Book: Древнегреческая застольная, шутливая и эротическая эпиграмма



Древнегреческая застольная, шутливая и эротическая эпиграмма

Составление и перевод с древнегреческого E.В. Свиясова

Художник Ю.С. Александров

Художественный редактор В.Г. Бахтин

Корректор О.И. Абрамович

Компьютерная верстка А.Т. Драгомощенко


* В скобках указаны номера книг и номера соответствующих эпиграмм в данной книге Палатинской антологии.

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Окогчённая летунья,

Эпиграмма-хохотунья,

Эпиграмма-егоза

Трётся, вьётся средь народа,

И завидит лишь урода —

Разом вцепится в глаза.

Так писал Е.А.Баратынский об эпиграмме как жанре.

Эпиграмма — слово древнегреческое. Первоначально оно означало — надпись на камне. К древнейшим эпиграммам следует отнести посвятительные надписи на предметах культа, надписи на алтарях, различного рода изваяниях, а также эпитафии — надписи на надгробиях. Как мы видим, первоначально эпиграмма весьма существенным образом отличалась от тех определений, которые мы встречаем в поэтических строках русского поэта.

Застольные, шутливые, эротические эпиграммы, в том числе представленные в этой книге, относятся по большей части к эллинистической эпохе, к периоду распада греческой государственности, ко времени возникновения христианства.

Несколько тысяч эпиграмм, в том числе написанные в самые древние времена греческой истории, соединялись в так называемые антологии. Например, знаменитый эпиграммист Мелеагр из палестинского города Гадары (II-I вв. до н.э.) объединил несколько сот эпиграмм в сборник, который позднее стал называться «Венком Мелеагра». Этот сборник, за исключением нескольких эпиграмм, был недавно издан в серии «Литературные памятники». В этот сборник вошло большое количество эпиграмм, ранее на русский язык не переводившихся. Более трёх тысяч эпиграмм составляют ценнейший памятник мировой поэзии — так называемую «Палатинскую антологию». Заметим, что более тысячи эпиграмм из этой антологии на русский язык еще не переведено!

Этот уникальный сборник имеет свою долгую и удивительную историю, а судьба сохранившейся до наших дней рукописи напоминает по своей фабуле запутанный детектив. Рукопись «Палатинской антологии» долгое время считалась навсегда утраченной. Лишь в 1606 г. французский филолог Клавдий Салмазий обнаружил её в гейдельбергской «Палатинской библиотеке» (отсюда и название сборника). Список датируется XI в. Идут годы и ценнейшая рукопись становится предметом вожделения политиков и учёных различных стран. Во время Тридцатилетней войны, в 1623 г., антология переправляется в Рим, в 1797 г. французские войска перевозят её в Париж и лишь в 1815 г. двенадцать книг этой антологии возвратились в Гейдельберг, а последние (XIII — XV) остались во французской столице.

Все 15 книг Палатинской антологии (к ней добавилась впоследствии еще и XVI, так называемая «Книга Плануда») к настоящему времени переведены на английский, французский и немецкий языки. Что важно — без каких-либо изъятий или купюр.

Русские переводы греческих эпиграмм имеют давнюю историю: в начале XIX в. эпиграммы из «Палатинской антологии» переводились Д.В. Дашковым, В.С. Печериным и др. Традиция перевода греческих эпиграмм насчитывает более 100 лет.

В 1935 г. вышел сборник переводов избранных эпиграмм из «Палатинской антологии». Этот сборник был представлен замечательными переводами, осуществлёнными профессором медицины Л.В. Блуменау (1862-1931). А в 1960 г. появился новый сборник переводов «Греческая эпиграмма», в который наряду с переводами упомянутых выше авторов, вошли новые — в частности, переводы Ю.Ф. Шульца. Эти два издания давно уже стали библиографической редкостью.

Настоящий сборник следует считать своего рода экспериментальным не только потому, что в него вошли переводы эпиграмм, по большей части ранее не переводившихся, но и потому, что впервые в такой полноте публикуются эпиграммы из «Палатинской антологии», — как бы это мягко сказать — нескромного содержания. Переводчик следовал одному правилу: при переводе подобных эпиграмм — никогда не смягчать их содержание, никогда не подвергать какому-либо лингвистическому оскоплению и нейтрализации суть подлинника.

Некоторые эпиграммы, разумеется, будут шокировать читателя, но, думается, не более, чем постоянно издающиеся в настоящее время сборники стихотворений Баркова и его последователей.

АВТОМЕДОНТ

(I в. н.э.)

Совет жениху (11, 50)

Тот, кто живет без долгов, холостым и бездетным, по праву

Счастливо жизнь проживёт. Если жениться решит,

Тронувшись напрочь умом, не минует удачи, коль скоро

В гроб он загонит жену, куш от приданого взяв.

Знай же об этом, будь мудр, предоставь Эпикуру возможность

Тщетно искать пустоту, суть раскрывая монад.

На должника (11, 346)

Сколько еще, Поликарп, любитель застолий совместных,

Взяв у друзей верных в долг, будешь шарахаться нас?

Видел на рынке тебя я нередко, но ты ухитрялся

Ноги свои уносить, «дружеской» встречи боясь.

Наобещал уже всем: «Возвращу скоро долг, приходите.

Деньги возьмите свои». Клятвы пустые давал.

В Самофракию скоро несомый, из Кизика ты удалился.

Там, Поликарп, до конца и проведёшь свои дни.

В гостях у гимнаста (12, 34)

К ужину в гости вчера меня пригласил друг, Деметрий,

Школьный учитель-гимнаст, милый к тому ж человек.

Вижу: один подаёт, другой разливает в сосуды,

Третий прижался к груди, кто-то лежит выше плеч.

Вот так четвёрка была! Я с усмешкой к нему обратился:

«Ты для мальчишек гимнаст даже ночами, дружок?!»

АГАФИЙ СХОЛАСТИК

(ок. 536-582)

Советы влюблённым (5, 216)

Если любовь одолела тебя, то разбитое сердце,

Полное тщетных молитв, пусть не сдаётся вовек.

Сдержанный в чувствах своих, бровь держать высоко постарайся

И с снисхожденьем смотри на окружающий мир.

Женщин обычай таков: презирают нещадно спесивых,

Громко смеются над тем, плачется кто без конца.

Сложный выбор (5, 269)

Как-то среди двух молоденьких женщин пришлось возлежать мне.

Нежно одну я любил, но полюбился другой.

Та, что любила меня, всё к себе привлекала, и скупо,

Вор словно, я целовал первую — ту, что любил.

Ревность соседки хотел обмануть, всё боясь её гнева:

Он предвещал бы конец страстной взаимной любви.

Горько вздохнув, я сказал: «В самом деле, двойное несчастье!

Тяжко, когда ты любим, но и любить нелегко».

Нестареющей красавице (5, 282)

Долгая старость приблизится скоро к Мелите изящной,

Прелесть же лет молодых ей не дано потерять:

Щёки пылают огнем, в глазах непрерывная жажда

Взглядом своим обольстить. Пусть ей немало и лет —

Дерзость девичья осталась. Понятно теперь мне всё стало:

Не победит никогда время природы закон.

Обращение к Персефоне (5, 289)

Враньих три века почти скоротавшей старухе от смерти

Часто на нашу беду случай отсрочку даёт:

Злющее сердце её не прельстит золотая монета,

Добрая чаша вина чистого не ублажит!

С девушки глаз не спускает. Заметив, как та начинает

В разные стороны взор тайный порою бросать, —

Наглость! — по нежному личику тут же наносит удары —

Девушка плачет навзрыд, просит её пощадить!

Если и вправду Адонис любим был тобой, Персефона,

В нашем несчастье помочь общем, богиня, прошу,

Милость одну окажи нам обоим: избавь от старухи

Девушку, чтобы беды прежде не вышло какой!

Всё в меру! (5, 299)

«Меру во всём сохраняй!» — поучает философ. Я, словно

Некий красавец и хлыщ, вдруг о себе возомнил:

Думал, я целиком завладею сердечком девчонки!

Скоро, однако, узнал, что за плутовка она:

Голову гордо задрала и, брови насупив, хотела

Мне показать, что была слишком развязна со мной.

Я, неподатливый, важный, надменный, спесивый и жёсткий,

В небо вознесшись в мечтах, свергнут теперь с высоты!

Всё вверх дном встало. Теперь, унижаясь, взываю к девчонке:

«Не отвергай, пощади! — молит мальчишка тебя!»

Пример Диогена (5, 302)

Выбрать дорогу какую в любви? Ведь от алчных до денег

Девок на улицах ждать только несчастий одних.

Девушку коли затащишь на ложе, заставят жениться,

Иль соблазнителем став, бед на себя навлечёшь.

Кто из женатых снести может ласки жены ненавистной,

Если супружеский долг требует выплатить вновь.

Можно ль любовью назвать услаждение юношей? Гнусность!

Худшее место для всех — спальня любовниц твоих.

Ну, а вдова? Коль развратна, любовником стать сможет всякий...

Штучки такие тогда будет с тобой вытворять!

Если стыдлива она, то, отдавшись любимому, тут же

Тяжко страдает: позор горький снедает её.

Скромные крохи покуда её сохранились стыдобы,

Нового мужа она тотчас готова прогнать.

Если любовные шашни начнёшь заводить со служанкой,

То непременно рабом станешь рабыни своей.

Имя твоё опозорит сближенье с чужою прислугой:

Ведь самовольно чужим телом ты станешь владеть.

Всех неудобств Диоген избежал: он своею рукою

Пел для себя Гименей и о Лаидах не знал.

Дар богиням (6, 59)

Пафии в дар Каллироя приносит венки, Артемиде —

Пояс, Палладе же свой локон она отдаёт:

Ей приглянулся жених, о котором мечтала, разумно

Юность свою провела и родила сыновей.

Совет старикам (11, 57)

Сладостным Вакхом старик свой наполнил бездонный желудок,

Выпив хмельное вино: чашу оставить не смог.

Жаждой нещадной томимый грозил беспрестанно бокалу.

Был недоволен, что пуст некогда полный сосуд.

Юноши, выпив, храпят, а кто бодрствует, счесть не желает,

Сколько бокалов вина выпить ему довелось.

Пей же, старик, и живи! Ведь даже Гомер богоравный

Нам говорил — молодежь бедную старость теснит.

На худого (11, 372)

Тело твоё словно тень, незаметное глазу дыханье —

Не подходи ни к кому, остерегайся людей!

Кто-нибудь втянет иначе, вдыхая, тебя прямо в ноздри:

Легче воздушной струи тело намного твоё.

Смерть не пугает ничуть: ты и мёртвым останешься прежним.

Призраком станешь тогда точно таким, как сейчас.

Вопрос ритору (11, 376)

К ритору раз, Диодору, бедняк подошёл и судебный

Каверзный задал вопрос — вот что ему он сказал:

«Раз у меня убежала рабыня — нашел её некто,

Отдал рабу своему в жены её, хоть и знал,

Что не его, а другого рабыня была господина.

Дети пошли. Кто же прав больше имеет на них?»

Долго обдумывал ритор вопрос и хватался за свитки,

Брови сводя на чело. Вот что ответил закон:

«Тот, кто присвоил рабыню, тот может считаться владельцем

Этих детей, но и ты право имеешь на них.

Милость судей завоюй, тогда дело мгновенно решится

В пользу твою на суде, если всю правду сказал».

АЛКЕЙ МЕССЕНСКИЙ

(III-II вв. до н.э.)

Совет Никандру (12, 30)

Нежный пушок на ногах появился, Никандр. Спасайся,

Время покроет когда волосом грубым твой зад!

Знай же: пусть скромная поросль будет всегда у влюблённых.

Молодость так коротка! — вдумайся в эти слова.

АЛФЕЙ МИТИЛЕНСКИЙ

(I в. до н.э.-I в. н.э.)

Сила Эрота (12, 18)

Люди несчастны, когда их покинут любви испытанья.

Как они только живут, не откликаясь на страсть?!

Сам на подъем стал теперь я тяжёл, но увидеть случится

Только Ксенофила мне — молнией брошусь к нему.

Не избегать надо муки любви, а за нею гоняться, —

Всем говорю! — ведь Эрот — первооснова души.



АММИАН

На худого (11, 102)

Вытащить тощий Диодор пытался колючку:

Шип умудрился своей он продырявить ногой!

На злого человека (11, 227)

От комара молоко или мёд от жука-скарабея

Можно скорей получить, чем от тебя, скорпион,

Благо. Устроенный так, и других от добра отвращаешь.

Словно планету Сатурн, все ненавидят тебя!

АНТИОХ

Единство души и тела (11, 412)

Душу запечатлеть на картине труднее, чем тело.

Всё в отношеньи тебя действует наоборот:

Выставлен мерзостный мир твой душевный самою природой

Красочно так, что нельзя всем не увидеть его!

Если же морда твоя — оскорбленье телесных законов,

Можно ль её рисовать, — коли премерзка она?

На плохого оратора (11, 422)

Если бы Бесса умён был, тогда б удавился, а, глупый,

Он процветая живёт, первым оратором став!

АНТИПАТР СИДОНСКИЙ

(II-I вв. до н.э.)

Могила Анакреона (7, 26)

Анакреона могилу, о путник, случайно приметив,

Если успел почерпнуть пользу из книжек моих,

Прах мой вином ороси, приносящим веселье хмельное, —

Пусть же возрадует сок влажные кости мои!

Станет мне легче тогда, знатоку и любителю Вакха,

Время отдавшему всё пьяным дружинам, пирам, —

Мёртвому, выдержать тягость могилы с Лиэем весёлым —

Места, что отдано всем смертным судьбою в удел.

То же (7, 27)

Слава Ионии, Анакреон, средь блаженных теперь ты!

Где твоя лира, друзей радостный праздничный пир?

О, если б снова запел ты, венком сотрясая, который

Кудри б венчать мог твои пышные, взор обратив

На Еврипилу, быть может, Мегиста... на локоны, может,

Смердия, фракийца, чей род Кикенам принадлежит,

Вакхом гиматий сладчайшею жидкостью свой увлажняя

И на одежды свои чистым нектаром струя!

Музам ведь трём, и Эроту, и богу Дионису гений,

Жизнь посвятил ты, старик, всю безраздельно свою!

Эпитафия пьянице Марониде (7, 353)

Памятник сей — Марониды, старухи. На камне могильном

Вырезан — видишь ты сам — кубок над гробом её:

Пьяница горькая здесь и болтунья. О детях не плачет,

И не волнует судьба мужа, лишённого чад.

Там, под землёю, рыдает теперь по одной лишь причине:

Вакхова чаша пуста — та, что на стеле стоит.

АНТИПАТР ФЕССАЛОНИКСКИЙ

(I в. до н.э.-I в. н.э.)

