Book: Вернем себе ночь



Вернем себе ночь

Ольга Чигиринская, Екатерина Кинн, Анна Оуэн

Вернем себе ночь

Глава 1. Небесная справедливость

Ipsa se fraus, etiamsi initio cautior fuerit, detegit.[69]

Тит Ливий

Вернем себе ночь

Игорь думал, что вот сейчас для Энея начнется время, когда дни кажутся досадными промежутками между ночами — но ошибся. Эней, по всей видимости, решил пройти весь петушиный ритуал до конца, хоть и в ускоренном темпе, и ночевал вместе с друзьями, обрадовав Костю тем, что в ближайшее воскресенье свадьба. Костя пожал плечами:

— Крутись, как хочешь, но чтоб до воскресенья она крестилась.

Мэй отнеслась к этому требованию с полнейшим благодушием. Крещение то ли показалось ей элементом новой интересной игры, то ли она была готова простить Энею и эту его придурь. В рассказ о действительности таинств она, похоже, не очень поверила, потому что наиболее остро действительность Таинства ощутил на себе Цумэ, а на него ребята из команды Каспера совершенно не полагались, хотя одно полнолуние он уже провел более чем достойно.

Неожиданно в последний момент креститься решил и Десперадо.

— Послушай, — сказал Цумэ Косте после совершения таинства, — тебе не кажется, что для них это… очередные казаки-разбойники?

— Но для Бога-то нет, — серьезно сказал священник. — И вообще, крестим же мы детей и младенцев под условием, что крестный наставит их в вере.

Игорь перевел взгляд на Энея, очень нежно поздравлявшего Мэй Дэй.

— В первый раз слышу о таком способе катехизации, — язвительно сказал он.

— Есть многое на свете, друг Горацио, чего ты не знаешь про катехизацию, — отбрил Костя. — Не в склад, зато в рифму.

Игорь не стал спорить. Вообще, решение Энея казалось ему безупречным со всех точек зрения. Начиная с дисциплинарной: Каспер допускал любовные связи в своем отряде — но, по всей видимости, только связи между равными. Любовница командира и жена командира — это всё-таки две большие разницы. Далее, для самого Энея, по всей видимости, было очень важно ни в чем не покривить душой. И, наконец, это нравилось самой невесте. Любовницей она уже была, а женой — ещё нет.

— Она в курсе, что это на всю жизнь? — спросил Костя, когда Эней уведомил его о небольшой нагрузке к обязанностям «полкового попа».

Мэй засмеялась и что-то сказала. Эней перевел:

— Мы не успеем друг другу надоесть.

— Ты так не говори, — у отца Константина была какая-то совершенно сицилийская манера совать указательный палец чуть ли не в лицо собеседнику. — Во-первых, надоесть можно и за три дня, а во-вторых, как о вас Бог распорядится — вы, ребята, не знаете. У меня другой вопрос, но это с глазу на глаз, — и все трое ушли в домик.

Из домика Костя вывалился в несколько подавленном состоянии. Игорь пристал было к нему, но ответ получил весьма расплывчатый:

— Бывают такие проблемы, что когда их нет — так это еще хуже, чем когда они есть.

Антон не понял, о чем речь — и заговорил делах насущных. Оказалось, что ребята с комбината, которым вообще-то заказывали баранину, не то по привычке, не то по каким-то другим причинам опять подложили покупателям свинью.

— Мне бы ваши заботы, — невразумительно сказал Костя и удалился. Так, подумал Игорь. Что-то там не гладко у нашего Ромео. И я, кажется, знаю, что.

Свадьба, тем не менее, удалась на славу. Учтя опыт Пятидесятницы, её устроили затемно, при свете костра и факелов. Костя служил ещё на закате, по православному требнику — и оттянулся на всю катушку. Жених и невеста были одеты в самое нарядное, что нашлось в гданьском свадебном салоне: смокинг и платье цвета морской волны (белое Мэй решительно забраковала: «Я буду в нем как муха в молоке!». Все вопли Игоря про белый шоколад были отметены как несущественные).

Проблему питания неожиданно решил Стах, который выслушал жалобы Антона, закинул тушу в свой пикап и через 40 минут вернулся уже без свиньи, но с «правильно застреленным и отвисевшимся» оленем. Вообще-то, Стах говорил об оленине и методах её подготовки существенно дольше, и Антон в который раз порадовался, что плохо понимает польский.

Мясо оказалось волшебно вкусным — точь-в-точь как в романах, роскошная рогатая голова вызвала все положенные шутки, и Игорь твердо решил, что просто обязан из Варшавы привезти Стаху что-нибудь приличное, классом не ниже «Реми Мартен».

Из Варшавы — потому что именно в Варшаве молодые намеревались провести медовый… ну, месяц — это в самом худшем случае, успокоил Эней. По его прикидкам слежка за Курасем должна занять не больше двух недель.

Увы, подружку для невесты так и не нашли. Предложение переодеть Антона в то платьице, в котором он ходил на бои в Щецине, было отвергнуто с негодованием как самим Антоном, так и Мэй, и главное — Костей. В конце концов Антон выступил парнем-дружкой со стороны невесты. Со стороны жениха дружкой был Стах. Его кандидатура не то чтобы никем не оспаривалась — он просто поставил всех перед фактом: или я дружка, или все идут с базы к курвиной матери.

Венки сплел Хеллбой, и даже никого этим не удивил — общение с ним быстро отучало удивляться.

В тот момент, когда Эней и Мэй Дэй поцеловались перед импровизированным алтарем, Игорь вдруг понял, что чувствует дьявол. Странное дело — но до этого момента зависти не возникало. Скорее — очень острая жалость, и даже не столько к этим двум конкретным влюбленным, сколько ко всему, что прекрасно и обречено. Но в этот миг… Он очень удачно спрятал все за шуткой, театрально закрыв лицо рукой и громко сказав:

— Я не заплачу. Вы не заставите меня плакать.

Антон прыснул, выронив венок. Хеллбой заржал громко. Десперадо сбился с мотива. Словом, Игорь благополучно обманул всех, кроме себя. Только Костя весь вечер как-то странно на него поглядывал. Профессиональный опыт, наверное. И хорошо.

Когда Эней, неся на руках новобрачную, под радостные вопли и аплодисменты всех присутствующих (включая гоблинов) скрылся в домике, Игорь подсел к Косте и спросил:

— Исповедь, принятая пьяным попом, действительна?

— Вполне, — сказал Костя. — При условии, что поп ещё соображает. А в чем дело?

— Пошли, — Игорь поволок его в сторону моря, за пределы круга света.

Шум волн и слаженные вопли «…I powiedz, żeś dobrym żeglarzem jest, bo przysłał Cię Paddy West!»[70] гарантировали вполне достаточный уровень конфиденциальности.

— Костя, я…

— Позавидовал, бывает, — сказал Костя, миролюбиво клюнув носом.

— Не просто позавидовал. Хотел, чтобы…

— Это как раз и есть позавидовал. Белая зависть у нас не считается.

Костя помолчал, поломал подобранную палочку.

— Отпускаю. Прочитаешь двадцать третий псалом. И вот ещё что. Если случится… тому, кто останется в живых — ни слова. Будешь чувствовать себя виноватым — но ты тут ни при чем. Это искушение от дьявола. Он всех искушает. Ты думаешь, я ни разу не завидовал тем, кого венчал?

— Но у вас же целибата нет… встретишь ещё свою.

— У нас есть, — грустно сказал Костя. — Поп или рукополагается женатым — или остается в целибате. Ну, так вышло, что моя… кого я встретил… как-то через год решила, что она не моя, и сделала ручкой. Я уже не в обиде… Жить с попом в наше время — это знаешь, не сахар. Ничего, водку пить можно — это главное. Ещё, может, епископом заделаюсь.

— Жалко, что ты не иудей. У них один Богом стал…

— Не робей, прорвёмся, — и Костя, прочитав разрешительную молитву, вернулся к водке с олениной.

Память о прошлом похмелье у всех была жива, так что на этот раз не только молодожены проявили некоторую умеренность. За одним исключением.

У Хеллбоя начался алкогольный психоз.

Со стороны это было, наверное, захватывающее зрелище. Как лесной пожар. За полчаса активного действия Хеллбой умудрился разнести лодочный сарай, уложить штабельком гоблинов вперемешку с телохранителями, порвать в нескольких местах рыбацкую сеть, в которую его пытались уловить Игорь со Стахом, три раза вывихнуть руку Игорю и один раз — Стаху, разнести часть второго сарая, но…

За это время злой как собака новобрачный успел сбегать в лес к схрону. Как раз на половине второго сарая Хеллбой получил в плечо дротик со снотворным, и до стоящей на стапелях яхты всё-таки не дошел.

— А я-то думал — почему вы его не используете на акциях, — проговорил Игорь, растирая вправленное запястье. — А у вас, наверное, мораторий на оружие массового поражения.

— Угу, — сказал Эней. — Только снотворное рано или поздно кончается.

Он едва не потратил второй дротик на Стаха, упорно и матерно оплакивавшего над недвижным телом Хеллбоя свое недвижимое имущество.

— Да это уже не в первый раз. Проспится — сам поможет отстроиться. Давай свяжем его, что ли.

Пока связанный Хеллбой приходил в себя (Эней тем временем выдержал некоторое дипломатическое противостояние с гоблинами — они желали компенсировать себе моральный ущерб, пару раз пнув поверженного льва по яйцам), все спиртное в пределах базы было слито в выгребную яму, ключи от машин — спрятаны, а ботинки Хеллбоя — заброшены в море. Конечно, с Хеллбоя сталось бы босиком добраться до деревни — но это уже были проблемы аборигенов.

Затем вся компания отправилась спать. Предполагалось что до утра. Где-то через час Антона и Костю разбудил топот: по крыльцу как табун прогрохотал. Но когда явно поддавшийся греху гнева священник вылетел на улицу с ревом: «Ну, кого тут, трам-тарарам, ещё носит?!», на деревянной дорожке обнаружилось довольно большое семейство ежей, строем и в ногу направлявшееся куда-то в сторону залива.

Костя покурил, посетил клозет — чтобы не оказалось, что зря вставал — и, вернувшись в постель, обнаружил, что уснуть не может. Наконец-то начиналось то, ради чего он покинул деревню и напросился в команду. Завтра они должны выехать в Варшаву.

И ему было не по себе…

* * *

Лех Курась, псевдо Юпитер, вёл на удивление размеренную жизнь. Как «хозяин» транспортного узла, он был «на свету», то есть жил легально и даже по настоящим документам. Агентство по торговле недвижимостью было отличным самоокупающимся прикрытием: у Курася на балансе всё время находилось около полутора десятков пустых квартир в разных концах Европы. Квартиры ожидала перепродажа, и в них можно было поселить кого угодно на недолгий срок, а когда возникнет опасность — перебросить.

Всё поведение этого худощавого шатена сорока пяти лет сигналило: вот он я — чист, непорочен и весь на виду. Антон многого не знал о работе оперативников подполья — впрочем, работа оперативников СБ, наверное, ничем не отличалась. Но главное, чего он не предполагал — это непроходимой скуки. Они следили за Курасем несколько дней, выясняя его расписание, и это было все равно что несколько дней смотреть на часы, сверяя работу механизма. Рутина.

— Обычное средство борьбы с наблюдением, — сказал Эней, когда Антон ему пожаловался. — Для стационарников. Все свои нелегальные действия вписать в деловой день. Чтобы снаружи не разобрать было, что тут что — и есть ли вообще что-то. Ещё устоявшиеся привычки хороши. У Юпитера давно всё налажено — его текущие контакты мы так не засечем. Но для того, чтобы понять, что он задёргался, нужно знать, как он ведёт себя, когда не дергается.

Он подумал и добавил:

— Знаешь, как называется оперативник, который следует стандартным схемам? Мертвец. Точно так же называется оперативник, который стандартных схем не знает.

Но для того, чтобы понять, что сделает идеальный механизм, когда в него попадает песчинка, нужно было незаметно подсунуть в этот механизм датчик. С рабочим узлом связи оказалось просто: огромный офисный комплекс на Малаховской убирали в 7-30 и 19–30 две смены уборщиков. Жёлтую форму попросту купили в магазине спецодежды, эмблемы срисовали и под трафарет набили акриловой краской — если присмотреться, видно, что не термопечать, но кто будет присматриваться? В рабочее время офис не охранялся, так что Игорь с Антоном совершенно спокойно в утренние часы уборки зашли, поставили на стационарный узел связи микрофон и вышли. Труднее было прицепить «жука» самому Курасю: тот наверняка проверялся. В «кладе имени Ростбифа-Каспера» были подходящие «клопы» — достаточно слабые чтобы стандартные сканеры их попросту не заметили. Но такие «клопы» требовали, чтобы приемник находился очень близко. А главное — при тщательной проверке их все равно обнаруживали, поэтому подсадка непосредственно на Курася предполагала или снятие «клопа» в течение дня, или переход к решительным действиям в том же промежутке времени.

Сама подсадка прошла как по нотам: в кафе офисного комплекса, где господин Курась каждый день ровно с 16–40 до 17–00 то ли полдничал, то ли ужинал, в очередь к кассе за ним встал долговязый молодой человек, судя по надписям на цветастой майке — немецкий мототурист. Курась еще и рассчитаться не успел, как его пиджак оказался оборудован «жуком». Теперь оставалось только пролететь над гнездом и уронить туда кукушкино яйцо.

— Ну что ж, пускай;

В том и забава, чтобы землекопа

Взорвать его же миной; плохо будет,

Коль я не вроюсь глубже их аршином,

Чтоб их пустить к луне; есть прелесть в том,

Когда две хитрости столкнутся лбом!

— распевал юный техник, налаживая качество звука в маленьком фургончике какой-то цветоводческой фирмы, сдававшей в неходкие дни лишние грузовики в прокат. Надо ли говорить, что Антон любил Шекспира?

Оставалась опасность, что Курась проверит пиджак — у него могла быть и такая привычка. Поэтому Эней собирался звонить почти сразу же по выходе Курася из кафе, чтобы не дать ему времени и заставить действовать быстро. Загвоздка была только в одном: Антон не знал польского языка. Он понимал, что ему говорят Малгожата, Хеллбой и Стах, потому что они, обращаясь к нему, артикулировали четко и раздельно. А когда с Антоном заговаривал на улице случайный поляк, ему оставалось только «пшепрашивать». Поэтому разговор Энея с Курасем он слушал в компании Малгожаты и Игоря, которые должны были, если что, объяснить ему все на пальцах.

— Курась слуха,[71] — сказал голос до того респектабельный, что обладателя хоть в парламент избирай. Впрочем, зачем образованному человеку со своим делом заниматься такими глупостями как политика?

— Пшепрашам, — сказал в другое ухо голос Энея. — Пшиехали джишь з Кресув.

Несколько секунд Курась переваривал информацию.

— Чи пан хчял бы вынаёнчь локаль?

— Квартиру? — спросил Антон. Игорь кивнул.

— Так, — сказал Эней. — Мало мешкание в Варшаве, таньо, на бжегу Вислы.

— Что такое таньо? — спросил Антон. Слово было знакомым, но значение — неизвестным.

— За мало деньги, — сказала Малгожата.

— Мамы тако, — произнес Курась. — Чи може пан почекачь до завтра, же бы я показалем бым?

— Не, — быстро ответил Эней. — Тераз, як пан бендже ласкавы. Муй ойчец хчял вынаёнчь тераз.

Курась снова выдал паузу.

— То гды и кеды пан хце вызначичь споткание? — спросил он наконец.

Малгожата показала руками — встретиться. Антон кивнул.

— Чекам ту, в галерее, в кавярни. Кды бы пан дал рады пшийшчь тераз…

— Бендом за хвыле, — бархатно пророкотал Юпитер и отключил микрофон.

* * *

Ойчец… Курась снял наушник и посмотрел на него, как будто тот на его глазах только что превращался в скорпиона. Отец. Значит все опять враньё и Михал опять жив. Михал жив и Михал очень захочет знать, как так вышло, что безпека нашла их за два дня. И как так вышло, что безпека была уверена, что это именно он. Настолько уверена, что отрапортовала об успехе, не дождавшись результатов анализа. Курася передёрнуло. Но… но он позвонил мне, а не пришел. Значит, он верит мне, а если и подозревает, то не очень, не больше чем прочих. И почему звонил не сам Михал, а этот его приемыш? Нет, нужно пойти и поговорить.

В минуту он, конечно, не уложился — взять каталог квартир, вызвать курьера из агентства этажом ниже и передать ему пакет — но через шесть появился в кафе галереи. То, что парень назначил встречу так откровенно и в таком месте, могло означать лишь одно: он близок к панике. Скорость для него важнее соблюдения конспирации. И важно также доверие Курася — да и правильно, в сколько-нибудь уединённое место Курась не сунул бы носа.

Эней сидел за столиком у окна, откуда просматривалась вся площадь. Курась его ни разу не видел, но мгновенно узнал: среднего роста темноволосый юноша с серьезным и малоподвижным лицом. Одет он был настолько легко, насколько позволял музейный этикет — явная демонстрация того, что при нем нет оружия. Элегантная шелковая рубашка с воротником-стойкой и модные узкие «кюлоты» облегали фигуру так, что даже самый маленький пистолет или нож было негде спрятать. На шее болтался простой дешевый комм, и сейчас воспитанник Ростбифа просматривал на его экране отснятые в Захенте картины и статуи. Впрочем, Курась знал, что тело этого юного ведьмина само по себе — эффективное оружие, а ещё оставались такие достижения цивилизации, как молекулярная леска — и именно здесь, в Варшаве, прямо в Цитадели именно этот мальчик отрезал варку голову — именно такой леской. Человеку отрезать намного проще.



— Добрый день, — сказал Курась. — Это вы хотели снять квартиру на берегу Вислы?

— Да, — ответил боевик. — Пан Боанергес, у нас беда. Отец не велел мне с вами связываться. Он ни с кем мне не велел связываться. Он… заболел.

Какое горе, подумал Курась. Заболел. А мы уж решили — умер.

— Пойдёмте наверх, в Захенту, — сказал он. — Нам нужно поговорить начистоту. Кстати, возьмите.

На стол перед Энеем легла папка-сегрегатор. Тот полистал — каталог квартир, как обещано. Взял папку подмышку.

— Идем.

В залах Захенты было пусто — будний день. Далеко уходить они не стали, побрели по экспозиции зала современной динамической скульптуры.

— Так что случилось в Екатеринославе? — спросил Курась.

— А вы не читали новостей? Мы там сгорели как Ян Гус. Буквально. В квартире при штурме газ взорвался. Мы вечером обнаружили, что один блок памяти не записался и модель не генерируется. Поехали на площадь быстренько доснять, уже без местных. А тут как раз гости. Мы сапера нового прихватили в Бресте — он был ниже отца сантиметра на два… Наверное, он и сообразил взорвать газ — а то ведь мы могли и в мышеловку влезть… Лица не осталось, а тело по кускам собирали… То ли поспешили объявить, что Ростбифа убили, а потом не решились назад отыграть, то ли решили коллег-соседей обмануть…

Мальчик говорил совершенно ровным голосом. Динамическая композиция из плавающих в воздухе кристаллов и шариков горного хрусталя многократно дробила в гранях его холодное лицо, лишенное какого бы то ни было выражения.

— И получается, что сдали нас. И сдали здесь. Потому что, если бы в Катеринославе — они бы тогда знали, что в группе пятеро, а не четверо, да и нас с отцом не упустили бы. Пан Боанергес, отец совсем спятил. Он и раньше штабу не очень доверял, а теперь говорит, что там одни провокаторы и что нужно стрелять всех — Олимп разберет, где свои. Он хочет убить вас.

— Так это вы следили за мной?

Эней кивнул.

Надо сказать, что слежку пан Юпитер заметил, но значения этому обстоятельству не придал. Хвост был осторожным, очень грамотным и, как бы это сказать, консервативным. Так что либо штаб проводит рутинную проверку, либо его контакты решили присмотреться повнимательней в виду последних событий. Ни те, ни другие опасности не представляли и ничего предосудительного увидеть не могли.

Но информация Энея все меняла. Если за ним следили люди Ростбифа — это значило, что Курась жив лишь потому, что Ростбиф хочет отследить его связи. А если Ростбиф отследит его связи, ему очень быстро станет все понятно…

В традиционно католической и традиционно взрывной Польше у подполья была не менее традиционная проблема с кадрами. Туда легко приходили — но уж очень быстро кончался заряд. А потому польская секция ОАФ ненавидела энтузиазм и свято верила в рутину. В результате отбор стал таким, что сделаться членом реальной организации было сложнее, чем поступить на работу в СБ. Проблема была в том, что самые спокойные, взвешенные и лишенные иллюзий люди тоже со временем перегорали.

Перегорали они главным образом по причине тотальной безысходности. Как ни множился (медленно, а все-таки множился) счет убитым варкам, сколько ни переправляли спасенных по «железной дороге» — а Цитадели стояли незыблемо, и вместо спасенных потребители находили себе новых жертв. Это была проблема не первого поколения подпольщиков. Когда-то в прошлой жизни Лешек Курась обсуждал её со своим другом Михалом Барковским. «Послушай, а как выпутываются люди других профессий?» — спросил Михал. «Каких других?» — не понял Лех. «Ну, пожарники, врачи, полицейские… Все, кому полный и окончательный успех при жизни категорически не угрожает?» — «Не знаю». — «Я тоже. Начну, пожалуй, их расспрашивать…»

Начал он или нет — Курась так и не узнал. Они расстались, а через полгода Курась сгорел.

Против медикаментозного допроса его кодировали — но вот боли он боялся с детства. Тем паче, что терпеть её было бессмысленно, ведь само существование подполья было бессмысленно. И когда ему предложили на выбор — либо мучительная и позорная смерть, либо жизнь в прежнем — ну, почти прежнем! — качестве…

Он знал, что на его месте выбрали бы многие другие — да тот же Барковский, например. На то они и были одержимыми. А он — нормальным. В конце концов, он ведь продолжал спасать людей… И спас значительно больше, чем погубил…

— Понимаете, пан Зевс, — проговорил мальчишка, разглядывая уже не кристаллы, а ртутную птицу, бьющую крыльями в неудержимом и неосуществимом порыве, — я не хочу убивать всех, а там пусть на Олимпе разбирают. Что нас сдали — это не вопрос. Но это сделал один человек из вашей секции. Кто-то конкретный. Его и замочим — потому что пепел, сами понимаете, стучит, а больше в подполье никто стучать не должен. И тогда у отца крыша встанет на место. Вы нам поможете?

— Нам?

— Есть ещё один парень, который думает, как я. Вы не связывайтесь пока со штабом. Может быть, нас слили и оттуда. И вниз ничего не передавайте, сгоряча может начаться стрельба, и с вашей стороны погибнет больше, чем с нашей. Только безпеку порадуем.

— Я вижу ещё как минимум один выход, — мягко сказал Курась. — Тяжелый, скверный, но в крайнем случае…

— Нет, — отрезал русский. — Я его не вижу и не увижу никогда. Это мой отец, и я буду стрелять в ту же сторону, что и он. Забудьте. Нужно думать о том, как вычислить утечку, если она есть уровнем ниже.

— Уже забыл. И буду думать. Как много времени у меня на раздумья?

— Вот это самое плохое, пан Зевс. Времени нет совсем. Я должен встретиться с вами уже этим вечером. Мы — с тем парнем — должны.

— Тогда обратите, пожалуйста, внимание на улицу Пшебышевского, дом восемь. По-моему, как раз такая квартира вам нужна. Я вернусь в офис, кое-что доработаю, а потом вам её покажу. Да, достаньте файл из каталога. Встретимся вот здесь, в этом самом скверике — в 20–10.

— Спасибо, — парень вынул из сегрегатора файлик с данными по квартире: план, фотографии, план квартала, лепесток с трехмерной моделью. — Мы будем ждать.

Он сразу же присел на скамеечку, подсоединил лепесток к комму и начал изучать трехмерный план квартиры. Курась спустился вниз и пошел к офису, зная, что парень сидит у окна и сквозь трехмерную проекцию смотрит ему в спину.

Сердце у Курася было в пятках. Прежде чем сливать Михала безпеке, следовало двадцать раз все продумать. В штабе приняли решение — блокировать операцию «Крысолов». Решение принимали толпой, а выполнение, само собой, свалили на него, Юпитера. Что ж, Юпитер поговорил с начальником боевой по Украине (ещё не было известно, где именно Ростбиф нанесет удар, но регион он в штабе назвал — там давно не работали, и вдобавок украинская СБ после борьбы за российскую Цитадель лежала в руинах). Объяснил ему ситуацию — нельзя допустить открытие сезона охоты на людей, это вопрос принципиальный. ОАФ не воюет с людьми, только с варками.

Когда из анализа ситуации стало понятно, что из беспроигрышных в пропагандистском смысле кандидатов первым на инициацию идет Газда, екатеринославская секция, во-первых, направила в помощь Михалу добровольцев — самый верный способ запороть акцию: набрать добровольцев, — а во-вторых, из пятерых вызвавшихся назначила двоих худших. Другому этого хватило бы с головой — но не Ростбифу. Он был мастер на сюрпризы — вон, и взрывника где-то своего раздобыл… «У настоящего моряка жена в каждом порту», — хвалился он. И Юпитер подстраховался. Польская безпека сделала подарок украинским коллегам, а в конечном счете — пану Волкову. Мелочь, но приятно: Михал Барковский, тот самый, что спалил из гранатомета спецмашину с начальником ЦСУ Прибалтики и двумя его птенцами — за что и получил кличку Ростбиф. Тот самый, что в Братиславе вывел одиннадцать человек из тюрьмы СБ — трюк, никому не удававшийся ни до, ни после. Тот самый, наконец, что отправил на Луну фон Литтенхайма. Тот самый Барковский! И его лучший подмастерье. Поднесли им под самый нос — тепленьких, перевязанных ленточкой, в подарочной упаковке, с визитной карточкой — нате, берите. Упустили. Хохлы. Что ещё можно сказать, кроме этого слова: хохлы…

Итак, Михал остался жив, озверел и пришел искать голов. А этот мальчик увидел, что «отец» явно не в себе, и… подожди-ка. А если он послан Михалом? Со стороны Михала это был бы очень хороший ход: послать юношу, как обычно, приманкой, чтобы увидеть — задергается ли Лешек, и если задергается, то в какую сторону. Курась опустил уже протянутую было к панели связи руку. Звонить пану Квятковскому рано, нужно докрутить до конца все варианты. Пять-десять минут, в конце концов, ничего не решат. Итак, что если парень — приманка в мышеловке, расставленной Ростбифом? Тогда Ростбиф будет ждать от него, что он своими действиями либо окончательно подтвердит предательство, либо докажет лояльность. Значит, чтобы выиграть время, он должен прийти на свидание к Энею. Один. Рискнуть.

Рисковать Курасю смертельно не хотелось. Он потому и занял свой пост, что рисковым человеком не был и резких движений не любил. Доказывать свою дружбу, подставляя шкуру — такую мерзость мог придумать только Ростбиф, и Юпитера вдруг скрутило от приступа острой ненависти.

Курась не стал звонить пану Квятковскому — это был совсем пожарный вариант, к нему имело смысл прибегать только если бы Ростбиф заявился собственной персоной. Вместо этого он написал пану Квятковскому записку, подписал конверт «Длуга, 60, офис 414» и передал парню из курьерского агентства двумя этажами ниже — мальчишки оттуда развозили мопедами почту по Варшаве и предместьям. Это был стандартный канал связи. Правда, время уже нерабочее, но Квятковский, как и всякий добросовестный служака, привык засиживаться допоздна.

* * *

В фургончик постучали условным стуком, Антон открыл дверцу, и Эней со словом: «Пожондэк[72]» (он ещё не переключился с польского) залез внутрь. Стало совсем тесно.

— Думаешь, клюнул? — спросил Цумэ. — Про пепел — это ты здорово. Это войдет в классику мировой литературы. Пепел должен пукать в сердце, а больше никто пукать не должен — это посильнее «Фауста» Гёте. Велик всё-таки польский язык…

Эней не отреагировал на этот пассаж.

— Кен, на Пшебышевского, пулей. Мы должны оказаться там раньше всех.

Кен понял слово «пулей» так буквально, что Эней треснулся макушкой о ребро жесткости потолка.

— Кого именно — всех? — уточнил Кен.

— Если Курась честный и умный дядька, — пояснил Эней, потирая макушку, — то из всех там будет он один. Если честный, но не умный — он притащит туда прикрытие из подполья, и надо будет поладить с польскими коллегами. А если нечестный и не умный — он притащит туда СБшников. Или попросит подвесить невдалеке снитч.

— А если умный, но не честный?

— Тогда он прихватит приводной маячок для полицейского снитча и будет заговаривать нам зубы, пока не подтянутся остальные. Енот, пусти меня за пульт и вызови Десперадо.

То, что Антон не владел языком, было самым слабым местом операции. Дело даже не в словарном запасе — дело в том, как интонируют поляки: русскому уху кажется, что они все время друг друга о чём-то переспрашивают, и непривычный человек не отличит обычную интонацию от необычной.

Курась разговаривал с обычными интонациями. Он вернулся в офис, попросил у секретарши кофе, принял одного квартирного дилера и позвонил другому, ответил на несколько входящих звонков, пропущенных во время беседы с Энеем — словом, привел в порядок дела.

Десперадо проследовал за курьером, которого Курась отправил куда-то с пакетом. Малгожата поехала на разведку к месту встречи. Эней очень надеялся на нее и на Игоря — только эти двое могли сейчас быстро и правильно провести рекогносцировку на местности. А местность была, — Эней ещё раз взглянул на документы, выданные Курасем — аховая: с одной стороны река, старушка Висла, над которой наверняка то и дело шныряют полицейские и навигационные снитчи, дом — прямо на набережной, как заказывали, модный арочный дизайн. Никаких архитектурных излишеств, таракан — и тот не спрячется. С другой стороны — неслабая охраняемая парковка. С третьей — стройка, на которой работы идут безостановочно, в три смены — вот там снитчей нет, но зато туда проще простого подсадить живого наблюдателя. А с четвертой стороны у нас лысоватый скверик с молодыми деревцами…

Скамейки. Детская площадка. Дорожка для джоггинга. Просматривается на километр вокруг. Народу не то чтобы полно, но и не безлюдно.

Одним ухом Эней отслеживал, как Курась в своем кабинете работает на стационарном мультиканальном компе, отвечает на звонки, раздает задания на завтра и слушает отчеты, жует яблоки, журчит струей в сортире и отъезжает на встречу, другим ухом он переслушивал запись собственных с Курасем бесед и переводил для Антона по второму разу — слово в слово. Андрей поднял глаза на Игоря — тот с хрустом жевал зернышки кофе. Ему было тяжело перестраиваться на дневной режим существования. Мучительно. Семь часов вечера — это для него все равно, что для дневного человека семь утра. После отработанной ночи. Молодец Цумэ.

Десперадо вернулся. Нацарапал на планшетке: «Длуга 60 414 строительное бюро». Черт. Ещё и эту контору теперь проверять.

— Антоха, — сказал Эней. — На прослушке посижу я. А ты прогуляешься вот тут, — он очертил пальцем на плане сектор набережной.


Пан Адам Квятковский был человеком занятым. Но, получив внеурочный проспект от небольшого агентства по продаже недвижимости, быстро рассортировал прочие дела и даже — а знающий человек поймет, какая это была жертва — позвонил двум коллегам и сказал, что, увы, не сможет выйти с ними на вечернюю чашечку кофе. Правило, которое в него вдалбливали сначала преподаватели, потом начальство, а потом он и сам оценил, проникся и теперь с не меньшей въедливостью вписывал его в подчиненных, гласило: информаторов нужно любить. Не только беречь, не только обращаться осторожно, не только соблюдать обязательства — любить. Входить в их проблемы. Оказывать им услуги, где возможно. Проявлять внимание. И испытывать к ним неподдельные теплые чувства. Тогда тебе раскрываются навстречу. Тогда тебе верят. Этим людям очень нужно, чтобы кто-то выслушивал, сочувствовал, ценил, понимал, под каким давлением они существуют. Твой агент не должен хотеть тебя потерять. Тогда он будет работать на тебя, и работать активно. Отношения хорошего сутенёра и его девушек. Они ведь тоже могут быть искренними.

Поэтому, увидев сигнал от Курася, Квятковский бросил всё. Что бы там ни стряслось у пана архитектора — от провала до бытовой истерики — он имеет право на полное внимание куратора.

И правило — в который раз — не подвело. Сообщение оказалось деловым и необычайно интересным. Представьте себе, Саневич жив. Представьте себе, козаченьки в очередной раз сели в лужу. Квятковский потер глаза. Получается, что украинцы врут и знают, что врут. А вот Москва, кажется, не знает — но это можно выяснить. Перспективы открывались самые радужные.

Такой возможности шантажировать … да просто всю верхушку украинской СБ от Екатеринослава до Киева польской безпеке не представлялось никогда. Но для этого нужен… живой Саневич. Причем, Саневич на свободе — чтобы в случае, если контрагенты заартачатся, подбить его на ещё какой-нибудь фейерверк — и пусть там летят головы от моря до моря, тоже неплохо.

Умница пан архитектор, умница и храбрец, просто даже слов нет, как хорошо, что написал, а не позвонил. Это наверняка проверка. Да, туда нужно идти одному. Без прикрытия, даже без наблюдения. Идти, завоевывать доверие и включаться в ловлю крысы. А начать можно прямо сейчас. Квятковский быстро написал записку, включил кодер — на экране появилось трехмерное изображение квартиры из каталога, с внесенными клиентом пожеланиями и поправками. Когда пан инженер развернёт картинку обратно на своей машине, он поймет, куда ему звонить — и ещё раз убедится, что его куратор знает, и никогда не позволит себе забыть, насколько ему повезло с сотрудником.


Если бы они подсадили настоящего целевого жучка в аппарат Курася, а не на одежду — так бы они ничего и не узнали. Потому что для того самого звонка, которого Эней ждал весь день, Курась воспользовался другим коммом. Но у них не было целевого жучка, а была короткоживущая самоделка, специально рассчитанная на то, чтобы обманывать стандартную защитную аппаратуру. И, покоясь, под воротом пиджака Курася, она превосходно ловила разговор — по крайней мере, реплики пана директора.

И первая же реплика пана директора была очень и очень интересной уже хотя бы потому, что пан директор заговорил по-немецки:

— Да. Это Юпитер.

Эней чуть не подскочил. Тот канал, по которому говорил сейчас Курась, должен был быть закрыт и защищен в три слоя. И точка приема — тоже.



Ответа он, естественно, не услышал, но мог его себе представить: что случилось, какого черта ты используешь экстренный канал связи?

— Послушай. Сегодня ко мне приходил мальчишка нашего… да, он. Сказал, что его отец жив. Он в Варшаве. И ищет понятно чего.

Снова пауза.

— Об этом я тоже подумал. Через час я встречусь с ним ещё раз.

Пауза.

— У меня нет другого выхода. Если я не приду или приду при оружии, они решат, что я предатель. Если я кого-то приведу, может быть стрельба.

Пауза.

— Почему ты так считаешь?

Пауза.

— Я не католик, а ты не Папа Римский. Я не обязан верить тебе на слово. Откуда такая уверенность, что он мертв?

Ох, ни хрена себе!

— Хорошо, я приму это к сведению. А ты прими к сведению, что он может быть жив — и что его брат точно жив.

* * *

«Итак, что я им скажу? Я скажу, что сразу попробовал зайти с другого конца. Если в штабе крыса, то она там не вчера завелась. Значит, нужно разобраться с последней операцией. Которая была удачной. Просто на редкость удачной. Если крыса есть, а гауляйтера Австрии, Германии и Италии нет — значит, его позволили убить. И тогда очень интересно, откуда пришла информация о Литтенхайме. А пришла она от одного из персональных контактов Стеллы. Что само по себе ничего не значит. К ней этот контакт могли и „подвести“. Но тогда, услышав о Екатеринославе, Стелла должна была немедля озаботиться душевным здоровьем этого самого контакта. И уж точно упомянуть его в разговоре со мной — как только я заговорил о том, что Михал ищет „дятла“. А она этого не сделала. Более того, она каменно уверена в том, что Михал мертв — и сдается мне, не из сети она эту информацию получила. Да, это должно пройти без масла. Спасибо, пан Квятковский… Только… — Курась остановился, — а что если Стелла права? Что если Михал на самом деле погиб? Тогда это либо остатки его людей добираются до меня… либо… либо российская СБ — до моего куратора. Возможно? Ещё как. А проверить совсем просто. Если на встречу придет сам Михал — вопрос закрыт. Если мальчик — нужно попросить встречи с Михалом и посмотреть, что будет. И пусть Квятковский потом копает».


…Они слегка опоздали — вполне в рамках конспиративного хорошего тона. Опоздание в данном случае было средством демонстрации лояльности: они поверили Курасю на слово, позволили первым прийти в знакомое ему и незнакомое им место, где он мог бы расставить наблюдателей или разместить контрольные камеры. А впрочем, грош цена такой демонстрации — у них было время сориентироваться. Вон та парочка уличных музыкантов, черная девушка и белый парень — кто они на самом деле? И чьи?

— Ваши? — улыбнулся Курась, мотнув головой в их сторону.

Эней помотал головой. Теперь его одежду дополнял тонкий джемпер с капюшоном — над Вислой было по-вечернему прохладно. Его спутник, высокий блондин в дымчатых очках, был одет в голубые потертые джинсы и сине-белую клетчатую рубашку.

— Если бы это были наши, мы бы вам все равно не сказали, верно? — улыбнулся он.

— Вы были правы, — Курась закурил, протянул пачку сначала Энею, потом новоприбывшему. Первый отказался, второй достал свои — и только огоньком разжился у Курася. — Перед встречей я связался со штабом. Точнее, с одним человеком из штаба. Этот человек ведет себя странно. Казалось бы — стоит порадоваться тому, что Михал жив. Или хотя бы удивиться. Может быть, даже неприятно удивиться — «Крысолов» понравился в штабе не всем — я сам от этой идеи не в восторге… Но человек уверен в том, что Михал мертв.

Эней смотрел в пол.

— А почему, пан Юпитер, вы позвонили именно этому человеку?

— Потому, — Курась затянулся, — что, вернувшись к себе, я подумал: сдать вас могли сверху или снизу. Но если сверху — то этот человек там уже давно. Его не сегодня ввели или сломали. Ваша предыдущая работа была очень-очень удачной. Может быть, вам кто-то хотел удачи? — Он посмотрел на Энея. — Я даю жилье и обеспечиваю транспорт — и часто знаю больше, чем мне положено. Информация о Литтенхайме пришла через контакты того человека, которому я звонил.

— Это Стелла или Билл? — непринужденно спросил высокий. Почему-то по-русски.

Курась чуть не поперхнулся дымом. Они успели подсадить «клопа». Значит, врать бессмысленно

— Стелла. И меня очень занимает эта её уверенность в том, что Михал убит. Как в отношении её, так и в отношении вас, господа. Ведь если Михал мертв, то все, что вы наговорили мне в Захенте, пан Энеуш — все это полная лапша. Я могу увидеть самого Михала, поговорить с ним?

— Не можете, — Эней по-прежнему молчал, говорил белявый, — Михал действительно мертв. Почему бы пану инженеру не пойти в своих предположения дальше? Группа Ростбифа легла в полном составе — частью до операции, частью после. Найти молодого человека подходящего роста, сложения и типа оказалось очень легко — у покойного Энея была совершенно серая внешность. Наживку забросили наугад — но вы клюнули, пан Юпитер, вы заглотали её целиком.

Высокий совершил неуловимое движение — и зажигалка Курася оказалась у него в ладони. Старший. Старший из российской безпеки. И лет ему много, потому что сумерки только-только опускаются… У Курася сердце ёкнуло и понеслось галопом — вот только вырваться из ребер и удрать, бросив хозяина, оно не могло, как ни хотело.

Подбрасывая и ловя зажигалку, варк продолжил:

— Вы сразу же поверили, что Саневич уцелел и пришел искать вашей жизни. Именно вашей, не чьей-то ещё. Вы сейчас боитесь — но не меньше вы боялись, когда ждали, что с минуты на минуту появится Михал. Человека вы бы провели — но запах вашего пота я учуял за километр. Чем вам так страшен Михал, пан Курась? И за что, — он склонился к самому лицу Курася, и загасил сигарету о свою ладонь, — вы так ненавидите покойного?

Курасю очень хотелось вызвать снитч, но от этого его удерживали два соображения: первое — эти двое, перехватив вызов, успеют убить его раньше, чем снитч подлетит. И второе — сейчас может начаться более крупная игра. И из этого следует, что хотя пан Курась и потел от страха, и ощущал какие-то шевеления в животе — но настоящим трусом он не был, ибо настоящего труса в такой ситуации не остановили бы никакие соображения.

— Зачем? — спросил он. — Зачем вы мне это говорите, высокий господин? — последнее прозвучало почти издевательски. — Если вы хотели гнать через меня дезу, зачем показываться мне. Почему не втемную?

«Вы открылись мне, — думал Курась, — Вы меня не убили и вы мне открылись. Значит, вы и не собирались меня убивать. Я вам нужен. Живой. На вашей стороне».

— А почему мы должны раскрывать вам свои резоны, пан Юпитер? — переспросил тот, кто выдавал себя за Энея. — Мы играем с вами в открытую, такова оперативная необходимость. Была бы она другой — мы бы играли с вами втемную.

— Кстати, знаете, как у нас называется игра втемную? — весело и опять по-русски спросил старший. — Сталинград. Потому что все стоят насмерть. А вы не готовы стоять насмерть, господин Курась. Вы не из таких. Покойный Ростбиф — да, а вы — нет. И кто вам сказал, что мы хотим гнать через вас дезу? Разве вы слили польской безпеке дезу? Нет, вы слили ей чистую правду. Честный обмен.

— Кто такая Стелла и почему она уверена, что Ростбиф мертв? — спросил лже-Эней.

— Я не знаю, почему она уверена, — ядовито сказал Курась. — Просочиться с такой мерой точности оно могло только из вашего ведомства. Она координатор по Европе, и если бы не Литтенхайм и не сегодняшние её слова, я бы поклялся, что она невинна как бабочка. Потому что если бы у нее текло, хоть струйкой, хоть куда-нибудь, мы бы шагу из под колпака не сделали и я бы никому не был нужен. Ей тоже «Крысолов» встал поперек глотки — но это потому, что она считает, что мы вовсе не должны трогать людей. Только варков, извините, старших.

Он посмотрел на лже-Энея и беловолосого. В гляделки с ними играть было бесполезно.

— Я бы не стал её вызывать. Не пришло бы в голову. Я сразу решил, что Литтенхайма ей слили через третьи руки. Не заподозрил. Но мой куратор сказал: «Позвони». И тут такое…

— Имя, — сказал псевдо-Эней.

— Не знаю. Не знаю, и не пытался узнать. Знаю, что немка. Это что, проверка?

— Нет, — улыбнулся старший.

— Она же ваш агент.

— Наш? Это чей?

И тут Курась понял, что дела его совсем плохи.

Он посмотрел на беловолосого, сглотнул.

— Но вы же старший… тут же нельзя ошибиться.

Русский улыбнулся во все 64 очень белых и слишком острых зуба.

— Теперь можно.

— Понимаете, — сказал юноша, — я ведь и в самом деле Эней. А Виктор Саневич, — кто, что за Саневич? — и в самом деле мертв.

Все время разговора Курася с белым паренёк рисовал что-то в блокноте. Теперь он показал Курасю рисунок — скорее даже надпись. Иероглиф, вычерченный красным маркером. Японский или китайский (и есть ли между ними разница? И в чём она?)

— Красиво?

Курась не успел ответить. И нажать кнопку вызова снитча тоже не успел.

«O-o-oh, look at all the lonely people[73]», — пропели флейта и гитара. Двое поднялись со скамейки, один остался сидеть, свесив голову.

«O-o-oh, look at all the lonely people!»

Двое убийц спокойно удалились в направлении реки. Они не знали, вызван снитч или нет, но знали, что снитч отреагирует на того, кто движется быстрее всех.

«Элинор Ригби» сменилась «Одиноким Пастухом», потом «Зелеными рукавами». А затем гитарист и флейтистка заботливо уложили свои инструменты в футляры, поделили тощую выручку и не спеша ушли в направлении, противоположном тому, куда удалились двое собеседников квартирного дилера Курася. Их пути сошлись в одну точку через три квартала, на набережной, где стоял, урча мотором, фургончик «Живые цветы — на дом!», куда все четверо и погрузились. Водитель мгновенно тронул машину с места.

— Ребята… вы… — пробормотал Антон.

— Ага, — ответил за пришедших Кен. — Именно это они и сделали. В чем дело, Антоха? Мы же с самого начала знали, что так и будет.

— К нему подходил мужик с собакой, — сказала Мэй. — Может, псина кровь унюхала а может, и нет. Позвонил по комму. Мы не стали полицию ждать.

— Молодцы, — сказал Эней. — Завтра проверим контору на Длугой — и ходу отсюда.

— Так что, — тихо спросил мальчик. — Следующая остановка — Гамбург?

— Да, — кивнул Эней. — Следующая — Гамбург. А потом — посмотрим.

Он взял из кармашка на спинке переднего сиденья бутылку с минералкой, свернул ей крышку и глотнул. Руки у него заметно дрожали.


Действительно, «Зелёные рукава» еще развевались в вечернем воздухе, когда к скамейке подошел мужчина средних лет, одетый в брюки спортивного фасона и свободную футболку. На поводке он вел добермана по кличке Герцог, и доберман при виде мертвеца сел на задницу и вопросительно глянул на хозяина.

— Х-холера, — пробормотал пан Адам Квятковский, только что возмутительным образом нарушивший правила конспирации. Нарушивший, в общем, потому, что был он хорошим куратором и считал, что после такой встречи Курасю важно будет увидеть именно Квятковского, а не жужжащего робота, и убедиться, что, нет, все в порядке, его не бросили. А теперь нечего делать, придется вызывать полицию. Потому что именно так поступил бы добропорядочный собачник, которому не повезло напороться на свежий труп.

Курася закололи — профессионально, длинным узким клинком точно под челюсть. Ранки не было видно — только тоненькая струйка красным галстучком по белой рубашке сползала на грудь и исчезала под лацканом пиджака. Кровотечение остановилось почти сразу — после гибели мозга сердце сделало несколько рефлекторных ударов и замерло. Казалось, человек просто задремал на скамейке, свесив голову то ли от усталости, то ли спьяну. Вот только из нагрудного кармана у него торчала бумажка, на которой кто-то нарисовал что-то красным маркером.

Квятковский проклял все на свете, поехал домой, сдал Герцога сыну с приказом догулять и сел у стационарки ждать доклада. Через четверть часа Квятковскому сказали, что «красная метка» — это иероглиф, а точнее, два иероглифа, «тянь-чжу», или, в японском прочтении, «тэнтю», что в переводе означает «небесная справедливость». А ещё через полчаса пришел по закрытому каналу скомпилированный наскоро из каких-то исторических справочников файл — о гражданской войне 1867-69 года в Японии. Были там такие ребятки, которые резали представителей власти, подписывая свою художественную резьбу вот таким иероглифом.

И Квятковский взялся за голову. Потому что ему во всей красе предстало видение — Ростбиф, наводящий в подполье небесную справедливость. И что-то подсказывало пану Квятковскому, что подпольем Ростбиф не ограничится.

Он вздохнул, вызвал на экран досье и начал перечитывать.


Итак, Саневич Виктор Яковлевич. 2075 года рождения. Одесса. Тополог. Звали в аспирантуру в Москву. Не пошел. Сейчас видно, что это был первый звонок, а тогда все удивились. Остался в своем Политехе, защитился, издал две книжки, набрал толковых аспирантов — на него стали поглядывать, а может, выйдет школа?

Только в то самое время, за тридцать, когда люди начинают всерьез задумываться о своей судьбе и перестают делать глупости, профессор Саневич вдруг заинтересовался окружающим миром. Вычислил контакт местной «подземки» и прижал его к стенке. Через год он уже заведовал южным транспортным узлом. И все было хорошо. Просто отлично. С приходом Саневича система явно приобрела в надежности. И даже провал у соседей в зоне рецивилизации, в Турции, спаливший людей в порту и самого смотрителя, не затронул все остальные маршруты. Да и засвеченные большей частью успели уйти, на что тогда никто не обратил должного внимания. Политех остался без топологической школы, сгинул в пространстве Виктор Саневич, псевдо Лист, а в городе Кракове обнаружился Михал Барковский, псевдо Кролик, новый зам интенданта по региону. И все опять было хорошо. Просто замечательно. Через год Барковский стал членом штаба. Через два — подобрал под себя всю логистику по Средней Европе и привел её в человеческий вид. А на третий год вышел полный поворот кругом. Кролик сошел с ума и попросился в боевики. Штаб стоял на ушах — менять хорошего завхоза на покойника никто не хотел. Начальник боевки проклинал весь пантеон — только ему штабных теоретиков на передней линии не хватало. Но отказать-то было нельзя никак — не принято в таких делах отказывать. В общем, поплакали, поплакали да и придали бешеного Кролика группе понадежнее в качестве «оперативного тактика». Даже должность специально изобрели. Авось хлебнет, одумается. Жалко же, хороший организатор…

На первой операции группа влетела в «Перехват» — и ушла, потому что вновь назначенный оперативный тактик выучил наизусть расписание движения товарных составов и возможные места стыковки с речным транспортом. На второй все обошлось без эксцессов. После четвертой люди решили, что Кролик приносит удачу. Пятая стоила жизни двум людям и троим старшим — а Кролик в последний раз сменил кличку и стал Ростбифом.

Боевики живут недолго. Командиры групп — тоже. Ростбиф продержался в поле 14 лет, играя одну-две партии в год. Характер у него испортился окончательно. Он шипел, язвил, игнорировал — но вокруг него мало умирали. Работать с легендарным тактиком мечтало пол-подполья. Он пережил трех начальников боевой и лет семь, до появления Пеликана, был единственным активным боевиком в штабе.

СБ к тому времени знала о Ростбифе все — от любимого одеколона до любимых словечек. Не знали они только, что он выкинет в следующий момент. И за четырнадцать лет уже даже как-то к этому привыкли. И подполье привыкло.

А когда после смерти Литтенхайма — первый гауляйтер на счету боевки за последние два поколения — Ростбиф пришел и положил на стол проект «Крысолов», штаб осознал, что никто из них не может голосовать против. Потому что по ту сторону стола стоял человек, чье прозвище для рядового состава просто-напросто было синонимом ОАФ. Штаб никогда не боялся Барковского. Он был безобиден, он не играл в политику, он занимался только делом и вовсе не интересовался властью… Василиски, как известно, вылупляются из куриных яиц. Штаб закрыл глаза и коллективным существом своим понял: или он, или мы. И подсунул петушиную голову под украинский топор. Начисто позабыв, что нонешние козаченьки с гусем втроем справиться не могут.

«Беда, — думал Квятковский, — беда. Они убили Курася не потому, что слетели с нарезки. Они его раскололи. Как-то раскололи. Что-то такое ему сказали, что он потек почти мгновенно — даже не рискнул поднять тревогу. И значит, известно им очень много. Потому что задать правильный вопрос — это больше чем полдела…

А что если это вообще была ловушка? Весь «Крысолов»? С самого начала? Что если Саневич хотел продемонстрировать низовому подполью, что штаб связан с СБ? Что если ему нужен был провал? А то, что его очередной раз в покойники записали — это просто неожиданный бонус вышел…»

Квятковский пошел следующим утром на работу в дряннейшем настроении — и устроил всем разгон. Была организована оперативная группа по расследованию смерти Курася. Был найден «жучок» под панелью его рабочей стационарки. Был опрошен персонал кафе «Галерея» и выяснилось, что постоянный клиент вроде бы встречался вчера с молодым человеком… Каким? Ну, таким… среднего роста… волосы вроде бы темные… глаза вроде бы светлые… Нос… ну, нос как нос. И рот как рот. И на голографию Савина, он же Эней, смотрят с сомнением. Как будто бы он… А может, и не он. И пойди найди какой-то генматериал в «Галерее» — с ее стадами посетителей и санитарной нормой.

Вечером Квятковский шел домой пешком — лучше всего думалось на ходу — и чувствовал себя помощником младшего механика… ну не на «Титанике», потонуть от таких дел ничего не потонет, но как минимум на «Боливаре» посреди зимнего Бискайского залива. Потому что завтра придется давать начальству данные с «земли» и аналитику — а картинка исключительно нерадостная. Он свернул с улицы на аллею, ведущую к дому, уловил краем глаза движение сбоку, у «живой изгороди» — и перестал чувствовать что бы то ни было окончательно и безвозвратно.

* * *

Пана Адама погубил Антон. Услышав слова «куратор» и «посоветовал», Енот принялся прикидывать, как там могло выйти с двусторонней связью, и на всякий случай распотрошил парочку курасевых входящих-исходящих. Третьим в выборке оказался проспект, вернувшийся от Квятковского. Дальше было проще. Выяснить, куда уходил проспект, было делом минутным — но дальше они бы, скорее всего, застряли суток на двое, разбираясь с сотрудниками мирной (и очень большой) варшавской проектной конторы. Или, что еще вернее, плюнули бы на нее совсем, потому что задерживаться в городе долее 48 часов Эней не собирался — но Лучан, с большим интересом наблюдавший за работой Антона, ткнул пальцем в фотографию заведующего каким-то отделом, занимавшимся, кажется, проектировкой консервных линий.

«Это тот, с собакой».

Подарок. Интересный подарок. Как та деревянная лошадь. Брать страшно, не брать — жалко. И пока Антон с Игорем обсуждали за и против и думали, будить ли начисто отрубившегося Энея, Десперадо исчез.

Он вернулся через полтора часа, когда проснувшийся Эней успел уже учинить разнос всем присутствовавшим и намотать несколько кругов по кварталу и парку, высматривая блудного гитариста. Наконец Десперадо показался — невозмутимо и деловито он шагал по аллее, неся подмышкой планшетку, а на шее — чужой комм.

Эней завел его для разговора в ближайший туалет, убедился, что кабинки пусты. Десперадо сейчас напоминал не Биньку. Он напоминал бабушкину кошку Ракшу, притащившую убитую крысу на кровать любимой хозяйки. Роль крысы играли планшетка и комм пана Адама Квятковского. Энею отводилась роль бабушки. Но, имея дело с Десперадо, реагировать как бабушка (полотенцем по окрестностям хвоста) было бы в высшей степени неразумно. И непродуктивно. И теперь Энею предстояло мирными средствами объяснять террористу, почему тот поступил неправильно, убив СБшника. Возник минутный соблазн перевалить это дело на капеллана — но Эней этот соблазн преодолел.

— Послушай, — сказал он. — Ты понимаешь, что сейчас вся варшавская безпека на ушах?

Десперадо кивнул, потом мотнул головой куда-то в сторону севера. Тут даже писать не надо. Все ясно. «Но нас-то здесь не будет».

— Да, нас здесь не будет, — тщательно скрывая раздражение, сказал Эней. — Нас могло здесь уже не быть, уже часа полтора как не быть. Но ты нас задержал.

Десперадо пожал плечами.

— Лучан… Я думал, что я могу на тебя положиться.

Лучан вспыхнул. Его руки замелькали с бешеной быстротой, передавая азбуку жестов. Эней выслушал — точнее, досмотрел — молча.

Потом сказал:

— Да, ты ни разу никого не продал и не промахнулся, когда надо было стрелять. Но этого мало, Лучан. Нужно ещё и… не стрелять, когда стрелять не надо.

Десперадо снова замахал руками.

«Это же СБшник!» — прочел Эней.

— Хоть варк. Хоть черт. Если я не буду знать точно, кто что делает, мы сгорим. Не завтра, так послезавтра. И я не могу тратить ещё одного человека на то, чтобы он наблюдал за тобой.

Десперадо засопел в нос.

— Я… теперь понимаю, что чувствовал Ростбиф, когда я поперся в Цитадель. Мне тогда надо было просто морду набить. Десперадо, я… Я не хочу тебя потерять. Я уже… стольких потерял. И я не хочу, чтобы это вышло из-за меня. Из-за того, что я не смог объяснить.

Десперадо опустил голову. Потом достал свою мини-планшетку, быстро нацарапал световым пером: «Больше не повторится» — и нажал кнопку «сброс».

— Хорошо, — сказал Эней, хлопая его по плечу. — Я тебе верю.

Они вышли из общественного туалета и зашагали по парку. Комм Квятковского оттягивал Энею шею — что твое Единое Кольцо. Сев в машину к ребятам, Эней бросил оба трофея Антону. Мысль о том, что Енот оттуда вытащит, почему-то совершенно не радовала.

* * *

Возвращались, как и съезжались — порознь. Эней и Мэй, следуя своей легенде «влюбленная пара в медовый месяц» — на поезде до Гданьска в спальном вагоне. Костя, Десперадо и Антон — «гастарбайтеры в поисках нанимателя» — на фарцедудере. Игорь — «раздолбай и искатель приключений» — на купленном в Варшаве мотоцикле «полония-торпеда».

Впервые за последние два года (не считая времени ареста Милены) он остался совсем один на срок, превышающий сутки. И у него была масса времени для раздумий.

Дела были невеселы. И не потому, что Курась оказался крысой. А потому, что ребята были совершенно не готовы. Ни к поворотам такого рода, ни к совместной работе, ни к характеру этой работы.

Эней, как и положено командиру, держался лучше всех. Его придавило то, что Юпитер был когда-то другом Ростбифа. Малгожату это больше ожесточило, чем придавило, но тем не менее… Десперадо тоже был подавлен — и Игорь от души надеялся — не потому, что ему не дали пострелять вволю. Антошка ходил сам не свой от того, что пришлось косвенно участвовать в убийстве. Сам Игорь отнесся к самому факту убийства спокойней всех — теперешнего Курася ему было не жаль совершенно, а прежнего он не знал. Но в монастыре ему словно какой-то нарост с души срезали — и теперь настроение товарищей отзывалось и в нем. Но сильнее всего — в Косте, на которого свалили свои грехи и Эней, и Антон — а у бывшего морского пехотинца все ещё не очень получалось примирить свой сан и свое нынешнее занятие, имевшее очень уж косвенное отношение к самообороне.

Нужно было что-то делать. И именно Игорю. Потому что остальные, кажется, считали, что все в порядке и что главное — переломить себя. Страшно представить, что выйдет, если у них получится.

На место Игорь прибыл раньше всех и помог присмиревшему Хеллбою доремонтировать сарай. Хеллбой, по счастью, не особенно его расспрашивал — только поинтересовался, где ребята, и, услышав, что Игорь видел их в Гданьске (соблюдая конспирацию, они сошлись в одной пляжной кафешке, но не разговаривали и не подали виду, что знакомы) и скоро все будут здесь, удовлетворенно кивнул.

А у Игоря при виде Хеллбоя и сарая зашевелилось какое-то предчувствие идеи… Ведь при изъятии этого стихийного бедствия и шуму вышло много, и стрельба могла получиться, и стеной кого-то едва не пришибли, а вот неприятных ощущений — никаких. Как в «Трех мушкетерах» — гвардейцы кардинала валяются штабелями, но никому не портят настроения… «Они все были плохие», как сказал бы брат Михаил.

Уголовников Игорь ненавидел даже тогда, когда сам был уголовником. Ненавидел за твердое убеждение в том, что прочие люди, «шлепели», зарабатывающие себе на жизнь трудом, самой судьбой предназначены к тому, чтобы их обирали, убивали и насиловали. Игорь-то хоть не давал себе забыть, что сам паразит и заслуживает такого же конца, как и прочие паразиты. Хотя утешением это было слабеньким.

Эней по возвращении надолго уединился с женой в домике. И не затем, зачем все подумали, Игорь это знал точно. Молодожены были расстроены, бешено расстроены, и обнимались, лежа на кровати, без всякой страсти — а так, как дети, забравшиеся грозовой ночью под одно одеяло.

Костя включился в доделку яхты, Десперадо отправился купаться, Антон возился с брезентовым мешком, подвешенным на дерево — отрабатывал удары. Игорь не собирался обсуждать произошедшее с Антоном — мальчик заговорил сам.

— Что с кэпом? — спросил Енот, присаживаясь рядом с Игорем отдохнуть. — Он ведь уже убивал раньше.

— Угу, — Игорь меланхолично выпустил дым. — Только он не разговаривал с теми, кого убивал. По крайней мере, с людьми, которых убивал. Понимаешь, в чем тут трюк, Тоха… далеко не все могут так просто убить человека. Что-то внутри сопротивляется. Биологическая программа или там совесть. И вот ты начинаешь прибегать ко всяким фокусам, чтобы эту программу обмануть. Ну, например, можно втереть себе, что ты — хороший парень, а он — плохой парень. И жить ему совершенно незачем. Или хотя бы так: я плохой парень, но он — совсем плохой. До того тщательно это себе втереть, что ненависть станет уже настоящей, и на этой ненависти через барьер перескочить. Самое обидное — что на этот самообман идут зачастую люди хорошие. По-настоящему хорошие. Которым иначе — никак…

Он показал большим пальцем себе за спину, на домик, где скрывались Эней и Малгожата.

— Андрей? — спросил Енот.

Цумэ помотал головой, и Антон понял.

— Можно ещё так: жертва — вообще не человек. Или там… она — человек, а ты — сверхчеловек. Хомо, чтоб его, супербиус, — он снова затянулся.

— Понимаешь, такие трюки нужны только на первых порах — потом появляется привычка. Или вот как наш падре в бытность морпехом. Две разных личности. Одна, в свободное от работы время — хороший человек. Детишек любит, на всякую неправду смотреть без содрогания не может, никакой злобы не выносит… А в рабочее время тумблер щелк! — и перед нами боевая машина. Тут нужно душу отключить начисто: в руках автомат, ты придаток к автомату. И главное — пауз никаких не допускать. Опять-таки на первых порах. Потому что потом появляется навык: щелк-щелк. Входишь — и выходишь…

Игорь докурил до фильтра, вбил окурок пяткой в песок.

— Самое поганое во всем этом — даже не привычка к убийству, а привычка к самообману. Вот почему Кен теперь устроился так, чтобы не убивать совсем. И я сделаю все, чтобы ему даже случайно не пришлось. Среди нас должен оставаться хоть один нормальный человек.

— А мне — придется научиться?

— Думаю, да, — вздохнул Игорь. — Бойца из тебя не сделать, но ты должен будешь в случае чего за себя постоять… Кен в таком случае просто умрет, он подписался стать мучеником, когда принял сан. А ты не подписывался, и не нужно тебе.

— А… как тогда?

— Ну… я предпочел бы, чтобы ты вообще ни к какому самообману не прибегал.

— Но если не прибегать… понимать, что перед тобой человек… который, может быть, лучше тебя… которому больно… Это значит — быть чудовищем.

— А ты думал, революция — это тебе лобио кушать? — прорычал Игорь с деланным акцентом.

— Я не люблю лобио, — Антон поднялся с песка, встал в стойку напротив мешка и принялся бить — остервенело, рассаживая кулаки и не обращая внимания на боль.

Игорь растянулся поблизости на траве за дюной — море здесь потихонечку съедало пляжи, как уже почти сожрало Куршскую косу. Ощущая солнце скорее как вес, а не как тепло, он думал, что нужна разрядка. Нужна игра. Всерьез — со всеми оперативными действиями и большой ценой ошибки — но с нулевой ценой победы. Игра, в которой можно будет не считать потери противника.

Ночью он перехватил Энея по дороге из туалета.

— Поговорить надо, кэп.

Они отошли к краю леса.

— Нам нельзя ехать в Гамбург, — сказал Игорь. — Не совсем, а сейчас. В настоящий момент.

— Почему?

— Потому что так нельзя.

— Допустим. Но ведь все равно придется. Я очень хочу, чтобы там ничего не было. Молюсь каждый день, чтобы ничего не было. Но если там нет — значит, есть в Копенгагене. Потому что Каспера Курась сдать не мог. Про запасную группу как-то узнать мог, а вот про Каспера — нет.

— А ты не думал о варианте «Восточный Экспресс»?

— В смысле?

— В смысле классического романа Агаты Кристи.

— Извини, я не читал.

— Кхм, — Игорь все никак не мог привыкнуть к специфическому кругу чтения Энея. В той прослойке, к которой он сам в юности принадлежал, не читать Агату Кристи было стыдно, 20 век вообще был временем культовым. — Придется мне нарушить свои принципы и рассказать тебе, кто убийца. Убийцы — все. Старушка Агата славно поиздевалась над читателем: там все подозреваемые виновны.

— И думать об этом не хочу.

— Ты и о Курасе не хотел. И теперь ходишь чёрный. Ты и Мэй с Десперадо все ещё думаете о себе как о людях ОАФ. А мы трое вообще довесок при вас. Случись ещё какая пакость — и мы посыплемся так, что даже Костя не удержит.

— И что ты предлагаешь?

— О. Пошел деловой разговор. Восемь месяцев назад нам с Миленой предложили дело. В Братиславе. Сами нашли и сами предложили — им нужны были партнеры-старшие. Есть такой варк, Фадрике де Сальво. Старый, из доповоротных еще. Большой человек в юго-восточной Европе. Антиквариат, лекарства, химия. И часть его хозяйства — в зоне рецивилизации. За фронтиром, понимаешь? Что-то он ввозит легально, что-то полулегально, а что-то… Вот ребятишки того Машека и хотели взять такой получерный транспорт. Мы посмотрели и отказались. Слишком много шума и стрельбы. И разошлись… нехорошо. Милене поначалу было интересно — наклевывался большой кусок. С такими деньгами, если уйти, в Сибири или в Китае легализоваться можно. Мы долго присматривались — и решили, что никак. Он среди прочего груза серебро ввозил, понимаешь? И камешки. Часть груза потом уходит толкачам помельче, вроде твоего Стаха.

— На какую сумму примерно? С какой регулярностью? Сколько человек охраны — или там только варки, но все равно сколько?

— Нерегулярно. У него судоходная компания. Груз каждый раз на другом корабле. Нам придется добывать информацию. Контрабандные партии обычно небольшие, охраны много. На судне — человек 20. И ещё приемная комиссия. И ещё порт. Но вот тут у нас была одна идея.

— Скажи.

— «Троянский конь», только не как у Машека. Они ведь на чем провалились — хотели захапать обе партии — туда и обратно — в точке передачи. Въехал?

— А ты хотел закосить под приемщиков?

— Так точно, сэр. Йо-хо-хо и бутылка рома. Даже не обязательно стрелять — просто как-то задержать их, чтобы слегка опоздали. Но у идиотов не было желания так делать, а у нас с Миленой — возможности. Нас двоих для этого было мало. И у нас не было своего канала сбыта для серебра — ну или что там окажется. А у тебя есть Стах. Понимаешь, нам это нужно даже не потому, что деньги опять потребуются… А потому что… Если повезет, появится какое-то «мы». Отдельное. Если даже не повезет… передышка все равно нужна.

— Да, ты прав… — Эней немного помолчал, растер ладонями озябшие плечи — с моря тянуло холодом, а он выскочил без рубашки.

— Игорь, — спросил он наконец. — Командирского опыта у меня нет ни черта. И вообще я болван и страшно боюсь… потерять вас… и что это произойдет по моей вине. Боже, я и не знал, какой груз тащил Ростбиф. И я все удивляюсь — если это так заметно… то почему вы подчиняетесь?

— Во-первых, остальным не так заметно. — Эней опять поежился, на этот раз не от холода. — А во-вторых, больше некому. Ты же сам мне говорил, помнишь?

Эней кивнул.

— Значит, Братислава. И значит, есть только «мы» и никакого ОАФ, и никаких довесков. Но… я просто не знаю, как мы теперь с ними. И как мы без них. Одинокие террор-группы не выживают. К «Шэмроку» приставать не хочу, они уроды. К «Гринфилдам» тоже не хочу, я всё-таки не ирландец… и вообще националы ребята хорошие, но каждый тянет в свою сторону: этим свободную Ирландию, тем независимую Украину или Беларусь или Израиль — их и бьют по одному… И к «Роттенкопфен» не хочу, меня коммунизм не возбуждает. А то, что писал Ростбиф — новая организация… Не верю, что сможем. Я… боюсь доверять теперь. Вам пятерым доверяю. А больше никому.

— Нам ты не доверяешь. Веришь, что не предадим, а вот доверять, полагаться — нет. И себе тоже. Вот поэтому нам и нужно в Братиславу.

* * *

На следующий день Эней обрадовал Стаха вестью о том, что нашел покупателя на яхту.

— И кто у нас покупатель? — лоб Стаха пошел удивленными складками.

— Я. Мы уедем послезавтра — может, на месяц, может, дольше. Хеллбоя возьмем с собой. Если вернемся живые — купим яхту. Договорились?

— Слушай, — Стаху было очень неловко, — ты, конечно, все такое… но меньше трехсот я даже с тебя не возьму.

— И не надо, — сказал Эней. — Ты лучше мне скажи: ты серебром или камешками возьмешь?

— Х-хороба, — ещё больше удивился Стах. — Конечно, возьму. Но по балканскому курсу.

— Годится, — согласился Эней.

Интермедия. Go down, Moses

Трагикомедия с историческим оттенком в постановке В.А. Габриэляна

Голографический экран разбит на лепестки под углом друг к другу — такое сложное фасеточное сооружение, мушиный глаз навыворот. А по ним ещё информация течет. Плывет, меняется, сдвигается. Лучше охоты, лучше войны. Давно лучше любви. Ох, Антон Мануйлович, крестный, мастер, ну почему? Я-то просто радуюсь, а ты счастлив был бы.

Если бы некто подумал, что Аркадий Петрович Волков с его семейной историей и опытом процедур дознания бироновского образца должен сильно не любить сыскные дела, этот некто жестоко ошибся бы. Господин советник не любил дела сфабрикованные, а вот настоящие его интересовали очень. Это было одним из многих любимых развлечений — собрать с самого начала «от земли» настоящее следственное дело и потом следить, как скоро соответствующие организации придут к тем же заключениям, что и он сам.

Но данное расследование скорее относилось к делам рабочим. 32 трупа за два с лишним года. Последнее время — по два в месяц. Раны на горле. Резаные. Замаскированы под рваные — уже после наступления смерти. Тела обескровлены. Волков понимал, почему милиция и СБ раскидали покойников по четырем разным производствам. Никому не хочется докладывать о неуловимом обезумевшем старшем или хорошо маскирующемся под старшего маньяке такого масштаба. Это естественно и даже ненаказуемо. А вот чего он не понимал — это того, почему во всех четырех отчетах не упоминалось совершенно очевидное обстоятельство: 30 из 32 случаев ложились в круг: 2–3 часа езды от Тулы. На автомобиле, естественно. Потому что убийца ездил на автомобиле. На черном. Черным автомобиль был всегда. Марка могла оказаться какой угодно — почему следователи сначала и решили, что очевидцам мерещится. Убийца гонял на черной машине и в этой машине если не всегда, то часто крутил спиричуэлсы. «Go down, Moses» проходил по пяти инцидентам. Охват, доступ к средствам передвижения, старомодные вкусы… Хоть у кого-нибудь, хоть в порядке бреда, а должно было всплыть предложение поискать в Туле, в окружении тамошнего хозяина, Юрия Андреича Фальковского, фармацевтического магната и большого любителя всего, что движется на колесах. Но нет, пуста была аллея. И значило это, что по крайней мере местным органам следствия задеть Фальковского хочется меньше, чем раскрыть нехорошее, дьявол знает какой паникой чреватое дело.

Волков покачал головой. Фальковского он знал довольно давно. В предпоследнюю мировую они были соседями с 41 по 43 и партнерами по рельсовой войне.

— Мост?

— Мост.

— Синий?

— Выгонический. А разве он синий?

— Значит, посинеет — от такого количества взрывчатки.

Юрий Андреевич тогда был человеком и Волков был ему даже некоторым образом обязан — Фальковский, по совместительству секретарь выгонического подпольного райкома, поначалу прикрывал Волкова от коллег и Москвы. Дело было не в диете, если бы даже и обнаружилось, что Волков — упырь, это вряд ли кого бы обеспокоило в тамошних обстоятельствах, а в совершенно очевидно непролетарском его происхождении. Впрочем, года с 42 этот вопрос больше не вставал, а вот Фальковского Волков не забыл — и полвека спустя, встретив его уже в качестве старшего, даже обрадовался.

Тем менее приятно было заподозрить Фальковского именно сейчас. Было ясно, что спусти Волков «вказивку» — и Фальковского «не найдут». Улики исчезнут, свидетели попрячутся. Или наоборот. Найдут и принесут голову на блюде, вне зависимости от того, имеется ли состав преступления или нет.

