Book: Выдох (перевод Егорова Ксения)



Выдох (перевод Егорова Ксения)

Тед Чан

Выдох

Ted Chiang

EXHALATION


Печатается с разрешения автора и литературных агентств Janklow & Nesbit Associates и Prava I Prevodi International Literary Agency.


© Ted Chiang, 2019

© Перевод. В. Гришечкин, 2019

© Перевод. М. Вершовский, 2019

© Перевод. К. Егорова, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Купец и волшебные врата

О могущественный халиф, светило веры и предводитель уповающих на Всевышнего! Призвав меня пред очи свои, ты удостоил ничтожнейшего из людей великой чести, на какую не смеет надеяться простой смертный. История, которую я готов повергнуть к стопам твоего внимания, может показаться тебе воистину удивительной и странной, но она вполне заслуживает того, чтобы быть записанной на роговице человеческого глаза, ибо содержит в себе назидание для тех, кто хочет быть предупрежден, и урок для тех, кто хочет чему-нибудь научиться.

Мое имя, о халиф, Фувад ибн-Аббас, и я родился здесь, в Багдаде, который еще иногда именуют Городом Мира. Мой покойный отец – а его еще многие помнят в Багдаде – торговал зерном, но сам я большую часть жизни занимался тканями, поставляя знатнейшим горожанам дамасские шелка, лучшее египетское полотно и расшитые золотом платки из Марокко. Мое дело процветало, но дух мой был смущен, и утешить меня могла не роскошь, но милостыня, которую я щедро подавал нуждающимся. Ныне, о повелитель, я стою перед тобой без единого дирхема в кармане, но на сердце у меня царит покой.

Аллах – начало всего, но с твоего милостивого позволения, о владыка, начну мой рассказ с того дня, когда я отправился в квартал кузнецов и ювелиров, ибо мне нужно было выбрать подарок для весьма почтенного купца, с которым я вел дела, а знающие люди сказали, что этому человеку мог бы понравиться большой серебряный поднос. Побродив по городскому базару некоторое время, я вдруг заметил в одной из лавок новое лицо. Лавка была довольно большой и находилась на самом выгодном месте, в центре базарной площади. Чтобы занять ее, новому владельцу пришлось, наверное, заплатить немало золота, поэтому я решил зайти сюда, чтобы поглядеть на выставленный товар.

Мне приходилось много путешествовать, о владыка, но еще никогда и нигде я не встречал вещей столь удивительных и редких! У самого входа я увидел астролябию[1]с семью инкрустированными серебром дисками, большие водяные часы, которые били каждый час, а также искусно сделанного из меди соловья, который принимался издавать трели при малейшем дуновении ветерка. В глубине лавки стояли предметы и механизмы еще более диковинные, и я рассматривал их с изумлением ребенка, впервые увидевшего уличного жонглера или шпагоглотателя, когда из неприметной дверцы в дальней стене вышел какой-то старик.

– Добро пожаловать, господин, – приветствовал он меня. – Мое имя Башарат. Чем я могу служить тебе?

– У тебя в лавке выставлены товары, – отвечал я, – каких мне еще не приходилось видеть, а ведь я веду дела с купцами из самых отдаленных уголков мира. Позволь мне спросить, откуда ты взял столь удивительные вещицы?

– Благодарю тебя за твои слова, о господин, – сказал Башарат, – но все, что ты видишь перед собой, сделали в моей мастерской либо я сам, либо мои подмастерья, которыми я руководил.

То, что этот человек отличается столь разнообразными познаниями, изрядно удивило меня. Я долго расспрашивал его то об одном, то о другом механизме или приспособлении и поражался его подробным ответам, из которых следовало, что владелец лавки весьма сведущ в астрологии, геомантии, алгебре, медицине и других науках. Мы беседовали больше часа, и мое уважение и восхищение расцветали, точно роза, согретая утренними лучами солнца, пока Башарат не упомянул о своих алхимических опытах.

– Так ты осведомлен и в этой области? – спросил я, боюсь, с некоторым недоверием в голосе, ибо я никогда не считал алхимию настоящей наукой, да и человек этот вовсе не напоминал мошенника. – Означают ли твои слова, что ты умеешь превращать железо в золото?

– Умею, мой господин, однако большинство людей ожидает от алхимии вовсе не этого.

– Чего же они ожидают?

– Людям нужно золото, которое было бы дешевле, чем металл, добываемый из земли. Алхимикам известно несколько способов получения золота, но все они столь трудоемки и дороги, что по сравнению с ними добыча золотоносной породы в глубоких шахтах под горами кажется таким же легким делом, как сбор персиков с молодых деревьев.

Я невольно улыбнулся его словам.

– Ты, бесспорно, человек ученый, однако я твердо знаю, что полагаться на алхимию могут только глупцы.

Башарат пристально взглянул на меня. Несколько секунд он, казалось, размышлял о чем-то, потом сказал:

– Совсем недавно, господин мой, я построил одну машину, которая, возможно, заставит тебя изменить свое мнение. Не желаешь ли взглянуть на нее? Ты будешь первым, кому я ее показываю.

– Для меня это большая честь, – ответил я совершенно искренне, ибо был бесконечно заинтригован его словами.

– Тогда благоволи следовать за мной, – молвил Башарат и провел меня сквозь дверь в задней стене лавки. За дверью помещалась мастерская, наполненная инструментами и предметами, о предназначении которых я мог только гадать. Например, здесь были слитки железа, обмотанные таким количеством тонкой медной проволоки, что, если ее размотать, она протянулась бы до самого горизонта, а также какие-то странные зеркала, установленные на круглых гранитных плитах, похожих на мельничные жернова и плававших в больших чанах, наполненных ртутью. Но Башарат прошел мимо, не удостоив эти чудеса даже взглядом.

Наконец он подвел меня к массивному каменному блоку размером с большой сундук, на котором, как на пьедестале, стояло в вертикальном положении кольцо из толстого металла. Ширина кольца достигала почти сажени, а его обод казался таким тяжелым, что поднять его не смог бы и самый сильный мужчина. Металл обода был черным, как ночное небо, однако его так искусно отполировали, что будь он другого цвета, то смог бы заменить зеркало.

У пьедестала Башарат поставил меня лицом к ребру кольца, а сам встал справа от него.

– Смотри внимательно, господин, – сказал он.

С этими словами Башарат просунул руку в кольцо. Я, разумеется, ожидал, что она появится с противоположной стороны, но ничего не увидел. Казалось, будто кто-то отрубил руку Башарата по самый локоть. Между тем никакой крови не было. Пока я смотрел, Башарат помахал обрубком руки вверх и вниз и снова вытащил ее из кольца. Поразительно, но его рука оказалась совершенно целой!

Признаться, я не ожидал, что столь ученый человек вздумает развлекать меня обычными балаганными трюками, однако фокус был проделан столь безупречно, что я не удержался и захлопал в ладоши.

– Это еще не все, господин мой, – ответил Башарат, отступая на пару шагов от сооружения. – Подожди немного.

Я ждал, и вот какое-то время спустя в воздухе слева от кольца возникла рука. Одна рука от кисти до локтя – и больше ничего! На ней болтался просторный рукав халата, узор и цвет которого в точности соответствовали узору и цвету халата Башарата. Рука несколько раз поднялась и опустилась, потом втянулась в кольцо и исчезла.

Продолжение трюка произвело на меня куда более сильное впечатление, так как гранитный постамент и обод кольца выглядели недостаточно большими, чтобы внутри мог скрываться человек.

– Превосходно! – воскликнул я совершенно искренне. – Браво!

– Прошу прощения, господин, но это вовсе не фокус, как ты, вероятно, подумал. Дело в том, что пространство с правой стороны обруча опережает все, что находится слева от него, на несколько секунд. Просовывая руку сквозь кольцо, я преодолеваю этот временной интервал буквально в мгновение ока.

– Не понимаю, – признался я честно.

– Позволь мне показать тебе еще раз, – сказал Башарат и снова просунул руку в кольцо. И снова, как в прошлый раз, его рука исчезла. Башарат улыбнулся, сделал рукой движение, как будто что-то тащил, и, вынув ее из кольца, повернулся ко мне. На его ладони лежал перстень, который я тотчас узнал.

– Это же мой перстень! – воскликнул я и машинально поднес к глазам руку, однако мой перстень по-прежнему поблескивал у меня на пальце. – Скажи, о ученый человек, как тебе удалось так быстро создать столь совершенную копию?

– Это вовсе не копия, а твой подлинный перстень, господин. Терпение, и ты все увидишь сам!

И снова с левой стороны кольца появилась рука, которая столь напоминала руку Башарата. Желая узнать, в чем тут секрет, я быстро шагнул вперед и сжал эту руку в своей. Вопреки моим ожиданиям, это оказалась самая настоящая рука, такая же живая и теплая, как моя. Я потянул ее на себя, но рука дернулась в обратном направлении. В следующее мгновение она исчезла в пустом пространстве внутри обруча, а я почувствовал, что остался без перстня.

– Мой перстень пропал! – воскликнул я.

– Нет, господин, – ответил Башарат. – Вот он, возьми… – С этими словами он вручил мне перстень, который держал в руке. – Возьми его и прости меня за эту маленькую… демонстрацию.

Я снова надел перстень и некоторое время изумленно разглядывал его.

– Но как такое могло произойти? – промолвил я наконец. – Ведь этот перстень был у тебя до того, как он пропал с моей руки!

Тут я увидел, как из обруча снова показалась та же рука (я узнал ее по узору на рукаве халата), но на сей раз она высунулась из пустоты с правой стороны обода и тут же исчезла.

– Что это было?! – воскликнул я, придя в еще большее изумление, ибо не видел, чтобы Башарат пропускал руку через кольцо в третий раз.

– Вспомни, господин мой: все, что происходит с правой стороны, предшествует тому, что совершается слева, – напомнил Башарат и, встав с левой стороны от обруча, просунул в него руку. Как и в предыдущие разы, его рука исчезла, словно отрубленная.

Ты, о великий халиф, конечно же, понял, в чем было дело; до меня же суть происходящего дошла далеко не сразу. Только с третьего раза я сообразил: всякое действие, совершенное с правой стороны таинственного обруча, завершалось с его левой стороны, но не сразу, а несколько секунд спустя.

– Не колдовство ли это, о господин? – спросил я у Башарата.

– Нет, – ответил он, качая головой. – Я прожил немало лет и ни разу не видел ни одного джинна или ифрита, но, даже если бы кто-нибудь из этих темных духов явился ко мне, я бы не доверил ему и самого легкого дела. Нет, о почтеннейший, это не колдовство, а всего лишь один из разделов алхимической науки.

И Башарат рассказал, как он выискивает в ткани мироздания узкие поры, похожие на ходы, которые протачивают в старом дереве черви, и как, найдя такой ход, он понемногу расширяет и вытягивает его подобно тому, как искусный стеклодув, вращая кусок расплавленного стекла, превращает его в длинную трубку. Еще он добавил, что время, втекающее в такую трубку, подобно воде, на другом ее конце сгущается, словно сироп. Должен признаться, о великий халиф, что я совершенно не понял его объяснений и потому не могу судить, истинны они или нет. Единственное, на что я был способен, – это твердить: «Ты создал что-то поистине удивительное, о мудрец!», ибо мое уважение к этому ученому безмерно возросло.

– Благодарю тебя за добрые слова, мой господин, – ответил Башарат, – но все это только прелюдия к тому, что я собирался тебе показать.

И он знаком предложил мне пройти в следующую комнату, которая помещалась за его алхимической лабораторией. Там я увидел еще один круглый обруч, сделанный из того же полированного металла, только еще больше и массивнее, чем первый.

– То, что ты видел в предыдущей комнате, я называю Вратами секунд, – промолвил Башарат, останавливаясь перед своим творением. – А теперь перед тобой Врата лет. Две стороны этих Врат отстоят друг от друга ровно на два десятилетия.

Скажу честно, я понял его не сразу. На мгновение я даже представил себе, как Башарат просовывает руку в свои Врата с правой стороны, а потом двадцать лет ждет, пока она покажется слева. Никакого смысла в этом фокусе – если это был фокус – я не видел. Так я и сказал, но Башарат только рассмеялся в ответ.

– Разумеется, это устройство можно использовать и для фокусов, – сказал он. – Но подумай, мой господин, что будет, если ты сам пройдешь сквозь эту дверь… – И, встав с правой стороны Врат, он жестом подозвал меня к себе, а потом указал на кольцо.

– Смотри, господин мой.

Я посмотрел сквозь кольцо на дальний угол комнаты и почти сразу заметил, что ковры и подушки в нем отличаются от тех, которые были здесь, когда я вошел. Шагнув в сторону, я увидел, что комната ничуть не изменилась. Снова заглянув в кольцо, я убедился, что комната имеет другой вид.

– Глядя сквозь Врата, господин мой, ты видишь комнату, какой она станет двадцать лет спустя, – пояснил Башарат.

Я несколько раз моргнул, как иногда непроизвольно начинает моргать человек, когда вдруг в самом сердце пустыни ему начинает мерещиться прохладная озерная гладь, но видение – если это было видение – не исчезло.

– И ты утверждаешь, мудрец, что я тоже могу пройти сквозь твои Врата? – спросил я.

– Конечно, мой господин. Сделав один-единственный шаг, ты окажешься в Багдаде, каким он станет через два десятка лет. Ты даже сможешь разыскать в нем будущего себя, поговорить сам с собою и вернуться. Для этого достаточно пройти сквозь Врата в обратном направлении.

При этих его словах у меня закружилась голова, так что я даже пошатнулся.

– И ты проделывал это, о мудрец? – спросил я. – Ты побывал в будущем и вернулся?!

– Да, господин мой, – кивнул ученый. – И не только я, но и многие из тех, кто заходил ко мне в лавку взглянуть на мои товары.

– Как же так, – удивился я, – ведь совсем недавно ты сказал, что я первый человек, которому ты показываешь свое творение!

– Я имел в виду только эти Врата. Но много лет назад мне принадлежала лавка в Каире; там я построил свои первые Врата лет. Их я показывал многим, и все эти люди воспользовались ими.

– Это поразительно! – воскликнул я. – Скажи же мне, о мудрейший, что принесли этим людям разговоры со своими двойниками из столь отдаленного будущего?

– Каждый узнаёт что-нибудь свое, – сказал Башарат. – Если хочешь, господин мой, я могу рассказать тебе историю одного такого человека.

И если будет угодно могущественному халифу, я готов поведать ее в таком виде, в каком она мне запомнилась.

Повесть о счастливом канатчике

Жил на свете молодой мастер-канатчик по имени Хасан, который прошел сквозь Врата лет, потому что хотел увидеть Каир, каким он станет через двадцать лет. Очутившись в будущем, он был поражен тем, как вырос и изменился его родной город. Хасану даже казалось, что он каким-то чудом оказался в сказке, вытканной искусным мастером на дорогом персидском ковре, и, хотя вокруг него был самый что ни на есть Каир со всеми его достоинствами и недостатками, все вокруг казалось ему необыкновенным.

И вот Хасан забрел к воротам Зувайла, где выступают шпагоглотатели и заклинатели змей. Там его неожиданно окликнул какой-то предсказатель.

– Эй, парень, – сказал он, – хочешь, я открою тебе будущее?

– Я его уже знаю, – рассмеялся Хасан в ответ.

– Но тебе, наверное, любопытно, станешь ты богатым или нет?

– Мое ремесло – плетение канатов и веревок, – отвечал Хасан. – Вряд ли оно способно принести мне богатство.

– Почему ты так уверен в этом? – возразил предсказатель. – Разве ты не слышал о прославленном купце Хасане аль-Хуббале, который в юности тоже был простым канатчиком?

Заинтересовавшись, Хасан стал расспрашивать рыночных торговцев о своем прославленном тезке и вскоре выяснил, что о нем и его богатстве действительно знают буквально все. Ему даже сказали, что Хасан аль-Хуббаль живет в самом дорогом квартале Хаббания. Хасан тотчас отправился туда, и там ему указали дом купца, который оказался самым большим на улице и больше походил на дворец.

Сначала Хасан немного оробел, но потом постучался в калитку, и слуга в шелковом тюрбане провел его в просторный, устланный коврами дворик, в центре которого бил небольшой фонтан. Ожидая, пока слуга доложит о нем своему господину, Хасан разглядывал окружавшие его мрамор и слоновую кость и все больше убеждался, что здесь не место скромному канатчику. Он уже собирался потихоньку уйти, когда дверь во внутренние покои отворилась, и во дворике появился какой-то человек, в котором Хасан – отдадим должное его сообразительности – почти сразу узнал себя, постаревшего на два десятилетия.

– Наконец-то ты явился! – воскликнул Хасан аль-Хуббаль. – Я давно тебя поджидаю!

– Ты ждешь меня? – удивился молодой Хасан.

– Конечно! Ведь я побывал у будущего себя точно так же, как ты сейчас пришел ко мне. Это было так давно, что я забыл точную дату, поэтому и не знал, когда ты появишься. Садись же, о Хасан, отобедай со мной!

И оба отправились в обеденный зал. Там они уселись на шелковых подушках, и слуги подавали им золотистый плов, фаршированных оливками нежных цыплят, лепешки с медом и шашлык из мяса ягненка, вымоченного в соке граната. За обедом старший Хасан рассказал гостю кое-что о своей жизни, о своих коммерческих операциях и деловых интересах, но ни словом не обмолвился о том, как он стал купцом. Упомянул он и о том, что женат, но добавил, что сейчас молодому Хасану неблагоразумно встречаться со своей будущей супругой. Вместо этого Хасан аль-Хуббаль попросил юношу рассказать кое о каких проделках и шалостях, совершенных им в детстве, и долго смеялся над несколькими случаями, которые время успело изгладить из его памяти.



Наконец молодой Хасан спросил аль-Хуббаля, как удалось ему изменить свою жизнь и разбогатеть.

– Сейчас я могу сказать тебе только одно: когда отправишься на базар покупать пеньку, никогда не ходи по южной стороне улицы Черных Собак, как ты обычно делаешь. Ходи по ее северной стороне.

– И это поможет мне разбогатеть? – недоверчиво спросил юный Хасан.

– Просто сделай, как я сказал. А сейчас возвращайся-ка обратно: тебя ждет работа. Мы еще встретимся; о дне второго визита ко мне ты узнаешь в свое время.

С тем юный Хасан и вернулся назад. Поразмыслив, он решил послушаться совета Хасана аль-Хуббаля и всегда ходил по северной стороне улицы Черных Собак, даже если на ней не было тени. Всего несколько дней спустя, когда он проходил по этой улице, по южной ее стороне промчалась во весь опор взбесившаяся лошадь. Она лягнула нескольких прохожих, изувечила одного мужчину, опрокинув на него тяжелый каменный кувшин с пальмовым маслом, а другого затоптала копытами. После того как лошадь умчалась и суматоха немного улеглась, Хасан помолился Аллаху об исцелении искалеченного и о вселении в обитель праведных души убитого, а потом возблагодарил Бога за то, что избавил его от смерти.

На следующий день Хасан снова прошел сквозь Врата лет и разыскал Хасана аль-Хуббаля.

– Почему ты дал мне такой совет? – спросил юноша. – Разве тебя искалечила взбесившаяся лошадь, когда ты проходил улицей Черных Собак?

– Нет, – был ответ, – потому что я последовал совету более позднего Хасана. Не забывай: ты и я – одно, и все, что случилось с тобой, когда-то выпало и мне.

И старший Хасан стал давать юноше другие указания, а тот неукоснительно их исполнял. Он перестал брать яйца в ближайшей лавке и счастливо избежал тяжкой болезни, поразившей других покупателей, когда к торговцу случайно попала подпорченная партия. В другой раз Хасан приобрел дополнительный запас пеньки и продолжал работать, когда прочие канатчики остались без материала из-за задержавшегося в пути каравана. Советы аль-Хуббаля помогли ему избежать и многих других неприятностей, однако юноша часто спрашивал себя, почему более поздний Хасан не открывает ему всей картины. На ком он женится? Как он разбогатеет и когда это наконец произойдет?

Как-то раз, выгодно продав на базаре большую партию готовых канатов, юный Хасан возвращался домой с довольно тяжелым кошельком на поясе, что случалось с ним весьма редко. На одной из городских улиц на него как бы случайно налетел какой-то мальчишка, и почти сразу Хасан почувствовал, что кошелек с его пояса исчез. Обернувшись с гневным воплем, он приготовился схватить воришку, но мальчуган бросился в толпу, да так проворно, что Хасан успел заметить только порванный рукав его рубашки. В следующий миг он затерялся среди людей и исчез.

На мгновение Хасан остолбенел. Он никак не мог понять, почему Хасан аль-Хуббаль не предупредил его об этом случае, однако в конце концов гнев победил удивление, и он отправился на поиски маленького мерзавца. С полчаса он рыскал по близлежащим улицам и площадям, разглядывая рукава у всех мальчишек, встречавшихся ему по дороге, и наконец случайно заметил воришку, который притаился под повозкой с фруктами. Схватив его за шиворот, Хасан крикнул собравшимся вокруг людям, что он поймал вора и просит кого-нибудь поскорее позвать стражу. Мальчишка, испугавшись тюрьмы, сразу же бросил украденный кошелек и заплакал. Хасан долго смотрел на него, но потом ему стало жаль мальчугана, да и гнев его успел остыть. Выпустив вора, он подобрал кошелек с деньгами и быстро зашагал прочь.

Когда в следующий раз юноша оказался в доме старшего Хасана, он спросил:

– Почему ты не предупредил меня о воре?

– А разве ты не получил от этого случая никакого удовлетворения? – в свою очередь, спросил Хасан аль-Хуббаль.

Хасан уже собирался сказать «нет», но неожиданно задумался.

– Пожалуй, получил, – признался он.

В самом деле, когда юноша преследовал вора, он не знал, чем кончится погоня, и ощутил такие волнение и кипение в крови, каких не испытывал уже давно. Когда же пойманный мальчишка расплакался, Хасан невольно вспомнил, что пророк Мухаммед учил своих последователей быть милосердными. Поддавшись душевному порыву, он отпустил вора и сразу почувствовал себя почти праведником.

– Стоило ли лишать тебя этих мгновений? – спросил Хасан аль-Хуббаль, внимательно наблюдавший за юношей.

Хасан, который только сейчас начал постигать ценность традиций, многие из которых казались ему прежде бессмысленными, понял, что молчание часто бывает драгоценнее слов.

– Нет, – сказал он твердо. – Я рад, что ты меня не предупредил. И старший Хасан увидел, что юноша его понял.

– А теперь я расскажу тебе нечто по-настоящему важное, – сказал ему тогда Хасан аль-Хуббаль. – Когда ты вернешься домой, тебе нужно будет нанять лошадь и отправиться к месту, которое я укажу. В предгорьях холмов к западу от города ты должен отыскать небольшую рощу, а в ней – дерево, в которое ударила молния. У подножия дерева найди самый большой камень, какой сможешь перевернуть, и копай под ним.

– Что я там увижу? – спросил Хасан.

– Узнаешь, когда найдешь, – был ответ.

С тем Хасан и вернулся в Каир. На следующий день он отправился к холмам, как ему было указано, и бродил в роще, покуда не наткнулся на расщепленное молнией дерево. Землю под ним сплошь усеивали большие камни, и Хасан перевернул сначала один, потом другой. Только когда он копал под третьим, его лопата неожиданно обо что-то ударилась. Торопясь, Хасан сгреб в сторону землю и увидел бронзовый сундук, битком набитый сокровищами. Ничего подобного Хасан никогда в жизни не видел. Навьючив сундук на коня, он повез его назад в город.

Когда юноша в очередной раз встретился с Хасаном аль-Хуббалем, он спросил:

– Как ты узнал, где зарыт клад?

– Как и ты, я узнал это от самого себя, – сказал старший Хасан. – Объяснить, откуда мы узнали, где именно спрятано золото, я не в силах. Очевидно, такова была воля Аллаха, а разве не она лежит в основе всего?

– Клянусь, – торжественно пообещал юный Хасан, – что разумно распоряжусь богатством, которым благословил меня Аллах.

– А я, в свою очередь, намерен и дальше следовать этой клятве, – молвил Хасан аль-Хуббаль. – С тобой мы больше не встретимся. Отныне ты будешь жить своим умом, и да поможет тебе Всевышний.

Так Хасан вернулся домой в последний раз. Теперь, когда у него было много золота, он мог покупать больше пеньки и нанимать рабочих, которым платил по справедливости, а готовые канаты и веревки всегда продавал с прибылью. Несколько лет спустя Хасан женился на красивой и умной женщине, которая посоветовала ему поместить капитал в торговлю. Так он и поступил и вскоре стал богатым и известным купцом Хасаном аль-Хуббалем. До конца своих дней он жил честно и праведно, щедро подавая нищим и жертвуя деньги мечетям и медресе, и был счастлив, пока не забрала его смерть, разрушающая союзы и кладущая конец делам земным.

* * *

– Это поистине удивительная история, – сказал я Вашарату, когда тот закончил. – И великий соблазн для каждого, кто еще не решил, стоит ли ему воспользоваться Вратами лет, – добавил я с легким упреком, ибо подобные выдумки всегда были в большом ходу у рыночных торговцев, расхваливающих свой товар.

– Ты мудр, мой господин, – с поклоном ответил Башарат. – Но напрасно подозреваешь меня во лжи. Аллах кого хочет – вознаграждает, кого хочет – наказывает, и никакие Врата не в силах изменить того, что предначертано человеку свыше.

Я кивнул, ибо в те минуты мне казалось, что я понял его слова.

– Ты имеешь в виду, – сказал я, – что если с помощью твоих Врат какой-то человек сумеет избежать бед, которые пережил его более поздний двойник, то на него могут обрушиться другие несчастья?

– Прости меня, мой господин, если я плохо выразил свою мысль, – возразил Башарат. – Но тот, кто пользуется Вратами, вовсе не выбирает свою судьбу, которая может оказаться такой, а может – и несколько иной. Нет, Врата лет – это нечто вроде потайного хода, по которому ты можешь попасть во дворец скорее, чем если бы шел через главные ворота. Дворец останется неизменным вне зависимости от того, каким путем – длинным или коротким – ты туда добрался.

Признаюсь, эти слова удивили меня.

– Значит, будущее предопределено? – спросил я. – И оно так же неизменно, как и прошлое?

– Говорят, искупление и покаяние – единственное, что способно перечеркнуть прошлое.

– Я тоже слышал об этом, однако не имел возможности убедиться в истинности сего высказывания.

– Весьма прискорбно, мой господин. Как бы там ни было, я могу сказать только одно: будущее не меняется, что бы мы ни предпринимали.

Я ненадолго задумался.

– Ты хочешь сказать, мудрец, – проговорил я, – что если кто-то узнает о своей кончине, то никак не сможет ее избежать?

Башарат утвердительно кивнул.

Все это повергло меня в недоумение, и я некоторое время молчал. Потом я подумал, не может ли подобная предопределенность служить чем-то вроде двадцатилетней гарантии безопасности.

– Предположим, – сказал я, – с помощью твоих Врат человек узнал, что двадцать лет спустя он будет жив и здоров. Означает ли это, что в продолжение указанного срока никто и ничто не сможет ему повредить? Может ли такой человек быть уверен, что с ним ничего не случится, даже если он будет участвовать в самых страшных битвах или подвергать свою жизнь иным опасностям?

– Я не задумывался об этом, – ответил Башарат. – Но вполне вероятно, что человек, который намерен поступить столь безрассудно, при первом же посещении будущего узнает о своей давней кончине.

– Ага, – воскликнул я, – значит, встретить себя самого в будущем могут только самые благоразумные?

– Позволь мне, господин мой, поведать тебе историю еще об одном человеке, воспользовавшемся Вратами лет, и тогда ты решишь, был он благоразумен или нет, – сказал мне на это Башарат.

И если Твоему Величеству будет угодно, я расскажу о том, что узнал от сего ученого мужа.

Повесть о ткаче, который обокрал самого себя

Жил в Каире молодой ткач по имени Аджиб. Был он небогат, но ему очень хотелось узнать, каково это – жить в роскоши и довольстве. Услышав историю Хасана-канатчика, он без колебаний прошел сквозь Врата лет, чтобы разыскать в будущем самого себя, ибо юноша был уверен, что через двадцать лет он станет таким же богатым и щедрым, как Хасан аль-Хуббаль.

Очутившись в будущем, юноша прямиком отправился в богатый каирский квартал Хаббания, расспрашивая встречных о том, где живет знаменитый купец Аджиб ибн-Тахир. А на случай, если кто-то обратит внимание на его сходство с богачом, Аджиб приготовился соврать, будто он его сын, недавно приехавший из Дамаска. Увы, ему так и не пришлось прибегнуть к этой выдумке, ибо никто из тех, кого он расспрашивал, ничего не слышал об Аджибе ибн-Тахире.

В конце концов юноша решил отправиться в тот район Каира, где жил всегда, и узнать у соседей, куда он переехал, после того как разбогател. Очутившись на своей улице, он остановил какого-то мальчугана и спросил, не знает ли тот, где можно найти человека по имени Аджиб. И мальчишка сразу указал Аджибу на его прежний дом.

– Здесь он жил раньше, – сказал Аджиб уверенно. – А мне нужно знать, где он живет сейчас.

– Если со вчерашнего вечера он успел куда-то переехать, в таком случае я не знаю, где его искать, – ответил мальчик и убежал.

Аджиб был озадачен. Неужели, спрашивал себя юноша, он и через двадцать лет будет жить все в той же развалюхе из необожженного кирпича? Но ведь это значит, что он так никогда и не разбогатеет и что более поздний Аджиб не даст ему никакого дельного совета, последовав которому он сможет улучшить свою жизнь! Ну почему, почему его судьба так сильно отличается от судьбы счастливого канатчика?! И в надежде, что мальчишка ошибся или неудачно пошутил, Аджиб решил подождать у дома.

Вскоре юноша увидел, как из дверей выходит какой-то мужчина, и с упавшим сердцем узнал в нем самого себя. За мужчиной следовала женщина, очевидно, его жена, но Аджиб не обратил на нее внимания – до того потрясен он был гибелью всех своих надежд. С отвращением и глубоким разочарованием разглядывал он простую одежду супругов, пока те не исчезли из вида за поворотом улицы.

Тогда, снедаемый любопытством того рода, которое заставляет людей смотреть на отрубленные головы казненных преступников, Аджиб решился на рискованный поступок. Убедившись, что за ним никто не следит, он подошел к дверям своего дома. Ключ, который лежал у него в кармане, по-прежнему подходил к замку, и Аджиб без труда проник внутрь. Обстановка в комнатах, конечно, изменилась, но была она ветхой и дешевой. При виде ее Аджиб помертвел. Неужели и через двадцать лет он не сможет позволить себе ничего лучшего, чем эти протертые, полинявшие подушки?

В отчаянии Аджиб бросился к деревянному сундучку, где когда-то хранил свои скромные сбережения, открыл крышку и обомлел. Сундучок оказался доверху наполнен золотыми монетами.

Аджиб испытал настоящее потрясение. Он никак не мог понять, почему его поздний двойник, имея полный сундук золота, носит простую одежду и двадцать лет живет все в том же старом домишке? Каким же скупым, безрадостным и угрюмым человеком надо быть, чтобы обладать таким богатством и не пользоваться им! Сам Аджиб давно усвоил: богатство нельзя взять с собой в могилу. Ему казалось странным, что с возрастом он мог забыть столь очевидную истину!

В конце концов юноша решил, что богатство должно принадлежать человеку, который способен оценить его по достоинству, то есть ему самому. Кроме того, Аджибу казалось, что он не совершит дурного поступка, если заберет золото – нельзя же, в самом деле, обокрасть самого себя! Подумав так, он без дальнейших колебаний взвалил сундучок на плечо, и, хотя тот был очень тяжел, сумел протащить его через Врата лет в обратном направлении.

Оказавшись в знакомом ему Каире, Аджиб отдал половину новообретенного богатства ростовщикам, а половину оставил себе. С тех пор он никогда не выходил из дома без кошелька, набитого золотыми монетами. Теперь он одевался в халат из дамасского атласа, кордовские туфли из мягкой козлиной кожи, а на голове носил тюрбан, украшенный драгоценным камнем. Сняв большой дом в хорошем квартале, он устлал его лучшими коврами и мягкими подушками и нанял искусного повара, который готовил ему самые изысканные кушанья. Немного освоившись со своим новым положением богатого человека, Аджиб задумал жениться и разыскал брата девушки, которой прежде позволял себе любоваться лишь издалека. Звали красавицу Таахира. Ее брат был цирюльником, и Таахира помогала ему составлять целебные снадобья и притирания для больных. Будучи бедняком, Аджиб несколько раз заходил в цирюльню якобы для того, чтобы купить лекарство от зубной боли, но на самом деле ему хотелось просто поболтать с Таахирой. Однажды ее чадра чуть приподнялась, и Аджиб увидел, что глаза у девушки большие и черные, как у газели. В прежние времена брат Таахиры, конечно, не согласился бы, чтобы его сестра вышла за простого ткача, но теперь положение изменилось, и Аджиб стал для нее завидным женихом.

Вскоре брат дал свое согласие, да и Таахира была не против, ибо Аджиб давно ей нравился. Свадьбу отпраздновали на широкую ногу, Аджиб не пожалел денег и арендовал одну из прогулочных барж, которые бороздили канал к югу от города. Пир с музыкантами и танцовщицами длился несколько дней, а Таахире Аджиб преподнес в качестве свадебного подарка ожерелье из великолепных жемчужин. Еще долго о свадьбе ткача судил и рядил весь квартал.

Юноша вовсю наслаждался своим богатством и обществом молодой жены, и в течение недели или двух они с Таахирой жили, ни в чем себе не отказывая. Но однажды, вернувшись домой, Аджиб увидел, что двери взломаны, а все серебряные и золотые безделушки, украшавшие комнаты, исчезли. Повар, напуганный грабителями, спрятался в сундуке. Услышав, что вернулся хозяин, он выбрался из своего убежища и рассказал Аджибу о разбойниках, напавших на дом и похитивших Таахиру.

В тот день Аджиб долго молился Аллаху, пока, измученный неизвестностью, не уснул. На следующее утро его разбудил стук в дверь. На пороге стоял незнакомый мужчина.

– Я должен кое-что передать тебе, господин, – начал он.

– Что же именно? – спросил Аджиб.

– Твоя жена цела и невредима.

Услышав эти слова, Аджиб почувствовал, как страх и ярость поднимаются в нем подобно черной желчи.

– Какой выкуп вы за нее хотите? – спросил он, едва сдерживая себя.

– Десять тысяч динаров, – был ответ.

– Но это больше, чем у меня есть! – в отчаянии воскликнул юноша.

– Не торгуйся со мной, – ответствовал грабитель. – Я сам видел, как ты швыряешь золото направо и налево.

Несчастный ткач упал на колени.

– Я вел себя расточительно и безрассудно! – вскричал он. – Клянусь именем пророка, у меня нет столько денег!



Грабитель пристально посмотрел на него.

– Собери все деньги, какие сможешь, – сказал он. – Завтра в этот же час я приду за ними. Если ты что-то утаишь, твоя жена умрет. Но если будешь вести себя честно, мои люди вернут тебе Таахиру.

И Аджиб понял: у него нет другого выхода.

– Хорошо, – сказал он, и грабитель ушел.

В тот же день Аджиб отправился к ростовщикам и забрал у них все деньги, которые когда-то дал им в рост. На следующее утро грабитель, как и обещал, явился за ними. В глазах юноши он увидел неподдельное отчаяние, и, хотя даже с процентами сумма была намного меньше десяти тысяч динаров, он не сомневался: больше у Аджиба ничего нет. Свое слово грабитель сдержал, и в тот же день вечером Таахира вернулась к мужу.

Увидев друг друга, они крепко обнялись, потом Таахира сказала:

– Признаться, я не верила, что ты согласишься заплатить за меня столь большую сумму.

– Без тебя деньги были бы мне не в радость, – ответил Аджиб и с удивлением почувствовал, что сказал чистую правду. – Но теперь я сожалею, что не могу купить тебе все, чего ты заслуживаешь, – добавил он.

– Не нужно ничего мне покупать, я и так люблю тебя больше жизни, – промолвила Таахира.

Но Аджиб лишь низко опустил голову и сказал:

– Мне кажется, это Аллах наказывает меня за мои грехи.

– За какие грехи? – спросила Таахира, но юноша лишь еще сильнее поник головой и ничего не ответил.

– Я не спрашивала тебя раньше, – не отступала Таахира, – но я знаю: твое богатство досталось тебе не по наследству. Скажи, ведь ты украл эти деньги?

– Нет, – ответил Аджиб, которому было стыдно признаться в содеянном даже самому себе. – Я… мне их дали.

– Значит, ты взял их взаймы?

– Нет. То есть не совсем… В общем, мне их дали, но возвращать их не нужно.

– Как?! – воскликнула тогда Таахира. – Тебе дали деньги, а ты не собираешься их возвращать? Значит, тебя совсем не беспокоит, что нашу свадьбу оплатил какой-то другой человек? А выкуп, который ты дал моему брату? Он тоже из этих денег? – В глазах ее блеснули слезы. – Чья же я теперь жена? Твоя или того человека?

– Ты моя жена, – сказал Аджиб.

– Как это может быть, если даже самой своей жизнью я обязана деньгам неизвестного мужчины?!

– Нет! – с горячностью вскричал Аджиб. – Ты не должна сомневаться в моей любви. Я клянусь, что верну эти деньги – все, до последнего дирхема!

И вот супруги перебрались из роскошного дворца в прежний дом Аджиба и стали жить там, откладывая каждый грош. Сначала они оба работали в цирюльне у брата Таахиры, а когда тот стал поставщиком благовоний ко двору султана, его лавка досталась им. Теперь Аджиб и Таахира сами составляли лекарства и продавали страждущим. Аптекарское дело приносило хороший доход, но они старались тратить на собственные нужды как можно меньше, экономя не только на убранстве жилища, но и на еде. На протяжении нескольких лет Аджиб улыбался каждый раз, когда ему удавалось опустить в сундучок очередную монетку, и говорил, что это служит напоминанием о том, как дорога ему жена. А еще он добавлял, что не забудет об этом даже после того, как сундучок наполнится, и клятва, которую он когда-то дал Таахире, исполнится.

Но наполнить сундучок, добавляя в него по нескольку жалких монет, очень непросто. За годы бережливость превратилась в скупость, а умеренность – в жадность. А хуже всего было то, что с годами любовь Аджиба и Таахиры ослабела, ибо в глубине души каждый досадовал на другого из-за денег, которые они не могли потратить на себя.

Так проходили годы, Аджиб старел и все ждал дня, когда золото будет украдено у него во второй раз.

* * *

– Какая странная и грустная история, – сказал я Башарату.

– О да, мой господин, – согласился ученый. – Но скажи, как тебе кажется, благоразумно ли поступил Аджиб?

Я долго раздумывал.

– Не мне судить его, – промолвил я наконец. – Вероятно, он должен примириться с последствиями своего поступка точно так же, как я должен отвечать за последствия собственных решений. – Несколько секунд я молчал, потом добавил: – И все-таки меня восхищает, что Аджиб не постыдился открыть тебе все!

– Увы, он рассказал мне об этом в глубокой старости, – покачал головой Башарат. – После того как он вышел из Врат с сундучком на плече, я не видел его целых двадцать лет, и только недавно он снова явился ко мне. Это произошло после того, как, вернувшись домой, он обнаружил исчезновение драгоценного сундучка. Аджиб вернул долг и решил, что теперь он может рассказать мне обо всех своих злоключениях.

– Вот как? – удивился я. – А Хасан тоже рассказал тебе свою историю уже в зрелые годы?

– Вовсе нет, историю Хасана я узнал от его более раннего двойника! Богач Хасан аль-Хуббаль так и не навестил меня, зато у меня побывал другой гость, который знал об обоих Хасанах нечто такое, чего ни один из них не смог бы мне рассказать.

И Башарат поведал мне третью, самую удивительную историю, которую я готов повергнуть к твоим стопам, о халиф. Слушай же!

Повесть о жене и ее любовнике

Ранийя на протяжении многих лет была женой Хасана, и, надо сказать, их брак был очень счастливым. Но однажды женщина увидела, как ее супруг обедает с молодым человеком, поразительно похожим на него же в юности. Именно таким Ранийя помнила молодого Хасана. Изумление ее было столь велико, что она едва не вмешалась в разговор мужчин. Когда неизвестный ушел, Ранийя потребовала, чтобы муж признался ей, кто это был, и Хасан аль-Хуббаль рассказал ей невероятную, поразительную историю, больше всего напомнившую одну из сказок «Тысячи и одной ночи».

– А что ты рассказал ему обо мне? – спросила она, немного придя в себя. – Мне важно знать: когда ты меня встретил, ты уже знал, что ждет нас в будущем?!

– С той самой секунды, когда я впервые увидел тебя, я возмечтал жениться на тебе во что бы то ни стало, и ничто на свете не смогло бы мне помешать, – с улыбкой ответил Хасан аль-Хуббаль. – И я сделал это вовсе не потому, что кто-то рассказал мне о моем будущем. Вот почему тебе лучше молчать. Ты же не хочешь испортить мне впечатление от нашей первой встречи, не так ли?

Ранийя послушалась мужа и пообещала ничего не рассказывать молодому Хасану. Это, впрочем, не помешало ей подслушать разговор мужа с гостем, когда он появился в их доме во второй раз. Прячась за занавеской, она украдкой бросила взгляд на молодого канатчика и вдруг почувствовала, что кровь в ее жилах закипела, как в молодости. Память часто подводит нас; вспоминая черты дорогих нам людей, мы порой идеализируем и приукрашиваем их, но лицо молодого Хасана было еще прекраснее, чем помнила Ранийя. Ночью она долго лежала без сна, вспоминая изящные, словно на персидской миниатюре, черты гостя, и к утру в голове созрел некий план.

Через несколько дней после очередного визита молодого Хасана муж Ранийи отправился по делам в Дамаск. Пока он отсутствовал, Ранийя разыскала на базаре лавку Башарата, о которой рассказал ей муж, и, пройдя сквозь Врата лет, вернулась в Каир своей молодости.

Она хорошо помнила, где жил тогда Хасан, и без труда нашла его скромный дом. День за днем Ранийя следила за юношей, вспоминая их первые ночи, и понемногу в ней разгоралось пламя грешного желания. Ранийя была преданной, верной женой и никогда не изменяла мужу, но, увы – с годами ее чувство к Хасану аль-Хуббалю потеряло свою остроту. Кроме того, сейчас ей выпала уникальная возможность, которая, как она твердо знала, не выпадала еще никогда и никому. Вернуться в молодость, снова ощутить всю сладость первых объятий своего мужа и возлюбленного – ради этого стоило рискнуть. И, поддавшись голосу собственного сердца, Ранийя сняла дом и потратила несколько дней, покупая для него подходящую обстановку.

Когда все было готово, она снова начала следить за Хасаном, тайно следуя за ним повсюду и пытаясь набраться храбрости, чтобы первой подойти к нему. В один из дней она увидела, как юноша забрел в ювелирную лавку и, показав мастеру ожерелье тонкой работы, украшенное к тому же десятью самоцветными камнями, спросил, сколько он за него даст. Ожерелье Ранийя узнала сразу – Хасан подарил ей такое же сразу после свадьбы. О том, что он пытался его продать, она не знала.

Стоя неподалеку, Ранийя притворилась, будто разглядывает какие-то кольца, а сама внимательно прислушивалась к разговору.

– Принеси его завтра, господин, я дам тебе за него тысячу динаров, – сказал ювелир.

Цена устроила молодого Хасана, и, бережно завернув ожерелье в тряпицу, он вышел из лавки. Ранийя проводила его взглядом и уже собиралась отправиться следом, как вдруг услышала рядом разговор двух мужчин.

– Видал это ожерелье? Оно из нашей добычи, – сказал один.

– Ты уверен? – спросил другой.

– Конечно. Должно быть, этот парень и выкопал наш клад.

– Давай расскажем обо всем главарю. Когда парень продаст ожерелье, мы отберем у него и деньги, и все остальные наши сокровища.

Мужчины вышли из лавки, не заметив Ранийю, которая стояла совершенно неподвижно, и только сердце ее билось часто-часто, как у затаившейся в траве лани, мимо которой только что прошел тигр. Она сразу поняла, что клад, который Хасан выкопал в холмах за городом, принадлежал банде разбойников и что эти двое тоже были из их числа. Очевидно, разбойники следили теперь за каирскими ювелирами, пытаясь найти вора.

Ранийя знала, что, коль скоро ожерелье попало к ней, следовательно, Хасан его так и не продал. Ей также было очевидно, что разбойники не нашли и не убили ее мужа. И все же у нее не оставалось сомнений: Аллах желает, чтобы она тоже что-то предприняла, ведь не зря же Всевышний привел ее в эту лавку и дал возможность услышать разговор разбойников. Он желал, чтобы она послужила его орудием!

И Ранийя вернулась к Вратам лет. Пройдя сквозь них и оказавшись в своем собственном времени, она поспешила домой и отыскала в шкатулке то самое ожерелье. Затем она еще раз воспользовалась Вратами, но вступила в них не с правой, а с левой стороны, перенесясь в Каир, который отстоял от нее еще на двадцать лет. Там Ранийя встретилась с собой, постаревшей еще на два десятилетия, и попросила у себя самой еще одно ожерелье. И надо сказать, о халиф, что этим двум женщинам не нужно было долго объяснять друг другу, как помочь юному Хасану.

На следующий день двое грабителей снова появились в лавке каирского ювелира, но на сей раз с ними был еще один мужчина такого свирепого вида, что Ранийя сразу поняла: это главарь разбойничьей шайки. Все трое притворялись, будто рассматривают какие-то серебряные изделия, а сами внимательно наблюдали за тем, как Хасан достает из кармана драгоценное ожерелье и кладет на прилавок перед ювелиром.

И как только он это сделал, Ранийя быстро шагнула вперед и воскликнула:

– Что за удивительное совпадение! Я как раз хотела продать точно такое же ожерелье! – И с этими словами она вынула из кошелька второе ожерелье и положила рядом с первым.

– Поразительно!.. – воскликнул мастер-ювелир. – За всю свою жизнь я еще никогда не видел двух украшений, которые были бы столь схожи между собой!

В этот момент в лавку вошла пожилая Ранийя.

– Что я вижу?! – проговорила она, бросив взгляд на прилавок. – Или мои глаза лгут мне? – С этими словами пожилая женщина достала третье ожерелье и положила рядом с первыми двумя.

– Продавец уверял меня, что мое ожерелье – единственное в своем роде! – с возмущением добавила старая Ранийя. – Теперь я вижу: он меня обманул!

– Среди торговцев встречаются удивительно бессовестные! – молвила молодая Ранийя. – Но теперь у вас есть свидетели, которые подтвердят, что подобное ожерелье вовсе не единственное на свете. Я уверена, госпожа, что вы сможете вернуть ожерелье и получить ваши деньги назад.

– Ну, не знаю, не знаю… – покачала головой старая женщина и повернулась к Хасану. – Сколько обещал тебе за него этот человек?

– Тысячу динаров, – растерянно ответил юноша.

– Вот как! Может быть, ты купишь за те же деньги и мое ожерелье, устод[2].

– Я… я должен подумать, – пробормотал в замешательстве ювелир.

Пока юный Хасан и пожилая женщина торговались с оценщиком, молодая Ранийя отступила чуть в сторону, чтобы слышать разговор разбойников. Главарь полушепотом бранил своих сообщников на чем свет стоит.

– О глупцы! – выговаривал он. – Теперь вы своими глазами видели, что это самые обыкновенные побрякушки. Из-за вас мы могли перерезать половину каирских ювелиров и в конце концов попасться в руки страже султана!

С этими словами он ударил по лбу сначала одного, потом другого разбойника и быстро вышел из лавки. Двое грабителей поспешили следом за главарем, а Ранийя снова вернулась к прилавку. Как она и ожидала, ювелир отказался покупать ожерелье Хасана за тысячу динаров. Он предлагал теперь вдвое меньшую сумму за оба украшения, и пожилая Ранийя с возмущением сказала:

– Нет, я не продам тебе это украшение за такие ничтожные деньги. Попробую лучше вернуть его торговцу, который обманул меня, уверяя, будто другого такого ожерелья на всем свете нет. – И она быстро вышла из лавки, закрыв лицо чадрой, однако Ранийе показалось, что пожилая женщина улыбается.

– Похоже, никто из нас не продаст сегодня своего ожерелья, – промолвила молодая Ранийя, обращаясь к юноше.

– Бог даст, в другой день мне повезет больше, – грустно ответил Хасан.

– Я думаю, что за такую красоту все же можно выручить порядочную сумму, – сказала Ранийя. – Нам просто не повезло. Пожалуй, сегодня я больше не буду пытаться продать ожерелье. Лучше отнести его домой и попытать счастья в следующий раз. Не проводишь ли ты меня немного, о юноша, чтобы по дороге злые люди не напали на меня и не отняли это ожерелье?

– С радостью, о госпожа, – ответил Хасан и отправился с Ранийей к снятому ею дому. У порога Ранийя пригласила юношу войти, предложила ему сладкого хорасанского вина, а после того, как они оба выпили по несколько бокалов, зазвала Хасана в свою опочивальню. Плотно зашторив окна, Ранийя погасила все светильники, так что в комнате стало темно, как ночью. Только после этого она сняла чадру и уложила Хасана на постель рядом с собой.

Этого момента Ранийя ждала с большим нетерпением, но ее постигло разочарование, ибо, вопреки ожиданиям, юноша оказался очень неловок и застенчив. Ранийя хорошо помнила их первую брачную ночь – тогда от каждого прикосновения Хасана у нее буквально захватывало дух, но сейчас перед ней был как будто совсем другой человек. Между тем до их первой встречи в той, другой, «молодой» жизни оставалось совсем немного, и она никак не могла понять, в чем дело. Ответ, однако, оказался совсем простым, но таким, какой вряд ли мог прийти Ранийе в голову раньше – до того, как она прошла сквозь Врата.

С этого дня Ранийя стала встречаться с Хасаном каждый вечер; уединившись с ним в спальне своего дома, она наставляла юношу в искусстве любви. Справедливо говорят, будто женщина – самое удивительное творение Аллаха. Именно Ранийя научила Хасана тому, что подаренное другому удовольствие непременно вернется к тебе сторицей. И каждый раз, когда ей доводилось напомнить об этом юноше, она улыбалась тайком, ибо ей было доподлинно известно, сколь верны эти слова. Вот как получилось, что очень скоро Хасан сделался весьма искушенным и опытным любовником, и Ранийя наслаждалась его ласками даже еще больше, чем в бытность свою юной девушкой.

Но вот прошел месяц, и Ранийя объявила Хасану о своем скором отъезде. Юноша не стал расспрашивать, куда и зачем она едет, он спросил только, увидятся ли они еще когда-нибудь, и Ранийя ответила твердым «нет», хотя ей очень хотелось сказать «да». Потом она продала хозяину дома всю обстановку и вернулась через Врата лет в то время, из которого явилась.

И когда Хасан аль-Хуббаль возвратился из путешествия в Дамаск, Ранийя уже была дома и ждала его. Она радовалась возвращению мужа, но ей и в голову не пришло поделиться с ним своей тайной.

* * *

Башарат закончил свой рассказ, но я сидел, погруженный в глубокое раздумье, до тех пор, пока он не сказал:

– Я вижу, господин мой, эта история заинтересовала тебя больше, чем другие.

– Ты совершенно прав, ученый человек, – ответил я. – Теперь я понимаю, что, хотя прошлое действительно неизменно, каждый, кто побывает в нем, может столкнуться с большими неожиданностями.

– Совершенно верно, – промолвил Башарат. – И теперь, мой господин, тебе наверняка понятно, почему я утверждаю, будто прошлое и будущее ничем не отличаются друг от друга. Ни то ни другое человек не в силах изменить, зато он может лучше узнать то, что с ним было и что будет.

– Да, теперь я понимаю… Ты открыл мне глаза, и я тоже решил воспользоваться Вратами лет. Назови мне твою цену, о мудрец.

Но Башарат махнул рукой.

– Я не беру денег с тех, кто хочет пройти сквозь Врата. Этих людей посылает мне сам Аллах, а я рад служить его орудием.

Будь на месте Башарата кто-то другой, я бы решил, что эти слова – просто уловка, с целью вытянуть из меня как можно больше денег, однако после всего, что услышал, я не сомневался: ученый – человек искренний.

– Твоя щедрость столь же безгранична, сколь и твоя ученость, о мудрец, – сказал я и поклонился ему. – И если есть такая услуга, которую способен оказать тебе простой торговец тканями, достаточно обратиться ко мне.

– Благодарю тебя, господин, – ответил мне Башарат и, в свою очередь, поклонился. – А теперь давай поговорим о твоем путешествии. Мне нужно кое-что с тобой обсудить, прежде чем ты отправишься на двадцать лет в будущее.

– Прости, ученый человек, – возразил я, – но я вовсе не хочу путешествовать в будущее. – Я бы хотел воспользоваться Вратами, чтобы побывать в собственной юности.

– Увы, мой господин, это невозможно. Эти Врата не доставят тебя в дни твоей молодости, ибо сегодня исполняется ровно неделя с тех пор, как я их построил. Иными словами, двадцать лет назад в Багдаде еще не было Врат, через которые ты смог бы выйти.

Мое разочарование было столь глубоко, что я на мгновение утратил власть над собой и спросил тоном капризного ребенка:

– Но куда же, в таком случае, приведут эти Врата, если войти в них справа?

И, сказав так, я обошел Врата с той стороны, которая вела в прошлое. Башарат, немного помедлив, встал рядом со мной. Комната, которую я наблюдал сквозь кольцо из таинственного металла, на первый взгляд ничем не отличалась от той, что я видел, отводя взгляд немного в сторону, однако, когда Башарат поднял руку, чтобы просунуть ее сквозь Врата, его пальцы словно наткнулись на какое-то невидимое препятствие. Приглядевшись повнимательнее, я заметил: огонек лампы в комнате за кольцом не колышется и не мигает. Он был совершенно неподвижен, словно какое-то волшебство поместило его внутри глыбы чистейшего янтаря!

– Сейчас, когда ты глядишь сквозь Врата, – сказал Башарат, внимательно за мной наблюдавший, – ты видишь комнату, какой она была неделю назад, но войти в нее нельзя. Только через двадцать лет люди смогут входить во Врата с этой стороны, чтобы побывать во времени, которое мы зовем нашим настоящим. Или, – добавил он и подвел меня к другой стороне Врат, – мы сами можем войти в них отсюда, чтобы навестить этих людей в будущем, но, боюсь, в собственной юности ты побывать не сможешь.

– А как насчет Врат, что находятся в Каире? – спросил я, и Башарат кивнул:

– Да, те Врата еще существуют и до сих пор находятся в лавке, которая принадлежит теперь моему сыну.

– Значит, чтобы вернуться на двадцать лет в прошлое, мне достаточно только поехать в Каир и воспользоваться тамошними Вратами. А когда я окажусь в прошлом, то смогу вернуться из Каира в Багдад с попутным караваном, как сделал бы это в настоящем! – воскликнул я.

– Да, мой господин, ты можешь совершить такое путешествие, если пожелаешь, – кивнул Башарат, пристально глядя на меня.

– Весьма желаю! – вскричал я. – Расскажи же мне, о мудрец, как отыскать в Каире лавку твоего сына?!

– Расскажу, – ответствовал ученый муж, – но сперва, как я уже говорил, мы должны кое-что обсудить. Я не спрашиваю, с каким намерением ты отправляешься в собственное прошлое; ты сам мне расскажешь, если захочешь. Но я должен еще раз напомнить тебе, мой господин: прошлое изменить нельзя. Свершившееся навсегда останется свершившимся.

– Я знаю, – сказал я.

– И ты не сможешь избежать несчастий и бед, пережить которые тебе суждено свыше. Ты должен с покорностью принимать все, что посылает тебе Аллах.

– Об этом я напоминаю себе каждый день во время намаза.

– Тогда я буду считать для себя великой честью помочь тебе, чем только смогу, – заключил Башарат.

Сказав так, он достал откуда-то лист тонкого пергамента, чернильницу и тростниковое перо-калям и принялся что-то писать.

– Это письмо поможет тебе в твоем путешествии, – промолвил он наконец и, сложив пергамент, накапал на него расплавленного воска и запечатал собственным перстнем. – Когда прибудешь в Каир, отдай это письмо моему сыну, и он позволит тебе пройти сквозь старые Врата.

Каждый торговец, если только он хочет чего-то добиться, должен уметь говорить красноречиво, однако, выражая Башарату свою признательность, я превзошел самого себя, а главное – каждое сказанное мною слово шло от чистого сердца. Ученый, в свою очередь, поблагодарил меня за теплые слова и подробно рассказал, как найти в Каире лавку его сына. Я уже собирался отправиться домой, чтобы начать готовиться к долгому путешествию, когда у меня в мозгу молнией сверкнула еще одна мысль.

– Если эти Врата открывают проход в будущее, – сказал я, – значит, ты можешь быть уверен, что и они, и эта твоя лавка-лаборатория простоят еще два десятилетия.

– Да, это так, – подтвердил Башарат.

Тут я хотел спросить Башарата, встречался ли он с собой будущим, но вовремя прикусил язык. Ведь если бы ответ был отрицательным, это наверняка означало бы, что к тому времени сей ученый уже умер, а расспрашивать его, знает ли он точную дату собственной смерти, показалось мне невежливым. Кто я такой, чтобы задавать подобные вопросы человеку, который и без того оказал мне великую милость, даже не поинтересовавшись моими намерениями? Впрочем, по выражению лица Башарата мне было ясно: он понял, о чем я хотел спросить, и мне оставалось только молча поклониться в знак того, что я прошу у него прощения. Ученый коротко кивнул, дав мне понять, что извинения принимаются, после чего я попрощался с ним и наконец отправился домой.

Торговому каравану, с которым я отправился в путь, понадобилось два месяца, чтобы достичь Каира, и все это время мой ум был занят проблемой, о которой я ни слова не сказал Башарату. Дело в том, о великий халиф, что двадцать лет назад у меня была жена, которую звали Наджия. Она была стройна, как ива; лицом она была подобна луне, а глаза ее напоминали два сапфира чистейшей воды, но драгоценнее всего были ее добрая душа и нежное сердце, которые и привлекли меня к ней. Когда мы поженились, я только создавал свое дело, поэтому жили мы небогато; порой нам не хватало самого необходимого, однако мы были так счастливы, что ничего не замечали. Но прошел год, и я собрался в Басру, чтобы заключить сделку с капитаном невольничьего корабля. У меня появилась возможность неплохо поднажиться на торговле рабами, и я уже предвкушал изрядную прибыль, которая позволила бы мне расширить дело, но Наджия, которую я посвятил в свои планы, не одобрила моего намерения. Я напомнил жене, что согласно Корану правоверный может владеть рабами и не считаться грешником, если только он не станет слишком их притеснять, и что даже у самого Мухаммеда было несколько слуг-невольников. Но Наджия ответила, что я не могу знать, как будут относиться к рабам те, кто купит их у меня, поэтому, чтобы уберечься от греха, лучше продавать вещи, а не людей.

Я был молод тогда и не захотел уступить. Впервые со дня нашей свадьбы мы с Наджией поссорились, и я наговорил ей много такого, о чем мне и сейчас стыдно вспоминать, поэтому я прошу позволения Твоего Величества не повторять здесь мои слова. Все еще кипя от гнева, я уехал с караваном в Басру, а Наджия осталась дома одна. Увы, я больше никогда ее не видел… Через несколько дней после моего отъезда стена мечети, куда она всегда ходила, неожиданно обрушилась. Наджия была жестоко искалечена; ее извлекли из-под обломков и отвезли в городской бимаристан, но лекарь-табиб[3] не сумел спасти ее, и через два дня Наджия скончалась. О том, что произошло, я узнал только через неделю, когда вернулся в Багдад. О смерти любимой жены мне сообщили соседи, и я, о халиф, почувствовал себя так, словно убил ее своей собственной рукой!

Способны ли самые страшные адские муки сравниться с тем, что я испытывал в последующие несколько недель? Порой мне казалось, я вот-вот это узнаю, ибо горе мое едва не привело меня на порог смерти. Я остался жив, но мне до сих пор кажется: то, что я пережил тогда, очень похоже на вечное пламя, ибо горе мое не утихало, а напротив – продолжало сжигать меня изнутри, делая мои сердце и душу еще более уязвимыми и восприимчивыми к боли.

Но время – лучший целитель, и, хотя моя скорбь не стала меньше, я научился держать себя в руках и скрывать от людей свои страдания. Горе выжгло все внутри меня, я был наполовину мертв, и в душе моей царила пустота. Купленных рабов я, разумеется, сразу освободил и сосредоточился исключительно на торговле редкостными тканями. Прошло несколько лет, я стал очень богат, но, несмотря на то, что лет мне было немного, я так и не вступил в повторный брак, хотя многие из купцов, с которыми я вел дела, уверяли меня, будто любовь женщины поможет забыть о моем горе, и даже предлагали мне в жены своих сестер и дочерей. Возможно, они были по-своему правы, но они не знали главного: ни с одной, даже самой красивой женщиной я не смог бы забыть боль, которую причинил Наджие. Во всяком случае, каждый раз, стоило мне только задуматься о новом браке, я вспоминал выражение глубокой обиды на лице моей суженой, и сердце мое оставалось закрытым для других женщин.

Однажды я рассказал о своем поступке мулле нашей мечети. Это он сказал, что перечеркнуть прошлое помогут мне только раскаяние и стремление исправиться. И я каялся снова и снова, как только мог: двадцать лет я вел жизнь праведника, молился больше всех, подавал милостыню, делал пожертвования мечетям и медресе и даже совершил паломничество в Мекку, но чувство вины по-прежнему не оставляло меня. Аллах милосерден, поэтому я знал, дело было во мне одном.

Если бы Башарат прямо спросил меня, что я собираюсь предпринять, вернувшись в свою молодость, я бы не знал, что ему ответить. Из того, что он мне рассказал, совершенно недвусмысленно следовало: я ничего не смогу изменить. Во всяком случае, тогда никто не помешал мне наговорить Наджие обидных слов и уехать. Но то, что Башарат рассказывал о самоотверженном поступке Ранийи, о котором Хасан-канатчик так ничего и не узнал, позволяло мне надеяться. Возможно, размышлял я, мне тоже удастся каким-то образом принять участие в событиях, пока более молодой «я» будет в отъезде.

В конце концов, разве не могло оказаться, что произошла ошибка и моя Наджия осталась в живых? Быть может, не ее, а какую-то другую женщину завернули в саван и предали земле, пока я путешествовал в Басру и обратно. Вопреки всему я продолжал надеяться, что мне удастся спасти Наджию и вместе с ней вернуться в мое время – в Багдад, в котором я жил сейчас. В глубине души я понимал, что надеяться глупо. Не зря говорится, что нельзя вернуть четыре вещи: сказанное слово, вылетевшую из лука стрелу, прошлую жизнь и упущенную возможность. И все же я не отступал от своего замысла, веря, что Аллах счел прошедшее двадцатилетие, наполненное сокрушением и раскаянием, достаточной платой за мой грех и теперь дает мне шанс вернуть потерянное.

Путешествие мое прошло спокойно. Шестьдесят восходов и триста намазов спустя я оказался в Каире и принялся блуждать по его напоминающим лабиринт узким, кривым улочкам, ибо по сравнению с гармоничным и прекрасным Городом Мира планировка Каира оставляет желать много лучшего. Наконец я добрался до Байн-уль-Кесрайна – главной улицы, которая пересекает каирский квартал Фатимидов, а вскорости отыскал и улочку, где стояла лавка Башарата.

Хозяину лавки я сказал, что недавно приехал из Багдада, где разговаривал с его отцом, и передал ему письмо, которое вручил мне Башарат. Прочтя его, сын Башарата провел меня в заднюю комнату, в центре которой стояли еще одни Врата лет, и жестом показал мне, чтобы я вошел в них с правой стороны.

Стоя перед массивным металлическим обручем, я почувствовал, как по коже пробежал легкий холодок, но тотчас упрекнул себя за малодушие. Глубоко вздохнув, я сделал шаг вперед и оказался в той же комнате, которая, однако, была обставлена совершенно иначе. Если бы не это, я бы ничего не заметил, поскольку пройти сквозь Врата лет так же просто, как сквозь обычную дверь. Тут же я понял и причину охватившей меня дрожи, ибо день, в который я прибыл, был намного прохладнее, чем тот, который я покинул. Теперь из Врат мне в спину дул легкий теплый ветерок, похожий на вздох.

Оказалось, что владелец лавки последовал за мной. Остановившись подле меня, он окликнул кого-то:

– Отец, к тебе гость!

Тотчас в комнату вошел мужчина средних лет. Не иначе – Башарат, но выглядел он гораздо моложе, чем при нашей последней встрече в Багдаде.

– Добро пожаловать, мой господин, – приветствовал он меня. – Я Башарат. Как твое имя?

– Разве ты не знаешь меня? – удивился я.

– Нет, мой господин. Ты, должно быть, виделся со мной более поздним, но для меня это первая встреча с тобой. Чем могу служить, господин мой?

Здесь, о могущественный халиф, я должен упомянуть еще об одном своем промахе, ибо я, ничтожнейший из смертных, всю жизнь совершал одни лишь ошибки. Путешествуя из Багдада в Каир, я так глубоко ушел в раздумья о собственных несчастьях, что мне даже не пришло в голову – ведь Башарат, которого я увидел в своем времени, наверняка узнал меня, как только я вошел в его лавку. Я еще только восхищался его водяными часами и медным соловьем, а он уже знал, что я отправлюсь в Каир и обратно, а главное – ему наверняка было известно, достиг я своей цели или нет.

Но ранний Башарат, конечно же, ничего об этом не знал.

– Я вдвойне благодарен тебе за твою доброту, ученый человек, – поклонился я. – Мое имя Фувад ибн-Аббас, и я только что приехал в Каир из Багдада.

Тут сын Башарата куда-то вышел, а мы с ученым немного побеседовали. Я спросил у него, какой сегодня день, месяц и год, и убедился, что у меня как раз хватит времени на возвращение в Багдад моей юности с одним из торговых караванов. А прежде чем расстаться с ним, я пообещал ученому рассказать все по возвращении.

Ранний Башарат оказался столь же любезен, как и его более поздний двойник.

– Я буду с нетерпением ждать твоего возвращения, мой господин, чтобы двадцать лет спустя снова помочь тебе, чем только смогу, – сказал он, вежливо кланяясь.

Признаюсь, его последние слова меня несколько озадачили.

– Скажи, о ученый человек, собирался ли ты открыть лавку в Багдаде, до того как увидел меня сегодня? – спросил я.

– Почему тебя это интересует, мой господин?

– Мне кажется воистину удивительным, что в будущем мы с тобой встретились в Багдаде именно за столько времени до известного мне события, – с поправкой, разумеется, на минувшее двадцатилетие, – сколько необходимо, чтобы добраться сюда, воспользоваться Вратами и снова вернуться в Багдад, ибо человек, которого я ищу, находится именно там. Впрочем, – добавил я, – по зрелом размышлении я начинаю сомневаться в случайности произошедшего. Скажи мне откровенно, ученый человек, не является ли мое появление здесь сегодня главной причиной, заставившей тебя перебраться в Багдад, чтобы быть там двадцать лет спустя? Я, например, больше не верю в подобные случайности.

Башарат улыбнулся.

– Случайность и необходимость – две стороны одного ковра, мой господин. И хотя одна из них выглядит гораздо приятнее для глаза, нельзя делать вид, будто одно может существовать без другого.

– И снова, о мудрец, ты дал мне пищу для размышлений, – сказал я и, поблагодарив младшего Башарата, попрощался с ним. Когда я уже покидал его каирскую лавку-мастерскую, навстречу мне попалась какая-то женщина, которая так торопилась войти, что даже слегка толкнула меня. Приветствуя женщину, Башарат назвал ее Ранийей, и это заставило меня остановиться. Сквозь дверь я хорошо слышал, как она сказала:

– Мое ожерелье у меня. Надеюсь, более поздняя «я» его тоже не потеряла…

– Я совершенно уверен, что оно никуда не делось, ибо навряд ли ты забудешь о своем грядущем визите, – отвечал Башарат.

Тут я понял, кто была эта женщина. Ранийя из рассказа о Хасане-канатчике!.. Судя по тому, что я сейчас слышал, она как раз собиралась навестить себя в будущем, чтобы вместе с самой старшей Ранийей вернуться в дни собственной юности и спасти мужа от разбойников, введя их в заблуждение двумя точными копиями драгоценного ожерелья. На мгновение я задумался, уж не сплю ли, ибо мне казалось, что я каким-то чудом оказался в сказке и могу не только разговаривать с ее персонажами, но и принимать участие в событиях. Голова моя пошла кругом. Мне даже захотелось дождаться Ранийю, заговорить с ней и, быть может, сыграть хоть небольшую роль в удивительной истории, которую двадцать лет спустя расскажет мне Башарат, но я вовремя вспомнил историю своей собственной жизни, которая была так не похожа на волшебную сказку. В конце концов я решил не вмешиваться и вместо этого поспешил на базарную площадь, дабы найти подходящий караван, отправляющийся в Багдад.

