я услышал, как кто-то кричал, и сразу же прибежал… Господь всемогущий! Что вы делаете с Солом?

Затем он заметил голову на каминной полке, и его лицо стало пепельно-серым.

– Приведите начальника полиции, Джим! – прохрипел Питер. – Это все козни Джоэла Миддлтона!

Эллисон выбежал, споткнувшись и с нездоровым любопытством оглянувшись через плечо.

Харрисону удалось влить между мертвенно-бледных губ Сола немного алкоголя. Затем, передав бутылку Питеру, он подошел к камину и коснулся неприятного предмета, при этом слегка вздрогнув. Детектив сощурил взгляд.

– Думаете, это Миддлтон раскопал могилу вашего брата и отрезал ему голову? – спросил он.

– А кто же еще? – Питер безучастно глядел на него.

– Сол безумен. Безумцы делают странные вещи. Возможно даже, он сам это сделал.

– Нет! Нет! – дрожа, воскликнул Питер. – Сол не покидал дом целый день. Утром, когда я останавливался у старого кладбища по пути на ферму, могила Джона была нетронутой. Сол, когда уходил спать, был еще в здравом уме. Это голова Джона помутила его рассудок. Джоэл Миддлтон был здесь и свершил свою ужасную месть!

Вдруг он вскочил и пронзительно закричал:

– Боже, он может до сих пор прятаться в доме!

– Мы поищем его, – отрывисто проговорил Харрисон. – Ричард, оставайтесь с Солом. А вы, Питер, можете пойти со мной.

В коридоре детектив направил луч света на тяжелую входную дверь. Ключ в массивном замке был повернут.

– Какая дверь дальше всех от спален? – спросил Харрисон, когда они зашагали дальше по коридору.

– Та, что выходит во двор с кухни, – ответил Питер и повел его туда.

Несколько секунд спустя они оказались перед дверью. Она была приоткрыта и пропускала полосу звездного неба.

– Должно быть, он ушел именно здесь, – пробормотал Харрисон. – Вы уверены, что тут было заперто?

– Я сам запирал все наружные двери, – заверил Питер. – Взгляните на эти царапины снаружи! Смотрите, вот и ключ на полу внутри.

– Замок старомодный, – проворчал Харрисон. – Он мог выдавить ключ с той стороны с помощью проволоки и легко его взломать. А взломать такой замок было бы разумно, потому что в доме никто не услышал бы шума.

Он вышел на заднее крыльцо. Широкий, без деревьев и кустов двор был отделен колючей проволокой от пастбища, которое тянулось до участка с густо растущими белыми дубами. Этот лесок окружал деревню Лост-Ноб со всех сторон.

Питер, посмотрев в сторону дубов на низкий черный вал в слабом свете звезд, вздрогнул.

– Он где-то там! – прошептал он. – Я и подумать не мог, что он осмелится напасть на нас в нашем собственном доме. Я пригласил вас, чтобы выследить его, но никак не ожидал, что нам понадобится ваша защита!

Ничего не ответив, Харрисон вышел во двор. Питер, оказавшись в свете звезд, съежился и присел на край крыльца.

Харрисон пересек узкое пастбище и остановился у ветхой изгороди, отделявшей его от леса. Тот излучал такую черноту, на какую способны лишь дубовые заросли.

Ни шелест листьев, ни трепет ветвей не выдавали присутствия среди них затаившегося беглеца. Если Джоэл Миддлтон и был там, он наверняка уже нашел убежище в труднопроходимых холмах, окружавших Лост-Ноб.

Харрисон вернулся к дому. Он прибыл в эту деревню поздним вечером, а теперь было уже несколько минут за полночь. Однако скверные вести распространялись даже в глубокую ночь.

Дом Уилкинсонов находился на западной окраине Лост-Ноба, а дом Эллисонов был единственным на сотню ярдов вокруг. Но в его далеких окнах, как видел Харрисон, горел свет.

Питер стоял на крыльце, вытянув длинную, как у ящерицы, шею.

– Что-нибудь нашли? – с тревогой спросил он.

– На такой твердой земле следов не остается, – буркнул детектив. – А что именно вы увидели, когда вбежали в комнату Сола?

– Он стоял перед камином и кричал, широко раскрыв рот, – ответил Питер. – Когда я увидел… то, что видел он, я, должно быть, вскрикнул и выронил кочергу. Тогда Сол набросился на меня, как дикий зверь.

– Дверь в его комнату была заперта?

– Закрыта, но не заперта. Замок сломался несколько дней назад.

– Еще один вопрос: Миддлтон раньше бывал в вашем доме?

– Насколько мне известно, нет, – мрачно ответил Питер. – Наши семьи ненавидят друг друга вот уже двадцать пять лет. Джоэл – последний в их роду.

Харрисон снова вошел в дом. Эллисон вернулся с начальником полиции Маквеем – высоким неразговорчивым человеком, который явно был недоволен присутствием детектива. На боковом крыльце и во дворе собирались люди. Они переговаривались тихо – лишь Джим Эллисон возмущенно голосил.

– Джоэлу Миддлтону настал конец! – громко возвещал он. – Некоторые встали на его сторону, когда он убил Джона, но интересно, что они думают теперь? Представьте себе: выкопать мертвеца и отрезать ему голову! Такое под силу разве что индейцу! Не думаю, что народ станет дожидаться суда, чтобы узнать, как поступить с Джоэлом Миддлтоном!