Святилище Приапа и Пана (9, 143)

Храм незатейливый, был он воздвигнут у волн величавых

Некогда в честь госпожи влажных морских берегов.

Рад наводящему ужас я морю, судам проходящим

Я во спасенье стою, их безопасность блюду.

В сторону моря задую, коль жертву Киприде воздашь ты:

Ветер попутный пошлю страсть подгоняя твою.

Верность (9, 231)

Я зеленею, засохший платан, не своею листвою,

А виноградной лозой вьющейся густо покрыт.

Не уступал ей когда-то, богатым убранством блистая,

В ветвях моих молодых гроздья скрывались её.

Встретят пускай и другие подругу, которая сможет,

Жизнь одиноко влача, мёртвому верность хранить.

Любовь без уловок (9, 241)

Феб пастухом был когда-то, в коня Посейдон превратился,

В лебедя — Зевс, змием стал бог — знаменитый Аммон.

Девушек любят они, а ты отроков. Все — убирайтесь!

Вместо того, чтоб прельщать, любите силою брать!

А Эвагор — молодец: прибегать не желает к уловкам,

Любит и тех и других, не изменяя свой лик.

АНТИФАН МАКЕДОНСКИЙ

Дар Афродиты (6, 88)

Страсть возбуждающий пояс волшебный сама Киферея

В дар для Ино поднесла, сняв с своей нежной груди,

Чтобы мужские сердца покорять талисманом любовным.

Против меня одного употребила его!

АНТИФИЛ ВИЗАНТИЙСКИЙ

(I в. н.э.)

Сбывшееся предсказание (5, 111)

Девушкой милой Терэна была. Говорил же тогда я:

Лишь повзрослеет она, столько сердец распалит!

Над предсказаньем смеялись, однако сбылось моё слово:

Рану сумев нанести сердцу навек моему.

Как поступить? Любоваться костром? Отвернуться?.. Мученье!

Или её уломать? «Девушка!..» — Значит, пропал.

Пример Зевса (5, 307)

Воды Эврота — реки, что в лаконской земле, — на картине,

В облике лебедя — Зевс: Леду нагую ласкал.

Вы разожгли мою страсть! Кем тогда обернуться мне? Птицей?

Коли стал лебедем Зевс, жаворонком сделаюсь я.

Случайная встреча (5, 308)

«Стой, не спеши, назови своё имя, красавица. Можно

Встречу назначить с тобой? Всё, что захочешь, бери.

Дом где? Слуга мой проводит. А... милого ты поджидаешь?..

Что же, гордячка, прощай!» Даже «прощай» не сказать!

Снова и снова к тебе подступаю. Умею смирять я

Более твёрдых, чем ты. Ну, а сегодня — прощай!

Подношение любимой (6, 250)

Скромен удел мой, родная, однако душевная зрелость —

Это богатство моё, и не сравнится с твоим.

Эти прими одеянья, сияющий пурпур которых

С блеском лишь можно сравнить и пестротою ковра,

Розы из ткани, и нард, заключённый в стекло голубое,

К тёмным твоим волосам, и многоопытных рук

Плод кропотливый — хитон, обнажающий тело искусно.

Пусть же всегда над тобой нежный парит аромат!

Яблоко в подарок (6, 252)

Яблочко спелое я, с прошлой осени здесь сохранилось,

С нежною кожицей я, сорвано словно вчера.

Низко на ветви держусь я раскидистой, снегом укрыто,

Будто сейчас родилось: пятнышка нет, нет морщин.

Редкий подарок зимы. То в твою, госпожа, честь подносит

Стужа суровая дар щедрой осенней поры.

АПОЛЛИНАРИЙ

(V в. н.э.)

На грамматика (11, 399)

Как-то однажды в дороге грамматик с осла повалился

И — так народ говорит — напрочь науку забыл.

Если б стал жить он, как все неучёные люди, простые

И от занятий своих он отказался навек!

Гликон, однако, иначе повёл себя! Даже не зная

Общеизвестный язык, даже основы его,

Начал теперь на ливийском осле совершать переезды —

Падая часто с него, стал он грамматиком вновь!

АПОЛЛОНИД

(I в. н.э.)

Совет друга (11, 25)

Спишь ты, приятель, а кубок тебя между тем призывает:

«Сон, Диодор, свой прерви, мысли о бренном оставь».

С жадностью пей же вино, приобщаясь к чистейшему Вакху,

Пей, пока сможешь ещё ты устоять на ногах!

В будущем много бокалов не выпить, тогда поспешай же:

Мудры мы стали — о том наши виски говорят.

АРИСТОН

(III в. до н.э.)

Эпитафия пьянице Ампелиде (7, 457)

Любящей выпить служила клюка Ампелиде поддержкой —

Верный её проводник. Старость когда подошла,

Чашу взяв, — впору лишь только циклопам — решила напиться

Свежего тайно вина, Вакха давильню узрев...

Но не успела тщедушной рукою черпнуть, — о несчастье! —

Как очутилась на дне, словно дырявый корабль.

Памятник каменный ей на могиле Евтерпой поставлен;

Близ виноградных сушильн место нашли для неё.

АРХИЙ

(I в. до н.э.)

Призыв к Эросу (5, 58)

Маленький Эрос, терзай, согласен, пускай в меня стрелы,

Все без остатка истрать, чтоб опустел твой колчан!

Пусть окажусь я один под ударами — если захочешь

Жертвы другие найти, стрел не достанется им.

Не удивляйся сему: Мэонид ведь, царь гимнов и песен,

Смерть свою тоже нашёл, в сеть к рыболовам попав.

АСКЛЕПИАД

(IV-III вв. до н.э.)

Неисполненное обещание (5, 150)

В сумерках ночи Нико обещала прийти ко мне, в этом

Фесмофорой она, чтимой людьми, поклялась.

Ночь на исходе. Не видно подружки... А, может, решила

Клятву нарушить, солгать? Лампу, слуга, загаси.

В страстном ожидании (5, 153)

В томном желании нежное личико у Никареты,

Пристально взгляд устремлён ежеминутно в окно.

Брошены страстные взоры с порога твоим Клеофонтом!

Пафия, гасят они блеск её сладостных глаз!

Клеандр и Нико (5, 209)

На побережье твоём, Афродита, увидел однажды

Юный Клеандр, как Нико в светлых купалась волнах.

Эрос горящими углями сердце Клеандра оплавил!

Влажную деву узрев, стал он в себя приходить.

В то время как на земле он тонул, вот она на желанный

Берег вступила морской, волны покинув, и тут

Страстью любовной друг к другу они воспылали и вняли

Жарким обетам своим, на берегу их приняв.

БОЭТ

(I в. н.э.)

Шествие Диониса (9, 248)

С пляской когда на священный Олимп поднимался Дионис

Вместе с сатирами, нёс полные чаши вина.

Танцам его подражая, искусный Пилад показать всем

В пляске трагической смог истинных правил пример.

Гера, супруга Зевеса, воскликнула, гнев свой оставив:

«Сын то, Семела, не твой! Вакха ведь я родила!»

ГЕТУЛИК

(I в. до н.э.-I в. н.э.)

Приношение Афродите (5, 17)

Я посылаю тебе, охраняющей берег приморский,

Скромный ячменный пирог в жертву, богиня, — прими!

Завтра отправлюсь я в путь по просторным волнам ионийским:

Грудь Идофеи — свою гавань — достигнуть спешу.

Ветер попутный, Киприда, пошли мне, Эроту и мачте —

Ты, что над ложем паришь, берегом правишь морским.

ГОНЕСИЙ ВИЗАНТИЙСКИЙ

(I в. н.э.)

Выбор невесты (5, 20)

Брать не желаю я в жёны старуху или девчонку:

Страхом объят пред одной, жалостью полон к другой.

Я не люблю виноград, что не спел, мне противен и старый.

Спальне Киприды годна зрелая лишь красота.

ДИОКЛ

(I в. н.э.)

Невоспитанный юноша (12, 35)

«Здравствуй!» — ему говорят, а вместо ответа молчанье.

Так же прекрасный Дамон «здравствуй» забыл мне сказать.

Время возмездья настанет! Когда обрастёшь ты щетиной:

«Здравствуй!», — ты скажешь тогда, но не ответят тебе.

ДИОСКОРИД

(III в. до н.э.)

Несбывшаяся клятва (5, 52)

«Общую клятву мы дали Эроту», — клялась Арсиноя

Для Сосипатра навек верной подругою быть.

Клятва пустая была: обманула его, а влюблённый

Чувство своё сохранил. Где же всевластье богов?!

Если б услышать пришлось у закрытой двери Арсинои

Скорбную песнь, Гименей, по изменившей в любви!

Сладость любви (5, 55)

Розовый зад надо мной водрузился Дориды на ложе —

В великолепье таком стал я подобен богам!

Пышные ноги расставив свои широко посредине,

Долгий Киприды пробег жаждет она совершить.

Томно глядит на меня и, качаясь неистово, словно

Лист на ветру, вся дрожит, чувствуя пурпура пыл.

После того, как исторгнется белая мощь у обоих,

Тело Дориды тогда тут же расслабится вновь.

Бёдра Сосарха (12, 37)

Эрос, губитель нещадный народов! Настроил Сосарха

Амфиполит нежный зад, весь в предвкушеньи услад.

Зевса желая развлечь: ведь подобной смуглости кожи

Бёдер Сосарха, увы, даже лишён Ганимед!

На продажного юношу (12, 42)

Взором своим соблазнив Гермогена, а также и златом, —

Страсть испытаешь тогда, что и не снилась тебе! —

В случае том ты улыбку узришь на лице его хмуром.

Вытащить сможешь одну воду из глуби морской,

Если же станешь удить ты, забросив крючок без приманки:

Этот повеса-наглец жалость отринет и стыд.

Могила пьяницы Силениды (7, 456)

В поле Гиерон кормилицу похоронил, Силениду,

Чаша которой с вином вечно казалась мала,

Чтобы могила её, не гнушавшейся чистого выпить,

Располагалась вблизи кадки, где бродит вино.

Призыв к Зефиру (12, 171)

Ветер нежнейший, Зефир, возврати же, как отнял, красавца

Мне Эвагора, ведь он в дальний отправился путь.

Месяца меньше пусть длится разлука. Но сколь бесконечно

Кажется долгим тому время, кто страстно влюблён!

ДИОТИМ МИЛЕТСКИЙ

(I в. н.э.)

Обращение к старухе (5, 106)

Старая нянька, ворчишь почему при моём приближеньи?

В страшные муки зачем дважды ввергаешь меня?

Девушка та, что с тобой, всех прекраснее следом идущих.

Видишь: свой путь у меня. Тайно бросаю я взгляд,

Ею любуясь. Скажи, отчего недовольна, старуха,

Если на деву смотрю? — Вечную зрю красоту!

ЕВЕН АСКАЛОНСКИЙ

(V в. до н.э.)

Обращение к моли (9, 251)

Моль, ненавистница муз, пожираешь все книги, отродье,

Кормишься тем, что всегда мудрые мысли крадёшь.

Страшный урон нанося, темнокрылая моль, своим жертвам,

Мысли священные ты подстерегаешь зачем?

Ну так лети же отсюда подальше и муз сторонись же!

Хватит для книг и того, что натворила ты впрок!

ИРЕНИЙ РЕФЕРЕНДАРИЙ

(VI в. н.э.)

Повергнутая гордыня (5, 249)

Стрелы Киприды сразили тебя, о Родопа, гордячка,

И неприступный свой нрав ты потеряла навек!

Тянутся руки к объятьям, влечёшь меня, страстная, к ложу.

Я весь в оковах твоих, прежней свободы страшусь.

Так ведь сближаются души, людские тела единятся,

Вместе сливаясь затем в быстром потоке любви.

Неприступной (5, 251)

Губы едва не до самых румян растянулись на щёчках,

Глазок вращенье твоих словно мерцанье огня.

Так разливается смех, что трепещут прекрасные пряди.

Вижу: готовы обнять гордые руки меня.

Но, не смягчилась душа непреклонно-надменная девы!..

Ты неприступна, пока не отцветёт красота!

Совет Хрисилле (5, 253)

Голову клонишь зачем и глаза опускаешь, Хрисилла,

Словно решила рукой свой поясок развязать?

Общего что у Киприды с Стыдливостью? Если молчишь, мне

Знак дай кивком головы: с Пафией ты заодно.

КАЛЛИКТЕР или КИЛЛАКТЕР

(I в. н.э.)

Достоинство девушек (5, 45)

Вознагражденья добиться девушка может большого

Не за уменье любить, но по природе своей.

На лекаря-вора (11, 333)

Может лекарствами опухоль Родон «отнять», может лепру...

Впрочем, отнять может всё Родон и без лекарств!

КВИНТ МЕКИЙ

(I в. н.э.)

Стареющей гетере (5, 114)

Холодно раньше Филистион с милым дружком обращалась,

Если за ласки её денег платить не желал.

Стала добрее теперь. Никакого не вижу в том чуда

И не считаю, что нрав вдруг изменился её:

Ведь иногда и гадюка предерзкая мягкой бывает,

Но при укусе её смерть наступает всегда.

Опасная симпатия (5, 117)

Милый Корнелий меня согревает, тепла же боюсь я.

Стать в одночасие он может нетленным огнём.

Ревнивая Филенида (5, 130)

Что досаждает тебе, Филенида? Твои растрепались

Волосы вдруг отчего, слёзы застыли в глазах?

Может, увидеть пришлось, как любимый другую ласкает?

Правду скажи: знаю я средство от грусти такой.

Плачешь и всё же молчишь... Но к чему предо мной запираться:

Красноречивей глаза слов ведь бывают иных!

Угроза Пана (9, 249)

Пана, меня, на вершине холма поселили, чтоб мог я

Светло-зелёные там лозы в саду охранять.

Не позавидую, путник, тебе, коли ты пожелаешь

Гроздью пурпурной своё чрево насытить сполна.

Только рукой вороватой коснёшься её, как получишь

Палкой-крюкою удар по голове невзначай!

ЛЕОНИД АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ

(I в. н.э.)

Супруг-неудачник (11, 70)

Был молодым — на старухе женился Филин и девчонку

В жёны двенадцати лет взял стариком, но не знал

Счастья ни с той, ни с другой. Засевая бесплодную почву,

Был он бездетен. Теперь — нет ни жены, ни детей!

На горбоносого (11, 199)

Нет, крючконосый Сосиптол на рынке за рыбу не платит:

Море подносит ему много бесплатных даров.

Удочка, сеть не нужны, ведь крючком ему служит носище —

Им загребает он всё то, что плывёт по воде.

На носатого (11, 200)

Дом Зеногена когда загорелся, хозяин всё думал,

Как бы на землю попасть и от пожара спастись.

Брёвна связал — бесполезно. Но всё ж догадался: пристроив

В качестве лестницы, он, нос Антимаха, — удрал!