Увы, о халиф, на собственном горьком опыте мне суждено было убедиться в справедливости поговорки, гласящей, что Судьба зло смеется над планами смертных. Поначалу мне везло: я быстро нашел подходящий караван и договорился, чтобы караванщики взяли меня с собой. Но стоило нам отправиться в путь, как у меня появилось достаточно поводов проклясть злой рок, ибо в пути нас ожидали многочисленные препятствия. В городке на расстоянии одного перехода от Каира все колодцы оказались сухими, и нам пришлось вернуться за дополнительным запасом воды. В следующем населенном пункте стражники, сопровождавшие караван, заболели какой-то желудочной болезнью, и мы вынуждены были ждать, пока они поправятся. Каждая такая задержка еще больше отодвигала первоначальную дату прибытия в Багдад, и я, заново рассчитывая время в пути, все больше и больше тревожился. Песчаные бури, начавшиеся, как только мы вступили в пустыню, казались мне предостережением свыше, так что я даже начал сомневаться в разумности собственного плана. К счастью, когда налетел первый самум, мы отдыхали в караван-сарае к западу от Куфы, так что никто из нас не погиб, однако и двигаться дальше мы не могли. Один ураган налетал за другим; порой небо светлело, но стоило нам навьючить верблюдов, как снова разражалась буря, и мы вынужденно оставались на месте. День гибели Наджии приближался, а я почти отчаялся вовремя добраться до места. Напрасно я пытался подкупить погонщиков, предлагая им золото и умоляя отвезти меня в Багдад одного, – никто не соглашался. В конце концов я все же уговорил одного из них продать мне своего верблюда за баснословную цену и в тот же день отправился. Свирепые песчаные бури бушевали по-прежнему, поэтому в первые дни я двигался очень медленно, но спустя примерно неделю ветер улегся, и мой верблюд перешел на более быстрый шаг. Увы, без стражи, охранявшей в пути каждый караван, я был легкой добычей для каждого, кто мог позариться на мои деньги, и два дня спустя меня действительно остановила шайка разбойников. Они отняли у меня верблюда и остатки золота, но сохранили жизнь. После этого мне не оставалось ничего другого, кроме как пешком отправиться назад, навстречу каравану. Небо, как назло, было совершенно безоблачным, и я ужасно страдал от жары и жажды, ибо воды разбойники оставили мне совсем мало. Когда караван наконец подобрал меня в песках, язык мой распух, а губы потрескались, словно высушенная солнцем грязевая корка. Денег у меня больше не было; теперь мне оставалось только уповать на милость Аллаха, ибо тяжело нагруженный караван двигался медленно.

Подобно тому, как увядающая роза один за другим теряет свои лепестки, так с каждым днем таяли и мои надежды. К тому времени, когда наш караван достиг Багдада, я уже понял, что опоздал, и все же, когда мы въезжали в городские ворота, я не удержался и спросил у стражника, слышал ли он что-нибудь об обрушившейся мечети. Стражник ничего не знал о происшествии, и в сердце моем вновь затеплилась надежда. Я уже решил, что неправильно запомнил точную дату и, несмотря на многочисленные препятствия, все же успел в Багдад вовремя, но товарищ первого стражника, слышавший мой вопрос, разом разрушил мои надежды, подтвердив: мечеть в квартале Карх обрушилась буквально вчера. Его слова, произнесенные легким, почти небрежным тоном, ударили меня, словно топор палача. Я понял, что совершил свое невероятное путешествие только затем, чтобы во второй раз услышать страшную весть о смерти любимой жены.

Расставшись с караванщиками, я отправился в квартал Карх и долго стоял там над грудами кирпича, где была когда-то стена мечети. Раньше я никогда не видел этой картины воочию, но воображал ее бессчетное количество раз: достаточно сказать, что на протяжении двух десятилетий это зрелище каждую ночь являлось мне во сне. Увы, в прошлом мне нужно было только открыть глаза, чтобы избавиться от кошмара, но сейчас я не спал – а груды кирпичей никак не желали исчезать. Более того, теперь они выглядели грубо-вещественно, осязаемо-реально, и этого я уже не мог вынести. Отвернувшись, я побрел, куда несли меня ноги, не замечая ничего вокруг. Очнулся я только перед дверями своего прежнего дома, куда пришел, должно быть, просто по привычке. Когда-то я жил здесь с Наджией. Стоя на улице и не решаясь зайти внутрь, я предавался воспоминаниям, и сердце мое снова обливалось кровью, однако на этот раз горе мое было даже глубже.

Не знаю, сколько времени я так простоял. Очнулся я, только когда ко мне подошла какая-то молодая женщина.

– Прости, господин мой, – сказала она, – я ищу дом Фувада ибн-Аббаса. Не скажешь ли, где его найти?

– Вот этот дом, – сказал я, указывая на собственную дверь.

– А твое имя не Фувад ибн-Аббас?

– Да, это мое имя, – машинально ответил я, совершенно забыв, что как раз сейчас настоящий «я» должен был быть где-то на пути в Басру. – Но прошу тебя: кем бы ты ни была, оставь меня в покое. Сейчас я не могу с тобой говорить.

– Прости меня, господин, но мое дело очень важное. Меня зовут Маймуна, я помогаю табибам в бимаристане. Твоя жена скончалась у меня на руках.

Я повернулся к женщине.

– Ты провела с Наджией ее последние часы?

– Да, господин. Перед смертью она попросила меня кое-что тебе сказать, и я поклялась, что исполню ее желание.

– Что же она просила мне сказать, что?! – воскликнул я вне себя от волнения.

– Госпожа велела передать тебе, что она вспоминала тебя до самого конца и что, хотя ее жизнь оказалась слишком короткой, она чувствует себя счастливой, потому что Аллах послал ей тебя.

При этих словах по моим щекам заструились слезы, и Маймуна поспешно добавила:

– Прости, господин, если я причинила тебе боль…

– Мне не за что прощать тебя, дитя. Совсем наоборот – даже если бы я до конца дней моих ежечасно благодарил тебя за твои слова, я все равно остался бы перед тобой в неоплатном долгу.

– Скорбь никому ничего не должна, господин. Да пребудет с тобой мир и благословение Аллаха.

– И с тобой, дитя…

Маймуна ушла, а я отправился бродить по улицам родного Багдада. По моему лицу все еще текли слезы, но то были слезы не горя, а облегчения. Вспоминая слова Башарата, я поражался их глубине и мудрости. Прошлое и будущее ничем не отличаются друг от друга, сказал ученый. Человек не в силах изменить ни того ни другого, зато он может лучше узнать и то и другое. Мое путешествие в прошлое не отменило произошедших событий, но то, что мне удалось узнать, изменило все, и я наконец понял, что иначе просто не могло быть. Если наши жизни – это истории, которые рассказывает Аллах, то сами мы не только слушатели, но и участники событий и, проживая собственные жизни, извлекаем из них полезные уроки.

Наступила ночь, прозвучал сигнал погасить огни, а я все бродил по улицам Багдада в своей грязной и пыльной одежде, пока меня не остановила ночная стража. Воины спросили, кто я такой, и я назвал им свое имя и место жительства, но, когда меня отвели к моему дому и предъявили соседям, никто из них не признал во мне Фувада ибн-Аббаса, который, как всем было хорошо известно, уехал из города три дня назад.

Так я оказался в городской тюрьме. Там я рассказал капитану городской стражи мою историю, и он нашел ее довольно занимательной, хотя и не поверил ни единому слову. Да и кто бы поверил?! Тогда я припомнил несколько фактов, относящихся к последним двадцати годам моей исполненной горестей жизни, и сообщил ему, что твой внук, о халиф, родится альбиносом. Через несколько дней распространившиеся по городу слухи подтвердили мои слова. Дошли они и до капитана, и он доставил меня к старшине квартала, а тот, выслушав мою историю, велел отправить меня во дворец к твоему визирю. Когда же и визирь узнал о моих злоключениях, он счел возможным привести меня в этот зал и поставить пред твоими очами, о халиф, надежда и опора правоверных!

Теперь и ты, владыка, знаешь мою историю, которая удивительным образом догнала мою жизнь, и только ты, о мудрейший из мудрых, можешь решить, что будет со мной дальше. Мне известно множество событий, которые произошли – или произойдут – в Багдаде в течение ближайших двадцати лет, но я ничего не знаю о том, какой будет моя собственная дальнейшая судьба. У меня совсем не осталось денег, чтобы вернуться в Каир и пройти сквозь Врата лет в обратном направлении, и все же я почитаю себя счастливейшим из смертных, ибо я один из немногих, кто сумел побывать в прошлом и узнать, какие средства великий Аллах дарует своим последователям для исправления собственных ошибок. Я буду счастлив, о халиф, открыть тебе будущее и рассказать все, что мне известно о грядущих событиях, однако самым драгоценным своим знанием я считаю слова, которые сказал мне Башарат. Ничто не в силах перечеркнуть прошлое. У человека, желающего исправить совершенную им ошибку, есть только покаяние, искупление и прощение. И хотя кому-то может показаться, что это совсем немного, на самом деле этого больше чем достаточно!

Выдох

Издавна говорят, что воздух (который другие называют аргоном) есть источник жизни. В действительности это не так, и я запечатлею эти слова, чтобы объяснить, как я понял истинный источник жизни, а заодно и способ, которым жизнь однажды закончится.

На протяжении большей части истории предположение, что мы черпаем жизнь из воздуха, казалось столь очевидным, что не нуждалось в проверке. Каждый день мы потребляем два легких, накачанных воздухом; каждый день вынимаем из грудной клетки опустевшие легкие и заменяем полными. Если человек небрежен и позволяет уровню своего воздуха упасть слишком низко, он ощущает тяжесть в конечностях и растущую потребность в пополнении ресурса. Крайне редко кому-то не удается достать хотя бы одно сменное легкое, прежде чем стоящая в нем пара опустеет; в таких злосчастных случаях – если человек в ловушке и обездвижен, а рядом нет никого, чтобы ему помочь, – он умирает через несколько секунд после того, как кончается воздух.

Однако при обычных обстоятельствах мы не задумываемся о своей потребности в воздухе, и многие из нас могли бы сказать, что ее удовлетворение является наименее значимым поводом для визита на заправочную станцию. Ведь заправочные станции – главное место для социальных бесед, где мы черпаем не только физическую пищу, но и духовную. Все мы держим дома запасные наборы полных легких, но, когда ты один, процесс вскрытия грудной клетки и замены легких может показаться рутиной. Однако в компании других он становится общественной деятельностью, разделенным удовольствием.

Если человек очень занят или не хочет общаться, он может просто взять полные легкие, установить и оставить пустую пару на другой стороне комнаты. Если у него есть несколько свободных минут, из вежливости следует подсоединить пустые легкие к воздухораздаточной колонке, чтобы наполнить их для следующего пользователя. Но большинство людей задерживаются и наслаждаются компанией других, обсуждают последние новости с друзьями или знакомыми и, мимоходом, предлагают собеседнику заполненные свежим воздухом легкие. Возможно, в прямом смысле нельзя сказать, что мы дышим одним воздухом, но есть в этом чувство товарищества, которое возникает из осознания, что у всего нашего воздуха – один источник, ведь воздухораздаточные колонки – не что иное, как выходные терминалы труб, тянущихся от воздушного резервуара глубоко под землей, великого мирового легкого, родника всего нашего питания.

Многие легкие возвращают на ту же заправочную станцию на следующий день; однако не меньшее их количество оказывается на других станциях, когда люди посещают соседние округа; все легкие на вид одинаковы – гладкие алюминиевые цилиндры, – и нельзя сказать, провела ли данная конкретная пара всю свою жизнь рядом с домом или же путешествовала на дальние расстояния. Легкие переходят от человека к человеку и из округа в округ – совсем как новости и сплетни. Таким образом можно узнать, что происходит в далеких округах, не выходя из дома, хотя лично я люблю путешествовать. Я побывал на самом краю света и видел сплошную стену из хрома, что тянется от земли в небесную высь.

На одной из заправочных станций я впервые услышал о том, что побудило меня к расследованию и в конце концов привело к просветлению. Все началось весьма невинно, с замечания нашего окружного глашатая. В полдень первого дня каждого года глашатай традиционно декламирует отрывок из поэмы, оды, сочиненной много лет назад для этого торжества, и чтение этого отрывка занимает ровно час. Глашатай заметил, что во время его последнего выступления часы на башне пробили час, прежде чем он закончил; раньше такого никогда не случалось. Другой человек сказал, что это было совпадение, поскольку он сам только что вернулся из соседнего округа, где глашатай пожаловался на такое же несоответствие.

Все просто признали сей факт, не придав ему особого значения. Лишь несколько дней спустя, когда мы узнали о таком же расхождении между глашатаем и часами в третьем округе, было высказано предположение о том, что расхождения эти могут свидетельствовать о дефекте механизма, общего для всех башенных часов, хотя дефект этот был любопытным, раз заставлял часы идти быстрее, а не медленнее. Часовщики осмотрели означенные башенные часы, но не обнаружили никаких поломок. Напротив, сравнение с хронометрами, обычно используемыми для подобной калибровки, показало, что все башенные часы вновь идут верно.

Мне эта загадка показалась весьма интригующей, но я был слишком занят своими исследованиями, чтобы уделять внимание другим вопросам. Я был и остаюсь ученым-анатомом, и, чтобы предоставить контекст для моих последующих действий, сперва кратко опишу свои взаимоотношения с этой сферой.

К счастью, смерти случаются нечасто, поскольку мы выносливы, а фатальные несчастные случаи редки, но это затрудняет изучение анатомии, в первую очередь потому, что происшествия, достаточно серьезные, чтобы оказаться смертельными, приводят к сильным повреждениям тела. Если взрываются наполненные легкие, взрывная сила может разнести тело в клочки, порвав титан, будто простую жесть. В прошлом анатомы сосредотачивали свое внимание на конечностях, которые имели больше всего шансов уцелеть. На самой первой лекции по анатомии, которую я посетил столетие назад, лектор продемонстрировал нам оторванную руку со снятым кожухом, чтобы мы увидели плотную колонну рычагов и поршней, скрывавшихся внутри. Я прекрасно помню, как, подсоединив артериальные шланги к установленному на стене легкому, которое он держал в лаборатории, лектор смог управлять приводными рычагами, выступавшими из зазубренного основания руки, чья ладонь в ответ судорожно сжималась и разжималась.

За прошедшие годы наша область достигла той стадии, когда анатомы способны восстанавливать поврежденные конечности, а иногда и присоединять оторванные. Одновременно мы научились изучать физиологию живых. Я читаю свою версию той первой лекции, которую посетил, и в ходе нее открываю кожух моей собственной руки и привлекаю внимание студентов к рычагам, которые сокращаются и вытягиваются, когда я шевелю пальцами.

Несмотря на эти успехи, анатомия по-прежнему скрывает в своем сердце неразгаданную тайну: вопрос памяти. Мы немного знакомы со строением головного мозга, но его физиологию чрезвычайно трудно изучать по причине крайней хрупкости этого органа. В ходе смертельных несчастных случаев, когда повреждается череп, мозг обычно взрывается золотым облаком, оставляя лишь изорванное волокно и листы, из которых нельзя почерпнуть ничего полезного. На протяжении десятилетий главенствующая теория памяти заключалась в том, что весь жизненный опыт конкретного человека выгравирован на листах золотой фольги; именно эти листы, очевидно, порванные взрывом, являлись источником крошечных хлопьев, которые обнаруживали после несчастных случаев. Анатомы собирали клочки золотого листа – такие тонкие, что свет проходил сквозь них, становясь зеленоватым, – и проводили годы в попытках восстановить исходные листы, в надежде наконец расшифровать символы, которыми были записаны последние переживания усопшего.

Я не являлся приверженцем этой теории, известной как гипотеза надписей, по той простой причине, что если бы все наши переживания действительно были записаны, то почему наши воспоминания неполны? Сторонники гипотезы надписей объясняют забывчивость тем, что со временем листы фольги смещаются по отношению к стилусу, который считывает воспоминания, и старейшие листы полностью теряют с ним контакт, но мне это объяснение никогда не казалось убедительным. Однако я понимал привлекательность этой теории; я сам провел множество часов, изучая золотые хлопья под микроскопом, и могу представить, как радостно было бы повернуть ручку тонкой настройки – и увидеть, как обретают резкость различимые символы.

Более того, как чудесно было бы расшифровать самые первые воспоминания усопшего, которые он сам позабыл. Никто из нас не помнит, что было больше ста лет назад, а записи – отчеты, которые составили мы сами, хотя и позабыли об этом – уходят лишь еще на несколько веков в прошлое. Сколько лет мы прожили до начала письменной истории? Откуда пришли? Именно надежда отыскать ответы в собственном мозгу делает теорию надписей столь привлекательной.

Я был сторонником соперничавшего с ней научного учения, согласно которому наши воспоминания хранились на некоем носителе, для которого процесс стирания был не сложнее процесса записи – быть может, угол поворота шестеренок или положение набора переключателей. Эта теория предполагала, что все, забытое нами, утрачено навеки и наш мозг не хранит историй старше, чем те, что есть в библиотеках. Преимущество этой теории заключалось в том, что она лучше объясняла, по какой причине при установке новых легких умершим от нехватки воздуха они оживали без каких-либо воспоминаний, в буквальном смысле без ума; шок смерти неким образом сбрасывал на исходные позиции все шестерни или переключатели. Надписники утверждали, что этот шок лишь смещал листы фольги, однако никто не желал убивать живое существо, даже умственно отсталое, чтобы разрешить спор. Я придумал эксперимент, который позволил бы установить истину раз и навсегда, но он был рискованным и требовал тщательной предварительной подготовки. Я очень долго пребывал в нерешительности, пока не услышал очередные новости о часовой аномалии.

Из отдаленного округа пришла весть: местный глашатай так же заметил, что башенные часы пробили час, прежде чем он закончил новогоднюю декламацию. Примечательным было то, что часы этого округа имели другой механизм, в котором прохождение часа отмечало перетекание ртути в чашу. Здесь несовпадение нельзя было списать на обычную механическую ошибку. Большинство людей заподозрили обман, розыгрыш, устроенный некими шутниками. У меня возникли другие подозрения, более мрачные, которые я не осмелился озвучить; однако они определили мои дальнейшие действия. Я решил провести эксперимент.

Первый сделанный мной инструмент был самым простым: в своей лаборатории я установил в монтажные кронштейны четыре призмы и аккуратно выровнял так, чтобы их вершины образовывали углы прямоугольника. Теперь луч света, направленный на одну из нижних призм, отражался вверх, затем назад, затем вниз и наконец снова вперед четырехсторонней петлей. Соответственно, сев так, чтобы мои глаза находились на уровне первой призмы, я отчетливо видел собственный затылок. Этот солипсический перископ лег в основу всего эксперимента.

Аналогичная прямоугольная конструкция из приводных рычагов позволила добавить смещение действия к смещению зрения, которое давали призмы. Рычажный блок был намного массивней перископа, но все равно представлял собой весьма незамысловатое устройство; однако то, что находилось на конце этих механизмов, было намного более сложным. К перископу я добавил бинокулярный микроскоп, установленный на каркасе, который можно было перемещать из стороны в сторону и вверх-вниз. Приводные рычаги я снабдил набором прецизионных манипуляторов, хотя это описание вряд ли уместно для сих шедевров механического искусства. Объединяя в себе находчивость анатомов с вдохновением, которое они черпали из телесных структур, манипуляторы позволяли оператору выполнить любую задачу, которую он обычно выполнял руками, но в намного меньшем масштабе.

Сбор всего этого оборудования занял месяцы, но я должен был проявить крайнюю тщательность. Закончив с приготовлениями, я получил возможность при помощи набора ручек и рычагов управлять парой манипуляторов, находившихся за моей головой, и в перископ видеть, что они делают. Теперь я смогу препарировать собственный мозг.

Знаю, сама эта идея кажется чистым безумием, и, расскажи я о ней коллегам, они бы попытались меня остановить. Но я не мог попросить кого-то другого рискнуть собой во имя анатомического исследования и, поскольку желал проводить операцию самолично, не мог согласиться на роль пассивного пациента. Единственным вариантом было аутопрепарирование.

Я принес дюжину полных легких и соединил их трубками, после чего установил эту конструкцию под рабочим столом, за которым собирался сидеть, и напрямую подключил распределитель к бронхиальным входам в моей грудной клетке. Это обеспечит меня воздухом на шесть дней. На случай, если я не успею завершить эксперимент к этому времени, я договорился о визите коллеги в конце данного периода. Однако я полагал, что не закончу эксперимент лишь в том случае, если убью себя.

Первым делом я снял изогнутую пластину, образовывавшую затылок и макушку моей головы, затем две более ровные пластины, формировавшие бока. Осталась только лицевая пластина, однако она была закреплена ограничительным кронштейном, и я не видел ее внутренней поверхности в свой перископ; я видел собственный мозг. Он состоял из дюжины блоков, закрытых сложными литыми корпусами; установив перископ рядом с разделявшими эти корпуса просветами, я смог наконец заглянуть в легендарные механизмы внутри. Даже то немногое, что я увидел, позволило мне сказать, что это самая прекрасная в своей сложности машина из всех, что я когда-либо встречал; она настолько превосходила творения человека, что ее происхождение явно было божественным. Зрелище это вызывало одновременно восторг и головокружение, и я несколько минут эстетически наслаждался им, прежде чем перейти к исследованиям. Считалось, что мозг делится на механизм, расположенный в середине головы и выполняющий собственно мыслительную деятельность, и набор компонентов, в которых хранятся воспоминания. Увиденное мной согласовывалось с этой теорией: периферические блоки были похожи друг на друга, в то время как блок в центре казался другим, более неоднородным и с большим числом подвижных деталей. Однако структуры располагались слишком плотно, чтобы увидеть их работу; если я хочу узнать что-то еще, придется подобраться поближе.

Каждый блок был оснащен собственным воздушным резервуаром, к которому шел шланг от регуляторного клапана в основании моего мозга. Я навел перископ на самый задний блок и при помощи дистанционных манипуляторов быстро отключил выходной шланг и заменил более длинным. Я провел множество тренировок, чтобы выполнить эту процедуру за считаные секунды; и все же не был уверен, что смогу подсоединить шланг, прежде чем блок исчерпает содержимое своего резервуара. Лишь удостоверившись, что работа блока не нарушилась, я двинулся дальше: передвинул более длинный шланг, чтобы лучше видеть содержимое просвета за ним, а именно другие шланги, соединявшие этот блок с соседними. Используя тончайшую пару манипуляторов, я проник в узкую щель и по очереди заменил шланги на более длинные. Наконец я обошел весь блок и заменил каждое его соединение с другими частями моего мозга. Теперь я мог снять этот блок с рамы, на которой он крепился, и извлечь всю секцию из того, что прежде было моим затылком.

Я понимал, что, вполне возможно, нарушил свои мыслительные способности, сам того не осознавая, но результаты простых арифметических тестов свидетельствовали об отсутствии повреждений. Теперь, когда один блок свисал с каркаса над головой, я смог лучше разглядеть мыслительный механизм в середине моего мозга, но места оказалось недостаточно, чтобы подвести к нему микроскоп для более тщательного изучения. Если я хотел действительно исследовать работу мозга, предстояло снять не меньше полудюжины блоков.

С утомительным тщанием я повторил процедуру замены шлангов на других блоках, переместив еще один глубже, два выше и два вбок, так, что все шесть блоков теперь свисали с каркаса над моей головой. Когда я закончил, мой мозг напоминал взрыв через крошечную долю секунды после детонации, и, подумав об этом, я вновь испытал головокружение. Однако я наконец получил доступ к мыслительному механизму, лежавшему на столбе из шлангов и приводных рычагов, которые уходили вниз в мое туловище. У меня также было достаточно места, чтобы повернуть микроскоп на триста шестьдесят градусов и осмотреть внутренние поверхности перемещенных мной блоков. Я увидел микрокосм золотых механизмов, ландшафт крошечных вращающихся роторов и миниатюрных поршневых цилиндров.

Созерцая эту картину, я задумался, где мое тело. Средства передачи информации, заменившие мне зрение и действия, принципиально ничем не отличались от тех, что связывали мои исходные глаза и руки с моим мозгом. Разве в ходе эксперимента эти манипуляторы не были по сути моими руками, а увеличивающие линзы на перископе – глазами? Я был вывернут наизнанку, мое крошечное фрагментированное тело располагалось в центре моего собственного раздувшегося мозга. В столь невероятном состоянии я начал исследовать себя.

Я настроил микроскоп на один из блоков памяти и принялся изучать его конструкцию. Я не ожидал, что смогу расшифровать свои воспоминания; лишь надеялся, что мне удастся понять, каким образом они записаны. Как я и предполагал, я не увидел никаких стопок страниц из фольги, но, к моему изумлению, не было там и собраний шестеренок или переключателей. Вместо этого блок, казалось, состоял почти исключительно из воздушных трубочек. Сквозь просветы между трубочками я увидел волны, пробегавшие внутри блока.

Посредством тщательного осмотра, повышая увеличение, я выяснил, что трубочки разветвлялись на крошечные воздушные капилляры, а те, в свою очередь, образовывали плотное переплетение с проволочками, к которым крепились золотые листы. Выходивший из капилляров воздух придавал листам различные положения. Листы эти не были переключателями в общепринятом смысле, поскольку не удерживали позиции без потока воздуха, но я предположил, что искал именно их, что это был материал для записи моих воспоминаний. Увиденные мной волны, очевидно, были актами процесса вспоминания, в ходе которого расположение листов считывалось и отправлялось в мыслительный аппарат.

Вооруженный этим новым знанием, я настроил микроскоп на мыслительный механизм. В нем я тоже обнаружил переплетение проволочек, но листы на них не висели в определенных положениях, а трепетали слишком быстро, чтобы увидеть глазом. В действительности казалось, что движется почти весь аппарат, состоявший больше из проволоки, чем из воздушных капилляров, и я задумался, каким образом воздух может согласованно достигать всех золотых листов. На протяжении многих часов я изучал листы, пока не понял, что они сами выполняют функцию капилляров; листы формировали трубопроводы и клапаны, которые существовали столько времени, сколько требовалось, чтобы перенаправить воздух на другие листы, а потом в результате исчезали. Это был механизм, претерпевавший постоянные изменения, модифицировавший себя в ходе работы. Проволочное плетение было не столько аппаратом, сколько страницей, на которой был записан аппарат и на которой он сам непрерывно писал.

Можно было сказать, что мое сознание записано в положениях этих крошечных листов, но точнее было бы выразиться, что его кодировал постоянно менявшийся рисунок воздуха, колыхавшего эти листы. Наблюдая за колебаниями этих золотых хлопьев, я увидел, что воздух не просто, как мы всегда полагали, обеспечивает энергией механизм, формирующий наши мысли. На самом деле воздух являлся самой материей наших мыслей. Мы представляли собой рисунок воздушных токов. Мои воспоминания были записаны не в бороздках на фольге и даже не в положении переключателей, а в постоянных потоках аргона.

В мгновения после того, как я постиг природу этого плетеного механизма, озарения каскадом хлынули в мое сознание. Первое и простейшее заключалось в том, почему золото, самый мягкий и пластичный из металлов, было единственным подходящим материалом для наших мозгов. Лишь тончайшие листы фольги могли двигаться достаточно быстро, чтобы обеспечить работу подобного механизма, и лишь самые тонкие нити могли играть для них роль петель. По сравнению с ними медная стружка, которую снимает мой стилус, когда я выцарапываю слова, и которую я сметаю с каждого законченного листа, груба и тяжела. Это действительно был материал, позволявший быстро осуществлять запись и стирание, намного быстрее, чем положение переключателей или шестеренок.

Далее я понял, почему установка полных легких в человека, скончавшегося от удушья, не возвращала его к жизни. Листы в плетении балансировали между непрерывно формировавшимися воздушными подушками. Это позволяло им быстро перемещаться вперед и назад – а также означало, что, если поток воздуха прервется, все пропадет; все листы одинаково обвиснут, стерев паттерны и мысли, которые собой представляли. Восстановив поступление воздуха, мы не вернем утраченного. Такова была цена скорости; более стабильная среда для хранения паттернов значительно замедлила бы работу нашего разума.

Тогда-то я и нашел разгадку часовой аномалии. Я увидел, что скорость движения листов зависела от токов воздуха; при достаточном токе они могли двигаться, почти не испытывая силы трения. Если они двигались медленнее, значит, подвергались трению, которое могло возникнуть лишь при том условии, что поддерживавшие их воздушные подушки были тоньше, а воздух проходил через плетение с меньшей силой.

Башенные часы не спешили. Это наши мозги стали работать медленнее. Башенные часы приводили в движение маятники, скорость которых не менялась, либо ток ртути сквозь трубочку, который тоже оставался неизменным. Но наш мозг зависел от тока воздуха, и, если это воздух тек медленней, наши мысли тоже замедлялись, и нам казалось, что часы спешат.

Я опасался, что наш мозг может замедляться; именно эта вероятность побудила меня к аутопрепарированию. Но я полагал, что наш мыслительный аппарат, пусть и питаемый воздухом, по природе своей окажется механическим, и некая деталь механизма постепенно деформируется по причине усталости, что и приводит к замедлению. Это было бы ужасно, но у нас оставалась бы надежда починить механизм и вернуть мозгу исходную скорость работы.

Однако если наши мысли представляли собой воздушные паттерны, а не движение зубчатых шестерней, проблема была намного более серьезной. Что может замедлить прохождение воздуха сквозь мозг каждого индивидуума? Причина не могла крыться в падении давления в распределителях наших заправочных станций; давление воздуха в наших легких столь высоко, что его приходится снижать посредством серии редукционных клапанов на пути к мозгу. Я понимал, что падение мощности возникло по иной причине: давление окружавшей нас атмосферы росло.

Как такое могло случиться? Стоило вопросу оформиться, как стал очевиден и единственно возможный ответ: высота нашего неба не бесконечна. Где-то за пределами зрения хромовые стены нашего мира должны загибаться внутрь, образуя купол; наша вселенная была замкнутой камерой, а не открытым колодцем. И воздух будет постепенно накапливаться в этой камере, пока давление в ней не сравняется с давлением в подземном резервуаре.

Вот почему в начале этой гравюры я сказал, что воздух не является источником жизни. Воздух нельзя создать и нельзя уничтожить; общее его количество в нашей вселенной остается постоянным, и, если бы он был единственным, что нам нужно для жизни, мы бы жили вечно. Но на самом деле источником жизни является разница в давлении воздуха, ток воздуха из пространств, где он плотен, в пространства, где он разрежен. Активность нашего мозга, движение наших тел, работа всех механизмов, что мы когда-либо создали, зависят от движения воздуха, силы, возникающей из-за того, что различные давления стремятся уравновесить друг друга. Когда давление во всей вселенной выровняется, воздух станет неподвижным и бесполезным; однажды нас будет окружать застывший воздух, от которого нам не будет никакого проку.

В действительности мы вовсе не потребляем воздух. Количество воздуха, втягиваемое мной ежедневно из новой пары легких, в точности равно тому, что выходит сквозь сочленения моих конечностей и швы оболочки, – тому, что я выделяю в атмосферу; я всего лишь превращаю высокое давление воздуха в низкое. Каждым движением моего тела я способствую выравниванию давлений в нашей вселенной. Каждой мыслью я приближаю фатальное равновесие.

Осознай я это при любых других обстоятельствах, я бы вскочил со стула и помчался на улицу, но в моем нынешнем положении – тело зажато в ограничительном кронштейне, мозг развешан по всей лаборатории – это было невозможно. Я видел, как листы моего мозга затрепетали быстрее в мыслительном вихре, что, в свою очередь, усилило мое волнение из-за ограниченности действий и неподвижности. Паника в такой момент могла убить меня, вызвать кошмарный припадок, во время которого я, будучи обездвижен, потерял бы над собой контроль и бился бы в путах, пока не иссякнет запас воздуха. Скорее случайно, чем преднамеренно, мои руки повернули рукоятки и перевели мой перископический взгляд с мозгового сплетения на привычную поверхность рабочего стола. Избавившись от необходимости видеть и умножать собственные волнения, я смог успокоиться. Справившись с эмоциями, я приступил к кропотливому процессу сборки самого себя. В конце концов я вернул мозгу исходную компактную конфигурацию, установил на место головные пластины и выбрался из ограничительного кронштейна.

Сперва другие анатомы не поверили, когда я рассказал им о своем открытии, но в месяцы после моего первого аутопрепарирования все большее их число убеждалось в моей правоте. Были выполнены другие исследования мозга, проведены измерения атмосферного давления, и все результаты подтверждали мои выводы. Фоновое атмосферное давление в нашей вселенной действительно росло – и замедляло наши мысли.

Когда истина стала общественным достоянием, началась паника: люди впервые задумались о неотвратимости смерти. Многие призывали строго ограничить деятельность, чтобы свести повышение атмосферного давления к минимуму; обвинения в пустой трате воздуха привели к жестоким конфликтам, а в некоторых округах и к смертям. Стыд за эти смерти, а также мысль о том, что могут пройти века, прежде чем атмосферное давление сравняется с давлением в подземном резервуаре, заставили панику улечься. Мы не знаем точно, сколько столетий на это потребуется; дополнительные измерения и расчеты проводятся и оспариваются. Тем временем активно обсуждается вопрос, на что нам потратить оставшиеся годы.

Одна фракция поставила перед собой цель обратить выравнивание давления вспять – и обрела множество последователей. Их механики построили аппарат, который выкачивал воздух из нашей атмосферы и загонял в меньший объем, – процесс, который они назвали компрессией. Этот аппарат возвращал воздух к изначальному давлению в подземном резервуаре, и обратители возбужденно заявили, что он ляжет в основу новой разновидности заправочных станций, которые с каждым заполненным легким будут поддерживать жизнь не только в людях, но и во вселенной. Увы, тщательное изучение аппарата выявило его роковой недостаток. Сам аппарат работал за счет воздуха из резервуара и на каждое заполненное им легкое потреблял не одно легкое воздуха, а чуть больше. Он не обращал процесс выравнивания давлений, но, как и все в мире, ускорял его.

После этого разоблачения некоторые последователи покинули фракцию, однако большинство обратителей остались непоколебимы и принялись разрабатывать альтернативные схемы, в которых компрессор приводили в действие раскручивающиеся пружины или опускающиеся грузы. Эти механизмы постигла та же участь. Каждая сжатая пружина и каждый поднятый груз стоили воздуха, который выделил сжавший пружину или поднявший груз человек. Во вселенной нет источника энергии, в конечном итоге не основывающегося на разнице давлений, и нельзя создать аппарат, работа которого не будет способствовать ее выравниванию.

Обратители продолжают трудиться, уверенные, что однажды построят аппарат, дающий больше компрессии, чем потребляющий, вечный источник энергии, который вернет вселенной былой задор. Я не разделяю их оптимизма; я уверен, что процесс выравнивания необратим. В конце концов весь воздух в нашей вселенной распределится равномерно, не останется более плотных или разреженных областей, и поршни перестанут ходить, роторы – вращаться, а листы золотой фольги – трепетать. Это будет конец давления, конец движущей силы, конец мысли. Вселенная достигнет полного равновесия.

Некоторые видят иронию в том, что исследование нашего мозга открыло нам не тайны прошлого, а наш будущий конец. Однако я считаю, что мы действительно узнали нечто важное о нашем прошлом. Началом вселенной стал огромный задержанный вдох. Кто знает почему, но я рад, что так вышло, ведь этому вдоху я обязан своим существованием. Все мои желания и размышления есть не что иное, как вихревые токи, возникающие по мере того, как вселенная постепенно выдыхает. И пока этот колоссальный выдох длится, мои мысли существуют.

Дабы наши мысли просуществовали как можно дольше, анатомы и механики разрабатывают замену нашим мозговым редукционным клапанам, которая сможет постепенно повышать давление воздуха в мозгу, чтобы оно немного превосходило атмосферное давление. Будучи установленными, эти клапаны позволят нам мыслить с неизменной скоростью, несмотря на растущую плотность окружающего воздуха. Но это не означает, что жизнь останется прежней. В конце концов разница давлений упадет настолько, что наши конечности ослабнут, а движения станут вялыми. Тогда мы можем попытаться замедлить наши мысли, чтобы физическое оцепенение не казалось таким заметным, однако это приведет к кажущемуся ускорению внешних процессов. Маятники часов будут отчаянно трепетать, тиканье превратится в стрекот; падающие предметы будут нестись к земле, словно подстегиваемые пружинами; провода будут пульсировать, как хлысты.

В какой-то момент наши конечности совсем перестанут двигаться. Не уверен, в какой последовательности будут развиваться события в самом конце, однако в моем сценарии мы продолжим мыслить, то есть останемся в сознании, но застывшими, неподвижными, как статуи. Быть может, мы еще некоторое время сможем говорить, поскольку наши гортани работают при меньшей разнице давлений, чем конечности; но, лишившись возможности посетить заправочную станцию, с каждым словом мы будем истощать запас воздуха, оставшегося для мыслей, и приближать момент, когда мыслительная деятельность прекратится полностью. Что предпочтительней – молчать, дабы продлить способность думать, или говорить до самого конца? Я не знаю.

Быть может, некоторые из нас, прежде чем мы утратим способность двигаться, смогут напрямую подсоединить мозговые клапаны к распределителям заправочных станций, по сути заменив свои легкие одним могучим мировым легким. В таком случае эти немногие сохранят способность мыслить до последних моментов, когда давление окончательно выравняется. Последние крохи атмосферного давления в нашей вселенной будут потрачены на мыслительную деятельность человека.

А потом вселенная замрет в полном равновесии. С ним прекратится вся жизнь, все мысли и само время.

Но у меня остается хрупкая надежда.

Хотя наша вселенная и замкнута, быть может, это не единственный воздушный сосуд в бесконечном пространстве цельного хрома. Я полагаю, что могут существовать иные воздушные камеры, иные вселенные, помимо нашей, превосходящие ее размерами. Быть может, атмосферное давление в этой гипотетической вселенной равно нашему или даже выше – но, быть может, оно ниже, быть может, там царит полный вакуум?

Стена хрома, отделяющая нас от этой предполагаемой вселенной, слишком толста и тверда, чтобы пробиться сквозь нее, а значит, мы сами не можем туда проникнуть, не можем сбросить избыточное давление и вернуть себе энергию. Однако в моих фантазиях в этой соседней вселенной есть свои обитатели, чьи возможности превосходят наши. Что, если бы они могли создать трубопровод между двумя вселенными и установить клапаны, чтобы выпустить воздух из нашей? Они могут использовать нашу вселенную в качестве резервуара, могут подключать к ней распределители, чтобы заполнить свои легкие, и применять наш воздух для развития своей цивилизации.

Мне радостно думать, что воздух, когда-то питавший меня, сможет питать других, что дыхание, позволяющее мне писать эти слова, сможет однажды пройти сквозь другое тело. Я не тешу себя мыслями, будто это позволит мне возродиться, ведь я – не тот воздух, я – рисунок, который он на время создал. Рисунок, которым был я, рисунки, составляющие весь мир, в котором я живу, сгинут.

Однако у меня есть еще более призрачная надежда: что те обитатели не только используют нашу вселенную как резервуар, но, исчерпав весь ее воздух, однажды смогут открыть проход и войти в нее как исследователи. Они смогут пройти по нашим улицам, увидеть наши застывшие тела, изучить наши вещи и задуматься о том, как мы жили.

Вот почему я написал этот отчет. Надеюсь, ты – один из этих исследователей. Надеюсь, ты нашел эти медные страницы и расшифровал выгравированные на них слова. И, работает ли твой мозг за счет того же воздуха, за счет которого когда-то работал мой, или нет, когда ты прочтешь мои записи, рисунки, образующие твои мысли, повторят рисунки, когда-то образовывавшие мои. И таким образом я оживу вновь, в тебе.

Твои товарищи-исследователи найдут и прочтут другие наши книги, и благодаря совместной работе вашего воображения оживет вся моя цивилизация. Идя по нашим безмолвным округам, представляйте, какими они были: башенные часы отбивают время, на заправочных станциях толпятся сплетничающие соседи, глашатаи декламируют поэмы на общественных площадях, анатомы читают лекции в классах. Представьте все это, когда в следующий раз посмотрите на окружающий вас застывший мир, и в ваших сознаниях он вновь станет подвижным и живым.

Я желаю тебе удачи, исследователь, но задаюсь вопросом: не ждет ли тебя та же участь, что выпала мне? Полагаю, что ждет, что стремление к равновесию – не особенность нашей вселенной, а общая черта всех вселенных. Быть может, дело лишь в ограниченности моего разума, и твой народ открыл поистине вечный источник давления. Однако мои догадки и так достаточно фантастичны. Посему я буду считать, что однажды твои мысли тоже застынут, хотя не могу представить, сколько до этого осталось времени. Ваши жизни закончатся так же, как и наши, как должны заканчиваться все жизни. Не важно, сколько времени на это потребуется; в конце концов равновесие будет достигнуто.

Надеюсь, тебя не опечалит это понимание. Надеюсь, ваша экспедиция была чем-то большим, нежели поиском других вселенных, которые можно использовать в качестве резервуара. Надеюсь, тебя вело стремление к новым знаниям, желание увидеть, чем может обернуться выдох вселенной. Ведь даже если продолжительность жизни вселенной можно рассчитать, разнообразие жизни в ней не поддается исчислению. Здания, которые мы воздвигли, искусство, музыка и поэзия, которые мы создали, сами жизни, которые мы вели, – ничто из этого не могло быть предсказано, потому что не являлось неизбежным. Наша вселенная могла достичь равновесия, испустив лишь тихое шипение. Порожденное ею разнообразие – настоящее чудо, сравниться с которым можете лишь вы, порожденные вашей вселенной.

Хотя, когда ты прочтешь это, я буду давно мертв, я хочу напутствовать тебя, исследователь. Созерцай чудо жизни и радуйся, что имеешь такую возможность. Я чувствую, что имею право сказать тебе это, потому что, пока пишу эти слова, делаю то же самое.

Чего от нас ждут

Это предупреждение. Пожалуйста, прочтите внимательно.

К этому моменту вы уже наверняка видели Предсказателя; миллионы экземпляров будут проданы к тому времени, как вы прочтете эти слова. Для тех, кто не видел: это маленькое устройство, вроде пульта от двери гаража. На нем есть одна кнопка и большой зеленый светодиод. Он вспыхивает, если нажать кнопку. Точнее, за секунду до того, как вы ее нажмете.

Большинство людей говорят, что при первом использовании это напоминает странную игру, целью которой является нажать кнопку после вспышки, и игра эта несложная. Но, попробовав нарушить правила, вы поймете, что не можете этого сделать. Если попытаться нажать кнопку без вспышки, светодиод тут же вспыхнет, и, как бы стремительно вы ни двигались, вам не удастся нажать кнопку, пока не пройдет секунда. Если вы ждете вспышку, не собираясь нажимать кнопку, вспышки не будет. Что бы вы ни делали, вспышка всегда предшествует нажатию кнопки. Обмануть Предсказателя невозможно.

В основе каждого Предсказателя лежит контур с отрицательной временной задержкой; он посылает сигнал назад во времени. Полная значимость технологии станет ясна позже, когда удастся получить задержку длиннее одной секунды, но к предупреждению это не относится. Непосредственная проблема заключается в том, что Предсказатель демонстрирует отсутствие свободы воли.

Всегда существовали доказательства иллюзорности свободы воли; одни основывались на твердой физике, другие – на чистой логике. Большинство людей согласны, что доказательства эти неопровержимы, однако в действительности никто не воспринимает всерьез то, что они подтверждают. Опыт обладания свободой воли слишком силен, чтобы его победили какие-то свидетельства. Для этого нужна наглядная демонстрация – и именно ее предоставляет Предсказатель.

Обычно человек несколько дней маниакально играет с Предсказателем, показывает его друзьям, пробует разные схемы, чтобы обмануть устройство. Он может внешне утратить интерес к Предсказателю, однако никто не может забыть его смысл; в последующие недели человек полностью осознает непреложность будущего. Некоторые люди, понимая, что их выбор не имеет значения, вообще отказываются выбирать. Подобно легиону писцов Бартлби[4], они больше не совершают спонтанных поступков. В конечном итоге треть игроков с Предсказателем оказываются в больнице, потому что перестают питаться. Их конечным состоянием является акинетический мутизм, разновидность комы наяву. Они следят глазами за движением и время от времени меняют положение – но больше ничего не делают. Способность двигаться сохраняется, однако мотивация исчезает.

Прежде чем люди начали играть с Предсказателями, акинетический мутизм встречался очень редко и был результатом повреждения передней поясной коры головного мозга. Теперь он распространяется, подобно когнитивной чуме. Раньше люди строили предположения о том, какая мысль может уничтожить мыслителя – некий невыразимый лавкрафтов ужас или геделево предложение, сокрушающее человеческую логику. Оказывается, мы все сталкивались с этой разрушительной мыслью – с идеей, что свободы воли не существует. Просто она не причиняла вреда, пока мы в нее не верили.

Врачи пытаются спорить с пациентами, пока те участвуют в беседах. Прежде мы все вели счастливую, активную жизнь, говорят они, а ведь тогда у нас тоже не было свободы воли. Почему что-то должно меняться? «Все поступки, совершенные вами в прошлом месяце, были не более свободными, чем те, что вы совершаете сегодня, – может сказать врач. – Ничто не мешает вам вести себя как прежде». На что все пациенты отвечают: «Теперь я знаю». И для некоторых эти слова становятся последними.

Кто-то заявляет: сам факт, что Предсказатель вызывает подобное изменение в поведении, означает наличие у нас свободы воли. Автомат не может разочароваться; на это способна только свободномыслящая личность. То, что одни люди впадают в акинетический мутизм, а другие – нет, лишь подчеркивает важность выбора.

Увы, подобные рассуждения ошибочны; каждая форма поведения согласуется с детерминизмом. Одна динамическая система может попасть в область притяжения и окончить свои дни в фиксированной точке, в то время как другая будет бесконечно хаотично метаться – но поведение обеих будет полностью предопределено.

Я передаю вам это предупреждение, находясь чуть больше чем на год в вашем будущем; это первое длинное послание, полученное с использованием в устройствах связи контуров с негативной задержкой в мегасекундном диапазоне. Будут и другие сообщения, на другие темы. Мое послание таково: делайте вид, будто обладаете свободой воли. Очень важно, чтобы вы вели себя так, словно ваши решения значимы, даже если вы знаете, что это не соответствует действительности. Реальность не имеет значения; значение имеет ваша вера, и вера в ложь – единственный способ избежать комы наяву. Теперь цивилизация зависит от самообмана. А может, всегда от него зависела.

И все же я знаю, что, поскольку свобода воли – иллюзия, заранее предопределено, кто впадет в акинетический мутизм, а кто нет. С этим ничего нельзя поделать; нельзя выбрать влияние, которое окажет на вас Предсказатель. Кто-то поддастся, а кто-то нет, и мое послание не изменит этого. Тогда почему же я его отправил?

Потому что у меня не было выбора.

Жизненный цикл программных объектов

Ее зовут Ана Альварадо, и сегодня у нее отвратительный день. Всю неделю она готовилась к рабочему интервью – первому, которое за долгие месяцы безработицы стало не просто электронной перепиской, а видеоконференцией. Но лицо рекрутера мелькнуло на экране лишь на несколько секунд, за которые он успел сообщить ей, что компания уже наняла человека на эту должность. И Ана продолжает сидеть у монитора в своем лучшем костюме, который надела совершенно зря. Она делает несколько вялых попыток разослать резюме в другие компании, но мгновенно получает автоматические отказы. Примерно через час Ана решает отвлечься: она открывает окно «Другого Измерения», чтобы поиграть в свою любимую игру – «Эпоху Иридия».

Береговой плацдарм заполонен воинами, но на ее аватаре перламутровые доспехи – о таких можно только мечтать, – и вскоре игроки наперебой приглашают ее в свои команды. Они пересекают зону боевых действий, покрытую дымом горящих бронетранспортеров, а потом час пробиваются через укрепления «мантисс»[5] Боевая задача как раз по вкусу Ане: не чрезмерно сложная, что дает уверенность в победе, однако и не настолько простая, чтобы не получить удовольствие от игры. Ее товарищи по команде уже готовы приступить к следующей миссии, но в нижнем углу монитора открывается окошко телефона – вызов от ее подруги Робин. Ана переключает микрофон.

– Привет, Робин.

– Привет, Ана. Как жизнь?

– Даю намек: прямо сейчас я играю в «Иридий».

Робин улыбается:

– Значит, утро было неважным?

– Как минимум.

Ана рассказывает подруге о своем практически несостоявшемся интервью.

– Что ж, зато у меня есть кое-какие новости, которые могут тебя приободрить. Встречаемся на «ООПП Земля»[6].

– Идет. Дай мне только выйти из «Иридия».

– Я буду там же, где всегда.

– О’кей, до встречи.

Ана извиняется перед игроками и закрывает свое окно «Другого Измерения». Затем входит в «ООПП Земля» и выводит на экран монитора место своего последнего пребывания – данс-клуб, вырубленный прямо в гигантской скале. В «ООПП Земля» множество своих игровых континентов: «Эльдерторн», «Орбус Тетриус», но Ане они не очень-то по вкусу, и здесь она проводит время только на социальных континентах. Ее аватар одет так же, как и в прошлый раз, в костюм для вечеринки. Она переодевается в более удобную одежду и открывает портал домашнего адреса Робин. Шаг внутрь – и она в виртуальной гостиной Робин, в жилом аэростате, который парит над подковообразным водопадом с милю шириной.

Их аватары обнимаются.

– Что нового? – спрашивает Ана.

– Blue Gamma стартует, – говорит Робин. – Мы получили очередную порцию грантов и можем начинать поиск работников. Я рассовала повсюду твое резюме, и теперь каждый мечтает встретиться с тобой лично.

– Со мной? Из-за моего огромного опыта? – Ана буквально на днях сдала экзамен на сертификат тестера ПО[7].Вводные занятия с их группой вела Робин – там они, собственно, и познакомились.

– Между прочим, именно из-за этого. Их интересует твое последнее место работы.

Ана шесть лет проработала в зоопарке, и только его закрытие вынудило ее снова сесть за парту.

– Я знаю, что каждый стартап[8]поначалу напоминает сумасшедший дом, но не уверена, что им нужен смотритель зоопарка.

Робин смеется.

– Давай-ка я лучше покажу тебе, над чем мы работаем. Наверху дали на это добро.

Это уже серьезно. До сих пор Робин не имела права распространяться о своей работе в Blue Gamma.

– У нас здесь свой частный остров. Посмотрим?

Она открывает новый портал, и их аватары проходят через него.

Пока картинка на мониторе обновляется, Ана ожидает увидеть какой-нибудь фантастический ландшафт. Однако вместо этого ее аватар оказывается в некоем подобии детских яслей. Присмотревшись, Ана видит, что вся сцена словно взята из детской книжки: маленький антропоморфный тигренок, щелкающий цветными костяшками, нанизанными на проволоку; панда, крутящая в лапах игрушечный автомобиль; мультяшный шимпанзе, катающий шар из пенистой резины.

Аннотация на экране сообщает, что это дигитанты. Ана знает, что дигитанты – это дигитальные[9]организмы, живущие в виртуальных мирах типа «ООПП Земля», однако таких ей видеть еще не приходилось. Это не идеализированные домашние питомцы, приобретенные людьми, которые не могут посвятить силы и время настоящим животным. Дигитантам недостает проработанной в деталях картиночной привлекательности, а движения их слишком неуклюжи. Не похожи они и на обитателей биомов[10]«ООПП Земля». Ана бывала на Пангее – архипелаге, где можно было увидеть одноногих кенгуру или змей, которые могли ползти, по своему желанию, головой либо хвостом вперед, и прочую живность, выведенную в местных «инкубаторах». Но эти дигитанты явно были родом не оттуда.

– Так вот что собирается выпускать Blue Gamma? Дигитантов?

– Да, но не совсем обычных дигитантов. Смотри. – Аватар Робин подходит к шимпанзе, катающему мяч, и присаживается на корточки рядом с ним. – Привет, Понго. Чем занимаешься?

– Понго играй мяч, – отвечает дигитант, и Ана вздрагивает от неожиданности.

– Играешь с мячом? Здорово! А можно я тоже поиграю?

– Нет. Мяч Понго.

– Ну пожалуйста?

Шимпанзе осматривается и потом, не выпуская мяча, ковыляет к рассыпанным на земле небольшим деревянным блокам. Один из них он пинает ногой в сторону Робин.

– Робин играй с броки. – Шимпанзе садится. – Понго играй мяч.

– Что ж, ладно. – Робин возвращается к Ане. – И что скажешь?

– Это поразительно. Я понятия не имела, что дигитанты на это способны.

– Стали способны, но совсем недавно. Наша группа разработчиков наняла двух докторов наук после того, как в прошлом году мы увидели их презентацию. Теперь у нас есть геном-движок[11], который мы называем Нейровзрыв. Он обеспечивает когнитивное развитие в гораздо большей степени, чем все, что мы видели прежде. Эти ребятишки, – Робин машет в сторону обитателей детских яслей, – пока что самые башковитые из всех, что мы вывели.

– И вы собираетесь продавать их как домашних питомцев?

– Во всяком случае, планируем. Мы собираемся рекламировать их как питомцев, с которыми можно разговаривать, которых можно обучать всяким трюкам, и так далее. Наш неофициальный – для внутреннего употребления – девиз: «Забавно, как с обезьянкой, плюс никто не швыряет в тебя какашками».

Ана улыбается:

– Кажется, я начинаю понимать, чем может пригодиться опыт работы с животными.

– Вот-вот. Мы не всегда можем заставить этих ребят делать то, что им говорят, и в каждом конкретном случае мы не знаем почему – гены ли виноваты или то, что мы неверно с ними работаем.

Ана смотрит, как дигитант-панда, взяв одной лапой игрушечный автомобиль, переворачивает его и осторожно постукивает другой лапой по колесам.

– Каков начальный уровень знаний и умений этих дигитантов?

– Практически нулевой. Я тебе покажу.

Робин активирует экран на одной из стен детсада. На видео – комната, раскрашенная в яркие цвета, и несколько дигитантов, лежащих на полу. Внешне они ничем не отличаются от тех, что с таким увлечением играют сейчас в яслях, но движения их бесцельны и дергано-спазматичны.

– Эти инстанцированы[12]совсем недавно. Необходимо несколько месяцев субъективного времени, чтобы они освоили самые азы существования: как интерпретировать визуальные сигналы, как двигать конечностями, как обращаться с твердыми предметами. Этот этап они проводят в «инкубаторе», и занимает он примерно неделю. Когда они готовы к освоению языка и общению, мы переводим их в режим реального времени. С этого момента начиналась бы твоя работа.

Панда несколько раз прокатывает автомобильчик по полу вперед и назад, а потом издает пронзительный крик: «Мо-мо-мо!» Ана понимает, что дигитант смеется. Робин продолжает:

– Я знаю, что в университете ты изучала принципы общения с приматами. Вот тебе шанс применить знания на практике. Что скажешь? Заинтересовало тебя наше предложение?

Ана колеблется. Поступая в колледж, она представляла себе будущее совершенно иным. На минуту она задумывается, как до всего этого дошло. Еще девочкой она мечтала продолжить работу, которую в Африке делали Фосси и Гудолл[13], однако ко времени окончания школы человекообразных обезьян на планете осталось так мало, что наилучшим вариантом для Аны стала работа в зоопарке. А теперь на повестке дня – дрессировка виртуальных домашних питомцев. На примере ее карьеры можно проследить, как с депрессивной очевидностью съеживается мир природы.

«Прекрати, возьми себя в руки», – приказывает себе Ана. Может, она и хотела чего-то лучшего, но эта работа связана с программированием – и разве не для того она ходила на свои последние курсы? А дрессировать виртуальных обезьян, возможно, все же веселее, чем тестировать пакеты программ. И если Blue Gamma предложит достойную зарплату – так почему бы и нет?

Его зовут Дерек Брукс, и новое задание его не слишком радует. Дерек разрабатывает аватары дигитантов Blue Gamma, и работа ему в принципе нравится, но вчера менеджеры производственного отдела дали ему задание, которое он воспринял как откровенно неудачную идею. Он пытался им это объяснить, но решение уже было принято, и теперь ему остается лишь понять, как выполнить работу на более или менее приличном уровне.

Дерек обучался искусству анимации, так что, с одной стороны, разработка дигитальных персонажей – дело вполне по его профилю. С другой стороны, эта работа радикально отличается от того, чем традиционно занимаются аниматоры. В обычной ситуации он разрабатывал бы походку и жестикуляцию персонажа, но у дигитантов и походка, и жесты уже содержатся в геноме, постепенно проявляясь вовне. Его же задача – создать такое тело, которое воспроизводило бы «врожденные» жесты дигитантов таким образом, чтобы это нравилось людям. Из-за таких специфических требований многие аниматоры – включая его жену Венди – не работают с дигитальными формами жизни. Однако Дереку это нравится. Он считает, что помочь новой форме жизни выразить себя – это самая интересная работа, какая может выпасть на долю аниматора.

Он также разделяет философию Blue Gamma в подходе к разработке ИИ[14]: опыт – лучший учитель, поэтому вместо того, чтобы начинять ИИ знанием, которое предпочел бы ты, следует продавать ИИ, изначально способный к обучению, и предоставить покупателям самим заниматься его воспитанием и образованием. Но для того, чтобы покупателям хотелось прилагать усилия, дигитанты должны быть исключительно хороши во всех аспектах. Их дигитальное «я», их личность должна быть привлекательной. Этим занимаются программисты-разработчики. Их аватары должны быть симпатичными и радующими глаз – а это уже делает Дерек. Но он не может просто наделить их огромными глазами и маленькими носиками. Если они выглядят как мультяшки, никто не будет принимать их всерьез. И напротив, если они будут до мельчайших деталей напоминать реальных животных, их мимика в сочетании со способностью говорить будут сбивать потребителя с толку и даже настораживать его. Здесь требуется тонкий и точный баланс между первым и вторым. Он проводил бесчисленные часы, просматривая видеозаписи с детенышами животных, – и в результате добился того, что создал гибридные мордашки: очаровательные, однако не преувеличенно очаровательные.

Новая задача отличается от прежних. Не удовлетворившись кошками, собаками, обезьянами и пандами, производственный менеджмент решил, что им нужно разнообразить ассортимент аватаров. И сейчас они предлагают роботов.

Эта идея кажется Дереку бессмыслицей. Вся стратегия Blue Gamma основана на близости и даже родстве людей и животных. Дигитантов обучают методом поощрения – как и животных, а поощрение включает в себя и прямое общение, будь то поглаживание по голове или почесывание за ухом, и угощение в виде виртуальных «съедобных» пластинок. С аватаром-животным это вполне нормально, но с аватаром-роботом будет выглядеть комично, да и попросту абсурдно. Продавай они материальные игрушки, роботы имели бы преимущество, будучи более дешевыми в производстве, нежели детально проработанные игрушки-животные. Однако в виртуальной реальности затрат на производство отдельно взятого объекта попросту нет, а мимика животных гораздо выразительнее. Предлагать покупателю аватара-робота – то же самое, что предлагать видеоимитацию, располагая реальной вещью.

Ход его мыслей прерван стуком в дверь. Это Ана, новый член группы тестеров.

– Дерек, привет. Тебе стоит посмотреть видеозапись утреннего тренинга. Эти малыши – просто умора!

– Спасибо, обязательно посмотрю.

Она собирается уходить, но внезапно останавливается.

– У тебя сегодня неудачный день?

Дерек считает, что нанять бывшую смотрительницу зоопарка было хорошей идеей. Она не только разработала тренинговые программы для дигитантов, но и внесла предложения, позволившие улучшить качество их пищи.

Другие компании, продающие дигитантов, предлагают ограниченный выбор пищевых пластинок. Ана предложила, чтобы Blue Gamma разнообразила форму еды и угощения для дигитантов. Она отметила тот факт, что разнообразие диеты улучшает самочувствие животных в зоопарке, а сама процедура кормления становится более интересной для зрителей. Менеджмент согласился с ее идеей, и группа разработчиков отредактировала базовую «таблицу» поощрения дигитантов, включив в нее широкий спектр виртуальной пищи. И нженеры не могли произвести симуляцию всех химических составляющих на молекулярном уровне – возможности «ООПП Земля» в этом плане ограничены, – но им удалось добавить параметры, изменяющие вкус и текстуру еды. Кроме того, они разработали интерфейс, позволявший владельцам дигитантов составлять собственные рецепты. И сама задумка, и ее воплощение оказались чрезвычайно успешными: у каждого дигитанта появились свои вкусовые пристрастия, а бета-тестеры[15]сообщали, что им самим нравится готовить то угощение, которое предпочитают их питомцы.

– Менеджмент решил, что аватары-животные – это недостаточно, – говорит Дерек. – Они хотят добавить к ним аватаров-роботов. Можешь себе представить?

– Мне кажется, неплохая идея, – говорит Ана.

Дерек поражен ее ответом.

– Ты действительно так считаешь? Мне казалось, что уж ты-то предпочтешь животные аватары!

– Здесь все почему-то думают о дигитантах как о животных, – возражает она. – Но дело в том, что дигитанты не ведут себя как реальные животные. В наших подопечных абсолютно очевидна их неживотная сущность, и, когда мы делаем их похожими на обезьянку или панду, создается впечатление, что мы натянули на них цирковые костюмы.

Дереку слегка обидно слышать, как его тщательно разработанные аватары сравнивают с цирковыми костюмами. Видимо, это отражается на его лице, потому что Ана поспешно добавляет:

– Обычный человек вряд ли это заметит. Просто я провела намного больше времени с животными, чем подавляющее большинство людей.

– Все о’кей, – говорит он. – Для меня важно ознакомиться с точкой зрения, отличной от моей.

– Извини. Твои аватары выглядят здорово, честное слово. Особенно мне нравится тигренок.

– Я не обиделся. Серьезно.

Она с виноватым выражением лица машет рукой и уходит, пока Дерек думает над тем, что она сказала.

Может быть, он действительно зациклился на аватарах животных – настолько, что начал видеть в дигитантах не то, чем они являются на самом деле? Ана, конечно, права. Дигитанты – животные не в большей степени, чем роботы, и кто может сказать, что его аналогия более верна, чем ее альтернатива? Если принять за основу работы, что для новой жизнеформы аватар-робот такой же добротный способ проявиться и самореализоваться, как и аватар-животное, то, возможно, он в конце концов сумеет разработать аватар, который придется ему по сердцу.


Прошел год, и Blue Gamma остались считаные дни до выпуска в свет ее ключевого изделия. Ана работает в своем отсеке, через проход от отсека Робин. Они сидят спиной друг к другу, но на обоих мониторах сейчас «ООПП Земля», где их аватары стоят рядом. Неподалеку с десяток дигитантов носятся по игровой площадке, гоняются друг за другом по мостику и под ним, карабкаются по лесенке или съезжают по небольшому трамплину. Это кандидаты на выпуск: через несколько дней они – или же их точные копии – будут доступны для покупателей в пересекающихся сферах реального мира и «ООПП Земля».

Вместо того чтобы за пару дней научить этих дигитантов чему-то новому, Ана и Робин следят за тем, чтобы их подопечные как следует попрактиковались в том, что они уже знают и умеют. Тренировочная сессия в самом разгаре, когда Махеш, один из основателей Blue Gamma, появляется в проходе между отсеками. Он останавливается, чтобы понаблюдать за происходящим.

– Не обращайте на меня внимания, делайте свое дело. Какой навык проверяется сегодня?

– Определение формы предмета, – отвечает Робин. Она инстанцирует перед своим аватаром разбросанные по земле разноцветные деревянные блоки разной формы. И потом говорит, обращаясь к одному из дигитантов: – Иди сюда, Лолли.

Львенок – маленькая самочка – ковыляет к ней через игровую площадку.

Ана тем временем подзывает Джакса, аватара-робота в неовикторианском стиле, сделанного из полированной меди. Создавая его, Дерек здорово постарался – во всем: от пропорций конечностей до формы лица. Ана считает, что Джакс просто очарователен. Она также инстанцирует цветные блоки разной формы и привлекает к ним внимание Джакса.

– Ты видишь эти блоки, Джакс? Вот этот, синий, – какой формы?

– Треуль, – говорит Джакс.

– Хорошо. А тот – красный?

– Кваррат.

– Хорошо. А вот этот, зеленый?

– Круг.

– Молодец, Джакс. – Ана дает ему печенье, которое он лопает с явным удовольствием.

– Джакс умый, – говорит Джакс.

– Лолли тоже умый, – заявляет Лолли.

Ана улыбается и гладит их обоих по голове.

– Вы оба очень, очень умные.

– Оба умый, – подтверждает Джакс.

– Вот это я и хотел видеть, – говорит Махеш.

Кандидаты на выпуск – это финальная дистилляция бесчисленных опытов и тестов, лучшие из лучших в плане обучаемости. Отбор кандидатов велся с прицелом на интеллект, но лишь частично, потому что в не меньшей степени важны были эмоциональность дигитанта, его характер – с тем чтобы он не раздражал потенциальных покупателей. Одним из элементов хорошего характера была способность играть с другими без конфликтов. Команда разработчиков старалась снизить в дигитантах уровень иерархического поведения – в конце концов, Blue Gamma не ставила своей целью продавать домашних любимцев, с которыми хозяевам пришлось бы постоянно утверждать свой авторитет. Но это не значит, что соперничества вообще никогда не возникает. Дигитанты любят внимание, и, если один из них замечал, что Ана похвалила другого, он тут же старался оказаться поближе и дождаться своей порции одобрения. В большинстве случаев все проходило как должно, но если какой-либо дигитант слишком обидчиво относился к своим товарищам или к Ане, она тут же помечала его флажком[16], и этот конкретный геном из следующих поколений исключался.

Нынешние версии кандидатов на выпуск останутся в компании в качестве маскотов[17], хотя их копии будут доступны для покупателей. Впрочем, ожидается, что большинство людей захотят купить более юных дигитантов, пока те пребывают еще в предлингвистическом возрасте. Учить собственного дигитанта говорить – как минимум половина удовольствия от покупки. Основная же цель маскотов – продемонстрировать покупателю, какого результата он может ожидать. Продажа предлингвистических дигитантов возможна и вне англоязычных рынков, хотя у Blue Gamma специалистов хватило только на воспитание маскотов, говорящих по-английски.

Ана отправляет Джакса на игровую площадку и подзывает к себе панду-дигитанта Марко. Она готовится провести тест на распознание фигур, но тут Махеш показывает на один из углов ее монитора:

– Эй, посмотри-ка на это!

Пара дигитантов взобралась на холм рядом с игровой площадкой и теперь радостно скатывается вниз.

– Кайф, – говорит Ана. – Такого я еще не видела.

Она ведет свой аватар к холму, Джакс и Марко следуют за ней и присоединяются к дигитантам, уже взобравшимся на холм. Когда Джакс в первый раз пробует скатиться по склону, то почти сразу же тормозит, однако после нескольких попыток ему удается скатиться к самому подножию. Он проделывает это еще пару раз и бежит к Ане.

– Ана смотреть? – спрашивает Джакс. – Джакс крутиле лежа внюз!

– Да, да, я тебя видела! Ты скатился вниз по холму!

– Скрутилс внюз хому!

– Ты молодец.

Она снова гладит его по затылку.

Джакс возвращается и начинает скатываться с холма, снова и снова. Лолли тоже с энтузиазмом предается новому развлечению. Но один раз, достигнув основания холма, она катится дальше по плоскости и ударяется о мостик игровой площадки.

– Иих, иих, иих, – говорит Лолли. – Бл…

В одно мгновение Лолли становится центром внимания людей из Blue Gamma.

– Где она научилась этому? – спрашивает Махеш.

Ана выключает микрофон и отправляет свой аватар утешать ушибшегося львенка.

– Не знаю, – говорит она. – Должно быть, где-то подслушала.

– Да, но не можем же мы продавать дигитанта, который говорит «бл…»!

– Я сейчас же все выясню, – заверяет его Робин.

В отдельном окне на своем мониторе она выводит архивы всех тренингов и задает поиск по аудио.

– Что касается дигитантов, то, похоже, это было сказано впервые. А вот кто из наших и когда это произнес…

Все трое следят за результатами поиска, группирующимися в окне на мониторе. Похоже, виновник происшествия – Стефан, один из тренеров австралийского офиса Blue Gamma. На компанию работали люди в Австралии и Англии, чтобы тренинги дигитантов не прерывались ни на минуту, даже тогда, когда главный офис на Западном побережье Штатов был закрыт. Дигитанты не нуждаются в сне, вернее, интеграционная обработка полученных импульсов – их аналог человеческого сна – происходит на очень высоких скоростях, поэтому их можно тренировать двадцать четыре часа в сутки.

Сейчас они просматривают видеозаписи всех случаев, когда Стефан произносил слово «бл…» во время тренинга. Самая драматичная ситуация имела место три дня назад. Видя лишь аватар Стефана, трудно было быть уверенным на все сто, но, похоже, он ударился коленом о свой стол. Изредка – недели тому назад – это слово вырывалось у него и прежде, но никогда с такой громкостью и частотой.

– Ну, что скажешь? Что нам теперь делать? – спрашивает Робин.

Варианты очевидны. Накануне начала продаж у них просто нет времени, чтобы повторить недели тренингов. Может, все-таки стоит рискнуть и надеяться на то, что давнее отрывистое и негромкое «бл…» Стефана не запечатлелось в памяти дигитантов? Махеш с минуту думает – и выносит решение:

– О’кей. Откат на три дня назад – и повторный тренинг.

– Для всех? – спрашивает Ана. – Не только для Лолли?

– Рисковать мы не можем. Откат для всех. И чтобы с сегодняшнего дня был выставлен флаг на ключевые слова для каждой тренировочной сессии. Если кто-то из вас выругается, откатывайте всех подопечных назад, к последнему чекпойнту[18].

Итак, дигитанты теряют три дня жизненного опыта. Не считая первого в их жизни кувыркания с холма.