– Сначала поймайте его, а потом будете линчевать, – проворчал Маквей. – Питер, я забираю Сола в столицу округа.

Питер беззвучно кивнул. Сол уже приходил в себя, но в его глазах оставался гореть сумасшедший блеск.

– Я полагаю, стоит сходить на кладбище Уилкинсонов и посмотреть, что мы там обнаружим, – сказал Харрисон. – Возможно, нам удастся взять его след.

– Они пригласили вас делать работу, которую я, как они думают, выполнить не способен, – огрызнулся Маквей. – Ну и ладно, идите и делайте это сами. А я отвезу Сола в столицу округа.

Подняв вместе со своими помощниками связанного безумца, он удалился. Ни Питер, ни Ричард не вызвались его сопровождать. Затем из числа собравшихся вышел высокий нескладный мужчина и неловко обратился к Харрисону:

– Как бы начальник полиции ни делал свою работу, мы готовы помочь вам всем, чем сможем, если вы захотите собрать отряд и прочесать деревню, чтобы поймать мерзавца.

– Спасибо, но нет. – Ответ Харрисона невольно прозвучал слишком резко. – Вы поможете мне, если сию минуту уберетесь отсюда. Я справлюсь с этим сам, по-своему, как и предложил мне начальник полиции.

Люди быстро удалились, молчаливо и обиженно, и Джим Эллисон после минутного колебания последовал за ними. Когда все ушли, Харрисон закрыл дверь и повернулся к Питеру:

– Отведете меня на кладбище?

Питер вздрогнул.

– Это же ужасно рискованно! Миддлтон явно не остановится ни перед чем.

– А зачем ему останавливаться? – Ричард жестоко засмеялся. Его рот извергал горечь, в живых глазах чувствовалась грубая насмешка, а лицо исказилось от глубоких страданий.

– Мы постоянно его травили, – сказал он. – Джон надул его на последний клочок земли, за это он его и убил. Ты сам был искренне ему за это благодарен!

– Хватит нести околесицу! – воскликнул Питер.

Ричард злобно рассмеялся:

– Ах ты старый притворщик! Мы все хищные звери, мы, Уилкинсоны, такие же, как и эта тварь! – Он со злости пнул мертвую крысу. – Мы все ненавидели друг друга. А ты даже рад, что Сол свихнулся! Рад, что Джон мертв. Теперь остался только я, а у меня больное сердце. О, да смотри так, сколько влезет! Я не дурак. Я видел, как ты заучивал роль Аарона в «Тите Андронике»: «Частенько, вырыв из могилы трупы, перед дверьми друзей я ставил их…»[69]

– Ты совсем спятил! – Питер вскочил, багровея.

– О, неужели? – Ричард был едва ли не в бешенстве. – Чем докажешь, что не отрезал голову Джона? Ты знал, что Сол неврастеник, что подобный шок сведет его с ума! А вчера ходил на кладбище!

Лицо Питера на миг исказила гримаса ярости. Лишь железное самообладание позволило ему, смягчившись, тихо проговорить:

– Ты переутомился, Ричард.

– Сол и Джон ненавидели тебя, – прорычал тот. – И я знаю, почему. Потому что ты бы не согласился сдать нашу ферму в Уайлд-Ривер той нефтяной компании. Если бы не твое упрямство, мы бы все были здоровы.

– Ты знаешь, почему я не хочу сдавать ее, – огрызнулся Питер. – Бурение разрушит ценную посевную землю, которая приносит стабильный доход. А они предлагают нам рисковать, играясь с нефтью.

– Это ты так говоришь, – усмехнулся Ричард. – Но может, это всего лишь дымовая завеса. Может, ты мечтаешь стать единственным выжившим наследником, а затем нефтяным миллионером, без братьев, с которыми придется всем делиться…

Тут вмешался Харрисон:

– Мы так и будем всю ночь перемывать друг другу кости?

– Нет! – Питер отвернулся от брата. – Я отвезу вас на кладбище. Лучше уж мне встретиться среди ночи с Джоэлом Миддлтоном, чем слушать бред этого ненормального.

– Я не поеду! – прорычал Ричард. – Там, в темноте ночи, у тебя будет слишком много возможностей избавиться от оставшегося наследника. Я заночую у Джима Эллисона.

Он открыл дверь и исчез в темноте.

Питер дрожащими пальцами поднял голову Джона и обернул ее тканью.

– Вы заметили, как хорошо сохранилось лицо? – невнятно проговорил он. – Можно подумать, что за три дня… Ладно. Я возьму ее и положу в могилу, где ей и место.

– А я выброшу мертвую крысу на улицу… – начал Харрисон, оборачиваясь, но внезапно остановился. – Эта чертова тварь пропала!

Питер Уилкинсон побледнел, опустив взгляд на пустой пол.

– Она была там, мертвая! – прошептал он. – Вы сами ее раздавили! Она же не могла ожить и сбежать.

– Ну что ж, ничего не поделаешь. – Харрисон не хотел тратить время на столь ничтожную загадку.

Изможденные глаза Питера блестели при свете свечей.

– Это была кладбищенская крыса! – прошептал он. – Раньше я никогда не видел таких в городских домах! Индейцы рассказывают о них странные истории! Они говорят, что это вообще не звери, а злые демоны-каннибалы, в которых вселяются духи нечестивых мертвых людей, чьи трупы они грызли!

– Пламя пекла! – фыркнул Харрисон, задувая свечу. – Но исчезла-то ее плоть. Как бы то ни было, дохлая крыса не могла уйти сама по себе.

