Book: Волк за волка



Волк за волка

Райан Гродин

Волк за волка

Ryan Graudin

Wolf by Wolf


© 2015 by Ryan Graudin

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Дэвиду, за то, что всегда поддерживал меня и разделил со мной самые важные путешествия

Дрожат прогнившие кости мира

От страха пред красной войной

Из официальной песни Гитлерюгенд

Давным-давно, в альтернативной реальности, королевстве смерти жила-была девушка. Волки выли на ее руке. Все – из чернил для татуировок и боли, воспоминаний и потерь. Это было единственным, что оставалось в ней неизменным.

Ее история начинается в поезде.


Глава 1

Тогда. Числа. Осень 1944 года


В вагоны – широкие и глубокие, как для скота – набились пять тысяч душ. Поезд застонал и согнулся под их тяжестью, уставший от многочисленных поездок. (Пять тысяч раз по пять тысяч. Снова и снова. Так много, так много).

Нет места, чтобы присесть, нет воздуха, чтобы дышать, нет еды, чтобы съесть. Яэль опиралась на мать и незнакомцев, пока не заболели колени (и еще болели долго после). Она задыхалась от запаха отходов и сделала несколько глотков обжигающе-холодной воды из ведра, которое протолкнули через дверь кричащие охранники. Где-то под рельсами медленный, дрожащий стон снова и снова шептал ее имя: Я-эль, Я-эль, Я-эль.

– Тебе больше не придется стоять. Мы почти на месте, – говорила мать Яэль, приглаживая волосы дочери.

Но «почти на месте» затягивалось. Один день превратился в два, три. Бесконечные часы покачивающихся километров и пластины солнечного света, которые как ножи прорезались сквозь сгнившие доски вагона и серые лица пассажиров. Яэль прижалась к шелковой юбке матери и пыталась не слушать плач. Рыдания были такими громкими, что ее имя почти тонуло в них. Но независимо от того, какой громкой была печаль, девочка по-прежнему могла слышать шепот. Я-эль, Я-эль, Я-эль. Постоянный, устойчивый, непрерывный. Скрытый для всех.

Три дня подряд.

Я-эль, я-эль, я – визг!

Поезд неожиданно встал.

Ничего.

И тогда двери открылись.

– Вылезайте! Быстро! – человек, лысый, тонкий, одетый в похожую на пижаму одежду – кричал и продолжал кричать. Даже после того, как люди начали вываливаться из вагона поезда. Он кричал и кричал так, что заставлял Яэль в страхе прижиматься к матери. – Быстрее! Поторапливайтесь!

Вокруг была лишь тьма и блики. Ночь и прожекторы. Холодный воздух заострил крики охранников, рычание собак и свист кнутов.

– Мужчины в одну сторону! Женщины – в другую!

Толчок, толчок, давка, толчок, крики. Было море шерсти и толкотня. Все казались потерянными. Двигались и толкались, и плакали, и не понимали. Пальцы Яэль сжали край пальто матери, так крепко, будто сами превратились в швы.

«ПОТОРАПЛИВАЙТЕСЬ БЫСТРЕЕ ДВИГАЙТЕСЬ» – Железный голос внутри Яэль дрался, и толкался, и кричал: – «НЕ РАСТЕКАЕМСЯ»

Они все двигались в одном направлении. Прочь от кнута и собачьих клыков. К человеку, который стоял на перевернутом ящике из-под яблок и высматривал что-то в темной, топчущейся на платформе толпе. Его заливал свет прожектора. Чистая белая ткань его лабораторного халата сверкала, а руки были широко раскинуты, как крылья.

Он был похож на ангела.

Он измерял и оценивал каждое проходящее лицо. Мужские и женские. Молодые и старые. Человек в сверкающем лабораторном халате перебирал, отсеивал и расставлял их в ряды.

«Слишком мал! Слишком болен! Слишком слаб! Слишком низок! Слишком стар!» – Он выкрикивал их характеристики, как ингредиенты для некоего мудреного рецепта, отметая виновных в них взмахом руки. Те, кого он одобрил, получили кивок принятия.

Увидев Яэль, он ни залаял, ни кивнул. Сначала он покосился – по-змеиному острые глаза за стеклами очков.

Яэль прищурилась в ответ. У нее была резь в глазах, обостренная тремя днями страха и слишком ярких фонарей. Ее колени болели и дрожали, но она изо всех сил пыталась стоять прямо. Она не хотела быть слишком маленькой, слишком слабой, слишком низкорослой.

Человек спустился с ящика и направился к матери Яэль, которая встала перед дочерью, как бы желая заслонить ее. Но от взгляда этого человека было не укрыться. Он все отметил, глядя на Яэль и ее мать, как если бы они были костюмами, нуждающимися в починке. Измеряя глазами, представляя, что могли бы сделать несколько стежков и сборок.

Яэль уставилась в ответ, производя собственные измерения. Вблизи мужчина выглядел иначе. За пределами света, с отпечатавшимися на нем тенями (на нем они казались очень темными, перебивая то первое сверкающее впечатление). И пахло от него по-другому. Не чистотой, нет. Резкие, химические запахи, которые позже Яэль научилась ассоциировать с отбеливателем, и кровью, и неосторожными скальпелями.

Этот человек не торговал благими вестями, или благословениями, или чудесами.

Он был ангелом другого рода.

Колени Яэль болели. Глаза жгло от слез. Она продолжала стоять. Продолжала смотреть. Сжимая юбку матери непослушными пальцами.

Человек в белом халате взглянул на охранника рядом с собой, который был занят тем, что заносил что-то в блокнот.

– Оставьте эту девочку для «Эксперимента 85». Он долгосрочный, поэтому она должна быть размещена в казармах заключенных. И проследите, чтобы ее волосы были подстрижены. Не сбриты. Мне понадобятся пряди для образцов.

– Да, доктор Гайер, – охранник схватил Яэль за руку, оцарапал ее кожу двумя быстрыми движениями своей ручки. Отметка X обозначала выжившего. – А что с ее матерью?

Человек пожал плечами. «Она кажется достаточно сильной», – все, что он сказал, прежде чем вернулся к ящику, к свету, который делал его ослепительным и сияющим.


Яэль так никогда и не узнала, почему доктор Гайер выбрал ее. Почему ее – из всех маленьких детей, которые в ту ночь вывалились из вагонов и прильнули к пальто своих матерей – определили в линию живых.

Но пройдет совсем немного времени и она поймет, для чего ее отметили.

Это был «Эксперимент 85»: каждое утро, после четырехчасовой поверки, охранник выкрикивал номер Яэль. Каждое утро она должна была следовать за ним сквозь двое ворот с колючей проволокой и через железнодорожные пути, прямиком в кабинет врача.

Перед уколом медсестра привязывала Яэль к каталке. Она никогда по-настоящему не смотрела на Яэль, даже когда переворачивала руку девочки, чтобы проверить отпечатанные номера. Водянистые глаза всегда фокусировались на неодушевленном: пятна крови, невысохшие на плитках пола или забрызгавшие прежде белый фартук. Блестящая черная кожа ее туфель. Планшет, в который она вносила информацию о Яэль.


ЗАКЛЮЧЕННЫЙ: 121358.X

ВОЗРАСТ: 6 ЛЕТ

ЭКСПЕРИМЕНТ № 85: ПРИМЕНЕНИЕ МЕЛАНИНА

СЕАНС: 38


Доктор Гайер был другим. С момента, когда он перешагивал через порог, его глаза никогда не оставляли Яэль. Он садился на крутящийся стул, сложив на груди руки. Немного наклонялся назад, изучая маленькую девочку перед собой. На его лице не было морщин – ни нахмуренные от усталости брови, ни тяжесть мира не изменили его кожу.

Он даже улыбался, когда задавал вопросы. Яэль могла видеть все его белые-белые зубы, разделенные крошечной черной щелью там, где два передних резца не вполне сходились. Именно на этой части его лица она всегда сосредотачивалась, когда он говорил. Щель. Мягкие, ненаполненные смыслом слова – единственное, что нарушало его образ доброго отца.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивал он ее, наклоняясь вперед на своем грибовидном стуле.

Яэль никогда не знала ответа на этот вопрос. Что именно ожидал услышать от нее доктор Гайер, если в койке, которую она делила с матерью, Мириам и тремя другими женщинами, было полно вшей. Ночью температура опускалась так низко, что солома в их матрасе вонзалась ей кожу, будто спицы. Она была всегда голодна, даже несмотря на то, что бабушка на койке напротив тайком проносила ей дополнительную пайку хлеба каждую ночь.

«НЕ СМОТРИ НА НОЖИ, СКАЖИ ЕМУ ТО, ЧТО ОН ХОЧЕТ СЛЫШАТЬ»

Она хотела быть сильной, храброй, поэтому произносила единственное слово, которое может сказать сильная, храбрая девочка: «Хорошо».

Губы доктора растягивались в улыбке, когда она говорила это. Яэль хотела, чтобы он был довольным. Она не хотела, чтобы пятна на полу были ее кровью.

На каждом сеансе он рассматривал ее кожу. Светил ярким светом тонкого фонарика ей в глаза. Выдергивал несколько ее коротких волосков для анализа цвета. Когда завершался ряд вопросов и ответов, доктор Гайер брал планшет у медсестры, стоявшей в углу. Всегда пролистывал страницы, каштановые волосы падали ему на глаза, когда он расшифровывал каракули медсестры.

«Выработка меланина, как представляется, неуклонно снижается… Обратите внимание на бледные пятна на коже, а также незначительные изменения в пигментации радужки субъекта. Уровень эумеланина также уменьшается, как видно из цвета волос субъекта».

Они никогда не называли Яэль по имени. Она всегда была субъектом. Или, если им нужно было быть более конкретными, «Заключенный 121358.X».

– Мы добились прогресса, – улыбка у доктора Гайера натянутая, как будто его губы размыкаются при помощи иголок. Он вернул планшет медсестре, развернул свое кресло к медицинскому откидному столику, где аккуратными рядами располагались иглы. Прямые серебряные клыки, ждущие, чтобы впрыснуть яд под кожу Яэль. Наполнить ее еще двумя днями огня и агонии. Изменить ее изнутри. Забрать все цвета и чувства, людей. Опустошать и опустошать до тех пор, пока ничего не останется.

Просто призрак девочки. Пустая оболочка.

Прогресс.

Глава 2

Сейчас. 9 марта 1956 года. Германия, столица третьего рейха


Солнце выглядело низкой оранжевой угрозой в небе, когда Яэль вышла из квартиры на улицу Луизен – асфальтовую артерию в самом сердце города, что когда-то назывался Берлином. Она слишком долго задержалась в кресле тату-художника, терпя иглу, муки и воспоминания. Наблюдая, как он кладет финальные черные штрихи на последнего черного волка.

Это был ее пятый и заключительный визит в крошечную каморку с чернильными бутылками и креслом с потрескавшейся кожей. Пять посещений, чтобы скрыть кривые цифры на левой руке. Пять посещений для пяти волков. Они бросались, толкались и выли на ее руке до самого локтя. Черные и всегда бегущие, состязающиеся с ее кожей.

Бабушка, мама, Мириам, Аарон-Клаус, Влад.

Пять имен, пять историй, пять душ.

Или считая по-другому: четыре воспоминания и напоминание.

Но волк Влада должен быть совершенным, как и другие. Яэль испытывала свою удачу, наблюдая, как часы на дальней стене начали свой путь к закату. В конце концов, волк Влада был идеальной открытой раной, пульсирующей под поспешно намотанной марлей.

Яэль опаздывала.

Германия была опасным местом после наступления темноты. Официальный комендантский час наступит через несколько часов, но это не останавливало патрули, скрывающиеся на углах улиц столицы, проверяющих документы случайных прохожих.

Готовых арестовать за малейшее отклонение от нормы.

Ничего хорошего ночью не происходит, рассуждали национал-социалисты. У честных людей нет необходимости быть на улице, когда магазины и пивные закрыты. Единственными людьми, достаточно отчаянными, чтобы проворачивать свои делишки под яркой луной и тяжелыми тенями, были заговорщики Сопротивления, негодяи с черного рынка и замаскированные евреи.

Яэль относилась сразу ко всем трем.

Лидеры Сопротивления собирались ее строго наказать. Особенно Хенрика. Миниатюрная полька с обесцвеченными кудрями, торчащими во все стороны, была гораздо страшнее, чем можно было предположить из такого описания внешности. Яэль предпочла бы услышать неумолимый голос командующего армией национал-социалистов Райнигера встрече с тем смерчем – или медведем – или ураганом, которым была Хенрика.

Вероятно, они оба прочитают ей нотацию (Хенрика: «Как ты могла отсутствовать в столь позднее время! Мы думали, что ты мертва или даже хуже!» Райнигер: «Ты хоть осознаешь, насколько эгоистична? Ты могла поставить под угрозу Сопротивление. Мы уже близки к цели. Так близки»). Если патрули не поймают ее первыми.

Улица Луизен была пуста, когда Яэль шла под ее яркими фонарями. Длинный ряд Фольксвагенов, – идентичных во всем, за исключением госномеров, – защищал бордюры. Продуктовый магазин в конце дома был уже давно закрыт, а его окна темны. Агитационные плакаты – некоторые оборвались и свернулись, другие были еще свежими из-за клея – выстроились в ряд на стенах между входными дверями, напоминая здоровым блондинистым арийским детям о вступлении в Гитлерюгенд. Напоминая их матерям рожать больше здоровых блондинистых арийских детей, которые вступили бы в Гитлерюгенд.

Идти Яэль было недалеко: всего несколько домов до безопасного скрытого подвала пивной. Но достаточно одной встречи. Одного слишком поспешного ответа.

Желание пойти быстрее, чтобы избежать обнаружения, пульсировало у Яэль в горле, когда она промчалась мимо рядов плакатов, поворачивая за угол в тихий переулок.

И столкнулась с патрулем лицом к лицу.

Это был стандартный отряд: двое молодых мужчин с Маузерами 98к на наплечных ремнях. Солдаты прислонились к стене, раскуривая одну на двоих сигарету с черного рынка. Незаконный дым клубился из их губ, как десятки призрачных язычков. Белый – не черный, как клубы в детстве Яэль. Те, что день и ночь валили из высоких дымовых труб. Когда Яэль была маленькой, она думала, что внутри этих закопченных кирпичных стен живет монстр. (Сейчас она знала правду. Видела фотографии и бесконечные списки погибших. Ряды и ряды чисел, как те, что прятали ее волки. Монстр был, но он жил не внутри крематория лагеря смерти. Его берлога была гораздо лучше – Канцелярия. Похищенные произведения искусства и двери с железными замками).

Этот белый дым быстро исчез, когда солдаты увидели ее. Первый бросил сигарету и затушил каблуком. Второй позвал ее грубым голосом: «Эй, там! Фройляйн!»

Пути назад не было.

«ИДИ ПРЯМО НЕ ПОКАЗЫВАЙ СТРАХА, СТРАХА»

Подойдя к паре, Яэль решительно вскинула руку в обязательном салюте: «Хайль Гитлер!»

Оба солдата пробормотали ответ. Первый стряхнул табак со своего каблука в трещины тротуара. Второй протянул руку.

Яэль понадобилось дополнительное мгновение, чтобы понять, о чем он спрашивал. Она проходила через эти игры с патрулями и раньше (больше раз, чем она когда-нибудь признается Хенрике или Райнигеру), но вид дыма, а также часы, проведенные в салоне, выбили ее из колеи. Сеансы с иглой всегда заставляли Яэль чувствовать себя так, будто она истекала кровью. Дело было даже не столько в чернилах и боли, сколько в самой игле. В воспоминаниях об иглах. Что они могли сделать. Что они сделали.

Даже самые обычные иглы делают две вещи: они дают и они отнимают. Иглы художника-татуировщика забрали белую кожу и числа, но дали ей волков. Иглы доктора Гайера забрали столь многое. Но то, что они дали…

У Яэль было много лиц. Много имен. Много комплектов документов. Потому что химические препараты, которые ангел Смерти влил в вены Яэль, изменили ее.

– Документы, – потребовал второй солдат.

Яэль знала, что лучше не спорить. Ее дрожащие пальцы опустились в карман кожаной куртки и вытащили потрепанную книжицу, которая соответствовала сегодняшнему лицу.

– Мина Ягер, – вслух прочитал солдат. Взглянул на фото, на лицо и снова на фото. Перевернул пожелтевшую страницу, проявляя интерес к непримечательной истории Мины: родилась в Германии, блондинка, член Гитлерюгенда. Примерная биография каждого подростка в радиусе шестнадцати километров.

– Что вы так поздно делаете на улице, фройляйн Ягер? – спросил первый солдат, пока второй был занят чтением.

Настоящий ответ? Делала на черном рынке татуировку, чтобы скрыть свой еврейский номер, прежде чем отправиться на сверхсекретное задание Сопротивления, чтобы покончить с Новым порядком. Правда столь абсурдная, что солдаты могли бы ее даже высмеять, если бы Яэль озвучила ее. Маленькая своевольная часть ее хотела попытаться, но она примирилась с лучшим ответом. Скучным.

– Надеялась успеть в продуктовый магазин до закрытия. У моей матери закончились яйца, и она послала меня подкупить еще.

– Яйца… – Первый солдат нахмурился и кивнул на руку. – А это что?

Яэль проследила за его взглядом на манжету ее левого рукава. Ее марлевая повязка была слишком небрежной. Сетчатый белый хвост выглядывал из-под кожи.

– Повязка, – сообщила она ему.

Он наклонился. Ближе, заинтересованный. Его дыхание было несвежим от дыма: «Дайте взглянуть».

Сердце Яэль – черт, ну стучи же! – прошил разряд.

Яэль могла менять свою внешность, как другие люди – одежду. Эти способности могли изменить многое: ее рост, вес, цвет и длину волос, голос. Но кое-что не переделать: пол, раны, чернила татуировки.

Они неизменны.

Волки были ее постоянной, тем единственным, что было в ней основательным и бесспорным. Несколько месяцев тому назад, когда Яэль вернулась в штаб-квартиру сопротивления со своим первым, свеженьким волком, Хенрика сказала ей «пару ласковых» по этому вопросу (главными среди них были слова «явная улика»). Полька дошла даже до того, чтобы указать, что религиозные законы народа Яэль запрещают эту практику.



Но что сделано, то сделано. Чернила были под кожей Яэль более десятилетия. Она просто сделала их своими, добавляя волков. Новые отметки были гораздо лучше номеров национал-социалистов. Одного их присутствия было недостаточно, чтобы осудить Яэль, но они бы вызвали вопросы, если бы патруль их увидел. Достаточно подозрительно, чтобы задержать ее.

Единственное, что вызвало бы еще больше вопросов, это отказ Яэль отвечать солдату. Медленно, медленно она подняла рукав. Марля покрывала всю руку. Испачканная, в ржавых пятнах и изношенная по краям.

Солдат покосился на нее: «Что случилось?»

Теперь сердце Яэль громко стучало (Вспышка, удар, тишина. Вспышка, удар, тишина), тяжело пульсируя от осознания, что от беды ее отделяли несколько ниточек. Все, что нужно было сделать солдату, – это протянуть руку и потянуть. Увидеть чернила, ссадину и кровь.

Что потом?

Выход был всегда. Влад научил ее этому, как и многому другому. Двое мужчин и их винтовки не шли ни в какое сравнение с приобретенными ею навыками, пусть даже они были заключены в теле семнадцатилетней девушки. Она спокойно могла вырубить их и исчезнуть за двадцать секунд.

Могла, но не стала. Происшествие в такой близости от штаб-квартиры Сопротивления, накануне ее первой миссии, – это было слишком рискованно. Это привлечет внимание Гестапо к соседям. Разоблачит Сопротивление. Разрушит все.

Да, выход был всегда, но сегодня вечером (вечер всех ночей) каждое действие должно быть хорошо продуманным.

– Это укус собаки, – ответила Яэль. – Бродяжка напала на меня несколько дней назад.

Мгновение солдат оценивал повязку. Агрессия сменилась участливостью.

– Было плохо? – спросил он.

Было плохо? Яэль вынесла бы тысячу и один укус собаки Мины, а не все то, что действительно произошло. Поезда и заборы с колючей проволокой. Смерть и боль, и смерть.

– Я выжила, – ответила она, улыбаясь.

– Бродячие суки – хорошая практика в стрельбе по целям. Почти как коммунисты и евреи. – Солдат рассмеялся и шлепнул по прикладу своего Маузера. – Следующую, которую увижу, я застрелю в вашу честь.

Яэль поджала губы на манер кроткой и скромной Мины. Маска хорошей маленькой жительницы Рейха. И только в невидимых глазу местах она бушевала: пальцы внутри сапог крепко сжались. Рука скользнула обратно в карман куртки, где лежал ее надежный пистолет «Вальтер П-38».

Второй солдат закрыл книжицу: печать Рейха на обложке – все, что могла видеть Яэль. Крылья орла были неподвижны: двойной салют. Венок и витой крест легко висели в его когтях. Все столь же черное, как чудовищный дым. Та же чернота, что вырастет внутри Яэль, если она позволит воспоминаниям снова накатить на нее.

– Все, кажется, в порядке, фройляйн Ягер. – Он протянул ей книжицу Мины.

Яэль ощущала привкус дыма в горле. Пальцы ног щелкали – поп, поп, поп – маленькими, тихими выстрелами внутри сапог.

Для воспоминаний было время и место. Была цель, ждущая ярости ее мести. Этот вечер, эта улица, эти мужчины не были ни тем, ни другим.

Ее рука соскользнула с пистолета. Вместо этого Яэль протянула руку и схватила документы.

– Спасибо, – поблагодарила она, пряча страницы жизни другой девушки поглубже в куртку. – Я должна идти. Моя мать будет беспокоиться.

Второй солдат кивнул: «Конечно, фройляйн Ягер. Сожалеем, что задержали вас».

Она пошла. Затолкав ладонь в один из карманов, Яэль сжала талисманы, которые там хранила: затупленная канцелярская кнопка, деревянная кукла размером с горошину с безмятежным лицом. Один за другим пальцы на ногах расправлялись. Постепенно чернота отступила, вернулась к своему беспокойному сну.

– Аккуратнее с бродячими собаками! – крикнул ей вслед первый солдат.

Яэль поднял руку в знак признательности, но не обернулась. Она покончила с солдатами и бродягами.

Ей предстояло встретиться с куда более страшными вещами.

Глава 3

Сейчас. 9 марта 1956 года. Германия, третий рейх


Яэль задержала дыхание, зайдя в кабинет Хенрики. Она ждала шквала кудахтанья наседки и клевков за провинность (Где ты была? Я так волновалась! Я думала, тебя раскрыли, убили, ты попала в катастрофу!). Но подвальная дверь распахнулась, а в комнате Хенрики не было.

Возможно, ее совсем даже и не потеряли.

Яэль выдохнула и спустилась по ступенькам в кабинет. Это было не самое роскошное помещение: и без того небольшие размеры были стеснены полками поверх полок, столом военного образца и карточным столом, окруженным разными стульями. Повсюду лежали бумаги. Они покрывали стены, своенравно торчали из ящиков, были разложены по папкам по всему столу Хенрики. Документы старых операций, стопка разведданных на высших должностных лиц национал-социалистического правительства и спасенные книги. (Яэль прочитала библиотеку Хенрики по крайней мере шесть раз, узнав о «Биологии дикой природы пустыни» и «Истории западной цивилизации» и «Математическом анализе» и всем остальном, что смогли предложить видавшие виды наборы справочников).

Но одна бумага всегда привлекала взгляд Яэль: оперативная карта, которая занимала дальнюю стену. Вся Европа была окрашена в красный цвет. Багровый прилив перекатывался через Уральские горы и кровоточил в Азии. Алый цвет заливал Средиземное море и стекал на север Африки.

Красный: цвет боевых ран и Третьего рейха. Горькой, яркой смерти.

Всякий раз, когда Яэль изучала эту карту, она против воли поражалась масштабу победы Гитлера. Рассказывали, что когда фюрер впервые объявил свое видение оккупированных стран Африки и Европы своим генералам, некоторые из них засмеялись. «Невозможно, – сказали они. – Это невыполнимо».

Но слово невозможно было не для такого человека, как Гитлер. Его армии маршировали по всей Европе, беспощадные войска СС игнорировали все «цивилизованные» правила ведения войны, одинаково сметая на своем пути как солдат неприятеля, так и мирных жителей.

Некоторые страны, например Италия и Япония, присоединились к неистовству гитлеровской аннексии, жаждая своих собственных территорий. Другие страны, слишком пострадавшие от войны, бушевавшей по всему миру двумя десятилетиями раньше, отказались сражаться. Не составило большого труда убедить их подписать пакт о ненападении с Осью. «Мир любой ценой» – изоляционистская фраза американских газет. Советский союз также подписал Пакт, потому что не все было ладно в стране. Ограниченные восстания против сталинских этнических чисток и раскол в правительстве постепенно уничтожили великую коммунистическую военную машину. Он был совсем не готов к войне.

Британия была единственной великой державой, которая не пошла не сотрудничество или осталась в стороне. И также стала первой павшей из великих держав. Ее самолеты и мужество не смогли остановить операцию «Морской лев». После того, как национал-социалисты водрузили свои флаги на камнях разрушенного парламента, Гитлер взял паузу, укрепляя свою власть в завоеванных странах, устремив расчетливый взор на восток.

Советский союз разрушался из-за потрясений. Противники Сталина возникли из небытия, осудив его альянс с немцами. Мятежи охватывали целые регионы страны. К моменту, когда фюрер окончательно нарушил свой пакт о ненападении в 1942 году, армия Сталина слишком ослабела от войны на два фронта. Национал-социалисты и итальянцы разрушили европейские границы Советов, а японские солдаты в то же время постепенно приближались к Сибири.

После того, как Гитлер уверился в поражении Советов, он снова обратил свой взор на итальянских союзников (чьи недавно приобретенные территории случайно оказались в Европе и Африке). Использовав своих шпионов для убийства итальянского лидера Муссолини и обвинив в этом итальянских партизан, Гитлер ввел свои войска в Италию и на ее территории для «стабилизации региона».

Они так и не ушли.

Красные земли Европы и Африки были объявлены «Лебенсраумом»[1] – жизненным пространством для арийцев. Их собственное население стало «гражданами второго сорта». Любой сопротивляющийся отправлялся в трудовые лагеря. Евреи, цыгане, славяне и все остальные, кого фюрер считал Untermenschen[2], были арестованы. И отправлялись в лагеря другого рода.

В оперативной карте Хенрики багряный был не единственным цветом. Две непохожие империи составляли Ось: Третий рейх и Япония, которая управляла Великой Восточно-Азиатской сферой взаимного процветания. Фюрер и император Хирохито разделили пополам азиатский континент, как рождественский пирог, прямо по семидесятому меридиану. Хенрика выбрала зловещий серый цвет, чтобы закрасить императорскую территорию.

У верхней части карты, обозначавшей крайний север, вообще не было никакого цвета. Просто огромный белый участок зимних земель, где находились остатки сталинской армии. Слишком раздробленные, со слишком ограниченными ресурсами и слишком замерзшие, чтобы силы Оси с ними возились.

Более десяти лет эти цвета оставались неизменными. Становились лишь гуще и сильнее окрашенными. (Хотя, по данным разведки Сопротивления, амбиции Гитлера в отношении национал-социалистов и арийской расы были глобального масштаба. Не важно, что он подписал пакты о ненападении с Америкой, или был верным союзником императора Хирохито. Интриги и политические предательства были специализацией Гитлера. Кроме того, выполнением военных заказов были заняты сотни трудовых лагерей рейха.)

Глядя на карту, Яэль не смотрела на цвета или их отсутствие. Она не считала зашифрованные оперативные значки, отмечавшие крупные города Рейха, – Германия, Лондон, Каир, Рим, Багдад, Париж.

Яэль смотрела на предстоящую дорогу впереди.

Гонка Оси.

Гонка на длинную дистанцию началась как одно из направлений деятельности Гитлерюгенда – тренировка для юношей, которые хотели вступить в мотоциклетный батальон «Краудшутцен»[3]. Она была настолько популярна, что превратилась в гонку. Когда война была выиграна, Йозеф Геббельс, министр пропаганды рейха, решил транслировать соревнование по телевизору, чтобы похвастаться завоеванными территориями империй Оси, отпраздновать их победу и содействовать их союзу. Подростки из Гитлерюгенда и большой Ассоциации искренности Великой Японии соревновались каждый год, гоняя на своих мотоциклах из столицы в столицу. Путешествие, которое привлекало внимание всего населения Оси на добрую часть месяца.

Хенрика отметила путь гонки черным пунктиром, который охватил три континента в форме кривой буквы U. Яэль проследила путь указательным пальцем. Начало в Германии, вниз по сапогу, некогда бывшем Италией, по морю, вдоль песков Сахары, через скалистые горы на Ближнем Востоке, в джунгли Индокитая, до порта Шанхай, еще по морю, вплоть до Токио. Это были 20 780 километров, разделенных на девять этапов, которые пройдут двадцать гонщиков, сражающихся за победу.

Она должна была предпринять это путешествие. Она должна была выиграть эту гонку.

Подвальная дверь распахнулась и появилась Хенрика, с широко раскрытыми глазами сжимающая в руках охапки документов.

– Яэль? – женщина всегда приветствовала девушку с вопросительной интонацией, когда та носила рукава. Хенрика иногда жаловалась, что в репертуаре Яэль было так много лиц, что она не могла запомнить все. (Справедливости ради, лица были очень похожи: овальная форма, светлые волосы, яркие глаза, длинный нос, ровные белые зубы. Яэль частенько не могла отличить свои образы от себя самой. Они были почти дьявольски взаимозаменяемы.)

Яэль убрала палец с Токио, позволив мягким чертам фройляйн Ягер раствориться в лице Мины. В ее воображении возникло новое лицо: арийское, но более резкое. Яэль создала его за считанные секунды. Процесс растяжения кожи, смещения костей и деформации хрящей всегда был болезненным, но быстрым: щелк, щелк, щелк. Новые детали, новая девушка.

Хенрика наблюдала за трансформацией Яэль через пряди ломких, осветленных дома кудряшек, мрачнея все больше и больше: «Где ты была?»

Ну началось. Яэль смогла почувствовать гневную тираду, зревшую в крошечном теле женщины. Это почти заставило ее улыбнуться – Хенрика все еще возилась с ней, как с каким-то гадким утенком, даже после многих лет бедной жизни (или выживания) одинокой девушки и интенсивной оперативной подготовки Влада.

– Ты должна была быть здесь более четверти часа назад! Каспер ждал в грузовике, а я чуть не сошла с ума от беспокойства! Я была в шаге от того, чтобы рассказать Райнигеру и отправить поисковую группу за тобой! Он мог бы вообще отменить миссию! От тебя так много зависит!

В отповеди было так много правды, что Яэль не улыбнулась.

– Прости, Хенрика. – Она замолчала, пытаясь придумать, что еще сказать, и не добавить еще одну беспокойную морщинку стареющей коже женщины. – Правда.

Гнев Хенрики увял в глубине груди. Казалось, что энергии у нее хватало только на десять секунд крика. Яэль задавалась вопросом, как же долго она не спит. Вереница бессонных дней была не редкой для пожилой женщины, проводившей большинство из них в этом тайном кабинетике, – согласовывая места высадки боевиков и расшифровывая сообщения от ячеек из всех территорий Оси. Это место и эта неукротимая полька были мозговым центром Сопротивления, собирающим информацию, распространяющим ее через многочисленные нервные окончания, вызывающим движение.

В последнее время рабочая нагрузка Хенрики была особенно интенсивной в связи с предстоящей Гонкой Оси. Ей нужно было убедиться, что мир готов к тому, что произойдет, если Яэль выполнит свою миссию: полномасштабное восстание. Возрождение операции «Валькирия».

Хенрика подошла к своему столу и положила новые документы в лавину папок из манильской бумаги. В дальнем углу, позади кучи файлов и изношенной пишущей машинки, на высоких, зернистых частотах поскуливал телевизор. Его черно-белые кадры мелькали странным светом на облупившейся краске потолка. Хенрика остановилась, чтобы посмотреть на экран. Показывали старые кадры – монтаж прошлогодней Гонки Оси. Краткие моменты с проезжающими мимо мотоциклами, снятые с обочины, перемежались снимками официального времени гонщиков, записанного мелом на досках промежуточных городов. Но главной изюминкой репортажа были интервью, проводимые на каждом промежуточном этапе. Беседы с гонщиками, которые когтями продирали себе путь на вершину списка. Множество немецких юношей, цитирующих «Майн Кампф», гордых и напыщенных. Японские юноши с глянцевыми волосами, серьезные и жутко важные.

А еще там была Адель Вольф. Девушка, которая использовала документы своего брата-близнеца и смогла попасть в гонку, где участвовали только мужчины. Которая обрезала волосы и перевязала грудь и принимала участие в Гонке наравне с другими. Единственная девушка, которая когда-либо принимала в ней участие. Победительница девятой Гонки Оси.

Победоносная Адель Вольф обладала классической для Рейха красотой: бледная, бледная, бледная, с тонкими светлыми волосами и нордическими глазами. Это лицо транслировали по всему «Рейхссендеру»[4] (единственный одобренный телевизионный канал) через несколько дней после ее победы и удивительного признания, что она была не Феликсом Вольфом, а его сестрой. (Руководство гонки чуть было не лишило ее Железного креста. Но фюреру понравилась стройная блондинка. Он сказал, что она являет собой прекрасный пример арийских великолепия и силы. Никому и в голову не пришло оспаривать его решение). Камеры следовали за ней повсюду, документируя десятки интервью для прессы, церемонию награждения на фоне горы Фудзи, традиционный Бал Победителя в Императорском дворце в Токио.

Без своего гоночного снаряжения, завернутая в шелковое кимоно, Адель Вольф выглядела почти утонченно. Трудно было вообразить, как именно девушка, выглядевшая как лесная фея из сказок братьев Гримм, побила девятнадцать здоровенных юношей в столь суровых условиях. Даже после десяти месяцев изучения кадров гонки, отработки маневров и скорости на своем собственном мотоцикле «Цюндапп КС 601» на автобанах сельской местности, Яэль все еще не понимала, как Адель удался ее подвиг.

Но она была близка к разгадке.

Хенрика отвернулась от экрана и взглянула на недавно измененное лицо Яэль: «Ты выглядишь так же, как она».

Точные перевоплощения обычно занимали несколько дней изучения. И даже тогда они были не всегда аккуратными. Всегда нужно было что-то подкорректировать, исправить мельчайшие детали. Правильный цвет глаз и волос. Пропущенные веснушки. Точный угол кривизны носа. Шрамы, глубокие и широкие и беспокоящие кожу.

Яэль усовершенствовала внешность Адель Вольф за одну неделю. Она была высокой (175 сантиметров), с белокурыми волосами и тремя весьма примечательными веснушками на левой щеке. Нереально голубые глаза – как многочисленные голубые пластинки ледникового льда, или тропические отмели. Воспроизведение внешности Адель Вольф было самой легкой частью. Вызовом стали все другие аспекты жизни девятой победительницы гонки.



Яэль изучала Адель Вольф почти год. Дышала, спала, ела, жила – все как Адель. Наблюдала за девушкой вблизи и на расстоянии. Совершенствовала походку (как будто ее растянули на шелковых веревках). Отмечала, как та накручивала кончики волос, когда нервничала. Запоминала каждый странный, казалось бы, бесполезный факт из прошлого Адель.

Яэль было известно следующее: Адель Вольф родилась 2 мая 1938 года в семье механика и домохозяйки на окраине Франкфурта, Германия. Двое ее братьев – Мартин (старший) и Феликс (близнец) – обучили ее боксу и борьбе. Мать научила ее вязанию (не так уж и успешно – носки всегда выходили кривыми и расходились по петлям), а отец пристрастил ее к гонке (довольно успешно, хотя девочкам не разрешалось участвовать в официальных состязаниях). Она яростно и страстно ненавидела свеклу и рыбу. Ее любимым цветом был желтый, но она всегда говорила людям, что красный, потому что он казался более яростным.

Больше всего на свете, Адель Вольф хотела быть кем-то.

Она начала участвовать в гонке под именем своего брата-близнеца в возрасте десяти лет. Сначала это были одна или две гонки. Но затем она начала выигрывать. Феликс Вольф достиг вершины в своей возрастной группе, а его имя и фотографию даже напечатали в газете «Рейх». Адель участвовала в гонках и побеждала, участвовала и побеждала, и казалось, ничто не может ее остановить.

До дня, когда Мартин попал в аварию на гоночной трассе. Дня, который сломал жизнь семьи Вольф так, что уже никогда и не поправишь. Родители Адель вместе открестились от состязаний, запрещая оставшимся своим детям даже смотреть Нюрбургрингские гонки.

Но страх Адель перед дорогой не шел ни в какое сравнение со страхом потеряться. Быть поглощенной системой разведения матерей нации блондинов. Обреченной на годы опухших щиколоток, истощенного тела и иссушенной груди.

Это не будет ее судьбой. Спустя пять лет после смерти старшего брата, она взяла документы Феликса Вольфа. Девушка приняла участие в крупнейшей гонке Рейха. И она выиграла.

Как будто по команде, на оживленном экране промелькнул кадр самого популярного фильма о гоночной карьере Адель Вольф. С Бала Победителя 1955 года – вечеринки, проводимой в честь победителя Гонки Оси, которую посещали высшее общество Токио и высшие должностные лица Рейха. Адель потрясла весь мир на финише, раскрыв свою истинную личность девушки, но то, что произошло во время бала, ошеломило некоторых зрителей «Рейхссендера» даже больше.

Адольф Гитлер – человек, вечно скучающий на вечеринках – пригласил Адель Вольф на танец. Фюрер, который выходил за большие с железными засовами двери Канцелярии только два раза в год (и когда это происходило, его окружала плотным кольцом блестящая черная форма СС), позволил Адель соприкоснуться с ним кожа к коже для пятиминутного, записанного для телевидения вальса.

Эта была одна из многих причин, по которым Райнигер, генерал национал-социалистов и тайный лидер Сопротивления, передал Яэль дело Адель Вольф. Гитлер был с девушкой достаточно близко, чтобы она могла всадить лезвие ножа ему между ребер. Если он сделал это один раз, значит, сделает и снова.

И в этот раз оружие будет подготовлено.

Но чтобы присутствовать на Балу Победителя в Токио, Яэль должна выиграть гонку. А чтобы выиграть Гонку Оси, ей нужно принять участие в ней как Адель Вольф. Чтобы принять участие в качестве Адель Вольф, она должна занять место реальной девушки. Чтобы занять место настоящей Адель, ей придется похитить человека и вернуться, прежде чем наступит комендантский час. Скоро.

Яэль оглядела кабинет. Он казался слишком маленьким, слишком тихим для всего, что должно было случиться: «Где же Райнигер?»

– Эрвин хотел быть здесь, чтобы увидеть тебя, но у него возникли… другие дела. – Это был шифр Хенрики для обязанностей национал-социалиста. Яэль знала, что даже находясь среди национал-социалистов, Райнигер работает на Сопротивление – проникает в секреты партии, вербует офицеров, чье чувство ужаса и нравственности каким-то образом уцелели после всех лет Нового порядка, готовит крупные армейские части к предстоящим путчам – но мысль о том, что он встречается с людьми, которые танцевали на костях и крови ее народа, всегда скручивала ей живот.

– Он хотел, чтобы я отдала тебе это. – Хенрика вытащила сложенный листок из новых документов и передала его Яэль. Это был зашифрованный список адресов и протокол контактов. По одному на каждый из девяти городов на черной пунктирной линии.

Прага. Рим. Каир. Багдад. Нью-Дели. Дакка. Ханой. Шанхай. Токио.

– Если тебе понадобится что-нибудь в дороге, эти ячейки смогут тебе помочь. Просто убедись, что за тобой нет хвоста, прежде чем нанести им визит.

Яэль сложила бумагу в восемь раз и убрала его: «Что-то еще?»

Губы пожилой женщины задрожали. У нее тряслись даже пальцы, когда она заправляла свои обесцвеченные волосы за ухо. Когда же она покачала головой, непокорные пряди вернулись на свое место.

– Я буду смотреть на тебя. – Хенрика кивнула на экран. Глаза у нее были мокрыми, а в шепоте слышалась напряженность. Печаль, наполненная годами, что они провели вместе: выпечка, чтение книг, шпионаж за клиентами пивной через дыру в доске в старой штаб-квартире. Годами, когда Яэль ощущала себя почти нормальным подростком.

– Сделай, что необходимо, а потом возвращайся. – То, как пожилая женщина сказала это, заставило Яэль подумать о всех оперативниках, которые не вернулись. Булавки, которые сняли с карты, оставившие следы крошечных дырочек в мире на багровой бумаге.

Яэль обняла Хенрику, зарывшись лицом в блузку женщины. Тонкая ткань содержала странную смесь запахов: сливочного масла и муки, старых документов и чернил для пишущей машинки. Руки Хенрики были намного сильнее, чем можно было предположить из-за их худосочности, сжимали ребра Яэль до тех пор, пока перед глазами у нее не поплыл туман. Несколько секунд Яэль отдыхала в этих слезах и объятиях. Затем она в последний раз глубоко вдохнула – библиотека, пекарня, дом – и вырвалась.

Ни одна из них не попрощалась. Это было слишком трудно сказать вслух. Слишком окончательно и убийственно сейчас.

Яэль подошла к двери и в последний раз взглянула на дальнюю стену. Где испещренные дырами континенты сочились красным, дымчато-серым.

В последний раз она видела подобную карту.

Потому что завтра начнется конец. Она собиралась участвовать в гонке от Германии до Токио. Она собиралась выиграть Гонку Оси и получить приглашение на Бал Победителя. Она собиралась убить фюрера и вызвать смерть Третьего рейха.

Она пересечет мир и изменит его.

Или умрет.

Глава 4

Сейчас. 9 марта 1956 года. Германия, третий рейх


Адель Вольф жила одна на окраине города. У нее была квартира на последнем этаже здания, с блестящим видом подмигивающих столичных огней. Она купила ее и оплатила в полном объеме еще год назад, потратив большую часть призовых денег от победы в Гонке Оси.

Только один из сотни фактов из папки Адель. Хотя Яэль знала каждый метр жилища победительницы благодаря информаторам и изучению старых чертежей здания, сама она никогда не была внутри квартиры.

Это должно было вот-вот измениться.

Яэль согнулась в кузове блестящего грузовика (Сопротивление фактически никогда не использовало прачечную на колесах для стирки, а только для слежки и курьерских поручений), наблюдая за входом в здание. Было тихо, почти так, как во время комендантского часа. За последние пять минут вышел только один пожилой мужчина, тащивший упирающегося бульдога, настоятельно призывающий его облегчиться, пока он топтался и ворчал под оранжевым светом фонаря. Теперь он ушел, и путь был чист: пустые улицы и ни одного автомобиля Гестапо. Высоко-высоко вверху ярко светились окна квартиры Адель Вольф.

– Готова? – Каспер, водитель и друг-оперативник, посмотрел на нее, повернув голову от подголовника с потрескавшейся кожей.

Смех пузырился у Яэль в груди. Готова? Её готовность ковалась годами. То, что началось в лагере смерти как упрямство ради выживания, расцвело в нечто гораздо более смертоносное. Подготовка Влада сделала ее жестокой в рукопашном бою. Смертельно точной с любым оружием, из которого стреляла. Книги Хенрики предоставили в ее распоряжение языки и информацию. В лагере она выучила русский, добавив его к родному немецкому. Японский, итальянский и английский появились позже, вместе с поверхностным знанием арабского языка. Она узнала все, что могла, о мотоциклах «Цюндапп КС 601». Она изучила остальных отобранных гонщиков, запоминая биографии и любимые обманные тактики. Втиснуть все это в слово, короткое и простое как «готово» казалось… забавным.

Отсюда и смех.

– Более чем, – сказала она Касперу. – Я просигналю из окна, когда схвачу цель. Будь готов помочь мне погрузить ее.

Каспер кивнул: «Не слишком затягивай. Через шестьдесят минут настанет комендантский час. Я хочу вернуть Победоносную Вольф Хенрике задолго до него».

Яэль убедилась, что ее лицо снова выглядело как у Мины Ягер. После одного, последнего осмотра улицы (все еще пустой, без лишних глаз) она выскользнула из грузовика и через холодную ночь проникла в мраморное фойе здания. В глубине находились двери лифта из блестящей латуни, зарешеченные яркими буквами «Х». Это был самый простой путь вверх, но он слишком походил на клетку. Слишком много «Х» пересекались у нее на лице. Перечеркивали ее.

Больше никогда.

Вместо этого она пошла по лестнице.

Яэль не теряла зря времени, достигнув двери квартиры Адель. Ее сердце стучало одновременно со стуком: стук, стук, стук, стук

Ответа не было. Просто тяжелое молчание квартиры изливалось в холл. Привлекая внимание к резкости ее собственного сердцебиения.

Адель Вольф не было дома.

Пальцы Яэль взлетели к волосам Мины, вытянули две невидимки и распрямили их. На то, чтобы вскрыть замок, распахнуть дверь и войти ушло несколько секунд.

Внутри был такой беспорядок, который дал бы фору даже кабинет Хенрики. Признаться честно, Яэль не была чистюлей (Владу потребовалось три месяца, что заставить ее отказаться от привычки оставлять грязные стаканы в раковине, когда она жила на его ферме), но состояние квартиры Адель Вольф заставило ее отшатнуться. Одежда была повсюду. Наброшена на кресла. Скомкана у плинтусов. Стены были загромождены утвержденными рейхом картинами и фотографиями Адель на Балу Победителя, одетую в сложное кимоно и торжественно зажатую между фюрером и императором. Гиганты Востока и Запада, улыбающиеся в камеру.

Кожа Яэль поползла, плотно натягиваясь на кости. Она не могла долго смотреть на их лица, поэтому ее глаза скользнули к другим фотографиям: в рамках, разбросанных между давно стоящими, недопитыми кружками кофе без сливок.

Самая большая картина находилась у проигрывателя. На ней была изображена более молодая Адель: угрюмое лицо и скрещенные руки. Ее волосы, заплетенные в высокие косы, были самой яркой деталью в картине. Ее братья держали каждый по одной, выражения их лиц были полны веселья. Феликс и Мартин были красавчиками (Яэль отметила этот факт задолго до того, как впервые открыла дело Адель), хотя по этому фото трудно было сказать такое.

Мурашки. На этот раз не по коже, но в самом сердце. Яэль смотрел на лица братьев Адель – ее семьи – и подумала о волках на своей руке, об одинокой, потерянной стае.

Яэль повернулась ко всему спиной и закрыла дверь. Судя по вещам, Адель все еще упаковывалась. Быстрый взгляд на кухню показал, что чайник с водой стоял на зажженной конфорке. (Она вышла, чтобы с кем-то встретиться? Тогда она должна была воспользоваться лифтом.) Она скоро вернется – или квартира сгорит.

Конечно же, чайник свистел, выпуская пар, когда входная дверь с грохотом открылась. Яэль попятилась в тень шкафа с пальто из колючих тканей.

«Дерьмо!» – первое слово из уст Адель Вольф. Яэль наблюдала через щель в двери шкафа, как ее фигура метнулась через всю квартиру. Легким толчком она погасила пламя, бормоча все больше проклятий и громко завизжав, когда попыталась резко снять горячий чайник с конфорки.

Девушка обезумела и впала в истерику. Размахивала обожженными пальцами в воздухе. Ее проклятия распадались на «дерьмо», «черт» и на другие красочные фразы.

Пришло время нанести удар.

Мурашки, поползшие по коже Яэль, соединились с дрожанием сердца. Пальцами она сжала свой пистолет и начала выходить из шкафа.

– Вижу, что кое-что не изменилось, – голос, глубокий и мужской, зазвучавший всего в метре от нее, заморозил Яэль на полушаге. Свободные пальцы зависли над деревянной дверью шкафа: девушка была слишком потрясена, чтобы закрыть ее.

Это неправильно. Яэль месяцами следила за квартирой победительницы. Наблюдала, как та заходит и выходит. Иногда Адель тащила кучу коричневых мешков с продуктами, в другое время она была одета в гоночную экипировку, готовая поехать. Всегда она была одна.

Но не сегодня вечером.

Яэль стиснула зубы и скользнула обратно в лес зимних пальто. Полоса света из-за двери потемнела, когда посетитель шагнул ближе. Он стоял к шкафу спиной, но Яэль смогла разглядеть, что он был высоким, худым, сильным, а его мышцы были видны даже под объемной курткой. Он стоял как борец – ногами врозь. Даже поймай она его врасплох, она сомневалась, что сможет одолеть его и Адель.

Не тихо. Не без следов крови.

Кроме того, если этот неизвестный юноша пропадет (последний раз его видели в компании Адель Вольф), власти насторожатся. Такое было непозволительно для этой миссии.

– Черт, это больно! – Адель зашипела, дуя на обожженные пальцы.

– Из чего я делаю вывод, – юноша подошел к холодильнику и вытащил горсть льда, – Германия сотворила чудеса с твоим словарным запасом.

Проклятия Адель утихли. Она осторожно приняла лед, как будто ожидала, что юноша нанесет ей удар в любой момент.

– Мы оба знаем, что ты проделал весь этот путь сюда вовсе не за тем, чтобы критиковать мои манеры.

Юноша ничего не ответил. Его плечи странно напряглись, как будто это он ожидал от нее удара.

– Выкладывай, – вздохнула Адель.

– Ты не можешь участвовать в гонке завтра, – ответил юноша.

Взгляд Адель мог резать сталь. Она скрестила руки и стиснула зубы. Травмированный кулак плотно сжал кубики льда. – Почему?

– Я могу придумать около тысячи причин: умышленное выведение из строя мотоцикла, обезвоживание, слишком быстрая езда, переход через полноводную реку… Лука Лёве.

Челюсти девушки, как и кулак, сжались еще сильнее. Растаявший лед просочился сквозь пальцы, как слезы.

– А ради чего? – голос юноши звучал также жарко, как чайник. Шипели слоги. Кипели согласные. – Еще одного Железного креста? Большей известности на «Рейхссендере»? Больших денег?

– Я отправила большую часть своего выигрыша во Франкфурт. Тебе это известно.

– Нам не нужны твои деньги, Ада. Нам нужна ты. Пожалуйста. Настало время вернуться домой.

Домой. Яэль поняла, что это был не просто какой-то юноша. Это был брат Адель. Ее брат-близнец. Ну конечно. У него были такие же шелковистые, блондинистые волосы, как и у девушки, которая сжимала в кулаке лед. Были и другие общие черты: поза, одинаково сжатые кулаки.

Адель покачала головой и плотно скрестила руки.

– Нам почти восемнадцать, Феликс. Худшее, что может случиться с тобой, это призыв в армию механиком в одно из поселений Лебенсраума. Но меня выдадут замуж или отправят в Лебенсборн[5]. – Кулак Адель сжался еще сильнее, когда она говорила о программах селекции. Кубик льда, который она держала, выскользнул из рук и закрутился на плитках и досках пола. Успокоился он у двери шкафа. – Эта гонка – мой последний шанс избежать такой участи. Чтобы доказать, что я могу служить Рейху, также хорошо, как и любой мужчина.

– Я думал, это то, что ты делала в прошлом году, – сказал Феликс.

Губы Адель Вольф дернулись: «Одной победы недостаточно. Я не могу быть также хороша, как мужчины. Я должна быть лучше них. Ни один гонщик прежде не получал два Железных Креста».

Не от недостатка усердия, насколько знала Яэль. Двойной крест был недостижим, что заставляло участников от обеих империй истекать слюной от него.

С годами Гонка Оси – официальное празднование продолжающегося союза Оси – скатилась до того, что Райнигер называл соревнованием «кто круче». Партнерство Третьего рейха и Великой Восточно-Азиатской сферы взаимного процветания было шатким, с каждым годом понемногу разрушающимся. Они были очень далеки от полномасштабной войны, но напряженность возникала каждый раз через гонщиков и их победу.

Выиграй одну гонку в честь Рейха, и ты получишь наличные, славу, назначение в Лебенсраум по собственному выбору. Выиграй вторую, и сам фюрер будет у тебя в долгу. Весь известный нам мир был твоим.

– Лука Лёве и Цуда Кацуо будут бороться за эту же привилегию, – напомнил Адель брат. – Это и для них последний год гонки. Они будут жаждать крови, и именно на твое горло они нацелятся.

Адель ничего не ответила: она так плотно сжала губы, что они побелели.

– Как ты можешь так поступать с папой и мамой? После того, что случилось с Мартином…

Мартин. Второй брат. Тот, который сломал шею на Нюрбургрингском треке в двенадцатый день рождения близнецов. Предполагалось, что они вернутся домой с гонки и съедят торт. Вместо этого они отправились в морг.

Все эти воспоминания играли на лице Адель: уродливые теневые куклы. Белизна ее губ распространилась на щеки. Гнев прошел красным: «Это не то же самое».

Пальцы Феликса в тревоге переплелись за спиной:

– Ты права, – ответил он ей. – То, что ты делаешь, гораздо опаснее.

Судороги начали ползти вверх по бедрам Яэль. Она передвинулась как можно более бесшумно и подумала о Каспере в грузовике-прачечной, смотрящем в окно. Ожидающем.

– Другие гонщики грязно играют, но и я делаю подобное. – Руки Адель были скрещены, когда она говорила. – Я знаю, на что иду. Кроме того, сам фюрер дал мне особое благословение на гонку. Он даже прислал мне телеграмму, в которой сообщил, что будет болеть за меня.

Феликс повернул голову так медленно, что Яэль смогла увидеть юношу в профиль. Его черты лица были напряженными и полны тревоги, как и у сестры. Точь-в-точь, как у сестры. Не считая его чуть более выраженной линии подбородка, трех ее веснушек и нескольких сантиметров разницы в росте, брат и сестра были почти идентичны.

– Я всегда терпел; я всегда хранил твой секрет, всегда позволял тебе соревноваться под моим именем, – напомнил ей Феликс. – Ты знаешь, что я не просил бы тебя не участвовать в гонке, если бы именно это не имел в виду. Поверь мне, Ада. Пожалуйста.

Адель Вольф молчала так долго, что Яэль начала опасаться, что та может сказать да. (И что тогда? Вывалиться из шкафа и сказать «Бу»? Похитить их обоих?)

Но Адель заговорила. Ее слова были медленными, определенными: «В этот раз я принимаю участие в гонке под своим именем».

Кулаки Феликса сжались крепче, послышался хруст костяшек. Пять щелчков для правой руки, пять – для левой. Эти звуки заставили Адель нахмуриться: «Возвращайся во Франкфурт, Феликс».

– Только с тобой.

Кажется, упрямства в семье Вольф было с избытком. Яэль там будет самое место.

Адель покачала головой: «Завтра я приму участие в гонке, и ты не сможешь меня остановить».

Если бы близнецы были баранами, они бы столкнулись головами, сцепив рога. Вместо этого они просто стояли, занятые невидимой битвой характеров. Она была молчаливой: вся борьба была в их глазах и их истории.

Победитель определился. Победоносная Адель Вольф прочистила горло и заговорила: «Почти комендантский час. Ты должен идти».

Феликс опустил руку в карман своей куртки и достал карманные часы. Это была дешевая, щербатая вещь, издавшая жестяной звук, как он их открыл. Время было верным: почти комендантский час. Он вышел из своей стойки бойца и отступил к двери. Адель последовала за ним – и оба пропали из тонкого поля зрения Яэль. Единственное, на что ей оставалось смотреть, – тающий кубик льда.

Дверь открылась и закрылась со щелчком. Прощание близнецов, если таковое и было, было безмолвным. Квартира погрузилась в тишину и одновременно исчез кубик льда.

Наконец, шаги Адель заскрипели в комнате. Со стоном ожило телевидение. Знакомые звуки «Рейхссендера» поплыли по квартире.

«А сейчас мы присоединимся к нашему любимому и почитаемому фюреру в преддверии Гонки Оси в спецвыпуске «Разговора с Канцелярией», – гудел ничем не примечательный мужской голос.

Было такое чувство, будто муравьи маршировали вверх и вниз по рукам Яэль. Хенрика любила телевидение, оно часами оставалось включенным, освещая ее кабинетик в вечерние часы пропагандистскими новостями со всех территорий Оси и постановочными программами о совершенных арийских семьях. Но даже Хенрика не могла переварить «Разговор с Канцелярией».

Фюрер был известен своими выступлениями. Его голос превращал слова в нечто живое и дышащее, что заползало под кожу и разжигало огонь даже внутри скучнейших умов. Много лет назад – до Великой Победы, прежде чем война растянула свою длинную тень над миром – он говорил везде. Пабы. Театры. Эстрада. Позволяя своим ярко-красным словам омывать целую нацию.

Больше он не появлялся на публике. Ему это было и не нужно, ведь его слова можно было передавать через провода и громкоговорители из комфорта его собственной Канцелярии. После сорока девяти покушений фюрер почти не перешагивал порога своего приюта отшельника.

Из этого правила было два исключения. Начало Гонки Оси. И финал.

– Десять. Это, мои соотечественники, количество лет, которое мы прожили в стране мира. Мира чистоты. Арийская раса распространилась на дарованной ей богом территории. Мы приручили дебри стран Востока и Африки, очистили от скверны порченных рас расщелины нашего собственного континента.

Слова из уст монстра. Устаревшие, но все еще дьявольски алые, опьяняющие массы как крепкое вино. Они разгорячили Яэль, сделали ее раздраженной и готовой.

Время настало. Сейчас или никогда.

Яэль вытащила из куртки свой пистолет «Вальтер П-38», щелкнула предохранителем и вышла из шкафа.

Адель стояла перед телевизором, наблюдая за стариком по ту сторону экрана – его серебристые усы дрожали, когда он выплевывал слова, слова, еще больше слов: «Гонка Оси является, как мы помним, нашей Великой победой. Мы видим энергию и стойкость нашей расы в наших ценных молодых гонщиках. Мы наблюдаем за их путешествием по завоеванным и очищенным нами землям. Мы – зрители собственного прогресса».

Прогресс. Яэль успокоила руку с пистолетом. Она загнала гнев обратно. Глубоко, глубоко в свои кости, где он и должен оставаться.

Адель все еще не оборачивалась. Слова Гитлера были слишком громкими, слишком обволакивали ее, чтобы она заметила опасность. Яэль кралась – ближе, ближе.

Неплотно уложенный паркет выдал ее, издав шум, как только Яэль ступила на него. Победоносная Адель Вольф резко развернулась и встретилась с ней лицом к лицу.

Хотя у нее по-прежнему были лицо и фигура Мины, Яэль почувствовала, будто смотрит в зеркало. Все было так знакомо. Платиновые волосы, недостаточно длинные, чтобы откинуть их и завязать в конский хвост. Брови, настолько светлые, что были почти невидимыми – в дополнение к ледяным голубым глазам. Черты лица, принадлежащие королеве викингов.

Они смотрели друг на друга долгую, неподвижную секунду. Между ними – пистолет.

– Сядь на диван, – пистолет Яэль промелькнул в свете лампы, когда она махнула им в сторону темно-красной обивки. Она опустила свободную руку в карман, где таблетки успокоительного уместились между куклой и кнопкой. – Сейчас!

Взгляд Адель не был бегающим или испуганным. Просто… настороженным. Глаза не отрывались от Яэль, пока она обходила журнальный столик, пробираясь через горы разбросанной одежды. Дойдя до дивана, она встала. Ее поза была такой же, как у брата. Размашистая, готовая к борьбе.

– Я не хочу навредить тебе. – Несмотря на то, что слова были правдой, Яэль пожалела о них, как только они вырвались у нее изо рта. Из-за них она выглядела слабой, потерявшей контроль.

Такой, какой она не может быть. Отказывалась быть.

– Сидеть, – снова пролаяла Яэль.

Движения девушки были молниеносно быстрыми. Она схватила полупустую кружку кофе, швырнула ее в лицо Яэль и бросилась вперед.

Жидкость была холодной, безвредной. Но не кружка. Она задела челюсть Яэль и разбилась вдребезги о дальнюю стену. Пятьдесят девять килограмм толчков и пинков врезались ей в грудь. Отправили ее мир в полет.

Пистолет упал на пол. Адель нырнула за ним голодными руками. Яэль бросилась на противницу ногами вперед. Они, казалось, могли двигаться отдельно от нее, ведомые часами и часами боевой подготовки Влада. Все наполненные болью, потом и кровью годы вылились в этот единственный удар в полусогнутое запястье Адель.

Крик девушки превратился в нечто дикое, когда локоть Адель встретился с грудной клеткой Яэль. Боль запела у нее под кожей – свежая и по-зимнему яркая. Яэль не кричала. Она собрала боль, использовала ее энергию и нанесла ответный удар.

Тело Адель вытянулось вдоль турецкого ковра, пальцы потянулись за П-38. Яэль бросилась к ее руке, вонзая ногти Мины глубоко в запястье Адель, пока не почувствовала, как ускоряется кровь, льющаяся из раны. Она схватила пистолет, направляя его прямо в лоб Победоносной Вольф быстрым натренированным движением.

Все стихло. Умолкло, за исключением их шипящего дыхания и льющейся шелком лжи фюрера из телевизора: «Наши гонщики чисты. Наши гонщики сильны. Они – следующее поколение, которое принесет свет на еще темные континенты мира».

Адель не умоляла. Ее глаза были ледяными щелками. Она смотрела мимо пистолета, прямо на Яэль: «Кто ты?»

Не «Что вы хотите?» или «Что вы здесь делаете?»

– Кто Ты? Кто? Кто? Кто?

Почему, из всех вопросов, именно этот?

Яэль не ответила. Она плотно сжала пистолет и быстрым, резким движением опустила его на череп Победоносной Вольф.

Глава 5

Сейчас. 9 марта 1956 года. Германия, третий рейх


Ночное небо Германии не было темным. Не таким, как в горах, где можно смотреть вверх сквозь пелену жалящего снега и ощущать падение. Падение в бесконечную пустоту черноты и звёзд.

У этой ночи не было черноты, когда Яэль стояла у окна Адель Вольф – просто смесь оранжевого и серого, и почти гололедица. Огни бури. Отражение Адель висело в стекле перед ней. Смотрело на Яэль с той же жестокостью, что и настоящая Победосносная Вольф.

Кто ты?

Однажды, только один раз, Хенрика долго думала, прежде чем спросить Яэль, как она выглядела на самом деле. До игл доктора Гайера. До пожара, осветления и пластичности кожи. До многих десятков лиц других девушек. («Держу пари, у тебя были самые красивые темные волосы, – сказала она. – Ты похожа на девушку, у которой могли быть кудри. Длинные, великолепные кудри.) Яэль открыла рот, чтобы ответить и, начав говорить, поняла, что не помнит.

Она не помнит.

Она не помнит.

Какой человек забывает свое собственное лицо?

(Все в порядке, – сказала ей тогда Хенрика – Важно то, что внутри.)

Но что у нее внутри? Агрессивный коктейль химических веществ. Что-то, чему она полностью не доверяла. (Разве что-то хорошее могло выйти из тех игл?) Цепные реакции в теле Яэль, которые она пыталась исследовать, постичь, понять. Но ничто в томах по биологии и органической химии Хенрики не могло объяснить пластичности ее кожи.

Что бы ни таилось в Яэль, оно было новым. Революционным.

Небо ярко горело, облака прорезали молнии. Вспышка стерла лицо Адель. Стерла ее. Все, что могла видеть Яэль, – шторм, бушевавший чернотой над квартирами Германии, и силуэт Зала Народа, величественного здания, возведенного Гитлером после Великой Победы Оси. (Его купол, высотой в 290 метров, был единственным, что видел блуждающий взгляд, если смотреть на горизонт Германии). Она гадала, сохранится ли такая погода и завтра. Будет ли старт Гонки Оси полон промокших репортеров, великолепия и пышности.

Капли мокрого снега ударили по стеклу, как бы отвечая на ее вопрос.

Яэль плотно закрыла окно шторой и повернулась к кровати. Она отлично провела уборку. Каспер поспешил забрать Победоносную Вольф в бессознательном состоянии, засунул ее в прачечный мешок и отнес в грузовик, вернулся в подвал пивной Хенрики, где Адель будут держать до окончания Гонки Оси.

От пятен избавиться было труднее, чем от девушки. Только когда реальную Адель увезли прочь и Яэль осталась одна в ее квартире, она поняла, сколько крови пролили ее ногти. Достаточно, чтобы заметить с порога. Даже при помощи полотенец, порошков и половой щетки у нее ушло больше часа, чтобы скрыть пятна.

Но теперь все было готово. Она надела кожу Адель, говорила голосом Адель, спала в постели Адель.

Яэль села на матрас, закатала левый рукав и размотала марлю, где волчья стая бежала по ее коже. Волк Влада по-прежнему был кровоточащим и распухшим. Слишком болезненным на ощупь.

Она мягко обвела других пальцем, позволяя слогам их имен задержаться на кончике своего языка: «Бабушка, мама, Мириам…»

Те, которых поглотил пепел.

«Аарон-Клаус, Влад», – Яэль сглотнула. Пять волков. Четыре воспоминания и одно напоминание.

Ее потеря была гораздо больше, чем…, но «четыре + один» было числом, которое она могла запомнить. Числом, с которым она могла справиться, не позволяя его огромности разорвать ее на куски, подобно зазубренным клешням краба, убирающего мусор смерти со дна океана. Иногда (как правило) на подпитку скорби не оставалось ничего. Яэль была скелетом чистого листа. Вешалкой для одежды из красивой кожи.

Кто ты? (Внутри?)

Именно за ответ на этот вопрос Яэль была вынуждена бороться. Ее отражение было вовсе не таким. Это было расколотое зеркало. Что-то, что ей приходилось собирать по кусочкам, снова и снова. Воспоминание за воспоминанием. Потерю за потерей. Волка за волком.

Было легко притворяться, даже слишком. Заполнять пустоту внутри жизнями других. Бернис Фогт. Мина Ягер. Адель Вольф. Девушки, которым никогда не приходилось сталкиваться с дымом или смотреть, как шприц скользит им под кожу. Девушки, которым никогда не приходилось смотреть в глаза ангелу Смерти. Снова и снова, и снова.

Было так просто потеряться.

Именно поэтому каждую ночь, прежде чем уснуть, она закатывала рукав, очерчивала волков и называла их имена. Потому что где-то там – в тех фрагментах ушедших душ и воспоминаний – была Яэль.

Не химические вещества, но сама суть. Настоящая Яэль.

Она уже потеряла свое лицо. Она не может допустить, чтобы и остальные части ее самой (не важно, насколько темные или сломанные) ускользнули. Поэтому она очерчивала и называла. Она тосковала, и она злилась.

Она помнила.


Тогда. Первый волк: бабушка. Осень 1944 года


Бабушка была самым старым другом Яэль. Старше, чем большинство женщин, которые спали в Бараке № 7. Ее волосы были седыми, и глубокие линии залегли в уголках ее глаз. («Гусиные лапки» – так она называла их на своем тяжелом, рубящем языке.)

Мама Яэль говорила, что она была чудом. Одних ее морщин должно было хватить для охранников, чтобы отсортировать ее в ряд «слишком слабых». Однако они позволили ей пройти через ворота. Они позволили ей жить.

Она была старой, но сильной. Каждое утро в жестоком предрассветном холоде, Бабушка вставала вместе с другими. Она засовывала ноги в деревянные клоги, ходила на утреннюю перекличку, где часами непрерывно стояла под прожекторами и звездами. Затем следовала за другими в зал сортировки. Там через ее пальцы проходило много вещей: золотые кольца, закопченные платья, сапоги, от которых не будет волдырей. Вещи мертвых (или которые вскоре станут таковыми) были навалены горами и перетаскивались женщинами Барака № 7, чтобы их потом разграбила жадность соро́к из СС.

После долгого дня, утомляющей трудной дороги назад (под более свирепыми лампами, черствой луной), супа из сухих овощей и тухлого мяса, бабушка сидела в углу своих нар. Эти коричневые глаза были сухими и остекленевшими, но она всегда улыбалась, когда ловила на себе взгляд Яэль. Казалось, все ее зубы были разного цвета. Они хранили серость теней, черноту ночи. Очень немногие были пожелтевшего белого цвета. Они напоминали Яэль клавиши старого фортепиано.

– Волчица, – шепнула она прозвище Яэль на русском языке, – упрямое, яростное слово для упрямой, яростной девушки – и махнула рукой. – У меня есть что-то для тебя. Подойди.

Яэль пробиралась между тел своих сокамерниц (ее мать, девочка постарше, Мириам, и три другие женщины, которые никогда не разговаривали с ней). Солома из матрасов скребла ей ноги, когда она скользнула на пол.

Бабушкины нары были переполнены. Яэль взобралась через нагромождение костлявых, чернильных конечностей и обритых голов. У бедра бабушки был небольшой клочок матраса. Достаточный, чтобы она на нем уместилась.

Пожилая женщина улыбнулась и опустила руку в тонкую ткань своего платья. Магия или чудо – каким-то образом ее пальцы вернулись, держа кусок хлеба. Крошащегося так сильно, что края корочки врезались Яэль в десна, но хлеба. Чего-то, что заставит ее забыть тупой голод, грызущий ее изнутри.

