Book: Погнутая сабля



Погнутая сабля

Реквизиты переводчика


Переведено группой «Исторический роман» в 2018 году.

Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel

Над переводом работали: gojungle, liudmila511, zloyzebr, Lenchick, Agnishka, IriniDm, nvs1408, Blangr, Rianne, Oigene и olesya_fedechkin.

Подписывайтесь на нашу группу В Контакте!


Яндекс Деньги

410011291967296


WebMoney

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377


PayPal, VISA, MASTERCARD идр.:

https://vk.com/translators_historicalnovel?w=app5727453_-76316199


…    


Уинстон Грэм

Погнутая сабля

Роман о Корнуолле

1815

Посвящается Мэй


Душу мою от меча избавь, защити мою жизнь от псов.

Псалтирь, 21:21



Часть первая


Погнутая сабля

Глава первая


I

Дождь лил уже четыре дня без перерыва, когда Демельза Полдарк заметила спускающегося в долину всадника.

Пелену дождя гнал юго-западный ветер, только никак не мог прогнать, прижимая тучи к земле и скрывая мрачное море, а узкие тропы превратились в потоки бурлящей грязи. Демельза любила подобный дождь — такой легкий для конца января, после декабрьских бурь. Для шахт погода всё равно не играла роли, ведь по большей части добыча велась под землей, а работники на поверхности привыкли мокнуть, но ферме дождь не сулил ничего хорошего. Нампара стояла в центре клочка обрабатываемой земли.

Невозможно было даже выйти из дома, чтобы не промокнуть, и потому все жили с постоянным ощущением сырости, несмотря на огонь в очаге. Пятно на потолке в библиотеке, которым всё собирались заняться, но так и не взялись, увеличилось ещё на несколько дюймов, сквозь плохо подогнанные окна сочилась влага, ковры кое-где отсырели. Но постоянная ходьба людей туда-сюда удручала куда больше, чем мелкие проблемы с домом — у дверей стояла грязная обувь, сушились мокрые чулки, нагретые пальто и плащи воняли сырым мехом, сырой тканью и промокшими людьми, а непогоду невозможно было удержать снаружи. Но не стоило беспокоиться или сердиться из-за того, что дом выглядит потрёпанным и неопрятным. Придёт день — и скоро он снова будет сиять.

А снаружи стало уже так тепло, что примулы показали носики с желтыми прожилками. Дождь оставлял на щеках соль и нежно щекотал их. Но эта ласка обманчива — не успеешь сообразить, как уже вымок. И всё же вдыхать этот соленый и влажный воздух было приятно, он очищал легкие.

Джереми находился в Брюсселе с молодой женой, по-прежнему в армии, но, к счастью, в безопасности, поскольку война закончилась, а Клоуэнс вышла за Стивена Каррингтона, которого безмерно любила, как, наверное, не любил его никто другой, и поселилась в Пенрине. В отсутствие старших детей Демельза проводила много времени с Изабеллой-Роуз — той вот-вот должно было исполниться тринадцать — и двухгодовалым Генри. Росс всегда твердил, что ей не следует перетруждаться («Ты же хозяйка, пусть другие делают тяжелую работу»), но ей трудно было последовать его совету, возможно, из-за собственного скромного происхождения, о чем она никогда не забывала, и потому не могла велеть кому-то сделать то, с чем сама могла справиться лучше и быстрее, а кроме того, ее просто переполняла энергия. Хотя в последнее время энергия переполняла ее с перерывами, а потому иногда она следовала совету мужа.

Он не мог заставить ее сидеть без дела, но теперь занятия стали более спокойными. Например, дважды в неделю навещать Джуда и Пруди Пэйнтеров. Или долгие прогулки по пляжу или к утесам с Изабеллой-Роуз, которая щебетала и искрилась удовольствием от всего подряд — из всех детей она больше напоминала Демельзу своей кипучей энергией, хотя порой и раздражала мать, но та никогда этого не показывала.

А еще Демельза ходила на шахту вместе с Россом и встречала его по пути домой. Суетилась в любимом саду, пока еще едва пробудившемся, но почва там была слишком песчаной, чтобы размокнуть и превратиться в грязь. Она присматривала за обмолотом и просеиванием овса. Поила Мальву, свою вороную лошадь, настоем собственного приготовления от простуды и кашля. Посещала Кэролайн Энис (та категорически отказывалась выходить из дома во время дождя), пила с ней чай и болтала о жизни.

Росс наконец-то был дома и с проснувшимся интересом погрузился в дела шахты и усадьбы. Демельза чувствовала бы себя еще лучше, если бы над ней не висела необходимость принять важное решение, это мучило ее, в особенности когда она просыпалась еще в полутьме и прислушивалась к шелесту дождя и ровному дыханию Росса.

До отъезда из Лондона Росс встречался с премьер-министром, и они обсудили миссию, с которой его могут послать в Париж — в качестве офицера по особым поручениям британского посольства, чтобы разузнать настроения во французской армии. Пока что дело находилось в подвешенном состоянии, лорд Ливерпуль ожидал дальнейшего развития событий для принятия решения, а Росс всё не мог определиться, хочет ли поехать. Предполагалось, что с ним свяжутся в конце февраля.

С тех пор много всего произошло. Америка и Англия подписали мирное соглашение, и герцог Веллингтон, скорее всего, останется британским послом в Париже, хотя и стал там непопулярен (или таковым его сделали события). Герцог вряд ли принял бы капитана Полдарка с распростертыми объятьями, потому что возражал против его появления в качестве наблюдателя в Португалии, перед сражением под Буссако.

Герцог не произнес слова «соглядатай», но пожаловался в письме брату, министру иностранных дел, на присутствие «некоего наблюдателя», присланного, как он полагал, недружественными членами кабинета министров. Неизвестно, прочел ли Веллингтон хвалебный рапорт Полдарка по поводу его командования, когда вернулся в Англию, но Росс уж точно не собирался отправляться на задание, где его встретят с подозрением, а не с готовностью сотрудничать, так что вероятность поездки в Лондон, а потом и в Париж в новом году уменьшилась. Утренние тревоги Демельзы тоже отступили.

Но вот по мосту скачет этот незнакомец в официальном наряде. Через минуту он спешится и, отряхиваясь от влаги, появится у двери.

Обычно в такую погоду никто не придает значения тому, что дом выглядит неопрятным и грязноватым, ведь всем знакомым известно, что небольшое сельское поместье — это практически ферма. С незнакомцами — совсем другое дело. Четыре минуты с тех пор, как она его завидела, Демельза носилась по дому, собирая сапоги, чулки, плащи и шарфы и рассовывая их по комодам, встряхнула ковры и коврики, очистила стол в гостиной, превратила скатерть в мешок для всякого барахла и запихнула ее в шкаф с учетными книгами Росса. И тогда в дверях гостиной появилась верная Джейн Гимлетт.

— Если не возражаете, мэм, там пришел человек к капитану Полдарку. Звать его Филипс. Мистер Филипс.

— Пригласи его сюда. И пошли кого-нибудь за капитаном Полдарком. Думаю, он еще на Грейс.

На самом деле Росс не был на Уил-Грейс, хотя и заходил туда. Накануне он ездил в Редрат и делал там покупки вместе с Мэтью-Марком Мартином и Кэлом Тревейлом. Они могли бы управиться и без него, но, как и Демельза, он ощущал неопределенность, непонятное ожидание, чувство, что время не бесконечно, и это сподвигло его принять более живое участие в делах усадьбы и шахты. Помимо всего прочего, Росс купил три центнера картошки, чтобы наполнить оскудевшие кладовые, мешок с гуано и мешок натриевой селитры. Последний предназначался для ранней капусты, и Росс остановился перемолвиться словечком с Эрном Лоббом и Сефусом Биллингом, которые разбрасывали удобрение и рыхлили поле.

Он увидел, как из дома в сторону Уил-Грейс направляется Джон Гимлетт, а потом тот заметил хозяина и свернул к нему. Джон передал сообщение, и они вместе пошли к дому, хозяин и слуга, почти что друзья.

Демельза разговаривала в гостиной с худощавым молодым человеком в темной одежде, от воды ставшей еще темнее на манжетах и коленях. Не мундир, но Росс догадался о профессии визитера по военной выправке, когда тот встал.

— Меня зовут Хьюберт Филипс, сэр. Простите, что даю левую руку, но на правой у меня кой-чего не хватает.

Росс увидел, что у него осталась только часть ладони — указательный и большой палец.

— Мистер Филипс? — сказал он.

— Лейтенант, если точнее, сэр. Потерял часть руки в Саламанке, так что теперь не гожусь для армии.

— Какой полк?

— Семьдесят четвертый. Это была славная победа.

— Мой кузен служит в 43-м, в Легкой дивизии. А сын сейчас в Брюсселе, в 52-м.

Минуты три они разговаривали о прошедшей войне, пока Демельза облизывала губы, теребила волосы и гадала, когда же они перейдут к делу.

Филипс достал портмоне, а из него письмо.

— Сэр, я привез вам депешу от премьер-министра. Он сказал, что она срочная, потому он и не мог отправить ее с обычной почтой, но по правде говоря, чтобы добраться до вас, мне пришлось три дня трястись в почтовой карете, а потом верхом.

Росс взял письмо и вскрыл пальцем печать.

— Если вы добрались по земле за три дня, то вы сильно вымотались. На некоторых дорогах просто все кости растрясешь. Я с радостью предложу вам выпить. Обед будет через полчаса. Надеюсь, вы к нам присоединитесь.

— Благодарю вас, сэр. Вообще-то... — он умолк.

— Что? — улыбнулся Росс.

— Мне велено дождаться вашего ответа, его сиятельство ждет, что вы дадите его в течение суток. — Он повернулся к Демельзе. — Так вот, мэм, поскольку это довольно отдаленное место, вероятно, мне понадобится где-то переночевать. Я военный и привык к простым условиям, так что не беспокойтесь на мой счет.

— Мне нет нужды беспокоиться, — ответила она. — Можете остаться здесь, нам будет приятно. У нас не очень уютно, и мне жаль, что вы увидели дом в таком... мокром состоянии. Обычно всё не так.

— О, не сомневаюсь, мэм. Наверняка летом здесь замечательно.

Демельза продолжила вежливый разговор, едва задумываясь над тем, что говорит. Она почувствовала облегчение оттого, что прибытие гостя никак не связано с Джереми. Хотя ее старшему и любимому сыну больше не грозили опасности войны, она не могла избавиться от страхов иного рода. Тут никогда точно не знаешь.

Потому что она подозревала, а теперь была почти уверена — пару лет назад Джереми вместе с двумя приятелями каким-то удивительным образом (она не могла понять каким) ограбил дилижанс, и пока что это сошло ему с рук.

Эта мысль родилась из шестого чувства, а потом, собирая крупицы информации, она пришла к выводу, что ее сын — преступник, и однажды ранней осенью устроила опасную вылазку в ствол старой шахты, прозванный Лестницей Келлоу, и там, в боковом тоннеле, обнаружила ясное доказательство того, чего она так боялась. Три мешка с инициалами, написанными черной краской: Д., С., П. или Н. И бумаги. И печать банка Уорлеггана. И кольцо. А еще серебряную круговую чашу, так называемую чашу любви, с гравировкой на боку «Amor gignit amorem». Теперь чаша стояла на буфете в столовой Нампары. В последнем письме Джереми попросил убрать ее в комод в его комнате, и надо не забыть так и сделать.

Росс, конечно же, ничего об этом не знал и никогда не узнает, если Демельзе удастся сохранить всё в тайне. Для нее находка стала ужасным потрясением. Воспитанная на строгих принципах методистов, несмотря на пьяницу и дебошира отца, она быстро научилась у Росса легкомысленно относиться к религии и ограничиваться парой посещений в год церкви Сола. Она в самом деле привыкла к его вере, точнее ее отсутствию, как утка к воде, для Демельзы в этом не было никаких проблем, как бы ни просил ее брат Сэм подумать о спасении души, она добродушно не обращала внимания на эти мольбы.

Достаточно быть здоровой и вести себя прилично. Больше ей ничего и не требовалось. Но стать разбойником... Если его схватят, то повесят на перекрестке Баргус, а потом кости бросят в неосвященную могилу. А ведь речь шла о Джереми, ее старшем сыне, наследнике поместья после Росса — ста с лишком акров земли, двух шахт и славного имени. Росс стал самым известным Полдарком из всех доселе живущих, но и его предки были пусть и довольно разгульными, но все-таки землевладельцами, судьями, устроителями охоты, покровителями церкви — в общем, мелкая, но достойная знать Корнуолла в течение трехсот лет.

Демельзе страшно хотелось обсудить это с Россом, но она знала, что не должна. Чутье подсказывало ей, что он никогда не должен узнать. Но ей так хотелось спросить его: что мы сделали не так? Неужели мы неправильно воспитывали детей? Они так и не выучили десять заповедей и не поняли, что их нужно воспринимать всерьез? Может, мы были с ними слишком снисходительны — приходи-когда-хочешь, уходи-когда-пожелаешь — неужели свобода ведет к вседозволенности? Ее-то пьяный отец таскал за волосы и стегал ремнем, как только мог дотянуться.

А отец Росса, по его словам, был безразличен к единственному сыну, холоден и груб. По сравнению с родителями, Джереми рос в тепличных условиях всяческих удобств и мягкой заботы. И оказался типичным продуктом подобного воспитания — творческой натурой, добродушным, способным выйти из себя только при виде жестокого обращения с животными — он всегда сбегал, когда резали свинью. Талантливый инженер, даже более чем, высокий, нескладный, иногда апатичный, но добрый и остроумный. И как подобный человек мог совершить совершенно несвойственный ему поступок?


II

Росс закончил читать письмо. Демельза снова вернулась к действительности и немного успокоилась. Росс свернул письмо, потом снова развернул и протянул ей. При этом лейтенант Филипс поднял брови.

Она прочитала:

Дорогой капитан Полдарк!

Как Вы помните, 24 ноября прошлого года мы обсуждали Вашу поездку в Париж со специальной миссией. Мы условились, что не позже конца февраля Вы дадите мне знать, примете ли предложение, если правительству Его Величества понадобятся Ваши услуги.

С тех пор события быстро развивались. Заключен мир с Америкой, и он продолжится к выгоде обеих сторон. Но положение во Франции стало еще более запутанным.

Как Вы понимаете, я хорошо о нем осведомлен, но мне показалось необходимым иметь особого наблюдателя, докладывающего о личных впечатлениях мне напрямую. Франция опять стала себе хозяйкой, больше в ее границах нет иностранных войск, но как она разрешит свои проблемы — дело первостепенной важности для остальной Европы.

Герцог Веллингтон назначен вместо виконта Каслри нашим представителем в Венском Конгрессе [1] и пробудет там до окончания переговоров, а они могут затянуться месяца на три. Герцогиня останется в Париже. А значит, в посольстве всё сложится именно так, как и ожидалось, когда я сделал Вам это предложение. Нашим полномочным послом станет родственник Веллингтона и его адъютант при Буссако, знакомый Вам лорд Фицрой Сомерсет, который с радостью Вас примет.

Ваша служба, если Вы согласитесь, будет сугубо неофициальной. Было бы неплохо, если бы Вас сопровождали супруга и дети, это создаст впечатление, что Вы отправились на трехмесячный отдых, но, следуя полученному уже в Париже совету, посетите различные подразделения французской армии — подходящий предлог можно легко изобрести — и доложите мне напрямую о господствующих там настроениях. Разумеется, для этой цели Вам предоставят щедрые средства, чтобы Вы с семьей могли устроиться с удобствами.

Вполне возможно, что Ваш визит в Париж долго не продлится — всё будет зависеть от его результатов, но мне поскорее нужны эти сведения, а потому хотелось бы, чтобы Вы прибыли в Париж не позднее второй недели февраля.

Для этого я посылаю специального курьера, он получил указания прождать Вашего ответа сутки. Понимаю, что этот срок короче, чем было предусмотрено в ноябре, но надеюсь, что после возвращения домой Вы успели подумать над предложением и уже пришли к какому-то решению.

Всегда Ваш, и т.д., и т.п.,

Ливерпуль

Файф-хаус, 26 января 1815 года



Глава вторая


I

При необходимости несколько месяцев усадьба может обойтись и без присмотра. Джон Гимлетт, хоть сам никогда не занимался сельским хозяйством, но знал достаточно, чтобы дать указания и поддерживать дела в порядке. А выйдя из запоя, последовавшего за свадьбой Клоуэнс, Бен Картер трудился не покладая рук, стараясь показать себя компетентным управляющим шахты. Грейс потихоньку угасала, но добыча на Лежер была стабильной, а руда хорошего качества: жил в старых выработках Треворджи оказалось много. Мистер Хорас Тренеглос, уже давно покойный, много лет назад как-то заметил, что уважает древних — они знали, где копать. Шахта работала еще во времена римлян и с тех пор не единожды исчезала из поля зрения, но по-прежнему приносила красную медь, цинк и серебро.

По крайней мере, в ближайшие годы Полдаркам будет хватать на хлеб с маслом. Как и шахтерам, Росс об этом позаботится. В графстве, даже в стране, пока что ничто не предвещало послевоенный бум, и Нампаре с окружающими деревнями удавалось жить, в отличие от многих в округе, чуть выше уровня бедности.

Тридцатого января Демельза с раннего утра отправилась к ближайшей подруге. Годы обошлись с Кэролайн Энис не так благосклонно, как с Демельзой, которую лейтенант Филипс счел второй женой Росса. И прежде худая, Кэролайн стала даже костлявой, но гордый и умный профиль компенсировал потерю ярких красок.

— Ах, вот оно что, — сказала она. — Судя по лихорадочной спешке, я уж было подумала, что Хью Бодруган в кои-то веки поднялся с постели и преследует тебя своими непристойными предложениями. И что вы решили?

— Пока ничего, — ответила Демельза. — Или почти ничего. Мы должны ответить к полудню.

— Да будет тебе. Вы же согласитесь, верно? Кто же отвергает подобные предложения? Свобода Парижа за английские деньги! И великолепные три или четыре месяца в самом изысканном и шикарном городе мира!

— Именно этого я и боюсь, — сказала Демельза. — Я ведь не говорю ни слова по-французски. Я там просто потеряюсь!

— Ты нигде не потеряешься, дорогая. Эти опасения не делают тебе чести. А Росс что думает?

— Говорит, что без меня не поедет.

— И это правильно. Значит, ты должна дать ответ, и поскорее.

Демельза облизала губы.

— Предположим, я скажу, что без тебя не поеду.

После небольшой заминки Кэролайн рассмеялась.

— А вот это будет неправильно. Хотя и сказано от души. Думаю, Дуайту есть что сказать по этому поводу!

— Что ж, в прошлом году мы разговаривали, сама знаешь, о совместной поездке в Париж после войны. Разве вы оба не собирались составить нам компанию? Дуайт хотел навестить своих друзей-ученых, а пока мужчины будут заняты, мы с тобой могли бы посмотреть Париж. Это было бы чудесно!

Кэролайн нахмурилась, глядя в окно — на стеклах по-прежнему блестел дождь. 

— Не отрицаю, это заманчивая мысль. Но разве ты не сказала, что вы должны уехать совсем скоро?

— Если мы поедем... да.

У двери раздались шаги, и вошел Дуайт.

— Демельза, — сказал он, — я только что видел Росса и знаю, что вы все здоровы, так что ты пришла не за помощью. Сейчас еще так рано, что я даже удивлен, когда это моя жена успела одеться, чтобы тебя принять.

Двадцать пять лет ухода за больными придали его всегда серьезному лицу немного мрачноватое выражение, но в обществе друзей Дуайт всегда сиял. После пленения во Франции его собственное здоровье оставляло желать лучшего, и, как раздраженно заявляла Кэролайн, он вечно цеплял всякие хвори от простонародья. Он буквально загонял себя работой, но давным-давно, еще в лагере для военнопленных, пришел к убеждению, что разум и воля способны перебороть многие телесные недуги. И хотя он был вполне доволен своей жизнью в отдаленном уголке на юго-западе и редко его покидал, доктор Энис завоевал определенную репутацию и переписывался со многими известными мыслителями.

— Что ж, она пришла не за помощью в обычном смысле, — сказала его жена.

Он поцеловал Демельзу.

— Так ты видел?.. — спросила она.

— Росса? Да. По дороге из Мингуза, у Агнеты был приступ эпилепсии. Да, он мне рассказал.

— Что?

— О том, что вам предложили. И что нужно ответить до полудня.

— Разумеется, они поедут! — вмешалась Кэролайн. — Нельзя же отвергать такую возможность! Но Демельза хочет, чтобы мы поехали с ними.

— Как и Росс.

— Дуайт! — просияла Демельза. — Так вы поедете? Вы оба поедете?

Дуайт опустил саквояж и нежно дотронулся до плеча жены, когда прошел мимо нее.

— Ты промок, — неодобрительно заявила Кэролайн.

Дуайт согрел руки у камина.

— Мы ведь это обсуждали. И обещали... Но я просто не могу поехать прямо сейчас. На время отсутствия в течение полутора-двух месяцев я должен найти себе на замену кого-нибудь посообразительнее Клотуорти. Есть один молодой человек в Эксетере, который мог бы приехать, но это требует времени. Я сказал Россу, что мы могли бы поехать на Пасху. Это довольно скоро — Страстная пятница уже двадцать четвертого марта.

— На Пасху! — разочарованно воскликнула Демельза.

— Я знаю, это хуже, чем если бы мы поехали вместе. Но Росс сказал, что если вы примете предложение, то должны отбыть на следующей неделе. Для нас это неприемлемо. А кроме того, Росс разберется с делами в Париже и к Пасхе, возможно, будет посвободней. Ведь мы поедем как обычные туристы, вы же там с полуофициальной миссией. И когда мы приедем, то в полной мере насладимся общением, и в кои-то веки, возможно, именно Демельза устроит Кэролайн экскурсию!

Все замолчали, только Гораций Третий грыз косточку.

— Это не то, чего я хотела, — сказала наконец Демельза.

Кэролайн наклонилась вперед и похлопала ее по руке.

— Это не то, чего хотела и я, но я думаю, и довольно неожиданно, что Дуайт прав. Пасха — отличное время!

Демельза потеребила локон темных волос, еще влажных от дождя.

— Дуайт, а для детей в Париже безопасно?

Он отвернулся от окна и обменялся взглядом с Кэролайн.

— Как мне на это ответить? Опасности есть везде. Не думаю, что Париж менее законопослушный город, чем Лондон.

— Я беспокоюсь о других опасностях.

Как и Дуайт, хотя он надеялся избежать прямого ответа. И тут вошла миссис Майнерс с горячим шоколадом, который попросила Кэролайн, так что снова можно было собраться с мыслями.

Когда миссис Майнерс ушла, Дуайт сказал:

— Ты говоришь о рисках для здоровья? Что ж, опасности есть везде. В прошлом месяце в Плимуте была вспышка холеры.

— Но не в Нампаре, — отозвалась Демельза.

Наступила напряженная пауза. Когда-то давно Дуайт лечил Демельзу и ее первую дочь от смертельного воспаления горла, выкашивающего графство, и Джулия умерла.

— Я не могу дать тебе совет по этому поводу, дорогая, — мягко сказал он. — Тысячи детей преспокойно растут в городах. Ты обсуждала это с Россом?

— Нет. Да и как бы я смогла? — Когда Кэролайн вопросительно посмотрела на нее, Демельза снова потеребила локон. — Не в моем стиле перекладывать ответственность. Или вселять в Росса страх.

Кэролайн протянула Дуайту чашку шоколада, а тот передал ее Демельзе.

— А Софи и Мелиору мы возьмем? — с живостью спросила Кэролайн.

Кэролайн тоже потеряла ребенка. Но вполне в ее духе было ринуться на штурм этой крепости в присутствии Демельзы. Такова была их дружба.

— Разумеется, — ответил Дуайт.


II

— Мой ответ графу Ливерпулю, естественно, конфиденциален, — сказал Росс, — и я не знаю, насколько вы в курсе содержания письма, которое мне привезли.

— Совершенно не в курсе его содержания, сэр, — ответил Хьюберт Филипс. — Я знаю лишь, что должен как можно скорее доставить ответ. Надеюсь сделать это не позднее третьего числа.

— Вам предстоит тяжелое и малоприятное путешествие. Путь по морю обычно гораздо удобнее и не менее быстрый, но встречные ветра иногда могут задержать судно на неделю, и тогда все преимущества будут потеряны.

Филипс застегнул ремень. 

— Это мой первый визит в Корнуолл. Здесь наверняка чудесно летом.

— Да и зимой неплохо, — сказала Демельза, — когда нет дождя.

— Мой дядя в молодости бывал в этих местах. Он часто упоминает шахты. Приятно видеть две из них за работой. Обе на вашей земле, сэр?

— Одна. Но обе принадлежат мне.

— Их всегда называют Уил, верно? Что это значит?

— Не всегда, но обычно да. Это из корнуольского и означает «яма».

Филипс склонился над рукой Демельзы.

— Весьма признателен за ваше гостеприимство, мэм. И за всё остальное. Даже мой плащ на удивление сух.

— Боюсь, это ненадолго, — ответила она. — Хотя ветер переменится, облака разойдутся. Через пару часов...

Филипс улыбнулся.

— Увы, я не могу столько ждать. Но было приятно познакомиться с вами обоими. И двумя вашими прекрасными детьми.

Один прекрасный ребенок как раз прислонился к стене у двери, руки сложены за спиной, носок приподнят, так что на полу только пятка. Белла рассматривала Хьюберта Филипса с интересом и восхищением. Во время его недолго пребывания в доме она вела себя тише и хвасталась меньше обычного. Она проследовала за тремя взрослыми к парадной двери и до ожидающей лошади.

Филипс взял из рук Мэтью-Марка Мартина поводья и сел в седло. Он снял шляпу, а остальные помахали ему, пока он медленно удалялся вверх по долине.

Демельза не ошиблась. Над морем показалась полоска ясного голубого неба, почти неразличимая среди туч. Дым от пыхтящей Уил-Лежер плыл вместе с ветром, заслоняя приятную весть.

Они вернулись в гостиную, а Белла продолжала глазеть на уменьшающегося вдали всадника. Росс нагнулся и поворошил угли в камине. Пламя высветило его худощавую, но крепкую фигуру. Демельза стояла рядом и молчала. Когда Росс выпрямился, она посмотрела на него очень серьезно и задумчиво.

— Ну вот, — сказал он, — свершилось.

— Свершилось.

Он взял ее за руку, и ладонь Демельзы мягко скользнула в его.

— Через неделю у нас будет куча дел.

— Ты сказал — через неделю?

— Я обещал ему, что поеду одиннадцатого или двенадцатого.

— Ох, столько всего нужно успеть! Я могу приехать с детьми позже?

— Лучше не стоит. Мне было бы спокойней, если бы мы путешествовали по Франции вместе.

— Как и мне!.. Но ты не думаешь провести несколько дней в Лондоне?

— Судя по письму Ливерпуля, дело срочное. Даже не знаю почему.

— А я не знаю, почему они не оставят нас в покое! — сказала Демельза. — Наверняка недешево стоило отправить сюда курьера из Лондона.

— По шиллингу за милю. Может, шиллинг и три пенса. За двести восемьдесят миль набегает прилично, я согласен.

— И все-таки я горжусь, что они этого не сделали, — сказала она через некоторое время.

— Чего?

— Не оставили тебя в покое.

— И ты совершенно не рада? Я везу в Париж женщину, которая этого не хочет?

— Думаю, когда придет время, мне это понравится. Но предвкушение наводит на меня тоску. И всё же, разве не сказано в Библии «Куда ты пойдешь, туда и я пойду»?

— Примерная жена, да?

— Ты сказал примерная или приметная?

— Лейтенант Филипс явно считает, что приметная. Кстати, мне кажется, что Белла тоже в него влюбилась.

— Я в него не влюбилась, — сказала Демельза. — У него слишком близко поставленные глаза.

Росс обнял ее.

— Что ж, мы достаточно долго обсуждали это вчера вечером... Только мне бы хотелось, чтобы здесь был Джереми или чтобы Бен имел больше времени себя показать.

— Заки стало получше.

— Да, Заки стало получше. И вряд ли Бен опять запьет. Нужно послать весточку Клоуэнс. И Верити.

— Думаю, если бы у меня было больше времени, я бы предпочла их навестить.

— Ты видела их обеих на Рождество.

— Но не рассказывала им о поездке, сам знаешь. Если я поеду во Францию на целых три месяца, то хотела бы перед этим повидаться с Клоуэнс.

— Думаю, это она должна сюда приехать. У тебя много дел — собрать вещи и подготовиться к отъезду в следующий понедельник, нужно столько всего успеть, не стоит терять целый день, отправившись к Клоуэнс в Пенрин.

— Что ж, если она приедет, то так даже лучше. Боже ты мой, да у меня уже колотится сердце!

— Надеюсь на это, а иначе я бы послал за доктором Энисом.

— Росс, страшно жаль, что они не могут поехать вместе с нами!

Росс увидел в дверях Изабеллу-Роуз и улыбнулся ей.

— Входи, Белла. У нас есть кое-какие планы на твое будущее.

— Что? Господи! Что происходит? Скорее рассказывайте.

— Академия для юных леди миссис Хемпл. Ты ведь знаешь, что обо всем уже условились, и ты должна приступить к занятиям семнадцатого числа.

Белла скривила губки.

— О да. Куча девчонок... Но что изменилось? По вашим лицам видно — что-то изменилось!

— Кое-что изменилось, — подтвердил Росс.

Его лицо было таким мрачным, что Белла хихикнула.

— Да полно, папа, я же знаю, это что-то хорошее!

— Это только время покажет. Но ты не поедешь к миссис Хемпл до сентября.

Белла завизжала от радости. Для девочки с таким мощным голосом это было проявлением самых глубоких чувств.

— Папа-а-а-а! Что?! Мама-а-а! Как здорово! То есть я вообще не пойду в школу, до самого сентября? Какое счастье, какое счастье!

— На счет этого мы еще не решили, — сказала Демельза, — но так уж вышло, что твоему отцу предложили провести ближайшие три месяца в Париже, и мы, по всей видимости, поедем с ним.

Белла подпрыгнула на целый фут.

— Париж! То есть во Францию? Там, где гильотина! Папа, мама, я вас обожаю!

Чуть не задушенная в объятьях Демельза посмотрела на Росса и расхохоталась. Росс тоже засмеялся. Передразнивая дочь, Демельза обвила руками шею Росса и в точности так же его прижала. Восторг Беллы растопил опасения ее матери.

— Росс, ты покажешь мне гильотину? — спросила Демельза. — Всегда мечтала посмотреть!

— Думаю, она до сих пор там, — ответил Росс, — но в последнее время не так часто используется.

— Ох, — сказала Белла, — а еще там театры, выставки, танцы и балы. И никакой школы! Я уже немного знаю французский. А к сентябрю буду говорить намного лучше!

На шум приковылял из кухни малыш Генри, а за ним миссис Кемп. Увидев улыбающиеся лица, он тоже засмеялся. Демельза оторвалась от остальных, подхватила его и поцеловала.

— Генри, — сказала она. — Генри, а ты поедешь с нами?

Миссис Кемп не перешагнула через порог, а стояла там, вытирая руки фартуком.

— Поедет с нами, — радостно сказал Генри. — Кемпи поедет с нами.

Демельза и Росс переглянулись.

Генриетте Кемп (хотя никто не осмеливался называть ее по имени) было за шестьдесят. Она служила няней у Тигов и впервые появилась в Нампаре как учитель игры на фортепиано для Демельзы. Тогда Демельза и сама была еще почти девочкой и воспринимала миссис Кемп как старуху. Потом та переехала в Нампару, чтобы присматривать за Клоуэнс, да так и осталась, почти не покидая поместье, она занималась детьми, обучала их читать и писать и занимала место Демельзы в отсутствие хозяйки.

Она была суровой и малообщительной женщиной без возраста, корнуоллкой до мозга костей, хотя и получившей хорошее воспитание. Родилась она в Маунт-Амброзе, около Редрата. Никто никогда не видел и не слышал о мистере Кемпе, но болтали, что в самом начале их брака он погиб в море. Она выглядела и вела себя как старая дева, была убежденной методисткой, но не позволяла отсутствию дисциплины в доме Полдарков омрачить ее любовь к детям и первой ученице.

А первая ученица в этом время думала о том, что устами младенца глаголет истина. «Я не могу ничего сказать, пока не посоветуюсь с Россом, — подумала она. — Не могу навязать ему еще одного человека, за которого придется платить. Но разве платит не государство? Разве не естественно для жены британского посланника взять гувернантку для детей?»

— Да, любимый, — ответила она Генри. Тот уже получил удовольствие от объятий и теперь вырывался. — Ты ведь поедешь с нами? Мы едем за море.

— Море! — пропела Изабелла-Роуз. — Море, чудесное море. Миссис Кемп, мы едем во Францию, во Францию, во Францию! Je suis, tu es, il est. Nous sommes, vous êtes, ils ont! [2]

— Ils sont, — поправила миссис Кемп. — Белла, прошу тебя, не кричи. Оставить Генри с вами, миссис Полдарк?

— Да, пожалуй, — ответила Демельза. — Росс...

Росс поднял руку.

— Миссис Кемп, — сказал он, — меня пригласили в Париж на три месяца. Я беру с собой жену и детей. Мне кажется... нам всем кажется, что было бы очень хорошо, если бы вы поехали с нами.

Миссис Кемп потеребила фартук. Хотя она редко занималась делами по дому, руки у нее были такие, будто она годами драила полы.

— Святые небеса! Куда? В Париж, вы сказали?

— В Париж.

— Невероятно. То есть во Францию? В эту ужасную страну?

— В эту ужасную страну. Мы уезжаем через неделю. Не могли бы вы обдумать предложение? Миссис Полдарк ответит на ваши вопросы. Могу дать вам... мы можем дать вам сутки на размышления.


Глава третья


I

В тот же день в конце января, когда Демельза почуяла, что молодой всадник, скачущий под дождем по долине, нарушит ее спокойствие, ее старшая дочь, Клоуэнс Каррингтон, принимала другого нарушителя спокойствия.



Она в одиночестве отправилась кататься на Неро. Стивен был дома, а не в море, но занимался собственными делами. Обычно он не скрывал их от нее — он без конца делился с женой планами и надеждами, так что Клоуэнс спокойно отнеслась к временному недостатку доверительности.

По утрам она часто ездила верхом. Конечно, это было не то же самое, что в Нампаре — никакого длинного пляжа, на который накатывают ворчливые волны, в лучшем случае можно было проехать по узким тропкам вверх по холму, до пустоши над Фалмутом. А там удавалось и пустить коня в легкий галоп, а то и в карьер, и любоваться дивными пейзажами с далекими утесами и морем. Вроде те же воды, и всего за углом от мыса Лендс-энд, просто с видом на Ла-Манш, а не на Атлантический океан, но всё же море выглядело другим.

Здесь не было таких пляжей, как на северном побережье, полоска песка была более узкой и обычно мягче, потому что приливы ниже, а утесы, пусть острые и грозные, достигали только половины привычной высоты. Клоуэнс скучала по вздохам прибоя, перекатывающегося по скалам чуть ниже Нампары, по глухому рокоту прилива в скалах, по запаху водорослей, пелене брызг и вкусу соли на губах.

Не то чтобы она возражала. Она была замужем за любимым человеком, всю зиму они чудесно проводили время вместе — охотились раз в неделю, а то и дважды. Часто вместе с леди Харриет Уорлегган. С тех пор как Стивен доверил свои дела банку Уорлеггана, он преуспел.

Они потратили немало денег. Охота — недешевое удовольствие, и обычно раз в неделю после охоты они ужинали в Кардью с Харриет Уорлегган, а потом играли в карты и кости. Разрыв Джорджа со своим сыном Валентином лишил Харриет компании молодежи, которую тот собирал, когда бывал дома, и она взяла в привычку приглашать некоторых друзей пасынка, к примеру, Энтони Трефузиса, Бена Сэмпсона, Перси и Анджелу Хиллов и Рут Смит, остаться после охоты на ужин и игру до рассвета. Клоуэнс со Стивеном входили в это общество. Иногда с ними ужинал и Джордж, но чаще предпочитал перекусить в своем кабинете или поужинать до них вместе с Урсулой. Он никогда не оставался на карточную игру — никогда не мог понять игру на деньги ради удовольствия.

Но он всегда был любезен со Стивеном и Клоуэнс, хотя всё ее существо восставало против этой дружбы. Стивен не знал о ее настороженности. Он считал, что находится на короткой ноге с одним из самых влиятельных людей Корнуолла, вскоре станет ценным клиентом банка, а в будущем его ждет процветание. И действовал он в соответствии с этими представлениями.

Пенрин, где жили Стивен и Клоуэнс, был старинным вольным городом и стоял в глубине залива Пенрин, дома сгрудились по склонам холма. Население составляло около тысячи человек. Город считался древнее и благороднее Фалмута — его более крупного и молодого соседа. Ему даровали самоуправление в 1236 году специальной хартией, за четыреста лет до того, как Фалмут стал городом. Между двумя городами существовало яростное соперничество, потому что более глубокая гавань и более крупные доки Фалмута отнимали у Пенрина доходы.

Клоуэнс никогда раньше не жила в городе, и он казался ей странным и скрытным. Все, с кем она встречалась, вели себя любезно, некоторые даже заискивающе. Но она была чужаком, они оба были здесь чужаками. Двадцать лет Клоуэнс наслаждалась жизнью и принимала людей и обстоятельства как есть, не беспокоясь о чудачествах и классовых различиях. Одной из причин ее успеха в Бовуде, резиденции Лансдаунов в Уилтшире, стало отсутствие наигранности, естественное поведение — она просто не знала, что должна вести себя в соответствии с положением в обществе. В Нампаре Клоуэнс тоже обращалась со всеми как с равными, и поскольку все знали, кто она такая, то никто этим не злоупотреблял.

В Пенрине всё оказалось по-другому. Жители города делились на определенные категории, а она не подходила ни под одну из них. Полдарков здесь едва знали, но Клоуэнс явно была леди, а ее отец — не только владельцем шахт, но и членом парламента. Стивен же, как всё сообразили, не принадлежал к той же породе и даже не из Корнуолла, хотя был жизнерадостным, дружелюбным, щедрым и процветающим. Они снимали небольшой дом, один из немногих, выходящий окнами на залив, лошадей держали у Кэмброна в «Сундуке жестянщика». А еще они находились в родстве с Блейми из Флашинга. Они также ездили на охоту, что поднимало их на уровень выше по сравнению с соседями.

Зимой Клоуэнс часто думала о любимом брате Джереми и гадала, как он устроился в Брюсселе с новой и прекрасной женой, которую с таким трудом добился — ведь она поначалу отвергла его, чтобы выполнить волю семьи, выйдя замуж по расчету, и этого Клоуэнс никак не могла забыть. Возможно, теперь всё будет хорошо, но Клоуэнс больше чем кто-либо знала, насколько Джереми увлечен этой девушкой, о его депрессии и тщетных попытках казаться веселым, когда на самом деле страсть к Кьюби привела его на грань отчаяния. Это было сродни безумию. Клоуэнс надеялась, что всё позади. Она считала, что, как только пройдет первый восторг, с Кьюби будет не так-то легко ужиться. Конечно, письма Джереми создавали впечатление подлинного счастья. Но она не будет полностью уверена, пока снова его не увидит.

Когда Клоэунс въехала под дождем на конюшню, Кимбер, милый мальчишка-конюх, вышел, чтобы принять Неро. Дождь шел уже почти неделю, но этим утром проглянуло солнце и бросило косые лучи на залив. Было время прилива, и вода между пристанью и стоящими на причале кораблями блестела, как нож. А теперь опять зарядил дождь, и река исчезла в туманной дымке, видимость упала до сотни ярдов. В тумане всё выглядело загадочным, даже знакомые мостовые теперь уже знакомого города.

Отсюда до дома рукой подать. Рядом с «Сундуком жестянщика» находилась свечная лавка, за ней постоялый двор для моряков «У Мадда», имеющий не очень хорошую репутацию, потом дом кузнеца, производителя якорей, затем дом таможенника, за ним дом утонченной дамы по фамилии Карноу, она занималась портняжным делом, а в следующем доме жили Каррингтоны.

Когда Клоуэнс подошла к дому, выглянула мисс Карноу.

— Ой, миссис Каррингтон, где-то с час назад вас спрашивал молодой человек. Я не знала, когда вы вернетесь.

— Он назвался? — спросила Клоуэнс.

— Нет, я не догадалась спросить. Но сказал, что вернется.

Глаза у мисс Карноу были маленькими и косили. Трудно сказать — то ли от шитья при скудном освещении, то ли они свидетельствовали о ее особой, всепроникающей любознательности. Клоуэнс склонялась ко второму варианту.

Он поблагодарила соседку и вошла в дом. Вид из него открывался великолепный, но домик был небольшим. Всего четыре комнаты внизу и четыре наверху, но все крохотные. И совсем никакого палисадника, но у каждого дома имелся небольшой садик на заднем дворе и земляной туалет. В саду Каррингтонов находилась водокачка, снабжавшая водой семь домов, так что и на заднем дворе они не могли уединиться. Клоуэнс проводила время главным образом в доме, вспоминая наполовину позабытые навыки шитья, чтобы повесить на все окна ярко-оранжевые шторы с тесьмой.

Она не сомневалась, что соседи считают шторы вызывающе яркими, но Стивену они нравились, и это главное.

Он велел не ждать его к обеду, так что Клоуэнс разогрела себе пирог в маленькой каменной печке, еще теплой после приготовления завтрака, а потом сняла амазонку, сапоги и приступила к еде, разрезав пирог пополам и налив в него молока.

Она как раз закончила, когда увидела на мостовой молодого человека. Клоуэнс сразу почувствовала, что это и есть тот самый юноша, о котором упоминала мисс Карноу, и теперь поняла особое любопытство в ее глазах — подобные взгляды обычно вызывали у Клоуэнс неприятное ощущение. Дело в том, что молодой человек был почти что в обносках и с небольшой бородкой, что в те дни означало не осознанный выбор, а скорее отсутствие денег на цирюльника.

И точно — юноша остановился у их двери и постучал. Клоуэнс убрала остатки обеда, сунула ноги в туфли и открыла дверь.

Вероятно, ему было не больше двадцати — высокий, широкоплечий блондин с резкими чертами лица и ясными голубыми глазами. Он выглядел худым, но не тощим, но одежда на редкость потрепанная: выцветшая рубаха, когда-то, видимо, синего цвета, с прорехой на плече и одним рукавом, оторванным на четыре дюйма, приличная шерстяная куртка синего цвета, новее всего остального, грубые темно-синие штаны, залатанные парусиной и стянутые на лодыжках веревкой, и стертые до дыр парусиновые башмаки, откуда торчали голые ноги.

— Простите, — сказал он, — дома ли мистер Стивен Каррингтон?

Голос был хриплым, с акцентом западных графств, но речь правильной.

— Боюсь, что нет. Он должен скоро появиться.

Гость помолчал.

— А вы миссис Каррингтон, мэм?

— Да.

Он бросил взгляд вправо и влево, как будто ожидал увидеть хозяина дома.

— Это касается одного из его кораблей? — спросила Клоуэнс.

— Ну... в некотором роде, можно и так сказать... — Юноша погрыз большой палец и оглядел Клоуэнс. — Видите ли, я только что сошел на берег. Мы пришвартовались на заре. «Аннабель». Ее и отсюда видно, вон тот бриг.

— Да, я вижу.

— Из Ливерпуля. Хотя хозяин из Бристоля. Идем с грузом свечей, мыла, щеток, веревок и шпагата.

Клоэунс посмотрела ему за спину, вниз по склону холма. Мощеная улица круто спускалась прямо к гавани.

— Кажется, мой муж уже идет, — сказала она. — Я вижу его голову. — А потом добавила: — Говорите, из Бристоля? Вы были знакомы, когда он там жил?

Молодой человек вспыхнул и повернулся в том направлении, куда она указывала.

— В общем, да, мэм, можно и так сказать, хотя много лет не виделись. Видите ли, я его сын.


II

— Любимая, — начал Стивен, — я говорил, что мне нельзя было приходить к тебе, не покаявшись. Я очень старался сделать это до свадьбы, да и потом, но ты же сказала — пусть прошлое останется в прошлом, а я как трус всё так и оставил. Да, я трус. Теперь в этом нет сомнения. Но только представь, как я стремился к тебе. Однажды я уже тебя потерял, жил без тебя больше года. Я был разбит и не знал, что делать. Ведь если бы я сказал тебе перед свадьбой, что был женат, пусть давно, но был, то мог бы снова тебя потерять. Разве нет?

Они лежали в постели, на сквозняке от чуть приоткрытого окна мерцала пара свечей. Клоуэнс не отвечала. Ей было трудно справиться со своими чувствами, а передать их ему — совсем невозможно.

— Даже если бы ты меня не прогнала... Если бы ты великодушно меня простила, твои родители не простили бы. Твой отец меня как-то спрашивал, не имел ли я жён в каждом порту, и я его обманул. Он не принял бы моих оправданий, ни за что.

Помолчав минуту, она сказала:

— Значит, тебе пришлось обмануть и меня.

— Да, и я объяснил почему. Думаешь, если бы я признался тебе о Марион раньше, ты бы не поделилась с родителями? Ты ведь такая открытая и честная. По-настоящему честная. У тебя такая семья, и я всегда ею восхищался и жалел о том, что не вырос в такой же. Но не вырос. В тех местах, откуда я родом, жизнь была совсем другой.

Клоуэнс уставилась на низкий потолок.

— А после нашей свадьбы?

— Я был слишком счастлив. Именно так, слишком счастлив. И что сделано, то сделано, так я решил. Если я поступил неправильно, то этого уже не исправить. Рассказав тебе, я бы облегчил свою совесть, но какой ценой! Сделав тебя несчастной. Испортив нашу совместную жизнь. Устроив напряжение там, где его быть не должно. Вот я и решил не будить спящую собаку...

— До сегодняшнего дня.

— Да, любимая, до сегодняшнего дня.

Стивену хотелось до нее дотронуться, приласкать, пока она тихо лежала рядом, ее грудь едва уловимо поднималась и опускалась. Он знал ее тело, каждый дюйм, знал ее обнаженной и знал о своей способности приводить ее в экстаз. Но из-за этой новоприобретенной сдержанности Стивен не сделал попыток до нее дотронуться.

— Расскажи мне о Марион, — попросила Клоуэнс.

Он молчал, а потом глубоко вздохнул.

— Нам было по семнадцать. Она была дочерью кузнеца. Просто детское увлечение, легкомысленное, смех и шутки, как это бывает между детьми, но шутки кончились, когда я сделал ей ребенка. Ты знаешь о законах про незаконнорожденных?

— Немного.

— Если девушка забеременеет и обвинит молодого человека в отцовстве, а он на ней не женится, то его отправят в тюрьму. Многие хорошие люди сгнили в тюрьме из-за этого закона. А я уже однажды побывал в тюрьме, и мне этого хватило. И мы поженились. В следующем году родился Джейсон. Мы никогда толком не жили вместе. Ее отец взбеленился, что я лишил ее шансов найти приличного мужа. Она продолжала жить дома. И Джейсон с ней. Я навещал их время от времени, но после рождения ребенка на меня ополчилась и Марион, так что мы редко виделись. Потом я уехал и поступил на службу к сэру Эдварду Хоупу. Конечно, мне пришлось отправлять им деньги, так что самому никогда не хватало. А потом...

— Что потом?

— Когда Джейсону было лет десять, его мать подхватила оспу и умерла. Я покинул сэра Эдварда Хоупа и отправился в море. Я... больше ничего не выплачивал. Я не видел Джейсона с пятилетнего возраста, пока он не появился как... как...

— Как непрошеный гость?

— Сегодня. Боже, я был ошарашен! Поверить не мог, что это он. Пойми, милая, я поразился не меньше, чем ты. Пресвятая дева, да я просто опешил!

— Я оставила вас вдвоем, — сказала Клоуэнс. — Подумала, что для тебя так лучше. Так что не знаю, чего он хотел. Просто встретиться с тобой?

— Нет. Какой-то коз... Кто-то сказал ему, что я в Корнуолле и преуспеваю, и он решил этим воспользоваться. Каким-то образом. Он хочет получить работу. Он уже бывал в море, так что, если ты позволишь, я найму его на один из своих кораблей, немного продвину по службе, дам неплохое жалование. Я пока еще не знаю, насколько он хороший моряк. Ему всего восемнадцать... Знаю, знаю, он выглядит старше, это всё из-за бороды, но ему всего восемнадцать и многого он не ждет. Хотя бы зарабатывать будет получше...

— Если я позволю?

— Да, милая. Решать тебе. Ты можешь не захотеть, чтобы э-э-э... мой сын болтался поблизости. Вполне естественно с твоей стороны не желать его больше видеть. Так что скажи, что думаешь.

Клоуэнс поразмыслила.

— Разумеется, меня это совсем не радует, Стивен. Хотя, пожалуй, совсем по другим причинам. Но не думаю, что должна перекладывать мою печаль, мое разочарование на твоего сына. Ведь случившееся — не его вина.

— Да, — неуверенно произнес Стивен. — Не его.

— Думаю, ты прав, предполагая, что мне не захочется часто его видеть, в смысле каждый день, потому что он будет напоминать о неприятном. Но ты безусловно в долгу перед ним, разве не так? Ты не был внимательным отцом, но можешь хотя бы помочь ему теперь.

— Хорошо. Именно так. Я рад, что ты так думаешь, милая.

— Вообще-то, — сказала Клоуэнс, — я удивилась, когда ты сказал, что он ушел. Разве была необходимость отсылать его на ночлег к Мадду, ведь мы прекрасно осведомлены о сомнительной репутации и неопрятности этого заведения? Он мог бы переночевать здесь.

— Я подумал, что тебе это не понравится. Но уверен, он способен о себе позаботиться. Я дал ему денег на ночлег, а завтра пригляжу за тем, чтобы получше приодеть. Но уверяю, дорогая, тебе не придется его видеть.

— Но он существует, — отозвалась Клоуэнс.

— Да... он существует. И будет постоянно напоминать мне о том, как неправильно я поступил по отношению к тебе.

Снаружи царила тишина. Откуда-то лился свет, как будто от костра, и мерцал на шторах. Потом в ночи крикнула чайка.

Клоуэнс поняла, что Стивен так и не осознал, в чем был неправ. «Если любишь кого-нибудь, то любишь таким, как есть, целиком, с достоинствами и недостатками, вот чему меня научил год в разлуке. И если бы он сказал мне, что был женат и имеет сына, было бы это так уж плохо? Неужели я бы этого не приняла, как и то, что однажды он пырнул ножом человека в доках Плимута и убил его, как и то, что он лгал, пытаясь выпутаться из положения, когда его опознал Эндрю Блейми, как и то, что до свадьбы у него были отношения с девушками в Соле или Грамблере, как и то, что, как я подозреваю, у него был роман с бедняжкой Вайолет Келлоу. Разве то, что он женился, совсем юным, почти мальчишкой, хуже этого?»

А что плохо, так это то, что он не признался ей, утаил и тем самым солгал, посчитав, что это никогда и не всплывет, если повезет. Плохо, что он ей не верит и не доверяет. Когда люди живут в любви, они должны всё друг другу рассказывать. О другом-то он постоянно болтает.

— Ты еще не спишь? — спросил Стивен.

— Нет.

— Это случилось... он выбрал совсем неудачный день.

— Почему?

— Потому что я приготовил для тебя сюрприз. Приятный сюрприз. И рассчитывал тебя порадовать. А теперь... В общем, вряд ли теперь что-то сделает тебя счастливой. Не сегодня. Наверное, и не завтра. Но всё же я должен тебе сказать. Потому что именно этим я весь день занимался. Ради тебя. Главным образом ради тебя.

— Не знаю, Стивен. Счастье — конечно, нет. Не стану притворяться. Но если ты хочешь сказать что-то приятное...

— Думаю, я могу сказать кое-что приятное. Ты знаешь фермера Чудли?

— Слышала фамилию. У него поля за городом, да?

— Ага. В общем, я ходил к нему утром, мы провели вместе три часа и под конец договорились, что я куплю у него три акра у тропы, ведущей к Сент-Глувиасу. А там я собираюсь построить дом!

Клоуэнс некоторое время молчала.

— Стивен, ты и правда меня удивил.

— И порадовал?

— Очень порадовал. Ты ничего об этом не рассказывал!

— Хотел сделать грандиозный сюрприз. Еще я побывал у каменщика в Глувиасе, его зовут Джаго. Он сказал, что может приступить к кладке фундамента в следующем месяце!

— А ты решил, каким будет дом — какого размера, сколько комнат и так далее? Потому что...

— Конечно, не решил. Это решать тебе, нам вместе.

Радость от этой новости притупила боль, но боль никуда не делась.

— Там должно быть место для полудюжины слуг, — сказал Стивен. — А еще конюшня, просторная конюшня. Конечно, для начала у нас будет мало слуг и лошадей, но нужно позаботиться, чтобы для них нашлось место в будущем.

— И кто за это заплатит? Мы можем себе это позволить?

— Доступный мне кредит в банке Уорлеггана составлял две тысячи, но недавно его подняли до трех. «Адольфус» обошелся мне в тысячу семьсот пятьдесят гиней, а починка и оснащение — всего в две сотни. «Шасс-Маре» и «Леди Клоуэнс» в следующем квартале принесут неплохую прибыль, так что у меня есть свободные деньги, чтобы подарить моей нареченной дом — конечно, недостойный ее, потому что любой будет ее недостоин, но такой, который она бы не постыдилась назвать своим домом!

Долой печаль, нужно порадоваться вместе с любящим мужем, который так многое для тебя делает, щедрым не на красивые слова, а на поступки и заботу. Гордый муж, которым можно гордиться. Любящий муж и лгущий муж. Почему второе значит не меньше первого?

— Стивен, — сказала она, — это так мило с твоей стороны. Я... очень рада. Правда. Не знаю, что еще сказать. Это... это странное событие, которое сегодня произошло. Я просто... просто не могу проглотить его, как устричный сок для излечения анемии. Это случилось, и мне очень жаль.

— Мне тоже.

— Но я надеюсь, что через пару дней всё будет выглядеть по-другому. И завтра, или когда ты пожелаешь, я взгляну на планы нового дома. И сделаю это с радостью.

Они продолжали лежать молча, пока догорали свечи. На шторах снова отразился свет с улицы. Стивен поднялся и выглянул в окно.

— Что там такое? — спросила Клоуэнс.

— Костер на пристани. Было бы странно, если б в такую погоду что-нибудь загорелось.

Он снова лег и задул свечи.

— Теперь спать?

— Сколько тебе лет, Стивен? — спросила она.

— Тридцать семь.

— Ясно.

— Я сбросил себе три года. Казался себе слишком старым — слишком старым для тебя.

Они долго молчали.

— Ты спишь? — спросил Стивен.

— Нет.

— Знаешь, всё это случилось, потому что я слишком сильно хотел быть с тобой. С тех пор как я решил, что ты меня любишь, я боялся тебя потерять, потерять эту любовь. Я бы сделал что угодно, чтобы тебя получить. Что угодно, чтобы тебя удержать.

— Что ж, ты меня получил. Как бы то ни было. И теперь этого не изменить.

— А ты хотела бы?

— Нет.

— Это делает меня самым счастливым человеком на свете.

— Стивен, не могу назвать себя самым счастливым человеком на свете, но не знаю, как это объяснить. Может, стоит пока это оставить и постараться поспать.

— Всё дело в том, — сказал он, — что я недостаточно хорош для тебя. Я знал это со дня нашей встречи.

— Не стоит повторять это так часто.

— Почему?

— Я могу тебе поверить.

Он хохотнул.

— А теперь ты вылитая мать.

— В каком смысле?

— Остроумная. Насмешливая. Даже когда я тебе не нравлюсь.

Нравиться? Любить? Да, тут есть разница. Случайно или осознанно, но он выбрал верное слово.

— Доброй ночи, Стивен.

— Доброй ночи, любимая.


III

На следующий день Кэл Тревейл принес письмо от ее матери с сообщением, что в понедельник они все уезжают из Нампары в Париж. Поскольку время поджимает и нужно много всего успеть, никто из них не сможет приехать проститься. Не могла бы она приехать в Нампару в среду или в четверг и остановиться на ночь, чтобы они рассказали о своих планах? Естественно, если Стивен свободен, они будут рады видеть и его. Кэл доставил такое же письмо тетушке Верити и сказал, что зайдет за ответом через час.

Клоуэнс сказала, что ему нет нужды возвращаться, и нацарапала записку с согласием. Она быстро выяснила у Стивена, что тот поехать не сможет.

Клоуэнс отправилась в Нампару в среду утром и к тому времени больше не видела Джейсона Каррингтона.


Глава четвёртая


I

В Бельгии сыпал снег. С тех пор как прапорщик 52-го Оксфордширского полка Полдарк привез молодую жену из Грейвзенда в Антверпен, а оттуда в Брюссель, стояла ненастная ветреная погода. Переправа прошла без особых трудностей; море окутал непроглядный холод серого неба; и похоже, с того времени и стал падать легкий снежок.

Они прибыли в казарму Джереми, но быстро переехали в маленькую, но приятную комнату на улице Намюр. Служебные обязанности Джереми в мирное время носили условный характер: редкие занятия по строевой подготовке и военной стратегии, иногда визиты и кое-какие поручения старших офицеров. В остальном у них всё складывалось отлично, они ходили на частые балы и званые вечера, познакомились с другими английскими семьями, прибывшими сюда, потому что кто-то из семьи носил военную форму; ездили в Суаньский лес в нескольких милях к югу от города, читали, беседовали, ходили по магазинам и предавались любовным утехам.

Они отдавались друг другу со всем пылом новобрачных и примесью еще какого-то чувства. Четыре года назад Джереми убегал от таможенников, и его укрыла эта властная девушка. И с той поры стала для него единственной. Беззаветно преданный ей, как одержимый, он перестал замечать других женщин. Такая губительная и невыносимая любовь встречается редко, а он страдал от неразделенной любви свыше четырех лет.

И тогда, окончательно потеряв всякую надежду, Джереми решил последовать безумному отцовскому совету и напоследок увидеться с Кьюби. Как вор, он забрался ночью к ней в замок и каким-то непонятным образом убедил ее, сам до сих пор не понимая, как ему это удалось, уехать вместе с ним. И она уехала. Они сбежали, как в средневековом рыцарском романе, и Кьюби сознательно отдалась ему до свадьбы. Сбылась его мечта; порой ему не терпелось увидеть ее, чтобы удостовериться — это не сон, а холодный и циничный реальный мир.

Что касается Кьюби, то после отказа Валентина от брака с ней, она смирилась с мыслью навсегда остаться старой девой и даже посчитала, что счастлива жить с матерью, сестрой, братом и двумя его детьми в прекрасном замке, строительство которого все еще не завершено; и тут перед ней предстал высокий офицер, повзрослевший и более уверенный в себе, и внезапно на нее нахлынуло сильное чувство, влечение, которого она прежде не ощущала, едва осознавая или успевая сообразить, что оно значит... Кьюби не мучилась сомнениями, разочарованиями, внезапными прозрениями. Порой она вспоминала оставленную в Каэрхейсе семью, но только как тень прошлого.

Словно в ее характере столкнулись все чувства, эмоции, невольно сдерживаемые здравым смыслом, поэтому прежде ее не взволновала мысль о свадьбе с Валентином, обаятельном юноше, который ее не любил, и лишь совсем немного всколыхнуло обожание Джереми, желающего только ее на всем белом свете.

Плотина чувств вовремя прорвались, к счастью для Джереми и благодаря ему. Прорвалась окончательно — единожды поддавшись чувствам, Кьюби уступила им дорогу. Она с радостью дарила свое прекрасное тело мужу по первой же прихоти, то целомудренно, то вызывающе, то исступленно, в зависимости от настроения. Они предавались любви до полного изнеможения. Но не насыщались друг другом.

Они прекрасно ладили, пылко, радостно, ничего не скрывая. Джереми не видел в ней ничего дурного, как и она — в его поступках. Даже появление Лизы Дюпон, его бывшей любовницы, не омрачило настроения. Эта интрижка случилась, когда Джереми утратил все надежды на Кьюби. Теперь он даже не смотрел на Лизу, и после второй встречи та пожала плечами и спокойно отошла прочь. 

           — Милая девица, но, по-моему, станет толстушкой, — сказала Кьюби. — Я счастлива, что ты выбрал меня.

Они жили прекрасно. У Джереми лежали деньги в брюссельском банке — следствие той авантюры, о которой он старался не вспоминать, а когда они закончились, он взял кредит. Кьюби, умудренная горьким опытом расточительства брата, стала экономить, но Джереми сказал, что скоро получит деньги за счет прибыли от Уил-Лежер, и можно покупать в кредит, в расчете на то, что они оплатят счета, когда Джереми покинет армию.

Когда это случится? Довольно скоро, думал он. В условиях мира во всей Европе полки, скорее всего, распустят, хотя до него доходили слухи, что союзники не сошлись во взглядах на Венском Конгрессе, и не исключено, что британское правительство решит пока оставить войска в Европе. Предпочтительно остаться до октября, тогда он отслужит два года. И если все пойдет хорошо, он сможет продать свой офицерский чин, хотя этот полк не самый привлекательный, и вернуться в Корнуолл к Рождеству.

Тем временем жизнь в Брюсселе протекала славно.

Невзирая на то, что она редко вспоминала о прошлой жизни, Кьюби слегка омрачало отсутствие вестей из Каэрхейса (ни слова), поэтому, когда она получила письмо, то нервно сломала печать и поднесла бумагу к окну, чтобы прочесть. Его послала мать.

Моя дорогая дочь!

Не знаю, что побудило тебя сбежать из дома обманным и тайным путем. Мы с твоим братом, не говоря уже о Клеменс, страшно расстроились, по-настоящему горевали по поводу обстоятельств твоего побега. Письмо, что ты оставила, ничего толком не разъяснило, в нем сказала, что сама не можешь понять этот поступок. И твое последнее письмо, хотя и более подробное, мало что прояснило.

Не думаю, что из-за каких-то поступков или слов мы могли утратить твое доверие. Ты убедила нас, что счастлива дома и рада предстоящему браку с Валентином Уорлегганом. Когда все сорвалось, пусть и не по нашей вине, ты не расстроилась, в отличие от нас, и стала ждать, пока не подвернется подходящая партия.

Вместо этого ты выбрала мистера Джереми Полдарка. Приятный юноша и джентльмен. Он произвел весьма отрадное впечатление, когда приходил сюда, и мне известно, что Клеменс очень хорошо о нем отзывается.

Я, как и все мы, желаю тебе только огромного счастья. Вы будете жить в Брюсселе? У нас, как тебе известно, остались печальные воспоминания о Валхерене, где погиб твой брат. Какое огромное облегчение, что война наконец окончена, и если победители не рассорятся, можно надеяться на продолжительный мирный период.

Огастес в Лондоне, все так же служит в Казначействе, и я написала ему о твоем замужестве. Полагаю, Джон в этом месяце отправится в Лондон, как того требуют кредиты и другие дела. Здесь очень сыро, начиная с самого Рождества, безветренно и уныло, расцвели примулы и камелии.

Твоя любящая мать,

Франсис Беттсворт


Кьюби прочитала письмо дважды, а потом передала Джереми. Тот погрузился в чтение на пару минут, а затем с улыбкой вернул ей письмо.

— По-моему, ты уже на полпути к прощению.

— Пришло еще вот это, — произнесла Кьюби и передала ему клочок бумаги.

Там было написано:

Дорогая-предорогая Кьюби, милый Джереми, как же я вам обоим завидую!

С любовью, Клеменс.


II

По всей видимости, Генриетта Кемп сумела преодолеть вечное недоверие к французам и недовольство вырождением их столицы, за сутки обдумав и приняв приглашение Росса, и на рассвете следующего понедельника они впятером выехали из Нампары и потряслись по грязной дороге в Лондон. Они поселились в привычных апартаментах Росса на Георг-стрит в районе Адельфи. Росс сообщил в письме премьер-министру об их прибытии в столицу, и тот пригласил его к себе в Файф-хаус в десять утра субботы. Вечером в пятницу Росс повел Демельзу и Изабеллу-Роуз в припорошенный снегом театр «Друри-Лейн».

Они посмотрели комедию Томаса Мортона «Город и деревня» с мистером Эдмундом Кином в роли Рубена Гленроя, а потом музыкальную пьесу «Рубины и бриллианты». Росс втайне считал эти пьесы довольно убогими, но жене они понравились, а восхищение Изабеллы-Роуз позабавило обоих — глаза дочки сверкали подобно бриллиантам. Она восхищенно сцепила руки и светилась удивительной радостью. Словно ей, как Жанне Д'Арк, явилось видение, правда, не святое, а жизнь, воплощенная на сцене, среди мишуры. Спектакль ее поглотил. Она затерялась в блестках, свечах, пудре, краске, духах, репликах, произносимых неестественным голосом, во всей этой грандиозной и восхитительной выдумке.

В самом конце, когда они собрались уходить, кто-то окликнул Росса:

— Капитан Полдарк!

Это был крепкий и хорошо одетый молодой человек с резкими чертами лица. Он улыбнулся. Затем посмотрел на Демельзу.

— Миссис Полдарк. Какая приятная неожиданность. Эдвард Фитцморис. Вы помните...

— Разумеется, — ответила Демельза. — Как вы поживаете, лорд Эдвард? Вы, наверное, не знакомы с нашей младшей дочерью, Изабеллой-Роуз?

Они беседовали, одновременно продвигаясь с толпой к выходу. Поскольку Демельза не видела его с того дня, когда Клоуэнс ему отказала, то уж было подумала, что может возникнуть некоторая натянутость, как тем утром, когда они покинули Бовуд, но Эдвард явно уже давно оправился от разочарования. Он наверняка понял, с долей сожаления размышляла Демельза, что это к лучшему, и необузданная вольнолюбивая белокурая девица из Корнуолла никогда не привыкнет к блестящей, но ограниченной светской жизни, которую он ей предлагал. Теперь она жена молодого моряка-предпринимателя, живет в небольшом домике в Пенрине и выглядит (Демельза вспомнила ее последний визит в Нампару) менее оживленной, чем обычно, с кругами под глазами.

Само собой, вскоре прозвучал вопрос. Уставившись на скопление экипажей, Эдвард Фитцморис спросил, как поживает их старшая дочь. Она замужем? Что ж, это ведь неудивительно, верно? И счастлива? Хорошо, замечательно. Что ж, они провели чудесную неделю в Бовуде. Жаль, что вас там не было, сэр. И еще одна милая дочурка! Сколько ей? Пятнадцать?

Демельза улыбнулась Белле, которая сверкнула глазами в сторону Эдварда, а затем многозначительно улыбнулась матери, чтобы та продолжила игру.

Как здоровье леди Изабел? А лорда и леди Лансдаун? Его брат и невестка чувствуют себя хорошо. У них теперь двое сыновей, знаете ли. Тетушка Изабел переболела подагрой, но теперь совсем поправилась. У нее новая слуховая трубка, которая, как утверждалось, лучше усиливает звук, нежели предыдущая, хотя он не замечает разницы. Нет, он все еще не женат, но занят по горло в парламенте и другими общественными делами.

— Может, заглянете к нам с тетушкой на следующей неделе на чай в особняк Лансдаунов? Генри и Луиза в стране, но...

— Это очень любезно с вашей стороны, — ответил Росс. — Но мы направляемся в Париж. Скорее всего, в понедельник.

— В Париж? Я там был в октябре. Прекрасная мысль. Едете отдыхать, я полагаю?

— Да, отдыхать.

— Где поселитесь?

— Нам все организовали.

Фитцморис заметил нерешительность, с которой Росс отвечал на предыдущий вопрос, поэтому, чуть улыбнувшись и приподняв бровь, взглянул на него и не стал больше расспрашивать.

— Вы с удивлением отметите необычность города, миссис Полдарк. В каком-то смысле он старомоден по сравнению с Лондоном, как будто долгие годы войны затормозили его развитие. Город весьма суровый, но много приятных людей. Если вы не торопитесь, капитан Полдарк, позвольте дать вам имена пары моих друзей, которые будут рады познакомиться с вами и с удовольствием покажут в Париже все, что пожелаете.

— Благодарю. Я вам очень признателен.

— И не забудьте взять в поездку ножи и вилки. Во Франции они ценятся на вес золота по причине нехватки стали и прочих металлов.

Они разошлись через несколько минут, и как только оказались подальше от чужих ушей, Белла воскликнула:

— Какой прекрасный мужчина!

— По-моему, у Беллы входит в привычку находить всех мужчин прекрасными, — сказал Росс.

— Ой, папа, ты иногда такой гадкий! Но ведь он милый, правда?

— Очень приятный человек, — согласился Росс. — Побольше бы таких.

— Совершенно согласна, — прибавила Демельза.


III

Последний раз Росс встречался с графом Ливерпулем на Даунинг-стрит, но сегодня поехал в Файф-хаус, личную резиденцию премьер-министра, построенную около века назад в старом частном саду Уайтхолла. Его пригласили к премьер-министру минута в минуту, как только пробили часы в зале.

Лорд Ливерпуль, сидевший у камина, поднялся, чтобы поприветствовать его, и произнес:

— Хорошо, что вы пришли, Полдарк. Вы, конечно же, знаете Роберта Мелвилла.

Росс обменялся рукопожатиями с мужчиной чуть моложе его самого, высоким, с плотно стиснутыми губами и волосами с проседью.

— Да, разумеется. Как поживаете, Мелвилл?

Роберт Дандас был другом Питта и решительным сторонником лорда Ливерпуля. В 1811 году он унаследовал от отца титул, а на следующий год Ливерпуль, сформировавший свое первое правительство после убийства Спенсера Персиваля, назначил Мелвилла Первым лордом Адмиралтейства. Насколько было известно Россу, он все еще занимал этот пост. Можно только догадываться, почему он здесь...

— Возможно, вы решили, что у Адмиралтейства есть свой интерес в этом деле, но это не так, — сказал лорд Ливерпуль, положив конец его домыслам. — Но лорд Мелвилл помогал мне во многих ситуациях, касающихся Франции, и я позвал его как старого друга, чтобы он встретился с вами и послушал наш разговор. Как вы наверняка уже поняли, дело не касается Кабинета министров, вы отправитесь как мой личный представитель. Но если возникнут какие-то ситуации, о которых вы захотите доложить во время моего отсутствия, лорд Мелвилл выступит моим заместителем.

— Я был бы счастлив узнать, о каких именно ситуациях должен вам докладывать, милорд, — ответил Росс.

Ливерпуль позвонил в колокольчик.

— Не хотите ли бокал бренди, чтобы согреться?

— Благодарю.

— В Корнуолле идет снег? — спросил лорд Мелвилл.

— Нет, только дождь — очень сильный.

— Вы, должно быть, совершили длинное и утомительное путешествие. Оно занимает три дня?

— Именно так. Но я всё равно намеревался вскоре вернуться в Лондон. Палата общин ведь уже собралась?

— С прошлого четверга, — ответил Ливерпуль. — Но там нет такого неутомимого человека, как вы, Полдарк.

— Я далеко не всегда таков, — заметил Росс, — но слышал, что готовится билль о зерне, и собирался выступить против него.

Возникла пауза, когда вошел слуга и поставил поднос на столик. Росс отвлекся на несколько секунд, любуясь гобеленами, сделавшими известными и дом, и его хозяина.

— Несомненно, мы обсудим билль о зерне чуть позже, — сказал лорд Ливерпуль. Но сейчас, возможно, не время. Разумеется, я знаю, что вы симпатизируете реформам... Кстати, вы в курсе, что Каннинг благополучно добрался до Лиссабона?

— Да, я получил от него весточку две недели назад. Он писал, что слег в постель с подагрой, а потому еще не приступил к своим обязанностям. — Росс почувствовал боль в лодыжке. — Что до реформ, милорд, как вы и сказали, сейчас, возможно, не время их обсуждать, но, признаться, я разочарован и подавлен тем, что со времени провозглашения мира не произошло никаких улучшений в условиях жизни Англии.

— Мы действуем, но медленно, — заметил Мелвилл.

— Многие из тех, кто поддерживает это правительство, — сказал Росс, — как и я, считали, что сколько-нибудь серьезные реформы должны подождать до свержения Бонапарта. Кажется, это Уиндхем сказал: «Кто же станет чинить дом в тайфун?». Да и Питт, разумеется, свернул свои реформы именно из-за войны. Но теперь... Теперь их точно стоит возобновить. Труженики и в полях, и на фабриках должны получить возможность жить порядочной, честной жизнью. А не страдать от голода посреди чужого изобилия.