Если посмотреть — странной, очень странной была власть смотрящего по региону. В условиях ЧП — войны, чумы, конца света — к смотрящему и его параллельной «пирамиде» переходила вся полнота власти, ибо быстро восстанавливающиеся, ничем не болеющие и способные реагировать в несколько раз быстрее людей старшие лучше подходили для кризисных ситуаций. А в мирное время смотрящий был, скорее, аналогом епископа в средние века: с одной стороны, номинально, власти никакой и нет — то есть, власть имеется, но над своими, и то весьма ограниченная. Смотрящий следит за соблюдением аахенского права, ведет региональную статистику, работает с экстерриториальными аахенскими структурами, отвечает за целевые кредиты. И еще он — одна из первых инстанций при конфликте между людьми и старшими. И все. Контроля над «светской» частью региона у смотрящего нет, чины иметь или собственностью крупной обзаводиться ему запрещено. Экая благостная картинка. А на деле — чиновники меняются, а смотрящий, если он чего-то стоит — остается. И обрастает контактами, возможностями, ресурсами — а часто и доверием — как днище корабля в тропическом рейсе.

А еще именно смотрящий выдает старшим региона разрешения на инициацию.

Волков щелкнул пальцами и мушиный глаз медленно схлопнулся — как будто воздух не сразу решился занять место информации. Было, было в деле ещё одно неупомянутое обстоятельство, связанное не столько с убийцей, сколько с личностями потерпевших. Но его как раз следствие могло честно пропустить. Господин советник улыбнулся и вызвал ночного референта.

— Вадим Арович, здесь у меня данные по серии уголовных преступлений. Я даю вам сутки и освобождаю от всех текущих дел. Посмотрите, в чем состоит главная проблема, и предложите пути её решения.

Референт кивнул, где именно «здесь», спрашивать не стал, говорить, что знаком с ситуацией — тоже. Начальство не слепо и прекрасно знает, что информация, поступающая на терминал в кабинете, на всякий пожарный случай отслеживается. Так что если господин советник дает сутки — значит, в эти сутки будет, чем заняться. Тем более что расклад действительно очень странный и его хорошо бы рассмотреть, не отвлекаясь.


Ровно через сутки, минута в минуту, он вошел в кабинет патрона, открыл планшетку и объяснил своё видение ситуации.

— Десять из десяти — это старший. В двух случаях паталогоанатомическая картина указывает на то, что ткани были сначала разорваны, а уж потом разрезаны. Если судить по характеру перемещений и поведению местных властей, в разработку действительно следует брать прямое окружение Фальковского. Семь против трех — что это сам Фальковский.

Имеющихся косвенных данных более чем достаточно, чтобы немедленно произвести арест человека — даже человека в его положении. Но если задержать старшего, хозяева районов могут счесть, что мы ведем отстрел функционеров, поставленных прежней властью. Я полагаю, вам не хотелось бы, чтоб они начали так думать. Поэтому привлекать Фальковского по обычной процедуре и добывать признание нельзя. И даже вызывать его нельзя: если он выиграет поединок, он будет оправдан, а если проиграет — произошедшее все равно сочтут интригами центральной власти. Есть только один способ сделать все так, чтобы никто другой не обеспокоился своей судьбой — взять его in flagranti.

Габриэлян остановился, предоставляя шефу возможность высказаться — но Волков молчал. Несколько секунд спустя он кивнул: дальше.

— Они пытались задействовать приманку, подобрали трех весьма привлекательных «агнцев», людей очень добрых и самоотверженных… Мозес не клюнул. Но возможно его просто не привлекают агнцы. Они среди жертв есть — например, Климова Настя — но их поразительно немного. Я не могу судить о покойниках с той стороны, с которой могли бы вы, знай вы их живыми… но очень уж странная подборка — джазмен-саксофонист, притом запойный алкоголик, тренер-конник, пожилая виртуал-постановщица — и обыкновенный уличный наркоман, проститутка-нимфоманка, мальчик с беспредельно буйной фантазией… Милицию сбивал большой разброс в возрасте, профессии, социальном статусе. Они именно из-за этого так долго грешили на нелегалов, которым обычно не до жиру. А вот серийные убийцы, как правило, выбирают жертв по какому-то единому признаку … эту черту любят копировать имитаторы. И стандартный метод расследования в таких случаях — понять, что между жертвами общего? В этот раз он не сработал — и решили, что общего критерия нет, а я бы поставил вопрос иначе: нет критерия, заметного глазу человека. Но присутствует нечто, что должно быть очевидно старшему. У этих людей, каждый из которых был поглощен какой-то страстью, каждый, Аркадий Петрович… У них должна была быть очень необычная аура. Я полагаю, что если в качестве приманки подсунуть Мозесу человека с необычной аурой — он клюнет.

Референт посмотрел на господина советника

— Тут есть ещё одно обстоятельство. Наш Мозес обладает одним достаточно характерным свойством маньяка. Он демонстративен. Все жертвы, кроме, возможно двух, убиты на открытых местах. Да, — ответил он на незаданный вопрос, — Восемь протоколов осмотра места происшествия подделаны. Весь урожай этого года — на освещенных улицах. Предпоследний был сотрудником владимирского УВД — в форме и при оружии. Он не только гурман. Ему скучно.

Волков улыбнулся.

— Вадим Арович, а вы знаете, что у вас — очень необычная аура?

— Мне это, ммм, — сдвинул уголки губ вверх референт, — неоднократно говорили.


— Мне не нравится этот способ ловли рыбы, — сказал Король, пытаясь нажать на педаль газа. Пытаясь, потому что очень трудно сдвинуть вниз то, что уже утоплено в пол. Машина шла 260, до Тулы по трассе было меньше часа — только, можно сказать, набрали нормальную скорость и все — трамонтана кончилась, берег начался.

— Он тебе правильно не нравится, — отозвался с заднего сидения Габриэлян. — Поскольку запасным червяком у нас идешь ты.

— Ну кто бы мог подумать, — фыркнул Король.

Суслик на переднем сидении молчал. Он всегда закрывал глаза, когда Король был за рулем. Миша утверждал, что это просто способ закосить побольше сна. Суслик не спорил. Он редко спорил. На подъезде к станции Ока его все равно придется расшевелить. Потому что в саму Тулу г-н Кессель прибудет поездом.

— Хочешь, я тебя совсем обрадую? — спросил Габриэлян. — Знаешь, кто будет вести группу поддержки?

— Не может быть, — выдохнул Король.

— Небываемое, — наставительно сказал его начальник, — бывает. Нашим прикрытием заведует некто Смирнов И.Д. Вызвался добровольцем.

Ещё год назад И.Д. Смирнова называли в Цитадели Смирновым-младшим. Чтобы не путать с дядей — тоже Иваном Денисовичем. Потом Смирнов-старший получил назначение в Аахен, а ещё пару месяцев спустя новый референт господина советника проломил ему висок, нет, не отверткой, а универсальным монтажным блоком. По уважительной причине, но больше от раздражения, чем по стопроцентной рабочей необходимости. Так что к позиции Смирнова-теперь-уже-единственного Габриэлян относился с полным пониманием, и в других обстоятельствах попытка не то сравнять счет, не то просто потрепать врагу нервы была бы отнесена в категорию «дело житейское» — но не при исполнении же, право.

Король, который к таким вещам относился куда менее философски, чуть сбавил скорость и повернулся назад:

— А что себе думает господин советник?

— А он, по-моему, не в курсе.

— Ну, почему ему начальник спецотдела не доложил, я понимаю. Ты ли свернешь шею Смирнову, Смирнов ли тебе — все ладно будет, он вас обоих не любит. А почему промолчал ты?

— Так неизвестно же, зачем Смирнов вызвался. Может быть, развлекается, может быть хочет показать, что в делах служебных к нему можно поворачиваться спиной. А может, он и не вызывался вовсе. Ему ведь могли и приказать. Козел отпущения, в случае чего, из него получится отменный. Так что, будь добр, Андрей, смотри по сторонам. Наше прикрытие вполне может держать на прицеле кто-то ещё.

Суслик кивнул, не открывая глаз.

Тула встретила холодным ветром и проливным дождём. Габриэлян успел промокнуть насквозь, пройдя пятнадцать метров между бордюром, к которому машину подвел Король, и крыльцом одноименной городу гостиницы среднего класса. Вообще-то по рангу им положено было жильё в тамошней цитадели, но гостиничный номер можно было обезопасить хотя бы на пару часов, а апартаменты — никак.

Гостиничный ресторан Король определил как «генделик». У него было три градации — «кабак», «генделик» и «гнидник». Пытаясь классифицировать тульское заведение, он какое-то время колебался между двумя последними, но когда попробовал кофе и записал телефон официантки, остановился всё-таки на «генделике».

Габриэлян же на официантку и ресторан не отвлекался, а сразу — с перерывом на душ и сухой халат — перешел к прикладной энтомологии. Жучки обнаружились во множестве, но — что ещё более интересно — его номер и номер Короля слушали ещё и по лучу. Оперативно работают тульские коллеги, ничего не скажешь. Да, соваться сюда инкогнито смысла точно не имело.

Ну что ж, господа, как вы к нам, так и мы к вам. Габриэлян включил телевизор, нашел футбол — как раз второй тайм «Аргентина-Чили» — и все сорок пять минут они с Королем азартно болели за обречённых чилийцев и мужественного Вальдеса, который пытался хоть как-то спасти положение команды, загубленной (на этом сошлись оба «тиффозо») тренером Миякавой.

Когда позвонил Кессель, на звонок ответил Миша.

— Да, Светочка, да, родная?

Официантку, у которой Миша записал телефон, звали Светой.

На этот раз Габриэлян точно знал ответ на вопрос «кто сторожит сторожей» — и это был Кессель. Габриэлян, как ни силился, не мог его заметить, и хорошо, потому что в этом случае его, скорее всего, пропустят и «сторожа» самого Габриэляна. Он мог бы поступить наоборот — взять с собой Суслика, а за группой поддержки поставить наблюдать Короля. Но для посторонних на Суслике было написано «телохранитель», а на Короле — «сборщик информации». В случае чего, Короля будут бить с силой, рассчитанной на человека. И ошибутся. Потому что хорошее «зеркало» отражает не только психологию. Физиологию тоже. И нападающим придется иметь дело не с человеком. А со старшим. Правда, ресурсов организма хватает при этом минут на шесть. Но в двух предыдущих случаях этого оказалось достаточно.

По счастью или по несчастью, легенду для Тулы готовить было не нужно. Тула и без чёрной машины стояла в списке, если не перво-, то второочередных дел. Поскольку не далее как в пятницу ИнфоНет опубликовал статью о некоторых аспектах финансовой жизни города. Из материала следовало, что региональные власти и фармакологические и оружейные концерны просто срослись боками, к основательному ущербу для центрального правительства. Тут интересны были не столько факты, о которых Аркадий Петрович был прекрасно осведомлён, сколько само обстоятельство публикации. Тула была далеко не единственным «княжеством». Предыдущий советник при правительстве ЕРФ лет десять назад начал потихоньку терять душевное равновесие и связь с реальностью. Самые умные и чуткие из региональных смотрящих засекли перемену на ранней стадии и начали — тоже очень осторожно — переключать все рычаги управления на себя. Как правило, не встречая никакого сопротивления со стороны «светской» власти — сохранить регион было важнее. После того, как господин Рождественский встретил в узком коридоре майора СБ Андрея Кесселя, как-то само собою стало понятно, что новый советник не станет спрашивать с подчиненных за то, что при других обстоятельствах сделал бы сам. Вернее, не станет в том случае, если они вернутся к докризисному образу действия. Конечно, на это тоже потребуется некоторое время.

Так что фактически тульская ситуация была секретом Полишинеля, а вот формально — вопиющим нарушением закона. И кто-то вдруг решил этим воспользоваться. Удивительно.

Еще удивительней было то, что на автора материала — Владислава Бондарева — в Туле с радующей душу оперативностью (сразу видно, что Фальковский — бывший партработник) завели дело об изнасиловании.

В общем, было зачем в Туле появиться личному глазу господина советника, было.

Габриэлян заехал в промзону, покрутился полчаса между одинаково глухими, празднично пёстрыми заборами. Бондарев получил информацию от Кислова, и нужно было тщательно отрясти прах от ног, прежде чем встречаться с Кисловым. Чтобы у «сторожей» сомнений не было в серьёзности намерений московского гостя. Кислов уже получил своё ото всех и отовсюду, но вот убрать его не убрали — соображали, что одновременная атака на Бондарева и Кислова заставит Москву шевелиться с удвоенной силой.

В принципе, в любом городе — да что там, в любом ПГТ — шли свои подковёрные войны, по накалу не уступающие столичным. Но вот Фальковский явно где-то перебрал меру, потому что его художества сдал ИнфоНету заместитель мэра, перспективный администратор, человек в трех шагах от инициации. И было очень трудно представить себе, чем именно Фальковский допёк этого самого Кислова, чтобы тот послал к Хелль все — должность, пайцзу и обещание вечной жизни — и дал в открытый доступ материал, который, среди прочего, губил и его собственную карьеру.

Габриэлян предпочитал не представлять себе, а точно знать. И поэтому в два часа дня он стоял у калитки кисловской дачи, всем видом демонстрируя безобидность хрипящему на цепи псу — помеси немецкой овчарки и дворняги.

Летом здесь, наверное, созревали замечательные яблоки, а сейчас охранять было нечего — разве что побеленные стволы и хищно-зелёную траву. Ну и хозяина, конечно.

— Цыц! — гаркнул, выйдя на крыльцо, коренастый усатый мужчина лет сорока. Пёс мгновенно умолк — то ли оттого, что Кислов попал точно в собачью тональность, то ли ещё по какой-то причине.

— Вы из Москвы? — спросил бывший вице-мэр, втыкая большие пальцы за ремень джинсов.

— Да, — сказал Габриэлян. — Вот мой значок, — он приоткрыл лацкан пальто, показывая пайцзу.

Увидев блеск полированной стали, а не бронзы или золота, Кислов уважительно шевельнул усами.

— Пройдемте в дом. За мной следят. Вы в курсе?

— В курсе. За мной — тоже. Они считают, что я считаю, что я от них оторвался. Да, сейчас нас в радиусе двух метров не может слушать никто. Даже моё начальство.

В доме было тепло и светло. Обогреватели в стенах, чуть пригашенные по дневному времени трубочки «живого света» по обводам потолка. А в остальном — деревенское жильё. Только слишком чисто. Ни пылинки нигде. И явно не из пристрастия к аккуратности — собственная куртка хозяина валяется на диване, пепельница век нечищена.

— Не любите запах табака? — спросил Кислов.

— Не люблю. Но это несущественно. Вас уже, полагаю, и без того достаточно стеснили. Курите, пожалуйста.

— Чаю? Должен же я вам предложить хоть что-то, что вы можете со мной разделить. У меня «дарджилинг», люблю крепкий — пьёте?

— Не откажусь.

Кислов, не глядя, протянул руку и взял пульт. Титанчик был стилизован под тульский самовар. Пачка «дарджилинга» стояла тут же, на письменном столе.

— Я сначала думал — вы высокий господин, — садясь, Кислов вынул из-за спины пистолет, бросил его в ящик стола. — Кентавр так лаял, как лает только на них. И почему собаки их так не любят? Знаете, смешно — это ведь для меня была одна из причин: что после инициации он и на меня так лаять начнет. Что с Бондаревым? Будете его брать за яйца — или поприличнее предлог выдумаете?

— Объясните мне лучше, что у вас творится. — Габриэлян откинулся на спинку стула и закрыл глаза. — Я приехал, и меня тут же взяли в наблюдение. Хорошо взяли, грамотно. Умеют. А вот с Бондаревым вышла несуразица какая-то. Он убыл из Тулы 8-го днём. В 4 пришел в редакцию, с 5 до 7 был на совещании, потом опять работал у себя — ваш, кстати, материал в чувство приводил — и ушёл домой только в 9 вечера. Его видела куча народу, его писали камеры, его карточку фиксировали приборы. А согласно здешнему милицейскому протоколу, изнасилование журналистом Бондаревым сотрудницы гостиницы «Тула» Соколовой Р.С. имело место в 10.05 вечера восьмого же. А сверхзвукового сообщения между Москвой и Тулой все-таки нет. Ну и я пытаюсь понять — это вас так любят в местной милиции и СБ или это всем так надоел Юрий Андреевич?

Кислов смотрел на приезжего с веселым удивлением.

— Надоел — это не то слово. Остопиздел — это, пожалуй, подойдёт, — усы Кислова встопорщились над сигаретой. — Барин, понимаете? Скучающий барин. Которому ноги о человека вытереть — в удовольствие. Просто ради сиюминутного… У меня секретарша была, Анжела. Хорошая девушка, умная. Ну и… я давно в разводе, бывшую не обижаю, детей тоже, имею право. Было у нас с ней, я и не скрывал, и дело она знала, я её не только за тугую попу при себе устроил. Фальковский увидел, пристал — уступи на ночь. Я сначала вежливо. Он говорит — пятьдесят тысяч. Я матом. Я ведь не из его кодлы, я из регионального аппарата, он меня тронет — нас всех тронет. Он — пятьсот. Я двухэтажным. Он говорит — ладно, возьму так. Я к Анжеле охрану приставил — она от охраны сама убежала. Он ей передал: или ты, или твоя младшая сестрёнка. И я же знаю, что сам он с бабами — ни-ни. Только смотрит. Утром приходит девочка — в руках чип на пятьдесят тысяч. По десять — за каждого. Понимаете? Значит — не обидел. Она пошла и таблеток наелась, я не уследил, дурак. И я не один такой. Ему важно человека согнуть, чтобы он сам себя дерьмом чувствовал. Понимаете?

— Да. А почему вы по линии не пошли? Я думаю, вас бы поддержали.

— С чего бы это меня поддерживать против Фальковского в сваре из-за бабы, которая сама, добровольно, пришла развлекать высокого господина и ушла с большими деньгами на карте? Да как бы не оказалось, что я сам ей этими таблетками рот набил. Из ревности. А теперь вам придётся реагировать.

Если бы Габриэлян приехал в Тулу по этому делу, он обязательно проверил бы душещипательную историю — и не удивился бы, если бы она оказалась чистой правдой. Именно на таких вещах часто и горели, казалось бы, прочнее некуда сидевшие люди. На барских выходках. На чьем-то походя оскорблённом самолюбии.

Вот так, рано или поздно, наверное, спекусь я. Надеюсь, всё же, что не совсем так…

— А начальнику милиции он что сделал?

— Еришеву? Да ничего. Жену его один раз, нет, не позарился. С гулянки шуганул. Не понравилась она ему, понимаете? Картину портила. И всё такое прочее.

Чай поспел уже давно, и в ходе разговора хозяин как-то незаметно его заварил. На вкус дарджилинг оказался терпким.

— И что самое поганое — он все это делает так, что придраться-то и не к чему. Уголовщина — а доказать ничего и нельзя. Ну, я и решил — старинным методом Элиота Несса.[74] Это, конечно, страшное западло — я же половину собственной мэрии вместе с ним торпедировал, и себя заодно. А плевать. Больше терпеть его нельзя — иначе выйдет, что он прав.

— Я вас понял.

Да, все вышло на редкость удачно. Ему было о чём говорить с Фальковским, а Фальковскому было от чего нервничать. Все вышло на редкость удачно, а этот вице-мэр, то есть, бывший вице-мэр — человек, которого надо запомнить. Потому что если для него является аргументом то, что на него начнет лаять собственная собака… он может пригодиться в дело.

Габриэлян решил также, что теперь неудивительно, как это никто не подумал на Фальковского: подозрение в серийных убийствах было ну уж совершенно избыточным.

— С кем в этом городе мне ещё стоит встретиться? — спросил он.

Кислов призадумался.

— С Головатым и Бродским. Только ради Бога не говорите, что от меня — сразу закроются, как в бункере. Им же тоже нагорело. Они меня теперь видеть не могут. С остальными смысла нет — никто не верит, что с Фальковским, наконец, что-то сделают. Да, и этот налоговик, которого прислали по душу Фальковского — с ним. Я ж почему так Бондарева торопил — сдается мне, что мальчика уже покупают, так если бы материал в инфосети появился, ему бы ходу обратного уже не было.

— Хорошо, — кивнул Габриэлян и отпил ещё немного. — Знаете, в такой концентрации даже чай вреден для сердца.

— А мне стоит об этом беспокоиться? — поинтересовался Кислов.

— Теперь — да.

Если бы Кислов узнал, куда направился московский гость, он бы страшно удивился: арендованная «Лада-Ирбис» остановилась у Галереи, самого большого в городе центра виртуальных игрищ. Габриэлян заплатил за полуторачасовый сеанс «Дома кинжалов», сдал на хранение пальто и закрылся в кабинке.

Габриэлян рактивки не любил. Даже сюжетные. Ему все это напоминало старый анекдот про проститутку на пляже. В молодости, то бишь до окончания школы, он какое-то время очень плотно играл в бытовые — пытался наработать модели общения. Но быстро понял, что ему этот способ не годится.

Для тренировок игры тоже не годились — не чувствуешь ни тяжести оружия, ни тяжести своего тела, ни, что самое главное — боли. Слишком несерьёзно. А удобство аркадных игр как средства связи ему открыл Король, пользовавшийся этим способом в детстве. Прелесть ситуации заключалась в том, что кабинки были полностью звукоизолированы, а при удачной попытке открыть кабинку во время игры игрока выбрасывало из виртуального мира.

А поскольку на лекциях по конспирации об этих играх умолчали — Габриэлян сделал вывод, что значения им не придается. И, в общем-то, совершенно правильно: в виртуалии не назначишь встречу кому попало, а если и назначишь — он, скорее всего, не придёт, сметённый толпой монстров и любителей острых ощущений. Не одна игра должна быть пройдена вместе, командой, чтобы как сейчас назначить встречу в определенном месте, на определенном уровне, с уверенностью, что контактер пройдет туда и продержится там до твоего подхода.

Эту игрушку — всё ещё очень популярную — они облазили довольно плотно. Было у нее несколько параметров, делавших её особенно удобной — в частности, неизменные ландшафты уровней, позволявшие назначать встречу в точно заданном районе.

Интерфейс-модуль игры походил на японское сооружение для распятия, воткнутое в потолок. Габриэлян встал на его нижнюю распорку, продел ноги в тапочкообразные педали-считыватели, чуть попружинил в них, пробуя «ходить»; откинулся на опорный стержень спиной, крест-накрест через грудь пристегнулся, потом раскинул руки и влез в интерфейс-перчатки, закрепленные на верхней «перекладине» — упругой и гибкой, как китовый ус. Потянулся и опустил на голову шлем.

Перед глазами его предстала комната «в японском стиле». Знаток оного стиля обнаружил бы ту эклектичность, с которой неизбежно изображают японский интерьер европейцы — но игроки не придирались.

На столике лежали маски — мужские и женские. Возьмешь такую в руки — и в воздухе загорятся характеристики персонажа. Можно идти здоровенным «буддийским монахом» с неописуемым запасом силы и выносливости — но Габриэлян уже знал, что в порядке компенсации в следующих комнатах он обнаружит лишь самый примитивный деревянный доспех, а что-либо более продвинутое можно будет купить только за живые деньги. Можно идти очень быстрой и гибкой девушкой-ниндзя. Можно — самураем-мечником. Персонажем Габриэляна был мужчина-синоби, обоеручный боец с парными кодати.

Взяв и приложив к лицу знакомую маску — одежда сгенерировалась сама собой — он прошел в следующие двери (выбор сделан, сказала приятным женским голосом машина) и взял с вешалки-распорки лёгкий кожаный доспех скрытого ношения и широкую шляпу-амигасу с замаскированным стальным каркасом и лезвием по краю. Он не покупал доспехов за деньги. Принципиально.

В третьей комнате, где по стенам было развешано оружие, Габриэлян обзавелся любимой парой коротких мечей.

Первый уровень, обучающий, пройденный сотни раз, — «замковый лабиринт» — был просто скучным. Зарезав два десятка крыс, одну бешеную собаку и трёх обрушившихся с потолка дурных ниндзюков (дурных — потому что компьютерных, на этом уровне игрок ещё не встречался с другими игроками), Габриэлян вышел в ночь, полную звёзд и светлячков. Вот тут уже следовало держать ухо востро. Путь в деревню, где можно было продать снятое с ниндзюков оружие и обзавестись зельями, восстанавливающими здоровье, и полезными заклинаниями, пролегал по мостику, на который обязательно должны были выскочить штуки две-три капп, но это не главная проблема; главная — идиоты, которые думают, что на этом этапе игры избавляться от конкурентов лучше: если ты его — то он тебе не будет докучать всё дальнейшее время, а если он тебя — ты быстро войдешь снова.

Идиотов оказалось двое, и к трофеям Габриэляна прибавилось два неполных комплекта доспехов и неплохой меч-дайто. Разменяв это дело в деревне, он на всякий случай прикупил зелье увеличения скорости — когда идиоты пройдут лабиринт, они будут искать человека с двумя кодати и в амигасе. Не то чтобы Габриэлян их боялся, но было бы чертовски обидно получить удар в спину во время оживленной беседы, скажем, с рокурокуби или иппон аси.[75]

В буддийских монастырях послушников часто заставляли выполнять бессмысленную утомительную работу. Габриэлян полагал, что игры рано или поздно сделают из него дзэн-мастера. Потому что, перетаскивая камни или, скажем, отдраивая котлы, можно хотя бы думать, а тут приходилось полностью сосредотачиваться на том, что делаешь.

Поэтому когда впереди возникло кладбище, заваленное останками ямамба и ямаотоко[76] (о поле, поле, кто тебя…), и замаячила фигура седой монахини в красной накидке, он вздохнул с облегчением. Хотя всё могло быть. Набор лиц и причесок всё-таки ограничен, а цвет одежды мог совпасть и по чистой случайности — поэтому ни в чём нельзя быть уверенным.

— And knowing what you know, you sprawled upon it without a word of prayer? — сказал он, подходя к старухе, усевшейся на могильной плите.

Монахиня, подняв голову, печально глянула из-под шапки седых волос.

— It was on the ground already. What harm could it get by my resting on it.[77]

Габриэлян сел на могильный камень напротив. Теперь каждый видел, что делалось у другого за спиной.

— Ты знаешь, — сказала монахиня, — в этом городе продают зэмэлэх в кондитерских. Настоящие. Они говорят — это разновидность тульского пряника. Надо будет рассказать Королю, он будет счастлив.

— Ради звонкой радости в тихий вечер будничный кихалэх и зэмэлех покупайте в булочной. Будет счастлив. И купит. И номер ими завалит. А у меня в самый ответственный момент из ствола начнут сладкие крошки сыпаться. Ты лучше меня осчастливь. Что на мне выросло и куда оно докладывает?

Монахиня улыбнулась (шлем, прилегая к лицу, считывал движения мимических мускулов и передавал в виртуальность).

— Служба защиты животных, местное отделение. Докладывают ребята, как и положено, начальству, а их начальство держит руку даймё.

— Совсем интересно. И при этом милиции он завалить порученную им подставу не помешал. Ну, городок, — фыркнул синоби, — что там Ларедо.

— А как бы он мог помешать, — возразила старуха. — Ведь никакого четкого приказа в письменной форме не было. Был обычный эвфемизм типа «позаботься об этом щелкопёре». И милиция сделала все, как хотела, а потом развела руками: упс, мы промахнулись. И когда кувшин разбит — Насреддин находит, что дочку бить уже поздно.

Тут из-под земли опять попёрла нечисть, и монахиня с синоби какое-то время отбивались спина к спине. Когда бой закончился, синоби был почти при смерти — два хита.

Игра не предусматривала возможности поделиться исцеляющим зельем, но заклинание можно было бросить не только на себя, но и на другого. Габриэляна окутала синеватая дымка.

— Зря, мне сейчас уходить, — сказал он. — Или нет, уходи первым. Так. Я ещё по двум адресам, потом в гостиницу, а потом — шантажировать нашего даймё. Ты можешь подхватить меня на выходе из гостиницы? Так чтобы тебя не засекло прикрытие?

— Вполне, — монахиня бросила на Габриэляна ещё три заклинания и какое-то время следила за окрестностями, пока он обыскивал трупы — на мёртвой нечисти часто находились исцеляющие зелья и артефакты. Когда синоби покончил с обыском, монахиня кивнула — и растворилась в рассветном сумраке, оставив Габриэляну фонарь.

Габриэлян двинулся вперёд, не дожидаясь, пока кладбищенская нечисть обновится. Туман развеялся, вдали жалобно заплакал «морской монашек», а у полуразрушенной пристани на волнах качался корабль. Это был корабль призраков, фунаюрэй, и пока он плыл через пролив, Габриэлян вволю намахался клинками и выпил два оставшихся зелья. Сходить на пристань в Ёкай — мире демонов и духов — у него не было никакого желания, но нужно было дать время Кесселю — и он прыгнул с палубы на причальный настил, и почти тут же вступил в схватку с ледяным демоном, который выбил из него половину жизни. Юки-онна, снежной женщине, встреченной дальше на побережье, досталось то, что демон не догрыз — и на вопрос машины, хочет ли он идти третий уровень сначала, Габриэлян с облегчением ответил: «нет». Сунул карточку в считыватель, забрал шестнадцать евро, капнувших от продажи трофейного дайто, и покинул аркаду.

Ещё года два, подумал он, и этот способ окажется засвечен. А жаль, ведь это достаточно тяжёлая задача для постороннего наблюдателя — отследить каждого из посетителей аркады за последний час. Даже каждого взрослого — не так-то просто. Ну а если несколько аркадных залов соединены Сетью, как бывает в Москве — это вообще песня.

В принципе, и такую встречу можно было отыскать, просмотрев все логи разговоров за данный период — но, поскольку эти логи, как правило, не содержали ничего, кроме воинственных и часто нецензурных воплей, администраторы их обычно стирали каждые полчаса. По идее — раз уж до здания его довели — роспись беседы синоби с монахиней может и оказаться на соответствующем столе. Но произойдет это не раньше чем через несколько суток (пока-а они разберутся с системой, пока-а поймут, где именно были мы…) А к тому времени будет уже поздно. В том или ином смысле.

Он вернулся в гостиницу, где ногами кверху на кровати валялся Миша и жевал зэмэлэх, так неудачно прикинувшиеся тульскими пряниками.

— Ты представляешь себе… — сказал Король.

— Представляю. Как Света?

— Для провинции — очень хорошо. Но они говорят, — возмущенно прошипел Миша, потрясая сдобой, — что это татарский пряник.

— Пожалуй, будь себе татарин. Ну, так что тут вышло восьмого?

Заглушка была включена. От жучков в этом виде она защищала прекрасно, от луча — никак.

— А ничего. Вызвали их утречком следующего дня, подписали протокол… Даже подписку о неразглашении не взяли. Извини, Света.

— Да, очень жаль, что гнедая сломала ногу, — теперь девочка пойдет по делу за дачу ложных показаний. Габриэлян поддел пальцами один из «пряников». — Ну что ж, раз уж ты у нас копаешь эту делянку — загляни в милицию.

— А ты?

— А я к джентльмену из податного ведомства и к подзащитному.

С налоговиком все выяснилось мгновенно — паренька не купили, паренька перепугали до потери сознания. Паренек рыдал в жилетку москвича, и ясно было, что как только приезжий отойдет на два метра, продаст тут же — со страху.

Итак, Головатый и Бродский. Муниципальное строительство и земельный отдел. Ключевые точки, не мог Фальковский при строительстве империи пропустить таких людей на таких должностях.

Эти два визита, в некотором смысле, тоже были очень полезны, поскольку настрой после них образовался самый что ни есть правильный. Оба функционера были очень осторожны, на прямую конфронтацию со смотрящим не шли, но не нужно было быть ни эмпатом, ни Королем, чтобы заметить, что Фальковского они ненавидят. Тяжелой, застарелой ненавистью.

Ну что ж, поскольку бандерильерос и пикадоры свою работу выполнили, настало время «момента истины» — выхода матадора с быком один на один. «А почему сегодня в вашем ресторане подают такие маленькие уши?»

Вообще-то Габриэлян ожидал, что его — после всех его маневров — некоторое время помаринуют в приемной. Но нет, пять положенных минут — и его впустили в святая святых. А что хозяин кабинета навстречу не встал и даже кивнуть в ответ на поклон не соизволил, так ему по штату и не положено.

— Здравствуйте, Вадим Арович, — на Габриэляна с улыбкой и с прищуром смотрел высокий (за огромным столом он ни капли не терялся), некогда полный и смуглый мужчина. Фото- и голографии отлично передавали особую, балканского типа красоту черт, а вот атмосфера, возникавшая вокруг Фальковского, ощущалась только при близком контакте. Габриэлян затруднялся её описать — но в кабинете тульского магната он вспомнил честертоновского лорда Айвивуда.[78]

— Как поживает Аркадий Петрович? Вроде и соседи теперь — а никак не свидимся. Всё-то он в делах.

А вот считать Волкова соседом было не по чину уже Фальковскому. Это в Белоруссии они соседствовали.

— Аркадий Петрович действительно очень занят. Федеративная Россия, конечно, не покойный Советский Союз, но тоже требует времени и внимания.

Что самое забавное, подумал он при этом, — ни он, ни я даже ради приличия не вспоминаем о человеке по фамилии Стрельников, занимающем скромную должность президента ЕРФ. И к губернатору мы с Королем не заехали даже для проформы, хотя региональные выборные органы, в отличие от центральных, вовсе не беспомощны…

— И в настоящий момент его внимание сосредоточено на мне, — глаза Фальковского блеснули странным интересом, — Я же знаю, что вы такое. Вас ведь не посылают по пустякам. Помнится, у него была сабля. Настоящий дамасский клинок, он рассказывал, что прадедушка взял у турка, и рассказывал, как именно взял — очень интересная история, спросите его как-нибудь. Теперь-то я понимаю, что это его собственный трофей. Он очень дорожил этим клинком, и зря в ход не пускал. Ну, так я вас слушаю, Вадим Арович.

— Юрий Андреевич, — обратившись к Габриэляну по имени-отчеству, Фальковский дал ему такое право, — на вашей территории произошло ЧП. Я имею в виду не щели в налоговых ведомостях и не нарушения в порядке распределения лицензий на инициацию, а то, что ряд ваших подчиненных недоволен вами настолько, что счел возможным это недовольство совершенно недвусмысленно продемонстрировать.

Фальковский пожал плечами.

— Я сижу здесь уже восемьдесят пять лет. Я поднял этот регион из дерьма. Я помню километровые очереди за хлебом и трупы умерших от голода и орора прямо на улицах. С очередями и трупами я покончил меньше чем в два года. Население региона возросло в четыре раза и динамика роста положительная. И теперь вся эта пузатая мелочь считает, что я здесь засиделся. Что ж, пусть попробует меня сдвинуть.

— Юрий Андреевич, они уже попробовали. И практически преуспели.

— Зависть, — улыбнулся Фальковский. — И что же вы со мной сделаете? Отставите от должности смотрящего? Да забирайте её, надоело. Лишите меня влияния в регионе — каким образом, любопытно узнать? «Фалвест» — собственность моих клиентов. «Армада» — собственность моих клиентов. «Салют» — собственность моих клиентов. Высший управленческий аппарат предприятий — мой, на чужого они работать не будут. Тридцать четыре процента регионального бюджета формирую я. И если Аркадий Петрович тронет меня — другие магнаты начнут подумывать о рокоше. Лучше, гораздо лучше для всех оставить всё как есть. Пусть завистники захлебнутся собственной слюной, так и передайте господину Волкову. Я лоялен к нему и буду лоялен впредь, а вот за тех, кто узнает о моем скоропостижном уходе — не поручусь.

Плохо дело, подумал Габриэлян. Даже без всякого Мозеса сюда бы все равно пришлось ехать. Беда. Он ведь действительно прекрасный администратор. И мог бы работать с пользой. Просто он уже ничего не хочет. Он ведь даже Аркадию Петровичу не завидует. Понимает, что на новом уровне аркады ему тоже скоро стало бы скучно. Рождественского он испугался по старой памяти, наверное, испугался и забаррикадировался. А теперь будет доказывать всем и себе, что не боится.

— Уход бывает разным, — сказал он. — Он ведь может быть и таким, что коллеги-магнаты даже не заподозрят вышестоящую инстанцию. Более того, и вышестоящая инстанция может себя не заподозрить.

Магнат прищурился.

— А вот это, — сказал он, — уже почти интересно.

Да. Тут уж и к гадалке не ходи…

— Ничего интересного, Юрий Андреевич. Скучные административные дела. Рутина. Вам они кажутся любопытными, потому что отличаются от вашей собственной рутины. А для тех, кто ими занимаются, управление, например, фармакологическим концерном, представляется вещью чрезвычайно увлекательной и совершенно непохожей на их серые будни.

Ну, давай уже, клюй, устало подумал он.

— Каждый развлекается, как умеет, господин Габриэлян. Хотите, завтра устрою экскурсию по «Фалвесту»? Или «Армаде»? Поверьте, это более увлекательно, чем аркады.

— Я верю, Юрий Андреевич. Уже хотя бы потому, что трудно придумать что-то менее увлекательное. Разве что счёт овец или мотогонки. Хотя и тут находятся любители.

Поймёт или не поймёт? Если он настолько хорошо разбирается в московских делах, чтобы знать, кого Волков берет в референты, должен понять.

— Мотогонки? — ехидный прищур тульского владыки сменился удивленной и почти радостной улыбкой. — А вот это уже совсем интересно. По-настоящему.

Габриэлян покачал головой.

— Ездят по кругу, трещат. Понять ничего нельзя. Время от времени кто-нибудь врезается в бордюр.

— Или взрывается.

Да. Г-н магнат следит за рекламой. И причины скоропостижной гибели гауляйтера Австрии и Германии для него не секрет.

— Или взрывается. Хорошо, если на треке.

Фальковский откинулся в кресле. Всё так же вальяжно, но уже без прежней скуки в глазах.

— До свидания, господин Габриэлян. Если, конечно, вы больше ничего от меня не хотите.

— Большое спасибо, Юрий Андреевич. С вашей стороны было очень любезно меня принять.

Габриэлян поклонился и вышел.


Он оставил машину на парковке в двух кварталах от цитадели и пошел в гостиницу пешком. Дождь, ну дождь. Купеческий ампир, ну купеческий ампир. Ну, не Прага. Так и не Сеул. «Крёстного отца» Фальковский наверняка смотрел. Так что вкус ситуации оценил бы, пожалуй, если бы кто взял на себя труд ему объяснить. Теперь мы ждём: Клеменца или Тессио. Бродский или Головатый. Кто выйдет на контакт. Кто назначит встречу. Налоговика использовать они не станут — он уж слишком явно перепуган, я ему не поверю. А вот вице-мэра могли бы, могли бы, если бы не собака. Так что только двое. Вот будет смешно, если Фальковский всё-таки не Мозес…

Но если не он — то кто-то очень близко от него. Настолько близко, что может пользоваться автомобильным парком «Армады» — пять десятков машин, разных классов и марок (по весовой категории ездящих на этих машинах менеджеров) — но всегда чёрных, только чёрных…

Король, голый до пояса, сидел на кровати и интенсивно растирал голову полотенцем. Можно было подумать, что он из душа, если бы не мокрые от колен книзу джинсы и носки.

— Как? — спросил он.

— Плохо, — сказал Габриэлян. — То есть хорошо, но очень плохо. Он мне объяснил, почему именно Волкову придётся оставить все, как есть. «Тёркин сник, тоска согнула. Тула, Тула, что ж ты, Тула. Тула, Тула, это ж я. Тула, родина моя…»

— Волкову? Придётся? — Король весело хмыкнул, видимо, вообразив себе Волкова, который узнает, что ему «придётся», Волкова, которого поставили перед фактом. Факту будет худо.

— А у меня хорошо, — сказал Король. — Знаешь ведь поговорку — зачем ходить в ресторан, если дома повар есть? Ну, вот из этих соображений Еришев, — это была фамилия начальника милиции, — и исходил. Поручил это дело Ляшко, начальнику райотдела. А Ляшко, по тщательно проверенным слухам, отхватил от охраны Фальковского по морде на одном банкете. Кислов ошибся, это не еришевскую бабу шуганули, а Ляшка. Или еришевскую тоже. Какая прелесть эти личные мотивы… Он даже не поплыл, Габриэлян. Он на редан вылетел.

— И ведь это хороший случай. Доброкачественный, — фыркнул Габриэлян. — Область в порядке.

Он разделся, принял душ, натянул пижамные брюки и лёг, взяв на сон грядущий возможную оперативную разработку ближайшего времени, досье на Виктора Саневича, псевдо Ростбиф, издание последнее, переработанное и дополненное.

By whiteness, along the cutting edge of the gulf

it trudges carefully through broken ice

that empty tugboat called «The Happy One».

Why are the happy ones allowed to pass?

Виктор Саневич пишет стихи на трёх языках. Неплохие стихи, заметим, хотя его английский старомоден и холодноват. Ещё он очень прилично стреляет. И операции планирует примерно так же, как пишет стихи. Даже лучше. Потому что некоторые его дела несут на себе следы благородного безумия, которого всё же не хватает его текстам.

В последние две недели Габриэлян довольно плотно занимался Саневичем. По оперативным данным, Ростбиф с группой должен был в ближайшее время возникнуть где-то на непуганом востоке Украины, и Габриэлян хотел перехватить его до того, как это сделают киевские коллеги.

Габриэлян никогда не пользовался служебным положением в личных целях. Или вернее так: Габриэлян выбирал себе такие цели, в которых можно было спокойно воспользоваться служебным положением, и служба от этого только выиграла бы. Случай с Саневичем был как раз из этой категории — удовлетворение собственного любопытства за государственный счёт.

Но для того, чтобы поговорить, нужно, как минимум, знать начатки местного диалекта, не так ли? «Лягут белые снега ранним утром четверга…» Ох, не выйдет разговора, а попробовать надо. А о здешних делах можно не беспокоиться. Сто из ста, они заявят о себе сами — ещё до рассвета.

Кессель тоже писал стихи, и пишет до сих пор, там их многие пишут. Есть о чём. Наверное, именно существование в виду обыденной смерти обостряет восприятие до нужной степени — чтобы пресловутая творческая жилка наполнилась кровью и билась с потребной частотой. Есть такая теория, что благополучие таланту неполезно, у него начинается анемия — уход в выдуманные миры, игра словесами и созвучиями… В отдаленной перспективе и это хорошо — поэтический язык обогащается, нарабатываются формотворческие методы… но штука в том, что хорошее содержание отыскать сложнее, чем выдумать хорошую форму. Хотя — большинство ныне живущих и не поймет содержания, не пожелает понять — не потому что слишком сложно, а потому что для этого нужно впустить внутрь то, что впускать совсем не хочется. Так что пароль-отзыв у Саневича скорей выйдет со мной, чем с любым из рядовых граждан.

«Кроме свободы, кроме удачи и славы…» Нет, хватит. Спать-спать-спать. Потому что на меня непроснувшегося не то что Мозес, комар не позарится. Хотя Сурт их, извращенцев, знает…

Комм засвиристел, казалось, едва только Габриэлян закрыл глаза — и он мысленно проклял всё на свете — но когда продрал вежды и глянул в окно, увидел, что дома темнее неба.

— Вадим Арович Габриэлян? — спросил незнакомый голос на той стороне добра и зла. Экранчик не загорелся.

— Он самый. С кем имею честь?

— Я не могу сказать в открытом эфире. Пожалуйста, будьте через сорок минут у Левши. Есть очень важная информация. Приходите один — я буду на машине, вас заберу. Если вам страшно без прикрытия, захватите маячок или снитч, пусть ваши следуют за нами кварталах в двух. Мы покатаемся, и я вам все расскажу, а потом высажу, но меня никто, кроме вас, не должен видеть, слышали? Или вы один, или у нас разговора не будет. До свидания.

— Конец связи, — сказал голос робота.

В «открытом эфире». Вчера это словосочетание дважды употребил Бродский. Ну вот, значит, и решилось, кто у нас Тессио.

— Король, — Габриэлян сел на постели.

— Я проснулся. Сколько у нас времени?

— Десять у меня. — Габриэлян уже хлюпал водой в душе, — пятнадцать у тебя.

Полчаса — это как раз дойти пешком. Пусть господин ломает голову или что у него там. Если он попытается форсировать события — тем лучше. «А у меня для тебя сюрприз, — сказала Красная Шапочка волку, — Меня зовут Ма Бейкер[79]».

Левша — неплохая мобильная скульптура работы Фейнмана (а вот пластическое искусство не пострадало, и даже наоборот — промелькнуло в голове). Тульский национальный герой то разглядывает блоху в «мелкоскоп», то протягивает «мелкоскоп» прохожему на предмет посмотреть — и если заглянуть в окуляр, можно видеть, как блоха пляшет камаринского. Технично и иронично. А на барельефе за спиной Левши тенями мелькают Платов, государь-ампиратор, новый царь, английский шкипер и морские черти.

Когда Габриэлян подошел к памятнику, один из морских чертей ожил и обрушился на него. Габриэлян усилием заставил себя не уйти с линии атаки, успел заметить маленькую плоскую коробочку в руке чёрта — а потом ударил разряд, и он повалился навзничь.

Сознания он не потерял — просто от удара током свело все тело в короткой мучительной судороге и потемнело в глазах. Он чувствовал, как его переворачивают на бок, заламывают за спину руки, слышал приближающийся гул мотора и позвякивание металла — так, этот тип в накидке-хамелеоне достал наручники — обонял мокрый асфальт, ощущал на языке озон, исходящий от автомобиля — но не видел машины, хотя и знал, что она чёрная.

— Поверх рукавов, Ник, — сказал Фальковский — видимо, в открытое окно: звука открываемой двери Габриэлян не уловил. — Нам ведь не нужно, чтобы остались следы.

Однако, он ещё и не один… Ну, нахальный пошел маньяк. И бестолковый. Пистолет не отобрал, локти дополнительными браслетами не зафиксировал… Может, он и «кое-что» через запятую пишет?

Дверь открылась. Произошла рокировка: втащив Габриэляна на заднее сиденье лимузина, тип в «хамелеоне» сел за руль, а Фальковский переместился напротив.

Габриэлян проморгался и увидел, что они не совсем наедине — рядом на сиденье, безвольно свесив голову на грудь, обретается Бродский. Как видно, его тоже угостили разрядом — но пожилой и нетренированный организм перенес это значительно хуже.

— Позвольте представить вам вашего соседа, Вадим Арович. Бродский Семён Витальевич, известный в оперативных разработках под кличкой «Мозес». Серийный убийца. И вы, к большому сожалению, окажетесь его последней жертвой. Но перед тем как истечь кровью — застрелите его из табельного оружия. Интереснее мотогонок, правда?

Габриэлян пошевелил губами. Нет, этот сценарий нам категорически не годится. Попытка меня убить совершенно ничего не значит. Он должен попытаться меня заесть.

— К чьему сожалению? — вслух поинтересовался он.

— Разве не к вашему и вашего шефа? Я бы на его месте ценил такие кадры.

Габриэлян по очереди напрягал и расслаблял мышцы, разгоняя слабость. Великая вещь рутина, зря Юрий Андреевич её не ценит. Но теперь хотя бы понятно, почему под ногтями жертв никогда ничего не находили: у них не было сил царапаться. Ну же!

— И как вы сумеете залегендировать смерти от потери крови?

— Да так и сумеем. Замысел хорош — притвориться старшим-нелегалом. Покойник Бродский был умный человек. Кровь сливал и как-то утилизовал. Неважно как — он уже не сможет объяснить. Но мне-то её сливать не обязательно. Не бойтесь, Вадим Арович, — из кармана Фальковского показался тисненый замшевый футлярчик, этакие миниатюрные ножны. Из ножен — ланцет. — Больно не будет, уверяю вас.

— Странно, что вы изменили своим привычкам. Или привычкам Бродского, если вы настаиваете на этой версии.

Фальковский поднял брови.

— Вы ведь раньше никогда не убивали прямо в машине.

Фальковский снова улыбнулся.

— Четыре раза. Читали следственное дело? Менты не могут отыскать собственную голову. Да не очень-то и хо…

Габриэлян ударил. Это было одно из правил, которые вколачивал в них Васильев: в поединке со старшим у человека есть шанс лишь тогда, когда ему принадлежит инициатива.

Он ударил обеими ногами в голову, целясь в челюсть, но немного промазал — одна из подошв пришлась в ухо, другая в шею. Ладно, сгодится, — Габриэлян, левой ногой прижимая Фальковского к сиденью, правой добавил в нос. И, пригнувшись, провернул руки из-за спины над головой. Плечи хрустнули, но связки выдержали, хотя Габриэлян не растягивал их довольно давно.

Фальковский успел достать его ланцетом по ногам — но ни под коленкой, ни на бедре артерию не задел. Габриэляну пришлось выбивать ланцет из его руки, и за это время вампир ногтями разорвал и пальто, и джемпер, и плечо, пытаясь добраться до горла. Очень кстати — именно правый рукав.

На счастье Габриэляна перегородка между салоном и водительским сиденьем была звуконепроницаемой — а к возне за спиной шоферюга, наверное, привык. На несчастье Габриэляна господин Смирнов медлил…

Интересно, подумал Габриэлян, это он сам развлекается, или у него всё-таки приказ? Тесно здесь… Он резко дёрнул правую руку вниз, наручники мешали, но это мы тоже проходили. Первую пулю Фальковский получил в горло. Вторую — куда-то в область грудной клетки. Калибр мелкий, пукалка, но на такой дистанции… этого шофер уже не заметить не мог. А уж реакцию его патрона, наверное, и вороны на проводах не пропустили.

Фальковский перехватил наручники за цепь, резко дёрнул на себя, и Габриэлян мог уже только упираться коленями ему в живот и мотать головой, чтобы уберечь шею. «Уж он мял его и ломал его…» Почему он не использует волну? Почему он меня не давит — ведь самое время? И тут все щелчком встало на свои места — история Анжелы и вообще все фальковские выверты, шокер, водитель-сообщник, и то, что Фальковский не пытался сделать карьеру, то, что жертвы выбирались по признаку, который мог заметить только варк… Он не умеет проецировать эмоции. Он… импотент. Он подражает настоящим, правильным вампирам. И ланцет… ох, какой интересный случай. Если он меня не загрызёт, это просто можно будет публиковать…

Да где же к Сурту этот Смирнов?

Фальковский дёрнул вверх — Габриэлян стукнулся головой о крышу и обмяк. Джемпер был изодран весь и пропитан кровью. Всё, Фальковскому уже не до церемоний — нужно восстанавливаться и бежать…

Габриэлян почувствовал холодные, сухие губы между шеей и левым плечом, где уже зияла рана…

Машину ударило, развернуло, шофёр вылетел через лобовое стекло, Бродского швырнуло на дерущихся — точнее, на одного сосущего кровь и второго вяло отбивающегося.

Если это Король, а не Смирнов, подумал Габриэлян, нам потом будет о чём поговорить.

Дверь со стороны Фальковского отлетела в сторону. Король в «роли Волкова». Или Суслик. У Смирнова в группе старших нет.

— Лежать! Лежать, швыцер! — посеребренный кастет проломил Фальковскому висок, и ещё раз, и ещё — а Габриэлян держал, держал из последних сил, пока ещё помнил себя…

Первое, что он спросил, придя в чувство и щурясь от белизны больничного потолка:

— Бродский жив?

— Да, — сказал Кессель. — Михаил сообразил. Жив, в себе и дает показания.

— Юрий Андреевич?

— Жив, не в себе, молчит.

— Миша?

— В соседней палате. Контузия, порванные связки, порванные мышцы, гипогликемия.

— Потому что стрелять надо было, а не старшего отыгрывать.

Кессель вздохнул.

— Смирнов мёртв.

Габриэлян поморщился.

— Значит, всё-таки был приказ.

— Кажется, был, — грустно сказал Суслик.

— Кажется?

— Я не мог спросить. Он, когда увидел, что Михаил вас остановил, приказал снайперу стрелять в окно машины бронебойным. Тот удивился — там три живых человека внутри…

— И Смирнов сказал, что тот по запарке перепутал патроны, — знаем, сами так играли.

— Да. Я был на мотоцикле, а дорога мокрая. Я неудачно приземлился. Слишком быстро и неудачно.

— Сам-то как?

— Ключица. Ерунда. Завтра она срастётся совсем. Ты же знаешь, у меня всегда всё срастается.

* * *

У аккуратного белёного забора остановилась машина. Человек, сидевший рядом с водителем, с видимым трудом встал и сделал несколько шагов к калитке. Залилась истошным лаем собака.

В этот раз Кислов на неё цыкать не стал. Посмотрел только — и лай как-то сразу прекратился. Бывший вице-мэр некоторое время разглядывал новое пальто гостя, обматывающий горло шарф…

— Вам следовало, — тихо сказал москвич, — обратиться по команде. Вы совершили серьёзную ошибку. У вас будут неприятности.

Кислов кивнул. Неприятности в его ситуации были большой переменой к лучшему.

— Вы очень привязаны к этим местам? — спросил Габриэлян.

— Да. Но, в случае чего, я переживу.

— Яблони много где растут. И, надеюсь, ещё много где будут расти. — Габриэлян достал карточку. — Окажетесь в Москве, звоните.

— Скажите, — спросил Кислов, — как вы его заставили сыграть Мозеса?

— А он и был Мозесом. На самом деле. Просто здесь его так ненавидели, что совершенно не знали.

100 лет третьего империализма

Тезисы статьи Андреа Буш и Мартина Губера

(с вероятностью 0.8 авторами в действительности являются Хельга Зоммер и Йен Харнек, «Коммандо Роттенкопфен»)

опубликована на «плавающем сайте» левых экстремистов «Роте Фане» 18 ноября 2118 года


По мнению авторов статьи, можно полагать, что термины, введенные в 80-х гг. XXI века левой общественной мыслью сохраняют свое значение и даже укрепились как аксиоматические научные понятия при революционном анализе исторических процессов с 2001 г. и до актуальной современности. Следует напомнить, что к ним относятся идеи «экономического капитализма», «идеологического капитализма», «информационного капитализма», «иллюзорного капитализма». А также понятия теории «трех империализмов»: «экономический империализм», «идеологический (или информационный) империализм», «биологический империализм». Этими терминами описывается состояние общественных систем субъектов исторического процесса с эпохи наполеоновских войн и до настоящего времени.

Авторы отмечают, что в каждом случае, на любом этапе исторического процесса осознание его сущности неизменно и серьезно запаздывало, ибо понимание любого события «индивидуалистической буржуазной» наукой приходило значительно позже «формирования общественно значимых структур на каждом из уровней субъектности процесса». В результате, полагают авторы, социальное освободительное движение неизменно было лишено адекватной теории. Маркс не смог разглядеть складывание экономических империй из индустриальных держав, а тем более оценить истинное значение процесса, относя такие империи к малозначимым надстроечным структурам, обеспечивающим национальный индустриальный и финансовый капитал. Ленин, современник процесса, не смог понять значения информационно-культурной среды при формировании идеологических империй ХХ века, оставаясь в рамках «политэкономических» трактовок. Говорить о «творческом вкладе Сталина» в этих обстоятельствах просто смешно. Что касается идей Грамши, то они опоздали на тридцать лет и не стали настолько значимыми в сформировавшейся левой общественной мысли, чтобы превратиться в рабочие. Эти идеи просто растворились в нарастающем актуальном информационном потоке. (Далее авторы излагают свои воззрения на суть и особенности коммунистической практики).

В условиях Глобального Эксперимента по созданию новой структуры экономико-политических отношений субъектов исторического процесса была военным путем разгромлена первая попытка установления биологического капитализма, основанная на фундаменте не научных, а мистико-фундаменталистких комплексов европоцентризма и тому подобных течений. В каком-то смысле, нацизм просто повел к естественному логическому завершению текущий исторический процесс, но не был способен в действительности ни реализовать его в адекватных общественных формах, ни придать ему действительно прочную базу в виде реального разделения человечества на уровне двух или более разумных видов. Нацизм забежал вперед, безусловно, оставаясь крайней и даже маргинальной капиталистической формой. Отсюда и бессилие нацистской мистики перед лицом технологий и идеологического фундамента, как на Востоке, так и на Западе.

В период наступления «информационного капитализма», сущностью которого, по мнению авторов, стало извлечение прибыли путем финансово-информационных манипуляций (в отличие от финансово-промышленных манипуляций первого империализма) сформировались и структурные элементы Идеологического империализма. В этих условиях опираться на политэкономию, фундаменталистскую философию и утопию, полагая их основой теории, стало бессмысленно и опасно. Единственный социалистический «глобальный альтернативный проект», созданный для борьбы с предыдущей формой оппонента, быстро выродился под давлением структурно превосходящей мощи, затем стал информационно и культурно неотличим от своего врага, а потом естественно и неизбежно пал, растворившись в структурах оппонента. Конкретные причины падения и частные процессы остаются за пределами данной работы. Авторы также предупреждают, что не следует отождествлять рассматриваемые здесь понятия глобальных исторических субъектов и конкретные государства или государственно-идеологические конгломераты соответствующей эпохи. В то же время, как представляется авторам, именно эпоха «информационного капитализма» породила методики и целые научные дисциплины, позволяющие определять с некоторой вероятностью закономерности развития общественных систем. Затем эти дисциплины и разделы лингвистики, математики и логики были использованы для подготовки базы и формирования структур информационной войны. Эти структуры позволили перенести борьбу глобальных проектов из сферы реальности в общее виртуальное пространство или в т. н. ноосферу. Реальная война на какое-то время превратилась из мировой вооруженной борьбы в точечные быстротечные акции на всех уровнях, лишь обеспечивающие информационные кампании. Но названные разработки в силу внутренних особенностей «информационного капитализма», неизбежно становились все более публичными и доступными.

После гибели названного эксперимента, основное противоборство неизбежно ушло на уровень противостоящих мировых цивилизаций. Второй империализм в силу своей природы не мог не попытаться устранить с мировой арены старых конкурентов своего предшественника. Технологическое превосходство казалось подавляющим, тем не менее, очередная локальная неоколониалистская операции неожиданно обернулась третьей мировой. «Машины иллюзий информационного капитализма» стали неадекватны сложившейся ситуации. «Второй империализм» исчерпал потенциал роста, затеял большую войну, и расписался, таким образом, в бессилии. Он рухнул под тяжестью проблем, не решавшихся и не могущих найти решение в рамках прежней системы взаимоотношений субъектов мировой экономики и мировой истории.

Глобальный капитализм, как пишут авторы текста, неизбежно требовал для своего развития нового уровня организации в интересах правящего класса. Этому новому уровню организации, как утверждают авторы, и отвечает система Сантаны, сложившаяся как сочетание «наследия капитализма иллюзий и потребностей рыночной, классовой системы вообще». С ее установлением пришло время биологического капитализма и, следовательно, биологического империализма, как исторического субъекта, отвечающего своей внутренней сущности. Новая форма буржуазной элиты в значительной мере перестала нуждаться в прежних орудиях господства и фактически выпустила эти инструменты из-под надежного контроля, оставив его «существам низшего уровня», то есть людям или «биологическому пролетариату».

Пришло время «истиной или последней глобализации», так как капитализм избавился от последних иллюзий, служивших ему ранее в качестве фантомных сущностей массового сознания: от иллюзии нации и иллюзии расы, реально преобразив правящий класс в иной биологический вид. Но именно в этом обстоятельстве теоретики экстремистов видят обнадеживающий знак, так как, придя к своему настоящему финалу, капитализм и классовое общество в целом вырыло себе могилу. Старшие в этой трактовке не просто представляют собой буквально социально-биологических паразитов, но, насколько авторы могут судить из различных источников, это именно хищники-людоеды, жестоко конкурирующие между собой. Война Союза с Яванским Султанатом, чисто колониальный инцидент Куба-Марокко (Литтенхайм-Смит-Кандидо), «переворот СБ» в России, гибель самого Литтенхайма в результате теракта и другие подобные события вполне определенно приводят авторов к выводу о грядущем тупике. Все, на что способен капитализм, по их мнению, — это бесконечное повторение ошибок прошлого, так как паразит не способен к творческому мышлению находясь в гомеостатической среде носителя (в данном случае — социума). Причем люди вовлечены в эту конкуренцию лишь постольку поскольку.

Некоторые новые течения, отмеченные среди младших вампиров, вообще склонны избегать участия в управлении событиями даже в такой «ничтожной» форме, как система Сантаны. В целом авторы приходят к идее о том, что путь к коммунистическому обществу оказался дольше, тяжелее и куда кровавее, чем предполагали основатели учения, но классовое общество все-таки исчерпало себя окончательно, буквально переродившись в двухвидовое. Старое слово «пролетарий» теперь совершенно равнозначно слову «человек», а буржуазия превратилась из «кровопийц» в переносном смысле — в биологических хищников в прямом.

Вывод авторов очевиден — революция неизбежна. Подготовка ее — насущная и практическая задача. Правящие круги не могут обойтись без всеобъемлющей информационной структуры, представленной SNN, EuroNews, BBC — Orbital и прочими монстрами. Но революционеры смогут использовать силу этих информационных гигантов для создания столь же мощной революционной организации. Правящие круги создали открытые, самые широкие слои обслуги и назвали эту конструкцию аахенским союзом. В результате из общества выделились узловые точки «системы угнетения», и революционерам стало понятно, куда наносить удары. «Социальное зло» выкристаллизовалось в «зло биологической природы». Революционеры смогут опередить своих противников в скорости и эффективности работы, так как организация сильнее одиночек, а хищники-людоеды — одиночки по своей природе. Революционерам осталось сделать последний шаг — разбудить общество. Обеспечить пробуждение, по мнению авторов, может лишь террор, прежде всего удары против аппарата господства с двоякой целью — показать уязвимость аппарата массе людей и показать уязвимость аппарата власти самим представителям этого аппарата — людям, одновременно разъясняя им возможность и естественность перехода на сторону даже не каких-то политических групп и классов, а людей как таковых. Статья заканчивается призывом: «Если завтра тебя позовут принять участие в революции, не отворачивайся, послезавтра паразит захочет сожрать тебя».

Глава 2. Серебряный галеон

Пьер, ты прав, он сильней во сто крат,

И какой же антильский пират

Нападает на жертв в сотни пушечных жерл,

Чтоб от крови настил порыжел?


Но сказал капитан Пьер Легран:

«Вон испанец ползет по ветрам.

И плевать мне, что он боевой галеон —

На борту у него миллион!»

Е. Лукин, «Пьер Легран»

Вернем себе ночь

— А у их начальника безопасности фамилия знаешь какая? — Антон не удержался, фыркнул.

— Дурак, — с ударением на первом слоге сказал Игорь, пожав плечами. — Очень распространенная словацкая фамилия.

— Обвал, — приуныл Антон. — Как ты догадался?

— Подумал, над чем бы это человек в твоем возрасте так хихикал. Я бы тоже хихикал. «Дунай, Дунай, а ну узнай, где чей подарок… К цветку цветок, сплетай венок — пусть будет красив он и ярок», — промурлыкал Цумэ и пояснил: — Была такая старинная песня, с таким восточноевропейским братским пафосом…

Да, признал Антон, поглядев на закованную в искусственный гранит реку, наверное, она и в самом деле… располагает к такому пафосу. Глядишь на карту — и кажется, будто нарочно изгибается и извивается, стремясь ко всем в гости забежать. Братство — не братство, а речная торговля во все времена была весьма живой.

Транспортной компании «Альта» принадлежало восемь однотипных сухогрузов, курсирующих между Констанцей и Братиславой. Удобно. Констанца — это почти фронтир. Там заканчивается организованная, чистая, похожая на тот самый газон, поливаемый триста лет, Европа и начинается зона рецивилизации — сначала довольно широкая полоса освоенной и осваиваемой территории, потом укрепленные анклавы, до сих пор по временам тревожимые орором или местными конфликтами, а за ними — те самые земли, из которых и идет напасть. А Братислава — это почти Австрия. И речная граница не так уж условна, как может показаться стороннему взгляду: мало ли какая зараза может прийти вверх по течению вместе с незаконным, полузаконным и противозаконным грузом.

Медикаменты, которые «Альта» сплавляла по реке вниз, были грузом полузаконным — в зону рецивилизации шло не всегда то, что значилось в декларациях, и не всегда столько, сколько в них значилось. Разнообразный антиквариат, который «Альта» поднимала по реке вверх, был, как правило, грузом незаконным — уж карантинные нормы нарушались точно, обо всем остальном не говоря. А то, что перевозилось кроме него — настолько противозаконным, что головы полетели бы не только у тех, кто занимался, но и у тех, кто рядом случайно стоял.

И чем ещё хороша речка — пришли к тебе незвано, а ты на кнопочку нажал, груз в балластной цистерне — хлюп — и лежит в придонном иле, и никаких писем никому не шлет. Если груз портящийся, да плохо упакованный, это, конечно, грустно. Но хоть не прихватят. Дунай-Дунай, а ну узнай…

А если он воду хорошо переносит, то полежит на дне, привыкнет, а потом его вытащат потихонечку. По идентификатору — тихому, такому, чтобы только хозяйский прибор и опознал. Траты, конечно. Ну, в любом деле лишний расход случается.

Компания «Альта» — точнее, контрольный пакет «Альты» — принадлежала совместной итало-сербской фирме «Глория». Контрольным пакетом «Глории» владела некая инженерно-строительная компания «Медиоланум». Акции «Медиоланума» принадлежали инвестиционной компании «Диона». Владельцем «Дионы» было собрание акционеров, а очень основательно покопавшись в решениях собрания, можно было обнаружить цепочку, ведущую к гражданину Фадрико де Сальво. Как говорится в одной из малоцензурных аудиопьес, любимых кэпом: «Шо неясно?»

Как что неясно? Пункт номер один. Неясно, где у них жабры и как их за эти жабры брать, чтобы хвостом в лоб не получить. Навсегда. Потому что дно речки — это такое место, куда много чего сбросить можно. И обычно оно потом всплывает в зело похабном виде.

И вот тут мы натыкаемся на пункт номер два, а именно: в Австрии есть почтенная и древняя фармацевтическая компания «Берингер Ингельхайм», и контрольный пакет её… о, чудо: тоже принадлежит «Медиолануму». Естественно, грузы «Берингера» (а у «Берингера» долгосрочный контракт на армейские поставки медикаментов) возит по Дунаю «Альта». Естественней некуда.

Это-то узнать было сравнительно просто: Игорь нанял независимого аудитора, и тот, посидев в архивах несколько дней, выдал им основную раскладку. Посмотрев на счет, Эней присвистнул, но дело стоило того. Все-таки большинство законов в ССН было разумным и полезным, и среди них очень разумным и полезным был закон, обязывающий каждое предприятие, независимо от размера и формы собственности, выкладывать в открытый доступ годовой отчет. Трудней, много трудней было проникнуть в системы и базы данных «Альты». Это потребовало полноценной инфильтрации на базу противника.

В один прекрасный день развеселая компания остановилась в открытом автомобиле напротив офиса «Альты», выставила на капот снегометную пушечку для вечеринок и горнолыжников и засыпала офис разноцветным снегом, который, растаяв на июньском солнце, поплыл роскошными радужными разводами. Злоумышленников задержать не удалось, но и ничего фатального они не причинили: так, заляпали акрилом стены, окна и глазки камер внешнего наблюдения, пришлось вызвать бригаду уборщиков, смывать акрил, пока не засох — чтобы потом не соскабливать.

Это все походило на выходку хаосменов, но господин Дурак был бы дураком с маленькой буквы, если бы не перепроверил всё три раза.

Трёхкратная проверка показала, что «Альта» оказалась не единственной конторой, подвергшейся нападению поклонников хаотичной Вселенной. В крупный офисный комплекс на набережной прислали через несколько курьерских агентств сразу двести волнистых попугайчиков. Пока охрана думала, что с ними делать, злоумышленники радиосигналом отстрелили крышки со всех клеток и перепуганные твари разлетелись по фойе пестрым — и очень интенсивно производящим гуано — облаком. Немножко больше повезло крупным фруктовым оптовикам «Сомбра» — их всего лишь засыпали почтовой корреспонденцией. В отличие от электронного спама, почтовый не карался законом — и вот в один прекрасный день почта и курьерские службы обрушили на несчастных тонны поздравительных открыток с идиотскими текстами вроде «грузите апельсины бочками».

Знай Дурак русскую классику — он бы, возможно, взволновался. Но русской классики он не знал.

Было еще десятка полтора выходок помельче масштабом, но в таком же духе. Нескольких хулиганов удалось задержать и оштрафовать, но что с хаосменов взять — тем более что по большей части они были несовершеннолетними, и потому страдал не их, а родительский карман.

Кроме того, ряд шуточек был таков, что и привлекать-то шутников оказалось не за что. Если обстрел «Альты» цветным снегом еще тянул на мелкое хулиганство, то акт массового поклонения серебристому «Пежо-Каррера» генерального директора Трансбанка или прогулка по пешеходному мосту на руках были чудачествами вполне законопослушными. «Волны» такого рода акций захлестывали периодически то один, то другой город Европы — вокруг небольшой группы бродяг-застрельщиков, перекати-поля, конденсировалась местная молодежь, и с неделю-другую куролесила, и хорошо, если так безобидно, как в Братиславе. Потом молодежи это надоедало, а бродяги убирались куда-то еще, следуя за своей психоделической звездой.

Словом, господин Дурак успокоился — и совершенно зря, потому что именно в момент разноцветного обстрела все и произошло. Пока охрана гонялась за стрелками, а камеры истекали акрилом, некий молодой человек в свободном темно-сером комбинезоне и такого же цвета бейсболке перебросил себя через стену 2,5 метров высотой во двор и, накинув армейский «хамелеон», затаился между мусорными баками. Дождавшись конца суматохи, он сбросил «хамелеон», запихал его в рабочую сумку и спокойно прошел на нижние этажи, где подсоединил нечто к одному из свободных разъемов локальной сети. Вышел из здания он одновременно с командой мойщиков, одетых в такие же серые комбинезоны.

И вот после этого Енот, пробравшийся в систему, оценил по достоинству всю красоту и сложность схемы обмена медикаментов и наркотиков на серебро и прочие дары фронтира.

Красота заключалась в гениальной простоте, а сложность — в том, как все это было привязано к операциям текущим, мелким и безобидным. Если бы Антон не знал, что и где искать — он бы никогда не нашел. Например, ввозит фирма А красное дерево. Красное дерево, как всякий биопродукт, подлежит карантину? Подлежит. А биообработке? Тем более. А еще она ввозит произведения искусства из этого дерева — в том числе и антикварного свойства. Эти положено обрабатывать еще тщательнее — чтобы и лишнего не провезти, и дорогую вещь не погубить. Условия хранения у контейнеров тоже будут разные. И тут возможны всякие ошибки. Которые, естественно, придется исправлять со всей поспешностью — потому что платить импортёру за испорченный товар таможне тоже не улыбается. И зачем осматривать контейнер в зоне «С», если его уже осмотрели и обработали в зоне «Д»? И наоборот.

И ведь ничего бы никогда не просочилось наружу, если бы в ноябре прошлого года один из «сержантов» де Сальво не решил, что ему мало платят… Может быть, де Сальво и заприметил бы вовремя ненадежного сержанта — но в последний год он стал менее осторожен. Перевозки нелегального груза участились, потребовалось больше людей, на проверки стало уходить меньше времени. И была эта потеря осторожности связана со скорым вступлением Турции в Союз. Де Сальво стремился вывезти по налаженным каналам как можно больше и как можно быстрее.

— Так вот, почему они не переменили схему, — подытожил Цумэ, когда Антон изложил ему ситуацию. Действительно, какой смысл перестраиваться, если вот-вот все закроется само собой. Все, кто о схеме знал — на дне Дуная. То есть, это де Сальво и компания так думают. Игорь с Миленой соскочили до начала операции, а остальных положили. А схема исключительно удобная. Ведь чем меньше народу в деле — тем лучше, а так в курсе, считай, только охрана. Ну, капитаны еще, но на фиг им надо трепать языком, во-первых, у самих рыльце в пушку — наверняка у каждого речника свой маленький бизнес, а во-вторых, с трепачами на реке происходят разные несчастные случаи.

Копаясь во внутренних файлах «Альты», Антон проследил некую корреляцию. Первое: десятого числа каждого месяца в Вену обязательно приезжает господин де Сальво. Прилетает, точнее — чартерным рейсом для высоких господ. Второе: в братиславском речном порту швартуется один из восьми сухогрузов компании «Альта». Эти два события в последний год совпадают неуклонно.

На календаре было четвертое. С одной стороны, как выразился Цумэ, у немца это не последний самолёт. А с другой — когда ещё так сложится?