– Ешь, – командовала бабушка.

Глаза Яэль виновато метнулись наискосок, где спали Мириам и ее мать. Как бы то ни было, она набила еду в рот, еще немного мучных унций прилипших к ее воробьиным косточкам.

– Ты сегодня видела доктора?

Рот у Яэль был полон. Она покачала головой.

Пожилая женщина вздохнула: «Ты – счастливица, волчица. Большинство детей, которые уходят в его кабинет, больше не возвращаются».

Острый кусок корки попал Яэль в горло. Она подумала об инструментах на серебряном подносе доктора Гайера. Не об иглах, а о более жестоких. Широкие ножи и скальпели – инструменты, которые он никогда не использовал на ней.

Ангел другого рода.

– Он, должно быть думает, что ты особенная, – продолжала бабушка. – Он хранит тебя. Не обращает на тебя внимания.

– Я ненавижу его. – Яэль проглотила последнюю крошку. Ее последняя инъекция была больше одного дня назад, но ее рука по-прежнему чувствовала огонь. Так много жара и боли в таком маленьком теле. Она собрала их все и вытолкнула наверх словами. – Я хочу, чтобы дым его съел.

Бабушка не велела ей замолчать, как это делала мать Яэль всякий раз, когда она говорила такое. Вместо этого ее глаза были печальными и понимающими. Наполненными собственными монстрами из дыма.

– Я сделала для тебя кое-что. – Солома под бабушкой зашуршала, пока та выуживала что-то внутри матраса. Что-то покачивающееся в мозолистой, ущелистой коже ее рук напомнило Яэль деформированное яйцо. Грубая линия опоясывала ее по центру. – Это кукла матрешка.

Старая женщина положила ее в руки Яэль. При ближайшем рассмотрении, она увидела, что у куклы было начерченное шилом лицо, бесцветные глаза и нацарапанная улыбка.

– Открой.

Яэль повиновалась. Древесина раскололась, как ореховая скорлупа. Что-то вывалилось. Еще одна кукла. Поменьше. И у нее тоже была трещина чуть ниже центра.

Еще одна кукла. И еще одна. Каждая следующая меньшего размера. Каждая с другим лицом. Улыбка полумесяцем, ухмылка пастушка. Глаза одновременно раскосые и широкие. Когда Яэль дошла до конца, было так много частей. Верхние и нижние половинки свалились в кучу на ее голых ногах, как крошечные деревянные чашки.

Пальцы Яэль сжали последнюю матрешку размером с горошину. Девочка не пыталась догадаться, как же старая женщина ее вырезала.

Магия или чудо? Чем это ни было, бабушка была этим полна.

– Мой муж был столяром. До всего, – объяснила старуха. – Обычно он вырезал их для наших детей. Они всегда любили кукол. Такие яркие, счастливые штуки. Полные цвета – так много цветов. Рубиновый, травянисто-зеленый. Голубой, столь глубокий, что, кажется, ты смотришь на небо. Желтый, как сливочное масло. Или солнце.

Яэль знала красный. Красный был цветом мокрых пятен на этаже доктора Гайера. Цвет повязок охранников.

Яэль было трудно представить другие оттенки. На территории обнесенного колючей проволокой лагеря не было травы. Иногда в трещинах кирпичей в спальных блоках прорастали сорняки. Но обычно они покрывались пеплом и увядали в быстрой, серой смерти. И синий – это был цвет, который доктор хотел придать ее глазам. Причина, по которой он втыкал иглу за иглой в ее кожу.

Она полагала, что, когда была младше – до грязной серости лагеря, поезда, гетто – то видела все эти оттенки. Но эти воспоминания были похожи на фотографии: редкие, размытые по краям, черно-белые.

Цвета отобрали. Вымыли.

Бабушка выхватила деревянную кроху размером с горошину из ладони Яэль и начала собирать воедино куклы. Они поглощали друг друга со щелчком. Яэль с широко открытыми глазами наблюдала, как части вновь становились целым.

– Вот, – сказала бабушка сказала после финального щелчка. – Малышка осталась в безопасности.

– Это мне? Можно оставить?

Старая женщина кивнула.

– Почему мне? – Яэль украдкой еще раз взглянула на Мириам, такую спокойную во сне. Она схватила и прижала куклу-в-кукле к своей груди, осторожно дыша на узорчатое дерево. Она знала, что должна поделиться, но ее сердце все еще сжималось от тяжести.

– Доктор прав. Ты особенная, волчица. – Она произнесла это знающим голосом. – Ты изменишь всё.

Яэль сжала куклы еще крепче и удивилась, почему слова старой женщины прозвучали настолько убедительно, так уверенно. Наполненными магией, чудом. Яэль знала, что она другая. Инъекции доктора Гайера уже отделили ее. Покрытая пятнами, шелушащаяся кожа растягивалась на костях Яэль, похожих на зубочистки. Ее по-мальчишески короткие волосы не могли решить, какого же они были цвета (одни топорщились светлыми, другие темными). Даже глаза Яэль были перемешаны как у дворняжки – один, почти светящийся, ярче другого – и так далеки от неизменно карих ее матери.

Другая, да. Но особенная?

– А сейчас брысь на свою кровать, – цыкнула бабушка и махнула рукой над свалившимися и давно ослабевшими соседками по койке. – Завтра не простит.

На следующий день Яэль вспомнит эти слова – последние, зловещие слова – после переклички, когда будет наблюдать, как остальные выходят через трещины в уставших казарменных дверях. Они шли, как всегда: растянувшись вереницей, как скучные бусины на нитке, деревянные башмаки хрустели по грудам щебня и льда.

Завтра не простит.

Яэль не закрывала глаз, наблюдая, как ее старая подруга свалилась в грязь и снег. Обоими глазами (светлым и темным) она наблюдала, как бабушка упала. Это было странное падение, больше похожее на становление на колени: легкое, добровольное.

Больше она не встала. Даже когда охранник кричал и пинал ее ногами. Другие женщины продолжили волочить ногами, никто не осмелился оглянуться назад. Яэль чувствовала, как в груди растет крепкий узел, как будто к ней по-прежнему была прижата матрешка.

Закончив с пинками, охранник посмотрел вверх. Встретил ее странный взгляд. Его глаза были тускло-серыми – как зимний горизонт. Он выглядел так, как будто это он умер. А не груда ткани и кожи, столь неподвижная у его ног.

Охранник поплелся к двери барака, его рука сжимала ремень винтовки.

– Почему ты не с остальными? – пролаял он.

У Яэль слишком пересохло во рту, чтобы рассказать ему, что доктор Гайер запретил ей работать в сортировочной. На случай, если дополнительный стресс повредит какой бы то ни было химической реакции, которую он пытался выманить из ее тела.

Она не могла говорить, в отличие от своих инстинктов. Они кричали внутри нее – как громко лязгающее железо – как всегда, когда приближалась опасность: «X УКАЗЫВАЕТ НА ВЫЖИВШЕГО ПОКАЖИ ЕМУ ПОКАЖИ ЕМУ…»

Яэль показала ему руку.

– 121358.X? – Он читал цифры вслух. – Зверушка Гайера. Должен был догадаться по твоему виду.

Охранник сплюнул.

«НЕ ДВИГАЙСЯ, ОН МОЖЕТ УДАРИТЬ»

Оперевшись спиной на дверь, Яэль напряглась в ожидании того, что будет дальше. Она чувствовала каждую деревянную щепку, впившуюся ей в ребра, позвоночник. Она смотрела, как над косыми крышами бойни извергается дым, заслоняющий солнце.

Но охранник не ударил и не толкнул ее. Он не схватил ее за шиворот и не потащил ее в одно из тех кирпичных зданий, из которых никто не возвращался. Вместо этого его рука соскользнула с ремня винтовки: «Доктор встретится с тобой сейчас. Иди за мной».

Яэль быстрыми шагами последовала за ним. Прочь от того-что-когда-то-было-бабушкой, от голодного черного дыма.

Но кое-что нельзя было оставить позади. Волшебные, чудесные слова ее подруги постоянно звучали у нее в ушах. Свернувшиеся в узел у нее в груди. Горящие в ее венах.

Ты особенная.

Ты изменишь всё.

Когда она вернулась, с дурной смесью доктора Гайера, бушевавшей под кожей, тело бабушки исчезло. Но кукла все еще была там, благополучно расположенная в соломе ее матраса. Когда все остальные уснули, Яэль вытащила ее и прижала к груди. На всю ночь.

И каждой темной ночью в будущем.

Глава 6

Сейчас. 10 марта, 1956. Олимпийский стадион. Германия, третий рейх. 0-ой километр


Стадион был заполнен и ревел. Крики ста тысяч сливались, чтобы заглушить сначала утренний мокрый снег, а теперь полуденный дождь. Яэль стояла в центре всего, ее сердце энергично плясало в темпе волнения толпы. Капли скатывались по ее костюму из переработанной кожи, собирались в нарукавнике. Алая ткань разбухла, как тяжелая от крови повязка. Она начала долгое, медленное скольжение вниз по рукаву Яэль.

Она не потрудилась его поправить.

Толпа тоже вымокла, но ее горячие аплодисменты изливались на Яэль и других гонщиков. Они стояли в прямой линии. Двадцать лиц – немецких и японских, в возрасте от тринадцати до семнадцати, главным образом мужских – поднялись наверх в шторм, к ложе фюрера.

Человек, создавший этот мир, был едва виден. Силуэт, прорезавшийся за покрытым бурей стеклом. Яэль в упор уставилась на фигуру. Пальцы на ногах щелкали, чернота поднималась, ненависть пожирала вены, как аккумуляторная кислота.

Половина поля травы, трека, и сидений. Сантиметр стекла. Это было единственным, что отделяло фюрера от Яэль (и клинка, скрытого у нее в сапоге – оружие было запрещено на Гонке Оси, но каждый проносил его из-за остальных). Но добраться до верха было невозможно. Если бы способ был, то Райнигер его бы нашел. Он часами сидел, сгорбившись над списками дежурств и чертежами, пытаясь найти трещины в броне спецгруппы СС для охраны фюрера. Она провела почти столько же времени, помогая ему: клала локти на заворачивающиеся края тонкой бумаги, ее шея потела, когда она наклонялась к горячей лампе.

– Почему я не могу просто одеться горничной и проникнуть в Канцелярию? – спросила она однажды после особенно обескураживающей тренировки на «Цюндаппе»[6]. Ее нога ныла от долгой дороги, а сердце дрожало при мысли о еще 20 780 километрах на этой штуковине. – Разве так не было бы проще?

Райнигер на нее даже не взглянул. Он перевернул следующий чертеж: «Это должно случиться на публике. Перед камерами. С большим количеством свидетелей».

– Почему?

– Это не убийство. – Короткая борода Райнигера блестела серебром в резком, режущем свете лампы. – Это казнь. Если Гитлер умрет за стенами Канцелярии, это скроют. Представят внезапной болезнью или неудачным падением с лестницы. Кто-то другой просто займет его место. Ничего не изменится. Национал-социалисты продолжат перемалывать кости невинных людей в трудовых лагерях, чтобы прокормить свою будущую военную машину. Люди должны наблюдать, когда фюрер будет умирать. Они должны знать, что Сопротивление существует. Они должны знать, что не одиноки.

Не одиноки. Жестокая ирония, что ее избрали для доставки этого сообщения. Ее, самую одинокую из всех. Девушку без народа. Без лица. Девушку, которая была никем. Которая могла быть любой.

Но она знала, что Райнигер прав. Не будет переодеваний в горничную. Ни цианида, подмешанного в хрустальный стакан с минеральной водой. Смерть фюрера должна быть громкой, кричащей. Кровавой трансляцией на «Рейхссендере».

– А как насчет «Разговора с Канцелярией»? – не отступала она. (Нога начинала действительно сильно болеть). – Там есть камеры.

– Это предварительная запись. Они никогда не выходят в эфир. – Он махнул рукой. – Нужно, чтобы это была прямая трансляция. Его смерть – сигнал, которого будут ждать все ячейки Сопротивления. В момент, когда ты нанесешь удар, мы мобилизуемся.

Это – победа в Гонке Оси, посещение Бала Победителя в Токио – был единственный способ.

От дождя зрение Яэль размылось, когда она смотрела на ложу. Очертания фюрера растаяли, стали неотличимы от стекла. Все, что она могла видеть, – цвета флагов Оси, перевешенных через балкон. Восходящее солнце императора Хирохито, красное и белое. Свастика Гитлера напряженно таращилась на шторм немигающим глазом.

– Добро пожаловать! – Мужской голос разнесся над стадионом. Приветствия толпы стихли до гомона, а затем и тишины. Воздух, шипящий от включенных микрофонов. Умиротворение дождя.

– Наши высокоуважаемый фюрер и император Хирохито приветствуют вас на десятой Гонке Оси. Десять лучших молодых людей Отечества были отобраны из наших самых строгих программ профессиональной подготовки. Они будут соревноваться в гонке вместе с десяткой сильнейших из Японии. Эти гонщики выдержат испытание песками пустынь Африки, зубчатыми вершинами полуострова Индостан, запутанными джунглями Азии, волнами Тихого океана. Выживут только самые стойкие и самые чистые. Только сильнейший победит.

Больше аплодисментов. Больше дождя. Медаль прошлой победы Адель тяжело висела на шее Яэль. Она стояла прямо, не отрывая взгляда от свастики на флаге Рейха.

– Принимать участие в гонке в честь Отечества будет Победоносная Адель Вольф.

Яэль шагнула вперед. Она скуласто улыбнулась, как всегда делала Адель в кинохрониках, ее правая рука вскинулась вверх в автоматическом «Хайль Гитлер!». Кончики ее пальцев указывали на ложу.

Голос продолжил, потрескивая над ревом толпы: «Победоносный Лука Лёве».

Высокая, мощная фигура присоединилась к Яэль с левой стороны, его рука рванулась в прямом как доска «Хайль Гитлер!» Он стоял отдельно от других гонщиков еще до того, как вышел. Его куртка была коричневой, тогда как у всех остальных были черные, и потрепанной, хотя у всех были новые. Это была та самая куртка, которую он носил в двух последних Гонках Оси. Его отличительный наряд.

Лука Лёве. Юноша в коричневой куртке. Ее самая большая угроза в состязании. Яэль провела больше нескольких недель, раздумывая над его делом. Копии школьных записей, его свидетельство о рождении, его тетрадь достижений в Гитлерюгенде, полная история времен гонок, генеалогия, стенограммы его многочисленных интервью «Рейхссендеру». Жизнь Луки Лёве нанесенная чернилами на бумагу и в ее память.


Имя: Лука Вотан Лёве

Возраст: 17 лет

Рост: 185 см

Вес: 92 кг

Биография: Родился в Гамбурге, Германия, в семье Курта и Нины Лёве. Его отец служил в элитных мотоциклетных войсках Рейха, Краудшутцен. Лука вступил в Гитлерюгенд в возрасте десяти лет и направил всю свою страсть на изучение всего возможного о мотоциклах. Он принимал участие в Гонке Оси последние четыре года, которую выиграл один раз в возрасте четырнадцати лет. Он является самым молодым победителем в истории гонки.


Плечо юноши было всего в нескольких сантиметрах. Хотя они не касались друг друга, Яэль смогла почувствовать напряженные мышцы Луки. Его дыхание создавало такое же впечатление: натянутое, готовое к схватке.

– Победоносный Лёве, – пробормотала она краешком губ.

Лука не повернулся, но она почувствовала, как его взгляд все же упал на нее: «Фройляйн».

Фройляйн. Это слово – его значимость – обострило собственное острое как лезвие дыхание Яэль. Ее нарукавная повязка продолжала сползать с предплечья, скользя по скрытым чернильным волкам. Остановившись у запястья. Наручники из ткани.

Были названы еще менее победные немецкие имена. Когда они шагнули вперед, их дела пронеслись в памяти Яэль. Страницы и страницы идеального детства. Юноши, рожденные в отечестве. Все были арийцами, у большинства не было отцов (цена победы всегда высока). Лояльные члены Гитлерюгенда.

Даже их имена сочетались: Курт и Карл. Ларс и Ганс. Рольф и Ральф и Дольф. Только один выделялся: Ханс Мюллер, 15 лет. Занял пятое место в прошлогодней Гонке Оси. Его время резко улучшилось в отборочных гонках. Возможно опасный аутсайдер. Когда называли последнее имя от Рейха, Яэль слушала лишь наполовину.

– Феликс…

Яэль вздрогнула. Этого имени не было в делах гонщиков. Если только…

– …Вольф, который недавно присоединился к нашему списку из-за несчастного случая с Дирком Херманном.

На этот раз она действительно повернула голову и посмотрела на ряды украшенных дождем носов и подбородков. Феликс смотрел на нее. Он был тем самым человеком с фотографий: квадратная челюсть, бледные пряди волос, горбинка на переносице. Но на тех фото – которые Адель поставила в блестящие рамки и выставляла в своей квартире – Феликс всегда был счастлив. Всегда улыбался.

Теперь его рот был сжат, совсем как у его сестры во время их противостояния накануне вечером. Его глаза – та же смертельно-холодная синь Вольфов – прорубались сквозь дождь. В Яэль.

Только с тобой.

Так вот почему он так легко ушел накануне ночью…

Яэль отвела свой взгляд назад к мокрым влажным флагам.

Ведущий продолжал: «Принимать участие в гонке во славу имперской Японии будет Победоносный Цуда Кацуо».


Имя: Цуда Кацуо

Возраст: 17 лет

Рост: 173 см

Вес: 66 кг

Биография: Отправлен родителями в учебный лагерь за пределами Токио, когда они осознали его талант к гонкам на мотоциклах. Его способности привлекли внимание, как сверстников, так и преподавателей. Его редко видели без группы сторонников. Выиграл свою первую Гонку Оси в возрасте 15 лет. В настоящее время столкнулся с огромным давлением на родине – он должен завоевать двойной крест.


Кацуо шагнул вперед и отвесил чопорный поклон; капли дождя быстро падали на его черные как смоль волосы. Его собственный Железный крест качнулся и со слышным стуком вернулся на грудь, когда он снова выпрямился.

Кацуо. Третий и последний победитель в этой двадцатке. В свой последний год гонки, борющийся за Двойной крест и все блага, какими император Хирохито помахал перед ним, как морковкой на палочке. Он был еще одним гонщиком, за которым Яэль придется внимательно смотреть.

Еще больше имен. Еще больше интересных фактов из досье Хенрики.


Оно Рёко: 16 лет. Еще одна девушка в гонке. Стала известной на автодроме Японии после победы Адель.


Ватабе Такео: 16 лет. Занял третье место на прошлогодней Гонке Оси. Тренировался в одном лагере с Кацуо и, кажется, уступает победителю. Прячет нож хигоноками[7] на себе и имеет репутацию протыкающего шины соперников.


Огури Ивао: 16 лет. Второй год в Гонке Оси. Имеет склонность подмешивать наркотики в еду и питье. Внимательно охраняй свои припасы. Также тренировался с Кацуо в одном лагере и, кажется, предан ему.


Ямато. Таро. Хираку. Исаму. Масару. Норио.

Большинство из них были моложе. Первогодки. Никакой угрозы.

– Гонщики, отправляйтесь к своим транспортным средствам.

«Цюндаппы» стояли в половине поля от них. Заказные байки прямиком с завода (для обеспечения качества и предотвращения любых незаконных изменений): блестящий хром, синевато-серая краска покрышек, кофры, набитые принадлежностями для ночных привалов между контрольными пунктами. Мотоцикл Яэль был припаркован впереди остальных, близко к нему стояли байки Луки и Кацуо. Преимущество для победителей. (Не более чем формальность. Несколько метров вряд ли что-то изменят, когда тебе предстоит преодолеть тысячи километров).

Луке понадобилось лишь полшага, чтобы догнать Яэль, когда она пересекала травяное поле. Она слышала, как его Железный крест колотится по груди, когда он приближался. Стук, стук, стук, стук. Непрерывный, как биение сердца. Глубокий, как барабаны войны.

– Превращаете это в семейное дело, фройляйн?

Яэль, неуверенная, как лучше ответить, сжала губы и продолжила движение. Ее сапоги оставляли шрамы из грязи в мокром поле.

– Не думай, что я забыл, – продолжал Лука, – что ты сделала.

Яэль понятия не имела, о чем говорил Лука. А должна была бы. Она так много прочла по лицу юноши.

У Адель Вольф и Луки Лёве была общая история. Та, что кинохронике так никогда и не удалось поймать. Та, которая так и не попала в разреженный шрифт записей Хенрики. И судя по голосу Луки – пронзительному взгляду – она была не из приятных.

Яэль крепче сжала губы, пошла быстрее. Как будто могла избежать его. Как будто не собиралась проехать с ним плечом к плечу через целые континенты.

Хлюп, хлюп, хлюп, хлюп. Еще один гонщик оказался рядом с ней, ковыляющий по грязи. Не Лука. Он отстал, приняв ее молчание за то, чем оно было.

– Ада… – Ломкий, как его дважды сломанный нос, голос Феликса, когда он поймал ее за локоть. – Пожалуйста, ради всего святого, забудь об этом, поезжай домой.

– Почему ты здесь? – еле слышно прошипела Яэль. Лука, Кацуо, остальные – она была готова бороться с ними. Но Феликс – Феликс был новой информацией. Несколько отчужденных абзацев в романе о прошлом Адель. Она не планировала, что он снова появится.

– Ты знаешь, почему. – Его пальцы сжались, прямо под ее повязкой. Ее волки на коже кричали под сжатой кожей куртки.

– Тогда как ты здесь оказался? – спросила она. – Ты даже не принимал участия в отборочных гонках.

– Тебе больше нечего доказывать. Ты лишь все потеряешь, – сказал Феликс, «новая информация». Феликс, который знал прошлое Адель лучше, чем могли восполнить сотни страниц. Феликс на данный момент – самое опасное лицо в этой гонке.

Яэль вырвала свой локоть. Сейчас она шла по асфальту, оставляя следы грязи в форме подошвы ее сапог. Она схватила свой шлем с сиденья, затянула ремень под подбородком, приладила очки и села на свой байк. Этот «Цюндапп» вызывал почти такие же ощущения, как КС 601, который она использовала для тренировок. Только острее, свежее, сильнее.

Двигатель мотоцикла замурлыкал, когда она оживила его ударом ноги. Во время обучения она всегда сосредотачивалась на этом звуке: он подчеркивал важность ее миссии – предстоящую дорогу. Но сегодня даже гул передач ее байка не успокаивал Яэль. Каждый взгляд на стадионе был направлен на нее. Девушка: сверкающая дождем и черной кожей ездовой одежды. Ее сапоги тяжело стояли на приводе. Нетерпеливая. Готовая.

Каждый взгляд был направлен на нее, но она чувствовала только два из них. Те, что впивались, впивались, впивались ей в спину. Раскапывая прошлое, о котором у нее не хранилось воспоминаний. Создавая дыры, которые она не могла заполнить.

Не думай, что я забыл, что ты сделала.

Тебе больше нечего доказывать. Ты лишь все потеряешь.

Она быть может и выглядела как Адель. Но она никогда не сможет быть ею. Яэль была «паутинкой-обманкой», состоящей из прорех и ниток и хрупкого ничто.

Сейчас из микрофонов лился другой голос – его голос. Тот, что поднимал армии, свергал королевства. Тот, что погрузил целый стадион в молчание. Даже капли дождя зависли в небе; воздух очистился до плеска несильного дождя.

Был только он. Голос, который она должна была заставить умолкнуть.

Она не просто родилась, чтобы это сделать. Она была создана для этого. Его иглами. Его людьми.

– Возьмите свои знаки.

Фюрер еще не знал, но он был готов подписать себе смертный приговор. (И веселился, делая это). Яэль сжала руль так крепко, что ее перчатки, казалось, разоврутся.

– Садитесь.

Девятнадцать мотоциклов за ней включили зажигание и взревели.

– Вперед!

Яэль стартовала.

Ледяной ветер царапал ее по щекам. Ее лицо было настолько онемевшим, настолько холодным, но волки горели у нее под кожей. Выли секреты. То, сокрытое, что мог узнать любой, если бы прислушался.

Феликс и Лука… у них был острый слух.

Яэль не позволит им услышать.

Глава 7

Сейчас. 10 марта, 1956. На окраине Германии. 19-й километр


Дождь продолжал идти тяжелой плотной пеленой, преследуя гонщиков на всем пути через Германию, мимо рядов промокших зрителей и вялых флагов Оси, вниз по автобану. Кулак Яэль охватил правую ручку мотоцикла. Сильнее. Быстрее, чем она вероятно должна была двигаться на такой скользкой дороге.

Но остальные за ней ехали так же быстро. Взгляд через плечо показал, что они надвигались. Лука и Кацуо рассредоточились как крылья за спиной. Их кожа и хром продирались через брызги от ее задней покрышки. И за ними – семнадцать голодных лиц.

Все из них явились за кровью, как сказал Феликс, а ее горло было первым в очереди.

Причинение преднамеренного вреда гонщикам было запрещено правилами Гонки Оси (чтобы уберечь ее от превращения в кровавую баню), но строгие указания никогда в действительности не предотвращали вредительства.

Каждый год гонщики выбывали из борьбы из-за ножевых ранений, загадочных случаев пищевого отравления, падений в результате умышленного повреждения байка. Официальные лица обычно закрывали глаза, записывая «авария» в отчетах о происшествии. В конце концов это была гонка зубов и когтей. Только сильнейшие выживали. Выиграть мог только жестокий.

Но произошла одна история. Пять лет назад юноша был дисквалифицирован из гонки, потому что был достаточно глуп, и умудрился ударить другого гонщика перед камерой «Рехссендера». (Доказательство на кинопленке оказалось не тем, что чиновники могли замести). Любые нападения, засвидетельствованные должностными лицами или камерами «Рейхссендера», требовали возмездия. В крайних случаях – например, за ножевое ранение – злоумышленника дисквалифицировали. Однако, чаще всего гонщиков-нарушителей наказывали дополнительным часом. Такие меры никогда не останавливали злословие, просто заталкивали его вглубь, где оно таилось, скрытое до подходящего момента.

Яэль не могла позволить своей осмотрительности утихнуть.

Справа от нее – тень. Она ползла вперед до тех пор, пока Яэль не нужно было даже поворачивать голову, чтобы увидеть Луку. Он был близко. Слишком близко. Присел на своем байке, как лев, готовящийся к прыжку. Его шины пытались поравняться с ее, сдирая туман.

– Давай… по… веселимся, фройляйн! – Яэль слышала только обрывки слов Луки сквозь стремительное движение и шторм, но смысл был ясен. Его руки дернулись и его «Цюндапп» понесся к ней. Шины сжевывали ограниченное пространство между ними.

Сердце Яэль подскочило к горлу. Она почти подумала, что может почувствовать кровь на вкус, она капала железом и солью между зубов. Краем глаза она увидела, что Лука улыбается: кривая ухмылка. Он играл с ней. Просто играл.

Она не даст ему насладиться ее страхом. Она продолжила смотреть на дорогу.

Он оторвался в самый последний момент. Это был глупый трюк, сочащийся гордостью. Подпитываемый Железным крестом, все еще висевшим у него на шее. Если бы Яэль захотела, она могла бы стащить его с сиденья за рукав пиджака, бросить на асфальт автобана.

И слева от нее – еще одна тень. Приближающийся Кацуо. Этот юноша не улыбался. Уголки его губ были плотно сжаты, а вираж его байка – агрессивным.

Он, казалось, не слишком беспокоился о правилах.

Лука снова направился в ее сторону, как раз к спуску Кацуо. Движение зажимания клещами, захватившее ее между кончиками их металлических когтей. Они держали ее в плотном кольце своих мотоциклов, пахнущих жженой резиной.

Опасные, глупые, безрассудные. Не хватало слов в любом из языков Яэль, чтобы описать этот маневр. Любой поворот, любой рывок выльется в клубок из двигателей и плоти на дороге. Их гонка закончится, не успев начаться.

Яэль продолжала смотреть на белые пунктирные линии на дороге. Если она продолжит двигаться прямо, они потеряют интерес. Отстранятся.

Но затем рука Кацуо в перчатке вползла в поле зрения Яэль. Направляясь к ее запястью, рулю. Он собирался завалить ее, заставив ее байк врезаться в Луку, и вытолкнуть своих главнейших конкурентов, прежде чем они пересекут границы Германии.

Она не могла отогнать его руку. Не изменяя направления, не запутавшись сама. И Лука все еще болтался вблизи, добившись успеха в своей рисковой игре. Не обращая внимания на то, что до крушения осталось несколько секунд.

Яэль сделал единственное, что могла.

Оба тормоза влажно завизжали, когда она ударила по ним. Колеса под ней задрожали и пальцы Кацуо рвались вперед – всего в нескольких сантиметрах от хромированного блеска ее руля – вместо нее направившись к Луке.

Сапоги Яэль дернулись, когда она понизила передачу, ослабила тормоза. Ее байк снизил ход, поэтому капли дождя по щекам скорее спокойно стекали, чем жалили. Она дрожала, ее мотоцикл был забрызган грязью, но Лука и Кацуо уехали. Два затухающих шлейфа от грязи задних колес. Другие уже наступали Яэль на пятки, прорываясь по двое и по одному, предоставляя ее байку широкое пространство. Молния прорезала небо – яростно-белая – освещая всех гонщиков. Большинство были сейчас впереди нее, уходя в отрыв, как тени мелких рыбешек.

Яэль стиснула зубы. Ей придется взять себя в руки, затолкнуть поглубже шок, страх, дрожь от своей почти аварии. Нырнуть обратно в бой.

Еще один «Цюндапп» замедлил ход. Волокся рядом с ней.

Феликс даже не пытался участвовать в гонке. Его глаза смотрели на нее, обеспокоенные даже в его испещренных дождем очках: «Ты в порядке?»

– Отлично. – Она была в порядке. Она должна быть. Это был просто страх. Кисть со смертью. В свои молодые годы она уже через столь многое прошла. Это не должно беспокоить ее, она как и прежде должна держать язык за зубами. Потому что на этот раз она была хищником. А не добычей.

Больше никогда.

Пальцы Яэль еще не перестали дрожать, когда она включила зажигание и бросилась вперед. Прочь от брата Адель, обратно в гонку.


Контрольный пункт Прага. 347-й километр


Вечером небо очистилось, слои шторма растворились под умирающим солнцем. Цвет захватил западный горизонт облаками, похожими на когти. Пылающий красный, надевающий настоящую ночь на зазубренные шпили Праги.

Яэль наблюдала за концом дня через застекленные окна контрольно-пропускного пункта. Она совсем немного времени провела на байке (два часа и сорок минут согласно официальным табло). Германия – Прага был несомненно кратчайшим этапом гонки, но дорога вымотала ее.

Холодок так глубоко поселился под кожей Яэль, что его не мог победить даже ревущий огонь очага. Перед глазами повисли полупрозрачные волосы Адель, столь же безжизненные, каким ощущал себя весь организм, после трудного прокладывания 347 километров в шторме середины марта, сражения за секунды, которых ей стоили трюки Луки и Кацуо.

Гонка была жесткой. Она всегда была такой в первые несколько дней – сжигание топлива на гладких автобанах Европы, через причудливые деревни с выстроившимися рядами Гитлерюгенд с сияющими глазами, мимо проносящихся пастбищ с коровами, довольно жующих свою жвачку.

Кацуо добрался до контрольного пункта в Праге первым. Всего в метрах и секундах раньше, чем колеса Луки заскользили по белой линии. Их имена и время теснились в верхней части табло, написанные официальным, похожим на руны почерком. Яэль вела борьбу за возвращение в середине своры. Адель Вольф была на девятом месте в списке, написанном мелом, секунды между восьмым Ямато и десятым Хансом. Феликс висел ниже нее, заняв двенадцатое место. Следующий этап Гонки (Прага – Рим) будет столь же напряженным. Исключая какие-либо неприятности с машинами, турнирная таблица не сильно изменится.

– Ты еще не дала имя своему байку?

Вялые мышцы Яэль затвердели. Ее глаза оторвались от скольжения по небу, чтобы увидеть Феликса, стоящего у очага. Свет искр блестел на его бледных волосах. В руках он держал тарелку супа.

Дать имя своему байку? О чем он говорил?

Мысленно Яэль быстро листала страницы дела с фактами. Но этого лакомого куска информации не было в романе Адель. Или Феликсе, «новой информации». Это было живое, дышащее воспоминание, которое знали только близнецы.

Дыра в «паутинке-обманке».

– Помнишь, тот твой BMW R35, который всегда шел юзом? Шок? – Уголки губ Феликса дернулись в приступе ностальгии. – Хотя моим любимым был Безжалостный. У него была лучшая скорость вращения, самый плавный переключатель передач. И не тихий, как этот.

Шок? Безжалостный? Что, черт возьми, она должна была сказать?

Но казалось, что Феликсу и не был нужен ее ответ. Он все еще говорил: «Эти «Цюндаппы» надежные. Большая мощность двигателя. Я думал назвать свой как-то вроде Тора. Или Локи?»

– Как хочешь. – Слова Яэль повисли на паучьей нити, напряженные, сердитые. Неотличимые от тона, использованного Адель накануне ночью в ее квартире.

Брат Адель вздохнул: «Слушай, я знаю, что ты не хочешь, чтобы я был здесь. Но если ты собираешься быть достаточно упрямой, чтобы пройти через это, меньшее, что я могу сделать, это убедиться, что ты не голодаешь».

При этих словах Феликс протянул свою миску, предлагая ей суп. Пар потянулся ей в лицо, покалывая ноздри богатым ароматом супа из бычьих хвостов. Гвоздика, лавровый лист и перец. Тимьян, петрушка и можжевельник. Нежные куски мяса. Рот Яэль наполнился слюной от голода, но она не сдвинулась с места, чтобы взять еду: «Знаешь, это ошибка новичка – принимать пищу от других гонщиков».

– Я не какой-то другой гонщик. Я твой брат.

Брат. Термин, который предположительно обладал определенным весом. Некий кодекс чести, которым Яэль не могла управлять. Не тогда, когда ее собственная семья уже давно стала пеплом, развеянном на ветру.

– А теперь, прекрати глупить. – Феликс запихнул в руки Яэль тарелку с супом. – Ешь. Я собираюсь достать нам воды.

Она хотела поесть. Время на дороге было слишком коротким для заправки на пит-стопах, где гонщики обычно запихивали в рот дурацкие протеиновые батончики, и прошло много часов, с тех пор как она угостилась омлетом в квартире Адель тем утром. Глубокий, глубокий голод приблизился к Яэль как тень. Напоминая ей, что она не была полной.

Но кое-чего не было. Его тон был слишком уютным, слишком легким, по сравнению с мольбами, которые он произносил вчера вечером. Сегодня днем. Яэль поняла, что он так легко не сдался. (Но и она не сдастся.)

Она смотрела, как брат-близнец Адель кружит по глазеющему обеденному залу. Он двигался с взрывной элегантностью мимо восемнадцати остальных гонщиков, столпившихся вокруг своих блюд. Они объединились в группы вокруг дубовых столов. Как будто семидесятый меридиан сорвали с карты Хенрики и приклеили в этот зал. Немецкие лица на одной стороне. Японские на другой. Беспокойные, непростые соседи. Совсем как империи, за которые они сражались в гонке.

У большинства было напряжение на лицах. Единственное мягкое выражение лица в комнате принадлежало Рёко. Девушка сидела локоть-в-локоть с Нагао Ямато, который читал книгу поэзии. Рёко пыталась заговорить с ним несколько раз, но юноша продолжал пожимать плечами, ни разу не оторвав взгляда от страниц. В пальцах Рёко вертела свою салфетку, ее взгляд блуждал и встретился с Яэль. Выражение лица девушки – одиночество в глазах, намек на улыбку – было настолько честным, что Яэль (хотя знала, что Адель обычно хранила улыбки для камер) улыбнулась ей в ответ.

– Тебя все еще нелегко испугать, как я погляжу.

Яэль повернулась к очагу и обнаружила Луку Лёве в паре шагов от себя. Он по-прежнему носил свою фирменную куртку. Она была такой поношенной, не как у других, и она намокла. Она гадала, почему он просто не снимет ее.

– Так ты называешь ваш сегодняшний маленький трюк? Испуг?

Яэль не отрывала взгляда от юноши. Согласно одному из многочисленных кратких очерков «Рейха» лицо Победоносного было достаточно красивым, чтобы поймать в ловушку сердца десяти тысяч немецких девушек с первого взгляда. Даже Яэль пришлось признать, что юноша был привлекательным. Линии его лица были сильными, но не резкими, подчеркивая глаза цвета морского шторма. Соломенные пряди, более темные, чем остальная часть его золотых волос, обрамляли его челюсти, как сумерки.

(Десять тысяч девушек, правда? Это, казалось, немного чересчур.)

– Просто немного веселья для придания остроты. Первый день всегда такой скучный. – Лука вздохнул. – Такой… спокойный. А ты всегда хотела немного буйства.

Комментарий был приманкой, призванный рассердить ее (Адель). Яэль отлично это видела в скривившихся губах и горделиво-расправленных плечах юноши.

Ей не пришлось искать гнев. Все, что Яэль требовалось – посмотреть на Железный крест, висящий на горле Луки. На свастику вокруг его руки. На синие радужки и светлые волосы, которые сохранили ему жизнь, когда столь многих других убили. Не важно, что она тоже носили эти тяжелые, тяжелые вещи. Этот юноша означал их всех.

Было так легко ненавидеть его.

Так легко взять жар в костях и позволить расплавленной энергии перетечь в слова: горящие, горящие, выжигающие: «Ваше идиотское вождение чуть не убило нас обоих!»

Лука просто пожал плечами: «У меня было все под контролем, но кажется, на этот раз Кацуо не в настроении играть».

Яэль оглянулась на стол Кацуо. Он был заполнен кланом его тренировочного лагеря: Такео использовал свой острый как песня складной нож, чтобы делать метки в столешнице. Ивао и Хираку кивали с религиозным пылом на все сказанное Кацуо. Победитель проигрывал заново утреннюю почти-аварию, изображая движение клещами и подражая визгу тормозов Яэль так, что заставлял своих слушателей смеяться.

Кацуо замолчал, поймав ее взгляд. Его взгляд как копье вонзился в Луку, мимо Яэль. Рассказывающий истории, призывающий к войне.

– По крайней мере, он быстр, – сказала Яэль. – Его легко просчитать.

– Ты имеешь в виду скучен. – Лука фыркнул и откинулся назад на каблуках, как если бы переключал передачи мнимого байка. – Я сполна насладился нашим танцем, фройляйн. Как и всегда.

Наш танец. О чем он говорит? Что Яэль должен была ответить? И как она должна была это сказать? Адель продолжала бы сердиться? Или она бы вообще проигнорировала юношу?

Слишком многого о Луке (да и о Феликсе, если уж на то пошло) Яэль не знала. На некоторое время на дороге, когда были она и асфальт и шипение тумана, она надеялась, что сможет избегать их. Но эта тактика явно не работала – пальцы Яэль чесались от желания добраться до списка Райнигера с закодированными адресами, спрятанном у нее в майке. Скоро, очень скоро, она собиралась посетить один из них.

– Отвали от моей сестры. – Феликс вернулся. Исчезла излишняя легкость его тона. Стаканы воды у него в руках дрожали.

Брови Луки поднялись. Они были того же темного оттенка, что и его борода, отметила Яэль. Цвет, который большинство попыталось бы осветлить: «Не нужно грубить, господин Вольф».

– Грубить? – костяшки пальцев Феликса сжались на стаканах. Яэль ждала, что появятся трещины, стекло лопнет, а руки Феликса истекут кровью. – Вы чуть не убили ее сегодня на дороге!

– Не волнуйтесь, господин Вольф. Я планирую хранить вашу сестру некоторое время. Это все же длинная гонка. Видит бог, я могу хотя бы развлечься.

Раскол произошел, но не так, как ожидала Яэль. Феликс бросил стаканы, его руки сомкнулись в кулаки. Как раз вовремя, чтобы нанести первый удар.

Это был мощный удар, с треском попавший в скулу Луке Лёве. Направляющийся к хрящу его орлиного носа. Быстро потекла кровь – кривой рубиновый след, выплескивающийся изо рта Луки, вниз по подбородку. Когда юноша согнулся от боли, что-то серебряное выскользнуло из-под рубашки, перепутываясь с Железным крестом. Его руки быстро поймали его, заправляя обратно, где Яэль не могла увидеть.

– Хороший удар для механика. – Выпрямившись, Лука по-прежнему ухмылялся. – Я прощаю вам его, господин Вольф. Но ударите меня снова, и я сокрушу вас.

Лодыжка Яэль пульсировала о клинок, вшитый внутрь ее сапога. Она смотрела, как два юноши столкнулись у камина: Феликс в боксерской позиции, Лука, глядящий исподлобья сквозь красное пятно на лице.

Воздух между ними был заряжен: дрожащий от тепла и внезапного молчания, омывшего комнату. Все смотрели, задержав дыхание, забыв про еду. Ожидая второго удара.

Он приближался. Яэль могла видеть его в биении височной вены Феликса, натянутых мышцах челюсти. Следующий удар собирался искромсать воздух между ними. Начать кровавую бойню.

Они собирались растерзать друг друга.

Юноши были даже похожи – созданные из одинаковой силы и скорости. Ни один из них не будет уклоняться от серьезной борьбы. Не достаточно хороши для гонок. Яэль хотела сесть сложа руки и позволить этому случится. Но Адель… она бы пожалела брата. Она бы это прекратила.

Яэль поставила тарелку супа на пол и подошла к брату Адель. Она обернула свою руку вокруг его дрожащей кисти: «Феликс».

Он посмотрел на нее; белые космы волос стояли дыбом. Его глаза были пронзительными, оттененными дикостью. Она могла почувствовать через его куртку, как колотится сердце Феликса. Его мышцы ритмично танцевали: страстно, сердито.

– Оставь, – сказала она. – Он этого не стоит.

Лука вздрогнул, щека дернулась, что говорило о боли. Он поднес руку к лицу, размазав кровь по щеке и куртке. Красное закапало на пол.

– Я знаю, ты хочешь защитить меня. – Хватка Яэль усилилась, когда она это произнесла. – Но это не выход.

Медленно, медленно брат Адель начал расслабляться. Необходимость доказывать исчезла из его пульса.

Кровь все еще текла у Луки из носа. Он булькал и блестел, когда Лука сказал: «Не слишком сильно доверяй своему сторожевому псу. Я видел, как он что-то подсыпал в твой суп».

– Он врет. – Голос у Феликса был ровный, но Яэль почувствовала дополнительный рывок его плечевой мышцы под пальцами. Видела, как сверкнули его зрачки из-за боязни проколов. Признаки, которые Влад тренировал Яэль искать в других и скрывать в себе.

– Может быть. Или может быть я просто не хочу увидеть, как оборвется наш танец. – Лука подмигнул – точно подмигнул – ей, и Яэль развлекалась мимолетными фантазиями самой нанести удар. – Решать тебе, фройляйн.

С этими слова Лука развернулся на каблуках и с важным видом вышел из столовой.

– Я до сих пор не понимаю, почему ты не сообщила этому дерзкому сук… – Последнее оскорбление Феликс пробормотал, вырвавшись из хватки Яэль. Разбитое стекло трещало под его ботинками. – Я пойду достану нам еще немного воды. Ты должна поесть.

Яэль посмотрела на суп. Все еще на полу, где она поставила его. Весь из бульканья, пара и приправ. Так много хороших ингредиентов пропадали впустую.

– Только если ты сперва попробуешь, – сказала она.

Феликс нахмурился: «Брось, Ада, ты же не можешь всерьез верить ему. После всего, что между вами произошло… Лука пытается забраться тебе в голову».

Всего, что произошло. Брат Адель произнес это с таким жаром. Вена на его виске снова увеличилась, змейкой исчезая в его волосах. Яэль почувствовала, что здесь было нечто большее, чем просто гнев – не просто слова, которые Лука Лёве выплюнул в комнату, но некая более глубокая история. Та же, которую она мельком видела в лице Луки на стадионе.

Что подразумевалось под «все»? Чего не сообщила Адель? Тайны Адель и Луки снова возвращались. Затягивая еще одну петлю вокруг ее шеи.

Она должна была позволить им подраться.

– Одна ложка. – Яэль подняла палец. – Это все, что я прошу.

Феликс не отвечал. Не двигался. Краснота поползла вниз по его щекам, вокруг шеи. Черная дыра его зрачков поглотила свет от камина: большие, круглые и полные лжи.

Это было тот единственный ответ, в котором нуждалась Яэль. Она повернулась и начала идти.

– Куда ты идешь? – Позвал он Яэль – отчаянно – когда она топнула ногой, ее сапог задел край миски с супом. Куски бычьих хвостов быстро вылились, смешались со следами носового кровотечения Луки. Это выглядело… неправильно. Все это мясо и кровь. Вместе.

– Я возьму свой собственный суп, – ответила она и пошла прочь.

Глава 8

Сейчас. 10 марта, 1956. Контрольный пункт Прага


Визита на адрес в Праге не получилось. Из-за Феликса, наблюдающего за ней, – сплошные сердитый взгляд и вина из-за пролитого у камина супа. Из контрольного пункта был только один выход, и у Яэль не было никаких сомнений в том, что, попытайся она им воспользоваться, он спросит, куда она собирается и попытается остановить. Или, что еще хуже, последует за ней.

Ей нужно было обмануть его, но не здесь. Она только что спряталась, запершись в ванной. Заменив марлю на все еще кровоточащем волке Влада, Яэль села на опущенную крышку унитаза, выловила пачку адресов из майки и занялась расшифровкой и запоминанием номеров в Риме. Завтра она вырвется вперед. Перескочит с девятого места на первое, и будет ехать, ехать, ехать до тех пор, пока не достигнет Рима. Она пойдет по адресу Сопротивления, запросит материалы на Феликса и Луку и пересечет второй контрольно-пропускной пункт Гонки Оси, прежде чем появится брат Адель (или любой другой гонщик).

Во всяком случае, таков был план. Завтра будет длинный день.

Когда Яэль подняла подушку на выделенной ей общественной кровати, то нашла одинокую звезду, сложенную из листка пропаганды. Она была тщательно сделана, а ее маленький размер вызвал у нее улыбку. Было бы легко отбросить ее, но вместо этого Яэль положила ее в свой карман, а на ее место под подушкой – свой нож из сапога. Многие другие гонщики уже спали. С голым торсом, а их храп был столь же груб, как двигатели их «Цюндаппов». Чиновник по гонке сидел в углу, играя роль сопровождающего, и выглядел так, будто вот-вот уснет сам.

Яэль спала, не снимая своей куртки: в ее карманах смешались маленькая кукла, канцелярская кнопка, бумажная звезда и пистолет. Ее волки прятались под рукавом. Она по памяти очертила их по коже, молча называя их имена.

Бабушка, мама, Мириам, Аарон-Клаус, Влад.

Спокойной ночи. Спокойной ночи. Спокойной ночи. Спокойной ночи. Спокойной ночи.


Тогда. Второй волк: мама. Зима 1945


Время между сеансами сошло на нет, сошло как шелуха с кожи Яэль. Больше не было дней отдыха. Каждое утро доктор Гайер втыкал иглы в руку Яэль. Вводя больше яда, чем могло вынести ее тело.

Она вся была незаживающей раной. Цвета новорожденного младенца, с облезлыми руками, блестевшими под электрическим светом кабинета доктора Гайера. Глаза доктора тоже сияли. Невидимые крючки поднимали уголки его губ и делали улыбку шире каждый раз, когда он осматривал ее. Он даже шутил с медсестрой, которая никогда не улыбалась в ответ, хотя у нее были туфли на подошве и валики жира под бледной кожей.

«Состав работает!»

Прогресс. Прогресс. Прогресс.

Укол и последующее введение игл причиняли не так много боли, как то, что наступало после: огонь пылающего угля, который распространялся из руки Яэль в каждую ее часть. И не было никакого облегчения – даже когда вечерний холод заползал в Барак № 7. Ее кожа, иссушенная на ощупь, чесалась, опадала хлопьями, похожими на снег.

С болью она могла справиться. Но не со взглядами, которые продырявливали Яэль душу. Один и тот же вид, который заставлял зубы доктора Гайера раздвигаться в то, что он звал улыбкой, у остальных вызывал слепой ужас. Женщины шептались о странном блеске ее глаз, белых как у призрака коже и волосах. Девочка, которая исчезала прямо у них на глазах… сменяясь… кем-то другим…

«Монстр». «Монстр». «Монстр»[8]. Они думали, Яэль не могла слышать их шепот, но это было не так. Мать Яэль быстро заставила их замолчать, прошипев: «Она – моя дочь! Не какое-то существо!» во все уголки Барака № 7. Глазами, готовыми к битве, бросая вызов всем, кто осмелиться сказать иначе.

Но даже мать Яэль смотрела на нее с настороженностью, которой прежде не было. Ее губы напряженно дергались каждый раз, когда она возвращалась на койку и находила свою дочь свернувшейся в соломе и приступе боли. Ее лоб был гладким от пота.

– Все еще лихорадит, – бормотала она, прижав хрупкие пальцы к коже Яэль, а затем поворачивалась к их соседке по койке. – Мириам, достань мне немного снега.

Он всегда быстро таял – снег, который приносила Мириам, каплями стекал вниз по ее коже ста различными способами. Оплетал ее ниже горла, ее рабочую одежду.

– Ты не замерзла, Яэль? – Старшая девочка дрожала, засунув свои пальцы в подмышки, чтобы согреться.

– Она отличается от нас, – ответила мать Яэль. Хотя волосы у Яэль были короткие, слишком короткие, чтобы погладить, ее мать все равно провела по ним рукой. – Она больна.

Но ей было холодно. Ее бил озноб, когда она сгорала изнутри. Яэль была огнем и льдом. Одновременно. Невероятная вещь.

– Н-нет, – Яэль выкашляла из себя слово. – Не отличаюсь. Я такая же.

Ее мать не ответила. Она продолжала гладить колючую голову своей дочери пальцами настолько тонкими, что Яэль чувствовала твердость кости, когда они ее касались.

– Ты выглядишь иначе. – Мириам склонила голову.

«Такой же», – хотелось снова крикнуть Яэль. Такая же в душе. Если это имеет значение. Все та же девушка, которая гордо декламировала «Ма Ништана»[9] в пасхальный вечер. Та же девушка, которая играла в мяч с другими детьми на улицах гетто. Которая не отпустила пальто своей матери, невзирая ни на что, когда их запихивали в вагоны. Которая плакала, когда цифры вшивали иглами в ее кожу, и плакала еще больше, когда поняла, что они никогда не исчезнут.

Она хотела рассказать им все это, но яд доктора Гайера был слишком силен. Яэль лежала, но ее голова вращалась, изображения мелькали как фрагменты разбитого зеркала. Мысли прерывались и были везде, отполированные лихорадочным жаром. Молитвы блуждали над ней – «Эл-на, рефа-на-ла» (Боже, пожалуйста, исцели ее, пожалуйста) – голос матери, губы матери, надежда матери. Кусок бабушкиной куклы под ее клочком матраса, изогнувшимся под ее позвоночник: одна крепкая вещь. Единственная крепкая вещь.

Все остальное разваливается. Меняется вместе с ее кожей.

«А может быть, я не такая же», – пришла внезапная мысль. Она больше не плакала при виде игл (с самого первого сеанса инъекций, когда доктор Гайер ударил ее по запястью и потребовал, чтобы она прекратила распускать сопли). Он это изменил.

Ты изменишься.

«Бабушка?» – Яэль боролась с соломой, высоко приподнялась на локте, пока не поняла, что голос был воспоминанием. Двухъярусная койка напротив нее была заполнена множеством колеблющихся лиц, но ни одно из них не было бабушкиным.

Нет. Это было не так. Это было «изменишь все».

Ты изменишь

всё.

Она рухнула обратно в колючую солому.


Вой разбудил ее. Это был все тот же хор, который она слышала каждую ночь. Стоны печали, скорби и потерь из каждого барака. Закручивающиеся вместе в дикую песню. В первые недели в лагере она представляла, что это были настоящие волки – сразу за колючей проволокой и испепеляющим электрическим забором – дикие и свободные.

Но сегодня вой был другим. Песня, которая дергалась на краю сна Яэль, чувствовалась ближе. Была ближе.

Доски кровати дрогнули, когда Яэль села. Мир вокруг ощущался как тампон, которым медсестра иногда вытирала ее руку – чистым и холодным. Никакого подкрадывающегося озноба. Никакого огня под кожей.

Лихорадка прошла.

Ее мать лежала к ней спиной. Согнувшись, так что Яэль могли проследить лестницу из ребер через ее рабочую одежду. Они содрогались в одном ритме со слезами, стонами, жалобными всхлипами.

– Мама? – Яэль потянулась к спине матери. – Мне уже лучше.

Ее мать замерла от прикосновения, все издаваемые ею звуки переросли в сдавленный стон, вплетаясь обратно в тишину.

На мгновение Яэль почудилось, что она все еще спит. Но ее пальцы были на спине матери. Это было настоящим. Она чувствовала дрожь дыхания матери. Чрезмерную тонкость ее истощенных мышц. Жар, жар, жар ее кожи.

– Мама? – позвала она снова, дыхание часто прерывалось в горле.

Женщина повернулась, глядя на нее. Глаза были… странными. Того же цвета, как и у ее матери (темные как тени в вечернем лесу). Той же формы, но казалось, что они принадлежали кому-то другому. Яэль вглядывалась в них, но не могла найти женщину, которая ее родила. Вырастила. Прижимала к себе, когда их товарный вагон с грохотом мчался по километрам и километрам пути.

– Что ты? – Ее мать отодвинулась, голос был царапающим.

Пустота под пальцами Яэль была холодной: «Я – я Яэль. Твоя дочь».

– Нет! – Глаза ее матери бегали из стороны в сторону. – Нет… Ты не мой ребенок. Не она.

Укол, укол, укол. Эти слова были сотнями игл, впившихся в нее одновременно.

– Мама… – попыталась она снова.

– Не смей! – Её визг разнесся по казарме, пробуждая почти-мертвых ото сна. Мириам резко подскочила и проснулась, посмотрела на своих соседей по койке затуманенными глазами. – Не называй меня так! Я не знаю, кто – что – ты есть, но ты не моя Яэль!

Шепот засуетился в соломе вокруг них. Яэль чувствовала, как на нее смотрят. Десятки, сотни проснулись.

– Рахель! – Мириам схватила мать Яэль за плечи и называла ее имя снова и снова. Как заклинание. – Рахель. Рахель. Успокойся.

Мать Яэль вся тряслась: голова, плечи. Она уклонялась от касания Мириам, пока не уперлась спиной в стену барака: «Это не она! Это не Яэль!»

Яэль тоже трясло. Накачанная доверху ядом криков матери. Они растекались раскаленной лавой внутри ее. Не лихорадка, но гнев. Беспомощность того рода, которой человек наполняет себя сам, чтобы уберечься от страха: «Прекрати, мама! Прекрати! Это Я! Я Яэль!»

Она кричала до тех пор, пока не увидела, что на нее смотрит Мириам. Глаза старшей девочки были такими же широкими и очерченными, как у спрятанных кукол-матрешек Яэль.

– Я-Яэль? – Мириам тщательно выговорила имя. Ее руки были все еще на плечах Рахели, но все ее внимание было приковано к девушке через койку. – Ты… изменилась.

Яэль проследила за взглядом Мириам, вниз на свои собственные руки. Горящие ссадины исчезли, сошедшие вместе со всеми слоями мертвой кожи. Не было пятен или рубцов. Ее кожа была мягкой, белой, как молоко. Ее пальцы протанцевали наверх, вытащили единственную прядь волос. Она была неожиданно светлой.

Какой ее всегда хотел видеть доктор Гайер.

– Это не моя дочь! Это чудовище! – продолжала истошно вопить мать, вырываясь из хватки Мириам. – Яэль мертва! Мертва! Как и все остальное здесь!

Яэль – уверенная, что это сон – перевернула руку кривыми числами вверх. Она по-прежнему была отмечена. Все еще «Заключенный 121358.X».

– Смотри. – Яэль пытался показать матери цифры – доказательство, что она была той, кто она есть – но глаза ее матери продолжали вращаться. Потерянные и остекленевшие.

– Она бредит. Не знает, что говорит. – Голос Мириам прерывался от напряжения из-за попытки успокоить мать Яэль. – Ее кожа пылает.

Лихорадка. Яэль могла увидеть ее – теперь, когда присмотрелась – мерцающую на лице матери, опустошающую ее глаза. Яэль подумала о своей болезни и прохладе маминой руки, прижатой к ее лбу. Она заразила ее? Отравила свою мать собственной плотью? Своими собственными изменениями?

– Я Яэль. Я жива. – Она сказала это своей матери и Мириам. Трем безмолвным соседкам по койке, которые соскользнули с соломенного матраса в проход. Для всех сотен женщин, которые наблюдали за их койкой.

Но самое главное, Яэль сказала это себе. Потому что шепотки на дюжине языков вернулись, чтобы преследовать ее. Монстр. Монстр. Монстр. Голос ее матери был громче всех: «Это чудовище!»

– Я Яэль. Я Яэль. Я Яэль, – вспоминала она. – Я особенная. Я изменю все.

Но прямо сейчас, она себя так не ощущала.

Ее мать больше не кричала. На койке напротив Мириам успокоила ее и уложила на солому. Мать Яэль свернулась калачиком. Она всегда выглядела такой маленькой? Такой тонкой? Лихорадка казалась гораздо больше ее – вспыхивающая по краям ее кожи. Как дух, пытающийся вырваться из тела.

Одна из молчаливых соседок по койке вернулась, принесла немного снега и передала его Мириам. Старшая девочка прижал его ко лбу Рахели, как сама мать Яэль делала для нее лишь несколько часов назад. Но это не помогло. Ее мать только скулила от холода. Эти странные и знакомые глаза прекратили вращаться и стали безжизненными.

Мертвыми. Как и все остальное здесь.

Женщины барака № 7 лишь на мгновение прекратили шептаться, и все, что могла услышать Яэль, – агонию всего. Песнь лагеря смерти прибывала из каждого уголка ночи. Не волки. Просто люди. Оплакивающие, оплакивающие, оплакивающие.

Она завыла вместе с ними.

Глава 9

Сейчас. 11 марта, 1956. Прага – Рим


Стая держалась плотно, соединившаяся в хрупкую конструкцию колес и шестеренок. Гонщики двигались, как стадо через предгорья с пятнами робкой весенней травы и торчащими обломками скал, через города с выстроившимися в ряд аплодирующими, размахивающими свастикой гражданами и камерами «Рейхссендера», установленными для идеального снимка.

Как занявшие первое и второе место, Кацуо и Лука выводили строй из пражского контрольно-пропускного пункта. Оба гонщика были далеко впереди, маленькие, как частицы грязи, испещрившие очки Яэль. Она страстно хотела быть с ними, выкручивать газ на полную и позволить дороге исчезать под ней. Метры проглатывались, как только четвертая передача набирала обороты.

Но этого не могло произойти по трем причинам. Такео, Хираку и Ивао. Они рассредоточились по дороге – третье, четвертое и пятое место. Именно те гонщики, которых Кацуо собрал у своего стола, отметила Яэль. Вероятно, для планирования именно этой тактики. Это было запланировано. Не было никаких сомнений. С момента, как они вырвались из Праги, трио сформировало свою блокаду, равномерно распределившись на асфальте в неизменной линии.

Дорога была заблокирована.

Юноши взяли ленивый темп. Мотоцикл Яэль бушевал за ними. Пойманная в ловушку третьей передачи (слишком медленно, слишком медленно), ее рука истосковалась по газу. Она пробила себе путь на шестое место через душившую стаю, вытеснив Ямато, Дольфа и Карла. Они по-прежнему были близко, отставая от нее всего на метр, когда она рванула за задним колесом Хираку.

Юноша был самым младшим из трех союзников Кацуо. Самым слабым звеном в этом механическом неводе. Рано или поздно Хираку ошибется, и когда он это сделает, Яэль будет готова.

Наблюдая, ожидая, наблюдая, ожидая. Километры прокручивались под брызговиком Хираку. Холмы поднимались, и воздух насытился вкусом гор: свежие пихты, серебристые искры снега. Тело Яэль начало болеть, сведенное судорогой от готовности и ожидания, ожидания, ожидания…

Но километры все растягивались и растягивались. И где-то впереди, Лука и Кацуо продолжали вырываться вперед, вперед. (Она больше не могла их видеть; оба юноши потерялись в изгибах горных дорог).

Еще один байк начал петлять, в опасной близости от лавандового дыма выхлопных газов Такео. Его колеса пожирали боковое дорожное пространство. Яэль потребуется несколько сантиметров, если она собирается сделать проход, прорвавшись через человеческий барьер в виде Кацуо.

«Прости меня, Ада!» – Свидетельством того, как медленно они ехали, было то, что она могла слышать брата Адель. Он кричал во все горло, когда наполовину сидел, наполовину стоял на своем байке.

Яэль не знала, как Феликсу удалось потеснить столько мест в герметичном строю. Удар, который он нанес Луке, срезал ему целый час, сделав его последним гонщиком, покидающим Прагу. Хотя все гонщики выезжали в одно время, их расположение определялось их местом на табло. Брат Адель был достаточно далеко в списке участников, так что Яэль с легкостью могла его проигнорировать. Но он был рядом с ней сейчас. Расслаивая ее концентрацию своими грозовыми глазами.

– Лука был прав! Я подмешал наркотики в твой суп! – прокричал он.

Никакого «Проклятье». Яэль наполовину поддалась искушению крикнуть ему это в ответ, но времени не было. Хираку, глядя через плечо, отвлекся на громкие признания Феликса. Это было то проявление нерешительности, которого так ждала Яэль.

Нажатие на газ вырвало ее вперед, ее байк рванулся к Хираку. Его рот округлился от неожиданности, ужаса. Колесо Яэль его даже не коснулось: хватило одной агрессии.

Байк Хираку резко съехал с дороги. Его крик был так же высок, как колесо, отброшенное в момент болезненного крушения метала. Один длинный шрам вспахал мятную, молодую траву: переплетенные байк и изуродованный юноша.

Его партнеры рассредоточились шире, пытаясь залатать брешь в своем ограждении. Но было слишком поздно. Яэль прошла через разрыв, включив самую высокую передачу. Дорога размоталась перед ней: широкая смоляная лента, струящаяся в пасть Альп. Придорожные листва размазалась в длинные неясные очертания. Крики неожиданного конца Хираку преследовали ее: тише, тише, тише.

У нее впереди еще километры.


Гравий и ямы. Склоны и изгибы. Тень и холод.

Это были горные дороги.

Яэль летела на крыльях кожи и ветра, мотоцикл напевал под ней. За каждым поворотом, каждым объездом большого валуна на скорости, она ожидала увидеть Луку и Кацуо. Но у юношей были собственные крылья… скорость, которая несла их через горный перевал. Даже превышение пределов ее двигателя на участках укутанной зимой дороги не сократили расстояние между ними.

Вечер собирался рано в узких ущельях Альп. Тени прильнули к краям очков Яэль, расползались по ее больным конечностям. Даже когда горы были далеко позади (ничего, кроме горных хребтов и памяти на фоне далекого горизонта), темнота нарастала. Ее усталость вселилась в нее на долгую ночь. Но Яэль продолжала рваться вперед.

Один за другим гонщики оставались позади, их фары съезжали во тьму. Тянулись к границам виноградников с голыми лозами, чтобы поесть и отдохнуть. Это было умное, осторожное движение. Предотвращающее недосыпания и полную усталость. Это было то, что следовало сделать Яэль – сделала бы – будь она нормальной гонщицей.

Если бы у нее не было всех этих красных карт и территорий, душивших ее изнутри. Если бы у нее не было пяти волков, а рядом не бежала бы галопом судьба Сопротивления. Если бы не эти двое юношей, преследовавших ее тем прошлым, которого у нее не было. Если бы у нее не было римского адреса, в который ей необходимо попасть прежде, чем она пересечет линию контрольно-пропускного пункта.

Ставки были выше нескольких часов истощения. Нескольких граммов голода.

Тебе больше нечего доказывать. Ты лишь все потеряешь.

Эти слова предназначались Адель. Нормальной гонщице.

Для Яэль они были в квадрате: все, все.

Поэтому она продолжала ехать.


Рим был завернут в сон, как покойник, похожий на скелет в лунном свете. Рёбра жалюзи стучали об окна. Дверные проемы и арки зияли пустотой, как глазницы. Потертые уличные камни напомнили Яэль зубы, сточенные до небольших кусочков. Даже его сердце было сделано из руин: Колизей вздымался навстречу рябой луне. Когда Яэль проезжала мимо него, она почувствовала силу этого места. Всю пыль времени, спадающую по его камням.

Когда Яэль убедилась, что вокруг некому было наблюдать, она заглушила двигатель своего мотоцикла и столкнула его с гоночной трассы, украшенной флагами Оси, в переулок, увешенный стиранным бельем на веревках. Одежда и белые простыни дрожали и перекручивались – тихий танец. Яэль задержалась под ними, вдыхая ароматы лавандового мыла и пропитанного влагой переулка. Пасть улицы зевнула. Пусто.

Часть ее хотела подождать. Позволить тьме выплюнуть все, что она скрывала. Но контрольно-пропускной пункт был все еще впереди, и каждая минута задержки была потерей для официального времени, написанного мелом напротив имени Адель Вольф на табло.

Адрес был недалеко отсюда. Яэль могла сходить туда и обратно в течение пяти минут. О подъезде прямо к двери Сопротивления не было и речи. Её мотоцикл и ездовая экипировка были сами по себе достаточно заметными, а в городе явно наступил комендантский час. Будут патрули. Яэль расстегнула шлем, избавила шею от ловушки Железного креста. Следующей была повязка со свастикой, втиснутая как яркие кишки в кожаный кофр. Затем, последний раз взглянув на пустой переулок, Яэль изменилась сама.

Она возникла как воспоминание, появилась как вздох. Всегда болезненный – переключить, нажать, сдвинуть. Итальянское лицо: оливковая кожа, темные волосы, темные глаза. (Неарийское по строгим стандартам, хотя расовая система Гитлера строилась в равной степени как на политике, так и на слабости лженауки. Как и японцы, итальянцы были «почетными арийцами»[10] из-за своих пронационал-социалистических военных усилий). Этого внешнего вида будет достаточно, чтобы избежать немедленной идентификации, если она наткнется на патруль. Но мощеные улицы оставались пустыми, когда она шла по ним.

Дверь, к которой привели ее зашифрованные числа Райнигера, была небольшой, выкрашенной в красный цвет крови разорванного быка. Тьма поползла внутрь оконных стекол. Яэль постучал четыре раза – два сдвоенных отрывистых удара – как и предписывал протокол.

Тени оставались, облизываясь за шторами. Но она услышала быстрые шаги, замок плавно открылся. Итальянские слова шепнули сквозь щелку: «Что вы хотите?»

– Волки войны собираются, – сказала она первую половину пароля.

– Они поют песню гнилых костей, – ответил голос за дверью. Изъеденное непогодами дерево подалось, показав юношу ненамного моложе Яэль. Тощий, одни локти, лицо, испещренное прыщами. Волосы от подушки были всклокоченными, а глаза тяжелыми ото сна.

– Волчица, – прошептал он ее кличку. – Входи.

– Я не могу остаться, – сказала Яэль партизану, перешагнув через неглубокий дверной проем. В комнате пахло воском и базиликом. – Я все еще в соревновании. Не хочу рисковать и привести хвост от контрольно-пропускного пункта. Мне нужно, чтобы ваша группа отправила запрос в Германию. Я хочу всю информацию, которую Хенрика сможет собрать, на Феликса Вольфа и любую дополнительную информацию, которая у нее есть, об отношениях Луки Лёве с Адель Вольф.

Юноша кивнул: «Мы отправим запрос сразу».

– Скажите ей, что я буду получать досье на стоянке в Каире. – Следующий официальный контрольно-пропускной пункт был в нескольких днях пути (по самым скромным подсчетам). Мысль о том, что может случиться во время этих песчаных километров, беспокоила Яэль, но в этом вопросе выбор был невелик. Она просто изо всех сил постарается избегать Луку и Феликса.

– Есть ли что-нибудь еще, что вам нужно?

Яэль покачала головой.

– Я должна идти. Завершить этап гонки. – Она уже шла, когда говорила это. За дверь, в темноту.

– Я буду наблюдать за вами на «Рейхссендере». Наша надежда идет с тобой, Волчица.

Яэль пыталась проглотить слова партизана, отмахнуться от них «до свиданием». Но они цеплялись, вонзая свои острые когти ей в плечи. Надежда. Странное слово. В ее прошлом это было светлое, легкое понятие. Сокрушенное так же легко, как палец под сапогом охранника. Но сейчас… сейчас надежда весила столько, будто сам Колизей рухнул на нее. Скрепленный цементом и страданиями. Кирпич и время, вливающиеся в грудную полость Яэль. Туда, где должно было быть ее сердце.