На плохого художника (11, 213)

Был Диодором портрет Менодота написан, но каждый

С этим портретом был схож, только лишь не Менодот.

ЛУКИЛЛИЙ

(I в. н.э.)

Приношение в храм (6, 166)

Из сорока плывших в море один Дионисий лишь спасся,

Изображение в храм грыжи своей принеся.

Выше бёдер её подвязав, с корабля тогда прыгнул.

Грыжа и та — что за спор — счастье приносит порой!

Крашеная старуха (11, 69)

Выкрасив волосы, древняя Темистоноя, старуха,

Сделалась не молодой — Реей предстала она.

Неудачливый атлет (11, 84)

Падал я первым, быстрее соперников всех, соревнуясь,

И в состязании был — самый последний бегун.

В цель не забрасывал копья, а ноги мои не имели

Сил никаких — их поднять, чтобы прыжок совершить.

Дротик незрячий иной мог забросить гораздо успешней,

Был в пятибории я пять раз победы лишён.

На верзилу (11, 87)

Чуть ли не в саженей пять жилище тянется к небу,

В нём высоченный живёт — сколько уж лет! — Тимомах.

Если захочет подняться, с рассвета рабы его дружно

Сверлят большую дыру в крыше: пять футов на пять!

На худого (11, 92)

Дух испустил Гай, худоба, вчера, ничего не оставив

После обеда в себе, что предаётся земле.

Тощим прожил свою жизнь, таковым опустился под землю,

Тени загробной любой легче летел он туда.

Близким пришлось на плечах относить лишь пустые носилки.

Надпись гласила на них: «Гая несём погребать».

То же (11, 93)



Тощий Марк эпикуровский атом когда протаранил,

В центр его угодил тут же своей головой.

То же (11, 94)

Только слегка дунул Марк худосочный в трубу боевую —

Вниз головою стремглав тотчас в Аид отлетел.

На коротышку (11, 95)

Мышка увидела летом уснувшего Макрона-кроху,

В ногу вцепившись, в нору силой втащила его.

Мышку в дыре задушив, безоружный, он крикнул: «Великий

Зевс, у тебя ведь теперь новый нашёлся Геракл!»

Вновь на худого (11, 100)

Гай наш так лёгок, что плавать ему удаётся, когда он

Камень привяжет к ноге или же груз из свинца.

Вновь на коротышку (11, 104)

На муравье Менестрат, на слоновьей спине словно ехал

И неожиданно он наземь, бедняга, упал.

Ножкой лягнув, муравей его ранил смертельно. «Прочь зависть! —

Кроха кричал. — Фаэтон гибель нашёл от коней!»

На худого (11, 106)

Поднятый ввысь ветерком, в поднебесьи носился Херимон:

Был ведь намного любой легче соломинки он.

Долго, возможно, летал бы по воздуху, но, паутину

Ножкой своею задев, вниз головою повис.

Так и качался б он ночью и днём на той нити паучьей,

Вниз не свались вдруг с неё лишь на шестой только день!

То же (11, 111)

Пёрышка легче, Диофант решил удавиться однажды,

Внутрь паутины попав, разом на ней он повис.

На знахаря-шарлатана (11, 112)

Прежде, Демострат, бедняга! мазью тебя натирая,

Дион: «Прощай, — говорил, — солнце моё!» — зорким был.

Зренье не только отнял у Олимпика Дион-провидец.

Сам он недавно ослеп, зоркость свою потеряв!

Начинающий поэт (11, 132)

Цезарь великий, противны насмешки над юным поэтом.

«Гнев, о богиня, воспой...» — пусть сочиняет и он.

Возраста если Приама поэт не достиг, не имеет

Лысины или горба, — учит пускай алфавит!

Если же кто овладеет всем этим, о Зевс, к его грыже

Сможет добавиться дар — дар сочиненья стихов.

На элегического поэта (11, 135)

Больше не плачь над дитятей, оплакивай лучше меня ты:

Умер ребёнок, но я более мёртвый, чем он.

Новую в память мою напиши похоронную песню,

Строчкой мертвецкой палач душу убивший мою!

Из-за твоих, Марк, стихов пострадал, от которых издатель

Книги несчастье познал и загубилось перо.

На учителя-грамматика (11, 139)

Есть у Зеноны учитель грамматики длиннобородый.

Как говорят, от него сын появился на свет.

По окончаньям, союзам, и связям, и разным фигурам

Он и теперь по ночам учит искусно её!

На философа-киника (11, 153)

Может ли кто усомниться, Менестрат, в том, что ты киник:

Ходишь по свету босой и постоянно дрожишь.

Вздумаешь хлеб мой украсть, пусть хоть самую кроху, — готова

Палка моя... назовут люди «собакой» тебя!

На астрологов (11, 160)

Все, кто исследует Крона, Арея влиянья на небе,

Палкой одною большой биты должны быть всегда!

О, я надеюсь, — не долго осталось — узнать вам придётся,

Как поступает Бык, что может сделать Лев!

На скупого (11, 172)

Авл-скупердяй бросил в море родного младенца, прикинув,

Сколько же денег уйдет, если оставить в живых.

На вора (11, 174)

Дион украл день назад золотую Киприду, — успела

Выйти из лона она моря родного едва! —

Руку свою наложил на Адониса, мощного весом,

И небольшую при них статую Эроса сгрёб.

Воры теперь знаменитые самые в мире воскликнут:

«Соревноваться нельзя нам с твоей ловкостью рук!»

На волосатого (11, 190)

Стрижку откуда начать Гермогена, цирюльник не знает:

Так волосат! С головы? Он словно весь голова.

На цирюльника (11, 191)

Арес, цирюльник... убийца, запятнанный кровью, — не надо,

Арес, меня убивать: места живого ведь нет!

Ты переходишь, однако, на мышщы теперь и на голень:

Коли уж начал, так брей, я разрешаю тебе!

Рану мою облепили всю мухи. Потрудишься больше —

Коршунов стая, ворон скоро слетится ко мне.

На завистника (11, 192)

Диофон, крест увидав, своего чуть побольше размера,

Зависти полон, зачах рядом с соседним крестом.

На безобразную женщину (11, 196)

Внешность Бито с обезьяньей сравниться лишь может, пожалуй.

Думаю, видя её, в петлю Гекуба пошла б.

Шепчет: «Лукиллий, — невинна, и ложе моё неприступно».

Совестно ей говорить, видимо: «Девушка я».

Да, пожелал бы врагу я жениться на чудище этом,

Произвести от неё деток невинных таких ж!

На обжору (11, 207)

Словно пять, Гамос, волков, жрёшь ты, может и больше, обжора,

Крохи съестного оставь близким, соседям своим!

Завтра ты вновь приезжай на тележке. С собой прихватить же

Вместе с метлою, прошу, губку, опилок возок!

На труса (11, 211)

Воин Кальпурний висящую как-то увидел картину:

Битва морских кораблей изображалась на ней.

Бледный от страха, по-воински он распрямился и крикнул:

«В плен же берите меня, Трои сыны и бойцы!»

А удивившись, что жив он остался и даже не ранен,

Стенам поклялся отдать выкуп за волю свою.

Порок не скрыть (11, 217)

Аполлофон, подозрений желая избегнуть, женился

И, новобрачный, толпе рыночной всё обещал:

«Завтра, — твердил, — у меня будут дети». Когда же настало

«Завтра», детей так и нет. Есть подозренья одни.

Деловой человек и художник (11, 233)

К оригиналу портрет кто ближе, быстрее напишет,

Спорили Федр-купец и живописец Руф.

Руф пока краски свои начинал растирать, Федр картину

Быстро закончил, успев с Руфа расписочку взять.

На старого коня (11, 259)

Кляча твоя, Хрисострат, из земли фессалийской, не скачет,

Трав фессалийских каких ты бы ей не подавал.

Истинно, конь деревянный! И если б троянцы и греки

Вместе тащили её, скийских ворот не прошла б.

Богу какому-нибудь посвяти свою клячу, на деньги,

Что на прокорм её шли, кашу свари для детей!

На труса (11, 265)

Ежели, Гай, против скачущих блох собирается войско,

Против мышей, против мух, против полков саранчи,

Как бы тебя, опасайся, в ту армию не записали:

Ты ведь достоин вполне драться с подобным врагом!

Если же войско из храбрых мужей выбирают, известно:

Римский солдат ни один бой не ведёт с журавлём.

На обедневшего богача (11, 309)

Ростовщиком был: скопив, под проценты ссужал ты деньгами.

Воду одну только пил, чтобы поживу иметь.

В хитрых уловках, однако, Фарсимах, лишился богатства —

Так ничего не достиг, жалкий, чего ты искал.

Раньше, скажи, голодать разве меньше тебе приходилось?

Прежде не лучше ль жилось, чем ты сегодня живёшь!

Тяготы супружества (11, 388)

Был ты, Нумений, когда неженатым, казалась — не правда ль? —

Жизнь постоянно тебе верхом блаженства, добра.

Разом, когда ты женился, Нумений, всё в жизни, однако,

Стало казаться тебе верхом мерзейших забот.

«Ради детей я женился...» И будут, коль будут и деньги!

Нищий не любит, пойми, собственных даже детей.

Совет скряге (11, 389)

Можно ещё извинить, если множишь своё достоянье,

Долго желая прожить, так же как ворон, олень.

Если же близкая старость к тебе, человек, подступает,

Жажда несметных богатств пусть не коснётся ничуть!

Сгубишь иначе себя ты среди неизбывного горя,

А накопленье пойдёт быстро на пользу другим.

На худого (11, 392)

Адраст, оратор, однажды догнав муравья, не преминул,

Спину его оседлав, радостно, гордо кричать:

«Беллерофонт у тебя свой! Пегас мой, лети! Из героев

Самым известным я стал полуживым костяком!»

Зловонная Демострата (11, 240)

Ты, Демострата, воняешь не только сама, но козлиный

Запах и тот издаёт, кто с тобой рядом сидит.

МАКЕДОНИЙ ФЕССАЛОНИКСКИЙ

(VI в. н.э.)

Вежливый отказ (15, 245)

Брачной поры ты достигла. Хихикаешь, тайные знаки

Мне подаёшь. Ни к чему! Я не откликнусь на них!

Клятву ведь дал (и свидетели — камушка три предо мною),

Что никогда на тебя с ласкою не посмотрю.

Только один поцелуй от меня! Не причмокивай больше!

К губкам открытым твоим не прикасался никто.

Наши пути не сойдутся: другую я девушку встречу,

Будет достойней она нежных Киприды забав.

Призыв к выпивохам (11, 63)

Рты не пора ли открыть нам для Вакха пошире, пропойцы,

С чашею битву начать в радостном пире, друзья?!

Щедрый мы дар икарийской земли да пригубим и выпьем!

Триптолемея дары пусть позабавят других:

Там на сохе и быке, на рассохе и ручке от плуга,

На колоске золотом Коры заметна печать.

Если заставит судьба испытать нас томительный голод,

Тотчас насытит вполне Вакха изюм всех гуляк!

Пора выпить

Время пришло пирушку в честь Вакха устроить, пьянчуги:

В нежном пора нам вине бедность свою потопить!

Чаша пусть будет кратером, давильня пускай превратится

В пифос, хранящий в себе радость густого вина.

Тотчас до дна осушив весь кратер с моим милым Лиэем,

Битву с юнцами начну из канастрийской земли.

Не испугаюсь тогда ни грома, ни бурного моря:

Смелость мне придаёт неустрашимый Лиэй.

Тщетные надежды (11, 375)

Возле могилы чихнул я, желая скорей убедиться,

Что наконец умерла, как загадал я, жена,

Но бесполезно чихнул: никакие известные беды

Не в состоянье помочь мне, ни болезнь и ни смерть.

МАРК АРГЕНТАРИЙ

Поцелуй и деньги (5, 32)

Цветолюбивой пчеле ты подобна, Мелисса, — я знаю.

Запечатлелась в моём сердце твоя теплота.

С губ растекается мёд, когда ты сладострастно целуешь, —

Требуешь деньги когда, жалишь до боли меня!

Худая Диоклея (5, 102)

Глянь, как худа Диоклея: ведь тоще самой Афродиты,

Но превосходит её нравом своим, красотой.

Хоть не велик у меня... но когда же на слабые груди

Я упаду, то к её самой приближусь душе!

Совет Лисидике (5, 104)

Брось, Лисидика, уловки свои бесполезные. Надо ль,

Мимо меня проходя, бёдрами плавно качать?

Тонкий твой пеплос не стоит присборивать в складки: я вижу

Ведь, как мелькает, и так, тело нагое твоё.

Если игра по душе тебе эта придётся смешная,

Страстно смогу я тебя тканью тончайшей покрыть.

Любовь и богатство (5, 113)

Был, Сосикрат, ты богатым — любил, бедняком оказался —

Чувство утратил любви. Голод лекарством слывёт!

Прежде тебя называвшей «нежным Адонисом», «мирром»,

Менофилой теперь ты прочно забыт навсегда.

«Как тебя звать? — говорит. — Где родился?» Согласен ли с мыслью:

Кто не владеет ничем, нет у того и друзей.

Увядший венок (5, 118)

О благовонная Исия, мирром хотя ты и пахнешь,

Всё же проснись и прими в милые руки венок.

Он расцветает теперь, а с приходом зари убедишься:

Быстро завянут цветы, юности вторя твоей.

Свидетель-светильник (5, 128)

Грудью к груди и сосками к соскам Антигоны прильнул я,

Губы прижаты к губам — сладость вкушаю сполна!

Тело моё с её телом сливается... Я умолкаю...

Видел светильник один всё, что случилось затем.

Дуб и омела (9, 87)

Щебет беспечный теперь возле дуба умерь же и песен,

Место на ветке найдя, больше не пой ты своих:

Дерево это — злой враг твой. Его избегая, лети в край

Тот, где, сокрытый листвой, зреет в тени виноград!

Лапку пристроив на ветке, запой в полный голос, дроздёнок,

Сладкие звуки вокруг лоз испуская из уст!

Птицам несёт дуб, увитый омелой, опасность, тогда как

Дарит лоза виноград: Бахус всех любит певцов.

Сила Эрота (9, 221)

Необоримый на этой печати Эрот предо мною:

Несокрушимого льва он за собою ведёт.

Зверя рукою одной он бьёт по затылку, другою

Путь указует ему. Сколь привлекательный вид!

Я трепещу пред убийцей: коль дикого зверя унял он,

Более слабых существ не пощадит никогда.

Разбитая склянка (9, 246)

В самый разгар пирушки разбили тебя, когда Бромий —

Скляночка, радость моя! — был опорожнен до дна.

Издалека в тебя камень попал, словно молнии-стрелы

Выпустил Дион из рук, а не великий Диос.