Они отхлебнули бренди. Росс заметил, что его высказывание не встретило особого одобрения.

— Поверьте, — сухо заметил Ливерпуль, — я и сам не удовлетворен условиями в нашей стране, и, если позже вы захотите внести свой вклад в сессию парламента, то сможете ненадолго вернуться. Вас будут держать в курсе. Естественно, билль о зерне не представят раньше конца марта, и не сомневаюсь, он вызовет споры и обсуждения по всей стране. В то же время, глядя на международные отношения, мы видим другие проблемы.

— Вот почему я должен в такой спешке отправиться в Париж?

Лорд Ливерпуль моргнул одним глазом.

— Не в спешке. Но сейчас вы нужны мне там.

— Могу я спросить зачем, милорд?

— Как я уже говорил при нашей последней встрече, за последние десять месяцев во Францию вернулось больше ста пятидесяти тысяч военнопленных из России, Пруссии и Англии. У многих из них остались очень неприятные воспоминания о противниках, и теперь они жаждут возможности отомстить. В то же время, прибытие такого количества aristocratic émigrés [3] вызовет расслабленность, разбавление великолепной армии Бонапарта за счет восстановления юнцов и стариков в должностях, которые они получат исключительно по праву рождения и благодаря иным привилегиям. Все это приведет к негодованию и беспокойству.

Росс наклонил голову.

— Да, безусловно.

— Но я не говорил вам, — добавил лорд Ливерпуль, — что в октябре я отправил своего брата, полковника Дженкинсона, на задание, которое, по задумке, походило на ваше. Его прикомандировали ко Второму пехотному корпусу генерал-лейтенанта, графа Рея в Валансьене. В своих донесениях он говорил о тревожном уровне недовольства во французской армии.

— И как он описывал это недовольство?

— По его словам, армия кишит тайными обществами. Многие из них бонапартисты, ставящие своей целью свергнуть Людовика — правда, не вернуть Наполеона, а посадить на трон его сына. Другие поговаривают о герцоге Орлеанском. Многие из высшего офицерского состава, как он говорит, роялисты, но рядовые не могут принять Людовика и то, что они называют его коррумпированным двором.

— И чем же, по вашему мнению, я могу быть полезен?

— Отчеты моего брата крайне мрачны и слишком отличаются от тех, что поступают от нашего нового посла, лорда Фицроя Сомерсета, который более восторженно докладывает об отношении к Бурбонам. Сомерсет, конечно, очень юн — он хоть и бравый военный, но не слишком разбирается в дипломатии и иностранных делах.

— Как и я, — вставил Росс.

— Как только Бонапарт отрекся, — продолжил Ливерпуль, — мы сделали, полагаю, все возможное, чтобы вернуть Францию на путь взаимопонимания с другими странами. Одна из самых главных целей нашей политики — видеть Францию стабильной и сильной. В противном случае баланс сил слишком сильно сместится в пользу России или Пруссии. А тем временем, в Вене Талейран от имени Франции ходатайствует об урегулировании таких трудноразрешимых вопросов, как независимость Бельгии и границы Франции на Рейне. Если во время работы Конгресса Франция погрузится в анархию или гражданскую войну, это станет чудовищной неудачей не только для него или нашей политики, но и для будущего мира в Европе.

Россу налили второй бокал бренди. Мелвилл улыбнулся.

— Больше никакой контрабанды, Полдарк, — сказал он, разглядывая свой бокал на просвет, — честь по чести доставляется из Арманьяка с уплатой всех пошлин.

— Кажется, вы считаете, что каждый корнуоллец в душе контрабандист, — заметил Росс.

— А разве нет? Я побывал там лишь однажды, и у меня осталось ощущение, что пристрастия тамошних жителей... Неординарны.

— И именно поэтому вы отправляете меня в эту... Эту неординарную миссию?

— Я отправляю вас, — отрезал Ливерпуль, — памятуя о значимых услугах, которые вы оказали Короне, особенно о последней миссии в Португалии, когда вы не единожды послужили стране.

Росс потягивал арманьяк, за который уплатили все пошлины. Он как будто слушал речь Каннинга.

— Вы хотите, — поинтересовался он, — чтобы я присоединился к вашему брату, милорд?

— Нет. Я отправил его на юг, чтобы он прощупывал почву в Марселе, а затем поехал в Бордо. Разумеется, там к королю относятся куда благосклоннее, чем в Париже. Но мне нужно второе мнение, мнение другого рода. Мне нужен человек, не настолько связанный со мной и, следовательно, менее официальный. Кто-то, проводящий отпуск в Париже и общающийся с офицерами в непринужденной обстановке. Ваш отнюдь не беглый французский станет преимуществом. А то, что вы привезете с собой семью, развеет подозрения.

— Обширное задание, — заметил Росс.

— Именно.

— И непростое.

— Вы так считаете?

— Вы же помните, милорд, что генерал Веллингтон не одобрил моего присутствия в Буссако: ему казалось, что я — наблюдатель, посланный членами Кабинета, настроенными против него.

— Помню. Но ведь вы доказали обратное.

— Да, но он все равно относился ко мне без особой благосклонности. Будет жаль, если Фицрой Сомерсет решит, что меня послали отслеживать, как он ведет дела!

Лорд Мелвилл протянул ноги к огню. Он начал набирать вес.

           — Роберт говорил мне, что вы друг Фицроя Сомерсета.

— Это преувеличение. Мы трижды встречались. Но думаю, он относится ко мне по-дружески, как и я к нему.

— Тогда не думаю, что... Надеюсь, я буду прав, если скажу, что никто не просит вас докладывать о решениях нашего посла. Вас просят составить собственное мнение о состоянии дел во Франции. У нас противоречивые сведения, и нам нужен еще один взгляд. Вот и все. Я прав, Роберт?

— Да, — произнес второй Роберт, — именно этого я и хочу. — На самом деле, — заметил Мелвилл, — вас просят всего лишь провести отпуск в Париже, как делают сейчас многие другие богатые и титулованные англичане. Составьте свое мнение и дайте нам знать о нем. Думаю, это соблазнительная перспектива.

— Так и есть, — согласился Росс. — Но прежде чем я уеду, милорд, не могли бы вы сообщить мне об аргументах в пользу билля о зерне? Я знаю лишь тех, кто выступает против него, а, возможно, стоит оставаться непредвзятым.

— С удовольствием, — согласился Ливерпуль. — Обещаю предоставить список аргументов до вашего отъезда. Но прежде всего, пожалуй, вам стоит понять, что если другие страны не заботятся об интересах крестьян, нам тоже не стоит за это браться.

— Я беспокоюсь не о владельцах ферм, а о поденщиках как из деревень, так и из городов.

— Именно так. Именно так. Конечно, обеим сторонам есть что возразить...

Часы снаружи пробили половину, и почти сразу же к ним присоединились маленькие серебристые, стоящие на камине. Часы его сиятельства явно шли правильно.

— Когда, по-вашему, мы должны выехать?

Глаз Ливерпуля снова дернулся.

— Полагаю, завтра вечером. Утром принц-регент возвращается из Брайтона, и вы должны повидаться с ним перед отъездом.

Росс не сдержал удивления:

— Он тоже знает об этой миссии?

Повисла тишина. Мелвилл вновь наполнил бокал Росса.

— Не то чтобы знает, — объяснил Ливерпуль. — Но я попросил его даровать вам титул баронета. Полагаю, это необходимая часть нашего предприятия.


IV

— Что?! — вскрикнула Демельза. — Что, Росс? — К счастью, дети гуляли с миссис Кемп, иначе их бы испугал крик матери. — Ты... Они... Они хотят, чтобы ты... Ох, Росс. Ох, Росс. — Она схватила его за руки, притянула к себе и поцеловала. — Но ты же отказался! Сказал, что отказываешься! Тогда в Нампаре, в тот вечер, когда ты впервые рассказал мне об этом. Ты сообщил, что отказался...

— Я прекрасно помню, что сказал! — рявкнул Росс. — Что сказал тебе и ему! Разумеется, я отказался тогда, отказался и сейчас! Не хочу никакого незаслуженного титула! У него создалось какое-то глупое представление, что мне чрезвычайно важно согласиться. Так считает и Мелвилл. Они говорят, убеждают, что обычный капитан в Париже, где полно титулованных особ, не годится для их целей. У Мелвилла есть список офицеров французской армии. Практически каждый из них — граф или барон. Даже рядовые, выслужившиеся при Бонапарте, имеют титул — то есть те, которые не рождены герцогами и князьями! Боже мой, знать бы заранее, во что я...

Она поцеловала его в уголок губ. 

— Ты бы отказался ехать?

— Да!

— А сейчас?

Росс резко расцепил ее объятия, отошел к окну и выглянул на улицу, припорошенную снежком, посмотрел сначала на торговку апельсинами, затем перевел взгляд на другую, с капустой в тележке. Он молчал и думал о разговоре с Кэролайн Энис сразу после Рождества. Она тогда сказала:

— Слышала, тебе предложили титул.

— Да.

— И ты отказался?

— Да.

— А каковы причины твоего отказа?

Росс объяснил. Кэролайн слушала его с тем особым очаровательным вниманием, предназначенным только для него, с искоркой юмора, притаившейся в глазах.

— Мой дорогой Росс, а вдруг ты все же ошибаешься?

— Если ты считаешь мои доводы ошибочными, значит, таковым же и считаешь мое решение.

— Ты живешь в выдуманном идеальном мире, Росс, где титулы упразднены. Но такого мира не существует, в отличие от титулов. И порой они приносят пользу. Вот этот титул, если он передается по наследству, может когда-нибудь принести пользу Джереми, если тебе он не нужен.

— Пусть он живет своей жизнью. Люди должны полагаться на собственные силы.

— Разумеется. Но ведь когда ты покинешь этот мир, то оставишь ему и другим детям в наследство шахты, дом, хозяйство? Их ведь не раздадут беднякам. Что же тогда неприятного в том, чтобы оставить в наследство титул?

Он хмыкнул.

— Ты рассуждаешь, как стряпчий.

— Ничего подобного, я рассуждаю так из любви. И подумай, как обрадуется Демельза.

— Демельза? Что за вздор? Да ей противна сама мысль! Она отказалась.

— Само собой, отказалась, когда узнала о твоем отказе. Но она отнесется с восторгом, может, и не к тому, чтобы зваться леди Полдарк, а когда тебя станут называть сэром Россом! Спроси у любой женщины. У любой. Я не шучу. Уверяю тебя.

***

Он вспоминал об этом разговоре этим утром в кабинете лорда Ливерпуля, мучаясь сомнениями. Если он снова откажется, то миссию отменят? Вряд ли. Они это подразумевали и, получается, блефовали? В конце концов он решил не поддаваться на их блеф.

Он отошел от окна и тронул Демельзу за руку.

— Мне не следовало раздражаться.

— А что, если следовало? — спросила Демельза. — Глупости. У тебя есть причина раздражаться, Росс.

— Но не на тебя.

Она отбросила кудряшку, лезущую на глаза.

— Почему же не на меня? Да, тебе следовало сердиться на меня, потому что я не вижу особого вреда в этом незначительном титуле. Ведь «сэр» — это всего лишь незначительный титул? Разве мы обязаны его использовать по возвращении в Корнуолл?

— По-моему, тебе придется, — ответил Росс. — Леди Полдарк.

Она поднесла ладони к лицу.

— Египетские боги! Да!

— Именно эти слова я от тебя услышал, когда впервые увидел. Лет тридцать тому назад, верно?

— Какие слова?

— Египетские боги. Ты пожаловалась на тех пьяных хулиганов, которые отрезали Гаррику кончик хвоста!

— Мать честная, они ведь правда отрезали! Росс... — она запнулась.

— Что, дорогая?

— Сколько же всего со мной случилось за это время.

— С нами обоими многое случилось. Я повстречал тебя, будучи пьяницей и почти разоренным мелким помещиком. Ты и представить не могла, какую партию словила!

— Ничего я не ловила, — возразила Демельза.

Росс почесал нос. 

— А я вот тогда не ведал, как мне повезло. Боже всемогущий, счастливейший день моей жизни.

Наступила тишина, Росс молча наблюдал за торговкой капустой. Когда он вновь отвернулся от окна, то удивился, увидев жену в слезах.

— Демельза, что такое?

— Ты редко одариваешь меня комплиментами, Росс.

— Боже ты мой, ничего подобного! Я делаю это постоянно, просто ты забываешь!

— Я не забываю! Может, это не такие комплименты?

С внезапной нежностью, перекрывшей досаду и недовольство, он обнял жену, вытащил платок у нее из рукава и вытер слезы.

— Это всё чертовы делишки Каннинга, — процедил он. — Они с Ливерпулем учились в Оксфорде и с тех пор не разлей вода. Получив должность в Лиссабоне, Джордж заключил своего рода сделку с Ливерпулем, чтобы его сторонников в Палате общин вознаградили за верность. В ноябре Ливерпуль мне в этом признался! Борингдон стал графом, Хаскиссон стал главным уполномоченным по лесам, Левесон-Гоуэр стал виконтом. А теперь они на меня хотят это повесить!

— А разве... разве это так с-страшно? — всхлипнула Демельза.

— Ну-ну, успокойся, — утешал он, когда слезы снова полились. — Так нельзя. А если дети вернутся?

— Они пока не вернутся, — ответила Демельза, — потому что отправились к Тауэру.

— Долго они еще будут гулять?

— О, еще с часок, пожалуй.

— Отдайся мне.

Она вытаращила на него мокрые от слез глаза.

— О чем ты говоришь?

— А ты как думаешь? Ты мне нравишься, когда плачешь.

— Любовь моя, еще не время, так неподобающе, неприлично. Средь бела дня! У нас для этого целая ночь!

— Выражаешься прямо как Джуд.

— Не смеши меня, — она пыталась подавить икоту.

— Перестала наконец рыдать?

— Да.

— Прямо горючие слезы.

— Я знаю, отчего это, — продолжила Демельза, — получение титула ударило тебе в голову, и ты захотел уложить служанку. Но раз никого не оказалось под рукой, ты решил, что сойдет и женушка.

— Именно так, — согласился Росс, — все верно.

— И вообще, — продолжила она, — меня нисколько не волнует твой титул. А вот ты немного волнуешь.

— Расскажешь мне наверху, — посоветовал Росс.

— Ох, так значит, наверху, да?


Глава пятая


I

До Дувра они добрались в воскресенье и сели на десятичасовой пакетбот до Кале. Море слегка штормило, ветер был встречный, и плавание заняло шесть часов. Демельзу тошнило, Беллу и миссис Кемп тошнило, только новоиспеченный баронет и его сын чувствовали себя прекрасно.

***

— Итак, капитан Полдарк, пять лет прошло, верно? — спросил принц-регент.

— Ровно пять, сэр, в этом месяце.

— Тогда вы пытались вразумить меня по поводу блестящих способностей командующего в Португалии и моего долга по отношению к Англии.

— Я лишь ответил на ваши вопросы, сэр.

— А мне помнится не так. Совсем не так. Ну что ж, вразумляли вы меня или нет, но вы стали свидетелем, как Англия и ее принц-регент сохранили веру в миссию страны и освободили Европу от тирана!

— Безусловно, сэр. И вся Англия за это признательна.

— Кроме вигов, а? Кроме вигов.

Пять лет, подумал Росс, довольно мягко обошлись с предполагаемым Георгом IV. В тот раз он тяжело дышал, нетвердо держался на ногах и раздулся от излишеств роскошной жизни, которую этот представитель Ганноверской династии посвятил удовольствиям и потаканию собственным прихотям. Лишь пару раз Росс сумел заметить в этой груде жира проблеск живого ума. Теперь принц-регент выглядел не хуже, даже немного лучше. Возможно, его последние любовницы, склонные к более сдержанному образу жизни, пошли ему на пользу, по крайней мере, предотвратили быстрое ухудшение состояния. Старик, его отец, как говорили, сейчас уже осознавал только прикосновения и запахи и не мог самостоятельно передвигаться.

— А теперь мне сообщили, что вы едете в Париж с новым заданием. Что это за задание?

Столкнувшись с прямым вопросом, Росс немного подумал и ответил:

— Полагаю, меня направили наблюдателем, сэр.

— Как в Португалию, да? Значит, так и есть. У моего правительства, по крайней мере, у некоторой группировки внутри правительства, есть собственные идеи. Надеюсь, ваша миссия станет успешной.

— Благодарю, сэр.

Принц потеребил рукоять сабли.

— А верно ли, Полдарк, что вы имеете пристрастие к дуэлям?

Кто нашептал ему эти бредни?

— Ничего подобного, ваше высочество. Один раз в жизни мне пришлось драться на дуэли, и удовольствия я от этого не получил.

— Что ж, позвольте предупредить вас, друг мой. Парижане сейчас с ума сходят по дуэлям. Может, потому, что больше не дерутся на войне и пытаются выплеснуть избыток энергии другим способом, не знаю. Но они повсюду видят оскорбления, а если это случится, вас вытащат в шесть утра на какой-нибудь продуваемый ветрами пустырь, с пистолетами, секундантами и всем прочим, даже пикнуть не успеете. Вы хороший стрелок?

— Неплохой, я полагаю. Но не более.

— Что ж, ходите осторожно и избегайте темных углов. Лично я не терплю этот обычай, как не терпят его и английские законы, но французам это нравится.

— Я ценю ваше предупреждение, ваше высочество.

Принц хмыкнул.

— Странный народ эти французы, а? Ни сдержанности, ни чувства юмора. Помните бунт лорда Гордона? [4]

— Кажется, тогда я был за границей.

— Возможно. Это было тридцать пять лет назад, плюс-минус год. За девять лет до заварушки с Бастилией. Теперь уже и не вспомню, с чего всё началось.

Принц погрузился в собственные мысли, и Росс гадал, не забыл ли он о цели встречи.

— Надо полагать, это имело какое-то отношение к человеку по фамилии Гордон. В общем, в Лондоне творился ужас. Народ обезумел. Двери всех тюрем распахнулись настежь: Флит, Маршалси, тюрьмы Королевского суда. Заключенных освободили, прямо как в Бастилии. Некоторые винные фабрики подожгли — кажется, Лангсдейла, джин раздавали всем желающим. Говорят, люди валялись в канавах и лакали джин прямо из них. Всюду мародерство и поджоги. Мой отец — вы же знаете, он не тиран, но и не тряпка — в конце концов приказал вывести конную гвардию. Они разогнали толпу саблями и штыками. Погибло двести восемьдесят человек или около того. И человек тридцать вздернули. Практически мгновенно. Мертвых так и не нашли — их тела сбросили во Флит. Еще до зари поврежденные дома оштукатурили, а заляпанные кровью стены Банка Англии побелили. На следующее утро стояла тишь. Никто не требовал расследования, ни парламент, ни народ. А ведь эти события были куда более кровавыми, чем взятие Бастилии. Но привели ли они к двадцати годам революции и жаждущему крови диктатору? Нет. Всё было кончено за одну ночь. Полагаю, у Англии больше благоразумия.

— Похоже на то, — согласился Росс.

Принц снова взвесил в руке саблю и зевнул.

— Что ж, а теперь вам лучше опуститься на колено, сэр. Таковы традиции, знаете ли. Ну, если ваша спина еще гнется... Не бойтесь, я не собираюсь рубить вам голову.


II

Когда переполненный пакетбот достиг Кале, началась суета и давка. Полдарки забронировали комнаты в самом крупном и известном постоялом дворе месье Дессена — утверждалось, что там сто тридцать кроватей и шестьдесят слуг. Хотя и немного запоздало, они собрались в гостиной своих апартаментов и позавтракали свежей макрелью, жареной олениной и чаячьими яйцами, запив всё это красным вином. Потом все отправились по постелям и забылись тяжелым, но беспробудным сном, невзирая на крики, топот ног и передвижения других прибывающих и отбывающих путешественников.

На следующее утро было необходимо получить новые паспорта, и когда с этим было покончено, а счета оплачены, пробило десять, и их уже ожидал дилижанс — две потрепанных и проеденных молью кареты, соединенные вместе и запряженные тройкой огромных тягловых лошадей, медленно вышагивающих по ухабистым улицам. Кучер оказался низким брюнетом в драном синем мундире, с бронзовыми серьгами и густыми усами. Форейтор — в длинной синей рубахе, кожаном фартуке и огромных грязных сапожищах, выглядящих так, будто он переходил гавань вброд. Карета с грохотом потащилась прочь из города. По-прежнему сыпал мелкий снег. Несколько часов проехали без остановок, не считая смены лошадей, миновали Булонь, Саме, Кормон и добрались до Монпелье, где Полдарки провели вторую ночь, а Беллу и Генри искусали клопы.

Генри, то есть Гарри, как его чаще называли, был спокойнейшим ребенком и очень напоминал Демельзе Клоуэнс в детстве. В нем не проглядывало нервное напряжение Джереми, ни постоянное бунтарство и самоутверждение Беллы. Но ему не понравились зудящие красные точки, и он ныл весь следующий день во время поездки, начавшейся в шесть утра и закончившейся в пять вечера в Амьене. Здесь постоялый двор оказался чище, а хозяин предложил лосьон для облегчения укусов.

Демельза не спала во время тряски и раскачивания на ухабах и смотрела в окно, сидя рядом с Россом, наблюдала и слушала, а иногда поеживалась, сунув руки под мышки, и пораженно вздрагивала.

— Я не понимаю ни слова, Росс, — сказала она. — Это хуже голландского. И они такие потрепанные! Видимо, война дорого им обошлась. Но какая страна! Совсем как Англия, разве нет? Совсем никакой разницы!

— А ты ее ожидала?

— О да! Это же Франция. Ты бывал здесь прежде и знаешь, как она выглядит. Но я ожидала, что местность за городом будет другой — другая ведь страна.

— Это и есть другая страна.

— Но если закрыть глаза, то можно подумать, что это Англия, только бедная часть Англии, совсем захудалая. Деревья такие же, но тоньше, и коровы такие же, но тоньше, и собаки такие же.

— Но тоньше?

— Ну да, именно так. И всё гораздо грязнее. Когда мы приедем в Париж?

— Думаю, часам к четырем.

Они проезжали по Шантильи, чудесной деревне с высокими деревьями вдоль дороги, и мимо возникающих среди густой темноты зимних лесов замками. Трясясь по дороге, они миновали целые поля с кривобокими кустами высотой не более двух футов, и Росс сказал, что это виноградники, потом подъехали к Сен-Дени, где остановились подкрепиться, а незадолго до темноты завидели грозные ворота Парижа.

Ворота обрамлял высокий деревянный забор под охраной солдат, нищие и мальчишки-оборванцы с интересом глазели на вновь прибывших, а неопрятные женщины кричали с порогов грязных хибар и деревянных лачуг.

Здесь изучили их паспорта, и они пересели в частный экипаж поменьше, поскольку дилижанс направлялся к Нотр-Дам. И снова они покатились по узким запруженным народом улицам — Лондон по сравнению с этим казался просторным. Заторы, шум и наседающая толпа между осыпающимися средневековыми домами, чьи силуэты пронзали темное небо. Дети-попрошайки бежали вдогонку за каретой, лошади пятились и скользили на подтаявшем снегу, переворачивались тележки, в переполненных тавернах возникали драки, воняли открытые сточные канавы, кругом злобная солдатня и нищие, нищие повсюду, и тут, довольно неожиданно, карета миновала самое неприятное место старого города и выехала на обширное открытое пространство — площади Согласия.

— Белла, — сказал Росс, — именно здесь стояла гильотина. Видишь ограждение на том пятачке? Именно там умер король, прежний король, и все аристократы, а еще Дантон с Робеспьером, когда подошла их очередь, и многие тысячи других. Жаль, что ее убрали, но это одно из немногих хороших деяний Наполеона.

— Ох, какая жалость! — воскликнула Белла. — Мне бы так хотелось увидеть ее в действии.

— Кстати, клянусь Богом, он сделал не только это, — добавил Росс, оглядываясь вокруг после двенадцати лет отсутствия. — Это совершенно новый город! Вся эта часть. Вот Дуайт удивится, когда увидит.


III

Британское посольство располагалось на улице Фобур Сент-Оноре. Огромное красивое здание когда-то принадлежало принцессе Полине Бонапарт и лишь недавно перешло в руки британцев — его приобрел Веллингтон от имени британского правительства. Говорили, что за особняк заплатили почти миллион старых франков.

Они свернули к высоким открытым воротам, кучер переговорил с караульным, и лошади зацокали по двору, где справа находилась конюшня, а слева — нечто похожее на кухню. Затем Полдарки поднялись по великолепной изогнутой лестнице к парадной двери.

Измотанные после поездки, с двумя детьми и служанкой, они чувствовали себя грязными и потрепанными. Их поприветствовал хорошо одетый секретарь по фамилии Маккензи, а два лакея в алых ливреях и белых париках отвели наверх, в их комнаты, и отнесли багаж. Демельза как никогда в жизни чувствовала себя не на своем месте. С другой стороны, на миссис Кемп, все три дня жалеющей о том, что пересекла реку Теймар, особняк произвел впечатление и приободрил своим величием.

Именно на это и надеялась Демельза — усталость и неудобства прошедших двух недель быстро позабудутся. В их распоряжение предоставили две большие комнаты на втором этаже, плюс дополнительную гардеробную, если понадобится, и пока они осматривались и распаковывали сундуки и саквояжи, а еще один лакей разжигал камин, вошла худенькая привлекательная женщина лет двадцати и поприветствовала их. Это была Эмили, жена Фицроя, она принадлежала к семье Уэлсли-Поул и была племянницей герцога Веллингтона. За ней вошел и сам временный британский посол. Фицрой Сомерсет был молод, хорош собой, со свежим цветом лица, проницательными глазами и орлиным носом, как у его матери, в девичестве Боскауэн.

Позже они вместе поужинали и познакомились с герцогиней Веллингтон — довольно заурядной и похожей на старую деву дамой с землистым цветом лица. Вероятно, она была не старше Демельзы, но выглядела так, будто принадлежит к другому поколению. Оказывается, только вчера она получила известие о гибели любимого брата в бессмысленном сражении под Новым Орлеаном, состоявшемся уже после достигнутой договоренности о мире, и потому принимала мало участия в разговоре. Присутствовал также второй человек в посольстве, мистер Чарльз Багот.

Фицрой Сомерсет обменялся с гостями любезностями по поводу Треготнана и Фалмутов и заверил Росса, что совершенно оправился после ранения при Буссако, а также сказал, что следующим вечером устраивает прием, будут присутствовать различные персоны, с которыми Россу полезно встретиться. А леди Фицрой Сомерсет тем временем посоветовала Демельзе снять квартиру на улице Виль-Левек, неподалеку от посольства, но предложила им провести в посольстве еще одну ночь, чтобы было время для обустройства.

Вскоре дамы удалились, а трое мужчин перешли к портвейну.

Через несколько минут Сомерсет вдруг произнес:

— Я вскользь осведомлен о цели вашего визита, Полдарк, и всячески постараюсь вам поспособствовать.

— Благодарю. Какое облегчение, что вы знаете.

— Облегчение?

— Да. Если правительство посылает специального представителя, чтобы он докладывал лично, некоторые послы могли бы воспринять это как недоверие их собственным депешам. — Росс решил говорить начистоту.

Сомерсет улыбнулся, но довольно холодно.

— Ливерпуль — как старуха, везде видит подвох. Он и в Англии такой, не только здесь. Отсюда и его совершенно лишние репрессивные меры при первых признаках недовольства.

— Согласен. А что Франция?

— Что касается Франции, то, конечно, Бурбоны правят неуверенно. Да и как могло бы быть иначе? Такой динамичной стране правление старого подагрика, да еще навязанного извне, наверняка покажется унижением. Но я думаю, что крепкий французский средний класс, в особенности в провинции, уже устал от войны и кровавой резни и приветствует мир и возвращение мирной торговли, поскольку теперь может спокойно смотреть в будущее. Еще ведь и года не прошло! Дайте им время!

— Герцог тоже так считает?

— До своего отъезда герцог был чрезвычайно непопулярен, и думаю, его отъезд пошел только на пользу. Нельзя сказать, что непопулярным он стал по собственной вине, разве что не считая высокомерия, осмелюсь утверждать, но как военный представитель победивших держав он был постоянной причиной жалоб, и любое недовольство тут же переносилось на него, пусть и без причины. Я знаю, мое назначение временное, но надеюсь, что он не вернется до окончания Конгресса. И также надеюсь, что тактично назначат кого-то другого, совершенно нового, без атрибутов выдающегося генерала-победителя.

— А как вы считаете, французская армия лояльна королю?

Сомерсет потянулся за портвейном.

— Позвольте мне, сэр, — сказал Чарльз Багот, приподнимаясь.

— Вы поймете, что Ливерпуль никогда не полагался на депеши из посольства по поводу этих сведений. Он выпестовал армию осведомителей, которые шлют отсюда конфиденциальные отчеты. Не знаю, следует ли критиковать такой подход. Ливерпуль считает их необходимой ветвью правительства, но я не сомневаюсь, что в итоге он получает слишком много рапортов о состоянии умов во Франции. А по-другому и быть не может, ведь во Франции сколько французов, столько и мнений! В конце прошлого года полковник Дженкинсон, брат Ливерпуля, приехал в Париж и посетил другие города, и хотя я не видел его рапортов, но думаю, они были тревожными.

— И без причины?

— По моему мнению — да. И по мнению герцога. Слишком много разговоров о бонапартизме. Но на самом деле это слово используется как способ показать оппозиционную настроенность. Многие люди, использующие его, не хотели бы возвращения Наполеона. Но лорд Ливерпуль, как я сказал, за каждым кустом видит революционера, и подозреваю, его брат считает так же.

Росс подумал о том, что в Лондоне он пил французский бренди, а в Париже — португальский портвейн. Интересно, а что Каннинг пьет в Лиссабоне?

— Ваш завтрашний прием...

— Ах да. Вот что я вам скажу, друг мой, Париж — это сплошные приемы, танцы, опера, театры и множество разнообразных развлечений, несмотря на бедность, которая закралась повсюду. И завтрашний прием — один из многих. Но я устраиваю его главным образом для того, чтобы вы и леди Полдарк могли встретиться с некоторыми людьми, которые будут полезны вам в обществе и для других целей, а также, чтобы понять кое-какую политическую подоплеку.

— Здесь есть один человек, полковник де ла Блаш, — сказал Багот, — он говорит, что знаком с вами и хочет вновь встретиться.

— Не припоминаю никого... — озадачился Росс.

— Не уверен, что он с вами знаком, но думаю, вы знали его сестру или жениха сестры — графа де Сомбрея.

— Ну разумеется! Я буду рад с ним встретиться. Когда я был в Париже в последний раз, двенадцать лет назад, я пытался найти мадемуазель де ла Блаш, но не сумел.

— А что произошло с де Сомбреем? — спросил Фицрой Сомерсет. — К сожалению, я страдаю от одного недостатка — я слишком молод.

— Мы с де Сомбреем и еще многие другим принимали участие в англо-французском десанте на побережье Бретани, около Киберона. Это было в девяносто пятом году. Серьезная затея с большим конвоем британских кораблей, плюс намерение поднять восстание шуанов, годами ведущих партизанскую войну с якобинцами. Высадился большой отряд французов, подняли королевский флаг, но вторжение не удалось из-за недостатка организации и дисциплины. Генерал Лазар Гош возглавил армию республиканцев и победил. Гош дал слово сохранить жизнь всем сдавшимся, но Национальный Конвент поступил иначе, и около семисот человек, в основном аристократов, расстреляли. Лидеров вроде Шарля де Сомбрея казнили позже.

На некоторое время они замолчали.

— Это была последняя надежда Бурбонов, пока в прошлом году Наполеон не отрекся, — добавил Росс. — Если бы высадка удалась... А вместо этого мы еле унесли оттуда ноги.

— Я часто думаю, как это французам приходит в голову называть Британию «коварным Альбионом», — сказал Багот, — ведь не найти людей коварнее самих французов, в особенности по отношению друг к другу!


IV

Демельза еще не спала, когда вошел Росс, они лежали в постели и вели обрывочный разговор.

Он рассказал о том, что происходило внизу.

— Леди Фицрой Сомерсет — милая и приятная, правда? — сказала Демельза. — Насчет герцогини я не уверена. Очень напряжена. Она обожает герцога. Но, конечно же, гибель брата... Тебе не показалось, что у Гарри с утра был легкий жар?

— Меня это не удивит после такого путешествия. Ты взяла для него микстуру?

— Я дала ему кое-что. Миссис Кемп думает, что это зубы.

— Белла прекрасно вела себя за ужином.

— Росс, не знаю, было ли правильным ее приводить, но она так взросло выглядит, и к тому же это ее взбодрило. Леди Фицрой Сомерсет решила, что ей шестнадцать!

— Как и Эдвард Фитцморис.

Демельза зевнула и потянулась.

— Ну, вот мы наконец и в Париже! Среди этих лордов и леди я чувствую себя изнуренной.

— Ты ведь и сама теперь леди.

— Знаешь, — сказала она, теребя локон на лбу, — знаешь, я никак не могу себя таковой почувствовать, но здесь, в Париже, это не имеет значения! Мы живем здесь в мире притворства. Я могу легко притвориться леди Полдарк, это будет весело! Сделаю вид, будто привыкла к жизни в высокородном семействе. Но когда мы вернемся домой...

— И что тогда?

— Тогда... там... я всегда буду... всегда буду Демельзой Полдарк, миссис Росс Полдарк, как всегда была. И больше мне ничего не надо.

— В конце концов ты обнаружишь, что это одно и то же.

— Надеюсь.

Где-то снаружи часы пробили полночь.

Когда они вместе посчитали удары, Росс сказал:

— Я уже задумался, не теряю ли я здесь время понапрасну.

— Почему вдруг?

— Фицрой Сомерсет достаточно умен, несмотря на юность. И хотя он выражался очень любезно и дружески по отношению к нам, ведь мы всегда были друзьями, думаю, его раздражает, что Ливерпуль вечно шлет новых советников и шпионов. И я его не виню. В любом случае, он считает, что страхи по поводу недовольства во Франции сильно преувеличены. Как, очевидно, считал и Веллингтон, уехавший всего месяц назад. Его бодрые рапорты не убедили Ливерпуля, но премьер-министр, насколько я знаю, всегда опасался якобинцев, что в Англии, что во Франции. Мне следовало бы сделать в Англии нечто большее, чем просто обозначить протест против условий жизни народа, прежде чем поехать на это задание. Потому что революционером скорее делают условия, а не принципы. Ты знаешь, к примеру, что в Англии до сих пор действует «Акт об изменнических деяниях»? Он запрещает общественные собрания и наказывает за написание, печать и речи против правительства.

Демельза несколько секунд серьезно смотрела на него.

— Не вполне уверена, что поняла тебя, Росс.

— Разумеется, я знаю, что скажет Ливерпуль по поводу этого акта — пусть он и действует, но редко используется. Но само его существование — это постоянная угроза для тех, кто желает высказать свое мнение. А теперь еще билль о зерне! Я спрашиваю о том, что делаю — получил титул и прекрасное оплачиваемое путешествие в Париж, просто чтобы узнать о якобинских и бонапартистских настроениях во французской армии? Если бы я был более значительным человеком...

— То что?

— Если бы я был более значительным человеком, то решил бы, что меня хотят подкупить. Но раз это просто смешно — я не могу повлиять на мнение парламента, мое влияние просто смехотворно мало — то могу лишь предположить, что он вполне искренне послал меня сюда. Но кто знает, будет ли от этого толк.

— Сегодня лишь первый день, — сказала Демельза. — Мы здесь всего несколько часов. Поживем — увидим.


Глава шестая


I

Проснулись они поздно, никто их не разбудил. Позавтракали в своих комнатах с видом на широкие лужайки длинного бульвара с множеством экипажей, а потом слуга сопроводил их до квартиры на улице Виль-Левек. Она находилась на третьем этаже четырехэтажного здания и была просторной, светлой, со ставнями на окнах, защищающими от отсутствующего солнца, скудно обставленной и со сквозняками, несмотря на зажженные камины и двух лакеев, поддерживающих в них огонь. Фицрой Сомерсет накануне предупредил Демельзу, что «французы не вполне понимают, что для англичан означает камин».

Шелковые портьеры нуждались в стирке, по углам скопилась пыль, а местами висела паутина, к тому же в квартире было слишком много зеркал в позолоченных рамах. Но кухня выглядела чистой, кровати — вполне чистыми, и определенно хватало места для всех. Белла протанцевала по всей квартире, прыгая с ковров на наборный паркет и обратно и напевая «Травушка созрела» — к счастью, только вполголоса. Генри ковылял по ковру, в конце концов стукнулся головой о массивный стул и тут же объявил его своим.

Обедали они в посольстве и там же переоделись к приему, назначенному на пять.

Демельза порадовалась тому, что пару лет назад потратила кучу денег на новые платья для поездки в Бовуд. Возможно, они и не были на пике моды, но вполне в стиле времени и не выйдут из моды еще года три.

К тому времени, как прием достиг полного размаха, собралось блестящее общество. Росс познакомился с моложавым артиллерийским офицером, бригадным генералом Гастоном Руже, и тот ему очень понравился. Жизнерадостный, откровенный, обаятельный человек со шрамом после дуэли, по сравнению с которым старый шрам Росса выглядел булавочной царапиной. Его часть была расквартирована в Осере, и Руже пригласил Росса посетить её «в любой день на следующей неделе, когда я вернусь пообедать с сослуживцами и провести там пару ночей». Он был большим поклонником Наполеона до последнего мрачного сражения в прошлом году, когда встал на сторону Нея [5] и других генералов. Тем не менее, из пары полушутливых замечаний создавалось впечатление, что ему не очень-то просто принять правление Бурбона. Руже сказал Россу, что его отец был торговцем, а сам он начинал клерком у адвоката. В девятнадцать он вступил в армию, а в тридцать восемь стал уже закаленным ветераном полусотни сражений.

Гастон Руже выглядел в точности тем человеком, с которым Россу для сомнительного задания агента графа Ливерпуля следовало завести знакомство, и потому он принял приглашение. Руже спросил его, не собираются ли она завтра вечером в оперу, и пригласил в свою ложу.

Некоторое время Демельза стояла рядом с мужем в главном зале, прислушиваясь к тому, что могла разобрать, и восхищаясь, хотя и не показывая этого, роскошью убранства анфилады залов для приемов. Это и в самом деле был дворец, не такой огромный, как Бовуд, но превосходящий его в великолепии. В канделябрах уже горели десятки свечей, хотя еще не стемнело, освещая барельефы, статуи, позолоченные кресла и картины, вокруг сновали женщины с обнаженными плечами в элегантных платьях и мужчины в ярких мундирах.

Но потом не по годам развитая Белла потащила ее в большой салон, где подавали мороженое. Демельза никак не могла решить, брать ли Изабеллу-Роуз на прием, ведь она как раз в самом неуклюжем возрасте — наполовину ребенок, а наполовину девушка — и не понятно, где проходит грань. Настояла на ее присутствии Эмили Фицрой Сомерсет, поскольку будет и другая молодежь, к тому же Белла высокая и развитая, чрезвычайно энергична и, когда ей удается сдерживать энергию в определенных границах, очень привлекательная девушка. Накануне за ужином и сегодня за обедом она так хорошо себя вела, что заслужила эту милость.

Но как же ужасно оказаться на острове в океане говорящих по-французски! Правда, большинство из них, обнаружив, что Демельза ничего не понимает, смогли произнести несколько слов на английском, улыбались, кивали и вообще ввели себя очень любезно. Перед тем как Белла ее увела, Демельза слышала, как Росс говорит на корявом французском с бригадным генералом Руже, и решила, что должна во что бы то ни стало выучить язык. Завтра же утром первым делом нужно найти преподавателя для нее и Изабеллы-Роуз, и если это не понравится миссис Кемп (обладавшей поверхностными знаниями, но воображавшей, что знает больше), то так тому и быть.

Она провела на приеме уже довольно много времени и гадала, скоро ли можно будет ускользнуть, когда кто-то за спиной произнес:

— Леди Полдарк?

Она повернулась и увидела стройного молодого человека с длинными волосами, спускающимися до плеч, и не менее длинными усами. Он был в ярко-синем бархатном сюртуке, зеленом вышитом жилете, темно-желтых панталонах и улыбался ей, как будто они знакомы. Демельза могла точно сказать, что никогда в жизни его не видела.

Она почувствовала комок в горле — как всегда, когда кто-то называл ее новым титулом.

— Да?

— Меня зовут Хавергал. Кристофер Хавергал. Эмили сказала, что вы здесь, и я уверен, что с такой-то необычной фамилией вы наверняка в родстве с майором Джеффри Чарльзом Полдарком из 43-го Монмутширского. Если я ошибся, умоляю меня простить. 

Он посмотрел на Изабеллу-Роуз и улыбнулся.

— Джеффри Чарльз — сын моего кузена, — ответила Демельза. — Сын кузена моего мужа. Он в соседнем зале. Я имею в виду мужа. Так вы... мистер Хавергал?

— Лейтенант Хавергал, мэм. Имел честь драться под командованием майора Джеффри Чарльза Полдарка в сражении за Тулузу — последнем сражении войны. А вскоре после этого, увы, майор Полдарк подал в отставку.

Изабелла-Роуз взглянула на лейтенанта Хавергала и улыбнулась.

— А вы до сих пор в армии? — поинтересовалась Демельза.

— Я перевелся из 43-го Монмутширского, прежде чем полк отправили в Америку, теперь я в 95-м стрелковом. Сейчас в отпуске, разумеется. А раз мы не воюем, наслаждаюсь долгим отпуском в Париже. Могу я спросить, мэм, эта юная леди — ваша дочь?

— Да, это Изабелла-Роуз, наша вторая... третья дочь.

Лейтенант Хавергал поклонился.

— Прелестная девушка.

— Благодарю, — сказала Демельза, а Белла снова взглянула на него, ничуть не смутившись.

— Но как же иначе, чего же еще ожидать? — отозвался Хавергал. — Простите за такую фамильярность. 

Вид у него был такой, словно он не сомневался в том, что фамильярность будет прощена.

Демельза решила, что если бы не прическа, он выглядел бы намного моложе. Возможно, это извиняет фамильярность.

— Уверена, что Россу хотелось бы с вами встретиться, — сказала она.

— Благодарю, мэм. Как я понимаю, майор Полдарк женат на испанке, верно? Не знаете, он в Париже?

— Вряд ли. Последнее письмо он прислал из Испании. В конце прошлого года у них родился ребенок, дочь.

— Как славно. Вы здесь надолго, леди Полдарк? В смысле, в Париже?

— Что ж, пожалуй да, мы только что прибыли. У нас квартира на улице... какой, Белла?

— На улице Виль-Левек, — ответила Белла, уже правильно ухватившая произношение.

— Я пробуду здесь еще две недели. — Хавергал подкрутил ус, и без того уже гладкий и блестящий. — Могу я к вам зайти? Это была бы честь для меня.

Внимание Демельзы ненадолго отвлекло появление двух необычных людей, только что вошедших из прихожей.

— Разумеется, — ответила Белла вместо рассеянной матери.

Оба вновь прибывших были среднего роста и среднего возраста. Первый — в шелковом сюртуке и коротких черных панталонах, как у священника, длинный белый шейный платок подпитывал впечатление, что он церковник, но не понять, к какой ветви церкви он принадлежал. Лицо худое, румяное и какое-то гориллообразное. Он был гладко выбрит и не прикрывал седеющие рыжеватые волосы париком, а маленькие карие глаза налились кровью.

Спутник его облачился в бледно-голубой сюртук, панталоны и белый жилет. Он обладал длинным крючковатым носом и чувственными губами. Судя по цвету кожи, он перенес желтую лихорадку, а один глаз прикрывала повязка. Выглядел он помощником первого гостя, не слугой, но более мелким чином того же ордена. Оба оглядывали комнату и гостей.

Демельзу омывал поток разговоров на французском.

— Где расквартирован ваш полк? — спросила она.

— В окрестностях Брюсселя, мэм.

— Мой сын в армии. Джереми Полдарк. Он тоже в Брюсселе. Может быть, вы его встречали?

— Какой полк?

— 52-й Оксфордширский.

— Возьму на заметку, чтобы познакомиться с ним, когда вернусь.

Бригадный генерал Руже представил Россу еще трех французских офицеров, блистающих золотом и зеленым, и на некоторое время Росс с удовольствием присоединился к разговору. Иногда ему недоставало знаний французского, и он не успевал разобрать предложения, но понял, что все эти офицеры до предыдущего года служили в наполеоновской армии. Один участвовал в захвате Москвы и катастрофическом бегстве, другой, по фамилии Маршан, сражался при Буссако под командованием Массены. Но всё это уже в прошлом. Они не выказывали никаких признаков печали или обиды из-за поражения, вопреки мнению Ливерпуля, но возможно, просто прирожденные хорошие манеры не позволяли им выдать чувства перед Россом.

Десять минут спустя он взглянул через большие открытые двери и увидел, что два странных типа среднего возраста болтают с Демельзой — один в черном шелке, другой в голубом и с повязкой на глазу. Она улыбалась им и отвечала, хотя явно чувствовала себя не в своей тарелке.

Во время паузы в разговоре Росс спросил Руже:

— Что за два человека беседуют с моей женой?

На изуродованном шрамом лице Руже промелькнуло язвительное выражение.

— В черном — герцог Отрантский, а второй — месье Тальен. — А потом он добавил: — Оба сумели пережить революцию.

— Вот как.

— Месье Тальен отправил Робеспьера на гильотину. Герцог Отрантский так долго умудрялся подольститься ко всем, что никто не может в такое поверить, разве что кроме меня.

— Трудно поверить, что ужасы революции были не так уж давно. Сколько прошло после казни Робеспьера — двадцать три года?

— Двадцать один.

— Но герцог, и в революционном совете?

— Тогда он был Жозефом Фуше. Возможно, вы слышали это имя. Много лет он служил министром полиции при Бонапарте. Вообще-то, до прошлого года.

— И как так вышло, что он... что они — желанные гости на этом приеме?

Руже улыбнулся.

— Скорее не желанные, а приемлемые. Простому солдату вроде меня не понять все зигзаги французской политики. А вам, сэр, как англичанину, это еще сложнее. Фуше был среди тех, кто подписал смертный приговор Людовику XVI, а его брат, взойдя на трон, простил герцога Отрантского и оставил ему свободу и влияние. Влияние, я полагаю, нужное слово. У него как будто всегда было влияние, и король этим пользуется. Фуше выпутается из любой заварушки, выплывет из любого котла грязных политических интриг и будет снова на коне.

Росс огляделся.

— Интересно, кто представил их моей жене.

— Не думаю, что они дожидались, пока их представят. Тальен — известный дамский угодник, всю жизнь был распутником. А ваша жена, сэр, если позволите, настоящая красавица.

— Мне тоже так часто кажется, — ответил Росс, но тем нее менее посмотрел на Демельзу по-новому.

— Она так свежа, так естественна и не манерна. Разумеется, я говорю о ее внешности, ведь я едва ее знаю, но могу предположить, что она столь же ненаигранно ведет себя в жизни.

— Вы совершенно правы.

Пока леди Полдарк была озабочена беседой с двумя революционерами среднего возраста, лейтенант Хавергал отвел Изабеллу-Роуз в сторонку.

— Надеюсь, мисс Полдарк, ваша матушка позволит мне показать вам Париж, пока вы здесь.

— Чтоб меня, — сказала Белла, которую никогда прежде не называли мисс Полдарк. — Это было бы замечательно, но не думаю, что мама разрешит. Ведь Париж — такой опасный город!

— Опасный, да. Но при этом потрясающе красивый. Возможно, ваша матушка к нам присоединится, и мы вместе отправимся в сады Тиволи? Там великолепные представления.

— Было бы замечательно, — повторила Белла, глядя на его усы и гадая, будут ли они щекотать при поцелуе. — Вам следует спросить матушку, потому что вам она скорее разрешит, чем мне.

На мгновение они замолчали.

— Вы видели розовый будуар? — спросил Хавергал. — Видите, вон там... — Он отвел ее туда, положив палец на ее руку. — Это козетка принцессы Боргезе. Как вы знаете, она сестра Наполеона. Обычно она возлежала на козетке всё утро, принимая посетителей.

Белла осмотрела комнату — элегантные портьеры и козетку из голубого шелка и атласа. Потом бросила взгляд на Хавергала — тот смотрел на нее с откровенным восхищением. Белла на несколько секунд ответила тем же откровенным взглядом, потом улыбнулась и благородно потупила взгляд.

Они медленно вернулись в главный салон.

— Сегодня утром я чуть не нарвался на дуэль, — сказал Хавергал. — В этом городе кругом дуэли. Но ссору спровоцировал Чарли Крэнфилд, лорд Крэнфилд. Мы были вместе, все вчетвером... — Он запнулся. — Наверное, это не слишком подходящая история для ушей юной леди.

— Вы немедленно должны мне рассказать, иначе я взорвусь от разочарования.

Он засмеялся.

— Что ж, это была просто буря в стакане воды, поверьте. Видите ли, мы все обедали в «Вери», знаменитом ресторане около Пале-Рояля, и заказали вино, красное. Когда мы вышли, какие-то попрошайки попытались продать нам разные отвратительные безделушки, и Крэнфилд выкинул их товар в сточную канаву. Один француз проходил мимо и возмутился, так Крэнфилд и его столкнул в канаву. Увы, француз оказался капитаном Третьего стрелкового полка, и после стычки они обменялись карточками, чтобы встретиться утром.

— Ого, — сказала Белла.

— Ну вот, дорогая мисс Полдарк, вчера вечером я пришел в свою квартиру уже очень поздно, и там было заперто, так что Чарли Крэнфилд предложил: «Давай с нами, Кристофер». И я пошел к ним и переночевал на диванчике перед горящим камином. Рано утром раздался стук в дверь. И кто это мог быть, если не наш стрелок и его друзья, жаждущие дуэли? Из спальни появился Чарли Крэнфилд в одних спадающих панталонах и дырявом ночном колпаке. Видите ли, он так заботится о том, чтобы колпак был сухим, что несколько раз его подпалил. А за ним вышел и капитан Мерриман из Лестерширского полка, завернутый в огромное одеяло, а под ним одни армейские панталоны, а потом и еще один, позабыл его имя, потирая глаза и насвистывая через щель в зубах, которую он просверлил специально, чтобы имитировать кучеров. И ни один из трех не понял ни слова из того, что говорят стрелок и его секунданты!

— Ого, — сказала Белла, хлопнув в ладоши.

— В общем, можете себе представить, как я пригодился в качестве переводчика, поскольку я единственный в комнате владел обоими языками, хотя и не особенно хорошо. Но мне удалось донести до Чарли Крэнфилда, что месье Стрелок предоставляет выбор оружия ему. Чарли уже и позабыл о ссоре и нанесенном им оскорблении, но был рад поучаствовать в драке, так что он выбрал огнестрельное оружие. Он-то считал, дорогая, милая мисс Полдарк, что это означает пистолеты, но это означало ружья, то есть, с двадцати шагов уж точно отправит в царствие небесное того, кто зазевается спустить курок. Наши французские друзья немного опешили, но, похоже, уже готовы были согласиться, когда Мерриман, стоящий спиной к камину, по-прежнему жарко горящему, убрал руки с ремня, и его панталоны свалились до щиколоток!

— Ого, — хихикнула Белла.

— Именно так всё и было! При виде такого устрашающего зрелища все расхохотались, даже французы, и тут же позабыли всё остальное, и в результате мы вместе распили бутылку вина, по счастливой случайности оставшуюся с вечера! И такое случается в Париже сплошь и рядом! Позвольте принести вам еще одну порцию мороженого.

***

— Мадам, — сказал Жан-Ламбер Тальен, — я был в вашей стране в 1801 году, пленником, но обращались со мной почтительно. Я возвращался из Египта, где издавал официальную газету, и мое судно захватил британский крейсер и привез меня в Англию.

— Я рада, что с вами хорошо обращались, — сказала Демельза.

— И это действительно так. Разумеется, я не был военнопленным, как вы понимаете. Но как с бывшим президентом Конвента, мистер Чарльз Джеймс Фокс [6] и люди его круга обращались со мной со всем почетом.

Несмотря на отсутствующий глаз, он не был лишен привлекательности. Но всё же привлекательности какого-то неприятного свойства. Единственный карий глаз сверкал. Длинный красный нос выдавал в нем человека презрительного и разборчивого. У него была раздвоенная и чувственная нижняя губа. И он явно не чурался охоты на дам, несмотря на возраст — около пятидесяти. Пахло от него лавандой.

— Как я понимаю, вы в Париже с мужем, мадам. Он сегодня здесь?

— Да, в другом зале. Капитан... то есть сэр Росс Полдарк.

— Леди Полдарк. Похоже на французскую фамилию. Вы частично французы?

— Нет, корнуольцы.

— А, Корнуай. Никогда там не был. Он похож на нашу Бретань, верно? Бретань я знаю очень хорошо. И надолго вы в Париже?

— На несколько недель.

— Вы здесь на отдыхе?

— Э-э-э... Да. Я никогда прежде здесь не была. А мой муж приезжал в 1803 году.

— Тогда надеюсь снова с вами встретиться, мадам. И многократно. Париж — большой город, но маленький. Понимаете?

— Боюсь, нет.

— В нем много людей из... из les vins ordinaires [7]. И мало тех, кто имеет значение для жизни страны. Так что представители этой маленькой группы постоянно встречаются — встречаются, смешиваются и снова встречаются в других обстоятельствах. Эта смесь не всегда та же самая, но состав похож.

Во время этой тирады герцог Отрантский рассматривал Демельзу и собравшееся общество с тем же холодным, оценивающим взглядом, с каким, без сомнения, смотрел на гильотину за работой. Демельза поняла, что ее колебания при ответе на вопрос о том, на отдыхе ли они здесь, были тщательно отмечены и записаны в ледяном расчетливом мозге. Она не имела представления, кто такой герцог Отрантский и в чем его интересы, знала лишь, что он ей не нравится и она ему не доверяет. Вообще-то, при менее благоприятных обстоятельствах она даже боялась бы его.

Собравшегося освободить ее от внимания двух странных типов Росса на полпути задержал Джон Маккензи, помощник посла, и сказал, что с ним желает поговорить полковник де ла Блаш. Стоящий рядом с Маккензи щеголеватый моложавый мужчина шагнул вперед и пожал Россу руку.

— Дорогой друг, — сказал он, — если это не звучит слишком сильно при первом знакомстве, но думаю, много лет назад вы встречались с моей сестрой Жоди в Корнуолле.

— О да, — откликнулся Росс, — встречался. — Она была обручена с Шарлем де Сомбреем, и мы встречались в поместье Трелиссик у реки Фал. Это было много лет назад. Лет двадцать? Кажется, летом девяносто пятого.

— Увы, бедняга Шарль. В то время мне было всего одиннадцать... Такой благородный и щедрый человек. Он был последним из рода де Сомбрей. Теперь восстановленные права на поместья отошли кузену с другой фамилией. А вы вроде бы участвовали в той трагической высадке в Кибероне?

— Да. Я был с ним почти до конца.

— Мадемуазель де ла Блаш узнала, что вы здесь, и будет рада снова встретиться. Может быть, мы могли бы устроить встречу?

— С удовольствием. Так ваша сестра не вышла замуж?

— Вышла за австрийца, но теперь вдова. Когда вернулся король, она снова приняла девичью фамилию. Теперь она глава семьи. Наши родители, конечно же, окончили жизнь на гильотине. Но она расскажет вам об этом при встрече. Ваша жена здесь?

— Да. Пойдемте, я вас с ней познакомлю.


Глава седьмая


I

В конце февраля Клоуэнс провела одну ночь у Энисов. В этом году Пасха была ранней, и они уже начали готовиться к поездке в Париж, к друзьям.

После декабрьских бурь зима в Корнуолле стала мягкой и влажной, бесконечные дни мороси перемежались деньками, похожими на весенние, когда внезапно проглядывало солнце. Но в конце февраля начались холода, и Клоэунс поехала в Киллуоррен под кружащимся на ветру снегопадом. Старый потрепанный дом, который двадцать лет назад лишь слегка подремонтировали, поскольку его хозяев и так всё устраивало, в косых утренних лучах солнца выглядел сырым и грязноватым.

Клоуэнс с удивлением обнаружила там Певуна Томаса — он принял у нее лошадь, а открывший дверь Дуайт объяснил, что Майнерс подвернул ногу, а Боун свалился с инфлюэнцей, вот они и одолжили Томаса из Плейс-хауса. Валентин и Селина уехали в Кембридж, так что без него там легко могли обойтись. Сол Гривс, оставшийся за старшего в отсутствие Уорлегганов, даже дал Дуайту понять, что не сильно расстроится, если Певун не вернется.

Они поднялись наверх, в гостиную, и Кэролайн обняла Клоуэнс и протянула бокал канарского, для аппетита перед обедом. Потом они весело проговорили несколько минут, а Дуайт показал Клоуэнс вырезку из «Таймс» и поинтересовался, читала ли она.

Клоуэнс взвизгнула от удивления.

— Святые небеса! Ну ничего себе! Мама говорила, что перед Рождеством ему это предлагали, но он категорически отказался!

— Он и отказался. Не могу представить, что заставило его передумать — наверняка на него надавили. Он бы ни за что не согласился по собственной воле.

— Почему же это? — спросила Кэролайн. — За десять лет он так много всего сделал для правительства, для страны — и не получил никакой награды. А член парламента он уже чуть дольше. Иногда он даже пренебрегает собственными делами — вспомните о неприятностях с воровством олова. Это случилось, когда ты была еще маленькой, дорогая, но бывали и другие проблемы. Так что не может быть ничего более подобающего и правильного, он должен наконец получить по заслугам!

— Это весьма подобающе и правильно, — согласился Дуайт. — Я рад, что он принял предложение, но всё равно поражен.

— Баронет... — произнесла Клоуэнс, уставившись на вырезку. — Это ведь означает, что титул передается? Ну и ну! То есть однажды появился сэр Джереми. Боже мой, вот так потеха! И мама! Не могу поверить. Леди Полдарк! Хотя вряд ли для нее это что-то изменит. Ох, я так рада!

— Не вздумай ее поддразнивать по этому поводу, — сказала Кэролайн. — Когда она вернется домой, то среди знакомых людей несколько месяцев будет чувствовать себя не в своей тарелке, но потом все привыкнут и позабудут, что было как-то иначе.

— Я ждала письмо, — сказала Клоуэнс, — но видимо, всё это время они провели в пути. Интересно, добрались ли они уже до Парижа.

За обедом Клоуэнс щебетала о себе и о Стивене, и как процветает его береговая торговля, и о новом доме, который он собирается построить, и о мебели, которую они купят, когда смогут себе это позволить, и о вечерах в Кардью, и о честолюбивых планах Стивена стать хорошим охотником и ездить на Неро, а не на одолженных у леди Харриет лошадях, и как жаль, что Кэролайн охотится с Форбра, было бы чудесно, если бы они смогли поехать все вместе.

На прошлой неделе, по словам Клоуэнс, в Фалмут для оснащения и ремонта пришел американский приватир. Морские законы — странная штука, ведь он получил необходимую помощь, хотя позже будет гоняться за нашими же кораблями в Проливе. А другой фрегат привез новости о потерях в последнем сражении на войне с Америкой, у Нового Орлеана, и те, кто видел списки, говорят, что они пугают. 

— А что слышно о Джереми? — спросила Кэролайн.

— Как раз на прошлой неделе я получила письмо. Он вполне доволен службой в армии. Похоже, он мало времени проводит за муштрой, а всё больше водит Кьюби на балы, приемы и чаепития. И кажется, они счастливы, очень-очень счастливы.

Кэролайн показалось, что Клоуэнс говорит слишком много и слишком оживленно, не в ее характере столько болтать. Какое впечатление она пытается создать? Что она хочет сказать? Что уже скучает по родителям? Или это потому, что она до сих пор не носит ребенка? Или ее брак со Стивеном не так удачен, как она рисовала в романтических мечтах?

Кэролайн задала эти вопросы Дуайту, когда они легли спать.

— Проблема Клоуэнс в том, — сказал Дуайт, — что она не умеет притворяться, и когда пытается, выходит у нее плохо... Но мы можем только гадать. Возможно, у нее всё хорошо, просто замужество привело к переменам в жизни.

На следующее утро стояла прекрасная погода, и Клоэунс поехала повидаться с Джудом и Пруди, но около полудня начался густой снегопад, по свинцовому небу гуляли черные тучи, и она решила вернуться.

Не сумев убедить ее остаться еще на одну ночь, Кэролайн сказала:

— Тебе не следует ехать одной. В любом случае, для одинокой леди это небезопасно, когда кругом столько нищеты.

— У вас вряд ли получится меня убедить, — ответила Клоуэнс, — ведь вы и сами часто ездите верхом в одиночестве. Я прекрасно сумею о себе позаботиться.

— Вовсе нет, после окончания войны я почти не выезжаю в одиночестве. Когда вокруг шатается так много нищих солдат, это небезопасно.

— С тобой поедет Певун, — сказал Дуайт.

Клоэунс засмеялась.

— А в одиночестве мне разве не будет безопасней?

— О, в седле он держится прекрасно. И его сильно недооценивают. Однажды он получил репутацию деревенского дурачка, и с тех пор люди смеются над его попытками избавиться от этого унизительного ярлыка.

— Дуайт уже давно пытается ему помочь, — объяснила Кэролайн, поморщившись.

— Потому что он сам пришел ко мне за помощью! В некоторых отношениях он тугодум, почти дурачок, согласен, но в других вполне соображает и готов учиться. И он действительно кое-чему научился. Хочу дать ему постоянную работу, и он станет другим человеком. Но я знаю, что он, скорее всего, откажется.

— Почему?

— Потому что безнадежно влюблен в Кэти Картер, старшую горничную Плейс-хауса.

— Кэти Картер? Сестру Бена? Я не знала. Я думала, что знаю обо всем происходящем в Грамблере и Соле! — сказала Клоуэнс, немного смутившись, из-за безнадежной влюбленности в нее Бена. Именно Бен, подравшись со Стивеном, стал причиной отсрочки их свадьбы более чем на год. — А почему безнадежно?

— Кэти придерживается общепринятой точки зрения, что он дурачок. А кроме того, ходят слухи, что она крутит шашни с Солом Гривсом. Конечно, это более естественный союз.

— Дуайт не любит Сола Гривса, — сказала Кэролайн, подняла с ковра Горация Третьего и погладила его курносый нос.

— О, это не более чем смутное чувство, — объяснил Дуайт, всегда старающийся быть справедливым. — Я никогда его не лечил. Но он двуличен — со знатью льстивый, а тех, кого он считает ниже себя, пытается запугать.

— А Валентин и Селина долго будут отсутствовать?

— Должны вернуться к Пасхе.


II

Клоуэнс вместе с долговязым и улыбающимся провожатым отбыла в половине первого. Певун сел на одну из лошадей Дуайта, и поначалу с трудом поспевал за Неро, полным энергии после ночи в незнакомой конюшне. Но когда Неро немного выдохся, Певун вполне справился. Он уважительно держался на корпус позади, приноравливаясь к скорости Клоуэнс.

Лежал снег, что необычно для Корнуолла. Часто вслед за снегопадом выходило яркое солнце и растапливало снег. Сегодня всё заволокло густыми туманными облаками, холодными и липкими. Покинув лесистую местность у Киллуоррена, они поднялись к вересковой пустоши, где блеклый пейзаж подчеркивал блеклость дня. У развалин шахтных строений и работающих шахт тут и там теснились приземистые домишки. И повсюду возвышались груды отвалов, похожие на холмы. Между ямами и кучами пустой породы пробирался караван мулов. Босоногие дети в обносках и с землистыми лицами копошились в воде, промывая руду. Клоуэнс поежилась и пустила Неро рысью.

Когда они проехали мимо самых неприглядных пейзажей, она снова замедлила ход, а когда и Певун стал ехать медленней, остановилась и подозвала его.

— Ты когда-нибудь здесь бывал, Певун?

— Неа, мэм, досюдова не добирался. Не знаю этих мест.

Клоуэнс отметила, что его голос стал ниже по сравнению с прежним дискантом. Он как-то подобрался, уже не был таким неуклюжим и сутулым, как она помнила, а верхом не мог и продемонстрировать свою необычную походку вприпрыжку.

— Надеюсь, ты найдешь дорогу обратно.

Певун оглянулся — как будто чтобы в этом убедиться.

— А как же. Я уж завсегда найду дорогу домой.

— Что ж, теперь я в полной безопасности. Осталось всего несколько миль, вон к тому леску. Снег усиливается. Ты можешь спокойно меня здесь покинуть.

На его лице отразились раздумья, почти смятение, он как будто не знал, что теперь делать. Потом лицо разгладилось.

— Ну нет, мэм. Хирурх мне велел. А я всегда делаю, как велит хирурх. Провожу вас до дому. Так велел хирурх.

— Тебе нравится работать у доктора Эниса?

— А как же, мэм. Он столько для меня сделал. Провожу вас прям до дому. Так он велел.

Они спустились по склону. Теперь, когда они покинули зону горных выработок, стало очень тихо, мир превратился в наполненную тишиной чашу, только звякала и скрипела упряжь и цокали о камни копыта, от морд лошадей шел пар, как и от дыхания наездников, где-то вдалеке время от времени кричала птица.

Певун по-прежнему держался на почтительном расстоянии, но Клоуэнс снова подождала его и возобновила разговор. Теперь она поняла, что имел в виду Дуайт. Где-то под глупостью скрывается разум.

Певун неохотно рассказывал о своей работе в Плейс-хаусе, и тут вдруг замолчал и осадил лошадь.

— Что это?

— А что? Я ничего не слышала.

— Слушайте! Вот, сейчас!

Оба остановились. Ветер обдувал лицо Клоуэнс мягким, как голубиный пух, снегом.

— Вот! Опять! — сказал Певун.

Теперь она расслышала. Вой, где-то слева, и довольно далеко. Сейчас они по-прежнему ехали по пустоши с ежевикой, утесником и боярышником, но недалеко уже виднелись рощицы вязов и других деревьев.

— Похоже на собаку.

— Ага. Или на корову. Я посмотрю, можно?

— Я с тобой.

Они свернули с тропы и по диагонали направились к леску.

— Стой, — сказала Клоуэнс, — это же чья-то земля. Изгородь совсем новая. Где мы можем быть? Недалеко от поместья лорда Деворана? Нет, его земля вниз по склону. Наверное, это имение Хиллов. Ты видишь дом, Певун?

— Неа, мэм.

Они оказались у небольших ворот с накинутой на столб проволочной петлей. Снова раздался вой, на сей раз гораздо ближе. Клоуэнс соскользнула с Неро и открыла ворота.

— Оставим лошадей здесь, — сказала она. — Путь для них слишком неровный.

— Давайте я съезжу посмотрю, мэм. Вам не стоит. Давайте я посмотрю.

Она не обратила на его слова внимания и пошла за ворота по заросшей тропе шириной едва ли в пару футов. Снег налипал на ветки и рушился, если их задевали. Ее меха вскоре стали белыми, подол платья словно вышит снегом.

Хотя был еще день, лес скрадывал свет, из-под нависшего снега хмурились тени. Певун дважды споткнулся. Но Клоуэнс заметила, что он больше не ходит на цыпочках.

Вой прекратился. Они подождали, но ничего не произошло, только горностай пересек им путь, а на ближайшем дереве заворочался фазан. Тропа вела к поляне ярдов десять в диаметре, но там как будто и заканчивалась.

— И что теперь? — спросила Клоуэнс.

— Думаю, сюда. Небось где-то тута. — Он замер. — Может, нам лучше вернуться.

— Погоди немного.

Тишина. Тихо падающий снег забил уши ватой.

— Эй! — позвала Клоуэнс. — Есть кто-нибудь?

Это сработало. В десятке ярдов слева тут же раздался вой. Певун пробрался сквозь подлесок, весь покрывшись снегом. Клоуэнс последовала за ним и остановилась.

Это была собака, застрявшая в ловушке. Очень большая собака, размером с молодого теленка, но поджарая. С гладкими серыми боками, крупной головой, острыми ушами и красным высунутым языком. Клоуэнс часто видела ее раньше у камина Уорлегганов — Джордж ее не выносил, но терпел ради Харриет. Пес угодил в железный капкан, одна лапа застряла в пружинном механизме с короткими железными зубьями.

— Мать честная, — сказал Певун. — Да это ж капкан на человека. Спаси Господи!

У Харриет было два дога — Кастор и Поллукс. Который из них? Пес явно провел в капкане несколько часов и искромсал лапу в попытках выбраться. Но у него не было ни шанса, потому что капкан держался на стальной цепи, а та крепилась к утопленному в земле камню. Собака еще дышала, но ее глаза были закрыты.

— Кастор, — позвала Клоуэнс.

Один глаз открылся, в нем мелькнул разум. Похоже, она с первого раза догадалась правильно.

— Кастор. Бедный пес. Ох, бедняжка, мне больно на тебя смотреть. Певун!

— Да, мэм?

— Ты можешь открыть капкан?

— Ага. Он же как все капканы, только поболе. Нужно раздвинуть две половины обратно.

— И у тебя хватит сил? Пружина может быть очень упругой, чтобы никто не мог открыть.

— Ага. Но это просто потому, что не дотянуться, видите? Тута только сила и сноровка нужна. Сила и сноровка. Как же он ужасно воет. Того гляди прыгнет и куснет.

— Вряд ли. Он меня знает. Верно, Кастор? Ты же меня знаешь, мальчик? Он знает, что мы пытаемся ему помочь, и совсем ослаб. Потерял много крови. Думаю, нам стоит попытаться. Я обниму его за шею, а ты приступай. Получится открыть быстро?

— А как же, я быстро умею открывать.


III

Джордж Уорлегган пребывал в дурном настроении. Обычно сдержанный и с крепко стиснутыми губами, он редко позволял себе роскошь гневаться. И редко чувствовал гнев. При первом же признаке его раздражения большинство людей обращались в бегство. Но не жена. Сегодня же его настроение было чрезвычайно мрачным.

Он твердил себе, что это не имеет значения. Для него больше не играет ни малейшей роли, что происходит с этими захудалыми и надменными Полдарками. Их соперничество испарилось со смертью Элизабет, как и положено. Случайные встречи с тех пор были редки и даже если и были, то враждебны (в особенности встреча в Тренвите, когда Джеффри Чарльз устроил представление из-за испанской жены), и всё равно ни к чему не приводили, да и вряд ли могли привести. Эта глава закончена, а дверь запечатана. Так почему же он в такой ярости из-за заметки в «Таймс»?

Он редко читал светскую хронику. Джордж изучал парламентские сводки, чтобы находиться в курсе событий, это проще, чем самому ездить в Палату. Он всё меньше и меньше склонялся к тому, чтобы предпринимать утомительное путешествие в Вестминстер. Также Джордж читал морские новости, затем новости из-за границы, а остальное просматривал на предмет каких-нибудь влияющих на рынок событий. Но по чистой случайности взгляд выхватил имя, и Джордж прочитал заметку. «Принц-регент милостью своей даровал капитану Россу Веннору Полдарку из Нампары, что в графстве Корнуолл, титул баронета». И только. Всего три строчки.

Больше всего Джорджа потряс титул баронета, ставящий его старинного врага выше обычного рыцаря, ведь этот титул передается по наследству. Было время, когда и сам Джордж хотел подергать за ниточки в парламенте, чтобы добыть тот же титул для себя, но после жестокой ссоры с Валентином, не предполагающей примирения, потерял интерес. При мысли о том, что Валентин что-либо от него унаследует, Джорджа просто выворачивало. Если бы только титул могла получить малышка Урсула... Урсуле Джордж отдал бы всё.

Он злобно гадал, каким образом Россу удалось повлиять на Ливерпуля. Эти его дурацкие поездки за границу могли хорошо выглядеть на бумаге, но на самом деле имели минимальное значение. Ни одно правительство в здравом уме не станет притворяться, что они заслуживают признания.

Разумеется, Росс давно уже состоит подхалимом при Каннинге, и хотя Каннинг сейчас в тысяче миль отсюда, командуя Португалией из Лиссабона, он наверняка сохранил влияние в нужных кругах. Пара-тройка его приспешников в прошлом году получили награды и синекуры.

В любом случае, это случилось, придется теперь с этим жить. Но Джордж знал по опыту, что титул означает для простонародья, в особенности в Корнуолле, и ему ненавистно было думать, что произойдет, когда этот высокомерный и полный предрассудков мелкий сквайр вернется вместе с женой, бывшей служанкой. Невыносимо.