Улицы все еще оставались пустынными, когда Яэль возвращалась через площади с мерцающими фонтанами и скульптурами. Медная статуя фюрера, по-прежнему поблескивающая новизной, – Яэль подозревала, что когда-то это была статуя Муссолини, замененная вскоре после его убийства по приказу страдающего манией величия Гитлера – смотрела, как она шла, пустыми глазами. Потеки птичьего помета испещрили его щеки.

– Хороший прицел. – Яэль кивнула ближайшим голубям, плотно, плечом к плечу набившимся на оконный карниз базилики. – Так держать!

Она как раз собиралась повернуть обратно в переулок, когда услышала голоса. Яэль остановилась и прижалась к стенам церковного бастиона, слушая как три разных голоса торопливо говорили на немецком.

Патруль. Переулок был не таким скрытым, как она думала.

Пальцы Яэль вонзились в штукатурку. Она медленно продвинулась к углу, рискнула взглянуть. Солдаты сгрудились вокруг ее байка, как она и боялась. Ощупывали его кожу и хром, как стервятники мертвеца. Винтовки были перекинуты через плечо; глаза были хорошо скрыты касками.

Железный крест! Нарукавник со свастикой! Кофры были плотно закрыты, какими она их оставила – пряжки и ремни из кожи защелкнуты – но солдаты продолжали их ощупывать. Они разорвут сумку и найдут ее экипировку национал-социалистки – это был только вопрос времени. Сложат кусочки вместе. Все испортят.

Времени у Яэль не было. Написанные мелом минуты истекали: тик, тик, тик. Секунды, которые она не могла позволить себе потерять.

Она не могла позволить им увидеть себя в образе Адель. У Победоносной Вольф не было бы правдоподобного алиби для брошенного байка в переулке, столь близкого к контрольной точке. Любая история, рассказанная ею голосом Адель, была бы разобрана на части: мясо, сухожилия, кости. Они будут клевать, подбирать, клевать, пока не найдут просветы в «паутинке-обманке». Порвут на клочки в открытую.

У ее «Цюндаппа» не было отличительных признаков. Эти люди не смогут связать это происшествие с Адель Вольф. Нет, если это будет темноволосая итальянка, выбившая ногой из их запястья оружие.

Она все еще может выбраться из этой ситуации без потерь.

Пустые медные глазницы господина Гитлера наблюдали, как Яэль нырнула в переулок. «Хайль Гитлер!»

Они подпрыгнули при звуках ее голоса, как будто ее приветствие было настоящим выстрелом. Яэль потребовалась секунда, чтобы полностью осмотреть переулок. Трое мужчин. (Двое рядовых. Один сержант. Все приземистые и крепко сбитые.) Три винтовки. (Каркано[11].7.35 мм. Большая ударная мощь, опасная точность). Постиранное белье, развевавшееся над головой. Один тяжелый, тяжелый «Цюндапп».

Стоявший ближе всех солдат первым восстановил самообладание, единственным ответил на ее приветствие.

– Вы находитесь на улице после наступления комендантского часа, – сказал он на плохом итальянском.

«ВЕДИ СЕБЯ НЕ КАК ПУСТОГОЛОВАЯ ДЕВИЦА»

– Да. – Яэль остановилась под широкой простыней. Газовые лампы у дверей мерцали и сжигали воздух между ними. – Я по служебным делам. У меня есть документы.

Мужчины переглянулись. Оба рядовых сняли винтовки с плеч, но их поза стала расслабленной. Они не ожидали боя. А кто бы стал от девушки в одиноком переулке?

– Служебные дела? – Сержант заглотил ее наживку. Медленно подошел ближе.

Ближе.

Яэль взмахнула рукой. Ее пальцы вцепились в ткань и потянули. Простыня упала на сержанта лавиной хлопка. Рядовые закричали, оба изумленные, винтовки вжались обратно в плечи. Яэль не дала им никаких шансов прицелиться, когда бросилась на сержанта, встретившись кулаком с его грудиной. Споткнувшись, он наскочил на первого рядового. Оба полетели на землю клубком белой ткани.

Третий патрульный был медленным, его палец замерз на спусковом крючке. Яэль ногой выбила Каркано у него из рук и украла воздух из легких вторым ударом наотмашь. Он свалился на землю, задыхаясь.

Он был еще мальчишкой. Ненамного старше партизана, с которым она только что встретилась. Яэль видела, как неровно бьется его пульс, особенно пугающий на гладкой коже его горла.

Нож Яэль стучал в ножнах в сапоге. Ее П-38 был крепко прижат к грудной клетке.

Простые решения. Вечное молчание.

Влад обучил ее искусству убийства. Способы лишить человека жизни были бесконечны: ударить в висок, выстрелить в грудь, свернуть шею. Яэль в совершенстве овладела всеми. Она знала, где проходит граница – та тончайшая нить между землей живых и сумерками призраков – и как ее пересечь.

И несмотря на все свои знания и умения, Яэль еще никогда этого не делала.

Кролики, которых Влад научил ее ловить и свежевать, были не в счет. Как и бесчисленные коробки с пустыми бутылками из-под водки, которые она разбила, совершенствуя свою меткость. Или соломенные манекены, в которых она пробивала ножом отверстия.

Люди – живые и дышащие – другое дело.

Смерть. Цена жизни. Преследующая ее близко-близко, как крылья. Налетающая на все, через что она прошла. Она стала этаким небрежным товаром массового спроса. Разбросанным во все стороны во имя прогресса. Но Яэль знала из своих многих, многих стычек с ней, что смерть не была силой, с которой можно было пренебрежительно обращаться.

Нет. Это была сила, которую следовало бояться. Сила, которая поглощала вашу душу по кусочкам, пока от нее ничего не оставалось.

Она не уподобится охраннику с безжизненными зимними глазами, который пинал бренное тело бабушки снова и снова. Она не уподобится солдатам Германии, которые одинаково расстреливали и бродячих сук, и евреев. Когда Яэль отнимет жизнь, это будет что-то значить.

Смерть, чтобы положить конец этой смерти.

Поэтому у нее были собственные границы. Границы имели предел. Ее пули и лезвия предназначались для трех вещей: оборона, принуждение и грудь фюрера.

Сейчас не было жестких границ, останавливающих Яэль, возвышавшуюся над солдатом-мальчишкой. Эту ситуацию можно рассматривать как оборону, а его кровь не была совсем невинной. Она вытащила свой пистолет. Увидела пучину, в которую погрузились глаза солдата-мальчишки. Глубокий, глубокий, глубокий страх, так хорошо ей знакомый. Страх, с которым она по-прежнему сталкивалась каждый день, каждую ночь, просыпаясь от кошмаров из дыма и волков.

Он был одним из них.

Но не она.

Яэль опустила пистолет – жестко – на голову рядового. Видения смерти исчезли, когда его глаза закатились, безвольные, как и все тело.

Двое других солдат выпутались из простыни. Яэль вскочила на байк, вращением ручки газа возвращая его к жизни. Второй рядовой бросился за своим пистолетом, но колеса «Цюндаппа» уже крутились. Яэль сорвалась с места под развевающимся бельем в витую свободу древних улиц Рима.

Глава 10

Сейчас. 11 марта, 1956. Контрольно-пропускной пункт «Рим». 1654-й километр


1-ый: Цуда Кацуо, 13 часов, 38 минут, 30 секунд.

2-ой: Лука Лёве, 13 часов, 38 минут, 34 секунды.

3-й: Адель Вольф, 15 часов, 48 минут, 53 секунды.


Яэль сидела в столовой контрольно-пропускного пункта, гадая, какую несчастную семью выселили из их дома. Кем бы они ни были, у них был изысканный вкус. Мраморные полы, люстры ручной работы из кованого железа, стеллажи, заполненные марочными винами: зелеными бутылками, собиравшими пыль. Гобелены висели на каждой стене, за исключением одной, где нарисовали табло. Яэль сидела за столом, изучая его. У ее локтей стояло блюдо, полное спагетти, купавшихся в густом соусе Болоньезе, но она не была уверена, что у нее есть силы хотя бы взять в руки вилку.

Два часа. Десять минут. Двадцать-три секунды.

Столько времени она потеряла. Яэль, шумно дыша, оценивала разницу. Ей придется улучшить свой результат. Третье место не даст ей приглашение на Бал Победителя. Она не будет танцевать в объятиях Гитлера, улыбаясь камерам, доставая свое оружие…

Ей необходимо снова занять первое место и удержать его.

– Посмотрите, кто наконец решил появиться на вечеринке!

Челюсти Яэль сжались от ненависти при звуке голоса Луки. Юноша все еще был в своей ездовой экипировке: сапоги и перчатки забрызгало грязью, его поношенная коричневая куртка висела на плечах. Выглядел он столь же измотанным, какой ощущала себя Яэль. Его щетина стала гуще. Оправа защитных очков (которые он носил часами) оставила красные следы вокруг его глаз, наложившиеся на синяки от удара Феликса.

– Что ты здесь делаешь? – Яэль и не подумала скрывать неприязнь в голосе, когда Лука занял место напротив.

– У меня был дорожный мандраж. Избавление от него всегда занимает несколько часов. – Лука поднес осыпающуюся сигарету к губам и улыбнулся, что заставило Яэль пожалеть о том, что она вообще что-то сказала. Ее слова были приглашением для Луки продолжить разговор, в то время как все, чего она на самом деле хотела, – чтобы он убирался со своим самодовольством. И прихватил с собой свои «Кровь и честь!» и похвальный послужной список.

Яэль начала есть в надежде, что ее молчание утомит Луку и он уйдет. Но юноша, казалось, сел только чтобы смотреть, как она ест, выпуская сигаретный дым через перевязанный нос, когда она чавкала спагетти.

Между тем Яэль заметила, что что-то в нем казалось мягче в этот вечер. Возможно, все дело было в этой вуали дыма или повязке у Луки на лице, но граница между ними была уже не такой острой, как нож. Скорее, облачно-перьевой. Дышащие кожей и поздней ночью шепоты.

– Не думай, что я забыл. Что ты сделала.

– После всего, что произошло между вами двоими…

Адель и Лука. Так много граней в их истории.

Спагетти встали у нее поперек горла. Ей пришлось откашливаться. Лука постучал по сигарете. С нее осыпался весь пепел. Конец ярко светился.

– Вижу, ты нашла, как пробиться через блокаду Кацуо, – сказал он.

Яэль проследила за взглядом Луки на табло. Шестнадцать строк ниже имени Адель были пустыми: в ожидании, когда их заполнят имена гонщиков, которые взяли дополнительные минуты на питание, отдых. Но в конце списка якорем висело перечеркнутое имя: Шиина Хираку. Она читала эти буквы и слышала визг его колес. Его крик. Его внезапный, жестокий конец.

– Он умер? – Она не знала, почему спросила. Почему в горле чувствовались хрипы и комок, как будто спагетти все еще стояли там.

– Ты же знаешь, что они никогда не утруждают себя сообщить нам подобные известия. – Лука смял свою сигарету о столешницу. Он оставила обугленный черный след. – Это важно?

Важно? В конце концов, она следовала своим правилам. Оставалась в своих границах. Линия, перечеркнувшая имя Хираку, была несчастным случаем. Сопутствующим ущербом.

Яэль сглотнула. Но комок остался.

Важно ли это? Одна жизнь. Капля в огромном, огромном океане сотен, тысяч, миллионов.

– Да, – стучала пустота в ее сердце. Да, – кричали ее волки.

Это важно. Все они имели значение. Все сотни, тысячи, миллионы. Огромный, огромный…

Это когда-нибудь кончится?

Пять, только пять. Сфокусируйся на них. Возьми под контроль. Бабушка, мама, Мириам…

«ОСТАНОВИСЬ»

Сейчас не время собирать частички себя. Становиться Яэль. Потому что она была Адель Валери Вольф, и не могла позволить юноше напротив увидеть что-либо еще.

Но Лука смотрел на нее, удерживая отражение Адель в индиговой радужке своих глаз. Уголки его губ дернулись, выразив неясную эмоцию, так что даже Яэль со всей своей профессиональной подготовкой не смогла ее разгадать. При этом он изучал ее, пролистывая надписи в ее глазах. Безмолвная ткань воспоминаний.

Мог ли он видеть сквозь щели?

Было ли это важно?

– Думаю, нет, – наконец ответила она голосом Адель, словами Адель. Она продолжила, отчаянно желая сменить тему разговора. – Ты был прав. Феликс подмешал наркотики в мой суп.

– И ты удивлена?

– Я удивлена, что ты предупредил меня, – сказала она.

Лука потянулся за пачкой сигарет, выложил две на стол. Одну он зажал между губ. Другую он скользящим ударом отправил ей.

Яэль посмотрела на нее, пытаясь представить себе, как что-то столь компактное и белое может пахнуть настолько ужасно.

– Фюрер не одобряет.

– Теперь ты так к этому относишься? – Лицо Луки заострилось: глаза, губы, все. В нем Яэль увидела правду: Адель взяла бы сигарету.

Если Адель когда-то курила, то это был очень большой секрет. Этой информации не было в деле девушки. И Яэль не видела ее с сигаретой ни разу за время всех своих слежек. В ее квартире не было даже запаха…

– Ты сделала многое, чего я не ожидал, но стать леммингом? – Лука вытащил из куртки спичечный коробок. – Что, потребовался всего один вальс с герром Гитлером, чтобы превратить тебя в его прихвостня с арийской моралью?

Глаза Яэль скользнули к Железному кресту на шее Луки. Он был тусклым от дорожной пыли, грязный, как и все остальное.

– Как будто ты участвуешь в этой гонке не затем, чтобы завоевать благосклонность фюрера?

Юноша щелкнул языком, его голова затряслась, когда он вытаскивал спичку из коробка.

– Я думал, ты лучше меня знаешь. Опять же, я думал, что лучше знаю тебя… Вы довольно скользкая штучка, фройляйн. Созданная из лжи и зла, и не столь приятного естества.

– Хватило ума самому сочинить такой стишок? – спросила она.

– Умно, не правда ли? Может, после этого я стану поэтом. – Лука чиркнул спичкой о столешницу. – Я предупредил тебя о маленьком трюке твоего брата с супом, потому что хочу, чтобы ты осталась в этой гонке. Дорога долгая и тяжелая, фройляйн. На ней не выжить без союзников. Как я уже сказал господину Вольфу: я планирую держать тебя поблизости.

– Ты надеешься на меня, как на своего союзника?

– Надеюсь? – Спичка Луки погасла от его смеха. Он и не подумал зажечь другую. Незажженая сигарета покачивалась в уголке его рта. – Я надеюсь на тебя до тех пор, пока не смогу бросить. Но мы нужны друг другу. Даже если ты думаешь, что я этого не стою.

Его слова поразили ее. Они заставили Яэль вспомнить выражение его лица, когда она их сказала. Вздрагивание, которое соединилось с кровотечением у него из носа, когда она оттащила разъяренного Феликса.

Она его обидела.

Подобную боль нанес не враг. Нет, выражение лица Победоносного Луки было искривлено эмоцией гораздо более туманной, более серой.

(Разбитое сердце?)

У Луки Лёве тоже были трещины. И сквозь них Яэль мельком разглядела что-то… Этот юноша был чем-то большим, чем просто буквы и снимки в обернутом в манильскую бумагу кратком очерке. Больше, чем просто бойкие слова и ухмылки. Больше, чем просто Победоносный, образцовый представитель Рейха.

Но что именно?

Ей было нужно его дело.

Главная дверь контрольно-пропускного пункта распахнулась. Стадо чиновников гонки с туманными глазами ввалилось в сторожку, их голоса были полны тревоги.

– Прямо сейчас на дороге шестнадцать гонщиков. Невозможно отчитаться за все «Цюндаппы». – Акцент оператора римского контрольно-пропускного пункта был мягким как моцарелла, уравновешивая красное отчаяние на лице. – Приходите завтра, и мы сможем дать вам более основательный ответ.

Мужчины рядом с ним… они были теми патрульными из переулка. Сержант и рядовой, которых она запутала в простыне. Мальчишка-солдат, чью жизнь она пощадила.

Может быть, они открыли ее кофр. Может быть, они видели Железный крест и нарукавник со свастикой. Может быть – вопреки всему – они знали.

Пальцы Яэль, сжимавшие вилку, побелели.

– Это была девушка. – Глаза сержанта обежали комнату и остановились на Яэль. – Примерно ее возраста.

Мужчины повернулись к Яэль. Они вовсю разглядывали ее – как офицеры лагеря смерти, когда доктор Гайер выставлял ее напоказ. Демонстрировал свою ручную работу из игл и изменений.

Яэль не знала, что сломается первым, вилка или сжимавшие ее пальцы. Она также более чем осознавала, что на ней та же одежда, которая была на ней в переулке. Ее П-38 лежал в кармане, тяжелый от невыпущенных пуль.

«Они знали». – Эта мысль крутилась и рвалась у нее в груди. – «Они знали. Они знали. Они знали».

– Хотя это не она. – Первым заговорил мальчишка-солдат. – У девушки, которая на нас напала, были темные волосы. Карие глаза.

– Это ночь, – проворчал оператор контрольно-пропускного пункта. – Партизаны наводнили эти переулки как крысы. Они ничего нам не сделают.

– Мотоциклы «Цюндапп KS 601» не так уж часто здесь бывают. – Глаза сержанта не отрывались от Яэль. – Где вы были час назад, Победоносная Вольф?

– Я пересекала Тибр. – Самый невыразительный тон, какой могла найти. – За несколько минут до этого контрольно-пропускного пункта.

Сержант шагнул ближе.

– Есть ли у вас какие-либо доказательства этого?

Лука выплюнул сигарету и встал со стула. Своим широким телом он закрыл ее от взгляда сержанта.

– Вам может и не хватает «Цюндаппов», но мы прямо-таки кареглазые брюнеты. Будь я на вашем месте, я бы не хвалился всем вокруг, как так получилось, что вас избила девушка. Не такой уж великий пункт в вашей биографии.

Лицо сержанта покраснело.

– Ваше мнение учтено, Победоносный Лёве.

– Обычно так и бывает. – Лука скрестил руки. – А теперь, может вы позволите девушке, которая только что проехала сто тринадцать километров, закончить ужин?

Румянец пробирался – краснее, краснее – на крепко сжатую челюсть сержанта, когда он посмотрел на наполовину намотанные спагетти в тарелке Яэль. После мучительного мгновения он развернулся. Его люди последовали за ним, мальчишка-солдат последний раз оглянулся через плечо, прежде чем нырнуть обратно в прохладную римскую ночь.

Они ушли.

Пальцы Яэль соскользнули с вилки. Она смотрела на Луку. Он стоял лицом к двери, его руки были по-прежнему скрещены. Растрепавшиеся за день светлые волосы – слишком длинные по стандартам Гитлерюгенда – падали ему на лицо, скрывая выражение. Этот юноша… был чем-то большим.

Но чем?

Когда Лука наконец обернулся, его лицо изменилось. «Он должен запатентовать эту ухмылку», – подумала Яэль, – «сделать из нее маску».

– Лучше доедай и иди спать, потому что уже поздно, фройляйн. Этот следующий этап – просто жуть.

Яэль смотрела, как он уходит, выкинув свою незажженую сигарету в мусорное ведро. Ее сердце раскололось картечью в горле.

Глава 11

Сейчас. 11 марта, 1956. Контрольно-пропускной пункт Рим


Яэль была вымотана, но сон все не шел. Ее тело было все сплошная боль (как бы она ни пыталась устроиться на матрасе, она все равно чувствовала его пружины – свернувшиеся, ввинченные и вонзающиеся – своими напряженными мышцами), а ее внутренности все еще переворачивались вверх дном от столовой. Не помогало даже то, что каждые четверть часа визжали петли дверей общежития, впуская очередного измотанного дорогой гонщика. Как не помогало и то, что ее койка располагалась прямо напротив Луки. Он спал и не угрожал ей, но его присутствие по-прежнему нервировало Яэль.

Она не отрывала глаз от голой спины Победоносного. Серебряная цепь обвилась вокруг его шеи, светилась между холмами позвонков. Его Железный крест свешивался со столбика кровати. Он выглядел странно отдельно от него. Или может быть, Лука выглядел странно без него…

Были ли это важно?

Яэль перевернулась на другую сторону матраса. Все было настолько тяжелым: ее мышцы, надежда, зачеркнутое имя Шиины Хираку. Оно складывалось у нее в груди, когда она смотрела на трещины в стенке общежития.

Вместо овец она считала волков.

1,2,3,4,5. 1,2,3,4,5. 1,2,3,4,5. 1,2,3,4,5. 1,2,3…


Тогда. Третий волк: Мириам. Весна 1945


С весной пришла оттепель. С оттепелью пришла вонь. Где-то выросли цветы, но даже широкие ковры цветов не смогли перебить запах смерти.

Кроме того – здесь ничего не росло.

В прежней жизни – которую Яэль пыталась поймать, удержать, помнить – смерть была шоком. Временем слез, временем ритуалов и воспоминаний. Но когда скончалась мать Яэль, никто не соблюдал семь дней шива[12]. Не было высоко уложенной могилы с плитами для посетителей. Не было протяжного, низкого мужского голоса, декламирующего молитвы каддиш[13].

Была только мать Яэль, а затем ее не стало.

Мириам пыталась почтить память Рахели, вытянув несколько соломинок из матраса, переплетя их и прислонив венок к стене. («Просто притворимся, что это горит свеча», – сказала она, глядя на солому и сжав челюсти. – «Мы не можем забыть мертвых, Яэль. Ты никогда не должна забывать мертвых»).

После того, как мать Яэль умерла, шепотки «монстр, монстр, монстр» в Бараке № 7 прекратились. Взамен Яэль очутилась в окружении молчаливых, жалеющих взглядов. Она оставалась в углу своей старой койки. Сжимала в руках своих кукол. Смотрела. Ожидала.

Менялась.

Она обнаружила, что если сконцентрироваться на мыслях и ощущениях, то можно контролировать изменения. Воспоминания о матери первыми захватили ее, показали ей, что было возможным. Яэль смотрела на испещренную красновато-коричневую поверхность матраса (недавно занятую женщиной с блестящей, лысой головой, до сих пор лягавшейся во сне, как будто ей было с чем бороться) и представляла там свою мать. Какой она была раньше, с бархатными локонами ее роскошных волос. С созвездиями веснушек, усыпавших ее предплечья.

Ее сжигала тоска, била черная, черная ярость. Яэль взяла это пламя и вдавила его в пустоту своих костей.

Сделала их своими.

Ее волосы росли, струились, новенькие, ниже плеч. Длинные и достаточно толстые для кос. И одна за другой возникли веснушки, брызгами появились внутри ее руки, распространяясь через пробелы в ее цифрах.

Она была Яэль, но в тоже время нет.

Не моя Яэль. Монстр. Монстр. Монстр.

– Рахель?

Дыхание Яэль сбилось. Она посмотрела и увидела Мириам. У них было всего семь (может, восемь) лет разницы, но старшая девочка изо всех сил пыталась заполнить пустоту, которая осталась от матери Яэль: напоминая Яэль есть, прижимаясь ближе для дополнительного тепла ночью, расспрашивая ее о визитах к доктору. Из всех обитателей Барака № 7 только Мириам не беспокоили топазовые глаза Яэль или ее бледно-огненные пряди волос.

Но когда Мириам стояла у их койки, сжимая два куска хлеба и вглядываясь в лицо матери Яэль, страх поселился в ее чертах. Он прильнул к ее подбородку, набросил тень на изгибы ее костей. Ее лицо было двойной тенью: видимой и осязаемой.

– Это… это я. – Яэль прошептала это, потому что сама не была до конца уверена. Шепотки, впитанные так глубоко за столь много раз. – Яэль.

Руки Мириам тряслись; драгоценные хлебные крошки рассыпались по полу. Ее кожа оставалась такой же бледной, как у мертвеца, когда она наконец справилась с шоком и заползла на их койку.

– Что ты делаешь? – спросила Мириам Яэль и придвинулась ближе. Вся она была как крыло – парила над младшей, укрывала ее в тени. Яэль поняла, что так и было, что другие женщины Барака № 7 – которые расходились по проходам, усталые и измотанные – не смогут увидеть, как она изменилась.

Мириам защищала ее. Как большего размера кукла-матрешка защелкивалась над меньшей. Прятала ее.

– Я… я не знаю, – прошептала Яэль. Она продолжала смотреть на веснушки. Те самые, на которые смотрела всегда, когда ей было грустно или страшно. Когда ее мать прижимала ее ближе к себе. Это было так странно: видеть то, чего уже не было, и в тоже время было.

Веснушки ее матери. На ее руке.

Яэль. Но не она.

– Ты можешь сделать это снова? Выглядеть как кто-то еще?

Может ли она? Яэль закрыла глаза. Первым человеком, которого она увидела за ними, была бабушка, с ее гусиными лапками и улыбкой, «составленной» из клавиш пианино.

Изменить все.

Изменить.

Яэль почувствовала холодную печаль снега. Прибежище дыма в глазах пожилой женщины. Она взяла все это и завернула внутрь себя.


Открыв глаза, Яэль увидел новые морщинки на своей коже – возраст и годы, которые она не прожила. Пальцы, все в мозолях от строгания ножом. Мышцы, жилистые от работы, на которой она не работала. Пышные ниспадающие волосы ее матери исчезли. Теперь они были седыми. И короткими.

Первый вопрос Мириам был не «как?» или «почему?». Вместо этого она нахмурилась и начала нервно накручивать пальцами свои короткие черные кудри.

– Доктор знает?

Яэль покачала головой.

– Можешь измениться обратно к тому, как ты выглядела сегодня утром? – спросила Мириам.

Яэль видела это пастельное арийское лицо – то, которое было ее и не ее – только частями. В полированном отражении лотка для скальпелей, в блеске очков доктора Гайера, в нечетких лужах отхожего места. Она закрыла глаза и выцарапала из памяти все эти фрагменты, склеила их с огнем, который всегда чувствовала, когда ее привязывали к каталке. Не тот, который вызывали иглы, но более глубокий. Тот, который корчился и плевался всякий раз, когда глаза доктора встречались с ее. Тот, который мечтал, чтобы дым сожрал его вместо бабушки, мамы, всех остальных.

– Вот и хорошо, – прошептала Мириам, когда изменение завершилось. – Оставайся такой. Не показывай никому. Особенно доктору.

– Почему? – спросила Яэль. Она подумала об утре, когда ее мать не проснулась с остальными, утре, когда доктор Гайер увидел трансформацию Яэль. Он улыбнулся так широко, что она испугалась, что его лицо может разделиться на части, и предложил ей целую горсть конфет – словно кусочки сахара и сладости могли компенсировать все.

Она не могла представить, что же он будет делать, если увидит это.

– Это… – Мириам умолкла на мгновенье. – Это нечто особенное. Это может вытащить тебя отсюда.


«Носитель делает поразительные успехи. В течение нескольких месяцев я заражал ее рядом манипулятивных соединений. Кажется, уровни меланина и пигментации в ее теле дали соответствующий результат».

Носитель. Ее повысили. Никаких больше «субъектов» или «заключенной». Она была носителем, убежищем для болезни.

Доктор Гайер и два офицера образовали полумесяц вокруг каталки. Вновь прибывшие не представились Яэль, но она узнала их имена, просто прислушиваясь. Один был Йозеф Фогт, начальник лагеря смерти. А другой – рейхсфюрер Генрих Гиммлер, человек из Берлина, от которого пахло начищенной обувью и лосьоном после бритья. Их лица были гладкими, как их рубашки, накрахмаленные ото всех эмоций, пока они изучали девушку на краю стола. Голубые глаза и светлые волосы. Лопатки и тревога.

– Она выглядит очень… арийской, – заговорил первым рейхсфюрер Гиммлер, человек с большим количеством нашивок на мундире. – Подозрительно похожей. Как именно это работает?

Руки доктора Гайера были распростерты, как тогда, когда она увидела его впервые. Его поза ангела. Только на этот раз он не приветствовал ее, а представлял.

– Я вводил носителю инъекции созданного мной состава, призванного подавить уровень меланина. Это, конечно, влияет на ее волосы, глаза и кожу. Химическая побелка изнутри.

– И нет никаких побочных эффектов? – вопросил рейхсфюрер Гиммлер.

– Начало весьма… драматично. Угрожающая жизни лихорадка, отслоение эпидермиса. Это инфекция, в конце концов. Но если носитель достаточно силен, чтобы выжить, вирус укореняется, и, судя по всему, нет никаких рефлекторных нарушений функций тканей.

Брови рейхсфюрера взлетели вверх.

– Никаких? Ни одного?

Не показывай никому. Яэль была рада последовать совету Мириам. Рада, что доктор Гайер покачал головой. Рада, что у нее было что-то, что ни один из этих людей не мог потрогать, украсть, уничтожить.

Начальник лагеря Фогт прочистил горло и поправил очки.

– Можно спросить, доктор Гайер, какова точная цель этого исследования? Вы можете одеть ее, вывести в люди, но в ее жилах все еще течет грязная кровь. Она не чистая.

Глаза Яэль опустились на плитки пола к свеженачищенным сапогам рейхсфюрера Гиммлера. К его визиту полы отбелили – отдраили набело щетками и потом заключенных. И только в цементной стяжке все еще оставались следы тьмы, долго проливаемой крови.

Она гадала, была ли их кровь, «чистая кровь», того же цвета.

– Согласен, начальник лагеря Фогт. – Доктор Гайер кивнул. – Но подумайте о возможных последствиях! Если еврейский сорванец может выглядеть арийцем, то почему бы и всем остальным не смочь? То, что заняло бы годы евгеники и поколения людей, можно осуществить при помощи нескольких инъекций! Те из нас, с безупречной родословной, которые хотят более желательные черты, смогут их получить. Почему, даже сам фюрер…

У двоих слушателей широко раскрылись глаза, и доктор Гайер осознал свою ошибку. Он впихнул слова обратно в трясущееся горло.

Рейхсфюрер Гиммлер спас комнату от стерильного молчания.

– Увлекательное применение, доктор Гайер, и, по правде говоря, я в нем очень заинтересован. Но нам нужно больше доказательств того, что этот носитель не является аномалией. Вам нужно протестировать больше носителей, прежде чем вы можете обдумывать заражение широкой общественности. Возможно в дальнейшем, если ваши эксперименты по-прежнему будут плодотворными, мы сможем представить их Берлину.

– Я думаю, что «Эксперимент 85» выглядит многообещающе, – продолжил он. – Так держать!

Яэль уставилась на пол, а не на мужчин. Не потому, что испугалась их, а потому что боялась, что чернота и огонь внутри нее могут вылиться наружу. Вызвать изменения, которые она не могла позволить им увидеть.

Положение сапог начальника лагеря Фогта изменилось, что означало, что он был готов уйти.

– Ах, господа. Боюсь, вам придется меня извинить. У Бернис день рождения, и я обещал жене, что буду дома к началу вечера.

– Ваша дочь! – Голос рейхсфюрера Гиммлера был сейчас приятнее, когда он не говорил о хорошей работе и смерти. – Сколько ей лет?

Яэль подняла голову и увидела, как изменились черты начальника лагеря Фогта. Он вытащил из кармана бумажник и держал портрет Бернис, наклонив его так, что даже Яэль могла увидеть сливовидные ямочки ее улыбки. У нее были светлые волосы – кудряшки были почти такими же тугими, как у Мириам. Маленькая родинка на левой щеке.

Яэль запоминала фотографию, заправляя все ее детали глубоко внутрь себя.

– Ей исполняется сегодня семь лет. Моя жена приготовит семислойный шоколадный торт. Это любимый у Бернис.

Шоколад. Целый торт из шоколада. Эта мысль заставила желудок Яэль, наполненный всегда присутствовавшим там голодом, напрячься. Она смотрела на фото Бернис и гадала, на что похожа жизнь без забора. С отцами, вечеринками и семислойными тортами.

Бумажник начальника лагеря Фогта защелкнулся. Он поймал ее за подсматриванием; Яэль знала это по тому, как дернулись его губы. По глазам, которые так быстро отвели от ее.

Возможно, теперь, когда они были голубыми, на них было сложнее таращиться.


Когда она сказала Мириам о фотографии, старшая девочка по-настоящему улыбнулась и Яэль смогла увидеть морщинки в уголках ее глаз. Гусиные лапки, у которых нет шанса вырасти.

Она положила руки на плечи Яэль.

– Ты уверена, что это дочь начальника лагеря Фогта?

– Да. Ее зовут Бернис. Ей исполнилось семь лет. Они сделали ей шоколадный торт.

– И ты помнишь, как она выглядит?

Яэль кивнула. Было трудно практиковать изменения без надлежащего зеркала, но она должна была. Во время одиноких дней Барака – когда остальные уходили на сортировку одежды мертвецов от вещей, слишком ценных, чтобы обратиться в пепел – она стояла над грязными лужами отхожего места, ловила кусочки себя, отраженные дневным светом. Она все лучше контролировала огонь. Яэль хранила лица других людей в своем разуме, пришивала их к своим костям печалью и гневом. Она никогда не могла сказать, как она это делала. Пластичность кожи была как ходьба, или жевание, или плач – частично рефлекторна, наполовину осознанна. Вся из боли.

Лицо Бернис она любила имитировать больше всех, потому что всякий раз, всматриваясь в лужу и увидев кукольные кудряшки, она могла делать вид, что они действительно были ее. И шоколадный торт тоже.

Единственным, что она не освоила, были ямочки девочки. Ей нужно попрактиковать улыбки. Выманить их наружу.

– Семь лет. Она должна быть твоего размера. Может быть выше. А еще толще, если она ест все эти торты, – бормотала Мириам. – Я спрошу у других женщин. Посмотрим, смогут ли они помочь.

Только на следующий вечер, когда Мириам вернулась из сортировочной, Яэль поняла, о чем она говорила.

– Это должно сработать. – Мириам залезла под тонкую серую пленку своего рабочего платья и вытащила еще одно, аккуратно сложенное в четыре раза.

Яэль погладила его, едва касаясь кончиками пальцев, боясь, что, нажми она слишком сильно, и платье исчезнет. Ткань была мягкой, выгоревшей. С кружевными оборками по подолу.

– Мы еще достали тебе обувь и свитер. – Как будто по команде, эти элементы появились на матрасе, поданные несколькими парами рук, возникшими из мрачной суеты работниц.

– Ты сможешь пройти. Сделай вид, что тебя вызвали к доктору. Как только дойдешь до медицинских бараков, измени внешность, пока никто не видит. Сделай вид, что ищешь своего отца, начальника лагеря Фогта.

Лай охранников рванулся к дверям барака. Мириам быстро засунула одежду в дыру в матрасе, где уже ютились куклы-матрешки.

– Но, Мириам… а ты?

Девушка напротив нее ответила без слов. Она потянулась и крепко сжала руку Яэль. Именно тогда Яэль поняла. Мириам не пойдет с ней.

В груди у Яэль похолодело: она напряглась от страха, замерзла от гнева, слова будто застряли внутри. Ей пришлось вырвать их:

– Я… я не могу.

За забором были волки. Она не знала, сможет ли встретиться с ними без страха. Без Мириам, или мамы, или бабушки…

– Рахель была права: это место – смерть. Люди не выходят из этих ворот. – Глаза Мириам скользнули от двери к вечно затянутому дымом небу. Ее рука по-прежнему крепко обхватывала Яэль. – Но ты можешь. Ты особенная, Яэль. Ты сможешь жить.

Жить? В мире клыков, одной?

Или умереть. В клетке дыма и игл.

Яэль знала, что Мириам была права. Но оправдания по-прежнему вертелись у нее на кончике языка.

– Но моя рука, на ней все мои числа. Я не могу изменить их.

– Скрой маркировку под свитером. Они не увидят разницы, – ответила она.

– Я не хочу покидать тебя, Мириам. – Яэль чувствовала, как дрожали ее губы. – Я не хочу быть одинокой.

– Тебе придется быть храброй. – Мириам снова наклонилась к матрасу и вытащила бабушкину поделку. Она начала разбирать матрешку небольшими, любящими поворотами. Так же, как это делала бабушка. Одна за другой куклы распадались. Пока не осталась самая маленькая. – Ты не будешь одинока. Я буду думать о тебе. И Рахель, и бабушка, и все остальные… они приглядывают за тобой.

– Ты действительно так думаешь? – Яэль привыкла к наблюдениям: башни охраны, медицинские осмотры, медсестра со скошенным ртом. Не трудно было думать, что глаза мертвых мерцали над дымом, вместе со звездами.

– Мне приходится. – Мириам взяла самую маленькую куклу, впечатала ее в ладонь Яэль. – Ты не можешь забрать всех кукол. Они слишком большие и не поместятся у тебя в кармане. Я сохраню остальные для тебя.

Деревянная малютка размером с горошину была настолько мала, что почти потерялась в складках руки Яэль.

– Если почувствуешь себя одиноко, – продолжала Мириам, – можешь смотреть на нее и помнить, что остальные у меня.

Сама настолько маленькая. Она потеряется, если Яэль уронит ее…

Но она не станет этого делать. Рука Яэль сжалась в кулак. Она прижала его к сердцу и подумала обо всех невидимых глазах. Присматривающих.

– Однажды они снова все будут вместе. – Голос Мириам треснул. Это было обещание, которое, как обе они знали, сдержать не суждено.


Сумерки. Время, когда уродство лагеря высвечивалось только в обрывках электрического света. Тьма сочилась между бараками, заливая все щели, до которых не удалось добраться прожекторам. Эти щели были дорогой Яэль, ее затаившей дыхание тропой от Барака № 7. Она проходила их быстро, ее плечи прижимались к стене барака.

Забор был ее первым препятствием: кружева металла под напряжением и колючих зубов, которые смотрели на железную дорогу. Яэль пересекала его много раз в сопровождении охранников. Это был единственный путь в медицинский блок. Ее выход.

Двое охранников стояли напротив ворот, их взгляды скользили по рядам похожих на буханки хлеба бараков. Его решетки перекрещивались гигантскими косыми металлическими прутьями.

Перекрещенные прутья лишили ее свободы. Но эти прутья позволят ей пройти дальше, откроют путь к кабинету доктора Гайера.

Яэль наполнила легкие пепельным воздухом и шагнула на свет. Она вывернула руки, чтобы ярко освещалась спираль чисел. Все, вплоть до X.

«ИДИ ПРЯМО… ГОЛОВА ВЫСОКО ПОДНЯТА… СЛОВА УВЕРЕННЫЕ»

– Мне нужно увидеть доктора Гайера, – сообщила она охранникам.

Оба мужчины застыли. С момента изменения, лагерные охранники смотрели на нее, как когда-то женщины из барака: радужку их глаз расцвечивал страх.

– Я странно себя чувствую. – Она обхватила руками живот, где Мириам смяла ее новую обувь и примотала к ребрам. Желтое платье и свитер были спрятаны под ее мешковатой рабочей одеждой. – Он сказал мне прийти и увидеться с ним, если такое произойдет.

«КАШЛЯНИ ДЛЯ ЭФФЕКТА»

Охранники отпрянули, как будто она была заразной.

– Он рассердится, если вы не пропустите меня. – Яэль выплеснула все слова, которыми напичкала ее Мириам.

Охранники посмотрели друг на друга и кивнули в некоем молчаливом согласии.

Ворота открылись.

Яэль задержала дыхание, переходя железнодорожные пути. Каждая ее частичка ярко освещалась прожекторами. Идеальная мишень для винтовок в сторожевых башнях, следующих за ее выставленным напоказ скелетом. Даже волосы на руке зашевелились. Украденные одежда и обувь смешались в кучу под прозрачной тканью ее рабочей одежды. Было чудом, что охранники не заметили, что она прятала.

Отсюда она не могла видеть звезды, их место заняли прожекторы и дым, но она чувствовала, что за ней приглядывали. Яэль представила себе бабушку прямо над собой, осыпающую ее магией и чудесами.

«ИДИ ПРЯМО… ГОЛОВА ВЫСОКО ПОДНЯТА… БУДЬ ХРАБРОЙ»

Еще одно чудо – она шла одна. Прокладывая свой путь к свободе маленькими неуверенными шагами. Пересекая железнодорожные пути и проходя через вторые ворота.

Здесь она вздрогнула. Ворота с лязгом закрылись за ней.

Привратники продолжали стоять на своем посту, когда Яэль повернула налево. К лазарету. Здесь были более мягкие фонари: нанизанные вдоль пустой дороги из тополя и кирпича они поддерживали иллюзию города. Приблизившись к кабинету доктора Гайера, она остановилась.

Это было самое дальнее место, до которого она могла дойти как Яэль. Дочь евреев. Эксперимент. Субъект. Носитель. Заключенный 121358.X.

Монстр.

Яэль скрылась в тени, сбросила рабочую одежду, скинула деревянные башмаки, изменила свою кожу. Она вытянула рукава свитера, заботливо сложенного Мириам. Тонкие кашемировые нити поглотили ее числа, пока даже X не исчез.

Сейчас она была Бернис Фогт. С завитыми кудряшками, с отцом, который бережно хранил ее фотографию в своем бумажнике, с матерью, которая испекла шоколадный торт.

Яэль заглянула в светящиеся окна лазарета. Попыталась представить целый кусок торта, скользящий по горлу. Окутывающий ее живот бархатом, богатым какао.

Эта мысль понесла ее вверх по ступенькам медицинского блока. Через дверь.

«ИДИ ПРЯМО»

Воздух в помещении был плотным, теплым. Запекшийся ароматами соли, красного и железа. От свитера зудела кожа.

Доктор был внутри. Как и медсестра с кислым лицом. Оба стояли спиной к двери. Они склонились над каталкой, над маленьким, неподвижным комком. Красный цвет был в реках на полу. Венами растекался по плиточным швам. Окрашивал мыски украденной обуви Яэль.

«ОСТАНОВИСЬ»

Она замялась в дверях, не в состоянии оторвать глаз от крови. Она выглядела по-особенному свежей. По-прежнему цепляющейся за жизнь и яркой.

Большинство детей, входящих в его кабинет, никогда не возвращаются.

Он хранит тебя.

Оставляет тебя без внимания.

Чудесные, полные волшебства слова бабушки вертелись у нее в голове. Запах крови просочился через ноздри, вцепился в ее внутренности. Сделал ее слова липкими и горячими.

– Мой папа здесь? – спросила она, стараясь не смотреть на руку, которая свисала с каталки. Пальцы поникшие, синие и такие маленькие-маленькие.

Доктор Гайер и его медсестра одновременно подняли головы. Зеркальные выражения глаз: расширившиеся, застывшие, ужаснувшиеся. В руке врача был скальпель, а на лабораторном халате алые пятна – пунктиры, точки и трещинки, как в радиокоде. Только его лицо было чистого белого цвета – опустошенное, словно кровь, пропитавшая все вокруг, была на самом деле его.

Оставаться Бернис было почти невозможно. Мнимый шоколадный торт разбушевался в желудке, жалкие крохи супа поднялись к горлу. Она посмотрела на трещинку между зубами доктора Гайера и не смогла забыть, как сильно его ненавидела.

– Б-Бернис? Что ты тут делаешь? – Страх в голосе врача помог ей собраться. Она была Бернис Фогт, дочерью начальника лагеря, стоящей в красном море, видевшей то, что не должен видеть ни один ребенок. Казалось, это расстроило доктора Гайера больше, чем товарные вагоны с семьями, которых он разделил, стоя на деревянном ящике для яблок; больше, чем кровь, капавшая с его рук.

Поэтому Яэль выпрямилась, проигнорировав слабость в животе.

– Они сказали мне, что папа был в медицинских зданиях. Меня отправили сходить за ним.

– Начальник лагеря Фогт?

Она кивнула.

– Что вы делаете?

Доктор Гайер убрал свой скальпель за спину – как будто это могло скрыть крошечное изрезанное тело на каталке – и, бросив сердитый взгляд на медсестру, чуть слышно сказал:

– Позаботиться о ней! И убедись, что она не расскажет об этом отцу!

Медсестра отложила свои бумаги. Осторожно перешагивая через пятна крови на плитках пола, она приблизилась к Яэль.

– Пойдем со мной, дорогая, – проворковала она, взяв руки Яэль в свои – никаких костей, только издававший хлюпающий звук жир. – Давай отведем тебя домой.

Яэль гадала, была ли она такой же нежной с рукой на каталке. Перед тем, как ангел в лабораторном халате забрал его жизнь… нарезанную на кусочки и размазанную. Она не оглянулась, когда женщина потянула ее прочь. На улицу, в ночь, где листья тополя шумели на весеннем ветру. Да так громко, что в этом шуме чуть не утонула песня бараков. Так свежо, что заставили Яэль почти позабыть о налипшей на горло крови.

Почти.

Это было так легко – выйти с медсестрой. Никаких выстрелов. Никакого шипения проводов и запахов обугленной плоти. Ворота распахнулась для нее без слов, и она прошла через них, потянув за собой Яэль.

– Тебе нельзя рассказывать никому, что ты там видела, – бросила медсестра через плечо, когда вела девочку по насыпанной гравием тропинке. Дом находился в самом конце: светящиеся веселые окна, камин, исторгающий дым без примеси смерти. Все поместье было огорожено живой изгородью леса. Сосны с толстыми стволами и глянцевыми иголками. Идеальные для исчезновения.

– Доктор Гайер, он очень упорно пытается исправить людей, – продолжала медсестра, таща за собой Яэль. – Он ищет способы улучшения.

Прогресс.

Но зачем, зачем, зачем? Такое количество пролитой крови требовало ответа. Яэль страстно желала его получить. Достаточно для того, чтобы через некоторое время вытолкнуть один вопрос: «Если он улучшал того человека, почему везде была кровь?»

Медсестра остановилась. Пальцами похожими на перевязанные сосиски, она сжала руку Яэль. Слой жира смял скрытые числа. Налет нежности, который медсестра так отчаянно старалась сохранить на лице, вымывался, обнажая каменную натуру женщины, которую Яэль знала так хорошо.

– Иногда люди должны умирать, чтобы внести улучшения. Это жертвы на благо всех остальных. Ты понимаешь?

Яэль поняла, что эти слова просто было сказать, когда ты сам стоишь над алтарем. Погружая нож в другого. Она также понимала, что Бернис Фогт кивнула бы, потому что семилетка с желтыми волосами и ямочками никогда не будет жертвой.

Именно это она и сделала.

– Хорошо, – сказала медсестра.

Кровь плавала в воспоминаниях Яэль, прильнула к ее рту. Ее рука по-прежнему зудела под свитером, под жесткой хваткой медсестры. Она потянула свою руку прочь.

– Отсюда я могу идти сама.

Медсестра не спорила и не задерживалась. Она оставила девочку одну. Стоящей посреди широкой дороги без забора. Яэль мгновение стояла, будто пустив корни в землю, деревом неверия, глядя на место, которое только что ее выплюнуло. Смерть разжала свои челюсти, позволив ей вывалится из ее глотки.

Она опустила руку в карман, сжала деревянную малышку величиной с горошинку в складках своей линии жизни и пыталась не думать о всех частях, которые ей пришлось покинуть, даже если они оставляли зияющие дыры в ее сердце. Были ли они плотью или деревом? Имело ли это значение? Они могли сгореть…

Лицо Бернис Фогт исчезло. Призрачная девочка прошептала в бездымное небо: «Я-Яэль. Я жива».

Небеса, полные глаз мертвых и звёзд, прошептали в ответ: «Ты особенная. Ты можешь жить. Ты изменишь все».

«БОЛЬШЕ НЕ ИДИ ПРЯМО БЕГИ СЕЙЧАС НЕ ОГЛЯДЫВАЙСЯ НАЗАД»

Яэль повернулась и исчезла в соснах.

Глава 12

Сейчас. 16 марта 1956. Северное побережье Африки


Пустыня был прекрасна. Пыль и земля образовывали просвет под куполом неба. Карамельные дюны перекатывались, их края переливались под ветром. В воздухе, как никогда спокойном, плавали песчинки и тепло.

Дорога (если можно ее было так назвать) бежала вдоль побережья, где пески растягивались и скользили в сверкающее море. Тропа, по которой они ехали, была узкой, покрытой ямами, устланной камнями. Скорость тут была не вариантом. Песок был слишком скользким, а выбоины выдолбили дорогу. «Цюндапп» Яэль трясся на камнях, заставлял ее так греметь костями, что она боялась, что они могут разбиться. После нескольких дней на байке, каждая часть ее тела была сплошной болью: икры ног, ягодицы, бедра, плечи, спина, руки, шея, лицо, даже ее ногти и зубы. День отдыха на паромной переправе через Средиземное море, по мнению Яэль, только ухудшил боль.

Но она ликвидировала отставание. Три дня безумной езды почти без передышки. Редко останавливалась, никогда не снижала скорость. Возникало ощущение невозможного темпа, но даже этого было недостаточно, чтобы обогнать Кацуо и Луку. Пара вырвалась вперед. Первый и второй. Спина к спине. Облака пыли закручивались за ними как злые джинны, забивали Яэль нос и прятались между зубов. Она ехала, превратив свою нарукавную повязку в импровизированный шарф, напряженно высматривала большие выбоины и сворачивала, чтобы избежать их.

Но независимо от того, с каким трудом она маневрировала, как заигрывала с опасными скоростями, Яэль твердо оставалась на третьем месте.

Два часа. Десять минут. Двадцать восемь секунд. Разрыв между нею и лидерами обескураживающе увеличивался. (Она потеряла еще пять секунд на дороге к парому). Временами Яэль начинала верить, что она никогда больше не вырвется вперед. Не при таких условиях – двигаясь зигзагами, грохоча и задыхаясь от пыльного следа Луки. Яэль продолжала ждать промаха, ошибки, но Кацуо и Лука были безупречны.

И поэтому она должна быть такой же.

Километры катились прочь. Песок очистил очки Яэль, содрал ей кожу на щеках. Колючая жажда скрутила ей горло. Прошли часы – солнце в зените – с момента ее последнего перерыва. И он был достаточно долгим разве что для нескольких глотков воды и свежей канистры бензина из прибрежной деревни.

Даже вечер не принес облегчения. Когда солнце зашло, пески вобрали в себя его жар. Весь мир таял янтарем, обрисовывая силуэты Кацуо и Луки. Пара снизила скорость. Только шепот пыли вылетал из-под их колес, когда они пытались ориентироваться в удлинившихся тенях. Тьма быстро наплыла, наводнила пустыню и устлала дорогу. Фара мотоцикла была бесполезна. Она освещала пыль – яркий золотой туман. Пыль покрыла все настолько, что Яэль могла видеть только свой руль и задние фонари Кацуо и Луки, по-прежнему продолжающих ехать.

Она не могла снизить скорость. Она не могла остановиться.

Настало время для улучшения результата. Пока Лука и Кацуо будут ползти, она будет лететь. Даже уставшая. Даже оголодавшая. Даже обезвоженная. Даже слепая.

Она не может проиграть эту гонку.

Байк Яэль дернулся вниз, изогнувшись, когда его переднее колесо клацнуло по неровной выбоине. Ее шарф поймал большую часть ее проклятий, когда заревел двигатель «Цюндаппа». Напряженный. В тошнотворном промежутке между ударами сердца она опасалась, что он может остановиться, упасть в яму. Однако протекторы ее шин держались крепко.

Задние фонари Кацуо и Луки продолжали угасать. Прочь, прочь. Яэль вырвала дроссельную заслонку. Двигатель «Цюндаппа» взревел, и байк рванулся вперед в слишком яркую пыль. Ее переднее колесо поймало следующую выбоину со свистом. Мгновение Яэль летела через пыль, воздух и темноту. Руки растянулись широко, как крылья.

А затем она упала.

Дорога прижалась к ней, вдавливая свои скалистые зубы в мягкую кожу тела. Упругую кожу куртки. Боль. На несколько секунд только это и было. Укус дороги погружался – все глубже и глубже – в тело Яэль. Она пыталась кричать, но ее легкие не двигались. Ни звука. Ни воздуха.

Ни воздуха.

Ни воздуха.

Когда наконец она снова вздохнула, это было неясный, пустой вздох. Сшитый с пылью. Слишком похожий на дым.

Боль.

Яэль боялась пошевелиться. Боялась того, что обнаружит, когда это сделает. Все ее нервы были перегружены, изношены. Невозможно было сказать, откуда шла боль. Ее нога могла быть сломана. Ее ключицы – изогнуты. Ее запястье – порвано…

Наконец, ее расшевелил звук другого двигателя. Рев, затем мурлыканье, потом бормотание. Яркая фара. Четвертое место нажал на тормоз, спрыгнул со своего байка, подошел к ней. Рефлексы Яэль сработали в агонии. Тренировки Влада подействовали: извернуться, наставить пистолет, снять с предохранителя. Яэль смотрела через прицел, быстро дыша.

По крайней мере ее запястья не были сломаны.

Силуэт покатился к ней, будто вырезанный из бумаги в ослепляющем свете фары. Она твердо держала пистолет, направив его четвертому месту в грудь. Но юноша не остановился.

– Ох, черт! – Это был Феликс. Задыхаясь, он отшвыривал ногами песок. Инстинкты Яэль остались сильны. Она подняла свой П-38 выше. Брат Адель застыл при виде оружия, его лицо излучало ужас. Его волосы были яркими и изломанными в свете фары «Цюндаппа».

– Ада, – он говорил медленно, его руки были на виду. – Это я. Феликс. Ты неудачно упала. Положи пистолет.

В глазах Яэль были искры, плававшие как ее мысли. Направляла бы Адель пистолет на своего брата?

Нет? Да? Может быть?

Ее рука, державшая пистолет, дрогнула.

Так много искр. Нет воздуха.

«ПРОДОЛЖАЙ ДЫШАТЬ»

Может быть? Да?

Нет.

Она со вздохом бросила пистолет.

Феликс опустился на колени в песок, его руки по-прежнему были распростерты над ней. Парили над ней. Он волновался, но все еще не касался ее.

– Тебе больно?

Сейчас каждый вздох давался ей легче. Вдох – выдох. Вдох – выдох. Искры исчезли, но боль – она была везде. Очень-очень мягко Яэль исследовала каждую конечность. Руки, ноги. Ноги, руки. Левая, правая. Ничего не было сломано. Это была просто боль. И она пройдет. Как всегда делала, поселившись в ее коже.

Она тряслась, истекала кровью, была в ссадинах. Но она все еще могла участвовать в гонке.

– Я в п-порядке. – Слова высыпались из Яэль. Всю свою силу она сберегла для того, чтобы оттолкнуться от песка, попробовать встать на шатающиеся ноги.

Один шаг. Два. Ее колени были как фольга: крошащаяся, изогнутая, хрустящая.

– В порядке? В порядке? – Белые брови Феликса взлетели аж до линии роста волос. – Проклятье, Ада. Ты просто не справишься после подобного.

Справлюсь. Яэль сжала зубы и продолжала идти.

Феликс легко приноровился к ее шагу.

– Куда именно ты направляешься?

– Мой байк… – Где же он был? Яэль видела только свет, пыль и Феликса. Ее должно быть отбросило на приличное расстояние от мотоцикла. Ее целые кости становились все большим и большим чудом.

– Нет! – рявкнул брат Адель, а затем сразу же смягчил свой тон. – Нет. Посмотри на себя. Ты вся – сплошное месиво. Нам нужно очистить эти раны, прежде чем в них проникнет инфекция.

Он был прав. Но Лука и Кацуо все еще были в пути, и секунды превращались в минуты…

Она продолжала идти.

Феликс шел рядом, нога в ногу.

– Условия, в которых проходит гонка, просто дерьмо. Нулевая видимость, выбоины каждую секунду – ты не проедешь и ста метров в твоем состоянии.

Проеду. Но только подумав об этом, Яэль начала сомневаться в себе. Ее колени будто из фольги быстро сминались, а мотоцикла нигде не было видно.

– Ада, пожалуйста… не… – Феликс сглотнул. Его лоб избороздила печаль. – Не кончи, как Мартин.

Не удивительно, что Феликс выглядел так устрашающе, когда впервые подбежал к ней. Он уже видел эту сцену прежде: брат, вылетевший с байка, лежащий с переломами на дороге.

Упоминание имени другого брата – истории за ним, которой она до конца не знала – взволновало Яэль. Байк, он должен быть где-то здесь. Она остановилась, исследовала увенчанную сумерками дорогу.

Песок. Темнота. Песок. Там! На семьдесят градусов назад. Кусок, который был слишком большим, слишком резким, слишком закрученным, чтобы быть созданием пустыни.

Один пристальный взгляд и сердце Яэль упало. Дела у ее мотоцикла обстояли не так хорошо, как у тела. «Цюндапп» боком лежал на обочине дороги, исковерканный, колесом вверх. Его хром был покрыт царапинами, шиферная краска помята и сколота. Одна сторона его кожаного сиденья была порвана на куски. Моторное масло сочилось в песок, как кровь.

Феликс подошел к обломкам.

– Это по всей видимости хорошая вещь, которую ты так и не удосужилась назвать. Я не видел, чтобы ты так быстро сломала байк после того, который уничтожила в 1951. Он был у тебя менее двадцати четырех часов, и ты сломала ось. Папа был так зол.

Брат Адель нагнулся, оглядывая обломки «Цюндаппа».

– Хотя в этот раз ось, кажется, цела. Я взгляну поближе, как только мы тебя почистим и разобьем лагерь.

Они разобьют лагерь вместе? Но… она так упорно пытался оттолкнуть его, держать на расстоянии. Равнодушие на заправочных станциях, стремительный бег на противоположный конец парома через Средиземноморье, создание дней километров на полном ходу… чтобы все это закончилось вот так. Застрявшая в пустыне с человеком, который знал Адель Вольф лучше всех в мире. Имена байков, предысторию и все…

Как быстро Феликс поймет, что Яэль не его сестра?

И что она будет делать, когда это случится?

Была ли это граница, которую она могла бы пересечь?

Каждая мышца в теле Феликса напряглась, когда он вытягивал «Цюндапп» Яэль, ставил его вертикально. Он был сильным: ему потребовалась всего одна попытка, хотя Яэль предполагала, что их будет две. Если им предстоит сражаться, ей придется полагаться на скорость. Вывести его из игры прежде, чем он успеет моргнуть. Намного быстрее, чем он сможет нанести удар.

– В первую очередь надо оказать тебе медицинскую помощь, – сказал Феликс через плечо, как только открыл ее кофр. Вытянул ее медицинскую аптечку и электрический фонарь, которой направил прямо ей в лицо. – Твоя кожа выглядит как шницель с соусом для макарон, смешанные с гравием.

Она представила, насколько все было плохо. Дорожный уголь горячо растекся по ее шее, по лицу.

– Приготовься. – Феликс выбрал янтарную бутылку аптечки первой помощи и отвинтил крышку. Яэль могла определить этот запах где угодно – йод. – Будет не очень приятно.

Опять же она представила, насколько. Но не помогло даже обхватить себя руками, пока Феликс наводил капельницу над ее саднящими щеками. Кап, буль. Две крошечные капли йода и всю плоть омыло волной боли.

– Ч-ч-чер-т, – ругательство Яэль развалилось, когда она лязгнула зубами.

– Извини, – голос Феликса прозвучал так, будто это он и имел в виду. – Я не лучший врач. Обучение оказанию первой помощи в Гитлерюгенд только началось.

Жало йода, плюс лишенные всякой иронии слова Феликса, дополненные воспоминаниями о другом докторе, заставили Яэль рассмеяться. Брат Адель был очень-очень далек от худшего.

Если бы он знал.

Нет – если бы он знал, что трогал «грязную» кровь… какой она была на самом деле…

Смех Яэль перешел в дрожь.

Феликс вытащил пинцет из аптечки.

– Не шевелись. Мне нужно вытащить несколько больших кусков щебня.

Почему выздоровление причиняет такую боль? Ей нужно было на что-то отвлечься, решила Яэль, когда первый кусок был выдернут из ее плоти.

– Вернемся в Прагу. Почему ты подсыпал наркотики в мой суп?

Потребовалось еще два куска щебня, еще одна капля йода и кусок марли, приклеенный к щеке, прежде чем брат Адель начал говорить.

– Ты не оставила мне другого выбора.

Больше йода на вторую щеку. Жгучая боль и слезы.

– Тебя там не было, Ада. Ты не видела… – Феликс остановился; прозвучало, как будто его кожа была поцарапана и пропущена через мясорубку. – В то время, как ты, как в коконе, укрылась в той квартире в Германии, я был дома, пытаясь все склеить. Работая в гараже, пытаясь поднять маму с постели каждый день, наблюдая, как волосы папы становятся все более седыми.

– Я пытаюсь поддерживать их. Но я не могу. – В его шепоте было бремя. Бремя, которое Яэль понимала. Потому что оно всегда было с ней. Вдавливая вниз, вниз, вниз в ночь. Продолжая давить, давить, давить в течение дня. – Я просто не могу. Не один.

– Я знаю, почему ты убежала. Поверь мне, я сам иногда об этом думал… – Лицо Феликса покрылось красными пятнами стыда. Как будто он сказал что-то, что не должен был говорить. – Но мама и папа нуждаются во мне. И они нуждаются в тебе, Ада. Если ты умрешь, это их убьет.

– Я не собираюсь умирать, – сказала Яэль.

Еще больше гравия вытянутого со слезами. Длинное, жгучее молчание.

– Ты спросила, как я попал в Гонку, – начал он. – Я продал автомастерскую. Использовал деньги, чтобы подкупить Дирка Херманна и должностных лиц.

Яэль никогда не была в гараже, но она видела фотографии места, где выросла Адель. Дом, забаррикадированный горами запасных шин и автомобильных запчастей. Это был «застолбленный участок» семьи Вольф. Место поколений.

– Автомастерскую? – спросила она ослабевшим голосом, пытаясь идеально сплести оттенки гнева и потери. (Это было не так трудно с горевшим лицом). – Ты продал папин гараж?

– Я бы сделал все, чтобы обезопасить тебя, Адель. Я бы продал гараж еще тысячу раз, если бы потребовалось. – Он справился со второй щекой и двинулся вниз к шее. – Тебе нужно вернуться домой. Прежде чем случится что-то похуже.

Настойчивая попытка заставить непутевую сестрицу вернуться домой – вот и все, чем был этот суп с подмешанными наркотиками. (И, по правде говоря, все, в чем подозревала его Яэль). Феликс пытался собрать свою семью. Щелк, щелк, щелк, в безопасности. Совсем как матрешки.

Яэль не могла думать о нем плохо из-за этого. Не тогда, когда маленькая кукла сидела так одиноко в её кармане. Не тогда, когда фотография счастливых братьев и сестер в квартире Адель вызвала у нее мурашки. Если бы у нее по-прежнему была семья, она бы тоже боролась за них.

Она боролась. До сих пор. Несмотря на то, что куклы, которые хранила Мириам, исчезли, как и сама девушка в том страшном месте.

Яэль вытянула шею, поэтому Феликс может пролечить раны и там. Свет над ними распадался сквозь темноту на тысячи кусочков: глаза мертвых и звёзды. Ночь обращалась к самым глубоким частям ее души: великолепным, испытывающим надежду и печаль одновременно.

– Я могу справиться с Лукой и Кацуо, – сказала ему Яэль.

Пинцет задрожал при звуке имени Луки. Чуть жестче ткнулся в шею.

– Я до сих пор не могу поверить, что ты заступилась за этого мерзавца. После того, что он пытался с тобой сделать…

Скосив глаза к кончику носа, Яэль увидела, что челюсти Феликса плотно сжаты, а его ноздри раздуваются. Такой внезапный, ожесточенный гнев. Значит, не зря.

– Лука Лёве – урод, – сказал он, успокоившись. – Но я не о нем беспокоюсь. Или о Кацуо. Послушай, я поклялся своей жизнью ничего не говорить, поэтому и не сказал тебе раньше, но что-то должно произойти в этой гонке. Что-то опасное. Что-то большое.

Он знает о моей миссии. Яэль потребовалась вся ее подготовка, чтобы оставаться неподвижной. Глаза вернулись к звездам.

– Кто тебе это сказал? – Может, это был неправильный вопрос, но Яэль хотела знать на него ответ. Подробная информация о ее миссии находилась только на самых высоких уровнях руководства Сопротивления. Остальным партизанам по всей карте лидеры их ячеек сказали быть готовыми.

Был ли Феликс частью Сопротивления? Если так, то Хенрика и ее осведомители пропустили эту информацию; в деле брата Адель не было ни слова о партизанской деятельности. Более вероятно, секреты миссии Яэль проскользнули ниже, по рядам, через трещины.

Ни один из вариантов не был хорош.

– Не важно, кто мне сказал. Мы не можем больше задерживаться – это все, что я знаю. Даже если бы можно было починить твой байк, тебе потребуется божественное вмешательство, чтобы наверстать упущенное на этих дорогах. Я знаю, какая ты упрямая, но двойной крест не стоит твоей жизни. Подумай о людях, которые тебя любят. Папа, мама, я. Разве мы не важны?

Яэль закрыла глаза, и блестящий свет звезд исчез. Только тьма и пламя, пламя, пламя синяков, расцветающих на ее руках. Под изгрызенной дорогой кожей ее рукавов.

Между отметками тех, кто ее любил.

Любил. Столь многое в ее жизни было в прошлом.

– Это того стоит, – сказала она и посмотрела на него.

Эти глаза – болезненная синяя синь. Как будто она только что снова подняла свой пистолет и выстрелила Феликсу в сердце. Его взгляд упал на капельницы.

– Ты должна снять свою куртку. Немного грязи попало тебе за воротник.

Яэль могла. Но рукава ее майки были тонкими, а бинт над волком Влада был заметно толстым. Это была та деталь, которую такой внимательный брат как Феликс, не упустит из виду. Феликс спросит – совсем как полицейский в Германии. Вопрос приведет к вопросу, который тоже приведет к вопросу…

Существовали пять причин, по которым Яэль не могла этого сделать. Пять причин, почему она стояла (ее ноги сейчас были гораздо устойчивее). Пять причин, по которым она сказала:

– Остальное я могу вылечить сама, – и пошла, чтобы начать ставить свою палатку.

Существовали пять причин, и они имели наибольшее значение.

Глава 13

Сейчас. 16 марта 1956


Яэль не сняла куртку. (Смена повязки на волке Влада могла подождать. Она слишком сильно боялась, что Феликс может прийти, ворваться в палатку в неподходящий момент, все увидеть). Вместо этого она сидела у двери палатки, ела из пакета сухой паек и слушала. Феликс не исчез в своей палатке, как она надеялась. Вместо этого он работал. Наполняя ночь дросселем неисправного мотора, пытаясь вернуть ее «Цюндапп» к жизни.

Теперь было ясно, что мотоцикл был за гранью спасения, излив свою собственную масляную эпитафию на песок. Но несмотря на это – несмотря на то, что Феликс ничего более не желал, кроме как чтобы его сестра бросила гонку и вернулась домой, – он продолжал работать. Колени в холодном песке, плечи сгорбились. Ветер собирался, стонал за палаткой. Песок шипел по брезенту. Кружил вокруг фонаря Феликса. Бил в его инструменты.

И все же он работал.

Партизан или нет, Феликс был хорошим братом. Адель не понимала, что имела.

Что заставило Яэль еще больше сожалеть о том, что она собиралась сделать. Возможно, ей и понадобится божья милость, чтобы вырваться вперед, но прежде чем это произойдет, ей нужен байк.

Совершенно целый «Цюндапп» Феликса стоял параллельно с ее. Все, что Яэль нужно было сделать, это сложить свою палатку и поменять кофры. Если ей повезет, ветер будет достаточно сильным, чтобы скрыть звук заведенного двигателя. К тому времени, когда брат Адель проснется, она будет уже далеко впереди. Он проведет в пустыне день-два, пока мимо не пройдет караван обслуживающих грузовиков. Настолько далеко позади, что его точно снимут с участия. Из Гонки, из мыслей.

Просто. Никакие секреты не раскрыты, никакие границы не пересечены.

Яэль жевала свое вяленое мясо и ждала, пока Феликс не упаковал свои ключи и не пошел к своей палатке. Она подождала еще несколько минут, прежде чем выбраться наружу, ее шаги были легки и тихи, когда она шла к мотоциклам. Замена кофра представлялась ей легче, чем это было в действительности. Пораженные в аварии пальцы Яэль были неуклюжими с пряжками. Песок хлестал ее по волосам, жалил сзади ее шею. Ветер усилился от порывов до устойчивой налетающей силы. Яэль пришлось закрыть лицо, когда она обернулась к палатке.

И тогда она увидела.

На самом деле, она скорее не видела. Там, где мгновения назад висел ноготь полумесяца, была только чернота. И звезды – звезды были съедены заживо, огонек за огоньком. Проглочены темнотой, которая не имела ничего общего с ночью.

Это был песчаная буря. Райнигер предупреждал ее о них. Он много их повидал в свои военные годы: стены пыли, что катились из-за горизонта, так же быстро, как рой саранчи.

– Укройся. Пережди, – говорил ей Райнигер. – Дыши коротко, так песок не попадает в легкие. Ты будешь бессильна, пока она не пройдет. Никакого света. Никакого воздуха.