Стали тогда над тобой без конца и шутить, и смеяться,

И в беспокойство пришла пьяная братья твоя.

Слёзы не лью над тобою, бутылка, рождавшая Вакха:

Вместе с Семелой одну вы разделили судьбу.

Несправедливый Вакх (11, 26)

Пьяным на землю свалился, но кто мне поможет подняться:

Бромий не хочет меня больше держать на ногах.

Несправедливого бога нашёл: сам тебя ведь тащил я —

К дому кругами идти ты ж заставляешь меня!

МЕЛЕАГР

(II-I вв. до н.э.)

Глупая душа (5, 24)

«Гелиодору любить опасайся», — душа говорит мне:

Знает она, сколько слёз в ревности выплакал я.

Нет! Не хватает мне сил испугаться: бесстыдница эта,

Предупреждая меня, предупреждает — любя.

В честь гетеры Гелиодоры (5, 137)

За Гелиодору я пью, за Пито-Гелиодору-Киприду!

Вновь за здоровье её — сладкой Хариты — я пью:

Стала она для меня подобна богине, чьё имя

Я вожделенное пью, с чистым мешая вином!

Зенофиле (5, 149)

Кто из друзей познакомил меня с Зенофилой-болтушкой,

Кто из трёх милых Харит выбрал одну для меня?

Нет и сомнения, друг, оказавший такую услугу,

Выбором этим воздал милость Харите самой!

Комары и ревность (5, 151)

Наглые комары, жужжащие кровопийцы

Рода людского, зверьё, чудища ночи и тьмы!

Полный спокойствия сон Зенофилы, прошу, пощадите,

Тело, злодеи, молю! лучше пожрите моё.

Речи пустые к кому обращаю: жестоких ведь тварей

Нежная кожа — увы! — радует больше моей.

Предупреждаю я вас, о премерзкие звери: уймитесь —

Или познаете всю силу завистливых рук!

Страсть к Гелиодоре (5, 166)

К Гелиодоре моя негасимая страсть! Муки ночи!

Вы, кто всю ночь до зари часто проводит в слезах,

Любит, скажите, меня хоть немного? Тепло сохранилось

От поцелуев моих на неприступном челе?

Плачет, скажите, как я? Обнимая, обманчивый призрак

Мой прижимает к груди, нежно целует его?

Или влюбилась?.. Доверил, светильник, её тебе, стражем

Будь и, прошу, не свети новым проделкам её!

На Эрота (5, 176)

«Эрос жестокий! — шепчу. — Ты жестокий!» — К чему повторяю,

Снова и снова одно, плача, «жестокий» твержу?

Тешат младенца слова, и упрёками он не терзаем —

Вновь веселится, а брань лишь распаляет его.

Но удивляет меня, как Киприда, из светлой и влажной

Выйдя волны, ты смогла этот огонь породить?

Угроза Эроту (5, 179)

Клятву Киприде даю, что сожгу я, Эрот, твои стрелы,

Скифский колчан подожгу стрелообильный, клянусь!

Нос к небу гордо задрав, насмехаешься, нагло хохочешь —

Скоро заплачешь, Эрот, смех свой забудешь навек!

Крылья обрежу твои, что томленья любви нам приносят,

В медносплетённую цепь ноги твои закую.

Гибель несёт нам обоим победа такая, я знаю:

К сердцу приблизить тебя — в стадо пустить только рысь.

Ну же, ступай, непреклонный, к ногам привязавший сандальи,

Лёгкие крылья расправь над человеком другим!

Генеалогия Эрота (5, 180)

Странного нет ничего в том, что Эрос, людей истребитель,

Стрелы пускает, смеясь, нагло глазами блестя:

Мать его разве, супруга Гефеста, не любит Арея,

Разве она не близка равно к огню и мечу?

Разве праматерь его не пучина, ревущая гулко?

Кто же отец его? Сын чей он? Не знает никто.

Вот почему обладает огнём он Гефеста. Как волны,

Может он в ярость прийти, стрелы Арея пустить.

К неверной возлюбленной (5, 184)

Не удалось обмануть меня! Клятвы к чему?! Я всё знаю!

Хватит божиться теперь: стало известно мне всё.

Лгунья, так было? Так было... Одна возлежишь на постели?..

Дерзкая, ты и теперь снова твердишь: «Я одна».

Небезызвестный Клеон не ласкал тебя? Нет?! — Бесполезно

Я говорю. Что ж, ступай, шлюха, ступай — и скорей!

Хочешь его повидать — окажу тебе милость большую:

Что ж — в наказанье сиди запертой здесь на замок!

Новая Скилла (5, 190)

Вы, ненавистные волны Эрота, бессонные вечно,

Ревность несущие, ты, бурное море страстей,

Где окажусь, если разум лишится руля совершенно?

Может, увижу ещё Скиллу роскошную я?

Дар Киприде (6, 162)

В дар, дорогая Киприда, тебе Мелеагр преподносит

Лампу: полночных твоих бдений свидетель она.

Цикада (7, 196)

Каплями сладкой росы опьянённая вдосталь, цикада,

Песню в честь нимф полевых звонко поёшь без конца.

Цепко за кончики листьев держась и умело сгибаясь,

Ножкой по тельцу стучишь, лире подобно звуча.

Новую песенку спеть, дорогая цикада, попробуй

Нимфам прекрасным лесным, Пану вторя вослед,

Как, убежав от Эрота, хочу задремать в жаркий полдень

Там, где высокий платан тенью укрыл бы меня.

Любовь к трём девам (9, 16)

Есть три Хариты и Горы — три милые девы, а Эрос,

Стрелы пустив, распалил страсть мою к женщинам трём.

Точно пустил в цель стрелы три из лука он, будто желая

Ранить жестоко, но я сердце имею одно.

Рождение Вакха (9, 331)

Нимфами Вакх был, младенцем когда тот в золе копошился,

Вымыт, едва из огня он появился на свет,

Дружит поэтому с нимфами Бромий. Его если выпьешь,

Ты, не мешая с водой, в пламени жгучем сгоришь.

Эроту (12, 80)

О удручённое сердце, какую зажившую рану

Растеребил вновь Эрот в самых глубинах твоих?

Но, я прошу тебя, ради Зевеса, прошу, о желанный,

Не разжигай ты огонь, тлеет который в золе!

Мигом бегущего Эрос, о ужас, настигнет и жертву

Сгубит, в полон захватив, радость доставя себе.

Любовь к Фанию (12, 82)

Думал я, что убегу от Эрота, — меня всё ж настиг он,

Воспламенить из золы маленький факел сумел.

Нет, не натягивал лук, но, рукой прикоснувшись чуть, искру

Отъединил от огня, бросил тайком он в меня —

Жаром своим охватил моё тело всё! Маленький факел...

В целый разросся пожар, Фаний, в моей он душе!

Всепоглощающая любовь (12, 83)

Стрелами Эрос не ранил и маленький факел, как прежде,

Он не зажёг, а его в самое сердце вложил!

Пахнущий миррой Киприды, в гореньи он, спутник весёлый

Страстных желаний, мои пламенем очи спалил.

Жаром своим растопил всего меня, маленький факел,

В огненном сердце моём, видно, устроил пожар!

Любовные рекомендации (12, 95)

Страсти лелеют, Филоклес, тебя и Хариты, что любят

В поле цветы собирать, вся в благовоньях Пейто!

Ты Диодора объятья прими, Калликрат на колени

Сядет к тебе, Доротей сладко пускай запоёт,

Меткий твой «лук» пусть возьмёт в свои руки пламенный Дион,

А Улиад же с него кожу по-скифски сдерёт.

Филон пусть сладко целует, а Терон пускай поболтает

И под хламидой сожмёт Евдема груди сильней.

Если же бог утолит вожделенье своё — о счастливец! —

Римское блюдо юнцов сможешь отведать сполна.

Чары Тимарион (12, 113)

Сам даже Эрос крылатый, пленённый твоими глазами,

В горнем пареньи попал, Тимарион, всё ж в силки.

Пьяный и его рассудок (12, 117)

«Факел зажги! Мне пора уходить». — «Безрассудство какое!

Пьяный, задумал ты что?» — «Буду я бражничать вновь». —

«Пить? О чём думаешь ты?» — «Но какой же у Эроса разум?..

Свет же давай поскорей!» — «Где твой рассудок и страх?» —

«Дела до мудрости нет, угнетающей душу, но только

Знаю одно я: и Зевс воли Эротом лишён».

Коварство Вакха (12, 119)

Дерзость, клянусь тебе, Вакх, я снесу твою! Так начинай же

Пиршество, бог: управлять душами смертных привык.

Искру раздуешь ты в пламя, оно разжигает Эрота,

И неотступно опять тащишь с собою меня.

Ты, от рожденья, предатель коварный, о тайне заботясь

Праздников, хочешь, чтоб я разоблачён был теперь!

Любовное наваждение (12, 125)

Сладкий увидел я сон: восемнадцатилетний, в хламиде,

Юноша ночью ко мне Эросом был приведён,

Нежного мальчика груди ласкал я, покоясь на ложе,

И невзошедший цветок словно срывал на лугу.

Страсть и теперь ещё память мою воспаляет, в глазах же

Сон тот стоит. И когда призрак никчёмный уйдет?

О полюбившее сердце, забудь о страданьях: зачем же

Будут напрасно сжигать грёзы пустые его?

Карканье птицы (12, 137)

Ранний певец, трижды проклятый вестник несчастий, ты машешь

Ночью крылами и шум распространяешь вокруг.

Каркаешь, наглый, над ложем моим: бесполезно мол ночью

Ласок мне мальчика ждать. Муки мои — тебе смех.

Это ли плата за то, что кормлю тебя? Карканье как бы

Не оказалось сейчас пеньем последним твоим!

Приход Гелиодоры (12, 147)

О соблазнители! Кто же решится бороться с Эротом

И у кого хватит сил, чтобы с ним в битву вступить?

Дай мне огня поскорей! Что за шум? — это Гелиодора...

Сердце, прошу, в грудь мою снова, скорей возвратись!

Сила Эрота (16, 213)

Быстрые крылья, Эрот, когда за спиною расправив,

Скифские стрелы начнёшь острые метко пускать, —

Скроюсь, Эрот, от тебя я под землю... Но нет в том резона!

Сам усмиритель Аид мощи твоей не избег.

МЕРО

(III в. до н.э.)

У храма Афродиты (6, 119)

С портика, гроздь, золотого свисаешь ты храма Киприды,

И опьяняешь людей, влагою Вакха полна.

Не обовьёт тебя ветвь материнская зеленью боле

И не склонит над тобой благоуханной листвы.

МНАСАЛК

(III в. до н.э.)

Пожелание крепкого сна (12, 138)

Лозы, боясь, что на западе скроются скоро Плеяды,

Сбросить на землю листву вы захотели теперь.

Сон Антилеона сладкий под вашею сенью продлись же!

Вознаградит он тогда всех нас своей красотой.

НИКАРХ

(I в. н.э.)

Возраст не помеха (5, 38)

Женщиной статной, красивой всегда очаруюсь, Симила.

Возраст, не важно, какой: старая иль молода.

Девушка нежно обнимет, старуха седая в морщинах —

Может, Симила, и та лакомой стать для меня!

Прощание (5, 40)

Матери ты, Филомела, не слушай: тебя коль покину,

Ноги свои унесу за городскую черту.

Зла на меня не держи, припаси для насмешников силы

И постарайся достичь большего, нежели я.

Не позабудь о сноровке: себя прокормить постарайся;

Берег счастливый какой ты обретёшь — напиши.

Пристань удачную выбрав, меня не забудь: если сможешь,

Деньги какие скопив, мне перешли на житьё.

Коли ребёнка ты ждёшь, — без сомненья, рожай, я спокоен:

Сын ведь разыщет отца, станет когда молодым.

Мужская природа (11, 7)

Только свою лишь жену, Харидем, целовать постоянно

Разве кто может, притом с пылом любовным, скажи?

К новым стремятся всегда похожденьям и к новым забавам,

Падки до женщин чужих. Это — в природе мужей.

Состязание тощих (11, 110)

Трое худых состязанье решили устроить недавно:

Кто превзойдёт худобой, им захотелось узнать.

Гермон, скелет, своим удивил величайшим искусством:

С ниткой в руке он пролез через отверстье иглы.

Вышел из щели Демас тогда следом, — вступив в паутину,

Вместе повис с пауком, в сети его попадя.

Крикнул тогда Сосипатр: «Победа за мною! А проигрыш —

Если б кто видел меня: дух лишь остался один!»

В гости к Деметрию (11, 330)

Звал к обеду, Деметрий, вчера, а пришёл я сегодня.

Ты не сердись на меня: лестница так высока! —

Долго по ней поднимался. Быть может, и даже сегодня

Доверху б я не дошёл — хвост мне ослиный помог.

Неба касаешься ты. Когда Зевс Ганимеда похитил,

Мальчика, кажется мне, к этой вершине вознёс!

Трудно отсюда низринуть в Аид тебя будет. Хитёр ты!..

Средство, должно быть, нашёл, как обессмертить себя!

На коротышку (11, 407)

Крошка Менестрат однажды весною на солнышке грелся

И муравьём он едва не был затащен в нору.

Муха, однако, схватила его и помчала с собою.

Так Ганимеда понёс некогда к Зевсу орёл.

Выпав на счастье из лапок мушиных, на землю сорвался

И в паутине повис он на ресницах своих.

НОССИДА

(IV-III вв. до н.э.)

Дар Афродите (6, 275)

Приняла дар Афродита, — вот радость какая! — Самита

Ей посвятила когда сеточку, сняв с головы

Чудо-изделье! И сладкий нектар источает. Богиня

Им умащает сама нежный Адониса стан.

ПАВЕЛ СИЛЕНЦИАРИЙ

(VI в. н.э.)

Глаза-виновники (5, 226)

Долго ль, глаза мои, будете черпать нектар у Эротов,

Пить, не боясь, красоту, чистую, — и допьяна?

Дальше возможного я пробегу и у тихого моря

Влагу Киприде пролью, милостивой, не вина!

Если и там не отвяжется слепень назойливой страсти,

Слёзы холодные пусть вас увлажнят! Навсегда

Вы заслужили достойную кару: ведь ваша провинность,

Что я, несчастный, огонь страшный в себе сохранил.

Оковы Дориды (5, 230)

Из золотистых Дорида кудрей волос вырвала, руки

Им обвязала мои, в битве любовной поймав.

Стал я смеяться: казалось, что путы плутовки Дориды

Сами порвутся собой — шутка! Однако моих

Сил от оков не хватило избавиться. Криком кричал я,

Словно стянули меня медные узы! Теперь

На волоске я вишу, потерявший надежду, несчастный,

По мановенью руки за госпожою тащусь.