3. Пернатая тень

В ночном небе мимо звезд проплывали облака. Было жарко и душно. Узкая, изрезанная колеями дорога, уходящая на запад, пребывала в отвратительном состоянии. Но Питер Уилкинсон ловко вел свой старый «Форд Ти», и деревня, лежавшая позади них, скрылась из виду довольно быстро. Домов по пути больше не попадалось. Густые дубовые заросли по бокам жались к колючей ограде.

– Как же та крыса пробралась в наш дом? – наконец, нарушил молчание Питер. – Они наводняют леса вдоль ручьев и кишат на всех сельских кладбищах, но я никогда раньше не видел их в деревне. Должно быть, она пришла вслед за Джоэлом Миддлтоном, когда он принес голову…

Из-за тряски и непрерывных скачков, раскачивающих машину, Харрисон выругался. Затем тормоза завизжали, и автомобиль остановился.

– Колесо спустило, – проворчал Питер. – Я поменяю шину, это недолго, а вы пока следите за лесом. Джоэл Миддлтон может прятаться где угодно.

Последнее замечание прозвучало крайне к месту. Пока Питер боролся с ржавым металлом и неподатливой резиной, Харрисон держал пост между ним и ближайшими зарослями с револьвером в руке. Порывы ночного ветра проникали сквозь листву, а однажды ему даже почудилось, будто он уловил среди стволов блеск крошечных глаз.

– Вот и всё, – объявил наконец Питер, поворачиваясь, чтобы опустить подъемник. – Поехали, мы и так потеряли много времени.

– Тихо! – напрягшись, бросил Харрисон. Внезапно с запада послышался крик – то ли боли, то ли страха. Затем донеслись топот бегущих ног и треск ветвей, будто кто-то мчался сквозь кусты в нескольких сотнях ярдов от дороги. Харрисон в один миг оказался за оградой и побежал навстречу шуму.

– Помогите! Помогите! – послышался исполненный ужаса голос. – Господи боже! Помогите!

– Сюда! – позвал Харрисон, выбегая на открытую равнину. Невидимый беглец в ответ явно сменил направление: теперь тяжелые шаги становились все громче. Далее раздался страшный крик, и на противоположной стороне поляны некто пошатнулся и на полной скорости рухнул наземь.

В тусклом свете показался сгорбившийся расплывчатый субъект, а за его спиной стояла темная фигура. Харрисон уловил блеск стали и звук удара. Он вскинул пистолет и выстрелил в их сторону. При звуке выстрела темная фигура плавно откатилась, вскочила и исчезла в кустах. Харрисон ринулся вперед – и от вида, освещенного вспышкой выстрела, по его спине пополз тревожный холодок.

Приблизившись к зарослям кустов, он заглянул в них. Темная фигура появилась и исчезла, не оставив никаких следов, за исключением человека, стонавшего на поляне.

Склонившись над ним, Харрисон включил фонарик. То был старик – дикий, неопрятный, со спутанными седыми волосами и бородой, принявшей теперь красный цвет. Из глубокой раны в спине у него сочилась кровь.

– Кто это сделал? – спросил Харрисон, видя, что остановить кровотечение уже невозможно. Старик умирал. – Джоэл Миддлтон?

– Точно не он! – Питер последовал за детективом. – Это старый Джоаш Салливан, друг Джоэла. Он полусумасшедший, но я всегда считал, что они близки, и старик давал ему советы…

– Джоэл Миддлтон, – пробормотал старик. – Я пытался его найти, чтобы рассказать о смерти Джона…

– Где он скрывается? – спросил детектив.

Салливан поперхнулся хлынувшей кровью, сплюнул и покачал головой.

– Вы ничего от меня не узнаете! – он бросил на Питера взгляд, и глаза умирающего жутко блеснули. – А ты, Питер Уилкинсон, что, несешь голову своего брата обратно на кладбище? Смотри не угоди в могилу сам, пока не кончилась эта ночь! Чтоб тебя черт побрал! Дьявол заберет твою душу, а кладбищенские крысы будут грызть твою плоть! Помни, по ночам здесь бродят призраки умерших!

– О чем ты говоришь? – спросил Харрисон. – Кто тебя ударил?

– Это был мертвец! – Салливан заторопился. – Когда я вернулся после встречи с Джоэлом Миддлтоном, то повстречал его, Охотника на Волков, вождя племени тонкава, которого твой, Питер Уилкинсон, дед убил много лет назад! Он погнался за мной и ударил ножом. Я отчетливо разглядел его при свете звезд – он был голый, в одной набедренной повязке и перьях, раскрашенный. Такой же, каким я видел его еще ребенком, до того, как твой дед его убил! – Салливан перешел на шепот. – Охотник на Волков взял голову твоего брата из могилы! Он вернулся из ада, чтобы исполнить проклятие, которое наложил на твоего деда, когда тот выстрелил ему в спину и присвоил себе землю его племени. Берегись! Призрак ходит по ночам! А кладбищенские крысы ему прислуживают! Кладбищенские крысы…

Кровь хлынула из его губ под седой бородой, и он, захлебнувшись, умер.

Харрисон с недовольным видом поднялся.

– Пусть лежит. Заберем тело на обратном пути, а сейчас поедем на кладбище.