Она должна была попасть внутрь. Так много звезд уже пропало, и она решилась выйти без лампы, но Яэль знала, что до ее палатки было восемь шагов. У нее не было иного выбора, кроме как бросится вперед.

Шторм – он не просто выл. Это была армия шума: режущая, скручивающая, ревущая вокруг. Пыль просочилась через трещины в ее бинты на лице, залила края глаз. Ей пришлось прокладывать свой путь против ветра, через живые реки песка у ее ног. Палатка держалась на месте, пока Яэль подсматривала дорогу к ней, кашляя так, будто от этого зависели ее жизнь.

Ей вспомнилось больше советов Райнигера: в большинстве случаев бури небольшие. Они прокатываются примерно за час. Ей придется переждать. Выдвинуться к байку через час (примерно).

Но шторм только ухудшился. «Примерно час» растянулся на два. Ветер кричал громче, и палатка клонилась все ниже и ниже, пока Яэль не уверилась, что только ее вес сохранял конструкцию на месте. Стены и пол исчезли. Это был всего лишь клубок пластика, коконом закутавший Яэль от песков.

Она спала, свернувшись калачиком в позе эмбриона, ловя обрывки снов. Иногда было трудно сказать, чтобы было сном, а что явью, потому что ее кошмары также состояли из воя и тьмы.

Но свет, наконец, появился. Утреннее солнце прорезалось через глубокий оранжевый туман. Ветер стих, облака истончились, и Яэль открыла брезент.

Земля изменилась, пустыня возродилась. Песок был везде, насколько видел глаз. Все было покрыто им, обнаружила Яэль, когда начала пробираться к мотоциклам. Палатка Феликса была наполовину засыпана, и «Цюндаппы» по спицы ушли в песок. Ей также придется откапывать мотоцикл – и быстро, если она хочет вернуться на дорогу, прежде чем Феликс проснется.

Только встав и начав двигаться к байкам, Яэль заметила неувязку в своем плане: дороги не было. Выбоины, камни, гравий – все это исчезло. Дюны простирались вплоть до моря. Было так тихо. Яэль вглядывалась в девственно чистый пейзаж. Ни ветра, ни двигателей. Солнце было высоко за горизонтом, но никто не ехал. Без дороги большинство гонщиков оказались в затруднительном положении.

По песку ехать было сложно, но не невозможно. У нее были компас и карта. И даже если те потерпели неудачу, она знала звезды. Яэль могла найти путь в Каир. С дорогой или без нее.

Это была ее божья милость. Ее шанс вырваться вперед.

Она прыгнула к байку Феликса и начала копать. Ладонями она раскопала первое колесо. Ей не понравилось то, сколько это отняло времени. Песок был шелковистым и продолжал свободно скользить обратно в траншею.

Она не сделает так со вторым колесом.

– Ада! Ты это видела?

Ужас наполнил нижнюю часть живота Яэль, когда она услышала голос Феликса. Она крутанулась вокруг своей оси, и теперь все выглядело так, будто она изучала свой сломанный мотор. Она могла видеть брата Адель через пробелы в сломанной передаче байка – потягивающегося перед своей палаткой.

Ох, как же она хотела, чтобы он продолжал спать.

– Ада? – позвал он снова. – Ты не спишь?

Яэль сунула руку в карман с П-38 и встала.

– Я здесь! Просто смотрю на двигатель.

Он улыбнулся. (Вид, который одновременно ее удивил и раздосадовал. Как он мог ей улыбаться, после всего, что она сказала и сделала? Как она могла сжимать свой пистолет, после все, что он сказал и сделал?)

– Ты действительно выцарапала его наверх, – сказал он, подходя. – Есть две большие трещины в блоке двигателя, и карбюратор полностью сломан. Я могу это исправить, но тогда нам нужно дождаться обслуживающего грузовика.

Обычно ощущение «Вальтера П-38» в ладони концентрировало Яэль: жизнь, смерть, власть. Но на этот раз она считала свой собственный пульс, стучащий по металлу. Тяжелый и рассеянный. Не готовый.


Феликс вытащил карманные часы, на которые смотрел в квартире Адель. При ближайшем рассмотрении Яэль смогла разглядеть, что часы знавали (значительно) лучшие дни. Края были затуплены и искривлены, стекло на циферблате треснуло. Феликс открыл их буквально на секунду, прежде чем снова закрыть.

– Он опаздывает. Не то, чтобы время действительно имело здесь значение. Можно с тем же успехом что-то съесть. – Он подошел к своему байку и начал расстегивать застежку кофра. – Я тут достал несколько протеиновых батончиков, если ты захочешь. Без наркотиков.

Брат Адель был неправ. Время здесь имело значение, вот почему Яэль встала за ним тенью, пока он говорил. Она вытащила свой пистолет, уставилась на мышцы спины под тонкой хлопковой рубашкой Феликса. Уже пропитавшейся потом под утренним солнцем.

У него добрые намерения. Он любит свою сестру. Он этого не заслужил.

– Странно. Я думал, что упаковал их где-то здесь, – бормотал себе под нос Феликс, копаясь в кофре, который был не его.

«Просто выруби его», – стучал пульс Яэль. – «Покончи с этим. Быстро».

Ее рука с пистолетом превратилась в камень. Она не могла заставить ее двигаться.

Руки Феликса замедлились. Мышцы спины напряглись.

– Это… это твои вещи.

«Слишком поздно». – Брат Адель поворачивался. – «Сейчас или никогда».

Песок брызнул из-под сапог Яэль, когда она бросилась на юношу. Феликс не сопротивлялся. Он даже не пытался защитить себя, когда она ударила его пистолетом – удар по черепу, от которого брызжут искры из глаз. Он рухнул на землю.

Яэль дрожала и ощутила привкус желчи во рту, но работала быстро: собрала оставшиеся вещи из песка, откопала заднее колесо мотоцикла, упаковала до верху свой кофр. Феликс все так же лежал без движения, лицом вверх, руки раскинуты в разные стороны. Со стороны выглядело так, будто он пытался сделать песчаного ангела.

Жара пустыни нарастала, один жестокий слой за другим. Яэль знала, что пройдет много минут, может быть даже часов, прежде чем Феликс очнется от удара, которым она его наградила. Слишком долго, чтобы лежать под высоким африканским солнцем. Поэтому она потратила несколько дополнительных минут, чтобы перетащить его в палатку. «Черт, он тяжелый для такого жилистого парня! Одни мышцы!» – думала Яэль, пытаясь не смотреть на ужасный синяк, что уже наливался у его глазницы.

Затем она оставила его там. И поехала.

Вождение мотоцикла по песку было похоже на бросок через воду или бег во сне. Невероятно медленно. Яэль потребовалось несколько попыток, чтобы выровнять колеса «Цюндаппа» и заставить их двигаться. Каждый раз, когда колеса поворачивались и зарывались глубоко в песок, ей приходилось соскальзывать. Выкапывать его, применяя силу и кропотливую технику. Это была изнурительная, тяжелая работа.

Постоянная скорость была ключом. Она скользила всю дорогу на задней части сиденья, найдя идеальный баланс, так что её вес не утапливал колеса.

Путь был долгим, шероховатым, горячим. Но она двигалась. Яэль позволила солнцу направлять ее, проверяя свой путь на восток. Она знала, что была на правильном пути, когда проехала мимо палатки Луки. Его голова высунулась на гул ее двигателей. Как и каждый другой гонщик он устроил привал, ожидая пока пройдут обслуживающие фургоны с дальнейшими инструкциями. Он брился, его челюсти была наполовину замаскирована сливочной пеной. Яэль знала, что будет наслаждаться выражением его лица – открытый рот, редкие пузырьки, капающие с подбородка.

Она послала ему мимолетную улыбку. Даже нашла время помахать.

Глаза Луки посерьезнели. Он нырнул обратно в палатку.

Лагерь Кацуо был всего в двух дюнах. Он присел перед ним, его руки были покрыты сверкающими чешуйками, потому что он потрошил свежую средиземноморскую рыбу. Увидев байк Яэль, он встал – его добыча была забыта в песке. Он не сделал ни одного движения к ней или ее байку, и не поспешил обратно в свой шатер, как Лука. Вместо этого он глазами следил за продвижением Яэль, нож был плотно сжат в его кулаке.

Яэль и не подумала махнуть ему.

Она яростно продолжала медленно двигаться вперед, преследуя эти два часа, десять минут, двадцать восемь секунд. Песчаная буря была впечатляющей; нанесенный ею ущерб тянулся и тянулся. Песок застрял у нее в колесах и утопил двигатель. Единственным утешением Яэль было, что Кацуо и Лука сражались с теми же силами. Высматривая свой путь по бездорожью. Сантиметр за сантиметром.

И, наконец, появилась дорога. Очки Яэль затуманили слезы радости, когда она увидела ее: позвоночник скальных и твердых пород, выраставший из песка. Когда её колеса достигли ее, она рванулась вперед. Ни облаков пыли, ни силуэтов, ни братьев с благими намерениями…

Сейчас дорога была яснее, чем когда-либо.

Глава 14

Сейчас. 18 марта 1956. Контрольно-пропускной пункт Каир. 5742-й километр


Два дня Яэль ехала одна. Каждый город, который она проезжала, был пуст, за исключением автозаправочных станций Гонки Оси, в которых разместились несколько загоревших арийских лиц. Песок утрамбовался у дверей домов как сугробы. Никто не жил на этом побережье годами. Согласно данным Райнигера, коренное население деревень было депортировано в трудовые лагеря в течение года после Великой Победы. Она ехала через мертвую землю.

Скорость Яэль на этом последнем участке пустыни была огромной, подпитываемая сверкающим взглядом Луки. Ножом Кацуо. Ее ночь в лагере была короткой. Она оставалась на дороге, пока не исчезли последние следы света и собрала свою сломанную палатку до того, как рассвет озарил восточные дюны. Топливо и вода были ее единственными остановками за день – драгоценные минуты, проведенные в городах-скелетах. Каждый раз, пополняя бензобак и фляги, она изучала дорогу позади нее. Сканировала горизонт на пыль и движение.

Они приближались. Она это чувствовала своими костями. Настоятельную необходимость оставаться впереди. И она была впереди. Ее «Цюндапп» первым достигнет Каира. Этот город, по крайней мере, процветал. Его воздух плыл пьянящими ароматами дизеля и благовоний. Сушеного навоза и тепла. Его улицы были запутанными и живыми: тяжелые тележки с гранатами и инжиром, коленопреклоненные верблюды, нетерпеливые внедорожники. Яэль лавировала между ними, как могла, вплоть до контрольно-пропускного пункта.

Должностные лица Гонки Оси не ждали ее. Судья, следящий за временем, сидел слегка ссутулившись, сонный, в кресле. Персонал «Рейхссендера» и японские журналисты сидели вокруг повидавшего виды карточного стола: шарфы обмотаны вокруг головы, бутылки минеральной воды истекают потом у их локтей.

Когда Яэль закатилась в полевой лагерь, выражения их лиц были, как у Луки: ошеломленные, затем решительные, когда они побежали за своими камерами. Судья, следящий за временем, почти выпал из своего кресла, когда бросился записывать ее время.


Адель Вольф: 5 дней, 6 часов, 11 минут, 28 секунд.


Яэль вытерла дни пыли со своего до сих пор перевязанного лица и посмотрела на числа. Менее недели, время в пути от Германии до Каира. Это был хороший темп. Отличный, на самом деле.

Но будет ли его достаточно?

У нее было два часа, десять минут, и двадцать восемь секунд, чтобы это выяснить.

Ответы Яэль на вопросы «Рейхссендера» были равнодушными, мертвыми. (Да, буря была ужасной. Да, конечно, приятно добраться до Каира первой. Нет, она не имела ни малейшего представления, что ее брат будет участвовать в гонке). Ее внимание было приковано к дороге, как только она сняла куртку, заменила бисеринки пота на лбу глотками минеральной воды.

Прошел час.

Она смотрела на улицу из-за карточного стола, оставляя своей бутылкой мокрый отпечаток на дереве в виде буквы O. Вынимая из миски сушеный инжир и финики. Скручивая концы светлых волос Адель (это может и успокаивало нервы Адель, но только не ее). Хоть что-то, чтобы заставить секунды идти быстрее.

Каждый шум двигателя, каждый визг колес вдали ускорял сердцебиение Яэль. Она все еще ожидала увидеть байк Луки, поворачивающий из-за угла. Или Кацуо верхом на его «Цюндаппе», полного решимости сохранить номер один перед своим именем. Но это были не они… не они… не они… Минуты проползали. Надежда вцеплялась все крепче и крепче в горло Яэль.

Ворота полевого лагеря оставались пусты. Два часа, десять минут, двадцать девять секунд.

Я впереди! Все те месяцы обучения на автобанах, коллекционирование километров и дорожной грязи… были не зря. Эти мысли ярко горели, когда Яэль смотрела, как судья, следящий за временем, пишет мелом имя Адель Вольф в верхний слот. Она подняла пустую бутылку минеральной воды, произнося тост в безоблачное небо: Поприветствуем же это!

Лука первым завернул за угол, весь покрывшийся пылью, когда его байк занесло на остановке. Щетина на его лице была неровной. Он так и не закончил бритье.


Лука Лёве: 5 дней, 6 часов, 21 минута, 2 секунды.


– Ты выглядишь смешно. – Яэль, все еще наслаждающаяся своим триумфом, не могла не подразнить юношу, когда он подошел к ее столу неловкими, выдающими ссадины шагами.

– Сказала девушка, на которой бинтов больше, чем на мумии. – Лука рухнул в кресло и бесцеремонно положил ноги на стол. Сапоги и пыль. – Где дорогой братец?

Яэль выловила финики из чаши. В те длинные часы, когда не было никого, кроме нее, неба и дороги, она усиленно пыталась не думать о Феликсе. Как он рухнул без боя. Как она просто оставила его – озадаченного – в море песка, с пульсирующим виском и сломанным байком.

Память мучила ее. Больше, чем должна была бы. Но сейчас он выбыл из гонки. Яэль только надеялась, что он не перегрелся внутри палатки.

– Я ему не нянька, – сказала она и ударила по финику.

– Ну, а он определенно кажется твоей нянькой. – Повязка исчезла с носа Луки, но он по-прежнему бережно его касался. Кончиками пальцев он убрал полоски пыли, обнажив фиолетовый синяк под ними. – Повезло, что у меня достаточно красивая внешность, чтобы позволить некоторую суровость.

– Я отлично справляюсь сама. – Яэль кивнула на доску, где мелом было написано время Луки. Второе место.

С рынка доносился хор сирен. Брызги семян и цвета, когда ящики с фруктами начали падать на землю. Все это было усыпано проклятиями поставщиков, когда Кацуо завернул за угол и промчался мимо хронометриста. Его байк остановился в самый последний момент, его передняя покрышка встала всего в нескольких сантиметрах от стола. Выхлопные газы ударили в лицо Луке и Яэль…


Цуда Кацуо: 5 дней, 6 часов, 24 минуты, 11 секунд.


Кацуо не смотрел на свои цифры. Его взгляд заострился на Яэль, когда он слез со своего байка. Это был взгляд охотника: жаждущий и злой за очками. Яэль встретила его, удержала, прокусив финиковую косточку так сильно, что боялась, что ее зубы могут сломаться.

Наконец, юноша повернулся. Вышел без слов.

– Ты теперь в центре внимания, фройляйн. Может, ты и отлично справляешься сама, но никто не проходит эту гонку самостоятельно. – Лука снял скрещенные ноги со стола, наклонился к ней. Ближе, ближе. Пока Яэль не почувствовала щетинки его небритой челюсти, густой аромат кожи его куртки. И хотя солнце над ними нещадно палило, Яэль ощутила, как мурашки запели у нее прямо под кожей, угрожая вырваться на свободу. Адреналин. Страх. Что-то еще.

Что-то большее.

Губы Победоносного были так близко к уху Яэль, что ему оставалось только прошептать:

– Скоро, очень скоро, я тебе понадоблюсь.

Глава 15

Тогда. Четвертый волк: Аарон-Клаус. Часть 1. Осень 1949


Яэль была одинока.

Были месяцы, проведенные в лесах, где она ела грибы и ягоды и слушала вой настоящих волков. Были ночи, спрятанные в сеновалах, где она жевала лошадиный овес и засыпала под колыбельную мычания коров. И недели дорог, дорог, дорог. Еда была лучше в городах – буханки хлеба, связки колбас, яблоки, блестящие, как коса – но их охраняло так много глаз. Почти невозможно было украсть и не попасться.

Вместо этого она крала деньги. Яэль обнаружила, что ей нравится обчищать карманы. Это было нетрудно, особенно в Германии. Она была светловолосая, маленькая и оставалась незамеченной в толпе. Она охотилась на берегах реки Шпрее, где пары ходили рука об руку и стаи школьников носились как бешеные.

Яэль всегда наклонялась к краю реки, ее пальцы беспокойно теребили края рукавов ее свитера, пока она смотрела и ждала, что деньги медленно придут к ней в виде золотых часов и кошельков.

Лучше всего, когда школьники проносились мимо. Яэль могла сделать вид, что она одна из них. Оступаясь, натыкаясь на некое германское плечо, используя ту секунду шока, чтобы опустить свои пальцы им в карманы, умоляя простить ее и сбежать. Богаче на рейхсмарки.

Она всегда избавлялась от кошельков ниже по реке (всплеск, пошел на дно, исчез). Банкноты и монеты она засовывала в свой карман, к маленькой кукле. Она меняла лицо и одежду в уголке под мостом и шла покупать хлеб.

Это была хорошая система. Яэль редко голодала.

Но однажды она совершила ошибку.

Молодой человек был очевидной мишенью. Его руки были полны посылок и конвертов. Он шел так быстро, что его пальто разметалось по сторонам. Слишком спешивший, чтобы заметить красоту течения реки Шпрее или лодки, которые раскачивались, как сгорбленные чайки вдоль стены.

Было еще слишком рано для школьников, и набережная реки странно пустовала. Не было толпы, в которой можно было раствориться.

Она должна была позволить ему пройти.

Но это был один из тех редких дней, когда Яэль была голодна (толпы были скудными всю неделю, и она потратила свои последние рейхсмарки на новый свитер с достаточно длинными для ее растущих рук рукавами). Голод еще не был отчаянным или грызущим кости, но он был, собирающий глухие боли в желудке. Пустынные места, недостающие кусочки.

Яэль ненавидела ощущение пустоты.

Поэтому, как только молодой человек прошел мимо, она шагнула в него.

Столкновение было мощнее, чем она ожидала. Посылки молодого человека упали; его конверты закружились. Он упал на колени и начал собирать их, прежде чем Яэль смогла пробормотать извинения и проскользить пальцами в его карман.

Она опустилась на колени рядом с ним. Схватила ближайший конверт правой рукой и залезла в карман другой. Яэль почти закончила, когда заметила печать на конверте, который держала.

Птица с сломанным крестом.

Он был одним из них.

«БЕГИ ЖИВИ ИЗМЕНИ ВСЕ УБИРАЙСЯ УБИРАЙСЯ УБИРАЙСЯ НЕ ПОЗВОЛЯЙ ЕМУ УВИДЕТЬ»

Яэль выдернула свою руку (без кошелька) и попыталась убежать. Но национал-социалист наблюдал. Когда ее рука вырвалась, он поймал манжеты ее свитера.

Сначала задрал рукав. Показалась ее кожа. Яэль крутанулась и остановилась, и время замедлилось, заледенело при виде ее чисел. Они светились чернее, чем когда-либо в сумеречный час. Там, там, там, под скорбным голубым небом, чтобы все видели.

Молодой человек схватил ее запястья, читая чернила, темные, как его марка Рейха.

– Я вижу, – медленно сказал он.

«УБИРАЙСЯ УБИРАЙСЯ»

Она пыталась вырваться, но хватка национал-социалиста была слишком сильной.

Молодой человек осмотрел берег реки. Все еще пустой, не считая разбросанных пакетов у его ног. Его пальцы ослабили захват – недостаточно, чтобы Яэль убежала, но достаточно, чтобы его следующие слова приобрели особое значение:

– Я не собираюсь причинять тебе боль.

Это заставило ее взглянуть на него (по-настоящему посмотреть, не только как на цель или врага). В его чертах еще можно было угадать мальчишку: нервное Адамово яблоко, акне, высыпавшее на полных щеках. На первый взгляд его глаза были синими, но не вполне, если действительно присмотреться. В его взгляде была мягкость, которой она не ожидала.

– Я могу помочь тебе. – Молодой человек отпустил руку Яэль. Он начал закатывать свой рукав.

Это был ее шанс сбежать. Вернутся к одиночеству.

Числа снова ее остановили. Но на этот раз они принадлежали не Яэль.

Они принадлежали национал-социалисту.

На левом предплечье – между косами пульсирующих сине-зеленых вен – 115100A… Такие же черные, небрежные и постоянные, как ее собственные.

– Ты позволишь мне помочь тебе? – спросил он.

И она ответила: снова опустилась на колени на землю и начала поднимать конверты с орлами на штампе. Молодой человек, не – национал-социалист, потянул рукав обратно вниз и кивнул на голые руки Яэль.

– Прикройся и следуй за мной, – сказал он.

Так она встретила Аарона-Клауса.


Яэль была поражена, как много молодой человек знал. О себе. О мире.

Его настоящее имя было Аарон Майер. Родился в 1933 году в семье прачки и портного в небольшом баварском городке. Его детство было заполнено желтыми звездами – пришитыми на одежду, вставленными в окно магазина его отца – и битым стеклом. Ему было десять, когда поезда забрали его.

Его ненастоящее имя было Клаус Фруэ. Родился в 1933 году в семье часовщика и домохозяйки в Мюнхене. Его детство было заполнено свастикой – прикрепленной к его петлице, занавесившей окно магазина его отца – и «Кровь и честь!» Ему было десять, когда он вступил в Гитлерюгенд.

Аарон Майер выживал в лагере смерти целый год. Один из офицеров забрал мальчика из рядов, чтобы тот помыл ему дом, выполол сорняки. Жена офицера очень сильно полюбила мальчика. Она спрятала его в пустой грузовик доставки.

Сопротивление нашло его, кормило его, дало ему документы.

Клаус Фруэ начал свое существование.

Аарон-Клаус не мог быть реинтегрирован, как другие дети, на которых наткнулось Сопротивление. Он не встроился обратно в нормальную жизнь военного сироты с идеальными документами, отправленного жить у дальних родственников в Альпах. Его номера – его Аарон Майер-ность – не стирались, поэтому он остался в Сопротивлении.

Его штаб-квартира располагалась в пивной в Германии. (На самом деле под ней, в подвале.) Зал был полон коричневорубашечников и свастики. Цифры вспыхнули у нее под шерстяным рукавом, когда она увидела столы, полные офицеров. Но они, похоже, не замечали ее жара, или молодого человека с охапкой посылок. Они были слишком заняты, смеясь над пенящимися кружками.

Яэль последовала за молодым человеком вниз, в подвал, в сырую темноту, наполненную десятками бочек пива. Аарон-Клаус подошел к третьей с конца бочке во втором ряду и повернул кран как винт, пока деревянная крышка не отошла в сторону. Разлива пива не случилось, только проход, в который Аарон-Клаус вошел, ссутулившись. Он провел Яэль первой, потянул за собой дверь. Это был короткий коридор из кирпича и других вещей, в которых слышались голоса. Яэль услышала два из них: мужчины и женщины.

Женщина: «Сообщение получено из Лондона. Депортации их населения в трудовые лагеря на континенте ухудшились. Они с нетерпением ждут полета новой Валькирии».

Мужчина: «Время неподходящее. Силы распространяются по всему миру… Мы должны укрепить наши контакты».

Женщина: «Какие новости из Америки?»

Мужчина: «То же самое изоляционистское дерьмо, как всегда: «Европейская политика – для Европы». Они думают, что пакты о ненападении и океаны защитят их. Они не хотят участвовать во второй «Валькирии».

Они сидели в похожей на берлогу комнате. Это был пещера из книг и документов с большим, размером с Яэль, радио. Она остановилась в дверях и вгляделась внутрь: запах кожаных переплетов и чернил для пишущей машинки.

Мужчина и женщина тоже замерли. Они смотрели на нее с открытым ртом. Мужчина носил крест на груди. Черный. Железный. Ширококрылый орел парил над правой стороной его груди, радужный хаос булавок – над другой.

Настоящий национал-социалист.

Борьба или снова бегство. Жар пульсировал между пальцами ног Яэль. Зуд по всей коже. Но бежать было некуда, а воевать – не с кем.

«ТОГДА ПРЯЧЬСЯ»

Что-то другое – монстр – скребся внутри ее, прося выпустить пластичность кожи.

Яэль сжала зубы и старалась не думать о лицах. Она будет следовать инструкциям Мириам, несмотря ни на что. Она не могла, не позволит им увидеть.

Аарон-Клаус прошел мимо нее и поставил свои посылки на карточный стол.

– Вот посылки, которые вы просили, генерал Райнигер.

– Посылки? – Женщина застыла и посмотрела на нацистского офицера. – Вы послали Клауса подобрать выброшенные досье?

– Он вызвался добровольцем, Хенрика. – Сказав это, Райнигер немного сжался. Маленькое, не национал-социалистское движение, которое позволило Яэль дышать немного легче. – Мои обычные курьеры были заняты.

– Ему шестнадцать и он не готов! – огрызнулась женщина. – Что случилось бы, если бы его остановили и допросили?

– Я хотел помочь, – сказал Аарон-Клаус. – Меня бесит то, что я застрял здесь, читаю книги и решаю математику. Я хочу быть там. Делать что-то значимое!

– И будешь. – Хенрика покрутила плечами, напомнив Яэль цыпленка на скотном дворе. Суетливого и кудахчущего. – Когда тебе будет восемнадцать. После того, как проведешь некоторое время на ферме Влада, обучаясь владеть собой.

Офицер национал-социалист – Райнигер – смотрел на Яэль. Его арийские голубые глаза пересекли карточный стол.

– Так, а это кто?

Аарон-Клаус был рад отвлечься. Он помахал Яэль, чтобы она вошла в комнату.

– Я нашел ее на берегу Шпрее. Она помечена.

– Помечена? Но… – Голос Хенрики сел. Она посмотрела на девушку: косички цвета медового золота, слишком большие для рта зубы. Арийский ребенок с плаката. (Яэль на самом деле украла лицо с акварельной рекламы Гитлерюгенда).

– Покажешь им? – спросил Аарон-Клаус.

Все внутри нее противилось открывать числа. Яэль даже себе их не показывала. Переодеваясь, она никогда не смотрела на них. Было несколько – несколько – раз, когда она пыталась стереть их. (Они на самом деле никогда не прекращали зудеть после той последней ночи в лаборатории доктора Гайера, поэтому она царапала, рвала и пыталась стереть то, на что ничего не действовало). В конечном итоге она оставалась с кровавыми ногтями. Струпья превращались в шрамы, исчезавшие после ее следующего изменения.

Аарон-Клаус снова отодвинул свой рукав. Казалось, он делал это с легкостью: мягкое закатывание ткани и вытянутая рука. Цифры смело обнажались под армией оловянных абажуров.

Яэль пыталась сделать то же самое. Но она не чувствовала себя легко или смелой, когда снова закатала рукав. Она по-прежнему не смотрела на свои цифры. Она позволила другим мельком взглянуть на ее чернила. Они так и сделали, молча. Когда она потянула свитер вниз, они не просили снова показать ее татуировки. Они не спрашивали, почему волосы у нее были светлые или как она сбежала.

Райнигер только спросил ее имя, которое она ему назвала.

Хенрика покормила ее.


В жизни под пивной были три великолепных, жирных блюда в день; кровать без соломы, которую не нужно было ни с кем делить; ванна с теплой водой; и туалет со сливом.

Рукава Яэль оставались опущенными. Лицо оставалось одним и тем же. Монстр, монстр, монстр внутри свернулся калачиком на долгий, долгий сон.

Она принялась за учебу. Когда Хенрика не была занята клацаньем на своей машинке или разговорами в приглушенных тонах с посетителями, она учила девочку читать. Их школа располагалась за стальным карточным столом в середине кабинета Хенрики. Его крошечную поверхность заставили учебники, какао и смех. Аарон-Клаус ворчал о чем-то под названием «исчисление» и съедал больше половины тарелки шоколадного хвороста, который иногда пекла Хенрика. В углу напевало радио, всегда включенное.

Яэль потребовалось всего четыре месяца, чтобы научиться читать на немецком. Она начала выбирать книги из библиотеки Хенрики и учиться тому, что было внутри. Мир оттуда принадлежал ей.

Но не в реальности.

Мир принадлежал Третьему рейху.

Этот факт был легко виден на закрашенной стене кабинета в виде карты. Она так сильно отличалась от старых атласов, которые Яэль иногда пролистывала: тех, которые показывали мозаику стран: Великобритания, Италия, Франция, Египет, Ирак. Оранжевый, фиолетовый, зеленый, желтый, десятки и десятки царств и оттенков. Республик и теней.

Все сейчас были ярко-красного цвета. Территории Третьего рейха, управляемые беспощадными Рейхкомиссарами, которые беспрекословно подчинялись Германии. Даже с многочисленными чертежными кнопками, которые собрались вокруг ее границ, столица выглядела такой маленькой. Яэль с трудом могла представить, как крошечное, темное пятнышко может господствовать над континентами.

– Так много захваченных территорий, так много людей, отправленных в лагеря… Почему никто с ними не борется? – однажды спросила она Аарона-Клауса. Молодой человек стоял рядом с ней, сгорбившись над столом, крутил в руке графитовый карандаш и хмуро смотрел на строку чисел.

– Гитлер и его приспешники – охранники этого мира. У них есть оружие. У них есть власть. Если какая-то территория попыталась стать самостоятельной, Рейх раздавил бы ее, – ответил Аарон-Клаус. – Все боятся. Никто не хочет умирать.

– А что, если бы кто-то убил фюрера? – спросила Яэль. – Как думаешь, это что-нибудь изменило бы? Заставило бы людей боятся меньше?

Аарон-Клаус убрал карандаш за ухо, где показались отрастающие шафрановые корни его волос. (Яэль часто ловила себя на мысли, что гадает, как он будет выглядеть без обесцвечивания каждые две недели. Красивым, несомненно. За этой мыслью всегда следовал румянец).

– Многие люди пытались. Валькирия… – Слово едва успело вылететь у него изо рта, когда дверь открылась. Хенрика была маленького роста, но казалось, заполняла весь проем своими скрещенными руками, растрепанными волосами.

– Ты справился с заданием, Клаус? – спросила она.

– Почти, – солгал он. Яэль знала, что большую часть последнего часа он провел, гримасничая над уравнениями и поедая хворост.

– Райнигер сегодня утром заскочил на минутку. – Хенрика позволила себе вздох, который был… грустным. – Было решено, что ты отправишься на ферму Влада.

Ферма Влада. Яэль была с Хенрикой всего год, но в этом названии был оттенок легенды. Спрятанное в Альпах, это было место, куда отправлялись учиться воевать. Для овладения искусством стрельбы и раскалывания черепа человека одной ногой.

– Правда? – Все лицо Аарона-Клауса осветилось. Как будто все это время он был лампой, стоявшей на полке, собирающей пыль, и кто-то только что вспомнил, что надо его включить. – Ферма Влада?

Хенрика кивнула, но движение было тяжелым.

– Я все еще думаю, что ты мог бы использовать еще один год здесь, но Райнигер настаивал.

Мысль о том, что Аарон-Клаус уедет, царапала Яэль изнутри. Кто же будет бросать шарики из бумаги в ее волосы, пока она учится? Кто придет и сядет на постель ночью, когда черный дым кошмаров заставлял ее трястись и рыдать? Кто же съест весь хворост?

– Я тоже хочу поехать, – сказала Яэль.

– Абсолютно исключено. – Голос Хенрики звучал так, будто кто-то ее ударил. Яэль вгляделась и поняла, что пожилая женщина почти плакала. – Ты слишком молода.

– Я вернусь, Яэль. Я обещаю. – Голос Аарона-Клауса гудел электричеством. – И тогда научу тебя всему, что знаю сам.


Валькирии: Девы в старой скандинавской мифологии. Они избирают убитых, появляются на полях сражений, чтобы решить, какие солдаты умрут, а какие – выживут. Хотя многие картины описывают валькирий, прибывающих на войну на лошадях, стих, написанный на рунном камне Рёк описывает, что валькирия по имени Гуннир использовала волка в качестве своего коня.


Вот что рассказали Яэль пожелтевшие страницы энциклопедии Хенрики об этом слове. Там даже были иллюстрации: красивые женщины, с голой грудью, в перьях и округлые стояли посреди руин. Решали. Кто жил. Кто умер. Их взгляды прочесывали поля с обломанными копьями, сломанными топорами, разрушенными телами. Небо над ними было залито чернилами дыма боя. Выгравированные черным, линия за аккуратной линией.

Они выглядели как ангелы, с этими крыльями. Красивые, чудовищные, кого следует опасаться.

Яэль не думала, что Райнигер ссылался на этих валькирий. Одно слово, которое Аарону-Клаусу удалось выплюнуть, прежде чем вмешалась Хенрика. Но так или иначе картина пела Яэль. (Это была печальная, жестокая баллада. Из тех, что выли гневом внутри нее, мешали беспокойному сну монстра). Ей нравилось представлять сцену: мощная женщина с расправленными крыльями нависла над фюрером. Делает выбор.

Жизнь или смерть.

Глава 16

Сейчас. 18 марта 1956. Контрольно-пропускной пункт Каир


Гонщики просачивались внутрь: сначала тоненькой струйкой, а затем мощным потоком. Разрыв между лидерами и оставшейся частью увеличивался. На этом этапе гонки имена начали выпадать. Исчезали, зачеркнутые мелом.

Теперь она несла ответственность за две линии. Яэль не могла заставить себя посмотреть на имена, которые, как ей было известно, вычеркнули. Шиина Хираку. Феликс Вольф.

Кроме того, ей было о чем беспокоиться. Например, получить досье. Феликс может и был решенной проблемой, но Лука… он и Адель, казалось, притягивали друг друга. Передвигались они вместе, но шли вперед каждый сам по себе. Раздельно или вместе, зависело от дня. Казалось, от него никуда не деться.

Скоро, очень скоро, я тебе понадоблюсь.

Как бы она ни хотела ненавидеть юношу, Яэль не сомневалась в его словах. Взгляд Кацуо по-прежнему, даже несколько часов спустя, преследовал ее.

Союзы были не редкостью на Гонке Оси, но она ни под каким предлогом не заключит слепое соглашение с кем-то вроде Луке Лёве.

Сначала ей необходимо было узнать ту историю. Ей нужно было досье.

Даже ночь в Каире пела жизнью. Яэль беспокоили не национал-социалистские патрули (хотя их было много, разъезжавших в грохочущих внедорожниках, развалившихся на верандах кафе), но огромное количество глаз. Здесь не было комендантского часа. Ночные торговцы стояли вдоль тротуаров, разнося продукты и постельное белье под рядами ослепительно сверкающих ламп.

Яэль притворялась, что что-то покупает. Перебирая сморщенные гранаты и яблоки в ящиках – остатки урожая, которые Рейхскомиссар территории решил не стоящими экспорта. Она купила шарф и обернула его вокруг головы, так что ткань висела низко, скрывая ее профиль, пока она пробралась через толпу на ночном рынке. Она меняла лица, пока шла, заимствуя черты у людей, мимо которых проходила. Ястребиный нос торговца зерном, темные волосы мальчика, подметающего пол в кафе, глаза, как у всех местных жителей: карие, голодные, смирившиеся с пылью.

Этот вид изменения – девушка из лоскутков последних минут, украденные части, злые швы – всегда заставлял Яэль чувствовать себя ненадежно. По крайней мере, когда она была кем-то вроде Мины или Адель, у нее были документы, предыстория (неважно, насколько обманная). Но когда она была этим… по чуть-чуть от каждого незнакомца на улице…

Что оставалось, кроме волков? Помимо воспоминаний и притворства?

Пустота.

Эти пустоты были самые мрачные. Зияли открытой пастью, как многие переулки в Каире, закручивались в места, куда Яэль не хотела идти. Где слышалось эхо шепота мертвых женщин: монстр, монстр, монстр. Где ярость, которую она всегда сглатывала, дымилась и бушевала. Ждала, ждала…

Обычно Яэль ее игнорировала. Всегда боялась ее. Потому что точно знала, на что способно это место внутри нее. Это была та ее часть, которой были необходимы границы. Часть – если бы Яэль предпочла послушать ее – которая легко могла стать похожей на национал-социалистов.

Но на этот раз у Яэль было кое-что существенное, когда она пробиралась по лабиринту улиц Каира. Бумага с закодированными адресами в ее майке. Она привела Яэль на задворки города, где собаки бродили стаями и одинокие пески пустыни кружили в свете фонарей. Адрес, который дал ей Райнигер, принадлежал кафе, поняла она, подойдя к двери. Столы выстроились вдоль тротуара, плохо отлитые, мерцающие блеском. Все пустые.

Она неправильно прочитала адрес? Яэль остановилась на мгновение, разглядывая витрину. Внутри девушка протирала столы грязной тряпкой.

– Я могу вам помочь? – Мужчина – в возрасте и лысеющий, с кожей цвета песчаника – спросил из тени у двери. Так внезапно, что Яэль приготовилась. Ноги ровно, кулаки сжаты, готова к борьбе.

Ей понадобилось мгновение, чтобы восстановиться и произнести кодовые слова.

– Волки войны собираются.

– Они поют песню гнилых костей, – ответил мужчина. – Ваш арабский достоин похвалы, Волчица. Проходи внутрь. У меня есть то, что тебе нужно.

Девушка, вытиравшая столы, замерла, когда они вошли. Окрик мужчины – «принеси нам кальян!» – отправил ее в подсобные помещения. Мужчина сел за самый дальний из кривых столов.

– Я не могу задерживаться. – Яэль тоже села, но ее спина оставалась напряженной. Пустота кафе не позволяла ей расслабиться.

– Бизнес сейчас в упадке. – Ее собеседник кивнул на тишину вокруг них. – Клиентам трудно приходить сюда, когда их отправляют в трудовые лагеря. Все больше и больше людей исчезают, похищенные ночью. Многие в Каире готовы бороться, но мы не в состоянии позволить себе вызвать гнев Рейха… – Мужчина умолк, когда девушка вернулась в помещение, поставила кальян на стол. Контакт Яэль взял мундштук, сделал длинную затяжку. Пузырьки танцевали в стекле. Дым, который он выдохнул, пах цветами и весной. Ничего похожего на пары крематория. – Ты многое везешь с собой, Волчица.

Когда он предложил мундштук Яэль, она покачала головой.

– Пакет?

– Ах, прямо к делу. Очень хорошо. – Мужчина положил папку на стол. Яэль сразу узнала почерк Хенрики на лицевой стороне – царапины наседки – взволнованные и неразборчивые. Этот вид заставил Яэль захотеть вернуться в подвал пивной, попивать какао с полькой, говорить о жизни и отпускать шуточки об ужасной игре в шоу «Рейхссендера».

Она как раз опускала документы в подкладку куртки (куда она положила свою повязку со свастикой перед прогулкой по рынку), когда дверь магазина взвизгнула. Контакт Яэль поднял голову. Его ноздри раздулись, а губы сжались.

Она украдкой оглянулась через плечо, через ткань своего шарфа. Раз и обратно. То, что она увидела, ударило ее в самое сердце.

Черная куртка все еще покрытая дорожной пылью. Очки, поднятые на голову, шлем в руке. Повязка со свастикой. Сломанный нос. Отражение Адель Вольф.

Невозможно. Он… он не должен был вернуться оттуда. Он должен был сдаться. Вернуться домой…

А теперь, из всех возможных мест, он был здесь.

Ад покрылся льдом, и Феликс Вольф был льдом. Он шагнул через дверной проем: его движения сотрясал гнев настолько жаркий, что горел холодом.

– Что ты делаешь здесь, Ада? – Его голос коснулся задней части ее узорчатого платка.

Яэль сосредоточилась на светящемся угле на вершине кальяна. Он должно быть заметил ее в толпе, последовал за ней на расстоянии, наблюдал из ряда рыночных киосков и тускло освещенной толпы. Видел ли он, как она изменилась? Пятнистую папку из манильской бумаги? Был только один способ это выяснить.

Отлично знающая о П-38 у ребер и ноже в сапоге, Яэль повернулась к нему лицом.

И сразу же захотела отшатнуться. Ее удар пистолетом вовсе не был так аккуратен, как она хотела. Вся сторона лица Феликса опухла, закрывая один глаз. На его линию роста волос наступала засохшая кровь и синяк.

Но Яэль скрывала свою вину, ее лицо ничего не выражало.

– Извините, – сказала она на арабском. – Я вас знаю?

Феликс открыл рот, но не нашелся, что сказать.

Его молчание смешивалось с плывущим по помещению цветочным дымом кальяна. Его целый глаз моргал с нечетными интервалами, пытаясь стереть то, что видел. Карие глаза, черные волосы… Египетская девушка с несколькими дорожными царапинами, по-прежнему украшавшими ее щеки. (Яэль надеялась, что в этом мерцающем свете, при его больном глазе, отметины будут выглядеть как веснушки. Она поблагодарила звезды, что сняла бинты перед отъездом из полевого лагеря).

– Но… – Феликс попятился. – Приношу извинения. Я… я думал, вы кто-то другой. Я ошибся.

Последнее слово еще не вылетело у Феликса изо рта, а он уже растворялся в ночи. Дверь захлопнулась за ним так же громко, как сердце Яэль. Тем не менее, она сидела, наблюдая рябь его силуэта через стекло.

Яэль сорвала шарф с лица, оставила его смятым у основания кальяна.

– Я должна вернуться в полевой лагерь прежде него.

Каким бы ни был ответ контакта, Яэль его не услышала. Она уже бежала, метнулась на улицу, ее мозг был обескуражен от мыслей об Адель и том, что почти произошло. Ей необходимо вызвать пластичность кожи и вернуться обратно. Быстро. Переодеться. Вести себя так, будто она там уже несколько часов. Сделать все возможное, чтобы успокоить любые подозрения, которые могут закрасться в мысли Феликса Вольфа.

Не то чтобы он заподозрил. Он поверит своему здоровому глазу.

Не так ли?

Сдвиг и щелк. Она снова была Аделью, на бегу натягивая на рукав повязку национал-социалиста. Яэль бросилась за угол, увернулась от мальчика, тащившего корзину с небогатыми изделиями. Глазами она постоянно искала Феликса – жесткие плечи, шелковая походка – но брата Адель нигде не было видно. Должно быть он пошел другим путем, решила она, дойдя до ночного рынка и начав пробираться через киоски и покупателей. Более длинным (надеялась она) путем.

Легкие Яэль горели, когда она достигла ворот полевого лагеря. Она боролась за каждый вздох, пересекая двор. Мимо ряда припаркованных «Цюндаппов». Их все еще было шестнадцать. То же количество, какое было, когда она уезжала. Феликс должно быть видел ее с дороги. Бросил свой байк, чтобы проследить за ней. А это означает, что он появится в любой момент.

– Продолжай вдыхать и выдыхать, и получишь больше кислорода. – Лука сидел за столом, идеальная имитация его самого во второй половине дня: наклоненный стул, сапоги, против всех правил, закинуты на стол. Сигарета дымилась между губами. – Где вы прятались, фройляйн?

– Вышла немного подышать. – Яэль пошла к входу в лагерь. – Дорожный мандраж.

– Это поможет снять напряжение. – Лука предложил ей сигарету.

Яэль обошла дымящийся окурок. Не было времени для курения или войн умных слов. Феликс будет здесь в любую минуту, и она должна быть готова. Готова противостоять его яростным вопросам. Готова встретится лицом к лицу с тем, что сделала.

– Я провел небольшое расследование, – сообщил Лука таким тоном, что заставил Яэль замедлиться и повернуться. – Выяснил, что Хираку не мертв. Он сломал обе ноги и содрал половину кожи. Но он по-прежнему на ногах.

Победоносный сделал паузу, насмешливо приподнял бровь, будто снова попробовал на вкус собственные слова.

– Плохой выбор фраз. Во всяком случае, я просто подумал, что ты хотела бы знать.

Не мертв. Одна жизнь спасена. Одна жизнь из миллионов. Капля. Но это имело значение. Камень свалился у Яэль с души. Сделал на одну жизнь легче.

И Лука, он вспомнил ее вопрос. Он видел, как много это значило для нее… через трещины. И он пытался найти ответ, показал свои собственные трещины. Больше

Фары Феликса качнулись через ворота лагеря с таким ослепляющим бликом, что Лука поднял руку к лицу, а судья, записывавший время, который спал, снова чуть не выпал из кресла. Яэль чувствовала себя парализованной, полупрозрачной – заключенной под фонарем, проходящей мимо забора, через железнодорожные пути, через ее ложь.

Брат Адель остановил бывший ее мотоцикл. Двигатель с полутреском заглох, весь свет ушел.

Она сможет с легкостью пройти и эту ложь.

«РАССЛАБЬ ЧЕЛЮСТЬ ДЫШИ НОРМАЛЬНО ВЕДИ СЕБЯ ТАК, БУДТО ТЫ БЫЛА ЗДЕСЬ»

Ее одежда стала проблемой. Ее куртка цвета черной пантеры. Белая майка (более оранжевая сейчас после всех этих дней песка). Кожаные перчатки. Сапоги. Все такое же, как и в кафе. Но там было темно. И на ней был шарф.

Может быть Феликс подумает, что это совпадение. По правде говоря, он казался слишком сердитым, чтобы заметить. Феликс слезал с байка рывками. Он бросил шлем и очки на землю на своей тропе войны к карточному столу.

– Что во имя дьявольского Нового порядка случилось с вашим лицом? – В вопросе Луки содержался большой намек на ликование, поскольку он хрустел своим все еще сломанным носом.

Ранение Феликса выглядело намного хуже под лампами двора. Зазубренное старой кровью и грязью. Левый глаз был сшит с его бледными ресницами. Красная плоть резко переходила в синий, в фиолетовый, вообще в другой оттенок. Темный, как то, что спало внутри нее.

Этот вид ослабил Яэль. Но ей пришлось смотреть на него, потому что брат Адель стоял сейчас перед ней.

– Ты починил байк, – прошептала она.

– Я же сказал тебе, что смогу, – ответил он. – Только мне потребовалось три часа после того, как показался караван с поставкой.

Мертвая тишина. Колючие взгляды. Что он хотел, чтобы она сказала? Подобное этому было так далеко от извинений, и хотя сама Яэль сожалела, ей не следовало говорить. Когда она доберется до конца этой гонки, ей придется сделать гораздо худшие дела…

– Ты бросила меня посреди пустыни. Без сознания. – Но это деяние звучало еще ужаснее от того, как Феликс сказал его: в его голосе нарастало напряжение, сильнее, еще сильнее, пока не вспыхнуло красным, как его раненый глаз.

– Твой собственный брат, фройляйн, – обозначил Лука. Его сигарета упала на землю, забытая, когда он шагнул ближе к брату и сестре. – Ты всегда была ледышкой, но это новый вид дикости. Даже для тебя.

Кулаки Феликса сжались, когда он повернулся к Луке. Рычание – чистая ненависть, одни угрозы – поднялось из его горла.

– Никто не просил вас комментировать, Лёве.

– Считайте это подарком. – Глаза Луки метнулись к костяшкам пальцев другого юноши. Его губы изогнулись, как будто он только что прочел что-то, что его развеселило. – Вам действительно необходимо, чтобы медсестра Вильгемина взглянула на ваше лицо. Она замечательно делает перевязки. Нежные пальцы.

– Я одарю вас еще одним переломом носа, если вы не уберетесь отсюда. У меня в запасе есть все штрафные часы в мире. – Феликс дернул головой в сторону табло, где судья, следящий за временем, только что закончил писать мелом его официальное время: 6 дней, 19 часов, 40 минут, 16 секунд. Последнее место.

Лука продолжал улыбаться, но его челюсть опасно сжалась. В пустынном воздухе между юношами плавали тестостерон и запах горячего двигателя мотоцикла. Резина и дизель и борьба.

На этот раз Яэль пообещала себе, что не будет их останавливать. Оба юноши были слишком большой угрозой для ее миссии. Ей будет лучше без них.

Но у Луки Лёве не было в запасе штрафных часов, и судья, следящий за временем, наблюдал за ними. Победоносный засунул свои кулаки глубоко в карманы своей коричневой куртки и пожал плечами:

– У меня и в мыслях не было порушить ваше маленькое семейное воссоединение. Хорошо поболтали, фройляйн. Давайте как-нибудь сделаем это еще раз.

Лука зашагал обратно к двери, к ярким электрическим лампам казармы и тучам насекомых, сверкающим вокруг них:

– Доброй ночи, Вольфы, – пожелал он, прежде чем исчезнуть полностью.

Борьба осталась на Яэль.

Мысленно она вернулась к последней ночи в Германии. Как близнецы стояли всего в нескольких шагах друг от друга, столкнувшись как бараны рогами. Руки Адель были скрещены. Яэль пересекла свои. Пыталась сымитировать тот бесчувственный, ледяной взгляд, когда смотрела на Феликса.

Гнев все еще присутствовал (скрывался в его сжатых кулаках, прорывался розовым через раненную половину лица), но это была не та же ярость, от которой пульсировала жилка на виске, которая угрожала разрушить Луку. Гнев был изменен и проверен. Безопасность включена.

Режим «сестра».

– Куда ты ушла? – спросил он.

Яэль сильнее скрестила руки. Будто дополнительное давление может успокоить ее разрывающееся сейчас сердце. Что она должна сказать ему? Сколь многое из лица Адель он видел на рынке? Достаточно, чтобы заставить его слезть с байка, преследовать ее… Он видел, как она купила шарф?

Хруст, хруст раздался от костяшек пальцев Феликса. Появившийся, пока он ждал ее ответа.

Труднее всего было распознать обман по умолчанию. Яэль решила рискнуть:

– Я прогулялась по рынку, чтобы немного подышать воздухом. Затем встретила Луку…

– Нет, – Феликс прервал ее. – Нет. Это не то, что я имел в виду. Где моя сестра?

Заперта в подвале пивной в Германии. Вероятно, толстеет от тарелок шоколадного хвороста Хенрики и чашек какао. Планирует бесполезный побег. Сердце Яэль стучало – полное, полное, полное – этим знанием.

– О чем ты говоришь? – огрызнулась она, как по ее мнению, сделала бы это Адель: крик за криком. – Я прямо здесь, дурак!

– Заигрываешь с Лукой. Пользуешься духами. А что ты делала в пустыне… Это не ты, Ада.


Флирт? Духи? Феликс говорил даже не о рынке или своей настоящей сестре. Он говорил о ее Адель-ности. Увеличивающиеся разрывы, в которые Яэль пыталась не провалиться, сжимавшиеся в разваливающуюся цепочку вымышленных имен.

– Я не заигрываю с Победоносным Лёве. – Она нахмурилась от этой мысли.

– Отлично. Тогда общайся с ним. – Здоровый взгляд Феликса сузился. – Ты должна была плясать от радости, когда я сломал мерзавцу нос в Праге. Но ты меня остановила. Почему?

Потому что я подумала, что так поступила бы Адель. Очевидно, нет.

Вместо этого Яэль пробормотала:

– Я… я не хотела, чтобы тебе причинили боль.

– Ясно, что это не главный твой приоритет. – Феликс фыркнул. Движения исказило его нежное лицо, заставило вздрогнуть от боли. – Я не дурак, Ада. Чего-то не хватает. Чего-то, о чем ты не рассказываешь мне.

Феликс обернулся через плечо на судью, следящего за временем, который ушел обратно спать в кресло. Его голос стих до шепота:

– Что происходит?

Нет, Феликс Вольф не был дураком. Совсем нет. Он был близок. Слишком близок к истине. Слишком близок к ее истине. Чего-то не хватает.

Яэль должна была держаться от него подальше.

Поэтому она посмотрела прямо на Феликса и этот ужасный, ужасный синяк. Она не дрогнула:

– Происходит то, что я пытаюсь выиграть эту гонку. И я не могу этого сделать, пока ты цепляешься к моей выхлопной трубе.

– Цепляюсь к твоей… Я пытаюсь защитить тебя! – Щелкнула костяшка третьего пальца. И четвертого. И пятого.

– Мне не нужна твоя помощь, – сказала ему Яэль. – Поезжай домой, Феликс. Вернись к маме и папе прежде, чем кончишь, как Мартин.

Использовать имя мертвого брата как оружие было низко, но это сработало. Их разговор был окончен.

У Феликса больше не осталось костяшек, чтобы щелкать. Он повернулся и вместо этого ударил кулаком по карточному столу. Древесина раскололась. Полетела миска с инжиром и финиками, их сморщенная сладость рассеялась в пыли сапогов Яэль, когда она уходила.

Глава 17

Сейчас. 18 марта 1956. Контрольно-пропускной пункт Каир


Этим вечером под подушкой Яэль был еще один подарок из бумаги. Крошечный журавль, сложенный из арабской газеты. Яэль присела на минутку на свою койку, любуясь птицей ручной работы, уместившейся в ладошку. Она была одного размера с самой маленькой куклой. Кто бы ее ни сделал, это потребовало у него времени, заботы.

Яэль опустила журавля в карман куртки рядом со звездой (теперь немного помятой из-за аварии в пустыне). От этого движения край рукава оказался рядом с ее носом. Яэль замерла. Ужас в ее животе растянутся и вырос.

Пользуешься духами. Это обвинение не имело никакого смысла, когда брат Адель сказал его. Но теперь… теперь Яэль поняла.

Ее куртка пахла цветами и дымом. Она пахла кальяном.

И Феликс заметил.

Страх сжал грудь Яэль. Распадаясь и рассыпаясь, пока не заполнил даже пустые пространства. Ее легкие замерзли.

Нет воздуха.

Воспоминания об аварии вернулись. Нет воздуха. Гравий в ее коже. Феликс, очищающий ее раны, выдающий секреты, знать о которых не имел никакого права. Брат Адель был здесь, чтобы защитить свою сестру. Не вернуть ее. Он не пойдет к должностным лицам гонки, пока не узнает правду. Кем она была. Кем она не была.

Досье было доказательством этой тайны. Нужно было его запомнить и уничтожить прежде, чем брат Адель сможет снова ей противостоять. Поэтому Яэль отправилась в уборную.

Двери были закрыты, когда она подошла, сдавленные звуки просачивались через древесину. Неравномерное дыхание, тяжелое, задыхающееся шмыганье. В сердце Яэль вспыхнула острая боль от этих шумов, ибо она хорошо их знала.

За дверью кто-то плакал. Кто-то, кто очень старался не делать этого.

Яэль хотела незаметно ретироваться. Но эта уборная был единственным местом на территории лагеря, которая гарантировала ей конфиденциальность, необходимую ей, если она соберется рассматривать килограмм бумаг, утяжеляющих ее куртку.

Она постучала в дверь.

Все звуки плача прекратились. Их сменили топот сапог и открытый кран. Прошла почти минута, прежде чем кран был закрыт и дверь распахнулась.

Яэль представляла много разных лиц – покрытых красными пятнами, с прожилками слез – внутри туалета. Рёко, возможно. Или, может быть, один из молодых первогодок: Рольф или Таро.

Она даже, на мимолетную секунду, представила себе Феликса, прислонившегося к раковине. Бледные волосы, искаженное лицо.

Но ни разу не подумала, что звуки могли исходить от Цуда Кацуо.

При виде Яэль юноша остановился, достаточно долго для того, чтобы она заметила слабую розовую припухлость под ресницами. Остальная часть его лица была сырая, не от слез, а воды из крана. Он начисто его помыл.

Почему плакал Кацуо? Он был охотником, Победоносоным…

Победоносный с обрушившимися на его плечи ожиданиями всей империи. Надеждами народа. Необходимостью победить. Это была тяжелая ноша, даже без дополнительного веса надвигающегося путча. Достаточно, чтобы заставить дрогнуть кого угодно.

Но сейчас в Кацуо не было ничего неуверенного. Его глаза, хотя и были налиты кровью, метнулись в замкнутый двор, когда он протолкнулся мимо Яэль, исчез в коридоре.

Цуда Кацуо: В конце концов не так легко прочитывается.

Но Яэль нужно было прочитать о других людях, так что она отодвинул свой шок в сторону и зашла в уборную. Она присела на унитаз, укрытый устойчивым дымом благовоний, и открыла конверт. В нем было всего шестьдесят четыре страницы, предваренных короткой запиской Хенрики:


ВОЛЧИЦА, ЭТО ВСЯ ИНФОРМАЦИЯ, КОТОРУЮ МЫ СМОГЛИ СОБРАТЬ. Я НАДЕЮСЬ, ЧТО ТЫ НАЙДЕШЬ ЕЕ ПОЛЕЗНОЙ.

– Х.


С этим ей и пришлось иметь дело.

Там были десятки страниц на Феликса Буркхарда Вольфа. Яэль продолжала их перелистывать. Факт, за фактом, за фактом.

Школьные отметки Феликса. (Он был гораздо более старательный, чем Адель). Заметки врача. (Он боролся с акрофобией. И дважды был доставлен в больницу со сломанным носом. В остальном он был ярким образцом арийской расы). Журналы Гитлерюгенда. Записи всех легковых автомобилей и мотоциклов, которые он отремонтировал в автомастерской своего отца. Яэль увидела в постоянном изменении дат и отсутствии оценок, что он бросил школу два года назад, чтобы заняться бизнесом. Он был освобожден от регулярных собраний Гитлерюгенда, чтобы заняться этой обязанностью, и у него не было социальной жизни, о которой можно было говорить. (Что стало причиной, по которой Адель убежала, выдавая себя за него в течение столь многих недель. Некому было скучать по настоящему Феликсу Вольфу).

Было достаточно фактов, чтобы стать пищей для будущих разговоров с братом Адель, и это уже было что-то. Но информации, которая нужна была Яэль больше всего, не было. Деятельность в Сопротивлении: не замечена, неизвестна.

Яэль прислонила эти бумаги к раковине, перешла к следующей куче: Лука Лёве и Адель Вольф. Она была значительно тоньше, чем досье Феликса.

Неизвестно, существовали ли какие-либо контакты между этими двумя до девятой Гонки Оси. Они ехали в непосредственной близости на всем протяжении пути от Рима вплоть до Осаки, где Адель финишировала на последнем этапе одна. Время Луки было больше на два часа, хотя в интервью он никогда не говорил почему. Не было никаких известных контактов между ними после гонки.

Все, что произошло началось в Риме. Что ты сделала закончилось в Осаке.

А между ними?

Яэль бросила документы на пол. Так много чернильного и белого и ничего разлетелось по полу уборной. Она вонзила свои пальцы в шелковистые волосы Адель и смотрела на все это.

Было слишком много слепых зон. Лука и Феликс. Ни один из юношей не был тем, о ком она читала в бумагах. Смотрела в архивных фильмах. Ожидала от носящей свастику арийской молодежи. Лицом к лицу все настолько было иначе. Плоть к плоти. Так сложно.

Оба были намного большим.

В груди Яэль появилась напряженность, никак не связанная с болью или страхом. Она была подготовлена к ледяным штормам и голоду. Пыткам и длинным промежуткам пустынной жажды. Лгать со спокойным лицом. Смотреть прямо в глаза фюреру, когда засунет нож ему под ребра.

Она думала, что была готова к этой миссии. Готова ко всему.

Но не к этому. Не к отношениям.

Этого она подделать не могла.

Глава 18

Сейчас. 19 марта 1956. Каир – Багдад


Впереди было еще больше пустыни.

Дорога пострадала от непогоды, как это случилось и на третьем этапе Гонки. И хотя она по-прежнему лидировала, создавалось ощущение, что темп Яэль был мучительно медленным, так как она перемахивала на своем байке через ямы: больше обходя, меньше мчась. Декорации не помогали – Яэль никогда не была в месте столь пустынном, как дикая природа за пределами Каира. Бесконечные горизонты, сплошное расстояние и великое небытие. В первую ночь, когда Яэль заглушила двигатель «Цюндаппа» и поставила палатку, не было ничего. Только молчание и тяжелая темнота – шум, который она носила внутри себя. Всегда.

Так она узнала, что была не одна.

Шаги за ее палаткой были мягкими. Даже не шепотом над песком. Яэль встала, когда услышала их – сердце напряжено, в руке пистолет.

Шум прекратился.

Она схватила свой электрический фонарик и выскользнула из палатки. Блестела пара глаз – жуткие звёзды цвета морской волны. Яэль подняла пистолет, выключила свет. Глаза опрометью бросились бежать. Проблеск песчаного меха блеснул по освещенному клочку пустыни. Просто пустынный лис. Вероятно, привлеченный к ее лагерю консервной банкой с говядиной и печеньем из упаковки, которые она съела несколько часов назад.

Яэль снова поставила П-38 на предохранитель, опустила пистолет в карман и нагнулась, чтобы поднять фонарь. Вот тогда она их и увидела: человеческие следы, растянувшиеся на песке. Расположенные слишком далеко друг от друга, чтобы быть ее собственными.

Каждое из чувств Яэль обострилось, когда она обернулась и посмотрела на лагерь. Запах прохладного песка, ореол ее палатки на свету, тени, тянущиеся от нее кругами… растворяющиеся в одинокой, одинокой ночи. Ни звука.

Ничего.

Яэль была единственной живой душой в своем лагере. Но это знание с трудом успокаивало ее. Ни один гонщик не возьмет на себя труд пройти пешком весь путь до ее лагеря (и потерять часы драгоценного сна), чтобы просто оставить следы.

Что-то было не так.

Она повернулась к своему байку. «Цюндапп» стоял там, где она его припарковала, щеголяя обычными потертостями и вмятинами. Его шины были полными, не проколотыми. (Тогда ее гость вероятно не Такео). Бензопровод был цел. Двигатель не испорчен, заводится с первой попытки.

Но не ее следы тоже были здесь. Усеянные только задними шинами и…

Ее фляги с водой.

Яэль повернулась к ним с опустившимся сердцем. Все четверо были там, где она их оставила, уложенные в кофры, но стоявшие криво. Одна из крышек была слишком свободной. Когда Яэль отвинтила ее и поднесла открытую флягу к ноздрям, она поняла.

Это была работа Ивао. Кацуо должно быть отправил его найти применение его пристрастию к подмешиванию наркотиков в еду и питье.

Запах снотворного был слабым. Его не обнаружил бы никто, кроме любого прошедшего невротическое обучение у Влада (Нюхай это! Нюхай то! Один глоток и ты здоров!). Тщательно вышколенный нос Яэль сказал ей, что это было успокоительное – один глоток и десятиминутное преимущество Яэль исчезло бы.

Сначала она прокляла Ивао, затем Кацуо – и подумать только, она почти жалела Победоносного! – а потом и себя. Тщательно охраняй свою провизию. Она так не сделала. Не сделала, и теперь все фляги с водой были испорчены.

Яэль может и не приняла наркотик, но ущерб был нанесен. Багдад был более чем в дне езды – все на солнце, через земли, где воды было мало. Горло Яэль пересохло от одной только этой мысли.

Она вылила все свои фляги на рассвете, наблюдая, как вода превращается в кристальные нити в лучах восходящего солнца, искрясь золотым и оранжевым, прежде чем исчезнуть в песке. Она очистила гальку с дороги, позволила ей упасть в свой рот, когда поехала. Она вызывала слюноотделение, делала утро сносным.

Заправочные станции не помогут. Там не было бездонных колодцев, из которых можно было взять воду, а только мужчины, разбившие лагерь с бочками бензина рядом с дорогой, охранявшие собственные ограниченные водные пайки. (Их предупредили об этой засушливой станции в Каире, дали две дополнительных фляги на этап и приказали распределять их. Из-за этого, вероятно, Кацуо и направил Ивао в первую очередь в лагерь Яэль). Ей удалось выпросить несколько глотков воды у чиновника гонки на первой остановке, но это только усугубило ее жажду. К полудню внутри нее появились трещины, и они распространялись. Яэль начала видеть воду везде, где ее не было. (В мерцании тепла чуть ниже по дороге. В тени скал). Лука в ее голове продолжал говорить – такой же самодовольный и кровожадный, как настоящий: «Скоро, очень скоро, я тебе понадоблюсь».

Никто больше из остальных должностных лиц заправки не был готов расстаться с драгоценной водой, и с наступлением темноты Яэль чувствовала себя разбитой, готовой развалится на кусочки. Она не доедет до Багдада.

Скоро.

Очень скоро.

Сейчас.

Зачем ему нужно было быть таким правым? Трудно было сказать, как далеко позади был лагерь Феликса или захочет ли он дать ей напиться. Но Лука… его лагерь обязан был быть недалеко от нее. И у него есть запас воды.

На то, чтобы дойти до лагеря Луки, у нее ушло пять минут. Галька по-прежнему клацала у Яэль в рту, шлифовала зубы. Она чуть не поперхнулась ею, когда подошла к палатке юноши и позвала его.

Он вышел до того, как его имя сорвалось с ее губ, хотя было очевидно, она застала его врасплох. Его куртку, рубашку и Железный крест нигде не было видно. Голые мышцы и кожа в сиянии полумесяца. Серебряный жетон уперся в его грудь. Пистолет Люгера блестел в его руке, направленной на ее лицо.

Яэль слишком страдала от жажды, слишком устала, чтобы поднять руки. У нее даже не было энергии ненавидеть его.

– А, фройляйн. – Рука Луки опустилась, когда он отметил ее присутствие, заправляя свой пистолет обратно в брюки. Брови взлетели высоко, а линии на животе углубились. Не самая искусная попытка поиграть мускулами. – Нравится то, что вы видите?

Это были очень привлекательные мышцы. Стоившие по меньшей мере тысяч разбитых сердец немецких девушек. Но Яэль скорее выщипала бы один за другим все волоски на теле, чем признала это.

– Во-возвращаясь к Р-риму… – Сухость в горле ощущалась как ржавая бритва. Яэль прочистила его и попыталась снова. – В Риме ты предположил, что мы могли бы быть союзниками. Ты сказал, что мы нужны друг другу.

– Я так понимаю, это не светский визит. – Его глаза долго удерживали ее. Черные во всем, кроме радужки. Они блестели – глубоководный синий, голубая вода. Считывали в своем нечитаемом стиле, в то время как она разваливалась на сухие, сухие куски. Рука здесь. Ребро там.

– Мне нужна вода, – сказала Яэль. – Достаточно, чтобы добраться до Багдада.

– Вода? – Лука обернулся. Мышцы прокатились по его спине, когда он достал майку, надел ее через дикие, растрепанные на ветру волосы. Свободной рукой он погладил щетину на челюсти:

– Я не знаю. Я сохранил немного для бритья…

– Пожалуйста. – Яэль стиснула зубы сильнее, ненавидя унижение и жажду, приползшие через ее голос. Так много усилий, чтобы в голосе не звучало отчаяние. Был ее пистолет, тяжелый в левом кармане, и нож, спрятанный в сапоге, но она знала, что не будет достаточно быстра, чтобы силой захватить воду Луки. Это не для такой, как она, иссушенной.

– С бородой здесь ужасно жарко, – продолжал он. – Весь этот зуд и волосы ослабляют концентрацию.

Он должно быть шутит. Должно быть.

– Кацуо пытался выкинуть меня из гонки, – сообщила ему Яэль. – Он послал Ивао подмешать наркотик в мою воду. Он сделает то же самое с тобой.

– Конечно, сделает! У тебя на жаре мозг испортился, фройляйн? Ты забыла все, чему я учил тебя в прошлом году? – Лука развел руками. – Гордость Кацуо – все для него. Почему ты думаешь, я все это время держусь позади? Потому что два – мой любимый номер? Лучший способ справиться с Кацуо – позволить ему думать, что он побеждает.

– Ты сейчас впереди него, – указала она.

– Да. Ну. Последний раз, когда я позволил тебе исчезнуть из виду, чуть меня не убил, и я проиграл гонку. Будь я проклят, если это случится снова.

Образ Луки с протянутыми руками начал плавать. Как если бы его смел мираж. Песок под Яэль начал наклоняться. Она не знала, сколько еще сможет стоять на ногах.

– У Кацуо осталось, по крайней мере, еще двое союзников, – сказала она. – Гонка Оси не пройдена еще даже на половину. Если я сейчас отстану, ты будешь единственной реальной угрозой для Кацуо. Он придет к тебе со всем, что имеет. Ты вылетишь с гонки до Нью-Дели.

Яэль смотрела, как вероятные с ее слов сценарии разворачиваются у Луки на лице. Пути впереди: пыльный Багдад, бритвенно-острые скалы, нанизанные между пещер и горных проходов, так много мест, чтобы соскользнуть или попасть в засаду.

– Полагаю, что способен выдержать небольшую щетину. Некоторым девушкам нравится вид дикого бродяги. – Он снова потер подбородок. – Я дам тебе одну из своих фляжек при двух условиях.

Яэль стояла в ожидании. Изо всех сил стараясь не рухнуть.

– Первое: ты будешь должна мне услугу, которую я могу потребовать в любое время.

Она затрясла головой. Ее мир разлетелся от этого движения:

– Только если она не подразумевает твой выигрыш без борьбы.