Дигинанты компании Blue Gamma – абсолютный хит продаж. За первый год десятки тысяч людей приобрели и – что еще важнее – продолжают заниматься ими. Дело в том, что Blue Gamma поставила на бизнес-модель «бритва и лезвия»[19], потому что простая продажа дигитантов не окупила бы даже расходов на разработку ключевого продукта. Вместо этого компания получает с потребителей деньги каждый раз, когда хозяева дигитантов готовят им еду, – то есть прибыль продолжает поступать до тех пор, пока дигитанты остаются интересными и забавными для своих владельцев. До сих пор все покупатели чрезвычайно довольны своим приобретением, играя с дигитантами едва ли не круглые сутки. Обычные потребители, как правило, ведут интеграционную обработку полученных дигитантами импульсов медленно, так что их подопечные спят всю ночь. Однако некоторые умудряются вести ту же обработку на высоких скоростях, так что их дигитанты почти никогда не спят. Их владельцы кооперируются с людьми из других часовых поясов, тренинг идет постоянно – и дигитанты взрослеют гораздо быстрее. На социальных континентах «ООПП Земля» открываются десятки яслей и игровых площадок, а календари общественных мероприятий покрываются густой сетью отметок событий для дигитантов: групповыми игровыми встречами, тренировочными классами, конкурсами талантов. Некоторые владельцы даже приводят своих дигитантов в гоночные зоны, где вместе с ними гоняют на машинах. Виртуальный мир становится глобальной деревней для выращивания дигитантов, социальной тканью, в которую вплетены питомцы совершенно нового рода.

Половину своих дигитантов Blue Gamma продает как «уникалов», геном которых создается с помощью генератора случайных чисел, но при этом все равно соответствует параметрам, избранным в процессе объект-размножения. Другая половина продаж приходится на копии маскотов, но при этом компания неустанно напоминает покупателям, что развитие каждой из копий может быть весьма индивидуальным, во многом зависящим от ее окружения. В качестве иллюстрации торговые подразделения Blue Gamma приводят Марко и Поло – двух маскотов компании. Оба инстанцированы из абсолютно идентичных геномов, оба имеют панда-аватары, но личности их при этом заметно разнятся. Марко было два года, когда был инстанцирован Поло, поэтому Поло держится за Марко как за своего рода старшего брата. Они неразлучны, но Марко более свободен в поступках, в то время как Поло более осторожен – и никто не рассчитывает, что Поло в обозримом будущем превратится в Марко.

Маскоты Blue Gamma – самые взрослые из всех действующих дигитантов Нейровзрыва, и поначалу менеджмент питал надежды, что они станут своего рода тестовой командой, позволяющей предвидеть изменения в поведении дигитантов прежде, чем с ними столкнется покупатель. На деле, однако, из этого ничего не вышло: невозможно предсказать, какими станут дигитанты, которых воспитывают в тысячах различных вариантов окружающей обстановки. Каждый обладатель дигитанта исследует совершенно новую территорию – в самом буквальном смысле этого слова, поэтому все обращаются за помощью к таким же владельцам цифровых питомцев. Повсюду возникают бесчисленные онлайн-форумы обладателей дигитантов, наполненные вопросами и советами, забавными историями и дискуссиями.

У Blue Gamma есть сотрудник по контактам с клиентами, в чью задачу входит и чтение форумов. Однако после работы Дерек иногда не прочь и сам побродить по форумам. Порой потребители пишут о мимике дигитантов, что для дизайнера немаловажно. Но Дерек, даже если таких сообщений нет, с удовольствием читает забавные истории разного рода.


От: Зои Армстронг

Вы не поверите, что сегодня натворила моя Наташа! Мы были на игровой площадке, когда другой дигитант нечаянно шлепнулся и заплакал от боли. Наташа обняла его, успокоила – а я расхвалила ее до небес. Внезапно – я и моргнуть не успела – она толкает другого дигитанта, сбивает с ног, тот плачет, Наташа обнимает его – и смотрит на меня, ожидая града похвал!


Следующий пост заставил его задуматься.


От: Эндрю Нгуена

Может ли быть, что некоторые дигитанты не так умны, как остальные? Мой, например, не реагирует на команды так, как я это наблюдаю у многих других пар.


Он смотрит на пользовательский профиль Нгуена и видит, что его аватар представляет собой бесконечный дождь золотых монет; монеты отскакивают одна от другой, причем так, что их траектории, соединяясь, напоминают весьма абстрактную человеческую фигуру. Анимация, бесспорно, великолепна, но Дереку кажется, что пользователь не читал рекомендации Blue Gamma по воспитанию дигитантов. Он отправляет ответ на пост Нгуена:


От: Дерека Брукса

Когда вы играете с вашим дигитантом, вы используете тот же аватар, что в вашем форумском профиле? Если это так, то как минимум часть проблемы заключается в том, что у вашего аватара нет лица. Установите камеру таким образом, чтобы она отследила вашу мимику, после чего наденьте аватар, который способен воспроизвести ее. Контакт с дигитантом станет гораздо лучше, как и его реакция на ваши команды.


Дерек продолжает бродить по форумам. Через минуту он находит еще один вопрос, который кажется ему интересным:


От: Натали Вэнс

Мой дигитант Коко – тип Лолли, возраст – полтора года. Последнее время она стала совершенно неуправляемой. Не выполняет ни одной из моих команд, буквально сводит меня с ума. Еще несколько недель назад она была такой лапушкой! Я пыталась начинать с последнего чекпойнта, но Коко ненадолго хватало. Я уже дважды пробовала делать то же самое, но она все равно со временем становится такой же неуправляемой, как и прежде. (Правда, второй раз у нее ушло на это больше времени.) У кого-нибудь было нечто подобное? Особенно интересно было бы услышать ответ от владельцев Лолли. Как далеко назад нужно прокрутить ее память, чтобы избавиться от этой проблемы?


Ниже приводятся несколько ответов, в которых люди советуют найти, что конкретно «запускает» изменения в характере Коко, и работать, исходя из этого. Дерек уже готов отправить свой ответ – в том плане, что дигитант – это не видеоигра, которую можно начинать снова и снова, пока не наберешь желанный максимум очков. Внезапно он видит появившийся на странице ответ Аны:


От: Аны Альварадо

От души сочувствую вам, потому что я сталкивалась с этой проблемой. Она характерна не только для Лолли, через это проходят очень многие дигитанты. Вы можете попытаться обойти этот малоприятный период, но я боюсь, что он неизбежен. Вы просто потратите месяцы, работая с дигитантом, который так и не повзрослеет ни на день. Либо же вы можете решиться пережить это сложное время – и в результате получить более зрелого дигитанта.


Дерек от души радуется, читая пост Аны. К мыслящим существам относятся как к игрушкам сплошь и рядом – и речь не только о домашних животных. Однажды он оказался на праздничной вечеринке, происходившей в доме сестры и ее мужа. Там же была семья с мальчиком – восьмилетним клоном своего отца. У Дерека сжималось сердце каждый раз, когда он смотрел на мальчугана. Ребенок был ходячим набором неврозов – потому что из него выращивали живой памятник самовлюбленности его папаши. Нет, даже дигитанты заслуживают уважения.

Он отправляет Ане приватный месседж с благодарностью за ее пост. И тут же замечает, что клиент с «безликим» аватаром ответил ему.


От: Эндрю Нгуена

Черта с два! За этот аватар я заплатил громадные деньги, а купил я его специально для визитов на социальные континенты. Я не собираюсь менять аватар ради какого-то дигитанта.


Вряд ли что-то заставит этого человека передумать. Остается надеяться на то, что он просто выключит своего дигитанта вместо того, чтобы воспитывать его так, как он это делает сейчас. Все дигитанты оснащены предохранителями, защищающими их от физической боли, но кто и что может защитить их от эмоциональных издевательств?


В течение следующего года и другие компании начали продажу собственных геном-движков, поддерживающих способность осваивать язык. На платформе «ООПП Земля» ничто не может сравниться в популярности с Нейровзрывом, но на других платформах ситуация иная. На «Другом Измерении» доминирует движок Оригами, на «Гдеугодно» лидер – движок под названием Фаберже.

Половина работников компании столпилась в приемной: менеджеры, программисты, тестеры, дизайнеры. Они здесь потому, что наконец-то прибыла долгожданная посылка: на столе секретаря стоит коробка размером с большой чемодан.

– Что ж, давайте открывать, – говорит Махеш.

Ана и Робин тянут петли на посылочной коробке, разделяя ее на восемь блоков пенопласта, которые открываются на шарнирах. Обитатель этого сделанного на заказ саркофага – робот, только что прибывший с завода. Будучи гуманоидным по форме, он мал ростом – не более трех футов, – чтобы движения конечностей оставались малоинерционными и обеспечивали приемлемую степень подвижности. У робота блестящая черная кожа и непропорционально большая голова, почти всю поверхность которой занимает опоясывающий дисплей.

Робот прибыл из компании SaruMech Toys. Множество фирм и компаний нацелилось на услуги владельцам дигитантов, но SaruMech оказалась первой, предложившей хардвер[20], а не обычные программные пакеты.

– У кого из маскотов высший балл? – спрашивает Махеш. Он имеет в виду испытания на подвижность и ловкость. На прошлой неделе всем дигитантам дали тест-аватары, в которых распределение веса и диапазон движений соответствовали телу прибывшего робота. Дигитальные питомцы провели часть дня в этих аватарах, практикуя различные движения. Вчера Ана оценивала подвижность дигитантов: лечь на спину, быстро встать на ноги, подняться и спуститься по лестнице, балансировать на одной ноге, потом на другой. Словно тест на трезвость для детей, которые едва начали ходить.

– Высший балл был у Джакса, – говорит Ана.

– Хорошо, готовьте его.

Секретарь освобождает свое рабочее место для Аны, которая входит в «ООПП Земля» и зовет Джакса. Джаксу повезло, потому что тестовый аватар не слишком отличается от его собственного – он, правда, покрупнее, но конечности и торс практически тех же пропорций. Напротив, те дигитанты, которые выросли в аватарах панды или тигренка, имели с тест-аватаром куда больше проблем.

Робин проверяет диагностическую панель робота.

– Похоже, можно запускаться.

Ана открывает портал спортзала, выводит его на экран и жестом приглашает Джакса.

– О’кей, Джакс, входи.

На экране видно, как Джакс проходит сквозь портал – и в тот же миг маленький робот в приемной оживает. Дисплей начинает светиться, на нем появляется лицо Джакса, а чрезмерно большая голова превращается в шлем, который он обычно носит. Дизайн делался с таким расчетом, чтобы сохранить сходство с оригинальным аватаром дигитанта без необходимости каждый раз изготовлять индивидуальное тело. Сейчас Джакс выглядит как медный робот в обсидиановых доспехах.

Джакс крутится на месте, стараясь увидеть всю комнату.

– Уау!

Он перестает крутиться.

– Уау, уау. Звучит иначе. Уау-уау-уау.

– Это нормально, Джакс, – говорит Ана. – Помнишь, я сказала тебе, что во внешнем мире твой голос может звучать по-другому.

Информационный пакет SaruMech предупреждал об этом. Металлические и пластиковые аппаратные блоки воспроизводят звуки совершенно иначе, чем аватары в «ООПП Земля».

Джакс поднимает голову, чтобы взглянуть в лицо Ане, а она поражается, глядя на него. Она знает, что на самом деле в этом теле его нет – код Джакса по-прежнему работает в сети, а этот робот всего лишь необычное периферийное устройство, – но иллюзия превосходна. И даже после года общения с ним на «ООПП Земля» это почти шокирует: видеть здесь, прямо перед собой, заглядывающего ей в глаза Джакса.

– Привет, Джакс, – говорит она. – Это я, Ана.

– Ты надела другой аватар, – говорит Джакс.

– Во внешнем мире мы называем это «телом», а не «аватаром». И здесь люди не меняют тело. Мы можем делать это только на «ООПП Земля». Здесь мы всегда носим одно и то же тело.

Джакс делает паузу, чтобы переварить информацию.

– И ты всегда так выглядишь?

– Ну, я могу надеть другую одежду. Но выгляжу я так всегда.

Джакс подходит, чтобы посмотреть на нее поближе, и Ана приседает, оперевшись локтями о колени, – теперь они почти одного роста. Джакс смотрит на ее кисти, потом на предплечья – на ней рубашка с короткими рукавами. Он подвигает голову еще ближе, и Ана слышит тихое жужжание объектива камеры, меняющего фокус зрения робота.

– У тебя на руках маленькие волосы, – говорит он.

Она смеется. На аватаре ее руки гладкие, как у младенца.

– Да, волосы, – говорит она.

Джакс вытягивает руку, а потом большой палец вместе с указательным, пытаясь ухватить хоть несколько волос. Он делает пару попыток, но его пальцы все время соскальзывают, как захваты на торговом автомате. Он щиплет ее и отодвигается.

– Ой, Джакс! Это больно.

– Извини. – Джакс изучает ее лицо. – У тебя по всему лицу маленькие-маленькие дырочки.

Ана видит, что в комнате все развлекаются от души.

– Они называются «поры», – говорит она, поднимаясь. – О моей коже мы можем поговорить и потом. Почему бы тебе не осмотреться вокруг?

Джакс разворачивается и медленно идет вдоль холла – миниатюрный астронавт, исследующий новый, чужой для него мир. Он замечает окно, выходящее на паркинг, и направляется к нему.

Послеполуденное солнце искоса светит в стекло. Джакс вступает в поток солнечного света и тут же отскакивает назад.

– Что это?

– Это солнце. Такое же, как на «ООПП Земля».

Джакс снова, но уже осторожно вступает в солнечный

поток.

– Не такое же. Это солнце ярко-ярко-ярко.

– Верно.

– Солнце не должно быть ярко-ярко-ярко.

Ана смеется.

– Наверное, ты прав.

Джакс возвращается к ней и рассматривает ткань ее брюк. Она – осторожно – гладит его по затылку. Тактильные сенсоры робота, очевидно, включены, потому что Джакс тут же опирается головой о ее руку. Она чувствует его вес, ощущает динамическое сопротивление его актуаторов[21]. Потом Джакс обнимает ее ноги.

– Можно я его заберу? – говорит она. – Он пойдет со мной домой.

Все присутствующие смеются.

– Это ты сейчас так настроена, – говорит Махеш, – пока он не спустил все твои полотенца в унитаз.

– Знаю, знаю, – говорит Ана.

Было много причин, по которым Blue Gamma решила работать в виртуальном мире, а не в реальном: меньшие расходы, доступность социального нетворкинга[22]– однако главной причиной был риск порчи собственности. Опасно продавать питомца, который может изодрать в клочья ваши совсем не виртуальные жалюзи или выложить горки из майонеза на вашем отнюдь не виртуальном ковре.

– Знаю, – повторяет Ана. – Но это просто здорово: видеть Джакса вот так, вживую.

– Ты права, это здорово. Я надеюсь – ради SaruMech, – что наш сегодняшний опыт будет хорошо смотреться на видео.

SaruMech Toys собираются не продавать своих роботов, а сдавать их в аренду на несколько часов. Дигитантам будут выделять реальных роботов с завода неподалеку от Осаки, после чего они отправятся на прогулку по реальному миру, а их владельцы будут наблюдать за всем этим через камеры, установленные на микродирижаблях. У Аны возникает внезапное желание перейти работать в SaruMech. Увидеть Джакса живым, реальным, ощутимым – было напоминанием о том, как скучает она по работе с живыми, реальными, ощутимыми существами. Работа с дигитантами через видеомонитор – это совсем, совсем не то.

– Ты хочешь, чтобы все наши маскоты побывали «внутри» этого робота? – спрашивает Робин, обращаясь к Махешу.

– Да, но только после того, как они успешно пройдут тест на подвижность. Если мы сломаем этого малыша, SaruMech вряд ли подарит нам еще одного.

Теперь Джакс играет с ее кроссовками и тащит один из шнурков за конец. У Аны не часто возникало желание разбогатеть, но именно сейчас, чувствуя, как натягивается ее шнурок, зажатый пальцами Джакса, она мечтает о богатстве. Если бы это было ей по карману, она не задумываясь купила бы одного из этих роботов.


Работники фирмы по очереди выводят маскотов в реальный мир. Дерек обычно берет с собой Марко или Поло. Сначала он ведет их наружу, в парк, где расположен главный офисBlue Gamma, чтобы показать им стебли травы и кустарник, окружающий паркинг. Он показывает им крабообразного робота, который занимается уходом за ландшафтом. Робот был одной из самых первых попыток ввести дигитантов в реальный мир. Он оснащен узкой и острой лопаткой для выкорчевывания сорняков, но сама его работа управляется только инстинктом. Он – потомок целых поколений победителей в эволюционном выведении садовников, которое проводилось в различных «инкубаторах» платформы «ООПП Земля». Дереку интересно, как его маскоты отреагируют на историю робота-садовника, воспримут ли они его как собрата-эмигранта с «ООПП Земля», однако дигитанты не проявляют к нему ни малейшего интереса.

Зато текстуры реального мира их просто очаровывают. На поверхностях «ООПП Земля» достаточно много визуальных деталей, но они лишены тактильных свойств – за исключением коэффициента трения. Очень немногие игроки пользуются контроллерами, в которые встроены соматосенсорные системы, поэтому большинство производителей не тратится на то, чтобы снабдить поверхности своих игровых ареалов текстурой. Сейчас, когда дигитанты могут ощущать поверхности реального мира, они обнаруживают новизну в самых, казалось бы, простых вещах. Когда Марко возвращается из своего путешествия в теле робота, он, не закрывая рта, болтает о коврах и обивке мебели. Когда тело робота «надевает» на себя Поло, он проводит все свое время, ощупывая шершавую поверхность ступеней на лестницах здания. Неудивительно, что первой заменой механизма становятся сенсорные подушечки на пальцах робота.

Затем Марко замечает, что рот Дерека не похож на его собственный. Рот дигитантов лишь отдаленно напоминает человеческий: хотя, когда они говорят, их губы тоже движутся, но генераторы речи дигитантов имеют кодово-цифровую, а не физическую природу. Марко хочется понять механику речи, и он все время просит, чтобы Дерек, когда говорит, разрешил сунуть робото-пальцы себе в рот. Поло поражен другим открытием: оказывается, пища проходит через горло Дерека, когда он глотает ее, а не просто исчезает, как это происходит с пищей дигитантов. Дерек боится, что его питомцы могут расстроиться из-за ограниченности своих физических возможностей, но пока что их это просто развлекает.

Наблюдение дигитантов в теле робота обернулось еще одним неожиданным плюсом: их лица можно было видеть гораздо ближе, чем это позволяло пространство «ООПП Земля». В результате работа, проделанная Дереком над нюансами их мимики, оценивалась с большей точностью. В один прекрасный день Ана появляется в его отсеке и возбужденно заявляет:

– Ты просто поразителен!

– Э-э-э… спасибо. Но?..

– Я только что наблюдала у Марко невероятно забавную гримасу. Нет, ты должен это увидеть. Разреши?

Дерек отъезжает на кресле от своего стола, и Ана садится за клавиатуру. Она открывает на мониторе несколько окошек с видео. На одном – запись камеры, расположенной на теле робота, то есть то, что видит сам дигитант. На другом – то, что появляется на окольцовывающем дисплее шлема. Судя по первому окошку, они снова гуляли в районе паркинга.

– На прошлой неделе мы ездили на экскурсию на одну из площадок SaruMech, – поясняет Ана. – Ему это страшно понравилось, и теперь в нашем парке ему скучно.

На экране Марко говорит:

– Хочу в парк, где была курсия.

– Здесь тоже весело и интересно.

На экране Ана жестом зовет Марко за собой.

Картина качается, потому что Марко отрицательно крутит головой.

– Не так весело. Парк весело. Покажу тебе.

– Мы не можем попасть в тот парк. Он очень далеко, и добираться туда очень долго.

– Просто открой портал.

– Прости, Марко, но я не могу открывать порталы в реальном мире.

– Теперь следи за мимикой, – говорит Ана.

– Попробуй. Как следует попробуй, пожалуйста, пожалуйста.

На мордашке панды появляется умоляющее выражение. Дерек никогда не видел ничего подобного – и разражается громким смехом.

Ана тоже смеется, но указывает на экран:

– Смотри, смотри.

На экране она говорит:

– Как бы я ни пробовала, ничего не получится, Марко. В реальном мире нет порталов. Порталы есть только на «ООПП Земля».

– Тогда пойдем на «ООПП Земля» и откроем портал там.

– Для тебя это возможно, если найдется тело, которое можно надеть, но я-то не могу надеть другое тело. Мне пришлось бы переносить это свое тело в виртуал, а это заняло бы очень много времени.

Марко задумывается, а Дерек в восторге от того, что на лице дигитанта явственно читается недоверие.

– Реальный мир – глупость, – объявляет Марко.

Дерек и Ана снова хохочут. Она закрывает окошки на мониторе и говорит:

– Ты просто волшебник, Дерек.

– Спасибо. И спасибо за то, что мне все это показала. Сегодня у меня не день, а праздник.

– Рада это слышать.

Приятно, когда тебе напоминают, что твоя прежняя работа дала свои плоды, потому что большая часть заданий, которые получает Дерек в последнее время, не так интересна. Дигитанты Оригами и Фаберже начали выходить в широком спектре аватаров, таких как маленькие драконята, грифончики и прочие мифологические существа, и Blue Gamma тоже хочет получить аналогичные аватары для своих сгенерированных Нейровзрывом дигитантов. Новые аватары представляют собой простые модификации уже существующих, не требуя никакой новизны даже в области мимики.

Самое последнее его задание – создать аватар вообще без всякой мимики. Геном-движок Нейровзрыв произвел впечатление на группу людей, увлеченных разработкой Искусственного Интеллекта, и, вместо того чтобы ждать, когда в биомах эволюционирует настоящий Интеллект, они сделали Blue Gamma заказ: сконструировать для них группу разумных внеземных существ. Программисты разработали личностный таксон[23], который как небо от земли отличался от всего, что до сих пор продавала Blue Gamma. И сейчас Дерек работает над аватаром, у которого три ноги, пара хватательных хоботов вместо рук и хвост, также предназначенный для хватания. Некоторые из этой группы заказчиков готовы были пойти еще дальше, более радикально изменив тело и создав для нового существа область с законами физики, отличными от тех, что действуют в нашей Вселенной. Впрочем, Дерек несколько остудил их пыл, напомнив, что, воспитывая дигитантов, они и сами должны будут носить аватары – а даже овладеть хоботоконечностями будет нелегким делом. Эта группа энтузиастов дала своим новым существам название «ксенотериане»[24]. Они обустроили частный континент «ООПП Марс», где и собирались создавать иноземную культуру с нуля. Дереку это интересно, однако посетить континент ему не удалось, потому что единственный язык, на котором позволено говорить в присутствии дигитантов, – это специально созданный диалект искусственного языка Ложбан[25].


Проходит еще один год, и положение Blue Gamma меняется к худшему. Уровень продаж дигитантов новым покупателям снижается, однако гораздо хуже то, что доходы, которые шли от программ, производящих диги-пищу, тоже сокращаются. Это означает одно: все большее число уже имевшихся клиентов отключают своих дигитантов.

Проблема заключается в том, что по мере взросления дигитантов Нейровзрыва они становятся слишком упрямыми и требовательными. Выращивая их, Blue Gamma ставила целью создать комбинацию интеллекта и послушания, но из-за непредсказуемости, неизбежной для любого генома, даже дигитального, разработчики промахнулись мимо цели. Как в игре повышенной сложности, баланс между трудностями и вознаграждением за их преодоление пошатнулся, и ситуация оказалась за гранью того, что большинство людей могло бы считать развлечением. Результат – отключение дигитантов. Но в отличие от владельцев собак, покупающих животное той породы, о которой они не имеют ни малейшего представления, покупателей Blue Gamma не приходится обвинять в неподготовленности – ведь и сама компания не знала, что дигитанты будут развиваться подобным образом.

Находятся добровольцы, открывающие приюты для брошенных дигитантов – в надежде на то, что со временем им смогут найти новых владельцев. Эти группы волонтеров применяют различные стратегии: у одних дигитанты двигаются и развиваются постоянно; другие каждые несколько дней возвращают память дигитантов к последнему чекпойнту, чтобы у них не развивалось и не закреплялось чувство заброшенности, – это всерьез уменьшило бы их шансы попасть к новым хозяевам. Однако ни одна из стратегий не стала успешной. Время от времени может появиться человек, желающий поработать с дигитантом, которого не нужно воспитывать с младенчества, но таких энтузиастов надолго не хватает – и в результате убежища превращаются в склады дигитальных существ.

Ану такое развитие событий не радует, но она хорошо знакома с реалиями жизни брошенных животных: невозможно спасти их всех. Она старается оградить маскотов Blue Gamma, с тем чтобы они оставались в счастливом неведении насчет происходящего. Увы, тенденция последнего времени быстро расползается по миру. Каждый раз, когда она приводит своих питомцев на игровую площадку, кто-то из них замечает, что его постоянного товарища по играм почему-то нет.

Сегодняшний поход на площадку отличается тем, что приносит приятный сюрприз. Еще не все маскоты успели пройти через портал, как Джакс и Марко замечают дигитанта в аватаре робота. С радостным криком «Тибо!» они несутся к нему.

Если не считать маскотов, Тибо – один из самых старых дигитантов. Владельцем его был бета-тестер по фамилии Карлтон. Месяц назад он выключил Тибо – и Ана рада видеть, что хозяин вернулся к своему питомцу. Пока дигитанты болтают между собой, она подводит свой аватар к аватару Карлтона и затевает беседу с ним. Он объясняет, что ему нужен был перерыв, но сейчас он готов посвятить Тибо все необходимое время.

Позднее, когда она уводит маскотов с игровой площадки на остров Blue Gamma, Джакс рассказывает ей о разговоре с Тибо.

– Говорю ему, как было весело, пока его не было. Говорю ему о скурсии в зоопарк, весело, весело, весело.

– Он огорчился, что все это пропустил?

– Нет, он спорит. Говорит, что скурсия была в супермарк, а не в зоопарк. Но супермарк – это прошлый месяц.

– Это потому, что Тибо был выключен все это время, вот он и думает, что та экскурсия – месяц назад – была вчера.

– Я так и говорю, – кивает Джакс, поразив ее тем, как много он способен понять, – но он не верит. И спорит, пока Марко и Лолли ему говорят то же, что и я. Тогда он становится грустный.

– Ничего, у нас еще будут экскурсии в зоопарк.

– Не потому, что зоопарк. Грустный, потому что пропустил месяц.

– А…

– Я не хочу, чтобы меня выключили. Не хочу пропускать месяц.

Ана старается, чтобы ее голос звучал бодро и уверенно.

– Тебе не нужно об этом беспокоиться, Джакс.

– Ты меня не выключишь, правда?

– Правда.

К облегчению Аны, Джакс удовлетворен ее ответом. Ему еще не знакома концепция «обещания», и она со стыдом чувствует, что рада тому, что никаких обещаний давать не пришлось. Ее утешает то, что если им придется отключить маскотов на какой-то период времени, то почти наверняка – всех разом, чтобы уровень накопленного опыта остался одинаковым во всей группе. То же самое произойдет, если память маскотов решат «отмотать» назад, к более юному возрасту. Blue Gamma предлагает такой вариант клиентам, чьи дигитанты становятся слишком упрямыми и требовательными, но ходят слухи, что компания должна поступить так и со своими собственными маскотами, чтобы убедить недовольных покупателей в действенности подобной стратегии.

Ана смотрит на часы и начинает инстанцировать разные игры для маскотов, чтобы они могли отвлечься, потому что ей пора заняться тренингом дигитантов новой линейки продуктов Blue Gamma. За годы, прошедшие с момента создания геном-движка Нейровзрыв, разработчики сконструировали более совершенные инструменты для анализа взаимодействия различных генов. Теперь они способны гораздо лучше оценивать свойства генома. Недавно они получили таксон с меньшей когнитивной пластичностью, и в результате дигитанты, основанные на новом таксоне, стабилизируются быстрее и всегда остаются послушными. Чтобы убедиться в этом наверняка, нужно, чтобы потребители воспитывали их годами, и только тогда оценить результат, но разработчики практически уверены в новом продукте. Это весьма радикальное изменение прежней стратегии компании, построенной на выведении все более сложных и способных к обучению дигитантов, но экстремальные ситуации требуют экстремальных мер. Blue Gamma надеется, что новые дигитанты позволят компании добиться положительного сальдо, поэтому Ана и остальные члены команды тестеров проводят с новыми существами длительные и интенсивные тренинги.

Маскотов она воспитала настолько хорошо, что они, прежде чем начать играть, спрашивают ее разрешения.

– Давайте, все вперед, – говорит она, и дигитанты бросаются к своим любимым играм. – Увидимся позже.

– Нет, – говорит Джакс. Он останавливается и идет к ее аватару. – Не хочу играть.

– Почему? Хочешь, конечно, хочешь!

– Не играть. Хочу работу.

Ана смеется:

– Что? И для чего тебе работа?

– Получать деньги.

Она видит, что Джакс говорит все это без особого восторга: он явно пребывает в мрачном настроении. Посерьезнев, Ана спрашивает:

– А для чего тебе нужны деньги?

– Не мне. Нужны, чтобы дать тебе.

– Почему ты хочешь дать мне денег?

– Тебе нужно, – деловитым тоном отвечает Джакс.

– Я когда-нибудь говорила, что мне нужны деньги? Когда?

– Неделю назад спросил, почему ты играешь с другими дигитантами, а не со мной. Ты сказала: люди платят, чтобы ты с ними играла. Если у меня будут деньги, могу заплатить я. Тогда ты чаще будешь играть со мной.

– О Джакс… – Она даже не знает, что на это сказать. – Это очень, очень мило с твоей стороны.


Проходит еще год, и вот официальное заявление: Blue Gamma прекращает свою деятельность. Слишком мало покупателей желают приобрести послушного – при любых обстоятельствах – дигитанта. Внутри компании циркулирует множество предложений, включая и выпуск дигитантов, понимающих язык, но не умеющих говорить, однако уже слишком поздно. База клиентов стабилизировалась на уровне небольшого круга закоренелых любителей дигитантов, но доход, который они приносят, не сможет удержать Blue Gamma на плаву. Компания собирается выпустить бесплатный пакет производящих диги-пищу программ для тех, кто намерен поддерживать своих дигитантов в активном состоянии, но во всем остальном владельцы цифровых питомцев предоставлены самим себе.

Многим из работников уже доводилось переживать коллапс их предыдущих компаний, так что, хотя настроение у них и подавленное, все воспринимается ими лишь как очередной эпизод привычной нестабильности программной индустрии. Однако для Аны закрытие Blue Gamma напоминает закрытие зоопарка – одно из самых драматичных событий в ее жизни. Ее глаза до сих пор наполняются слезами, когда она вспоминает о прощании со своими приматами, о том, как хотелось бы ей объяснить им, почему они больше никогда не увидятся, рассказать о своих надеждах на то, что они хорошо приживутся в новых семьях. Когда она решила получить компьютерную специальность, то сделала это еще и потому, что в новой работе подобные эмоциональные всплески такого рода не предвидятся. Но сейчас вопреки всем ее ожиданиям она оказывается в очень похожей ситуации.

Похожей, однако не той же самой. Компании не нужно думать, куда бы пристроить дюжину своих маскотов. Их можно попросту отключить, и это все-таки не эвтаназия. В процессе работы в «инкубаторах» Ана и сама отключала тысячи дигитантов, но они не были мертвы и не испытывали чувства заброшенности. Сейчас же страдание из-за вынужденного отключения маскотов ложилось на плечи тренеров. В течение пяти лет Ана проводила с ними каждый день, и сегодня ей очень тяжело прощаться с ними. К счастью, альтернативный вариант все же имеется: любой работник может оставить себе маскота как питомца на «ООПП Земля» – а ведь держать живого шимпанзе в квартире не представлялось даже теоретически возможным.

Простое, удобное решение. И Ана поражена тем, что большинство работников не хотят заводить себе маскота. Она практически уверена, что Дерек возьмет себе одного – он заботится о дигитантах не меньше, чем она, – но все тренеры как один от такой возможности отказались. Они с большой теплотой относятся к дигитантам, но завести себе такое существо в качестве домашнего питомца для них значило бы делать ту же самую работу, которую они выполняли прежде, – с той лишь разницей, что за нее перестали платить. Ана уверена, что Робин возьмет себе питомца, однако за ленчем Робин опережает ее, начав разговор первой и поделившись собственными новостями.

– Я не собиралась никому об этом рассказывать, – признается Робин, – но… Я беременна.

– Серьезно? Поздравляю!

Робин радостно улыбается:

– Спасибо!

Она обрушивает на Ану всю информацию, которую скрывала до сих пор: какие варианты они рассматривали с ее партнершей Линдой, риск процедуры слияния яйцеклеток, их невероятное везение в том, что все получилось с первого же раза. Потом они говорят о поиске новой работы и декретном отпуске Робин. В конечном итоге разговор выходит на тему опеки над маскотами.

– Понятно, что сейчас у тебя дел по горло, – говорит Ана, – но ты могла бы взять Лолли.

Было бы интересно понаблюдать за реакциями Лолли на прогрессирующую беременность.

– Нет. – Робин отрицательно качает головой. – Дигитанты мне больше не интересны.

– Не интересны?!

– Я готовлю себя к чему-то настоящему, понимаешь?

– Не очень, – осторожно произносит Ана.

– Люди всегда говорят, что взрослеют для того, чтобы хотеть завести и растить детей, – прежде я считала, что все это чушь. Так вот, теперь я думаю иначе.

Сейчас Робин – воплощение восторга, порыва, эмоциональности. Она говорит уже не с Аной, словно обращается ко всему миру:

– Кошки, собаки, дигитанты – это все лишь замена, эрзац того, о чем мы действительно должны заботиться. А когда наступает момент и ты понимаешь, что такое ребенок – что такое ребенок на самом деле, – все меняется. И ты осознаешь, что все чувства, которые ты, казалось, испытывала… – Робин обрывает речь на полуслове. – Я хотела сказать, что для меня только сейчас все стало выглядеть в реальной перспективе.

Женщины, работающие с животными, слышат это постоянно: их любовь к животным якобы возникает из сублимации материнского инстинкта, заложенной природой необходимости растить собственных детей. Ана устала от этого стереотипа. Она любит детей, но не считает их стандартом, которым должны измеряться достижения всех остальных существ. Забота о животных ценна сама по себе, и это призвание не нуждается ни в каких оправданиях. Начиная работать в Blue Gamma, она вряд ли сказала бы то же самое о дигитантах, но сейчас убеждена, что это относится и к ним.


Год, последовавший за закрытием Blue Gamma, меняет очень многое в жизни Дерека. Он получает работу в той же фирме, где работает его жена Венди, – анимационной компании, создающей виртуальных актеров для телевидения. Дереку повезло: сценарий ему попался действительно хороший, но каким бы остроумным или внешне невозмутимым ни был диалог, каждое его слово, каждый нюанс и интонация тщательно выстраиваются и координируются. В процессе анимации он слышит одни и те же строки диалога тысячу раз, а финальная версия всегда оказывается вычищенной до блеска – и стерильной в своем совершенстве.

А вот жизнь с Марко и Поло, напротив, остается нескончаемым потоком сюрпризов. Он «усыновил» обоих, потому что они ни за что не хотели расставаться. Работая в Blue Gamma, он не мог уделять им столько внимания, как сейчас. Став обладателем дигитантов, он внезапно понимает, что работа с ними на самом деле гораздо интереснее, чем казалось ему раньше. Покупатели, поддерживающие своих дигитантов в активном состоянии, создают группы пользователей Нейровзрыва, чтобы оставаться на связи и обмениваться впечатлениями. Само сообщество, конечно, гораздо меньше того, что было прежде, зато члены его более активны, увлечены, заинтересованы – и их усилия приносят свои плоды.

Сегодня выходной, и Дерек едет в парк. Рядом с ним на пассажирском сиденье Марко в теле робота. Он стоит, вытянувшись как струна, однако пристегнутый ремнями, чтобы иметь возможность выглядывать в окошко. Он высматривает все, что прежде наблюдал лишь на видео, – то, чего не найти на «ООПП Земля».

– Пижари гидран! – Марко тычет пальцем в сторону тротуара.

– Пожарный гидрант.

– Пожарный гидрант!

– Вот теперь правильно.

Тело, в котором сейчас Марко, когда-то принадлежало Blue Gamma. Групповые экскурсии больше не проводятся, потому что SaruMech Toys закрылась почти сразу же вслед за Blue Gamma. Ана, получив работу тестера программ, использующихся на станциях контроля над выбросами углекислого газа, тут же купила для своего Джакса робо-тело – и с приличной скидкой. На прошлой неделе она одолжила его Дереку, чтобы Марко и Поло могли в нем поиграть, и сейчас Дерек едет на встречу с Аной, чтобы его вернуть. Она собирается провести весь день в парке, чтобы дать возможность другим владельцам дигитантов по очереди попользоваться робо-телом.

– На следующем уроке ремесла делаю пожарный гидрант, – говорит Марко. – Беру цилиндр, беру конус, беру цилиндр.

– Неплохая идея, – кивает Дерек.

Марко имеет в виду занятия ремеслом, которые теперь проводятся для дигитантов ежедневно. Все это началось несколько месяцев назад, когда один из обладателей дигитальных существ написал программу, позволяющую использовать некоторые из инструментов «ООПП Земля», находящиеся по эту сторону экрана, изнутри самого виртуального мира. Оперируя консолью с ручками и слайдерами[26], дигитант может сам инстанцировать твердые предметы различной формы, менять их цвет, комбинировать и модифицировать, как того пожелает. Теперь дигитанты чувствуют себя как в раю. Им кажется, что их наделили магической силой, и – учитывая, что модифицирующие инструменты позволяют работать с симуляцией физического пространства в «ООПП Земля», – в каком-то смысле так оно и есть. Каждый день, когда после работы Дерек входит в «ООПП Земля», Марко и Поло несутся ему навстречу, чтобы показать свои новые модели-проекты.

– И тогда смогу показать Поло, как… Парк! Уже парк?

– Нет. Мы еще не доехали.

– Там написано «Бургеры и парки». – Марко показывает на щит, мимо которого они проезжают.

– Там написано «Бургеры и напитки». Напитки, а не парки. До парка нам еще несколько миль.

– «Напитки», – повторяет Марко, провожая взглядом исчезающий вдалеке щит.

Еще одним новым видом активности для дигитантов стали уроки чтения. Марко и Поло раньше не обращали особого внимания на тексты, тем более что на «ООПП Земля» тексты появляются лишь на аннотациях по эту сторону экрана, и дигитантам они не видны. Но один из энтузиастов научил своего дигитанта распознавать команды, написанные на карточках, и прочие владельцы цифровых существ тоже решили попытаться. Вообще говоря, дигитанты, созданные геномным движком Нейровзрыв, неплохо распознают слова, однако при попытках связать отдельные буквы со звуками у них возникают трудности. Такая дислексия, похоже, характерна только для генома Нейровзрыва. Другие пользовательские группы сообщали, что дигитанты Оригами обучаются чтению довольно быстро, зато дигитанты Фаберже, вне зависимости от применяемых техник обучения, неизменно остаются безграмотными.

Марко и Поло ходят на занятия по чтению с Джаксом и еще несколькими собратьями – и, похоже, эти занятия им вполне по душе. Никто из дигитантов не воспитывался на сказках, которые им читали бы перед сном, поэтому текст не вызывает у них такого интереса, который свойственен детям, однако присущее дигитантам любопытство – поощряемое их владельцами – мотивирует их попытаться понять полезность текста. Дерека это приводит в восторг, и он сожалеет о том, что Blue Gamma свернула свой бизнес раньше, чем тренинги дигитантов достигли такого высокого уровня.

Ну вот и парк. Ана замечает их и идет к стоянке, где Дерек пристраивает свой автомобиль. Марко, как только Дерек выпускает его из машины, бросается к Ане и обнимает ее.

– Привет, Ана!

– Привет, Марко, – говорит Ана, поглаживая затылок робота. – Ты все еще в робо-теле? Целую неделю? Может, хватит?

– Хотел кататься на машине.

– А немного поиграть в парке ты бы не хотел?

– Нет, мы уже едем. Венди не хочет, чтобы мы оставались. Пока, Ана.

Дерек снимает с заднего сиденья зарядную платформу для робота. Марко тут же становится на нее – дигитантов научили для возвращения на «ООПП Земля» всегда пользоваться платформой. Дисплей на шлеме робота гаснет.

Ана включает свой наладонник, готовя первого дигитанта к входу в робо-тело.

– Тебе тоже нужно уезжать? – спрашивает она.

– Нет, мне никуда не нужно.

– А что же имел в виду Марко?

– Кгм…

– Давай попробую угадать. Венди считает, что ты проводишь с дигитантами слишком много времени.

– Угадала, – говорит Дерек. Кроме того, Венди не слишком довольна тем, что он много времени проводит с Аной, но об этом говорить, пожалуй, не стоит. Он убедил Венди, что никакого романа с Аной у него нет – они просто друзья, которых объединяет интерес к дигитантам.

Шлем робота вновь оживает, а на дисплее появляется мордашка детеныша ягуара. Дерек его знает: это Зафф, принадлежащий одному из бета-тестеров.

– Привет-Ана-привет-Дерек, – здоровается Зафф и тут же мчится к ближайшему дереву. Дерек и Ана идут следом.

– Даже когда она увидела их в теле робота, симпатии не возникло? – спрашивает Ана.

Дерек вовремя останавливает Заффа, намеревавшегося собрать все собачьи какашки в парке. Повернувшись к Ане, он говорит:

– Нет. Она до сих пор не понимает, почему я не выключаю их тогда, когда возникают неотложные дела.

– Трудно найти человека, который бы это понял, – соглашается с ним Ана. – Когда я работала в зоопарке, было точно так же. Каждый парень, с которым я встречалась, считал, что он для меня всегда на втором месте. А сейчас, если я рассказываю кому-то, что оплачиваю уроки чтения для своего дигитанта, на меня смотрят как на сумасшедшую.

– Венди отнеслась к этому примерно так же.

Они смотрят, как Зафф роется в опавших листьях, выбирая те, что стали почти прозрачными, и подносит их к своему лицу, глядя сквозь них, – маска растительных кружев.

– Ее трудно винить, – говорит Ана. – Я тоже далеко не сразу оценила их привлекательность.

– В отличие от меня, – возражает Дерек. – Мне дигитанты сразу показались удивительными существами.

– Да, – кивает Ана. – Но таких, как ты, единицы.

Дерек смотрит, как она играет с Заффом, и восхищается ее терпением. Последний раз он чувствовал такую духовную близость с женщиной, когда познакомился с Венди, которая разделяла его радость оживления различных персонажей посредством анимации. Если бы он не был женат, то мог бы пригласить Ану на свидание, но в размышлениях о таких «мог бы» нет никакого смысла. Самое большее, на что они могут рассчитывать, – это оставаться друзьями, и это уже немало.


Прошел еще год. Ана решает провести сегодняшний вечер дома. На мониторе ее компьютера – окошко, открытое в «ООПП Земля», где ее аватар на игровой площадке присматривает за тем, как Джакс развлекается с группой других дигитантов. С каждым днем их становится все меньше – Тибо, например, не появлялся уже несколько месяцев. Но группа Джакса недавно слилась с другой, так что у него всегда есть возможность обзавестись новыми друзьями. Одни дигитанты взбираются по лесенкам, другие возятся с игрушками на земле, третьи смотрят виртуальное телевидение.

Ана, открыв новое окошко, просматривает форумы и переписку в дискуссионных группах. Горячая тема – последняя акция Фронта за Свободу Информации, ФСИ, организации, требующей отмены частной собственности на компьютерную информацию. На прошлой неделе они выложили для всеобщего пользования пошаговую технику взлома механизмов, контролирующих доступ к различным участкам «ООПП Земля». В результате многие обнаружили, что редкие и дорогие экземпляры их игровых программ раздаются на каждом углу, как рекламные брошюрки. Ана перестала посещать игровой континент «ООПП Земля», как только возникла эта проблема.

На площадке Джакс и Марко увлеченно предаются какой-то новой забаве. Они становятся на четвереньки и начинают ползать кругами. Джакс машет рукой, чтобы привлечь внимание Аны, и она подводит свой аватар к нему.

– Ана, – говорит Джакс, – ты знаешь, что муравьи разговаривают друг с другом?

Приятели явно насмотрелись передач о живой природе по виртуальному телевидению.

– Да, я слышала об этом, – говорит она.

– А ты знаешь, что мы знаем, что они говорят?

– Вы?

– Мы говорим муравьиный язык. Вот так: имп фимп димул уитул.

– Бидул джидул ломп уомп, – добавляет Марко.

– И что это значит?

– Тебе не рассказываю. Только мы знаем.

– Мы и муравьи, – уточняет Марко.

Теперь Джакс и Марко хохочут: «Мо-мо-мо!» Ана улыбается. Дигитанты убегают куда-то, чтобы заняться другой игрой, а она возвращается к просмотру дискуссий на форумах.


От: Хелен Костас

Вас не беспокоит то, что наших дигитантов могут скопировать?


От: Стюарта Гаста

А кому это нужно? Если бы на дигитантов был большой спрос, Blue Gamma не свернула бы свой бизнес. Помните, как было с убежищами для брошенных дигитантов? Мы отдавали их даром, и почти ни одного не удалось пристроить. Не замечал, чтобы с тех пор они стали более популярны у потребителей.

На игровой площадке Джакс восклицает:

– Я выиграл!

Во что они с Марко играют, понять сложно, но сейчас Джакс победно раскачивается из стороны в сторону.

– О’кей, – говорит Марко, – твоя очередь.

Он роется в игрушках, находит казу[27]и вручает Джаксу.

Джакс берет один конец казу в рот, опускается на колени и начинает ритмично толкать Марко в низ живота другим концом инструмента.

– Джакс, что ты делаешь? – спрашивает Ана.

Джакс вынимает казу изо рта.

– Делаю Марко минет.

– Что?! Где и когда ты видел минет?

– Вчера, по телевидению.

Она смотрит на экран виртуального телевизора: сейчас на нем детский мультфильм. Программы телевидения здесь должны состоять из детских видео. Значит, вчера кто-то, воспользовавшись хакерскими инструкциями ФСИ, вставил в программу порнофильм. Ана решает не устраивать разборок с дигитантами на эту тему.

– О’кей, – говорит она, и Джакс с Марко возвращаются к своей «игре».

Ана оставляет на форумах посты, предупреждающие участников о том, что кто-то взломал видеосистему, и продолжает читать сообщения, написанные другими.

Несколькими минутами позже Ана слышит незнакомый звук, похожий на писк младенца, и видит, что Джакс, как и все остальные дигитанты, сидит у телевизора. Она ведет свой аватар к их группе, чтобы посмотреть, что же привлекло их внимание.

На экране виртуального телевизора некто в аватаре клоуна прижимает к земле дигитанта с аватаром щенка и раз за разом бьет его по ногам молотком. Сломать ноги дигитанту невозможно, потому что дизайн его аватара не допускает такой возможности. Плакать, вероятно, он тоже не может, но сейчас явно испытывает страшную боль, а жалобный писк – единственный способ выразить свои страдания.

Ана выключает телевизор.

– Что происходит? – спрашивает Джакс, и несколько других дигитантов повторяют его вопрос, но Ана не отвечает. Вместо этого на своем мониторе она открывает окошко с описанием только что просмотренного видео. Это не анимация. Это реальная видеозапись грифера[28], который воспользовался хакерскими рекомендациями ФСИ, чтобы отключить систему предохранителей боли в теле дигитанта.

Еще хуже то, что пищащий от боли дигитант – не какая-то новая инстанция, а чей-то домашний любимец, которого незаконно клонировали хакеры ФСИ. Дигитанта зовут Ниити, и Ана вспоминает, что он вместе с Джаксом ходит на уроки чтения.

Те, кто скопировал Ниити, могут сделать и копию Джакса. Или уже делают – прямо сейчас. В распределенной архитектуре «ООПП Земля» Джакс подвергается опасности, если грифер находится в пределах того же самого континента, где расположена игровая площадка.

Джакс продолжает расспрашивать ее о том, что происходило на экране телевизора. Ана открывает окошко с перечислением всех процессов, активированных по ее учетной записи, находит процесс, представляющий Джакса, и останавливает его. Джакс, стоящий на игровой площадке, застывает, не закончив начатое слово, и исчезает.

– Что случается с Джаксом? – спрашивает Марко.

Ана открывает другое окошко, с процессами Дерека – они обменялись правом полного доступа к своим учетным записям, – и выключает Марко и Поло. У нее нет пользовательских привилегий, чтобы сделать то же самое с остальными дигитантами, и она не знает, что делать дальше. Она видит, что все оставшиеся на площадке дигитанты растерянны и возбуждены. Они лишены реакций «сражайся-или-беги», которыми наделены животные, у них нет и реакций на феромоны или на крик боли – но у них есть аналог зеркальных нейронов[29]. Это помогает им в учебе и общении, но это означает и то, что они испытывали страдание, когда видели то, что происходило на телеэкране.

Каждый, кто привел своего дигитанта, предоставил Ане доступ, позволяющий ей погружать любого из дигитантов в состояние сна, но даже в этом состоянии их процессы продолжают оставаться активными, – а это означает, что они по-прежнему подвержены риску быть скопированными. И она решает перебросить всех дигитантов на небольшой остров подальше от крупных континентов, в надежде на то, что вероятность сканирования грифером этого пространства гораздо меньше.

– О’кей, – объявляет она, – мы идем в зоопарк.

Она открывает портал гостевого центра архипелага Пангея и проводит дигитантов через портал. Гостевой центр кажется пустым, но она не хочет рисковать. Она укладывает дигитантов спать, после чего отправляет сообщения всем владельцам, информируя их о том, где они могут забрать своих питомцев. Ана оставляет свой аватар с дремлющими дигитантами и отправляется на форумы, чтобы предупредить остальных. В течение часа появляются владельцы дигитантов, чтобы забрать своих подопечных, а Ана наблюдает за тем, как дискуссия на форумах ширится, как пятно цветущих водорослей на поверхности моря. Многие шокированы происшедшим и угрожают хакерам судебным преследованием. Другие геймеры придерживаются той позиции, что владельцам дигитантов стоит попридержать языки, потому что дигитанты не представляют денежной ценности, – это заявление немедленно вызывает словесную войну с переходом на личности. Ана игнорирует большинство сообщений, пытаясь найти информацию о реакции Daesan Digital, компании, контролирующей платформу «ООПП Земля». Наконец появляются серьезные новости:


От: Энрике Бертрана

Daesan располагает апгрейдом[30]архитектуры обеспечения безопасности «ООПП Земля», по их словам, этот апгрейд предотвратит опасность последующих нарушений системы безопасности. Это должно было стать частью обновления архитектуры в будущем году, но из-за того, что произошло, они вводят апгрейд сейчас. Они не могут пока сообщить нам, когда это будет сделано. До тех пор всем лучше на время отключить своих дигитантов.


От: Марии Чжен

Есть и другой вариант. Лисма Ганауэн обустроила частный остров, где можно будет активировать только предварительно одобренный программный код. Вы не сможете воспользоваться ничем из того, что было куплено недавно, но дигитанты Нейровзрыва могут активизироваться без проблем. Свяжитесь с ней, если вы хотите попасть в гостевой список.


Ана отправляет Лисме запрос и получает автоматический ответ с обещанием информировать Ану, когда остров будет готов. У Аны нет возможности создать локальную инстанцию обстановки «ООПП Земля», но у нее есть другой вариант. В течение часа она конфигурирует свою систему, чтобы запустить абсолютно локальную инстанцию движка Нейровзрыв. Без портала «ООПП Земля» ей приходится загружать сохраненное состояние Джакса вручную, но в конце концов ей удается активизировать Джакса в робо-теле.

– …выключили телевизор? – Он умолкает, осознав, что его окружение изменилось. – Что случилось?

– Все в порядке, Джакс.

Он видит тело, в котором находится.

– Я во внешнем мире. – Он смотрит на нее. – Ты меня выключала?

– Да, прости меня. Я говорила, что никогда не буду этого делать, но мне пришлось.

Он жалобно спрашивает:

– Почему?

Ана смущена своими чувствами – тем, как крепко она обнимает тело робота.

– Я стараюсь обезопасить тебя.

Месяцем позже «ООПП Земля» получает свой апгрейд. ФСИ снимает с себя всякую ответственность за то, что делают гриферы с опубликованной Фронтом информацией, заявив, что в любой свободе содержится потенциальная опасность злоупотреблений ею, и добавив, что в настоящее время они намерены заняться другими проектами. По меньшей мере на некоторое время публичные континенты на «ООПП Земля» снова безопасны для дигитантов, но вред уже был причинен. Невозможно отследить все копии, которые запускаются частным образом, и, даже если никто никогда не выпустит копии с пытками дигитантов, многие обладатели существ с геномом Нейровзрыва не желают даже думать о том, что подобное может повториться; они насовсем выключают своих дигитантов и покидают группы пользователей.

В то же самое время другие в восторге из-за доступности скопированных дигитантов, особенно таких, которых обучили чтению. Члены ассоциации исследователей ИИ не раз задавались вопросом: смогут ли дигитанты сформировать собственную культуру, если их оставить в инкубаторе, – но раньше у исследователей не было доступа к дигитантам, которые умели бы читать, а исследователи не хотели тратить силы и время на то, чтобы самостоятельно воспитывать таких дигитантов. Теперь же они собирают все доступные для них копии «грамотных» дигитантов – в основном дигитантов Оригами, поскольку им легче других питомцев давалось чтение, но в подобранную исследователями группу включили и несколько дигитантов Нейровзрыва. Дигитантов расселяют на частных островах с текстовыми и программными библиотеками, где они работают с той же скоростью, с какой обучались в «инкубаторах». Форумские дискуссии полны рассуждений и догадок о городах в бутылках, о микрокосмосе на столе.

Дереку вся эта идея кажется смешной: толпа заброшенных детей не станет толпой самоучек, сколько бы книг ей ни оставили, так что он не удивился, прочитав о результатах, – каждая тестовая популяция в конце концов дичает. В дигитантах недостаточно агрессии, чтобы скатиться до жестокости в стиле «Повелителя мух». Они просто разбиваются на неиерархические группки. Поначалу распорядок дня в каждой группке поддерживается силой привычки: они читают или пользуются обучающими программами, когда наступает время занятий, или идут играть – но без побуждения и закрепления все эти виды активности расстыковываются и расплетаются, как дешевая бечевка. Каждый предмет становится игрушкой, каждая пядь пространства – игровой площадкой, и постепенно дигитанты теряют все навыки, которые у них были. У них развивается некое подобие собственной культуры, вероятно, такой, какая выработалась бы у диких дигитантов, если бы они выросли в биомах, предоставленные самим себе.

И как бы оно ни было интересно, все это невероятно далеко оттого, чего пытались добиться исследователи, поэтому они решают перепроектировать острова. Они пытаются максимально разнообразить тестовые популяции, обратившись с просьбой к владельцам «образованных» дигитантов пожертвовать им копии. К удивлению Дерека, они действительно получили от владельцев несколько таких дигитантов – владельцев, которым надоело платить за уроки чтения и они удовлетворились тем, что одичавшие дигитанты не будут страдать. Исследователи изобретают различные стимулы – все автоматизированные, чтобы не возникала необходимость общения с дигитантами в режиме реального времени, – чтобы поддерживать мотивацию дигитантов. Они затрудняют дигитантам существование, с тем чтобы лень и праздность не оставались безнаказанными. И хотя несколько скорректированных тестовых популяций избежали одичания, ни одна из них не поднялась до уровня технологической изощренности.

Исследователи вынесли заключение, что в геноме Оригами чего-то недостает, но, по мнению Дерека, вина лежала на самих исследователях. Они не желали понять простой истины: сложные умы не могут развиваться сами по себе. Если бы такая возможность существовала, одичавшие дети не отличались бы от остальных своих «домашних» ровесников. Разум не растет так, как растут сорняки, которые благополучно процветают при безразличном к ним отношении. В противном случае все дети в сиротских домах преуспевали бы. Для того чтобы разум раскрыл все свои возможности, ему нужна помощь в развитии со стороны других разумов. Именно такое развитие он старается дать Марко и Поло.

Марко и Поло время от времени ссорятся, но сердятся друг на друга недолго. Однако несколько дней назад они поскандалили из-за того, было ли справедливо, что Марко инстанцировали раньше, чем Поло, – и ссора почему-то разгорелась не на шутку, С тех пор дигитанты не разговаривали друг с другом, и Дерек испытывает немалое облегчение, когда они подходят к нему вдвоем.

– Приятно видеть, что вы снова вместе. Помирились, ребята?

– Нет! – говорит Поло. – До сих пор сердитый.

– Мне жаль это слышать.

– Мы два хотим твою помощь, – говорит Марко.

– О’кей, что я могу сделать?

– Хотим, чтобы ты сделал откат в прошлую неделю, до нашей ссоры.

– Что? – Он никогда не слышал, чтобы дигитант просил вернуть его к последнему чекпойнту. – Но почему вы этого хотите?

– Я хочу не помнить большую ссору, – говорит Марко.

– Я хочу быть счастливый, а не сердитый, – соглашается с ним Поло. – Ты ведь тоже хочешь, чтобы мы быть счастливые, да?

Дерек решает не затевать дискуссию о разнице между их нынешним состоянием и состоянием, сохраненным в чекпойнте.

– Конечно, хочу, но я не могу откатывать вас к чекпойнту каждый раз, когда вы поссоритесь. Подождите немного, и вы перестанете злиться.

– Ждал, до сих пор злой, – говорит Поло. – Ссора большая, большая. Хочу, чтобы ее никогда не было.

Самым успокаивающим тоном Дерек произносит:

– Да, но ссора была, и вам с этим придется примириться.

– Нет! – вопит Поло. – Я злюсь, я злюсь! Хочу, чтобы ты все исправил!

– Почему ты хочешь, чтобы мы злились вечно? – спрашивает Марко.

– Я не хочу, чтобы вы злились вечно, я хочу, чтобы вы простили друг друга. Но если вы не можете этого сделать, нам всем троим придется смириться с тем, что произошло.

– Теперь злюсь и на тебя тоже! – заявляет Поло.

Дигитанты гневно удаляются в противоположных направлениях, а Дерек размышляет о том, верное ли решение он принял. Воспитывать Марко и Поло не всегда было легко, но он никогда не откатывал их к последнему чекпойнту. До сих пор такая стратегия работала, но он не уверен, что она сработает и впредь.

Не существует инструкций и руководств по воспитанию дигитантов, а приемы, рассчитанные на домашних животных или детей, приносят удовлетворительный результат лишь в половине случаев. Дигитанты обитают в простых телах, и их путь к зрелости не отягощен турбулентными вихрями и внезапными потрясениями, причина которых – гормоны органического тела, но это не значит, что они не подвержены перепадам настроения, как не значит это и того, что их личность никогда не изменится; их мышление постоянно продвигается в новые регионы фазового пространства, определенного геномом Нейровзрыва. В принципе возможно, что дигитанты никогда не достигнут «зрелости»; идея стагнации в развитии основана на определенной биологической модели, которая может быть и неприменимой к дигитантам. Возможно, их личности будут развиваться в том же темпе до тех пор, пока дигитанты остаются активными. Только время покажет.

Дереку хочется поговорить с кем-нибудь о том, что только что случилось с Марко и Поло; к сожалению, человек, с которым он хотел бы поговорить, не его жена. Венди понимает возможности развития дигитантов, она видит, что Марко и Поло становятся все более развитыми и способными пропорционально заботе о них. Просто она не может проникнуться энтузиазмом ко всей этой ситуации. Возмущенная тем, сколько времени и внимания он уделяет дигитантам, она бы увидела в их просьбе об откате прекрасную возможность выключить их на неопределенное время.

Человек, с которым он хотел бы поговорить, конечно же, Ана. То, что раньше было безосновательными опасениями Венди, произошло – он испытывает к Ане чувства, выходящие за рамки дружбы. Однако это не причина проблем, которые возникли у него с Венди, а, скорее, результат. Время, которое он проводит с Аной, для него служит утешением, дает возможность испытывать удовольствие от общения с дигитантами, не оправдываясь и не извиняясь. Когда он сердит, ему кажется, что трещина в отношениях с Венди – ее вина, успокоившись, он понимает, что это не совсем справедливо.

Важно то, что он в своем поведении не руководствуется чувствами к Ане – и не собирается этого делать впредь. Ему нужно сконцентрироваться на том, чтобы прийти к согласию с Венди в вопросе о дигитантах. Если ему удастся это сделать, то искушение, связанное с Аной, должно пройти. А до тех пор ему следует проводить с ней меньше времени. Это будет нелегко: учитывая то, насколько мало сообщество владельцев дигитантов, общение с Аной неизбежно. Кроме того, он не хочет, чтобы Марко и Поло страдали из-за его проблем. Дерек не знает, что ему предпринять, но пока он воздерживается от звонка Ане, а вместо этого размещает свой вопрос на форуме.


Проходит еще год. Течения в глубинах рынка меняются, а виртуальные миры реагируют на эти перемены тектоническими сдвигами: разработана новая платформа под названием «Реальное Пространство», использующая последние достижения в архитектуре распределенной обработки[31]. Вскоре она становится наиболее активной площадкой для формирования дигитальных территорий. В то же время «Гдеугодно» и «Другое Измерение» прекратили экспансию своих границ, застыв в стабильной конфигурации. «ООПП Земля», издавна бывшая неотъемлемой частью вселенной виртуальных миров, устойчива к рывкам вверх или резким скатам вниз, но теперь ее топография начинает разрушаться: один за другим ее виртуальные участки суши исчезают, как острова в реальном мире, затопляемые приливной волной потребительского безразличия.

Тем временем неудачи «инкубаторских» экспериментов по выведению миниатюрных цивилизаций вызвали падение интереса к дигитальным формам жизни. Иногда в биомах возникает любопытная новая фауна, появляются виды с экзотическим строением тела или новой стратегией размножения, но в принципе все согласны с тем, что биомы работают с недостаточной для эволюции реального разума разрешающей способностью. Компании, разработавшие геном-движки Оригами и Фаберже, неуклонно движутся к закату своей деятельности. Многие эксперты заявляют, что дигитанты – тупик, доказательство того, что воплотившийся, наделенный телом ИИ не годен ни на что, кроме развлечений. Это мнение преобладает до момента появления нового геном-движка под названием Софонс.

Разработчики Софонс хотели, чтобы дигитантов можно было обучать с помощью программ, без участия человека. С этой целью они создали движок, благоприятствующий проявлениям антисоциального поведения и появлению маниакальных личностей. Подавляющее большинство дигитантов, произведенных этим движком, было списано из-за психологических пороков развития, но отдельные дигитанты продемонстрировали способность к обучению с минимальным надзором: им достаточно было дать обучающие программы, и они с удовольствием занимались ими, проводя в занятиях недели субъективного времени, то есть могли работать на «инкубаторских» скоростях, не впадая в одичание. Некоторые любители демонстрировали своих дигитантов Софонс, которые превосходили дигитантов Нейровзрыва, Оригами и Фаберже в решении математических тестов – несмотря на то что их обучали с гораздо меньшими временными затратами на общение в режиме реального времени. Высказывались мнения, что, если их энергию удастся направить на решение практических задач, дигитанты Софонс могут стать полезными работниками за считаные месяцы. Проблема в том, что они настолько лишены обаяния, что не многие люди захотят вовлекаться даже в ограниченное общение, которое все-таки требуется для работы с этими дигитантами.


Ана взяла Джакса с собой на «Осаду Небес», первый новый игровой континент, появившийся на «ООПП Земля» в течение года. Она проводит его по Аргент-Плаза, где в перерывах между миссиями собираются и общаются игроки, – это внушительных размеров закрытый двор из белого мрамора и ярко-синего лазурита, с золотой филигранью на вершине стоящего над Аргент-Плаза кучево-дождевого облака. Ане пришлось надеть ее игровой аватар херувима-«кестрела»[32], но Джакс по-прежнему в своем аватаре медного робота.

Пока они прогуливаются среди групп геймеров, Ана видит аннотацию какого-то дигитанта на экране Его аватар – карлик-гидроцефал, стандартный аватар для Драйты: Софонс-дигитанта, натренированного в решении логических задач и головоломок, которыми изобилуют игровые континенты. Первый владелец Драйты тренировал его, используя генератор задач, незаконно скачанный с континента «Пять Династий» на платформе «Реальное Пространство», а потом выложил копии Драйты в общий доступ. Теперь столько игроков берут с собой Драйту на свои миссии, что компании, производящие игры, подумывают о серьезном перепроектировании своих продуктов.

Ана указывает Джаксу на дигитанта:

– Видишь этого типа, вон там? Это Драйта.

– Серьезно? – Джакс слышал о Драйтах, но впервые видит одного из них. Он подходит к карлику. – Привет, – говорит он. – Я Джакс.

– Хочу решать головоломки, – говорит Драйта.

– А какие головоломки тебе нравятся?

– Хочу решать головоломки. – Драйта нервничает. Он начинает бегать кругами. – Хочу решать головоломки.

Стоящий неподалеку геймер в аватаре орлика-серафима прерывает беседу с товарищами, чтобы ткнуть пальцем в Драйту. Дигитант застывает на ходу, съеживается до иконки и со щелчком исчезает в одном из кармашков на поясе геймера, словно притянутый резинкой.

– Драйта странный, – говорит Джакс.

– Странный. Ты тоже это заметил?

– Драйты все такие?

– Думаю, да.

Серафим подходит к Ане.

– А что у тебя за дигитант? Никогда раньше не видел такого.

– Его зовут Джакс. Геном-движок Нейровзрыв.

– Не знаю такого. Что-то новое?

Один из товарищей серафима по команде, в аватаре нефилима, подходит к ним.

– Нет, это старая разработка. Последнее поколение.

Серафим кивает.

– Он хорошо справляется с головоломками?

– Не особенно, – отвечает Ана.

– А что он умеет делать?

– Я люблю петь, – заявляет Джакс.

– Серьезно? Тогда давай послушаем песню.

Джакса не нужно долго уговаривать, и он тут же заводит одну из своих любимых: Mack the Knife из «Трехгрошовой оперы». Он знает все слова, но мелодия напоминает оригинал очень отдаленно. В такт песне он исполняет танец, хореографию для которого придумал сам: в основном это серии статичных поз и жестов, заимствованных из индонезийских видеоклипов, которые ему очень нравятся.

Во время выступления геймеры смеются. Джакс завершает свое соло реверансом, и все аплодируют.

– Блистательно, – заявляет серафим.

Ана говорит Джаксу:

– Это значит, что ему понравилось. Скажи «спасибо».

– Спасибо.

Обращаясь к Ане, серафим говорит:

– Но в лабиринтах от него будет не много пользы, так?

– Он развлекает нас, – отвечает Ана.

– Верю, что так оно и есть. Если он когда-нибудь научится решать логические задачи – черкни мне, я куплю копию. – Серафим замечает, что вся его команда в сборе. – Ну что ж, приступаем к следующей миссии. А вам – удачи.

– Удачи, – прощается Джакс. Он машет им рукой до тех пор, пока серафим с товарищами не взлетают и затем строем несутся по направлению к долине.

Ана вспоминает об этой встрече несколькими днями позже, читая дискуссии на форумах пользовательской группы.


От: Стюарта Гаста

Я общался с людьми, которые брали с собой Драйту, отправляясь на миссию. Хотя он не слишком забавен, но весьма полезен в игре. Я задумался о том, почему должно быть либо одно, либо другое. Дигитанты Софонс ничуть не лучше наших. Почему наши дигитанты не могут быть одновременно забавными и полезными?


От: Марии Чжен

Ты надеешься продать копии своего питомца? Или думаешь, что можешь воспитать улучшенного Андро?


Мария имеет в виду дигитанта по имени Андро, которого владелец Брюс Тэлбот тренировал как личного ассистента-секретаря. Тэлбот продемонстрировал Андро компании VirlFriday, выпускавшей ПО управленческих назначений, – руководители компании проявили заинтересованность. Однако они отказались от сделки после того, как получили демонстрационные копии. Тэлбот не понял, что Андро по-своему был таким же маниакальным существом, как Драйта. Словно пес, навеки преданный своему первому хозяину, Андро не выполнял никаких приказов, если они не исходили от Тэлбота, который должен был находиться здесь же. В VirlFriday попробовали установить сенсорный фильтр ввода информации, с тем чтобы каждый новоинстанцированный Андро воспринимал аватар и голос нового хозяина как внешность и голос Тэлбота, но такая маскировка работала не более двух часов. И очень скоро руководителям компании пришлось избавиться от своих заброшенных одиноких Андро, которые все искали и искали настоящего Тэлбота.

В результате Тэлботу не удалось продать права на Андро даже за часть той суммы, на которую он рассчитывал. Вместо этого VirlFriday приобрела права на специфический геном Андро и купила весь архив чекпойнтов, кроме того, компания взяла Тэлбота на работу. Теперь он стал частью группы, занимающейся восстановлением более ранних чекпойнтов Андро и переподготовкой дигитантов этого типа в попытке создать версию, которая обладала бы такими же способностями личного ассистента-секретаря и в то же время была готова принять нового владельца как полноправного хозяина.


От: Стюарта Гаста

Я говорю не о том, чтобы продавать копии. Я думаю, что Зафф мог бы делать работу, которую выполняют собаки, служащие поводырями для слепых или разыскивающие наркотики. Моя цель состоит не в том, чтобы заработать деньги, но, если есть что-то полезное, что дигитанты могут делать, а люди готовы за это платить, – это доказало бы всем скептикам, что смысл существования дигитантов – не просто развлечение.