Победа Эрота (5, 234)

Твёрдым характером, я, обладая, в юные годы

Пафии страстной закон сладкий отвергнуть умел.

Не достигали тогда меня стрелы Эрота, теперь же

Пред Афродитой склонил голову, ставши седым.

Смейся: сдаюсь! Ведь победы такой над Палладою мудрой

Не принесли бы тебе яблоки и Гесперид.

Виды поцелуев (5, 244)

Звучно целует меня Галатея, Дорида — кусает,

Нежен Демо поцелуй. Чей же волнует сильней?

О поцелуях на слух мы не будем судить. — А вкушая

Дикий Дориды укус, я не противлюсь ему!

Сердце моё, ты ошиблось: Демо когда нежно целует,

Сладкий я чувствую мёд губ её влажных сполна.

Выбрал я их: от природы прекрасны. Пусть в радость придутся

Губы других — никогда я не расстанусь с Демо!

Любовная ссора (5, 248)

Ты осмелела, душа! О предерзкая, тащишь так сильно

Светлые кудри её, не ослабляя ладонь.

Ты осмелела? И жалостный голос, волос беспорядок,

Шеи изящный изгиб дерзость твою не смягчит?

«Тщетно теперь тебе всплёскивать перед собою руками:

Больше твоя ведь рука не прикоснётся к груди!»

Кары такой, я прошу, госпожа, назначать мне не надо.

С радостью большей приму я в наказание меч!

Бесполезная клятва (5, 254)

Клятву, прекрасная девушка, дал я: тебя сторониться,

Целых четырнадцать дней — горе! — не видеть тебя.

Но удержаться не смог, несчастный! Днём завтрашним столько

Света увижу, поверь, сколько не видел за год.

А у богов я прошу одного: чтобы в книге возмездья

Не записали они клятву, которую дал.

Душу мою очаруй красотою своею! Прошу я,

Бич пусть минует меня твой, госпожа, и богов!

Просьба к возлюбленной (5, 264)

Злишься, что стал я седым, что слезиться глаза начинают, —

То наложилась печать наших любовных услад,

Наших обманчивых чувств, приносящих волненье пустое,

Это следы на лице долгих бессонных ночей.

Тело морщинами ранними стало уже покрываться,

Дряблая кожа теперь виснет на шее моей.

Чем разгорается пламя сильнее любовное, тело

Старит тем больше моё бремя гнетущих забот.

Дай мне вкусить наслажденье, меня пожалей ты, и тут же

Кожа разгладится вновь, волосы станут черны!

Трепетные надежды (5, 270)

Розы в венке не нужны, ни к чему тебе пышность наряда

И в драгоценных камнях сеточка на голове.

Краше мужчины ты, и златотканная лента бессильна

Трепет волнистых волос неукротимых унять.

Ярко прекрасный индийский горит гиацинт, и он всё же

Меркнет в сияньи твоих страсти исполненных глаз.

Влажные губы твои, соразмерность грудей медоносных —

С поясом Пафии лишь могут сравнится они.

Чары так губят меня, но томною тешусь надеждой,

Вдруг промелькнувшей в глазах недостижимых твоих.

Преступление Эрота (5, 274)

В недрах души моей, страстной, изнеженной, образ прекрасный

Некогда запечатлел хитрый и наглый Эрот.

Но из себя он исторгнул его неожиданно — прочно

В сердце, однако, моём облик его сохранён.

Помню Аида судьбу, Фаэтона... Жестокий, хочу я,

Чтобы критянин-судья вынес тебе приговор!

Яблоки и страсть (5, 290)

Милая девушка тайно, боясь материнского взгляда

Зоркого, мне принесла яблока розовых два.

С ними украдкой был передан мне, оказалось — о чудо! —

Некий волшебный огонь неугасимой любви.

Бедный, я всё пламенею. Но что за несчастье со мною:

Вместо грудей я в руках яблоки эти держу!..

Предостережение (5, 291)

Милая девушка! Счёл бы за высшую радость увидеть,

Как предо мною слегка грудь обнажаешь свою.

Если же тем ограничишься, несправедливою будешь,

Страсть распалив, — коль не дашь пылкий огонь погасить.

Телефа ранив, Ахилл его вылечил. Милая, знай же:

Раны страшней нанести враг не отважится мне!

Поражение Афродиты (5, 301)

Если и Мероэ дальше уйдёшь, всё равно мне беспечный

Эрос даст крылья — на них в землю ту я полечу;

Дальше уйдёшь той страны, где восходит прекрасная Эос, —

Тысячи стадий бежать буду я вслед за тобой!

Девушка, будь благосклонна, гостинец морской не отвергни —

Это владычица вод, Пафия, дарит тебе:

Грацией ты победила волшебной её, усомнилась

Пафия, видев тебя, в силе своей красоты.

Приношение Анаксагора (6, 71)

Из-за тебя! — от венка много сотен оборванных листьев,

В пьяном разбиты бреду чаши, — всё из-за тебя! —

Кудри, натёртые миррой, стрелой уязвлённого страсти

Анаксагора — лежат эти трофеи в пыли.

В этом виновна Лаида во всём. О несчастный! С юнцами

Много ночей простоял возле дверей он твоих,

Но ты молчала — не слышал приятных твоих обещаний,

Дерзких речей, что могли б радость надежды вселить.

Горе!.. Оставил, ослабленный, эти приметы пирушки

И неприступность твою он проклинает теперь.

ПОСИДИПП

(IV-III вв. до н.э.)

Приготовление к пиру (5, 183)

Пьющих нас четверо, каждый с собою привёл по подружке —

Вряд ли хиосского нам хватит на всех восьмерых!

Мальчик, беги и скажи для начала Аристию, чтобы

Тот половину налил — верные кружечки две...

Даже, мне кажется, больше придётся взять кружек. Беги же!

Вместе в одиннадцать вновь мы соберёмся часов.

РИАН

(III в. до н.э.)

Зад Менекрата (12, 38)

Сладкий елей на тебя, зад, пролили Хариты и Оры!

Видя тебя, ни один спать не способен старик.

Кто тот счастливец, скажи, тот мальчишка, кого ты украсил?

Зад мне ответил тогда: «Имя — Менекрат ему».

Забавы юношей (12, 93)

Сбившись с пути, на кого вы, мальчишки, глаза устремили?

Могут в ловушку попасть взгляды, несущие пыл.

Вот Теодор завлекает юнца, его тело — свидетель

Лучшей для жизни поры и непорочно ещё!

Вот дорогого Филорекса уд... хоть и мал он, однако

Пышно когда расцветёт, даром Харит нарекут.

Если Лептина увидишь — ни с кем не захочется больше.

И не отступит юнец, крепким как сталь... увлечён, —

Вмиг за желанным умчится, глазами сверкая, безумный,

Страстью объятый, горя неумолимым огнём!

Юной я поросли счастья желаю, прекрасной. Забавы

Пусть не прервутся, когда старость седая придёт!

РУФИН

(I в. н.э.)

Философия любви (5, 12)

Тело омывши, Продика, наденем венки и пригубим

Чистое наше вино, полные кубки подняв!

Коротки радости жизни, и всё, что от них нам осталось,

Старость отнимет, за ней следом пожалует смерть...

Поцелуй Европы (5, 14)

Если Европа к губам моим только приблизится или

Уст лишь коснётся слегка — сладок её поцелуй...

Если губами не только коснётся, а страстно прижмётся, —

Душу мою из глубин самых исторгнет она!

Предпочтение рабыне (5, 18)

Лучше с рабыней-служанкой сойтись, чем с её госпожою:

Знатную надо ловить — радость какая нам в том?

Гордость в осанке видна, аромат испускает их кожа,

Но разве могут они сделать счастливыми нас!

Нежны рабыни, их тело приятно, готово их ложе —

Сладости можно вкусить, не потеряв головы.

Пирр, сын Ахилла, — пример: Андромаху, служанку, любивший,

Он супругу свою, Гермиону презрел!

Измена принципам (5, 19)

Юношелюбом был, стану теперь женолюбом — придётся

Возле трещоток, зеркал время теперь коротать.

Кожу мальчишек, подарок природы, увы! променял я

На многослойность белил и на сиянье румян.

На Эриманфе лесистом пускай же резвятся дельфины,

А быстроногий олень в волнах пасётся седых!

Любовное рабство (5, 22)

Сладкий Эрот, Боопида, твоим меня сделал слугою.

Стал подъярёмным быком бурных любовных страстей

Без принужденья, по воле своей принял полное рабство:

Я не имею пока в горькой свободе нужды.

Тихая старость придёт, голова сединой убелится...

Лишь бы не сглазил никто эти надежды мои!

Приход старости (5, 27)

Делась куда красота твоя, чары и нежность, Мелисса?

Милое личико где, прежде знакомое всем?

Вид где надменный, изящная шея высокая, брови,

Ноги в браслетах златых, гордая поступь твоя?

Волосы редки теперь, стали жёсткими, ноги — сухими.

Вот он, распутниц удел, любящих в роскоши жить!

Розы и шипы (5, 28)

«Здравствуй», — теперь говоришь. Как с лица красота вся исчезла,

Прежде с которой едва мрамор сравнится бы смог?

Вижу, что льнёшь ты ко мне! — Когда кудрей не стало, что раньше

Вились так пышно вокруг шеи высокой твоей?

Не приближайся теперь ты ко мне, на пути не встречайся!

Нет! Мне не надо шипов вместо прекраснейших роз.

Выбор судьи (5, 35)

Голые три предо мною, судьёй, распластались подружки,

Чтобы узнать, чей же зад более нравится мне!

Как от улыбок, один был весь в ямочках круглых и нежных,

Словно прекрасный цветок белым бутоном блистал.

Тело второй белоснежное было, с румянцем не меньшим,

Чем краски роз полевых, ранней зардевших весной.

Мерно другая покачивать бёдрами всё принималась,

Словно морская волна, переходящая в рябь.

Если б нашёлся судья, и ценитель богинь бы увидел

Девушек этих, не смог ни на кого б он смотреть!

Арбитр (5, 36)

В спор Родоклея, Мелита, Родопа вступили однажды:

Чья драгоценность милей, что от природы дана.

В судьи избрали меня и предстали, одежды все скинув:

Будто богини стоят и излучают нектар!

Тайное место Родопы блистало красою своею,

Словно раскрытый бутон розы при ветре большом...

(пропуск в рукописи)

У Родоклеи оно как изящный кристалл! Я сказал бы:

Храмовой статуи часть, дивной, — творенье резца!

Зная, какие Парис, сделав выбор, познал испытанья:

«Этим богиням, — шептал, — трём отдаю я венки!»

Золотая середина (5, 37)

Толстую не обнимай и к тощей не прикасайся,

Между обеими ты среднее что-то ищи.

Плоти ведь много в одной, у другой недостаток того же.

Малого ты не желай, но и избытка беги.

Изменнице (5, 43)

Кто за дверь голою выбросил, в доме любовника встретив? —

Пифагореец! Тебе верность хранил до конца.

Плачешь, девчонка, лицо раздирать начинаешь руками,

Возле дверей наглеца мёрзнешь от холода ты!

Девочка, плакать зачем? Вытри слёзы. Найдём мы другого:

Пальцем не тронет ничуть он за измену твою.

Усталость от любви (5, 47)

Сколько, Талейла, тебя обнимал я ночною порою;

В страстных безумствах любви ты насыщала меня.

Ну, а теперь, когда вновь, обнажённая, нежно целуешь,

Тело слабеет моё и призывает ко сну.

Что же случилось, о сердце, с тобою? — Проснись! Неустанным

Будь — и тогда обретёшь высшее счастье любви.

Красота и старость (5, 48)

Щёки так нежны твои, так прекрасен твой взгляд лучезарный!

Разве сравнится бутон с пурпуром трепетных губ?

С мрамором схожи упругие груди и белая шея,

Ярче сверкают твои ноги Фетиды самой.

Если и в кудрях нежданно появятся белые пряди,

Взгляд мой тогда пробежит мимо седых стебельков.

Купающаяся красавица (5, 60)

Сереброногая дева в воде, у неё налитые

Груди. Подобны они яблочкам, сладким, златым!

Непроизвольно округлые бёдра трепещут красотки,

Телом колеблет слегка, словно волна на воде.

Хочет рукою прикрыть возвышенье — Эврот, назову я, —

Но не Эврот целиком... то, что удастся прикрыть!

Приглашение (5, 61)

С черноглазой Филиппою в колышки как-то играя,

Расхохотавшись, сказал, нежно взглянув на неё:

«Бросил двенадцать я колышков. Завтрашним утром придёшь коль,

Бросить двенадцать ещё или поболе смогу!»

Утром явилась ко мне... Не сдержавшись от смеха, сказал ей:

«Думал, Филиппа, придёшь этой же ночью уже!»

Девушке-подростку (5, 62)

Время цветенья придёт к тебе, девушка, ждать уж недолго.

Более нежной поры знаки однако хранишь.

Пусть вечно юные помнят Хариты тебя, не исчезнет

С розовых яблочек-щёк прелесть улыбки твоей!

Богоподобную девушку воспламени, моё сердце!

Я на ресничках её вижу: расцвет настаёт.

От ворот поворот (5, 66)

С Продикой встретился наедине — упустил бы я случай?

К ножкам прижавшись её, к ней обратился «Спаси!

На волоске я теперь, раб твой верный, от гибели — сжалься!

Жизни дыханье верни, коль покидает оно!»

Слушая, слёзы она проливала... затем, их смахнувши,

Нежной рукою своей мне показала на дверь.

Дилемма (5, 75)

Да, Амеона, соседка моя, Афродите подобна,

В сердце моём разожгла пламя безумной любви!

Стала меня завлекать! Как представился случай, решился...

Краской пошла. Что затем? — Сладость вкусили сполна.

Много трудов положил. Родила — я недавно прослышал.

Что же мне делать? Бежать? В доме остаться своём?

Ушедшая красота (5, 76)

Нежною кожей она восхищала, бровями и грудью,

Прядями лёгких волос, стройностью тела и ног.

Всё изменили года, наступила гнетущая старость —

Не увидать и во сне прежней теперь красоты!

Кудри фальшивы её, а лицо испещрили морщины.

У обезьяны и той в старости краше лицо.

«Холодная» Мелисса (5, 87)

«Я не люблю», — утверждает Мелисса, но тело кричит, что

Стрелы пронзили его; весь истощился колчан.

Дышит неровно Мелисса, порывист в волнении голос,

Взгляд отвлечённый, глаза впалыми стали теперь.

Ради Киферы, увенчанной матери вашей, Эроты,

Воспламените её, чтобы сказала: «Горю!»

В ожидании близости (5, 103)

Продика, сколько ещё мне придётся рыдать пред тобою

И безуспешно просить, слова не слыша в ответ?