Эней и Мэй расположились в гостинице над рекой. Легенда все та же — молодожёны. Ну правильно — надо же совмещать полезное с приятным. Хотя вряд ли у них оставалось время на любовные утехи: организация весёлых безобразий в среде хаосменов была предприятием хлопотным. Одно хорошо: теперь безобразия будут какое-то время идти сами собой, пока детишкам забава не наскучит.

Номер молодожёнов был просторным, двухкомнатным, но посадочных мест хватало не на всех: держатели гостиницы молчаливо предполагали, что молодые склонны искать уединения, и кресел поставили всего два. Так что Цумэ без зазрения совести скинул ботинки и запрыгнул с ногами на вертолётную площадку, по недоразумению названную кроватью. Десперадо уселся прямо на ковре, Хеллбой рядом, Кен, поразмыслив, опустил седалище на широкий подоконник, Антон было застыл — а потом, приняв приглашение Игоря, тоже сел с ногами на кровать. Таким образом всем было видно подробный план Братиславы, который Эней развернул в воздухе над журнальным столиком.

— Енот, дай вводную.

— Груз прибудет вот сюда. В новую гавань. При разгрузке происходит следующее — обнаруживается, что документов на контейнер нет. Пропали. То ли файл не дослали, то ли чип барахлит, то ли ещё что. Таможня, как и положено по процедуре, контейнер задерживает и отправляет на свой склад. Он здесь же. — У самого входа в гавань, видите пакгаузы? Через несколько дней, а то и через неделю, документы появляются, приходит личная моторная яхта господина де Сальво, принимает контейнер прямо с таможенного склада и шлёпает себе по направлению к Вене.

— Перехватить его по дороге, — сказал Хеллбой, — это напрашивается само собой.

— Угу, — ответил Цумэ. — Ну прямо мои слова. Когда Машек вербовал нас для этого дела, я ему так и сказал. Но он не внял. И тогда мы с Миленой дёрнули.

— А они? — спросил Костя.

— А они попытались провернуть свой налёт, и получили по полной программе. Троих выловили ниже по течению и опознали. По ДНК. Потому что рыбы объели что могли.

Игорь покачался взад-вперед, водяной матрас игры не принял.

— У нас была другая идея: поставить на таможенном складе представление «К нам едет ревизор».

— И что ревизовать?

— Внутри любой службы есть свои трения, — наставительно сказал Цумэ. — А уж если служб две… Как речная полиция любит таможню — это ни в сказке не сказать, ни пером пописать, — Цумэ изобразил рукой ножевой удар. — Не думаю, что за это время местный расклад изменился. Ежели до медноголовых дойдет, что на таможенных складах, например, вылёживаются какие-то левые партии наркотиков турецкого происхождения, то они с наслаждением опечатают склад.

— И как мы это достанем со склада, опечатанного полицией? — блеснула зубами Мэй.

— А, вот тут-то и закавыка. Мы это не достанем со склада, опечатанного полицией. Мы это перехватим на стадии эвакуации со склада. То бишь, надо прикинуться эвакуационной командой от де Сальво, принять груз и сделать ноги. Когда мы Машека послали, мы поначалу сами думали это провернуть.

— А что вам тогда помешало? — спросил Эней.

— Во-первых, мы словацкого не знали. Объясниться на уровне «твоя-моя не понимай» могли, но и только. Выучить язык так, чтобы за местных сойти — это месяца три-четыре. А где это время взять? Конечно, я мог бы выдать себя за австрияка, да и сербы тоже работают на де Сальво. Но ни одного словака в эвакуационной команде — это было бы слишком подозрительно. На этой стадии всё и застопорилось: никому из местных Милена не доверяла, а без них — никак. Плюс, нам негде было взять «кузнеца», а в таком деле многое завязано на возможности подкидывать нужную информацию в нужный момент.

— И где мы возьмем словака теперь? — поинтересовался Антон.

— Я работал в Братиславе, — сказал Эней.

— У тебя не получится, — Цумэ щелкнул пальцами. — Твой акцент можно резать ножом и намазывать на хлеб. Ты ставишь ударения то по-русски, то по-польски.

Десперадо царапнул световым пером в своем электронном блокноте и показал всем: «А немой словак подойдет?»

— В качестве второго… — протянул Антон. — В качестве первого нет — слишком много подозрений. Игорь, а что если не прикидываться командой, а взять настоящих эвакуаторов уже по дороге со склада?

— Его могут перехватить раньше. У де Сальво много врагов в регионе — недаром же он приходит за грузом лично. А теперь еще и Литтенхайм мертв. А Голушовски никакой любви к де Сальво не испытывает. Груз могут перехватить австрияки, словаки, да мало ли… — Игорь поморщился. — Нет, эвакуаторы будут настроены отбиваться от всех — а значит, будет кровь. Кровь и никаких гарантий успеха. Там крепкие ребята, а главное, их может быть до холеры много…

— Нет, — возразил Эней. — До холеры много их вряд ли будет. Де Сальво посылают сигнал тревоги, он в экстренном порядке отправляет что-то очень скоростное и не очень приметное, а значит — небольшое. Их будет ровно столько, чтобы погрузить контейнер. Но ты прав, это будут непростые ребята, и готовые к стрельбе. Может быть, даже варки.

— А если продвинуться ещё дальше? Я, конечно, глупый сельский поп, — Кен вдруг засмущался. — Но если мы сначала поднимем СБ насчёт того, что в таможне лежат наркотики, потом бахнем таможне, что за ними придет СБ, то, может быть, бахнем и де Сальво, что все это понты с целью ограбления? Будет больше неразберихи.

— Ке-е-ен… — протянул Эней.

— Ты неправильно выбрал профессию, — закончил Игорь.

— Да нет, это так, в порядке бреда, — Костя замкнулся.

— Костя, ты не понял, — улыбнулся Игорь. — Это не бред, это замечательная идея. Только не СБ надо стучать на полицию, а одному управлению СБ — на другое. Словакам — на австрияков, австриякам — на словаков.

Поймав недоуменные взгляды террористов, он театральным жестом откинул волосы со лба и вдохновенно произнес:

— Слушайте внимательно, дети мои…

* * *

Высокий господин Федерико де Сальво (в сицилийском произношении Фадрико — всем подчиненным, сменявшимся на протяжении полутораста лет, приходилось привыкать) очень не любил заминок. Особо важными делами он занимался лично, и поставка золота, серебра и нелегального биотеха входила в список этих особо важных дел. Поэтому каждый раз, когда в Братиславе швартовался речной сухогруз «Альты» с товаром Х на борту, сеньор де Сальво сам, на своей собственной моторной речной яхте забирал его и вёз в Вену.

Конечно, деловой человек ранга де Сальво не может не иметь друзей, которые даже в его отсутствие будут верно заботиться о его интересах. Беда в том, что эти друзья — при всей их искренней заинтересованности — не всегда знают, как далеко эти интересы простираются. Речной полиции, питавшей к де Сальво исключительное почтение, и в голову не пришло, что обыск на таможенном складе из-за груза «дури», на который им дали наводку, может хоть как-то повредить законопослушному дону Фадрико.

В результате дон Фадрико уже битых пять минут выслушивал сбивчивые извинения генерального «Альты», перед которым уже извинился мытарь, на складе у которого предположительно находился незарегистрированный наркотик, из-за которого… Дом, который построил Джек… Наркотик действительно не имел к де Сальво никакого отношения, но в той же самой секции, сейчас опечатанной полицией, лежало два синих контейнера с оранжевыми полосами. И если при обыске их вскроют и в документах прочтут, что это груз с «Арджеша»…

А хуже всего было то, что делом, как и положено по процедуре, занялась СБ. Оно вышло из-под контроля как таможенной, так и пограничной службы. И таможенники запаниковали.

— Я все понял, господин Кртчек. Я все понял с первых же трех фраз, остальные были лишними. Конечно, таможня проведет служебное расследование и узнает, кто пронес на склад незаконную субстанцию. Но я думаю, что неприятности на этом закончатся. Я совершенно уверен — и вы можете поделиться с таможней этой уверенностью — что в наших контейнерах СБ не найдет ничего подозрительного.

Закончив разговор, он позвонил начальнику речной полиции, майору с не менее труднопроизносимой фамилией Шкртлик. С ним нельзя было говорить напрямую, и де Сальво просто попросил его он не уходить с работы, пока для выяснения вопросов, связанных с грузом «Альты» на опечатанном складе, не подойдет начальник службы безопасности представительства «Берингер Ингельхайм» в Братиславе, г-н Дурак.

Обыск СБ — это была катастрофа. Речная полиция просто не тронула бы груз с «Арджеша»: право же, ну зачем бы фармацевтическая компания стала ввозить наркотики, которые много проще производить на территории Союза? Но СБшники перевернут вверх дном весь склад.

Бывшие коллеги оказывали Дураку кое-какие услуги по мелочам, но даже ради старой дружбы не воздержались бы от вопроса: а почему это «Берингер» беспокоится за свой груз, если он в порядке и просто лежит на складе, где случайно обнаружилась дурь?

В СБ работали рисковые люди. Рисковать ради вечной жизни — да. Рисковать из-за денег, когда эти деньги можно достать и другими способами… Впрочем, де Сальво положился на то, что Вацлав Дурак свое дело знает. И если единственный способ — кража контейнера со склада — то он сумеет ее организовать.


Одним из наиболее раздражающих факторов пребывания в Братиславе ради этого проклятого груза была необходимость веселиться напоказ, поскольку для всех интересующихся чужими делами дон де Сальво приезжал в Братиславу отдыхать. Вот и сейчас он «отдыхал» в маленьком, уютном казино гостиницы «Корона». Крутилась рулетка, мелькало красное и черное, постукивал шарик…

Господину де Сальво принесли на подносе коктейль и визитную карточку.

Имя — Илия Стоянов — говорило ни о чём, кроме того, что обладатель его, скорее всего, болгарин. Написанные от руки буквы Ag говорили о многом. Слишком многом.

Дон Фадрико задумался было — но тут охранники поднесли ему комм. Его «белградский» комм. Звонил некто Стоянов, сказали они. Отключился и сказал, что перезвонит. На видеосвязь не выходил.

Правила хорошего тона требовали во время игры не общаться по комм-связи. Дон Фадрико извинился перед партнёрами и попросил крупье провести его в VIP-кабинет для отдыха.

— Кто вы? — спросил он, когда комм просигналил еще раз.

— Стоянов. Новый хозяин синих контейнеров с оранжевой полосой, ранее принадлежавших вам.

В Братиславе водились сумасшедшие. С сумасшедшим, который знал, где можно найти сеньора де Сальво, дон Фадрико разговаривал впервые. У сумасшедшего был мягкий голос и чистый австрийский выговор.

— С какой стати вы решили, что этот контейнер достанется вам?

— Быки, которых нанял господин Шкртлик для ограбления склада — мои люди.

Де Сальво прикрыл глаза. Несколько минут назад Дурак доложил, что Шкртлику удалось организовать изъятие груза. Начальник речной полиции знал, кому это можно поручить. Теперь получается, что знал плохо. Потому что даже если сумасшедший блефует — все равно получается, что он знаком со схемой. А если он знаком со схемой, то где-то протекло, как полгода назад. Но Дурак тогда клялся, что убрали всех. Всех?

Ситуация требовала, чтобы дон Фадрико остался в стороне, чтобы — если дело обернется совсем плохо — всё взял на себя Дурак, представив дело как свой личный гешефт. Поэтому дон Фадрико действительно не знал, кого нанял Шкртлик и как с ними связаться. Дон Фадрико находился не на том уровне, чтобы входить в прямой контакт с речной шпаной.

— И кстати, — добавил сумасшедший, — вы доверяете начальнику службы безопасности «Альты»?

— О чем это вы, я не вполне вас понимаю… — говорите, говорите, молодой человек. Телохранителям уже давно ничего не нужно объяснять и приказывать — если с хозяином связался посторонний, значит, нужно засечь звонящего. На всякий случай. — Какой-то контейнер, какие-то быки… Вы ошиблись номером, юноша.

— Нет. Иначе вы бы уже бросили комм и заблокировали номер. А вы тянете разговор, надеясь, что меня засекут. Действуйте, господин де Сальво. Или не действуйте. Ваши дальнейшие телодвижения — или отсутствие таковых — часть моего плана. Обыск в порту уже идет, ваш купленный таможенник из последних сил тянет время. Выбирайте, господин де Сальво, кому вы подарите два центнера золота, серебра и что у вас там — мне или СБ?

— Всё-таки понятия не имею, о чем вы говорите, — минута и одиннадцать секунд, достаточно для отслеживания. — Прощайте и не беспокойте меня более.

— Спасибо, — вор хохотнул и отключился.

Дон Фадрико отключил комм. Зачем, зачем он мне позвонил? Он хочет, чтобы я отменил операцию? Или чтобы я потребовал у Дурака прямой связи? Или чтобы я признал свою связь с грузом и засветился, и засветил Дурака? Кто это — СБшный выскочка, добывающий себе инициацию, или хитрый вор? В каком случае я проиграю — останавливая операцию или продолжая ее?

Если бы я был на месте грабителя, я бы сделал так, чтобы противник проиграл в обоих случаях. Одно ясно: он позвонил, потому что он хочет, чтобы я метался, не зная, какое решение принять, и если он так умен, как кажется, он просчитал все варианты. СБшник он или вор, у него есть ответ на оба моих хода, потому что оба этих хода достаточно предсказуемы. Пойдем от другой точки: у него мой белградский номер — и этот номер протек из «Альты», больше неоткуда. Он заговорил про Дурака, и я теперь не могу доверять Дураку: скорее всего тот чист, как слеза, но настоящий лис знает и трюк «двойное зеркало»: обвинить именно виновного, чтобы исключить его из числа подозреваемых. Проклятье. И спасение. Под каким бы колпаком я ни был, если я сейчас начну проверять Дурака, это никто не сочтет признанием вины: мне не может звонить кто попало; если мой номер стал секретом Полишинеля — я просто обязан проверить «Альту».

Де Сальво взял резервный комм и набрал номер Майснера, начальника СБ «Берингер Ингельхайм».

— Курт, какой-то тип откуда-то узнал мой номер и донимает меня дурацкими звонками. Номер могли украсть только здесь. Берите вертолёт и отправляйтесь сюда как можно скорее. Вы мне очень нужны.

— Два часа, — спокойно сказал Майснер. Даже чудо не позволило бы ему добраться быстрее. — Я обеспечу связь.

Если с офисом «Альты» неладно, значит исходить нужно из того, что скомпрометированы все аппараты и номера.

Де Сальво отключился и обратился к Марко, личному телохранителю.

— Свяжись с Вацлавом, попроси его перезвонить. С чистой карты.

Марко кивнул, заменил в комме чип-карту и, выйдя на связь с Дураком, попросил его сделать то же самое. Через несколько минут оба говорили по свежему, ни разу не задействованному каналу. Конечно, если именно Дурак работает на вора или СБ — этот канал тоже скомпрометирован. Но чип после разговора сгорит, и никакой прокурор не свяжет этот индекс с сеньором де Сальво.

— Что в порту?

— Обыск на соседнем складе. Таможня тянет время. Наши сейчас погрузятся.

— Ты их знаешь?

— Нет. Их нанимал Ангел.

Ангел — это была кличка Шкртлика.

— Измени маршрут следования катера.

— Как? Куда?

— Неважно. Измени маршрут, и если они послушаются тебя, значит, все в порядке.

Охранник раскрыл перед доном Фадрико свою планшетку.

— Что за чушь? — нахмурился де Сальво. Судя по данным, полученным от сотового центра, злоумышленник звонил со ста двадцати четырех разных номеров.

— Он влез в сеть городской комм-связи, — пояснение Марко было совершенно лишним, де Сальво сам понял это сразу же.

В то, что Дурак может польститься на возможность безнаказанно украсть контейнер, он не поверил. Слишком много привходящих, слишком велик риск, и слишком мала — по меркам концерна — сумма. Рисковать из-за такого жизнью, положением, возможной карьерой… разве что Дурак замешался во что-то такое, после чего ему у де Сальво все равно не работать. И не жить. И его на этом прихватили. Это возможный вариант, но тоже сомнительный. Дурака, в виду особенностей его работы, из зоны прожекторов ещё не выпустили. А вот в то, что кто-то из подчинённых Дурака или людей Шкртлика мог попробовать сорвать куш — и для страховки постараться вызвать огонь на шефа — дон Фадрико верил вполне.

* * *

Станислав Режняк, мелкий речник, промышляющий семейными экскурсиями, однажды попался Шкртлику с «контрабасом». «Контрабас» был достаточно противный, его хватило бы, чтобы закрыть Режняка надолго: нелегальный биотех. Но, как это нередко бывает в таких случаях, Шкртлик топить Режняка не стал, а использовал как информатора и для разных мелких поручений. Потом Шкртлик потом пошел на повышение, Режняк вздохнул посвободнее — и вдруг, пять лет спустя, старый знакомый напомнил о себе. Как обычно, с одной стороны были хорошие деньги, с другой — дело о «контрабасе» не настолько залежалось, чтобы его нельзя было поднять снова. Режняк вздохнул, плюнул и согласился.

Он как раз закончил на малых оборотах выгребать из грузового дока при таможенном складе, когда ему позвонил наниматель.

— Маршрут меняется. Вы должны следовать не в сторону Новой Пристани, а просто вверх по реке, пока не получите дальнейших инструкций.

Вверх так вверх — Режняк пожал плечами и повёл катер как сказано. Но тут запищал бортовой комм. На этот раз текстовое сообщение.

«Не верь полицейскому. Он приказал тебе идти вверх по реке до нового звонка? Ты получишь пулю, а не звонок. Проверь контейнер — там серебро. Шкртлик убьёт тебя, чтобы СБ не узнала».

Сообщение перепугало его до столбняка. Даже будь в контейнере всё серебро мира, Режняк не особенно бы опасался за свою жизнь — господин Шкртлик никогда не затыкал рот свинцом тем, кто на это сам не напросился. А вот то, что невесть кто знает, что Режняк в деле и пишет на бортовой комм — правду там, неправду — значило, что кто-то еще хочет груз себе… и вот для него режнякова жизнь действительно идет ровно в стоимость патрона.

Ему вдруг резко стало неуютно в компании нанятых Шкртликом для погрузки, разгрузки и охраны громил. Кажется, этот Йозеф, старший над ними, как-то странно на него смотрит… Зачем он поправляет ремень? Проверяет, дёрнется ли Режняк, если он полезет за пистолетом?

Но Режняку ничего не оставалось делать, кроме как вести катер дальше. А куда деваться? Тем более, что пока они на реке — ему ничего не сделают. Слишком много полицейских, слишком много снитчей.

Через минуту не комм пришло ещё одно сообщение: «Оглянись. У тебя на хвосте».

Конечно, он видел. Конечно, за ним шёл катер. И не один. Весь этот отрезок реки кишел всякой маломерной шушерой — это если не считать такси и маршруток-паромов. И именно поэтому, успокаивал он себя, никто ничего не станет здесь устраивать.

Снова запиликал комм.

— Что там такое? — спросил один из охранников.

— Пан Шкртлик волнуется, — честно ответил Режняк.

— Сверни к Приставному мосту, — сказал в наушнике Шкртлик. — На развилке — направо.

— Хорошо, — сказал Режняк.

И почти тут же на его комм упало сообщение:

«Направляют в Зимны Пристав, в тупичок? А я бы на твоем месте свернул в Малый Дунай».

Они слушают мой комм… Они к нему прицепились и слушают. А ещё его может слушать пан Шкртлик… А может это вообще он и есть. Если бы перчатки управления не были водостойкими, «Девица» бы точно сбилась с курса — руки у Режняка были совершенно мокрыми.

Приближалась развилка с Малым Дунаем.

«Решайся. Мы тебя выручим», — высветилось на экране комма. И тут старший над охранниками, Йозеф, протянул руку и отпихнул руку Режняка от кнопки «стереть».

— Это что ещё значит? — прорычал он, читая сообщение.

— Это, — злобно сказал Режняк, — какие-то паскуды меня уговаривают в Малый Дунай свернуть. Говорят, что в трюме серебро и что наш наниматель нас всех положит. Легче стало?

Охранник облизнул губы. Он был человеком совсем иного склада, чем Режняк. Будучи нечистым на руку полицейским, он, тем не менее, никогда не связывался с серебром. За это снимали головы без пощады. Если Шкртлик путается в «серебряном» деле, если на кону его собственная голова — то их головы тоже в игре.

— Сворачивай в Малый Дунай, — приказал он.

— Так может… — зажмурил глаза Режняк, — проверяют нас?

— Щас узнаем, — охранник полез в форпик и сбил с контейнера пломбу. Если там нет серебра — что ж, они покажут Шкртлику лог входящих сообщений и он всё поймёт. А если там есть серебро — значит, неизвестный прав, и нужно бросать этот катер как чумной, и бежать из города к чертовой матери, потому что по окончании акции их точно пустят в расход. С серебром не шутят.

Ещё минуты полторы он возился с задвижками… потом глянул внутрь и охнул.

Вообще-то, титановый цилиндрик, с виду похожий на обычный термос, Международным Криминальным кодексом рассматривался еще более недоброжелательно, чем серебро — ибо содержал запрещенные к ввозу биоматериалы. Но полицейский в биотехнологиях не разбирался — а в контейнере были, кроме всего прочего, и золотые, и серебряные слитки, поблёскивающие как скумбрия на прилавке.

Охранник охнул, наставил на Режняка пистолет и сказал:

— В Малый Дунай.

Режняк набрал Шкртлика нажатием кнопки скоростного набора

* * *

Сначала у Дурака включился сигнал тревоги на сканере состояния контейнеров: один из них взломали. Потом от сопровождающих пан Вацлав узнал, что катер свернул в Малый Дунай. И почти сразу Шкртлик сообщил, что получил сигнал тревоги.

Дурак скрипнул зубами. Значит, правда. Значит, охрана в сговоре. С кем?

И охрану, и катер обеспечил Шкртлик. Мог он ошибиться в своих людях? Мог. Слишком поджимало время. По словам Шкртлика, он задействовал одного из старых информаторов, на которого имел надежный крючок, и троих полицейских, не обременённых принципами. Насколько далеко простилалась эта необременённость? Могли полицейские или информатор вступить в сговор с неизвестным вором? Могли. Мог неизвестный вор быть сотрудником СБ? Мог. Обыск на таможенном складе шёл полным ходом, но наркотиков, из-за которых начался весь пожар, пока не нашли. Существуют они на самом деле — или это выдумка СБ, чтобы поднять дичь?

Самым ужасным во всем этом была неопределённость. Дурак подозревал Шкртлика, Шкртлик своих людей, и оба прекрасно знали, что дон Фадрико подозревает их. Вполне возможно, что там, на катере, получили какую-то информацию, которая заставила этого речного ловчилу свернуть в Малый Дунай. Обмануты они или обманщики — будем выяснять потом, сейчас важно вернуть груз.

Дурак по незасвеченному каналу перезвонил дону Фадрико и услышал, что эвакуацией груза уже занимаются другие, а он, Дурак, пусть не беспокоится.

Сеньор де Сальво не доверял своему братиславскому «лейтенанту». Дурак понимал его — но укол обиды был весьма острым.

Время шло. Теперь задача осложнилась ещё и тем, что Дурак, как и дон Фадрико, был старшим — причем намного младше своего патрона, который давно уже мог разгуливать белым днём. А сейчас на дворе стояло весьма светлое утро, и Дурак изо всех сил боролся со сном. Но спать было нельзя — следовало дождаться конца операции.

* * *

«Молодцы», — сказал воскресший комм на поясе у Режняка. — «Пан Ш. говорит спасибо. Крысу поймали. Милей выше по фарватеру подойдёт вертолёт». Режняк вздохнул с облегчением. Проверка. Хозяин проверял кого-то нижестоящего. А он, Режняк, чуть проверку не завалил. Или он тоже показал себя с лучшей стороны? В конце концов, ему угрожали оружием.

— Расслабляемся, ребята, — Йозеф заткнул пистолет за пояс. — Их шеф проверял нашего шефа. Сейчас подлетит вертолёт и избавит нас от двух центнеров геморроя.

Вертолёт — жёлто-зелёный портовый грузовичок — появился в оговоренное время, и минуты две летел параллельным курсом — демонстрировал добрые намерения — а потом повернул, снизился и завис над самым катером. Режняк ожидал, что сбросят трап, но из люка выпал легкий трос. Визитёр соскользнул на палубу, выпрямился — и у Режняка отлегло от сердца окончательно. Старший. Да ещё хорошего разлива — раз белым утром по верёвкам летает.

— Так, — громко, перекрывая шум вертолёта, сказал он по-немецки с австрийским акцентом. — Ну и кто из вас, умников, догадался вскрыть контейнер?

Режняк не без злорадства показал на Йозефа. Тот побледнел белее варка. Его автомат был заряжен свинцом, и если бы сейчас парень из команды «уборщиков мусора» надумал показать Йозефу место зимовки раков — тот ничего, ну совершенно ничего не смог бы возразить.

— Ладно, — махнул рукой варк, — пусть вам ваши хозяева примочки ставят.

Он покачал головой. Йозеф явно перестарался — по воздуху развороченный контейнер не потащишь. Но у мусорщиков был предусмотрен и такой вариант.

Варк что-то буркнул в микрофончик-«петлю». Из люка вывалился ещё один трос, потолще — с пакетом. Варк поймал груз, развернул металлопластиковый мешок.

— Грузите!

Сам он в это время занялся другим контейнером: подцепил его за страховочные «ушки» на тросик и помахал ребятам наверху кругообразно: дескать, сматывайте лебёдку.

Качнувшись, контейнер пополз наверх.

Серебро и золото слиток за слитком кидали на металлопластиковый круг. Варк стоял и смотрел, скривившись, будто набрал полный рот хины. Ему, наверное, было плохо от одного вида всего этого металла.

Закончили. Варк — было видно, как он старается не морщиться (а ведь точно старый, иначе бы и близко не подошёл), застегнул молнию, махнул. Повернулся, посмотрел на людей — селезёнка Режняка опять ёкнула и поползла, куда не надо. Он поймал себя на том, что прикидывает, как дёрнуть катер, чтобы мусорщика снесло к борту, а там… Глупости, их просто перестреляют сверху.

Старший потёр лоб, заправил под бандану светлую, совсем белую прядь, взял подмышку титановый «термос»…

— Идите дальше вверх, — сказал он, — минут через пять с вами свяжутся.

Прихватил трос, вставил правую ногу в петлю, левой легко оттолкнулся от палубы. Вертолет пошёл вверх — казалось, что чёрная фигурка подталкивает его к облакам.

— Всё, — сказал Режняк. — Обошлось. У меня бутылка паленки вон в том ящике — глотните, ребята.

Через пять минут над ними прошел ещё один вертолет — на этот раз с эмблемой Boehringer Ingelheim на борту. Режняк совсем успокоился. То, что в этаком криминальном деле открыто задействовали вертолет, на котором словацкое правление летало в Вену, означало, что уже совсем все в порядке. Серебро ведь изъяли, чего паниковать-то?

Вертолет завис над катером так низко, что Режняк с трудом мог вдохнуть расходящийся из-под лопастей воздух. Двое контролёров спрыгнули прямо на палубу, безо всяких тросов.

— Где груз? — проорал один из них.

— Все в порядке, уже увезли! — с улыбкой прокричал Режняк.

* * *

Как и Дурак, Курт Майснер был старшим; как и Дурак — бывшим службистом, только Дурак вышел в отставку в звании капитана, налетев на «стеклянный потолок», а Майснер был одним из тех, кого «попросили» в отставку после гибели гауляйтера.

Дурак работал на «Берингер» уже давно, дон Фадрико инициировал его лично. Майснер был новичком. Майснер занял место, на которое прочили Дурака, снова создав ситуацию «стеклянного потолка», из-за которой Дурак покинул СБ. И Майснер должен был расследовать кражу груза золота, серебра и биотеха, числя среди подозреваемых Дурака, и оба знали, какова ставка.

Дурак мог только тихо радоваться, что присланная Майснером на катер команда не то проявила поразительное хладнокровие, не то, наоборот, растерялась настолько, что не стала зачищать концы. Потому что теперь Режняк и охранники были живым, ну, полуживым, косвенным свидетельством его невиновности. Равно как и невиновности Шкртлика.

Но, очистившись от подозрений, Дурак стал подумывать о том, что вот если бы Майснер попал впросак, то очень может быть, что Дурак занял бы его место. Тем более что Майснер — птенец покойного гауляйтера, а Дурак — самого дона Фадрико.

Саботаж был наименее желательным вариантом решения вопроса. Наиболее желательным было — найти вора самому и предоставить его дону Фадрико на расправу лично. Тем более, что местное ворье он знал много, много лучше Майснера.

Лучше б он этого не делал. Потому что дурной сон оказался двухсерийным. Первым обнаружился след наркотиков, которые СБ взяла-таки на таможенном складе. Вернее — обнаружились несколько пушеров, мелких оптовиков. Всех брали на улице, допрашивали в темноте, под химией, какое-то время держали в подвале — а потом выбрасывали обратно на улицу. Коленные чашечки, впрочем, прострелили только двоим. Ещё один деятель покрупнее был найден у себя дома — и уже успел основательно подразложиться. Сгоревший за три дня до налета маленький пакгауз оказался его складом.

С таможней вышло совсем легко: ящики с прихваченной у свежего покойника «пылью» на склад внес электрик — за две сотни евро и часы. Часы были совершенно чистыми. Электрик, увы, тоже. И одновременно отыскался вертолёт. Его попросту нагло взяли в аренду. Предъявив при этом документы. И даже не подумав потом зачистить свидетелей. Свидетели обижались, что вертолёт клиенты не вернули на аэродром, а бросили и позвонили, где стоит — и вдобавок оказалось, что машина перекрашена в цвета портовой грузовой службы! Впрочем, дурное дело нехитрое — вертолет, как и портовая служба, был жёлтеньким, а нанести на брюхо и бока зеленые полосы — с этим и младенец управился бы.

Чип на документах оказался, конечно, чистой беспримесной липой — но вот изображение чиповладельца база данных опознала сразу, не икнув. Игорь Искренников, кличка «Трюкач». Старший-нелегал. Высококлассный домушник и медвежатник. По оперативным данным — мёртв. А ещё его опознал Режняк.

Засада была в том, что этот нелегал не мог иметь стаж больше трех лет. А такой молодой старший после восхода солнца не в состоянии даже пальцем шевельнуть и быстро проваливается в летаргический сон. И поднять его до заката практически невозможно. Этот же летал по тросу довольно поздним утром.

Кто-то притворился Трюкачом? Резиновая маска? Пластическая операция? Или — то, о чем ходят легенды, то, над чем бьются и в компании ES, она же «отряд 731», и в секретных лабораториях «Берингера» — генетическая трансформация? Наконец-то успешная?

Дурак подумал-подумал и простился с мыслью принести вора в подарочной упаковке лично. Нет, пусть с этим разбирается Майснер.

Получив данные, Майснер повозился с ними около получаса на глазах Дурака — и Дурак понял, почему должность Майснера ему не светит в принципе. Хотя он тоже был СБшником, он никогда не поднимался выше регионального уровня — и не имел той сети контактов в европейской СБ и Европоле, какая была у Майснера. Чтобы ответить на ряд вопросов, над которыми бился Дурак, Майснер просто вспомнил кое-что из прошлой жизни.

— Господин Дурак, закажите, пожалуйста, первый же билет до Милана. Мы летим прямо сегодня.

Так. Значит, разговор будет такой, что по комму — никак нельзя. Дурак приказал секретарше забронировать билеты, а слуге — собрать чемоданчик в дорогу. Дон Фадрико не любил, когда подчиненные после перелета являлись в несвежем виде.

В Милан прибыли утром, и Дурака опять клонило в сон. Фирменный «Мерседес-Сентурия» с затенёнными стёклами довёз обоих до резиденции де Сальво — высокого замка, превосходящего местную Цитадель размерами, а по слухам — и защищённостью. Во всяком случае, их провели в патио, где сеньор де Сальво совершенно откровенно попивал на свежем воздухе кьянти — впрочем, из уважения к сотрудникам, пластиковый козырек, начисто перекрывавший доступ ненужной части спектра, был выдвинут на всю глубину дворика.

— Сейчас господин Дурак расскажет о своих открытиях, — Майснер даже чуть отступил назад, демонстрируя жестом отдаваемый коллеге приоритет. — А потом я дополню картину.

Дурак раскрыл планшетку и рассказал все, что успел узнать. Особо подчеркнув следующие пункты:

— Трюкач и Кобра, его любовница и мастер, всегда работали в паре и никогда не брали в дело и в долю никого. Все криминальные информаторы это подтверждают в один голос;

— Трюкач инициирован два года и десять месяцев назад. Плюс-минус месяц. Пребывание на открытом солнце для старшего такого возраста ведет к тяжелым травмам в первые 5–8 минут;

— Трюкач никогда не имел дела с серебром. Следовательно, он понятия не имеет о каналах сбыта. Следовательно, он украл это серебро для кого-то.

— Два с небольшим месяца назад Трюкач наследил на Украине, в городе под названием Екатеринослав. Его напарница, любовница и мастер Милена Гонтар была там схвачена и приговорена к смерти. И вот тут самое интересное: Трюкач убил её, чтобы избавить от мучений, убил, прорвавшись на городскую площадь к помосту для казней. Но не в одиночку. С ним был боевик подполья из ликвидированной накануне группы. После этой героической эскапады оба скрылись в неизвестном направлении. Оба объявлены в розыск Европолом, европейским, а также региональным и российским управлениями СБ. Да, в Екатеринославе Трюкач тоже действовал после восхода солнца.

Дурак протянул патрону чип с данными.

Последние два пункта, взятые вместе, давали картину достаточно однозначную — удачная генмодификация или спонтанная потеря симбионта. Удачная спонтанная потеря симбионта. В обоих случаях Трюкач несомненно станет — если уже не стал — объектом очень плотной охоты. И если охотнички доберутся до Братиславы, то… В общем, пан Дурак был очень рад, что должность Майснера занимает Майснер.

— Я вас понял, господин Дурак, садитесь, — кивнул де Сальво. — Ваша очередь, господин Майснер.

Австриец щелкнул замком планшетки.

— Информационный узел в Братиславе вскрыли. Нет, — Майер повернул ладони параллельно земле. — Коллегу Дурака не в чем упрекнуть. Я бы и сам не заметил. Я целенаправленно искал следы взлома — и мои специалисты далеко не сразу их нашли. Им никто не сливал информацию. Они пришли — и взяли. Если вас интересует мое мнение, то наш груз не был целью операции. Он был шагом в ней. Серебро и золото — прикрытие. Вы понимаете, о чём я говорю?

— Трюкач работал на подполье, — кивнул де Сальво. — Любому подполью нужны деньги, а биотехнологиями они интересуются примерно так же, как и мы.

— Это, — медленно сказал Майснер. — самый удачный для нас вариант. Потому что есть ещё два, — теперь в паузы можно было забивать клинья. — Видите ли, группа, которую частично уничтожили на Украине — это те люди, из-за которых я принял ваше предложение.

Дураку расхотелось спать. Резко. Рывком. Те самые люди, из-за которых Майснер остался без работы. Те, кто убил Литтенхайма. И это значит… что они связаны — очень тесно связаны — с какой-то из региональных служб. Возможно, с тем же Волковым — у того в аппарате есть как минимум один данпил. Правда, делали его, кажется, в Штатах, но… Но это не важно. Важно то, что мы не можем их искать. Мы не можем их искать, потому что контрабанда биоматериалов — одна из немногих вещей, которых Аахен не потерпит. Нас сожгут всех. Нам затем и оставили визитную карточку — портрет Трюкача. Чтобы мы поняли — и заткнулись.

— Да, я тоже об этом подумал, — согласился дон. — Крайне неприятная ситуация. С одной стороны, мы не можем расследовать это дело. С другой — не можем оставить его безнаказанным. Конечно, господин Дурак позаботится о мерах безопасности. Схема исчерпала себя. И вообще, господин майор узнал слишком много. Господина Режняка мы можем перевести куда-нибудь из Братиславы, дав понять, что мы оценили его лояльность, а вот господин… майор — не из нашей структуры. Пока у нас не будет безупречной схемы, нам следует свернуть все дела на этом направлении — и уже вам, господин Майснер, придется подумать, как сделать, чтобы за это время нас не вытеснили с рынка. С подпольем я связываться не хочу. Но вот если нам случайно удастся найти господина… — де Сальво посмотрел на русскую фамилию бандита и чуть скривился, — …господина Трюкача, то я бы хотел, чтобы его взяли и доставили ко мне живым. Произошедшие с ним изменения — это очень, очень интересно. Само по себе.

* * *

Яхту спустили со стапелей так же торжественно, как обвенчали Энея с Мэй. Подвели катки, сняли с кильблоков крутобокое диво цвета темного янтаря — и спустили на воду. Все было честь по чести — Мэй грохнула о борт бутылку шампанского, остальные пятнадцать бутылок не заметили, как опустели. Конечно, Стаху и Хеллбою все это было на один зуб — но Игорь заранее привез из Гданьска ящик виски и бочонок мерло. Яхту назвали «Черная стрела». Игорь предлагал «Черная жемчужина» — в честь Малгожаты и, так сказать, судна-прототипа, но Мэй воспротивилась, а о прототипе, как оказалось, никто ничего не знал. Остановились на «Стреле».

Не успели отмаяться вторым похмельем — как Хеллбой заявил, что расслабляться рано, вывесил на дереве брезентовый мешок с песком и велел Антону набивать руку. В буквальном смысле слова. В течение первого получаса Антон разбил руки в кровь и выбил кисть из сустава. Что его даже слегка обрадовало. Не из-за передышки. Просто появилась уважительная причина не подходить к компьютеру.

Правда, исключалась и работа, о которой Антон думал с удовольствием — поднятие парусов. Он с таким трепетом предвкушал поход под парусом — и вдруг оказалось, что они даже мачту ставить не будут — проделают весь тур на моторе: слишком много в команде неопытных моряков. Костя и Игорь сейчас как раз возились с топливными баллонами. Эней крепил разобранную мачту и гик вдоль борта.

— Ты что, с ума сошел? — удивился он, когда Антон подошел со своим ранением. — Тебя как учили бить? Как ставить кулак? Сколько раз повторять, что тыльная сторона кулака должна составлять с предплечьем одну прямую линию?

Продолжая говорить, он взял Антона за пальцы и резко дёрнул. Антон не был готов и не успел рефлекторно напрячь руку. Прилив острой, но мгновенной боли — и сустав со щелчком встал на место.

— Давай перевяжу, — Эней спустился вместе с Антоном в кубрик, он же камбуз, кают-компания и медпункт, открыл ящик и достал эластичный бинт. — Не тревожь руку сегодня и завтра, отрабатывай хидза и маваси, как я тебе показывал. А послезавтра — без остервенения.

— Андрей, — вдруг спросил Антон, — а как тебя … работать учили? И почему? Почему он тебя вообще взял?

— Он меня взял, потому что… — Эней бинтовал туго, но так, чтобы рука сохранила подвижность. Умело бинтовал. — …Мне деваться было некуда. Я на два года был младше тебя, когда моих родителей… потребили.

Он наложил последний виток бинта, закрепил застежкой, присел на край стола. Плечи опустились.

— Я в футбол пошел играть. Вернулся домой — а там…

Антон кивнул. Он уже думал об этом и так и не смог решить, что хуже — так, как у Энея, или так, как у него самого.

— Он взял тебя с собой, да. А почему — в дело?

— А я очень хотел. И доказал, что смогу.

Антон попробовал пошевелить запястьем. Поморщился.

— А ну, сядь, — Эней показал на диван. — Давай, расскажи, что с тобой. Ничего не бойся. Я всё пойму. Со мной всё это было.

Антон сел, механически подтянул левое колено к подбородку, обхватил руками. Сейчас он был похож на нахохлившуюся птицу.

— Понимаешь, — сказал он, — это как цирк. Клоуны бегают, лошади кланяются, гимнасты летают под потолком… и всё не совсем настоящее. Фокусник женщину в ящике распиливает, она смеётся. А потом распадается на части. И умирает. Первый раз, первый раз, с Курасем, я думал, мне плохо от того, что человек гадом оказался — и что именно я это доказал. А сейчас мы чисто обошлись — а этого дятла наркоторгового три раза убить было мало… а всё равно.

Эней чуть выпятил нижнюю губу — это был его способ выражать удивление.

— А я было думал, тебя страх одолел… Да, мы чисто обошлись. Всё правильно. Радоваться надо.

Антон вздохнул.

— Понимаешь, я решаю задачу. Мне нравится. Чем сложнее задача, тем лучше. И чтобы экономное и красивое решение. Но задача — абстрактная, а люди — конкретные. Как бы это объяснить… ну вот представь, что ты играешь в Stand and Fight. Рубишь там врагов, взрываешь мосты, и знаешь, что это не по-настоящему. Что ты — не рейнджер Арни, а просто лицеист. А потом вдруг понимаешь — ты-то лицеист, а убиваешь и взрываешь по-настоящему.

— Вот поэтому я не играю в аркады, Тоха. — Эней вздохнул, покусал губу. По летнему времени и по случаю физической работы командир обходился одними шортами — и Антон видел на его боку весенний «трофей», шрам наподобие звезды с разновеликими лучами. И несколько других, более старых. Да уж, зачем такому человеку аркады…

— Я даже не знаю, что сказать тебе… Я ведь на самом деле драться люблю. Убивать — нет, а драться — да. Как Хеллбой. Только он в армии стал адреналиновым маньяком, а меня Ростбиф удержал. Ну вот… мы убиваем и взрываем по-настоящему… да… Но ведь ты, как раз ты делаешь все, чтобы смертей было меньше. И я не знаю, отчего ты комплексуешь. Ну да, любишь своё дело. Так ведь дело-то хорошее. Это мне нельзя.

— Я боюсь, — сказал Антон. — Я боюсь, что ещё раз, два, десять — и от меня ничего не останется.

— Волков бояться — в лес не ходить, Тоха. Но если… если ты хочешь уйти — то пожалуйста. Тебя никто не осудит. Твою долю выделим. Только подожди, пока Стах реализует добычу.

Антон отпустил колено, выпрямился.

— Я не хочу уходить. Я хочу знать, как с этим справляться. Андрей, ты… ты не видишь, почему Хеллбой пьёт?

— Хеллбой пьёт, потому что ему без мордобоя жить неинтересно… Если тебе с нами оставаться вредно — что я, держиморда какой-то?

— «Никто из нас добровольно не может уйти из группы — если только мы все вместе не примем решения её расформировать», — процитировал Антон. — Я просто не знаю, что мне с этим делать. А если уйду, будет только хуже.

— Знаешь, красивые слова можно сказать быстро — но иной раз лучше их не выполнять. Я же тебе не враг, Енот. Я… как бы друг. То есть, для меня ты — друг, не знаю, как для тебя я. Скажи, что для тебя лучше.

— Так ведь я не знаю! Если бы я знал!

Андрей вдруг сощурился и жестко сказал:

— Ты вот что. Подожди до первой пули.

Антон сглотнул — и вдруг подумал, что совет правильный. Вот сейчас он с этими ребятами тренируется, ест, пьёт, говорит о жизни, готовит яхту к походу на Гамбург и дальше, а ведь завтра кто-то из них может выбыть — совсем… Он вспомнил, как Эней сгорал в лихорадке, вспомнил след каблука на его груди, вспомнил, как Игорь покрывался волдырями под лучами солнца — они оба живучи, как коты, и всё же…

Он вдруг очень остро ощутил, как хрупка его собственная плоть: одно неловкое движение и вот, пожалуйста, рука на перевязи. Он подумал, что Мэй — девушка, и что он дважды видел её заплаканной. Да, наверное, он рано записал себя… в любители аркадных игр.

— Спасибо, — сказал он. — Пойду пну этот мешок. А то он развиселся тут, как не знаю что…

— Да не за что, — Андрей улыбнулся. Но когда Антон ушел, он опять ссутулился и закрыл глаза.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста. Я не хочу покалечить пацана. Я должен всё сделать правильно.

* * *

Обычно Стах делал яхты для людей (и не только людей), любящих отдыхать со вкусом и с комфортом — поэтому жилое пространство было расширено до того максимума, который позволяли размеры судна и инженерные таланты Стаха. На сей раз на отделку времени не было — Стах заказал стандартную и вполне спартанскую корабельную мебель. Для всех кают, кроме одной — там установили вместо койки кровать. Настолько двуспальную, насколько, опять же, позволяли размеры каюты. То есть, она занимала всю каюту целиком.

— Так вот, почему ты всех так торопил с установкой мебели, — поддразнила Мэй.

— Испытаем «Стрелу» на килевую качку? — обхватив жену, Эней повалился вместе с ней на матрас, ногой задвинул дверь.

Это было как воплотившийся сон: Мэй и корабль. И море. И можно плыть, куда хочешь.

Вот только в последнее время Мэй почему-то часто плакала. В первый раз Эней не так понял — ему самому случалось плакать, умирая на ней. Потом он испугался, что делает что-то не так — хотя она горячо уверяла его в обратном. И вот, наконец, она сказала. Видимо, долго носила в себе то, что высказала только сейчас:

— Хорошо, что у меня не может быть детей. Если бы могли быть — я бы не удержалась. Захотела ребёнка от тебя… и будь что будет.

И что тут скажешь — только то, что уже говорил. Что только она. Как есть. И что не надо ничего другого, а будет, что будет. Он не знал, как утешить Мэй, потому что сам хотел бы того же — зачать с ней ребёнка и хранить их обоих если не от всех опасностей — от всех невозможно — то хотя бы от тех, каким она подвергала себя на акциях.

Он понимал теперь всем своим существом то, что раньше понимал только разумом — слова Ростбифа о сплошной боли. Ему не нужна была вера, чтобы привыкнуть к собственной «внезапно смертности» — тут его мировоззрение было сформировано отчасти Эпикуром, которого подсунул Ростбиф, отчасти «Будосёсинсю», на которую он набрел сам. Но все это не годилось теперь, когда он действительно любил, а не издалека обожал, женщину, это хрупкое (несмотря на мускулистые руки и умение владеть мечом) создание, полное противоречий и слабостей, когда он уже сжился, сросся с её существом. Он верил в вечную жизнь, потому что желал продлить эту любовь в вечность — и очень остро чувствовал боль от невозможности продлить её во времени. Иногда ему снилось, что у него есть ребёнок — не сам ребёнок, он ни разу не появлялся в снах даже в виде туманного образа, Эней не знал и не пытался угадать, мальчик он или девочка — просто во сне появлялось ощущение, что он отец. И страх уже не за одну, а за две жизни — и всё-таки, просыпаясь, он понимал, что будь у него возможность — он выбрал бы именно такой страх, предпочёл бы пригрезившемуся отцовству — настоящее.

— Зачем ты так говоришь? Не надо так говорить, — Эней поцеловал жену в затылок, потом осторожно повернул к себе лицом, чтобы поцеловать в глаза. — Вот послушай лучше… «Кто эта блистающая как заря, прекрасная как луна, светлая как солнце, грозная как полки со знаменами?» — он зажмурился, на ходу вспоминая и переводя на польский. — «Дочери Иерусалима! Черна я, но красива, как шатры Кидарские, как завесы Соломона». Это про тебя. Погоди, вот я попрошу у Антохи найти тебе «Песнь песней» на польском. Потому что из меня переводчик…

— А ты переводи не словами, — предложила Мэй.

Эней приподнялся на локте и перевёл пятый стих из четвёртой главы, а потом перешёл к шестому.

И тут с берега сквозь переборку донесся звук — очень знакомый, свойский, привычный, но в этом часу ночи, но в этой фазе луны…

Рык двигателя «Полонии»…

* * *

Сначала он решил просто выпить пива.

Нет. Сначала он думал, что решил просто выпить пива. По крайней мере, когда садился на мотоцикл, жал на газ и нёсся галопом по грунтовке. Именно галопом, скачками. Такая там была грунтовка. И когда выруливал на гданьскую трассу. И когда въехал в город…

Старый Гданьск был красивым городом. Но до Поворота здесь случился один из орорных бунтов — со всеми вытекающими, вернее, выгорающими. Потом исторический центр отстроили, но выглядел он теперь как-то чересчур декоративно. Новые районы были естественней — и с дороги больше всего напоминали щетки кристаллов, вмонтированные в зеленую поверхность. Урбанистический пейзаж совершенно не располагал к мыслям о пиве. И вообще к мыслям. Но какая разница… Игорь уезжал не «куда», он уезжал «откуда»…

Пока он был старшим, ему не нужно было избегать людей, он существовал отдельно от них, всегда помнил, где своё, а где чужое. А сейчас ему потребовалось несколько суток, чтобы понять, что это не у него, а у Кости трясутся руки перед полнолунием, что это энеевскую профессиональную опаску он ловит фоном — даже когда Энея нет в помещении, что…

Наверное, все это присутствовало и раньше, но раньше ему было так плохо, что он, наверное, просто не замечал. А сейчас заметил. И взвыл. Про себя, естественно.

А эта ночь его доконала — хотя всего-то и произошло, что Эней с Мэй уединились в спущенной на воду яхте.

Они муж и жена, говорил он себе. Они имеют право не принимать меня в расчёт. Не обязаны. И глупо. И какого хрена.

Обычно ему удавалось не смотреть и не слушать — но сегодня у них как-то так сошлись фазы, что у Игоря аж звон отдавался в грудной клетке. Вот и выходило, аккуратно так, уже без всяких прыжков и колдобин, по городской вылизанной трассе выходило, что ещё месяц назад ему всё равно было, какое тепло — лишь бы греться… а теперь чужое не только не помогало, а просто не давало жить.

Первый раз он вытерпел, но им так понравилось, что они пошли на второй заход — и тут он почел за благо просто смыться. Он знал, что подумает Эней. И сказал себе: а наплевать.

Остановил мотоцикл, откинул забрало, чтобы закурить. Под шлем тут же ворвалось стрекотание кузнечиков, где-то в отдалении завыла собака. Выпить, сказал он себе. Просто выпить и подумать. В этом же нет ничего плохого. Просто погреться. Если вокруг совсем чужие — это не будет мешать. Не мешало же раньше. Он знал, что наездника, бывшего наездника с ним нет. Его присутствие Игорь теперь ощущал сразу — как пленку нефти на воде, тут не захочешь, заметишь.

Он въехал в Гданьск, миновал сонные и глухие жилые кварталы — ему нужно было в никогда не спящий, суетливый муравейник портовых районов. В кабак, в дансринг, в месиво чужих эмоций, запаха напитков, духов, разгоряченных тел, перегара и адреналина.

«Ночной клуб Панорама» — мигнула надпись на стене, и Игорь свернул в подворотню под ней. К чему перебирать харчами — все эти заведения одинаковы. И от них одинаково несет всплесками неясных надежд, агрессией, разочарованием, — и иногда бездумным восторгом.

Заплатил на входе, взял в автомате банку пива… хорошо, что после Братиславы перекрасился, хорошо, что, уезжая, не забыл надеть линзы, хорошо, что… да ничего не хорошо. Невозможно было в этом человеческом месиве — даже музыка не спасала.

Он выбрал девушку — совсем непохожую на Милену. По этому признаку и выбирал. Пышногрудая крепенькая блондинка, достаточно пластичная, чтобы от танца можно было получить удовольствие. Не форсировал процесс. Она прижалась первой.

Он вел её, вёл и не понимал. Ну раньше, до того как, ему иногда бывало скучно — когда не получалось расслабиться и идти с потоком. После того — просто здорово. А сейчас, сейчас ему больше всего хотелось стереть это заведение мокрой тряпкой — хотя ничего дурного не происходило. И тут — он даже чуть не сбился с ритма — Игорь сообразил, что холод-то прошёл. Отпустил. Снесло его адреналином и отвращением. Помогло.

Девушка ничего не заподозрила. То ли от танцев его температура поднялась до человеческой, то ли партнерша была уже слишком на взводе. Поцелуй. Помада, легкий перегар ромового коктейля, мятная пастилка.

Её возбуждение резонировало в нём иначе, чем высокий ток в замкнутом контуре «Эней-Малгожата». Напряжение другое. Вернее — напряжения не было. Одна из сторон брала, но не отдавала. Вторую — глухое, мягкое, жадное тепло — это, кажется, не беспокоило.

Он знал, что не сорвется. Будь она хоть чем-то похожа — цепочка при очередном объятии царапнула шею — на сестру Юлю… тогда было бы опасно. Есть и такой вид девушек-агнцев — «добрые самаритянки», согревающие одиноких. Эта — нет. Она знала, чего хочет. И хорошо. И замечательно. Потому что он хотел того же самого.

Отошли к стойке — отдышаться, освежиться. Она назвала цену. Небольшую. Окупить этот вечер, сегодняшнюю выпивку и завтрашнюю опохмелку. Он согласился.

Потом они проделали на мотоцикле часть обратного пути — до сонных жилых кварталов. Она жила в маленьком доходном домике, в одной из двадцати стандартных односпальных квартир для несемейных людей.

Её звали Зофья. Зося. Бело-розовый зефир.

Единственным нестандартным предметом мебели в доме была кровать — деревянная, старая. Она качалась и скрипела как корабль, а ночью пошёл дождь, и ветки стучали в стекло, и тени текли по потолку… и жизнь была почти настоящей.

Это не измена, — повторял он неизвестно кому, глядя в прозрачную темноту, лаская небрежно грудь дремлющей девушки, чьим наслаждением он только что взахлёб дышал. Это не измена. Это просто биология. Двое животных на разных полюсах пола, перепад потенциалов. В конце концов, мне нужно было узнать — человек я или всё-таки нет. Могу ли я — без постоянного контролирующего взгляда с небес. Могу. Очень даже могу. Могу не быть святым — и не отлететь… к нему.

И вдруг подумал, что за это тоже стоит быть благодарным. Но вместо благодарности пришли досада и раздражение. Разрешаете, значит. Спускаете с поводка. Я, мол, не такой, какой была она. Она держала на «строгаче», на других баб просто не включалось. А я — разрешаю. Поваляйся в луже, грешник, раз уж тебя тянет. Пилосцам дозволено.

Игорь осторожно высвободил плечо из-под сонной белокурой головки, погладил пальцем подбородок девушки — она не проснулась. Звёзды гасли за окном, время уходить.

По дороге обратно едва не слетел с просёлка — заметил прыгающую с дерева на дерево белку и засмотрелся. У дневной летаргии есть свои преимущества — объясняться с Костей придется только вечером. А с Энеем он объясняться не будет вовсе.

Но тут вышел обвал — загнав «Полонию» под навес и сняв шлем, он услышал:

— Привет.

Костя курил на крыльце домика, который делил с Десперадо.

— Привет, караульщик, — сказал Игорь. — Докладываю. Съездил в город, сходил на танцы, впал в блуд — с удовольствием впал, надо сказать. Всё, что писали про полек классики — правда, — он прицепил шлем к сидению. — Красную Шапочку не съел. Не встретил.

— Чаю выпьешь? — спокойно сказал Костя. — У меня как раз свежий заварен. Крепкий. Тебя ждал, боялся уснуть.

Чай? Чай это хорошо. Не пиво же пить на сон грядущий. Или не грядущий.

— Спасибо.

Он поднялся за Костей на крыльцо, подождал там, чтобы не будить Лучана. Кен вынес две дымящиеся кружки, плитку шоколада. Он был сластёна, Кен. Они сели на ступеньки, Костя с легким даже не хрустом, а щелканьем, поделил плитку. Чай был горячим и действительно крепким. А шоколаду не хватает веса. Не понимают они здесь, что такое чёрный шоколад. И вообще, мало что понимают. Как и везде.

А впрочем, Костя любитель молочного, и чёрный ест «за неимением гербовой…» Должно же у него хоть что-то быть, у добровольного евнуха.

И от этой последней мысли Игорю стало так мерзко, что он даже кружку поставил на крыльцо, чтобы не раздавить и не обвариться. Сморщился, заставил себя снова взять. Глотнул чаю — будто накипь с языка смыл. Заткнись, чертяка, — сказал про себя, — с Зосей это был я. А сейчас уже ты.

— Это фигня, — Костя зажмурился, глотнул чаю, вдохнул запах моря. — Это со всеми. Так или иначе.

— Что Ван Хельсинг? — спросил Игорь.

— Да ничего. Я с ним поговорил, а потом его Малгося обратно в каюту утащила.

— Хорошо. Только ещё его чувства вины мне для полного счастья и не хватало.

Костя не ответил. Мечтательно сощурившись, долго глядел на яхту, потом спросил:

— А хороша, да?

— Да. — Игорь был равнодушен к парусному спорту, но это была Настоящая Вещь, и, чтобы оценить её, не нужно было разбираться в обводах и оснастке. Он где-то читал, что некрасивые самолёты не летают. Наверное, к кораблям это тоже относится. — Да. Жалко будет продавать…

На палубу выбралась нагая Мэй, потянулась всем телом, потом заметила мужчин на крыльце, махнула им рукой и с борта «ласточкой» прыгнула в воду.

— Интересно, — сказал Игорь, — в Африке русалки чёрные или белые? Надо Хеллбоя спросить. Он, кажется, там воевал.

— И он тебе расскажет, — хмыкнул Костя, — на что ловить русалок и как свежевать.

Интермедия: Штормовое предупреждение

Примерно два раза в неделю Дмитрий Дмитриевич Синочкин мечтал стать гекконом. Сцинковым или токи. Да хотя бы обыкновенным плоскохвостым домовым гекконом. Хвастают в Управлении, что им безразлично, к какому биологическому виду принадлежит существо, соответствующее занимаемой должности? И отлично. Значит и для чешуйчатых цепкопалых нет преград.

Мечтал. И каждый раз с сожалением осознавал, что метаморфоза, увы, ничем не поможет. Поскольку самый разгекконистый геккон, если он и вправду соответствует должности замначальника Управления по кадровым вопросам, не станет в служебное время бегать по потолку чужого кабинета, даже если ситуация того требует.

Синочкин вздохнул и сказал:

— Я, наверное, вас неправильно понял. Или что-то упустил. Вы не могли бы изложить свои резоны еще раз?

Начальник училища меланхолично гонял световым карандашом по столу голографического жирафа — судя по надписи в углу, панель «Африка» ему подарила любящая супруга.

— Дмитрий Дмитриевич, — со вздохом сказал он, — вы же видели показатели. У курсанта Габриэляна все замечательно, кроме того, что курсанта Габриэляна невозможно социализировать. Нашими силами. Мне стыдно в этом признаться, но за три года у нас так и не получилось создать ситуацию, которую курсант Габриэлян не начал бы тут же реорганизовывать под себя хотя бы в порядке очередного розыгрыша.

Для стороннего наблюдателя Дмитрий Дмитриевич Синочкин сидел в кресле и листал личное дело Габриэляна В.А. История про шляпу была хороша. И про лишний взрыватель. А история про программу с 26 степенями защиты по нарастающей, из которых последняя, двадцать шестая, была чисто психологической и стояла на том, что, даже сняв головоломную двадцать пятую, взломщик просто не поверит, что берег чист, и потратит уйму времени на проверку, просилась в соответствующую инструкцию…

Для наблюдателя. А внутри себя Синочкин висел вниз головой на потолке и показывал начальнику училища узкий синий язык. И вот этот материал вы хотели просто спихнуть куда подальше?

— Если он настолько неуправляем, как он вообще попал в Училище? Допустим, параметры психометрии показали нечто нестандартное, и это не знали как интерпретировать. Но ведь на первом же году обучения, сколько я могу судить, стало понятно, что тут за фрукт.

Начальник училища улыбнулся — так, чуть-чуть, не всякий понял бы, что означает это моментальное углубление носогубных складок.

— Вы же знаете, способность к манипуляции для ряда специальностей — профессиональное показание. Да и прочие параметры могли бы быть подмогой. К тому же, кандидат был хорошо мотивирован. Пришел после университета, с красным дипломом… с иммунитетом.

— Его предупредили?

— Ему в оба уха кричали.

Синочкин кивнул. Пайцза у гражданина Габриэляна, естественно, была, и при поступлении в училище будущего курсанта, естественно, предупредили, что с приобретением служебного иммунитета личный пожизненный он потеряет. Безвозвратно.

— И при его… анамнезе, — начальник училища оставил, наконец, жирафа в покое, и бедная скотинка тут же принялась ощипывать ближайшее деревце, — вполне естественно было предположить повышенное стремление контролировать среду. И мы его взяли — материал богатый, а проблема привычная, хоть и не из самых простых. И уперлись в стену, потому что — сами видите — возможность управлять ситуацией для курсанта много важнее существа ситуации. Как вы можете судить по последнему инциденту, она для него важнее, если не всего на свете, то, по крайней мере всего, что могли положить на противоположную чашу весов мы.

А положили вы много. И решили, что теперь Габриэляна нельзя даже исключать. Страшно себе представить, что может натворить целеустремленный, умный, а теперь еще и хорошо обученный запойный кукловод, оказавшись в гражданской среде. Но вот рядышком стоит мнение Васильева, особое мнение упорного и бескомпромиссного Васильева. И сейчас нам важно даже не то, что он упорен и не признает компромиссов, а то, что у него прекрасно развита интуиция. Отменным он был оперативником, Васильев, именно из-за этих своих человеческих качеств, и педагогом оказался прекрасным. И с легким пунктиком: не допускать в отношении учеников тех ошибок, которые когда-то крепко испортили жизнь ему самому.

И Васильев сначала устно, на совещании, а потом и письменно настаивал, в очень решительных выражениях настаивал, чтобы молодого человека направили на поток «Д». В аналитики. С перспективой достаточно быстрой отставки и работой вне управления. Фактически — на полулегальное внедрение.

— А давайте позовем господина Васильева сюда, — сказал Синочкин. — Он занят?

Начальник училища не счел нужным скрывать удивление. Такой откровенной демонстрации недоверия он явно не ждал.

Синочкин, не торопясь, добавил:

— Мне хочется услышать его мнение от него самого. Не то чтобы я не доверял бумаге… но на бумагу попадает только то, что человек может сформулировать. А очень часто самыми важными являются именно пропущенные блоки — Васильев явно заметил что-то свое, и я думаю, что нам может пригодиться это что-то.

Начальник училища посмотрел на часы.

— Сейчас у него практические занятия со второкурсниками. Ребята вполне способны пятнадцать минут поработать самостоятельно.

Пятнадцать минут. Прерывать учебный процесс больше чем на четверть часа было бы невежливо, а так ничего. Синочкин кивнул. Начальник училища переключил ракушку.

— Михаил Иванович… Будьте так добры, подойдите в мой кабинет… На четверть часика, не больше. Нет, до перемены нельзя… Скажите, пожалуйста, Дмитрий Дмитриевич, а почему вы заинтересовались особым мнением?

— Я заинтересовался и вашими выводами, и разбросом во мнениях и посмотрел дело целиком. И у меня сложилось некое цельное впечатление, отличное от вашего. Я хотел бы, чтобы вы подумали над одним обстоятельством. Манипулятор того типа, что хорошо приживаются на учебном отделении «Л», управляет другими людьми, сам оставаясь в стороне — или сверху. Он кукловод. А в нашем случае курсант делал все от него зависящее, чтобы оставаться внутри ситуации, при том что для него самого это было связано с серьезными неудобствами, и даже с потерями.

— Вам не кажется, что это просто еще один уровень? — поинтересовался начальник училища.

Дверь открылась, вошел Васильев: в борцовках, в комбинезоне… Играющий тренер.

— Вызывали? Добрый день.

— Да. Садитесь, пожалуйста, Михаил Иванович. Вы, конечно знакомы с Дмитрием Дмитриевичем…

— Мы знакомы, — подтвердил Синочкин, — Здравствуйте. Мы тут обсуждаем личное дело Габриэляна, и меня заинтересовало ваше особое мнение. И ваша настойчивость. Надо сказать, аргументы вашего коллеги и начальника, на первый взгляд, представляются убедительными: Габриэлян показал отличный уровень боевой подготовки, изобретательность, находчивость, вообще нестандартное мышление — но что самое главное, он может, но не любит убивать, а это для отделения «Л» очень важный параметр. Манипулятивные ходы, к которым он склонен, там тоже придутся ко двору. Ликвидатор — это не придаток к оружию. Ну а если он пойдет вразнос, то там есть кому и отследить это, и остановить его…

— Я думаю, что они неправы, — спокойно сказал Васильев, — и в последнем пункте тоже.

— Вы считаете, что ваши коллеги переоценивают курсанта? Или недооценивают?

— Ни то, ни другое. На Габриэляна смотрят как на человека с определенным набором способностей. А он вообще не человек.

Да. Действительно, писать это в рапорте было никак нельзя…

— Мои коллеги считают, что он социально неадаптирован, но может быть полезен там, где навыки адаптации и способность к сопереживанию скорее вредны, чем полезны. Мне какое-то время тоже так казалось. Но несколько недель назад я сел и пересмотрел все с самого начала. И теперь думаю, что никакого расстройства — если называть таковым нарушение функций — у курсанта Габриэляна нет. У него просто иная, разительно отличная система приоритетов. Если бы он был старшим, его считали бы вменяемым и адекватным. Вы направите старшего с этими параметрами в группу «Л»? И второе: если, — Васильев медленно повел головой вправо-влево, — выражаться вашим языком, Дмитрий Дмитриевич, то пока у нас не просматривается предел рабочего поля, то есть пространства, которое Габриэлян способен перестроить под свои задачи и потребности. А это означает, что он будет не только на десяток шагов впереди противника, но и на пару шагов впереди и выше руководства. Если Габриэлян пойдет по линии «Л», вести операции будет он, а не его командиры. Ликвидатор с полной свободой выбора и воли и непредсказуемым целеполаганием — вот что мы получим.

— Так что его — с четвертого курса на инициацию выдвигать? — начальник училища даже позволил себе фыркнуть.

— Ни в коем случае, — проигнорировав иронию, ответил Васильев. — Тем более, что он не согласится. С моей рекомендацией вы знакомы: работа аналитиком — с достаточно быстрым переходом во внешние структуры.

— Загрузить информацией? — наклонил голову Синочкин. — И затем дать возможность добывать ее самому в нужных количествах? Нам и себе на пользу?

— Да.

Это было не всё, это было явно не всё, но Васильев запер моторику и речь на замок как только услышал фамилию «Габриэлян».

Значит, вот как объект действует на Васильева. Очень, очень интересный юноша. Синочкин призадумался, ещё раз пролистал дело, остановился на последнем отчёте.

— Я полагаю, коллеги, что ошибаетесь вы оба, — сказал он. — Мне не кажется, что мы имеем дело с манипулятором. То есть, конечно, объект время от времени действует манипулятивными методами, но, по-моему, это средство, а не самоцель. Господин Васильев ближе к истине. Если мы представим себе… ну, скажем, марсианина, который начал исследовать поведение людей, выжал всё, что возможно из внешнего наблюдения… а затем решил… стать человеком, насколько это для него возможно. Причем, в достаточно характерной среде.

— Но тогда бы…

— Посмотрите, пожалуйста, на вот эту серию инцидентов, — сказал Синочкин. — И скажите мне, какой вывод вы сделали бы, если бы она развертывалась в обратном порядке.

Жираф оброс текстом с обеих сторон, но продолжал пастись.

— Что он проверяет теорию, — подумав, ответил начальник училища. — Сначала базовое положение, потом следствия. А в этом виде… — он задумался, — Вы хотите сказать, что он выяснял, насколько правильно он оценил ролевой расклад, и одновременно — насколько он может встроиться в ситуацию, точнее даже, обучить себя встраиваться. Вплоть до взысканий.

— Во всяком случае, мне так кажется. А теперь посмотрите, что будет, если мы распространим эту модель на события последних двух лет.

Взлететь по стеклу, слизнуть муху… да откуда могут быть мухи в этом помещении?

Конечно, со стороны какие-то вещи виднее. Но почему они не распотрошили это досье сами — тем более, что комиссия разошлась во мнениях? Они грамотные люди, они должны были заметить. Это их работа, в конце концов.

Не шипи, сказал он себе, ты можешь быть неправ. Васильев сравнил курсанта со старшим — это очень сильная заявка. Ты смотрел и слушал записи, но ты прекрасно знаешь, что они не заменяют присутствия. Может быть, ты упускаешь фактор, который для персонала училища очевиден просто на уровне первичного восприятия.

— Вы хотели бы изменить распределение?

— Я хотел бы, если можно, сначала поговорить с объектом. В вашем присутствии.

— Явление третье, — пробормотал Васильев, — те же и он.

Начальник училища переключил стилом каналы связи, попутно проткнув бегемота.

— Сергей Сергеич? Где в данный момент находятся ваши подопечные? Ах, в семнадцатой… Ну, вызовите мне сюда Габриэляна. Да нет, ненадолго. Впрочем, не знаю.

Бегемот зевнул, в ракушке отрапортовали. Начальник училища жалел, что металлический привкус во рту нельзя отключить усилием воли. Он уже понял, что это не манёвр, что Синочкин искренне заинтересовался делом и старается сейчас в нем разобраться. Это и беспокоило. Он легко мог себе представить, зачем курсант Габриэлян мог бы понадобиться прежнему, к счастью покойному, руководству. А нынешнему?

Минута прошла в ожидании — не то чтобы напряженном, но слегка наэлектризованном. Наконец дверь открылась.

Синочкин увидел курсанта Габриэляна воочию.

Выше среднего роста, но ненамного. Лицо правильное, довольно симпатичное — но не настолько, чтобы претендовать на красоту. Очень подходящее для человека нашей профессии, неброское такое лицо. Светлый шатен. Несколько необычный цвет глаз — но но тут все легко исправят линзы. Как и близорукость, которую Габриэлян по неясным причинам предпочитает подчеркивать, нося очки…

Словом, всё то, что Синочкин уже наблюдал на снимках и в записях. Никакая зловещая аура вокруг Габриэляна не распространялась. Или Синочкин её не ощутил. Пока.

— … по вашему приказанию прибыл.

— Садитесь, молодой человек. — Форма беседы — штатская.

— Благодарю вас, Владимир Сергеевич. — Да, немного похож на старшего, но не подражательно, естественно. Есть такая разновидность шизоидной пластики: экономность в движениях, как будто человек просчитывает наиболее эргономичный путь… Ещё у калек встречается. И у бывших калек.

Знакомство, формальности — все реакции в рамках положенного. В фокусе держит начальника училища. Не демонстративно, но заметить можно. «Сеньор моего сеньора — не мой сеньор».

— У нас возник вопрос, связанный с вашим распределением, — сказал Синочкин. Если бы начальник училища не обладал соответствующим опытом, он бы икнул.

— А с ним есть какие-то трудности?

— Определенного рода.

Курсант молча ждал.

— Ваша страсть к экспериментаторству, — сказал сеньор, — показалась мне подходящей для той специализации, которую осваивают на отделении «Л». Но тут возникли возражения у нашего инструктора по боевой подготовке… Он предложил направить вас на поток «Д», причем жестко, без вариантов. А вот господин Синочкин выразил несогласие с нами обоими…

— Спасибо, — улыбнулся Габриэлян. И в улыбке этой был некоторый избыток тепла… — Что требуется от меня?

— Сказать, чем вам хотелось бы заниматься. Какая из специальностей — не только из двух вышеперечисленных — вам больше по душе.

Габриэлян чуть склонил голову набок. Он думал явно не столько над ответом, сколько над тем, что сейчас происходит.

Потом медленно кивнул.

— Если бы решал я, я выбрал бы поток «Р». Учебное отделение «С», — сказал Габриэлян. — Там сейчас должно быть очень интересно. Интереснее даже, чем на «В».

Вот видите, — улыбнулся глазами начальник училища.

Вижу. Официально потока «В» не существовало. И неофициально потока «В» не существовало. Не нужна Европейской России внешняя разведка. Внутри ССН ей разведывать нечего, а делами фронтира, зоны нестабильности и зоны противостояния занимаются соответствующие службы аахенского подчинения, в том числе и дислоцирующиеся на территории ЕРФ. Не нужна внешняя разведка. И армия не нужна. Совершенно. Особенно с точки зрения Аахена. Впрочем, в границах управления не все разделяют эту позицию. Поэтому на потоке «Д» и потоке «П» имеются очень интересные подсекции. Которые в ближайшее время будут объединены. И там действительно будет весело.

А еще я вижу, что это не дерзость. И не вызов. А констатация факта.

Васильев легонько покачал головой. Добра молодца спрашивают: «Чего ты хочешь?», а он спокойно так, без аффектации отвечает: «А сделайте-ка из меня великого визиря».

Поток «Р» — референтура. Что очевидно, выпускников этого потока ждет аппаратная служба в высших сферах цитадели, в первую очередь, в аппарате Советника. Прозвище — «роботы» или «ракеты». Первое — за отчуждение даже в курсантской среде, второе — за возможность стремительно сделать карьеру или «взорваться и сгореть» на старте. Здесь же, в качестве отдельной группы существует засекреченное учебное отделение «С» — референты с перспективой получения статуса «чиновник по особым поручениям» или «ночной референт». Именно что великий визирь, со всеми вытекающими, а также вылетающими и выползающими.