– Честно. – Лука поднял другой палец. – Второе: ты прямо сейчас сядешь и покуришь со мной. По-настоящему. С настоящими словами. Как мы делали это раньше.

Колени Яэль быстро сложились. Даже когда она сидела, земля, казалось, вращалась под ней, серебряные лунные пески напрыгивали на нее, как волны. Она выплюнула свою гальку, боясь, что может проглотить ее.

Лука опустился перед ней на колени. Его руки были еще вытянуты. Фляжка в одной руке, сигареты в другой.

Она взяла и то и другое.

Вода была теплой и с привкусом жести, но это была жизнь. Яэль сделала два глубоких глотка, и хотя ее горло жаждало больше, она закрыла крышку. Ей нужно растянуть ее.

Лука сидел, прислонившись к скатанному спальному мешку. То, как он зажег сигарету, было похоже на магию. Он чиркнул спичкой по каблуку своего сапога. Позволил свечению пламени вспыхнуть и исчезнуть, как ярко освещенный пепел.

Попытка Яэль была более неуклюжей. Ее спичка зажглась со второго раза.

Она винила в этом трясущиеся от жажды пальцы. Когда ее сигарета наконец зажглась, Лука вздохнул и поднес свою к губам.

– Я думал, что раскусил тебя, – сказал он после долгой затяжки. То, как он смотрел, напомнило Яэль льва. Глаза храбрые и глубокие. – Девять месяцев я лежал без сна ночью и вспоминал, что ты сделала. Но теперь… теперь не знаю, как тебя понимать. Девушка, которая оставляет брата умирать в пустыне, но испытывает чувство вины за мальчишку, которого даже не знает?

– Я оставила Феликса без способности действовать. Не умирать. – Яэль подняла сигарету к губам. У нее был ужасный вкус. Девушка гадала, каким образом люди могут делать затяжку за затяжкой. Сигарету за сигаретой. Пачку за пачкой. Как они позволяли дыму жить внутри них, как будто он был ничем.

– Так ударив в висок? Один килограмм лишнего давления и пока-пока, дорогой братец. – Лука сделал резкое движение по горлу. Угли рассыпались из его сигареты, падая на землю, как злые звезды. Умирающие одна за другой.

– Думаешь, я бы убила родного брата? – Яэль выплюнула эти слова, но вкус пепла остался: цепкий, гнилой.

– Я никогда не знаю, чего от тебя ожидать, фройляйн. – Глаза Луки сузились, по-прежнему изучали ее в своем стиле мудрого льва. – Ты для меня абсолютно проклятая загадка. Каждый раз, думая, что нашел истинную тебя, я обнаруживаю совершенно новый слой секретов. После гонки в прошлом году я все гадал, был ли хоть один момент честности между нами.

– Честно? Я думаю, что курение отвратительно.

– Появляется настоящая Адель! – Лука засмеялся и сделал еще одну затяжку. – Поэтому все те ночи, что мы сидели под этим небом и ты скуривала почти половину моей пачки, ты просто притворялась?

– Что-то вроде того.

– Тогда ты должна мне два блока сигарет. Они не дешевы, знаешь ли. Особенно после того, как Гитлер запретил их. – Лука выпустил дым из легких. – Как наш уважаемый фюрер склонен поступать со всем хоть немного интересным или стоящим.

– Я заплачу тебе в Токио. Из части своего выигрыша, – сказала ему Яэль, несмотря на то, что знала, что этого никогда не случится. Если Железный крест вручали на церемонии перед Балом Победителя, то деньгами награждали позже. После ее вальса с фюрером и падения империи. Она к тому моменту уже уйдет далеко.

– Я по-прежнему жду, когда ты докуришь, – сказал Лука.

– Сделка есть сделка. – Яэль снова выдохнула, свернув язык. После этого ей будет нужно еще воды.

Он опять засмеялся. Больше искр упало в песок, исчезло в тишине.

Тишина. Кругом тишина. Она кричала между ними.

– Иногда я скучаю по этому. Ты. Я. Секреты. Звезды. – Его слова сворачивались с дымом – клочья горящего воздуха, который на самом деле выглядел мило. – Я думал, что непобедим. До тебя.

– Кацуо победил тебя, прежде чем я приняла участие в гонке, – сказала Яэль.

– Я хорошо осведомлен о своих потерях, фройляйн. Даже если я их не показываю. – Рука Луки потянулась к задней части шеи, потерла там цепочку. – Ты знаешь, что я говорю не о гонке.

Было так много версий Луки Лёве – национал-социалист и гонщик, порочный и гордый, а затем это… большее – всему нашлось место внутри него. Оболочка менялась каждую минуту. Лица внутри лиц. Маски внутри масок. Куклы в куклах.

Какая версия была реальной? Все? Ни одна?

Но этот Лука Лёве, сидящий перед ней сейчас, любил настоящую Адель. Яэль видела это в его глазах – в синеве и глубине которых отражалось лицо Адель – в дрожи пальцев, держащих сигарету, в мучительно изогнутых губах.

Он любил ее достаточно, чтобы причинить боль.

– Когда я проснулся в Осаке в прошлом году, я думал, что армия разгромила мою голову, так сильно она болела. Но это было ничего. Ничто по сравнению с тем, как я чувствовал себя внутри… – он на мгновение остановился. – Я должен был тебя ненавидеть. Я пытался. Иногда я даже думаю, что ненавижу. Но это чувство никогда не задерживается.

– Кто знает, может, ты никогда не любила меня. Может, ты разыгрывала меня все время. Или может, ты просто увидела свой шанс выиграть в Осаке и воспользовалась им. Но есть две истины, в которых я уверен.

– Какие?

– Я люблю тебя. – Это были самые искренние, решительные слова, которые Яэль когда-либо от него слышала. На мгновение она забыла вкус пепла, покрывавший ее язык.

Но он все еще был там. Прилипал к небу. Скользил между зубами.

Яэль стряхнула со своей сигареты весь пепел. Она догорела до фильтра. Сигарета Луки тоже затухала. Янтарное свечение на его лице умирало. Вырвав его из ее поля зрения.

– А какая вторая? – спросила она.

– Эта гонка – Гонка Оси 1956 года – моя. – В его голосе не было никакой угрозы. Только глубокая убежденность. – Я не дам тебе снова выиграть.

Сигарета Яэль сгорела. Сделка свершилась. Она похоронила окурок в его же собственном пепле и встала.

Лука не удосужился встать. Новые тени выросли на его лице, смыкаясь между ними, когда он смотрел на нее.

– Ты из опасной породы, Адель Вольф. Но я всегда готов к вызовам.

И затем наступила полная темнота. Убивая его сигарету с дымным шипением.

Глава 19

Тогда. Четвертый волк: Аарон-Клаус. Часть 2. Весна 1952


Подвал пивной был одиноким без Аарона-Клауса. Большую часть времени там были только она и Хенрика. Контакты, которые проходили мимо, никогда не оставались надолго. Обед или два, короткий разговор о далеких местах на красной карте, и они уходили. Они никогда не говорили, куда отправлялись, но после их ухода Хенрика всегда переставляла пронумерованные кнопки на своей карте. P5 в Париж. T11 в Лондон. A32 в Каир. Номера перепрыгивали, как фишки в причудливой игре «Штерн Халма»[14]. Над бывшими границами, пересекая тропы, кнопки танцевали на стене Хенрики.

Яэль училась усердно, как могла. Каждый предмет на каждом языке, который Хенрика могла раздобыть. Карточный стол изогнулся под тяжестью всех ее книг. Радио в углу заменили на телевизионный экран. (Новинка!) Он тоже всегда был включен.

Краснота по-прежнему пропитывала мир.

Месяцы проходили, превращаясь в годы.

1950… 1951… 1952…

Высшая математика действительно была так тяжела, как всегда, вздыхая, описывал ее Аарон-Клаус. Измерения изменений числами и символами вызывали у Яэль судороги в пальцах. Кружили ее голову. Яэль обычно терялась на уравнениях, жевала карандаш, пытаясь в них разобраться.

Она почти пробилась через мягкую древесину к грифелю карандаша, когда услышала его голос, доносящийся из зала.

– Прошло шесть лет после Великой Победы. Что мы делаем все это время? Прячемся в подвалах. Поспешно передаем сообщения туда и обратно, надеясь каждый день не попасться.

Аарон-Клаус вернулся! Но он звучал иначе. В его голосе была глубина – ярость, которую раньше она слышала только в оттенках и обрывках, теперь выплыла наружу. Левиафан эмоций: весь гниющий.

Это удержало Яэль в кресле, карандаш застрял между зубов. Она слушала.

– Мы создаем необходимую основу для путча. Мы все ближе. – Райнигер тоже вернулся. Прошли месяцы, когда Яэль последний раз его видела. Снежный канун Рождества. Он принес ей посылку, полную трикотажа и шарфов. Когда он ушел, Хенрика поставила его кнопку (А1) в Рим. Она много где попрыгала с тех пор – Париж, Лондон, Триполи.

– НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ! Все стало хуже. Мы забыли «Валькирию»…

– Мир не готов, Клаус. – Голос Райнигера был по-командирски холоден. – Операция «Валькирия» была разработана для меньшего Рейха, с более концентрированными территориями. В случае смерти фюрера будет объявлено военное положение и Территориальная резервная армия обеспечит все операции правительства. Было достаточно трудно совершить путч, когда Рейх был ограничен Европой. Но Новый порядок вырос. Сейчас слишком много переменных. Мы должны продолжать строить свою сеть союзников и объединять различные Сопротивления. Именно это тебя тренировали делать.

Так это было «Валькирией». Не дева войны – носитель жизни и смерти – но военный протокол. Тем не менее картина осталась в голове Яэль. Девушка читала про нее так много раз, что в корешке энциклопедии образовался залом.

– И когда время будет правильным? – Аарон-Клаус продолжал кричать, но страшно, приглушенно. – Чем дольше мы ждем, тем больше умирает людей.

– Если мы ударим в неправильное время, мы все можем умереть, – сказал Райнигер. – Так же, как заговорщики, которые внедрили первую «Валькирию». Все, ради чего мы работали, раскрошилось бы на части.

– Знаете, что я думаю? Вам страшно. Вы видели, что случилось с теми первыми заговорщиками, и это парализовало вас.

– Ты сердишься, – ответил Райнигер. – Ты должен все разложить по полочкам.

– Миллионы людей умирают! Я не могу просто продолжать скрываться здесь! – слова Аарона-Клауса жалили через стены. Проскользнули как яд осы в вены Яэль – все горящие.

Она уронила свой карандаш.

– Это именно то, чем ты займешься, пока не возьмешь себя в руки. Оставайся здесь. Поплачься в жилетку Хенрике. Остуди голову, – сказал Райнигер. – Когда ты докажешь мне, что научился сдерживать свои эмоции, тогда мы сможем поговорить о твоей следующей серьезной операции.

– Но…

– Этот разговор окончен. – На Райнигере, должно быть, были его военные сапоги. Они издавали другие звуки на бетонном полу: стук, стук, стук. Прочь.

Дверь из зала медленно открылась.

Сначала Яэль решила, что ослышалась насчет шагов Райнигера. Мужчина стоял в дверях. Он был высокий, с крепкими плечами, покрасневшим лицом и истонченными губами. Но это был Аарон-Клаус, поняла она, когда он вошел в комнату. Аарон-Клаус – но не тот мальчик, которого она видела на берегу реки.

– Яэль? – Аарон-Клаус замедлил шаг. Черты его лица смягчились, превращаясь в улыбку. – Ты выглядишь иначе.

Не показывай никому.

Сердце Яэль ухнуло. Ее глаза взглянули в зеркало за столом Хенрики (то, которое пожилая женщина использовала, чтобы оценить необходимость в обесцвечивании своих волос). Нет, она не изменилась… Она выполняла команду Мириам. У нее было то же лицо, с каким нашел ее Аарон-Клаус. Лицо, под которым они все ее знали.

– Я теперь подросток. – О чем свидетельствовали ее долговязые конечности. Всякий раз, стоя перед своим отражением, Яэль вспоминала вступительную статью энциклопедии об аннамском палочнике[15]. Насекомое с веточным тельцем, ногами-веточками. Практически невидимое.

– И Хенрика уже заставляет тебя изучать высшую математику? – Аарон-Клаус сел на свое старое место, через карточный стол. От него пахло улицей: сосна, и дождь, и облака. – Кто же ты? Вундеркинд?

– Как было на ферме Влада? – спросила она, потому что хотела, чтобы время, которое они потеряли, не стояло между ними. Она хотела понять, что в нем изменилось. Проследить и решить, как задачу по высшей математике.

– Трудно. Но сейчас у меня есть мышцы. – Он согнул руку и улыбнулся. Оба действия казались пустыми, эхом криков, которые Яэль только что слышала из зала. Того, чем и был Аарон-Клаус.

– Что случилось?

Яэль спрашивала не о ферме, и Аарон-Клаус знал это:

– Я возвращался на поезде. Там были журналы и кофе. Мягкие сидения. Женщина через проход заигрывала со мной.

– А затем пришел транспорт, на другой стороне путей. Я мог видеть их через трещины в товарных вагонах. Пальцы. Глаза. Всего несколько, но я знал, что там были сотни. Сотни уходили умирать. Никто больше в моем вагоне даже глазом не повел. Женщина через проход продолжала говорить о том, как она рада, что фюрер решил не запрещать макияж.

Снова загрохотали воспоминания о ее собственном товарном вагоне: дни темноты, темноты, стонов, больных, вони. Они с пыхтением двигались сквозь Яэль. Не оставляя следов. Раздирая ее внутренности. Было так просто не думать об этом здесь, с животом, полным клецок, и рукавами нового свитера.

Было так легко сделать вид, что она нормальная. Не особенная. Не меченая.

Но она не была нормальной. Она была особенной. Она была меченой.

Воспоминания, слова, числа, монстр. Все под ее рукавом. Спрятанные внутри кожи. Скрывающиеся. Ее собственный левиафан. Такой, такой большой.

– Влад научил меня многому. Стрелять. Лгать. Убивать. Я думал, что тренируюсь для чего-то важного. – Лицо Аарона-Клауса блестело: гнев и пот. На этот раз не ламповым светом, но факельным. Факел, жаждущий сжечь что-нибудь. – Но Райнигер просто хочет использовать меня как мальчика-посыльного.

– Это важно. – Яэль посмотрела на карту, кнопки изрешетили ее, как прыщи. С каждым днем их становилось больше. Воткнутых во все уголки земного шара. – Гестапо читает почту. Перехватывает телефоны и телеграфы. Нам нужны люди, чтобы доставлять нечто так, чтобы оно оставалось в секрете.

Телевидение в углу было включено, сверкало своим бесконечным циклом пропаганды. Шел старый фильм, который Яэль уже много раз видела. Это было первое выступление фюрера после Великой Победы. Где он стоял перед «своими парнями-победителями», вступающими в «новую эру человечества». Звук был выключен, но каждое слово блестело через дрожание усов.

Эти кадры мелькали черным и белым на лице Аарона-Клауса.

– Мы не можем больше бояться. Кто-то должен это сделать. Шагнуть вперед и изменить все. Убить ублюдка.

Не в первый раз Яэль захотела, чтобы валькирии были настоящими. Они ворвутся через окна Канцелярии – кожа, ярость и перья – и унесут фюрера на своих крыльях прочь. Выберут одну последнюю смерть.


Яэль знала, что так и будет, прежде чем это произошло. Аарон-Клаус никогда ничего ей не говорил, но она так или иначе услышала это, втиснутое между слов, которые он не сказал. Она увидела это в его сжатых кулаках, суровости его глаз, когда он смотрел пропагандистские фильмы.

Когда Аарон-Клаус не явился к завтраку, Яэль знала, что он не ночевал дома. Он не забрал досье из тайника у флориста на улице Лейпцигер. Он не был на задании за пределами Германии: если бы это было так, он бы попрощался.

Склонившись над бумагой для черчения, Яэль надеялась, что ошиблась. Она работала над еще одним листком задач по высшей математике от Хенрики. Канал «Рейхссендер» мерцал постоянным направленным светом. Сегодня не показывали фильм-пропаганду. Это был прямой эфир: Гитлер выступал перед старым Рейхстагом. Здание, которое он поджег, чтобы сохранить свою власть, находилось в тени недавно построенного громадного купола Зала Народа.

– Коммунисты полагали, что они поставят на колени нашу великую страну. Более двадцати лет назад они подожгли это здание, сердце немецкого правительства. Но возникла победоносная арийская раса. Мы оставили руины старого Берлина позади, встретили с распростертыми объятиями монументальное великолепие Германии…

Слова фюрера всегда звучали одинаково, независимо от того, что он говорил. Его голос всегда был наглым, хлещущим огнем. Предсказуемо гипнотическим.

А затем – другой шум. Испуганное хлоп в громкоговорителях. Два. Три.

Яэль подняла голову от своих уравнений и тангенсов. Каким-то образом он был там, Аарон-Клаус. Перед сценой. Его лицо пылало – на фюрера. В его руках был пистолет.

Темные пятна расцвели на форме Гитлера. Одно, два, три.

Он истекал кровью, как мир.

Фюрер свалился. Молчание толпы нарушилось. Зазубренные, острые как стекло крики прорезались через громкоговорители. Аарон-Клаус, казалось, застыл. Не способный бежать, или стрелять, или говорить. Казалось, даже эсэсовцы двигались медленно. Они появились со всех сторон – как закрывающийся цветок. Окружающие. Сильнее, сильнее. Пистолет Аарона-Клауса качнулся к виску.

Никто не хочет умирать.

Но что сказала медсестра? Иногда люди должны умирать, чтобы что-то улучшить.

Кто-то должен это сделать.

Еще один хлоп. Такой маленький. Такой оглушительный.

Жертва.

Для блага.

Лунная пыльная серость затопила ее рот. Графит. Она все это время вгрызалась в свой карандаш.

Яэль не могла его выплюнуть. Она вообще не могла пошевелиться, пока смотрела, как СС копошится над этими двумя телами. Вокруг них ревела толпа. Ревела. Ревела. Ревела. И в тот момент это были вовсе не человеческие голоса. Выпуск прервали, и остались только помехи. Занимая весь экран.

Она все еще смотрела на него, когда Хенрика вошла в комнату. Пожилая женщина с неодобрением посмотрела на экран.

– Что не так? Он сломался?

Первый раз Хенрика выключила телевизор.

В тот день перед Рейхстагом была смерть (16 мая 1952). Но не фюрера.

Три пули в грудь (хотя «Рейх» сообщал о четырех, чтобы представить преступление более отвратительным, а исцеление более чудесным) + лучшие арийские хирурги в Германии = спасенная жизнь.

Не высшая математика, хотя казалась также трудна для понимания. Голова Яэль шла кругом каждый раз, когда она пыталась думать об этом. Аарон-Клаус был мертв, и мир не изменился.

Нет, это не правда. Он изменился. На Германию наложили ночной комендантский час. Страх разоблачения – который прежде был всего лишь неявным намеком – был ощутим. Были произведены аресты, сказал им Райнигер. Большинство из них по ложным связям. Необходимые козлы отпущения, пожертвованные на алтарь требуемой фюрером мести.

Гестапо сфотографировало мертвое неизменное лицо Аарона-Клауса. Они показали его по всему «Рейхссендеру» и наклеили во всех переулках и витринах Германии.

Вопрос времени, когда кто-нибудь его узнает. Когда проследят до этого подвала. Поэтому они упаковали все, чем владели, в пустые бочки (коробки выглядели бы слишком подозрительно) и переехали в другую пивную. Хенрика раскурочила свой кабинет до состояния голого трупа. Измельчила кипы закодированных посланий. Досье. Старых стенограмм. Она оторвала карту от стены одним яростным рывком. Булавки разлетелись: A1, L52, R31… сотни были разбросаны по полу.

Яэль собрала их. Когда она нашла булавку Аарона-Клауса (K15), она сунула ее в карман. Она гремела и втыкалась в маленькую куклу, когда Яэль двигалась, собиралась в кучу с остальными. В ее глазах были слезы, а в груди – пламя. Новые, но все же такие старые.

Они выключили телевизор. Одинокий одноглазый пророк в углу.

– Вам придется оставить его, – сказал Хенрике Райнигер, когда он, наконец, прибыл. Его лицо было более чем серьезным, когда он оглядел пустую комнату. – Глупый, безрассудный мальчишка.

Хенрика тоже плакала.

– Вам не следует говорить так о мертвых.

– Он просто хотел все изменить. – Яэль вытащила на свет божий его слова и поняла, какими знакомыми они чувствовались, когда покинули ее губы. Изменить все.

Ты изменишь все. Не Аарон-Клаус.

Если бы только она вспомнила. Если бы она только сказала ему. Если бы только она не старалась так сильно быть нормальной, скрыть монстра внутри…

Лицо Райнигера застыло.

– Единственное, что он изменил, это наши шансы на успешную операцию. Мы были так близки. Всего в нескольких неделях от реализации «Валькирии». Клаус все раскрыл. Гестапо и СС объявили охоту на ведьм. Я сказал всем ячейкам залечь на дно, но я понятия не имею, когда это пройдет.

– Мы будем ждать, – прошептала Хенрика. – Мы попытаемся снова.

– Может не быть другого случая, – сказал генерал национал-социалистов со вздохом. – Было слишком много покушений на его жизнь. Фюрер решил прекратить публичные выступления для сведения риска к минимуму. Он будет обращаться к народу исключительно через «Рейхссендер». Даже если он снова выйдет на публику, охрана вокруг него будет неприступной.

– А как насчет его внутреннего круга? Есть какие-нибудь кандидаты?

Райнигер покачал головой.

– Все, показавшие признаки нерешительности или слабость, были выполоты, как сорняки после первой неудачной попытки операции «Валькирия». Фюрер позволяет приблизиться к себе только верным ему людям. Тем, кто готов умереть за него. Никто из участвующих в Сопротивлении не входит в этот список.

Хенрика уставилась на экран телевизора – такой же мертвый и стеклянный, как ее глаза.

– Должен быть способ.

– Для того, о чем ты говоришь, Хенрика, нам потребуется двойник. И при том симпатичный. – Райнигер покачал головой. – Мне жаль, но все кончено.

Руки Яэль были в карманах свитера, сжимались вокруг маленькой куклы и булавки Аарона-Клауса. Ее острый конец врезался в ладошку. Она знала, что будет кровь, когда вытащит руку. Но это ее не волновало, она была слишком занята другой болью. Которая снова заливала ее…


Избранная ангелом особого рода.

Отмеченная знаком X.

Ты особенная. Ты можешь жить. Ты изменишь все.

Яэль, но не она.

Монстр. Монстр. Монстр.

Кто-то должен это сделать.

«ОЧНИСЬ ОЧНИСЬ ВРЕМЯ ПРИШЛО»


Это больше не было вопросом просто остаться в живых, или быть нормальной. Все вело ее к этому.

– Я, – сказала Яэль. – Я могу сделать это.

Вся та боль – такая свежая, такая избыточная, такая злая, такая старая – теперь пробудилась. Яэль взяла ее и вплела в свои кости. Она закрыла глаза и подумала о «Валькирии».

«ПОЗВОЛЬ ИМ УВИДЕТЬ»

Она показала им свой величайший секрет. Свой величайший позор.

Ее изменение.

Глава 20

Сейчас. 21 марта 1956. Контрольно-пропускной пункт Багдад. 7250-й километр


Багдад – город, который вовсе не был Багдадом. Больше не был. Его окраины были только воспоминанием о городе: выдолбленные оболочки домов с разбитыми окнами, вещи давно разграблены. Маячили мечети. Их мозаичные стены покрывала пыль. Шпили, которые когда-то призывали всех к молитве и устремляли глаза каждого к Богу, теперь указывали неизвестно для кого в пустое, размытое небо.

В центре еще было какое-то подобие жизни. Люди избегали ужасов всегда горящих нефтяных месторождений. Избегали быть реквизитом для камер «Рейхссендера». Избегали быть нижайшими слугами для Рейхскомиссара страны и других должностных лиц национал-социалистов. Подавать им ледяной кофе на подносах из серебра и очищать грязь, которую оставили их сапоги в помещении.

Контрольно-пропускной пункт в Багдаде был красивым, гораздо больше, чем любой другой. Его дверные проемы уютно изгибались. Решетчатые окна ловили резкий дневной свет, распределяли его по полу, как историю. Красочные плитки – синие, белые, золотые – сочетались друг с другом в замысловатых узорах на стенах. Воздух цвел ароматами специй и чая, благовоний и тепла.

Жители контрольно-пропускного пункта были едва ли так элегантны. Размытая дорога начала сказываться даже на самых закаленных гонщиках. Разорванные куртки, помятые сапоги, шероховатые от сырого песка лица. Язык менялся, становясь все грубее, когда гонщики входили внутрь, видели свое время. (Было более чем несколько слов «проклятье» и «дерьмо»[16], плюнутых на доску). Положение не изменилось:


1-е место: Адель Вольф,

7 дней, 7 часов, 11 минут, 30 секунд.

2-е место: Лука Лёве,

7 дней, 7 часов, 21 минута, 8 секунд.

3-е место: Цуда Кацуо,

7 дней, 7 часов, 22 минуты, 6 секунд.


Яэль все еще была впереди. Оставалась целью. На спине чувствовалась тяжесть мишени, все взгляды были устремлены на нее. Неважно, где она ела свою баранину с нутом, взгляды преследовали ее. У Кацуо взгляд был хуже всех: острый, как клинок катаны. (Яэль не была уверена, но кажется после их столкновения в уборной, свирепый взгляд юноши вдалбливался еще глубже). Такео сидел по правой стороне, щелкая своим выкидным ножом туда и обратно. Ивао сидел слева от Кацуо и выглядел особенно несчастным. Дополнительный стул стоял между ним и Победоносным. Неудачная попытка подмешать наркотики должна была приблизить Ивао к вылету.

Немецкие юноши тоже смотрели, гораздо ближе, чем это могло бы понравиться Яэль. Принимая во внимание ее горло в синяках, ее покрытые струпьями ярко-красные щеки.

Немного времени пройдет, пока один (или все) из них снова нанесет удар. И Ивао слишком сильно приблизился к тому, чтобы сорвать ей гонку. Яэль был необходим союзник. Настоящий – нести ночной дозор и парировать движения захвата в клещи.

Варианты не были многообещающими. Яэль оценила комнату, как человек, играющий на ставках. Разделила гонщиков на лагеря, которые они сами образовали:


Волк за волка

Волк за волка

На ее стороне, в ее лагере был только один человек.

Брат Адель сидел в одиночестве за столом, сгорбившись над разбитым серебряным механизмом его карманных часов. Бессонные фиолетовые полумесяцы под его глазами легко расплывались в его разбитом пистолетом лице. Даже после нескольких дней и внимания медсестры Вильгельмины, рана выглядела плохо. Черноватая, синяя, зеленая по краям – по-прежнему достаточно яркая, чтобы слова засохли у Яэль в горле.

Но ей нужно было что-то сказать ему. Ей был нужен Феликс Вольф на ее стороне, если она хочет добраться до конца.

Правда, он был подозрителен. Он знал слишком много, в то время как Яэль – слишком мало. Но ситуация только усугубится, если она проигнорирует ее. Как сорняки, которые всегда вскакивали вдоль огорода Влада. Ей необходимо было с корнем вырвать его подозрения. Посадить их в другом месте.

Лучший способ сделать это, решила Яэль, сказать Феликсу Вольфу правду. Конечно, не всю правду. Феликс сделает все для своей сестры, и именно ей и надо было оставаться. Что касается более тонких деталей ее миссии… она скормит ему ограниченную, как хлебные крошки версию. Достаточную, чтобы вести брата Адель туда, куда она хотела.

Это был риск, ставка на то, что любовь Феликса к его сестре была сильнее, чем страх перед правительством. Но раньше он хранил секреты Адель, молчал и скрывал, когда она участвовала в гонке под его именем.

Почему на это раз должно быть все иначе?

Феликс даже не посмотрел на Яэль, когда она подошла и встала у его стола. Её тень растянулась над десятками металлических зубцов и шестеренок. Она была достаточно близко, чтобы прочитать буквы вдоль изогнутого корпуса. Нацарапанные от руки, исчезающие как призраки: собственность Мартина Вольфа.

Яэль прочистила горло.

– Сломались?

– Перестали работать. Слишком много песка, – пробормотал брат Адель. Он использовал тот же пинцет, которыми оказывал ей первую помощь так много ночей назад, чтобы собрать частицы часов. – Засорились шестеренки.

– Ты можешь их починить? – спросила Яэль.

Феликс уставился на нее так же, как Адель перед тем, как Яэль вырубила ее. Ох как же эти голубые глаза обжигали!

– А тебе какое дело? Ты всегда ненавидела эти часы.


Вендетта против дешевых карманных часов, принадлежавших мертвым братьям.


Еще одна черта характера, чтобы добавить в список.

– Я… я просто…

– Чего ты хочешь, Ада?

– Я подумала, что должна принести тебе поесть. – Тарелка в руках Яэль вздрогнула, когда она протянула ее. Вареный нут катился вдоль края, как кривой жемчуг.

– Я думал, что мы не должны принимать пищу от других гонщиков.

– Туше. – Она поставила тарелку у локтя Феликса и села рядом.

Брат Адель перевел свой взгляд обратно на выпотрошенные карманные часы.

– Я прошу прощения за кражу твоего байка. И… за то, что сделала. – Она кивнула на жуткий синяк, который доходил до линии роста волос.

Феликс продолжал сортировать шестеренки пинцетом. Опустив глаза, ничего не сказав.

– Мне нужно выиграть эту гонку, – сказала она снова, – и ты прав. Мне нужна твоя помощь. Ты поедешь со мной? Оставшуюся часть пути?

Он бросил пинцет (он стукнул по столу, как капля, неловко приземлившись между шестеренками) и взглянул ей прямо в лицо.

– Я устал, Ада. Устал от песка в зубах. Устал от того, что отек закрывает мой левый глаз. Устал страдать от натертостей, из-за которых едва ли могу встать ночью в туалет. Я устал от твоих обещаний вернуться домой и того, что тебя никогда там нет. Я устал от твоих пустых извинений, бесконечной лжи. Я устал от попыток сохранить нашу семью. – Брат Адель кивнул на часы Мартина – сто безвременных кусков металла и стекла. – Я устал чинить то, что всегда ломается.

– Я тоже устала. – Это была правда. Яэль была истощена, полна мышечной боли и высушена солнцем. Но это было ничто по сравнению с усталостью внутри нее. Той, что началась в том поезде так много лет назад. Той, что протянулась надолго, долго, долго вдоль истории ее жизни.

– Тогда остановись, – сказал Феликс. – Просто остановись.

Она на мгновение представила себе это: убежать от всего. На самом деле, она представляла такое и раньше, глядя на карту Хенрики. Она решила, что лучше всего подойдет Север, где-то в длинной полосе сибирской тайги – ничего, кроме снега, животных, сосен. Ни души на сотни километров. Никакой смерти, близкой, как крылья. Выжить в дикой природе будет нетрудно, в конце концов, после всего, чему Влад научил ее…

Но мира не будет, даже там. Пока фюрер продолжал жить, а горы пепла росли все выше и выше. Не счесть бестелесных душ.

Нет. Остановка не исправит то, что грузом давило на Яэль изнутри. Был только один способ положить этому конец.

Добраться до конца.

– Я не могу, – прошептала она.

– Что значит… – Феликс резко остановился. Он выпрямился, будто кол проглотил, и Яэль увидела едва заметную перемену в его глазах. Знание прорывалось сквозь него, на полном ходу.

Сейчас нельзя было останавливаться.

– Ты прав. Я была сама не своя в последнее время, но для этого есть причина. Опасная, большая причина.

Сказав это, Яэль внимательно на него посмотрела. Его льняные волосы были разделены пробором и причесаны. Его бледность растекалась вниз по остальной части его лица, пока даже его загар и ушибы не размыло от шока.

Она ждала от него ответа. Ее икроножные мышцы сжимались так же, как в шкафу в квартире Адель. В ожидании атаки/ перемирия/ отступления. Молчание Феликса задержало еще несколько ударов сердца. Судороги подкрадывались к ногам Яэль, и вдруг она пожалела, чтобы не выбрала менее заметное место для этой встречи.

Но Феликс только прошептал:

– Секрет, который я сказал тебе в лагере… это ты.

Яэль покачала головой, говоря (крича): «Не здесь». Взгляд через плечо, и она поняла, что никто не слышал. На самом деле. Взгляд Кацуо переместился в другой угол комнаты, где Ямато и Рёко сидели вместе, между ними была открыта книга поэзии. (Она была значительно более изношенной, чем в Праге: заломы корешка, пыльные страницы с загнутыми углами). На этот раз Ямато читал вслух, а Рёко слушала, складывая свою салфетку на четвертинки. Ее улыбка стала шире.

Немецкие юноши, чьи имена звучали одинаково, расположились островками по краям комнаты: либо давали интервью «Рейхссендеру», либо дремали.

А Лука… его нигде не было видно. Вероятно, вышел позаигрывать с медсестрой.

– Ты поедешь со мной? – спросила она снова.

Феликс ничего не сказал. Острое, резкое молчание.

Ивао засмеялся, слишком усердно, над тем, что сказал Кацуо. Звук ударился о плиточные стены. Ямато продолжал читать вслух певучим голосом, декламируя хайку о смене сезона. Один из немецких юношей-первогодок начал храпеть.

– Феликс… пожалуйста… – Яэль не отводила глаз от брата Адель: по-прежнему безмолвного, по-прежнему бледного, локти которого по-прежнему утопали в деталях карманных часов. – Ты мне нужен.

Его ответ?

Феликс схватил горсть нута. Закинул их по одному в рот.

Он был в игре.

Глава 21

Сейчас. 22 марта 1956. Багдад – Нью-Дели


Яэль решила отстать. Не во времени. Его у нее было достаточно (десять минут были комфортной форой), но ногой вызвав двигатель к жизни и вырвавшись на улицы Багдада, она позволила толпе гонщиков проглотить её. Девушка ждала Феликса. Лука гордо проехал мимо, и верный своему совету, он оставался всего в нескольких метрах позади Кацуо. Не теряя во времени, но и не прибавляя.

Яэль держала Феликса на своей стороне, Луку в поле зрения, и финиш в своем сердце.

Эта пустыня значительно отличалась от дюн и песков побережья Африки. Ее земля в трещинах простиралась далеко, по дьявольскому, наполненному пылью пейзажу. Горы маячили на горизонте, как волны детектора лжи, к которому Влад имел обыкновение ее подключать. Кроме того, дорога тоже отличалась. Меньше ям, более пригодная для четвертой передачи.

В первую ночь они разбили лагерь в древней крепости, в нескольких метрах от дороги. Это место было давно опустошено. Испещренное сухими испражнениями каких-то животных, окаймленное разрушенными стенами. Звезды выстроились рядами в темноте без крыши, горели, как нефтяные месторождения.

Яэль сидела, опершись спиной на осыпающиеся камни, наблюдая, как Феликс проверяет время на разбитых часах Мартина (он починил их!) и укладывает в кофры еду. И хотя он делал это, повернувшись к ней спиной, она отметила, что его щека была цвета испорченного майонеза. Они не сказали ни слова после нута, но слова только казались осколком отношений близнецов. В воздухе между ними реял белый флаг – высокий и развевающийся – снимающий напряжение. (По крайней мере, со стороны Феликса. Яэль провела большую часть времени на дороге, изучая факты:


Феликс Буркхард Вольф. Трудности с управлением гневом. Одинокий-одинокий, как она).


– Сушеная курица или сушеная говядина? – нарушил молчание Феликс, подойдя к ней, взвешивая в руках два блестящих пакета. – Честно говоря, я не могу отличить их на вкус.


Последним отремонтированным им автомобилем был «Фольксваген». По словам соседей Вольфов, каждый год, в день рождения близнецов, Феликс навещал могилу Мартина и дежурил там. Факт за фактом, за бесполезным фактом.


Эти отношения, то, как быть его сестрой… Яэль не могла подделать такое.

Решение было достаточно простым, достаточно болезненным.

Она просто должна общаться с ним как с братом. Так же, как она делала с Аароном-Клаусом.

Выше, свет звезд дрожал от давно ушедших сил, прошедших веков. Ее четвертый волк обжигал кожу воспоминаниями, когда Яэль протянула руку и схватила ближайший пакет. Курица.

– Фенрир, – сказала она.

Здоровая бровь Феликса изогнулась в удивлении.

– Так я называю свой байк, – объяснила Яэль.

– Имеешь в виду мой байк? – Брат Адель рухнул рядом с ней, опершись на ту же разваливающуюся стену.

Правильно. Они фактически так и не поменялись обратно мотоциклами после Каира. «Цюндапп», на котором она начала Гонку, на котором Феликс дохромал до третьего контрольно-пропускного пункта, давно утерян. Отдан в счет покупки одной из нескольких замен, которыми был укомплектован каждый контрольный город.

– Хочешь получить его назад?

– После того, на что ты пошла? – Феликс покачал головой. – Фенрир весь твой. Где ты научилась так обращаться с пистолетом?

В альпийской долине на ферме, которая вовсе не была таковой.

– А ты как думаешь?

– Темные переулки? Тайные чердаки? – Он пожал статными плечами. – Я не знаю. Где обычно члены Сопротивления занимаются антиправительственной деятельностью?

По тому, как Феликс сказал это, – сжав губы и по-змеиному сузив глаза – стало ясно, что сам он не участвовал в Сопротивлении. Должно быть, он наткнулся на утечку информации… Яэль зубами разорвала пакет с едой и старалась не думать о том, сколько секретной информации барахталось по всей Европе. Кап, кап, капала из ушей в другие уши.

Пришло время кинуть несколько крошек. Развеять его подозрения почти точными сведениями.

– Кальянные, – ответила она.

– Я знал! – Феликс сжал кулаки. Ткнул в некоего фантомного врага перед собой. – Так это была ты…

– Не я, – солгала Яэль. – Двойник. Я видела, что ты следишь за мной, и заставила девушку в кафе поменяться со мной одеждой. Занять мое место. Я надеялась, что ты решишь, что это была ошибка. Пустишь все на самотек.

Что-то вроде гнева появилось в лице Феликса.

– Ты знаешь, какой большой опасности себя подвергаешь? Всю нашу семью?

Яэль засунула в рот кусочек курицы, покупая несколько секунд молчания. Жуй, жуй, жуй. Проглоти курицу, выплюни ответ.

– Почему, ты думаешь, меня не было дома? Я целенаправленно дистанцировалась, Феликс. Чтобы защитить тебя и папу с мамой. Вот почему я ударила тебя по голове в пустыне. Ты должен был вернуться домой, – пояснила она. – Я не хочу, чтобы ты в этом увяз.

– Слишком поздно, Ада. Неважно, во Франкфурте ты или за тысячи километров от него! Если Гестапо учует хотя бы запах того, что ты делаешь, они сдерут с тебя кожу заживо. Они заживо сдерут кожу со всех нас. Целые семьи вывозили и за меньшее.

Глаза Феликса были серьезными, как будто он ждал, что она будет поражена. Но они уже вывезли ее семью. Уже сняли с нее кожу. Заживо. Она наблюдала, как та опадает, словно осенние листья. Все, чем она была, опадало…

– Что Сопротивление заставляет тебя делать?

Если он думал, что гонка сама по себе была слишком опасной, он воспротивится мысли о том, что Яэль должна будет сделать в конце. Она не могла сказать ему.

– Они не заставляют меня.

– Тогда так: что ты выбрала сделать? – спросил он.

Она думала о досье, которое дал ей Райнигер. Шорох всех этих толстенных документов, скользящих по покрытому рубцами столу на ферме у Влада. Жизнь Адель. Смерть фюрера. Изложенная в недвусмысленных выражениях.

Выбор.

Разве это был выбор? Когда каждый поворот и изгиб ее жизни привели к этому? Когда бабушка сказала ей, что она изменит все? Когда смерть позволяла ей уйти, снова и снова? Когда звезды давали ей песчаные бури? Когда она могла быть кем угодно, но ощущать себя никем?

Яэль покачала головой:

– Мир несправедлив.

Сказала бы Адель такое? Наверное, нет. Но, в первую очередь, Адель не присоединилась бы к Сопротивлению. А теперь было слишком поздно, слова вылетели.

– Мы знали это всю жизнь, не так ли? Но мы никогда ничего не говорили, потому что так легче, потому что кто-то может подслушать. Люди исчезают в ночи, и о них никто больше никогда не слышит. Женщин разводят, как скот, для Лебенсборна. Мужья, отцы, братья, сыновья – все мертвы…

Она подавилась последним словом, заставила себя остановиться. Потому что эта тема была бесконечной. В ней было слишком много о ней самой.

– Мир несправедлив. Я просто выполняю свою часть работы по его исправлению.

Ветер, все еще жаркий и суровый от пустынного дня, бился в стену старого форта. Подчеркивая их молчание. Яэль наблюдала за Феликсом краешком глаза. Он схватил пакет с говядиной, крепко сжав его пальцами.

– Как ты узнал о миссии? – спросила она.

– Это был мальчик Шулеров. – Сказав это, Феликс разорвал пакет почти наполовину. Вяленая говядина посыпалась из разорванного пластика. – Тот, с улицы Вольфсганг, которому ты всегда нравилась. Он думал, что ты в опасности, поэтому предупредил меня, что что-то произойдет во время гонки.

– Это не его дело, – сказала Яэль.

– А кто сказал, что оно для тебя? – Феликс был слишком взволнован, чтобы собрать свою говядину. Вместо этого она просто валялась в пыли. – Ради Бога, Ада, ты просто семнадцатилетняя девушка! Сопротивление не имеет права просить тебя рисковать всем. Почему это должна быть ты?

Юноша рядом с ней был так непохож на Аарона-Клауса. Аарона-Клауса, который ее нашел. Аарона-Клауса, который верил в лучший мир. Аарона-Клауса, который покинул ее навсегда, потому что кто-то должен это сделать.

Нет, Феликс Вольф был больше похож на репей. Такой, который вцепляется в ваши носки после прогулки по высокой траве. Крючковатый, упрямый, на всем протяжении пути, колющийся, если пытаешься избавиться от него.

Сейчас он был колючим. Переживающие глаза: наблюдающие, вопрошающие, требующие ответа. Мотива.

Не ее мотива (четыре + один + чернила + боль).

За что боролась бы Адель? Что может заставить Феликса бороться за нее?

Яэль сунула руку в карман. Почувствовала кнопку Аарона-Клауса, скомканные бумажные фигурки, маленькую куклу.

Ответ, который так необходимо было услышать брату Адель, не сильно отличался от ее собственного. Потерянная семья. Недостающие части.

Щелк, щелк, щелк, в безопасности. Это то, что направит Феликса Буркхарда Вольфа туда, куда хотела Яэль.

– Этот мир разделит нашу семью. Даже если меня не поймают на этой миссии, тебя и меня отправят в разные поселения Лебенсраума. У мамы и папы никого не останется.

Если мы поможем Сопротивлению, то сможем это изменить. Мы сможем остаться вместе. Быть снова семьей. – Эти слова вызвали боль внутри Яэль, когда она произнесла их. Она так сильно ухватила талисманы внутри кармана, что давно затупившийся конец кнопки Аарона-Клауса поранил ей кожу.

– Я прошу тебя доверять мне, – сказала она. – Ты можешь все бросить и вернуться домой. Или ты можешь помочь мне выиграть эту гонку. Добраться до конца.

Феликс положил свой пакет. Ветра со стены спустились вниз, подняли его из пыли. Он танцевал и дрожал, и вертелся как живой в свете лампы. Яэль ждала, что он спросит, каким будет конец, но видимо он не имел для Феликса значения.

– Помнишь, что папа сказал нам в утро похорон Мартина?

Старая кнопка впилась в ладонь. Она не хотела ее отпускать.

– Я не люблю думать о том дне.

– Не ты одна, – сказал он, его голос изменился, когда он цитировал отца близнецов. – В нашей крови есть железо, и оно связывает нас вместе. Мы Вольфы. Мы сильнее этого.

Феликс протянул руку и коснулся ее. Было так много слоев – рука на куртке, на рукаве, на повязке, на коже, на чернильных волках – но они совсем не чувствовались.

– Мы Вольфы, Ада. Я доверяю тебе. И я на твоей стороне. Несмотря ни на что.

Так много слов, сказанных через столь много слоев – любовь над самой большой ложью, над гневом, над брошенными, над испуганной маленькой девочкой, одиноко бредущей по дороге. И все же, на мгновение, Яэль слышала эти слова кожа к коже. Она перевела взгляд на расселины ночного неба – его оспинки из звёзд – и представила себе, что Феликс сказал их ей, Яэль. (В конце концов, в ее крови тоже было железо). Что этот юноша действительно был на ее стороне. Несмотря ни на что. Что они доберутся до конца гонки вместе, и что он как-нибудь поймет, почему она украла личность его сестры, использовала ее, чтобы убить самого могущественного человека в мире. Что она как-нибудь выживет после того, что произойдет. (Жизнь или смерть).

Это была прекрасная мысль. Прекрасный момент.

Но в глубине души она знала, что Феликс исчезнет, как и все остальные, от него не останется ничего, кроме чернил в ее коже и фрагментов для кошмаров.

Он не уйдет. Не как Аарон-Клаус. Нет – ей нужно было вырвать его из себя, как репей из носков. Показать ему, кто она такая. Что она сделает. Что она собиралась сделать.

И это будет больно.


Прошло два дня. Трое гонщиков были смыты с дороги жуткими авариями. (Переднее колесо Рольфа наткнулось на острые скалы. В результате прокола шины Дольфа и Норио поглотил клубок металла и безжалостной пыли.) Феликс оставался на ее стороне, как и говорил. Вместе они держали хороший темп. Кацуо и Лука оставались в пределах видимости, не проглоченные до конца достаточно туманным голубым горизонтом. Другие десять всадников держались у Яэль на хвосте. Голодные двигатели, изголодавшиеся взгляды. Каждый раз, когда один из них газовал и приближался, пытаясь ее подрезать, Феликс останавливался, прижимая виновника к обочине.

Затем начались горы. Они были не такими большими и острыми, как Альпы, но дорога искривлялась между ними, как злой змей с заостренными клыками скал. Иногда дороги не было, только выступы чуть-чуть шире, чем их колеса. Феликс оставался позади Яэль, верный преследователь. Его лицо мрачнело, когда она балансировала на своем байке по тропинке. Молилась небу в вышине, что она не упадет.

Она не упала. Феликс перестал задерживать дыхание, когда они достигли другой стороны с целыми байками и телами. Его плечи затряслись, когда он посмотрел на ущелье, вдоль которого они только что ехали. Более двадцати метров. Перелом костей в лучшем случае.

И тогда она вспомнила:


акрофобия – сильный страх высоты.


Он боролся с этим страхом ради нее, не сказав ей ни слова.

– Ты в порядке? – Яэль не пришлось изображать озабоченность в голосе.

– Да. – Он вздрогнул, сказав это. – Как думаешь, персонал «Рейхссендера» и обслуживающие фургоны пройдут здесь?

– Должно быть, они поедут более длинным маршрутом. Вокруг этого хребта. – А это означает, что они были одни на этом участке. Не было права на ошибку. Отравленные пайки или механические поломки во время этого этапа могли означать конец всего.

– Повезло им. – Брови Феликса дернулись под очками. – Мы должны ехать, прежде чем Лука и Кацуо уйдут слишком далеко вперед.

Но этого можно было не бояться. Несколько поворотов и склонов спустя они нашли пару, остановившуюся посреди дороги. Их двигатели были заглушены, а шлемы сняты. Яэль остановила свой «Цюндапп».

Они приехали в тупик.

Скалистые коричневые горы, вздымавшиеся по обеим сторонам, обрушились, поглотив дорогу грязью и валунами. Некоторые из них были гораздо больше Кацуо, они были огромны. Лука прислонился к своему мотоциклу, лениво наблюдая, одновременно вытаскивая новую сигарету из своего серебряного портсигара. Яэль припарковала свой «Цюндапп» на приличном расстоянии от его и, засунув руку в карман со своим П-38, сняла очки: зрение прояснилось.

Не было никакой возможности пройти оползень. Он был настолько крутым, что Кацуо пришлось использовать руки, чтобы сохранять равновесие при подъеме. Когда он достиг вершины, он казался маленьким.

– Оползень, – пробурчал Лука.

– Мы это видим, дубина, – пробормотал себе под нос Феликс, остановившись рядом с Яэль.

– Он выглядит свежим. – Яэль соскользнула со своего байка. Обломки пород на дороге все еще бурлили, не разбивались на составные части. Ее глаза следили за ними, осматривали склоны.

Брат Адель взял горсть сыпучей грязи и позволил ей просыпаться сквозь пальцы. Кацуо присел на горе. Лука засунул сигарету между губами и искал спичку.

А затем Яэль увидела. У нее перехватило дыхание.

– Кто-то сделал это нарочно, – сказала она. – Смотрите.

Феликс проследил взглядом за ее пальцем. Высоко-высоко в горы, где из земли были вырваны целые комья, что напомнило Яэль шрамы от бомб, выщербивших здания в Европе. Почерк взрывчатых веществ.

– Но почему? Кто? – спросил Феликс.

Яэль вытащила пистолет из кармана. Продолжала смотреть на склоны холмов. В каменных мешках были тени. Слишком много мест, чтобы спрятаться.

Лука больше не опирался на свой байк. Он уронил портсигар и полез в задний карман брюк, доставая свой пистолет.

– Проклятье, – пробормотал он и нацелил свой Люгер на израненные холмы.

Но темнота гор уже разрасталась, разделяясь на части. Мужчины вываливались, наводнили свою долину, в руках было полно винтовок Мосина (7,62-мм). Советского производства. Более точные, чем хотелось думать Яэль, их стволы были направлены ей в грудь.

– Бросьте свое оружие! – Это был приказ на хорошем немецком от человека впереди группы, за которым последовал грохочущий поток на русском. – Проследите за юношей с холма. Убедитесь, что он не ушел. Мы не можем позволить себе что-то упустить.

Двое мужчин отделились от остальных, начали взбираться по неустойчивой земле. Яэль подняла взгляд вверх и увидела, что Кацуо исчез. Только струйка пыли осталась на том месте, где он был.

– Положите свой пистолет на землю, фройляйн Вольф. – Командир снова заговорил на немецком. – Мы предпочитаем доставить вас в целости и сохранности.

У двух пистолетов не было никаких шансов против столь многих винтовок. Яэль опустилась на колени, положив свой драгоценный П-38 посередине разрушенной дороги, рядом с пистолетом Луки. Они выглядели такими маленькими и бесполезными среди скал.

– На колени, – пролаял командующий. – Руки за голову.

Она опустилась на колени, в то же самое время изучая группу. Всего их было примерно двадцать человек, включая мужчин, которые пошли за Кацуо. Их форма знавала лучшие времена (некоторые не носили ее вовсе), но можно было с легкостью сказать, что это были остатки советской армии. Призраки из белого пространства на карте Хенрики.

Хотя Советский союз распадался на части до вторжения Оси с двух границ, Великая победа Гитлера полностью разрушила его, заявив права на каждый кусок земли до Уральских гор. Москва. Ленинград. Все города и окружавшие их сельские местности были заявлены для Лебенсраума – необходимого распространения арийской расы на восток. Остальное, объявил Рейх, принадлежало Великой восточно-азиатской сфере взаимного процветания. Но взор императора Хирохито был устремлен на Тихий океан, поэтому просторы Сибири остались нетронутыми. Это был пустырь, лишенный инфраструктуры и экспорта, доведенный до феодальной жизни.

Ходили рассказы о вылазках в Лебенсраум к востоку от Урала, но Яэль никогда не слышала о партизанах так глубоко на юге. Что они делали так далеко от границы? И почему они направляли винтовки на молодых людей Оси, больше всех отмеченных наградами?

Яэль слушала ответы – язык бабушки носился взад и вперед между ними:

– Где же остальные гонщики?

– Едут вдоль горного уступа. Наши товарищи окружат сзади, убедятся, что выхода нет.

Наши товарищи. Это был целый взвод.

– Давайте доставим их обратно на базу, – русский командующего раскатился по сторонам долины. – Товарищ Громов, когда задержите остальных гонщиков, ты пошлешь радиограмму в Новосибирск. Пусть они знают, что первая часть нашей работы выполнена. Скажите им, что мы ждем дальнейших инструкций.

– Есть, товарищ командир Ветров.

Яэль сохраняла удивленное лицо, исписанное вопросительными знаками, когда солдаты связывали ей руки. Адель не говорила по-русски. Как Феликс или Лука – факт, который отчетливо заиграл на их лицах.

– Встать! – приказал солдат сзади нее на плохом немецком. – Идите за мной.

Она встала. Начала идти от тычка его винтовки Мосина, которая погнала ее в сторону холма. Внутренности из грязи и камней, вырванные из земли.

– А что с их мотоциклами? – Один из мужчин ткнул винтовкой байк Кацуо.

Товарищ командир Ветров бросил, не оборачиваясь:

– Оставьте их. Они им больше не понадобятся.

Глава 22

Сейчас. 25 марта 1956


«Базой» была заброшенная деревня. Каменные коробки домов громоздились, как детские строительные кубики вдоль склона горы. Они удалились на приличное расстояние от маршрута Гонки Оси, по крайней мере, они 30 минут провели в задней части грузовика. Пока они тряслись в транспорте – все ругались, тыкались конечностями в темноте – Яэль закрыла глаза и подумала о карте в кабинете Хенрики. Официально они были в красной области карты, на территории Рейха. В действительности это была ничейная земля, состоящая из разграбленных деревень и разрушенных дорог, прямо к юго-западу от белой пустоты.

Идеальное место для бесследного исчезновения участников Гонки Оси.

Солдаты направили их в дом в центре деревни. С единственной огромной комнатой с зарешеченными окнами. Там было более чем достаточно места для тринадцати из них. Всех оставшихся гонщиков, за исключением Кацуо.

По словам охранников, он исчез. Яэль переместилась ближе к двери, где могла слышать болтовню охранников на русском, который, как они думали, не мог понять никто из пленников.

Однако трудно было слушать, когда пространство вокруг нее было забито страхом, спорами на грани взрыва.

– Думаешь, они собираются нас убить? – ныл один из немецких юношей. (Ральф, может быть? Первогодка, никакой угрозы).

– Я слышал, что коммунисты вырывают ногти, один за другим и заставляют их есть! – говорил Ларс рядом с ним. Рот Ральфа округлился, как будто его сейчас вырвет.

Лука застонал, переместил свои связанные руки к стене позади себя.

– Прямо сейчас я бы отдал все свои ногти за сигареты.

– Они ничего не получат от нашей смерти. – Японский Ямато растекался из другого угла комнаты. Даже в плену немцы и японцы сидели отдельно друг от друга. Лука, Феликс, Яэль, Карл, Ларс, Ральф на одной стороне. Ямато, Ивао, Такео, Таро, Исаму, Масару, Рёко – на другой. – Не сейчас.

Немецкие гонщики взглянули на него из-под опущенных ресниц, их умы были заняты медленным переводом. Хотя большинство гонщиков изучали язык другой страны в средней школе, в действительности они редко общались друг с другом.

– Он говорит, что у солдат нет никаких причин нас убивать. – Немецкий Рёко был медленным – сокращенные слоги и ужасно правильная грамматика – но все, кто слышал, поняли.

– Кацуо приказал нам не разговаривать с ними! – зашипел Такео на девушку на японском.

– И где Кацуо? – огрызнулась Рёко. – Замечательный он лидер: заставляет вас делать за себя грязную работу, а потом оставляет в беде!

Другой гонщик выглядел оскорбленным:

– Цуда Кацуо выиграет Двойной крест и принесет честь нашему народу! Я горд помочь ему сделать это! Как должна быть и ты!

– Не будет никакого Двойного креста, если мы не выберемся отсюда, – напомнила ему Рёко. – Немцы могут помочь нам сбежать.

– Немцы нам не друзья, – сказал Такео. – Неважно, сколько подарков ты оставишь под подушкой Победоносной Вольф.

Лицо девушки побледнело.

– Они собираются сначала вырвать нам ногти! – Немецкий Ларса перерос в вопль. Заглушающий беседу японцев. – Затем они убьют нас!

– Заткнитесь все! – Яэль обнаружила, что смотрит волком на всю комнату. Ее голова усиленно работала, вступив в столкновение с планами и невозможностью текущей ситуации. Нож был все еще в ее сапоге, но его было недостаточно. Из того, что она видела на пути сюда, деревня хорошо охранялась.

Никто из гонщиков не решился бросить ей вызов. Комнату накрыла неустойчивая тишина, прерываемая только отрыжкой дизельных двигателей грузовиков и болтовней их охранников.

– У нас есть два часа, прежде чем обслуживающие фургоны Гонки Оси завершат объезд и поймут, что гонщики пропали. Мы надеемся найти японского юношу до отхода.

– Он не мог уйти далеко.

– Разведчики клянутся, что он исчез. В любом случае, это небольшая потеря. Гонщики, которых мы получили, должны стать достаточным рычагом давления.

Два часа. Их время уходит. И Яэль очень сомневалась, что Кацуо вернется, чтобы спасти их.

– У тебя есть план? – Шепнул ей на ухо Феликс.

Никакого. Она знала, что у Райнигера были связи с Новосибирском, где сейчас находились остатки правительства Советского Союза. Она видела сообщения, доставляемые ему массивными кириллическими символами. Но Райнигер никогда не позволял ей приближаться настолько, чтобы увидеть содержание этих писем. Он рассудил, что эти сведения не имели отношения к ее миссии. Сведения, которые ей не нужно было знать, чтобы их не могли у нее выпытать, если схватят. Яэль подозревала, что такой ход рассуждений применили для обеих сторон. Казалось, Райнигер не счел необходимым поделиться более точными деталями ее миссии с русскими.

Он никогда бы не подумал, что ее схватят его собственные союзники.

Протокол был таков: ничего не показывай. Особенно под принуждением.

Но сейчас Яэль не видела другого способа. Ее пластичность кожи была бесполезна в деревне, где были одни мужчины. И один нож против целого взвода… Единственным эффективным оружием, которое у нее было, была правда.

Яэль повернулась и ударила деревянную дверь ногой в сапоге. Болтовня надзирателей резко кончилась. Она закричала им: «Товарищи!»

– Ты сумасшедшая, фройляйн? – нахмурился Лука. – Они и без того уже буквально в двух шагах от того, чтобы пристрелить нас!

Она проигнорировала его и продолжила молотить по дереву. Дверь распахнулась. Через нее вонзился свет второй половины дня, вместе с дулом винтовки. Яэль замерла.

– Тихо! – приказал охранник, резко дернув своей винтовкой Мосина.

– Мне нужно поговорить с вашим командиром. – Немецкий вылетел из нее, смазанный и быстрый, прежде чем он смог снова закрыть дверь. Лоб охранника наморщился; она видела, как он пытается интерпретировать ее слова.

– Ветров, – попыталась она снова. – Позвольте мне поговорить с Ветровым.

Второй силуэт втиснулся в дверь. Другой охранник. Его немецкий был лучше.

– Зачем? У вас есть, что ему сказать?

Дуло винтовки первого охранника по-прежнему была направлено ей в грудь. Но Яэль отдавала себе отчет в том, что на нее направлены двенадцать пар глаз и ушей в комнате позади нее. Если это сработает, она должна будет поддерживать свое прикрытие. Она не могла сделать так, чтобы со стороны это выглядело, будто она сотрудничает с русскими.

– Японский юноша. Который убежал. Я знаю, где вы можете найти его. – Это было единственное, что она могла придумать, что могло затащить ее в кабинет Ветрова и не вызвать подозрений у остальных. Она надеялась только, что охранники клюнут.

(– Видишь? – выплюнул Такео в комнате позади нее. – Немцы нам не друзья.)

Охранник потянулся, опустил огнестрельное оружие своего компаньона.

– Где?

Она покачала головой.

– Отведите меня к Ветрову. Я скажу только ему.

Солдаты мгновение смотрели друг на друга, посовещались на бормочущем русском, который Яэль могла ухватить только урывками.

– Иди со мной. – Второй охранник потянул ее за руку, к выходу из здания.

– Пока будешь там, не могла бы ты им сказать, я хочу, чтобы мне вернули мои сигареты? – Гордый голос Луки проскользнул из-за закрывающейся двери. Она почувствовала странное утешение, когда охранник с хорошим немецким тащил ее через деревню, в еще одно заброшенное здание.

Товарищ командующий Ветров поник над своим импровизированным столом, как комнатное растение, неделями предоставленное самому себе. Даже его глаза были цвета грустного сельдерея – водянистые, усталые – когда они остановились на Яэль и ее охране. Он выпрямился и взмахом руки позвал их в комнату.

– Что она здесь делает? – Его русский щелкал, отточенный утомлением.

– Она говорит…

Яэль вмешалась. Ее собственный русский был таким же свободным, как много лет назад, когда она ночами говорила с бабушкой:

– Тысяча извинений, товарищ командир, но мне нужно было поговорить с вами наедине. Без остальных гонщиков.

– Я не знал, что вы говорите на нашем родном языке, мисс Вольф.

– Я не мисс Вольф.

Вот она. Истина. Всякую ложь разоблачило одно предложение.

Она стояла – выставленная напоказ, как маленькая кукла – пока горный ветер дотягивался до нее через окна без стекол. Он сотрясал горы бумаг и сворачивал края карты Ветрова. Он сдул несколько ангельских прядей волос Адель на лицо Яэль. Она смотрела сквозь челку, как лицо товарища командира исказилось. Несколько раз он открывал рот, но слова так и не появились.

– Я являюсь частью движения Сопротивления. Мне было поручено украсть личность Адель Вольф и принять участие в Гонке Оси. Я выдаю себя за нее уже пару недель.

– Так вы утверждаете, что не являетесь мисс Вольф? Что вы… кто-то другой?

Яэль кивнула.

Глаза Ветрова больше не слипались. Они были больше цвета горькой мяты, когда прищурились на нее.

– Вы лжете.

Она кивнула на золотую полоску на пальце правой руки с кольцом.

– У вас есть фотография вашей жены?

– Да, но…

– Покажите ее мне, – сказала она.

Из-за расширившихся вен на шее и истончившихся губ, Яэль ожидала, что он крикнет «нет», но офицер опустил руку за отворот. Вытащил черно-белое фото – хранимое и любимое. На которое смотрел много раз. У женщины, напечатанной на бумаге, были темные волосы и печальная серая улыбка. Которая соответствовала ее глазам.

Яэль погрузила изображение этой женщины вглубь себя. Она вложила печаль и серый в радужку своих глаз. Прижала ее за своими губами. Волосы, взъерошенные у ее щек, становились темнее, тяжелее. Яэль пришлось угадывать точные цвета, также как с фотографией Бернис Фогт, ох сколько лет назад. И снова это сработало.

Товарищ командующий Ветров взирал на эту сверхъестественную версию своей жены с удивительным спокойствием. Его руки сложились над на картой.

– Вижу.

Охранник за ней не вздрогнул и не потянулся за своей винтовкой Мосина. Что-то было неправильно. Оба мужчины просто наблюдали за ее изменением – превращением в кого-то другого на их глазах – и они даже не вздрогнули. Правда, глаза товарища командира Ветрова выглядели более настороженными (целый сад свежей зелени), но это была скорее задумчивость, чем изумление.

Возможно, это от того, что они были солдатами. Обученными видеть невозможное, справляться с шоком. Но и другие тоже были солдатами. Как Райнигер, который выругался, но побледнел как мертвец. Как Хенрика, чей рот был открыт добрых две минуты прежде, чем она смогла его закрыть. Как Влад, который бросился к своему ящику с охотничьими ножом, прежде чем Райнигер смог его успокоить. Объяснить.

Это все было очень странно.

– Я не Адель Вольф. – Было непривычно говорить это вслух после стольких дней совершенно других рассказов. Яэль продолжила, пытаясь стряхнуть апатию мужчины. – Вы совершаете очень большую ошибку, останавливая эту гонку. Если я провалю свою миссию, пострадает все Сопротивление.

– И в чем именно заключается ваша миссия?

Солгать было так естественно, просто. Ее этому обучили. Но Яэль также прошла подготовку по пониманию ситуаций, и она могла почувствовать напряжение в этой комнате на вкус – годы войны и партизанской борьбы, которые грузом давили на плечи товарища командира Ветрова, злоба к Рейху в его глазах. (Яэль узнала их, потому что они были и у нее). Она знала, что только правда убедила бы этого человека. Только у правды был шанс освободить ее.

– Третий рейх гниет изнутри. Люди несчастны от Нового порядка, даже некоторые в ближайшем окружении фюрера. Сопротивление растет под носом у Гестапо. Мы достаточно сильны, чтобы изменить это сейчас. Каждая ячейка в каждом городе ждет сигнала восстать и уничтожить Новый порядок.

– Моя миссия заключается в том, чтобы дать этот сигнал. Моя миссия заключается в том, чтобы убить фюрера на Балу Победителя. Чтобы это увидел весь мир. – Масштабность слов Яэль заполнила комнату, вдавливаясь в каждый угол.

На этот раз Ветров выглядел удивленным:

– Вы? Вы собираетесь убить фюрера?

– Только если я выиграю Гонку Оси, что будет невозможно, если вы похитите всех ее участников, – резко сказала Яэль. – Вы должны освободить нас.

– Это будет трудно, – сказал ей командир, засовывая фотографию своей жены обратно внутрь выцветшего мундира. – Мои приказы пришли непосредственно из Новосибирска. Мы должны захватить участников Гонки Оси и использовать их в качестве политического рычага для возвращения нашей территории на западе.

– Рычага? – Яэль не могла поверить, что у нее вылетело это слово. – Как Новосибирск ожидает держать гонщиков в заложниках, не вызвав гнева Гитлера на свою голову?

Ветров пожал плечами.

– Как вы и сказали: Третий рейх гниет, на грани распада. Нас… предупредили, что путч на горизонте. Мы просто пытаемся вернуть земли, которые они забрали, прежде чем воцарится анархия.

– Но… это не сработает. Рейх не развалится, пока я не подам сигнал. А это может произойти только если вы позволите нам уйти.

Командир нахмурился.

– Если я выпущу вас, это может быть расценено как измена.

Измена. Лицом к лицу с расстрельным взводом и кончиками их стволов. Какой командир будет так рисковать?

– Это все большое недоразумение, – сказала Яэль. – Эрвин Райнигер. Он мой командир, и я знаю, что он поддерживает контакт с Новосибирском. Именно он предупредил вас о путче. Если вы радируете им и объясните ситуацию…

Товарищ командующий Ветров медленно встал.

– Я отправлю радио в Новосибирск. Но даже тогда я не могу гарантировать вашу свободу. Кроме того, я бы предпочел, чтобы вы прекратили имитировать мою жену, мисс В… – офицер перебил сам себя, подавив ее псевдоним. – Как именно Вас зовут?

Яэль растаяла обратно в черты лица Адель. Волосы, в которые проникла зима, и глаза, которые подходили, как хорошо сидящая перчатка.

– Если они спросят, можете сказать им, что меня зовут Волчица. – Она знала, что ее кодовое имя чего-то стоило. Единственное, которое Райнигер сообщил бы Советам, если он вообще что-то рассказал.

– Волчица. – Офицер повторил его так, что даже Яэль с ее безупречным русским, не смогла имитировать. В том же ломком ритме, который обычно использовала ее старая подруга, так любившая свой родной язык. – Самка волка. Интересный выбор.

– Я не выбирала его, – сказала она ему. – Оно выбрало меня.


Яэль час просидела у дальней стены импровизированного кабинета товарища командира Ветрова. Наблюдая, как полуденное солнце проходит через окно, за трещинами забытых зданий. Подсчитывая грузовики и людей, и оружие, проходящих мимо окна. (Три грузовика. Двадцать три человека. Слишком много оружия.)

Охранник стоял напротив Яэль. Было ясно, что он, скрестивший ноги на грязном полу и сцепивший руки в замок, не думал о ней, как об угрозе. Он выглядел расслабленным: плечи наклонены, винтовка лежала рядом с ним. Одолеть его было достаточно легко – сбить его с ног, бессознательного связать, использовать нож, по-прежнему спрятанный в ее сапоге, чтобы разорвать веревки.

Она предположила, что может даже сбежать из лагеря. Если она снимет с него форму, использует ее с немного увеличенным ростом, короткими волосами, и надвинет низко на глаза кепку.

Но это ничему не поможет. Совсем нет. Ей необходимо выиграть Гонку Оси, и для этого ей нужны остальные гонщики. Она никак не смогла бы тайно вывести двенадцать гонщиков из-под носа у вооруженного отряда за оставшийся час.

Длинная тень выросла в дверях, материализовалась в краснолицего товарища командира Ветрова. Яэль встала, ее легкие наполнились воздухом, как наполненный горячим воздухом воздушный шар, пока советский офицер возвращался к своему столу.

– Я говорил с моим командованием. Они не знают ни о каких сообщениях от Эрвина Райнигера, не знают и имени Волчица.

Яэль почувствовала, как воздух утекает из легких. Вниз, вниз, вниз к земле.

– Они приказали мне вернуть вас в Новосибирск, – продолжал офицер. – Так они смогут проверить вашу историю.

В Новосибирск? Это тысячи километров в неправильном направлении. Это будет означать конец ее гонки. Провал ее миссии.

Не сейчас. Она зашла так далеко, сражалась со столь многим…

Командира глаза метнулись к охраннику:

– Алексей, возвращайся на свой пост в доме заключенных. Оставь девушку. Я присмотрю за ней.

Когда охранник поклонился, оставил их наедине, советский офицер вздохнул. Это был звук, который прижал его в кресло у стола.

– Мы бесполезны для вас как рычаг. – Яэль пыталась не прокричать это. – Если я вернусь в Новосибирск, Сопротивление не ударит. Рейх будет сильным, как никогда, и как только вы начнете угрожать жизни их ценной молодежи, они вторгнутся. Сотрут Новосибирск с лица земли. Вы должны дать нам уйти, это в интересах всех.

– Дело в том, Волчица, что я вам верю. Я верю вам, но мои руки связаны. – Произнеся это, он кивнул на руки Яэль, связанные веревкой. – Если я позволю вам уйти, то поплачусь жизнями своих людей и своей.

Яэль думала, что ее дыханию настанет конец. Что ее внутренности могут прекратить падение. Но они казались бездонными.

Советский офицер положил руку на стол. Она опустилась сильнее, чем должна была: с тяжелым ударом по покосившимся бумагам. Когда пальцы Ветрова отодвинулись, Яэль увидела причину. Ее «Вальтер П-38» лежал на карте – поверх координат и красных отметок, и стран, которые давно потеряли свои названия.

Костяшками пальцев Ветров толкнул пистолет вперед. Над границами. Обратно туда, где стояла Яэль.


– Но – если вы сами сбежите – это совсем другое дело.

Глава 23

Сейчас. 25 марта 1956


– Тебя не было достаточно долго. – Голос Луки первым приветствовал Яэль, когда ее втолкнули обратно в комнату с гонщиками. Даже со связанными за спиной руками юноша выглядел расслабленно, подобным льву. – Сигарет нет?

Яэль боролась с желанием закатить глаза, пока перешагивала через вытянутые ноги Луки. Нет, у нее не было сигарет. Но у нее был пистолет, который Ветров опустил в карман ее куртки и план. Обе эти вещи находились близко к сердцу, когда она уселась рядом с братом Адель.

– Что ты делала, Ада? Ты ушла так надолго. – Феликс сглотнул. – Я думал что-то случилось.

– Да, что ты делала, фройляйн? – Лука выпрямился. – Беседовала о погоде?

– Она продавала Кацуо комми[17], – сказал Такео на японском, хмурясь из теней комнаты.

Они густели с каждой минутой, пока солнце все ниже опускалось за горы, увеличивая их долину ранними сумерками.

Феликс напрягся рядом с ней. Краем глаза она видела, как работала его челюсть. Его собственный ледяной взгляд был прикован к Луке, который поймал его и ухмыльнулся в ответ.

Это – пришло в голову Яэль – был идеальный шанс оставить мальчиков позади. Только у нее был пистолет. Только она знала о транспортном грузовике, припаркованном на окраине деревни. Только она знала, что товарищ командир Ветров созвал всех своих людей на рабочее совещание в 18.00. Единственными солдатами между ними и грузовиком будут Алексей и другой охранник за дверью.

Но она не могла закончить гонку без них. Без них не будет никакой гонки.

– Я разведывала. – Прошептав это, Яэль выловила свой нож из сапога. На это ушло несколько попыток. Ей пришлось согнуть тело под неуклюжим углом (что было бы невозможно, если бы Яэль не использовала свою пластичность кожи, чтобы удлинить руки Адель на несколько сантиметров), нащупывая рукоять бескровными пальцами. Вытащив нож, она развернулась, зажала лезвие (краем вверх) между подошвами сапог Феликса и начала пилить веревки.

Каждый глаз в комнате наблюдал, как упали ее веревки. Яэль потерла запястья, чтобы вернуть в них жизнь, а затем начали резать жирные кольца веревки Феликса.

Лука выпрямился еще сильнее, его глаза сузились:

– Что именно разведывала?

Еще одна вспышка серебра, и Феликс был свободен. Яэль выглянула через ржавые решетки на окнах. Свет пастелью растекался по опирающимся на горный хребет холмам – острые зубцы и мягкое свечение. Они должны были скоро выйти; приближалось 18.00, опускаясь вместе с солнцем.

– В нескольких сотнях метров отсюда есть много транспортных средств. Доберемся до одного из них, и у нас есть шанс отсюда выбраться. – Она посмотрела прямо на Луку и подняла нож. – Хочешь освободиться или нет?

Его глаза сосредоточились на лезвии, они были так же остры. Наконец, он повернулся, подставляя руки:

– Так… что… Мы просто собираемся выйти за дверь и уехать?

– Большинство людей сосредоточены в северном конце деревни. – Сказав это, Яэль разрезала его путы и передала нож, чтобы Лука мог сделать тоже самое для Ларса. – Если мы сможем позаботиться о двух охранниках у двери, то должны суметь незамеченными проскользнуть вниз по западной стороне улицы. Мы получим доступ к транспорту и украдем его. Мы будем уже за несколько километров отсюда прежде, чем они поймут, что мы исчезли.

Рёко, поняла Яэль, была занята переводом ее немецкого. Объясняла ситуацию. Японские гонщики слушали тихо, их лица были спокойными. Ничего не выражали.

– А что, если нас поймают? – Спросил у Рёко один из молодых японских юношей (Масару, 14 лет, никакой угрозы), как только она закончила объяснения. – Победоносная Вольф подумала об этом?

– Они нас убьют! – Такео сказал это дважды. Один раз на японском. Во второй раз на немецком, поэтому все в комнате могли понять, что должно было случиться.

Все взоры обратились к Яэль. Ожидая, что она скажет Такео, что он неправ.

К сожалению, это было не так. Это Ветров ясно дал понять. Если его люди увидят, что они бегут, то будут стрелять. И командир не сделает ничего, чтобы остановить их.

Это будет настоящий побег. Реальная игра жизни и смерти.

– Мы можем не быть друзьями, но мы не должны быть врагами. Если мы работаем вместе, мы можем сбежать. Все мы. – Яэль посмотрела на Рёко, сказав это. Мимолетная улыбка промелькнула на лице девушки, когда она повернулась, чтобы перевести.

Такео ничего не сказал. Когда его освободили от веревок, он отмахнулся от ножа Яэль, вытащил свой хигоноками из сапога и со щелчком открыл. Острие ножа было заточено так много раз, что малейшее прикосновение проплавило насквозь веревки следующего гонщика. Он внимательно посмотрел на Яэль (его взгляд был гораздо, гораздо более недвусмысленным, чем любой от Кацуо) и передал свое ценное оружие Ямато. Латунной рукоятью вперед.

Оба лезвия сделали круг по комнате, освобождая гонщиков. Когда нож Яэль, наконец, снова к ней вернулся, она встала и пошла к двери. Замок между ними и охранниками был достаточно прост. Понадобится несколько секунд, чтобы приподнять и открыть его.

– Если вы хотите остаться, отлично. Я ухожу, – сказала она им. – Если вы хотите жить, я предлагаю вам сделать то же самое.

Каждый гонщик встал. Яэль подождала, пока все они не прижались к двери. Она погрузила лезвие в замок со всей силы.

Раздробить, потянуть, открыть.

Феликс с налету, плечом вперед, врезался в дерево.

ГРОХОТ.

У Алексея даже не было шанса закричать прежде, чем Лука оказался на нем. Он обрушился на охранника в блеске кожи и скорости. (Эти мышцы живота, видимо, были не только для шоу.)

Брат Адель обрабатывал другого охранника. Двумя апперкотами позже солдат был на земле. Безоружный.

– Давайте двигаться! – зашипела Яэль. Оба охранника были без сознания. Лука наклонился над неподвижным телом Алексея, винтовка Мосина легла под его руку, пальцы танцевали по карманам бессознательного охранника.

Как Ветров и обещал, этот район деревни был пуст: устлан брошенными, разрушенными домами. Транспорт стоял в нижней части холма, в нескольких метрах от последнего забытого здания. Яэль повела всю команду – колени тряслись на спуске по крутому склону. Ее сапоги скользили по слоям гравия, когда она изо всех сил старалась не упасть.

Они были на полпути вниз с холма, когда прозвучал первый выстрел. Ни окрика, ни предупреждения. Только громовой крик винтовки. Прорывающийся через макушку диких гор. Вырывая у Яэль дыхание из горла.

В сравнении с ним последовавший вопль был слабым:

– Они убегают!

Еще один выстрел. Стена у головы Яэль треснула и покрылась отверстиями от пуль. Она перестала беспокоится о гравии, побежала быстрее. Пока ее ноги вовсе перестали касаться земли. Она скользила вниз по холму, опираясь на прерывистое течение камней.

Над ней и за ней было шумно. Ругань Луки. Скольжение сапог и юношей. Крики и выстрелы.

Наконец, наконец, она достигла нижней части холма. Еще несколько бросков привели ее к двери кабины грузовика. Яэль бросила ее открытой, увидев сцену позади себя.

Отряд Ветрова собирался как буря на гребне холма. Изливался с него. Дула их винтовок вспыхивали яркими молниями в ранних сумерках. Поливали свинцовыми ядрами и болью беглецов внизу.

Юноши уже забирались в кузов грузовика. Прорываясь через собственное облако пыли. Ральф, Ларс, Масару, Ивао, Карл…

Феликс подбежал поближе к ней.

– Поспеши, Ада!

Таро, Рёко, Исаму…

Десять. Вот сколько добрались до грузовика. Десять из тринадцати. Больше не было силуэтов, прорывающихся через густую, густую пыль. Только треск винтовок и мужчины, бегущие вниз с холма.

– Нам надо уходить! Сейчас! – Кричал брат Адель. Солдаты Ветрова были на полпути к транспорту. Валившиеся со скоростью камней.

«ОН ПРАВ ИДИ ИДИ СПАСИ ТО, ЧТО МОЖЕШЬ»

Появился номер одиннадцать: Такео с ножом хигонокоми в руке, забрасывающий себя в кузов грузовика. Облако за ним начало истончаться, достаточно, чтобы Яэль увидела последних двоих. Один: поменьше и спотыкающийся, раненый. Другой: позади, пытающийся сдержать потоп солдат одной винтовкой.

И армию, изливающуюся вниз с холма.

У них не получится.

Не в одиночку.

– Мы должны оставить их! – Феликс был уже внутри кабины, возился с приборной панелью, в поисках ключа зажигания.

«ИДИ ИДИ СПАСИ ТО, ЧТО МОЖЕШЬ»

Линии впились в душу Яэль глубоко, словно когти. Ее третий волк выл (только вина, только сожаление), и дорога перед ней была заполнена. Переполнена. Юношами, которые не дойдут. Когда сзади армия.

Имело ли это значение?

«СПАСИ ТО, ЧТО МОЖЕШЬ»

«Я могу спасти их всех», – вспомнила Яэль. Преодолевая себя.

– Запускай грузовик! – крикнула она брату Адель и сорвалась прочь, прежде чем он смог ее остановить. – Я вернусь!

Она побежала обратно к перестрелке и увидела крепко сжатый от боли рот Нагао Ямато, он сбивчиво хромал. Приблизившись, Яэль увидела почему: его правая ступня искривилась и покорежилась. Каждый раз, перенося на нее вес, он кричал, но продолжал идти.

Сразу за ним, подгоняя раненного гонщика криками, был Лука. Победоносный представлял собой страшное зрелище. Дикое и израненное; его лицо было измазано красным, как краской войны. Он двигался спиной к Ямато, украденная винтовка вдавлена в плечо. Цель и выстрел. Солдат над ними смялся, затих на склоне.

Один из десятка.

– Двигай задницей, Ямато! – кричал Лука на плохом японском, передернув затвор, опуская второй патрон.

Земля плевалась вокруг нее: камни, металл, смерть. Но Яэль продолжала бежать, прямо в сторону Ямато. Она закинула его руку себе на шею, начала тянуть его вперед.

Шесть метров. Пять. Четыре. Яэль видела лица других гонщиков – бледные и встревоженные, вытянутые, как уродливые жемчужины. Выхлопные газы пролились из трубы глушителя грузовика.

Оружие Луки выстрелило во второй раз.

Три метра. Два. Другие гонщики тянули руки из грузовика. Белые руки. Призрачные пальцы. Тянулись, тянулись…

Один метр. Ни одного.

Вес Ямато свалился с ее плеча. Яэль жадно схватилась за бампер грузовика. Он уже двигался, вырывался вперед под ведущей его ногой Феликса, когда она сама втащила себя в кузов. Ямато проскользнул внутрь рядом с ней, Такео и Таро втащили его.

Лука.

Яэль приподнялась на грубой половице кузова и увидела, что он бежит за ними, машет руками, как мельница. Сквозь маску выхлопных газов его лицо выглядело мрачным. За ним – первый солдат. Так близко, что Яэль смогла разглядеть звезды, вышитые на форме – красные, как кровавое лицо Луки.

Лука был быстр, но солдат за ним был быстрее. Сокращая расстояние между ними рывками в черных сапогах. Руки протягивались с голодными когтями пальцев.

У него не получится.

Яэль полезла в куртку, вытащила пистолет, который Ветров вернул ей. Она держала его высоко, выровняла прицел, пытаясь игнорировать тряску грузовика под ней. Яэль задержала дыхание и нажала на курок.

Она была создана оставлять людей позади.

Взрыв ткани и краснота на колене солдата. Он падал, крича, когда Лука бежал, бежал, бежал. Прыгнул в кузов грузовика. Он приземлился так близко к Яэль, что она почувствовала, как его щетина щеткой прошлась по ее щеке. Унюхала его кровь.

Она снова подняла пистолет и оглядела окрестности. Но не было никакой необходимости. Двигатель грузовика выл в октаве высокой передачи. Колеса вертелись быстрее, чем мог бежать любой смертный. Люди Ветрова стали силуэтами, размытыми тенями, а затем ничем.

Яэль спрятала свой пистолет. Ее рука до сих пор тряслась, но на этот раз в этом не было вины грузовика.

Все они были здесь, никто не остался: Ямато в самом дальнем углу обнимал свою изогнутую лодыжку. Рёко рядом с ним, уже изучающая его травму. Такео, Исаму, Ларс, Масару, Ральф, Таро, Карл, Ивао – все растянулись, задыхаясь, на досках грузовика. Феликс в кабине, ноги на педалях, а руки сжимают руль.

И Лука, по-прежнему сильно опирающийся на нее. С тяжелыми вздохами и лицом, полном крови. Его щека измазала красным всю одежду Яэль. У нее не хватало духу оттолкнуть его.

– Они будут преследовать нас! Они будут преследовать нас и убьют! – Ларс смотрел на темную дорогу за ними. Ужас в его глазах был свежим, сверкающим. Страх того, за кем никогда не охотились.

Яэль завидовала ему.

Такео, который сидел рядом с немецким юношей, покачал головой.

– Не будут.

– Как будто ты знаешь! – Паника распространилась из глаз Ларса на все лицо.

Такео поднял свой нож хигоноками. Он обращался с клинком как со священной вещью; в его движениях, когда он водил им в воздухе, было искусство. Слишком быстро, чтобы Яэль или любой другой ошеломленный гонщик среагировали. Но Такео не резал и не колол. Просто показывал.

– На самом деле я знаю. – Он посмотрел на Ларса поверх всей длины лезвия и заговорил на идеальном немецком. – Было еще только два других грузовика, и они были припаркованы довольно близко к нашей тюрьме. Я изрезал их шины.

Глава 24

Тогда. Пятый волк: Влад. Апрель 1955


– Ты думаешь слишком усердно. – Слова ее тренера раздались выстрелом прямо позади Яэль. Над длинными альпийскими полями, в ряд пустых бутылок из-под водки. На этот раз он говорил по-русски – это язык, которому он, как правило, отдавал предпочтение. – Нажми на курок на излете своего выдоха. П-38 сделает все остальное. Попробуй еще раз.

Яэль подняла пистолет. Одной рукой, в позе фехтования. Ее руки были не в рукавах, и апрельский воздух был по-прежнему прохладным здесь, в горах. Минное поле мурашек захлестнуло ее голую кожу и числа, выстроившиеся на ней в линию.

Она дрожала слишком сильно. Она никогда не сможет выстрелить.

– Знаете, – она позволила пистолету опуститься вдоль тела и посмотрела Владу в лицо – если бы вы позволили мне использовать правую руку, все это закончилось бы через тридцать секунд.

Влад улыбнулся, и его похожее на скалу лицо смягчилось. (Даже глубокий шрам от ножа, который пролегал через его пустую глазницу, о котором он никогда не рассказывал.) Это было по-настоящему отцовское выражение лица. Такое непохожее на то, как смотрел на нее доктор Гайер…

– И что тогда мы будем использовать как мишень? Даже я не могу пить так быстро. Кроме того, суть этого упражнения для тебя в том, чтобы использовать твою слабую сторону. Настанет день, когда тебе нужно будет стрелять.

Яэль знала, что он был прав. Райнигер послал ее сюда, но Яэль первая просила научить ее стрелять. Ей нравилось ощущение власти в руке. Той же власти, которой каждый день обладали охранники в лагере смерти. Той же власти, которую Аарон-Клаус пытался использовать против фюрера.

Власть жизни и смерти.

Она хотела укротить ее, заставить принадлежать ей.

Но это было сложнее, чем казалось. Нужно было не только найти блестящий пистолет, направить его и выстрелить. Не только часами стоять перед столбами, целясь в мнимых врагов. Не только пробегать по шестнадцать километров в лесу по утрам. Это были не только занятия боевыми искусствами, работа ножом и работа над пластичностью кожи во второй половине дня. Не только изучение языков и искусства лжи по вечерам.

Нужно было не только стать сильной. Смысл был в том, как не стать слабой. И этот процесс был совсем другим.

– Холодно, – сказала Яэль. – Мне нужен мой свитер.

Не холод заставлял ее трястись. Яэль знала это. И Влад тоже знал это. (После трех лет непрерывных тренировок, Яэль подозревала, что ее тренер понимал ее лучше, чем она сама.)

– Нет, – ответил он. – Стреляй.

Яэль снова прицелилась в бутылку водки. Цифры на ее руке были так близко: 121358.X. Она не могла не смотреть на них.

– Опусти взгляд на прицел. Прямо перед собой, – зарычал Влад. – Вот где опасность.

Яэль вдохнула свежий горный воздух, выдохнула – до конца – и нажала на спусковой крючок.

Она промахнулась.

Эхо пистолетного выстрела донеслось до них. На приличном расстоянии от них ответила лавина, с треском обрушиваясь на внушающие ужас, заостренные склоны.

– Лучше. – Влад перешел на японский. Как всегда, Яэль потребовалось полсекунды, чтобы заметить изменения. – Ты действительно смотрела на этот ра…

Ее тренер перестал говорить и поднял ладонь (она тоже была в шрамах, пробитых через центр), условный знак молчания. Яэль задержала дыхание и прислушалась: гравий ворчал под колесами. Она повернулась, чтобы посмотреть вниз на единственную дорогу в долине. Подержанный Фольксваген трясся по дороге, выдавая бумажный хвост пыли.

Кто-то приближался.

Никто не приходил к Владу на ферму. У большинства не было для этого причин – она была слишком высоко в Альпах для праздных сельских водителей или туристов – а тем немногим, у кого такие причины были, предшествовала разработанная серия радио сигналов.

– Измени лицо. Отправляйся в третий склад, – приказал ей Влад. – Жди моего сигнала.

Третий склад был за дальней стеной на чердаке сарая. За снопами серого сена прошлого сезона. Две коровы, которых Влад держал для молока, обнюхивали двери своего стойла, когда Яэль ворвалась, перекраивая свое лицо, чтобы соответствовать документам девушки по имени Лизель Геринг, взобралась по лестнице, выбрала карабин «Маузер 98K» и легла у открытого окна чердака. Она смотрела на дорогу и ждала.

Влад стоял на краю дороги, засунув руки в карманы, где лежал его собственный пистолет. Заряженный.

Фольксваген потащился наверх, его двигатель свистел от долгого восхождения в горы. Из него вышел мужчина в длинном, темном пальто. Его лицо было в тени от полей шляпы.

Яэль испустила долгий вздох. Ее указательный палец завис над спусковым крючком.

– Где она? – Мужчина захлопнул дверь автомобиля.

Влад вытащил руки из карманов, и в то же время Яэль выдохнула.

Они были пустыми. Никакого пистолета.

– Что ты здесь делаешь, Эрвин?

Райнигер! Палец Яэль соскользнул с курка, но она осталась там, где была.

– У нас есть задание для Яэль.

Последний вздох Яэль сорвался с губ. На мгновение она забыла снова вздохнуть. Стог сена уколол ее окаменевшие легкие.

Задание. Что-то сделать. Изменить все. Она мечтала об этом моменте месяцами – каждую ночь, лежа на своей кровати, глядя на узлы в сосновом потолке, прежде чем приходили настоящие сны (кошмары, всегда кошмары).

Влад покачал головой.

– Ее обучение не завершено. Она не готова.

– Она была у тебя почти три года. Дольше, чем большинство боевиков, которых мы сюда отправляли. Кроме того, я видел результаты ее тестов. Какая часть ее не готова?

– Отправка на поле сражения – больше, чем просто спектакль. Я не совершу ту же ошибку, что с Клаусом. Яэль требуется провести здесь больше времени.

Клаус. Три года прошло, а это имя по-прежнему резало сердце Яэль, как нож – картофель. Соскабливая сердитые, саднящие, побитые, кровавые куски. Боль, с которой она не могла справиться полностью, поэтому толкала ее в другое русло. Стрельба. Бег. Ложь. Борьба.

Райнигер снял шляпу. Лицо под ней было уставшим, мрачным. Оно соответствовало его вздоху:

– Если бы я мог бы дать ей это время, я бы так и сделал. Но это не просто какое-то задание, Влад. Это Задание.

В тот момент сердце Яэль замерзло вместе с дыханием. Ее тренер казался таким же ошеломленным.

Задание: убить фюрера, воскресить операцию «Валькирия».

– Еще бо́льшая причина, по которой ей не следует за него браться, – сказал Влад, обретя голос.

– Никто, кроме Яэль не сможет это сделать. А теперь, где она? Я хотел бы поговорить с ней.

Влад дал ей сигнал. Яэль села на тюк сена, Маузер лежал у нее на коленях. Райнигер не выглядел удивленным.

– Заходи. – Ее тренер повернулся к дому. – Мы поговорим об этом на кухне.


Яэль схватила свой свитер, как только зашла в кухню. Влад наливал воду в чайник, а Райнигер сидел за фермерским столом, сложив руки поверх папки из манильской бумаги.

– Прошло время, Яэль. – Он улыбнулся, когда она сбросила сапоги и сняла шерстяную накидку с плеч. – Ты выглядишь хорошо.

Яэль села за стол и подумала, что он выглядит старше. Прошел всего лишь год, как Райнигер в последний раз был на ферме, но прошедшее время, казалось, нанесло урон. Его волосы поредели. Его гусиные лапки увеличились, почти так же глубоко, как у бабушки.

Влад повернулся от печки. В его руке была бутылка водки, почти пустая. Планируемая цель. Он поставил ее на стол между ними троими и кивнул на папку Райнигера. – Что у нас тут?

– Пять дней назад девятая Гонка Оси подошла к концу в Токио.

– Пропагандистская фигня, – пробормотал Влад на русском, отвинтив крышку бутылки с водкой, высвобождая запах, от которого Яэль хотелось блевать (он всегда напоминал ей медсестру, и ее холодные, холодные ватные тампоны). Он налил ее себе в чашку.

– Кто выиграл? – спросила Яэль. На ферме Влада не было телевидения. Только радио на коротких волнах, предназначенное для чрезвычайных ситуаций, а не отвлеченных вещей.

Райнигер толкнул паку через стол:

– Открой ее, – сказал он ей.

Она так и сделала.


Имя: Адель Валери Вольф

Возраст: 16 лет

Место рождения: Франкфурт, Германия


Фото, прикрепленное к бумаге, показывало хорошенькую, улыбающуюся девушку. Ангелоподобную.

– Я думала, они не позволяют девушкам участвовать в гонке, – сказала Яэль.

– Они не позволяют, – сказал ей Райнигер. – Она взяла документы своего брата-близнеца и участвовала в гонке под его именем. Пока она не выиграла, ее истинную личность не раскрыли.

Яэль внимательнее изучила фотографию. В глазах Адель Вольф была твердость, которую она до этого не заметила. И ее улыбка была натянута, чуть шире, чем надо. Гнев, может быть? Что-то… что-то сильное и достаточно отчаянное, что толкало ее через двадцать тысяч километров, три континента и два моря, мимо девятнадцати мускулистых парней.

Получается, не ангел. Что-то сильнее.

Как Валькирия.

– Фюреру весьма приглянулась фройляйн Вольф на Балу Победителя, – сказал Райнигер.

– Она красивая и блондинка. – Влад с непроницаемым лицом прихлебывал из своей чашки. – Как раз его тип. Не то, чтобы они оставались надолго. Гели, Ева… все женщины, которыми он интересуется, имеют неприятную привычку умирать.

Райнигер продолжил:

– Фюрер и фройляйн Вольф вместе танцевали.

– Танец? – Ее тренер нахмурился. – Гитлер никогда не танцует.

– Он танцевал на Балу Победителя. Фюрер позволил фройляйн Вольф приблизиться настолько, чтобы коснуться его в общественном месте. Где камеры «Рейхссендера» снимали все для прямого эфира. Это возможность, которую мы так долго ждали.

– Вы хотите, чтобы я участвовала в гонке за нее? – Яэль посмотрела на фото.

– И выиграла, – кивнул Райнигер.

Адель смотрела на нее в ответ. Глаза черно-белые и смелые.

– Но почему за нее? Разве я не могу просто взять лицо любой девушки? Создать фальшивую личность?

– Это должна быть Адель. Любые новые девушки, вступившие в гонку в следующем году, будут объектом пристального изучения Гестапо, из-за чего мы просто не можем рисковать. Адель уже выиграла отборочное время, плюс она получила благословение фюрера. Гестапо не прикоснется к ней. Если она выиграет Гонку Оси в следующем году и посетит Бал Победителя, она гарантированно будет иметь возможность приблизиться к Гитлеру на достаточное расстояние и казнить его.

– У тебя есть одиннадцать месяцев, чтобы запомнить жизнь Адель и научиться гонять на мотоцикле. Тебе придется вернуться в Германию, так ты сможешь наблюдать за Победоносной Вольф с близкого расстояния. Кроме того, у нас есть человек, который работает на «Цюндаппе». Он согласился обучить тебя механике и технике езды.

Вернуться в Германию. Яэль посмотрела на Влада. Здоровый глаз ее тренера был почти такой же резкий, как его пустая глазница. Он сидел опасно тихо. Наблюдая за Райнигером. Генерал национал-социалистов смотрел на нее. Она поняла, что он ждал ответа на вопрос, который никогда на самом деле не задавал.

Позади Влада засвистел чайник, выбрасывая белый горячий пар. Визжа и визжа и визжа, как пойманный в ловушку зверь. Как ответ внутри нее.

«КТО-ТО ДОЛЖЕН ИЗМЕНИТЬ ВСЕ УБИТЬ УБЛЮДКА ТЫ ОСОБЕННАЯ ТЫ ТЫ ТЫ МОНСТР ВАЛЬКИРИЯ»

– Я сделаю это, – прошептала она.

Стул Влада резко загремел, когда мужчина встал. Он повернулся к плите и заставил умолкнуть жестяные крики чайника.

– Яэль остается со мной еще на один месяц. Затем она может вернуться в Германию.

Брови Райнигера поднялись до залысин:

– Это время, без которого мы не сможем обойтись, Влад. Она должна научиться быть совершенно другим человеком. Это тридцать дней учебного времени насмарку.

– Сначала она должна научиться быть тем, кем является. – Ее тренер доверху наполнил их чашки. – Иначе она не будет готова к этой миссии.

Райнигер выглядел таким уставшим. Как будто это он пробегал шестнадцать километров на альпийской заре. Он вздохнул и запустил руку в свои редеющие волосы:

– Что ты думаешь, Яэль?

Она думала, что всегда хотела стрелять с правой руки. Даже сейчас ее левая рука была завернута в свитер и прижата к боку, как сломанное птичье крыло. Другая была сильной, и способной, и готовой.

Но это была не вся она.

Влад был прав. Настанет день, когда ей придется стрелять с левой, бороться со своей слабостью. Этот день может настать во время Гонки Оси. Это даже может быть день, когда ей придется лицом к лицу встретить фюрера.

В этот день Яэль хотела стрелять правильно. Она хотела быть готовой.

Яэль закрыла папку.

– Я могу изучать ее жизнь здесь. Ничего не будет потеряно.

– Один месяц. Тридцать дней. Это все, что ты получишь, Влад.

– Это все, что нужно, – сказал он.


День 3


Больше не было никаких сценариев выживания. Никаких больше идентификаций бутылок с ядами по запаху. Никаких больше метаний ножей в давно мертвые пни.

То, что Влад поручили ей делать, было труднее всего. Он заставил ее сесть за стол в фермерском домике, а левую руку вытянуть над пятнами воды и кофейными кольцами. Все рукава исчезли. Он заставил ее смотреть на собственную кожу.


121358 X

121358 X

121358 X


Влад сидел с ней в течение долгих, молчаливых часов. Он смотрел не только на ее руку, но и на пальцы, глаза. Яэль знала, что он искал дрожь и слезы. Она изо всех сил старалась не показывать их ему. (Какая Валькирия плачет?)

– Когда ты смотришь на них, что ты видишь? – спросил он на третий день.

Это было скорее об ощущении, а не о видении. Ощущение татуировочный иглы, прижатой к ее коже. Ощущение взгляда доктора Гайера на ней, когда финальная X отметила ее как его собственность. Ощущение глубины и темноты бесконечного дыма крематория внутри нее, ожидающего дня, когда он столкнется с другими монстрами. Пожрет их.

Она сказала это Владу.

– Я не спрашивал тебя, что ты чувствуешь. Я спросил, что ты видишь.

Что она видит? Эти цифры – наскоро нацарапанные. Полные кривого несовершенства. Восьмерка была слишком наклонена. Все единицы были разной длины. Тройка кралась за кем-то, ее кончики были похожи на клыки.

– Я вижу чей-то чужой почерк, – сказала она наконец.

Влад продолжал смотреть на нее, ожидая большего.

– Я… я вижу, что они сделали со мной.

Спокойное молчание. Вытягивающее из нее ответы.

– Я вижу, что они сделали с ними со всеми.

Бабушка, опускающаяся на колени в грязный снег. Маленькая голубая ручка на каталке. Лихорадочные глаза ее матери и затихающие стоны. Мириам, держащая все остальные куклы. (Годами Яэль надеялась, что ее подруга как-то выжила, что куклы снова будут вместе. Она даже достаточно долго обманывала себя, начиная планирование спасательной операции, пока в своих поисках не обнаружила невыносимое: Барак № 7 был отравлен газом вскоре после ее побега.)

Все они. Мертвы.

Яэль сжала челюсть так сильно, что подумала, что ее зубы сломаются. Ее сердце с пустой дырой внутри отозвалось, такое голодное. Полное исчезнувших.

Прошлое всегда было там: бежало за ней по следу, звенело в ее выстрелах, опаляло жаром в ее пластичности кожи. Но всегда был еще один километр, который надо было пробежать, еще одна цель, которую надо было поразить, еще одно лицо, которое надо было улучшить. То, во что Яэль могла втиснуть боль и гнев. Зажечь себя.

Но рука Яэль на столе, такая жертвенная, такая голая – это было иначе.

Вместе с тем, она может оставаться на шаг впереди: «ПРОДОЛЖАЙ БЕЖАТЬ НЕ ОГЛЯДЫВАЙСЯ…»

Лицом к лицу, и все, что она могла, это быть в этих цифрах. 121358.X. Помнить и быть отмщенной.

Она так же распадалась на части, как они. Насколько еще она может разорваться?

«СЛИШКОМ МНОГО»

Яэль потянула руку со стола. Она дрожала.

Влад не ругал ее и не сказал вернуть руку обратно. Его голос был странно мягок, так непохож на грубость его лица.

– Это заключительный этап твоей подготовки. Это самое трудное и самое главное.

– Зачем? – Яэль чувствовала себя измотанной, сломанной. Как будто каждый километр, который она пробежала, обрушился на все ее тело сразу. – Какой в этом толк?

Влад положил свою руку на стол. Повернул ее. Шрамом вверх. Он был светлым, продырявленным. Как будто гвоздь прогнали через центр ладони.

– Это я получил в тот же день, когда потерял глаз. Тот день, когда моя жена и дочь были убиты потому, что Гестапо обнаружило, что я их обманывал.

За проведенные на ферме три года Яэль никогда не спрашивала о шрамах Влада, а он никогда не предлагал рассказать. Но она знала, что они имели отношение к золотому кольцу, которое он держал перед полуночным очагом и печальной ядовитости водки в его дыхании. (Все это было, когда он думал, что она спит.)

– Я только что вернулся из поездки в Москву, – ладонь Влада сжалась в кулак – и обнаружил, что меня ждут эсэсовцы. Мои девочки были мертвы. Я тоже должен был умереть.

– Я потерял все в тот день. Свою семью. Свое имя. Свою жизнь. Я был наполовину слеп. У этого глаза кристально-чистое зрение, но я два года даже не мог посмотреть в зеркало. Каждый раз я видел свои шрамы. Я видел их лица: моей Терезы и моей маленькой Кати. Спрашивающих меня, почему я стою тут, а они нет. Почему я не смог их спасти. Я не мог ответить на их вопросы.

Он снова открыл свою ладонь. Дал показаться старой боли.

– Но чем дольше я отказывался смотреть, тем больше понимал, что мне придется смотреть им в лицо. Чем дольше я не слушал, тем больше знал, что мне придется услышать.

– Почему? – снова спросила Яэль.

– Потому что однажды утром я проснулся и понял, что превратился в человека, который не заходит в комнаты с зеркалами. Который не использует полированные ложки и не смотрит через окна в ночное время, когда мог увидеть свое отражение. Притворяясь, что боли не было, я позволил ей укорениться во мне. Я дал ей власть над собой.

– Я решил, что не могу боятся своей жизни. Собственного отражения. Поэтому каждое утро я заставляю себя смотреть в зеркало в течение пяти минут. Встречать лицом к лицу все это.

Яэль посмотрела на свои колени, дрожащую руку:

– Предполагается, что мне станет легче, если я буду просто смотреть?

– Легче? – Влад поперхнулся от этого слова. – Это никогда не станет легче. Боль просто будет меньше. Станет тем, с чем ты сможешь встречаться лицом к лицу. Даже если только на пять минут.

– Но как насчет отделения? – Райнигер часто использовал это слово. Слово, которым поклялся Аарон-Клаус. Слово, которое Влад сам сказал во время их первых учебных занятий. Слово, для которого Яэль пришлось писать собственное определение:


Отделение: Взять что-то, полное боли и огня, и затолкнуть это в самое темное место внутри себя. Место, куда даже ты боишься идти.


– Отделение хорошо. Особенно когда делаешь то, что мы делаем. Но это не идеальное решение. Если ты всегда все подавляешь, не проявляя ни одного истинного чувства, то превратишься в вулкан. БУМ! – Рука со шрамами снова превратилась в кулак, обрушившийся на старое побитое дерево.

– Как Аарон-Клаус… – За исключением того, что это был не Бум, а Хлоп. Слишком тихий. Все впустую.

– Да. – Он кивнул. – Как Клаус. Я совершил ошибку и не научил его отделению. Вся его боль вышла неправильно. Небрежно.

Всюду кровь и помехи. Кнопки на полу. Неправильная смерть.

– Я не мог смотреть, как это произойдет снова. Не с тобой, Яэль. – Его, оставшегося без дочери, покрытая шрамами рука схватила ее, оставшуюся без отца, руку с отметками. – Это то, что делает тебя сильнее. Но ты должна научиться видеть его именно таким. И ты будешь видеть только это, если позволишь себе взглянуть.

– Так что? Я должна просто смотреть на это? Каждую минуту каждый день?

– Ты помнишь, откуда ты пришла и через что прошла. Но ты смотришь прямо. Опусти взгляд. Даже если у тебя остался только один чертов глаз.

Яэль посмотрела еще раз. Сейчас, когда Влад держал ее, рука тряслась меньше.

– Призраки останутся. Так же, как твои номера. Так же, как мои шрамы. Так же, как наша боль. – Влад убрал свою руку. – Но не нужно их бояться.

Помни и будешь отомщена.

Она положила руку обратно на стол.


День 29


Вдох.


Выдох.

Опусти взгляд. Двух чертовых глаз.

Смотри на призраков, выстроившихся в аккуратный маленький ряд.

Между цифрами, которые нельзя стереть.


12, бабушка, 13, мама, 58, Мириам, X, Аарон-Клаус.


Ты никогда не должна забывать мертвых.

Помни и все воздастся. Все воздастся.

Смотри прямо туда, где опасность.

Вдох.

Выдох.

Дождись, и на излете выдоха

Стреляй.


День 30


Прощай. Это всегда было «Прощай», не так ли?

Она никогда не могла сказать это вслух.

Глава 25

Сейчас. 25 марта 1956. Багдад – Нью-Дели


Во время Гонки Оси в 1951 случилось внезапное наводнение. Точно на окраине города Дакка. Стена грязной воды с яростью обрушилась на лидеров гонки, забрав жизнь одного гонщика и потопив байки пяти других. Один гонщик – будущий Победоносный Коби Эйзо – починил двухколесную фермерскую повозку и устремился вперед, прибыв шестым на контрольно-пропускной пункт с опозданием всего на тридцать девять минут. Некоторые оспаривали это продвижение (разве можно соревноваться в гонке на мотоциклах без мотоцикла?), но в конечном итоге должностные лица похвалили Эйзо за находчивость. Гонка Оси была о силе, выживании в еще более худших условиях. Починив повозку, не проявил ли Эйзо эти черты?

Таким образом, в условия Гонки Оси добавили правило № 27: «В случае потери мотоцикла из-за внешних сил, неподконтрольных гонщику, вышеуказанный гонщик может закончить этап гонки при помощи альтернативного транспортного средства».

Согласно правилу 27 гонка продолжалась.

Феликс-то точно ехал так, будто так и было, вжимая всю дорогу педаль газа в пол. Фары грузовика прорезались сквозь пустыню, километр за километром. Яэль, которая перелезла в кабину из кузова, показывала дорогу, высунув голову из окна. Пытаясь понять положение звезд, проносившихся над ними.

– Газа надолго не хватит. – Феликс кивнул на указатель уровня топлива, где стрелка опасно наклонилась влево.

Яэль изучала слегка пестрое небо. Они ехали – главным образом на юг, немного на восток – часами. Вопрос времени, когда они доберутся до поселения. Вопрос в том, продержится ли стрелка? Или двигатель заглохнет и они умрут на обочине дороги, станут легкой добычей для любого, кого Ветров отправил за ними, раз уж они оставляют следы шин?

– Продолжай ехать, – сказала она.

Феликс повиновался, сжав руль:

– Лука не вернулся бы за тобой. Ты же это знаешь, да?

Она знала. Разве нет?

Теперь, когда она об этом подумала, все это удивило Яэль – в столь многих километрах от адреналина и героизма. Лука Лёве был одной из самых сильных угроз для нее. Логически, тактически она должна была оставить его. Устранить риск. (В конце концов, он – национал-социалист со светлыми волосами и голубыми глазами – этого заслуживал. Разве нет?)

Но он был там: свернулся в задней части грузовика, подложив свою майку под ухо. Майка Яэль была измазана его кровью; ее пистолет был на одну пулю легче; и ее рука все еще дрожала от другой, почти-смертоносной кисти.

Казалось, они оба были непобедимы.

Яэль посмотрела в окно, где звезды гасли, как затухающие сигареты.

Феликс вел грузовик вокруг крутого изгиба, и вдруг темнота ночи была нарушена. Огни города сверкали у далеких склонов. Электрический пожар, разъедающий подножья гор.

Нет, поняла Яэль, когда они подъехали ближе, не город – лагерь: окруженный колючей проволокой. Утыканный вышками. Опутанный сетью железнодорожных путей.

Воспоминания о цифрах и иглах горели в руке, когда Феликс подъехал ближе. Ее ногти впились в обивку кабины грузовика. Когда они достигли забора, она проковыряла дырки в своем сиденье, и грузовик чихнул, поперхнувшись последней парой выхлопов.

Прожекторы сторожевой вышки повернулись к ним. Увидели все. Подняв винтовки, солдаты национал-социалистов гурьбой окружили автомобиль с советскими знаками. Мгновение Яэль видела только слепящий свет, повязки со свастикой и дула винтовок. Ее сердце сжалось, а ногти вонзились в сиденье. Выскабливая пружины.

Но Адель Вольф была их любимицей. Не заключенной или добычей. Как только они увидели ее лицо, их винтовки опустились, а их лидер шагнул вперед, бормоча извинения.

Гонщики выливались из кузова – толкаясь в растерянности. Человек с аптечкой пошел к Луке. (Его лицо по-прежнему было все в крови, несмотря на красноту, которую он оставил на одежде Яэль и собственной мятой майке). Юноша шлепнулся в заднюю часть грузовика, где до этого сидел Ямато.

Во-первых, Яэль попросила радио. Она сделала вид, что не знает его ручки и кнопки, оставив на оператора беседу с должностными лицами Гонки в Нью-Дели. Это был короткий сеанс, трещавший от помех. Но суть была следующая: похищены. Сбежали. Теперь все хорошо. Гонка продолжается? Да. Добирайтесь до Нью-Дели.

Вас понял.

Вторым Яэль попросила бензин:

– Достаточно, чтобы доставить нас в Нью-Дели.

– Топливо – редкая вещь в этих краях. – Надсмотрщик, приземистый человек с квадратной челюстью, махнул рукой в сторону огороженной территории позади него. Это был не лагерь смерти – Яэль была в этом уверена, потому что в воздухе не пахло дымом – а трудовой лагерь. Судя по его виду, по разработке полезных ископаемых. – Все оно нужно для генераторов и приходящего по расписанию транспорта. Кроме того, если вы поедете на этом, вас точно застрелят.

– Когда будет следующий транспорт в Нью-Дели?

– Несколько моих людей выезжают завтра днем; они приедут в Нью-Дели к заходу солнца.

– Завтра после полудня? – Не слишком быстро. Не тогда, когда гонка все еще продолжается, и Кацуо все еще в ней участвует. Логически, тактически Яэль знала, что юноша, вероятно, все еще передвигался пешком и догнать его не было никаких шансов. Тем не менее она не могла отделаться от ощущения, что Победоносный каким-то образом оказался впереди. – Есть другой способ?

– Сейчас загружают грузовой поезд. Он отправляется в Нью-Дели через десять минут. В вагонах с продовольствием есть комната.

Поезд…

темное,

покачивающееся,

замкнутое пространство,

горячие тела.

(и под всем этим: яаа-элль, яаа-элль, яаа-элль)

– Победоносная Вольф? Что-то не так?

Она осознала, что у нее закрыты глаза. Яэль открыла их и обнаружила, что надзиратель смотрит на нее. Подбородок наклонен. Глаза сужены.

– Это – это самый быстрый путь? – спросила она.

– Груз должен быть доставлен в Нью-Дели в первой половине дня, – сказал он.

Двенадцать часов. Разница во времени, из-за которой можно выиграть или проиграть гонку. Если бы Кацуо не был где-то там, то она бы подождала. Выбрала бы любой другой способ. Но она не будет, не может рисковать.

– Мы поедем на нем, – сказала она.


Поезд, в основном, перевозил уголь. Вагоны и вагоны угля: темного, добытого из темноты, сваленного в высокие кучи. В конце были два вагона с продовольствием, забитые пустыми ящиками из-под еды, с нарисованными спреем отметками вроде «Рис» и «Бобы». Основной рацион чернорабочих – обратно в Нью-Дели для пополнения. Гонщики втиснулись между ними. Ральф и Ларс взобрались на вершине пустых коробок. Ямато и его свежеперевязанная лодыжка вытянулись в пустом углу. Рёко сидела рядом с ним, уткнувшись головой в его плечо, спала. Феликс свернулся калачиком на вершине ближайшего ряда ящиков.

Он храпел.

Яэль не могла отдыхать. Она сидела рядом с открытой дверью, где ее имя мчалось с ночью: Яаа-элль, Яаа-элль, Яаа-элль, Яаа-элль. Воспоминания полезли как грибы после дождя от этого звука: запах мочи и пота, как шерстяное пальто ее матери ощущалось, как воробьиные когти на щеке Яэль, как сердце мамы глухо стучало с ужасным тактом в ухо Яэль, когда поезд замедлил ход. Остановился.

Ее сердце чуть не разорвалось, когда Лука попал в ее поле зрения. Он устроился рядом с ней, не слишком далеко.

– Выглядишь так, будто только что видела призрак, фройляйн.

Если бы только Лука знал, как был прав. Не один призрак. Сотни. Тысячи. Для таких чисел не хватало печали, гнева, её.

– Не люблю поезда. – Это сказала Яэль – не Адель. Она поняла это слишком поздно, прежде чем смогла срезать свои слова. Ее усталый, взвинченный мозг начал пролистывать дело Победоносной Вольф. Она не могла вспомнить ничего о поездах. Может быть, Адель действительно ненавидела их.

Лука недоверчиво смотрел на нее:

– Девушка, которая гоняет на мотоциклах и вырвалась из Советского полевого лагеря, ненавидит поезда?

Яэль посмотрела через плечо, чтобы увидеть, слышал ли Феликс, но брат Адель продолжал спать на коробках. Она снова посмотрела на Луку. На его лице все еще была кровь. Засохшая, образовавшая собственный узор из неровных хлопьев. – Ты сам не блестяще выглядишь.

– Проклятье! Это все из-за волос, да? – Лука поплевал на ладонь и провел по волосам. Жест было напрасным, никак не распутавшим клубок матовой крови. Что же он на самом деле сделал – это показал Яэль его рану.

– Твое ухо! – задохнулась она. Верхняя кромка его хряща исчезла. Сорванная и опечатанная сгустками темной крови.

– Комми срезали его, когда мы бежали. Я буду жить. – Он пожал плечами, его жесткие волосы шлепнулись поверх раны. – Симметрия переоценена.

– Может быть, но инфекция нет. – Яэль снова осматривала юношу. Он не выглядел лихорадочным. Пока. Его лицо заливали прохладная кровь и лунный свет. – Тебе нужно было дать его осмотреть.

– В Нью-Дели будут медики получше. – Рука юноши упала на подвеску на шее. Его палец потирал буквы. Отсутствующее, привычное движение. Его Железного креста нигде не было видно. Яэль подозревала, что, он был в пустыне, засунутый в его утерянный кофр. Собственно, как и ее.

– Как медсестра Вильгельмина?

Во всем лице Луки появились изгибы: брови, ноздри, полуулыбка. Его подвеска мелькнула, когда он позволил ей снова упасть на грудь:

– Это что – ревность, которую я обнаружил в твоем голосе?

– Может, тебе следует проверить слух, – язвительно бросила она в ответ.

Улыбка Луки стала шире. Он ничего не сказал.

– Ты невероятно умело притворяешься полным придурком, – сказала она.

Победоносный рассмеялся:

– Кто сказал, что я притворяюсь?

– Ты вернулся за Ямато, – указала ему Яэль. – Это было бескорыстно.

– Просто пытался отомстить комми, испортившим мои внешний вид. Ухо за ухо. – Ответ Луки был также скор, как поезд, скорость лжи. – Но давай немного поговорим о тебе, фройляйн.

– А что со мной?

– Полагаю, – его голос упал до слышимого только ей шепота – я мог бы сказать, что ты точно знала, где будет транспорт. Или как твой пистолет волшебным образом снова появился в твоем кармане.

Яэль сделала глубокий вдох. П-38 сильно прижимался к ее грудной клетке. Его металл встретился с безумной вспышкой (стучи же, проклятье) ее сердца.

– Но что интересует меня больше… чего я не могу понять… – почему ты спасла меня. Девушка, которую я знал в прошлом году, девушка, которая голыми зубами вырвала мое сердце… эта девушка уехала. Не оглядываясь назад.

Поезд гремел и трясся. Глаза Луки пытались поймать ее взгляд, но Яэль не встречалась с ними. Вместо этого она посмотрела за дверь. На пустынную, в обманчивом лунном свете, природу.

– Я не единственный, кто выдает себя за другого. – Лука по-прежнему шептал, но его слова были такими-такими громкими. Такими близкими. Он был ближе, поняла Яэль, оглянувшись. Достаточно близко, чтобы ударить или выкинуть ее за дверь, на пути.

Вместо этого он ее поцеловал. Движение, наполненное теми же флюидами львиной грации, которые вырубили охранника, Алексея.

Ее готовили к выживанию от многого: голод и пулевые ранения. Зимние ночи и палящее солнце. Двойные узлы и допросы на острие ножа. Но это? Губы юноши на ее. Двигающиеся и соединяющиеся. Мягкие и сильные, бархат и железо. Противоположные элементы, что тянули и рвали Яэль изнутри. Расцвели чувства, горячие и теплые. Глубокие и темные.

Яэль оттолкнула их. Назад и прочь. Каждая часть ее тела проснулась, по коже побежали мурашки.

Лука выдохнул, больше вздох, чем дыхание. Он прозвучал, как нота трагической симфонии. Он был все еще близко, наклонился так, что его подвеска болталась между ними. Яэль видела историю, вдавленную в металл: 3/крадш 1. 411. («Крадшутцен» – старое военное формирование его отца.)

– Ты изменилась, – сказал Лука. Это было жутко. Как он был умен, хитер и как был близко. Словно у нее было вовсе не другое лицо.

Теперь отклонился Лука. Подвеска ударилась о его грудь, когда он вскочил на ноги:

– Возможно, ты спасла мне жизнь, но я никогда не просил тебя об этом. Ты по-прежнему должна мне услугу.

Прежде чем Яэль смогла ответить, Лука исчез за рядом ящиков. Поцеловал и убежал.

Она долго сидела неподвижно, наблюдая, как все вокруг движется, и мелькает, и шумит. Горы на длинном горизонте, отходящие назад. Сухая, потрескавшаяся земля, выскакивающая под колеса, как ярды ткани. Юноши на коробках. До сих пор спящие.

За исключением одного. Глаза Феликса были открыты. Смотрели на нее так, что можно было предположить, что он видел. Его руки были напряжены и оголены в его белой футболке. Сжатые, как его кулаки, как он поднялся со своей куртки-подушки.

– Хочешь, чтобы я дал ему по морде? – Он соскользнул со своей коробки. Его сияющие светлые волосы смешно лежали со сна. Было бы смешно, если бы не его злобное выражение лица.

Губы. Ощущение губ Луки все еще цеплялось к ее губам. Вкус песка и дикости, воющий внутри нее, как буря.

Яэль покачала головой. Поднесла руку к губам и вытерла их.

Как будто кожаный рукав мог избавить от этого.

– Я бы не пожелал большего, – пробормотал брат Адель.

Она не могла не вспомнить вечер у камина в Праге. Ярость на лице Феликса, кровь и угрозы, покрывавшие Луку. Такая неравномерная эмоция… Что ты сделала против того, что он пытался с тобой сделать.

Чей гнев был праведным? Ничей? Каждого?

– Я могу справиться с Победоносным Лёве, – сказала она.

– Будь осторожна, Ада, – Феликс начал щелкать большим пальцем по другим костяшкам. – Лука не тот, с кем можно шутить.

Он таким и не был. Или был?

Она думала, что знала его.


Лука Лёве. Родился 10 февраля 1939 года. Напыщенный, гордый придурок высшего класса.


Но люди были больше, чем документы с кривым шрифтом и отпечатанной свастикой. Никакое количество пунктов маркированного списка и фактов биографии не могло распознать душу за глазами. Многие версии Луки, которые она видела.

Был Победоносный Лёве, который присягнул фюреру, выкрикивая: «Кровь и честь!» и «Хайль Гитлер!» И был Лука, сидевший в песках, полировавший подвеску своего отца, издевающийся над политикой Гитлера. Лука, который остался позади, получил выстрел в ухо за раненного юношу.

Лука, который поцеловал ее.

Его большесть начала показываться. Как руины, раскапываемые археологами. Мазок за мазком. Кусочек за кусочком. И медленно, она начинала видеть поверх дурацкого послужного списка. Да, Лука Лёве был национал-социалистом. Но таким был и Эрвин Райнигер (ради псевдонима и столь многих жизней). И не носил ли Аарон-Клаус все атрибуты элитарного арийца, когда Яэль встретилась с ним? Не носила ли она все это сейчас?

Да, Лука Лёве был национал-социалистом, но он был другим внутри.

Там, где это имело значение.

– Если он еще раз причинит тебе беспокойство, совсем любое… – Треск, хруст, щелк, продолжали твердить костяшки пальцев Феликса. Закрученный, ломающийся отсчет…

– Прекрати это. – Яэль подражала сердитому взгляду Адель, хлопнув Феликса по кулаку также, как однажды ударила Аарона-Клауса по руке, тянущейся к ее порции хвороста.

– Почему?

– Артрит. Фаланги размером с виноградину. Мое общее душевное равновесие, – добавила она.

– Плохие причины. Все. – Брат Адель засмеялся (и снова Яэль вспомнила об Аароне-Клаусе: шутки через карточный стол, поддразнивания, лохмы волос, возможность почувствовать себя нормальным ребенком, даже если только на минуту). Улыбка вспыхнула на лице Феликса. Он распрямил кулаки и похлопал по деревянному поддону. – Ты должна немного отдохнуть. Это не перина, но она не слишком плоха.

Дерево было еще теплым, когда она разместилась на нем. Феликс прислонился к ящику. Так близко, что Яэль слышала тик, тик, тик его починенных карманных часов, увидела красную, как паприка, пыль веснушек на его щеках. Он пристально смотрел и смотрел за дверь вагона, на полную Луну.

Яэль гадала, закрыв глаза, о чем он думал. Может, о Мартине? А еще она гадала, в каком вагоне исчез Лука. Это ухо потребуется вскоре лечить…

Тик, яаа-элль, тик, яаа-элль, тик…


Когда она снова открыла глаза, было чистое голубое утро. Влажный воздух и городские окраины вкрались через открытую дверь вагона. Дети и собаки и куры. Шаткие лачуги с бельем, развешанным между ними, как сигнальные флаги, их жестяные крыши уже отражали жар солнца. Ухабистые дороги из красной земли, смешанные с гулом мотоциклов.

Феликс прислонился к открытой двери, глядя на трущобы.

Яэль села на ящике, почувствовав глубокие отпечатки деревянных досок на щеке. Она так крепко не спала – дни, недели, месяцы, годы? – Яэль не могла вспомнить, сколько.

Брат Адель посмотрел на нее:

– Ада, подойди и посмотри на это.

Снаружи была целая толпа людей – землистая кожа, еще более темные волосы – танцующих так, что напомнило Яэль морские волны. Люди подпрыгивали под музыку и выбрасывали в воздух над головами кулаки с порошком, где он расцветал.

Цвета. Яркие, яркие и везде. Пышные фиолетовые, закатный пурпур, зеленый, как кожура лайма, пыльца желтого, лава оранжевого, синий, светлый, как глаза Вольфов. Небо было переполнено ими.

– Как думаешь, что они делают? – спросил Феликс.

Яэль не думала. Она знала. То, что они видели, было Холи: праздник приветствия прихода весны. Она прочитала о нем в одной из книг Хенрики, спасенных от костров национал-социалистов. Ее потрепанные страницы были полны сухих английских предложений, описывающих «коренные народы Британской империи». Писатель описал Холи всего в одном абзаце: музыка, танцы, огни и блестящие, сухие пигменты. Читая про него, развалившись в кресле в кабинете Хенрики, она пыталась представить себе, на что он похож.

Но Яэль никогда не думала, что на самом деле увидит его. Так много цветов в одном месте. Пыль, которая означала что-то отличное от распада и смерти.

– Они празднуют. – Яэль не могла скрыть своего удивления. Она думала, что этот день – как и многие другие вещи – сойдет на нет. Но сейчас они были за семидесятым меридианом. За пределами Рейха и в Великой Восточно-Азиатской сфере взаимного процветания, где слова «арийцы» и «недолюди» не имели смысла. Видимо, император Хирохито позволял людям праздновать их традиционные фестивали.

Весь город расцветает, поняла она по мере движения поезда. Километры проходили мимо их открытой двери – цвета и толпы – пока поезд, наконец, не начал замедлять ход, застонав по металлическим путям. Феликс высунул голову из вагона:

– Похоже, мы почти у станции.

Яэль встала. Ее глаза были все еще направлены на порошковые облака (такие яркие, такие красивые!), но ее ум был напряжен, как мышцы ее ног. Боковым зрением она видела, как встают другие гонщики. Настраиваются на безумный рывок от железнодорожного вокзала к контрольно-пропускному пункту Нью-Дели.

Гонка еще не была окончена.

– Готов бежать? – спросила она Феликса.

Он кивнул. Стоял рядом с ней.

«Узловая станция Нью-Дели». Большая часть знака была написана на кандзи, с крошечной подписью на немецком и с еще более мелкой писаниной на хинди (написанной от руки, как граффити). Лодыжки Яэль свело судорогой и криком, когда они проехали мимо него. Груженый поезд ткнулся в землю, как яростные зубцы:

Медленно.

Медленнее.

Остановился.

Она побежала.

Глава 26

Сейчас. 26 марта 1956. Контрольно-пропускной пункт Нью-Дели. 11 541-й километр


Контрольно-пропускной пункт был недалеко от железнодорожного терминала. По крайней мере, так сказал начальник вокзала, когда Яэль бросилась к окошку кассира. Он расположен всего в паре километров на юг, сказал он ей на порывистом японском, перечисляя дорожные названия наряду с путанными инструкциями: выйти из вокзала. По этой стороне улицы. Мимо базара. Через какую-то площадь. По другой улице. Вы узнаете его, когда увидите.

Мужчины, женщины и дети так плотно толклись на дороге перед вокзалом, что пройти было почти невозможно. Яэль прокладывала свой путь через толкающиеся плечи. Ища, ища, ища указатели правильных улиц. Пытаясь прочесть их на кандзи через тонкую, словно крылья бабочки, дымку порошка и толпу людских голов.

По крайней мере, за Феликсом следить было просто. Его волосы светились белым в цветном облаке, когда он указал на висящий вдали уличный указатель:

– Туда!

Яэль протолкнулась через слои веселья: детский смех, перезвон колокольчиков на лодыжках, крики и пение «Счастливого Холи!», пальцы, мазавшие ее по щекам порошком, когда она проходила мимо. Было что-то электрическое в цветах, которые взрывались в небе, напоминая Яэль, что не все было серым падением пепла, желтеющими сорняками, иссушенными голубоватыми руками, малиновыми реками крови…

Красота по-прежнему была в этом мире. И за нее стоило бороться.

Так что Яэль бежала все быстрее.

Толпа истончалась и щупальцами извивалась в переулках, где Яэль могла бежать без остановки. Феликс не единственный бежал с ней. Другие тоже выскочили из поезда. Такео и Масару бежали опасно близко с ней. И на другой стороне улицы – ныряя через точки базарных киосков и бриллиантово-неоновых женщин – был Лука. На лице Победоносного вихрились засохшая кровь, желтоватый порошок. Он выглядел как один из древних богов Севера на гравюрах, которые изучала Яэль.

Он и двигался, как бог: с быстротой молнии, силой грома. Он посмотрел на нее, поравнявшись, перехватил ее взгляд и подмигнул.

Затем он вырвался вперед.

Они вылились обратно на площадь, наполненную до краев празднующей толпой. Яэль бежала так быстро, как могла. Ее движения были чистыми, когда она пронизывала стройными формами Адель тонкие щели между мускулистыми спинами танцоров. Лука и близко не был так изящен. Он толкался всю дорогу, спотыкаясь о сари и мешки, полные порошка.

Яэль достигла противоположного края площади первая. Сквозь дымку голубого, золотого, оранжевого она увидела развевающиеся в высоте флаги Оси. Дерзкое солнце Японии. Ломаный крест Третьего рейха, разделивший улицы на четные строки.

Контрольно-пропускной пункт был близок.

Толпа истончилась, как и цвета. Каждый рывок, предпринимаемый Яэль, приближал флаги. Сейчас она видела линию финиша, растянувшуюся белым по красной грунтовой дороге.

Лука вприпрыжку пробежал мимо, оставляя за собой пыль, как солнечные пылинки. Он даже не запыхался, его слова поплыли назад, к ней, через его плечо: «Не напрягайся слишком сильно, фройляйн!»

Он первым пересек линию. Такео ворвался следом, как раз когда Яэль перетащила себя через линию. Феликс протиснулся позади нее, даже не пытаясь идти в ногу с остальными.

Не важно, что двое юношей пересекли черту перед ней. Они получили только секунды. Она все еще была впереди.

– Проклятье! – выругался Лука, пнув ногой грязь. В воздухе возникло облачко, красное, как пыль Холи. Яэль проследила за его взглядом на табло, где чиновник подсчитывал их время. Расставляя их по порядку.

Первое имя уже было там.


1-е место: Цуда Кацуо, 11 дней, 6 часов, 55 минут, 6 секунд.

Она смотрела на цифры и имя перед ним, ошеломленная, пока мелом записывали ее время.

2-е место: Адель Вольф, 11 дней, 10 часов, 20 минут, 12 секунд.

3-е место: Лука Лёве, 11 дней, 10 часов, 29 минут, 20 секунд.

Не секунды или минуты, а часы. Три с половиной часа.

Кацуо побил их всех.


Новости становились только хуже.

Их подали вместе с ужином. Все гонщики были измотаны, как последним этапом гонки, так и интенсивным допросом, которому чиновники подвергли каждого из них. (Кто их похитил? Почему? Как они бежали? Снова и снова, пока все их ответы не совпали друг с другом и не были записаны в официальный отчет. Команду «Рейхссендера» и японских журналистов проинструктировали записывать сильно отредактированную версию истории: оползень уничтожил «Цюндаппы» гонщиков. Гонка Оси символизировала безоговорочную победу. Похищения партизанами не вписывались в этот рассказ).

Яэль съела всю свою курицу карри с рисом басмати. Вместо того, чтобы жевать, она исподлобья смотрела на табло – пережевывая лидерство Кацуо между зубов.

Три с половиной часа, и никаких бурь не предвиделось.

Этот японский Победоносный достиг лидерства, избежав советских солдат и спрятавшись в пещере, пока не иссяк запал их поисков. «Было нетрудно снова вернутся и украсть собственный байк из-под носа комми», – Яэль услышала, как он хвастался перед Такео и Ивао. Оба юноши по-прежнему сидели рядом с Кацуо за обедом, хотя они, казалось, было гораздо меньше воодушевлены этой историей, чем раньше его предыдущими. Ивао не смеялся. Такэо воткнул свой нож так сильно в стол, что ему потребовались обе руки, чтобы вытащить его.

Кацуо, как он рассказал им дальше, поехал обратно на другую дорогу, которой воспользовались обслуживающие грузовики, чтобы объехать горы. К тому времени, когда он доехал до каравана снабжения, другие гонщики как раз рассказывали свою историю по радио. Поэтому он пробил себе путь через ночь, к Нью-Дели и первому слоту на табло.

Между Нью-Дели и Токио было более девяти тысяч километров. Снова сократить время между ними будет трудно, но не невозможно. Яэль нужно будет вырваться вперед: спать по очереди, ехать в ночи, молясь о благоприятной дороге.

Чиновник контрольно-пропускного пункта Нью-Дели – худой, жестокий человек с повязкой с восходящим солнцем, обернутой вокруг руки, – подошел к краю обеденного стола. Комната погрузилась в молчание.

– Мы не смогли починить «Цюндаппы», – сказал он сначала на японском, затем повторил слова на чистом, выхолощенном немецком. – И у нас нет достаточного количества замен для каждого гонщика.

Покойся с миром, Фенрир. Яэль нахмурилась на остатки своего карри. Это был хороший забег.

– За все десять лет Гонки Оси мы никогда не сталкивались с подобной ситуацией: гонщики без байков. Мы связались с Германией и Токио, и было решено, что гонка продолжится на новых байках.

– Однако, ваши «Цюндаппы» были специально оборудованы для трудностей пути, и в Нью-Дели нет мотоциклов для езды по пересеченной местности. Должностные лица в Германии и Токио согласовали пересмотренный план гонки.

Над столом повисла не просто тишина, но мертвое молчание. Даже ложки перестали выскабливать тарелки. Четырнадцать пар глаз (восемь карих, шесть синих) уставились на чиновника.

– Вы будете доставлены в Ханой, где вас будет ждать поставка «Рикуо» типа 98s, оборудованных в Токио. Гонка продолжится от контрольно-пропускного пункта в Ханое. Ваше время останется таким же.

Из Нью-Дели в Ханой. Это было более 4800 километров гонки.

Четыре тысячи восемьсот километров. Исчезли. Вот так.

Яэль почувствовала, как ее сердце падает, падает, падает. Карри в ее желудке клокотало и бурлило.

Кацуо улыбнулся.

– Ханой? – Лука, напряженно сидевший в конце стола, встал. Он явно повидал медсестру Вильгельмину; абсурдное количество марли было обернуто вокруг его головы. Как если бы он потерял все ухо, а не только кончик. – Вы отправляете нас всех в Ханой? Это почти четверть гонки! Это неприемлемо!

Он ударил по столу. Четырнадцать тарелок загремело. Красный румянец на щеках Луки стал ярче, когда он продолжил:

– Почему бы не отправить их сюда? Или даже в Дакку?

Чиновник контрольно-пропускного пункта сохранял хладнокровие, почти хирургическое:

– Решение было одобрено самими императором и фюрером. Подвергать сомнению это решение – это подвергать сомнению их волю.

Ладонь Луки осталась лежать на столе. Он сел.

– Мы считаем его весьма приемлемым. – Кацуо даже не пытался скрыть самодовольство в голосе. Оно сочилось из его пор, растягивало его улыбку.

– Это меняет положение, – пробормотал Феликс рядом с ней.

Так и было. С «трудно» на «невозможно». От Ханоя до Токио было только 4,433 километра. Примерно 3600 из них будут на незнакомом байке и 800 через Восточно-Китайское море, вообще неподконтрольное Яэль. Бессонных ночей и четвертой передачи будет недостаточно. И она просто не могла ждать еще одного чуда.

Яэль посмотрела на стол. Лицо каждого гонщика – за исключением Кацуо – было ошеломленным, сморщенным. Ларс, казалось, вот-вот расплачется. Глаза Масару были опустошенными, краешки его губ были прямыми как бумага: вид потерянного человека. Потому что все они знали правду – у них не было шансов догнать. Ни у кого из них. Если не…

Ее глаза нашли Луку. Он смотрел на нее – разочарованный взгляд сквозь марлевые повязки – передавая что-то между ними. Что-то отличное от поцелуя, но по-прежнему опасное. Спокойное знание.

Союзники?

Яэль кивнула.

Настало время грязной игры.

Глава 27

Сейчас. 27 марта 1956. Перелет из Нью-Дели в Ханой


Километры выглядели иначе с высоты. Короткие промежутки сантиметров: реки, прорастающие как нервные окончания через холмы пышных джунглей. Дни грязи, малярии и страдания от духоты. Ночи тигриных рыков и воя приматов.

Яэль смотрела через окна самолета, как все это проносится мимо. Часть ее была рада передышке. Тропическая часть маршрута исторически считалась трудной, собирая наибольшее количество вычеркнутых имен, с ее заболеваниями, вызванными москитами, и бесчисленным количеством переходов через реки. Действительно редкий год, когда тринадцать гонщиков добрались до Ханоя. (Ямато вышел из гонки, его лодыжка была слишком сильно растянута, чтобы продолжать езду). Фактически, Яэль не могла вспомнить, когда такое происходило в последний раз. Если вообще когда-нибудь происходило.

Кабина самолета гремела, как если бы каждый винт и болт шли врозь: подпрыгивая и ревя сквозь облака. Даже с ватой, засунутой глубоко в уши Яэль, пропеллеры заглушали все остальное. Она даже не услышала, как подошел Лука, пока он не постучал ее по плечу.

Она подпрыгнула и увидела его: он стоял в проходе, навис над Феликсом, чтобы приблизиться к ней. Лицо брата Адель менялось от хмурого к кислому. Он хлопнул Победоносного по руке: уходи.

– Не возражаешь, если… присяду, фрой… – Сдвинутые темные брови Луки заполнили пробелы в его вопросе.

Он хотел строить планы здесь? Им придется кричать, чтобы услышать друг друга. Кацуо сидел только в двух рядах через проход, с по-прежнему высеченной на лице улыбкой. Лука наклонился ниже – так что его подвеска болталась у носа Феликса – и протянул блокнот и ручку.