Пряди седые, смотрю, уже ниспадают на плечи.

Скоро отдашься и мне: был ведь с Гекубой Приам!

СКИФИН

(I в. до н.э.)

Страсть к Илису (12, 22)

Что претерпеть мне пришлось в страстной схватке, когда вдруг однажды

Созданный весь для любви, дом навестил мой — Илис.

Лет он шестнадцати — время теперь для услад всевозможных,

Место в которых всегда светлая радость займёт.

Нежно он так говорил, как желанны сладчайшие губы!

Он образец красоты и безупречен во всём.

Что пережил я в ту ночь — не поведать! Увидеть то надо!

Часто бессонный лежу, страсть услаждая рукой.

СТАТИЛИЙ ФЛАКК

Мой светильник (5, 5)

Флакком я отдан, светильник серебряный, Напе неверной —

Спутник бессменный ночных с ней проведённых часов.

Вот у кровати её я теперь угасаю и вижу

Мерзость любовных утех клятвопреступницы той.

Тяжкие думы гнетут и без сна тебя, Флакк, оставляют.

Я далеко от тебя — таю же вместе с тобой!

СТРАТОН

(II в. до н.э.)

Философия жизни (11, 19)

Пей же теперь, Дамократ, и люби! Не всегда удаётся

Бражничать им, не всегда в обществе мальчиков быть!

Головы наши украсим венками, елеем натёршись,

Прежде чем этот обряд нам на могиле свершат.

Кости теперь пусть вино поглощает, коль жив, а по смерти

Моет их пусть хоть второй Девкалионов потоп!

Вступление к 12-й книге Палатинской антологии (12, 1)

«Зевс — начало всего!» — так однажды Арат нам поведал.

Музы, сегодня с меня снят груз гнетущих забот!..

Если же юноши нравятся мне и любовная нега,

То с геликонскими что Музами делать тогда?

Прочь грустные песни (12, 2)

Песен не ждите моих о страданьях Ниобы, Медеи,

Будет забыт и Приам с жертвою у алтаря,

Итиса не воспою я в чертогах и пташку на ветвях:

Много ведь раз в старину песен слагалось в их честь.

Сладкого Эроса, Бромия вспомню, Харит беззаботных:

Грусть никогда на челе вы не увидите их!

Разновидности членов (12, 3)

Три, Диодор, вида членов у мальчиков есть, из них каждый

Носит названье своё. Знай же об этом и ты:

Если не тронут ещё, называется словом он «лалу»,

При становлении он словом «коко» наречён,

«Ящерицей» называется тот, что тревожим руками, —

Этим же словом и твой следует, мальчик, назвать.

Возраст богов (12, 4)

Я наслаждался с двенадцатилетним мальчонкой. Тринадцать

Лет наступило ему — он вожделеннее стал.

Годом позднее пришёл ещё более сладостный возраст,

И привлекательней всех был он пятнадцати лет.

Шестнадцать лет — это возраст богов, а семнадцатилетний

Юноша не для меня: создан для Зевса лишь он.

Если тебе и постарше милей — то уже не забава:

Время настало, и долг твой — за него отвечать.

Вкусы партнера (12, 5)

Нравятся мне белокожие, смуглые также приятны,

Золото-жёлтый любим, к тёмным питаю я страсть.

Мне светлоокий не чужд, и теряю рассудок мгновенно,

Если меня ослепит чёрных сияние глаз.

Презрение к женскому полу (12, 7)

Девушек скверны объятья, затейливы их поцелуи,

Сладостнейший аромат не источают тела,

Речи нескромны, бесстыдны и грубы у них, а во взгляде

Ложь прочитаешь всегда, неучи, глупые все!

Холодны задом они, и — что самое худшее — места

Ты не найдёшь, где рука нежно могла бы блуждать.

Торговец венками (12, 8)

Лавку цветочную, я, проходя, увидал, как мальчишка

Ловко сплетает венки из ароматных цветов.

Я обомлел, шаг замедлил, сказал, успокоившись: «Мальчик,

Цену назначь мне свою: твой бы веночек... купил».

Он покраснел, словно роза, потупясь смущённо, ответил:

«Прочь убирайся скорей, чтоб не увидел отец!»

Всё же венки я купил просто так, для предлога, а дома

Ими богов увенчал я, о мальчонке молясь.

Женитьба не помеха (12, 9)

Ты, Диодор, так красив, так созрел для любовной услады!..

Если и женишься ты, я не покину тебя!

Моё богатство (12, 10)

Только появится первый пушок над губой, еле зримый,

И на твой лоб упадут пряди златистых волос —

Я не покину тебя, мой любимый. Красу составляют

Волосы и борода — это богатство моё!

Неудача (12, 11)

Ночью Филострат меня навестил, но не смог с ним развлечься:

Он так старался и зря — можно ль такое сказать?

Больше, наверно, ко мне не придёт, мой желанный... Пусть сбросит

С башни меня: стану я Астианактом теперь!

Неприступный юноша (12, 12)

Первый пушок покрывает красавца, но Ладон влюблённым

Не уступает ничуть — как Немесида спешит!

Эпизод в бане (12, 15)

Если в купальне ужалила жаром скамья зад Графика,

Что ж я тогда претерпел? — Крепче мой дерева стал!

Поцелуй юноши (12, 16)

Не убегай от любви, о Филократ! Сам Эрос способен

Сердце моё растопить неугасимым огнём —

Лучше отверзни уста для моих поцелуев! С годами

Милость подобную ты будешь просить у других.

Пора любви настала (12, 21)

Сколь ещё долго украдкой мы будем с тобой целоваться,

Тайные знаки любви взором друг другу дарить?

Сколь ещё тешиться долго одними словами придётся,

Изо дня в день промедлять в том, что уже решено?

Только напрасно мы время прекрасное тратим с тобою:

Речи пустые должна в дело любовь превратить.

Призыв к Диону (12, 175)

К сверстникам зависти нет, увлечённым младыми рабами,

Женоподобный к тому ж кравчий тебе ни к чему.

Кто устоит перед страстью и кто от вина не пьянеет?

Юношей кто красоту взглядом своим обойдёт?

Нравятся людям такие забавы. Тебе коль противны,

То отправляйся туда, где нет вина и любви, —

В край, где Тиресий и Тантал терзаются в страшных мученьях:

Первый не видит ни зги, видит одно лишь другой.

Стыдливый юноша (12, 176)

Так почему же, Менипп, облачён ты до самых лодыжек?

Раньше одежда твоя не покрывала колен.

Голову ты почему опустил и меня избегаешь?

Знаю, что хочешь прикрыть! «Здесь я!» — таков уговор.

Ночные грёзы (12, 177)

Вечер настал. Пожелали друг другу мы ночи спокойной.

Ласки его были сном?.. Явью?.. Не помню теперь.

В памяти ведь всё ясней и яснее всплывает другое...

Вспомнил, о чём он просил, что говорил я в ответ!

Нет, не уверен... Меня полюбил ли он? Коль это правда,

Богом я стал. Почему ж я на земле остаюсь?

Силы восстановятся (12, 178)

Воспламенял меня Тевдис, блистая средь юношей милых.

Он словно солнце: встаёт, чтоб на закате упасть.

Я и теперь весь в огне, когда мгла на него опустилась.

Солнце не станет другим, если и пало оно!

Приобщение к любви (12, 179)

Зевс, я поклялся тебе: никому никогда не признаюсь,

Даже себе самому, чем меня Тевдис привлёк.

Но в ликованьи своём моё сердце, парившее в небе,

Больше не может уже радость пришедшую скрыть.

Зевс-отец, о, прости же меня, признаюсь: был моим он,

В первый раз в жизни своей высшее счастье познал!

Любовный пыл (12, 180)

Жарко мне, юноша, и без того. Перестань опахалом

Тонким своим развевать возле одежды моей!

Жар остаётся во мне: от вина он теперь не проходит,

И опахало твоё страсть разжигает сильней.

Холодный поцелуй (12, 183)

Радость какая мне, Гелиодор, от твоих поцелуев,

Если бесстрастье твоё чувствую я на устах,

Если холодный твой рот не спешит разомкнуться? Из воска

Так изваянье твоё в доме целует меня.

Доступный Менедем (12, 184)

В хитростях нет и нужды, чтоб увлечь за собой Менедема.

Только мигни — он и сам скажет: «Веди же меня!»

Не церемонясь, обгонит того, кто вперёд оторвался.

В том и отличье стремнин от неподвижных канав!

Юноши-гордецы (12, 185)

Этих юнцов-гордецов, облачённых в тончайшие ткани

С пурпуром, нам не дано ни приманить, ни увлечь.

Фигам созревшим подобны, растущим на горных отрогах:

Корм неизменный ворон, Дифил, и коршунов снедь!

Высокомерный друг (12, 186)

Ментор, как долго, мой друг, на меня ещё ты так надменно

Будешь смотреть, свысока, даже «привет» не сказав.

Словно ты думаешь вечность прожить, молодым оставаясь,

Или всю жизнь проводить в играх военных досуг.

Смерть и тебя навестит, и щетина, и муки болезней!

Знай: очень мало друзей, верных, осталось тебе.

Любовное мщение (12, 188)

Если мои поцелуи приносят тебе огорченье,

Ты отомсти мне за них — крепко меня поцелуй!

Увенчанный венком (12, 189)

Из одних роз кто украсил венком тебя, милый? Счастливец!

Если отец твой, то он вкуса тогда не лишён.

Обращение к Зевсу (12, 194)

Мальчиков милых Зевес похищает, на небо возносит,

Чтобы сладчайший нектар преподносили ему.

Вот и Агриппа, красавец, на крыльях орлиных Зевесом

Был унесён от меня в царство блаженных богов.

Зевс, о владыка вселенной, воззри, я прошу, на красавца:

Может сравниться лишь с ним Фракии сын — Дарданид!

Плата возрастает (12, 239)

Пять просишь драхм — дам я десять, а скоро потребуешь двадцать.

Рада Даная сама б злату такому была!

ФАНИЙ

(III в. до н.э.)

Обращение к юноше (12, 31)

Памфил, Фемидой клянусь, этой чашей с вином, от которой

Пьян я, немного дано времени нам для любви.

Нежный пушок твои щёки и бёдра уже покрывает,

К новым неистовствам страсть необратимо ведёт.

Если в тебе сохранилась хоть искорка чувства, иди же

И не скупись на него: случай — любови залог!

ФИЛИПП ФЕССАЛОНИКСКИЙ

(I в. н.э.)

Разбитый сосуд (9, 232)

Горлышком был я сосуда певучего прочного прежде

И услаждал животы Вакхом нежнейшим людей.

Ну, а теперь я, разбитый, лежу как надёжный хранитель

Вьющихся лоз молодых возле прекрасных жилищ.

Служим всегда тебе, Вакх, и умеем надёжно и верно

Старых людей ублажать, юность насытить сполна.

Оживший платан (9, 247)

Ветры ужасные Нота платан, меня, с корнем однажды

Вырвали и на земле я распластавшись лежал.

Смоченный Вакхом, однако, я снова поднялся, Зевес сам

Наисладчайшую льёт влагу и в хлад и в жару.

Гибели я избежал! Одного лишь Лиэя напившись,

Твёрже стою на ногах многих склонённых к земле.

ФИЛОДЕМ

(I в. до н.э.)

На стареющую гетеру (5, 13)

Лет шестьдесят прожила уже целых на свете Харито,

Но сохранила она тёмные волны волос.

Груди тугие её привлекательность не потеряли —

Пояс не может придать большей изящности им.

Кожа не знает морщин, соблазном исполнено тело.

Сколько же радостей нам может доставить оно!

Все, кто в любви знает толк, не страшится безумной услады, —

Мигом бегите сюда: возраст не знает помех!

Любовь и страх (5, 25)

Сколько, бывало, я раз возлежал на груди у Кидиллы,

Страх отогнав, приходил днём иль с вечерней звездой.

Знаю, что путь мой лежит по кремнистой, опасной дороге.

Знаю: несчастье навлечь могут проделки мои —

Польза какая от этого? Храбрый, влекомый Эротом,

Страха не знает ничуть, даже когда и заснул.

Прошлое и настоящее (5, 112)

Да, я любил, — а кто нет? — пировал! Кто не знает сих таинств?

Стал я безумным с тех пор!.. Кто виноват? Разве бог?

Пусть убирается он! Седина вот уже настигает —

Вестница зрелой поры — чёрные кудри мои.

Создано время то было для шуток — и как забавлялся!

Годы прошли: я займусь делом серьёзным теперь.

Застигнутая дождём (5, 120)

К милому я среди ночи украдкой пришла повидаться

И всю до нитки меня дождь проливной промочил, —

С тем и пришла разве только, чтоб время занять болтовнёю...

Нет, наступила пора неугасимой любви!

Бессильный любовник (5, 306)

Плачешь и шепчешь, стеная, томленьем любовным объятый,

Льнёшь вожделенно ко мне, страстно целуешь меня!

Так поступает влюблённый. При слове: «Ложусь я, безумный!» —

Сила любовная вмиг вся покидает тебя.

Страсть к Ксантиппе (11, 41)

Тридцать восьмой год живу я на свете, страниц же немало

Вырвано было уже из книги жизни моей.

И седина вот уже у меня показалась, Ксантиппа,

Предупреждает она: ты жизнь разумно построй.

Мне же так хочется петь и болтать, веселиться с друзьями,

Неугасимо горит в сердце влюблённом огонь.

Вы, моей страсти владычицы, Музы, последнюю букву

Ставьте скорее: влюблён буду в последний я раз!

Трудный выбор (12, 173)

Сердце пронзили Демо мне и Термион! Первая — шлюха,

Термион дева — она таинств не знает любви.

Первой касаюсь, второй же — не смею. Клянусь Афродитой,

Больше кто мне по душе, я затрудняюсь сказать.

Я произнёс бы «Демо», девой будь она, но не прельщаюсь

Тем, что доступно. Люблю свято хранимую честь!

ФИЛОН

(I в. н.э.)

Старость и ум (11, 419)

Коль седина в сочетаньи с умом — уваженья достойна,

Нет если с нею ума — старости только позор.

ЭРАТОСФЕН СХОЛАСТИК

(VI в. н.э.)

Недвусмысленное предложение (5, 242)

Я побледнел, как увидел Мелиту: ведь шла она вместе

С мужем. В волненье придя, слово такое сказал:

«Можно ль калитки твоей перекладину приподниму я,

Двери двустворчатой я освобожу свой штырёк,

Через преддверье твоё проникну ко влажному входу,

Кончик ключа своего внутрь замочка вложив?»

Бросив косой взгляд на мужа, она, рассмеявшись, сказала:

«Если к двери подойдёшь, станешь добычей собак!»

Любовь к женщинам (5, 277)

Льнут пусть к мужчинам другие. Я женщин извечный поклонник:

Дольше ведь в сердце своём чувство любви берегут!