– Посмеем ли мы? – Лицо Питера совершенно побелело. – Я не боюсь людей, даже самого Джоэла Миддлтона, но призрак…

– Не будь дураком! – фыркнул Харрисон. – Не ты ли сам говорил, что старик полусумасшедший?

– А что если Джоэл Миддлтон прячется где-нибудь поблизости?

– Я с ним разберусь! – Харрисон был твердо уверен в своих боевых навыках.

Когда они вернулись к машине, он не стал рассказывать Питеру, что промелькнуло перед ним при вспышке выстрела. От увиденного у него самого волосы становились дыбом: на убийце из одежды были лишь набедренная повязка, мокасины и головной убор из перьев.

– Кто такой этот Охотник на Волков? – спросил детектив, как только они двинулись дальше.

– Вождь племени тонкава, – пробормотал Питер. – Он подружился с моим дедом и позже был им убит, как и сказал Джоаш. Говорят, его кости и по сей день тлеют на кладбище.

Питер, умолкнув, погрузился в мрачную задумчивость.

Примерно через четыре мили дорога привела к тусклому участку, на котором и располагалось кладбище Уилкинсонов. Скучившиеся могилы с кренящимися под невероятными углами надгробиями окружал забор из ржавой колючей проволоки. Низкие курганы заросли буйными сорняками. Со всех сторон над кладбищем нависали белые дубы, а между ними к провисшим воротам вилась дорога. В полумиле к западу сквозь вершины деревьев просматривался массивный бесформенный силуэт, в котором Харрисон узнал крышу дома.

– Старая ферма Уилкинсонов, – ответил Питер на его вопрос. – Место, где я родился, и мои братья тоже. Но никто на ней не живет уже десять лет, с тех пор как мы переехали в город.

Питер выглядел напряженным. Охваченный страхом, он смотрел на окружающий их черный лес, и его руки дрожали, когда он зажигал фонарь, который взял из машины. Поднимая круглый предмет, обернутый тканью, с заднего сиденья, он вздрогнул – возможно, ощутив скрытое под тканью холодное, окаменевшее белое лицо.

Когда они перелезли через низкие ворота и двинулись между заросшими сорняками курганов, он пробормотал:

– Вот мы дураки! Если Джоэл Миддлтон залег в роще, он мог уже давно пристрелить нас обоих, как кроликов.

Харрисон не ответил, и Питер мгновение спустя остановился и осветил насыпь, на которой не росло сорняков. Земля на ней была рыхлой. Питер воскликнул:

– Взгляните! Я ожидал увидеть открытую могилу. Как вы думаете, зачем ему понадобилось закапывать ее обратно?

– Посмотрим, – пробубнил Харрисон. – Вы готовы вскрыть эту могилу?

– Я видел голову моего брата, – мрачно ответил Питер. – Полагаю, во мне осталось достаточно мужества, чтобы не лишиться чувств при виде его обезглавленного тела. В сарае, что на углу забора, есть инструменты. Я их принесу.

Вернувшись вскоре с киркой и лопатой, он поставил на землю зажженный фонарь и положил рядом завернутую в ткань голову. Питер был бледен, на лбу его крупными каплями выступил пот. В свете фонаря они отбрасывали на заросшие сорняком могилы причудливо искаженные тени. Даже воздух, казалось, действовал угнетающе. Вдоль темного горизонта тускло мерцали случайные огоньки.

– Что это там? – Харрисон замер с занесенной киркой. В окружающих их сорняках что-то шуршало и шевелилось. Из тьмы, куда не достигал свет фонаря, на него глядели точки мелких красных бусин.

– Крысы! – Питер бросил камень, и бусины исчезли, но шорох стал громче. – Это кладбище просто кишит ими. Мне кажется, они сожрали бы и живого человека, попадись он им в беспомощном состоянии. А ну прочь, слуги Сатаны!

Харрисон взял лопату и вонзил ее в рыхлую землю.

– Копаться должно легко, – проворчал он. – Если он приходил сюда сегодня или вчера вечером, почва должна быть достаточно мягкой…

Когда лопата застряла в земле, он остановился и почесал затылок. В повисшей тишине было слышно, как среди травы бегали кладбищенские крысы.

– В чем дело? – лицо Питера вновь посерело.

– Здесь твердый грунт, – медленно проговорил Харрисон. – Такая глинистая почва за три дня твердеет как кирпич. Если бы Джоэл Миддлтон или кто-либо другой вскрывал эту могилу и засыпал обратно сегодня, она была бы рыхлой, но это не так. Дальше первых дюймов земля совсем твердая! После того, как могилу закопали три дня назад, ее только поскребли сверху, но больше не вскрывали!

Вдруг Питер издал нечеловеческий крик и отшатнулся.

– Выходит, это правда! – вскричал он. – Охотник на Волков в самом деле вернулся! Он выбрался из ада и взял голову Джона, не вскрывая могилу, а потом послал в наш дом своего знакомца дьявола, и тот явился в облике крысы! Крысы-призрака, которую нельзя убить! Руки прочь, проклинаю тебя!

Харрисон схватил его и прорычал:

– Возьмите себя в руки, Питер!

Но Питер, отстранив от себя детектива, вырвался и побежал – но не к машине, припаркованной у кладбища, а к ограде напротив. Затем перелез через ржавую проволоку, порвав одежду, и исчез в роще, будто и не слышал криков Харрисона.

– Черт! – Харрисон остановился и сгоряча выругался. Где, как не в этой темной деревне, такое могло приключиться? Он яростно взялся за инструменты и вгрызся ими в плотную глину, обожженную палящим солнцем и почти такую же твердую, как железо.