Рождественский, пока его не успокоили, успел сменить шестерых ночных референтов. Из них только одного инициировали и двинули на повышение. И один умер при неудачной инициации. Остальные опочили не в свой срок, по причине разнообразных аппаратных несостыковок…

Хорошо подготовленный социопат. Для воздействия на которого есть только один эффективный рычаг: интересы дела. На потоке «Р». Синочкин улыбнулся в ответ, прикинув, кто именно через год запросит у него личные дела выпускников.

— Осторожней в желаниях, молодой человек. Они могут исполниться.

Они могут. И если молодой человек всерьез считает, что в управлении нет людей или старших с оперативным полем больше его собственного, его ждут весьма жестокие сюрпризы.

Начальник училища краем глаза следит за подарочной фауной. Они это всерьез. Они это оба всерьез, и Синочкин, и курсант. Это не проверка, вернее, не только проверка, Дмитрий Дмитриевич прочит Габриэляна в «ракеты». К кому-то конкретному.

И неохота даже думать — к кому. Потому что если в Цитадели вдруг возник спрос на такой товар, это значит, что лёгким кровопусканием — Рождественский и несколько «птенцов» — вопреки многим надеждам и ожиданиям дело не кончится.

Начальник училища, повел рукой над столом, жалюзи на окнах стали прозрачными. Майское солнце тут же бросилось в комнату, и под его лучами померкли до призрачности слоны, жирафы и бегемоты.

Легким кровопусканием дело не ограничится — раз; и ему дали это понять — два. Штормовое предупреждение. Свернуть паруса и лечь в дрейф.

Начальник училища посмотрел на Габриэляна. Нет, этот не станет ложиться в дрейф.

Ну что ж, сообщение принято, измененные критерии пойдут в работу… а Михаил Иванович Васильев получит благодарность в приказе. За то, что первым отследил нужную тенденцию. Ох, попомнит он мне эту благодарность.

Дмитрий Дмитриевич смотрел на поблекшую панель и больше не хотел стать гекконом — ответственные лица всё поняли, переориентируются и будут работать. Людей, способных оценить изменения и осуществить маневр самостоятельно, здесь нет. Пока нет. Или даже, к счастью, нет. Потому что дело пойдет своим бюрократическим чередом, а потом станет поздно.

Иллюстрация. Обзор литературы

Из переписки Оксаны Витер с одногруппницей по поводу курсовой. Перевод с украинского.


Это надо же так влететь.

Такие темы — они только на первый взгляд просты. Подумаешь, литература Полуночи и Реконструкции, пробежаться по хрестоматии туда-сюда, пару критических статей прочесть, то, что со школьных времен осталось, в памяти освежить — и всех дел. Только не учитывается, что люди, которые нам всё это читают, сами же эти хрестоматии пишут. И критические статьи тоже.

В общем, на будущее мой тебе совет — не бери обзорные темы для курсовых. Проще сразу прийти на защиту в футболке с надписью «Дайте мне под зад».

Теперь о твоей работе. Ты знаешь, Бородайко прекрасный научрук, она тебя вовремя остановила. Потому что если бы работу увидел Стружко, то… ну, ты догадываешься. От нас никто не ждет особенных научных открытий, но сочинение на тему «что я прочел этим летом» даже не оплюют — слюны пожалеют. Нужна идея. Вот поэтому я и не люблю обзорные работы — не так уж легко найти идею, на которую можно всю эту пестрядь нанизать как на нитку.

Начнём с самого начала. Вступление придется переписывать нафиг, Борода права. У меня есть две с половиной мысли насчет него. Одну подсказала ты сама. У тебя во вступлении сказано «свет культуры», а я вспомнила, что Бартольди говорил о культуре как о тени. Вот Бартольди как раз первым начал рассматривать литературу Полуночи как целое. Не то чтобы это была какая-то беззаветная новизна — но хорошо забытое старое тоже пойдёт.

Смысл этой метафоры в том, что у культуры не «световая» — в смысле, просвещение, знание-сила и пр., — сущность, а как раз наоборот, «теневая». Вот есть такая первичная реальность — Бог там или просто «нравственный идеал», это свет. Источник света группа выбирает для себя сама. К этому свету человечество никогда не бывает обращено лицом, потому что воспринимать его непосредственно оно не может. Но свет позволяет нам видеть нашу собственную тень — вот это и есть культура. По этой тени человечество познаёт себя. Тень обрисовывает форму — но, во-первых, она меняется в зависимости от того, как ты стоишь к свету, спиной или боком, а во-вторых, она всегда является искаженной проекцией. И культуролог должен всегда эти две вещи иметь в виду.

Можно развить метафору Бартольди: когда свет тусклый или размытый, тень — тоже нечёткая и бледная. А культуру Полуночи можно сравнить с тенью, которую отбрасывает человек в тёмной комнате, когда там зажжена всего одна свеча: тень выходит большая, расплывчатая, она стремится слиться с окружающим мраком. Пытаясь составить о себе представление по этой тени, ты можешь подумать, что ты огромный и страшный. Вообще чудовище, глаза бы не глядели.

Я бы отталкивалась знаешь от чего? От литературы между двумя первыми мировыми войнами. Да, Полночь любят сравнивать с МВ-2, но на самом деле она гораздо, гораздо больше похожа на МВ1. Понимаешь, к началу МВ2 человечество уже, в общем-то, знало, чего от себя ожидать. Поэтому 50 миллионов трупов были в гораздо больше степени «статистикой», чем 10 миллионов МВ1. В ХХ1 век, как и в ХХ, человечество вступало с мыслью, что со всеми могильными противоречиями прошлого покончено, прогресс достиг таких небывалых высот, что скоро все будут жить счастливо, а конфликты останутся только локальные, потому что просвещённые нации, понимая, какая дикость эта война, ни за что не допустят такого в Европе. Если бы кто-то немцу в 1901 году сказал, что через каких-то 40 лет на площадях будут жечь костры из книг, как в средние века, а людей будут загонять в концлагеря и убивать голодом в миллионных количествах — он бы решил, что говорящий спятил. То же самое было бы, если бы поляку или русскому рассказали в 2001 году про оплетенные колючей проволокой карантинные зоны в спальных районах, самосуды и толпу, лезущую на барьеры. Полночь — она очень сильно ударила даже тех, кого не зацепило впрямую ни войной, ни орором, ни голодом. Они ведь думали, что все это просто не может произойти. Что с тем уровнем технологий, с тем уровнем мышления, какой был у нас на момент начала войны, мы в такую задницу органически встрять не способны.

И вот ещё в чём сходство Полуночи с МВ1 и отличие от МВ2. Сейчас об этом как-то подзабыли под лозунгом «все тоталитарные режимы и все военные преступления были одинаково паршивы», но современники и их дети на три поколения вперед это воспринимали совершенно иначе: Германия в их глазах была не просто врагом и политическим противником, а воплощением нечеловеческого образа правления и нечеловеческого же способа ведения войны. Победа в МВ2 воспринималась в целом как победа сил добра над силами зла, Свободных Народов над Мордором. Дело стоило таких жертв, потому что победа Германии воспринималась как полное торжество тьмы.

А в МВ1 это было не так. Как ни старались пропагандисты всех сторон, а относиться к противнику как исчадию ада люди все равно не научились, и когда война закончилась, и Европа с Азией подсчитали трупы и посмотрели на достигнутый этой ценой результат, очень многие — и те, кто воевал, в первую очередь — задались вопросом: а зачем всё это было-то?

Так вот, после Полуночи всё получилось точно так же. Оглянулись назад и схватились за голову: мать честная, зачем? На кой ляд? Кто-нибудь помнит вообще, из-за чего начиналась война? Два миллиарда трупов, «Пыльная зима», треть Австралии и четверть Японии под водой, орор, Вторая Гражданская в Штатах — из-за чего? Из-за того, что хотели немножко проучить Иран? Вот ради этого?

Вот причина, по которой литература эпохи Полуночи и отчасти реконструкции проникнута глубоким пессимизмом: её писали люди, которые больше не верили в людей. Вот почему случился и Поворот. Отсюда уклон в мистицизм, сюрреализм и прочие радости. Даже в самых оптимистичных книгах Реконструкции, у того же Ларса, возможна только частная, локальная победа человека. Если мы все будем стараться изо всех сил, то, может быть, такая пакость никогда больше не повторится. Это максимум, чего можно желать.

В общем, это можно взять за отправную точку и сравнить литературу Полуночи и реконструкции с литературой «Потерянного поколения».

Теперь давай конкретно по пунктам.

То, что ты написала о «Поэме Милосердия», не годится ни в борщ, ни в «Роттенкопфен». Я не стану переписывать параграф, просто посмотри, что получается.


> Содержание «Поэмы…» в основном представляет собой описание лагерной жизни, день за днем, а также рефлексию автора на каждое событие.


Брррр. Смотри, что ты пишешь — «в основном представляет собой описание лагерной жизни». А не в основном? Там есть хоть что-то НЕ о лагерной жизни? Ни строчки. Так зачем писать «в основном»? И рефлексию не «на», а «по поводу».

И кстати, то, что о жизни вне лагеря в поэме нет НИ СЛОВА — почему и автора до сих пор не могут установить — это очень, очень важно. Ты должна заострить на этом внимание. Можно даже употребить умное слово «хронотоп». Я тебе подскажу еще одно умное слово: сингулярность. События в поэме развиваются как бы по спирали, только спираль не разворачивается, а напротив — сворачивается в точку. После каждого эпизода число возможных вариантов развития событий сокращается, пока не остается только один вариант, единственно возможный — смерть. Всё остальное уже отработано. Один умный человек говорил, что такой ход дел называется «фатальной воронкой». Термин дарю, пользуйся.

Теперь об вот этом:

> Гибель лагеря оказывается естественным следствием великого круговорота вещей и избавлением от личного страдания, катарсисом и актом полного слияния с миром. Литературно и логически выверенные переходы от универсального к микроскопически частному, от духовного к низменно тварному образуют ритм произведения. Поэму отличает прекрасный английский язык. Текст по праву считается не только свидетельством эпохи, но и элементом мировой высокой культуры.


Это хорошо, что ты прочитала предисловие Хоружего к украинскому переводу моего папы. Только не надо забывать, что Стружко — ученик Хоружего и соредактор «Антологии украинского перевода — XXII». И когда он увидит текст сэнсэя без кавычек и сноски в твоей работе, что он с тобой сделает? Правильно, пошлет подальше вместе с твоей курсовой. Поэтому оный кусочек ты, пожалуйста, возьми в лапки и сделай сноску. Всё равно нужно чем-то заполнять список источников, так? Так. Стружко — это не Кость Семенович. Он, собака, читает все рефераты и курсовые.

Мне интересно, когда он спит.


> В Европе, пережившей пандемию, наиболее ярким отражением событий Полуночи можно считать несколько известных текстов. Ричард Фордж в романе «И хлынул дождь…» (Лондон, 2055 г.) описал историю нескольких человек, замкнувшихся в старом «атомном» убежище, когда в Лондоне была объявлена эпидемическая тревога. Это история личного падения каждого из добровольных узников бункера «Аврора», что созвучно с названием болезни, вызвавшей пандемию. Когда «смерть души» последнего героя становится свершившимся фактом и спасавшиеся в бункере люди осознают катастрофу, они принимают решение выйти наверх, поскольку терять им уже нечего. Оказывается, мир наверху вовсе не погиб. Вернувшихся встречает проливной дождь. Многозначные символы, образующие настоящую паутину, искусно вплетенные в текст цитаты, сложные метафоры стали основными чертами этой книги. Попытки экранизации этой книги неизменно проваливались. Имена героев стали едва ли не нарицательными в среде интеллектуалов Союза


Что созвучно с названием болезни? История личного падения? Я не дразнюсь, я понимаю, о чем ты, но тут нужна точность. И точность нужна ещё в одном — это не просто история личного падения. Это зеркало Полуночи. Естественная враждебность, нехватка ресурсов, страх, отчаяние, а в результате — люди творят зло уже без всякой необходимости, просто потому что могут. И, как «большой» мир над ними, эти трое в какой-то момент осознают, что сделали и во что превратились, и начинают искать выход хоть куда-нибудь.

И ещё. Ну осьминога ради, Аркадий, не говори красиво. Да, у англичан есть слово cuttler в смысле «поганец», и оно в самом деле от героя Форджа. И есть у них глагол to fordge в значении «напихать разных неподходящих людей в одно помещение». Ну так это и есть нарицательные имена, а не «едва ли не…».

Теперь о «Последнем Симплициссимусе». Слона-то ты и не приметила:). Бертольда Брехта упомянула, Гессе упомянула, а где Селан? А где Кесслер? И самое главное — о каком именно классическом тексте идет речь? Вот Струж тебя спросит — и что ты ответишь? Вот это:


> Действие происходит в Европе обезумевших городов, санитарных кордонов, блокпостов, беженцев, собравшихся со всего мира, воров и мародеров. Герой проходит по Европе Полночи из конца в конец. Отчасти постмодернистский, роман, тем не менее, стал своеобразной «энциклопедией европейской жизни в Полночь». «Тео Гедельмайстер», разумеется, псевдоним, за которым скрывается известный публицист 30–40 гг. XXI века Марта Ингер из Дюссельдорфа.


Так Струж тебя спросит: почему «отчасти постмодернистский», и будет прав. Ни черта он не отчасти. Он постмодернистский до бровей и выше.

Дальше. Я понимаю, что Гриммельсгаузена ты к дедлайну просто не прочтешь, и если ты начнёшь его читать, тебе придётся забыть эту курсовую и всё остальное. Но ты хоть запиши куда-нибудь, что вот был такой Гимммельсгаузен Ганс Якоб Кристоффель. И что автор «ПС» Марта Ингер вообще-то по нему защитила докторскую. И вообще хоть пару слов про её теорию «необарокко». В английской Мультипедии на страничке «Последнего Симплициссимуса» вообще-то есть ссылки на её работы. Вообще, бери пример с меня: если я не могу сказать ничего умного, я предоставляю слово автору.

Ну и прочти сам роман, не пересказывай его по аннотации. Я имею в виду не Гриммельсгаузена, а как раз Тео Гедельмайстера. Он же интересный! Ну хоть отрывочек прочти, а? Я понимаю, от Эша зубы болят и вообще непонятно, что он курил, но ПС — это же конфета, а не книга!

Теперь о грустном. О «Пыльце» Нолана Эша.


> Закономерен финал: безумие, овладевшее цветоводом, развивается, он совершает убийство, которое внутренне мотивирует желанием обрести «настоящее время», напитав его кровью жертвы. Автор исходит из предпосылки субъективности событийного времени и ответственности человека за «движение светил». По мнению некоторых критиков, Эш просто балансирует на грани утверждения о гибели мира в Полночь и фантомном характере его продолжения «за Полночью», чем эпатирует неподготовленного читателя.


Он не балансирует, конечно. Финал — это же отсылка к нашему миру, к пустоте, которую заполняют кровью. Но тут есть ещё и отсылка к мифу. Пчёлы — священные животные Персефоны. А она — символ умирания и обновления жизни. Вот этот тронутый Ллевеллин и пытается силой вызвать обновление мира, наполнить его существом и смыслом через убийство. И тут мы уже вываливаемся за пределы прямой аналогии с миром после Полуночи, потому что этот выход и до Ллевеллина находили многие.


> Критика позиционирует Нолана Эша как наследника Пруста, Кафки, отчасти Эдгара По и Рэя Бредбери.


Позиционировать может только реклама. Критика занимается совсем другим. Убери вообще эту гадость из текста. Поехали по Карли.


> Это традиционная для Прибалтики и Польши «история большой семьи», разворачивающаяся на фоне глобальных потрясений. Особенности предвоенной польской жизни приводят к тому, что в начале мировой войны члены семьи Яскольских оказываются в разных регионах мира и проходят через все ужасы третьей мировой и пандемии. Книга стала своеобразной «одиссеей Полуночи».


Я вижу, ты внимательно смотрела «Дюны над морем» (кстати, кто тебе больше нравится в роли Марека? Гузик или наш Копийка? Или ты видела только последнюю совместную версию, ту, что с чехами и шведами?). Струж тоже это увидит, как пить дать. Он по вот этой вот фразе:


> Елена Пацевич, невеста Марека, уехав на стажировку в США и по ряду причин оставшись там, становится свидетелем «BA», то есть «большой анархии». Она вынуждена отчаянно бороться за выживание в стране, мгновенно растерявшей все гостеприимство и расколовшейся на множество враждующих анклавов. Еленка видит бессмысленную войну каждого против всех и жесткое наведение порядка войсками генерала Лестера.


тебя выкупит с головой. Потому что это в сериалах Еленка уезжает в США на стажировку. В книге она влюбляется в американца и бросает Марека. А американца как раз мобилизуют в армию Лестера, и убийство Лестера мы видим его глазами, потому что он там дослужился до большого чина. В сериале просто не захотели развивать эту линию (понятно, почему — сериал предназначался и для американской трансляции, а американцы очень не любят, когда европейцы поднимают тему убийства Лестера).

По Карли много хорошей критики, но она в основном на польском, понятно, почему: для поляков Карли — предмет национальной гордости. Вот ссылки (…)

Что у нас с Реконструкцией?


> Широкую известность приобрел многотомный цикл повестей и романов Берндта Ларса о Свене Йоргстреме, полевом враче, офицере СОТС и эксперте-криминалисте. Первый сборник вышел в Стокгольме в 2067 году, последний — в 2092 году. Между ними — еще четыре. Таким образом, весь цикл, по сути, охватывает рассматриваемый период целиком. Пик популярности Ларса приходится на середину 80-х. У человека, впервые обратившегося к циклу, возникает мысль о новом Шерлоке Холмсе в обстоятельствах доктора Ватсона.


С Ларсом не так всё просто. Он вроде Милна 200 лет назад — тот угодил в «детские писатели», а Ларс — в «развлекательные». На него и смотрят по привычке несерьёзно. И ты, как бы извиняя его, пишешь:


> Люди, измученные многолетней борьбой на грани выживания, «экзистенциально разочарованные» найденным решением проблем, хотели забытья в большей степени, чем ответов на «проклятые вопросы».


На этом тебя опять сожрут и будут правы. То, что мы теперь в большинстве своем теперь не опознаём там ответ, не значит, что не было ни ответа, ни вопроса.

Ларс — это не развлекательная литература, он в твоих извинениях и оправданиях не нуждается. Это книги про людей, которые решили быть людьми. Просто быть людьми, в любых обстоятельствах и каждый день. После Полуночи, после всего, уже зная, как это все хрупко и как легко рассыпается.

Вообще, надо завязывать с этим дешевым снобизмом по поводу «развлекательной литературы». Эш, которого из-под палки приходится читать, это, значит, высокая литература — а Ларс, значит, низкая. Всё, над чем сидя не заснёшь, у них «низкое» — и Шерлок Холмс был «низкий», и Киплинг… А уж если из этого какую-то жизненную пользу извлечь можно — то беги и прячься. Напиши про Ларса побольше — ты же именно его, для разнообразия, читала, ты же можешь наконец-то своими словами, что ты жмёшься. Перечитай «По дороге в Мандалай», отсылку к Честертону, кстати, там отметь — она не такая явная, как к Киплингу, но вполне прямая. Если конкретней — на рассказы «Салат полковника Крея», «Неправильная форма» и «Бездонный колодец». Посмотри, как он там ненавязчиво полемизирует с «колодцем».

А Ларс — он вообще сформировал ментальность наших родителей. Он как… ну вот как Эко в позапрошлом веке: есть литература «до Эко» и «после Эко».


> Роман «Сидней» (2072 г., Лондон) Форджа-младшего (Хьюго Форджа) также основан на реальных событиях. Повествование ведется от лица молодого человека, переводчика на Сиднейском процессе (2051–2058 гг.) На этом процессе, как известно, были осуждены дожившие до него военные преступники и преступники против человечности. Там столкнулись лицом к лицу преступники-люди и вампиры, которые были среди судей и в аппарате трибунала.


И «Сидней» Форджа-младшего, кстати, о том же. По существу, это та же «Пыльца», только наоборот — Фордж там показывает, что происходит, когда человек считает себя ответственным за «движение светил» и «настоящесть времени» и не отвечает за свое собственное состояние и за то, что делает с теми, кто вокруг. Для нас это общее место, часть фона — а тогда этот фон только формировался. Там вот как раз тот послевоенный шок, о котором я тебе писала — в полный рост. И это роман не более «документальный», чем «Хладнокровное убийство» Капоте. То есть, с одной стороны документальный. С другой — нет.


> «Анатомический роман» Серхио Лимаса (2093 г., Нью-Йорк) кажется поначалу эпатирующим повествованием о самых изощренных формах времяпрепровождения «золотой молодежи». Однако столкновение с вампиром, который, впрочем, поначалу не собирается потреблять кого-то из компании, в корне меняет всю ситуацию. Оказывается, сильные, уверенные в себе молодые люди и девушки ломаются от одного только присутствия высокого господина. Ситуация, когда вампир не пьет кровь, но забирает или искажает, даже не желая того, самую сущность человека, поиски достойного выхода из такой ситуации и составляют основной объект художественного исследования.


> Роман «В осаде» Ласло Бобача (2089 г., Будапешт) посвящен осаде маленького городка в зимних Динарах бандой, состоящей из людей и варков-нелегалов.

> Пограничный городок, пограничный конфликт, пограничные состояния сознания. Пожалуй, впервые в серьезной литературе поставлена проблема возможного изоляционизма в Союзе. При этом люди в осажденном анклаве надеются на помощь (и она приходит), но присутствие смерти за линией обороны ощущается постоянно. Становится ясно, что не столько городок окружен бандитами, сколько сущности людей оказались в осаде, что парадоксально сближает осажденных и бандитов. Внимательный читатель в результате не будет удивлен, когда в финале героиня спрячет от прибывших спецназовцев раненого варка. Финал открыт.

> Досужие любители в свое время немало спорили о «настоящем финале книги». В экранизациях с легкой руки сценаристов все свелось к традиционному боевику (в этом смысле книге не повезло)…


Ну, вот опять снова-здорово. Если ты тащишь из чужой статьи краткое содержание книги, которую не читала — то хоть замаскируй это дело методом солдата Швейка. Например, так: «Роман Ласло Бобача „В осаде“ (дата, место) описывает нападение банды на маленький городок в Данарах. Трагизм основной коллизии усугубляется и подчеркивается тем, что из-за снежных заносов банда не может, как собиралась, уйти на юг. Осажденные и осаждающие заперты в одной ловушке, и при роковой невозможности разрешить конфликт мирными способами обречены на взаимное уничтожение». И бла-бла дальше. Просто своими словами.

Слона опять не приметили — «В осаде» является литературным римейком прекрасного фильма «Семь Самураев»: этих случайных ветеранов, на которых весь город держится, как раз семеро, если считать мальчика и разгильдяя-фермера, и к концу романа остаются в живых двое: бывший камикадзе Вук и этот мальчишка, который всю книгу просто Kid, Пацан.

А, да. Убери «варков», чтобы их в тексте нигде не было. Их Стружко не любит, конечно (а кто их, гадов, любит?) только жаргонизмы он не любит еще сильнее…

Глава 3. Гамбургский счет

Вiн, швидко поробивши човни,

На синє море поспускав,

Троянцiв насаджавши повнi —

І, куди очi, почухрав.

Та зла Юнона, суча дочка,

Розкудкудакталась, як квочка.

Енея не любила — страх.

Давно уже вона хотiла,

Щоб його душка полетiла

К чортам — i щоб i дух не пах.[80]

I. Котляревський, «Енеїда»

Вернем себе ночь

Кильский канал имеет в длину сто с чем-то километров, а пройти его нужно было быстро — компьютеры компьютерами, связь связью, а после полуночи яхтам здесь положено причаливать, терять ночь Энеуш не хотел. Поскольку из «Стрелы» на моторе при попутном ветре можно было выжать максимум десять узлов, то двинулись рано-рано, едва только заработали шлюзы. К двенадцати Энеуш с удовольствием отметил, что пройдено больше половины пути. Энеуш стоял у штурвала, ленивый июльский бриз чуть шевелил его отросшие за два месяца волосы, а у Мэй замирало сердце от того, как он был хорош.

Все было почти как раньше. Как при Пеликане, когда они приходили с попутным ветром в страну, где жил тот, кому незачем было ходить по земле, наземным транспортом сокращали расстояние между ним и собой до необходимого минимума и, нанеся удар, снова уходили с ветром. Только сейчас вместо Каспера и Густава был Энеуш. Повзрослевший, изменившийся почти до неузнаваемости.

Все было так… И все не так! Мэй казалось, что она висит в воздухе. Землю из-под ног вышибли: штаб предал двух лучших руководителей групп. Потому и предал, что лучшие. И теперь они сами по себе. За ними охотится СБ. После Курася — наверняка и подполье. И если обманка, которую они подсунули людям де Сальво, не сработает — будет еще и мафия. Они — шестеро — против целого мира. А Энеуш ведет себя так, словно для него это самое обычное дело: стоять против целого мира. И как его, такого, не любить — «пока смерть не разлучит нас…»

И даже потом.

…Документы на яхту при помощи Антона сладил Стах. Фальшивая регистрация. Автомат её пропустит, человек — тоже, а вот глубинной проверки она не переживет. Но её никто из них не переживет. Настоящую регистрацию сделают потом, чтобы обеспечить судну «алиби». После Курася Европол если не на ушах, то как минимум начеку. А после Гамбурга, если в Гамбурге что-то случится… А у Мэй были дурные предчувствия насчет Гамбурга. Так уж складывалась её судьба, что там всегда что-то случалось. Там погиб Густав. Там погиб его нерождённый ребёнок. Там был подписан приговор всем её возможным детям. Там она полгода назад от тоски и скуки сошлась с Десперадо, и как же теперь стыдно было смотреть в его говорящие глаза, сказав ему «нет» после двух «да»…

Да, все как бы по-старому — пришли с ветром и ушли с приливом. Только теперь над ними никого — пустое небо. Поп верит, что не пустое, и стрига верит, что не пустое, а Энеуш изо всех сил старается поверить.

Если бы не вылечившийся стрига — Мэй решила бы, что это слабость: человек потерял всех, кого любил, и ему понадобился Боженька. Но стрига — он всё менял.

Ей удалось найти для Игоря место только после Братиславы. У нее клекот в горле стоял, когда стрига перехватил командование над группой, будто так и надо. Но Энеуш промолчал — и сама она тоже. А этот взял, сделал дело — и отдал обратно. И тогда Мэй успокоилась. Потому что тот, кто утверждает, что у оружия нет души, никогда не имел правильного оружия. У Энеуша теперь два меча — только и всего.

Слухи о данпилах ходили в подполье все время. Данпилом, по слухам, был первый руководитель «Шэмрока», Чак О'Нейл. Те, кто видел его в бою, рассказывали, что силы он был нечеловеческой — и что заживало на нем как на варке, а остальные говорили об остервенелой набожности. Официально считалось — и в СБ, и в подполье, — что он сумасшедший. Все, кто был знаком с его воззваниями, в это легко верили: не может же нормальный человек серьезно писать, что старшие — порождения Сатаны. Они, конечно, дрянь и всех их надо бы под корень, но Сатана — это только в больном мозгу уместиться может. А уж что О'Нейл нес о людях…

Но вот появился стрига и этот поп, и Мэй читала в глазах Энеуша готовность принять существование Сатаны хотя бы как рабочую гипотезу. А вот это уже было серьезно. Энеуша в романтическом складе ума злейший враг бы не заподозрил.

Мэй встала, подошла к мужу, обняла за талию и потерлась щекой о щеку. Разглядела, как покраснели плечи и спина там, где их не прикрывала майка.

— Ты, кажется, спину спалил. Подожди, сейчас я за кремом сбегаю.

Мэй спустилась в салон, мимоходом кинув взгляд на малого — тот бегал по эфиру, мурлыча себе под нос Bonnie boat. На шотландские повстанческие песни его подсадил Эней, а того — отец. У Мэй что-то холодное провернулось в животе.

Энеуш распределил шесть четырехчасовых вахт так, чтобы в каждой было по одному человеку, знающему морское дело, и по одному новичку. Послушной «Стрелой» в хорошую погоду могли, не напрягаясь, управлять двое. Мэй достался в напарники Кен. Сейчас он возился на кухне — оттуда тянуло, конечно же, картошкой — готовил обед себе, напарнице и тем, кто придет, сменившись с вахты. Кен — это всегда картошка. Как ни странно, он действительно её любил. И действительно умел готовить очень вкусно. А от однообразия спасала смена поваров.

Мэй вернулась к Энеушу, открыла тюбик и начала осторожными движениями смазывать покрасневшую горячую кожу.

Энеуш длинно выдохнул.

— Знаешь… ты лучше подмени меня на пять минут на штурвале. Я сам смажусь. А то впилимся прямо в стенку.

Мэй вытерла руки о джинсы и перехватила у него штурвал. Яхта смены рулевого не заметила — так и шла, как по ниточке.

— Какая ты красивая, когда вот так стоишь, — смазывая солнечные ожоги, Энеуш не сводил с нее глаз. — Я тебе сегодня уже говорил, что я тебя люблю?

— Два раза.

— Тогда для ровного счета — я люблю тебя, Мэй. Знаешь, нам всё-таки придется рискнуть. Я до самого больного места не достаю.

Они опять поменялись местами, и Мэй смазала последний сухой участок, открытый низким вырезом майки, — между лопаток.

— Ты уже обедала?

— Ещё нет.

— Тебе через сорок минут заступать. Сходи пообедай. Скажешь мне, с чем сегодня картошка.

Ей хотелось поцеловать его, но она удержалась. Даже волосы не взъерошила — ласкаться, в присутствии стриги на борту, не могла. Даже когда стрига спал.

Так что она просто кивнула и пошла на камбуз.

Малой перешел с Bonnie Boat на Dainty Davie — ага, это он воткнул в ухо «ракушку» и подпевает… Десперадо похрапывал в каюте — а стрига спал тихо. Как покойник. Бедняга Десперадо, не повезло с напарничком. И… вообще не повезло.

— Что у нас на обед? То есть, я хотела сказать — какая картошка у нас на обед?

Кен беспомощно улыбнулся и развел руками:

— Печёная.

Он приоткрыл дверцу гриля и показал серебристые шарики. На шпажках вертелись сосиски, уже румяные по краям разрезов.

…А дальше? — подумала она. Что будет дальше? Что будет, когда они убьют всех, кто должен быть убит? У Энеуша какие-то туманные планы, новая организация и все такое… Забавно было бы — они шестеро во главе подполья. Сложно представить. Скорее всего, нас убьют раньше.

Впервые её пугала смерть. Потерять Густава было тяжело. Потерять Энеуша… тяжело было даже думать.

Она не могла называть его Анджеем. Не вязалось к нему это имя. Вернее, Анджеем был тот худой мальчишка, замкнутый до того, что порой Мэй сомневалась — а не аутик ли он часом? Со временем, правда, выяснилось, что интеллектуальный столбняк накатывает на него лишь в её присутствии. В додзё он занимался как-то остервенело, выжимая из себя всё. А Ростбифа, похоже, боготворил.

А теперь он вырос, исполнился покоряющей рыцарственности, потерял Ростбифа и вроде бы нашел бога. В любом случае, это был не тот Анджей. Или — того Анджея она тогда не заметила?

Да нет, просто парни растут медленнее.

Костя вилкой снял со шпажки две сосиски.

— Угощайтесь, пани Витер.

— Вятрова, — поправила Мэй, добавляя к немудреной сервировке два свежих помидора.

Костя сел за стол не сразу — сначала перекрестил обед и пробормотал какую-то молитву.

— А почему не про себя? — вздёрнула брови Мэй. — Я всегда думала, что вера — интимное дело.

Она поддевала его не всерьез, и он это понял. Он вообще был славным парнем, с чувством юмора все в порядке.

Отрезав полкартошки, Костя щедро смазал срез сливочным маслом, посолил, отправил в рот, с чувством прожевал, а потом перегнулся к Мэй через стол и доверительно сказал:

— Работа такая. Я же вам всем, распиздяям, не кто-нибудь, а пастырь.

Мэй не удержалась, засмеялась.

— Какой ты пастырь… Я теперь знаю, почему ты шепотом молишься — чтобы мы не слышали, что ты там на самом деле бормочешь… Наверняка уже половину слов на непечатные заменил.

— Каков приход, таков и поп. Вы террористы — и я матерщинник. Всё, как положено.

— Да, — согласилась Мэй. Откусила картошку, прожевала. — …Костя, мне страшно.

Не то чтобы ей хотелось с ним откровенничать, но больше было не с кем. Не грузить же этим Энея перед операцией. Но на операции и она должна быть спокойна.

— Это хорошо. Это значит, что ты в своем уме.

— Ты не понял. Ты правду сказал, мы террористы. Мы ездим. Стреляем. Убиваем. И нас убивают. Ну вот приедем мы с Гамбург. Поговорим со старухой. Проверим, кто крыса — она или Билл. Я думаю, что Билл. Потом доберемся в Копенгаген, убьем Билла. Это так просто, как с Курасем, уже не пройдет, Билл знает дело — и он будет нас ждать. Потом мы начнем бегать по всей Европе от охотников из подполья, охотников из СБ и от бандитов. И в конце концов нас достанут. Мне не страшно умирать. Мне страшно, что я умру, — а в мире все останется как было. Варки будут жрать людей, люди будут прыгать перед ними на задних лапках и зарабатывать право не быть сожранными. Вот чего я боюсь, поп.

— Угу, понял. — Костя сел прямо, и ей вдруг показалось, что перед ней другой человек. Наделенный властью. — Похоже, штаб ваш на этом же погорел. Не верят ни в победу, ни даже в возможность что-то сдвинуть. Потому что сверни варков — полетит все к чертям. А не сверни — будут жрать. Выбирают меньшее из зол. А если из этих зол не выбирать, а?

— Это как?

— А вот так. Спроси себя — что мы можем?

— Убивать.

— Плохо. Если первое, что тебе в голову лезет, — убивать, то лучше тебе бросить это дело.

Мэй вздохнула.

— Все поначалу верят, что они кого-то спасают и кому-то помогают. Потом проходит.

— Нет. Эней спас Игоря. Игорь — Энея. И никто никого не убил.

— Даже ваш Бог не творит чудес все время.

— С теми, кто сам не шевелит ничем, чудес не бывает вообще и никогда. Чудом было изгнание беса. Все остальное ребята сделали сами. Даже Игорь сам хотел, чтобы беса изгнали, понимаешь?

Он вздохнул, смазал маслом ещё полкартофелины — густо, как хлеб.

— У меня тоже нет рецепта. Но посмотри — мы знаем, где они слабы. Они этого знания боятся до усрачки — они столько вбили в то, чтобы подполье не связалось с христианами. Чтобы те, кто хочет драться, не встретились с теми, кто знает, за что и с кем. Я не знаю, что делать, но что-то сделать можно. Они бы иначе так не рыли землю.

— Будем бегать со святой водичкой? — Мэй скривила губы.

— Окажется, что надо, — так и будем. Я пока что первый и единственный капеллан в боевой группе. Поживем — увидим.

— А пока…

— А пока мы делаем то, что можем. И то, что точно нужно. Что бы мы там ни накопали — кой смысл, — Костя просто заглотал половинку картошки, — докладывать о результатах штабу, который прямо сообщается с СБ?

— А что будет потом? Кто будет командовать, когда мы разгромим штаб? Я? Ты? Энеуш?

— Ну ты и спросишь… Не знаю. Может быть, Эней. Со временем. А может, совсем другие люди. Его командир список оставил — но это тоже на потом.

— Мне бы твоё спокойствие, — вздохнула Мэй.

Костя посмотрел на нее, на пустую тарелку, вздохнул…

— Да какое там спокойствие. Просто как священник я знаю, что у них нет власти. А как человек я знаю, что та лягушка, что сложила лапки, — утонула. Есть у вас такая притча на польском? Про двух лягушек и крынку сметаны?

— Мышек. У нас там фигурируют мышки.

— Лягушки лучше, — механически сказал Костя, — лапки перепончатые.

Мэй фыркнула.

— А вообще, — добавил поп, вставая из-за стола, — знаешь, что плохо? Лично для тебя?

Мэй не стала отвечать на явно риторический вопрос.

— Ты никого, кроме Андрюхи, не любишь. От этого и страх.

— Дурак ты, хоть и поп, — сказала Мэй. — Я даже тебя, нравоучителя, даже стригу этого любить пытаюсь. Где ж ты воевал, если тебя таким простым вещам не учили?

— Пытаешься, — согласился он. — Потому что мы отряд, мы команда. А остальные? Те, за кого мы воюем? Ты же смотришь на них как на тараканов.

И вот тут он попал. В самую середку.

— Так… не всегда было. Но ты прав. Чем дальше, тем тошнее. Я знаю ребят, которые это болото больше варков ненавидят. Я — нет. Я просто за себя — и за тех, кто такой же.

— Вот именно. Корячишься и умираешь зря. Ради протоплазмы. Отсюда и страх.

— И чему только тебя учили, — зло сказала Мэй. — Даже если ради нас шестерых — уже не зря. А протоплазму мне … жалко.

— Жалко. С высоты птичьего помёта.

Мэй дожевала как-то мгновенно остывшую картошку… Носит же земля таких дураков. Если бы она могла себя поставить выше — она и таких ребят знала… Если бы могла — всё было бы проще простого. Одноклеточные, какой с них спрос. Ни бревна поп не понимал в людях. И это, вообще-то, успокаивало. Рядом с ясновидцем было бы страшно.

— Ладно, — Костя миролюбиво усмехнулся в бороду. — Нам через двадцать минут на вахту. Посуду вымою.

— Давай уж я сама вымою, тут всего ничего.

Поднявшись после мытья на палубу, она подошла к Энеушу и доложила:

— Картошка была с сосисками.

— И почему я с самого начала так думал? — он улыбнулся Хорошей Улыбкой. У него было две улыбки: Хорошая и Плохая. И ещё Скверная, но ею он пользовался редко.

Хорошая — это когда Энеуш улыбался нешироко, чуть приоткрыв рот. Она выглядела естественно — долго отрабатывал, наверное. Потому что настоящая естественная улыбка в сочетании с неподвижным лбом и приподнятыми к вискам бровями выглядела как раз странно. А Скверная была — от уха до уха.

Жемчужину своей коллекции шрамов он показал Мэй вечером того же дня, когда они признались друг другу. Положил голову ей на колени и попросил посмотреть за ушами и возле самой границы волос на висках. Мэй пригляделась и не столько увидела, столько нащупала паутинно-тонкий рубец. Скоро он исчезнет совсем.

Для проникновения в окружение фон Литтенхайма, ему сделали пластическую операцию. Сняли своё лицо, заморозили, трансплантировали чужое. А потом чужое лицо снесло, а собственное не удалось восстановить, как было. Свои нервы погибли, а имплантированные металлические — это всё равно что огненная надпись на лбу, видны на любом сканере. Так что выше крыльев носа у Энеуша была тщательно воссозданная по фотографиям полумаска из его собственной кожи. Поэтому когда он не хотел напугать человека — то улыбался осторожно, чуть раздвигая губы.

Над каналом прогудел снитч. Пролетев над яхтой, завис на миг. Заснял. Обычный снитч, диспетчерский. Конечно, если что, СБ с лёгкостью получит данные и от диспетчерской службы канала — но для этого они должны будут сначала сообразить, что именно и от кого нужно запрашивать. Снитчи — и уличные, и полицейские, и диспетчерские, поставляют такой объем информации, какой ни одна человеческая или даже вампирская команда обработать полостью не в силах — а машина что ж, машина дура. Она тупо выполняет свои задания: уличный снитч фиксирует участников движения, этот, канальный лоцманский — названия и номера судов, время прохода, — и через определенное время все эти данные превратятся в безобидный статистический файл, кроме сведений о тех, кто попал в «красную зону» — нарушителей. Если уличный снитч поймал тебя за рулем на неправильном развороте — то данные о твоей машине немедленно поступят в дорожную полицию и тебя задержит первый же коп. Конечно, и это само по себе не так страшно — если ты не в розыске. Но вот то, что твой файл отныне будет в «красном отделе» у дорожников или речников, может дать СБ-шникам лишнюю зацепку. Поэтому подпольщики вне сферы своей деятельности — самые законопослушные люди в мире. Они всегда ездят по правилам, переходят улицу в положенном месте и бросают мусор точно в урну.

* * *

Десперадо нравились портовые города. Это как мешок, который внутри больше, чем снаружи. Кого там только не встретишь, и всякой твари как минимум по паре, так что и немота, которую иногда приходится демонстрировать, — ну, как иначе сделаешь заказ в кафе или спросишь, как пройти туда-то? — не очень особая примета. Ещё и не таких эти портовые города видали.

Замолчал он в восемь лет, когда его мама после прохождения адаптационного курса вышла замуж за начальника полицейского управления в Сигишоаре. Замолчал не сразу — а после того, как «папа» в первый раз изнасиловал маму и избил его самого. Просто приказал себе не кричать — а когда сознание вернулось, оказалось, что он и говорить не может — даже с синтезатором.

Случись это с кем-то из других детей, неладное заметили бы раньше — учителя, воспитатели, да просто знакомые… Но Лучан с матерью были из-за фронтира, от них ждали неровностей. Румыния перестала быть зоной рецивилизации полтора поколения назад, кто сам не помнил, тот наслушаться успел, как оно там, с той стороны. А потому мальчика жалели, надеялись, что отогреется — а уж на Штефана Дмитряну и вовсе не стали бы грешить — золотой человек, вырос здесь и никто, кроме шпаны, ничего худого, кроме доброго, о нем сказать не мог. Синяки и ссадины иногда замечали — но мальчишки есть мальчишки, мало ли с кем он дрался и где оцарапался — а он ведь дрался. И только внеплановый медосмотр открыл следы жутких избиений.

Конечно, о случившемся заговорила вся Сигишоара. Как же так — начальник полиции, приличный человек… Женился на женщине из-за фронтира, взял ребенка из-за фронтира — думали, святой. Ведь все знают, что такое эти, оттудашние. А оказалось — он их взял, чтобы позволить себе то, что с местными — даже со шпаной — позволить себе было нельзя. Или было в этой Сильвии что-то такое, что будило в мужчине зверя? Они там… Но то ж в Сильвии, а не в мальчишке. Он же даже рассказать не мог, немой.

Отчима больше ругали, чем жалели, маму больше жалели, чем ругали, а самого Лучана дружно занесли в невинные жертвы. И все бы успокоилось, если бы Штефана просто посадили.

Но его занесли в категорию F, и однажды ночью Лучан проснулся от объявшего его смертного ужаса. А когда он нашел в себе силы спуститься вниз, и увидел маму плачущей над белым-белым телом «отца»…

Он почувствовал, что его предали. Это была не защита, не справедливость — что-то совсем другое.

И вот так получилось, что иммигрантка из-за фронтира, Сильвия Дмитряну, унаследовала дом и сбережения своего мужа. И, как то бывает иногда с людьми, на которых из ниоткуда падает богатство — начала жить на широкую ногу. Конечно, воображение ее было ограничено воспитанием — не на Тиффани она тратилась, а на броскую чешскую бижутерию, и вина покупала дешевые, хоть и помногу, и начала водить любовников, и из серой забитой женщины превратилась в вульгарную бабу… И пошла по Сигишоаре сплетня такая гнусная, что Лучан весь затрясся, когда в первый раз ее услышал.

Нелепая была сплетня — ну как, скажите на милость, Сильвия могла свалить свою вину на мужа, если того допрашивали под наркотиком и вина его была признана им самим? Но Лучан не мог приводить доводы разума — он ведь был нем, да и не очень сообразителен. Он мог просто бить — и бил.

И тут уж в городе многие уверились, что ни за грош пропал Штефан. Потому что как не поднять руку на такого волчонка? Погиб из-за шлюхи и ее немого отродья. Высокие господа, тех, кто получше, любят — вот и не стали особо разбираться. Дело ясное.

Конечно, так считали не все, но и того, что было, хватало с головой.

А Лучан не мог, никак не мог им объяснить, почему мама ни одной ночи не может встречать трезвой, и почему ей все время нужен хахаль в постели. Да и не стал бы, вернись к нему речь. Этим объяснять? Да пусть провалятся.

И когда за ним приехали приюта, забирать — он шипел, лягался и кусался, потому что мама ведь была хорошая! Ну и что, что по утрам от нее пахнет перегаром? Ну и что, что по утрам от нее выходят чужие мужики? Она ни разу не обидела Лучана, и всегда его ласкала, даже когда у нее болела голова. Как они могли? Как они могли так с ней поступить? Если это их справедливость — то зачем она нужна?

Сильвия Дмитряну не стала ждать, пока к ней придут ночью. И обращаться за помощью не стала. Взяла дробовик мужа и разнесла себе лицо.

Из детского дома Лучан сбежал. И еще раз сбежал. И еще раз. А в четвертый раз его отправили в «горную школу» — и там Лучану неожиданно понравилось. А еще больше понравилось у дядюшки Руди — хуторянина, взявшего Лучана на лето. А однажды вечером к дядюшке пришли люди…

Один из них, господин Григораш, выделялся среди всех уверенной повадкой и ученой, книжной речью. После темноты он позвал Лучана в сад, поговорить.

Он говорил, и каждое его слово ложилось как камень в стену. Мир устроен несправедливо. Впрочем, Лучан, ты это знаешь не хуже, а то и получше, чем я. И стоит ли ждать справедливости от мира, где всем заправляют людоеды? Одних пожирают без закона за фронтиром, других по закону — здесь. И даже если нужно защитить слабого, это отдают на откуп людоедам, потому что не хотят брать на себя ответственность за грязную работу. Так несправедливость устраняют несправедливостью, а преступление — преступлением. И неудивительно, что такой парень, как ты, не хочет жить по законам, которые волки придумали для овец…

А потом попросил показать, как Лучан стреляет по камешкам.

Отлично Лучан стрелял по камешкам. Глаз с детства был верный, а с рогаткой он не расставался уже четыре года. Если железным шариком — то мог и взрослого мужика свалить.

— А из настоящей винтовки хочешь попробовать? — спросил господин Григораш.

Они вышли рано утром. Охотничий сезон только-только начался, и у господина Григораша была лицензия на отстрел двух оленей. Олени расплодились в Карпатах за последние сто лет — во время войны и рецивилизации на них почти никто не охотился, а после охота стала непопулярным развлечением.

Четверо стрелков залегли над оленьей тропой. Господин Григораш уступил Лучану свою винтовку с оптикой. «Первый олень — твой». Лучан был счастлив — до того момента, когда трехлетний бычок, убитый им, качнулся на коленях и упал набок.

Остальное стадо бросилось наутек. Заревел еще один бык — Руди подстрелил его на бегу. Вместе с другом господина Григораша — кажется, мадьяром — они пошли по кровавому следу, а Лучан и господин Григораш спустились к убитому зверю.

— Замечательный выстрел, Лучан, — господин Гигораш потрогал маленькую ранку точно между глаз оленя. — Он совсем не страдал. Почему ты плачешь?

А Лучан смотрел на пустой черный глаз, который только что был живым и светился, а теперь уже не мог, и думал «Как они… как они». Пришли и взяли жизнь у живого. Потому что захотелось.

— Ты прав, — сказал господин Григораш. — Мы сейчас были не лучше этих… которые гуляют по ночам.

Он понял. Он понял! И он не ел вечером оленину и не пил за удачный выстрел, и не взял себе голову с рогами. И остался еще на один день, когда венгерский друг уехал.

Остался из-за Лучана. Лучан понял это сразу, Григораш искал. Искал тех, кто может стрелять, но помнит, когда стрелять не надо — и когда совсем нельзя.

— Есть люди, — сказал он на следующий день, — которые ненавидят людоедов и сражаются с ними. Люди, которые любят жизнь, но свободу любят еще больше. Их ненавидят не только людоеды — их ненавидят многие из тех, ради кого они сражаются. Да что там многие — почти все. Но именно они — настоящие люди. Не волки и не овцы, живущие по волчьим законам. Я бы не стал тебя звать, но ты здесь не уживешься, это и сейчас видно. Пойдешь со мной?

И Лучан пошел.

Господин Григораш скоро стал для него Робертом. Это имя было более «своим», чем неизвестно какое по счету в чужом «аусвайсе». А Лучан стал Псом. «Братом».

Группа Роберта прожила недолго. Лучан один остался в живых, добрался раненый до связника, отлежался, пошел проверку на лояльность — и получил назначение к новому «папе», Корвину. У Корвина было хорошо, Лучан вспоминал о нем с теплотой. Именно Корвин приохотил его к старому рок-н-роллу, гитаре, снайперке — и дал ник Десперадо: в решающий момент Лучан совершенно не чувствовал страха и почти не чувствовал боли, палил по четким силуэтам в красной дымке и не давал промаха.

Но Корвин тоже не протянул долго, и Лучан после новой проверки на лояльность попал к Пеликану и занял место убитого Клоуна.

Через полгода он занял место убитого Клоуна и в постели Мэй. Ненадолго. Два раза это было. Как раз здесь, в Гамбурге…

Ничего такого, совсем не так, как у нее теперь с Энеем. Они скучали, ждали задания, Каспер уехал, ночью им было одиноко… Десперадо потом — и сейчас — испытывал по этому поводу в основном благодарность. Он думал, что со своей немотой дожидался бы женского внимания до скончания века. А после этого, поверив в себя, он научился подходить к женщинам. Он открыл, что его немота может даже нравиться. «По крайней мере, от тебя никакой грубости не услышишь — верно, цыпленочек?»

Верно.

Она не сказала Энею — ну, и Десперадо не скажет. И стрига не скажет. Хотя он понял. Он многое понял…

Хороший город Гамбург, а ходить по нему со стригой — еще лучше. Цумэ так лихо читал эмоции и так точно отзывался, что Десперадо иногда казалось — они ведут беседу. Ну, разговаривают, как нормальные люди, у которых всё в порядке.

Сейчас они под видом пары страйдеров, возвращающихся с полуночной попойки, объезжали квартал на Гёртнерштрассе, где двенадцатиэтажным кубом высился головной офис информационного агентства «Глобо».

— Та-ак, — совсем как нормальный и даже слегка оглоушенный человек, сказал стрига, остановив мотоцикл и задрав голову, чтобы получше рассмотреть станцию городского трансрапида, располагавшуюся встык с пятым этажом «Глобо», — в лоб я тоже сюда не полезу.

Десперадо кисло усмехнулся. Сюда не полезет в лоб Цумэ, сюда не полезет в лоб Эней — он вообще не хочет сюда «лезть». Он хочет прийти и поговорить. А вся эта подготовительная работа — на тот случай, если старуха не даст ему уйти после разговора.

Почему вдруг не даст — если она чиста, а, похоже, оно так и есть? Но те, кто отбрасывает малые вероятности, быстро спекаются. Так всегда говорил Пеликан, и в их группе мало было потерь и текучки.

Видимо, Ростбиф тоже всегда так говорил. Десперадо нравился ученик Ростбифа. Ему нравились люди, которых Эней подобрал. Командира видно по команде. Ничего, что они все новички, — зато каждый по-своему хорош. Пацан хоть и не боец, но — чистое золото, когда нужно смастырить документы. Дай ему «болванку» — заделает такой аусвайс, что ни один чекер не придерется. Поп — надежный, внимательный мужик, ни разу еще не завалил внешнее наблюдение, ни разу не потерял клиента и не попался ему на глаза, а казалось бы — колода колодой, что размерами, что манерами. И даже стрига — пальцы дьявола, когда нужно что-то стащить, рука бога, когда нужно ударить. Поначалу Десперадо поверить не мог в этакое чудо — чтобы стрига бросил свое поганое дело. Только ручательством Энея и убеждал себя. Но потом, оттрубив с ним несколько совместных вахт, Десперадо понял, что лучшего напарника и не найдет, пожалуй. В Гамбурге — сам попросился в двойку к Цумэ.

С ним было легко. Десперадо и себе-то не признавался в том, что он крестился из детской, смешной надежды — а вдруг случится чудо и голос вернется? Он стеснялся того, что раньше ждал Новый Год с той же надеждой. И верил, верил отчаянно, что если сможет продержать в ладони снежинку все двенадцать ударов, то все исполнится. Но снежинки таяли почти сразу.

…Вчера сюда приходил Антон. Француз. В Гамбурге. Милый такой лопоухонький мальчик, глядящий совершенно невинными голубыми глазами. Домашнее дитя, сорвавшееся в автостоп… Полторы фразы по-немецки и ужасающей быстроты трескотня по-французски…

Нет, здесь не ночной клуб. И не кафе. Нет, вам дали неправильный адрес. Да, «Глобо», но не кафе. В туалет? На станции трансрапида. Нет, и Пауля Клюге мы не знаем… Уф. Избавились. Ушёл.

Итак, четверо в форме. Двое в боксе с мониторами, двое — за системами и связью. Скучают, иногда выходят размять ноги — по одному, конечно. Два охранника у контрольного комплекса на входе. Тех, у кого есть пропускная карта, почти не отслеживают — к остальным подходят сразу. На этаже — шестеро или больше. Антон видел шестерых. Сеть беспроводная, но всё главное должно быть на кабеле, а кабель уходит в шахту и по стояку трансрапида. Кто-то должен туда подлезть.

«Кто-то» — это, естественно, Игорь. Затем они с Десперадо сюда и приехали.

Куб «Глобо», черная стеклянная крепость, имел две слабины. Первая — воздуховоды, общие с системой вентиляции станции трансрапида. Вторая — большой гараж с длинным рядом лифтов, где днём царила суета. Издержки производства. Журналистика. Но зато и гараж, и станция трансрапида были начинены камерами, как индюшка гречкой. И снитчи летали исправно, каждые шесть минут. А это выдвигало Антона на ключевую роль. Именно он должен был составить расписание всего, что регулярно движется по Гамбургу и свести воедино данные, предоставленные наблюдателями.

— А ну-ка, — сказал стрига, слезая и снимая шлем, — подержи мне стремя.

Десперадо усмехнулся, поставил мотоцикл на упор, спешился и подошел к стояку. Нижняя скоба была в трех метрах — стрига мог бы и допрыгнуть, но это значило обратить на себя внимание. Десперадо сцепил пальцы «замком» и напряг мышцы, готовясь принять вес Игоря. Странное дело — было в стриге где-то под восемьдесят пять, но Десперадо этого почти не ощутил: упор на руки, упор на плечо — и вот Игорь уже лезет по столбу, сверкая оранжевой кепкой и таким же рабочим жилетом с неисчислимым множеством карманов.

Вообще-то такие вещи полагалось делать ночью. Это если как в кино. А если как в жизни — то вот светлым утром ползет себе вверх по стояку явный ремонтник. Он ни на кого не обращает внимания, на него никто не обращает внимания…

— Значит, так, — докладывал он через час в кухне пригородного дома над одним из многочисленных каналов. — Кабель действительно проходит там. Защищен. Придется попыхтеть. Но что радует — это место вне зоны пролета снитчей. От них защищает эстакада.

— Значит, попытаемся воткнуться сегодня вечером, — сказал Эней. — И один день просто повисим и понаблюдаем. И если ничего необычного не случится — я пойду на второй день.

— Почему все-таки в офис, — недовольно спросил Костя. — Почему не домой?

— Мы же тебе объясняли, — Мэй не скрывала раздражения. — Если бы мы шли ее убивать — то конечно, шли бы домой. Но мы идем поговорить. Нам нечего бояться и нечего стыдиться — она должна это понять. Поэтому мы идем в офис. Правильно, Энеуш?

— Правильно, — кивнул Эней. — Только это ещё не всё. Если пойдет плохо… Они там должны знать, что мы можем войти в охраняемый и защищенный офис — и выйти из него. Мы не боимся. Мы достанем кого угодно.

— Это точно, — ухмыльнулся Игорь.

Он достал из микроволновки пиццу, начал резать на всю честную компанию.

— Если идти послезавтра — а я такой, чтобы идти послезавтра — то врезаться в кабель нужно сегодня, — сказал Эней. — Нужна внешняя антенна. Я распотрошу запасной комм, это еще полчасика. Закладку тебе придется ставить на переходник системы наблюдения…

— А антенну можно на технической галерее. — Игорь провел пальцем над линией, обозначающей эстакаду трансрапида. — Для долгосрочного слежения не годится, но сутки-двое проживет, а нам и того, наверное, не нужно. Если окажется, что офис нам не по зубам, пойдем всё-таки домой.

— Фрау Эллерт, — Антон был воспитанный мальчик и сначала прожевал, — из тех людей, кто, как говорится, «горит на работе». Дома проводит в лучшем случае шесть-семь часов в сутки. Интересно, какая из двух специальностей отнимает у неё столько времени?

— Первая, наверное, — сказала Мэй. — Пеликан тоже больше школой занимался.

— Значит, — заключил Эней, — идти надо в контору, в самый конец рабочего дня. В кабинете у нее наверняка стоит скеллер — значит, связи в режиме реального времени у нас не будет. Маячки, прочая ерунда — всё заглохнет, как только я войду в кабинет. И камер, скорее всего, там нет тоже — так что если Антон и прорвётся в систему, в кабинете он меня потеряет.

— Огл, — сказал Игорь. — Нэд Огл. Мы звоним ей в означенный промежуток времени. Удостовериться, что с тобой все в порядке.

— И она решает, что мы глухо ее обложили, — Эней покачал головой.

— Так это же к лучшему, нет?

— Я не хочу на нее давить.

— А мы не хотим тебя потерять.

— Игорь, после Курася они ждут от нас резких движений. Если она решит, что мы ее обложили, она может вызвать подмогу. Я бы вызвал. И в лучшем случае нам придется убивать своих же, виновных только в том, что в штабе засела крыса. А в худшем…

«Нас положит СБ» он не сказал. Не хотел каркать. Тем более, что самым худшим этот вариант тоже не был. Но о самом худшем не хотелось ни говорить, ни думать.

— А если она эту подмогу вызовет заранее? Если у нее, скажем так, недобрые намерения? И в ее кабинете ты сразу встретишься с тремя квадратными парнями? Не рассчитывает же этот божий одуванчик завалить тебя в одиночку.

— Значит, маячок нужно ставить в здании. Причем там, куда я не могу зайти случайно — и куда меня не могут завести нарочно. И если я на эту точку через час не выйду, значит, унес меня змей горыныч о семи хоботах.

— А если через час будет уже поздно? — спросил Антон. — Если не унес, а…

— Офис хорош еще и тем, что меня там неудобно убивать, — Эней налил себе колы. — Так что если не стрясется несчастный случай — убивать повезут в другое место. Понимаешь, Тоха, от полиции как-то можно отмазаться с обколотым типом на руках — и никак нельзя отмазаться, если на руках труп. У Стеллы здесь гнездо. Она не будет им рисковать из-за меня. Ну, не будет рисковать больше, чем нужно. Если выйдет несчастный случай на производстве — значит, выйдет, от этого не страхуют. Но в любом случае, поговорить со мной они захотят. А особенно калечить при разговоре тоже не могут.

— Ага, не могут, — Антон фыркнул под нос. — Видел я…

— Ты, извини, видел последствия истерики, Енот, — Игорь налил кофе себе, ему, Десперадо и Мэй. — А люди, которым здесь жить, постараются оформить все как смерть от более-менее естественных причин. Приехал человек в Гамбург оттянуться — и пьяный в канал свалился, к примеру. Или тихо в кустиках от передозировки почил. Или та же передозировка — и в канал…

— Старч! — прикрикнула на него Мэй. — Лучше думай, как подать сигнал. Потому что я никак не могу найти место, куда не могут завести нарочно.

— Трансрапид, — сказал Антон. — Они точно не потащат его через станцию, даже укуренного. Слишком много людей, камеры, охрана. Если труп потом всплывёт, эти данные всплывут тоже.

Десперадо постучал пальцем по стене, у которой сидел. За стеной был туалет.

— Резонно, — согласился Костя. — Даже если будет хвост и даже если они сообразят, что это точка проверки, ну что они сделают?

— По утрам, — торжественно сказал Игорь, — он пел в клозете. Слышишь, конь троянский? Если все будет в порядке, ты нам там споёшь.

— Петь я не буду, — сказал Эней. — Свистеть — пожалуйста, а петь — это не ко мне.

— Ладно, — смилостивился Игорь. — Свисти. Нам этот трансрапид не брат и не сват — ну так не будет у него денег

— Хит всех времен «Чижик-Пыжик» пойдет?

— Вполне, — сказал Костя.

— Тогда я начинаю курочить комм, — Эней поднялся из-за стола. — И мы подумаем, что станем делать, если я не смогу провести сеанс художественного свиста.

* * *

— Всё, — сказал Антон, когда по экрану пошла статика. Пуговица сдохла и кнопка на правом ботинке сдохла и резерв тоже сдох. Эней же говорил позавчера, что кабинет Аннемари Эллерт наверняка защищен от прослушивания, и было по слову его. Антон посмотрел на вторую планшетку и перевел дыхание. «Троянца», обеспечившего ему доступ в систему наблюдения, не заметила служба безопасности и пропустили сторожевые программы. Антон этого «троянца» написал сам, не опираясь на уже существующие разработки. В банк в свое время «троянец» проник без сложностей. И сейчас вроде пронесло. Перехватив коды доступа к системам наблюдения, Антон довел Энея до приемной директора. Как сказал Игорь, троянским вождям троянские кони. Дверь приемной за спиной Энея схлопнулась — и дальше Антону путь был закрыт. Если и были внутри системы слежения — то информация с этих камер шла другим пакетом и не по общей линии безопасности.

— Ничего, — спокойно ответила почти по-русски Малгожата. — То еншче ниц грознего.

Грозного — ничего. Журналистская компания такого класса будет защищать себя и свои источники — и даже СБ не усмотрит в том ничего достойного внимания. Скеллер-глушилка — это вообще предмет туалета. Как рубашка. Даже посерьезнее, потому что редактора и ведущие обозреватели без рубашки встречаются, а без скеллера — нет. Или никакие они не редактора и обозреватели.

Но что если…? Что если через час, как было условлено, Андрей не выйдет?

Засечь Антона рано или поздно засекли бы, но это все-таки дело времени. Так или иначе. Потому что если в дело идет не счастливый план А — «все хорошо, все довольны, обмениваемся карточками и расходимся», а план Б, то Антон «засветится», форсируя отключение системы. Но тогда уж он не один засветится. Тогда они все так засветятся…

Антон вздохнул и, сняв микрофон, повернулся к Кену.

— Костя… Костя, а что мы будем делать, если все совсем поплывет?

— Штурмовая команда — Цумэ, Мэй и Десперадо, — Костя поскреб бороду. — Не сипайся. Что тут совсем лишнее — так это заранее сипаться.

— Я не о том. Допустим, мы должны будем стрелять. Именно мы.

— В чем дело? Тебя же учили. Меня тоже.

Кен достал из куртки сигареты, закурил.

— Знаешь, было такое: Пётр Первый ехал через лес, про который говорили, что там до луны разбойников. Смотрит — а навстречу ему поп с ружьём. Пётр к нему: а зачем тебе ружье, батя? Ну, говорит поп, тут же пошаливают. Пётр: как же так, батя, ведь если ты человека случайно насмерть приложишь — тебе ж попом не быть. А поп ему на это — а если меня случайно насмерть приложат — я уже и человеком не буду. Короче говоря, — он затянулся, — если все пойдет совсем косо — то в команде будет одним стрелком больше и одним попом меньше.

Антон невесело улыбнулся и снова включил микрофон. Но наушник по-прежнему молчал, и дверь лифта в гараже инфоцентра была неподвижна, только охранник прогуливался взад-вперед.

* * *

Кабинет фрау Эллерт располагался на двенадцатом этаже — начальство, по традиции, забиралось повыше. Вежливый охранник обыскал визитера и, ничего предосудительного не отыскав, сделал широкий жест в сторону двери — по последней дизайнерской моде, не лакированной и некрашеной, но так гладко обтесанной, что это сходило за полировку.

Эней вошел, дверь за ним сомкнулась.

Маленькая сухая женщина с обильной проседью в черных волосах стояла спиной ко входу, глядя сверху вниз на город. Она понравилась Энею — стройная, подтянутая, в черном деловом костюме, в простых серьгах-колечках белого золота. Со спины можно было дать максимум 40, но когда она развернулась — он увидел на её лице все 75. Ни тени дурацкой моложавости типа «я ещё ого-го!», присущей большинству горожанок её возраста — по фотографиям этого все-таки не было видно. Для широкой общественности — фрау Эллерт, доктор социологии, редактор «Глобо», авторитетнейшего сетевого издания Германии и Австрии, член совета директоров компании «Евромедиа». Для знающих — Стелла, подпольщица с 38-летним стажем, старейший член штаба.

Она обернулась на стук двери, и приветственная улыбка её была печальной.

— Садитесь, — кресло напротив её стола манило щедрыми складками мягкой кожи: дизайн «прошютто», нынче модно утопать в сиденьях.

— Сначала вы, — улыбнулся ей в ответ Эней.

— Садитесь, садитесь, — засмеялась она. — Я так насиделась за день, что сил моих нет.

Но, несмотря на смех, глаза её были грустны и серьезны.

Эней опустился в кресло. Фрау Эллерт подошла к столу и отключила рабочий компьютер, а вместо него включила скеллер.

Это была перестраховка. Перестраховка и сигнал — «любое вмешательство извне я сочту недружественным».

Они рассчитывали, что огнестрельного оружия в здании немного. Собственно, кроме охраны в холле, его не должно быть ни у кого: шум нужен фрау Эллерт в той же мере, что и им самим, то есть совсем не нужен. Звукоизоляция в здании, конечно — «будь здрав, Макбет», как выражается Антон, но стеклянные окна имеют свойство осыпаться, когда в них попадает пуля. Однако фрау Эллерт далеко не дура, и это значит — огнестрельное оружие есть. Чтобы разбить внешнее стекло, потребуется снайперка или крупнокалиберный пулемет, значит, все трубой пониже в здании использовать можно вполне.

Андрей посмотрел на скеллер, на его хозяйку. Кивнул.

— Хорошо. Итак, вы и есть Эней, ученик и правая рука Михеля Барковского. И вы пришли ко мне сообщить, что Михель мертв, его группа погибла — и все это по причине предательства на уровне среднего звена?

— Не среднего. Юпитер был членом штаба.

— И?

— Я убил его.

— Хорошо сказано, — кивнула она после этой паузы. — Не «ликвидировал», не «убрал» — убил. В стиле Ростбифа. Вот так просто взяли и убили. На каком основании?

— Он был виновен в гибели нашей группы.

— У вас есть доказательства?

— Вы понимаете по-польски? — Эней пододвинул к ней лепесток флеш-памяти.

— Мои программы понимают. Давайте, — Эллерт протянула руку, и Эней вынул из кармана лепесток флеш-памяти. — Как вам удалось получить это признание?

— Мы его обманули. Выдали себя за сотрудников российской СБ. Это была чистая импровизация, он мог бы и не попасться… но он очень боялся, что мы и в самом деле группа Ростбифа. Понимаете, сначала я сказал ему, что Ростбиф жив. Он затрясся. Перезвонил вам. А вы сказали ему, что Ростбиф мертв. И он рассказал нам об этом разговоре, мы его слушали, но он еще и рассказал. Пытался перевести стрелки на вас, конечно, но его еще и всерьез беспокоила эта ваша уверенность… Меня тоже.

Эллерт пожала плечами.

— У меня есть относительно надежный информатор. Я не буду вам объяснять, как и что — у вашего командира тоже были свои источники, и он вряд ли ими делился. А это даже не совсем мой источник, это источник «Глобо». Этот человек считает, что стравливает информацию агентству, к чьим базам данных имеет доступ подполье. Он не так уж неправ.

— Вы не думаете, что этот человек может…

— Не думаю, а знаю. Он работает на российскую безопасность, мы отследили. Работает втёмную. А России, если бы Михель действительно был жив, смертельно невыгодно было бы прикрывать провал украинцев. Господин Волков очень серьезно относится к такого рода махинациям в своём бывшем ведомстве.

— Значит, сведения о системе безопасности Литтенхайма пришли через этот ваш контакт?

— Конечно. И Юпитер совершенно напрасно пытался переключить на меня ваше внимание — исполнительный комитет штаба был полностью в курсе событий, — она все-таки села в свое кресло и сплела руки в «замок». — Я была рада, когда за дело взялся Михель. Я была и остаюсь убежденной противницей плана «Крысолов», но лично Михель мне очень нравился.

— Я понимаю, — сказал Эней.

— Давайте по порядку: почему вы решили прийти ко мне. И главное — что вы собираетесь делать теперь, когда Михель погиб?

Эней начал рассказывать о том, как развивались события после провала в Екатеринославе. Это был совершенно правдивый рассказ — только несколько урезанный. Так, из него начисто пропал Цумэ — сразу за Вильшанкой, названия которой Эней, конечно же, тоже не упомянул. Не попали в рассказ и Мэй с Десперадо, зато о христианах и о своем опыте столкновения с ними Эней рассказал почти всё — умолчав только об экзорцизме, Косте и его роли в группе. Про Братиславу она не спросила. Значит, либо всё сработало, как надо, либо Стелла не хочет показывать уровень осведомлённости.

— А что случилось с этим варком? — спросила фрау Эллерт, когда он закончил.

Эней пожал плечами.

— Что может случиться с варком-нелегалом на Западной Украине? — ответил он в лучших традициях «исландской правдивости». — Я даже ничего не мог сделать, был ранен и очень ослаб.

— И что же вы намерены делать теперь?

— Во-первых, я хочу найти тех, кто виновен в смерти Каспера, и заделать дыру. Во-вторых… но сначала «во-первых». Потому что, пока у нас дыра, ничего делать нельзя.

Стелла смотрела на него, чуть склонив голову набок, и отчего-то казалось, что ситуация нравится ей еще меньше, чем ему.

— Юпитер мог сдать многих, — сказала она. — Хотя он вряд ли сдавал всех — ему ведь тоже нужно было и набить себе цену, и просто в живых остаться. Он многих сдал, а многих просто проследили от него. Но вот Пеликан с ним дел не вёл и контактов не имел. Он и со мной контактов не имел. Он считал, что боевая должна иметь свою инфраструктуру. Пеликан работал только сам или по каналам боевой. А о подробностях его последнего дела, кроме Ростбифа, знало только два человека. И кстати, они не поверят вам на слово, что вы Эней. Кто мог бы достоверно — для штаба — опознать вас как Энея?

А теперь гадай, что этот вопрос значит: «кто вас поддержит?», «с кем вы связаны?». Не знаешь, как отвечать, отвечай буквально.

— У вас должны быть отчеты из клиники Хофбауэра, разве не так? Мой генматериал. Правда, если я завербован, его подлинность мне мало поможет, — он улыбнулся во весь рот. При такой улыбке последствия пребывания в клинике Хофбауэра были видны невооруженным глазом.

— Во что я меньше всего верю, так это в то, что вы завербованы. СБшники — люди с определенным типом мышления, ограниченным в своем роде. Если бы они готовили вам запланированный побег, они ни в коем случае не оформили бы такую оперетту, какая вышла в Екатеринославе. Да и легенду вам придумали бы получше. В данном случае я могу сказать как Тертуллиан — ваши братья во Христе не объяснили вам, кто это такой? — «верю, ибо абсурдно».

— Нет, не объяснили. И вот это и есть мой вопрос номер два. Почему мы не работаем с христианами? И как именно это связано с вопросом номер один? Судя по тому, что случилось с Райнером и моим отцом, какая-то связь есть.

— Связь… Связь есть, — женщина посмотрела на него внимательно, оценивающе. — А что, ваш… отец тоже интересовался христианским подпольем?

— Я ничего об этом не знал, — вот этот ответ был для разнообразия совершенно честным и без недомолвок. — Но недавно разбирал архив и нашел там, в числе прочего, распечатку «Исповеди» О'Нейла. Там на полях пометки, сделанные рукой отца… я думаю, второй писавший — Райнер.

— Даже так… И что вы скажете об этом замечательном документе?

— Я считаю его правдивым свидетельством. Там, в западной Украине… я встретил человека, который перенес спонтанное исцеление. Только он не считает его спонтанным. И я теперь не считаю. Во всём этом есть смысл. О'Нейл слегка повредился рассудком, это верно. Но если человек говорит то, что подтверждается материально… то есть область, в которой ему можно доверять.

Госпожа Эллерт помолчала, вздохнула, потом нажала кнопку вызова на пульте.

— Магда, прошу вас, две чашечки кофе.