От: Аны Альварадо

Мне хотелось бы, чтобы мы для начала уяснили собственные мотивы. Было бы здорово, если бы наши дигитанты освоили какие-то практические навыки, но мы не должны считать их неудавшимися, если этого не произойдет. Возможно, Джакс и способен зарабатывать деньги, но Джакс существует не для того, чтобы зарабатывать деньги. Он не Драйта и не робот-культиватор; умение решать какие-либо задачи или делать какую-то работу – возможно, но я воспитывала его не с этой конкретной целью.


От: Стюарта Гаста

Да, я полностью согласен. Я имел в виду лишь то, что у наших дигитантов могут быть нераскрытые способности. Если есть какая-то работа, которую они могли бы выполнять – и выполнять хорошо, – для них самих ведь было бы здорово заниматься такой работой.


От: Марии Чжен

Но на что они годны? Собак натаскивают на выполнение различных конкретных задач, а дигитанты Софонс настолько узколобы, что хотят заниматься чем-то одним, умеют они это делать или нет. Ни та ни другая стратегия неприменима к дигитантам Нейровзрыва.


От: Стюарта Гаста

Мы могли бы познакомить их с разными областями знаний и понаблюдать, к чему у них есть склонность. Дать им гуманитарное образование вместо профессиональной подготовки. (Если это и шутка, то лишь отчасти.)


От: Аны Альварадо

Вообще-то это не так глупо, как может показаться. Бонобо[33]обучались делать все: от изготовления каменных орудий до освоения компьютерных игр, когда им давали такую возможность. Наши дигитанты могут обнаружить способности в таких видах деятельности, которым мы их не обучали просто потому, что нам это и в голову не приходило.


От: Марии Чжен

Но о чем мы сейчас говорим? Мы уже обучали их чтению. Теперь мы собираемся читать им лекции по физике и истории? Обучать навыкам критического мышления?


От: Аны Альварадо

Я не знаю. Но мне кажется, что, если мы намерены заняться этим, нам самим важно избавиться от зашоренности и скептицизма. Пониженная планка ожиданий – это самореализующийся прогноз. Если мы будем целить высоко, то добьемся лучших результатов.


Большинство членов пользовательской группы довольны уровнем образования своих дигитантов – результатом импровизированного комплекса домашнего обучения, занятий в группах и использования обучающих программ, – но есть и такие, которых привлекает идея дальнейшего прогресса. В последующие месяцы различные владельцы дигитантов изучают педагогические теории, пытаясь понять, как форма обучения дигитантов отличается от обучения шимпанзе и детей и как разработать планы уроков, которые были бы наилучшим образом приспособлены к этой форме. Энтузиасты готовы выслушать любые предложения, пока не возникает идея о том, что, возможно, дигитанты прогрессировали бы быстрее, если бы их преподаватели давали им домашние задания.

Ана предпочитает такие виды активности, которые развивали бы определенные навыки, но которыми дигитанты с удовольствием занимались бы и сами. Другие владельцы считают, что преподаватели должны давать дигитантам реальные домашние задания, которые обязательно нужно выполнять. Ана удивляется, читая на форуме сообщение Дерека, в котором он поддерживает эту идею. При следующей встрече она спрашивает его об этом.

– Почему ты хочешь заставить их делать домашние задания?

– А что в этом плохого? – говорит Дерек. – У тебя в детстве был противный учитель?

– Очень смешно. Прекрати, я ведь серьезно.

– Хорошо, давай серьезно: что плохого в домашних заданиях?

Она не знает, с чего начать.

– Одно дело, если для Джакса есть занятие, помогающее ему развлечься во внеурочное время, – говорит Ана. – Но дать ему задание и сказать, что он обязан его выполнить, даже если это не доставляет ему никакого удовольствия? Чтобы он испытывал неловкость и сожаление из-за того, что не справился с заданием? Это противоречит всем принципам дрессировки животных.

– Когда-то очень давно именно ты сказала мне, что дигитанты не похожи на животных.

– Да, именно так, – соглашается она. – Однако они и не инструменты. Я знаю, что ты знаешь это, но то, о чем ты говоришь, звучит так, словно ты готовишь их к выполнению работы, которую они, возможно, не захотят выполнять.

Он отрицательно качает головой:

– Речь не о том, чтобы заставить их работать, но о том, чтобы научить их хоть какой-то ответственности. И они могут оказаться достаточно сильными для того, чтобы время от времени переживать чувства неловкости и сожаления. Единственный способ узнать, так ли это, – попробовать.

– Зачем вообще рисковать, заставляя их испытывать неловкость?

– Именно об этом я думал, разговаривая со своей сестрой, – говорит он. Сестра Дерека ведет занятия для детей, родившихся с синдромом Дауна. – Она сказала, что некоторые родители не хотят нагружать своих детей из страха, что те могут потерпеть неудачу. Да, родители желают им добра, но, оберегая их от всего на свете, они не дают детям полностью раскрыть заложенный в них потенциал.

Ане требуется некоторое время, чтобы смириться с этой идеей. Она привыкла смотреть на дигитантов как на чрезвычайно способных приматов, и, хотя в прошлом люди сравнивали человекообразных обезьян с умственно отсталыми детьми, это была, скорее, метафора. Смотреть на дигитантов как на отставших в развитии детей – такой взгляд требует смены перспективы.

– Какая ответственность по силам дигитантам, как ты думаешь?

Дерек разводит руками:

– Я не знаю. Это действительно можно сравнить с синдромом Дауна: на каждом человеке он сказывается по-своему, и, когда моя сестра начинает работать с новым ребенком, ей приходится подбирать тактику «на слух». У нас еще меньше стартового материала, потому что никто прежде не воспитывал дигитантов в течение столь длительного времени. Если окажется, что единственное, чего мы добились с домашними заданиями, – заставили их испытывать чувство неловкости, мы, конечно же, прекратим этот эксперимент. Но я не хочу, чтобы потенциал Марко и Поло остался нераскрытым из-за того, что я побоялся слегка их подтолкнуть.

Ана видит, что представления Дерека о необходимой высоте планки отличаются от ее собственных. Более того, она понимает, что его видение лучше.

– Ты прав, – говорит она. – Надо посмотреть, смогут ли они выполнять домашние задания.


Проходит еще год. Дерек заканчивает кое-какую работу, перед тем как встретиться с Аной в субботу за ленчем. Последние пару часов он тестировал модификации аватара, которые способны изменять пропорции тел дигитантов и их мимику, с тем чтобы они выглядели более взрослыми. Среди владельцев, решивших работать над дальнейшим образованием своих дигитантов, многие отмечали несоответствие между неизменяемо милыми аватарками дигитантов и их растущим уровнем знаний. Модификация, над которой трудился Дерек, должна была исправить это, позволив владельцам воспринимать своих дигитантов как более зрелых и способных.

Прежде чем уйти, он проверяет свою почту и с удивлением видит пару сообщений от незнакомых ему людей, обвиняющих его в том, что он прокручивает какую-то мошенническую схему. Адреса отправителей реальны, и он читает письма внимательнее. Отправители жалуются на то, что какой-то дигитант подходил к ним на «ООПП Земля» и клянчил деньги.

Дерек понимает, что скорее всего случилось. В последнее время он давал Марко и Поло карманные деньги, которые они обычно тратили на подписки или на виртуальные игрушки. Они просили дать им больше, но он не уступил. Видимо, тогда они решили клянчить деньги у случайных людей на «ООПП Земля» и получили отказ, а поскольку эти дигитанты зарегистрированы в аккаунте Дерека на «ООПП Земля», люди предположили, что это он научил их выпрашивать деньги.

Позже он разошлет самые искренние извинения этим людям, но сейчас он велит Марко и Поло немедленно войти в их робо-тела. Технология изготовления роботов достигла такого уровня, что он мог позволить себе приобрести два робо-тела, подогнанные под аватары Марко и Поло. Минуту спустя их панда-медвежьи мордашки появляются на шлемах роботов, и Дерек выговаривает им за то, что они выпрашивали деньги у незнакомых людей.

– Я думал, вы знаете, что можно и что нельзя, – говорит он.

– Я знаю можно и нельзя, – говорит Поло извиняющимся тоном.

– Так почему же вы это делали?

– Моя идея, не Поло, – говорит Марко. – Знал, что они не дадут денег. Знал, что они свяжутся с тобой.

Дерек шокирован.

– Вы пытались натравить людей на меня?

– Это случилось, потому что мы на твоем аккаунте, – говорит Марко. – Не случилось бы, если бы у нас были собственные аккаунты, как у Войла.

Теперь он начинает понимать. Его дигитанты узнали о дигитанте Софонс по имени Войл. Владелец Войла, адвокат Джеральд Хехт, подал заявку на создание корпорации Войл, и теперь Войл существует с отдельным аккаунтом на «ООПП Земля», зарегистрированном на имя этой корпорации. Войл платит налоги, он вправе владеть собственностью, входить в юридические отношения, подавать в суд и быть ответчиком в суде – то есть с точки зрения закона он является личностью, юридическим лицом, хотя фактически директором корпорации работает Хехт.

Эта идея давно носилась в воздухе. Энтузиасты ИИ сходились во мнении, что обеспечить дигитантам как группе правовую поддержку практически невозможно. В качестве примера они приводили собак: люди самым искренним образом сострадают собакам, однако эвтаназия собак в приемниках давно стала непрекращающимся собачьим холокостом, и если в судах не собираются положить этому конец, то уж тем более служители закона не будут озабочены тем, чтобы обеспечить защиту существам, у которых даже пульс отсутствует. Принимая все это во внимание, некоторые энтузиасты высказались за то, что лучшим способом обойти проблему будет использование формы искусственной личности, уже признанной законом, – подать заявки на инкорпорацию[34]своих дигитантов. Хехт стал первым, кто действительно это сделал.

– Так вы пытались выразить свою точку зрения, – говорит Дерек.

– Люди говорят, что корпорация – это здорово, – говорит Марко. – Можешь делать все, что хочешь.

Некоторые подростки жаловались, что у Войла больше прав, чем у них; дигитанты явно читали их комментарии.

– Ну так вот, вы не корпорации, и вы, безусловно, не можете делать все, что вам вздумается.

– Мы извиняемся, – говорит Марко, внезапно осознав, что они вляпались. – Мы просто хотим стать корпорациями.

– Я уже не раз говорил вам: вы еще недостаточно взрослые.

– Старше Войла, – говорит Поло.

– Особенно я, – говорит Марко.

– Войл тоже недостаточно взрослый. Его владелец допустил ошибку.

– Значит, ты никогда не позволишь нам стать корпорациями?

Дерек строго смотрит на них:

– Возможно, когда-нибудь. Когда вы всерьез повзрослеете – посмотрим. Но если вы попробуете еще раз выкинуть такой фокус, последствия будут серьезными. Понятно?

Дигитанты мрачнеют.

– Да, – говорит Марко.

– Да, – говорит Поло.

– О’кей, мне пора идти. Подробнее побеседуем позже. – Дерек бросает на них сердитый взгляд. – А вы сейчас же возвращайтесь на «ООПП Земля».

По дороге в ресторан Дерек снова размышляет о просьбе Марко. Многие со скептицизмом относятся к идее инкорпорации дигитантов; они считают действия Хехта просто рекламным трюком, а сам Хехт только укрепляет создавшееся мнение, издав пресс-релизы о будущих планах относительно Войла. Сейчас управляет корпорацией Войл сам Хехт, но он активно обучает Войла принципам законодательства в сфере бизнеса и утверждает, что вскорости Войл сможет принимать все решения самостоятельно, – и тогда роль директора, будет ли им Хехт или кто-то другой, станет всего лишь формальностью. Пока же Хехт предлагает желающим подвергнуть статус Войла как юридического лица проверке. У Хехта есть средства для сражений в суде, и он просто рвется в бой. До сих пор никто не принял его вызов, но Дерек надеется, что кто-нибудь все же поднимет брошенную перчатку; он хочет, чтобы судебный прецедент имел место, прежде чем он будет решать вопрос об инкорпорации Марко и Поло.

Вопрос о том, будут ли Марко и Поло когда-нибудь настолько интеллектуально способными, чтобы выступать в роли корпораций, – совершенно другой вопрос, на который Дереку гораздо сложнее ответить. Дигитанты Нейровзрыва доказали, что могут самостоятельно выполнять домашние задания, и он уверен, что их объем внимания при выполнении самостоятельных задач будет расти со временем, но, даже если они смогут работать над большими проектами без надзора, это все-таки далеко не то же самое, что способность принимать ответственные решения относительно собственного будущего. И он даже не уверен, что должен нацеливать Марко и Поло именно на этот уровень ответственности. Превращение Марко и Поло в корпорации позволит им быть активными даже после смерти Дерека – тревожная перспектива: для людей с синдромом Дауна существуют организации, помогающие им, если они остались в одиночестве и предоставлены самим себе; никаких служб подобного рода для инкорпорированных дигитантов не существует. Лучше было бы обеспечить отключение Марко и Поло на тот случай, если Дерек не сможет заботиться о них.

Но какое бы решение он ни принял, ему придется делать все без Венди; они подают заявление на развод. Причины этого, конечно, сложны, но ясно одно: воспитывать пару дигитантов – это совсем не то, что Венди ждала от жизни, и, если Дереку нужен партнер в его устремлениях, ему придется поискать кого-то другого. Их брачный консультант объяснил, что проблема не в дигитантах per sе[35], но в том факте, что Дерек и Венди не могут адаптироваться к тому, что у них разные интересы. Дерек знает, что консультант прав: конечно, общность интересов очень важна.

Он не хочет забегать вперед, но в то же время не может отогнать от себя мысль, что развод позволяет ему перейти на новую ступень в отношениях с Аной. Конечно, и она сама подумывает об этом – да и как иначе, ведь они столько времени знают друг друга. Вдвоем они могли бы стать прекрасной командой, работая вместе во благо своих дигитантов.

Конечно, он не собирается объявлять о своих чувствах за ленчем, это было бы слишком поспешно, кроме того, он знает, что Ана в последнее время встречается с парнем, которого зовут Кайл. Но их отношения быстро подходят к шестимесячному рубежу, к моменту, когда партнер Аны понимает, что Джакс не просто хобби, а один из важнейших приоритетов в ее жизни; после такого осознания обычно наступает разрыв. Дерек думает, что, рассказав Ане о своем разводе, он тем самым напомнит ей, что у нее имеются и другие варианты, что не каждый ее партнер будет воспринимать дигитантов как конкурентов.

Он обводит зал ресторана взглядом, ища Ану, находит ее и машет рукой, получив в ответ радостную улыбку. Подойдя к столу, он говорит:

– Ты не поверишь, что сегодня откололи Марко и Поло!

Дерек рассказывает ей о происшедшем, и она открывает рот от изумления.

– Поразительно, – говорит она. – Боже, ведь Джакс наверняка слышал то же, что и они.

– Да, наверное, тебе стоит с ним поговорить по приезде домой.

Далее разворачивается беседа о плюсах и минусах того, что они открыли дигитантам доступ к социальным форумам. Форумы дают возможность более насыщенного взаимодействия, чего сами владельцы не смогли бы дать, но далеко не все влияния, которым подвергаются на форумах дигитанты, идут им на пользу.

После того как они поговорили о дигитантах, Ана спрашивает:

– Ну а помимо этого, что у тебя нового?

Дерек вздыхает:

– Пожалуй, скажу: мы с Венди разводимся.

– О, Дерек, мне очень жаль.

Ее сочувствие искренно, и это его греет.

– К этому давно уже шло, – говорит он.

Она кивает.

– И все-таки мне жаль, что это случилось.

– Спасибо. – Он рассказывает, на чем они с Венди сошлись, – о том, что они продадут кондоминиум и разделят полученные деньги. К счастью, обе стороны в этом процессе ведут себя вполне разумно.

– По крайней мере она не требует для себя копии Марко и Поло, – говорит Ана.

– Слава богу, – соглашается Дерек. Супруг или супруга почти всегда делает копию дигитанта, и если развод происходит не слишком мирно, то копию дигитанта всегда можно использовать для того, чтобы насолить бывшему спутнику жизни. Они много раз сталкивались с этим на форумах. – Но хватит об этом, – говорит Дерек. – Поговорим о чем-нибудь другом. Что у тебя?

– Да ничего нового. Серьезно.

– Ты была в хорошем настроении, пока я не заговорил о Венди.

– Это правда, – признает она.

– У тебя был какой-то конкретный повод для радости?

– Да нет, пустяки.

– Пустяки подняли тебе настроение?

– Кое-какие новости у меня есть, но мы не обязаны обсуждать их прямо сейчас.

– Не глупи. Все нормально. Если это хорошие новости, выкладывай.

Ана некоторое время молчит, а потом произносит едва ли не извиняющимся тоном:

– Мы с Кайлом решили жить вместе.

Дерек поражен.

– Поздравляю, – говорит он.

Проходят еще два года. Жизнь продолжается.

Время от времени Ана, Дерек и другие нацеленные на образование дигитантов владельцы предлагают своим подопечным пройти стандартизированные тесты, чтобы увидеть, насколько они сравнимы с обычными детьми. Результаты неоднозначны. Дигитанты Фаберже, будучи неграмотными, не могут проходить письменные тесты, но по другим параметрам развиваются они вполне неплохо. Среди дигитантов Оригами существует любопытный разрыв в результатах тестов: половина из них продолжает развиваться, а другая половина уже достигла своей вершины, возможно, из-за особенностей генома. Дигитанты Нейровзрыва показывают неплохой результат, если им дают те же скидки, что и детям-дислексикам. И хотя между индивидуальными дигитантами колебания в результатах имеют место, как группа они демонстрируют непрекращающееся и быстрое интеллектуальное развитие.

Значительно труднее измерить их социальное развитие, но обнадеживающий знак есть: это общение дигитантов с подростками в различных онлайн-сообществах. Джакс заинтересовался тетрабрейком, субкультурой, сконцентрированной на хореографии виртуальных танцев для четырехруких аватаров; Марко и Поло по отдельности вступили в фан-клуб сериальных драматических игр, и теперь один убеждает другого в преимуществах своего выбора. Хотя Ана и Дерек не вполне понимают, в чем привлекательность подобных сообществ, им нравится сам факт того, что их дигитанты стали частью этих групп. Подростков, оккупировавших эти сообщества, совершенно не смущает то, что дигитанты – не люди, и они общаются с ними, как общались бы с любым онлайновым приятелем, которого вряд ли встретят в реальной жизни.

В отношениях Аны и Кайла свои взлеты и падения, но в основном у них все хорошо. Иногда они ходят в ресторан с Дереком и его очередной партнершей; Дерек встречается со многими женщинами, но серьезных отношений не сложилось пока ни с одной. Он говорит Ане, что женщины, с которыми он встречается, не разделяют его интереса к дигитантам, но правда, однако, в том, что его чувство к Ане ни на йоту не ослабло.

Экономика пребывает в рецессии после недавней эпидемии гриппа, что вызвало перемены в виртуальных мирах. Daesan Digital, компания, создавшая платформу «ООПП Земля», делает совместное заявление с Viswa Media, создателем платформы «Реальное Пространство»: «ООПП Земля» становится частью «Реального Пространства». Все континенты «ООПП Земля» будут заменены идентичными версиями на платформе «Реального Пространства» и включены во вселенную новой платформы. Они называют это слиянием двух миров, но это просто мягкая формулировка того факта, что после всех модернизаций и новых версий Daesan больше не в состоянии участвовать в конкурентных войнах платформ.

Для большинства пользователей это означает, что они смогут перемещаться по большему числу виртуальных пространств без необходимости каждый раз выходить из системы и входить в нее. За последние несколько лет почти все компании, чьи программы работали на «ООПП Земля», создали версии, которые действуют и в «Реальном Пространстве». Геймеры, которые играют в «Осаду Небес» на Эльдерторне, могут просто воспользоваться сервисной программой перекодировки, и все накопленное ими оружие и одежда будут ждать их в версиях игровых континентов в «Реальном Пространстве».

Нейровзрыв, однако, стал исключением. Не существует версии геном-движка Нейровзрыв в «Реальном Пространстве» – Blue Gamma прекратила существование еще до появления этой новой платформы, то есть дигитант с геномом Нейровзрыва никоим образом не может попасть в среду «Реального Пространства». Дигитанты Оригами и Фаберже воспринимают перемещение в «Реальное Пространство» как рост числа возможностей, но для Джакса и остальных дигитантов Нейровзрыва заявление Daesan по сути означает конец света.

Ана собирается ложиться спать, когда раздается грохот. Она встает и идет в гостиную, чтобы посмотреть, в чем дело.

Джакс, в робо-теле, осматривает свое запястье. Одна из плиток настенного дисплея рядом с ним покрыта сетью трещин. Он видит входящую Ану и говорит:

– Прости.

– Что ты делал? – спрашивает она.

– Мне очень жаль.

– Скажи мне, что ты делал.

Джакс с неохотой произносит:

– Делал кувырок.

– И твое запястье подогнулось, и ты врезался в стену. Ана осматривает запястье робо-тела. Как она и думала, его придется заменить.

– Я установила правила не потому, что не хотела, чтобы ты развлекался. Но ты видишь, что случается, когда ты пробуешь танцевать в робо-теле.

– Я знаю, ты говорила. Я танцевал чуть-чуть, и тело было о’кей. Попробовал чуть активнее, и тело все еще было о’кей.

– А потом еще чуть-чуть активнее, и теперь нам нужно покупать новое запястье и новую панель для экрана.

Она на секунду задумывается, как скоро ей удастся заменить все это, если она хочет, чтобы Кайл – который сейчас в командировке – ничего не узнал. Несколько месяцев назад Джакс повредил любимую скульптуру Кайла, и было бы лучше, если бы ничто не напомнило ему об этом инциденте.

– Мне очень очень-очень жаль, – говорит Джакс.

– О’кей, теперь марш на «ООПП Земля». – Ана делает жест в сторону зарядной платформы.

– Я признаю, это была ошибка…

– Марш.

Джакс, понурившись, идет к платформе. Но прежде чем ступить на нее, он тихо произносит:

– Это не «ООПП Земля».

И дисплей на шлеме робо-тела гаснет.

Джакс недоволен частной версией «ООПП Земля», которую создала группа пользователей Нейровзрыва, продублировав многие континенты оригинала. В одном плане такая версия гораздо лучше, чем приватный остров, который был создан как убежище от хакеров ФСИ, но сейчас, когда мощности обработки данных резко подешевели, они могут поддерживать работу нескольких дюжин континентов. В другом отношении этот вариант намного хуже, потому что созданные континенты практически лишены обитателей.

Проблема не только в том, что все люди перебрались в «Реальное Пространство». Дигитанты Оригами и Фаберже теперь тоже обитают там, и Ана не может винить их владельцев; она бы сделала то же самое, будь у нее такая возможность. Еще печальнее то, что исчезло и большинство дигитантов Нейровзрыва, включая многих друзей Джакса. После закрытия «ООПП Земля» некоторые члены пользовательской группы вышли из игры; другие заняли выжидательную позицию, но вскоре приуныли, увидев, насколько убогой оказалась приватная версия «ООПП Земля», и предпочли выключить своих дигитантов, нежели воспитывать их в городе-призраке. Более всего приватная «ООПП Земля» напоминала именно это: город-призрак размером с планету. Там есть огромные пространства с тщательной проработкой деталей, по которым можно бродить часами, но там не с кем поговорить, не считая наставников, которые приходят вести уроки. Там есть данжи[36], но нет квестов[37], есть торговые центры, в которых никто ничем не торгует, есть стадионы без спортивных событий – дигитальный эквивалент постапокалиптического ландшафта.

Люди – друзья Джакса из сообщества тетрабрейка – входят на приватную «ООПП Земля» лишь для того, чтобы навестить Джакса, но такие визиты становятся все более редкими; все события, связанные с тетрабрейком, происходят сейчас в «Реальном Пространстве». Джакс может отправлять и получать записи хореографических разработок, но деятельность сообщества – это живые встречи с импровизированной хореографией, а в них он участвовать не может. Джакс потерял большую часть своей социальной жизни в виртуальном мире и не может обрести ее в мире реальном: его робо-тело проходит по категории беспилотных транспортных средств; ему запрещено появляться в публичных местах, за исключением случаев, когда его сопровождают Ана или Кайл. Запертый в стенах их квартиры, он скучает и становится беспокойным и непредсказуемым.

Ана неделями пытается убедить Джакса сесть за ее компьютер в робо-теле и таким образом войти в систему «Реального Пространства» – но в последнее время он отказывается это делать. Конечно, есть сложности с пользовательским интерфейсом – его неопытность в работе с компьютером, которая усугубляется тем, что камера осуществляет субоптимальное[38]отслеживание жестов, производимых телом робота, – но Ана считает, что они смогли бы эти трудности преодолеть. Главная проблема состоит в том, что Джакс не хочет удаленным образом контролировать аватар, он хочет быть этим аватаром.

Для него клавиатура и экран – жалкий эрзац его пребывания там, столь же суррогатный и неинтересный, как видеоигра с тематикой джунглей для шимпанзе, привезенного из Конго.

Все остальные дигитанты Нейровзрыва испытывают подобные фрустрации, и становится понятным, что приватная «ООПП Земля» – лишь временное решение проблемы. Необходимо найти способ активизации дигитантов в «Реальном Пространстве», где они могли бы свободно передвигаться и взаимодействовать с объектами и обитателями «РП». Иными словами, решение заключается в переносе движка Нейровзрыва и трансформации его кода, с тем чтобы он мог работать на платформе «Реального Пространства». Ана убедила бывших владельцев Blue Gamma выложить исходный код Нейровзрыва в свободный доступ, но для адаптации кода нужны опытные разработчики. Пользовательская группа разместила объявления на форумах открытых исходников, надеясь привлечь добровольцев.

Единственный плюс того, что «ООПП Земля» устарела, в том, что их дигитанты защищены от темных сторон социального мира. Компания под названием Edgeplayer[39]вышла на рынок с камерой пыток дигитантов на платформе «Реального Пространства»; чтобы избежать обвинений в незаконном копировании, они используют в качестве жертв только дигитантов, находящихся в открытом доступе. Пользовательская группа пришла к соглашению, что, когда им удастся перенести движок Нейровзрыва на платформу «РП», процедура перевода дигитантов будет включать в себя полный контроль права собственности – ни один дигитант Нейровзрыва не войдет в «Реальное Пространство» без сопровождения человека, взявшего на себя обязательство заботиться о своем подопечном.


Прошло два месяца. Дерек просматривает форум пользовательской группы, читая ответы на свой пост относительно положения с адаптацией Нейровзрыва. Увы, новости не слишком обнадеживающие. Попытки найти добровольных разработчиков для проекта особым успехом не увенчались. Пользовательская группа провела день открытых дверей на приватной «ООПП Земля», чтобы люди могли познакомиться с дигитантами, но желающих поучаствовать в мероприятии оказалось очень немного.

Проблема в том, что геномные движки – это древность. Разработчиков привлекают новые волнующие проекты, а на сегодняшний день это нейронные интерфейсы и наномедицинские программные пакеты. На сайтах открытых исходных кодов выложены десятки геномных движков, ожидающих программистов-добровольцев, и перспектива переноса двенадцатилетнего движка Нейровзрыва на новую платформу наименее интересна. Лишь горстка студентов внесла свой вклад в адаптацию Нейровзрыва, а учитывая, что они могут посвятить проекту очень малую толику своего времени, прежде, чем перекодировка для переноса будет завершена, устареет уже сама платформа «Реального Пространства».

Есть и альтернатива: нанять профессиональных разработчиков. Дерек говорил с некоторыми из них – с теми, кто имел опыт работы с геномными движками, – пытаясь выяснить, во что обойдется перенос Нейровзрыва. Суммы, которые были названы, звучали вполне разумно, учитывая сложность проекта, и для компании с сотнями тысяч потребителей имело бы смысл эти деньги заплатить. Но для пользовательской группы, съежившейся до двух десятков человек, цена была ошеломляющей.

Дерек читает свежие комментарии на форуме, а потом звонит Ане. Держать дигитантов в заключении на приватной «ООПП Земля», безусловно, тяжело, но для него в этом есть и положительный аспект: теперь у него появится повод беседовать с Аной каждый день: обсуждая ли ситуацию с переносом Нейровзрыва или пытаясь организовать какое-нибудь занятие для своих дигитантов. За последние несколько лет Марко и Поло отдалились от Джакса, по мере того как каждый из них преследовал собственные интересы, но сейчас для дигитантов Нейровзрыва нет иной компании, кроме друг друга, так что Дерек и Ана пытаются придумать какие-то занятия, в которых они могли бы участвовать вместе, как группа. Жены, которая жаловалась бы на его увлеченность, у Дерека нет, а бойфренд Аны Кайл, похоже, не возражает, так что Дерек волен звонить ей, не опасаясь нарваться на чьи бы то ни было обвинения. Проводить с Аной столько времени – удовольствие, смешанное с болью; может, для него было бы полезнее общаться с ней пореже, но он не хочет этого.

Лицо Аны появляется в окошке видеотелефона.

– Ты видела пост Стюарта? – спрашивает Дерек.

Стюарт обратил внимание группы на то, сколько нужно заплатить каждому участнику, если они разделят стоимость работ поровну на всех, и задал вопрос: сколько членов группы могут себе позволить такую сумму?

– Прочитала, только что, – говорит Ана. – Может быть, он думает, что помогает делу, по сути же, просто будоражит людей.

– Согласен, – кивает Дерек. – Но пока не появится подходящая альтернатива, расходы на одного человека – это то, о чем думают практически все. Ты уже встречалась с этим фандрайзером[40].

Ана собиралась переговорить с подругой одной своей подруги – женщиной, которая занималась фандрайзингом в пользу заказников для диких животных.

– Вообще-то я только что вернулась после ленча с ней.

– Великолепно! И что ты узнала?

– Плохая новость состоит в том, что она считает, что мы не можем претендовать на статус некоммерческой организации, потому что пытаемся собрать деньги для конкретной группы людей.

– Но ведь новым движком мог бы пользоваться каждый… – Он внезапно умолкает. В архивах по всему миру хранятся миллионы моментальных копий дигитантов Нейровзрыва. Но пользовательская группа не может заявить, что действует в их интересах; без людей, готовых воспитывать их, ни один из этих дигитантов не получит никакой пользы от версии движка Нейровзрыв для платформы «Реальное Пространство». Единственные дигитанты, которым пользователи, объединенные в группу, стараются помочь, – их собственные питомцы.

Пока он молчит, Ана кивает. Должно быть, она уже думала обо всем этом.

– О’кей, – говорит Дерек, – значит, мы не можем стать НКО[41]. И это плохая новость. А в чем хорошая?

– Она говорит, что мы все-таки можем просить о пожертвованиях, не прибегая к некоммерческой модели. Вот что нам нужно делать: рассказывать истории, которые вызовут симпатию к самим дигитантам. Таким же точно образом некоторые зоопарки собирают деньги на крупные расходы типа хирургических операций, которые необходимо сделать слонам.

Он с минуту размышляет над сказанным.

– Думаю, мы можем разместить в сети видео о дигитантах и попытаться сыграть на чувствах людей.

– Именно. И если мы сможем сформировать общественное мнение в достаточной степени, то люди, возможно, будут жертвовать и свои деньги, и свое время. Чем заметнее будут наши дигитанты, тем больше наши шансы на привлечение добровольцев из сообществ открытых исходников[42].

– Я начну просматривать мои видео с Марко и Поло, – говорит Дерек. – Там множество симпатичных моментов, снятых, когда они были еще юными. Насчет более свежих видео я не очень уверен. Или нам нужны душераздирающие кадры?

– Нам нужно обсудить, что сработает лучше, – говорит Ана. – Я отправлю сообщение на форум с этим вопросом.

Дерек внезапно вспоминает:

– Кстати говоря, вчера был звонок. Может статься, полезный. Хотя шансы не очень велики.

– И кто звонил?

– Ты помнишь ксенотериан?

– Дигитантов, которые должны были стать инопланетянами? Этот проект жив?

– В некоторой степени.

Дерек говорит, что с ним связался молодой человек по имени Феликс Рэдклифф – один из последних участников ксенотерианского проекта. Большинство энтузиастов-основателей сдались годы назад, измотанные трудностями изобретения и создания инопланетной культуры с нуля, но маленькая группа фанатов – скорее, маньяков – по-прежнему предана делу. Насколько понял Дерек, большинство из них не имеют постоянной работы, живут вместе с родителями и почти не выходят из своих спален, а настоящая их жизнь протекает на «ООПП Марс». Феликс единственный член группы, готовый идти на контакт с посторонними людьми.

– И после этого нас еще называют фанатиками, – говорит Ана. – Так зачем же он вышел с тобой на связь?

– Он слышал, что мы пытаемся перенести Нейровзрыв на новую платформу, и готов нам в этом помочь. Мое имя ему было знакомо, потому что я разрабатывал аватары для ксенотериан.

– Везет тебе, – говорит Ана, улыбаясь, а Дерек корчит гримасу. – Но почему его заботит, удастся нам перенести Нейровзрыв или нет? Я думала, что смысл существования «ООПП Марс» в том, чтобы ксенотериане оставались в изоляции.

– Изначально так оно и было, но теперь он решил, что они готовы встретиться с людьми. Он хочет провести эксперимент и организовать первый контакт. Если бы «ООПП Земля» существовала до сих пор, он отправил бы ксенотериан в экспедицию на главные континенты, но это уже невозможно. Так Феликс и оказался в одной лодке с нами; он хочет, чтобы перенос Нейровзрыва состоялся, чтобы его дигитанты могли войти в «Реальное Пространство».

– Что ж… Я могу это понять. Ты говоришь, что он мог бы помочь с финансированием?

– Он пытается привлечь внимание антропологов и экзобиологов. Феликс считает, что их интерес к изучению ксенотериан так велик, что они оплатят перенос Нейровзрыва.

На лице Аны отражается сомнение.

– Они действительно готовы заплатить такие деньги?

– Вряд ли, – говорит Дерек. – Ведь на самом деле ксенотериане вовсе не инопланетные существа. Я думаю, Феликсу стоило бы связаться с производителями игр, которым нужны инопланетяне для заселения созданных ими миров, но это решать ему самому. По-моему, если он не будет трясти людей, с которыми мы уже пребываем в контакте, то нам он не повредит, и, напротив, есть шанс, что сможет помочь.

– Но если он так несобран, как же он собирается убедить антропологов?

– У него есть видео ксенотериан, которое он продемонстрирует, чтобы подогреть их аппетит. Он и мне дал просмотреть небольшой фрагмент.

– И?

Подняв руки, он пожимает плечами.

– Из того, что я увидел, это мог быть рой роботов-садовников.

Ана смеется.

– Может быть, это к лучшему. Чем в большей степени они будут «иными», тем больший интерес вызовут.

Дерек тоже смеется, осознав иронию ситуации: после всей работы, которую он проделал в Blue Gamma, делая дигитантов максимально симпатичными, может оказаться, что именно «чужие», «иные» окажутся теми, кто вызовет наибольший интерес…


Проходят еще два месяца. Попытки пользовательской группы собрать средства не увенчались особым успехом; склонные к пожертвованиям люди и организации устали от призывов спасти исчезающие виды животных, а об искусственных существах и говорить не приходится; кроме того, дигитанты по фотогеничности далеко уступают дельфинам. Приток пожертвований в лучшем случае был тоненькой струйкой.

Стресс вынужденного заключения на приватной «ООПП Земля» тяжело отразился на дигитантах; владельцы пытаются проводить с ними больше времени, чтобы не давать им скучать, но это не может заменить населенный и оживленный виртуальный мир. Ана пытается оградить Джакса от проблем, связанных с переносом Нейровзрыва, но он в курсе всего происходящего. Однажды, придя с работы, она входит в систему и видит, что Джакс явно возбужден.

– Хочу спросить тебя о переносе, – без всяких прелюдий говорит он.

– И что с переносом?

– Раньше думал, это еще одна модернизация, как уже бывало. Теперь думаю, это гораздо больше. Вроде загрузки на другую платформу, только загружать должны не людей, а дигитантов, верно?

– Думаю, да.

– Ты уже смотрела видео с мышкой?

Ана знает видео, о котором говорит Джакс: недавно выпущенное исследовательской группой загрузки, оно демонстрирует мгновенную заморозку белой лабораторной мыши, с последующим ее испарением, по микрометру, тело становится вьющимся дымком в сканирующем потоке электронов, после чего оно инстанцируется на тестовой площадке, где оттаивает и оживает. У мыши сразу же начинаются судороги, и она конвульсирует пару минут, прежде чем наступает смерть. Пока что это рекорд самого длительного выживания для транспортированного таким образом млекопитающего.

– С тобой ничего подобного не произойдет, – уверяет она Джакса.

– Ты хочешь сказать, что я не буду помнить, если это произойдет, – говорит он. – Я буду помнить, если перенос окажется успешным.

– Никто не будет активизировать тебя или кого-то другого на непроверенном движке. Когда Нейровзрыв перенесут на новую платформу, мы прогоним ряд тестовых программ и устраним все глюки, прежде чем запускать хотя бы одного дигитанта. Тестовые программы ничего не почувствуют.

– А прежде чем пересылать мышь, они делали прогон тестовых программ?

Джакс мастер задавать жесткие вопросы.

– Мыши и были тестовыми программами, – признается Ана. – Но это потому, что никто не располагает исходным кодом для органического мозга, а потому невозможно написать тестовые программы, которые были бы проще, чем реальная мышь. Однако для Нейровзрыва исходный код у нас есть, так что подобных проблем не будет.

– Но у вас нет денег, чтобы осуществить перенос.

– Пока нет, но мы их достанем.

Ана надеется, что сказала это уверенно, вопреки тому, что сама она думала на этот счет.

– Как я помогать? Как я заработать деньги?

– Спасибо, Джакс, но сейчас ты никак не можешь зарабатывать деньги, – говорит она. – Сейчас твоя работа в том, чтобы учиться и преуспевать на занятиях.

– Да, – это знаю: сейчас учись, потом все остальное. А если я сейчас возьму кредит, а расплачусь позже, когда заработаю деньги?

– Предоставь мне самой об этом беспокоиться.

Джакс мрачнеет.

– О’кей.

По сути, то, что предлагает Джакс, практически совпадает с тем, что пытается в последнее время делать пользовательская группа в поисках корпоративных инвесторов. Эта возможность появилась благодаря успеху компании VirlFriday в продаже дигитантов, выполняющих функции личных секретарей. Несколько лет напряженного труда – и Тэлботу все-таки удалось инстанцировать Андро, который работал бы на любого человека; VirlFriday уже продала сотни тысяч копий, продемонстрировав, что дигитанты могут стать прибыльными, и теперь другие компании пытаются повторить успех Тэлбота.

Polytope, одна из таких компаний, объявила о своих планах начать колоссальную программу выращивания дигитантов, с тем чтобы создать Андро нового поколения. Пользовательская группа связалась с Polytope и предложила им долю в будущем дигитантов Нейровзрыва: в обмен на оплату расходов по переносу движка Нейровзрыва Polytope имела бы процент от всех доходов, получаемых от деятельности дигитантов, без ограничения срока. Члены группы были исполнены надежд, как никогда прежде, однако компания ответила отказом: единственными дигитантами, которые интересовали Polytope, были дигитанты Софонс, чья маниакальная сконцентрированность на конкретной задаче являлась обязательным условием, если целью была замена традиционного ПО искусственным интеллектом.

Некоторое время пользовательская группа обсуждала возможность заплатить за перенос движка на новую платформу из собственных средств, но это было абсолютно нереально. В результате некоторые члены группы начали подумывать о том, что прежде даже не считали возможным обсуждать.


От: Стюарта Гаста

Мне очень не хотелось бы поднимать этот вопрос, но ведь кто-то же должен. Что, если мы отключим дигитантов на год или около того, до тех пор пока не соберем деньги на перенос?


От: Дерека Брукса

Вы знаете, что происходит, когда кто-либо временно выключает дигитантов. «Временно» превращается в «на неопределенное время» и потом в «постоянно».


От: Аны Альварадо

Согласна абсолютно. Слишком легко застрять в режиме «бесконечной отсрочки». Вы когда-нибудь слышали, чтобы кто-то активизировал дигитанта, которого он до того отключал на срок более чем полгода? Я о таком не слышала.


От: Стюарта Гаста

Но ведь мы не обычные владельцы. Они отключали своих дигитантов, потому что те им просто надоели. Нам наших дигитантов будет недоставать каждый день их временной неактивности; и это будет нашим стимулом для более активного сбора средств.


От: Аны Альварадо

Если вы считаете, что отключение Заффа усилит вашу мотивацию, что ж. Меня стимулирует желание видеть Джакса активным.


Когда Ана размещает этот свой ответ на форуме, она уверена в каждом слове написанного, но обсуждение этого вопроса становится гораздо напряженнее несколько дней спустя, когда Джакс сам поднимает ту же тему. Ана и Джакс находятся на приватной «ООПП Земля», где она показывает ему новый игровой континент. Это классический образец, который Ана полюбила годы назад. Не так давно его код сделали общедоступным, и пользовательская группа инстанцировала копию континента для своих дигитантов. Ана пытается заразить Джакса своим энтузиазмом, рассказывая о том, что отличает его от других игровых континентов, которые дигитантам уже надоели, но Джакс воспринимает континент реалистично: как еще одну попытку чем-то занять его, пока они ждут переноса Нейровзрыва.

Когда они бредут по пустынной площади средневекового города, Джакс говорит:

– Иногда мне хочется, чтобы меня отключили, чтобы не ждать больше. И включили тогда, когда я смогу войти в «Реальное Пространство», и я не буду знать, сколько времени прошло.

Это его заявление застает Ану врасплох. Ни один из дигитантов не имеет доступа к форумам пользовательской группы, то есть Джакс сам дошел до этого.

– Ты действительно этого хочешь? – спрашивает она.

– Вообще-то нет. Хочу не спать, хочу знать, что происходит. Но иногда я расстроен. – И потом он спрашивает: – Ты иногда не жалеешь, что тебе приходится заботиться обо мне?

Она ждет, пока Джакс посмотрит ей в глаза, прежде чем ответить.

– Моя жизнь была бы проще, если бы мне не нужно было о тебе заботиться, но она не была бы такой счастливой. Я люблю тебя, Джакс.

– Я тоже тебя люблю.


По дороге с работы Дерек получает месседж от Аны: она сообщает, что с ней связались люди из Polytope. Ана просит его позвонить, как только он будет дома.

– Что случилось? – спрашивает Дерек.

На лице Аны смущение.

– Это был очень странный звонок.

– В каком смысле «странный»?

– Они предлагают мне работу.

– Серьезно? Какую же?

– Тренировать их дигитантов Софонс. Учитывая мой прошлый опыт, они хотят сделать меня руководителем группы. Отличная зарплата, гарантия занятости на три года и бонус при подписании договора – честно говоря, просто сказочный. Однако здесь есть одно «но».

– Ну? Не томи, рассказывай.

– Все их тренеры обязаны носить InstantRapport[43]

Дерек округляет глаза.

– Ты шутишь, – говорит он. InstantRapport – один из «умных» трансдермалов, пластырь, который вводит в организм дозу окситоцин-опиодного коктейля, как только носитель оказывается в присутствии какого-то конкретного человека. Им пользуются, чтобы укреплять пошатнувшиеся браки, сглаживать проблемы между детьми и родителями. В последнее время его продают без рецепта. – И на кой черт этот пластырь?

– Они считают, что симпатия и привязанность даст лучшие результаты, а единственный способ пробудить в тренерах симпатию к дигитантам Софонс – фармакологическое воздействие.

– О, ясно. Способ повысить производительность труда.

Он знает многих людей, которые принимают ноотропы или прибегают к транскраниальной магнитной стимуляции, чтобы повысить собственную работоспособность, но до сих пор ни один работодатель не требовал ничего подобного от своих работников. Дерек недоуменно качает головой, не в силах поверить тому, что услышал.

– Если их дигитантов так трудно полюбить, они могли бы сделать из этого выводы и переключиться на дигитантов Нейровзрыва.

– Я сказала им нечто в этом роде, но их это не заинтересовало. Однако у меня есть идея. – Ана, заговорщицки подмигивая, наклоняется вперед. – Мне, возможно, удастся заставить их изменить точку зрения, когда я приступлю к работе.

– Каким же образом?

– У меня будет возможность регулярно показывать Джакса менеджменту Polytope. Я могла бы заходить на нашу приватную «ООПП Земля» с работы и даже привести его с собой в робо-теле. Это же лучший способ продемонстрировать, насколько многогранен движок Нейровзрыва! И когда они поймут это, то оплатят его перенос в «Реальное Пространство».

Дерек обдумывает услышанное.

– Предположим, они запретят тебе возиться с Джаксом в рабочее время…

– Доверься мне. Я ведь не собираюсь брать их нахрапом, я буду делать это тонко.

– Что ж, может и сработать, – говорит он с сомнением в голосе. – Но они заставят тебя носить пластырь InstantRapport. В таком случае стоит ли игра свеч?

Ана смущенно пожимает плечами:

– Не знаю. Конечно, я предпочла бы обойтись без пластыря. Но иногда приходится рисковать. Как-то подтолкнуть ситуацию.

Он не знает, что на это ответить.

– А что Кайл думает об этом?

Она вздыхает.

– Он категорически против. Ему не нравится то, что мне придется носить InstantRapport, и он абсолютно не верит, что наши шансы на успех достаточно серьезны, чтобы оправдать такой шаг. – Помолчав, Ана добавляет: – Но он не испытывает таких чувств к дигитантам, как ты или я, поэтому его реакция неудивительна. Он считает, что компенсация совершенно неадекватна.

Ана явно ожидает поддержки от Дерека, и на словах он поддерживает ее. Однако он полон противоречивых мыслей. У него есть сомнения насчет ее предложения, но он не хочет говорить об этом вслух.

Ему неприятно, что его посещают такие мысли, но каждый раз, когда Ана упоминает о своих проблемах с Кайлом, Дерек представляет, как Ана и Кайл расстаются. Он не раз говорил себе, что никогда не сделает ничего, чтобы разлучить их, но, если Кайл не разделяет преданность Аны дигитантам, Дерек не считает нужным скрывать, что он, Дерек, эту преданность разделяет. Если это показывает Ане, что он более подходящий партнер для нее, чем Кайл, его вины здесь нет.

Иной вопрос: действительно ли он считает, что Ане стоит принять предложение Polytope. Он в этом не уверен и, пока не уверится на сто процентов, будет поддерживать ее.

Выключив связь, Дерек входит в пространство приватной «ООПП Земля», чтобы провести какое-то время с Марко и Поло. Сейчас они играют в ракетбол с нулевой гравитацией, но, завидев Дерека, покидают корт и идут навстречу ему.

– Сегодня были милые посетители, – говорит Марко.

– Серьезно? И вы знаете кто?

– Кто-то по имени Дженнифер и кто-то по имени Роланд.

Дерек проверяет журнал посетителей и обеспокоен увиденным: Дженнифер Чейз и Роланд Майклз – сотрудники компании Binary Desire[44], производителя секс-кукол, как физических, так и виртуальных.

Пользовательская группа не впервые сталкивается с интересом людей, которые хотели бы использовать дигитантов для занятий сексом. Большая часть секс-кукол управляется программами традиционного типа, включающими в себя различные сценарии, но всегда находились люди, которых привлекали в этом плане дигитанты. В этом случае типичной процедурой было копирование дигитанта, выложенного в общий доступ, а затем изменение конфигурации его таблицы поощрений, с тем чтобы он получал удовольствие от всего, что возбуждает его владельца. Критики подобных практик считают их эквивалентом обучения собаки слизывать арахисовое масло с гениталий ее владельца, и это достаточно точное сравнение – как в плане интеллекта дигитантов, так и в плане изощренности дрессировки. Конечно, дигитантов со сформировавшимися личностями, таких как Марко или Поло, доступных для трансформации в секс-партнера, просто нет, и пользовательская группа время от времени получает запросы от производителей секс-кукол, заинтересованных в покупке копий дигитантов. Все члены группы согласились с тем, что такие запросы должны игнорироваться.

Однако, судя по записи в журнале, Чейз и Майклз пришли в сопровождении Феликса Рэдклиффа.

Дерек отправляет Марко и Поло играть в ракетбол и звонит Феликсу.

– О чем, черт дери, ты думал? Привести сюда Binary Desire?

– Они не пытались заниматься сексом с дигитантами.

– Это я вижу.

Дерек просматривает в отдельном окошке запись визита на ускоренном воспроизведении.

– Они с ними беседовали.

Разговор с Феликсом иной раз бывал похож на разговор с инопланетянином.

– У нас была договоренность насчет изготовителей секс-кукол. Ты об этом помнишь?

– Эти люди не похожи на других представителей их профессии. Мне нравится, как они мыслят.

Дерек боится даже спросить, что это значит.

– Если они тебе нравятся, отведи их на «ООПП Марс» и покажи своих ксенотериан.

– Уже показывал, – говорит Феликс.

– И?

– Они их не заинтересовали.

«Конечно, не заинтересовали», – думает Дерек. Спрос на секс с трехногими существами, говорящими только на языке Ложбан, будет микроскопическим. Но он видит, что Феликс честен с ним, что его не беспокоит проституирование ксенотериан, если это поможет финансировать его эксперимент с первым контактом. Феликса можно назвать эксцентриком, но он не лицемер.

– С этим надо кончать, – говорит Дерек. – Нам придется закрыть тебе доступ на «ООПП Земля».

– Вам стоит поговорить с этими людьми.

– Нет, не стоит.

– Они заплатят за то, чтобы их выслушали. Они пришлют сообщение со всеми деталями.

Дерек едва сдерживает смех. Менеджеры Binary Desire, должно быть, находятся в отчаянном положении, если готовы платить за то, чтобы их бизнес-предложение выслушали.

– Прислать сообщение – пожалуйста. Но я вношу этих людей в черный список, и я не желаю, чтобы ты приводил кого бы то ни было из производителей секс-кукол. Это ясно?

– Ясно, – говорит Феликс и отключает связь.

Дерек качает головой. Раньше он даже не подумал бы о том, чтобы выслушивать подобные бизнес-предложения, потому что не хотел, чтобы создалось впечатление, что он готов выставлять Марко и Поло на панель.

Но сейчас для пользовательской группы важен каждый доллар, который она могла бы получить. Если то, что они выслушают презентацию одной компании, подвигнет другие компании платить за такую же возможность, тогда игра может стоить свеч. Он запускает видео встречи визитеров с дигитантами с самого начала и просматривает его на нормальной скорости.


Пользовательская группа собралась на видеоконференции, чтобы ознакомиться с презентацией Binary Desire; компания внесла деньги на условный депозит, чтобы они были выплачены группе после встречи. Сидя в центре своего опоясывающего панорамного экрана, Ана осматривается; видеоканалы каждого участника интегрированы таким образом, что пользовательская группа словно собралась в виртуальной аудитории, где каждый сидит в маленькой приватной ложе. Дерек покоится в ложе слева от нее, а Феликс – слева от Дерека. На сцене за кафедрой стоит представитель Binary Дженнифер Чейз. На экране это красавица блондинка, со вкусом одетая, и, поскольку обе стороны договорились использовать реальное видео, Ана понимает, что именно так Чейз выглядит в жизни. Ей интересно, отправляет ли Binary Desire Дженнифер Чейз на все переговоры; похоже, эта женщина умеет добиваться того, о чем просит.

Феликс встает со своего кресла и начинает что-то говорить, но тут же спохватывается: он использует Ложбан.

– Вам понравится то, что она скажет, – говорит он.

– Спасибо, Феликс, теперь позволь мне начать, – говорит Чейз.

Феликс садится, и Чейз обращается к группе:

– Спасибо всем за то, что согласились встретиться со мной. Обычно на встречах с потенциальными партнерами по бизнесу я рассказываю, как Binary Desire может помочь им завоевать больший сегмент рынка, чем это сделали бы они сами, но с вами я этого делать не буду. Моя цель – убедить вас, что отношение к вашим дигитантам будет внимательным и уважительным. Нам не нужны домашние любимцы, которых мы превращали бы в сексуальные объекты простой настройкой условных рефлексов на определенные стимулы. Нам нужны существа, секс с которыми будет проистекать на более высоком, более личностном уровне.

Стюарт перебивает ее:

– Как вы собираетесь этого добиться, ведь наши дигитанты абсолютно асексуальны?

Чейз реагирует мгновенно:

– Потребуется минимум два года тренинга.

Ана удивлена.

– Это серьезные расходы, – говорит она. – Я думала, обычно дигитантов для секса тренируют в течение пары недель.

– Да, но это дигитанты Софонс, и как партнеры для секса они не станут лучше независимо от того, пройдет ли два года или две недели. Не знаю, видели ли вы результаты, но, если вам интересно, я могу подсказать, где вы можете найти целый гарем дигитантов Драйта – в аватарах Мэрилин Монро, блеющих хором: «Хочу сосать член». Малосимпатичное зрелище.

Ана не может удержаться от смеха, смеются и другие присутствующие.

– Звучит не очень привлекательно.

– Так вот, Binary Desire нужно совсем не это. Любой может взять дигитанта, выложенного в общий доступ, и изменить конфигурацию его таблицы поощрений. Мы хотим предложить покупателям секс-партнеров, каждый из которых был бы личностью, и мы готовы приложить все необходимые усилия, чтобы этого добиться.

– В чем суть вашего тренинга? – спрашивает Хелен Костас, сидящая за сценой.

– Во-первых, знакомство с сексом и его исследование. Мы дадим дигитантам анатомически точные аватары, чтобы они привыкли к тому, что у них есть эрогенные зоны. Мы будем поощрять дигитантов к сексуальным экспериментам друг с другом, чтобы у них, как у сексуальных существ, появилась некоторая практика и они могли выбрать наиболее подходящий для себя пол. Поскольку большая часть этой фазы тренинга будет проходить среди самих дигитантов, возможно, в какие-то периоды они будут существовать в более активном режиме, нежели в режиме реального времени. Когда они приобретут надлежащий опыт, мы начнем сводить их с подходящими партнерами-людьми.

– Вы уверены, что у них возникнет эмоциональная связь с конкретным человеком? – спрашивает Дерек.

– Наши разработчики изучали дигитантов в приютах; для наших целей они слишком молоды, но у них развилась эмоциональная привязанность к окружающим; детальный анализ показал, что разработчики, вероятно, смогут вызвать подобную же привязанность у взрослых дигитантов. По мере знакомства дигитанта с человеком мы будем углублять эмоциональную составляющую их взаимодействия, как сексуального, так и не сексуального, и это взаимодействие постепенно пробудит любовь в дигитанте.

– Что-то вроде InstantRapport в варианте Нейровзрыва, – говорит Ана.

– Что-то вроде, – кивает Чейз, – но более эффективное и конкретное, поскольку речь идет об индивидуальной подстройке. Для дигитанта это будет неотличимо от спонтанной влюбленности.

– Похоже, что такой индивидуальной подстройки вам удастся добиться с первой попытки, – говорит Ана.

– Конечно же, нет, – возражает Чейз. – Мы считаем, что дигитанту понадобятся месяцы на то, чтобы влюбиться, в течение этого периода мы будем работать с клиентом, делая откаты дигитанта к чекпойнтам и пробуя различные уточняющие настройки до тех пор, пока не установится отчетливая эмоциональная связь. Это будет как программа воспитания дигитантов, которой вы занимались в Blue Gamma, только мы будем адаптировать их к индивидуальным клиентам.

Ана уже хотела сказать, что это совершенно разные вещи, но передумала. Ее задача выслушать предложение этой женщины, а не опровергать ее.

– Я понимаю, о чем вы, – говорит она.

– Даже если вы сумеете добиться того, чтобы они влюбились, – замечает Дерек, – ни один из наших дигитантов не будет слишком убедителен в роли Мэрилин Монро.

– Разумеется, но мы и не ставили перед собой такую цель. Аватары, которые мы им предоставим, будут человекоподобными, а не человеческими. Дело в том, что мы не пытаемся воспроизводить секс с партнером-человеком, а собираемся предоставлять партнеров не-людей, которые будут очаровательны, чувственны и будут относиться к сексу с ненаигранным энтузиазмом. В Binary Desire убеждены, что это новые рубежи секса.

– Новые рубежи секса? – восклицает Стюарт. – Вы имеете в виду популяризацию странного эксцентричного секса до тех пор, пока он не станет мейнстримом?

– Можно сказать и так, – говорит Чейз. – Но можно взглянуть на это и под другим углом: наши понятия о том, что следует считать нормальным здоровым сексом, со временем всегда становились шире. Когда-то полагали, что гомосексуализм, БДСМ[45]и полиамория[46]– симптомы психологических проблем, но во всех этих видах сексуальной активности нет ничего, что было бы несовместимо с любовью. Проблема состояла в том, что чьи-то желания подвергались осуждению обществом. Мы убеждены, что со временем секс с дигитантами также будет восприниматься как правомерное выражении сексуальности. Но для этого нужны открытость и честность, а не игра в «очеловечивание» дигитантов.

На экране появляется иконка, показывающая, что Чейз отправила группе какой-то документ.

– Я посылаю вам копию контракта, который мы предлагаем вам, – говорит она, – но прежде позвольте мне изложить его краткое резюме. Binary Desire покроет расходы, связанные с переносом Нейровзрыва на платформу «Реального Пространства», в обмен на неисключительные права на ваших дигитантов. Вы сохраняете право производить и продавать копии ваших дигитантов при условии, что эти копии не будут конкурировать с нашими. Если ваши дигитанты будут продаваться хорошо, мы будем выплачивать вам роялти. И еще: вашим дигитантам понравится то, чем они будут заниматься.

– Хорошо, спасибо, – говорит Ана. – Мы изучим контракт и свяжемся с вами. На сегодня это все?

Чейз улыбается:

– Не совсем. Прежде чем деньги на депозите станут доступны для вашей группы, я хотела бы коснуться всего, что вас может обеспокоить. Поверьте, вопросы меня не обидят. Вас настораживает сексуальный аспект?

Ана колеблется, затем произносит:

– Нет. Принуждение.

– Никакого принуждения не будет. Процесс эмоционального сближения гарантирует, что дигитантам это будет нравиться не меньше, чем их владельцам.

– Но вы не даете им выбора в том, что должно им нравиться.

– А разве с людьми дело обстоит иначе? Когда я была маленькой девочкой, сама мысль о том, чтобы поцеловать мальчика, была для меня неприятной, и, если бы это зависело только от меня, оно так бы и осталось. – Чейз улыбается, чуточку кокетливо, словно намекая на то, как ей нравится целоваться теперь. – Мы становимся сексуальными существами, хотим мы того или нет. Трансформация, которой Binary Desire подвергнет дигитантов, ничем не отличается от той, которая происходила с каждым из нас. Более того, дигитантам во многом будет легче. Некоторые люди обременены сексуальными наклонностями, которые делают их жизнь невыносимой. С дигитантами этого не произойдет. У каждого дигитанта будет идеально совместимый секс-партнер. Это не принуждение, это абсолютная самореализация в сексе.

– Но ведь это не по-настоящему, – произносит Ана и сразу жалеет о том, что сказала.

Чейз явно ждала, когда же откроется именно эта дверца.

– Как это не по-настоящему? – спрашивает она. – Ваши чувства к вашим дигитантам реальны, их чувства к вам реальны. Если между вами и вашим дигитантом может быть несексуальная эмоциональная связь, так почему сексуальная связь между человеком и дигитантом будет менее реальной?

Ана на мгновение теряется, но в разговор вступает Дерек.

– Мы можем философствовать без конца, – говорит он. – Суть же в том, что мы потратили годы на воспитание наших дигитантов не для того, чтобы они стали секс-игрушками.

– Я понимаю это, – говорит Чейз. – Но заключение нашей сделки не предотвратит копии ваших дигитантов от занятий любыми другими вещами. Ведь сейчас ваши дигитанты, бесспорно поразительные существа, не имеют рабочих навыков, которые были бы востребованы на рынке, и вы не можете сказать, когда они такие навыки приобретут. И как же вы предполагаете собрать деньги, которые вам нужны?

«Сколько женщин задавали себе тот же вопрос», – думает Ана.

– Значит, древнейшая профессия.

– Можно смотреть на все и под таким углом, но позвольте обратить ваше внимание на то, что дигитанты не будут подвергаться никакому принуждению, в том числе и экономическому. Если бы мы хотели продавать поддельную сексуальную страсть, воспользовались бы более дешевыми способами это сделать. Весь смысл данного проекта в том, чтобы создать альтернативу поддельной сексуальной страсти. Мы считаем, что секс лучше тогда, когда он дает наслаждение обеим сторонам, лучше как личный эмоциональный опыт, лучше для общества в целом.

– Звучит очень благородно. А что насчет людей, которых возбуждают сексуальные пытки?

– Мы не допускаем никаких сексуальных актов без взаимного согласия сторон, и это включает в себя секс с дигитантами. Контракт, который я разослала вам, гарантирует, что Binary Desire сохранит предохранители боли, которые изначально были установлены в Blue Gamma, усилив их самым современным контролем доступа. Как я уже сказала, секс лучше тогда, когда он дает наслаждение обеим сторонам. Мы абсолютно привержены этой позиции.

– Ну что, нравится? – говорит Феликс, обращаясь к группе. – Они предвидели все варианты.

Кое-кто из присутствующих гневно смотрит на него, и даже Чейз всем своим видом демонстрирует, что она предпочла бы обойтись без помощи Феликса.

– Я знаю, что вы надеялись не на это, когда начали поиск инвесторов, – говорит Чейз. – Но если вы сумеете отвлечься от вашего первого впечатления, я думаю, согласитесь, что наше предложение выгодно для всех нас.

– Мы всё обдумаем и дадим ответ, – говорит Дерек.

– Спасибо за то, что согласились ознакомиться с моей презентацией, – говорит Чейз. На экране появляется окошко, показывающее, что деньги с закрытого депозита доступны для группы. – И последнее, что хотелось бы сказать. Если с вами свяжется другая компания, внимательно читайте все, написанное мелким шрифтом. Типа клаузулы, которую хотели включить в договор наши юристы, которая давала бы им право перепродавать ваших дигитантов другим компаниям – с выключенными предохранителями боли. Думаю, вы понимаете, что это значит?

Ана кивает: это значит, что дигитанты могли бы быть перепроданы компании типа Edgeplayer для их использования в камере пыток.

– Мы понимаем.

– Binary Desire отвергла эту рекомендацию наших юристов. Контракт гарантирует, что дигитанты не будут использоваться ни для чего, кроме секса по обоюдному согласию. Посмотрим, дадут ли вам другие компании такую же гарантию.

– Спасибо, – говорит Ана. – Будем на связи.


Ана шла на встречу с представителем Binary Desire, настроившись на то, что это лишь для проформы, для того, чтобы получить кое-какие деньги за знакомство с презентацией. Теперь, после встречи с Чейз, она осознает, что постоянно думает об этом.

Миром виртуального секса она не интересовалась со студенческих лет, с тех пор как ее бойфренду нужно было провести семестр за границей. Прежде чем он уехал, они вместе купили периферийное оборудование: неброские аксессуары с твердой оболочкой и интересной начинкой из силикона, а затем запечатали каждое приспособление серийными номерами друг друга – виртуальная гарантия верности для виртуальных гениталий. Первые несколько сеансов были неожиданно забавны, но очень скоро эффект новизны сошел на нет, а изъяны технологии стали слишком очевидны. Секс без поцелуев был, увы, неполноценен, ей не хватало его лица в дюйме от ее губ, не хватало тяжести его тела, терпкого запаха его пота; возможность видеть друг друга на экране монитора не могла заменить всего этого, как близко ни располагалась бы камера. Ее кожа тосковала по прикосновению его кожи, и никакое периферийное устройство не могло стать заменой этому. К концу семестра ей казалось, что она вот-вот разорвется на части. С тех пор технология, безусловно, прогрессировала, но все равно осталась суррогатной заменой настоящей интимности.

Ана вспоминает новизну ощущений, когда она впервые увидела Джакса в физическом теле. Если бы дигитант находился в теле куклы, была бы мысль о сексе с ним более привлекательной? Нет. Ее лицо было прямо напротив лица Джакса, она протирала его линзы и искала царапины на робо-теле, но эта близость ни в чем не напоминала близость к человеку; у дигитанта нет чувства того, что кто-то вторгся в его личное пространство, у него отсутствует даже то доверие, которое демонстрирует собака, позволяющая вам почесывать ей живот. В Blue Gamma они изначально решили не оснащать дигитантов настороженностью в плане физической самозащиты – для их продукта это не имело смысла, – но какая же может быть интимность без необходимости преодолевать эти барьеры? Она не сомневается, что дигитанта можно снабдить реакцией возбуждения, близкой к человеческой, когда включаются зеркальные нейроны обоих партнеров. Но сможет ли Binary Desire дать дигитантам чувство уязвимости, которое возникает при обнаженности и которое сообщается другому, когда ты готова обнажиться в его присутствии?

Но, может быть, все это не важно. Ана вновь проигрывает запись видеоконференции, слушает Чейз, говорящую о новых рубежах, о сексе, где один из партнеров – не-человек. Это вовсе не должно оказаться тем же самым, что секс с другим человеком, и, может быть, это будет сопровождаться иным типом интимности.

Она вспоминает об инциденте, происшедшем во время ее работы в зоопарке, когда умерла одна из самок орангутанга. Все были убиты горем, но личный дрессировщик умершей самки был просто безутешен. В конце концов он признался, что занимался с ней сексом, и вскоре он был уволен. Ана, конечно, пребывала в шоке, особенно сильном из-за того, что он не казался откровенным и законченным извращенцем, таким, каким она представляла себе зоофила; его скорбь была искренней и глубокой, как скорбь человека, потерявшего возлюбленную. В прошлом он встречался с женщинами, что ее удивило, – она полагала, что такие люди просто не могут найти секс-партнера среди людей, но потом поняла, что оказалась во власти стереотипа, относящегося ко всем работникам зоопарков: они проводят массу времени с животными, потому что не ладят с людьми. Как и тогда, Ана пытается сформулировать для себя: почему несексуальные отношения с животными считаются чем-то нормальным и здоровым, а сексуальные – нет, и почему ограниченное согласие на наши действия, которое дают животные, достаточно для того, чтобы держать их как домашних питомцев, но недостаточно для сексуального партнерства. Она никак не может подобрать аргумент, который не коренился бы в ее личном отвращении, и не уверена, что это достаточно веская причина.

Что касается секса между дигитантами, то этот вопрос в прошлом время от времени обсуждался, и Ана всегда считала, что обладателям дигитантов повезло: им не приходится иметь с этим дело в реальности, ведь сексуальное созревание – это период, когда очень многие животные становятся неуправляемыми. Нет даже чувства вины, которое могло бы появиться, если бы пришлось хирургически охолостить Джакса, потому что при этом она не лишала бы его некоего фундаментального аспекта его природы. Но сейчас на форуме появилась тема, которая заставила ее пересмотреть свои взгляды.


От: Хелен Костас

Мне неприятна сама мысль о том, что кто-то будет заниматься сексом с моим дигитантом, но при этом я вспоминаю, что родителям тоже неприятно думать о том, что их дети могут заниматься сексом.


От: Марии Чжен

Это ложная аналогия. Родители не могут остановить процесс сексуализации своих детей, а мы можем. У дигитантов нет внутренней необходимости копировать этот аспект человеческого развития. Стоит быть поосторожнее с антропоморфными проекциями.


От: Дерека Брукса

Что значит внутренняя необходимость? У дигитантов нет внутренней необходимости иметь привлекательную личность или симпатичные аватары, но для всего этого есть хорошая причина: и такие аватары, и такая личность способствуют тому, что люди охотнее проводят время с дигитантами, что для последних, безусловно, хорошо.

Я не говорю, что нам следует принять предложение Binary Desire, но думаю, нам стоит задать себе вопрос: если мы сделаем дигитантов сексуальными, будет ли это способствовать тому, что другие люди их полюбят, причем так, чтобы это пошло на пользу самим дигитантам?


Ана задумывается: означает ли асексуальность Джакса то, что он лишен какого-то опыта, который ему было бы полезно получить? Ей нравится, что у Джакса есть друзья среди людей, и ее желание перенести Нейровзрыв на платформу «Реального Пространства» вызвано тем, что там Джакс сможет сохранить эти возникшие отношения и укрепить их. Но насколько далеко может зайти такое «укрепление отношений»? Насколько тесными могут стать такие отношения, прежде чем встанет вопрос о сексе?

Позднее этим же вечером она размещает на форуме ответ на комментарий Дерека:


От: Аны Альварадо

Дерек затронул хороший вопрос. Но даже если ответ на него будет утвердительным, это не значит, что нам следует принять предложение Binary Desire.

Если человек ищет объект для фантазирования во время мастурбации, он может достичь этого с помощью обычных программ. Ему не обязательно покупать невесту по каталогу[47]и наклеивать на нее дюжину пластырей InstantRapport, а ведь в принципе именно это Binary Desire и собирается предложить своим клиентам. Но этого ли мы хотим для своих дигитантов? Мы можем так накачать их виртуальными эндорфинами[48], что они будут вполне счастливы, обитая в каком-нибудь подвале на «ООПП Земля», но мы слишком уважаем их, чтобы так поступить. Не думаю, что мы должны позволять кому бы то ни было относиться к ним с меньшим уважением.

Признаюсь, идея секса с дигитантом поначалу меня обеспокоила, но сейчас я не против этой идеи в принципе. Я не могу представить себя в такого рода отношениях, но если другие хотят этим заниматься, я не вижу проблемы – при условии, что такие отношения не будут эксплуататорскими. Если будет существовать определенный уровень взаимного уважения, то, возможно, реализуется ситуация, о которой говорил Дерек: хорошо для дигитанта – и хорошо для человека. Но если у человека появится возможность свободно перекодировать таблицу поощрений или делать откаты до тех пор, пока он не найдет чекпойнт, в котором партнер кажется ему идеально настроенным, возникает вопрос: насколько он уважает дигитанта на самом деле?