С него ручьями стекал пот, он ворчал и ругался, но продолжал работу, напрягая все свои крепкие мускулы. Харрисон желал лишь доказать или опровергнуть растущее подозрение о том, что тело Джона Уилкинсона никогда и не лежало в этой могиле.

Молнии вспыхивали все чаще и ближе, а с запада уже доносились низкие раскаты грома. Фонарь мерцал от случайных порывов ветра. И пока насыпь возле могилы возвышалась над землей, а копатель погружался все глубже и глубже, шуршание в траве становилось громче и в зарослях блестели красные бусинки. Харрисон отовсюду слышал жуткий скрежет крошечных зубов и со злостью вспоминал страшные легенды о кладбищенских крысах, которые нашептывали негры в краю, где прошло его детство.

Могила оказалась неглубокой. Никто из Уилкинсонов не стал прилагать больших усилий ради умершего. Наконец перед детективом возник закрытый сырой гроб. Когда он приподнял крышку за угол и поднес фонарь, от испуга с его губ сорвалось проклятие. Гроб не был пустым: в нем лежало обезглавленное тело.

Харрисон выбрался из могилы – его мозг усиленно соображал, собирая кусочки мозаики. Отдельные ее элементы становились на свои места, образуя рисунок. Пока он был расплывчатым и незавершенным, но очертания уже вырисовывались. А когда детектив осмотрелся в поисках завернутой в ткань головы, его ждало новое потрясение: она пропала!

Мгновение спустя Харрисон ощутил, как на ладонях у него выступил холодный пот. Затем он услышал резкий писк и скрежет крошечных клыков.

Детектив поднял фонарь и посветил вокруг. В отблеске света он увидел на траве возле беспорядочных зарослей кустов, что росли на поляне, белое пятно. Им оказалась тряпица, в которую была завернута голова. Рядом с ней копошилась омерзительная живность, словно бы превратившаяся в черный спутанный ком.

В ужасе сыпля проклятиями, Харрисон бросился вперед и принялся топтать грызунов и раскидывать их в стороны ударами ботинок. Кладбищенские крысы, издавая резкие взвизги, побросали голову и рассыпались перед ним быстрыми черными тенями. Харрисон содрогнулся. В свете фонаря на него взирало не лицо, а белый ухмыляющийся череп, на котором держались лишь клочья изгрызенной плоти.

Выходит, пока детектив раскапывал могилу Джона Уилкинсона, кладбищенские крысы сорвали почти всю плоть с головы мертвеца.

Харрисон наклонился и поднял мерзкий предмет, ставший еще более отвратительным, чем был прежде. Когда детектив завернул голову в ткань, его охватила странная тревога.

Со всех сторон его окружали блестящие красные искры, сверкавшие в траве. Сдерживаемые страхом и визжащие от ненависти, крысы отовсюду глазели на детектива.

Негры называли их демонами, и в этот момент Харрисон был готов с ними согласиться.

Когда он повернулся к могиле, крысы наконец отступили, но он не заметил темной фигуры, подкравшейся из кустов, росших за его спиной. В следующий миг раздался гром, заглушивший даже крысиный писк, но за мгновение до этого детектив услышал сзади быстрый топот.

Он резко обернулся, вынимая пистолет, но нечто, похожее на громкие раскаты грома, взорвалось в его голове, и из глаз дождем посыпались искры.

Пошатнувшись, детектив выстрелил вслепую и закричал, когда вспышка осветила ужасную пернатую фигуру, полуобнаженную и раскрашенную. Она стояла перед ним с поднятым томагавком – но увидев ее, Харрисон свалился в открытую могилу.

Падая, он крепко ударился головой о край гроба, и его могучее тело обмякло. Обезумевшие от голода и жажды крови крысы тотчас стремительными тенями метнулись к нему.

4. Крысы в аду

Потрясенный разум Харрисона рисовал картину, будто он лежит во мраке на потемневшем дне ада, освещенный лишь языками пламени вечных огней. В ушах у него торжествующе звучали крики демонов, будто бы вонзаясь раскаленными кольями.

Перед ним уже плясали чудовища с острыми носами, дергающимися ушами, красными глазами и сверкающими зубами – и вдруг его плоть пронзила резкая боль от удара ножом.

Туман внезапно рассеялся. Он лежал не на дне ада, а на крышке гроба на дне могилы. Вместо огней сверкали вспышки молний на фоне черного неба, а демонами оказались крысы, что роились над ним с острыми как бритвы зубами.

Вскрикнув, Харрисон судорожно приподнялся. Это резкое движение встревожило крыс, но они не покинули могилу, а сбились в кучу вдоль стен, сверкая красными глазами.

Харрисон понял, что пролежал без чувств лишь несколько секунд. В ином случае эти серые твари уже содрали бы с его костей всю живую плоть – так же, как мертвое мясо с головы человека, поверх чьего гроба он теперь лежал.

Детектива несколько раз укусили, и одежда стала влажной от его собственной крови.

Выругавшись, он начал подниматься, но тут его охватила паника. Левая рука при падении застряла в полуоткрытом гробу и вдобавок оказалась придавлена весом тела. Харрисону пришлось подавить в себе безумную волну ужаса.

Он не мог вытащить руку, не поднявшись с крышки гроба, на которой лежал.

В ловушке!