Возможно это сигнал, возможно нет…

— Если можно, мне бутылочку кока-колы, — поднял руку, как в школе, Эней.

— Поправка, Магда: кофе и бутылку кока-колы — проговорила в селектор Эллерт, потом снова обратилась к Энею. — Стало быть, вы вложили персты в раны и уверовали…

— Я не уверовал. Я увидел. Оно есть. Оно действительно есть и работает. А мы не пользуемся. Я хочу знать, почему. В чем дело? Ведь смысла никакого нет отстреливать их по одному — ничему это не помогает. Нам система нужна — и вот она есть, система. И оружие… — он покачал головой, — да это много лучше оружия, потому что, если с этим — так можно же вообще не убивать, разве что при самообороне. Не стрелять, не взрывать, просто вернуть обратно.

— И стрелять, — горько сказала женщина. — И взрывать. Придется делать и то, и другое. Видите ли, юноша, я знала О'Нейла лично. Это было совершенно шапочное знакомство, но немного поговорить у нас получилось. Интересно было пообщаться с живым данпилом. Он заблуждался так же, как вы. Вы вообще чем-то неуловимо на него похожи…

Она замолчала, потому что вошла Магда с подносом, на котором дымилась чашечка кофе и блестела капельками банка холодной колы. Поставила подносик на стол и вышла. Может быть, она слушает разговор. А может быть, и в самом деле секретарша. Слишком много переменных. Нехорошо, неудобно. Эней с треском открыл банку и вставил трубочку. Кола покалывала язык.

— Надеюсь, что не похожи главным. Безумием. Безумием и ненавистью. Вернее, сам О'Нейл не считал это ненавистью, он считал это справедливостью. Он полагал, что мы все, вместе взятые, предали Бога и не заслуживаем ничего, кроме страшной смерти в этом мире и ада в следующем. Вы читали книгу? Это он сдерживался, старался привлечь аудиторию. И единственный выход он видел в войне. В тотальной войне с варками. В войне, в которой потери среди людей просто не следует считать, все равно все погибнут по делам своим.

— Не знаю, как Бога… — пробормотал Эней. — Людей точно предаём. Я не могу оставить ситуацию с гибелью отца и Каспера как есть.

— А что значит не оставить её, как есть?

— Это зависит от того, что произошло и насколько все плохо. Когда отец затевал «Крысолова» — я теперь знаю, что он думал. Он хотел посмотреть, рискнут ли его остановить, и, если не рискнут, как поступят потом.

— Иными словами, вы хотели бы, чтобы я поделилась с вами информацией о том, как отреагировал штаб?

— Был бы очень признателен.

Эллерт вздохнула.

— Я закурю, вы не возражаете?

— У вас хороший кондиционер.

Женщина достала из стола длинную и тонкую сигарету, прикурила.

— А вы сами не курите?

Эней мотнул головой. Закурить, выпить кофе — обычный светский способ взять паузу, отыграть минуту на размышление. Что ж, подумать не вредно, — он потянул колу через соломинку. И мы подумаем. Посмотрим и подумаем.

Вполне возможно, что эта игра — игра вдвойне. Поверил бы он, если бы ему ответили сразу? Нет, не поверил бы, наверное. Или… Игорь прав — если она ни при чём, она может счесть мой визит провокацией. Со стороны СБ. Или со стороны штаба. А ещё я мог успеть найти союзников в низовых организациях. Или Ростбиф мог успеть. В любом случае, есть прямой смысл заставить меня говорить, говорить много, чтобы аналитикам было с чем работать…

А я ей, кажется, уже ляпнул — про предательство — и поправляться поздно.

— Штаб, — сказала Эллерт, — в полном составе был против плана «Крысолов». И почти в полном составе проголосовал «за», кроме меня и еще одного человека. Я знала, чем это кончится. Но когда решение принято, остается только выполнять приказы — это называется дисциплина. Список кандидатов на инициацию пришёл через меня. Сорок два человека; я не знала, кого выберут Ростбиф и Пеликан. Но они должны были поставить в известность начальника боевой, чтобы он очистил место действия. И ещё о приезде группы информировали местное руководство. Но если бы утечка шла оттуда она, как понимаете, носила бы совершенно иной характер.

Это Эней знал и сам. Из всего сказанного новым было только одно, что список потенциальных объектов составляла Эллерт. Но это, по большому счету, значения не имело.

— Против плана «Крысолов» я была главным образом потому, — женщина раздавила окурок в пепельнице, — что догадывалась, каких крыс на самом деле намерены ловить Ростбиф и Пеликан. И подозревала, что они их поймают. Что кто-то выживет и придёт. Группа Пеликана погибла не в полном составе — исчезли бесследно Мэй Дэй и Десперадо. И я не поверю, что они не с вами. Но это тоже не главное. Главное — две вещи: ваш отец своим именем пробил очень опасную идею. Идею охоты на людей. Я уверена, что он не собирался заниматься этим всерьёз. Но вот для низового подполья это даже не искра в порох — это вирус Эболы-Киншаса в городскую систему водоснабжения. И второе, слух о предательстве очень легко посеять и невозможно похоронить.

— Времени мало, — сказал Эней. — Он считал, что времени у нас гораздо меньше, чем мы думаем. И варки тоже об этом знают. Их аналитики работают над этим. В течение двух поколений либо начнется раскачка, либо они найдут способ стабилизировать систему на века. Не знаю, что хуже.

— Вы собираетесь готовиться к вооружённому перевороту?

— В том числе и к перевороту. Зачем вообще вся наша работа, если мы не собираемся избавляться от варков? Почему одних спасаем, а других позволяем съедать? Разве мы не должны в конечном счете спасти всех?

Пауза, которую выдержала Эллерт, сделала бы честь любой актрисе.

— Спасти всех… да… именно что спасти всех, мальчик. А как вы думаете, сколько погибнет в ходе войны? Вы знаете, что единственное, что удерживает экономику от глобального кризиса — это мировое правительство в Аахене? Допустим, вы создали армию, объявили войну и выиграли её. В ходе войны будут разрушены коммуникации. Вы представляете себе, что такое современный мегаполис без электричества и воды? А я была в Мехико сорок семь лет назад, я видела этот ужас. Вы не первый хотите войны. Мы рассматривали военный сценарий, я покажу вам прогноз. Гибель трети человечества, распад цивилизации. Мы откатимся даже не к уровню накануне Саудовского кризиса. Будет еще хуже, потому что без активной работы за фронтиром, без санитарных кордонов и вакцинации начнётся пандемия орора. И это если война будет, — она сделала паузу, — прагматической. А вы предлагаете… религиозную.

— Да нет, зачем, — Эней вдруг понял, что ему отчего-то жарко. И слегка подташнивает. Глотнул ещё колы, потом спохватился: хлебать в хорошо кондиционированном офисе ледяной напиток… госпожа ангина, заходите к нам на огонёк. Ещё и сеньору пневмонию прихватите, — зачем нам религиозная… Христиане в таком меньшинстве, что… — слова отчего-то не желали сразу входить в грамматические пазы, — они и в армии будут в меньшинстве, и ведь у них — работает…

— Работает, — фыркнула Эллерт. — В одном случае из тысячи. И на выходе — безумец вроде О'Нейла. Два более-менее достоверно подтвержденных случая за пятьдесят пять лет — и ради такого КПД, по-вашему, стоит рисковать религиозным психозом?

— Не только это…

— Да-да, я знаю, — Эллерт отмахнулась. — Высокие господа не загнали бы этих божьих овечек в подполье, если бы там совсем ничего не было. Их симбионт и в самом деле плохо переносит эту… ауру в местах скоплений. Ну и что? Я была в Ирландии и видела… В подозрительных случаях используют людей. И всего-то.

Год назад она бы его убедила. Ну, не то чтобы убедила — а заставила бы отступить.

— Все структуры общества, — Эней говорил медленно, немецкие слова вспоминались не сразу, — они управляются людьми, в конечном счёте. Нужно построить всё так, чтобы, когда начнется переворот, люди просто оставались на местах и действовали как обычно. Это очень сложно. Но возможно. Я не верю, что внутри этих структур всех всё устраивает. Многие недовольны хотя бы тем, что ступенькой выше по карьерной лестнице сидит варк, и сдвинуть его невозможно. Это скорее заговор, чем революция.

— Заговор, построенный на чём? Как вы думаете, почему человеческая администрация Союза не произвела этот переворот сама? Почему крупнейшие корпорации, в правлении которых две трети — люди, ни разу не пытались блокировать союзные экономические структуры? Только потому, что каждый из них в отдельности мечтает о бессмертии? Так ведь и это не соответствует действительности.

— Мы не можем без них, — внутри Энея словно возилось что-то жаркое и скользкое, еле переносимое. — Это я слышал много раз. Но мы не можем и с ними. Есть люди, которые способны делать то, что нам надо — люди с характеристиками старших, но не кровопийцы. Раз на то пошло, все ли старшие так уж хотят оставаться убийцами?

— Большинство не хочет.

— Вернемся к нашим, — Эней забыл, как по-немецки «баран». Вообще, оперативная память почему-то засбоила: еще минуту назад его что-то насторожило, но что именно? — Начальник боевой. Человек, который знал цель Пеликана. Житель Копенгагена…

— Орвилл Робертсон, — закончила за него Эллерт. — Оперативный псевдоним — Билл.

Это слово гулко раскатилось под сводами черепа: биллл, билллл.

— …До недавнего времени. И его заместитель, Твиг. Оба живы. Согласитесь, то, что ни тот, ни другой не приняли мер, выглядит очень интересно. А еще интереснее выглядит то, что никто в штабе до сих пор, — голосом Стеллы можно было резать стекло, — до сих пор не поднял этого вопроса.

— Кто такой Твиг? Вы можете устроить нам встречу?

Д-долбаная отрыжка. Эней должен был рассердиться на свое пристрастие к этому сиропу с пузырями, но не рассердился. Он вообще сильно сомневался, сможет ли рассердиться сейчас. Какое-то дурацкое благодушие накатило ни с того ни с сего… Влияние доброй бабушки Аннемари?

Эней всмотрелся в свою собеседницу — не походила она на добрую бабушку. Она походила на бабушку, которой сейчас предстоит крайне неприятное дело.

— Твиг? Ах да, вы же не встречались в новом качестве. Вы его знали как Мориса. Эйнар Густавсен. А встречу я вам устроить не смогу. Потому что меня не хватит даже против боевой. Не говоря уже обо всём штабе. Молодой человек, вас не удивило, что я не спрашивала вас о вашей группе?

— Нет… Я имел в виду, да… удивило… но я всё равно собирался спросить… после того как… — Эней сглотнул, и тут в голове, наконец, рассосалась какая-то пробка. Он протянул руку к банке, зажал пальцем отверстие и как следует встряхнул. Газ… Газ выходил из малюсенькой дырочки у самого обода — с тоненьким писком, словно мышонок испускал дух.

— Бл-лядь, — сказал он по-русски, швырнув банку в стену. Метил он в голову Эллерт, но знал, что не попадет — мышцы вместо того, чтобы реагировать на импульсы мгновенно и безошибочно, каждый раз переспрашивали: «чиво-чиво?» — и лишь потом с ленцой выполняли команду.

«Наружу, — какая-то его часть была еще трезвой и отчасти контролировала тело. — На станцию. Тревога…»

Он метнулся к дверям — примерно так улитка метнулась бы к вершине Фудзи. Но до дверей все-таки дошел и даже раскрыл их…

А потом случилось БУХ!

Больно не было. То есть, больно было, та часть мозга, которая отвечала за передачу «больно» от тела к сознанию, ушла в бессрочный отпуск. А ковер у фрау Эллерт удивительно мягкий. Сойти на нет и удрать между ворсинок…

— Магда, — пискнул он. — Ма-агдааа… Какое дерьмо ты туда подмешала?

Но над Энеем склонилась не Магда, а крупный русоволосый парень. Давешний охранник.

— РСР, — сказала далеко за спиной фрау Эллерт. — «Ангельская пыль». А про группу я не спрашиваю, потому что не хочу знать. Через два дня после фейерверка на Украине, когда ещё не было известно, возьмёт вас СБ или нет, я получила приказ исполнительного комитета ликвидировать вас, как только вы появитесь. Вас и всех, кто с вами. Юпитер о приказе не знал, потому что я не передала его вниз. И я не стала бы искать вас. Но вы пришли ко мне сами. А мне не выстоять против штаба.

— С-с таким здоровенным парнем на подхвате? Насыпьте им крысиного яду в пиво…

Эней не договорил, потому что понял: ещё секунда лежания на спине — и он захлебнётся в собственной блевотине. Он перевернулся на живот и сумел даже подняться на четвереньки.

— Извините, — выдавил он из себя через полминуты. — Извините. Хороший ковёр… был. Ваш… охранник… не оттащит меня в сортир?

— Переживёт ковёр. Не вы первый. Генрих, Магда — этого молодого человека нужно доставить в южный док. В сам док. Я не думаю, что он может в этом состоянии куда-нибудь уплыть, но все-таки проследите.

Судя по голосу, фрау Эллерт стояла шагах в трех от него. Слишком далеко.

— Говорить, что мне жаль, будет неприлично. И что это приказ — тоже.

— Какие приличия, тут все свои, — Эней почувствовал новый позыв к рвоте, но в итоге вышел только стон. — А про приказ говорил комендант Кота-5… его еще повесили потом… Послушайте, зачем? Я не прошу… но зачем? Только чтобы выполнить приказ какой-то штабной сволочи? — слово «сволочь» он сказал по-русски, не в силах подобрать немецкий аналог. — А если мы вас прикроем?

— Вы правы насчет приказа, — голос утекал все дальше. — А прикрыть меня вы, увы, не сможете. Они там не то все спелись, не то перепугались до потери разума. Михель попробовал их сдвинуть — сами видите, что вышло. Я ведь тоже не знала, что дело так плохо. Мне нужно время. А сейчас его нет.

— Мы любой ценой прикроем, — Эней попытался быть убедительным. На четвереньках в луже рвоты получалось плохо. — А если я всплыву в доке — мои люди вас найдут… Знаете… есть простое решение… и есть правильное…

Сказал он последние слова по-немецки или по-русски — он уже не понимал.

Видимо, язык был не тот — или не подействовал. Потому что дальше он куда-то потёк. Кажется, по воздуху. Нет. Его просто вздёрнули на ноги, держа за руки и за шкирку.

Сейчас! — крикнул он сам себе где-то глубоко внутри. Ног Эней не чуял совсем, но реакция Генриха показала, что он проделал именно то, что намеревался: влепил референту-телохранителю каблуком по подъему стопы. Хороший трюк, только работать его надо не глядя и быстро. Генрих подскочил на одной ножке, отпустил руку Энея — и тот сумел бросить себя к столу и схватить макетный нож. Магда успела прикрыть грудь рукой, нож пробил ей предплечье. Теперь нужно было валить её и отбирать пистолет — а там посмотрим, кто у чьих ботфорт… и будь их двое, а не трое, может быть, что-то и выгорело бы… но фрау Эллерт, божий одуванчик, тоже оказалась отменным бойцом — не по выучке, а по духу: откуда-то из мертвой зоны, из той области, что была застлана наркотическим туманом, на Энея со страшной силой наехало тяжелое кресло, выполненное в стиле «прошютто». Кресло сбило его с ног и с панталыку: вместо того чтобы резать глотку Магде, он выпустил пенорезиновые кишки мягкой мебели. Магда не растерялась и прыгнула сверху — Эней захрипел, придавленный к полу предметом обстановки и здоровенной чернявой девахой.

Выкрутив ему руку, Магда с Генрихом забрали макетный нож. Потом вынули пленника из-под кресла и связали руки и ноги скотчем. Потом Магда пнула его два раза.

— Я боли не чувствую, — просветил он бестолковую тёлку. Воля к борьбе оставила его тут же — внутренний страж, который разжёг этот огонь, не видел смысла поддерживать его в такой безнадежной ситуации.

— Магда, идиотка! Никаких побоев, — теперь фрау Эллерт нависла прямо над Энеем. — Вам двоим стоило проявить больше осторожности. Как-никак, ученик Ростбифа.

Достав влажную салфетку, она вытерла с лица и шеи своего пленника размазавшуюся дрянь.

— Обыщите его тщательно. Магда, иди сюда, я помогу тебе перевязать руку.

Эней проникся к Магде сочувствием. Ему было так хорошо, что он был готов любить весь мир. Куда там буддистам… Доза «ангельской пыли» — и жизнь прекрасна. Даже когда валяешься на полу, ожидая транспортировки на тот свет.

Генрих умело обшарил его, потом принес сканер и тщательно, дюйм за дюймом, просветил. На Энее было два пассивных маячка, он нашёл оба. Потом снял с пленника серебряный перстень и деревянный крестик, подаренный владыкой Романом. Перстень бросил в стакан с водой, за крестик взялся с макетным ножом.

— Отдай, — Эней неожиданно заплакал. — Там нет ничего. Не нужно. Свинья ты, — древесина хрустнула, каждая перекладинка распалась надвое.

— Извини, — сказал Генрих. — Я должен был убедиться.

— Меня нет уже больше часа, — сказал Эней, героически сражаясь со сном. Слёзы кончились так же внезапно, как и появились. — Меня будут искать. А найдут вас.

Он предупреждал, а не угрожал. Ему действительно не хотелось, чтобы Цумэ и Десперадо порвали глотки этим славным ребятам, а Мэй шлёпнула милую бабушку Аннемари.

— Мне уже всё равно, — сказала милая бабушка. — И этот ваш бросок показал, что простое решение в данном случае — и есть правильное. Отдохните, мальчик. Вы устали сражаться.

Энея снова подняли на ноги, усадили в порезанное кресло. Он закрыл глаза. Ему никогда в жизни не было так хорошо и так плохо одновременно. Да, права бабка. Он неимоверно устал сражаться…

— Все, что я могу для вас сделать, — это не причинять вам боли, — Аннемари Эллерт стала бестелесным духом и витала где-то возле правого уха. — И я не трону ваших друзей и ваших контрабандистов.

— Не бойтесь, я не буду являться к вам по ночам, — успокоил её Эней. Это было последнее, что он сказал — кресло сомкнуло над ним мягкие кожаные губы и принялось, чавкая, пережёвывать, а потом и вовсе проглотило.

* * *

Эней сказал ждать его час, а дальше — действовать по обстоятельствам. Его могут потрошить в здании, а могут упаковать и отправить на какую-то более подходящую точку. В обоих случаях следовало дожидаться окончания дневной рабочей смены, когда большинство сотрудников разъедется по домам — Стелле ни при каком раскладе не понадобятся лишние возможные свидетели.

Таким образом, на двенадцатом этаже Глобо либо неспешно течёт разговор с применением последних достижений фармакологии, либо… либо там произошёл «несчастный случай на производстве». О последнем думать не хотелось — и Антон продолжал следить за входом в приемную Эллерт. Странное дело — никакого подкрепления не видно. Не поднимались на этаж добры молодцы в количестве, превышающем пару. Только высокий парень в строгом костюме, по всей видимости — начальник дневной смены охраны, то похаживал по этажу, разговаривая через комм, то посиживал в кресле, листая книгу, да смуглая девушка, по всем приметам — референт, съездила вниз и вернулась с баночкой кока-колы.

Антон уже начал паниковать, как вдруг…

— Ребята, охранник зашел и не выходит… Нет, вышел. Зачем-то поехал вниз.

— Готовность номер один, — сказал Цумэ.

Охранник, впрочем, тут же появился снова. Свернул за угол, открыл карточкой панель, вытащил… небольшую тележку с гидравлическим приводом — и покатил ее обратно в приемную.

У Антона что-то случилось с желудком: затвердел, как мокрая ткань на морозе. Если Эней не может выйти своими ногами… если…

Предполагалось, что в ходе допроса он «расскажет» о своей группе и приведет людей Эллерт туда, где его легко будет достать своим. Но если он совершенно обездвижен и без сознания… Или что похуже…

— Цумэ… — выдохнул он.

— Вижу. Подожди дергаться.

Прошло ещё какое-то время — и референт вместе с охранником покинули приемную, уже одетые в униформу технического персонала: мешковатые голубые комбинезоны. Охранник катил на тележке небольшой офисный шкафчик для бумаг. У девушки была перевязана рука.

— Аларм, — сказал Антон. Объяснять ничего было не нужно: обо всех эволюциях референта и охранника он докладывал сразу же.

— Думаешь? — Костя повернул ключ зажигания. Он так делал уже раза четыре — персонал инфоцентра приходил к Эллерт по своим делам и получал поворот.

— Уверен.

— Маячок видишь? — спросил Кен.

— Не вижу.

— Маячок, может, и сам сдох, — проворчал Костя. — Или помогли…

Антон скользил внутри здания, переключаясь с камеры на камеру. Лифт из VIP-зоны спустился на пятый этаж: дальше он не шел, «грузчики» перебрались в другой лифт.

Первый этаж. Антон переключился на камеры гаража. Охранник катил тележку к одному из вэнов компании, референт обогнала его, вынимая из кармана ключи. Распахнула створки задней двери вэна. Антон ни секунды не сомневался, что эти двое в деле. Он сомневался, что в шкафу — Эней. Это могла быть маскировка, дымовая завеса, чтобы поднять и найти группу… Это могло быть что угодно — и что сделают с Энеем, пока они будут гоняться за призраком?

Охранник с явным усилием приподнял шкафчик — легкий, из прессованной соломенной плитки, стандартный офисный шкафчик, который он, по идее, должен поднимать одной левой — и, перевалив на бок, задвинул в фургон. Девица вскочила в кузов и заперла за собой двери. Охранник сел за руль.

— Это неправильные пчёлки, — сказал Антон. — И они грузят неправильный шкаф…

— Енот… — руки Кена сжались на руле. — Ты уверен…?

Фургон поехал к выходу из гаража.

— Да, — сказал Антон. — Теперь точно да. Цумэ, Мэй, фургон «Глобо» темно-синий, с жёлтыми буквами по борту!

— Вижу, — сказал Цумэ.

Кен тронул машину с места. Слишком медленно и осторожно — выехав из паркинга, еле успел заметить хвост фургона «Глобо», вильнувший на Гертнер-штрассе. Жребий брошен.

Прежде, чем Гертнер перешла в Гехёльц, машина свернула на Майнштейна. Антон громко говорил названия улиц, потому что не знал, может ли Мэй отследить цель.

— Переезжаем Изебекканал, — сказал он, когда под брюхом моста блеснула вода. — Богенштрассе… Густав-Фалькештрассе… Хелен-Лангештрассе…

— Что это они делают? — буркнул Кен.

На Гриндельберге машина «Глобо» ушла на разворот по «лепестку» развязки.

— Они проверяют, нет ли за ними хвоста, — сказал Цумэ. — А ну, ребята, потеряйте их.

В наушнике Антон различил шум мотоциклетного двигателя.

— А ты?

— А я их вижу. Синий фургон, желтые буквы «Глобо», разворачивается у Бецирксаммт-Эймсбюттель. А вы сделайте кольцо по Оберштрассе и Брамсаллее и следите за моим маяком. Мэй, ты слышала, куда ехать? Проскакивай по Гриндель-Аллее дальше на юг. Чтоб я сдох, я знаю, куда они его прут. Они его прут в доки.

— Пан мае рацию, — сквозь зубы сказал Кен.

— Рацiю має сусiд, я маю кулемета,[81] — в тон ему сказал Цумэ.

— Мы застряли на светофоре, — у Мэй был арендованный «Рено-папильон», легкая пластиковая машинка, про которую ходил анекдот, что она застревает, наехав на жвачку.

Антон засек их местоположение и машинально отметил: перекресток Гриндель и Руштбана. Боже, а ведь как они зубрили карту этого района вчера! Как Кен ворчал на Энея, что он ещё весь Гамбург заставит зубрить! Ох, жаль, не заставил…

Маячок Игоря соскочил с эстакады и заскользил по Эдмунд-Симерс-Аллее. На этом широком проспекте с ним поравнялся, наконец, маячок Мэй. Игорь «потерял» клиентов, нырнул на Миттельвег и, сделав крюк по Ноэ-Рабенштрассе к Астергляцис, одновременно с Кеном выехал на Кеннедибрюкке, в то время как Мэй вела «Глобо» по параллельному Ломбардсбрюкке.

На Фердинандштрассе Кен увидел её зелёную «бабочку». «Глобо» был неразличим в потоке машин — а значит, и фургон Кена был для «Глобо» просто частью движения.

Чего меня так трясёт? — думал Антон. Мы же это предвидели. Мы же на это и рассчитывали, это был один из вариантов, и мы проговорили все: что делать, если Энея отпустят, привесив «хвост»; что делать, если его куда-то повезут для допроса; что делать, если кого-то вызовут для допроса… Эней был уверен, что, как бы оно ни вышло, Стелла не станет убивать его на своем рабочем месте. «Цыган не ворует там, где живёт» — так это называлось у террористов. Эней был уверен — но он человек и тоже делает ошибки. А ещё ошибку могла сделать Стелла…

— Куда они его тащат? — сквозь зубы процедила Мэй.

Если Антон с Костей ждали на ближайшей к охраняемому гаражу «Глобо» парковке, а Цумэ — возле кафе близ станции трансрапида, то Мэй занимала промежуточную позицию и готова была ехать на подмогу к тем или другим по необходимости. Сейчас она вела машину по незнакомому — не успели зазубрить — сектору и явно нервничала.

В лабиринте улочек с односторонним движением Игорь снова поменялся с Мэй местами — и она тут же совершенно искренне заблудилась. Антону пришлось посылать ей маршрут на навигатор.

В этой части города ничего не изменилось даже не с двадцатого — а с восемнадцатого, наверное, века. Игорь шел с фургоном впритирку, при желании он мог коснуться рукой задней двери. Отстань он хоть на метр — потерял бы минивэн в этих каменных ущельях. Из-за корпуса он не высовывался, прятался от зеркал заднего обзора. Этот маневр «Глобо» был еще одной проверкой на предмет хвоста — совсем не обязательно заныривать в эти улочки, если рядом есть Домштрассе и Штайнштрассе, а ты не хочешь отследить хвост. Вы действительно неправильные грузчики, ребята, и загрузили очень неправильный шкаф…

Пересекли Золль-канал и оказались в районе гаваней и протоков. Заученная часть города закончилась. Пошла импровизация.

— Я ухожу вперед, — сказал Цумэ. — По Бруктор. Кен, ты их ведешь…

— Взял, — сказал Кен. — Слушай, давай я их сейчас просто буцну как следует в хвост? Снитчей нет. Если кэп в шкафу — ничего ему не сделается.

— А если нет? А снитчи появятся? Отставить резкие движения. Пусть выгрузят кэпа живого — тогда и буцнем.

— Есть. Свернули на восток по Ферсманн-штрассе. Выбираюсь на мост. Мэй, ты где?

— Идёт сзади нас, я её вижу, — Антон вспотел от напряжения. В этих пакгаузах черт ногу сломит, а другую вывихнет. — Мэй, мы на Фрейнхафен-Эльббрюкке, сворачивай.

— Есть.

— Опять мост, — сказал Кен. — Как называется?

— Заксенбрюкке.

Тут «Глобо» резко ускорил ход — возможно, что-то почуял.

— Дессауэрштрассе, — сказал Антон. — Цумэ, Мэй, подтягивайтесь. Они, кажется, поняли, что к чему. Может, будет стрельба.

— Блин. Блин. Ребята… — в голосе Кена звучал неподдельный ужас. — А я их потерял.

— Что? — взвизгнула Мэй. — Ты, варьят! Как можно было потерять фургон, целый фургон, объясни?!

— Тут до фига этих проездов между пакгаузами и доками. И все одинаковые. И я не увидел, в какой из них он свернул.

— Не до фига, а шесть, — поправил его Антон, сверившись с навигатором. — И в первый он свернуть не мог. И во второй не мог — мы сейчас проезжаем мимо, он бы не успел вырулить в док. Значит, в один из четырёх.

— Отлично, — сказал Цумэ, глуша двигатель. — Остановитесь между третьим и четвёртым. Кен, наблюдай за проездом. А вдруг это блеф. Енот, иди по третьему проходу и заглядывай в каждый док. Я пойду по пятому. Мэй — по четвертому, Десперадо — по второму.

— Пошёл ты на хер, — Кен ударил по тормозам и отстегнул ремень, после чего достал из-под сиденья дробовик, заряженный пластиковой дробью. — В фуре остается Енот.

— Енот сможет стрелять в случае чего. А ты — нет. Ты должен оставаться священником, потому что чем бы это сейчас ни кончилось, — гром открываемой двери, — мы обязательно навестим тётю Аню-Марию… И после этих гостей нам всем нужна будет хар-рошая исповедь.

— А поцелуй ты меня в седалище, — сказал Кен. — Енот, сиди тут и следи за монитором, — и он побежал по проходу.

Какое-то время Антон слышал со всех ларингофонов гром дверей и двуязычную матерщину. Искал Цумэ, искали Мэй и Десперадо, но почему-то он был убежден, что первым найдет Кен.

Так оно и вышло.

— Цурюк! — прокричав 10 % своего немецкого словарного запаса, Костя подкрепил дело смачным «шмяк!», саданув кого-то прикладом, и перешел на английский. — Хэндз ап! Гет даун, випон эвэй! Дроп ё ган, ю битч, сиськи выдерну!

— Какой номер, Кен?! — Игорь уже мчался сюда со всех ног.

«Я нужен там», — решил Антон и, схватив из-под панели свой револьвер, побежал к Кену, который уже отвечал:

— Пятый.

Антон ускорил бег. В наушнике бахнул выстрел и какое-то время Антон пробежал с оборванным сердцем — пока не услышал:

— Я кому сказал…

Выстрел!

— Сиськи выдерну!

ПЛЛЛЮХХХ!

Едва Антон достиг ворот дока — в одном конце прохода показался Цумэ, а в другом — Мэй.

Охранник — лицо смято на сторону — поднимал пистолет. На деревянном настиле у воды пластом лежал Эней, рядом с ним в воде бултыхалась референт. Девица стремительно тонула, даже не пытаясь бороться. Кен, подняв чуть ли не цунами, обрушился в воду рядом с ней.

Охранник выстрелил туда, где только что стоял Кен, промахнулся.

А потом выстрелил Антон. Раз! Два! Три! Четыре! Пять! Шесть! Щёлк! Щёлк!

— Всё, — сказал Цумэ, перехватывая его запястье. — Совсем всё.

Охранник ещё дёргался, хватая воздух окровавленным ртом — но это была уже агония. Цумэ присел, ткнул умирающего двумя пальцами в висок — тот затих. Потом, отфыркиваясь, из воды показался Кен с девицей-референтом на буксире. Цумэ протянул ему руку.

— Это она в тебя стреляла?

— А кто ж еще, — Кен одной рукой выпихнул девицу на настил. — Жива, слава тебе, Господи…

Цумэ помог ему выбраться, дал свою сигарету и прикурил.

— Спасибо, — Костя вытряхнул воду из ушей. Потом кивнул на свою пленницу. Та выкашливала воду и ничего возразить не могла. Антон понял, почему она не удержалась на воде: резиновая дробь выбила из нее дух.

— Это называется «стреляла»? Кто в армии служил, тот в цирке не смеётся…

— Она, наверное, целилась в лошадь, — фыркнул Цумэ. — Вот только подходящей лошади поблизости не нашлось. Зачем ты меня не послушался? Ты понимаешь, что если бы не пацан — застрелили бы тебя здесь на хрен?

— А если бы не я — застрелили бы пацана.

— Нет. Он бы не полез в док. Он бы просто вызвал нас. Верно, Антон?

— Н-не знаю, — Антон посмотрел на убитого им человека, потом на револьвер в своей руке, сунул оружие под футболку за пояс, перевел взгляд на Энея, по-прежнему бледного и безвольно висящего в руках Мэй.

— Как он? — Игорь присел с ней рядом, тронул шею командира, — Живет. Придет в себя и всех вздрючит.

— Почему? — удивился Кен.

— По привычке, — сказал Игорь. — Кен, Десперадо, тащите эту курицу в машину. В фургон «Глобо».

— Для чего она нам? — прошипела Мэй. — Утопим её здесь.

— Для тего, слодка, же я не прагне в цалем забиячь тей бабы, — на почти чистом польском ответил ей Цумэ. — А информация — это информация.

— Если Анджей умрет — я эту сволочь убью, — сказала Мэй. — И ты, стрига, мне не помешаешь. А ту сволочь я убью в любом случае.

— Посмотрим, — устало сказал Игорь. — Мне не нравится его температура. Очень похоже на передоз кокаина или «ангельской пыли». Кен!

Костя сразу понял, чего Игорь хочет. Вдвоем они взяли Андрея, положили на настил лицом вниз и, держа за ноги, макнули в воду головой и всем туловищем.

Эффект не то чтобы превзошел все ожидания — но и то хорошо, что он просто был. Эней раскрыл глаза, стал вяло плеваться, откашливаться и отбиваться. Его усадили, Антон сбегал к машине «Глобо» и вернулся со стаканчиком теплой, отдающей озоном воды — отходами «вальтеровского» двигателя. Потом еще раз сбегал. И еще.

— Совать ему пальцы в рот — привилегия супруги, — сказал Цумэ. — Я её не оспариваю.

После второго спровоцированного приступа рвоты и укола синергина Цумэ заключил, что больше уже ничего не сделаешь: что в кровь попало, то пропало. Дальше нужна диализная установка, значит, нужно добираться на базу — сам ящик у группы был, а вот брать его с собой на сегодняшнюю операцию никому как-то в голову не пришло

Перетащив Энея с того света на этот, его тоже погрузили в фургон — уже в свой, который вел Кен. За руль «Глобо» сел Лучан, и, назначив место встречи, машины разъехались. Лучан должен был хорошенько попетлять по окрестностям, создавая у пленницы иллюзию долгой прогулки. Костя отправился к снятому домику напрямик. Состояние Энея вроде бы не ухудшалось — он даже сознания не терял — но оставалось паршивым. Стабильно паршивым.

— Как ты? — спросил Цумэ, когда Энея уже внесли в дом и уложили на диване в гостиной.

— Лучше, — ответил тот.

— Ну, — Цумэ стянул его руку выше локтя жгутом, — Посмотрим, какого цвета у тебя кровь. И поговорим. А вы все смотрите на меня и учитесь, мало ли что дальше…

Толстая игла вошла точно в вену. Трубка окрасилась винно-красным, Игорь сдавил пальцами ручной насос — кровь с чуть слышным чмоканьем начала заполнять камеру в простеньком диализном аппарате. Из пакета, подсоединенного Антоном, в ту же камеру потекла янтарно-желтая жидкость — раствор. Вторая и третья камеры, предназначенные для отфильтрованной дряни и очищенной крови, пока пустовали.

— Где это ты так лихо научился? — с оттенком зависти спросил Эней.

— Одно время я вращался в компании, где кокаин считался чем-то вроде утреннего кофе. Диализный аппарат там был предметом повседневного быта. И скажи спасибо, что я вовремя снабдил им нашу аптеку — а то ожидала бы тебя здо-рро-веннейшая клизма.

Антон прыснул. Это всё ещё шок, обычно он на такие шутки не ведётся. Эней легонько кивнул Игорю.

— Ты ведь как хватанул этой дряни — через рот? — уточнил Цумэ. — Извини за такой интимный вопрос.

— Кока-кола, — Эней в двух словах изложил эпизод. Говорить было трудно — звуки собственного голоса долетали с каким-то странным опозданием.

— Этот трюк изобрели одновременно со шприцами, — Цумэ покачал головой. — Не думал, что именно ты вденешься. Ты вообще в силах изложить ваш разговор?

Эней попробовал собрать расползающиеся воспоминания.

— Нет. Да и разговора почти не было. Игорь, она… она даже меня не допросила. Кто мы, что мы, где… Она просто поболтала со мной немного и тупо траванула меня, понимаешь?

— Понимаю. Ей всё равно.

— А я не понимаю. Ну, меня она угробит — но вы-то останетесь…

Игорь вздохнул.

— Ну и агнец ты, агнец. Свидетель у нас кто? Подпольщик со стажем у нас кто? Выкормыш Ростбифа у нас кто? Да появись в штабе даже Мэй с Десперадо и повтори твою историю — им уже могут спокойно «не поверить», не запятнав репутации. А вот у тебя был хороший шанс устроить раскол.

— Она сказала, — Эней зажмурился, потом открыл глаза, — что решение сдавать Ростбифа принимали всем кагалом. И что меня приказал убить исполнительный комитет. Думаю, правду сказала — я для неё всё равно был покойник.

— То есть, — заключил Игорь, — у нас опять полный туман. Эта ваша Стелла может быть и не крысой, а честной сволочью. Жалко, что она тебя этой пакостью накачала. Был бы ты живой, мы могли бы вернуться в «Глобо» вместе с фургоном, и задать пару вопросов.

— У нас не туман. — Эней снова зажмурился. Глаза фокусировались и расфокусировались против его воли, это было дьявольски неприятно. — У нас всё много хуже. Она, перед тем, как я вырубился совсем, ба… Эллерт сказала, что не тронет моих контрабандистов. Ты понимаешь?

— Твоих? — Игорю тоже захотелось закрыть глаза. Контрабандисты. Стах. База. Если она связала контрабандистов с Энеем, значит, нас вели. Либо с Украины, либо, наоборот, отследили назад от Курася. Второе все-таки лучше. А может быть, она шла по связям Ростбифа или Каспера — тогда неизвестно, что ещё засвечено. Или что не засвечено. А есть и третий вариант — это был выстрел наугад, попытка добыть еще немного информации, прочесть реакцию. Но полагаться на это мы не можем. И оставлять дело так не можем, даже если бабушка не лгала. Потому что одно дело — остатки наспех набранной группы при Энее мертвом, а другое — кто-то явно боеспособный при Энее живом. — Хочешь прийти к ней и выяснить, что она имела в виду?

— Да. Но она будет ждать визита.

Игорь кивнул. Фургон не вернулся. Охранника с девушкой нет. Вывод — их засекли, догнали и сделали. А это значит, что у ростбифова выкормыша в карманцах имеется нечто более серьёзное, чем трое наспех обученных новичков.

— Я бы сейчас вернулся и возобновил наблюдение, — сказал Цумэ. — Не будет же она неделю отсиживаться в здании. Хотя… там, наверное, такой офис, что можно.

— Можно, — согласился Эней.

— Ловушка для Золушки. Для N Золушек… Черт, понапутали — хуже клановых варков.

— Если бы это было СБ, я бы почти поверил, что они подставили нам эту пару в фургоне, чтобы посмотреть, что мы умеем. Чёрт… — Эней не мог понять — то ли это у Цумэ так лицо искривилось, то ли у него самого опять зрение сбоит.

— Но вот чего они не могли вычислить — это импровизации, — решительно сказал Цумэ. — Мы едем. Мы трое. Костя, приготовь всё к отходу. Тоха, будь здесь, следи за состоянием пациента. Я с тобой свяжусь. Мне часика через полтора потребуется, чтобы ты вызвал скорую в названное мной место.

— Энеуш, — Мэй подошла к дивану, опустилась на колено, поцеловала мужа в лоб, — мы обязательно вернёмся.

— Вы только попробуйте не… всех уволю.

Хлопнула дверь, рыкнули двигатели мотоцикла и «папильона» — фуру оставили Косте, «Глобо» припарковали в доке яхты, чтобы не светить возле дома.

Священник на кухне шуршал мусорным пакетом, собирая всё, что нужно было выбросить.

— Говори со мной, — велел Эней.

— А… о чём? — не понял Антон.

— О чём хочешь. Не давай заснуть.

— Почему?

— Потому что тогда просыпаться придется… из этого.

— Хорошо. — Антон подвинул стул, сел рядом. — У меня тут всё равно концы с концами не сходятся… Кэп, я… Я даже после Курася думал, что мы сможем что-то наладить. А потом я испугался, когда вы обсуждали там, что с тобой может сделать Стелла. Я понимаю, когда это СБ, но когда свои… А сегодня — вообще. Ты мог ошибиться, мы могли что-то пропустить, но если ты прав, ей даже неважно было, что с ней потом будет — а это значит, что она ожидает всего. Что она привыкла так жить и думать, а она ведь не уличный стрелок из «Шэмрока», она преуспела в обоих мирах, у нее есть рычаги и возможности. И если у нас будет то же самое — то зачем заводиться? Подожди. Я понимаю, что мы хотим всё это изменить. Но, смотри, мы ведь действуем точно так же, как они — по той же схеме.

Андрей снова с силой сжал и разжал веки. Как мог — слушаться они слушались, но плохо.

— Антон, — сказал он. — Я передумал. Найди мне молока.

— Молока?

— Обычного. Ну, что ты удивляешься? Оно связывает токсины, не знал?

Антон еще колебался.

— Здесь Костя, — успокоил его Эней. — А аппарату присмотр не нужен.

— Есть, — сказал Антон.

До ближайшего супермаркета было полчаса ходьбы, задача поставлена, у парня немного проветрится голова… Эней знал, что с Антоном нужно поговорить о том, о чём он начал — но мозги решительно отказывались обрабатывать что-либо, кроме сегодняшней задачи. И все равно, на втором-третьем шаге его сносило на ярость — как они могли, как они смели оказаться тем, чем оказались!

В другом состоянии Эней бы это пресёк, а через полминуты не помнил бы даже, что злился — но из-за «пыли» он был себе не хозяин. Даже Антону он сейчас наговорил бы глупостей. В кабинете у Стеллы он был готов любить весь мир, а сейчас его заполняла тухлая ненависть, будто в каждом сосуде кровь покрылась липкой плёнкой.

— Ты как? — в комнату заглянул Костя. Эней показал ему зажатый в руке насосик — мол, порядок. Входит и выходит. Из одной трубочки — грязненькое, в другую — чистенькое. Правда, существенно медленнее, чем хотелось бы.

— Где малый?

— Здесь, — запыханный Антон поднял бутылку молока как олимпийский кубок. — В соседнем баре взял. Вот соломинка.

Чёрт бы побрал этот молодняк с его техническими решениями… чёрт бы побрал бабушку Аннемари с её… как, как они могли?

Спокойно. Спокойно и очень спокойно. Эней отдал Антону насос и принял у него бутылку. Сжал губами соломинку, глотнул молока. Помолиться, что ли, за наших… Нет, не нужно — опять на какую-нибудь мерзость снесет. Откуда ж она лезет? И вообще у нас по части молитвы есть собственный спец…

Сборы заняли у Кости очень мало времени, потому что все они держали в доме очень мало вещей. И вообще у них было очень мало вещей. Имеющие как не имеющие…

…Сборы заняли у Кости несколько больше времени, чем он рассчитывал, потому что руки все время норовили пуститься в пляс, а ребятам нельзя было этого видеть.

Если бы он был командиром группы, он бы сейчас плюнул на всё и отступил. Все живы — и ладно. И понимал, что именно поэтому в командиры группы не годится. Нельзя оставлять тех, кто тебе доверился, на добрую волю предателей. Даже если всё внутри кричит «уходи».

Комм Антона просигналил.

— Да?

— Вызывай скорую в тот самый док, — сказала Мэй. — Говори: четыре человека, тяжёлое наркотическое отравление. Кстати, это правда.

* * *

«…взором он ли встретился с командором, в тот проклятый пробравшись дом…» Этот способ он когда-то — не так уж давно, очень давно — придумал сам. Выбрать стихотворение, войти в него, раствориться в ритме — и тогда получалось и совместиться с улицей, видеть и слышать, помнить себя, помнить о задаче, и не пропускать ничего. Он ограничил поле зрения только улицей на глубину в два квартала. Даже если их действия предвидели, даже если им готовили ловушку, противник не мог расставить людей в домах на всем пути следования машины. А если такие люди все же есть, они обнаружат себя, как только объект появится. Обнаружат вспышкой внимания, повышенной готовностью. Давить эмоции не будут — нет смысла. Кто станет страховаться от присутствия старшего в боевой группе подполья?

Немота Десперадо автоматически выдвигала Мэй на роль второго наблюдателя. Таким образом, самому Десперадо оставалась роль водителя «скорой помощи». Местом перехвата выбрали последнюю развязку перед поворотом на Неве Эльббрюкке. Именно здесь, рассудил Цумэ, авария создаст еще и надежную «пробку» — возможно, блокируя таким образом полицию на короткий промежуток времени. Совсем ничтожный, может быть, — но когда на счету каждая секунда, никакой выигрыш не может быть лишним.

Экипаж угнанной «скорой» спал и видел сны в наркоклинике на улице Азбуки, или улице Букваря — как точнее перевести ABC Strasse, а никак не переводить, ну её — и будет спать, не до Страшного Суда, конечно, а пока не выйдет из организма та мерзость, которой они надышались, а, когда проснутся, рассказать им будет совсем нечего. Приехали по вызову — а дальше тишина. «И над полным врагами лесом, словно та, одержимая бесом, как на Брокен ночной неслась…» Слетать, что ли, на Брокен? Так сказать, по родным местам.

А «скорая» отправилась в собственное странствие — ловить на дороге одну чересчур разговорчивую старушку.

— Тридцать секунд, — сказала Мэй.

Нехороша что-то наша Мэй совсем. Не в боевом отношении, а так просто — нехороша. Как бы не пришлось мне ее ловить…

Две машины. Он уже знал, что две. Две, с затемненными стеклами и глушилками — естественная мера безопасности. Только…

— Отбой. Всем отбой.

— Что? — Мэй почти крикнула, а вспышку Десперадо Игорь прямо-таки физически ощутил — «Скорая» находилась в зоне видимости.

— В машинах нет Эллерт. Там вообще нет ни одной бабы. Фейерверк откладывается.

— Стрига! — с угрозой в голосе сказала Мэй.

— Курва! — рявкнул Игорь. — Не навоевалась?! Это ловушка, влезай в нее и сдохни, а мне ещё хочется достать Эллерт.

— Извини, — тихо сказала Мэй.

Игорь молча проводил глазами две машины, беспрепятственно съезжающие с развязки. Чёрные, блестящие, похожие на жужелиц, они пронеслись на максимально дозволенной в городе скорости мимо Десперадо и растворились в потоке машин на Эльббрюкке.

— Что теперь?

…Чёрный куб «Глобо», видный с развязки, алел двумя своими гранями, ловя последние лучи позднего летнего заката. Итак, волшебница Стелла решила обезопасить себя, оставшись на ночь в замке и подняв все мосты. Учитывая должность бабушки, в ее замке можно выдержать любую осаду. Почти любую. Но на осаду нет времени — о чём бабушка не знает. Наверное, после того как фургон канул вместе с экипажем, она склонна нас скорее переоценивать. А мы можем не так уж много.

— Возле Бецирксаммт-Эймсбюттель есть тошниловка для водителей, — сказал Игорь. — Давайте-ка туда все втроём.

Ну вот почему дьявол такая сволочь, а? Был бы я телепатом, а не эмпатом, посовещались бы мы спокойно, как есть. Заодно бы и ребят в порядок привёл. Ну почему дьявол такая сволочь, а люди — такие жадные? Не был бы я эмпатом, нас бы сейчас в пластиковые пакеты упаковывали. По кусочкам. Только по кусочкам — и хорошо прожаренным. Потому что иначе нас за шамашедших из Ротеннкопфен не выдать никак…

Нужно что-то сочинить, что-то выстроить за эти пятнадцать минут между точкой несостоявшегося рандеву и забегаловкой на Бецирксаммт. Потому что если придумать позже — они тоже успеют что-нибудь придумать.

…Вариант подделки журналистских и технарских бэдж-чипов рассматривался одним из первых. «Глобо» — большая медиакорпорация, в этом стеклянном кубе ежедневно происходит процесс возгонки событий в сведения, и участвуют в этом процессе около полутора тысяч человек. Из них 99 % никакого отношения к подполью не имеют. Андрей прошел «честно», по гостевому пропуску, который ему выдали в охране по распоряжению фрау Эллерт. Гостевой пропуск нашли в кармане застреленного охранника, и Антон сказал, что подделать чип — проще простого. Но этот чип не мог провести обладателя в вип-зону, а чип охранника и референта подделать было существенно сложнее. Кроме того, их уже почти наверняка удалили из системы. Или не удалили и ждут, кто придет в гости. И всё-таки подделка пропусков представлялась наиболее верным — и бескровным — способом проникнуть в здание.

Стоп. Стоп. А ведь у нас есть ну совершенно бесхозная «скорая». У нас есть бесхозная «скорая» с пропавшим экипажем. Отчего бы ей не попасть в новости? Отчего бы ей не попасть на первые полосы?

Нет. Хорошо бы, но — нет. Полиция прекрасно знает, как умеют путаться под ногами журналисты в поисках сенсаций. Обнаружив бесхозную «скорую», они не поторопятся сообщать об этом новостникам аж до тех пор, пока не отчаются отыскать экипаж стандартными методами расследования. Нужно что-то такое, что они не смогут умолчать. Большой бемс в центре Гамбурга…

Выходя из фургона, Игорь погладил пальцами дверь машины, предназначенной на заклание, и поёжился. Раньше он не решился бы на трюк с аварией без недельной рекогносцировки, компьютерного расчёта и спецснаряжения.

Но раньше он не был и данпилом. И раньше он ни за что не тронул бы «скорую». Потому что выпавшая из оборота машина — это, возможно, чьи-то жизни. Это называется «цель оправдывает средства». Если мы не доберемся до Стеллы и ее базы данных, потери могут быть какими угодно, от нуля до нескольких сотен — если крыса или эти сволочи в штабе наведут СБ на Вильшанку. Местные власти могут закрывать глаза на то, как в округе молятся Богу, но не на связь с террористами… «Может быть» против «может быть». Пат.

Они зашли в круглосуточную харчевню для ночных таксистов и дальнобойщиков, и заказали на троих пиццу. Пицца явно была разогрета, но в остальном соответствовала требованиям клиентуры — размером с колесо; под слоем начинки не видно теста, сыр стекал с боков, как лава со склонов вулкана. Цумэ положил себе треть и поделился планом.

— Где? — сразу же спросила Мэй.

— Там, — Цумэ показал на планшетке торговый центр. — Его перестраивают, людей нет. Рамы самортизируют удар, и для торможения мне хватит места. Машина загружена аппаратурой, зад у нее тяжелее, чем перед, так что вряд ли меня придавит рулём, но…

— Но что?

— В нашем деле, Мэй, всегда остается большое «но». Даже когда трюк подготовлен, а не сымпровизирован. Поэтому, как ни грустно, документы мы будем варить на тебя с Десперадо.

Десперадо вдруг показал большим пальцем вниз. Для убедительности даже рукой потряс. Он был против. Он был категорически против. Отодвинув пиццу, он достал свою планшетку и быстро нацарапал:

«Так нельзя. Нас мало».

— Да, — согласился Цумэ. — Нам понадобится Енот. Мэй, свяжись с кэпом, узнай, как он там. Думаю, батюшка спокойно за ним присмотрит один.

Десперадо помотал головой.

— Нет, — голосом Мэй можно было гнуть композитные плиты, у Игоря он просто отзывался в костях. — Нам потребуются все. Все.

— Хочешь его окончательно угробить? — спокойно спросил Игорь.

— Он имеет право голоса больше, чем все другие. Он командир. Ты хочешь решать без него, да, стрига?

— Свяжись с ним. Поговори с ним сама.

— И свяжусь, — Мэй набрала индекс.

— Ты можешь быть уверена. Если ты его поднимешь, у него вся невычищенная гадость снова пойдет в оборот…

Не слышала его Мэй. Не слышала совсем. Может, тогда и неплохо. Если кто её остановит, то это Эней. А он, конечно же, поднимется. Чёрт. Чёрт и чёрт. Нужно отступать. Потому что даже если мы сейчас победим… мы проиграем. Но если мы отступим — мы погорим тоже. Разорвёт изнутри. Чёрт, почему я эмпат?

Чёрт ничего не отвечал, только ухмылялся ехидно. Тонкий зуммер в динамике у Мэй сменился хрипловатым: «Да?»

Эней, а не Антон, находился на главном канале связи.

— Её там не было. — Мэй не стала пояснять, кого. — Мы собираемся внутрь.

— Без меня — никуда.

(Чёрт, а, чёрт — может, я ещё и проскоп?)

— Иду на разведку, — Игорь встал. — Похожу вокруг того маркета и поднимусь на развязку. Делать — так по-большому.

C развязки крыша торгового центра выглядела как слегка объеденная сахарная голова. Шершавая поверхность, мелкие неровные грани… Уж сколько лет про сахарные головы можно только в книжке прочесть — а выражение осталось.

Цумэ потрогал перила — металлическое заграждение на болтах. Плюс бетонный барьер. Легковушку бы здесь перевернуло, а вот вэн эти перила снесёт. В старые добрые времена Цумэ воспользовался бы трамплином, только где ж его взять. Ох, что за дурацкая авантюра… Хорошо хоть вэн и его возможности знакомы.

Если стартовать правильно, можно влететь вооон туда. В одну из двух секций белого стекла — если верить карте, помещению универмага «Франклин». Площади там большие. Камеры… Кстати, неплохо бы, чтобы они меня записали, эти камеры. Укутанного и упакованного по самые жабры и сверх. Пусть полиция ищет хулигана-старшего. Молодого хулигана.

Не торопясь, он спустился с развязки и вернулся в «дальнобойную» таверну. Ещё на подходе заметил белый фургон.

Андрей, все еще бледный, оливковый даже, цедил сквозь зубы минеральную воду. Вид у него был хоть и больной, но трезвый, движения чуть замедленные, но вполне уверенные. Костя через голову явно недоспавшего Антона послал Игорю вопросительный взгляд. Игорь еле заметно кивнул. Да, мы это сделаем. Да, сейчас.

Он раскрыл планшетку и принялся объяснять. С обычной медиаконторой номер бы не прошел — они высунули бы рожки не раньше, чем завтра — но вот у «Глобо» был гамбургский отдел, считавший своим долгом узнавать все раньше всех — по крайней мере, так утверждала хартия отдела, да и практика с ней, кажется, не расходилась. Так что можно было рассчитывать, что на место интересного преступления кто-то из «Глобо» прибудет обязательно. И даже не рассчитывать, а просто взять их и вызвать.

Игорь сунул карточку в считыватель на столе, считыватель пискнул.

Подхватив в салфетку нетронутую Мэй треть пиццы, Цумэ покинул забегаловку — вполне людную по ночному времени, половина столиков занята — и запетлял между фурами, срезая путь к белому микроавтобусу. Удобнее было бы обсуждать в кафе и дальнейшее — но в силу специфики заведения, текучка там велика, да и на Антона, буде они засидятся, начнут обращать внимание. Без Тохи они — компания байкеров, а с Тохой…

— Значит так, — сказал он, по-братски разделив пиццу между Енотом и Кеном. — Парня, который ездил обычно в этом фургоне, судя по логам его стационарки, зовут Петер Кёниг. Проще всего, значит, будет представиться информатором Петера Кёнига. Неважно, есть он сейчас на смене или нет. Если нет — даже лучше, насколько я знаю эту братию, каждый не против утереть коллеге нос. Звоните — на всякий случай — только тогда, когда станет понятно, чем это мероприятие закончилось для меня. Я прыгаю. Десперадо подгоняет к парадняку «Скорую». Если я встречаю вас у выхода — всё в порядке, если нет — идёте на четвертый этаж меня вынимать. Замки ломайте смело — вы «Скорая», вам все можно. Потом сворачиваем и останавливаемся вот здесь. Присутствию «скорой» никто удивиться не должен. Полиция, может, и проверит наш чип — но наверняка не сразу. И хорошо бы потом отогнать машину куда-нибудь сюда, — Игорь показал пальцем, — и все, пусть ее спокойно находят, больше она не понадобится. К этому моменту копы уже оцепят место — собака не проскочит. Зеваки, вселенский хай — фура будет двигаться медленно. Мы не ждём, пока бригада «Глобо» выгрузится из фуры, останавливаем фуру раньше.

— Это делаю я, — сказал Эней. — Всё равно меня отследили и камеры в здании, и Магду эту мы живой оставили — одним опознавателем больше, одним меньше.

— Логично, — согласился Цумэ. — Мэй, вы с Десперадо стучитесь в заднюю дверь и бёрете присутствующих там на мушку.

— Почему не газ? — удивился Антон.

— Потому что ты видел, как построена схема охраны вип-зоны, — сказал Эней медленно. — Чтобы нас не расстреляли на пожарной лестнице, нужно прикрытие.

— Мы что… берем заложников? — спросил Костя. — Не понял.

— Еще не знаю. — Эней смотрел на Костю, вернее, сквозь Костю. — Нужно сначала на них посмотреть. Может быть, обойдемся. А может быть, репортёра придется взять.

— Тебе… еще полежать надо, — сдавленно сказал Костя. — Пока вся дурь не выветрится.

— Ты не понял ничего… Или я не сказал? Значит, наверное, не сказал… В машине четверо: монтажер, репортер, оператор, водила. Из них троих могут в лицо не знать. Помнишь, что сказал Антон — тех, кто проходит через секер… чекер с сипом… к-курва, с чипом… охрана просто не проверяет. Но репортер… репортера они знают в лицо. Скорее всего. Нам нужно будет проходить через охрану с ним. Тащить его на стрельбу? Кен, я еще не спятил. Гражданский в зоне стрельбы — это… это еще хуже, чем обдолбанный. Это… пушка непривязанная. Даже если б нас втрое больше было — не рискнул бы.

Костя с облегчением выпустил воздух, а потом коротко и резко вдохнул. Понял. Ага, патер, тебе только что объяснили, почему постороннего опасно тащить в зону действий. Не плохо, а всего лишь опасно. Невыгодно. Нерационально. Дошло, что у нас с командиром происходит?

— А сам ты? — спросил он.

— Я? — Эней потянул носом воздух. — За меня не волнуйся. Меня готовили. Я, например, знаю, что вон того парусника, — он показал в небо как раз над станцией трансрапида, — не существует.

— Парусники — это хорошо, — Игорь улыбнулся, больше для того, чтобы подбодрить Антошку. — Щупальца — гораздо хуже.

— Не вопрос. И кракена тоже не существует, — увидев выражение лица Кости, Эней засмеялся. — Падре, я тебя наколол. К-куррва. Эмоциональный маятник, я знаю. Через полчаса начну депрессовать. Давайте сделаем это, ребята. Давайте сделаем это быстро.

— Пока кракен не вылез, — заключил Игорь.

— Тем более, — страшным шепотом добавил Эней, — что он — есть.

— Тем более, — согласился Игорь. — Увидишь летающий вэн — не волнуйся. Он точно будет.

* * *

Макс Горовиц не очень-то любил Кёнига. Кёниг был звездой эфира — локальной, гамбургской — но все-таки звездой. Именно бригаде Кёнига доставались все сливки — фестивали, международные конференции, премьеры, курьезы. С Горовицем часто случалось так, что, проведя два часа на каком-нибудь пожаре, он слышал потом: «Извини, Макс, так получилось, но твой материал не попадает в сетку…»

Поэтому когда информатор Кёнига позвонил на студию в смену Макса и рассказал, что какой-то головой ушибленный водитель слетел с развязки на Бецирксаммт-Эйсбюттель и приземлился в универмаге, Горовиц поднял бригаду так быстро, как не всякому пожарнику удаётся.

И не пожалел. Уже на подъезде стало видно, что ограждение проломлено — а на кристаллическом фасаде торгового центра зияет огромная — на две грани — угловатая дыра.

— Чёрт, — сказал Джо Земски, оператор. — Чёрт. Это же не авария.

Макс кивнул.

Полицейские еще не подтянулись, а вот желтая машина с красным крестом уже торчала возле торгового центра. Зевак было, для ночного времени, много. Движение на эстакаде затормозилось, водители толпились у ограды, рассматривая проломленную секцию и дыру в фасаде.

— Так, — распорядился Макс, — Пока нет копов, ты, Джо, сними это дело сверху и снизу, ты, Берта, поищи старые съемки центра, а я пойду побеседую с зеваками.

Найти очевидцев оказалось не так-то легко. Все больше попадались зеваки второго разлива — «еду мимо, вижу — дыра». Но терпеливым везет. Одна из машин на трассе стояла не потому, что водитель вышел погалдеть, а потому что двигаться никуда не могла. Въехала в ограждение. А въехала потому, что хозяин, любитель погонять с отключенным автопилотом, на долю секунды потерял управление. Ну а потерял он его потому…

— И тут этот ваш фургон вылетает на встречную, разворачивается на ней и как ломанёт…

— Вы считаете, что водитель был в сознании и действовал намеренно?

— Да намеренней некуда. Ровненько, как по ниточке. Его не заносило даже — вот я и засмотрелся.

— Вы не могли бы описать машину?

— Ну, ваш же фургон. Ваших цветов. И надпись — «Глобо»…

Горовиц произнес про себя длинную фразу, которую никак не мог бы сказать в эфире. Ему нужно было увидеть, кого вынесут из здания. Кто это так свихнулся.

— Скажите, я могу использовать эту запись для передачи? — спросил он водителя.

— Да конечно. Тут, кстати, снитч летал — может, дорожники весь этот полет и засняли… меня точно засняли, как я бортик поцеловал, звонили уже.

Горовиц и Джо бегом спустились с развязки. Полиция внизу уже натягивала желтую ленточку, «Скорой» не было. Макс повторил фразу, которую нельзя было выдать в эфир — теперь уже вслух.

— Это кто-то из дневной смены, — сказал Джо. — Знаешь, может, это Клаус. У него что-то было с его бойфрендом…

— Да хоть с овцой, — Горовиц показал на лавирующий между машинами белый фургон с наклейкой канала АТ-1. — Если они дадут это в Сеть раньше нас, позора не оберёмся.

И тут его комм засигналил.

— Это я, — сказал тот же мальчишеский голос. — А почему вы меня не нашли? Я договорился с водителем «Скорой», он сказал своим, что спустила шина. Тот парень уже никуда не торопится. А сколько вы нам заплатите?

— Как обычно, — автоматически ответил Макс. Нечисть его знает, сколько этот жлоб и жмот платит информаторам. — А вы где?

— Могли бы и накинуть, — явно для проформы обиделся паренёк. — Ловите.

На экране вспыхнула картинка.

— Это направо. Я знаю этот проулок, — сказал Джо.

— Проехать можно?

— Можно.

— Йон, — Горовиц перешел на бег. Рисуемая воображением картина «АТ-1 первым запускает репортаж о самоубийце из „Глобо“» придавала ему прыти. — Заводи машину. Сейчас мы узнаем, кто это учудил.

Когда он вскочил в кабину, машина была уже готова рвануть с места. Увидев в зеркало заднего обзора, как Берта втаскивает Джо внутрь и закрывает двери, Йон вдавил педаль газа в пол.

На самом деле, этот рывок далеко их не уволок — они скатились с трассы в город и всё равно потеряли минуту на светофоре и еще по меньшей мере две, объезжая скопления машин внизу. Но почему-то казалось, что так быстрее. Скорая стояла в проулке на задах торгового центра. Кто-то, видимо, водитель, возился с оборудованием у заднего колеса.

— Привет, — из тени выступил мальчишка. Козырек бейсболки и комм-визор прикрывали лицо так, что виднелись только губы. — Он в машине на носилках. Мы вас не видели.

Макс кивнул, нырнул в кузов, отбросил с лежащего на носилках тела простыню в пятнах крови — и обомлел. Перед ним был клоун. Волосы крашены флуоресцентной оранжевой краской, лицо — флуоресцентной же белой, и только щель рта да две четырёхлучевые звезды, две черных дыры — глаза — рассекают эту жемчужную белизну пятью штрихами.

А потом рука клоуна поднялась и Макс увидел еще одну черную дыру — дуло револьвера.

— Привет, — сказал клоун, садясь. Теперь глаза были открыты, и выглядели еще страшнее. — Ты — Макс Горовиц. Мне нужен ты и твой фургон. Разинешь пасть — застрелю.

Голос шел не изо рта, а откуда-то сбоку.

«Ларингофон. Синтезатор», сказала какая-то часть Макса. «Не может быть!» кричал кто-то ещё, а самая главная извилина удовлетворенно прошипела: «Все. Кёнига никто никогда не крал. Это уже не репортаж. Это сенсация из долгоиграющих. Это книга».

— Это, — продолжал террорист, заводя руку куда-то под носилки, — водка. Сейчас ты будешь пить. Мне нельзя, а ты будешь. Стаканчики вон.

Стаканчики действительно торчали в зажиме на стене — попить экипажу и болезному клиенту. А из-под носилок действительно появилась водка. Макс сглотнул и посмотрел в сторону своего фургона.

— Они тоже пьют, — даже синтезатор не скрыл того, что клоуну весело. — За моё и твоё здоровье. Только они выпьют больше.

У водки был скверный металлический привкус. А вдруг они что-то туда добавили? Но если бы хотели убить, убили бы… А вдруг они хотят не просто убить? Кажется, с водкой все в порядке. Кажется, металлический привкус был… просто страхом.

— К… то вы?

— Drogenqualitaetskontrollenkomission, — серьезно сказал клоун. — Ваш сегодняшний клиент имел bad trip.[82] Мы принимаем меры.

— Наш?

— Вашей шефини. Эллерт.

— Она… торгует наркотиками?

— Она их раздаёт даром. Подрывает рынок.

— Ч-то… что теперь?

Макс решил, что один из них спятил. И это пока не он.

— Теперь сидим, ждем, — двери уже захлопнули снаружи, и Макс не знал, что сейчас делают с его людьми.

— Чего?

— Пока тебе не станет хорошо. А мне — плохо.

Плохо… Это же он, наверное, вогнал машину в здание… Как жив остался? И для чего, зачем, что, что они хотят свалить на «Глобо»? Наш фургон, два наших фургона… Два.

— Ч-что вы с ними сделали?

— Ничего, успокойся.

Макс успокоился. Ещё проще говоря, ему стало все равно. Страх растаял от того, что в животе всё ярче разгоралось солнце. Он посмотрел на свой живот — и хохотнул.

Дверь открылась. Кто-то в чёрной маске прошелестел:

— Пошли.

Клоун мотнул головой — на выход. Макс выбрался из машины — и обнаружил, что почва под ногами нетверда.

Его вернули в родной фургон. В «скорую» загрузили Джо, Йона и Берту. Мальчишки уже нигде не было видно.

— Они все живы, — прошелестел тот второй. — Фургон останется здесь. Их найдут, не волнуйся.

— Куда… меня.

— Домой. В гнездо. В студию.

Макс не поверил — но ему было безразлично. Он покорно сел обратно в фургон — и с ним рядом… какие-то люди в форменных куртках «Глобо». Он не видел лиц. А когда видел — не мог на них сосредоточиться. Все расплывалось.

Все-таки не страх, все-таки что-то они мне вкатили.

А клоун ушел. Макс опасался, что он поедет с ними и белое лицо будет светиться в полутьме, как бы паря над полом отдельно от тела — но клоуна не было, не сел он в салон.

«Ну и славно», — подумал Макс.

Через окно он видел, как фургон выезжает на ту же развязку, мимо полицейских, мимо временного заграждения в зоне пролома… и едет в сторону «Глобо». Воображение вдруг заработало быстро и четко: они приезжают в гараж, поднимаются в вестибюль на пятом, где станция трансрапида, спокойно минуют пост охраны, ведь почти никто и почти никогда не проверяет тех, кто проходит через чекер — и проносят в здание бомбу…

Нужно дождаться этого момента — и закричать. Предупредить…

Словно прочитав его мысли, одна из расплывающихся фигур протянула вперед руку — и Макс ощутил безболезненный удар, как будто его голову с маху окунули в анестезирующий раствор. Лицо не слушалось. Горло тоже. Станнер. Полицейский станнер… Упасть. Он упадёт там, рядом с постом. Он упадёт — да они и сами его могут заметить, с таким-то лицом. Но лучше всё-таки упасть. Может быть, тогда его не успеют убить. Это «Роттенкопфен», наверняка «Роттенкопфен»… клоуны… и они его не оставят в живых, не оставят. Упасть…

Машина встала. Макса вытащили наружу, подвели к лифту. Один из террористов приложил к панели вызова свой бэдж.

— Теперь так, — сказали сзади, и Макс дрогнул, узнав металлический голос клоуна. — Если ты попробуешь подать сигнал на проходной — мы тебя не убьём. Мы не трогаем гражданских. Но мы убьём охранников, понимаешь? Ты не оставишь нам другого выхода.

Клоун… — подумал Макс. Как он пройдёт через проходную? Да так и пройдёт, эти стены кого только не видели — и клоунов, и хаосменов, и банджеров, и чертей полосатых…

А оружие? Зазвенит же оружие? И стрельба начнется все равно. Врут. Врут.

Лифт раскрылся, Макса подтолкнули в спину. Втиснулись следом. Лифт закрылся.

Зрение садилось неумолимо — Макс видел как в мутной воде. На стене лифта было зеркало — но Макс не мог различить лица террористов. Он не мог даже отличить себя от них. И только клоун мелькал белым пятном.

Ну заметьте нас, кто-нибудь…

Двери разъехались, они оказались вестибюле, пустом и гулком в это время суток. Охранник зевал в будке, другой прохаживался вдоль барьера. Макс почувствовал, как его берут под руку. Увидел совсем рядом улыбку клоуна. Плечом к плечу они прошли под чекером — и нигде ничего не зазвенело.

Как же так? Как это?

Трое террористов по одному прошагали следом, неся в руках камеру, планшетку, штатив… Да посмотрите же вы внимательнее на них! Проверьте их бэджи! Ох, нет… Никто никогда не знает в лицо команды технарей.

А упасть он не мог. Потому что едва касался земли. И знал, что сила, которая его держит, не отпустит.

Они прошагали до лифтов. Теперь — пять этажей вверх.

Нет — четыре этажа…

Клоун сунулся в одну комнату, другую, третью…

— Вот, — он нашел, наконец, подходящий кабинет. — Отдыхай.

…И уронил Макса в глубокое кресло.

— Извини, — затрещал скотч. — Я тебя немного зафиксирую. А то в таком состоянии начнёшь шляться, ногу подвернёшь…

— Быстрее, — поторопили клоуна из коридора.

Внутренние камеры. Нас пишут, нас видят. Сейчас все будет в порядке, — подумал Макс, — и уплыл в темноту в обнимку с ощущением, что порядка уже не будет. Никогда.

* * *

Антон знал, что после точечного вмешательства в работу системы — временного отключения чекера в вестибюле — продержится недолго. Будь готов в любую секунду вырубать всё, — сказал ему Эней. А потом? А потом, сказал Эней, как с самого начала решили. Ибо: буква «а» — двери на пожарную лестницу не блокируются никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах, буква «бэ» — полиция при оптимальном раскладе — то есть, если поднимется тот наряд, который сейчас бегает по Бецирксаммт — будет здесь не раньше чем через десять минут, и приедет в гараж, а не на станцию трансрапида.

А может быть, её и не вызовут сразу. Потому что Игорь прав. Объясняться с полицией Стелла — даже если Каспера сдала она — может только в случае, если мы ляжем там все.

Костя снова сидел за рулем — ссутуленный, огромный и печальный, прямо такой весь из себя утес, диким мохом оброс. Ему явно полегчало, когда Антон доложил, что заложника Эней упаковал в безопасном месте. То, что происходило сейчас, вызывало у него живой внутренний протест, видный снаружи невооруженным глазом — но большинством голосов они решили идти на штурм, и он подчинился. А Стелле придется объясняться с полицией в любом случае, подумал мальчик. Её фургон нашли в магазине, её охранника выловят из реки, её референта найдут — или уже нашли — на Репербане, и через пару часов, когда закончится диализ, допросят…

Получается, что мы бабушку спалили вместе с избушкой. Вернее, она сама себя спалила, когда приказала убить Энея — но мышиным хвостом ли об яйцо, яйцом ли об хвост, а координационный центр мы, считай, грохнули. Даже если никого не арестуют, работать отсюда станет невозможно.

Значит, полицию она всё же свистнет. А может быть и не полицию, до нее раньше «Роттенкопфен» добирались, так что там на проводе могут быть люди и посерьёзнее. Свистнет. И стрелять, если что, прикажет. Терять ей уже нечего.

А не трави наших командиров, бабушка. Особенно если они приходят к тебе просто поговорить.

Одно утешение — хоть и слабое: она сейчас располагает примерно половиной своей огневой мощи. Потому что ей не больше нашего хочется объясняться с полицией — а чем меньше шума, тем легче сделать вид, что ты и рядом не стоял — и её ребята уже шустрят в поисках Магды и Генриха. Поэтому из двух машин, посланных в качестве приманки, вернулась всего одна. Одна — это пятеро. И — сколько еще на этаже?

— Пятачок, — сказал в наушнике голос Энея, измененный ларингофоном. — Это Винни. Мы на пожарной лестнице. Вырубай им всё. Намертво.