Не по душе молодёжь мне, противна она, ненавистна.

Быстрорастущую я бороду разве стерплю?

ЮЛИАН ЕГИПЕТСКИЙ

(VI в. н.э.)

Снисходительное наказание (5, 298)

Высокомерной Марии, желанной моей покарай же

Гордость, упрямство её, Дике, царица, прошу!

Смертью?.. К чему, госпожа! Пусть, напротив, познает седины.

К телу сухому тогда годы прибавят морщин,

Слёзы венчать будут старость, былая краса потускнеет.

Нрав горделивый её станет причиной тому.

ЮЛИЙ ЛЕОНИД

Вопрос к Зевсу (12, 20)

Снова Зевес на пиру веселится среди эфиопов,

Снова дождём золотым в спальню к Данае спешит.

Странно другое: узрев Перинадра, красавца на небо

Он не унёс. Может, бог стал равнодушен к юнцам?

НЕИЗВЕСТНЫЕ ПОЭТЫ

Бескорыстие Стенелаиды (5, 2)

Стенелаида огнём города за немалую плату

Может любовным своим с лёгкостью испепелить.

Целую ночь уже дрёму теперь от меня отгоняет,

Вплоть до утра, не беря злата, ласкает меня.

Признание в любви (5, 26)

Вижу ли я столь блестящие чёрные кудри, царица,

Или, напротив, твои русые волосы зрю —

В случае том и другом ты красою сияешь всё той же!

Будь у тебя седина — в ней обитал бы Эрот.

Два вида любви (5, 65)

Образ орла принял Зевс, представ пред красой Ганимеда,

Мать же Елены увлёк, в лебедя, он, превратясь.

Но совместимы ль утехи? Другим — и другое послаще.

Одновременно люблю то и другое и я!

К кифареду (5, 99)

О кифаред, как хотел бы, чтоб ты мне сыграл на кифаре,

Бил бы по крайней струне, среднюю же расслаблял.

Страсть к банщице (5, 82)

Банщица пышная, так горячо тобой ванна нагрета!

Даже одежды не сняв, я ощущаю огонь.

Раб Эрота (5, 100)

Если меня упрекают, что я, как прислужник Эрота,

С взором горящим мечусь, словно за дичью в полях,

Знают пускай, что и Зевс, и Аид, и морей повелитель

Были рабами всегда неутолимых страстей.

Разве деянья бессмертных примером не служат для смертных?

Зная проделки богов, можно винить ли меня?

Неожиданный диалог (5, 101)

«Девушка, здравствуй». — «Привет!» — «Впереди кто идёт?» — «А тебе что?» —

«Я неспроста говорю». — «Это моя госпожа». —

«Есть ли надежда?» — «Что надо?» — «Одной только ночи». — «А деньги?» —

«Золото дам!» — «Хорошо». — «Вот оно». — «Нет, не пойдёт».

К бутылке (5, 135)

С длинной шеей, изящноокруглая, ладнолитая,

Льющая влагу сполна с шумом из сомкнутых уст,

Жрица весёлая муз, Афродиты и буйного Вакха,

Смехом дарящая нас, ключница общих пиров, —

Если я трезв, отчего ты мне кажешься пьяной, а пьян я,

Трезвою выглядишь?.. Ты дружбе застольной вредишь!

Неуступчивая (5, 304)

Был виноград когда зелен, ты мне отвечала отказом.

Зрелым стал — мимо прошла! Дай мне теперь хоть изюм!

Дары Дионису (6, 172)

Перед чертогом твоим Порфиридой из Книда, Дионис,

Этот положен венок, остроконечный двойной

Тирс и браслет — украшение ног. Она с ними кружилась

В танце неистовом, в храм твой приходила когда,

Шкуру оленя набросив на грудь: «Дар расскажет, Дионис,

Как я прекрасна была в пляске безумной своей!»

Обещание пьяницы (6, 291)

Вакховой чаши подруга, слегла Вакхилида однажды,

Стала Деметре она вот что тогда говорить:

«Если останусь жива и горячка отпустит, я буду,

Солнце пока не взойдёт в тысячный на небе раз,

Пить ключевую лишь воду, вина не пригублю ни капли!»

Легче ей стало когда, вот как схитрила она:

В руку плетёное сито взяла и сквозь частые дырки

Солнце узрела одно сотни и тысячи раз!

К путнику (7, 28)

Путник, сверши возлиянье у Анакреона могилы,

Мимо неё проходя: выпить всегда был не прочь!

Пламенная страсть (9, 15)

Милый, ты ищешь огня, чтобы этот светильник прекрасный

Ночью желанною вновь воспламениться бы смог.

Сердце горит у меня! Подойди и возьми это пламя:

Душу сжигает оно, ярким сияя огнём!

Жертвы Эрота (9, 157)

Богом назвать кто Эрота решился? Какой же приносит

Бог нам несчастье, людей кровь проливает, смеясь?

Разве в руке он меч острый не держит? Взгляни же на эти

Шкуры поверженных жертв, богом свершённых убийств.

Мать вместе с сыном убиты, убитый лежал на телах их:

Он в наказанье забит насмерть каменьями был...

И не Аид виноват, не Арей, то Эрота проделки:

Так развлекаться привык этот мальчишка — Эрот!..

Завет пьяницы (11, 8)

Мирром, венками, костров возжиганьем не может прельститься

Каменный памятник мой — только напрасный расход!

Лучше с живым ты сверши возлиянье: вином орошая,

Прах превратишь ты мой в грязь — пить не придётся тогда!

Радости жизни (11, 56)

Пей, веселись, ведь неведомо людям, что завтра случится!

Жизнь — проживай! Не спеши, не утруждай же себя!

Радостью полон будь, ею делись и с другими, коль сможешь,

Ешь, размышляй о судьбе: смерть или жизнь — всё одно!

Жизнь человека — мгновенье, обгонишь — твоей она будет.

Всё без остатка возьмут люди, когда ты умрёшь.

На длинноносого (11, 203)

Кастора нос — как кирка, если землю копать, а при храпе

Нос — как труба у него, серп для срезанья плодов,

Якорь на судне и плуг, для посева готовящий почву,

Удочка для рыбака, вилка, чтоб мясо вкушать,

Клещи для строящих судно и нож земледельца садовый,

Крюк для дверей и топор, нужный для плотницких дел.

Носом таким обладая, удобным для всякой работы,

Кастор, считай, получил важный для дел инструмент!

То же (11, 268)

Нос такой длинный у Прокла, что он не способен рукою

Высморкнуть толком его: нос ведь длиннее руки.

А при чиханьи о помощи даже не просит он Зевса:

Носа не слышит, ведь он слишком далёк от ушей!

На вора (11, 426)

Много при имени букв у тебя. Укради их — и быстро

Подлинным именем ты будешь тогда наречён!

Признание старика (11, 3)

Жизнь всю сокровища множить стремился, подобным быть Крезу,

Азии славной царю, полной несметных богатств!

Гробовщика Никанора мне стоит теперь лишь увидеть,

Только представить, кого ждут Никанора гробы, —

Пью из сосудов, наполненных хмелем, муку окропляю,

Азию жажду продать за благовонья, венки!..

Жизнеутверждение

Вовремя всё расцвело, виноградные гроздья созрели;

Ветки клонятся к земле, вдосталь у коз молока;

Мёд золотистый из ульев пчелиных уже вытекает;

Птицы щебечут и рад камень холодной воде;

Вымя тяжёлое чудом не рвётся; не зная покоя,

Скачут ягнята; в тени рощи, деревья стоят;

Звонко цикады трещат и щегол так поёт голосисто.

Пой же и ты, Иоанн, сколько бы ты ни страдал!

СПРАВОЧНЫЙ СПИСОК МИФОЛОГИЧЕСКИХ, ИСТОРИЧЕСКИХ ИМЁН И ГЕОГРАФИЧЕСКИХ НАЗВАНИЙ

Адонис — сирийское и финикийское божество плодородия, умирающей и возрождающейся природы, культ которого получил распространение в Древней Греции в VI в. до н.э. Существует миф о воскресении прекрасного юноши Адониса, убитого на охоте; по воле Зевса он, будучи возлюбленным Афродиты и Персефоны, проводит одну половину года на земле, а другую - в подземном царстве. Культ Адониса был популярен преимущественно среди женщин.

Аид — мрачный правитель подземного царства, брат Зевса, супруг похищенной им Персефоны.

Аммон (Амон) — египетский бог-создатель и бог плодородия, почитавшийся как высший во II-ом тыс. до н.э. в Фивах Египетских — крупнейшем центре его культа; впоследствии верховный бог Египта, отождествлявшийся в Древней Греции с Зевсом. Изображался человеком с головой гуся или барана.

Анакреон (Анакреонт) — поэт-лирик, живший в сер. VI в. до н.э., родом из Теоса (М. Азия). Воспевал мирские наслаждения, вино, пиры, любовь к мальчикам; с его именем связана многовековая стихотворная традиция, получившая название анакреонтической поэзии.

Анаксагор (ок. 500-428 гг. до н.э.) — известный натурфилософ, родом из Клазомен (М. Азия), происходил из знатной и богатой семьи, ученик Анаксимена. Согласно свидетельствам, входил в окружение Каллия и Перикла. Учение Анаксагора о небесных телах, в частности о солнце, названном им «раскаленной глыбой», попытки дать естественнонаучное объяснение природным явлениям вызвали недовольство афинян, которые поклонялись солнцу как богу, что косвенно привело к судебному процессу над атеистически мыслящим ученым и изгнанию его в Лампсак. Сохранились отрывки из труда Анаксагора «О природе».

Андромаха — мифологический персонаж, супруга троянца Гектора. Общеизвестны сцены расставания её с Гектором, уходящим на сражение, оплакивания ею смерти мужа, которые находим в «Илиаде» Гомера.

Арат (ок. 310-245 гг. до н.э.) — древнегреческий писатель, родом из Солы (Киликия), живший при дворах в Афинах, Македонии и Сирии. Сохранилась поэма Арата «Небесные явления», в которой сухое изложение астрономических знаний того времени перемежается с красочными мифами. Это знаменитое произведение эллинистической литературы неоднократно переводилось римлянами и использовалось в учебных целях.

Арей (Арес) — бог войны, сын Зевса и Геры. Согласно мифу, полюбив Арея, Афродита изменила своему супругу, Гефесту, и родила Эрота.

Артемида — богиня, дочь Зевса и Лето, сестра-близнец Аполлона, в образе которой нашли выражение древнейшие культовые традиции. Считалась богиней луны и приравнивалась к Селене, тогда как Аполлон отождествлялся с богом солнца. Почиталась как богиня охоты, растительности, плодородия, целомудрия, охранительница стад, покровительница супружества и деторождения. Свиту Артемиды составляли нимфы.

Астианакт — сын Гектора и Андромахи. Как было предсказано, должен был отомстить за поражение Трои, поэтому греки сбросили его с крепостной стены.

Афина — вечно девственная воинственная богиня, появившаяся на свет из головы Зевса, покровительница афинского народа (культовый храм в Афинах — Парфенон). Изображалась с мечом, копьём, в шлеме и эгиде. Афина почиталась как богиня мудрости, войны и мира, как покровительница ремесел.

Афродита — богиня любви и красоты. Согласно Гесиоду, родилась из морской пены, откуда прозвище — Анадиомена. Как божество была заимствована из ближневосточных культов. При храмах Афродиты в Коринфе и близ сицилийской горы Эрикс существовала проституция рабынь. Известны прозвища Афродиты, данные по названию мест расположения наиболее значительных центров этого культа: Киприда (о.Кипр), Киферея (о.Кифера), Эрикина (г.Эрикс).

Ахилл (Ахиллес) — один из главных персонажей «Илиады» Гомера, сын Пелея и Фетиды, воспитанный кентавром Хироном, герой, без участия которого, как было предсказано, не могла быть завоёвана Троя. Фетида, желая обессмертить сына, искупала его в водах священного Стикса, и только неомытая пята Ахилла, за которую его держала мать, оставалась уязвимой — в нее воин и был поражен стрелой Париса, направленной Аполлоном.

Бахус — см. Дионис.

Беллерофонт — мифический герой, сын царя Главка, укротивший коня Пегаса, с помощью которого победил Химеру, амазонок, ликийских воинов и попытался вознестись на Олимп, но был низвергнут Зевсом на землю.

Бромий — см. Дионис.

Вакх — см. Дионис.

Ганимед — прекраснейший юноша, сын царя Троса (Троя), унесённый орлом на Олимп и ставший возлюбленным Зевса.

Гекуба — пленная троянская царица, жена легендарного Приама, мать девственной пророчицы Кассандры, Париса, Гектора, пережившая смерть всех своих близких при падении Трои, ставшая рабыней у Одиссея и впоследствии превращенная в собаку.

Геликон — горы в Западной Беотии, считавшиеся обиталищим муз.

Гера — верховная древнегреческая богиня, дочь Кроноса и Реи, сестра и жена Зевса. Гера почиталась как богиня женщин, покровительница брака и родов.

Геракл — сын Зевса и Алкмены, популярнейший мифический герой, сожжённый на костре на горе Эта и вознесенный на Олимп в качестве бога. В Древней Греции славился как покровитель здоровья, атлетизма, был олицетворением физического совершенства, силы, отваги, культуры, доброты, в его честь устраивались игры и праздники; в Риме считался также богом торговли. В припадке безумия, насланном Герой, которая с детства преследовала Геракла, он убивает свою жену, Мегару, и детей. В наказанье он должен совершить двенадцать опасных подвигов, которые приносят ему бессмертие. Славился любострастием и диким темпераментом.

Геспериды — три или четыре дочери Никты (Ночи) или Атланта, жившие за Океаном и охранявшие вместе с никогда не засыпающим драконом Ладоном золотые яблоки, подаренные Геей Гере к свадьбе с Зевсом. С помощью Атланта Геракл убил дракона и завладел яблоками Гесперид.

Гефест — бог земного огня, покровитель кузнецов и ремесленников, сын Зевса и Геры. Согласно мифам, был сброшен Зевсом с Олимпа на о.Лемнос, поэтому изображался хромым. Гефест изготовил в своей кузнице первую женщину, Пандору, посланную на землю в наказанье людям за кражу Прометеем огня.

Гименей — бог брачных уз, сын Диониса и Афродиты или Аполлона и одной из муз; также свадебная песня, обычно исполнявшаяся хором.

Гомер — легендарный поэт классической древности. Сведения античных биографов, полные домыслов, по разному определяют время жизни (XII-VII вв. до н.э.), место рождения Гомера (знаменитое двустишье о «семи городах», считавшихся его родиной), авторство ряда эпических поэм и других произведений, приписывавшихся Гомеру; предания указывают на божественное происхождение поэта, он изображался слепым стариком и т.д. «Гомеровский вопрос» возник с зарождением исторической критики — уже в VI в. до н.э. Предположительно родом из Смирны (М. Азия) или с о.Хиос, жил примерно в VIII в. до н.э.