В это время года Харриет редко открывала «Таймс», и Джордж не собирался ей рассказывать. Пусть узнает, когда придет время. Да и если он скажет, она только посмеется. Ей даже может не хватить вкуса и такта, и она открыто порадуется. Джордж женился на Харриет через много лет после смерти Элизабет, и потому его супруга никак не участвовала в старой вражде. Ей как будто нравился Росс Полдарк. Однажды она сказала: «Он похож на человека того сорта, который, если уж вытащит саблю из ножен, то отшвырнет ножны прочь!». Но это, вероятно, только чтобы позлить мужа. Харриет даже танцевала с Полдарком на приеме в Тренвите. Она отказалась принять точку зрения мужа и не пыталась поставить себя на его место, чтобы понять причины долгой вражды.

Конечно, она могла сегодня открыть «Таймс», поскольку шел снег и охоту отменили. Несомненно, она бы так и поступила, но ее до смешного взволновало незначительное событие — пропал один из ее догов. Поллукс (Джордж решил, что это Поллукс) вчера пришел домой грязным, взъерошенным и с исцарапанными лапами и мордой, как будто пытался пробраться через колючую проволоку. Но Кастор так и не появился. Для собак было нехарактерно далеко удаляться от дома — несмотря на гигантские размеры, они были совершенно домашними и редко выходили, хотя никто их не удерживал. Но если поблизости оказывалась течная сука, они тут же бросались вдогонку, и эти случаи всегда веселили Джорджа. Псы забывали о своих обязанностях и верности щедрой хозяйке. «Ха, — подумал Джордж и с удовольствием рассмеялся бы ей в лицо, если бы посмел, — нет места верности, когда поблизости бродит сука».

За прошлый год его отношения с женой не улучшились. Они редко ссорились открыто, но она меньше чем когда-либо принимала во внимание его слова. Конечно, это в какой-то степени имело место с самой свадьбы, но она всё меньше беспокоилась о том, чтобы придавать этому оттенок добродушия и юмора. Она жила в его доме, тратила его деньги, потому что собственных у нее не было (триста фунтов в год, как окольными пулями вызнал Джордж), а делала, что пожелает. Харриет по-прежнему иногда принимала его в своей спальне, и для Джорджа это всё еще были волнующие отношения, на следующее утро он был готов многое простить и забыть, а она снова напускала на себя отстраненное аристократическое безразличие. Та женщина, которой она была ночью и которой он многое бы отдал, исчезала, и ее место занимала сестра герцога Лидса.

И сегодня со всё нарастающим раздражением он подумал, что Харриет проявила бы меньше беспокойства, если бы исчез ее муж, а не мерзкий слюнявый дог.

Всё утро она искала пса вместе со слугами, но снизошла до того, чтобы вернуться к обеду и в задумчивости проглотить несколько ложек. По ее словам, они добрались до самой реки Фал, до Рестронгет-Крика. Другой отряд прочесывал район около Ки, а третий — Перранвелл. Джордж осознал, что в доме не осталось слуг, а обед почти холодный. Поллукс, сказала Харриет, оказался совершенно бесполезен, собаки не могут взять след в снегу.

— К завтрашнему дню он растает, — сказал Джордж.

— Завтра может быть уже слишком поздно.

Джордж понял, что она не настроена принимать утешения, и потому бросил попытки ее утешить. Вместо этого, жуя пирог из оленины со сладким соусом, он задумался о вещах куда более близких его сердцу, к примеру, о том, что поведение одного члена парламента от его карманного округа Сент-Майкл-Коллтон стало совершенно неприемлемым и нужно заставить его подать в отставку, или о прибыли на Уил-Спинстер, где после двух лет скромной добычи и закрытии части шахты обнаружилась новая жила, обещающая высококачественную красную медь, или о том, что гранитные карьеры у Пенрина приносят неплохие деньги, или о том, как он скучает по малышке Урсуле, отправившейся на первый семестр к миссис Хемпл — если бы не снег, он бы поехал сегодня в Труро, чтобы поговорить с ней, когда она вернется домой.

— Мэм, будьте так добры... — сказал внезапно появившийся в дверях Смолвуд.

Смолвуд служил у них конюхом, и Джордж уже собрался приказать ему выйти, поскольку ему здесь не место, но дело явно было важное. Рыжие волосы Смолвуда покрывал снег, и он обращался не к хозяину.

— Да? — всполошилась Харриет. — Есть новости?

— Кажется, его нашли, мэм.

— Что? Где?

Она встала, и стул рухнул за ее спиной.

— Его принесли к задней двери, мэм. Леди со слугой. Думаю, он...

Харриет уже бежала к кухне. У двери в окружении других слуг стояли две лошади. С одной спешивалась Клоуэнс, едва узнаваемая под слоем грязи, снега и кровавых пятен. На другой лошади, которую держал в поводу Певун, лежал огромный пес, его налитые кровью глаза были прикрыты, выглядел он печально и жалко, язык высунут, передняя лапа перевязана.

— Осторожно! — предупредила Клоуэнс. — Аккуратней. Не дайте ему упасть. Двое с этой стороны, двое с другой... Ох, добрый день, Харриет. Мы привезли Кастора. Это же Кастор, верно? Мы нашли его в капкане в лесу, в нескольких милях отсюда. Думаю, на хорошей кормежке он поправится.


Глава восьмая


I

Они прожили в Париже две недели. Посетили оперу с генералом Руже и его женой, сады Тиволи с лейтенантом Хавергалом, вечер у герцогини Орлеанской и бал у герцога де Грамона, который говорил по-английски без акцента и служил капитаном 10-го гусарского полка. Они побывали в Лувре и полюбовались множеством шедевров, свезенных туда Наполеоном. Проехались по улице Тюильри до самой площади Каррузель и поглазели на бронзовых лошадей, украденных из собора Святого Марка в Венеции, все еще ждущих, пока их водрузят на вершину незаконченной Триумфальной арки.

Росс провел две ночи во Втором армейском корпусе в Осере в качестве гостя генерала Руже и дважды отправил депеши домой. Они встретились с мадемуазель де ла Блаш и поужинали с ней и ее братом у Тортони. Не зная, стоит ли сыпать соль на старые раны, но чувствовавший необходимость соблюсти былое обещание, Росс передал ей кольцо, полученное от Шарля де Сомбрея двадцать лет назад. На глазах Жоди выступили слезы, но она рассыпалась в благодарностях и надела его. Оно казалось ничтожно маленьким среди других колец.

— Когда я услышала о Шарле, то была очень подавлена. Я задержалась в Англии еще на два года. А когда брат пошел в английскую школу, переехала к тетушке в Вену. Там я познакомилась с бароном Эттмайером и через год вышла за него. Он служил при дворе. Когда в 1806-м году он умер, я вернулась в Париж уже баронессой Эттмайер, но не предъявила претензий на имущество своей семьи. Восемь лет... Думаю, теперь я могу ему сказать, Анри?

— Конечно.

— Восемь лет я была une espionne [8]. Докладывала королю Людовику и иногда членам вашего правительства о событиях и настроениях в Париже, и давала кое-какие сведения об армии и флоте, которые могла добыть.

— Которые зачастую добывал для нее я, — вставил полковник де ла Блаш. — Если бы ее раскрыли, то расстреляли бы. Вы ведь понимаете, что такое espionne, леди Полдарк?

— Догадываюсь, — ответила Демельза.

— Если вам вдруг захочется выучить французский, — сказала мадемуазель де ла Блаш, — пожалуйста, приезжайте как можно чаще. Я убеждена, что общение и разговоры окажутся лучше любого учителя!

— Благодарю вас.

Она сильно изменилась со времен их встречи в Англии. Когда-то черные волосы стали рыжими, а в манерах появилось что-то хрупкое; у глаз образовались усталые морщинки. Говорили, что она была любовницей одного из самых способных генералов Наполеона. Сейчас она держалась так честно и открыто, что казалось сложным представить ее живущей в мире хитрости и притворства.

— Когда Наполеон пал, у меня появилась возможность вернуть часть нашего имущества. Я взяла себе nom de demoiselle [9] — теперь ведь имя семьи вновь имеет значение. И я снова не замужем! И теперь мы вернули себе примерно половину имущества, куда больше, чем король сумел добыть для многих своих подданных. Благослови его Господь!

— Аминь, — отозвался Анри.

— Вы жили в Англии, полковник? — спросила Демельза. — У вас прекрасное произношение.

Все рассмеялись.

— Я жил в Англии десять лет, леди Полдарк. Жил десять лет, но затем тоже уехал в Австрию, а потом сражался в Нидерландах — верите или нет, на стороне Англии — но последние три года снова провел в Англии, жил в Хартвелле при короле и служил в его личной охране. За это время я во многом разочаровался, делать там оказалось особо нечего. Но я был молод и честолюбив. Прислуживать при несуществующем дворе — не лучший способ провести молодость.

— А сейчас? — спросил Росс, впрочем, уже зная ответ.

— Я все еще состою в королевском Garde du Corps, но теперь, помимо обязанностей во дворце, также служу полковником артиллерии. Когда король вернулся на трон, он хотел сделать меня генералом, но множество людей куда старше меня ждали почестей, так что я предпочел отказаться. Это одна из причин враждебности, царящей сегодня в Париже. Король обязан слишком многим людям, кое-кто все двадцать лет провел в изгнании вместе с ним, а потому они почти не видели войны. Он в долгу перед ними и теперь должен обеспечить их должностями, ранее принадлежавшими членам Императорской гвардии Бонапарта. Недовольство здесь никого не удивляет.

— Это пройдет, — заметила Жоди, — время охлаждает и страсть, и зависть, — она улыбнулась Демельзе.

Росс задумался о разговоре, состоявшемся между ним, генералом Руже и еще двумя офицерами в Осере.

Второй по старшинству офицеров, седеющий полковник, сказал:

— Эти люди, пришедшие, чтобы забрать власть, сэр, пытаются выкопать труп, захороненный еще четверть века назад! Они собираются жить так, как жили в 1790-м! Они ничему не научились, но и ничего не забыли. Хорошо, признаю, во имя свободы, равенства и братства свершилось немало жестоких злодеяний, но благодаря им родились великие новые идеалы. Когда Бонапарт стал императором, он не попытался повернуть время вспять — он, скорее, взял все хорошее, принял собственный кодекс правосудия, уравнял всех перед законом и заставил всех закону подчиняться. Вот почему мы сражались за него так хорошо и так долго! Но эти роялисты со своими бесконечными накрашенными и припудренными графинями и герцогинями, ничтожными князьками — они настолько высокомерные, наглые и самолюбивые! Их ненавидят повсюду. Они больше не Франция! Они умерли вместе с Людовиком XVI!

Другой человек, генерал, держался тише. 

— В прошлом месяце я посетил прием у короля, — посетовал он. — Туда пришел и маршал Ней со своей женой, герцогиней, потому что ее муж получил герцогский титул. Но я видел, какой холодный прием ей оказали эти старые аристократы, как они ее унижали. Мадам Ней чуть не разрыдалась!

Повисла тишина, и Росс произнес почти те же слова, которые сказала Жоди де ла Блаш три дня спустя:

— Возможно, еще просто слишком рано. С обеих сторон были и правые, и виноватые. Время поможет приспособиться к новым обстоятельствам.

Никто не ответил. Сделав над собой усилие, Руже заговорил:

— Думаю, король делает для армии все, что может. Задолженности погашены. Большая часть кавалерийских полков получила новых лошадей. Поставки нового обмундирования и оружия уже обсуждаются. Всего несколько дней назад он сказал генералам: «Мне стоит опираться на вас, господа». Думаю, стоит отдать ему должное.

— Какое-то время мы надеялись, — ответил полковник, — что он попытается вернуть Бельгию. В конце концов, это наше исконное владение. Но нет. Он слишком миролюбивый, дряблый и слабый. Армия помнит о своих прошлых триумфах, но лишена шанса их повторить.

В тот вечер многое было сказано.

После ужина с де ла Блаш они вернулись домой поздно, но Белла еще читала в постели. Демельза взглянула на книгу и обнаружила, что это иллюстрированное французское издание под названием «Стрекоза и муравей».

— Кристофер дал почитать, — объяснила Белла.

Демельза и Росс переглянулись, но поцеловали дочь на ночь, ничего не сказав.

За эти две недели Кристофер и Белла провели много времени вместе, даже слишком много. Все это казалось беспечным и веселым, и Демельза не хотела превращаться в надсмотрщицу для собственной дочери и портить ей удовольствие. Хавергал казался ей кем-то вроде старшего брата. Ведь он даже младше Джереми. Правда, куда более самоуверен и сильно расширяет ее кругозор, но при этом крайне внимательно относится к тому, как вести себя с ней и что говорить.

Влияние, пусть и не такое важное, на парижскую жизнь Беллы также оказала дружба с Этьеном, одним из слуг. Он был не слишком хорошим слугой, но немного знал английский и радовался возможности поболтать с Беллой, попутно обучая ее французскому. Этот страстный бонапартист заразил Беллу идеей, что Наполеон не побежден, а всего лишь предан своими генералами. Он также научил ее новой песне.

— Что это ты поешь? — однажды спросила Демельза.

— «Марсельезу», мама. Aux armes, citoyens! Formez vos bataillons! [10] Ну разве эта мелодия не прекрасна?

Росс не имел ничего против революционных песен, но, в отличие от Демельзы, видел дружбу своей дочери с Кристофером Хавергалом вовсе не в таком радужном свете. Хавергал — офицер и матерый вояка, пусть еще и довольно юный. Белла недавно была ребенком, но теперь уже не ребенок. По крайней мере, не выглядит как ребенок. Восторженное внимание Хавергала неожиданно сделало ее намного красивее. Небольшие прыщики на щеках исчезли как по волшебству. Волосы, казалось, стали более пышными. Ее глаза, и без того сияющие, теперь горели каким-то глубинным огнем. Разумеется, в ее возрасте это ничего не значит. А известен ли вообще Хавергалу ее возраст?

Что до возраста, Росс нередко поглядывал на свою жену, размышляя, знали ли суетящиеся вокруг нее мужчины, сколько ей на самом деле лет. Их с Беллой ситуации прямо противоположны. Если Белла иногда выглядела едва ли не на десять лет старше, то Демельза — на десять лет моложе. Росс задумывался, кого же он породил, кого же воспитал и на ком женился. Несмотря на языковой барьер, Демельза наслаждалась поездкой.

Домохозяйка из Корнуолла на протяжении последних десяти лет (если не считать небольшого выхода в свет в Бовуде), она прекрасно вжилась в роль жены капитана Полдарка и хозяйки Нампары, не слишком заботясь о своей внешности, пока та устраивала ее любимого мужа. Такова жизнь, так она и текла. Демельза стала женой одного из самых выдающихся людей Корнуолла, которого горячо любила, а он любил ее не менее преданно; матерью пятерых детей, четверо из которых живы. Она волновалась, заботилась о них, любила их и мужа. Мать и жена в счастливой семье. Чего еще желать?

Уж точно не внезапно оказаться в этой странной столице без какого-либо знания заморского языка, на котором здесь говорят. Не понимая ни слова, выхватывая отдельные фразы то здесь, то там, обходясь предложениями на плохом английском, с которым были знакомы ее друзья, гости и соседи. Но внезапно, без малейшего на то намерения обнаружив себя в центре внимания стольких мужчин, она почувствовала, что у нее захватывает дух.

Может, таковы все иностранцы. Может, таково здешнее общество, где процветают симпатии и антипатии, но ее поразило — и, Бог свидетель, нельзя сказать, чтобы неприятно поразило — такое количество откровенных ухаживаний. Разумеется, у нее даже мысли не возникало изменить Россу; но все это не могло не вдохновлять, не отвлекать, не вызывать смех, а порой не волновать и возбуждать.

Возник слух, что на самом деле она знает французский куда лучше, чем притворяется. А ее попытки объясниться на ломаном языке воспринимались как заговор с целью посмеяться над французами и их языком. Ее честные ответы на утонченные комплименты признавались остроумными. Ее общества искали и женщины — женщины куда более зрелого возраста, уверенные, что они все еще в самом расцвете лет.

Ей пришлось пройтись по магазинам — покупок, сделанных для Бовуда, оказалось недостаточно — и Жоди де ла Блаш поехала с ней как переводчик и консультант. Не только отвезла ее в подходящие магазины, но и настояла, чтобы товар продали по приемлемой цене, и делала такие замечания насчет некоторых прекрасных тканей или туалетов, что Демельза оскорбилась бы, будь она модисткой. Но как только они все купили, оплатили и поехали домой, Демельзу переполнило восхищение. Жоди оказалась очень женственной, но во французском духе, Демельза никогда не встречала никого подобного.

С молчаливого согласия Росса они купили два новых платья, одно для вечера, другое дневное. Дневное платье было из нефритово-зеленой кисеи с подкладкой из серого марокканского шелка, а вечернее — из богатого сливово-фиолетового бархата с открытыми плечами и широким шарфом из серебристого тюля. К нему полагались чрезвычайно модные сандалии, а также чулки, веера и ридикюли. Демельзе становилось смертельно страшно от мысли, сколько все это стоит, но в то же время смертельно хотелось все это надеть. Как и все остальные мужчины, Росс одобрил результат. Но в отличие от остальных мужчин, он мог доказать свое одобрение, когда они возвращались домой вечером, а чаще всего — уже под утро. И хотя прошло много лет с тех пор, как он влюбился в жену, теперь он словно влюбился заново.

Он даже, вот уж чудо из чудес, разрешил заказать новый костюм для себя самого у Стауба с улицы Ришелье, поскольку его вечерний наряд безнадежно устарел. Бриджи и чулки вообще больше не надевали, за исключением королевских приемов. Молодые люди, как правило, носили яркие сюртуки, вышитые жилеты, узкие панталоны с пуговицами на щиколотках и туфли на низком каблуке.

Жоди попыталась убедить Демельзу сделать прическу à la Titus, то есть коротко постричься и завить волосы: носить новые шляпки станет гораздо легче, да и вообще это последний писк моды. Но Демельза лишь согласилась постричься чуть покороче. Ей не хотелось терять так много волос, часть самой себе, и было страшно показаться на глаза Россу. Но когда он ее увидел, то согласился с таким компромиссом и одобрил прическу.

Иногда она смотрела, как Жоди красится. Жоди наносила румяна на уши, виски и под брови. Это казалось удивительным. Демельза не позволила Жоди прикасаться к собственному лицу, но, оставшись в одиночестве, немного поэкспериментировала, и результат оказался интересным.

Конечно, ее многое удивляло в этом странном городе. Все плюются, причем и женщины, и мужчины — и в церквях, и в магазинах — растирая плевки подошвой. На улицах нет тротуаров для пешеходов, а потому стоит быть начеку, ведь в любой момент из открытого окна могут вылиться помои. Простолюдины носят деревянные башмаки, что делает шумные улицы еще более шумными. Воздух гораздо чище, чем в Лондоне, но мусора здесь даже больше. Еда странная, зачастую низкого качества, но с богатыми ароматами.

Она смущалась, когда за ними, как за англичанами, неслась толпа приплясывающих и смеющихся уличных мальчишек. Впрочем, многие взрослые вели себя не лучше, вставляя громкие и нелестные замечания об их шляпах или нарядах. С другой стороны, на улицах крайне редко попадались пьяные, а с лошадьми всегда хорошо обращались. Да и люди, если не считать тех, кто стремился их оскорбить, были очень вежливы. Беллу развеселило, когда она увидела, как арестовывают мужчину, помочившегося на стену.

Все шло прекрасно.

Или почти прекрасно. Не считая настойчивости Жана-Ламбера Тальена, вовсе не желающего уступать более молодым и красивым людям и замечать отвращение, которое испытывает к нему Демельза. Не желая портить отношения, Демельза пыталась скрыть свою неприязнь. Менее толстокожий мужчина давно бы отступил. Именно с ним оказалась связана первая неприятная сцена за время их пребывания.

Росс, державшийся еще менее терпимо по отношению к людям, которых недолюбливал, сохранял верность собственной стратегии — выслушивать всех и в общих чертах соглашаться с каждым. Так что к месье Тальену он относился снисходительно и с прохладной вежливостью, которую тот ошибочно мог принять за дружбу. Хотя едва ли он вообще думал о чувствах Росса, потому что был уверен — любую женщину, долго состоящую в браке, перестает заботить собственный муж. А эта бесхитростная англичанка с красивым лицом и очаровательными манерами просто не может не влюбиться в него, совершившего столько приятных завоеваний в прошлом.

Напряжение достигло апогея, когда Росс вернулся из Компьена, где остановился на ночь во дворце как гость месье Вандома, приятеля де ла Блашей. Перед его возвращением Тальен пришел к ним в квартиру. Демельза была одна, если не считать двух слуг: миссис Кемп с Изабеллой-Роуз и маленьким Генри ушли.

В полдень Росс, весь в пыли и уставший из-за раннего подъема, отдал лошадь конюху. Месье Тальен и леди Полдарк пили кофе. Леди Полдарк сидела на самом краешке кресла, готовясь отразить наступление француза.

— О, сэр Росс, не так ли, — произнес Тальен, ставя чашку и вставая. — Я пришел, чтобы пригласить вас двоих на прием, который устраиваю вместе с герцогом Отрантским в доме нашего хорошего друга, мадам де Брюн, она и станет хозяйкой вечера. Будет ужин и немного карт. Очень великосветский вечер.

— А, месье Тальен, не так ли, — отозвался Росс. — Боюсь, мы не сможем принять ваше приглашение.

Тальен поправил повязку на глазу и улыбнулся Демельзе.

— Но вы ведь даже не знаете даты! Думаю, мадам получит большое удовольствие, проведя время в таком обществе.

— Думаю, — отрезал Росс, — мадам не получает большого удовольствия от общества, в котором она проводит время сейчас. Я понятно выражаюсь?

— На что вы намекаете? — француз по-прежнему обращался к Демельзе. — Мы ведь прекрасно беседовали, не так ли? Прошу, скажите своему мужу, что он заблуждается.

Росс не дал Демельзе ответить.

— Как я уже сказал, сэр, я не рад вашему присутствию. Как и моя жена. И мы не станем искать встреч с вами в дальнейшем.

Тальен наклонился и одним глотком допил оставшийся кофе.

— В этой стране не принято сносить оскорблений, месье. К сожалению, я не в том состоянии, чтобы просить сатисфакции, поскольку отсутствие одного глаза ставит меня в невыгодное положение. Возможно, на это вы и рассчитывали, прежде чем сказать мне подобную грубость.

— Если угодно, — отозвался Росс, — я встречусь с вами, предварительно завязав один глаз, чтобы условия стали равными. Это стало бы для меня и сатисфакцией, и удовольствием — избавить мир от отбросов, подобных вам.

Тальен изменился в лице и взял Демельзу за руку.

— Вынужден оставить вас, мадам. Полагаю, вы очень несчастны с подобным мужем.

Росс схватил его за воротник. Кофейная чашка упала и разбилась.

— Проваливайте, — велел он.

Тальен ударил его по руке, когда Росс поволок его к двери.

— Это вам так просто с рук не сойдет.

— Проваливайте, — повторил Росс, — иначе я убью вас прямо здесь!


II

— Где вы вчера были? — спросила Белла.

— О... Гулял с друзьями.

— Наверняка пьянствовали и распутничали.

Хавергал расхохотался.

— Моя прелестная девочка, негоже таким дурным словечкам слетать с ваших губ!

— Я жила в сельской местности, — ответила Белла, — и кое-что понимаю в жизни.

— И будете судить обо мне по вашей скотине? Как не стыдно! Вы не признаете, что я человек со всевозможными чувствами, переживаниями и увлечениями, какие только может иметь молодой человек? Это не животное чувство, уверяю вас.

— А какое же тогда?

— Доброго дядюшки.

Оба разразились хохотом, а миссис Кемп схватила непослушного Гарри за руку, тот опять далеко убежал.

Они гуляли по бульвару дю Тампль, где некий месье Гиньоль ежедневно устраивал представления с куклами Панчем и Джуди.

Миссис Кемп часто выводила детей на прогулку, при этом Генри иногда возила в коляске, «ради их здоровья»; а спустя неделю, постепенно убедившись, что при свете дня улицы Парижа не представляют особой опасности, она стала захаживать все дальше и дальше, главным образом на широкие, обрамленные деревьями бульвары Мадлен, Пуасоньер и Итальянский. В этот раз они совершили более длительную прогулку к дю Тампль, поскольку она посчитала это хорошим развлечением для детей. Каким-то загадочным образом перед ними появился лейтенант Хавергал. Разумеется, он дерзко последовал за ними.

— Ох, лейтенант Хавергал! — неодобрительно воскликнула миссис Кемп. — Как странно встретить вас здесь!

— Неужто? — улыбнулся Кристофер, элегантно снял шляпу и поклонился. — Это популярное местечко, и я отважился предположить, что вы, вероятно, сюда придете. Вот я и пришел, а по пути осмелился купить вам букетик.

— Мне? — удивленно спросила миссис Кемп и недоверчиво уставилась на него. — Что ж, вам известно, мне не следует принимать такие подарки. Разумеется, это любезно с вашей стороны, но...

— И вы примете его в качестве ответной любезности, — довершил Кристофер, вручая ей букет.

— Джуди, — вдруг сказал Генри. — Джуди. Кемпи, а где Джуди?

— Сейчас. Одну минутку, — продолжил Хавергал. — Видишь, я приготовил тебе местечко рядом со мной, Генри. Вставай. Вот так! А пока мы ждем, я куплю тебе глазированное яблоко. Ну, как тебе?

Генри схватился за палочку и сразу принялся лизать глазурь.

— А для мисс Полдарк, — продолжил Кристофер, вручая ей перевязанный пакет, — коробочку леденцов, специально выбранных для певуньи.

— Благодарю, Кристофер, это так любезно.

Миссис Кемп с Генри на руках сидела между ними, пока они перешептывались друг с другом. Хавергал быстро смекнул, что она чуть глуховата, и воспользовался этим преимуществом. Он даже сообразил, которое ухо хуже слышит.

Вскоре на сцене появился человек, переодетый в Панча, и обратился к зрителям на резком гнусавом французском. Монолог никак не кончался.

— Ты понимаешь, о чем речь? — спросил Кристофер.

— Ничегошеньки не понимаю.

— Он напомнил мне учителя верховой езды когда-то давно в Англии. Ты не понимаешь ни слова из сказанного, хотя он и изъясняется на английском.

Белла захихикала.

— Ты охотишься, Белла?

— Совсем мало. Мои родители вообще не занимаются охотой, но у меня есть тетя, как бы тетя, которая иногда берет меня с собой.

— На лис?

— А на кого ж еще?

— А я охочусь на любое зверье. На кроликов, горностаев, кабанов, гусей, уток, полевых мышей, кротов, полевок — короче говоря, на всех, кто прячется в норах...

— Первый раз в жизни встречаю такого забавного человека.

— ...а иногда охочусь на людей. И на маленьких девочек...

— Я не маленькая девочка!

— Ты же сказала, что я забавный. И я никогда не стану охотиться на тебя, Белла. Только ухаживать.

— С карамельками?

— Обязательно. Но заметь, я подарил миссис Кемп букетик. Разве ты не знала, что я пришел повидать миссис Кемп?

Белла опять захихикала, и оба с удовольствием задвигали челюстями, пока француз не закончил вступление и представление не началось.

К сожалению, им пришлось покинуть представление задолго до конца, к особому неудовольствию Генри, потому что миссис Кемп сочла зрелище непристойным, и не без причины.


III

— Я все еще волнуюсь за тебя, — сказала Демельза. — Даже если он не вызовет тебя сам, то легко может подначить своих дружков-офицеров затеять с тобой ссору. Все только и судачат о дуэлях.

Росс пожал плечами.

— Такое может случиться. Я буду предельно вежлив со всеми.

— Поверю, когда сама увижу!

Они лежали в постели. Демельзу разозлила резкость мужа.

— Сегодня уже первое марта, — продолжила Демельза. — Через три недели приедут Дуайт с Кэролайн. Поскорее бы.

— По-твоему, они присмотрят за нами?

— Я не об этом. Но они старинные друзья. С ними ты можешь так разговаривать, в такой манере.

— К их приезду многое может проясниться.

— Что именно?

Он не ответил, сам не понимая, почему не поведал Демельзе об остальном.

Помолчав некоторое время, Демельза заговорила о другом:

— Миссис Кемп рассказала, что лейтенант Хавергал опять присоединился к ним сегодня днем. Милый юноша и такая приятная компания...

— Я должен его предупредить.

Демельза повернулась на другой бок, чтобы видеть профиль Росса при свечах.

— По-моему, он немного ей увлечен, как и она им. Это несерьезно. Ей всего-то тринадцать.

— Джульетте было четырнадцать.

— Кто такая Джульетта?

— Ромео и Джульетта.

— А, понятно.

— Некоторые девочки рано взрослеют. Шекспир хорошо это знал.

Она накрыла его ладонь своей.

— Подожди до конца недели. Мне кажется, его отпуск вот-вот закончится.

Свеча уже оплывала, но Росс не торопился ее тушить.

— Демельза, послушай. Я говорил с тобой не совсем откровенно, ей-богу, сам не знаю почему, ведь мне нечего от тебя скрывать. Насчет Тальена... Мне многое о нем известно. Иначе я не стал бы говорить ему тех слов.

— Что такое?

— Во второй наш визит к де ла Блаш я рассказал Жоди о цели моей поездки во Францию. Не было причин это скрывать. Из ее слов стало понятно, что пусть ее миссию в качестве агента Бурбонов в Париже прикрыли, поскольку необходимость в ней отпала, но все равно она поддерживает связь со многими своими источниками, с которыми имела дело до свержения Наполеона. Я решил, что она может мне помочь, и она помогла. Вчера вечером в Компьене я ужинал с месье Вандомом, и тот поведал много интересного о настроениях в армии. Среди прочего герцог Отрантский, то есть Фуше, а также его приспешник Тальен замышляют восстание, чтобы свергнуть Людовика и посадить на трон сына Бонапарта, короля Римского (под властью регента, поскольку мальчику четыре года). Жоди слышала, что мятеж планируют начать под руководством генерала Шестого армейского корпуса из Лилля примерно через пару недель, и Вандом это подтвердил.

— Так значит, Фуше и Тальен изменники. Их нельзя арестовать?

— Все это только домыслы. А доказательств нет. А пока Фуше — советник короля!

— У меня голова кругом идет. Как ты поступишь?

— Сообщу об этом Ливерпулю. Но, по правде сказать, я не только это хотел тебе сообщить, объяснить свою особенную враждебность к Тальену. Разумеется, меня возмущает его наглость и нахальные попытки соблазнить тебя прямо у меня под носом. Но есть кое-что еще. Помимо этого. Жоди рассказала... Само собой, ты помнишь высадку британских войск в 1795 году, в которой я принимал участие, когда погибли жених Жоди Шарль де Сомбрей и многие другие... Предприятие изначально было обречено на провал и закончилось разгромом армией генерала де Гоша — такого же блестящего военного, как Наполеон. Последним оставался де Сомбрей и около тысячи человек в сильно укрепленной позиции, пока у них не закончились боеприпасы. Затем он вступил в переговоры с генералом де Гошем, который уверил, что они могут с честью сдаться и их пощадят. Но тут из Парижа прибыл представитель Конвента и приказал не исполнять обещанное; поэтому после сдачи восемьсот человек — в большинстве своем знать и аристократов — расстреляли на поле за Отри. А предводителей вывезли к крепости Гарен в городе Ванн, включая Шарля де Сомбрея, и казнили. Представитель Конвента лично руководил казнью, чтобы никто не сбежал. Его звали Жан-Ламбер Тальен.


IV

В тот солнечный весенний день после полудня флотилия из семи небольших кораблей начала высаживать людей на песчаный пляж на южном побережье Франции, в заливе Жуан, неподалеку от Фрежюса. Десант состоял из шестисот пятидесяти офицеров и солдат Старой гвардии, ста восьми польских улан, без лошадей, но с седлами, около трех сотен разношерстных добровольцев, а также жен и детей членов бывшего генерального штаба императора — всего около тысячи ста человек, вооруженных и со скудным багажом.

Возглавлял их человек с грузной, несколько обрюзгшей фигурой, в серой шинели, поскольку воздух был еще прохладным, и в знаменитой потрепанной треуголке, с полудня украшенной кокардой с триколором — красным, белым и синим. Никто не мешал высадке, почти никто ее и не увидел. Когда он ступил на берег, сердечные приветственные крики его сторонников почти растворились на открытой местности. Потом корабли отсалютовали из пушек.

Этот человек всего два года назад был хозяином Европы и теперь вернулся, чтобы потребовать принадлежащую ему по праву империю.


Глава девятая


I

По медицинской моде того времени, раскладывающей людей по типу темперамента, Стивена Каррингтона зачислили бы в сангвиники. Сейчас он чувствовал, что оседлал волну успеха и несомненно продолжит подниматься наверх, пока не заработает состояние.

С тех пор как он женился на Клоуэнс, всё шло как по маслу. Еще совсем недавно его подобрали в бухте Нампары — голодающего моряка без гроша в кармане, но вот он уже женился на прекрасной, воспитанной девушке из хорошей семьи, его финансирует самый влиятельный банк Корнуолла, а сам он владеет тремя судами — тремя, между прочим! — и они приносят неплохие деньги от торговли вдоль побережья или через Пролив. А еще он строит собственный особняк с видом на гавань Пенрина. Всё шло как нельзя лучше.

Таков уж он был по натуре, что не обращал внимания на проблемы, которые пришлось преодолеть, чтобы три судна начали приносить прибыль. После женитьбы Стивен тратил больше, чем зарабатывал, а строительство дома еще добавило долгов. Но всё это было естественным течением жизни человека, только вступающего в мир морской торговли. Главная трудность заключалась в том, чтобы обеспечивать суда постоянными заказами. Торговля шла, но требовалось за ней поспевать. Двухнедельный простой судна стоил столько же, как и неделя судна занятого. Даже «легкий груз», как это называли, с наполовину полным трюмом, обычно означал потери.

«Леди Клоуэнс» под командованием Сида Банта легко встроилась в рутинную торговлю. Она забирала в Труро олово или медь в Гуике и шла с ними в Лондон, а обратно возвращалась с разнообразными грузами для мелких портов на корнуольском побережье: бакалея для Деворана и Порт-Наваса, соль и белая глина для Гануоло и Портлвена, скобяные товары, а иногда связка книг для Пензанса. Поскольку «Леди Клоуэнс» имела неглубокую осадку, она могла заходить почти в каждый заливчик, и Сид Бант, лучший навигатор среди прочих, вводил ее в гавань и в прилив, и в отлив. Он знал, как с ней управиться. Замечательно и умело.

Но «Шасс-Маре», несмотря на стремительные обводы, славилась своей неустойчивостью — при ее постройке схалтурили, особенно при креплении элементов набора, так что во многих плаваниях судно испытывало трудности. Более того, ее капитан Эндрю Блейми, был хорошим моряком, но слабо разбирался в торговле. Привыкший к службе на пакетботах, то есть всего на ступеньку ниже военно-морского флота, он никак не мог приноровиться к новой роли капитана обычного каботажного судна. Да и денег ему вечно не хватало.

Эндрю для Стивена был занозой в заднице. Компанейский, как раз в его духе, но он буквально притягивал неприятности (что с людьми, что с ветром и водой), как магнит притягивает железные гайки. Стивен, недавно ставший солидным женатым человеком, всячески старался неприятностей избегать — по крайней мере, связанных с прошлым. С него хватило и внезапного появления сына. Эндрю, к счастью, ничего не знал об участии Стивена в ограблении дилижанса, но его знаний о прошлом Стивена хватило бы для повешения.

Конечно, Эндрю, как второй человек в компании, а тем более как кузен Клоуэнс, не стал бы его выдавать, но в подпитии он мог выболтать что угодно. Одно не вовремя произнесенное неосторожное слово мог услышать внимательный человек.

Таким образом, Стивену постоянно приходилось заботиться о грузах и обслуживании двух своих самых крупных кораблей. Уже некоторое время он обрабатывал Джорджа, чтобы заполучить часть перевозок гранита из карьеров у Пенрина. Эти регулярные перевозки — по крайней мере, в одну сторону, а из Лондона, Халла и Ньюкасла наверняка нашелся бы подходящий груз — означали бы постоянный прибыльный маршрут. «Шасс-Маре», пусть и построенная как рыболовецкое судно или приватир, прекрасно бы подошла, если бы выпал шанс.

Оставался еще его флагман «Адольфус», который главным образом торговал с Бретанью. После окончания войны торговый оборот, теперь вполне легальный, вырос. У французов нарасхват шли английские товары, которых они так долго были лишены, а англичане покупали шелк, вина и фрукты, до сих пор приходившие под покровом темноты и под угрозой захвата. Это была довольно легкая торговля — легкая в нахождении товаров, но не в получении денег, поскольку французы не спешили расставаться с золотом. И конечно, прибыль оказывалась довольно скромной, ее съедало обслуживание судна, жалование морякам и всё в таком роде. Ни в какое сравнение не идет с торговлей по ночам и без пошлин. А кроме того, можно было возить олово, с которого не уплатили налог, то есть нелегально, и это удваивало прибыль.

До сих пор, при поддержке Уорлеггана, Стивен предпочитал держаться в рамках закона, но иногда начинал беспокоиться.

Как-то прекрасным мартовским утром Стивен и Клоуэнс отправились к участку, где предстояло построить дом. Вообще-то, дом уже начали строить — срыли дерн и уложили часть фундамента. Мистер Джаго, мастер-каменщик, прошелся с ними, отмеривая шагами комнаты.

— Может, они и не выглядят очень уж большими, пока видишь только фундамент, — сказал Стивен, — но Джек Джаго говорит, что комнаты всегда кажутся меньше на плане, и думаю, он прав.

— Для нас вполне достаточно, — ответила Клоуэнс. — Боже, да ведь нас только двое, и ты говорил еще про двух слуг?

— Для начала. Но над конюшней будет место для дополнительных слуг.

— А мы можем себе позволить хотя бы двух?

— Здесь будет мой кабинет, — сказал он. — Клоуэнс, я давно уже думаю — когда мы сюда переедем, а я буду в отлучке, ты не могла бы за всем присматривать вместо меня?

— Присматривать? Ты про корабли?

— Только за финансовой стороной. И только пока я в отъезде.

— Разумеется, — немедленно отозвалась Клоуэнс. — С радостью.

— Правда, сердечко мое? И тебе не покажется это... неженским делом? Принижающим твое достоинство?

— Да с чего бы? Женщине позволено смотреть за делами мужа! Если кто-нибудь по глупости думает иначе, то пусть думает где-нибудь в другом месте!

Он стиснул ее руку.

— Для меня это будет неоценимая помощь. Я стараюсь как можно реже иметь дела с торговыми агентами, потому что они съедают прибыль. Но должен признаться, иногда меня просто зло берет — я не любитель бумажек, а теперь, когда меня финансирует Уорлегган, приходится всё записывать по его требованию. А еще меня вечно задерживают изготовители такелажа, канатов, свечей и так далее. Даже если я пропущу один отлив, то теряю деньги.

Клоуэнс была польщена его предложением и тоже в ответ стиснула его руку.

— Кстати, о тратах. Этот дом...

— Нужно планировать будущее и не бояться расширения, — ответил Стивен. — Учитывая, как идут дела, через несколько лет я разбогатею, и мы должны поселиться в подходящем доме. Да, через несколько лет твой отец будет рассказывать о своем зяте-судовладельце!

Клоуэнс не могла представить своего отца выражающимся подобным образом, но промолчала. Стивена отозвали, а она обошла новый дом по периметру, пытаясь вообразить его законченным. Отсюда не был виден залив, но открывался превосходный вид на бухту Фалмута. Сегодня солнце сверкало на разноцветных парусах, поднятых по ветру. Там были бриги, шхуны, шнявы, люггеры, шмаки. Вода переливалась темно-зеленым и ярко-синим на фоне бурых кораблей, пирсов и мысов полуострова Роузленд.

Клоуэнс порадовало предложение мужа, и она ценила энтузиазм, с которым он приступал к каждому новому делу. Впервые у него появились собственное предприятие и собственный дом. Даже если он преувеличивает из гордости за себя, если смакует новое положение, ну и прекрасно — если возникнут какие-то препятствия, у него хватит решимости и предприимчивости их преодолеть. Таков уж он.

Вчера вечером Верити сказала ей, что вместе с Эндрю-старшим собирается на месяц уехать в Портсмут, к старшему сыну Эндрю, Джеймсу Блейми, и Клоуэнс почувствовала себя одинокой. На Пасху ее семья будет в Париже, Энисы тоже, Джереми и Кьюби — в Брюсселе, а Блейми — в Портсмуте. Все разъедутся как раз в то время, когда ей больше всего хочется видеться с семьей и старыми друзьями. Но Стивен не должен этого заметить. Она не могла не думать о том, что он сделал такое предложение потому, что она до сих пор не носит ребенка. Вполне логично.

Она услышала шаги за спиной, повернулась и улыбнулась Стивену. Но это оказался Джейсон.

Отмытый и побритый, в добротной и чистой будничной одежде и в той же синей шерстяной куртке, его лицо немного округлилось, светлые волосы были причесаны, и он улыбался.

— Доброе утро, мэм. Чудесное, чудесное утро! Я думал, отец здесь...

— Он здесь, просто пошел переговорить с мистером Джаго.

Они стояли на солнце, рассматривая пейзаж. Стоя спиной к морю, можно было увидеть часть города, пергаментную и пороховую фабрики.

— Ты устроился, Джейсон?

— А как же, мэм. Это самое лучшее, что случалось в моей жизни. Завтра иду в Корк на «Шасс-Маре», везем сланец, древесину и олово. Капитаном мистер Блейми. Отец сделал меня его помощником.

— Где ты поселился? В Пенрине?

— Снимаю комнату у вдовы Кардью. Но с нашей последней встречи я побывал в Ливерпуле и в Глазго.

Обращение «мэм» с его стороны выглядело слишком официальным, но по имени — слишком фамильярно, Стивен бы не одобрил. Насколько знала Клоуэнс, в городе парня считали племянником Стивена, но неизвестно, долго ли удастся утаивать правду.

— Вон там пашут, — сказал Джейсон, — но поздновато, наверное, это из-за сырой погоды.

— Ну да, как же я забыла. Ты ведь вырос на ферме?

— Вроде того, ага. Но я не успел увидеть море, как уже мечтал о нем.

— Прямо как твой отец, — улыбнулась Клоуэнс.

— Ага, точно. Бабушкина сестра научила меня читать и писать. Она жила в коттедже в двух милях от нас и владела крохотной лавкой. А у дяди Зеда была мельница, он молол там на лошади овес и пшеницу для окрестного люда. Но он внезапно скончался, и тетушка Лу сама не смогла справиться. Но они жили получше нас, ходили в школу, пообразованней моего деда, он-то лишь за лошадьми умел присматривать, а больше ему и ничего не надо было. Но я часто помогал тетушке Лу, а она давала мне книги. Их было всего семь, не считая Библии, и четыре из них про море. Две назывались «путешествие кого-то там». Гал... Гул... Как его там. Я читал их снова и снова, с этого-то всё и началось. Тогда я еще и моря-то не видел. До десяти лет я видел только реки.

— Надеюсь, ты своей матушке помогал, — сказала Клоуэнс.

— О да. Дед держал осла и двух коров и иногда перевозил грузы, чтобы свести концы с концами. Я доил коров и правил ослом, а еще помогал с погрузкой. У бабушки был ревматизм, иногда она и согнуться не могла, чтобы снять башмаки и чулки. Тогда кто-нибудь из нас ей помогал, но порой я входил в дом и видел, как она сидит на полу и пытается раздеться, снимая чулки кочергой. По дому в основном всё делала мама, ну и деду помогала.

— А настоящие дяди и тети у тебя есть? — спросила Клоуэнс.

Джейсон прищурился.

— Настоящие?

— Ты ведь говорил о сестре своей бабки, так? А у твоей матери были братья и сестры?

Он снова прищурился. Может, солнце светило слишком ярко.

— А как же, двое, но они уехали из дома, когда я был еще маленьким.

Он умолк. Из ворот на поле, где вскоре будет построен его прекрасный новый дом, выходил человек. Он был в синем сюртуке и теплом желтом жилете, темных шерстяных панталонах и коричневых сапогах. Его золотистая львиная грива развевалась на ветру. Сюртук стал слишком мал, чтобы как следует его застегнуть. Они с Клоуэнс смеялись, что после свадьбы он раздобрел.

Но Стивен не обрадовался при виде сына.

— Что такое, Джейсон?

— Надеялся найти тебя здесь, отец, — сказал тот. — Мистер Бант послал меня спросить насчет замены носового якоря. Я знаю, он со шхуны «Феррис», но Бант говорит, что не того веса, как обещал Баркер. «Леди Клоуэнс» ушла с утренним отливом, и он хочет узнать...

Стивен обнял Клоуэнс.

— Передай Банту, чтобы сам сходил к Баркеру. Пусть скажет, что если Баркер продает нам не то, мы обратимся к другому. Сам я еду в Труро и не вернусь до утра.

Когда Джейсон ушел, Стивен сказал:

— Я как раз собирался тебе рассказать, мое сердечко, что хочу лично договориться о грузе ковров и циновок с Калвертом. Он думает, что может поторговаться, но я тоже готов в это сыграть. А еще мне нужно повидаться с сэром Джорджем насчет купчей на землю и всякого такого.

— Он в Труро?

— Да. Надеюсь, Джейсон тебя не побеспокоил.

— О нет, совершенно.

— Я делаю для него, что могу. Но его присутствие напоминает о том, как неправильно я поступил, не рассказав тебе о нем, и потому его общество доставляет неудобства.

Он отправился в Труро на ялике, вверх по реке, и пришвартовался к городской пристани — при хорошем ветре так было быстрее, чем по суше, к тому же Стивен так и не обзавелся первоклассной лошадью. По пути он пожалел, что не взял с собой Джейсона. По правде говоря, парнишка ему нравился. Наверное, это вполне естественно, когда обнаруживаешь взрослого сына, которого ты в последний раз видел ноющим младенцем, да еще такого похожего на тебя.

В поведении Джейсона не было ни намека на обиду за то, что его бросили, только радость от встречи с отцом. И восхищение. Он восхищался Стивеном, и тот грелся в лучах этого восхищения, как под летним солнышком. Джейсон был бóльшим романтиком, чем Стивен когда-либо. Прочитанные книги — «Путешествия Кого-то-там», «Пираты открытого моря» и «Корсары Берберского побережья» — нарисовали для него слишком романтичную картину морской жизни. Стивен, начавший свою недолгую карьеру торговца с весьма рискованного предприятия и многократно нарушавший закон, на пылкие расспросы сына пытался отвечать как законопослушный консерватор. Джейсон же считал каперство естественным призванием любого честолюбивого человека, а контрабанду — подходящим побочным доходом, полагая, что его новоприобретенный отец знает об этом всё.

Его новоприобретенный отец и правда знал об этом всё. Вот парадокс. Война закончилась слишком рано.

Отсутствие детей у них с Клоуэнс он не считал проблемой — всему свое время, нет нужды суетиться и волноваться. Но их отсутствие частично восполнялось появлением Джейсона.

Клоуэнс так хорошо это восприняла, да благословит ее Господь. Но Стивен ходил по натянутому канату, его могло погубить одно неосторожное слово.

Тем вечером он встретился с братьями Калвертами, поторговался с ними, они наконец ударили по рукам, потом он поужинал и переночевал на постоялом дворе «Бойцовый петух». Встал он рано и зашел к Джорджу в девять.

Джордж тоже хорошо выспался, а все его предприятия процветали. Накануне вечером Урсула была нежной и внимательной, а утром перед уходом обняла его и поцеловала. И потому он поприветствовал Стивена без каких-либо признаков недовольства. Он вряд ли мог быть более приветливым, потому что отношения с этим молодым человеком уже начали порядком его раздражать. Мало того, что Каррингтон женат на Полдарк, так еще и ведет себя слишком вольно (можно сказать, вообще никакого воспитания), слишком высокого мнения о собственных способностях, слишком самоуверен и от малейшего поощрения весь из себя исходит. И естественно, Харриет делает вид, что он ей нравится.

Но всё же именно Джордж стоит за превращением Стивена Каррингтона практически в одночасье в потенциально процветающего коммерсанта.

В то первое утро, когда они встретились в кабинете над банком, Джордж еще не отошел после ужасной ссоры с сыном по поводу его женитьбы на Селине Поуп, и ему пришла в голову циничная мысль поставить на ноги этого молодого человека вместо Валентина. Теперь он держал Каррингтона на расстоянии — до сих пор тот казался неплохим вложением, скорее всего, так и останется. Но если он переступит границы, которые мысленно установил Джордж, то быстро получит от ворот поворот.

В то утро предстояло подписать несколько документов, и потому вызвали Гектора Трембата. Этот высокий, худой, молодящийся и жеманный стряпчий пятнадцать лет назад получил то, что осталось от практики Ната Пирса, и с тех пор верой и правдой служил Уорлеггану (Росс теперь обращался к Барринтону Бердетту). Он получил хорошее воспитание и обладал приятными манерами.

Документы подписали и заверили. Стивен Каррингтон стал официальным владельцем четырех акров земли рядом с Пенрином и дома, строительство которого банк Уорлеггана и Уильямса собирался профинансировать. Они выпили по бокалу канарского, и Стивен заговорил о надеждах вовлечь одно свое судно в торговлю гранитом. Он прекрасно знал, что Джордж может решить это дело в его пользу одним взмахом пера, но Джордж, зная, что Стивен знает, не был к этому склонен.

Под конец они пожали друг другу руки, и Стивен ушел.

— Целеустремленный молодой человек, сэр, — почтительно произнес Трембат.

«Он бы нравился мне больше, если бы обладал твоим почтением», — подумал Джордж. Но только хмыкнул и склонился над бумагами на столе.

— Одно меня поражает, если можно так сказать, — продолжил Трембат. — Мне просто пришло в голову...

— Продолжайте, продолжайте.

— Вы помните, сэр Джордж, как послали меня к мистеру Роузу, привезти его из Лискерда, чтобы он мог опознать... опознать...

— Разумеется, помню! Я же не старый маразматик, чтобы забывать такие важные вещи! Так о чем вы?

Кадык Трембата дернулся, когда он нервно сглотнул.

— Я не говорил вам, сэр Джордж, потому что в то время это казалось малозначительным, ведь мистер Роуз собирался лично приехать и опознать людей, подозреваемых в ограблении дилижанса. А после его смерти это совершенно вылетело у меня из головы. Когда мы ехали в дилижансе из Сент-Остелла в Грампаунд, до того как у него начался приступ головной боли, он рассказывал о людях, с которыми в тот злосчастный день сидел в карете. И он сказал... он сказал, что особенно хорошо запомнил флотского лейтенанта. Как там его звали? Лейтенант Морган Лин, да, точно, лейтенант Морган Лин. Мистер Роуз сказал, что обратил внимание — у лейтенанта отсутствовал один клык. Простите, если я поднимаю бурю в стакане воды, но этим утром, при разговоре с мистером Каррингтоном, это стало очевидно. То есть, ну, вы понимаете, о чем я, что он... что у него...

— Не хватает одного клыка, — подхватил Джордж. — Я заметил.

— Так значит, не было нужды об этом напоминать! — облегченно выдохнул мистер Трембат. — Прошу прощения.

— Я заметил отсутствие зуба у мистера Каррингтона, — тихо произнес Джордж. — Но не знал, что мистер Роуз заметил то же самое у лейтенанта Моргана Лина.

— Вот как. Понимаю. Что ж, хорошо.

— Что ж, могу я кое-что вам посоветовать, Трембат? Если вы хотите и впредь вести со мной дела, пожалуйста, никогда не забывайте сообщать мне о подобных вещах. Не позволяйте им вылетать из головы. Это неподобающая черта для стряпчего. И если подобное повторится, мне придется искать нового стряпчего.

— Да, сэр, — произнес вспотевший Трембат. — Простите.

— А вы не припоминаете, мистер Роуз говорил, какой именно зуб у него отсутствовал — правый или левый?

Трембат задумался.

— Кажется, левый.

— И у мистера Каррингтона отсутствует левый.

— Именно так, — сказал мистер Трембат, нервно потирая ладони. — Именно так.


Глава десятая


I

Наступил день рождения Кьюби. Ей исполнилось двадцать три, на десять месяцев меньше, чем мужу.

Джереми решил устроить праздник в ее честь. Когда она спросила, могут ли они это себе позволить, Джереми ответил, что они всегда могут позволить себе предметы первой необходимости, а празднование дня рождения любимой супруги — самая насущная необходимость на свете.

Он устроит ужин на десять человек в их любимом ресторане «Англетер» и пригласит туда ближайших друзей, появившихся у них в Брюсселе. В числе особых друзей был Фредерик Бартон из Тивертона, тоже лейтенант. Еще Джон Питерс, сын фермера, недавно женившийся на бельгийской девушке с труднопроизносимым именем, которую называли просто Денке. И Дэвид Лейк, знакомый Валентина по Итону. И еще трое мужчин и две девушки. Праздник начался оживленно и не выдохся до самого конца.

Джереми теперь знал, какие блюда предпочитает его жена, и заранее сделал заказ в ресторане. Они отведали пирожков с яйцами всмятку и креветками; котлеты из ягненка с гарниром из петушиных гребешков и куриной печени; затем голубиный пирог со шпинатом и сливками, а также французский открытый яблочный пирог. Выдержанное рейнское вино пили бутылку за бутылкой. А потом заказали орехов, пирожных и сыр. Они просидели за столом с восьми вечера до полуночи, болтали, смеялись, спорили, сплетничали. В десять Джереми встал и поднял тост в честь Кьюби, которая покорила его сердце четыре года назад, а четыре месяца назад принесла в его жизнь радость, вручив ему свою жизнь.

Демельза наверняка удивилась бы сердечности и чувству, с каким говорил ее сын, учитывая, что тот привык прятать свои переживания за маской дружеской беззаботной легкомысленности.

Но и сами Тревэнионы не меньше бы удивились, когда Кьюби, из которой клещами приходилось вытаскивать ответы, поднялась и, откинув волосы, тихо произнесла: 

— В декабре я стала частичкой Джереми. И для меня не существует на свете иной жизни.

Разумеется, не обошлось без подарка. Это была рубиновая брошь, украшенная мелкими бриллиантами. 

— Безумие, — с трудом вымолвила Кьюби. У нее перехватило дыхание, ведь она знала, что они и так в долгах. — Но прекрасное безумие. Я так сильно люблю тебя, Джереми.

Он накрыл ее ладонь, так что каждый палец лежал на ее пальце, как на клавишах фортепиано. Возбуждающая ласка.

— Позже расскажешь.

К одиннадцати большинство гостей развеселились и опьянели. Обсуждали пошлость пруссаков, бесполезность бельгийцев, вероломство французов, беспощадность русских, ненадежность австрийцев, измену ирландцев, хвастовство американцев, а сверх всего полную негодность англичан.

Каждый гость праздника опирался на какие-то воспоминания, подтверждая все эти мнения, каждое из которых казалось смешнее предыдущего. Смех стал еще громче, когда заметили появление молодого офицера по имени Карлтон с неизвестной девицей. Он помахал рукой, и они помахали в ответ. Дэвид Лейк знал его лучше остальных и подозвал. И тут ресторатор отвел их к столику в другом конце зала. Карлтон усадил девушку, извинился перед ней и подошел.

Группа обменялась с ним шуточками, а он поздравил Кьюби с днем рождения.

— Кстати, вы не слышали? — спросил он. — Нет, вряд ли вы знаете. Недавно стало известно, что Бонапарт высадился во Франции.

Эти вести отрезвили двух-трех человек за столом, а остальные слишком развеселились, чтобы отнестись к этому серьезно.

Нет, Карлтон не знал подробностей. Лишь то, что Бонапарт высадился где-то на юге. Они получили новости посредством нового семафорного телеграфа. Каким-то непонятным образом Наполеон удрал с Эльбы. Он же обещал вернуться, когда расцветут фиалки. Что ж, прошу прощения, но я должен присоединиться к моей милой Клотильде.

Когда он ушел, разговор продолжился, но непосредственность исчезла.

— Представьте себе, — заговорил Дэвид Лейк. — Старина Бони вернулся. Но это просто пустяки. Любопытно, на что он рассчитывает?

— Вряд ли он может на что-нибудь рассчитывать, — вступил в разговор Бартон. — Еще не прошло и года, как его изгнали. Говорят, по пути на Эльбу ему пришлось сидеть в закрытом экипаже, все свистели и плевали ему вслед. Даже собственные генералы от него отреклись.

— Это может означать начало гражданской войны во Франции, — высказался Джон Питерс.

— Сомневаюсь. У него нет сторонников. А где сейчас Носатый? Разве он не посол в Париже?

— Нет, он в Вене, — объяснил Джереми. — На Конгрессе. С Талейраном, Меттернихом и остальными. Мои родители сейчас в Париже. Я попросил отпуск, чтобы приехать к ним на Пасху

— Можешь пока забыть о своих планах, мой мальчик. Тут уж точно поднимется легкая паника, раз старина Бони разгуливает на воле. Пока его не схватят и не отправят обратно на Эльбу с веревкой на шее.

— Веревку еще тогда надо было обмотать вокруг шеи и затянуть потуже! — воскликнул другой гость. — Еще в прошлом году, когда мы его поймали. Или засунуть в мясорубку, как вам? Навсегда с ним разделаться, чтобы не сеял смуту!

После ужина все прошли в танцевальный зал и танцевали до трех ночи. Когда Джереми с Кьюби добрались до своей комнаты, на часах было без двенадцати минут четыре. Огонь в спальне почти догорел, поэтому Джереми спустился вниз за дровами, чтобы вновь разжечь камин.

— Не трогай ни единой пуговицы, — обратился он к Кьюби. — Я все до одной хочу расстегнуть сам.

Что он и сделал при мигающем свете пламени. Когда оба полностью разделись, она подошла к кровати и легла, пока Джереми одновременно целовал и ласкал ее. Казалось, из ее темных глаз с длинными ресницами исходит свет.

— Это не похоть, — проговорил Джереми, — это любовь.

— Только любовь, — ответила Кьюби и взяла его лицо в ладони.


Глава одиннадцатая


I

Вести достигали Парижа не сразу, а когда наконец дошли, то поначалу не возымели никакого действия. Король сидел на троне. Бурбоны правили Францией. За пределами границ могущественные армии могущественных королевств не позволят вновь перевернуть мир с ног на голову. Во дворце первыми услышали новость, что Бонапарт покинул Эльбу; многие считали, что он отправился в Африку или искать убежища в Египте. И только четвертого марта семафорный телеграф подтвердил, что Наполеон во Франции и движется с побережья, по пути выступая с заявлениями.

Пятого марта у лейтенанта Хавергала истекал срок парижского отпуска, ему предстояло вернуться в свой полк в Лувен. Он пригласил миссис Кемп, Изабеллу-Роуз и Генри посетить Ботанический сад. Демельза убедила Росса ничего не говорить юноше, и поскольку это его последний день в Париже, она их отпустила.

Сад находился далеко, по другую сторону Сены, поэтому Хавергал нанял экипаж. Там оказался не только ботанический сад, но и большой зоопарк, который особенно понравился Генри и Белле, ведь она ни разу в жизни не видела живых слонов, не говоря уже о других необычных существах, выставленных на обозрение. Волки, пантеры, гиены, дикобразы, олень, газель, лоси и аж шесть львов, при одном из них жила собака в качестве питомца. Куда бы ни направился огромный зверь, маленький терьер-полукровка преданно бегал за ним, а иногда лев высовывал большой язык и облизывал голову песика, после чего терьер опрокидывался на спину и весело лаял.

Поскольку Генри лазил куда вздумается, миссис Кемп целиком сосредоточила внимание на нем, и у Кристофера появилась куча времени, чтобы поболтать с маленькой певуньей.

— Видишь вон того медведя, — указал он, — с белым пятнышком на морде. Его называют месье Бертран.

— Откуда ты знаешь? А почему?

— Говорят, несколько лет назад за ним ухаживал месье Бертран, и однажды кто-то кинул несколько франков в клетку. Бертран решил войти и подобрать их, но медведь ждал и поймал своего кормильца, сжав в медвежьих объятиях до смерти. После чего медведя стали звать его именем.

— Уф! — поморщилась Белла. — Какая жуткая история! Ты знаешь одни ужасные истории. Неужели французов это развлекает? Что за странный народ!

— Уж точно ничем не хуже нас, потому что англичане упиваются медвежьей травлей.

— Но разве они не странные, Кристофер, разве нет? Ты только посмотри на них. Вон, взгляни на тех двоих в узких коричневых панталонах, на тонких ножках и с раздутыми животами. Разве они не похожи на лягушек? Глядишь, вот-вот подпрыгнут, как лягушки!

— Кое-кто зовет их лягушатниками, — согласился Кристофер. — Лягушатниками называют именно французов. Я думал, это из-за того, что они их едят, но ты права — они напоминают лягушек!

Они пошли дальше. Белла что-то напевала себе под нос.

— Что за мелодия? Скажи слова.

Услышьте, как страна стенает

Под гнётом страшной солдатни,

В ваш дом врываются они,

И дочь, и матерь убивая!

— А я ведь не знал слов.

— Меня научил наш слуга Этьен.

— Это чуть ли не изменническая песенка, моя милая.

— Именно поэтому я напеваю ее с закрытым ртом.

Оба рассмеялись.

— Болтовня о лягушках, — продолжил Кристофер, — напомнила мне старого директора школы в Чартерхаусе. По фамилии Лягмор. Само собой, его называли Лягушкой. Или Плеткой, потому что он порол учеников за малейшую провинность. Его страшно ненавидели за то, что он преследовал человека по имени Грин, умного, мягкого и понимающего. Но однажды мы отомстили Старой Лягушке. Давай-ка поглядим на вон тех чудных пташек.

— Нет, расскажи, что случилось, Кристофер. Умираю от желания узнать.

— И как сильно тебе хочется узнать? Вот настолько? — Кристофер показал крохотную щелочку между большим и указательным пальцем.

— Вот настолько, — ответила Белла и расставила руки пошире.

Он восхищенно смотрел на нее.

— Да, и узнаешь. Это в твоем характере, милая. У меня не такой нрав, малышка. По-моему, ты восхитительна.

— Тсс — шепнула Белла, — рядом миссис Кемп.

Но она взяла его под руку, когда они подошли к попугаям.

— Итак, — начал Кристофер, — мы с одним парнем по имени Фландерс посчитали, что нам следует раздавить Лягушку. Когда директор из своего кабинета шел в классные комнаты на верхнем этаже, ему предстояло открыть запертую дверь, к которой только у него были ключи. Но в тот день, когда он направился к двери, он не смог отпереть замок ключом и понял, что там застрял осколок пули. Тогда гадкому человечишке пришлось отступить, спуститься по личной лестнице и вновь подняться, чтобы таким долгим путем добраться до верхнего этажа, а он когда добрался, то был похож на огнедышащего дракона. И вся школа наблюдала, как он проходит по залу и поднимается по лестнице к кафедре, где он обнаружил, что дверь заклинило и он не может войти.

— Как же смешно! — захохотала Белла.

— Однако же, чтобы не отставать от графика, он чуть отступил и, опершись рукой о дверцу, перепрыгнул ее и вошел в свое святилище. Он ослепил взглядом аудиторию и заявил: «Наглых щенков, устроивших все это представление, накажут самым суровым образом розгами, я займусь этим лично». После чего сел и понял, что сможет встать только в том случае, если порвет шелковые панталоны, которые приклеились к стулу.

— Изабелла-Роуз! — неодобрительно проворчала миссис Кемп. — Нельзя так громко смеяться. Леди так себя не ведут.

Белла захлебывалась от хохота. 

— Простите, миссис Кемп, но лейтенант Хавергал рассказывает страшно смешные истории!

Позже, когда они улучили момент и остались вдвоем, перед тем как покинуть сад, Кристофер сказал:

— Завтра я отправляюсь в Лувен. Печально расставаться. Но поверь, я снова тебя найду, даже если для этого придется поехать в Девоншир.

— Корнуолл! — поправила Белла, но без негодования, как обычно в случаях, когда кто-то допускал подобную ошибку.

— Корнуолл так Корнуолл, хоть край земли. Ведь это край земли? Что там в шахтах добывают? Бриллианты?

— Медь и олово.

— А по-моему, и бриллианты.


II

Седьмого марта, которое выдалось в Париже туманным и холодным, газета «Вестник» опубликовала новости о прибытии Наполеона во Францию, и общественность Парижа впервые об этом узнала, хотя слухи ходили уже давно. Но мало что изменилось. Жизнь текла по прежнему руслу. Народ посещал театры и кафе и сновал по оживленным улицам, как обычно. В местечках наподобие кафе «Монтансье» недалеко от Пале-Рояля возникла новая подозрительная деятельность, но мнение этого недовольного меньшинства не принималось во внимание. Чудовище скоро арестуют и отправят обратно на его островок.

Тем вечером Полдарки и де ла Блаши ужинали вместе у Харди, а затем отправились в оперу на улицу Ришелье, чтобы посмотреть оперу Рамо «Кастор и Поллукс». После чего пошли в кафе-мороженое на Итальянском бульваре, где обычно толпились хорошо одетые люди, болтали, пили и смеялись.

Анри побывал у короля и сообщил, что, несмотря на отсутствие опасений, он и министры не полагаются на волю случая. На утреннем совете маршал Сульт, военный министр, один из самых значимых генералов Бонапарта, предложил ввести армию из тридцати тысяч человек в южные провинции, чтобы остановить наступление узурпатора. Граф д'Артуа, брат короля, примет командование, а в подчинении у него будут три французских маршала — Жак Макдональд, Лоран де Гувион Сен-Сир и Мишель Ней. Последний лично встретился с его величеством и пообещал привезти Бонапарта в железной клетке. Также отправили сообщение герцогу д'Ангулему в Бордо, приказывая ему незамедлительно отправляться в Ним.

И все равно у де ла Блашей были сомнения. Как только Бонапарт соберет армию, может начаться гражданская война. Большинство офицеров верны Людовику, но на обычных солдат рассчитывать нельзя. Многие позабыли о скверных временах правления Бонапарта, а помнили только хорошие. Анри выражал уверенность, но беспокоился. Жоди тоже тревожилась.

— А ты, Росс? — спросила она чуть улыбаясь, но с распахнутыми погрустневшими глазами. — Как ты доложишь об этом премьер-министру?

— Я не слишком полагаюсь даже на офицеров. Гастон Руже, я уверен, никогда не предаст короля, но есть другие, с которыми я беседовал и как-то не слишком полагаюсь на их верность.

— Ты больше не виделся с Фуше и Тальеном? — спросил Анри.

— Дважды видел их на приемах, — ответил Росс, — но мы избегаем друг друга

— Будь осторожен, друг мой, — посоветовала Жоди, — таких врагов надо остерегаться.

— Но разве они бонапартисты?

— Они начинали как якобинцы. Теперь подчиняются обстоятельствам. Но Фуше получит больше влияния при Бонапарте, чем сейчас, а ведь теперь ему известно, как я сражалась с ним и его приспешниками при Наполеоне. Тогда он не знал, иначе не оставил бы меня в живых. Но при короле он бессилен.

— Но ведь они устраивают новую революцию в Лилле, чтобы посадить на трон сына Бонапарта.

— Могу сказать, что теперь власти полностью об этом осведомлены. Мятеж должен начаться на этой неделе. Не знаю только, изменит ли появление Наполеона их планы, или это наоборот, часть замысла.

Демельза пыталась понять смысл разговора, который шел то на английском, то на французском. 

— Но если король знает о заговоре, почему их не арестуют?

— Потому, дорогая, что пока они не сделают ход, у нас нет доказательств против них, а еще потому, что Фуше слишком влиятельное лицо, чтобы арестовывать его по подозрению.

— Руже пригласил меня на следующей неделе посетить штаб его корпуса в Осере, — сказал Росс. — Я побывал там в феврале, как тебе известно, и многое узнал от офицеров, с которыми там познакомился.

Жоди пожала плечами.

— На следующей неделе мы уже составим обо всем полное представление.

— Надеюсь, туман рассеется, — сказал Анри. — Сегодня телеграф не работал, а нам важно знать о происходящем на юге.


III

В отличие от Франции, в Корнуолле день выдался погожим, с изумительной видимостью. Ливни смыли снег и сделали воздух таким влажным, что в нем не осталось ни пылинки, ни дыма. Всё было видно на многие мили. Нельзя сказать, что это сильно повлияло на помещения Банка «Уорлегган и Уильямс» в Труро. Окна как всегда были тщательно вымыты, но, как и подобает для здания, где высшая ценность — безопасность, были маленькими и закрыты железной решеткой. Солнце всё равно тайком проникало, но не считалось приоритетным клиентом.

Когда около пяти пополудни Джордж вошел в небольшую контору за основным залом, главный клерк Фредерик Ландер тут же вскочил. Ландеру было сорок шесть лет и, к сожалению, он обладал гнилыми зубами и несвежим дыханием, но Джордж мирился с этим, превозмогая отвращение ради финансовой хватки Ландера.

— Сэр?

Джордж потеребил гинеи в кармашке для часов и уставился на клерка, не вполне понимая, как лучше объявить о цели своего появления.

— Один из наших клиентов — мистер Стивен Каррингтон.

— Да, сэр. И вполне преуспевает, должен признаться.

— Не сомневаюсь. И главным образом благодаря нам. Как вы знаете, он появился у нас около полугода назад и передал свои дела в наши руки. С тех пор он преуспел.

Ландер слизнул налет с зубов.

— Да, сэр.

— Когда он придет, — сказал Джордж, — напомните ему, что его финансовые записи слишком примитивны и сведены к минимуму.

— Именно так, сэр. Я помог ему с этим справиться, как вы просили. Вообще-то раньше это были просто записи в блокноте, да и тех немного. И никаких попыток подвести баланс или записывать детальные расходы. Но с тех пор, с нашей помощью, записи улучшились.

Солнечный зайчик заиграл на счетной книге и попал на серую щеку Джорджа. Он отвернулся.

— Тщательно просмотрите его счетные книги. И до его прихода к нам, но в особенности после. Изучите каждую запись на предмет каких-либо неточностей.

— Да, сэр.

— И если они там есть, найдите их.

— Разумеется, сэр.

Повисла пауза.

— Насколько я понимаю, мистер Каррингтон не особо ладит с цифрами, — произнес Джордж.

— На среднем уровне, сэр, как я полагаю. Он очень... хваткий, так сказать, и обладает чутьем на зарабатывание денег. Но, разумеется, я ему помогаю и советую, как вы просили, сэр, так что, скорее всего, в его нынешних счетных книгах нет серьезных ошибок, сэр.

— Видимо так. Видимо так. Но вы уверены, что сведения, которые он вам дает, полностью соответствуют действительности?

— Не то чтобы уверен, сэр. Но не думаю, что он намеренно вводит нас в заблуждение. Он не слишком терпелив, да и времени для записи каждой детали у него не хватает. Чтобы записать всё черным и красным по белому, так сказать. Для этого нужен полноценный клерк.

— В общем, займитесь этим. Я хочу, чтобы вы не пожалели на это времени.

— Как раз на прошлой неделе, — сказал Ландер, — он заключил контракт только на основе устных договоренностей и пожав руки. Подвести итоги он собирался позднее. Вы желаете...

— Посмотрите, что вы сумеете обнаружить, — нетерпеливо оборвал его Джордж. Лучше, чтобы не возникло никакого непонимания.


IV

Французское светское общество, точнее сказать, англо-французское светское общество, по крайней мере его часть, имеющая связи при дворе, посчитало Росса и Демельзу приятной парой, они посетили несколько приемов, иногда вместе, иногда раздельно. Демельза вместе с Эмили Фицрой Сомерсет отправилась к грозной мадам де Сталь. Собралось блестящее общество, включая ее тайного мужа, Альбера де Рокка, и дочь Альбертину. Поначалу Демельза пришла в ужас, но ради нее беседа весь вечер велась на английском, и Жермене, как называли мадам де Сталь ближайшие друзья, явно понравилась живая и остроумная Демельза.

Мадам де Сталь заявила, что если по какому-то неудачному стечению обстоятельств Наполеон снова получит контроль над Францией, это будет означать конец свободе.

Тем же вечером Росс поехал с Чарльзом Баготом в Пале-Рояль. В огромном здании с пятью внутренними дворами когда-то жили герцоги Орлеанские, а в последнюю четверть века оно служило местом для самых низменных удовольствий. Несмотря на близость к Лувру, дворец был окружен лабиринтом узких улочек и переулков и считался центром разврата. Приличные женщины туда не заглядывали, но Багот сказал, что мужчина, посещающий Париж даже с самой серьезной миссией, не может не провести здесь хотя бы один вечер.

Первый этаж представлял собой аккуратную вереницу магазинов и прилавков, а также бесчисленных ресторанов, кафе и питейных заведений. Внизу протянулись обширные винные погреба, залы для карточных игр, бильярдные, танцевальные залы и пивные. На втором этаже — залы для игры размером побольше и бордели, совершенно открытые всем взглядам. Верхний этаж главным образом занимали проститутки, но вообще-то они были повсюду. Кругом шумели, ссорились, потели клоуны, везде обнаженные тела, пьяная солдатня, нищие и карманники. Неудивительно, что теперешний герцог Орлеанский не предъявлял свои права на дворец.

В этот вечер случилось единственное неприятное происшествие — пьяный гренадер наступил Россу на ногу, а вместо извинений намеренно поставил подножку. Казалось неизбежным, что они обменяются визитками и назовут секундантов, но Росс, изменив собственным привычкам, многословно извинился и настоял на покупке французу выпивки, так что всё закончилось мирно. Они покинули француза смеющимся, но громко твердящим про le sale Anglais [11].

Когда они оказались вне пределов слышимости, Чарльз Багот произнес с намеком на упрек:

— Вы отлично выпутались. Эти болтающиеся без дела офицеры не могут придумать ничего лучше, чем затевать ссоры и стрелять друг в друга.

— Такие инструкции я получил, — ответил Росс.

В воскресенье их пригласили на ужин к графине де Жорда в ее апартаменты на улице Клиши. Росс рассказал о приглашении Жоди де ла Блаш, как и о многом другом, и та сказала:

— Я знаю ее только понаслышке и никогда не встречала. В Париже много подобных людей. У нее нет титула, это просто для вида. Как вы уже поняли, в Париже нынче титулы в чести, просто нельзя позволить себе обходиться без титула.

— Но ты всё же отказалась от своего.

Жоди потеребила кольцо де Сомбрея.

— Это был австрийский титул. А в Париже де ла Блаш может обойтись и без титула.

Росс склонил голову.

— Есть ли веские причины отказаться от ужина у этой дамы, не считая того, что предположительно она куртизанка?

— Она не столько куртизанка, скорее авантюристка, нанятая другими авантюристами, чтобы соблазнять неосторожных. После ужина вас пригласят поиграть в карты, а они всегда меченые.

Росс переглянулся с Демельзой.

— Мы приняли приглашение, но можем найти предлог... — А потом обратился к Жоди: — Там будут офицеры?

— О да, безусловно.

— Значит, скорее всего, будут говорить о Бонапарте... А я пытаюсь получить все возможные сведения... Не лучше ли мне пойти без Демельзы?

— Нет, — отозвалась Демельза.

И они пошли вместе.


V

Хозяйка выглядела элегантно в узком платье с черными блестками и страусиными перьями. Она любезно обходилась со всеми гостями, тоже титулованными и состоятельными, из армии и флота, с которыми Полдарки прежде не встречались.

Еще один красивый дом с двумя прилегающими друг к другу комнатами: столовой и игорным залом. Серебряные канделябры освещали каждый конец обеденного стола, накрытого дамасским шелком, а на нем стоял лиможский фарфор и старинное серебро. Говяжье филе, дичь, домашняя птица, ветчина, язык, омар, салаты; консервированные овощи и сладости, взбитые сливки, желе, фрукты. Комнаты казались больше из-за зеркал и зеркальных подсвечников с зажженными свечами; темно-красный и золотистый бархат украшал камины; люстры на потолке, казалось, блестели больше от хрусталя, чем от свечей.

Перед ужином и во время него, как и ожидал Росс, все говорили только о Бонапарте. Всех занимало его появление, но поскольку туман так и не развеялся, точных сведений добыть пока не представлялось возможным. Говорили, что он достиг Гренобля, проходит две сотни миль в неделю и не сделал ни одного выстрела. У ворот Гренобля, столкнувшись с войсками под командованием враждебных ему офицеров, которые приказали открыть огонь, он вышел вперед и крикнул: «Солдаты Пятого линейного полка, вы меня узнаете?». А когда стало понятно, что они его узнали, распахнул шинель, направился к ним с улыбкой и предложил застрелить своего императора. Те единодушно сложили оружие и присоединились к нему.

Одни утверждали, что сейчас у Бонапарта в распоряжении войско из четырех тысяч солдат, другие — что из восьми тысяч. В любом случае, все эти события случились уже несколько дней назад. А что насчет Лиона, административного центра департамента Рона, находящегося всего в восьмидесяти милях от Гренобля, где роялистами командует граф д'Артуа, брат короля? Говорят, Наполеон по пути натолкнулся на сопротивление и повернул на юг.

Шли разговоры о вспыхнувшем восстании в Лилле под руководством генерала Лефевра-Денуэтта, который теперь продвигается к столице...

Но в основном царило радостное настроение — не без помощи сухого, прохладного и покалывающего шампанского, поданного перед ужином, во время и после. Вскоре после ужина толпа плавно перетекла в игровой зал, где в центре красовался длинный овальный стол для азартных игр, «красное и черное» по одну сторону и рулетка по другую. Прехорошенькая девица-француженка подошла к Россу, и тот позволил отвести себя к игровым столам. Они с Демельзой так и задумали — он должен прикинуться простофилей; но она все же предпочла бы, чтобы девица оказалась менее сногсшибательной.

С самого начала они заметили герцога Отрантского, который на этот раз пришел без Тальена. Они старались избегать герцога, но у игрового стола столкнулись с ним лицом к лицу.

— Сэр Росс, — сказал герцог монотонным голосом священнослужителя. — Вы все еще в Париже?

— А вы полагаете, мне следует находиться где-то еще?

Это была их вторая встреча и беседа. Росс с беспокойством посмотрел на цареубийцу, былого лидера якобинцев, который благодаря совершенным навыкам интригана пережил натиск революции, диктаторства, реставрации монархии и продолжал оставаться у власти.

— Мои сведения весьма точны, — произнес Фуше, поклонившись Демельзе. — Мне доложили, многие англичане готовятся к отъезду из Парижа, если уже не уехали. Я так понимаю, герцогиня Веллингтон собирается отбыть завтра.

— Вы намекаете, что англичанам опасно оставаться в Париже?

— Я ни на что не намекаю, сэр. Я просто наблюдаю и заметил, что уезжает из страны больше людей, чем приезжает. Полагаю, нельзя совершенно отметать возможность, что Наполеон может вновь захватить Францию — избави Боже! — и англичане натерпятся от него, как раньше. Так считает ваш посол, который посоветовал соотечественникам покинуть страну.

— А что если другой мятеж окончится успешно?

— Другой? — глаза Фуше, напоминавшие Демельзе лисьи, затуманились. — А, вы про то восстание генерала Денуэтта? Если римского короля посадят на трон, наступит эпоха регентства, и я надеюсь в этом поучаствовать. Могу заверить вас, что в таком случае англичанам бояться нечего!

— А французам? — спросил Росс. — Сторонникам монархии?

— Что ж, — Фуше пожал плечами. — Мне не привыкать жить в разных условиях; а им что мешает привыкнуть?

— Вероятно, не все умеют так же, как вы, приспосабливаться к обстоятельствам. — Заметив, насколько Фуше не понравилось это высказывание, Росс добавил: — Многим не предоставили такой возможности.

— Я не вполне вас понимаю.

— Учтивость запрещает мне напомнить вам о бойне в Бретани, где бессчетное число женщин и детей казнили на гильотине.

— Странный вид учтивости, сэр, — улыбнулся Фуше. — Как будто вы желаете оскорбить, делая вид, что все совсем наоборот. Это такой английский обычай?

— Английский обычай, — отчеканил Росс, — выражать неприятие к цареубийцам. 

         Он отошел.

— Росс, — прошептала Демельза, — не следовало так говорить! Ты же обещал! Он очень опасный человек.

— Которому место в тюрьме, — проговорил Росс, вытирая взмокшие от ярости ладони. — Так и случится, если Бурбоны укрепят позиции и восстание потерпит провал.

— А если мятеж удастся? — спросила Демельза, а восхитительная француженка ухватилась за его рукав.

Они сыграли, но Росс был слишком опытным картежником, чтобы проиграться. Двое сидящих рядом военных обменивались за игрой новостями и предположениями, Росс внимательно прислушивался и принимал всё к сведению.

Какое-то время Демельза наблюдала за игрой, затем подошла к столу, где подавали кофе. Ей нравилось шампанское — в отличие от большинства вин оно поднимало настроение, а не утяжеляло голову — но вскоре у нее пересохло во рту и стала мучить жажда. Как сказала бы Пруди, пересохло во рту, как у одноглазой гусыни. Так что она выпила чашку кофе. Французы умеют готовить кофе. В Корнуолле редко его пили, отныне его станут пить в Нампаре гораздо чаще.

Она подумала о захворавшем Генри. До сих пор перемены в питании и обстановке не настолько сильно на него повлияли, но сегодня он капризничал и привередничал. Демельза на всякий случай взяла с собой кучу разнообразных порошков и сиропов Дуайта, надеясь, что какой-нибудь ему поможет. Хвала небесам за миссис Кемп, которая оставалась непримиримой во время их пребывания в стране, не одобряя все французское, но постепенно привыкла, сама того не заметив. Миссис Кемп являла собой крепкую и прочную корнуольскую основу, к которой можно вернуться или положиться на нее.

Она хорошо справлялась и с новым настроением Изабеллы-Роуз. Как можно догадаться, Изабелла-Роуз тоже приболела. Два дня после отъезда лейтенанта Хавергала она почти не ела, ковырялась в тарелке, жаловалась на головные боли, по малейшему поводу готова была разрыдаться. Росс не обладал великим терпением с капризными детьми, поэтому хорошо, что большую часть времени он проводил с Анри де ла Блашем в парижских казармах.

Само собой, это первая любовь. Демельза прекрасно знала ее признаки. Печально, что любовь пришла к Белле так рано, потому что в таком возрасте нет надежды на благоприятный исход. Хотя, может, оно и к лучшему. Первая любовь ужасна для девушки, да и для юноши. После этого, вероятно, так плохо уже не будет, Изабелла-Роуз справится, и у нее появится иммунитет.

По правде сказать, она уже справлялась. Демельза слышала, как сегодня она напевала себе под нос; удивительно, как все отсутствующее быстро забывается, подобно цветочному саду, откуда улетел шмель.

Этим утром, на мессе в часовне Тюильри, они видели короля Людовика. Почетным гостям позволялось сидеть в Маршальском зале и смотреть, как король идет в часовню. С обмотанной бинтами ногой он двигался неуклюже, ему помогал паж; но сам он выглядел радостным, здоровым и счастливым; король кивал англичанам и другим гостям. Как побежденный узурпатор с дурной славой может сбросить его с трона?

А как там Дуайт с Кэролайн? Если они слышали о побеге Бонапарта, то решатся ли теперь покинуть Англию? Разве Бонапарт не отнесся особенно радушно к английским ученым, таким как сэр Гемфри Дэви, пригласив его встретиться с французскими учеными в самый разгар ожесточенной войны? Так что даже если и случится невероятное...

Демельза завела беседу с двумя красивыми юношами-французами, чьих имен не знала. Она немного подучила французский, чтобы ее понимали двое домашних слуг, но когда дело касалось светского приема наподобие этого, ее языковые познания оказались скудными, и Демельзе пришлось помогать юношам справляться со своим ломаным английским.

Тем не менее, они делали успехи, и каким-то образом все трое стали обмениваться забавными репликами о Пале-Рояле, оба заверили ее, что там все далеко не так отвратительно, как болтают, и они с превеликим удовольствием покажут ей окрестности после пяти вечера.

У двойных дверей возникла какая-то суматоха, она распространилась от просторного фойе до игрового зала. Вошел человек в несоответствующей приему одежде, с мрачным лицом, в кожаном кителе, панталонах для верховой езды и сапогах, весь в грязи и пыли.

Послышался поток французских слов, которые Демельза не могла разобрать, а потом один из ее молодых спутников (тот, что повыше), наклонился, чтобы объяснить:

— Лион пал.


Глава двенадцатая


I

— Да, герцогиня уезжает этим утром, — сказал Фицрой Сомерсет. — Несколько преждевременная мера, разумеется, но если произойдут новые сражения, а они, несомненно, произойдут, если Наполеон продолжит наступать, то Париж перестанет быть безопасным местом для герцогини Веллингтон. Если что-то пойдет не так, она станет слишком важной добычей. Что касается людей, которые просто приехали отдохнуть, выбор остается за ними. Ней с двадцатитысячной армией остановит наступление Наполеона. И есть еще целый армейский корпус в Сансе.

— Кажется, гарнизон Лиона и отряды в окрестностях сдались без единого выстрела, — заметил Росс.

— Они не сдались, просто переметнулись на другую сторону. А какие у вас планы, Полдарк?

— Разумеется, я останусь. Думаю, депеши, которые я стану посылать домой, могут оказаться важными. В конце концов, эти непредвиденные обстоятельства придали хоть какой-то смысл моему присутствию.

— А ваша семья?

— Пока что останется со мной.

— Я не уверен насчет Эмили. Вы знаете, что она носит ребенка?

— Нет, не знал. Мои поздравления.

— Спасибо. Но в нынешних обстоятельствах я бы предпочел отправить ее домой. Если что-то случится, лучше, чтобы она была в безопасности.

— Разумеется. Нет ли у вас новостей о другом восстании?

— Что? А, вы про Лилль? Они потерпели крах. В воскресенье часть армейского корпуса выдвинулась из Лилля под командованием генерала Денуэта, выступая в поддержку короля Римского. Но их план встретил так мало энтузиазма, что ко вчерашнему вечеру от мятежников едва ли осталась одна бригада. Они рассредоточились в Фонтенбло. По крайней мере, хоть один кризис позади.

— А что Фуше? — спросил Росс.

— Фуше? — приподнял бровь Сомерсет.

— Разве не он стоял за восстанием?

— Я такого не слышал. А вы?

— Мне говорили.

— Интересно, знает ли обо всем король.

— Теперь, возможно, уже и знает.

Сомерсет взглянул на Росса.

— Ваша миссия свела вас со странными людьми...

Росс не ответил.

— Как бы там ни было, — заметил молодой дипломат, — я сомневаюсь, что против Фуше выдвинут обвинения. Будет сложно найти доказательства, да и сейчас, когда королю нужна максимальная поддержка, он побоится тронуть его и потерять доверие якобинцев. Не забывайте, что при Бурбонах у тех гораздо больше свободы, чем когда-то при Бонапарте.

— Знаете, меня снова пригласили в Осер в четверг.

— Вы не поедете?

— Может, и поеду. За два дня, разумеется, может произойти решающее сражение. Но из Лиона до Осера далеко, я посмотрел по карте. Почти двести миль. Армия не в состоянии двигаться так быстро, даже если не встречает сопротивления.

— Что ж, — сказал Фицрой Сомерсет, — погода улучшилась, и теперь мы будем получать новости быстрее. Надолго вы уезжаете?

— Если выехать в четверг, я окажусь в Осере в пятницу вечером. Пятничный вечер снова проведу в гостях у генерала Руже. Думаю, он захочет показать мне кавалерийские учения в субботу: я могу уехать в субботу вечером, и тогда окажусь дома вечером воскресенья.

— Надеюсь, в конюшнях, которые я рекомендовал, нашлась приличная лошадь?

— Превосходная, благодарю вас. — Росс поднялся. — Знаете, я только что понял — не будет никаких кавалерийских маневров. Разве что начнется наступление.

Когда он вернулся на улицу Виль-Левек, то принес с собой два письма, пришедших по дипломатической почте и переданных Фицроем Сомерсетом. Письма от взрослых детей.

Джереми писал:

Дорогие отсутствующие родители!

Надеюсь, вы счастливы и хорошо проводите время, сохраняя моральное достоинство среди безнравственности Парижа. У нас тоже все хорошо, и мы очень, очень счастливы. Год назад я бы не поверил, что такое возможно.

Вчера у Кьюби был день рождения. Я устроил праздник, на который пригласил нескольких друзей. Он закончился только перед рассветом, и все мы получили большое удовольствие. Она изумительная жена, и я продолжаю благословлять судьбу за то, что (не без поддержки матери и возмутительного призыва отца) сумел убедить ее сбежать со мной. Я очень хочу, чтобы вы узнали ее поближе как можно скорее, и счастлив, что в вашей парижской квартире найдется комната для нас, потому что в последнее время мы поиздержались. Вернее, поиздержался я, а Кьюби все это время пыталась удержать нас на плаву, дергая меня за руку, когда я тянусь за кошельком. Мы должны провести вместе по крайней мере неделю, чтобы я снова увидел своего подросшего братика и подергал Беллу за волосы. Вы не знаете, когда приедут Энисы? Будет вдвойне чудесно, если они тоже останутся в Париже на Пасху.

Вчера до нас дошли новости, что старик Бони сбежал с Эльбы и теперь снова во Франции. Бельгийцы поговаривают, что Англия специально позволила ему улизнуть. Можете себе представить более идиотские слухи? Другие думают, что он сразу же пойдет прямо на Брюссель, так что англичане уезжают. Уверен, вы располагаете более свежими новостями, но он наверняка выставит себя на посмешище. Возможно, сейчас он уже повержен, и его тень больше не нависает над нашими пасхальными каникулами.

Не сделали ли вы перед отъездом предварительных прогнозов прибыли от Уил-Лежер? Когда я был дома, тридцатый, сорок пятый и восьмидесятый уровни давали неплохую руду, так что я надеюсь на небывалые дивиденды, чтобы избавиться от долгов. Мне не терпится пожить дома подольше, чтобы тщательно вычистить здание подъемника — кроме насоса, который, разумеется, безупречно чист. Такова уж любопытная привычка горных инженеров — волноваться только о движущихся деталях.

Кстати, вы слышали о трагедии, случившейся в Ньюкасле, что в Дареме? Множество людей собралось посмотреть на открытие новой железной дороги на паровой тяге, которая перевозила вагонетки с углем к причалу. Двигатель взорвался, и десять человек погибли, а еще пятьдесят получили ужасные ожоги. Возможно, в армии мне даже безопаснее! Серьезно, некоторые люди так ничему и не учатся. Приятно было услышать, что «Таймс» в Лондоне скоро начнет печататься при помощи парового двигателя. Возможно, статьи станут более взрывными!

Кьюби сидит рядом со мной и, как и я, шлет вам свою любовь.

Ваш любящий сын,

Джереми


Клоуэнс писала:

Дорогие мама и папа!

Было просто замечательно получить ваше письмо и узнать, что вы благополучно разместились в комфортабельном доме. Как же вам повезло оказаться там! Я так вам завидую, а особенно Белле за то, что ей выпала возможность подучить французский. И возможность увидеть Париж после стольких лет войны!

Надеюсь, вы получили мое предыдущие письмо, в котором я говорила, как обрадовалась папиному решению принять титул. Это очень правильный поступок. Постепенно вы привыкаете к новым обращениям. Стивен говорит, что аж вытянулся дюйма на три от осознания, что его тесть — баронет.

Мы начали строить новый дом! Это так захватывающе, и я верю, что когда мы закончим, выйдет потрясающе. Стивен порой уезжает, но реже, чем обычно. Сид Бант за главного на «Леди Клоуэнс», а Эндрю — на «Шасс-Маре». Стивен так гордится «Адольфусом», что сейчас использует его для коротких рейсов во Францию и сам командует судном. Ему невыносимо надолго уезжать из Фалмута, но он спросил, не смогу ли я заменять его на время отъездов, и помочь с бухгалтерией, когда он дома. Разумеется, я с удовольствием займусь этим и вскоре начну заполнять коносаменты в трех экземплярах!

Но до этого вы уже вернетесь из Парижа и расскажите мне все о своих приключениях. Дуайт и Кэролайн с нетерпением ждут возможности присоединиться к вам, а я могу лишь мечтать, чтобы у нас со Стивеном отросли крылья и мы присоединились бы к семейному празднику.

Леди Харриет Уорлегган очень озабочена тем, что кто-то установил охотничий капкан в лесу недалеко от Кардью, один из ее догов сбежал несколько недель назад и попал в ловушку. Я случайно нашла его, когда возвращалась от Энисов в сопровождении Певуна Томаса, и мы принесли пса домой. Ему поставили на ногу лубок, но думаю, все пройдет. Ярость Харриет не знает границ. Она все еще пытается обнаружить, на ком лежит ответственность, и сузила круг поиска до Деворанов и Хиллов. (Разумеется, лорд Деворан не обидит и кролика, но Бетти способна на что угодно!). Склоняюсь к тому, что виновата она.

Как бы там ни было, в выигрыше оказался Певун, ведь Харриет подарила ему пять гиней и новый костюм. Не думаю, что он когда-нибудь видел подобные деньги — обратно он наверняка возвращался, приплясывая на снегу и распевая дискантом. Он держится намного лучше с тех пор, как Дуайт за него взялся. Он прекрасно себя проявил в истории с собакой.

Сейчас стоит прекрасная погода, но дует холодный ветер. Нарциссы вовсю цветут — уверена, сад в Нампаре сейчас во всей красе. Я тоже надеюсь разбить сад. Полагаю, он окажется не защищен от восточных ветров, но стены как в Нампаре вполне компенсируют этот недостаток!

На прошлой неделе мы два раза ездили охотиться с Ситиансами. Неро хорош, но Стивен все еще присматривает охотничью лошадь для себя. Брать их внаем дорого, но мы не можем вечно одалживаться у Харриет. На той неделе я видела в Труро Пола Келлоу, выглядел он щеголевато — его транспортное предприятие, что удивительно, процветает. Он был в компании новой любовницы по имени Мэри Темпл, с которой я до этого не встречалась. Говорят, что она дочь Темплов из Трегони. Они, должно быть, богаты, верно?

С любовью,

Клоуэнс


— Не похоже, что Джереми знает твои новости, — заметила Демельза, переворачивая письмо. — Послано на имя капитана Полдарка и миссис Полдарк. Ты же говорил, что писал ему?

— Писал. Кажется, просто не упоминал об этом.

— Ты... Как же так, Росс! Поверить не могу! Как ты мог не сказать самого главного! Мне стоило бы написать ему самой!

— Ну и что мне, по-твоему, написать? — спросил Росс. — «Дорогой Джереми, ты будешь поражен тем, что эгоизм твоего отца взял верх над его честностью. Он — не сопротивляясь на каждом этапе, протестуя громко, но неискренне — допустил, чтобы его заставили принять титул, которого не заслуживает и который ему не нужен. Более того, этот глупый придаток, который теперь станет вечно болтаться спереди и сзади его фамилии, после его смерти, которая может случиться в любой день, перейдет к тебе. Это пятно, этот шрам, этот отросток никогда не исчезнет». Так что ли?

Он не смог продолжить, потому что Демельза залилась хохотом.

— Прекрати! — рассердился он. — Ты напоминаешь мне Беллу!

— Любовь моя, — задыхалась от смеха, сказала Демельза, — мой милый, милый Росс! Я и не знала, что ты можешь так прекрасно... Прекрасно выражать свои мысли! Ты говоришь, что не создан для Палаты общин, но уверена, что вся палата — палата, это ведь правильное слово? — слушала бы тебя, затаив дыхание! — Она вдруг переменила тон: — Но не кажется ли тебе, любовь моя, что в глубине души ты неискренен? Не потому, что принял титул, а потому, что считаешь, будто Джереми станет смотреть на него в подобном свете. Дорогой, да никто так на это не смотрит. Даже твои радикальные друзья! Разве не решат они, что иметь в друзьях сэра Росса Полдарка куда ценнее, чем прибегать к помощи капитана Полдарка?

— Ты не понимаешь...

Она подошла к нему и сжала его руку.

— В чем-то понимаю. Ты слишком горд, чтобы иметь титул, разве не так? Твое имя и без того достаточно хорошо где бы то ни было. Что ж, никто так не гордился фамилией Полдарк, как я, когда вышла за тебя. Но ведь это словно маленькая вишенка на торте, верно? Не стоит принимать это настолько серьезно. Не стоит возноситься или гордиться. Ждать, что народ станет кланяться и любезничать с тобой, потому что ты баронет. Позволять кому-то влиять на твое мнение о людях и правах человека, справедливости или свободе. Ты такой же, какой и всегда, и если мир думает иначе, то скоро поймет, что заблуждался.

— У тебя холодные руки, — заметил он.

— Это у тебя горячие, — ответила она, — ты горячишься от досады, что кто-то заставил тебя принять то, чего ты принимать не хотел. А теперь ты должен сесть и сегодня же написать своему сыну. Или это сделаю я.

— Кто-то стучит, — сообщил Росс.

— Пусть подождут, капитан Полдарк, — ее рука скользнула по его руке. — Смотрите лучше, как ваш жар согревает мои руки, капитан Полдарк. Ну, а мое сердце согрелось бы от осознания, что это радует вас так же, как и меня.

— Это тебя радует?

— Разумеется. Как я и сказала, это лишь вишенка на торте.

— Кэролайн так и знала, что ты обрадуешься.

— Кэролайн? Но ведь вы не виделись!

— Мы встретились как-то днем, после Рождества. Она сказала, ты захочешь, чтобы я принял титул.

— Да ты прислушиваешься к ее мнению больше, чем к моему!

— Иногда. По некоторым вопросам. Да. Кто-то стучит.

— Если мы достаточно выждем, они уйдут.

— Жоди говорила, что зайдет сегодня, чтобы сводить тебя за покупками. Но для нее сейчас рановато.

— Даже не знаю, чего мне еще хочется. Разве что еще одни туфли. Росс, а Джереми прав? Лежер дает неплохую руду?

— Очень хорошую. Нам не придется перебиваться с хлеба на воду.

— Очень надеюсь, что Джереми не угодит в лапы ростовщиков. Мне всегда казалось, что ему удается хорошо управляться с финансами. Теперь я не так уверена.

— Почему? Что он сделал?

— В письме он говорит, — быстро поправилась Демельза, — что наделал долгов. Меня просто огорчает, что кто-то из моих детей в долгах.

— Никто не собирается открывать, — проворчал Росс. — Морис — ленивый шельмец, да и Этьен немногим лучше.

Он отстранился от жены.

— Росс, — начала она.

— Да?

— Если тебе так ненавистен титул, то почему ты позволял называть себя капитаном? Неужели простого «мистера» недостаточно?

Он посмотрел на нее. А затем шагнул вперед и щелкнул по носу.

— Ох! — воскликнула Демельза.

Росс поцеловал ее в нос и погладил ее по руке, прежде чем подойти к двери.

— Это тебе нужно выступать в парламенте, — заявил он. — Не мне.


II

Стоявшая за дверью Жоди уже собиралась уходить.

— Я думала, вас нет дома. Приехала пораньше, потому что вечером у меня может не быть времени. Ты сможешь поехать со мной сейчас, Демельза?

Она выглядела очень элегантно в алом мериносовом пальто и белой шелковой шляпе, украшенной полосатой лентой. Но ее лицо было бледным, а темные глаза безрадостными.

— Только не в этом платье! — воскликнула Демельза. — Дай мне пять минут, чтобы переодеться. Ты на фиакре?

— Да. Тут довольно далеко.

— Я с радостью проедусь.

— Одевайся потеплее, сегодня холодный ветер.

Когда Демельза ушла, Росс подошел к окну, чтобы посмотреть на аккуратный маленький экипаж с ожидающим кучером, запряженный чалой лошадью.

— Ты привезла еще и плохие новости?

— Наверное, плохо то, что у нас нет новостей.

— Расскажи.

— Что ж, мы получили рапорты о прокламациях Бонапарта. Он провозглашает себя освободителем своих верных подданных от навязанной иностранцами тирании Бурбонов. Говорит, его орлы вновь расправили крылья и будут парить от шпиля к шпилю, пока не достигнут Нотр-Дама. Объявляет, что покинуть Эльбу ему позволили англичане, под чьим контролем находится Средиземное море, что по дороге к нему присоединятся императрица и сын, король Римский, и очень скоро они проведут коронацию в Париже. Подразумевается, что Австрии также по душе его возвращение. Он уже назвал некоторых членов своего правительства: Камбасерес — министр юстиции, Карно — министр внутренних дел. Фуше вернули прежнюю должность начальника полиции. Бонапарт обещает свободные выборы, свободную прессу... Но в первую очередь, заявляет, что пришел с миром и желает мира со всеми народами. Он пришел, чтобы восстановить империю, а также достоинство и самоуважение Франции.

— Частично это ложь, но она многим понравится, — сказал Росс через минуту.

— Свободная пресса! — воскликнула Жоди. — В Париже при Бонапарте печатались четыре газеты, и все под строжайшим правительственным контролем.

— Что нам еще известно?

— Говорят, его маршрут пройдет через Макон и Шалон до Дижона. Но сначала ему придется встретиться с армией Нея и победить её.

— Вы полагаетесь на Нея?

— Друг мой, я его хорошо знаю. Он жил беспутно и ярко. Импульсивный, щедрый, смелый до крайности, горячо любит жену, несмотря на все свои измены, несдержанный, вспыльчивый, эмоциональный. Он сильно разругался с Бонапартом, но я подозреваю, да, подозреваю, втайне его любит. Под его командованием находятся два крайне лояльных генерала, Бурмон и Лекурб, которые поддержат его в верности королю, даже если он будет колебаться. Но вряд ли он станет колебаться — после таких-то посулов.

Росс подкинул дров в камин. Стоял холодный день, а при северном ветре в этой комнате всегда становилось зябко.

— Что ж, хотя бы другое восстание провалилось. Наступление из Лилля. Мне сообщил Фицрой Сомерсет.

— Сегодня я не видела Анри. Он трудится день и ночь, чтобы собрать сильные войска, на случай, если они понадобятся. Королевская охрана уже почти удвоилась за счет роялистов-добровольцев. Во дворце есть все признаки высокого морального духа и горячей привязанности. Вторая армия соберется под Мелёном.

Демельза вернулась, закутавшись в серое замшевое пальто с лисьим мехом на рукавах и воротнике. На голове шляпка из зеленой замши с ярким пером. Жоди улыбнулась.

— Мы ненадолго, Росс, у меня днем неотложные дела.

— А что Фуше? — поинтересовался Росс.

— Ах да, Фуше. Все очень странно. Король послал за ним этим утром. Он знал о его связи с Денуэттом, но не собирался подавать виду. Король надеялся попросить у него совета, предполагая, что Фуше окажется полезным во время кризиса. Но когда за ним послали, выяснилось, что герцог Отрантский уехал на несколько дней. Чисто дипломатический отъезд. Он затаился где-нибудь в Париже — несомненно, в компании Тальена — и не покинет своего убежища, пока не узнает, как развиваются события.

— Бонапарт уже заявил, что хочет видеть его своим новым начальником полиции.

— Так говорят наши агенты. Разумеется, если это случится... — Жоди открыла дверь и подождала Демельзу.

— Что случится? — переспросила Демельза.

—Меня арестуют в ту же минуту. Фуше никогда не упустит такую возможность.


Глава тринадцатая


I

Но шестнадцатого все изменилось. «Вестник» опубликовал официальное донесение, полученное утром по телеграфу. В нем утверждалось, что хотя в Маконе, Шалоне и Дижоне наблюдаются народные волнения, в них участвует исключительно простонародье. Наполеон с измученным войском из четырех тысяч человек и немногочисленной кавалерии отступил от Лиона, а его солдаты массово дезертируют. Он застрял в самом центре Франции, и на него наступает маршал Ней.

Похоже, крах Лилльского восстания повторяется.

Военный министр заглянул в офицерскую караульную парижских казарм и заявил: «Что ж, господа, можете снимать сапоги. Командующий авангарда Наполеона захвачен в плен и сейчас находится в моей квартире. Денуэтт и его сообщники под охраной. Генерал Маршан в тылу Наполеона. Все идет хорошо и закончится быстро. Критическое положение позади».

«Вестник» также опубликовал заверения в преданности, присланные в Тюильри главами департаментов со всех концов Франции. Король посетил заседание Палаты депутатов и произнес трогательную речь, сорвавшую громкие аплодисменты. Он объявил, что проведет смотр шеститысячного парижского гарнизона, который состоится на следующий день на Марсовом поле.

Теперь, когда спало основное напряжение, Росс, как и планировал, отправился в Осер. Он больше недели не получал вестей от генерала Руже, но решил, что если приедет в Осер и обнаружит, что из-за кризиса у Руже поменялись планы, ничего страшного не произойдет. Росс чувствовал, что лучше поймет переменчивые симпатии армии, если побывает в её расположении.

К его удивлению, на этот раз найти хорошую лошадь оказалось затруднительно. Слишком много людей в последнее время решили покинуть Париж. Он задумался, действительно ли Фуше и Тальен уехали из города, или, как подозревала Жоди, просто залегли на дно. Он чувствовал бы себя немного счастливее, оставляя Демельзу на три дня, если бы знал, что Тальен сидит под замком. Хотя, видит Бог, если он появится и позволит себе какие-нибудь вольности, то наткнется на разъяренную кошку (а еще на двух слуг и возмущенную методистку из Корнуолла).

Странно, думал он про себя, что уже слышал имя Тальена, который много лет назад — осенью будет двадцать — нарушил гарантии, данные генералом Гошем. Слышал это имя, проклинал его, а потом почти забыл. Росс и подумать не мог, что однажды вновь встретится с этим зловещим человеком. Ему казалось, что все чудовища вроде Робеспьера окончили жизнь на гильотине, к которой в свое время приговорили стольких людей. Но все не так.

Лучшей лошадью, которую удалось раздобыть Россу, оказался старый серый мерин по кличке Байонн. Его привели в четверг утром, и после нежного расставания с семьей Росс выехал из Парижа и направился на юг, в Мелён. Поскольку его и без того неторопливая лошадь вскоре охромела, он оказался в Сансе лишь поздно вечером и остановился на ночь на постоялом дворе у реки. Семнадцатого он выехал пораньше, но непрекращающийся дождь сделал поездку малоприятной.


II

В то утро, когда Росс покинул Санс, до Парижа дошли новости о том, что маршал Ней не только не пленил императора, но и три дня назад переметнулся на его сторону под Лон-ле-Сонье. Вся армия за исключением нескольких преданных королю офицеров последовала его примеру. «Неужели ни у кого не осталось чести?» — спросил король, когда узнал о случившимся. Несмотря на это, он провел смотр войск на Марсовом поле и вернулся к повседневным обязанностям.

Стало ясно, что во время наступления Бонапарт захватил семафорные станции и с их помощью прислал вчерашние обнадеживающие новости. Ничто не создает панику скорее, чем оптимистичная информация, которая, как выясняется позже, основана на лжи.

Днем мрачный и подавленный Анри де ла Блаш пришел навестить Демельзу.

— Жоди сказала, что Росс уехал в Осер. По пути он наверняка узнает о предательстве Нея и приближении Наполеона и повернет назад. В любом случае, он англичанин и гражданское лицо, так что едва ли ему грозит какая-то опасность. Как бы там ни было, мы с Жоди считаем, что вам пора получить паспорта для отъезда из Франции. Разумеется, я останусь здесь, мое место рядом с королем, но Жоди тоже лучше уехать для ее же безопасности. Завтра рано утром она заедет за вами и вы вместе отправитесь к графу де Жокуру, он вам поможет.

— Думаешь, Наполеон дойдет до Парижа?

— Думаю, что да. После сегодняшних новостей — определенно.

— Когда?

— Когда? Мы точно не знаем, где он сейчас. Наверное, уже севернее Дижона. Против него решительно настроена старая аристократия, но, учитывая резкую смену настроения армии... Думаю, это случится примерно через неделю.

— Как бы мне хотелось, чтобы Росс никуда не уезжал.

— И мне. Но не забывай, что если дело дойдет до войны, это будет именно гражданская война между Людовиком Бурбоном и Наполеоном Бонапартом. Что бы ни случилось потом, сейчас Франция не воюет ни с Англией, ни с Австрией, ни с Россией, ни с Пруссией. А Росс — иностранный подданный. И я уверен, Наполеон не причинит ему никакого вреда, чтобы произвести хорошее впечатление на другие страны.

— Но в тот раз все было иначе.

— То есть, двенадцать лет назад? Но тогда он находился в зените славы и, прекрасно понимая, что уже получил от Англии все возможные уступки, планировал возобновить войну. Теперь же, когда он снова придет к власти во Франции, ему понадобится как минимум год мира, чтобы укрепить позиции.

Демельза смотрела, как в окна бьет дождь.

— Сегодня утром леди Фицрой прислала мне весточку и посоветовала уезжать. Сама она уезжает завтра.

— Завтра утром за вами зайдет Жоди.

— Я не уеду без Росса, — предупредила Демельза.

— Разумеется, нет. Но он услышит последние новости и завтра наверняка вернется. Но лучше заранее выправить паспорта.

— Как, наверное, скверно провести весь день в дороге в такую погоду.


III

Дорога из Санса в Осер проходила вдоль реки Йонна. Эта плоская и плодородная местность была мало заселена, а люди здесь жили в лачугах.

К десяти часам дождь стих и выглянуло блеклое, бесцветное солнце. Но за хорошей новостью последовала плохая — лошадь хромала все сильнее. Росс слез с нее и решил взглянуть, что с ней случилось. Послушное животное уныло склонило голову, словно стыдясь собственной ущербности. Подковы вроде были в порядке. Лошадь хромала на правую заднюю ногу, и после тщательного и осторожного осмотра Росс пришел к выводу, что виной всему ревматизм, разыгравшийся от холода и сырости.

Они уже выехали из Жуаньи, но он нашел конюха в следующей деревне. Оборванный маленький француз, пожав плечами, произнес: «II est vieux» [12]. И то правда. Солнце согрело промокшие плечи, и Росс осознал, что этой фразой можно описать и его самого. Он спросил конюха, нельзя ли где-нибудь купить или нанять лошадь, но, по-видимому, такая возможность не представится до самого Осера.

Росс снова тронулся в путь, проехав полмили на хромой лошади, а затем слез и прошел следующие полмили пешком. Шестой корпус стоял лагерем к северу от Осера, так что идти оставалось недалеко.

Во время своего прошлого визита в лагерь он обратил внимание на небрежность караульных и неряшливость солдат. Они с Руже обсудили сложность поддержания должной дисциплины в войсках во время долгого мира. Это проблема была особенно актуальна для Франции, чья армия по меркам мирного времени была слишком велика.

Но теперь все обстояло иначе: караульные держались настороженно и до грубости резко. Россу пришлось показать письмо от бригадного генерала Руже, и только тогда ему позволили пройти в караульное помещение. Прошло полчаса, прежде чем к нему вышел ординарец.

Зато Гастон Руже встретил его с прежней теплотой, разве что в его голосе звучала нотка тревоги:

— Добро пожаловать, друг мой, добро пожаловать. Как хорошо, что вы снова приехали. Погода была отвратительна? Пожалуйста, садитесь, выпейте бокал шампанского и расскажите парижские новости.

Лагерь предназначался для постоянного пребывания солдат, так что в кирпичных казармах стояли удобные кресла и горел очаг.

Они побеседовали несколько минут. Росс рассказал, что его лошадь охромела, и Руже послал ординарца за армейским конюхом, дабы тот высказал свое мнение. И все же они не могли долго избегать главной темы, волновавшей обоих. Руже заговорил первым:

— Вы не поверите, но знаете, где сегодня утром оказался его передовой отряд? Уже в Аваллоне.

— Это далеко отсюда?

— Пятьдесят километров. А знаете, где сейчас войска маршала Нея? В Тоннере. До него уже тридцать пять. Они попадут сюда к ночи, если захотят!

— Тогда мне не стоит оставаться.

— Слышал, они договорились встретиться здесь утром. Это будет великий момент. Без сомнения, несмотря на прошлые разногласия, они обнимутся, как братья. Вы вполне можете здесь заночевать.

— А что с лагерем?

Руже пожал плечами.

— Сейчас здесь только две бригады, моя и барона Новри, а еще 14-й уланский полк, две артиллерийские батареи и несколько инженеров. Всего около семи тысяч человек.

— И каковы их настроения?

— Все до единого — бонапартисты.

Руже внимательно посмотрел на него.

— А вы сами? — поинтересовался Росс. — Хотя должен ли я спрашивать?

— Вы с первой нашей встречи знаете о моей неприязни к тому, что сделали с Францией Бурбоны.

— Но вы говорили и о неприязни к тому, что сделал с Францией Бонапарт.

— Да. Но он слишком велик, чтобы не учиться на своих ошибках. Уверен, что правительство, которое он сформирует в Париже, окажется во всех смыслах лучше предыдущего, годичной давности. В конце концов, хуже, чем сейчас, уже не будет!

Росс попытался унять ноющую боль в лодыжке. Он уже несколько лет не ходил так много, как сегодня.

— Мне понятна ваша точка зрения. Хотя после всего увиденного я не могу винить ни короля, ни его родственников. Разве он не оказался перед лицом невыполнимой задачи — вернуть королевство и придворных после двадцати с лишним лет, найти баланс между старым и новым режимом?

— Нельзя повернуть время вспять, — возразил Руже. Огонь высветил яркий шрам на его лице, который в беседе с Россом он называл «сувениром из Йены». — Якобинцы превратили равенство в кровавую бойню, а Наполеон сумел остановить их, при нем появилось хоть частичное равенство, хоть какая-то справедливость и беспристрастность, а правосудие действовало в рамках закона. Но злобная тупость этих вернувшихся émigrés, которые требуют старых привилегий и старых владений, понятия не имея о принципах, появившихся здесь после 1793-го...

Росс взял еще бокал шампанского.

— А если возвращение Наполеона приведет к возобновлению войны?

— Да не должно, друг мой. Бонапарт сейчас не в том состоянии, чтобы искать с кем-то войны. Но если нам навяжут войну, мы покажем, что еще способны сражаться!

— Да ведь никто в этом и не сомневался.

— Надеюсь, мы никогда больше не окажемся по разные стороны, — задумчивое лицо Руже вдруг осветила улыбка. — Если что, нам лучше избегать друг друга. Думаю, вы храбрый враг, но я предпочел бы остаться вашим другом.

— Аминь,— произнёс Росс.


IV

Поужинав и выпив, они стали говорить более откровенно.

— А эту травму лодыжки вы получили на войне с нами?

— Нет, с американцами. Чуть ли не до вашего рождения.

— Вздор. Мне тридцать восемь. Она вас беспокоит?

— Не слишком. Просто ветреная погода плохо на нее действует. Как и хромая лошадь.

— Понимаю. Что ж, Мартин доложил, что ваша лошадь в плохом состоянии. Ей давно пора на покой. Если вы наняли ее, то вас обманули.

— Других не нашлось.

— Ясно. Из-за этого кризиса лошади стали во Франции на вес золота. Сейчас вы едва ли что-нибудь найдете. В деревнях, лежащих на пути императора, прекрасно знают, что он заплатит за любую пригодную лошадь. А те, кто уже обзавелся лошадьми, понимают, что в такое время продажа или сдача лошади внаем равносильны измене.

Росс продолжал ужинать, испытывая безразличие к тому, что ему говорят. Но когда воцарилась тишина, все же спросил:

— Так вы что же, надеетесь, что завтра я отправлюсь в Париж пешком?

Руже от души рассмеялся, но за смехом скрывалась неловкость.

— Нет, друг мой, обещаю, до этого не дойдет. Но я прошу вас войти в мое положение, как я вошел в ваше. Вы приехали сюда по моему приглашению, но за эту неделю мир изменился! Вы согласны вернуться дилижансом?

— Это возможно?

— Есть один, отбывающий завтра в девять утра. Вы станете пятым пассажиром. С вами поедут две дамы и два джентльмена, оба гражданские, один из них священник. Все они, скорее по личным, чем по политическим мотивам хотят уехать из Осера до прибытия Наполеона. Как, впрочем, и вы. Дилижанс едет медленно, но доберется наверняка.

— Насколько медленно?

— Проведете ночь в Сансе. Выедете засветло и в воскресенье днем окажетесь в Париже.

Росс посмотрел в окно. Стемнело, по стеклам барабанил дождь. Боль в лодыжке не унималась.

— Очень хорошо, — сказал он.


V

Проблем с документами не возникло. Жоди поехала с Демельзой и тоже получила паспорт на имя мадам Жозефины Эттмайер.

— Если придется уезжать, то безопаснее путешествовать под фамилией мужа. Нам осталась, возможно, неделя. На большее рассчитывать нельзя.

— А король?

— Остается. А, значит, Анри со своим полком тоже останется. Я очень боюсь за его жизнь, потому что с его характером он станет сопротивляться до последнего. Не забывай, что на дворце Тюильри все еще виден след от пушечного ядра, полученный во время резни швейцарской гвардии всего двадцать с небольшим лет назад.

Демельза вглядывалась в мокрую улицу. Все выглядело таким обычным, таким будничным. Люди занимались повседневными делами, словно ничего не произошло и ничего не случится. Неужели через несколько дней на смену этой энергичной жизни придет гражданская война, брусчатка покроется трупами, сточные канавы заполнятся кровью, а попавшие под перекрестный огонь дети будут разбегаться и падать?

Демельза вздрогнула.

— Посольство обеспечит вас транспортом для выезда из города? — спросила Жоди.

— У нас нет никаких планов. Когда Росс в четверг уезжал, казалось, что опасность уже миновала! На Пасху мы ждем друзей из Англии! Мой сын и его жена тоже должны приехать из Брюсселя. И я понятия не имею, что будет делать Росс!

— Думаю, ваши друзья и сын повернут назад, даже если уже выехали. Удивлюсь, если Наполеон не окажется здесь к Страстной пятнице... Демельза, я тут подумала...

— Да?

Они прошли еще немного. Жоди чуть опережала Демельзу и куталась в желтый шелковый шарф. Вдруг она остановилась.

— Кареты сейчас пользуются большим спросом. Не думаю, что у посольства хватит экипажей, чтобы эвакуироваться самим, если до этого дойдет. Все мои близкие друзья в панике, так что едва ли я одолжу что-нибудь у них! Но у меня есть карета. Я уезжаю не позднее завтрашнего вечера. В крайнем случае, туда поместятся шестеро. Если я не возьму личную горничную, вам всем хватит места! Росс крупный мужчина, но зато Генри маленький.

Демельза взволнованно посмотрела на подругу.

— Это так любезно. Думаю, Росс будет только рад... Рад покинуть Париж. Я должна сделать это ради детей. Мы поступим, как он скажет, но спасибо, что ты готова вывезти нас пятерых, Жоди.

— Так будет лучше и безопаснее для всех нас, — ответила та.

Они вернулись на улицу Виль-Левек, но Росс не приехал ни во время их отсутствия, ни до конца этого дождливого дня. На узкие высокие дома налетали порывы ветра, а рваные облака, казалось, застревают в дымоходах. Несмотря на присутствие двух младших детей и крепкой миссис Кемп, а также двух слуг-французов, Демельза чувствовала себя как никогда одинокой.

В большинстве кризисных ситуаций, выпавших за ее жизнь, она руководствовалась здравым смыслом, помогавшим делать выбор и принимать решения; кажется, обычно ее действия в конце концов приносили положительный результат. Но, оказавшись в незнакомом городе, где говорили на языке, который Демельза только начала понимать, городе, охваченном революционными переменами, в окружении людей, которым она доверяет и не доверяет одновременно, вдали от мужа, на которого во всем полагалась в этой поездке, она почувствовала себя потерянной. Даже дети, вынужденные сидеть взаперти из-за дождя, раздражали и сердили ее. Хоть она и винила себя, но чувствовала, что за всем этим кроется раздражение на Росса, пусть и перемешанное с беспокойством.

Она обвиняла Росса в том, что он оставил ее в такой момент. Мир перевернулся верх дном: монарха Франции, короля Людовика Станислава-Ксавье Восемнадцатого, кажется, вот-вот свергнут, а узурпатор, авантюрист, превосходный вояка, страшный сон и вечный враг Англии, приближается с юга, чтобы занять его место. Почти всю ее сознательную жизнь (или, по крайней мере, последние двадцать лет жизни) Наполеон Бонапарт был самым грозным врагом. Годами Англия жила под угрозой вторжения. Во время победы над ним погиб Нельсон. В сражении погиб и кумир Джеффри Чарльза — Джон Мур. И еще много тысяч скромных рядовых англичан, дравшихся на море или в Голландии, в Испании или в Индии, в Египте или в Италии, постоянно, денно и нощно сражаясь с этим великим, но подлым французом.

В том году его наконец-то победили, и мир возликовал. Громадная тень перестала нависать над их жизнью. Няни больше не пугали непослушных детей тем, что их заберет Бони. Казалось неважным, что Джереми все еще в армии: с тех пор, как заключили мир с Америкой, сражаться стало не с кем.

И теперь — это. Наполеон окажется здесь к концу недели. И где-то на пути повстречает Росса, чья жизнь может оборваться лишь потому, что он стал свидетелем. Ну почему Росс? О чем он думал, становясь на пути наступающей армии? Что толку от правительства или миссии, в которую его послали, если все закончится очередным трупом, выброшенным в грязь? Почему бы ему не подумать о жене и детях? Где он? Уже суббота, а он уехал в четверг.

Накинув фиолетовый плащ с тяжелым капюшоном, она вышла из квартиры и под дождем отправилась в посольство.

Первым ее встретил Чарльз Багот.

— Дорогая леди Полдарк, проходите. Проходите и обсушитесь. Бóльшая часть Королевской гвардии только что покинула дворец и отправилась в Мелён под командованием герцога Люксембургского. С ней полковник де ла Блаш. Им предстоит собрать армию из двадцати с лишним тысяч человек для обороны Мелёна. Думаю, ваш муж вот-вот вернется. Когда он появится, советую вам уехать. Здесь почти никого не осталось: только я, лорд Сомерсет, мистер Маккензи и два секретаря. Слава Богу, герцогиня успела уехать вовремя.

— А как нам уехать, мистер Багот? — спросила Демельза.

Багот нахмурился и прикусил палец.

— К сожалению, мы не сможем обеспечить вас транспортом. Обе наши кареты уже отбыли. Вероятно...

— Мадемуазель де ла Блаш предложила нам место в своей карете. Она уезжает завтра.

Его лицо просветлело.

— Тогда непременно воспользуйтесь этим предложением. Она, разумеется, убежденная роялистка и не должна оставаться, если расстановка сил изменится. Но если она уедет завтра, то будет в безопасности — и вы вместе с ней.

— При условии, что мой муж вернется вовремя.

— О, так и будет! Его может задержать лишь неразбериха, царящая в сельской местности из-за последних событий. Но даже если он не приедет...

— И что тогда?

— Вы все равно должны уехать. Ему бы этого хотелось. В конце концов, он выдающийся человек и военный, привыкший сам о себе заботиться. А вам, леди Полдарк, полагаю, лучше покинуть Париж — если не ради вашей безопасности, то хотя бы ради детей.


Глава четырнадцатая


I

Как-то раз Белла в сопровождении миссис Кемп отправилась гулять под дождем и нашла магазинчик, торгующий нотами. Она купила сборник простых песен, но у нее не оказалось никакого музыкального инструмента, чтобы сыграть их, а сама она недостаточно хорошо читала по нотам, чтобы попасть в такт без музыки. Вскоре Демельза обнаружила, что пытается напеть для дочери простые мелодии. К ее удивлению, это оказалось непросто, и миссис Кемп пришлось сообщать, когда она не попадала в ноты. В конце концов Белла запомнила три песни и осталась довольна. Хоть какое-то разнообразие после «Марсельезы», которую она уже заездила до дыр.

Одна песня, видимо, основанная на какой-то басне, звучала так:

Autre Fois le Rat de ville

Invita le Rat des champs

D’une Façon Fort civile

A des reliefs d’Ortolans [13]

Думая о том времени, Демельза всегда вспоминала эту простенькую мелодию и слова — там были и другие куплеты, но Демельза их забыла. Позже Белла даже сама начала напевать эту мелодию, хотя ей строго-настрого велели прекратить.

По воскресеньям они обычно ходили в церковь, в капеллу Тюильри, но сегодня, разумеется, об этом не могло быть и речи. Что бы ни случилось, она не покинет улицу Виль-Левек до возвращения Росса.

Демельза часто считала себя счастливейшей из женщин (например, еще совсем недавно, в последние несколько дней в Лондоне и первые две недели в Париже). А теперь ей казалось, что в определенном смысле она — одна из самых несчастных. Росс все время уезжал: не только в Лондон, что почти не вызывало у нее беспокойства, но и за границу, в секретные дипломатические миссии, откуда обычно не приходили письма, а те, которые все же доходили, запаздывали на две недели. И в каждый миг дня и ночи она задумывалась, жив ли он, лежит ли на голом склоне холма или в иностранном госпитале, ужинает с какой-нибудь красивой португальской девушкой или терпит кораблекрушение в Бискайском заливе... Или пробирается через торфяные болота в двадцати минутах от дома, а уже через полчаса снимет сапоги, улыбнется ей, и все снова станет хорошо.

Несомненно, другие женщины тоже страдали от подобной неопределенности, подобной разлуки. Но, возможно, другие женщины за долгие годы сумели нарастить нечто вроде защитного панциря. Или просто научились не волноваться так сильно. Должно быть, у герцогини Веллингтон тоже беспокойная жизнь, с таким-то мужем. И хотя Демельза никогда не видела их вместе, из услышанного она поняла, что их жизнь мало напоминает ее жизнь с Россом.

Гастон Руже известен своими бонапартистскими симпатиями. Как он отнесется к навязчивому англичанину? Они обменивались теплыми улыбками, спонтанными приглашениями и даже вместе посещали оперу. Демельза все еще помнила восхищенные взгляды генерала и его безукоризненную вежливость, его неуклюжие попытки сделать ей комплимент на языке, из которого он знал всего несколько слов. Мадам Руже казалось почти настолько же любезной. Но как они поведут себя во время кризиса? Слава императору!

— Autre Fois le Rat de ville, — пела Белла, — invita le Rat des champs.

А Росс и Руже — городские или сельские крысы?

И где этот зловещий герцог Отрантский и его приспешник Тальен? Как ей поступить, если они сегодня явятся в квартиру?

Теперь переменились и улицы. Обычно по воскресеньям на них кипела жизнь. Сегодня, хотя дождь и прекратился, там было пусто. В лужах отражались только облака и проблески голубого неба — дремлющего, завораживающего и холодного, словно ящерица. Париж ждал.

Демельза задернула занавеску и отошла от окна, устав стоять и ждать мужчину, который так и не пришел. Она предприняла вялую попытку поиграть с Генри, цеплявшимся за ее юбки, но через полчаса с раздражением бросила это занятие и попросила миссис Кемп, чтобы та начала собираться. Удивительно, как много вещей они накопили за столь короткое время. Купленная одежда и обувь, юбки и накидки Беллы, игрушки Гарри и новый костюм Росса. В любой момент по булыжникам зацокает усталая лошадь, и в комнате появится Росс со словами: «Карета ждет, упакуй всё, что можешь, мы уезжаем в четыре» или «Нет никаких причин для паники, мы остаемся. Дуайт и Кэролайн задержатся на пару недель, только и всего».

В дверь позвонили. Демельза бросилась к окну: никакой лошади. Этьен открыл дверь. Это была Жоди. Она приехала в своей маленькой карете, но оставила ее за углом.

Гостья скинула шляпку и опустилась в кресло. Ее крашеные рыжеватые волосы растрепались и выглядели так, словно сегодня она не причесывалась. Но даже в бедственном положении Жоди сохраняла элегантность.

— Росс?

— Пока нет.

— Никаких новостей? Разумеется, теперь и не появится новостей до его приезда... Демельза, ситуация ухудшается. Я собиралась навестить нескольких друзей, но все уехали. Кто-то на пару-тройку дней, в полной уверенности, что кризис вот-вот минует и они вернутся. Другие увезли все, что сумели, готовясь к новому изгнанию. Но у некоторых нет экипажей или они слишком слабы, чтобы уехать — им придется остаться здесь и положиться на милость тирана. Король клянется, что останется до конца, но я не уверена. Вчера нашли Фуше и попытались арестовать.

— Попытались?

— Двое мужчин, которые раньше работали на меня, следили за кварталом, где стоит его дом. Его опознали на улице. Они послали гонца к королю, и тот приказал арестовать Фуше. Когда Фуше остановили на улице, он заметил, что столь высокопоставленному человеку можно предъявлять обвинения лишь в его доме. Когда его привели домой, у него возникли новые формальные возражения, и пока все спорили, его слуга симулировал обморок. Сумев ненадолго отвлечь внимание, наш милейший герцог выскользнул через открывающуюся панель в стене. Когда ее сломали, то обнаружили, что он спустился по лестнице в сад, перелез через стену и исчез.

— И что теперь будет?

— Демельза, ты не сделаешь мне одолжение?

— Разумеется.

Мадемуазель де ла Блаш улыбнулась.

— Дорогая, ты слишком поспешна в обещаниях. Сначала выслушай, о чем я прошу. Я уезжаю в карете, она довольно неприметна, а кучер, Бенуа, служит мне уже десять лет, и его невозможно подкупить. Я хочу выдать свой экипаж за твой и ехать под именем твоей компаньонки, мадемуазель Эттмайер. Тебя, путешествующую с семьей англичанку (или Росса, если он успеет вернуться) никто не посмеет тронуть. Но де ла Блаши известны своими симпатиями. А уж учитывая мою репутацию в Париже, я на прицеле.

Демельза снова подошла к окну.

— По герцогу Отрантскому и не скажешь, что он настолько проворен.

— Ему пятьдесят два, но инстинкт самосохранения — живительная сила.

— Я уеду с тобой, как ты и предлагала, — объявила Демельза. В посольстве мистер Багот сказал, что я в первую очередь должна думать о безопасности детей. И это правда... Возможно, Росс еще успеет приехать.

— Спасибо, — ответила Жоди. — Надеюсь, он успеет. Ты расплатилась со слугами?

— Нет. У меня мало французских денег, только несколько английских гиней.

— Тогда я сейчас сама им заплачу. Деньги не проблема. Сообщи им, что уезжаешь вечером, и отправь по домам. Я заберу тебя, но мне не хотелось бы, чтобы они видели, как я уехала с тобой.

— Хорошо.

— Не стоит выезжать до темноты. Я еще пошлю тебе весточку. Надеюсь получить новости от Анри...

Дверь открылась, и в комнату ворвалась Белла, держащая за руку Генри.

— Папа еще не приехал? Bonne après-midi, ma’mselle. Comment allez-vous?[14]

— Белла, — начала Демельза, — вечером мы уезжаем из Парижа. Я говорила тебе, что в стране кризис. В Англии нам сейчас безопаснее. Ждем только папу.

— Папа, — повторил Генри. — Папа еще не приехал? Нет папы? Почему он так долго?

— Если бы я знала, любовь моя, — вздохнула его мать и взглянула на стрелки позолоченных часов. — К семи стемнеет. Мне бы хотелось выехать как можно позже, на случай, если он вернется.

— Я пришлю весточку. Но, увы, придется взять лишь небольшой саквояж с самым необходимым. Нужно позаботиться и о сохранности остальных вещей: кто знает, какая сторона одержит победу. Ты могла бы оставить кое-что в посольстве...

Демельза кивнула.

— Так и сделаю, как только тебя провожу. Хотя все это неважно: одежда, вещи...

— И вот что, дорогая, — добавила Жоди, поднимаясь, — хочу тебя попросить. Если Росс не вернется, не оставляй записку о твоем решении. Просто напиши: «поезжай в посольство», и пусть он заберет все твои письма оттуда. Будет безопаснее, если никто их не прочтет.


II

В восемь часов Демельза получила записку от Жоди:

Я только что вернулась из дворца. Бонапарт в сорока милях от Парижа. Я заеду в половине десятого. Хорошенько накорми детей перед отъездом и одень потеплее. Постарайся и сама перекусить, ночь обещает быть долгой. Помни, что я твоя компаньонка, а не подруга, экипаж тоже твой. Надеюсь, Росс уже дома. Министры готовятся к отъезду, но король остается непреклонен. Когда я приеду, то не стану подниматься, а пошлю Бенуа. Постарайся приготовиться.


Демельза вновь наведалась в посольство и поговорила с Фицроем Сомерсетом. Прославленный молодой военный явно чувствовал себя неловко. Известный своей страстью к стрельбе и охоте, вкусной еде, хорошеньким женщинам и жестким решениям во время сражений, он, казалось, устал от дипломатии и необходимости думать о британских гражданах, находящихся в Париже. Правда, с начала месяца их количество уменьшилось с двадцати одной тысячи до нескольких сотен.

— Разумеется, я лично передам ваше сообщение Россу. Постарайтесь о нем не беспокоится. Я с уважением отношусь и к его взглядам, и к его деятельности, но надеюсь, вы достаточно благоразумны, чтобы уехать, пока это возможно. — Он предложил Демельзе бокал вина, и она с неохотой согласилась. — И все-таки, что за человек!

— Простите?

— Я о нашем враге, Наполеоне Бонапарте. Нам всем ненавистны его дела, и все же он поистине творит невозможное. Он во Франции всего девятнадцать дней, но уже преодолел расстояние, на которое простому путешественнику потребовалось бы полтора месяца. Говорят, теперь он едет впереди войска в карете — причем на порядочном расстоянии! — в сопровождении всего шести человек, и все его приветствуют. Ни единого выстрела, ни капли пролитой крови, а он уже в Фонтенбло! Своим прибытием он уже взбудоражил всю страну, и она благоговеет перед ним.

— А король? — спросила Демельза.

— У Людовика благие намерения, его правление лучше для страны. Но Капрал фиалок [15] вернулся, и остановить его некому, — Фицрой Сомерсет поставил бокал и провел пальцем по нижней губе. — Если, конечно, этого не сделаем мы.

— Но... Но это значит, что начнется война.

— Будем надеяться, что нет, хотя... — на его лице заиграла улыбка человека, которого куда больше привлекала перспектива действий, чем дипломатических колебаний. — Поживем — увидим. Заверяю, Россу передадут ваше письмо...

Она написала:

Вечер воскресенья

Дорогой Росс,

Я все еще надеюсь и молюсь, чтобы тебе не пришлось читать это послание, и ты вернулся до нашего отъезда. Но если ты все-таки его читаешь, значит, мне пришлось вместе со всеми — Жоди и Анри, Фицроем Сомерсетом и Чарльзом Баготом, сестрами Доулней и капитаном Бернардом — уехать из Парижа ради безопасности детей. В последние дни я так переживала из-за того, что ты не вернулся, и если бы не Белла и Генри, никуда бы не уехала, лишь бы быть рядом и знать, что ты в безопасности.

Но Жоди предложила нам уехать в ее экипаже, и я согласилась, так что, если все пойдет хорошо, на что я очень надеюсь, мы доберемся до Кале к среде, а к четвергу окажемся в Англии, в безопасности.

Если я ничего о тебе не услышу, то поеду в Лондон и стану ждать новостей там. Жоди пообещала при необходимости одолжить мне денег, но сказала, что я могу без стеснения попросить помощи и у лорда Ливерпуля.

Я заплатила Морису и Этьену, так что, полагаю, у нас нет серьезных долгов в Париже. Я оставила кое-какие вещи, которые нам не увезти домой, в британском посольстве. Возможно, когда-нибудь мы их заберем. Но не беспокойся за нас. Лучше береги себя. Мы будем ждать тебя в Лондоне.

Любящая тебя,

Демельза


Вернувшись в квартиру, она написала на большом листе: «Пожалуйста, поезжай в посольство. Узнаешь всё там», и прикрепила его на дверь спальни.


III

Без двадцати десять приехал экипаж. Слишком громкий топот копыт ясно показывал, что это не Росс. Бенуа оказался крепко сбитым мужчиной средних лет c короткими волосами и черными фанатичными глазами бретонца. Он стоял рядом с лошадьми и улыбнулся Демельзе, взял у нее один саквояж и подал руку Генри, чтобы помочь забраться по лестнице. Накормленные и тепло одетые дети, кажется, не возражали против нового приключения, поскольку их уверили, что папа в безопасности и скоро к ним присоединится.

Экипаж оказался большой черной каретой с двумя форейторами и кучером, с четверкой лошадей. Несмотря на внушительные размеры, внутри оказалось не так много места. Демельза удивилась, увидев в экипаже пожилого человека с непроницаемым лицом, сидящего около Жоди.

— Это сир Меньер, — представила его Жоди. — Нужно было... Мы решили, что нужно... Дворец решил, что ему нужно уехать этой ночью. К сожалению, он вообще не говорит по-английски, так что я могу лишь перевести его извинения за беспокойство.

Месье Меньер не переставал бормотать что-то по-французски. На коленях у него лежала черная шкатулка с тяжелым замком. Он раскланялся с Демельзой, насколько позволяли габариты кареты, и та улыбнулась в ответ, размышляя, как бы они разместили ее высокого, худощавого мужа в столь ограниченном пространстве.

— Повезло нам с экипажем, — шепнула ей Жоди. — Правительство реквизировало всех лошадей. Нужно выехать из Парижа до полуночи. Мадам Кемп, вы удобно устроились? Пожалуйста, располагайтесь. Белла, иди-ка сюда и спой для меня. Ночь будет долгой. Милая, ты замерзла?

Демельза вздрогнула.

— Нет-нет, не замерзла, — она спрятала руки под плащ, чтобы унять дрожь.

Экипаж со скрипом и медленно катил по улицам. Они миновали прекрасный храм с колоннами и выехали на бульвары, где миссис Кемп так часто гуляла с детьми, затем повернули налево и стали взбираться по улице Фабур-Пуассоньер к воротам Сен-Дени. Здесь и в лучшие времена не хватало уличного освещения: в этом город явно проигрывал Лондону. Надутые тучи проливались каплями холодного дождя.

Но этим путем им не пришлось плутать по узким и запутанным улочкам старого города.

— Король все-таки уезжает, — сообщила Жоди, нарушив повисшую в экипаже тишину. — Если он хочет скрыться, то должен тронуться в путь в ближайшие несколько часов. С ним поедут четыре роты личной гвардии под командованием принца Пуа. Я еще не знаю, приказано ли Анри остаться или ехать с ними.

— У папы правда все хорошо? — спросила Изабелла-Роуз. — Ты получила от него весточку? Честно-честно?

— Нет, любовь моя. Мы ничего не знаем.

— Раз он в опасности, я не смогу петь.


IV

Как только они выехали из города, земля погрузилась во мрак. Карета с двумя фонарями снаружи и одной маленькой лампой внутри казалась оазисом цивилизации и роскоши среди пустынной чужой земли. Экипаж раскачивало и подбрасывало на мощеной дороге, и, судя по тому, как медленно проплывали за окном пустые темные деревни, они двигались чуть ли не со скоростью пешехода.

— Переночуем в Бурже, — заговорила Жоди, закутываясь в плащ. — Мы договорились, что Анри пошлет туда записку. Можем проехать и чуть дальше, но в такое время у нас мало шансов сменить лошадей. К тому же я жду указаний.

— Указаний?

— Да. Какую дорогу выбрать и как действовать дальше.

— От кого?

— От королевского двора. Нельзя забывать про месье Меньера. Но теперь, покинув Париж, думаю, мы в безопасности.

Через два часа они въехали в Бурже, длинную деревню с беспорядочно разбросанными зданиями, погруженную в непроглядную тьму. Они остановились у первой же гостиницы, и Бенуа забарабанил в дверь. Наконец, после пятнадцати минут ожидания и пятнадцатого стука, им открыл заспанный конюх, который сообщил, что у свободных комнат нет, и порекомендовал гостиницу «Лион д'Ор» дальше по улице. Жоди пришла в ярость, потому что заказывала комнату заранее. Конюх пожал плечами и покачал головой, но заметил, что теперь все уезжают из Парижа, и некоторые из постояльцев вынуждены спать на полу.

В «Лион д'Ор», как и в «Ла Вуаль-Ве» на другом конце деревни, обстановка оказалась не лучше. Наконец, в ветхой четвертой гостинице с невзыскательным названием «Норбер» нашлась одна свободная комната, но всего с четырьмя кроватями. Они остановились там, и месье Меньер с кучером согласились поспать на тюфяках на кухне.

В это время полусонный Генри окончательно проснулся и начал капризничать, как и его старшая сестра. Но тут откуда ни возьмись появился восхитительный горячий суп, и они поужинали за большим круглым столом на кухне, запивая еду успокаивающим красным вином. Даже дети выпили пару бокалов.

Демельза мечтала о портвейне, но за неимением лучшего налегла на вино, чтобы заглушить боль от отъезда и тревогу за Росса. Наконец, она задремала в одной кровати с Жоди. Миссис Кемп спала на соседней, около нее примостились Белла и свернувшийся калачиком Генри.

Посыльный, до этого час искавший их в других гостиницах, прибыл в семь. Жоди прочитала письмо.

— Король сбежал, — сообщила она, — выехал через три часа после нас. Он направляется в Аррас, затем в Лилль. Некоторые министры остались в Париже. А нам приказано ехать в сторону бельгийской границы.

— Но это не Англия! — вскричала Демельза. — Я сказала Россу, что мы поедем прямо в Англию!

В утреннем свете Жоди выглядела изможденной. Как будто разом навалилось все напряжение последних лет.

— Мне очень жаль. Я не знала, куда нас отправят. В этом случае не я принимаю решение. Пока к нам не присоединился сир Меньер, я думала, мы поедем прямо в Кале. Но мы задержимся всего на день-два. К тому же, разве твой сын не в Брюсселе?

Знания Демельзы о расположении французских и бельгийских городов оставляли желать лучшего.

— А это недалеко от Лилля? Мне бы хотелось увидеть Джереми, но сейчас самое главное — чтобы я могла связаться с Россом, как и он со мной. Можно ли нанять экипаж из Лилля в Кале?

— Давай-ка сначала займемся нашими текущими передвижениями. — Мадемуазель де ла Блаш взглянула на серость дня. — Кажется, дождь закончился. Мы еще слишком близко к Парижу. В письме меня предупреждают, что польские уланы Бонапарта сейчас в северных и западных предместьях Парижа. Не знаю, есть ли у них приказ задержать короля, но будет лучше, если нас не остановят. Особенно важно, чтобы в их руки не попал месье Меньер.

Демельза взглянула на еще спящих детей. Миссис Кемп спустилась узнать, нельзя ли достать воды для умывания.

— Кто он? — спросила Демельза. — Кто этот, как ты его называешь, сир Меньер?

Жоди провела рукой по волосам.

— Он юрист, дорогая. «Сир» — это чисто юридическое звание. Но еще... Тебе стоит знать, раз уж я доверилась тебе во всем остальном: он еще и ювелир короля.

Демельза начала зашнуровывать лиф. В комнате стоял холод: сквозило из-под двери, да и от закрытых окон веяло прохладой.

— А что за ящичек, с которым он так носится? В нем что-то ценное?

— В нем — большая часть сокровищ короны, — вздохнула Жоди.


Глава пятнадцатая


I

Росс прибыл в Санс в пятницу в шесть вечера и переночевал в местной гостинице. Отсюда до Парижа оставалось меньше ста двадцати километров. Чтобы преодолеть это расстояние, ему потребовались тридцать два часа.

Ливень превратил дорогу в потоки грязи. В Мелёне снарядили армию, чтобы дать отпор наступлению Наполеона, так что среди сельских жителей, так и не определившихся в своих симпатиях, царило крайнее беспокойство. К тому же в десяти километрах от Санса — именно там, где не от кого ждать помощи в починке — у дилижанса сломалась ось. Дождь продолжал неумолимо лить.

Кучера отправились на поиски новой оси, и пассажиры два часа терпеливо ждали. Наконец, один кучер вернулся и сообщил, что они доехали до самого Бре, откуда обещали прислать помощь в течение часа. По пути, всего в миле по дороге, они обнаружили ферму, где путешественники могли бы отдохнуть и перекусить во время ожидания. Дорога раскисла, так что две пожилые дамы шли медленно. Священник не переставал жаловаться, а видный адвокат по фамилии Хассар и Росс помогали женщинам. Большой и продуваемый ветрами фермерский дом находился в плачевном состоянии, но в нем нашлись хлеб, сыр и котелок с крепким дымящемся кофе, а также бутылка сливовицы. Утро сменилось днем, но экипаж так и не приехал. Дамы задремали у огня, а священник читал требник. Хассар ходил из угла в угол, поглаживая седую эспаньолку.

Росс понятия не имел об угрозе, надвигающейся на Париж, но догадывался, что вчера, вскоре после его отъезда, Наполеон дошел до Осера и, вероятно, объединился с маршалом Неем. Учитывая, с какой скоростью он продвигался в последнее время, едва ли стоит надеяться, что он задержится для осмотра Кафедрального собора или Сен-Жерменского аббатства. Вероятнее всего, вчера он заночевал в лагере Осера, недавно покинутом чужаками вроде англичанина Полдарка, а сегодня снова тронулся в путь. Учитывая небезосновательное предположение, что спицы его экипажей куда лучше перенесут дорожную тряску, сейчас он может быть очень близко.

Ранним вечером, увидев у фермы повозку, Росс вышел и понял, что этот человек — странствующий торговец, проезжающий этим путем каждый месяц и продающий всякую всячину: коробочки для трута, металлические кремни, хворост, кастрюли и башмаки, палантины из кроличьей кожи и шерстяные чулки. Он говорил с таким сильным акцентом, что Росс с трудом его понимал, но все же разобрал, что торговец живет в Мелёне и надеется доехать туда до полуночи. В повозке как раз оставалось одно место рядом с возницей, а натянутая на переднюю часть ткань, напоминавшая женский чепчик, защищала от дождя. Росс уехал на этой повозке.

Тревожное путешествие. Да еще и холодное, потому что с севера надвигался дождь. Из Angleterre [16], как иронично заметил Жозе. Росс знал, что поездка не будет прямой: нужно обслужить и другие фермы. Но он не представлял, как надолго затянутся визиты его попутчика и как сильно станут торговаться даже за самую безделицу. Но решившись путешествовать таким образом, он уже не мог ничего изменить. Правда, его обнадежило осторожное замечание Жозе о том, что он найдет место для ночлега, и что у сына Жозе есть лошадь, которую он готов продать или сдать внаем.

Когда они въехали в Мелён, уже начали сгущаться сумерки. Дороги были запружены войсками, некоторые солдаты расположились прямо на обочинах: кто-то топал по грязи, кто-то пытался готовить, укрывшись под голыми деревьями, а кто-то на лошадях подвозил орудия к позициям. Офицеры разъезжали туда-сюда, собираясь в группы в тех местах, где открывался лучший обзор, и тревожно обсуждали обстановку. Играли полковые оркестры. Это была последняя линия обороны. Завтрашний день решит исход битвы за душу Франции.

К темноте они добрались до дома Жозе, чья неряшливая жена вовсе не обрадовалась гостю. Но Жозе заверил, что его кузен, живущий в соседнем переулке, обеспечит Росса ужином и ночлегом, а утром они найдут ему лошадь.

Росса проводили до коттеджа размером чуть больше, где его неискренне поприветствовал рябой и вонючий кузен торговца Жозе. Еда оказалась сносной, разве что кровать пропахла мышами. Росс провел беспокойную ночь. У него снова заболела лодыжка, к тому же пришлось прятать бумажник в рукаве из-за опасения быть обворованным.

К утру дождь прекратился. Жозе встретил его новостью, что Бонапарт достиг Фонтенбло, до которого всего восемнадцать километров, так что сражение неизбежно. К несчастью, вчера сын Жозе уехал в Нанжи и все еще не вернулся, так что пока у них нет свободных лошадей. Но он в любой момент может вернуться. Из-за чрезвычайной, кризисной ситуации, из-за возвращения императора, «маленького капрала» и отца народов, стоило ожидать, что наступит неразбериха. Жозе сражался в прежних кампаниях, в великих, победоносных битвах при Маренго и Аустерлице, но получил ранение и зажил скромной, но комфортной жизнью в Мелёне. Его работа, связанная с частыми отлучками из дома, помогла не оказаться под каблуком у жены. Конечно, она не сравнится со службой в великой армии, но казалась вполне сносной.

Его сын вернулся в полдень. Потрепанный, но симпатичный юноша с пылающим от волнения лицом.

— Сражение отменяется! Все уже приготовились, артиллерия собиралась палить, а кавалерия атаковать, как вдруг откуда ни возьмись появился открытый экипаж, в котором сидел Наполеон, и с ним небольшой конный эскорт. Кавалеристы тут же спешились, обняли старых товарищей, и через минуту все уже кричали: «Vive Napoleon! Vive Napoleon!». Вся армия переметнулась к нему!

Кобыла оказалась старой и плешивой, но на ней Росс мог добраться до Парижа. Императора от столицы теперь отделяли всего несколько часов. Росс знал, что делать: забрать жену и детей и, как только Наполеон въедет в Париж через одни ворота, покинуть город через другие. Он до последнего выполнял свое задание, и не его вина, что обстоятельства вынуждают уехать раньше.

Уезжать было жаль, потому что Росс наслаждался поездкой. Встречи со множеством людей, в основном французскими офицерами, борьба с незнакомым языком, который с каждым днем становился все понятнее, испытание свежими мыслями и взглядами, путешествия за город и светская жизнь Парижа — все это нравилось его неугомонной, любознательной натуре. А еще он знал, что Демельза тоже получает огромное удовольствие. Ему нравилось, что ее живость, свежесть и искренность вызывают восхищение как женщин, так и мужчин. А новые наряды придали ей еще больше шарма и красоты. Его забавляли люди, полагающие, будто она его вторая жена. Белла, справившаяся со своим детским увлечением Хавергалом, постоянно чему-то училась. И миссис Кемп с Генри тоже никто не причинил вреда.

Жаль, что они не смогут провести Пасху в Париже вместе с Энисами, Джереми и Кьюби. Прекрасная бы вышла неделя. Но прежний Хозяин Европы опять на свободе, и все планы придется отложить, пока его снова вернут на Эльбу.

Росс пересек Сену и въехал в Париж со стороны Шарантона. Ему пришлось проехать через старую часть города, и он отметил непривычную для полудня понедельника тишину. Лавки были закрыты, но в кафе полно людей. Кое-где уже висели трехцветные флаги, и Росс заметил нескольких торговцев, снимавших королевские знамена и вешавших на их место имперских пчел и орлов. На площадях мужчины забирались на столы и заводили разговоры с прохожими. Группа рабочих сидела на скамьях, распевая «Vive l’Empereur».

Демельза наверняка волнуется, что он задерживается. Хотя Росс ничего не ел с самого завтрака, он поспешил и добрался до улицы Виль-Левек к четырем. Он оставил усталую лошадь у коновязи и, перепрыгивая через три ступени, поднялся наверх. Дверь оказалась заперта, и никто не отворил на стук. Наполовину раздраженный, наполовину встревоженный, он нащупал ключ и открыл дверь.

Окна закрыты ставнями, камин потушен. Он увидел записку.

Росс спустился вниз.

— Прости, подружка, — мрачно сказал он старой кобыле. — Еще несколько улиц.

Высокие внешние двери посольства, ведущие во двор, оказались закрыты и заперты. Как будто готовы отразить нашествие любых чужаков. Но спешившись, он заметил за занавеской верхнего окна над конюшней какое-то движение. Россу сейчас было не до деликатности; и когда он изо всех сил затрезвонил в колокольчик, ему с неохотой открыли. Караульный провел его через центральный вход в посольство, где их впустил заместитель секретаря. Росс читал письмо Демельзы за супом и бокалом вина, а Фицрой Сомерсет стоял спиной к огню и смотрел на него.

— Я советовал ей уехать. Все советовали. Отношение Бонапарта к противникам, особенно к англичанам, непредсказуемо. Если бы вашу семью задержали, ситуация оказалась бы безвыходной.

Росс кивнул, перечитывая письмо:

— Когда они уехали?

— Вчера поздно вечером. Или сегодня рано утром. Другой проблемой был экипаж. У нас не осталось лошадей, и если бы Демельза не уехала с мадемуазель де ла Блаш, то могло бы оказаться слишком поздно.

— Да, понимаю.

— А вы?

— Я? Моя захудалая кобыла протянет еще несколько миль.

— А деньги, чтобы купить ей замену?

— Вполне достаточно.

— Тогда я бы посоветовал вам уезжать. Нынче же ночью, если возможно. Для Наполеона сейчас лучшее время, чтобы войти в Париж. В худшем случае мы предоставим вам убежище. Но если вы располагаете лошадью, я бы посоветовал этим воспользоваться.

Росс допил вино.

— Лошадь нужно покормить, а это займет больше часа. Мадемуазель де ла Блаш не говорила, куда держит путь?

— Мы с ней не виделись, но полагаю, она поедет обычной дорогой до Кале.

— Тогда я смогу перехватить их там. Но вряд ли на этой кобыле.

Фицрой Сомерсет отошел от огня.

— Крайне досадная ситуация. Интересно, что об этом думает герцог?

— Что теперь снова будет сражаться, — ответил Росс.

— Не думаю, что теперь он надолго задержится в Вене. Вы ведь знаете, что Союзные державы объявили Наполеона вне закона? Если он не переубедит их аннулировать эту декларацию, начнется война... Но вся его великая армия, воевавшая на полуострове, теперь рассредоточена — часть в Америке, часть вообще расформирована! Если дойдет до сражения, герцогу придется командовать разрозненными частями и солдатами.

— А как поступите вы?

— Я? — откликнулся Сомерсет. — Уеду, как только позволит дипломатия. Хватит с меня посольской работы! Я должен присоединиться к армии, где бы она ни была и как только мне это позволят.


II

Росс снова привел лошадь в конюшню позади квартиры, чтобы ту накормили, напоили и дали ей отдохнуть. Ожидать, что это займет меньше двух часов, не приходилось.

Затем он поднялся наверх, в холодные и пустые комнаты. Открыл несколько ящиков и увидел, что его одежда по большей части лежит на месте, как и многие вещи Демельзы и детей. Получается, они уехали налегке. Вскоре, не в силах сохранять терпение, он снова вышел из дома и направился в дом де ла Блашей, который находился всего в полумиле, на улице д'Антен.

Въездные ворота оказались приоткрыты; он прошел через двор и постучал в дверь. Прошло несколько минут, а затем послышались шорохи, и кто-то приоткрыл дверь, не снимая цепочки.

— Мадам Виктуар, — произнес он. 

Это оказалась мрачная экономка Жоди.

— Oui, monsieur? — она, разумеется, его узнала.

— Ваша госпожа, мадемуазель де ла Блаш, уехала?

— О да, monsieur. Hier soir. [17]

— В котором часу?

Экономка пожала плечами.

— Neuf heures, neuf heures et demie [18]. Не помню точно.

Поскольку он не собирался уходить, она с неохотой сняла дверную цепочку и впустила его в зал. Внутри царил ужасный беспорядок.

— Кто-нибудь приходил после ее отъезда?

— Три человека из Service de Sûreté [19]. А я здесь совсем одна, не считая Марселя, который практически слеп.

— И чего хотели эти люди?

— Сказали только, что хотят побеседовать с мадемуазель де ла Блаш.

Росс огляделся.

— Моя жена и дети, как вам наверняка известно, уехали с мадемуазель де ла Блаш. Она делилась какими-то подробностями маршрута, которым поедет?

На угрюмом лице Виктуар сверкнул интерес.

— Monsieur? О нет, monsieur. Ни леди Полдарк, ни ее детей не было в экипаже. Мадам уехала в компании всего одного господина.

Росс уставился на нее.

— Но в письме жена говорила, что мадемуазель де ла Блаш взяла ее с собой! И детей.

— Я ничего об этом не слышала, monsieur. Об этом открыто говорили в моем присутствии, и я видела, как они уходили. Они уехали вдвоем в экипаже мадам. Я наблюдала за ними до конца улицы, затем поднялась в дом, заперлась и отправилась в постель.

Росс не спускал пристального взгляда с Виктуар. Пусть эта женщина напрочь лишена обаяния, ее честность очевидна.

— А кто тот мужчина, уехавший с вашей хозяйкой?

— Сир Меньер. Он известный при дворе человек, я видела его здесь и до того. Все решилось всего за несколько часов до отъезда. Из дворца пришло письмо, приказывающее мадам взять сира Меньера с собой. Возможно, именно поэтому планы изменились. Но имя леди Полдарк не упоминалось. Быть может, ей помог кто-то из друзей мадам. Скажем, мадам де Мезоннёв или мадам д'Энен. Все, кто только мог, уехали. А тем, кто остался, придется лишь ждать и сдаваться на милость тирана.

— Но в моем письме... — Росс остановился на полуслове. Продолжать спор было бессмысленно. — А эти люди... Эти люди из полиции спрашивали вас, куда уехала мадемуазель де ла Блаш?

— Разумеется. Я сказала, что она покинула Париж. И что мадам мне не доверяла, а потому я не знаю, куда и с кем она поехала.

На улице уже темнело. Росс направился обратно в квартиру. Его лодыжка болела не так сильно, как вчера. Возможно, ветреная погода скоро переменится.

А если он просто возьмет лошадь и уедет? Демельзе и детям наверняка удалось как-то уехать из города, иначе они бы ждали его в квартире. Планы могли резко измениться. Росс немного знал мадам д'Энен, но никогда не слышал о мадам де Мезоннёв. Возвращаться в посольство бесполезно. А что Анри де ла Блаш? Теперь, когда король уехал, а сопротивление под Мелёном débâcle [20], Анри мог вернуться в Тюильри, чтобы руководить эвакуацией дворца. Стоит ли рискнуть? Ведь это всего полмили отсюда.

Росс подошел к дворцу со стороны улицы Ришелье. Улицы по-прежнему были очень тихими и пустынными, но, дойдя до площади Каррузель, он услышал отдаленный гул голосов, и вскоре ему уже приходилось пробираться через громадную толпу людей, в которой оказалось немало солдат, они переговаривались, ворчали, переминались с ноги на ногу и сбивались в группы, чтобы перекурить.

Он почти достиг ступеней дворца, когда понял, чего все ждут. Раздавшийся где-то вдали крик мгновенно разлился по толпе, наступая на него, как морская волна в Корнуолле. Причина этого шума надвигалась, принося с собой все больше звуков. Теперь во всем дворце сияли огни. Распахнулись окна и зажглись свечи.

К дворцу приближался открытый экипаж, окруженный сверкающей кавалькадой, которая, однако, мало напоминала официальную кавалерийскую процессию. Большинство всадников достали сабли из ножен и торжественно размахивали ими, крича во все горло. Росс прекрасно разобрал слова.

Карета со скрипом остановился, и кучер спрыгнул на землю. В дверях дворца появились приветственно кланяющиеся и машущие люди. Человек двадцать соскочили с коней и бросились к карете. Сидящий в ней маленький коренастый человек поднялся на ноги и вяло взмахнул рукой, приветствуя толпу. Его подхватили и уже через несколько секунд понесли на руках. Люди вокруг Росса кричали, как сумасшедшие.

Коренастого человека пронесли по площади к распахнутым дверям дворца. Его опустили на землю и помогли подняться по ступеням. Несколько раз махнув рукой, он исчез внутри. Россу показалась, что на губах Бонапарта играет спокойная, уверенная улыбка.


Глава шестнадцатая


I

Карета выехала из Бурже в восемь часов утра двадцатого числа и направилась в Санлис. Они надеялись добраться до Сен-Кантена до темноты.

— Думаю, Росс никогда не простит меня за то, что я вовлекла его жену и детей во французскую политику, но поверь, предложив уехать со мной, я сделала это ради тебя.

— Да, не сомневаюсь.

— Ради тебя, но, честно признаюсь, и ради собственной безопасности. Но я понятия не имела, что меня попросят взять с собой месье Меньера.

Демельза взглянула на медленно плывущую за окном сельскую местность. Резкий солнечный луч пронзил густые облака, обещая долгожданный солнечный день. Белла играла в щелчки с Генри. Месье Меньер с прямой спиной сидел в своем углу, с заветной шкатулкой на коленях. Миссис Кемп заявила, что ночью не сомкнула глаз, а теперь дремала в уголке и не слышала разговор напротив.

— Когда стало ясно, что Бонапарт может войти в Париж, нужно было помешать ему захватить короля и королевскую сокровищницу. Короля Людовика могли бы взять в заложники, хотя кое-кто считает, что в этой ситуации он бы стал помехой. Но двух мнений о ценности королевских сокровищ быть не может. Бонапарт однажды уже закладывал их, чтобы профинансировать военную кампанию, ничто не помешало бы ему поступить так снова...

— Autre Fois le Rat de ville, — напевала Белла, забыв о тоске по отцу, — invita le Rat des champs.

— Это необходимый риск, — сказала Жоди. — Если бы короля предали и взяли в плен, драгоценности тут же оказались бы в руках Бонапарта. Мы до сих не знаем, да и не должны знать, в безопасности ли король, но Анри и другие решили, что разумнее незаметно вывезти драгоценности и переждать опасность. Время покажет, разумно ли это.

После этих слов в карете повисла тишина. Лишь Белла и Генри копошились в своем углу. Местность за окном выглядела опустевшей, холодной и безлюдной. Они проезжали мимо запертых и притихших домов. Даже в полях никто не работал.

— Преданные королю люди сбежали, чтобы сохранить ему верность, — заметила Жоди. — А те, кто поддерживает императора, бросились в Париж, чтобы поприветствовать его. Вот бы лошади бежали быстрее!

К утру они достигли Санлиса, где наконец-то получили возможность выйти, размять ноги и немного подкрепиться, пока меняли лошадей. К ним подошли конюх и трактирщик — угрюмый мужчина с неизменными оспинами. Пассажиры придерживались истории, что экипаж принадлежит леди Полдарк, которую сопровождают ее компаньонка, мадам Эттмайер, и секретарь, месье Ренар. Трактирщик обслужил их сам, сказав, что понятия не имеет, куда подевались остальные работники. Жоди притворилась, что выполняет поручение госпожи, и расспросила о самочувствии и местонахождении трех своих друзей из богатых домов Санлиса, но выяснилось, что все они уехали. Дома оказались пустыми и заколоченными. Карета доехала до следующей станции, в Эстре-Сен-Дени, где путешественники поужинали и снова сменили лошадей.

Не успели они отъехать от этого городка, как экипаж со скрипом затормозил. Бенуа спрыгнул и постучал в окно.

— Мадам, приближается кавалерийский отряд. Не опускайте шторки, иначе привлечете их внимание. Пусть лучше заметят в окнах детей.

— Вы не видите, кто они?

— Пока нет. Но подозреваю, это люди императора.

Он ушел.

Карета тронулась. Не считая привычного цокота копыт и дребезжания экипажа, а также стука колес, слышался характерный грохот приближающегося конного отряда. Доносилось фырканье, ржание лошадей и цокот копыт, а потому дети без всяких уговоров прижались к окнам. Меньер отпрянул, чтобы остаться незамеченным в тени. Карета вновь остановилась, съехав на обочину. Всадники, человек двадцать, двигались в ту же сторону и вскоре их обогнали. На шлемах, нагрудниках и эфесах сабель играли отблески солнца. Командир отряда что-то крикнул Бенуа, и тот ответил, но всадники не остановились. Белла высунулась в окно, чтобы проводить их взглядом.

Через минуту сир Меньер показался из тени и сказал что-то Жоди.

— Польские уланы из гвардии Наполеона, — пояснила Жоди Демельзе.


II

Вопреки плану, они не доехали до Сен-Кантена, а заночевали в Руа. Когда в пять они остановились, чтобы немного отдохнуть, путешественник, едущий в другую сторону, сообщил, что у всех, кто пытается попасть в Сен-Кантен, тщательно проверяют паспорта. Задержки возникают еще и потому, что полиция считает документы, выданные королевским правительством Парижа, недействительными, необходимо получать новые разрешения.

И все же у Руа нашлось одно преимущество: Жоди знала местного мэра, и когда его наконец-то сумели отыскать, тот оказался чрезвычайно полезным. В местной гостинице для них нашлись спальни с прилегающей гостиной, а месье Сюже сказал, что если они останутся на ночь, к утру он добудет для них действующие паспорта. Хозяин гостиницы тоже оказался ревностным роялистом; вскоре он догадался, что вовсе не леди Полдарк владеет экипажем. Но, поняв деликатность ситуации, он ни о чем не спросил, а лишь позаботился, чтобы путешественникам предложили лучшие блюда, которые имелись в гостинице.

Не прошло и десяти минут с приезда в гостиницу, как Изабелла-Роуз нашла внизу маленький пыльный клавесин. Она больше двух месяцев не прикасалась к музыкальному инструменту и стала умолять Демельзу попросить разрешения дать ей сыграть. Но Демельза слишком устала от поездки, а также бесконечного самобичевания и размышлений о том, стоило ли уезжать из Парижа до возвращения Росса. «Утром, утром», — нетерпеливо отозвалась она, но неугомонная Белла помчалась вниз и с помощью жестов и корявого французского добилась разрешения хозяина. Вскоре снизу донеслись звуки старого клавесина, звучавшего, к удивлению Демельзы, крайне изыскано.

Ужин им принесли наверх, в гостиную, и все оказалось таким вкусным, что хоть Демельза и не чувствовала голода, но съела все, что ей принесли, так что даже корсет стал тесноват. Уже в девять все готовились лечь спать, как вдруг снаружи раздался странный звук. Месье Меньер быстро подошел к окну. Жоди последовала за ним.

— Это уланы, — проговорила она.

К ним зашли горничные, чтобы убрать посуду и развести огонь. Но за звоном тарелок и треском углей все равно слышались незнакомые голоса. Когда служанки ушли, одна из них оставила дверь приоткрытой. На лестнице раздались тяжелые шаги, а затем в дверь вежливо постучали.

— Oui? — отозвалась Демельза.

Хозяин гостиницы, так и не войдя в комнату, раскланялся в извинениях. За его спиной стояли двое в алых мундирах и серебряных кирасах. Высокие кивера из овчины придавали им еще более грозный вид. У старшего офицера были светлые волосы и светло-голубые глаза, каких Демельза никогда не видела. Второй, черноволосый, темноглазый и с усами, смотрел настороженно.

Старший офицер поклонился Демельзе, словно отдавая дань ее красоте, а затем заговорил на быстром, но сбивчивом французском.

Демельза повернулась к Жоди, и та почтительно произнесла:

— Мадам, этот офицер говорит, что состоит под командованием полковника, барона Термановски. Он просит, чтобы вы сообщили о цели и маршруте вашего путешествия.

— Переведите, что я англичанка, меня зовут леди Полдарк, и я возвращаюсь в Англию вместе с детьми и слугами.

Жоди перевела.

— Офицер спрашивает, есть ли у вас муж.

— Скажите, что мой муж остался в Париже, но посчитал, что мы должны вернуться в Англию.

— Он интересуется, почему.

— Скажите, что, по его мнению, после смены режима так безопаснее.

— Офицер говорит, что вы и сейчас в безопасности. Бонапарт не воюет с женщинами и детьми.

— Что ж, спасибо ему. Но разве порой он их не задерживает?

— Это я переводить не стану, — заметила Жоди. — Nous vous remercions, monsieur. Pour tout. [21]

Польский офицер все еще пристально смотрел на Демельзу. Казалось, он был не прочь нарушить принцип Бонапарта. Через мгновение темноволосый шепнул что-то офицеру, и тот снова заговорил.

— Он хочет видеть наши паспорта, мадам.

— Скажем ему правду?

— Да.

— Сообщите офицеру, что они... Оказались просрочены после перемен во Франции, и что мэр города забрал их, чтобы заменить.

— Очень хорошо, — вставила Жоди, прежде чем перевести.

Белокурый оглядел комнату. Миссис Кемп неподвижно сидела в углу с полусонным Генри на руках. Сир Меньер расположился у огня и читал старый номер «Вестника». Уголок одной страницы слегка подрагивал. Белла так и не появилась.

— Qui est-ce? [22] — спросил поляк, указывая на Меньера.

Демельза не стала дожидаться перевода.

— Это месье Ренар, секретарь моего мужа, он сопровождает нас в Англию.

Не успела Жоди перевести, как ей задали следующий вопрос.

— Он интересуется, зачем мы держались запада до самого Руа, если направляемся в Англию. Полагаю, мадам, я должна сказать, что мы выбрали этот маршрут, чтобы нас не задержали другие экипажи, едущие в Кале?

— Да, пожалуйста.

Поляк рассмеялся, обнажив белые хищные зубы, и на своем языке сказал что-то спутнику, который пожал плечами, не оценив шутки. Офицер медленно обошел комнату и уставился на спящего Генри. Указав на мальчика, он спросил, не сын ли это Демельзы. Та кивнула и позволила себе легкую улыбку.

— Mes compliments [23]. — Он обернулся и уставился на Меньера, который все еще притворялся, что читает газету. Тут его взгляд упал на черную шкатулку.

— А это что?

Сир Меньер не шелохнулся.

— Скажите, что это принадлежит моему мужу. Просто кое-какие бумаги и личные вещи.

— Она заперта. Прикажите отпереть.

Меньер перелистнул газету.

— Скажите, что у меня нет ключа, — отозвалась Демельза. — Ключ только у моего мужа.

— Разумеется, у вашего секретаря есть ключ.

— Скажите, что нет. Ключ только у моего мужа.

Светловолосый поляк колебался. Он явно размышлял, не попробовать ли просто взломать висячий замок, но ему не хотелось случайно повредить саблю. Он сообщил что-то сержанту, тот наклонился к огню и поднял кочергу. Он попробовал взломать замок, но конец кочерги оказался слишком тупым, чтобы сойти за рычаг.

— Пожалуйста, спросите офицера, по какому праву он портит частную собственность моего мужа. Разве он не говорил, что женщинам и детям нечего бояться?

Офицер посмотрел на нее бледными глазами, ухмыльнулся и похотливо облизнул губы. Он пожал плечами и снова улыбнулся, пока его спутник попытался открыть замок концом кочерги.

И тут снизу донеслись звуки музыки. Но от робости и гармоничности, которые слышались в ней перед ужином, не осталось и следа. По клавишам бедного инструмента колошматили со всей силой. А затем раздалось пение, и сильный, одновременно мелодичный и фальшивый голос мог принадлежать только Изабелле-Роуз.

И что же она пела? Вовсе не куплет изящной песенки о городской и деревенской крысах. Это была песня, когда-то называвшаяся «Гимн Рейнской армии», но впоследствии ставшая гимном республики и революции, песня, которой ее научил непримиримый якобинец Этьен:

Aux armes, citoyens!

Formez vos bataillons!

Marchons! marchons,

Qu ’un sang impur

Abreuve nos sillons. [24]

Поляки остановились, прислушиваясь. Когда к пению присоединился мужской голос, они понимающе улыбнулись и заговорили о чем-то на своем языке. Кажется, их мнения разделились. Затем светловолосый офицер что-то повелительно сказал подчиненному, давая понять, что вопрос закрыт. Он снова обернулся и взглянул на двух женщин, стоящих напротив и готовых обороняться. Брюнет опустил кочергу, смахнул пыль с мундира и вышел.

Сказав что-то Жоди по-польски, офицер еще раз поклонился Демельзе и последовал за сослуживцем, ожидающим его за дверью.

III

После их ухода в комнате повисла тишина. Сир Меньер вдруг отложил газету и затрясся, словно у него начался паралич. Жоди что-то резко сказала ему, призывая взять себя в руки. Потом повернулась к Демельзе.

— Ты держалась... Magnifique... Великолепно!

Демельза пропустила комплимент мимо ушей.

— Белла! — сказала она. — Она внизу. Господи Боже, что же она... Опасность...

— Благослови ее Господь, — начала Жоди. — Думаю, именно Белла спасла всех нас. Оставь ее, дорогая. Пока она продолжит играть на клавесине...

— Нет! Там солдаты! Поляки! Как знать, что... — страшные предположения одно за другим проносились в голове Демельзы. Она отмахнулась от Жоди, схватила кочергу и помчалась к открытой двери. Жоди бросилась за ней, пытаясь схватить Демельзу за руку.

— Пожалуйста, не спеши. Если мы снова привлечем внимание...

Она могла бы и промолчать, потому что Демельза уже вышла на лестницу. Там она остановилась, присела и выглянула в отверстия между перилами. Теперь она видела комнату с клавесином, где сидела Белла. Вернее, виднелась только прядь ее черных волос, завязанная бантом лента и часть тонкой девичьей спины: все остальное перегородили широкие плечи военных.

Жоди тоже вышла из комнаты и опустилась на колени рядом с Демельзой и предостерегающе взяла ее за руку.

Белла пела еще пять минут, но для наблюдавших сверху они показались вечностью. Наконец, блондин что-то приказал, и стоявшие у клавесина мужчины начали расходиться. Стало видно улыбающуюся Беллу, по-прежнему целую и невредимую.

Уланы продолжали болтать друг с другом. Кто-то явно говорил какие-то двусмысленности, а остальные смеялись. И все же они друг за другом надели высокие кивера, подтянули портупеи и вышли. Снаружи послышались звон и клацанье копыт — там седлали лошадей. По команде все замолчали, прозвучал приказ, и кавалькада из двадцати всадников, скользя по мощенной галькой улице, медленно двинулась в направлении Амьена.

Белла вернулась к клавесину и тут увидела разгневанное лицо матери, выглядывающей из-за перил. Она помчалась наверх, перепрыгивая через три ступени. Демельза едва удержалась, чтобы не ударить ее.

— Неужели это не весело, мама! Неужели не весело?! И ты знаешь, они все меня поцеловали!

— Я заметила, — отозвалась Демельза.


Глава семнадцатая


I

Посмотрев на прибытие Наполеона в Тюильри, Росс направился обратно в квартиру. Он провел последнюю ночь то в полудреме, то вновь просыпаясь, беспокоясь о наступающей на пятки армии и размышляя, как бы скорее добраться до Парижа. Он скорее передохнул, чем выспался. Несмотря на, он очень устал, чувствуя досаду и недоумение.

Не похоже, что Демельза уехала в карете Жоди, иначе Виктуар бы что-нибудь знала. Но если она уехала с кем-то другим, то почему не оставила еще одной записки в квартире? Их нет, они уехали — вот и все, что он точно знает. Но через какие ворота, какой дорогой, в чьем экипаже — все это оставалось неизвестным.

И спросить не у кого. Двери британского посольства оказались закрыты и перегорожены решеткой, точно в ожидании осады. Да и стоило ли возвращаться, врываться туда и будить всех, чтобы еще раз услышать: «Мы уверены, они уехали и сейчас в безопасности. Последуйте их примеру».

Анри де ла Блаш тоже исчез. Бессмысленно идти во дворец, даже если Россу и разрешат войти, в поисках одного из самых ревностных сторонников Бурбонов. Возможно, он уже мертв, потому что напоследок позволил себе какой-нибудь дерзкий жест. Сражений практически не было. Революция свершилась с легкостью переменившегося ветра, словно вовсе не зависела от воли людей. Анри мог оказаться под арестом или просто незаметно смешаться с толпой. Как найти нужного человека, когда половина Парижа хлынула на улицы?

А вот через несколько дней, когда все успокоится, когда новый режим возьмет бразды правления в свои руки, возмездие может и наступить.

И уж конечно, сейчас никого не интересовало местонахождение сэра Росса Полдарка, владельца и капитана шахт из Корнуолла, вознесенного так высоко вопреки его воле.

Если не считать супа в посольстве, он ничего не ел с самого утра, и к усталости прибавлялся голод.

В квартире оказалось не так-то много еды, но он нашел хлеб, немного масла и кусок бри и жадно набросился на них. Вчерашний хлеб потерял всю свою хрустящую легкость: в свежем виде это был лучший хлеб в мире, но сыр как раз созрел. Росс обнаружил непочатую бутылку красного вина, и выпил его жадными глотками.

Он снова подумал о незаслуженных почестях, которые пытались ему навязать. Еще много лет назад его убеждали стать судьей. К примеру, Ральф-Аллен Дэниэлл в Трелисике, еще в девяносто четвертом. Росс отказался (одно из немногих здравых решений в его жизни): сказал, что не готов судить соседей. И тогда это поручили Джорджу Уорлеггану, который получал от этого удовольствие, да и сейчас наверняка наслаждается. Отправлять мальчишек в ссылку за кражу кролика. Ему это вполне подходит.

И не успел Росс отказаться, как его начали уговаривать выдвинуться в парламент. Сэр Фрэнсис Бассет, затем лорд Фалмут. А уж Фалмут-то точно выбрал его не за выдающиеся способности и широту души. Росс подходил для его плана: благодаря мелкой революции в карманном округе Труро Джорджу Уорлеггану удалось свергнуть кандидата Фалмута, и тот, желая поскорее нанести ответный удар, рассудил, что Росс единственный человек, обладающий достаточной популярностью среди двадцати выборщиков и способный вернуть это место.

Это с одной стороны. Росс допил последний глоток и потянулся за наполовину полной бутылкой на другом столе. А с другой, почему, отказавшись стать судьей, он решил избираться в парламент? В основном из-за измены Демельзы, ее увлечения молодым моряком и поэтом Хью Армитаджем, ее неверности в мыслях (а как подозревал Росс, и в поступках), ее отказа в сочувствии и понимании, сострадании и любви. Боже, как больно ему было в то время! Это сжигало, словно кислота, разъедая желудок и сердце. Последствия всего этого, даже после смерти Хью, чувствовались многие годы.

Возможно, в какой-то мере это его спасло: он понял, что его счастье зависит от одной из тысяч женщин этого мира. Той, которую он подобрал голодной, босоногой, оборванной и вшивой и взял на работу в дом, на кухню. Но долгое время над их жизнью нависала тень его первой любви, Элизабет, к которой он когда-то испытывал глубокую, безнадежную привязанность. Давно ушедшая, давно умершая, сейчас она стала для него такой же тенью, как Хью Армитадж. И хотя мысли о них обоих по-прежнему оставались болезненными, они напоминали тусклый отблеск догоревшего костра.

Росс доел сыр и огляделся. Больше еды не нашлось. Он зевнул. На него нахлынула ужасная апатия. Если он и уедет сейчас, то куда? Он чувствовал, что не готов к еще одной ночи в коттедже, со спрятанным под мышкой кошельком. По  крайней мере, Демельза и дети уже выехали из Парижа, а значит, им не грозят ни гражданская война, ни преступные намерения Наполеона. Он ничем не поможет им, поехав вслед, потому что может лишь гадать об их маршруте.

Солнце встает в шесть. Светать начинает после пяти. Если сейчас он ляжет спать и встанет в четыре, то даст отдых ноге и отдохнет сам. Неизвестно, как тяжело будет достать лошадей по пути в Кале, но если обращаться с лошадью бережно и осторожно, то вполне можно проехать весь путь и на одной. Теперь, когда Наполеон занял Париж, он первым делом начнет формировать новый кабинет, и потребуется несколько дней, чтобы написать обещанную новую конституцию. С провинциями тоже возникнет много проблем. Бордо всегда оставался роялистским, как и другие города поменьше. К северу от Парижа, если не считать Лилля на западе, нет важных городов, которые могли бы в ближайшее время привлечь внимание Бонапарта.

Росс прошел в спальню, впервые за два дня разделся. Одежда успела намокнуть и просохнуть, и не единожды. Он накинул старый халат и лег в постель.

На несколько минут его мысли вернулись к тому, о чем он размышлял за ужином. Став членом парламента, он побывал в ряде зарубежных миссий. Некоторые имели второстепенное значение, а некоторые, как он сейчас понимал — вообще никакого. Тогда же он забросил усадьбу и шахты, а в какой-то мере жену и друзей. Если бы он проводил все время в Корнуолле, занимаясь банковским делом и шахтами, то, вероятно, уже разбогател бы. И наконец, его уговорили принять титул, которого он не хотел и не заслуживал.

Что бы сказал на это отец? «Зачем тебе титул, мальчик мой? Полдаркам не нужны титулы. Мы хороши такими, какие есть».

А мать? Его любимая, темноволосая мать, которая умерла такой молодой, что даже ее лицо стерлось из памяти. Она могла бы и не согласиться. Как и Демельзе, ей могло понравится, что Росс принял титул. Как сказала Кэролайн, таковы женщины.

Но теперь его миссию, проходившую так хорошо, прервали обстоятельства. К чему теперь докладывать о настроениях и симпатиях французской армии, когда за три прошедших недели она недвусмысленно и блестяще о них объявила?

А что, если он пойдет к принцу-регенту и скажет: «Ваше высочество, цель, с которой я принял этот титул, провалилась. Как насчет того, чтобы забрать его назад?»

С этой мыслью он провалился в сон.


II

Обычно Росс спал хорошо, но чутко. Если он решал, что нужно проспать пять-шесть часов, то с легкостью просыпался к назначенному времени. Но он не взял в расчет накопившуюся усталость последних дней и эффект от полутора бутылок вина.

Когда он проснулся, почти рассвело. Кто-то стучал в дверь.

Он встал, натянул штаны, накинул халат и пошел открывать.

В дверях стояли два жандарма, а позади них мужчина в гражданском платье.

— Сэр Росс Полдарк?— спросил мужчина.

— Да?

— Мы можем войти? — спросил он уже по-английски.

Росс молча посторонился. Он испугался, что с Демельзой что-то случилось. Они вошли.

Человек в штатском протянул ему документ.

— Вот ордер на ваш арест.

Еще один мужчина стоял на лестнице, но входить не спешил.

Росс выглянул в окно. День выдался погожий, даже выглянуло холодное солнце.

— На каком основании?

— За шпионаж в пользу Бурбонов.

— Это нелепость. Я английский военный, приписанный к посольству.

— Мы знаем, за кого вы себя выдаете, месье. Если мы ошиблись, то, несомненно, полностью загладим нашу вину. Судебный следователь во всем разберется.

Росс провел рукой по подбородку, не бритому уже два дня.

— Я прикомандирован к посольству. У меня дипломатический иммунитет.

— Месье, находись вы в посольстве, то могли бы на это сослаться. Но сейчас вы на французской земле.

Росс проклинал собственную слабость: не стоило вчера ночью поддаваться усталости. Но едва ли это станет серьезной проблемой. Какое-нибудь судебное заседание, и все разрешится.

— Разрешите мне одеться.

— Разумеется.

У двери снова послышались шаги. На пороге стоял четвертый человек, Жан-Ламберт Тальен. В утреннем свете его лицо, казалось, имело оттенок потертой гинеи. Он снял глазную повязку и уставился в пол поврежденным глазом.

— Доброе утро, сэр Росс.

— Месье Тальен.

— Сожалею, что вы оказались в подобном положении.

— Сожалею, что позабыл о вас, — отозвался Росс.

— Да уж, — кивнул Тальен. — Именно. Неразумно обо мне забывать.


Часть вторая


Погнутая сабля

Глава первая


I

Апрель — месяц своенравный; очень часто всю зарождающуюся и расцветающую растительность уничтожают холодные и сильные ветра, но апрель 1815 года в Корнуолле выдался мягким и приятным, с дуновением легкого ветерка и редкими теплыми ливнями. Повсюду установилась благоприятная погода. Деревья в большинстве своем стояли голыми, не желая показывать листву, пока опасность не минует окончательно, но кустарники буйствовали. Корнуольская живая изгородь окружала новый дом Каррингтонов множеством разноцветных крохотных цветочков, а поля желтели чистотелом и одуванчиками.

Дом предполагалось построить из гранита, с крышей из сланца. Необычной формы, разработанной усилиями Клоуэнс, Стивена и мистера Джаго. Вход с торца, через крыльцо с гранитными столбами и сланцевой крышей, в длинный коридор с лестницами, ведущими в спальни. По левую сторону — дверь в гостиную, другая — в столовую; обе комнаты квадратные, с высокими потолками и эркерными окнами, обеспечивающими лучший вид на крутые склоны и вязы вокруг бухты Фалмута. Когда они смогут себе позволить, то построят террасу с балюстрадой, чтобы гулять чудесными вечерами и наблюдать за парящими чайками и маневрирующими парусниками.

В хорошую погоду Клоуэнс занималась попеременно то домом, который стал теперь высотой по пояс, то кораблями. Все три судна в эксплуатации, одно практически всегда стоит у причала, и приходилось заниматься погрузкой, разгрузкой, получать заказы, чинить мелкие поломки. В апреле Клоуэнс дважды вместе со Стивеном плавала на «Адольфусе» с грузом сланца в Дьеп, а с приближением лета с нетерпением ждала новых захватывающих путешествий. Как и мать, она никогда прежде не бывала во Франции, и тоже начала брать уроки французского. Куда веселей светской жизни в Пенрине и Флашинге за шитьем и рукоделием, с вечерами за картами или чтением позаимствованного экземпляра «Обозревателя».

Но события внезапно приняли дурной оборот. В середине марта Харриет показала ей передовицу «Таймс»: 

«Вчера рано утром мы получили из Дувра важные, но прискорбные известия о гражданской войне, разожженной во Франции негодяем Бонапартом, чью жизнь неразумно пощадили союзные державы. Теперь же складывается впечатление, что этот лицемерный злодей, который в ходе трусливого отречения стремился избежать кровопролития в гражданской войне, отсиживался на Эльбе и плел тайные и изменнические интриги, чтобы организовать побег и вернуть когда-то принадлежавшую ему империю».

Местные газеты вскоре стали печатать подробности, и Клоуэнс начала волноваться за семью. Она знала, что Энисы тоже уехали. И лишь в середине апреля наконец получила от матери письмо.

Дорогая Клоуэнс!

Увы, у меня печальные новости. Ты знаешь, что с 20 по 21 марта Наполеон занял Париж и большую часть Франции. Твой отец посещал военный лагерь в Осере и, по-видимому, французы взяли его в плен, хотя по какой причине, нам неизвестно. С огромной неохотой я покинула Париж из-за Беллы и Гарри. Меня подвезли на одном из последних экипажей. Все дамы покинули посольство неделю назад, лошадей почти невозможно было найти. Я уехала в карете мадемуазель де ла Блаш — помнишь, как мы говорили о Шарле де Сомбрее, так вот, когда-то они с ней были помолвлены. Я полагала, что она собирается в Кале, и решила дождаться твоего отца в Лондоне. Вместо этого, пережив многочисленные страхи и испытания, мы добрались до Брюсселя, откуда я тебе и пишу.

Джереми и Кьюби живут прекрасно, и первую ночь мы все впятером провели в их маленькой квартирке. Сейчас мы остановились в гостинице «Дез Англе». Я написала в банк Корнуолла, и мне вышлют вексель.

О твоем отце мне совсем ничего не известно — где он или как живет. Можешь себе представить, как я страшно беспокоюсь. Джереми и Кьюби уговаривают пойти с ними на прогулку и влиться в местное общество, где, кстати, много англичан, но я просто не в силах. Белла иногда ходит с ними.

Скоро ожидается прибытие герцога Веллингтона — наверное, во вторник или в среду. Последние три дня мы не видели Джереми, потому что он уехал в местечко под названием Нинове, где расквартирована часть армии. Говорят, герцог Веллингтон не считает, что начнется война, достигнут некоего компромисса (я правильно выражаюсь?), поскольку Бонапарт вернулся с заявлениями о мире и либерализме. Молю Бога, чтобы его либерализм помог освободить твоего отца.

О Дуайте с Кэролайн и их детях я ничего не слышала, не знаю точно, когда они приехали во Францию, до смены правительства или позже. В этом году печальная Пасха, а ведь должно быть наоборот. По крайней мере, я повидалась с Джереми и узнала Кьюби получше. Хотя бы это радует. Оба живут друг ради друга, и это того стоит.

В Бельгии Бурбоны не особо в почете, как и их новый правитель, принц Оранский. Джереми говорит, многие предпочли бы остаться под гнетом французов!

Через неделю мы уезжаем в Лондон. Мне кажется, туда новости доходят быстрее, а также я схожу к лорду Ливерпулю и попрошу освободить пленного!

Шлю вам сердечный привет от Джереми, Кьюби, Изабеллы-Роуз, Генри и твоей любящей матери Демельзы. Также шлет привет миссис Кемп. Она стойкая и непоколебимая во всем.

P.S. Понедельник. Только что получила весточку от лорда Фицроя Сомерсета, которому до 26 марта не позволили покинуть Париж. Он написал из Остенде 30 марта, что получил новости о твоем отце через герцога Отрантского, который сообщил, что «тот временно задержан и его допрашивают», но он не в тюрьме, а «лишь под стражей». Я надеюсь на лучшее, но герцог — опасный человек, а твой отец не скрывал к нему неприязни,  теперь же герцог во главе полиции. Но твой отец ничего не совершил, и я не вижу оснований для его задержания.

P.P.S. Перешли это письмо в Нампару, чтобы Гимлетты тоже прочитали. Или сама туда поезжай, если сможешь. Я им напишу отдельно, через день, поскольку чернила быстро иссякают


Когда Клоуэнс рассказала Стивену, тот ответил:

— Поезжай, если настроена. Почему бы и нет?

— Тогда завтра? Перед отъездом я позабочусь, чтобы хватило еды.

— Не имеет значения Я поем на постоялом дворе.

Стивен пребывал в хорошем настроении, потому что заключил договор на доставку глины на «Шасс-Маре» из деревни Пар в Осло. Сделка на редкость удачная к неудовольствию конкурентов; он сократил прибыль до минимума, чтобы проникнуть на рынок. Кроме того, надеялся и на обратный груз, в основном древесину, откуда возьмут высококачественную сосну для полов в новом доме. Но даже хорошее настроение не удержало его от фразы: 

— Ты ведь не станешь встречаться с Беном Картером?

— Стивен, — заметила Клоуэнс, — я вышла за тебя. Но если ты мне не доверяешь, я не поеду. Письмо может отнести твой сын.

Стивен поморщился. 

— Знаю, дорогая. Прости. Я в шутку. Скоро мы только посмеемся над всем этим. — Помолчав, он добавил: — Мне не очень нравится, что ты одна поедешь по пустошам и через оловянные шахты Гвеннап и Сент-Дей. Энисы в феврале не позволили тебе возвращаться в одиночку.

— Так это из-за снега. И пусть там пустоши, зато в Корнуолле всегда есть дома в поле зрения. Так что пока светло, опасности нет. Но если ты так беспокоишься, почему не поедешь со мной?

— Мне надо съездить в Труро. В банк. Они хотят со мной встретиться. — Стивен накинул пальто. — В любом случае, мне не по себе в Нампаре. Напоминает о том, о чем лучше забыть. Прежде всего, о драке с Беном. Но и о другом тоже. Понимаешь...

— Так тому и быть, — решила Клоуэнс. — Я поеду завтра утром и вернусь в пятницу.

По пути она сделала крюк через деревню Грамблер, навестив Джуда и Пруди. Джуд в любой момент может в последний раз грохнуться с табуретки, призывая на кого-нибудь по привычке гнев Божий. Но пока этого еще не случилось, он словно законсервировался, из года в год его состояние и не улучшалось, и не ухудшалось. Он постоянно курил трубку и пил джин, но проспиртованные органы продолжали функционировать даже сквозь черную пелену никотина и алкоголя.

Зычные жалобы все также слышались далеко за пределами их дома. Пессимизм не ослабевал. Неприязнь к жене не пошатнулась. Ноги, говаривал он, как студень (если найдется терпеливый слушатель его тирад о состоянии ног). Кости, продолжал он, разлагаются. Коленные чашечки болят и мокнут, все время горят, как яблочно-имбирный джем. Следом шли его ступни — ей-богу, его ступни распухли, как пудинг, и закаменели, так что лучше всего разом их отрубить, и дело с концом. Лучше всего полоснуть топориком и поставить на их место деревянные ноги, чтобы спокойно и мирно дожить последние дни.

В напряженных соревнованиях с Джудом в пьянстве, стакан за стаканом, Пруди заметно постарела, длинные черные волосы неплохо выглядели лет до шестидесяти, но теперь напоминали белый лошадиный хвост, вымазанный смолой. Красная физиономия, с носа вечно капало. Но по сравнению с жалобами трубно вещающего Джуда, она меньше говорила о ступнях, чем при службе в Нампаре. Вероятно, ей редко приходилось стоять на ногах. Теперь она занимала удобное кресло в доме и, за исключением хлопот с приготовлением скудной пищи или походом за очередным кувшином джина, просиживала в нем весь день.

Пруди нередко приходило в голову, что сетования по поводу мнимой смерти Джуда двадцать пять лет назад оказались слишком преувеличенными, и когда приходила подобная мысль, она говорила об этом Джуду. Но однажды самостоятельно выбравшись из гроба, Джуд не торопился ложиться в другой.

Несмотря на жалобы, грязь и вонь, Клоуэнс унаследовала от Демельзы некое чувство ответственности за них, и когда она снова двинулась своей дорогой, то глубоко вдохнула свежий воздух с чувством выполненного долга.

Нампара удручающе пустовала. Гимлетты обрадовались ее приходу, но расстроились от новостей. Она пообедала в одиночестве в столовой, ощутив себя пожилой дамой. Затем Клоуэнс отправилась на Уил-Лежер и встретила Бена. Его мрачное лицо просияло при встрече, взгляд незамедлительно скользнул ей за спину и, не заметив там Стивена, благодарно остановился на ее лице в ожидании разговора. Как и Гимлеттам, Бену тоже жаль было слышать о заключении Росса под стражу, но вера Бена в способность капитана Полдарка выбираться из затруднительных положений оказалась так сильна, что Клоуэнс приободрилась от его слов. В конторе, представляющей собой покосившуюся хибару с парой стульев и столом, он развернул и расстелил план шахты, объясняя, где ведутся разработки и что приносят жилы.

— Сейчас это превосходная шахта, — заявил он, — не такая, как Грейс, деньги не текут рекой, но она приносит стабильный доход, и если цена на медь продолжит увеличиваться, то наши дела неплохи.

— Дела идут прекрасно, — сказала Клоуэнс.

— Идут прекрасно, — повторил Бен и резко выпрямился.

Их головы почти соприкасались, а ее близость волновала. Впервые Клоуэнс ощутила влечение. Той ночью, лежа в собственной постели и прислушиваясь к раздражающему отдаленному лязгу паровых насосов, она задумалась об этом. В девичестве ее интимные чувства дремали. Можно даже сказать, пребывали в спячке. Она проказничала с Беном и с Мэтью-Марком Мартином и никогда не думала о них, как о мужчинах. Пока Стивена не выбросило на берег, она почти не понимала, что значит желать близости. А потом быстро поняла.

Только теперь, став замужней женщиной, она нашла Бена привлекательным, чего раньше не замечала. Клоуэнс понимала местных девушек, которые думали о нем. Почему он не женится? Ее отнюдь не радовало, что раз она занята, Бен не нашел себе другую. Время ведь уходит. Она удивлялась, что ее мать, умудренная в подобных делах, никого ему не подыскала.

Тем вечером пришлось еще кое над чем поразмыслить. В Плейс-хаусе случилась беда.

— Да это все Сол Гривс, — начал Бен. — Подружился с Кэти, вроде думал о свадьбе, как мне показалось. Кэти привела его домой, познакомить с матерью и остальными. Этот Сол Гривс много о себе возомнил. Раньше работал в «Голове короля» в Редрате. Считает себя важной персоной. Никогда его не жаловал. А теперь вот смылся.

— Куда же?

— Да кто его знает? Мистер Валентин Уорлегган и его миссис уехали в январе в Кембридж и оставили Сола Гривса за главного. А когда вернулись в марте, то обнаружили, что он подворовывает. Ему еще повезло, что не отправили в тюрьму.

— Ворует? Крадет? Из дома?

— О да. Еще как. Похоже, он игрок, ездил на выходные в Редрат играть, набрал долгов, стал продавать вещи из дома, всякую мелочь, думал, никто не заметит. Но самое худшее, что втянул и Кэти.

— Кэти? Но она бы не...

— Нет, она ни о чем не подозревала. Но этот Сол Гривс подарил ей оранжевый шарф, мол, купил на ярмарке в Редрате. Как же. Он принадлежит миссис Уорлегган, украден из шкафа.

— Они поверили ее объяснению?

— Вроде да. Но Кэти никак не может себе простить. Мол, ей следовало знать. И еще ей кажется, что миссис Уорлегган затаила на нее обиду.

— Как жаль, Бен.

— Ага. И дело не только в этом, видишь ли. Кэти серьезно увлеклась Солом Гривсом. Думает, ее бросили и предали. Никогда я не видел ее такой! На прошлой неделе вернулась домой вне себя от горя и слез.

Он окинул хмурым взглядом море, в этот день тусклое и серое. Только волна прибоя наспех рисовала неразборчивые узоры, как первые детские каракули на доске.

— Ты ничем тут не поможешь, Бен. Но я могу сходить к мистеру Уорлеггану и заверить, что Кэти ни в чем не виновата.

Бен отвел взгляд.

— Это на редкость добрый поступок. Ты сходишь прямо сегодня?

— Я могу их навестить завтра утром по дороге домой. Мне почти по пути, и он мне кузен.

— Вот бы ты, — начал Бен, — повидалась и с Кэти, тоже был бы добрый поступок с твоей стороны, перекинулась бы с ней словечком. Похоже, она терзается от напрасных сожалений.


II

Поскольку Энисы отсутствовали, Клоуэнс все равно намеревалась навестить Валентина и Селину.

Вчерашняя пасмурная, унылая и теплая погода сменилась свежим западным ветерком, разогнавшим облака, выглянуло солнце, и накрапывал дождик. В точно такую же погоду мать Клоуэнс ехала по этой дороге за несколько лет до ее рождения, чтобы познакомиться с сэром Джоном Тревонансом — ради Росса, который вскоре должен был предстать перед судом.

С тех пор в доме мало что изменилось, за исключением шрамов заброшенных медеплавилен, которые почти уже зарубцевались, а совсем недавно начались работы рядом с домом, о чем свидетельствовали кучи сырой земли, кирпичи, камни и с десяток людей за тяжелой работой.

Приблизившись к крыльцу с колоннами, Клоуэнс собралась слезть с лошади, когда дверь распахнулась, подбежал Валентин и помог спешиться.

— Вот это да, Клоуэнс собственной персоной! Мы видели, как ты проезжаешь по долине. Я спросил у Тома, неужто это правда, одна и без сопровождения, моя собственная кузина? И посмотри-ка, кто тебя приветствует!

В дверном проходе стоял Том Гилдфорд. Он шагнул вперед с обаятельной улыбкой, свободно и непринужденно поцеловал Клоуэнс в губы. Она покраснела.

— Клоуэнс! Как здорово! И вдвойне приятней, что это сюрприз. Ты навещала отчий дом?

Они вошли внутрь. Селина пока не показывалась. Том, который познакомился с Клоуэнс через Валентина, уже несколько дней гостил у четы Уорлегганов, и все обменялись новостями. Молодые люди ничего не знали о страхах Демельзы, о ее приключениях по пути к Брюсселю, как и о задержании Росса. Печальное дело, посочувствовал Валентин, но в Англии многие выступают за мир. 

— Мне сообщили, что на прошлой неделе офицеры 51-го полка в Портсмуте подняли тост за старину Наполеона, а Сэмюэль Уитбред в Палате общин сказал, что Бонапарта приветствуют во Франции как освободителя и чудовищно объявлять войну простому народу, чтобы навязать ему нежеланное правительство. Знаешь, а мне кажется, они правы. Говорят, во Франции примут новую конституцию, которая притормозит излишнюю воинственность старины Наполеона. Желаю им удачи и рассчитываю, что войны не случится.

— Все европейские государства, — прибавил Том, — торжественно поклялись его свергнуть. Не представляю, как они нарушат обязательства.

— Не представляешь? — рассмеялся Валентин. — А ты забыл, что каких-то пару лет назад они нарушили все предыдущие соглашения с Бонапартом! Раз обманули однажды, обманут и дважды. Все переметнутся на другую сторону и завтра же побросают оружие, если им это выгодно!

Селина наконец спустилась вниз, грациозная, как всегда, пепельная блондинка с сонными глазами сиамской кошки и сдержанными манерами. Она уговорила Клоуэнс остаться на ранний обед. Они беседовали и смеялись, пока не подали на стол. Клоуэнс показалось, что между супругами возникла холодность. Это неудивительно, как ей представлялось, поскольку Валентин любил подзадоривать людей, а Селине заметно не хватало чувства юмора.

Они затеяли новое горнодобывающее предприятие рядом с домом — наверняка она уже заметила? — на основании старых карт и новых проб. Первыми все это придумали Анвин Тревонанс и человек по имени Ченхоллс, но их отправили восвояси. Теперь это их собственное первое предприятие, на которые они возлагают большие надежды. Цена на медь пока высока. На Уил-Лежер, что в паре миль вдоль берега, дела идут отлично. Шахту назовут Уил-Элизабет.

После обеда, когда слуги вышли из гостиной, Клоуэнс сказала, что слышала о Соле Гривсе. Об этом было проще упоминать в присутствии Тома Гилдфорда, нежели наедине с Селиной. Валентин признался, мол, жалеет, что не отправил ленивого жулика под суд; он заслуживает виселицы или тюрьмы; но Селина, благоволившая мужчинам приятной наружности, объявила, что они почти ничего не потеряли, просто вышвырнули его вон.

Выслушав обычное по сему поводу негодование Селины, Клоуэнс спросила:

— А Кэти?

Селина покосилась на нее.

— Ах, шарф. Это и впрямь вышло скверно. Ей следовало догадаться.

— А может, она и так догадалась, — вставил Валентин, — она находилась под его влиянием и, вероятно, могла выполнять его просьбы!

— Бен Картер, ее брат, очень за нее беспокоится, — сказала Клоуэнс.

— И не зря, — ответил Валентин. — Ей тоже надо уйти.

— А я так не считаю, — ответила Селина, как будто ей доставляло удовольствие перечить. — Кэти с нами с 1808 года — с тех самых пор, как мы сюда приехали. Она неуклюжая, простушка, но очень верная. Я не считаю, что она сознательно потворствовала воровству.

— Так значит, она все еще здесь? — наивно удивилась Клоуэнс. — Я не видела ее сегодня.

— Она на кухне. Я оправила ее туда в наказание. Но если все пойдет хорошо, то летом я верну ей место горничной.

— Вы не против, — попросила Клоуэнс, — чтобы я поговорила с ней перед отъездом? — В ответ на удивленный взгляд Селины она добавила: — Бен попросил с ней повидаться. Сказал, что она приняла все близко к сердцу.

Селина бросила взгляд на Валентина, который задрал длинный узкий нос и произнес:

— Малышка кузина, делай, как пожелаешь. Но умоляю, не освобождай ее от чувства вины.

— Когда двинешься в путь, Клоуэнс, — заговорил Том, — я поеду с тобой.

— Ох, Том, не утруждай себя! Одной ехать совсем не опасно.

— Опасности нет, но как насчет удовольствия? По крайней мере, доставь мне эту радость. Я доеду с тобой до предместий Пенрина, а потом покину, чтобы твой муж меня не увидел... Он дома или ходит по морям?

— Дома.

— Мне все равно надо навестить дядюшку, и как раз лучше всего отправиться сегодня, пока я не загостился окончательно. Если не желаешь со мной разговаривать, обещаю, я поеду позади.

— Ой, Том, — рассмеялась Клоуэнс, — ну разумеется, можешь со мной поехать, если желаешь. Раз уж тебе по пути.

— Уверяю тебя, мне очень даже по пути.


Глава вторая


I

Они покинули Уорлегганов в начале третьего. Ветер ослабевал, и прозрачное облако напоминало газовый шарф, обвивающий солнце. Но ничто не предвещало дождя, по крайней мере, до завтра. Покинув дом и добравшись до вершины холма, прежде чем свернуть с дороги вдоль побережья, Клоуэнс бросила последний взгляд на море.

— Ты скучаешь по нему? — спросил Том.

— Что? По морю? Ну что ты, у меня оно перед крыльцом! Но согласна, то море другое — тоже непокорное, но все равно другое. Мне кажется, я скучаю по утесам, прибою и какой-то дикости.

— Но ты счастлива?

— Да. О да. И мы строим дом!

Она рассказывала подробности, а лошади медленно шли дальше — до сумерек оставалось еще немало времени. Том сообщил, что получил предложение от Британской Ост-Индской компании отправиться в Бенгалию в качестве юридического советника.

— Ты примешь предложение?

— Там можно заработать хорошие деньги. Наверное, вернусь лет в сорок этаким толстосумом. И у меня нет семьи, как тебе известно.

— Так что же?

Он попридержал лошадь, и та решила пощипать траву.

— Мне по душе английская судебная коллегия. И если уж говорить о деньгах, то это хорошо оплачиваемая профессия, если добиться успеха!

— Сколько у тебя есть времени на решение?

— Несколько месяцев. Человек, место которого я займу, остается в Калькутте до сентября. Скорее всего, ответ понадобится к июлю.

— И как ты поступишь?

— Зависит от моих чувств к юной даме по имени Парфезия. Более известной как Патти.

Клоуэнс попридержала лошадь. 

— Ох... Вот как?.. — она посмотрела на дымок из шахты. — Ты ее любишь?

— Нет.

— А она?

— Она ко мне неравнодушна. Этого достаточно, чтобы выйти за меня. И мы нравимся друг другу. По-моему, приемлемая партия.

— Она красивая?

— Ты красивее.

Случайно или намеренно, но Неро опередил другую лошадь, и на пару минут их разговор прервался.

Затем Клоуэнс сказала:

— Прости, Том. Мне не следовало этого говорить.

— Вероятно, мне тоже. Но между нами давно уже все ясно и не нуждается в сокрытии из осмотрительности, ведь ты замужем. Мы оба достаточно взрослые, чтобы смотреть в лицо фактам безо всякого смущения.

Какое-то время они ехали молча.

— Получается, это второе решение, которое тебе придется вскорости принять, — высказалась Клоуэнс.

— Это точно, — и Том добавил с юмором: — наверное, к началу осенней судебной сессии.

Позже он рассказал о беспорядках в Лондоне, разразившихся в последний месяц после принятого билля о зерне. Шестьдесят тысяч подписей против, а толпа у дома Ф. Дж. Робинсона на Берлингтон-стрит, продвигавшего билль, пыталась снести ворота. Карету, на которой граф Пембрук ехал в Палату лордов, разломали на куски. Дома лорда Дарнли на Баркли-сквер и мистера Уэллэсли-Поула на Сэвил-Роу серьезно пострадали, пришлось вызвать солдат.

— Твоего отца там очень не хватает, — продолжил Том. — Когда я приезжал к вам в гости, он сказал, что его друзья-радикалы больше верят в мирные реформы, но полагаю, всех можно довести до предела.

— Толпу — несомненно, — сказала Клоуэнс.

— Ага, и не без причины. Цена на четырехфунтовую буханку в Лондоне уже в три раза выше, чем в Париже. Мистер Баринг блестяще высказался в Палате общин против билля о зерне, который, как тебе известно, запрещает ввоз зерна из-за границы. Насколько я помню, он сказал, что смысл билля о зерне состоит в том, чтобы подогнать количество населения под то количество зерна, что выращивается в Англии, вместо того, чтобы отрегулировать поставки зерна под нужды населения. Мы не удлиняем кровать под рост человека, а отрубаем ноги, что подогнать рост к кровати!

Солнце уже садилось, а попутный ветер разрисовал облака в небе в елочку.

— Том, а может, тебе податься в парламент?

— Юристам часто открыт туда доступ. Но затруднение состоит в том, что я колеблюсь между различными точками зрения. Не знаю, к чему склоняюсь больше.

Их последний разговор перед расставанием пошел о Кэти. Клоуэнс попросила оставить его в тайне.

— Тебя наверняка удивит мое беспокойство, но мать Бена и Кэти одно время работала у нас. А еще раньше их отец, Джим Картер, работал на моего отца, его поймали на браконьерстве и отправили в тюрьму. Отец узнал, что тот болен, поехал в тюрьму Лонсестона и вытащил его оттуда. Но Джим находился в слишком тяжелом состоянии и умер. Мой отец — крестный Бена, или Бенджи, как его тогда называли. Джинни снова вышла замуж за человека по имени Скобл. Но Бен и Кэти как будто часть семьи Полдарков. Знаю, мама тоже будет волноваться.

— В каком смысле волноваться? — не понял Том. — Из того, что я услышал, вроде как все благополучно закончилось.

— Увы, не совсем. Я повидалась с Кэти, сообщила, что ее простили и через несколько месяцев вернут должность горничной. А она сказала, что в положении.

— Вот как, — сказал Том и махнул рукой по высокой живой изгороди. — С этим ничего не поделаешь, верно? А Валентин с Селиной знают?

— Никто не знает. Она рассказала только мне. Лишь на этой неделе удостоверилась.

— А этот Гривс — отец?

— Да. Она ведь не девица легкого поведения. И ее сурово воспитывали. Я сама поражена. Джинни — строгая методистка. Кэти сказала, это случилось в феврале... Я тебя утомила?

— Вовсе нет.

— Она рассказала, что они с Гривсом остались вечером одни в доме, и тот уговорил ее выпить бокал вина. Как и ее брат, она никогда не пробовала спиртное. Один бокал за другим, полагаю, а потом...

— Это случилось, — довершил Том. — Так где этот Гривс?

— Его уже нет с месяц. Никто не знает его местонахождения. Наверняка его можно найти при желании, но Кэти клянется, что ни за какие коврижки не выйдет за него. Ее злит, что тот провел ее с шарфом и оказался вором. Мол, теперь она его ненавидит, что он соблазнил ее.

— А что случится, когда Уорлегганы узнают? Не сомневаюсь, Валентин и глазом не моргнет.

— Селина строга в таких вопросах, но я попробую ее уговорить... Кэти чувствует себя опозоренной.

— Наверняка она не первая в твоей деревне.

— О нет! Около половины беременеют до свадьбы. Но они выходят замуж, в том-то и дело. Надеюсь, она не наделает глупостей.

— Ты ведь ей сказала об этом.

— Да, сказала.

Теперь пути Клоуэнс и Тома расходились.

— А как поживает Бетти? — спросила Клоуэнс. 

Бетти — распутная дочь лорда Деворана. Любопытно, что никто не спрашивал о леди Деворан, а ведь она еще не умерла, только живет в полном уединении; но у них в гостях все замечают, как она подглядывает из-за угла.

— Еще не выяснил. На этот раз я решил погостить у Валентина, потому что в его обществе куда приятней. Не знаю, как мой дядюшка расценит такое пренебрежение.

— Спроси у него, — попросила Клоуэнс, — устанавливал ли он капканы на своей земле.

— Зачем?

— Не важно. Просто мысль пришла в голову.

Они разошлись, не слезая с лошадей, а Том каким-то образом ухитрился так приблизиться, что одарил Клоуэнс легким поцелуем.

У Клоуэнс чуть не слетела шляпка.

— Том, ты такой замечательный. Так здорово снова повидаться, — произнесла она.

— Давай дважды в год назначать свидания. Это укрепит нашу дружбу.


II

Возвращаясь домой с чувством удовлетворения, омраченным только беспокойством за отца, Клоуэнс с удивлением обнаружила на крыльце Эндрю Блейми. Она поцеловала его и пригласила на чашку чая. Они выпили и по-дружески побеседовали.

— Я лишь зашел попрощаться, малышка кузина. Завтра отплываю с полуденным приливом, загружусь в Паре и отправляюсь в Норвегию. Подозреваю, нас не будет больше месяца, даже если дела пойдут хорошо, хотя на «Шасс-Маре» это вряд ли. Чертовы французишки умеют строить хорошо, если захотят, но не в случае со старушкой «Шасс», которую сколотили наспех. Даже последняя поездка из Суонси... Прямо как в песне — «Пришвартовался дырявый наш корабль, ура, ура, ура! Дырявый наш корабль!»

— Вот откуда, оказывается, Белла этому научились.

— Чему научилась?

— Распевать смешные песенки, и не всегда попадая в нужные ноты.

—Благодарю тебя, Клоуэнс, ты чрезвычайно добра.

Он помешал чай и протянул крепкие ноги поближе к огню.

— Эндрю, ты жалеешь, что оставил службу на пакетботах? — спросила Клоуэнс.

— У меня не было выхода, малышка кузина. Меня преследовали судебные приставы.

— Это не ответ, мой очень большой кузен.

Его густые рыжеватые брови сдвинулись.

— Я послал Джейсона и Фреда Бартона убрать грот-парус, а строп верхнего блока лопнул. Все слетели вниз, и рей и ребята. Еще повезло, что никто не пострадал. Такое не произойдет на крепко сработанном судне... Мы огибали Лендс-энд. К счастью, ветер утих, а море было спокойно.

— Ты сообщил Стивену?

— А как же. Он ведь оплачивает счета. Никому такое не понравится, понятное дело... Клоуэнс...

— Да?

— Как тебе юный Джейсон?

— Я... мало с ним виделась.

— Тебе он по душе?

— Насколько я его знаю, да. А тебе?

— Не особо. Задается, можно так сказать. Стивен проталкивает его, хочет сделать моим помощником в следующем рейсе. А у него нет опыта. Парень такого возраста должен сначала побывать юнгой. На море так устроено, всегда такой порядок; начинают с низов, готовят, убирают, драят палубу. На «Шасс-Маре» нас шестеро, и в последнем рейсе уже появились жалобы. Старикам такое не нравится.

— Полагаю, Стивен хочет для племянника лучшего.

— Да, моя хорошая. Но не думаю, что из этого выйдет толк. Ну да ладно, хватит тревожить тебя моими проблемами. Где Стивен?

— Не знаю. Наверное, еще в Труро.

— О нет, я мельком видел его утром, он выходил от шипчандлера, Прайорса, кажется, а потом взял курс на «Королевский штандарт», но у него был мрачный вид, а в последнее время мы нечасто встречались с глазу на глаз, так что я его не окликнул.

Клоуэнс помешала кочергой угли в очаге и подкинула еще. 

— Почему у вас разногласия?

— Что ж, в основном из-за Джейсона. В понедельник я высказался, и он снял Джейсона с «Шасс-Маре». Мне не хватает одного моряка, думаю, в Паре найду кого-нибудь. Фреда Бартона я сделал помощником. Ему сорок восемь, женат, и у него двое детей, он ходит по морям с шестнадцати лет. И заслуживает дополнительный заработок.

Клоуэнс подумала, что Стивен, вероятно, хотел отправить Джейсона с Эндрю, чтобы она встречалась с ним пореже.

Эндрю наблюдал за ее лицом. И вдруг расхохотался.

— Ты просто прелесть и умница. Жаль, что не влюбилась в меня.

— Я всегда считала это шуткой, — она удивленно улыбнулась и распахнула глаза. — Ведь правда шуткой? О том, что наше родство не имеет значения...

— Правда и шутка — нельзя же их всегда отделять друг от друга, как ты считаешь? Ладно... Который час? Мне надо сниматься с якоря.

— Останься до прихода Стивена.

— Нужно попрощаться с родителями. Дорогая матушка до сих пор потакает единственному ягненочку.

Он встал.

— Эндрю, что ты хотел сказать?

— Когда?

— Минуту назад. Ты прервался на полуслове.

— Правда? Ну, значит, так оно и есть. Но не стоило замечать. А, ну да ладно...

— Что ладно?

— Малышка кузина, ты такая настойчивая. Ну что ж, сказать по правде... — он умолк. — Ты замечала, что когда человек начинает со слов «сказать по правде», то собирается соврать или уже соврал? Если уж говорить по-честному, когда я понял, что ты счастлива в браке со Стивеном и потеряна для остальных своих поклонников, включая меня, мои взгляды и симпатии устремились в другую сторону.

— Да? — Клоуэнс приятно удивилась. — В каком-то определенном направлении?

— В совершенно определенном направлении.

— Могу я узнать юную счастливицу?

— Узнать-то можно. Ты и так ее знаешь. Но немного. А посчитаешь ли ее или меня счастливчиками — вот тут сказать сложно.

— Ну же, давай дальше, — торопила его Клоуэнс, встав со стула. — Кто она?

— Томасин Треветан, младшая сестра Джорджа. Ты видела ее пару раз в Кардью. Джорджу Треветану двадцать шесть. Томасин двадцать.

— Как чудесно, Эндрю! А что не так? У нее к тебе нет чувств?

— Уверен, что есть. Да, это точно. Но ее отец владеет пороховыми заводами вверх по долине. Их семья зажиточная. У меня есть основания полагать, что они не считают выгодной партией для единственной дочери капитана каботажной шхуны, которая ему даже не принадлежит, без какого-либо капитала, кроме скудного жалованья.

Клоуэнс проводила его до дверей и в сгущающихся сумерках смотрела, как Эндрю бредет по крутым ступеням к гавани. Он одолжил шлюпку, чтобы доплыть до Флашинга.

Вышла луна, но сгущающиеся облака и туман над морем скрыли ее из вида. Где-то Клоуэнс прочитала такие строки: «Так иногда в тревожный час ночной встает с постели женщина больная, и горько плачет, бледный лик склоняя, исполнена печали неземной». Сегодня как раз такая луна, медленно растущая, возвышавшаяся унылой серебряной тарелкой над бухтой, а с крыш поднимались завитки дыма. Свет поблескивал тут и там. Когда опустился вечер, мирская суета стихла. Тишина поглощала даже шаги, голоса и собачий лай.

Где же Стивен? Разумеется, он был дома, ведь к ее возвращению огонь в камине уже догорал. В доме осталось что-нибудь поесть? Яйца, хлеб, масло, молоко, остатки бекона. Может, сходить к набережной и купить скумбрию или хек? Клоуэнс есть не хотелось, а Стивен, видимо, пошел куда-нибудь подкрепиться. Лучше подождать его прихода. Он вроде ждал ее сегодня, но почему-то не оставил записку.

Надо каким-то образом уговорить его проявлять большую щедрость к Эндрю. Стивен вовсе не скуп, но, вероятно, собственник по натуре и не горит желанием делиться властью. И разговор о Джейсоне будет совсем некстати.

Она понимала семью Треветан. Юноша, сын уважаемого капитана пакетботов (хотя одно время о нем ходили гадкие истории), и сам служил на пакетботах, но внезапно бросил службу ради менее уважаемой должности капитана каботажной шхуны и приобрел дурную славу пьяницы и должника. Не самая лучшая партия для единственной дочери из зажиточной семьи среднего класса с честолюбивыми планами. Клоуэнс не особо нравился Джордж Треветан, который, по ее мнению, подлизывался к Уорлегганам и беспрерывно хохотал, как будто во всех его словах скрывалась шутка. Томасин она припоминала как миниатюрную и довольно хорошенькую курносую блондинку.

Надо заняться Стивеном. Эндрю уедет по меньшей мере на месяц; будет замечательно, если к его возвращению что-то улучшится.

Она налила чашку чая, погрызла печенье и почитала «Корнуольский вестник». Но было уже поздно, а она утомилась за день. Свеча мерцала на сквозняке, источник которого Клоуэнс не обнаружила, но в глазах защипало. Клоуэнс разделась и прилегла на кровать в сорочке и халате, уверенная, что не заснет, поскольку не легла спать как положено. Но почти сразу погрузилась в глубокий сон.

Ее разбудили какие-то осторожные движения по комнате. Клоуэнс сразу села.

— Кто там? Это ты, Стивен?

— Ага, — ответил тот, — не хотел тебя будить. Половицы скрипят, как старческие кости. Спи давай.

Она сразу догадалась, что Стивен пьян. Никто другой бы не догадался, поскольку опьянение редко сказывалось на его поведении или внешности

— Ты поздно. Все в порядке?

— Поздно! — воскликнул он. — Кто бы говорил! Где ты была весь день?

— В Нампаре, разумеется. Я обещала вернуться домой к ужину, а пообедала с Валентином и Селиной, вот и все.

— Я тебя ждал! А потом снова ушел.

— Что случилось? Зажги свечу, пожалуйста.

— Нет, засыпай. До утра подождет.

У кровати лежал трут, Клоуэнс высекла огонь и зажгла свечной огарок. Пока огонек разгорался, Стивен стоял у туалетного столика в одной сорочке. Сюртук валялся на полу. Стивен выглядел больным.

Она быстро поднялась с кровати. 

— Давай приготовлю тебе поесть.

— Я не голоден, — грубо ответил Стивен. — Перекусил с «Королевском штандарте» с парой ребят. Остался поиграть в бильярд.

И не только перекусил.

— Стивен. Иди сюда и сядь со мной на кровать. Прости, что опоздала, но я правда говорила, что вернусь к ужину. Что-то стряслось, пока я была в отъезде?

— Ага, можно и так сказать. — Стивен не стал подходить к кровати, а сел в высокое кресло у окна. Клоуэнс села на кровать, подогнув колени, и смотрела на него.

— Что-то с кораблями?

— Если бы так просто. Все случилось вчера днем. Мне бы не помешала твоя поддержка, когда я вернулся. Но ты же уехала в Нампару!

Она осторожно переждала этот порыв, понимая, что Стивен пытается переложить на нее часть вины за случившееся.

— Что-то случилось в Труро?

— Ну вот. Догадалась.

— Так расскажи, Стивен! Что я могу сказать, когда сама ничего не знаю?

Он почесал подбородок.

— Это случилось вчера днем. Меня вызвали в банк. Когда я вошел, там был сам Уорлегган и тот парень Ландер, его главный клерк, или кто он там. Мол, хотели меня увидеть, потому что просмотрели мои бухгалтерские книги и все такое, и нашли там несоответствия. Несоответствия! Интересно почему, когда все мои счетные книги, с тех пор как я стал с ними сотрудничать, находились под пристальным вниманием Ландера! Я сказал об этом. Но те в ответ, мол, они учитывали цифры, которые я им дал, а некоторые цифры, по их мнению, поддельные. Поддельные! Что, черт побери, мне на это ответить? Несоответствие на фунт или пару фунтов, вероятно. Но все это простые ошибки и всякая мелочь! Вот так заводиться не из-за чего. А они прямо ополчились на меня! Мелочь здесь, мелочь там. Понимаешь, я не мелочный и не трясусь над каждым пенни. Я мог бы обмануть банк — умышленно обмануть на сотни фунтов! А их лица! Дева Мария, их лица! Словно я преступник. Клоуэнс, я тебе даже передать не могу, каково мне было...

— И что случилось потом? Это значит, тебе придется в будущем нанять клерка? Если так, то...

— В будущем? Нет никакого будущего! Уж точно не у Уорлеггана. Они требуют, чтобы я вернул всю ссуду, и советуют подыскать другой банк! Дали две недели! Две!

Клоуэнс подогнула ноги под себя. Но заледенела душа, а не тело.

— И ты сможешь?

— Найти другой банк? Какая на это надежда? Совсем скоро станет известно, что Уорлегган отозвал ссуду и требует уплаты. А когда узнают причину — а Уорлегган уж точно перетолкует все хуже некуда — кто станет связываться с так называемым жуликом?

Клоуэнс встала, спустилась по лестнице и взяла початую бутылку бренди и пару бокалов. Для него перебор, но Клоуэнс было просто необходимо выпить. Подкатывала тошнота. 

Оба выпили. У нее перехватило дыхание.

— Если такое случится...

— Банкротство. — Стивен оперся о спинку стула. — Я банкрот. Не смогу покрыть долги. Даже начать их покрывать.

— Три корабля.

— Купить и продать — это разные вещи. Особенно в такой спешке.

— Сколько мы задолжали?

— Есть постоянный кредит в размере трех тысяч фунтов под залог кораблей. А еще я подписал несколько векселей — они не обеспечены сделками, просто кредит.

— Сколько в итоге?

Он раздраженно махнул рукой.

— Не знаю точно. Может, восемьсот фунтов.

Клоуэнс поперхнулась бренди.

— Но они не могут так поступить, Стивен! Мы их друзья. Мы гостили у них дома! Охотились вместе с Харриет! Может, ты придал слишком большое значение угрозе? Может, Джордж рассердился, наговорил невесть чего и остынет через пару дней...

— Самое странное, — продолжил Стивен, — говорил в основном Ландер, а Джорджу как будто это все доставляло удовольствие. Пару раз я ловил его взгляд, и там словно притаилась злоба. Я стал задумываться... Как ты считаешь, он втянул меня во все это, с охотой одолжил денег, чтобы однажды уничтожить? Тебе не кажется, что это способ отомстить тебе и твоему отцу? Старая вражда Полдарка с Уорлегганом?

Клоуэнс покачала головой.

— Джордж всегда относился ко мне хорошо еще до встречи с тобой. Не думаю, что он настолько коварен... Опасность всегда была, это понятно. Многие нас предупреждали, когда мы пришли к нему впервые.

— Когда я впервые к нему пришел, — горько проговорил Стивен. — Ты предупреждала. Но я не думал, что пострадаю из-за старой вражды!

— Теперь ты меня в этом обвиняешь?

— Нет, конечно же, нет. 

Но ему явно хотелось спихнуть с себя некоторую долю вины.

— Что будешь делать?

— Что делал весь вчерашний вечер и сегодняшний день. Искал кого-то, ну хоть кого-нибудь, кто даст мне передышку!

— И есть такой?

— Ни единого человека. Само собой, сегодня я снова наведался в банк Карна, в котором держал счета до Уорлеггана, но там не заинтересованы. Я мог бы раздобыть у них восемьсот фунтов, но они хотят один или пару кораблей. Два дня я пытался в «Королевском штандарте», ты ведь знаешь, там встречаются почти все капитаны пакетботов, агенты, торговцы, шипчандлеры. Часто, когда спускаешь на воду судно, для торговли или еще чего, люди покупают долю почти так же, как при открытии шахты, как я взял две доли в Уил-Лежер, так и люди покупают долю корабля. Я подумал, может, если разделить, скажем, на шестьдесят четыре доли по сотне фунтов за каждую, то все проблемы уладятся. Может, даже по пятьдесят фунтов за долю помогут нам справиться. Но знаешь, что я получил? Капитан Бюллер сказал, что может взять только одну долю. А Джим Прайор сказал, что возьмет две, если банк гарантирует десять. — Стивен налил еще. — Когда только начинаешь, всё совсем иначе. Стоит заложить фундамент, и люди придут. Но все знают, что у меня вроде как поддержка Уорлеггана, тогда зачем мне их деньги?

— И как ты поступишь?

— Вряд ли я могу что-нибудь сделать. Джордж Уорлегган поймал меня в ловушку, и оттуда не так-то легко выбраться. Я могу отправиться в тюрьму!

— Есть банк Корнуолла в Труро, — предложила Клоуэнс.

— Ты про отцовский банк?

— Это не банк моего отца, Стивен, иначе и проблем бы не было. Он лишь мелкий акционер. Но я уверена, они вмешаются, если нависнет хоть малейшая угроза тюрьмы. Будь отец здесь...

— Все равно будет непросто, — ответил Стивен. — Я не могу вот так явиться к тестю и попросить любезно одолжить мне четыре тысячи фунтов, чтобы избежать тюрьмы!

Наступило долгое молчание. 

— Ложись спать, дорогой, — наконец сказала Клоуэнс. — Утро вечера мудренее.

Стивен усмехнулся.

— Что-то сомневаюсь в этом. Банк Уорлеггана очень влиятельный. Если он мне откажет, никто не захочет иметь со мной дел. Если продам все три корабля и всё равно не хватит пятисот фунтов, может, банк Корнуолла и рискнет вытащить меня из передряги. Раз ты моя жена, они не могут поступить иначе. Но в остальном, я полагаю, все потеряно.


III

— Вы продолжаете отрицать, Полдарк, — сказал Тальен, — что ничего не знали о шпионской деятельности мадемуазель де ла Блаш. Нам сложно в это поверить.

— Почему же? Я познакомился с ней в феврале, когда впервые приехал в Париж.

Тальен повертел в руках наглазную повязку. Пока глаз за ней скрывался, он казался менее зловещим.

— Нам известно, что это неправда. Вы познакомились в Англии еще до высадки во Франции десанта в поддержку восстания в пользу Бурбонов в 1795 году. У нас есть основания полагать, что вы встречались в Париже в 1803 году. Поскольку вы часто служите агентом британского правительства, весьма вероятно, что с тех пор вы поддерживаете связь.

Росс встал и подошел к зарешеченному окну. Они находились в комнате, а не в тюремной камере, пусть и небольшой по размеру.

— Я приехал в Париж в 1803 году с другом-доктором и попытался отыскать мадемуазель де ла Блаш, потому что ее жених Шарль де Сомбрей передал мне кольцо перед тем, как по вашему приказу его убили ваши приспешники. Мне не удалось найти мадемуазель де ла Блаш, поскольку ее не было в Париже. Она вышла замуж за барона Эттмайера и проживала в Вене. Вы придумали еще какие-нибудь обвинения?

— О, есть кое-какие, — ответил Тальен. — Например, одно оскорбление, о котором вы уже подзабыли.

— Ну конечно, разве вы могли о таком забыть, — съязвил Росс.

Тальен взглянул на караульного у дверей. Только его присутствие нарушало их уединенную беседу.

— Гильотина уничтожила многих людей и гораздо лучше вас, сэр Росс. Гораздо ценнее вас, сэр Росс. Это была потеря мирового масштаба, в отличие от вас, сэр Росс. К сожалению, Пожилая Дама вышла из моды. Стала чересчур жадной. Вы удивитесь, но под конец я пощадил многих людей. Многих, в особенности женщин. А теперь мадам Гильотина предназначена для воров и преступников. А предателей и шпионов будут расстреливать.

Росс исподлобья взирал на расположившегося в удобном кресле Тальена. Доносился еле ощутимый запах лаванды.

— Этот разговор имеет какую-то цель?

— Разумеется, назовите имена и опишите всех людей, с которыми познакомились в доме де ла Блаш.

— Я никого не знаю. Мы с женой приехали как друзья, провели несколько вечеров вместе, вспоминали давние времена, когда был жив Шарль де Сомбрей. Мне неизвестно, шпионка ли она, но даже если и так, она мне в этом не признавалась.

— Да ну, еще раз подумайте. Неужто два признанных шпиона встречаются и обсуждают погоду в типично английской манере или, быть может, выступление в опере? Неужели так оно и есть, а?

— Что-то в этом духе. Еще мадемуазель де ла Блаш помогала моей жене с покупками.

— И, разумеется, покинула Париж до вашего возвращения?

— С данным обстоятельством, — ответил Росс, — вы знакомы лучше меня. Я лишь знаю, что моя семья покинула Париж девятнадцатого числа, к счастью, как оказалось.

— О, безусловно, мы бы ее отпустили. Такая красивая женщина.

— Тогда по какому праву вы ущемляете мою свободу?

— Месье, нам известно, что вы шпион!

— Я неоднократно просил вашу охрану организовать встречу с послом.

— Увы, в конце прошлого месяца он сбежал из Парижа с поджатым хвостом. Несомненно, присоединился к бывшему королю Людовику. Англия не признала императора, так что теперь во Франции нет представительства этой страны. Ваше посольство закрыто.

— Тогда я требую встречи с императором.

— Увы, он слишком занят государственными делами и пытается навести порядок после одиннадцати месяцев дрянного правления Бурбона.

— Он знает, что меня держат здесь без суда и следствия?

— Не имею ни малейшего представления, месье.

— По-моему, он осознает, как и вы, что если захочет и дальше поддерживать дружеские отношения с Англией, то неразумно лишать свободы ее гражданина, в особенности из посольства.

— Вряд ли император станет отвлекаться на такие пустяки.

— И все же я не считаю, что он отнесется с одобрением к тому, что его подчиненные, Фуше и вы, держите британского подданного под стражей просто из прихоти.

Тальен зажег сигарету. Россу закурить он не предложил.

Когда дым рассеялся, Тальен спросил: 

— Вы жалуетесь на дурное обращение?

— Я жалуюсь на заточение!

—Но вас кормят и обеспечили жильем, часовой прогулкой в день и парижскими газетами.

— Я жалуюсь на заточение.

— Хотите женщину? Это можно устроить, если пожелаете.

— Благодарю, но воздержусь.

— Что ж, понимаю, трудно будет угодить тому, у кого в постели сама леди Полдарк.

Росс промолчал. Он старался сохранить самообладание. Тальен встал, но Росс не оглянулся. По-видимому, беседа подходила к концу.

В дверях Тальен произнес: 

— Поймите, месье, как только вы расскажете нам о мадемуазель де ла Блаш, вас освободят.

— Могу ли я узнать, что случилось с полковником де ла Блашем?

— Сбежал, как и сестра, а простым людям пришлось оплатить счет.

Росс вздохнул.

— Я неоднократно повторял, что мало знаю о де ла Блашах. Рассказать о них еще что-нибудь — значит просто выдумать. Поставленное вами условие — всего лишь дешевая уловка и глупая месть. Любой добропорядочный француз постыдился бы такого.

Тальен выдохнул дым. Россу хотелось закурить, но он промолчал.

— Я посоветуюсь с коллегами, — ответил Тальен. — Мне кажется, если вы откажетесь сотрудничать, вас вывезут из Парижа. Здесь отсутствуют надлежащие условия для жилья. Поедете на следующей неделе. Но разумеется, вам известно, — добавил он с хитрой ухмылкой, — что свобода в ваших руках.

— Вам прекрасно известно, что нет, — ответил Росс.


Глава третья


I

В апреле Демельза вернулась с семьей в Англию. Ей хотелось уехать раньше, но Джереми с Кьюби настояли, чтобы она осталась, сославшись на то, что в Брюсселе больше возможностей узнать что-нибудь о положении Росса, чем в Лондоне. Она бы прислушалась к их мнению, будь обстоятельства менее запутанными, но все перемешалось. Король Людовик находился в Генте, какого-то нового человека по имени Стюарт назначили британским послом при его поредевшем дворе. Разумеется, поредевшем, потому что из четырех тысяч французов вместе с ним в Бельгийскую Голландию сбежали только двести человек.

Единственный дорожный экипаж с таким драгоценным грузом и людьми продержали на пропускном пункте три часа и в итоге разрешили въехать в Бельгию после переговоров Жоди с комендантом пограничного пункта.

Жоди проследила, чтобы Демельза с детьми благополучно разместились у Джереми, и сразу отправилась с месье Меньером в Гент, поскольку ничего не знала о местонахождении брата и жив ли он вообще.

Фицроя Сомерсета, освобожденного от дипломатических обязанностей, назначили военным секретарем Веллингтона, который пытался справиться с многоязычной армией. Сомерсет долго успокаивал Демельзу, что как только все утрясется, то Росса, как и его самого, отпустят домой. Разговор не слишком ее убедил, но ей оставалось лишь надеяться, и в конце концов она направилась в Англию.

В первую короткую встречу на приеме у Джеффри Чарльза между Демельзой и Кьюби установилось некое полудружеское, полувраждебное взаимопонимание. Когда-то Демельзу злило, что Кьюби готовится к свадьбе с Валентином Уорлегганом ради денег, отказав ее сыну Джереми, которого буквально околдовала. Демельза ожидала увидеть расчетливую охотницу за деньгами; но впервые увидев ее на приеме, поняла, что выдуманный облик совершенно не соответствует действительности. Кьюби сразу показалась Демельзе девушкой высокого класса, не только по положению в обществе, но и по личным качествам, обладающей волевым и сильным характером и очарованием. Теперь Демельза понимала Джереми. Она все еще недолюбливала невестку за причиненные ее сыну страдания, но признавала ее достоинства.

С тех пор они больше не виделись. После столь удачной потери Валентина, Джереми убедил Кьюби сбежать с ним, и теперь они женаты вот уже четыре месяца.

В такой ситуации могли возникнуть трудности, но их смягчили обстоятельства. Демельзу слишком беспокоили целесообразность ее бегства и безопасность Росса, чтобы отвлекаться по мелочам, а Кьюби стало тошнить по утрам, и это их сблизило. Однажды Кьюби призналась Демельзе: 

— Хочу, чтобы вы знали, как мне повезло и как я горжусь тем, что я жена Джереми.

Теперь над ними нависла угроза неизбежной войны. Джереми произвели в лейтенанты, и он постоянно отсутствовал, хотя умудрялся ночевать дома. Сообщил, что Бурбоны не пользуются популярностью, и если придется сражаться против прежнего командующего, вряд ли бельгийские и голландские войска будут драться. Другие государства — Россия, Пруссия, Австрия — обещали предоставить войска, но у них полно проблем на завоеванных территориях. Неясно даже, будет ли герцог командовать всей армией. Принц Уильям Оранский все еще считался главнокомандующим, и если так и останется, они обречены на поражение.

Англия, говорил он, слишком медлит с отправкой войск. Столько полков расформировали, столько послали в Америку и Канаду, англичане никак не хотели верить, что мир продлится недолго. Как же ему повезло, продолжал Джереми, оказаться прямо здесь, в знаменитом 52-й полку Легкой пехоты.

Демельзу удивляло хорошее настроение сына. Она знала Джереми лучше других, его творческую натуру, и что он не отличался отвагой. И все же его заинтересованность и готовность были непритворными. Вероятно, он поддерживал боевой дух роты, гнал от себя мысли о кровопролитии и думал о славе. Демельза наблюдала за взглядами Кьюби на Джереми и поняла, что та вовсе не поддерживает его энтузиазм в отношении войны.

Семья покинула Антверпен и морем прибыла в Дувр. Джереми с Кьюби  проводили их до экипажа. Младший сын Демельзы выдержал смену обстановки, комнат, еды и климата с невозмутимостью, которая должна бы проявиться в куда более зрелом возрасте. Его временные капризы происходили скорее от скуки, чем от недомогания, а упорной и незаменимой миссис Кемп помогала Изабелла-Роуз, развлекая и отвлекая его чем-нибудь. После приключений с польскими военными Белла стала весьма осмотрительной и до сих пор не поняла, отчего суровая мадемуазель де ла Блаш перед отъездом обняла, поцеловала и поблагодарила ее.

Теперь снова пора уезжать. Все обнялись на прощание. Демельза никогда не принимала столько решений без Росса, а теперь приходится расставаться со старшим сыном, которого подстерегала ужасная опасность, ее душили чувства и не покидало ощущение одиночества. Но она сумела скрыть большую их часть, как и взволнованный Джереми. Он старался отшучиваться, а на щеках Кьюби красовались ямочки от улыбки, ореховые глаза светились. Гарри кричал, Белла помахала обоим, и экипаж погрохотал по улочке, пока они не скрылись из вида.


II

Сначала они остановились в гостинице «Иббетсон», но она оказалась слишком дорогой, поэтому через пару дней перебрались в прежние комнаты Росса на Георг-стрит. Почти сразу же их навестила Кэролайн Энис.

— Моя дорогая! — воскликнула Кэролайн, и они обнялись. — Я так надеялась застать тебя здесь! А Росс? С ним все хорошо? — она выслушала Демельзу. — Черт бы их всех побрал! Они не имеют права кого-либо задерживать! Это возмутительно! Тебе надо сходить к премьер-министру или принцу-регенту! Наверняка за несколько дней все уладится.

— Это затянулось уже почти на месяц!

— Поверить не могу, что они осмелились. Всем разрешили уехать, насколько мне известно... Нет, мы не пересекли Ла-Манш. Только мы прибыли в Лондон, как услышали новости о побеге печально известного негодяя. Я раздумывала, ехать или нет, но Дуайт посоветовал переждать неделю, и, разумеется, мы взяли с собой детей. Он уехал домой — не было смысла оставаться, и забрал Софи с Мелиорой. Маленькие озорницы несказанно расстроились. Я осталась у тетушки Сары, отчасти из прихоти, а отчасти, чтобы узнать новости о дорогих друзьях.

— Кэролайн, я изо всех сил стараюсь сохранить спокойствие ради Беллы и Гарри, но душа болит. Правильно ли я поступила, что уехала, разве хорошо, что его задержали, а нас нет? Поездка из Парижа в Брюссель выдалась чудовищной; когда-нибудь я расскажу об этом приключении, но всю дорогу я сожалела, что оставила комнаты пустыми к его возвращению. У меня самые неприятные предчувствия. В Париже Росс не скрывал неприязни к двум самым зловещим людям, которые снова пришли к власти, и я убеждена, что они постараются ему навредить, даже если это означает только посадить его за решетку, но насколько? Возможно, на несколько лет...

Кэролайн сжала ее руку. 

— Ну-ну, не надо. Я не привыкла к твоим слезам. Послушай, а где дети?

— Гуляют с миссис Кемп.

— Сегодня вечером они обойдутся без тебя. Пойдем со мной и моей тетушкой на ужин в Хаттон-Гарден; уверена, там будут люди...

— Кэролайн, мне сейчас не до веселья. Это очень любезно с твоей стороны...

— Тем более стоит сходить! От твоего письма, отправленного в последнюю парижскую неделю, у меня создалось впечатление, что ты развлекаешься на полную катушку. Ты прекрасно проводила время в Париже, пока не сбежало это чудовище. В последний месяц ты хандришь у себя в комнате, беспокоишься за Росса и коришь себя понапрасну. Хватит. Иначе заболеешь. Хватит на сегодня. Портшез прибудет за тобой в семь часов. Домой тебя вернут в одиннадцать. Ты ведь знаешь, миссис Пелэм нравится твое общество. Не порть ей праздник.

Демельза рассмеялась. 

— Росс говорит, ты самая решительная женщина на свете.

— Вторая после тебя, — поправила Кэролайн. — Но во мне сочетаются решительность с наглостью, которая только ее усиливает.

Демельза поинтересовалась, а проходит ли вообще хоть один вечер в доме на Хаттон-Гарден без приема. Миссис Пелэм — дама гостеприимная и располагает средствами, чтобы потакать своим прихотям. Народу собралось мало, всего восемь человек, но вечер, как обычно, был элегантный и приятный. Демельзе он бы тоже показался приятным, не проявляй люди к ней излишней любезности и сочувствия. Уже в который раз ее просили пересказать свою историю, и ей уже опостылело слушать одни и те же замечания.

Хорошо, когда тебе пытаются помочь сочувственной фразой или дружеским советом, но ей хотелось только одного: увидеть, как Росс войдет в эту дверь. Полковник Уэбб словно подрос и сильно одряхлел, также присутствовали мисс Флоренс Гастингс, с которой Демельза познакомилась в Бовуде, и лорд Эдвард Петти-Фитцморис, с которым Полдарки последний раз виделись в театре «Друри-Лейн». Демельза решила, что эти двое пришли вместе, и вероятно, они пара; но на этот счет она ошиблась. За мисс Гастингс ухаживал Генри Кредитон, член парламента.

Разговор долгое время крутился исключительно вокруг нынешнего положения Франции и перспектив мира или войны. Демельза не особо вникала в суть беседы: отмена Бонапартом работорговли, с чем Бурбоны не согласились — разве это не уловка, чтобы втереться в доверие к англичанам? Усилия Бонапарта, чтобы вызволить свою супругу Марию-Луизу и их сына из-под стражи в Австрии. Власть, обретенная двумя старыми якобинцами Карно и Фуше, которые ею злоупотребляли. Демельза слушала это с острой болью.

Лорд Эдвард коснулся ее руки. 

— Леди Полдарк, моя тетушка вновь желает с вами повидаться. Не выпьете ли с нами чаю завтра днем? И приводите дочь, в смысле, младшую дочь. Разительно отличается по внешности и цвету волос от Клоуэнс, не правда ли? А как поживает Клоуэнс? Хочется снова ее увидеть.

— Она замужем, как вам известно.

— Да вы говорили. К моему разочарованию.

Впервые он упомянул о былом предложении руки сердца.

— Сожалею.

— Мне тоже жаль. У Клоуэнс есть особые качества, которых многим из нас не хватает. Знаю, она для меня слишком хороша. По крайней мере, я бы очень хорошо о ней заботился.

— Нисколько не сомневаюсь в этом, лорд Эдвард. Вероятно, мне следует объяснить...

— Что?

Демельза беспокойно раскрошила кусочек хлеба. 

— Она рассказала о вашем интересе к ней. Разумеется, мы не знали, что это настолько серьезно. Мы с мужем никогда не влияли на выбор детей. Может, это и своеобразный подход, но мы посчитали, что поступаем правильно. Когда Клоуэнс рассказала, я ответила ей, что она вольна в решении, при этом не особо задумалась о вашем положении и преимуществах, которые у нее появятся. Похоже, я ошиблась.

— Нет, вы совершенно правы, леди Полдарк. Мне жаль, что мое предложение отвергли, и я лишь надеюсь, что она счастлива в супружеской жизни.

— Благодарю вас.

— А дети уже появились?

— Нет, ведь они женаты — сколько там времени? Чуть меньше года.

— Понятно. Так значит, вы придете завтра на чай? Вы доставите тетушке Изабел большое удовольствие.


III

— Мне очень жаль, леди Полдарк, — сказал граф Ливерпуль, — что заставил вас ждать, но дела правительства не терпят отлагательств. Мне самому очень хотелось вас повидать.

— Ничего страшного, — ответила Демельза. — В Лондоне мне нечего делать, кроме как ждать новостей.

— Совершенно верно. Что ж, ужасно жаль, что мало точных сведений, но ведь вы понимаете наши нынешние затруднения. Мы не признаем Бонапарта, поэтому не имеем представителя, чтобы навести справки. Закрыли практически все посольства и дипломатические представительства, поэтому нам некого попросить вмешаться. Агенты — наш единственный источник сведений, и они поведали, что сэра Росса переместили в Верден.

— Верден? Где это?

— Примерно в ста шестидесяти милях к востоку от Парижа. Там находится знаменитая крепость и лагерь, где содержали многих англичан, когда в 1803 году вновь разразилась война. По-видимому, с ним обращаются хорошо, хотя он находится под постоянным наблюдением. Я теряюсь в догадках, почему его содержат под стражей, когда практически всем иностранцам, пожелавшим покинуть Францию, разрешили уехать.

— Мадемуазель де ла Блаш, которая помогла мне покинуть Францию, предположила, что его сочли шпионом.

Лорд Ливерпуль непонимающе заморгал.

— Согласен, его миссия тайная, но и только. Почему они так решили?

Демельза объяснила.

— Понятно. А теперь Фуше снова глава полиции... Обойти это обстоятельство можно только, обратившись к самому императору. Пока это трудно, потому что совсем недавно Бонапарт отправил личное письмо принцу-регенту, провозглашая мирные цели, и письмо вернули с суровой пометкой от лорда Каслри... Но мы сделаем все возможное, леди Полдарк, уверяю вас. Лишь прошу набраться терпения, пусть ваш муж и в заключении, ему не причинят физических страданий.

— Заточение под стражей, милорд, для таких, как мой муж, это и есть физические страдания.

— Разумеется, я это понимаю. Что ж, мы сделаем все возможное. Каковы ваши планы?

— Останусь в Лондоне еще на пару недель, вдруг появятся новости. Если нет, то отвезу детей обратно в Корнуолл.

Лорд Ливерпуль встал. 

— Не знаю, в каком вы положении, но пока вашего мужа держат под стражей, я лично прослежу, пока не завершилось задание вашего мужа, чтобы ежемесячная сумма и дальше переводилась на его счет банка Куттр, это лондонский банк-корреспондент и партнер Банка Корнуолла. Трудности с получением денег возникнуть не должны.

— Благодарю вас, милорд. И вы считаете, что прошение подадут?

— Прошение?

— Императору.

— Лорд Каслри, как вам известно, министр иностранных дел. Я посоветуюсь с ним и подумаю, как лучше поступить.

Для Демельзы это прозвучало как дипломатическая увертка. 

— Как вы считаете, принц-регент поможет? — спросила она. Когда Ливерпуль уставился на нее, Демельза поспешила поправиться: — Я про письмо. На встрече с ним, при посвящении в рыцари, Росс говорил, что принц весьма заинтересовался его заданием.

Ливерпуль нахмурился, провел пальцем по спинке стула и чуть улыбнулся.

— Дорогая, сейчас это вряд ли возможно с точки зрения дипломатии. Все европейские коронованные особы заняли единую позицию: не вступать в переписку с узурпатором. Нельзя попросить его королевское высочество нарушить это обязательство, какой бы важной ни была цель.


Глава четвёртая


I

Почти миновала первая неделя, грозившая неминуемым банкротством, а Стивен ничуть не преуспел. За последний год у него появилось в округе множество деловых партнеров и новых знакомых. Он всех попросил о помощи, но пусть и нравился большинству, но дальше этого дело не продвинулось.

Он просто не посмел объявить, что банк Уорлеггана в срочном порядке отзывает весь кредит, ведь стоит новости разлететься, как многочисленные кредиторы тут же появятся на пороге дома. Он выдумал причину, что будто бы порядки банка Уорлеггана носят слишком ограничительный характер, и Стивен ищет иные источники финансирования. Убедил он слушателей или нет, но их кошельки так и остались закрытыми. Клоуэнс подумывала обратиться к Валентину, который всегда хорошо относился к Стивену и так сильно ненавидел отца, что мог выделить ссуду назло ему, но как только эта мысль пришла ей в голову, она встретила в Фалмуте Тома Гилдфорда, и тот сообщил, что чета молодых Уорлегганов вчера уехала в Кембридж.

Только Джек Пендер, сын мэра, прознавший, что Стивен подумывает продать судно, предложил четыреста гиней за «Шасс-Маре». Цена низкая, но лучше не найти. У Пендера имелась пара трехмачтовых рыболовных судов, бросавших траловые сети в Ла-Манше, и он искал что-нибудь покрупнее и быстрее. «Шасс-Маре» изначально построили для ловли рыбы, она вполне подошла бы для расширения дела. Сейчас она находилась в Северном море, но после показного желания набить цену Стивен пожал руку в знак согласия. К сожалению, деньги он получит только по возвращении судна из рейса.

«Адольфус» тоже не мог отчалить на следующей неделе с третьим грузом сланца в Дьеп, пока его капитан пытался доказать свою платежеспособность. Больше половины товара уже загрузили, и к субботе судно было готово отчалить. Можно найти предлог для отсрочки, но это обойдется в половину прибыли, и если судно разгрузят в Пенрине, на шее Стивена повиснет еще один камень, грозящий его потопить.

Все это время Клоуэнс не виделась с Харриет, но месяц назад та одолжила им пару книг Джорджа об архитектуре. Тот приобрел их случайно на распродаже, когда покупал книги о горном деле, и хотя не собирался их читать, но его бережливость не позволила их выбросить. Каррингтоны как раз планировали новый дом, и при мерцании свечей внимательно изучили и обсудили обе книги. Настала пора их вернуть. В любом случае, строительство нового дома придется остановить.

Стивен уехал в Фалмут. Он задумал встретиться с управляющим Корнуольского Морского банка. В конце концов, сказал он Клоуэнс, разве Корнуольский Морской банк не вкладывает деньги в приличные мореходные предприятия, такие как его?

Клоуэнс решила прогуляться верхом до Кардью и оставить книги у лакея. Чем скорее она их отдаст, тем лучше. Неро упрямился с непривычки, и она понеслась галопом, рысью, вновь галопом, пока наконец конь не взобрался на крутой склон Кардью, фыркнул с достоинством и не перешел на шаг.

Харриет стояла на крыльце. Менее всего Клоуэнс хотелось с ней сейчас встречаться. Харриет подняла руку и улыбнулась.

— Добро пожаловать. Я как раз собиралась кормить собак. Заходи и присоединяйся.

— Я приехала только отдать книги, — ответила Клоуэнс, не спешиваясь. — Мне нужно вернуться.

Харриет удивленно вскинула брови. 

— Что-то не так?

Клоуэнс столкнулась с нелегкой задачей.

— Нет-нет... Я лишь посчитала нужным вернуть книги. Нам они больше не понадобятся.

— Ты не выезжала с нами вчера. Последний день сезона прошел прекрасно.

— Да, — согласилась Клоуэнс. — Что ж, у нас не получилось приехать.

Харриет отбросила волосы с лица. 

— Дорогая, ты только пришла и уже уходишь?

— Да, — сказала Клоуэнс.

— Значит, что-то не так. Не составишь мне компанию, пока я кормлю собак? Или желаешь уйти и молча киснуть?

Их взгляды встретились. Клоуэнс помедлила. С Харриет ведь она не ссорилась, только с ее мужем.

Наконец, она сказала: 

— Помогу тебе покормить собак.


II

— Только посмотри на них, — проговорила Харриет, — одни жадничают, другие привередничают. Не стоит кормить всех одновременно.

Овсяный пудинг варили в огромных котлах, и конюхи размешивали кашу на огне почти час. Как только он в достаточной степени затвердевал, огонь тушили, а пудинг перекладывали в ведра и ставили охлаждаться на сланцевую черепицу. Горячие горы овсянки остывали до того состояния, чтобы собаки могли есть. Затем конюхи попеременно выводили собак, чтобы прожорливые не проглотили больше положенной порции.

— Ну что ж, — наконец сказала Харриет. — Ты не из тех девушек, которые таят обиду без причины. Будь это так, я бы меньше тебя уважала, а ты бы уже ушла.

Клоуэнс всё ей рассказала.

Какое-то время Харриет молча наблюдала за собаками. 

— Я ничего об этом не знала.

Клоуэнс натянуто улыбнулась. 

— Откуда же тебе знать.

— А как Стивен со всем этим справляется?

— Делает все возможное. Утром он сходил в Корнуольский Морской банк, но ответ их вряд ли будет отличаться от других. Если банк Уорлеггана отзывает кредит, кому захочется занять его место?

— В Корнуолле — наверняка.

— Банк Карна, с которым он раньше сотрудничал, отказал. Банк моего отца предложил помощь на случай угрозы тюрьмы для Стивена. Мы благодарны и за это. Но, разумеется, это на крайний случай. Он пытается создать акционерное общество, но времени совсем мало! Если сэр Джордж исполнит обещание, у нас осталось всего восемь дней.

Харриет безо всякого стеснения почесала под мышкой.

— И по-твоему, Стивен ничем не заслужил подобную немилость?

— Я придерживаюсь беспристрастного взгляда Стивена, — высказалась Клоуэнс. — Он странный человек, и из-за любви к нему я не замечаю его недостатков. Но... я не верю, что это умышленно. Он не пытался обмануть Банк Уорлеггана. Шесть-семь месяцев назад он пришел домой со словами, что твой муж готов финансировать покупку «Адольфуса», его переполняли радость и гордость, он бы не стал губить новые отношения с Банком Уорлеггана ради какой-то ничтожной суммы! Ни за что в это не поверю, Харриет, и поэтому я на его стороне.

На некоторое время установилось молчание, слышалось только собачье чавканье.

— Им нравится рыба, — сказала Харриет. — Похоже, она им подходит, хотя мы смешали ее с доброй порцией старой говядины. Чертовым зверюгам через семь месяцев предстоит много бегать, им нужно хорошо питаться. А теперь, понятно, у них начались каникулы. Само собой, полностью расслабляться им не позволено. Утром они пробежали пару миль и пробегут еще полмили, а потом утрясут свой обед на соломе. На сорок пар требуется много еды. А еще у нас три егеря и девять лошадей. Хотя официальный устроитель охоты — Джон Деворан, но Джордж оплачивает почти все расходы, и все ради меня, сам он никогда не охотится. Кстати, завтра у нас будет подобие охоты, просто чтобы выгулять лошадей. Присоединяйся к нам.

Клоуэнс невесело усмехнулась. 

— Мне нельзя, Харриет. Как я могу?

— Джордж в Труро, — заявила Харриет. — И все же я тебя понимаю. Ну ладно, возвращайся домой и лелей свою обиду. Но когда я увижусь с Джорджем в пятницу, то узнаю его версию событий. Мне трудно судить, пока я не услышу его мнение. Жаль, что до такого дошло.

— Да, — согласилась Клоуэнс, — ужасно жаль.


III

— Кто тебе рассказал? — спросил Джордж.

— Клоуэнс, кто же еще? Она приходила в среду, донельзя расстроенная. Я ее разговорила.

— Наверняка ее прислал Каррингтон.

— Я так не считаю. Но в любом случае, скажи откровенно, что у тебя против него есть.

— В основном у моего главного помощника Ландера, — сообщил Джордж и высморкался. — Он обнаружил, что невозможно работать с лживыми счетными книгами Каррингтона. По-видимому, он не способен вносить достоверные записи. Нельзя вести дела с такими людьми.

— А почему Ландер не обнаружил этого до того, как Стивен взял на себя такие большие обязательства?

— Прошлой осенью Каррингтон бахвалился у меня в кабинете, а я попался на удочку его самоуверенности. Он согласился пересмотреть свое поведение в финансовых делах, но не справился должным образом.

— Клоуэнс сказала, что как только ваш банк стал с ним сотрудничать, он старался делать буквально все с одобрения мистера Ландера. Ландер явно тоже виноват. Во всяком случае, я бы посчитала, что это повод для строгого выговора, а не отзыва кредита и взыскания по счетам, чтобы довести его до банкротства!

— Дорогая, ты не разбираешься в этих делах, — раздраженно заявил Джордж. — Давай сменим тему. На выходных приедет Урсула, а ее лошадь заболела. Мне нужен твой совет, какую лошадь оседлать для нее утром. Урсула достаточно взрослая, чтобы иметь толковую, но не своенравную лошадь. Рисковать не стоит.

Харриет расчесывала волосы, доходящие до плеч. Из зеркала на Джорджа смотрели сверкающие темные глаза.

— Такая перемена по поводу Стивена имеет отношение к старой вражде?

— Какой старой вражде? Ты про то, что Клоуэнс из Полдарков? Нет, конечно.

— Стало быть, такое никогда не приходило тебе в голову?

— Разумеется, нет. Как можно управлять самым преуспевающим банком Корнуолла и позволять мелким склокам оказывать на тебя влияние?

Харриет вновь принялась расчесывать волосы. Они сияли, подобно лакированной коже. Закончив, она отложила щетку.

— По-моему, речь идет не просто о мелкой склоке. Все так говорят, даже ты сам. И ведь ничего не изменилось со времен той нелюбезной встречи в Тренвите прошлым летом, или я ошибаюсь? Рада, что дело совсем не в этом, а значит, будет намного проще пересмотреть решение.

Джордж надел сюртук. Воротник был не впору. Много лет его обшивал лондонский портной, но совсем недавно Джордж перешел к местному с хорошей репутацией, услуги которого стоили значительно меньше. Но так не пойдет. Надо вернуться к прежнему.

— Дорогая, какое решение пересмотреть?

— Твое решение разорить Каррингтона.

Джордж внимательно посмотрел на жену. Та покачала головой. 

— Так не пойдет, Джордж. Не пойдет.

— О чем ты вообще говоришь?

— Нельзя допустить такого по ничтожному поводу. Я нахожу Стивена Каррингтона интересной личностью, и меня даже восхищают его грубость, мужественность и уверенность в себе. Да, меня восхищают эти качества. Но волнует меня не Стивен. Я не желаю, чтобы Клоуэнс так унижали. Мне она очень нравится, и я дорожу ее дружбой.

— Разумеется, ее дружбу ты сохранишь.

— Нет, не сохраню. И напомню тебе, что именно она спасла жизнь Кастору, когда в феврале тот угодил в дьявольскую ловушку.

Джордж перестал наконец ругать крой сюртука и воззрился на Харриет.

— Ты просишь меня переменить решение совета?

— Именно так, дорогой.

Джордж вытащил часы. 

— Через десять минут сюда придут Вивианы. Они всегда приходят вовремя. Ты ведь знаешь, после обеда я хочу обсудить с ним дела, поэтому...

— Мне повесят на шею утомительную Бетси с замашками прачки... Тогда оставим это дело на вечер или даже на утро, чтобы ты успел его пересмотреть.

— Пересмотреть?

— Касательно разорения Стивена Каррингтона.

— И речи быть не может! Все уже решено. Говорить больше не о чем.

— Нет, дорогой Джордж, я еще не все сказала, — прибавила Харриет, — такого нельзя допустить.


IV

Поздним вечером разговор продолжился в ее спальне. Вивианы ушли; обедневший младший сын пэра владел с земельными участками и правами на горные разработки, которые Джордж рассчитывал у него выкупить. Приехала из школы Урсула. За шесть месяцев она выросла на дюйм, далеко не худая, но уже и не такая пышка, как раньше, она без умолку говорила о школе и прочих неуместных вещах. В отличие от большинства девочек, она не особо интересовалась лошадьми, но по настоянию отца покорно двинулась вслед за мачехой выбрать лошадь для завтрашней прогулки верхом. Урсула задержалась допоздна и долго не ложилась спать, потакая своим желаниям и с позволения Джорджа, поскольку это были выходные.

В запасе у Харриет имелись разнообразные способы управлять Джорджем, но сейчас был не тот случай, когда обычные методы сработают. Она старалась избегать открытых ссор: после бурного брака с Тоби Картером ей ужасно нравилось, как она играючи и в прекрасном настроении добивается своего от Джорджа путем изящных маневров и умеренной наглости. Успех таких методов в равной степени был обусловлен ее красотой и голубой кровью. Не говоря уже о способности ошеломлять и возбуждать его в постели, когда она в настроении. Харриет знала, что в делах он жесткий и порой злопамятный человек, но не такой уж и плохой муж. Никогда в жизни у нее не было столько денег и такой свободы их тратить. Но у хорошего настроения тоже есть свои пределы.

Она начала издалека, как бы небрежно, спросила, не обманул ли он ее давеча, действительно ли решение сбросить Каррингтонов со счетов не исходит из старой вражды, как она предположила до обеда.

— Вовсе нет. Дело совсем не в этом!

— Тогда боюсь, дорогой Джордж, тебе придется разъяснить причину своего решения! В конце концов, они столько раз бывали в этом доме, а два-три раза ты даже сам их приглашал! Они не просто случайные знакомые. Ты не можешь скинуть их в канаву и попросту уйти! Стивен тебя чем-то оскорбил? Или Клоуэнс? Я пытаюсь найти этому разумное объяснение.

Джордж наклонил голову, и взору предстала его бычья шея, словно кто-то показал красный флаг.

— Харриет, тебя это не касается!

— Само собой, меня это касается! Не будь глупцом.

— Я уже объяснил тебе причины!

— И я в них не верю.

— Согласись, причины веские!

— И не собираюсь соглашаться, пока ты мне все не объяснишь.

Джордж достал из кармана носовой платок и высморкался.

— Кажется, я простыл.

— Не заговаривай мне зубы.

— Я приму на ночь травяной отвар. Хорошее средство для начала.

— Так что насчет Каррингтонов?

— Их надо сбросить со счетов, как ты сказала. Точнее его. Мне жаль, что его жена тоже попала под удар, но что поделать. Я не виноват, что она за него вышла. И не сомневаюсь, что они выкрутятся. Такой проходимец найдет, где подзаработать.

Харриет встала и взяла Джорджа за руку.

— Скажи правду.

Джордж высвободил руку. Нечасто они касались друг друга, если не считать редких случаев интимной близости. Впервые прикосновение вызвало враждебность.

— Ну хорошо, — грубо заявил он, — если хочешь знать всю правду, сядь и слушай.

Харриет отошла от него, присела на край кровати, раздвинув балдахин, и прислонилась к нему щекой.

Джордж уселся в кресло, как на трон, и стал похож на императора Веспасиана. 

— Не припоминаешь случайно, как через год после нашей свадьбы, точнее в январе, произошло ограбление, когда из дилижанса компании «Безопасный экипаж»  украли кучу ценных бумаг, банкнот, золотых слитков и драгоценностей?

— Разумеется, я помню. Ты был очень зол. И вроде бы тетушка Дарси потеряла какую-то побрякушку? Чашу любви?

— Да, чашу любви. Всего лишь безделушка, но, по-видимому, она считает меня виновником кражи! Однако же, общая сумма потерь весьма значительная, порядка шести тысяч фунтов. Не перебивай! — выпалил Джордж, когда Харриет хотела что-то сказать. — Замысел оказался очень умным, дерзким и хладнокровным, его мог осуществить только образованный человек. Все четыре места зарезервировали из Плимута до Труро, но заняли только три. Мы не знаем, намеревался ли четвертый где-нибудь к ним подсесть, но так и не объявился. В поездке из Плимута до Труро они оттянули войлочную подкладку, просверлили дыру в каркасе экипажа и проникли в отсек под облучком, где лежали два банковских сейфа, взломали их, забрали содержимое и поставили обратно. Затем кое-как заменили кусок деревянной обшивки экипажа, который отрезали, и прикрепили подкладку на место. Есть основания полагать, что грабители благополучно скрылись в Лостуитиеле. У нас есть описание трех грабителей. Двое притворились преподобным и миссис Артур Мэй. Таких людей не существует. Третий, лейтенант Морган Лин, утверждал, что состоит во флоте его величества. Такого человека тоже не существует. Лжесвященник с супругой высокие, у него волосы с проседью и тяжеленные очки, у нее смуглая кожа, она почти не говорила и притворилась больной, чтобы опустить шторки. Лейтенант Морган Лин ростом пониже, но крепкого телосложения и моложе, в белом парике и с густыми черными бровями. Все они в какой-то степени замаскировалась, но не стали надевать что-то слишком примечательное, иначе бы привлекли к себе внимание. Кучер с охраной оказались не слишком наблюдательными и дали только туманные описания. Как тебе известно, мы предложили награду в тысячу фунтов, но никто не откликнулся. Похоже, воры скрылись.

— А ты не опубликовал номера банкнот? — спросила Харриет.

— Разумеется. Но мы подстроили ловушку. Известны были далеко не все номера банкнот. По правде говоря, только двенадцати. Мы сообщили номера семи, а пяти скрыли. Ни одна из семи не всплыла на свет, но вот одна из пяти объявилась. Ее внесли в наш банк в Труро. Это был наш первый прорыв, первая зацепка, первое достижение. А знаешь, кто ей расплатился?

Харриет помотала головой.

— Ты, моя дорогая.

— Что? О чем ты вообще толкуешь?

— Я о том, что в один из игровых вечеров, когда ты развлекалась с молодыми друзьями, кое-кто проиграл тебе и расплатился этой самой банкнотой.

— Чтоб меня! — наконец выговорила Харриет после некоторого замешательства и потерлась щекой о балдахин.

— Мы записали имена всех молодых джентльменов, игравших в нашем доме в ту неделю. Это Энтони Трефузис, Бен Сэмпсон, Стивен Каррингтон, Эндрю Блейми, Перси Хилл, Джордж Треветан и Майкл Смит. Когда я ненавязчиво спросил тебя, как прошла игра, ты ответила, что больше всех проигрались Энтони Трефузис, Эндрю Блейми и Стивен Каррингтон. Так что я провел расследование, где самым вероятным подозреваемым оказался Стивен Каррингтон.

— Так вот откуда ветер дует, — проговорила Харриет, не отрывая взгляда от Джорджа. — Но погоди-ка. Ведь банкноты переходят из рук в руки. Стивен уже какое-то время занимается торговлей. Тем утром он ведь мог от кого-то еще получить эту банкноту!

— Нет никаких на то доказательств. Зато есть серьезные основания для подозрений.

— И что же случилось потом? По всей видимости, что-то их подкрепило.

Джорджу не понравился тон жены.

— В день ограбления в Лискерде в экипаж сел мистер Артур Роуз, пожилой адвокат, настоявший на этом, поскольку место оказалось свободным. Не знаю, было ли на тот момент ограбление в самом разгаре, может, он его прервал, но он не заметил ничего предосудительного и вышел в Добуолсе. Но в отличие от других, у него была возможность рассмотреть трех пассажиров вблизи. Будучи юристом, он человек наблюдательный, и позднее, когда стало известно об ограблении, он заявил, что узнает воров в лицо, если они предстанут перед ним.

— Так он...

— После обнаружения банкноты благодаря карточной игре я устроил прием и пригласил всех молодых людей, посетивших наш дом на той неделе, пригласил также и мистера Роуза по другому делу. Я решил, что он поможет раскрыть личность одного или более грабителей.

— И тот скончался! — воскликнула Харриет. — Я помню тот прием! Ты ждал таинственного мистера Роуза, а он так и не объявился!

— Ему стало плохо в экипаже, когда его сопровождал Гектор Трембат. Он умер в Труро, — с горечью завершил рассказ Джордж.

Харриет рассмеялась низким контральто. 

— Я часто думала о том вечере. Ты был так близок к поимке преступников. Так значит, все закончилось крахом? Но подозреваю, совсем недавно что-то произошло?

— Совершенно верно. Кое-что случилось. Месяц назад Каррингтон явился ко мне в контору, и во время заверения документа присутствовал Трембат. После ухода Каррингтона Трембат вспомнил, что мистер Роуз говорил ему в карете — у лейтенанта Моргана Лина не хватает клыка с левой стороны. А у Стивена Каррингтона, как ты наверняка заметила, не хватает клыка именно с левой стороны.

Огонь в камине затухал, и Харриет поднялась с кровати и надела шелковый халат. Даже в начале мая в доме царил холод.

— И что? Что ещё?

— Больше ничего. Этот идиот не догадался сказать раньше. Но и этого достаточно.

— Суд ты этим всё равно не убедишь.

— Само собой! И не пытаюсь! — рассердился Джордж. — Я прекрасно знаю, что пока нам не привлечь этих людей к ответственности. Если только не выпадет счастливый случай. Но мне хватает свидетельств против Каррингтона, чтобы в нем усомниться. Есть общее описание этого человека, возраст, телосложение, а брови легко перекрасить. Потом появление банкноты, а теперь еще зуб. И наконец, он где-то раздобыл денег для организации торговли и покупки двух торговых судов. Я твердо убежден, и этого вполне достаточно.

Харриет поерзала на кровати. Ее лицо ничего не выражало; Попытки Джорджа уловить в ее взгляде хоть что-нибудь оказались безуспешными.

— Дорогая, я пытаюсь быть с тобой совершенно откровенным, — проговорил он деликатно, хоть и с неохотой. — Ты спрашивала о причинах. Теперь ты знаешь и полностью их одобришь.

— Ты заподозрил Каррингтона, как только всплыла на свет банкнота.

— Я счел его наиболее вероятным подозреваемым. И в отличие от остальных, неизвестно, чем он занимался в тот день.

— Но если все это время ты его подозревал, то зачем согласился помочь, когда Стивен приходил к тебе минувшей осенью?

Джордж закусил губу. С женщинами не стоит слишком откровенничать.

— Он сбил меня с толку. Я тогда поссорился с Валентином. Ограбление отошло на задний план. Я решил, раз доказательств нет, так пусть сомнения толкуются в его пользу.

— И значит, клык существенно все меняет?

— Да, клык все меняет. Для тебя, может, это и не очень убедительно. А вот для меня все встало на свои места...

— Если ты его подозревал, почему не сказал ему об этом в лицо?

Джордж сердито втянул голову в плечи.

— Невозможно, — об этом он никогда не задумывался и считал такое предложение возмутительным. — Нельзя в таком обвинять! Будь Роуз жив, все сложилось бы иначе! — он чихнул. — Я простудился. Предательская погода.

— Но ты вынес ему приговор без суда и следствия. — Харриет потерлась щекой о балдахин. 

«Какой глупый жест», — подумал Джордж.

— Правда, Джордж, я не шучу. Так не годится.

— Что значит — не годится? Я же сказал, дело сделано! А теперь пожелаю тебе доброй ночи.

— Я же сказала, — возразила Харриет, — мне нет дела до Стивена, но он женат на Клоуэнс. И я не хочу ее разорить, лишить нового дома и средств существования, и все из-за какого-то клыка! Как я говорила...

— Только не упоминай опять того пса!

— Кастор. Так его зовут. У него есть имя, Джордж, не забывай об этом. Ему девять лет, он у меня с двух месяцев, и я в долгу перед миссис Каррингтон за его спасение!

— А я повторяю, что дело сделано. Каррингтон больше не получит ссуду от моего банка. Доброй ночи!

— Джордж,— сказала Харриет.

Что-то в ее голосе остановило Джорджа у двери.

— У меня обязательства перед Клоуэнс, — продолжила Харриет, — и их надо исполнить.

— Значит, придумай для этого другой способ.

— Есть только один. Сделай это ради меня.

— Не могу и не стану!

— Просто побалуй меня.

— Побаловать тебя? — возмущенный Джордж уставился на нее. Что она имеет в виду? Впервые его просят о таком. — В последний раз говорю, я все решил! Мое решение остается неизменным! Если его не повесят, как он того заслуживает, я уж точно не позволю ему жить припеваючи за счет человека, которого он обокрал! Увы, он не сдохнет в канаве и не угодит в тюрьму за долги, как я надеялся. Я совсем позабыл их связи с банком Корнуолла. Вот досада. Но ему придется продать дом! Он все продаст и хоть в какой-то мере вернет мне украденное. И я прослежу за тем, чтобы в Корнуолле он больше не смог работать!

Харриет смотрела на серое и суровое лицо мужа с долей отвращения.

— И тебе нет до меня дела?

— До тебя? О чем ты говоришь? Само собой, мне есть до тебя дело. Но не настолько, чтобы позволить этому негодяю преуспевать, когда его надо приструнить!

— Но меня действительно надо побаловать, Джордж.

Он стукнул по распахнутой створке двери ладонью и выкрикнул:

— Побаловать? Побаловать? Что за тупое и дурацкое словечко! Я не понимаю, о чем ты толкуешь.

— Речь о новой жизни, — ответила Харриет.

Джордж шмыгнул носом и вытер влагу. 

— Что ж, не знаю, к чему ты клонишь, но могла бы сказать и утром. А раз уж нет...

— Я о том, — сурово процедила Харриет, — что я в интересном положении, беременна, в тягости, жду потомства, называй как угодно. Есть множество наименований для производства ребенка, как и для действия, благодаря которому зарождается жизнь. Если ты...

— Это что, какой-то розыгрыш? — снова крикнул не на шутку рассердившийся Джордж, всматриваясь в нее так, словно его зрение внезапно ухудшилось.

— Тебе может так показаться. Но нет. Я сама удивлена, поскольку никогда раньше не зачинала ребенка. Но, в конце концов, это естественное следствие соития. В моем возрасте рожать первого ребенка опасно, мне тридцать четыре, но рожали и женщины постарше. Больше всего меня злит и расстраивает, что всё случится в разгар охотничьего сезона. Полагаю, дитя родится на Рождество. Ужасная досада.

Дверь под рукой Джорджа слегка задрожала. 

— Ты точно меня не разыгрываешь?

— Разумеется, нет. Если бы.

Последовало долгое молчание. Наконец, Харриет встала и наклонилась к камину, чтобы кинуть пару поленьев.

— Так ты, — чуть слышно вымолвил Джордж, — это и подразумевала под тем словом?

— Каким словом?

— Побаловать.

Харриет мрачно усмехнулась. 

— Да, Джордж. Пожалуй, так оно и есть.


Глава пятая


I

От леди Полдарк из Лондона старшей дочери в Фалмут.

Дорогая Клоуэнс!

Я получила письмо от отца!!! Оно дошло благодаря стараниям премьер-министра и приказу из Вердена, он сообщает, что здоров и не испытывает лишений. Я бы прислала тебе письмо, но не в силах с ним расстаться. Само собой, он скажет, что здоров, только бы меня успокоить, но что-то в письме заставляет меня ему верить. Он ужасно злится, что его держат взаперти, но, пожалуй, этим все ограничится, надеюсь на это. Еще он сообщает, что привык к французской пище и придется потрудиться, чтобы угодить ему, когда он вернется в Нампару! Пока точно не определен срок его содержания под стражей, и это меня страшно беспокоит, но я хотя бы получила письмо, и это важно, он шлет горячий привет тебе и всем остальным!!! Кажется, он прибыл в Париж всего через пару часов после нашего отъезда. До сих пор не могу себе этого простить.

Я задержусь в Лондоне еще на несколько недель, а Изабелла-Роуз с Генри вернутся домой вместе с Кэролайн. Лучше бы мне последовать их примеру, но мне кажется, что тут я ближе к твоему отцу, чем в Корнуолле. Это так отличается от его предыдущих отлучек, когда я присматривала за домом, шахтой, детьми, хозяйством и всем остальным, ведь я знала, что он постарается поскорее вернуться домой и что ему не причинят вреда.

В конце концов, мне все равно придется вернуться домой без него. Наши отношения с Францией ухудшаются, нельзя заглянуть в будущее, но я волнуюсь за Джереми.

Кстати, представь себе, на обеде у миссис Пелэм (тетушки Кэролайн) я столкнулась с Эдвардом Фитцморисом, и он пригласил нас на чай в дом Лансдаунов, повидаться с тетушкой Изабел. Она просто нечто, даже передать тебе не могу, пригласила меня после возвращения детей домой пожить у нее пару недель, поскольку Лансдауны находились в Бовуде, а она пожаловалась на одиночество! Поэтому я согласилась.

Боже ты мой, наверное, ты считаешь, что мой нрав изменился, раз я принимаю подобное приглашение, но мне слишком одиноко и радует мысль побыть с друзьями, пусть даже такого благородного происхождения, потому что тяжело переносить отсутствие твоего отца в комнате на Георг-стрит, а также я любыми средствами пытаюсь помочь ему, и если вернется лорд Лансдаун, то, вероятно, он мог бы оказать какую-нибудь помощь.

Больше всего меня выводит из себя, что хотя в Англию из Франции приходят письма, посылать письма во Францию запрещено. И все потому, что Бонапарт считается преступником, а пока он властвует над Францией, то и Франция считается преступной. Я говорила с лордом Ливерпулем, и тот сказал, что попытается обойти — вроде он произнес именно это слово — все эти правила, я написала вашему отцу длинное письмо, надо срочно ему сообщить, что у нас всё хорошо.

Я не написала тебе в письме из Парижа, поскольку тогда это показалось незначительным, но на приеме в посольстве Белла познакомилась с одним английским юношей, и они чрезвычайно увлеклись друг другом. Его зовут лейтенант Кристофер Хавергал, по его словам, он служил у Джеффри Чарльза в Испании. Ему почти двадцать один, и само собой, он слишком взрослый для Беллы, но она очень высокая и выглядит старше своих лет, так что многие в Париже решили, что ей семнадцать. Мы обе знаем, что Белла еще слишком юная, но она так не считает. Что ж, мы не стали противиться их флирту, поскольку через пару недель он возвращался в Бельгию. Когда он уехал, Белла несколько дней хандрила, а ты знаешь, какой она тогда становится, но потом все прошло и вроде забылось.

Но вдруг он объявился в Лондоне! Уже неделю он постоянно нас навещает и спрашивает, можно ли ему прогуляться с Беллой, и иногда я ее отпускаю, но только вместе с миссис Кемп. Еще одна причина для возвращения Беллы с Кэролайн в Корнуолл. Все это так глупо, и я боюсь, лейтенант Хавергал, пусть и кажется таким обаятельным, но играет детскими чувствами. Он очень привлекателен, и лучше бы он уделял внимание другой юной леди своих лет. Я совсем его не понимаю.

А я все о себе да о нас, и ни слова о тебе, но ведь на то оно и письмо. Прошу, напиши хоть какие-нибудь новости, хоть самую малую часть. Ты ездила в Нампару — как там дела, как Стивен и как ты поживаешь сама? Пусть мы далеко друг от друга, но слава Господу, в одной стране, и письма писать нам никто не запретит, к тому же времени и терпения у нас предостаточно.

Разумеется, миссис Кемп вернется с Кэролайн и детьми, и до моего возвращения присмотрит за ними вместе с Энисами. Не буду просить, ведь ты и так их навестишь, и они во всех подробностях расскажут о наших приключениях, потому что в письме невозможно обо всем рассказать. Может, вернись твой отец раньше, и не случись войны, я бы чувствовала себя иначе, но вряд ли теперь мне захочется когда-либо уезжать из Англии.

Со всей любовью к вам обоим,

Мама


II

Однажды утром в начале мая к Россу прибыл гость. Погода стояла прекрасная, и, проведя полчаса, разглядывая в окно отблески солнца на деревьях и реке, Росс, обернувшись, не сразу узнал крепкую фигуру в дверном проёме.

Затем воскликнул:

— Гастон!

Вошел генерал Руже, и солдат закрыл за ним дверь. Руже пожал Россу руку.

— Друг мой, ужасно, что вы всё еще здесь! Я не знал! Думал, вы уже давно, очень давно благополучно добрались в Англию! Что случилось? Прошу вас, расскажите.

Росс объяснил. Руже потер длинный багровый шрам.

— Но это бесчестно! Я не понимаю. Вы просто приняли мое приглашение, и все! Вы еще куда-то ездили во Франции?

Росс рассказал. Он и раньше не был до конца откровенен с Руже касательно задания Ливерпуля и решил, что теперь и подавно не самое лучшее время для признаний. В любом случае, вряд ли найдут доказательства того, что он отправлял депеши, и ничто в них не угрожает новой Франции, даже если их перехватили. Последние депеши положили в почтовую сумку в посольстве, пока Наполеон все еще находился в Лионе.

Руже обвел комнату хмурым взглядом.

— Вам здесь удобно? Вас не может такое устраивать! Я поражен. Понимаю, наши государства не ладят друг с другом, впрочем, как и все европейские державы с Францией. Они стремятся подавить нас, навязать свои взгляды главе страны, повернуть время вспять. Но никто не собирается объявлять войну. Нет причин и оправдания для задержания британских подданных просто потому, что отдыхая во Франции, кто-то всего лишь навестил группу войск, расквартированную под Парижем! Сотрудники вашего посольства давным-давно уехали. Вряд ли ни с того ни с сего задержали много ваших соотечественников в Париже или иной части страны; хотя их выезд и откладывался из-за паспортных формальностей. Но почему именно вы? Я это выясню.

Только Росс собрался ответить, Руже поднялся и шагнул к двери. Появился солдат, и Руже попросил: 

— Подай коньяк. И еще печенья... Найди чего-нибудь, — он посмотрел на Росса. — Я наведу справки. Угощайтесь пока, я скоро вернусь.

Росс допивал третью рюмку коньяка, недовольство жизнью уменьшилось, и тут вернулся Руже. Но лицо друга отнюдь не сияло триумфом. Он налил рюмку коньяка, залпом выпил и озадаченно воззрился на Росса.

— Друг мой, это не касается военных, а дело полиции. Вы встречались с генералом Вирионом?

— Да, когда впервые сюда приехал.

— Он говорит, что всего лишь подчиняется приказам из Парижа. Показал мне приказ. Он озаглавлен «Министр полиции Его Величества Императора» и подпись: «герцог Отрантский». Официальное распоряжение о заключении под стражу. Без права выйти на поруки.

— Мне предлагали, — ответил Росс, — а я отказался.

— Вот досада! Вам бы жилось куда свободней и с большими удобствами.

— Я надеялся сбежать. Но пока не представилось такой возможности.

— Вижу, они предельно осторожны... А разве вам не предъявили обвинений?

— Скорее всего, мне нечего предъявить.

— Все это по приказу Фуше. Вы с ним виделись?

— Виделся.

— В Европе он считается самым умным жандармом. Вы с ним ссорились?

— Я не скрывал неприязни.

— Вот оно что, — француз наполнил оба бокала и поднял темно-янтарную жидкость к свету. — Если это личное, то все гораздо сложнее, ведь сейчас он очень влиятельный человек. Попасть бы к самому императору...

— Гастон, — обратился к нему Росс, — я безмерно благодарен, что вас волнует мой покой и благополучие. Но не подвергайте опасности самого себя из-за моих проблем. Со мной приключилось беда, но к вам это не имеет никакого отношения. Поэтому оставьте все, как есть, в должное время меня освободят.

— Само собой, освободят. Но я ваш друг, пусть даже наши страны на ножах, и сделаю все от меня зависящее. За меня не беспокойтесь. Франции нужны военные, особенно артиллеристы, и вряд ли глава полиции мне что-то сделает, — Руже улыбался и прихлебывал коньяк. — Кажется, я напугал охрану, когда попросил принести коньяк генерала Вириона.

Они молча выпили.

— Вас допрашивали? — вдруг спросил Руже.

— О да. Дважды. Шесть часов подряд.

— С вами обращались дурно?

— Нет.

— Ох уж эти жандармы. Нельзя всецело им доверять. О чем вас спрашивали?

— В Париже я подружился с мадемуазель де ла Блаш. Впервые я познакомился с ней много лет назад, в Англии.

— О да, я ее знаю. Бывшая баронесса Эттмайер. Какое-то время была любовницей маршала Нея.

Росс удивленно вскинул брови. 

— Я не знал.

— Два или три года. Всякий раз, когда он приезжал в Париж, их видели вместе.

— Ее считают шпионкой Бурбонов. Она уехала из Парижа как раз перед прибытием Наполеона.

— В таком случае я ее не виню! Фуше моментально набросился бы на нее, как только у него появились полномочия.

— Судя по всему, моя жена с детьми и мадемуазель де ла Блаш покинули Париж вместе. Это и породило подозрения, что я так или иначе причастен к ее деятельности.

— Ох уж эти жандармы, — повторил Руже. — У них изощренный ум. Если уж вобьют себе в голову, их не разубедишь. Я должен как-то сообщить императору...

— Я видел, как он прибыл в Париж.

— Видели? Правда? Наверное, незабываемая минута, — Руже пригладил волосы. — И все же Европа против него. Даже некоторые районы Франции ропщут и проявляют недовольство. Но если дойдет до войны, Бонапарт одержит верх.

— Надеюсь, до такого не дойдет.

— Я тоже! Да все мы на это уповаем! Никто так не ратует за мир, как обычный француз. Но все против нас.

— Против Бонапарта.

— Да, но он высадился на южный берег Франции с парой сотен человек и через три недели вновь завладел страной без единого выстрела! Если это не ваша демократия, то тогда не знаю, как это называется! Такова воля подавляющего большинства людей! И теперь он тоже желает мира. Наверняка вы слышали, что императора лишили возможности воссоединиться с сыном, королем Римским. Это стало для него большим ударом. Теперь он покинул Тюильри, появляется там только в особых случаях, ведет тихую жизнь в Елисейском дворце в окружении родственников, друзей и личных советников.

— А Фуше? — спросил Росс.

— Нет, Фуше там нет. Он не выходит из кабинета и плетет сеть интриг. Знаете, говорят даже, что когда вечером двадцатого числа прибыл император и назначил встречу, Фуше появился уже в два часа ночи. Ваша мадемуазель де ла Блаш успела как раз вовремя! Уф, на ее месте я бы не стал ему доверять. Он с той же легкостью предаст императора, как предал короля. Его следовало казнить на гильотине еще много лет назад!

Чудесное весеннее утро омрачилось плывущим облачком. Это напомнило Россу погоду в Корнуолле, солнечную и переменчивую. Интересно, как там сегодня в Нампаре. Прибой лазурного моря все так же шумит, накатываясь на песок? Его дом, дым из трубы по ветру, шепот травы, ржание лошади в конюшне, крестьяне в поле. А шахта? Как там две его шахты? Почему он так глупо покинул дом и отправился на это нелепое задание, которое не послужило благой цели и закончилось провалом? Честолюбие? Вряд ли. Чувство долга? Но кому и чем он обязан? Или все дело в его извращенной натуре, жажде нового и приключений?

Но ведь все шло так хорошо, в самом деле хорошо. Росс знал, что его необычная хорошенькая жена-корнуоллка со всей своей житейской мудростью и чувствительностью наслаждалась первыми неделями пребывания в Париже. Это ее воодушевило и возродило. Развлечения и восторг опьяняли, она вновь расцвела.

Если бы не поездка в Осер...

Руже не сводил с него глаз. 

— Вы где-то далеко, друг мой.

— Да.

— Я собирался сказать... Хотя, может, это неважно. Лучше промолчать.

— Прошу, расскажите.

— Хочу вам сообщить отнюдь не радостные вести: заводы и фабрики Франции работают в усиленном режиме, по всей стране призвали оружейников, а также национальную гвардию, забрали тысячи дополнительных лошадей; из-за Рейна поступает оружие, его провозят контрабандой на баржах и малых судах, императорская гвардия полностью укомплектована. Нет нужды объяснять, что эта подготовка не ради мирных целей, но до военных действий дойдет, только если Германия с Англией выступят против нас в Бельгии.

— Почему в Бельгии?

— Она долго принадлежала нам. Мы почти один народ.

Подумав, Росс ответил: 

— Мне не кажется, что Англия станет сражаться ради реставрации Людовика. Но многие хотят независимости Бельгии, даже виги, которые благоволят Наполеону.

— Очень жаль, — высказался Руже, похрустев пальцами. — Но должен сообщить, что совсем скоро в армии на севере у нас будет сто пятьдесят тысяч человек. У Веллингтона не останется ни единого шанса со смешанной и ненадежной армией, которую он теперь возглавляет... Хотя есть вероятность заключения соглашения, компромисса. Молю об этом Бога.

— Аминь. Но если придется воевать, как вы поступите?

— О... Сейчас мы собираемся неподалеку от Филиппвиля и Бомонта. Но большего не имею права рассказывать. Да и не могу, поскольку не знаю планов императора.

Росс заметил, что наполовину заполненная бутылка коньяка уже опустела.

— А еще в этом участвует, — заговорил он, — человек по имени Тальен. Впервые я встретил его на приеме в посольстве. Фуше, как вы помните, тоже там присутствовал.

— Ах да, Тальен. Шакал Фуше.

— Меня арестовал Тальен с жандармами. Наверняка он и есть причина моего задержания. Однажды я повздорил с ним, потому что он обхаживал мою жену.

— И что с того? Мерзкий и мелочный развратник. По сравнению с Фуше он ничто. Но Фуше его защищает. Раньше было все наоборот. В те безумные девяностые Тальен был председателем Конвента. Я слышал, что Тальен защитил и спас Фуше от гильотины. Говорят, Фуше никогда не забывает о помощи и об оскорблении.

— Я так и понял.

— Трудно поверить, что Тальен старше меня всего лет на восемь-девять, но в то время я был совсем юнцом. Что ж... — Руже вытянул ноги. — Может, поговорим о более приятном, как вам? Ваша супруга в добром здравии? А дети? Это хорошо. Уже что-то... Надо вызволить вас из западни, друг мой. Наберитесь терпения, мы вас вытащим.


Глава шестая


I

В один замечательный вторник за неделю до отъезда Демельзы в Корнуолл лейтенант Кристофер Хавергал навестил ее в доме Лансдаунов и попросил разрешения уделять внимание Изабелле-Роуз.

Демельза пыталась сосредоточиться на романе, который ей посоветовала леди Изабел Фитцморис, снова подняла книгу, отыскала клочок бумаги, чтобы отметить место, где остановилась, и положила книгу на стол.

— Внимание, лейтенант Хавергал? Я не совсем поняла... Это ведь не то, о чем я подумала?

— Вы правы, я прошу руки Изабеллы-Роуз.

— Вы... ведь шутите, лейтенант?

Он кашлянул в кулак. 

— Нет, мэм. Я настроен весьма серьезно.

Демельза заметила недавно подстриженные волосы и усы. Мундир тоже был новым.

— Вы просите... моего разрешения на... на... — ей не хватило духу закончить предложение.

— Верно, леди Полдарк. Сожалею, если для вас это явилось... такой неожиданностью.

Демельза также заметила, что он взволнован. Взволнован! Лейтенант Кристофер Хавергал — и вдруг взволнован!

— Я все же никак не возьму в толк. Вам известно, сколько лет моей дочери?

— Да, мэм. Это и впрямь невероятно. Все думают, что ей семнадцать. Но я знаю, сколько ей. Можно мне сесть и объясниться?

Демельза махнула рукой на стул.

Хавергал сел на краешек и снова кашлянул. Его усы были все же длинноваты и подрагивали при кашле.

— Леди Полдарк, я не вправе и не осмеливаюсь предлагать ранний брак. Но может, через два года, когда ей исполнится пятнадцать... А пока только помолвка... Именно этого мне хочется больше всего на свете. Именно этого мы оба...

— Так значит, Изабелла-Роуз знает о... вашем предложении?

— О да, мэм. Мы беседовали на эту тему перед ее отъездом в Корнуолл.

— И ей хочется выйти за вас?

— Да, мэм. Похоже, это... ее самое заветное желание.

Теперь понятно, почему обезьянка так надулась, когда садилась в экипаж с Кэролайн.

— Завтра я уезжаю во Фландрию, — продолжил Хавергал. — С отъезда Беллы я пытался набраться смелости и навестить вас. Как видите, тянул до последнего. Для меня это настолько серьезно, что я уклонялся от разговора из опасений, что вы откажете.

— Но лейтенант Хавергал...

— Прошу, зовите меня Кристофер, мэм.

— Но Кристофер, вы просите о невозможном! Пусть во многом она кажется зрелой, но ведь она недавно вышла из детского возраста! Это переменчивый и беззаботный возраст, когда жизнь только начинается. Допустим, у нее есть собственное мнение по такому важному вопросу... Разумеется, ей кажется, что она понимает, но через три месяца она повстречает другого юношу и переместит все свои романтические идеалы на него! И это естественно! Простите за вопрос, но сколько раз вы влюблялись в красивых девушек, начиная с тринадцати лет?

Посмотрев ему в лицо, Демельза заметила, какие у него красивые глаза, неудивительно, что озорница Белла в него влюбилась.

— Часто, леди Полдарк. Я встречал много красивых девушек и... не хочу вас обидеть признанием, но у меня было три любовницы, одна из них португалка. Многие меня восхищали, но ни одна не тронула сердца.

Демельза окинула взглядом огромную комнату с высокими окнами и громоздкой мебелью. Визит к Лансдаунам ее немного тяготил. Леди Изабел вела себя любезно и восторгалась ее обществом; но Демельзе даже в самые лучшие времена непривычно было сидеть в праздности, читать, прогуливаться по Беркли-сквер или вести вежливую беседу за чашкой чая. А сейчас еще и не самое лучшее время. Весь привычный уклад ее жизни нарушился, и помочь ей могли только труд, тяжкая физическая работа — покопаться в земле, заняться прополкой, выбить ковер, даже подоить корову и отнести ведерко с молоком. Бездействие порождало странные фантазии. Здесь она не чувствовала себя счастливой, но оставалась до последнего.

— Простите меня, леди Полдарк, — обратился к ней элегантный и погрустневший юноша, — вы решите, что с моей стороны нахально так говорить, но вы просто не до конца осознаете, какая у вас выдающаяся дочь. Вы слышали ее голос? Разумеется, слышали! Скорее всего, вы не понимаете исключительное очарование и диапазон ее голоса! Ей надо его развивать! Может, ей надо на сцену или в оперу. Она станет бесценной, неповторимой в мире развлечений, в мире музыки. У нее огромное будущее!

— В качестве вашей жены? — Демельза ощутила стыд от невольно вырвавшегося вопроса.

— Похоже, да, мэм. Похоже на то. Само собой, нам надо уладить небольшую проблему с Бони. Кто знает, может, я не выживу? И тогда наша помолвка навсегда разорвется. Но если выживу, и когда все закончится, я не намерен оставаться в армии. Буду жить в Лондоне и займусь другими вещами.

— У вас есть средства? 

Бог ты мой, подумала она, что со мной творится? Это неправильно. Неподобающе. Я мыслю прямо как Джуд!

— У меня достаточно средств, — ответил Хавергал. — Есть определенные надежды. Я учусь на юридическом, но пока не слишком продвинулся в обучении. Можно к этому вернуться. Поймите, леди Полдарк, я не претендую на избранность. Но искренне думаю, что если Белла выйдет за меня, я заставлю обратить внимание на ее таланты влиятельных людей, которые знают, как наилучшим способом ими распорядиться.

Демельза взяла книгу. Стрелка часов приближалась к четырем, и леди Изабел после отдыха придет к чаю — посвежевшая, говорливая, тугоухая, в равной степени милая и скучная.

— Кристофер, — начала Демельза. — Во-первых, я все равно не могу дать разрешение на помолвку с Изабеллой-Роуз без согласия ее отца, а сейчас его просто невозможно получить. Вот. Во-вторых, пусть я нахожу вас красивым и представительным, но вы были с нами не до конца честным, играя с чувствами девочки, которая еще слишком впечатлительная, чтобы знать, чего хочет...

— Леди Полдарк!

— О, я знаю, что вы хотите сказать. Что ваши чувства взаимны. Что на Беллу не так просто повлиять. Но ведь вам двадцать один, верно? Почти двадцать два. Вы красавец и бравый офицер, уже повидавший жизнь молодой человек. Как тут не потерять голову? Вы были не совсем с нами честны и должны понимать последствия. Я не могу и не дам разрешение на помолвку! Это невозможно, и забудьте об этом!

Длинные светлые волосы упали ему на лицо. Он поднял взгляд и зло усмехнулся.

— Что ж, пусть будет так, мэм. Наверное, я ожидал слишком многого. На вашем месте я бы наверняка чувствовал то же самое. Оставим это пока. А теперь я пойду. Но если через год-два мы с вашей дочерью вновь встретимся, и чувства останутся прежними, вы не станете считать меня настолько отвратительным или отталкивающим, чтобы не дать разрешения?

Она взглянула на него отчасти враждебно, отчасти как победительница.

— Не могу сказать, лейтенант Хавергал. И я не могу говорить за своего мужа. Вряд ли он одобрит. Но будущего не знаю. Лишь прошу вас надолго забыть о нашем разговоре.


II

«Королевский штандарт» — главная гостиница в Фалмуте. Там были бильярдный зал с прекрасным видом на гавань и просторная кофейня, а на втором этаже назначали встречи капитаны, судовладельцы, агенты и посредники. Стивен часто захаживал сюда и был в курсе всего; он общался в дружелюбной манере, не лез на рожон и знал свое место. Иногда он брал с собой Джейсона.

Во вторник, когда Кристофер Хавергал явился к Демельзе с предложением, в зале толпился народ, поскольку погода ухудшилась: туман с сильным юго-восточным штормовым ветром заставил шестьдесят судов укрыться в устье реки Кэррик-Роудс. В основном это были корабли конвоя из Вест-Индии. Члены экипажа и пассажиры разместились в пансионах сомнительной репутации, а днем наводняли узкие улочки, чтобы как-то отвлечься от вынужденной задержки.

Оставалась лишь пара дней до банкротства, и Стивену было не до смеха, но в присутствии Джейсона он всегда бодрился; ему льстило сыновнее восхищение и волей-неволей заставляло держать себя в форме. Он еще не рассказал Джейсону о неминуемом крахе, но вечером юноша сообразил, что надвигается какая-то беда.

— Что стряслось, оте... дядя? — тихо спросил Джейсон после ухода капитана Бюллера. — Зачем его спрашивать?

— Потому что «Королеву Шарлотту» готовят для рейса в Нью-Йорк, ведь война закончена. В начале следующего месяца он набирает команду, и не будет отбоя от желающих. У него отличная репутация, и это хорошие деньги.

— Не хочу поступать на пакетбот, — сказал Джейсон. — Хочу работать только с тобой. Знаю, я не нужен на «Шасс-Маре», а может, Блейми не хочет меня в качестве помощника, но я согласен быть обычным матросом на «Адольфусе».

— Ага, парень, — ответил Стивен. — Я и так это знаю.

— Ведь что-то и впрямь не так, верно? «Адольфус» уже неделю назад мог бы выйти в море, но все еще не запасся провизией.

— Какой смысл ею запасаться, когда ветер до сих пор не стих. Взгляни на капитанов. Все задерживаются.

— Да, но если завтра на рассвете ветер спадет, все отчалят с первым приливом. А мы не сможем.

— Не лезь не в свое дело, — высказался Стивен и глотнул эля. Но в голосе не сквозила резкость.

Оба прислушались к разговору двух капитанов за соседним столом.

— ...ветер стих, нас заволокло туманом, и почти с десяток дней стоял штиль. Приятель, ты не поверишь, но было слышно моряков с других кораблей и при этом не видно ни зги. А когда туман рассеялся, мы присоединились к армаде. Насчитали четырнадцать кораблей, сбившихся, как стадо овец...

— Слышал, ты подумываешь продать «Шасс-Маре», — прервал молчание Джейсон.

— Кто тебе сказал?

— Кто-то обмолвился. Отец, все так скверно?

— Мы не виноваты. Мне нужно время, Джейсон, и его катастрофически не хватает.

— Время на что?

— Неважно. Всё равно скоро узнаешь.

— Сто пятьдесят восемь бочек смолы, — произнес кто-то рядом. — Пятьдесят девять бочек с табаком. Пятьсот пятьдесят циновок. Восемьдесят бревен. Доски. Судно загружено под завязку, и тут откуда ни возьмись — французский приватир.

Каррингтоны молча слушали.

— Опять мы на пороге войны с Францией, — высказал Джейсон.

— Нет еще. Не знаю. Может быть. Но Гаррисон рассказывает о позапрошлой зиме. Я уже слыхал эту историю.

— Но на прошлой неделе об этом напечатали в газете. Мол, парламент объявляет военное положение. А на другой странице писали, мол, суда не идут до Остенде поодиночке, только с конвоем, и все из-за французских приватиров.

— Паренек прав, — согласился подвыпивший старик, наклонившись над соседним столом. — Глазом не успеешь моргнуть, как по эту сторону Пролива уже выдадут каперские свидетельства. Жаль, я уже слишком стар. А то бы не прочь поживиться.

Джейсон посмотрел на отца. Тот никогда долго не грустил, а теперь засмеялся и хлопнул парня по спине.

— Я бы тоже не отказался. Может, через пару недель, как только улягутся страсти, сделаем вылазку.

— Что не так с «Адольфусом»? — допытывался Джейсон.

— Эх... В том-то и загвоздка, мальчик мой, в этом все и дело. Допивай уже, нам пора.

Теперь они услышали обрывки разговора одного длинноволосого и добродушного моряка, в чьих жилах текла либо скандинавская, либо немецкая кровь.

— В декабре мы нагнали «Нептуна», как раз перед тем, как поймали попутные ветра, и целых двадцать два дня не теряли друг друга из вида, шли почти с теми же парусами. Все время я шел впереди; мы поставили фор-марса-лисель, но увы, на двадцать первый день господин Ветер сказал, что так больше нельзя, и снес парус. Ха-ха-ха! Любой капитан не любит отставать, и я не исключение. Так вот, на следующий вечер мы ужинали вместе, Макгиннис и я. Он из Ливерпуля, но в целом ничего. Ха-ха-ха! Сказал, что рванет домой после успешного рейса... Благодарствую, Тонкин. За ваше здоровье... Успешного рейса... Лучшая часть была, по его словам, когда он заготавливал древесину на реке Габон. Торговцы забрались на борт и предложили ему тринадцать рабов. Он взял их. Перевез через океан и продал португальским работорговцам. Говорит, получил больше денег, чем все за все плавания вместе взятые...

В шумной комнате отдыха на миг повисла тишина.

— Дак теперь же это уголовное преступление, перевозка рабов-то, — наставительно произнес голос с корнуольским акцентом. — Этот закон ввели уже несколько лет назад, дорогуша. Прибыльно, согласен, если только тебе не вкатят с десяток лет каторги в Австралии.

— Если поймают — то да, — согласился здоровяк. — Но Макгинниса ведь не поймали.

— Говорят, в Бристоле, — вступил в разговор Стивен, — специально устроили так, чтобы продавать суда португальцам. Не на самом деле, а так — ну, вы меня поняли. Меняют название и плывут под португальским флагом. Опасно, но прибыль огромная.

— Я бы не стал так марать руки, — заявил человек по имени Фокс. — Это кровавые деньги. Работорговец не лучше пирата.

— А мне все равно, — понизил голос Джейсон. — Если не мы, то кто-нибудь другой. Вот что я скажу, отец. Когда-нибудь мы вместе отплывем на «Адольфусе», ты как капитан, а я как помощник, и посмотрим, насколько нам повезет. Вот будет здорово. Вернемся с огромными деньжищами. Если у тебя проблемы, отец, в смысле денежные, это самый верный ход.

Стивен взглянул на крепкого парня рядом с собой. Яблочко от яблони недалеко падает.

Несмотря на бродячую жизнь и несчастья, которые преследовали его в детские годы, Стивен всегда гордился собой, самонадеянно верил в свои возможности не только выживать, но и добиваться успеха. Непоколебимо верил в свою мужественность, недюжинную силу, красивую внешность и подвешенный язык. Стивен Каррингтон существует только в одном экземпляре, больше таких не найти. Голова у него работала хорошо и исправно, телом своим он гордился, вышагивал слегка развязно. И этот парнишка очень походил на него самого. Этот парнишка, его родная кровь, взирал на него с гордостью и восхищением. А через пару дней узнает, что отец все потерял, обанкротился по прихоти Джорджа Уорлеггана.

Что ж, выхода нет. Разумеется, он пока еще жив-здоров и как-нибудь начнет все сначала. Наскребет несколько сотен фунтов у приятелей, арендует небольшое суденышко или шхуну, начнет перевозить контрабандой необработанное олово во Францию, постепенно снова упрочит положение. Хотя при враждебном отношении Джорджа Уорлеггана в этом графстве будет трудно этого добиться. Может, он вернется в Бристоль, заберет Клоуэнс и парня. Хотя там тоже у него есть недруги.

Какой теперь толк от всех его возможностей и приспособляемости. Он сам угодил в расставленную ловушку. Слишком высоко взлетел, а чем выше взлетишь, тем больнее падать.

Кое-кто горько разочаруется. К примеру, его тесть, который изначально не одобрял сотрудничества с Уорлегганами. Хотя Клоуэнс и категорически это отрицала, но старая вражда казалась наиболее вероятной причиной разорения. Стивен ничем не обидел Уорлегганов, разве что украл деньги его банка, но никто не высказывал ни малейшего намека на подозрения.

Стивен с Джейсоном ушли из гостиницы вместе. Им навстречу свистел юго-восточный ветер. Неумолимый ветер, не ослабевший даже к ночи.

В порыве дружелюбия Стивен тепло положил ладонь на плечо Джейсона. 

— У меня наступили тяжелые времена, приятель. Именно поэтому я хотел, чтобы ты поступил к капитану Бюллеру. Но да ладно; надеюсь, как-нибудь выкрутимся. Каррингтоны всегда находили выход из любого положения.


Глава седьмая


I

Пять дней Джереми провел на маневрах и вернулся в пятницу днем, расцеловал Кьюби и сообщил, что на субботу планирует пикник.

— Я говорил о капитане Мерсере? Не помню. Он пригласил нас на пикник в Стритеме, где расквартирован. Это милях в двенадцати от Брюсселя. Я нанял экипаж, и если выедем в девять, то весь день проведем с ними. Не возражаешь?

— С удовольствием. Он в твоем полку?

— Нет, в конной артиллерии под командованием сэра Огастеса Фрейзера. Я познакомился с ним в клубе «До сорока».

— Ах да, понятно.

Они ненадолго замолчали. Членство Джереми в клубе «До сорока» было единственным камнем преткновения между ними. Это был клуб для игры в карты, открытый только для офицеров моложе сорока лет. Там играли в фараон, вист и ландскнехт, по низким ставкам или высоким, в зависимости от прихоти игроков. Главный принцип никогда не менялся — игра велась под расписку. Раз в месяц устраивали обед, на котором производили расчеты. Однажды Джереми потряс жену, заявив, что должен двести пятьдесят гиней. Две недели спустя, как раз перед обедом, он уменьшил долг до сорока гиней, правда, и таких доходов у него не было.

Отец Кьюби скончался, когда ей было всего три месяца от роду, и с тех пор ее жизнью распоряжался брат, девятью годами старше. Поначалу он был весьма обеспечен, но довел семью почти до банкротства, построив величественный особняк с видом на пляж Портлуни, спроектированный архитектором Нэшем, а вдобавок усугубил свою ошибку, попытавшись вернуть потери на скачках. Он планировал выдать Кьюби замуж за сына и наследника богача Уорлеггана, но это ни к чему не привело, и теперь вызывало большие сомнения, сможет ли он остаться корнуольским землевладельцем. Иногда Кьюби мучилась бессонницей и тихо лежала рядом с Джереми, заложив руки под голову и уставившись в потолок — она гадала, как там ее семья.

Кьюби вспоминала прежнюю жизнь, когда расходы вечно превышали доходы, а необходимый ремонт дома приходилось откладывать, не имея денег на оплату каменщикам, лакеи выглядели оборванцами в стоптанных башмаках и расходящихся по швам ливреях с чужого плеча, когда чудесная лошадь не выигрывала дерби, а приходила четвертой или череда потрясающих выигрышей в фараон сменялась чередой потрясающих неудач, прежде чем деньги успевали потратить. Вспомнив всё это, Кьюби в первый и единственный раз разъярилась на Джереми.

За этим последовало многообещающее примирение, они целовались и всё в таком духе, Джереми осушил ее слезы поцелуями и пылко пообещал, что будет строго сдерживать себя в игре и прочих излишествах.

— Ты не возражаешь, дорогая? — спросил он, неверно истолковав ее задумчивость. — Это для тебя не слишком?

— Разумеется, не слишком, парень, — заявила она — иногда Кьюби в порыве чувств называла его как при первой встрече. — Не считая противной тошноты, хотя твоя матушка заверила, что она скоро пройдет, я прекрасно себя чувствую. И не нужно обращаться со мной, как с фарфоровой статуэткой! Еще много, очень много месяцев это никак на меня не повлияет. Для женщины вполне естественно носить ребенка. В этом нет ничего особенного. Это не болезнь или недомогание. Просто естественный исход... любви.

— Я рад, что это на тебя не повлияет, — сказал Джереми, целуя ее в шею и волосы, а потом легонько подув в ухо. Он провел пальцами по ее лицу. — Естественный исход любви. Какое чудесное выражение. Может, стоит прервать наш пятидневный пост?

— С радостью, но ведь еще день.

— Совершенно не возражаю против света.

— А ты еще не поел.

— Я бы предпочел утолить другой голод.

Зазвенел дверной звонок.

— Проклятье! — выругался Джереми, вставая. — Не шевелись. Даже глазом не успеешь моргнуть, дорогая, как я вернусь. Мигом отправлю этого наглеца восвояси.

Но когда он открыл дверь, там стоял молодой человек в штатском и высокая девушка. Молодой человек был крепкого сложения, с полными губами, темными волосами и густыми бровями.

— Голдсуорти!

— Дорогой Джереми! Как я рад! Надеюсь, мы не помешали? Мы только час назад прибыли в Брюссель. Ты ведь не знаком с моей женой Бесс? Бесс, это Джереми Полдарк. Как же я рад, что мы тебя нашли!


II

Герни находились в Брюсселе всего неделю и снимали меблированные комнаты на улице Мюзе. Они привезли с собой ребенка и няньку, а также двух слуг. В то время Брюссель стал культурной столицей Европы, Веллингтон устраивал балы, которые посещали многие британские аристократы, да и сами они устраивали званые вечера, ланчи и обеды. Джереми привык смотреть на Герни как на молодого и эксцентричного изобретателя и доктора, довольно зрелого для своих двадцати двух лет, и удивился, когда оказалось, что тот явно в восторге от кипучей жизни Брюсселя. Вероятно, поездку затеяла его жена Элизабет, десятью годами старше мужа, хотя Герни тоже не назовешь нежным бутоном. Тот заявил, что подумывает о переезде в Лондон, где собрались видные ученые.

— Корнуолл для моих целей — это болото, — сказал он. — Тревитик до сих пор там, но говорят, собирается в Южную Америку. Еще там работает Вульф и несколько других неплохих ученых, но думаю, если хочешь действительно чего-то добиться, нужно ехать в Лондон. Там я с тем же успехом могу работать доктором, как и в Падстоу. Но я не собираюсь терять связь с Корнуоллом. Стоит только там пожить, и второго такого места не найти... А ты, Джереми, ты надолго останешься в армии? Когда мы, наконец, вместе займемся конструированием безлошадного экипажа?

Они остались на ужин, и пока гости не видели, Кьюби и Джереми обменивались полными желаниями взглядами. Джереми пригласил их на завтрашний пикник, и они согласились.

На следующее утро в девять они сели в открытое ландо и покатили по мостовой из города по ведущей к Нинове аллее. Высоко над обильными полями летали ласточки, в перелесках шумела листва — великолепная местность, не затронутая войной.

Но местность готовилась к войне. Деревни кишели кавалерией, артиллерией или солдатами, идущими позади орудий. 

— В Нинове расположена штаб-квартира лорда Аксбриджа, — объяснил Джереми. — Он командует кавалерией Веллингтона. Отсюда всего в трех или четырех милях.

И все же Голдсуорти Герни не отвлекли ни мысли о сражениях, ни великолепные виды, и всю поездку он обсуждал с Джереми свои идеи о конструкции самодвижущегося экипажа. Его по-прежнему беспокоило сцепление колес с дорогой. От былых идей рычагов, цепляющихся за землю наподобие лошадиных копыт, он перешел к мысли о вращающихся цепях, прикрепленных к выступам на колесах, что-то вроде швартовых, это поможет экипажу двигаться дальше. Герни также экспериментировал с новым фортепиано, которое, по его мнению, было созвучно с органом его же конструкции, на редкость мелодичным, как многие говорят. В общем, это оказался театр одного актера.

Дамы старались как могли, и в целом получалось неплохо. Миссис Герни была в девичестве мисс Саймонс из Лонселлса, и на нее произвело впечатление, что миссис Полдарк, оказывается, бывшая мисс Тревэнион. Кьюби с облегчением узнала, что новая знакомая слышала о Джоне Тревэнионе только как о бывшем шерифе Корнуолла, а не о его безнадежных долгах.

Ландо свернуло с приличной дороги и потряслось по ухабам фламандской глубинки. Трижды они рискованно пересекали речушки по хлипким мостам. Лошадям это не нравилось, приходилось вести их в поводу.

Когда они добрались до Стритема, оказавшегося всего-навсего деревушкой, спрятанной среди высоких вязов, им навстречу вышел усатый капитан Мерсер. Еще два гостя погоды не делали, и он повел их в большой полуразвалившийся особняк, где расположилось его подразделение. Внутри было мило, но темно, и вскоре все тронулись в путь в сопровождении нагруженной провизией и вином телеги. Скатерти разложили на зеленом берегу реки с неспешным течением. Всего было четырнадцать человек, включая дам, они грелись на солнышке, смеялись, болтали, ели и пили к всеобщему удовольствию.

Гент, как сказал капитан Мерсер, кишит Бурбонами, от их прислуги до принцев королевской крови. Там также собирались все британские части, прибывающие из Англии, оттуда они отправлялись к новому месту назначения. По его словам, никто не может разобраться в том, что касается военной стратегии, но все бельгийцы и большинство французских офицеров-роялистов при короле убеждены, что все эти великолепные войска, готовые сражаться с Бонапартом, будут сброшены обратно в море, если дойдет до сражения.

Джереми знал чуть больше Мерсера, поскольку всю неделю провел на маневрах и видел герцога Веллингтона — чуть восточнее деревни Ватерлоо и в Халле, где сходились дороги из Ата и Монса.

— Не думаю, — сказал он, — что герцог будет сражаться, если только его не вынудят. Наши войска — такая пестрая мешанина! В Бельгии, наверное, двадцать пять тысяч британских солдат, но меньше четверти из них — ветераны. Большинство даже менее опытные, чем я! Нам не хватает пушек, и у нас значительно меньше кавалерии, чем у французов. Разумеется, с нами ганноверцы и брауншвейгцы, и они хороши, но кто будет полагаться на бельгийцев? В душе большинство из них бонапартисты.

После чудесного весеннего дня в семь часов они отправились назад через мосты, пока не добрались до главной дороги. Дважды пришлось съезжать на обочину, чтобы пропустить цокающую мимо кавалерию. Потом они проехали через деревню, где отдыхала лейб-гвардия. Высокие долговязые фигуры в ярко-алых узких кителях контрастировали с коричневыми рубахами крестьян, шныряющих среди них в сгущающихся сумерках.

В Брюсселе они подбросили Герни к их дому, и Кьюби договорилась с Бесс сходить с утра по магазинам. А потом они поехали домой.

— Он показался тебе утомительным? — спросил Джереми.

На обратном пути Голдсуорти разглагольствовал о свойствах извести и навоза и рассказал печальную историю о фермере, который обжигал известь в печах, построенных из камня, содержащего марганец. Потом он поведал об опасности изготовления сидра в свинцовых чанах, по его мнению, именно это служило причиной колики.

— Я бы так не сказала, — улыбнулась Кьюби.

— А я — да, время от времени. Но меня всегда завораживает оригинальность его мышления.

— Ты станешь его партнером в разработке безлошадного экипажа?

— Думаю, у паровых кораблей есть будущее — они могут соперничать с пакетботами в перевозке почты... И да, я буду сотрудничать с Голдсуорти, если он сделает приемлемое предложение. — Джереми ненадолго задумался. — Но пока что мое время не пришло. Война может затянуться надолго.

Они доехали до своей квартиры, и Джереми расплатился с кучером. Поднимаясь по лестнице, Джереми обнял Кьюби за талию.

— Приятный был день, — сказала Кьюби.

Они вошли в дом. В их отсутствие доставили официальную депешу. Джереми сломал печать и покраснел.

— Боже ты мой! — сказал он. — Какая трагедия! Меня произвели в капитаны.


Глава восьмая


I

Клоуэнс собирала в огороде семена салата. Сад на заднем дворе был частично защищен от беспощадного ветра, но все-таки тот иногда неприятно задувал, за две недели он высушил легкую почву и превратил ее почти в порошок, и накануне вечером Клоуэнс как следует полила растения, чтобы те, которые она собиралась выдернуть, не мешали остальным.

Стивен ушел в девять и сказал, что вернется к обеду, но так и не появился. Обычно, если его планы менялись, он присылал мальчишку с сообщением, но не в этот раз.

Настал крайний срок для выплаты долга, правда, была пятница, и банк, скорее всего, до понедельника не предпримет никаких шагов. Нервы у Стивена были напряжены до предела. Он сделал все, что мог, других рычагов не осталось, но он не привык просто сидеть и ждать удара. Он сказал, что пойдет на «Адольфус» — полностью оснащенное, но так и не загруженное припасами судно дожидалось приказов в заливе Пенрин. Клоуэнс не могла представить, что Стивен до сих пор там. Скорее всего, пошел в «Королевский штандарт», утопить печали общепринятым способом. Но она встревожилась. Стивен — человек действия, а иногда склонен к насилию, как она прекрасно знала, и может выплеснуть злость и раздражение каким-нибудь опасным способом.

И потому, услышав шаги, она бросилась к двери с легким опасением, но с облегчением вздохнула, увидев мужа.

— Стивен! Я уже так долго жду...

Она не могла прочитать выражение его лица — мрачное, но с новым огоньком в глазах.

— Чем ты занималась, любимая?

Он впервые за две недели назвал ее так.

— Сам посмотри. Ветер все высушил, но думаю, с растениями все будет хорошо.

— Я не пришел к обеду, — сказал Стивен, — потому что меня вызвали.

— Да? Куда?

Он подошел ближе, рассматривая огород.

— А расстояние между листьями не маловато?

— Да, но в следующий раз я прорежу, и мы это съедим... В чем дело, Стивен?

Он положил ей руку на плечо.

— Как называется, когда тебя должны были повесить, а последний момент передумали?

— Передумали? То есть помиловали?

— Помиловали. Точно. Надеюсь, так и есть.

Клоуэнс повернулась к нему.

— Правда? Что случилось, расскажи. Хорошие новости?

— Сегодня утром. Когда сегодня утром я работал на «Адольфусе» и прикидывал, как дешевле его разгрузить, пришел человек с запиской из Труро. Меня вызывали в банк Уорлеггана к трем часам пополудни. — Он сжал ее плечо крепче. — Я уже хотел его обматерить и сказать, чтобы проваливал к чертям вместе со своим хозяином, но потом решил, что если это конец, я должен увидеть, как они всё устроят, не приготовили ли для меня какую-нибудь уловку. И я нанял лошадь в конюшне Гринбанка и поскакал в Труро, в банке я был вскоре после двух.

— Так новости хорошие? — снова спросила Клоуэнс.

— Там был только Ландер, никаких следов Джорджа, но он сказал, и я уж убедился, что правильно понял его слова, так вот, он сказал, что после должного обдумывания ситуации решено снова открыть мне финансирование — в урезанном виде. Будет строгий верхний лимит, новая система ведения счетов, нельзя того и сего...

— Господи, Стивен! — прервала его Клоуэнс, схватив за руку. — Но это же значит... это значит, что мы спасены?

— Да, в некотором роде...

Клоуэнс обняла его.

— Но это... это же чудесно! Ты сохранишь корабли и продолжишь свое дело? Даже, возможно, построишь наш дом?

— Думаю, да, осторожно и потихоньку. Мне нужно еще над этим поработать. Он, Ландер то есть, все записал, и я трижды прочел. Верхняя планка кредита через год должна быть уменьшена на двадцать процентов. Никаких новых векселей, только возобновление уже выпущенных. Видимо, все время придется действовать под присмотром Джорджа. Но мне плевать...

— Но это неважно! Ну и пусть придется действовать осторожней, главное — мы спасены! Спасены! Спасены! Стивен, в доме и выпить нечего, кроме эля...

Стивен впервые позволил себе улыбнуться.

— Похоже, мои рукава уже все в земле из твоего огорода... Но я уж точно вздохнул с облегчением. Хотя для меня всё это загадка. У меня были такие ужасные мысли... Вечером пойдем праздновать. Можем сходить в «Герб короля». Я дружу с Мэри Коммингс, она подаст отличное мясо и выпивку.

Клоуэнс отряхнула его рукава.

— Ну вот, почти ничего не осталось... Так говоришь, ты не видел сэра Джорджа?

— Ни следа. Я даже поверить не мог, когда Ландер заговорил. Что изменило его решение?

— Возможно, вспомнил про былую дружбу и...

— Ни за что. Учитывая, как в тот день вел себя сэр Джордж... Интересно, нас еще пригласят в их дом? Посмотрим...

— А какая разница? Мы спасены, а в скором времени погасим долги! Даже доходы от Уил-Лежер пригодятся! И вскоре ты опять станешь самому себе хозяином!

Стивен поцеловал ее.

— Ты очень мудра, Клоуэнс. Всегда такой была. И всегда будешь. Ты ведь предупреждала меня не связываться с Джорджем Уорлегганом. Интересно, по-твоему, леди Харриет имеет к этому отношение?

— А какая разница? — повторила Клоуэнс.

— Ты не виделась с ней в последнее время? После случившегося?

— Заезжала на прошлой неделе. Чтобы вернуть книги по архитектуре. Хотела отдать их слуге, но она оказалась на лестнице.

— Ты ей сказала?

— Она спросила, почему я не участвовала в последнем дне охоты, и я упомянула о том, что наше положение изменилось.

Стивен задумался, запустив сильные пальцы в шевелюру.

— Наверное, Харриет сказала что-то Джорджу. Она всегда относилась ко мне с особым расположением.


II

Кэти Картер, ставшая еще более неуклюжей — даже не столько из-за своего состояния, а из-за расстройства, что с ней такое стряслось — опрокинула кастрюлю с горячей водой, а в попытке всё исправить обожгла руку. Кухарка разрезала холодную картофелину, приложила к руке Кэти и примотала тряпкой. После этого работа потекла как обычно.

Через пару дней Кэти размотала тряпку и обнаружила, что рука покраснела и кровоточит, а потому пошла к доктору Энису. Она бы предпочла мистера Ирби в Сент-Агнесс, но миссис Уорлегган заметила ожог и сказала, что заплатит за визит к доктору Энису. Это был такой исключительный знак внимания в нынешнем неприятном положении, что Кэти не могла не подчиниться.

Не то чтобы доктор Энис ей не нравился — еще с детства, когда он ее лечил, она считала его замечательным человеком, но ей не хотелось рассказывать ему о своем позоре. Скорее всего, он уже и так знал, люди наверняка шептались, но она страшились встретиться с ним лицом к лицу.

Но вышло всё не так уж плохо. Он имел прекрасную привычку не обращать внимания на личности — он доктор, а она пациентка, вот и всё. Но когда он промыл ожог, присыпал его порошком и как следует перебинтовал, доктор Энис всё испортил, пощупав ее пульс и спросив:

— Беременность протекает благополучно, Кэти?

Она вспыхнула и деланно улыбнулась.

— А?

— Как, я понимаю, ты ждешь ребенка. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Ну да... Мутит только по утрам.

— Около четырех месяцев?

— Ага.

— Тогда скоро тошнота пройдет. Дай знать, если понадобится моя помощь.

Кэти нашарила в кошельке шиллинг.

— Миссис велела вам вот это заплатить.

— Благодарю. Пять дней не трогай повязку, если только не заболит. И постарайся не мочить. Я дам тебе немного порошка, воспользуйся им при необходимости.

Кэти накинула плащ, желая поскорей уйти. Дуайт некоторое время смотрел на нее, не зная, стоит ли добавить что-нибудь еще. Он уже больше двадцати лет лечил жителей Сола и Грамблера.

— Сола Гривса не нашли? — спросил он.

Румянец Кэти стал багровым, она отвернулась к окну.

— Твоя мать считает, что его скоро обнаружат, — сказал Дуайт.

— Я всё равно за него не пойду, даже если б он остался последним мужчиной на свете.

Дуайт проводил ее до двери.

— Возможно, на тебе женится кто-то другой.

— Это уж вряд ли. Кто ж захочет меня с дитем? Да и ухажеров у меня не видать!

Она открыла дверь, и солнечные лучи упали на ее поношенное платье, тяжелые темные волосы и прекрасную кожу.

— Надеюсь, ветер скоро прекратится, — сказал Дуайт. — Всё кругом высушил.

— Ага. А лодки рыбачьи с трудом могут вернуться домой.

— Но один человек с радостью женился бы на тебе, это безусловно. Если бы ты согласилась. И он стал бы хорошим отцом... Певун Томас.

Она застыла и фыркнула, как лошадь.

— Певун-то? Этот недотепа? С ним кашу не сваришь, какой из него муж? Вы, видать, шутите, доктор. Да он и не мужчина вовсе!

— Он может тебя удивить, — сказал Дуайт. — Как ты знаешь, я ему помогаю, и он делает успехи. Теперь он может сказать, который час и какой день недели. Но ты ведь и сама часто с ним видишься. Разве ты не заметила разницу?

— Даже и не знаю.

Повисла неловкая тишина.

— Ну ладно, ступай.

— Ох, ну, глядит-то он на меня, как будто я ему нравлюсь, — сказала Кэти, — но... но я в жизни не выйду за этого бездельника!

Дуайт улыбнулся.

— Что ж, Кэти, ты свободная женщина, а я не сводник. Мне просто подумалось, что ребенку лучше иметь отца. Иногда...

— О да, доктор. Тут вы правы. Но, уж прошу прощения, не такого отца, над которым вся деревня будет потешаться.


III

Погода наконец наладилась, и Стивен решил в воскресенье лично вывести «Адольфус» из гавани. Клоуэнс он с собой не позвал.

— Ты не возражаешь, любимая? Нужно оправиться от потрясения, может, теперь всё, наконец, наладится. Это как когда нога затечет, а стоит кровообращению вернуться, как приходит боль.

— Ты надолго?

— Вернусь, как смогу. Но погода нестабильна. Хочу на досуге подумать кое над чем.

— Над чем?

— Как жить, когда Джордж Уорлегган дышит мне в плечо. Да, я знаю, всегда дышал в какой-то степени, с тех пор как я перешел в его банк, но я-то считал это дружеским дыханием, если ты понимаешь, о чем я. А теперь не знаю. Мне кажется, что я живу... мы оба живем как на конце спасательного троса, и кто знает, когда он вытащит ножницы?

— Может, он сделал это специально, чтобы тебя встряхнуть, Стивен. Пока ты придерживаешься подписанного договора, проблем больше не будет.

— Возможно. А может, и нет. С тех пор как он передумал, я его не видел. Не знаю, как он себя поведет. Знаю только, что он вел себя отвратительно, когда я сказал, что он собирается меня разорить. Наверное, это Харриет уговорила его передумать, но что помешает ему вернуться к прежнему мнению? Чем скорее я ускользну из его хватки, тем спокойней мне будет.

— Но как у тебя это получится?

— Не сразу. Не в этом году. Но если и не получится, то не от недостатка усердия.

Стивен набивал трубку. Он выглядел грозно, готовым завоевать весь мир.

— «Шасс-Маре» вот-вот вернется, — вдруг сказал он. — Ты знаешь, что у меня есть покупатель? Да, я всё равно ее продам, сосредоточусь на двух оставшихся. А с деньгами, которые я получу от продажи...

Он задумался.

— Что?— спросила Клоуэнс.

— Еще не решил. Но уж точно не положу в банк Уорлеггана. Как и деньги от Уил-Лежер. Не беспокойся, я выполню условия соглашения, Уорлегган будет доволен. Но если я продам «Шасс-Маре», то получу наличные. В Проливе у меня будет время над этим подумать.

— Есть какие-нибудь мысли?

— А как же. Но пока что я лучше о них умолчу.

— Пока точно не решишь? — холодно спросила Клоуэнс.

— Пока они не станут яснее. Я пока не уверен. Не волнуйся, я обсужу всё с тобой, — он обнял ее. — Ты ведь мой партнер, верно?

— Если ты продашь «Шасс-Маре», Эндрю лишится своего судна.

— Об этом мне тоже нужно подумать. Постараюсь его не подводить. Он всегда может плавать со мной. Или на «Адольфусе», когда я дома.

— Ты в курсе, что он собирается жениться?

— Что? Эндрю? Нет. На ком?

— На Томасин Треветан. Сестре Джорджа Треветана.

— Ну и ну. Так вот откуда ветер дует. Что ж, удачи ему. Хотя сомневаюсь, что он сможет ее содержать на жалованье, которое получает у меня.

— Он это понимает. До того, как всё случилось... До того, как сэр Джордж угрожал отозвать кредит, я хотела спросить, не повысишь ли ты Эндрю, чтобы он встал на ноги перед женитьбой.

— Ну что ж, что-нибудь придумаем, это уж точно. Если я найду для него роль в какой-нибудь моей задумке, то обязательно его возьму. Мы же хотим, чтобы он был счастлив, правда?


IV

«Адольфус» отчалил на заре в воскресенье, последовав за Вест-Индским флотом и всеми остальными кораблями, вынужденно запертыми в гавани беспощадным ветром. Хотя в Фалмуте шторм был не таким яростным, как в других местах, вдоль побережья произошло множество кораблекрушений. У Падстоу разбился шлюп «Дельфин», «Корнкорд» — у мыса Тревос, «Актив» капитана Додриджа, следовавший из Корка в Лондон, прибило к пляжу Хендрона, и он затонул вместе с двумя членами экипажа, остальные трое спаслись. С остатками корабля обошлись любезно, как и с выжившими. Вопреки погоде, к берегам Корнуолла подошел огромный косяк сардин. Улов был отличным.

Клоуэнс беспокоилась насчет Эндрю на «Шасс-Маре».


Во вторник приехал Джеффри Чарльз.

Клоуэнс была потрясена — она думала, что он еще в Испании. Он засмеялся.

— Не могу там оставаться, когда европейский волк опять вышел на охоту! Если он завоюет Фландрию, то вскоре снова установит в Европе единоличную власть и постучится в двери Мадрида, не успеем мы опомниться! Пришлось предложить свои услуги армии, ведь в Англии решили, что мы должны попытаться его остановить.

Они расцеловались, и Клоуэнс почувствовала сталь худых рук и рассмотрела вблизи плотно сжатые губы и поврежденную челюсть.

— А Амадора?

— Она в Тренвите.

— В Тренвите! И почему я об этом не знала?

— Мы отплыли из Ферроля и должны были причалить в Фалмуте, но из-за ужасной погоды пришлось идти на Падстоу. Мы дома уже десять дней. Я слышал о твоих родителях от Энисов. Есть еще какие-нибудь новости?

— Боюсь, что нет.

— У тебя всё хорошо, дорогая? А где твой муж?

— В море. Как жаль, что ты с ним так и не встретишься. Он будет сожалеть. Когда ты отплываешь?

— Увы, 43-й еще в Канаде — или где-то в море. Если мне позволят, я вступлю в 95-й Стрелковый, даже если с понижением в должности. Полк только что прибыл в Саутгемптон из Америки — точнее, должен был прибыть, так сообщили с таможенного судна в Сент-Айвсе. А также 27-й и 58-й полки и три полка легких драгун. Повезло, меня подбросят на быстроходном шлюпе, и я застану их там, а если и нет, то последую за ними в Остенде.

Родители рассказывали Клоуэнс, что Джеффри Чарльз был изнеженным ребенком. Трудно поверить, что этого закаленного, но приветливого военного когда-то баловали. Насколько же он нравился ей больше, чем его брат — элегантный, но циничный Валентин.

— А чем в твое отсутствие займется Амадора?

— Приедут Дрейк, Морвенна и Лавдей и останутся в Тренвите до моего возвращения. Навести ее, пожалуйста.

— Разумеется! Как только смогу. Так хочется посмотреть на Хуану.

— Тебе она понравится. Она так похожа на мать.

Клоуэнс приготовила ему чашку шоколада, и, поскольку шлюп отчаливал завтра днем, уговорила остаться на ночь. Джеффри Чарльз сказал, что сначала должен навестить тетушку Верити, но если уговорит ее отпустить его, то вернется. Они поговорили о Блейми и как поживает молодой Эндрю, потом о Джереми и Кьюби, и Клоуэнс дала кузену почитать последнее письмо Джереми, а также материнское.

— Постараюсь встретиться с ним, как только доберусь до Фландрии. Не знаю, будет это просто или тяжело. Судя по рапортам, которые я получил, там полная неразбериха.

— Думаешь, будет война, какое-то сражение?

— О да, — без колебаний отозвался он.

После секундной паузы Клоуэнс сказала:

— Я тревожусь. Но многие думают, что возможно договориться о мире. Даже Джереми так пишет, сам видишь.

Джеффри Чарльз покачал головой.

— Бонапарт утверждает, что лишь хочет жить в мире с соседями, а Веллингтон говорит, что можно достичь соглашения, не развязав войну, но на самом деле оба судорожно к ней готовятся. Веллингтон, насколько я слышал, собрал армию на скорую руку, а Бонапарт озабочен тылами, так что они будут подбираться друг к другу еще месяц-два, но неизбежно померятся силами. И когда дойдет до этого, то непреодолимая мощь наткнется на неподвижную скалу.

— Тебе нравится воевать, Джеффри Чарльз? — спросила Клоуэнс.

Он потянул раненую руку.

— В детстве я ненавидел войну, приходил в ужас от всякого насилия. Но в Испании и Португалии любой очерствеет. А еще армия — это товарищество, испытание мужества и личной стойкости, люди сливаются в единую силу... В общем, огромное число стимулов. Наверное, за эти годы я забыл, что такое страх. А теперь снова боюсь.

— Из-за...

— Из-за Амадоры и Хуаны, конечно же. Мне есть что терять.

— Но всё же... ты едешь туда.

Он вздохнул.

— Я бы и пальцем не пошевелил, если бы речь шла об Америке или Индии, или еще о каком-нибудь месте. Но это... это незаконченное дело.


V

После визита генерала Руже заточение Росса стало менее строгим. Ему позволили час в день гулять в саду в сопровождении вооруженного охранника, следующего позади. Улучшилось и питание, он подозревал, что его кормят со стола генерала Вириона. Вино тоже стало лучше. Он даже дважды получил газету «Таймс», правда давнишнюю, и вторая его разозлила — оттуда он узнал, что Палата лордов приняла билль о зерне.

Один раз он встречался с Вирионом, тот оказался приятным человеком. Они в общих чертах обсудили жизнь во Франции, и генерал поинтересовался, что больше всего досаждает пленнику в условиях заключения. Росс ответил, что лишь само заключение.

Тальена он больше не видел, и больше Росса не допрашивали. Время от времени он обменивался взглядами с другими пленниками, но насколько мог судить, лишь один из них был англичанином — неопрятный, довольно пожилой человек по фамилии Слоупер, по словам охраны, его арестовали за шпионаж три года назад. Россу так и не представилась возможность с ним поговорить.

Лето вступало в свои права, и Росс радовался свежему воздуху и шансу размяться. К его удивлению, долгий период вынужденного безделья пошел на пользу лодыжке, он начал ходить, почти не хромая.

Но больше всего в этой дополнительной свободе ему нравилось то, что можно получить лучшее представление об устройстве тюрьмы, охране и стенах. К концу мая он обнаружил конюшню. 


Глава девятая


I

Джордж не мог простить газете «Таймс», что она написала о присуждении Россу Полдарку титула баронета, тем более в колонке, посвященной событиям при дворе, и потому в последнее время предпочитал «Морнинг пост». Это не играло особой роли — лондонские газеты всё равно прибывали с недельным опозданием, и порой местные первыми сообщали новости. А «Королевская газета Корнуолла» объявила о победе при Трафальгаре и смерти Нельсона на два дня раньше лондонских конкурентов.

Но в той газете, которую он сейчас читал, была интересная заметка о событиях, всколыхнувших накануне финансовый мир Лондона. В среду по дуврской дороге промчался украшенный лавровыми ветками и флагами портшез, откуда провозглашали, что Наполеон убит, а Карно формирует временное правительство, дабы пригласить Людовика XVIII вернуться на трон.

Государственные бумаги, котирующиеся на Бирже очень низко, по пятьдесят семь за трехпроцентные облигации, взлетели на шесть пунктов и снова рухнули, когда выяснилось, что новости ложные. Тем временем зачинщики этого мошенничества закупили облигации по низкой цене во вторник и продали на пике в среду, заработав целое состояние.

Как же глупы люди, подумал Джордж, даже банкиры и финансисты, — бросаются на хорошие новости, как стадо баранов, и легко паникуют от плохих. Удивительно, как это до сих пор никто не устроил такой простой трюк. Средства связи были слишком ненадежны. Владелец быстрого способа коммуникаций, в особенности частной системы, мог бы в любой момент нажить состояние. Семафоры, установленные Адмиралтейством в нескольких городах, нужно распространить повсюду. А пока этого не сделано, все будут полагаться на милость слухов.

В прошлом году в Лондоне Джордж познакомился с мистером Натаном Ротшильдом, банкиром-евреем, заработавшим в городе и в правительственных кругах хорошую репутацию. Ротшильд, похоже, всегда был лучше информирован о событиях в Европе, чем кто-либо другой, и обычно получал сведения быстрее. Может, потому, что его братья занимали такое же влиятельное положение в нескольких европейских столицах. Вероятно, он всецело полагался на своих курьеров. И, наверное, они были лучшими курьерами.

Весь прошлый год Джордж провел в Лондоне, наслаждаясь комфортом и действуя в интересах своих корнуольских предприятий. Поездка в Лондон была утомительной, по ухабистым дорогам, а морем можно было плыть только в разгар лета, чтобы не страдать от морской болезни. Но Джордж все равно собирался поехать. Там есть выгодные дела, в этом он не сомневался. В 1810-м он потерял половину состояния, пытаясь удвоить его, чтобы увеличить свои шансы уговорить леди Харриет Картер выйти за него замуж. Джордж потратил несколько лет, чтобы восстановить потерянное. Но он усвоил урок. Достаточно взглянуть, как одурачили весь рынок эти мошенники. Сейчас, когда рынок так нестабилен, есть более безопасные и законные способы заработать состояние, и Джордж был убежден, что Натан Ротшильд их знает.

В последние три недели Джордж находился в растерянности. Точнее сказать, его переполняли эмоции. Новость о том, что он снова станет отцом, застигла его врасплох, и возможно, именно потому так потрясла. Разрыв с Валентином оставил его без сына. Любимая малышка Урсула была отрадой для глаз, но всего лишь девочкой. Потрясающая новость о беременности Харриет означала, что есть хотя бы пятидесятипроцентная вероятность (а он надеялся на большее) рождения сына. Еще один человек, важный для него человек, будет носить фамилию Уорлегган. И Уорлегган с благородной кровью! Хотя семья Осборнов никогда не благоволила к Джорджу, его сын станет частью этой семьи. Его сын будет не только сыном сэра Джорджа Уорлеггана, но и племянником герцога Лидса. Это добавит новых стимулов в жизни.

Если он поедет в Лондон и правильно разыграет свои карты, то наверняка увеличит состояние. Если он поедет в Лондон и воспользуется своим статусом парламентария и владельца карманного округа Сент-Майкл, то получит дополнительную награду, которой так незаслуженного наградили Росса Полдарка. Возможно даже, если тратить деньги с умом и умело дергать за политические ниточки, он станет настоящим бароном. Лорд Уорлегган. Пока жив Валентин, титул не перейдет к другому сыну, но самому Джорджу всего пятьдесят шесть, у него впереди еще лет двадцать активной жизни, и он уж сполна насладится титулом!

Он оставил в покое Каррингтона, чтобы побаловать Харриет. Да, побаловать, черт подери, идиотское словечко. Внезапно необычная и экзотическая женщина благородного происхождения, на которой он женился, стала ему дорога и важна. Она носит его дитя! И если она поставила суровое условие, чтобы жена Стивена, дочь Полдарков, не страдала от неприятностей, что ж, он согласен, хотя бы на некоторое время. Это ничто по сравнению с такой важной новостью. Отныне Харриет следует «баловать». Он уже потерял первую жену при родах, а незадолго до появления Урсулы скандалил с Элизабет. На этот раз такого не должно случиться. Независимо от исхода, он больше никогда не будет жить с чувством вины. Пусть Харриет делает, что пожелает. Остальное не имеет значения.

Само собой, в дальнейшем Джордж и не собирался отказываться от привлечения Стивена Каррингтона к ответственности. Не в его природе отступать. В конце концов, спешить некуда. До тех пор, пока дитя благополучно не родится. И тогда Харриет уже не понадобится баловать. А пока, если ей приятно приглашать Клоуэнс в дом, пусть даже Стивена, он не возражает. Его отношение к Клоуэнс вовсе не изменилось. Чем меньше он будет встречаться со Стивеном, тем лучше, но если такое произойдет, он отнесется к нему с холодной вежливостью.

Между тем Джордж утешался разработкой новых планов. Не прибегая при этом к радикальному закрытию банковского счета Стивена. Зачем грубо обижать Харриет, когда можно сделать жизнь Стивена невыносимой куда более изощренными способами. Все люди, оскорбившие Джорджа в тот или иной период времени, за одним единственным исключением, в итоге распрощались со своим благосостоянием. Им пришлось покинуть Корнуолл в поисках работы или сгинуть с глаз долой, довольствуясь черной работой. Влияние Джорджа ощущалось практически везде. Но никто еще и вполовину так глубоко не оскорблял Джорджа, даже на десятую долю, как Стивен Каррингтон.


II

Разумеется, Джордж даже не рассматривал незаконные пути в попытке прижать Каррингтона. Только однажды в жизни он разрешил применить физическую силу в качестве наказания — когда его предал Джуд Пэйнтер, сначала взяв деньги перед судом над Россом Полдарком, а затем передумав в последнюю минуту. Вероятно, в определенных кругах у Джорджа зловещая репутация, чем он гордился, но уж точно не слава человека, преступающего закон.

И совсем другое дело — «помогать» закону. Он частенько оказывал содействие закону, и на этот раз нет оснований отказываться от попытки выяснить правду, пусть и отсутствуют улики. Кроме того, человек, отважившийся ограбить дилижанс, с таким же успехом мог совершить в прошлом другое преступление, на основании которого его с легкостью можно привлечь к ответственности. Если лиса сбежала из ловушки, можно завлечь ее в другую. Прошлое Каррингтона окутано тайной. Джордж поручил мистеру Трембату написать коллеге-стряпчему в Бристоль и навести справки.

Также не был решен вопрос с соучастниками грабежа: еще двое, одна из них женщина. Кто его ближайшие сообщники, или были тогда? Клоуэнс не худая и не смуглая. Эндрю Блейми (еще один Полдарк!) какое-то время был очень близок с Каррингтоном и печально известен своими долгами. В ходе расследования выяснилось, что он не мог участвовать в ограблении, но может что-то знать. Джордж заметил, как вино развязывает ему язык. Стоит почаще приглашать его в Кардью, хоть и противно любезничать с еще одним Полдарком.


III

30 мая Эндрю Блейми вернулся в Пенрин на «Шасс-Маре» и узнал, что в его отсутствие судно продали, и он остался без работы. Ему предложили должность помощника капитана на «Леди Клоуэнс» у Сида Банта или помощником капитана в рейсе со Стивеном Каррингтоном на «Адольфусе»; но Эндрю счел это неприемлемым.

— Он хочет, чтобы Джейсон занял должность второго помощника, — объяснил Эндрю Клоуэнс, — учитывая неблагоприятные условия. А мне что делать? Мы постоянно будем сталкиваться друг с другом при каждом крене! Как я понял, Стивен не желает видеть меня на борту, ему нужен только племянник, второй по рангу после него.

— Мне так жаль, Эндрю, — посочувствовала Клоуэнс.

— Ты ведь знаешь, что задумал Стивен. Тебе ли не знать.

— Он воспользуется бригом в качестве приватира, — Клоуэнс встала. — Сообщил об этом по возвращении из Франции. В новой войне с Францией он видит возможность подзаработать. Завтра он собрался в Плимут за каперским свидетельством… Мне это совсем не по душе, я ему говорила. Не хочу овдоветь… — она отвернулась. — Но Эндрю, мы пережили ужасные две недели, когда решили, что разоримся. Не стану вдаваться в подробности, я и так много сказала; но его загнали в угол, и он решил рискнуть. Ненавижу все это, и я ему говорила! Но он принял решение, пока находился в море, а раз я его жена, то должна его поддержать.

Такая длинная речь была нехарактерна для Клоуэнс, но ее слова отражали трехчасовой спор со Стивеном, когда он вернулся с принятым решением. Клоуэнс возмутило само решение и его методы, мол, он нарушил обещание, не обсудив это сначала с ней, и нет нужды пускаться в такую опасную охоту, поскольку угроза разорения миновала. Стивен попытался притянуть ее к себе, но Клоуэнс не позволила, зная заранее, как его прикосновения могут всё изменить. Да, он принял решение, не посоветовавшись с ней, но объяснил, что надо действовать побыстрее и ковать железо, пока горячо.

Война между Англией и Францией может растянуться на годы или закончится через несколько месяцев. На два-три плавания, заявил он, уйдет с месяц или около того, этого времени хватит, чтобы сколотить состояние. С таким приличным судном, как «Адольфус», должным образом оборудованным и укомплектованным, добычи будет в избытке. Четыре шестифунтовых пушки, энергичная команда, а высокий фальшборт из вяза хорошо защитит от атаки — вряд ли кораблю нанесут большой урон, и в каждом плавании они захватят по парочке трофеев. Огромная награда…

— Зачем нам трофеи? А тем более такого рода? — недоумевала Клоуэнс. — Если Банк Уорлеггана и впрямь откажет в ссуде...

— Если бы отказал, мы бы тут не суетились! Будем довольствоваться малым. Нельзя рассчитывать на банк. Видела бы ты его лицо, Клоуэнс, когда он сообщил, что банк перестает со мной сотрудничать. Отныне я ему не доверяю. Он нас подставит, даже если Харриет замолвит словечко.

— А если он узнает о каперстве? Одно это подтвердит его предрассудки и даст возможность снова тебя обанкротить!

— Если узнает раньше времени. Когда я приплыву с парой трофеев, то плюну на него и сообщу, что возьму ссуду в другом банке!

Клоуэнс промолчала, прекрасно понимая, что на уме Стивена, и даже ей его не переубедить. Знала она и его опасную привычку стоять на своем. Что ему сказать: а вдруг ты месяцами будешь прочесывать Ла-Манш, ничего не найдешь, а только наткнешься на французский крейсер и тебя схватят? Одна только слепая вера в самого себя.

Чаще всего, и она об этом знала, он с успехом проворачивал дела, так что его уверенность была обоснованной. И перед глазами маячила цель. Клоуэнс передернуло от мысли, что Стивену куда больше нравится снаряжать корабль для каперства, нежели заниматься законной торговлей. В конце концов он прервал затянувшееся молчание: 

— Ну что ж, отберу у французов кое-какой улов. Какая разница? Твой брат и кузен с ними сражаются. Отца заключили под стражу как военнопленного, без достаточных на то оснований. Вряд ли ты хорошего мнения о французах.


Трудно было все это объяснить Эндрю, который заскочил обменяться новостями. Но она все же сообщила, что у Стивена есть планы на Эндрю, надо только всей душой набраться терпения.

— Малышка-кузина, что мне душа, когда у тела есть материальные потребности! Кстати, позволь заметить, меня не терзают угрызения совести по поводу каперства; это почти то же самое, что призовые деньги, за которыми охотятся капитаны военного флота. И шальной пули я не боюсь. В конце концов, в прошлом месяце лишь божья милость и умения спасли «Шасс-Маре» от опрокидывания, пока она шла из Осло в Драммен забрать древесину. Нет, я просто не терплю юного Джейсона Каррингтона и не поддерживаю стремление продвинуть его по службе, он этого не заслужил! Кстати, пойдешь завтра вечером в Кардью?

— Нет.

— Меня пригласили, что удивительно. Но раз Томасин там будет, то я рад присутствовать. У меня есть пара гиней на игру, но по требованию Томасин не стану глубоко нырять, чтобы не утонуть. Она еще не знает, что я без работы. Боюсь, ее отец предложит мне должность на пороховой фабрике. Если такое случится, я посчитаю это первым знаком его расположения.

— Эндрю...

— Да?

— Если решишься пойти, то ничего не рассказывай сэру Джорджу о планах Стивена. Они поругались на почве финансов — ты ведь знаешь, Стивен сотрудничает с его банком. Понятия не имею, знает ли сэр Джордж о каперских планах Стивена на «Адольфус», но не хочется, чтобы он узнал об этом именно от тебя.

— Не переживай, малышка кузина. Буду крайне осмотрителен.


IV

Стивен хлопотал с самого рассвета. Переоснащал бриг для военных целей, решал денежные вопросы и набирал экипаж. По опыту в Бристоле он знал, что финансируют рейсы обычно несколько мелких предпринимателей, и таких было множество в Фалмуте и Пенрине. Люди с готовностью вкладывали средства в каперский корабль с надеждой на огромную прибыль, в то время как в мирную торговлю они вкладываться отказывались. Но ему хотелось поменьше стороннего капитала, чтобы увеличить собственную прибыль. Стивен отобрал четырех приятелей и знакомых из «Королевского штандарта», каждый внес по десять процентов, а продажа «Шасс-Маре» и доход от Уил-Грейс обеспечили остальные шестьдесят.

Стивена не слишком беспокоил поиск людей: как только новости разойдутся, от желающих не будет отбоя, остается лишь отобрать самых лучших. Нужны опытные моряки, потому что у него нет времени обучать новичков; и хотя бы несколько человек должны уметь стрелять из ружья и пушки. Должны быть сильными, управляться с канатами, владеть абордажными саблями и подчиняться приказам. Стивен знал, что некоторые корабли выходят из Бристоля с двойным штатом офицеров на случай мятежа, но решил рискнуть. И все-таки его экипаж составил больше пятидесяти человек. На капере не помешает лишняя пара рук, чтобы абордажная команда выглядела грозно, а в случае захвата должно хватить людей, чтобы довести трофейное судно до порта.

Придется ютиться в тесных каютах, питаться и спать где придется, тесниться и при хорошей погоде, и во время ненастья, высматривая на горизонте корабль; здесь нет места ворчунам и лентяям. Стивена бы порадовало присутствие Эндрю, как человека опытного, но тот не поладил с Джейсоном, что поделать. Мальчишку Стивен повысил в должности, поставил под его начало двух надежных моряков постарше, Спрингфилда и Пенберти, чтобы дали совет при необходимости.

С каждой встречей он все сильнее прикипал к сыну. Трудно злиться, когда тебе поклоняются, а Джейсон к тому же очень дружелюбен, у них много общего, одинаковые стремления и чувства. В первые месяцы общения с ним Стивену казалось, что он не совсем отвечает нарисованному Джейсоном образу: владелец трех небольших торговых судов, с устойчивым экономическим положением, который довольствуется малыми доходами, трудолюбивый и степенный, с домом и женой, уважаемый человек в деловых кругах Фалмута. Теперь все изменилось. Они отправляются в плавание за добычей, что как раз соответствует романтическим представлениям Джейсона об отце.

В этот раз он обедал в «Королевском штандарте» в одиночку. Джейсон трудился на борту «Адольфуса», а Клоуэнс навещала тетушку Верити. После решения о каперском рейде отношения с женой обострились. Чуть ли не впервые она отказала ему в близости, как бы выражая недовольство, четко дала понять, что этим ее не собьешь с толку. Разумеется, когда рейс успешно завершится, это пройдет, в этом он совершенно уверен. Стивен знал, что дело не столько в твердых моральных принципах Клоуэнс, просто она считает, что риск слишком велик и нет необходимости на него идти.

Он раздумывал, стоит ли предпринимать утомительную поездку в Плимут за каперским свидетельством, где, как он слышал, снова лютуют вербовщики. Но без свидетельства он пират, а так законно имеет право брать на абордаж, а потому ехать придется.

За соседним столом обедал Бюллер, крепкий и могучий пожилой капитан пакетбота «Королева Шарлотта», оснащенного и готового в пятницу отчалить в Нью-Йорк.

Не слишком открытый, но жесткий, здравомыслящий и закаленный моряк, заработавший достаточно денег, чтобы воздвигнуть солидный дом на застраивающемся побережье. Он знал Стивена и кивнул ему, когда проходил мимо; очевидно, недавнее обращение Стивена по поводу Джейсона было встречено вполне благосклонно.

Стивен первым начал разговор.

— Надеюсь, погодка не изменится на выходных. Отчаливаете в пятницу, кэп?

— Ага, — ответил Бюллер, ковыряясь в зубах.

— Поди, уже полностью укомплектованы?

— Ага.

— Племянника я решил пока оставить при себе. Слишком молод еще. Пусть чутка наберется морского опыта, а потом уже может и на пакетбот устроиться.

— Наверное, — произнес Бюллер и глотнул эля.

— Есть один человек, — продолжил Стивен, — раньше служил на пакетботе, вроде старшим помощником, или вторым, точно не помню. Но решил уйти, а теперь жалеет. Очень одаренный. Молод. Будет только рад вернуться на службу, если появится возможность.

— Имя? — спросил Бюллер, все еще занятый зубом.

— Блейми.

В противоположном углу комнаты выкрикнули что-то вроде «Смерть французишкам!»

— Блейми? Сын Эндрю Блейми?

— Именно так.

— Это который сбежал, что ли? С «Графини Лестер». Пару лет назад, верно?

Стивен поразился такой великолепной памяти. 

— Тогда его положение было плачевным. Проблемы с ростовщиками. Ну, вы понимаете. Останься он, угодил бы за решетку. Но сейчас все изменилось. Новый человек. Он пойдет на что угодно, лишь бы снова попасть на пакетбот.

— Чем он занимался все это время?

— Совершил со мной парочку рейсов. Отличный человек. Недавно привел судно из Осло с грузом древесины и конской упряжи. Всегда жалел, что ушел с пакетбота, это точно.

Капитан Бюллер отодвинул тарелку. 

— Его беда — азартные игры и выпивка. Говорят, когда-то его отец тоже любил приложиться к бутылке. Это было еще до меня.

— Больше не прикладывается.

— Кто именно? Отец или сынок?

— Оба, — солгал Стивен из благих побуждений. — Но Эндрю-младший ни разу не выпивал на море. Уж в этом не могу его обвинить.

— Не знаю, что скажет капитан Фолкнер. Никогда не беседовал с ним на эту тему.

— «Графиня Лестер» сейчас на Ямайке, если не возникло проблем.

— Знаю, — раздраженно бросил Бюллер.

Стивен замешкался. Но его было не так-то просто сбить с толку. 

— Слышал, в Плимуте орудуют вербовщики. Завтра я еду туда, так что мне бы надо поостеречься! Заберу каперский патент. Я уже туда написал.

— Ага, уже слыхал. Без проблем нашли матросов, а? Смотрите, чтобы все они не оказались жестянщиками!

Стивен рассмеялся и заказал еще кружку эля для Бюллера. Они прислушались к разговорам вокруг.

— Опять грядет война, — продолжил Стивен, — трудно будет отыскать хороших матросов. А особенно опытных молодых офицеров. Я пригласил Блейми-младшего идти со мной на «Адольфусе», но он еще не ответил. Вряд ли он согласится.

— Отчего ж?

— Он питает слабость к военному флоту.

Бюллер фыркнул, и было трудно понять, означает ли это одобрение.

— Каперство — работенка ненадежная, — высказался он. — Это как в карты: мгновенно выиграть или махом все потерять.

— Тут роль играет скорее навык, капитан Бюллер. Умение управлять кораблем и мужество.

— Мужество, говорите. Горячая кровь и крепкие нервы. Но если вас это привлекает, желаю удачи.

— Спасибо… Сообщить Блейми, чтобы пришел к вам?

Приметные брови сошлись на переносице. 

— Зачем?

— Я подумал, раз есть возможность, он бы предпочел вернуться на пакетбот, чем идти во флот. За него точно ухватятся.

Бюллер допил пиво.

— Что ж, я не стану за него хвататься. Но скажу откровенно, Каррингтон, я найду место для надежного молодого офицера. Если он настроен серьезно и готов отчалить вечером в пятницу, пусть лично явится ко мне домой завтра в одиннадцать.


V

Когда Эндрю вновь навестил Клоуэнс, с ним столкнулся Стивен. Вчера Эндрю допоздна задержался в Кардью за игрой в карты, и его убедили переночевать. Начало вечера он провел с Томасин, которая с сочувствием и теплом отнеслась к его бедственному положению. Прощаясь утром, Харриет передала записку для Клоуэнс, в которой написала, что сэр Джордж завтра едет в Лондон, поэтому просит навестить ее как-нибудь на днях.

— Где ты шлялся, черт тебя побери? — требовал отчета Стивен. Можно было спросить повежливей, но его доброжелательность переросла в недовольство, поскольку старания помочь Эндрю полетели в тартарары.

Эндрю только что пришел и с трудом соображал. Он вспыхнул. 

— А твое какое дело?

— Я ищу тебя повсюду, как будто мне больше нечем заняться! Даже отправился во Флашинг, вдруг ты там.

— Не стоило, — сказал Эндрю. — Займись лучше своими делами.

Клоуэнс коснулась его руки.

— Стивен, тебе понадобился Эндрю? Что-то важное?

— Думал, что важное, — рявкнул Стивен. — Виделся накануне вечером с капитаном Бюллером и убедил его, что Эндрю хочет вернуться на пакетбот. Тот ответил, что ему нужен помощник на первый рейс в Нью-Йорк, отчаливает в пятницу. Велел Эндрю прийти в одиннадцать, может, тогда бы его взял.

Клоуэнс взглянула на часы. 

— Но уже двенадцатый час! Где он хотел с ним увидеться? Дома? Эндрю...

Крепыш-кузен поскреб небритый с утра подбородок. 

— Постой-ка, я что-то не припоминаю, что когда-либо упоминал о желании вернуться на пакетбот. Позволь мне самому разобраться со своей жизнью, Стивен!

— Но Эндрю, — вмешалась Клоуэнс, — это может решить все проблемы! Позволит встать на один уровень с семьей Треветан… если ты этого хочешь. Вернешься на службу, как будто и не потерял двух лет. А уж родители как будут рады!

Эндрю пожал плечами. 

— Жизнь не для того, чтобы угождать родителям, — он бесстрастно взглянул на Стивена. — Где ты встретился с Бюллером? Подозреваю, он был навеселе.

Стивен отвернулся. 

— Что ж, решать тебе, парень. Согласиться или отказаться. Может, он и откажет, поскольку велел прийти в одиннадцать, а ты явишься к нему не раньше четверти двенадцатого. Так что забудь.

— Твой конь снаружи, — напомнила Клоуэнс Эндрю. — Поездка займет не больше пятнадцати минут. Объяснишь, что тебя не было дома, и ты только что вернулся. Что тебе терять?

— Если он откажет, то нечего. Если согласится, то придется задать себе вопрос, хочу ли я этого.

— У меня времени в обрез, — раздраженно отозвался Стивен. — Если что, Клоуэнс, я на борту «Адольфуса».

— Стивен, это прекрасная мысль, — обратилась к нему Клоуэнс. — Спасибо тебе. Когда у Эндрю улучшится настроение, он тоже тебя поблагодарит.

Стивен погладил ее по щеке и вышел. Оба слышали с улицы громкий стук его сапог.

Чуть погодя Эндрю вдруг расхохотался. 

— Черт побери, пойду навещу его. Бюллера я встречал всего-то пару раз, и оба раза он рычал на меня, как старый шелудивый пес, но он хороший моряк, это точно. Фолкнер всегда хорошо о нем отзывался. И он редко берет новых людей в экипаж… Нью-Йорк… Хм… недурной рейс, как мне говорили. Интересно, все ли американские приватиры уже знают о мире.

— Ступай же, раз решил, — Клоуэнс взяла его за руку. — Не упусти эту возможность.

Эндрю оглядел свой сюртук. 

— Вчера вечером пролил немного вина. Лишь бы не сильно было заметно. Так или иначе, это моя лучшая одежда. Неужели Бюллер сказал всерьез? Ты же знаешь, как Стивен порой принимает желаемое за действительное. Подозреваю, когда я там появлюсь, меня выставят за дверь.

Клоуэнс боялась того же. 

— Что ж, попробуй, тогда и узнаешь. И не стоит недооценивать Стивена. Порой он творит чудеса… В любом случае, я безмерно ему благодарна за этот поступок.

Они подошли к двери.

— Знаешь, — вдруг вспомнил Эндрю, — хорошо, что ты просила меня молчать о Стивене. Поздним вечером, когда девушки пошли спать, один толстяк, немолодой такой, подсел ко мне и заговорил. Бленкоу, так он назвался. Сперва я принял его за лакея. Сказал, у него сын служит во флоте, задавал кучу вопросов о службе там. А потом вдруг заговорил о Стивене Каррингтоне, мол, он знаком с ним и восхищен, и каково с ним работать? И все в таком духе. Может, он пытался выудить из меня какие-то сведения. Сама понимаешь.

— Но ты ведь смолчал? — спросила Клоуэнс.

— Точно не помню, что именно ответил, я слегка перебрал. Но уверяю, что ничего не рассказывал о планах Стивена на «Адольфус».


VI

Капрал Жюльен Лемер, всецело поглощенный мыслями о девушке, с которой встречался накануне ночью в деревне, не сразу обратил внимание на опоздание сослуживца. Капрал Шарль Бернар всегда относил завтрак наверх в восемь и обычно возвращался через двадцать минут. Без пятнадцати девять Лемер выругался, в тревоге поднялся на два лестничных пролета и пошел по коридору в комнату, где обычно завтракал капитан сэр Росс Полдарк — к этому времени он уже должен был закончить.