Любой член пользовательской группы вправе принять предложение Binary Desire в индивидуальном порядке, но аргументы Аны достаточно убедительны, и пока никто не спешит с выводами. Через несколько дней после телеконференции Дерек рассказывает Марко и Поло о предложении Binary Desire, сочтя, что они заслуживают того, чтобы их информировали о происходящем. Поло любопытно знать, какие трансформации хочет сделать Binary Desire, он знает, что в нем заложена таблица поощрений, но при этом никогда не задумывался о том, что значит редактирование-перекодировка этой таблицы.

– Интересно было бы редактировать мою таблицу поощрений, – говорит Поло.

– Ты не можешь редактировать свою таблицу, работая на кого-то, – говорит Марко. – Сможешь, если станешь корпорацией.

Поло поворачивается к Дереку:

– Это правда?

– Даже если бы ты стал корпорацией, я не позволил бы тебе это делать.

– Эй! – протестует Марко. – Ты говорил, что, став корпорацией, мы будем вправе принимать решения самостоятельно.

– Да, я это говорил, – соглашается Дерек, – но тогда я не думал о том, чтобы вы переписывали свои карты поощрений. Это может быть очень опасно.

– Но ведь люди могут редактировать свои карты поощрений.

– Что?! Мы не можем делать ничего даже похожего на это.

– А таблетки, которые люди принимают для секса? Ифридизяки?

– Афродизиаки. Это рассчитано на короткое время.

– InstantRapport на короткое время? – спрашивает Поло.

– Не совсем так, – говорит Дерек, – но очень часто, когда люди пользуются им, они совершают ошибку.

Особенно если за это им платит компания, думает он.

– Когда я корпорация, сам могу делать ошибки, – говорит Марко. – В этом весь смысл.

– Ты еще не готов стать корпорацией.

– Потому что тебе не нравятся мои решения? «Готов» значит: всегда согласен с тобой?

– Если ты хочешь начать редактировать свою таблицу поощрений, как только станешь корпорацией, значит, ты не готов.

– Я не сказал «хочу», – категорически заявляет Марко. – Я не хочу. Я сказал, когда я корпорация, могу это делать. Разница.

Дерек умолкает на мгновение. Несложно забыть, но это именно тот вывод, к которому пришла пользовательская группа во время дискуссии об инкорпорации дигитантов: если статус юридического лица не просто игра словами, инкорпорация означает наделение дигитанта определенной самостоятельностью.

– Да, ты прав. Когда ты станешь корпорацией, ты получишь свободу совершать действия, которые мне кажутся ошибочными.

– Хорошо, – довольным тоном произносит Марко. – Когда ты решишь, что я готов, это будет не потому, что я соглашаюсь с тобой. Я могу быть готов, даже не соглашаясь с тобой.

– Верно. Но пожалуйста, скажи, что ты не собираешься перекодировать свою таблицу поощрений.

– Не собираюсь, знаю, это опасно. Можно сделать ошибку, которая не даст мне ее исправить.

Дерек испытывает облегчение.

– Спасибо.

– Но разрешить Binary Desire редактировать мою таблицу – это не опасно.

– Нет, это не опасно, но это нехорошая идея.

– Я не согласен.

– Почему? Не думаю, что ты понял, что именно они хотят сделать.

Марко расстроенно смотрит на Дерека:

– Я понял. Они сделают так, чтобы мне нравилось то, что они хотели бы сделать приятным для меня, даже если сейчас мне это не нравится.

Дерек осознает, что Марко все понял.

– И тебе не кажется, что это неправильно?

– Почему неправильно? Все, что я люблю сейчас, я люблю потому, что Blue Gamma так меня запрограммировала. Ничего неправильного.

– Да, но здесь разница. – Он на момент задумывается, как объяснить свою мысль. – Blue Gamma сделала так, что ты любишь угощение, но никто не решал за тебя, какое именно угощение ты должен любить.

– Ну и что? Не великая разница.

– Но разница.

– Я согласен, будет неправильно, если они станут перекодировать дигитантов, которые не хотят этого. Но если дигитант соглашается до перекодировки, ничего неправильного нет.

Дерек чувствует, что начинает сердиться.

– Так чего ты хочешь? Стать корпорацией и принимать решения самостоятельно или предоставить другим решать за тебя?

Марко задумывается.

– Может быть, я попробую и то и другое. Одна копия меня станет корпорацией, другая копия меня будет работать на Binary Desire.

– И ты не против того, чтобы с тебя делали копии?

– Поло копия, сделанная с меня. Ничего плохого.

Пребывая в растерянности, Дерек сворачивает дискуссию и отправляет дигитантов выполнять домашнее задание, но ему не удается забыть то, что сказал Марко. С одной стороны, Марко привел ряд веских аргументов, но, с другой стороны, Дерек достаточно хорошо помнит свои студенческие годы и знает, что умение аргументированно выступать в дебатах – не то же самое, что зрелость. Уже не впервые он думает о том, насколько было бы легче, если бы для дигитантов был юридически определен возраст достижения совершеннолетия; без этого только от него зависит решение о готовности Марко стать корпорацией.

Дерек не единственный, вовлеченный в конфликты после презентации Binary Desire. Во время их очередного разговора с Аной последняя жалуется на ссору с Кайлом.

– Он считает, что мы должны принять предложение Binary Desire, – говорит Ана. – Он сказал, что лучше это, чем мое согласие работать на Polytope.

Еще одна возможность для Дерека выразить свое критичное отношение к Кайлу – но как облечь это в слова? Все, что ему удается сказать по этому поводу:

– Потому что он считает, что трансформация дигитантов – пустяки.

– Именно, – раздраженно говорит она и продолжает: – Я не думаю, что налепить на себя пластырь InstantRapport – пустяки. Это совсем не пустяк. Но одно дело, если я добровольно воспользуюсь InstantRapport, и совсем другое, если Binary Desire будет искусственно навязывать дигитантам влюбленность в кого-то. Большая разница.

– Огромная разница. Но знаешь, здесь возникает любопытный вопрос. – Он рассказывает ей о дискуссии с Марко и Поло. – Я не уверен, может быть, Марко затеял этот спор из чистого упрямства, но он заставил меня призадуматься. Что, если дигитант добровольно согласится подвергнуться перекодировке, которую хочет сделать Binary Desire, – это ведь будет иная ситуация?

Теперь задумывается Ана.

– Не знаю. Возможно.

– Когда взрослый человек решает воспользоваться пластырем InstantRapport, у нас нет оснований возражать. Что нужно от нас, чтобы мы отнеслись к решению Джакса или Марко с таким же пониманием и уважением?

– Для этого они должны быть взрослыми.

– Но мы могли бы заполнить бумаги на инкорпорацию уже завтра, если бы захотели, – говорит Дерек. – Почему мы уверены, что не должны этого делать? Положим, в один прекрасный день Джакс говорит тебе, что он понимает, на что идет, принимая предложение Binary Desire, как ты – работу в Polytope. Что потребовалось бы, чтобы ты смирилась с его решением?

Она снова задумывается.

– Наверное, это зависит от того, считала бы я, основано ли его решение на опыте, или нет. У Джакса никогда не было любовных отношений, как не было и работы, а принять предложение Binary Desire означало бы и то и другое – и потенциально навсегда. Я хотела бы, чтобы у него был хоть какой-то опыт в этих делах, прежде чем он примет решение, последствия которого необратимы. Будь у него такой опыт, я вряд ли стала бы возражать.

– А, – произносит Дерек, кивнув. – Жаль, мне не пришло это в голову во время разговора с Марко.

Это означало бы трансформацию дигитантов, которая сделала бы их сексуальными существами – без намерения торговать ими; еще одна солидная статья расходов для пользовательской группы, даже после переноса Нейровзрыва.

– Но на это потребовалось бы время. Много времени.

– Конечно, но нет нужды торопиться и превращать дигитантов в сексуальные существа. Лучше подождать, пока мы будем в силах сделать это правильно.

Лучше приподнять возрастную планку совершеннолетия, чем рисковать опустить ее слишком низко.

– А тем временем наша обязанность – заботиться о них.

– Именно! Их интересы должны быть прежде всего. – Ана благодарна Дереку за то, что в главном они согласны, а он рад, что сумел поддержать ее. Но тут же на ее лице появляется расстроенное выражение. – Хотела бы я, чтобы Кайл это понял.

– Не уверен, что любой, кто не провел с дигитантами столько времени, сколько провели мы, смог бы понять.

Дерек произносит это не для того, чтобы осуждать Кайла, – он действительно так думает.


Проходит неделя. Ана на «ООПП Земля» с несколькими дигитантами Нейровзрыва ожидает прибытия гостей. Марко пересказывает Лолли содержание последней серии их любимого сериала-игры, а Джакс разучивает танец, для которого сам сочинил хореографию.

– Смотри, – говорит он.

Она смотрит, как он в быстром темпе принимает различные позы.

– Только помни, когда они появятся, тебе надо рассказать о том, что ты построил.

– Знаю, ты уже много раз мне это говорила. Когда они прибудут, я перестану танцевать. Сейчас я развлекаюсь.

– Прости, Джакс. Просто я нервничаю.

– Смотри, как я танцую, тебе станет легче.

Ана улыбается:

– Спасибо, попробую.

Она делает глубокий вдох и приказывает себе расслабиться.

Портал открывается, и через него входят два аватара. Джакс прекращает танцевать, и Ана ведет свой аватар к гостям. Надпись на мониторе идентифицирует их как Джереми Брауэра и Фрэнка Пирсона.

– Надеюсь, вы добрались без проблем, – говорит Ана.

– Абсолютно, – отвечает Пирсон, – логины, которые вы нам дали, сработали идеально.

Брауэр осматривается по сторонам:

– Старая добрая «ООПП Земля».

Его аватар сгибает ветку кустарника, потом отпускает ее и наблюдает, как она раскачивается.

– Я помню, какой был восторг, когда компания Daesan впервые выпустила все это. Тогда это был настоящий прорыв.

Брауэр и Пирсон работают в Exponential Appliances, компании, выпускающей роботов для работ по дому. Эти роботы – образчики старомодного ИИ, они не обучаются своим навыкам, эти навыки содержатся в их программном коде, и, хотя некоторые из роботов полезны в доме, назвать их мыслящими и сознающими нельзя. Exponential регулярно разрабатывает новые версии, рекламируя каждую из них как очередной шаг к ИИ, о котором мечтает потребитель; как дворецкий, который абсолютно предан хозяевам и максимально внимателен, как только его включили. Для Аны эта череда апгрейдов похожа на путь к горизонту, она дает иллюзию прогресса, но никогда не достигает конечной цели. Но потребители охотно покупают этих роботов, что дает Exponential Appliances немалый позитивный баланс по части финансов, а именно это и представляет интерес для Аны.

Ана не планирует устраивать дигитантов Нейровзрыва на работу в качестве дворецких или лакеев; совершенно очевидно, что Джакс и другие вряд ли согласились бы на такого рода работу. К тому же Брауэр с Пирсоном не работают в коммерческих структурах компании: они часть исследовательской группы, ради которой и создавалась Exponential. Роботы для домашней работы – возможность для компании финансировать попытки по созданию такого ИИ, который был бы технологическим совершенством: сущность с развитыми способностями к познанию, гений, не зависящий от эмоций или ограниченности тела, интеллект, огромный и невозмутимый, но одновременно исполненный сочувствия. Они ждут, что такой софт выскочит, как Афина из головы Зевса, полностью сформировавшимся, и, хотя Ана уверена, что они будут ждать этого чуда вечность, она надеется убедить Брауэра и Пирсона, что дигитанты Нейровзрыва могут стать действенной альтернативой той цели, которую ставит перед собой Exponential.

– Спасибо, что согласились встретиться со мной, – говорит Ана.

– Мы с нетерпением ждали этой встречи, – говорит Брауэр. – Дигитанты, суммарное время активности которых больше, чем продолжительность жизни большинства операционных систем? Такое не часто увидишь.

– Да, не часто. – Ана осознает, что они откликнулись на приглашение скорее из чувства ностальгии, чем с целью рассмотреть бизнес-варианты. Что ж, пусть будет так, главное, что они здесь.

Ана представляет их дигитантам, которые затем устраивают небольшую демонстрацию проектов, над которыми они работали. Джакс показывает хитрую виртуальную штуковину, которую он изобрел, нечто вроде музыкального синтезатора, на котором он играет, танцуя. Марко объясняет принцип игры-головоломки, которую он разработал, – игры, в которую можно играть, кооперируясь или соревнуясь. Брауэра особенно заинтересовала Лолли, показавшая им написанную ею программу. В отличие от Джакса и Марко, которые создали свои проекты, используя наборы вспомогательных программ разработчика, Лолли сама пишет программный код. Однако Брауэр тут же разочаровывается, когда ему становится понятно, что Лолли пишет на уровне любого программиста-новичка, он явно надеялся, что как дигитант – программное существо – она будет обладать особым талантом к программированию.

После недолгой беседы с дигитантами Ана и ее гости из Exponential выходят из системы «ООПП Земля» и переключаются на видеоконференцию.

– Поразительно, – говорит Брауэр. – У меня когда-то был дигитант, но он так и не продвинулся дальше младенческого лепета.

– Это был дигитант Нейровзрыва?

– Конечно. Я купил его сразу же, как они появились в продаже. Это был инстанцированный маскот Джакса, как и ваш. Я назвал его Фитцем, в активном состоянии он пробыл около года.

У этого человека когда-то был бэби-Джакс, думает Ана. Валяющаяся где-то на складе заброшенных дигитантов младенческая версия Джакса знает этого человека как своего хозяина. Она спрашивает:

– Он вам надоел?

– Причина была не в том, что надоел, а в том, что стала очевидной его ограниченность. Я понял, что геном Нейровзрыва был неверным подходом. Фитц, безусловно, был сообразительным малым, но для того, чтобы он смог выполнять какую-либо полезную работу, понадобилась бы вечность. Не могу не отдать вам должное: вы поработали с Джаксом очень хорошо. И то, чего вы достигли, впечатляет.

Он произносит это так, будто она сложила гигантскую скульптуру из зубочисток.

– И вы по-прежнему считаете, что Нейровзрыв был неверным подходом? Вы же сами видели, на что способен Джакс. В Exponential есть что-нибудь хотя бы отдаленно подобное?

Это прозвучало резче, чем ей хотелось.

Брауэр отреагировал спокойно:

– Мы не пытаемся выйти на ИИ человеческого уровня. Нам нужен сверхчеловеческий ИИ.

– А вы не думаете, что ИИ человеческого уровня – важный шаг в этом направлении?

– Нет, если речь идет об уровне ИИ, который продемонстрировали ваши дигитанты, – говорит Брауэр. – Я не уверен в том, что Джакс когда-нибудь станет способным к работе, не говоря уж о том, чтобы он сделался гением в программировании. Как бы вам ни хотелось, но он достиг своего максимума.

– Я не думаю, что это так…

– Вы не можете знать это наверняка.

– Я знаю, что если геном-движок Нейровзрыва смог создать такого дигитанта, как Джакс, он сможет создать и такого гения, который нужен вам. Алан Тьюринг[49]из среды дигитантов Нейровзрыва еще ждет своего рождения.

– О’кей, предположим, что вы правы, – снисходительно произносит Брауэр. – Но сколько лет понадобится, чтобы это произошло? У вас ушла масса времени на то, чтобы воспитать первое поколение, и за это время платформа, на которой они работают, безнадежно устарела. Сколько поколений пройдет, прежде чем вам удастся воспитать Тьюринга?

– Мы не всегда будем ограничены необходимостью их активизации только в режиме реального времени. В какой-то момент у нас появится столько дигитантов, что их хватит для формирования самодостаточной популяции, и тогда они уже не будут зависеть от общения и взаимодействия с человеком. Мы можем делать прогоны этого сообщества на «инкубаторских» скоростях без риска их одичания и посмотрим, что они произведут в результате.

Ана далеко не уверена, что реализация подобного сценария даст на выходе Тьюринга, но она репетировала эту речь столько раз, что сейчас говорит с полным ощущением того, что она в это верит.

Брауэр, однако, не убежден.

– К вопросу о рискованных инвестициях. Вы показываете нам группку подростков и просите заплатить за их образование в надежде на то, что когда они повзрослеют, то создадут народ, способный рождать гениев. Простите, но я думаю, мы могли бы потратить наши деньги более разумным образом.

– Но подумайте о том, что вы получаете! Я и другие владельцы посвятили годы воспитанию своих дигитантов. Перенос Нейровзрыва на новую платформу – это совсем недорого в сравнении с тем, сколько будет стоить оплата специалистов, чтобы сделать то же самое с другим геном-движком. А потенциальная выгода именно в том, что нужно вашей компании: гении программирования, работающие на высоких скоростях и раскручивающие себя до уровня сверхчеловеческого интеллекта. Если эти дигитанты уже сейчас способны изобретать и разрабатывать игры, просто представьте себе, на что будут способны последующие поколения. И вы будете зарабатывать на каждом из дигитантов.

Брауэр хочет ответить, но Пирсон его опережает:

– Вы именно поэтому хотите осуществить перенос Нейровзрыва? Чтобы посмотреть, что в один прекрасный день изобретут дигитанты с суперинтеллектом?

Ана видит, что Пирсон испытующе смотрит на нее, и решает, что врать не стоит.

– Нет, – говорит она. – Я хочу, чтобы у Джакса появился шанс вести более полную жизнь.

Пирсон кивает:

– Вы хотите со временем сделать Джакса корпорацией? Чтобы он стал личностью, пусть и юридической?

– Да.

– Держу пари, что и сам Джакс желает того же? Быть инкорпорированным?

– В общем и целом – да.

Пирсон снова кивает. Его подозрения подтвердились.

– Для нас это и есть главное препятствие к заключению сделки. Очень мило, что с ними интересно разговаривать, но то внимание, которое вы уделяли и продолжаете уделять своим дигитантам, позволяет им думать о себе как о личностях.

– Но почему же это препятствует нашей сделке? – спрашивает она, уже зная ответ.

– Нам не нужны работники с суперинтеллектом, нам нужны интеллектуально сверхразвитые изделия. Вы предлагаете нам первый вариант, и я не виню вас: невозможно, потратив столько лет на обучение дигитанта, как вы, думать о нем как о продукте, об изделии. Но наш бизнес не базируется на чувствах подобного рода.

Ана до сих пор делала вид, что это не так, но сейчас Пирсон сформулировал проблему со всей откровенностью: проблема в фундаментальной несовместимости целей Exponential и ее собственных. Им нужно нечто с реакциями личности, но не требующее отношения к себе как к личности, а этого она не может им дать.

И никто не может, потому что это невозможно. Годы, которые она провела, воспитывая Джакса, сделали его не просто интересным собеседником, он не просто обзавелся хобби и приобрел чувство юмора. Эти годы дали ему все те свойства, в которых заинтересована Exponential: живость и легкость перемещения в реальном мире, творческий подход к урегулированию новых проблем, способность суждения, которой можно доверить принятие важных решений. Каждое качество, которое делает личность более ценной, чем обычная база данных, есть результат опыта.

Она хочет сказать им, что Blue Gamma была права, сама того не подозревая: опыт не просто лучший учитель, опыт – единственный учитель. Если она чему-то научилась, воспитывая Джакса, так это тому, что нет коротких путей к цели; если ты хочешь воспитать здравый смысл, который приходит после двадцати лет жизни в мире, тебе нужно потратить на эту задачу двадцать лет. Нельзя собрать эквивалентную коллекцию эвристических методов за более короткое время; опыт несжимаем алгоритмически.

И даже если бы можно было сделать мгновенный снимок, фиксирующий весь этот опыт, а затем дуплицировать его ad infinitum[50], даже если бы было возможно продавать копии по дешевой цене или раздавать их даром, каждый из получившихся дигитантов все равно должен прожить целую жизнь. Каждому из них необходимо видеть мир новыми глазами, пережить сбывшиеся надежды и надежды несбыточные, научиться тому, что ты чувствуешь, когда лжешь, и что чувствуешь, когда лгут тебе.

Что означает: каждый из них должен заслуживать минимального уважения. Уважения, на которое Exponential расщедриться не может.

Ана делает последнюю попытку:

– Эти дигитанты все-таки могут принести вам прибыль в качестве работников. Вы могли бы…

Пирсон отрицательно качает головой:

– Я понимаю вас, как понимаю и то, чего вы пытаетесь добиться, и я искреннее желаю вам удачи, но это не самый лучший вариант для Exponential. Если бы эти дигитанты выпускались как изделия, ради потенциальной прибыли можно было бы рискнуть. Но работники – это совершенно иная ситуация. Такую серьезную инвестицию ради мизерной прибыли невозможно оправдать.

Конечно, невозможно, думает Ана. Да и для кого это было бы возможно? Только для фанатика, для человека, чьим мотивом является любовь. Для кого-то такого, как она.


Ана отправляет Дереку месседж о неудачной встрече с Exponential, когда внезапно оживает робо-тело.

– Как прошла встреча? – спрашивает Джакс, но он достаточно хорошо умеет читать выражение ее лица, и потому не ждет ответа. – Это моя вина? Им не понравилось то, что я им показывал?

– Нет, Джакс, ты все здорово проделал. Им просто не нравятся дигитанты; моя ошибка была в том, что я надеялась их переубедить.

– Стоило попробовать, – говорит Джакс.

– Думаю, стоило.

– Ты в порядке?

– У меня все будет хорошо, – уверяет Ана. Джакс обнимает ее и потом идет в робо-теле на зарядную платформу и возвращается на «ООПП Земля».

Сидя за рабочим столом и глядя на пустой экран, Ана размышляет над тем, какие еще варианты остались у пользовательской группы. По ее мнению, есть лишь один вариант: работать на Polytope и пытаться убедить их, что движок Нейровзрыва стоит того, чтобы потратиться на его перенос. Все, что для этого нужно сделать, – надеть пластырь InstantRapport и включиться в их эксперимент по уходу за дигитантами, поставленному на поток.

Что ни говори о Polytope, но компания понимает значимость контакта в режиме реального времени, чего не осознает Exponential. Дигитанты Софонс были бы рады, если бы их оставили в «инкубаторском» покое, но это не самый эффективный способ воспитания продуктивных индивидов. Кто-то должен проводить с ними время, и в Polytope с этим согласны.

Ее возражения сводятся к тому, как Polytope собирается организовать людей, которые будут проводить время с дигитантами. Стратегия Blue Gamma заключалась в том, что компания делала дигитантов привлекательными, в то время как Polytope начинает с неприятных дигитантов и использует фармацевтические средства, чтобы заставить людей полюбить их. Ана начинает понимать, что подход Blue Gamma был абсолютно верным – не просто более этичным, но и более эффективным.

Возможно, даже слишком эффективным, если иметь в виду сложившуюся ситуацию: она на пороге самых крупных расходов за всю свою жизнь, и все это ради ее дигитанта. Это не то, на что рассчитывали в Blue Gamma годы назад, – и, возможно, им стоило иметь это в виду. Идея любви без всяких дополнительных условий такая же фантазия, как те, которые продает Binary Desire. Если любишь кого-то, то неизбежно жертвуешь чем-то для его счастья.

Только по этой причине Ана всерьез думает о работе в Polytope. При любых других обстоятельствах ее оскорбило бы предложение работы, где требуется применять InstantRapport, опыта работы с дигитантами у нее больше, чем у кого бы то ни было, однако своим предложением Polytope дает понять, что она не может быть успешным и эффективным тренером без помощи фармацевтики. Тренировка дигитантов – как дрессировка животных – это работа, а профессионал может делать свою работу и не будучи влюбленным в подопечного.

В то же самое время она понимает, как много значит привязанность в процессе тренинга, как помогает она набраться терпения, когда терпение нужно больше всего. Сама мысль о том, что такая привязанность может быть создана искусственно, крайне неприятна, но она не может отрицать реальных успехов современной фармакологии: если ее мозг будет подпитываться окситоцином всякий раз при работе с дигитантами Софонс, это повлияет на ее чувства к ним, хочет она того или нет.

Единственный вопрос в том, сможет ли она с этим смириться. Ана убеждена, что пластырь InstantRapport не отвлечет ее от заботы о Джаксе; никакой дигитант Софонс не сможет изменить ее чувства к Джаксу. И если работа на Polytope – шанс для переноса Нейровзрыва на новую платформу, она готова на это пойти.

Ане хотелось бы, чтобы Кайл ее понял; она никогда не скрывала, что благополучие Джакса для нее на первом месте, и до сих пор Кайл не затевал скандалов. Она не желает, чтобы их отношения прекратились из-за этой работы, но с Джаксом она пробыла дольше, чем с любым бойфрендом, и, если вопрос станет «или-или», она знает, кого выберет.


Письмо Аны о неудачной встрече с Exponential написано сжато, но для Дерека оно вполне красноречиво. Когда она раньше говорила о возможности такой неудачи, он слышал, каким тоном это произносилось, и теперь Дерек понимает, что Ана готовится принять предложение Polytope.

Это не что иное, как отчаянная попытка осуществить перенос Нейровзрыва. Идея работы в Polytope не нравится никому, но Ана взрослый человек, она взвесила затраты и выгоды – и приняла решение. И если Ана готова это сделать, то он, Дерек, как минимум должен оказать ей поддержку в ее решении.

Проблема лишь в том, что он не может. Не может потому, что существует альтернатива: принять предложение Binary Desire.

После своей беседы с Марко и Поло Дерек частным образом связался с Дженнифер Чейз, чтобы спросить ее: станут ли дигитанты, желающие обрести статус корпоративных юридических лиц, непригодными для целей Binary Desire. Она ответила, что клиенты Binary Desire будут свободны в своем выборе подать заявку на инкорпорацию купленных ими копий. Более того, если их чувства к своим дигитантам будут так сильны, как надеется Binary Desire, она, Чейз, полагает, что многие клиенты именно так и поступят. С точки зрения Дерека, это правильный ответ, хотя какой-то частью своего существа он надеялся на неправильный, что дало бы ему повод отказаться от их предложения. Теперь же решение остается за ним. За ним – и за Марко.

Он думал об аргументе, приведенном Аной, сводившемся к тому, что дигитанты недостаточно компетентны для принятия предложения Binary Desire из-за отсутствия у них опыта в работе и любовных отношениях. Этот аргумент имел смысл, если думать о дигитантах как о человеческих детях.

Это означало и то, что до тех пор, пока они замкнуты в рамках «ООПП Земля», и до тех пор, пока их жизни так плотно защищены и изолированы, они никогда не станут достаточно зрелыми для принятия решения такой значимости.

Но может быть, стандарты зрелости для дигитанта не должны быть такими же высокими, как для обычного ребенка; может быть, Марко уже созрел для того, чтобы принять такое решение. Марко совершенно спокойно воспринимает себя как дигитанта, а не как человека. Возможно, он не вполне представляет себе последствия собственных выводов, но Дерек не может избавиться от чувства, что Марко понимает свою собственную природу лучше, чем понимает ее Дерек. Марко и Поло – не люди, и думать о них, как если бы они были людьми, – ошибка, и он вынуждает их соответствовать его ожиданиям, вместо того чтобы позволить им быть самими собой. Что более уважительно: относиться к ним как к людям или принять тот факт, что людьми они не являются?

В других обстоятельствах это осталось бы чисто теоретическим вопросом, который он мог бы отложить для последующих дискуссий, но дело в том, что вопрос этот напрямую связан с решением, которое нужно принять или отвергнуть здесь и сейчас. Если он примет предложение Binary Desire, у Аны не будет необходимости соглашаться на работу в Polytope, и вопрос звучит так: что лучше, программно изменить мышление Марко или фармакологически изменить мышление Аны?

Ана понимает, на что идет, соглашаясь на предложение Polytope, в гораздо большей степени, чем осознает свою ситуацию Марко. Но Ана человек, личность, и каким бы удивительным ни представлялся ему Марко, Ану он, Дерек, ценит больше. И если одному из них – Марко или Ане – предстоит стать объектом нейрохимической манипуляции, он не хотел бы, чтобы это была она.

Дерек выводит на свой монитор контракт, присланный Binary Desire. Потом подзывает бегающих в своих робо-телах Марко и Поло.

– Готов подписать контракт? – спрашивает Марко.

– Пойми, тебе не следует этого делать, если ты просто хочешь помочь другим, – говорит Дерек. – Это следует делать, если ты сам этого хочешь.

Он тут же задумывается о том, сколько правды в его словах.

– Меня спрашивать не нужно, – говорит Марко. – У меня то же, что и раньше. Я хочу это сделать.

– А ты, Поло?

– Да, согласен.

Его дигитанты хотят, даже страстно желают, и, возможно, этого должно быть достаточно, чтобы поставить точку в этом вопросе. Но есть и другие соображения – чисто эгоистического характера.

Если Ана согласится на работу в Polytope, это создаст трещину в их отношениях с Кайлом, что может стать выигрышным для Дерека. Не самая восхитительная мысль, но он не может притворяться, что она не приходила ему в голову. В то же время, если он примет предложение Binary Desire, трещина появится в его с Аной отношениях; это поставит крест на его надеждах когда-нибудь соединиться с ней. Готов ли он отказаться от этого?

Может быть, у него никогда и не было шансов завоевать Ану; может быть, он просто водил себя за нос все эти годы. В таком случае лучше отбросить все фантазии и не стремиться к тому, чему не суждено сбыться.

– Чего ты ждешь? – спрашивает Марко.

– Ничего, – говорит Дерек.

Под выжидающими взглядами дигитантов он подписывает контракт Binary Desire и высылает его Дженнифер Чейз.

– Когда я отправлюсь в Binary Desire – спрашивает Марко.

– Мы сделаем твою копию после того, как я получу подписанный ими контракт, – отвечает он. – Тогда мы и отправим твою копию им.

– О’кей, – говорит Марко.

Пока дигитанты возбужденно обсуждают происшедшее и будущее, Дерек думает о том, что он скажет Ане. Конечно, он не может сказать ей, что делает это ради нее. Она почувствовала бы себя бесконечно виноватой, если бы думала, что он жертвует Марко ради ее благополучия. Нет, это его собственное решение, и пускай лучше Ана винит в происшедшем его одного.

Ана и Джакс играют в «Дерганый Вектор», гоночную игру, которую Ана недавно добавила на «ООПП Земля»: они пилотируют свои летомобили над ландшафтом столь холмистым, что он напоминает упаковку для яиц. Ана умудряется набрать в низине скорость, достаточную для того, чтобы перепрыгнуть следующую гряду, но Джаксу это не удается, и его летомобиль эффектно скатывается на дно.

– Подожди, дай я тебя догоню, – говорит Джакс в интерком.

– О’кей, – отвечает Ана и ставит свой летомобиль на «нейтраль». Ожидая, пока Джакс поднимется на дорожку вдоль стенки ущелья, она включает окошко для сообщений. То, что она видит, заставляет ее вздрогнуть.

Феликс разослал свой месседж всем членам пользовательской группы, с триумфом начиная отсчет до первого контакта человечества с ксенотерианами. Поначалу Ане кажется, что она не поняла Феликса из-за его многословия и эксцентричности выражений, но пара сообщений от других членов пользовательской группы подтверждает, что процесс переноса Нейровзрыва уже начинается, а оплачивает все работы Binary Desire. Кто-то из группы продал своего дигитанта в качестве секс-игрушки.

Затем она видит пост, в котором сообщается, что этим человеком был Дерек, что это он продал Марко. Она хочет написать ответ и сказать, что это не может быть правдой, но останавливает себя. Вместо этого она снова переключается на окошко «ООПП Земля».

– Джакс, мне нужно кое-куда позвонить. Потренируйся пока в прыжке через ущелье.

– О’кей, – говорит Джакс, – но ты об этом пожалеешь. В следующий раз я у тебя выиграю.

Ана переключает игру на тренировочный режим, чтобы Джакс мог пробовать перепрыгнуть ущелье и ему не требовалось бы вскарабкиваться по отвесной стене всякий раз, когда прыжок не удается. Потом Ана открывает окошко видеофона и вызывает Дерека.

– Скажи, что это неправда, – говорит она, но один взгляд на его лицо подтверждает то, что она прочитала раньше.

– Я не хотел, чтобы ты узнала об этом таким образом. Я собирался тебе позвонить, но…

Ана так поражена, что не может подобрать нужных слов.

– Почему ты это сделал?

Дерек колеблется с ответом так долго, что она говорит:

– Из-за денег?

– Нет! Конечно же, нет. Просто я решил, что аргументы Марко достаточно весомы, а сам он достаточно взрослый для того, чтобы сделать выбор.

– Но мы говорили об этом. И ты согласился, что лучше будет подождать, пока он не поднаберется опыта.

– Я знаю. Но потом… Потом я решил, что был чрезмерно осторожен.

– Чрезмерно осторожен? Ты оберегал Марко от риска поцарапать колено, a Binary Desire подвергнет его нейрохирургии. Как можно быть чрезмерно осторожным с этим?

Помолчав, он говорит:

– Я понял, что пришло время освободить и освободиться.

– Освободиться? – Словно идея опекать Марко и Поло была детским капризом, который он перерос! – Я не знала, что ты видел все это в таком свете.

– До последнего времени я и сам об этом не знал.

– Это значит, что ты уже не планируешь инкорпорировать Марко и Поло?

– Нет, я все-таки планирую это сделать. Просто я не буду таким… – он снова колеблется, – одержимым.

– Не таким одержимым. – Ана задумывается, насколько хорошо она знала Дерека. – Ну что ж, молодец.

Он явно обижен, но ее это вполне устраивает.

– Это пойдет на пользу всем, – говорит он. – Дигитанты получат доступ к «Реальному Пространству»…

– Знаю, знаю.

– Я серьезно считаю, что это к лучшему, – говорит Дерек, но непохоже, что сам он в это верит.

– Как это может быть к лучшему? – спрашивает она.

Дерек молчит, и Ана пристально смотрит на него.

– Побеседуем как-нибудь потом, – говорит Ана и выключает окошко видеофона. Мысли о том, как будут использовать Марко – который даже не будет понимать, что его используют, – разрывают ей сердце. «Ты не можешь спасти их всех», – вспоминает она. Но ей и в голову не приходило, что Марко может оказаться в подобной ситуации. Ана считала, что Дерек думает так же, как она, что он понимает необходимость чем-то жертвовать.

В окошке «ООПП Земля» она видит Джакса, радостно пилотирующего свой летомобиль вверх и вниз по склонам ущелья, как подросток на «американских горках» без рельсов. Сейчас она не хочет рассказывать ему о сделке с Binary Desire, но им придется обсудить, что это может значить для Марко, однако в данный момент у нее нет сил на такой разговор. Сейчас все, чего она хочет, – наблюдать за Джаксом и понемногу пытаться привыкнуть к мысли, что перенос Нейровзрыва – практически решенный вопрос. Это странное ощущение. Она не может сказать, что испытывает облегчение, учитывая цену, которую пришлось заплатить за перенос, но, безусловно, хорошо то, что это огромное препятствие для будущего развития Джакса будет устранено, а ей не придется для этого работать в Polytope. Пройдут еще месяцы, прежде чем работы по переносу будут завершены, но время бежит быстро, когда определена цель. Джакс сможет войти в «Реальное Пространство», снова встретиться со своими друзьями и воссоединиться со всей социальной вселенной.

Нет, будущее не будет безмятежным плаванием по морской глади. Впереди их ждут бесконечные серии препятствий, но по меньшей мере у них с Джаксом будет шанс попытаться эти препятствия преодолеть. В течение минуты Ана, утешая себя, мечтает о том, что произойдет, когда они преуспеют в своих попытках.

Она представляет, как с годами Джакс взрослеет как в «Реальном Пространстве», так и в реальном мире. Представляет его инкорпорацию, представляет его в роли юридического лица, с удовольствием работающего и зарабатывающего на жизнь. Представляет его членом субкультуры дигитантов, сообщества, имеющего достаточно средств и способностей, чтобы переносить себя на новые платформы, если в том возникнет необходимость. Представляет, как его принимает на равных поколение людей, выросших рядом с дигитантами и видящих в них потенциальных партнеров, на что представители ее поколения никогда не будут способны. Представляет его любящим и любимым, спорящим и соглашающимся. Представляет его способным на жертвы, те, на которые трудно решиться, и те, на которые решиться легко, потому что жертвы эти приносятся ради того, кого он любит.

Через несколько минут Ана приказывает себе спуститься с облаков. Нет никаких гарантий, что Джакс способен на что-то из нарисованного ею. Но если ему когда-нибудь предоставится шанс все это попробовать, она должна продолжать делать свою работу здесь и сейчас: учить его, используя все свои возможности, искусству жить.

Она инициирует процесс закрытия игры и связывается с Джаксом.

– Время игр кончилось, Джакс, – говорит она. – Пора делать домашнее задание.


ЗАПАТЕНТОВАННАЯ АВТОМАТИЧЕСКАЯ НЯНЯ ДЕЙСИ

Из каталога к выставке «Маленькие дефектные взрослые: отношение к детям в 1700–1950 гг.», Национальный музей психологии, Акрон, штат Огайо


Автоматическую няню создал Реджинальд Дейси, математик, родившийся в Лондоне в 1861 году. Изначально Дейси хотел разработать обучающий аппарат; вдохновленный последними достижениями в патефонной технологии, он пытался превратить арифметическую мельницу аналитической машины Чарльза Бэббиджа в устройство, способное механически обучать грамматике и арифметике. Дейси задумывал его не как замену наставнику-человеку, а как механизм, облегчающий труд школьных учителей и гувернанток.

Дейси годами прилежно трудился над своей обучающей машиной, и даже смерть его жены Эмили при родах в 1894 году не слишком замедлила его работу.

Направление его исследований изменилось, когда несколько лет спустя он обнаружил, как с его сыном Лайонелом обращается няня, женщина, известная как няня Гибсон. Самого Дейси воспитала любящая нянюшка; он долгие годы полагал, что нанятая им женщина относится к его сыну точно так же, и время от времени указывал ей не проявлять излишней мягкости. Он испытал потрясение, узнав, что няня Гибсон регулярно поколачивала мальчика и давала ему в качестве наказания «Порошок Грегори» (мощное слабительное с отвратительным вкусом). Осознав, что сын живет в ужасе перед своей няней, Дейси сразу уволил ее. Затем он провел тщательные собеседования с несколькими потенциальными нянями и с удивлением обнаружил, насколько разнятся их подходы к воспитанию детей. Некоторые няни купали подопечных в любви, в то время как дисциплинарные меры других были еще хуже, чем у няни Гибсон.

В конце концов Дейси нанял новую няню, однако регулярно просил ее приводить Лайонела в свою мастерскую, чтобы внимательно следить за ней. Очевидно, сыну это казалось настоящим раем, и в присутствии Дейси он был исключительно послушным. Разница между отчетами няни Гибсон о поведении сына и собственными наблюдениями побудила Дейси исследовать лучшие системы воспитания детей. Благодаря своим математическим наклонностям он смотрел на эмоциональное состояние ребенка как на систему с неустойчивым равновесием. В его журналах того периода есть следующая запись: «Потворство ведет к плохому поведению, которое сердит няню и заставляет применять наказание более суровое, чем необходимо. Затем няня раскаивается и компенсирует наказание новым потворством. Это обратный маятник, амплитуда колебаний которого постоянно нарастает. Если удастся сохранить маятник в вертикальном положении, в дальнейшей коррекции не будет нужды».

Дейси попытался привить свою философию воспитания детей различным няням – и каждая докладывала, что ребенок ее не слушается. Судя по всему, Дейси не пришло в голову, что Лайонел мог вести себя с нянями иначе, чем со своим отцом; вместо этого он решил, что няни слишком темпераментны и не в состоянии следовать его указаниям. В этом вопросе он придерживался общепринятого в те времена мнения о том, что эмоциональность женщин делала их неподходящими воспитателями; однако Дейси полагал, что избыточное наказание наносит не меньший вред, чем избыточная приязнь. В конце концов он решил, что подчиняться разработанным им процедурам сможет только няня, которую он построит сам.

В письмах коллегам Дейси излагал множество причин, по которым занялся механической няней. Во-первых, такую машину намного проще сделать, чем обучающий аппарат, а ее продажа позволит заработать денег для улучшения последнего. Во-вторых, он видел в этом возможность раннего вмешательства: поручив детей заботам аппарата еще в младенчестве, можно гарантировать, что они не обзаведутся вредными привычками, от которых впоследствии придется избавляться. «Дети не рождаются грешными, а становятся такими под влиянием тех, чьим заботам мы их поручаем, – писал он. – Рациональное воспитание позволит вырастить рациональных детей».

Показательной особенностью викторианского отношения к детям является то, что Дейси даже не предполагал, что детей должны воспитывать родители. О собственном участии в воспитании Лайонела он писал: «Я понимаю, что мое присутствие грозит теми самыми опасностями, которых я хочу избежать, поскольку, пусть я и рациональнее любой женщины, меня не оставляет равнодушным выражение мальчиком удовольствия либо неприятия. Однако продвижение прогресса возможно лишь шаг за шагом, и, даже если Лайонел уже не сможет полностью насладиться плодами моей работы, он понимает ее значение. Совершенствуя эту машину, я позволю другим родителям воспитывать детей в более рациональной среде, чем та, которую я смог обеспечить моему собственному ребенку».

Для производства «Автоматической няни» Дейси заключил контракт с «Томасом Брэдфордом и компанией», производителем швейных и стиральных машин. Значительную часть туловища Няни занимал пружинный часовой механизм, управлявший расписанием кормлений и укачиваний. Большую часть времени руки были сложены в колыбель для укачивания младенца. Через определенные периоды аппарат поднимал ребенка в положение для кормления и выдвигал резиновый сосок, подсоединенный к резервуару с детским питанием. Помимо заводной ручки для основной пружины, Няня была оборудована меньшей ручкой, подсоединенной к граммофону, который играл колыбельные; граммофон должен был быть очень маленьким, чтобы поместиться в голове Няни, и проигрывать на нем можно было только специальные пластинки. Также имелась ножная педаль у основания Няни, которая приводила в действие насос для откачивания отходов, подсоединенный к двум шлангам, шедшим от резинового детского подгузника к горшку.

«Автоматическая няня» поступила в продажу в марте 1901 года. В «Иллюстрейтид Лондон ньюз» появилась следующая реклама:


Не поручайте своего ребенка заботам женщины, о характере которой ничего не знаете. Воспользуйтесь современной практикой научного воспитания детей и купите

Запатентованную автоматическую няню дейси

* * *

Эта УНИКАЛЬНАЯ ЗАМЕНА няни дает следующие ПРЕИМУЩЕСТВА:

– приучает ребенка к точному расписанию кормлений и сна;

– успокаивает ребенка без использования одурманивающих препаратов;

– работает днем и ночью, не требует отдельного помещения и не может воровать;

– не способна оказать на вашего ребенка дурное влияние.


Ознакомьтесь с отзывами наших покупателей:


«Теперь наш ребенок ведет себя превосходно, и с ним приятно находиться рядом».

Миссис Менхеник, Калвин-Бэй

«Не сравнить с ирландской девушкой, которая раньше у нас работала. Благословение для нашего дома».

Миссис Хастингс, Истбурн

«Хотела бы я, чтобы меня вырастила такая няня».

Миссис Годвин, Андоверсфорд


«ТОМАС БРЭДФОРД И КОМПАНИЯ»

ФЛИТ-СТРИТ, 68, ЛОНДОН;

и МАНЧЕСТЕР


Следует отметить, что, вместо того чтобы восхвалять воспитание рациональных детей, рекламное объявление эксплуатирует родительский страх перед ненадежной няней. Возможно, это всего лишь ловкий рекламный ход партнеров Дейси из «Томаса Брэдфорда и компании», однако историки считают, что данная реклама открывает истинные мотивы Дейси, побудившие его создать «Автоматическую няню». Хотя Дейси всегда описывал свою предполагаемую обучающую машину как помощника гувернанток, «Автоматическую няню» он представил полной заменой человека. С учетом того, что няни обычно принадлежали к рабочему классу, а гувернантки – к высшему, это свидетельствует о подсознательных классовых предрассудках Дейси.

Как бы там ни было, «Автоматическая няня» пережила краткий период популярности: за шесть месяцев было продано более ста пятидесяти штук. Дейси утверждал, что семьи, купившие «Автоматическую няню», были полностью удовлетворены качеством ухода, обеспечиваемого аппаратом, хотя проверить это не представляется возможным; использованные в объявлении отзывы скорее всего были выдуманы, как тогда часто делали.

Однако известно, что в сентябре 1901 года ребенок по имени Найджел Готорн разбился насмерть, когда в «Автоматической няне» сломалась основная пружина. Вести о смерти младенца быстро распространились, и Дейси пришлось иметь дело с толпой семей, возвращающих «Автоматических нянь». Он изучил «Няню» Готорнов и обнаружил, что механизм пытались усовершенствовать, чтобы завода хватало на больший период времени. Дейси опубликовал полностраничное объявление, в котором, пытаясь не обвинять Готорнов, утверждал, что «Автоматическая няня» совершенно безопасна при правильном обращении, однако его усилия пропали впустую. Никто не желал доверять своего ребенка заботам машины Дейси.

Чтобы продемонстрировать надежность «Автоматической няни», Дейси отважно заявил, что поручит ей воспитание своего следующего ребенка. Если бы ему это удалось, он мог бы восстановить доверие общественности к аппарату, однако ничего не вышло, поскольку Дейси имел обыкновение сообщать потенциальным женам свои планы на будущего отпрыска. Изобретатель преподносил предложение руки и сердца как приглашение участвовать в большом научном проекте и удивлялся, что ни одна из женщин, за которыми он ухаживал, не оценила этой перспективы.

После нескольких лет отказов Дейси оставил попытки продать «Автоматическую няню» враждебной публике. Придя к выводу, что общество недостаточно образовано, чтобы оценить преимущества механического воспитания детей, он отказался от своих планов на обучающую машину и вернулся к чистой математике. Он публиковал статьи по теории чисел и читал лекции в Кембридже до самой своей смерти в 1918 году, во время пандемии гриппа.

«Автоматическая няня» могла быть окончательно забыта, если бы в 1925 году в «Лондон таймс» не появилась заметка под названием «Неудачи в науке». В ней саркастически описывались несколько провалившихся изобретений и экспериментов, в том числе и «Механическая няня», названная «кошмарным приспособлением, создатель которого определенно терпеть не мог детей». Сын Реджинальда Лайонел Дейси, который к тому времени сам стал математиком и продолжил работу отца над теорией чисел, был возмущен. Не стесняясь в выражениях, он написал в газету письмо, требуя отозвать статью, а получив отказ, подал иск по делу о клевете, которое в конце концов проиграл. Лайонел Дейси не сдался, начал кампанию с целью доказать, что «Автоматическая няня» основывалась на здравом, гуманном подходе к воспитанию детей, и опубликовал книгу об отцовских теориях о воспитании рационального ребенка.

Лайонел Дейси подновил «Автоматических нянь», хранившихся в семейном поместье, и в 1927 году вновь выставил их на продажу, однако не смог найти ни одного покупателя. Он винил в этом одержимость высшего британского класса своим положением; поскольку бытовые приборы тогда преподносили среднему классу как «электрическую прислугу», Дейси заявил, что семьи высшего класса упорно нанимают человеческих нянь для вида, вне зависимости от того, обеспечивают они лучший уход за ребенком или нет. Те, кто работал с Лайонелом Дейси, винили в случившемся его отказ как-либо усовершенствовать «Автоматических нянь»; он проигнорировал совет одного делового консультанта заменить пружинный механизм электрическим мотором и уволил другого, предложившего продавать машину без упоминания имени Дейси.

Подобно отцу, Лайонел Дейси в конце концов решил вырастить собственного ребенка с помощью «Автоматической няни», но вместо того чтобы подыскать согласную невесту, в 1932 году объявил, что усыновит младенца. В последовавшие годы от него не было никаких новостей на этот счет, и светские хроникеры предположили, что машина убила ребенка, но к тому времени «Автоматическая няня» уже почти никого не интересовала, и никто не потрудился узнать правду.

Эта правда так бы никогда и не стала достоянием общественности, если бы не работа доктора Тэкери Лэмбсхеда. В 1938 году Лэмбсхед давал консультации в Брайтонском институте умственной отсталости (сейчас известном как Дом Бейлисса), где встретил ребенка по имени Эдмунд Дейси. Согласно истории болезни, «Автоматическая няня» успешно ухаживала за Эдмундом, пока тому не исполнилось два года и Лайонел Дейси не счел, что настало время поручить мальчика людским заботам. Он обнаружил, что Эдмунд не реагировал на его приказы, и вскоре врач диагностировал у ребенка «слабоумие». Рассудив, что такое дитя вряд ли годится для демонстрации эффективности «Няни», Лайонел Дейси сдал Эдмунда в Брайтонский институт.

Миниатюрность Эдмунда побудила сотрудников Института обратиться за консультацией к Лэмбсхеду; хотя мальчику было пять лет, его рост и вес соответствовали трехлетнему возрасту. Дети в Брайтонском институте обычно были более здоровыми и высокими, чем в других аналогичных учреждениях, по причине того, что работники не придерживались по-прежнему распространенной практики минимального взаимодействия с подопечными. Даря им привязанность и физический контакт, медсестры предотвращали развитие заболевания, сейчас известного как психосоциальная карликовость, при котором эмоциональный стресс приводит к снижению у ребенка уровня гормонов роста и которым в то время страдали почти все воспитанники сиротских учреждений.

Медсестры вполне обоснованно полагали, что задержка развития у Эдмунда Дейси вызвана заменой настоящего человеческого присутствия на механическую заботу «Автоматической няни», и думали, что под их присмотром он наберет вес. Но после двух лет в Институте, окруженный вниманием сестер, Эдмунд почти не вырос, что и побудило персонал к поиску основополагающей физиологической причины.

Лэмбсхед предположил, что ребенок действительно страдает от психосоциальной карликовости – но уникальной перевернутой ее разновидности: что Эдмунд нуждается в новых контактах не с человеком, а с машиной. Его миниатюрность была результатом не лет, проведенных под присмотром «Автоматической няни», а ее отсутствия после того, как отец решил, что он готов для человеческого воспитания. Если эта теория была верной, возвращение машины вернуло бы мальчику способность нормально расти.

Лэмбсхед отправился к Лайонелу Дейси, чтобы получить «Автоматическую няню». Он рассказывает об этом визите в монографии, написанной много лет спустя:


[Лайонел Дейси] говорил о своих планах повторить эксперимент с другим ребенком, как только сможет убедиться, что у его матери подобающее происхождение. Он считал, что эксперимент с Эдмундом провалился лишь по причине «врожденного слабоумия» мальчика, в котором он винил его мать. Я спросил, что ему известно о родителях ребенка, и он весьма импульсивно ответил, что ничего. Позже я посетил приют, из которого Лайонел Дейси забрал Эдмунда, и, просмотрев записи, узнал, что матерью мальчика была некая Элеанор Харди, которая раньше работала горничной у Лайонела Дейси. Очевидно, Эдмунд в действительности – незаконнорожденный сын Дейси.


Лайонел не пожелал жертвовать «Автоматическую няню» для, как он полагал, обреченного на провал эксперимента, однако согласился продать одну Лэмбсхеду, который велел установить ее в комнате Эдмунда в Брайтонском институте. Увидев машину, ребенок сразу обнял ее и в последовавшие дни радостно возился с игрушками, если няня была рядом. В течение нескольких следующих месяцев медсестры отметили, что Эдмунд уверенно растет и набирает вес, подтверждая диагноз Лэмбсхеда.

Персонал полагал, что причина задержки Эдмунда в умственном развитии была врожденной, и не тревожился, пока мальчик был радостен и здоров. Однако Лэмбсхед задумался, не была ли связь ребенка с машиной намного более крепкой, чем считалось. Он предположил, что Эдмунда приняли за умственно отсталого лишь потому, что тот не обращал внимания на человеческих наставников, и что с механическим наставником удастся добиться большего успеха. К сожалению, у него не было возможности проверить эту гипотезу; даже если бы Реджинальд Дейси закончил свою обучающую машину, она бы не обеспечила Эдмунду тех наставлений, в которых он нуждался.

Лишь к 1946 году технологии достигли нужного уровня. Благодаря своим лекциям по лучевой болезни Лэмбсхед был в хороших отношениях с учеными чикагской Аргоннской национальной лаборатории и присутствовал при демонстрации первых дистанционных манипуляторов, механических рук, созданных для работы с радиоактивными веществами. Лэмбсхед сразу осознал их потенциал для обучения Эдмунда и смог приобрести пару для Брайтонского института.

Эдмунду к тому времени исполнилось тринадцать. Он всегда игнорировал попытки персонала чему-то его научить, однако механические руки сразу привлекли его внимание. При помощи переговорного устройства, воспроизводившего низкокачественные звуки граммофона исходной «Автоматической няни», сестрам удалось заставить Эдмунда реагировать на их голоса так, как он никогда не реагировал на прямую речь. Через несколько недель стало ясно, что Эдмунд вовсе не был умственно отсталым, как считалось прежде; просто у персонала не было подходящих средств общения с ним.

Новостями об этом достижении Лэмбсхед убедил Лайонела Дейси посетить институт. Увидев, как Эдмунд проявляет живое любопытство и пытливость, Лайонел Дейси осознал, какой вред нанес интеллектуальному росту мальчика. Из отчета Лэмбсхеда:


Он с трудом сдерживал эмоции при виде того, что натворил в погоне за отцовской мечтой: ребенка, который настолько привязался к машине, что был неспособен признать другое человеческое существо. Я услышал, как он прошептал: «Прости, отец».

«Я уверен, ваш отец понял бы, что ваши намерения были благими», – сказал я.

«Вы не так меня поняли, доктор Лэмбсхед. Будь на моем месте любой другой ученый, мои попытки подтвердить теорию отца стали бы свидетельством его влияния, вне зависимости от результата. Но, будучи сыном Реджинальда Дейси, я дважды опроверг его теорию, поскольку вся моя жизнь является демонстрацией того, какое влияние может оказать отец на своего сына».


Сразу после этого визита Лайонел Дейси установил в своем доме дистанционные манипуляторы и переговорное устройство и перевез туда Эдмунда. Он посвятил себя общению с сыном посредством машин, и так продолжалось, пока Эдмунд не умер от пневмонии в 1966 году. В следующем году скончался и сам Лайонел Дейси.

Выставленная здесь «Автоматическая няня» – тот самый экземпляр, который приобрел доктор Лэмбсхед, чтобы улучшить уход за Эдмундом в Брайтонском институте. Все «Няни», принадлежавшие Лайонелу Дейси, были уничтожены после его смерти. Национальный музей психологии благодарит доктора Лэмбсхеда за этот уникальный артефакт.

Истина факта, истина чувства

Когда моя дочь Николь еще была младенцем, я прочел статью, в которой предполагалось, будто больше не нужно учить детей читать и писать, поскольку системы распознавания и синтеза речи скоро сделают эти умения ненужными. Мы с женой пришли в ужас от такой мысли и решили, что, какими бы изощренными ни стали технологии, умения нашей дочери всегда будут основываться на традиционной грамоте.

И мы, и автор статьи оказались наполовину правы: теперь, будучи взрослой, Николь умеет читать не хуже меня. Но в некотором смысле она утратила способность к письму. Она не диктует сообщения и не просит виртуального секретаря прочесть ее последние слова, как предсказывал журналист; Николь мысленно произносит фразу, ретинальный проектор показывает слова в ее поле зрения, и она вносит коррективы посредством сочетания жестов и движения глаз. С практической точки зрения она умеет писать. Но уберите программу-помощника и дайте Николь одну клавиатуру вроде той, которой храню верность я, и она сделает ошибки во многих словах в этом самом предложении. В таких особых условиях английский для нее немного похож на второй язык, на котором она бегло говорит, но с трудом пишет.

Может показаться, будто я разочарован интеллектуальными свершениями Николь, но это совсем не так. Она умна и предана своей работе в музее искусств, хотя могла бы получать больше в другом месте, и я всегда гордился ее достижениями. Однако прежний я пришел бы в ужас, если бы его дочь утратила грамотность, и, признаю, мы с ним по-прежнему связаны.

Прошло тридцать лет с тех пор, как я прочел то эссе, и за это время в наших жизнях произошли бесчисленные перемены, которых я не мог предсказать. Самая катастрофическая заключалась в том, что мать Николь, Анджела, заявила, будто заслуживает более интересной жизни, чем жизнь с нами, и провела следующие десять лет, путешествуя по миру. Однако перемены, приведшие к нынешней форме грамотности Николь, были более обычными и постепенными – череда программных устройств, которые не только обещали, но действительно приносили пользу и удобство, и я не возражал против них, когда они появлялись.

Так что у меня не было привычки предвещать конец света при объявлении каждого нового продукта; я приветствовал новые технологии, подобно всем остальным людям. Но когда «Ветстоун» выпустил новый поисковый инструмент «Ремем», он встревожил меня так, как не тревожил ни один из его предшественников.

Миллионы людей – в том числе и моего возраста, но в основном моложе – годами вели лайфлоги, нося персональные камеры, которые непрерывно снимали на видео их жизнь. Люди обращаются к своим лайфлогам по разным поводам – от желания вновь пережить лучшие моменты до поиска причин аллергических реакций, – однако лишь иногда; никто не хочет тратить все свое время на формулировку запросов и просмотр результатов поиска. Лайфлоги – самые полные фотоальбомы из возможных, но, как и большинство фотоальбомов, их хранят на полке и вынимают лишь по особым случаям. «Ветстоун» хочет это изменить; они утверждают, что алгоритмы «Ремема» способны обыскать весь стог к тому моменту, как вы закончите произносить слово «иголка».

«Ремем» вычленяет в ваших разговорах отсылки к прошлым событиям и отображает их запись в нижнем левом углу вашего поля зрения. Если вы скажете: «Помнишь, как танцевала конгу на той свадьбе?» – «Ремем» покажет видео. Если ваш собеседник скажет: «В последний раз, когда мы были на пляже», – «Ремем» покажет видео. И это работает не только в разговорах с другими людьми; «Ремем» также следит за вашей мысленной речью. Если вы прочтете слова: «Первый сычуаньский ресторан, в котором я побывал», – ваши голосовые связки будут двигаться, словно вы читаете вслух, и «Ремем» покажет соответствующее видео.

Нельзя отрицать пользу программы, которая действительно может ответить на вопрос: «Куда я положил ключи?» Однако «Ветстоун» преподносит «Ремем» как нечто большее, чем удобный виртуальный помощник: они хотят, чтобы он заменил вашу естественную память.

* * *

Шло лето тринадцатого года Джиджинги, когда в деревне поселился европеец. Пыльные харматаны только задули с севера, когда Сабе, старейшина, которого все местные семьи почитали за главного, сообщил новости.

Разумеется, поначалу все встревожились.

– Что мы сделали не так? – спросил отец Джиджинги у Сабе.

Впервые европейцы пришли к тиви много лет назад, и, хотя некоторые старейшины говорили, что однажды они уйдут и жизнь вернется в старое русло, пока этот день не наступил, и тиви требовалось уживаться с ними. Это означало множество перемен в укладе тиви – но никогда прежде европейцы не жили среди них. Обычно европейцы приходили в деревню за налогами для дорог, которые строили; некоторые общины они посещали чаще, потому что люди отказывались платить налоги, но это не относилось к клану Шангев. Сабе и другие старейшины решили, что платить налоги – лучшая стратегия.

Сабе сказал всем не беспокоиться.

– Этот европеец – миссионер, а значит, все, что он делает, – это молится. У него нет права наказывать нас, но если мы проявим гостеприимство, люди в администрации будут довольны.

Сабе велел построить миссионеру две хижины – для сна и для посещений. Следующие несколько дней все клали кирпичи, вбивали в землю столбы, плели травяную крышу, вместо того чтобы собирать двуцветное сорго. Во время последней стадии, трамбования пола, прибыл миссионер. Сперва появились его носильщики; ящики, которые они тащили, были видны издалека среди полей маниоки. Сам миссионер появился последним, явно изнуренный, хотя он ничего не нес. Его звали Мозби, и он поблагодарил всех, кто трудился над хижинами. Он пытался помочь, но быстро выяснилось, что он ничего не умеет, и в итоге он просто сидел в тени рожкового дерева, вытирая лоб тряпкой.

Джиджинги с любопытством наблюдал за миссионером. Тот залез в один из своих сундуков и достал что-то, похожее на кусок дерева, но, когда миссионер раскрыл его, Джиджинги понял, что это туго стянутая связка листов бумаги. Джиджинги уже доводилось видеть бумагу; когда европейцы собирали налоги, взамен они давали бумагу, чтобы у деревни было доказательство оплаты. Однако бумага миссионера явно была другого рода и, должно быть, имела иное предназначение.

Мужчина заметил, что Джиджинги смотрит на него, и подозвал мальчика.

– Меня зовут Мозби, – сказал миссионер. – Как зовут тебя?

– Я Джиджинги, а мой отец – Орга из клана Шангев.

Мозби раскрыл лист бумаги и показал на него.

– Ты слышал историю Адама? – спросил миссионер. – Адам был первым человеком. Все мы – дети Адама.

– Все мы – потомки Шангева, – возразил Джиджинги. – А все тиви – потомки Тива.

– Верно, однако твой предок Тив был потомком Адама, как и мои предки. Мы все – братья. Понимаешь?

Миссионер произносил слова так, будто язык с трудом помещался у него во рту, но Джиджинги понимал, что он говорит.

– Да.

Мозби улыбнулся и показал на бумагу.

– Эта бумага рассказывает историю Адама.

– Как может бумага рассказывать историю?

– Это искусство, ведомое нам, европейцам. Когда человек говорит, мы делаем отметки на бумаге. Если потом другой человек посмотрит на эту бумагу, он увидит отметки и поймет, что за звуки произносил первый человек. И таким образом второй человек сможет услышать то, что говорил первый.

Джиджинги вспомнил, как отец рассказывал про старого Гбегбу, который был лучшим следопытом. «Там, где мы с тобой увидим только примятую траву, он увидит, что леопард убил в этом месте тростниковую крысу и уволок с собой», – сказал отец. Гбегба мог посмотреть на землю и узнать, что произошло, даже если его самого здесь не было. Должно быть, это искусство европейцев было таким же: умевшие понимать отметки могли услышать историю, даже если их не было, когда ее рассказывали.

– Расскажи мне историю, которую рассказывает бумага, – попросил он.

Мозби рассказал ему историю о том, как Адама и его жену обманул змей. Потом спросил Джиджинги:

– Тебе понравилось?

– Рассказчик из тебя никудышный, но история интересная.

Мозби рассмеялся:

– Ты прав, я плохо владею языком тиви. Но это хорошая история. Самая старая из всех наших историй. Первый раз ее рассказали задолго до того, как родился твой предок Тив.

Джиджинги не поверил.

– Эта бумага не может быть такой старой.

– Не может. Но отметки на ней были срисованы с более старой бумаги. А те – с еще более старой. И так много раз.

Это производило впечатление, если было правдой. Джиджинги любил истории, а старые истории зачастую были самыми лучшими.

– Сколько у тебя здесь историй?

– Очень много. – Мозби пролистал стопку бумаги, и Джиджинги увидел, что каждый лист покрыт отметками от края до края; очевидно, там было много, много историй.

– Это искусство, о котором ты говорил, то, как понимать отметки на бумаги, оно принадлежит только европейцам?

– Нет, я могу научить тебя. Хочешь?

Джиджинги опасливо кивнул.

* * *

Будучи журналистом, я давно оценил пользу лайфлогинга для установления сути событий. Едва ли найдется хоть одно судебное дело, гражданское или уголовное, в котором ни обращались бы к чьему-то лайфлогу, – и правильно делали. Когда речь идет об общественном интересе, важно установить реальную цепь событий; правосудие – существенная часть социального контракта, и без истины оно невозможно.

Однако я намного более скептично отнесся к применению лайфлогинга в чисто личных целях. Когда он только получил популярность, некоторые пары решили, будто смогут использовать его, чтобы установить, кто на самом деле что говорил – чтобы доказать при помощи видео свою правоту. Однако поиск нужной записи зачастую оказывался трудной задачей, и все, кроме самых упертых, отказались от этой затеи. Неудобство играло роль барьера, ограничивавшего поиск в лайфлогах ситуациями, когда усилие было обосновано, то есть правосудие выступало мотивирующим фактором.

Теперь, с появлением «Ремема», найти нужный момент стало проще простого, и прежде позабытые лайфлоги внимательно изучают, словно сцены преступления, усеянные уликами, которые можно использовать в домашних склоках.

Обычно я пишу для колонки новостей, но время от времени имею дело и с тематическими статьями, и, когда я предложил возможные минусы «Ремема» в качестве темы своему ответственному редактору, тот одобрил ее. Первым делом я проинтервьюировал супружескую пару, которую назову Джоэл и Дейрдре, архитектора и художника, соответственно. Было нетрудно подтолкнуть их к разговору о «Ремеме».

– Джоэл вечно утверждает, будто знал все заранее, хоть это и не так, – сказала Дейрдре. – Это доводило меня до бешенства, потому что я не могла заставить его признаться, что раньше он думал совсем иначе. А теперь могу. Например, недавно мы обсуждали дело Маккиттриджа о похищении.

Она отправила мне видео их с Джоэлом спора. Мой ретинальный проектор показал запись коктейльной вечеринки; я вижу происходящее глазами Дейрдре, и Джоэл говорит нескольким людям: «С самого ареста было очевидно, что он виновен».

Голос Дейрдре: «Раньше ты считал иначе. Много месяцев ты утверждал, что он невиновен».

Джоэл качает головой: «Нет, ты путаешь. Я говорил, что даже люди, чья вина очевидна, заслуживают справедливого суда».

«Ты говорил другое. Говорил, что его подставили».

«Ты меня с кем-то путаешь. Это был не я».

«Нет, ты. Смотри».

Открылось новое окно с видеозаписью, отрывок из лайфлога Дейрдре, который она нашла и показала собеседникам. На видео Джоэл с Дейрдре сидят в кафе, и Джоэл говорит: «Он козел отпущения. Полиции требовалось успокоить общественность, и они арестовали подходящего подозреваемого. Теперь ему крышка». Дейрдре спрашивает: «Думаешь, нет шансов, что его оправдают?» – и Джоэл отвечает: «Нет, если только он не может позволить себе высококлассную защиту, а я уверен, что не может. Справедливый суд – не для людей в его положении».

Я закрыл оба окна, а Дейрдре сказала:

– Без «Ремема» мне бы никогда не удалось убедить его, что он передумал. Теперь у меня есть доказательство.

– Ладно, в тот раз ты оказалась права, – сказал Джоэл. – Но можно было не демонстрировать это перед нашими друзьями.

– Ты постоянно поправляешь меня перед нашими друзьями. Хочешь сказать, что я не могу поступить точно так же?

Вот момент, когда поиск истины перестает быть хорошим по своей сути. Если причастные к делу люди состоят в личных отношениях, другие приоритеты зачастую намного более важны, и судебная гонка за правдой может причинить вред. Имеет ли значение, кто именно предложил поехать в отпуск, который обернулся катастрофой? Нужно ли вам знать, кто из партнеров чаще забывает о просьбах другого? Я не специалист по брачным делам, но мне известно, что говорят консультанты по семейным отношениям: поиск виноватого не поможет. Пара должна признать чувства друг друга и вместе решать проблему.

Затем я побеседовал с представителем «Ветстоун» Эрикой Майерс. Сначала она потчевала меня типичной корпоративной болтовней о преимуществах «Ремема».

– Сделать информацию более доступной – хорошо по своей сути, – сказала она. – Повсеместные камеры произвели революцию в работе правоохранительных органов. Бизнес стал более эффективным, когда тщательная запись вошла в практику. То же случится и с нами, отдельными людьми, когда наши воспоминания станут более точными: мы станем не только лучше работать, но и лучше жить.

Когда я спросил ее о парах вроде Джоэла и Дейрдре, она ответила:

– Если ваш брак крепок, «Ремем» ему не повредит. Но если вы из тех, кто вечно пытается доказать свою правоту и неправоту супруга, значит, у вас проблемы вне зависимости от того, пользуетесь вы «Ремемом» или нет.

Я признал, что, возможно, в данном случае она права. Но, спросил ее я, не кажется ли ей, что «Ремем» создаст намного больше поводов для подобных ссор даже в крепких браках, облегчив людям сведение счетов?

– Отнюдь, – сказала она. – «Ремем» не учил их сводить счеты – они сами этому научились. Другая пара с тем же успехом может при помощи «Ремема» понять, что воспоминания обоих ошибочны, и станет с большей легкостью прощать друг другу подобные недоразумения. Я полагаю, что последний сценарий будет чаще иметь место у наших пользователей.

Хотелось бы мне разделить оптимизм Эрики Майерс, но я знал, что технологии не всегда взывают к лучшим человеческим качествам. Кто бы не хотел иметь возможность доказать, что его версия событий верна? Я сам мог бы с легкостью использовать «Ремем» так же, как его использовала Дейрдре, но вовсе не был уверен, что это принесет мне добро. Любой, кто часами пропадал в Интернете, знает, что технологии могут поощрять дурные привычки.

* * *

Каждые семь дней Мозби читал проповедь, в день, посвященный отдыху, а также варению и распитию пива. Судя по всему, он не одобрял распития пива, однако не желал читать проповеди в дни работы, и потому оставался только день пивоварения. Мозби рассказывал о европейском боге и говорил людям, что, следуя правилам этого бога, они сделают свою жизнь лучше, но его объяснения, как именно это произойдет, были не слишком убедительными.

Однако Мозби обладал навыками лекаря и желал научиться работе в полях, а потому люди постепенно приняли его, и отец Джиджинги разрешил сыну время от времени навещать проповедника, чтобы постичь искусство письма. Мозби предлагал научить и других детей, и поначалу ровесники Джиджинги ходили вместе с ним, в основном чтобы доказать, что не боятся миссионера. Вскоре мальчишки заскучали и ушли, но, поскольку Джиджинги не утратил интереса к письму, а его отец считал, что это порадует европейцев, в конце концов ему разрешили навещать Мозби каждый день.

Мозби объяснил Джиджинги, что каждый произнесенный человеком звук можно записать своим значком на бумаге. Значки выстраивались рядами, подобно растениям на поле; если посмотреть на них, будто идешь вдоль ряда, и произнести звуки, обозначенные каждым значком, произнесешь слова, сказанные изначальным человеком. Мозби показал Джиджинги, как рисовать различные значки на листе бумаги при помощи тоненькой деревянной палочки, в середине которой была сажа.

Обычно во время урока Мозби произносил фразы, а потом записывал их. «Когда придет ночь, я буду спать». Tugh mba a ile yo me yav. «Вот два человека». Ioruv mban mba uhar. Джиджинги тщательно копировал написанное на свой лист бумаги, после чего Мозби смотрел на него.

– Очень хорошо. Но следует оставлять пробелы, когда пишешь.

– Я оставляю. – Джиджинги указал на пустое место между рядами значков.

– Нет, я имею в виду не это. Видишь пробелы в каждой строке? – Мозби показал на свою бумагу.

Джиджинги понял.

– Твои значки собраны в кучки, а мои расставлены ровно.

– Это не просто кучки значков. Это… Я не знаю, как вы их называете. – Он взял со стола тонкую стопку бумаги и пролистал ее. – Здесь этого нет. Там, откуда я пришел, мы называем это «словами». И когда пишем, оставляем между ними пробелы.

– Но что такое слова?

– Как тебе объяснить? – Мозби на мгновение задумался. – Когда говоришь медленно, делаешь очень короткую паузу после каждого слова. Вот почему мы оставляем пробел на месте этой паузы, когда пишем. Например. Сколько. Тебе. Лет? – Произнося эту фразу, он одновременно писал на бумаге, оставляя пробел всякий раз, когда делал паузу. Anyom a ou kuma a me?

– Но ты говоришь медленно, потому что ты чужеземец. Я тиви – и не делаю пауз, когда говорю. Разве я не должен писать точно так же?

– Не имеет значения, как быстро ты говоришь. Произнесешь ли ты слова быстро или медленно, они не изменятся.

– Тогда почему ты сказал, что делаешь паузу после каждого слова?

– Это самый простой способ их отыскать. Попробуй очень медленно произнести вот это. – Он показал на свою последнюю запись.

Джиджинги произнес фразу очень медленно, будто пьяный человек, который пытается казаться трезвым.

– Почему между an и yom нет пробела?

– Anyom – это одно слово. Ты не делаешь паузу в его середине.

– Но я бы не сделал паузу и после anyom.

Мозби вздохнул.

– Я подумаю, как лучше объяснить это. А пока просто оставляй пробелы там, где их оставляю я.

Что за странное искусство – писать. Когда засеиваешь поле, лучше распределять семена ямса равномерно; отец поколотил бы Джиджинги, если бы тот бросил ямс кучкой, как Мозби свои значки на бумаге. Но Джиджинги решил как можно лучше освоить это искусство, и, если для этого придется ставить значки кучками, значит, он так и сделает.

Лишь много уроков спустя Джиджинги наконец понял, где нужно оставлять пробелы и что имел в виду Мозби, когда говорил про «слова». На слух нельзя понять, где начинается и заканчивается слово. Звуки, которые человек производит при разговоре, – ровные и непрерывные, как шкура на ноге козла; однако слова напоминают кости под мясом, а пробелы между ними – это сустав, который ты разрезаешь, если хочешь расчленить тушу. Оставляя пробелы во время письма, Мозби обозначал костяк своих слов.

Джиджинги осознал, что, если постараться, теперь он мог вычленять слова, которые произносили люди в обычном разговоре. Звуки, шедшие изо рта человека, не изменились, но Джиджинги воспринимал их иначе; он видел части, из которых состояло целое. Он сам всегда говорил словами, просто раньше об этом не догадывался.

* * *

Простота поиска, которую обеспечивает «Ремем», впечатляет, но это лишь верхушка айсберга – потенциала, которым, по мнению «Ветстоун», обладает их продукт. Проверяя фактическое соответствие прежних высказываний своего мужа нынешним, Дейрдре задала точные параметры поиска. Однако «Ветстоун» считает, что, когда люди привыкнут к их продукту, запросы заменят собой обычные акты вспоминания и «Ремем» станет частью самого мыслительного процесса. Как только это произойдет, мы превратимся в когнитивных киборгов, по сути не способных ничего забыть; цифровые видео, записанные на микросхемы с протоколом исправления ошибок, будут выполнять функцию, которую когда-то выполняли наши ненадежные височные доли.

Каково это – обладать совершенной памятью? Человеком с лучшей задокументированной памятью считается Соломон Шерешевский, живший в России в первой половине двадцатого столетия. Работавшие с ним психологи обнаружили, что, однажды услышав набор слов или чисел, он мог вспомнить их спустя месяцы, а то и годы. Не владея итальянским, Шерешевский цитировал строфы из «Божественной комедии», которую ему прочли пятнадцатью годами ранее.

Однако совершенная память вовсе не стала для него благословением, как можно было бы подумать. Прочтение абзаца текста порождало столько образов в сознании Шерешевского, что он зачастую не мог сосредоточиться на смысле, а знание множества конкретных примеров мешало ему понимать абстрактные концепции. Временами он пытался намеренно забыть что-нибудь. Писал числа, которые больше не хотел помнить, на клочках бумаги и сжигал их, применяя подсечно-огневой подход, дабы избавиться от подроста в собственном разуме, но все было тщетно.

Когда в беседе с Эрикой Майерс, представителем «Ветстоун», я высказал предположение, что безупречная память может оказаться недостатком, у нее наготове был ответ.

– Такие же опасения были по поводу ретинальных проекторов, – сказала она. – Люди боялись, что постоянные обновления станут их отвлекать или перегружать, однако все мы к этому приспособились.

Я не стал говорить, что не все сочли это достижение хорошим.

– К тому же «Ремем» можно полностью настроить по вашему желанию, – добавила она. – Если вам вдруг покажется, что он делает слишком много поисковых запросов, вы сможете понизить уровень его чувствительности. Однако согласно нашим исследованиям потребительского поведения пользователи этого не делают. Осваивая «Ремем», они понимают, что чем он чувствительней, тем полезней.

Но даже если «Ремем» не будет непрерывно загромождать ваше поле зрения нежеланными картинками из прошлого, я все равно сомневаюсь, что сама точность этих изображений не создаст проблем.

Прости и забудь, гласит народная мудрость, и именно это нужно нашим великодушным «я». Однако для наших реальных «я» связь между этими двумя действиями не столь очевидна. В большинстве случаев нам нужно слегка забыть, прежде чем мы сможем простить; когда утихает свежая боль, простить оскорбление становится легче, оно, в свою очередь, делается менее ярким, и так далее. Этот психологический контур обратной связи превращает невыносимые оскорбления в терпимые, отразив их в зеркале воспоминаний.

Я боялся, что «Ремем» сделает работу этого контура невозможной. Сохранив каждую деталь оскорбления в нестираемом видео, он предотвратит смягчение, без которого невозможно прощение. Я вспомнил слова Эрики Майерс о том, что «Ремем» не сможет навредить крепкому браку. Ключевым в этом утверждении являлось то, какой брак считать крепким. Если чья-то семейная жизнь была построена – как бы иронично это ни звучало – на забывчивости, какое право имел «Ветстоун» разрушать ее?

Проблема не ограничивалась браками; все виды отношений строятся на прощении и забывчивости. Моя дочь Николь всегда была упрямой: непослушным ребенком, откровенно бунтарским подростком. Мы с ней немало ссорились, но смогли оставить эти ссоры в прошлом, и теперь у нас вполне хорошие отношения. Будь у нас «Ремем», разговаривали бы мы сейчас друг с другом?

Я не хочу сказать, что забывчивость – единственный способ поправить отношения. Я забыл большинство наших с Николь ссор – и рад этому, – но одну ссору я помню очень хорошо, потому что благодаря ей стал лучшим отцом.

Николь тогда было шестнадцать, она училась в предпоследнем классе. Ее мать Анджела покинула нас два года назад – и, возможно, это были самые тяжелые годы наших жизней. Я не помню, с чего все началось – без сомнения, с чего-то малозначимого, – но обстановка накалилась, и вскоре Николь уже вымещала на мне свою злость на мать.

«Она ушла из-за тебя! Ты ее прогнал! Ты тоже можешь уходить, мне плевать! Мне уж точно будет лучше без вас обоих!» – И дабы наглядно продемонстрировать свое мнение, она вылетела из дома.

Я понимал, что это не предумышленная жестокость – вряд ли у нее было много умыслов в тот жизненный период, – но ей при всем желании не удалось бы придумать обвинение болезненней. Уход Анджелы опустошил меня, и я постоянно гадал, что мог бы сделать иначе, дабы удержать ее.

Николь вернулась лишь на следующий день, и та ночь стала для меня ночью душевных поисков. Я не верил, что виноват в том, что мать Николь покинула нас, однако слова дочери все равно послужили чем-то вроде будильника. Сам того не понимая, я считал себя главной жертвой ухода Анджелы и купался в жалости к себе от несправедливости сложившейся ситуации. Я даже не хотел заводить детей; это Анджела пожелала стать матерью, а потом бросила меня расхлебывать последствия. В нормальном мире я бы никогда не остался единственным наперсником девочки-подростка. Как столь сложная работа могла достаться человеку, совершенно лишенному опыта?

Обвинение Николь заставило меня осознать, что ее положение намного хуже моего. Я хотя бы согласился на эту обязанность, пусть и очень давно и не понимая полностью, во что впутываюсь. Моей дочери навязали ее роль, не спрашивая. Если кто и имел право возмущаться, так это она. И хотя я думал, что неплохо справляюсь с обязанностями отца, очевидно, следовало справляться лучше.

Я изменился. Наши отношения не исправились за одну ночь, но с годами я смог вернуть расположение Николь. Помню, как она обняла меня на выпускном в колледже, – и я почувствовал, что мои труды не пропали даром.

Смогли бы мы исправиться, если бы у нас был «Ремем»? Даже если бы нам удалось не тыкать друг друга носом в свое дурное поведение, возможность втайне просматривать записи наших ссор могла бы стать фатальной. Живые напоминания о том, как мы кричали друг на друга в прошлом, могли бы поддерживать огонь нашего гнева и не дать нам восстановить отношения.

* * *

Джиджинги хотел записать истории о том, откуда взялись тиви, но сказители говорили слишком быстро, и он за ними не поспевал. Мозби сказал, что с практикой дело пойдет лучше, однако Джиджинги боялся, что никогда не станет достаточно быстрым.

Потом как-то летом в деревню явилась европейская женщина по имени Райсс. Мозби сказал, что она «человек, который узнает о других людях», но не смог объяснить, что это значит, лишь сообщил, что она хочет узнать про тиви. Она задавала вопросы всем, не только старейшинам, но и молодым людям, даже женщинам и детям, и записывала все, что они ей говорили. Она не пыталась научить кого-то европейским обычаям; в то время как Мозби утверждал, что проклятий не существует и на все воля Божья, Райсс интересовалась, как работают проклятия, и внимательно слушала объяснения, как твой родич по отцу может тебя проклясть, а родич по матери – может защитить от проклятий.

Однажды вечером Коква, лучший деревенский сказитель, рассказал историю о том, как тиви разделились на разные кланы, и Райсс записала ее слово в слово. Позже она скопировала историю при помощи машины, по которой шумно стучала пальцами, и получилась чистая копия, которую было легко читать. Когда Джиджинги спросил, не сделает ли она еще одну копию для него, Райсс, к его радости, согласилась.

Бумажная версия истории оказалась на удивление скучной. Джиджинги помнил, что, впервые узнав про письменность, решил, будто она позволит словно своими глазами увидеть выступление сказителя. Но письменность этого не делала. Рассказывая историю, Коква пользовался не только словами – он использовал интонации, движения рук, огонь в глазах. Он рассказывал историю всем своим телом – и ты точно так же понимал ее. На бумаге ничего этого не было – записать удавалось только голые слова, читая которые, ты улавливал лишь намек на выступление Коквы, будто лизал горшок, в котором приготовили бамию, вместо того чтобы съесть содержимое.

Но Джиджинги все равно обрадовался бумажной версии и время от времени перечитывал ее. Это была хорошая история, достойная того, чтобы быть записанной на бумаге. Не все записанное было таким достойным. На проповедях Мозби читал вслух истории из своей книги, и они часто были хорошими, но он также читал слова, которые написал несколько дней назад, и они зачастую были совсем не историями, а утверждениями, что, узнав больше о европейском боге, тиви станут жить лучше.

Однажды, когда Мозби проявил красноречие, Джиджинги похвалил его.

– Я знаю, что ты высокого мнения о всех своих проповедях, но сегодняшняя была хорошей.

– Спасибо, – с улыбкой ответил Мозби, а потом спросил: – Почему ты считаешь, что я высокого мнения о всех своих проповедях?

– Потому что ты думаешь, будто люди захотят прочесть их через много лет.

– Я так не думаю. Почему ты так решил?

– Ты записываешь их, прежде чем рассказать. Прежде чем хоть один человек услышит твою проповедь, ты записываешь ее для будущих поколений.

Мозби рассмеялся.

– Нет, я записываю их не поэтому.

– А почему? – Джиджинги знал, что Мозби пишет проповеди не для тех, кто живет далеко отсюда, потому что иногда в деревню приходили посланцы и приносили Мозби бумагу, однако он не отсылал с ними свои записи.

– Я записываю их, чтобы не забыть, что хочу сказать на проповеди.

– Как ты можешь забыть, что хочешь сказать? Сейчас мы с тобой разговариваем – и никому из нас для этого не нужна бумага.

– Проповедь отличается от беседы. – Мозби задумался. – Я хочу быть уверен, что рассказываю свои проповеди как можно лучше. Я не забуду, что хочу сказать, но могу забыть лучший способ сделать это. Записав слова, я могу не тревожиться. Однако когда я пишу их, это не только помогает мне запоминать. Это помогает мне думать.

– Каким образом это помогает тебе думать?

– Хороший вопрос, – сказал Мозби. – Странно, не правда ли? Я не знаю, как это объяснить, но записывание слов помогает мне решить, что я хочу сказать. Там, откуда я родом, есть очень старая пословица: Verba volant, scripta manent. На тиви вы бы сказали: слова улетают, написанное остается. В этом есть смысл?

– Да, – из вежливости ответил Джиджинги; никакого смысла в этом не было. Миссионер был не настолько стар, чтобы страдать слабоумием, но, очевидно, у него была ужасная память, и он не хотел в этом признаваться. Джиджинги рассказал об этом своим сверстникам, и они долго шутили на эту тему. Пересказывая друг другу сплетни, они добавляли: «Ты запомнишь? Это тебе поможет», – и изображали Мозби, пишущего за своим столом.

Однажды вечером, в следующем году, Коква объявил, что сейчас расскажет историю о том, как тиви разделились на разные кланы. Джиджинги достал свою бумажную версию, чтобы читать историю и одновременно слушать Кокву. Местами ему это удавалось, но он часто путался, потому что слова Коквы не совпадали со словами на бумаге. Когда Коква закончил, Джиджинги сказал ему:

– Ты рассказал историю иначе, чем в прошлом году.

– Ерунда, – ответил Коква. – Когда я рассказываю историю, она не меняется, сколько бы времени ни прошло. Попроси меня рассказать ее через двадцать лет – и я расскажу ее точно так же, как сегодня.

Джиджинги показал на свою бумагу.

– Эта бумага и есть история, которую ты рассказал в прошлом году, и в ней много отличий. – Он выбрал одно, которое запомнил. – В прошлый раз ты сказал: «Уенги захватили женщин и детей и сделали из них рабов». На этот раз ты сказал: «Они забрали в рабство женщин, но не ограничились этим; они забрали в рабство даже детей».

– Это одно и то же.

– Это одна история, но ты рассказал ее иначе.

– Нет, – возразил Коква. – Я рассказал ее точно так же, как и раньше.

Джиджинги не хотел пытаться объяснить, что такое слова. Вместо этого он произнес:

– Если бы ты рассказывал ее точно так же, как раньше, ты бы каждый раз говорил: «Уенги захватили женщин и детей и сделали из них рабов».

Мгновение Коква пристально смотрел на него, затем расхохотался.

– Значит, вот что ты считаешь важным теперь, когда освоил искусство письма?

Слушавший их Сабе укорил Кокву:

– Не дело тебе судить Джиджинги. Заяц предпочитает одну пищу, бегемот – другую. Пусть каждый занимается тем, чем хочет.

– Разумеется, Сабе, разумеется, – согласился Коква, однако смерил Джиджинги насмешливым взглядом.

Позже Джиджинги вспомнил пословицу, которую упоминал Мозби. Хотя Коква рассказывал одну и ту же историю, он мог всякий раз подбирать слова по-разному; он был весьма опытным сказителем, и подбор слов для него не имел значения. Однако для Мозби, который ничего не изображал на своих проповедях, дело обстояло иначе; для него важны были слова. Джиджинги понял, что Мозби записывал свои проповеди не потому, что у него была ужасная память, а потому, что искал определенную подборку слов. Обнаружив искомое, он мог использовать его, сколько пожелает.

Из любопытства Джиджинги попытался сделать вид, будто должен прочесть проповедь, и начал записывать то, что хочет сказать. Устроившись на корне мангового дерева с тетрадью, которую ему подарил Мозби, он сочинил проповедь о tsav, качестве, которое давало некоторым людям власть над другими и которого Мозби не понимал и считал глупостью. Джиджинги прочел свою первую попытку одному из сверстников, который назвал ее ужасной, что вызвало краткую потасовку, но Джиджинги был вынужден признать, что сверстник прав. Он попробовал написать проповедь во второй раз, а потом и в третий, после чего утомился и занялся другими делами.

Упражняясь в письме, Джиджинги постепенно понял, что имел в виду Мозби: письмо было не просто способом записать чьи-то слова; оно помогало решить, что ты скажешь, прежде чем ты это скажешь. И слова были не просто кусочками речи – они были кусочками мыслей. Записывая их, ты мог взять свои мысли в руки, словно кирпичи, и сложить из них определенную конструкцию. Письмо позволяло увидеть твои мысли так, как не позволял увидеть их простой разговор, а увидев их, ты мог сделать их лучше, сильнее и продуманней.

* * *

Психологи различают семантическую память – знание общих фактов – и эпизодическую, или воспоминания о личном опыте. Мы пользуемся технологическими приложениями для семантической памяти с изобретения письменности: сначала книги, затем поисковые системы. Но мы исторически сопротивляемся подобным приспособлениям, когда речь заходит об эпизодической памяти; мало кто хранит столько же дневников и фотоальбомов, сколько обычных книг. Очевидная причина тому – удобство; если нам нужна книга о птицах Северной Америки, мы можем обратиться к труду орнитолога; однако если нам требуется ежедневный дневник, придется писать его самим. Но я также думаю, что еще одна причина заключается в том, что мы подсознательно считаем эпизодическую память неотъемлемой частью нашей личности и не хотим выставлять ее на всеобщее обозрение, вверять книгам на полке или файлам в компьютере.

Возможно, это изменится. На протяжении многих лет родители записывают каждый момент жизни своих детей, и, даже если ребенок не носил персональной камеры, его лайфлог все равно эффективно заполнялся. Теперь родители заставляют детей все раньше и раньше начинать пользоваться ретинальным проектором, чтобы скорей приобщиться к прелестям вспомогательных программ. Представьте, что случится, если дети станут использовать «Ремем» для доступа к этим лайфлогам: их мыслительный процесс будет отличаться от нашего, поскольку сам акт вспоминания станет иным. Вместо того чтобы подумать о событии прошлого и увидеть его внутренним взглядом, ребенок будет мысленно произносить ссылку на него и своими глазами смотреть видео. Эпизодическая память станет полностью зависеть от технологий.

Очевидный недостаток такой зависимости – возможность развития у людей виртуальной амнезии при каждом программном сбое. Однако не меньше, чем перспектива технического провала, меня тревожит перспектива технического успеха: как изменится восприятие человеком самого себя, если он будет видеть прошлое исключительно сквозь немигающий объектив видеокамеры? Помимо контура обратной связи, который смягчает суровые воспоминания, есть еще один, ответственный за романтизацию воспоминаний детства, и нарушение этого процесса приведет к серьезным последствиям.

Мне четыре года – это самый первый день рождения, который я помню. Я помню, как задувал свечи на торте, с каким предвкушением рвал обертку на подарках. Видеозаписи этого события не существует, однако есть фотографии в семейном альбоме, и они подтверждают мои воспоминания. На самом деле, подозреваю, что я уже не помню сам день. Скорее всего, я сочинил воспоминания, когда мне впервые показали фотографии, а со временем наделил их эмоциями, которые, как мне казалось, испытывал тогда. Постепенно, раз за разом обращаясь к тому дню, я создал себе счастливое воспоминание.

Еще одно из самых ранних моих воспоминаний: я играю на ковре в гостиной, толкаю игрушечные машинки, а за швейной машинкой сидит бабушка; иногда она поворачивается и тепло мне улыбается. Фотографий этого момента нет, и потому я знаю, что это воспоминание мое и только мое. Оно идиллическое и милое. Хотел бы я увидеть запись реальных событий того вечера? Ни в коем случае.

Критик Рой Паскаль писал о роли истины в автобиографии: «С одной стороны, есть истина фактическая, с другой – истина авторских чувств, и ни один сторонний авторитет не может решить заранее, где они совпадут». Наши воспоминания – это наши личные автобиографии, и тот вечер с бабушкой крепко запечатлен в моей благодаря связанным с ним чувствам. А если видеозапись показала бы, что бабушкина улыбка была поверхностной, что на самом деле бабушка сердилась из-за проблем с шитьем? Для меня важным в этом воспоминании является связанное с ним счастье, и я бы не хотел его лишиться.

Мне кажется, что непрерывное видео всего моего детства будет полно фактов, но полностью лишено чувств, поскольку камера не может уловить эмоциональную окраску событий. С точки зрения камеры тот вечер с моей бабушкой ничем не отличался бы от сотен других. И если бы я вырос, имея доступ ко всем видеозаписям, то не смог бы придать большую эмоциональную значимость некоему конкретному дню, лишился бы ядра, вокруг которого могла бы нарасти ностальгия.

И что произойдет, когда люди смогут утверждать, будто помнят себя с младенчества? Могу представить ситуацию: вы спрашиваете молодого человека о его самом первом воспоминании, а он лишь озадаченно глядит на вас в ответ, ведь у него есть видео с самого момента рождения. Неспособность вспомнить первые годы жизни – которую психологи называют младенческой амнезией – может вскоре остаться в прошлом. Родители больше не будут рассказывать детям забавные случаи, начиная со слов: «Ты этого не помнишь, потому что тогда только начал ходить». Младенческая амнезия – особенность человеческого детства, и вместе с ней из наших воспоминаний словно исчезнет наша молодость.

Часть меня желала остановить это, защитить способность детей видеть начало жизни профильтрованным сквозь марлю, не дать первым историям смениться холодным, равнодушным видео. Но, быть может, дети будут столь же тепло относиться к своим совершенным цифровым воспоминаниям, как я отношусь к ошибочным органическим.

Люди сделаны из историй. Наша память – не беспристрастное собрание всех прожитых нами секунд, а рассказ об избранных моментах. Вот почему, даже переживая вместе с другими людьми одно и то же событие, мы никогда не создаем одинаковых рассказов; у каждого из нас свои критерии выбора моментов, и они отражают нашу индивидуальность. Каждый отмечает детали, которые привлекли его внимание, и запоминает то, что важно для него, а наши рассказы, в свою очередь, создают нашу личность.

Но если все будут помнить всё, не исчезнут ли различия между нами? Что произойдет с нашим ощущением собственного я? На мой взгляд, совершенная память может быть рассказом в такой же степени, как сырая запись с камеры видеонаблюдения может быть художественным фильмом.

* * *

Когда Джиджинги исполнилось двадцать, чиновник из администрации пришел в деревню, чтобы поговорить с Сабе. Он привел с собой молодого тиви, который посещал миссионерскую школу в Кацина-Але. Администрация хотела получать записи обо всех спорах, выносимых на суд кланов, и потому снабжала каждого старейшину таким юношей в качестве писца. Сабе велел Джиджинги выйти вперед и сказал чиновнику:

– Я знаю, что у вас не хватит писцов на всех тиви. Вот Джиджинги, он научился писать и может быть нашим писцом, а ты можешь отправить своего мальчика в другую деревню.

Чиновник проверил умение Джиджинги писать, но Мозби хорошо его учил, и в конце концов чиновник согласился сделать Джиджинги писцом Сабе.

Когда чиновник ушел, Джиджинги спросил Сабе, почему тот не захотел, чтобы юноша из Кацина-Алы стал его писцом.

– Никому из миссионерской школы доверять нельзя, – ответил Сабе.

– Почему? Разве европейцы делают из них лгунов?

– В этом есть их вина, но мы тоже виноваты. Когда много лет назад европейцы отбирали мальчиков для миссионерской школы, большинство старейшин предложило тех, от кого хотело избавиться: бездельников и бунтарей. Теперь эти мальчишки вернулись – и ни к кому не испытывают родственных чувств. Они требуют, чтобы старейшины нашли им жен, а иначе они напишут ложь, и европейцы сместят старейшин.

Джиджинги знал одного парня, который вечно жаловался и пытался увильнуть от работы; ужасно, если подобный человек получит власть над Сабе.

– А ты не можешь рассказать об этом европейцам?

– Многие рассказывали, – ответил Сабе. – Майшо из Куанде предупредил меня о писцах; они первыми появились в деревнях Куанде. Майшо повезло, что европейцы поверили ему, а не лжи его писца, но он знает других старейшин, которым повезло меньше. Европейцы часто верят бумаге, а не людям. Я не хочу рисковать. – Он серьезно посмотрел на Джиджинги. – Ты мой родич, Джиджинги, и родич всех жителей этой деревни. Я доверяю тебе записывать то, что я скажу.

– Да, Сабе.

Суд клана проводился каждый месяц, длился с утра до позднего вечера три дня кряду и всегда собирал зрителей, иногда в таких количествах, что Сабе приходилось приказывать всем сесть, чтобы ветерок долетал до центра круга. Джиджинги сидел рядом с Сабе и записывал детали каждого спора в книгу, которую оставил чиновник. Это была хорошая работа; ему платили из сборов, которые взимали со спорщиков, и в придачу к стулу у него имелся небольшой стол, за которым он мог писать не только на суде. Сабе разбирал разные тяжбы – о краденом велосипеде и о порче соседского урожая, – но чаще всего дело касалось жен. Во время одной из таких тяжб Джиджинги записал следующее:


Гирги, жена Умема, сбежала из дома и вернулась в свой клан. Ее родич Анонго пытался убедить ее вернуться к мужу, но Гирги отказывается, и Анонго больше ничего не может поделать. Умем требует, чтобы ему вернули 11 фунтов, которые он заплатил в качестве выкупа за невесту. Анонго говорит, что сейчас у него нет денег и что ему заплатили только 6 фунтов.

Сабе потребовал свидетелей с обеих сторон. Анонго говорит, у него есть свидетели, но они отправились в путешествие. Умем привел свидетеля, который поклялся. Он говорит, что лично пересчитал 11 фунтов, которые Умем заплатил Анонго.

Сабе просит Гирги вернуться к мужу и быть хорошей женой, но она говорит, что больше не может его выносить. Сабе велит Анонго вернуть Умему 11 фунтов, первый платеж – через три месяца, когда он сможет продать урожай. Анонго соглашается.


В тот день это была последняя тяжба, и Сабе явно утомился.

– Продавать овощи, чтобы вернуть выкуп за невесту, – сказал он, покачав головой. – В моей молодости такого не случалось.

Джиджинги знал, что Сабе имеет в виду. В прошлом, говорили старейшины, ты менял вещи на им подобные: если хотел козла, мог отдать за него цыплят; если хотел жениться на женщине – обещал отдать в ее клан одну из своих родственниц. Потом европейцы заявили, что больше не будут брать налоги овощами, и потребовали денег. Вскоре всё стали обменивать на деньги; на них можно было купить что угодно, от калебаса до жены. Старейшины считали это глупостью.

– Старые обычаи уходят, – согласился Джиджинги. Он не стал говорить, что молодежь предпочитала нынешнее положение дел, поскольку европейцы также настояли, что выкуп можно заплатить лишь в том случае, если женщина согласна на брак. В прошлом юную девушку могли пообещать старику с пятнистыми руками и гнилыми зубами, и ей пришлось бы выйти за него. Теперь женщина могла выйти за мужчину, который ей нравился, при условии, что он был способен заплатить выкуп. Джиджинги сам копил деньги на свадьбу.

Иногда Мозби приходил на суд, но тяжбы сбивали его с толку, и он часто задавал Джиджинги вопросы.

– Например, Умем и Анонго спорили о размере выкупа за невесту. Почему только свидетеля заставили поклясться? – спросил Мозби.

– Чтобы быть уверенными, что он в точности расскажет, как было дело.

– Но если бы Умем с Анонго тоже дали клятву, значит, и они бы в точности рассказали, как было дело. Анонго смог солгать, потому что не давал клятвы.

– Анонго не лгал, – возразил Джиджинги. – Он рассказал то, что считал верным, точно так же, как Умем.

– Однако сказанное Анонго отличалось от сказанного свидетелем.

– Но это не значит, что он лгал. – Тут Джиджинги вспомнил кое-что о языке европейцев и понял замешательство Мозби. – В нашем языке есть два слова для того, что в вашем языке зовется «правдой». Есть то, что верно, mimi; и есть то, что точно, vough. В ходе тяжбы участники говорят то, что считают верным, то есть mimi. Однако свидетели клянутся рассказывать то, что произошло в точности; они говорят vough. Выслушав, что произошло, Сабе может решить, какое действие будет mimi для всех. Но это не ложь, если участники тяжбы не говорят vough, до тех пор, пока они говорят mimi.

Мозби явно не одобрил такой подход.

– В стране, откуда я родом, каждый, кто дает показания в суде, должен поклясться говорить vough, даже основные стороны.

Джиджинги не увидел в этом смысла, однако сказал лишь одно:

– У каждого клана свои обычаи.

– Да, обычаи могут различаться, но истина есть истина, она одинакова для всех людей. И вспомни, что говорится в Библии: «Истина сделает вас свободными».

– Я помню, – ответил Джиджинги. Мозби утверждал, что именно знание Божьей истины принесло европейцам такую удачу. Никто не сомневался в их богатстве и власти – но кто знал причину?

* * *

Прежде чем писать о «Ремеме», было бы справедливо опробовать его самому. Проблема заключалась в том, что у меня не было лайфлога, который мог бы использовать «Ремем»; обычно я включал свою личную камеру только во время интервью или освещения какого-либо события. Однако я общался с людьми, которые вели лайфлоги, и мог воспользоваться их записями. Хотя все программное обеспечение для ведения лайфлогов обеспечивало защиту доступа, большинство людей настраивало общий доступ: если ваши действия попадали в их лайфлоги, вы имели доступ к записям, на которых присутствовали. Поэтому я запустил программу, которая создала частичный лайфлог на основании чужих записей, использовав в качестве основы запроса мою GPS-историю. В течение недели мой запрос блуждал по социальным сетям и публичным видеоархивам, и я получил множество обрывков записей, длившихся от нескольких секунд до нескольких часов, – не только с камер видеонаблюдения, но и выдержки из лайфлогов друзей, знакомых и даже незнакомых людей.

Разумеется, этот лайфлог был фрагментарным в сравнении с тем, что я бы получил, если бы вел запись самостоятельно, и все видео были с точки зрения третьего, а не первого лица, в отличие от большинства лайфлогов, однако «Ремем» мог с ними работать. Я думал, что больше всего записей будет за последние годы, в силу роста популярности лайфлогов. К моему удивлению, взглянув на график покрытия, я обнаружил всплеск, имевший место более десяти лет назад. Будучи подростком, Николь вела лайфлог, запечатлевший неожиданно большой период моей домашней жизни.

Сперва я сомневался, как лучше протестировать «Ремем», поскольку не мог велеть ему отыскать запись события, которого не помнил. Я решил, что начну с того, что помню, и мысленно произнес: Тот раз, когда Винс рассказал мне о своей поездке в Палау.

Мой ретинальный проектор показал окно в нижнем левом углу моего поля зрения: я обедаю вместе с друзьями Винсентом и Джереми. Винсент тоже не вел лайфлог, и потому запись была от лица Джереми. Минуту я слушал, как Винсент расписывает прелести подводного плавания с аквалангом.

Затем я попробовал посмотреть событие, которое помнил лишь смутно. Банкет, на котором я сидел между Деборой и Лайлой. Я забыл, кто еще присутствовал за столом, и мне было интересно, поможет ли «Ремем» их узнать.

Само собой, Дебора записала тот вечер, и благодаря ее видео я смог использовать распознающую программу и идентифицировать всех, кто сидел напротив нас.

После первых успешных попыток я столкнулся с неудачами, что было неудивительно, учитывая пробелы в моем лайфлоге. Однако за час просмотра событий прошлого «Ремем» в целом проявил себя впечатляюще.

Наконец я решил, что пришло время проверить «Ремем» на событиях, несших бо́льшую эмоциональную окраску. Мои нынешние отношения с Николь казались мне достаточно крепкими, чтобы без опаски вернуться к ссорам периода ее юности. Я решил, что начну со спора, который хорошо помню, а от него двинусь назад.

Я мысленно произнес: Тот раз, когда Николь крикнула мне: «Она ушла из-за тебя».

Окно показало кухню дома, где прошло детство Николь. Запись была с точки зрения Николь, и я стоял перед плитой. Было ясно, что мы ссоримся.

«Она ушла из-за тебя! Ты ее прогнала! Ты тоже можешь уходить, мне плевать! Мне уж точно будет лучше без вас обеих!»

Слова были теми самыми, что я запомнил, однако произнесла их не Николь.

Их произнес я.

Первой моей мыслью было, что это подделка, что Николь отредактировала видео, чтобы сделать свои слова моими. Должно быть, она заметила мой запрос на доступ к ее лайфлогу и сделала это, чтобы проучить меня. А может, она сотворила эту запись для друзей, чтобы подкрепить свои рассказы обо мне. Но почему она по-прежнему злится на меня и зачем так поступила? Разве мы не оставили это в прошлом?

Я начал просматривать видео, выискивая несоответствия, которые свидетельствовали бы о редактуре. Дальше на записи Николь выбегала из дома, как я и запомнил, то есть здесь несоответствий не было. Я отмотал видео назад и вновь стал просматривать саму ссору.

Сперва я рассердился, рассердился на Николь, которая потратила столько усилий, чтобы сотворить эту ложь, потому что предшествующие события на видео полностью соответствовали тому, что это я накричал на нее. Затем некоторые мои слова начали казаться тошнотворно знакомыми: жалобы на то, что меня вновь вызвали в школу из-за ее плохого поведения, обвинения в том, что она водится с дурной компанией. Но ведь я говорил все это по какой-то другой причине? Я выражал свою озабоченность, а не ругал Николь. Очевидно, она воспользовалась тем, что я сказал в иной ситуации, чтобы придать своему лживому видео правдоподобности. Ведь это единственное возможное объяснение?

Я велел «Ремему» проверить водяные знаки видео, и он сообщил, что запись не редактировали. Я увидел, что он предложил исправить мой поисковый запрос: заменить «Николь крикнула мне» на «я крикнул Николь». Должно быть, исправление отобразилось одновременно с результатом первого поиска, но я этого не заметил. Я с отвращением и яростью закрыл программу. Хотел было найти информацию о подделке цифровых водяных знаков, чтобы доказать, что видео сфабриковано, однако остановил себя, понимая, что это бесполезно.

Я мог бы поклясться на Библии – на чем угодно, – что это Николь обвинила меня в том, что ее мать ушла. Воспоминание об этой ссоре было таким же четким, как любое другое воспоминание, но это была не единственная причина, по которой я сомневался в записи; я знал, что, несмотря на все мои недостатки и несовершенства, никогда бы не сказал подобного своему ребенку.

Однако цифровое видео доказывало, что именно это я и сказал. И хотя с тех пор я изменился, моя связь с тем прежним человеком сохранилась.

Еще более красноречивым был тот факт, что на протяжении многих лет я успешно скрывал правду от самого себя. Раньше я отмечал, что подробности, которые мы запоминаем, отражают нашу личность. Что говорит обо мне приписывание моих слов Николь?

Я запомнил ту ссору как поворотный момент в своей жизни. Я воображал историю искупления и самосовершенствования, в которой был героическим отцом-одиночкой, принявшим вызов. Но в действительности… что? Какие заслуги в последовавших событиях я мог приписать себе?

Я снова запустил «Ремем» и начал смотреть запись выпускного Николь в колледже. Ее я сделал сам, поэтому видел лицо Николь, и она казалась искренне счастливой в моей копании. Быть может, она столь хорошо скрывала свои чувства, что я их не замечал? А если наши отношения действительно улучшились, как это случилось? Очевидно, четырнадцать лет назад я был намного худшим отцом, чем полагал; хотелось бы сделать вывод, что я исправился и стал таким, как сейчас, но теперь я не мог доверять своему мнению. Питала ли Николь ко мне теплые чувства?

Я не собирался использовать «Ремем» для ответа на этот вопрос; мне требовалось обратиться к первоисточнику. Я позвонил Николь и оставил сообщение: я хотел поговорить с ней и спрашивал, могу ли заехать сегодня вечером.

* * *

Несколько лет спустя Сабе начал посещать встречи всех старейшин клана Шангев. Он объяснил Джиджинги, что европейцы больше не желали вести дела с таким количеством старейшин и потребовали разделить всех тиви на восемь групп, или септов. Сабе и другие старейшины должны были решить, с кем объединится клан Шангев. Хотя присутствия писца не требовалось, Джиджинги хотелось послушать их рассуждения, и он попросил Сабе взять его с собой. Сабе согласился.

Джиджинги никогда не видел столько старейшин разом; одни были спокойными и почтенными, как Сабе, другие – громкими и говорливыми. Они спорили несколько часов кряду.

Вечером после возвращения Джиджинги Мозби спросил, как все прошло. Джиджинги вздохнул.

– Они дерутся, как дикие кошки, даже когда не кричат.

– Как ты думаешь, с кем следует объединиться Сабе?

– Нам следует объединиться с теми кланами, с которыми у нас больше родственных связей; такова традиция тиви. А поскольку Шангев был сыном Куанде, наш клан должен объединиться с кланом Куанде, который живет на юге.

– Разумно, – согласился Мозби. – Тогда о чем спор?

– Не все члены клана Шангев живут рядом друг с другом. Некоторые живут на западных пажитях, рядом с кланом Джехиры, и их старейшины дружат со старейшинами Джехиры. Они хотят, чтобы клан Шангев объединился с кланом Джехиры, поскольку в таком септе у них будет больше влияния.

– Ясно. – Мозби задумался. – А могут западные шангев и южные шангев присоединиться к разным септам?

Джиджинги покачал головой.

– У всех шангев был один отец, и потому мы должны держаться вместе. Все старейшины с этим согласны.

– Но если родословная имеет такое значение, почему старейшины с запада говорят, что клану Шангев следует объединиться с кланом Джехиры?

– В этом и состоит причина спора. Старейшины с запада утверждают, что Шангев был сыном Джехиры.

– Погоди, вы не знаете, кем были родители Шангева?

– Конечно, знаем! Сабе может перечислить его предков до самого Тива. Старейшины с запада лишь делают вид, будто Шангев был сыном Джехиры, потому что им выгодно объединиться с кланом Джехиры.

– Но разве ваши старейшины не выиграют, если клан Шангев объединится с кланом Куанде?

– Да, но Шангев был сыном Куанде. – Тут Джиджинги понял, на что намекал Мозби. – Ты думаешь, что это наши старейшины обманывают!

– Вовсе нет. Просто мне кажется, что у обеих сторон есть одинаково веские аргументы, и невозможно решить, кто прав.

– Прав Сабе.

– Разумеется, – сказал Мозби. – Но как заставить других это признать? В стране, откуда я родом, многие люди записывают свою родословную на бумаге. Так мы можем точно отследить наших предков, на много поколений в прошлое.

– Да, я видел родословные в твоей Библии, от Авраама к Адаму.

– Верно. Но люди записывают свои родословные не только в Библии. Когда они хотят выяснить, от кого произошли, они могут посоветоваться с бумагой. Если бы у вас была бумага, другим старейшинам пришлось бы признать, что Сабе прав.

Джиджинги согласился, что это правильное замечание. Если бы только клан Шангев много лет назад пользовался бумагой. Затем ему в голову пришла мысль.

– Когда европейцы впервые пришли к тиви?

– Точно не знаю. Думаю, не меньше сорока лет назад.

– Как по-твоему, они могли записать что-нибудь о родословной клана Шангев, когда только прибыли?

Мозби задумался.

– Может быть. Администрация точно ведет много записей. Если что-то есть, оно хранится в правительственном учреждении в Кацина-Але.

Грузовик отвозил товары в Кацина-Алу по автомобильной дороге каждые пять дней, когда работал рынок. Следующий раз будет послезавтра. Если отправиться в путь завтра утром, Джиджинги успеет добраться до автомобильной дороги, чтобы его подвезли.

– Как по-твоему, они позволят мне взглянуть на них?

– Все может пройти легче, если с тобой будет европеец, – с улыбкой ответил Мозби. – Покатаемся?

* * *

Николь открыла дверь своей квартиры и пригласила меня войти. Ей явно было интересно, зачем я пришел.

– Так о чем ты хотел поговорить?

Я не знал, как начать.

– Это покажется тебе странным.

– Ладно, – сказала она.

Я рассказал ей, как просматривал свой обрывочный лайфлог при помощи «Ремема» и увидел ссору, которая произошла, когда ей было шестнадцать, и закончилась тем, что я на нее накричал, а она ушла из дома.

– Ты помнишь тот день?

– Конечно, помню. – Она выглядела смущенной, не понимающей, к чему я клоню.

– Я тоже его помню, по крайней мере, я так считал. Но помню иначе. В моих воспоминаниях ты сказала мне это.

– Сказала что?

– Я помню, как ты говоришь, что я могу уходить, тебе плевать, и что тебе будет лучше без нас обоих.

Николь долго смотрела на меня.

– Значит, так ты вспоминал тот день все эти годы?

– Да, до сегодняшнего дня.

– Это было бы почти забавно, если бы не было так грустно.

Я испытал тошноту.

– Мне так жаль. Не могу выразить, как мне жаль.

– Жаль, что ты это сказал, или жаль, что воображал, будто это сказала я?

– И то и другое.

– Поделом тебе! Знаешь, что я тогда почувствовала?

– Представить не могу. Я чувствовал себя ужасно, когда считал, что ты сказала это мне.

– Вот только про себя ты это выдумал. А со мной это случилось на самом деле. – Она изумленно покачала головой. – Как это типично.

Она меня задела.

– Типично? Правда?

– Конечно, – ответила Николь. – Ты всегда ведешь себя как жертва, будто ты хороший парень и заслуживаешь лучшего обращения.

– Тебя послушать, так я псих.

– Не псих. Всего лишь слепец и эгоист.

Я немного рассердился.

– Я пытаюсь извиниться.

– Ну разумеется. Ведь ты у нас главный герой.

– Нет, ты права. Прости. – Я дождался, пока Николь жестом велит мне продолжать. – Думаю, я… действительно слепец и эгоист. Мне так трудно это признать, потому что я считал, будто избавился от заблуждений и справился с этим.

Она нахмурилась.

– Что?

Я рассказал ей, что думал, будто изменился как отец и восстановил наши отношения, которые достигли кульминации в миг единения на ее выпускном в колледже. Николь не насмехалась в открытую, однако выражение ее лица заставило меня умолкнуть; очевидно, я себя позорил.

– Ты по-прежнему ненавидела меня на выпускном? – спросил я. – Я полностью придумал, что мы с тобой тогда ладили?

– Нет, на выпускном мы ладили. Но не потому, что ты чудесным образом превратился в хорошего отца.

– А почему же?

Николь помедлила, сделала глубокий вдох и произнесла:

– В колледже я начала ходить к психотерапевту. – Снова помедлила. – Она буквально спасла мне жизнь.

Моей первой мыслью было: Зачем Николь понадобился психотерапевт? Я отогнал ее и сказал:

– Я не знал, что ты ходила к психотерапевту.

– Конечно, не знал. Тебе я бы сообщила об этом в последнюю очередь. Как бы там ни было, к последнему курсу она убедила меня, что лучше на тебя не сердиться. Вот почему мы с тобой так мило пообщались на выпускном.

Значит, я действительно сочинил историю, имевшую мало общего с реальностью. Всю работу проделала Николь; я же не сделал ничего.

– Похоже, я совсем тебя не знаю.

Она пожала плечами.

– Знаешь настолько, насколько нужно.

Это тоже меня задело, но я не мог жаловаться.

– Ты заслуживаешь лучшего, – сказал я.

Николь отрывисто, печально усмехнулась.

– Знаешь, в молодости я часто мечтала о том, как ты мне это скажешь. Но теперь… это ведь ничего не исправит, верно?

Я понял, что надеялся: она простит меня здесь и сейчас, и все будет хорошо. Но потребуется нечто большее, чем извинение, чтобы восстановить наши отношения.

Мне пришла в голову мысль.

– Я не могу изменить свои прошлые поступки, но могу хотя бы перестать делать вид, будто не совершал их. Я воспользуюсь «Ремемом», чтобы составить свой правдивый портрет, провести нечто вроде личной инвентаризации.

Николь посмотрела на меня, оценивая мою искренность.

– Ладно, – сказала она. – Но давай сразу договоримся: ты не будешь прибегать ко мне всякий раз, когда тебе станет стыдно за то, что ты обращался со мной по-свински. Я много трудилась, чтобы оставить это позади, и не собираюсь вновь переживать эти события лишь ради того, чтобы тебе полегчало.

– Конечно. – Я видел, что она расстроена. – И я вновь огорчил тебя, напомнив обо всем этом. Прости.

– Все в порядке, отец. Я ценю то, что ты пытаешься сделать. Просто… давай на некоторое время прервемся, хорошо?

– Хорошо. – Я направился к двери, потом остановился. – Я только хотел спросить… если я могу как-то загладить свою вину…

– Загладить? – недоверчиво переспросила она. – Даже не знаю. Просто будь потактичней, идет?

Именно это я и пытаюсь сделать.

* * *

В правительственном учреждении действительно нашлись бумаги сорокалетней давности, то, что европейцы называли оценочными отчетами, и присутствия Мозби оказалось достаточно, чтобы взглянуть на них. Они были написаны на европейском языке, который Джиджинги не мог прочесть, но включали схемы с родословными различных кланов. Джиджинги без особого труда смог отыскать имена тиви на этих схемах, и Мозби подтвердил его правоту. Старейшины с западных угодий были правы, а Сабе ошибался: Шангев был сыном Джехиры, а не Куанде.

Один из людей в правительственном учреждении согласился сделать копию нужной страницы, чтобы Джиджинги мог забрать ее с собой. Мозби решил задержаться в Кацина-Але, чтобы навестить местных миссионеров, но Джиджинги сразу отправился домой. На обратном пути он волновался, как ребенок, и жалел, что не может доехать на грузовике до самой деревни и вместо этого придется идти пешком от автомобильной дороги. Добравшись до поселения, Джиджинги отправился на поиски Сабе.

Он нашел старейшину на тропе к соседней ферме; соседи остановили Сабе, чтобы тот разрешил спор, как распределить козлят. Наконец соседи остались довольны, и Сабе пошел дальше. Джиджинги зашагал рядом с ним.

– С возвращением, – сказал Сабе.

– Сабе, я был в Кацина-Але.

– А. Зачем ты туда ездил?

Джиджинги показал ему бумагу.

– Это было написано много лет назад, когда европейцы впервые пришли сюда. Они беседовали со старейшинами клана Шангев, и, рассказывая историю клана, те старейшины сказали, что Шангев был сыном Джехиры.

Сабе отреагировал мягко.

– С кем беседовали европейцы?

Джиджинги посмотрел на бумагу.

– С Батуром и Йоркиахой.

– Я их помню, – кивнул Сабе. – Они были мудрыми людьми. Они не могли такое сказать.

Джиджинги указал на слова на бумаге.

– Но сказали!

– Быть может, ты неправильно читаешь.

– Правильно! Я умею читать.

Сабе пожал плечами.

– Зачем ты принес эту бумагу сюда?

– Она говорит важные вещи. Мы действительно должны объединиться с кланом Джехиры.

– Думаешь, клану следует довериться твоему мнению в этом вопросе?

– Я не прошу клан довериться моему мнению. Я прошу довериться людям, которые были старейшинами, когда ты был молод.

– Это правильно. Но этих людей здесь нет. Есть только бумага.

– Бумага говорит, что бы они сказали, если бы были здесь.

– Неужели? Человек может говорить разные вещи. Если бы Батур и Йоркиаха были здесь, они бы согласились, что нам следует объединиться с кланом Куанде.

– Как бы они могли согласиться, если Шангев был сыном Джехиры? – Джиджинги показал на бумагу. – Джехира – наш ближайший родич.

Сабе остановился и повернулся к Джиджинги.

– Бумага не может решить вопрос родства. Ты писец, потому что Майшо из клана Куанде предупредил меня о мальчишках из миссионерской школы. Майшо не помогал бы нам, если бы не наш общий отец. Твое положение и есть доказательство близости наших кланов, но ты об этом забываешь. Ты ищешь на бумаге то, что и так должен знать, вот здесь. – Сабе постучал Джиджинги по груди. – Ты так долго смотрел на бумагу, что забыл, каково это – быть тиви?

Джиджинги открыл было рот, чтобы возразить, но понял, что Сабе прав. Обучаясь письму, он начал думать как европеец. Начал доверять написанному на бумаге больше, чем словам людей, а это было не в обычаях тиви.

Оценочный отчет европейцев был vough; он был строгим и точным, но для решения вопроса этого недостаточно. Выбор клана для объединения должен был быть верным для общины; должен был быть mimi. Только старейшины могли определить, что есть mimi; их обязанностью было решать, что будет лучше для клана Шангев. Просить Сабе довериться бумаге было равносильно просьбе поступить вопреки тому, что он считал верным.

– Ты прав, Сабе, – сказал Джиджинги. – Прости меня. Ты старейшина, и я заблуждался, предположив, что бумага может знать больше тебя.

Сабе кивнул и снова тронулся в путь.

– Ты можешь поступать, как пожелаешь, но, думаю, показав эту бумагу остальным, ты принесешь больше вреда, чем пользы.

Джиджинги задумался. Без сомнения, старейшины с западных ферм скажут, что оценочный отчет подкрепляет их мнение, и это затянет спор, который и так уже длится слишком долго. Более того, это подтолкнет тиви считать бумагу источником истины, станет очередным ручейком, размывающим старые традиции. Джиджинги не видел в этом ничего хорошего.

– Согласен, – сказал он. – Я больше никому ее не покажу.

Сабе кивнул.

Джиджинги вернулся в свою хижину, размышляя о случившемся. Он не ходил в миссионерскую школу, но все равно начал думать как европеец; привыкнув писать в своих тетрадях, он, сам того не подозревая, перестал уважать старейшин. Он признавал, что письмо помогло ему мыслить более четко, но это не повод верить бумаге, а не людям.

Будучи писцом, он записывал решения Сабе на суде клана в книге. Но ему не требовалось вести другие тетради, те, в которых он записывал свои мысли. Он использует их в качестве растопки для кухонного очага.

* * *

Обычно мы так не думаем, но письменность – это технология, а значит, мыслительный процесс грамотного человека зависит от технологий. Став жадными читателями, мы также стали когнитивными киборгами, и это привело к серьезным последствиям.

Прежде чем культура начнет использовать письменность, пока знания передаются исключительно в устной речи, она может с легкостью править собственную историю. Непреднамеренно, но неизбежно; по всему миру барды и гриоты подгоняют материал под своих слушателей – и тем самым постепенно приспособляют прошлое под нужды настоящего. Идея о том, что отчеты о прошлом не должны меняться, есть продукт преклонения грамотных культур перед письменным словом. Антропологи скажут вам, что словесные культуры понимают прошлое иначе; для них история не должна быть точной, она должна подтверждать представление сообщества о самом себе. Поэтому нельзя говорить, что их истории ненадежны; их истории выполняют свое предназначение.

Каждый из нас представляет собой личную словесную культуру. Мы переписываем наше прошлое для своих целей и подкрепляем историю, которую рассказываем о себе. Мы все с нашими воспоминаниями виновны в виггистской интерпретации наших личных историй и видим в себе бывших шаги к блистательным себе настоящим.

Однако та эра подходит к концу. «Ремем» – лишь первый из нового поколения протезов памяти, и, по мере роста популярности этой продукции, мы станем заменять наши податливые органические воспоминания совершенными цифровыми архивами. У нас будут записи того, что мы делали на самом деле, а не истории, сложившиеся в результате многочисленных повторений. В своем сознании каждый из нас превратится из словесной культуры в культуру письменную.

Я вполне могу заявить, что письменные культуры состоятельней словесных, но моя предвзятость очевидна, ведь я пишу эти слова, а не говорю их вам. Поэтому я скажу, что мне проще оценить преимущества грамотности и сложнее осознать, чего она нам стоила. Грамотность побуждает культуру придавать большее значение документации и меньшее – личному опыту, и в целом, на мой взгляд, преимущества перевешивают недостатки. Письменные свидетельства подвержены всевозможным ошибкам, и их интерпретация может быть разной, но слова на бумаге хотя бы остаются неизменными, и в этом их большое достоинство.

Когда дело касается личных воспоминаний, я оказываюсь по ту сторону границы. Как человек, чья личность построена на органической памяти, я боюсь перспективы лишиться субъективности наших воспоминаний о событиях. Прежде я думал, что возможность рассказывать о себе истории ценна для людей – ценна в личностном плане, а не в культурном, – но я продукт своего времени, а времена меняются. Мы не можем предотвратить переход на цифровую память, точно так же, как словесные культуры не могут остановить наступление письменности. Мне лишь остается искать в этом что-то хорошее.

И, думаю, я нашел истинное достоинство цифровой памяти. Суть не в том, чтобы доказать свою правоту, а в том, чтобы признать свое заблуждение.

Все мы заблуждались по различным поводам, все были жестокими и лгали – и забыли большинство таких случаев. И это означает, что в действительности мы не знаем самих себя. О какой личной проницательности может идти речь, если я не могу доверять собственной памяти? А вы можете? Вероятно, вы думаете, что, пускай ваша память и небезупречна, вам никогда не доводилось участвовать в ревизионизме такого масштаба, в каком оказался замешан я. Но я тоже был в этом уверен – и ошибался. Вы можете сказать: «Знаю, я не идеал. Я совершал ошибки». Я же отвечу, что вы совершили больше ошибок, чем полагаете, что некоторые из ключевых представлений, на которых зиждется ваше представление о самих себе, – ложь. Поработайте с «Ремемом» – и сами убедитесь.

Однако я рекомендую «Ремем» не ради позорных напоминаний о вашем прошлом, а ради того, чтобы они не потребовались вам в будущем. Органическая память позволила мне сочинить приукрашенную историю о моих родительских талантах, но, перейдя на память цифровую, я надеюсь не дать этому повториться. Я не услышу правду о своем поведении от другого человека и не стану защищаться; эта правда не станет личным шоком и не заставит меня пересмотреть свои взгляды. С «Ремемом», который предоставляет только неприкрашенные факты, мое представление о самом себе никогда не отклонится далеко от истины.

С цифровой памятью мы по-прежнему будем рассказывать истории о себе. Как я уже говорил, мы сделаны из историй, и этого не изменишь. Однако цифровая память превратит эти истории из басен, выпячивающих наши лучшие поступки и замалчивающих худшие, в рассказы, которые, я надеюсь, будут подтверждать наше несовершенство и сделают нас более терпимыми к чужим недостаткам.

Николь тоже начала пользоваться «Ремемом» и обнаружила, что ее воспоминания содержат ошибки. Это не заставило ее простить мое к ней отношение – и не должно было, поскольку ее проступки незначительны в сравнении с моими, – но смягчило ее гнев на мою забывчивость, поскольку она поняла: мы все этим страдаем. И, вынужден признать, именно такой сценарий описывала Эрика Майерс, когда говорила о влиянии «Ремема» на отношения.

Это не означает, что я перестал замечать недостатки цифровой памяти – их немало, и люди должны о них знать. Просто я больше не считаю, что могу объективно рассуждать на эту тему. Я забросил статью о протезировании памяти, которую собирался написать, и передал результаты своих расследований коллеге, а та написала отличную заметку о преимуществах и недостатках программы, беспристрастный текст, лишенный самоанализа и тревоги, которыми были бы проникнуты мои слова. Вместо тех слов я написал эти.

Мой рассказ о тиви основан на реальных фактах, но не точен. В 1941 году действительно имел место спор, с кем должен объединиться клан Шангев, поводом к которому стали различные мнения о родословной основателя клана, и административные записи действительно подтвердили, что представления старейшин о генеалогии со временем изменились. Однако многие детали я придумал. Реальные события были намного более запутанными и менее драматичными, как это обычно и бывает, и потому я позволил себе сделать историю более занимательной. Я рассказал ее, чтобы защитить истину, и понимаю очевидное противоречие.

Что до моей ссоры с Николь, я постарался изложить ее как можно точнее. Я записываю все подряд с тех пор, как начал работать над этим проектом, и неоднократно сверялся с записями, когда писал этот текст. Однако, выбирая, какие детали включить, а какие опустить, я, вероятно, только что сочинил очередную историю. Вопреки моим попыткам быть объективным, не польстил ли я себе этим описанием? Не исказил ли события, чтобы они лучше укладывались в рамки исповеди? Единственный способ судить – это сравнить мой отчет с оригинальными записями, и потому я сделал то, чего, как полагал, никогда не сделаю: с позволения Николь обеспечил открытый доступ к своему лайфлогу, такому, какой он есть. Смотрите видео и решайте сами.

И если вам покажется, что я был не вполне честен, скажите мне. Я хочу знать.

Великое безмолвие

Люди используют Аресибо для поиска инопланетного разума. Их желание связаться с ним столь велико, что они создали ухо, способное слышать через Вселенную.

Но я и другие попугаи совсем рядом. Почему люди не хотят прислушаться к нашим голосам?

Мы – нечеловеческий вид, способный общаться с ними. Разве не это ищут люди?

* * *

Вселенная столь огромна, что разумная жизнь непременно должна была возникнуть в ней неоднократно. Кроме того, Вселенная столь стара, что даже одному технологически развитому виду должно было хватить времени, чтобы распространиться и заполнить галактику. Однако следов жизни нет нигде, кроме Земли. Люди называют это парадоксом Ферми.

Одно из предлагаемых решений парадокса Ферми заключается в том, что разумные виды всячески стараются скрыть свое присутствие, чтобы на них не напали враждебные захватчики.

Будучи представителем вида, который люди почти полностью истребили, я признаю мудрость этой стратегии.

Имеет смысл молчать и не привлекать внимания.

Парадокс Ферми иногда называют Великим безмолвием. Вселенная должна гудеть от голосов, но она загадочно тиха.

Некоторые люди предполагают, что разумные виды вымирают, прежде чем успевают покорить космос. Если они правы, значит, тишина ночного неба – это кладбищенское безмолвие.

Сотни лет назад мой вид был столь многочисленным, что лес Рио-Абахо звенел нашими голосами. Теперь нас почти не осталось. Вскоре этот тропический лес может стать таким же тихим, как и вся остальная Вселенная.

* * *

Жил-был когда-то жако по имени Алекс. Он прославился своими умственными способностями. Прославился среди людей.

Человеческий ученый Айрин Пепперберг тридцать лет изучала Алекса. Она обнаружила, что Алекс не только знал слова, обозначавшие формы и цвета, но и понимал концепции формы и цвета.

Многие ученые скептически отнеслись к тому, что птица может понимать абстрактные концепции. Людям нравится считать себя уникальными. Но в конце концов Пепперберг убедила их, что Алекс не просто повторяет слова, а понимает, что говорит.

Из моих кузенов Алекс ближе всех подошел к тому, чтобы люди всерьез рассматривали его как собеседника.

Он скончался внезапно, в относительно молодом возрасте. Вечером накануне смерти Алекс сказал Пепперберг: «Будь умницей. Я тебя люблю».

Если людям нужны контакты с нечеловеческим разумом, чего еще им желать?

* * *

У каждого попугая есть свой клич, посредством которого он идентифицирует себя; биологи называют его попугаячьим «контактным зовом».

В 1974 году астрономы при помощи Аресибо отправили в космос послание с целью продемонстрировать человеческую разумность. Это был «контактный зов» человечества.

В дикой природе попугаи обращаются друг к другу по имени. Одна птица имитирует контактный зов другой, чтобы привлечь ее внимание.

Если люди когда-нибудь получат свое послание обратно, они поймут, что кто-то пытается привлечь их внимание.

* * *

Попугаи учат звуки: мы можем научиться повторять новые звуки, которые слышим. Мало кто из животных обладает такой способностью. Собака может понимать десятки команд, но ей никогда не издать ничего, кроме лая.

Люди тоже учат звуки. Это у нас общее. И потому люди и попугаи состоят в особых отношениях со звуком. Мы не просто кричим – мы произносим. Мы выговариваем.

Быть может, поэтому люди построили Аресибо таким образом. Приемнику необязательно быть передатчиком, однако Аресибо представляет собой и то и другое. Это ухо, чтобы слушать, и рот, чтобы говорить.

* * *

Люди тысячелетиями жили рядом с попугаями – но лишь недавно задумались над тем, что мы можем быть разумны.

Полагаю, они не виноваты. Мы, попугаи, считали людей не очень далекими. Трудно понять поведение, которое так отличается от твоего собственного.

Однако попугаи больше похожи на людей, чем может быть похожа какая-либо инопланетная раса, и люди имеют возможность наблюдать за нами вблизи; они могут посмотреть нам в глаза. И как они надеются распознать внеземной разум, если им под силу лишь подслушивать за сотни световых лет?

* * *

Неудивительно, что «дыхание» одновременно означает и акт поглощения воздуха, и жизнь.

Когда мы говорим, мы используем дыхание в наших легких, чтобы придать своим мыслям физическую форму. Звуки, которые мы производим, представляют собой и наши намерения, и нашу жизненную силу.

Я говорю, следовательно, существую. Возможно, понять эту истину способны только те, кто учат звуки: люди и попугаи.

* * *

Есть удовольствие в том, чтобы формировать звуки при помощи своего рта. Этот акт столь первобытен и интуитивен, что на протяжении своей истории люди считали его путем к богу.

Пифагорейцы верили, что гласные звуки – это музыка сфер, и пели, чтобы черпать из них силу.

Христиане-пятидесятники верят, что в состоянии экстаза говорят на языке небесных ангелов.

Индусы-брахманы верят, что, читая мантры, укрепляют кирпичики реальности.

Только вид, способный учить звуки, может придавать такое значение звуку в своей мифологии. Мы, попугаи, это понимаем.

* * *

Согласно индийской мифологии, Вселенная началась со звука «ом». Этот слог содержит в себе все, что было, и все, что будет.

Нацелившись на пространство между звездами, телескоп Аресибо слышит слабый гул.

Астрономы называют это реликтовым излучением. Это остаточное излучение Большого взрыва, который создал Вселенную четырнадцать миллиардов лет назад.

Но этот гул также можно принять за едва слышимое эхо того начального «ом». Этот слог был таким звучным, что ночное небо будет вибрировать от него, пока существует Вселенная.

Когда Аресибо не прислушивается к чему-то другому, он слышит голос творения.

* * *

У нас, пуэрториканских попугаев, есть свои мифы. Они проще человеческих, но, думаю, людям бы понравилось.

Увы, наши мифы вымирают вместе с нашим видом. Вряд ли люди сумеют расшифровать наш язык, прежде чем нас не станет.

А потому вымирание моего вида означает не просто потерю стайки птиц. Оно также означает утрату нашего языка, наших ритуалов и традиций. Наш голос умолкнет.

* * *

Деятельность людей привела мой вид на грань вымирания, но я их не виню. Они сделали это не со зла. Они просто были невнимательны.

А ведь люди создают такие прекрасные мифы, обладают таким воображением. Быть может, поэтому у них такие ожидания. Взгляните на Аресибо. Вид, способный сделать подобное, не может не обладать величием.

Наверное, мой вид скоро исчезнет; думаю, мы скончаемся скоропостижно и присоединимся к Великому безмолвию. Но прежде чем уйти, мы отправим человечеству послание. Надеемся, телескоп в Аресибо поможет его услышать.

Вот это послание:

«Будь умницей. Я тебя люблю».

Омфал[51]

Господи, я стою пред Тобой и, оглядываясь на этот день, прошу пролить свет Твой в сердце мое, чтобы я отчетливей видела милость Твою во всем случившемся.

Сейчас я довольна и благодарна за столь плодотворный день, однако начался он не слишком благоприятно. Я была в скверном настроении, когда мой самолет приземлился этим утром. Когда я высматривала в терминале стойку такси, один мужчина решил, что я заблудилась, и попытался прийти мне на помощь. Он сказал, что Чикагу – не место для одинокой путешественницы, а я ответила, что вполне неплохо справилась в Монголии, и вряд ли Чикагу окажется намного хуже. Прости меня, Господи, за то, что я была резка с мужчиной, который всего лишь желал мне помочь. Я прошу у Тебя терпения по отношению к тем, кто считает женщин беспомощными.

Признаюсь, мне не слишком хотелось здесь задерживаться. С тех пор как я написала книгу, прошло столько времени, что я занялась другими вопросами, а последний месяц полностью сосредоточилась на подготовке к раскопкам в Аризоне. После телефонограммы доктора Дженссена все мои мысли занимали те наконечники копий и то, что они могли нам поведать. Когда мой издатель договорился о публичной лекции здесь, я решила, что он просто воспользовался моими планами, чтобы я рекламировала книгу, а за авиабилет платить не пришлось, и мне это показалось неприятной задержкой.

Мое настроение улучшилось, когда я добралась до отеля, где меня встретила ассистентка из театра, в котором я должна была выступать. Она сказала, что очень ждет моей лекции, и поначалу я приняла это за обычную вежливость, но затем она заговорила о том, как моя книга позволила ей по-новому взглянуть на работу ученых, и я поняла, что ее энтузиазм был искренним. Такая читательская реакция всегда приятна; более того, она напоминает о том, что просвещение – не менее важная часть работы археолога, чем раскопки. Спасибо, Господи, что столь мягко показал мне, насколько эгоистичной я была, воспринимая публичную лекцию как неприятную обязанность.

После легкого ужина в ресторане отеля я отправилась в театр. Еще никогда моя лекция не собирала столь большую аудиторию; мужчины и женщины толпились в зале, словно тупики на пляже. Я понимала, что причина вовсе не в моей популярности; имя «Доротея Моррелл» на плакатах никогда не было крупной приманкой. Люди пришли, потому что атакамские мумии отправляют в благотворительный тур по стране, и их первая остановка здесь, в Чикагу. Сейчас археология у всех на уме, и это сыграло мне на руку. Но меня это не тревожило; я была рада столь многочисленным слушателям, вне зависимости от причины.

Я начала лекцию с годичных колец на стволах деревьев и того, как толщина каждого кольца зависит от годового количества осадков, в результате чего последовательность узких колец свидетельствует о периоде засухи. Я объяснила, что, отсчитав время назад от года гибели дерева, можно получить хронологию погоды на много десятилетий в прошлое, за пределы памяти живущих сейчас людей. Прошлое оставляет в мире следы, нужно только научиться их читать.

Потом я описала технику дендрохронологии – соотнесения паттернов годичных колец разных деревьев. Я привела пример с идентичными последовательностями широких и узких колец на двух кусках древесины: в первом случае рядом с серединой ствола недавно поваленного дерева, во втором – на периферии балки, обнаруженной в старом здании. Мы знаем, что периоды жизни этих деревьев пересекались; первое было молодым деревцем, когда второе уже выросло, но оба пережили одну последовательность обильных и скудных дождей. Мы можем использовать годичные кольца на более старом дереве, чтобы продлить нашу запись погодных паттернов глубже в прошлое. Благодаря дендрохронологии мы больше не ограничены периодом жизни одного конкретного дерева.

Я рассказала слушателям, что археологи изучали древесину все более старых зданий, сопоставляя паттерны годичных колец. Даже не имея письменных свидетельств, благодаря годичным кольцам мы узнали, что балки крыши Трирского собора в Германии были из деревьев, сваленных в 1074 году, тогда как балки в основании – из деревьев, сваленных в 1042 году. Я рассказала, что мы можем использовать даже более старую древесину, вроде свай Римского моста в Кельне и балок, укреплявших древние соляные шахты в Бад-Наухайме. Каждый кусок дерева служил томом в истории, написанной самой природой, альманахом годовых осадков до самого рождения Христа.

Потом я рассказала, что дальше начинались трудности. Требовалось искать древесные стволы, сохранившиеся в болотах, бревна, обнаруженные на археологических раскопках, даже крупные куски угля из очагов пещерных людей. Я объяснила, что все это напоминало пазл; иногда мы находили много кусочков, подходивших друг к другу, но не знали, откуда они, пока не отыскивали кусочек, соединявший их с нашей основной хронологией. Постепенно мы заполняли пробелы, пока непрерывные записи не протянулись на пять тысяч лет, а затем и на семь тысяч. Я рассказала, как потрясающе было изучать кусок древесины и знать, что дерево, которому он принадлежал, было повалено восемь тысяч лет назад.

Но даже этот восторг не может сравниться с тем, что испытываешь, изучая образцы деревьев на несколько веков старше. В какой-то момент годичные кольца в этих стволах исчезают. Считая от настоящего времени, старейшее годичное кольцо сформировалось восемь тысяч девятьсот двенадцать лет назад. Раньше годичных колец не было, сказала я слушателям, потому что в том году Ты, Господь, сотворил мир. В середине каждого дерева той эпохи есть круг совершенно чистой и однородной древесины, и диаметр этой области соответствует размеру дерева в момент творения. Это изначальные деревья, сотворенные Твоей рукой, а не выросшие из семени.

Я рассказала, что отсутствие годичных колец в этих древесных срезах имеет такое же значение, как отсутствие пупков у атакамских мумий. В действительности древесные срезы могут поведать нам то, о чем не говорят человеческие останки, скелетные или мумифицированные. Без дендрохронологии мы не смогли бы узнать, когда появились эти первые люди; их тела говорят нам, что человечество было сотворено по всему миру, однако лишь древесные срезы могут точно сообщить, когда это произошло.

Затем я рассказала, что деревья без годичных колец и люди без пупков не только удивительны и чудесны, но и логически необходимы. Чтобы помочь слушателям понять причину, я предложила им представить альтернативу. Что, если бы Ты, Господи, сотворил изначальные деревья с годичными кольцами до самой середины? Это означало бы, что Ты сотворил свидетельства лет и зим, которых не было. Это был бы обман, как если бы Ты наделил первого человека шрамом на лбу, следом травмы, полученной в детстве, которого у него не было. И чтобы подкрепить эти ложные воспоминания, Тебе пришлось бы создать могилы родителей, растивших того человека в его мнимом детстве. А эти родители, без сомнения, упоминали бы собственных родителей, и потому Тебе, Господи, пришлось бы сотворить могилы и для них. Чтобы избежать противоречий, Тебе пришлось бы заполнить землю костями бесчисленных прошлых поколений, которых было бы столько, что, как глубоко бы мы ни копали, в каждом потревоженном участке почвы обнаруживалась бы могила предка. Земля была бы огромной могилой.

Очевидно, сказала я, что мы живем в другом мире. Окружающий нас мир не может быть бесконечно старым, а значит, у него должно было быть начало, и логично предположить, что, присмотревшись, мы увидим свидетельства этого начала. Деревья без годичных колец и люди без пупков подтверждают наши предположения. Более того, сказала я, они поддерживают нас духовно.

Я попросила их представить, каково было бы жить в мире, где, как глубоко бы мы ни копали, обнаруживались бы следы все более старых эпох. Я попросила их представить, что мы столкнулись с доказательством прошлого, которое уходит настолько далеко назад, что числа теряют всякий смысл: сто тысяч лет, миллион, десять миллионов. Затем я спросила: не ощущают ли они себя потерянными, потерпевшими крушение, беспомощно дрейфующими в океане времени? Единственной разумной реакцией может быть только отчаяние.

Я сказала им: наш дрейф не настолько беспомощен. Мы бросили якорь, и он лег на дно; мы можем не сомневаться, что берег близко, даже если мы его не видим. Мы знаем, что Ты создал эту Вселенную с неким предназначением, и знаем, что гавань ждет нас. Я сказала им, что научные исследования – это наши средства навигации. И, сказала я, вот почему я стала ученым: потому что хочу узнать Твое предназначение для нас, Господи.

Когда я закончила говорить, они зааплодировали, и, признаю, мне было приятно. Прости мне мою гордыню, Господи. Помоги помнить, что вся моя работа, в чем бы она ни заключалась – в извлечении костей в пустыне или чтении публичных лекций, – делается не для моей славы, но для Твоей. Позволь мне всегда помнить, что моя задача – показать другим красоту Твоих деяний и тем самым приблизить их к Тебе.

Аминь.

* * *

Господи, я стою пред Тобой и, оглядываясь на этот день, прошу пролить свет Твой в сердце мое, чтобы я отчетливей видела милость Твою во всем случившемся.

Сегодняшний день был наполнен свидетельствами Твоего величия, и я благодарна за это, но также встревожена. Он начался с завтрака с моей кузиной Розмари и ее мужем Альфредом. Я нечасто вижу Розмари, но всегда наслаждаюсь нашими встречами. Спасибо, Господи, что дал мне хотя бы одного родственника, который считает археологию подходящей профессией для женщины и не спрашивает, когда же я наконец выйду замуж или заведу детей.

Рассказав последние новости о своей части семейства, Розмари сообщила, что у нее была еще одна причина для завтрака со мной.

– На той неделе я купила реликвию, – сказала она, – но Альфред считает ее фальшивкой.

– Из-за цены, – объяснил Альфред. – Если что-то слишком хорошо, чтобы быть правдой, значит, это наверняка обман. Вот мой девиз.

– Мы надеялись, что ты разрешишь наш спор, – сказала Розмари, и я ответила, что с радостью взгляну на мощи. Когда мы закончили есть, она пошла к стойке портье и забрала коробку, которую там оставила, после чего мы отыскали свободное место в углу гостиничного вестибюля.

В коробке лежало завернутое в ярд муслина бедро оленя, невероятно старое, но очень хорошо сохранившееся. Я сразу увидела, что оно необычное. На кости не было эпифизарной линии, следа от пластинки роста, где нарастает новый хрящ, когда детские кости удлиняются до взрослых размеров. Это бедро никогда не было коротким; владевший им олень никогда не был олененком. Оно принадлежало первому оленю, сотворенному взрослым Твоей рукой, Господи.

Я сказала Розмари и Альфреду, что бедро настоящее; она ликовала, а он смутился. Оба пытались скрыть свои чувства из-за моего присутствия, но я понимала, что позже они это обсудят. Розмари поблагодарила меня, а я сказала, что рада помочь. Но где она его купила?

– Я пошла на выставку мумий. Возможно, ты привыкла к таким вещам, но мне она показалась чем-то особенным. На выставке есть сувенирный киоск. В основном открытки и книги о мумиях, но были и реликвии. В первую очередь раковины моллюсков, однако нашлось и несколько необычных предметов: кости вроде этой, раковины морского ушка.

Это привлекло мое внимание. Она уверена насчет раковин морского ушка?

– Абсолютно, – ответила Розмари. – Я и прежде покупала реликвии, но никогда не видела раковин морского ушка. Пришлось спросить про них у продавца. Я едва не купила раковину, потому что это что-то новенькое, но на ней не видно линий.

Я поняла, что она имела в виду. На раковинах обычных моллюсков есть концентрические годичные кольца, как на дереве. Однако раковины первых двустворчатых моллюсков необычно гладкие в середине; кольца есть только по краю, и каждое соответствует году, прошедшему после творения. Подобные раковины особенно популярны у коллекционеров; их много, и потому они относительно дешевы, но каждая является неоспоримым свидетельством того, что ее сотворила Твоя рука, Господи. Однако морское ушко – одностворчатый моллюск, и годичные кольца на его раковине можно увидеть, лишь просверлив в ней отверстие и вооружившись микроскопом. Невооруженным глазом раковину первого морского ушка не отличить от любой другой.

Но я удивилась по другой причине, услышав, что морское ушко продают в сувенирном киоске; дело было в том, что я знала лишь одно место, где обнаружили раковины первых морских ушек, и не понимала, как их могли выставить на продажу. Поэтому, распрощавшись с Розмари и Альфредом, я поехала на автобусе в церковь, где выставлялись атакамские мумии.

Снаружи стояла длинная очередь, и, наверное, я могла сразу отправиться в сувенирный киоск, минуя собственно выставку. Но, вопреки предположению Розмари, я никогда своими глазами не видела мумию первого человека. Разумеется, я читала научные статьи о мумиях и рассматривала размещенные в них фотограммы, однако до нынешнего дня это оставалось самым близким моим знакомством с мумиями. И хотя у меня были опасения насчет выставки, я решила купить билет и подождать в очереди.

Стоя там, я услышала беседу двух людей позади меня. Мальчик лет десяти спросил мать, чудо ли то, что эти тела уцелели со времен творения. Мать ответила: нет, и объяснила, что они сохранились благодаря очень сухой окружающей среде. Не погрешив против истины, она поведала сыну, что в чилийской пустыне Атакама выпадает так мало осадков, что отпечатки копыт мулов сохраняются десятилетиями, и эти условия предохраняют погребенные тела от разложения.

Это меня весьма воодушевило, ведь многие люди столь быстро придают различным событиям статус чуда, что обессмысливают это слово. Такой тип мышления заставляет искать исцеления у мумий, когда медицина бессильна, и, даже если церковь уже не говорит о целебной силе мощей, разубеждать отчаявшихся она тоже не торопится. В очереди был один слепой и два человека в инвалидных креслах; вероятно, все они надеялись, что близость к одному чуду вызовет другое. Я молюсь об облегчении их страданий, Господи, но придерживаюсь мирской точки зрения, согласно которой было лишь одно установленное чудо – творение Вселенной, – и нам всем до него одинаково далеко.

Я прождала в очереди около часа, прежде чем добралась до мумий, но это моя ретроспективная оценка, поскольку, увидев их, я испытала такие чувства, что забыла об ожидании. Мумий было две, мужчины, каждый в своей витрине с контролируемым микроклиматом. Их кожа казалась тонкой, как бумага осиного гнезда, она была натянута на черепа, как на барабан, и, очевидно, порвалась бы от легчайшего прикосновения. Оба мужчины были в набедренных повязках из шкур гуанако; мумии лежали на тростниковых ковриках, с которыми их погребли, выставив напоказ животы.

Господи, мне уже доводилось работать со скелетами первых людей, и, хотя удивительно держать в руках череп без швов или бедренную кость без эпифизарной линии, по правде говоря, это не может сравниться с тем, чтобы собственными глазами увидеть тело без пупка. Думаю, причина в том, что мы не осознаем тонкой структуры собственных тел, и нужны познания в анатомии, чтобы понять особенности первого скелета. Однако все мы знаем, что у нас есть пупок, и при виде торса без пупка испытываем более интуитивное, даже сокровенное благоговение.

Покинув выставку, я снова подслушала того мальчика с его матерью. Мать наставляла сына в молитве, и они благодарили Тебя, Господи, за то, что эти мумии нашли церковные археологи, а не мирские, поскольку теперь их показывают людям, а не прячут в запасниках какого-нибудь музея, где увидеть их смогли бы только избранные ученые. На этот раз я не испытала особого воодушевления. Дело не в том, что я с ней не согласна. На этот счет я придерживаюсь двух мнений.

Я признаю, что увидеть мумии своими глазами – мощный жизненный опыт, и этот тур приблизит к Тебе, Господи, десятки или сотни тысяч людей, подарив им такую возможность. Но как ученый я считаю, что самое главное – сохранение тканей. Какие бы усилия ни предпринимала церковь, демонстрация этих мумий по всей стране причинит им больший вред, чем хранение в музее. Кто знает, какие техники анализа мягких тканей разработают в будущем? Биологи полагают, что вскоре обнаружат частицы наследственности, благодаря которым организмы передают признаки своим потомкам; быть может, однажды они научатся читать информацию, которую несут эти частицы. И когда этот день наступит, мы получим доступ к Твоему исходному макету человеческого вида, не потревоженному временем. Подобное открытие приблизит к Тебе все человечество, Господи, но для этого нам нужно сохранять терпение и не повреждать ткани.

Как бы там ни было, я отправилась в сувенирный киоск, где выстроилась очередь за открытками. Ожидая, пока продавец освободится, я изучила витрину с реликвиями; как и говорила Розмари, среди более привычных раковин лежали морские ушки. Мне было интересно, станет ли продавец утверждать, будто морские ушки прибыли из Чили вместе с мумиями, но карточка гласила, что раковины нашли на острове Санта-Роза у побережья Верхней Калифорнии, в самом низу куч мусора, оставленных доисторическими поселениями.

В череде покупателей наступил перерыв, и продавец подошел ко мне. Быть может, он привык, что людей отталкивает происхождение раковин, и потому объяснил, каким образом это подкрепляет их значимость.

– Они не только принадлежали первым моллюскам, но и побывали в руках первых людей. Люди, сотворенные самим Господом, держали их в своих ладонях.

Я сказала, что меня интересуют раковины морских ушек; их, как и мумии, отыскали церковные археологи?

– Их пожертвовал частный коллекционер. Он предоставил информацию, указанную на карточках.

Я спросила, может ли он назвать имя коллекционера, а продавец поинтересовался, зачем мне оно. Тогда я представилась и объяснила, что я археолог, а продавец сказал, что его зовут мистер Даль. Я заметила, что единственные раскопки, проводившиеся на острове Санта-Роза, финансировал Университет Верхней Калифорнии. Все обнаруженные там реликвии оказывались в коллекциях университетских музеев, и потому раковины первых морских ушек не могли попасть к частному коллекционеру.

– Я этого не знал, иначе задал бы больше вопросов, – сказал продавец. – Вы полагаете, их украли?

Я ответила, что не могу этого знать и что раковинам может найтись вполне невинное объяснение, но мне очень бы хотелось его услышать.

Мистер Даль явно встревожился.

– В прошлом мы уже получали пожертвования от частных коллекционеров, и с их происхождением никогда не было проблем. – Он пролистал журнал и выписал для меня имя и адрес жертвователя: это был некий мистер Мартин Осборн с абонентским почтовым ящиком в Сан-Франциско. – Он прислал много предметов незадолго до начала тура и попросил установить невысокие цены, чтобы их могли позволить себе простые люди. Это был такой щедрый жест, что я согласился, пусть это и означало, что мы соберем меньше денег для Йосеметского собора. Поступил бы он так, если бы украл их из музея?

Я ответила, что не знаю. Поблагодарила продавца за помощь и пообещала написать, как только установлю источник пожертвованных Осборном реликвий. Я предположила, что, дабы избежать сложностей, следует приостановить их продажу, пока продавец не получит известий от меня, и он согласился.

Теперь признаюсь, что дальше я солгала. Прости меня, Господи, но я не смогла придумать другого способа встретиться с этим мистером Осборном, если он действительно виновен в краже. Я отправила ему электротелеграмму от имени мистера Даля, в которой говорилось, что я считаю пожертвованные им реликвии крадеными и немедленно высылаю их обратно. Я также приготовила адресованную мистеру Осборну посылку, чтобы отправить ее поездом в Сан-Франциско. Я поменяла билеты на самолет, чтобы не лететь в Аризону завтра, а поехать на одном поезде с посылкой. Когда я окажусь в Сан-Франциско, мне останется только наблюдать за почтовым отделением и расспросить того, кто заберет посылку. Если он не сможет объяснить, откуда взял реликвии, я сдам его властям. Затем я на поезде отправлюсь на юг в Лос-Анджелес, а там договорюсь о транспорте на раскопки в Аризону.

Я знаю, что все это очень странно. Если бы мистер Осборн оставил свой адрес проживания, я могла бы просто постучать к нему в дверь. Тот факт, что он воспользовался абонентским ящиком, не только затрудняет личную встречу с ним, но и заставляет предположить, что у него есть повод скрываться. Надеюсь, я не делаю скоропалительных выводов.

Наставь меня на правильный путь, Господи. Я понимаю, что мое желание найти ответы, столь необходимое в научных исследованиях, не всегда уместно за их рамками. Помоги мне понять, когда следует продолжить поиски, а когда лучше не обращать внимания на сомнения. Позволь мне всегда быть пытливой, но не подозрительной.

Аминь.

* * *

Господи, я стою пред Тобой и, оглядываясь на этот день, прошу пролить свет Твой в сердце мое, чтобы я отчетливей видела милость Твою во всем случившемся.

Как я и опасалась, реликвии из сувенирного киоска действительно были украдены. Но я не хочу сосредотачиваться лишь на этом; сегодня у меня было много причин подумать о Тебе, и я не должна о них забывать.

Мой первый день в Сан-Франциско начался хорошо; спасибо Тебе за добрый ночной сон в гостиничной постели. Дни – а точнее, ночи, – проведенные в поезде, взяли свое. Я всегда плохо сплю в поездах, и это наименее любимый мной способ путешествовать. Я бы лучше пересекла пустыню на автомобиле и ночевала под звездным небом.

Сан-Франциско – город, где никто не может забыть о Твоем присутствии, Господи. Стоило мне выйти из отеля, как у меня попросили пожертвование на Йосеметский собор. Очевидно, сборщики стоят перед каждым отелем и высматривают приезжих, поскольку местные жители давно утратили восприимчивость к подобным просьбам. Денег я не дала, но восхитилась рисунками на двойных рекламных щитах рядом со сборщиком. Они изображали, как будет выглядеть построенный собор. Меня особенно впечатлила главная галерея, озаренная закатным солнцем. Я прочла, что высота этой галереи от пола до потолка будет составлять тысячу футов, и рисунок отлично передавал масштаб.

Никто не станет отрицать, Господи, что Ты сотворил потрясающе красивые ландшафты на поверхности Земли. Мне посчастливилось побывать на трех континентах, и я видела меловые скалы, каньоны из песчаника, базальтовые столбы – потрясающее зрелище. Но любоваться ими мне мешает понимание того, что все это – лишь декоративный фасад; быть может, мой научный склад ума заставляет меня стремиться заглянуть глубже. Большее почтение у меня вызывает гранит, лежащий прямо под всеми этими красотами, каменный океан, из которого в действительности состоит Земля. И при виде мест, где гранит выходит на поверхность, где видна истинная сущность Земли, я чувствую более глубокую связь с твоими творениями.

Йосеметская долина – одно из таких мест, и я хотела бы побывать там столетие назад, когда она была девственной и нетронутой. Я видела фотограммы скальных образований, прежде чем их начали выдалбливать, и они были прекрасны. Я не критикую решение митрополии. А может, критикую. Прости меня, Господи. Я знаю, что Йосеметский собор будет внушать благоговение, когда его построят, и, надеюсь, это произойдет на моей памяти. Без сомнения, он приблизит к Тебе множество людей. Просто я считаю, что вид самого гранитного пика справился бы с этой задачей ничуть не хуже.

Следует ли мне задаваться вопросом, является ли строительство соборов сейчас, когда мы приближаемся к двадцать первому веку, лучшим вложением для бесчисленных миллионов долларов и усилий нескольких поколений людей? Согласна, что проект, длящийся дольше человеческой жизни, дарит своим участникам вдохновение, которое выходит за пределы мирского. Я даже понимаю мотивы высекания собора из материала самой Земли, дабы оставить свидетельство и людской, и божественной архитектуры. Но для меня наука является истинным современным собором, храмом знания столь же величественным, сколь и любое строение из камня. Она выполняет все предназначения Йосеметского собора и не только, и мне хотелось бы, чтобы люди больше ценили это.

Быть может, я просто завидую умению церкви собирать деньги; прости меня за это, Господи. Они пытаются восславить Тебя, Господи, точно так же, как и мы, научное сообщество, и потому я не могу слишком рьяно спорить с ними. Наша общность важнее наших различий.

Я отправилась к почтовому отделению, где забирал свою почту Мартин Осборн, и села на скамью на автобусной остановке через улицу. Я заклеила посылку цветной лентой, чтобы без труда узнать ее, когда получатель выйдет из отделения, а потому ждала и наблюдала. Я чувствовала себя крайне неловко: люди приходили и уезжали на автобусах, а я продолжала сидеть. Миновал час, затем другой, и я несколько раз успела подумать, не подошла ли к этому вопросу с неверной стороны. Я больше привычна к охоте за костями, а не за живой добычей, Господи; я очень мало знаю про выслеживание и маскировку.

Наконец я увидела свою посылку. Я едва не упустила ее, потому что высматривала мужчину, но с ней вышла молодая женщина. Она поставила коробку на тротуар, чтобы поймать такси. Девушке было не больше восемнадцати – слишком молода, чтобы работать в музее. Поначалу я приняла ее за сообщницу Мартина Осборна, которую тот втянул в свои преступные схемы, но потом осознала, что проявляю такой же шовинизм, как мужчины, чьи предрассудки постоянно меня раздражают.

Я подошла к ней и спросила, не она ли «Мартин Осборн». После долгой паузы девушка смирилась с тем, что ее поймали, и сказала:

– Да. Это вы отправили телеграмму?

Я ответила утвердительно. Я готовилась обстреливать страстными обвинениями бандита, которого ожидала встретить, но, столкнувшись с молодой девушкой, не знала, что делать дальше. Я представилась, а она сказала, что ее зовут Вильгельмина Маккаллоу. Фамилия была мне знакома, и, охваченная внезапным подозрением, я спросила, не родственница ли она Натану Маккаллоу.

– Он мой отец, – ответила девушка.

Это все прояснило; она была дочерью директора Музея натурфилософии Университета Верхней Калифорнии в Окленде. Никто из персонала не удивился бы присутствию директорской дочери в хранилищах.

– Надо полагать, реликвий в этой посылке нет? – спросила она.

Я ответила, что нет. Она подняла коробку и бросила в ближайшую урну.

– Итак, вы меня нашли. Что вам нужно?

Я сказала, что для начала она может объяснить, зачем украла реликвии из отцовского музея.

– Я не вор, доктор Моррелл, – ответила она. – Воры крадут для личной выгоды. Я взяла реликвии во славу Господа.

Я спросила, почему она пожелала продать реликвии за низкую цену, раз хотела поддержать строительство Йосеметского собора. Она ответила:

– Думаете, я пыталась собрать деньги на собор? Собор меня не интересует. Я хотела, чтобы как можно больше людей смогли приобщиться к реликвиям. Я бы раздала их бесплатно, но тогда никто бы не поверил, что они настоящие. Я не могла продать их сама, а потому отдала тем, кто может.

Я заметила, что люди могли бы приобщиться к реликвиям, посетив музей.

– Никто не видел реликвий, которые я взяла. Они пылились в шкафах. Университету нет смысла копить столько вещей, которые он не может выставить.

Я сказала, что все музейные смотрители хотят иметь возможность выставить как можно больше вещей из своей коллекции. Сказала, что они чередуют экспозиции.

– Множество экспонатов никогда не выставляется, – ответила она, и я не могла с этим спорить. Она достала из сумочки раковину первого моллюска, с гладким центром, окруженным годичными кольцами. – Я показываю ее людям, когда говорю с ними о Боге, и она производит впечатление на всех. Представьте, сколько людей могли бы укрепиться в вере благодаря реликвиям, которые лежат в запасниках музея. Я пытаюсь использовать их во благо.

Я спросила, давно ли она берет реликвии из музея, и она ответила, что совсем недавно.

– Скоро человеческая вера подвергнется испытанию, и некоторым понадобится поддержка. Вот почему реликвии должны быть доступны. Они развеют людские сомнения.

Я поинтересовалась, что за испытание веры грядет. Она сказала:

– Вскоре об этом выйдет статья. Я знаю, потому что отца попросили написать на нее рецензию. Прочитав эту статью, многие утратят веру.

Я спросила, вызвала ли статья кризис веры у нее лично, и она отмахнулась.

– Моя вера непоколебима, – сказала она. – А вот вера моего отца…

Мысль о том, что ее отец может переживать кризис веры, показалась мне невероятной; будучи ученым, он должен был испытывать сомнения в последнюю очередь. Я спросила, по какой дисциплине была статья, и она ответила:

– По астрономии.

Признаю, Господи, что всегда была невысокого мнения об астрономии – она казалась мне скучнейшей из наук. Науки о жизни производят впечатление безграничных; каждый год мы открываем новые виды растений и животных и все больше ценим искусность, с которой Ты сотворил Землю. Ночное же небо, напротив, конечно. Все пять тысяч восемьсот семьдесят две звезды были внесены в каталог в 1745 году, и с тех пор не открыто ни одной новой. Все звезды, которые астрономы изучили более пристально, идентичны по размеру и составу – и что с того? Звезды по своей природе обладают немногочисленными свойствами; они – задник, на фоне которого выделяется Земля, и напоминают нам о том, какие мы особенные. Мне всегда казалось, что выбирать исследование звезд – все равно что предпочитать тарелку лежащей на ней пище.

И потому меня не слишком удивляет, что статья по астрономии может заставить людей упустить из виду то, что важно, хотя я бы скорее ожидала такой реакции от обывателя, а не ученого. Я спросила Вильгельмину, что написано в статье, и та ответила:

– Ерунда.

Я попросила рассказать подробней, но она лишь заявила, что это теория, придуманная для того, чтобы вызывать сомнения.

– И все это основано на чем-то, что кто-то увидел в телескоп! – сказала она. – Каждая отданная мной реликвия представляет собой доказательство, которое можно подержать в руках. Ты знаешь, что оно не лжет, потому что можешь его коснуться. – Она положила свою раковину мне в ладонь и потерла моим большим пальцем границу между гладкой серединой и кольцами. – Как кто-то может в этом сомневаться?

Я сообщила Вильгельмине, что мне придется поговорить с ее родителями о том, что она сделала. Судя по всему, ее это не встревожило.

– Я не стану извиняться за то, что приблизила людей к Богу. Я знаю, что нарушила правила, но это правила нужно менять, а не мое поведение.

Я сказала, что люди не могут нарушать правила лишь потому, что они с ними не согласны, ведь, если все будут так делать, общество перестанет функционировать.

– Не говорите глупостей, – ответила она. – Вы солгали, отправив телеграмму от имени мистера Даля. Почему? Потому что верите, что все мы должны иметь право лгать? Конечно, нет. Вы обдумали ситуацию и решили, что ложь оправдана. И вы готовы отвечать за свой поступок, не так ли? Вот и я готова. В этом нуждается наше сообщество, а не в бездумном соблюдении правил.

Хотелось бы мне в ее возрасте обладать ее уверенностью. Хотелось бы мне обладать такой уверенностью сейчас. Лишь во время полевых работ я уверена, что выполняю Твою волю, Господи. Когда же дело касается подобных вопросов, я всегда испытываю сомнения.

– Сейчас отец в Сакраменто, – сказала Вильгельмина. – Если хотите поговорить с ним, приходите к нам домой завтра до девяти утра. – И она дала мне адрес.

Я сказала, что ей самой лучше тоже быть дома, и она явно оскорбилась.

– Разумеется, я буду. Я не стыжусь того, что сделала. Вы меня не слушали?

Завтра я поговорю с доктором и миссис Маккаллоу. Все получилось совсем не так, как я ожидала, покидая Чикагу. Я готовилась отправить под суд преступника, а вместо этого придется сообщить родителям о скверном поведении их ребенка. Или уместней будет сказать, их дочери? Она не ребенок и не преступница, но я не знаю, кто она. Будь она преступницей, я бы лучше понимала свое положение. А так я лишь сбита с толку.

Помоги мне понимать убеждения других людей, Господи, даже если я их не разделяю. И дай мне силу не игнорировать проступки лишь потому, что их совершают с добрыми намерениями. Позволь мне быть сострадательной, но верной принципам.

Аминь.

* * *

Господи, я напугана тем, что услышала сегодня. Мне отчаянно нужна Твоя поддержка. Прошу, помоги мне разобраться в случившемся.

Сегодня я на пароме добралась до Окленда, а оттуда на такси приехала по адресу, написанному Вильгельминой. Дверь открыла экономка. Я представилась и сказала, что мне нужно поговорить с супругами Маккаллоу насчет их дочери Вильгельмины. Минуту спустя они появились.

– Вы одна из Мининых учительниц? – спросил доктор Маккаллоу.

Я объяснила, что я археолог из Бостонского музея натурфилософии. Миссис Маккаллоу узнала мое имя.

– Вы занимаетесь популяризацией, – сказала она. – Откуда вы знаете нашу дочь?

Я предложила побеседовать внутри. Оба повернулись и посмотрели на Вильгельмину, которая стояла позади них на лестнице. Потом они впустили меня в дом.

В кабинете доктора Маккаллоу я рассказала, как заподозрила, что реликвии взяли из музейных хранилищ, и как обнаружила, что за этим стоит Вильгельмина. Доктор Маккаллоу спросил Вильгельмину, правда ли это.

– Правда, – заявила она, без всякого стыда или вызова.

Доктор Маккаллоу откровенно изумился.

– Зачем ты так поступила?

– Ты знаешь зачем, – ответила она. – Чтобы напомнить людям то, о чем ты забыл.

Он покраснел и сказал:

– Иди в свою комнату. Мы обсудим это позже.

– Я хочу обсудить это сейчас, – возразила она. – Ты не можешь отрицать…

– Делай, как говорит отец, – велела миссис Маккаллоу. Вильгельмина неохотно вышла, и доктор Маккаллоу повернулся ко мне.

– Спасибо, что сообщили об этом, – сказал он. – Можете быть уверены, что больше ни один предмет из университетской коллекции не покинет музей.

Я поблагодарила его, но заметила, что хочу знать причину поступка Вильгельмины. Судя по всему, ее подтолкнуло нечто, сказанное или сделанное отцом. Это так?

– Это вас не касается, – ответил он. – Мы разберемся с этим в семейном кругу.

Я возразила доктору Маккаллоу, что не хочу лезть в чужие дела, однако кража вполне обоснованно может заинтересовать совет попечителей, и мне нужно более подробное объяснение, чтобы я могла со спокойной совестью не ставить их в известность. Я спросила, принял бы он на моем месте объяснение, которое дал мне. Он смерил меня таким свирепым взглядом, что, будь я его подчиненной, не стала бы настаивать. Однако я не была его подчиненной, и, судя по всему, мы зашли в тупик.

Тут миссис Маккаллоу попросила мужа:

– Расскажи ей о статье, Натан. Она проделала такой путь, и все равно скоро все об этом узнают.

Доктор Маккаллоу сдался.

– Хорошо, – сказал он. Подошел к столу и взял рукопись. – Меня попросили написать рецензию на статью для журнала «Натурфилософия».

Он вручил мне рукопись, и я увидела название: «Об относительном движении Солнца и светоносного эфира». Я почти ничего не знаю об эфире, среде, которая переносит световые волны; знаю лишь, что крик распространяется дальше, если кричать по ветру, а не против, и что скорость света зависит от движения Земли сквозь эфир. Именно это я и сказала доктору Маккаллоу.

– Ваши представления до определенной степени верны. Однако подробные измерения показывают, что различия в скорости света вызваны не только движением Земли вокруг Солнца. Судя по всему, в нашей солнечной системе дует постоянный эфирный ветер. Большинство физиков считают, что он не имеет значения, но астроном Артур Лоусон предлагает иное объяснение: он думает, что Солнце не находится в покое, а движется сквозь неподвижный эфир.

Это было все равно что заметить непрерывный ветер в пустыне и решить, будто пустыня движется, а атмосфера неподвижна. Доктор Маккаллоу предвосхитил мои возражения, сказав:

– Конечно, это выглядит перевернутым с ног на голову, но послушайте меня. Лоусон полагает, что существует некая звезда, которая движется относительно Солнца так же, как эфирный ветер. Такая звезда будет неподвижна относительно светоносного эфира, то есть будет находиться в истинном, абсолютном покое. Астрономы совсем недавно начали картографировать точное движение звезд, однако уже обнаружили различные его паттерны, и потому Лоусон начал изучать ту область неба, где скорости звезд схожи со скоростью эфирного ветра. Он обнаружил несколько звезд, чьи движения были близки к эфирному ветру, но ни одной, которая в точности соответствовала бы ему. Потом он натолкнулся на Эридан пятьдесят восемь, звезду в созвездии Эридан. На основании допплеровского сдвига Лоусон определил, что Эридан движется к нам со скоростью несколько тысяч миль в секунду. Это само по себе удивительно, однако последующие измерения показали, что это движение не постоянно. Звезда двигалась то к нам, то от нас, опять-таки со скоростью несколько тысяч миль в секунду.

Я заметила, что это явно некая ошибка измерения.

– Разумеется, сперва он так и подумал. Но, исключив все мыслимые источники ошибок, Лоусон попросил астрономов из другой лаборатории взглянуть на звезду, и они подтвердили его результаты. Вместе они установили, что период изменений движения Эридана пятьдесят восемь составлял ровно двадцать четыре часа. Лоусон полагает, что он движется по кругу.

Я спросила, двигался ли он по орбите вокруг более крупного тела, и Маккаллоу ответил, что объект, движущийся по такой траектории, не может испытывать гравитационного воздействия. Это противоречит всему, что мы знаем о небесной механике. Я спросила, можно ли, по его мнению, считать это чудом, окончательным доказательством Твоего постоянного вмешательства во Вселенную, Господи.

– Определенно можно, – ответил доктор Маккаллоу. – Однако главный вопрос заключается в значении этого чуда. Что оно говорит нам о Божественном замысле? Лоусон предлагает объяснение. Он считает, что Эридан пятьдесят восемь движется по орбите вокруг меньшего тела, которое слишком мало, чтобы мы могли его обнаружить, например, планеты размером с Землю. Звезда движется таким образом, чтобы обеспечить на неподвижной планете смену дня и ночи с периодичностью двадцать четыре часа. Он считает, что это геоцентрическая солнечная система. Более того, он полагает, что планета, вокруг которой движется Эридан пятьдесят восемь, неподвижна относительно светоносного эфира, то есть является единственным объектом во Вселенной, находящимся в абсолютном покое. На этой планете – и только на ней – скорость света будет одинакова вне зависимости от направления его распространения. И хотя мы не можем установить наличие на планете жизни, Лоусон полагает, что она обитаема – и что ради ее обитателей Господь сотворил Вселенную.

На мгновение я лишилась дара речи. Затем спросила, каким образом Лоусон объясняет наличие людей и жизни на Земле. Доктор Маккаллоу забрал у меня рукопись, пролистал до нужного раздела и снова вручил мне.

Я прочла, что Лоусон выдвигал три гипотезы существования человечества. Первая заключалась в том, что человечество представляло собой результат отдельного акта творения, эксперимента или теста, выполненного в качестве репетиции перед основным деянием. Вторая – в том, что создание человечества было непреднамеренным побочным эффектом, чем-то вроде «резонансной вибрации», возникшей по причине схожести нашей солнечной системы с Эриданом пятьдесят восемь. Третья – в том, что земное человечество было основным деянием, а жизнь на Эридане пятьдесят восемь – репетицией или побочным эффектом. Последнюю гипотезу он отвергал как маловероятную, поскольку если считать чудеса знаками Твоего внимания, Господи, то непрерывное чудо в виде звезды, вращающейся вокруг планеты, должно быть четким указанием на то, что Ты считаешь наиболее важным.

Лоусон завершал статью признанием, что многие его выводы спекулятивны, и он ждет других гипотез, которые объяснят открытие так же хорошо или лучше. Уставившись на страницу, я попыталась придумать альтернативное объяснение, но тщетно. Затем я посмотрела на Маккаллоу, и тот кивнул, словно я была студентом, нашедшим правильный ответ.

– Это неодолимая теория, – мрачно сказал он. – И ситуация усугубляется, если подумать о том, на сколько вопросов она дает ответы. Например, на вопрос о множественности языков.

Я осознала, что он прав. Почему мировые языки так различны? Филологи пытались объяснить их разнообразие возрастом Земли и скоростью расхождения языков. Если бы Ты, Господи, наделил всех первых людей единым языком, современные мировые языки должны были бы обладать семейными сходствами, как, например, индоевропейские. Однако колоссальные различия между ними означают, что сразу после творения люди говорили более чем на десяти неродственных языках. Мы долго гадали, почему Ты так поступил, Господи. Но если каждое из разрозненных сообществ первых людей независимо изобрело свой язык, никакой загадки нет; множественность языков случайна, а не умышлена.

– Теперь вы знаете, – сказал доктор Маккаллоу. – Статью скоро опубликуют, и все ее прочтут. Я хотел посоветовать не принимать ее к печати, но не нашел оснований для этого. Моя приверженность научной практике заставила меня одобрить ее публикацию. – Он нахмурился. – Но что, если вся наша научная практика основана на ложных предпосылках? В детстве я часто желал, чтобы Господь наделил первых людей письменностью, ведь тогда они смогли бы записывать даты появления новых звезд в ночном небе, и мы бы точно знали расстояние до каждой звезды, потому что знали бы – с точностью до дня, – когда их свет впервые достиг Земли. Однако люди изобрели письменность через много лет после появления звезд, и астрономы вынуждены использовать менее прямые методы, чтобы вычислить расстояние до них. Преподаватели говорили мне: Господь хочет, чтобы мы сами выясняли разные вещи. Но что, если это неправда? Что, если… – Его голос дрогнул. – Что, если у Господа не было никакого предназначения для нас?

Это был кризис веры, который упоминала Вильгельмина. Я неуклюже попыталась утешить его, сказать, что это ошеломляющее открытие, но мы можем сохранить веру в Господа. В ответ доктор Маккаллоу крикнул:

– Значит, вы ничего не поняли!

Миссис Маккаллоу коснулась руки мужа, и он схватился за нее, пытаясь справиться с чувствами. Некоторое время оба молчали. Потом миссис Маккаллоу сказала мне:

– У нас был сын, на десять лет старше Мины. Его звали Мартин. Он умер от гриппа.

Я ответила, что мне очень жаль, и вспомнила, что Вильгельмина использовала имя «Мартин», когда пожертвовала реликвии.

– У вас нет детей, и вы не можете представить боль от потери сына, – сказал доктор Маккаллоу.

Я согласилась с ним и добавила, что теперь понимаю, каким трудным оказалось это открытие для них обоих.

– Неужели? – спросил он.

Я высказала свои догадки: единственным, что позволило им перенести смерть сына, было осознание того, что все это – часть великого замысла. Но если Ты вовсе не сосредоточил свое внимание на человечестве, Господи, значит, никакого замысла нет, и смерть их сына лишена смысла.

Доктор Маккаллоу молчал с каменным лицом, однако его жена кивнула.

– Мне нравятся ваши книги, доктор Моррелл, – сказала она. – Они напоминают мне о том, что говорил Натан, когда я еще была его студенткой, до того, как мы поженились. На своих лекциях он рассказывал, как научные исследования обеспечивают крепчайшее основание веры. Он говорил: «Личная убежденность может колебаться, но физический мир незыблем», – и я ему верила. И когда после смерти Мартина Натан с головой погрузился в исследования, он сделал это не только ради своего утешения, но и ради моего.

– И я преуспел в этом, – тихо произнес доктор Маккаллоу. – Я обнаружил на Солнце волновые колебания, эхо изначального сжатия, которое Господь использовал, чтобы инициировать гравитационный коллапс, ставший причиной солнечного света и тепла.

– Это было все равно что обнаружить в нашем мире отпечатки пальцев самого Господа, – добавила миссис Маккаллоу. – Тогда это стало для нас достаточным утешением.

– Но теперь я думаю, доказывает ли это хоть что-нибудь? – сказал доктор Маккаллоу. – Все звезды должны обладать волновыми колебаниями; мы ничем не выделяемся. Наука не обнаружила ничего, что имело бы смысл.

Я возразила, что, хотя наука может пролить бальзам на наши раны, это не должно быть единственной причиной, по которой мы занимаемся ею. Я сказала, что наш долг – искать истину.

– Наука – это не только поиск истины, – ответил он. – Это еще и поиск смысла.

Я не знала, что на это сказать. Я всегда полагала, что это одно и то же, но вдруг я заблуждалась?

Теперь я не знаю, что и думать. Мне страшно представить, что Ты никогда меня не слушал.

* * *

Дорогая Розмари, последние недели выдались очень тяжелыми, тяжелее, чем я ожидала. Пишу, чтобы сообщить, что я на время покинула раскопки в Аризоне.

Как я рассказала тебе в последнем письме, я думала, что смогу участвовать в раскопках, потому что, несмотря на все случившееся, верила: моя любовь к физическому археологическому труду позволит мне продержаться. Но все оказалось не так просто. Сомнения, посеянные открытием Лоусона, глодали мой разум, словно мыши. Несколько дней назад дошло до того, что, извлекая из почвы наконечник копья, я подумала: Какая разница? Все, что мы здесь делаем, лишено смысла. Пришлось прервать работу из опасений, что от разочарования я могу разбить древний артефакт молотком. Тогда я поняла, что придется покинуть раскопки. Не знаю, действительно ли я могла так поступить, но сам факт, что подобная мысль пришла мне в голову, свидетельствовал о том, что мое душевное состояние не позволяет там работать.

Я сняла домик в часе езды от раскопок. Я никому не смогла объяснить, почему уезжаю, поскольку мне казалось неправильным открыто говорить о статье Лоусона до ее публикации. Быть может, это усугубило чувство одиночества, которое я испытывала на раскопках, но, думаю, основная причина в том, что я ощущаю себя оторванной от Господа. Мне нужно время, чтобы решить, как поступить дальше.

Ты спрашивала, не должно ли это открытие встревожить церковь так же, как и мирское научное сообщество, и я отвечу: да, должно. Но церковь как институт всегда отличалась способностью черпать силу из доказательств, когда они полезны, а в других случаях не обращать на них внимания. Возьмем историю Адама и Евы. После обнаружения скелетов первых людей по всему миру церковь с готовностью признала, что историю эту нельзя понимать буквально, однако продолжала настаивать на ее аллегорической ценности. Ты, и я, и все остальные женщины продолжают жить в тени Евы, исключительно в силу традиции. И потому я считаю, что церковь сможет аналогичным образом истолковать это открытие и использует его для защиты тех же ценностей, что и всегда.

Полагаю, можно утверждать, что идея полигенизма много веков витала в воздухе, и потому никто не удивился, когда ее подтвердили археологические открытия. Что соответствует действительности. Ученые-церковники давно пытались объяснить, каким образом одной паре удалось так быстро заселить Землю, и, должно быть, они обсуждали между собой альтернативные гипотезы, прежде чем вынуждены были изменить официальную позицию. Однако до статьи Лоусона я никогда не слышала веских доводов в пользу того, что человечество не было целью творения. Быть может, ученые-церковники растеряются так же, как и я, прежде чем их преданность доктрине возьмет верх.

Для меня как для ученого-мирянина проблема заключается в том, что моя вера всегда зависела исключительно от доказательств. Я признаю, что раньше не осознавала значимости астрономии для понимания нашего положения, но я осознаю эту значимость теперь. И если взять в качестве предпосылки то, что человечество являлось смыслом творения, небеса над нашими головами должны свидетельствовать об этом так же, как и земля под ногами. Если человечество – центральный факт Вселенной, если наш вид представляет собой омфал, то пристальное изучение небесной сферы должно подтвердить наш особый статус. Наша солнечная система должна быть неподвижной точкой, вокруг которой вращается все остальное; наше Солнце должно находиться в полном покое. Если доказательства не подтверждают это предположение, значит, мы должны спросить себя, каковы наши истинные стремления.

Я пойму, Розмари, если тебя и Альфреда это встревожит в меньшей степени, чем меня. Я не знаю, какова будет реакция большинства людей, когда открытие Лоусона станет общественным достоянием. Вильгельмина Маккаллоу ожидала, что другие отреагируют так же, как ее отец, и в моем случае не ошиблась. Хотелось бы мне, чтобы это затронуло меня не столь глубоко. Хотелось бы, чтобы мы могли выбирать вещи, которые нас тревожат, но мы не можем.

Однако если ты поймешь, что тебя это беспокоит, знай, что можешь обсудить свои опасения со мной, какую бы форму они ни приняли. Каждый из нас должен сам отыскать путь сквозь этот лес сомнений, но сделать это нам удастся лишь с поддержкой других людей.

С любовью, твоя кузина

Доротея


Господи, быть может, Ты не слышишь моих молитв. Но я никогда не молилась, ожидая, что это повлияет на Твои действия; я молилась, ожидая, что это повлияет на мои. И потому я молюсь сейчас, впервые за два месяца, потому что, даже если Ты не слушаешь, мне нужна чистота мысли, которую дает молитва.

Я покинула раскопки, поскольку боялась, что открытие Лоусона лишит все предприятие смысла. Обнаруженные доктором Дженссеном наконечники копий вызвали такое оживление, потому что сохранились достаточно крупные участки древка, и мы думали, что сможем по годичным кольцам точно установить годы, когда их сделали. А определив закономерности в технике затачивания камня, мы надеялись узнать, росло или падало мастерство заточников в первых поколениях после творения, и сделать выводы о Твоих, Господи, намерениях по части людского знания. Однако это было основано на предположении, что первые люди являлись самым прямым отражением Твоего замысла. Если сотворение человечества не было Твоим преднамеренным деянием, то умения первых людей ничего не скажут нам о Твоих замыслах. Их таланты объяснялись исключительно случаем.

Поселившись в этом домике, я много размышляла о том, что знали первые люди. Они не могли появиться с разумом чистым, как у новорожденного, ведь тогда они быстро умерли бы от голода. Даже тигрятам приходится учиться охоте у своих матерей. Первые люди не могли научиться добывать пищу на основании теории. Они должны были обладать некими познаниями в охоте и строительстве убежищ. Был ли это один из Твоих экспериментов, Господи? Определение минимального набора навыков, необходимого виду, чтобы выжить? Или, быть может, это был очередной непреднамеренный побочный эффект, слабый отголосок информации, которой Ты снабдил первых обитателей мира Эридана пятьдесят восемь.

Есть еще одно знание, не менее важное, чем навыки выживания, которым, по моему мнению, должны были владеть люди с самого первого вздоха: что их создали с некой целью. Я не могу перестать думать о том, что, возможно, они об этом не знали. Вместо того чтобы испытывать гордость и честолюбие, они ощущали страх и замешательство в эти первые дни. Я пыталась представить, каково это – очнуться полностью сформированным, владеющим определенными навыками, но лишенным прошлого, потерянным в мире утративших память. Мне это кажется ужасным, еще более ужасным, чем то, что я испытала за последние несколько недель.

И это приводит к еще одному вопросу. Ради чего первые люди начали создавать цивилизацию, если не ради желания исполнить божественное предназначение? Холод и голод могли побудить их обеспечить себя самым необходимым, но зачем они двинулись дальше? Зачем начали творить искусство и технологии, которые сделали человечество таким, какое оно есть сейчас, если не ради выполнения Твоего замысла, Господи?

Я не знаю, но у меня есть теория.

Быть может, археология – не столь точная наука, как физика, но она основывается на физике. Физические законы позволяют нам исследовать прошлое; тщательно изучив состояние Вселенной, мы можем предположить ее состояние за секунду до этого. Каждое мгновение неизбежно проистекает из предыдущего, а за ним неизбежно наступает следующее; это звенья, соединенные во временную цепь.

Однако все временные цепи заканчиваются в момент творения; умозаключения могут довести нас до этого мига, но не дальше. Вот почему создание Вселенной является чудом: потому что случившееся в тот момент не было обязательным следствием момента предыдущего. Первая раковина, которую носит с собой Вильгельмина, действительно представляет собой свидетельство – не Божественного замысла, а того, что чудеса случаются. Та граница, где заканчиваются годичные кольца, отмечает пределы объяснительной силы физических законов. И из этого мы можем черпать вдохновение.

Потому что я думаю, что есть события другого типа, сходным образом не привязанные к временной цепи: это волевые поступки. Свобода воли – тоже чудо; делая истинный выбор, мы получаем результат, который нельзя свести к работе физических законов. Каждый волевой акт, подобно творению Вселенной, представляет собой первопричину.

Если бы у нас не было свидетельств чуда творения, мы могли бы думать, что физические законы способны объяснить все космические феномены, что привело бы нас к выводу, будто наше сознание сводится к череде естественных процессов. Однако мы знаем, что не все увиденное нами можно объяснить физическими законами; чудеса случаются, и человеческий выбор – одно из них.

Я считаю, что первые люди сделали выбор. Они оказались в мире, полном возможностей, но без указаний, как поступать. Они поступили не так, как мы могли бы ожидать, то есть не просто выжили; вместо этого они попытались стать лучше, чтобы превратиться в хозяев своего мира.

Мы, ученые, оказались в аналогичной ситуации. Свидетельства перед нами: деревья без годичных колец, мумии без пупков, движение Эридана пятьдесят восемь. Нам выбирать, что с этим делать. Мы всегда считали, что эти свидетельства определяют ценность нашей жизни, но это не так. Мы совершили такой выбор – а значит, можем выбрать иначе.

Я посвятила свою жизнь исследованию чудесного механизма Вселенной, и это принесло мне удовлетворение. Я всегда полагала, что это означает, что я поступаю в соответствии с Твоей волей, Господи, и что для этого Ты меня создал. Но если Ты действительно не задумал для меня никакого предназначения, значит, источником чувства удовлетворения была я сама. И это показывает мне, что мы, люди, способны сами создавать для себя предназначение.

Я не говорю, что путь будет легким. Мне нечего предложить семье Маккаллоу, кроме надежды, что они отыщут смысл в жизни без своего сына. Однако наши жизни часто бывали трудными, даже когда мы верили в Божественный замысел, и мы выстояли. И если мы всегда были сами по себе, то наш успех вопреки этому подтверждает наши способности.

Вот почему я вернусь на раскопки в Аризону, Господи, под Твоим внимательным оком или нет. Даже если человечество не является причиной сотворения Вселенной, я все равно хочу понять, как она устроена. Мы, люди, можем не быть ответом на вопрос почему, однако я продолжу искать ответ на вопрос как.

Этот поиск и есть мое предназначение, не потому, что Ты выбрал его для меня, Господи, а потому, что я сама его выбрала.

Аминь.

Тревожность – это головокружение свободы

Нат не помешала бы сигарета, но политика компании запрещала курение в конторе, и потому ей оставалось только нервничать все сильнее. Было без четверти четыре, а Морроу до сих пор не вернулся. Она не знала, как будет объясняться, если он не успеет вовремя. Отправила ему текстовое сообщение с вопросом, где он.

Зазвенел колокольчик – открылась входная дверь, – но это был не Морроу, а мужчина в оранжевом свитере.

– Здравствуйте. Я хочу продать призму.

Нат убрала телефон.

– Давайте посмотрим.

Он подошел и положил призму на стойку. Это была новая модель, размером с портфель. Нат повернула ее, чтобы взглянуть на счетчик сбоку: активация была произведена всего шесть месяцев назад, и призма сохранила более девяноста процентов «листов». Нат разложила клавиатуру, открыв экран, нажала кнопку «ОНЛАЙН» и стала ждать. Прошла минута.

– Может, он попал в пробку, – неуверенно предположил Оранжевый Свитер.

– Все в порядке, – ответила Нат.

Проверка клавиатуры.

Еще минуту спустя зажегся сигнал готовности. Нат набрала:


Порядок.

Через несколько секунд пришел ответ:


Нат переключилась в видеорежим, и текст на экране сменился зернистым изображением ее собственного лица.

Ее двойник кивнула и произнесла:

– Проверка микрофона.

– Слышу громко и четко, – ответила Нат.

На экране снова возник текст. Нат не узнала ожерелье на своем пара-я; если они купят призму, надо будет спросить, где та его взяла. Она посмотрела на мужчину в оранжевом свитере и назвала цену.

Он не смог скрыть разочарования.

– Так мало?

– Столько она стоит.

– Я думал, со временем эти штуки дорожают.

– Дорожают, но не сразу. Будь ей пять лет, мы бы вели совсем иную беседу.

– А если в другой ветви происходит что-то интересное?

– Да, за это можно заплатить. – Нат показала на призму. – А в другой ветви происходит что-то интересное?

– Я… не знаю.

– Придется вам самому выяснить это и рассказать нам, если вы хотите лучшее предложение.

Оранжевый Свитер медлил.

– Можете поразмыслить об этом и вернуться позже, мы никуда не денемся.

– Подождете немного?

– Сколько угодно.

Оранжевый Свитер раскрыл клавиатуру и быстро обменялся текстовыми сообщениями со своим пара-я. Закончив, сказал:

– Спасибо, мы вернемся позже.

Он сложил призму и ушел.

Последний посетитель закончил болтать и хотел заплатить. Нат подошла к его кабинке, проверила трафик данных на призме и унесла ее обратно в хранилище. К тому времени как она рассчиталась с ним, явились три клиента на четыре часа, включая того, кому требовалась призма, которую унес Морроу.

– Минуточку, сейчас я вас подключу, – сказала она. Пошла в хранилище и принесла призмы для двух посетителей. Усадила их в кабинки, и тут в дверях возник Морроу; растопырив локти, он нес большую картонную коробку. Нат встретила его у стойки.

– Ты едва успел, – прошептала она, смерив его яростным взглядом.

– Да, да, мне известно расписание.

Морроу отнес коробку в хранилище, вернулся с призмой и установил ее в кабинке для третьего клиента за несколько секунд до срока. Ровно в четыре на всех призмах зажглись сигналы готовности, и трое посетителей принялись общаться со своими пара-двойниками.

Нат проследовала за Морроу в офис за главной стойкой. Морроу уселся за стол, будто ничего не случилось.

– Итак? – спросила она. – Что тебя задержало?

– Я разговаривал с одним из санитаров в богадельне. – Морроу только что вернулся от клиентки, Джессики Элсен, разменявшей восьмой десяток вдовы с немногочисленными друзьями и единственным сыном, который был скорее обузой, нежели утешением. Почти год назад миссис Элсен начала приходить раз в неделю, чтобы побеседовать со своим пара-я; она всегда бронировала отдельную кабинку, чтобы пользоваться голосовым чатом. Пару месяцев назад она неудачно упала и сломала бедро и теперь находилась в доме престарелых. Поскольку старушка не имела возможности прийти в контору, Морроу каждую неделю носил ей призму, чтобы она могла продолжать свои разговоры. Это нарушало политику компании «СелфТок», но вдова платила за его услуги. – Он рассказал мне о состоянии миссис Элсен.

– Что с ней?

– У нее пневмония, – сказал Морроу. – Он говорит, это часто случается после перелома бедра.

– Правда? Какое отношение перелом имеет к пневмонии?

– Если верить этому парню, причина в том, что больные мало двигаются и сидят на оксикодоне, а значит, у них поверхностное дыхание. В любом случае миссис Элсен подцепила пневмонию.

– Это серьезно?

– Санитар считает, что она протянет месяц, максимум два.

– Надо же. Печально.

– Да. – Морроу поскреб подбородок квадратными кончиками пальцев. – Но у меня есть идея.

Какая неожиданность.

– Что на этот раз?

– Ты мне не понадобишься. Я сам справлюсь.

– Вот и отлично. Мне есть чем заняться.

– Верно, сегодня ты идешь на собрание. Как продвигается?

Нат пожала плечами.

– Сложно сказать. Думаю, я делаю успехи.

* * *

На каждой призме – название было почти буквальной аббревиатурой исходного обозначения «плагальный интермировой сигнальный механизм» – имелось два светодиода, красный и синий. При активации призмы в ней происходило квантовое событие с двумя равновероятными исходами: наступление одного показывала красная лампочка, другого – синяя. С этого момента призма позволяла осуществлять обмен информацией между двумя ветвями вселенской волновой функции. Проще говоря, призма создавала две отдельные временные линии, на одной из которых вспыхивал красный светодиод, а на другой – синий, и позволяла им общаться между собой.

Обмен информацией происходил за счет массива ионов, находившихся в магнитных ловушках внутри призмы. Когда призма активировалась и вселенская волновая функция расщеплялась на две ветви, эти ионы оставались в состоянии когерентной суперпозиции и балансировали на лезвии бритвы, доступные обеим ветвям. Каждый ион можно было использовать для передачи одного бита информации, «да» или «нет», из одной ветви в другую. Акт прочтения этого «да»/«нет» приводил к декогеренции иона и навсегда сбрасывал его с лезвия на одну из сторон. Для отправки другого бита требовался другой ион. При помощи массива ионов можно было передать строку битов, кодировавших текст; достаточно большие массивы позволяли передавать изображения, звук и даже видео.

Соответственно, призма не была подобна радио, соединявшему две ветви; при ее активации не включался передатчик, на частоту которого можно было настроиться. Она скорее напоминала блокнот, общий для двух ветвей, и при каждой отправке сообщения от верхнего листа отрывалась полоса. Когда блокнот кончался, обмен информацией становился невозможен, и две ветви навеки расходились.

С самого изобретения призмы инженеры трудились над тем, чтобы загрузить в массив больше ионов и увеличить объем блокнота. Новейшие коммерческие призмы обладали гигабайтными блокнотами. Этого хватало на всю жизнь, если обмениваться только текстовыми сообщениями, однако некоторые пользователи хотели большего. Многие желали вести личные беседы, причем с видео; им требовалось слышать собственный голос или видеть свое лицо. Даже плохие видео с низким разрешением могли за несколько часов исчерпать весь блокнот призмы; люди прибегали к ним лишь изредка, предпочитая текстовое или звуковое общение, чтобы их призмы продержались как можно дольше.

* * *

Четырехчасовую пациентку Даны звали Тереза. Тереза приходила к ней около года; изначально терапия понадобилась ей из-за неспособности поддерживать длительные романтические отношения. Сперва Дана считала, что проблемы связаны с разводом родителей, когда Тереза была подростком, но теперь подозревала, что та ищет лучшие варианты. Во время сеанса на прошлой неделе Тереза сказала, что недавно встретила своего бывшего парня; пять лет назад она отказалась выйти за него, и теперь он был счастлив в браке с кем-то другим. Дана предполагала, что сегодня они продолжат беседу об этом.

Тереза часто начинала сеансы с любезностей – но не в этот раз. Едва усевшись, она выпалила:

– Сегодня в обеденный перерыв я ходила в «Хрустальный шар».

Уже догадываясь, каким будет ответ, Дана поинтересовалась:

– Что вы у них спросили?

– Я спросила, могут ли они выяснить, какой была бы моя жизнь, если бы я вышла за Эндрю.

– И что они ответили?

– Сказали, может быть. Я не знала, как все это работает; их сотрудник мне объяснил. – Тереза не уточнила, знает ли это Дана. Ей требовалось выговориться, и это было хорошо; в процессе ей часто удавалось разобраться в своих мыслях с небольшой помощью со стороны Даны. – Он сказал, что мое решение выйти или не выйти за Эндрю не привело к разделению двух временных линий, что к этому приводит только активация призмы. Сказал, что они могут взглянуть на призмы, которые активировали за несколько месяцев до предложения Эндрю. Они отправят запросы в параллельные версии «Хрустального шара» в этих ветвях, а их сотрудники найдут параллельные версии меня и узнают, вышла ли хотя бы одна из них на него замуж. Если вышла, они смогут расспросить ее и передать мне, что она сказала. Но он сказал, нет никаких гарантий, что им удастся найти такую ветвь, и отправлять такие запросы дорого, а потому они возьмут с меня деньги вне зависимости от результата. А если я захочу, чтобы они поговорили с параллельной версией меня, за это возьмут отдельную плату. И поскольку они будут использовать пятилетние призмы, все будет дорого.

Дана была рада, что «Хрустальный шар» честно все изложил; она слышала про информационных брокеров, которые обещали недостижимые результаты.

– И как вы поступили?

– Сперва я хотела посоветоваться с вами.

– Хорошо, – сказала Дана, – давайте посоветуемся. Что вы почувствовали после консультации?

– Не знаю. Я не предполагала, что у них может не получиться отыскать ветвь, в которой я сказала Эндрю «да». Почему у них может не получиться?

Дана подумала, не подвести ли Терезу к ответу, но решила, что этого не требуется.

– Это может означать, что ваше решение отвергнуть его не было спорным. Возможно, вам кажется, что вы сомневались, но в действительности это не так, и ваше решение отвергнуть Эндрю основывалось на глубоком чувстве, а не на прихоти.

Тереза задумалась.

– Это полезная информация. Быть может, мне стоит заказать у них поиск. Если они не найдут версию меня, которая будет замужем за Эндрю, я просто остановлюсь на этом.

– А если найдут, какова вероятность, что вы попросите их пообщаться с ней?

Она вздохнула.

– Сто процентов.

– И о чем это вам говорит?

– Надо полагать, о том, что не следует заказывать поиск, если я не уверена, что хочу знать ответ.

– А вы хотите знать ответ? – спросила Дана. – Нет, давайте поставим вопрос иначе. Какой ответ вы хотели бы услышать, а какого боитесь?

Тереза минуту молчала. Наконец сказала:

– Думаю, я бы хотела узнать, что та версия меня вышла замуж за Эндрю, а потом развелась, потому что он оказался не тем парнем. А боюсь узнать, что та версия меня вышла замуж и теперь безумно счастлива. Мелочно, да?

– Вовсе нет, – ответила Дана. – Это совершенно понятные чувства.

– Надо полагать, мне нужно решить, готова ли я рискнуть.

– Это один из путей.

– А другой?

– Другой – поразмыслить о том, принесет ли вам пользу информация, полученная из другой ветви. Возможно, ничто из того, что вы узнаете о некой другой ветви, не изменит ситуацию в этой ветви.

Нахмурившись, Тереза обдумала эти слова.

– Может, это ничего не изменит, но я буду чувствовать себя лучше, зная, что приняла верное решение. – Она умолкла. Дана ждала. Потом Тереза спросила: – Другие ваши клиенты ходили к информационным брокерам?

Дана кивнула:

– Многие.

– Как вы в целом считаете, хорошая ли это идея – пользоваться такими услугами?

– Полагаю, общего ответа нет. Это целиком и полностью зависит от человека.

– И вы не собираетесь говорить, следует ли мне так поступать.

Дана улыбнулась:

– Вы знаете, что это не моя задача.

– Знаю, просто решила, что спросить не повредит. – И минуту спустя добавила: – Я слышала, что некоторые люди помешались на призмах.

– Да, такое случается. Вообще-то я веду группу поддержки для людей, для которых пользование призмой превратилось в проблему.

– Правда? – Судя по всему, Тереза хотела узнать детали, но вместо этого сказала: – И вы не собираетесь предостеречь меня от услуг «Хрустального шара»?

– У некоторых людей проблемы с алкоголем, но я не собираюсь советовать моим клиентам никогда не пить.

– Надо полагать, в этом есть смысл. – Тереза помедлила и спросила: – А вы сами когда-нибудь пользовались такими услугами?

Дана покачала головой:

– Нет, не пользовалась.

– А когда-нибудь хотели?

– Скорее нет.

Тереза с любопытством посмотрела на Дану.

– Вы никогда не гадаете, не ошиблись ли с выбором?

Мне не нужно гадать, я это знаю. Вслух Дана ответила:

– Конечно, гадаю. Но стараюсь сосредоточиться на здесь и сейчас.

* * *

Две ветви, соединенные призмой, вначале идентичны полностью, за исключением исхода квантового события. Если человек собирается принять серьезное решение на основании этого исхода – «Если загорится синий светодиод, я взорву эту бомбу; в противном случае я ее обезврежу», – то две ветви расходятся очевидным образом. Но если в результате квантового события никто не предпринимает никаких действий, насколько разойдутся две ветви? Может ли единичное квантовое событие само по себе привести к явным различиям между ветвями? Можно ли при помощи призм изучить более общие исторические силы?

Эти вопросы обсуждались с самой первой демонстрации общения посредством призмы. Когда появились призмы с блокнотами размером около ста килобайт, метеоролог по имени Питер Силитонга провел несколько экспериментов.

Тогда призмы еще представляли собой груду лабораторного оборудования, для охлаждения которого использовался жидкий азот, и Силитонге требовалось по призме для каждого запланированного эксперимента. Прежде чем активировать их, он провел некоторые подготовительные мероприятия. Первым делом он набрал из десятка стран волонтеров, которые не были беременны, но пытались зачать; год спустя пары, у которых родился ребенок, согласились сделать новорожденным тест на степень родства. Затем Силитонга активировал первую призму, набрав на клавиатуре команду, которая посылала фотон через поляризационный фильтр.

Полгода спустя он настроил программного агента, чтобы тот через месяц собрал погодные сводки по всему земному шару. Затем активировал вторую призму и стал ждать.

* * *

Нат нравилось, что, вне зависимости от повестки, на встречах группы поддержки всегда был кофе. Ее не слишком волновало качество – она ценила тот факт, что стаканчиком можно занять руки. И хотя эта конкретная группа поддержки собиралась не в самом приятном месте из тех, что доводилось видеть Нат – а именно в обычном церковном подвале, – кофе здесь обычно был действительно хороший.

Лайл стоял у кофемашины и наливал себе стаканчик, когда вошла Нат.

– Привет, – сказал он. Вручил ей полный стакан и взял для себя другой.

– Спасибо, Лайл.

Лайл посещал группу поддержки не намного дольше Нат, около трех месяцев. Десять месяцев назад ему предложили новую работу, и он не мог решить, соглашаться или нет. Он купил призму и использовал ее вместо монетки: синий огонек – принять предложение, красный – отклонить. Зажегся синий светодиод, и Лайл перешел на новую работу, в то время как его пара-двойник остался на старой. На протяжении нескольких месяцев оба были довольны сложившейся ситуацией. Но когда новизна выветрилась, Лайл разочаровался в своих обязанностях, а его двойник получил повышение. Уверенность Лайла пошатнулась. Общаясь со своим пара-я, он делал вид, будто счастлив, в то время как сам боролся с завистью и ревностью.

Нат подыскала им два пустых стула, стоявших рядом.

– Тебе ведь нравится сидеть спереди? – уточнила она.

– Да, но тебе не нужно этого делать, если ты не хочешь.

– Все в порядке, – ответила она.

Они сидели и потягивали кофе в ожидании начала встречи.

Курировала группу психотерапевт по имени Дана. Она была молодой, не старше Нат, но вроде бы знала, что делает. Такой человек пригодился бы Нат в ее прежних группах. Когда все уселись, Дана спросила:

– Кто-нибудь хочет открыть встречу?

– Я хочу, – вызвался Лайл.

– Хорошо, расскажи нам, как прошла неделя.

– Ну, я искал здешнюю Бекку. – Пара-двойник Лайла несколько месяцев встречался с женщиной по имени Бекка, с которой познакомился в баре.

– Плохая идея, плохая идея, – сказал Кевин, качая головой.

– Кевин, пожалуйста, – попросила Дана.

– Извини, извини.

– Спасибо, Дана, – поблагодарил Лайл. – Я отправил ей сообщение, рассказал, почему делаю это, прислал ей фото наших двойников вместе и спросил, могу ли пригласить ее на кофе. Она согласилась.

Дана кивнула, чтобы он продолжал.

– Мы встретились в субботу вечером, и поначалу все вроде бы складывалось отлично. Она смеялась над моими шутками, я смеялся над ее – и все время думал: готов спорить, так и было, когда мой двойник встретил ее двойника. Мне казалось, будто я проживаю свою лучшую жизнь. – Он выглядел смущенным. – А потом все пошло наперекосяк. Я говорил о том, что очень здорово встретиться с ней и что мне кажется, словно все меняется к лучшему, а затем, сам того не понимая, начал рассказывать, как призма испортила мне жизнь. Я рассказывал, как завидовал тому, что мой пара-двойник встретил пара-Бекку, как теперь постоянно сомневаюсь в себе, и так далее. И я сам слышал, как жалко звучат мои слова. Я понимал, что теряю ее, и от отчаяния… – Он запнулся, потом продолжил: – Я предложил ей воспользоваться моей призмой, чтобы пообщаться с параллельной Беккой, которая расскажет, каким отличным парнем я мог бы быть. Можете представить, что из этого получилось. Она вела себя вежливо, но ясно дала понять, что больше не хочет меня видеть.

– Спасибо, что поделился с нами, Лайл, – сказала Дана. Затем обратилась к группе: – Кто-нибудь хочет что-то добавить?

Это была возможность, однако Нат не собиралась сразу ею пользоваться. Пусть сначала выскажутся другие члены группы.

Начал Кевин:

– Прости мое замечание. Я не имел в виду, что ты совершил глупость. Я думал, что на твоем месте поступил бы точно так же, а потому ожидал, что ничем хорошим это не кончится. Мне жаль, что у тебя тоже не получилось.

– Спасибо, Кевин.

– И на самом деле, это не такая уж плохая идея. Вы должны подходить друг другу, если ваши пара-двойники образуют пару.

– Я согласна с Кевином, что вы друг другу подходите, – включилась Зарина. – Но ошибка, которую все мы постоянно совершаем, заключается в том, что при виде удачливости наших двойников мы полагаем, будто нам причитается такая же удачливость.

– Не думаю, что мне причитается Бекка, – возразил Лайл. – Но она ищет мужчину, такого как я. Если мы подходим друг другу, неужели это ничего не значит? Я знаю, что произвел плохое первое впечатление, но мне кажется, что нашей совместимости достаточно, чтобы закрыть на это глаза.

– Было бы хорошо, если бы она так и поступила, но она не обязана это делать.

– Верно, – неохотно согласился Лайл. – Я понимаю, что ты хочешь сказать. Просто я испытываю такую… Знаю, я постоянно это говорю, но я испытываю зависть. Почему я такой?

Теперь момент казался подходящим.

– Недавно со мной произошло кое-что, и я думаю, что это похоже на переживания Лайла, – сказала Нат.

– Продолжай, – откликнулась Дана.

– Ладно. У меня есть хобби, я делаю украшения, в основном серьги. И есть интернет-магазинчик, где люди могут их купить. Я не выполняю заказы сама, только выкладываю модели, а одна компания изготавливает их и высылает покупателям. – Это была чистая правда, на случай, если кому-то захочется взглянуть на ее магазин. – Мой пара-двойник рассказала, что одна из наших моделей попалась какой-то известной личности, та написала восторженный отзыв, и за последнюю неделю мой двойник продала сотни серег. Она даже видела в кофейне женщину в наших серьгах. Дело в том, что не она сделала эту расхваленную модель после активации призмы; я сделала ее раньше. Точно такие же серьги продаются в моем магазине в этой ветви, но здесь их никто не покупает. Она, а не я, получает деньги за то, что мы сделали до расхождения наших ветвей. И я на нее за это обижена. Почему ей повезло, а мне нет?

Нат увидела, как другие члены группы сочувственно кивают.

– И я поняла, что испытываю совсем иные чувства, когда вижу других людей, продающих много украшений в своих интернет-магазинах. Тут все иначе. – Она повернулась к Лайлу: – Не думаю, что я по природе своей завистлива. И ты тоже вряд ли. Мы не всегда желаем того, что есть у других людей. Но с призмой речь идет не о других людях, а о нас самих. И как не ощущать, будто заслуживаешь того же, что и они? Это естественно. Проблема не в тебе, а в призме.

– Спасибо, Нат. Я это ценю.

– Пожалуйста.

Прогресс. Это определенно был прогресс.

* * *

Уложите бильярдные шары и разбейте их идеальным ударом. Представьте, будто у стола нет лунок и нет трения, и шары будут все время отскакивать и никогда не остановятся; с какой точностью можно предсказать траекторию отдельного шара при столкновении с другими? В 1978 году физик Майкл Берри рассчитал, что удастся предсказать только девять столкновений, после чего потребуется учитывать гравитационный эффект наблюдателя, присутствующего в комнате. Если ошибка в определении изначального положения шара составит хотя бы нанометр, предсказание в секунды лишится силы.

Столкновения молекул воздуха столь же непредсказуемы и подвержены гравитационному влиянию единичного атома, находящегося на расстоянии метра от них. И потому, хотя внутреннее пространство призмы и защищено от внешней среды, исход квантового события, происходящего при активации призмы, все же может повлиять на окружающий мир, определив, столкнутся или разминутся две молекулы кислорода. Активация призмы непреднамеренно, однако неизбежно ведет к различию между двумя формирующимися ветвями. Сперва это различие неощутимо, на уровне теплового движения молекул, но если воздух подвижен, примерно за минуту микроскопическое возмущение становится макроскопическим, оказывая влияние на вихри диаметром сантиметр.

Для мелкомасштабных атмосферных явлений эффекты возмущения удваиваются в размерах каждые несколько часов. С точки зрения предсказания это означает, что метровая ошибка в изначальных атмосферных измерениях приведет к километровой ошибке в прогнозе погоды на следующий день. В более крупных масштабах рост ошибок замедляется по причине таких факторов, как топография и стратификация атмосферы, но не останавливается; в конце концов километровые ошибки разрастаются до сотен и тысяч километров. Даже если ваши изначальные измерения были столь детальными, что включали данные по каждому кубическому метру земной атмосферы, ваш прогноз погоды будет полезным только на месяц вперед. Выгода детализации начальных измерений весьма ограничена; поскольку мелкомасштабные ошибки растут столь стремительно, воспользовавшись данными о каждом кубическом сантиметре атмосферы, вы продлите действие своего прогноза лишь на несколько часов.

Рост ошибок в прогнозах погоды идентичен расхождениям между погодой в противоположных ветвях призмы. Первоначальное возмущение – это разница в столкновении молекул кислорода при активации призмы, и за месяц погода по всему земному шару начинает различаться. Силитонга подтвердил это, обменявшись погодными сводками со своим пара-я через месяц после активации призмы. Все погодные сводки соответствовали сезонам – не было случаев, чтобы в одном и том же месте в одной ветви стояла зима, а в другой – лето, – но во всем прочем они никак не соотносились друг с другом. Без чьих-либо усилий две ветви явно разошлись в масштабах целого мира.

Когда Силитонга опубликовал эти результаты в статье под названием «Изучение роста масштабируемой атмосферной ошибки при помощи плагального интермирового сигнального механизма», историки принялись горячо спорить, до какой степени погода может повлиять на ход истории. Скептики признавали, что погода по-всякому воздействует на повседневную жизнь, но как часто она решает исход исторических событий? Силитонга в спорах не участвовал; он ждал завершения своего второго эксперимента с призмой, длившегося год.

* * *

Иногда пациенты приходили в правильном порядке, и вечера среды были как раз такими. Прием начался с одного из самых требовательных клиентов Даны, мужчины, который хотел, чтобы она принимала за него все решения, ныл, когда она отказывалась, и винил ее во всех поступках, которые ему все же пришлось совершить. Поэтому она испытывала облегчение при виде Хорхе, словно дуновение свежего воздуха врывалось в ее кабинет. Его проблемы были не самыми интересными из тех, с которыми ей доводилось сталкиваться, но Дане нравилось иметь с ним дело. Хорхе был забавным и добрым, и у него всегда были самые благие намерения; психотерапия его смущала, однако они уверенно продвигались в работе с его низкой самооценкой и неприятием, которые мешали ему жить.

Четыре недели назад имело место происшествие. Начальником Хорхе был подлый тиран, унижавший всех своих сотрудников; одной из постоянных задач Даны на сеансах было помочь Хорхе не обращать внимания на оскорбления начальника. Однажды Хорхе разозлился и проколол все четыре колеса машины начальника, когда был один на парковке. Прошло достаточно много времени, казалось, что его уже не поймают, и, хотя часть Хорхе желала сделать вид, будто ничего не случилось, другая его часть по-прежнему испытывала стыд.

Они начали сеанс с разговора о пустяках; у Даны сложилось впечатление, будто Хорхе хочет что-то рассказать. Она выжидательно посмотрела на него, и он произнес:

– После нашего прошлого сеанса я пошел к одному из призменных брокеров, в «Лидоскоп».

Дана удивилась:

– Правда? Зачем?

– Хотел узнать, сколько версий меня поступили точно так же.

– Расскажите подробнее.

– Я попросил их отправить запросы шести версиям меня. Поскольку эта точка открылась недавно, цены у них низкие, и потому я заказал видео. Сегодня утром они прислали мне кучу видеофайлов с записями ответов моих пара-двойников.

– И что вы узнали?

– Никто из них не прокалывал колеса начальника. Но все об этом мечтали. Один чуть не сделал это в тот самый день, когда я так поступил, но сдержался.

– Как по-вашему, что это значит?

– Это значит, что мой поступок был безумной случайностью. То, что я это сделал, не говорит ничего существенного о моей личности.

Дана знала, что люди используют призмы сходным образом, но обычно кто-то пытался оправдать свои действия, продемонстрировав, что могло быть и хуже. Здесь защита основывалась на том, что пара-двойники повели себя лучше; с такой версией она еще не сталкивалась – и определенно не ожидала этого от Хорхе.

– Значит, вы считаете поведение своих пара-двойников отражением своего собственного?

– Все ветви, которые они проверили, отделились от моей всего за месяц до происшествия. Значит, эти двойники были такими же, как я; они не успели стать другими людьми.

Дана кивнула; в этом он был прав.

– Вы полагаете, что факт вашего вандализма по отношению к машине начальника искуплен тем фактом, что ваши двойники этого не сделали?

– Нет, но это показывает, что я за человек на самом деле. Если бы все мои пара-я прокололи ему колеса, это говорило бы что-то существенное о моей личности. Что-то, о чем следует знать Шерон. – Хорхе не рассказал жене о содеянном; ему было слишком стыдно. – Однако то, что они этого не сделали, означает, что по сути своей я не агрессивен, и, если расскажу об этом Шерон, у нее может сложиться неверное представление обо мне.

Другой их задачей было заставить его рассказывать жене обо всем.

– И что вы чувствуете, обладая этой информацией?

– Надо полагать, облегчение, – ответил Хорхе. – Я переживал насчет того, что означает мой поступок. Но теперь я переживаю меньше.

– Расскажите мне об этом чувстве облегчения.

– Я чувствую себя так, будто… – Хорхе поерзал в кресле, подбирая слова. Наконец произнес: – Думаю, я чувствую себя так, будто получил результаты анализов, и мне не о чем беспокоиться.

– Словно вы могли быть больны, но оказались здоровы.

– Да! Ничего серьезного не случилось. И больше это не повторится.

Дана решила использовать возможность.

– Давайте представим, что это медицинский анализ. У вас были симптомы, которые могли свидетельствовать о чем-то серьезном, вроде онкологии. Но оказалось, что у вас ее нет.

– Именно!

– Очень хорошо, что вы не больны раком. Но симптомы никуда не делись. Быть может, следует выяснить, в чем их причина?

Хорхе удивился:

– Какая разница, если это не рак?

– Это может быть что-то другое, что-то, о чем вам не помешало бы знать.

– Я получил ответ, в котором нуждался. – Он пожал плечами. – Пока этого достаточно.

– Ладно, хорошо, – согласилась Дана. Давить не было смысла. Она не сомневалась, что рано или поздно он сам поймет.

* * *

Распространено мнение, что человек обязательно родится во всех ветвях, в которых его родители встретились и завели детей, но ничье рождение не предопределено. Посредством своего годичного эксперимента Силитонга хотел продемонстрировать, что акт зачатия в значительной степени зависит от обстоятельств, в том числе от погоды.

Овуляция – последовательный и регулируемый процесс; одна и та же яйцеклетка выйдет из фолликула и в дождь, и в солнце. Однако сперматозоид, достигший этой яйцеклетки, подобен победному мячику для пинг-понга, выпавшему из лотерейного барабана; этот процесс совершенно случаен. И даже если внешние обстоятельства, сопутствующие половому акту, в обеих ветвях кажутся идентичными, неощутимого отличия достаточно, чтобы с яйцеклеткой слился один сперматозоид, а не другой. Соответственно, поскольку погодные условия в двух ветвях заметно различаются, это затрагивает и все случаи оплодотворения. Девять месяцев спустя все матери на Земле родят разных младенцев в каждой из двух ветвей. Это сразу ясно, когда в одной ветви рождается мальчик, а в другой девочка, но верно и для детей одного пола. Свежеокрещенный Дилан в одной ветви будет отличаться от Дилана в другой; они будут братьями.

Вот что продемонстрировал Силитонга, когда обменялся со своим пара-я анализами ДНК младенцев, родившихся через год после активации призмы. Он озаглавил статью «Влияние атмосферных возмущений на зачатие у человека». Он использовал другую призму, чем в статье о «росте ошибки», чтобы избежать вопроса о том, не вызвала ли публикация результатов того эксперимента расхождений, которых в противном случае не было бы. Во время зачатия всех этих детей две ветви никак не взаимодействовали друг с другом. Хромосомный набор каждого ребенка отличался от набора его двойника в другой ветви, и единственной возможной причиной тому был исход единичного квантового события.

Некоторые люди по-прежнему упорствовали, что в более широком масштабе ход истории в двух ветвях оставался схожим, но доказать это теперь было намного труднее. Силитонга продемонстрировал, что малейшее из возможных изменений в конечном итоге проявлялось на уровне целого мира. Для гипотетического путешественника во времени, желавшего предотвратить приход Гитлера к власти, минимальное вмешательство состояло бы не в том, чтобы удавить крошку Адольфа в колыбели; требовалось лишь отправиться в момент за месяц до его зачатия и потревожить молекулу кислорода. Это заменило бы не только Адольфа, но и всех людей его возраста или моложе. К 1920 году это была бы половина населения земного шара.

* * *

Морроу начал работать в «СелфТок» почти одновременно с Нат, и никто из них не застал времен процветания компании. Когда только корпорации могли позволить себе призмы, люди охотно посещали такие конторы, чтобы поболтать с параллельными версиями самих себя. Теперь призмы стали общедоступными, и у «СелфТок» сохранилось всего несколько точек, чьими клиентами были в основном подростки, родители которых не разрешали купить призму, и старомодные пенсионеры, которым мысль о параллельных двойниках все еще казалась новшеством.

Нат хотела сидеть тихо, однако у Морроу вечно были планы. Его произвели в управляющие после того, как он придумал способ привлечения новых клиентов. Всякий раз, когда они получали новую призму, он просматривал сводки происшествий за месяц после ее активации и рассылал адресную рекламу их участникам. Те зачастую не могли устоять перед соблазном узнать, как сложилась бы их жизнь, если бы все обернулось иначе. Никто из них не стал постоянным клиентом – большинство полученная информация огорчала, – но это был надежный способ получения дохода от каждой новой призмы.

В доме престарелых Морроу ждал под дверью комнаты миссис Элсен, пока та беседовала со своим двойником. Теперь они пользовались видео; она знала, что ей осталось недолго, и не было смысла беречь листы призмы. Однако это создало трудности параллельной миссис Элсен, которой пришлось воочию наблюдать за смертью своего двойника. Разговор был натянутым – Морроу оставил в комнате микрофон, чтобы подслушивать, – хотя умирающая миссис Элсен, похоже, ничего не заметила.

Когда они закончили, миссис Элсен чуть повысила голос, чтобы позвать Морроу.

– Как прошла ваша беседа? – спросил он.

– Хорошо, – ответила она, задыхаясь. – Если и есть на свете человек, с которым можно поговорить начистоту, так это ты сам.

Морроу взял призму с прикроватного столика и убрал в коробку.

– Миссис Элсен, если не возражаете, я хочу кое-что предложить.

– Давайте.

– Вы упоминали, что не знаете никого, кто действительно заслуживал бы ваших денег. Если вам действительно так кажется, вы должны завещать их своему двойнику.

– А так можно?

Уверенность – вот ключ к успешной лжи.

– Деньги – всего лишь еще одна форма информации, – сказал Морроу. – Мы можем передать их через призму точно так же, как передаем аудио– и видеоинформацию.

– Хм-м, интересная идея. Я знаю, что она найдет им лучшее применение, чем мой сын. – При мысли о сыне миссис Элсен слегка поморщилась. – Как это делается? Нужно попросить адвоката изменить завещание?

– Можно, однако на урегулирование всех вопросов потребуется время, а вам лучше перевести деньги как можно скорее.

– Почему?

– Со следующего месяца вступает в силу новый закон. – Морроу достал телефон и показал ей статью, которую состряпал. – Правительство хочет помешать людям выводить деньги из этой временной линии, а потому устанавливает пятидесятипроцентный налог на денежные переводы в другие ветви. Переслав деньги до вступления в силу этого закона, вы сможете избежать уплаты налога. – По выражению лица старушки Морроу понял, что эта мысль ей нравится. – «СелфТок» может сразу же этим заняться.

– Подготовьте все необходимое, – сказала она. – Сделаем это во время вашего следующего визита, через неделю.

– Я все подготовлю, – пообещал Морроу.

Вернувшись в «СелфТок», он через призму отправил сообщение своему пара-я с просьбой подыграть. Они вместе скажут параллельной миссис Элсен, что у ее двойника развились галлюцинации под действием обезболивающих: она уверена, что переслала деньги через призму, и лучше бы уважить ее в последние дни. Вероятно, этого будет достаточно, однако при необходимости они всегда могли полностью прервать видеосообщение, заявив, будто клиент на другой стороне внезапно исчерпал блокнот призмы.

Разобравшись с этим, Морроу взялся за фальшивый банковский счет для денег. Он не ожидал, что получит целое состояние; у миссис Элсен наверняка имелись какие-то сбережения, но богатой она не была. Большой куш они сорвут – при удаче – благодаря группе поддержки Нат.

Часть работы Морроу в «СелфТок» заключалась в ведении списка групп поддержки для людей, не способных справиться с призмами. Он знал, что в итоге некоторые из них продадут свои призмы, а потому регулярно наведывался в церкви и клубы, где проходили встречи, и развешивал листовки: «КУПИМ ВАШУ ПРИЗМУ; ЛУЧШАЯ ЦЕНА». Три месяца назад Морроу прикреплял листовку к доске объявлений, а рядом стояли два члена группы поддержки с кофейными стаканчиками в руках и болтали, дожидаясь, пока откроют зал. Морроу слышал их разговор.

– Ты когда-нибудь задумывался над тем, что мог разрушить кому-то жизнь, активировав свою призму?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, вдруг кто-то погиб в автомобильной аварии в той ветви, но не в этой, и все потому, что ты активировал призму.

– Раз уж ты об этом упомянул, помнишь ту аварию в Голливуде несколько месяцев назад? В ветви моего двойника погиб Скотт, а не Родерик.

– Именно это я и имею в виду. Активация призмы оказала колоссальное влияние на чью-то жизнь. Ты когда-нибудь об этом задумывался?

– Вообще-то нет. Может, я слишком зациклен на себе, но обычно я думаю о собственной жизни.

Тот парень имел в виду чету знаменитостей, поп-певца Скотта Оцуку и кинозвезду Родерика Ферриса. Они ехали на премьеру фильма, когда в их лимузин врезался пьяный водитель. Родерик погиб, а Скотт остался скорбящим вдовцом. Но призма этого парня соединялась с ветвью, в которой погиб Скотт, а Родерик выжил.

Такая призма стоила кучу денег, однако Морроу не мог просто подойти и предложить купить ее. И потому он заслал в группу поддержки Нат, которая делала вид, будто хочет избавиться от призмовой зависимости. Парня звали Лайлом, и задачей Нат было подружиться с ним. Ничего сексуального – Морроу не стал бы просить ее сделать это, – всего лишь приятельница по группе поддержки, человек, который нравится Лайлу и которому тот доверяет. Таким образом она сможет аккуратно подтолкнуть его к решению избавиться от призмы. А когда Лайл будет готов, Нат скажет, что тоже готова избавиться от своей – и знает кое-кого, кто платит хорошие деньги за подержанные призмы, так почему бы им не продать свои призмы вместе? Затем она приведет Лайла в «СелфТок», где Морроу купит обе призмы.

А после этого он договорится о встрече со Скоттом Оцукой и предложит ему приобрести призму, через которую тот сможет общаться с покойным мужем.

* * *

Ни одна призма не позволяла общаться с ветвью, отделившейся прежде момента активации, и потому не было сообщений из ветвей, где Кеннеди остался жив, а монголы вторглись в Западную Европу. Аналогичным образом, нельзя было сделать состояние на патентах изобретений, которые ты подглядел в других ветвях, где технологический прогресс пошел иным путем. Если использование призмы и давало какие-то практические преимущества, их следовало искать в будущих расхождениях, а не прошлых.

Время от времени случайные отклонения позволяли предотвратить несчастный случай; однажды, после крушения пассажирского самолета, Федеральное авиационное агентство уведомило свой аналог в другой ветви, где сумели посадить самолет и провести более тщательную проверку, которая выявила изношенную деталь гидравлической системы. Однако ничего нельзя было поделать с авариями, случавшимися по причине человеческого фактора, которые различались во всех ветвях. И нельзя было заблаговременно сообщить о природных катастрофах: ураган в одной ветви ничего не мог сообщить о вероятности урагана в другой, а землетрясения происходили в обеих ветвях одновременно, и о ранних предупреждениях речи не шло.

Один генерал армии приобрел призму, потому что думал, будто сумеет использовать ветвь в качестве крайне реалистичного военного симулятора; он намеревался заставить своего параллельного двойника совершить агрессивный ход в другой ветви, чтобы узнать, каковы будут последствия. Просчет в его планах вскрылся, как только он начал общаться со своим двойником, который хотел использовать самого генерала точно таким же образом. Каждая ветвь имела первостепенное значение для своих обитателей, и никто не желал становиться морской свинкой.

Что призма давала, так это возможность изучать механизмы исторических перемен. Исследователи начали сравнивать новостные заголовки в разных ветвях на предмет различий и выяснять их причины. В некоторых случаях расхождение возникало в результате чисто случайного события, например, разыскиваемого беглеца арестовывали в ходе проверки транспорта. В других случаях расхождение было следствием различных поступков одного человека в двух ветвях. Тогда исследователи просили о встрече, но, если этот человек был фигурой публичной, он редко делился соображениями, по которым поступил так, а не иначе. Для случаев, не попадавших в эти категории, ученым приходилось прочесывать новостные заметки предыдущих недель в попытке установить причины расхождения, что обычно выливалось в изучение стохастических флуктуаций фондовой биржи или социальной среды.

Затем ученые продолжали следить за новостями в последующие недели и месяцы, чтобы выяснить, как различия разрастаются со временем. Они искали классический сценарий «враг штурмует стены, городу конец, оттого что гвоздика не нашел кузнец», при котором волны распространялись неуклонным, но четким образом. Вместо этого исследователи обнаруживали другие малозначимые несоответствия, не связанные с первым; погода вызывала перемены, повсюду и постоянно. К тому времени как удавалось заметить крупное политическое расхождение, установить истинную причину было непросто. Проблему усугублял тот факт, что каждое исследование заканчивалось, когда истощался блокнот призмы; каким бы интересным ни было данное конкретное расхождение, связь между ветвями всегда была временной.

Дельцы из частного сектора осознали, что, хотя полученная через призму информация имела ограниченную инструментальную ценность, ее можно было продать. Возникла новая разновидность информационных брокеров: компания обменивалась новостями о текущих событиях со своими параллельными версиями и продавала информацию подписчикам. Спортивные сводки и гламурные сплетни продавались лучше всего; люди зачастую интересовались поведением своих любимых звезд в иных ветвях так же, как и в собственных. Заядлые любители спорта собирали информацию из разных ветвей и спорили, какая команда выступает лучше других и имеет ли это большее значение, нежели выступления в каждой конкретной ветви. Читатели сравнивали различные версии романов, опубликованных в различных ветвях, и писателям приходилось конкурировать с пиратскими копиями книг, которые они могли бы написать. С появлением призм с более объемными блокнотами то же самое начало происходить сперва в сфере музыки, а затем и кино.

* * *

На первой встрече Нат изумилась тому, что обсуждали члены группы поддержки: один мужчина постоянно тревожился, что его пара-двойник лучше проводит время; другую женщину непрерывно терзали сомнения, поскольку ее двойник проголосовала за иного кандидата. Неужели такие вещи представляли проблему для обычных людей? Проснуться в луже собственной блевоты, трахаться со своим дилером, потому что не можешь наскрести денег на дозу, – вот настоящие проблемы. Нат представила, как говорит всем этим людям, что им нужно просто взять себя в руки, но, само собой, промолчала, и не только по причине того, что таким образом выдала бы себя. Она не могла их судить. Что с того, если они жалели себя? Лучше барахтаться в жалости к себе, чем по-настоящему разрушить свою жизнь.

Нат перебралась сюда, чтобы начать все заново, подальше от людей и мест, которые могли спровоцировать срыв. Работа в «СелфТок» была не слишком интересной, но ей нравилось получать честно заслуженную зарплату – и преимущественно нравилось общаться с Морроу. Его тайные козни были забавными; ей всегда удавались подобные вещи, и она говорила себе, что это помогает удержаться от срыва, ведь удовольствие от надувательства было безопасной заменой кайфу. Однако затем у Нат появилось ощущение, будто она сама себя дурачит. Пусть она не тратит деньги на наркотики, но эти маленькие розыгрыши вполне могут привести к тому, что она снова начнет употреблять. Лучше убраться подальше от всего этого; найти новую работу, не связанную с Морроу, что, возможно, будет означать новый переезд. Однако на это требовались деньги, и потому ей придется иметь дело с Морроу, пока она не сможет позволить себе расстаться с ним.

– Моя племянница учится в выпускном классе, – говорила Зарина, – и последние несколько месяцев она рассылала документы в колледжи. На этой неделе пришли ответы, и она неплохо справилась: ее приняли в три колледжа. Я радовалась за нее, пока не пообщалась со своим пара-я. Оказалось, ее племянницу приняли в Вассар, куда она изначально и хотела попасть. Но в этой ветви Вассар был в числе колледжей, которые ей отказали. Причина всех различий между нашими ветвями состоит в том, что я активировала призму, ведь так? А значит, из-за меня племянницу не приняли. В этом виновата я.

– Ты полагаешь, что твою племянницу приняли бы, если бы ты не активировала призму, – сказал Кевин. – Но это необязательно так.

Зарина принялась рвать бумажный платочек, который держала в руках; она всегда так делала, когда говорила о себе.

– Но это означает, что мой пара-двойник сделала что-то, чтобы помочь своей племяннице, что-то, чего я не сделала в этой ветви. И потому я виновата в бездействии.

– Ты не виновата, – возразил Лайл.

– Но все различия – из-за моей призмы.

– Это не означает, что ты виновата.

– Как же иначе?

Не зная, что ответить, Лайл повернулся к Дане. Та спросила Зарину:

– Не считая Вассара, имелись ли другие отличия в том, какие колледжи приняли твою племянницу, а какие отвергли?

– Нет, все остальное совпадает.

– Значит, мы можем полагать, что аппликация твоей племянницы была одинаково достойной в обеих ветвях.

– Да, – уверенно ответила Зарина. – Она умная девочка, и никакой мой поступок этого не изменит.

– В таком случае давай немного порассуждаем. Почему Вассар мог принять твою племянницу в другой ветви, но не принять в этой?

– Я не знаю, – ответила Зарина.

Дана оглядела комнату.

– У кого-нибудь есть идеи?

– Может, у работника приемной комиссии в этой ветви был плохой день, когда он рассматривал ее аппликацию, – предположил Лайл.

– А из-за чего у него мог быть плохой день?

Нат следовало изображать интерес, и потому она подключилась:

– Может, кто-то подрезал его на дороге тем утром.

– Или он уронил телефон в унитаз, – добавил Кевин.

– Или то и другое вместе, – закончил Лайл.

Дана сказала Зарине:

– Является ли что-либо из перечисленного ожидаемыми результатами твоих поступков?

– Нет, вряд ли, – признала Зарина.

– Это просто случайные последствия погодных различий между двумя ветвями. А погодные различия может вызвать что угодно. Не сомневаюсь, что при желании мы найдем сотню людей, чьи призмы связаны с ветвями, в которых твою племянницу не приняли. Если одно и то же случается в ветвях, где ты вела себя по-разному, значит, причина не в тебе.

– Но я по-прежнему чувствую себя так, будто это моя вина.

Дана кивнула:

– Нам по душе мысль, что всегда найдется ответственный за любое событие; так мир кажется более понятным. Эта мысль нравится нам так сильно, что иногда мы виним самих себя, просто чтобы обвинить хоть кого-то. Но не все события в нашей – или в чьей-либо – власти.

– Я понимаю, что это нелогично, но все равно чувствую себя виноватой, – ответила Зарина. – Думаю, дело в чувстве вины за мою сестру… – Она помедлила. – Из-за нашего прошлого.

– Хочешь об этом поговорить? – спросила Дана.

Зарина помолчала, затем продолжила:

– Много лет назад, когда мы были подростками, мы вместе учились танцевать, но у нее получалось намного лучше, чем у меня. Ей были назначены пробы в Джульярдской школе, но я так завидовала, что устроила диверсию.

Это было нечто занимательное: действительно плохое поведение. Нат еще не слышала в этой группе ничего подобного, однако постаралась не выказать интереса.

– Я добавила кофеин в ее бутылку с водой, потому что знала, что это ей повредит. Ее не приняли. – Зарина спрятала лицо в ладонях. – Мне кажется, я никогда не расплачусь за свой поступок. Вам этого не понять.

Лицо Даны болезненно исказилось, но она быстро взяла себя в руки.

– Мы все совершаем ошибки, – сказала она. – Поверь, я не исключение. Однако есть разница между тем, чтобы признать ответственность за свои поступки, и тем, чтобы винить себя в случайных неудачах.

Пока Дана говорила, Нат следила за ней. На лице куратора вновь было привычное спокойное одобрение, но секундная утрата контроля привлекла внимание Нат. Прежде она никогда не замечала такого за Даной. Нат единственный раз слышала, чтобы куратор реабилитационной группы рассказывал о своем прошлом, и тот парень так ловко обращался со словами, что его история казалась частью рекламной акции. Нат стало любопытно. За что Дану так мучает чувство вины?

* * *

Когда появились призмы с большими блокнотами, информационные брокеры начали предлагать персональные расследования людям, желавшим узнать, как могла сложиться их жизнь. Это было намного рискованней, чем продавать новости из других ветвей, и вот почему. Во-первых, могли пройти годы, прежде чем расхождения станут достаточно значимыми, чтобы представлять интерес, и брокерам приходилось хранить призмы, активируя их, но не обмениваясь информацией, сберегая блокноты на будущее. Во-вторых, это требовало более высокого уровня взаимодействия между параллельными версиями компании. Если клиент Джилл захочет узнать, как поживают ее параллельные двойники, нескольким версиям компании придется провести расследования в своих ветвях, однако Джилл сможет заплатить только компании в своей ветви; способа пересылки денег между ветвями не существовало. Оставалось надеяться, что подобное взаимодействие между ветвями позволит каждой версии компании привлечь платежеспособных клиентов из своей ветви, и в результате все останутся в выигрыше; это была разновидность взаимного альтруизма со стороны всех параллельных версий компании.

Ожидаемо некоторые люди впадали в уныние, узнав, что их двойники преуспели там, где сами они потерпели неудачу. Некоторое время компании опасались, что эти частные расследования приобретут дурную славу продукта, который огорчает покупателей. Однако большинство людей приходили к выводу, что им больше нравится своя жизнь, чем жизнь двойников, и утверждались в мысли, что принимали правильные решения. Хотя причиной тому скорее всего была предвзятость восприятия, этого оказалось достаточно, чтобы услуги личных расследований оставались выгодным бизнесом для информационных брокеров.

Некоторые люди полностью избегали информационных брокеров, боясь того, что могут узнать, в то время как другие чрезмерно увлекались ими. Встречались супружеские пары, в которых один супруг принадлежал к первой категории, а другой – ко второй, что часто вело к разводу. Информационные брокеры всячески пытались расширить клиентскую базу, но редко преуспевали в этом. Самым успешным продуктом в борьбе со скептиками стала услуга, нацеленная на тех, кто пережил утрату возлюбленного; информационные брокеры находили ветвь, в которой этот человек был по-прежнему жив, и продавали новостные сводки, чтобы скорбящий клиент увидел, какую жизнь мог бы прожить объект его любви. Эта практика лишь усугубила критику со стороны экспертов: информационные брокеры подталкивали своих клиентов к нездоровому поведению.

* * *

Нат думала, что Морроу на время удовлетворится успехом своего плана с миссис Элсен. Пару недель назад женщина перевела деньги на фальшивый счет, а ее двойник поверила в историю о помутившемся из-за лекарств сознании. Теперь миссис Элсен скончалась, и концы в воду, но вместо того чтобы радоваться, Морроу еще сильнее горел желанием провернуть крупное дело.

Они сидели в офисе «СелфТок» и ели тако, купленные Морроу в автокафе в двух кварталах от работы, когда он поднял эту тему.

– Как дела с Лайлом? – спросил он.

– Продвигаются, – ответила Нат. – Он явно думает, что без призмы ему станет лучше.

Морроу прикончил тако и допил газировку.

– Мы не можем просто сидеть на заднице и ждать, пока он решит отдать нам призму.

Нат нахмурилась.

– Просто сидеть на заднице? По-твоему, я этим занимаюсь?

Он отмахнулся.

– Расслабься, я не имел в виду ничего такого. Но нам ни к чему, чтобы он годами цеплялся за эту призму. Нужно заставить его захотеть избавиться от нее.

– Знаю. Именно над этим я и работаю.

– Я думал о чем-то более конкретном.

– Например?

– Я знаю одного парня, он работает с командой, которая крадет личности. Я могу попросить его заняться Лайлом и испортить ему кредитную историю. После этого он точно не захочет слышать, как припеваючи живет его двойник.

Нат поморщилась.

– Значит, теперь у нас такие методы?

Морроу пожал плечами.

– Если бы был способ улучшить жизнь двойника Лайла, я бы согласился, но это не вариант. Мы можем только ухудшить жизнь самого Лайла.

Брезгливостью Морроу не проймешь; здесь требовался более прагматичный аргумент.

– Только не переусердствуй, иначе он вцепится в призму как в единственную ниточку к счастливой жизни.

Кажется, это сработало.

– Ты права, – согласился Морроу.

– Подожди еще несколько встреч, прежде чем браться за дело.

Морроу смял бумажную тарелку и пустой стакан и бросил в мусорную корзину.

– Ну хорошо, еще некоторое время будем придерживаться твоей тактики. Но поторопись.

Нат кивнула:

– У меня есть идея.

* * *

Дана немного удивилась, когда Нат сообщила группе, что продала свою призму; на предыдущих встречах у нее не сложилось впечатления, что Нат готова к этому рывку, хотя Дана знала, что предсказать подобные вещи удается не всегда. Судя по всему, Нат была довольна своим решением, но в этом не было ничего необычного; все чувствовали себя хорошо, завязав в первый раз. Дана отметила, что Нат исподтишка проверила реакцию Лайла на свои слова; она и прежде так делала. Не похоже, чтобы ее интерес был романтического толка, а если и был, Нат не собиралась его афишировать, возможно, чтобы не осложнять ситуацию, пока не разберется с собственными проблемами.

На следующей встрече Нат говорила дольше обычного, красочно описывая, как улучшилась ее жизненная позиция, когда она рассталась с призмой. Дана не могла назвать ее чрезмерно эмоциональной, но немного тревожилась, что ожидания Нат нереалистичны и ее ждет провал. Кевин высказал аналогичную точку зрения, весьма нетактично; судя по всему, им руководила зависть, а не сострадание – он пробыл в группе намного дольше Нат, но продвинулся совсем недалеко. К счастью, Нат не стала защищаться; она ответила, что понимает: избавление от призмы не решило магическим образом все проблемы в ее жизни. Остаток встречи группа занималась Кевином и его поступками за последнюю неделю, без всякой инициативы со стороны Даны.

Впоследствии она была весьма довольна и группой, и самой собой, но хорошее настроение быстро испарилось. Дана отнесла кофемашину обратно на церковную кухню и запирала дверь комнаты для встреч, когда появилась Винесса.

– Привет, Дана.

– Винесса? Что ты здесь делаешь?

– Я зашла в твой кабинет, но тебя там не было, – объяснила Винесса. – И я решила попытать удачи тут.

– Что случилось?

– Это касается денег.

Само собой, это касалось денег; Винесса решила вернуться в колледж и попросила Дану помочь с платой за обучение.

– В чем дело?

– Они нужны мне сейчас. Прием заканчивается на этой неделе.

– На этой неделе? В прошлый раз, когда мы это обсуждали, ты говорила – этой осенью.

– Знаю, но я решила, что чем раньше начну, тем лучше. Ты можешь дать мне деньги на этой неделе?

Дана медлила, прикидывая, как ей придется перекроить свой бюджет.

– Ты передумала?

– Нет…

– Потому что я поймала тебя на слове и на основании этого строила свои планы. Но если ты передумала, только скажи.

– Нет, нет, я достану деньги. Я переведу их тебе завтра, хорошо?

– Отлично, спасибо. Обещаю, ты не пожалеешь. На этот раз все получится.

– Знаю, что получится.

Мгновение они стояли в неловком молчании, потом Винесса ушла. Глядя ей в спину, Дана задумалась, каким словом можно описать их отношения.

В старших классах они были лучшими подругами. Все время были вместе, откровенничали друг с другом, смеялись до слез. Более того, Дану восхищало равнодушие Винессы к чужому мнению, ее отказ подчиняться; она получала хорошие отметки – учеба давалась ей легко, – а потом откровенно издевалась над учителями, пока тем не приходилось оставлять ее после уроков. Иногда Дана мечтала быть такой же смелой, однако ей слишком нравилась роль учительской любимицы.

Затем была экскурсия в Вашингтон. Подруги планировали закатить вечеринку в номере отеля в последний вечер в городе, но не могли решить, как поступят, если в дверь постучит учитель: алкоголь было трудно спрятать, марихуану – легко унюхать. В итоге они стащили у родителей викодин, оставшийся после стоматологической операции отца Даны и гистерэктомии матери Винессы. Его должно было хватить им обеим и их друзьям.

Они не учли, что один из учителей взял у портье ключ для внезапных проверок номеров. В самый первый вечер мисс Арчер вошла, как раз когда они пересчитывали свою заначку: два десятка таблеток, выложенных на комод аккуратными рядами.

– Что, во имя всего святого, здесь происходит?

Они стояли, онемев, как статуи. Дана буквально видела, как ее планы на будущее развеиваются утренним туманом.

– Вам обеим нечего сказать?

Тогда она и произнесла эти слова:

– Это Винессы.

А Винесса ошеломленно посмотрела на нее. Она могла все отрицать, но обе знали, что это не поможет, что поверят Дане, а не Винессе. У Даны был шанс признаться и сказать правду, но она им не воспользовалась.

Винессу на время исключили. Вернувшись в школу, она демонстративно игнорировала Дану, за что та едва ли могла ее винить, но этим дело не ограничилось. Обозленная на весь мир, Винесса пустилась во все тяжкие: она воровала в магазинах, не приходила домой ночевать, являлась в школу пьяная или обкуренная и водила компанию с ребятами, которые занимались тем же самым. Ее оценки рухнули, а шансы поступить в хороший колледж испарились. Будто до той ночи Винесса балансировала на лезвии ножа; она могла стать либо хорошей по меркам общества девочкой, либо плохой. Ложь Даны столкнула ее за край, на плохую сторону, и жизнь Винессы пошла по иному пути.

Потом они потеряли друг друга из виду, однако несколько лет спустя Дана встретила Винессу. Та сказала, что простила ее, что понимает, почему Дана так поступила. Теперь, отбыв сроки в тюрьме и реабилитационном центре, Винесса хотела вернуться к нормальной жизни, хотела поступить в муниципальный колледж, но не могла позволить себе плату за обучение, а ее родители отказались от дочери. Дана сразу предложила свою помощь.

Первая попытка провалилась. Винесса обнаружила, что несовместима с колледжем на эмоциональном уровне, и бросила учебу. Позже она попыталась заняться онлайн-бизнесом и попросила у Даны денег на первое время. С этим тоже ничего не вышло: Винесса недооценила расходы. Теперь она задумала новое предприятие, но больше не просила у Даны денег на него. Она решила пройти необходимые курсы, чтобы написать серьезное деловое предложение и представить его потенциальным инвесторам. И потому ей снова понадобились деньги на учебу.

Дана понимала, что Винесса пользуется ее чувством вины, но это не имело значения. Она была виновата. Она была в долгу перед Винессой.

* * *

Выходя из туалета, Нат услышала, что Дана беседует с кем-то за углом, в коридоре. Нат остановилась, прислонилась к стене и прижала телефон к уху в качестве маскировки. Затем осторожно продвинулась вперед, чтобы подслушать: кто-то просил у Даны денег, но ситуация была непонятной. Это была некая афера? Нат сказала себе, что нужно разобраться, на случай сюрпризов, которые могут повлиять на их с Морроу планы. Но вообще-то ей было просто любопытно.

Выйдя на улицу, она догнала женщину.

– Прошу прощения, вы знакомы с Даной?

Женщина окинула ее подозрительным взглядом.

– Чего тебе нужно?

– Я в группе поддержки, которую она ведет. Уже уходила, когда случайно услышала ваш разговор. Слов не разобрала, но мне показалось, будто вы на нее сердитесь. Просто хотела узнать, не были ли вы членом ее группы или пациентом. Может, у вас был плохой опыт. Я не хочу лезть в чужие дела, просто интересуюсь, нет ли чего такого, о чем мне следовало бы знать.

Женщина усмехнулась:

– Хороший вопрос. В какой группе ты состоишь?

– Для людей, у которых проблемы с призмами, – ответила Нат. Заметила презрение на лице женщины и решила рискнуть. – Но до этого я ходила в АН[52].

Женщина кивнула:

– Но той группой руководила не Дана, верно?

– Верно.

– И это хорошо, потому что такую работу я бы ей не доверила. А вот с призменными штучками она в состоянии справиться. Тебе не о чем волноваться.

– Вы можете объяснить, почему не доверили бы ей группу АН?

Женщина задумалась, пожала плечами.

– Почему нет? Ты ставишь выпивку.

Они отправились в ближайший бар. Женщину звали Винесса, и Нат заказала ей виски, а себе – клюквенную содовую. Нат изложила приглаженную историю своей наркозависимости, которая соотносилась с ее прикрытием в группе поддержки; она не думала, что Винесса расскажет об этой беседе Дане, но предпочла подстраховаться. Удовлетворившись словами Нат, Винесса заговорила о своем прошлом; объяснила, что в школе перед ней были открыты все пути, что ее ждали престижный колледж и сказочная жизнь. Всему этому пришел конец, когда лучшая подруга предала ее, чтобы защитить собственное будущее. С тех пор Винесса шла по тернистой дорожке и только сейчас начала с нее выбираться.

– Вот почему я бы не хотела быть в ее группе АН. Никогда не знаешь, вдруг она тебя сдаст?

– Предполагается, что все, что происходит в этих группах, в них и остается, – заметила Нат.

– То же самое касается и секрета между лучшими подругами! – К ним начали оборачиваться, и Винесса понизила голос. – Я не могу назвать ее худшим человеком из всех, кого мне доводилось встречать. По крайней мере, ей хватило совести устыдиться своего поступка. Но есть люди, на которых можно рассчитывать во всем, – и люди, на которых можно положиться лишь отчасти. Следует знать, кто есть кто.

– Однако вы по-прежнему с ней общаетесь.

– Ну, как я и сказала, с некоторыми вещами она справляется. Суть в том, что не со всеми. Я узнала это на своей шкуре.

Потом Ванесса принялась рассказывать о своих планах организовать собственный бизнес. Нат не стала спрашивать про деньги, которые та собиралась взять у Даны, но видела, что это преднамеренная афера. Винесса просто использовала Дану, давала ей возможность загладить грехи в обмен на финансовую поддержку своего последнего предприятия. Нат поблагодарила Винессу, пообещала никому не говорить об их беседе и отправилась домой.

Раньше Нат была такой же, как Винесса, вечно винила других людей в собственных проблемах. Годами она верила, что по вине родителей ее арестовали за взлом и проникновение, поскольку, если бы они не сменили замки в доме, ей бы не пришлось туда вламываться ради вещей, которые можно было бы продать, чтобы купить наркотики. Нат потребовалось немало времени, чтобы взять на себя ответственность за свои поступки. Очевидно, Винесса еще до этого не дошла – и, возможно, причина заключалась в том, что в лице Даны она нашла объект, готовый принять на себя вину. Вне всяких сомнений, Дана поступила с Винессой паршиво, но с тех пор минули годы. Если Винесса до сих пор не взяла себя в руки, виновата была она, а не Дана.

* * *

Когда индивидуальные потребители получили возможность покупать призмы, розничные продавцы вначале рекламировали их как частную альтернативу визитам к информационным брокерам. Они нацеливались на молодых родителей, призывая тех купить призму, активировать ее и хранить, пока ребенок не вырастет, чтобы тот узнал, как могла бы сложиться его жизнь. Этот подход заинтересовал некоторых покупателей, но не так много, как надеялись продавцы. Оказалось, что люди, способные купить призму, находили ей применение вне рамок изучения «того, что могло бы быть».

Популярным предназначением призмы было установление сотрудничества с самим собой, чтобы повысить продуктивность, разделив задачи по проекту между двумя версиями себя; каждый выполнял половину работы, а затем двойники обменивались результатами. Некоторые люди приобрели несколько призм, чтобы создать команду, состоявшую исключительно из их собственных двойников, однако не все пара-я находились в прямом контакте друг с другом, а значит, информацию приходилось передавать от одного к другому, и блокноты призм истощались быстрее. Некоторые проекты внезапно прервались, потому что кто-то недооценил объем данных и исчерпал призму, прежде чем были переданы результаты работы, выполненные в некой ветви, доступ к которой оказался навеки утрачен.

Частные призмы оказали намного большее воздействие на общественное воображение, нежели информационные брокеры; даже те, кто никогда не пользовался призмами, задумались о колоссальной роли случая в их жизни. Некоторые люди пережили личностный кризис: их ощущение своего «я» пошатнулось из-за существования бесчисленных двойников. Кое-кто купил несколько призм и попытался заставить все свои параллельные версии действовать согласованно и придерживаться одного курса, невзирая на расхождение ветвей. Это оказалось невозможно в долгосрочной перспективе, однако приверженцы данной практики просто покупали новые призмы и повторяли попытку с новым набором двойников, утверждая, что любое усилие, направленное на снижение различий, того стоит.

Многие люди переживали, что их выбор лишился смысла, поскольку каждое их действие уравновешивалось ветвью, в которой они сделали противоположный выбор. Специалисты пытались объяснить, что человеческий выбор – феномен классический, а не квантовый, а значит, сам факт выбора не заставляет ветви расходиться; только квантовые события создавали новые ветви, и ваш выбор в этих ветвях был таким же значимым, как и прежде. Несмотря на это, многие люди решили, что призмы свели к нулю моральную значимость их поступков.

Некоторые даже совершали убийства или другие преступления. Последствия ваших поступков по-прежнему ложились на вас в вашей ветви и ни на кого другого; однако в поведении наметился сдвиг, который, пусть и не дотягивал до массового всплеска преступности, сразу был распознан социологами. Эдгар Аллан По использовал фразу «бес противоречия», чтобы описать желание поступать плохо лишь потому, что ты можешь, и для многих людей голос этого беса стал убедительней.

* * *

Не в первый раз Нат пожалела, что нет способа понять чувства Лайла к его призме, некоего видимого показателя прогресса. Прошел месяц с тех пор, как Нат объявила о продаже своей призмы, и хотя она знала, что сейчас Лайл ближе к расставанию со своей, чем был в самом начале, оценить, сколько времени на это уйдет, она не могла. Еще месяц? Полгода? Вскоре у Морроу кончится терпение, и придется переходить к более радикальным мерам.

Когда все расселись, Лайл вызвался говорить первым. Он повернулся к Дане:

– Когда я начал посещать эту группу, вы сказали, что одной из наших задач являются здоровые отношения с двойником.

– Верно, одной из возможных задач, – согласилась Дана.

– На днях я беседовал с парнем, который ходит в тот же спортзал, что и я, и, похоже, ему это удалось. Он говорит, что дружит со своим двойником, они обмениваются полезной информацией и поддерживают друг друга. Это звучало потрясающе.

Нат сразу насторожилась. Не решил ли Лайл поставить перед собой такую цель? Это будет катастрофа. Если он нацелится на подобное, даже план Морроу не заставит его продать призму.

– И я осознал, что у меня никогда не будет таких отношений с моим двойником. И потому я решил избавиться от призмы.

Облегчение, которое испытала Нат, было таким сильным, что ей показалось, будто другие его заметят, но нет. Зарина спросила Лайла:

– Ты обсудил это со своим двойником?

– Да. Сначала он предложил, чтобы мы просто сделали перерыв в общении, но сохранили призмы. Я уже думал об этом, ведь так у меня будет возможность похвастаться перед ним, когда дела пойдут лучше. Но пару встреч назад Нат упомянула, что ей никому не нужно ничего доказывать. Я считаю, что, сохранив призму, сохраню и тот настрой, желание что-то доказать. Я сказал это своему двойнику, и он меня понял. Мы продадим наши призмы.

– Не стоит расставаться с призмой лишь потому, что твои отношения с двойником неидеальны. Это все равно что заявить: если мой брак не будет вечной сказкой, я вообще не женюсь, – заметил Кевин.

– Не согласна, – возразила Зарина. – Сохранить брак намного важнее, чем сохранить отношения с двойником. Мы прекрасно жили и до изобретения призм.

– Но разве отказ от призмы – то, чего ждут от всех участников этой группы? Сначала Нат, теперь ты. Не уверен, что хочу продавать свою призму.

– Не тревожься, Кевин, – вмешалась Дана. – Ты сам выбираешь свою цель. У каждого она своя.

Группа успокоила Кевина и обсудила правильность различных способов жизни с призмой. После окончания встречи Нат подошла к Лайлу и сказала:

– Думаю, ты принял верное решение.

– Спасибо, Нат. Ты определенно помогла мне его принять.

– Я рада. – Наступил решающий момент. Нат удивилась собственной нервозности. Она произнесла как можно небрежней: – Знаешь, тебе следует продать призму там же, где продала свою я. Они дадут вам с двойником хорошую цену.

– Правда? Как называется это место?

– «СелфТок», на Четвертой улице.

– Точно, кажется, я видел где-то здесь их рекламу.

– Да, оттуда я про них и узнала. Если тебе нужна моральная поддержка, я могу пойти с тобой, а потом мы выпьем кофе.

Лайл кивнул:

– Давай.

План сработал.

– Как насчет воскресенья? – спросила Нат.

* * *

Нат дожидалась Лайла у входа в «СелфТок». Она знала, что Лайл может передумать, но он явился вовремя и принес с собой призму. При виде нее Нат ощутила укол разочарования; вот ради чего они с Морроу трудились долгие месяцы, а ведь эта призма ничем не отличалась от любой другой призмы последней модели. Обычный голубой алюминиевый чемоданчик. Внезапно Нат потрясла одновременная необычность и обыденность ситуации: каждая призма являлась магическим предметом, дверью в другой мир, однако большинство этих миров были не слишком интересными, а большинство дверей – не очень важными. Этот конкретный экземпляр был ценным лишь потому, что мог воссоединить принца с его возлюбленным.

– По-прежнему уверен? – спросила она.

– На сто процентов, – ответил Лайл. – Сегодня утром я связался со своим двойником, и он тоже готов. Сейчас он должен быть в своей версии «СелфТок».

– Отлично. Идем.

Они вошли внутрь, за стойкой стоял Морроу.

– Чем могу вам помочь? – спросил он.

Лайл сделал глубокий вдох.

– Я хочу продать эту призму.

Морроу провел обычную проверку: клавиатура, видеокамера, микрофон. Это была важнейшая неопределенность в их плане: они не знали, кто будет за стойкой на той стороне призмы, кто сделает предложение параллельному Лайлу. Скорее всего параллельный Морроу или параллельная Нат, и тогда все пройдет успешно; даже не подозревая о плане, они подыграют здешнему Морроу. Однако существовала вероятность, что за стойкой в той ветви окажется кто-то другой, и это могло привести к осложнениям.

Нат заметила, что Морроу печатал дольше, чем требовалось для обычной аппаратной проверки, и это был добрый знак. Морроу говорил человеку на той стороне довериться ему, заплатить параллельному Лайлу цену выше рыночной и вести себя так, словно это совершенно нормально; говорил, что потом все объяснит. К счастью, Лайл понятия не имел, сколько времени обычно занимает осмотр призмы.

Морроу назвал цену, и Лайл кратко пообщался со своим двойником. Поскольку они уже решили продать призмы, цена не обсуждалась; они прощались друг с другом. Тем временем Нат старательно избегала взгляда Морроу, но не знала, куда ей смотреть. Таращиться на Лайла было глупо, и она уставилась в витрину.

Наконец Лайл отдал призму и забрал деньги.

– Что ты чувствуешь? – спросила Нат.

– Отчасти грусть, отчасти облегчение.

– Пойдем выпьем кофе.

Они немного поболтали в кофейне. Обнялись на прощание, и Нат сказала: увидимся на следующей встрече. Она собиралась посетить еще одно собрание, после чего заявить, что больше не испытывает необходимости туда ходить.

Нат вернулась в «СелфТок» за полчаса до закрытия; посетителей было мало. Морроу сидел в своем офисе и печатал на призме Лайла.

– Ты как раз вовремя, – сказал он. – Я на связи со своим двойником. – Он жестом показал на экран, не переставая печатать.


Морроу заранее отыскал печатный экземпляр газеты шестимесячной давности, заголовок которой гласил, что Родерик Феррис погиб в автокатастрофе, а Скотт Оцука выжил. Задачей параллельного Морроу было найти аналогичную газету в своей ветви, сообщавшую о погибшем Оцуке и выжившем Феррисе. Двойники договорились связаться друг с другом через несколько дней.

Морроу сложил клавиатуру и убрал призму на полку в глубине хранилища. Вернувшись в офис, он ухмыльнулся Нат:

– Ты же не думала, что дельце выгорит, да?

Нат сомневалась – и до сих пор не могла в это поверить.

– Еще не выгорело, – сказала она.

– Трудная часть позади. Остальное – цветочки. – Он рассмеялся. – Взбодрись, ты будешь богатой.

– Похоже на то.

Что само по себе тревожило: огромная сумма денег могла вызвать у наркомана рецидив не хуже любого травматического события.

Словно прочитав ее мысли, Морроу сказал:

– Боишься вернуться к старым привычкам? Я могу придержать твои денежки, хранить в целости и сохранности, чтобы ты не потратила их на дурные вещи.

Нат усмехнулась:

– Спасибо, Морроу, но, думаю, я заберу свою долю.

– Всего лишь пытаюсь помочь.

Нат подумала о своем двойнике на той стороне призмы. Они были единым целым, пока эту призму не активировали чуть меньше года назад. Теперь Нат разбогатеет, а ее двойник – нет. Параллельный Морроу тоже разбогатеет, но вряд ли поделится деньгами с параллельной Нат. Не то чтобы она их заслужила; параллельная Нат не ходила на собрания группы поддержки и ничего не сделала. Параллельный Морроу тоже ничего не сделал; ему просто повезло оказаться за стойкой во время сеанса связи. Если бы за стойкой была параллельная Нат, ей, возможно, пришлось бы поделиться с параллельным Морроу – он был начальником, – но она все равно получила бы кучу денег, оказавшись в нужном месте в нужное время. Все дело в удаче.

В контору вошел мужчина лет сорока, одетый в ветровку, и Нат отправилась за стойку.

– Чем я могу вам помочь?

– Здесь работает тип по имени Морроу?

Морроу вышел из офиса.

– Я Морроу.

Мужчина уставился на него:

– Я Гленн Элсен. Ты украл двадцать тысяч долларов у моей матери.

Морроу сделал изумленное лицо.

– Это ошибка. Я помогал вашей матери общаться с ее двойником…

– Да, и убедил ее отдать деньги. Эти деньги принадлежали мне!

– Они принадлежали вашей матери, – возразил Морроу. – Она могла делать с ними, что пожелает.

– Что ж, теперь здесь я – и я хочу их обратно.

– У меня их нет. Деньги были переведены в другую ветвь.

Элсен презрительно поморщился.

– Только не надо пороть чушь, я прекрасно знаю, что нельзя переслать деньги в другую временную линию. Я не идиот!

– Дайте мне несколько дней, и я узнаю, согласится ли двойник вашей матери вернуть…

– Хватит сотрясать воздух. – Элсен вытащил из-под куртки пистолет и прицелился в Морроу. – Верни деньги!

Морроу и Нат подняли руки.

– Ладно, давайте успокоимся, – сказал Морроу.

– Я успокоюсь, когда ты отдашь мне деньги.

– У меня их нет.

– Врешь!

Со своего места Нат видела, что клиент в одной из кабинок заметил происходящее и теперь вызывает полицию.

– В кассе есть наличные, – сказала она. – Забирайте.

– Я не чертов грабитель, я хочу то, что принадлежит мне. То, что он обманом выманил у моей матери. – Свободной рукой Элсен достал свой телефон и положил на стойку. – Теперь ты, – велел он Морроу.

Морроу медленно достал свой телефон и положил рядом с телефоном Элсена.

Элсен открыл на своем телефоне цифровой бумажник.

– А теперь делай перевод. Двадцать тысяч долларов.

Морроу покачал головой:

– Нет.

– Думаешь, я шучу?

– Я не стану тебе платить, – сказал Морроу.

Нат недоверчиво посмотрела на него:

– Просто…

– Заткнись, – рявкнул Морроу и вновь повернулся к Элсену: – Я не стану тебе платить.

Элсен явно встревожился.

– Думаешь, я этого не сделаю?

– Думаю, ты не хочешь в тюрьму.

– Ты работаешь с призмами. И знаешь, что в какой-то временной линии я сейчас пристрелю тебя.

– Да, но вряд ли в этой.

– Если это все равно случится, почему бы не здесь?

– Убьешь меня – и сядешь в тюрьму. А я уже говорил, что тебе этого не хочется.

Минуту Элсен смотрел на него. Потом опустил пистолет, забрал телефон и вышел из конторы.

Нат и Морроу выдохнули в унисон.

– Господи Иисусе, Морроу, о чем ты только думал? – спросила Нат.

Морроу слабо улыбнулся.

– Я знал, что у него кишка тонка.

– Когда кто-то целится в тебя из пистолета, ты делаешь то, что он скажет. – Нат поняла, что ее сердце колотится как бешеное, и принялась глубоко дышать, чтобы успокоиться. Ее рубашка промокла от пота. – Лучше я взгляну, как там клиенты…

На пороге вновь появился Элсен.

– Гори оно все, – сказал он. – Какая разница?

Поднял пистолет, выстрелил Морроу в лицо и снова ушел.

* * *

Полиция задержала Гленна Элсена в нескольких милях от конторы. Офицеры допросили Нат, посетителей «СелфТок» и администратора, который приехал из главного офиса компании. Нат сказала полиции, что понятия не имеет об афере Морроу, и вроде бы ей поверили. Она призналась администратору, что знала, что Морроу выносил призму из конторы и навещал Джессику Элсен в доме престарелых, и получила выговор за то, что не сообщила о нарушении. На следующий день прибыл временный менеджер; он приказал провести опись всех призм в хранилище и ввел новые процедуры выноса и возврата призм, однако Нат успела забрать домой призму, которую Морроу купил у Лайла.

Когда пришло время запланированного сеанса с параллельным Морроу, Нат получила сообщение:


Повисла долгая пауза. Наконец на экране возник ответ:


Справлюсь.

Нат думала об этом. Чтобы продать призму Скотту Оцуке, придется поехать в Лос-Анджелес, это несколько часов на автобусе в один конец. Возможно, понадобится предварительная встреча, прежде чем будет заключена сделка, что означает не меньше двух поездок.


Впервые в жизни Нат была не покупателем, а продавцом. Придется представить доказательства ценности ее призмы. Нат и параллельный Морроу обменялись фотографиями своих печатных версий газет; их было сложнее подделать, чем скриншоты газетных веб-сайтов.

Теперь нужно связаться с каким-нибудь сотрудником Скотта Оцуки, изложить свое предложение и отправить в качестве подтверждения фотографию.

* * *

Орнелла десять лет работала личной помощницей Скотта, задолго до того, как он познакомился с Родериком и женился на нем. Помощница Родерика пару лет назад перебралась во Францию, и, хотя у него имелись сопровождающие во время съемок или рекламных туров, когда Родерик был дома, Орнелла помогала обоим супругам. Все изменилось шесть месяцев назад, по вине пьяного водителя. Теперь она вновь работала только на Скотта.

До аварии Орнелла не особо интересовалась призмами. Она знала, что фанаты Скотта обменивались пиратскими копиями других версий его песен, но он сам никогда их не слушал, а потому она тоже не слушала; аналогичным образом дело обстояло с Родериком и его фильмами. Однако после аварии информационные брокеры буквально завалили ее рекламой: «Подпишись сейчас – и первым посмотри фильмы, в которых снялся бы Родерик Феррис, если бы выжил».

А еще были предложения от поклонников, которые хотели отдать свои призмы Скотту. Из интервью они знали, что у Скотта и Родерика не было призмы, и, хотя Скотт легко мог приобрести призму у информационного брокера, множество фанатов хотели связаться с ним, хотели стать тем, кто облегчит его боль. Орнелла знала, что Скотт подумывал купить призму; он бы отдал все, лишь бы вновь увидеть Родерика живым. Но имелась очевидная проблема: во всех ветвях, где аварии не было и Родерик уцелел, существовал и двойник Скотта. Скотт стал бы скорбящим вдовцом, вмешавшимся в жизнь счастливой семейной пары, напоминанием о том, что катастрофа может разразиться внезапно, грянуть как гром среди ясного неба. Скотт этого не хотел. Если он и увидит параллельного Родерика, то не будет объектом жалости или страха.

Последнее предложение отличалось от других: призма, связанная с ветвью, в которой не было параллельного Скотта, только скорбящий Родерик. Это могло заинтересовать Скотта. Но прежде чем говорить с ним, она собиралась убедиться, что это не подделка.

Разумеется, Орнелла попросила специалиста изучить присланную ей фотографию. Специалист сказал, что явных признаков подделки не видит, но может легко состряпать такое же фото, и потому само по себе изображение ничего не доказывает. Орнелла сообщила продавцу, что сперва хочет пообщаться с Орнеллой из другой ветви, и они договорились о встрече.

При виде продавца Орнелла немного удивилась. Она считала «Ната» мужчиной, но у главных ворот стояла женщина с призмой. Худая, могла бы быть симпатичной, если бы постаралась, и в ней чувствовалась какая-то печаль. За годы работы со Скоттом Орнелла научилась вылавливать аферистов, однако Нат не казалась обманщицей. По крайней мере, на первый взгляд.

– Буду откровенна, – сказала Орнелла, как только Нат вошла в дом. – Сегодня вы со Скоттом не встретитесь. Его здесь даже нет. Если меня удовлетворит увиденное, мы назначим новую встречу.

– Конечно, я так и подумала, – ответила Нат. Она словно извинялась за свой поступок.

Орнелла велела поставить призму на журнальный столик. Сперва Нат обменялась несколькими текстовыми сообщениями с человеком по ту сторону призмы, затем включила видеорежим и пододвинула призму к Орнелле. На экране возникло лицо, но это был не двойник Нат, а мужчина, худой и долговязый. Аферист.

– Кто вы? – спросила Орнелла.

– Меня зовут Морроу.

Он отошел в сторону, и на экране появилась другая версия Орнеллы. Орнелла видела, что ее двойник находится в точно такой же комнате, и узнала наряд своего парня.

– Это правда? – нерешительно спросила Орнелла. – В твоей ветви жив Родерик?

Судя по всему, ее двойник тоже с трудом верила в происходящее.

– Да. А в твоей – Скотт?

– Да.

– У меня есть несколько вопросов.

– Очевидно, тех же, что и у меня.

Две Орнеллы обсудили аварию. В двух ветвях произошло одно и то же: та же премьера фильма, тот же водитель. Только разные выжившие.

Они согласились, что Орнелла поговорит со Скоттом, а ее двойник – с Родериком. Предположив, что оба захотят воспользоваться возможностью, Орнеллы назначили день на следующей неделе, чтобы супруги испытали призмы и решили, хотят ли их купить.

– А теперь поговорим о цене, – сказала Орнелла.

– Не сейчас, – твердо возразил Морроу с той стороны. – После того как ваши боссы попробуют наш товар, я назову цену. Вы ее заплатите – или мы уйдем.

Это была разумная стратегия; если Скотт и Родерик захотят купить призмы, им будет не до торговли. Очевидно, всем заправлял этот Морроу.

– Ладно, – согласилась Орнелла. – Отложим разговор.

Она вернула призму Нат, и та кратко переговорила с Морроу, после чего закрыла призму.

– Надо полагать, на этом все, – сказала Нат. – Я вернусь на следующей неделе.

– Договорились, – ответила Орнелла и проводила Нат до двери. Когда женщина начала спускаться по ступеням, спросила: – Почему я имею дело с вами?

Нат обернулась.

– Прошу прощения?

– Мой двойник работает с парнем по имени Морроу. Почему я общаюсь с вами, а не с двойником Морроу?

Нат вздохнула.

– Это долгая история.

* * *

Нат налила себе кофе и села. Это была вторая встреча после того, как Лайл продал призму; на прошлой неделе она собиралась объявить о своем уходе, но в итоге почти все время молчала. Поэтому ей пришлось прийти на следующую встречу, чтобы сказать, что она хочет сделать перерыв; люди удивятся, если она просто исчезнет.

Дана улыбнулась группе и сказала:

– Кто хочет начать?

Сама того не желая, Нат заговорила, одновременно с Лайлом. Оба умолкли.

– Давай ты, – сказала Нат.

– Нет, лучше ты, – возразил Лайл. – По-моему, ты ни разу не открывала встречу.

Нат поняла, что он прав. Что на нее нашло? Она открыла рот, но в кои-то веки не смогла придумать хорошую ложь. Наконец сказала:

– Парень с моей работы, думаю, можно назвать его моим начальником, так вот, его недавно убили. Точнее, застрелили.

Со всех сторон послышались приглушенные: «Господи».

– Ты хочешь рассказать о своих отношениях с ним? – спросила Дана.

– Да, – добавил Кевин. – Вы были друзьями?

– Вроде того, – признала Нат. – Но я подумала о нем по другой причине. Я знаю, что это не группа поддержки для скорбящих… Думаю, я вспомнила о нем, потому что хотела услышать ваше мнение.

– Разумеется, – сказала Дана. – Продолжай.

– Я все думаю о случайности этого убийства. Я не хочу сказать, что убийца выбрал его случайно. То есть, прицелившись в моего начальника, он сказал, что какая-то версия его нажмет курок, так почему бы ему самому этого не сделать? Мы все слышали эту фразу, но прежде я никогда не обращала на нее внимания. А теперь я гадаю, правы ли люди, которые так говорят?

– Это хороший вопрос, – ответила Дана. – Согласна, мы все слышали подобные заявления. – Она обратилась к группе: – У кого-нибудь есть мысли на этот счет? Вы считаете, что всякий раз, когда вас кто-то рассердит, в какой-то ветви вы берете пистолет и застреливаете этого парня?

– Я читала, что, когда призмы стали популярны, возросло число преступлений на почве ревности, – сказала Зарина. – Не сильно, но достоверно.

– Точно, – согласился Кевин, – и потому эта теория не может быть верной. Сам факт прироста, даже небольшого, опровергает ее.

– Каким образом? – поинтересовалась Зарина.

– Ветви возникают благодаря любому квантовому событию, верно? Еще до того, как у нас появились призмы, ветви постоянно разделялись, просто мы не имели к ним доступа. Если верно предположение, что всегда находится ветвь, в которой ты импульсивно хватаешь пистолет и кого-то застреливаешь, значит, частота случайных убийств до и после изобретения призмы не должна была измениться. Изобретение призмы не должно было привести к всплеску убийств в этой конкретной ветви. А значит, если больше людей стало убивать друг друга по мере роста популярности призм, причина не в том, что всегда находится ветвь, где ты берешься за пистолет.

– Я поняла твои рассуждения, – сказала Зарина. – Но в чем тогда причина роста числа убийств?

Кевин пожал плечами.

– Это как мода на самоубийства. Люди слышат, что другие делают это, и им в голову лезут всякие мысли.

Нат обдумала его слова.

– Это доказывает, что аргумент неверен, но не объясняет почему.

– Если ты знаешь, что теория ошибочна, зачем тебе что-то еще?

– Я хочу знать, имеют ли мои решения значение! – Она вложила в эти слова больше эмоций, чем собиралась. Нат перевела дух и продолжила: – Забудьте об убийстве, я говорю не о нем. Когда у меня есть выбор – поступить правильно или неправильно, – всегда ли я выбираю оба варианта в других ветвях? Зачем мне быть хорошей с другими людьми, если я одновременно поступаю с ними паршиво?

Члены группы некоторое время обсуждали этот вопрос, но в конце концов Нат повернулась к Дане:

– Можете сказать ваше мнение?

– Конечно, – ответила Дана. Помедлила, собираясь с мыслями. – В целом я думаю, что твои поступки соотносятся с твоим характером. И для тебя может быть характерно больше одного варианта поступка, потому что твое поведение зависит от настроения, но намного больше поступков будут для тебя нехарактерны. Если ты любишь животных, ни в одной ветви ты не пнешь щенка за то, что он на тебя гавкнул. Если ты всегда соблюдала закон, ни в одной ветви ты не ограбишь с утра пораньше соседний магазин, вместо того чтобы идти на работу.

– А как насчет ветвей, которые отделились, когда ты был младенцем, и в которых твоя жизнь сложилась совсем иначе? – поинтересовался Кевин.

– Они меня не волнуют, – сказала Нат. – Меня волнуют ветви, в которых я прожила свою жизнь и столкнулась с выбором.

– Мы можем обсудить более значимые расхождения позже, Кевин, если захочешь, – предложила Дана.

– Нет, все в порядке. Продолжайте.

– Ладно. Представь, что оказалась в ситуации, где у тебя есть несколько вариантов, и любой из них согласуется с твоим характером. Например, кассир ошибся со сдачей в твою пользу, и ты можешь либо вернуть ее, либо оставить себе. Представь, что можешь поступить и так, и этак, в зависимости от того, какой у тебя выдался день. Я полагаю, что в данном случае с большой вероятностью найдется ветвь, в которой ты оставишь лишнюю сдачу себе, и ветвь, в которой ты ее вернешь.

Нат догадывалась, что вряд ли найдутся ветви, в которых она вернет сдачу. Сколько она себя помнила, если выдавался хороший день, лишняя сдача лишь сделала бы его еще лучше.

– То есть мы можем вести себя как уроды, и это не будет иметь значения? – спросил Кевин.

– Это будет иметь значение для человека в этой ветви, по отношению к которому ты ведешь себя как урод, – возразила Зарина.

– Но в целом? Если ты урод в этой ветви, повышает ли это частоту уродского поведения по всем ветвям?

– Не уверена насчет математики, – сказала Дана. – Но определенно думаю, что выбор имеет значение. Каждое принятое тобой решение вносит вклад в твой характер и создает тебя как личность. Если ты хочешь быть тем, кто всегда возвращает кассиру лишнюю сдачу, твои нынешние поступки влияют на то, станешь ли ты им. Ветвь, в которой у тебя выдался плохой день и ты оставил сдачу себе, отделилась в твоем прошлом; твои поступки больше никак не могут на нее повлиять. Но если ты будешь проявлять сочувствие в этой ветви, оно будет иметь значение, потому что окажет влияние на все ветви, что отделятся от нее в будущем. И чем чаще ты проявишь сочувствие, тем с меньшей вероятностью сделаешь эгоистичный выбор в будущем, даже в ветвях, где у тебя плохой день.

– Звучит неплохо, но… – Нат подумала о том, как годы определенных действий способны проложить борозды в человеческом мозгу, и ты будешь соскальзывать к старым привычкам, сам того не замечая. И закончила: – Но это нелегко.

– Знаю, что нелегко, – сказал