Он оказался в могиле убитого с рукой, запертой в гробу с обезглавленным трупом, и тысячей серых крыс-упырей, готовых сорвать плоть с живого тела!

Словно почувствовав его беспомощность, крысы закопошились над ним. Харрисон боролся за свою жизнь, будто в кошмарном сне: ворочался, кричал, бил их тяжелым шестизарядником, который все еще сжимал в руке. Клыки рвали его, раздирая одежду и плоть, его тошнило от их едкого запаха; они почти покрыли его извивающимися, крутящимися телами. Он отбивался, давя их револьвером, и крысы-людоеды падали на мертвых собратьев. Харрисон в отчаянии повернулся набок и вставил дуло пистолета под крышку гроба.

От вспышки огня и оглушительного выстрела твари заметались во все стороны. Он нажимал на курок снова и снова, пока не закончились патроны. Тяжелые пули пробили крышку, и от края откололось несколько крупных щепок. Тогда Харрисон смог вытащить из щели застрявшую руку.

Изнемогая от тошноты и дрожи, он выбрался из могилы и кое-как встал на ноги. Возле пореза от призрачного топора в волосах детектива запеклась кровь, а из многочисленных ран на теле от зубов сочилась свежая. Молния била непрерывно, но фонарь по-прежнему светил – только уже не валялся на земле.

Сначала Харрисону показалось, будто фонарь завис в воздухе, но затем он понял, что кто-то держал его в руке. Это был высокий мужчина в черном плаще, с грозно сверкающими из-под широких полей шляпы глазами. Во второй руке он держал пистолет – дуло было направлено в грудь детектива.

– Полагаю, вы тот самый чертов приезжий сыщик, которого Пит Уилкинсон сюда позвал, чтобы поймать меня! – прорычал мужчина.

– А вы, значит, Джоэл Миддлтон, – пробормотал Харрисон.

– Разумеется, это я! – огрызнулся изгнанник. – Где этот старый черт Пит?

– Испугался и убежал.

– Свихнулся, наверное, как и Сол, – усмехнулся Миддлтон. – Ладно, передайте ему, что я сберегу пулю для его отвратительной рожи. И для Дика тоже.

– Зачем вы пришли сюда? – спросил Харрисон.

– Услышал выстрел и пришел, как раз когда вы вылезали из могилы. Что с вами случилось? Кто вас так стукнул?

– Я не знаю, как его зовут, – ответил Харрисон, касаясь ноющей головы.

– Ладно, для меня это не имеет значения. Но хочу вам сообщить, что я не отрезал головы Джона. Я убил его, потому что он этого заслуживал, – изгнанник выругался и сплюнул, – но остального я не делал!

– Знаю, – ответил Харрисон.

– В самом деле? – изумился изгнанник.

– Вам известно, в каких комнатах своего городского дома спят Миддлтоны?

– Не-а, – отозвался Миддлтон. – В жизни там не бывал.

– Так я и думал. Кто бы ни положил голову Джона на каминную полку, обстановка была ему знакома. Задняя дверь кухни – единственная, которую можно было взломать, никого не разбудив. Но и замок на двери Сола также оказался сломан. Вы не могли всего этого знать. С самого начала было похоже, что это сделал кто-то из своих, а замок взломали, чтобы все выглядело, будто это сделали снаружи.

Ричард кое-что рассказал, и это убедило меня поверить в то, что это был Питер. Я решил привести его на кладбище и посмотреть, выдержат ли его нервы обвинение перед открытым гробом брата. Но наткнулся на твердую землю и понял, что могилу не вскрывали. Это заставило меня изменить мнение, и все сразу встало на свои места. Несмотря ни на что, разгадка оказалась довольно проста.

Питер хотел избавиться от братьев. Когда вы убили Джона, он придумал, как разделаться с Солом. Тело Джона тогда лежало в гробу в гостиной Уилкинсонов, пока его не похоронили на следующий день. За мертвым никто не присматривал. Это позволило Питеру спокойно войти в гостиную, пока братья спали, приподнять крышку гроба и отрезать Джону голову. Чтобы она сохранилась, он положил ее в лед. Когда я к ней прикоснулся, она была почти заморожена.

Об этом никто не знал, так как гроб больше не открывали. Джон был атеистом, и церемонию провели очень быстро. Не открывали гроб даже для того, чтобы друзья взглянули на Джона в последний раз, как это предполагает обычай. Сегодня вечером голову принесли в комнату Сола. Это свело его с ума.

Не знаю, зачем Питер ждал этого вечера и зачем пригласил меня заниматься этим делом. Должно быть, он сам немного сумасшедший. Не думаю, что он собирался убить меня, когда мы ехали сюда. Но когда мне стало ясно, что могилу сегодня не вскрывали, он понял, что игра окончена. Мне следовало догадаться раньше и держать рот на замке, но я был уверен, что Питер откопал гроб, дабы забрать голову. А когда я осознал, что могилу не вскрывали, то невольно проговорился, все еще продумывая иные варианты. Питер притворился, что поддался панике, и сбежал. А затем отправил своего напарника, чтобы убить меня.

– И кого же? – спросил Миддлтон.

– Откуда мне знать? Какого-то человека, похожего на индейца.

– Эта старая байка о призраке племени тонкава дошла и до вас! – усмехнулся Миддлтон.

– Я не говорил, что это призрак, кем бы он ни был. Если вы мне не верите, то убедитесь, что примерно в миле отсюда у дороги среди зарослей лежит тело.

У Миддлтона вырвалось страшное ругательство.