Да будет свет — и тут явился Ньютон… Коммуникационные системы сказали «упс» и отбыли туда, куда уходит электричество, когда выключают ток.

У охраны наверняка есть резерв. Наверняка. Но на всякий резерв есть свой противорезерв. Вместе с аварийной системой запустился и вирус, подсаженный накануне Антоном — вирус довольно старый, специально предназначенный для заметания следов: круши всё! У лифтов и прочего оборудования наверняка есть точки ручного подключения, но к ним придется добираться по одиночке. К каждой.

Если у нас когда-нибудь будет центр, — подумал Антон, — нужны будут резервные системы, которые не вырубишь ни изнутри, ни снаружи. Если мы снесём новое яичко, не золотое, а простое, и если из него вылупится птенец.

Он думал об этом, потому что о том, что происходит наверху, ему думать не хотелось. Отслеживать — да, это обязанность. А думать — нет.

А наверху началась стрельба переходящая в резню. Антон лишился возможности наблюдать за ситуацией — к резервной системе он подключен не был, да и она должна была скоро грохнуться. Но воображение у него было в порядке, и что происходило несколько секунд в темноте — а потом на свету — он легко восстановил по крикам, стонам, выстрелам и кратким обменам репликами на их собственном канале.

Атака со стороны людей в форменных куртках агентства заставила охрану замешкаться разве что на долю секунды. А вот газа они не ждали. Техники врубили вентиляцию вручную — и быстро — но те, кто оказался в зоне действия, успели надышаться. Первую линию обороны снесло. И ещё охрана не рассчитывала на то, что среди нападающих окажется старший. Боевые коктейли дорого обходятся организму, а с людьми можно справиться и без них… Цумэ собрал почти весь первый урожай огня — а за ним шёл Десперадо.

— Иа, ты нужен, — сказала Мэй.

— Понял, — Костя выскочил из машины. Антон занял место за рулем, продолжая одним глазом посматривать в визор — не вернулись ли те стрелки, которых Эллерт послала искать свой фургон? Не едет ли полиция?

И тут в наушнике раздались дикий треск и стрельба, а потом Эней произнёс отчетливо, своим, а не механическим голосом:

— Доброй ночи, фрау Эллерт.

Чуть задыхающийся, но ясный женский голос сказал в ответ по-немецки:

— Маленький, злобный, мстительный идиот. Вы знали, что у меня приказ. Вы знали, что мои люди будут стрелять. Что они обязаны стрелять. Что, не хватило ума узнать, где я живу?

* * *

Эней переоценил себя и недооценил РСР. Поначалу казалось, что всё хорошо. Даже парусники с кракенами пропали, а что стены то разбегались, то сжимались, грозя раздавить — так на это можно было не обращать внимания.

Но когда закончилась перестрелка, он понял, что именно Игорь имел в виду, предупреждая о коварстве препарата. Пока Эней двигался с умеренной скоростью — было ещё ничего, а вот режим форсажа заставил сердце работать с ускорением — и дрянь, что осталась в крови, пошла в мозг. К концу стрельбы и поножовщины Эней уже с трудом ориентировался в пространстве.

Но тело, в отличие от восприятия, функционировало исправно. Вставив лезвие меча между створками двери, Эней раздвинул их на ширину пальца — а потом они с Десперадо растащили створки в стороны. Писк насилуемого механизма резанул по ушам. Новомодную, гладко обтесанную дверь он хотел выбить ногой, но понял, что не удержит равновесие.

— Дай я, — Цумэ отстранил его и с короткого разбегу врезал плечом так, что дверь влетела внутрь. Петли и замок выдернуло с мясом, и за грохотом двери тут же раздались три выстрела. Мэй, впрыгивая в кабинет, еле сумела разминуться с летящим через всю комнату маленьким пистолетом. Она прицелилась туда, где намётанным глазом уловила движение — но огневая поддержка Игорю была не нужна: правой рукой он уже прижимал лицом к стене маленькую полуседую женщину в чёрном, держа ее за шею сзади. Игорю нужна была помощь совсем другого рода — левая рука висела как ядро на цепи, его даже кренило слегка на левую сторону. Плечо и так было не в лучшем состоянии, а последний выстрел, кажется, перебил кость. Впрочем, это не самое серьёзное, человек бы до этой двери просто не дошел…

Увидев входящего Энея, Эллерт узнала его сквозь грим и оскалилась:

— Маленький, злобный, мстительный идиот. Вы знали, что у меня приказ. Вы знали, что мои люди будут стрелять. Что они обязаны стрелять. Что, не хватило ума узнать, где я живу?

— И головой в капкан? — Мэй оскалилась не менее горько. По боку ее комбинезона расплывалась полоса… по ребрам, несерьезно, царапина, поболит и перестанет, ниже тоже пустяки, молодец Игорь, пакет, абсорбент, этаж мы зажигать не будем, так что не стоит оставлять здесь лишнюю кровь.

— Я обещал не приходить к вам по ночам, — Эней достал из кармана ту самую фляжку, из которой поил журналиста. — Я соврал. Выпейте со мной, Стелла.

— А зачем? — поинтересовалась бабушка.

— Ну, я же выпил с вами.

— Вы идиот. А я не вижу смысла.

— Пойди принеси из коридора ковёр, — демонстративно по-немецки сказала Мэй, повернувшись к Десперадо. — А я придушу эту старую шлюху, чтобы не пищала. И пойдём отсюда.

— Без ковра обойдемся, — Цумэ сжал шею Стеллы чуть сильнее. — Ни Клеопатры, ни Роксаны я тут не вижу.

Стелла попыталась отбиваться, но кровоснабжение мозга было нарушено серьёзно, и хватило её ненадолго. Подошедший Десперадо — Костя, посмотришь, что у него с рукой — вскинул её легкое, сухое тело на плечо и вышел вон. Игорь двинулся за ним, опираясь на Костю. Андрей задержался на минуту — взял на столе жирный малиновый маркер и нарисовал им на оконном стекле иероглиф «тэнтю». Потом вынул из стационарного компа блок памяти. Эллерт попыталась его раздолбать, но оперативку она не уничтожила, а самые главные сведения Андрей надеялся вынуть из сервера «Глобо».

— Я понесу, — сказала Мэй, отбирая у него пакет.

* * *

Придя в себя, Аннемари Эллерт обнаружила, что лежит в шкафу, а шкаф едет в машине. Можно было бы побиться об заклад, что это тот самый шкаф, но вот партнера для заклада не было. Если они меня везут убивать в южный док, подумала она — это будет шутка в совсем дурном вкусе.

Вкус у выкормышей Ростбифа и вправду оказался дурной, хотя, по запаху судя, это был не южный, а какой-то другой док — не промышленный. Фрау Эллерт вынули из шкафа и засунули в форпик. Потом были шаги, голоса, звук мотора и лёгкая речная качка. Аннемари Эллерт начала отсчитывать время и вышло у нее что-то вроде трёх четвертей часа между тем моментом, когда ее затолкали в каморку под палубой и тем моментом, когда её извлекли на воздух и посадили в шезлонг.

Эней сел напротив, на бухту каната. Ещё трое стояли позади и впереди — треугольником. Сквозь занавески салона пробивался жёлтый свет, бакены обозначали фарватер, где-то вдали горела цепочка огней — слишком далеко, чтобы Аннемари Эллерт могла узнать ландшафт. Над водой склонялись какие-то деревья, но Гамбург — город большой, они не могли за сорок пять минут покинуть его на яхте, разве что… Разве что она была без сознания дольше, чем предполагала, и док, где ее перегрузили из машины в форпик, был уже за городом… Нет, вряд ли: это какая-то «зелёная зона» в городе. Огни далеко, и люди далеко, и никто не придет на помощь.

Фрау Эллерт несколько раз резко дернула шеей. Было слышно, как с хрустом встали на место сместившиеся позвонки.

— Как я уже говорила, вы — злобный идиот. Вас даже возраст не извиняет.

— Если бы вам вправду было жалко своих охранников, — глухо сказал Эней, — вы бы повели себя со мной по-честному. Или допросили, прежде чем убивать, узнали, где группа и сыграли на опережение. А теперь… теперь вы мне расскажете всё, что знаете. О нас, о наших связях, о том, где и как хранятся данные… о Ростбифе — и обо всех, кто его приговорил.

Ему было нелегко удержать взгляд на лице фрау Эллерт — реальность начала смещаться куда-то вправо, словно они все кружились на огромном диске против часовой стрелки.

— С вами, молодой человек, бессмысленно по-честному. Потому что вам все равно, сквозь кого проходить, — глаза женщины были тусклыми. — Я, видите ли, тоже идиотка. Я надеялась, что ваши попробуют прихватить меня по дороге, откатятся и придут в чувство. И уж на это… — её лицо перекосилось так, что не нужно было быть телепатом, чтобы понять, что она говорит об Игоре, — я тоже не рассчитывала. Кем будете кормить вашего варка, когда «предатели» кончатся? Не удивительно, что Юпитер принял вас за СБ.

— Я сказал вам правду. Варка больше нет. Он не варк, — Эней вытолкнул из горла внезапно возникшую воздушную пробку. — Он данпил. Можете встать, подойти и потрогать. Приложить кусочек серебра. Он не проснётся даже.

— Обязательно. Но… позвольте, да с этого надо было начинать… — если и были у кого сомнения, что журналистика — вторая древнейшая профессия, то они должны были испариться тут же. Только что в кресле сидело серое, неживое существо — и вот глаза горят, на щеках румянец, спина прямая, руки вцепились в подлокотники шезлонга. — Это не спонтанное исцеление? Это действительно методика? Хотя бы наполовину надёжная? Вы поэтому заинтересовались О'Нейлом?

Мэй качнулась вперёд…

— Да подождите вы с этими глупостями, — отмела её бровью фрау Эллерт. — Штаб прогнил целиком, кто не продал, тот боится. За то, чтобы сдать Ростбифа с Пеликаном, голосовали все, кроме меня и Рено, а решение молчать об этом деле было принято единогласно. Контрабандистов я просто нашла. Каспер использовал воду слишком часто, у меня накопились данные — а в числе тех, кого отбил Михель в Братиславе, был человек с дипломом по гражданскому судостроению. Сравнительно недавно кусочки состыковались. Это моё, я ни с кем не делилась, но кто-то другой мог сделать те же выводы. Но все это не важно. А вот он важен. Вы этого добивались, молодой человек? Как это произошло? При каких обстоятельствах?

Энея качнуло. Вот, значит, как. Значит, если бы я рассказал про такой полезный горшочек — меня бы пощадили… Добрая бабушка. Нет, нельзя, это опять «пыль»…

— Над ним был совершен обряд экзорцизма, — сказал он. — На моих глазах.

Пока они поднимались по Эльбе вверх, Эней ещё немного полежал в обнимку с аппаратом, и ему опять полегчало. Но вспышка гнева, даже подавленная — это снова учащенное сердцебиение и подача новой порции отравы… Эней уже научился предчувствовать появление галлюцинаций.

— Что значит — экзорцизма? — лицо доброй бабушки снова опало.

Он плохо видел Стеллу — как в тусклом стекле. Мир окрасился в разные оттенки тёмно-зеленого. Эней сосредоточился на допросе — как в додзё, как на операции. Думать было тяжело, мысли пузырями уходили вверх.

— Ну, как что — как обычно, — сказал он, потом истратил несколько вдохов на то, чтобы сформулировать по-немецки: — «Во имя Господа нашего Иисуса Христа, замолчи и выйди из этого человека». Вы… Евангелие читали?

Что-то я не то несу, думал он. Правду же говорю, а не то…

— Вы сошли с ума? Если бы это было так просто…

Сошёл. Как Райнер. Как О'Нейл. О'Нейла штаб тоже не жаловал. Штаб. Нами правят крысы, у них есть крысиный король, с тремя головами и в короне… Одна палочка и девять дырочек победят целую армию… тьфу, надеюсь, я не вслух это сказал. Или хотя бы по-русски…

— Но всё равно, вы должны были сказать мне сразу, — эти слова вышли изо рта фрау Эллерт заключенными в комиксовый «баллончик», повисели в воздухе и лопнули.

— Чтобы вы знали, кого вам брать живым? А остальных — в расход? — Эней прикрыл глаза, надеясь, что так станет легче. Стало. — Сколько лет штаб торговал нами с варками? Под тем же соусом: сохранить как можно больше жизней? Чем подполье от кровососов отличается? Они ведь тоже считают, что небольшой процент жертв — приемлемая цена за жизнь остальных.

— А у вас, значит, будет иначе, — усмехнулась Эллерт. — Допустим, у вас что-то сработало, как у О'Нейла. И что же вы будете делать — как О'Нейл, объявите потенциальными пособниками дьявола всех инаковерных?

— Мы просто хотим, чтобы людей перестали жрать…

Он умолк, потому что понял — говорит в пустоту. Она не слушает, не хочет слушать. Старая курва заочно продала его ради еще нескольких лет спокойной жизни. Хрен ей, а не жизнь. Лечь. Нужно пойти и лечь, а то я тут доиграюсь.

— Кэп, — сказал в ухе Антон. — Я, кажется, отследил хранилище, но там система самоуничтожения. Я её не обойду, даже с командой не обойду.

— И вы сегодня сожрали как минимум пятерых — и рисковали жизнями еще четверых гражданских, чтобы иметь возможность сказать мне эти слова.

И тут Эней понял, что на вопрос об О'Нейле не сказал ей «нет». Ни тогда в кабинете, ни сейчас. Сознание пропустило оборот. Или не сознание. Он не сказал «нет», а она услышала, что он не сказал. Он ошибся дважды в одном месте. Может быть, не случайно, может быть, потому что где-то внутри хотел войны, хотел, чтобы кончилась эта мутная карусель и всё стало ясно. Но не сознательно, не… Вот что она подумала, вот что она увидела — и не удивилась, конечно же, с её-то опытом — две трети радикальных групп требуют ещё и не такого, и половину этих двух третей он сам бы отстрелил для профилактики, будь у него на то силы и время, и спокойно бы спал по ночам…

— Я днем пришел к вам безоружный и только что не голый. Мир предлагать. Вы плохо слушали меня, я плохо слушал вас, но я пришел с миром, а вы меня убили, пытались. Какой плохой мальчик — вместо чтоб тихо сдохнуть, взял да и отбился. Бегаю тут, спать мешаю…

— Кэп, ты осторожнее, — сказал Костя по-русски. — Тебя сейчас поведёт, я смотрю. Или уже повело?

Эней кивнул.

— Да, хватит, — он снова повернулся к Эллерт. — Я не в том состоянии сейчас, чтобы долго вас уговаривать. И времени у нас маловато. Мне нужны ваши коды и пароли к базам данных. Мне нужно точно знать, кто, где и когда.

Фрау Эллерт обвела взглядом всю эту довольно живописную группу — полотняно-бледного Энея, который чуть не падал в обморок, красивую квартеронку с недобрым взглядом, здоровенного бородатого парня и молчаливого серолицего — видно, тоже сколько-то крови потерял — парня поменьше. И ей вдруг стало всё равно.

— Молодые люди, вы мне надоели. Вами стоило бы заняться, а штабом точно стоит заняться, но на первое у меня нет сил, а второе я вам не доверю. Робертсон сейчас в Копенгагене, глава тамошнего отделения «Сименса». Кто-нибудь из вас другого да убьёт, всё мир безопаснее станет.

— Логин и пароль к серверу с базой данных, — теперь у Энея ни с того ни с сего начали дёргаться мышцы лица — то одна, то другая, причем те, которые, по идее, дергаться вообще не должны. Он старался управлять хотя бы голосом, и от этого голос получался сдавленным и низким.

Кто говорил, что русский — лучший язык для ругани? Фразу, которую хрупкая старушка тщательно выговорила в ответ, ни по-русски, ни по-польски подумать невозможно было, не то, что произнести. А всего три слова. Правда, длинных.

Тут вступила Малгожата — и стало ясно, что нехватку языковой специфики польки с лихвой компенсируют темпераментом.

— Знаешь что, курва? — фраза началась где-то на грудных низах меццо, и постепенно разворачивалась, ускоряясь и взлетая по нотному стану до колоратуры. — У меня не так много мужей, чтобы я спокойно смотрела, как старые суки травят их всякой дрянью и топят как котят! Мне наплевать на штаб, на подполье, на варков и на весь этот сраный мир — но в нем есть один человек, ради которого мне хочется жить, и этого человека ты чуть не убила! Если ты можешь ему что-то сказать — говори, и быстро. Потому что иначе я попрошу его выйти, и у нас тут будет приватный женский разговор.

Фрау Эллерт, сощурившись, посмотрела на Энея.

— Ну что, разрешишь ей? А вдруг получится?

Искушение было сильным. Свалить всё на Мэй — и ни о чем не думать, пока дело не закончится.

Да ты что, идиот! — тут же закричал он мысленно сам на себя.

— Андрюха, мне её увести? — спросил Кен. Он ни черта не понимал из того, что было сказано — но видел, что дело принимает гнусный оборот. Тот самый оборот…

— Да, — кивнул Эней.

— О чём это вы? — резко спросила Мэй.

— Он проводит тебя в салон.

— Он может идти куда хочет, я остаюсь здесь.

— Нет, не остаёшься. Ты не держишь себя в руках.

— Хорошо, я сейчас возьму себя в руки. Эней, мы должны её расколоть. А у тебя не хватит сил. Отдай её мне. Отдай. Я тебя прошу. Я тебя о чём-нибудь когда-нибудь просила?

— Попроси о другом.

Мэй склонилась к Энею и взяла его за плечи.

— Ты сейчас медленно соображаешь. Тебе плохо, я же вижу. Ты пойди, полежи. А я здесь все закончу. Еноту нужен логин? Все ему будет — логин, пароль, полный список крыс… дай мне двадцать минут — и у вас всё будет…

Эней кивнул Косте и тот взял Мэй за плечо.

— Пошли отдохнём.

Он недооценил бойцовские качества «черной жемчужины». Аго-каката в исполнении женщины на каблуках, хоть и невысоких — страшная вещь. Даже если женщина ранена и про себя мечтает о поверхности, на которую можно упасть. Костя не мог даже крикнуть — только опустился на колени, дыша через оскаленные зубы.

Уловив движение сбоку, Мэй ударила и туда — махнула ножнами, без всяких мыслей, на одних рефлексах. Эней, пойманный посередине попытки провести захват, шатнулся от удара, неловко переступил, под колени ему подвернулась бухта — и не подхвати его вовремя Десперадо, он нырнул бы ещё раз.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Фрау Эллерт, закинув ногу на ногу, театрально аплодировала.

— Давай. И вот так любого, кто помешает в святом деле. С предателями всё можно, — губы фрау Эллерт стянулись в ниточку. — С убийцами всё можно, правда? А то, что делаете вы — это совсем другое. Это по необходимости. Или ради Бога. Во имя торжества истины, ради искоренения пособников дьявола.

Мэй резко развернулась, дрожа всем телом.

— Всё лучше, чем по-твоему, ведьма! Ах, мне отдали приказ — а сама я чистенькая! Так вот, я тебе говорю: мне никто никаких приказов не отдавал! И на Бога мне плевать. Я сейчас сделаю то, что давно хочу сделать — по собственному желанию!

Костя всё ещё не оправился после удара в пах, Эней — после удара в бок, а руки Десперадо были заняты Энеем, впрочем, похоже, он как раз не имел ничего против.

Движение тёмной ладони было таким быстрым, что никто и не сообразил в первую секунду — отчего это подтянутая пожилая фрау так безобразно хрипит, бьет каблуками в палубу и мотает головой, зажимая рукой ухо. Потом все увидели в пальцах Мэй серьгу — простое элегантное колечко из белого золота.

Выдранное из уха с мясом.

— Логин и пароль, — сказала Мэй. — И попробуй сказать что-нибудь кроме этого, курва. Только попробуй.

— Иди к чёртовой матери! Тебя там хорошо примут! Им нужны девочки, готовые резать старух, — злость в голосе Эллерт не сменилась страхом.

Мэй выдернула у Стеллы вторую серьгу.

— Ах ты кошёлка с дерьмом! — крикнула она, когда взвизг сменился всхлипами. — Ты, значит, стыдишь меня тем, что прожила втрое дольше меня — а за чей счёт? Почему мы должны умирать в двадцать, а вы — жить до ста? Логин и пароль. Не то всё ухо отрежу.

— Вы не хотите жить до ста! Вы вообще не хотите жить! — кровь текла у Стеллы по шее, сейчас она орала не хуже Мэй. — Вы резать хотите! Сначала варков, потом кого угодно. Давай! Доживи до ста! Правнукам рассказывай! Я СБ ни одного имени не сдала — даже тех, кого стоило бы!

— Мэй, отойди, — раздался голос Энея. Такой, что Мэй без разговоров отошла — раньше, чем увидела револьвер.

— Ты никого не будешь пытать в моем присутствии. Пока я в сознании. Кен, уведи её.

В том, что Эней будет стрелять, если Мэй сделает хоть шаг — никто не усомнился ни на секунду, такое у него было лицо. Кен крепко взял Мэй за руку и повёл вниз, свободной рукой прикрывая уязвимое место. Эней повернулся к Эллерт.

— Прошу прощения за… это. Вы… вам нужно было выбрать другое оружие… извините. Нож или пуля, чтобы наверняка. Я правильно вам не нравлюсь. Я и себе не нравлюсь. Я не могу управиться с вашей химией, то есть, я надеюсь, что это химия, а не… У меня слов нет, как сейчас вас всех ненавижу. Но я вас отпущу. Вы не виноваты в том, что я считал, что у меня за спиной стена, а не болото. Я вас отпущу. И будь что будет.

— Ференц. Аш-ве-ге-276-це-12-пе-аш. Это на сегодня. У вас такое в руках, а вы… монте-кристо… — голос был глухим и мёртвым, видно, адреналин отошел. — Меня спалили два года назад. Морис, я точно знаю, но я не могла этого доказать штабу, не объяснив, что произошло. А они попробовали меня на прочность и отпустили. Им нужен был канал, а не имена. Имён у них без меня хватало. И они знали, что я одна всё равно ничего не смогу сделать. А теперь стреляйте.

— Идите, — Эней опустил пистолет и отошел в сторону. — Здесь мелко. Шоссе — в сотне шагов.

— Стреляйте, тупица! Меня возьмут завтра же, не СБ, так подполье, потому что после шума, что вы учинили, скрыться мне теперь негде! А с вами я никуда не пойду. Потому что я знаю, чем это кончится, и не хочу принимать в этом участие. Стреляйте, не то клянусь — завтра у вас на хвосте будет СБ всей Европы, и эта ваша польская сука получит вдесятеро против моего!

Эней выстрелил.

* * *

Игорь спит. Игорь не спит. Игорь мыслию поля мерит от великого Дона до малого Донца…

Мы совершили ошибку. Мы все совершили ошибку. Нам не нужно было связываться со штабом. Там слишком плотно всё закручено, там нельзя скальпелем. Только распутывать, распутывать только — и только когда появятся люди и средства. Не так… не железом, не с налёта. Стукнула земля, зашелестела трава — о борт, почему-то… Нам нужно было уходить в отрыв. Может быть, даже как-то особо эффектно сгореть, чтоб искать перестали. И тихо начать вязать своё. А у нас всё пошло наперекосяк. Кроме, пожалуй, Братиславы. И ведь стучало в него, после Курася уже стучало — нет, не сюда, не ходи, опасно… А он решил, что это наведенное, чужое беспокойство до него добирается. Добралось.

Сейчас и до Энея доберётся — и он захочет свернуть с дороги. А нам уже нельзя. Нам совсем нельзя. Нам теперь нужно сделать так, чтобы штаб сам не захотел нас искать…

И ещё одного я командиру не скажу… не скажу. И Антошка не скажет…

* * *

…К тому моменту как перекрыли порт, «Чёрной стрелы» там уже не было — группа готовилась к отступлению загодя и перед тем, как пойти к Эллерт, Эней увел яхту вверх, в сторону Драге, и поставил на прикол на платной стоянке водохранилища, оплатив сутки.

В двенадцатом часу, безбожно рискуя нарушить правила водного движения, яхта отчалила с дешёвым офисным шкафчиком на борту. Успев уложиться в урочное время, она пристала к другому берегу, более дикому — вдоль него лежала четырёхкилометровая зелёная зона. Яхта провела там ночь, и к утру имела на борту уже не подозрительный шкафчик, а то, что армейцы исстари называют «груз 300». Килограмм примерно пятьдесят.

Утром яхта отправилась по течению выше и пристала к островку, настолько маленькому и никчемному, что, кроме деревянной пристани для любителей рыбачить с лодки, там ничего не было. По всем признакам, её обитатели никуда не торопились, а просто наслаждались отпуском на воде. Двое молодых людей загорали, развалясь на шезлонгах, а девица, которой загорать было совершенно незачем, купалась.

…Эней лежал в своей каюте и смотрел новости через Антонову планшетку. Игорь лежал в соседней — раны затянулись, пули Кен вчера вынул. Бедный Антошка. Не сгорел бы он там, на палубе, заснувши… Эней приподнялся, его сразу же потащило вбок, и он решил снова лечь и продолжить сбор информации.

Полиция выжала из осмотра места происшествия всё, что смогла, и теперь туда пустили журналистов.

— …Тела охранников уже убрали, но стены и потолки по-прежнему забрызганы кровью. Убиты четверо, трое пропали без вести: глава агентства «Глобо» Аннемари Эллерт, сотрудник службы безопасности «Глобо» Генрих Фогель и референт Магдалена Саадат-заде.

В самом деле ещё не нашли девушку или темнят? Или её успели перехватить парни из чёрной машины — и лечь на дно? Эней мысленно пожелал им удачи.

Сцены погрома сменились портретами пропавших. Милая старушка, приятные с виду юноша и девушка…

— Террористы, предположительно — из ультралевой анархической организации «Коммандо Роттенкопфен», также захватили в заложники одного из репортеров «Глобо», Макса Горовица.

Сами «Роттенкопфен» участие в акции отрицали, но на всю сеть восхищались «мужеством неизвестных героев».

А Макс выглядел так, что хоть сейчас хорони — но, принимая свои пятнадцать минут славы, держался бодренько.

— Один из них был размалеван как клоун, — рассказывал он. — Другие в масках. Всего я насчитал пятерых, но могу и ошибаться. Меня заставили выпить наркотик с… каким-то препаратом для лечения глаз… У меня до сих пор всё расплывается…

Это у тебя пройдёт, мысленно сказал Эней. И быстрее, чем у меня.

— Господин Горовиц находился в слишком тяжёлом состоянии, чтобы составить словесный портрет похитителей, — продолжал диктор. — Но, по его словам, двое из пяти преступников — европейцы северного типа, двое — новые европейцы, принадлежность третьего, загримированного под клоуна, пока не установлена. База данных «Глобо» разрушена вирусом, и специалисты сейчас работают над тем, чтобы получить данные камер внутреннего наблюдения. С терактом в здании «Глобо» связана и хулиганская выходка на Бецирксаммт-Эйсбюттель, — картинка сменилась, теперь на ней был давешний кристаллический торговый комплекс с высаженным фасадом. — Эти кадры любезно предоставлены каналу АТ-1 Максом Горовицем, сотрудником «Глобо». Каким образом преступники сумели завладеть первым фургоном — пока неизвестно… Полицейский комиссар Гамбурга Омар Салим, — продолжал диктор, — не сомневается в том, что головной офис был разгромлен террористами-профессионалами, хотя ещё ни одна группировка не взяла на себя ответственность за похищение и убийство. В Гамбурге и по всей прилегающей территории объявлена антитеррористическая тревога…

Диктора сменил «новый европеец» в полицейской форме: комиссар Салим.

— Мы призываем всех граждан сознательно отнестись к поиску террористов. Наши сотрудники, возможно, будут отвлекать вас от работы или отдыха, останавливать на улице и проверять ваши транспортные средства. Но у нас нет другого способа отыскать убийц и восстановить общественный порядок. Прошу вас, докладывайте нам обо всех незнакомых людях в вашем окружении, обо всех, кто ведёт себя странно. Помните: террористы не ходят по улицам с красным черепом на футболке, натянув на головы маски. Они выглядят как вы и я.

Это он прав. Как вы и я. И так и должно остаться. Нужно уходить за Драге и выше — а потом спуститься по каналам, когда они будут измотаны этой беготней, где-то через недельку. Отправить Костю с Антоном, а самим поодиночке наземным транспортом в Глюкштадт… Глюк-штадт… город счастья… Штат глюка… Господи, неужели опять начинается?

Эней, переключил машинку на режим записи, закрыл глаза. Лежать и лежать, пока кровь не очистится вся, пока восемь литров раствора не пройдут через систему. Это двенадцать часов, что ли? Да меня разорвёт от внутреннего напряжения.

А каково Мэй изображать там, снаружи, веселье и детский визг на лужайке? А ещё нужно будет в Драге пошляться по кафе, позаигрывать с барменами… Хотя она сделает всё, что угодно — лишь бы не лежать тут, точнёхонько над головой нашей бабушки Аннемари, со мной, гадом, который был готов в неё стрелять…

«Это безумие», — сказала Мэй, узнав, что Эней хочет похоронить тело Эллерт. Похоронить, а не просто утопить втихаря по тёмному времени. Но тут Энея поддержали все. Даже Десперадо…

…К тому моменту как навалилась темнота, огни города остались далеко позади — только звезды двоились в реке да призрачно мерцали бакены, крашеные флюоресцентной краской. Мотор заглушили — и в полной тишине шестеро встали над телом, зашитым в простыню. Костя сказал недлинную молитву, тело переложили на доску, приподняли край — белый сверток соскользнул в черную воду, и по звездам пошла рябь.

Тело пошло ко дну не сразу — какое-то время плыло довольно близко к поверхности, ткань пузырилась, зашитый в неё груз делал свое дело медленно. Но всё же делал — ткань намокла, тело пошло вниз почти вертикально, оставляя след из мелких серебристых пузырьков. Эней зарядил в барабан один патрон, над рекой раскатился выстрел — а затем всплеск: «Питон» Ростбифа ушел в Эльбу. Больше Эней ничего не мог сделать для старой женщины-солдата.

* * *

Погода стояла прекрасная — для перехода конечно. Прогноз — самый радужный. План отступления не дал ни одной трещины — три недели хождения на яхте оказались достаточной школой, чтобы Антон и Костя смогли спуститься каналами до Глюкштадта.

Костя рассказал, как на обратном пути через Гамбург его проверила полиция. Костя и Антон показали, документы, доверенность на яхту, рассказали историю про польского друга, у которого «накрылся отпуск», позволили обшарить судно (никакого криминала на яхте не было, весь криминал вывез Цумэ), предложили полицейским кофе. Видели ли они этих людей? — им предъявили россыпью кучку снимков, в том числе и старые снимки Энея, и компьютерные реконструкции, в которых, напрягшись, можно было узнать Мэй Дэй и Десперадо. «Нет, не видел. А кто они?» — «Как, вы не слышали последние новости из Гамбурга?» — «Шутите, я от руля не отрывался. А что случилось?» — «Теракт.» — «Вот блин.» — «Простите, что?» — «Это я так, выругался. Гады.» — «Большое спасибо, герр Неверов, герр Маковский» (такой была фамилия в польском аусвайсе Антона). — «Да не за что…»

— Это хорошая новость, — сказал Эней, услышав, что полиция по-прежнему думает, что у него лицо Савина, снимков Мэй и Десперадо в обороте нет, а Ростбиф всё ещё значится в сомнительных покойниках. — Они попетляют какое-то время. Но в канал мы не пойдём. А двинем мы в Санкт-Петер.

— Куда? — изумился Костя.

— Санкт-Петер. Есть тут такой город-тёзка.

Ну и двинули. Погода меняться не собиралась, полиция больше не проявляла интереса к яхте, ребята смогли, наконец, выспаться — словом, все было хорошо, если не считать того, что все было плохо.

И когда между Энеем и Мэй грохнуло, все почувствовали облегчение, как после грозы. А грохнуло знатно. И деваться на десятиметровой яхте было совершенно некуда.

— Милые бранятся — только тешатся, — сморщился Игорь. — Когда ж они натешатся, наши Бонни и Клайд…

Правда, бранилась в основном Мэй. И как бранилась. Стах бы покраснел.

— Сильно фонит? — поинтересовался Антон.

— До небес.

Наконец, дверь носовой каюты с грохотом раздвинулась и с таким же грохотом схлопнулась. Пригнувшись, чтобы заглянуть через окно в салон, Антон увидел Энея — тот стоял, упершись руками в стол, и смотрел на столешницу так, как будто это она, а не Мэй, только что поминала всю родословную балтийской селёдки, начиная с Дарвина. Не замечая Антона, командир поднял руку, словно продолжал диалог без слов — и уронил её в жесте отчаяния. Глянул вокруг, не обнаружил ничего, пригодного к употреблению в качестве поля яростной деятельности — посуда перемыта, еда подъедена — и хлопнулся на диван, руки на тот же стол, головой на руки.

— Иди поговори с ним, — шепнул Антон Косте, выпрямляясь.

— Я?

— Ты у нас поп. Иди.

— Я… не думаю, что ему нужен поп.

— Ты знаешь, как с ним разговаривать.

— Ему сейчас не нужен исповедник. Ему с человеком поговорить надо.

— А ты кто, ископаемая рыба латимерия?

Десперадо ткнул Костю в бок и одними губами, но весьма энергично сказал: «Иди!»

— Пойми, — объяснил Игорь. — Я для него пока еще — чужой. Антошка — ребенок, а Десперадо, конечно, прекрасный слушатель, но…

— Я понял, — Костя вздохнул, передал штурвал Игорю и спустился в кухню, ощущая себя кистеперой и напрочь ископаемой рыбой латимерией.

Из-за дверей носовой каюты доносились сдавленные рыдания. Эней поднял голову и вопросительно посмотрел на Костю.

Кен молча открыл бар, достал две стопки, налил в обе коньяку до половины и одну пододвинул к Энею. Он ждал отказа, но кэп неожиданно легко опрокинул полсотни, шумно вдохнул через нос и выдохнул через рот.

Костя опустошил свой стаканчик и налил еще. Повторили.

— За что она на тебя ополчилась? — спросил Кен.

— А почему ты решил, что не я на неё?

— А потому что я вас уже немного знаю.

Эней потер ладонью лицо с такой силой, словно хотел напрочь содрать кожу.

— Ты не поверишь — за то, что я исповедовался.

— Фигассе, — Костя чуть повысил голос, чтобы услышали и в каюте. — У нас в группе разве не свобода совести?

— Свобода, — вздохнул Эней. — Но… как бы это тебе сказать. Ей кажется, что я считаю себя чистеньким. А я — нет. Мне не стало лучше, Костя. Но она не верит. Если не стало — тогда зачем? А если бы стало… Ты знаешь, если бы мне полегчало, я бы, наверное, перестал исповедоваться. Я… только сейчас это понял, Костя, что… это было бы неправильно.

— Почему же… — медленно проговорил Костя. — Не всегда. Но насчёт себя и сейчас ты прав. Это было бы неправильно. Мы совершили дело паскудное, и забыть его, как не было или сказать, что так и надо — мы не можем. На то мы и люди, что не можем.

В паузу, которая возникла за этими его словами, поместились ещё две рюмки коньяка.

— Как… — наконец выдавил из себя Эней. — Как объяснить, что я её не презираю. Что не могу. И никакая она не «такая»… потому что «такой» — это как раз я… Это же я нас во все это втравил. И как еще зеркало от моей морды не треснуло…

— Кэп, мы не младенцы, — сказал Костя. — Пусть даже ты был не в себе — мы за тобой шли с открытыми глазами. И я, и она…

— Я не об этом, — Эней махнул рукой.

— Нет, ты именно об этом. И я об этом, и она об этом. Потому что одно дело — убить человека. И другое дело — хотеть убить.

— Я хотел её убить, — почти без голоса, на одном сипе сказал Эней. — Понимаешь? Не потому что дисциплина. И не потому, что не подчинилась. Просто если бы она… если бы я ей позволил… я бы не смог её больше любить. Вот бред… убил, чтобы не разлюбить… Но я же люблю её, Костя. Как я мог?

— Она тебе этого не может простить?

— Этого я себе не могу простить. И не хочу. Понимаешь?

— А то.

Плохо понимать других. Плохо. А еще хуже, разобравшись, увидеть, что тебя трясёт от того же самого. И что ты ни в пень не знаешь, что самому-то с этим делать.

— Ты не та инстанция, чтобы прощать или не прощать себя. Нет у тебя полномочий на это.

— А у кого?

— У того, перед кем ты виноват. И у того, перед кем вы оба виноваты. Знаешь… послушай-ка одну историю для общего развития. К вопросу о том, как жить дальше. Ты краешек её слышал, но насчёт самого главного не в курсе. Жил-был на свете мальчик Костя. Захотелось Косте мир посмотреть, себя показать — и чтоб за это ещё и заплатили. Пошёл мальчик Костя в армию, а по материальной части его Бог не обидел — и загремел Костя в морской десант. Аккурат семь годиков тому.

В глазах Энея что-то блеснуло.

— Ирландия?

— Она самая. Очередная «гуманитарная интервенция», но это-то не важно. Расскажу только о том, как я обратился.

Он налил еще сто грамм и выпил одним духом.

— Мы конвой вели, в Антрим. Погода — хуже некуда, метеорологи опять промахнулись, не скажешь, как. Дождь сплошной, и ветер. В общем, поддержка сверху запаздывает минут на пять, если не на десять, а беспилотники еще и чудят. А обстоятельства натурально партизанские — когда угодно, где угодно и что угодно. И с использованием чего попало. И пленных не берут, напрочь. И не разбирают — военный конвой или лекарства кому везёт. У нас никто не понимал ни рожна — сволочи, мы ж с вами не воюем. Если б воевали, мы бы весь ваш остров раскатали в тонкий блин — долго ли, умеючи. Но кто ж после Полуночи на такое пойдет? А эти как будто не знают… Мы для них не люди, а так — саранча. И вот после одной такой атаки мы прихватили пленного. Сами удивились. Оружия у него не было. Священник. Один из этих, из-за которых тут весь этот кавардак…

Костя повертел стакан в руке, но наливать не стал.

— Это было как сумасшествие какое-то. Я не думал, что с ребятами такое может сделаться. Сначала его просто трясли — объясни. Какого ж вы? А он «прости их, ибо не ведают». Я не понял сразу — мой английский, да тамошний выговор. А кто понял, те разозлились уже всерьез. Стоит он тут, кашицу свою несет, лицемер. А вокруг такое «прости», что дальше некуда уже. Невозможно было терпеть. Вот и двинули ему, чтобы он врать хотя бы перестал. А он за своё. И тут один… кретин выключил связь.

Костя посмотрел на неподвижное лицо Энея, вспомнил, что Игорь рассказывал про мотель и моторовцев.

— Стреляли по рукам, по ногам… Из трофейной пукалки старой, чтобы не сразу умер. А он, пока мог говорить, говорил — Боже, прости им, как простил своим… марана та, ребята, — говорил… Я в него не стрелял. Я мог бы одной пулей положить всему конец — но я… растерялся. Не испугался даже. Просто не понимал, что происходит, и как это могло случиться — здесь, сейчас, со мной, с ребятами… А они потом уговорили себя, что ничего не случилось. Даже во время разбирательства повторяли. Да, — кивнул Костя, — конечно разбирательство, а как же? Связь, она пропадать не должна. И гражданских вне боя убивать тоже нельзя, а уж тем более так. Люди от этого портятся. Наши вот испортились. В один голос почти — мол, какой же это человек? Фанатик. В него стреляют, а он… Если бы он нас хотя бы обматерил, а так — понятно, что оборотень. В общем, тех, кто бил и стрелял — под суд, остальным втык за нарушение инструкции. А мне как-то показалось, что не инструкцию я там нарушил… Не только инструкцию…

— И ты… перевёлся в санвойска.

— Сэр, так точно, сэр.

Он заметил, что дверь носовой каюты приоткрыта и в щели блестит тёмно-карий глаз. Мэй по-русски не говорила, но понимала, похоже, довольно много.

— И как к этому отнеслись?

— Отлично. Им неустойчивый элемент в десанте нужен как лишняя дырка в затылке. Отправили на переподготовку.

— И помогло? — Эней уже, кажется, тоже сообразил, что разговор идет для двоих.

— Кому? Мне — как видишь… Одним словом… у нас есть то, что было, и есть то, что есть. И нет того, что будет. Что решим, то и будет. Знаешь, где лежат грабли — вот и не наступай.

— Как прикажешь не наступать? Как у вас там в армии говорят — от забора и до вечера? Грабли и грабли.

— Мы тут с Игорем прикидывали. Боевую мы… не обойдем. Потому что они нас в покое не оставят — особенно теперь. А потом бросать надо. Говорил же твой командир про каких-то людей, у которых придумано что-то…

— Мэй, — притворяться, что они не замечают, было уже бесполезно. — Дай планшетку.

В каюте пошуршали, потом Мэй раздвинула створки двери и протянула мужу планшетку на ремне. Эней снял с шеи флешку, вставил в гнездо.

— Эй, на палубе! Глуши мотор, иди сюда!

В проеме появилась голова Игоря.

— Светопреставление закончилось?

— Нет, — сказал Эней, — мы на стадии планирования.

Все уселись за стол.

— Тоха, свари кофе, — попросил Эней. — Меня что-то от коньяка развезло. Значит, так…

Аналитика следовало искать в Ниме. Псевдо — «Тезка той дамы, которая сделала твоему тезке лишнего врага — но не по твоей любимой книге, а по оригиналу» — потребовало путешествия в Сеть за «Энеидой» не Котляревского, а Вергилия. У Котляревского фурию звали Тезифона. «Потiм i Турна навiстила пресуча лютая яга, i из цього князька зробила Энею лишнього врага…» А у Вергилия имя фурии было Алекто. Ну а мистический брат Энея жил в Екатеринбурге.

— А почему мистический? — спросил тогда Антон.

— А потому что мы не знали друг друга, а когда увидели — оказалось, что мы похожи как братья. Он на четыре года старше. Даже фамилии похожи — его зовут Александр Винтер, и в Йомсбург его переправляли как раз мы с Ростбифом.

— Что за история?

— А у него за невестой охотился один. Лично за ней. Шантажировал. Квоту он свою выбрал уже, но ведь добровольно-то и сверх квоты можно…

— А сам этот брат твой мистический — не мог принцессу спасти?

— Рвался, еле удержали. Он же не боец, он бы пропал. Там даже Ростбиф спасовал — стрелять стрёмно было. Варк был слишком старый. И слишком близко к ней подобрался. Нас ведь не потому готовят в мечники, что катана вся такая красивая и блестящая, а потому что стрелять можно не всегда. А тут все, из чего его можно было сделать наверняка, уложило бы обоих.

— Мама дорогая, — вырвалось у Антона. На стол опустилась колба с кофе эспрессо. — Но всё-таки. Мы меняем курс?

— Нет, — Эней поморщился на «эспрессо». Он любил «капуччино». — Мы идем в Гесер. Закончить и забыть.

— Закончим, — сказал Игорь, — и займёмся, наконец, делом.

Эней положил руку на стол ладонью вверх. Сверху положила руку Мэй. Антон. Игорь. Десперадо. Костя. Эней «разбил».

— Кстати о варках, — сказал Костя. — Ребята, тут я в своих файлах с молитвами одну классную штуку нарыл. Называется «Молитва оленя». Или «Щит святого Патрика». По-моему, как раз для нас.

Эней раскрыл файл по его указанию. Начал читать. Улыбнулся.

— Да, Кен, ты прав. Это как раз для нас.

Интермедия. Человек искусства

Компания подобралась странная — возможно, потому что Каменевский приехал прямо из министерства международных связей и совершенно случайно прихватил с собой Лири и Гарфилда, представителей Конфедерации. Лири тут же начал обхаживать Майю на предмет участия в послезавтрашнем благотворительном концерте — больших ирландских посиделках в честь дня Патрика. Эти посиделки уже вошли в моду в Европах, а теперь вот приживались в Москве под девизом «среди ирландцев большинство все-таки не террористы». В мире более тринадцати миллионов ирландцев, распространялся Лири. Из них всего четыре — на Острове. Из тех, кто живет на Острове, не более четверти придерживаются религиозных предрассудков и сепаратистских убеждений. Из них не более двадцатой части предпринимают какие-то реальные действия против Аахена на Острове или на Материке. И даже среди этих убийц совсем немного. Спрашивается: почему клеймо заведомых террористов висит на тринадцати миллионах человек из-за нескольких сотен мерзавцев?

— Потому что на них не написано, что они мерзавцы, — логично заключила Керимбекова, коллега Сергея по ЦСУ. — Пока кто-то из них не взорвет супермаркет или станцию метро. А как начнут опознавать, так и окажется, что фамилия у половины начинается на «О». Или что он эту «О» вычеркнул, чтобы было легче вписаться в общество.

Лири наступили на больную мозоль. Будь Майя на этой вечеринке как частное лицо, она напомнила бы Керимбековой, что каких-то сто лет назад точно так же рассуждали о тех, чья фамилия заканчивается на «еков», «аев», да и «изов» тоже. А потом ушла бы к чертовой матери. Но она была здесь как гейша. Коня в гости зовут не меду пить, а воду возить — и Майя немедленно вмешивалась в мужской разговор, подливала одному и другому, переключала их на иных собеседников, играла и пела, и подыгрывала, когда пели другие, танцевала со всеми по очереди — словом, возила воду и проклинала все на свете: Селянинова, поскупившегося на двух гейш для вечеринки, Каменевского, у которого на хвосте притащилась американская парочка, не дающая ей обхаживать Ганжу, Керимбекову с ее вожжой под хвостом, Лири с его благотворительным концертом, те паскудные обстоятельства, из-за которых она не могла от водовозного мероприятия отказаться — и скопом весь ублюдочный мир, где живет тринадцать миллионов ирландцев и всего несколько сотен террористов, которых, естественно, не дозовешься, когда они нужны.

Наконец Лири вытянул из нее клятвенное обещание появиться на благотворительном концерте. В конце концов, подумала Майя, к Патрику она будет или мертва, или так рада, что удалось отделаться от Старкова, что споет им и спляшет — аж дым пойдет.

А лучше все же без дыма, потому что не один в мире Старков — и мало ли кто еще любит искусство на блюде и с печеным яблоком в стратегически избранной точке.

Уже ближе к концу гулянки Майя смогла потанцевать с Ганжой. Связь их пребывала в полудохлом состоянии — главным образом по ее желанию. Гейшам не следует заводить стойкие привязанности — если не из милосердия, то хотя бы из самосохранения. Потому что если мужчина разрушит свою жизнь из-за яркой бабочки — то виноватой, конечно, окажется она. Слава женщины-вамп прилипчива, отделаться от нее тяжело, а работать только в этом амплуа и неприятно, и невыгодно. Нет, бабочка должна быть эпизодом, о котором вспоминают с теплом и благодарностью. Тепло и благодарность приносят в будущем небольшие дивиденды, а от вулканических страстей остается только вулканический пепел. На котором, впрочем, тоже все неплохо растет… но далеко не сразу. А еще он время от времени хоронит города. Не то, чтобы ее городу сейчас что-то могло повредить.

Она как бы невзначай коснулась партнера бедром. Она назвала его Сережей. Она разбудила не такие уж старые воспоминания — и еще не отзвучала «Вернись в Сорренто», как он на ухо попросил ее завершить этот вечер у него дома.

По правилам она могла отказать. И конечно, не собиралась отказывать. Сергей не был самым влиятельным из ее клиентов — но он был молод, жаден и очень любил гордиться собой. И не совсем без оснований. Он действительно кое-что мог, и по счастью — именно то, что нужно, и ему нравилось думать, что он может много. Как в одной старинной песенке поется, «на хвастуна не нужен нож…»

После вечерники, распрощавшись с гостеприимным хозяином и взяв чип, Майя пошла с Сережей в грузинский ресторан. Он пил кофе. Она ела сациви: за весь вечер удалось вбросить в себя только четыре тарталетки, а чувство было такое, словно вагон разгружала — при том, что ночью отдыха опять не предвиделось. Некогда дамы перед суаре плотно обедали, чтобы потом деликатно клевать, как предписано этикетом. Только Майе этот рецепт не помогал — она начинала клевать носом.

Потом они поехали к Сергею домой и освежили воспоминания. Какое-то время после душа Майя колебалась: сказать сейчас или наутро? Нет, утром он будет собираться на работу, хмур с недосыпу и вообще… А сейчас… добыть гору сокровищ или разрушить город этому джинну не под силу, но вот деревянную пайцзу он сотворить вполне способен.

— Сережа, — сказала она, разливая чай. — Со мной случилась беда. Мне нужна пайцза.

По лицу Сергея, длинному, слегка помятому, будто рой солнечных зайчиков пробежал. Разочарование — значит, все что было сегодня, было не просто так; раздражение; интерес — что стряслось; осознание — к нему обратились, рассчитывая, что у него найдется управа на старшего; согласие — найдется, у него, да, найдется; благосклонное — ну чего еще ждать от гейши, конечно, все в свою пользу, но зато… Все это — в доли секунды, и разглядеть успеешь едва. Так оно у многих, кто имеет дело со старшими.

— А что случилось? — спросил он наконец с теплым, даже неподдельным участием.

— Ты же знаешь, я никогда раньше не просила… — Майя поболтала ложкой в чашке, — и не попросила бы. Я думала, это будет быстро: однажды подойдут на улице или в кафе, и… все. Но оказалось, кое-кто может изводить неделями. У меня нет сил, Сережа. Мне нужно, чтобы он отстал.

— Но это ведь не «королевская охота», так? — уточнил Сергей.

— Нет, если Старков пока еще не король.

— Старков? — Сергей вдруг улыбнулся, в основном глазами, как улыбается цапля, глядя на особо крупный экземпляр лягушки. — Он к тебе прилип? И хочет согласия?

Майя кивнула. Тут можно было даже не врать, все так и было. Прилип и хотел согласия.

— Хорошо, — решительно сказал Сергей. — Он отлипнет. Он дорогу к тебе забудет.

Майя улыбнулась.

— Как я люблю сильных мужчин…

— Если бы ты любила одного сильного мужчину, — Сергей плотоядно потянулся. — Одного и только одного… А именно — меня.

— То я бы тебя тут же перестала интересовать, — закончила Майя. — Ты же сам знаешь, тебе нужны препятствия.

— Это да. Это верно, — Сергей уже чуть ли не мурлыкал. До чего же люди готовы верить любой чепухе, лестной для себя… Ему и вправду нужны были препятствия. Умеренные и аккуратные препятствия. Подъем на шеститысячник в идеальную погоду с хорошей профессиональной командой по проложенному маршруту.

Ну что ж, если Старков — умеренное и аккуратное препятствие, то тем лучше. Это даже приятно.

День прошел за ерундой. Клиентов у нее по расписанию не было, Майя немного порепетировала, потом созвонилась с мистером Лири и пошла в Ирландский клуб — посмотреть зал, оценить акустику и общий уровень грядущего приема, который всегда виден при подготовке.

Уровень обещал быть высоким. Зальчик на триста мест украшали трилистниками из зеленой фольги и арфами из золотой — ручная работа, а не световой эффект. Маленькая сцена убрана в голубое с золотом. Мистер Лири и его жена, распорядительница вечеринки, улыбались и трясли Майе руки.

Установили репертуар: шесть песен, начиная со «Звездочки графства Даун» и заканчивая «Бродягой». Все по-русски, мистер Лири очень на этом настаивал. В самый разгар разговора просвистел майин комм.

— Да, — она, не глядя, нажала кнопку соединения.

— Ты напрасно обратилась к Ганже, — сказал в наушнике голос, от которого между лопаток волосы встали дыбом.

— Убирайся к чертям, — нежно сказала Майя в микрофон и отключила комм.

Мистер Лири наклонил голову:

— Что-нибудь случилось?

— Поклонник, — улыбнулась Майя, — издержки профессии.

Они еще немного поговорили, потом распрощались, потом Майя нашла банкомат и перенесла деньги с двух последних чипов на свою карточку — после чего активировала комм, и обнаружила пропущенный звонок от Сергея, за которым следовало текстовое сообщение: «Свяжись со мной немедленно». Сообщение было послано восемь минут назад, часы показывали пол-седьмого — значит, Сергей задержался на работе. В общем-то, в их конторе это было принято.

«Ты напрасно обратилась…» Нет, не может быть. Сколько лет Старкову — двадцать пять? Сергей не один, он не сам по себе, он начальник отдела в московском отделении ЦСУ 1, за ним — его отдел, его начальство, за ним Аахен. Старков не мог ничего ему сделать. Не посмел бы.

— Сережа?

— О, наконец-то! — он был раздражен, даже зол. — Ты знаешь, мне не нравится, когда меня так обманывают.

— Сережа, я никогда бы и не подумала обманывать тебя!

— Такие вещи не обсуждают по комму. Будь через полчаса в «Капитолии». Нам нужно объясниться.

Что? Что произошло? Что ему сказали? Он был раздражен, не испуган. Но по комму говорить не захотел.

В «Капитолии» гудела толпа, это был, в общем-то не ресторан, а кафе-бар с обильной закуской. Майя успела туда раньше, чем Сергей и дико разозлилась: уж он-то всяко мог опередить ее, пока она ловила такси. Волосы промокли: внезапно пошел холодный дождь, зонта у Майи при себе не было, а шапок она не любила и всегда зимой держалась до последнего, а весной снимала головной убор первой. Майя отошла в женскую комнату и подставила голову под сушилку для рук.

Волосы вполне можно было и уложить, но… Пожалуй не стоит. Будем подрублены и уязвимы.

Когда она вернулась, Сергей уже сидел за столом и листал меню.

— Здравствуй, — Майя села напротив. — Ты чего такой хмурый? Кто тебя охмурил?

— Знаешь, я в таком настроении, что на меня эти штучки не действуют, — он ткнул пальцем в две позиции, меню пискнуло — сигнал передан на кухню.

— Скажи, наконец, что случилось, — Майя взяла меню и заказала мясо по-болонски.

— Ты прекрасно знаешь, — надулся Сергей. — Ты обманула меня. Представила дело как преследование, целую охоту — а оказывается, тебе предлагают инициацию!

— Да я… — Майя задохнулась воздухом, уф, обошлось, — я не думала тебя обманывать… я его боюсь до судорог. И инициации боюсь. Мне кошмары снятся вторую неделю, я жить не могу. Честное слово, лучше б он меня заел.

— Да что ты такое говоришь! Ты… ты не представляешь себе, наверное, сколько людей этого хотят… Как вламывают, на что идут ради того, чтобы только попасть в списки — ведь еще неизвестно, выберет тебя высокий господин или нет. Они же харчами перебирают, — он не заметил весьма скользкого каламбура. — А тебе — так, даром. То, что я, например, должен зарабатывать еще лет десять как минимум…

— Давай поменяемся, — Майя не сумела удержать эти слова, только интонацию сдвинула: получилось улыбчиво-виновато. — Сережа, ну посмотри на меня. Ну какая из меня, к лешему, высокая госпожа? Один смех.

Сергей на нее смотреть не стал, а фыркнуть фыркнул.

— Так чего ты хочешь? — спросил он уже другим тоном.

— Сделай мне пайцзу. Деревянную, как… — Майя кокетливо наклонила голову, — общественно полезному деятелю культуры. Вот, я у ирландцев завтра выступаю. И вообще от меня общественной пользы много. И пусть он облизывается. А будет являться, я милицию вызову.

Сергей разнежился, Сергей сменил гнев на милость. Он уже понял, что Майя не обманщица, а напротив — отличная женщина, просто отчаянная трусиха.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра все будет готово. Тебе повезло, у меня как раз есть свободная.

— Спасибо, — это вышло очень искренне, потому что Майя и в самом деле была благодарна.

— И ты права. Пусть облизывается. А мы выпьем и думать про него забудем.

Мысль о том, что он может себе позволить забыть о высоком господине, очень Сергея радовала.

Они покинули «Капитолий» под ручку, сели в машину.

— Ко мне домой? — предложил Сергей. Кажется, ему захотелось еще раз освежить воспоминания. Майя кивнула. В конце концов, он заслужил, да и в его присутствии… спокойнее. «Ты зря обратилась…» Нет, не зря.

В подземном гараже у его дома Майю охватило какое-то предчувствие. Что-то странное, непонятное и… нехорошее.

— Что с тобой? — спросил Сергей, запирая машину.

— Н-ничего, — Майя сглотнула. Сергей, видимо, что-то почувствовал: подошел к Майе и приобнял ее за талию, погладил по спине, чтобы успокоить.

— Ну что ты. Нам не страшен серый волк…

И тут какой-то вихрь рассоединил, разорвал их и разнес по разным углам.

— Я же говорил тебе, — сказал тот самый голос. — Я же тебе говорил…

И уже нельзя было его отключить. И ничего нельзя было сделать.

— Вон отсюда, — сказал голос.

— Послушайте, — это Сергей, храбрый парень Сергей, — я… это мой дом и я…

— Я знаю, кто. Ты поэтому жив. Впрочем, хочешь, можешь остаться, посмотреть.

— Вы… не должны, — Сергей собирал мысли в кучку, это удавалось ему плохо. — Она не… не подходит вам. Вы просто убьете ее, и все.

— Я сам решаю, кто мне подходит, а кто нет, — Майя еще раз попыталась вырваться из холодных объятий, но не смогла. — Например, человек, который не рискнет обнажить оружие в защиту любимой женщины, мне не подходит. Ну же, Сереженька. У тебя есть табельное оружие, и по закону о само — и инообороне ты можешь им воспользоваться, — Старков разжал объятия, перехватил Майю одной рукой за плечо и отвел в сторону, открывая свою грудь. — Попробуешь?

У Сергея дернулся подбородок. По штату ему полагались только свинцовые пули.

— Она… не любимая женщина, — пробормотал Сергей.

— А просто дорогая шлюха, с которой ты решил расплатиться безопасностью, — кивнул Старков. — Легко и удобно.

— До чего же ты любишь корчить из себя д'Артаньяна, Вовчик, — хрипло сказала Майя. — Прекрасно зная, как трудно тебя убить даже из табельного оружия.

— У него есть шанс, — проговорил Старков медленно. — Черт подери, Майя, у него есть все шансы. Пусть он неважный стрелок, но я достаточно близко, чтобы он мог размозжить мне голову. Да и пуля в сердце создаст мне некоторые проблемы. Не говоря уж о перебитой коленной чашечке. Во всяком случае, ты успеешь убежать, а я исчерпаю квоту. Ну так как, господин чиновник? Подсказываю еще один выход, совершенно для вас безболезненный: объявите Майю своей женой и подведите под семейный иммунитет.

Майя уже не пробовала вырваться — смотрела на Сергея, а Сергей молчал.

— Хочешь знать, почему он этого не сделает? — спросил Старков, — Потому что это будет значить, что он меня испугался. Это испортит ему карьеру куда больше, чем женитьба на гейше. Так он может сделать вид, что ты для него недостаточно важна.

— Ты все равно противен мне, — оскалилась Майя. — Ты хуже всех.

— Почему? — Старков развернул ее лицом к себе. — Потому что в такой же ситуации я выбрал иное? Я не сбежал. Я сказал: «Возьми меня» — и он взял. А потом я услышал от нее то же самое — «ты хуже всех».

Было? Не было?

— Потому что теперь ты делаешь то же самое.

— Имею право. Потому что я не трус. Как и ты. Мы похожи, Майя. Мы два сапога пара — я и ты. Я даже твою ненависть люблю: она правильная, она — то, что надо. Ты такая… — он снова привлек ее к себе, — такая женщина сейчас… что это почти невозможно терпеть.

…Высокие господа, особенно по молодости, редко пользуются зубами, чтобы добраться до вены — больно, грубо, и слишком легко убить. Если они хотят именно убить, и убить больно — другое дело; а для цивилизованного потребления у них есть разные милые штучки. У Старкова был перстень с маленьким выкидным лезвием.

…А Сергей стоял и смотрел. Майя помнила, что Сергей ушел, она видела, как он уходил, пятясь, слышала, как у самой двери гаража споткнулся обо что-то. Она твердо знала, что его тут нет, но почему-то он был, стоял и смотрел. И клубилось вокруг него душное пятнистое облако — страха, унижения, нехорошего любопытства… и зависти. Он хотел — так. Как Старков.

Майя закрыла глаза и разрешила себе соскользнуть в тень. Теперь было уже всё равно. Совсем всё равно.

Очнулась она у себя дома, на своей кровати, под одеялом. Тело говорило, что с ним обошлись очень плохо, память — что с ним обошлись очень хорошо. До судорог хорошо. Ночь была — как серфинг в цунами. Последствия — такие же. В общем, она разбилась. Насмерть.

У занавески на окне двойная тень — сумеречная и солнечная. От второй резало глаза.

— Пойми, — тихо сказал рядом Старков, — ты не сможешь быть с ними и как они. Мы с тобой оба знаем, чего хотим. Мы похожи. И нам обоим нет места среди них. Это судьба, если хочешь, или закон природы, или неизбежность: они сами выталкивают нас из своей среды. Туда, наверх.

Отвечать не было сил. Да и необходимости — сам прочтет. Жалко, что будущих старших не учат на гейш. Хотя тогда, наверное, не было бы никаких старших.

— Я же люблю тебя, — его рука была очень холодной. Милый дьявол Ганс. — Я увидел тебя и подумал: мне принесли список каких-то чинуш, но почему я должен выбирать среди них? У тебя получится. Ты подходишь. В тебе есть то, что мы ценим. Настоящая сталь. Ты разыгрываешь пушистую кошечку, чтобы понравиться каким-то… — он фыркнул. — А они должны быть благодарны уже за то, что ты вытерла об них ноги. Там нет никого, кто бы стоил тебя. Ни единого.

Они все меня любят. И мне плевать, стоят они меня, или не стоят. Занавеска двигалась, как будто там, снаружи ходило большое, опасное животное. Мне все равно, подумала она, главное, что я не хочу. И не буду. Может быть, Старков прав, может быть, так и становятся вампирами. Но я не хочу и не буду. Тошнит меня.

— Светает, — постель спружинила, реагируя на исчезновение тела. Зашуршала одежда. — Нужно ехать. Я вернусь ночью. Что бы ни случилось.

— Сам ад не помеха мне, — пробормотала Майя, не раскрывая глаз.

— Начинаешь что-то понимать, — сказал Старков.

Ничего, милый Ганс. Ты клянись, ты ручайся, ты у меня еще поищешь мыс Горн без компаса. Один такой уже поклялся. Тебе фамилия Ван Страатен знакома? Познакомишься еще.

Майя снова провалилась в оцепенелую дремоту — одна часть сознания бесстрастно фиксировала процесс наполнения пустой квартиры светом, другая — блуждала какими-то темными пещерами, почему-то с готическими потолками, шепотами по углам и столпами лунного сияния, прорезающими сумрак. Когда свет стал невыносим, Майя решила, что пора вставать и поискать темные очки.

Двигаться было трудно. Предметы двоились и никак не удавалось точно определять расстояния. А главное — не хотелось. Попадания не радовали, промахи не огорчали. Хотелось лечь — и лежать до вечера, пока не придет Старков и не вернет ночи краски, запахи и звуки.

— Шевелись, — сказала себе Майя вслух. — Шевелись, холера!

Подействовало.

На простыне и подушке виднелись кровавые пятна. То ли Старков растормошил рану, нанесенную вечером, то ли еще… прикладывался. Майя подняла чугунную руку, пощупала шею… Пластырь. Заботливая сволочь.

Это… поцелуй. Эндокринное, чтоб его, воздействие. Так всякая нечисть охотится. Впрыснет под кожу желудочный сок, ты потом ходишь, а он тебя переваривает. И становишься ты вкусный-вкусный… мягкий, как вареная рыба. Врешь, господин Нечисть. Ничего у тебя не получится.

Майя позвонила в армянскую лавку и попросила хозяйку прислать сына, Сурена, с бутылкой красного вина и пакетиком сырого мяса. Это чтобы воскреснуть и спуститься в аптеку за гематогеном. Теперь одеться. И шею шарфиком замотать, что ли… Нет. Просто заматывать — бесполезно. Значит, что? Она порылась в памяти, потом в шкафу, потом в городском справочнике — мясо и вино прибыли и были частично поглощены, нет, прав, прав Мольер, женщине только дай задуматься о тряпках, из гроба встанет и всех туда загонит… есть. Длинная юбка, блузка с высоким кружевным воротником-стоечкой, пелерина, шляпка. Патрик у нас или не Патрик? Значит, зеленую ленточку. В цвет лица. Нет, косметика — это потом. Сначала — порепетировать. Все-таки до сих пор это исполнялось перед очень, ну просто очень узкой аудиторией. Хотя и очень, ну просто очень избранной. Кто нам лучший критик и вернейший слушатель, если не мы сами?

Майя отыскала в ящике большие, с прошлого модного поветрия стрекозиные темные очки — огромные, фасеточные, накинула шаль. В принципе, ничто не мешало ей заказать кровевосстанавливающие на дом, но она хотела выйти на улицу. Вернее, она не хотела, но намеревалась. Твердо.

Спустилась вниз, в аптеку. Натолкнулась на Люсинэ, которая собралась к ней, наверх — наверное, Сурен рассказал, в каком бледном виде застал хозяйку. Майя как раз расплачивалась за гематоген. Вышло неловко. Люсинэ, конечно, знала, от чего по утрам гематоген принимают…

— Майя, — зачастила она, едва обе вышли из аптеки. — Не валяй дурака. Нельзя так сидеть и ждать. Мы знаем людей, они помогут. Уедешь. Фиктивный брак сделаем, если надо. И не найдут. Милиция им в этом не помогает, а без нее это что иголку искать. И неправду говорят, что если пометили — так уже с концами. Я священника знаю, он отчитает — все как рукой снимет…

— Люся, — Майю чуть шатнуло, когда она поставила ногу на ступень крыльца, пришлось схватиться за перила. — Люся, это… совсем не то, что ты думаешь…

— Ты… — загорелое Люсино лицо стало серым, как будто пылью засыпало.

— Нет, — ответила Майя. — Я — нет.

— Тогда чего ты тут будешь сидеть как клуша? — Люсинэ хлопнула руками по бедрам. — Уходи давай!

— Люся, а почему ты думаешь, что я должна уходить? — Майя зажмурилась от света. — Спасибо. Но я всё решила. Ты меня понимаешь?

— Не понимаю! Если они тебя к себе хотят, тут еще быстрее бежать надо. Ты не откажешься. Сама не захочешь. Никто не отказывается.

Майя покачала головой, вошла в подъезд и закрыла за собой дверь. Тяжелая была встреча. Отказать Старкову казалось легче, чем отказать Люсинэ — но жить и бояться? Потерять друзей, профессию, возможность быть собой? Только потому, что «высшее существо» захотело тебя присвоить? Жить и бояться? Cтать дичью? Добычей? Счастливица Люсинэ, для нее «они» — стихия, волчья стая. Можешь отбиться — отбейся, можешь бежать — беги.

Майя вошла в свою квартиру, положила пакет с лекарствами на стол, села, отдыхая. Переход в пятьдесят шагов и один разговор дались нелегко. А ведь вечером, — она потянула к себе по столу комм, — вечером — петь…

Прежде чем вызвать номер, несколько раз откашлялась, втянула воздух, взяла на выдохе «ми»… Нет, никуда. А вот так?

— Добрый день, Мартин. Да, понимаю. Да, конец света. Нет, не беспокойтесь. У меня тут возникла идея насчет костюма, так что я могу задержаться минут на 10, но не больше. Да, помню. Спасибо, я думаю, что меня обратно подвезут. Если нет, я с удовольствием приму ваше предложение.

Потом она приняла ударную дозу лекарств и съела немного сырого мяса с лимоном. Ей нужен был этот солоноватый вкус во рту. Нужны были сумерки и дневная дремота.

Нужен был Старков.

Ничего. Хочется-перехочется-перетерпится. Недолго осталось. Часов шесть, и все. И пусть потом Старков клацает всеми своими челюстями.

Она заняла в кресле позицию «полулежа», дотянулась до гитары, подстроила… Мистер Лири, надеюсь, программа этого вечера вам понравится.

* * *

Соковыжималка слегка вибрировала. Пластик не очень справлялся со звуковой волной. И, кажется, не так уж громко… видимо, экспрессия пронимает не только аудиторию, но и предметы.

Проигрыш закончился и совершенно бешеный, бесполый — не такой, как у ангелов в небесах, а такой, как у сидов под холмом, — голос пропел:

— И какой носить нам цвет? —

Молвит Шан Ван Вогт.

— И какой носить нам цвет? —

Молвит Шан Ван Вогт.

Наших трав зеленых цвет,

Что отец носил и дед,

В знак того, что смерти нет —

Молвит Шан Ван Вогт.

Вопрос, можно ли задержать кого-то из племени Дану за международное хулиганство? Ответ — да, если данный представитель является гражданином ССН и по дурной привычке своего народа решил поиздеваться над чересчур осторожным гостем. Габриэлян бросил взгляд на женщину, спящую под его пиджаком, на кушетке для тех допрашиваемых, кто уже не может стоять на ногах. На женщину экспрессия не действовала. Во-первых, после двух бессонных суток на нее не подействовала бы и канонада, во-вторых, своими же песнями сиды не очаровываются.

Вопрос, а может эта хулиганская выходка попасть в поле зрения СБ? Ответ — безусловно. Когда на приеме у известного лоялиста лично приглашенная им гейша выдает со сцены полный пакет повстанческих песенок, это, скорее всего, неспроста.

Вопрос, а на какой срок могут силы охраны правопорядка задержать кого-то из племени Дану? Ответ — как любого гражданина, не больше чем на час. Этого времени достаточно, чтобы установить, что обладательница волшебного голоса проходит первую стадию инициации, пребывает под эндокринным воздействием и за свои поступки отвечает не больше, чем трехмесячный ребенок. Певицу — в клинику, инициатору — выговор за то, что не уследил. Правильно?

Габриэлян выбросил замученный апельсин в корзину для бумаг и, остановив выжималку, налил себе сока.

Коллеги смотрели на портативное орудие давления косо, но свежий сок скрывал вкус биостимулятора много лучше, чем кофе или даже чай, а взгляды можно было пережить.

Вопрос, может ли служба безопасности взять пострадавшую под охрану на время установления меры легальности инициации? Конечно. Устроить ей очную ставку с инициатором? Конечно. Две таких ставки за тридцать два часа будут уже некоторым перебором, даже если как следует мотивировать их следственными материалами — в которых тоже, впрочем, обнаружилось достаточное количество щелей. А вот стимуляция нейронов высокочастотным излучением — это уже не перебор и не служебное нарушение, это уже преступление.

А теперь вопрос главный, Азизова Майя Львовна: что же нам с вами делать? В принципе, чтобы утопить следователя Дмитрия Грушко, вы нам не нужны, этот топор роскошно утонет и сам, на одной служебной документации. И чтобы утопить Старкова, вы тоже не нужны — ибо в интересах державы нужно Старкова не под суд подводить, а повернуть все так, чтобы его свои же заели за несообразное поведение. Тогда никто не будет в обиде на центральный аппарат. А клановым показания свидетеля ни к чему. Им самого факта вполне достаточно.

И дело даже не в том, что Старков вместо какого-нибудь перспективного чиновника или ученого певичку пригласил, да еще и не удержал и тем всех своих оконфузил. А в том, что властный ресурс, который мог быть клану очень полезен — связи в СБ стоят дорого, а по-настоящему коррумпированный следователь, которого есть, на чем прижать, так и просто на вес серебра — и вот этот ресурс он в частном деле задействовал, засветил и погубил, приказав доломать эту самую певичку в нарушение закона об инициации…

Но ведь Старков далеко не дурак. Совершил страшную глупость, но до нее ни в чем подобном замечен не был и продвигался уверенно: получить квоту на инициацию в 25 лет от причастия — не шутка. Значит, в вас, Майя Львовна, есть что-то еще, кроме бешеной харизмы, на которую реагируют даже соковыжималки. И это «что-то еще» не хотелось бы растратить из-за ерундового дела.

«Будет нашею страна — молвит Шан Ван Вогт», — пропела планшетка.

Вот это вряд ли. Вялотекущий конфликт с Ирландией идет уже три поколения — и может идти еще тридцать три, если кому-то не придет в голову изменить правила игры. В прошлый раз на это ушло лет восемьсот. Это даже не КПД шадуфа, это КПД той птички, которая стачивает алмазную гору клювом. Только вы, Майя Львовна, к этому не имеете никакого отношения. То, что у вас были готовы эти переводы, кое-что говорит о мере вашей лояльности, но вот соотносись вы с любым подпольем хоть краем, вы ни за что, даже в бреду и безумии, не стали бы выбирать для прощального фейерверка именно этот репертуар. Потому что понимали бы, что по всем вашим связям пройдутся с максимальным разрешением, чтобы выяснить, кто и почему пытался обвалить Лири его программу. Просеют все, и даже до школьных любовей доберутся.

И теперь (Габриэлян проглотил зевок и запил остатками сока) ваша судьба зависит от того, хотите ли вы по-прежнему жить или все же умереть. Потому что единственным хоть сколько-нибудь надежным пунктом в вашем деле являются ваши же показания. Которые вы можете взять назад как данные под физическим и психологическим давлением, в состоянии эндокринного дисбаланса. А можете и не взять, если твердо намерены закончить карьеру гейши в двадцать три года.

«Что для всех для нас одна — молвит Шан Ван Вогт», — планшетка донесла последний жалобный дребезг неверной рукой взятого аккорда, и два звука падения: глухой — человека и звонкий — гитары.

М-да. Вот тут кто-то вызвал «скорую». Но ребята из управления успели раньше. Потому что господин Уолфрид Мартин Лири, он, кстати, никаким образом не О'Лири, О'Лири был его дедушка, хотя и сам Уолф в молодости увлекался, скажем так, делами исторической родины, имя все-таки обязывает… так вот, господин Лири оказался человеком наблюдательным и воротник-стоечку, зеленый шарф и тип косметики в единое целое связал. А поскольку увлекался, то он и тексты, даже в вольном переводе, опознал сразу, много раньше аудитории. И решил, что это провокация и что его хотят скомпрометировать. Мол, открещивался, открещивался, а на празднике у него только что «Erin go bragh» не кричали. Вы ведь об этом не подумали, не так ли, Майя Львовна? И вообще, это в некотором роде комплимент нашим службам — то, что вы были твердо уверены, что ваш демарш не повредит посторонним. Правильно были уверены, конечно.

Планшетка поехала крутить запись сначала, с «Эй, Падди, слышал новость, от которой дрожь в ногах…» — Габриэлян ткнул пальцем в «стоп» и, включив соковыжималку, замучил последний апельсин. Со вздохом забросил в емкость капсулу, встряхнул соковыжималку — shaken, not stirred — и перелил жидкость в чистый стакан. Потом подошел к кушетке и снял со спящей свой пиджак.

— Майя Львовна, проснитесь, пожалуйста.

Да, пребывание здесь на нее определенно подействовало. Проснулась рывком. В глазах — никакой мути. С другой стороны, гейш, вероятно, учат и этому.

— Сколько времени?

А вот язык слегка заплетается — во рту сухо. Десять часов назад Габриэлян не мог ей ничего предложить, кроме воды, а несколько глотков, которые она сделала прежде, чем упала спать, от уже наметившегося обезвоживания не спасали. Габриэлян протянул ей сок и посмотрел на часы.

— Сейчас шесть тридцать утра — следовательно, проспали вы где-то десять часов. Извините, Майя Львовна, я вам больше времени дать не могу, самому позарез нужно отдохнуть, так что давайте я вас быстренько отправлю домой, и сам поеду.

— До… домой?

— Вас в камеру возвращать нельзя. Я тут еще не все зачистил, и вам, к сожалению, могут устроить несчастный случай или самоубийство, — да, понял он, глядя в изумленные глаза сиды из холма, линия взята верно: не давать ей выбора, подносить освобождение как почти свершившийся факт. — Когда вас привели, я понял, что толкового разговора не получится, и дал вам поспать. Я бы больше дал, но мои временные ресурсы уже исчерпаны. Так что давайте я сейчас быстро запишу ваши показания, и вы пойдете домой, досыпать.

— Но я уже…

— Осторожнее, попадет не в то горло. Эти глупости я читал. Совершенно безграмотная работа. Там даже структура предложений не ваша. А я хочу услышать, как это было на самом деле.

Майя Львовна выдохнула и покачала головой. Она не верила ему. Она никому не верила.

— Я не хотела становиться варком. И, в общем-то, жить уже не хочу. Вот вам и вся правда. Самоубийство, сердечный приступ, категория — какая разница. Мне все надоело.

— То есть, после того как высокий господин Владимир Старков заявил, что не позволит вам реализовать право на отказ от инициации, и прибег к эндокринному воздействию, вы впали в депрессию. Это не только излечимо, Майя Львовна — это в большинстве случаев проходит само собой, особенно если несостоявшийся «мастер» погибнет.

Глаза распахнулись еще шире.

— Кстати, по существу вы поступили совершенно правильно. Первое дело в таком случае привлечь к себе внимание. Только на будущее я рекомендовал бы какое-нибудь менее сложное правонарушение. Разбитая витрина тоже сработает и чревата куда меньшей путаницей.

Она подалась назад, схватилась за шею, потерла шрам. Она все еще не верила.

— Дело Майи Азизовой по статье 202, часть 9 МКК закрыто, — мягко сказал Габриэлян. — Я вас сейчас расспрашиваю как свидетельницу по делу Дмитрия Грушко — злоупотребление служебными полномочиями, взятки, вымогательство и далее по тексту. Вы нам уже сильно помогли — лежа тут, на кушетке. Всяк сюда входящий видел, что свидетельница у меня есть и что пальцем ее тронуть я не дам. Какие меры применялись к вам, я, в общем, знаю: эмоциональное и эндокринное давление, ВЧ-обработка. Что-нибудь сверх этого было?

— Это… — медленно сказала Азизова, — зависит от того, будете ли вы рассматривать еще одно дело.

— Буду, — улыбнулся Габриэлян. — Я ведь начал не с Грушко — «паровозом» тут работает другой, скажем так, человек, Грушко и те его коллеги, что предпочли закрыть глаза на это дело, идут прицепом. У вас синяки трех-четырехдневной давности. Вас били, Майя Львовна?

— Нет. Это… Старков. Раньше. И он… не бил меня.

Правда. Злой следователь, добрый следователь… думайте, Майя Львовна, думайте, что вам предлагают, чего от вас хотят. Если вы начнете считать, я выиграл.

— К вам прикасался кто-нибудь еще, кроме Старкова?

— Не знаю. Я эти несколько дней просуществовала в таком состоянии… — она покрутила пальцами в воздухе.

— Сумеречном.

— Да, это вы хорошо придумали. Именно сумеречном. Я что-то помню, но это может быть и бредом. Старков… оставил после себя сплошной синяк. Если там и прошелся кто-то потом, хуже он не сделал. Кто-то меня лапал, но не Грушко. И, скорее всего, вообще… галлюцинация. Я… время от времени видела то, чего не было, и не видела того, что было. Старкова видела, все время.

— Так. Давайте вернемся чуть-чуть назад. Вам оказали медицинскую помощь, потом поместили в камеру. Когда — по вашему субъективному времени — появился Старков?

Нет, Майя Львовна, вот Старков как минимум в двух случаях галлюцинацией не был. А допрос, между прочим, уже идет. Надеюсь, что вы это заметили. Да. Заметили. Ну что ж, едем.

— Не знаю. Почти сразу. Они накладывались друг на друга, Старковы. А остальные точно были людьми, теплыми. Они меня не трогали, совсем. Думаю, они просто боялись переступать какую-то грань, потому что я могла еще, как им казалось, стать высокой госпожой… ведь могла?

— Могли, — кивнул Габриэлян. — Больше того, если бы вы ею стали, пройдя через все это давление — Старков набрал бы несколько очков.

— Я думала… пока были силы думать… зачем все это? Я же подписала все в первый день, я столько наговорила, что куда там, я им понавыдумывала… зачем вся эта бредятина… А это оказалась…

— А это они просто пытались заставить вас согласиться на инициацию, — подтвердил Габриэлян. — А ваши показания никому не были нужны, с самого начала. Понимаете, у Грушко не было обратного хода с того момента, как он вас задержал. Он либо доламывал вас и передавал Старкову — либо вылетал в трубу за должностное преступление. Потому что не понять, что Старков нарушил букву закона, Грушко не мог.

— Букву?

О, и эмоции возвращаются.

— Букву. Пункт об отказе от инициации существует для того, чтобы отсеять тех, кто не может переломить физиологический страх. Потому что они, как правило, умирают.

Майя снова потерла шею, губы ее скривились.

— Вы хотите сказать, что если бы вы не вмешались…

— Вас бы, скорее всего, довели до того состояния, при котором человек согласен на что угодно, даже на инициацию. Вы бы все равно умерли, по всей вероятности — но то, ради чего вы боролись… Оно тоже было бы потеряно.

— А сейчас…

— А сейчас, по окончании нашего разговора, вы подпишете документ об отказе. Должен вас предупредить, что в этом случае вы не можете получить приглашение в течение 15 лет.

Если это ее огорчит, то я — садовник.

— Где расписываться? — спросила женщина.

— Сейчас документ подготовят и принесут, а вы пока посмотрите эти снимки — нет ли тут… кого-то из ваших «теплых». Кстати, моя фамилия Габриэлян. Вадим Арович Габриэлян. Вот моя карточка, там личный номер.

Действующих и бездействовавших лиц можно было привлечь и без опознания — записей хватило бы. Но отчего нет? Следствию удобнее, а гражданке Азизовой — приятнее.

Принесли на подпись бумаги — отказ от данных под давлением показаний; принесли гражданскую одежду жительницы холмов и зачехленную гитару. Габриэлян деликатно отвернулся: должностная инструкция запрещала покидать кабинет, пока там находится кто-то посторонний. «Не этой песней старой…» — он сжал гриф гитары сквозь мягкий чехол и подумал, что в последние три года очень мало отдыхал и никогда не устраивал коллегам вечеринку с гейшами…

— Замечательно, — выглядела Майя Львовна как бедная старая кобыла Мэг, после того, как на ней проехалась ведьма Нэнси. Но действительно замечательно. Моторика слегка подторможена, но более чем в пределах нормы, зрачок нормальный, мимика… Истерика, конечно, будет, но не здесь, не сейчас и не надолго. Старков молодец, что ее заметил. И полный болван во всем остальном. Даже не болван, а… это явление носило у «молодых» высоких господ тотальный характер — с трудом контролируемая жажда до новой жизни, тяга к источникам сильных эмоций.

— Дайте, пожалуйста, — Майя протянула руку к инструменту. Так. Бумаги подписаны, апельсины выжаты, Король…

Дверь открылась. Экстерн Михаил Винницкий из училища на смену явился.

— Вечер добрый, — вежливый Миша в присутствии дамы снял шляпу. — Что, Изя всё?

Гражданка Азизова явно перестала понимать, на каком она свете. И то сказать, не походил Миша на человека, работающего в этом здании.

— В общем и целом, все. На твоем месте, я пошел бы и потыкал палочкой нашего друга Дмитрия. Скорее всего, он уже дозрел.

— Тебя мама разве не учила, что нехорошо тыкать палочкой в… то, что на дороге валяется? — наставительно сказал Король, сбрасывая мокрый плащ.

— Твоя пра-пра-пра-пра во время Исхода на этом, будь благонадежен, еду готовила. Чем ты лучше? Давай, проверяй консистенцию.

— Во время Пленения, а не Исхода, сколько раз тебе говорить, агоише тухес. И у пророка Иезекииля, — Миша устроился за столом, — а по-простому Хацкла, было то, что у него было, и потому моей пра-пра-пра он никак быть не могёт. Разве что моим.

— Во время первого пленения вы в кирпич солому не клали. Потому в Египте всё и развалилось. Ни одного целого сфинкса не найдешь — можешь сам проверить.

Хватит? Пожалуй, хватит.

— Простите, Майя Львовна. Это мой… коллега, Михаил Винницкий. Майя Львовна Азизова.

— Очень приятно, — Миша сверкнул зубами. — А то я вас видел, а вы меня — нет. До встречи по более приятному поводу.

— Давай. Майя Львовна, вы ещё один документ пропустили.

Подписка о неразглашении, оказание помощи следствию… Азизова сглотнула и подписала. Молча. Не очень разбирая, что подписывает. Вот как опасно осознать, что ты — жив. Ну какая, спрашивается, сила может заставить мертвого подписать не нужную ему бумажку?

…Уже на выходе из управления до Майи дошло, что СБшник собирается отвезти ее на своей машине.

— Послушайте, — сказала она. — Вы…

— Мне по пути, а на улице дождь. Видели, как Король промок?

— Король? Как… у Бабеля?

— Да, — Габриэлян покачал головой. Это была определенно не самая лучшая его идея.

Два поворота, одиннадцать кварталов…

— Я никогда не думала, что живу так близко от… — Азизову передернуло.

Поднимаясь с ней в лифте, он спросил:

— У вас есть подруга, которая могла бы провести с вами ночь? И, по возможности, следующую?

Наследница королевы Медб посмотрела на него снизу вверх.

— Вы так заботитесь обо всех… жертвах космической несправедливости?

— Я стараюсь доделывать то, за что взялся, до конца.

— Почему эту и следующую?

— Потому что больше вряд ли понадобится.

Женщина сглотнула, дернула было руку вверх, осеклась, потом уже осознанным движением прижала ладонь к шее.

— Разве мне не нужна более… основательная защита?

— На ближайшее время — нет, — лифт остановился. — Тронуть вас сейчас — всё равно, что нарисовать на груди мишень. Да и высокие господа не любят меченых. А как только факт нарушения будет зафиксирован официально, вы получите деревянную пайцзу. Пожизненно. Как пострадавшая.

Азизова повернулась к нему.

— Спасибо.

— Совершенно не за что.

— Я знаю.

* * *

Вечеринку с гейшами организовать не удалось: сначала была чистка московского Управления, потом — Мозес, потом Екатеринослав, а потом Аркадий Петрович приказал завернуть Габриэляна прямо с проходной и не пускать в Цитадель, пока не закончится отпуск по состоянию здоровья. Удивлённый Габриэлян решил по такому случаю пройтись от Цитадели пешком.

Весна, уже захватившая Украину, добралась, наконец, и до Москвы. Осаду столицы она традиционно готовила долго, но штурм бывал всегда быстрым и яростным: южный ветер в считанные часы разгонял облачную армаду, подсушивал и прогревал асфальт, будил к жизни дремлющие деревья.

Габриэлян шёл вдоль реки, когда комм пропел о приходе текстового сообщения на один из адресов для «внешней» связи.

Бондарев звал Габриэляна на вечер «ИнфоНета», по случаю тридцатилетия компании, в VIP-зал. Писал, что адрес получил от университетского товарища, Паши Анастасова, который, кстати, тоже там будет. Обещал лучших гейш Москвы. Габриэлян подумал и отписал в ответ, что, спасибо, придёт — можно ли получить еще один пропуск? И приложил индекс для голосовой связи.

Может быть, это просто попытка выразить благодарность. Может быть — вторая древнейшая профессия — Бондарев надеется что-то из него вытащить, а то и вовсе завязать узелок. Если так, будет интересно посмотреть, как работает совсем другая школа. А может быть, это бондаревское начальство. Или не бондаревское вовсе. Так что кого-то с собой, а кого-то на внешний контроль. А делятся пусть сами.

Бондарев связался с ним меньше, чем через минуту. Габриэлян не раз видел его на снимках, но вживую журналист производил совсем другое впечатление. В статике он из-за ранней седины и общей сухопарости казался суровым аскетом. В динамике он походил, наверное, на Суворова: очень подвижный, улыбчивый, с петушиной пластикой и высоковатым для мужчины его лет тенорком. Габриэлян знал, что ложным обвинением избрали именно изнасилование потому, что Бондарев был известный в кругах донжуан. Теперь он понимал, как Бондареву это удается. Факел совершенно неподдельного темперамента. Штюрм унд дранг. Конечно, да. Конечно, еще один пропуск — очень легко. Дресс-код? Какая чепуха, носить нужно то, в чем удобно. Мы вас ждем с нетерпением, какая радость, что вы согласились. Я вам так признателен…

Интересно, за что. Спасти я вас ни от чего особенного не спас, а материал угробил, — подумал Габриэлян, говоря все положенные слова. Все-таки бестолковый мы вид, у журавлей, например, эти социально предписанные телодвижения выглядят не в пример красивее. Да и у жуков-скарабеев тоже…

На вечеринку он пришел с Кесселем, а стажер Александра Кашина вела наружное наблюдение. Габриэлян взял Кашину по двум причинам: во-первых, скрывать ничего не собирался, во-вторых, вокруг этой девушки увивался Король — ну и будет повод лишний раз пообщаться. А в третьих, если с приглашением что-то серьезно не так, маловероятно, но чем Сурт не шутит, то оппоненты официальное наблюдение засекут обязательно — и, будем надеяться, осознают, что стеснены в средствах.

Небоскреб ИнфоНет на Сокольниках походил на развернутый и изогнутый веер — поздняя Реконструкция, когда на радостях изощрялись кто во что горазд. Тридцатилетний юбилей отмечали громко, в фойе было полно народу в бумажных колпаках, под ногами шуршали серпантин и конфетти, отчетливо пахло шампанским. Но, увидев фамилию Габриэляна в отдельном списке, дежурный отправил подчиненного проводить гостей не в шумный конференц-зал и не в зимний сад, уставленный столиками, а на самую верхотуру.

Вид на город был хорош. Лучше, чем из дому, лучше даже, чем с крыши управления. Удачный ракурс. Виден и центр, и Сити, и — совсем уже далеко, сквозь столичное весеннее марево — цветные друзы промышленной зоны за вторым внешним кольцом, а между ними — огни, потоки огня, машины, окна, сигнальные маяки на крышах высоток. Конечно, довоенной плотности населения ни Москве, ни области не видать — да и никто не даст до такого довести — и можно бы селиться пониже и попросторнее… и не спасла бы высотные здания общепризнанная их экономичность, если бы москвичи не любили ульи. Вот они, гудят, наливаются желтым электрическим медом. Собирай — не хочу. Некоторые и собирают.

— Добрый вечер! — едва не вприпрыжку подошел Бондарев. Во плоти он еще больше походил на Суворова. Невысокий — макушка где-то на уровне габриэляновского носа — худой, длиннорукий. — Идём, все уже собрались. С кем имею…? — он задрал подбородок, вглядываясь в Кесселя.

— Позвольте представить, Кессель Андрей Робертович. Мой друг и отчасти коллега.

Тактичный человек Бондарев. Или осторожный. Кесселя он точно должен знать — все концы в Туле сводил именно Кессель, а в Туле с Бондаревым еще какое-то время будут разговаривать очень вежливо.

— Очень приятно, Бондарев, — журналист коротко тряхнул руку Суслика. — Ну, пройдёмте, господа. Нам неслыханно повезло: Алина Белоцерковская сегодня принимает гостей в последний раз. Я же сказал: будут лучшие гейши Москвы.

Лучшей гейше Москвы на вид никто не дал бы больше тридцати пяти — Габриэлян просто знал, что там все шестьдесят. Об Алине он слышал еще когда учился в школе.

Конечно, шестьдесят — это не предел. Дядя был краем знаком с Лямзиной, а она оставила «мир цветов и ив», когда ей было за восемьдесят — и никто бы не посмел сказать, что она там задержалась. Но это всё же вопрос стиля и личного выбора. Габриэлян улыбнулся — «Скорей бы мне под пятьдесят, чтоб ей под девяносто».

— Добрый вечер, — сказали из тени за правым плечом. — Позволите представить вас гостям и учительнице, Вадим Арович?

— Да, конечно, спасибо.

Майя Львовна больше не напоминала кобылу Мэг. В облегающем псевдоготическом трико на многочисленных шнуровках, в прямой тёмно-зеленой юбке с разрезами, она была теперь настоящей аборигенкой Авалона. Даже пахло от нее свежесрезанной травой и яблоками.

— Но… — развел руками Бондарев, как бы жалуясь, что у него отбирают эту возможность.

— Что поделаешь, — грустно сказал Кессель и его баритон возымел обычное успокаивающее действие — вот в ком пропал хозяин приемов, — кочевники. Налетают и похищают.

Габриэлян и Кессель, ведомые Майей, сделали «круг почета» по маленькому залу, уставленному столами, диванчиками и пуфами, перездоровались со всеми, очутились возле буфета. К винам и закускам придраться не мог бы даже Суслик. Буфет располагался на небольшом возвышении и, угощаясь трехэтажным бутербродиком из тоненько порезанной булочки с кунжутом, буженины, яйца и зелени, Габрилян окинул взглядом весь зал.

— Литературно-информационный мэйнстрим, — тихо проговорил Суслик, оторвавшись на миг от мукузани, — с интересными добавками.

Габриэлян кивнул, соглашаясь. А мы тут — свидетельство того, что «ИнфоНет» по-прежнему пользуется высочайшим благоволением. Несмотря на. Или даже благодаря. Интересно, сколько присутствующих сделает про себя вывод, что тульский материал был не личной инициативой Бондарева, а заказом?

Майя как-то незаметно растворилась, но ее быстро сменил Бондарев.

— Интервью, небось, не дадите? — улыбнулся он.

— А разве материал еще не протух? — вежливо поинтересовался Габриэлян.

— Да что вы! — Бондарев теперь уже откровенно засмеялся и оттащил их за пустующий столик в углу. — Я же очеркист, а не репортер. Жареный факт первой свежести — это репортерская специализация. А моя специализация — увидеть за фактом проблему и осветить ее прожектором в упор, чтобы даже слепой заметил. Факт: смотрящий области оказался серийным убийцей и при этом сосредоточил в своих руках такую власть, что его боялись даже подозревать. По этому факту уже отстрелялись все репортёры. А теперь время высветить проблему: Фальковский — единственный смотрящий области, который стал серийным убийцей, но не единственный, в чьих руках оказались сосредоточены одновременно деловые и административные рычаги. Это будет не просто очерк, Вадим Арович — книга, с двухчасовым видеоприложением, с большой рекламой. Ну так как насчет интервью?

— Я полагаю, — сказал Кессель, — что ваши коллеги неправы. Фальковского не столько боялись подозревать, сколько и не думали подозревать — а это совершенно другая проблема. А то, о чем вы говорите — практически неизбежная конвертация долгосрочной административной власти во власть финансовую — это проблема и вовсе третья. И достаточно давняя. Вы уверены, что вам нужно такое интервью именно от нас?

— Все сказанное вами, — Бондарев выбил из пачки сигарету, другую протянул Суслику. Каким чутьем курильщики так безошибочно определяют своих? — в очередной раз подивился Габриэлян. Просто какой-то тайный орден, ведь запаха же нет, нет совершенно. — Все сказанное вами неизбежно будет воспринято как сказанное вашим патроном. Думаю, вы будете очень осторожны в выражениях. Если вообще согласитесь что-то сказать. Выйдем в курилку, Андрей Робертович?

М-да. Сейчас ему Андрей Робертович расскажет про диссипативные структуры. А потом кто-нибудь еще расскажет ему про Андрея Робертовича — если еще не рассказали. И господин Бондарев осознает, что материал, предоставленный майором Кесселем, совершенно невозможно преподнести как официальную, полуофициальную или даже совершенно неофициальную точку зрения начальства. В виду практически несовместимых с жизнью повреждений, нанесенных нью-йоркской цитадели восемь лет назад при живейшем участии, чтобы не сказать руководстве, некоего Эндрю Элекзандера Кесселя, тогда еще не майора, а вовсе DSc.

Ну и ладно. Оно и к лучшему. Габриэлян отошел от стойки вместе с Бондаревым и Сусликом, но направился не в сторону комнаты для курящих, а в сторону группы из восьми человек, сформировавшейся вокруг Алины. Алина читала стихи.

«Не стану есть, не буду слушать,

умру среди твоих садов!»

Не трагический надрыв, нет, девичья мечта — вот исчахну я, умру, буду лежать, красивая среди красивого, и тогда-то вы… И даже чудилось в этом «умру» то, до чего на самом деле уродлива голодная смерть, так что обвалившееся следом «Подумала, и стала кушать» — воспринималось не как насмешка, как победа. Раньше была глупость, а теперь стало правильно.

Габриэлян улыбнулся, подсел и попал в игру как кур в ощип: стихи читали по кругу, и он так удачно сел, что его очередь приходилась сразу за Издебским, генеральным ИнфоНета.

Издебский смухлевал, прочитав:

Сегодня — распустились,

Назавтра — уж разбросаны ветрами:

Вот жизнь цветов; так как же

Можем думать мы,

Что их благоуханье продлится вечно?

— Это нечестно, — Валерий Дмитриевич, — возмутилась женщина в красном «платье-чулке». Если не знать, что она не из инфосектора, а из МФТИ — не поверишь. Особенно, если учитывать, чем эта леди там заведует.

— Нет-нет, все правильно, — примиряюще подняла руку Алина. — Мы ведь не щеголяем друг перед другом эрудицией и памятью, а просто делимся тем, что мы любим. Вадим Арович, очередь за вами — если, конечно, вы участвуете.

Небольшая — трехсекундная всего — пауза маскировала не попытку вспомнить, а довольно основательную внутреннюю борьбу. Наконец строчка «Гнев, богиня, воспой, Ахиллеса, пелеева сына» была загнана куда-то в угол, откуда продолжала торчать, как вытащенная на берег трирема. Он действительно любил «Илиаду», но подозревал, что попытка поделиться ею сейчас будет встречена в багинеты. А вот польстить Алине и кое-кому из гостей было и полезно, и приятно.

— Мы из каменных глыб создаем города,

Любим ясные мысли и точные числа,

И душе неприятно и странно, когда

Тянет ветер унылую песню без смысла.

Или море шумит. Ни надежда, ни страсть,

Все, что дорого нам, в них не сыщет ответа.

Если ты человек — отрицай эту власть,

Подчини этот хор вдохновенью поэта.

И пора бы понять, что поэт не Орфей,

На пустом побережье вздыхавший о тени,

А во фраке, с хлыстом, укротитель зверей

На залитой искусственным светом арене.

Улыбка Алины сочетала искренность и благосклонность. Так улыбается примадонна, согласная ради вас забыть, что она примадонна. В группе слушателей несколько человек наклонили головы — Каширка, Зеленоград, Долгопрудный. Габриэлян в ответ слегка развел руками — так, одними ладонями — а его сосед, очень крупный — не толстый, а именно крупный: большая голова, большие черты лица — начал со слов:

— Провинция справляет Рождество…

Это был худший и одновременно лучший вид чтеца — человек, совершенно влюбленный в текст и начисто не думающий об аудитории. Точнее, думающий — так, как агорафоб думает об открытом пространстве, по которому вынужден шагать. Он читал торопливо, словно извиняясь за такой длинный стих, и видно было: если бы не выпил, не смог бы. И Габриэлян внезапно понял: игра затеяна Алиной ради этого парня. Это его гейша хотела расковать и внутренне размассировать. И по мере чтения он в самом деле смелел, распрямлялся — голос стал громче, но, по счастью, чтение «с выражением» так и не началось: просто появились логические паузы и ударения в нужных местах. Герой «451 по Фаренгейту», ходячая книга, которую нужно было правильно пощекотать, чтобы она раскрылась и начала читать себя.

Подыграть? Поработать фоном?

На чтеца смотреть бессмысленно. Смотреть нужно на Алину. Но тут он поймал целенаправленное движение справа, а через несколько секунд его уже хлопали по плечу.

— Привет, — сказал на ухо Анастасов. — Ну, как тебе тут?

Отвечать прямо здесь было невежливо, не отвечать тоже — и Габриэлян с легким сожалением покинул компанию. Краем глаза он заметил, что Кессель и Бондарев уже вернулись из курилки.

— Забавно. Как я догадываюсь, это я тебе обязан.

С Анастасовым они вместе учились на искусствоведческом. Сейчас Габриэлян понимал, что это была ошибка — совмещать два высших, но тогда это казалось, да и было, очень увлекательным занятием. Университет он вспоминал с удовольствием.

— Ну, если честно, я только сказал, где тебя найти. Обязан ты Бондареву и Алине…

Алине?

— …ты вроде бы спас ее ученицу от какого-то варка, работавшего в паре с каким-то коррумпированным службистом… Ты вообще в последнее время, по слухам, заделался Ланцелотом. Точнее, Галахадом.

— Да никого я не спасал, — поморщился Габриэлян. — Было совершенно дурацкое дело…

…Что же это Майя Львовна к учительнице за защитой не пошла?

— А почему «точнее, Галахад»? — спросил он, чтобы спросить: так просто сворачивать разговор было неловко.

— Ну… весь отдан служению. Женат на работе, как говорится.

Картинка, моментально сложившаяся в голове, была многосоставной, подвижной и совершенно непристойной.

— Пашенька, — сказал Габриэлян, быстро задвигая к предыдущей триреме еще одну, скоро там целый флот образуется и его пойдут штурмовать троянцы, — это не я на ней, это она на мне — и в особо извращенной форме. Мне, что, лошадей пугать или…

А вот фраза «с Алиной роман завести» отправилась не в бухту на песочек, а в список второочередных дел.

— Я уже успел забыть твою манеру общения, — грустно сказал Паша. — Весь этот твой каскад ассоциаций. Почему лошадей? И почему пугать? Ты знаешь, сколько здесь мужиков, которым некогда, буквально некогда палку кинуть?

— Вот я и спрашиваю, почему ты считаешь, что я от них чем-то отличаюсь? А лошади из старого викторианского правила — что делать можно все, что угодно, только не на середине улицы — лошади пугаются.

— Ну, например, ты отличаешься тем, что я могу в офис вызвать девочку, а ты — нет. Насколько я знаю. Есть, конечно, чистые исключения: Карлов, например, — Паша показал глазами на смущенного чтеца, который, кстати, уже закончил. — Он только с женой и ему тоже некогда.

— Карлов? Тот самый?

— Именно. Сам понимаешь, какие бабы ему позировали, и кто его старался затащить в постель.

Карлов был известным фотохудожником-портретистом. Мирового масштаба — и настоящим фотохудожником, в старинной манере, мастером «светописи» в буквальном смысле слова. Сто лет назад, подумал Габриэлян, совершенно серьезно говорили, что цифровые технологии прикончат фотографию. А двести лет назад говорили, что фотография прикончит живопись. Но прогресс не прикончил ни живопись, ни фотографию, ни стихи, ни «интимную гитару» — только оттеснил в подвалы и пентхаузы. В этом небольшом зале собрались четыре десятка человек, которые миллионными тиражами производят цифровидео, плодя семьи и поколения «родственничков» все из того же романа Брэдбери, что ни год — изобретают новый музыкальный стиль, который, конечно же, с треском сметает старый, тиражируют наборы «сделай сам фильм/музыку/книгу» — и, удалившись от мира за звуконепроницаемые стены, наслаждаются стихами и музыкой позапрошлых веков в исполнении гейш и «ходячих книг»…

А лет через сто кое-что из этого «ширпотреба», вероятно, примутся вот так же смаковать знатоки и ценители — и то, от чего шарахаюсь я, будет смущать их не больше, чем нас — кёльнский собор. А ведь это был фантастический кич, его все поэты Германии костерили века три…

Габриэлян начал думать, как отделаться от Анастасова — но тут Анастасова утащила жена — надо же, некогда ему… Кессель глубоко увяз в разговоре с Бондаревым, Габриэлян вернулся к бару, подхватил еще один коктейль, снова вписался в компанию вокруг Алины — она тоже успела слегка перетасоваться, стихи в очередь читали только четверо, остальные слушали, то приходя, то уходя, и сейчас Алина радовала публику сонетом Микеланджело — видимо, подбадривая Карлова тем, что он не первый художник, любящий изящную словесность.

Габриэлян вдруг понял, что ему здесь нравится. И нравится не сама компания — за несколькими исключениями он бы ее просто терпел — а то, как этой компанией незаметно рулят шесть изящных женщин. Вот в это можно было нырнуть, как в поток данных в системе, даже не отслеживая, позволяя связям образовываться самостоятельно.

И он дрейфовал по залу, глядя, слушая и запоминая — пока не появилась гитара и не начался маленький, очень камерный концерт Алины. Большая часть присутствующих сконцентрировалась в центре зала, три гейши, до того «окучивавшие» тех, кто не примыкал к алининой компании, оказались свободны — и Майя в их числе. Габриэлян подошел к ней.

— А вы сегодня будете петь?

— Вряд ли, — она покачала головой. — Это её вечер.

— Профессиональная этика не велит портить бенефис?

— Что-то вроде того.

Они сели на пуфы с самого краешка — вроде бы и принадлежат к компании слушающих — и вроде бы нет.

— Жаль, — сказал Габриэлян.

У Алины голос был глубокий, низкий, очень женственный и уже не очень чистый — возраст. Недостатки она умело маскировала подбором репертуара: русские романсы и баллады, либо поздние стилизации под русские романсы и баллады. Она была не из холма, а скорее из озера.

— Мне очень понравился corpus delicti, — продолжал Габриэлян. — Я его даже сохранил в личной коллекции.

— Поделитесь копией?

— Конечно, Майя Львовна.

— В первый момент нашего знакомства, — Майя немного нервно улыбнулась, — у меня сложилось впечатление, что вам понравился и мой корпус.

«Мне нравится, что вы больны не мной… Мне нравится, что я больна не вами…», — пропела Алина.

— Да. Корпус был очень убедителен. Я на вас, если честно, довольно часто смотрел. Вы так самозабвенно спали…

— А вы завидовали, — улыбнулась Майя, теперь уже безо всякой нервозности.

— Очень.

— Послушайте, эта цидулка, которую я тогда подмахнула, — а вот тут легкомыслие было уже напускным. — Я, в общем, не против, но я совершенно не представляю себе, как это делается.

Клюнуло. Да как же это так, бумажку подсунули, а потом забыли, будто и не нужно никому… Интересно, Майя Львовна понимает, что ее, хм, соблазняют?

— Ох… вот это как раз была формальность. То есть, — поправился Габриэлян, — к вам могут обратиться за помощью, если вы окажетесь в зоне какого-то расследования, но не более. Просто вы, в отличие от большинства граждан, теперь связаны подпиской о неразглашении.

— А, — Майя пригубила свой бокал. — А я уже успела вообразить себе нечто весьма романтическое.

— Мне жаль, что я вас разочаровал.

Майя склонила голову набок и посмотрела в сторону.

— Если мы проговорим еще немного, мной заинтересуется Анастасов.

— Почему?

— Он перехватчик. Его волнуют только женщины, которые уже кому-то принадлежат. Бедная жена.

— А Бондарев? — Габриэляну стало интересно.

— Штурмовик. Если заход на цель не удался — просто летит дальше. Если удался — тоже летит.

— Это справочник. Или альбом. Фотографии, история создания, ТТХ… Будет пользоваться спросом.

— Не будет, — Майя решительно покачала головой. — Рынок переполнен. Вы не следите и не знаете.

— Неужели и такая классификация есть?

— Не знаю. Одной больше, одной меньше, ничего не изменится: мужчине все женщины представляются сумасшедшими, а женщине все мужчины — чудовищами.

С гейшами, подумал Габриэлян, трудно понять, где заканчивается профессиональный флирт и начинается личный. Легко попасть впросак — а зачем нам в этот просак? Не советовал ли Де Валера говорить правду, чтобы сбивать противника с толку?

— Не обобщай и не обобщен будешь?

— Вроде того. Хотя куда уж нашу сестру обобщать-то, мы и так достояние общества.

А это, пожалуй, будет хорошо, подумал Габриэлян. Хорошо для меня и для нее. Для меня — потому что никому в голову не придет искать тут что-то серьезное, а с ней приятно иметь дело. Даже вот так, через столик. Для нее — потому что многим «всё сразу станет ясно». И если она это понимает, то можно обойтись без ритуальных плясок. А она, кажется, понимает.

— Это называется «обобществить». В свое время такие идеи тоже выдвигались. Впрочем, и брак когда-то называли формой частной собственности.

— И тогда же говорили, что искусство принадлежит народу. А гейша, в соответствии с дословным определением — «человек искусства», — Майя чуть склонила голову набок.

— И даже в те времена искусство, в основном, существовало благодаря частному покровительству.

— Его превосходительство любил домашних птиц, — Майя сощурилась по-лисьи. Габриэлян засмеялся.

— У вас даже уши прижались.

— Все гейши происходят от лис-оборотней, — выражение лица снова изменилось, Майя тряхнула волосами. — А мне не помешал бы покровитель. Сейчас я популярна. Эта история в ирландском клубе наделала много шума, полно желающих посмотреть на шрам девочки, оставшейся в живых… — Майя потеребила подвеску высокого ожерелья, скрывающего этот самый шрам. — Но со временем она забудется. Алина уходит, мне не с кем работать, хотелось бы найти место — дом или клуб высокого разряда, где меня приглашали бы на постоянной основе. Но вы так много сделали для меня, что я не решаюсь просить.

Так, а вот теперь понятно, почему она не обратилась к учительнице. Она боялась за Алину, и сейчас боится. Боится, что кто-то может сорвать на ней злость. Кстати, покойный Старков вполне мог бы. Он, как выяснилось, вообще был существенно менее уравновешен, чем казалось даже его патронам. Непонятно другое — почему Алина не помогла сама. Или помогла?

— Это я должен просить, — вот тут уж правила этикета просты и однозначны.

— Вадим Арович, — Майя чуть склонилась вперед — ровно настолько, чтобы не вторгнуться в его личное пространство. Габриэлян испытывал мощное эстетическое удовольствие от того, как сознательно и непринужденно она использует язык тела. — Вадим Арович, кроме меня, в зале еще три человека, которых вам даже просить не надо. Я, в некотором роде, их представитель. Мы можем очень мало — но в рамках того, что мы можем, вы имеете право нами располагать.

И если это приглашение было случайностью, я съем королёвский жилет. Тот, что с зеркалами. В сметане. Замечательно.

Даже старший-первогодок поймал бы сейчас волну чистого, ничем не замутненного счастья, идущую от Габриэляна. Майя, кажется, тоже что-то уловила, потому что выражение лица на долю секунды потеряло свою естественность.

— Я неудобный покровитель — Габриэлян хотел откинуться на спинку дивана, но вспомнил, что сидит на пуфе. — И занозы из лап вынимаю сам. Но все равно спасибо. Одним из четырех предложений я и в самом деле хотел бы воспользоваться. В самое ближайшее время.

— Вы это в дурном смысле? — Майя опустила глазки, а потом стрельнула из-под ресниц.

— В нём, — весело ответил Габриэлян. — Только есть одно «но». Мы друг другу ничем не обязаны. Совершенно ничем, Майя Львовна. Это необходимое условие.

Она кивнула.

— И еще один вопрос.

Майя наклонила голову.

— Вас действительно интересует Анастасов?

Майя засмеялась.

— С ним хорошо играть в пас, — сказала она. — Где один воздыхатель, там легко появится и второй. Пока я его не приму, он будет вертеться вокруг и всем рассказывать, как меня хочет и как скоро добьется. Будет устраивать мне приглашения и рекомендовать друзьям, чтобы чаще видеть на их вечеринках. Если я его приму, он меня забудет.

— Тогда, если позволите, я провожу вас.

Ресницы дернулись. Есть. Ее кто-то беспокоит, у нее неприятности — не серьезные, как в прошлый раз, а мелкие, но раздражающие — и источник их, скорее всего, человек.

— Спасибо, — сказала Майя.

— А все-таки: кто четвертый? Вы, Бондарев, Алина…

— Карлов, — гейша повертела в пальцах бокал. Габриэлян не стал скрывать удивления.

— Это из-за Фальковского, — продолжала Майя. — Его друг, Толик Белка, погиб три года назад в Туле.

— И поэтому он считает себя обязанным лично мне…

— Насколько я знаю, глотку располосовали лично вам, — невиннейшим голосом сказала Майя. — Сейчас я, наверное, вас покину да подыграю Алине на сопилочке, а то он так и не наберется храбрости отвлечь вас от разговора и сказать спасибо.

Да. Вот так тоже горят. На такой вот ерунде. И об этом нельзя, нельзя, нельзя забывать. Даже когда интересно. Граница личности проходит по телу. В основном. У большинства. Это базовое. Многим важно, кому именно располосовали глотку. Вот как бы научиться думать так самому? Тогда можно было бы не помнить, а просто реагировать.

— Я сам наберусь храбрости и подойду, — улыбнулся Габриэлян.

— Вам для этого нужно набираться храбрости? — Майя, уже встав из-за стола, подняла бровки.

— Конечно. Он вон какой большой.

— Не беспокойтесь, он травоядный.

— А вы знаете, как их боятся растения? К хищникам они много лучше относятся.

Майя засмеялась и исчезла. Через некоторое время гитаре начала подыгрывать тоненькая блокфлейта. Кажется, в квалификационный экзамен гейш входят как минимум три музыкальных инструмента…

Габриэлян не стал тревожить Карлова сейчас — он заметил, что Суслик остался в одиночестве, и отошел к бару. Суслик, поняв намек, тоже решил переменить напиток.

— Ты представляешь, — сказал Габриэлян. — Нас действительно позвали сюда, чтобы сказать «спасибо».

— Тебе жаль потерянного времени?

— Как ни странно, нет. Здесь забавно.

— Вряд ли Бондарев опубликует это интервью. — Суслик заказал мартини с яблоком. Как дегустатору, ему, вероятно, не было бы цены.

— Он его придержит для личного пользования.

Кессель кивнул. Большая часть его биографии не была особым секретом. Просто ее редко поминали вслух. Но журналист, умудрившийся сослаться на Кесселя как на чей-то рупор, сгорел бы даже не на политике — на непрофессионализме. Самым забавным, настолько забавным, что даже сам Суслик мог оценить шутку, было то, что его оценка текущей ситуации совпадала с мнением Волкова процентов на 85. И была совместима еще на 10.

— Что будем делать дальше?

— Ты — что хочешь. Я намерен продержаться до конца и проводить Майю Львовну домой. Или куда ей будет угодно. А ты?

Суслик пожал плечами.

— Здесь очень хорошее саперави, — сказал он. — И мартини тоже очень даже ничего. И песни. И я еще потом мускат попробую.

— Мне тут сделали очень щедрое предложение…

— Ты собираешься его принять? — Суслик даже не спросил, какое.

— Нет.

Благодарность иссякает довольно быстро, клан не нужен, на этой стадии даже вреден. А вот сами люди очень даже пригодятся. Золотая рыбка из благодарности исполняла три желания. Рябая корова для стариковой дочки сделала много больше.

— Но собираешься ждать до конца представления. До того момента, когда разойдутся даже гейши.

— Yessir.

— Пожалуй, не буду тебе мешать.

Мускат он пробовать не стал. Саперави и впрямь оказалось неплохим. А бармен — человеком ко всему привычным, потому что на предложение налить матэ по-сицилийски в бокал для коктейлей и бровью не повел. Бокалы были термостойкими, это Габриэлян заметил сразу, так что пострадать могли только вкусовые качества матэ. Ну и Король — от зрелища сугубой профанации. Что ж, подглядывать за коллегами не всегда приятно.

Матэ, в общем, был не обязателен, просто примерно так и следовало вести себя человеку, желающему остаться относительно трезвым. Окружающим незачем знать, какое именно количество алкоголя ты можешь употребить безболезненно. Ну или относительно безболезненно. И уж вовсе незачем знать о том, что попытки охватить и осмыслить броуновское движение в зале, действуют куда надежнее алкоголя, и если говорить об эйфории, и если говорить о вестибулярном аппарате…

Культурный бомонд был, в общем, таким же относительно вежливым гадюшником, как и политический — но тут преобладали яркие тропические змеи. Или даже морские — из тех, что живут в коралловых рифах. Террариум. И шесть практикующих герпетологов, то бишь факиров. Чья задача осложнена тем, что змеи у нас поголовно теплокровные. Со старшими все-таки много проще. И чем больше им лет, тем удобнее иметь с ними дело.

Интересно, подумал он, сколько мужчин затевают любовную связь из соображения «у нее есть чему поучиться»? Можно, в принципе, прикинуть и посмотреть. Кто-то наверняка этим вопросом занимается.

Ему никогда не доводилось раньше бывать на таких праздниках, но записей он видел много. И мог сказать — точно — чем нынешняя вечеринка отличается от такого же юбилея пятилетней давности. Естественники и инженеры. И почти наверняка — социологи и социопсихологи — тут он мало кого знал в лицо. Направления, оказавшиеся в зоне внимания государства. Не явного, не демонстративного, но внимания. И ИнфоНет повернулся как подсолнух. Это Карлов может себе позволить жить в эмпиреях и соотноситься только с собственным вкусом. Большинству нужно все время получать ответ даже не на вопрос «что происходит?» — это самый верхний слой — а на вопрос «кто я сейчас?». Узнавать себя в потоке. По отдельности они могут ошибаться. Как среда… они достаточно точны, хотя и не всегда способны определить, что именно предсказывают.

Матэ все-таки помог. Так что фотографа он не пропустил — и даже, кажется, умудрился не отдавить ему ни одной мозоли. Многие большие люди аномально стеснительны и добродушны — об этом часто пишут, да и Габриэлян это замечал. Если ты способен раздавить руку девяти собеседникам из десяти — твое рукопожатие будет вынужденно робким.

Общая же неловкость проистекала, наверное, из того, что, будучи добрым человеком, Карлов при всей своей силе мало что мог поделать. Так бывает. У этой роскоши — жить в собственном, персональном времени — есть и обратная сторона: невозможность точно состыковаться со временем внешним.

— У вас необычное лицо, — сказал вдруг Карлов. Габриэлян выразил недоумение вслух. Он полагал свои черты совершенно заурядными.

— Черты — да, — Карлов два раза кивнул — словно утверждая вторым своим кивком первый. — Мышечный рисунок необычный. Вы из-за него долго будете выглядеть моложе своих лет.

— Это вряд ли, — улыбнулся Габриэлян. — Как говорил мой прапрапрадед: «Мне много не дадут, меня сразу расстреляют».

Как правило, дальше собеседник спрашивал, что случилось с предком, но Карлов опять кивнул.

— И это тоже.

Комм просигналил одиннадцать вечера. Издебский в роли хозяина вечеринки попрощался со всеми, сказав, что у журналистов не бывает выходных, так что вечер лучше закончить и расстаться на той высокой светлой ноте, которую нам подарила Алина. Гейша ответила сжатой, но теплой речью: ей очень приятно было развлекать гостей и сотрудников ИнфоНета, не каждая гейша может похвалиться тем, что ее последний вечер собрал столько народу, она благодарит хозяина, гостей, и, конечно же, коллег.

Уже у выхода Габриэлян, успевший занять стратегическую позицию ровно в трех шагах от Майи Львовны, поймал взгляд Анастасова. Весело кивнул ему — ну да, следую твоему совету.

Когда Габриэлян и Майя подходили к машине, кто-то вышел из-за опорной колонны им наперерез. Мужчина. Чуть постарше. Красавец. Не с «необычным рисунком», а настоящий. Впрочем, Майю Львовну его появление, кажется, не обрадовало. И вряд ли тут дело во внешних данных.

Ганжа. Сергей Ганжа. ЦСУ. Отдел инвестиционного планирования. Вот почему я его не сразу вспомнил, он на работе держит себя совершенно по-другому. А он меня вовсе не узнал. Наверное, все-таки нужно быть художником, чтобы заметить необычный рисунок. Кстати, стоит выяснить, насколько он необычен и через какое время его начнут замечать не только художники.

Двигается Ганжа странно. Как бешеная собака в плохом кино.

— Майя, — сказал он, остановившись в двух шагах. — Когда я звонил в агентство, мне говорили, что ты больна. Что ты прямо-таки умираешь, поэтому не можешь принять приглашение. Ты резко заболеваешь каждый раз, когда в списках гостей числюсь я.

— Извини, Сергей, это в самом деле так, — Майя Львовна подергала подвеску ожерелья. — Аллергия на тебя. Персонально.

— Я ничего не мог сделать. Правда, не мог. Если бы не твоя выходка с ирландцами — у меня бы получилось. Я весь тот день носом рыл землю, но ведь ты сама… это всё ты.

— Да, Сергей. Это всё я. В том-то и дело.

Сцена ревности, однако. Что же это, Майя Львовна… старшие из-за вас писаные и неписаные законы нарушают, коллеги мои влезают куда не положено, чиновники ЦСУ по ночам под окнами бродят. Что за заколдованное место такое?

— Сергей Ильич, — сказал он, Ганжа обернулся на новый голос, — при вашей последней встрече Майю Львовну укусили. Это, поверьте мне, чрезвычайно болезненное воспоминание. Я не удивлюсь, если она и место это обходит десятой дорогой, — он не удивился бы, он знал точно.

— А тому, что певички распускают по Москве слухи за моей спиной — тоже не удивитесь? Я имею право хотя бы на объяснение. Имею право.

— Я бы на вашем месте не форсировал события, — пожал плечами Габриэлян. — Посттравматический шок — штука иррациональная. А право выбора принадлежит Майе Львовне.

— Пока он пройдет, этот шок, — сквозь зубы сказал Ганжа, — я окончательно стану посмешищем. А мне ведь нужно немного, Майя. Две или три встречи. На людях. С нормальным выражением лица. Чтобы твои подруги прекратили трепать языками.

— Майя Львовна?

Если бы рядом была стена, Майя Львовна, вероятно, вжалась бы в стену. Стены рядом не было. И, кажется, госпожа Азизова медленно переходила в то состояние, в котором она выдала «Зеленый цвет» со сцены ирландского клуба.

— Боюсь, что ответ пока отрицательный, — сказал Габриэлян.

Слухи — это серьезно. Слухи в этой среде могут покалечить карьеру. Ганжу можно понять.

Что бы делал я на его месте? Тогда? Не в его ситуации — в его ситуации я бы стрелял, для меня это вопрос статуса — а на его месте? Мог бы я уйти оттуда? Мог. Вполне. Если бы точно знал, что это инициация, и предполагал, что все предыдущее — просто нервный срыв.

— Сережа, — сказала Майя Львовна медленно и тихо. — Я-никаких-слухов-о-тебе-не распускала. Меня спрашивали: как это тебя угораздило? — я отвечала: как. И только.

Она села в машину и захлопнула дверь, показывая, что разговор окончен.

— Я не могу этого так оставить.

А вот тут все было ясно.

— Сергей Ильич, я понимаю, что вы не хотите этого так оставлять. Но вы можете.

— Да кто вы, к черту, такой? — изумился Ганжа.

— Габриэлян. Вадим Арович Габриэлян, — имярек улыбнулся. Shaken, but not at all stirred.

Подъехал другой лифт, оттуда вышли под ручку Кессель с Алиной, Издебский, еще человек пять. Ганжа не хотел длить конфликт у них на глазах. Он только хмыкнул и сквозь стекло посмотрел на Майю.

— Понятно.

— Да, — кивнул Габриэлян, — это можно и так расценить.

Он тоже сел в машину, завел двигатель, увидел, что Ганжа, чтобы не попадать в еще более дурацкое положение, отошел в сторону — и осторожно вывел свою «волгу» из ряда.

— Извините, — сказала Майя. — Я и не думала, что он притащится сюда. Смелости нет, совести тоже, но хоть мозги-то должны работать.

Думали. Поэтому и обрадовались.

— Он оказался в сложном положении. Если бы вы погибли или стали высокой госпожой, к нему не было бы никаких претензий. Но живая и в прежнем статусе вы ему очень мешаете…

— Умирать по такому случаю, — Майя Львовна весело, как и положено дочери Льва, оскалилась, — не собираюсь.

— Полагаю, даже Сергей Ильич не пришел бы к вам с этим предложением.

Майя Львовна только хмыкнула.

— Давайте лучше поговорим о нас с вами, Вадим Арович.

— Давайте. Для начала — куда мы едем?

— Туда, где нам будет удобно — если вы имели в виду именно это, и если у вас есть такое место. Мне кажется, нам обоим нужна хорошая порция жизни.

Габриэлян кивнул. Время было, хорошая порция жизни никому никогда не мешала. Место… место несложно найти, особенно в виду уже высказанной просьбы, но…

— У вас есть какие-то предпочтения?

— Есть дорогое заведение под названием «Сондовон». Бар, ресторан, баня и нечто вроде отеля на одну ночь… вместе с сервисом, если есть желание.

Габриэлян нашел адрес, сделал заказ. В клубе была парковка, но он в таких случаях предпочитал оставлять машину на улице. Если кому-то придет в голову добавить к хитрой электронике «осени» какую-нибудь еще более хитрую электронику, то под прицелом уличных снитчей это сделать сложнее, чем в закрытом помещении.

Снаружи «Сондовон» понравился: неброская дороговизна старого московского особняка, прячущего более современные пристройки во дворе. Он не кричал о своем присутствии на улице, он вписывался в деловой квартал: слева торгуют металлом, справа — ценными бумагами, а у нас — удовольствием, с той же респектабельностью и добросовестностью. Внутри «Сондовон» понравился тоже. Гостевая приемная обставлена по-европейски, и только за спиной дежурной — большая картина в восточной манере: сосны и волны, соответствующие названию заведения. Дежурная, приветствуя гостей, поклонилась. Номер с почасовой оплатой, номер на ночь, кабинет? Будете ли заказывать ужин? В номер или в кабинет или в общий зал?

Габриэлян кивнул спутнице и, услышав «номер на ночь, меню в номер, карту», кивнул еще раз.

Полчаса спустя оба сидели в номере, за низеньким столиком в восточном стиле, и ели холодное — Майя не хотела ждать заказа долго — мясное ассорти под мерло.

— Вадим Арович, праздника это нам, конечно, не испортит, — гейша поддела на вилку кусок буженины, — но обращение по имени-отчеству и на «вы», на мой взгляд несколько отдает «Бесприданницей» Островского.

— Это предложение выпить на брудершафт?

— Да. Как к вам обращаются… ну если не друзья, то хорошие знакомые?

— Вы гейша — как вы думаете?

Майя прищурилась, чуть откинувшись на пятки.

— Ну, подчиненные-то по имени-отчеству, знакомые — Анастасов называл вас только по фамилии, а друзья… у вас есть прозвище?

— Нет. Почему-то не липнут. Даже в школе не было.

— Вадим, Вадим… — она попробовала имя на вкус, — нет, ничего не выходит. С «ичем» — нормально, а так — словно обрезано… Вы страшный человек, Габриэлян — вас не хочется звать по имени.

— Видимо, просто это и есть мое имя. Ваши знакомые зовут вас Майей — или вы предпочитаете что-то другое?

— Майя. Очень точно. В буддийской интерпретации, по крайней мере. Да и в русской тоже, — она подняла бокал.

— Значит, если я отрекусь от страстей и желаний, вы исчезнете?

— Да, Вадим Арович. Но вы не отречётесь. От самого главного желания вы не сможете отречься.

— И каково же мое главное желание?

Майя допила вино и поставила бокал на стол, а потом макнула палец в остатки на донышке и повела кончиком по краю бокала — по кругу, по кругу… Стекло тоненько запело.

— Вы хотите знать, Вадим Арович.

Действительно замечательно. Не в точку, но рядом. Не в точку — поэтому достаточно безопасно, рядом — поэтому можно и нужно работать.

Майя отняла руку — и прозрачный звук растворился в воздухе. Женщина сбросила термосалфетку с глиняного, скромно-коричневого чайника и придвинула по столу чашку таим движением, словно сделала ход шахматной фигуркой.

— Вкус хорошего зеленого чая японцы называют «саппари», — негромко сказала она. — В русском языке аналогов нет, самым близким лексическим соответствием будет «свежий».

Габриэлян вдохнул пар с нерезким, но сильным травяным привкусом. Пар рождался в сантиметре над поверхностью влаги, и сразу же завивался непредсказуемо. Суслика в молодости созерцание этого пара вдохновило на какие-то подвижки в теории хаоса… Кстати, здешний чай он оценил бы…

— Саппари дэс ё, — Габриэлян поставил чашку на стол таким жестом, словно снимал фигуру противника с доски. Потом взял сам стол за края, чуть приподнял и отставил в сторону. Комната в японском стиле была уютнее, но вот мебель приходилось сдвигать — горячий чай хорош ко времени и к месту.

Майя поставила свою чашку на стол — шах и мат — подцепив за дужку, сняла с Габриэляна очки. На миг ее лицо утратило чёткость, потом, приблизившись, снова обрело, и опять слегка расплылось, оказавшись вплотную. Габриэлян закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на вкусе «саппари». Губы, язык, губы… Энергия. Энергия, от которой сходят с ума вампиры и прочие соковыжималки. Он нашёл шнуровку, скромно стянувшую довольно глубокий треугольный вырез. Распустил узел, потянул ткань в стороны… Что-то было не так.

Смеяться, целуясь, неудобно, поэтому Майя перестала целоваться и начала с интересом наблюдать за действиями Габриэляна. Так. Шнуровка на груди носит декоративный характер. Но зелёное платье состояло из шнуровки практически целиком. На плечах, на боках, на спине… Попробуем плечи. Опять декорация.

— Будем мыслить логически: ты как-то это надевала, — пробормотал он. — Эрго — где-то оно все-таки расстёгивается. Но где?

Продолжая смеяться, Майя положила руки ему на бёдра.

— Ты сыщик. Найди.

Когда платье коварно отказалось сдвинуться вверх, Габриэлян понял наконец, что имеет дело с орудием изощренной пытки, выдуманной женщинами для мужчин. Орудие называется «комбидресс» и, по непроверенным данным, позволяет обходиться без нижнего белья. Совсем, то есть вообще. Сейчас мы их проверим, эти данные…

— Надо признать, отвечая на вопрос «где», ты проявила уклончивость и такт. Да, забыл предупредить, — щёлк-щёлк-щёлк, тихо сказали кнопки, — я плохой любовник.

— Если тебе это сказали — то не факт. Сказать могли и со зла. А если сам понял — то дело вполне поправимо. Большинство не понимает. А сейчас, — наряд жительницы холмов упал на дзабутон рядом с пиджаком, сверху его накрыла рубашка — просто не думай об этом.

…А потом она положила голову на руки, посмотрела на него и сказала:

— Знаешь, ты был прав.

— Это она была права, — воображаемый маркер выделил зелёным еще одну позицию.

— Бедная девочка, — вздохнула Майя. — Шпионская любоффь. Два поцелуя в грудь, контрольный в голову.

— У тебя есть коррективы? — будем надеяться, что есть.

— Ты слишком много читал, Габриэлян. И слишком многое принял к сведению. Ты отслеживаешь реакции женщины — это хорошо. Ты позволяешь ей это заметить — плохо. Она чувствует себя как под микроскопом. Тут всё и пропадает — кому нравится лежать под стеклышком? И ты слишком налегаешь на теорию. — Майя сделала драматическую паузу, — Во всех смыслах. Тебе же по службе, в конце концов, положено быть импровизатором.

— А лучшая импровизация — та, что подготовлена заранее. Как комбидресс.

— Да. Но заготовка сходит за импровизацию, если в нее вложена подлинная страсть. Пусть даже не та, которую ждут. Женщине очень хочется, чтобы мужчина рядом с ней забыл себя — это свидетельство ее женской состоятельности, оно ее интересует никак не меньше, чем мужчину — его состоятельность. Знаешь, почему ни одна женщина не ушла недовольной от Бондарева? Думаешь, он умеет что-то, чего не можешь ты?

— Ни одна?

— Ну, или ни одна не говорит — а это тоже много значит…

Ну, донос-то все-таки подписали… Но это, пожалуй, не в счёт.

— Я весь внимание.

— Он совершенно честно думает, что женщина сделала ему большой подарок, допустив до тела. И он этим подарком откровенно любуется и играет в свое удовольствие. Он очень быстро понял: не все тела прекрасны, но все своеобразны. И он целует женское, скажем, плечо не потому что там может оказаться эрогенная зона — а потому что ему очень нравится целовать это плечо. Что он и показывает.

Да, жители холмов — странный и неосторожный народ. Впрочем, возможно она считает, что раз уж Бондарев мне обязан, то и я для него безопасен…

— Мне должно нравиться?

— Любопытство тоже сойдет, — Майя снова легла. — Женщины тщеславны. Только убери микроскоп.

— Вообще-то это перископ. Попробую втянуть, — пауза, — вместе с ассоциациями. А со мной ты работаешь тот же номер?

— Это не номер. — Майя погладила свежий шов на его плече. — Ты и в самом деле мне интересен и приятен. Весь. От носа до хвоста. В том гараже… ты бы стрелял. Не ради меня — ради себя. Но мне и так нравится.

Она помолчала и добавила.

— Наверное, я нечаянно сделала тебе врага.

— А разве ты не почувствовала? Странно.

— Я не о Старкове, я о Сергее.

Ганжа? Подожди-ка. Я там был. Я видел, как он просил Майю. Он — просил. А она — отказала. И я не старший, так что особой разницы в статусе между нами нет. Какой же он должен был сделать вывод? Если он пойдет наводить справки, а он такой, что может, — вывод будет примерно следующим: мы стали любовниками — или, по меньшей мере, она мне приглянулась — еще там, в тюрьме, доля правды в этом, кстати, есть, и я, используя властные полномочия, ее вынул, заодно разогнав по углам всех обидчиков помельче и отправив Старкова на луну. То есть, сделал для нее то, чего не сделал он. М-да. А я ему еще про посттравматический шок объяснял. Какая прелесть. Впрочем, если подумать, очень неплохо получилось. Очень. Плохо то, что вышло оно случайно.

— Хорошо, что ты дала подписку о неразглашении.

Майя удивленно вскинула бровь.

— То, что я дурак — государственная тайна.

— Ты не дурак, — вздохнула Майя. — Ты просто нездешний. Бака-гайдзин.

А вот тут ты не права. Я не нездешний. Я отсюда. Просто фон проявляется медленно, как на старинной фотографии. И это очень хорошо.

— Ты хорошо знаешь японский?

— Я знаю много разных слов на разных языках. Я, как и ты, любопытна.

— Попробуем еще раз?

— Мы оба сегодня работали, — сказала Майя. — Ты действительно хочешь? Я-то завтра досплю.

— Я еще как минимум сутки в отпуске.

— У вас бывает отпуск? — деланно удивилась Майя.

— Иногда, — он поддержал игру. — Идёт себе операция, идёт, и вдруг бах — ты уже в отпуске.

— А. Гадкий мальчик, опять царапина, — она провела пальцем вдоль самого длинного шва, потом сделала истерические глаза: — Молчи, тебе вредно разговаривать!

Целоваться, смеясь, неудобно — поэтому они не целовались.

Глава 4. Убить Билла

Перед подобным штормом, без сомненья,

Ад — легкомысленное заведенье,

Смерть — просто эля крепкого глоток,

А уж Бермуды — райский уголок.

Мрак заявляет право первородства

На мир — и утверждает превосходство,

Свет в небеса изгнав. И с этих пор

Быть хаосом — вселенной приговор.

Покуда Бог не изречет другого,

Ни звезд, ни солнца не видать нам снова.

Дж. Донн

Вернем себе ночь

Эйнар Густавсен в пределах Гесера ходил пешком. Если было что-то срочное — брал такси. Но редко. Врачи прописали ему как можно больше физической активности — а при его работе постоянные поезда, самолеты, автобусы — часы и сутки проводишь в железных коробках… Нужно хоть дома своё отыгрывать. Конечно, большинство датчан в такой ситуации предпочло бы велосипед, но у Густавсена после одной старой черепной травмы было не все в порядке с вестибуляркой.

Он как раз сворачивал к своему дому, когда столкнулся на дорожке с темноволосым слепым юношей в очках «искусственный глаз» и с тросточкой в руке. Даже удивительно, что слепой, оснащенный хорошим преобразователем изображения, налетел на человека, который шел себе по тротуару с положенной правой стороны, с постоянной скоростью, и даже специально чуть посторонился, чтобы не зацепиться за трость.

Во всяком случае, Эйнар Густавсен, псевдо «Твиг», удивился.

Потом ощутил укол в область сердца и понял, в чем дело.

Упал.

И умер.

О смерти господина Густавсена одновременно узнали две инстанции. Скорая помощь города Гесера — монитор Густавсена, зафиксировав остановку сердца, поднял крик на медицинских частотах; и заведующий проектным отделом фирмы «Сименс» в Копенгагене. В числе прочего, один из создателей монитора. Впрочем, судьба Твига интересовала его по причинам, не имеющим отношения ни к медицине, ни к электронике.

Если бы не человек из «Сименса», открытие уголовного дела по факту смерти запоздало бы еще на сутки, а может, и больше. Бригада «скорой» диагностировала инфаркт, у Густавсена были старые проблемы с сердцем, труп явно не криминальный, полиция эксперту в затылок не дышала, и для начала он удовлетворил просьбу медиков и вынул имплант — сердечный стимулятор. Источником беспокойства был инновационный отдел «Сименса», разработавший имплант — с ним эксперт и разобрался в первую очередь, после чего с удовольствием отрапортовал, что господа из «Сименса» могут не беспокоиться, клиент умер не потому что засбоила их машинка, а потому что техника не всесильна и с запредельными нагрузками справиться не может.

От чего возникли эти запредельные нагрузки — уже второй вопрос. Эксперт установил причину через некоторое время, обнаружив в крови покойного повышенную концентрацию того сердечного препарата, который Густавсен принимал.

Если бы эксперт узнал, что, получив рапорт, начальник датского отделения «Сименса» не обрадовался тому, что репутация фирмы не пострадала, а — вдох через нос, выдох через рот, вдох-выдох, вдох-выдох — с огромным трудом подавил приступ ярости, он бы удивился не меньше, чем покойный Твиг поведению слепого юноши.

Злился сименсовский инженер на себя. Потому что знал, знал, знал, что Морис (дурная примета — пользоваться старым псевдо, да что уж теперь), что Морис может оказаться на линии огня. Знал. И пытался объяснить. Недостаточно хорошо, как выяснилось, пытался.

Беда, с этими маленькими городками — если бы Твиг резко переменил образ жизни, это бы заметили.

Ну, хорошо. Помимо всего прочего, остается еще форс-мажорный фактор, который в страховых полисах до сих пор обозначается как acts of God. Смерть Ветки-Твига вполне могла быть естественной и просто совпасть со всей кутерьмой, поднятой из-за ученика Ростбифа.

Чтобы окончательно прояснить ситуацию, следовало задействовать Корону, но и Корона была всего лишь полицейским лейтенантом, она могла только подкинуть коллегам, перегруженным мерами по борьбе с терроризмом, идею, намекнуть, что вроде бы господина Густавсена когда-то пасла СБ, а дым без огня бывает редко.

Да. Обрабатывать действительно нужно каждый квадратный сантиметр. Потому что если бы не Корона, полиция не сразу бы обратила внимание на свиток с единственным иероглифом, лежавший на рабочем столе, в квартире Густавсена. В конце концов, покойный торговал предметами искусства, жил прямо над магазином и этот свиток был в его квартире не единственным…

«Тэнтю», стало быть. Небесное правосудие. Два трупа в Варшаве, шесть в Гамбурге, если Стеллу, старую сентиментальную клушу, тоже убили. Нечистая сила. Японская. Тэнгу. Интересно, какой длины у Савина нос.

Одно в этом деле хорошо. Полиция будет рыть все, хотя бы отдаленно напоминающее землю. А их там много. И данных у них много. И скандинавская СБ будет счастлива возможности умыть центральноевропейских коллег… Ветку жалко. Очень хороший заместитель, почти друг.

Что полицией здесь не обойдешься, показало письмо, пришедшее вечером того же дня:

«Господин Робертсон!

Мы глубоко опечалены смертью Аннемари Эллерт. Мы не хотели ее убивать, но из-за дурацкого приказа вашего штаба она ударила первой, и нам пришлось защищаться.

Но вас мы убить хотим. Потому что вы предатель вдвойне — вы предали коллегу по подполью и предали друга.

Вашего заместителя Ветку мы убили сегодня. Скоро придем за вами — и да свершится небесное правосудие».

Замечательные письма валятся среди бела дня в почтовый ящик с временного домена tenchuu.org. Не поленились, и денег не пожалели.

Да, в каком-то смысле Ростбиф действительно оказался бессмертным. Уже три недели как объявлена противотеррористическая тревога, запущен частый бредень — а эти выскользнули, купили себе домен и письма оттуда шлют. А ведь до Гесера — два часа неспешной езды на автомобиле.

Впрочем, чёрта с два они в Гесере. Чёрта с два они в Дании. Ударили — и отступили в Норвегию, Швецию или Германию. Хотя…

Начальник производственного отдела, типичный «помми» — коренной англичанин, с островов — длиннолицый, длинноносый, с косо срезанным подбородком, вздохнул меланхолически и подумал, что рассчитывать на силы охраны правопорядка было с его стороны даже как-то невежливо.

Он откинулся на спинку кресла и побарабанил пальцами по краю стола, глядя на экран. Ну что ж война так война. Будем исходить из того, что они здесь и наблюдают. Господин Робертсон, широко известный в узких кругах как Билл, нажал на кнопку — опустились жалюзи. Не хватало еще по собственной квартире передвигаться ползком. Теперь — просмотрим ещё раз отчёт Грина, который расследовал гамбургские события.

Состав группы — пять человек, а скорее шесть. Потому что у Пеликана уцелело двое. Второго Магда не видела, он мог и погибнуть где-то, но не будем оптимистами. Как минимум шесть. Одна женщина и один подросток — но в стычке на верфи стрелял именно он и, по утверждению Магды, вёл себя грамотно. То есть, грамотно с точки зрения Магды, что стоило бы делить на десять, но мы не будем. Знаем, что такое ростбифовские подростки.

Женщина, по словам Магды — из новых европейцев. Поскольку у Каспера была всего одна такая — Малгожата Ясира, псевдо Мэй Дэй, и в покойниках девушка не числится — мы с достаточной степенью уверенности можем полагать, что это она и есть. Итак, двоих можно идентифицировать, и почти наверняка оба объявлены в розыск. Что ж, пусть полиция прижмёт их к земле. Хотя полагаться на них… на Украине один уже попробовал. Украина, конечно, место тихое, травоядное, но Ростбиф и в центральной Европе работал с успехом, и сам Билл работал с успехом… Поэтому целиком полагаться мы на них не будем. С нас хватит и того, чтобы господа Савин и Ясира не чувствовали себя вольно.

Их искали. И в Гамбурге, и в Варшаве, где за ними числится не только Юпитер, но и СБшник. Билл, начальник боевой, знал, что стратегическое преимущество на стороне террориста до тех пор, пока за ним сохраняется инициатива. Савин, будучи учеником Ростбифа, знал это ничуть не хуже, иначе его схватили бы сразу же после Варшавы. Кроме того, сильной стороной террориста является «несимметричность» действий и их «насыщающий» характер — оба термина принадлежат все тому же Ростбифу.

Именно Билл ещё в бытность свою зам. начальника снова продвинул Ростбифа в штаб и перенял у него метод планирования. Несмотря на совершенное безумие Ростбифа, Билл уважал его. Ростбиф сделал для антивампирского террора столько же, сколько Мольтке-старший — для военного дела. На полке у Билла стояло самодельное издание трёх романов Макбэйна о поединке Глухого с 87-м участком: эти романы Ростбиф совершенно серьёзно подарил Биллу в качестве учебника.

Сила полиции и СБ — в том, что они могут бросить против маленькой группы сотни и тысячи людей.

Слабость — в том, что они действуют по стандартным процедурам, которые террорист может изучить и разработать меры противодействия. Савин, например, наверняка знаком с параметрами «Перехвата» и «Невода», и прекрасно знает, что эти процедуры особенно эффективны, если террорист одинок, не знает, куда ему деться, подавлен, паникует. На это они и рассчитаны — поднять дичь, заставить ее заметаться и по этим метаниям вычислить. Но правильно обученная дичь отдаёт себе отчёт в том, что нет такого невода, который выловил бы всю рыбу в море. Не существует даже в век тотальной компьютеризации способа, при помощи которого можно было бы «просеять» четверть миллиарда жителей Северной Европы силами трёхсот тысяч человек. На каждого сотрудника полиции и СБ при таком раскладе придется 833 объекта, которых нужно проверить в течение суток, максимум — двух. Это и называется «насыщающим характером действий».

В этот-то зазор и проскакивает опытный, хладнокровный и умный террорист. И даже неопытный — просто умный и хладнокровный. Но увы, увы, сплошь и рядом стандартные процедуры полиции и СБ — лишь ответ на стандартные же ходы нашего брата. Косность мышления — не монополия властей.

Впрочем, на хитрую рыбу тоже есть свои крючки — технические службы, внутренняя агентура и мобильные оперативные группы. Но сейчас ни у СБ, ни у самого Билла нет выхода на окружение Энея. По связи визитеров не вычислишь — их слишком мало, чтобы засечь последовательности. Обычно главная проблема таких одиночек — недостаточное обеспечение, но на это рассчитывать нечего. Во-первых, за покойным Ростбифом числилась привычка оставлять закладки в каждом встреченном дупле, а во-вторых, они и за Курася взялись не сразу, и после него на какое-то время выпали из обращения. Так что с матчастью у них почти наверняка все в порядке. В общем, на месте СБ или полиции Билл начал бы методично перетряхивать потенциальные контакты Ростбифа — и трясти все источники на предмет списка возможных мишеней. Они это наверняка сделают, но у них есть время.