Распахнутая дверь противоречила всем правилам. Лемер заметил нетронутый завтрак. Связанный капрал Бернар сидел в кресле с кляпом во рту.

Не имело смысла расспрашивать. Лемер вытащил из кармана нож и разрезал веревки, освободив Бернара. Затем выбежал из комнаты, спустился по лестнице и поднял тревогу.


Глава десятая


I

Четвертого июня в Париже отмечали государственный праздник. В этот день вновь присягали империи Бонапарта. Тридцать шесть фонтанчиков на Елисейских Полях бесплатно угощали вином, на огромных раздвижных столах лежала еда, на открытом воздухе выступали военные оркестры, глотатели огня, канатоходцы, фокусники и чародеи.

На закате перед дворцом Тюильри прошел большой концерт, а потом устроили символический спектакль с кораблем и фейерверком, напоминание о первом марта, когда на французский берег высадился Наполеон. Сам император благосклонно взирал на все это великолепие. Через неделю он покинул Париж и присоединился к армии в Авене.

Численность армии составляла сто двадцать пять тысяч человек, у нее имелось триста пятьдесят пушек. Войска разбили на семь армейских корпусов — однородная масса нетерпеливых, яростных и воинственных французов, фанатично преданных императору, понимающих, что должны либо победить, либо погибнуть.

Прусская армия маршала Блюхера составляла сто пятнадцать тысяч человек, имела двести девяносто орудий и состояла из четырех армейских корпусов, она заняла Шарлеруа и восточную часть страны с заставами до самого Намюра.

В составе смешанной армии герцога Веллингтона было сто пять тысяч человек и двести орудий. Примерно треть составляли англичане, двенадцать тысяч из них — ветераны Пиренейских войн, остальная часть — неопытные и недостаточно подготовленные солдаты. По различных дивизиям были разбросаны голландско-бельгийские войска численностью около двадцати тысяч, настолько разрозненные, что британцы могли укрепить их дух. Остальную часть армии составляли пять с половиной тысяч первоклассных солдат Королевского Германского легиона, брауншвейгцы и ганноверцы, пять батальонов нассаусцев и голландско-индийская бригада. Эта армия охраняла Брюссель и запад страны, в особенности дорогу из Монса.

Прусские и британские войска, учитывая, что их оборонительные позиции были слишком растянуты, находились далеко друг от друга и поддерживали связь только с помощью гонцов, перевозящих сообщения на тридцать четыре мили между ними.

Седьмого июня, перед отъездом из Парижа, Наполеон отдал распоряжение о предельной секретности передвижений армии. Все границы вдоль рек Самбра, Мозель и Рейн были закрыты. Дилижансам проезд запретили. Задерживали каждую телегу, обыскивали каждого путника. Беспрепятственно передвигались только агенты Бонапарта, распространявшие ложные слухи везде, где только можно, даже в Брюсселе.

К тому времени сбежавший на украденной лошади Росс Полдарк, прокладывал себе путь по сельской местности в надежде добраться до британских позиций.


II

Россу повезло. Он рассчитывал на пятнадцать минут; а прошло почти сорок, прежде чем подняли тревогу. Сначала нож, кошелек с мелочью, ключи, которые Росс забрал у капрала Бернара, затем пробежка по лестнице к кладовке, где хранилась военная форма. Мундир и шляпа — только на это и хватило времени; еще один лестничный пролет и дверь, за которой еще один капрал, задрав ноги, прихлебывал кофе, затем внутренний двор. Росс знал, что генерал Вирион с супругой в восемь утра по воскресеньям ходят на мессу. Стоило рискнуть. К генеральскому дому на углу двора подошел третий по счету ключ.

Когда Росс зашел внутрь, на него вытаращилась какая-то женщина, прикрыв рот рукой. Плащ, сапоги получше, два серебряных подсвечника, пистолет без патронов, карта, немного хлеба, сыра и бутылка вина. Денег он не обнаружил и вышел через парадную дверь. Две старухи толкали тележку, пинал камень паренек. За углом находилась конюшня. Росс оседлал ближайшую лошадь, кинул пожитки в седельную сумку, вывел лошадь на улицу, и тут кто-то с другой стороны конюшни закричал.

Пока все было предельно просто. Росс ехал в противоположную солнцу сторону, пока не добрался до реки Маас, затем двинулся вдоль берега на север. Погода стояла солнечная, теплая, с редкими грозовыми ливнями. Росс порой на несколько миль удалялся от дороги по левому берегу реки, поскольку река виляла узкой дугой, а потом возвращался. На полях трудились крестьяне, изредка встречался на пути оборванец или мальчишка пас овец. Росс был начеку, но не замечал признаков погони. Ему казалось, что его длинные ноги на низкорослой лошаденке слишком бросаются в глаза, но вроде никто не обращал на него внимания. В первый день он только раз ненадолго спешился и увел лошадь в заросли, дожидаясь, когда пройдет конный отряд. Переночевал он под ивами, лошадь непрерывно жевала траву и дремала при свете убывающей луны.

Рано утром он добрался до деревни и потратил немного мелочи на хлеб, сыр, масло и бутылку вина. Лавочник, оглядев его головной убор и китель, спросил, собирается ли он на фронт, и Росс ответил утвердительно, надеясь, что никто не заметит его акцента. Так и вышло. Лавочник пожелал ему удачи и велел поспешить. 

— Наш Отец ждать не будет. Он готов к атаке.

Росса озадачивало отсутствие погони. Наверное, некого было послать. Во Франции царил беспорядок. Вооруженные силы боготворили Наполеона и пошли бы ради него на смерть, но значительная часть населения жаждала мира. Кто знает тайные помыслы генерала Вириона? И какое значение имел сбежавший англичанин средних лет, когда решается судьба Европы?

Утром следующего дня Росс добрался до крупного города. Карту генерала, Росс уже выбросил, поскольку она не охватывала далекий север, но, осмелев из-за всеобщего отсутствия интереса людей к одинокому, оборванному солдату, он поехал прямо и по счастливой случайности набрел на нужную лавчонку. Там он продал серебряные подсвечники, пистолет и сапоги, которые оказались малы. Из всех личных вещей в заключении он сохранил лишь отцовские золотые часы. Когда Росс обдумывал побег, то решил продать их, чтобы добыть необходимые деньги на дорогу, но когда дошло до дела, передумал. Украденные вещи генерала Вириона помогут продержаться пару-тройку дней. А часы Росс хотел оставить Джереми.

От лавочника он узнал, что находится в Седане; а если двигаться вдоль реки, то можно добраться до Шарлевиль-Мезьера — это не очень далеко, километров двадцать пять. А что потом? Лавочник пожал плечами. Дальше на запад — Аррас. На севере и чуть ближе, но все равно далеко, находится Шарлеруа. Несомненно, ему надо туда. Вчера и позавчера все шли и шли войска, бесконечно грохотали лафеты. Огромная армия. Наверняка он из отстающих. Откуда он родом, вроде не француз? Поляк, ответил Росс.

Росс повел лошадь по узким улочкам, остановился на постоялом дворе, чтобы выпить кофе и съесть омлет за столиком на улице. После воскресного вечера это была первая горячая пища. Всю прошлую ночь лил дождь.

Шарлевиль-Мезьер на самом деле состоял из двух деревень по берегам реки Маас, соединенных узким каменным мостом. Росс переночевал в саду и в среду утром вновь купил еды в какой-то деревне. Поздно вечером он впервые увидел военного.

Он и прежде их видел, но старался держаться подальше. Этот человек показался в конце длинной широкой дороги и ехал в том же направлении, но в полумиле позади. Росс не сразу бы его заметил, не обернись он, чтобы определить, где солнце. Он съехал на обочину, спешился и повел лошадь в чащу — подождать, пока солдат проедет.

Когда тот приблизился, Росс увидел высокого мужчину, сидящего в седле очень прямо, в темном плаще, несмотря на жару. На нем были узкие белые панталоны и черные ботфорты с кисточками. Одет с иголочки, на хорошей лошади. А под плащом алел наглухо застегнутый мундир.

Росс не поверил собственным глазам. Наверняка это какой-то необычный иностранный полк, точно не французский… Росс не шевелился, пусть путник проследует своей дорогой. А тот смотрел только прямо и миновал бы Росса, если бы не лошадь. Почуяв другого коня, она заржала и тряхнула головой, зазвенев упряжью.

Незнакомец одернул лошадь и выхватил из седельной кобуры пистолет.

— Кто здесь?

Листва рощи не спасет от пули. Придется выйти из зарослей… Росс вывел в поводу лошадь и посмотрел на незнакомца.

— Кто вы? Что вам нужно? — спросил офицер по-французски.

На своем отнюдь не беглом французском Росс повторил рассказанную трактирщику историю. Он поляк, извиняющимся тоном поведал Росс, которого задержала в пути лихорадка, и теперь спешит нагнать полк и присоединиться к нему сегодня вечером. Росс понимал, что его мундир вряд ли пройдет проверку опытного взгляда, и одновременно прикидывал, успеет ли прыгнуть, выбить из рук всадника пистолет и сбросить того с седла.

Офицер, похоже, поверил в рассказ Росса и решил оставить его в покое:

— В таком случае — уходите.

Может, стоило именно так и поступить: ночью кораблям проще разойтись. Но ему захотелось еще раз услышать речь незнакомца.

С нетипичным для себя смирением он спросил офицера, куда направилась французская армия, и внимательно прислушивался к ответу. Французский Росса был плох, офицер же говорил бегло, но с заметным акцентом.

— Вы говорите по-английски? — спросил Росс.

Офицер ощупал пистолет и огляделся. Единственными живыми существами поблизости оказались две пасущиеся козы. На повороте дороги стоял дом.

— А вам какое дело? Что вам угодно?

Сделав такой ход, не было смысла увиливать.

— На самом деле я англичанин. Это правда, я иду на север, но надеюсь избежать встречи с французами и присоединиться к армии Союзников. Мундир под вашим плащом очень напоминает британский. Могу ли я узнать, я прав?

— Позвольте спросить, как ваше имя?

— Полдарк. Я англичанин, служил при британском посольстве в Париже. Но когда вернулся Бонапарт, меня арестовали как шпиона и держали в Вердене.

— И выпустили на свободу?

— Нет-нет. В воскресенье я сбежал.

Незнакомцу было лет тридцать пять. Худое лицо, цепкий взгляд темных глаз и губы, при случае готовые растянуться в улыбке.

— Кому вы подчинялись в британском посольстве?

— Главным образом лорду Фицрою Сомерсету.

— Какую должность он занимал?

— Полномочного представителя, когда герцог Веллингтон покинул Париж.

— Что у вас за задание?

— Граф Ливерпуль отправил меня во Францию, чтобы докладывать ему о настроениях во французской армии.

Мужчина саркастически улыбнулся. 

— По-моему, теперь мы о них знаем. Кто еще служил в посольстве?

— Чарльз Багот. Йен Маккензи.

На секунду установилось молчание. В безоблачном небе пели жаворонки.

— Вас выдала лошадь.

— Да.

— Она выглядит усталой. Много проехали за сегодня?

— Ехал из Шарлевиля-Мезьера.

Офицер спрятал пистолет в кобуру.

— Я еду на север. Нам по пути.


III

В пятницу, 9 июня, «Королева Шарлотта» под командованием капитана Роберта Бюллера отправилась в первый после окончания войны рейс в Нью-Йорк. На судне плыл и Эндрю Блейми, восстановленный в должности против воли (как он заявил, чтобы повыделываться перед друзьями, но, разумеется, не перед капитаном Бюллером, не самым приятным человеком). Однако в глубине души Эндрю был рад, что вернулся, с удовольствием сообщил об этом Томасин и нежно с ней попрощался.

Из-за этого Клоуэнс вновь подобрела к Стивену, а через два дня они воссоединились, и она подавила другие тревоги.

Вооруженный до зубов «Адольфус» отчалил в воскресенье вечером. Стивен был доволен четырьмя длинными шестифунтовыми пушками. Оружейники в порту пытались продать ему девятифунтовые карронады, но Стивен стрелял из таких орудий и знал, что дальность у них небольшая, отдача непредсказуемая, и временами они даже опрокидываются при перегреве. Четыре надежные шестифунтовки нагонят страху на потенциальную добычу.

Стивен понял, что предупреждение капитана Бюллера имело под собой почву. Больше половины людей из экипажа были закаленными моряками, хотели сбежать от вербовщиков и стремились к быстрой наживе, остальные — в основном сборище безработных шахтеров. Он утешал себя мыслью, что большинство шахтеров имеют представление о море, занимаясь в свободное время контрабандой или ловлей рыбы, да и в драке им нет равных. Не каждый зарядит ружье, но зато все умеют обращаться с абордажной саблей.

Погода все еще стояла ненастная, дул порывистый ветер, но для плавания условия вполне подходящие. Стоя рядом со сгорающим от нетерпения сыном, Стивен взял курс на юго-восток, в направлении Шербура.


IV

— Так как вас зовут?

— Полдарк.

— Кажется, я слышал это имя. Меня зовут Кохун Грант.

— Я тоже слышал это имя, если только таких офицеров не двое.

— Точно, чертов однофамилец.

— Не вы ли воевали в Буссако?

— Именно я. А вы?

Росс рассказал. Грант посмеялся, потом хмыкнул.

— Вот где я слышал ваше имя. Его светлость считал вас недружелюбным соглядатаем.

— Но вы… разве вы не главный офицер связи Веллингтона?

— Офицер разведки. Да.

— Мы не знакомы, — сказал Росс. — Но ваше имя хорошо известно в армии. Разве это не форма 11-го пехотного полка?

— Она самая. Несомненно, вам интересно, зачем я так вырядился, находясь в самом центре вражеских позиций.

— Такая мысль приходила мне в голову.

— Поскольку я офицер разведки, то предпочитаю носить собственный мундир. Всегда так делаю. Само собой, угроза опознания и поимки усиливается, но если схватят, то хотя бы не повесят или не расстреляют как шпиона. Как, несомненно, поступят с вами, Полдарк, если схватят в такой одежде.

— Благодарю вас, — ответил Росс. — Но пока что меня никто не побеспокоил.

Грант поднял взгляд на угасающее солнце.

— От Рокруа нам лучше держаться подальше. Сегодня утром там собралось много французских драгун. Не думаю, что они уже пересекли границу.

— Так значит, мы недалеко от границы?

— О да. Но боюсь, это не гарантирует вам безопасность.

— Я пытаюсь добраться до безопасного места, это верно. Но если в переломный момент понадобится моя помощь, то я ее предоставлю.

Грант посмотрел на него. 

— Переломный момент как раз настал. Сегодня Бонапарт присоединился к своей армии к югу от Бомона, примерно в тридцати километрах на северо-запад от нас с вами. Осталось выяснить, когда и куда он двинется.

— У вас есть агенты?

— Есть. Не всегда самые надежные. В Испании все было иначе. — Росс промолчал, и Грант добавил: — Многие бельгийцы разочаровались в перемирии. Им пообещали независимость, а вместо этого передали под власть Голландии и ее наместника… Вечером я встречаюсь с надежным человеком, поздно вечером, когда скроется луна. Чертова луна.

Они скакали еще минут двадцать, а затем Кохун Грант съехал с дороги, в заросли шиповника и папоротника.

— Дальше лучше пока не ехать. Повсюду французские войска. Я с утра ничего не ел, так что перекушу сейчас. С радостью поделюсь с вами, если желаете, Полдарк.

— Благодарю. Составлю вам компанию. У меня есть хлеб, сыр и пол-литра вина.

Они спешились и расседлали лошадей, привязали на поляне с густой травой. Грант снял плащ и уселся прямо в мундире, как будто в офицерской столовой, вот только сидел он на корточках, да к тому же в лесу.

— Вы служили в армии? — спросил он Росса.

— Давным-давно. Когда Америка воевала за независимость. Кажется, прошли века.

— Но вы отлично разбираетесь в военных вопросах. Вы майор?

— Капитан. Мой кузен — майор, а при Буссако был капитаном, но потом вышел в отставку.

— Я так понимаю, вы член парламента?

— Верно.

— Что ж, капитан Полдарк, предлагаю два варианта. Поздно ночью я могу перевести вас через границу в направлении Шимэ. Если двинетесь оттуда на северо-запад, к Монсу, то избежите встречи с французской армией, которая вам точно по пути не попадется. От Монса поезжайте в Гент, где сейчас двор Бурбонов — те, кто еще не сбежал. Оттуда не составит труда добраться до Брюгге и Остенде. Но предупреждаю, первой отрезок опасен. И настоятельно прошу, как только пересечете границу, переоденьтесь, во избежание недопонимания с обеих сторон.

Сыр уже попахивал, но Росс проголодался. Он заел его хлебом, чтобы смягчить вкус.

— А второй вариант, полковник Грант?

— Пойти со мной. Через пару-тройку дней, в зависимости от ситуации, я присоединюсь к Веллингтону. Раз Наполеон провозгласил себя императором, то отпадает нужда в разведке в тылу противника. Но я бы не советовал действовать таким образом. Предстоит схватка не на жизнь, а на смерть, и если вы попадетесь прежде, чем доберетесь до своих, то, скорее всего, вас вздернут на виселице.

— Предпочитаю рискнуть… Но вряд ли моей лошади под силу угнаться за вашей.

— Это точно. — Грант вытащил из кармана карту и попытался разглядеть ее в тусклом свете луны. — Видит Бог, ваша помощь мне бы не помешала. Если дело в этом, найдем вам другую лошадь. Вечером узнаю, что там у Андре за новости. У нас есть друзья.


V

На третий день пребывания в Лондоне сэр Джордж Уорлегган нанес визит мистеру Натану Ротшильду в его конторе в Нью-Корте, на Сент-суитин-лейн. Они уже дважды встречались, первый раз в Манчестере в 1810 году, когда Джордж рассчитывал на мир с Наполеоном и пошел на неблагоразумные сделки. После приезда из Германии мистер Ротшильд поначалу жил в Манчестере и как раз распродавал кое-какое имущество, когда появился Джордж.

Джордж недолюбливал этого человека. Считал его бесчувственным сухарем. Для еврея-иностранца, чей отец держал антикварную лавку в гетто Франкфурта, он был излишне грубым и резким. Крепкий, примерно тридцати восьми лет, он рано облысел и не признавал париков, говорил по-английски с гортанным немецким акцентом, но уже был на хорошем счету у британского правительства, потому что предоставил ему немалые займы, финансируя Пиренейские войны. Это возмущало Джорджа. Как вышло, что иностранец и еврей, вдобавок столь молодой, занимает такое положение и имеет такую власть в христианском обществе?

Ротшильду следовало бы относиться к Джорджу по-дружески, ведь их истории чем-то схожи. Конечно, Джордж не страдал, как немецкие евреи, запертые по ночам в своем квартале, но помнил детство — как общество Корнуолла смотрело на него свысока и обращалось снисходительно, поскольку он внук кузнеца и сын плавильщика. Как и Ротшильд, он создал собственное дело и воплотил стремления честолюбивого отца; и теперь в Корнуолле он почти со всеми на равных. И уж точно никто больше не посмеет говорить с ним снисходительно!

Но это пустяки по сравнению с Ротшильдом, а ведь тот намного моложе и демонстративно отказался от внешнего лоска, который наконец-то приобрел Джордж. Разумеется, у Джорджа нет братьев, могущественных банкиров в большинстве европейских столиц. Видимо, Ротшильд знает, что может позволить себе бесцеремонность.

Джордж принес с собой смелый план расширения водного транспорта в Западной Англии и строительства платных дорог, чтобы открыть путь для дальнейшего развития. Его не особо волновало, заинтересуется ли Ротшильд финансированием такого проекта; ему хотелось начать дискуссию, чтобы плавно подвести к теме Бонапарта и вероятному исходу новой войны, который повлияет на эти проекты.

Какое-то время они притирались друг к другу — умнейший финансист своего времени и провинциальный банкир, чья врожденная кельтская хитрость в области торговли и финансов за годы отточилась до совершенства.

Затем Натан, с тяжелым холодным взглядом, безо всякого достоинства и учтивости резко отказался от плана. Он фыркнул, что это предложение слишком местечкового уровня для него. Ротшильд догадывался, что встреча — лишь предлог, и когда понял, к чему все идет, не выдал свое мнение. Они расстались с показным дружелюбием и уважением, с трудом скрывая противоположные чувства.

Джордж запомнил отказ Ротшильда на случай, если в будущем сможет подложить ему свинью, но ушел не настолько уж недовольным. Он сформулировал вопросы и заранее отрепетировал их таким образом, чтобы даже отказ стал своего рода пропуском к сведениям. Теперь он точно знал, что у Ротшильда гораздо более достоверные данные о Брюсселе, нежели у британского правительства, и каким-то образом новости доходят до него быстрее.

Покинув его кабинет, Джордж пошел на север, держа ухо востро, ведь повсюду сновали карманники и грабители. День стоял теплый и солнечный, на улицах было полно людей, прокладывали себе путь экипажи, возницы щелкали хлыстами; уличные певцы старались перекричать торговцев рыбой, продавцов горячих пирожков с крольчатиной и родниковой воды, шарлатаны расхваливали свои снадобья, а продавцы перочинных ножей старались привлечь внимание трезвоном колокольчиков. В канавах копошились попрошайки, на портшезах несли элегантных дам, менее элегантные выискивали одиноких мужчин. Пыль, грязь, мусор и изредка вонь.

Джордж повернул на улицу Короля Вильгельма и наведался в контору Сэмюэля Роузхилла, который тепло его поприветствовал. Мистер Роузхилл был брокером банка «Уорллеган и Уильямс» и лично Джорджа. Сам он был евреем.

— Роузхилл, тот ваш человек из конторы Ротшильда, насколько на него можно положиться?

— Его сведения оказались полезными, сэр. Могу сказать только это.

Джордж фыркнул и тут же закашлялся, не желая быть похожим на недавно покинутого человека.

— Рынок очень нестабилен, но падает. Нервный, я бы сказал. Вы не могли бы выявить закономерности купли-продажи на основании сказанного вашим другом или понаблюдать за действиями людей, которые заключают сделки в интересах Ротшильдов?

Роузхилл почесал голову под париком. 

— То есть, вы хотите узнать, когда Ротшильды покупают, а когда продают? Думаю, да, можно выявить схему. Но не знаю, насколько тут поможет мой друг, сэр. У Натана Ротшильда целый ряд посредников, помимо прямой торговли.

— Ваш друг может знать этих людей.

— Вполне вероятно.

— Вы сумеете в сжатые сроки применить нужную схему? В течение часа, скажем?

— О да. С должным финансированием.

— Я прослежу, чтобы вы получили деньги.

Некоторое время оба помолчали. Затем Роузхилл сказал: 

— Я не уверен, что правильно вас понял, сэр. Вы хотите, чтобы я повторял за Ротшильдом? Покупать, когда он покупает? Продавать, когда он продает?

— Да.

— Должен вас предупредить, сэр, что мистер Ротшильд очень изворотлив в таких делах. Знает, что другие биржевики повторяют за ним, и умышленно использует специальную тактику, чтобы сбить их со следа. Я могу высказать мнение?

— Разумеется.

— Частенько мистер Ротшильд сам приходит на биржу. Всегда занимает одно и то же место, как раз справа, если зайти со стороны Корнхилла. Остается там на час или два, иногда чуть дольше. Если понаблюдать, с кем он встречается и что потом делают эти люди, это будет лучшим и самым надежным способом.

Джордж неотрывно смотрел на улицу. И хотя он не хотел иметь ничего общего с Демельзой, но вынужден был признаться, что Лондон после Корнуолла кажется невыносимо шумным.

— Я останусь еще на неделю во «Фландонге». Сообщите мне незамедлительно, если на бирже появятся необычные изменения, связанные с Ротшильдами. Если не вполне уверены, все равно сообщите. Я буду ждать в гостинице и через час смогу уже быть у вас.


VI

Ночью они беседовали. Хотя их постоянно клонило в сон, бдительность не позволяла засыпать надолго. Разговор вели о семьях, пережитых событиях в военное и мирное время, а также о надеждах на будущее. Кохун Грант рассказал, что в его семье одиннадцать человек. Шесть братьев, отец умер рано, сам он пошел в армию с пятнадцати лет; по странной причуде судьбы французскому его учил Жан-Поль Марат, когда нашел временное прибежище в Англии. Теперь Грант изъяснялся на пяти языках и понимал на слух еще три. Он не бывал Западнее Плимута, где служил. Росс рассказал ему о своих заданиях — в 1807 году в Вене с графом Пембруком, когда сопровождал португальскую королевскую семью до Бразилии, чтобы доставить в целости и сохранности, о поездке в Португалию за линию французского фронта, а затем о сражении при Буссако.

— Вам повезло, что вас не поймали. А в этот раз, когда отправили в Верден, то не выпустили на поруки?

— Нет.

— Ясно. Однажды я сбежал. Меня схватили в Испании и переправили во Францию, я нарушил условия освобождения и некоторое время притворялся в Париже американцем, а потом сбежал в Англию. Под предлогом того, что французы нарушили условия моего освобождения и обращались, как с пленником. Я до сих пор об этом не забыл. Само собой, немедленно вернули домой равного по званию французского офицера. Но я рад, что вы смогли сбежать с чистой совестью. — Грант сменил позу. — Луна уже почти скрылась. Пора идти.

Они вновь оседлали лошадей и двинулись в ночь. Грант точно знал, куда идти. Дважды они видели костры и один раз скрылись в кустах, когда мимо прогрохотал эскадрон конной артиллерии. Когда они шли по густонаселенному району, то спешивались и вели лошадей в поводу. Ночь стояла прохладная и безветренная, но несколько грозовых туч скрыли появившиеся звезды.

Примерно час спустя Грант повел их через ручей к заброшенному сараю. Он сложил руки рупором и ухнул как сова. Из темноты появились две фигуры, и все зашли в сарай. Внутри было темно, хоть глаз выколи, и пахло животными. Лошади беспокоились. Один человек что-то быстро сказал Гранту, но Росс ничего не понял, поскольку тот говорил на фламандском.

По мере разговора глаза Росса привыкали к кромешной тьме, и он разглядел стол, скамейку и пару стульев. Он сел на стул, а четвертый человек в этом время наблюдал за ним, затачивая штык.

— Вы что-нибудь поняли? — спросил Грант.

— Ничегошеньки.

— Французские войска пересекли границу час назад и движутся в сторону пруссаков в Шарлеруа. Этого мы и ждали. Веллингтон всегда подозревал, что они нападут именно таким способом, но он готовился и к окружению, если французы попытаются отрезать британские войска от моря. Если только это не отвлекающий маневр, точно мы узнаем на рассвете, когда получим еще одно сообщение, а если так, это значит, что Бонапарт хочет сначала разбить пруссаков, а потом переключится на англичан.

— Что именно мы узнаем на рассвете?

— Явится ли лично Бонапарт. Также отмечается повышенная активность вокруг Монса, но это похоже на отвлекающий маневр. Если мы удостоверимся, что продвижение в Шарлеруа — главная цель, тогда Веллингтон начнет вывод войск из Лилля, Конде и Валансьена. — Грант потер узкий подбородок. — Он полагается на мои сведения.

— Герцог?

— Он самый. Как глава разведки, я несу ответственность за вовремя переданные сведения, чтобы он двинулся в нужном направлении. Сам я не пойду, поскольку у меня есть надежный посыльный. Пойдет Андре. Но завтра мне понадобится второй посыльный. А люди нужны мне здесь. Если вы готовы, я пошлю вас с другим сообщением. Предположительно через день.


VII

К одиннадцати утра французская императорская гвардия вытеснила пруссаков из Шарлеруа. Наполеон сидел на стуле возле гостиницы «Бельвью» и наблюдал, как его войска занимают город. Днем французы нанесли сокрушительный удар по пруссакам в Линьи, маршал Блюхер упал с лошади и потерял сознание, когда на него натолкнулись французские кирасиры, преследуя немцев, отступающих к Вавру. Немцы потеряли шестнадцать тысяч человек и двадцать пять пушек.

Удовлетворенный, что сокрушил одного противника, Наполеон перевел все внимание и силы на другого.


Глава одиннадцатая


I

На первом этаже большого арендованного особняка на улице Бланшизри в Брюсселе герцогиня Ричмондская устраивала грандиозный бал, вероятно, самый блистательный в этом блистательном сезоне. Там присутствовали все важные персоны, но за два дня до события Джереми вернул с таким трудом добытые приглашения.

— Ты не возражаешь, любимая? — спросил он. — После нашего приезда мы побывали уже на стольких балах. Завтра я буду в отъезде и в четверг хотел бы провести с тобой тихий вечер. Только ужин, любовь и сон.

Кьюби озадаченно посмотрела на него.

— Мне бы хотелось пойти, но я предпочту побыть с тобой, если тебе так хочется.

— Мне так хочется. В следующие несколько недель я буду чаще отсутствовать, так что хочу насладиться обществом моей прекрасной жены.

— Думаешь, скоро будет сражение?

— Не уверен. Французы имеют преимущество, а мы не видим их карты.

И потому вечер пятнадцатого числа они провели вдвоем в ресторанчике, где отмечали день рождения Кьюби. Они дошли туда от своей квартиры пешком. В этот теплый вечер по улицам Брюсселя гуляло много людей. Несомненно, у особняка герцогини Ричмондской собралась большая толпа, чтобы посмотреть на прибытие гостей.

Были на улице и солдаты: туда-сюда цокала кавалерия, маршировали взводы пехоты. По большей части они отправлялись на юг.

Они заказали отличные блюда, в основном те же, что и в марте, поболтали о том, о сем, с теплотой глядя друг на друга и иногда касаясь руками.

— Теперь ты уверен больше, чем во вторник?

— Насчет чего?

— Насчет Бонапарта.

— О да. Он перешел границу вчера ночью или рано утром. Уже была пара стычек.

— Далеко отсюда?

— Миль двадцать.

— Двадцать миль!

— Ох, не беспокойся, их отбросили. Это сделали не наши ребята, вроде бы брауншвейгцы или голландцы. Но французы отступили. Похоже, они проверяют наши позиции в разных местах, прежде чем предпримут что-либо серьезное.

— Джереми, мне что-то страшно.

— Прошу тебя, не бойся! Иногда бывает много шума и дыма, но никаких серьезных ранений. Ты же знаешь, вчера я муштровал своих ребят. Я — и муштровал! Но старые армейские ружья уж больно громоздкие. Они производят страшный грохот и много дыма, но чудовищно неточные. Обычно солдат стреляет слишком высоко, иначе его оглушит, к тому же отворачивается, и пуля уходит куда-то в воздух. Но если отругать солдата, он слишком сильно опустит дуло, и пуля выкатится еще до выстрела!

— Это меня не особо утешает, — сказала Кьюби.

— Тогда выпей чуть больше вина и расскажи о себе. Наш ребенок жив и толкается?

— Только начинает. Не будь слишком нетерпелив, мой мальчик. Время придет только в декабре.

— И кого ты хочешь?

— В смысле, мальчика или девочку? Мне всё равно. Возможно, мальчика. А ты?

— Лучше девочку.

Они засмеялись.

— К Рождеству, — сказал Джереми. — Вот думаю, как ее назвать? Или его. Ноэль? И где к тому времени мы будем жить?

— Не в Брюсселе!

— Да. Недавно я думал, что война затянется, как предыдущая. Но сейчас мне кажется, что всё решится одним ударом, всего за месяц! Я не сделаю карьеру в армии, как мой кузен. И всё же немного странно...

— Что?

— Говорят, Джеффри Чарльз в детстве был неженкой и избалованным ребенком. Я сильно удивился, когда он так прикипел к армии. Что до меня, то хотя обстоятельства были совсем другие, но меня тоже воспитывали мягко, я и в мыслях не держал вступить в армию, но вот я здесь, и признаюсь, мне это нравится куда больше, чем я ожидал!

В этот вечер Кьюби была в бледно-лиловом шелковом платье, собранном на талии серебряным шнуром. Джереми попросил ее надеть именно это платье, потому что оно напоминало то, которое она носила в их первую встречу, когда спасла его от таможенников.

— Разумеется, после окончания войны меня уже не будут повышать так быстро, — добавил он. — Я поражен, что получил звание, не покупая его и не имея никаких влиятельных знакомых! Все это лишь благодаря редкостному смятению после побега Бонапарта и гибели офицеров, способных командовать вновь сформированными ротами и полками.

— Надо понимать, ты не желаешь признавать, что это хоть в малейшей степени заслуга твоих талантов. Ну прекрати, подобная скромность просто смешна.

Джереми посмотрел на Кьюби, заглянув в блестящие карие глаза под черными бровями. Она слегка выпятила губы, чей вкус он так хорошо знал, темно-розовые на коже цвета меда.

— Джереми, я никогда тебя не спрашивала. Ты вступил в армию из-за меня?

Он отвел взгляд.

— Очень тяжело разобраться в моих тогдашних чувствах.

Кьюби подождала, не скажет ли он чего еще, а потом добавила:

— Думаю, твоя сестра меня в этом винит.

— Кто, Клоуэнс? Когда ты с ней виделась?

— Изабелла-Роуз как-то обмолвилась. Но на приеме у Джеффри Чарльза Клоуэнс вела себя недружелюбно. Может, она просто винит меня в том, что я причинила тебе страдания.

— И она права. — Джереми похлопал ее по руке, а потом погладил щеку. — Но мы это изменим. Ей просто нужно с тобой встретиться и узнать тебя получше. Вспомни мою матушку.

— Твоя матушка — мудрейшая женщина. И добрейшая. Я знала, что мы поймем друг друга, как только увидела ее на том приеме. Клоуэнс больше похожа на твоего отца, ее труднее смягчить.

— Я вовсе не считаю отца таким твердокаменным! Когда ты узнаешь его получше, ты тоже это поймешь. Но кстати, о твердокаменных. Как насчет твоего брата и матушки? Как думаешь, нас когда-нибудь примут в Каэрхейсе?

— Разумеется! Ни секунды не сомневаюсь. Знаешь, если забыть об их гордыне, то они милейшие люди! Но скажу тебе кое-что еще. Даже если бы представилась такая возможность, мне не хотелось бы жить в Каэрхейсе. После замужества тот образ жизни кажется совершенно для меня неподходящим. Там было много хорошего, множество приятных моментов, но слишком много ограничений и ограниченности и в мыслях, и в поведении, я не хочу к этому возвращаться. Только в декабре я стала свободной!

— Связанной со мной, — сказал Джереми.

— Связанной с тобой! Где мы будем жить? Мне бы хотелось поселиться в Корнуолле.

— Да. Что бы ни говорил Голдсуорти Герни, я уверен, что и в Корнуолле у меня будет достаточно возможностей.

— Пар? Самоходный экипаж?

— Что ж, для начала я надеюсь, что буду зарабатывать на жизнь доходами с Уил-Лежер, а может быть, попробую что-нибудь новое на Уил-Грейс. Я подумывал о небольшом доме, принадлежащем отцу, его называют сторожкой. Там жил Дуайт Энис, когда только приехал. Потом дом пустовал несколько лет и пришел в негодность. Там собирались поселиться Стивен Каррингтон и Клоуэнс, и Стивен потратил немало времени и кое-какие деньги, чтобы привести его в порядок. Потом они разорвали помолвку, а когда у них все наладилось, поженились и уехали в Пенрин, так что в доме так никто и не поселился. Мы могли бы там пожить некоторое время.

— Было бы чудесно. Что такое?

— Что? — его лицо прояснилось. — Ничего, любимая. Просто мысль промелькнула.

Кьюби ждала объяснений, но их не последовало. Да и как Джереми мог бы объяснить, ведь он вспомнил о том, что в сторожке они хранили награбленное, пока не перенесли все в пещеру на Лестнице Келлоу.

— И у нас должна быть лодка, — сказал Джереми, сделав над собой усилие. — Ты любишь рыбалку?

— Никогда не пробовала, но я люблю рыбу.

— Любишь есть? Или ты против того, чтобы её ловить?

— Нет, я не такая уж неженка.

Он улыбнулся.

— Временами мне кажется, что мужчины даже более чувствительны в этом, чем женщины. Я, кстати, никогда особо не любил охоту. Мне совершенно не жаль лис, да и кто бы стал их жалеть, увидев, что они творят в курятнике — растерзанные куры, убитые даже не для еды, а для удовольствия. Но всё же в конце облавы я не могу заставить себя радоваться, глядя как её рвут на части двадцать собак. А Клоуэнс очень любит охоту, и думаю, что Изабелла-Роуз тоже полюбит, когда ей разрешат охотиться.

— Клеменс любит охоту, как и я, — сказала Кьюби, — а никто не любит животных так сильно, как Клеменс.

— С тех пор, как я поступил на службу в армию, — сказал Джереми, — я всё меньше уверен в том, что лошадей стоит использовать в бою. Я видел всего трёх убитых лошадей, но мне и этого хватило. И впрямь, желание освободить их от тягот военной службы стало второй причиной, по которой мне хочется создать самоходный экипаж. Даже после трех лет службы в почтовых перевозках лошадь годится только для живодёрни. — Он глотнул вина и посмотрел на его цвет в пламени свечи. — И всё же иногда меня гложет одна мысль...

— Какая?

— Если самоходные экипажи распространятся, мы, возможно, вообще лишимся лошадей. Худшая участь и для них, и для нас. — Он достал часы. — Может, пойдём домой?

— Как хочешь. А разве ещё не слишком рано?

Джереми взял её за мизинец.

— Я думаю, если ты согласна, то уже не слишком рано.


II

Они молча лежали в постели, дневной свет на высоком июньском небе почти потух, и тут кто-то постучал в дверь. Джереми зажёг свечу, набросил халат и пошёл к двери.

После тихого разговора он вернулся.

— Это мой ординарец, мне нужно идти. Можешь прочитать записку.

Кьюби взяла листок.

«Роте капитана Полдарка проследовать к Брен-ле-Конту и встретиться там с майором Картаретом, который укажет место для бивуака на ночь.

Генерал-квартирмейстер Уильям де Ланси».

— Дорогой, — произнесла она.

— Да, милая. Мне нужно идти. Мы всё равно не попали бы на бал. Военные обладают необъяснимой способностью портить все удовольствие в самое неподходящее время.

Кьюби попыталась удержать внезапно брызнувшие слёзы.

— Вернись к воскресенью, — беспечно сказала она, — позовём гостей на обед.

— Разумеется! Я скажу старине Бони. И правда, дорогая, ты останешься в Брюсселе, как примерная жена, и не думаю, что тебе стоит волноваться о французах. Но если... если вдруг что-то пойдет не так, без колебаний обращайся к мистеру и миссис Тернер или Криви в Антверпене. Ты отвечаешь не только за себя, но и за нашего малыша. Если понадобится, увези его за море, а я догоню тебя позже.

— Я буду себя беречь, если и ты сделаешь то же самое.

— В детстве я дразнил Клоуэнс, и она злилась и кидалась в меня камнями. С тех пор я отлично научился уворачиваться от снарядов.

Он начал одеваться. Снаружи раздавались трели флейт и горнов. В наступающих сумерках звук казался меланхоличным.

— Сандерс тебя ждет?

— Да. И несомненно зевает. На марше будет много сонных солдат.

Кьюби наблюдала за ним, ее глаза выглядели темнее обычного, а сердце сжали холодные тиски страха.

— Интересно, чем сейчас занят отец, — сказал Джереми. — Вот он — настоящий военный по характеру, не то что я. Но он будет страшно раздражен, сидя в Вердене, если узнает, что предстоит сражение за Брюссель.

Кьюби начала одеваться.

— Что ты делаешь?

— Ох, спать ещё слишком рано. Я провожу тебя, потом разведу огонь и сварю немного кофе.

Джереми посмотрел на луну.

— Отличная погода для сражения.

Когда, наконец, он был готов и Кьюби убедилась, что он ничего не забыл, Джереми обнял ее и поцеловал — сначала в лоб, потом в кончик носа и в губы. После бурной любви всего час назад поцелуй был воздушным и невинным.

— До свидания, Кьюби.

— До свидания, паренек. Возвращайся поскорей.

— А как же. Как раз к обеду. Попрошу ускорить наступление.


III

Андре не появился на рассвете, он пришел, только когда с горячих душных небес уже полыхало солнце — высокий неряшливый мужчина, напомнивший Россу торговца, подкинувшего его, когда сломался дилижанс на обратном пути из Осера.

Он почти полчаса разговаривал с Кохуном Грантом, а потом Грант сел за стол и написал записку, которую бельгиец забрал.

Затем он обратился к Россу: 

— Вероятной угрозы на дороге в Монс больше нет. Бонапарт с войсками пробил брешь в обороне Шарлеруа, и пруссаки отступили. Может, Веллингтон успеет перегруппировать войска — если послание дойдет к вечеру, у него появится двадцать четыре часа. Андре помчится в Брюссель во весь опор, чтобы доставить его вовремя.

— А вы?

— Я поеду в Намюр, у меня там два друга-роялиста. Они поддерживают контакт с одним из генералов Наполеона. Добытые сведения я прошу вас доставить в штаб Веллингтона, где бы он ни был к этому моменту. Это опасная миссия, но именно этого вы и хотели.

— Вы поедете в Намюр днём?

— Это три часа в одну сторону. Французской армии сейчас есть чем заняться. Но если меня схватят, то я не вернусь, и вы об этом узнаете. В таком случае позаботьтесь о себе. Марсель или Жюль будут под рукой. Здесь есть еда, можете взять ее с собой. До темноты вам приведут хорошую лошадь.

— Когда я пойму, что вы уже не вернётесь?

— Дайте мне время до захода луны.

— Не по нраву мне такое длительное бездействие, — сказал Росс, — я могу помочь чем-то здесь или в окрестностях?

— Насколько хорошо вы говорите по-французски? С явным акцентом, не правда ли? Вы окажете больше помощи, ничего не предпринимая. Полежите. Поспите. Скоро вам будет чем заняться.


IV

Погода стояла жаркая и душная, время едва тянулось. Марсель и Жюль вскоре оставили Росса наедине с лошадью. Почти всё время он проводил в амбаре. Крыша частично обвалилось, и через дыры в потолке солнечные лучи попадали на пол, основательно заросший сорняками, которые с удовольствием их принимали. Лошадь щипала траву в углу. Дважды сквозь приоткрытую дверь Россу чудилась отдаленная канонада.

Он не знал, в Лондоне ли еще Демельза. Росс получил от нее только одно письмо, на тот момент она решила поселиться в его прежних комнатах и намеревалась задержаться на несколько недель. Сейчас она наверняка в Корнуолле, вместе с отважной миссис Кемп, не по годам развитой Беллой и невозмутимым Гарри. Вот Джереми — это другой вопрос. Ему придется сражаться. В армии он отслужил уже ровно год, но еще не участвовал в сражении. Как неопытный прапорщик, он может остаться в резерве. Основное бремя несут на себе бравые ветераны Пиренейских войн.

Грант сообщил, что Веллингтону катастрофически не хватает опытных вояк; максимум десять тысяч — его прежние солдаты, изгнавшие французов из Испании. В наспех собранной армии очень много неопытных юнцов-англичан. Для Джереми все зависит от везения. Не подобает кормить себя ложными надеждами. Одно успокаивает, что до женитьбы Джеффри Чарльз пережил практически все самые жестокие сражения в ходе Пиренейских войн, благополучно ушел в отставку на половинное жалованье. Боже, а если Бонапарт победит в сражении? Бельгия отойдет ему, Союз против него распадется, Австрия во избежание краха вновь посадит на трон императрицу и их сына, даже Испанию снова могут завоевать. Хватит ли Англии еще на одну войну?

Хватит ли ей сил решить даже внутренние проблемы? По прочтении двух полученных экземпляров «Таймс» Росс тут же вспомнил жаркие споры в Палате по поводу билля о зерне. Его место там, чтобы выразить гневный протест, а не служить мелкой пешкой в международной игре.

А другое его дитя, Клоуэнс, благополучно живет в Пенрине. Как Росс ни старался, но так и не смог заставить себя полюбить зятя. Было что-то наигранное в кипучей энергии и бодрости Стивена; тот был настолько откровенным и общительным, что никто и не пытался узнать его получше. Но Клоуэнс знала, скорее всего, она знала его лучше всех, умела отличать подлинную откровенность от слегка нарочитой. Само собой, физическое влечение влияет на женское восприятие, но все же Клоуэнс прямолинейна и честна, вряд ли бы она вышла замуж за кого-то недостойного.

Слишком много ожиданий. Ведь это естественно, что тесть и зять питают друг к другу легкую неприязнь. А что тогда он испытывает к невестке? В прошлом году ее помолвка с Валентином Уорлегганом разбила Джереми сердце, и Росс чуть ли не возненавидел девчонку и весь жалкий род Тревэнионов. Когда помолвку разорвали — не она, а Валентин! — именно он, Росс, посоветовал Джереми отправиться в замок Каэрхейс и каким-нибудь образом забрать девчонку; схватить и увезти, заставить глупую и нерешительную девицу принять решение. Джереми его послушал — и вот блестящий результат. Но тем не менее, Росс испытывал по отношению к невестке противоречивые чувства.

По крайней мере, она покорила Демельзу. Та писала, с какой добротой Кьюби отнеслась к ней в Брюсселе. И она ждет ребенка. Что ж, наверное, уже пора ему стать дедом!

Он ненадолго заснул.

День клонился к закату. Росс перевернулся на соломе и сел, заметив в дверях человека.

Когда тот вышел на свет уходящего солнца, Росс понял, что это Андре. Он придерживал раненую руку, откуда текла кровь.

Андре вошел, бухнулся на стул и произнес что-то непонятное.

— Вы говорите по-французски? — спросил Росс, поднявшись с соломы.

— Где полковник Грант?

— Поехал в Намюр. Скоро вернется. Вы ранены?

— Ерунда. Всего лишь царапина от пули. Везде стреляют и просто повезет, если не схлопочешь пару штук, хоть они и предназначены для другого. У вас есть вода?

Росс протянул ему фляжку. Там оставалось немного, и Андре допил остатки.

— Вы успели доставить послание? А теперь возвращаетесь обратно?

Андре искоса посмотрел на него. 

— Скоро вернется полковник Грант?

— Скоро. Ждать осталось немного. Давайте осмотрю вашу рану.

Рукав все равно был порван. Чуть отодвинув ткань, Росс заметил, как кровь сочится из ужасной раны выше локтя.

— Поблизости есть вода? — спросил Росс.

— Ручей. Поверните налево за сараем. Но не беспокойтесь. Сегодня я видал раненых и похуже.

Росс вернулся с полной фляжкой и увидел, что Андре привалился к стулу с закрытыми глазами. Когда Росс промыл рану и туго перевязал ее, тот очнулся.

— Я ранен не смертельно, — объяснил Андре. — Но потерял много крови. Похоже, потерял сознание.

Росс поднес ему вина. Андре отпил глоток, в глазах появился блеск.

— Приведите мою лошадь, иначе ее заметят.

Росс выполнил просьбу и расседлал взмыленное животное. Вернулся к Андре. Тот тяжело дышал и снова прикрыл глаза. Росс постоял рядом пару минут, затем опустился на стул и доел оставшийся хлеб с колбасой.

— Месье, — позвал его Андре.

Росс подошел ближе.

— Месье, если полковник Грант задержится надолго, а я потеряю сознание, или если полковник Грант не вернется, я должен сообщить, что не доставил послание.

— Как это? Вас ранили, и поэтому вы не справились с заданием?

— Не в этом дело. — Андре перевел дыхание. — Я дошел до позиций англичан, и меня арестовал... кавалерийский патруль. Меня опознали, и я рассказал... о важном послании для главнокомандующего. Они немедленно доставили... меня к командиру бригады, генералу Дорнбергу, который... сам открыл письмо. После этого он продержал меня несколько часов... а потом вернул послание со словами, что полковник Грант... ошибся в заключениях — главный удар точно придется на Монс.

Росс снова поднес чашку с вином и дал Андре отпить. Тут послышались шаги, и Росс тотчас обернулся, понимая, что под рукой есть только нож. Но даже в полумраке он различил твердую выправку Гранта.

Грант встал перед Андре. Тот попытался сесть.

— Месье полковник...

— Я все слышал, — перебил Грант. — Где послание?

Андре указал на внутренний карман сюртука. Росс залез туда и вытащил письмо со сломанной печатью.

Грант взял письмо двумя пальцами. 

— Дорнберг! Да чтоб его! Скорее его пощадит сам дьявол, но только не я!

— Дорнберг? — спросил Росс. — Пруссак?

— Из Ганновера! Как наша королевская семья! Генерал-майор сэр Уильям Дорнберг командует первым и вторым легкими драгунскими полками королевского германского легиона. Нашими самыми лучшими войсками! Два года назад он сражался за Наполеона, а потом перешел на другую сторону! Все это попахивает предательством... — Грант ударил кулаком о ладонь, расхаживая по сараю. — Но больше похоже на вопиющую некомпетентность. Веллингтон ошибочно, как я считаю, возложил на этого глупца ответственность за передачу в Брюссель рапортов различных агентов. Тот превысил полномочия, лично оценивая полезность рапорта! Боже мой, это могло бы изменить ход сражения! Его надо отдать под трибунал и расстрелять! — Грант обернулся к раненому бельгийцу. — Как по-вашему, генерал Дорнберг случайно не передал собственное послание?

— Не знаю, полковник. Но судя по выражению его лица, мне показалось, он считает ваш рапорт лишь доказательством того, что эта атака лишь... уловка.

Грант вполголоса выругался. Росс заметил, как его жилистая фигура дрожит от гнева.

— Где Марсель и Жюль? Они должны привести лошадь для капитана Полдарка.

— Передали, что появятся после захода солнца, полковник. Должны вот-вот появиться...

— Я сам отвезу рапорт, — сказал Грант. — Поздновато, но может, и пригодится. Андре, каким путем ты добирался?

— Через Фонтен-л'Эвек, а потом на север. Я старался... избегать скоплений войск.

— Я нарвусь на неприятности, если поеду через Госселье и Фран?

— Там слишком много войск. Наверное, ночью пробраться можно.

— Чертова луна почти взошла. — Грант открыл сумку и вынул оттуда хлеб, вареную курицу и персики. — Поешьте чего-нибудь, Полдарк. Наверняка весь день просидели на скудном пайке.

— Давайте я доставлю письмо, — предложил Росс.

Грант задумался и покачал головой. 

— Нет. Затея неплохая, но поеду я сам. Я не успокоюсь, пока лично не передам его в руки герцогу. Может, лучше было бы отправиться утром, но здесь у меня еще много дел, и я все-таки надеюсь, что один бездарный дурак не поставит все под угрозу.

— У меня только одна отдохнувшая лошадь, — сказал Росс.

Грант еще раз пожал ему руку. 

— Сожалею, Полдарк, но я ее заберу. Если дадите моей кобыле или коню Андре отдохнуть до утра, то можете их взять. Великолепные животные. Завтра ночью последуете за мной или к побережью.

— Сожалею, Грант, — в свою очередь повторил Росс. — Вы почти достигли цели, и неудобным довеском я не буду. В вашей власти забрать мою лошадь, и я не вправе вас останавливать. Лошади снаружи уставшие, но моя жалкая лошаденка, на которой я сюда добрался, целый день набиралась сил. Я могу поехать на ней.

Грант оторвал куриную ножку и стал жевать. Потом кивнул. 

— Так тому и быть. Господи, если уж вы так хотите, берите письмо. Вы ведь сами предложили, верно? Письмо мне не нужно. Я либо доложу Веллингтону лично, либо никак. Поскачу на самой быстрой лошади, но если удача от меня отвернется, если меня схватят или убьют, вы доставите ему послание, так что мы оба будем полезны.

— Благодарю вас, — отозвался Росс.

— Тише, — забеспокоился Андре. — Это Марсель. Узнаю его походку.


Глава двенадцатая


I

После недавнего повышения по службе Джереми еще не знал многих солдат в своей роте.

Около сорока бывалых солдат, участников Пиренейских войн, и среди них сержант-квартирмейстер Эванс — грубый и крепкий валлиец по прозвищу Кряк Эванс, потому что вышагивал с важным видом, как утка. Джереми чувствовал себя как на судебном процессе — такие люди, пусть неотесанные и малограмотные, знают о войне куда больше него. Основную часть составляли новобранцы, деревенские парни, уголовники, браконьеры, должники — все, кто поступили на военную службу по собственной воле или были завербованы обманом, чье мировоззрение ограничивалось убеждением, что жизнь штука поганая, тяжелая и недолгая. Вместе с Джереми в эту роту перевели Джона Петерса, сына фермера из Уилтшира, все еще прапорщика, и ординарца Джона Сандерса, который служил у него полгода. Еще двух лейтенантов звали Бэйтс и Андервуд. Бэйтса из Линкольншира он знал по клубу «До сорока». С Андервудом не был знаком.

Брен-ле-Конт — славная деревушка, но ко времени прибытия туда Джереми и его роты, всюду сновали ганноверские войска и телеги с продовольствием, чуть ли не с боем прокладывая себе путь. По другую сторону вверх по холму закатывали пушки; гусары и драгуны путались друг у друга под ногами, глядя на всю эту неразбериху. Джереми понял, что вряд ли найдет майора Картарета, чтобы доложить о прибытии.

Весь путь Джереми проделал на неуклюжей, но надежной пегой лошади по кличке Санта, купленной еще в декабре в Виллемстаде. Ехать верхом — обычное дело для офицеров пехоты; но солдат вымотал долгий поход по жаре под тяжестью ранца, ружья со штыком и ста двадцати патронов. Британские солдаты по своему обыкновению заметно оживлялись, заслышав перестрелку. Вскоре, ко всеобщему удивлению, появился стройный и щеголеватый майор Картарет. Подозвав к себе Джереми, он объяснил, что им надо в Нивель. Там, похоже, началось сражение, это примерно в четырех милях.

Они добрались до городишка Нивель. За его пределами на фоне цветущей природы шло сражение, над рожью и пшеницей грохотали пушки и залпы из ружей, небо потемнело от дыма, тут и там сновали солдаты, раненые ковыляли обратно в город. Но это не мешало местным жителям стоять на пороге или у распахнутых окон и таращиться во все глаза, прижавшись друг к другу от страха, или наоборот, радостно приветствовать стрельбу, как будто фейерверк. Широкая поляна в обрамлении деревьев на краю города служила полевым госпиталем для раненых. Те лежали повсюду, мертвые вместе с умирающими, их успокаивали и утешали два священника и несколько элегантных дам, а раненые оказывали посильную помощь друг другу — один, с раной в ступне, на корточках перевязывал оторванную руку другому, большинство побелело от потери крови, кто-то кричал, многих пугала мысль умереть без медицинской помощи.

Джереми все еще было не по себе от вида крови, но он неуклонно вел роту вперед. Внезапно вдалеке появились солдаты. Некоторые были ранены, но большинство просто поддалось всеобщему порыву сбежать. Это оказался бельгийский полк, и солдаты кричали роте Джереми по-французски: «Все потеряно! Англичане отступают! Всему конец!» Через десять минут они промчались мимо, дорога впереди зловеще опустела. Временами тишину нарушало пролетающее над головой ядро и треск ружей.

Отдав приказ, майор Картарет ускакал прочь и больше его не видели. Когда осталась позади еще миля, солнце уже клонилось к закату, искоса глядя на пышные деревья. Позади по мостовой грохотали колеса экипажа, он нагнал их и проехал мимо. В экипаже сидел только офицер гвардии в расстегнутом мундире и с табакеркой в руке. Он не взглянул ни на марширующую роту солдат, ни на офицеров верхом на лошадях. Наверное, спешил на сражение с французами.

Увидев его, усталые солдаты взбодрились, а Джереми собрался с духом, чтобы довести роту до очередной деревушки, где в пивнушку немалого размера набились солдаты всех мастей. Через отрытые окна был виден переполненный зал, все говорили, спорили, курили и пили, и даже снаружи, среди усталых лошадей, пили, ели и отдыхали.

Когда пивнушка скрылась из вида, Джереми сделал привал. С конца колонны притащились две повозки с припасами, раздали пайки. Пора дать людям передохнуть, давно пора. Сегодня они немало прошли, но Джереми не отдал четких приказов, поскольку не представлял, что делать дальше. За холмом еще шла перестрелка. Задерживаться не стоило, потому что они открыты с обоих флангов, а естественного укрытия поблизости не наблюдалось. Да и вдобавок не было ручейка, чтобы люди набрали воды — он остался в миле позади. Джереми не хотел углубиться слишком далеко и наткнуться на французов.

Гвардеец в кабриолете явно не разделял подобных опасений.

Подошел Джон Петерс и присел рядом на корточки.

— Разрешите обратиться, сэр, — с улыбкой заговорил он.

— Лишь бы не с глупостью, Джон. Знаю, ты хочешь обратно в Брюссель к Марите.

— Эта жратва уж точно не сравнится с «Прекрасной эпохой».

— О чем говорят ребята? — спросил Джереми. — Что надо было заскочить в пивнушку?

— Могу лишь сообщить, что парочка точно таращилась в ту сторону. Но в целом сегодня мы много прошли, и солдатам хотелось бы взглянуть на сражение, пока не настала ночь. Задача не из легких, Джереми, не по душе им было смотреть, как драпают другие.

— Скоро стемнеет, — заметил Джереми, щурясь на последние отблески солнца. — Что ж, дам им еще пятнадцать минут, а затем выдвигаемся.

Через пятнадцать минут из-за холма, где происходило сражение, прискакал всадник. Он остановился рядом с Джереми, но не спешился.

— Здесь недалеко прямо-таки адская заварушка, местечко называется Катр-Бра. Герцог Брауншвейгский тяжело ранен, и многие его люди бросились наутек, чтобы спасти шкуру. Но мы все равно отогнали французишек!

Звание или полк одинокого всадника понять было невозможно — он был в ярко-синем бархатном сюртуке и белых панталонах, на ногах бальные туфли. Скорее всего, не успел переодеться после бала у герцогини Ричмондской. Его лошадь смертельно устала и опустила голову.

— Полдарк, — представился Джереми. — Капитан 52-го Оксфордширского полка. Командир — майор Картарет, но я видел его час назад.

— Лонгланд, — ответил молодой человек. — Адъютант герцога. Сейчас бой почти затих, но все равно там творится черт знает что. Сомневаюсь, что ночью будут сражаться. Если ваш майор не появится, идите в Катр-Бра, это на перекрестке, мимо точно не пройдете, а там в любом удобном месте можете встать лагерем. Главное веселье начнется утром, от этого зависит все, — он мягко потянул за узду, чтобы лошадь подняла голову, и поехал своей дорогой.


II

И они пошли на поле боя. На перекрёстке сгрудилось несколько домов, и среди них ещё шло сражение. Жаркий вечерний воздух наполняли разные звуки — вопли раненых, пение горна, ржание лошадей, треск ружей, свист пуль над головой, дальние орудийные раскаты и взрывы снарядов. Из густого леса вдалеке поднимались гигантские клубы дыма, в небе кружились испуганные птицы. Обогнув лес, чтобы приблизиться к перекрестку, они наткнулись на скрытые в высокой траве тела. У фермы передвигались солдаты, но вроде бы не вражеские. Внезапно по полю галопом пронеслась кавалерия, около сотни всадников, они скрылись в другом лесу.

Джереми объявил привал, а сам поехал дальше. Темнело, луна ещё не появилась, казалось, здесь никого нет, однако, подъехав к перекрестку, он увидел следы произошедшей здесь бойни. Всюду груды мертвых лошадей и солдат. Постройки на ферме взорваны снарядом. Раненые лежали там, где упали, или там, куда смогли доползти. Внезапно из двери дома появился кавалерийский офицер, отвязал лошадь и начал отдавать приказы. Приблизившись, Джереми распознал в нём генерал-майора. Джереми подождал, пока он повернётся, отдал честь и представился.

— Полдарк? — спросил генерал-майор. — Из Корнуолла? Хоть что-то наскребли. Вы только что прибыли? Да, напоите лошадей и людей, здесь во дворе есть колодец, хотя придётся подождать своей очереди. Располагайтесь, где захотите, не думаю, что будет ночная атака, но всё равно выставьте часовых.

В итоге лошадей решили напоить позже и поели сами, достав провизию из фургонов или котомок. Они расположились прямо на траве, рядом с другими отрядами, и вскоре уставшие солдаты уснули. Перед сном Джереми слушал бормотание и шепот голосов вокруг и думал о том, до чего же ситуация нелепа. Вот мы здесь, разлеглись в теплой туманной ночи прямо на поле боя, в котором не принимали участия. Не сделали ни единого выстрела.

Совсем рядом лежат мертвецы, много раненых и умирающих. Хирурги и санитары трудятся без устали, их катастрофически не хватает. Приличный человек помог бы им справиться. У колодца Джереми слышал, как горцы Гордона столкнулись нос к носу с французской пехотой самого маршала Нея, и каждая сторона не желала сдаваться, пока ближе к ночи французы не отступили. Приличный человек встал бы и помог павшим. Но сейчас этот приличный человек, хотя пока и не участвовал в бою, а в его роте только один раненый, все же настолько выбился из сил за полтора дня пути и напряжения новой должности, что стоило его голове коснуться росистой травы, как он подумал о Кьюби и мгновенно провалился в сон.


III

В шесть утра, когда тяжелые тучи скрыли восходящее солнце, группа старших офицеров завтракала в хибаре на перекрестке чуть южнее Женапа в ожидании новостей о пруссаках. На длинном столе с белой скатертью поблескивало серебро, витал запах бекона и кофе, а карты лежали среди початых бутылок шампанского и посуды. В центре стола сидел герцог Веллингтон, остальные офицеры сгрудились рядом, а во дворе тоже толпился народ.

Свита герцога возросла до сорока человек, включая восемь адъютантов и несколько старших офицеров: полковника Огастеса Фрейзера, командира артиллерии, полковника сэра Уильяма де Ланси, начальника штаба в американской кампании, а также лорда Фицроя Сомерсета. К ним примыкали барон Карл фон Мюффлинг, прусский связной, граф Карло Поццо, представитель России, барон Винсент из Австрии, генерал Мигель де Алава, старинный друг Веллингтона из Испании и с полдюжины английской знати, готовых при необходимости к сражению, но не входящих ни в какое подразделение. Они собрались здесь ради того, чтобы увидеть сражение, но были слишком влиятельны в Англии, чтобы можно было от них отделаться.

К группе подошел молодой офицер штаба и шепнул что-то главнокомандующему.

Веллингтон кивнул. 

— Пригласи его.

Прихрамывая, вошел худой высокий человек средних лет в потрепанной одежде.

— Сэр Росс, — воскликнул Веллингтон. — Так значит, вы благополучно прибыли!

— Полдарк! — лорд Фицрой Сомерсет вскочил со стула и пожал ему руку. — Отрадно вас видеть. Добро пожаловать!

— Благодарю, — улыбнулся Росс и уже без улыбки добавил: — Ваша светлость.

— Мы вас ждали, — продолжил герцог. — Наверное, вы уже догадались, что полковник Грант вас опередил.

— Рад это слышать, сэр.

— Но всего на несколько часов. Если быть точным, на шесть. Он прибыл в полночь со сведениями, которые я мог бы передать бригаде пехоты на сутки ранее. Теперь же слишком поздно.

— Слишком поздно, сэр?

— Слишком поздно выбирать подходящее место перед рекой Самбра. Придется сражаться прямо здесь, среди полей ржи.

— Полковник Грант... Он не ранен? — спросил Росс.

— Он прекрасно себя чувствует, не считая обоюдного огорчения, что послание не достигло адресата.

— Значит, это уже не пригодится, сэр, — Росс вытащил из-за пояса письмо и положил на стол.

Фицрой Сомерсет стоял у края наспех сооруженного навеса. 

— Грант сообщил, что в вашем распоряжении только паршивая лошаденка. Если там стоит ваша лошадь, то она весьма неплоха!

Росс стиснул зубы. 

— Мою лошадь вчера убила шальная пуля. Я обнаружил эту без седока около Франа. Похоже, лошадь принадлежала французскому кавалерийскому офицеру Пеле, которым командовал генерал Келлерман.

— Вы что-нибудь ели? — спросил Веллингтон.

— Со вчерашнего дня — ничего.

— Тогда садитесь. Андерс приготовит вам яичницу.

— Благодарю, сэр.

Росс отряхнул одежду и сел на предложенный стул. Только сейчас он понял, как сильно устал. Во время разговора за едой он сделал вывод, что Веллингтон ожидает возвращения полковника Гордона, посланного с эскадроном 10-го гусарского полка на восток, к Сомбрефу, чтобы разведать обстановку. Минувшей ночью герцог отозвал передовые заставы, обнаружив на фланге только французов, а не пруссаков.

— Полдарк, — вдруг обратился к нему герцог, — как вы сюда добрались? Грант рискнул и ехал почти прямо к Шарлеруа, поэтому рассказать ему особо нечего. Каким путем ехали вы?

— От той дороги я двигался на восток, но сколько именно, точно не знаю. Вчера вечером зашел в трактир, страшно мучила жажда, а там говорили о жестком сражении при Линьи, откуда отбросили пруссаков.

— Их разгромили?

— Именно такое у меня сложилось впечатление, сэр.

— Блюхер скоро сообщит точные сведения. Все мы готовы к битве с французами, ждем только его готовности.

Росс доел яичницу и бекон, глотнул дымящийся кофе.

Герцог пристально смотрел на него, скосив глаза над орлиным носом. Но во взгляде не чувствовалось враждебности — похоже, давние подозрения улетучились.

— Хорошо, что вы сюда добрались, сэр Росс. Но вы не военнослужащий. Вам удалось сбежать из Вердена и теперь следует вернуться домой.

— Я с радостью вернусь домой, когда все завершится, — ответил Росс.

— Вы не обязаны задерживаться, считая это делом чести.

— Не задержусь ни на мгновение, как только все закончится.

Герцог глотнул вина.

— Желаете остаться в качестве наблюдателя?

— Хотелось бы сыграть более активную роль.

— Полковник Грант остается в моем штабе еще одним адъютантом. Можете к нему присоединиться.

— Почту за честь, сэр.

— Нам следует вас переодеть, — заговорил Фицрой Сомерсет. — Если только вы не против надеть мундир прежнего владельца, которому он больше не нужен.

— Я не суеверен, — сказал Росс.

— В армии уже два Полдарка, — сообщил сидящий за столом рыжий мужчина в мундире полковника. — Один — майор 95-го Стрелкового полка, другой — капитан 52-го Оксфордширского. Майор Полдарк — ветеран из 43-го. Знал его по Испании.

— Это мой кузен Джеффри Чарльз, — сказал Росс. — Я думал, он еще в Испании! Бог мой, так значит, он вернулся! — Ординарец налил ему еще кофе. — А другого я не знаю. Мой сын — прапорщик и, кажется, из 52-го, но...

— Дж. Полдарк, — уточнил рыжий полковник. — Месяц назад его повысили в звании.

— В капитаны? — поразился Росс.

Веллингтон через весь стол посмотрел на него. 

— В прошлом месяце я лично за ним наблюдал. У него хорошая хватка, что я весьма ценю в младших офицерах.

Росс помешал кофе, перед глазами поднимался пар.

— Я пробыл под стражей три месяца. Но это могло растянуться и на три года.

Вошел ординарец и обратился к Фицрою Сомерсету:

— Прибыл полковник Гордон, сэр. Уже приближается.

Вскоре вошел полный молодой человек. Росс разглядел снаружи его взмыленную лошадь. Гордон тихо заговорил с герцогом, однако вскоре сообщил новости остальным, замершим в тревожном ожидании.

— Старина Блюхер получил хорошую взбучку и отступил к Вавру. Примерно в двадцати милях отсюда. Сегодня помощи от него ждать не приходится, ему повезло остаться в живых. Так что, господа, мы остались одни и выдвинулись вперед клином. Такую позицию нелегко оборонять.

Все молчали. Герцог встал, и уже не впервые Росс заметил его невысокий рост. Всего на несколько дюймов выше великого человека, что им противостоит. Все ждали решения, которое определит исход битвы и самой войны.

— Джентльмены, придется отступить, — объявил Веллингтон.


IV

Джереми снилось, как вылетают пробки из шампанского, а проснулся он, когда уже совсем рассвело, и оказалось, что это ружейная пальба в лесу справа от Катр-Бра. Несмотря на теплое утро, его знобило, и поднявшись, он закутался в плащ. Все вокруг пробуждались ото сна, зевали, потягивались, гадая, что принесет грядущий день. Кто-то уже развел огонь и готовил то немногое, что осталось. Джереми ужасно проголодался, и пока Сандерс готовил для него завтрак, дожевал последний кусок пирога, что дала ему Кьюби. Одни чистили оружие, другие болтали и шутили; казалось, никто не придавал особого значения перестрелке справа.

— Сэр, — обратился к нему Кряк Эванс. — Здесь майор Картарет с приказами на день.

Джереми стряхнул с мундира крошки и пошел поприветствовать старшего по званию, который только что спешился.

— Плохие новости, Полдарк, — сообщил тот. — Пруссаков разгромили, и мы полностью отрезаны. Надо срочно отступать.

— Отступать? Сэр, мы только что прибыли!

— Приказ полковника Колборна. Но не огорчайтесь. Ваша рота будет прикрывать отступление. Останетесь здесь, пока все не уйдут, кроме батареи Королевской конной артиллерии под командованием капитана Мерсера. Затем вы последуете за остальными. Когда успешно выполните задачу по удержанию врага, надеемся, вы присоединитесь к генералу Эдварду Сомерсету. Сейчас его гвардейская бригада отступает к Женапу, но если вы больше не получите никаких указаний, постарайтесь его найти.

Когда он ушел, Джереми подозвал двух лейтенантов, Бэйтса и Андервуда, прапорщиков, сержантов и отдал им приказы.

Они встретили новость с неодобрением, как и рядовые. Как-никак, вдалеке на склоне виднелся французский лагерь. Какой к черту толк в их бесконечном походе, если они даже не нападут? В ближайшем лесу вовсю палят, и если рота не выступает, то может хотя бы присоединиться в стычке. С ворчанием они расположились более-менее в нужном порядке и приготовились ждать.

Войска прошли мимо, прогрохотала артиллерия, полк за полком следовал друг за другом, все отступали к Брюсселю.

Когда ушли живые, повсюду остались лежать мертвецы — на примятой ржи или сваленные в кучу на обочине, чтобы не мешались на пути. С наступлением ночи крестьяне раздели многих почти догола; погибших лошадей тоже лишили ценной упряжи. Удручающее зрелище. Где-то в миле от них на вершине небольшого холма стояла батарея артиллерии, не отступившая, как и рота Джереми. Он раздумывал, подъехать ли к ней, чтобы перекинуться словечком с приятелем, с которым последний раз виделся по более радостному поводу — на пикнике в Стритеме.

После вчерашнего отъезда из Нивеля в поле зрения почти не попадалось жилье. Несколько пустых домов противник использовал в качестве прикрытия. Люди сбежали, но судя по процветающему мародерству, скорее всего, кое-кто притаился в Суаньском лесу.

Пошел дождь. С рассвета облака превращались в дождевые тучи, а теперь на ближайшие холмы обрушился ливень. Вмиг все промокли до нитки и проголодались, казалось, завтракали они сто лет назад. Когда дождь на пару минут стих, видны были только драгуны (не считая батареи на холме), которые скакали из леса влево. Похоже, Катр-Бра пересекала вся бригада гусаров. Их возглавлял генерал, с которым разговаривал Джереми минувшим вечером. Майор Картарет сказал, что это сэр Хасси Вивиан.

Поравнявшись с ротой пехоты, он остановился и спросил у Джереми: 

— Вы прикрываете отступление?

— Так точно, сэр.

Генерал вынул подзорную трубу и всмотрелся в холмы позади. Джереми увидел, что издалека надвигаются зловещие темные пятна. Над деревьями поднимался белый дым.

— Это французы, — сказал Вивиан, — по-моему, уланы. При поддержке пехоты. Пора уходить, приятель.

— Так точно, сэр.

И тут артиллерия капитана Мерсера открыла огонь по неприятелю, наступающему по склону холма.

— Батарее хватит боеприпасов на некоторое время, — обратился Вивиан к своему ординарцу. — Час назад я видел на дороге их обоз. Полвил, передайте всем, чтобы через десять минут начинали отступление.

— Полдарк, сэр.

— Ах да. Вы же родом с северного побережья. Это ваш отец член парламента от Труро?

— Так точно, сэр.

— Так я и думал. Я там родился. Ходил в ту же школу, что и он, только чуть позже. Так вот, немедленно уводите своих людей. Если французы приблизятся на р