– Клянусь богом, я кого-нибудь за это убью! Оставайтесь на месте! Не собираюсь стрелять в безоружного, но если вы попытаетесь бежать, я убью вас к чертям. Так что держитесь подальше от моих следов, слышите? Когда я уйду, не пытайтесь за мной следовать!

Спустя мгновение Миддлтон бросил фонарь на землю, и послышался звук бьющегося стекла.

Харрисон моргнул во внезапно наступившей тьме, и следующая вспышка молнии показала, что он остался один на старинном кладбище.

Изгнанник ушел.

5. Крысиная трапеза

Сыпля проклятиями в свете лишь сверкающих молний, Харрисон ощупал землю и нашел разбитый фонарь, а также кое-что еще.

Он направился к воротам – капли дождя хлестали по лицу. В один миг детектив споткнулся в бархатной темноте, а в следующий – белые надгробные камни засияли в ослепительно-ярком свете. Голова страшно болела – лишь воля случая и крепкий череп спасли Харрисону жизнь. Предполагаемый убийца, должно быть, счел, что удар оказался смертельным, и убежал, прихватив – неизвестно ради каких ужасных целей – голову Джона Уилкинсона. Ибо голова действительно пропала.

Харрисон поморщился при мысли о том, что дождь наполняет открытую могилу, но у него не оставалось ни сил, ни желания засыпать ее грязью. Дальнейшее пребывание на этом темном кладбище было чревато смертельной опасностью. Убийца мог вернуться.

Харрисон перелез через ограду и оглянулся. Дождь встревожил крыс: трава ожила от снующих теней с горящими глазками. Вздрогнув, Харрисон направился к автомобилю, сел в него, нашел ручной фонарик и перезарядил револьвер.

Дождь усиливался, и изъезженная дорога в Лост-Ноб грозила превратиться вскоре в сплошную грязевую массу. По своему состоянию детектив не чувствовал, что сумеет вести машину в грозу по такой отвратительной дороге. Но продлиться до восхода это не могло. А старый фермерский дом мог послужить убежищем до наступления следующего дня.

Пока Харрисон ехал по дороге, с шумом разбрызгивая грязные лужи, дождь шел стеной, поливая его и заслоняя и без того слабый свет. Сквозь белые дубы прорывался ветер. Вдруг он крякнул и заморгал: Харрисон мог поклясться, что молния на миг осветила раскрашенную обнаженную фигуру с перьями на голове, которая кралась между деревьев!

Дорога вилась по густо заросшей возвышенности, идя в гору неподалеку от берега грязного ручья, и вела к вершине, где раскинулся старый дом. От окружающих его лесов к покосившемуся крыльцу тянулись заросли сорной травы и невысоких кустов. Он припарковал машину как можно ближе к дому, и, борясь с ветром и дождем, вошел внутрь.

Харрисон ожидал, что придется стрелять в замок, чтобы взломать его, но дверь подалась от прикосновения пальцев. Он попал в пропахшие плесенью комнаты, пребывающие в необычном освещении сверкающих молний, проникающих сквозь щели ставней.

Его фонарик высветил грубую койку напротив боковой стены, тяжелый вытесанный вручную стол и кучу тряпок в углу – из этой груды во все стороны метнулись вороватые черные тени.

Крысы! Снова крысы!

Когда они уже оставят его в покое?

Детектив закрыл дверь, зажег фонарь и поставил его на стол. Пламя плясало и мерцало сквозь трещину в камине – однако она была не достаточно велика, чтобы ветер смог проникнуть в комнату и потушить огонь. Три двери, ведущие в глубь дома, оказались закрыты. Пол и стены были испещрены дырами, прогрызенными крысами, и из этих отверстий следили маленькие красные глазки.

Харрисон сел на койку, положив фонарик и пистолет на колени. Он предчувствовал, что ему предстоит сразиться не на жизнь, а на смерть еще до рассвета. Питер Уилкинсон бродил где-то снаружи во время бури, его сердце жаждало крови, и не важно, был ли у него сообщник или они действовали по отдельности, – загадочная раскрашенная фигура представляла для детектива угрозу.

И независимо от того, был это живой человек в гриме или призрак индейца – фигурой этой была Смерть. Тем не менее от выстрелов из темноты его защищали ставни и, чтобы добраться до него, врагу пришлось бы войти в светлую комнату, где у них были бы равные шансы – а этого всегда достаточно для любого крупного сыщика.

Чтобы не думать об омерзительных красных глазках, глядящих на него снизу, Харрисон достал предмет, найденный возле разбитого фонаря, где, по всей видимости, его обронил убийца.

Это был гладкий овальный кремень, наскоро привязанный к рукояти кожаными ремешками – томагавк древнего индейца. Вдруг глаза Харрисона сузились: на камне оказалась кровь, и часть ее принадлежала самому детективу. Но с другой стороны овала крови было еще больше – темной и покрытой коркой, с прядями волос, более светлыми, чем у него, прилипшими запекшимися сгустками.

Кровь Джоаша Салливана? Нет, старика зарезали ножом. Значит, этой ночью убили кого-то еще. Мрак скрыл еще одно жестокое происшествие.

По полу скользили черные тени. Крысы возвращались – их омерзительные фигуры выползали из нор и собирались у груды тряпья в дальнем углу. Теперь Харрисон увидел, что там лежали изодранные ковры, свернутые в длинные плотные рулоны. Почему крысы так стремились туда? С чего им было так носиться, визжать и грызть то тряпье?