Феликс посмотрел на Яэль, и она кивнула. Ей не нужны были годы истории близнецов, что прочитать предупреждение в его глазах: не делай этого; не доверяй ему. Она продолжала кивать, пока Феликс наконец не закатил глаза и встал.

Как только Лука устроился на сиденье, Яэль осознала его близость. Их локти вместе лежали на общем подлокотнике. Коричневая кожа, переходящая в черную. Когда он прижал блокнот к коленям и начал писать, его локоть толкался. Каждая буква, которую он создавал, толкала ее скрытых волков.

Это было приятный почерк: толстый, но не слишком блочный. Сильный, но без строгости.

Если кто-то из нас хочет получить шанс выиграть эту гонку, мы должны позаботиться о Кацуо.

Яэль кивнула и снова посмотрела на Кацуо. Мальчик все еще смотрел на небо, злорадствуя в окно. Не обращая внимания на ряды гонщиков за ним.

Лука продолжил небрежно писать.

Помнишь, что произошло за пределами Ханоя в прошлом году?

Он передал ей письменные принадлежности. Яэль пыталась выглядеть спокойной, примостив блокнот на коленях. Кинохроники и страницы расшифрованных интервью проносились у нее в памяти, когда она прижала ручку к бумаге.

Ханой. Ханой. Ханой.

Что произошло за пределами Ханоя?

Семнадцатилетний немецкий гонщик соскользнул с дороги на рисовое поле. Сломав и переднюю ось своего байка и свою ногу. Они не подлежали восстановлению. Но это не может быть то, о чем говорил Лука. Он и Адель были далеко впереди этой аварии. Было что-то – что-то еще – о борьбе на паромной переправе? Это был всего лишь эпизод в резюме того дня. Зажатый между пугающими сообщениями об ампутации ноги немецкого гонщика и «Разговора с Канцелярией», где фюрер восхвалял свою великую жертву для бессмертной славы Отечества и Третьего рейха.

Это должен быть паром. Яэль нажала пером так сильно, что чернила начали ставить кляксы прежде, чем она скопировала почерк Адель. Паром?

Лука перевернул новую страницу после того, как она передала ему блокнот.

Мы должны держаться на хвосте у Кацуо, чтобы все мы пересекли Ли в одной лодке. Расскажем ему небольшую историю. Но на этот раз мы сделаем работу.

Эти слова не успокоили волнительную тошноту в желудке Яэль. Что же произошло на паромной переправе через реку Ли? Что Лука ожидал, что она сделает? Оттолкнет Кацуо? Умышленно повредит его байк?

Что бы это ни было, ей придется импровизировать.

Лука продолжал писать.

В любом случае, мы должны держаться вместе. Ехать близко друг к другу.

Ехать вместе. Яэль снова кивнула (она начинала чувствовать себя «чертом из табакерки»: подпрыгивая, кивая головой, подпрыгивая, кивая), но ее пальцы сжались внутри сапог. Было достаточно рискованно находиться рядом с Феликсом, все время наблюдающим. Но брат Адель – имея хороший удар, прилипнув к ней как сорняк – был заинтересован в одном: безопасность его сестры. Ее союз с ним был хорош для защиты, но агрессия… Агрессия была специализацией Луки. У Победоносного был огонь, план, чтобы знать наверняка, что Кацуо никогда не достигнет финиша.

Им просто придется разделиться прежде, чем он обратит этот огонь против нее.

Она выловила блокнот из рук Луки.

Как долго мы будем ехать вместе?

Он улыбнулся, прочитав это. Вспышка белых зубов через шелушащиеся, потрескавшиеся губы. Странно, подумала Яэль, они вовсе не казались грубыми, когда касались ее той ночью в поезде. Они были больше похожи на шелк и шок. Покалывающие, как сухой зимний воздух.

Яэль остановила саму себя и отвернулась. Пальцы Луки соединились с ее – медленно, медленно – когда он потянул блокнот из хватки Яэль.

Ее пальцы сжались так сильно, что некоторые из них почти щелкнули.

Это было просто прикосновение. Просто поцелуй. Просто химическая реакция, горящая у нее под кожей, изменяющая. Это ничего не значило – не тогда, когда Яэль не была собой, и мир умирал, а он был одним из них. (Не так ли?)

Лука вернул блокнот: Так долго, как нам это понадобится.

Мгновение Яэль смотрела на слова. Такой открытый финал, умоляющий о вопросах или ответе: как долго? Или «поехали». Или Клякса, пятно, мазок и секреты пролитых чернил.

Она со щелчком закрыла блокнот и передала его обратно.

Сказать больше было нечего.

Глава 28

Сейчас. 27 марта 1956. Контрольно-пропускной пункт Ханой. 16 347-й километр


– Что, по твоему мнению, ты делаешь? – вопрос Феликса растворился с шелестом пальмовых листьев в ушах Яэль. Она стояла под влажным взором солнца Ханоя, стараясь дышать через кожу своей куртки густым и болезненным воздухом. Другие гонщики сняли свое снаряжение, вплоть до оголенных мышц и маек, брели через душный двор к ряду «Рикуо 98s». Тринадцать мотоциклов прямо с самолета: девственно блестящих, без пыли или вмятин. Гонщики подходили к ним медленно – как дрессировщик, столкнувшийся с диким зверем – проверяя передачи и туго надутые шины с каждого угла.

Феликс был единственным, не обратившим внимания на новые мотоциклы. Вместо этого он смотрел на Яэль, хмурясь, когда она двинулась к своему байку.

– Лука разыгрывает тебя.

– Откуда ты знаешь, что я не разыгрываю его? – Яэль опустилась на колени, чтобы поближе взглянуть на особенности «Рикуо». Барабанные тормоза – спереди и сзади. Переключения передач на три скорости в ручном режиме. Более широкая, более тяжелая рама с меньшей мощностью, чем его аналог «Цюндапп». Она могла сказать, что даже на своей высшей передаче «Рикуо» предложит лишь малую часть скорости ее старого байка.

Это будет похоже на поездку верхом на рабочей лошадке после недель на породистой.

(Лука выразил это более лаконично, крикнув: «Эти байки – полное дерьмо!» в трех «Рикуо» от нее.)

– Дела сейчас обстоят так, что Кацуо выиграет эту гонку. – Яэль говорила вполголоса. Другие гонщики, казалось были также сильно увлечены своими байками, как и она, но не было никаких гарантий, что ее никто не мог услышать. – Он более чем на три часа впереди на родной земле, едет на модели байка, на которой почти точно тренировался. У нас осталось всего три, может четыре, дня фактической езды.

– У Луки есть план, – каким бы он ни был (Яэль, рывшаяся в памяти всю оставшуюся часть рейса, не вспомнила ничего о паромной переправе через реку Ли) – и ему нужна моя помощь.

– Он не является частью… того – внимательный взгляд Феликс произнес Сопротивление – не так ли?

Яэль покачала головой.

– Тогда можешь поспорить, что его план не предполагает твою победу. – Феликс стоял над ней, скрестив руки на груди, немного закрывая пылающее солнце своей долговязой фигурой.

– Если Лука и я не поработаем вместе, то это будет означать гарантированное двойное поражение. Как только Кацуо будет устранен, мы пойдем разными путями.

Брат Адель ногой пнул шину ее «Рикуо».

Все причины, которыми она накачала себя доверху, продолжали вытекать с шипением:

– Кроме того, Лука не осмелится что-нибудь сделать, пока ты присматриваешь за мной.

Сказав это, Яэль посмотрела вверх, пытаясь измерить недовольство в лице Феликса. Но за ним было слишком много света, слишком много тени втерлось в нордическую геометрию черт его лица. Он был нечитаем.

– Почему ты позволила ему себя поцеловать?

У Яэли ушли мгновения, чтобы переварить его вопрос, проглотить его слово в слово. Ты. Ему. Поцеловать. Позволила. Почему. Еще несколько ударов сердца, чтобы выработать возможные ответы.

Потому что я Адель Валери Вольф.

Потому что я не ожидала этого. Потому что я другая внутри. Потому что я была в поезде. Потому что он должен думать, что я ему доверяю. Потому что я одинока.

Потому что я не Адель Валери Вольф.

Слишком много ответов, все они застревали у нее в горле. Ни один из них не был полностью правдив.

– Я просто спросил, – продолжал Феликс, – потому что я гадаю, возможно твое суждение было затуманено.

Яэль ощетинилась при этих словах и встала, так что свет заиграл между ними. Тень за тенью. Свет за светом.

– Дело вовсе не во мне и Луке, – прошептала она. – Дело в победе. В том…

Ее волки потели под кожей, умоляя о воздухе. И ее сердце чувствовалось таким слабым, таким тяжелым – всегда откалывающееся по краям, меньше, меньше, меньше. На кусочки, которые она скрывала под рукавом. Разве осталось еще хоть что-то?

Феликс поднял брови, ожидая от нее продолжения.

– У меня все под контролем, – сказала она ему наконец. – Мы просто должны ехать с Лукой один день. Затем гонка снова выровняется.

– Брось, Ада. Ты же не можешь доверять ему…

– Я и не доверяю, – сказал Яэль. – Но, насколько я могу судить, это единственный выход. Если у тебя есть лучшее решение, я тебя слушаю.

Челюсти Феликса сжались, когда он проглотил свой гнев.

Когда стало ясно, что у него нет ответов, Яэль повернулась и села на байк. Она плавно запустила зажигание, прочувствовала напевающий двигатель, напряжение газа и тормоза. В первые десять секунд Яэль поняла, что поездка будет сложной – из-за огромного размера и громоздкости.

Ее тренировочные круги по улицам вокруг контрольно-пропускного пункта были неуверенными. Двигатель опалил ее икры, и она рефлекторно пыталась сменить передачу ногой. Все это время разговор с Феликсом бился у нее в голове. Мигрень вопросов, невысказанные ответы.

Сомнения начали закрадываться, когда Яэль перепутала смену передач в пятый раз, переволновалась и отпустила газ. Байк вздрогнул под ней. Кацуо проехал мимо нее, как только заглох ее двигатель. Его езда была безупречной.

Яэль потребовалось мгновение, чтобы собраться. Вдохнуть, отодвинуть все.

Это был просто поцелуй. И он ничего не значил.

Это был просто один день, один паром, одна черта на имени. И это значило все.

Яэль повернула рукоятку и вернула «Рикуо» к жизни, уводя его на постоянной скорости вниз по улице.

У нее все под контролем.


Они выехали на следующее утро, выстроившись по времени, как делали это на каждом контрольно-пропускном пункте, – тринадцать гонщиков, собранных под изнуряющим солнцем, икры напряжены и ждут, когда смогут оттолкнуться от земли. Душная, напряженная тишина растянулась между ними, перемежаясь стрекотом сверчков и холостым ходом двигателей, разлетевшихся на кусочки от выстрела.

БУМ и вперед!

Кацуо уехал. У Яэль ушло две вихляющие секунды, чтобы сбалансироваться, присесть, тронуться и увидеть, что он был уже на несколько метров впереди. Она выжала двигатель на максимальную скорость. Влажный воздух Ханоя свистел над ее очками и причмокивал на лице. Асфальт рвался под ней, и богатая колониальная архитектура мелькала в рядах пальмовых деревьев, размахивающей флагами толпы и вечно преследующих их камер «Рейхссендера».

Но мотоцикл все еще ощущался таким медленным.

Яэль не отрывала глаз от задней фары Кацуо. Их скорости сейчас сравнялись. Равные, когда город истончился от зданий французской эпохи до лачуг и рисовых полей. Долгие километры плоских полей – вода на них зеркально отражала бледный огонь зелени выращиваемого риса. Она преследовала его на близком расстоянии, как проинструктировал ее Лука. Другой Победоносоный был у нее на хвосте. Яэль еще не видела его (она не могла рисковать, оглядываясь через плечо и потерять равновесие), но она слышала скрежет его двигателя позади.

Она надеялась, что Кацуо сможет замедлиться, раз уж они были глубоко в сельской местности, далеко от стартового пистолета. Но Победоносный продолжал ехать – бушевал на открытой дороге, выдергивая еще несколько секунд из своего лидерства в три с половиной часа.

Это не важно, сказала она себе. Все, что ей надо было сделать, это оставаться поблизости. Добраться до парома.

Солнце поднялось в облачном небе, и ландшафт изменился, превращаясь в нечто сказочное. Драматически, внезапно горы появлялись из заболоченных полей. Как пальцы подземных гигантов, жаждущих неба. Сотни высот с шапками деревьев и сотни долин, оплетенных реками и туманом, рисовых полей и бараков. Древние гробницы обнимали дорогу – невзрачные курганы земли с заросшими мхом камнями, ободранными объявлениями с предложением денег и осколками бутылок ликера.

Все это и задние фары.

Они рвались через этот акварельный пейзаж известняковых холмов и тихих ферм. Послеполуденные часы поглотили блестящие облака и туман стал гуще. Их вторая остановка для заправки топливом была в лачуге небольшого города, где Яэль запихнула в себя несколько протеиновых батончиков, пока чиновники гонки заливали бензин в ее бак при помощи импровизированных шлангов. Дети смотрели из спичечных проемов, как Кацуо первым вернулся на дорогу, разогнав стайку кур своим мотоциклом.

Река Ли была ненамного дальше, всего в двух деревнях отсюда. Ее воды растекались вокруг гор, зеленые и слишком глубокие, чтобы спокойно пропустить их, не утопив их новые машины. Мост, который когда-то простирался над ней, был в руинах (уничтожен в войне – как и многое другое – никогда не восстанавливался). Два разрушающихся утеса смотрели друг на друга. Дорога, ведущая к мосту, была перечеркнута переплетением досок и красного кандзи: «Предупреждение: не пересекать».

Грязная тропа привела гонщиков к береговой линии, где узкие ряды камней граничили с пеликанами, вонзавшимися в отмели реки. Паром было пришвартован в конце. С первого взгляда Яэль подумала, что это ошибка. Сооружение, к которому Кацуо толкал свой байк, не могло быть паромом. Его едва ли можно было назвать лодкой. Возможно, плот был лучшим термином для толстых стеблей бамбука, которые срезали и переплели вместе слоями.

Но Кацуо протолкал свой байк весь путь до конца дока и начал погрузку. Паромщик – мрачный человек в шляпе в форме колокольчика и бамбуковой палкой в руке – кажется, не возражал.

Яэль больше не тратила время впустую: спешилась с байка и направила его вдоль узкого дока. Позади себя она услышала, как глохнет мотор Луки, а впереди – распоряжение Кацуо перевозчику: «Отчаливай прежде, чем здесь появятся остальные!»

Или старик не понимал по-японски, или ему было плевать. Его суставы были ржавыми и медленными, когда он положил свой шест и отвязал швартовые канаты. Он еще не закончил с первым узлом, когда Яэль удалось затащить свой байк вниз по пандусу, к плоту.

Кацуо смотрел на нее с носовой части парома – жестоко, жестоко, режуще, режуще.

Она смотрела в ответ.

– Слезай. – Это был первый раз, когда он заговорил с ней, поняла Яэль. Он даже не потрудился использовать немецкий.

Яэль отпустила руль «Рикуо».

Кацуо не двигался. (Это была нервирующая тишина, которую хранит кобра перед ударом.) Плот вздрогнул, когда на него заехали новые колеса, погрузился на несколько сантиметров глубже. Речная вода пробралась в отверстия в бамбуке, вверх к мыскам сапог Яэль.

Лука взошел на борт. По тому, как двигался его вес, Яэль могла сказать, что он занял позицию на корме. Она была зажата между ними.

И что теперь?

– Слишком поздно сходить, – сказала Яэль на немецком, глядя на борозды на лбу Кацуо, углубившиеся от натянутых очков. Это было легче, чем быть иссеченной этими глазами.

Его ответ на японском:

– На самом деле нет.

Они отлично понимали друг друга.

Вода просачивалась через подошвы, впуская холод в пространство между пальцами ее ног.

– Трое! Хватит! – Она услышала крик паромщика на отрывистом японском и обернулась, чтобы увидеть, как мужчина ткнул свой шест в грудь четвертого гонщика. Пара гладких пеликанов, расположившихся в конце дока, смотрела, как выругался гонщик, которого вытолкали с парома бамбуковой палкой.

Этот голос, эти золотые волосы, края которых (слишком длинные) высовывались из-под шлема, побитая коричневая кожа его куртки… гонщиком в доке – наблюдающим, как перевозчик затолкал их в закрученные изумрудные течения – был Лука.

Так кто стоял за ней?

Определенно, юноша. Немецкий, согласно повязке на форме. Это были единственные две детали, которые предоставил Яэль быстрый взгляд. Все остальные потерялись, когда Кацуо снова начал говорить, его голос был наполнен ядом, который заставил ее обернуться:

– Думаешь, что снова сможешь лишить меня Двойного креста, девчонка? Ты должно быть с ума сошла!

Она обнаружила, что у него в руках клинок – тот, который он использовал для потрошения той рыбы, теперь направленный высокого и на ее горло. Он был всего в трех шагах (на самом деле, рывках, но на этой груде палочек не получится двигаться быстро). Технически Яэль могла разоружить его в два приема, но плот был узким, река глубокой, течение сильным. Одно неловкое движение, один удар означали конец.

«НЕ ДВИГАЙСЯ, ОН МОЖЕТ УДАРИТЬ»

Яэль оставалась неподвижной, но это не остановило Кацуо от продвижения вперед. Плот слишком сильно изогнулся; Яэль пришлось вцепиться в сидение ее «Рикуо», чтобы сохранить равновесие. Победоносный замер в полушаге перед ней. Его нож изгибался из кулака. На обоих берегах, поняла Яэль, отсутствовали камеры «Рейхссендера». Кацуо может ударить ее и уйти.

– СПОКОЙНО! – рявкнул за ними паромщик.

Еще только два шага сейчас. Половина выпада.

«БУДЬ СПОКОЙНА ПРИГОТОВЬСЯ»

– Если продолжишь двигаться, ты потопишь плот. – Ее немецкий был медленным и оскорбительно громким, но она не могла с собой справиться. Блеск в его глазах, блеск его клинка, вполне реальная возможность того, что он собирался броситься вперёд (в ад или в воду), того, что она упадет в реку, на нож, что все это было зря…

Все это подбиралось к ней, просачиваясь через трещины.

– Слишком много веса, – сказал он и поднял клинок выше. – Я должен избавиться от лишнего.

Они прошли треть пути через реку, приближаясь к краю ее наиболее глубокого участка. Бамбук окунулся и искривился, и паромщик кричал: «СПОКОЙНО! СПОКОЙНО! СПОКОЙНО!», когда Кацуо хлюпал вперед, сантиметр за сантиметром.

– Берегись! – позвал ее голос на неистовом немецком.

Яэль напряглась на плоту. Кацуо отвоевал второй шаг. Рванулся к ней. Тренировки Влада взорвались в венах Яэль, толкая ее конечности на автопилоте.

«ЗАЩИЩАЙСЯ НАПАДАЙ БУДЬ ВАЛЬКИРИЕЙ»

Она отскочила, согнув бедра и прикрыв жизненно важные органы от лезвия, заблокировав ему путь перекрещенными руками. Бамбук под сапогами Яэль вздрогнул, и за ней закричали два голоса; речная вода пролилась до краев ее гоночных брюк. Но инструкции Влада были громче, самыми настоящими, чем что-либо вокруг: «Схвати локоть нападающего, разверни его к себе. Теперь его клинок в твоих руках. Можешь использовать его, чтобы покончить с ним».

Жизнь? Или смерть?

«БУДЬ ВАЛЬКИРИЕЙ КАКОВ ТВОЙ ВЫБОР»

Пока нет. Не он. (Что бы это значило?)

Яэль отбросила юношу обратно, с парома, вон.

ВСПЛЕСК! Река поглотила Кацуо: голодная вода, жадные течения. Он был уже далеко от плота, когда снова выплыл на поверхность, задыхаясь от шока, гнева, холода. Барахтаясь под тяжестью своей ездовой экипировки.

Плот тоже барахтался. Дикие, погружающие плот в воду толчки от внезапного изменения веса. Однако паромщик знал свое дело, знал воды, знал, как примирить это между собой. Он пробормотал на своем родном языке, что-то вроде фразы «сумасшедшие гонщики» и оттолкнулся шестом.

Потрясенная, Яэль, наконец, обернулась и увидела гонщика на корме: сломанный нос, искривившийся рот, светлые волосы выглядывают из-под шлема. Феликс – чудесный, прилипший как репей Феликс – всегда оказывающийся там, где его не должно было быть.

Он был последним гонщиком, выехавшим из Ханоя. Не так далеко позади с точки зрения расстояния, но каждый устремлялся вперед на одной и той же скорости, самой высокой передаче. Как он обошел десять гонщиков? Выбил Луку с плота? Она даже не видела его на остановке за топливом…

– Как ты здесь оказался? – спросила она.

Он отмахнулся от нее, вместо этого спросил:

– Думаешь была хоть малейшая вероятность, что я позволю Луке Лёве добраться до этого плота вместе с тобой? Что бы произошло, если бы он стоял за тобой, а не я?

Глаза Яэль проследили за засоренными листьями течениями, изгибавшимися вокруг ближайшей вершины… Японского Победоносного нигде не было видно. Ее взгляд зацепился за конец дока, где стоял Лука, наблюдая. За ним собралась вереница гонщиков.

Это был его план? Засунуть ее между собой и Кацуо? Позволить двум своим злейшим конкурентам поколотить друг друга, а затем спихнуть победителя в воду? Нет, он изо всех сил пытался взойти на плот. И он бы не рискнул опрокинуть собственный мотоцикл, ставя под угрозу свое место в гонке.

В любом случае, на что это влияло? Яэль снова была впереди всей стаи. Готовая выиграть.

Феликс посмотрел, обернувшись, на крошечного Луку, удаляющегося прочь, прочь:

– Вот и все.

Их плот царапался о скалистый берег, сев на мель для остановки. И потому, что никого не было впереди нее, потому, что никто не мог ее обогнать, Яэль простояла на берегу на мгновение дольше, наблюдая за Лукой, окруженным людьми, но все равно таким одиноким.

Река затихала и буйствовала между ними.

Она не могла не задаться вопросом, действительно ли она что-то оставляла.

– Вот и все, – сказала она и отвернулась.

Глава 29

Сейчас. 28 марта 1956. Ханой – Шанхай


Она была впереди.

И это было хорошо.

Они показали отличное время на участке после реки, съехав по грунтовой дороге, так быстро, как позволяли их байки. Прошли часы, и горы исчезли, опустившись обратно в землю. Поля риса все тянулись и тянулись: ферма за фермой, за фермой. Деревня, деревня, городок, город. Дорожная грязь сменилась асфальтом, и их «Рикуо» показали еще более хорошее время, мчась от оранжевого тумана заката в наступавшую ночь.

Когда тьма все поглотила, Яэль щелкнула фарами и продолжала ехать. (Пыли, которая могла ее остановить, не было). Она ни за что не будет рисковать своим лидерством. Никаких привалов, еды, сна. Ее единственными перерывами были поспешные, но необходимые заправки топлива.

Феликс продолжал устойчиво держаться на ее стороне. Без жалоб и криков, когда она решила продолжать ехать в сумерках. Он просто включил свою фару, дополнительно осветив дорогу.

Яэль не могла запретить своим мыслям обращаться к тому, что произойдет дальше. После Шанхая, после переправы на барже через море, после финиша в Токио.

Скажет ли она ему правду?

Конечно, нет – он не поймет.

Скажет ли она прощай?

Нет, это будет слишком большой жертвой.

Тогда просто оставить его? Как Аарон-Клаус оставил её – без слов, висящую на краю, с которого она так и не сумела взобраться назад.

Это был самый лучший вариант. Но было что-то неправильное в том, чтобы просто исчезнуть… Может быть, после того, как все закончится – убийство, побег, охота и война, которая определенно последует, – она сможет найти его снова.

Найти его снова и сказать ему, что? Я – результат неправильного псевдонаучного эксперимента, которая похитила твою сестру, изменила кожу под ее лицо и убила фюрера, когда носила лицо твоей сестры. Извини за это. Ох, и еще раз прости за удар пистолетом. Хотя, он хорошо зажил.

Она могла только представить, как хорошо это пройдет, учитывая досье Феликса.

Нет – прощание, которое не было прощанием, было лучшим вариантом. На самом деле, это было все, на что она была способна.

Эти мысли крутились – круг, и круг, и круг – и дорога зияла темнотой перед ней, как открытая рана. Ее края начали смазываться: ветви деревьев простирались слишком далеко, порхающие, как летучие мыши в уголках ее глаз. И в желудке поселились искры, напоминающие Яэль, что проглоченные на заправке протеиновые батончики не были полезной едой.

Пока Яэль не двинулась в сторону обочины и не начала рыться в своем кофре, она и не подозревала, как отяжелели ее веки, требовавшие сна.

Феликс тоже зевал, со щелчком открывая карманные часы Мартина и проверяя время через паучьи трещины очков на лице:

– Нам осталось четыре, может быть пять часов езды. Пять часов до восхода солнца.

Яэль откопала пакет сушеного мяса, с трудом пытаясь его открыть. Ее пальцы были неловкими и обессиленными от семнадцати часов на байке.

Феликс внимательно наблюдал, как она сдалась и атаковала упаковку зубами. Глотая кусочки сушеной курицы прямо из пакета.

– Лучше всего остановиться и вздремнуть. Это вероятно, делают и другие гонщики.

Яэль посмотрела на дорогу. Никаких огней. Просто тьма, что купалась в ее глазах, вмещающая в себя столь многое (как и все темное): дни, смешанные с жизнью, закрученные мечтами. Она почти могла услышать вой своих кошмаров, впечатывающийся ей в уши.

Феликс был прав. Ей нужно поспать. Но это был участок гонки под названием «езжай или умри». Не скорость теперь определяла победителя, но выносливость.

А у Яэль всегда была хорошая выдержка…

Вой становился все громче. Яэль дожевывала последние кусочки курицы, когда увидела фары, вырастающие, как миниатюрное солнце. Неправильный рассвет с запада. Вой рос и рос, и рос: вовсе не крики кошмаров, но двигателя, рвущегося к ним на максимальной скорости.

Яэль бросила еду. Ее шлем? Где же он? Нет! Сначала очки!

«ИДИ ИДИ ИДИ ПОСПЕШИ ИДИ»

Сдвинуть. Зажать. Защелкнуть.

Слишком поздно. Фара была здесь, и она… тормозила? Бешеный хор двигателя снизил шум, останавливаясь. Ее изголодавшиеся по сну глаза едва успели опознать коричневую куртку и потрескавшиеся губы, прежде чем Лука Лёве слез с байка и пошел к ней, яростно шагая.

– ТЫ! О чем ты думала?

Феликс бросился между ними, сердитый и быстрый, как борзая. Лука остановился, но продолжал смотреть на нее поверх плеча Феликса.

– Твой маленький трюк на реке не принес пользы. Кацуо все еще в гонке. – Он не стал тратить время на объяснения.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Яэль.

Он указал на нее:

– Я имею в виду второе место – и затем ткнул пальцем в свою грудь – И третье. Паромщик выгрузил байк Кацуо с плота, после того, как вы уехали. Кацуо поплыл к берегу и стартовал в то время, когда я переправился, потому что кто-то не обрезал предусмотрительно топливные шланги.

– О, – все, что она смогла из себя выдавить. Кацуо. Впереди. До сих пор. Плавание. Конечно. Почему она не подумала об этом? (Потому что была слишком занята раздумьями о еще неодержанной победе и что-могло-бы-быть и взглядами через реку.)

Слова Луки Феликса, казалось, не убедили. Его плечи перекатывались, разминаясь для боя.

– Тогда где он сейчас?

– В пяти километрах отсюда. У него проклятый пикник на обочине дороги, – Лука прорычал брату Адель. – Я бы сам с ним справился, но он был со своей шайкой. Нам нужно выбить Кацуо до Шанхая. Мы можем использовать захват клещами из Германии…

– Тот, которым вы пытались убрать ее? – перебил его Феликс. Костяшки защелкнулись в кулаки. – Я так не думаю. Моя сестра достаточно натерпелась от тебя.

– Натерпелась? – Лука фыркнул. Его темные брови исчезли под линией шлема. – От меня?

Феликс рванулся вперед. (Безопасность отключена. Молот поднят. Запуск произведен.) Он налетел на Луку; его локоть злобно изогнулся вокруг шеи Победоносного. Сокрушая ее в захвате.

– Не веди себя так, будто не нападал на нее в Осаке! – зашипел Феликс в ухо Луке. Его ноздри раздувались, шею обвивали вены. – Когда ты узнал, что она девушка!

Трудно было сказать в темноте, но Яэль была определенно уверена, что лицо Луки все больше становилось фиолетовым: от сумеречного до фиолетового до баклажанового, когда он хрипел и сражался.

– Феликс, отпусти его! Он нам нужен!

– НЕТ! – В его крике была все та же сила того первого удара в Праге. – Это для твоего же блага, Ада. Я защищаю тебя!

Гнев Феликса был похож на спичку, но ее – на бочку с бензином. Вся та бурлящая чернота, запечатанная, ждущая подходящего момента (того подходящего момента в бальном зале перед фюрером и миром), чтобы взорваться.

Яэль придется оттолкнуть его, если она хочет принять союзничество Луки и вообще достичь бального зала.

– Мне не нужна твоя защита, Феликс! И никогда не была нужна.

Лицо Феликса погасло, ошеломленное этими словами. Хватка его руки ослабла чуть сильнее, чем нужно. Лука воспользовался моментом: вскочил на ноги и ударил Феликса кулаком по носу. Треск и ругательство, и Лука освободился, разминая свое горло.

– Это она тебе сказала? – прохрипел он Феликсу, а затем повернулся и посмотрел на Яэль. – Это ты ему сказала? Что я напал на тебя?

Если бы только она знала, что Адель сказала Феликсу. Если бы только она знала, что действительно произошло в Осаке. Неверное сердце Яэль быстро билось от адреналина и незнания.

Кровь – темная и извивающаяся – поползла из носа Феликса. Он, похоже, не замечал красноту или боль. Он смотрел прямо на девушку, которую считал своей сестрой.

– Так это тоже было ложью?

– Вот это забавно. – Лука прочистил горло и сплюнул на землю. – Я ожидал немного меньшего удивления от того, чья сестра похитила его личность и оставила его стервятникам в пустыне год спустя.

Лицо Феликса Вольфа стало диким: он зарычал, кровь на морде:

– Закрой свой поганый рот!

– Или что? Собираешься снова схватить меня за горло? – Победоносный ухмыльнулся и повернулся к Феликсу спиной, переключив все свое внимание на Яэль. – Слушай, как бы сильно мне не хотелось продолжить этот маленький сеанс единения брата с сестрой, Кацуо сейчас закончит со своей едой. И нам нужно быть впереди него, чтобы захват в клещи сработал. Кацуо подумает, что мы играем в труса, и он слишком гордый, чтобы извернуться, как это сделала ты. Мы сможем достать до его руля. Ты в деле, фройляйн?

– Достать до его руля и что? – Она взглянула в эти глаза цвета синего шторма, в которых было так трудно ориентироваться и не потеряться. – Как я узнаю, что ты не направишь его на меня? Чтобы разбить нас обоих?

– Я позволю тебе подрезать его, если это поможет тебе почувствовать себя лучше. Дамы вперед и все такое, – добавил Лука. – Я буду пасти Кацуо в твоем направлении и нажму на тормоза в последний момент. Ты хватаешь его руль и направляешь прочь с дороги.

– И что произойдет после этого? – спросила она.

– Тогда у нас будет честная гонка. Только мы и дорога. – Он улыбнулся. Это движение разлепило его сухие губы. – Должен сказать, что с нетерпением жду этого.

А за ним Феликс тряс головой, смотря на нее тем же взглядом, что в самолете: не делай этого; не доверяй ему.

Но какой у нее был выбор? Когда Кацуо так далеко впереди, а Токио так близко…

И снова на расстоянии от них послышался рев. Больше не принадлежащий кошмарам, но пробуждающий опасность. Здесь, реальную, сейчас.

Кацуо приближался. Она опоздала.

Яэль пошла к своему байку.

– Не делай этого, Ада, – крикнул Феликс позади нее. – Ты рискуешь всем.

Не всем. Для нее это «все» было в квадрате: все, все.

– Я должна, – сказала она ему.

– Есть другие способы…

– Какие, например? – Она запустила двигатель «Рикуо».

Кровь Феликса тащилась за ним как многоточия: наружу, наружу, наружу, капая с его подбородка в ничто. В темноте он выглядел настолько не в ладу с собой, напряженно сверля взглядом спину Луки, когда Победоносный запрыгнул на свой байк. Завел его двигатель.

– Не иди с ним. Пожалуйста, просто… просто поверь мне, – предложил он жалобно.

Но Яэль давно уже была девушкой, оставившей доверие в прошлом (иглы вымыли его из нее, вместе со многим другим), и ей пришло в голову, что – может быть, действительно, по-прежнему – Феликс Вольф просто хотел уберечь свою сестру. Что – может быть, вероятно, на самом деле – не было никакого другого пути. А этот был. Если она не последует за Лукой сейчас, все будет потеряно.

Рев нарастал. Фары Кацуо показались над горизонтом, вырезая их силуэты. Пока они не стали всего лишь своими собственными тенями.

– Мы Вольфы, – умолял Феликс. – Мы должны держаться вместе.

Но железо в крови Яэль не связывало ее с Феликсом. Нет. Она была связана с большим: с людьми и миром.

Нельзя потерять все.

Лука выехал на асфальт и обернулся. Его байк простаивал, ожидая ее. Яэль сделала глубокий вдох и последовала за ним.

Глава 30

Сейчас. 29 марта 1956


Каждый нерв, каждая молекула, которой она была, чувствовались электрическими, поджариваясь на ста тысячах ватт, когда Яэль погнала свой байк на дорогу. Лука поехал с левой стороны – достаточно быстро, чтобы использовать свою самую высокую передачу, но достаточно медленно, чтобы позволить Кацуо догнать их. Яэль ехала параллельно (но немного впереди, поэтому Кацуо не заметит ловушку), ее колеса мелькали по росе. Метр за метром, минута за минутой, фара за ними светилась ярче, и рев двигателя Кацуо поглотил все.

Его отряд (Такео и Ивао) ехал за ним. Достаточно близко, чтобы успокоить его, слишком далеко, чтобы спасти его, если потребуется. Их фары были осколками звездной пыли, в то время как его была метеором: пылающим, готовым к взрыву.

Здесь началось самое сложное. Яэль понадобилось несколько пар глаз: одна для Кацуо, вторая для Луки, третья для дороги впереди. Вместо этого она довольствовалась обрывками картинок в своих измазанных очках:

Поворот дороги. Кацуо устремился вперед, мимо Луки. Лука приближался, всего в паре сантиметров от хромированной выхлопной трубы Кацуо. Еще один поворот. Снова Лука, дернувшийся от Кацуо с ревом двигателя, завлекая его также, как он делал с ней после Германии. Кацуо, сосредоточивший внимание на Луке, пытающийся решить, столкнуть ли его с дороги. Слишком отвлекшийся, чтобы заметить Яэль, которая тоже прикидывала, что делать дальше.

Настало время нанести удар.

Яэль нажала на тормоза, срезав километр или два от своей скорости. В то же время Лука прибавил газа, загоняя Кацуо. Хром его руля вспыхнул. Яэль отлично его видела – место на руле, которое, как предполагалось, ее рука сожмет, толкнет, отпустит – такое гладкое и серебристое.

Лука продолжал толкать Кацуо все ближе и ближе к Яэль.

Воздух врезался в ее скулы. Дорога рвалась под ними, с разрывающей кожу на куски быстротой. Километры, прохладная темнота и скорость протянулись между пальцами Яэль, когда она протянула руку. Почти…

Столь многое произошло в одно мгновение. Ее пальцы обернулись вокруг хрома руля. Тормоза Луки завизжали, и шипение горящей резины наполнило воздух. Голова Кацуо повернулась, и его глаза нашли ее.

В его взгляде больше не было клинка. Не было взгляда охотника. Посмотрев в его глаза, Яэль увидела нечто гораздо более животное… гораздо более человечное: страх.

И он врезался в нее – до костей, до самой ее сути: маленькой девочки, привязанной ремнями к каталке, с белыми от ужаса глазами, когда иглы прожигали ее, одна за другой, одна за другой. Которая ходила под прожекторами и стояла в реке крови и слышала каждый стук своего сердца. Которую схватил за рукав национал-социалист, который не был национал-социалистом.

Девушка, на которую охотились. Девушка, которая боялась.

Она так долго хотела быть охотником. Хищником. Валькирией – выбирающей жизнь и смерть – она хотела этого больше всего.

Но не так. Что она делает? Танцует между добром и злом, вообще о них забывая.

Они ехали еще две секунды. Рядом. Парализованные и летящие.

Две слишком долгих секунды – искренность в глазах Кацуо превратилась во что-то отчаянное. Что-то опасное.

Заповеди клыков и когтей бились в ней. Убей или будь убита.

Этот мир не был создан черным или белым.

Кацуо схватил запястье Яэль. Пальцы сжались, перехватив его. Если она толкнет руль Кацуо сейчас, ее саму скинут с ее «Рикуо». Яэль запуталась в металле и плоти, как в кренделе. Если она отпустит, отступит, Кацуо в любом случае сбросит ее. Выкинет ее с дороги и поедет дальше.

Другая секунда разорвалась между ними. Изгиб дороги приближался, прыгал в их фары, всего в нескольких мгновениях от них. Они больше не могли продолжать так ехать. Хватка Кацуо ослабла. Она больше не была сильной, как тогда, на каталке в лагере, но достаточной, чтобы держать ее. Если не…

Яэль выкрутила руку, как будто пыталась рывком открыть замок, и потянула ее на себя. Пальцы Кацуо сжались, но слишком поздно.

Поймали только перчатку, но не руку. Он тянул так сильно, что кожа потеряла свою форму, извиваясь, покинула ее руку, свободно улетела – полая, пустая – прочь. Кацуо смотрел, как бесформенная кожа перчатки опускается, в его глазах проскакивало столько эмоций: свирепость > неверие > снова страх >

Перчатка продолжала падать. Он продолжал падать. Так далеко назад, что Яэль не смогла больше видеть его глаза.

Но она увидела все остальное. Законы физики взяли верх. Гравитация, импульс, сила… юноша и байк встретились с землей. Искры зашипели на проезжей части, и свет фары Кацуо дико вращался. Колол слишком ярким светом в тело на дороге. Скрученное и затихшее так, как ей слишком хорошо было известно.

От такого он не поднимется.

Кацуо был остановлен, но законы физики продолжались. Яэль доехала до поворота дороги. Ища центростремительную силу, стараясь сохранить равновесие. Поворот был крутым, и когда она оглянулась, позади ничего не было. Только контуры деревьев, резкие в свете фары Луки.

Ветер выл на ее запястье без перчатки, на рукав куртки, кусая кожу ее левой руки. Бросаясь на нее, снова и снова, пока она не перестала его чувствовать. Пока не окоченела.

Глава 31

Сейчас. 29 марта 1956. Контрольно-пропускной пункт Шанхай. 18 741-й километр


1-е место: Адель Вольф, 12 дней, 10 часов, 37 минут, 5 секунд.

2-е место: Лука Лёве, 12 дней, 10 часов, 37 минут, 10 секунд.


Яэль затруднялась сказать, бодрствовала ли она или спала, когда достигла контрольно-пропускного пункта Шанхай. Указатели направляли ее через туманные послерассветные дороги города – кишащие электрическими трамваями и покачивающимися рикшами, запахами свежей рыбы и соли – вплоть до раздробленных деревянных причалов, которые пьяно поворачивали к морю. Финишная черта была у трапа корабля под названием «Кайтен». Профиль командной палубы был воинственным, обрисованным еще не высоким солнцем. Его корпус – только свежие краски и гладкие заклепки – делал карликом каждое судно в доке, ржавую рыболовную технику и плавучие дома.

Яэль заехала на борт, позволила двигателю задрожать и умереть. Двадцать четыре часа и семнадцать минут. Столько она провела на байке. Время должно было быть меньше – но после аварии она просто не могла продолжать движение. Она съехала на обочину дороги и пыталась дышать. Она сняла перчатку с правой руки и натянула ее на левую, но все было неправильно. Она бросила ее в кусты, сразу после того, как Лука проехал мимо, уезжая в тяжелый, покрытый росой воздух, даже не оглянувшись. Она подождала еще несколько минут (она не совсем была уверена, чего ждала… Такео? Ивао? Феликса?), пока больше не могла оставаться на месте. Она должна была продолжать движение, оставаться впереди, победить.

Она должна была придать смысл всем их смертям.

Даже Кацуо.

Его имя уже было зачеркнуто, когда она села на корабль. (Обслуживающий караван нашел его несколько часов назад, сказал Яэль судья, следящий за временем, когда она спросила об этом. Медики ничего не могли сделать, только передавать по радио о роковой аварии.) Яэль смотрела на нарисованную мелом линию, пока ее глаза не сомкнулись, и все стало одним большим белым размытым пятном. Таким же пьяным, как ее мысли.

Цуда Кацуо. (Нет: Цуда Кацуо. Я должна думать о нем без черты. Какой толк в этих линиях?) Семнадцать лет. Родился в Киото. Победитель восьмой Гонки Оси. Мертв. Как и многие другие. Столь многие, многие другие…

Пять секунд. Не такое уж большое преимущество. Но был еще один отрезок. Один финальный отрезок.

Где мои перчатки? Ох, правильно, остались там на дороге. Потерянные. Исчезнувшие.

Исчезнувшие, исчезнувшие, исчезнувшие.


На борту «Кайтена» не было спальни. Гонщикам предоставили собственные каюты для путешествия. Это были практичные помещения, в которых были только туалет и кровать. Когда Яэль дошла до комнаты Адель Вольф, она рухнула на свежее постельное белье и заснула мертвым сном. Неподвижным, темным и без сновидений.

Когда она проснулась, дневного света не было. И не было Феликса, улыбающегося и машущего ей рукой, чтобы она подошла и увидела цвета. Крошечное окошко ее иллюминатора было заполнено мраком. (Может быть, сумерки? Или рассвет? Невозможно было сказать.) И Феликс… он спрятался в своей каюте, если он вообще был на судне.

Сначала Яэль подумала, что у нее кружится голова, когда села на кровати, но вскоре поняла, встав на напряженные ноги, что это было движение судна. Они были уже в море. Другие гонщики должно быть взошли на борт, когда она спала.

Все, кроме Кацуо.

Мысль, имя, ударили ее с холодной, ужасной ясностью утра. Не было больше размытого пятна, оцепенения.

Воспоминание о том, как он тяжело свалился на дорогу, ломая конечности и суставы и жизнь, казалось кошмаром. Большим, чем жизнь, цепляющимся к ней, как жирная пленка, заставляющим ее чувствовать себя слабой, грязной.

Слишком многие ее кошмары были реальными.

– Цуда Кацуо мертв, – сказала она вслух гладким металлическим стенам. Слова вернулись к ней эхом: слабым, слабее, еще слабее…

Ее разум взбесился. Танцевал вокруг нее. Или моя жизнь, или его. Я не виновата. Не совсем. Если бы он отпустил мою руку, если бы он не отклонился назад так резко, он бы не потерял равновесие. Я не выбирала его смерть. Но я стала ее причиной…

И голос, который шептал громко, громче, громче всех – старейший шепот из всех – сказал только одно слово: монстр.

Она боялась, что он был прав.


Погода на море испортилась: его волны барахтались, взбрыкивали, метались во все стороны. Экипаж «Кайтена» казался равнодушным, ходил по коридорам с уверенностью горных козлов. Но Яэль и другие гонщики провели большую часть времени лежа, не желая принести содержимое палубы в каюты. На палубе практически никого не было, когда Яэль, цепляясь за стены, предприняла путешествие за едой. Она была более чем благодарна за это. Она не думала, что сможет выдержать взгляды других гонщиков – реальных или воображаемых – колющих ее так же, как это делал Кацуо. В сотню раз сильнее.

Она с ужасом ждала взгляда Феликса. (По данным табло, он достиг корабля, на двенадцатом и последнем месте). Но брата Адель и его ледяных глаз нигде не было видно. Единственными за обедом были Ларс (у которого было немного позеленевшее лицо) и Рёко, баюкающая в руках миску с лапшой удон. Оба цеплялись за свои привинченные стулья.

Яэль кивнула, получив собственную миску, и села за отдельный островок стола. Судовая качка создавала крошечные волны в бульоне, вызывая рябь в печальном отражении Адель. Яэль смотрела и смотрела на перепутанную лапшу, пытаясь заставить желудок поесть. В последнем этапе Гонки Оси было чуть более двенадцати сотен километров от Нагасаки до Токио. Более двенадцати часов езды на высшей передаче. Двенадцать часов, когда Лука будет ехать за ней в всеоружии… пытаясь сократить тот пятисекундный разрыв между ними.

Яэль были необходимы все силы, какие у нее были. И хотя она не наелась до отвала, она не была голодна.

Была только пустой и слабой.

Она по-прежнему смотрела в бульон, когда стул рядом с ней загремел. Это была Рёко. Короткие атласные волосы девушки прошлись по ее подбородку, когда она поклонилась:

– Здравствуй. Меня зовут Оно Рёко.

– А меня Адель, – кивнула Яэль, посмев встретиться с девушкой взглядом.

Во взгляде Рёко не было сомнений. Никаких резких обвинений. Вместо этого на ее щеках появились ямочки:

– Спасибо, что помогла нам уйти от солдат Советов. И за помощь Ямато. Он очень признателен.

Яэль не знала, что сказать. «Пожалуйста» казалось ересью. Ничего не ответить значило оскорбить. Поэтому она ухватилась за последнее предложение:

– Как Ямато?

– Он счастлив, что больше никуда не едет. Ямато хороший гонщик, но это не то, к чему лежит его сердце. – Щеки Рёко покраснели: от розового до сливового. Она быстро продолжила. – Он хочет изучать литературу и стать учителем.

Яэль думала о книгах, которые носил с собой юноша. Как он прочитал хокку вслух в идеальном тоне и темпе.

– Он будет хорошим учителем.

Рёко кивнула:

– Я тоже так думаю.

Яэль сунула руку в карман и вытащила бумажные скульптуры. Звезда сплющилась в кармане, а шея журавля вывернулась назад и сломалась.

– Спасибо тебе за них.

– Ты не открыла их. – Рёко нахмурилась и выловила бумагу из ладони Яэль. Ловкими пальцами она развернула их и разгладила складки.

Оба осколка бумаги содержали рукописные заметки – аккуратный курсив, вплетенный между немецкой пропагандой и арабским новостным листком.

На звезде: Кацуо планирует зажать тебя в тиски с Хираку, Такео и Ивао. Опереди их, как только сможешь.

На журавле: Кацуо планирует подсыпать наркотики в твою воду. Присматривай за своими фляжками.

Правда была внутри. Всегда внутри. (И это заставило Яэль гадать, что она обнаружит в себе, если откроется? Монстра, созданного доктором Гайером? Или Валькирию собственного производства?)

Она не знала.

Она не знала.

Как она могла забыть собственную личность?

– Ты пыталась предупредить меня, – размышляла Яэль вслух, потому что так было проще посмотреть на этот вопрос: – Но почему?

– Я наблюдала, как ты участвовала в гонке в прошлом году. Ты ехала очень хорошо. Лучше, чем юноши. Это обрадовало меня. Дало мне… – Рёко остановилась, отыскивая нужно немецкое слово. – Надежду. Надежду, что я тоже смогу участвовать в гонке, несмотря на то, что я девушка. И в Праге, когда я сидела одна, ты улыбнулась мне, снова дала мне надежду. Я хотела дать тебе что-то в ответ.

Надежда. Проклятая надежда. Яэль действительно нужно было немного надежды прямо сейчас. Она посмотрела на сморщенные бумажки. Они никогда не будут снова гладкими. Слишком многое случилось с ними. Но возможно, их можно разгладить…

– Как думаешь, сможешь показать мне, как сделать звезду? – спросила она. – И журавля?

Девушка напротив улыбнулась ей:

– Конечно.

Рёко тоже была хорошим учителем. Они провели час, склонившись над столом, разгибая пальцами бумагу, разговаривая о мотоциклах и парнях. (Разговор как-то постоянно переходил на Ямато. Каждый раз, когда Яэль упоминала имя юноши, лицо Рёко выдавало другой оттенок красного.) Когда урок закончился, Яэль смогла смастерить звезду и журавля, который на самом деле выглядел как птица.

Это было хорошее начало, думала она, убирая две фигурки в карман.


Когда море наконец успокоилось, Яэль обнаружила, что ее живот не последовал его примеру. Он по-прежнему крутился, переворачивая последнюю пищу: лапшу удон, рис, рыбу и сушеные сливы внутри кишечника. Она вышла на палубу, чтобы подышать: уловка, которую она узнала от героев-мореплавателей со страниц книг на полке Хенрики с запрещенными романами.

Она была не единственной. Все судно вывернулось наизнанку: гонщики и, похоже, члены экипажа облокотились на перила, купаясь в морском бризе и утре.

Яэль разыскивала Феликса, когда поднялась на палубу «Кайтена», но его нигде не было видно. Она вообще не видела его за все время рейса. Ей не хватало смелости постучать в его дверь, и она действительно не знала, что сказать в таком случае. Как бы то ни было, что значили лишние двадцать четыре часа? Прощание, которое не было таковым, все еще оставалось лучшим вариантом.

Нос корабля был изолирован, отгорожен стеной командной вышки. Лучшее для нее место, чтобы стоять и смотреть в голубой-голубой горизонт.

– Приготовились, фройляйн? – Лука, которого она не заметила сразу, облокотился на перила рядом с ней. – У нас впереди целый день. Капитан говорит, что мы всего в нескольких часах от порта. Мы сможем вскоре увидеть землю.

Он был красивым. Все ради множества камер, навстречу которым они готовились ринуться. Его волосы были только что вымыты и зачесаны. Вся щетина выцарапана с его щек. Его губы больше не шелушились; он смазал их вазелином. Кончик уха, который он потерял, спасая Ямато, был обернут чистым куском марли.

Все это заставило Яэль яснее осознать, насколько она грязная. Она не смогла побороть морскую болезнь, чтобы встать под душ в ванной. Вместо этого она пару раз побрызгала на лицо водой, чтобы смыть грязь.

Но маслянистое ощущение осталось. По всей голове, пропитавшее ее кожу. Чтобы избавиться от него потребуется нечто большее, чем душ и мыло. Гораздо большее.

Яэль перевела взгляд обратно на море.

Лука спокойно воспринял ее молчание.

– Это из-за Кацуо?

Она была такой открытой? Настолько очевидной? Или он просто смог лучше проникать через ее оболочку и читать ее?

– Он мертв. – Она сказала это так же, как стене. Только на этот раз эха не было.

Она снова закричала в пустоту:

– Он мертв, и это моя вина.

– Проклятье, – выругался Лука и наклонился ниже через перила, он балансировал на носочках на последней ступеньке. До Яэль дошло, что его легко можно было столкнуть за борт. Вместо этого она просто смотрела, как пробирающий до костей ветер и солнечный свет мелькали в его волосах.

– Ты изменилась. – Он посмотрел на нее, его губы сурово сжались. – Не пойми меня неправильно. Мне нравишься новая ты, но я не уверен, что полностью тебя понимаю.

– Разве это тебя не беспокоит?

– Что? То, что Кацуо мертв? – Он отпрыгнул от перил. – Я бы солгал, сказав, что это не так… Но лучше он, чем я. Или ты. И это была бы ты, Адель, если бы не вырвалась.

– Ты не должна продолжать мучить себя мыслями об этом, – продолжил он. – Ты сделала то, что должна была. Если бы ему хватило ума вовремя отступить, он все еще был бы здесь.

Грубоватые слова Луки, полные уродливых истин. Но несмотря ни на что, они заставили Яэль почувствовать себя немного лучше.

Первые клочки земли вырастали из моря. Горные склоны тыкались вверх, как весенние саженцы. Росли и росли, пока минуты молчаливо тянулись между ними, а судно вспенивало волны.

– Я рада, что Феликс ошибся в тебе, – сказала она поднимающимся холмам.

Он снова облокотился на перила, свесившись отчаянно далеко, попав в поле ее зрения.

– Видимо, ты дала ему весьма неправильное впечатление обо мне.

– Я много лгала.

– Я заметил. Ты и в этом хороша. – Он повернулся к ней, был так близко, что Яэль пришлось смотреть на него. Пришлось увидеть, каким мрачным было его лицо, как крепко он схватил перила. – Адель – это когда-нибудь было настоящим? Любила ли ты меня хоть одно крохотное мгновение?

Мысли Яэль затопили трещины и поезда, и все на свете. Казалось, осколки эмоций – настоящих и ярких – запутались в этой мешанине псевдонимов. Лука + Адель. Лука + не-Адель. Яэль + этот парень, который был национал-социалистом и еще чем-то намного большим.

Это когда-нибудь было настоящим? Был ли кто-либо из них настоящим?

– Я не уверена, – сказала она.

Лука Лёве усмехнулся про себя. Уголок его губы натянулся:

– Ты создана причинять муки, Адель Вольф.

Он снова собирался ее поцеловать. Она видела это в небольшом, на пять градусов, наклоне его головы, в том, как он приблизился к ней.

Что это значило? Светило солнце, и не все было ложью.

Менее чем через сорок восемь часов они расстанутся, и она никогда не увидит его снова.

Могла она просто принять его? Чувство, которое не было печалью или гневом, или виной, или тяжким грузом? Прощание, в котором были не только слезы и тишина, и крик?

Он наклонился к ней. Она позволила.

Этот поцелуй был очень похож на последний, когда мир закружился вокруг них, а его губы рассказывали историю ее губам. Он был на вкус, как одна из греческих эпических поэм: противоречивый. Героический. Значительный. Наполненный столь многим: любовью и рождениями, и смертями.

Он был неправильным на вкус.

Она поняла это, как только аромат передался от его губ к ее. Серебристые химические вещества врезались в ее вкусовые рецепторы, вонзились в ее горло.

Этот вкус Яэль хорошо знала. Влад тестировал его с ней так много раз, всегда помещая его в ряд смесей, которые она должна была нюхать и идентифицировать. Она услышала сейчас его, держащего янтарную аптечную бутылку, объясняющего, что было внутри: «Это вырубает человека меньше, чем за минуту, подавляет его в течение нескольких часов. Невозможно проснуться. Противоядие нужно принять заранее, чтобы от него был хоть какой-то толк».

Яэль ахнула, поперхнулась, почувствовав, как препарат просачивается в нее. Лука отстранился.

На его губах все еще был блеск, и это был не вазелин. Победоносный протер рот рукавом куртки.

– Ты сказал, – ее слова уже были невнятными. Как и зрение. – Честная гонка.

Лука отмахнулся от ее слов. (Или, по крайней мере, она подумала, что он так сделал. Он был чуть больше, чем коричневое пятно в дневном свете.)

– Ну, ты знаешь, что говорят о любви и войне.

Рука Яэль нащупывала перила. Мимо. Транквилизатор тяжело разносился по ее венам, проникая в каждую часть ее тела, тая вместе с ним. Нельзя было удержаться.

Лука поймал ее, наполовину обессиленную, прошептав ей в ухо, когда положил ее на палубу: «Мне жаль, любимая. На самом деле. Но даже всего в пяти секундах ты слишком хороша. И я не позволю тебе снова выиграть».

Тьма закручивалась как дым, смывая последние мягкие слова Луки:

– Увидимся в Токио.

И внезапно все исчезло. Прочь, прочь…

Глава 32

Сейчас. 1 апреля 1956 года


Мир вокруг Яэль был наступившей тьмой и трясся. Голос шипел: «Просыпайся! Ты должна сейчас же встать!»

Зачем? Здесь было так приятно, в теплой темноте… Если бы только дрожь прекратилась, она бы осталась здесь навсегда. Но тряска все возрастала и возрастала. Пока не загудела под зубами и затряслась под кончиками ногтей. Сотрясая все внутри нее – слова, видения, воспоминания – как кости в чашке.

Длинный, длинный поезд. Цвета Холи, вырывающиеся из дымовой трубы. Женщина с желтыми волосами в подвале пивной плакала и плакала, срывая мир со стены. Кнопки, дождем падающие вниз, красные, как кровь. Кровь на ее куртке. Кровь между плиток пола, глубоко просочившаяся в цементный раствор.

– Проснись! – снова прошипел голос. На этот раз Яэль зацепилась за него, пытаясь вспомнить, почему он звучал так знакомо.

Тряска продолжилась, но воспоминания, которые приплыли к Яэль, на этот раз были более чистыми: рваный берег Японии приближался. Утреннее солнце было таким теплым на ее лице. Лука Лёве наклоняется, касаясь ее своими отравленными губами… поцелуй, который означал все.

«ПРОСНИСЬ ПРОСНИСЬ ПРИШЛО ВРЕМЯ»

Она открыла глаза и увидела резкий, болезненный свет. Яэль обнаружила, что уставилась в бездонное послеполуденное небо. Затем другой, более резкий оттенок синего появился в виде взгляда Феликса.

– Вставай! – Он сделал за нее большую часть работы, усадив Яэль на палубу. Она увидела, что по-прежнему находится на «Кайтене», хотя ее стянули с носа на середину палубы. Растянувший участок моря исчез. На его месте были толпы судов и гул порта Нагасаки в конце причала.

Два мотоцикла стояли близко друг к другу: ее и Феликса. Десять «Рикуо» нигде не было видно. Солнца било по ним, стояло слишком высоко.

«ПОТЕРЯННОЕ ВРЕМЯ»

Телу Яэль понадобилась еще одна секунда, чтобы среагировать на это ужасное положение дел. Сначала она издала крик. Затем бешено рванулась к своему байку. Феликс синхронно двигался рядом с ней, когда она бросилась к «Рикуо».

– Как долго я спала? – прохрипела она, надевая очки на засаленные волосы.

– Я не нашел тебя, пока не выстроились все гонщики. Тебя там не было, поэтому я пошел искать…

– Как долго? – Она повернулась и обнаружила, что кричит Феликсу в лицо. Несколько плевков слюны приземлились на сломанную переносицу его носа. Он даже не вздрогнул.

– Я не мог разбудить тебя, – продолжил он. – Медсестра Вильгельмина сказала, что тебя, похоже, накачали наркотиками. Я испробовал все. И я попытался достучаться до чиновников, чтобы они придержали гонку, но они отказали. Это было два часа назад.

Шлем, который схватила Яэль, выскользнул из ее рук. Упал на палубу «Кайтена».

Она и не подумала его поднять.

Два часа. Сейчас Лука и остальные гонщики, должно быть, уже ушли далеко от Фукуоки. Избавившись от ее пятисекундного преимущества. Третья передача, езда без остановки, вся ярость и вина в мире не могли доставить ее в Токио вовремя.

Все кончено.

Яэль хотелось плакать, но слез не было. Вместо них была пустота, выскребающая дыру в ее животе. Выталкивала, расширялась, грозила поглотить каждый следующий момент.

Феликс поднял и протянул шлем.

– Надень его.

Руки Яэль безжизненно повисли вдоль тела.

Когда она не сдвинулась с места, Феликс сам надел ей шлем на голову. Туго затянул ремешок на подбородке.

– Я говорил тебе, что существуют другие способы. Эти «Рикуо» были приспособлены больше для выносливости, чем скорости. Лука был прав. Они дерьмовые для подобной гонки, но с умным оборудованием они способны на большее. Когда я проводил ему тест-драйв в Ханое, я незаметно прошел в гараж и решил немного его подремонтировать.

– Я отключил задние звездочки в Ханое, чтобы улучшить передаточное отношение и полностью воспользоваться скоростью байка. Он теперь быстрее набирает скорость.

Он переоборудовал свой байк в Ханое? Конечно, теперь все стало ясно. Как он так быстро доехал до парома…

– Почему ты не сказал мне? – спросила она.

– Это не казалось большим делом после того, как ты столкнула Кацуо в реку. Ты была полностью настроена на победу. А затем на обочине… я пытался. Но я не мог сказать это вслух. Я подумал, что Лука может выкрасть байк, если будет знать.

Лука. Имя, заставившее ее задрожать. Не страх. Не только ярость.

(Но в основном).

Яэль сглотнула.

– Насколько быстрее?

– Около двадцати километров в час. Но я должен был отказаться от некоторой силы ускорения. Ему нужно немного больше времени, чтобы начать движение.

Вычисления жужжали в голове Яэль. Двадцать дополнительных километров в час… От Нагасаки до Токио было одна тысяча двести километров. Если она будет стремиться вперед достаточно усердно, то сможет достичь Императорского дворца чуть больше чем за десять с половиной часов.

На два часа опережая график.

Если она выедет сейчас, то сможет догнать других гонщиков на окраине столицы. Шанс по-прежнему был…

– Иди, – сказал Феликс. – Сохрани нашу семью. Побей мерзавца.

Другой наркотик пульсировал в венах Яэль. Тот, которого она жаждала в столовой. Тот, который она пыталась выстроить из мятой бумаги и глупых поцелуев. Тот, который ей дал этот Вольф, во имя железа и крови: надежду. Она была как всегда тяжелой и мощной. Только теперь вместо того, чтобы сокрушить Яэль, она толкала ее вперед. Опустила на «Рикуо» Феликса, заставила двигатель взреветь от удара ногой, поторапливала ее спуститься с трапа «Кайтена» на улицы Нагасаки.


Япония растекалась вокруг Яэль плотными мазками цвета, как кусочки масляной живописи импрессионистов. Коричнево-зеленый для рисовых полей. Чистый голубой для горных перевалов. Сверкающий серебряный для участков побережья. Бледно-розовый для рядов и рядов цветущих деревьев сакуры. И – после того, как наступила ночь – яркий неоновый для вывесок.

Это была красивая вереница оттенков и земли. Достопримечательности, которые умоляли притормозить, посмотреть, смаковать. С другим лицом, в другой жизни, в другое время Яэль бы так и сделала. Но она продолжала смотреть прямо, покончив с достопримечательностями, на дорогу впереди. Этот асфальт был самым гладким из всех, с какими она сталкивалась за всю гонку. А когда она выжала из «Рикуо» Феликса максимальную скорость – а он потребовал некоторых уговоров (брат Адель был прав; ускорение было ослаблено, это больше не был тот мощный гул, который позволил ей пулей вылететь из Ханоя) – поездка прошла как сон.

Она все еще не могла сказать, был ли он кошмаром, или нет.

Ее время было хорошим. Она достигла Хиросимы на отметке чуть больше трех с половиной часов, Осаки на отметке «шесть с половиной». Вытягивая двигатель «Рикуо» до максимальной скорости.

Она только что достигла окраины Токио, когда увидела первую заднюю фару. Последнюю в длинной веренице нетерпеливых «Рикуо», уставших гонщиков. Яэль и не подумала снизить темп, когда объезжала первых двух отстающих. Она пронеслась мимо их мотоциклов на всей дополнительной скорости, которую могли предложить скорректированные Феликсом звездочки. Слишком быстро для многочисленных городских поворотов. Яэль ехала по ним неустанно. Она догнала еще одну фару и обошла ее, выстреливая как из рогатки в самое сердце столицы.

Колеса ее «Рикуо» скулили, провозя Яэль мимо следующего гонщика. И следующего. Улицы были очищены от движения любого транспорта, предназначены только для гонщиков. Вдоль дороги были развешены флаги Оси, развеваясь над зрителями и над камерами. Толпа ревела, как стены воды по обе стороны от нее: море красных флагов и белых. Теперь оставалось всего несколько километров – до императорского дворца. Линии финиша. Она могла распробовать ее в освещенном неоном воздухе, почувствовать в гуле двигателя, услышать в диких криках толпы.

Еще три задние фары; середина линии гонщиков. Яэль плотной иглой прошила их насквозь.

Мечта или кошмар? Что бы это ни было, она летела. Тормоза свистели на всю глубину. Подпитываемые криками и надеждой, надеждой, надеждой. Она обнаружила, что Такео и Лука ехали близко друг к другу. Передние шины обладателя ножа перекрывали задние Победоносного. Главные ворота императорского дворца были недалеко. Его прожекторы ослепительно сверкали поверх голов толпы. И хотя Яэль пока не видела линию финиша, она могла представить ее себе (благодаря финальным кадрам предыдущей Гонки Оси). Каменный мост с выстроенными круглыми фонарями заканчивался зевающими черными железными воротами. Черта будет отмечена толстой белой линией, обрамленной флагом со свастикой справа и восходящим солнцем на левой стороне.

Конец. Почти тут.

Победа. Почти ее.

За один удар сердца Яэль оказалась на стороне Такео. Мимо него. В скрежете двигателей она слышала, как юноша кричал, но не оглянулась. Ее внимание сосредоточилось на гонщике впереди. Она упорно смотрела на коричневую куртку, пока летел ее «Рикуо»: ближе, ближе, рядом с ней.

Медленно, сантиметр за сантиметром, она обошла его. Финишная черта была ближе, и у нее было пять секунд, чтобы имя Адель Вольф… Пять драгоценных, чудесных, наполненных надеждой секунд, которые сокрушат империю. Исцелят мир.

Путь к мосту Главных ворот не был прямым, как выстрел, но с парой поворотов на девяносто градусов – вокруг площадей и массы зрителей – слишком резких, чтобы пройти их на самой высокой передаче. Яэль почти занесло на первом: она нажала на тормоз, этого хватило, только чтобы остаться в вертикальном положении. «Рикуо» зарычал под ней – его галоп скаковой лошади сбился. Яэль прокляла тормоза, нажимая на них рукой без перчатки, вспомнив предупреждение Феликса: «Ему нужно немного больше времени, чтобы начать движение».

Сколько? Четыре секунды? Пять секунд? Больше?

Мотоцикл отчаянно пыхтел по направлению ко второму, финальному повороту. Мост и победа. Двигатель медленно тащился со скоростью тяжеловоза, цокая вперед сонными толчками.

И этого было недостаточно.

Лука, чей двигатель полностью оправился от того же поворота, прорвался мимо нее – размытое пятно коричневой кожи – пересекая финишную прямую под сотрясающий землю рев толпы. Яэль пыталась не позволить виду, звуку потрясти ее, пока понукала двигатель.

Щелк. Щелк. Щелк – выдал акселератор ее «Рикуо». Слишком уставший, слишком злой, слишком беспомощный, чтобы продолжать.

Секунды потянулись как часы, как целая жизнь. Каждая, как собственная маленькая смерть.

1, 2, 3, 4, 5.

Она не достигла черты.

6, 7, 8. (Еще одна смерть и еще, и еще.)

Яэль закатилась за ворота императорского дворца и остановила свой мотоцикл. Двигатель дернулся, зашипел, умер, когда она отпустила сцепление, но крики не прекращались. Они ревели и разлетались и съедали ночь, как статические помехи телевидения.

Такео следующим прокатился за ворота, весь горящее снаряжение и разочарование. (В действительности, у него не было шансов, но такова была сила надежды, ее крайняя жестокость). После навалились другие гонщики. Ивао, Таро и Ральф быстро пронеслись мимо. Спустя несколько минут последовали Масару, Рёко и Карл. А потом появились отстающие: Ларс и Исаму. Но это не имело значения.

Не имело значения.

Победитель был только один, и им была не Яэль. Они не объявят официально победителя десятой Гонки Оси, пока все не прибудут. Пока Феликс и ее старый «Рикуо» не появились два с половиной часа спустя, заявившись двенадцатыми. Но Лука уже был окружен толпой – камеры «Рейхссендера» и чиновники устремились к нему. На лице золотого мальчика Рейха сияли улыбкой прямые белые зубы, когда он смотрел в камеру.

Яэль не могла двигаться (она была неподвижной, сплошная неподвижность). Она сидела на мертвом «Рикуо» и смотрела, как Лука Лёве снял свое снаряжение и громко дышал в микрофон. Вокруг нее остальные гонщики припарковали свои байки и раздевались: шлемы, очки, перчатки. Но она никак не мог оторвать глаз от Луки. Юноши, который в настоящее время был в центре всего.

Она должна была продолжать его ненавидеть.

Но все, что она могла сейчас чувствовать, было… ничего.

Пустые пространства внутри нее снова открывались – тонкая и широкая паутина. Яэль падала сквозь нее, ухватывая только обрывки мыслей и слов. Она могла зацепиться только за три из них:

Все.

Было.

Напрасно.

Всё это. Зря. Она провалила свою миссию. Подвела Райнигера, Хенрику, Влада. Подвела Аарона-Клауса, бабушку, маму, Мириам. Подвела молодого партизана за дверью цвета бычьей крови в Риме. Подвела лысеющего старика в кальянной. Подвела слишком многих, и не сосчитать.

Она ничего не изменила.

Мозг Яэль скребся, пытаясь найти лазейку. Что-нибудь. Хоть что-нибудь.

Она может украсть лицо и кимоно одной из прислуживающих девушек, проскользнуть на Бал Победителя с подносом отравленных закусок. Но это не сработает. Охрана фюрера была слишком плотной. Охранники СС, которые окружали Гитлера, всегда сами приносили ему блюда: еду, завезенную из отборных ферм Рейха и приготовленную под строгим надзором.