До Ростбифа подполье ставило в основном на группы-однодневки, на камикадзе. Более стабильные группы, одну из которых во время оно возглавлял Билл, формировались из выживших и научившихся выживать. Число таких групп измерялось единицами.

Ростбиф положил в основу террора метод. Он далеко не первый, кто пытался — но первый, у кого получилось. И высший пилотаж владения методом — это использовать противотеррористическую шумиху себе на пользу. Ростбиф так и поступил в Братиславе: организовал серию отвлекающих ударов, отвлек всех, кого мог, после чего атаковал тюремный блок Цитадели и вскрыл его гранатометами спокойно, как банку пива. Его ученик так же спокойно организовал себе люфт в Гесере, прекрасно зная, что именно из-за всеобщей катавасии некриминальным трупом будут заниматься с прохладцей. Письмо это — не признак щенячьей бравады. Это хорошо рассчитанный ход в игре.

Значит, нужно сосредоточиться не на том, кто, а на том, как. Все стандартные ходы отбросим — ими уже занимается полиция. Но она не знает, где будет нанесен следующий удар, а я знаю. И знаю, что он не заставит себя ждать: Савину кровно необходимо оставаться в наступлении. Значит, я должен расставить сеть и сделаться в ней приманкой.

Неприятная роль, но что поделаешь.

Подожди-ка. Они убили Юпитера, они убили Ветку, они почти точно убили Стеллу — и положили всю ее охрану, а Магду оставили в живых. При том, что Магда их видела. Магду, на чье молчание они никак не могли рассчитывать. Ростбиф терпеть не мог лишней крови — но что мешало им упрятать девочку в какой-нибудь подвал на недельку-другую?

То, что у них нет достаточно надежного подвала. У них нет постоянной базы, они нигде не нагрели себе места. Вода, девять из десяти — вода. Полиция тоже учла это и тоже проверяет на Балтике все плавсредства, способные вместить группу из шести человек. И если они до сих пор не попались — значит, у них или совершенно чистое судно, или гениальный «кузнец», или, чем черт не шутит, и то, и другое.

Ну что ж, «кузнецы» в подполье наперечет, их легко будет проверить…

И есть еще одна примета, которую может использовать СБ, если она о ней знает… Эней работал приманкой. Ясира — тоже. Плюс подросток и — скорее всего — тот человек, что стрелял по Магде резиновой дробью. И эта дробь тоже наводит на размышления. У нас, конечно, не Ирландия, но Ростбиф был большой любитель неожиданных подходов. И последнее время слишком часто поминал Райнера. Но в любом случае это как минимум три, а скорее даже четыре агнца на одном плавсредстве. Если, конечно, Эней не догадался рассредоточить группу, а он может.

Нет, нет, эту операцию они будут планировать «с суши». Судно свое поставят на прикол в одном из датских, шведских, норвежских или германских портов. «Кузнеца», скорее всего, оставят при судне. Обеспечат ему и кораблю алиби. «Кузнец» — не боец, его нужно беречь.

Пользоваться будут, по всей видимости, общественным транспортом. Пути отступления — они же и пути наступления. А значит, я должен в первую голову изучить расписание всего, что движется в родном городе и наметить точки стыков. До чего забавно — прежде я никогда этого не делал. Цыган не ворует там, где живет…

А пока… Робертсон поморщился. Он не любил режим глухой обороны. Рвались связи, обрушивалась налаженная жизнь, любое действие становилось омерзительно трудоемким — за сигаретами не съездишь, не отклонившись с маршрута миль этак на пять, чтобы проверить, ведут или нет. Но… жизнь это такая штука, лентяев она не любит и неуважения к себе не терпит. Он опять похрустел пальцами. А с другой стороны, почему я должен отдавать им инициативу? Они убили Стеллу, они убили Ветку, они прислали мне свою «повестку», постановление штаба есть. Я могу не ждать.

Он взял синай, спустился в гараж, проверил машину — хотя готов был прозакладывать дом, взрывчатки там нет и не будет. Из-за Фредерики и Калле. Они не рискнут взрывать там, где есть женщины и дети.

Билл поехал в додзё, проверяясь по дороге. У него были свои часы после общих тренировок. После разминки приступил к выполнению ката. Зеркала отражали высокого седого человека в белоснежной куртке-кендоги, в безупречных черных хакама, уверенного — и потому очень непринужденного — в движениях. По некоторым слухам, Савин и Ясира — хорошие мечники. По другим — отличные. Наверное, их тоже будет жаль. Но щенки взялись мстить — и им не объяснишь, что о смерти Каспера Билл сожалеет так, как не сожалел бы о смерти брата. Пеликан и вправду был хорошим другом — но пошел за полоумным русским, и сам свихнулся. Сначала все радовались, что на акциях Каспера, как и на акциях Саневича, цель гибнет всегда, а игроки — от случая к случаю. А потом оказалось, что они планируют открыть охоту на людей — и этого никак нельзя было допустить. Щенкам ничего не объяснишь, они всегда правы. И потому гибнут.

Закончив упражнения и приняв душ, Билл взялся за комм и набрал номер Оскара. Сообщение, которое он выслал, само по себе смысла не несло, важно было то, что Оскару позвонили именно на этот номер. Свой контакт в СБ Билл решил не подключать, обойтись силами подполья. Пусть Оскар пришлет группу, в которой есть хотя бы один русский или поляк или этот, как его… украинец.

А потом Билл подумал и набрал еще один номер. Вот этого хода, подумал он, «агнец» Савин точно не предвидит и не ждет. Как бы плохо он обо мне ни думал.

Люксембургский клан был не по статусу большим, принимал к себе бывших нелегалов и позволял своим младшим птенцам подрабатывать на стороне. Услуги охранников-старших обходились недешево, но имея на балансе как минимум двух боевиков из группы Каспера плюс Энея — экономить было нельзя. И коммерческую тайну наемники блюли строго.

Билл собирался сразу же отправить их в активный поиск. Квартиру не взорвут, посылок тоже можно не опасаться — вероятность ошибки слишком велика. Остаются разнообразные засады и ловля на живца, конечно.

* * *

Господин Орвилл Робертсон не любил городской шум. А жил в большом доме над транспортным узлом. На работу мог выехать в три утра, а мог в одиннадцать, а мог и вовсе не выехать — тогда в кабинете возникала голограмма. Вид транспорта выбирал под настроение. Привычек не имел. В своем додзё — старая лютеранская церковь в полуквартале от другого узла — порой появлялся на час-полтора, порой пропадал сутками. Не укладывался в ритм — разве что в джазовый, но его поди предугадай.

На самом деле, и господин Робертсон это не только знал, но — что куда важнее — осознавал, и учитывал, он все равно был уязвим. Он не был анонимен. Он присутствовал на карте. И те, кто обладал достаточными ресурсами, и достаточным временем, могли его достать. Просто этих ресурсов требовалось много. И времени тоже.

— А время — это наша главная проблема, да? — спросил Костя.

— Вроде того.

Антоху оставили в шведском Хельсингборге, приглядеть за яхтой. Сами ночевали то в Хиллерёде, то в Роскилле, никогда все разом, никогда дважды в одном месте.

Встречались на заранее оговоренных точках.

…Парк Тиволи шумел и звенел детскими голосами. Впрочем, и взрослые веселились здесь от души. У пятерых молодых ребят оказались билеты в одну лодку на «пещерном круизе» — бывает, верно? И естественно тут же перезнакомились, завели музыку и начали треп. А вечером должен был состояться фейерверк, которого они ожидали, кочуя от аттракциона к аттракциону, от кафе к кафе…

С одной стороны, им повезло. Кажется, у Стеллы сбор информации перешел на стадию инстинкта, поэтому они знали о Билле несколько больше, чем дали бы даже несколько месяцев плотной слежки. А с другой — существо дела совершенно не радовало.

По прикидкам Энея, Билл давно должен был вызвать группу подкрепления. А ее не было. Ну, два дня. Ну, три. Но не пять же. Значит, визитеры прибыли либо по каналам «Сименса», либо по каналам школы. Взять под контроль офис «Сименса» силами пяти человек нереально. Додзё — чуть более реально, но… всё, можно считать, что группу подкрепления они прощёлкали.

Самым оптимальным вариантом оставался самый простой. «Перекрёсток». Мотоцикл с водителем и стрелком, остановка на красный свет. Выстрел при переключении на зеленый. Но для этого нужен маршрут и хронометраж.

И вот с этим — полная, как сказала Мэй Дэй, дупа. Билл не ездил дважды одним и тем же маршрутом, а постоянную слежку непременно заметил бы. Впрочем, все равно оставалась одна точка, где он ловился: додзё на старой улочке с односторонним движением, между Фаримагсгаде и Эстер Сёгаде.

— Место фиксируется, но Билл появляется там в разное время, — закончил Эней.

— Времени нам не занимать. Нужно только придумать предлог, чтобы торчать на соседней улочке полдня с мотоциклом, — сказал Игорь. — Идеи есть?

— Идей нет. Ты исходишь из того, что Билл не проверяет окрестности. Цумэ, он командир боевой. Он давно командир боевой. И его до сих пор не взяли вовсе не потому, что он сотрудничает с СБ. Тем более, что он с ними не сотрудничает, он ими пользуется. — Они обожглись на Гамбурге и не поверили бы информации, полученной только от Стеллы. Но данные бабушки пересеклись с материалами Ростбифа. С материалами, которых у Стеллы не было и быть не могло.

— Слушай, а давай я приду прямо в додзё? Меня не срисовали, я его зарежу и выйду. Надоело всё, батька. Заканчивать пора.

— Зарежь меня, — вздохнул Эней. — Вот у тебя есть преимущество внезапности и все прочее. Зарежь меня.

— А давайте свалим все на хрен, — предложил Костя. — А Билл пусть лопнет от злости.

— И будет искать нас с ресурсами боевой? — поинтересовалась Мэй Дэй. — Мы жодней курки сделать не сможем, только через плечо оглядываться. И он убил наших.

Взгляд Энея вдруг стал каким-то отрешенным.

— Да. Пусть он нас ищет с ресурсами боевой. Пусть теперь он ворочается. Мы вернемся в Хельсингборг и перегоним яхту в Мальмё. Не свалим — отступим. Подкупим еды, одежды, топлива. Отдохнём — мы же веселая компания, мы же развлекаемся, не забывайте. А Билл пусть нас поищет. Не найдёт — и успокоится.

— Чёрта с два он успокоится, — пробормотала Мэй. Нервничала она. Сильно. И не только из-за Гамбурга.

— Он должен будет проявить активность, — Эней вычистил последним кусочком питы последний соус с тарелки, отправил в рот, запил колой. — Что у нас сейчас? Режим тревоги в Дании, в разгар… — он обвел глазами «пиратскую крепость», в бастионе которой они сейчас и закусывали, — туристического сезона. Полиция проверяет порты, вокзалы, аэропорты, гостиницы. Значит, Билл не будет их проверять. Он просвечивает все узкие места, в которых его можно ловить: здания возле своего дома, додзё и офиса «Сименса», гаражи, проходящие регулярно транспортные средства.

— А мы там не засветились, — сказал Мэй. — Я надеюсь.

— Я тоже. И Билл это уже понял. Он сменит тактику. Если уже не сменил. Он начнет вычислять нашу базу. Нельзя находиться в чужом поле больше недели и не завести себе базы.

— А наша база — «Стрела», и поэтому лучше ее перегнать, — сказал Цумэ. — Логично.

— Как возвращаемся? — спросила Мэй.

— Один из нас остаётся здесь, — Эней посмотрел на Цумэ.

— И как это я сразу не догадался, — улыбнулся данпил. — Дорогой, тебе придётся отплыть без меня.

Он погладил Десперадо по плечу — на зависть всем окрестным молодым людям — поскольку Цумэ в настоящий момент был подкрашен, декорирован серьгами, накладными ресницами и шелковым шарфиком, а из-под широкого выреза майки кокетливо выглядывала бретелька лифчика, в котором болтались две силиконовые подкладки размера, соответствующего росту Игоря.

Десперадо беззвучно засмеялся — он уже привык разыгрывать парочку.

— А вот ты такого себе позволить не можешь, — поддел Игорь Энея. — Ты всегда был слишком зависим от чужих мнений.

— Копал я чужие мнения, — Эней притянул к себе за талию Мэй, одетую мальчиком и подстриженную.

Когда Мэй обрезала косы, Цумэ пригрозил ей Страсбургским трибуналом за акт вандализма в отношении произведений искусства — благо, до Страсбурга сравнительно недалеко. Эней же просто сберег одну из косичек и теперь носил на шее, скрепив резинкой.

Хотя парень из Мэй получался только тогда, когда на ней была просторная футболка, скрывающая резкий, безошибочно девичий перепад между талией и бедрами.

Андрей вдруг почувствовал очень остро, как истосковался по ней, по возможности побыть наедине, по разговору лицом к лицу, без маскировок и страха слежки, по…

Конечно, поцелуем двух юношей нельзя удивить никого. Но почему-то, как всегда в присутствии Игоря, возникло ощущение, что они позволили себе слишком много. Потому, наверное, что электричество этого рода не выключишь поворотом рубильника.

* * *

На подходе к Мальмё Антона вдруг укачало. Вообще, «травить» Енот перестал еще у Стаха — оказалось, что он годится в моряки. Потом один раз было нехорошо, когда угодили в мертвую зыбь на стыке двух течений, но тогда тошнило всех, даже Игоря. А тут… Антон даже подумал было, что дело в экране, но когда закрыл компьютер, лучше не стало. И он пополз наверх, надеясь, что свежий воздух поможет.

Костя стоял на штурвале с видом заправского морского волка: борода, тельняшка, трубки в зубах только не хватает.

— Бледненький ты, — сказал он, увидев Антона. — Поплохело?

— Ну… вроде того, — Антон улыбнулся. — Странно. Вроде бы уже привык.

— Имбиря в холодильнике возьми, помогает.

— А что, есть?

— Угу. Кэп в Копенгагене купил, вместе с васабой.

Антон хрюкнул. Костина привычка склонять несклоняемые японские слова его неизменно веселила.

Он последовал мудрому совету: спустился в кухню, взял в холодильнике корешок имбиря, отрезал тоненький ломтик и положил на язык. Рот тут же наполнился едкой прохладой, а тошнота и вправду отступила.

Он вернулся на палубу и перебрался на нос, где, сложив по-турецки ноги, сидел Десперадо и слушал турецкую же музыку. Заметил Антона, похлопал рукой рядом: садись.

Антон сел. Здесь качало сильней, чем в каюте, «Стрела» шла против ветра, брызги обдавали обоих, и Десперадо был уже весь мокрый спереди, но счастливо улыбался. Антон улыбнулся тоже. Теперь его качало, но не укачивало, и дело было не столько в имбирной чешуйке за щекой, сколько в открытом пространстве впереди и по сторонам. Там, в каюте, болтанка, здесь — полет.

Они уже полмесяца кувыркались в этих водах. Эней сказал, что после Гамбурга судну нужно алиби — во время убийств в Гесере и Копенгагене морская система слежения должна регистрировать яхту где угодно, кроме Гесера и Копенгагена. Поэтому, высадив Энея, Десперадо и Цумэ в Норбю, они под командой Мэй прошли Лим-фьордом и подобрали ассасинов уже неподалеку от Хуннестеда, на диком берегу. После этого «Стрела» на день зависла в Хельсингёре, где вся компания старательно лазала по «замку Гамлета», попадаясь на глаза как можно большему количеству народа, а потом перебралась в Хельсингборг.

И в принципе Антону это нравилось. Семья его была не из бедных, отец тоже жил в Швейцарии, можно сказать, рядом, старался на каникулах компенсировать сыну многомесячную разлуку и отправлялся с ним в совместное путешествие-приключение… пока не нашел себе эту… Но ни одно из тех путешествий не сравнилось бы с плаванием на «Стреле», если бы только не…

Если бы только не приходилось убивать…

До Гамбурга он боялся, что может стать таким, как Хеллбой. Ему не приходило в голову, что есть варианты хуже. Потому что такие, как этот Билл, тоже откуда-то берутся.

И горше всего было думать, что берутся они, может быть, из таких как Десперадо. Или Мэй. Или даже Эней. Но вот — Костя и Цумэ были от этого непонятным образом застрахованы.

* * *

…А застрахованный объект резался в «однорукого бандита» и пил шестую порцию «бостонского чая» в баре (одном из тридцати) морского пассажирского терминала. Во-первых, потому что любил «бостонский чай», а во-вторых, потому что г-н Орвилл Робертсон, посадив семью на убывающую к норвежским фьордам «Принцессу Маргарет», из терминала не ушел, а пристроился с планшеткой в кафе.

Игорь спустился туда же и сел за игральный автомат. Каблуки слегка мешали. Мокасины были в сумке.

Со своего места Игорь мог видеть Билла в зеркале над баром, тот разбирался с какими-то, видимо, служебными схемами и чертежами… Некоторое время спустя на объект налетел, споткнувшись, невысокий мосластый мужик с «хвостиком» на затылке и начинающим лысеть надлобьем. Эта прическа в сочетании со скуластым лицом делала его похожим на самурая.

Неизменное «унскууль» — и «самурай», чтобы загладить вину, ставит Биллу пиво.

Та-ак, — Игорь положил сумочку на стул, чтобы автомат не занимали, и нырнул в «дамскую комнату».

«Нашел мистера Ливингстона», — набрал он на комме и заслал Антону. Потом вернулся в зал.

…Чертежи свернуты. Планшетка закрыта. Пиво выпито. Автомат после долгих стараний изрыгнул двадцать две монетки из проглоченных двадцати пяти. Антон молчал.

Игорь вздохнул, еще раз зашел в фойе туалетной, поправил прическу и набрал уже Энея.

Эней молчал.

— Нет, ну я сам люблю плодится и размножаться. Но не до такой же степени… — проворчал Цумэ. Нда. Кажется, придется проявлять инициативу…

«Проявляю инициативу», — набрал он и заслал Энею.

Стандартная задачка — две равных копны сена и один тонкорунный баран. На каблуках. Но Билл — копна известная. Есть, конечно, шанс, что, проводив семью, он ляжет на дно… Но зато неуклюжий незнакомец дважды за время беседы с Биллом «сбросил» эмоциональный фон. Привычно сбросил.

Так. Поднимается. Расплачивается. Решено.

Автомат внезапно просыпался водопадом монеток. Чёрт. Плохая примета, думал Игорь, не забывая восторженно кудахтать по-немецки, собирая монетки горстями в сумочку, ибо оставить этакую кучу денег на полу было все равно что вывесить красный флаг. Повезло в игре — не повезет в любви…

Собрав все монетки до одной, он высыпал пред барменом горсть, не считая, и удалился нетерпеливой походкой женщины, у которой аж язык горит похвастаться своей удачей. Одна радость — можно было достать из кармана комм и на глазах у всех набрать номер. Антония, dahlin', я только что немножко разбогатела!

Надо же. Молчит.

Игорь шел за собеседником Билла, время от времени отставая и вываливаясь из поля зрения. В принципе, он мог бы совсем не рисковать и вести с расстояния в несколько кварталов — уж очень аура была характерная — но «самурай» слишком грамотно сливался с толпой.

«Клиент» дважды помог ему: в первый раз перед заходом в метро — заглянул в мужской туалет. Понятное дело, проверялся. Игорь нырнул в противоположный женский и вынырнул уже в мокасинах, легкой куртке, со стертой косметикой и упрятанной в сумку грудью. Сама сумка после нехитрой манипуляции со змейкой превратилась во вполне себе рюкзачок. Во второй раз «клиент» очень хорошо встал в метро, так что между ним и задним окном вагона был только один человек. Игорь ехал в соседнем вагоне, и через два стекла «срисовал» клиента на комм.

На этом везение кончилось. Клиент сошел в Норребро, нырнул в модный магазин на Элмегаде — и как сквозь землю провалился. В Антарктиду. Или в океан.

— «От ворон она отстала, а к павам не пристала», — Игорь хлопнулся на скамейку и набрал Антона в последний раз.

Осанна в вышних!

— Где ты? — каркнул в наушнике антошкин голос.

— В Норребро. И я потерял мистера Ливингстона. С чем всех нас и поздравляю. Где командир?

— Он… э…

— Когда он закончит «э», пусть перекликнет. Я тут еще пошляюсь, может, чего полезного присмотрю… Вы где?

— Подходим к Мальмё.

— ОК. Жду звонка.

Ничего полезного не обнаружилось. Игорь с горя купил себе набор легкосмывающейся косметики и поехал проверять Билла.

Звонок настиг его на входе в метро.

— Ты молоток, — сказал Эней. — Двигай к нам.

— Может, сначала проверить клиента номер раз?

Эней думал несколько секунд.

— Проверь и двигай к нам. Чем быстрее, тем бегом.

Билл был в додзё и, по обыкновению, сиял довольством как майская роза. А ведь он наверняка допускает, что его ведут, подумал Игорь. Не нравятся мне эти игры в «кто кем пообедает».

Он вздохнул и направился в порт. Приближался полдень, а из зомби какой же сыщик.

Катеров и маленьких паромов между Мальмё и Копенгагеном сновало больше сотни — специально для тех, кому лень было катиться к мосту в Хёльсингере. Катера ходили чаще и быстрее, а Игорю хотелось поскорее увидеть ребят и вкусить благословенного сна.

С одной стороны, ему, считай, повезло. Варку нужно было дожить как минимум до 70, чтобы спокойно появляться на улице в сумерки. А Цумэ за несколько месяцев привык к дневному свету. Просто спать хотелось все время, а кофе не очень помогал. Это была еще одна причина, по которой он предпочитал катера. Ветер, брызги, ощутимая скорость — так в сон клонило меньше.

У причала катеров-такси его встретил Костя.

— Новости есть? — вяло спросил Игорь.

— Тоха по базе данных вычислил твоего клиента. Псевдо Хан. Ты молодец. Ты нашел группу прикрытия.

— Что кэп собирается делать?

— У него есть завиральная идея — перетащить Хана на свою сторону. Завтра с утреца он поедет в град-столицу, а мы с тобой, наверное, двинем за покупками.

* * *

…Они редко могли себе это позволить в том объеме, в каком хотелось, и после Гамбурга хоть и спали на одной койке — но вели себя как брат и сестра. Причем даже не особенно мучились желанием, потому что сильно уставали. Но во время перехода к Мальмё, в отсутствие Игоря на борту, случился прорыв. И вот теперь нараставшее желание схлынуло, осталась только нежность — и надежда, что теперь всё как-то устроится и успокоится.

После ужина и планирования завтрашних действий Мэй уснула быстро — а к Энею сон не шел. Билл предал Каспера, но это не значило, что он в одночасье стал трусом или дураком. Билл знает, что время работает против Энея: полиция и СБ наверняка уже свели все дела «Тэнтю» в одно производство, и рано или поздно доберутся до средства передвижения. Билл это знает — и он отослал семью и вызвал группу прикрытия. Почему-то из Голландии. Или не только из Голландии… Что бы я делал на его месте? Да то же самое. Я бы подставился. Открыл окно. Дал противнику возможность ударить. И поймал его на этом. И если все пройдет хорошо, Биллу удастся сохранить в целости и свою легенду, и статус в подполье — ну и жизнь, конечно.

Но всё это слишком очевидно. Как очевиден был и ход Энея — попытаться перетянуть хотя бы часть боевой на свою сторону. Билл не мыслит двухходовками, должно быть что-то ещё. Если бы я был Биллом, я бы придумал что-то ещё… Но вот что бы я придумал? И что придумал Билл?

И мы все время исходим из того, что он хочет нас убить. А так ли это? Или это лишь потому, что я бы на его месте — хотел? Ведь мы знаем.

Или мы чего-то не знаем?


Господина Робертсона они все же недооценили. В этом не было прямой вины Энея. Господин Орвилл Робертсон был таким пижоном и вспышкопускателем, что даже люди, хорошо знавшие, что на самом деле там внутри шагающий экскаватор — и не приведи силы небесные подвернуться ему под ковш, когда он роет свои шесть тысяч — часто забывали об этом своем знании и промахивались. Один раз. Шанса повторить ошибку Билл им не давал. Его не интересовали невнимательные противники.

Они недооценили Робертсона. Потому что окружать себя стеной он не стал. И нанятые им вольные стрелки из варков после темноты методично обшаривали малые порты в дневном переходе от Копенгагена в поисках небольшого плавсредства с балтийским портом приписки и высокой концентрацией агнцев на борту.

Он допускал, конечно, что агнцы выгорели, поэтому дал и другие зацепки: снимки Савина, Дмитряну, Ясиры и на всякий случай — Ростбифа (потому что чёрт его знает).

Датские порты Билл велел оставить на потом — там уже шустрила полиция, после Гесера именно по Дании пошла гребенка. Но бредень ушёл на запад, судя по донесениям Короны и Грина. Естественно — полиция не знала и знать не могла, кто будет следующей целью. Конечно, восток тоже пасли, но более прохладно. Билл хотел, чтобы поисковая группа занялась именно востоком. Той стороной пролива.

Четвёрка начала с Бостада. Следующим пунктом назначения был Хельсингборг — и заодно Хельсингёр, группа разделилась надвое. Третьим номером в списке значился Мальмё.

И тут группе повезло. Двое почти сразу же налетели на уже виденную в Хельсингборге яхту «Черная стрела», без такелажа, с портом приписки Юрмала. Но в Хельсингборге ею не заинтересовались, потому что на борту был один-единственный мальчишка. А сейчас яхта прямо-таки светилась изнутри.

— Какая прелесть, — Соланж улыбнулась, показала на носовую каюту и провела языком по верхней губе. — Они сегодня занимались любовью.

— Нельзя, — с сожалением заметил Томас. — Если это те, кто нам нужен, мы, во-первых, спугнем остальных, а во-вторых… — он не договорил и сделал Соланж знак исчезнуть.

На палубу выбрался молодой парень, бородатый и волосатый, здоровенный как медведь. Нырнул «солдатиком» с кормовой ступеньки для дайвинга, сразу же вылез из воды и, фыркая, начал растираться полотенцем. Агнец, несомненный агнец — но было в нем что-то ещё такое, от чего Соланж до костей пробрал животный ужас.

— С ним что-то не так, — прошептала она.

— Я знаю, что с ним не так, — оскалился Томас, которому по работе приходилось пару раз бывать в Ирландии. — C ним очень скоро всё будет так. Просто замечательно с ним будет.

Еще один черноволосый крепыш покинул кокпит — и, узнав в нем человека, которого наниматель назвал Десперадо, Томас отсигналил сначала второй паре, а потом и нанимателю: здесь.

Наниматель назначил встречу в летней гостинице «На маяке», что на островке посередине пролива. Он прибыл туда первым, на собственном катере. У группы Томаса катера не было, им пришлось фрахтовать наёмный.

Билл выслушал отчет, взял снимки, прочел имя яхты — и какое-то время смеялся.

— Что здесь смешного? — не выдержала Соланж.

— I had four blak arrows under my belt,

Four for the greefs that I have felt,

Four for the nomber of ill menne

That have opressid me now and then,[83] — продекламировал Робертсон и снова расхохотался. — Ах, дети, дети…

— Почему вы не сказали нам, что среди них есть христианский священник? — спросил Томас.

— А я и сам не знал. Только догадывался. Кстати, не ответите ли на личный вопрос — как вы отличаете священников от прочих людей? Или это бестактность?

— Никакой бестактности, — пожал плечами Томас. — Вы можете отличить безоружного человека от вооруженного, если тот скрывает оружие?

— В большинстве случаев могу.

— Вот так же и мы отличаем священников от обычных людей. Они вооружены.

— Крестом и кропилом, как у старика Стокера?

— Нет. Стокер — болван. Вы, господин Робертсон, можете хоть с ног до головы обвешаться крестами и облиться святой водой — вам это, в случае чего, не поможет. Дело в их медитациях. В их практиках, которыми они развивают в себе какие-то опасные умения.

Трое вампиров слушали в оба уха — Томас говорил вещи, о которых они раньше не знали. Когда Томас и Соланж показали яхту Линде и Олафу, те тоже почувствовали смутное беспокойство, но природу ощущения уяснить себе не могли, потому что зверя под названием «христианский священник» не видели ни разу в жизни. Однако они знали, что им запрещено брать священников и ради собственной безопасности лучше даже не приближаться к ним, а просто отстреливать с дальней дистанции. И как люди с этим живут в Греции — или в той же России?

— Дело гораздо серьезнее, чем вы говорили поначалу, господин Робертсон, — подытожил Томас. — И обойдется вам еще в шестнадцать тысяч. По четыре на брата.

— Чтобы вы пристрелили его из снайперки и получили деньги за то, что могу сделать и я? Ни гроша сверху, — жестко ответил Билл. — Я с командой людей устраню священника. Ваше дело — остальные.

Хорошо, что есть русский для допроса, — подумал он. Потому что на электронный переводчик полагаться нельзя. Эней, конечно, говорит по-немецки, но не очень-то я верю, что мы возьмем его живым. А вот священника стоило бы. Зубастеньким он явно не нравится. Причем физиологически не нравится, на уровне мозжечка. Ай-яй-яй, неужто Райнер действительно натолкнулся на что-то серьезное? А Ростбиф шел за ним след в след? Это явно не абсолютное оружие, но мы не гордые, нам и просто оружие подойдет.

Да, подумал он, пожалуй, имеет смысл изымать только священника. Силами исключительно человеческой команды.

* * *

Воскресная Литургия прошла скверно. Костя был зол как чёрт — Мэй и Десперадо отказались исповедоваться. После Юпитера Десперадо пришел — видимо, из-за вздрючки, полученной от Энея, и Костя исповедал его «вглухую»: он перечислял грехи, а Десперадо кивал или качал головой. Та исповедь оставила тягостное впечатление — похоже было, что Десперадо кается не в том, что убил, а в том, что — без приказа. Мэй к исповеди не приходила ни разу — но она и не убивала тогда, и Костя причащал её. Но после убийства Стеллы так уже было нельзя. Костя один раз обнес Чашей ребят из группы Каспера, надеясь, что они поймут молчаливый намек — но они не поняли. Во время сегодняшней проповеди он уже напрямую объяснил, в чем дело, и сказал, что готов принять исповедь прямо сейчас — ноль внимания. Ну ладно. Он причастил Энея, Цумэ и Антона, и сберег частицы Святых Даров для Мэй и Десперадо, если у них в голове прояснится. Крохотную дарохранительницу он всегда носил на шее.

Потом они с Цумэ отправились за покупками.

Суббота-воскресенье были в Швеции традиционными закупочными днями, но к пяти часам закрывались почти все магазины — и открывались только во вторник. А к обязанностям суперкарго Костя относился серьезно.

Грузовичок взяли у албанца в маленьком прокатном бюро. Игорь сел за руль. В Мальмё никаких скачек не предполагалось, план города выучили в самых общих чертах, магазин выбрали наугад. Их не так уж много тут было — этих супер-дупермаркетов, снабжавших окрестное фермерство всем, что фермерство само не выращивало.

Магазином оказался здоровенный ангар из гофрированного дюраля, внутри — полки и штабеля всякой всячины, а покупатели проходят мимо и наваливают приглянувшееся на грузовые тележки, или пишут список нужных товаров и количество — а потом рабочие привозят на тех же тележках все прямо к машине. В принципе всё как и в России — Костя сам ездил с отцом на такие закупки в Вологду. Да и вообще можно было заказать всё по сети, и доставили бы прямо к пирсу, но это был дополнительный риск.

Он поднялся на второй этаж. Тут было меньше народу — в секциях одежды всегда так. Следовало закупить дополнительные свитера и «полярочки» для всей команды — погода в августе-сентябре на Балтике порой меняется круто. Кроме того, нужно было зарядить аккумуляторы для освещения и обогрева. После короткого совещания Костя нырнул в пассаж, обещавший распродажу теплых свитеров и рубашек, а Игорь забрал еду и пошел грузить машину. Заправить аккумуляторы решили на обратном пути.

— Цели разделились, — сказала тетя Агата. — На погрузку Белый потратит не меньше пятнадцати минут. Чёрный в отделе одежды.

— Рысь, вперёд, — скомандовал Хан.

Рысь, Винсент и Кир поднялись за целью в одёжный отдел. Рысь зашел за спину, Кир встал так, чтобы перекрыть выход. Препарат у Рыси был надежный, но, судя по живому весу цели, у той будет после поражения секунд пятнадцать на всякие художества.

Рысь выстрелил. Ампула вонзилась жертве в мощную трапециевидную мышцу. «Чёрный» хлопнул себя рукой по шее, развернулся и кинулся на Рысь. Тот успел выстрелить еще раз — в лицо. «Черный», в свою очередь, ударил Рысь в глаз — а потом, как взбешенный слон, опрокинул стойку с вешалками и попытался завалить стеллаж. Винсент и Кир с трудом удержали магазинное имущество на месте — тревога совершенно ни к чему. «Чёрный» осыпался с полки как сель.

Игоря будто ткнуло в голову изнутри. Что-то было не так, что-то было совсем не так с кем-то из своих. Было и перестало. Рассосалось.

Костя. Больше некому, в такой-то близости.

Не догрузив мороженое мясо, он бросился в магазин. Метнулся в один отдел, в другой — Кости не было.

Он выскочил обратно на паркинг — и столкнулся с невысокой женщиной, лица которой толком рассмотреть не успел, сказалась разница в росте. Разглядел только мелко вьющиеся светло-русые волосы, успел заметить, что они натуральные, услышал приглушенный хлопок — и потерял сознание от резкой боли, пронзившей живот.

«Её, наверное, тоже учил Хеллбой», — мелькнуло перед окончательным погружением в красноту.

…Когда цель выволокли из супермаркета (Винсент и Рысь пыхтели под его весом, Агата суетилась вокруг — «Осторожнее! Осторожнее! Отойдите! Человеку плохо!») и повезли на машине к мосту — Хан спросил у «сестры»:

— На кой чёрт ты это сделала? Хотела всех спалить?

— Не знаю… Он налетел прямо на меня, и был холодный как варк. Рефлекс.

— Его не сразу заметят, она сложила его за углом, — вставил Кир. А потом добавил: — Священик и варк… странно.

— Он всё-таки не варк, — покачала головой Агата. — Я ведь стреляла не серебром. Варк такого возраста тут же поднялся бы и погнался за нами. И мы бы точно все сгорели.

— Да ладно тебе, Хан, — Рысь, страдальчески скаля зубы, трогал разбитую скулу. — Мы проредили их команду на треть. Что в этом плохого?

— Приказа убивать у нас не было, — раздраженно сказал Хан.

— Я же сказала, это вышло на рефлексах, — так же раздраженно бросила Агата.

— Мне не нравится, что вразнос пошла команда Ростбифа. С чего бы? Рысь, когда этот парень придет в себя — поговори с ним.

— Конечно, поговорю. Зачем же ещё мы брали его живым?

* * *

— Нет, — сказал Игорь заправщику в четвертый раз. — Полиции не надо. Врача не надо. Я прекрасно себя чувствую.

Заправщик сложил в уме два и два, кивнул и отошел. Если очевидный варк, да еще старый, раз гуляет днем, получив пулю в живот, прекрасно себя чувствует — то это не его, заправщика, дело.

Доковыляв до комм-будки, Игорь послал Энею сообщение: «Один. Подбили. Комм отобрали. Стоянка у супермаркета, синий „Вольво“». Сознание было таким мутным, что несложное это послание сожрало все ментальные ресурсы — на беспокойство за Костю их просто не осталось.

Игорь добрался до грузовика, повалился на мешки с рисом и сахаром — и заснул.

Проснулся уже на мосту, в другом фургоне. Эней вел машину на 90 — больше правила не позволяли.

— Ты даже не спросил меня, в чём дело, — сказал Игорь, продрав глаза. — Значит, Билл уже кликнул.

Эней кивнул.

— Назначил встречу?

Эней поморщился.

— Игорь, у него в группе варки.

— Костю уволокли люди.

— Костю. Тебя они походя попытались убить, а Костю, именно Костю, взяли живым. Хотя из вас двоих легче было брать тебя.

— Понял. Стало быть, все наши планы добраться до Хана в спокойной обстановке идут прахом.

— Стало быть, идут. Билл позвонил с костиного комма. Сказал, что у нас есть шанс спасти Косте жизнь, если мы к пяти вечера будем у Фрельскельс-кирке.

Игорь глянул на часы. Одиннадцать пятого. Потрогал живот. Почти не болит.

— Там полно народу. Билл что, хочет мирных переговоров?

— Черта с два. Я думаю, мы там найдем комм, по которому получим дальнейшие инструкции.

— Так у нас тут что, дилемма заложника? И кстати, где остальные?

— Едут катером. Да. Похоже, что дилемма заложника. С одним нюансом: в группе Хана есть такой Лесь Бордак. То ли украинец, то ли белорус.

— Хочешь сказать, они будут потрошить Костю?

— Скорее всего.

Игорь надавил пальцами на виски. Просыпайся, просыпайся. Просыпайся!

— Игорь, — сказал Эней. — Он, может, и сволочь, но он уже шестой год начальник боёвки — и в этом качестве на него никто не жаловался. Думаю, ничего страшного с Костей не случится… пока.

— Ты кого успокаиваешь — себя или меня? Почему он еще не сформулировал требования?

— Зелёного понятия не имею. Билл игрок. Даже если он убьёт Костю, он захочет, чтобы я видел его смерть. Не потому что садист, просто это хороший способ сбить противника с нарезки. Но я отчего-то думаю, что Костю он не убьёт.

* * *

Он плавал на спине в теплой, зеленой, до самого дна просвеченной солнцем воде. Впереди, метрах в пятнадцати, начинался риф — он его уже обследовал, и точно знал, что где находится. Справа и чуть сзади от него выскользнул на поверхность серебристый клубок мелкой рыбешки, развернулся и опять ушел вниз. Пеликан, качавшийся рядом на мелкой волне, проводил стайку взглядом, но нырять не стал. Солнце уже не било прямо в темные очки, но свет все еще ощущался как давление — не сгореть бы… Он вдруг почувствовал резкую боль в правом запястье — проклятый пеликан подплыл и долбанул его по руке своим здоровенным клювом. И, кажется, снова нацеливался. Костя перевернулся, послал в пеликана волну.

— Кыш, курица дурная!

Пеликан повернулся боком посмотрел на Костю желто-черным, совершенно мультяшным глазом и спросил по-русски:

— Просыпаться будем?

— А стоит? — спросил Костя. Что-то подсказывало, что не стоит. С памятью были нелады, но подсознание уже забило в набат.

— Определённо, — решительно сказал пеликан и двинул Костю клювом по голове.

Костя ушел под воду, вынырнул, отплевался — вода почему-то оказалась пресной. И вообще стало как-то холодно.

Он ещё не очень хорошо спросонья контролировал себя — и отреагировал весьма непосредственно, причём как сержант, а не как священник.

— Could it be the wrong guy? — спросил у кого-то со страшным русским акцентом «пеликан» (проморгавшись, Костя увидел рыжеватого круглолицего парня с заплывшим глазом).

— No, no. He's the man I wanted you to take, — сказал высокий, рано поседевший дядька, хорошо известный Косте по фото- и голографиям.

Билл.

В свою очередь, Билл тоже узнал Костю по снимку, предоставленному группой Томаса.

— Ask him if he's indeed a Christian priest,[84] — обратился к рыжеватому Билл.

Это Костя разобрал без перевода. Всё же армейский английский из головы не выветрился. Но виду, что понимает — не подал, пользовался секундами, которые еще можно было потратить на окончательный приход в себя. В конце концов, Билл задал вопрос, на который — и только на этот один — он не имеет права солгать, хотя бы это стоило ему жизни.

— Да, — сказал он Рыси, когда тот перевел. — Я христианский священник. Зачем я вам нужен?

— Goodness gracious me. No, you don't have to translate that. Actually, right now you don't need to translate anything at all. Our buddy here understands English.

— Переводи, переводи, — Костя повел плечами, почувствовал наконец руки — ага, и «браслеты» на них. — Потому что я как та собака, понимать понимаю, а на общие темы говорю так себе.

Билл вгляделся в парня пристальней. Нет, молодой человек не лгал — да и понимал-то не так уж хорошо, напрягался, вслушиваясь.

— Perhaps we should speak Latin,[85] — это, кстати, хорошая идея. И позволит убрать переводчика. Что хорошо для всех, включая переводчика. Латынь, конечно, с университета сильно подзаржавела, но это дело поправимое.

— Нихт ферштейн, — помотал головой пленник. — Только чин службы. Dominus vobiscum.

Грустно, подумал Билл. И по-немецки он тоже не понимает, иначе бы не вставлял в речь немецкие слова так свободно. Побоялся бы. А по-польски я двух слов не свяжу, не говоря уж о русском. Ну ладно.

— Ваше имя?

— Бог знает, вам ни к чему, — ответил поп.

Билл шевельнул бровями. Ну, ладно. Вопрос не принципиальный. Скопа на плече, морской десант. Шрам под левой рукой, боевое ранение. Ирландия, скорее всего. Найдём в считанные часы.

— Зачем группе священник?

— То есть как это зачем? — парень повозился в кресле, пытаясь найти удобное положение с закрученными за спинку руками. — Литургию служить, причащать, исповедовать… опять же — все под Богом ходим — отпеть… дело житейское.

— Не ворочайтесь, что-нибудь себе повредите. То есть, в группе все христиане? — вот уж чего о Ростбифе не подумал бы… Да нет, глупости. Или парень врет, или крестились они совсем недавно. И произойти это могло, только если они откопали что-то очень серьёзное. Посерьёзнее «медитационной практики».

— Да какие они христиане. Ни одна собака ни в среду, ни в пятницу не постится, молятся после дождичка в четверг, пятую заповедь соблюдать и в мыслях нет… язычники они.

Издевается. Но при этом старается не врать. По крайней мере, прямо. Этого ему, видимо, тоже нельзя. Врать нельзя, убивать нельзя… На операциях такой человек крайне неудобен. И если его таскают с собой, значит, он нужен. По-настоящему нужен.

— Как они на вас вышли? Почему вы согласились на них работать?

Костя снова пожал плечами.

— Бог нас вместе свел. А почему я согласился — так с чего бы мне отказываться. Люди же.

— Убивают они тоже людей, — нет, молодой человек, плохо вас в армии или где еще учили. Все, что на лице не написано, по плечам и шее прочесть можно. Беспокоит вас этот вопрос. И очень. Значит, не будем пока на эту точку давить.

— Почему варки могут отличать священников от прочих людей?

— Вы, наверное, не того поймали. Варка поймайте и спрашивайте. Мне-то откуда знать.

— От вашего начальства. Или от господа бога. Но вы знаете. А с варками есть сложности. Молодые несут чушь, а спросить у старых обычно времени не хватает…

— Это ваши сложности. Не мои.

— Ваши. Потому что именно от этих подробностей зависит, как я обойдусь с вами и вашими приятелями.

Пленник облизнул губы, попытался поймать ртом стекающие с волос капли, убедился в бесплодности попыток и проговорил:

— Я глупый сельский поп, но все же не такой глупый, чтобы так дешево купиться. Мы же все знаем, что вы Каспера предали. И что, вы с этим нас гулять отпустите?

— Я, — спокойно сказал Билл, — пытался прекратить охоту на людей. Единственным способом, которым это можно было сделать. Я бы с куда большим удовольствием просто провалил эту затею в штабе. Но не получилось, там слишком быстро испугались. А эти двое не соображали, что делают. Сначала — высокопоставленных чиновников, а потом дойдет до школьных учителей и почтальонов — как же, они тоже служат преступному режиму. О'Нейл начинал так же. Да сто раз это было, и все равно находятся идиоты, которые с самыми лучшими намерениями…

Рысь удивленно смотрел то на одного, то на другого. До него доходило постепенно, что он услышал слишком много.

— Я вас понимаю, — сказал пленник. — Что я могу сделать. Я могу попросить Энея, чтобы он закрыл вам счет. По нулям. Вы оставляете нас в покое — мы вас. Мы не открываем охоту на людей — вы никого не сдаёте. Отпустите меня сейчас — и я обещаю, что «Чёрная Стрела» не появится больше… нигде.

— Я не могу полагаться на ваше слово. — Билл сел за стол, подпер рукой голову. — Даже если приму, что вы не соврёте. Просто завтра Савина осенит ещё какая-то идея…

— Или вас. Или третьего кого-то. А потому — мочи всех. Вот я и говорю: какой мне смысл давать вам информацию? Я же для ребят ничего не выиграю, вы их уже приговорили.

Билл вынул из кармана маленькую плоскую металлическую коробочку, изъятую у священника при захвате. Оружия у него, как и следовало ожидать, не было. Документов — тоже.

— Осторожней! — вырвалось у пленника.

— А что, может рвануть?

— Может, — резко сказал парень. — Недостойно причащающийся осуждение себе ест и пьет. Рыжий, переведи это как можно буквальней.

Билл улыбнулся, когда Рысь перевел последнюю фразу.

— Вы хотите сказать, в прямом смысле слова?

— Прямей некуда.

Игрой это не было. Парень действительно прост как полено. И перепугался он всерьез. Причём не за фетиш свой. За меня. Как будто я — дурак-новобранец, решивший забить выступающий гвоздик прикладом собственного заряженного автомата. Держа его при этом дулом к себе. Ну и ну. И как же оно, спрашивается, стреляет? А он уверен, что стреляет.

Билл высыпал на ладонь содержимое коробочки — маленькие аккуратные сухарики, чем-то пропитанные. Вином, насколько можно судить. Взял один сухарик, забросил в рот и с хрустом разжевал.

— Неужели это как-то действует на варков?

— Я не знаю, — священник опустил голову. — Я не пробовал. Это Тело и Кровь Христовы. Заключите с Энеем мир — получите от меня всю информацию. Нет — ничего не получите.

Понятно. Что ж. Посмотрим, как оно пойдёт. Нам же вовсе не обязательно нужен именно этот священник, правильно?

Билл посмотрел на часы.

— Хотите поговорить с другом? — он вынул из кармана комм.

В карих глазах пленника можно было читать как в раскрытой книге. C одной стороны говорить — это сделать то, чего хочет враг. С другой — Энею стоит знать, что пропавший священник жив. С третьей — никакой полезной информации ему не передашь. Анекдот про математиков: «Где я?» — «Вы на воздушном шаре».

Комм в руке Билла запищал какую-то популярную мелодию.

— Поскольку он должен услышать ваш голос, получить доказательство жизни, — сказал Билл, — он его услышит независимо от вашего решения. Я всего лишь предоставляю вам возможность сказать ему что-то осмысленное.

Пленник кивнул. Билл включил комм и сказал в микрофон:

— Добрый день, Эней. Ваше письмо было кратким, но информативным. Я, как видите, решил принять меры. Ваш капеллан у меня в гостях, ему хотелось бы видеть вас и ваших спутников. Всех троих оставшихся.

На экранчике комма загорелось изображение: Эней, Антон, Мэй и Десперадо стояли плечом к плечу на какой-то площади, за спиной у них возвышалась старинная церковь. Билл держал комм так, чтобы видно было Косте.

— Я рад, что вы выполнили мои условия, — Билл поднес микрофон к губам пленника. — Ваш друг передаёт вам привет.

— Я жив, здоров и упакован. Твой бывший начальник Частицу сожрал, — перевел Биллу Рысь.

Услышать ответ Энея Билл ему не дал, снова забрал комм.

— Прекрасно. Теперь, если вы желаете еще раз услышать пастырское слово из уст отца… так как вас зовут?

Пленник криво усмехнулся. Билл глянул на экран второго комма.

— Из уст отца Константина — поезжайте в Шарлоттенлунн на ипподром. Что-то подсказывает мне, что тамошней публике понравится песня «Эль Марьячи». По крайней мере, она должна понравиться одному человеку, который ждет вас там. Пользоваться вашим транспортом я вам запрещаю. Через сорок пять минут я жду начала концерта — или отпевать вашего священника будет некому.

— А как насчет того, чтобы заключить мир? — быстро сказал Эней. — Мы убили Ветку, вы — одного из наших. Можно сказать — в расчете. Вы отпускаете капеллана, мы уходим.

— Нет, господин Савин. Для таких предложений слишком поздно. Вам следовало прикончить меня без предупреждения, как Ветку. А теперь я буду делать с вами что хочу. И я хочу, чтобы вы пели. До свидания, — он захлопнул крышку-панель комма, отключив связь.

* * *

Новому ипподрому было 250 лет. Во всяком случае, так гласила английская надпись на табличке. Глядя на серый, проеденный временем деревянный палисадник и на трибуну, где могло уместиться едва полторы сотни человек, в это можно было поверить. Четверо музыкантов — трое белых парней и один чернокожий — расположились как раз под исторической табличкой и завели что-то совершенно не по погоде зажигательно-латиноамериканское. И хорошо завели, дождик дождиком, а не захочешь — остановишься.

Прохожие смотрели на них без удивления: ребята из Кристиании[86] решили подзаработать. Или просто людей в дождливый день порадовать. Что из Кристиании, так тут и спрашивать не надо. И играют слишком хорошо для обычных уличных музыкантов, а если какие-то сомнения есть, то во-он под стеночкой стоят же три «кристерских» мопеда со здоровенными красными багажниками.

Мопеды украли для страховки. Билл запретил им пользоваться своим транспортом, а вот про чужой он ничего не говорил. Идея принадлежала Энею. Это он сказал, что если они станут следовать инструкциям слишком точно, не пытаясь выяснить, где проходят рамки, Билл может решить, что дело неладно, и занервничать.

Затея была хорошей, Игорь не мог не признать этого. Билл даже посоветоваться им времени не оставил: чтобы найти в Сети, сыграть и спеть с листа незнакомую песню, слова которой знал только немой Десперадо, пришлось потратить все двенадцать минут, оставшихся между поездкой и контрольным временем.

Вокал Энея был неожиданно хорош — то ли потому что испанская фонетика ближе к русской, чем английская, то ли потому что в крови бурлил адреналин — самое подходящее настроение латиноамериканских песен. Вокал Антона оказался хорош вполне ожидаемо — в отличие от Игоря, мальчик в свое время прошёл полный курс пытки сольфеджио. Антон единственный не достиг ещё точки кипения. Эней пребывал в бешенстве от того, что Билл сделал из него уличного фигляра. Мэй тоже была в ярости. А Десперадо, наверное, перед тем как убить Билла, превратит свою гитару в «испанский галстук» — жаль, гитара хорошая. Им всем, подумал Игорь, стоило бы подзанять чувства юмора у Антона.

И место Билл выбрал грамотно: сканировать здешнюю толпу было тяжко. Тем более, Игорь толком не знал, что ловить — злорадное веселье? Или прохладное профессиональное удовлетворение?

Кроме того, ребятам должны передать весть о следующей остановке.

Концерт оказался коротким — допев всего одну песню, музыканты принялись собирать инструменты, а самый младший пошёл по кругу со своим кепи. Игорь незаметно переместился к кругу ближе и «нарезал обороты» в противоположную сторону: если передача информации состоится, то сейчас. Кто же? Кто?

Глухо. Глухо, как в танке.

Игорь снова отошёл от ребят на три десятка шагов. В кармане завибрировал комм — три толчка. Значит, пришло текстовое сообщение. Говорить нельзя — наблюдатель мог увидеть, кто держит комм одновременно с человеком из группы Энея. Игорь отошёл подальше и откинул экран-панель.

«Говорить не можем. Передали буклет зоо».

Стоящий рядом человек заговорил с ним по-датски. Игорь ничего не разобрал, кроме слова «фру». Улыбнулся и ответил по-английски бархатным баритоном:

— Вы уверены, что я вашем вкусе?

— Унскууль, — уличный ловелас отвалил, и весьма поспешно. Игорь поправил волосы и накладную грудь. В Копенгагене столько разноформатных искателей приключений, что первым вопросом знакомства давно должно было стать: пардон, а вы мужчина или женщина? Но почему-то не стало.

От Антона пришло новое текстовое сообщение:

«Зоо, 40 минут, фотокабинка у львов».

И следом — «Чёрт».

Нечистый относился к тому обстоятельству, что вольер со львами в копенгагенском зоопарке было три. Собственно львиная, большой загон типа «сафари» и — гордость зоопарка — павильон с восстановленными наконец по генетическому материалу берберскими львами.

Да, на профессиональные качества начальника боевой жаловаться не приходилось.

Игорь нырнул в ипподромный туалет (мужской), смыл косметику, вынул из-за пазухи силикон, засунул вместе с шелковым шарфиком в сумочку и бросил всё это дело в мусорный бачок. В зоопарке, значит. У львов, значит. Царей пустыни дикой.

У другого входа на ипподром была запаркована верная «Полония». Игорь сверился с навигатором и рванул в зоопарк.

Времени оставалось мало, и нужно было еще нанести очередной грим — мало ли, кто будет наблюдать за площадкой, вдруг признают в Игоре воскресшего покойничка.

Зачем, — думал Игорь, — зачем он это делает? Сейчас он нас гоняет, чтобы мы не убили его. Но раз уж мы на свету, то самый простой способ обезопасить себя — отстрелить нас. А чего нет, того нет.

На свету. Мы — на свету… он ждет темноты. Он украл Костю и ждёт темноты… он хочет стравить нас с варками, чтобы посмотреть, на что мы способны…

Так. Так. Попробуем думать как Билл. Наверняка Эней уже попробовал — одна организация, одна школа, в конце концов. С того момента как мы не появились на точке сбора, Эней начеку. А уж с момента звонка — тем более. Назначь Билл встречу где-нибудь в пустынном месте — Эней поймет, что к чему, и явится во всеоружии. А вот на людях мы все-таки вынуждены блюсти кодекс подполья — перестрелку затевать нельзя. Меня пристрелили экспромтом, напугалась тётка. Больше такого не повторится — они сами же и не допустят. Зная Ростбифа и Каспера, Билл, наверное, склонен нас переоценивать. Значит, на свой человеческий состав он полностью полагаться не может — и, скорее всего, этот человеческий состав где-то трудится в поте всех своих морд, подготавливая площадку для финального рандеву, которое произойдет после наступления темноты. Потому что ударная сила у Билла на этот раз — варки. Он хочет избежать людских потерь, вот в чем дело. Он хочет разделать нас «вчистую», без единого трупа со своей стороны.

Неважная картина — коза дерет Мартына… И этот трюк с беготней по всему городу — он точно взят из какого-то боевика, как и песенка, которую Билл заставил их спеть. Билл пижон, это уже понятно. Вот оно, поймал. Он пижон. Ему наверняка приятно сделать нас по книге. Используя старые схемы. Я ведь поступал так же. Повторял знаменитые трюки из старого кинематографа — те, которые в нынешнем дешёвом моби давно заменены компьютерной графикой. Повторял и радовался, когда полиция их не узнавала. Думай же, думай, голова, что это за сюжет! Поймаешь его — разгадаешь и схему. Чёрный парень и белый парень носятся по Нью-Йорку… Чёрный и белый — это Pulp fiction. Зуб даю: внешность покойного Каспера натолкнула сукина сына на эту мысль. Нет, не «Чтиво», но что-то такое, от чего в голове осталась только пара: чёрный и белый. Чёрта лысого я так вспомню: когда-то это был настоящий киноштамп — чёрный коп и белый коп. Нет, кажется, там чёрный парень не коп — и что-то общее с «Чтивом» есть… Что-то… ну да, конечно — актер. Тот же актер. Страшнющий такой и чернющий негр, кошмар южных барышень… Игорь остановил мотоцикл, вынул комм и набрал номер Антона.

— Тоха, быстро найди мне кастинг фильма Рulp fiction. Да не римэйка, а старого. Ничего не спрашивай, сбрось только текст.

Самому было бы найти проще, но не на ходу же… Впрочем и Антон проявил оперативность. Список действующих лиц поплыл через экран. Красный свет. Стоим себе и смотрим.

Так. Джексон. Сэмюэль Л. Джексон.

— Тоха, задание номер два. Фильмографию Сэмюэля Эль Джексона.

Зелёный. Два квартала. Вперед!

Да, тот.

Зелёная волна. Хорошо, но плохо.

Зоопарк, ворота, парковка, зуммер. Игорь выхватил комм, пробежал глазами список, вылавливая знакомые названия. «Star Wars: Episode III — Revenge of Syth (2005), Episode II — Attack of the Clones (2002) … Mace Windu». Ага, вот и мастер Винду — наверное, Пеликан был на него похож… Все равно не то… «Changing Lanes (2002) … Doyle Gipson; Comeback, The (2002); 51st State, The (2001) … Elmo McElroy … aka Formula 51 (2002) (USA)»

Не то, не то, типичное не то…

«Caveman's Valentine, The (2001) … Romulus Ledbetter… aka Sign of the Killer, The (2003) (UK: video title); Unbreakable (2000) … Elijah Price; Shaft (2000) … John Shaft — надо же — а ведь и это я видел… Нет не то… Rules of Engagement (2000) … Col. Terry L. Childers… aka Regles d'engagement, Les (2000) (Canada: French title); Any Given Wednesday (2000) … Willie…»

Ага, вот оно!

«Die Hard: With a Vengeance (1995) … Zeus Carver… aka Die Hard 3 (1995)».

Так. Легче не стало. Игорь надеялся, что с названием подробно всплывет в памяти и сюжет — однако же не всплыл — все, что он смотрел и читал, когда стал варком, сохранилось, все нынешнее запоминалось, а вот память о прошлой человеческой жизни осталась прежней, дырявой. Черт. Помнилось только, что этот перец — белобрысый такой, ага, совсем как я — мучил их загадками.

Так, стоп, стоп, главная загадка на сейчас — а кто я? Каким веником мне прикинуться? Высокая зеленщица, бравый гренадёр, он же статная герцогиня… Сколько у меня времени?

…Вот этот инцидент, в отличие от всего прочего, обсуждался не неделю и не две. И вышел большой шум в департаменте полиции, и еще больший — в мэрии. Потому что террористы террористами, а если посреди Копенгагена активиста «Seaworld», собирающего деньги на восстановление популяции синих китов, можно вытряхнуть из его китового костюма (кит был выбран за отменный обзор), то неладны дела в королевстве Датском.

А Игорь в переулочке влез в серо-синий просторный комбинезон, проверил, не отвалится ли по дороге откинутая пока за спину здоровенная китовья голова — между прочим, обзор она все-таки ограничивает, но нам недолго — и рванул к зоопарку.

Что привычнее, что обыденней пушистого, чешуйчатого или водоплавающего защитника природы, собирающего деньги на очередную кампанию… Часть пейзажа. Как почтальоны. Лучше чем почтальоны, потому что берберским львам почту все-таки не носят. Хотя кто их знает, генмодифицированных.

Так, вот и наши ребята. Чего на этот раз пожелал Билл? Чтобы они сплясали качучу? А, нет — вещь вполне невинная — втиснуться всей квадрильей в будку для мгновенных фотосъемок и щелкнуться «на память». Ну да, а автоматика засечет время. О чем это нам говорит?

А говорит это нам о том, что у Билла, может быть, здесь просто нет своего человека — или что Билл не рассчитывал успеть сюда раньше ребят.

А значит — я постою тут и послежу, кто подойдет за фотографией.

Ура. Я гений.

Я осёл! Ребята направились к другой фотокабинке. Этот сукин сын что, заставит их щелкаться по всему зоопарку? Господи, а почему нет. Его задача — продержать четверых подальше от того места, где он сейчас закрыл Костю — или куда собираются его привезти — до вечера. До темноты.

На пузе снова завибрировал комм. Игорь вынул руку из плавника и, совершив немыслимый маневр, сумел просунуть в китовую пасть, чтобы прочесть очередное сообщение от Антона:

«В третьей будке записка: через полчаса в порту, где не ходят корабли. Полный песец».

Да чтоб мне Ионой подавиться. Билл в детстве явно хорошо играл в пятнашки. Ещё две остановки тоже ничего не дали.

Так. Я все-таки быстрее ребят — пробегусь-ка я по будкам напоследок. И надо кита этого сбрасывать.

Кит действительно мешал — сбивал чувство пространства вокруг. И равновесие снес бы, если бы Игорь не был данпилом. А ещё страшно натирал макушку. Этот сиворлдовец должен быть мне благодарен.

Четвертая, вторая, третья, славный город Копенгаген, лето на дворе, а промозгло, как в Загребе поздней осенью. Здравствуйте, молодой человек, да что ж вы так фоните на всех частотах? А не вы ли у нас тут японский шпион? Ага, и за кем же вы так внимательно наблюдаете? Нет, вы немножко не тот, кого я жду… ни по возрасту, ни по кондициям — слишком вибрируете… и все-таки вы берёте из корзины с браком именно ту картинку, что нужно. Зуб даю, вам за неё сейчас заплатят — и вы пойдете в свою Кристианию пить свое пиво или что покрепче, а я заинтересуюсь… кем же я так заинтересуюсь? Ага, вот этим вот

усатым коротышом, который сунул вам купюры…

…Когда Кир отослал «кристера», быстро и легко заработавшего пятьдесят евро, и полез в карман за коммом — перед ним возникло привидение.

«Как же так?» — успел поразиться голландец с кличкой персидского царя. — «Агата ведь убила его, а он не варк!»

— Унскууль, — сказало привидение, и, схватив Кира пятерней за лицо, треснуло головой о стену.

Если вы думаете, что человек в костюме кита, волокущий на себе другого — не то обморочного, не то пьяного — привлечет к себе хоть чьё-нибудь внимание, значит, вы не были в Копенгагене. Вернее, внимание-то он привлекал — и несколько сердобольных прохожих, а также два сотрудника дорожной полиции даже предложили свою помощь — но пощупав пульс несомого (не очень хорошего наполнения, но вполне в пределах нормы) и выслушав историю про коллегу, который не спал двое суток, а потом выпил пива, оставляли пару в покое. Игорь, проклиная датскую отзывчивость, дотащил клиента до переулка, где уже ждал Десперадо со свежеугнанной машиной. И тут, наконец, его осенило.

Он набрал Энея.

— Слушай сюда, кэп. Первое. Они в районе порта, рупь за сто. Второе. Следующим пунктом вашего назначения должен быть стадион. Там вас будет ждать снайпер, даю зуб. Тяните время как можете, но дайте мне полтора часа — и мы вернем Костю живого.

— Почему зуб за снайпера?

— Потому что Билл очень любит старые фильмы. Я ему устрою рифифи.[87]

* * *

Кир пришел в себя. Ему было тесно и жарко — как будто его засунули в тугой шерстяной носок. Пахло морем. Раскрыв глаза, Кир увидел вдали маяк Прёвестена — и понял, что находится в Сунбюэрне, причем лежит лицом вниз на каменном волнорезе, намертво завернутый во что-то очень мягкое и упругое…

— Ты сейчас на себе почувствуешь, как я упарился в этом костюме, — сказало привидение по-английски.

— Извините, я вас не понимаю, — ответил по-голландски Кир.

Невидимая сила подтащила его к краю волнореза, кто-то сел на ноги, а привидение легким нажатием руки на то место, откуда у китов вырывается фонтан, погрузило китовую голову вместе с головой Кира в волны.

Доставать ее, пропитанную морской водицей, было не в пример тяжелее — но Игорь справился. Когда пленник отплевался, откашлялся и отматюкался, Игорь вежливо спросил:

— Мы достигли взаимопонимания?

Взаимопонимание было достигнуто — не несколько не тем способом. Просто выражения, которыми воспользовался Кир, по-английски и по-голландски звучат практически одинаково. Ну разве что, в голландском «к» сдвоенное…

— Я слышал, киты задерживают дыхание на два часа, — Игорь не был уверен в том, что фраза построена грамматически правильно, но был уверен, что до парня дошло. — Потренируйся.

Менее выразительным за 30 секунд голландский не стал.

— Понимаешь, я пытаюсь сэкономить время мне и тебе, — миролюбиво объяснил Игорь. — Билл хочет убить моих друзей, мои друзья хотят убить Билла, вы — лица незаинтересованные. Почему? Я тебе объясню почему. Билл продал Каспера. Продал СБ с потрохами, и почти вся группа Каспера погибла. А ещё с согласия Билла продали Ростбифа. Вас пока не продавали, и продадут ли — неизвестно. Но если Билл останется начальником боевой — то, может статься, и продадут. А в остальном — какое вам дело до того, что продают других. Отойдите в сторону и не мешайте. Где наш парень? Куда вы его засунули?

— Кто тут предатель и лошади ясно, варочья поганая твоя морда.

— А, кит отверз уста, новое библейское чудо. А еще говорят, что у китов мозги при всех их габаритах меньше чем у людей. Меня свалили на твоих глазах, придурок. Не серебром, железом. Забыл? Я данпил. Данпил, а не варк. Запомни это слово: данпил. Читай по губам…

— Сукин сын. А мы, дураки, не поверили. Думали, нервы у тетушки поплыли.

— Так… Так, — сказал Игорь по-русски. Глаза «Кита» округлились, и Цумэ запоздало сообразил, что «такк» по-датски — «спасибо». — У тебя же есть какая-то серебряная штучка. Не может не быть. Десперадо!

Лучан, обыскавший бессознательного пленника перед тем как упаковать его в китовую сбрую, протянул Игорю обойму, помеченную скотчем. Игорь вылущил один патрон — так и есть, пуля серебряная.

— Смотри, — сказал он. — Вот я беру ее пальцами. Вот сую в рот. У тебя сегодня включатся мозги или нет? Да ты оглянись вокруг вообще. У тебя день на дворе, тупица. То есть, вечер. Но всё-таки светлый.

Пленный сейчас больше всего походил не на кита, а на какое-нибудь ракообразное. Из тех, у кого глаза на ниточках.

— Да, — сказал Игорь, — был я варком, был. А теперь нет, — он подумал, что если рассказать ему про Костю, клиент спятит. — Прошло.

Он закурил, жестом предложил пленнику — тот мотнул мокрой головой.

— Говори, где священник. Или молчи. Пытать я тебя не буду. Убивать тоже не буду — предоставлю это Биллу. Или ты думаешь, он оставит в живых участников охоты на команду Ростбифа?

Клиент дёрнулся…

— Да, да, — сказал Игорь, — ну подумай ты головой. Ну, зачем вы нас целый день по городу гоняете?

Тут он был в корне неправ. Билл группу Хана трогать не собирался. Но вот Киру этот пассаж показался неожиданно убедительным.

— Он не хочет, чтобы вы там что-то увидели. Что? Ты сам не знаешь, да? — Игорь врал. Точнее, он совершенно искренне полагал, что вдохновенно врёт.

— Заложник там, на маяке, — сказал Кир. — С ним парень из нашей группы. Не трогайте его. Если хотите, я с ним поговорю.

— Давай. — Игорь размотал связанные за спиной «кита» плавники и расстегнул молнию, помогая пленнику выпутаться из костюма, после чего протянул Киру его комм, предусмотрительно отцепленный заранее, а потому совершенно сухой.

Кир, закрывая комм собой, набрал номер, нажал вызов.

— Попробуешь включить визор — шею сверну, — ласково сказал Игорь, вкладывая в ухо «ракушку».

— Да? — раздался из динамика голос, при звуках которого оба открыли рот. Голос Билла. — Кир, чего ты хотел?

— Мне… нужен был Рысь, — Кир провел языком по губам.

— Я случайно прихватил его комм с собой. Скоро я его увижу, что ему передать?

— Что он опять таблетки забыл, — вздохнул Кир. Вздох был настоящий. Таблетки, видимо, тоже, потому что Билл на том конце фыркнул и сказал.

— Растяпа. Я ему напомню.

Кир захлопнул крышку комма.

— Так, — снова сказал Игорь, и снова по-русски. Его опять поняли по-датски, но на этот раз благодарность была вполне уместной. — Теперь мне нужно поговорить с начальством.

Он набрал Энея.

— Костя на маяке на Прёвестен. Вы где?

— В аэропорту. В записке было сказано, чтобы мы шли в стол находок и попросили пакет, утерянный Джоном МакКлейном. Знаешь, что было в пакете?

— Настольный футбол?

— Точно. И надпись — Иддреттспаркен. Игорь, что сделал герой фильма, что его там не пристрелили?

— Извини, не помню. Кажется, туда пришел не тот, кого там хотели пристрелить. Учитывая, что Биллу все равно, кого из нас он подстрелит…

— Я понял. Мы идем на маяк, предлагать обмен.

— Нет! Нет… Двигайте на стадион, попытайтесь выйти прямо на Хана. Парень на маяке без связи, может выйти путаница и стрельба. Пока мы не подойдем с… — как тебя? — повернулся он к бывшему пленнику.

— А?

— Имя? Псевдо у тебя какое?

— Кир.

— Пока мы не подойдем с Киром — ничего не делайте!

Игорь не сказал «если повезёт — обойдемся без стрельбы». Потому что могло и не повезти.

Или совсем не повезти. В голове что-то очень назойливо жужжало, но времени разбираться с этим ж-ж не было.

* * *

Любопытство убило кошку. Оно способно убить и рысь — которая всего лишь очень большая кошка — но Рысь об этой народной мудрости забыл и позволил любопытству взять над собой верх.

— Парень, ты в самом деле веришь, что эти кусочки хлеба — твой Бог?

Костя прикрыл глаза. Из каморки сторожа внизу его перетащили в какое-то подсобное помещение, где возле стены торчал сварной стеллаж, а на пол был брошен спальник, и обращались с ним, в общем, хорошо, даже руки сковали спереди и дали поесть — шоколадный батончик с минералкой. И вот сейчас рыжий парень смотрел на него как на дикаря мумбо-юмбо, который серьезно молится раскрашенному столбу.

— Ты извини, что я тебе в глаз дал, — сказал Костя вместо ответа.

— Да ничего страшного. Я ж тебя тоже не пивом поил.

— Мне минералка сейчас даже больше в жилу. Да, верю.

— А почему? Ну не можешь же ты считать, что вот это — бог… Это же просто хлеб.

Костя вздохнул.

— Ну а мы с тобой просто мясо, да? Посмотри на себя. Ты ходишь, говоришь, ешь, мыслишь, любишь кого-то… Если ты умрешь — все это закончится, остается только мясо, и то скоро протухнет. Но ты готов умереть ради… не знаю, ради чего ты пошел в боевики. Значит там, про себя, ты это что-то ценишь выше, чем себя. Его нельзя ни увидеть, ни потрогать — но оно больше тебя, раз ты оценил это выше. Значит, и в нас большее помещается в меньшее. Вот почему я хоть и удивляюсь — но верю.

— А зачем это Биллу?

— Потому что варки тоже в это верят. И очень боятся. И я точно знаю, что боятся не зря. Понимаешь, нас здесь действительно больше чем двое.

Рысь незаметно для себя сполз со стола, на котором сидел, и начал описывать восьмерки по комнате. С одной стороны, парень явно бредил. С другой стороны, Билл хотел живым именно его и, кажется, именно из-за этого бреда — а иначе зачем бы ему русский переводчик.

Если Биллу требовался язык или заложник — можно было бы прихватить тех, с кем можно общаться напрямую… К прихотям Билла в боевой относились серьезно — он редко делал что-то без уважительной причины.

— Извини, — сказал Костя, по-своему расшифровав его ходьбу. — Из меня сейчас богослов, как из собачьего хвоста веник. Я думаю о том, что едва солнышко сядет — хорошие ребята из-за меня начнут друг друга крошить, а кто не погибнет в драке — того добьют варки. Молюсь потихонечку, как бы Бог меня вразумил, чтобы этого не допустить — а в голову ничего не приходит.

— Стой. Солнце тут причем?

— Ну, днем же варки спят. Ты что, серьезно думаешь, что вашу команду выдернули только потому, что считали вас круче ростбифовских и касперовских ребят? Нет. Вы нужны пасти и сдерживать Энея до ночи. Пока в драку не вступят они.

— Не может быть, — спокойно сказал Рысь. — То есть, против Каспера с Ростбифом вместе мы бы не потянули. Никто бы не потянул, наверное. Но против осколков, да без руководства… никакие варки не нужны. Даже если бы они у Билла есть.

— Тогда почему Эней еще жив?

— Потому что Билл не отдаёт приказа его убивать.

— А почему он не отдаёт приказа?

— Я думаю, он хочет вас загонять. Показать вашему Энею, что он не в своей лиге играет. И договариваться. Потому что иначе он бы не признал, что сдал ваших, при мне. Я ведь и записать мог — и своим потом рассказать. Да хоть сейчас могу позвонить и доложить. А они ещё кому-то передать. Не сходится у тебя.

— Сходится. В то, что под носом, поверить оказалось труднее, чем в преложение хлеба и вина, да? Ты — кроме меня — единственный свидетель, слышавший от него самого. Если мы оба покойники, то звони кому хочешь — он ото всего отопрется: я не я и корова не моя. Допустим, твои ребята кому-то позвонят — это будут све