В очертаниях грязной кучи было что-то отвратительное, и по мере того, как он вглядывался, форма становилась все более определенной и ужасной.

Харрисон пересек комнату, заставив крыс с писком разбежаться. Он разорвал ковер, и его взгляд пал на труп Питера Уилкинсона. Затылок был раздроблен, на побелевшем лице застыла отвратительная гримаса ужаса.

На миг разум Харрисона закружился от жуткой догадки, вызванной этим открытием. Усилием воли отогнав прочь шепот во тьме, ночной вой, трепещущий влажный черный лес и страшную ауру древних холмов, он взял себя в руки – и нашел единственное разумное объяснение.

Харрисон мрачно посмотрел на мертвеца: в подлинности испуга Питера Уилкинсона не могло быть сомнений. В слепой панике он поддался своей детской привычке и бросился бежать к старому дому, где нашел не защиту, а смерть.

Харрисон содрогнулся от странного звука, донесшегося до его слуха сквозь рев бури. Ужасный вопль оказался боевым кличем индейца: убийца добрался до него!

Детектив бросился к закрытому ставнями окну и заглянул в щель, ожидая вспышки молнии. В момент, когда она сверкнула, он выстрелил через окно в пернатую голову, которая, как он заметил, выглядывала из-за дерева рядом с машиной.

В наступившей вслед за вспышкой темноте он выжидающе пригнулся, затем снова возник яркий белый свет. У Харрисона вырвался хрип, но стрелять он не стал. Голова все еще была на месте, и теперь он сумел разглядеть ее получше. Молнии сверкали над ней, разливая странную белизну.

Оказалось, это был череп Джона Уилкинсона – без кожи, с головным убором из перьев, связанных вместе. Приманка для детектива.

Харрисон, отвернувшись, бросился к фонарю, что стоял на столе. Смысл этой ужасной хитрости заключался в том, чтобы сосредоточить его внимание на передней части дома, пока убийца подкрадывался к нему с торца! Крысы, визжа, метались по полу. В то самое время, когда Харрисон пробегал мимо, внутренняя дверь начала открываться. Он пробил панель тяжелой пулей, услышал стон и звук падающего тела, а затем, как только достиг фонаря, чтобы потушить его, – мир разбился у него над головой.

Ослепительная вспышка молнии, оглушительный удар грома, и весь старинный дом содрогнулся от крыши до фундамента! Синий огонь затрещал у потолка и побежал вниз по стенам и по полу. Один багровый язычок, проходя мимо, захлестнул голень детектива.

Это было похоже на удар кувалдой. В один миг Харрисон ослеп, онемел от агонии и – в полуобмороке – распростерся на полу. Фонарь погас и лежал рядом с перевернутым столом, но комнату наполнял другой, зловещий свет.

Детектив понял, что молния ударила в дом, и верхний этаж уже охвачен огнем. С усилием он заставил себя подняться и осмотрелся в поисках пистолета – тот лежал через полкомнаты от него. Но как только Харрисон двинулся в ту сторону, входная дверь распахнулась, и детектив замер как вкопанный.

В дверь, хромая, вошел человек в набедренной повязке и мокасинах. Револьвер в его руке был направлен на детектива. Кровь сочилась из раны в бедре, смешиваясь с краской, которой он намазался.

– Так это ты хотел стать нефтяным миллионером, Ричард! – сказал Харрисон.

Тот свирепо рассмеялся.

– Ага, и я им стану! И не поделюсь с проклятыми братьями, – братьями, которых всегда ненавидел, черт их побери! А теперь – не двигаться! Вы чуть не поймали меня, когда выстрелили через дверь. Но я не хочу рисковать! Прежде чем отправить вас в ад, я все вам расскажу.

Как только вы с Питером ушли на кладбище, я понял, что ошибся, раскопав только верхнюю часть могилы, – ведь вы наткнулись на твердую глину и догадались, что ее не вскрывали. Я знал, что мне придется вас убить, как и Питера. Я незаметно подобрал крысу, которую вы раздавили, и ее исчезновение сыграло на суевериях Питера.

На кладбище я поскакал через лес на быстрой лошади. Переодеться индейцем я задумал давно. Поскольку вы задержались на отвратительной дороге, мне удалось добраться до кладбища раньше. Правда, по пути я спешился и остановился, чтобы прикончить старого дурака Джоаша Салливана. Я опасался, что он увидит и узнает меня.

Затем я просто наблюдал, как вы раскапывали могилу. Когда Питер запаниковал и убежал через лес, я догнал и убил его, а тело принес сюда, в старый дом. А потом вернулся за вами. Я намеревался принести сюда ваше тело, или, скорее, ваши кости, после того, как, думал я, крысы покончат с вами. Но услышал, что пришел Джоэл Миддлтон, и мне пришлось бежать за ним – встречаться с этим дьяволом с пушкой позже у меня не было ни малейшего желания!

Я задумал спалить этот дом, оставив ваши тела внутри. Когда люди найдут среди пепла кости, они подумают, что Миддлтон убил вас обоих и сжег дом! И вот вы пришли сюда и попали прямо ко мне в руки! А потом молния ударила в дом, и он загорелся! О, боги сегодня на моей стороне!

В глазах Ричарда играл порочный, безумный блеск, но дуло пистолета не двигалось, и Харрисон стоял, беспомощно сжимая свои огромные кулаки.

– Вы ляжете