Возможно, она сможет замаскироваться под жену одного из чиновников. Однако фюрер никогда не танцевал ни с одной из них. Даже с императрицей Нагако. Адель Вольф была единственным исключением из этого правила. Единственным лицом, которому он когда-либо позволил приблизиться.

Если она попытается оборвать его жизнь издалека – бросить нож, спустить курок и надеяться, что он пронзит его всегда настороженную человеческую броню, надеяться, что он поразит ничто в его сердце – то шансов на успех было мало. Безусловно она будет в конечном итоге окружена СС и будет подвергнута медленным пыткам для получения информации. Ее будут резать на маленькие кусочки в подземелье, пока она будет выкрикивать имена и адреса Сопротивления.

Кроме того, теперь, когда она проиграла гонку, Райнигер и Хенрика не будут готовы… они думают, что она сядет на обратный рейс в Германию (как ей предписывал поступить в таком случае протокол миссии). Если Яэль попытается проникнуть на бал сейчас, Сопротивление будет застигнуто врасплох, их единство исчезнет.

Пойти на Бал Победителя в качестве Адель Вольф можно было только в одном случае.

– Кажется, мы оба полны сюрпризов сегодня. – Голос, выдернувший ее из составления планов, был похож на рюмку рома – теплый, вызывающий жжение во всем пищеводе. Яэль подняла взгляд и увидела Луку перед своим байком: он положил обе руки на ее руль, наклонился через переднее колесо. Стена камер «Рейхссендера» стояла на приличном расстоянии за ним, их луковичные объективы были направлены на пару.

Яэль гадала, видела ли это Хенрика, или она уже отключила телевидение.

– Ты… – Что она могла сказать? Какие слова подходили для такого огромного проигрыша? Такого глубокого гнева? – Ты обманул меня, – все, что она смогла ответить.

– Да ладно, фройляйн, не прикидывайся, – фыркнул Лука. – Не притворяйся, что ты не сделала то же самое в прошлом году, оставив меня с окровавленной головой и еще более окровавленным сердцем, в то время как ты шла за победой. Я всего лишь поступил по справедливости: забрал то, что ты украла у меня. Предательство за предательство. Победа за победу. Только я сделал это с гораздо меньшей кровью.

– И я должна быть благодарна? – прошипела Яэль. Жар, который она почувствовала при первом взгляде на него, вернулся: захватывающий, растущий. Близко, слишком близко к мощи цистерны с топливом.

– Я бы не посмел зайти так далеко, – сказал Лука, дернув слишком темной бровью. Он практически перегнулся над ее рулем, сев верхом на переднее колесо. Яэль не могла не пофантазировать, как запускает двигатель, трогается с места, наблюдая, как эта проклятая ухмылка сползает с его лица.

Он продолжал:

– Разве ты не понимаешь? Ты и я, мы теперь квиты. Ну, почти квиты. – Он перебил сам себя. – Ты все еще должна мне услугу.

Услугу? УСЛУГУ? Если бы он только знал, насколько близка она была к тому, чтобы на самом деле включить зажигание двигателя. Выпустить черноту. Вместо этого Яэль впихнула ярость в свой ответ.

– Ты долбаный придурок, если на самом деле думаешь, что я окажу тебе…

– Пойди со мной на Бал Победителя, – сказал он.

У Яэль ушла минута, чтобы переварить его приглашение, учитывая, что он сказал его так спокойно, поливая угли ее собственных слов.

– Он был такой скучный в последний раз. Все эти сотрудники, и чиновники, и выступления… – Лука вздохнул и откинулся назад. Его руки по-прежнему держались за ее руль, скручивая безжизненный газ и сжимая бесполезный тормоз. – Мы могли бы повеселиться. Это будет новый старт для нас.

Яэль уставилась на юношу. Этого странного, магнетического юношу, который не моргнув глазом оставил свой первый Железный крест у русских, но так жестоко боролся, чтобы получить второй. Который целовал ее так, как действительно хотел. (Оба раза). Который потерял кончик уха, чтобы спасти Нагао Ямато, но не пролил ни слезинки из-за кончины Цуды Кацуо. Который вызывал у нее желание придушить его и обнять одновременно.

Негодяй, герой, национал-социалист, святой.

Он был странным.

Но на этот раз Яэль не нужно было разгадывать его. Ей не придется тщательно проверять маску за маской, чтобы выяснить, какая из них была настоящей. Все, что ей нужно было сделать, это сказать «да».

И она хотела так поступить, но не могла до конца поверить:

– Ты… ты хочешь, чтобы я была твоей парой? А это разрешено?

Лука пожал плечами.

– Я первый двукратный победитель Гонки Оси. Я могу делать, что хочу.

Ах, так мы вернулись к пражской версии Луки Лёве: с выпяченной грудью, гордому, который все куражился и хвастался, пока костяшки Феликса не расквасили ему лицо.

Они сделали круг и вернулись на исходную точку.

Но круги не кончались. Приближался другой удар. Все благодаря ему.

Яэль соскользнула со своего байка и подошла к тому месту, где сидел Лука. Камеры «Рейхссендера» приблизились, ловя каждое движение, каждый угол, каждое слово между ними в прямом эфире.

– Я пойду на Бал Победителя с тобой, – говоря это, Яэль смотрела в камеры. Даже если Хенрика выключила экран, кто-то в Сопротивлении будет смотреть. Слово придет к Хенрике и Райнигеру и остальным лидерам ячеек, скажет, что миссия все еще продолжается.

Толпы за ними продолжали их приветствовать, хотя у них не было для этого причин.

Лука выпрямился и сошел с колеса, так что они оказались рядом. Лицом к лицу. Плечом к плечу. Между ними было еще несколько сантиметров (напряженный, подтянутый, пытающийся дразнить ее запахами кожи и мускуса), но для Яэль это с равным успехом могли быть километры.

– Это будет наш первый правильный танец. – Он снова улыбнулся, показав зубы. – Я с нетерпением его жду.

Вместо небытия и ярости, Яэль чувствовала только давление ее ножа внутри сапога. Лишний вес «Вальтера П-38» чуть ниже ее груди.

Не с ним она собиралась танцевать.

– Я тоже, – сказала Яэль и улыбнулась ему в ответ.

Глава 33

Сейчас. 2 апреля 1956. Императорский дворец. Токио, Япония


Свет умирающего дня вливался через открытые окна и раздвижные двери императорского дворца. За ним последовало теплое дуновение воздуха, пронизанного сладким запахом вишни. Яэль вдыхала его полной грудью.

Столь многое было новым. Или собиралось стать таковым.

Она была развалиной, когда впервые осмотрела себя в зеркале уборной. Хотя вся грязь и жир с волос были смыты с нее утренней ванной, вокруг глаз все еще оставались слабые розовые кольца от очков – оттенки истощения, нацарапанные в них, как на картинке в детской книжке. Осколки дорожной грязи покрывали поверхность ее щек, так что веснушки, которые она делила с Феликсом, были почти невидимы. Ее губы потрескались, как у Луки когда-то.

Яэль принималась за эти несовершенства, одно за другим при помощи набора для макияжа, который нашла лежащим в одном из ящиков уборной. (Одно из немногих умений, которым Влад ее не научил. Помада, тональный крем и тушь были областью знаний Хенрики.) Пока не исчез каждый след от дороги. Пока она не стала выглядеть так, будто ни через что не проходила.

По ощущениям остальная часть ее тела была такой же потрепанной. Каждая конечность одеревенела, каждая связка работала на износ. Она часами отмачивала их во второй за день ванной, глядя на окрашенные деревянные панели потолка уборной. Снова и снова представляя, как наступает ночь.

Существовала официальная программа, которая была предложена ей, как только она показалась в своей комнате:


6:00 – Презентация гостей

6:30 – Закуски и коктейли

6:45 – Тосты

7:00 – Ужин

8:00 – Танцы

8:15 – Убийство

8:16 – Побег


Конечно, двух последних в списке не было, но именно там они стояли бы в расписании. Будет лучше осуществить побег на полный желудок, рассуждала Яэль. Кто знает, когда она сможет перестать бежать?

Она прогулялась по парку утром. Она знала его по всем чертежам, собранным Хенрикой, но реальное обследование дворцового комплекса могло помочь. Прочувствовать здания с покрытыми красной медью крышами и упорядоченные садовые дорожки.

Под конец Яэль наметила обстоятельный маршрут: выбраться из бальной залы как можно быстрее, схватить пакет для выживания, который она спрятала в саду, переплыть ров (о мостах не было и речи – слишком много охранников и ворот) и исчезнуть в токийской ночи. Оставив лицо, имя и жизнь Адель Вольф далеко, далеко позади.

Ее номер предназначался для западных гостей. В нем была высокая кровать, а окна обрамляли пышные бархатные шторы. Был даже телевизор в углу – больших размеров и более дорогой, чем у Хенрики. Готовясь к балу, Яэль щелчком включила его, слушая репортажи в серых тонах, пока освежала макияж, закалывала волосы.

В отличие от телевизора Хенрики, у этого было больше одного канала, но каждая программа в Великой Восточно-Азиатской сфере взаимного процветания показывала одно и то же: итоги гонки. Были кадры с каждого участка дороги, каждого контрольного города. Хотя Яэль прежде видела аналогичные подведения итогов, именно это было завораживающим.

Это выглядело так странно, такой отдельной жизнью за стеклом. Как драматическая пьеса, а не последние три недели, которые она только что пережила. Диктор канала подробно рассказывал о приключениях гонщиков на быстром японском – даже о тех, о которых она не знала (Ларса чуть не укусила змея в Сахаре. У Норио был приступ панической атаки на пароме из Сицилии в Тунис.)

Диктор только добрался до Багдада, когда Яэль была готова одеться. Вместе с расписанием ей выдали великолепное кимоно-хомонги[18], чтобы надеть его на бал. Шелк был цвета морской волны, из-за чего глаза Адель Вольф казались выцветшими. На нем был узор из красного кружева, который, как предположила Яэль, изображал корни или ветви. Для нее он больше был похож на вены.

Она задернула занавески, погрузив номер в мерцающую темноту, и скинула с себя халат. Телевизор за ней выспрашивал историю о чудесном появлении гонщиков в Нью-Дели без мотоциклов. (Рассказчик придерживался фальшивой истории об оползне.) Кадры того, как они бежали через пыль Холи к финишу. Экран поглотил все цвета. Не было больше радости, только пепел обсыпал их лбы, цеплялся к шеям и рукам.

Кимоно село хорошо, когда Яэль правильно его завязала. Его рукава были свободными, но достаточно длинными, чтобы закрыть ее отмеченную руку. Хотя волк Влада почти зажил, Яэль предпочла воспользоваться новой повязкой. Рулон марли лежал на кровати, ожидая, когда его намотают вокруг каждой татуировки, но только Яэль пока не могла заставить себя их спрятать. Она сняла грязные бинты перед первой ванной, и было приятно, ради разнообразия, открыть чернила и дать им подышать.

Затем встал вопрос об оружии. Хотя рукава кимоно были свободными, его юбка была длиной в пол в самом сжатом варианте. Даже если бы она могла надеть свои сапоги на бал, ушло бы слишком много времени, чтобы согнуться и достать оттуда клинок. И хотя нож и его ножны легко помещались вокруг ее бедра, у нее не было никакой возможности его достать. Она уже нашла способ спрятать свой «Вальтер П-38» в широкий шелковый пояс, обвязанный вокруг ее талии, – просто быстро рвануть и начать стрелять. Но Яэль чувствовала себя голой без клинка, поэтому она изменила пластичность кожи, чтобы сделать волосы Адель длиннее, пышнее, толще. Она заново заколола бледные заколки в пучок и опустила в него и клинок, и ножны.

Легко спрятать, легко достать.

В темноте продолжал говорить диктор, рассказывая историю в Ханое. Яэль присела на краешек кровати, неспособная оторвать глаз от экрана, когда камера переместилась к Кацуо. Ехавшего по длинным километрам рисовых полей. Расслабленное лицо и уверенные руки, купающиеся в роскоши его преимущества.

Один из последних снимков его живого.

Камера повернулась обратно к Адель Вольф, – устремившейся за хвостом Победоносного, губы плотно прижаты к зубам. Взгляд на ее лице был почти диким. Припавшее к «Рикуо» тело было определенно хищным. Как будто она замерла в ожидании правильного момента, чтобы прыгнуть и вонзить свои когти…

Сейчас легко было на это смотреть, по другую сторону экрана. Вдали от контрольных точек и километров, и отрезвляющей смерти.

Она снова заблудилась. Затерялась в не своей жизни. Запуталась в улыбках и историях, и тайнах, и отношениях, которые не могла подделать. На мгновение она забыла, кем была. Больше чем на мгновение. И Кацуо поплатился за это. А она проиграла гонку.

Легкий стук в дверь вернул Яэль в настоящее. Еще же не время? До начала бала еще сорок пять минут. Точно – она была вооружена и одета, но не готова. Она чувствовала себя слишком несобранной, расчлененной. Рулон марли все еще лежал на кровати Яэль, но времени обернуть его вокруг руки не было. Она сунула бинты в полосу своего широкого пояса, одернула левый рукав кимоно еще ниже, прежде чем ответить на стук.

Когда она открыла, то столкнулась не с Лукой, а с Феликсом. Она увидела, что брат Адель провел свой день как и она, очищаясь от дорожной грязи. Его волосы были подстрижены, а на носу был пластырь. Вместо кожаной гоночной экипировки он надел форму. Коричневая с пуговицами на воротнике рубашка с партийной символикой: символ Гитлерюгенда на лацкане, лента со свастикой обхватила его плечо. Черный галстук на груди.

В этих вещах он выглядел другим человеком. Яэль понадобилась минута, чтобы отделить его имя от внешнего вида:

– Феликс…

Казалось, он был так же поражен ее летящим кимоно и макияжем на лице.

– Так это правда. Ты собираешься на бал с Лукой Лёве.

Яэль кивнула и отошла в сторону, чтобы пустить его в свой номер. Этот разговор был не для коридора, где служащие носились туда-сюда, а уши подслушивали сквозь слишком тонкие двери.

– Я пытался найти тебя сегодня утром, но тебя здесь не было. – Феликс шагнул внутрь. Его глаза остановились на экране, где Такео давал напряженное интервью на борту «Кайтена» о том, как обнаружил аварию и Кацуо, используя слова «запутавшийся» и «сломанный» (так же, как она чувствовала себя внутри).

Яэль закрыла дверь.

– Я прогуливалась по парку.

Брат Адель не отрывал взгляда от экрана. Сейчас они показывали табло с «Кайтена»; кадр был сфокусирован на перечеркнутом имени Кацуо. Диктор перешел на своего рода панегирик. Рассказывал о ранних годах жизни гонщика, достижениях, семье, любви.

Исчезнувшем сейчас.

– Спасибо, что дал мне свой байк. – Она не смогла подделать это. Даже сейчас. Феликс Вольф был бледным в свете телевизора. То, как он стоял – сжатые кулаки, суровые глаза и мелькавшие по его лицу картины мира, каким он был, – это снова был Аарон-Клаус.

Только на этот раз Яэль была той, кто уходил, кто не мог сказать «прощай».

Все это обосновалось в ее голосе, невозможно было избавиться.

– Спасибо тебе за все.

Он повернулся. И Яэль знала, что сказала слишком много. Страх снова заполз на лицо Феликса, такой же густой и плотный, как в ту ночь, когда он нашел ее после аварии на дороге. Взгляд, который, как она представляла себе, застыл в его глазах, когда Мартин разбился на Нюрбургрингском треке: наблюдающий смерть, уничтожение, потерю, как в замедленной съемке.

– Это конец, правда? – спросил он таким тоном, что Яэль вдруг разглядела все вещи в своем номере. Тяжелые шторы, идеально подходившие для связывания, которое она применила в Риме. Бронзовые лампы у кровати, достаточно тяжелые, если до них дойдет…

Она действительно, честно надеялась, что нет.

Феликс скрестил руки, так что повязка пульсировала темно-красным на месте его сердца.

– То, что они хотели, чтобы ты сделала… Предполагаю, что это должно произойти сегодня вечером? На балу? Разве не поэтому ты приняла приглашение Луки?

Телевизор заполнил ее молчание свежими кадрами прямой трансляции церемонии награждения. Той, что в настоящее время проходила где-то в саду дворца. Той, на которую Яэль и другие гонщики не были приглашены. (Зачем чествовать слабость?) Лука стоял на платформе, спрятав руки за спину. Гора Фудзи возвышалась на большом расстоянии за ним. Император Хирохито стоял справа. А рядом с ним…

Волоски встали дыбом на всей коже Яэль, когда она посмотрела на фюрера – живого в черном и белом. Он держал два Железных креста в руках. Два телохранителя СС застыли рядом с ним.

Адольф Гитлер был здесь. В саду. В пределах досягаемости.

Руки Яэль чесались достать пистолет.

Феликс заметил это. Он изменил положение тела, чтобы закрыть экран. Поэтому она могла видеть только его контур.

– Если твоя миссия является тем, чем я думаю… что ты собираешься сделать. – Он пробирался через эти слова, как солдат по минному полю. – После такого домой не возвращаются.

Яэль почти улыбнулась, когда он это сказал, потому что он был прав. Потому что было так много всего, из чего она не вернулась. Потому что все эти версии ее были разбросаны у нее по всей руке, и она только начинала снова их собирать.

– Возможно, мир несправедлив… но ты не должна быть единственной, кто может его спасти, – сказал Феликс.

– Кто-то должен это сделать, – откликнулась она в ответ.

Но он не был Аароном-Клаусом. Даже чуть-чуть. Он не понимал.

– Возможно. Но не ты.

«Ты все изменишь», – зашептали ее призраки. – «Ты, Яэль».

– Я тренировалась для этого, Феликс, – пыталась объяснить она. – Я могу все исправить. Я могу сделать мир правильным. Я могу сохранить нашу семью.

– Я хотел доверять тебе, хотел помочь. Но когда действительность – вот она… Ты можешь умереть, Ада. Ты можешь добиться того, что всю нашу семью убьют.

Сейчас в голосе Феликса был страх – страх, страх, страх – когда он шагнул вперед. Он заставил ноги Яэль напрячься под складками кимоно. Заставлял ее ум прорабатывать физику комнаты.

«Каждый боится», – зарычал ее четвертый волк. – «Даже он».

Она не должна была открывать дверь. Она не должна была впускать его.

– Феликс. – Ее голос был низким и полным предупреждения.

– Некоторые вещи слишком поломаны, чтобы можно было их починить. – Он сделал еще один шаг, когда сказал это. Потому что это было крушение, которое, как ему думалось, он мог остановить. Потому что он сделает все, чтобы уберечь ее – нет, свою сестру.

Когда он бросился на нее, Яэль не удивилась. Только опечалилась.

Ей следовало полагаться на скорость. Это было не так просто в кимоно, но ей удалось уклониться от его нападения и хватки. Вывернуться за пределы досягаемости. Они поменялись местами, поэтому он стоял спиной к двери, а она – к шторам.

– Пожалуйста, Ада. Даже если тебе удастся задуманное, что по твоему мнению Гестапо сделает с мамой и папой? Ты уничтожишь их…

Она могла бы сказать ему, что снаружи их жилья во Франкфурте ожидали боевики Сопротивления. Готовые быстро доставить Вольфов в безопасный дом, как только дело будет сделано. Объяснить, что их настоящая дочь была в безопасности, и не была убийцей мирового класса.

Но времени не было. Феликс снова сделал выпад. Так как он хотел только удержать сестру, его движения были неохотными, медленными, от них легко было увернуться. Яэль позволила ему пронестись к бордовым шторам и окну.

Она повернулась обратно, вонзила ногти в тяжелые бархатные шторы и потянула. Занавески выскочили из колец, и номер снова наполнился светом. Феликс споткнулся под тканью: слепой и запутавшийся. Яэль работала быстро, прижав его к полу и туго пеленая. Закончив, она откинула ткань, чтобы Феликс мог дышать.

Яэль знала, что должна была сделать. Она использовала правую руку, чтобы держать ткань. (Он уже извивался изо всех сил, как яростная куколка.) Другая рука полезла в широкий пояс за пистолетом.

Феликс прекратил ерзать, застыл, как мертвый под ней. Его глаза были прикованы к ее левой руке. Но он смотрел не на П-38. Проследив за его взглядом, Яэль увидела своих волков. Всех пятерых – без повязки и бегущих, бегущих, бегущих в шелк кимоно, собравшийся на локте.

Чертовы открытые рукава!

Брат Адель даже не смотрел на пистолет. Он был слишком заворожен чернилами. Закрученными черными зверями, рвущими когтями кожу его сестры.

– Что это такое?

Не «что».

Кто.

Кто, кто, кто, кто, кто.

– Ты должен был уехать домой. – Яэль хотелось плакать, когда она сказала это. Она взяла пистолет в ладонь, прикладом вперед.

Феликс смотрел, как она это делала. Его глаза были так сильно похожи на глаза Адель, наполненные тем же льдом, приготовленным на медленном огне знанием, что что-то было не так.

– Я не понимаю, – сказал он наконец.

– Поймешь, – ответила Яэль. – И когда поймешь, знай, что мне жаль. Ты хороший брат.

Ей не хватило духу сделать этот удар пистолетом таким же тяжелым, как последний (или может быть, слишком хватило духу). Когда дело было сделано, она не смогла слишком долго смотреть на Феликса. Она развернула его из испорченного бархата, порвала простыню на полоски и превратила их в веревки. Три вокруг его ног, две вокруг запястья, одна на кляп. Даже если Феликс очнется раньше, чем закончится бал, у него уйдут часы, чтобы освободиться.

После того как брат Адель был надежно связан и спрятан под кроватью, Яэль приложила все усилия, чтобы повесить занавеску обратно на рейку, заколоть волосы, подправить макияж. Вернуть все, как было раньше.

Некоторые вещи слишком поломаны, чтобы можно было их починить.

Был ли Феликс прав? О его семье? О мире? О… ней?

Как уже сломанной быть слишком сломанной?

Глаз Яэль поймал проблеск серебра. Карманные часы Мартина лежали на полу у телевизора. Они, должно быть, выскользнули из кармана Феликса, когда он рванулся вперед. Яэль опустилась на колени и сгребла часы ладонью. Почувствовала прохладу деформированного металла, нацарапанное имя мертвого брата, пульс часов еще тик, тик, тикал по ее коже. Яэль закрыла глаза и вспомнила десятки блестящих частей, разложенных на столе. Как брат Адель копался в том, что выглядело невозможным беспорядком, с помощью своего пинцета. Брал все эти кусочки, клал их обратно на место.

Часы в ее руке не были изящными, не были совершенными, но они были целыми. Часовая стрелка показывала без четверти шесть через трещины в стекле. Скоро, очень скоро, она будет на экране телевизора.

Она должна была собраться. Вся.

Яэль убавила звук телевизора, так что воцарилась тишина, села на кровать и в последний раз потянула рукав вверх. Волки. Прошло так много времени с тех пор, как она просто смотрела на них, еще меньше обводила пальцем их формы, проговаривала их имена. Так давно, что волк Влада больше был не раной, но покрылся корочкой. Так давно, потому что она забыла помнить. Ее так захватила жизнь.

Волк Мириам прошептал с их койки, над свечой без пламени, без воска: ты никогда не должна забывать…

Так что Яэль обвела их всех. Одного за другим. Жизнь за жизнью. Волк за волком.


Тогда. Улица Луизен. Германия, третий рейх. Ноябрь 1955


Каждую ночь, прежде чем свернуться под простынями (прежде чем они запутаются в ее бешеных, летающих во сне ногах), Яэль смотрела на свою руку. Она глядела на собственную кожу и чернила, которые ввели национал-социалисты. Она позволяла призракам усаживаться рядом с ней и шептать. И она не боялась.

Но цифры начинали раздражать ее.

Она не могла их стереть. И она не могла забыть.

Воспоминания и призраки принадлежали ей. А цифры нет.

Она будет помнить (кем они были, кем была она), но на собственных условиях, через собственные чернила. Вот почему она пошла искать мужчину на улицу Луизен.

Он был совсем не таким, каким Яэль ожидала увидеть тату-художника из подполья. Он был изящным мужчиной – весь, как лоза, со светлыми волосами – который держал свою квартиру в чистоте. Это было небольшое пространство с белыми стенами: голые деревянные полы, альбомы в аккуратных стопках, уголь, уложенный рядом с ними.

Никаких признаков игл, но Яэль знала, что они там были. Иглы были причиной, по которой она пришла, следуя за кроличьим хвостом контактов черного рынка Германии.

– Какого рода картины вы ищете? – мужчина говорил медленно. Даже его шаги были осторожными, когда он ходил по тесной комнате. (Все в Германии ходили как по яичной скорлупе. Неважно, были их сделки легальными, или нет.) – У меня есть немного пейзажей. Портреты. Древесный уголь, акрил, масло.

Он был настоящим художником. Большинства из них больше не существовало. Фюрер – по-прежнему возбужденный и испытывающий горечь от своих художественных неудач в Вене – быстро выпотрошил из Рейха любые истинные шедевры. Яэль видела талант этого человека в ближайшем открытом альбоме. Обнаженная девушка сидела с голой спиной, глядя через плечо. В штрихах художника была любовь – они налетали и нежно изгибались, как прикосновение любовника.

– Я искала что-то более… постоянное. Что-то с чернилами. – Она произнесла слова, которые поручил ей сказать ее последний контакт.

– Понимаю. – Художник перестал вышагивать. – Тогда следуйте за мной.

Комнатушка была чуть больше шкафа – укрытая накладными панелями и стойкой с тяжелыми пальто. Внутри был стул, бутылки чернил, лоток, как у неулыбчивой медсестры из лагеря – заполненный марлей, тампонами и стерильный.

И игла. Он была сложнее, чем та, которой накололи цифры Яэль: с пружинами и винтами и длинной, устойчивой рукояткой. Она почти совсем не выглядела как игла. Но наконечник все еще был там. В ожидании толчка и прокола. Скольжения ей под кожу.

– Чего вы хотите? – Художник подошел к лотку и взял иглу. Она должна была быть тяжелой, однако он держал ее, как мог бы держать кисть. Изящно.

Яэль сняла куртку. Закатала рукава рубашки. Она вывернула свою левую руку так, как делала это столько раз на столе Влада. Она смотрела на художника и его иглу.

Художник посмотрел на ее цифры. Его равнодушное лицо наклонилось в сторону. Как если бы он осматривал картину, каждый мазок и освещение. Каждую небрежную, волнообразную, постоянную линию. Он смотрел так долго, что ее рука начала болеть.

Но Яэль держала ее прямо. Ее рука не дрожала.

– Я видел такое раньше, – сказал он, наконец, – но никогда на такой хорошенькой блондинке.

– Вы можете закрыть это? – спросила она.

Художник надвинул свои очки с проволочной оправой на изящный нос.

– Конечно. Вы подумали о дизайне?

Да. Решение не было трудным.

– Я хочу волков. – Животное, которое несло валькирию Гуннир в бой. Создания свободы и ярости. Которые могли выжить в одиночку, но выли – всегда плакали по своей стае.

– Сколько?

– Пятерых. – Четыре для ее призраков и один для Влада. Так она всегда будет помнить, как смело идти навстречу всему.

– Это займет немало времени. Несколько посещений. – Художник нахмурился и поднял иглу выше. Она блестела в голом свете лампочек шкафа, как некое проклятое сказочное веретено. – Будет много боли. И есть еще вопрос денег.

– Я заплачу за все, – сказала она.

Яэль вытащила пачку рейхсмарок из глубин куртки. Размером с месячное жалованье, по-прежнему скрепленных вместе латунной скрепкой, которую надел Райнигер, когда передал их ей и сказал: «Не трать все сразу».

Это было много денег. Даже по меркам черного рынка. Художник даже не пересчитывал. Достаточно было только толщины банкнот. Он пригласил ее на место.

– Волки. Пять волков, – сказал художник, главным образом себе, когда Яэль скользнула в кресло. Он на мгновение отложил иглу, заменив ее альбомом и древесным углем. Его руки рисовали существ быстро, но аккуратно. Пять волков. Парящих, диких, элегантных. Состоящих из многих, многих, многих линий.

– Вы уверены, что это тот дизайн, какой вы хотите?

Яэль кивнула.

– Просто дайте мне знать, когда начинать.

Яэль посмотрела на цифры в последний раз. Она посмотрела на руку художника – напряженную, с будущими линиями волков – как он извлек иглу и ввел ее чуть выше ее вен. Резко, но твердо.

Совсем как ее рука.

– Я готова, – сказала она.


Сейчас


Помнить и быть расколотой.

(Ты должна быть сломана для починки).

Помнить и воздастся.


Бабушка – та, которая дала ей цель.

Мама – та, которая дала ей жизнь.

Мириам – та, которая дала ей свободу.

Аарон-Клаус – тот, кто дал ей миссию.

Влад – тот, кто дал ей боль.


Это были имена, которые она шептала в темноте.

Это были осколки, которые она вернула на место.

Это были волки, на которых она ехала на войну.

Глава 34

Сейчас. 2 апреля 1956. Императорский дворец. Токио, Япония


Чем эта ночь отличается от всех других?

Это был вопрос из другого времени, другого места. Живущий в одном из редких воспоминаний Яэль. Сцена прослеживалась в черно-белом – темная ночь гетто, которую спугнули зажженные ее матерью огрызки свечей. Это была отчаянная Пасха, последняя для Яэль. (Поезд пришел осенью). Серые лица выстроились у пасхального стола, принимая скудную пищу. Все было неправильно, но они тем не менее сидели. Наполняя ночь историями Исхода и свободы.

Яэль была младшей за столом, и обязанность прочесть «Ма ништана» пала на нее. Ее первыми словами были «Чем эта ночь отличается от всех других?»

Это был вопрос из другого времени, другого места, но теперь он поднялся в Яэль, когда она стояла у входа в бальный зал. Встретилась с ответом внутри себя.

Сегодня смерть у двери Гитлера. И я – та, кто ее принесет.

Я всегда была той, кто ее принесет.

Яэль не могла отдышаться, когда ведущий объявил об их прибытии:

– Представляем победителя десятой Гонки Оси, Луку Лёве и его спутницу, мисс Адель Валери Вольф.

Лука предложил ей свою левую руку, как некая потерянная джентльменская душа из класса юнкеров Пруссии. Он почти так выглядел: гладкий подбородок, волосы забраны назад, накрахмаленная форма. Он надел свою куртку, но даже она была ухоженной – намазанная кондиционерами и маслами, так что трещины были едва заметны. Кожа его рукава была мягкой, как масло, когда Яэль обернула пальцы вокруг внутренней стороны его локтя и шагнула в бальный зал.

Быстрый обзор помещения показал Яэль, что ее цель еще не прибыла. Мир, может, и умирал, но бальный зал Императорского дворца в Токио был очень даже живым: сотканный из цвета, музыки и смеха. Его потолки цвели над ними, как сад: на каждой золотой плитке было нарисовано разное растение. Красные камелии, лилии с огненными лепестками, кусты фиолетового вереска, розовые пионы, звезды эдельвейса. Хрустальные люстры освещали толпу форменных платьев и шелковых кимоно внизу.

Император Хирохито и императрица Нагако первыми приветствовали их. С большими почестями и улыбками. Встреча была непродолжительной, обязанностью милостивых хозяев.

Как только Яэль и Лука отошли от императора и его жены, гонщиков окружило человечество – отредактированная версия. Только лучшие черты и гены. По большей части, это были коричневорубашечники. Люди, чьи имена распознавались задним числом в конце длинных, включая военные, титулов. Их свастики танцевали вокруг пары, когда они пожимали руку Луке и восхищенно кивали на Железные кресты на его шее. (X над X. Пересекающие друг друга.)

Для людей, которые делали такие ужасные вещи, их разговор был обычным, как грязь. («Погода здесь восхитительная, не правда ли?» «Итак, Победоносный Лёве, каковы ваши дальнейшие планы на будущее?» «Вы никогда не были на озере Целль летом? Вы непременно должны там побывать!») Яэль было просто отключиться от их голосов, когда она смотрела на дверь для новых гостей. Ее сердце ударялось с глухим стуком, как японские барабаны, при каждом новом имени, объявляемом ведущим. Были пары из высшего общества Токио и японские генералы. Были чиновники гонки и еще больше коричневорубашечников.

Но только не он.

Народу в зале становилось все больше. Яэль взяла на заметку объективы каждой камеры. (Их было шесть, установленных в форме звезды в различных точках зала, предназначенных ловить каждый момент Бала Победителя, с каждого угла). Ей нужно выбрать подходящее время для события… на виду большинства камер, но близко к краю зала. У двери, или даже окна. Основных выходов было два (один в южном конце, один – в западном), именно там будет большинство охранников. Ряд окон на восточной стороне бального зала был ее лучшим выбором.

– Выглядишь, как будто собираешься сбежать, – близко наклонился к ней Лука и прошептал на ухо. – Неужели я такая ужасная пара?

В роящейся вокруг них толпе был разрыв, поняла Яэль. Общий гул бального зала исчез.

Похоже, что Лука не заметил. Он продолжал разговаривать с собой, через нее:

– Не буду лгать. Я чувствую себя так же. Действительно, это не мое. – Он оттянул воротник формы. Кресты тяжело и нестройно зазвенели у него на шее. – Боже, я хочу курить.

Ведущий молчал уже больше минуты. И двери бального зала, как отметила Яэль, были закрыты, что означало что-то, кто-то, готовился за ними.

Вот оно. Она чувствовала это костями, сочившимися, растущими, горячими, как лава.

Она могла чувствовать его. Даже на другой стороне. Его присутствие было настолько сильным, что опередило тело, появившееся в комнате. Толпа молчала. Смотрела на дверь в ожидании, ждала…

– Буду признателен, если позволишь моей руке пережить этот вечер. – Только после того, как Лука прошипел это, Яэль поняла, что по-прежнему висит на его локте, а ее ногти глубоко вонзились в его куртку.

Когда Яэль отпустила, она не знала, что делать со своими руками. Они чесались, чесались, дергались за оружием, но было еще не время. Поэтому она сложила их ладонями внутрь. Ее ногти глубоко вонзались в них.

– Кажется, ты бы тоже воспользовалась перекуром, – пробормотал Лука.

– Никакого перекура, – сказала Яэль. – Никаких больше перекуров.

Комната была такой тихой, такой готовой, что они услышали, как вздохнул ведущий перед своими следующими резкими словами:

– Представляем фюрера Третьего рейха, Адольфа Гитлера.

Двери открылись.

Он был так оплетен СС, что сначала Яэль с трудом могла его разглядеть. Телохранители окружили фюрера, как стена. Непроницаемая шеренга черных форм и оружия, ограждающая его от болезненной толпы. Но кольцо расширилось, когда Адольф Гитлер вошел в комнату.

И вот он. Не черно-белый. Не некий бесплотный голос. Не лицо на плакате. Но сам человек. Монстр в плоти.

Большинство людей приветствовали его прибытие. Ногти Яэль только глубже вонзились в ладони.

Фюрер пошел прямо к ним.

Он не был высоким человеком. Фактически, Яэль в теле Адель Вольф была на пару сантиметров выше него. Глаза их были почти на одном уровне, столкнулись, когда Яэль посмотрела на него. Радужки его глаз были синими. Оттенок неба, выскобленный до пустоты, и скелет души. Расцветающие прямо под кожей вены, хоть сейчас на укол. Течение крови бежало через них – что-то искрящееся, говорившее красные, красные слова.

Остальное в нем казалось почти скучным в сравнении с этим.

Во время его «Разговора с Канцелярией», фюрер был весь наполнен до краев пылающим огнем. Но здесь, перед ней, под золотым мерцанием бального потолка, он выглядел тускло. Камеры «Рейхссендера» не показывали столь многого. Серебро щетинилось в усах, подморозило линию волос и ее прилизанную часть. Живот того типа, что появляется с возрастом, вдавливал пуговицы его коричневой рубашки. Морщины увеличивались, расползались и опутывали сетью его глазницы.

Сейчас он был стариком: шестьдесят шесть лет. Он жил намного дольше, чем столь многие.

Желудок Яэль мутило. Ее кости истекали кислотой, как лопнувшая батарейка.

– И снова мои поздравления, Победоносный Лёве, – остановившись, сказал фюрер, сохраняя некоторое расстояние и охранников между ними. – Двойной крест – это немалый подвиг. Ты прекрасный образец арийского идеала. Сильный, находчивый, хитрый. Новому порядку нужны такие люди, как ты, в качестве лидеров нового поколения.

Лука опустил голову, что можно было истолковать как кивок. Его кресты столкнулись друг с другом, в его грудь.

– Это был мой долг – участвовать в гонке, мой фюрер.

Глубже, глубже вонзались ногти Яэль.

– Возможно, ваш следующий долг заключается в работе в Канцелярии. Как только вы вернетесь в Германию, я попрошу своих людей связаться с вами относительно должности.

На этот раз Лука не кивнул. Он даже не улыбнулся.

– Да, мой фюрер.

Адольф Гитлер тоже не улыбнулся в ответ. Пока он не повернулся к Яэль, на его тонких губах не было даже намека на эмоции.

– Победоносная Вольф. Я очень рад, что ты здесь. Я надеюсь еще не раз увидеть тебя. – Его слова не были гневными или грубыми, когда он говорил с ней. Они звучали учтиво, даже дружески, даже больше, чем дружески.

«Она красивая и блондинка», – она услышала сейчас Влада, ворчащего над своей чашкой отравленного чая. – «Как раз его тип».

Яэль понадобилась вся ее подготовка, чтобы не ударить фюрера здесь и сейчас. (Не то, чтобы она об этом не думала. Это было бы нецелесообразно; между ними все еще были охранники из СС и слишком много лиц блокировали камеры.) Вместо этого она сделала невозможное – улыбнулась, а ее бледные, бледные ресницы затрепетали, как у школьниц, которые поймали взгляд своих возлюбленных.

– Это большая честь видеть вас снова, мой фюрер. Я наслаждалась нашим вечером в прошлом году.

Теперь он улыбнулся. Его губы образовали идеальную кривую – целый ареал эмоций, намерений.

– Потанцуете со мной сегодня вечером? – спросил он.

Яэль открыла ладонь – ей пришлось прекратить ковырять ее ногтями, пока не пошла кровь, прежде чем все выльется в самое неподходящее время – и ответила:

– Это было бы для меня великим удовольствием.

Рядом с ней Лука пал жертвой приступа кашля, исказившего его лицо и потревожившего легкие. Яэль вряд ли могла сказать, был он настоящим или нет.

– Ты в порядке, Победоносный Лёве? – Озабоченность фюрера была безжизненной. Как будто он заучил фразы. Его глаза блестели чем-то диким, пока он смотрел на юношу.

– Слишком много сигарет, – сказала Яэль.

Лука перестал кашлять. Сверкающий взгляд, которым он ее наградил, был шедевром гнева и эмоций: «это был наш секрет», смешанный с «ад покрылся льдом» и стремительными «иди к черту» и «отлично, будь его арийской благонравной куклой, мне плевать».

Это должно было научить его не обманывать.

Фюрера посмотрел с отвращением.

– Скверна низших рас, выращиваемая для саботажа телесной чистоты ариев. Я надеюсь, что вы равнодушны к курению, Победоносная Вольф.

Яэль смотрела прямо в эти колдовские глаза и гадала, видел ли он когда-нибудь дым: клубящийся, черный, поднимающийся из труб лагеря смерти, словно внутренности. Бесконечное потрошение.

– Я нахожу его отвратительным, – сказала она ему с улыбкой (несмотря на то, что внутри она чувствовала, будто ее растягивают и четвертуют).

Вечер продолжался: закуски и коктейли, тосты, поэтически разглагольствующие о силе Победоносного Лёве, официальный обед в прилегающей комнате с прилегающими камерами. Лука поддерживал кислое выражение лица во время каждого мероприятия. Фюрер не отпускал далеко своих телохранителей. И черная кислота в костях Яэль постоянно бурлила, возрастала.

Затем, наконец, пришло время танцев.

Первый танец принадлежал победителю. Руки Луки неуклюже обнимали ее, когда они вышли на пол. Положив руку на плечо юноши, Яэль схватила край своего левого рукава (она не хотела, чтобы шелк снова упал, выставляя напоказ ее свежие повязки). Это был не совсем правильный вальс (не мог быть в ограничивающем движения кимоно). Скорее кручение по полу крошечными, неуклюжими шагами. Они танцевали уже больше минуты, прежде чем Лука наконец заговорил:

– Так что, когда свадьба? – Насмешка в его голосе была немного жестокой. Слишком реальной. – Я приглашен?

Он говорил о ней и фюрере, поняла Яэль. По крайней мере, это означало, что ее заигрывания получились, как настоящие.

– Ты ревнуешь. – Она рассмеялась.

– Ты действительно так удивлена? – Он был смертельно серьезен. Эти умные, как у льва, глаза были мягче, чем когда-либо. Его рука была легкой-легкой на ее талии. – Ты действительно не знаешь?

Яэль знала. И ее поражало, что даже несмотря на колдовской котел гнева и боли у нее в груди, юноша в коричневой куртке все еще мог найти ее сердечные струны. Задеть их. Заставить ее почувствовать что-то еще…

«ОСТАНОВИСЬ… ТЫ ЗДЕСЬ НЕ ЗА ЭТИМ»

Она снова ускользала. Становилась той, кем не была. Той, кого Лука полюбил задолго до того, как Яэль украла ее лицо.

Она столько пыталась ему сказать. Позволить ему (и, во многих отношениях, себе) легко преодолеть это:

– Лука. Я… я не та, кого ты сможешь когда-нибудь полюбить.

Но Лука Лёве не привык воспринимать ответ «нет».

– Я знаю, что ты открещиваешься от брака и Лебенсборна, но обещаю, со мной все будет иначе. Я пытался жить дальше после прошлого года. Но каждая девушка, которую я встречал, была банальной, скучной, как корова. Ты бросаешь мне вызов, Адель. Всегда.

Какими бы мягкими не были глаза Луки, его лицо было даже мягче. Черты лица, которые могли заставить сто тысяч немецких девушек упасть в обморок, смоделированные столькими эмоциями, такая огромная твердость в нем растаяла.

– Ты неправа, – прошептал он. – Другой такой нет.

Проклятье! Он что… делает ей предложение?

Ей необходимо было положить этому конец. Быстро. Прежде чем камеры «Рейхссендера» учуют хоть намек на это. Прежде чем весь бальный зал заохает и заахает, а ее шанс потанцевать с фюрером будет уничтожен.

– Мы никогда не сможем доверять друг другу, – сказала она.

– Глупости. – Лука покачал головой. – Мы уже квиты. Помнишь?

Ее «нет» должно было быть посильнее этого. Разрушающее надежду. Что-то такое, от чего Лука не оправится. По крайней мере, за несколько минут.

– Я не люблю тебя. – Яэль не хватило духу посмотреть на Луку, когда она это сказала. (Или, может быть, снова, у нее было слишком много духа). Вместо этого она взглянула на кольцо зрителей. Нашла его. Того, для кого была бессердечной. – И никогда не полюблю.

Руки Луки затвердели, но он продолжал двигаться. Исполнять хореографию танца. Он вращал ее, поэтому она больше не могла видеть фюрера. Вместо этого Яэль смотрела на потолок, изучая кипарисовое дерево бонсай, нарисованное на плитке прямо над ними.

– Ты всегда высоко метила. – У него был уязвленный голос. Незамаскированная боль.

Музыка замедлилась. Их шаги прекратились.

Их танец подошел к концу.

На другой стороне фюрер отошел от телохранителей, в центр зала, потребовать вальс, который она ему обещала. Он двигался как боец, выходящий на ринг: игнорировал всех зрителей, перекатывал плечами, глаза были устремлены на его приз.

– Похоже твои мечты вот-вот сбудутся. – Лука и не подумал убрать горечь из голоса. Он отпустил ее. – Я иду курить.

– Прощай. – Слово вырвалось из нее, прежде чем она успела подумать и остановить его.

Победоносный вел себя так, будто не слышал. Он отвернулся от нее и направился к двери.

Яэль отвернулась от него и встретилась лицом с фюрером. Его рука изогнулась вокруг ее талии, как крюк для подвески туш. Поток огня в его глазах расцветал и вспыхивал. Он не улыбался, но его губы были голодны и плотно сжаты под усами.

Музыка началась заново.

Адольф Гитлер был гораздо лучшим танцором, чем Лука Лёве. Хотя его движения были более грубыми, более энергичными. Он, казалось, не отвлекался на ограничения кимоно Яэль, проталкивал ее через них.

Все шесть камер столпились на краю зала. Шесть четких снимков.

В толпе был небольшой разрыв, у окон. Мир снаружи был темным, и огни в стекле показали Яэль себя. В миниатюре – кружившейся вокруг и вокруг человека, которого она ненавидела больше всех в мире. Он направлял ее все ближе и ближе к разрыву. Все ближе и ближе к собственной смерти. Всего несколько шагов.

Ее правая рука был крепко зажата в его, захваченная в позиции традиционного вальса. Ей придется использовать левую.

– Вы потрясающая женщина, Победоносная Вольф, – сказал фюрер. – Красивая, умная, храбрая. Вы наивысшая похвала для нашей расы.

Она не знала, сможет ли дольше сдерживать жар внутри себя. Ее кровь вскипела и ринулась: вверх, вверх, вверх, до тех пор, пока она не представила, как та сочится из ее кимоно. Того же красного оттенка, который пронзал его шелк. Того же красного оттенка, который изливался из каждой вены, везде. Того же красного оттенка, который она собиралась вырвать из него.

Но прежде чем совершить все это, Яэль хотела, чтобы он знал. Не только почему, но и кто. Кто, кто, кто. Потому что, если она не могла быть собой сейчас, зачем все это было нужно?

Она забывала, кто она, так много раз. Она никогда не забудет снова.

Никто не забудет. После такого.

Каждая ее версия ринулась вверх с кровью. Самая маленькая кукла и еврейская девочка, отмеченная X. Одичавшая карманница и девушка, которая ела шоколадный хворост, изучая математику. Девушка, которая бежала без оглядки. Девушка, которая остановилась и сделала это. Монстр и Валькирия.

Так много жизней в одном твердом голосе:

– Меня зовут Яэль. Я – заключенный 121358.X. Я – твоя смерть.

После этих слов левая рука Яэль нырнула в широкий пояс, доставая П-38. Она должна действовать быстро. Комната, мир, все слышали ее, и телохранители уже двигались к ним.

– Ты была первой… – в голосе фюрера прослеживалось хныканье, но водоворот в его глазах только вырос – страх, бешеный, как акулы, почуявшие первый запах крови.

Она не вдыхала. Она не выдыхала. Но она смотрела прямо перед собой.

Жизнь и смерть. Власть в ее руке и волки на ее руке.

«УБЕЙ УБЛЮДКА»

Страх мелькал ярко, ярче, ярче всех в радужках Адольфа Гитлера. И глаза его также изменялись: из синих, зеленых, золотых, карих, серых, черных… в белизну. Яэль смотрела, как все эти цвета проходят через его глаза, ровно тогда, когда нажала на курок. Ровно тогда, когда пуля вырвалась из ствола П-38, выстроив мост через пустое пространство между ними, разорвала его коричневую рубашку, его тонкую кожу, его мясистую сердечную мышцу.

Так гибнут империи. Так низвергаются тираны.

Как любой другой.

Мгновение он летел. Крылья смерти несли его назад, отбивая его тело о землю. Красный пророс, как мох вокруг пуговиц его рубашки. Его глаза смотрели – пустые и невероятно яркие – невидяще глядели на золотой потолок вверху.

Адольф Гитлер, фюрер Третьего рейха, был мертв.

Но что-то было не так… не только с его глазами… серебро его волос вспенилось, разливая белый по каждому волоску. Даже его кожа оказалась чуть светлее.

Он был мертв, да, но он менялся. Изменялся так, как она видела прежде. В лагере смерти, в Бараке № 7. В тени переулков Германии. В забрызганных ртутью зеркалах.

Ты была первой… не единственной.

Это не фюрер только что умер. Тело у ее ног принадлежало меняющему кожу. Кому-то вроде нее.

Кому-то, в кого она выстрелила и убила.

Секунды Яэль пошли, возвращаясь в реальное время. Телохранители бросились со всех сторон и ей пришлось – ДВИГАЙСЯ ИЛИ УМРИ – внутри нее по-прежнему была ярость, и девушка использовала ее для ускорения движений. Полный газ.

Яэль подтянула кимоно и побежала к окну. Стекло было старым и хрупким, потребовался лишь один выстрел, чтобы разрушить его, раскрошить, открыть ей путь. Яэль бросилась через него; еще больше пуль ударились в сторону окна, за ними последовали грубые крики телохранителей и хаос эмоций, поднимавшийся, распухавший в бальном зале.

Сады не были хорошо освещены, и там было довольно много омутов тьмы, в которых можно было растаять. Яэль скинула кимоно, положила его под одним из немногих фонарей и бросилась бежать в противоположном направлении. Ее тело обратилось к инструктажу неумолимых тренировок Влада, но ее ум застрял на одной мысли.

Не его. Не его. Я убила не фюрера, а невинную приманку. Камеры в любом случае это засняли, и Сопротивление восстанет, будет двигаться, не зная, что настоящий монстр до сих пор жив… все еще находится у власти на костях мира.

Монстр, которого я высмеивала, очень жестоко.

Мысль, вызвавшая у Яэль рвоту, когда она достигла кустов со своим пакетом для выживания. Сменила одежду, изменила лицо, натянула обратно свои сапоги.

Она должна была найти телефон, телеграф, что угодно, чтобы отправить сообщение Райнигеру и Хенрике, предупредить их…

Но было уже слишком поздно.

Выстрел был слышан во всем мире.

Фитиль был зажжен.

И ничто не могло его потушить.

Глава 35

Сейчас. 1 апреля 1956 года


Ангел Смерти сидел перед телевизором. Очки соскользнули на кончик носа. Все было размыто, но он и не подумал вернуть очки на место.

Смотреть было больше не на что. Он уже видел все это. Счастливые толпы, тщательно продуманный ужин, хорошенькая блондинка танцует вальс с двойником фюрера, убивает его.

Доктора Гайера ошеломил не вид крови. (В конце концов, он был хирургом. Он пробирался через нее каждый день – презренная, грязная, красная. Кровь была просто кровью, просто кровью.) Нет, это были слова, скользнувшие под кожу доктора Гайера, наполнившие его ужасом за пределами страха.

Меня зовут Яэль. Я – заключенный 121358.X. Я – твоя смерть. Вот что сказала девушка, с яростью, подобной геенне огненной. С приговором, предназначенным только богам.

Яэль. Заключенный 121358.X. Она проходила под другими именами в голове доктора Гайера: Пациент Ноль. Исчезнувшая девочка. Глубочайшая тайна.

Она всегда была одной из его любимчиков. Сильная, которую трудно сломать, нежелающая умирать. Это было качество, которому он никогда не мог дать определение, пока не столкнулся с ним. Железная воля, железная душа. Редко он видел такое в глазах, которые изливались из товарных вагонов. Еще реже в детях, которых ему приходилось отсеивать.

Пациентку Ноль было легко обнаружить с ящика из-под яблок – даже несмотря на то, что река оборванных людей грозилась утопить ее. Как и многие другие дети, она прижималась к руке матери. В ее глазах тоже был страх, но не тот животный ужас, ослеплявший других. Нет – он был расчетливым, разоблачал ее, обнажая железо внутри.

Как только эта девочка посмотрела на него (и продолжала смотреть через страх и боль и стоны тех, кто был намного старше), Гайер знал, что она была той, кого он мог расплавить. Той, что может выжить после ковки.

Он был прав. Она была началом всего, его первым настоящим успехом. Пока после ее побега доктор Гайер не понял, на что наткнулся: камуфляж – абсолютное оружие, бесконечный потенциал. Сам побег он скрыл как можно быстрее: застрелил медсестру (она все равно никогда ему не нравилась) и отдал приказ об отравлении газом Барака № 7. (Он сказал Фогту, что его пленники были заражены вшами, что точно не было ложью.) Он пропечатал «скончалась» на папке 121358.X и сдал ее в архив. Когда Гиммлер спросил о ней несколько месяцев спустя, он сказал, что девочка умерла.

Затем ангел Смерти двинулся дальше. (Прогресс никого не ждал.) Он тестировал состав на большем количестве объектов, позаботившись запирать их в клетках для наблюдения, когда симптомы проявлялись. Большинство из них умерли от лихорадки и инфекции.

Другие ударялись в безумие, и их приходилось устранять. Но немногие выжили. И немногих было достаточно, чтобы показать Гиммлеру открытый им мир, возможности. А Гиммлер был ему необходим, чтобы представить самому фюреру результаты «Эксперимента 85». Ему требовалось только разрешение фюрера, чтобы проверить состав на солдатах и создать «Проект Двойник», инициативу высшей секретности для разработки приманок важных политических деятелей.

Несмотря на то, что он закрыл дело одиннадцать лет назад, он иногда думал об Исчезнувшей Девочке. Логика говорила ему, что она голодала в лесу, или поймала шальную пулю и истекла кровью (похоронив прахом все это славное исследование). Он никогда не ожидал, что она покажется снова. И уж точно не так.

Она выжила. Выкованная во что-то слишком сильное.

Сейчас телевизор был выключен, но железный голос девушки продолжал звенеть в его ушах: Я, я, я. Разоблачая секреты фюрера и его собственную ложь, чтобы видел весь мир.

Ее приговор не был бесполезным. Доктор Гайер знал, что вина за все это лишит его всех званий. Приземлится на его плечи с громом молота Тора. Он уже дрожал…

Если бы он только не лгал Гиммлеру. Если бы он только держал ее взаперти в камере для наблюдения, как и всех остальных. Если бы он только выбрал кого-то другого в ту ночь на ящике из-под яблок…

Но дело было сделано, и было бесполезно волноваться о нем. Девушка выжила, а двойник умер, и все, что мог сделать доктор Гайер, это надеть свои очки обратно на переносицу и ждать. Он сидел за своим столом, глядя на блестящий черный дисковый телефон.

Он молчал в течение долгого, долгого времени. Он предположил, что Канцелярия сейчас была полностью занята попытками уладить инцидент (в конце концов, его все видели). Гиммлер, вероятно, как крайний, сейчас получает разнос, который сопровождал совершенную ошибку. Беспощадная словесная критика, которая будет передана Гайеру с яростью, возросшей в геометрической прогрессии.

Ангел Смерти надеялся, что получит только это.

Эта девочка была началом всего, и когда телефон начал звонить, доктор Гайер не мог отделаться от ощущения, что она была также и концом всего.

Глава 36

Сейчас. 2 апреля 1956. Красные земли


Вот что видел мир: фюрер умирал миллионы раз. Кричащая девушка, выстрел, падение, промелькнувшие на миллионах отдельных экранов в миллионах отдельных моментов.

А потом были помехи, одни помехи, визжавшие «Сигнал не найден».

Но сигнал уже был отправлен. Один за другим люди выключали свои телевизоры. И они начали двигаться.

В Риме открылась дверь цвета бычьей крови. Партизаны побежали по улицам, как крысы. Только на этот раз это была чума, а не суета. Испещренный прыщами юноша перекрестился и благословил Волчицу.

В Каире мужчина отложил трубку своего кальяна и поднял карабин, который прятал со времен Великой капитуляции. Все остальные в его городе сделали то же самое. Они провели встречу поддержки на подворье Рейхскомиссара.

В Германии генерал Эрвин Райнигер закончил созыв всех офицеров, которых завербовал для дела Сопротивления. Некоторые из них нервничали: влажные губы и бегающие глаза. Другие были непоколебимы. У всех проснулась совесть. Вместе они составляли более половины армии Рейха, и их полки уже окружали город. Готовые сожрать его целиком.

В подвале Хенрика дергала себя за слишком обесцвеченные волосы и перетасовывала кнопки на карте. С каждым вздохом она молилась за девушку, которая могла быть ее дочерью. С каждым вздохом она молилась, чтобы красный цвет исчез.

За двадцать тысяч километров от них (в любую сторону), Яэль хромала по улицам Токио, ее короткие черные волосы были еще влажными от воды из рва, черты лица прекрасно сливались с каждым пешеходом, мимо которого она проходила. Она настороженно прислушивалась, когда шла, перехватывая новости – любые новости – о том, что происходило на Западе. Но единственными словами, вылетавшими из уст людей, были «Адель» и «убийство». Все внимание было сосредоточено на выстреле на Балу Победителя. В точности, как планировал Райнигер.

Ее миссия пошла не по плану, да, но не провалилась. Она сделала все, о чем ее просили: ехала через континенты, посетила Бал Победителя, вытащила свой пистолет, выстрелила. Человек умер, чтобы сделать мир лучше, и хотя он был неправильной жертвой, кровь нельзя было забрать.

Краснота была пролита. Но на этот раз надежда лилась с ней.

Операция «Вторая Валькирия» была принятым решением. Со всех сторон Рейха сеть Сопротивления работала, разрастаясь. Лондон. Париж. Багдад. Триполи. Прага. Вена. Амстердам. Город за городом восставал.

Мир не просто двигался. Он был живым.

И он был готов к борьбе.

От автора

Как писатель, я стараюсь изучить все аспекты жизни через один вопрос: что, если? Этот вопрос, как правило, приводит к еще большим вопросам, которые приводят к еще большим вопросам… Для меня нормально попытаться ответить на них в виде книги.

История – такая изменчивая, хрупкая коллекция дат и событий – всегда очаровывала меня. В ней содержится бесчисленное множество возможностей для «что, если». Что, если бы Гитлер принял решение совершить операцию «Морской лев», вторгшись в Великобританию летом 1940 года? Что, если вместо нападения на Перл-Харбор, японцы содействовали бы Гитлеру в нападении на Советский союз, вынудив Сталина вести войну на два фронта? Что, если американцы придерживались бы изоляционистской политики, которая была настолько популярна в Соединенных Штатах в течение 1930-х?

Что, если бы «Ось» одержала победу во Второй мировой войне?

Целые книги и форумы в интернете изучают такую возможность. (Особенно хорошая книга – сборник эссе под названием «Если бы союзники пали: шестьдесят альтернативных сценариев Второй мировой войны», под редакцией Дэнниса Э. Шоуолтера и Гарольда C. Дойча.) Хотя историки не согласны с вероятностью безоговорочной победы «Оси», большинство признают, что это было, в определенные моменты, возможно.

Мир, который промелькнул перед вами на этих страницах, мог быть нашим. На время и в определенном месте, так и было.

Новый порядок Гитлера должен был быть построен потом и кровью славянских народов. Их культуры должны были быть искоренены, их земли – захвачены для Лебенсраума (территория на востоке, которую Гитлер считал божественным правом арийцев), их народы должны были использоваться для рабского труда. К осени 1944 года более девяти с половиной миллионов иностранцев и военнопленных работали и умирали на фабриках, полях и шахтах по всей Германии.

Гитлер, который испытывал особую ненависть к евреям с тех времен, когда жил в Вене, стремился не только поработить их, но вообще уничтожить. Его «окончательное решение еврейского вопроса» проводилось в жизнь расстрельными командами, газовыми камерами и концентрационными лагерями. По подсчетам, шесть миллионов евреев погибли к моменту, когда союзники одержали победу во Второй мировой войне.

Женщинам Рейха было отказано в продолжении образования или приеме на работу вне дома. Вместо этого женщин поощряли рожать как можно больше детей для распространения арийской расы на недавно захваченные земли. Матери, которые выносили четырех и более детей, были даже награждены Почетным крестом немецкой матери. Однако, как и в случае Адель Вольф в этом романе, существовали исключения. Среди наиболее заметных из них была Ханна Райч, немецкая летчица-испытательница, награжденная Железным крестом самим Гитлером в 1941 году.

Было более сорока документально зафиксированных попыток покушения на Гитлера, но самым печально известным был «Заговор 20 Июля» – план, объединивший высокопоставленных офицеров в личной армии Гитлера, которые – как Райнигер в этом романе – чувствовали моральное обязательство положить конец его террору.

20 июля 1944 года полковник Клаус фон Штауффенберг сообщил собравшимся в «Вольфсшанце»[19] (военная штаб-квартира Гитлера на Восточном фронте) о бомбе в его портфеле и твердом намерении убить Гитлера. Смерть Гитлера была неотъемлемой частью плана заговорщиков по свержению нацистского правительства с помощью операции «Валькирия»: военного протокола (разработанного сообщником генералом Фридрихом Ольбрихтом и одобренного лично Гитлером), позволявшего Территориальной резервной армии Германии защитить Берлин в случае гражданских беспорядков.

Только когда Гитлер был бы объявлен мертвым (и все немецкие солдаты были освобождены от своей присяги на верность ему), Ольбрихт и другие заговорщики смогли бы инициировать операцию «Валькирия», взять под контроль Вермахт (вооруженные силы) и создать новое анти-нацистское правительство.

Когда бомба Штауффенберга взорвалась в 12:42, от взрыва погибло четыре человека. Адольф Гитлер не был одним из них. К сожалению, Штауфенберг, который покинул сцену, думал иначе и убедил заговорщиков в Берлине инициировать операцию «Валькирия». Как только новости о том, что Гитлер выжил, дошли до столицы, тщательно спланированный переворот провалился.

Ответ Гестапо на «Заговор 20 Июля» был беспощаден. Семь тысяч арестов и около пяти тысяч казней последовали за этим покушением.

На время и в определенном месте это был наш мир.

Альтернативная история – жанр, состоящий из основанных на реальной информации предположений и гипотез. Некоторые элементы этой истории более надуманные, чем другие. Несмотря на тот факт, что отношения Гитлера и Муссолини были нестабильными, и что Гитлер не был известен как уважающий альянсы, нет никаких доказательств того, что Гитлер намеревался предать Муссолини и захватить территории. Также не существует никаких доказательств, что Гитлер намеревался распространить свою политику Лебенсраума в Африку и на Ближний Восток. Исторически, спроектированный им Лебенсраум содержался в Восточной Европе, хотя есть историки, которые выдвигают теорию, что это завоевание территории было только первым его шагом к мировому господству. В конце концов, Гитлер называл свои планы по очередному архитектурному изменению Берлина Welthauptstadt Germania, или Мировая столица Германия.

Есть и другие, более очевидные творческие вольности, которые я допустила в этой истории. Гонка на мотоциклах на большое расстояние от Берлина до Токио была событием только моего собственного замысла, хотя в Гитлерюгенде была группа специалистов под названием Motor-HJ, которые посвятили себе подготовке молодежи Германии к езде на мотоциклах. Немецкая армия также активно использовала мотоциклетные войска, известные как «Краудшутцен», которые ценились за скорость и мобильность.

Наибольшим отходом от реальности, однако, является изменение кожи Яэль. Можно задаться вопросом, почему я решила представить такой фантастический элемент на таком реальном фоне.

Расизм был неотъемлемой частью политики Гитлера. Его убежденность в том, что арийцы были расой, предназначенной для мирового господства, подпитывала его решимость вторгаться в другие страны и захватывать их земли как Лебенсраум. Его искривленная расовая лестница, а также желание сохранить арийскую расу «чистой», привели к такому злу, как евгеника, насильственная стерилизация, эвтаназия пожилых людей и инвалидов, и ликвидации всех, кого Гитлер счел непригодными для жизни.

Что, если в такой обстановке, раса перестала бы иметь значение?

Эта книга, по своей сути, – об идентичности личности. Не только о том, какими мы видим себя, но и о том, какими мы видим остальных. Что делает людей теми, кто они есть? Цвет кожи? Кровь в венах? Форма, которую они носят? Я дала Яэль возможность изменять кожу, чтобы обратиться к этим вопросам, а также чтобы подчеркнуть абсурдность расового превосходства. Приняв этот сюрреалистический элемент за творческую вольность, я надеялась вытолкнуть читателей из их собственной зоны комфорта в многочисленные облики Яэль и, поступая таким образом, поделиться более глубоким представлением о том, на что способно человечество. И добро, и зло.

К тому времени, когда опубликуют эту книгу, пройдет семьдесят лет, как союзники одержали победу во Второй мировой войне. Некоторые могли бы посчитать погружение в историю-которой-никогда-не-было жутким и пугающим занятием. В конце концов, Адольф Гитлер не одержал победу, и с ужасами Холокоста были покончено. Для какой цели нужно представлять что-нибудь иное?

Для многих соблазнительно отмахнуться от нацистов и их политики, как зла, запертого в истории. Однако расизм и антисемитизм едва ли остались в прошлом. Агентство Европейского союза по основным правам в своем докладе об антисемитизме за 2013 год сообщило, что 76 процентов респондентов считают, что антисемитизм в их странах возрос за последние пять лет. Фактически, когда я писала эту авторскую заметку, и New York Times, и Newsweek опубликовала статьи о росте антисемитизма, с подробным описанием случаев нападений группы людей на синагоги.

Я надеюсь, что история Яэль не только напомнит читателям, что все люди созданы равными, но также вдохновит людей выучить историю, скрытую за художественной литературой, и использовать это знание для изучения нашего сегодняшнего мира.

Мир с этих страниц мог быть нашим. На время и в определенном месте он таким и был, и мы должны сделать все возможное, чтобы не забыть это.

Благодарности

Эта книга была большим, страшным, угрожающим проектом с самого начала, но у меня было много помощников, даже когда я еще не начала писать. Мой друг Нагао притащил мне охапки исследовательских книг о мотоциклах и оружии Второй мировой войны, ответил на мои беспорядочные вопросы о кофрах и позволил мне стать на место Яэль, обучая меня стрельбе из настоящего «Вальтера П-38». Мой отчим потратил часы, сидя со мной за кухонным столом, разговаривая о том, «что, если» и «как, если бы» было во времена Второй мировой войны. Мой муж, Дэвид, пригласил меня покататься на велосипедах на свидание-сюрприз, где я заработала синяки и мышечную боль, которые я передала своим персонажам. Кейт Армстронг и Меган Шеферд обе отшлифовали эту историю своими бритвенно-острыми талантами критиков и провели со мной много вдумчивых бесед о том, какой должна быть эта книга. Энн Блэнкман позволила мне извлекать информацию из ее богатых знаний о периоде Второй мировой войны. Джейкоб Гродин познакомил меня с планами Гитлера превратить Берлин в Германию.


Я не могла бы пожелать лучшего редактора для «Волка за волком», чем Альвина Линг, которая понимает мои истории лучше всех. Я также вечно благодарна моему агенту, Трейси Адамс, которая верила в эту книгу, когда это было важнее всего. Никки Гарсия, Хэлли Паттерсон, Кристин Далэйни, Виктория Стейплтон, Эндрю Смит, Меган Тингли, команда NOVL – вы все превратили работу с Little, Brown в феноменальный опыт! Спасибо. Эмбер Каравео, Нина Дуглас и остальная часть команды «Орион» – благодарю вас за то, что нашли моим историям прекрасный дом в Великобритании.

Моим читателям: спасибо за то, что предоставили мне возможность прожить мою мечту детства. Моей семье: спасибо за любовь ко мне и воспитание этой мечты. Моему Богу: благодарю за предоставленную мне мечту. Soli Deo Gloria.

Примечания

1

Lebensraum (нем.) – в буквальном переводе – «жизненное пространство». – Здесь и далее – прим. пер., если не указано иное.

2

Недолюдьми (нем.)

3

Kradschützen-Kompanie «GD» – рота (впоследствии – дивизия), входившая сначала в полк «Великая Германия» (1940 г.), а затем и в одноименную дивизию (1942, 1944 гг.).

4

Reichssender (нем.) – букв. Имперское радио.

5

Лебенсборн (нем. Lebensborn) – созданная в 1935 г. по личному указанию Генриха Гиммлера организация для подготовки молодых, расово-чистых матерей и воспитания арийских младенцев.

6

Цюндапп (нем. Zündapp) – немецкая компания (1917–1984), специализировавшаяся на выпуске мотоциклов после окончания Первой мировой войны. (Прим. ред.)

7

Модель складного японского ножа.

8

В оригинале автор использует написание слова «монстр» на трех языках: русском, французском, английском.

9

Mah Nishtanah (ивр.) – в букв. переводе «Чем мы отличаемся?»; одна из главных песен еврейской Пасхи (Песах).

10

Реально существовавший в нацистской Германии термин, использовавшийся для описания союзников Гитлера, не имеющих тем не менее принадлежности к «истинным арийцам».

11

Итальянский винтовочный патрон, созданный в 1938 гг.

12

Шива – в иудаизме период предписанного семидневного траура.

13

Еврейская заупокойная молитва.

14

Stern Halma (букв. Халма в виде звезды) – настольная игра, альтернативное название «Китайские шашки».

15

Аннамский палочник – насекомое, другое название – вьетнамская трость.

16

Scheisse – проклятье (нем.). Kuso – дерьмо (яп.)

17

Уничижительное название коммунистов.

18

Хомонги (буквально – одежда для визитов) – традиционное кимоно, украшенное узорами. Считается праздничной одеждой.

19

Волчье логово (нем.)


home | my bookshelf | | Волк за волка |     цвет текста   цвет фона