Горы (Оры) — три дочери (Фалло, Ауксо, Карпо) Зевса и Фемиды, благожелательные к людям богини времен года и погоды, хранительницы небесных врат.

Даная — дочь аргосского царя Акрисия, девушкой посаженная в темницу после предсказания оракула о том, что её сын убьёт собственного деда. Стала возлюбленной Зевса, который сошёл к ней в виде золотого дождя, и родила Персея. Даная с младенцем были брошены в море в ящике, но не погибли; миф о Персее заканчивается возвращением их в родной Аргос, и Персей непреднамеренно убивает Акрисия во время гимнастических состязаний.

Девкалион — сын Прометея, царь Фтии, родоначальник нового человеческого рода, спасшийся с супругой Пиррой от всемирного потопа на ковчеге. Высадившись на Парнасе, оба бросали по указанию богов камни, которые, упав на землю, превращались в людей, мужчин и женщин.

Деметра — богиня плодородия и земледелия, дочь Кроноса и Реи, жена Зевса, мать Персефоны. В честь Деметры в период осеннего сева женщинами устраивались ритуальные праздники — фесмофории.

Дике — богиня правосудия, дочь Зевса и Фемиды. Со времён Гесиода упоминается в числе Гор. Другое имя — Астрея (звездная дева): превратилась в созвездие Девы.

Дионис — бог виноделия, сын Зевса и Семелы, выношенный отцом в бедре; поклонение ему, согласно мифам, в Древней Греции преследовалось царями Пенфеем и Ликургом. Культ Диониса в Аттике включал устраивавшиеся ежегодно т.н. дионисии, оргаистические празднества, сопровождаемые фаллическими процессиями, главными участниками которых были менады (вакханки), т.е. почитательницы Диониса, изображавшие в красочном шествии божественную свиту.

Елена — прекрасная дочь Зевса и Леды, спартанская царица. В споре Афины, Геры и Афродиты последней Парис отдал подброшенное богиней Эридой среди гостей на свадьбе Пелея и Фетиды яблоко раздора с надписью «Прекраснейшей», за что Афродита помогла ему увезти Елену в Трою. Похищение Елены послужило поводом к Троянской войне.

Евтерпа (Эвтерпа) — одна из девяти муз.

Зевс — верховное древнегреческое божество, сын Кроноса и Реи. Считался богом погоды, охранителем домашнего хозяйства, государственных законов и человеческих прав, покровителем кающихся. Зевс был скрыт от отца, вскормлен Амалтеей и не был проглочен, подобно другим детям, Кроносом, которому было предсказано поражение от одного из потомков. Впоследствии Зевс овладел миром и разделил свою власть с Посейдоном и Аидом, взяв в удел небо. Изображался с пучком молний, скипетром и орлом.

Зефир — западный ветер, также бог западного ветра, сын Астрея и Эос.

Икарий — афинянин, получивший в дар от Диониса лозу и обученный им секретам виноделия. Был убит захмелевшими земледельцами. Превратился в созвездие Волопаса.

Ино — дочь царя Кадма и Гармонии, сестра Семелы, матери Диониса, которого воспитывала вместе с нимфами. Спасаясь от преследования своего супруга, фиванского правителя Атаманта, бросилась в море с сыном и стала морской богиней Левкотеей. Миф об Ино — излюбленный сюжет античной поэзии.

Иония — территория на западном побережье М. Азии, населённая ионийцами. Время расцвета ионийских городов, объединившихся в политический союз (например, Хиос, Милет, Эфес, Клазомены) и ставших центрами культурной и экономической жизни греков, международных контактов — VII-VI вв. до н.э.

Итис — сын фракийского царя Терея и Прокопы. Вместе с Филомелой, своей сестрой, над которой надругался Терей, Прокопа накормила в отместку супруга мясом убитого Итиса.

Кизик — милетская колония на южном побережье Мраморного моря.

Киприда — см. Афродита.

Киферея (Кифера) — см. Афродита.

Кора — см. Персефона.

Крез (560-547 гг. до н.э.) — последний правитель Лидийского царства, потерявшего независимость после поражения в войне с Персией. Славился богатством и щедростью.

Крон (Кронос) — титан, младший из сыновей Геи и Урана, ненавидевшего своих детей и скрывавшего их в чреве земли. Кронос оскопил Урана серпом по наущению Геи и захватил власть над миром; период его правления считался «золотым веком». Кронос проглатывал своих детей, но Зевс, его младший сын, был спрятан и позже низвергнул отца в Тартар, нижнюю часть преисподней.

Лаида — коринфская гетера, жившая в V в. до н.э. Ее имя стало нарицательным для всех женщин вольного поведения.

Лакония — плодородные земли на юго-востоке Пелопоннеса в долине реки Эврот.

Леда — дочь этолийского царя Фестия, супруга спартанского царя Тиндарея. Миф о Леде и лебеде, в облике которого к ней явился Зевс, был популярен в античную эпоху; дочерью Зевса и Леды стала Елена, прекраснейшая из женщин.

Лемнос — остров в северной части Эгейского моря, центр культа Гефеста.

Лиэй — см. Дионис.

Медея — дочь колхидского царя Ээта, внучка Гелиоса (Солнца), наделённая даром чародейства. Медея, полюбив Ясона, возглавившего поход аргонавтов, спасла ему жизнь, предав своих родных, помогла ему завладеть золотым руном, пожертвовала всем для возлюбленного, однако Ясон попытался оставить ее с детьми, задумав жениться на дочери коринфского царя Креонта.

Мероэ — город и одноимённое царство в долине Верхнего Нила, в III в. до н.э. испытавшее влияние культуры эллинистического Египта.

Музы — богини, покровительницы искусств и наук, девять дочерей Зевса и Мнемосины, родиной которых считалась македонская область Пиэрия. Впервые поимённо были упомянуты Гесиодом.

Мэонид — см. Гомер.

Немесида — богиня судьбы и возмездия, именовавшаяся также Рамнузией; дочь Никты.

Нимфы — второстепенные божества, олицетворявшие силы природы в зависимости от места обитания (например, нереиды, жившие в морях, горные и лесные ореады, наяды из озер и лесных источников, напеи — нимфы долин и проч.). Часто выступали как оригинальные местные божества, принимающие бескровные жертвы и освященные дары, приносящие удачу. Изображались озорными девушками, считались дочерьми Зевса.

Ниоба — дочь царя Тантала, супруга фиванского царя Амфиона, родившая семь сыновей и семь дочерей и поэтому насмехавшаяся над богиней Лето, имевшей лишь Аполлона и Артемиду. Дети Лето в отмщение за стыд матери убили всех Ниобидов — Ниоба окаменела от невыносимого горя около горы Сипил (Лидия).

Нот — сильный южный ливневый ветер; также бог южного ветра.

Олимп — название высочайшего горного массива Греции, расположенного на границе Македонии с Фессалией; также местопребывание верховных богов.

Оры — см. Горы.

Паллада — см. Афина.

Пан — похотливый лесной демон, сын Гермеса, охранитель пастухов и скота; изображался получеловеком с козлиными ногами, преследовал нимф, играл на изобретённой им свирели, умел своим внезапным появлением внушить страх, откуда выражение «паника», «панический ужас» и под.

Парис (Александр) — сын троянского царя Приама и Гекубы, который, согласно пророчеству, должен был стать причиной будущей гибели Трои, поэтому родители отказались от младенца и бросили его одного на горе Ида, но тот был найден и усыновлён пастухом. Предсказание сбылось: все греческие цари и герои, поклявшиеся защищать прекрасную Елену, похищенную Парисом, подступили к стенам Трои. Филоктет в поединке поразил Париса отравленной стрелой, которую вместе с луком получил в дар от Геракла.

Пафия — см. Афродита.

Пегас — мифический крылатый конь, появившийся на свет из туловища убитой Персеем Медузы, чудовища, одной из трёх Горгон. Стал символом поэтического вдохновения, т.к. источник Иппокрена (конский источник), излюбленное место муз на горе Геликон, возник, согласно мифу, от удара его копыта. Пегаса укротил Беллерофонт с помощью чудесной узды, подаренной ему Афиной.

Пейто — богиня убеждения из свиты Афродиты, а также прозвище самой Афродиты.

Персефона — дочь Зевса и Деметры, супруга Аида, богиня мёртвых и плодородия (Кора). По желанию отца Персефона была похищена Аидом, что сильно опечалило Деметру, поэтому Зевс разрешил дочери половину года проводить на земле. Возвращение Персефоны из подземного царства символизировало пробуждение природы. Элевсинские мистерии, посвящённые чествованию Деметры и Персефоны, были частью афинского государственного культа.

Плеяды — семь дочерей Атланта и Плейоны, которых преследовал Орион, великан-охотник из Беотии. Превратились в созвездие из семи звезд (Плеяды), приносящие дожди и непогоду; рядом с ними на небе в виде созвездия занял место Орион со своей собакой.

Посейдон — бог морей и водных источников, хранитель богатств земных недр, повелитель землетрясений, покровитель рыболовства; сын Кроноса и Реи, брат Зевса и Аида. Изображался с трезубцем в окружении огромной свиты из низших морских божеств и морских животных. Истмийские игры устраивались в честь Посейдона.

Приам (Подарок) — троянский царь, супруг Гекубы. В ходе битвы за Трою укрывался у алтаря Зевса Геркея (хранителя домашнего хозяйства), где и был убит Неоптолемом (Пирром), сыном Ахилла.

Приап — любвеобильный и озорной бог садов и плодородия, отождествлявшийся с Паном.

Рея — дочь Урана (Неба) и Геи, сестра и супруга Кроноса, мать олимпийских богов.

Самофракия — остров у побережья Фракии, наряду с городом Элевсином крупнейший центр совершения мистериальных действ.

Семела — дочь фиванского царя Кадма и Гармонии, возлюбленная Зевса, мать Диониса. Зевс испепелил Семелу, явившись перед ней во всём своём величии среди молний и грома, а неродившегося сына выносил сам, зашив в бедро.

Скилла (Сцилла) — дочь царя Мегары Ниса; была превращена в яростное морское чудовище с шестью головами, пожиравшее всё живое. Опасные мифические существа Скилла и Харибда преграждали Одиссею путь через морской пролив.

Тантал — мифический царь горы Сипил (Лидия), отец Ниобы и Пелопса, сын Зевса. Тантал был низвергнут в подземное царство и обречен на муки жажды и вечного голода («танталовы муки») за то, что однажды осмелился предложить богам, усомнившись в их всеведении, кушанье, приготовленное из мяса Пелопса; боги не притронулись к блюду, а Пелопс был воскрешён.

Телеф — сын Геракла, мифический царь Мизии (М. Азия). Согласно мифу, существовало предсказание оракула о том, что незаживающую рану на бедре Телефа излечит лишь нанесший её. Ахилл, поразивший Телефа в сражении, помог раненому.

Тиресий — прославленный в «Одиссее» слепец-прорицатель из Фив, отец вещего Манто.

Триптолем — сын царя Элевсина Келея и Метаниры, бог земледелия, искусству которого по воле Деметры научил людей; изображался со связкой пшеничных колосьев.

Троя (Илион) — главный город области Троада на северо-западе М. Азии, разрушенный после десятилетней осады в ходе Троянской войны, события которой описаны в эпической поэме Гомера «Илиада».

Фаэтон — сын бога солнца Гермеса и Климены; управляя колесницей отца, запряжённой огнедышащими конями, попытался объехать небо, но сбился с пути и едва не сжёг землю, поэтому Зевс убил его молниями.

Феб — см. Аполлон.

Фемида — богиня правосудия и справедливости, титанида, супруга Зевса.

Фесмофора — см. Деметра.

Фессалия — область на северо-западе Греции.

Фетида — нереида, дочь вещего морского старца Нерея, супруга Пелея, мать Ахилла (Пелеида).

Фракия — область на северо-востоке Греции между Македонией, Чёрным и Эгейским морями, населённая многочисленными фракийскими племенами.

Хариты — богини женской красоты (Аглая, Евфросина, Талия), обычно сопровождавшие Диониса, Аполлона и других богов.

Хиос — остров в Эгейском море у побережья М. Азии между о-м Самос и о-м Лесбос, населённый ионийцами.

Эврот — река в Лаконии.

Эос — богиня утренней зари, дочь титана Гипериона, сестра Гелиоса и Семелы. Похитив Тифона, сына троянского царя Лаомедонта и своего возлюбленного, Эос добилась для него у Зевса бессмертия, но забыла попросить о вечной молодости — одряхлевший Тифон был превращён в цикаду.

Эпикур (341-270 гг. до н.э.) — древнегреческий философ, сын афинского клеруха Неокла, ученик демокритовца Навсифана и платоника Памфила; преподавал в основанных им философских школах в Митилене и Афинах (т.н. «Сад Эпикура»). Ряду гносеологических вопросов дал радикально эмпирическое толкование. Идеалами Эпикура были разумное стремление человека к счастью и добродетели, свобода воли, индивидуализм и неучастие в государственной жизни страны, отрицал привычную веру в бога и проч.

Эриманф — горная цепь на границе Аркадии с Ахайей и Элидой (Пелопоннес), убежище ужасного эриманфского вепря, которого изловил Геракл.

Эрот (Эрос) — бог любви, сын Ареса и Афродиты; изображался крылатым мальчиком с луком и стрелами. Возлюбленной Эрота была Психея.

О ПЕРЕВОДЧИКЕ

Свиясов Евгений Васильевич родился в 1944 г. Закончил классическое отделение филологического факультета ЛГУ. C 1972 г. работает в Институте Русской литературы (Пушкинский Дом). Кандидат филологических наук.

Древнегреческие эпиграммы стал переводить, ещё учась в Университете. Его переводы печатались в ряде журналов, а также опубликованы в издании «Греческая эпиграмма», вышедшем в серии «Литературные памятники» в 1993 г.

Е.В. Свиясов — автор более 50 научных статей и публикаций по истории русской литературы XVIII-XIX вв.. В последние годы в центре его научной деятельности — разработка темы «Античность в России». На протяжении более 20 лет работы в Институте Е.В. Свиясов занимался составлением библиографического указателя «Античная поэзия в русских переводах и подражаниях XVIII-XX вв.», который в настоящее время готовится к печати. К изданию также готовится его монография «Сафо и русская любовная поэзия XVIII-начала XIX вв.» и «Антология античной поэзии в русских переводах и подражаниях XVIII-начала XX вв.» в двух томах.


home | my bookshelf | | Древнегреческая застольная, шутливая и эротическая эпиграмма |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу