Book: Золотая империя



Золотая империя

Шеннон А. Чакраборти

Золотая империя

S. A. Chakraborty

The empire of Gold

Copyright © 2020 by Shannon Chakraborty

Jacket photograph © Lightspring/Shhutterstock (foliage)

© Е. Шульга, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021


Золотая империя


Золотая империя

Действующие лица

Королевская семья

Дэвабадом правит династия Кахтани, потомков Зейди аль-Кахтани, гезирского воина, который много веков назад возглавил восстание, в ходе которого Совет Нахид был свергнут, а шафиты – восстановлены в правах.


ГАСАН АЛЬ-КАХТАНИ, правитель волшебного царства, защитник веры.

МУНТАДИР, старший сын Гасана от первой жены-гезирки, будущий преемник короля.

ХАЦЕТ, королева-аяанле и вторая жена Гасана, происходящая из влиятельного семейства в Та-Нтри.

ЗЕЙНАБ, дочь Гасана и Хацет, принцесса Дэвабада.

АлиЗЕЙД, младший сын короля, высланный в Ам-Гезиру за измену.

Свита и Королевская стража

ВАДЖЕД, каид и главнокомандующий армии джиннов.

АБУ НУВАС, гезирский офицер.

АКИСА и ЛЮБАЙД, воины-охотники из ам-гезирской деревни Бир-Набат.

Благословенные Верховные Нахиды

Нахиды, исконные правители Дэвабада и потомки Анахид, были потомственными целителями из племени Дэв с выдающимися магическими способностями.

АНАХИД, избранница Сулеймана, первоосновательница Дэвабада.

РУСТАМ, один из последних Нахид, талантливый травник, павший от руки ифритов.

МАНИЖА, сестра Рустама и одна из сильнейших за много веков целительниц.

ДЖАМШИД, ее сын от Каве и приближенный эмира Мунтадира.

Нари, целительница, чьи родители неизвестны, в младенчестве оставлена на человеческой земле, в Египте.

Их сторонники

Дара ЯВАХАУШ, последний из рода Афшинов, кастовой военной династии дэвов, служившей одесную Совету Нахид, получивший прозвище Бич Кви-Цзы за жестокие действия, учиненные им в ходе войны и последующий бунт против Зейди аль-Кахтани.

КАВЕ Э-ПРАМУХ, старший визирь, дэв.

КАРТИР, верховный жрец дэвов.

НИЗРИН, некогда помощница Рустама и Манижи, а теперь – наставница Нари.

ИРТЕМИДА, НОШРАД, ГУШТАП, МАРДОНИЙ и БАХРАМ, солдаты.

Шафиты

Население смешанной, произошедшей от людей и джиннов расы, вынужденное проживать в Дэвабаде, значительно ограниченное в правах.


ШЕЙХ АНАС, прежний лидер «Танзима» и ментор Али, казненный королем за измену.

СЕСТРА ФАТУМА, лидер «Танзима» и надзирательница за сиротским приютом и благотворительной деятельностью ячейки.

СУБХАШИНИ и ПАРИМАЛ СЕН, врачи-шафиты.

Ифриты

Дэвы, несколько тысячелетий назад отказавшиеся покориться воле Сулеймана, за что и были им прокляты; смертельные враги Нахид.


АЭШМА, главный ифрит.

ВИЗАРЕШ, ифрит, напавший на Нари в Каире.

КАНДИША, ифритка, поработившая и убившая Дару.

ШАКР, брат Визареша, убитый Нари.

Освобожденные рабы Ифритов

После бесчинств, учиненных Дарой, и его смерти от руки принца Ализейда те джинны, которых целители Нахиды много лет назад освободили из рабства и воскресили, оказались подвергнуты порицанию и преследованиям – только трое из них остались в Дэвабаде по сей день.


РАЗУ, авантюристка из Тохаристана.

ЭЛАШИЯ, художница из Карт-Сахара.

ИССА, ученый и историк из Та-Нтри.

Моим родителям, которые сделали все, чтобы подарить своим детям возможность мечтать, и всегда оставались рядом, как бы далеко и надолго меня ни заносила дорога.


Пролог

Манижа

Бану Манижа э-Нахид взирала на родной город, стоя у зубчатых стен испокон веков принадлежавшего ей дворца.

Залитый звездным светом, Дэвабад был прекрасен: ломаные линии башен и минаретов, куполов и пирамид, как россыпь драгоценных игрушек, с высоты поражали своим великолепием. Озеро за белой полосой пляжа мерцало рябью, дрожа в черных объятиях гор.

Она положила ладони на каменный парапет, широко расставив пальцы. Манижа была лишена этой красоты, когда находилась в повиновении у Кахтани. С юных лет она вселяла в них беспокойство своей непокорностью. Недюжинные способности Манижи и несомненная благосклонность дворцовой магии к даровитой юной Нахиде подписали девочке приговор еще до того, как она поняла, что стражники, сопровождавшие ее и днем, и ночью, были приставлены к ней отнюдь не для защиты. Один-единственный раз она поднималась сюда, по приглашению Гасана, вскоре после того, как тот стал королем. Манижа ясно помнила, как они любовались городом, за который гибли и убивали друг друга их семьи, а потом Гасан взял ее за руку и мечтательно заговорил о том, как их народы объединятся и они смогут начать все с чистого листа. О том, что он любил ее с самого детства и как же больно было ему от собственного бессилия всякий раз, когда его отец мучил и истязал Манижу и ее брата. Она ведь понимает, не может не понимать, что у Гасана не было иного выбора, кроме как хранить молчание.

Перед ее мысленным взором до сих пор стояло полное надежды лицо Гасана, залитое ярким светом луны. Они были молоды; он был хорош собой. Обаятелен. «Какая пара», – сказали бы люди. Кто же откажется стать королевой и возлюбленной могущественного короля джиннов? И действительно, она переплела свои пальцы с его и улыбнулась – в те дни она еще не разучилась этого делать. Ее взгляд задержался на свежей печати Сулеймана на лице Гасана.

А затем она перекрыла ему дыхание.

Но хватило ее ненадолго. Гасан оказался проворнее, чем ожидала Манижа, и по мере того, как иссякали ее силы, ослабевало и давление на его горло. Гасан был в ярости, его лицо побагровело от такого вероломства, как и от нехватки воздуха, и Манижа подумала, что он ударит ее. Или сделает что-то еще более страшное. И даже если она закричит, это не будет иметь значения, потому что он стал королем и никто не посмеет ему перечить.

Но этого не случилось. Гасан поступил иначе. Манижа ранила его в самое сердце, и Гасан ответил ей тем же, не размениваясь на пустяки: заставил ее смотреть, как он избивал до полусмерти ее брата. Он ломал Рустаму кости, давал им срастись, а затем повторял все вновь и вновь, истязая его, пока на том не осталось живого места и Манижа не упала на колени, моля Гасана о пощаде.

Когда он наконец смилостивился, ее слезы разозлили короля даже больше, чем ее первоначальный отказ.

– Я хотел, чтобы между нами все было иначе, – произнес он с укоризной. – Не стоило меня оскорблять.

Воспоминание накрыло ее с головой, так что ей пришлось сделать глубокий вдох. «Он мертв», – повторяла она про себя. Манижа долго не сводила взгляда с окровавленного трупа Гасана, запечатлевая в памяти эту картину, убеждая себя, что ее мучителя действительно больше нет. Но она не торопилась отправлять его на костер – рано. Она намеревалась тщательно обследовать его тело, надеясь найти в нем ключ к разгадке обладания печатью Сулеймана. От Манижи не укрылось, что у него отсутствовало сердце – оно было вырезано из груди с такой хирургической точностью, что в том, чьих это рук дело, не оставалось сомнений. Отчасти она была благодарна за это. Несмотря на все, что она говорила Нари, Манижа плохо представляла, как кольцо с печатью переходит от одного владельца к другому.

Теперь же, благодаря Нари, Манижа знала, что первым делом нужно лишить принца джиннов сердца – но сначала их, конечно, предстояло найти.

Манижа снова перевела взгляд на город. Стояла пронзительная тишина, навевая странный флер на всю картину. Словно в Дэвабаде царил покой, и безмолвный ночной город мирно спал, как и прежде – под защитой своих законных правителей.

Фантазия разбилась об очередной вопль, послышавшийся вдали. Повсеместно крики уже начинали затихать, и ярость ночи уступила место исступленному страху. Когда люди напуганы, когда они загнаны в тупик, они не кричат. Они прячутся сами, прячут своих близких, ищут любого укрытия, молясь, чтобы опасность прошла их стороной. Все в Дэвабаде знали, что следует за взятием городов. Они росли на рассказах о кровавых расправах беспощадного неприятеля: в зависимости от того, откуда они были родом, они слушали леденящие кровь истории о варварском захвате Дэвабада или Зейди аль-Кахтани, или Дараявахаушем э-Афшином по прозвищу Бич Кви-Цзы, или о бесчисленных разорениях человеческих городов. Нет, криков не будет. Жители Дэвабада спрячутся по углам и будут беззвучно плакать, крепко прижимая к себе детей, и внезапная утрата магии покажется им лишь одной из многих трагедией этой ночи.

Они решат, что к власти пришел новый Сулейман. Любой разумный джинн пришел бы к такому выводу. Не с того ли начался великий суд Сулеймана, что он лишил всех джиннов магии предков? Сейчас все наверняка боялись того, что их жизнь окажется разбита на осколки: что их разлучат с семьями, и, в бессилии, они будут вынуждены служить очередному человеческому господину.

Бессилие. Манижа сильнее прижалась ладонями к холодному камню, остро желая почувствовать магию дворца. Зажечь танцующий огонек или выпустить пелену дыма. Казалось невероятным, что ее способности просто исчезли, и она могла только вообразить себе количество раненых в лазарете, раненых, которых она теперь не могла исцелить. Для женщины, у которой отобрали все, что она когда-либо любила – застенчивого провинциального дворянина, который мог бы стать ее мужем; новорожденную темноглазую дочь, которую она так жаждала снова подержать на руках; брата, которого она предала; саму свою честь, год за годом преклоняя колени перед Кахтани, – потеря способностей оказалась худшим испытанием. Ее магия была ее жизнью, ее душой – фундаментом силы, которая позволила ей пережить все остальное.

«Что ж, возможно, это справедливая цена за использование целительной магии для убийства», – нашептал голос в ее голове. Манижа отмахнулась от него. Сомнения сейчас не помогут ни ей, ни ее подданным. Нет, лучше полагаться на гнев и ярость, закипавшие в ней при мысли о том, как одна юркая шафитка на корню загубила все планы, которые она вынашивала долгие годы.

Нари. Вызов в темных глазах. Слабый, с оттенком сожаления, взмах плеча, когда она надела самое драгоценное сокровище их рода на палец недостойного пескоплава.

Я бы отдала тебе все, дитя мое. Все, чего ты только могла пожелать. Все, чего всегда была лишена я.

– Празднуешь победу?

От насмешливого голоса Аэшмы сводило скулы, но Манижа не подала виду. Она давно имела дело с ифритом и знала, как с ним обращаться – с ним и со всеми другими. Нужно просто никогда и ни перед кем не давать слабину. Никаких сомнений. Никаких союзников и близких. Манижа продолжала смотреть вперед, и он присоединился к ней у стены.

– Как долго я ждал, чтобы лицезреть город Анахид. – В его голосе звенели нотки жестокого торжества. – Но это совсем не те райские кущи, о которых слагали песни. Где шеду, которые-де надзирают за всем с небес, где сады с деревьями-самоцветами и реки вина? Где раболепные мариды, украшающие радугами водопады, где библиотеки, хранящие секреты мироздания?

У Манижи все сжалось внутри. Исчезли, навеки. Когда она штудировала историю своих великих предков, то рисовала перед собой совершенно иной Дэвабад, совсем непохожий на то, что она видела перед собой.

– Мы вернем их.

Она бросила на него быстрый взгляд и отметила хладнокровно-довольное выражение, исказившее его огненное лицо.

– Она любила это место, – продолжал он. – Оазис для тех, кого она собрала под своим крылом, тщательно взращенный рай, в котором не было места грешникам.

– Ты как будто завидуешь.

– Завидую? Три тысячи лет мы вместе с Анахид скитались по двуречью, наблюдая за тем, как отступает вода и наступают люди. Вместе мы воевали с маридами и вместе летали на ветрах пустынь. И все это было вмиг позабыто из-за ультиматума одного человека.

– Вы предпочли по-разному выстраивать отношения с Сулейманом.

– Она предпочла предать свой народ и самых близких ей друзей.

Она спасла свой народ. И я намереваюсь поступить так же.

– А я-то думала, мы наконец забудем об этом и заключим мир между нами.

Аэшма фыркнул.

– И как ты себе это представляешь, бану Нахида? Неужели ты думаешь, я не знаю, как пропали твои силы? Боюсь, в настоящий момент ты даже искру высечь не можешь, не говоря уже о том, чтобы выполнить свои условия соглашения. – Он раскрыл ладонь, и между его пальцами зарезвился язычок пламени. – Жаль, что у твоего народа не было в запасе трех тысячелетий, чтобы освоить магию иного толка.

Манижа изо всех сил старалась не смотреть на огонь, но голод разъедал ее душу.

– Какая удача, что ты можешь научить меня.

Ифрит рассмеялся.

– С какой вдруг стати? Я помогаю тебе уже много лет, но что это мне дало?

– Ты увидел город Анахид.

Аэшма ухмыльнулся.

– Тут не поспоришь. – Он широко улыбнулся, сверкнув острыми как бритва зубами. – И прямо сейчас я могу добиться еще большего. Я могу сбросить тебя с этой стены и избавиться от ее самого одаренного потомка.

Манижа даже не дрогнула, она слишком привыкла к угрозам мужчин.

– Тебе никогда не сбежать от Дараявахауша. Он выследит каждого уцелевшего ифрита, будет истязать и убивать их на твоих глазах, а потом потратит целое столетие на то, чтобы убить тебя самым мучительным образом, который только можно представить. Тебя убьет магия, которую ты так страстно желаешь.

Это задело его за живое: глумливая ухмылка мигом сошла с лица Аэшмы. Все как всегда: Манижа знала слабости ифрита не хуже, чем он знал ее секреты.

– Твой Афшин не заслуживает таких способностей, – не сдержался он. – Первый дэв за тысячи лет, освобожденный от проклятия Сулеймана – вспыльчивый, до зубов вооруженный глупец. С тем же успехом ты могла бы наградить такими способностями бешеную дворнягу.

Подобное сравнение не пришлось Маниже по душе – неповиновение и без того слишком явно начинало прорываться из-под слепой преданности, которая всегда так устраивала ее в Даре.

Но она продолжала стоять на своем:

– Если и ты хочешь получить способности Дары, то прекращай сотрясать воздух бессмысленными угрозами и помоги мне вернуть печать Сулеймана. Иначе мне не освободить тебя от проклятия.

– Как это кстати.

– Не поняла?

Он опустил глаза, чтобы вперить в нее взглядом.

– Я сказал, что все это очень кстати, – повторил он с обвинением в голосе. – Я поддерживаю тебя вот уже несколько десятилетий и рассчитываю на твою помощь, но у тебя все время находятся оправдания. Все это очень печально, бану Нахида. Заставляет задуматься, в самом ли деле ты способна избавить нас от проклятия Сулеймана.

Манижа старательно сохраняла невозмутимое выражение лица.

– Это ты обратился ко мне за помощью, – напомнила она. – Я никогда не скрывала, что мне понадобится кольцо. И мне казалось, ты видел достаточно, чтобы понимать, на что я способна.

– Да, это так. Поэтому мысль о том, что ты можешь освоить еще и мою магию, не внушает мне восторга. Особенно если речь по-прежнему идет о призрачных обещаниях некой будущей свободы. Если ты хочешь, чтобы я научил тебя магии крови, взамен мне понадобится нечто куда более осязаемое.

Осязаемое. Манижа вся подобралась. Она потеряла уже так много, и то немногое, что еще оставалось, было ей слишком дорого.

– Чего ты хочешь?

Губы ифрита вновь скривились в ледяной ухмылке, когда он обвел взглядом Дэвабад, и азарт в этом взгляде заставил ее не на шутку встревожиться.

– Я ведь каждый день вспоминаю то утро. Как бушевала магия, обжигая воздух, и ревела в моей голове. Я не испытывал ничего подобного с тех пор, как Анахид выдернула этот остров из озера. – Он ласково провел пальцами по парапету. – Ничто не сравнится с магией Нахид, не так ли? Руки Нахид возвели этот город, а сколько жизней они спасли, и не счесть. Одной капли их крови достаточно, чтобы убить ифрита. А жизнь Нахиды… Только представь, что можно с ней сделать. – Аэшма не просто вонзил в нее нож, но и прокрутил его. – И что с ней уже сделано.

Тут Манижа, не удержавшись, вздрогнула от внезапно нахлынувших воспоминаний. Запах обгоревшей плоти и липкая кровь на ее коже. Огни города словно исчезли, сменившись выжженной равниной и затянутым дымом небом – тусклый цвет отражался в пустых, невидящих глазах ее брата. Рустам умер с выражением легкого изумления на лице, и это зрелище разбило последнее, что оставалось от сердца Манижи, напомнив ей о мальчишке, которым он был когда-то. Брат и сестра, слишком рано потерявшие невинность, вместе прошли через все испытания, только чтобы в конце пути их все равно разлучили друг с другом.

– Говори прямо.

– Мне нужна твоя дочь, – чеканно произнес Аэшма, отбросив всякое лукавство. – А тебе, после ее предательства, нужно от нее избавиться.

Предательство. Интересное заявление из уст ифрита. Но он не видел дрожащей молодой женщины в изодранном, окровавленном платье. Не смотрел в перепуганные, до боли знакомые глаза.

Она предала тебя. Нет, Нари поступила даже хуже, обманув ее ловкостью рук, более уместной для низкородной шафитской воровки, нежели для Нахиды и целительницы. Но Манижа могла бы ей это простить, да и простила бы, забери Нари кольцо себе. Видит Создатель: не ей судить другую женщину за ее амбиции.



Но нет… Нари поступила иначе: она отдала кольцо – и не кому-нибудь, а Кахтани. Сыну короля, тиранившего Манижу, короля, отнявшего у нее какие-либо шансы на счастье и вбившего последний клин между ней и ее братом.

Этого Манижа простить не могла.

Аэшма заговорил снова, возможно, почуяв сомнение в затянувшейся паузе.

– Тебе нужно сделать выбор, Манижа, – предупредил он угрожающе низким голосом. – Твой Бич одержим девчонкой. Если ей хватило ума, чтобы перехитрить тебя, устоит ли, по-твоему, этот влюбленный кретин, если она решит сыграть на его чувствах?

Едва ли. Манижа не ответила, по-прежнему устремляя взгляд за горизонт.

– Но я и Визареш могли бы научить тебя такому… – Аэшма наклонился ближе. – Тебе больше никогда не придется беспокоиться о верности Дараявахауша. О чьей угодно верности. Но – за определенную цену.

Прежде чем она успела ответить, взгляд Манижи зацепился за какое-то свечение: огненный осколок солнца показался из-за восточных гор, и его лучи застали ее врасплох. Обычно восход в Дэвабаде был не таким ярким, защитная магия отгораживала от него настоящее небо. Но встревожил Манижу не только яркий солнечный свет, а встречающая его тишина.

В Великом храме не били барабаны, джинны не зазывали на азан, и эта безмолвная встреча восходящего солнца вселила в нее больше ужаса, чем кровь, накапавшая с ее незаживающего пальца. Но барабанный бой и призывы к молитве не смолкали никогда: они были вплетены в саму ткань времени Дэвабада.

Пока нашествие Манижи не разорвало эту ткань в клочья. Дэвабад был ее родиной, ее ответственностью, и она вырвала у него сердце. И значит, теперь она была обязана вылечить его.

Любой ценой.

Она закрыла глаза. Манижа не молилась с тех пор, как увидела двух джиннов-разведчиков, истекающих кровью на обледеневшей земле Северного Дэвастана, умирая от разработанного ею яда. Она отстаивала свой план перед Дарой, она пошла в наступление и погрузила Дэвабад в хаос. Но ни разу за все это время она не молилась. Ей казалось, этот мост она уже сожгла.

Манижа знала, что и сейчас Создатель ей не поможет. Но она не видела другого выхода: она проложила эту тропу и не могла с нее сойти, даже если к концу пути от нее самой ничего не останется.

Она старалась говорить так, чтобы голос не дрожал – Манижа не хотела показывать ифриту свою боль.

– Я могу дать тебе ее имя. Ее истинное имя. Имя, которым нарек ее отец.

Часть первая

1

Нари

Однажды в детстве, в последнем сиротском приюте, согласившемся принять Нари, она повстречала сказочника.

Это было в айт – жаркий, суматошный, но один из редких радостных дней для таких детей, как она, потому что каирские богачи охотнее заботились о сиротах в эти праздничные дни, когда так диктовала им их вера. Когда она, в новом красивом платье, расшитом голубыми лилиями, уже набила живот сладостями и сдобным печеньем с начинками, в дымке сахара и послеполуденного зноя возник сказочник, и вскоре мерные звуки его голоса убаюкали собравшихся вокруг него детей, и их сморило снами о далеких странах и захватывающих приключениях.

Но только не Нари – она была заворожена, ибо рассказы о волшебных королевствах и потерявшихся наследниках королевской крови дарили девочке без роду и племени те самые робкие надежды, которые она лелеяла в самом сокровенном уголке своего сердца. Но его присказки казались ей такими странными. «Кан ва ма кан», – повторял он, описывая фантастические города, загадочных джиннов и смышленых героинь. Было и не было. Сказки словно бы существовали между этим и другим миром, между правдой и вымыслом, и это сводило Нари с ума. Ей нужно было знать, что все это было на самом деле. Знать, что для нее может существовать лучшее место – мир, в котором то, что тихо творят ее руки, считалось бы нормальным.

И Нари наседала на него. «Так это все взаправду? – допытывалась она. – Все так и было на самом деле?»

Сказочник пожал плечами (она до сих пор помнила и этот жест, и веселый блеск в его глазах, наверняка вызванный ее детским упорством). «Может, и было, а может, и не было».

Нари не унималась и попыталась ухватиться за самый близкий пример. «Тогда это похоже на то, что у тебя в груди? Похожее на краба, вцепившегося тебе в легкие, из-за которого ты кашляешь кровью?»

У него отвисла челюсть. «Милостивый Боже, – прошептал он в ужасе, и все, кто слушал их разговор, ахнули. Глаза его наполнились слезами. – Ты не можешь этого знать».

Она не успела ответить. Вмешались взрослые и так грубо схватили ее за руки, что порвали рукав ее нового платья. Для маленькой девочки, которая говорила такие жуткие вещи, а во сне лепетала на языке, которого никто не узнавал; на чьей коже не оставалось синяков и ссадин после того, как ее били другие дети, это стало последней каплей. Нари молила объяснить, в чем же она провинилась, пока ее тащили за порог разваливающегося здания, где и бросили на пыльную землю, прямо в праздничном платье, и она осталась одна на улице, пока другие люди отмечали праздник вместе со своими семьями в своих теплых домах, которых она никогда не знала.

Когда дверь за ними захлопнулась, Нари перестала верить в магию. И не верила до тех пор, пока много лет спустя один воинственный джинн не возник у ее ног посреди могильного лабиринта. Но когда Нари в полном недоумении смотрела на знакомое каирское небо, в памяти всплыли арабские слова.

Кан ва ма кан.

Было и не было.

Сказочный мир Дэвабада исчез, и на его месте возникли каирские мечети, крепости и старинные здания из кирпича, мерцая вдалеке, в дрожащем знойном воздухе пустыни и затопленных полей. Она моргнула и потерла глаза. Каир так никуда и не делся, как не делись и пирамиды, гордо возвышающиеся над широким бурым Нилом на фоне бледного неба.

Египет. Я в Египте. Нари стиснула виски костяшками пальцев с такой силой, что стало больно. Она что, спит?

Или, может быть, это Дэвабад ей приснился? В кошмарном сне. Конечно, легче было поверить в то, что она обычный человек, нищая воровка из Каира, мошенница, запутавшаяся в собственных махинациях, а не та, кто провела последние пять лет, готовясь стать королевой потаенного королевства джиннов.

И это вполне могло бы все объяснить… если бы не хрипящий, весь взмокший и до сих пор излучающий слабое свечение принц, который встал перед Нари, закрывая ей вид на город. Значит, все-таки не сон – если только она не забрала его частичку с собой.

– Нари, – выдохнул Али. Его глаза были налиты кровью и полны отчаяния, по лицу стекали капли воды. – Нари, прошу тебя, скажи, что мне это мерещится. Пожалуйста, скажи, что это не то, чем кажется.

Нари, словно в трансе, заглянула ему через плечо. Она не могла оторвать взгляд от раскинувшейся перед ней египетской окраины, особенно после того, как так долго тосковала по этим местам. Теплый ветерок играл в ее волосах, пахнущих илом, щебетала парочка птиц-нектарниц, выпорхнувших из зарослей густого кустарника, проглотившего осыпающееся глинобитное здание. Шел сезон паводков – об этом любому египтянину мгновенно давали понять затопленные берега и вода, плещущаяся у самых корней пальм.

– Похоже, я дома, – с трудом выдавила Нари. Ее целебную магию все еще блокировала печать Сулеймана, пылающая у Али на щеке. – В Египте.

– Мы не можем быть в Египте! – Али отпрянул назад и тяжело привалился к полуразрушенной стене минарета. Лицо его пылало горячечным румянцем, от кожи поднимался горячий пар, а глаза безумно сверкали. – Мы… мы только что были в Дэвабаде. Ты скинула меня со стены… неужели ты хотела…

– Нет! Я хотела лишь скрыться от Манижи. Ты сам сказал, что проклятие с озера было снято. Я думала, мы выплывем обратно к берегу, а не объявимся на другом конце света!

– На другом конце света, – глухо повторил Али. – О боже, боже! Нам нужно вернуться назад. Нужно…

Его слова оборвались болезненным шипением, и одной рукой он схватился за грудь. Нари вмиг забыла и думать о Египте.

– Али?

Нари схватила его за плечо. Теперь, подойдя ближе, она поняла, что Али был не просто расстроен, а очень болен: его знобило и прошибало потом сильнее, чем чахоточника в предсмертной агонии.

Дальше она действовала с привычным профессионализмом.

– Сядь, – велела она и помогла ему опуститься на землю.

Али крепко зажмурился, прижавшись затылком к стене, – казалось, он изо всех сил старался не закричать в голос.

– Кажется, это кольцо, – выпалил он, прижимая кулак к груди – или, точнее, к сердцу, где и в самом деле сейчас должно было покоиться кольцо Сулеймана, благодаря ловкой работе Нари в Дэвабаде. – Жжется.

– Дай я посмотрю.

Нари взялась за его руку – та оказалась обжигающе горячей, словно Нари схватилась за кипящий чайник, – и отцепила ее от груди Али. Кожа под ней выглядела абсолютно здоровой. А без магии заглянуть глубже Нари не могла – восьмиконечная печать Сулеймана все еще горела на щеке Али, блокируя ее силы. Но Нари решила не поддаваться страху.

– Все будет хорошо, – заверила она. – Сними печать. Я уберу боль и смогу лучше осмотреть тебя.

Али открыл глаза, но недоумение смешалось с болью на его лице.

– Снять печать?

– Да, печать, Али, – повторила Нари, сражаясь с приступом паники. – Печать Сулеймана. Я не могу колдовать, пока она горит у тебя на лице!

Али на глазах становилось хуже и хуже, и он глубоко вздохнул.

– Я… хорошо. – Он посмотрел на нее, словно ему было тяжело сосредоточиться на ее лице. – И как же мне это сделать?

Нари только уставилась на него.

– В каком смысле – как? Печать хранилась в твоей семье на протяжении столетий. Разве ты сам не знаешь?

– Нет. Только эмиру позволено… – На его лице отразилась свежая вспышка горя. – Диру

– Али, успокойся…

Но напоминание о смерти брата оказалось слишком сильным ударом, и Али в ступоре привалился к стене, что-то причитая по-гезирийски. Слезы градом катились по его щекам, прочерчивая дорожки в пыли и засохшей на коже крови.

Послышалась птичья трель, легкий ветерок пробежал по щетинистым пальмам, нависающим над разрушенной мечетью. У самой Нари сердце разрывалось на части: сладостное чувство от возвращения домой не перечеркивало всех ужасов, которые привели к тому, что их двоих забросило сюда.

Она присела на пятки. Думай, Нари, думай. Ей нужен какой-нибудь план.

Но мысли не шли. Она до сих пор ощущала запах отравы в крови Мунтадира, до сих пор слышала невозмутимые угрозы Манижи.

Она до сих пор видела перед собой взгляд зеленых глаз Дары, устремленный через разрушенный дворцовый коридор, умоляющий и смертоносный.

Нари сделала глубокий вдох. Магия. Нужно только вернуть магию, и все будет хорошо. Нари чувствовала себя ужасно уязвимой без своих способностей, такой слабой, какой никогда себя не ощущала. Все тело ломило, в носу стоял металлический запах крови.

– Али. – Она обхватила его лицо ладонями, стараясь не волноваться из-за настораживающего, нехарактерного даже для джинна жара на его липкой коже. Нари смахнула слезы с его щек, заставляя его взглянуть на нее налитыми кровью глазами. – Дыши глубже. Мы еще поскорбим о нем, мы поскорбим о них обо всех, обещаю тебе. Но сейчас нам нужно сосредоточиться. – Поднялся ветер, задувая волосы ей в лицо. – Мунтадир говорил, потребуется несколько дней, чтобы прийти в себя после получения кольца, – внезапно вспомнила она. – Может, то, что с тобой происходит, – нормально.

Али так сильно колотило, что казалось, будто его вот-вот хватит удар. Его кожа приобрела сероватый оттенок, губы потрескались.

– Не думаю, что это нормально. – От его тела влажным облаком поднимался пар. – Оно хочет тебя, – прошептал он. – Я это чувствую.

– Я… Я не могу, – растерялась она. – Я не выдержу. Ты же слышал, что говорила Манижа. Я – шафитка. Если кольцо убьет меня, она убьет тебя, а потом заберет его себе. Я не могу так рисковать!

Словно в ответ, печать на его щеке яростно полыхнула. Если метка Гасана напоминала татуировку, черную, как ночь, на его коже, то метка Али выглядела так, словно была нарисована ртутью, и ее серебристый цвет отражал яркий солнечный свет.

Метка вспыхнула ярче, и он вскрикнул.

– Боже, – выдохнул он, нащупывая клинки за пазухой – каким-то чудом ханджар и зульфикар Али остались при нем, пристегнутые ремнями к поясу. – Мне нужно вытащить это.

Нари вырвала у него оружие.

– С ума сошел? Ты не можешь вырезать свое сердце!

Али не ответил. Казалось, что он физически не способен что-то говорить. Его отсутствующий, растерянный взгляд затянуло поволокой, и она испугалась. Нари был знаком этот взгляд, она часто встречала его в лазарете, у пациентов, доставленных к ней слишком поздно.

– Али! – Нари было невыносимо от того, что она не могла просто наложить на него руки и забрать его боль. – Пожалуйста, – взмолилась она, – хотя бы попытайся снять печать. Иначе я ничем не могу тебе помочь!

Он на мгновение задержал на ней взгляд, и сердце Нари ухнуло: зрачки Али так расширились, что почти закрывали собой серую радужку. Он моргнул, но в его лице не было даже намека на то, что он понял ее мольбу. Ну почему она не расспросила Мунтадира о печати подробнее? Он сказал только то, что печать нужно вырезать из сердца Гасана и сжечь, что восстановление может занять пару дней и что…

Печать не должна покидать Дэвабад.

Ледяной ужас сковал ее изнутри, хотя кожу обдувал горячий ветер. Нет, только не это. Это не может быть всему причиной. Не может. Ведь Нари даже не спрашивала согласия Али… проклятье, он вырывался, но она все равно надела кольцо ему на палец. Его желания ее не волновали – слишком отчаянно она хотела спасти его. Спасти их обоих.

И теперь ты можешь его погубить.

Обжигающий ветер отбросил ее волосы назад, в лицо полетел песок. Одно из деревьев, качавшихся напротив разрушенной мечети, внезапно рухнуло на землю, и Нари встрепенулась, только в этот момент осознав, что воздух становился горячее, а ветер усиливался и, завывая, кружил вокруг нее.

Она подняла глаза и застыла.

В пустыне за Нилом в светлом небе клубились оранжевые и зеленые тучи. У нее на глазах они заслонили собой нежный рассвет, и сверкающая гладь реки сменилась тусклым серым цветом. Песок носило по каменистой земле, ветви и листья кружились в воздухе.

Все это было похоже на бурю, которая явила Дару.

Прежде это могло бы утешить Нари. Теперь же девушка была так напугана, что у нее дрожали колени, когда она поднималась на ноги, сжимая в руке зульфикар Али.

Песчаная буря с воем неслась ей навстречу. Нари вскрикнула и выставила перед собой руку, чтобы заслониться. Но в этом не было необходимости, буря не сбила ее с ног и не разорвала на куски. Нари открыла глаза и обнаружила, что они с Али оказались в центре кружащей воронки песка, в островке безопасности посреди урагана.

И они были не одни.

Темная тень мельтешила, то исчезая, то вновь появляясь вместе с движением ветра перед тем, как приземлиться на стену разбитого минарета, подобно хищнику, поймавшему мышь в норе. Все в этом существе казалось ей невероятным. Рыжее, гибкое туловище, мускулы, перекатывающиеся под янтарным мехом. Когтистые лапы размером с человеческую голову и хвост, серпом рассекавший воздух. Серебряные глаза на львиной морде.

И крылья. Ослепительные крылья, переливающиеся чуть ли не всеми цветами мироздания. Нари чуть не выронила зульфикар, ошарашенно ахнув. Она видела достаточно иллюстраций с изображениями этого зверя, чтобы отрицать очевидное.

Это был шеду. Полумифический крылатый лев, на котором, согласно легендам, ее предки сражались с ифритами, оставался символом дэвов еще долго после того, как эти загадочные существа исчезли с лица земли.

Во всяком случае, так все полагали. Но кошачьи глаза прямо сейчас были прикованы к ней, как будто изучая ее лицо и примериваясь к размеру. Она могла бы поклясться, что заметила в них проблеск чего-то вроде замешательства.

Но также и интеллект. Глубокий, несомненный интеллект.

– Помоги мне, – взмолилась она, чувствуя, что сходит с ума. – Пожалуйста.

Глаза шеду сузились. Глаза были серебристого цвета, настолько светлого, что казались почти прозрачными, цвета сверкающего льда. Шеду смерил Нари внимательным взглядом, подмечая зульфикар в руках и раненого принца у ее ног. И метку на виске Али.

Зверь распушил крылья, как рассерженная птица, и из его пасти вырвался раскатистый рык.

Нари тут же крепче стиснула зульфикар, хотя вряд ли это спасло бы ее от такого удивительного зверя.

– Пожалуйста, – повторила она еще раз. – Я – Нахида. Моя магия не действует, а нам нужно вернуться в…

Шеду прыгнул.

Нари бросилась на землю, но зверь просто парил над ней, укрывая весь минарет тенью от своих ослепительных крыльев.

– Постой! – воскликнула Нари, когда зверь исчез в волне золотого песка. Буря отступала, закручиваясь внутрь себя. – Погоди!

Но шеду исчез, рассеявшись, как пыль на ветру. Через мгновение могло показаться, что никакой бури и вовсе не было. В чистом голубом небе пели птицы. Али испустил одинокий вздох – тихий, словно предсмертный, – и рухнул на землю.



– Али! – Нари снова бросилась к нему и потрясла его за плечо. – Али, очнись! Очнись, умоляю тебя!

Она проверила его пульс, испытывая облегчение и отчаяние одновременно. Он еще дышал, но его сердце билось заполошно и неровно.

Это твоя вина. Ты надела кольцо ему на палец. Ты затащила его в озеро. Нари подавила рыдания.

– Тебе нельзя умирать. Слышишь? Я не для того тебе жизнь столько раз спасала, чтобы ты бросил меня здесь одну…

Ее гневная тирада растворилась в тишине. Как бы Нари ни кричала, она по-прежнему не обладала магией и не знала, что делать дальше. Она не понимала даже, как они здесь оказались. Нари поднялась на ноги и еще раз посмотрела на Каир. Она не знала наверняка, но, судя по всему, до города было всего несколько часов езды на лодке. Ближе к городу жались деревни, окруженные затопленными полями, а по реке скользили крошечные лодки.

Она перевела взгляд на разрушенную мечеть и что-то, похожее на обгоревшую голубятню. По растрескавшимся камням фундаментов можно было догадаться, что когда-то здесь стояли дома, вдоль извилистой заросшей тропинки, ведущей к реке. И когда она обвела взглядом заброшенную деревню, то кожей ощутила странное чувство чего-то родного.

Нари задержала взгляд на разлившемся Ниле, на фоне которого вдали, за могучими пирамидами, мерцал Каир. Нигде не было ни следа шеду, ни намека на магию. Ни в воздухе, ни в ее крови.

Отсутствие магии разозлило ее, и чем дольше она смотрела на пирамиды, эти могучие памятники, возведенные человеческими руками, древние уже тогда, когда Дэвабад даже не маячил на горизонте, тем сильнее разгорался ее гнев. Она не собиралась ждать спасения из волшебного мира.

У Нари был другой мир.


Али в ее руках казался нереально легким, а его кожа, в тех местах, где она к нему прикасалась, обжигала, как будто он сам уже наполовину сгорел. Благодаря этому Нари удалось без особого труда вынести высокого принца из минарета, но особого облегчения это не принесло, поскольку Нари терзало скверное предчувствие, что это было плохим знаком.

Оказавшись на улице, она опустила Али на землю, чтобы перевести дыхание. Пот выступил у нее на лбу, и она выпрямилась, хрустнув позвонками.

И снова возникло тревожное чувство, что она уже бывала здесь раньше. Нари прошлась взглядом вдоль дороги, безуспешно надеясь успокоить смутные ощущения, обрывочно мятущиеся в ее памяти. Судя по состоянию деревни, та была разрушена и заброшена не одно десятилетие назад, и разросшаяся повсюду зелень грозилась вот-вот проглотить ее целиком.

Наверняка это просто совпадение, что из всех мест в Египте двух огненных джиннов волшебным образом забросило именно в эту подозрительную, сожженную дотла деревню.

Совершенно выбитая из колеи, Нари снова взяла Али на руки и пошла по тропинке к реке, с чувством, будто ходила по ней уже сотни раз. Оказавшись на месте, она уложила его вдоль берега.

В тот же миг вода хлынула в их сторону, затопив сухую траву под бесчувственным телом Али. Прежде чем она успела что-либо сообразить, тонкие струи воды потекли по горячей коже, водяными пальцами оплетая его конечности. Нари потянулась, чтобы подтащить его к себе, но тут Али испустил вздох, не приходя в себя, и его лицо частично разгладилось от боли.

Говоришь, мариды ничего с тобой не сделали? Нари вспомнила зульфикар, летевший к Али по волнам, и то, как он повелевал водопадом в библиотеке, сражаясь с заххаком. Какие же тайны он до сих пор хранит об одержимости маридами?

И не таили ли эти секреты сейчас для них опасность? Только что к ним заглянул летучий лев, которого все давно считали вымершим. А теперь что, речные духи?

Сейчас не время ломать над этим голову. Али умирал, Нари была бессильна, и если Манижа каким-то образом сумеет их выследить, Нари не собиралась становиться легкой мишенью, оставаясь в этой заброшенной деревне.

Она принялась хладнокровно анализировать обстоятельства, выбросив из головы мысли о Дэвабаде и переключившись на чистый прагматизм, которым всегда руководствовалась в жизни. Ощущение оказалось почти приятным. Ни покоренного города, ни коварной матери, восставшей из мертвых, ни воина с мольбой в зеленых глазах. Только жизнь и смерть.

Запасы их были плачевны. За исключением оружия Али, у них не осталось ничего, кроме изодранной и окровавленной одежды. В Дэвабаде Нари каждый день носила столько драгоценностей, что на эти деньги они могли бы купить полцарства, но сегодня на Нари не было ни одного украшения: традиции Навасатема диктовали простое облачение. Она покинула Каир босая, одетая в лохмотья, и вернулась так же – ирония судьбы, над которой можно было бы посмеяться, если бы не хотелось расплакаться.

А самое скверное, она понимала, что их вид привлекает к себе внимание. Несмотря на состояние их одежд, они были сшиты из ткани джиннов, прочной и роскошной на вид. Нари и Али явно не голодали и имели ухоженный внешний вид, и сверкающий зульфикар Али выглядел так, как и полагалось восхитительно сработанному клинку, более подходящему для воина из древнего эпоса, нежели обычному путешественнику. Али и Нари выглядели как богатые вельможи, и отнюдь не как местные крестьяне.

Обдумывая, как поступить, Нари осмотрела реку. Лодки поблизости не проплывали, да и ближайшая деревня виднелась вдалеке лишь пятнышками построек. Пожалуй, она смогла бы покрыть это расстояние за полдня, но Али так далеко она ни за что не донесет.

Разве что можно не идти пешком… Нари взглянула на поваленную пальму, и в ее голове зародилась идея. Она потянулась к ханджару Али, решив, что управиться с этим клинком будет проще, чем с зульфикаром.

Ее рука застыла на украшенной драгоценными камнями рукояти кинжала. Это был ханджар не Али – а ханджар его брата. Красивый и баснословно дорогой, как и все, что нравилось Мунтадиру. Рукоять была из белого нефрита, окаймленная золотом и инкрустированная цветочным узором из миниатюрных сапфиров, чередующихся с рубинами и изумрудами. У Нари перехватило дыхание, когда она прикинула примерную стоимость ханджара, мысленно разбирая его на драгоценные камни. Она понимала, что Мунтадир подарил это младшему брату на память о себе. Возможно, бессердечно было даже думать о том, чтобы распродавать кинжал по частям без разрешения Али.

Но это ее не остановит. Нари привыкла выживать, и ей пора было приниматься за работу.

Работа заняла целый день, часы таяли в тумане горя и решимости, слезы и кровь проливались с одинаковой легкостью, когда она резала пальцы и запястья, пытаясь собрать из связки веток самодельный плот. Его вес едва удерживал голову и плечи Али над поверхностью воды, и Нари вошла по пояс, где течение подхватило ее изодранное платье, и двинулась вброд, увязая босыми ногами в грязи.

К полудню пальцы онемели, и она уже не могла удерживать плот. Взяв ремень Али, она привязала его к своей талии, заработав новые синяки и ссадины. Нари не привыкла к такой затяжной физической боли, к незаживающим ранам, и теперь ее мышцы горели, а все тело призывало ее остановиться.

Но Нари не останавливалась. Она старательно переставляла ноги, следя за каждым своим шагом, потому что, если она замешкается, если поскользнется и уйдет под воду, она сомневалась, что у нее хватит сил выплыть на поверхность.

Когда она добралась до ближайшей деревни, солнце уже уходило за горизонт, превращая Нил в пылающую алую ленту, а густую зелень на его берегах – в грозное скопище колючих теней. Нари могла себе вообразить, как должно было встревожить всех ее появление, и ничуть не удивилась, когда двое юношей, тянувшие из воды рыбацкие сети, с криком отпрянули от нее.

Но ей было все равно. Нари не нуждалась в помощи мужчин. Четыре женщины в черных платьях собирали воду прямо за лодкой, и она двинулась в их сторону.

– Мир вашему дому, сестры, – просипела она. Ее губы обветрились, и на языке ощущался сильный привкус крови. Нари разжала кулак, показывая три небольших изумруда, которые она вынула из ханджара Мунтадира. – Мне нужно в Каир.


Нари отчаянно старалась бороться со сном, пока грохочущая ослиная повозка катилась в город. Быстро наступала ночь и окутывала предместья Каира мраком, что облегчало дорогу. Не только потому, что узкие улочки были сравнительно пусты – горожане садились ужинать, молились и укладывали детей спать, – но и потому, что Нари не смогла бы со спокойным сердцем смотреть на свой бывший дом, на знакомые места, освещенные ярким египетским солнцем. Все это и так было похоже на сон: приторный запах сахарного тростника, устилавшего дно повозки, обрывки арабских фраз, которыми обменивались прохожие, не согласовывались с бесчувственным принцем джиннов, сгорающим в ее руках.

Каждый ухаб отдавался новой вспышкой боли в ее измученном теле, и Нари едва нашла в себе силы пробормотать ответ, когда возница, муж одной из тех женщин у реки, спросил, куда ехать дальше. На большее ей бы не хватило сил. Сказать, что план был сомнительный, было бы преуменьшением. И если их ждала неудача, она понятия не имела, куда еще податься.

Борясь с отчаянием и усталостью, Нари опустила руку и раскрыла ладонь.

– Наар, – прошептала она, вопреки всему надеясь, что сказанное вслух слово что-то изменит, как когда-то учил ее Али. – Наар.

Но ее ладонь даже не потеплела, и пламя, которое она жаждала увидеть, не появилось. В глазах защипало, но она поборола слезы. Она отказывалась плакать.

Наконец они прибыли, и Нари, превозмогая ломоту в теле, повернулась в повозке.

– Поможете мне донести его? – попросила она.

Возница растерянно оглянулся:

– Кого?

Нари недоуменно указала на Али, который лежал на расстоянии вытянутой руки от возницы.

– Его.

Мужчина отпрянул.

– Я… Но разве ты была не одна? Готов поклясться, ты была одна.

Тревожное предчувствие прошило ее насквозь. Нари догадывалась, что люди не могут видеть большинство джиннов, особенно чистокровных, как Али. Но этот человек своими руками положил Али в повозку перед тем, как они отправились в путь. Как он мог так быстро забыть об этом?

Она не сразу нашлась, что ответить, и в карих глазах мужчины вспыхнула тревога.

– Нет, – быстро сказала она. – Он был здесь все это время.

Мужчина выругался себе под нос, сползая с осла.

– Говорил я жене, нечего помогать незнакомцам, прибывшим из проклятого места, но когда она меня слушала?

– Это Нил-то проклятое место?

Он бросил на нее мрачный взгляд:

– Ты прибыла не просто с Нила, а со стороны… того места.

Любопытство Нари не позволило ей не спросить:

– Вы говорите о разрушенной деревне на юге? Что там произошло?

Он содрогнулся, вытаскивая Али из повозки.

– Лучше не говорить о таком вслух. – Он зашипел, когда его пальцы коснулись кожи на запястье Али. – Он весь горит. Если ты принесла лихорадку в нашу деревню…

– Знаете что? Думаю, дальше я сама справлюсь, – сказала Нари с фальшивой бодростью. – Спасибо!

Ворча, возница сбросил Али ей на руки и отвернулся. Пытаясь приноровиться к весу его тела, Нари кое-как закинула одну руку Али себе за шею, после чего, кряхтя, направилась к маленькой лавке в конце темной улочки – к лавке, на которую она возлагала все свои надежды.

Колокольчики зазвенели как обычно, когда она открыла дверь, и, услышав знакомый звук и почувствовав знакомые запахи трав и эликсиров, она чуть не согнулась пополам от переизбытка чувств.

– Мы закрыты, – раздался хриплый голос из глубины лавки – старик даже не потрудился оторвать взгляд от стеклянного пузырька, который наполнял. – Приходите завтра.

Нари проиграла битву со слезами, едва услышав его голос.

– Прости, – сказала она со сдавленным всхлипом. – Я не знала, куда мне идти.

Пожилой аптекарь уронил пузырек на пол. Стекло разбилось, но он этого даже не заметил. Якуб уставился на нее широко раскрытыми от изумления карими глазами:

– Нари?

2

Дара

Поразительно, как легко оказалось убивать.

Дара смотрел на опустошенный лагерь Гезири, разбитый на территории ухоженных дворцовых садов. Это было дивное место, самое подходящее для приема почетных гостей короля. Высокие финиковые пальмы с их родины в огромных керамических кадках росли промеж невысоких фруктовых деревьев, а над дорожками, вымощенными камнями янтаря, висели сверкающие зеркальные фонари. Несмотря на то что от магии здесь не осталось и следа, как и повсюду в Дэвабаде, шелковые шатры переливались на солнце, а в неподвижном воздухе раздавалось тихое журчание водяных фонтанов. Аромат цветов и ладана резко контрастировал с едким запахом подгоревшего кофе и кислого мяса – испорченного ужина внезапно убитых гостей. Стоял в воздухе и еще более тяжелый запах, запах крови, смешавшейся со сгустками медного пара, все еще висевшего в воздухе.

Но Дара так привык к запаху крови, что перестал ее замечать.

– Сколько их было? – тихо спросил он.

Приказчика, стоявшего возле него, трясло, как осиновый лист, и он чудом держался.

– Не меньше тысячи, г-господин. Путешественники из южной Ам-Гезиры, прибыли сюда на Навасатем.

Путешественники. Дара перевел взгляд с шатров и деревьев, создававших идеальную атмосферу для сказочного пиршества, на ковры, впитавшие столько крови, что она ручейками утекала в сад. Путешественники Гезири, многие из которых, должно быть, приехали в Дэвабад впервые и еще недавно с восторгом взирали на знаменитые городские базары и дворцы, умерли быстро, но не мгновенно. У многих хватило времени, чтобы сбежать – они умерли, обхватив головы руками, на мощеных дорожках. Другие погибли, цепляясь друг за друга, а десятки – в панической давке, вероятно, при попытке сбежать с небольшой площади, заставленной торговыми рядами. Пар, насланный Манижей, не видел различий между молодым и старым, между женщиной и мужчиной, лишая жизни всех с равной бесцеремонностью. Молодых вышивальщиц, стариков, натягивающих струны на лютни, детей с конфетами в липких руках.

– Сжечь их, – приказал Дара негромко. Сегодня он был неспособен повысить голос, словно чувствуя, что если даст слабину, если позволит лишнего той части себя, которая хотела вопить, хотела броситься в озеро, то он сломается. – Вместе с остальными телами Гезири, найденными во дворце.

Приказчик колебался. Он был Дэвом, и если судить по отметине пепла на его лбу – Дэвом, верующим в Создателя.

– Может… может, стоит принять какие-то меры, чтобы установить их личности? Кажется неправильным…

– Нет.

Приказчик поморщился от его категоричного ответа, и Дара попытался объяснить:

– Лучше не знать истинного размера потерь на случай, если нам придется подгонять число.

Его собеседник побледнел.

– Среди них есть дети.

Дара откашлялся, сглотнув образовавшийся в горле комок. Он обратил на приказчика взгляд, не терпящий возражений:

– Найди священнослужителя, пусть прочитает над ними молитву. А потом сожги.

Приказчик покачнулся на ногах.

– Как прикажете.

Он поклонился и поспешил прочь.

Дара снова опустил взгляд на мертвых. В омытом кровью саду стояла полная тишина, и спертый воздух казался могильным. Дворцовые стены нависали над головой, утроившие свою высоту благодаря его магии. То же Дара проделал и с сектором дэвов, воспользовавшись всеобщим столпотворением, чтобы надежно изолировать свое племя от остального города. Он колдовал столько, сколько не колдовал за всю жизнь, не заботясь даже о том, что ему приходилось оставаться в огненной форме, чтобы не растерять свои силы.

И, глядя на убитых Гезири, он знал, что поступил правильно. Ведь если их соплеменники на другой стороне города каким-то чудом пережили туман, Дара не сомневался, что даже потеря магии не остановит их жажду мести.

«Дьявол, – нашептывал голос в его голове, когда он возвращался во дворец. Голос, похожий на голос Нари. – Убийца».

Бич.

Он приказал голосу замолчать. Дара был оружием Нахид, а у оружия нет чувств.

Коридоры были пустынны, и его шаги звонким эхом отскакивали от древних камней – многие из них пошли трещинами во время землетрясения, сотрясшего город, когда его покинула магия. Джиннов, которым не удалось сбежать из королевской резиденции, вместе с Дэвами, которых уличили в помощи противнику, схватили и согнали в разрушенную библиотеку. Многие ничего из себя не представляли: раненые ученые и гражданские служащие, плачущие женщины гарема и перепуганные слуги-шафиты, – но в толпе Каве указал на несколько десятков вельмож, мужчин и женщин, которые могли бы послужить в качестве заложников, если их соплеменники удумают бунтовать. Кроме Мунтадира, уцелела еще горстка Гезири, которые успели вовремя снять свой реликт.

Дара продолжал идти. Не про эти ли коридоры ты говорил, когда обещал своим воинам, что в них будет звучать музыка и вы будете праздновать победу и веселиться? Воинам, которые теперь лежат убитыми на берегу, где останутся гнить их тела. Воинам, которые доверяли тебе.

Дара крепко зажмурился, но не смог унять жар, расползающийся по его телу. Он дохнул дымящейся золой изо рта и, открыв глаза, увидел пламя на своих ладонях. Кажется, эмир Кахтани говорил, что место Дары в преисподней? Так что его нынешний облик был весьма уместен.

Он услышал стоны раненых в лазарете задолго до того, как прошел через толстые деревянные двери. В стенах царил организованный хаос. Пусть Манижа и лишилась исцеляющей магии, но, благодаря деятельной натуре, ей удалось собрать вокруг себя команду, где каждый занимался своим делом, объединив последователей, которые приехали за ней из становища в северном Дэвастане, слуг, работавших с Нари в лазарете, швей, применяющих свои умения на телах джиннов, и повитуху, которую Манижа забрала из гарема.

Дара заметил бану Нахида в дальнем конце помещения и с недовольством отметил, что она сменила стеганые доспехи, которые она по его настоянию надела во время осады, на более легкую одежду, снятую, вероятно, с чужого плеча: мужскую тунику и фартук с инструментами, уже пропитанный кровью. Ее посеребренные черные волосы были наспех стянуты в пучок, из которого выбивались пряди и падали ей на лицо, когда она склонилась над плачущей Дэвой.

Дара подошел к ней, пал ниц и прижался лбом к земле, намеренно демонстрируя покорность. На фоне неоконченного завоевания и охваченного ужасом города, лишенного магии, их размолвка казалась мелочным беспокойством, и Дара ни за что не стал бы публично подрывать ее авторитет – народ должен верить в неоспоримость ее власти.

– Бану Нахида, – выразительно проговорил он.

– Афшин, – с явным облегчением в голосе отозвалась она. – Вставай. Забудем на время о коленопреклонениях.

Он подчинился приказу, но тон его оставался официальным.

– Я сделал все, что в моих силах, чтобы отрезать квартал дэвов и дворец от остальной части города. Не думаю, что джинны располагают ресурсами для того, чтобы осадить такие высокие стены в ближайшее время, но, если они попытаются, их встретят лучники и Визареш.

– Хорошо. – Ее внимание переключилось на мужчину в другой части лазарета. – Ты нашел пилу? – крикнула она.

К ним подскочил слуга-Дэв.

– Да, бану Нахида.

– Пила? – переспросил Дара.

Манижа кивнула на свою пациентку. Юная девушка жмурилась от боли: сильный укус порвал ее руку в мясо. Место вокруг раны побагровело и распухло.

– Смотрительница симургов в королевском зверинце, – тихо объяснила Манижа. – Когда жар-птицы напуганы, в их слюне начинает вырабатываться яд. Похоже, каркаданн сбежал со своей арены, когда опустились магические ворота, и в общей сумятице одна из птиц укусила ее.

У Дары упало сердце.

– Что будешь делать?

– Если бы у меня были способности, я могла бы вытянуть яд прежде, чем он достигнет ее сердца. Без магии мне остается только одно.

С ужасом Дара осознал назначение пилы, и Манижа, несмотря на перипетии их отношений, решила пожалеть его.

– Это последняя пациентка, которую мне нужно стабилизировать, после чего я хотела бы переговорить с тобой и Каве. – Она кивнула на двери: – Он ждет в соседней комнате.

Дара нерешительно поклонился:

– Да, бану Нахида.

Он пробирался через переполненный лазарет, под завязку набитый ранеными, и не мог не заметить, что все они были Дэвами. И едва ли это означало, что среди пострадавших были только его соплеменники, вовсе нет. Но он подозревал, что, следуя холодной логике их мира, Манижа обратит свое внимание на остальных джиннов только после того, как помощь получат дэвы.

«У нас никогда не будет мира, – в отчаянии подумал он, заходя в двери, на которые указала ему Манижа. – Только не теперь». Поглощенный своими мыслями, Дара понял, куда его направила Манижа, только когда дверь за ним захлопнулась.

Комната Нари.

По сравнению с остальными территориями захваченного дворца, комната Нари казалась тихой и нетронутой. Дара был один, Каве нигде не было видно. Опрятные и красиво обставленные апартаменты на первый взгляд могли принадлежать любой аристократке из племени дэвов. Купель огня из серебра, зажженная в молитвенной нише, наполняла воздух ароматом кедра, а на маленьком расписном столике лежали пара изящных золотых сережек и кольцо с рубином.

Присмотревшись, однако, Дара стал замечать в комнате следы женщины, которую он знал, – женщины, которую любил и предал. Книги, сложенные кривой стопкой рядом с кроватью, и маленькие, почти вульгарные безделицы: стебель тростника, изогнутый в виде лодочки, засушенная гирлянда цветов жасмина, резной деревянный браслет с любовью были расставлены на окне. На столе рядом с Дарой лежали расческа из слоновой кости и брошенная хлопковая шаль, и он сдерживался из последних сил, чтобы не прикоснуться к вещам, к которым еще недавно прикасалась Нари, проверяя, сохранился ли на них ее запах.

Она не может быть мертва. Не может – и все. Уступая зову разбитого сердца, Дара рискнул пройти дальше. Чувствуя себя незваным гостем, он провел пальцами по изящной резьбе на столбцах кровати из красного дерева. Он до сих пор помнил, как делал то же самое шесть лет назад. Каким самодовольным он был в ту ночь, пыша праведным гневом, когда узнал, что Кахтани намереваются выдать Нари замуж за Мунтадира. Когда Дара проник в ее спальню, он ни на секунду не сомневался в том, что поступает правильно, что Нари встретит его благодарной улыбкой, возьмет за руку и вместе с ним покинет Дэвабад. Что он спасает ее от страшной судьбы, которой она не могла желать.

Он так бесконечно, бесповоротно заблуждался.

Оглядываясь назад, он с очевидностью понимал, что именно здесь, именно в ту ночь, он потерял ее, и Дара никого не мог в этом винить, кроме себя самого. Он отнял у Нари выбор – у нее, единственного человека, который видел в нем нечто большее, чем легендарного Афшина, грозного Бича, и, возможно, любил его за это.

– Афшин?

Услышав слабый голос Каве, Дара выпрямился. Старший визирь стоял на крыльце, ведущем в сад, бледный, как полотно, и качался на ногах, как занавеска на ветру.

– Каве! – Дара пересек комнату и протянул руку, чтобы поддержать его. – С тобой все в порядке?

Старший визирь позволил отвести себя к подушкам возле купели огня. Несмотря на теплую погоду, его била дрожь.

– Нет. Я… Манижа сказала мне ждать здесь, но я не… – Его налитый кровью взгляд метнулся к Даре. – Ты обошел весь дворец… Это правда, насчет Гезири?

Дара мрачно кивнул:

– Несколько оставшихся в живых вовремя сняли свои реликты, в том числе эмир, но остальные мертвы.

Каве покачнулся, в ужасе прижав руку ко рту.

– Создатель, нет, – прошептал он. – Пары яда… не должны были распространиться за пределы того места, где его выпустили.

Дара похолодел:

– Это Манижа тебе сказала?

Каве кивнул, раскачиваясь взад-вперед.

– Сколько… сколько их?

Не было смысла притворяться – Каве рано или поздно узнает правду.

– Не меньше тысячи. Среди них были… приезжие, разбившие лагерь в саду, чего мы не ожидали.

Старший визирь издал сдавленный звук.

– О Создатель, лагерь… – Он так туго обхватил голову пальцами, что это наверняка причиняло ему боль. – Там были дети, – всхлипнул он. – Я видел, как они играли. Все должно было быть не так. Я хотел убить лишь Гасана и его подчиненных!

Дара не знал, что сказать. Манижа прекрасно знала, что туман расползется – они с Дарой горячо из-за этого спорили. Так почему же скрыла это от Каве? Может быть, боялась, что мужчина, которого она любила, воспротивится? Или хотела пощадить его и избавить от угрызений совести, поскольку решение она уже приняла?

Она его ни в чем не пощадила. Манижа сделала из Каве орудие массового поражения, и Дара не знал таких слов, которые могли бы здесь утешить. Слишком хорошо ему было знакомо это чувство.

Он попытался сменить тему разговора:

– Есть новости о Джамшиде?

Каве утер глаза.

– Гасан сказал только, что его держат джинны, которым он доверяет. – Его заколотило пуще прежнего. – Афшин, если он был в Цитадели… если он погиб, когда мы нанесли удар…

– Нет никаких оснований полагать, что он в Цитадели. – Дара опустился перед визирем на колени и взял его за руку. – Каве, тебе нужно успокоиться.

– У тебя нет детей. Тебе не понять…

– Зато я понимаю, что тысячи дэвов могут быть убиты из-за наших действий, если мы утратим контроль над городом. Манижа занята ампутацией конечностей, потому что лишилась магии. Ифриты кружат вокруг нее, выискивая слабое место. Ты ей нужен. Ты нужен Дэвабаду. Мы найдем Джамшида, и мы найдем Нари. Я, как и ты, молюсь, чтобы Создатель был к ним милостив. Но мы не можем им помочь, пока не обеспечим безопасность этого города.

Дверь открылась, и вошла Манижа, плотно затворив ее за собой. Она посмотрела на них, и на ее лице проступила усталость.

– Судя по вашим лицам, вы полны оптимизма.

Она подошла к ним, и Дара напрягся.

– Я поставил Каве в известность о числе погибших Гезири. – Он посмотрел на нее в упор. – Похоже, пар распространился дальше, чем мы предполагали. Почти все Гезири во дворце мертвы…

Стоило отдать ей должное, Манижа не повела и бровью.

– Прискорбно. Что ж, войны часто оказываются более кровопролитными, чем мы надеемся. Если бы Гезири правили по справедливости, нам не пришлось бы прибегать к таким отчаянным мерам. Но, говоря откровенно, несколько сотен мертвых джиннов…

– Не несколько сотен, – вмешался он. – По меньшей мере тысяча, если не больше.

Манижа пристально на него посмотрела, не упрекая за то, что он перебил ее, но Дара не мог не заметить предостережения в ее глазах.

– Тысяча так тысяча. Как бы то ни было, не они наша самая насущная проблема. Речь идет об утрате магии.

На мгновение воцарилась тишина, прежде чем Каве подал голос:

– Вы думаете, это наказание?

Дара нахмурился:

– Наказание?

– От Создателя, – прошептал Каве. – За то, что мы учинили.

– Нет, – решительно ответила Манижа. – Я не думаю, что к этому как-то причастно божественное начало. Откровенно говоря, я не вижу божественного начала нигде в этом ужасном городе, и я отказываюсь верить, что Зейди аль-Кахтани мог разорить это место и не понести аналогичного возмездия свыше, если бы дело действительно обстояло так. – Она присела с горестным видом. – Однако думаю, что ты не единственный, кто пришел к такому выводу.

Дара мерил шагами комнату – он был слишком взвинчен, чтобы стоять на месте. Тонна обязательств не давали ему вздохнуть спокойно.

– Как мы будем править городом без магии? Как мы будем жить без магии?

– Никак, – ответил Каве, смурнея с каждой минутой. – Наше общество, наша экономика, весь наш мир зиждутся на магии. Половина товаров, которыми торгуют в городе, – магического происхождения. Люди полагаются на чары, чтобы просыпаться по утрам, добираться на работу, готовить пищу. Едва ли каждый двадцатый сможет развести огонь без помощи магии.

– Стало быть, нужно ее вернуть, – сказала Манижа. – Как можно скорее.

Дара перестал расхаживать по комнате.

– Каким образом? Мы даже не знаем, почему это произошло.

– Но мы можем догадываться. Вы оба нервничаете, но мы остались не с пустыми руками. Ты, Афшин, по-прежнему владеешь своей магией, как и ифриты.

Дара скривился от такого сравнения:

– И что из этого?

– То, что исчезнувшая магия – это магия, которую Сулейман даровал нашим предкам после их покаяния, – объяснила она. – Твоя магия при тебе, потому что проклятие Сулеймана тебя не коснулось. Ифриты остались при своих фокусах, потому что их магия – другого рода, ее они освоили, чтобы обойти проклятие. Не может быть совпадением, что наши силы исчезли именно тогда, когда Нари и Ализейд забрали кольцо Сулеймана и прыгнули в озеро.

Дара задумался над ее ходом мысли.

– Ты в этом уверена?

– Вполне, – ответила Манижа с досадой. – Нари надела кольцо ему на палец, они ушли под воду, и мгновение спустя завеса упала, и мои способности исчезли, – у нее был мрачный вид. – Я смотрела на озеро. Они не выплывали на поверхность.

– А я осмотрел скалы, – тихо добавил Дара. Он чуть не умер тогда, боясь даже думать о том, что может обнаружить Нари, разбившуюся о камни. – Я ничего не нашел. Но падать так невысоко. Возможно, они поплыли в другую сторону, и мы разминулись. Возможно, они прячутся где-то на острове, и Ализейд использует печать, чтобы остановить магию.

Манижа покачала головой:

– Все произошло слишком внезапно. Гасан ушел в уединение на несколько дней, когда впервые принял печать, и, когда вернулся, выглядел так, словно чумой переболел. Не думаю, что это дело рук Ализейда.

Каве прочистил горло.

– Я скажу то, что вы оба говорить не хотите: скорее всего, они мертвы. Такое падение может убить. Неизвестно, может, они утонули, и их тела давно ушли на дно.

Сердце Дары сжалось, но Манижа сразу ответила:

– То, что хозяин кольца мертв, не должно влиять на магию повсюду. В конце концов, сколько часов пролежал с ним убитый Гасан?

Дара ущипнул себя за переносицу и снова зашагал по комнате.

– Нари жива, – сказал он упрямо. – Иначе и быть не может. И я ни на секунду не поверю, что мариды позволили своей любимой марионетке утонуть.

Каве растерялся:

– Почему маридам должно быть до него дело? Из того, что рассказывала мне Манижа, у меня сложилось впечатление, что Ализейд для них – ничто, просто первое попавшееся тело, которым можно воспользоваться, в ночь, когда они убили тебя.

– Для «первого попавшегося» он был определенно щедро вознагражден, – заметил Дара. – Этот пескоплав перебил моих дэвов с помощью магии воды. Визареш сказал, что видел, как Ализейд управляет озером, будто он сам марид.

– Мог бы упомянуть об этом чуть раньше, – возмутился Каве. – Они прыгнули в заколдованное маридами озеро, Афшин! Если эти твари покровительствуют Ализейду…

– Мариды обещали мне, что больше не будут вмешиваться в наши дела, – возразил Дара. – Я ясно дал им понять, каковы будут последствия.

Манижа подняла руку, пресекая их спор:

– Довольно. Я не могу думать, когда вы так кричите. – С обеспокоенным видом она поджала губы. – Что, если ему не понадобилось их покровительство?

– Что ты имеешь в виду? – спросил Дара.

– Имею в виду, что это мог сделать и не Ализейд, – предположила Манижа. – Это ведь мы настояли на том, чтобы мариды восстановили первоначальные озерные чары, которые позволяли Нахидам путешествовать между водоемами – так мы вернулись в Дэвабад. Но что, если Нари удалось воспользоваться чарами, чтобы сбежать?

Каве разинул рот и побледнел еще больше – Дара искренне удивлялся, как он до сих пор не потерял сознание.

– Это… может быть похоже на правду. В лагере вы оба говорили, что нет никаких свидетельств тому, что печать Сулеймана когда-либо покидала Дэвабад. Может быть, вэтом причина, – размышлял Каве, жестикулируя, как чрезмерно воодушевленный лектор. – И если вынести печать за пределы Дэвабада, все разваливается на части. В противном случае, разве не странно, что Кахтани никогда не вывозили печать в Ам-Гезиру и не попытались построить империю ближе к родному дому и своим союзникам?

После осторожного молчания Манижа сказала:

– Хорошая версия. И даже вполне похожая на правду. Однако… если Нари и впрямь прибегла к магии маридов, они могут быть где угодно. Ей достаточно было представить любое место, и они бы переместились…

– Тогда я отправлюсь за ними и найду, – поспешно сказал Дара, не заботясь о том, насколько эмоционально это прозвучало. – Египет. Ам-Гезира. Нари и Ализейд не дураки. Они отправятся куда-нибудь в знакомое и безопасное место…

– Ни в коем случае, – сказал, как отрезал, Каве. – Ты не покинешь Дэвабад, Афшин. Ни на минуту. Не считая ифритов, ты сейчас единственный маг во всем городе. И если джинны и шафиты хоть на мгновение подумают, что тебя здесь нет и нас некому защитить… – Его снова начало трясти. – Ты не видел, что они сотворили с навасатемским шествием. Что они сделали с Низрин. Грязнокровным не нужна магия. У них есть чудовищное человеческое оружие, способное кого угодно разнести в щепки. У них есть «огонь Руми», и винтовки, и…

Рука Манижи легла на запястье Каве:

– Думаю, он все понимает. – Она посмотрела на Дару с пониманием: – Мне катастрофически не хватает моей магии, Афшин. Но мы пролили кровь за этот город, и на первом месте сейчас должен стоять Дэвабад. Нужно придумать другой способ вернуть печать.

Дара и раньше ощущал на себе бремя ответственности, но теперь этот груз придавил его еще сильнее, опутывая плечи и шею, как шарф из колючей проволоки. На сей раз Манижа им не манипулировала. Дара и сам хорошо понимал, какой ценой его народ будет расплачиваться за насилие, начатое их вторжением.

И он не позволит этому случиться.

– Тогда что мы будем делать? – спросил он.

– Мы закончим то, что начали: возьмем город – весь город – под свой контроль. Предстоит еще выяснить, осталась ли магия за границами Дэвабада, но об этом лучше пока не распространяться, – добавила Манижа. – Не хватало еще, чтобы шафиты принесли магию в мир людей или джинны разбежались по своим родным местам. Пусть ифриты сжигают любые лодки, пытающиеся пересечь озеро.

Каве заметно вздрогнул при этих словах.

– Но там будут путешественники, приехавшие к Навасатему…

– Тогда и будет разбираться. А теперь более личный вопрос… – Манижа сделала глубокий вдох. – Есть какие-нибудь новости о Джамшиде?

Лицо старшего визиря исказили эмоции.

– Нет, госпожа. Мне жаль. Я знаю только то, что, со слов Гасана, его держат в неком безопасном месте. Он мог быть в Цитадели, когда она пала…

– Перестань так говорить, – потребовал Дара, впервые наблюдая, как бледнеет Манижа. – Каве, ты сам рассказал мне о восстании Ализейда. Цитадель находилась под его контролем, когда она пала. Стал бы Гасан отправлять туда Джамшида?

Манижа приблизилась к зеркальному столику и взяла в руки расческу Нари.

– Есть еще кое-кто, кто может знать, где Гасан держал Джамшида, – сказала она, проводя пальцами по костяным зубчикам. – Кто-то, кто мог бы заодно рассказать нам о печати Сулеймана и о том, куда могли податься его брат и жена, если они действительно живы. – Она спрятала расческу в карман. – Думаю, пришло время нанести визит бывшему эмиру.

3

Нари

Якуб вернулся в комнату и накинул ей на плечи шаль.

– Ты выглядишь замерзшей.

Нари закуталась в нее потеплее.

– Спасибо.

В тесной аптекарской кладовой было не особенно холодно, особенно рядом с горячечным, бессознательным джинном, но Нари все равно не могла унять дрожь.

Она опустила компресс в чашу с прохладной, пахнущей мятой водой, отжала и положила на лоб Али. Тот пошевелился, но не открыл глаз, а ткань в тех местах, где касалась его разгоряченной кожи, задымилась.

Стоявший рядом Якуб снова заговорил:

– Как долго держится лихорадка?

Нари приложила пальцы к горлу Али. Пульс по-прежнему бился слишком часто, но ей показалось, что темп слегка замедлился по сравнению с тем, что было на берегу реки. Во всяком случае, она на это надеялась, уповая на слова Мунтадира, предупреждавшие, что привыкание к кольцу займет у нового хозяина печати несколько дней, и молила Всевышнего, чтобы все происходящее с ним было нормальным явлением, а не следствием переноса кольца за пределы Дэвабада.

– Сутки, – ответила она.

– А его голова… – Голос Якуба звучал неуверенно. – Она перевязана. Его ударили? Если там открытая рана, она может загноиться…

– Нет.

Нари не знала, что увидит человек, если посмотрит на светящийся знак печати Сулеймана на виске Али, но решила не рисковать и, оторвав лоскут от подола своего платья, туго обмотала ему лоб.

Схватив новую трость – времени прошло действительно немало, – Якуб опустился на землю рядом с ней, бережно удерживая еще одну миску.

– Я принес немного бульона из мясной лавки. Мясник был у меня в долгу.

Ее кольнуло чувство вины.

– Не стоило разменивать на меня свои долги.

– Чепуха. Помоги мне слегка приподнять своего таинственного спутника, чтобы попытаться влить в него немного жидкости.

Нари подняла Али, обхватив его за плечи своими все еще ноющими после реки руками. Он пробормотал что-то во сне, дрожа всем телом, и ее сердце забилось чаще. «Только не умирай», – беззвучно взмолилась она, когда Якуб пододвинул ему еще одну подушку.

Якуб молча взял инициативу в свои руки, кое-как влив пару ложек бульона Али в рот и заставляя его проглотить.

– Много не надо, – объяснял он. – Ты же не хочешь, чтобы он захлебнулся.

Он говорил мягко, как будто старался не спугнуть испуганного зверя, и это растрогало Нари и смутило ее почти в равной мере. Сначала она боялась, что он выставит ее за порог, но эти страхи оказались совершенно напрасны: старый аптекарь бросил лишь один взгляд на нее и на больного человека в руках и пригласил войти без лишних вопросов.

Закончив, Якуб сел.

– То ли разум меня подводит, то ли глаза. Всякий раз, когда я смотрю на него, мне мерещится, словно он исчезает.

– Странно, – ответила Нари натянуто. – Мне он кажется нормальным.

Якуб поставил чашу на стол.

– В моем представлении, ты и «норма» никогда не вязались друг с другом. Теперь я должен спросить, не желаешь ли ты показать его настоящему доктору, а не какому-то чокнутому старому аптекарю, но боюсь, я уже знаю твой ответ.

Нари отрицательно покачала головой. Ни один врач из мира людей не мог помочь Али, и она не хотела привлекать лишнего внимания.

– Никаких докторов.

– Так я и думал. В самом деле, зачем поступать логично?

Ага, вот теперь она узнавала своего старого коллегу.

– Я не хочу наживать неприятностей, – объяснила она. – И не хочу, чтобы у тебя потом были неприятности. Нам будет лучше пока затаиться. Ты прости меня. Не стоило вот так сваливаться тебе на голову. Я докормлю его бульоном, а потом…

– Что – потом? Пойдешь таскаться с бесчувственным телом по Каиру? – кисло поинтересовался Якуб. – Нет, вы оба останетесь… – Он подскочил и в замешательстве уставился на Али. – Вот, опять, – сказал он. – Готов поклясться, он только что исчез.

– У тебя что-то с глазами, – ответила Нари. – В твоем возрасте они часто начинают шалить.

Когда Якуб бросил на нее подозрительный взгляд, она выдавила из себя вымученную улыбку.

– Но спасибо тебе за гостеприимство.

Якуб вздохнул:

– Вот что должно было произойти, чтобы ты вернулась. – Он тяжело поднялся на ноги, жестом приглашая ее следовать за собой. – Проходи. Юноша пусть отдыхает, кем бы он ни был. Тебе нужно поесть, а у меня накопились вопросы.

Нари насторожилась, но, тем не менее, накрыла Али легким одеялом и поднялась на ноги. Она распрямилась, прогибаясь в позвоночнике, чтобы унять ноющую боль в теле. Она чувствовала себя до ужаса хрупкой.

Это лишь временно. Али очнется, снимет печать, магия вернется, и тогда они во всем разберутся.

У него должно получиться.

Когда Нари вышла из каморки, в животе у нее заурчало. Якуб не ошибся, она действительно была голодна. Последний раз она ела давно, еще в больнице, вместе с Субхой, когда они усердно ухаживали за жертвами бойни Навасатема.

Всевышний Боже, неужели это было всего два дня назад? Отчаяние снова волной накатило на Нари. Что станет с Субхой, ее семьей и остальными шафитами в городе, контролируемом Манижей и Дарой, особенно когда новые правители узнают о бойне Навасатема? Помилуют ли ее за спасение жизней дэвов? Казнят за дерзость?

– Идешь? – позвал Якуб.

– Да.

Нари попыталась отвлечься от своих переживаний, но пребывание в лавке Якуба только сильнее разбередило ей сердце. Аптекарь словно вышел прямиком из ее воспоминаний, такой же неряшливый и уютный, как и всегда. Здесь стоял старый деревянный стол и были разбросаны аптечные приборы, многие из которых выглядели ровесниками Дэвабада. В воздухе витал насыщенный запах специй и трав, в бочонках на пыльном полу хранились сушеные цветки ромашки и кривые имбирные корни, а на полках – банки и стеклянные флаконы с более ценными ингредиентами.

Она провела рукой по потертому столу, пальцами касаясь различных коробочек и безделиц. В этой пыльной лавке Нари провела несметное количество часов, помогая Якубу с инвентаризацией и безуспешно изображая, будто она не ловит с жадностью каждое слово, сказанное им о медицине. В Дэвабаде она многое готова была отдать, чтобы вернуться сюда и провести в Египте еще хоть один день – нарезать травы и толочь семена в солнечном свете, льющемся через высокое окно, пока Якуб болтал бы о лекарствах от желудочных колик и укусов насекомых.

Ни в одной из своих фантазий Нари не возвращалась, спасаясь от кровавого переворота в Дэвабаде, совершенного руками тех, кого она считала погибшими, тех, кого она, возможно, даже любила в прежней жизни, и тем более подумать не могла, что вернется сюда с тем, кто по факту считался ее врагом.

Якуб пощелкал пальцами у нее под носом, после чего показал на бумажный пакет в брызгах масла.

– Самбусаки. Ешь, – буркнул он, усаживаясь на табурет. – Будь я умнее, выдавал бы тебе по штуке за каждый ответ на вопрос.

Нари открыла пакет с целой охапкой пирожков, и в животе от такого изобилия заурчало, от запаха жареного теста закружилась голова.

– Тогда ты был бы очень плохим хозяином. В конце концов, ты назвал меня гостьей. – Она заглотила первый пирожок, едва разжевывая, и блаженно прикрыла глаза, наслаждаясь вкусами соленого сыра и маслянистой выпечки.

Якуб улыбнулся.

– Ты все та же уличная девчонка. Помню, как я кормил тебя в первый раз – никогда не видел, чтобы ребенок ел с такой скоростью. Я боялся, что ты подавишься.

– Уже не ребенок, – возразила она. – Мне было лет пятнадцать, кажется, когда начали работать вместе.

– Ребенок, – мягко настоял Якуб с болью в голосе. – Притом явно очень, очень одинокий. – Он помешкал. – Я… когда ты пропала, я пожалел, что не попытался протянуть тебе руку. Мне следовало открыть для тебя свой дом, найти достойного мужа…

– Я бы отказалась, – задумчиво произнесла Нари. – Я бы подумала, что это какая-то ловушка.

Якуб удивился:

– Неужели даже в последнее время ты мне не доверяла?

Нари проглотила последний кусок и взяла протянутую чашку с водой.

– Дело не в тебе… Я никому не доверяла, – сказала она, только сейчас это осознавая. – Я боялась доверять. Мне всегда казалось, стоит один раз оступиться, и я потеряю все, что у меня есть.

– Ты повзрослела.

Она через силу пожала плечами и опустила взгляд, чтобы он не увидел эмоций на ее лице. Она начинала доверять джиннам в Дэвабаде – настолько, насколько Нари вообще была способна доверять кому бы то ни было. У нее появились друзья и наставники – ее корни. Низрин и Субха, Элашия и Разу, Джамшид и Али, и даже в какой-то мере Мунтадир и Зейнаб.

Пока первый мужчина, которому она сумела довериться, первый мужчина, которому она открыла свое сердце, не вырвал эти самые корни и не сжег все, что она построила, в ярком пламени.

Аппетит пропал.

– Это были долгие несколько лет. – Нари сменила тему разговора. – Как твои дела? Хорошо выглядишь, – добавила она. – Я сомневалась, что ты до сих пор…

– Что? Жив? – хмыкнул Якуб. – Я не настолько стар. Колено все так же ноет, и зрение уже не такое острое, как раньше, как ты уже любезно заметила, но я все еще дам фору половине конкурентов, которые подмешивают мел и сахарный сироп в маркированные товары.

– Не думал взять себе кого-нибудь в подмастерья? – кивком головы она указала на беспорядок в лавке. – Тут много работы.

Он скорчил гримасу:

– Я звал уже нескольких зятьев и внуков. Одни лентяи, от других – толку как от козла молока.

– А дочерей и внучек?

– Пусть дома сидят, – твердо сказал он. – Слишком много войн у нас было, слишком много иностранных солдат слоняется без дела по нашим улицам. Французы, англичане, турки – всех уже не упомнишь.

Нари в недоумении отстранилась.

– Англичане и турки? Но… разве нами управляют не французы?

Якуб посмотрел на нее, как на умалишенную.

– Французы ушли уже несколько лет назад. – На его лице отразилось еще большее недоумение. – Нари, где ты пропадала, что не знала о войне? Сражения шли по оба берега Нила, на улицах Каира… – Его голос сделался ожесточенным. – И все – иностранцы. Они проливали кровь на нашей земле, захватывали нашу пищу, наши дворцы, несметные сокровища, которые якобы выкапывали из-под земли, а затем каждый из них заявлял, что все это для нашего блага, потому что именно он сумеет править нами лучше остальных.

У нее сжалось сердце:

– А теперь?

– Опять османы. Новый султан. Говорит, теперь все будет по-другому, он-де хочет возглавить современный и независимый Египет. – Якуб недовольно фыркнул. – Он многим нравится, да и некоторые его идеи тоже.

– Но не тебе?

– Нет. Говорят, он уже начинает задвигать некоторых египетских аристократов и священнослужителей, которые его поддерживали. – Он покачал головой: – Я не верю честолюбцам, которые уверяют, что единственный путь к миру и процветанию лежит в наделении их большей властью – особенно когда они хотят властвовать над землями и людьми, которые им не принадлежат. А европейцы еще вернутся. Люди не пересекают океан ради войн, если не рассчитывают на компенсацию своих вложений.

Слушая его, Нари заставила себя съесть еще один пирожок. Казалось, где бы она ни была, ее народ притесняли пришлые правители и истребляли в войнах, которых они не развязывали. По крайней мере, в Дэвабаде Нари обладала хоть какой-то властью и предпринимала все возможное, чтобы что-то изменить: для начала заключила брак с Мунтадиром и восстановила больницу. И даже это ничего не дало, а ее попытки по установлению мира снова и снова рушились под натиском агрессоров.

Якуб оперся на стол.

– А теперь, когда ты уже дважды успешно сменила тему, вернемся к вопросам, которые у меня накопились: что случилось? Где ты пропадала все эти годы?

Нари посмотрела на него. Она сомневалась, что даже себе сможет ответить на этот вопрос, не говоря уже о человеке, который не мог иметь ни малейшего представления о волшебном мире.

Человек. Как долго ей не приходилось использовать это слово? Осознание смутило ее, заставляя с еще большей неловкостью подыскивать слова для ответа.

– Ну, это долгая история…

– Ах, ты торопишься? Тебя где-то ждут? – Якуб погрозил ей дрожащим пальцем. – Дитя мое, ты должна быть благодарна этим войнам. Они отвлекали народ от слухов, которые поползли после твоего исчезновения.

– Слухи?

Он помрачнел.

– В Эль-Карафе нашли убитую девочку. Поговаривали, что она была убита стрелой, которая словно дошла до нас со времен Пророка, в окружении десятков гниющих трупов, развороченных гробниц, разбитых могил – будто сами мертвецы проснулись, не дай Бог, конечно. Жуткие ходили разговоры, включая сплетни о том, что ранее тем вечером она принимала участие в заре. Который проводила…

– Я, – закончила за него Нари. – Ее звали Басима. Ту девочку, я имею в виду. – От ее взгляда не укрылось, что он слегка отпрянул.

– Но ты ведь не имеешь отношения к ее смерти?

Ох, Создатель, Нари так устала лгать дорогим ее сердцу людям.

– Конечно, нет, – прохрипела она в ответ.

– Тогда почему ты пропала? – спросил Якуб с обидой. – Я так переживал за тебя, Нари. Знаю, я тебе не родной человек, но могла бы и послать мне весточку.

Чувство вины усилилось, но, по крайней мере, на это Нари могла ответить честно.

– Я бы так и сделала, если бы могла, друг мой. Клянусь. – Она живо соображала, как ему все объяснить. – Меня забрали… чтобы спасти. Но там, где я оказалась, за мной строго следили, – что, пожалуй, было самой мягкой оценкой правления Гасана аль-Кахтани, из когда-либо озвученных. – В общем, поэтому мы и здесь. Мы вроде как… в политической ссылке.

Пока она говорила, седые кустистые брови Якуба ползли все выше, но теперь он смотрел на нее с непониманием.

– Мы? – переспросил он.

– Мы с ним, – ответила Нари, кивнув на спящего Али, которого было видно через дверной проем. Якуб оглянулся на него и вздрогнул:

– Боже, совсем забыл о нем!

– Да, с ним это часто бывает.

Нари не то чтобы жаловалась. Если Али придет в себя в Каире, для всех будет лучше, если люди не смогут видеть – и, что еще важнее, слышать – принца джиннов, который имел обыкновение говорить неподходящие вещи в неподходящий момент.

Если он придет в себя. От одной мысли так и подмывало вернуться и проверить его состояние.

Якуб все еще разглядывал его ноги, щурясь так усердно, будто стараясь этим удержать юношу в поле зрения.

– А кто же такой этот «он»?

– Друг.

– Друг? – Он неодобрительно прищелкнул языком. – Какой еще «друг»? Вы не женаты?

Чувство вины как рукой сняло.

– Я пропадаю с кладбища, полного выкопанных скелетов, чтобы шесть лет спустя заявиться к тебе на порог, а твоя главная забота – является ли мне законным мужем человек, которого ты и видишь-то с трудом?

Якуб залился краской, но позиций не сдавал.

– Выходит, ты и этот твой не-муж – политические ссыльные? Откуда же?

Из волшебного города джиннов.

– С острова, – ответила она. – Одно крошечное островное королевство. Сомневаюсь, что ты о нем слышал.

– И где этот остров?

Нари сглотнула.

– В Афганистане! – рискнула она. – Ну, то есть… примерно в том регионе.

Якуб скрестил руки на груди.

– Остров. В Афганистане? Где? В бескрайней пустынной степи или за скалистыми горами, откуда до моря несколько недель пути?

Услышав его саркастичный ответ, Нари еще больше загрустила. Как быстро они вернулись к привычным словесным перепалкам и колким замечаниям Якуба, которым она всегда доверяла больше, чем сочувственным словам.

Ее вдруг охватило желание рассказать ему все как есть. Али, похоже, умирал, и магия, которая с самого детства являлась неотъемлемой частью Нари, исчезла, а ее мир был охвачен войной. Нари хотелось, чтобы кто-нибудь пообещал, что все будет хорошо, и прижал ее к груди, пока она проливает столь редкие в своей жизни слезы.

Она смотрела на Якуба, морщины, пролегшие на его усталом лице, и ласковые, по-человечески карие глаза. Какие ужасы он повидал за эти войны, которые пропустила Нари? Как выживал, успевая вести дела в лавке и содержать семью в городе, полном враждебно настроенных иностранцев, – в городе, где его вера выдавала в нем чужака и, возможно, навлекала подозрения – чудовищное положение, с которым Нари успела познакомиться не понаслышке.

Нари не станет добавлять ему новых потрясений.

– Дедушка… ты всегда давал понять, что не хочешь знать обо мне некоторых вещей. Так что поверь, что ты не захочешь услышать эту историю.

Глаза Якуба померкли, на лице проступила тихая печаль.

– Понимаю. – На мгновение воцарилось напряженное молчание, но, когда он заговорил снова, его голос был мягким: – Ты попала в беду?

Нари с трудом сдержала истерический смех. Она обвела вокруг пальца Манижу – женщину, которая взглядом ломала конечности и воскрешала мертвых Афшинов из пепла, – и украла у нее кольцо с печатью, за которым ее мать охотилась не одно десятилетие. Да, можно было сказать, что Нари попала в беду.

Она опять солгала:

– Думаю, сейчас я в безопасности. По крайней мере, на первое время, – добавила она, молясь, чтобы это не оказалось ложью.

Нари не исключала, что способности Манижи позволяли ей выследить их с Али, но Дэвабад все-таки находился в другом мире и, судя по всему, сейчас был погружен в хаос. Нари надеялась, что ее мать будет слишком озабочена вопросами престола, чтобы так скоро начинать за ними охоту.

Но рано или поздно она придет. Нари заметила голод на лице Манижи, когда та заговорила о печати Сулеймана.

Возможно, она пошлет Дару. Бог ей свидетель, Нари почти желала встречи с ним. Она хотела посмотреть ему в глаза, чтобы понять, как этот харизматичный воин, сопровождавший ее в Дэвабад, флиртовавший с ней и угощавший похлебкой своей матери, мог добровольно принимать участие в штурме, который грозил обернуться убийством всех до единого Гезири: мужчин, женщин и детей.

И что потом? Убьешь его? Сможет ли она? Или Дара в очередной раз отметет прочь мнения Нари и ее мольбы и просто вырвет сердце у Али из груди, а потом потащит за собой и представит на суд Маниже?

– Нари? – Якуб внимательно смотрел на нее.

Опустив взгляд, она заметила, что раздавила в кулаке недоеденное лакомство.

– Прости. Я… просто задумалась.

– У тебя усталый вид. – Якуб кивнул в сторону кладовой: – У меня там есть лишнее одеяло. Почему бы тебе не вздремнуть? А я схожу домой и поищу для вас обоих чистую одежду.

Ее снова окатило стыдом.

– Не хочу злоупотреблять твоим гостеприимством.

– Ты это брось. – Якуб уже поднимался на ноги. – Не обязательно все и всегда делать в одиночку. – Он махнул рукой, подгоняя ее: – Ступай, отдохни.

Нари нашла второе одеяло на тонком, скрученном в рулон тюфяке и расстелила их на полу. Облегченно вздохнув, она завалилась в постель. Лежать плашмя было неописуемо приятно – хоть какая-то поблажка ее измученному телу. Она протянула руку, нащупала рядом с собой запястье Али и снова проверила пульс.

Замедлился. Всего на один или два удара, и влажная кожа по-прежнему горела – но хотя бы не обжигала. Он пошевелился во сне, что-то бормоча себе под нос.

Она переплела свои пальцы с его, и к горлу подступил комок.

– Женщина спит рядом с тобой и держит тебя за руку, – предостерегла она срывающимся голосом. – Тебе нужно проснуться и немедленно пресечь подобное безобразие.

Ответа не последовало. Нари его и не ожидала и все же почувствовала, что балансирует на грани отчаяния.

– Не умирай с неоплаченным долгом, аль-Кахтани. Клянусь, я разыщу тебя в раю, и тебя выгонят оттуда взашей за то, что связался с недостойной воровкой. – Она стиснула его руку. – Прошу тебя.

4

Дара

Извилистый туннель, ведущий к дворцовым подземельям, был мрачен, как и его конечная точка – узкий коридор, уходящий глубоко в городские скалы, который освещался лишь редкими факелами и провонял плесенью и застарелой кровью. Древние дивастийские орнаменты на стенах сообщали о том, что туннель был проложен еще во времена Совета Нахид, но Дара никогда не бывал здесь.

Но слышал он, конечно, всякое. Все слышали – в том-то и был смысл. Слухи о трупах, оставленных перегнивать в тошнотворный ковер из костей и разлагающихся кишок, недобро встречали новых заключенных, которые внезапно решали сделать выбор в пользу чистосердечного признания во всех преступлениях. О пытках рассказывали еще больше ужасов: галлюцинации о гибели близких, насланные мастерами иллюзий, и яды, плавящие плоть. Темнота, почти полное отсутствие воздуха и тесные камеры смерти, где оставалось лишь медленно сходить с ума.

Если бы Зейди аль-Кахтани преуспел в своих попытках пленить его, Дара не сомневался, что эта участь ожидала бы и его. Что лучше укрепит твои позиции, как не последний Афшин, мятежный Бич, брошенный гнить в темнице и сходить с ума под узурпированным троном в виде шеду? Мысли о таком наказании не выходили у Дары из головы и тогда, когда он сопровождал Нари в Дэвабад и потребовалось все его мужество и бравада, чтобы смотреть Гасану аль-Кахтани в глаза и не представлять, как его тащат туда, где он проведет остаток вечности в темной каменной клетке.

Однако он даже не предполагал, что высокомерному эмиру при Гасане, наследовавшему все его богатства и привилегии, суждено оказаться здесь вместо него.

Они с Манижей повернули за угол, и Дара шагнул к ней ближе.

– Ты хорошо знала Мунтадира, когда жила в Дэвабаде?

Манижа покачала головой:

– Он едва вышел из отроческого возраста, когда я уехала, а в гареме дети джиннов считали меня ведьмой, способной ломать кости одним только взглядом.

– Ты и способна.

– Вот и ответ на твой вопрос, не так ли? Нет, Мунтадира я почти не знала. Мать дорожила им и старалась держать его от меня подальше. Он был юн, когда ее не стало, но Гасан сразу велел переселить его из гарема в эмирские покои. И, если верить всему, что я слышала, свое резкое и публичное взросление он пережил, вливая в себя все, что можно, и прыгая из одной придворной койки в другую.

Ее ответ сочился презрением, но Дара не спешил недооценивать сына, воспитанного Гасаном для правления разобщенным городом.

– Он отнюдь не глуп, бану Нахида, – предупредил он. – Безрассуден и не воздержан в пьянстве, но точно не глуп, особенно когда речь заходит о политике.

– Охотно верю. И даже рассчитываю на это, потому что отказаться говорить с нами было бы очень глупо с его стороны.

Дара прекрасно понимал, на что она намекает.

– Они помогают хуже, чем ты думаешь, – предупредил он. Когда Манижа метнула в него вопросительный взгляд, Дара сказал прямо: – Пытки. Причини джинну достаточно сильную боль, и он скажет все, что угодно, даже ложь, лишь бы ее прекратить.

– А у тебя, полагаю, достаточно опыта, чтобы вынести такое суждение, – проговорила Манижа с сожалением на лице. – Но, возможно, я знаю другой способ достучаться до него.

– Например?

– Правда. Надеюсь, такое резкое отклонение от курса, которого обычно придерживались наши семьи в общении друг с другом, застанет его врасплох и заставит выдать чистую правду в ответ.

Гуштап, один из уцелевших солдат Дары, сторожил массивную железную дверь, настенный факел отбрасывал яркий свет на его измученное лицо. Заметив их, он вытянулся по стойке «смирно» и нервно поклонился:

– Бану Нахида.

– Да будет гореть твой огонь вечно, – поприветствовала его Манижа. – Как он?

– Пока тихо, но пришлось приковать его цепью к стене – он бился головой о дверь.

– Мунтадир думает, что я вернулся из ада, чтобы отомстить его семье, – объяснил Дара в ответ на удивление Манижи. – Убиться самому до моего возвращения, пока я не убил его более болезненным способом, кажется ему разумным планом.

Манижа вздохнула:

– Хорошее начало. – Она положила руку на плечо Гуштапу: – Сходи, завари себе чаю и пришли кого-нибудь себе на замену. Нельзя подолгу дежурить в этом склепе.

Лицо юноши засветилось от облегчения:

– Спасибо, бану Нахида.

Дара толкнул дверь, и та громко заскрежетала, царапая тяжелым деревом пол. И хотя он доверял своим солдатам, Дара непроизвольно потянулся к кинжалу, прежде чем войти в черную камеру. Воспоминания об убитых Гезири были слишком свежи в его памяти, а Дара прекрасно понимал, как бы сам отреагировал, оказавшись лицом к лицу с теми, кто поступил так с его народом.

Сначала он почувствовал запах: кровь, гниение и испражнения, настолько зловонные, что ему пришлось зажать нос, борясь с тошнотой. Затрещала магия, и Дара наколдовал в воздухе три огненных шара, которые залили камеру золотистым светом. Их пламя обнажило то, чего боялся все эти годы Дара, хотя бесславный «ковер» изрядно поистрепался за годы, оставив от себя лишь почерневшие кости и лохмотья.

Мунтадир нашелся у противоположной стены, по рукам и ногам скованный железными кандалами. Вчерашний франт, эмир Дэвабада все еще был одет в одежду с прошлой ночи, безнадежно испорченную: окровавленные штаны и дишдашу, изорвавшуюся настолько, что та висела у него на шее, как шарф. Поперек живота тянулся неглубокий порез – рана, несомненно, серьезная, но мало напоминающая то, как она выглядела до исчезновения магии, когда смертоносный яд зульфикара неумолимо бежал по телу зловещими черно-зелеными дорожками.

Мунтадир дернулся от внезапного света и часто заморгал. Едва он встретился взглядом с Дарой, его лицо исказилось ненавистью.

И тогда он заметил Манижу.

Мунтадир разинул рот, из горла вырвался сдавленный хрип. А потом рассмеялся истерическим, злым смехом.

– Ну, разумеется, – сказал он. – Разумеется, это твоих рук дело. Кто бы еще был способен на такое?

– Здравствуй, эмир, – поздоровалась Манижа почти учтиво.

Мунтадир передернулся, словно сам звук ее голоса был ему отвратителен.

– Я видел, как тебя сожгли на погребальном костре, – он метнул на Дару свирепый взгляд. – Видел, как ты обратился в прах. Что за дьявольскую сделку вы заключили, чтобы вернуться и устроить такое кровопролитие среди моего народа?

Дара напрягся, но Манижа оставалась невозмутима.

– Все гораздо проще, уверяю тебя. – Она указала на его рану: – Не возражаешь, если я тебя осмотрю? Рану нужно дезинфицировать и, возможно, наложить швы.

– Я бы предпочел смерть. Где мой брат? – Голос Мунтадира взволнованно дрогнул. – И Нари? Что вы с ними сделали?

– Не знаю, – ответила Манижа. – В последний раз я их видела, когда Ализейд присвоил себе кольцо с печатью Сулеймана, схватил мою дочь и нырнул в озеро. С тех пор о них никто не слышал.

А я-то думал, намечался честный разговор. И все же, не кривя душой, Дара и сам хотел бы принять эту версию за чистую монету. Куда легче заиметь новую причину ненавидеть Ализейда, чем признать тот неприятный факт, что Нари сама перешла на другую сторону.

– Я тебе не верю, – сказал Мунтадир. – Озеро убьет любого, кто в него окунется. Али бы не стал…

– Серьезно? – перебила Манижа. – Твой брат и раньше сообщничал с маридами. Может быть, он знал, что те помогут ему.

Выражение лица Мунтадира оставалось бесстрастным.

– Понятия не имею, о чем ты…

Заговорил Дара:

– Будет тебе, Кахтани. Ты сам видел, как он использует магию воды. Прямо у нас на глазах. И ты был на корабле в ту ночь, когда он упал за борт и им овладели мариды.

Эмир не шелохнулся.

– Али не упал в озеро, – сказал он холодно, непринужденно повторяя давно заученную ложь. – Он запутался в корабельных сетях, но успел вовремя очнуться и сразил тебя. Хвала Всевышнему за такого героя.

– Странно, – сказал Дара, вторя его бесстрастности. – А мне вот помнится, как ты выкрикивал его имя, когда он скрылся под водой. – Он шагнул ближе. – Я встречался с маридами, эмир. Ты меня считаешь чудовищем, но ты и понятия не имеешь, что они за существа. Для переговоров они используют разлагающиеся тела своих мертвых приспешников. Они презирают наш род. А знаешь, как они называли твоего брата? Ошибкой. Ошибкой, которой они остались очень недовольны, потому что оказались из-за нее в долгу передо мной. А теперь он исчезает в их владениях, вместе с твоей женой и одним из самых могущественных магических артефактов нашего мира.

Мунтадир ответил на его пристальный взгляд:

– Если им удалось уйти от вас, мне плевать, кто им в этом помог.

Вмешалась Манижа:

– Куда они могли направиться, Мунтадир?

– Зачем ты спрашиваешь? Чтобы и то место тоже отравить? – Мунтадир рассмеялся. – Ах да, точно, сейчас ты ни на что не способна, верно? Или думаешь, я не заметил? Магия исчезла у всех, кроме твоего Бича, – он хмыкнул. – Поздравляю, Манижа, ты добилась того, чего не удавалось еще ни одному захватчику: ты покалечила Дэвабад.

– Не мы забрали печать из города, – заметил Дара. – Ведь поэтому так все вышло с магией, не так ли?

Глаза Мунтадира округлились в напускном недоумении:

– В самом деле, странное совпадение.

– И как же ее восстановить? – спросила Манижа. – Как нам вернуть магию?

– Даже не знаю, – Мунтадир пожал плечами. – Можно попробовать подружиться с пророком из человеческого рода. Желаю удачи на этом поприще, правда. Думаю, у вас есть около недели, пока в Дэвабаде не наступила полная анархия.

Надменная язвительность эмира нервировала Дару, но Манижа оставалась невозмутимой.

– Ты не производишь впечатление мужчины, которому понравится наблюдать, как его родина погружается в анархию. Это совсем не похоже на того милого мальчика из моих воспоминаний – учтивого юного принца, который всегда завтракал в гареме рядом со своей матерью. Бедная Саффия, так рано покинула этот мир…

Мунтадир попытался вырваться из цепей.

– Не смей произносить ее имя, – взревел он. – Это ты убила мою мать. Я знаю, ты специально оставалась в отъезде во время ее болезни. Ты ей завидовала, завидовала всем нам. Наверное, уже тогда замышляла убить всех джиннов, которые пытались быть с тобой добрее!

– Пытались быть со мной добрее, – повторила она еле слышно, и в голосе ее слышалось разочарование. – А я думала, что ты умнее. Жаль, что при всей любви, которую ты якобы питаешь к Дэвам, ты никогда не замечал лжи собственного отца.

Лицо Мунтадира, забрызганное кровью, бешено перекосило.

– Что бы он ни натворил, это не заслуживает той смерти, какую ты навлекла на мой народ.

– Когда твое правление жестоко, ожидай и жестокого переворота, – ответила Манижа уже резче. – Но это можно остановить. Помоги нам, и я помилую выживших Гезири.

– Катись ты…

Дара зашипел, готовый вступиться за Нахид по первому слову, но Манижа махнула на него рукой и шагнула к Мунтадиру ближе. Дара поглядывал на кандалы эмира, не одобряя складывающейся ситуации.

– Я помню, что навещал ты не только свою мать, – продолжала Манижа. – Если память мне не изменяет, ты всегда был любезен со своей мачехой и буквально осыпал ее золотом, когда у нее родился первый ребенок. Какую прелестную игрушечную лошадку подарил эмир своей маленькой сестричке, говорили женщины. И даже сочинил смешную песенку о том, как однажды научит ее ездить верхом…

Мунтадир натянул цепи.

– Не смей говорить о моей сестре.

– Но почему? – спросила Манижа. – Кто-то же должен. Столько вопросов о твоем брате, твоей жене, и ни одного о Зейнаб? Неужели тебя не беспокоит ее судьба?

Первые признаки беспокойства промелькнули в лице Мунтадира.

– Я отправил ее в Та-Нтри, когда мой брат поднял мятеж.

Манижа улыбнулась:

– Странно. А ее служанки говорят, что она сбежала с какой-то гезирской воительницей, когда началась осада.

– Они лгут.

– Или они, или ты, – пожала она плечами. – Все еще хочешь смотреть на расцвет анархии в Дэвабаде, когда твоя сестра где-то здесь, совсем одна и такая беззащитная? Ты ведь знаешь, что случается с женщинами в городах, охваченных насилием? – Она повернулась к Даре и обратилась к нему впервые с тех пор, как они вошли в камеру: – Может, ты ему расскажешь, Афшин? Что бывает с молодыми девушками из семей, наживших такое количество врагов?

Дара забыл, как дышать.

– Что? – прошептал он.

– Что случилось с твоей сестрой? – не отступала Манижа, словно не замечая болезненного выражения, исказившего его черты. – Что случилось с Тамимой, когда она оказалась в том же положении, что и Зейнаб?

Дара покачнулся на ногах. Тамима. Светлая, невинная улыбка его сестры, и ее чудовищная участь.

– Ты… ты знаешь, что случилось, – пробормотал он. Не может быть, чтобы Манижа требовала от него произнести это вслух, рассказать о том, как жестоко истязали его младшую сестру.

– А эмир знает?

– Да. – Голос Дары звучал безумно. Он не мог поверить, что Манижа действительно так поступает, грубо используя самую большую трагедию в его жизни как импульс, чтобы заставить Кахтани говорить. Но Мунтадир все знал – он не преминул напомнить Даре о смерти Тамимы той ночью на корабле.

Манижа продолжала напирать:

– А если бы ты мог повернуть время вспять, разве бы ты не пошел на все, чтобы спасти ее? Даже на сделку с врагом?

Терпение Дары неожиданно лопнуло.

– Я бы лично сложил всех членов Совета Нахид к ногам Зейди аль-Кахтани, если бы это означало спасение Тамимы.

Это Маниже явно не понравилось, и в темных глазах вспыхнуло прежде незнакомое ему выражение.

– Ясно, – сказала она ледяным тоном. Она наградила Дару долгим взглядом и снова повернулась к Мунтадиру: – Ты еще не передумал, эмир? Ты готов рискнуть своей сестрой, зная, что с ней может случиться то же, что и с сестрой Афшина?

– Не случится, – отрезал Мунтадир. Уловка даже не сработала. – Зейнаб не окружена врагами, и мои подданные никогда не причинят ей вреда.

– Они могут изменить свое мнение, если я предложу ее вес в золоте тому, кто принесет мне ее голову. – Бесстрастный голос Манижи не дрогнул, вынося эту страшную угрозу, и Дара прикрыл глаза, желая оказаться подальше отсюда. – Но если ты не готов обсуждать безопасность своей сестры, почему бы нам не начать с кого-нибудь другого?

– Если ты думаешь, что я расскажу тебе о Нари…

– Не Нари. Джамшид э-Прамух.

Дара навострил уши.

Лицо эмира ничего не выражало, гнев сменился маской равнодушия.

– Никогда о таком не слышал.

Манижа улыбнулась и снова перевела взгляд на Дару:

– Афшин, твой колчан под рукой?

Он едва мог смотреть на нее, не говоря уже о том, чтобы отвечать, поэтому он просто молча поднял руку. В то же мгновение в его ладони закружился огненный вихрь, превратившись в колчан с охапкой сверкающих серебряных стрел.

– Превосходно. – Манижа выудила из колчана одну стрелу. – Получится двенадцать, верно? – спросила она Мунтадира. – Если я всажу в тебя две за каждую, что пронзила Джамшида, когда он спасал тебе жизнь?

Мунтадир взглянул на нее, и его голос снова окрасился высокомерием:

– Сама возьмешься за лук? Потому что у твоего Афшина довольно непокорный вид.

– Лук мне не понадобится, – сказала Манижа и воткнула стрелу в бедро Мунтадира.

Дара мигом позабыл о своих обидах.

– Бану Нахида!

Не обращая на него внимания, она провернула стрелу, и Мунтадир взвыл от боли.

– Ну, теперь вспомнил, эмир? – повысила она голос, перекрикивая его вопли.

Мунтадир тяжело дышал.

– Сумасшедшая, садистка… Постой! – вскрикнул он, когда Манижа потянулась за новой стрелой. – Боже, зачем тебе вообще понадобился сын Каве? От него тоже будешь угрозами добиваться послушания?

Манижа опустила стрелу, и Мунтадир осел на землю.

– Я дам Джамшиду то, что ему положено по праву рождения, – сообщила она, глядя на эмира с тем же высокомерием, с каким смотрел на нее он. – Я верну ему статус, которого он заслуживает, чтобы однажды увидеть его на троне его предков.

Дара не знал таких слов, какими он мог бы описать выражение, появившееся на лице Мунтадира. Он часто заморгал, открывая и закрывая рот, как рыба.

– К-какой статус? – спросил Мунтадир. – Что значит «трон его предков»?

– Высунь голову из песка, Кахтани, и постарайся вспомнить, что мир не вращается вокруг твоей семьи. Неужели ты и впрямь считаешь, что я тогда осталась в Зариаспе, рискуя навлечь на себя гнев твоего отца, который умолял меня спасти умирающую королеву, просто чтобы досадить ему? Я не могла вернуться, потому что была беременна и знала, что Гасан уничтожит мой мир, если узнает об этом.

Мунтадира забила дрожь.

– Это невозможно. У него нет способностей к исцелению. Каве не привез бы его в Дэвабад. И Джамшид… Джамшид бы сказал мне!

– Ах, то есть сначала мы не знали его имя, а теперь, оказывается, вы были настолько близки, что он поделился бы с тобой своей самой опасной тайной? – Гнев наконец прорвался сквозь холодный фасад Манижи. – Джамшид понятия не имеет, кто он такой. Мне пришлось заблокировать его дар, лишить наследия, чтобы из него не сделали невольника при лазарете, как из меня в свое время. И рассказываю я это тебе только потому, что ты сейчас ясно дал понять, как много для тебя значит семья… и должен знать, что я пойду буквально на все, чтобы защитить сына.

Мучительная гримаса перекосило лицо Мунтадира.

– Я не знаю, где Джамшид. Ваджед вывез его из города. Его хотели оставить своего рода заложником…

– Заложником? – перебили Манижа. – Ты позволил использовать спасителя твоей жизни в качестве заложника?

Дара едва мог смотреть на Мунтадира – чувство глубокой вины, исходившее от эмира, оказалось слишком знакомо.

– Да, – прошелестел Мунтадир, и в его хриплом голосе звучало раскаяние. – Я пошел к отцу, но опоздал. Он был уже мертв.

– А если бы не яд, лишивший Гасана жизни, что тогда? – подтолкнула Манижа. – На что ты готов был пойти?

Мунтадир крепко зажмурился, пытаясь дышать сквозь боль, сжимая обеими руками древко стрелы, все еще торчащее у него из ноги.

– Не знаю. Али захватил Цитадель. Я хотел попытаться уговорить отца, настоять на том, чтобы он отпустил Джамшида и Нари…

– А если бы он этого не сделал?

Его ресницы влажно блеснули. Его слова, когда он снова заговорил, были едва слышны:

– Я бы встал на сторону Ализейда.

– Я тебе не верю, – заявила Манижа. – Ты, доблестный сын Ам-Гезиры, предал бы родного отца, чтобы спасти жизнь Дэва?

Мунтадир открыл налитые кровью глаза. Они были полны боли.

– Да.

Манижа не сводила с эмира глаз.

– Ты его любишь. Джамшида.

Дара почувствовал, как кровь отхлынула от его лица.

Мунтадир выглядел совершенно разбитым. Его дыхание участилось, плечи затряслись.

– Да, – выпалил он снова.

Манижа присела на корточки. Дара не смел шелохнуться, потрясенный поворотом в разговоре. Создатель, как Манижа узнала о Мунтадире с Джамшидом? Даже Каве не хотел, чтобы она знала!

Она продолжала говорить:

– Мы оба знаем, как предан твоему отцу был Ваджед. Говорят, он буквально воспитывал Ализейда как собственного сына. – Она помолчала. – Как по-твоему, что Ваджед и его подданные – славные гезирские воины – сделают с Джамшидом, когда узнают, что их король, их любимый принц и все их сородичи погибли якобы от рук Каве?

Несмотря на свое враждебное отношение к Кахтани, Даре было тошно видеть панику, медленно проступающую на лице Мунтадира. Он слишком хорошо понимал, что сейчас чувствует эмир.

– Я… я оповещу Ваджеда. – Эмир уже сдался и даже не понял этого. – Письмо! Я пошлю письмо со своей печатью, в котором прикажу не причинять вреда Джамшиду.

– Как мы пошлем это письмо? – спросила Манижа. – Магии нет. Нет метаморфов, умеющих летать, нет заклинаний, которые нашептывают птицам. Мы даже не знаем, куда направить твою весточку.

– В Ам-Гезиру, – выпалил Мунтадир. – На юге стоит наша крепость. Или в Та-Нтри! Если Ваджед узнает об отце, он может направиться к королеве.

Манижа положила руку ему на колено:

– Благодарю тебя за информацию. – Она поднялась на ноги. – Остается молиться, чтобы мы не опоздали.

Теперь уже Мунтадир не хотел отпускать ее.

– Подожди! – закричал он, пытаясь встать с земли, и зашипел, перенося вес тела на здоровую ногу.

Манижа дала Даре знак открыть дверь.

– Не бойся, я только возьму все необходимое, чтобы осмотреть твои раны, и сразу вернусь, – она оглянулась. – Теперь, когда ты немного разговорился, возможно, я приведу ифритов. У меня к тебе еще много вопросов о печати Сулеймана. – Она шагнула в дверной проем, оставив Дару позади.

Мунтадир бросил на него полный отчаяния взгляд через всю камеру:

– Афшин…

Он твой враг. Он вынудил Нари лечь с ним постель. Но Дара не мог вызвать в себе ни гнева, ни ненависти, ни даже проблеска торжества от долгожданного триумфа над семьей, уничтожившей его близких.

– Я дам знать, если будут новости о Джамшиде, – сказал он тихо.

А затем, оставив Мунтадиру маленькую поблажку в виде парящих в воздухе светящихся шаров, ушел, закрывая за собой дверь.

Манижа уже направлялась в сторону туннеля.

– Зейнаб аль-Кахтани находится в секторе Гезири.

Дара нахмурился:

– Откуда ты знаешь?

– Этот тип далеко не так умен, каким себя считает. Нужно забрать ее оттуда.

– Сектор Гезири укреплен изнутри. Ализейд объединил соплеменников и шафитов под своим командованием и готовился к осаде задолго до нашего прибытия. Если принцесса находится по ту сторону их баррикад, будет непросто вытащить ее оттуда.

– Выбора нет. Зейнаб должна оказаться в наших руках, и желательно прежде, чем обо всем прознает ее мать. – Манижа поджала губы в мрачной гримасе. – Я рассчитывала на то, что Хацет будет в Дэвабаде. Можно было взять ее в заложники, чтобы держать в узде Аяанле. Вместо этого приходится иметь дело с разгневанной вдовой, которая защищена морем и располагает горой золота для финансирования своей мести. – Она отвернулась, жестом приглашая Дару следовать за собой: – Идем.

Он не двинулся с места.

– Мы не договорили.

Манижа с возмущенным видом оглянулась:

– Прошу прощения?

Дару снова начала бить дрожь.

– Ты не имела права. Не имела права так манипулировать именем моей сестры.

– Разве я сказала неправду? Зейнаб аль-Кахтани и вправду рискует, слоняясь по Дэвабаду безо всякой протекции. Забудь о благородных воинах Гезири, которые, по мнению Мунтадира, смогут ее защитить. Ее отец на протяжении десятилетий издевался над народом этого города, и многие с радостью воспользовались бы нынешней сумятицей, чтобы отомстить за это.

– Это не… – Дара не мог найти слов, презирая себя за то, с какой легкостью она оборачивала их против него. – Ты знаешь, что я имею в виду. Ты должна была предупредить меня заранее, что собираешься говорить о ней.

– Ах, должна была? – Манижа развернулась к нему лицом. – Чтобы ты мог в более красивых выражениях сказать, что бросил бы моих предков к ногам Кахтани?

– Я был в ступоре! – Дара постарался обуздать гнев, когда языки пламени вспыхнули в его ладонях. – Мы ведь должны действовать сообща.

– О чем же ты думал, когда шептался с Каве за моей спиной о Джамшиде и Мунтадире? – Ее черные глаза вспыхнули. – Ты не подумал, что должен был предупредить меня заранее о том, что мой сын на протяжении десяти лет крутил роман с сыном Гасана?

– Ты теперь шпионишь за мной? – пробормотал он.

– А есть необходимость? – парировала Манижа. – Потому что я бы предпочла не расходовать на это наши и без того ограниченные ресурсы, и хотелось бы надеяться, что безопасность нашего народа – достаточный стимул, чтобы держать вас в узде.

Коридор задрожал от его бессильного негодования, из воздуха посыпались искры.

– Не рассказывай мне о безопасности нашего народа, – процедил Дара сквозь зубы. – Наш народ был бы в большей безопасности, если бы мы не поторопились с вторжением и не пытались совершить геноцид Гезири, о чем я предупреждал!

Если он думал, что демонстрация магии смутит Манижу, Дара ее недооценил. Та не повела даже бровью, а тьма в ее черных глазах внезапно стала еще чернее.

– Ты забываешься, Афшин, – предупредила она, и будь на его месте кто угодно другой, он бы простерся у ее ног, услышав опасные нотки в голосе Манижи. – Вина за нашу неудачу лежит и на твоих плечах. Или ты думаешь, Визареш не рассказал мне о твоем промедлении с Ализейдом аль-Кахтани? Если бы ты приговорил этого пескоплава сразу, как только добрался до него, Нари не убежала бы с ним. Она не отдала бы ему печать Сулеймана и не покинула бы город, лишив нас магии. Вторжение могло бы увенчаться успехом!

Дара ощетинился, но ничего не мог на это возразить. Позже он может и придушить ифрита за то, что распускал язык, но оставить Ализейда в живых действительно было роковой ошибкой.

Манижа и сама поняла, что Дара готов признать поражение.

– Никогда больше ничего от меня не скрывай, слышишь? Мне предстоит править городом, и я не могу делать этого, параллельно переживая за то, какие секреты скрывает глава моей службы безопасности. Мне нужны верные подданные.

Дара нахмурился и сложил руки на груди, подавляя в себе порыв что-нибудь испепелить.

– Что ты предлагаешь делать? Мы все еще не имеем понятия, где находятся твои дети, и ты ясно дала понять, что мне нельзя рисковать безопасностью целого племени, отправляясь на их поиски.

– Нам и не нужно отправляться на их поиски, – сказала Манижа. – Это сделают за нас, если мы сделаем правильное заявление.

– Правильное заявление?

– Именно. – Она снова поманила его к себе: – Пойдем, Афшин. Пришло время обратиться к моим новым подданным.

5

Али

С самого детства Ализейд аль-Кахтани обладал необычной способностью молниеносно пробуждаться.

Эта черта, как правило, выбивала окружающих из колеи: гаремные няньки ходили на цыпочках, как вдруг маленький принц, только что мирно посапывавший, бодро подавал голос, желая им доброго утра… А его сестра Зейнаб, когда Али резко распахивал глаза, со слезами бросалась к матери, голося, как дворцовый каркаданн. Зато чуткий сон Али несказанно радовал Ваджеда, который с гордостью заявлял, что его протеже, как и подобает воину, даже во время сна несет службу. И действительно, Али не раз убеждался на собственной шкуре в ценности этого дара, спасавшего ему жизнь, когда во время изгнания Али в Ам-Гезиру к нему по ночам пробирались ассасины.

Сейчас этот дар не приносил ему радости. Потому что, когда Али наконец открыл глаза, ему не было отпущено ни мгновения на то, чтобы не вспоминать о смерти брата.

Он лежал на спине, глядя на низкий незнакомый потолок. Видимо, в комнате было окно, потому что теплый воздух рассекали несколько солнечных лучей, в которых кружились и искрились, прежде чем скрыться из виду, пылинки. Свежий аромат пахучих трав, мерный ритмичный стук, цокот копыт и шелест отдаленных разговоров… все указывало на то, что Али находился далеко не на запустевшем берегу Нила. Он продрог, под тонким одеялом его трясло от липкого озноба, который напоминал лихорадку, и все тело ныло от слабости, которая должна была его обеспокоить.

Ему было все равно. Гораздо больше печалил тот факт, что Али вообще проснулся.

Все закончилось быстро, ахи? Или длилось так долго, как все говорят? Было больно? Нашел ли тебя Афшин, причинив еще больше боли? Али знал, что не должен задавать такие вопросы. Знал, что, согласно вере, которую он исповедовал всю свою жизнь, его брат уже обрел покой, попав в рай мучеником.

Но богоугодные слова, которые он сказал бы любому, оказавшемуся на его месте, ощущались пеплом на языке. Мунтадир не должен был попадать в рай. Он должен был улыбаться, жить и вытворять что-нибудь скандальное. А не задыхаться и падать Али на грудь, приняв на себя удар зульфикара, предназначенный младшему брату. Не касаться лица Али окровавленными пальцами и уговаривать того бежать, плохо скрывая собственные страх и боль.

Все хорошо, Зейди. Все хорошо. Столько месяцев они враждовали из-за ерунды, столько дней и недель, которых уже не вернуть обратно. Неужели нельзя было сесть и просто обсудить все свои политические взгляды, все обиды? Дал ли Али хоть раз своему брату знать, как любит его и восхищается им и как отчаянно хотел бы наладить их отношения?

Теперь он никогда не сможет этого сделать. Никогда больше он не заговорит ни с кем из своих братьев. Ни с Мунтадиром, которого в последние минуты перед смертью, скорее всего, пытал Афшин, если только яд зульфикара не прикончил его раньше. Ни с офицерами, с которыми вместе воспитывался в Королевской гвардии, чьи тела упокоились в озере Дэвабада. Ни с Любайдом, его первым ам-гезирским другом, спасшим ему жизнь, который покинул свой мирный дом только для того, чтобы пасть от руки ифрита. Отблагодарил ли его Али хоть раз должным образом? Усадил перед собой, пресекая его бесконечные шутки, чтобы сказать, как много для него значит их дружба?

Али сделал глубокий, рваный вдох, но глаза его оставались сухими. Он сомневался, что сможет заплакать. Он не хотел плакать.

Он хотел кричать.

Кричать и кричать, пока не спадет эта страшная давящая тяжесть в груди. Теперь он понимал, почему горе заставляет людей рвать на себе волосы, царапать кожу и рыть землю ногтями. Но больше, чем кричать, Али хотелось исчезнуть. Это было эгоистично, это противоречило его вере, но, если бы у него под рукой оказался клинок, вряд ли он смог бы удержаться от того, чтобы не вырезать боль из своего сердца.

Возьми себя в руки. Ты – Гезири, ты веруешь во Всевышнего.

Вставай.

Превозмогая лихорадочную дрожь, Али с трудом принял сидячее положение и еле сдержал болезненный стон, когда каждый мускул его тела протестующее заныл. Перед глазами поплыли черные точки, и он вцепился в колени, а затем ощупал все тело, потрясенный собственной немощностью. Порванная дишдаша пропала, сменившись мягкой хлопчатобумажной шалью вокруг его плеч, и набедренником, завязанным у него на поясе с какой-то торопливой небрежностью. Он потер глаза, восстанавливая зрение.

Первое, что он увидел, – Нари лежала рядом с ним на полу и она была без сознания.

Вне себя от волнения, Али метнулся к ней. Но слишком поторопился и, чуть не потеряв сознание, рухнул на локти рядом с ее головой. Теперь, с близкого расстояния, он четко видел, как вздымается и опускается в дыхании ее грудь. Нари что-то пробормотала во сне и свернулась калачиком, коленом задев его руку.

Спит. Она просто спит. Али заставил себя расслабиться и сделал глубокий вдох. В таком состоянии он никому из них не поможет. Он снова сел и прикрыл глаза, пока не почувствовал, что голова почти перестала кружиться.

Так-то лучше. Далее, где они оказались? Последнее, что помнил Али, – он в разрушенной мечети на берегу Нила и ему кажется, что он вот-вот умрет. Теперь же они находились в какой-то кладовке, где царил жуткий беспорядок, и полки были забиты сломанными корзинами и сушеными травами.

Должно быть, Нари привела нас сюда. Он снова взглянул на бану Нахиду, все еще крепко спавшую на выцветшей подушке. Она сменила королевские одежды на поношенное черное платье, которое было ей велико на несколько размеров, а шарф, повязанный на волосах, почти не удерживал локоны, черным ореолом рассыпанные вокруг ее головы. Лучи пыльного света прочертили полоски на ее теле, высвечивая изгиб бедра и нежную кожу на внутренней стороне запястья.

Его сердце забилось чаще, и Али был достаточно честен с собой, чтобы признать, что не одно только горе поднималось в его душе. Умная, упрямая Нари каким-то чудом не дала ему умереть и вместе с ним добралась от реки… туда, где они сейчас находились. В очередной раз она спасла ему жизнь, записав на его счет еще один должок, о котором, он знал, Нари никогда не забудет. Сейчас она выглядела особенно красивой: сон придавал ее чертам умиротворенное выражение, которого Али прежде не замечал за ней.

Вспомнились слова Мунтадира, сказанные тогда, на арене. Отец сделает тебя эмиром, он даст тебе Нари. Все то, чего ты притворяешься, что не хочешь.

Можно сказать, теперь Али получил это. И стоило оно ему лишь всего остального, что он когда-либо любил.

Али покачнулся. Не надо. Не сейчас. Дыши глубже. Один раз он уже сумел собрать себя по частям.

Но прежде чем опустить взгляд, он заметил кое-что еще. Кожу Нари покрывали царапины. Ничего серьезного, лишь небольшие порезы, вполне ожидаемые после того, как они очутились в реке и потом пробирались сквозь подлесок.

Вот только у Нари не должно оставаться царапин. Они должны были исцелиться.

Печать Сулеймана. Наша магия. Снова нахлынули воспоминания, и Али машинально потянулся к своей груди. Жгучая, колющая боль, которая подкосила его, когда они едва прибыли в Египет, ушла. Теперь Али не чувствовал… ничего.

Не может быть. Он попытался сосредоточиться, закрывая глаза и мысленно нащупывая в себе что-то новое. Но если и существовала какая-то ниточка, за которую он должен был потянуть, чтобы снять печать Сулеймана, то он не чувствовал в себе этой силы. Он щелкнул пальцами, надеясь вызвать пламя. Простейшее заклинание из известных Али, привычное ему с самого детства.

Ничего.

Али похолодел.

– Гори, – прошептал он по-гезирийски, снова щелкнув пальцами. – Гори, – повторил он по-нтарански, а затем и на джиннском, поднимая другую руку.

Не срабатывало. Не виделось ни малейшего намека на жар, ни даже слабой струйки дыма.

Мой зульфикар, мое оружие. Али обвел комнату шальным взглядом и увидел эфес своего меча, высовывавшийся из вороха грязной одежды. Он вскочил на ноги, на непослушных ногах пересек комнату и потянулся к зульфикару, как к давнему другу после долгой разлуки. Его пальцы сомкнулись на рукоятке, и он отчаянно ждал, чтобы пламя вырвалось из меча, на овладение которым он положил всю свою жизнь, – меча, так неразрывно связанного с самим его существом.

Оружие в его руке оставалось холодным, медная поверхность в слабом свете казалась тусклой. Пропала не только магия Нари.

Но и магия Али.

Не может быть. Али сам видел, как его отец продолжал колдовать даже тогда, когда с помощью печати лишал магии всех вокруг. В этом и заключалась часть силы кольца, делающей его обладателя самым могущественным джинном в комнате.

Его охватила паника. Всегда ли это сопровождало получение печати или они сделали что-то не так? Существует ли какое-то заклинание, ритуал, что-нибудь, что полагалось сделать Али?

Мунтадир знал бы ответ. Мунтадир знал бы, что делать с печатью, если бы не погиб по твоей милости от этого самого клинка.

Раздвоенный меч выпал из его рук обратно на кучу тряпья. Али отступил назад, зацепившись о свое отброшенное одеяло, и хрупкая скорлупа самообладания, за которую он старательно держался, треснула.

Ты должен был защищать его. Это ты должен был помешать Афшину, ты должен был погибнуть от его руки. Что он за брат, что за мужчина – прятаться в кладовой за полмира от города, где лишили жизни его отца и брата, где убивали его соплеменников и друзей? Где его сестра – сестра – заперта в осаждении и окружена врагами!

Нари снова что-то промычала во сне, и Али вздрогнул. Ты подвел ее. Ты их всех подвел. Нари могла бы сейчас быть в Дэвабаде, весь мир и трон могли лежать у ее ног.

Нужно выбираться отсюда. Внезапно возникло непреодолимое желание сбежать из этой замкнутой маленькой комнаты. Надышаться свежим воздухом, побыть подальше от Нари и этих страшных, кровавых воспоминаний. Он пересек комнату, потянулся к двери и вывалился за порог. Краем глаза Али успел заметить забитые полки, уловить запах масла сезама…

И врезался прямо в низкорослого пожилого мужчину. Старик удивленно ойкнул и подался назад, чуть не опрокинув жестяное блюдо с аккуратными горками порошков.

– Простите, – поспешно извинился Али на джиннском, ничего не успев сообразить. – Я не хотел… Боже, да вы же человек.

– Ох! – Старик отложил нож, которым нарезал яркие травы с грядки. – Прошу меня извинить… Боюсь, я тебя не вполне понимаю. Но как бы то ни было, ты очнулся. Нари будет так рада! – Его пушистые брови сошлись на переносице. – Все время забываю о твоем существовании. – Он покачал головой, на удивление невозмутимо для такого тревожного заявления. – Как и о приличиях, кстати говоря… Мир твоему дому.

Али быстро закрыл дверь, чтобы не будить Нари, и уставился на старика с нескрываемым изумлением. Али не мог объяснить, что так сразу выдавало в нем человека – в конце концов, он встречал немало шафитов с такими же, как у этого старика, круглыми ушами, тусклой кожей землистого цвета и теплыми карими глазами. Но было в нем что-то настолько реальное, настолько осязаемое, настолько основательное… Словно Али очутился во сне или переступил через завесу, которой никогда раньше не замечал.

– Я, м-м-м… мир вашему дому, – промямлил он в ответ.

Старик говорил по-арабски с еще более сильным египетским акцентом, чем Нари.

Взгляд старика забегал по лицу Али.

– Чем больше я смотрю на тебя, тем труднее мне тебя видеть. Как странно, – удивился он и нахмурился. – А это что, татуировка у тебя на щеке?

Рука Али дернулась вверх, прикрывая метку Сулеймана. Он понятия не имел, как себя вести: несмотря на свой интерес к миру людей, ему никогда не приходило в голову, что однажды он будет говорить с человеком. По всем законам, он вообще не должен был видеть Али.

Что, во имя всего святого, случилось с магией?

– Родимое пятно, – пискнул Али через силу. – От природы. Я… таким родился.

– Чаю не желаешь? Ты, должно быть, голоден. – Он ушел в глубь лавки и сделал Али знак следовать за ним. – Кстати, меня зовут Якуб.

Якуб. Он вспомнил рассказы Нари о жизни в мире людей. Значит, они действительно попали в Каир, к старику, который, со слов Нари, был ее единственным другом.

Али сглотнул, пытаясь собраться с мыслями.

– Вы друг Нари. Аптекарь, у которого она работала. – Он смотрел на невысокого старичка сверху вниз – голова Якуба едва доставала Али до локтя. – Она всегда очень тепло о вас отзывалась.

Якуб зарделся.

– Она очень добра. – Он прищурился, словно пытаясь удержать Али в поле зрения. – Должно быть, с возрастом у меня помутился рассудок. Не припомню, чтобы она называла твое имя.

Али помешкал, разрываясь между вежливостью и осторожностью – в последний раз, когда не-джинн спрашивал его имя, дело кончилось весьма плачевно.

– Али, – ответил он просто.

– Али? – повторил Якуб. – Значит, мусульманин?

Человеческое слово, священное слово, которое в его народе редко произносили вслух, еще больше взволновало Али.

– Да, – прохрипел он в ответ.

– Из какого королевства? – не отставал Якуб. – Твой арабский… Я никогда не слышал подобного акцента. Откуда родом твоя семья?

Али растерялся, в поисках ответа пытаясь собрать воедино все, что знал о мире людей, и сопоставить с географией джиннов.

– Сабейское царство? – Якуб озадачился еще больше, и Али попробовал по-другому: – Йемен? Так оно называется?

– Йемен. – Старик поджал губы. – Йемен и Афганистан, – проворчал он себе под нос. – Ну, конечно, соседи ближе некуда.

Но вопросы о семье снова омрачили Али, и отчаяние накатило и расползлось по нему плющом, от которого не было спасения. Он не мог оставаться здесь и поддерживать светскую беседу с этим любопытным стариком. Он боялся оплошать и разрушить легенду, которую уже сочинила Нари.

Али глубоко вдохнул, чувствуя, что душная комната начала кружиться. Стены аптеки словно обступили его – слишком близко. Ему был нужен воздух, небо. Остаться наедине с собой.

– Это выход на улицу? – спросил он, указывая дрожащим пальцем на дверь в другой части лавки.

– Да, но ты несколько дней был прикован к постели. Не думаю, что тебе стоит выходить из дома…

Али уже пересек комнату.

– Со мной все будет в порядке.

– Постой! – одернул Якуб. – Что мне сказать Нари, если она проснется до твоего возвращения?

Али помедлил, положив руку на дверь. Как бы ни обстояли дела с печатью Сулеймана и с магией, он не мог не думать о том, что самым милосердным поступком по отношению к Нари с его стороны будет никогда не возвращаться. И если она ему действительно дорога, если он любит ее, в чем обвинял его Мунтадир, Али выйдет за этот порог и позволит Нари вернуться в мир людей, по которому она постоянно тосковала, где ей не нужно трястись над бестолковым принцем, которого ей вечно приходилось спасать.

Али распахнул дверь.

– Скажите ей, что я сожалею.


Всю жизнь Али провел в мечтах о мире людей. Он поглощал описания их памятников и базарных площадей, воображая, как окажется в священном городе Мекке и будет гулять в портах, где стоят большие корабли, бороздящие океаны. Изучать базары, полные новых блюд и изобретений, которые еще не добрались до Дэвабада. А библиотеки… о, библиотеки…

Но ни в одной из своих фантазий он не представлял, что чуть не попадет под колеса телеги.

Али отскочил от плоскомордого осла с погонщиком, а затем пригнулся, чтобы не задеть его поклажу, громадную охапку сахарного тростника. В результате этого маневра он врезался в женщину в вуали, тащившую корзину ярко-фиолетовых баклажанов.

– Извините! – выпалил он, но женщина уже пронеслась мимо, будто Али был путающимся под ногами невидимкой. Мимо прошли двое увлеченных беседой мужчин в церковных одеждах и расступились, обтекая его, точно волной, даже не прервав разговора. А затем Али чуть не сбил с ног человека, удерживающего на голове большую корзину хлеба.

Али постарался убраться с дороги, еле волоча ноги. Все казалось слишком ярким, слишком суетным. Повсюду, куда бы ни упал его взгляд, раскинулось небо, яркое и солнечно-голубое, какого он никогда не видел в Дэвабаде. Низкие здания, не более нескольких этажей в высоту, занимали куда большую территорию, чем в его перенаселенном островном городе. За ними виднелись золотистая пустыня и каменистые горы.

И хотя Али жаждал открытого неба и свежего воздуха, для него, ошеломленного своим горем, вдруг оказался невыносим оживленный человеческий мир, такой чужой и в то же время знакомый. Тяжелый сухой зной казался печкой по сравнению с туманной прохладой его королевства, насыщенные ароматы жареного мяса и специй витали в воздухе, как и на базарах Дэвабада, но в то же время неуловимо от них отличались.

– Аллаху акбар! Аллаху акбар!

Али встрепенулся, услышав азан. Даже призыв к молитве звучал странно: ударения человеческой речи падали на другие такты. Он чувствовал себя, словно во сне, словно кошмарные обстоятельства его пробуждения все-таки не были реальностью.

Это все реально, все. Твой брат мертв. Твой отец мертв. Твои друзья, твоя семья, твой дом. Ты бросил их, когда они больше всего нуждались в тебе.

Али обхватил голову руками, но зашагал быстрее, идя на голос ближайшего муэдзина по извилистым улицам, как одержимый. Это было ему знакомо, и сейчас он хотел только одного: молиться, взывая к Богу и прося его все исправить.

Он влился в толпу людей, устремившихся к огромной мечети, одной из самых больших на памяти Али. Он не мог разуться на входе, так как уже был босиком, но в воротах все равно задержался, изумленно распахнув рот при виде огромного двора. Его внутренняя часть была подставлена небу, окруженная четырьмя крытыми галереями, которые поддерживались сотнями роскошно украшенных каменных арок. Мастерство и самоотдача, отразившиеся в замысловатых узорах и взмывающих в небо куполах – сооруженных с кропотливым усердием человеческими руками, а не мановением пальцев джинна, – ошеломили его, ненадолго заставив Али забыть о горе. Затем его внимание привлекли плеск и брызги воды – фонтан для омовения.

Вода.

Мимо грубо протиснулся какой-то прихожанин, но Али не обратил на него внимания. Он уставился на фонтан, как человек, умирающий от жажды. Но это было не желание напиться, а желание чего-то более глубинного. Силы, кипевшей в его крови на пляже Дэвабада, когда он управлял водами озера. Покоя, овладевшего им, когда он заговаривал ручьи в скалистых утесах Бир-Набата.

Магии, которую ему даровали овладевшие им мариды, одновременно разрушая и спасая ему жизнь.

Али подошел к фонтану, чувствуя, как сердце его бьется где-то в горле. Его со всех сторон окружали люди, это нарушало все законы Сулеймана, которым подчинялись в его народе, но Али нужно было знать. Он вытянул руку над водой и мысленно взывал к ней…

Влажная струя втекла ему в ладонь.

Слезы брызнули из глаз, но Али сбился, когда грудь сковало спазмом. Боль была не слишком сильной, но ее хватило, чтобы отвлечься. Вода ушла, стекая по его пальцам.

Но у него получилось. Его водная магия ослабла, но она никуда не делась, в отличие от его джиннской магии.

Али не знал, что бы это значило. В смятении, он закончил омовение. Затем отошел от фонтана, позволив толпе оттеснить его вглубь, и окунулся в привычный ритм молитвенных движений.

Это было похоже на погружение в забытье, в блаженство, где мышечная память и распевные бормотания священных откровений расслабляли его туго натянутые нервы и дарили кратковременный побег. Али даже представить себе не мог, как отреагировали бы старик в накрахмаленной галабее и бледный суетливый юноша, между которыми он оказался зажат, если бы узнали, что сидят рука об руку с джинном. Вероятно, это было еще одним нарушением закона Сулеймана, и все же Али это сейчас не волновало, ему хотелось лишь воззвать к своему Создателю, в которого он верил наравне с окружавшими его прихожанами.

Когда он закончил молитву, его глаза были полны слез. Али стоял на коленях в оцепенелом молчании, пока остальные потихоньку расходились. Он уставился на свои руки, на рваный шрам от крюка, изуродовавший одну ладонь.

Все в порядке, Зейди. Отравленные дорожки, разбегающиеся по животу брата, и боль, которую Мунтадир не смог скрыть своей последней улыбкой. Мы в порядке.

Али не смог долго сдерживать слез. Он упал навзничь, прикусив кулак в беспомощной попытке сдержать свой вопль.

Диру, прости меня! Прости! Али зашелся в рыданиях, сотрясавших тело. Он слышал, как его плач эхом отражается от высоких стен, но никто из людей словно не замечал его. Он был здесь совершенно один, в этом мире, где ему не просто запрещалось находиться, но и который, казалось, отрицал само его существование. И разве не это он заслужил за то, что подвел свой народ?

Во рту появился соленый привкус крови. Али опустил руку, борясь с непреодолимым желанием вытворить что-нибудь безрассудное и бесповоротное. Броситься обратно в Нил. Взобраться на эти высокие стены и сигануть с них. Что угодно, что позволит не чувствовать горя, разрывающего его на части.

Вместо этого он привалился к земле, закрыв лицо руками, и начал раскачиваться взад-вперед. Боже Милосердный, умоляю, помоги мне. Прошу Тебя, избавь меня от этого. Я не переживу. Это выше моих сил.

Миновали часы. Али не сходил с облюбованного места, сходя с ума от собственного горя все это время, казавшееся ему бесконечностью. Его голос затихал по мере того, как начинало саднить горло, слезы высохли, голова раскалывалась от обезвоживания. В своем отрешении он почти не замечал людей, снующих вокруг, но каждый раз, когда они приходили на молитву, он находил в себе силы подняться с земли. Только эта тонкая, хрупкая ниточка и удерживала его от полного безумия.

Когда наступила ночь, Али поднялся по лестнице, спиралью обвивающей минарет, чувствуя себя мятущимся зверем, какими, по рассказам, люди и представляли джиннов – незримым духом, что населяет руины и таится на кладбищах. Он выбрался на маленькую витиеватую крышу и наконец заснул, приютившись между древних камней под звездами.

Перед самым рассветом его разбудили шаги муэдзина, поднимающегося по ступенькам. Али застыл, не желая пугать мужчину, и тихо слушал, как призыв к фаджру волнами прокатывается по городу. С такой высоты Али мог наблюдать почти весь Каир: лабиринт светло-коричневых зданий, простиравшийся от гор на востоке до извилистого темного Нила на Западе. Он был больше, чем Дэвабад, и расползался вширь, так непохоже на его родной туманный остров, что, несмотря на эту ослепительную красоту, Али чувствовал себя очень маленьким и очень, очень тосковал по дому.

Так вот как чувствовала себя Нари? Али вспомнил ее в ночь перед тем, как все пошло катастрофически наперекосяк. Тоска в ее голосе контрастировала с праздничным шумом, когда они вдвоем сидели в больнице и говорили о Египте. В ночь, когда она коснулась его лица и умоляла найти свое счастье в жизни.

В ночь, когда Али с опозданием осознал, что его сердце и разум не могут прийти к компромиссу, когда дело касается его умной, красивой подруги. И хотя Али не был настолько эгоцентричен, чтобы считать, что его город понес наказание за зародившееся в нем запретное влечение, на поводу у которого он бы никогда не пошел, чувство вины не ослабевало.

Нельзя было бросать ее вот так у Якуба. Да, Али тогда сходил с ума от горя, но с его стороны вышло жестоко и эгоистично исчезнуть, не сказав ни слова. Нари и впрямь было бы лучше без него, но решение все равно оставалось за ней.

И он не станет отнимать у нее этот выбор.


Али потребовалось почти полдня, чтобы найти путь обратно. Несколько раз он сворачивал не на те улицы и успел испугаться, что заблудился окончательно. Но наконец он приметил извилистую дорожку, которую смутно припоминал, и пошел по ней до упора.

Нари сидела в лучах солнца на табурете у входа в аптеку. И хотя ее лицо было закрыто вуалью, Али узнал бы ее в любом случае. На коленях у нее стояла корзинка, и она перебирала охапку веток, отделяя зеленые листочки так, словно делала это годами. Она вернулась к ритмам своей прежней жизни и казалась умиротворенной.

А потом она подняла глаза. Во взгляде мелькнуло облегчение, и Нари вскочила на ноги, опрокинув корзину.

Али в таком же порыве пересек улицу.

– Прости, – выпалил он. – Когда я проснулся, я… мне просто необходимо было уйти. – Он опустился на колени, принимаясь собирать разбросанные листья. – Я не хотел пугать тебя…

Нари перехватила его руки.

– Ты не напугал… Я сидела и ждала здесь тебя, надеялась, что ты вернешься!

Али встретился с ней взглядом поверх опрокинутой корзины.

– Вот как?

Нари отпустила его, поспешно отводя взгляд, и принялась складывать ветки обратно в корзину.

– Я… когда я проснулась, а тебя уже не было… я хотела пойти за тобой, но сомневалась, что ты захочешь меня видеть. Я решила подождать хотя бы день, но потом испугалась, что, если меня не будет на улице, ты не сможешь найти аптеку… – Она смолкла, закончив свой нетипично сбивчивый рассказ.

Это совсем не походило на гнев, который ожидал встретить Али.

– Почему я не захочу тебя видеть?

Нари дрожала.

– Я надела это кольцо тебе на руку. Я оторвала тебя от твоей семьи, от твоего дома. – Он заметил, как у нее перехватило горло. – Когда ты… я думала, ты ушел потому, что ненавидишь меня.

– О Боже, Нари… – Али забрал корзинку у нее из рук, отставил в сторону и помог ей подняться. – Нет. Что ты. Я тоже был во дворце и видел все то же самое, что и ты. Я не виню тебя за то, что случилось той ночью. И я никогда не смог бы тебя ненавидеть, – заверил он, потрясенный тем, что она могла такое подумать. – Ни за что на свете. Клянусь Богом, я думал, ты обрадуешься, если я уйду…

Настала ее очередь смотреть на него с недоумением.

– Но почему?

– Ты наконец-то можешь быть свободна, – поспешно объяснил он. – Вдали от моей семьи, от волшебного мира. Я подумал… подумал, что хороший друг позволил бы тебе вернуться к своей настоящей жизни. Среди людей.

– Я целый чертов день волокла твое горящее тело по Нилу. Конечно, я не хотела, чтобы ты уходил!

Он почувствовал укол стыда.

– Не стоило этого делать. Ты не обязана все время меня спасать.

Нари подошла ближе и взяла его за руку. Али почувствовал, как все стены, которые он по кирпичику возводил вокруг своего разбитого сердца, вмиг рухнули.

– Али… я думала, ты уже уяснил, что я намерена всегда держать тебя у себя в долгу.

Из горла Али вырвался звук, который мог быть как всхлипом, так и смехом. Но к его глазам подступили слезы.

– Нари, боюсь, я не справлюсь.

Али даже не мог сказать, что он имеет в виду. Масштаб трагедии, жестоко сотрясшей его мир, опасность, которой подвергались его близкие, или невозможность хоть как-то все это исправить… Он не знал слов, чтобы выразить это.

– Знаю. – Влажный блеск ее глаз тоже ни с чем нельзя было спутать. Нари отпустила его руку. – Почему бы нам не прогуляться? Я хочу показать тебе одно место.

6

Нари

– Это мое первое воспоминание, – тихо проронила она, не сводя глаз с бурлящей реки. – Как будто моя жизнь началась в тот день, когда меня вытащили из Нила. Рыбаки били меня по спине, вытряхивая воду из легких, и спрашивали, что случилось, кто я такая… – Дрожа, невзирая на теплую погоду, Нари обхватила себя руками. – Я не знала. Но я помню солнечные блики на воде, пирамиды на фоне неба, запах глины. Словно это было вчера.

Они вернулись к Нилу и бродили вдоль берега, где рыбаки и моряки вытаскивали на сушу лодки и неводы. Спустя некоторое время они устроились под стволом высокой пальмы, и Нари повела тихий рассказ о своей прежней жизни.

Рядом с ней Али выводил узоры в пыли. Он почти ничего не говорил, слушая ее молчаливой тенью.

– Твое первое воспоминание? – переспросил он. – Сколько лет тебе было?

Нари пожала плечами:

– Пять? Шесть? Я даже не знаю. У меня были проблемы с речью – в моей голове звучало столько языков одновременно. – Ее охватила ностальгия. – Меня называли девочкой из реки.

– Бинт эль нар. – Они переходили с джиннского языка на арабский, но эти слова он произнес по-арабски, взглянув на нее. – Нари.

– Нари, – подтвердила она. – То немногое, что я могла решить за себя. Мне то и дело пытались присвоить подходящее имя. Ни одно не прижилось. Я всегда предпочитала выбирать свой собственный путь.

– Должно быть, нелегко тебе пришлось в Дэвабаде.

На языке вертелось с полдюжины язвительных ответов, но трагедия все еще воспринималась слишком остро.

– Да, – коротко ответила она.

Али долго молчал, прежде чем заговорить.

– Можно задать тебе один вопрос?

– Зависит от вопроса.

Он снова посмотрел на нее. Создатель, до чего же трудно было не отвести взгляда. Али всегда казался ей открытой книгой, и щемящая боль в его налитых кровью глазах не имела ничего общего с безрассудным всезнающим принцем, с которым она невольно подружилась.

– Ты когда-нибудь была там счастлива? В Дэвабаде?

Нари вздохнула, не ожидая такого вопроса.

– Я… да, – ответила она, понимая, что говорит правду. – Временами. Мне нравилось быть Нахидой-целительницей. Это придавало моей жизни смысл, меня уважали. Мне нравилось принадлежать к племени дэвов и впитывать новые знания и новые навыки, а не ломать голову над тем, когда в следующий раз я смогу поесть. – Она смолкла, когда к горлу подступил комок. – И мне очень нравилось работать в больнице. Я впервые начала надеяться на лучшее. Думаю… – Она опустила глаза. – Думаю, там я была бы счастлива.

– Но мой отец нашел способ все испортить.

– Да, не скрою, постоянный страх за жизнь моих любимых и вынужденный брак с мужчиной, который меня ненавидел, были далеки от идеала. – Она смотрела на свои руки. – Но я умею искать лучики света и храню их под сердцем, когда жизнь поворачивает к худшему – у меня в этом большой опыт.

– Так не должно быть, – вздохнул Али. – Мой дивастийский… он довольно скверен, но я разобрал кое-что из того, что Манижа говорила тебе в ту ночь. Она предлагала тебе перейти на их сторону, так?

Нари помолчала, не зная, как ответить. Кроме них здесь никого не было, но Али оставался Кахтани, а она оставалась Нахидой, и между их народами шла война. Казалось лишним напоминать, что Нари обеими ногами стояла по разные стороны баррикад.

Но сейчас Али не был похож на врага. Он был похож на человека, скорбящего по погибшим близким, на оптимиста, который всеми фибрами души желал мира между их народами, но воочию наблюдал, как рушатся его надежды.

Нари как никто разделяла его чувства.

– Да, Манижа предлагала мне перейти на их сторону. – Уединившись на берегу реки, она сняла вуаль и теперь теребила ее в руках. – И Дара тоже. – Ее уверенный голос дрогнул на имени Дары. – Он просил прощения и говорил, что я должна была быть в лазарете с Низрин… ох… Ох.

– Что? – Али тут же придвинулся ближе, в его голосе слышалось беспокойство. – В чем дело?

Но Нари потеряла дар речи. Я должна была быть с Низрин в ночь вторжения. А слова Низрин о ее дальнейшем обучении, ее настойчивое содействие в том, чтобы Нари не забеременела от Мунтадира…

«Доживем до Навасатема, – сказала Низрин в последний вечер, проведенный вместе, когда они распивали сому, помирившись после нескольких месяцев отчуждения. – Обещаю тебе… очень скоро все изменится».

Низрин знала о Маниже.

Наставница, заменившая ей мать, которая умерла на руках у Нари. Заодно с Каве. Дарой. Кто еще из дэвов, ее соплеменников, которым Нари наивно доверяла, знал и тайно содействовал массовому убийству джиннов, среди которых они жили? Кто еще позволял Нари мечтать, зная, что ее мечтам не суждено сбыться?

– Нари? – Али потянулся было к ее плечу, но одернул себя. – Ты в порядке?

Она помотала головой. Ей казалось, ее сейчас вырвет.

– Мне кажется, Низрин знала о Маниже.

– Низрин? – Глаза Али полезли на лоб. – Но если знала она… и Каве знал… ты же не думаешь, что Джамшид…

– Нет, – Джамшид… словно еще один нож вонзился ей в сердце при имени брата, и Нари была не состоянии его вынуть. – Джамшид бы никогда не принял в этом участия. Думаю, нас не собирались вмешивать. Наверное, решили, что если нагрянуть, убить твоего отца, захватить трон и избавиться от кровавых улик, мы только обрадуемся такому спасению. – Слова оставляли во рту горький привкус.

У Али был болезненный вид.

– Каждый раз, когда я думаю, что наш мир не может пасть еще ниже, мы погружаемся в еще большую пропасть.

– Но некоторым удается подняться над собой, – спокойно возразила она. – То, что сделал Мунтадир… я никогда не видела поступка храбрее.

– Да, он действительно оказался храбрецом. – Али поспешно утер глаза, даже не скрывая слез. – Я не могу перестать думать о нем, Нари. Мне кажется, что я схожу с ума. Я постоянно задаюсь вопросом, сколько времени это продлилось, сколько боли он испытал, винил ли меня под конец…

– Нет. Али, не мучай себя. Мунтадир ни в чем тебя не винил, и он не хотел бы, чтобы ты убивался, думая об этом.

Али била дрожь.

– И все же на его месте должен был быть я. Я не понимаю, что случилось, почему я не смог сразиться с Дараявахаушем…

Еще одна тема, которую Нари не была готова поднимать.

– Я не могу… не могу сейчас говорить о нем, Али. Пожалуйста.

Али взглянул на нее, неуверенно хлопая мокрыми глазами. Пересилив себя, он кивнул:

– Ладно.

Но молчание между ними не затянулось надолго. Потому что, как бы мало Нари ни хотелось говорить о Даре, она слишком хорошо помнила гнев женщины, которая им командовала, и в настоящий момент Али и Нари были бессильны.

– Тебе удалось задействовать печать? – спросила она, стараясь замаскировать надежду в голосе.

Выражение Али не сулило ничего хорошего.

– Нет. Я уже почти не чувствую, что кольцо в моем сердце вот-вот разорвется на части, но по-прежнему не чувствую его магии.

– Мунтадир говорил, что это может занять пару дней.

– Пара дней уже прошла.

Нари потеребила вуаль в руках.

– Что ж… есть еще кое-что.

– Кое-что?

– Мунтадир сказал, что кольцо с печатью не должно покидать Дэвабад.

Али встрепенулся.

– Что? – ахнул он. – Почему ты раньше не говорила? – Он ошалело махнул рукой в сторону Нила: – Мы-то далеко не в Дэвабаде!

– Я не хотела, чтобы ты перенервничал! Вот как сейчас, – добавила Нари, когда Али с тяжким стоном обхватил голову ладонями.

– Да простит меня Бог, – пробормотал он сквозь пальцы. – Мы сломали кольцо пророка.

– Мы ничего не ломали! По крайней мере… намеренно, – исправилась она. – И потом, мы забегаем вперед. Всего два дня прошло. Не будем бросать попытки.

Али вскинул голову:

– Значит, если у меня нет магии и у тебя нет магии… – В его голосе зазвучала тревога. – Что, если ни у кого ее нет?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что, если ни у кого нет магии, Нари. Пока меня не было, к тебе вернулись какие-нибудь способности? – Когда она отрицательно покачала головой, он продолжил: – Мой отец не мог лишить кого-то магии на таком большом расстоянии. Когда он использовал печать, она действовала только на тех, кто находился в его присутствии. Но что, если мы все-таки сломали кольцо пророка?

Ох. У Нари пересохло во рту. Об этом она как-то не подумала.

– Мы все исправим, – ответила она, стараясь говорить с уверенностью, которой не чувствовала. Она прочистила горло. – Впрочем, не могу не отметить, что это немного уравняет наши шансы против Манижи, если мы все будем одинаково бессильны.

– Насчет этого… – В голосе Али смутно послышалось смущение. – Я не… абсолютно бессилен. У меня в запасе есть еще это. – Он потянулся к реке и поманил ее ладонью к себе.

Вода хлынула к нему. Тонкая струйка влаги закрутилась в ладони, как крошечный циклон, но вдруг Али дернулся, будто от боли, и циклон упал.

– Ага, – язвительно протянула она. – Вот оно что. Очередной секрет, которых, по твоим собственным словам, у тебя нет.

– Парочка, пожалуй, наберется, – сознался Али. – Обо мне, о маридах, о войне… Я даже не знаю, с чего начать.

Если бы еще на прошлой неделе кто-то из дэвабадской королевской семьи захотел поделиться с Нари своими секретами, она бы охотно выслушала. Но сейчас она еле сдерживалась, чтобы не зажать Али рот ладонью, настолько она была не готова познавать новые ужасы волшебного мира.

– Может, не будем начинать? Во всяком случае, не сейчас. – Али непонимающе нахмурился, и Нари попробовала другой подход: – Однажды я спросила Субху, как она не ломается под натиском ответственности и продолжает лечить больных, невзирая на мрачность нашей работы. – Она сделала паузу. Мысли о Субхе причиняли боль: Нари мутило от страха за своих друзей-шафитов, когда она представляла, в каком состоянии они находятся. – Знаешь, что она мне сказала?

– Зависит от того, на каком этапе тогда находились ваши отношения. Насколько я помню, первые несколько недель были довольно ершистыми.

Нари сверкнула на него глазами, но в остальном проигнорировала замечание.

– Она сказала мне не расклеиваться на части. Нет ничего постыдного в том, чтобы позаботиться о себе и потом помогать тем, кто в тебе нуждается.

Али поерзал на месте.

– Что ты предлагаешь?

– Предлагаю отложить обсуждение наших секретов на несколько дней. Вернуться в аптеку. Поесть. Познакомишься с Якубом поближе. Может, купим тебе новую одежду вместо… этой, – она кивнула на его рваную шаль.

– А потом?

Она взяла его за руку:

– Али, мы выбиты из сил. Ты не смог сразиться с Дарой, я не смогла сразиться с Манижей. А теперь мы оказались на другом конце света, в еще более отчаянном положении, и понятия не имеем, как вернуться. – Ее голос стал мягче. – Я знаю, что ты торопишься домой. Хочешь спасти сестру, спасти свой народ и отомстить за Мунтадира. Но мы не готовы. Давай подождем пару дней, восстановим силы и посмотрим, не изменится ли что-нибудь с печатью.

Али нехотя пришлось признать логику в ее словах.

– Наверное, ты права. – Он глубоко вздохнул, а затем быстро, как молния, стиснул и отпустил ее руку.

Поднявшись с земли, Нари заметила стайку смеющихся девушек, с бельем идущих к реке. Нил пылал в угасающем послеполуденном свете, и вокруг слышалось знакомое жужжание насекомых. Впереди, по улицам, ведущим обратно в Каир, сновали люди: кто-то шел домой, кто-то заглядывал в магазины, кто-то ставил столики под кофе и нарды.

Али тоже встал. Сейчас он выглядел немного получше, и в его чертах снова читалась свойственная ему решимость. Он сказал:

– Я знаю, что дела обстоят скверно, но я верну нас в Дэвабад. Обещаю. Мы найдем дорогу домой.

Нари не сводила взгляда с египетских улиц.

– Домой, – повторила она, и у нее перехватило горло. – Конечно.

7

Дара

Аэшма прищелкнул языком, разглядывая творение Дары с нескрываемым восхищением.

– А вот это действительно вещь, достойная истинного дэва. – Он улыбнулся Даре, сверкнув клыками. – Видишь, что получается, когда ты принимаешь свою магию вместо того, чтобы обижаться?

Дара метнул в него сердитый взгляд, но получилось вымученно. Ибо то, что помог ему сотворить ифрит, было поистине великолепно.

Кровавый зверь, созданный из дыма и крови самого Дары по образу и подобию громадного шеду. Его шкура была насыщенного янтарного цвета, а сверкающие крылья переливались всеми цветами радуги. Шеду, связанный с Дарой мысленно, расхаживал из стороны в сторону, и земля дрожала под его лапами размером с колеса колесницы.

Дара протянул руку и запустил пальцы в его гриву, высекая из темных косм огненные искры.

– Разве он должен быть таким… большим?

– Я убивал и покрупнее, – подбодрил Аэшма. – Всегда было приятно наблюдать, как Нахиды, их ездоки, разбиваются о землю. Похоже, после этого никто не исцелялся.

– Он на тебя похож, – вставил Визареш. – Гривой. Как знать, может, твоя Нари, если выживет, еще прокатится на нем верхом, – протянул ифрит с похотью в голосе, и Дара сделал глубокий вдох, напоминая себе, что Маниже еще нужны эти обормоты – а значит, ему никто не разрешал снести с плеч голову Визареша.

Поэтому он лишь наградил его свирепым взглядом.

– Как ты остер на язык, когда не убегаешь, сверкая пятками, от малолетних джиннов, которые кажутся младенцами по сравнению с тобой.

Визареш фыркнул:

– Я бы не прожил столько веков, если бы лез на рожон к существам, которых не понимаю, и этот «малолетний джинн» с дегтярными глазами, который наколдовал хлыст из воды, из их числа. – Он откинулся спиной на ствол абрикосового дерева. – Хотя и жаль, что я не дождался момента, как твоя подружка обрушила потолок тебе на голову. Было бы забавно посмотреть.

– Трус. Зато теперь понятно, почему ты сразу бросился к бану Маниже, рассказывать, что я пытался его поработить. Занятно, что о своем участии ты промолчал.

– Я не хотел неприятностей. Кроме того, – Визареш пожал плечами, бросив краткий взгляд на Аэшму, – я бы ни за что не поставил под угрозу наш союз с бану Нахидой. – Он прижал когтистую руку к сердцу. – Моя преданность не знает границ.

– Для тебя это что, шутки? – спросил Дара. – Джинны мертвы, а мой дом в руинах.

В огненных глазах Визареша заклубилось негодование.

– Ты не единственный, чей дом уничтожили у него на глазах, Афшин. Не единственный, кому есть о ком скорбеть. Или ты думаешь, я не оплакиваю своего брата, дэва, которого твоя маленькая Нахида убила своей отравленной кровью на берегу Гозана?

– Нет, – отрезал Дара. – Сомневаюсь, что вы, демоны, способны на глубокие чувства. И вы не дэвы, вы ифриты.

– Мы называли себя дэвами за тысячи лет до того, как ты появился на свет. До того как Анахид предала нас и…

– Визареш. – В голосе Аэшмы звенело предупреждение. – Достаточно. – Он мотнул головой в сторону дворца: – Ступай.

Меньший ифрит удалился, метнув на прощание в Дару полный ненависти взгляд.

Аэшма выглядел не менее раздраженно.

– Ты невыносим, ты в курсе?

Дара был не в настроении выслушивать замечания о своем характере.

– Зачем ты здесь?

– Что ты имеешь в виду?

– Зачем ты здесь? Почему ты помогаешь бану Маниже, если твой народ ненавидит Нахид?

– О, ты начал задаваться вопросами? Я думал, необходимую для этого часть твоего мозга удалили в ходе дрессировки.

– Зачем ты здесь? – в третий раз прорычал Дара, обнажая клыки. – Если мне придется повторяться, я разобью тебя о землю с большой высоты.

В глазах ифрита плясала злоба.

– Может, я хочу стать как вы. Может, после десяти тысяч лет на земле я умираю и согласен на мир, чтобы почувствовать вкус своей старой магии. А может, вы с Манижей просто кажетесь мне забавными и неприевшимися, и я с вами развлекаюсь.

– Это не ответ на мой…

– А я перед тобой не в ответе. – Шутливая интонация вмиг пропала из голоса Аэшмы. – Мой союз заключен с госпожой, а не с ее шавкой.

Ярость кипящей волной прокатилась по рукам Дары, в ладонях закружились языки пламени.

– У меня нет госпожи, – процедил Дара. – Я больше не раб.

– Да что ты? – Аэшма кивнул на изумруд, сверкающий на пальце Дары: – Тогда зачем ты до сих пор носишь это кольцо? Потому что красивое? Или потому что слишком боишься его снять?

– Я могу убить тебя, – сказал Дара, шагая к нему ближе. – Мне бы это ничего не стоило.

Аэшма фыркнул:

– Ты не убьешь меня. Ты не бросишь вызов своей бану Нахиде, а она ясно дала понять, что нам нельзя причинять вреда.

– Вы не всегда будете ей нужны.

Коварная улыбка медленно расплывалась по лицу Аэшмы, вселяя в Дару тысячу недобрых предчувствий.

– О нет, всегда. Потому что я могу научить ее магии, которой она может повелевать сама, вместо того чтобы смотреть, как колдуешь ты по ее указке. – Аэшма отошел в сторону, указывая на шеду. – Чем ты и должен сейчас заниматься, правильно я понимаю? – Он прищелкнул языком. – Лучше поторопись, Афшин. Ты же не хочешь прогневать своих командиров.

Дара сосредоточился на своей магии, и она окатила его волной. Огненный жар сошел с кожи, когда он принял свою смертную форму, и его простая туника со штанами превратились в роскошную ало-черную военную форму. Тело облепили сверкающие чешуйчатые доспехи, Дара развел руки в стороны, и в них лег великолепный серебряный лук, переливаясь на солнце.

– Ты все равно не можешь сделать так, – холодно сказал он. – И никогда не сможешь. Хвастайся и петушись сколько хочешь, Аэшма, ибо наступит день, когда ты перейдешь черту и станешь представлять угрозу для бану Нахиды, и тогда я окажусь рядом и покончу с тобой.

– Интересно, – протянул Аэшма, когда Дара развернулся и зашагал прочь, прихватив подготовленный колчан стрел, прежде чем вернуться к шеду. – Потому что я сказал ей почти то же самое о тебе.

Дара застыл на мгновение, стоя спиной к ифриту. Но только на мгновение – больше он не позволит Аэшме играть с собой.

Вместо этого он рассмотрел шеду перед собой. Дара был опытным всадником, но лошади и летающие львы принципиально отличались между собой, преимущественно потому, что этот шеду был не настоящим животным, а скорее продолжением собственной магии Дары, как рука является продолжением тела.

Совершенно новая рука. Вцепившись ему в гриву, Дара вскарабкался на дымчатую спину шеду, и по позвоночнику пробежали мурашки. Несмотря на мрачные обстоятельства, в глубине души Дара, выросший на фантастических древних легендах об Афшинах и великих Нахидах, испытывал чистый ребяческий восторг.

Повинуясь мысли дэва, зверь взмыл в небо, взмахивая крыльями высоко над головой, и Дара ахнул, вцепившись ему в гриву. Дворец под ним становился все меньше и напоминал миниатюрную игрушку, украшенную драгоценными камнями, и Дара не сдержал непривычно нервного смеха, прежде чем сумел совладать с собой. С такой высоты он видел все: полуночное озеро и пышные леса, аккуратные террасы полей за городскими стенами и узорчатый Дэвабад с хитросплетениями улочек и крохотными каменными башенками.

Но манили его только горы и широкий мир, простиравшийся за ними. Будь Дара умнее, он бы полетел туда, пользуясь возможностью сбежать от безумия, царившего на земле, и начать заново, чтобы не становиться причиной еще большего раздора.

И тогда все дэвы в городе погибнут. С легкой горечью Дара велел шеду снижаться, вынимая одну из пяти стрел, подготовленных заранее, по одной для каждого племени джиннов. Лоскутами, оторванными от окровавленного тюрбана Гасана, к их древкам было привязано по свитку с коротким посланием, в котором содержалось требование немедленной капитуляции. Прошло уже три дня с тех пор, как они заняли трон, а остальные племена до сих пор хранили молчание. Ни послов, требующих объяснений, ни обеспокоенных родственников вельмож, которым не повезло оказаться во дворце в ту ночь, ни даже мстительных, самоубийственных набегов, которых Дара ожидал от выживших Гезири, укрывающих принцессу. Все, казалось, расползлись по своим секторам и забаррикадировались всеми доступными им немагическими средствами, с ужасом ожидая надвигающейся катастрофы.

Катастрофы, которой и Дара, и Манижа хотели избежать, и оставалось надеяться, что у джиннов хватит мудрости не допустить ее.

Он начал с Агниванши. Зная, что у него в запасе всего несколько минут, пока его не заметили (его облик был призван приводить в ужас, но мало подходил для засады), Дара окинул беглым взглядом их укрепления: красивые ворота из песчаника были заложены кирпичом, а стены охранялись горсткой джиннов на лестницах, вооруженных луками и мечами. Скорее всего, мирные жители, поскольку единственными джиннами в Дэвабаде, кому разрешалось проходить военную подготовку, были служащие Королевской гвардии – гвардии, чью Цитадель уже уничтожило войско Дары.

На деревянном помосте сразу за воротами высилась груда тучных мешков. Вокруг толпились джинны, держа наготове корзины и кувшины. Дара подлетел ближе, наблюдая за раздачей зерна в очереди. Если не обращать внимания на вооруженную охрану и нервные лица в толпе, все выглядело довольно организованно.

Но порядки в Дэвабаде отныне могла устанавливать только бану Манижа.

Он щелкнул пальцами, и мешки полыхнули пламенем. Стоявшие на раздаче джинны испуганно вскрикнули и засуетились, пытаясь потушить огонь. По велению Дары, пожар разгорелся с удвоенной силой, вынуждая джиннов спасаться бегством. Наконец взгляд одной из женщин упал на него:

– Бич Кви-Цзы!

Зачарованный шеду сиганул вниз, и запаниковавшие джинны подняли крик, бросаясь врассыпную. Дара натянул тетиву, взяв на прицел одного из стражников Агниванши, который как раз сделал то же самое.

Дара оказался быстрее. Он выпустил стрелу лучнику в грудь. Тот упал навзничь, и кровавый шелк, которым к стреле был привязан свиток, развевался, как поверженное знамя на поле боя. Дара полетел дальше, оставляя крики позади.

Пусть кричат. Непротивление лучше гражданской войны, убеждал он себя. Пусть лучше Агниванши откроют свои ворота и согласятся на мировую с Манижей, чтобы зерна хватило на весь Дэвабад, чем у них будет скапливаться столько еды, сколько не съесть одному племени. Даре было действительно жаль джиннов. Он не испытывал ни малейшего желания проливать еще больше крови и сеять еще больше страха.

Но будь он проклят, если они не смогут удержать Дэвабад.

Дара поджег ухоженный виноградник в самом центре Сахрейнского базара, утопавший в гроздьях ягод, затем спалил дотла караван-сарай в секторе Аяанле, намеренно нанося более ощутимый урон ближайшим союзникам Гезири. У него не хватило духу сжечь что-либо на территории тохаристанцев, но он понимал, пуская стрелу со свитком в цветочный венок у мемориала жертвам Кви-Цзы, что это само по себе будет достаточно явным намеком.

Он изучал все, что видел, каждый клочок земли, подмечая поваленные магические здания и следы отбушевавших пожаров. Там, где земля раскололась во время недолгого землетрясения, сопровождавшего отток магии, остались гигантские трещины, разрушившие еще больше домов. На улицах валялись искореженные трубы и обломки кирпича, из водонапорных колонок все еще била вода. Дара чуть не задохнулся от запаха испражнений, пролетая над раскуроченными обломками общественного нужника.

«Будет мор, – думал он, обводя взглядом свой разрушенный город. – Голод. Паника. Смерть.

И все потому, что мы решили вернуться».

С таким настроением он приближался к сектору Гезири: части города, и так внушавшей ему наибольшие опасения, а количество тревожных знаков, встреченных им на пути, лишь усиливало его беспокойство. Во-первых, судя по кипучему оживлению на улицах, истребить пескоплавов отнюдь не удалось. Зейнаб аль-Кахтани или кто другой, но кто-то явно успел предупредить Гезири о тумане, погубившем их сородичей во дворце.

Во-вторых, времени они даром не теряли. Стена, некогда разделявшая шафитский сектор и сектор Гезири, была снесена, а кирпичи использованы для укрепления внешних границ и ворот, отделявших их от остальной части города. Цитадель все еще лежала в руинах, напоминая уродливую рану, но тела, похоже, вынесли – скорее всего, прихватив с собой все клинки, луки и копья, которые нашлись в ее арсенале.

Дара чертыхнулся. Стало быть, Гезири и шафиты в самом деле объединились: племя, которое они пытались уничтожить, и джинны человеческой крови, которые лучше всех умели выживать без магии. Если уцелела хоть толика Королевской гвардии, они были здесь. Если в городе оставалось проклятое грязнокровное оружие, наделавшее столько шума во время процессии в честь Навасатема, оно тоже было здесь.

И Дара не видел такого варианта развития событий, при котором этот конфликт мог закончиться миром. Манижа вложила в гезирский свиток записку, адресованную Зейнаб, умоляя ее подумать о судьбе Мунтадира, но Дара сомневался, что одна принцесса сможет переубедить тысячи разъяренных, скорбящих джиннов. Да и с какой стати им сдаваться? Гезири знали, что Манижа вознамерилась их уничтожить, а шафиты знали о дурной славе Бича Кви-Цзы. Только глупцы поверили бы их обещаниям.

Предчувствуя недоброе, Дара подлетел ближе, ища место, где бы оставить свое послание. Но едва он миновал первый квартал, как его оглушил жуткий грохот, будто кто-то громил магазин фарфора, одновременно играя на тамбурине.

Во имя Создателя, что за ужасный шум?

Его взгляд наткнулся на источник этого звука. Поперек широкой улицы была протянута проволока, на которой висели связки медных горшков, стукаясь друг о друга, когда какой-то мужчина водил по ним взад и вперед длинной кривой тростью.

Мужчина смотрел прямо на Дару.

Прежде чем Дара успел среагировать, его примеру последовала женщина с таким же устройством из стальных тарелок, и звук разнесся по окрестностям по мере того, как все больше и больше дозорных подключались к сигналу тревоги из разбитой посуды и железных кастрюль. Поодаль джинны начинали разбегаться, но не в панической неразберихе, как другие племена. Гезири и шафиты – в основном мужчины, но иногда женщины и дети – укрывались в ближайших домах, где их встречали с распахнутыми дверями, как долгожданных гостей.

Воздух сотряс взрыв.

Дара дернулся, когда мимо пронесся снаряд, кисло пахший железом, – достаточно близко, чтобы опалить волосы. Исторгая проклятья, он коленями стиснул спину зачарованного шеду и развернулся назад, бешеным взглядом высматривая, откуда стреляли. На балконе многоэтажного каменного здания рядом с Большим базаром он заметил белый дым. Двое шафитов возились с продолговатым металлическим предметом.

Ружье, понял он. Такое же, как то, что, по словам Каве, использовали для убийства дэвов во время Навасатема. Возможно, даже то самое. И, пролетая над главной улицей, Дара наконец увидел то, что осталось от одного из самых важных праздников его народа.

Огромные колесницы с процессии Навасатема лежали опрокинутые там же, где были атакованы. От многих оставались лишь полуобгоревшие остовы. Разбитые латунные кони, осколки гирлянд из зеркал и стекла, искореженные останки бродячей рощи вишневых деревьев, усыпанных самоцветами, большинство из которых вместе с золотой корой содрали с деревьев, валялись на пыльной земле. Прилавки, обмотанные грязными лентами, пустовали, из перевернутой повозки рассыпались детские игрушки.

Ярость прожгла его, стремительно распаляя ненависть к джиннам и шафитам, словно кто-то плеснул масла на тлеющие угли. Тела погибших дэвов унесли, но Дара и сейчас видел обувь и кровавые пятна там, где их убили, пока они праздновали свою юность, радостно шествуя по улицам священного города.

Убили из орудий, подобных тому, которое только что пытался опробовать на нем шафит. По правде говоря, Дара мало знал об огнестрельном оружии. Во времена его прежней жизни ничего подобного не существовало, и он редко пересекался с людьми с момента своего воскрешения, лишь однажды увидев охотника, убившего тигра в горах. Разрушительная сила ружья повергла его в шок, и он с отвращением понял, что человек действовал из какого-то спортивного интереса.

Возможно, Даре стоило испугаться такой диковинной технологии; оружия, возможности которого не укладывались у него в голове.

Но Дара был не из трусливых, и когда он летел на стрелявших в него шафитов, которые сейчас кричали друг на друга, неуклюже пытаясь перезарядить свое оружие, он не чувствовал страха. Какая жалость, что это оружие отнимало столько времени и сил. Недостаточно, чтобы уберечь десятки дэвов от гибели, но все же.

Даре время не требовалось. Взревев, когда магия закипела в жилах и уже высекала искры из пальцев, он занес свою руку, а затем сжал в кулак, резко опуская вниз.

Здание рухнуло на землю целиком.

Дара сразу обмяк, изможденный заклинанием. Не стоило так перенапрягаться, находясь в смертном облике. Теперь он из последних сил удерживал шеду в воздухе. Он оглянулся, тяжело дыша. Из новой дыры в ландшафте поднималась пыль.

Внутри что-то сжалось. Наверное, там были и невинные джинны.

Но, пока все это не закончится, погибнет еще немало невинных душ, и не только от рук Дары. Одному Создателю известно, сколько человеческого оружия контрабандой было ввезено в Дэвабад за эти годы. Возможно, там есть вещи и пострашнее ружей – вещи, которым дэвы, с их методичным нежеланием иметь дела с миром людей, не будут иметь понятия, как противостоять. И когда он представил полный масштаб опасности, к нему вернулось холодное осознание, которое он впервые испытал, наблюдая, как медный пар Манижи клубится по мерзлой почве северного Дэвастана.

Мы никогда не сможем жить с ними в мире. Но если перемирие с Гезири и шафитами невозможно, значит, они будут оставаться угрозой. А Манижа расправлялась с угрозами точно так же, как до нее все гезирские короли, разрушившие ее жизнь.

Она их устраняла.

Но без своих способностей она ничего не может. Никакая магическая чума не поразит джиннов в Дэвабаде, пока печать Сулеймана покоится в сердце носителя кольца, где-то на другом конце света. Нервная дрожь охватила его, и шеду в ответ замедлил полет. Ибо следующая часть его миссии должна была приблизить их к возвращению этой самой печати.

«Ты – оружие Нахид, – напомнил себе Дара. – Защитник дэвов».

И верный Афшин повиновался.

Потребовалось много времени, чтобы пересечь обширную, мерцающую озерную гладь. Осталась в прошлом ее мертвенная неподвижность, подобная жидкому стеклу; течения кружились и плясали на поверхности воды; волны, как голодный пес, жадно облизывали берег. Дара с опаской поглядывал вниз, пролетая над озером, и старался держаться повыше. Мариды могли говорить, что не хотят иметь ничего общего с дэвами после того, как помогли Маниже в ее завоевании, но Дара все равно подозревал, что видели они их не в последний раз.

Но Дара и думать забыл о маридах, когда миновал озеро и полетел над горами. Туман, прежде окутывавший их, рассеялся, деревья резко сменялись песчаной пустошью, и там, где раньше была завеса, стояла полоса умирающего леса. Гниль ползла по деревьям, бородавчатые наросты выпирали из-под истончившейся, шелушащейся коры. Дара горько вздохнул, ощутив в воздухе привкус разложения. Око Сулеймана, что происходит с их домом?

Дара летел дальше, перемахнул через бурный Гозан и там, на засушливой равнине над рекой, увидел становище: путешественники, по словам Каве, направлявшиеся в Дэвабад на Навасатем. Туристы и торговцы, которые лишь из-за неувязки со временем, оказались по эту сторону завесы, когда пала магия. Путешественники, от которых сейчас так многое зависело.

Дара получил свой ответ сразу, как только остановил на них взгляд.

Магии у них не было.

Разбитый песчаный корабль Сахрейна лежал на боку, а его тяжелые паруса служили безыскусной палаткой. Ни шатров из зачарованного шелка, ни фонарей, висящих в воздухе. Путники просто собирались вокруг своих повозок, паланкинов и колесниц, сдвинутых вместе, формируя стену. Десятки животных, включая верблюдов, лошадей, а также симургов и редких ручных заххаков – самое странное стадо, которое Дара когда-либо видел, – паслись на узкой полоске земли, лишенной растительности.

Здесь находилось около сотни путешественников, но ни один из них не смотрел в небо. Несчастные, замерзшие и вымотанные, у них не было даже огня, чтобы согреться или приготовить пищу, – Каве оказался прав, без магии мало кто знал, как его развести. Но зато они нашли общий язык. В осунувшихся лицах Дара распознавал мужчин, женщин и детей из всех шести племен, они передавали друг другу холодную еду и разговаривали. Среди дюжины детей, игравших на палубе упавшего корабля, были дети дэвов и Гезири.

Скрепя сердце Дара приготовился нарушить эту дружескую атмосферу.

Он спикировал вниз, приземлив шеду с грохотом, от которого содрогнулось все вокруг. Послышались тревожные возгласы, джинны повскакивали на ноги, но Дара, не обращая на это внимания, вытянулся в полный рост, чтобы окинуть толпу своим самым надменным взглядом. Он откинул волосы, сложил руки на эфесы мечей. На Даре не было шлема, и ничто не скрывало татуировку и изумрудно-зеленые глаза, которые на весь свет кричали о его личности. Он мог себе вообразить, какое зрелище представлял в эту минуту, – впрочем, на то и был расчет. Он должен стать для них Афшином из легенды, отважным богом войны из ушедшей эпохи.

Неудивительно, что первым пришел в себя Дэв.

– Силы Создателя… – выпалил он. – Ты… – Его глаза полезли на лоб, когда он увидел зачарованного шеду. – Это же…

– Возрадуйтесь! – повелел Дара. – Ибо я несу благую весть. – Слова звучали фальшиво в его устах, сколько бы раз он ни репетировал их с Манижей и Каве. – Узурпатор Гасан аль-Кахтани мертв!

Кто-то ахнул, а двое Гезири, чистивших седла, вскочили с мест.

– В каком смысле мертв? – потребовал тот, что помладше. – Что еще за фокусы? Кем ты себя возомнил?

– Вы знаете, кто я, – холодно парировал Дара. – И я не намерен попусту тратить слова. – Он вытащил второй меч, зульфикар самого Гасана, и швырнул его на землю. Остатки окровавленного тюрбана короля были обвязаны вокруг рукояти. – Ваш король пескоплавов отправился на тот свет, вместе со всей своей родней, и если вы не торопитесь присоединиться к ним, то выслушаете меня.

Все больше джиннов поднималось на ноги, со смесью недоверия и страха на лицах.

– Лжец, – огрызнулся Гезири, обнажая свой ханджар. – Это какая-то выдумка огнепоклонников.

Одним выплеском жара Дара расплавил его клинок. Жидкий металл потек по коже, и Гезири вскрикнул и выронил кинжал. Взвыв от боли, он схватился за руку. Одна сахрейнка, оказавшаяся к нему ближе всех, бросилась ему на помощь.

Дара поднял руку.

– Не надо, – предупредил он, и женщина застыла. – Если кто-нибудь еще притронется к оружию, это покажется вам милосердием.

Дэв, который заговорил первым, пожилой мужчина с посеребренной бородой и пепельным пятном на лбу, осторожно вышел вперед.

– Мы не возьмемся за оружие, – сказал он, бросая взгляд на разъяренных джиннов. – Но, пожалуйста… расскажи нам, что случилось. И почему ты до сих пор владеешь магией?

– Потому, что я служу избраннице Создателя. Законной правительнице, благословенной бану Маниже э-Нахид, которая вернула под свое крыло город ее предков и правит в нем, как и было положено.

У старика отвисла челюсть:

– Манижа? Бану Манижа? Но она мертва. Вы… вы оба должны быть мертвы!

– Однако же это не так. Дэвабад снова принадлежит нам, и, если вам дороги жизни ваших близких, вы запомните наши слова. – Дара смотрел за спину Дэва. Он восхищался мужеством, которое потребовалось его соплеменнику, чтобы встать между Афшином и джиннами, но это послание предназначалось не для него. – Те из вас, кто принадлежит к племенам джиннов, не будут допущены в город. Вы вернетесь в свои земли.

Это вызвало еще одну волну возмущения.

– Но мы не можем вернуться! – заявляла одна женщина. – У нас нет ни припасов, ни магии…

– Молчать! Вы вернетесь к себе с нашей помощью, но волшебство вам пока не вернут. – Он свирепо посмотрел на толпу джиннов. – Ваши предки сбились с истинного пути, и вам придется за это платить. Вы вернетесь к себе, соберете любые советы, которые используете для внутреннего управления, и отправите своих лидеров с их семьями в Дэвабад с данью и присягой на беспрекословную верность.

Толпа загудела, но Дара еще не закончил.

– Что касается магии, в этом вы должны винить только одного джинна: отступника Ализейда аль-Кахтани. – Он почти прошипел эти слова, выпуская свой гнев наружу – наконец-то, хоть одна искренняя эмоция. – Он лжец и чудовище, крокодил, который продал душу маридам и, воспользовавшись неразберихой, похитил печать Сулеймана и дочь бану Манижа.

Вперед вышла женщина Аяанле, уже немолодая, но с горящими глазами.

– Ты лжешь, демон. Ты сам чудовище, хуже любого марида.

– Можешь меня не слушать. Возможно, Аяанле не хотят возвращения магии, но кто-то наверняка не согласен с таким положением вещей. Им бану Манижа предлагает сделку. Ализейд аль-Кахтани бежал, ускользнул через озеро, как учили его наставники-мариды, и теперь прячется в ваших землях. Разыщите обоих, предателя и бану Нари, верните их в Дэвабад – живыми, – и магию возвратят вашему племени. А нет – так ступайте к вашим любимым людям, пусть научат вас, как жить без магии.

Дара видел, как по толпе джиннов пробежало напряжение, истончая свежие и хрупкие узы, которые начали связывать их вместе.

Женщина Аяанле не спускала с него глаз.

– А наши соплеменники в городе?

– Никто не покинет Дэвабад, пока бану Нахида не вернет свою дочь. И не только она должна вернуться в целости и сохранности. – Он повернулся к мужчинам Гезири: – Вы похожи на солдат, так что постарайтесь доставить своему каиду следующее предупреждение. Если он вздумает мстить Джамшиду э-Прамуху, мы выпустим на вашей родине яд, который в течение одного дня убьет всех Гезири до единого.

Гезири отпрянул.

– Тебе это не под силу. И ведьме, которая тобой командует, тоже. Такая магия…

– Пескоплав, – перебил Дара, – как, по-твоему, мы захватили город?

Тот отшатнулся от Дары, и в его серых глазах застыл ужас.

– Нет, – прошептал он. – Этого не может быть… Нас были тысячи в Дэваба…

– Были тысячи. А в Ам-Гезире вас еще больше. – Дара снова окинул взглядом толпу. – Наш мир возвращается к должному порядку вещей, и я молюсь, чтобы на этот раз ваш народ проявил здравый смысл, не уподобляясь вашим предкам. Сдавайтесь.

Некоторые джинны начинали потихоньку пробираться к краю, родители хватали детей, бросали взгляды на припасы, словно гадая, чем смогут воспользоваться.

Но Дара еще не закончил. К угрозам и агрессии оставалось добавить милосердие, намек на вознаграждение, которое ожидает их в случае повиновения.

– Ничего не бойтесь в дороге, – заявил он. – Я все устрою, как и было обещано.

Он развел руками и сосредоточился на песчаном корабле. Магия выплеснулась и разделила его на полдюжины маленьких кораблей, чьи серебряные паруса раздувались на ветру и каждый был отмечен эмблемой своего племени. В висках стучало, но Дара продолжал колдовать, рисуя в воображении трюмы, наполненные едой и питьем.

Его тело изнывало от желания перекинуться в огненную форму, которая снабжала его такой силой, но он изо всех сил боролся с инстинктом.

– Уходите, – прорычал он, сжимая в кулаки пальцы, в которых плясало пламя. Он выдохнул, и в воздухе стало жарко. – Живо.

Ему не пришлось повторять дважды. Джинны бросились бежать, слишком напуганные, чтобы попрощаться со своими товарищами из дружественных племен. Или, быть может, они уже сжигали эти мосты, стремясь поскорее вернуться домой и сделать все, чтобы именно их соплеменники нашли Ализейда и Нари.

Пусть остаются разделенными. Пусть возвращаются по домам с рассказами о страшной магии, которой не могут противостоять. Пусть все знают, что мир возможен только при бану Маниже.

Но когда Дара заметил, что дэвы отступают с той же скоростью, что и остальные джинны, он обратился к ним, все еще дрожащим голосом.

– Стойте, – крикнул он, останавливая их. – Вам незачем уходить. Вы можете войти в город.

Нерешительное молчание встретило его слова. Дэвы неуверенно переглянулись.

Наконец один из мужчин спросил:

– Это приказ?

Вопрос застал Дару врасплох.

– Конечно, нет. Но Дэвабад снова под нашей властью, – заверил он, сбитый с толку их реакцией. – Он наш. Мы сделали это для тебя.

Одна девочка, маленькая дэва, начала плакать. Какая-то женщина быстро взяла ее на руки и испуганно на нее шикнула.

Весь напускной пыл, который он демонстрировал перед джиннами, был забыт в мгновение ока. В последний раз, когда Дара находился среди детей своего племени, они встречали его как героя и наперебой показывали свои детские мускулы.

– Я… не причиню вам вреда, – пробормотал он. – Обещаю.

Дэв, казалось, изо всех сил пытался скрыть свой ужас.

– И все равно… мы… мы бы предпочли уехать.

Дара заставил себя улыбнуться.

– Тогда я отпускаю вас в добрый путь. Да будет гореть ваш огонь вечно.

Никто не ответил ему тем же.

Корабли остальных джиннов уже отплывали прочь. Дара провожал взглядом корабль дэвов, и на сердце становилось гадко. Только когда горизонт очистился, он выдохнул и позволил огненной форме возобладать. Жгучая боль прошла, как и усталость, в который раз напомнив Даре, чем он теперь в действительности являлся. А учитывая бегство его собственного народа, возможно, ему следует оставаться в этом облике и впредь. Чувствовал он себя самым настоящим чудовищем.

Дара развернулся и зашагал обратно к зачарованному шеду, на каждом выдохе пыша теплым паром. Его сапоги хрустели по земле, и, нахмурившись, он посмотрел себе под ноги.

По изрытой земле катились мелкие кристаллы. Лед. Дара только сейчас заметил, что вокруг все стихло. Стало холодно. Тишина в зябком воздухе показалась совершенно противоестественной, как будто сам ветер затаил дыхание.

Страх поднимался в его душе, и Дара зашагал быстрее, сокращая расстояние между собой и своим крылатым творением. Он потянулся к львиной гриве…

Ветер выдохнул.

Порыв холодного воздуха ударил наотмашь, и Дара отпрянул от шеду, валясь на замерзшую землю. Он прикрыл голову, когда мимо понеслись остатки брошенного лагеря путешественников, которые швырял по местности завывающий ветер. Шеду растворился в облаке дыма, рассеявшегося со следующим дуновением ветра, воздух закружил так неистово, что Даре показалось, будто его избивает невидимый противник.

Буря исчезла почти сразу же, как появилась, оставив после себя лишь слабый ветерок. Весь ландшафт покрылся льдом и теперь сверкал в лучах заходящего солнца.

Дару трясло, он часто дышал. Что, во имя Сулеймана, только что произошло?

Но ответ уже пришел к нему со все еще обжигающим ветром. Ни огонь, ни вода, ни земля.

Воздух.

Пери.

Он снова задрожал. Конечно, ведь именно здесь Хайзур был убит своими же сородичами, приговоренный за то, что спас жизнь Даре и Нари. Потому что не только мариды играли с Дарой в игры. И Кахтани, и Нахиды, и мариды, и пери.

Гнев охватил его. Обвинения, которые он не смог бросить в лицо Маниже, ласковые прощальные слова Хайзура и обманутые глаза Нари. Дара так устал от отчаяния за собственную судьбу, от чувства вины, пожирающего его заживо. Теперь он был просто разъярен. За то, что его использовали, за то, что он позволял поступать так с собой снова и снова.

Эти существа не заставят его чувствовать себя еще хуже.

– Где вы были, когда убивали мой народ? – возопил он, обращаясь к ветру. – Я думал, могущественные пери не вмешиваются, им все равно, как поступают друг с другом жалкие дэвы. – Он вскинул кулаки, из которых вырвался огонь. – Ну же! Нарушьте свои правила, и я вернусь, чтобы уничтожить вас, как уничтожил маридов! Я уже залетал в ваше царство, и я сделаю это снова и испепелю ваши небеса. Я не оставлю вам ничего, кроме дыма, которым вы задохнетесь!

Холод сразу покинул воздух, земля под ним потеплела. Дара поднялся на ноги. Какой-то ветерок его не остановит.

Но ветер держал его, развевая волосы и одежду, все время, пока Дара уходил прочь. Это смахивало на предупреждение. Дара подумал о больных деревьях по ту сторону Гозана и разрушенном городе, скрытом за горами, и по его спине пробежал холодок. Пери не вмешивались. Это был их самый священный постулат.

Что же могло означать их предупреждение?

8

Нари

Камыши царапали ей ноги, когда они бежали по болотистому полю. Нари снова расплакалась, уткнувшись лицом в теплую шею женщины, которая несла ее на руках.

–  Тише, родная, – прошептала женщина. – Не так громко.

Они спустились в узкий канал, которым орошались поля. Нари подняла глаза, когда они проходили мимо шадуфов: деревянные балки оросительных сооружений торчали на фоне ночного неба, как длинные когти. Воздух сгустился от запаха дыма и криков, доносящихся из горящей деревни позади них. Папирусная завеса не могла скрыть катастрофу, которой они едва избежали. Все, что она видела сейчас от их деревни, – это разрушенную крышу минарета над морем сахарного тростника.

Нари вцепилась маленькими пальчиками в платье женщины, крепче прижимаясь к ней. Дым обжигал ее легкие, совсем не похожий на приятный и чистый аромат крошечных огоньков, которые она любила играючи создавать.

–  Мне страшно, – всхлипнула она.

–  Я знаю. – Рука погладила ее по спине. – Но нам нужно добраться до реки. Эль-Нил. Ты видишь?

Нари видела. Нил тек впереди, такой стремительный и темный. Но едва они вошли в его воды, как Нари снова услышала голос – того самого незнакомца, что прибыл в деревню и говорил на мелодичном языке, на котором запрещали говорить Нари вне стен их маленького дома; слова, которые шелестели и пылали в ее разуме, когда заживали ее исцарапанные коленки и когда она вдохнула жизнь в крошечного котенка, попавшего под повозку неосмотрительного торговца.

–  Дурийя! – кричал незнакомец.

Женщина не слушала его. Одной рукой пристроив Нари у себя на бедре, она прокусила себе вторую руку, пока не пошла кровь, а затем сунула ее в воду.

–  Я ПРИЗЫВАЮ ТЕБЯ! – воскликнула она. – Себек, ты же обещал!

Тяжелая тишина повисла в воздухе, заглушая предсмертные крики пылающей деревни и останавливая слезы, катившиеся по щекам Нари. Кожу покалывало, волосы у нее на затылке зашевелились, словно ощутив присутствие хищника.

На противоположном берегу в воду скользнула темная фигура.

Нари пыталась вырваться, но сильные руки, обнимавшие ее, втолкнули ее в реку.

Кто-то спорил.

–  Достану я тебе твою кровь!

Лоб прижался ко лбу, теплые карие глаза с золотыми крапинками заглянули в глаза Нари – слишком темные, шептались соседи. Нари поцеловали в нос.

–  Господь защитит тебя, – прошептала женщина. – Ты храбрая, ты сильная, ты справишься, родная моя, клянусь тебе. Я люблю тебя. И всегда буду любить, – следующие слова донеслись до нее, как в тумане. Женщина сквозь слезы смотрела на воду. – Забери у нее эту ночь. Пусть начнет все сначала.

Зубы сомкнулись у Нари на лодыжке, и, не успела она закричать, как ее утащили под воду.

– Нари? – Чья-то рука трясла ее за плечо. – Нари.

Нари резко проснулась и обнаружила себя в темной кладовой.

– Али? – пробормотала она, приходя в себя после дурного сна. Она села, потирая сонные глаза. Щеки были мокрые от потеков слез.

Али с обеспокоенным видом присел рядом с ней на корточки.

– Извини. Я услышал, как ты плачешь, и у тебя был такой расстроенный голос…

– Все в порядке, – сказала она, сбрасывая с себя одеяло. Оно сбилось вокруг, как после борьбы, а сама Нари взмокла от пота, ее платье прилипло к коже, а волосы – к шее. – Мне приснился кошмар… о той деревне, кажется, – но подробности сна уже уплывали в тумане. – Там была женщина…

– Женщина? Какая женщина?

Нари покачала головой:

– Не знаю. Мне просто приснился сон.

Али, казалось, ей не поверил.

– В последний раз, когда мне «просто приснился сон», это мариды напускали на меня видения за два дня до того, как озеро вышло из берегов и сокрушило Цитадель.

Справедливое замечание. Она подтянула колени к груди, вытирая лицо рукавом.

– Почему ты не спишь? Тебе нужен отдых.

Он покачал головой:

– Я устал от отдыха. И от кошмаров.

Нари сочувственно посмотрела на него – совсем недавно она сама слышала, как Али выкрикивал во сне имя Мунтадира.

– Со временем станет легче.

В иной раз Али кивнул бы в ответ с искренним и серьезным видом – или, что более вероятно, сам говорил бы Нари, что со временем все наладится.

Теперь он не сделал ни того ни другого. Али лишь плотно поджал губы, нехотя выражая согласие, и сказал:

– Конечно. – Он словно постарел от лжи. От жизнерадостного принца, которого она знала, не осталось и следа. Он поднялся на ноги. – Если ты больше не собираешься ложиться, я заварил чай.

– Не знала, что ты умеешь заваривать чай.

– Я и не говорю, что это хороший чай.

Нари не смогла сдержать улыбки.

– С радостью променяю ночные кошмары на стакан не очень хорошего чая. – Она взяла свою шаль, накинула на плечи, чтобы согреться, и последовала за ним.

Войдя в аптеку, она удивленно захлопала глазами. Склянки и флаконы кто-то аккуратно расставил по полкам и тщательно протер, пол был чисто выметен. Пучки чеснока, трав и кореньев, которые Якуб сушил под потолком, переместились в какой-то агрегат, похоже, собранный Али из сломанных корзин, которые старый аптекарь грозился починить еще до того, как Нари покинула Египет.

– Что ж… – начала она. – Ты определенно занимался не только тем, что просто заваривал чай.

Али смущенно потер затылок.

– Я хотел помочь. Отплатить Якубу за доброту.

– Якуб тебя теперь ни за что не отпустит. Я даже не представляла, что здесь так много свободного места. – Она присела на край стола. – Ты, наверное, всю ночь не спал.

Али налил в стакан чаю из медного чайника, стоявшего на огне, и протянул ей.

– Мне проще, когда руки чем-то заняты. Если я что-то чиню, собираю, прибираюсь – физический труд отвлекает от других мыслей… Хотя, наверное, это и трусость с моей стороны.

– То, что ты не хочешь погрязнуть в пучине отчаяния, не говорит о трусости, Али. Это говорит о воле к выживанию.

– Пожалуй.

Но Нари видела, что ее слова не смогли пробиться сквозь затравленный взгляд его серых глаз. На него было больно смотреть.

– Поедем завтра на Хан аль-Халили, – предложила она. – Это самый большой базар в городе, и если ты не сможешь отвлечься, копаясь в человеческих товарах, то я уже не знаю, чем тебе помочь. – Нари сделала глоток чая и закашлялась. – Ого… кошмар какой. Не знала, что чай можно так испортить. Ты ведь в курсе, что листья нужно вынимать, верно? А не настаивать, пока они впитают вкус металла?

Насмешка сработала даже лучше доброты – в лице Али мелькнуло веселье.

– Может, ты просто любишь слабый чай?

– Да как ты смеешь!

Но прежде чем Нари успела добавить что-то еще, за дверью аптеки послышались шаги, а затем и голоса.

– Говорю вам, она вернулась, – твердила женщина. – Аптекарь уверяет, что она служанка, крестьянка с юга, но Умм Сара говорит, у нее те же черные глаза, как у девушки, что здесь раньше работала.

Нари тут же потянулась к ножу Якуба. Али бросил на нее недоуменный взгляд:

– Что ты делаешь?

– Это самооборона.

Она выпрямилась, сжимая в руке нож. Удивительно, как быстро все возвращалось. Постоянное беспокойство, что обманутый клиент вернется и приведет с собой солдат, обвиняя ее в воровстве. Страх, что одно неверное движение приведет к тому, что толпа назовет ее ведьмой.

В дверь постучали, твердо и настойчиво.

– Откройте! – крикнула женщина. – Нам нужна помощь!

– Не надо, – предупреждающе шикнула Нари, когда Али метнулся к двери.

– Но они сказали, что им нужна помощь.

– Мало ли что люди скажут!

Али потянулся к ней и осторожно опустил ее руку.

– Никто не причинит тебе вреда, – заверил он. – Я не очень хорошо знаю людей, но я более чем уверен, что, если я взорву все жидкости здесь разом, надолго они не задержатся.

Нари нахмурилась:

– Я не уберу нож.

Но когда Али пошел открывать дверь, она не стала ему мешать.

Вошла пожилая женщина в поношенном черном платье.

– Где она? Где девушка, которая работает у аптекаря?

У гостьи был заметный южный акцент, и, судя по ее непокрытому, обветренному лицу, она прожила нелегкую жизнь.

– Это я, – прохрипела Нари, все еще не выпуская нож из руки. – Что вам нужно?

Нари сама не знала, чего ожидала: обвинения, разоблачения.

Но точно не того, что женщина протянет к ней руки, сложенные в умоляющем жесте.

– Умоляю, мне нужна твоя помощь. Мой сын – он упал с крыши на прошлой неделе… – Женщина махнула рукой, и вошли двое мужчин, тащивших на переноске мальчика, потерявшего сознание. – Мы вызвали платного лекаря, который сказал, что сыну просто нужен покой, но сегодня вечером у мальчика началась рвота, и теперь он не приходит в себя… – В ее голосе сквозило отчаяние, но она не сдавалась. – О тебе ходят разные слухи. Люди говорят, что ты девушка с Нила. Которая раньше исцеляла больных…

Слова матери попали не в бровь, а в глаз: раньше исцеляла больных.

– Я не врач, – призналась Нари, презирая себя за это. – А где лекарь, которого вы вызывали в прошлый раз?

– Он больше не придет. Сказал, что он нам не по карману.

Нари отложила нож.

– Я ничем не могу вам помочь.

– Ты могла бы взглянуть на него, – упорствовала женщина. – Пожалуйста… просто осмотри его.

Мольба в глазах матери сломила сопротивление Нари.

– Я… Что ж, ладно… Али, убери со стола. Вы, – Нари кивнула мужчинам с носилками, – несите его сюда.

Они уложили мальчика вместе с простыней, на которой его принесли. Ему было не больше десяти – жилистый юноша с коротко подстриженными черными кудрями и широким невинным лицом. Он был без сознания, но его руки были странно вытянуты по бокам, а ладони вытянуты вперед.

Нари прощупала его пульс. Он был нитевидный и слишком редкий.

– Он не приходит в себя?

– Нет, саида[1], – ответил старший мужчина. – Всю неделю ходил сонный, жаловался на головные боли и почти не разговаривал.

– Он упал с крыши? – уточнила Нари, осторожно снимая повязку с ушибленного черепа. – Это стало причиной травмы?

– Да, – поспешно ответила мать.

Нари продолжила осмотр. Она приподняла мальчику веко.

Страх сковал ее. Зрачок был сильно расширен, карие радужки почти целиком окрашены в черный.

И Нари перенеслась в Дэвабад, где она ходила по пятам за Субхой, пока та перекладывала инструменты, которые принесла в больницу. «Как ты догадалась?» – допытывалась она, выуживая подробности о пациентке, которую заметила в ее саду.

Субха усмехнулась. «Удар по голове несколько дней назад и расширенные зрачки? В черепе скапливается кровь, сомнений быть не может. И это смертельно опасно, если кровь вовремя не выпустить – время решает все».

– Ему нужен хирург. Срочно, – объявила Нари, стараясь держать голос под контролем.

Один из мужчин покачал головой:

– Мы мигранты-шаиди. Никакой хирург не станет нам помогать, если только мы не заплатим вперед, но у нас нет денег.

Мать снова обратила на нее взгляд, полный надежды, которая разрывала Нари на части.

– Не могла бы ты… возложить на него руки и пожелать ему всего хорошего? Соседи говорят, раньше у тебя получалось.

Вот опять. Раньше получалось. Но в глубине души Нари боялась, что уже никогда не получится.

Она посмотрела на мальчика.

– Мне понадобятся кипяток и чистые тряпки. И пусть кто-нибудь из вас сходит домой к аптекарю. Скажите ему принести все инструменты, которые остались у него от деда.

Мать мальчика нахмурилась:

– Тебе все это нужно, чтобы возложить на него руки?

– Нет, мне все это нужно, потому что я собираюсь вскрыть ему череп.


Собрав волосы на затылке, Нари изучила принесенные Якубом инструменты и возблагодарила Создателя, узнав среди старых инструментов его прадеда маленький циркулярный трепан.

– Вот оно, – объявила она, извлекая сверло. – Как нам повезло, что среди твоих предков был хирург.

Якуб яростно замотал головой:

– Ты сошла с ума. Этой штуке уже сто лет. Ты убьешь мальчонку, и нас всех посадят за убийство.

– Нет, я спасу ему жизнь. – Она подозвала Али и вручила ему сверло. – Аль-Кахтани, ты мой должник. Прокипяти это, а скальпель, который кипятится сейчас, принеси мне.

– Нари, ты…

Но она уже разворачивала Али, подталкивая его к котлу.

– Меньше болтай, больше помогай.

Якуб встал перед ней.

– Нари, за все время, что я тебя знаю, ты никогда не делала ничего подобного. Ты говоришь о хирургии: люди годами учатся, чтобы овладеть этим искусством.

Нари задумалась. На самом деле она разделяла его позицию: с Субхой они упражнялись на кокосах и дынях, но тем дело и кончилось, а вопреки хаосу, царившему в остальных сферах ее жизни, к врачеванию она всегда относилась с благоразумием, и годы работы в лазарете сделали ее только более осмотрительной. Когда тебе вверяют жизнь пациента, это большая ответственность и честь, к которой нельзя относиться легкомысленно.

Но Нари также знала, с каким презрением относятся к людям, подобным этой семье. Крестьянам и мигрантам, девочкам без имени и матерям без денег, которыми можно завоевать благосклонность нерадивого лекаря.

– У них нет времени слоняться по Каиру и молить хирургов сжалиться над ними, Якуб. Мальчик может умереть к рассвету. Я знаю достаточно, чтобы попытаться помочь.

– А если ты потерпишь неудачу? – Он подошел ближе, понижая голос. – Нари, ты же знаешь, как здесь обстоят дела. Что-то случится с мальчиком у меня в аптеке, и его соседи придут за моей семьей. Они прогонят нас из этого района.

Нари как ушатом ледяной воды окатило. Как здесь обстоят дела, она действительно знала, этот же страх преследовал ее и в Дэвабаде. Когда эмоции накалены до предела, границы, разделяющие их сообщества, становятся смертельно опасными.

Она встретилась с ним взглядом:

– Якуб, если ты откажешься, я пойму и не стану этого делать. Но ребенок умрет.

Эмоции охватили его морщинистое лицо. Родители сидели по обе стороны от мальчика, мать прижимала руку сына к своей заплаканной щеке.

Якуб посмотрел на них, борясь с нерешительностью.

– Ты выбрала неподходящий момент, чтобы обзавестись совестью.

– Это значит «да»?

Он наградил ее мрачным взглядом:

– Не убей его.

– Сделаю все возможное. – Видя нерешительность в его глазах, Нари добавила: – Ты не мог бы заварить чаю для его родителей и не подпускать их слишком близко? Им лучше этого не видеть.

Она вымыла руки с мылом. Вернулся Али и разложил инструменты на чистой скатерти.

– Мой руки! – скомандовала Нари.

Али бросил на нее встревоженный взгляд:

– Зачем?

– Будешь мне ассистировать. Чтобы управиться со сверлом, потребуется грубая сила. Давай. И мыла не жалей, – прикрикнула она, и он пробурчал что-то себе под нос.

Напрягая память, чтобы вспомнить все, чему научила ее Субха, Нари отметила точку примерно на расстоянии ширины ладони за лбом мальчика, аккуратно сбрила там волосы и тщательно вымыла кожу с большим количеством мыла, после чего сделала аккуратный разрез на скальпе. Вытирая кровь, которая быстро выступала из раны, она отодвинула небольшой лоскут кожи, обнажая кость под ним.

Али, стоя рядом с ней, пошатнулся.

– О. Вот как это выглядит.

– Дай чистую тряпку, – отозвалась Нари, убирая окровавленную. – Сверло.

Али дрожащими руками протянул ей сверло. Нари ощутила тяжесть инструмента в своих ладонях, и у нее чуть не подкосились ноги от кошмарного осознания того, что она собиралась сделать. Нари что, сошла с ума? Кто она такая, чтобы взять жизнь этого мальчика в свои руки и просверлить дыру в его голове? Она воровка, она мошенница.

Нет, ты – бану Нахида.

Когда Нари приставила дрель к его черепу, ее руки больше не дрожали.

Позже, она не смогла бы ответить, когда ее окутала пелена тихого умиротворения – чувство, которое якобы должна вызывать правильная молитва. Слышался мерный скрежет сверла, стоял влажный, мучнистый запах костной пыли и крови. Когда ее руки и запястья уже горели от усталости, она передала сверло Али, и под ее бдительным руководством он сделал несколько оборотов. Капли пота выступили на ее коже, и она остановила его, как только увидела, что они дошли до последнего костного слоя. Нари заняла его место и с замирающим сердцем осторожно извлекла сверло, вытаскивая с ним окровавленный кругляшок кости.

Она смутно сознавала, что Якуб уводит родителей мальчика. Нари едва обратила на это внимание, потому что… она только что проделала дырку в черепе. Она молча смотрела на результат своей работы, не в силах вымолвить и слова. Ее кровь гудела от нервного напряжения, смешанного со страхом и тревогой.

«Дыши», – сказала она себе, вспоминая слова Субхи. Прямо под черепом находится мембрана. За этой мембраной и скапливается кровь. Ее-то тебе и нужно проколоть.

Нари взяла скальпель. Она едва не задыхалась от повисшей в комнате тишины, а ее сердце билось так быстро, что, казалось, вот-вот разорвется. Нари сделала глубокий вдох, вознося молитву Создателю, Анахид и всем на свете, лишь бы склонить чашу весов в свою сторону.

Она проткнула мембрану. Кровь брызнула ей прямо в лицо, густая и темная, почти пурпурная, с маслянистым отливом.

Это наконец привлекло внимание матери.

– Что ты натворила? – закричала она, бросаясь вперед.

Али встал между ними, не позволив женщине вцепиться в Нари. Та застыла, глядя на кровавый разрез. Когда вся темная жидкость вытекла наружу, Нари увидела, как розовато-желтый мозг под ней начал пульсировать в такт сердцебиению мальчика.

А потом он пошевелился.

Несильно, лишь вздохнув и слегка дернув одной рукой. Но потом что-то шевельнулось под его закрытыми глазами. Мальчик что-то пробормотал во сне, и Нари судорожно выдохнула, стараясь удержаться на ногах.

Она оглянулась. Все в комнате смотрели на нее со смесью восхищения и ужаса.

Нари улыбнулась.

– Кто-нибудь поможет мне со швами?


Остаток ночи ушел на то, чтобы наложить швы. Нари дождалась, пока мальчик откроет глаза, после чего его переложили на доску, которую принес очередной родственник. Семья жила всего в квартале отсюда, и Нари подробно объяснила родителям, как ухаживать за сыном, пообещав, что придет к нему на осмотр около полудня.

Его отец, уходя, рассыпался в извинениях и словах благодарности.

– Да отблагодарит тебя за это Господь, – лепетал он. – Мы найдем способ заплатить тебе, обещаю.

Глядя на мать, баюкавшую сына, Нари отрицательно покачала головой.

– Не нужно мне платить, – сказала она, придерживая дверь. – Я была рада помочь.

Рассветные лучи светлили небо, когда она провожала их взглядом. Было тихо, если не считать пения птиц и дуновения ветерка, доносившего запах Нила. Нари глубоко вздохнула, с чувством достигнутой цели и умиротворения, которых не испытывала с самого дня шествия в честь Навасатема.

Она все еще на что-то годилась. Пусть ее магия исчезла, но Нари только что спасла чью-то жизнь, проведя операцию, которая даже у опытных врачей не всегда получалась успешной. Когда прилив страха и возбуждения окончательно спал, она задрожала и прислонилась к двери аптеки, утирая слезы, к ее собственному смущению выступившие на глазах.

Я стала тем, кем всегда хотела быть. К черту политику Дэвабада и отсутствие дипломов, которые человеческий мир никогда не предоставит такой женщине, как она. Нари была целительницей, и никто не мог отнять это у нее.

Она вернулась в аптеку. Али и Якуб сидели друг напротив друга с одинаково ошеломленными лицами, в окружении окровавленных инструментов и тряпок.

Но нет, не просто ошеломленными: Али, казалось, был на волосок от того, чтобы его не вырвало. Нари с трудом сдержала улыбку.

– Вот уж не ожидала, что окажешься таким слабонервным.

– Я не слабонервный, – возмутился он и трясущимся пальцем указал на сверло: – Я больше никогда не желаю прикасаться к этой штуковине, но я не слабонервный.

Стараясь не рассмеяться, она пересекла комнату и положила руку ему на плечо:

– Почему бы тебе не вздремнуть? А я пока наведу порядок, мне сейчас нужно себя чем-то занять.

Его лицо засветилось от облегчения.

– Храни тебя Бог.

В ту же секунду Али так припустил вон из комнаты, будто за ним гнался каркаданн.

– Я тебе помогу, – предложил Якуб. – Не думаю, что смогу заснуть после того, как у меня на глазах провели операцию на мозге в моей же аптеке.

Они принялись за работу: Нари складывала окровавленные тряпки в мешок для стирки, а Якуб вытирал инструменты.

Нари свернула скатерть, которой застилала стол.

– Прости, что сразу не спросила у тебя разрешения. Нельзя было ставить тебя в такое положение.

Якуб щелкнул языком:

– Сначала она рискует ради незнакомых людей, а теперь прощения просит. Куда подевалась нахалка, которая пыталась меня обобрать много лет назад?

Ее больше нет, и след давно простыл.

– Я могу украсть пару инструментов по старой памяти.

Он покачал головой, не веря ни одному слову:

– Ты изменилась, в лучшую сторону, даже если сама в этом себе не признаешься. – Он помешкал, а затем встретился с ней взглядом. – Ты ведь все-таки это сделала, да? Ты выучилась на врача?

– В каком-то смысле.

Он не сводил с нее пристального взгляда:

– Где ты была, Нари? Только честно.

На языке вертелась дюжина отговорок, но господи, как же она устала лгать. Нари вздохнула.

– Ты поверишь, если я скажу, что происхожу из древнего рода джиннов-целителей и была пленницей в скрытном волшебном королевстве на другом конце света?

Якуб сначала отпрянул… а потом фыркнул:

– Даже тебе не под силу выдать такую небылицу за правду.

Нари нервно усмехнулась, кровь отлила от ее лица.

– В самом деле, – проговорила она с плохо скрываемым разочарованием. – Кто ж поверит в такую безумную историю?

Якуб поставил чайник на огонь.

– Где бы ты этому ни научилась, сегодня ты сделала невероятное, – сказал он, раскладывая чайные листья по двум стеклянным чашкам. – О тебе пойдет столько слухов.

– Тем более что я не взяла с них денег.

– Это действительно неоспоримый плюс.

Нари обтерла инструменты, завернула их в чистую ткань, и Якуб жестом пригласил ее сесть рядом.

– Ты нарушила мой сон, так что выпей со мной чаю, – распорядился он, протягивая ей чашку. – Хоть поговорю с тобой.

Она сразу встревожилась:

– Если мы злоупотребляем твоим гостеприимством, я могу найти другое жилье…

Якуб цыкнул на нее:

– Я не хочу, чтобы вы уходили. Наоборот. Я хочу, чтобы вы остались.

Нари нахмурилась:

– Что ты имеешь в виду?

Он подул на чай.

– Не секрет, что я старею – ты и сама отпускала немало бесцеремонных комментариев на этот счет. Никто в моей семье не годится на то, чтобы взять управление аптекой на себя. Мы с женой обсуждали продажу лавки, но я подумал, вдруг ты и твой друг заинтересуетесь в том, чтобы остаться и заправлять здесь после меня.

Она изумленно уставилась на него. Это было самое последнее, что она ожидала услышать от Якуба.

– Я… я не училась на аптекаря, – пробормотала она.

– Она не училась на аптекаря… Боже мой, да ты сегодня вот на этом самом столе провела операцию на мозге! Ты могла бы открыть здесь свой собственный врачебный кабинет, и твоя репутация все сказала бы за себя. А если это так тебя беспокоит, то я еще не готов выходить на пенсию. И буду только рад взять вас обоих в подмастерья на несколько лет.

Это было такое сердечное и прекрасное предложение, что Нари с трудом удалось найти предлог для отказа.

– Я женщина. Никто не будет воспринимать меня всерьез ни как аптекаря, ни тем более как врача.

– Ну и к дьяволу их всех. Тебе прекрасно известно, что в городе есть женщины, практикующие врачевание, в особенности на пациентках женского пола.

– Богатые женщины. Дочери и жены врачей, которые работают с ними бок о бок.

– Так соври. – От переизбытка эмоций Якуб чуть не расплескал чай из своей чашки. – Когда-то ты врала напропалую, если это приближало тебя к цели. Уж наверное, тебе под силу скроить для себя подходящую легенду. Вот и скажи, что ты обучалась медицине в неком загадочном островном королевстве, откуда родом твой не-муж.

Нари откинулась на спинку стула. Непрошеные фантазии о таком будущем пронеслись перед глазами. Она ведь действительно была хорошей целительницей. Может, богачи и заграничные пижоны и будут воротить нос от самопровозглашенной врачевательницы без какого-либо диплома, но такие люди, как семья этого мальчика? Люди, среди которых она выросла? Для них кто-то вроде Нари стал бы подарком с небес. И подумаешь, что им не всегда будет хватать денег на оплату. У Нари останется аптека, и она всегда умела найти способ подзаработать. Али хорошо ориентировался в цифрах. Они будут зарабатывать достаточно, чтобы хватило на безбедную жизнь.

Только вот…

Только вот о таком будущем, которое предлагал Якуб, она мечтала, когда жила в Египте. Теперь у нее были новые обязательства, и народ в Дэвабаде ждал ее. И хотя Нари чувствовала эйфорию, спасая этого мальчика, она знала, что способна на большее. Она могла бы спасти куда больше жизней с помощью магии, и пока они не найдут способ вернуть ее, Нари никогда не раскроет весь потенциал, который в себе ощущала.

Видимо, Якуб по ее глазам заметил, как она расчувствовалась. Он отставил чашку и взял ее за руку:

– Нари, дитя мое, я не знаю, от чего вы бежите. Не знаю, что замышляете дальше. Но вы можете остаться и построить жизнь здесь. Беззаботную жизнь.

Нари судорожно вздохнула и сжала его руку.

– Это… невероятно щедрое предложение. Мне нужно подумать.

– Не торопись, – тепло отозвался Якуб. – Поговори со своим другом, – он улыбнулся. – Я думаю, Каиру нужен такой человек, как ты.

Она не стала возражать.

Но ее мучил вопрос, не нужна ли она Дэвабаду больше.

9

Али

Али еще много месяцев будут сниться кошмары о вскрытых черепах, но восхитительный рынок, куда на следующий день привела его Нари, это с лихвой компенсировал. Таким он и видел человеческий базар в своих грезах, и Али бродил по рядам с нескрываемым восторгом, радуясь, что люди, казалось, не замечали его, потому что он даже не пытался сдерживать свое любопытство. Он перебегал от лавки к лавке, от тележки к тележке, трогая все, что попадалось под руку, и с необузданным энтузиазмом разглядывал расшитые гобелены, плотницкие инструменты, зеркальные фонари, стеклянные очки, туфли…

Он ахнул, вдалеке заметив блеск металла.

– Мечи.

– Нет, – осадила Нари, дернув его за рукав не по размеру сидящей галабеи, которую он позаимствовал у Якуба. – Я чуть не потеряла тебя у игрушечных цыплят. Мы не будем смотреть на мечи. Так мы никогда отсюда не уйдем.

– Эти «игрушечные цыплята» – настоящее чудо инженерной мысли, – оправдывался Али, с упоением вспоминая диковинное устройство, где два жестяных цыпленка начинали кивать головами, стоило ему потянуть за молоточек, как будто бы склевывая зернышки с расписного стекла. Он отчаянно захотел приобрести его, так ему не терпелось разобрать игрушку и посмотреть, как она устроена.

– Да. Чудо инженерной мысли… для детей.

– Я отказываюсь верить, что ты не была точно так же очарована, впервые попав на базар Дэвабада.

Нари ответила ему легкой, доверительной улыбкой, от которой тепло разлилось по всему его телу.

– Может, отчасти. Но, – она вырвала кофейник, который рассматривал Али, у него из рук и потащила за собой, – я хочу показать тебе кое-что получше.

Следующий переулок был крытым, узкая тропинка змеилась под потолком с резным орнаментом в виде геометрических сот. Они завернули за угол, и там, на коврах и сундуках, лежало целое море книг и свитков.

Али тихо ахнул:

– Да. Да, это лучше мечей.

Он, недолго думая, направился к первому магазину, осматривая все вокруг округлившимися глазами. Кроме книг, здесь продавались разнообразные карты и какие-то свитки морской тематики, рядами разложенные на синем бархате.

Али опустился на колени, штудируя их. Карты были очень красивы и щедро иллюстрированы миниатюрными рисунками городов и кораблей. Он провел пальцем по ярко-синей линии реки, изучая вручную нарисованные холмы и трио островов.

– Это Каир? – спросил он.

Нари заглянула ему через плечо.

– Возможно. Я не очень сильна в географии.

Он разглядывал карту, рассеянно теребя бороду.

– Как далеко на юг протянулся Нил?

– Думаю, довольно далеко. Как я поняла, южная его часть проходит через Та-Нтри. Но это ведь ты у нас эрудит, верно?

– Любопытно, – тихо сказал он.

– Почему?

Али отметил настороженный тон ее голоса.

– Просто задумался, – пробормотал он, просматривая карты в поисках чего-нибудь еще интересного.

– Ну, ты можешь оставаться и любоваться реками. А я хочу найти тут одного человека, который раньше продавал труды по медицине. Догоняй, как освободишься.

Он пробормотал что-то в знак согласия, продолжая копаться в ворохе карт. Еще одна карта Нила. Али обвел взглядом южные берега реки, изучая ее притоки и пытаясь по мере сил разобрать арабские подписи, хотя большинство названий были ему незнакомы.

Но за ним… об этой земле он многое слышал. Пышные горы и секретные замки, построенные среди человеческих руин, пустынный полуостров, почти целовавший Ам-Гезиру, и влажное муссонное побережье, рассказы о котором Али слушал в детстве, сидя на коленях матери.

Та-Нтри.

Амма.

Хацет уже должна быть на своей родине, верно? Казалось, это так пугающе далеко, но… Али провел подушечкой пальца по нарисованным землям, размышляя о новых перспективах. Он еще не до конца оправился от горя, но это не мешало ему втихомолку обдумывать пути возвращения в Дэвабад, ворочая в уме данные, как головоломку.

И вот – новый фрагмент.

Али поднялся на ноги, не выпуская из рук карты. Оглядевшись, он заметил Нари несколькими прилавками в стороне, увлеченную собственными поисками. Он открыл рот, собираясь позвать ее по имени, но передумал.

«Нет, оставь ее», – сказал он себе, чувствуя прилив нежности к подруге. Он не станет давать ей ложных надежд – рано. Могло показаться, что Нари справляется с трагедией лучше, чем он, но Али не спешил принимать это за чистую монету. Горе пронизывало Али до мозга костей, но было простым по сути: его близкие убиты, его дом – захвачен. У Нари второй раз за шесть лет мир перевернулся с ног на голову, ее предали буквально все ее близкие, включая мать и Афшина, которых она считала погибшими.

Кроме того, с этой задачей Али наверняка справится и сам. Он подошел к книготорговцу.

– Мир вашему дому… Мир вашему… вы меня слышите? – прокричал Али, щелкая пальцами у того под носом.

Мужчина моргнул и склонил голову, приняв какой-то осоловелый вид.

– Слушаю! – проговорил он не совсем уверенно.

– Я хочу купить вот это, – объявил Али. Он порылся в сумке в поисках монет, которые Якуб дал ему сегодня утром.

–  Мне тебя Бог послал, – плакал аптекарь, любуясь своим свежеотполированным столом. – Ты… как твое имя, напомни? – добавил он, потому что за ночь он снова и снова забывал имя Али, а иногда и само его существование.

Али протянул монеты:

– Этого достаточно?

Книготорговец взглянул на монеты и снова моргнул.

– Да, – сказал он, выхватывая их из рук Али. – Это ровная сумма.

– Вот как, – ответил Али, замечая, с каким злорадством торговец спрятал деньги в небольшой сундучок. Али знал, что некрасиво думать о других худшее, но был почти уверен, что его только что облапошили.

– Что ты делаешь?

Али вздрогнул, услышав голос Нари.

– Ничего! – быстро сказал он, оборачиваясь, в надежде, что она не догадается, как легко его только что обманули. – Куда дальше?

– Обедать. Пришло время отплатить тебе за фытыр, который ты достал для меня в Дэвабаде, настоящей египетской едой.

10

Нари

Али лежал рядом с ней на крыше в окружении остатков их пиршества.

– Признаю свое поражение. Человеческая еда вкуснее.

– Я же говорила, – ответила Нари, доедая последний ломтик арбуза и отбрасывая корку в сторону. – Колдовские пряности и в подметки не годятся уличной выпечке.

– И все же ты не просто так выбрала именно это место, чтобы насладиться нашей трапезой, – подколол он, жестом обводя разрушенное здание, на крышу которого они забрались. Это было похоже на ханаку, суфийскую обитель, заброшенную, когда центр города сместился. – Люди верят, что руины заселены джиннами, верно?

– Именно. Когда я была младше, то любила здесь прятаться. И отсюда открывается прекрасный вид, – добавила она, глядя на россыпь коричневых куполов и минаретов на фоне сверкающего Нила.

Али с трудом привстал, принимая сидячее положение.

– Это да. – Но затем его лицо окрасилось печалью, стирая минутную беспечность, которой он недолго наслаждался. – Такой же вид на Дэвабад открывался с башни Цитадели, – тихо проронил он, проводя пальцами по разбитым кирпичам. – До сих пор трудно поверить, что ее нет. Цитадель так долго заменяла мне дом, и солдаты были мне как семья.

Его слова разбередили и ее раны.

– Я точно так же воспринимала лазарет и Низрин. И Джамшида, – добавила она, почувствовав укол вины.

Джамшид был ей семьей, и Нари невольно вспомнила, как в свою последнюю ночь в Дэвабаде отказалась идти на поводу у Гасана, шантажировавшего ее жизнью брата. И если бы Гасан прожил на несколько часов дольше, он, возможно, исполнил бы свою угрозу – и убил Джамшида на глазах у Нари.

И она была готова позволить этому случиться – она была готова на все ради спасения жизни джинна, сидящего рядом с ней, в надежде, что тот свергнет своего отца. Но пока она не спешила рассказывать об этом Али – едва ли они были готовы к этому разговору.

– Может, Каве и предатель, но я уверен, что у него был план, как спасти своего сына, – сказал Али. Он изменился в лице. – Но когда Джамшид узнает о Мунтадире… они были очень близки.

Пожалуйста, скажи ему, что я любил его. Скажи, что я сожалею, что не вступился за него раньше. Нари крепко зажмурилась. Она не хотела говорить на эти темы. Она справлялась с травмой, подавляя ее, задвигая подальше горе и гнев, которые в противном случае поглотили бы ее целиком.

От ответа ее спас внезапный бой большого барабана. Али встрепенулся и потянулся к ханджару, висевшему у него на поясе.

– Не дергайся, – успокоила Нари, опуская его руку. К барабанам уже присоединились звуки пения. – Свадьба, наверное. – Она высунулась из-за стены, оглядывая лабиринт переулков внизу. – Лет десять назад я бы догнала их и прикинулась гостьей ради еды.

– Хочешь верь, хочешь нет, но в Бир-Набате мы делали точно так же. Караулили человеческие праздники и уносили с собой объедки. Искусно владея магией, из них можно воссоздать весь пир. – Голос Али разочарованно дрогнул. – Ну, как… другие так делали. Меня никогда не отпускали. Все считали, что я не смогу вести себя осторожно.

Нари хмыкнула:

– Ты – и не сможешь вести себя осторожно с людьми? Ни за что бы не подумала. – Она замолчала, почувствовав в себе желание задать ему еще один вопрос. – Но тебе там нравилось? – рискнула она. – Жить подобием нормальной жизни?

– Очень нравилось. – Опираясь на локти, Али смотрел на Каир. – Иногда становилось немного одиноко, и я не всегда вписывался в ту жизнь. Но мне нравилось приносить пользу. Знаешь это чувство? Когда понимаешь, что можешь сделать что-то хорошее, – он вздохнул. – В Бир-Набате это было гораздо легче, чем в Дэвабаде.

– Да, – пробормотала она. – Кажется, я понимаю, каково это.

Али повернулся к ней:

– Кстати, как поживает твой пациент?

– Хорошо, слава Богу. – С утра Нари проведала мальчика. Швы выглядели хорошо, и хотя он ощущал некоторую слабость в левой стороне тела, он был жив. – Его мать расцеловала меня и плакала без остановки.

– То-то печенье, которое ты принесла, показалось мне сыроватым, – пошутил Али, не теряя серьезности во взгляде. – Рад слышать, что с ним все будет хорошо. Потому что нам нужно поговорить.

– О чем?

– О печати Сулеймана и о том, что магия не возвращается.

Нари замотала головой:

– Мунтадир сказал, что процесс может занять пару дней…

– Прошло уже пять, Нари… И ничего не изменилось. Я не чувствую ни своих джиннских способностей, ни печати. – Али коснулся груди: – У меня покалывает сердце, когда я взываю к магии воды, но это все. Может, у тебя…

– Нет. – Каждое утро, просыпаясь, Нари пыталась дозваться до своей исцеляющей магии и жаждала ее возвращения.

– Значит, нам нужен новый план. – Али потянулся к сумке, которую носил с собой. – Возможно, Манижа и Дара тоже лишились магии, возможно, ее лишились и все остальные, но мы не знаем наверняка и не можем ждать с моря погоды. Это небезопасно ни для нас, ни для людей, с которыми мы пересекаемся. Нам нужно найти место, где мы сможем воссоединиться с нашим народом, найти союзников, начать собирать армию…

Союзники. Армия. В голове Нари нарастал гул. Она прочистила горло, внезапно обнаружив, что ей трудно говорить.

– Что за место? – выдавила она.

– Та-Нтри. – Али вытащил из сумки пачку бумаг – нет, не бумаг, а карт.

– Так вот зачем тебе понадобились карты?

– Да. Смотри. – Он указал точку на карте, посреди золотых песков за Тростниковым морем. – Ам-Гезира близко, но, думаю, нам не стоит рисковать: вдруг Манижа обрушит новую чуму на народ Гезири, если ее силы все еще при ней. Но если пойти на юг… – Он прочертил указательным пальцем вниз, обводя береговую линию океана. – Моя мать родом из Шефалы – это здесь, – Али постучал пальцем по невидимой точке. – Она должна быть там. Та-Нтри – сами по себе сила, с которой стоит считаться. У них есть деньги, воины и достаточно ресурсов, чтобы оставаться в значительной мере независимыми.

Та-Нтри. Нари переварила услышанное. Несмотря на их непростые отношения, Нари не могла не согласиться, что обратиться за помощью к Хацет было бы мудрым решением – из хитроумной королевы выйдет соперница под стать Маниже.

Но уехать из Каира…

– Нам точно будут рады в Та-Нтри? – спросила она. – Мунтадир всегда говорил так, будто Аяанле чуть ли не заговоры против нас плетут.

– Это… не совсем беспочвенные обвинения. – Когда Нари в ответ вздернула бровь, он поспешил добавить: – Но библиотека в Шефале, говорят, необыкновенная. Там хранится много книг, привезенных из Дэвабада во время первоначального завоевания, и в этих книгах мы могли бы найти что-то о печати Сулеймана. Может быть, мы что-то упускаем, и есть какой-то способ все исправить и вернуть магию.

Видит Создатель, Нари хотела вернуть магию. Но еще одно королевство джиннов, сующих нос в чужие дела, где, по всей видимости, хранились украденные архивы ее семьи, а правил суверен, которому она не доверяет…

– Но у нас нет способа добраться туда.

– Есть. – Али снова указал на карту: – Вплавь.

Нари наградила его скептическим взглядом:

– Ты умеешь управлять кораблем?

– Умею… немножко. Но что важнее, я могу сделать так. – Али перегнулся через перила и поманил рукой поваленную пальму, дрейфующую по ленивому течению реки. Та резко остановилась, а затем изменила курс, двигаясь по направлению к руке Али, как будто ее потянули за подводную цепь. Он отпустил пальму, и та, покружившись на месте, продолжила плыть своим ходом.

Он поморщился, потирая грудь.

– Будет болезненно. – Али взглянул на нее, и впервые с тех пор, как пал Дэвабад, Нари увидела в его глазах надежду. – Но думаю, это может сработать.

Нари смотрела на него, стараясь вести себя так, будто вокруг нее не смыкаются стены.

– Это слишком опасно. И слишком далеко. Мы почти бессильны, а ты предлагаешь отправиться в поход через пустыни и джунгли, потому что можешь заставить бревно плыть вверх по реке?

Али понурил голову.

– Тогда что ты предлагаешь?

Нари засомневалась, но лишь на мгновение.

– Предлагаю побыть здесь… подольше. – Она встретилась с ним взглядом, чувствуя себя неприятно уязвимой. – Якуб хочет, чтобы я заправляла аптекой.

– Заправляла аптекой? – переспросил Али в замешательстве. – В каком смысле?

– Он предложил нам пойти к нему в подмастерья, – объяснила Нари. – Когда он выйдет на пенсию, аптека останется нам и я смогу принимать там пациентов. Я могла бы стать врачом или кем-то вроде. Я бы лечила людей, которые не могут позволить себе никого другого.

Али отпрянул, явно потрясенный.

– Ты предлагаешь не остаться в Каире подольше. Ты предлагаешь остаться навсегда.

– Даже если так? Что в этом такого плохого? Мы могли бы прожить здесь хорошую жизнь. Мы могли бы помогать людям!

– Нари… – Али поднялся на ноги, уже качая головой.

– Хотя бы подумай над этим! – Она последовала за ним, презирая себя за мольбу, сквозящую в голосе. – Здесь мы могли бы быть самими собой: Нари и Али. Не Нахида и не Кахтани, обреченные на какую-то кровную вражду, – продолжала она с отчаянием. – Тебе ведь нравится здесь? Ты мог бы любоваться человеческими игрушками, сколько душа пожелает; наводить порядок в лавке Якуба и развлекаться с бухгалтерскими книгами – не говоря уже о том преимуществе, что тебя не убьют в каком-нибудь безрассудном заговоре. Мы могли бы быть счастливы.

– Мы не можем здесь оставаться, Нари. Не можем… – повторил Али, когда она отвернулась, не в силах видеть жалость в его глазах. – Прости. Мне бы очень хотелось, но Манижа еще придет за печатью. Ты это знаешь. Я это знаю. Это лишь вопрос времени.

– Ничего мы не знаем, – яростно возразила Нари. – Откуда нам знать, может, она решила, что мы утонули в озере. И даже если есть у нее магия, что с того? Что она, будет искать нас по всему миру?

– Ей не нужно искать по всему миру. – Али колебался. – Ты не скрывала любви к своему человеческому дому. Ей достаточно спросить Дараявахауша, и…

– Дара ничего обо мне не знает.

За этим последовало напряженное молчание. Али отошел поодаль, заложив руки за голову, но Нари не сдвинулась со своего места. Если бы она могла, то пустила бы корни прямо на этой крыше.

Она тяжело дышала, стараясь обуздать бурлящие эмоции. В любой трудной ситуации ей всегда помогал холодный, трезвый расчет.

– Может, это не навсегда, – сказала она, пытаясь прийти к компромиссу. – Вернется магия – замечательно. Тогда и подумаем о том, чтобы ехать в Та-Нтри. А если нет? Здесь у нас есть запасной план, здесь мы будем в безопасности.

– Здесь мы всегда будем в опасности, и все вокруг нас тоже. – Он постучал пальцем по отметине на виске: – Вот из-за этого. И откуда нам знать, что Манижа не пошлет ифритов по наши души? По душу Якуба? Да я и не хочу быть в безопасности, пока в опасности мой народ и моя сестра.

– И что? Отправимся в Та-Нтри, соберем армию, чтобы развязать очередную бессмысленную войну? – Она всплеснула руками: – Али, Манижа превратила озеро в чудовище и создала яд, лишивший жизни тысячи джиннов буквально за одну ночь. Она вступила в сговор с ифритами. Нет ничего, на что она бы ни пошла, чтобы победить.

– Мы найдем способ дать им отпор!

– Такой же, как в ту ночь? – Али обернулся, услышав вызов в ее голосе, но Нари не отступала: ее слова были жестоки, но она хотела, чтобы он понял. – Сколько дэвов ты убил тогда?

В его лице проступили первые признаки гнева.

– Убитые мной дэвы были солдатами. Солдатами, которые вторглись в мой дом, убили моих друзей и намеревались истребить все мое племя.

Нари невозмутимо посмотрела на него:

– Смени «дэвов» на «джиннов», и я уверена, этими же словами успокаивал себя и Дара.

Али отшатнулся, как будто Нари дала ему пощечину.

– Я совершенно не такой, как он. Я скорее перережу себе горло, чем совершу то, что совершал он. – Он сморгнул, и гнев в его глазах сменился болью. – Он убил моего брата… Как ты можешь говорить мне такое?

– Потому что я не хочу для тебя такой судьбы! – взорвалась Нари. – И для себя не хочу! Ты напомнил мне его в ту ночь на крыше, и я… – К горлу подступила тошнота. – Я помогла тебе. Я помогла тебе убить трех дэвов. А когда я вонзила нож в грудь твоего отца, Али? Это оказалось приятно. Я испытала удовлетворение.

Сильно дрожа, Али отвернулся, пересекая крышу, как будто специально увеличивая расстояние между ними.

Она опять последовала за ним, все более отчаиваясь.

– Как же ты не понимаешь, что нам не обязательно идти на войну. Пусть думают, что мы утонули. Мы с тобой… мы пытались, слышишь? Пытались сильнее, чем другие. Мы построили больницу, и посмотри, что получилось. Дэвы напали на шафитов, шафиты напали на дэвов, твой отец был готов убивать всех подряд, но моя мать убила его раньше. Дэвабад – это смертельный капкан. Он развращает и губит каждого, кто пытается это исправить. А мы можем освободиться из него, как ты и хотел раньше. Мы вдвоем. Мы заслуживаем того, чтобы быть свободными.

Али остановился на краю крыши, тяжело дыша. И тут Нари заметила это – мимолетный проблеск соблазна в его лице. Нари был знаком этот соблазн. Она нередко замечала его в других, когда ее мишеням не хватало ума, чтобы скрыть свои эмоции, а затем использовала в своих целях. В мыслях вертелось полдюжины способов убедить его остаться, вынудить пойти у себя на поводу.

Но Али давно не был ее мишенью – он был ее другом.

Он обернулся. Болезненное выражение исчезло с его лица. Более того, Али сосредоточил свое внимание на ней, как будто это она оказалась его мишенью, и Нари это ни капли не понравилось.

– Мне нужно сказать одну вещь, которую не вправе говорить тебе ни один Кахтани, но это должно быть сказано, и больше некому, – начал он. – Даже если Манижа не станет искать нас, даже если мы не вернем магию, мы не можем оставаться здесь. Мы обязаны вернуться, невзирая на последствия. Наши семьи заварили эту кашу, но они не единственные, кто будет ее расхлебывать. Расплачиваться придется десяткам тысяч ни в чем не повинных мирных жителей. И мы с тобой не имеем права закрыть на это глаза, какой бы заманчивой ни казалась перспектива.

Нари хотелось ударить его по лицу.

– Ты прав, ты не вправе говорить мне такое. Заманчивая перспектива? Так я эгоистка, раз не хочу умирать в Дэвабаде, когда я могу помогать людям здесь?

– Я не называл тебя эгоисткой

– Считай, назвал. – В ней закипала ярость как на саму себя, так и на Али. Зачем она тратит время, уговаривая какого-то упертого принца джиннов оставаться с ней?

«Потому что ты хочешь, чтобы он был рядом», – раздался насмешливый и жестокий голос в ее голове. Потому что Нари не хотела жить в Египте одинокой, самоотверженной врачевательницей. Она хотела пить невкусный чай и листать книги вместе с тем, кто так хорошо ее знал. Она хотела полноценную жизнь, хотела друга.

Нари могла обойтись без Али. Она просто не хотела.

И это делало его слабостью. Нари слышала это слово голосом Низрин, голосом Гасана, голосом Манижи: Али был ее слабостью, как и все они, весь Дэвабад. Следовало и там продолжать жить так, как она всегда жила в Египте. Не привязываясь, не мечтая о больнице и о лучшем будущем. Просто выживать.

Небо резко потемнело, солнце ушло за пирамиды. Шелест речного транспорта и городской шум наполнили ее сердце нежностью. Все это вдруг показалось таким хрупким, что ей захотелось прижать Каир к груди и никогда не отпускать.

– Забудь, – заявила она. – Я не собираюсь тут распинаться, в который раз спасая тебя от самого себя. Хочешь умереть в Дэвабаде? Хорошо. Только без меня.

Нари развернулась, собираясь оставить его одного на крыше, но он бросился за ней вдогонку.

– Нари, она же придет за печатью…

Она оглянулась. Это была ошибка. Потому что умоляющий взгляд Али запал в тот уголок ее сердца, который Нари хотела в себе раздавить.

Поэтому она раздавила его.

– Тогда я рада, что отдала ее тебе.


Нари трясло от гнева, когда она убегала из ханаки. К черту Ализейда аль-Кахтани и его идеализм. К черту Дэвабад, обреченный, отравленный город, которому она пыталась помочь. В Великом храме уже было достаточно алтарей, посвященных Нахидам, принявшим мученическую смерть. Нари не собиралась пополнять их ряды.

Она не вернулась в аптеку. Пусть сначала вернется Али, соберет вещи и отправится в свое бессмысленное путешествие по Нилу. Может, когда он будет умирать от голода, заблудившись на берегах какого-нибудь безвестного ручья, он поймет, что нужно было к ней прислушаться.

И она ушла гулять по городу. Не вдоль берега реки, а в глубь людных каирских улиц, ведущих к холмам, через кварталы мигрантов. Нари не хотела покоя, к которому склонял полноводный Нил, приглашая к тихому созерцанию. Она хотела отвлечься на шумную человеческую жизнь и суету: детские игры и сплетни соседей. Обычную жизнь, которой она могла бы жить последние пять лет, но оказалась пешкой в опасных политических играх кучки мстительных, воинственных джиннов. Она шла, не обращая внимания на то, куда идет, в глубине души надеясь, что заблудится настолько, что к тому времени, как она доберется до дома Якуба, Али уже уйдет, и последнее звено, связующее ее с волшебным миром, будет разорвано.

И все же, несмотря на желание оторваться от этого этапа своей жизни, Нари не удивилась, когда ноги принесли ее туда, где все и началось.

Пустой удел, где она проводила зар, оставался подозрительно нетронутым, хотя район стал более оживленным, у соседних многоквартирных домов появились дополнительные этажи, а вдоль стен были пристроены хижины. Якуб говорил, что люди в Египте надеются на перемены. Француз повержен, а новый заморский правитель обещает реформы. Все больше людей переезжало в город в поисках новых возможностей.

Она хотела предупредить их не делать этого. Видеть, как разрушаются твои мечты, больнее, чем никогда не мечтать.

Однако даже робкие надежды на лучшее не коснулись этого удела. Невзрачный землистый квадрат был завален мусором, а единственным обитателем оказался рыжий кот, вылизывавший усы.

Не в первый раз она подумала о Басиме. Вынули ли из ее горла стрелу Дары, прежде чем передать тело девочки скорбящей матери – матери, которая накануне расцеловывала Нари в щеки и осыпала благословениями? Обуглились ли ее пальцы от одержимости ифритом и провела ли она свои последние мгновения в агонии только потому, что Нари, повинуясь какой-то прихоти, решила запеть по-дивастийски?

Ты ответственна за смерть этой девочки не меньше, чем Дара и Визареш. Со стороны Нари было верхом самонадеянности промышлять традициями, которых она не понимала, превращая способности, предназначенные для исцеления, в способ обмана невинных людей. Так же она поступила и с печатью Сулеймана, забрав ее у Дэвабада и уничтожив их магию.

И теперь снова окунуться в эту неопределенность и опасность? Когда у нее появился шанс оставить все позади и начать заново? Нет. Ни за что.

Небо темнело, отзвучал призыв к магрибу. Нари, вероятно, стоило бы испугаться: молодая женщина, совсем одна – но, парадоксальным образом, несмотря на отсутствие магии, Нари почти не испытывала страха перед окружавшими ее людьми. Время, проведенное в Дэвабаде, изменило ее, отдалив от людей, которых она когда-то считала своими соотечественниками.

И они снова ими станут. Будущее, о котором она всегда мечтала, наконец-то было в ее руках, и она не собиралась его упустить.

И все же ночь влекла ее за собой, как на ниточке, снова приведя в Эль-Арафу. Огромное кладбище выглядело в точности таким, как его запомнила Нари: древняя мешанина гробниц и мавзолеев, мрачный пейзаж мира мертвых, которые, как знала теперь Нари, не всегда почивали с миром. Она пошла по кладбищу, бродя извилистыми аллеями своей памяти, и села на полуразрушенную каменную колонну, наполовину залитую лунным светом.

И тогда, и только тогда, оказавшись в том месте, где она впервые увидела его в вихре песка и огня, Нари наконец позволила себе впустить в свои мысли Дару.

«Ты не должна была этого видеть. Ты должна быть в безопасности». Нари обхватила виски ладонями, вспоминая муку на его красивом лице, когда он заплетающимся языком произносил эти слова, и его яркие глаза молили о понимании.

Как ты мог так поступить, Дара? Как ты мог сотворить такое?

Ибо Нари больше не могла отрицать, что Дара был виновен в тех преступлениях, о которых шептались, заслышав его имя. Он учинил резню невинных шафитов в Кви-Цзы – злодеяние столь жестокое, что их мир до сих пор не оправился от потрясения. И теперь он совершил нечто не менее возмутительное: сознательно пособничал ее матери в попытке геноцида Гезири в Дэвабаде.

А ведь он был ей небезразличен. Да что там, она любила его – стоило признаться в этом хотя бы самой себе. Может, виной всему жажда приключений и охмуряющий азарт, и то был почти до неловкости неизбежный и заранее обреченный роман, которые вспыхивают между смелыми воинами и юными девушками с широко распахнутыми глазами. И ведь Мунтадир уличал ее в том, что она живет в сказке и не может отличить героя от чудовища. Нари, которая так хорошо разбиралась в своих мишенях и бросила вызов королю джиннов. Как она могла не заметить тьму, таящуюся в Даре?

«Потому что ты сама стала мишенью, – с горечью подумала она. – И ты хочешь вернуться в Дэвабад и предстать там вождем, способным переиграть Манижу?» Мать Нари лишь взглянула на нее и сразу разгадала все ее слабости. Ее шафитское происхождение и нелепую привязанность к глупому принцу. Мрачную злобу на джиннов, разбивших ее надежды. Острое удовлетворение в миг, когда она выжгла сердце Гасана.

Быть может, с этого все и начиналось. Нари гадала, что могло произойти, если бы вторжение прошло по плану Манижи. Если бы Нари, стараниями Низрин, оставалась в безопасности и неведении, и наутро проснулась в мире, где Гасан был мертв, дэвы – свободны, а Нари – воссоединилась со своей семьей и любимым мужчиной? Быть может, тогда ей было бы проще поверить в ту ложь, которую они сочиняли бы в свое оправдание? Промолчать и сделать выбор в пользу того, чтобы смотреть вперед, а не на кровь и мертвые тела, подпирающие их новый мир?

С Дарой произошло то же самое? Нари попробовала вообразить его юношей, преисполненным обожания к Нахидам и преданным служению своему народу, который поверил в то, что шафиты Кви-Цзы представляют собой первостепенную угрозу, и предпочел последовать приказу, хотя тот наверняка показался ему шокирующим. Сколько таких решений привело к тому, что Дара попал в услужение к Маниже и стоял рядом с ней, пока та совершала геноцид?

Я не хочу об этом думать. Нари свой выбор сделала. Она обхватила колени дрожащими руками и зажмурилась, не позволяя пролиться слезам, находя покой в темноте под закрытыми веками.

А потом она увидела их. Субху в больнице, которую они строили вместе, отпаивающую ее чаем, когда Нари пыталась не развалиться на части ради своих раненых соплеменников. Джамшида, смеющегося в лазарете верхом на коне из подушек. Детей шафитов в школе у рабочего лагеря. Детей дэвов, улыбающихся ей в храме.

Детей Гезири, погибших с бенгальскими огнями в руках. Всех тех, у кого, как справедливо заметил Али, выбора не было.

Нари выругалась, громко и красочно, вспугнув голубя, дремавшего на карнизе ближайшего мавзолея. Затем встала и вернулась к Якубу, надеясь, что еще не слишком поздно.


Они ждали ее у входа в аптеку. Якуб кутался в шаль, которую всегда надевал, возвращаясь домой, и заметно нервничал, перекладывая трость из рук в руки. Али с мрачным видом стоял рядом, еще более отчужденный от проходящих мимо людей, чем обычно.

Якуб, заметив ее, цокнул языком:

– На тебя никаких нервов не напасешься.

– Я не хотела никого беспокоить, – тактично извинилась Нари. – Просто… мне нужно было побыть с собой наедине, подумать. – Она смотрела на Якуба, все время чувствуя на себе тяжелый взгляд Али.

Аптекарь был недоволен.

– Молоденьким девушкам лучше бы думать, не выходя из дома, – проворчал он, поправляя шаль. – Так оно безопаснее. – Он кивнул на дверь: – Я там оставил тебе бобов и хлеба.

Нари решила пропустить комментарий про «молоденьких девушек» мимо ушей.

– Спасибо, дедушка, – ответила она просто. – Передавай семье мои благословения.

Как только Якуб ушел, Али шагнул к ней:

– Нари, прости меня. Ты права, это не мое…

– Ты все мне расскажешь, – перебила она. – Что с тобой сделали мариды, какие еще мифы и легенды ты скрывал о войне, о печати Сулеймана – обо всем, слышишь? Больше никаких тайн.

Он моргнул:

– Да, конечно…

Нари оборвала его жестом:

– Я не закончила. Если мы собираемся это сделать, слушай меня внимательно. Мы должны быть осторожны. Никаких самоубийственных выходок и речей, за которые нас где-нибудь убьют. Я и близко не подойду к бану «Я-Переломаю-Ваши-Ноги-Силой-Своей-Мысли», пока мы не придумаем план, который покажется мне – подчеркиваю, не тебе – надежным.

Али просиял:

– То есть… ты поедешь со мной в Та-Нтри? Ты не хочешь остаться в Каире?

– Конечно, я хочу остаться в Каире! И если бы Дэвабад не оказался в руках Нахиды-убийцы, на счету которой столько трупов, что тирания твоего отца кажется детским лепетом, я бы так и поступила. Но, как ты и сказал, – неохотно добавила она, – народ полагается на нас.

Его глаза светились от гордости. Боже, Нари хотелось его ударить.

Он положил руку на сердце:

– Для меня будет величайшей честью сражаться с тобой…

Нари раздраженно шикнула, заставляя его замолчать. Лучше она будет вести себя грубо, чем даст понять, как рада, что он не ушел без нее.

– Нет. Брось это. Я пока ни на что не соглашалась, слышишь? – предупредила она, погрозив ему пальцем. – Однажды я уже появилась без приглашения при дворе у джиннов, которые что-то не поделили с моими предками, и это прошло не слишком гладко. Если в Та-Нтри все пойдет не по плану, ноги моей там не будет.

Тень того, что раньше могло быть улыбкой, тронула его губы.

– Тогда я почту за честь быть тобой покинутым. – Выражение лица Али смягчилось. – Спасибо тебе, Нари. Я не думаю, что смог бы пройти через все это без тебя.

– Ты тоже ничего, – проворчала она, сражаясь с эмоциями, гложущими сердце.

Теперь Али улыбнулся по-настоящему, впервые за все время с осады города.

– И что же мы будем делать дальше, раз уж ты за главную?

Нари кивнула на ханджар Мунтадира:

– Будем покупать лодку.

11

Дара

Дара поморщился, наблюдая, как юноши, выстроившись перед ним в шеренгу, выпускают стрелы в деревья, в траву, в далекий шатер – другими словами, куда угодно, кроме своих мишеней.

– Они хоть чуть-чуть… совершенствуются? – спросил он наконец.

Ношрад, один из его первых воинов, выглядел мрачно.

– Они понемногу учатся стрелять прямо вперед, а не друг в друга.

Дара ущипнул себя за бровь:

– Ничего не понимаю. Наш народ славится своими лучниками. Приближался Навасатем. Где все дэвы, которые собирались состязаться в стрельбе?

– После твоей смерти единственными дэвами, которым позволялось владеть луком, остались вельможи, присягнувшие Кахтани. Каве предупреждал меня, что многие из них были верными спутниками эмира Мунтадира, и посоветовал отсеять их из числа будущих рекрутов, пока обстановка не перестанет быть такой… накаленной.

Новость о том, что они не могут получить в свое распоряжение целый отряд опытных лучников, в которых так отчаянно нуждался Дэвабад, из-за их дружбы с Мунтадиром аль-Кахтани, заново наполнила Дару желанием придушить бывшего эмира.

Он похрустел суставами, уговаривая себя сохранять спокойствие.

– Должно быть больше дэвов, готовых встать на защиту своего города.

– Мы уже откомандировали всех, кто имел хоть какой-то боевой опыт. – Ношрад колебался. – Поиск рекрутов не приносит ожидаемых результатов. После исчезновения магии… все ждут следующей катастрофы.

Ожидание следующей катастрофы казалось уместным описанием их нынешнего положения. Дара обвел взглядом поле, которое его солдаты превратили в тренировочный полигон. Отгороженные стеной от прочих секторов, дэвы открыли ворота, выходящие с их территории в холмы, леса и на луга, преобладающие в остальной части острова, – возможность, недоступная ни одному другому племени. Большая часть земель здесь принадлежала старейшим семьям дэвов в городе – во всяком случае, до тех пор, пока Манижа не объявила, что все переходит под ее контроль. К Навасатему в городе хорошо запаслись провизией, но из-за огромного числа туристов и того обстоятельства, что ни корабли, ни караваны не заходили в город, еда в скором времени обещала стать проблемой, и поэтому они собирались сделать так, чтобы остатки несобранного урожая оказались в их руках.

Технически вопросы провизии Дару не касались – только вопросы безопасности и дела военные. Однако было не так-то просто оставаться в стороне от повседневных проблем управления городом. Прошло уже две недели с тех пор, как они захватили дворец, а Манижа все еще пыталась сколотить вокруг себя правительство, если под правительством понимать дюжину запуганных министров разного уровня опыта, под руководством крайне замотанного и сердитого Каве э-Прамуха. Несмотря на ультиматум Манижи и хаос, который посеял Дара, разнося весть об этом ультиматуме, никто из джиннов не спешил сдаваться. Агниванши прислали осторожно сформулированное письмо, которое можно было истолковать дюжиной разных способов, Тохаристан – куда более грубое послание, в котором предлагали Бичу Кви-Цзы гореть в аду, а Сахрейн – самую настоящую бочку горящего навоза. Аяанле и Гезири молчали, хотя Дара предполагал, что молчание – знак того, что кто-то активно замышляет твое свержение.

И он ничего не мог с этим поделать, кроме как обучать новых воинов.

– Продолжайте работать, – сказал он Ношраду. – Посмотрим, удастся ли мне найти еще рекрутов.

Дара возвращался во дворец по главной улице, морально готовясь к противоречивой реакции, которую теперь вызвало его присутствие. Когда Дара только вернулся в Дэвабад, дэвы относились к нему как к герою: легендарный Дараявахауш э-Афшин вернулся к жизни, чтобы сопровождать еще более удивительную и загадочную бану Нари э-Нахид. Сюжет и впрямь выходил самый что ни на есть захватывающий: однажды, в более безмятежные времена, прогуливаясь с Джамшидом, Дара даже наблюдал его в инсценировке кукольного театра. Он был осведомлен и о другой трактовке, которую привносили в их историю: Нари была прекрасной девушкой, Дара – доблестным воином, а из Кахтани получились превосходные злодеи. Кланяясь Нари в Великом храме, он слышал вздохи и восхищенные перешептывания, замечал мечтательные взгляды и встречал переполненных эмоциями детей, все норовивших показать ему свои метки Афшина, которые сами рисовали себе на щеках.

Больше меток Афшина никто не рисовал. Нет, многие дэвы приветствовали завоевателей слезами благодарности и стекались поглазеть на Манижу во время ее редких публичных выступлений. Но, как и сказал Ношрад, большинство держались настороженно. Покорившиеся, травмированные, запуганные Манижей и Дарой так же, как и в свое время Гасаном. И Дара не мог их винить. Они лишились своей магии, а по их улицам бродили ифриты. Гасан, конечно, был тираном, но Дара понимал, что чудовищный способ убийства Гезири – магия Нахид, которую его народ почитал как священную, была вывернута наизнанку, принося мучительную смерть, – оказался вне их понимания. Дара шел, не поднимая глаз, слушая, как резко смолкают разговоры при его приближении, а за спиной начинается шепот. Женщин и детей на улице почти не было, рынки и кафе опустели, мусор и сорняки начали покрывать мощеные улицы.

Путь во дворец тоже дался ему с трудом, потому что лежал через вымершее грязное поле, где прежде находился лагерь погибших Гезири. Он выделялся, как язва, на фоне пышного сада, и ни у кого не хватало духу что-нибудь с этим сделать.

Включая Дару. Потому что каждый раз, когда он смотрел на это место, все, что оставалось от его души, кричало ему, что так быть не должно.

«Могло быть и хуже», – пытался он убедить себя. Дворец был омыт кровью так же, как и в прошлый раз, когда завоевывали Дэвабад, но тогда убивали его народ. Дэвам, которые испуганно прячутся по домам, еще повезло, что они вообще могут спрятаться. У его семьи такого шанса не было.

Но оправдания давались ему все труднее. Дара прошел в огромный тронный зал. Здесь тоже все еще пахло кровью. Тела дюжины Гезири, найденные там, убрали, и Дара сначала приказал очистить комнату слугам, а затем прибег к собственной магии, но едкий аромат никак не уходил.

Если бы не это, тронный зал ослеплял бы своим великолепием. Зная, что именно здесь Манижа будет встречать своих подданных, Дара постарался на славу, возвращая ему былую красоту. Щелчком пальцев он убрал следы старения с гигантских колонн, восстановив глянцевый лоск стен из песчаника и яркие краски оригинальных орнаментов дэвов. Толстый зачарованный ковер раскинулся на всю длину зала для аудиенций, сотканный из светящихся нитей в изображениях танцоров, животных и пиров – сюжеты, которые он помнил с юности. Принесли сюда и две большие огненные купели, наполнявшие комнату запахом кедра. И все же даже священным благовониям не удавалось перекрыть стойкий запах крови.

Этот зал всегда требовал высокую цену. Дара до сих пор помнил, как он впервые попал сюда. Око Сулеймана, как он был молод. Восемнадцать, девятнадцать лет? Он был еще кадетом, и его забрали прямо из тренировочного зала. Нетерпеливый приказчик, облаченный в цвета королевского двора, подозвал его и сказал, что Дару вызывает Совет Нахид.

Вызывает Совет Нахид.

Три слова, изменившие всю его жизнь.


Сначала Дара решил, что это ошибка. Когда выяснилось, что ошибки нет, он обрадовался и запаниковал разом. Афшинов, не достигших совершеннолетия, не вызывают на ковер к Совету Нахид. Дара знал, что к нему благоволят, он вообще принадлежал к поколению одаренных Афшинов, но в вопросах военной подготовки был на голову выше своих кузенов. Признавая в нем самородка с луком, Дару еще два года назад перевели на индивидуальную программу обучения. Его отец остался недоволен таким решением, хотя и помалкивал. «Зейди аль-Кахтани советуется со своими генералами, а их сыновей отправляет отстраивать разрушенные нами деревни, - вспоминал он, как отец вполголоса жаловался матери, – в то время как мы делаем убийц из воинов, которых должны воспитывать командирами».

Явившись во дворец, Дара обнаружил, что его отец, Арташ, уже находился там, коленопреклоненный перед троном шеду, со шлемом в руке. Что-то в его лице показалось Даре неправильным. Все кланялись перед Нахидами, но за старательно безэмоциональным выражением отцовских черт сквозило отчаяние, которого Дара не узнавал. У него самого сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах, смущая его еще более, потому как он знал, что целители тоже это чувствуют.

Слишком перенервничав, Дара простерся ниц, даже не дойдя до трона: сразу упал на колени и прижался лбом к ковру.

Напряженную тишину нарушил смешок.

– Ближе, юный воин, – подозвал его бага Нахид. – Едва ли мы сможем разговаривать, когда ты так далеко.

Потупив взгляд, с пылающим лицом, Дара приблизился и занял подушку рядом с отцом, не понимая, что происходит. Арташ всегда был суровым, но любящим дэвом, и как командир, и как отец. Дара слушался его беспрекословно и всегда брал с него пример, поэтому терялся в догадках, вдруг видя отца согбенным в мрачном молчании.

– Оторвись от пола, юноша, дай тебя рассмотреть.

Он поднял голову. Трон сверкал на солнце и ослеплял, и Дара моргнул: благословенные Нахиды расплывались перед глазами неясными фигурами в бело-голубых регалиях, с лицами, скрытыми под вуалями. Их было пятеро: один восседал на троне, остальные – на инкрустированных драгоценными камнями креслах. Дара слышал, что Нахиды занимают трон и владеют печатью Сулеймана по очереди. Никто, кроме членов их семьи, не знал, кто из них и когда правит.

Он также слышал, что когда-то Совет состоял из тринадцати дэвов, а раньше и того больше. Шептались о разладе среди Нахид: тех, кто мирно не соглашался с их политикой, отправляли в ссылку, а тех, кто критиковал открыто, находили мертвыми. Но все это были слухи, кощунственные сплетни, к которым порядочные дэвы – такие как он – не прислушивались.

В голосе Нахида слышалась улыбка.

– Красивый юноша, – заметил он. – Ты, верно, очень горд, Арташ, что вырастил такого славного воина, которого превозносят наставники – за мастерство и за его послушание.

– В нем вся моя жизнь, – ответил отец дрогнувшим голосом.

Обеспокоенный, Дара украдкой взглянул на отца и с удивлением обнаружил, что тот безоружен, а железный нож, который отец носил за поясом, исчез. В жилах зазмеился страх. Как его выдающийся отец оказался в такой ситуации?

– Хорошо. – Резкий голос бага Нахида вернул Дару к действительности. – Потому что такой воин нам как раз необходим для одной крайне важной миссии. Она будет нелегкой, но, возможно, самой решающей за очень долгое время. – Он посмотрел на Дару поверх вуали: – Мы верим, что нам нужен ты.

Пораженный таким заявлением, Дара чуть не нарушил протокол, разинув рот, чтобы возразить. Тут точно затесалась какая-то ошибка. Он был мастером своего дела, но несовершеннолетним – до его первой четверти века оставалось еще добрых несколько лет. К Афшинам всегда предъявлялись самые высокие требования, особенно когда дело касалось подготовки молодого поколения. Воинов не выпускали на поле боя до достижения совершеннолетия – о том, чтобы возглавить поход, не могло идти и речи.

Но он не смел поставить приказ Нахида под сомнение: верный Афшин всегда повиновался, – поэтому Дара ответил единственное, что мог:

– Служу Нахидам.

Он помнил, как прищурился бага Нахид, а под его вуалью спряталась улыбка.

– Видишь, как просто, Арташ? – спросил он, прежде чем снова обратить внимание на Дару. – Так вот, есть один город под названием Кви-Цзы…

Дальше – как в тумане. Мрачные предостережения о шафитах, которые обосновались в торговом тохаристанском городе, пороча его. О фанатике Зейди аль-Кахтани, который терпел сокрушительное поражение и в отчаянии замыслил так зверски попрать закон Сулеймана, что это могло спровоцировать новый катаклизм. И ради спасения их народа Зейди нужно было остановить.

Приказы. Такие детальные, что Дара, который ни разу не произнес ни слова вне очереди, потрясенно ахнул и перевел взгляд на своего отца, после чего Нахиды стали пугать его рассказами о том, что может случиться, если появится новый Сулейман. Как они все лишатся магии, своего имени, своей семьи, самой своей сущности и будут вынуждены служить людям на протяжении неисчислимых веков; как его мать и младшая сестра могут пострадать в такой катастрофе.

И Дара снова ответил единственное, что он мог:

– Служу Нахидам.

Бага Нахид снова остался доволен.

– Тогда возьми шлем своего отца. Он ему не понадобится. У него другая задача.

Дара подчинился безропотно. Он еще не оправился от предостережений, приказов и от осознания, что находится в присутствии таких святейших лиц, и потому не понял отчаяние в глазах отца, не разгадал, что его «задача» состояла в том, чтобы отправиться на передовую в качестве пушечного мяса.

Но он не мог этого знать, поэтому повиновался. И честно пытался следовать приказу. Он ушел на следующий день и служил Нахидам, цепляясь за их заверения, что шафиты в Кви-Цзы, кричавшие и молившие о пощаде, не были настоящими джиннами: они были захватчиками, бездушными лжецами, замышлявшими уничтожение его народа. Его семьи. По мере того как груда трупов росла, в это становилось легче верить. Это должно было быть правдой.

Потому что если это было ложью, то Дара – чудовище и убийца.

А Дара не был чудовищем. Чудовищами были ифриты, вероломный Зейди аль-Кахтани, который убил командира своего гарнизона и натравил орды шафитов на мирных дэвов. Дара был хорошим дэвом, хорошим сыном, который обязательно вернется к любящим родителям и будет шутить со своей младшей сестрой, когда они сядут ужинать. Добропорядочный юноша, которым любой мог бы гордиться.

Он всего лишь выполнял приказ.

Но в исполнении одного приказа Дара потерпел неудачу. Ему было велено никого не оставлять в живых. Нахиды говорили на языке целителей, объясняя ему, что зараза не должна распространиться. Но выслушав их рассказы о жесточайшем способе вычислить тех, в ком течет человеческая кровь – с помощью плети, которая прирастет к нему до конца его дней, – Дара прекрасно понимал, кто из женщин и детей не был шафитом. Выжившие обливались слезами, голосили по своим мужьям, сыновьям, отцам. Они не были бездушными лжецами, и когда его солдаты заперли ворота Кви-Цзы и подожгли город, Дара не смог заставить себя оставить их внутри. Вместо этого он привез их с собой в Дэвабад.

И они по праву, по всей справедливости, сообщили миру, что он чудовище.

Совет Нахид пришел в ярость, потому что у них отняли возможность рассказать эту историю так, как хотели они. Дара находился дома всего неделю – и мать всю неделю не могла смотреть ему в глаза, – когда было принято решение изгнать его. Бичевание Кви-Цзы должно было положить конец войне, но вместо этого привело к обратному результату: толкнуло уцелевшие кланы тохаристанцев под крыло Зейди аль-Кахтани, на чью сторону уже переметнулись Аяанле и Сахрейн. Агниванши ушли тоже, их торговцы и ученые тихо исчезали друг за другом, и дэвы остались одни в своем городе, медленно умирающем от голода, бок о бок с тысячами шафитов, которых обрекли жить в нищете.

А пять лет спустя после того, как Дара сжег их город и убил их семьи, тохаристанцы – скорее всего, во главе с теми выжившими, которых он пощадил, – вошли в город с войском Зейди аль-Кахтани. Они перевернули сектор дэвов вверх дном. Они рыскали по улицам, пока не нашли дом его семьи.

Они совершили свое возмездие, и теперь это будет преследовать Дару во всех его воскрешениях…


Громкие голоса в дальнем конце зала донеслись до его слуха, выводя Дару из воспоминаний.

– …если джинны хотят возвращения своих соплеменников, они могут прийти комне и сдаться, – говорила Манижа на повышенных от гнева тонах. – Великий храм не имел права вмешиваться!

– Они боятся тебя, – взмолился знакомый голос. – Бану Манижа, они в ужасе. Каких только слухов мне не понарассказывали… Мол, твой Афшин пьет кровь и пожирает сердца своих врагов. А всех, кто тебе препятствует, ты отдаешь в рабство ифритам!

Дара поморщился от слов Картира, верховного жреца дэвов, отсюда он видел его остроконечный лазурный колпак и малиновую мантию. Дара подошел ближе, держась вне поля зрения. До взятия города он бы никогда и не помыслил так откровенно шпионить за бану Нахидой. Но Манижа продемонстрировала, что, по меньшей мере, один из ее секретов – яд, отравивший Гезири, – нес смертельную опасность, и хотя Дара по-прежнему верил, что служит на благо их народа, было бы лучше не оставаться в полном неведении.

– Вот если бы они сразу пришли ко мне, то убедились бы, что все это полная чушь. – Манижа сидела на троне, в платье цвета золота и индиго, ее чадра невесомыми складками свисала с кос, заплетенных в венок. Каве, по обыкновению, стоял возле нее и с беспокойством следил за разговором.

– Они к тебе не придут. Особенно после того, что случилось с Гезири. Этот яд был ударом ниже пояса, госпожа. Говорят, что магия исчезла из-за того, что ты извратила свой целительный дар и Создатель покарал тебя.

Манижа приосанилась:

– В это верят и первосвященники? И что же, ты заламывал руки, когда встречался с джиннами и науськивал против меня наш народ в храме, который построили мои предки? Тебе стоит вспомнить, что наша вера прославляет мою семью – это мы должны вести вас, а не наоборот.

– Вы должны выполнять роль наместников, – поправил Картир, и Дара не мог не восхититься его мужеством, хотя его слова усилили беспокойство, росшее в его душе. – Нахидам было вверено заботиться об этом городе и его жителях, обо всех. Это ответственность, бану Нахида. А не привилегия. Молю тебя, отрекись от насилия. Отпусти джиннов, которых держат в заложниках во дворце, домой.

Ответил Каве, возможно, заметив ярость, полыхающую в глазах Манижи:

– Это невозможно, Картир, и, при всем уважении, это не твоя юрисдикция. Это политика. Заложников держат все, и прямо сейчас это один из наших главнейших козырей.

– Так правил Гасан, – упрекнул его Картир. Он пересек комнату и занялся одной из огненных купелей, заменив почти догоревшие благовония свежим кедром. Он говорил тихо, но Дара прекрасно расслышал его следующие слова, ибо они копьем пронзили его сердце. – Так правил и последний Совет Нахид… пока не потерял поддержку своего народа.

– Святотатство, – процедил Каве с неподдельным гневом на лице. Не было более верного способа стряхнуть с Каве весь его политический прагматизм, чем обидеть женщину, которую он любил. И это все больше и больше беспокоило Дару – Маниже не нужны были советники, которые говорили только то, что она хотела услышать. – Последний Совет Нахид не потерял поддержку народа – они были убиты горсткой пескоплавов, помешанных на своих грязнокровках.

«Нет, – хотел сказать Дара, с болью в сердце вспоминая Кви-Цзы. – Они сбились с пути, а мы слишком поздно это заметили».

– Грязнокровки, – повторил Картир, глядя на огненную купель. – Они не наши, вы знали об этом?

Манижа продолжала испепелять его взглядом:

– О чем ты?

– Огненные купели. Не мы их изобрели. Люди. Если приехать в южный Дэвастан, можно найти их останки в зданиях, которые похожи на наши, но построены задолго до того, как был возведен этот город. Люди использовали их в своих ритуалах. Наши храмы огня, наши дома, наша еда, даже крой наших одежд. – Картир обернулся, находя взглядом Каве. – Твой титул, старший визирь. Наша система правления. Или вы думаете, что наши предки до Сулеймана строили величественные дворцы из глинобитного кирпича и обсуждали финансовую политику, когда жили на семи ветрах и питались лесными пожарами? Мы обязаны людям своим выживанием. Мы переняли у них всю нашу цивилизацию, а теперь ведем себя так, будто самая несмываемая грязь в нашем мире – это капля их крови.

Манижа покачала головой:

– То, о чем ты говоришь, произошло тысячи лет назад. Это уже не имеет значения.

– Разве нет? Большую часть жизни я думал так же. Учил тому же. Однако теперь я задумываюсь: почему мы ничему не научились у самой Анахид? Разве она не построила город, дворец и храм, вдохновившись человеческой архитектурой, и не наполнила их человеческими новшествами? Разве самый близкий ее спутник – не человеческий пророк? – Он подошел ближе к трону. – Анахид впитала все, чему могло ее научить человечество, и построила столицу не только для дэвов, но для всех. И я боюсь, это наследие и этот долг теперь забыты нашим племенем, отгородившимся от мира, который столько дал нам.

Каве смотрел на него с нескрываемым скептицизмом.

– Ты слишком долго общался с бану Нари.

Жрец покраснел.

– Изначально я не соглашался с ее идеями, но, посетив больницу, я увидел собственными глазами, как дэвы, джинны и шафиты заботятся друг о друге.

– Это было до или после того, как шафиты напали на процессию в честь Навасатема? – поддел Каве. – До или после того, как грязнокровки, которым она помогала, ответили на доброту покушением на ее убийство и убийство моего сына? Читал ли ты эту проповедь сотне убитых дэвов во время их последнего молебна? Читал ли ты ее Низрин?

– Каве. – Манижа положила руку ему на запястье, а потом перевела взгляд на жреца, уже скорее устало, чем гневно. – Картир, мне известно, что моя дочь может быть очень убедительной, но я бы не советовала тебе прислушиваться к ее мнению о шафитах. Она слишком долго находилась под влиянием Гезири и людей и не знает, о чем говорит.

– Я в это не верю, – оскорбился Картир. – Я хорошо знаю бану Нари. У нее своя голова на плечах…

– Голова на плечах довела ее до государственной измены, – парировала Манижа. – Не стоит руководствоваться ее взглядами в вопросах нашего духовного курса.

Жрец побледнел:

– Измена? Но ты говорила, Ализейд…

– Я лгала. Правда в том, что Нари отдала Ализейду печать, а затем бежала с ним. Я хочу вернуть ее и считаю, что будет лучше, если факт ее предательства пока останется между нами. – Мягким голосом Манижа продолжала: – Женщинам трудно восстановить опороченную репутацию. Я не хочу, чтобы наше племя навсегда отвернулось от нее только потому, что она ненадолго потеряла голову из-за какого-то златоустого принца.

Картир покачнулся на пятках. Вид у него был ошеломленный.

– Ты же не намекаешь… – Он смолк и залился румянцем. – Я в это не верю.

Дара почувствовал, будто ковер выдернули у него из-под ног. К чему конкретно клонила Манижа?

И тут он вновь увидел Нари: то, как она стояла между ним и братьями Кахтани, сверкая глазами, когда обрушила потолок на голову Дары. То, как повалила Дару на землю, чтобы помешать Визарешу поработить принца джиннов. Ту привязанность к принцу, которую сам Дара использовал шесть лет назад, когда приставил клинок к горлу Ализейда, добиваясь послушания Нари.

Дара не смог бы выразить словами охватившее его чувство. Это не были ни ревность, ни сожаление. Он разгадал намеки Манижи на то, что поступки ее дочери были продиктованы отнюдь не дружескими чувствами. Он также знал, что давным-давно потерял право копошиться в потаенных уголках сердца Нари.

Но это не означало, что он готов стоять в стороне, пока Манижа распространяет о ней губительные сплетни.

– Да будут гореть ваши огни вечно, – громко обратился он ко всем сразу, выходя из-за колонн с таким видом, как будто только что прибыл. – Я что-то пропустил?

– Вовсе нет, – спокойно ответила Манижа, как будто только что не называла родную дочь изменницей и прелюбодейкой. Она улыбнулась Картиру: – Благодарю за совет. Я всенепременно обдумаю твои слова. Возможно, завтра я могла бы провести церемонию в честь восхода солнца и заодно встретиться с остальными жрецами и сановниками нашего племени? Понимаю, такой поворот событий шокирует и пугает, но я верю, что мы можем преодолеть все неурядицы, если объединим наши силы.

Такое прощание было фактически равносильно тому, чтобы вышвырнуть Картира за порог. Жрец заметно смутился, растеряв весь прежний запал.

– Разумеется, – пробормотал он. – Наши двери всегда открыты тебе. – Он бросил мимолетный взгляд на Дару, но промолчал и направился к выходу.

Повисла мрачная тишина. Великолепие пустого зала давило в отсутствии толпы. Манижа с непроницаемым выражением лица провожала удаляющегося жреца взглядом.

– Я хочу избавиться от него, – прозвенел в теплом воздухе ее ледяной голос.

– Это будет непросто, – предупредил Каве. – Картир долгое время занимал эту должность и пользуется большим уважением.

– Вот поэтому от него и нужно избавиться. Не хватало, чтобы он научил свою паству ереси. Уверена, многие из первосвященников куда более консервативны. Выбери любого и поставь на его место. – Она перевела взгляд на Дару: – Надеюсь, хоть у тебя хорошие новости.

Дара выдержал паузу, чтобы отложить в уме все, что ему удалось подслушать, на потом, выдать себя было бы крайне нежелательно.

– Увы, нет. Добровольцев слишком мало, а добровольцев с военными навыками – и того меньше. Хватает, чтобы держать оборону сектора дэвов, но боюсь, об организованных наступательных действиях думать пока рано. Числовое преимущество не на нашей стороне.

– Есть предложения, как это можно исправить?

– Мы могли бы повысить им оклад, – предложил он. – Мне бы не хотелось поднимать солдат на защиту своего народа посредством подкупа, но это вариант.

– Это не вариант, – покачал головой Каве. – Хотел бы я, чтобы это было так, но казначейство сейчас не может позволить такую роскошь. Чем больше мы углубляемся в финансы Гасана, тем больше находим дыр. Аяанле начали возвращать долги по налогам, но прекратили, когда была изгнана королева Хацет. Казна перерасходовала бюджет в надежде восполнить растрату за время Навасатема, но без этих средств финансов осталось очень мало. У нас еле хватает на компенсации знатным семьям дэвов, чьи земли и урожаи мы конфисковали.

– Они должны быть благодарны за возможность сыграть свою роль в истории, – возразила Манижа. – Сомневаюсь, что при Гасане они жили припеваючи.

– Они жили лучше, чем ты можешь себе представить, – сказал Каве. – Это старейшие и богатейшие дома в городе, и они добились всего, научившись идти на компромиссы с Кахтани.

– Я так понимаю, опытные лучники, которых мне не позволено использовать в обороне города, тоже выходцы из этих семей? – хмуро спросил Дара.

– Именно. Двое уже брошены в темницу за излишне агрессивный интерес к судьбе Мунтадира.

– Так не пойдет, – твердо сказала Манижа. – Хватит с нас джиннов, которые плетут заговоры за пределами наших стен. Я не потерплю непокорности еще и со стороны своего народа. Найди на них управу.

Прежде чем Каве успел ответить, Дара насторожился. В саду раздавались звуки марша. Пока тихие и нечеткие, они стремительно становились громче.

– Держитесь позади меня.

Не тратя времени на объяснения, Дара схватил Каве за шиворот, рывком пряча его за трон, а сам повернулся к входу, заслоняя собой Манижу. В следующее мгновение в его руках оказался зачарованный лук со стрелой, нацеленной в фигуру, бегущую по тропинке.

Это был слуга, дэв. Мужчина упал на колени:

– Я пытался остановить ее, госпожа, но она настояла, чтобы идти прямо к вам. Она говорит, у нее послание от дочери Гасана…

– У его дочери есть имя, – прервал грубый голос с сильным акцентом, и в зал вошел новый гость.

Дара не сразу узнал в стоявшем перед ним вооруженном воине женщину Гезири. Она была невпопад одета в мужскую одежду: черную тунику, явно снятую с плеча гвардейца, и свободные, потертые штаны. Темные косы выбивались из-под алого тюрбана, обрамляя суровое лицо. Меч и ханджар висели у нее на поясе, обнаженные мускулистые руки были покрыты шрамами.

Женщина или нет, но она выглядела способной голыми руками уложить всех его новобранцев, поэтому Дара прицелился еще более сосредоточенно.

– Стой, где стоишь.

Воительница остановилась и бросила на него откровенно оценивающий взгляд – серые глаза без восторга смерили Дару от макушки до пят.

– Ты и есть Бич? Выглядишь так, будто больше времени проводишь с расческой в руках, нежели размахивая хлыстом. – Она перевела взгляд прищуренных глаз на Манижу и скривилась: – А ты, стало быть, Нахида?

– Стало быть, – холодно отрезала Манижа. – А кто ты такая?

– Гонец. Ее королевское высочество, принцесса Зейнаб аль-Кахтани, возвращает ваших соплеменников. – Она сделала шаг в сторону и свистнула, подзывая кого-то в саду.

Десятки дэвов – та самая толпа, чей марш слышал Дара, – вошли в тронный зал. Одеты они также были кто во что горазд: в обноски с чужого плеча и лохмотья, испачканные застарелой кровью. Были среди них мужчины и женщины, молодые и старые, почти все раненые, с забинтованными головами и перебитыми конечностями.

– Они лежали в больнице после нападения на процессию и оказались заперты за нашей заставой, – объяснила гезирка. – За ними ухаживал наш врач.

– Ваш врач? – переспросила Манижа.

– Врач. Ах, да… После того как пропала твоя магия, ты, наверное, никого не можешь исцелить. Какая удача, что все эти дэвы оказались в нашем секторе, – добавила она с ухмылкой притворного сочувствия.

Манижу перекосило от ярости, и Дара внезапно поймал себя на мысли, что гезирка действительно должна благодарить судьбу за отсутствие магии у бану Нахиды.

– Каве, – проговорила Манижа тихим угрожающим голосом, переходя на дивастийский. – Кто эта женщина?

Каве вылупился на гезирскую воительницу с таким лицом, словно выпил прокисшего молока.

– Одна из… сподвижников Ализейда. Он приехал в сопровождении двух товарищей, варваров с севера Ам-Гезиры.

– Правда ли то, что она говорит? Помню, ты переживал, что некоторые дэвы могли остаться за воротами, но едва ли словом обмолвился об этой больнице, не говоря уже о другом враче.

– Потому что не придавал большого значения ни тому, ни другому, госпожа. Больница была детищем бану Нари, над которым она работала от скуки вместе с Ализейдом, а этот так называемый врач – шафитка. Ты же знаешь, что говорят о человеческой медицине. – Каве содрогнулся. – Она редко выходит за рамки суеверных ритуалов и отрубания конечностей.

Манижа поджала губы и продолжила на джиннском:

– Мы послали дочери Гасана письмо с требованием капитуляции. – Она обвела рукой толпу: – Не вижу здесь никого, похожего на нее.

– Принцесса Зейнаб не собирается капитулировать перед теми, кто украл у нее трон, убил отца и устроил геноцид ее племени. Ее высочество освободила дэвов не в качестве мирного жеста, а потому, что они попросили ее об этом, а принцесса милосердна к подданным своей семьи.

– У твоей принцессы искаженный взгляд на понятие милосердия, если она думает, что ее отец и дед когда-либо проявляли его к своим подданным. – Манижа снова перешла на дивастийский. – Каве, проследи, чтобы о них позаботились. Накормите их, дайте денег, исполняйте все их прихоти. Не хватало еще, чтобы они вернулись в наш сектор с разговорами о милосердии Кахтани. – Она повысила голос, радушно обращаясь к дэвам: – Хвала Создателю за ваше возвращение. Старший визирь поможет вам устроиться и обеспечит скорейшее воссоединение с вашими близкими.

Дара прикусил язык, не спуская с гезирки глаз, пока Каве уводил дэвов. Женщина разглядывала тронный зал нахально, словно примериваясь.

Манижа дождалась, пока они с Дарой не останутся с воительницей наедине, прежде чем снова заговорить.

– Я, кажется, ясно объяснила дочери Гасана, что случится с ее братом, если Гезири не капитулируют.

Гезирка усмехнулась:

– Но ты не предоставила никаких доказательств тому, что он все еще жив. А тысячи Гезири и шафитов под ее протекцией, как ни странно, не спешат подчиняться тем, кто замышлял их убийство. Вот почему она предлагает тебе альтернативный способ доказать чистоту своих намерений. И заодно спасти еще одного дэва.

Дара насторожился:

– Кого?

– Раненая воительница, которую мы нашли на берегу. Лучница, судя по наручам.

Лучница. Иртемида. Ученица Дары, которая оказалась в числе воинов, посланных им на берег, – тех, кого, как он полагал, убил Ализейд.

– А другие? – поспешно спросил Дара. Он заметил, как Манижа метнула в него недовольный взгляд, но не отступил. – Насколько серьезно она ранена?

Торжество сверкнуло в серых глазах женщины.

– Как здорово, что ты так о ней беспокоишься, Афшин, ведь сделка, которую предлагает Зейнаб, касается и тебя. – Ее внимание снова переключилось на Манижу. – Ее высочество понимает, до какой степени отчаяния нужно было дойти, чтобы заключить союз с ифритами и Бичом Кви-Цзы, ибо в здравом уме совершить такой поступок не способен никто – уж во всяком случае, не тот, кому можно доверить правление городом.

Даже без магии Дара мог поклясться, что стены зала задрожали, когда Манижа прищурилась.

– Ближе к делу, пескоплавка.

– Избавься от своих ифритов, огнепоклонница. И передай нам Афшина. Ответственность за побоище повесят на него и казнят в соответствии с законом. Потом мы вернем твою лучницу и начнем переговоры.

Душа Дары ушла в пятки. От него снова требовали взять на себя вину за решение Нахид.

Манижа встала.

– Это я убила вашего короля, – заявила она, ядовито чеканя каждое слово. – И это я решила избавить город от вашего племени, и эта перспектива кажется все более заманчивой с каждой минутой, проведенной в твоем присутствии. Так и передай своей самопровозглашенной принцессе. Скажи, что, если однажды мой Афшин окажется перед ней, плакать ей придется отнюдь не от радости.

– Жаль, – ответила гезирка и снова посмотрела на Дару: – Твоя лучница так яростно тебя защищала. – С этими словами она развернулась и зашагала к двери, словно Дара и не держал ее на прицеле.

Дрожа, он опустил лук.

– Ты не отвернулась от меня.

Манижа бросила на него сердитый взгляд.

– Конечно, не отвернулась! Очень приятно узнать, насколько ты мне на самом деле доверяешь.

– Иртемида у них, – прошептал он. – Я думал, она мертва. Я думал, они все мертвы.

– Скорее всего, она и так мертва, – предупредила Манижа. – Пескоплавка прощупывала тебя, а ты и рад попасться на ее крючок.

Дара покачал головой:

– Она из моего войска. Мой долг – попытаться вернуть ее.

Манижа резко повернулась к нему:

– Еще чего. – Ее темные глаза были широко распахнуты в изумлении. – Силы Создателя, это же ловушка, причем не самая изобретательная. Они хотят разделить нас и избавиться от тебя. – Вероятно, она увидела протест, назревающий в его лице. – Афшин… этот вопрос не подлежит никакому обсуждению. Я вместе с тобой скорблю по этой девушке, правда, но в секторе дэвов еще тысячи таких девушек, как Иртемида, чья жизнь окажется в опасности, если тебя убьют.

– Это неправильно, что она страдает вместо меня. Это сведет меня с ума, бану Нахида. Мне нельзя пойти за Иртемидой, нельзя пойти за Нари…

– Прошло всего две недели, Дара. Будь терпелив. Дай нам время закрепить свои позиции, а джиннам – отвернуться от Нари и Ализейда, о чем мы предупреждали. Другого пути нет. Они только и ждут, когда мы оступимся и допустим ошибку.

– Но…

– Я не помешал?

Заслышав лукавый, насмешливый голос Аэшмы, Дара мгновенно проиграл битву, которую вел со своими эмоциями. По тронному залу прокатился гром, воздух раскалился.

– Что тебе нужно? – прошипел Дара.

– Хочу избавить бану Нахиду от твоего во всех отношениях приятного общества. – Аэшма обратил свое внимание на Манижу и слегка поклонился: – Ты готова?

Манижа вздохнула:

– Да. – Она взглянула на Дару. – Я найду способ передать им доказательство жизни Мунтадира, – заверила она. – Надеюсь, это убедит принцессу пощадить Иртемиду, тем более что остальных заложников она уже отпустила – ошибка, которую я со своей стороны не допущу. Ты не будешь вступать с ними в контакт, тебе понятно?

Дара промычал что-то в знак согласия, все еще сердито поглядывая на ифрита.

– Зачем ты понадобилась Аэшме?

Блеск в глазах Манижи померк.

– Долгая история. – Она последовала было за ифритом, но затем остановилась и оглянулась на Дару: – И вот еще, Афшин?

– Да?

Манижа кивнула в направлении, в котором ушла гезирская воительница:

– Начни набирать в обучение женщин.

На это он согласился охотно:

– Будет сделано.

Дара провожал их с Аэшмой взглядом, не забывая, как Манижа ушла от ответа на его вопрос.

Что ж. Ей так нравилось хранить секреты?

Секреты были не только у нее. Одним из них Даре как раз не терпелось воспользоваться.

12

Али

– Я просто не понимаю, зачем быть такой грубой, – жаловался Али, ставя корзину с апельсинами рядом с мешком сушеных бобов. – Наверняка можно торговаться, не прибегая к постоянным оскорблениям.

Нари протянула ему жестянку с финиками.

– Я говорила только правду.

– Ты сказала, что в младенчестве его уронили головой вниз!

– Ты слышал, какую цену он заломил? И было бы за что! – Нари кивнула на их новое приобретение: маленькую кособокую фелуку, которая производила такое впечатление, будто кто-то попытался принарядить увеличенную версию гребных лодочек, на которых плавают дети вдоль набережных. – Пусть радуется, что избавился от этой развалюхи. – Она сунула ему в руки коробку. – Это последние наши припасы.

Али принюхался, почувствовав запах сахара и аниса.

– Не припомню, чтобы я это покупал.

– Продавец сладостей слишком долго на меня пялился, и я помогла ему сбыть товар с рук.

Смысл ее слов дошел до него не сразу.

– Это кончится тем, что мы угодим за решетку, я прав? – простонал он.

– Ты же хотел уехать из Каира. Нет лучшего стимула, чем уход от погони.

Послышался кашель: это спускался к берегу Якуб, обхватив двумя руками большую плетеную корзину.

– Целебные травы, – сипло рассказывал он, – отвары, бинты и понемногу всего, что может понадобиться, если кто-то из вас заболеет или поранится.

– В этом не было необходимости, – стала отнекиваться Нари. – Ты и так уже много для нас сделал.

– Ради Бога, дитя мое, хоть раз не отказывайся от помощи, – возразил аптекарь, протягивая ей корзину. С нескрываемым беспокойством он посмотрел на их лодку. – Разве парус так должен выглядеть?

– Конечно. – Нари передала корзину Али. – Ты разве не знал? Мой друг – бывалый мореход. Али, скажи Якубу, почему у паруса такой вид.

Якуб перевел вопросительный взгляд на Али.

– Он… спит, – сочинял тот, старательно строя из себя знатока.

– Спит?

– Да. А в плавании он… просыпается. – Али неопределенно взмахнул рукой, имитируя парус, но, судя по лицам Якуба и Нари, развеять их сомнения не удалось.

Аптекарь повернулся к Нари:

– Ты уверена, что не хочешь остаться?

Она вздохнула:

– Прости, друг мой. Мне бы очень хотелось, но дома нас ждут и на нас рассчитывают.

Али завозился с узлом, который пытался развязать, чувствуя, как его начинают одолевать сомнения.

Мы могли бы прожить здесь хорошую жизнь. Догадывалась ли Нари, как ему хотелось ответить согласием? Как глубоко в сердце запала эта картина их совместного будущего, где Нари лечит своих пациентов и Али корпит над бухгалтерией?

Но дэвабад шел прежде всего. Отцовская мантра, долг, перекрывающий им дыхание. Даже Нари называла его домом. Отбросив сомнения, Али выпрыгнул из лодки и, загребая воду по щиколотки, присоединился к ним на берегу реки.

– Но спасибо вам за все, дядя, от самого чистого сердца, – сказал он. – Мы бы пропали без вашей помощи.

Старик выразительно моргнул, его взгляд подернуло поволокой легкой отрешенности, как это обычно бывало, когда Али подходил к нему близко.

– Всегда пожалуйста, Ахмад. – Он потряс головой, словно приводя мысли в порядок, а затем снял с плеча черную сумку. – Я прихватил кое-что еще, – добавил он, протягивая сумку Нари.

Нари заглянула в сумку и тут же попыталась всучить ее старику обратно.

– Я не могу взять инструменты, Якуб! Они принадлежат твоей семье.

Якуб оборвал ее жестом:

– Я хочу, чтобы они находились у той, кто может ими воспользоваться. – Он улыбнулся. – Нари, дитя мое, я не знаю, откуда ты пришла. Не знаю, куда идешь. Но я видел, что ты сделала для того мальчика. Ты целительница, как ты себя ни назови.

Али видел, как Нари прикусила нижнюю губу, словно желая возразить. Но затем она крепко обняла Якуба.

– Благослови тебя Бог, мой друг. Я тоже кое-что оставила тебе на память. В лавке, в жестянке с конфетами.

– Что там? – озадаченно спросил Якуб.

Нари утерла глаза.

– Сувенир в знак моей любви. – Она оттолкнула его: – Иди. Не трать на меня целый рабочий день.

– Береги себя, – крикнул ей вслед Якуб, и Али не мог не расслышать горечи в его голосе. – Пожалуйста.

Мы могли бы прожить здесь хорошую жизнь. Нари протиснулась мимо, задев его плечом, и Али проглотил комок в горле.

– Что ты ему оставила?

Нари сунула ему в руки ханджар Мунтадира. Они потратили несколько камней на покупку лодки, но теперь кинжал украшал только один крошечный рубин – остальные исчезли.

– Он помог нам, и я помогла ему. Не люблю оставаться в долгу.

Али огладил рукоятку большим пальцем.

– Не все должно сводиться к сделке, Нари.

– А жаль. Так было бы проще.

Она поднялась на борт, проигнорировав поданную руку. Зная отношение Нари к эмоциям, не говоря уже о том, чтобы позволять себе ими делиться, Али только вздохнул и толкнул лодку в реку, увязая ногами в грязном дне. Забравшись на борт с помощью шеста, он взялся за весла, уходя дальше от берега.

– И что дальше? – начала Нари. – Извини меня, конечно, но мы, кажется, плывем не в ту сторону, куда планировали, а в противоположную.

– Дай мне минутку. – Али закрыл глаза и попытался воззвать к воде, плещущейся о борт лодки. Та сопротивлялась, уклоняясь от его магии.

Он разочарованно перегнулся через борт и сунул руку в воду, пропуская течение сквозь пальцы. Он почти ощущал вкус воды, запах соли и грязи на языке. «Ну же», – уговаривал он, представляя, как река толкает лодку.

– Твое лицо не внушает уверенности.

Али нахмурился:

– Я знаю, что делаю.

– Конечно, знаешь. У тебя же глубинные познания в области парусного режима сна. – Он открыл глаза и увидел, что Нари лениво развалилась на подушке и уже вертела в руке одну из украденных конфет. – Тебе нужно научиться врать, а то становишься похож на испуганного голубя.

– Я не похож на испуганного…

Лодку потянуло вперед – магия маридов жадно присосалась к раздражению в его груди.

Нари наградила его торжествующей, прелестной улыбкой.

– Как мне однажды сказали, эмоции иногда помогают.

Но тут вспышка острой боли полоснула по сердцу. Али ахнул, чуть не потеряв контроль над магией.

Нари в момент оказалась рядом с ним.

– Что случилось?

Али прижал руку к груди, пытаясь отдышаться.

– Кажется, кольцу не нравится, когда я колдую с магией маридов.

– Но нам нужна их магия, чтобы добраться до Та-Нтри.

Он отмахнулся от попыток Нари дотронуться до него.

– Я знаю. Все в порядке, боль уже прошла.

Это было не совсем так, но Али не хотел рисковать, боясь, как бы Нари не начала настаивать, чтобы они задержались в Каире.

– Как скажешь, – протянула она неуверенно, зато, по крайней мере, лодка пошла быстрее. Возможно, даже слишком быстро, потому что вода ускорялась вместе с учащенным биением его сердца. – Да уж… совсем не выглядит подозрительным.

– Парус мы тоже поднимем, чтобы со стороны не казалось, будто мы несемся вверх по течению без какого-либо подспорья.

Или скорее они попытаются поднять парус – Али не уточнял, что весь его опыт мореходства сводился к двум неделям во время обучения в Королевской гвардии и многочасовым наблюдениям за лодочниками с Нила.

И все же он постоянно чувствовал на себе взгляд Нари, которая наблюдала за тем, как он сражается с парусом. В итоге, дважды загнав их на песчаные отмели, Али сумел развернуть парус к наветренной стороне, и они пошли на юг еще быстрее. Если бы он был один, то заплакал бы от облегчения. А так, задыхаясь и чувствуя, как все тело ломит от боли, он позволил себе свалиться с ног и распластаться на палубе.

– Похоже, у тебя все под контролем, – сухо заметила Нари.

– Не исключено, – выдохнул Али, массируя грудную клетку, потому что сердце пылало от боли, – что я недооценил, насколько это будет трудно.

– Я рада, что ты уяснил это в самом начале нашего пути. – К его губам прижалась чашка: – Пей.

Али подчинился, приподнявшись, чтобы сесть с ней рядом, все еще чувствуя головокружение. Теперь, когда они окончательно устроились, а лодка была нагружена припасами, Али осознал, насколько здесь на самом деле мало места, и его охватила паника иного рода. Он явно не учел, что каждую минуту каждого дня и ночи ему придется проводить в такой близости от Нари. Али даже не был уверен, что на палубе хватит места, чтобы улечься на ночлег.

– А теперь поешь, это тебе доктор говорит. – Она открыла жестянку с украденными пирожными и протянула ему одно. – Поверь мне, недозволенность все делает слаще.

В тот самый момент, когда Нари произнесла эти слова, ее пальцы коснулись его, и хотя Али знал, что она не могла иметь в виду ничего такого, по его телу пробежала нервная дрожь.

– В самом деле? – выдавил он из себя.

Нари подмигнула и откинулась назад, открывая сумку Якуба. Она с явным удовольствием вздохнула, а затем начала раскладывать медицинские инструменты, как будто это были драгоценные камни.

Заметив трепанационное сверло, Али, которого до сих пор подташнивало, отвернулся и продолжил жевать, глядя на реку. Они еще немного посидели в тишине, и на него снизошло редкое умиротворение. Если не считать ощущения, что грудь будто сдавило тисками, путешествие проходило очень даже приятно. Тихое покачивание лодки, плеск сверкающей воды и теплый бриз завораживали. Он доел пирожное, которое оказалось очень вкусным, как и обещала Нари, а затем перегнулся вниз, снова запуская руку в течение.

Мгновенно его охватила такая легкость, что Али в голос вздохнул, и боль в сердце поутихла, как будто к тому приложили холодный компресс. Вода заструилась вокруг запястья, очерчивая дорожки шрамов, в то время как его отражение глядело на Али из дрожащей толщи воды. Вероятно, это была лишь игра света, но его глаза выглядели странно, из привычных тепло-серых превратившись в глубокие, бездонные озера обсидиана, еще более темные, чем у Нари.

Как было бы славно искупаться. Желание уйти под воду, чтобы мир стал тих и неподвижен, когда волны сомкнутся над его головой, внезапно показалось непреодолимым. Ручейки речной воды обвились вокруг его руки, крепко сжимая, и Али отрешенно, будто бы в полусне, отметил, что не призывал их.

– Кажется, здесь мы и очнулись.

Али вздрогнул, выходя из оцепенения. Вода утекла с его пальцев.

– Что?

Нари показала на далекий берег, где среди зарослей сорняков возвышался треснувший минарет, и по мере их приближения все отчетливее проступали руины того, что когда-то могло быть маленькой деревушкой.

– Ты что-нибудь помнишь об этом? – спросила Нари.

– Почти ничего.

Взгляд Нари был устремлен на деревню.

– Мы можем подплыть ближе?

Али кивнул и отрегулировал штурвал, направляя их к затопленному берегу.

– Думаешь, это было здесь?

– Да, – она повела плечами. – Странно: это место показалось мне таким… знакомым. Тропинка, ведущая к реке, расположение развалин…

– Это та самая деревня, которая снилась тебе в кошмарах?

– Да, но когда я просыпаюсь, то ничего об этом не помню, – проворчала она раздосадованно, откладывая скальпель, которым только что любовалась. – Словно что-то не позволяет мне вспоминать, и, стоит мне открыть глаза, сон улетучивается.

– Так же как твои детские воспоминания до того, как ты попала в Каир?

Глаза Нари неуверенно заблестели.

– Да, что-то в этом роде.

– Деревня совсем недалеко от города, а внутри минарета остались подпалины, – продолжал допытываться Али. – Ты не думаешь…

– Что я была там, когда горела деревня? – Нари вся дрожала. – Возможно. Я не знаю. Не уверена, что хочу знать.

– Это может быть важно.

– Всего две недели прошло с тех пор, как яд, составленный моей матерью, у меня на глазах уничтожил весь королевский двор. Я не готова к новым скелетам из моего детства, Али. Пока нет.

Он проглотил рвущиеся наружу вопросы.

– Ладно. – Он отвернулся и продолжил крутить штурвал.

– Зато я видела шеду.

Али дернул рукой, чуть не сбиваясь с курса.

– Что ты видела?

– Шеду. Сразу после того, как ты потерял сознание. Налетела песчаная буря, и из нее появился он… Все произошло так быстро, я до сих пор не уверена, что мне это не привиделось. Он посмотрел на меня, посмотрел… сквозь меня, как будто остался разочарован, а потом исчез.

Али не знал, как реагировать.

– Я думал, шеду давно не существует. Честно говоря, я подозревал, что они изначально были не более чем легендой.

– Именно так я раньше думала о джиннах.

Именно так я раньше думал о маридах. Али решил, что хотел бы избежать столкновения с еще одной ожившей легендой – во всяком случае, пока не подготовится к встрече должным образом.

– Надеюсь, библиотека в Шефале и впрямь настолько обширна, как описывала моя мать. Нам с тобой предстоит провести там немало времени.

– Странно, что ты не знаешь наверняка. Я думала, ты не давал матери прохода, докучая ей просьбами побольше рассказать о такой прекрасной библиотеке.

Али почувствовал укол сожаления.

– В детстве я избегал слушать рассказы о Та-Нтри, – признался Али. – Попав в Цитадель, я понял, что находить общий язык с другими Гезири легче, когда забываешь о своих корнях Аяанле. Это облегчило и взаимопонимание с отцом. – Он вытер ладони о колени. – В конечном итоге, это не имело значения. Все равно он умер, считая меня предателем.

– Ты поступил правильно, – заявила Нари с неожиданной горячностью в голосе. – Твоего отца нужно было остановить.

– Я знаю…

И он действительно знал: поступок отца мог лишить жизни сотни невинных шафитов, если бы Али не захватил Цитадель. Но легче на душе от этого не становилось. Не перед кем извиняться, нечего объяснять, ни малейшего шанса все исправить. Гасан был мертв, и он оставил Дэвабад так же безжалостно, как им правил. Али молился, чтобы Всевышний проявил к его отцу больше милосердия, чем проявлял Гасан к своим подданным. В смерти Мунтадира Али утешало, по крайней мере, то, что его брат погиб героем и что у них была возможность попрощаться.

Все в порядке, ахи. Мы в порядке. Али приготовился к свежей вспышке горя, к когтистому зверю, который рвался из его груди всякий раз, когда он думал о Мунтадире, но сейчас у него не перехватило дыхания. Али больше не отсиживался в Каире, беспомощно заламывая руки, – он сделал первый шаг на своем пути к возмездию за брата и освобождению их народа, и даже его разбитое сердце это почувствовало.

Он вздохнул и повернулся к Нари. Та уже не смотрела на него. Устроившись на подушке, она увлеченно начищала свои новые медицинские инструменты и со счастливым видом любовалась результатом. Она сняла платок, и ее черные кудри густым ореолом спадали до самого пояса.

От этого зрелища у Али перехватило дыхание. Пышные одеяния, которые она носила в статусе будущей королевы Дэвабада, были ей ни к чему. Сейчас, сплавляясь по Нилу в блеклом, старом платье, в лучах яркого египетского солнца, держа в руках опасные медицинские инструменты, Нари вся светилась. Чего бы ни отдал Али, чтобы запустить пальцы в ее волосы, притянуть к себе…

Как тебе не стыдно. Только она расположилась поудобнее, как ты предаешь ее доверие и пялишься на нее? Али опустил взгляд, горячея от стыда. Это его подруга – вдова его брата, – а он вот так о ней фантазирует!

Капелька воды выступила у него на лбу, испытывая его самообладание. Али мог сколько угодно опускать очи долу, в этом у него был большой опыт.

А вот в борьбе с колющими, режущими и абсолютно безответственными сердечными порывами опыта у него не было совершенно. Просто раньше Али не испытывал ни к кому таких чувств – он даже не мог сказать, что это за чувства. Этот… клубок нежности и томления, первобытного ужаса и долгожданного света, уверенности, что он с радостью провел бы остаток жизни, лишь изредка задевая ее руку своей, пока они вместе читают книги и спорят о кухнях в каирских руинах, и чувства, будто он падает с обрыва всякий раз, стоит ей улыбнуться… Али не знал, как с этим бороться.

Не знал, хочет ли бороться.

Ты превращаешься во влюбленного дурака, как тебе и предсказывали все вокруг. Но у Али на это не было времени. Им предстояло очень долгое путешествие на очень тесной лодке, а потом их ждала война.

– Пирожное не понравилось?

Али резко вскинул голову:

– Что?

– У тебя такой вид, будто тебя сейчас вырвет. – Нари, нахмурившись, отложила инструменты в сторону. – Так и знала, что не стоит увлекаться этой непонятной водяной магией. Если хочешь, я тебя осмотрю?

«Да!» – возликовала часть его, взбудораженная мыслью о ее руках на его теле.

– Нет, – сразу ответил Али, проклиная все, связанное с любовью. – Я просто задумался… Ты хотела, чтобы я рассказал тебе о маридах, – выпалил он. – О секретах, которые я хранил от тебя.

Радостное удивление осветило лицо Нари.

– Я думала, из тебя все придется клещами вытягивать.

О боже. Али нередко приходилось жалеть о сказанном, но чтобы так!

– Я же согласился, что между нами больше не будет секретов, – тихо проронил он.

– Отлично. – Нари выпрямилась, собрала инструменты и повернулась к нему с кошачьей грацией – так лев невозмутимо разглядывает пойманную антилопу. – Начнем с того, что «мариды ничего со мной не сделали, Нари», – напомнила она, неумело подражая его голосу. – «Я просто так, без причины колдую водопады в библиотеках и посылаю лодки против течения Нила».

Значит, сразу к делу. Али сосредоточился.

– Мариды что-то со мной сделали.

– Да, пожалуй, это мы уже установили. Что именно сделали?

– Честно говоря, я сам точно не знаю, – приступил он к рассказу. – Могу только сказать, что после того случая на озере я почувствовал в себе такое же сродство с водой, как и с огнем. Я ощущал ее, призывал, управлял ею. В Ам-Гезире это оказалось благословением: я находил подземные источники и водоемы, извлекал их из-под песка и озеленял Бир-Набат. Но вернувшись в Дэвабад… – Али передернуло. – Магии стало слишком много. Она набирала силу, ее становилась все труднее скрывать и контролировать. Я начал слышать голоса, видеть странные сны… Я был в ужасе, что меня поймают.

– Поймают?

– Ты же знаешь, что говорят о маридах. Мол, они демоны, трикстеры. Мать рассказывала, что в Та-Нтри они приманивают джиннов к водоемам, чтобы утопить их и высосать их кровь. Исса готов был отдать меня улемам на растерзание и объявить еретиком только за то, что я задавал о них вопросы.

– Люди часто боятся того, чего не понимают. – К счастью, Нари ничем не выдавала ни отвращения, ни испуга – ее лицо было задумчивым, как будто она пыталась разобраться в проблеме. – Марид, который в тебя вселился, ничего не говорил? Не объяснил, почему тебе дали такую власть?

Али вспомнил ту страшную ночь. Вспомнил, как марид перерыл его воспоминания, дорвавшись до самого дорогого – и самых дорогих – сердцу Али, а затем пытал его, заставляя смотреть на их чудовищные смерти. Как он оплел его своими щупальцами, вонзился зубами и тряс, как шелудивого пса, вырывая из объятий смерти.

Во рту у Али пересохло. Какая ирония!

– Нет, – прошептал он, только сейчас приходя к этому выводу. – Не думаю, что они специально наделили меня этим даром. Честно говоря, не думаю, что они вообще обо мне задумывались. Они увидели во мне инструмент, который могли использовать в своих целях, и сделали из меня то, что им было нужно. – Ему вспомнились рассказы Хацет о демонах, блуждающих в нтарийских водах, и воспоминания Гасана о том, каких усилий им стоило вернуть Али после одержимости маридом. – Я даже не знаю, должен ли был выжить.

Между ними повисло молчание, и когда Нари наконец заговорила снова, ее голос звучал непривычно тихо.

– Ты прости меня, Али. Многое произошло между нами той ночью, многое, за что я до сих пор злюсь. Но я понимаю, что ты не упал бы в воду, если бы не он. – Ей не нужно было произносить имя Дараявахауша – они оба обходили разговоры про Афшина стороной, будто он был горшком с «огнем Руми». – И об этом я сожалею.

– Не стоит, – пробормотал он. – Никто из нас не хотел, чтобы все так повернулось.

Их взгляды встретилась, и Али почувствовал, как сходит на «нет» напряженность между ними, ком невысказанных обид и разбитых надежд. Да, их жизнь перевернули вверх дном и пустили под откос. Но они все еще были живы.

К сожалению, у Али оставались секреты, раскрывать которые было гораздо страшнее.

– Но мне удалось кое-что выяснить уже после одержимости, – продолжал он. – То, что не мешало бы знать и тебе, потому что это поможет пролить свет на роль маридов в этой истории.

– Что?

Силы небесные, как же заставить себя это произнести? Али поправил штурвал, чтобы потянуть время. Тайна, которую он скрыл даже от матери, грозила перевернуть представление его родного племени о своей истории и истории правления его семьи.

Но чтобы двигаться вперед, нужно разобраться с тем, что пошло наперекосяк в прошлом.

– Когда я очнулся после истории с маридом, со мной сидел отец. – У Али екнуло сердце: это был один из редких в его жизни случаев, когда Гасан вел себя в первую очередь как отец, рьяно оберегающий и непривычно ласковый, когда успокаивал Али и говорил, что все будет хорошо. – Он первым предположил, что это мариды в меня вселились. Я не поверил. Я сказал, что мариды исчезли, что их не видели уже тысячи лет. Он ответил, что я ошибаюсь. Что маридов видели – на стороне сподвижника Зейди аль-Кахтани из Аяанле в ходе вторжения в Дэвабад.

– Зейди действовал сообща с маридами? – удивилась Нари. – Ты уверен? А то я ни о чем подобном ни разу не слышала, а ты даже не представляешь, сколько книг по истории дэвов я проглотила за последние годы.

Али иногда забывал, что, несмотря на свою сообразительность, Нари все еще не до конца освоилась в их мире.

– Это не попало бы ни в один учебник истории, Нари. Сколько бы наши племена ни воевали и ни ссорились, в первую очередь мы остаемся созданиями огненной крови. Предать свою кровь, использовать маридов друг против друга… Это был бы вопиющий скандал. На такое мои предки не решились бы. Зейди аль-Кахтани нарушил порядок, веками царивший в нашем мире. Все должно было выглядеть как можно более… чисто и благообразно.

Нари уставилась на него, и ее дружелюбное выражение померкло.

– Вот как.

Он тут же почувствовал, как старая пропасть – пропасть между их семьями, их народами – разверзается между ними.

– Мне жаль, – сказал он. – Я…

– Замолчи! – В голосе Нари не слышалось злобы, только усталость. – Просто замолчи. Если мы начнем извиняться за все, что натворили друг другу наши семьи, мы навсегда останемся на этой лодке. Может, ты и забыл, но поверь мне, когда я говорю, что знаю, как прежний Совет Нахид относился к шафитам. Как многие дэвы относятся до сих пор.

Этой темы они тоже избегали.

– Твоя мать тогда сказала правду? – рискнул Али. – О том, что ты шафитка?

Ее глаза сузились.

– Да. Но сегодня мы говорим не о моих секретах. Итак, мариды помогли Зейди свергнуть Совет Нахид. Твой отец сказал что-нибудь еще?

– Немногое. Дескать, до той ночи он думал, что это всего лишь легенда, объясняющая предупреждение, которое короли Кахтани передавали своим эмирам.

– Какое предупреждение?

– Не переходить дорогу Аяанле.

– Это предупреждение? Я думала, что ваши племена – дружественные!

– Да… порой, – добавил Али, вспоминая регулярные перевороты, религиозные революции и неуплаты податей, которые учиняли его родственники из Та-Нтри. – Но это и не угроза. Просто тот сподвижник Зейди, Аяанле, якобы заплатил чудовищную цену за свой союз с маридами. И теперь мы никогда не должны предавать их народ.

– Какую цену?

– Не знаю. Когда, после моего возвращения в Дэвабад, мать узнала обо мне и маридах, она уговорила Устада Иссу помочь нам с поиском информации. Никто из них не имел и понятия о том, что мариды были замешаны в войне, и я тоже решил ничего не говорить. Так что Исса просто изучал нашу родословную в поисках связи с маридами, в которую верила моя мать.

Нари медленно кивнула:

– Точно… Говорят, много веков назад Аяанле поклонялись маридам, верно?

– Это ложь, – ответил Али, стараясь, чтобы голос не звучал так, будто он оправдывается. – Исса рассказывал, что давным-давно мариды обманным путем заключали с джиннами коварные пакты, вынуждая тех в обмен на богатства убивать невинных и отдавать маридам их кровь.

– Да уж, подходящие существа на роль военных союзников. – Нари снова откинулась на подушку. – Одного я не понимаю: зачем? Зачем стае могущественных водяных демонов так настойчиво нас преследовать? Обманывать джиннов в Та-Нтри, свергать Совет Нахид, убивать Дару?

– Могу только догадываться, но думаю, что они передали свое священное озеро в пользование Анахид менее охотно, чем гласит легенда.

– И совершили возмездие, передав священное озеро другой группе огненных джиннов? – Нари застонала и ущипнула себя за переносицу. – Создатель… Каждый раз, когда мне кажется, что я докопалась до дна, я получаю очередную историю об убийствах и мести. – Она вздохнула, откидывая назад полуночно-черные локоны, упавшие ей на лицо. – Остались еще какие-нибудь жуткие семейные тайны?

Она спросила это с насмешкой, как будто не думала, что у Али припасено что-то еще столь же ужасное, а он так старательно не следил за движением ее пальцев по волосам, что вопрос застал его врасплох.

– Нет. То есть да. Там… в общем, там, под дворцом, есть склеп…

– Склеп?

– Да.

Нари уставилась на него:

– Кто в этом склепе, Али?

– Твои родственники, – тихо сказал он. – Все Нахиды, что умерли после войны.

Неподдельный шок отразился на ее лице.

– Этого не может быть. Их прах хранится в наших святилищах.

– Не знаю, чей прах сейчас находится в ваших святилищах, но я сам видел их тела.

– Силы Создателя… но зачем? Зачем твоя семья хранит тела моих предков в каком-то подземном склепе?

– Не знаю, – ответил Али. – Мне показалось, этим давно никто не занимается. Склеп выглядит древним, а о ранних Нахидах ходят самые разные слухи. Легенды гласят, что они могут воскрешать мертвых, переселяться в другие тела. Может… – От стыда ему стало жарко. – Может, моим предкам так было спокойнее.

Нари сердито зыркнула на него:

– Ах, как я за них рада.

Али опустил взгляд. Сейчас все станет намного хуже.

– Нари, это не все, что было в склепе. Не знаю откуда. Не знаю зачем… Но реликт Дараявахауша тоже находится там.

Она села так быстро, что лодка закачалась.

– Повтори!

– Его реликт, – послушно повторил Али, чувствуя тошноту. – Мы считаем, что это его реликт, потому что он древний. Если это действительно так, то, вероятно, этот реликт был на нем, когда его убили во время войны.

– Ты имеешь в виду, когда его поработили ифриты, – холодно поправила она. – Значит ли это, что его выдали Кахтани?

Он беспомощно посмотрел на нее.

– Я не знаю. Это было за много веков до того, как мы родились. Отец ничего не знал. Дед мой, скорее всего, не знал. Я никому не ищу оправданий, просто я не могу дать тебе объяснений, которых у меня нет.

Нари в гневе рухнула обратно на подушку.

– Ты знаешь, как долго он пробыл в рабстве, Али? Хоть представляешь, как отреагирует Манижа, если узнает, что ее брат и ее родители гниют в подземельях дворца?

Али попытался хоть как-то ее обнадежить:

– Склеп хорошо спрятан. Может, они его не найдут?

– Хорошо спрятан… – Она раздраженно застонала. – Али… что, если это выше наших сил?

– О чем ты?

– О том, что Дара и Зейди аль-Кахтани были опытными военачальниками. Манижа считается самой могущественной Нахидой за последние столетия. Мои предки, твой отец, они царствовали над десятками тысяч и руководили правительствами. И все равно им не удалось исправить… вот это все. Что бы они ни делали, это лишь приводило к еще большему насилию. Если они не смогли установить, то как, во имя всего святого, сможем мы с тобой?

Али пожалел, что у него нет для нее ответа.

– Не знаю, Нари. Не думаю, что исправить это будет легко. Возможно, это займет всю жизнь. Возможно, мы даже не доживем до этого мирного времени.

– Это и есть твоя вдохновляющая речь? – Али не ответил, и Нари помрачнела. – Тогда сделай мне одолжение.

– Какое?

– Научись лгать к тому времени, как мы доберемся до Та-Нтри.

13

Дара

Обещание, данное Маниже насчет Иртемиды, не продержалось и дня.

Дара осмотрел свой сундук с оружием, выбрал оттуда ножи и меч и надежно закрепил их на поясе. За ними последовал лук и колчан стрел. Дара всегда мог наколдовать дополнительное оружие, но, памятуя, что собирается сигануть прямо в ловушку, предназначенную для того, чтобы убить его, он решил принять дополнительные меры предосторожности.

Да, не отказывать же Маниже в удовольствии прикончить тебя самой, когда она узнает, что ты ослушался ее прямого приказа.

Но он не бросит Иртемиду один на один со своими врагами. Только не Иртемиду, бойкую деревенскую девушку, из которой он воспитал талантливую лучницу – девушку, так напоминавшую ему о младшей сестре, которую он так и не смог спасти. Но у Дары был припасен в рукаве один козырь, о котором не знала даже Манижа, не говоря уже о каких-то жалких пескоплавах и грязнокровках.

Старая магия дэвов – магия ветра.

Дара не прибегал к ней с ночи накануне Навасатема, когда, став бесплотным, он летал над ледяными горами и холодными озерами северного Дэвастана. Во-первых, у него не было ни одной свободной минуты с тех пор, как они захватили дворец – революция, как выяснилось, отнимала много времени. Но, более того, Дара боялся соблазна. Магия ветра опьяняла, дарила восхитительное избавление от окружающего безумия, и это избавление влекло почти так же сильно, как и его долг перед своим народом.

Но сегодня с ее помощью он убьет сразу двух зайцев.

Потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить, как вызывать магию, а затем он исчез: испарился с балкона своей маленькой комнаты, оставив после себя вихрь сухих листьев. В следующее мгновение весь город уже простирался под ним, вокруг него, стал частью его самого.

И будь у него легкие, Дара задохнулся бы от миазмов гнили, которыми напитался остров. Все вокруг потускнело, словно он нырнул в грязный омут. Это было совсем не похоже на его предыдущий полет, когда он ощущал токи воздуха, плавкую энергию теплой земли и жизнь в манящих, таинственных водах.

Он летел дальше, по темному и неподвижному Дэвабаду. Его ночная жизнь запомнилась Даре более оживленной, но, видимо, там, где царят междоусобицы, улицы пустеют в тот момент, когда по городу начинают ползти тени, если кто-то вообще отваживается выходить из домов. Вдалеке виднелась сверкающая пустыня по ту сторону завесы, яркая от звездного света и жизни.

«Дэвабад болен», – осознал он, и страх еще глубже проник в его душу. Остров с озером выделялись на местности, как нарыв, разбитые и умирающие, будто они лишились жизненно важного органа и теперь обречены на смерть. Печати Сулеймана – как иначе.

Силы Создателя, Нари, пожалуйста, будь жива. Пожалуйста, верни кольцо. Дара не мог представить, как Нари и нынешний владелец печати Сулеймана могут вернуться в Дэвабад, чтобы это не закончилось смертью одного из них, но внезапно ему стала кристально ясна истинная цена их победы. Они разрушили этот мир, и теперь их дом, дом десятков тысяч джиннов, умирал.

Как ни ужасна была эта мысль, этой ночью Дара не мог спасти Дэвабад. Но он мог спасти жизнь той, кто доверял ему.

Воссоздав в памяти образ больницы, Дара очутился там мгновение спустя и, покружив, приземлился на крышу, легкий, как птица. Неуловимо ощущая камень там, где должны были быть его стопы, он взглянул вниз, но не увидел своих ног. Это дезориентировало. Вернувшись в материальную оболочку, он укрылся в тени и подполз к краю крыши.

Его охватила ностальгия. Больница выглядела совсем по-другому, но скелет старого учреждения узнавался до сих пор. В юности Дара, как и большинство кадетов, проводил здесь немало времени, и его захлестнули воспоминания о Нахидах-целителях в масках и фартуках, которые вливали ему в глотку мерзкие на вкус зелья и сращивали сломанные кости.

Но сегодня здесь было тихо, только ветер шелестел в кронах деревьев. Сад окружала сводчатая галерея, в восточном углу которой он заметил мерцание огня за светлыми кирпичами.

Это ловушка. Об этом кричала каждая провокационная, издевательская фраза, звучавшая из уст гезирки. Джинны хотели его смерти. Умный Афшин не пошел бы на такой риск – нельзя жертвовать всем ради спасения одной-единственной жизни. До недавнего времени Дара и сам проявил бы такое же хладнокровие в своих расчетах.

Но была и другая часть уравнения, заслуживающая внимания:

Им никогда не удавалось его обставить.

Дара бывал убит лишь дважды: ифритами, поработившими его, а затем Ализейдом и его хозяевами, маридами, – демонами, которые сейчас не имели над ним власти. И это произошло до того, как в нем пробудились невероятные способности настоящего дэва. Внизу не было никого, кроме обычных джиннов-солдат и слуг-шафитов. Ловушка или нет, им не под силу тягаться с Дарой.

Дара снова исчез, принимая нематериальную форму, но удерживать ее становилось тяжело – несвоевременное напоминание о том, что его магия и сила были исчерпаемы, как бы ему ни хотелось верить в обратное. Соскользнув с крыши, он юркнул в темноту больницы. Он не мог оставаться полностью незамеченным: несмотря на его невидимость, занавески дрожали, когда он проносился мимо, а факелы в его присутствии вспыхивали ярким диким цветком. Вскоре стало ясно, что больница не спит. По коридору прошла, зевая, служанка-шафитка с охапкой белья в руках, а за дверями слышались приглушенные голоса. Еще дальше кто-то стонал от боли, хныкал ребенок.

Он облетел следующий угол и застыл. Двое Гезири стояли навытяжку у закрытой двери, из-под которой сочился свет. На привратниках не было формы, и один из них, казалось, едва вышел из детского возраста, но старший мужчина имел при себе зульфикар, а младший – обычный меч, и их выправка указывала на военную подготовку.

Дара прикинул свои шансы. В трех направлениях отсюда расходились коридоры, по которым любой вскрик разнесется в момент, оповещая остальную часть больницы. Но он не был уверен, что сможет проскользнуть мимо в таком виде. Джинны могли не знать пределов его способностей, но о его огненной форме и озере, восставшем, подобно чудовищу, наверняка успели разлететься самые дикие сплетни. Вероятно, они насторожатся из-за малейшего намека на магию, поэтому он не хотел, чтобы настенные факелы рядом с охранниками полыхнули полымем и выдали его с головой.

Он потянулся к двери, изучая ее. Древесина была старой и сухой и не представляла преграды. За ней Дара ощутил пустоту воздуха, чье-то горячее присутствие и бьющееся сердце. Действуя по наитию, Дара перенесся внутрь.

Он споткнулся, падая на колени, и резко материализовался – к счастью, уже внутри темной комнаты. Он задыхался и выбился из сил, его магия почти иссякла – едва хватило на то, чтобы принять свой смертный облик, скрывающий огненную кожу. Может, все-таки следовало чаще допрашивать ифритов на предмет их древних способностей? Судя по рассказам, у Дары сложилось впечатление, что они могли оставаться бесформенными в течение многих лет подряд и не валиться с ног от истощения, едва вернувшись на землю.

Но это в другой раз.

Стараясь по возможности не делать лишних движений, Дара проверил, материализовалось ли вместе с ним его оружие, а затем выпрямился.

Он выдохнул с облегчением. Иртемида.

Молодая лучница спала на соломенном тюфяке, мерно дыша, в лучах лунного света, льющегося из зарешеченного окна под потолком. Рядом с ней лежал бурдюк с водой, и у нее был неопрятный вид – черные волосы спутаны и всклокочены, одежда изношена, – но ей, по крайней мере, оказывали первую помощь. Левая рука и нога были в лангетах, тело испещрено застарелыми синяками. Правую лодыжку сковала железная цепь, которая крепилась к трубе, идущей от пола до потолка.

Дара приуныл. С оковами он еще мог справиться, а вот как бесшумно сбежать из охраняемой комнаты с тяжело раненной женщиной – это уже другой вопрос.

Он осторожно подкрался ближе и наклонился к ее уху.

– Иртемида, – прошептал он.

Она распахнула глаза, но, благодаря отличной выучке, не закричала. Иртемида встретилась с ним взглядом, в котором не читалось облегчения.

– Ты не должен был приходить, Афшин, – сказала она едва слышно. – Тебя ждут. Они хотят убить тебя.

– Многие хотели и потерпели неудачу, – ответил он, попытавшись ободряюще улыбнуться. Он кивнул на ее ногу: – Ты можешь идти?

В ее лице сквозило отчаяние.

– Нет. Не могу даже встать на нее. Волна отшвырнула меня на руины Цитадели. Их врач говорит, что кость раздроблена. – Ее голос задрожал. – Рука тоже. Наверное, я никогда больше не смогу держать лук. Я бесполезна, а ты – нет. Тебе нужно уходить отсюда.

– Ты не бесполезна, – в сердцах возразил Дара. – И я не собираюсь тебя бросать, так что лучше помоги мне. – Он жестом указал на комнату: – Отсюда есть какой-нибудь другой выход?

– Не знаю. Когда меня куда-то перемещали, то всегда завязывали глаза, а между собой они говорят только на человеческих языках. С ними был пациент дэв, который мог переводить, но я не видела его уже несколько дней.

Приняв это к сведению, Дара пораскинул мозгами. Изначально он планировал улететь, но теперь их было двое, а его магия еще не восстановилась до конца. Сможет ли он прорваться через эти двери, лабиринтом коридоров вернуться назад и подняться в воздух, не убив их?

Он снова взглянул на окно. Оно было маленьким… но, возможно, этого хватит. Тихонько пододвинув деревянный табурет, он забрался повыше, чтобы все там осмотреть. Металлические прутья были совсем новыми и все еще блестели в местах сварки. Конструкция выглядела хлипкой – возможно, решетки и удержали бы Иртемиду, но не Дару. За окном манило полуночное небо. Будет тесновато, но, во всяком случае, это надежнее, чем идти через дверь.

Дара спустился вниз.

– Мне придется принять другую форму, – предупредил он. – Я помогу тебе пролезть через окно, но это может быть больно.

Вид у нее был неуверенный, но она робко кивнула.

Он стряхнул с себя смертный облик, и его конечности охватило огнем. Облегчение пришло мгновенно. Магия вернулась к нему не сразу в полном объеме, но Даре дышалось уже свободнее. Он взмахнул рукой, и тюфяк с Иртемидой сам собой оторвался от земли.

– Подожди минутку. – Он снова залез на табурет и пламенеющими ладонями ухватился за прутья. Без особых усилий он выдернул металлическую раму целиком и замешкался, ища место, куда бы ее пристроить.

Малокровные дураки. Если бы их строители умели нормально колдовать, то каменные маги слепили бы им оконные решетки из самого кирпича, а потом кузнецы закалили бы их огненными руками. Каве сказал, что над больницей работали шафиты – немудрено, что им пришлось прибегать к низкопробным человеческим технологиям.

Внимание Дары привлекло какое-то движение. Тонкий шнурок, который, видимо, удерживался на месте рамой, внезапно исчез из поля зрения. Странно.

Только он собрался сделать шаг, как за окном раздался взрыв.

Дара оступился, прикрывая глаза от резкого всполоха света, табурет из-за неосторожного движения накренился и упал, и Дара неуклюже грохнулся на землю. В воздухе разлился едкий запах пороха.

А-а. Ловушка.

Снова взрыв, и в окно, через которое Дара рассчитывал упорхнуть, влетел металлический шар размером с кулак и врезался в стену напротив. С потолка посыпалась пыль. Иртемида вскрикнула и прикрылась здоровой рукой.

Дверь распахнулась. За ней стояли двое гезирских привратников, ярко очерченных на фоне пламени факелов из коридора.

Дара испытал краткую вспышку сожаления, глядя в их обреченные лица. Он сам был солдатом и понимал это ужасное чувство, когда тебя отправляют в неравный бой, а ты ничего не можешь с этим поделать.

Однако они пленили его воина и заманили в ловушку самого Дару. Так что сожаление его было недолгим.

Он рванулся вперед, выхватив ножи прежде, чем Гезири успели опомниться. В следующее мгновение оба упали замертво, хватаясь за вспоротые им горла. Бесполезно: крики и топот уже приближались.

Второй снаряд влетел в окно, отнимая последнюю надежду на побег этим путем. Дара резко повернулся к Иртемиде и бросил ей нож.

– Беги, – взмолилась она. – Прошу тебя, оставь меня.

– Даже не думай, девочка. Держись крепче. – С ножом в одной руке и топором в другой, он выскочил за дверь, взмахом руки увлекая парящий в воздухе тюфяк за собой.

Стрелы и дротики встретили его появление градом, но Дара ожидал атаки и заморозил их в воздухе.

Более дюжины воинов преградили им путь, рассредоточившись по всем трем коридорам. Большинство из них были Гезири, на некоторых до сих пор красовались рваные мундиры Королевской гвардии.

– Ифрит! – закричал один из солдат, целясь в него из арбалета.

Один мужчина в возрасте оскалился. Страшная рана, которая, вероятно, уже никогда не заживет, рассекала его лицо.

– Это не ифрит, – сказал он. – Это чертов Бич. Теперь он принял обличие демона.

Дара смотрел на них почти умоляюще. Он не хотел убивать еще больше джиннов. Видит Создатель, он хотел перестать быть Бичом, отнимающим жизни, ненавистным врагом в сердцах вечно растущего числа детей убитых им отцов.

– Дайте нам уйти. Я не хочу никого убивать.

– Перебить наших собратьев в Цитадели тебе ничего не помешало.

– Вам меня не победить, – констатировал Дара. – Вы все умрете напрасной смертью.

Джинн занес зульфикар, медный клинок которого казался невзрачным без пламени.

– Никто тебя не отпустит, и ты убедишься на собственной шкуре, что у нас в рукаве тоже припасены свои хитрости.

У Дары упало сердце. Их лица были полны решимости, а потрясение от встречи с чудовищем из легенд переросло в желание отомстить весьма реальному виновнику гибели стольких их друзей.

– Как вам будет угодно, – тихо произнес Дара.

Он щелкнул пальцами.

Их стрелы и дротики, так и повисшие в воздухе, полетели в обратную сторону.

Большинство приготовились к этому, успев поднять щиты или пригнуться, но некоторые упали, сраженные выстрелами. Дара, не медля, бросился на остальных, с легкостью прорвав их строй. Они были не такими быстрыми, не такими сильными, вот и весь сказ. Хорошие, подготовленные и храбрые воины.

Но они – не он, и поэтому он убил их.

Дара вернулся к Иртемиде, перешагивая через окровавленные трупы. Он уже слышал, как приближаются другие.

– Идем, – сказал он, запрыгивая на край тюфяка-самолета, как на облучок конной повозки. – Держись за меня. Мне нужны свободные руки.

Тюфяк взмыл в воздух. Они мчались по коридорам, огибая углы и проносясь над головами воинов. Полет и управление тюфяком требовали полной концентрации магических сил, и Дара не успевал тормозить летевшие в них стрелы, поэтому он вытащил свой лук, стреляя во всех, кто попадался на глаза.

Наконец он завидел квадрат деревьев и темного неба в ночном саду. Дара разогнал тюфяк еще быстрее, рассекая воздух.

Едва они вырвались из тесного коридора, послышался окрик и скрежет металла.

Повинуясь инстинкту, Дара накрыл собой Иртемиду, вызывая у раненой лучницы болезненный вздох. Мгновение спустя на обоих опустилась тяжелая сеть, и настала его очередь кричать. Сеть была оснащена железными шипами – сломанными гвоздями, обрезками проволоки и бритвенными лезвиями: обжигающий металл вонзался в кожу и гасил его огонь.

Они упали на землю, и Иртемида застонала, когда ее израненное тело приняло на себя этот удар. Дара попытался высвободиться, но каждое движение лишь глубже вгоняло под кожу железные шипы.

Одна стрела просвистела у его плеча, другая едва не задела голову Иртемиды. Раздался выстрел из ружья, а затем взрыв – снаряд раскрошил плитку у его ног.

В ловушке. Он в настоящей ловушке. И теперь эти воины налетят на него и станут палить изо всех орудий, надеясь сразить его раньше, чем он убьет их всех.

Дару встретил испуганный взгляд Иртемиды. Как-то он уже подвел ее и ее товарищей, послав их одних в бой во время наспех организованного вторжения.

Он не подведет ее снова. Он отстранился от Иртемиды, откатившись в сторону. Сеть опутала его конечности, и новые шипы впились в кожу. Дара в отчаянии воззвал к своей магии, повелевая тюфяку с Иртемидой подняться в воздух. Во дворец. К Маниже.

– Афшин, нет! – закричала Иртемида, но тюфяк уже мчал прочь, унося ее с собой.

Дара не мог терять времени, и его это устраивало. Иртемида была спасена.

И замечательно, потому что все остальные здесь скоро умрут.

Дара разорвал сеть голыми руками. Звенья плавились и лопались, терзая плоть и кровь, и он взревел от натуги: Создатель, как же это больно! Но в момент, когда сеть упала, наступило облегчение. Лук снова оказался у него в руке, и он стал метать стрелы с такой скоростью, что уследить было невозможно. Мышечная память смазала все движения в одно: достать стрелу, натянуть тетиву, выстрелить.

Он избавился от глупцов, стрелявших с верхнего яруса – и в первую очередь от джинна с ружьем, – когда на него бросились их товарищи, размахивая булавами, зульфикарами и обломками труб. Среди них были и шафиты, что казалось закономерным. Сородичи всех его жертв вышли против Дары, чтобы наконец покарать его.

Но у них ничего не получится. Он вонзил меч в горло ближайшего к нему пескоплава, выдернул и тут же обезглавил грязнокровку рядом с ним.

– НУ ЖЕ! – взревел он.

Все помыслы о милосердии вылетели у него из головы. Гезири и шафиты замыслили убить его здесь – здесь, в той самой больнице, где их предки убивали его Нахид, приступая к варварскому захвату его города, который закончился смертью его матери и младшей сестры.

Дара все здесь омоет их кровью.

Он кромсал их, и багрово-черная кровавая жижа стекала по его рукам, по ладоням, по лицу. Он снова был оружием и действовал соответственно, не слыша их криков, хрипов, предсмертного плача о своих матерях. Какое облегчение – стать тем, кем он должен быть.

– Акиса, нет!

Женский голос застал его врасплох, и жажда крови отступила… А потом он увидел воина – Акису, ту самую гезирку, что передала ему слова Зейнаб аль-Кахтани. Она занесла зульфикар над его шеей в движении, которое оставило бы без головы более медлительного противника, но Дара вовремя отскочил назад. Он оттеснил ее к фонтану и взмахнул мечом.

– Стой! – Из темной галереи выбежала еще одна женщина. Она тоже была вооружена, но внимание Дары привлекло кое-что другое.

Ее серо-золотистые глаза и черты лица, которые ни с кем нельзя было спутать.

Принцесса. Глаза и поразительное сходство с Ализейдом выдавали ее безошибочно. Противница Манижи, ключ, необходимый его бану Нахиде, чтобы подчинить Аяанле и Гезири.

Дара не колебался ни секунды.

– Никому не двигаться! – прикрикнул он на солдат, бросаясь к принцессе и хватая ее за руку. – Бросайте оружие или…

Что-то с размаху впилось ему в плечо, оборвав на полуслове. Резко пахнуло порохом и железом.

А затем тело прошило вспышкой ослепительной боли, острее которой он не испытывал ничего в своей жизни.

Дара вскрикнул и оступился, опуская меч. Акиса выдернула Зейнаб из его хватки, пока он пытался прийти в себя: ощущения были такими, будто кто-то впрыснул яд в открытую рану и поджег все это. Перед глазами поплыли пятна, и Дара с силой прикусил язык, чувствуя во рту привкус крови.

Порох. Запах железа, опаляющего его плоть. Его подстрелили. Какой-то ничтожный грязнокровка стрелял в него из этого треклятого человеческого оружия.

Видит Создатель, они за это поплатятся. Вспышка магии расщепила меч на дюжину колючих хвостов, эфес в его руке трансформировался…

В плеть. Дара сделал замах и обернулся. Он готов был порвать на лоскуты того, кто посмел…

Он замер. Это была женщина. Она стояла не более чем в пяти шагах от него, не выпуская из рук дымящийся пистолет.

Шафитка. Оловянные глаза отливали карим, кожа в темноте казалась по-человечески матовой. Она тяжело дышала и была одета в окровавленный халат, из карманов которого торчали маленькие металлические орудия. Нет, не орудия: скальпель, маленький молоток, рулон бинтов.

Шафитский доктор, о которой упоминала Акиса.

– Субха, беги! – выпалила принцесса.

Но доктор не убежала. Она продолжала стоять, смело глядя на Дару со всей ненавистью, на которую вполне имела право. Создатель, что за дикий, должно быть, у него вид: весь в крови, с бесславным бичом в огненной руке.

Нужно было ударить ее. Он только что убил десятки джиннов, подумаешь, одной жизнью больше… Особенно когда речь идет о женщине, вооруженной одним из немногих орудий, способных убить его.

Шафитка и металлический запах человеческой крови. Где-то плакал ребенок, но Дара не шевелился. Сквозь пелену боли, всколыхнувшей его тело, больница вдруг показалась ему такой далекой. Вместо жаркого побоища в больничном саду он увидел перед собой площадь шумного торгового города, фонари на крышах красивых, крытых черепицей зданий и киосков с рулонами шелка всех цветов радуги. Они сгорали так быстро, неистово, потрескивая от жара, и легкие искры кружили в воздухе.

Доктор подняла пистолет, целясь ему в голову. Это ли не правосудие? Бич Кви-Цзы – убит мирной шафиткой, оружием из мира людей. Он подумал о том, чтобы просто закрыть глаза и сдаться.

Но Дара не закрыл глаза.

Вместо этого он выронил свою плеть и побежал.

Он нырнул с улицы в лабиринт коридоров, слыша за спиной удивленные возгласы. Дара сворачивал наугад, но его мучила такая боль, что он скорее полз, чем бежал. Перед глазами вспыхивали черные пятна, во рту стояла кровь. Все, что заставляло его двигаться вперед, – это дикое желание сбежать, выжить.

Он слышал, что его ищут. То и дело раздавались торжествующие крики, но редко. Воины, преследовавшие его теперь, были профессионалами, и они поменялись ролями. Из этого бы вышла хорошая байка для джиннов и шафитов: кровожадного Дараявахауша преследуют, как раненого зверя. Пытка, вероятно, будет недолгой – они не рискнут упустить возможность покончить с ним раз и навсегда, – но жестокой. Скорее всего, его порубят на куски, а голову насадят на пику – будет сувенир для Манижи, когда их войска ворвутся в квартал дэвов.

Не надо так. Око Сулеймана, пожалуйста… Не надо так.

Огонь неумолимо уходил из его кожи, а вместе с ним отпускали и объятия магии. Леденящая боль от железного снаряда в плече с каждым вдохом пульсировала сильнее, лишая его сил и заставляя хватать ртом воздух. Дара споткнулся и упал на колени.

Он моргнул, с удивлением обнаружив себя в узком коридоре, непроглядно темном, если не считать мягкого свечения, еще исходящего от его кожи. Слабеющий свет плясал на картинах с изображениями песчаных кораблей и морских птиц – маленький уголок красоты и тишины в последние мгновения перед ужасным концом.

И тут Даре в глаза бросилось его кольцо с мерцающим в темноте изумрудом.

Все стихло. В прошлый раз, когда его разлучили с кольцом, он умер. Его тело обратилось в прах, а душа улетела в тенистый сад кипарисов, где его дожидалась сестра. Может быть, он сможет попасть туда снова.

Ты не вернешься к Тамиме. Не в этот раз. Если в мире есть хоть капля справедливости, ты будешь страдать еще тысячу лет.

Кольцо как будто слегка посветлело, и ореол света разошелся вширь. И ему явилось такое незаслуженное чудо: дверь.

Плача от боли и горя, Дара заставил себя подняться на ноги и тяжело привалился к стене. Толпа приближалась, но, возможно, за дверью найдется окно или другой выход.

Может, этой ночью он пока не умрет. Дара осторожно открыл дверь и проскользнул внутрь. Комната оказалась маленькой и неопрятной: повсюду были разбросаны холсты, бочки краски, кисти и недописанные портреты.

И одна сахрейнка с ярко-зелеными глазами.

У него перехватило дыхание. Женщина забилась в угол и держала в трясущихся руках какой-то металлический штырь, измазанный в краске. Она потрясенно уставилась на него, широко распахнув изумленные изумрудные глаза, такие же зеленые, как у него, – впервые в жизни он столкнулся лицом к лицу с другой жертвой рабства ифритов.

– Сюда! – крикнули на гезирийском за закрытой дверью.

Преследователи почти настигли его, бежать больше некуда. Дара был в западне.

А затем, недолго думая, женщина бросилась к нему. Она схватила его за шиворот и потащила вперед, с неожиданной для своего роста силой. Оцепенев от последовавшей вспышки боли, Дара позволил доволочь себя до большого сундука из черного дерева, стоявшего у стены.

Она распахнула крышку и ткнула пальцем внутрь.

В любое другое время он бы дважды подумал. Но он чуть не падал в обморок, а шаги за дверью стремительно приближались, и Дара упал в сундук. Женщина захлопнула крышку, и все погрузилось в темноту.

Здесь стоял такой насыщенный запах льняного масла и мела, что Дара с трудом сдерживал кашель. Кисти кололись, раненое плечо горело, но небольшая щель в дереве пропускала немного света. Дара прильнул к ней глазом, успев заметить, как сахрейнка прикрывает пятно крови на полу старым половиком. Он заерзал, устраиваясь так, чтобы рассмотреть все получше, и в этот момент шаги за дверью стихли.

Движение дорого ему обошлось. Новая вспышка боли пронзила плечо Дары, и перед глазами все поплыло. Он повалился на пол сундука.

Послышался нетерпеливый стук, а затем звук открывшейся двери. Мужской голос, говоривший на джиннском. Слова доносились с пятого на десятое. Бич. Сбежал. Элашия. Сахрейнка, кажется, молчала.

А потом раздался грубый голос Акисы:

– Она мотает головой. Значит, она ничего не знает, так что хватит к ней приставать.

Послышалось возражение, а затем довольно отчетливый стук, точно что-то – или кого-то – прижали к стене.

– …а я сказала, оставь ее в покое, – процедила Акиса. – Двигаемся дальше. Он, наверное, отсиживается в другой стороне.

Тьма сгущалась, по руке текла горячая кровь. Щеки были мокрыми – то ли от слез, то ли тоже от крови.

Дара закрыл глаза и провалился во тьму.


Крышка сундука распахнулась, выдернув Дару из забытья. В поле зрения показались два лица, оба с изумрудными глазами. Одно принадлежало его сахрейнской спасительнице, другое – пожилой тохаристанке.

Полуживой, обезумевший от боли, лежа в луже собственной крови вперемешку с растворителем краски, Дара смог только прохрипеть приветственные слова:

– Да будет гореть ваш огонь вечно.

Тохаристанка застонала.

– Не такой сюрприз я ожидала найти в твоей мастерской.

Вторая женщина, которую звали Элашия, устремила на нее умоляющий взгляд, обводя их троих жестом.

– Он не один из нас, – яростно возразила тохаристанка. – Порабощение ифритами – не оправдание всему, что натворили они с Манижей. – Она коснулась лица Элашии: – Любовь моя, о чем ты только думала? Я знаю, что у тебя доброе сердце, но они приютили нас и позволили остаться здесь под их защитой, а ты укрываешь их врага?

Дара попытался сесть, сипло выдыхая клубы дыма.

– Я не хочу доставлять вам хлопот. Я могу уйти, – добавил он, ухватившись за край сундука здоровой рукой.

Тохаристанка пнула сундук ногой, и удар отозвался в его теле болезненным эхом.

Дара ахнул и упал обратно.

– Ты можешь оставаться на месте, – предупредила она. – Не хватало еще, чтобы твои кровавые следы привели потом к нам.

Из глаз сыпались жгучие искры.

– Да, – еле слышно согласился он.

– Огонь или вода? – спросила она со вздохом.

– Что?

– Огонь или вода, – повторила она, словно обращаясь к несмышленому ребенку. – Что тебя оживляет?

Он крепко зажмурился от новой вспышки пульсирующей боли в плече.

– Огонь, – прохрипел он. – Но… это не имеет значения. В меня выстрелили каким-то железным снарядом…

– Пуля. Ну что же ты. Я старше тебя на тысячу лет и то иду в ногу с современными словами.

Дара стиснул зубы:

– Пуля застряла в плече. Она мешает мне колдовать и удерживает в этой форме.

Женщина испытующе посмотрела на него:

– Если я вытащу пулю из твоего плеча, ты сможешь уйти?

Дара уставился на нее в шоке:

– Ты поможешь мне?

– Это зависит от твоего ответа. Ты убил их?

– Постарайся говорить конкретнее.

Черты ее лица ожесточились.

– Бану Нари и принца Ализейда.

У Дары отвисла челюсть:

– Нет. Я бы никогда не причинил вреда Нари… Я пытался спасти ее.

– Что пошло не так? – не отставала женщина. – И не заговаривай мне зубы рассказами о том, что ее похитил Али. Этого не было.

– Я не знаю, – признался Дара. – Они прыгнули в озеро, захватив печать Сулеймана. Мы думаем, что они пытались сбежать, но они исчезли с концами.

Ее глаза гневно сверкнули.

– Мне очень дорога эта девушка, Афшин. Если все произошедшее во дворце привело ее к решению, что прыгать в проклятое озеро безопаснее, чем оставаться рядом с тобой, боюсь представить, сколько вреда ты успел причинить.

– Я знаю. – Голос Дары дрогнул. – Я знаю, что обидел ее, но я пытался все исправить. У Манижи был план…

– Править городом трупов?

Он прикрыл глаза.

– Я служу Нахидам, – прошептал он. – Дэвам. Я хотел свободы для них.

Последовало долгое молчание, прежде чем тохаристанка заговорила снова:

– Бага Рустам тоже шептал о свободе. Правда, только по молодости. – Она ткнула в него пальцем, и Дара открыл глаза, морщась от боли. – У тебя осталась магия, а очевидцы говорят, что иногда ты выглядишь как ифрит и можешь оживлять зверей, слепленных из дыма. Ты не такой, как мы с Элашией, верно?

Дара покачал головой:

– Был таким раньше. Более или менее.

– Манижа сделала тебя таким?

От уверенности в ее голосе у Дары по спине пробежали мурашки.

– Разве не она тебя освободила?

– Меня освободил бага Рустам. – Она встретилась с ним осторожным взглядом. – Однажды он сказал мне, что не доверяет освобождать рабов своей сестре. Его беспокоили некоторые ее устремления.

– Какого рода устремления?

Она не ответила и, скрестив руки на груди, продолжила свой допрос:

– Ваша связь все еще существует?

– Наша связь?

Женщины обменялись взглядами.

– Нахиды берут немного своей крови, когда колдуют нам новые тела, – объяснила она. – Это создает связь. Крепкую связь. Ты должен чувствовать присутствие Манижи, слышать ее зов.

Я слышал зов лишь одной Нахиды. Песнь, которая одной давно минувшей ночью забросила его на человеческое кладбище на другом конце света. Не в первый раз Дара поразился тому, как мало он знает о своем собственном существовании.

– Я не знаю, – ответил он. – Я ничего об этом не знаю.

– Тогда и пользы от тебя немного, не так ли? – Но потом она поманила его к себе: – Садись. Дай взглянуть на твое плечо.

Дара повиновался, кряхтя, когда руку прострелила новая вспышка боли.

– Проклятое человеческое оружие.

– Ах, как, должно быть, ужасно ненадолго почувствовать себя беспомощным. – Она разорвала его пропитанную кровью рубаху, убирая ткань от раны. – Они запомнят, как это на тебя подействовало.

С каждым нажимом ее пальцев Даре становилось все труднее оставаться в сознании.

– Я тоже.

Она села рядом с ним на пятки.

– Пуля засела неглубоко. Я могу достать инструмент и извлечь ее. Будет больно и некрасиво, но ты сможешь сбежать, а Манижа уже позаботится о тебе должным образом.

– И все же, почему ты мне помогаешь?

– Потому что потом ты поможешь мне. – Она поднялась на ноги и надавила ему на голову, опуская вниз: – Лежи.

Она захлопнула сундук.


Он то терял сознание, то снова приходил в себя, продолжая медленно, но верно истекать кровью. Этот факт, вкупе с болью, беспокоил Дару все меньше и меньше по мере того, как его конечности, втиснутые в невыносимо тесный сундук, теряли чувствительность. Он смутно ощущал течение времени, слышал спорящие голоса.

А потом крышка сундука распахнулась. Дару ослепило светом зажженного канделябра и пары факелов.

Перед ним стоял еще один джинн с яркими изумрудными глазами.

– Око Сулеймана, – прохрипел Дара, и с его губ осыпалась тлеющая зола. – Сколько вас здесь?

Джинн, пожилой Аяанле с безумными, кустистыми бровями, отпрянул от Дары так, будто увидел птицу Рух.

– Нет, – проговорил он, сильно дрожа и пытаясь отстраниться. Канделябр он выставил перед собой, как оружие, что казалось излишним, учитывая Дарино предсмертное состояние. – Я с ним не пойду, Разу. Я отказываюсь!

– Исса. – Тохаристанка – Разу – возникла в поле зрения и вырвала канделябр у того из рук. – Мы это уже обсуждали. Тебе нужно уходить, мой друг, – ее голос смягчился. – Я знаю твой страх перед ифритами, и мне больно видеть, как ты мучаешься. Позволь Афшину отправить тебя домой.

Позволить Афшину что? Дара открыл было рот, чтобы возразить, но из горла вырвался только хрип. Внезапно он насчитал перед собой шесть освобожденных зеленоглазых джиннов – у первых трех откуда-то нарисовались близнецы.

Нет, не близнецы. Это у Дары задвоилось в глазах. Голова запрокинулась, перед глазами плыло.

Разу пощелкала пальцами у него под носом.

– Не отвлекайся. У меня есть для тебя предложение, – она указала на Иссу. – Я спасу твою жизнь, и ты вернешься к Маниже. Взамен ты доставишь его в Та-Нтри. Это ведь твой конек, не так ли? Летающие ковры и зачарованные крылатые скакуны? Наколдуй ему такого и отправь домой.

Дара крепко зажмурился, пытаясь собраться с остатками сил.

– Я… не могу. Бану Манижа не хочет, чтобы новость разлетелась.

– Я и сам не желаю летать на одной из его тварей! – запротестовал Исса.

Разу шикнула, заставив обоих мужчин замолчать.

– Элашия, помоги Иссе собрать вещи. Проверь, чтобы он взял с собой еду, а не только книги и взрывчатку.

Дара слышал, как отворилась и затворилась дверь, а пожилой Аяанле все пытался отнекиваться.

– Ты ведь пока не умер, правда? – вздохнула Разу.

Тот слегка мотнул головой.

– Вот и славно. – На мгновение воцарилась тишина. – Бану Нари продумала каждую мелочь в этом саду. Плитку на фонтане, деревья вдоль тропинок. Она хотела, чтобы это место было целительным для ее пациентов, а ты превратил его в бойню.

Дара прижался затылком к дереву.

– Они пленили моего воина.

– Тогда почему ты остановился?

Он открыл глаза и встретился с изумрудным взглядом Разу. Она пояснила:

– Если ты поступал правильно, убивая их, почему остановился, когда доктор Сен стреляла в тебя? Говорят, ты отбросил свой бич и сбежал, как маленькое дитя.

В Даре закипали стыд и гнев, возвращая толику жизненных сил.

– Я не хотел убивать женщину.

– Я тохаристанка, Афшин. Пусть я жила и умерла до расцвета Кви-Цзы, но я знакома с твоей репутацией. Ты убил множество женщин.

Дара не знал, что на это ответить.

– Я больше не хотел этого делать, – наконец выдавил он. – Когда я увидел ее, то сразу все вспомнил и… не смог поступить так снова.

– Ясно. – Разу, казалось, смотрела куда-то сквозь него. – Элашия считает, что мы должны наладить с тобой контакт – она, Исса и я. Я пока не знаю, что о тебе думать, но Исса мне небезразличен. Его связь с реальностью дала слабину еще до вторжения, а с тех пор, как он узнал, что ифриты ходят по улицам города, он просто сходит с ума. Целыми днями разговаривает сам с собой, а по ночам запирается с оружием в шкафу. Чуть не убился на днях. Так что ты отправишь его домой.

– Я не могу…

Разу взяла Дару за подбородок, вынуждая посмотреть на нее.

– Можешь. Этого хотела бы Нари, – добавила она, и эти слова поразили его в самое сердце. – Ты не похож на злодея, Афшин, но на твоих руках много крови. Сделай доброе дело, прояви милосердие к джинну, пострадавшему от рук тех же созданий, что и ты, и, как знать, может, это смоет пару капель.

Тревожные мысли роились в его голове. Силы Создателя, он разрывался на части. Эти джинны, которые во многих отношениях были ему ближе, чем собственное племя, уже настрадались за свою жизнь. Неужели он не может проявить сострадание к безобидному старику?

Разу ждала ответа, и напряженная, долгая пауза повисла в спертом воздухе. Дара вспомнил сад, орошенный кровью – сад Нари, – и поймал себя на мысли, что вырезал десятки джиннов за столько же времени, сколько сейчас он размышляет о том, стоит ли даровать милосердие всего одному.

– Я помогу тебе, – наконец прошептал он, чувствуя себя неуверенно, как жених перед свадьбой, словно находясь на пороге таинственного и опасного путешествия. – Сначала тебе придется вытащить пулю из моего плеча, но потом я помогу тебе, клянусь.

Лицо Разу покрылось морщинками радости.

– Хорошо, – она поднялась на ноги.

– Стой, – прохрипел Дара. – Куда ты?

– Принесу тебе выпить и что-нибудь прикусить. – Она покрутила в руках скальпель. – Процедура будет очень болезненной.


Через два дня после того, как он унесся на ветрах, спасая Иртемиду, Дара, прихрамывая, вошел в сектор дэвов.

Побитый, весь в крови, он мало чем напоминал того высокомерного бессмертного, который прокладывал себе путь через больницу, устилая все за собой трупами. Он был без рубашки – ее порезала Разу, чтобы извлечь железную пулю, засевшую в плече (опыт, по сравнению с которым все другие травмы, включая реальную смерть, показались ему несущественными). Дара смог перекинуться в свой огненный облик и наскрести достаточно магии, чтобы из последних сил отправить Иссу в путь в огромном котле, зачарованном домчать его до Та-Нтри, а затем снова упал без сил.

Его слабость удивила Разу.

– Мои прародители были из поколения, наказанного Сулейманом, – объяснила она. – Они до конца своих дней оплакивали отнятые у них способности и помногу говорили о той магии. Они могли бы одним щелчком пальцев сровнять с землей всю больницу и за одну ночь долететь до Та-Нтри и обратно. Ты не обладаешь их силой.

Вата в голове мешала Даре следить за языком.

– Во имя Создателя, что же я такое?

– Тридцать три несчастья, – бесцеремонно заключила она, прежде чем усадить его в телегу, на которой она развозила какое-то домашнее пойло под названием «сома».

Так они выбрались не только из больницы, но и за пределы шафитского сектора, и тохаристанцы здоровались с ней на своем языке, пока Дара прятался под ящиками, в которых позвякивали стеклянные бутылки. Потом Разу ненадолго завернула в пустой переулок, он соскользнул с телеги и отсиживался в мусорной куче до наступления темноты, чтобы перелезть через стену.

Дара провонял мусором, и настроение у него уже было крайне поганым, когда первым, кто встретился ему на пути, оказался Визареш.

– Афшин, – приветствовал тот, аж подпрыгивая от радости. – Ох, как же ты вляпался!


Его привели не в лазарет, а в небольшую чистую комнату неподалеку. Там уже ждали Манижа и Каве. Бану Нахида, одетая в простое льняное платье, стояла у подноса с целебными снадобьями.

Каве вышел из себя в тот же миг, как Дара переступил через порог.

– Ах ты, эгоистичный, самонадеянный, безмозглый ублюдок, – набросился на него старший визирь. – Ты хоть представляешь, какой это был риск? Мы уже готовились эвакуировать женщин и детей в горы!

– Я просчитался, – пробормотал Дара, припадая к стеклянному графину рядом с блюдом фруктов. Вино, хвала Создателю.

– Просчитался

– Каве, оставь нас, пожалуйста, – перебила Манижа. – Я сама разберусь.

Каве всплеснул руками и окинул Дару свирепым взглядом, обогнув его на пути к выходу.

– Ты так ничему и не научился. Ты все тот же неразумный олух, который бросился спасать Нари и приговорил к смерти десятки дэвов.

Дара с размаху разбил кувшин и утер рот тыльной стороной ладони.

– Нет, не дэвов. Не в этот раз. – Он истерически рассмеялся и повернулся к разгневанному визирю: – Пескоплавы и грязнокровки, визирь. Десятки! Дюжины! Что же ты не рад? Разве не ты говорил, что убийство было причиной моего возвращения к жизни?

– Довольно. – Голос Манижи прозвучал резко, как удар хлыста. – Каве, можешь быть свободен. Афшин, садись.

Дара сел, игнорируя взбешенный взгляд, который Каве бросил на него перед уходом. Пусть злится – его гнев не ровня гневу Дары.

– Где Иртемида? – хрипло спросил он.

Дара знал, что не должен ничего требовать. Сохрани он хоть каплю здравого смысла и выучки, встретил бы Манижу, простершись ниц. Но на его коже запеклась кровь новых жертв, свежа была память об их ненависти и о том, что он оказался на волосок от смерти в их руках, и от его выдержки не осталось и следа.

– Она отдыхает. – Манижа зашла ему за спину и ахнула, увидев рану. – В тебя стреляли?

– Железной пулей. Иначе я вернулся бы раньше.

Последовало долгое молчание.

– Ясно. – Она прижала влажный компресс к его коже, и Дара вздрогнул от холодящей влаги. – Я промою и зашью рану. Надеюсь, магия поможет тебе восстановиться окончательно.

Он ничего не ответил, и она принялась за работу. Как всегда, Манижа действовала точно и профессионально, что лишь усложняло задачу. Если бы она открыто негодовала или вела себя с ним грубо и нетерпеливо, Даре было бы проще на нее злиться. Но она, как прирожденная целительница, обрабатывала его рану бережно и аккуратно.

– Я сожалею, – извинился наконец Дара, пока она накладывала шов. – Я не мог не вызволить Иртемиду, но не представлял себе, насколько обширен их арсенал.

Манижа в последний раз проткнула его кожу иглой и затянула узел.

– Конечно, не представлял. – Поверх швов она наложила повязку. – Подними руку, чтобы я зафиксировала перевязь.

Дара подчинился, пытаясь поймать ее взгляд, пока она обматывала бинтами его плечо и торс.

– Этого больше не повторится, – добавил он.

– Да, не повторится. – Манижа отошла в сторону. – Не покидай свою комнату по меньшей мере три дня. Никаких тяжестей, никаких тренировок и, главное, никакой стрельбы из лука. Отдыхай.

– Понял, – сказал Дара, стараясь говорить как можно более почтительно. – Я попрошу Ношрада занять мое место на это время.

– Это твой лучший солдат?

Дара кивнул:

– Он на полвека старше большинства своих соратников, и они его уважают. Иртемида и Гуштап – лучшие воины, но Ношрад – более опытный лидер и может заменить меня при дворе.

– Тогда этим он и займется с сегодняшнего дня.

– До моего выздоровления?

Манижа строго посмотрела на него.

– Нет, с сегодняшнего дня – и впредь. Ты – мой Афшин, и ты продолжишь командовать моей армией, но я больше не нуждаюсь ни в твоих советах, ни в твоем присутствии при дворе.

Дара в шоке уставился на нее:

– Бану Манижа…

Она жестом остановила его:

– Ты ослушался моего прямого приказа, поставил под угрозу свою жизнь и, следовательно, жизни всех дэвов и продемонстрировал нашему врагу лучший способ тебя уничтожить. Я была готова прощать твою темпераментность, потому что переживаю о тебе, Афшин, и знаю, сколько ты выстрадал, но я не потерплю измены. Я хочу доверять тебе, очень хочу, – добавила она, и что-то на секунду промелькнуло в ее глазах. – Но я не могу, и мне нужно искать другие способы обеспечивать безопасность нашего города.

Он открыл и закрыл рот, не зная, что сказать.

– Я всего лишь пытался служить своему народу.

– В том-то и дело, Афшин. Мне не нужно, чтобы ты служил дэвам. Мне нужно, чтобы ты служил мне, чтобы я могла править дэвами. У меня и без тебя полно советников. Мне не нужно еще чье-то мнение. Мне нужен тот, кто способен выполнять мои приказы.

– Тебе нужно оружие. – На этот раз ему не удалось скрыть горечи в голосе.

– Быть оружием – это честь. Когда-то и твоя семья в это верила. – Она взяла поднос с инструментами и отставила его в сторону. – Ты хотя бы узнал что-нибудь полезное, пока тебя чуть не убили?

Прямой вопрос застал его врасплох… как и ответ, немедленно пришедший на ум. Дара действительно узнал кое-что полезное: он узнал, где скрывается Зейнаб аль-Кахтани. И если бы ему удалось захватить ее в плен, Манижа наверняка встретила бы его благодарностью и похвалой, а не понижением в должности.

Он начал было отвечать… а потом ему вспомнились слова Разу.

Что станет с больницей, которую он уже разгромил, если Манижа узнает, что там прячется принцесса? Дара вдруг представил, как она приказывает ифритам атаковать, а Аэшма и Визареш смеются, убивая женщин и детей, и загоняют в угол Элашию и Разу.

Зейнаб, скорее всего, уже сбежала. Принцесса отнюдь не выглядела дурой, а оставаться там, где ее заметили враги, было бы самоубийством.

– Нет, – ответил Дара, чувствуя обман в каждой клеточке своего тела. Это было уже не пренебрежение приказом Манижи ради спасения Иртемиды – это была явная ложь, та самая измена, за которую в другой жизни ему, возможно, вырвали бы язык. – Я ничего не видел.

Манижа посмотрела на него очень долгим взглядом.

– Прискорбно, – она направилась к выходу. – Отдыхай, Афшин. Мы же не хотим, чтобы тебе стало хуже.

Часть вторая

14

Нари

Нари сняла скальпелем папирусно-тонкую гранатовую шкурку, обнажив сегмент рубиновых зерен. Зажав вскрытый плод коленями, она отложила скальпель и взялась за иглу. Проткнув шкурку, протянула через нее нитку, пришивая на место. Волосы она собрала в пучок на макушке, и солнце приятно припекало затылок.

Это была такая идиллическая сцена. Они пришвартовались рядом с какими-то руинами, и Нари устроилась на упавшей прямо в воду колонне с вырезанными на ней пиктограммами. Али ушел купаться в реке, и Нари осталась наедине со своими инструментами и тишиной. Легкий ветерок обдувал ее лицо, принося запах полевых цветов, а наверху сладко щебетали птицы, свившие гнездо в полуразрушенном рябом потолке монумента.

Она управилась с очередным стежком, любуясь аккуратным швом, который у нее получался. Гранатовая шкурка была нежнее живой плоти, но ее швы все равно выглядели безупречно.

И Нари явно не единственная придерживалась такого мнения.

– Выглядит потрясающе, – восторженно произнес мужской голос прямо над ухом.

Нари подскочила, ойкнув от неожиданности, и чуть не укололась иглой.

– Али, ради всего святого… Я думала, ты купаешься!

– Уже искупался. – Али указал за спину, на дорожку влажных следов, блестевших на камнях.

– Тогда не мог бы ты постараться и производить хоть какой-то шум при движении? – Нари обиженно уставилась на фрукт. Она прорвала кожицу, когда случайно вздрогнула. – Ты убил моего пациента.

– Значит, мы можем его съесть?

– Нет, это значит, что ты принесешь мне нового, пока я не начала испытывать свои инструменты на тебе.

Он закатил глаза, но направился обратно к лодке. По его ногам стекала вода. Никогда не забывая о правилах приличия, Али всегда держал под рукой сухую шаль, когда плавал, но все равно оставался насквозь мокрым, и сейчас крупные капли воды катились по его лицу и голым рукам, сверкая на солнце.

– Гранатов больше нет, – крикнул он, роясь в корзине, где они хранили фрукты. – Апельсин подойдет?

Нари не ответила. В процессе поисков шаль со спины Али соскользнула, что не на шутку отвлекало внимание. Бедренная повязка, которую он носил во время плавания, была туго завязана вокруг его бедер. Очень туго. И тоже не успела просохнуть, оставляя значительно меньше простора для воображения, чем предполагал ее владелец.

Посмотрите-ка, кто у нас оправился от горя? Нари заставила себя отвести взгляд, прекрасно понимая, что разглядывает эту часть тела Али явно не из медицинских соображений.

– Что? – рассеянно переспросила она.

Он обернулся, держа в руках два апельсина.

– Приемлемая замена?

– Вполне.

Али вернулся и присоединился к ней.

– Прости, что напугал. – Он повертел шеей и повел плечом. – До чего же все-таки приятно поплавать. Я был так слаб после печати. Даже ребенок, наверное, меня бы одолел.

Нари посмотрела на него с сомнением, снова подмечая его удивительную гибкость, когда он изящно опустился на землю. Не важно, куда завели ее мысли минуту назад, но Али сейчас мог бы сойти за сказочного речного духа, хранителя воды, стекающей по его рукам.

– Глупости. Бог свидетель, что за время твоей болезни я с лихвой успела на тебя насмотреться. Ты и тогда выглядел отлично.

Али так и застыл с апельсином в руках.

– Что значит «успела насмотреться»?

– То, что… – Жар прилил к ее щекам. – Ты провел пару дней без сознания. Как по-твоему, кто о тебе заботился? Якуб? Он едва мог удержать тебя в поле зрения.

Абсолютный ужас отразился на его лице.

– Но ведь меня мыли. Переодевали.

Нари попыталась его успокоить:

– Послушай… это совершенно обыденная часть моей работы. – Когда Али только еще больше запаниковал, округлив глаза, ее терпение лопнуло: – Создатель, почему с тобой вечно приходится испытывать какую-то неловкость? Я целительница, я постоянно осматриваю пациентов, и мужчин тоже! К тому же тебе совершенно нечего стесняться!

Али открыл рот и тут же захлопнул.

– Почему мне нечего стесняться?

Нари в последнюю очередь ожидала такого вопроса. Против воли ее мысли вернулись к мокрой бедренной повязке, и настала ее очередь смущаться.

– Ты же воин. Ты явно тратишь много времени и сил на тренировки, и ты, ну… – она попыталась подыскать уместное слово, проклиная неловкий румянец на своем лице, – …хорошо сложен.

Это было неуместное слово.

Нари могла поклясться, что в мучительной тишине, повисшей между ними, она услышала бы даже чихание комара.

– Полагаю, это был комплимент, – наконец произнес Али, не отрывая глаз от земли. – Спасибо. Я сменю тему, ладно?

– Будь добр.

Когда он снова поднял на нее взгляд, на его лице застыло вежливое равнодушие.

– Эти руины… – начал он. – Эта резьба… очень интересная, не правда ли?

Нари с радостью ухватилась за эту соломинку.

– Потрясающе! – ответила она, не кривя душой. Прекрасная тема, на которую двум весьма любознательным джиннам можно было отвлечься. Она кивнула на крупные барельефы, украшавшие разрушенную постройку, большинство – в виде фигуры мускулистого мужчины с головой крокодила. Кое-где на них сохранились куски выцветшей краски. – Учитывая, что на половине из них изображены крокодилы, возможно, тебе стоит пересмотреть свое отношение к плаванию.

– Я буду осторожен. – Али бросил ей один апельсин и принялся чистить второй. – Ты что-нибудь знаешь о людях, которые построили эти места?

– Да нет. Я провела большую часть детства, убегая от закона, а не изучая историю. – Нари вытянула руку, обводя пальцем рисунок женщины, несущей блюдо с зерном. – Может быть, это был храм. Людям должны были пообещать рай, чтобы те согласились провести столько времени, вырезая по камню.

– А ты знала, что стены вокруг Дэвабада украшают не менее величественные изображения твоих предков?

– Еще как знала. Угадай, почему я воспользовалась своим духовным влиянием, чтобы убедить дэвов построить больницу? От нее хоть польза есть.

Это вызвало у Али искреннюю улыбку, что немного разрядило напряжение.

– Говоришь, как настоящая революционерка! Меня бы назвали фанатиком, скажи я что-то подобное.

– Справедливости ради… тебя и так по разным поводам называют фанатиком.

– А сплетни нас волновать не должны. – Али протянул ей половинку очищенного апельсина. – А знаешь ли ты, что если попытаться срезать барельефы Нахид, то ты растечешься в лужу меди?

– Что?!

– Неужели ты думаешь, что в противном случае мои предки оставили бы их на месте?

Нари застонала.

– Напомни, почему мы отказались от мирной жизни в Каире?

– Потому что это правильно?

– Это опасно для жизни.

– Не все сразу, – успокоил ее Али. – Сначала доберемся до Та-Нтри.

– Ах да, еще один таинственный магический двор, где я окажусь, не имея никаких сил и ни гроша за душой, лишь толпы желающих моей смерти. – Нари содрогнулась. – Как думаешь, что хуже: если магия иссякнет, когда мы завезем в город печать, или если ее уже нет?

– Думаю, оба этих варианта не прибавят нам популярности. Но если моя мать уже вернулась, все будет хорошо. – Его лицо вытянулось. – Интересно, доходят ли до них новости? Вдруг она считает меня мертвым.

Мы были бы в большей безопасности, если бы все считали нас мертвыми.

– Отложи фрукты, – скомандовала Нари, принимая решение и убирая в сторону инструменты. – Будем упражняться с печатью.

Али вздохнул:

– Без толку, Нари. Думаю, уже очевидно, что кольцо не должно было покинуть Дэвабад. Может, мы нарушили некий священный обет, данный Анахид тысячи лет назад.

– Я не готова сдаваться. – Нари ломала голову, пытаясь придумать, с какой бы еще стороны подступиться. Она нахмурилась. – А где болит? – спросила она. – Когда ты используешь магию воды?

– Где-то в сердце, – сказал он, трогая полосатую шаль там, где она пересекала его грудь.

– Покажи.

Али снова смутился, но подчинился, приспустив шаль ровно настолько, чтобы обнажить свое сердце.

«Ты же врач», – одернула себя Нари, ощупывая крепкие мышцы его груди, чтобы послушать сердцебиение, категорически недовольная тем, какой эффект это на нее производит. Черт бы побрал его боевую подготовку. Она заметила, как сам Али вздрогнул от ее прикосновения, и его пульс участился, но Нари старалась не обращать на это внимания. Как бы хорошо он ни был сложен, едва ли Ализейд аль-Кахтани когда-либо посещали порочные мысли.

А жаль. Вот теперь она в самом деле покраснела, борясь с желанием дать себе пощечину, чтобы привести в чувство. Хватит с нее путешествий с привлекательными воинами в опасные далекие земли. У Нари явно были проблемы.

– Что-то не так?

– Да, ты болтаешь и отвлекаешь меня. – Нари надавила пальцами, ощупывая мускул. – Чувство такое, будто я осматриваю тебя с закрытыми глазами, – пожаловалась она. – Если магия ко мне вернется, обещаю никогда не принимать ее как должное.

– Мне позволено ответить?

– Нет. Сейчас я попрошу тебя немного поколдовать с водой. Так, чтобы вызвать первую боль.

Али с жестом демонстративного послушания поманил реку к себе. Ручеек воды не успел коснуться его руки, как он вздрогнул, и мускулы под ее пальцами судорожно сжались.

– Хм, – пробормотала она, убирая руку. – Я не…

– Подожди. – Али поймал ее руку и крепко прижал к своей груди. Он закрыл глаза, и глазные яблоки заметались под его веками, как во сне. – Я что-то… Думаю, если…

Печать полыхнула на его лице, а затем погасла: свет померк, оставив тусклое черное пятно, резко выделявшееся на фоне более теплого оттенка его темной кожи. В Нари хлынул поток силы, такой стремительный, что у нее перехватило дыхание. Мерный стук ее сердца и учащенное сердцебиение Али. Ток крови по венам и воздуха в легких.

Ее магия.

После стольких недель даже намек на нее ощущался, как хмель от вина, пьянящим чувством силы и неуязвимости. Ломота в теле и ссадины исчезли. Странная соленая тьма, которая обычно окутывала Али, была едва заметна, разбитая чем-то пронзительным, жгучим и необычайно твердым.

Али ахнул, распахивая глаза.

Нари опустила руку. Магия исчезла мгновенно, но воодушевления Нари это не умаляло.

– Сработало!

– Ого, – прошептал он, опустив плечи. Пот выступил у него на лбу.

Ее ликование немного померкло.

– Ты в порядке?

– Кажется, да. – Он потер место под сердцем, а затем поднял руку и щелкнул пальцами, пытаясь вызвать пламя. – Прошло.

– Это только начало.

Али потянулся к ее руке с изможденным, но не менее решительным видом.

– Попробуем еще раз.

– Если ты уверен. – Она прижала ладонь к его груди, и на этот раз печать заработала еще быстрее. Нари вдохнула, с готовностью падая в объятия своей магии.

Али поморщился:

– Все еще жжет, когда я применяю магию воды.

– Постарайся потерпеть еще чуть-чуть, – попросила она, пытаясь успокоить вспышки боли, прошивающей его насквозь. – Я хочу осмотреть твое сердце.

Она закрыла глаза, давая себе время срастись со своим даром. Она как будто слишком долго провела под водой и выплыла на поверхность в мире, переполненном незнакомыми ощущениями. Али перед ней превратился в лабиринт мышц и тканей, кровеносных артерий и бурлящих жидкостей.

Что-то было лишним.

– Кольцо, – озадаченно прошептала Нари.

Она чувствовала его твердые контуры прямо под поверхностью сердца, так близко, что казалось почти возможным выхватить его оттуда. Нари не знала, чего именно она ожидала, но точно не этого. Она не чувствовала кольца в теле Гасана и решила, что, возможно, оно привязывается к сердцу в неком бесформенном состоянии, материализуясь вновь лишь тогда, когда сердце уже сожжено.

Открыв глаза, она увидела, что Али смотрит на нее со странным выражением на лице.

– Что такое? – не поняла она.

– Я… твое лицо. Кажется, я теперь вижу, как ты выглядишь без чар, наложенных маридами на твою внешность. – Али был явно потрясен. – Так вот как он понял, – прошептал он. – У тебя на лице печать Сулеймана.

Сразу вспомнились слова Гасана, сказанные той ночью. Они все ее носят. Все Нахиды до единого.

– Твой отец однажды говорил мне об этом. Он утверждал, что печать есть у всех Нахид.

Включая Джамшида. Но Нари не стала упоминать брата. Несмотря на растущую между ними близость, личность Джамшида была не ее тайной.

Али, обессилев, привалился спиной к колонне.

– Я этого не знал. – Он потер грудь. – Клянусь Всевышним, такое чувство, что во мне только что прогорела магия целого города.

Нари колебалась, разрываясь между желанием узнать больше и сменить тему.

– Что еще ты видел?

– О чем ты?

Способен ли он хоть что-нибудь понимать с первого раза?

– О чарах, Али, чарах, которые делают меня похожей на человека. Как я выгляжу без них?

Он наклонил голову:

– Вроде бы кожа у тебя светилась, но я был больше сосредоточен на метке Сулеймана. – Должно быть, он заметил огорчение в ее лице. – Только не говори, что для тебя это важно.

Она рассердилась.

– Может, чистокровному принцу это покажется мелочным, но, как ты мог заметить, весь наш мир одержим тем, насколько тот или иной джинн похож на шафита. У меня была целая армия служанок, чьей единственной обязанностью было замазывать меня волшебными пудрами. Так что да, это для меня важно.

Али нахмурился:

– Извини. – Он огляделся и кивнул на воду: – Завтра, когда будет светлее, попробуем еще раз, где-нибудь, где ты сможешь увидеть свое отражение.

– Мне не нужно одолжений.

– А кто сказал, что это одолжение? Может, я сам хочу изучить собственное отражение. В конце концов… кто-то говорил мне, что я хорошо сложен.

Смесь смущения и нежности нахлынули на нее.

– Ты что, сейчас пошутил? И тебе не понадобилось разрешение трех-четырех священнослужителей?

Али улыбнулся.

– Я обязательно доложу в соответствующее учреждение, когда мы доберемся до Та-Нтри. – В этот момент он вздрогнул от боли и снова потер место под сердцем. – Жаль, что эту штуку нельзя просто взять и вырезать.

Нари прикусила губу, вспоминая собственные наблюдения.

– Я не уверена, что твоя связь с кольцом такая же крепкая, как у твоего отца. Мунтадир говорил, что сердце сжигают, после чего кольцо восстанавливается из пепла, но, говорю тебе, я видела его целым и невредимым, ясно, как день, прямо под твоей сердечной мышцей.

– Но ты надела его мне на палец до того, как мы покинули Дэвабад. Почему связь не закрепилась?

– Не знаю. – Нари протянула руку, испытывая непреодолимое, до боли в собственном сердце, желание прикоснуться к этому месту на его груди. – Такое чувство, что оно прямо здесь. Как будто я могу просто взять и забрать его.

– Хочешь попробовать? – Али кивнул на испорченный гранат. – Обещаю, я буду вести себя лучше, чем он. – Несмотря на шутку, его просьба звучала искренне.

– Нет, – испуганно ответила Нари. – Мне же придется вскрывать твое сердце!

– Ты вскрывала череп ребенку.

– Это другое!

Но Али выглядел совершенно серьезным.

– Я чувствую, что мне не суждено носить печать. Я помню, как сердце отца горело в твоих руках. Я чувствую, как горит мое, когда ты ко мне прикасаешься. Кольцо требует тебя.

– Ничего оно не требует. Это же кольцо. И мы это уже обсуждали. Сам знаешь, что сказала Манижа. Я шафитка. Если я попытаюсь взять кольцо, печать убьет меня.

– Она лгала, Нари. Специально задевала тебя за живое. – Он смягчился. – Послушай, я даже не представляю, каково…

– Да, не представляешь. – Она поднялась на ноги и ушла глубже в тени руин.

На мгновение воцарилась тишина, прежде чем Али заговорил снова:

– Так объясни мне. Видит Бог, ты достаточно наслушалась о проблемах моей семьи. Позволь и мне ответить тем же.

– Я не знаю, что тебе и сказать, – с горечью произнесла Нари. – Никто особо не держал меня в курсе событий. Даже не предупредили, что моя родная мать жива.

– У тебя есть какие-нибудь догадки о том, кто твой отец?

– Нет, – ответила она, сдерживая боль в голосе. – Трудно даже представить себе того мужчину, которого могла полюбить Манижа. Он, наверное, топит котят для развлечения. Но это все не важно. дэвы запомнят только то, что он шафит.

– Ты не можешь этого утверждать, – возразил Али. – Я видел тебя с твоим народом. Тебя любят. Если ты скажешь им, кто ты на самом деле…

– Они обернутся против меня.

– …или, наоборот, ты сумеешь объединить их. Так, как никто другой не сумеет.

На мгновение Нари позволила себе помечтать об этом. Объявить миру о своей истинной сущности, помирить две общины, явившись живым доказательством тому, что шафит может стать кем угодно, даже целительницей Нахидой.

Фантазия закончилась. Подобный оптимизм из Нари давным-давно выбили.

– Иногда я тебе завидую, – тихо сказала она. – Жаль, что у меня нет твоей веры в доброту окружающих.

И прежде чем она успела увидеть в его взгляде жалость, которую наверняка бы возненавидела, Нари повернулась и пошла прочь.


Она вернулась только на закате, и после напряженной трапезы, состоявшей из черствого хлеба и фиников (к обоюдной жалости, они еще в самом начале путешествия выяснили, что оба рассчитывали на кулинарные навыки друг друга), они вернулись к лодке и продолжили путь, бросив якорь, только когда последние лучи солнца скрылись за горизонтом. Али заснул быстро: болезненный эффект от магии маридов к концу дня усиливался.

Нари старалась бодрствовать, хотя Али, как прирожденный солдат, предложил нести вахту по очереди. Но это был долгий день, теплый бархат темнеющего неба и мягкое покачивание лодки убаюкивали, и ее глаза начали непроизвольно слипаться.

В чувство ее привел звук далекого плача. Нари моргнула, не сразу вспомнив, где находится, но тут до нее донесся новый стон. Плакала женщина где-то выше по реке, а вода уносила прочь ее жалобные всхлипы.

Холодок прошел у Нари по спине, адреналин как рукой снял остатки сонливости. Должно быть, она проспала довольно долго, потому что вокруг сгустилась такая кромешная тьма, что Нари не видела ничего дальше собственного носа. Стояла абсолютная, противоестественная тишина: не жужжали привычно насекомые, не квакали лягушки.

Плач зазвучал снова. Нари резко села и тут же упала обратно, когда лодка вдруг накренилась и стала раскачиваться на воде, словно зацепившись за что-то парусом, хотя быть этого не могло, ведь парус был спущен, а лодка стояла на якоре.

Кажется, никогда я не видела ночи, подобной этой. Она поползла вперед. Тонкий серп луны рассеивал слабый свет по бегущей воде, а низкорослые деревья и камыши по оба берега казались невозможно черными – их чернота словно грозила проглотить тебя заживо.

Не видя, куда идет, она наткнулась прямо на спящее тело Али. Тот подорвался, как напружиненный, сверкнув ханджаром, который держал наготове. Нари открыла рот, чтобы все объяснить, но тут снова послышались стоны и жалобный плач, почти музыкальный.

– Кто-то поет? – спросил Али.

– Не знаю, – прошептала она в ответ. Женщина теперь, похоже, действительно пела, хотя и на каком-то совершенно незнакомом Нари языке. Ее голос пронизывал насквозь, проникал в самое сердце и разгонял мурашки по коже. – Похоже на похоронную песнь.

Блеск ханджара пропал, когда Али вложил кинжал в ножны.

– Может, ей нужна помощь.

– Жаль ее. – Только когда Али взглянул на нее с неодобрением в сверкающих глазах, Нари добавила, более твердо: – Я не знаю, какие сказки тебе рассказывали в детстве, но я не собираюсь посреди ночи отправляться на зов некого таинственного голоса.

Внезапно перед ними вспыхнул яркий свет, разгораясь с такой силой, что Нари прикрыла глаза рукой. Картина предстала перед ней в виде ослепляющих фрагментов: бледные бугры, усеявшие неспокойную реку, колючие кустарники, торчащие вдоль каменистого берега, как острые зубы.

Женщина, что стояла, покачиваясь, у берега, а из ее протянутых рук бил огонь.

Никто бы не принял пламенеющую перед ними певунью за простую заблудившуюся крестьянку. Бледная кожа, слишком бледная, почти цвета кости, черные непокрытые волосы, которые ниспадали блестящими волнами до щиколоток и собирались в мелководье у ее ног. Она была одета просто, даже скудно, в тонкую сорочку, мокро облегавшую тело, почти не скрывая его изгибов.

Не говоря уже о пламени. Нари машинально встала, сразу по-врачебному думая об ожогах и мазях… пока не сообразила, что женщина на самом деле не горит. Языки пламени ласкали ее запястья и плясали меж пальцев, но кожа не обугливалась, да и в воздухе не пахло паленой плотью.

А когда она встретилась взглядом с Нари, в ее глазах не было боли. В них было лишь… удовольствие. Удовольствие искреннего и радостного удивления.

– Вот уж кого не ожидала поймать в свои сети. – Женщина ухмыльнулась, и ее зубы сверкнули в отблесках пламени. – Какой приятный и неожиданный подарок.

Нари уставилась на нее, открыв рот. Было что-то знакомое в ее коварной улыбке и голосе, и она готова была поклясться, что…

Сердце ушло в пятки.

– Кандиша.

Ифритка рассмеялась.

– Умная девочка. – Она щелкнула пальцами, и огонь поспешил объять ее тело, пряча человеческий облик. – Прости за эту маскировку. Огненная кожа не годится для охоты.

При слове «охота» Али вышел вперед, закрывая собой Нари. Горящие оранжевые глаза ифритки впились в принца, и она изменилась в лице, растянув губы в оскале.

– Метка Сулеймана, – усмехнулась Кандиша. – Так это ты тот самый король джиннов? – Она смотрела на них с голодным, игривым любопытством, как кошка на букашку. – Ох, Аэшма… – Она усмехнулась. – Что же пошло не так с твоим грандиозным планом?

Али обнажил зульфикар.

– О каком плане речь?

– О таком, который должен был привести к смерти вас обоих. – Голос Кандиши звучал очень мягко. – С такого расстояния твой клинок бесполезен, маленький смертный. Почему бы тебе не подойти поближе? Я так скучала здесь в одиночестве.

Нари отступила назад, животный страх сковал ей сердце.

– Али, мне все равно, какую магию тебе нужно для этого использовать, только вытащи нас отсюда.

– Я бы вам этого не советовала, – предупредила Кандиша. – Мы ведь еще не закончили наш разговор. – Она щелкнула пальцами, бросая приглашающий жест в сторону воды. – Мои друзья сочтут это невежливым. – И она развела руки в стороны, освещая реку.

Нари сдавленно ахнула.

Бледные бугры, плавающие в воде, не были камнями. Это были мертвые тела, не меньше пары десятков, на различных стадиях разложения. Убитые люди, которые внезапно подняли головы из воды и уставились на нее невидящими глазами.

Кандиша опустила руки, и тела упали обратно в воду с тошнотворным синхронным всплеском.

– Твои соотечественники так гостеприимны, – издевалась она. – Ах, саида, тебе помочь? – передразнивала она на египетском наречии арабского. – И так охотно пересказывают сплетни о лодке, которая-де летит по Нилу, словно зачарованная. – Она цокнула. – Я тысячи лет скиталась по этим землям в поисках порабощенных джиннов. Вам следовало позаботиться о том, чтобы не выдавать свое присутствие так явно.

Нари вполголоса выругалась, костеря себя за оплошность. То, что их поймала именно Кандиша, только усугубляло положение. Нари не забыла, с какой легкостью та одолела Дару на Гозане, едва не утопив его, прежде чем мариды заставили реку выйти из берегов. Возможно, они с Али находились в безопасности, пока широкая лента Нила отделяла их от ифритки, но Нари сомневалась, что удача останется на их стороне, когда их лодка будет кишеть гулями.

К тому же эти гули были ее соотечественниками. Ни в чем не повинные люди, египтяне, которые говорили с ней на одном языке и ходили по одной земле, убитые только с той целью, чтобы утолить любопытство ифритки.

Ненависть захлестнула ее.

– Я так понимаю, Аэшма скрыл от тебя свой план, если ты сейчас здесь убиваешь беззащитных людей. Неужели твое общество настолько ему неприятно?

Ифритка пожала плечами.

– Блажь твоего Афшина. Жаль, что он так противится возвращению своих воспоминаний о нашем времени вместе. Он был великолепен. – В ее глазах сверкнула жестокость. – Он, верно, раздавлен горем, снова потеряв тебя. Знаешь, ты была первой, о ком он вспомнил. Не успел вернуться к жизни, как начал причитать: «Нари! Где Нари?»

Если целью этих слов было поглубже ранить Нари, то они добились своего. На нее накатили воспоминания о мольбах Дары. Нари не сразу нашлась, что ответить, и первым делом принялась гневно все отрицать:

– Теперь Дара служит моей матери. Он убийца, они оба.

Ифритка рассмеялась, и в ее смехе звучала какая-то особая холодность.

– Ты тоже, но это не важно. Для твоих предков Дараявахауш тоже ничего не значил. Жаль, конечно, так бездарно растрачивать эту бездну верности и… талантов.

Произнеся это, она облизнулась, но Нари отказалась поддаваться на провокацию.

– Я не убийца, – сказала она вместо этого.

– Нет? Ты хладнокровно убила Сахра. – Когда Нари лишь непонимающе нахмурилась, в глазах Кандиши вспыхнул неподдельный гнев. – Ты даже не помнишь его имени, не так ли? Того, кого ты отравила своей кровью и оставила там, где его потом нашел родной брат?

Отравила кровью. Сахр… ифрит, который напал на нее на берегу Гозана несколько лет назад, ну конечно.

Нари, не оробев, покачала головой:

– Он был ифритом. Чудовищем.

– Кто ты такая, чтобы решать, кто чудовище, а кто нет? – прорычала Кандиша. – Ты – жалкая песчинка во времени, маленькая смертная девочка, запятнанная человечеством и происшедшая от предателя. Сахру поклонялись, как божеству. Он сражался с пророками и скитался по северным ветрам. Он был моим другом, – проскрежетала она без тени юмора в голосе. – Спутником на протяжении этих долгих веков.

– Нари… – предостерег Али, шагая к ней.

– Еще раз прервешь меня, джинн, и я прикажу, чтобы тебя утащили под воду. – Кандиша не отрывала взгляда от Нари. – Как это похоже на Нахид, прыгать от джиннов к дэвам, плюя на союзников и друзей всякий раз, когда переменится ветер. Жаль, что твоему бедному Даре пришлось заново усвоить этот урок.

Нари подняла оставшееся весло. Она не станет терпеть издевательства над собой. Почем знать, может, Кандиша попросту тянет время, пока творит какую-то невидимую магию, призывая остальных ифритов.

– Вытащи нас отсюда, Али, – сказала она, вооружаясь веслом, как дубинкой. – Я предпочту сразиться с гулями, чем слушать эти россказни.

– Почему же россказни, Нахида? Я рассчитывала поймать душу джинна, чтобы скоротать вечер, но от Нахид с их кровью я стараюсь держаться подальше, а проклятая печать Сулеймана наверняка делает все мои поползновения в сторону твоего нынешнего спутника бессмысленными. Поэтому… я отомщу за Сахра.

Только Кандиша успела договорить, как в воздух поднялся валун, с которого еще капала грязь. Ифритка выпростала руку вперед, и камень полетел на них.

А потом, с еще большей скоростью, из Нила поднялась блестящая волна, создавая водяной щит. Плотности воды оказалось достаточно, чтобы замедлить валун, и тот бухнулся в реку, лишь едва не долетев до лодки, и их окатило фонтаном брызг.

Али.

Принц джиннов тянул руки вперед. Он задыхался, его лицо перекосило от натуги, с которой ему давалась магия маридов.

– Ты слишком много болтаешь, – проворчал он, а затем, обливаясь потом и весь дрожа, резко опустил руки.

Вода в ногах ифритки взметнулась вверх, утягивая ее на мелководье. Али зашипел от боли, схватившись за грудь, но лодка уже пришла в движение.

Однако Кандиша спохватилась быстрее, чем ожидала Нари, и поднялась на ноги с сердитым видом намокшей кошки.

– В иной раз это могло бы зажечь во мне интерес, – сказала ифритка, пыхтя огнем. – Но я предупреждала тебя не вмешиваться.

Кандиша щелкнула пальцами, и парус загорелся, огонь сбежал вниз по мачте со зловещей, неестественной быстротой.

Трупы в реке снова ожили.

Если Нари когда-то казалось, что Визареш ловко управлялся с гулями, то он и в подметки не годился Кандише. Мертвые люди, чьи глаза были подернуты пепельно-серой поволокой, двигались судорожными быстрыми движениями, и через считаные секунды лодка уже кишела ими. Но они двинулись не к Нари.

Они набросились на Али, окружив его таким плотным кольцом, что он едва вскрикнул и сразу пропал под массой голодной мертвой плоти.

Нари бросилась к нему, но успела сделать лишь шаг, когда треснула и переломилась горящая мачта. Под весом паруса та пробила палубу и расколола лодку надвое.

В следующее мгновение Нари оказалась по грудь в воде, запутавшись ногами в такелаже. Она высвободилась и быстро засучила ногами, когда фелука развалилась под ней на части. Обломки зацепились за ее платье, увлекая под воду.

Оторвав кусок ткани, Нари вынырнула на поверхность.

– Али! – позвала Нари, но она не видела ничего, кроме горящих обломков и удушливого дыма. Ответа не было – только влажные хрипы гулей и жуткий, чудовищный хруст.

Нет, Создатель, нет. Нари в отчаянии стала хвататься за обломки лодки.

– Али!

– О, Анахид могла бы гордиться такой силой духа, – засмеялась Кандиша. – Но она предпочла сделать вас смертными, а это… всегда заканчивается одинаково.

Из тумана, укрывшего реку, появились три темные фигуры, распухшие и серые.

Гули.

Нари не успела даже глотнуть напоследок воздуха. Гули схватили ее, утаскивая вниз, и река снова сомкнулась над ее головой.

НЕТ. Она сопротивлялась отчаянно, пиная и царапая мертвую плоть, извиваясь в их руках. Это не помогло. Через несколько секунд они уже были на дне, вжимая Нари, перепуганную до смерти, в илистую грязь. Ее легкие горели, требуя воздуха.

Сосредоточься, Нари! Она же каирская мошенница, карманница. Немыслимо, чтобы ее жизнь закончилась вот так, на дне Нила. У нее должен быть план, шанс быстро все переиграть в свою пользу.

Но у Нари не было плана.

Так умер Дара. Воспоминания Дары, попавшие к ней много лет назад, снова нахлынули на нее. Вот он брошен в колодец смеющейся Кандишей. Вот он отчаянно цепляется за жизнь, паникует и теряет надежду, когда понимает, что не может выплыть из темной воды…

Она теряла способность сопротивляться, силы покидали ее стремительно. Перед глазами промелькнул Дэвабад, а вместе с ним и все те, чьих надежд Нари не оправдала. Больничный сад, где празднуют ее друзья. Низрин учит проводить новую процедуру. Али занимается с ней чтением в великолепной дворцовой библиотеке. Первая робкая встреча Джамшида и Субхи.

Воин с горящими зелеными глазами поднимается на сцену полуразрушенного амфитеатра.

Дараявахауш! Мое имя Дараявахауш э-Афшин.

Темнота маячила на краю сознания. Мое имя. Залитая солнцем комната в маленьком глинобитном доме, имя, которого она не могла вспомнить, произнесенное вслух. Теплые карие глаза и одеяло, подоткнутое вокруг плеч. Поцелуй в нос.

Рыбацкая лодка и сильные руки рыбаков, тянущих ее на борт. Как твое имя?

А потом вода затекла ей в рот, и воспоминания прекратились.

15

Али

Али отбивался от гулей руками и ногами, рубил, не глядя, и бился головой в напирающую мертвую плоть с острыми когтями. Он задыхался от запаха гнили, отчаянно пытаясь вырваться. Остановиться означало бы умереть, сделать передышку хоть на секунду – означало бы дать гулям эту же секунду на то, чтобы разорвать его на части. Али крепко, до боли, сжимал в руках ханджар и зульфикар. Если он потеряет свои клинки, ему конец.

Костлявое запястье надавило на горло, перекрывая воздух и заглушая хрипы. Где-то там Нари выкрикивала его имя.

Али подавился воздухом, пытаясь ее окликнуть. Послышался треск дерева, удар… они куда-то падали. Ифритка смеялась, но ее слова потонули в шуме гудящей крови и стонах гулей. А их глаза, Боже, их глаза…

Когти рвали ему живот, тупые зубы впились в плечо. Он внезапно осознал, что еще совсем немного, и его съедят заживо, но холодное прикосновение воды к лодыжкам стало спасением. К черту все, пусть его сердце разорвется, но, по крайней мере, это будет более быстрая смерть, чем смерть от рук и зубов мертвецов, разрывающих на части.

Али призвал к реке, вкладывая в зов все свои силы.

Вода бросилась на помощь, и Али взвыл, когда грудь пронзила жгучая боль, от которой он едва не потерял сознание. Река вздыбилась, как зверь, и голодные языки воды разбросали гулей во все стороны. Али закричал, когда все его тело свело судорогой…

Его связь с магией маридов надорвалась, а потом все было кончено. Али лежал на дрейфующих обломках лодки, изнемогая от боли. В стиснутых пальцах все еще было зажато оружие, а ноги волочились по реке.

Придя в себя, Али растерянно огляделся. Во влажном воздухе он чувствовал запах собственной крови, и с каждым ударом сердца его заново прошивало болью. Он потер глаза, пытаясь осмыслить произошедшее. Их лодка была уничтожена, и только горящие щепки покачивались на речных волнах.

Нари нигде не было.

Его охватила паника, и Али привстал. Кровь хлынула в рот и закапала с губ, когда он позвал ее:

– Нари…

Смех привлек его внимание к берегу реки, где в клубах маслянистого дыма стояла Кандиша. Она кивнула на темную воду:

– Слишком поздно.

Смысл ее слов окатил потрясенного Али медленной волной ужаса.

Река. Нари.

Он бросился в Нил.

Холодная влага была как бальзам для его кожи. Али вложил мечи в ножны, из последних сил продолжая плыть, но облегчение исчезло, как только он снова призвал магию маридов. Удерживать ее становилось слишком трудно, и то, что было ему необходимо для поисков Нари, отзывалось острейшими вспышками боли в груди.

Ерунда. Али заставил себя уйти еще глубже под воду, несмотря на то что его конечности протестовали, а раны кровоточили. Он удвоил свои силы, расширяя радиус поиска, но тела гулей повсюду сбивали со следа, а огонь, горящий на поверхности, давал неровный, слабый свет, проникающий в речную муть таким образом, что Али чувствовал себя запертым в грязном сумасшедшем доме из стекла и зеркал. А затем…

Вот оно!

Искра тепла, стремительно холодеющая. Али ускорился и поплыл вдоль дна, заметив иззубренные очертания разбитой лодки, где гули держали Нари прижатой к речному дну. Ее глаза были закрыты, платье развевалось вокруг неподвижного тела.

Али оказался рядом в мгновение ока, разметав гулей и притягивая Нари в свои объятия. Быстро отталкиваясь ногами, он устремился на поверхность.

– Нари, дыши, – выпалил он, когда они вынырнули в прохладный воздух. – Дыши!

Безрезультатно. Нари по-прежнему безвольно лежала у него на руках, тихая и неподвижная. Али откинул с ее лица пряди мокрых волос, вне себя от отчаяния. Ее глаза были закрыты, губы уже тронула синева.

Нет. Боже, нет. ПОЖАЛУЙСТА. Прижав ее к груди, Али на слабых ногах вышел к отмели и положил ее на грязный берег.

– Нари, прошу тебя, – взмолился он, хлопая ее по спине. – Пожалуйста!

Внезапно из темноты появилась Кандиша. Под ее огненной кожей перекатывались мускулы, свет отражался в металлических косах и бритвенно-острых самоцветах ее нагрудника.

Она нависла над ним:

– Не стоило тебе выходить из воды. – В ее глазах читался неприкрытый голод. – Как думаешь, что будет, если я срежу печать с твоего лица? Если твоя душа откроется мне, смогу ли я ее украсть? – Она протянула руку, сверкнув когтями. – Пожалуй, проверю…

Она даже не успела коснуться щеки Али, когда стало очень, очень холодно.

Вода, плескавшаяся у его ног, остыла, воздух заледенел, так что прерывистое дыхание Али превратилось в пар, а голые руки Нари покрылись гусиной кожей. Он резко обернулся, в замешательстве, наблюдая, как с Нила огромными клубами надвигается туман, с сердитым шипением туша пожары, догорающие на его кипучей поверхности.

Затем неестественная тьма, сопровождавшая появление Кандиши, ушла, лучи лунного света осветили безоблачную ночь, и все снова наполнилось звуками жизни: громкий хор насекомых, лягушек и ветра в камышах практически оглушал.

В темной воде что-то шевельнулось. Али схватил Нари, оттащив ее в сторону, как вдруг чей-то мясистый хвост с размаху хлестнул Али по ногам, полоснув чешуйчатой шкурой.

А потом из Нила вышел крокодил, такой огромный, каких Али доселе не видывал.

Существо издало рев, который расколол ночь, сотрясая деревья и заставляя лягушек смолкнуть. Звук пробрал Али до костей, пуская его сердце галопом и вселяя глубинный, первобытный страх, какого он никогда раньше не испытывал. Влажно клацнув, огромный крокодил выпрямился на задних лапах и перекинулся из рептильего облика в юношу, на вид немногим старше Али. Его тело было стройным и жилистым, кожа – неестественного, темно-зеленого цвета, узорчатая кожистая чешуя покрывала его худые конечности. Длинные перепончатые пальцы рептилии венчали тупые когти, а на лысом черепе красовались продолговатые хрящи.

Али не считал себя трусом. Он сражался в поединке с величайшим воином своего мира, столкнулся лицом к лицу с армией гулей, а ифритка водила когтями по его горлу. Но глядя на существо, вышедшее из речного тумана, на саму землю и реку, застывшую в повиновении, он никогда еще не чувствовал себя таким ничтожным.

Марид – ибо в тот самый момент, когда магия воды застыла в его крови, Али понял, что это именно он, – изучил их всех безразличным взглядом хладнокровного хищника. Он и двигался, как рептилия, поводя и покачивая плечами и шеей, переводя желто-черные крапчатые глаза с Кандиши на Али, прежде чем остановиться на гулях.

Они неподвижно застыли в то же мгновение. Серый налет магии исчез с лиц убитых людей, сменившись выражением покоя. А затем, с тихими вздохами, они погрузились под воду.

– Катеш, – прошипел марид, оборачиваясь.

Кандиша отступила назад, потрясение и испуг отразились на ее лице.

– Себек, – прошептала она.

Марид – Себек, так она его называла, – нетвердо шагнул в сторону ифритки.

– Ты забирала жизнь в моих водах, – обвинил он, указывая туда, где ушли под воду гули.

Кандиша продолжала отступать. Али и не догадывался, что у нее может быть такой испуганный вид.

– Я не знала, что ты здесь. Мне сказали, что тебя убили…

– УБИРАЙСЯ С МОИХ ЗЕМЕЛЬ!

Али удрал бы на другой конец континента, если бы марид так закричал на него, но Кандиша стояла на своем.

– Дэвы огнерожденные, – заявила она. – Ты не имеешь на них права.

– Я имею на них полное право. Уходи.

В ее ладонях закружились вихри пламени.

– Ты не можешь мне навредить. Я союзница дэва Дараявахауша, ты выполняешь его приказы.

Глаза Себека вспыхнули.

– Ни один дэв мне не указ, и ты здесь одна. – Его голос зазвучал жадно. – Прошла целая вечность с тех пор, как я пожирал одного из твоих сородичей. Ты уже нарушила закон; объяви себя равной, и я буду вправе.

– Ты еще пожалеешь об этом.

– Пожалею, что не попробовал твое сердце на вкус. УБИРАЙСЯ.

В следующее мгновение она исчезла в вихре песка и дыма под сопровождение раскатов грома, сотрясших воздух.

У Али, однако, ноги словно приросли к земле. Бежать было бессмысленно. Река разливалась позади них с Нари, набегая на каменистый берег, как острая коса.

Себек возвышался над ним, заслоняя собой весь остальной мир. Его чешуйчатая кожа сверкала в свете звезд. Ослепительная, завораживающая. Его облик замелькал, сменяя дюжину туманных личин, хотя желто-черные глаза оставались неподвижными.

Али сделал глубокий вдох, стараясь унять дрожь. Мариды были вне пределов его понимания, вне пределов всего, что он знал. Внезапно у Али не осталось никаких сомнений в том, что Себек был одним из тех существ, чьи рисунки и барельефы они с Нари нашли в руинах, мимо которых проплывали: потерянное божество из мира древних. Непрошеные слова веры сорвались с языка, и он сам не понимал, сказал он это как напоминание самому себе или прощаясь перед неминуемой смертью.

Мариды. Существа, которые им манипулировали, его перекроили, погубили и спасли. Существа, терроризировавшие его народ в Та-Нтри и обрушившие Цитадель в озеро. Одно из них подошло так близко к Али, что он чувствовал его илистое дыхание.

Себек изучал его хладнокровно и бесцеремонно, разглядывая печать на щеке Али и кровь, стекающую по его рукам. Взгляд пятнистых глаз переместился к Нари, и Себек склонил голову набок, посмотрев на Али с ожиданием на бесстрастном лице.

Слова Иссы вновь всплыли в голове Али.

Марид может дать тебе почти все, чего ты пожелаешь.

Пакты джиннов и людей, заключенные с этими коварными созданиями ради власти и богатства. Ради любви. Пакты, скрепленные кровью, смертью и проклятием душ. Пакты, о которых Али раньше не помыслил бы ни за что на свете.

Пока в его руках не оказалось безвольное тело Нари.

Али посмотрел на марида, смаргивая слезы. Тот не мог этого не знать.

– Какова твоя цена? – хрипло спросил он.

Марид смерил его бесчувственным, иномирным взглядом.

– Это ты забрал кольцо Анахид Завоевательницы из города огня?

Голова все еще кружилась, когда Али ответил:

– Кольцо Анахид Завоевательницы? Ты говоришь о печати Сулеймана? Я… да, – выдавил он.

– В таком случае, цена уже уплачена.

Прежде чем Али успел что-то понять, марид опустился рядом с ним на колени. Он забрал Нари у него из рук, как будто та ничего не весила, и положил ее на берег реки между собой и Али.

Свежая боль затопила Али при виде подруги, такой неподвижной. Али все ждал, что Нари вот-вот распахнет свои темные глаза и язвительно возденет их к небу. Мысль о том, что она уже не очнется, казалась невыносимой.

– Дай мне свои руки, – потребовал Себек.

– Мои руки?

– Это против моей природы – возвращать жизнь утопленнику. Мне придется воспользоваться тобой.

Али протянул руки, пытаясь унять в них дрожь, но потерпел неудачу в тот момент, когда холодные чешуйчатые пальцы марида скользнули по его коже. Себек прижал одну его руку к сердцу Нари, а другую – к ее губам, и сердце самого Али чуть не выпрыгнуло из груди.

Марид выпустил когти, и Али ахнул, когда те проткнули его кожу.

Но гораздо более страшное ждало впереди. Потому что его захлестнуло волной ледяной магии и берег реки исчез, а Себек оказался у него в голове.

Внезапное вторжение вызвало столько кошмарных воспоминаний о его мучениях в озере Дэвабада, что Али хотел было увернуться, но слишком поздно: Себек уже рылся в его памяти. Гаремный сад во дворце Дэвабада материализовался перед его глазами. Ива, под которой они с Зейнаб прятались в детстве, канал…

«Смотри, как я могу!» Зейнаб пошевелила пальцами над стеклянной чашей с водой. Жидкость внутри поднялась и заплясала в воздухе, повинуясь ее движениям, и они рассмеялись…

Али старательно отпирался от чужого присутствия в своей голове.

– Убирайся из моих мыслей, – выдавил он. – Это не для твоих глаз.

Себек впился еще глубже – и в руки Али, и в его разум. Когда он ответил, ему не пришлось говорить вслух. Так ты ее спасаешь.

Задрожав, Али уступил.

Он стал старше. Все еще мальчишка, но уже в серой полосатой портупее кадета Королевской гвардии. Он снова был в гареме, на этот раз с матерью. Он учился плавать.

Хацет придерживала его за худенькую талию. «Выпрями ноги, Алу. Ты не научишься плавать, если будешь сжиматься, как мячик».

«Но зачем мне учиться плавать? – спросил он тонким и жалобным детским голоском. – Никто из других мальчиков не умеет. Они надо мной смеются, амма. Называют меня крокодилом».

Мать одной рукой прихватила его за подбородок. «Тогда скажи им, что крокодилы каждый день хватают таких мальчиков, как они, и топят их в реке. Ты – моя кровь, и это то, что мы делаем».

Сад снова исчез, а затем боль пронзила все его тело, зубы, чешую и когти. Марид вселился в него на озере Дэвабада. Али выкрикнул свое имя, а потом помчался сквозь воду. Убей дэва, убей дэва…

Заливные луга Бир-Набата, грязь густо хлюпает между пальцами ног, источники пробиваются сквозь камни, чтобы закружиться в его ладонях. Снова Дэвабад – Цитадель в ту ужасную ночь, озеро, грозно восставшее за окном…

– Пожалуйста, – взмолился Али. – Только не это.

Коридор перед кабинетом отца. Дараявахауш ринулся на него, Али занес зульфикар, но словно невидимая рука остановила его и отшвырнула назад. Афшин вырвал клинок из его рук, пламя взметнулось вверх, и он обрушил меч. Мунтадир выскочил вперед, становясь между ними…

Бороться с этим было невозможно. Его ладони были прижаты к телу Нари, магия горела в крови, Себек рылся в его разуме… оставаться в сознании становилось трудно. И он снова почувствовал, как брат тяжело навалился на него, и снова услышал, как с его губ сорвался вздох. Слезы потекли по лицу Али, черные пятна поплыли перед глазами…

А потом Дэвабад исчез.

Он отдыхал у своих вод, греясь на теплом камне. Стоял погожий полдень, люди внизу по реке суетились на строительстве своих храмов, мужчины в белых набедренниках таскали камни. Его изображения были повсюду: на блестящих известняковых колоннах и резных статуях, – и это его радовало. Он был сыт их поклонением и кровавым хрящом, застрявшим в зубах – останки молодой женщины, которую он заманил на свою отмель.

Али замутило, но Нари под его руками зашевелилась. Вода потекла у нее изо рта, словно это он призвал ее, а затем Нари поперхнулась и закашлялась, силясь сделать вдох.

–  Нари. – Али краем глаза заметил, как Себек убрал руки. Он помог Нари сесть и перевернул на колени, когда ее вырвало. – Дыши, – прошептал он, поглаживая ее по спине, пока она жадно глотала воздух. – Главное, дыши. Все в порядке, с тобой все в порядке.

Она откинула голову на грудь Али, ее кожа все еще была ледяной на ощупь. Синева еще не сошла с ее губ, но она встретилась с ним взглядом, и Али испытал такое облегчение, что пришлось сдерживать себя, чтобы не навалиться на нее с объятиями.

– Али? – прохрипела она. Ее взгляд скользнул ему за плечо…

Себек положил руку ей на лоб, и Нари закрыла глаза.

Когда она обмякла у него на руках, Али круто развернулся к мариду.

– Что ты сделал? – воскликнул он.

Себек поднялся на ноги.

– Она просто спит, дэв, не бойся. Она не должна меня видеть.

Али еще трясло, пока он пытался осмыслить все, произошедшее здесь.

– Почему нет?

– Я обещал.

Это не был ответ на его вопрос. Али крепче прижал к себе Нари, надеясь, что ее ровное биение сердца его успокоит.

Себек продолжал изучать Али. Его светящиеся глаза будто обнажали Али до самого нутра, слой за слоем. Он склонился над ним, и Али замер, когда перепончатая рука взяла его за подбородок и тупой коготь коснулся метки на его лице. Он еле держался, чтобы не отшатнуться назад в отвращении. Кто знает, сколько людей погибло в этих лапах? Сколько еще было убито во славу Себека?

Когда марид заговорил снова, его голос звучал подобно воде, льющейся по камням.

– Ты тот дэв, в которого они вселились, тот, чьими руками убили фаворита Нахид, – произнес он с утвердительной интонацией.

Фаворит Нахид.

– Ты имеешь в виду Афшина? – уточнил Али. – Да.

Себек поджал серые губы. Али успел заметить ряды зубов, похожих на сломанные стрелы, торчащие во все стороны.

– Минутное промедление, – пробормотал марид. – Мгновение, чтобы почувствовать вкус вашей крови, и всего этого можно было бы избежать. – Сожаление наполнило его голос, первая, помимо гнева, эмоция, которую он позволил себя проявить. – Видимо, они были доведены до отчаяния. – Его коготь сильнее надавил на метку, натянув кожу до предела. – Так это было не твое решение, взять кольцо Анахид и принести его в мои воды?

Али вздрогнул. Как много видел Себек?

– Нет, – ответил он.

Жуткие глаза Себека сверкнули, и Али с трудом удержался, чтобы не подскочить на месте, когда его зрачки превратились в вертикальные щелочки, как у ящерицы.

– Значит, ты не знаешь, кто я?

В этом вопросе звучало такое напряжение, что влажный воздух отяжелел от него.

– Нет, – повторил он, потому что лгать существу, стоявшему перед ним, казалось невозможным. – Я не знаю, кто ты такой.

Себек резко, как хлыст, отпрянул.

– Тогда вам обоим лучше уйти, – холодно решил он. – Катеш говорила правду о фаворите Нахид. Мой народ находится перед ним в долгу крови, мы не можем причинить ему вреда, и у меня не получится защитить вас, если она приведет его сюда.

Фаворит Нахид. На мгновение перед Али всплыл образ Дараявахауша. Зульфикар, вырванный у Али из рук, кровь Мунтадира на его лице.

Пусть приходит. Али будет только рад встрече с убийцей брата. И они вдвоем закончат начатое.

Ничего ты не закончишь. Ты не смог даже меч против него поднять. Горькая правда растоптала его, заставив Али почувствовать себя ничтожным и бесполезным. Если Кандиша вернется с Дараявахаушем, Али конец – Афшин не повторит своей ошибки и в этот раз не отсрочит его смерть.

И тогда печать Нари и Сулеймана будет возвращена Маниже.

Али вздохнул, глядя на реку. У него упало сердце. От их лодки остались только щепки. Снасти и припасы, которые не утонули, сгорели. Вся их еда, все имущество. Али удалось сохранить свое оружие, но по сути они вернулись туда, с чего начали несколько недель назад, и все их труды пошли прахом. Хуже того: рядом не было ни города, ни деревни, ни сельскохозяйственных угодий. Ничто не указывало на присутствие поблизости людей, у кого они могли бы выменять на что-нибудь новую лодку или купить припасы. Вокруг не было ничего, кроме темной пустыни, не тронутой ни огнями джиннов, ни человеческими фонарями.

– Наша лодка разбита, – проронил он в отчаянии, обращаясь скорее к самому себе, чем к Себеку.

Марид снова взглянул на него своим долгим оценивающим взглядом, который, казалось, выворачивал наизнанку и перемешивал внутренние органы.

– Куда вы держите путь?

– В Та-Нтри, – ответил Али, борясь с головокружением. – Это родина моей матери. На юге, у берега моря…

– Я знаю, где находится Та-Нтри, – огрызнулся Себек устало. Он покачал взад-вперед крупной головой, становясь особенно похожим на крокодила. – Там она будет в безопасности?

– Безопаснее, чем с Кандишей.

– Тогда я отправлю вас туда нашей дорогой. Есть одно место, где мои воды встречаются с морем, куда часто заглядывают твои соотечественники. – Себек поманил его за собой: – Идем.

Нашей дорогой? На душе у Али стало неспокойно, но Себек уже развернулся и направился к реке, как генерал, обходящий завоеванную территорию.

Уловка, что, если это уловка?

– Но зачем? – крикнул Али. – Зачем ты нам помогаешь?

Себек остановился у самой кромки воды, чернее черного на фоне залитого лунным светом песка и темных кустарников на противоположном берегу. Он был похож на пустоту, вырезанную в пространстве, которая всасывала и пожирала все, что приближалось слишком близко.

– Я не помогаю. – Марид, казалось, терял терпение, и по Нилу пробежала рябь его раздражения. – Я заключаю сделки, и условием одной из них было сохранить ей жизнь, – сказал он, указывая на Нари своим похожим на крокодилью морду подбородком.

Это был не самый утешающий ответ. Али снова посмотрел на пустыню, а затем перевел взгляд на женщину в своих руках. Однажды она тоже последовала за таинственным магическим существом, предложившим ей защиту, и в результате ее мир перевернулся вверх дном.

Но они не могли оставаться здесь, а перспектива перенестись в Та-Нтри, на богатое буйной растительностью побережье, о котором мать рассказывала ему сказки на ночь, в безопасную гавань, где он мог встретиться с семьей, была слишком соблазнительной.

Почти такой же соблазнительной, как мысль о встрече с убийцей брата.

Не безрассудствуй. Али поднялся на ноги. Нари в его руках казалась слишком легкой, ее кожу покрывал слой крови и грязи, платье порвалось. Его трясло от мысли, как близок он был к тому, чтобы потерять ее.

Он проглотил комок, подступивший к горлу.

– Могу я попросить о… сделке? – спросил он, и его пульс участился.

Марид оглянулся на него:

– Говори.

– У нее с собой была черная сумка с медицинскими инструментами. Металлическими инструментами. Я не видел ее в воде…

Прежде чем Али успел сформулировать просьбу, марид необъяснимым образом уже держал сумку Нари в своих перепончатых руках. Сумка промокла насквозь, но в остальном не пострадала.

– Эта?

Али кивнул, пытаясь скрыть свой страх.

– Твоя цена?

Себек склонил голову набок, размышляя.

– Информация. Поговоришь со мной, пока мы в пути. Я задам тебе вопросы. Ты честно на них ответишь.

Вопросы, на которые ты не смог найти ответов, копаясь в моей голове? Но вслух Али этого не сказал. Он лишь мрачно кивнул и забрал сумку. Он пойдет на это ради подруги, которая столько раз спасала его.

– Хорошо, – сказал он, продевая лямку под оружейный пояс, который, к счастью, все еще был надежно закреплен вокруг талии.

– Тогда в путь.

Себек снова отвернулся.

Али глубоко вздохнул и последовал за маридом в Нил.


Вода была ему по пояс, когда мир перевернулся. Звездный свет и черная вода сводом опрокинулись у него над головой, Али оступился, и ему показалось, что он катится со склона холма. Следующий шаг он сделал уже по упругой, влажной почве, и в воздухе разливался такой густой запах пышной растительности, запах жизни, что у него закружилась голова. Он поднял глаза и ахнул.

Темная, мутная река исчезла. Или не исчезла, но преобразилась. Вода изгибалась вокруг него, образуя туннель, заболоченные корневища и ветви утопленных деревьев придерживали сверкающий купол преломленного небесного света, мерцающих капель и пятнистых зеленых кувшинок. Мимо проплывали рыбы и черепахи, их серебристые брюшки мерцали, подобно свечам.

Али в изумлении уставился на невиданное зрелище. Слова были бессильны перед волшебной красотой окружившего его мира. Это могло бы называться храмом самому Нилу, освещенной мечетью из воды и звезд. Длинная узкая тропа тянулась вдаль, теплая, илистая почва была усыпана сверкающей речной галькой с проблесками золотых и ярко-белых камешков. И хотя он дышал воздухом, ласковые токи невидимого тумана щекотали кожу вокруг пояса и толкались под руки. Али казалось, можно закрыть глаза, упасть в них и мирно плыть по течению ленивого Нила, петляющего между пустынными деревнями и цветущими горами…

Тяжелая рука Себека сжала его плечо:

– Осторожнее. Если твой разум заблудится здесь, ты тоже заблудишься.

Али кивнул, все еще завороженный. Он снова взглянул на речную тропу, и золотое и серебристо-белое мерцание показалось ему знакомым.

– Река соли и золота, – вспомнил он. – Ты – тот самый марид из реки соли и золота. Это твое воспоминание я видел в своем сне, когда Анахид подняла остров и…

Себек отпустил его плечо так резко, что Али пошатнулся.

– Да, – отрезал он, пресекая дальнейшие расспросы. – Ты умеешь дышать и плавать по-нашему?

Смущенный переменой темы, Али ответил с заминкой:

– Ну, да… То есть утонуть я не могу, если ты об этом.

– Тогда проще всего, если мы поплывем. – Марид бросил взгляд на Нари. – Я могу превратить ее в рыбу, чтобы она сопровождала нас.

Али тотчас отступил назад, крепче прижимая к себе Нари.

– Я не хочу, чтобы ты превращал ее в рыбу.

Себек плавно покрутил головой. И снова Али мог поклясться, что увидел в его чертах намек на вытянутую морду и острые зубы, и по коже у него прошел мороз.

– Ты боишься, что я причиню ей вред, – произнес он утвердительно.

– Я видел твое воспоминание, – ответил Али, дрожа. – Ты поклялся отомстить Анахид.

– Она произошла не только от Анахид, – возразил Себек, длинным пальцем указывая на Нари. Его перепончатая ладонь напоминала латную перчатку. – Она также рождена от народа этой земли, моей земли, моих вод, и моя связь с ними намного древнее дэвской демоницы, покусившейся на наше озеро.

– Человеческая семья Нари была из Египта? – Али подумал, что это ее непременно утешит. Марид кивнул, и Али продолжил расспрос: – У нее остались здесь родственники?

– Они мертвы. – Марид дергано отвернулся. Али почти ожидал увидеть крокодилий хвост, волочащийся за ним по песку. – Пойдем, если ты настаиваешь на пешей прогулке. Эти тропы предназначены для путешествий вплавь, и их трудно поддерживать в таком виде.

Подхватив Нари поудобнее, Али последовал за маридом. Марид. После всего произошедшего казалось невозможным, что он идет плечо к плечу с одним из этих существ. На языке вертелась сотня вопросов, и все же Али, который так жадно искал объяснений своей одержимости и обычно никогда не упускал возможности узнать что-то новое, обнаружил, что боится спрашивать.

Чего нельзя было сказать о Себеке.

– Сколько вас осталось? – спросил Себек.

Али не поняла вопроса.

– Здесь только мы, – сказал он. – Нари и я…

Марид раздраженно клацнул зубами.

– Сколько у тебя родни? Я видел в твоей памяти, как управляла водой твоя сестра, и твоя мать хранит наши традиции. Сколько еще вас осталось?

Али снова стало не по себе.

– Почему ты спрашиваешь о моей семье?

– Потому что ты просил об одолжении, и я его выполнил. А теперь отвечай мне.

Лгать, находясь в царстве могущественного марида с бессознательной Нахидой на руках, казалось неразумным, но Али все же уклонился от ответа.

– Не могу сказать точно. Я вырос в Дэвабаде и плохо знаю родственников по линии матери.

– Они всегда жили в Та-Нтри?

– Да, – ответил Али, прежде чем сообразил, что это было не совсем так. В конце концов, неспроста его мать стала королевой, а ее семья имела хорошие политические связи. – Точнее, по большей части. Мать рассказывала мне, что наши предки часто путешествовали между Та-Нтри и Дэвабадом в первые столетия после завоевания. Среди них были министры, советники и тому подобное. Но с тех пор многие вернулись жить в Та-Нтри.

– Ах, – тихо проронил Себек. – Ясно.

– Что тебе ясно?

Марид пропустил его вопрос мимо ушей.

– Есть ли среди них такие же благословенные, как ты?

Благословенный. Мог ли Али себя так называть? Он вспомнил день в кабинете у Иссы, когда его встревоженная мать молила испуганного ученого о помощи.

– Нет, насколько мне известно. – Он помедлил. – Твоих сородичей в Та-Нтри почитают за чудовищ. Не думаю, что есть кто-то еще, похожий на меня.

– Стало быть, у вашего народа ужасно короткая память.

Али изо всех сил старался поспевать за длинными шагами Себека, а вес Нари в его уставших руках становился все ощутимее.

– Что ты хочешь сказать? Значит ли это, что все рассказы о маридах неправда?

Теперь Себек оглянулся, и его рептильи глаза сверкнули.

– Этого я не говорил.

Али прошиб озноб. А что рассказывают о тебе? Али хотел спросить, но в кои веки инстинкт самосохранения не позволил вопросу сорваться с губ.

Желая сменить тему, Али задал другой вопрос:

– Ифритка называла тебя Себеком. Это твое имя?

– Одно из имен, которые дали мне смертные.

– Смертные знают о тебе?

– Смертные поклонялись мне. – В голосе Себека снова зазвучал голод, и холодное бесстрастие ушло, как вода во время отлива. – Они наполняли сияющие храмы моим ликом и строили города во имя мое. Эта земля велика только благодаря мне.

У Али пересохло во рту.

– И чего им это стоило?

– Невест. – Али бросил на него изумленный взгляд, но Себек, казалось, ничего не заметил, погрузившись в задумчивость, которая полностью преобразила туманные черты марида. Теперь это было лицо крокодила, в чьих желтых глазах горела жажда крови, а на зубах блестела слюна. – Женщин, налитых первым соком плодородия, смертности… сколько силы в таком слиянии, в их крови… – вспоминал Себек с ностальгией. – Это ни с чем не сравнится.

Али покачнулся на ногах, но на этот раз не от усталости. Откровенная жажда и самолюбование в голосе Себека, то, как он встретился взглядом с Али, будто разделяя с ним общую страсть… от этого Али замутило. И хотя он старался следить за языком в присутствии столь могущественного существа, его сердце не могло этого стерпеть.

– Это же… чудовищно, – выпалил он, глядя на Себека. – И ты не думал, что все эти женщины предпочли бы жить и рожать своих детей, а не быть обесчещенными и утопленными?

– Я не всегда их топил. – Себека, казалось, ничуть не смутило отвращение Али. – Они сами решили поселиться на моих берегах. И какой бы крови им это ни стоило, они всегда радовались, когда видели мои разливы. Я никого не брал против воли – не мог. Мне не под силу убить низшее существо без его согласия.

– Ты называешь это согласием, когда сам грозил их семьям голодом и притворялся Создателем?

Взгляд Себека скользнул по принцу, распознавая наконец его презрение. Часть голода сошла с его лица, но Али напрасно боялся прогневать его: Себек выглядел просто усталым – и, возможно, немного раздраженным.

– Ты из тех, кто называет себя джинном, не так ли? – спросил марид. – Похоже, ты делишь веру с народом этой земли, одну из тех, что вытеснили меня. Довольно ироничный поворот судьбы для нас обоих.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Когда твоя женщина лежала у тебя на руках, ты первым делом спросил мою цену. – Себек протянул руку, хватая Али за локоть, и дернул его на себя, когда водяной потолок позади них с ревом обрушился и тропа закрылась. – По моему опыту, ни один мужчина не спросит об этом, если в глубине души не готов заплатить любую цену.

Али вспомнил душераздирающее отчаяние, охватившее его, когда Нари не открывала глаза. Он хотел, но ничего не мог возразить против этого обвинения.

– Она не моя женщина, – сказал он вместо этого.

Себек бросил на него испепеляющий взгляд.

– Я был в твоей голове. – Он отвернулся, избавив Али от необходимости отвечать. – Ты из другого времени, смертный. Более мягкого времени. И тебе не понять моего.

– Но ты был наказан даже в свое время, – заметил Али. – Я видел воспоминание. Сулейман послал Анахид наказать маридов за жестокое обращение с людьми.

Серо-зеленое лицо Себека исказила ярость, бледный туман заклубился у его ног.

– Анахид зашла слишком далеко. Она опозорила нас, украла наше озеро и обратила мой род в рабство.

– Так что же произошло? Ты помогал моим предкам отвоевать у Нахид Дэвабад? Это было твоей местью?

– Отчасти, – коротко ответил Себек.

Подняв руку, он ухватил воздух, и лента золотистого тумана замерла в его кулаке, как туго натянутая веревка. Он перекинул ее через их головы, и они словно шагнули в новый мир. Здесь река текла еще более бурно, врезаясь в валуны высоко над головами и клокоча в омутах водопадов.

Али восторженно разинул рот, но теперь, когда Себек отвечал на его вопросы, он не хотел отвлекаться.

– Но Манижа и ее… фаворит заставили озеро подняться из берегов, убив моих солдат. Это была магия маридов. Почему твои собратья помогли им?

Себек прошипел:

– Ни один марид никогда не поможет дэву по собственной воле. Если мои кузены и помогали этой Маниже и выродку у нее на побегушках, то лишь потому, что у них не было выбора.

– Я не понимаю.

Себек притянул рукой новое течение, и их объяли воды безмятежного пруда.

– Нам потребовалось много времени, чтобы освободиться от Нахид. Мой народ горд, и нам было нелегко сносить их унижения. Склониться перед дэвой и против воли воздвигнуть в нашем священном озере этот чудовищный иссушенный город… мы возрадовались, когда вода наконец-то вкусила их плоть, – добавил он таким тоном, что у Али кровь застыла в жилах. – Я долгое время провел в разлуке со своими родичами, но даже до меня дошли слухи, что по земле ходит наследница, считающаяся равной Анахид, и что она намеревается вступить в союз с воином, обладающим еще большей магической силой, и восстановить старые порядки своей семьи. – В голосе Себека сквозило тихое отчаяние. – Мои кузены только что обрели свободу. Полагаю, они были готовы на все, чтобы остановить ее.

– И они убили ее воина, – проговорил Али, и фрагменты мозаики встали на свои места. Вот она, причина его одержимости. – То есть воспользовались мной, чтобы это сделать.

– Полагаю, такой шанс в твоем лице они не могли упустить. Мои сородичи наверняка искали способ избавиться от него, не замарав при этом собственных рук. То, что в их воды случайно попал воин вроде тебя, дэв, или джинн, или как вы теперь себя называете, который смог бы держать оружие вместо них? Должно быть, они сочли это благословением.

Благословение. Опять это слово.

– Они пытали меня, – глухо отозвался Али. – А я ведь не имел к этому никакого отношения.

– Ты оказался там, и ты оказался полезен.

В его словах не было злорадства: только голые факты.

– Но их план не сработал, – сказал Али. – Дараявахауш вернулся еще более могущественным. Что же пошло не так?

Себек остановился без предупреждения, и Али чуть не врезался в его чешуйчатую спину. Он обернулся, глядя на Али так, словно опять читал его мысли. Боже, от этих глаз хотелось лезть из кожи вон. Это был взгляд хищника, существа из другого мира, другого века – пропасть между ними была непреодолима.

– Мы условились не о твоем просвещении, – наконец ответил марид. – А о моем. Дай-ка мне девушку сюда.

Али сделал шаг назад, но Себек как будто подхватил ее волной и умыкнул у него из рук.

– Успокойся, зверек, – потребовал Себек, пока Али пытался высвободиться из водяных пут, цепко схвативших его по рукам и ногам, и его неудовольствие было не к лицу столь древнему существу. – Хватай течение слева от себя.

– Хватай течение? – Али был сбит с толку. – Но я не марид.

– Но руки-то у тебя есть, не так ли? – парировал Себек. – Хватай, или я брошу туда твою женщину, и тогда тебе будет чем заняться.

Марид сделал движение, словно собираясь привести угрозу в исполнение, и Али в панике повиновался. Он запустил руку в золотистый туман и сжал пальцы. Он ожидал, что они сомкнутся на пустоте.

Но вместо этого он словно окунул руку в водопад, заморозив его своим прикосновением. Не выдержав такой мощи, Али упал на колени и закричал, чувствуя острые иглы боли по всей руке. Кольцо прожигало сердце…

В ту же секунду к нему подскочил Себек и положил свободную руку на лоб Али. Боль притупилась и осталась лишь слабым напоминанием о себе. Али открыл глаза.

– Слава Всевышнему, – прошептал он.

Мир вокруг них вдруг стал еще чудеснее, ярче, как будто они вышли на новую ступень существования. Али мог видеть тысячи течений, десятки тысяч, столько возможностей и мест, сколько он никогда не мог даже вообразить. Заснеженные горы и тропические моря. Извилистые северные потоки и берег, иссеченный циклоном. Тихий фонтан в простом глинобитном дворике и лужа в сером, дождливом городе.

Тот, что у тебя в руке. Голос Себека прорвался в его сознание. Ныряй, маленький смертный.

Повинуясь инстинкту, Али позволил себе упасть вперед, накрывая их троих потоком, зажатым в руке. В тот момент, когда он разжал пальцы, тропы исчезли, и он, тяжело дыша, рухнул на песок.

Магия маридов осталась. Али чувствовал ее кожей, и щупальца воды змеились по его рукам. Перед ним протянулась дорожка жемчужно-белого песка, и рыбы, проплывавшие над головой, устремились прочь. Он ощутил необузданную силу, исходившую от Себека.

Но у Нари был совсем иной привкус. Такой дразнящий. Соленая кровь и жгучая магия. Такая, что сжигает мир дотла и ждет воды, чтобы возродить все заново. Все было там, в ее тонких венах и деликатной коже, которую так легко пронзить. Так легко взять.

Али закашлялся, и мерзкий голод исчез – хотя он мог поклясться, что его зубы на мгновение заострились.

– Что ты со мной сделал?

– Ничего. – Глаза марида весело искрились, рябое зеленое лицо приобрело юный вид. – Оно все еще в тебе, – пробормотал он, словно обращаясь к самому себе. – Даже дюжину поколений спустя оно продолжает теплиться.

Али пытался отдышаться, упершись ладонями в песок. Мимо, за пределами мерцающего водного туннеля, прогрохотало стадо гиппопотамов.

– Как это работает? – спросил он, поднимаясь на ноги. – Как ты проникаешь в мой разум, как мы путешествуем…

Себек поманил его за собой, и они пошли дальше.

– Это трудно выразить словами. Мой вид общается иначе, чем ваш. Мы совершаем слияния и делимся тем, что в наших умах, в наших душах. Мы… как вода, понимаешь? Много ручьев, но все они берут начало в одной реке. – В его голосе послышались пренебрежительные нотки. – Не то, что дэвы. Каждый из вас – отдельный горящий уголек.

Пропустив его наблюдение мимо ушей, Али спросил:

– А как же течения и тропы, что я видел?

– Вода есть везде. Не только в озерах и реках, но и в источниках глубоко под землей, и в дожде в облаках. Вот как мы путешествуем – точнее, как это делают те из нас, кто способен путешествовать. – Себек, казалось, воодушевился их разговором, и отвечал Али с большей охотой, чем на вопросы о кровавой вражде маридов с Нахидами. – Я принадлежу к первому поколению моего рода, поэтому могу принимать плотский облик, но большинство моих сородичей нельзя увидеть смертными глазами. Они существуют как единое целое со своей родовой водой, вселяясь в разных мелких существ в их владениях, когда они того хотят.

– Не всегда, когда они того хотят, – резко возразил Али. Но что-то еще не давало ему покоя… – Постой… ты можешь попасть в любой водоем? Мог бы ты провести нас к озеру? Обратно в Дэвабад? – спросил он, и в его груди затеплилась надежда.

Взгляд Себека похолодел.

– Нет. – Он переложил Нари обратно в объятия Али.

Тот, спотыкаясь, последовал за ним.

– Почему «нет»? Не можешь или не хочешь?

Себек резко повернулся к нему и оскалился.

– Потому, что я не допущу возвращения кольца в этот мерзкий город. Ни за какую награду. Если и есть хоть какой-то плюс в катастрофе, вызванной беспечностью моих кузенов, так это то, что чары Анахид наконец-то рассеялись. Я молюсь, чтобы этот грязный остров и еще более грязный город стали следующими и просто ушли под воду.

Али отшатнулся.

– Это мой дом.

– Какое счастье, что у тебя есть еще один. – Себек схватил новое течение, накрыл их и зашагал дальше.

Али последовал за ним, не готовый отступать.

– А я могу этому научиться? Путешествовать по течениям?

– Нет. – Голос марида прозвучал по-новому, предостерегающе. – Ты никогда не сможешь использовать свой дар в полную силу с этим кольцом в сердце и должен быть благодарен за это. – Себек поднял руки над головой и развел их, как во время молитвы.

Водяной потолок рухнул, пролившись на лицо Али мелкой моросью.

Исчезли чудесный речной туннель, мерцающий свет, усыпанная золотом дорожка. Али и Себек стояли по колено в мелководье извилистой приморской протоки. Несмотря на ночной час, звезды и луна давали достаточно света, и было видно, что пустыня сменилась зарослями незнакомых деревьев. Отсюда Али не видел океана, но слышал плеск волн в отдалении.

– Та-Нтри, – объявил Себек. – Пойдете на юг. На побережье и в лесах увидишь человеческие руины – их так любит навещать ваш род.

Али был потрясен резкой сменой пейзажа и обнаружил, что ему не терпится в последний раз взглянуть на зачарованное подбрюшье Нила, на этот сияющий храм воды. Но тот уже исчез, оставив необъяснимую печаль в его душе.

Он опустил взгляд на Нари. Влажный локон прилип к ее щеке, а она продолжала спать своим зачарованным сном и даже не пошевелилась.

Какова твоя цена? Али вдруг обрадовался, что ему самому не пришлось отвечать на этот вопрос.

– Ты тот самый марид, который наложил чары на ее внешность? – спросил он. – Сделал ее похожей на человека и оставил в Каире?

– Это я.

– Но почему? – спросил Али.

– Потому что ее человеческая родня согласилась на мою цену, и это был самый верный способ уберечь ее.

– Она была ребенком, одиноким и испуганным. Это не могло ее уберечь.

Глаза Себека вспыхнули:

– Я дважды спас ей жизнь и сократил ваше путешествие, которое могло бы стать для вас смертельным, до одной ночи. Я свою часть сделки выполнил. – Он отступил назад. – Вам пора.

– Постой! – Али встал на пути между Себеком и глубоководьем. – Неужели я действительно никак не могу научиться путешествовать по течениям? Призывать магию воды так, как я делал это, пока не получил печать?

– Нет. – Себек обогнул его.

Али преградил ему путь.

– А другой марид может меня научить? – Он лихорадочно соображал. – Тиамат. Рожденная в озере. Разве этот океан не считается теперь ее владениями? Могу ли я…

Себек схватил его, и возражения, которые оставались у Али, застряли у него в горле.

– Тиамат скорее вырвет твою душу и сожрет тебя вместе с кольцом. – Он пристально посмотрел Али в глаза своим черно-желтым взглядом, и сердце Али пропустило удар от страха. – Я дарую тебе милость, смертный. У тебя есть место в твоем мире. Возвращайся туда. Будь мудрее и забудь все, что знаешь о маридах. Мой род знает твое имя, и ты не сможешь противостоять им, пока кольцо Анахид сдерживает тебя. Бери свою женщину, и бегите в свою пустыню. Это будет безопаснее.

Он отпустил Али так резко, что тот потерял равновесие и чуть не уронил Нари. К тому моменту, как Али опомнился, Себек уже уходил в глубь течения, и зеленый туман клубился вокруг его туловища.

– Но почему? – взорвался Али, внезапно испугавшись, что он что-то упустил и Себек как-то им манипулирует, а Али так ни о чем и не догадается, пока не станет слишком поздно. – Ты говоришь, что никому не помогаешь, только в обмен на одолжения. Зачем даровать мне свою милость и давать советы?

Себек помолчал. Его юношеское тело почти пропало.

– Ализейд аль-Кахтани, – сказал он, впервые произнеся имя Али вслух. – Я тебя запомню.

Последние следы человеческого облика скрылись под крокодильей маской.

А потом, не проронив больше ни слова, Себек исчез под водой.

16

Дара

В этот самый темный час ночи в Великом храме Дэвабада было тихо. Ибо для народа, который чтит восходы и закаты, отмечая первые и последние лучи солнца тихими словами благодарности своему Создателю, время, наиболее далекое от присутствия на небе огненного диска, предназначалось для того, чтобы проводить его в безопасности родных стен и спать со своими любимыми, пока горит огненная купель, не подпуская демонов.

Но у Дары не было любимых, и сам он был демоном, вот он и оказался здесь.

В первую ночь, когда он пришел сюда, его потянуло к алтарям древнейших: к Нахидам, объединившим племена для строительства Дэвабада, и их защитникам Афшинам – персонажам из мира, который казался намного проще, где герои были героями, а их враги – несомненно, злодеями. Он разглядывал статуи с завистью и сожалением, мечтая о том, чтобы именно таким было его время.

Но даже у его тяги к напрасной меланхолии был свой предел, и поэтому, когда Дара возвращался сюда и проскальзывал за храмовые ворота, шагая по залитым лунным светом садовым аллеям, где сладко пахло жасмином, он возвращался не бесцельно: он подметал пепел с пола и вытирал пыль с алтарей. Он делал это, не прибегая к магии, потому что в храме она возбранялась, и чувствовал себя чуточку лучше, совершая службу своими руками, как самую маленькую епитимью.

Дара как раз орудовал метлой из сухого тростника, подметая мраморный постамент огромной центральной купели Анахид, когда до его слуха донесся мягкий звук шагов. Он узнал этот усталый вдох и шаркающую походку, благодаря обостренным чувствам, которые позволяло ему новое тело, – чувствам, включавшим в себя ненавистный ему инстинкт хищника.

– А я все гадал, когда же ты меня поймаешь, – негромко заговорил он, не оборачиваясь на Картира и продолжая мести собравшуюся пыль.

– Я подумал, пусть послушники, ответственные за уборку, поспят утром подольше, – ответил Картир. – Мне тут пришло в голову, что тот, кто по ночам тайком пробирается в храм и чистит святыни, может нуждаться в совете.

– Неужели это так очевидно?

Голос жреца звучал мягко:

– Это было очевидно уже очень давно, Дараявахауш.

Дара обхватил метлу крепче.

– Ты единственный, кроме Манижи, кто теперь меня так называет.

– Для своего Создателя ты – Дараявахауш. Афшин – это титул, который не должен определять тебя здесь.

Дара наконец обернулся.

– А другой мой титул? Как думаешь, Создатель знает об этом? Должен, конечно – он звучал в тысяче молитв о справедливости, – проговорил он с горечью. – И она почти восторжествовала.

Картир вышел вперед.

– Я слышал. Как ты себя чувствуешь? По слухам, ты был сильно ранен. Говорят, тебя… стали реже видеть.

Можно было сказать и так. Манижа сдержала свое обещание, отстранив Дару от большинства официальных обязанностей, и заменила его воинами, которых он обучал. Дара больше не мог высказывать своих предложений, когда дело касалось управления Дэвабадом. Вместо этого так называемые холодные головы давали ему поручения и ожидали, что он будет повиноваться и не открывать рта.

Быть оружием – это честь. Он стиснул зубы.

– Скажем так, я впал в немилость.

– Да и я тоже, честно говоря, – ответил Картир. – Бану Манижа ясно дала понять, что моя отставка предпочтительнее моих советов. Но ты ведь спас жизнь той молодой женщине, Дэве, не так ли?

– Иртемиде.

Новость о появлении его протеже на учениях обрадовала Дару, даже если та была в состоянии лишь делать замечания рекрутам, сидя на стуле со сломанной ногой и рукой.

Но настроение Дары быстро омрачилось. Та ночь в больнице что-то в нем сломала. Загнанный, как зверь, он ясно увидел, как смотрит на него остальной мир.

– Но я забрал порядка тридцати жизней, чтобы спасти одну ее, – глухо пробормотал Дара. – Может, и больше. Хотя какое это имеет значение, правда? Все они были пескоплавы и шафиты. Противоестественные существа, бездушные твари, само существование которых несет для нас угрозу, и их фанатичные сторонники.

– Ты веришь, что они такие?

Слезы жгли ему глаза, влага опять шипела на горячей коже.

– Раньше верил. Раньше я во все это верил, Картир. Я не мог иначе.

Картир смотрел на него без осуждения.

– Почему не мог?

Дара глубоко вздохнул, а затем сказал, озвучив наконец самый потаенный страх своего сердца:

– Потому что это должно быть правдой, Картир. Потому что если шафиты были нормальными, невинными матерями, отцами и детьми и я сделал с ними то, что сделал… – Он вдохнул. – Тогда я проклят. Я чудовище, страшнее самого коварного ифрита, а я… я не хотел быть таким. Я хотел лишь служить своему племени. Мне было восемнадцать, когда Нахиды послали меня в Кви-Цзы. Я боготворил их, доверял им, а они лгали. – Он поднял руки, обводя взглядом храм. – Зачем все это, если оно допускает подобные зверства?

– Не думаю, что правильно судить Создателя по проступкам смертных, – ответил Картир. – Я верю, что Нахиды благословенны. Я верю, что им суждено направлять нас… но это не значит, что они без греха. Это не значит, что они не могут стать жертвами собственных страхов и желаний. Я слишком люблю Нахид, чтобы обременять их своими ожиданиями совершенства. Я не могу. Я видел, как женщина, воспитанная при храме, использовала свой дар, чтобы убивать, в то время как женщина, воспитанная человеком, нарушила табу, которое я считал священным, и спасала жизни.

Дара был близок к тому, чтобы разрыдаться.

– Тогда что же мне делать?

– Для начала начни прислушиваться к этому, – он постучал Даре по голове, – и этому, – он коснулся его сердца, – не меньше, чем ты прислушиваешься к словам жрецов, священных книг и Нахид. Сердце и разум также даны тебе Создателем, не забывай это.

– Сердце и разум говорят мне, что я совершил самое ужасное, самое непростительное преступление. Что я помогал создавать мир, который можно исправить только еще большим насилием. Что я… – Дара резко вздохнул. Все равно это казалось ему предательством. – Что я встал не на ту сторону, – он жалобно взглянул на жреца. – Что мне делать с этой ношей, Картир? Если существует хоть капля справедливости, я должен гореть в огне преисподней. Вместо этого меня продолжают возвращать к жизни. – Он указал на свое тело: – А мой облик? Ифриты живут так на протяжении тысячелетий.

– Разве это не благословение?

– Благословение? – переспросил Дара, и истерические нотки в его голосе эхом разнеслись по пустому пространству. – Это проклятие!

Картир забрал метлу из рук Дары – и вовремя, потому что та как раз начала тлеть.

– Пойдем со мной, Дараявахауш.

Жрец взял его за руку и повел мимо огромной, сверкающей серебром купели в глубину коридоров храма.

– Если позволишь, – сказал Картир, когда они подошли к латунным дверям в конце зала, – я от тебя только и слышу, что «я это, я то». Ты никогда не задумывался, что твое покаяние и твои страдания могут оказаться менее важными, чем искупление вины перед твоими жертвами?

Слова запали в сердце, и Дара не сразу нашелся с ответом.

– Ничего не искупить. Мертвых не воскресишь.

– Ты можешь не множить число мертвых, – возразил Картир. – Ты храбрейший воин из всех, кого я знаю, и ты убегаешь от призраков? Присядь с этой ношей, Дара. Ты можешь обнаружить, что это легче, чем держать ее над головой и ждать, когда она раздавит тебя.

Картир отпер дверь. За ней оказалась небольшая круглая комната со стеклянными полками вдоль стен. В ее центре стояла безыскусная, почти примитивная огненная купель, немногим больше побитой латунной чаши, в которой ярко горел кедр. Пламя отбрасывало свет на всю комнату, отражаясь в стекле и на мягком бархате подушек, хранившихся на полках.

И на изумрудах, которые были повсюду.

Дара отпрянул и поспешно отступил назад, врезавшись в дверной косяк. Сосуды рабов – кольца, лампы, браслеты, ошейники. Их тут были десятки.

Картир сжал его руку:

– Дыши, Дараявахауш. Они не причинят тебя вреда. Они спят.

Он замотал головой, делая над собой усилие, чтобы не оторвать руку Картира со своего плеча и не выскочить из комнаты:

– Я не хочу здесь находиться.

– Они тоже. Но мне кажется, тебе не помешает напоминание о положении, в котором ты оказался, – напоминание, говоря откровенно, о том, что ты встал на сторону с созданиями, которые за это ответственны. Этим душам повезло, но еще не меньше дюжины осталось в мире людей, судя по найденным нами реликтам.

Дара заставил себя расслабиться. Он мог поклясться, что в тишине комнаты слышал их сонное дыхание.

Картир отпустил его.

– В эту комнату я привел бану Нари в ее первый день. Потом она приходила сюда довольно часто. У нее доброе сердце. Я молюсь Создателю, чтобы с ней все было в порядке, где бы она ни находилась. – Он сделал паузу. – Мне и в голову не приходило, что вы окажетесь по разные стороны баррикад.

Мне тоже. Дара прислонился к дверному косяку.

– Я не в состоянии это исправить, – сказал он. – Я не пророк и не жрец. Я – убийца.

– Опять ты со своим «я», – упрекнул Картир. – Скажи мне, Дараявахауш, какую пользу ты принесешь, горя в этом огне преисподней, в который ты так жаждешь угодить? Как это поможет твоим жертвам? Тебе даровали благословение, тебе даровали власть, привилегию, время – все эти столетия, от которых ты открещиваешься. И когда придет твое время встретиться с Создателем, хочешь ли сказать ему, что провел все это время, терзаясь чувством вины? – пылко спросил Картир. – Или предпочтешь сказать, что каждый лишний вздох потратил в борьбе за более справедливый мир?

– Легко читать проповеди из храма. Вы не видите угроз, которые видим мы во дворце, и не несете ответственности за безопасность десятков тысяч перепуганных джиннов, готовых разорвать друг друга на части.

– Ты прав, не несу, но и ты тоже, – заметил Картир. – Не ты один. Если Манижа хочет править Дэвабадом, она должна прислушиваться к Дэвабаду, а не только к избранным Дэвам, которые во всем с ней согласны. Ей нужно помириться с джиннами и зарекомендовать себя как объединитель, правитель, способный на милосердие и здравый смысл.

Дара потер виски, задев череп своим собственным кольцом раба. Его чуть не вывернуло наизнанку, когда он вспомнил, как тогда, в больнице, он хотел снять кольцо, чтобы покончить с собой.

Но он выжил, опять же вопреки всему.

Может ли он измениться? Может ли Манижа? Потому что Даре разбивало сердце видеть в ней проблески того лидера, которым она могла бы стать, если бы Гасан не обошелся с ней так жестоко. Она была необыкновенно умна, осмотрительна, уравновешенна и вдумчива. Не только ее сила или имя вызывали в Дэвах желание следовать за ней на край света.

Но переубедить ее будет нелегко.

Еще труднее будет переубедить джиннов. Его лицо вытянулось.

– Я не знаю и как подступиться к джиннам. Кто из них захочет иметь с нами дело, не говоря уже о том, чтобы доверять нам?

Картир строго посмотрел на него:

– Насколько я помню, один джинн с огромным опытом ведения межплеменной политики сейчас как раз томится у вас в подземелье.

Дара сразу нахмурился:

– Мунтадир ни за что не станет сотрудничать с нами. Он будет только рад наблюдать, как весь дворец – включая его самого – провалится в озеро, если это будет означать, что Манижа и я утонем вместе с ним.

– Ты не знаешь этого наверняка. У Мунтадира есть свои слабости, да, но у меня всегда было впечатление, что он действительно переживал за Дэвабад и питал искреннюю симпатию к нашему племени. К тому же, выдвинув такое предложение, ты можешь сослужить себе хорошую службу, – добавил Картир. – Оно прагматичное и взвешенное. Если ты хочешь, чтобы бану Манижа к тебе прислушивалась, ты должен доказать, что твои мнения того стоят.

– Если я выпущу эмира из цепей, он попытается убить меня.

Картир похлопал его по спине:

– Слава Создателю, что преуспеть в этом так трудно.

17

Нари

Это было по-настоящему прекрасно.

Нари смотрела на океан. Она впервые видела море, красиво раскрашенное в яркие цвета приближающегося рассвета и такое ослепительное, что казалось, будто сам Создатель благословил воду, простиравшуюся до самого туманного горизонта. Кричали чайки, ласковые волны целовали мягкий пляж, прибой набегал и отступал в успокаивающем, гипнотизирующем ритме.

– Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Али просил ее об этом уже во второй раз с тех пор, как она очнулась и выслушала его сбивчивый рассказ о затонувших лодках и загадочном мариде. Он выглядел ужасно: из одежды на нем остался лишь рваный набедренник да пояс с оружием, грязь налипла на его кожу и бороду. Ей казалось, что и она выглядит так же: платье испорчено, кожа в царапинах. Нари, словно в трансе, выводила спирали на песке, ломая полосу ракушек и подсыхающих водорослей.

– Нари…

– У нас остались хоть какие-нибудь припасы? Еда? Монеты, на которые я выменяла последние драгоценные камни? – Ее голос сорвался на хриплый шепот, горло саднило от грязной речной воды, которой она нахлебалась… и которой ее потом мучительно вырвало.

Али помедлил. В паузе чувствовалось беспокойство человека, который не знает, как сообщить плохую новость.

– Увы, – проговорил он нетвердо. – Лодка затонула слишком быстро. К тому времени, как я вытащил тебя из реки, все, что не утонуло, было охвачено огнем. Себек – марид, он сказал, что будет безопаснее, если мы уйдем без промедления. Он сказал, что, если Кандиша вернется с Дараявахаушем, он не сможет защитить нас.

Услышав имя Дары, Нари вздрогнула. Она до сих пор ощущала вкус Нила на языке и с мучительной ясностью помнила тот миг, когда больше не смогла сопротивляться и открыла рот. Какая горькая ирония: оба утонули от рук одной и той же ифритки.

Обоих вернули к жизни и заставили сражаться дальше.

Соленый бриз задул в лицо прядь растрепанных волос. Океанский ветер и покачивающиеся пальмы, вздымающиеся и опускающиеся волны, как дремлющие водяные левиафаны… это было запредельно сказочно, будто они с Али в самом деле умерли прошлой ночью и перенеслись в этот райский уголок. Может, хоть в раю Нари наконец-то будет позволено отдохнуть, черт возьми.

– Все будет хорошо, – затараторил Али, явно пытаясь ее успокоить. – Тут есть кокосы, если ты хочешь пить. Больше ничего съедобного я не нашел, но Себек сказал, что, если идти на юг, там мы выйдем к руинам, которые населены джиннами…

Нари расхохоталась.

Это был истерический смех, который накатывал на нее волнами, и вскоре Нари не могла перестать смеяться, хохоча так сильно, что слезы наворачивались на глаза и становилось трудно дышать.

Она вытерла влагу с глаз.

– Прости, но это… Это ведь довольно забавно, не находишь? Ты хоть представляешь, сколько раз мне приходилось это делать? К черту врачевание, мое настоящее призвание – разрушать свою жизнь, а потом восстанавливать ее с нуля.

Нари подумала об их маленькой лодке, которая сейчас лежит на дне Нила, вместе со всеми припасами, которые она выменяла и украла, и драгоценными инструментами Якуба. Ей вспомнились предыдущие дни, ленивый отдых в тени полуразрушенных храмов и долгие безмятежные часы плавания вдоль зеленых полей и залитых солнцем деревень.

Нари стоило сразу догадаться, что долго это не продлится.

– Я так устала, – сказала она надломившимся голосом. – Все, что я ни строю, непременно ломается. Моя жизнь в Каире. Мои мечты о Дэвабаде. Я отдаю все – все, что у меня есть. Только затем, чтобы кто-то пришел и все уничтожил. Все это напрасно. Напрасно.

Последнее слово вырвалось сдавленным всхлипом, а потом рядом оказался Али и взял ее за руку.

– Ничто не напрасно, Нари, – настаивал он. – Мы еще можем все исправить.

Она вырвалась.

– Нет. Не говори так. И не смотри на меня так, – добавила она, обхватив себя руками и начиная раскачиваться взад-вперед. – Мне не нужна твоя жалость. Мне ничего не нужно.

– Нари. – Ничуть не смутившись, Али снова протянул к ней руку, вытирая слезы, застилавшие ей глаза. – Ты помогла мне справиться с моим горем, когда я сам хотел лишь остаться с Мунтадиром и умереть вместе с ним. Ты спасала мне жизнь столько раз, что я сбился со счета. – Он ласково убрал в сторону прядь, прилипшую к ее влажным щекам. – Кроме нас, здесь больше никого нет. Тебе не нужно держать лицо.

Нари хотела запротестовать. Отодвинуться и выставить заслон между ними. Хотела нацепить привычную маску.

Вместо этого она сдалась. Она не помнила, кто из них двинулся первым, но вот Али уже обнимает ее, а она прижимается к нему, зарывшись лицом в тепло его шеи.

– Я думала, что ты умер, – всхлипнула она. – Я думала, что я умерла. Я думала, что всех подвела, и ничего не могла сделать. Не могла даже сопротивляться. Их было слишком много.

Али притянул ее ближе.

– Все хорошо, – прошептал он. – Кандиша ушла. Гули исчезли. Она понятия не имеет, где мы находимся…

– Она найдет нас. Она поджидала нас. – Ее заново охватило отчаяние. – Она владеет магией, которая для нас непостижима. Все они: ифриты, Манижа, Дара… А у меня нет ничего. У меня нет моего дара. А моя мать…

Нари не могла заставить себя произнести эти слова, потому что содеянное Манижей было гораздо хуже. Магия без магии, и тем более действенная. Она смогла заставить Нари почувствовать себя никчемной. Глупой. Ее мать видела насквозь ее мнимую смекалку и читала ее лучше, чем Нари – свои мишени, подмечая не только ее привязанность к Али, но и ее амбиции, ее комплексы по поводу своего шафитского происхождения – и переплавляя все это в клинок метких слов, которые выбили у Нари почву из-под ног.

– Я больше не могу, – выдавила она. – Просто не могу.

Нари была сильной, она не привыкла сдаваться, но сейчас у нее не получалось собрать себя по частям, пережить эту новую неудачу и сражаться за будущее, которое казалось заранее обреченным.

Али отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. На секунду показалось, что теплый серый цвет его глаз подернуло темноватым туманом, но затем все исчезло.

– Я отвезу тебя обратно в Египет, – пообещал он. – Я найду способ. Кандиша считает тебя мертвой. С этой легендой я войду в Дэвабад и в Та-Нтри. Ты можешь вернуться к Якубу и построить жизнь, о которой мечтаешь, где никакие волшебные существа не будут ставить тебе палки в колеса. Ты этого заслуживаешь.

Его слова разбередили ее душу. Нари так и видела это: выход, спасение от всего. Она могла представить себя тридцать лет спустя, в окружении своих собственных учеников и соседских детей, чьи роды она принимала, когда фантастический город Дэвабад, край джиннов и магических дворцов, останется для нее не более чем легендой.

Для этого нужно лишь отвернуться от всех, кого она любила. И тогда Нари сама разрушит то, что построила.

В этот момент солнце показалось из-за горизонта над океаном, превращая волнующееся море в яркую огненную вспышку красок. Обжигающе желтый и винный-алый, жженый оранжевый и теплый медный. Это напомнило ей о дэвабадском озере утром Навасатема. О том, как она смеялась и улыбалась вместе со своим народом, пока они жгли фонари и пели молитвы Создателю, чествуя основание своего дома.

Как Анахид это удалось? Возможно, ее потомки и сбились с пути – такова, похоже, судьба всех революций, – и все же… как Анахид удалось спасти племена от бедственных последствий проклятия Сулеймана, объединить их, защитить от посягательств ифритов и построить великолепный город? Целую цивилизацию? Может, она была слеплена из более прочного теста, чем Нари? Или она глубоко прятала грызущие ее сомнения, заставляла себя уверенно улыбаться и шла вперед, не прекращая молиться о том, чтобы не допустить ошибку?

Нари чувствовала на себе выжидающий взгляд Али. Сделав глубокий вдох, она переплела его пальцы со своими, а затем прижала его руку к своей щеке.

– Спасибо, – тихо сказала она. – Но мне понадобится твоя помощь кое в чем другом.

Али замер, так близко, что их дыхание смешивалось в теплом воздухе.

– В чем?

– Я хочу вызвать огонь.

Солнце уже поднялось высоко над горизонтом, когда они закончили копать небольшой пруд на линии прилива. Их одежда промокла от морской воды. Нари осторожно опустила в пруд ребристую раковину цвета корицы, где та мерцала в оранжевом свете.

Нари совершила все возможные омовения, ополаскивая руки и ноги в брызгах океана, зачерпывая воду в ладони и подставляя каплям свое лицо и спутанные волосы. Соль и песок высыхали на ее коже, оставляя запах свежести, запах нового начала.

Нари подозвала Али и положила руку ему на сердце:

– Подними печать.

Он подчинился, и печать спала сразу же – у них получалось все лучше и лучше. Другой рукой Нари наколдовала пару языков пламени и подожгла ветку плавника, который они насобирали. Нари отпустила Али, с сожалением чувствуя, как покидает ее магия.

– Можно я… с тобой посижу? – спросил Али. – Я не хочу мешать, или если это запрещено…

– Не думала, что тебе это интересно, – удивилась Нари.

Али посмотрел на нее в ответ, и в его взгляде отражался океан.

– Мне интересно.

– Тогда присаживайся, – сказала она, похлопывая по влажному песку рядом с собой.

Нари поднесла тлеющую ветку к сухому пучку травы, который она запихнула в раковину, и та вспыхнула пламенем. Держа ветку в одной руке, она склонила голову и стала тихо молиться на дивастийском.

Проводить ритуал оказалось приятно, даже лучше, чем она ожидала. Нари не молилась с тех пор, как покинула Дэвабад, с самого рассвета Навасатема, когда она зажигала масляные лампы вместе с Низрин. У Нари всегда были сложные отношения с религией – главным образом потому, что для нее это больше смахивало на обязанность, чем на истинную веру. Она могла зваться бану Нахидой, но нередко чувствовала себя мошенницей и страстно желала разделить глубину убеждений, которую наблюдала во многих окружавших ее дэвах. Она тоже хотела поверить в высшую силу и в то, что в беспощадном хаосе, поглотившем их мир, есть смысл.

Молятся ли Манижа и Дара? Может, прямо сейчас ее мать проводит утреннюю церемонию в храме дэвов и ставит метку на чело своего верного Афшина? Нари знала, что раньше Дара был религиозен – он и убивал, будучи наученным, что того требует Создатель.

И долгое время одной этой мысли было бы достаточно, чтобы пошатнуть веру Нари. Как она может делить одни ритуалы, одни молитвы с теми, кто прикрывался ими, убивая невинных? Но, глядя на свою непритязательную огненную купель и усыпанное солнечными бликами море, часть ее сомнений рассеялась.

Ее мать была преступницей, коротко и ясно. Манижа могла говорить все, что ей заблагорассудится, но это она попрала свой долг. Ведь как бы ни складывались отношения между их народами, Анахид построила город для всех племен. Она была целительницей, объединительницей, самими небесами благословенной чудодейственными силами.

Манижа не могла себе этого присвоить. И никто не мог. Нари имела равные со всеми права на то, чтобы черпать силы в наследии и вере Анахид.

Она сделала глубокий вдох и коснулась тлеющей веткой лба, помазав его пеплом. Ничего не говоря, Али опустил голову, и Нари поставила ему такую же метку. Некоторое время они сидели молча, пока плавник прогорал, а с волн уходили солнечные блики.

– О чем они? – спросил Али. – Ваши молитвы?

Нари покраснела.

– Об этом лучше спросить жрецов. Но они похожи на ваши… по крайней мере, судя по обрывкам, которые я слышала, когда в детстве просила милостыню у мечетей. – Она воткнула ветку в песок, позволяя коже пропахнуть дымом.

– А ваши обряды? Огненные купели?

– Обряды напоминают о необходимости ухаживать за купелью и поддерживать в ней огонь. – Она прикусила губу. – Однажды я сказала Картиру, что это просто хитрый способ напоминать людям молиться, потому что без молитвы огонь погаснет, а он назвал меня циником. Но, несмотря на это… мне нравятся эти ритуалы, они приносят умиротворение. Мне нравится их бессменность – то, что Анахид совершала эти же самые действия много веков назад. То, что дэвы пронесли их сквозь время. То, что мы пережили и худшее. Когда я приехала в Дэвабад, Низрин мне сказала, что в огне, который пережил самую темную ночь, всегда можно найти утешение. Потому что тьма неизбежна, но пока у тебя горит огонь, все будет в порядке.

– Это очень красиво, – тихо сказал Али. – Я этого не знал. А должен был. Мне следовало выделить время и поинтересоваться тем, что почитает священным столько жителей моего города.

– Видимо, в Цитадели решили, что целесообразнее внушать своим солдатам, что огнепоклонники – сущие звери. Так легче причинять нам боль.

– Это не оправдывает моего невежества. – Али уставился на свои руки. – Из-за меня страдали дэвы и шафиты. Я говорил и делал вещи, из-за которых их убивали. Я убивал их сам. – Он поднял глаза на тлеющую траву в плавучей раковине. – У нас есть один стих, похожий на то, что сказала тебе Низрин. В нем говорится, что Бог – это свет небесный и земной; такой же надежный, как свет лампы под стеклом, и такой же яркий, как свет звезд. И что он всегда рядом, чтобы направлять нас.

Его последние слова, произнесенные с запинкой, укрепили уверенность Нари в принятом решении. Она подобрала одну ветку, разломала ее на мелкие кусочки, чтобы занять дрожащие руки, и осторожно положила одну щепку в растопку. Та занялась, и огонь лизнул сухое дерево.

– Я не вернусь в Египет, Али, – начала она. – Я не могу. Судя по тому, что говорила Кандиша… боюсь, ифриты преследовали собственные цели в союзе с Манижей. Слишком много совпадений. Никто не знал, что Дара был порабощен, но каким-то образом его кольцо оказалось у моей матери, когда та водила компанию с ифритами, пленившими его? И они так охотно помогают ей, своему смертельному врагу?

Али не удивился, когда она сказала, что не вернется в Египет – возможно, он действительно научился читать ее, – но последующие ее слова вызвали у него сомнение.

– Твоя мать оказалась достаточно умна, чтобы перехитрить моего отца. Ты действительно думаешь, что она клюнет на козни ифритов?

– Я думаю, что ифриты строили свои козни за тысячелетия до нашего рождения. И да, я думаю, Манижа могла так изголодаться по власти и мести, что цена вопроса ее не заботила. Или, возможно, она решила, что сможет перехитрить и их тоже. В любом случае… – Горло Нари перехватило от испуга – тело было гораздо умнее ее глупого, безрассудного сердца. – Я не могу сидеть сложа руки. Дэвабад – мой дом. Наш дом. – Она протянула руку и снова переплела их пальцы. – Кахтани и Нахиды довели нас до этого. Думаю, будет справедливо, если аль-Кахтани и э-Нахида все исправят. Или, что более вероятно, умрут мучительной смертью в попытках это сделать.

Он сжал ее пальцы.

– Я сделаю вид, что не слышал последней части. Но… ох! – Али выпустил ее руку. – Чуть не забыл! – Он поднялся с земли и куда-то убежал.

– Что не забыл? – окликнула Нари.

Но Али уже успел вернуться.

– Повесил на дерево, чтобы просохла.

Нари узнала черную сумку в его руках.

– Мои инструменты! – обрадованно воскликнула она. Она вскочила на ноги, выхватывая сумку у него из рук, и быстро осмотрела ее содержимое. Все как будто было на месте, и она вздохнула с облегчением, словно вид инструментов развеял часть тоски, тяжелым грузом лежавшей у нее на плечах. – Ох, Али… Спасибо! – поблагодарила она, обнимая его за шею и притягивая к себе. – Боже мой, как тебе удалось их найти?

– Я… – Объятия застали его врасплох, и Нари внезапно осознала, что на нем не было рубашки. Она покраснела, делая шаг назад, и Али продолжил: – Себек, марид, нашел ее по моей просьбе.

– Ты посылал марида за моей сумкой? – Нари содрогнулась. – Иногда ты меня пугаешь. И все равно спасибо. За сумку и… за все, что было на пляже, – добавила она, и ее щеки погорячели от смущения. Как же она ненавидела свои эмоции! – Ты хороший друг. Наверное, лучший в моей жизни. – И более жестким тоном добавила: – Но если ты кому-нибудь проболтаешься о том, что я плакала, я тебя убью.

Али, казалось, с трудом сдерживал улыбку.

– Считай, что угроза возымела эффект.

– Вот и хорошо. Тогда пойдем. Мы и так достаточно времени потратили впустую, а я бы хотела наконец понять, что произошло за прошлую ночь и как у вас с маридом успели сложиться такие панибратские отношения.

– Это долгая история.

– Али, в нашем путешествии все идет не слава богу. Сам понимаешь, нам предстоит долгая прогулка.


Нари перешагнула через гниющие останки упавшей пальмы, откинув с лица пряди волос, мокрые от пота.

– Так он был крокодилом или просто выглядел как крокодил?

Шедший впереди, Али прорубал путь через заросли зеленых вьюнков. Опасаясь идти по открытому пляжу, они решили держаться опушки леса.

– Он казался чем-то посередине, – ответил он. – Как будто и тем и другим одновременно. Чем пристальнее я его разглядывал, тем труднее становилось различить.

– И он знал обо мне?

– Себек сказал, что это именно он наложил чары на твой облик. И добавил, что это было частью пакта, заключенного с твоей родней по человеческой линии, ради твоей безопасности.

– Родней по человеческой линии? – Нари остановилась, как громом пораженная. – У меня есть семья в Египте? Он говорил что-нибудь еще?

Али с виноватым видом оглянулся.

– С его слов, они давно мертвы. Прости, Нари, но он отказался сообщать мне что-либо еще. Потому он и усыпил тебя – сказал, что тебе лучше не вспоминать.

«У меня была семья в Египте. Я настоящая египтянка». У этого сладкого откровения имелся горьковатый привкус, потому что в глубине души Нари боялась, что никогда больше не увидит Египет. А на запутанном гобелене ее прошлого добавился еще один узелок. Ее мать была уроженкой Дэвабада, бану Нахидой, за каждым движением которой неотступно следили. Нари предположительно родилась где-то в Дэвастане, на дороге между Дэвабадом и Зариаспой. Где в этой истории могло найтись место для ее отца, шафита и египтянина? И как маленькая Нари попала на его родину?

– Каждый раз, когда я узнаю что-то новое, у меня появляется еще больше вопросов. – Нари пнула ногой расколотый кокосовый орех. – Ненавижу. Ненавижу загадки. Не зная всего, нельзя составить хороший план.

– Зато он подтвердил некоторые наши подозрения о причастности маридов к взятию города. Он обвинил Анахид в том, что она украла их озеро и использовала печать Сулеймана, чтобы принудить его род к рабскому услужению – вот почему они помогли моим предкам свергнуть Совет Нахид. И когда до них дошли слухи о возвышении новой могущественной Нахиды, которая вознамерилась вернуть город себе, они решили остановить ее.

Солнце давно взошло, день стоял знойный, но спина у Нари покрылась холодным потом.

– Так вот почему мариды убили Дару. Они боялись, что Манижа использует его в завоевании Дэвабада.

Ну, конечно, в который раз связь с Нахидами губила Дару.

Али секанул по ветке.

– Поэтому они и в меня вселились. Себек сказал, мариды бы не рискнули убивать дэва напрямую, вот и устроили все так, чтобы выглядело, будто клинок заносит представитель его же рода. Но этого оказалось недостаточно, и теперь мариды перед ним в каком-то кровном долгу за убийство низшего существа. Они не могут причинить ему вреда, и у них нет другого выбора, кроме как помогать ему.

– Ты тоже не смог причинить ему вреда.

На долю секунды Али неподвижно застыл, но затем снова двинулся вперед, отгоняя комаров от лица.

– Я все еще владею магией маридов. Может, в этом все дело.

– Может, – тихо отозвалась Нари. – Он сказал тебе что-нибудь еще?

– Нет, но то, что он мне показал… то, как мы путешествовали, Боже, это было невероятно. Будто сама река зависла над нами. Рыбы шли косяками, золото сверкало на песке, звезды отражались в воде, – рассказывал Али с восхищением в голосе. – Он показал мне, как ловить течения, и я словно увидел весь мир сквозь его воды.

– Как мило со стороны тех, кто тебя пытал.

– Поверь мне, об этом я не забуду. И в нем было много нелицеприятного. То, как Себек поступал с людьми… – Али содрогнулся. – Боже упаси, я не могу этого даже озвучить.

Злодеяния, которые страшно озвучить, – это уже больше походило на волшебный мир, знакомый Нари. Она бросила тревожный взгляд на океан, сверкающий из-за деревьев, почти ожидая увидеть морских тварей, выходящих из его глубин.

– Я удивлена, что он показал тебе все это. Я удивлена, что он спас нас.

Али разрубил очередной вьюнок.

– Как я и говорил, он обещал твоей семье, что будет охранять тебя.

– Ну да.

Но Нари казалось, что они упустили какой-то фрагмент мозаики. Она продолжала идти, осторожно ступая по опавшим листьям и сломанным веткам, устилавшим песчаную почву. У нее болели ноги, а комариные укусы, которые множились на обнаженных участках ее кожи, адски зудели. Они шли уже все утро, солнце жарило сквозь деревья, и тень не приносила облегчения.

Впереди Али шагал как заведенный, попеременно поднимая и опуская свой меч. Одетый лишь в светлый набедренник, он выглядел так, словно сошел с тех каменных барельефов с изображениями воинственных королей и полубогов. Его стройное, мускулистое тело обладало сверхъестественной грацией, солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, чертили полосы на его коже, высвечивая царапины и следы укусов, оставшиеся после нападения гулей. Раны начали заживляться, когда они ненадолго сняли печать, но им не хватило времени. Несмотря на внешнее сходство с полубогами, Али как-никак оставался смертным.

«Я чуть не потеряла его прошлой ночью». От одной мысли об этом у нее сжалось сердце, что, в свою очередь, еще больше встревожило Нари. Сказать, что их дружба не развивалась гладко, было бы преуменьшением, но, лишь признавшись ему вслух на пляже, Нари в полной мере осознала глубину того, что выросло между ними. Нари в жизни не встречала никого, похожего на Али: временами до сих пор приводящего ее в бешенство чрезмерного идеалиста и потомственного врага, который стал ей лучшим другом – партнером, с которым она готова была провести остаток дней в Египте.

«Ты не должна так думать», – упрекнула она себя. Неужели Нари так и не усвоила, что происходит, когда она привязывается к людям?

Они продолжали путь в тишине, пока температура росла, а солнце поднималось все выше. Наконец, когда Нари уже почти выдохлась, из-под земли вырос каменистый холм – нет, не холм, а осыпающийся кирпичный фундамент, поросший сорняками, корни которых ползли по серебристым камням. Вокруг змеилась широкая протока, и там, где она впадала в океан, лазурная синева подкрашивалась густой бурой водой.

– Похоже на руины, – заметил Али. – Себек говорил, что тут обитают джинны.

Они перешли протоку вброд. Хотя вода доходила ей только до колен, Нари дрожала – похоже, ей потребуется немало времени, чтобы прийти в себя после этой ночи. Они остановились у стены фундамента, в два раза выше ее. Стена тянулась до самой кромки воды и растворялась во мраке джунглей.

– Перелезем или пойдем в обход?

Нари отжала воду из подола платья.

– Может, лучше вздремнем? – Когда Али в ответ лишь сузил глаза, она вздохнула: – Тогда перелезем.

– Я помогу, – предложил он, пряча оружие в ножны и забирая у нее медицинскую сумку.

Они полезли наверх и оказались в густых зарослях узловатых кустарников, которые царапали кожу. Нари начала было отбиваться от них, но Али резко потянул ее вниз.

– Мы не одни, – тихо предупредил он. – Смотри.

Проследив за его взглядом, она выглянула сквозь листву.

Огромный корабль в неудачном положении лежал на стене фундамента, стволы деревьев под ним были поломаны, точно тот упал с неба. Корпус корабля, раскрашенный в волнистые полосы тепло-бежевого и оливково-зеленого цветов, почти сливался с пейзажем. Его носовая часть нависла над протокой, серебристые паруса были опущены.

– Песчаный корабль, – пробормотал Али вполголоса.

– Ты уверен? – спросила Нари, разглядывая судно. – Может, обычный, человеческий?

– С этими парусами – точно нет. К тому же смотри: линия прилива проходит посередине стены. Вода не поднимается настолько высоко, чтобы корабль мог попасть сюда с берега. А вот и они, – добавил Али, когда два матроса, очевидно, джинны, обогнули корабль.

Оба – черноволосые, с малиновыми прядями, характерными для сахрейнцев, и, судя по всему, вооруженные до зубов: оружие сверкало у них на талиях и в руках. Сердце Нари забилось чаще.

– Ну что, пойдем знакомиться?

Али схватил ее за запястье:

– Нет. – Его голос звучал взволнованно. – Этот корабль должен быть окрашен в цвета Аяанле, независимо от происхождения экипажа, чтобы получить допуск в эти воды. Аяанле и Сахрейн – конкуренты друг другу в той же мере, что и союзники, они годами враждуют из-за своей границы. Единственное, что не позволяет им развязать полноценную войну, это корабли: Аяанле нуждаются в них для торговли, а Сахрейн нуждается в деньгах, которые они зарабатывают, курсируя с товарами Аяанле. Существует дюжина договоров и пошлин, регулирующих, чьи флаги…

Нари шикнула на него, рассудив, что Али пытается ей сказать вовсе не об истории внутригосударственной торговли.

– И что это значит?

– Это значит, что мы пойдем в обход.

Тихонько выругавшись, Нари последовала за ним, спускаясь по стене обратно вниз. Не успели они ступить на землю, как позади нее раздался голос:

– Стой, где стоишь, крокодил.

Нари застыла. Голос говорил на джиннском с акцентом, который она не могла определить. Стараясь не шевелиться, она скосила глаза и глянула вниз.

У подножия стены поджидали трое мужчин. Первый, явно сахрейнец, если судить по стальному оттенку его горящих глаз, вооружился арбалетом, второй, небольшого роста, – посохом с серпом на конце, а третий, здоровяк, – внушительной булавой и держал меч за пазухой. Все были с покрытыми лицами и одеты, кто во что: рваные штаны, украденные гезирские кушаки и тюрбаны Аяанле.

Рядом с ней Али замер. Его лицо было повернуто к ним только наполовину – печати Сулеймана никто пока не видел.

Джинн с арбалетом заговорил снова, обращаясь к Али:

– Брось оружие, Аяанле. Приношу свои извинения за то, что помешал тебе и твоей миленькой человеческой подружке предаться запретным утехам, но, если ты сейчас же не отдашь мне свой меч, я проделаю дыры в вас обоих.

Нари даже не заметила, как Али отпустил дерево.

Только что он был рядом с ней, а в следующий миг бросился на джинна с арбалетом, сбивая того с ног, вырвал оружие у него из рук, а затем одним плавным движением ударил его по лицу прикладом.

Мужчина с булавой попятился, его широко открытые глаза метались между зульфикаром в руках Али и меткой, теперь отчетливо заметной на его лице. Он испустил поток слов, в которых Нари наверняка узнала бы ругательства, будь ее силы при ней.

Третий джинн свистнул и размахнулся своим острым посохом, метя ударить Али по голове. Нари предостерегающе вскрикнула, а Али уже пригнулся, перекатился на ноги и оказался за спиной джинна с булавой. Эфесом зульфикара он ударил джинна по голове, и тот растянулся по земле.

И Нари вдруг снова перенеслась на крышу дворца, в ночь, когда Али рубил дэвов, на горящий корабль, в ночь, когда Дара рубил джиннов. Вне всяких сомнений, эти джинны хотели причинить им обоим вред, но у Нари возникло внезапное иррациональное желание выхватить зульфикар у Али из рук и не позволить мужчине, который обнимал ее, пока она плакала на пляже, лишить еще хоть кого-то жизни.

Однако последний противник Али оказался более искусен в бою, чем его товарищи, и ловко отходил назад, уклоняясь от стремительных ударов Али. В его подведенных углем медно-карих глазах – глазах шафита – читалось безумное удовольствие, словно поединок приносил ему наслаждение.

Но долго это не продлилось, и следующий удар Али начисто отсек металлический наконечник посоха противника. Али ударил того локтем в лицо, послышался громкий хруст, а затем он сделал выпад ногой вперед. Джинн тяжело рухнул наземь, и его платок слетел с головы.

Нари ахнула. Али сражался вовсе не с мужчиной, а с молодой женщиной с растрепавшимися рыжевато-черными косами. Кровь текла у нее из носа, когда она попятилась назад, глядя на Али широко распахнутыми, испуганными глазами.

– Пожалуйста, не убивайте! – взмолилась она.

Али опустил зульфикар, но его лицо оставалось суровым, и он продолжал надвигаться на нее.

– Кто вы такие?

– Торговцы! – воскликнула женщина. – Купцы из Такедды, умоляю вас, принц!

– Не слишком ли вы хорошо вооружены для торговли в чужой стране? – усмехнулся Али. – Спрашиваю еще раз.

Она вдруг улыбнулась, и торжествующее выражение стерло все следы страха с ее лица.

– Ты прав. Мы не торговцы. Мы пираты, – она облизнула зубы и кивнула в сторону стены: – Как и они.

Нари подняла глаза.

На нее смотрели более дюжины вооруженных джиннов, держа арбалеты наготове.

Вперед выступил сахрейнец с длинным кинжалом на предплечье.

– Похоже, мы выиграли главный приз в этой охоте, – сказал он, злорадно ухмыляясь. – Пропавшие королевичи Дэвабада теперь наши.

18

Али

Али потянулся в цепях, сковывающих его по рукам и ногам, пытаясь освободиться. Железные кандалы жгли запястья.

– Трусы, – прошипел он, когда пират обмотал цепь еще одной петлей вокруг его ног. – Двадцать на одного, и вы все равно так меня боитесь, что решили обложить железом? Да кто вы такие?

Мужчина еще туже затянул новую цепь.

– Такие, кто не хочет умирать.

Мужчина отступил назад, и тогда Али заметил Нари. Пираты загнали их на потерпевший крушение песчаный корабль и опустили оружие только после того, как упрятали «королевичей Дэвабада» в кандалы. Нари не была обмотана таким клубком цепей, как Али, но, видя ее лодыжки закованными в железо, он чувствовал в себе бушующую ярость.

– Может, в следующий раз я сразу убью тебя.

– И именно поэтому ты побудешь в цепях, пока мы не доберемся до Дэвабада.

– Так вот, значит, каков он – принц, виновный в исчезновении нашей магии.

Вперед, стуча подошвами сандалий по палубе, вышел сахрейнский пират, провозгласивший, что «выиграл» их. В нескольких шагах за его спиной стояла шафитка, с которой сражался Али.

Мужчина остановился и отвесил поклон Нари.

– И, разумеется… наша благословенная бану Нахида. Да будет гореть твой огонь вечно, госпожа.

Какие бы скромные корни ни связывали Нари с Египтом, но властный взгляд, который она бросила на пирата, был взглядом истинной Нахиды.

– Кто ты такой?

– Твой спаситель! – Он положил руку на сердце. – Зови меня аль-Мудхиб.

Али окинул его взглядом. Судя по морщинам на загорелом лице, аль-Мудхибу было не меньше полутора веков. Его борода полностью посеребрилась и приобрела яркий, как сам металл, неестественный оттенок. Он был широкоплеч и богато одет в льняную тунику без рукавов, украшенную пестрой шелковой вышивкой с изображением сражающихся змей. Литые мускулы и ожоги покрывали его обнаженные руки, на голове сидел тюрбан из струящейся ткани, похожей на жидкое золото.

Но оружие у него на поясе… Али сверкнул глазами.

– Это клинок моего брата.

Аль-Мудхиб пожал плечами:

– Не думаю, что от клинка много пользы, когда ты – пепел.

– Али, – предупреждающе окликнула Нари прежде, чем Али начал вырываться из цепей. Она снова повернулась к пирату: – Ты называешь себя моим спасителем, а сам заковал меня в цепи на своем корабле.

– Это мера предосторожности, – пояснил аль-Мудхиб. – Видишь ли, мы все немного сбиты с толку такой привязанностью между тобой и твоим похитителем.

– Похитителем? – переспросил Али. – О чем, черт возьми, ты говоришь?

– А вы разве не слышали? – В глазах аль-Мудхиба заплясали веселые огоньки. – Наша новая правительница, да благословит Бог – прошу прощения, Создатель, – поправился он, используя дивастийское слово, – ее царствование, передала через своего Афшина ужасную историю. Мол, вместо того чтобы принять от Манижи помилование, вероломный принц Кахтани похитил ее дочь, присвоил печать Сулеймана и бежал к своим хозяевам маридам. – Аль-Мудхиб отвернулся от Али, одарив Нари широкой зубастой улыбкой. – Твоя мать очень расстроена. Она говорит, что никто не сможет восстановить свою магию, пока ее дочь и проклятый похититель не будут возвращены в Дэвабад. А тот, кто поспособствует их возвращению? Что ж… он получит щедрое вознаграждение.

«Что они обо мне говорят?» О, Али хотелось рвать и метать. Может, жажда крови Себека передалась и ему? Ибо он с превеликим удовольствием утопил бы аль-Мудхиба в Ниле.

Однако он придержал язык, предоставив отвечать Нари.

– И ты веришь в эту историю?

– Отчасти. – Аль-Мудхиб указал на упавший корабль. – Сама видишь, мой корабль разбит. Очевидно, что-то лишило нас магии, а Аяанле во всех деревнях, на которые мы совершали набеги, совпадали друг с другом в своих рассказах о навасатемских путешественниках, вернувшихся домой с новостями. Или у тебя есть другое объяснение?

– Есть. Моя мать – обманщица и убийца, которая сама уничтожила магию, убила тысячи джиннов и сдаст тебя в рабство ифритам вместо вознаграждения.

Если дерзкого пирата и удивила пылкая речь Нари, то лишь на мгновение. Он бросил веселый взгляд на стоявшую рядом с ним шафитку.

– Дворяне. Что я тебе говорил – никакой верности семье.

Девушка даже не улыбнулась. Ее вьющиеся рыжевато-черные волосы были заплетены в длинные косы до пояса, перевязанные кожаными лентами и украшенные раковинами каури и стеклянными монетами, и не скрывали по-человечески округлых ушей. На ее лбу и подбородке красовалась татуировка с орнаментом из чернильно-синих пунктирных треугольников. Нос у нее был в крови, а одну щеку портил глубокий порез.

Она скрестила руки на груди.

– Мне это не нравится. – Только сейчас Али заметил в ее говоре что-то знакомое. – Лучше просто отвезти их в Шефалу, – заявила она, окрыляя Али надеждой. – Там живет семья королевы, и они, вероятно, заплатит не менее щедро, чем дэвы. Мы успеем обернуться за неделю, и дело с концом.

– Да, – подхватил Али, желая обнять девушку. – Именно так вам и следует поступить. У моей семьи достаточно золота, чтобы заплатить любой выкуп, который вы потребуете.

Обычно он не хвастался богатством своей семьи, но он был готов лично осыпать эту парочку монетами, если бы это обеспечило безопасность ему и Нари.

– Достаточно, чтобы вернуть мою магию? – парировал аль-Мудхиб. – Говоришь, что Манижа лжет? Ладно. Сними печать, дай мне почувствовать вкус моих сил, и я подумаю о том, чтобы отвезти тебя в Шефалу.

Али колебался, не желая показывать, насколько он бессилен.

– Я не собираюсь этого делать. Вдруг я верну тебе магию, а ты щелкнешь пальцами, и корабль окажется на полпути к Дэвабаду. Но если вы отвезете нас в Шефалу, обещаю…

– Твои обещания больше ничего не стоят, аль-Кахтани. Я моряк и вижу, куда дует ветер. Этот раунд твоя семья проиграла, а ее – одержала верх, – добавил аль-Мудхиб, кивнув на Нари. – Я хочу не только золота. Я хочу снова плыть по дюнам моей родины, и для этого мне нужна магия – магия, которую ты, как что-то мне подсказывает, на самом деле не в состоянии мне вернуть.

– Капитан, – осторожно сказала шафитка. – Месяцы уйдут на то, чтобы добраться до Дэвабада без магии. Половину пути мы проведем в океане с джинном, который, по слухам, является союзником маридов.

– Экипаж будет выполнять мои приказы, – одернул ее аль-Мудхиб без тени юмора в голосе. – И ты тоже, дэвабадка. Я борозжу этот океан уже сто лет и ни разу не встречал и следа маридов. Только не говори мне, что ты испугалась сказок Аяанле, проведя всего лишь несколько сезонов на их берегах.

Дэвабадка. Неудивительно, что ее акцент показался знакомым. Однако… шафитка из Дэвабада? Значит ли это, что она сбежала? Али никогда не встречал шафитов, бежавших из города, к которому они были прикреплены законом.

Нари снова заговорила:

– Ты совершаешь ошибку.

– Посмотрим. – Аль-Мудхиб снова повернулся к шафитке: – Мы и так задержались здесь слишком долго. Пришло время спустить корабль, даже если для этого нам придется разбирать его на куски и заново собирать на берегу. Передай своим товарищам, чтобы начинали. И присмотри за этой парочкой, – добавил он, ткнув большим пальцем в сторону Нари и Али. – Если сладкоречивый принц Аяанле будет заговаривать тебе зубы, разрешаю отрезать ему язык.

– А Нахида?

С дьявольской невозмутимостью аль-Мудхиб ответил:

– Накорми и проследи, чтобы она не оставалась наедине с мужчинами. Не хочу передавать на руки сумасшедшим, которые правят Дэвабадом, оголодавшую принцессу, сморкающуюся в вуаль.

Он ушел, не сказав больше ни слова.

Али выругался.

– Пираты. И почему мы столкнулись именно с пиратами?

Шафитка проводила аль-Мудхиба взглядом, и Али успел заметить облегчение, промелькнувшее на ее лице, когда он скрылся из виду.

– Мой капитан велел мне отрезать тебе язык, если будешь слишком много болтать, – напомнила она ему.

– Я еще отрублю ему голову, так что пускай говорит все, что ему вздумается.

Девушка повернулась к нему с игривой улыбкой на губах:

– Слыхала я, что Гезири вспыльчивы.

Али не ответил на оскорбление. Он видел, как сильно ранил ее, и чувствовал себя виноватым, несмотря на обстоятельства.

– Мне жаль, что так вышло с твоим лицом.

– Хочешь сказать, жаль, что ты не убил меня?

– Я сражался не с целью убить. – Он показал на свои кандалы. – Но я был один против всех вас.

– Это правда. – В ее глазах вспыхнуло любопытство. – Таким единоборствам учат вас в Цитадели?

– Да. Ты, наверное, и сама видела Цитадель, если ты из Дэвабада. Когда ты была там в последний раз?

– Очень давно. – Ее глаза потухли. – Я принесу вам поесть. Только, пожалуйста, не делайте ничего, за что нам придется вас убить. Мы успели заскучать за последние недели.

– Терроризировать и грабить местных Аяанле – недостаточное развлечение?

Она постучала себя по круглым ушам.

– Я никого не терроризировала, принц. Аль-Мудхиб не выпускает из поля зрения тех из нас, в ком течет человеческая кровь. На прошлой неделе он пригвоздил к берегу мальчишку и дождался, пока того утопит приливом, за попытку сбежать, не отработав своей кабалы. Да… – добавила она, когда Али не смог скрыть своего ужаса. – Так что можешь оставить свое осуждение при себе.

Она ушла, и Али дождался, пока она скроется из виду, чтобы заговорить снова.

– Что ж. Оказывается, я тебя похитил.

– Естественно, – досадливо отозвалась Нари. – Даже во лжи, сочиненной Дарой и Манижей, меня все равно нужно спасать. – Она легла на палубу с усталостью на лице. – Я не окажусь перед ними в цепях. Лучше уж брошусь в море.

– До этого не дойдет, – заверил Али, но Нари только помрачнела. – Ну же, – поддел он. – Где та девушка, которая однажды на интерес вскрыла замок в библиотеке Дэвабада? – Он погремел цепями. – Я думал, ты придешь в восторг от такой задачки.

– У тебя есть реальный план или только безумные фантазии, которые закончатся нашей смертью?

– Что-то между, – ответил Али, изучая их окружение так, чтобы не слишком бросаться в глаза.

Нос песчаного корабля выступал над утесом, остальная часть уместилась на ложе из сломанных деревьев. Протока текла на приличном расстоянии внизу, и даже от линии прилива корабль отстоял, по меньшей мере, на один человеческий рост. До океана было недалеко, но большой корабль не мог сплавиться по такому мелкому руслу.

По крайней мере… в данный момент.

– Али, – тихо позвала Нари. – Почему у тебя такой вид, будто ты задумал что-то безрассудное?

Боже, они действительно слишком много времени проводили в обществе друг друга.

– Сегодня вечером, – тихо сказал он. – Пока они не начали ломать корабль. – Он взглянул на широкий песчаный корабль и на их цепи. – Но нам понадобится помощь.

– Помощь в чем? – уточнила Нари. – Отвечай, аль-Кахтани.

Он кивнул в сторону сверкающего океана:

– Помощь в том, чтобы доплыть до Шефалы.

Взгляд Нари, вторя Али, заметался между протокой и океаном, а затем тревога вспыхнула на ее лице.

– Нет. Тебе не стоит больше использовать магию маридов. Это слишком опасно.

Али не спорил. Вкупе с загадочным предупреждением Себека и его собственными плохими предчувствиями, Али и самому этот план нравился не больше, чем Нари. Но перспектива оказаться перед Манижей в кандалах казалась страшнее. А ведь они уже почти-почти добрались до его семьи. К ресурсам и безопасности, которых они не найдут в открытом море в плену у аль-Мудхиба и его экипажа.

– У тебя есть идеи получше? – спросил он.

Нари мрачно посмотрела на него:

– Ты вообще способен на магию такой силы?

– Будет больно, не стану врать. – Будет не просто больно: на то, чтобы стряхнуть с себя гулей, магии ушло в разы меньше, чем потребуется для управления кораблем, и от той боли Али едва не потерял сознание. – Может, если ты будешь рядом, у нас получится снять печать, и ты используешь свои силы, чтобы не дать мне умереть от разрыва сердца.

– Все, что ты сейчас сказал, мне очень не нравится.

– Все еще жду твоих предложений.

Она сделала глубокий недовольный вдох, а затем выдохнула:

– Ладно. Но ты должен попытаться переманить эту девушку на нашу сторону, когда она вернется.

Это его удивило:

– Я? Это у тебя есть дар убеждения.

– Но я не полуобнаженный принц, от которого она глаз не могла оторвать.

Али засуетился и попытался прикрыть грудь – безуспешно из-за цепей.

– Я же ей нос сломал.

– Опасность бывает привлекательной, – сказала Нари со знанием дела. – Разговори ее, когда она вернется. Пофлиртуй с ней. Выясни, что она имела в виду под кабалой для шафитов. В ее словах звучал гнев, это может сыграть нам на руку.

Али боролся с нарастающей паникой. Одно дело – рискнуть жизнью и спровоцировать бунт на корабле с помощью магии маридов. И совсем другое – флиртовать.

– Я не умею…

Она скорчила раздраженную гримасу:

– Постарайся. Попробуй принять серьезный вид и заведи разговор о справедливости. У тебя очень мило выходит. – Нари выпрямилась. – Она возвращается.

Растерявшись, Али молчал, как рыба, когда шафитка вернулась. В руках она несла погнутую жестяную миску, керамическую флягу и сетку с небольшими ярко-желтыми плодами, похожими на миниатюрные яблоки.

– Обед для наших королевских пленников, – объявила она, протягивая миску Нари.

Нари заглянула в нее с голодным сожалением.

– Это что, мясо?

Девушка пожала плечами:

– Какая-нибудь черепаха. Я не спрашиваю, я просто ем. Мы здесь не слишком-то избалованы.

Нари покачала головой:

– Я не могу это есть. Я Дэва. Я не ем мяса.

– Ну, если хочешь перебиваться одними фруктами, то пожалуйста. – Она бросила горсть фруктов и флягу на колени Нари. – Пей, – она протянула миску Али. – А ты?

В животе у Али заурчало, но из солидарности он решил отказаться:

– Спасибо, фруктов достаточно. – Он нервно сглотнул. – Могу я узнать твое имя?

В ее медно-карих глазах мелькнуло удивление.

– Физа.

Али не ответил, и Нари швырнула в него флягу, как будто нарочно не рассчитав силу, после чего повернулась к Физе:

– Твою рану на лице нужно промыть, Физа. Порез глубокий. Возможно, придется наложить пару швов.

Физа фыркнула:

– Видела я твои инструменты, Нахида. Половиной из них ты запросто можешь перерезать мне горло. Так что я уж лучше со шрамом.

Она поднялась на ноги. Из одежды на девушке было лишь полосатое льняное полотно, обернутое вокруг тела, и при движении под тканью становился виден ее живот. Девушка выглядела сильной, но тощей. Голодной.

– Оставайся, – попросил Али, кивая на миску. – Поешь, и никто не узнает, что это были не мы.

Она бросила на него настороженный взгляд:

– Я не нуждаюсь в милостях покойника.

Флирт не задался. Али ломал голову, пытаясь придумать, что бы еще сказать.

Как поступил бы Диру? Собрав волю в кулак, Али улыбнулся так широко, как только мог, пытаясь задействовать весь свой шарм, как это умел делать его брат.

– Тогда окажи мне такую милость. Этому покойнику не помешала бы компания.

В ее глазах появился озорной огонек.

– Ты слишком откровенен, принц.

– Я в отчаянии. И не нужно называть меня принцем. Меня зовут Ализейд.

Физа облизнула зубы и присела на сломанное бревно, как морская птица.

– Ладно. – Она поднесла миску ко рту, отхлебнув суп, и вытерла рот рукой. – Тогда расскажи мне что-нибудь интересное, чтобы я не возвращалась к товарищам с пустыми руками. Правда, что Бич Кви-Цзы вернулся? Говорят, он летает верхом на шеду и разводит воды Гозана, как пророк Муса.

Али заметил, как вздрогнула Нари. Он знал, что должен был сделать, и ненавидел себя за это, но все-таки, ухмыльнувшись, сказал:

– Он стоит одной ногой в могиле. Они с Манижей одержали победу нечестным путем и едва ли похожи на всесильных властелинов, которых так боится ваш капитан.

Физа рассмеялась.

– Тогда почему вы от него сбежали? – Ее глаза весело плясали. – Вас застукали вместе в постели? – поддразнила она, мотнув головой в сторону Нари. – Скажу по секрету, историю Манижи о том, как ты похитил ее дочь, здесь пересказывают с множеством интереснейших подробностей.

Все, что говорила Физа, не лучшим образом сказывалось на нервах Али.

– Конечно, нет, – пробормотал он. – Она жена моего брата.

– Разве это имеет значение? – Физа хлебнула еще супа. – Когда я была маленькой, все вокруг говорили, что вельможи Дэвабада изменяют друг другу направо и налево.

– Не все. – Али попытался перевести разговор в более продуктивное русло: – А… как думаешь, когда начнут разбирать корабль?

– Зачем тебе? – спросила Физа, распахнув глаза с видом напускной невинности. – Ты что-то задумал?

– А если я скажу, что да?

За плечом Физы Нари в явном раздражении всплеснула руками. Али сменил тактику, выбирая честность.

– Помоги нам, – взмолился он. – Пожалуйста. Ты ведь понимаешь, что ваш капитан ведет себя неразумно. Отвези нас в Шефалу, и моя семья отвесит тебе столько золота, что ты сможешь оставить все это позади.

– Это заняло меньше времени, чем я думала. – Физа отставила миску, и остатки супа расплескались вокруг. – Бежать некуда, Ализейд. Выброси это из головы. Вас превосходят числом, лес слишком редок, чтобы прятаться в деревьях, а я совершенно точно не буду вам помогать.

– Я не собираюсь бежать. Все, о чем я прошу, это устроить так, чтобы корабль к следующему приливу остался цел и невредим и чтобы на борту были все, кому ты доверяешь.

– К приливу? – переспросила она. – Если ты думаешь, что корабль сможет уплыть, когда поднимется вода, позволь мне разбить твои хрустальные мечты. Протока разливается едва ли до середины утеса.

– Сегодня ночью она поднимется выше.

Физа бросила на него мрачный взгляд:

– Ты не вызываешь к себе доверия намеками на то, что можешь заставить море выйти из берегов. А что, если я доложу обо всем аль-Мудхибу и посмотрю, как он отрежет тебе язык, после чего лично возьмусь за разборку корабля?

Вмешалась Нари:

– Ты ведь знаешь, что он не прав. Боже, один разговор с вашим капитаном – и я уже готова взбунтоваться. Ты хороший воин, ты не глупа. Зачем служить ему?

Шафитка воровато оглянулась, а затем быстрым, но аккуратным движением подняла косы и приспустила воротник. На шее у нее красовалось что-то вроде тускло-серой татуировки змеи, обвивавшей яремную вену.

– Это железный сплав, – проговорила она еле слышно. – Аль-Мудхиб – маг… был магом металла. Он зачаровывал жидкий металл, чтобы тот въедался нам под кожу. Татуировка подавляет магию, а ее удаление приводит к смерти.

Нари побелела, как полотно.

– И он сделал это со всеми шафитами на корабле?

Физа кивнула, поправляя воротник.

– Десять лет кабалы, после чего он отпускает тебя с достаточным количеством серебра, чтобы начать новую жизнь. Это больно. Но поверьте мне на слово, для шафита это не самый худший вариант. Я в кабале уже пять лет, – добавила она с горячностью. – А вы просите меня плюнуть на это и рисковать своей жизнью ради пары чистокровок?

Али не знал, что сказать. Всякий раз, когда он думал, что с худшим из того, чему подвергались шафиты, он уже сталкивался, жизнь его снова удивляла.

Но Нари это лишь придало решительности.

– Я сама избавлю тебя от клейма. Я врач и целительница-Нахида. Когда я получу свою магию назад, я вытяну эту мерзость из тебя и из любого, кто пойдет с нами.

– С чего бы мне доверять какой-то дэве в изгнании? Твой народ не славится особой любовью к моему.

– Может быть, потому, что я не порабощаю шафитов с помощью ядовитого металла? – зашипела Нари. – Или ты предпочтешь полгода добираться вплавь в зону военных действий? Моя мать, скорее всего, убьет вас на месте, потому что не в ее интересах, чтобы информация, которую мы могли вам сообщить, вышла наружу. А даже если и не убьет… ты по-прежнему будешь принадлежать аль-Мудхибу.

– Или всего за одну ночь ты можешь стать свободной, – подсказал Али. – А за неделю – разбогатеть. Если магия вернется, Нари снимет клеймо с твоей шеи. Если мы потерпим неудачу и магия не вернется никогда, ты все равно сможешь забрать свое золото, свой корабль и жить в мире людей.

– Или же меня поймают и выпустят кишки наружу, пока я буду бить баклуши на застрявшем корабле, который никуда не уплывет. Потому что, как я уже сказала, прилив не

Суп в ее миске взмыл в воздух.

Али проделал это быстро и аккуратно, не привлекая внимания посторонних, но Физа отшатнулась, и ее глаза полезли на лоб.

– Я могу это сделать, – заявил Али. – И сделаю. – Он понизил голос: – Ты дэвабадка, Физа, и… дела у нас на родине плохи. Если нас возвратят к Маниже, если она получит печать Сулеймана… сопротивление будет уже невозможно. – Он посмотрел на нее самым серьезным взглядом. – Прошу тебя. Если у тебя остались там близкие…

– Физа! – Шафитка замерла, и Али, подняв глаза, увидел одного из пиратов, который хмуро поглядывал в их сторону, развалившись рядом с объедками туши, еще дымящейся на слабом огне. – Аль-Мудхиб кормит тебя не для того, чтоб ты мужикам на шеи вешалась. Принеси еще дров для костра.

Глаза Физы сверкнули. Она мельком посмотрела сначала на лагерь бездельничавших мужчин, затем на слуг-шафитов, скребущих котелки и плетущих веревки. Она перевела взгляд на океан, и выражение ее лица изменилось.

Потом она запрокинула голову и рассмеялась.

– Как тут удержаться? – она без предупреждения повалилась на землю – нет, на Али, оседлав его талию. – Никогда раньше не видела настоящего принца. – Физа прижалась к нему, проводя ногтями по его груди.

Али подскочил, когда ее пальцы опустились ниже.

– Эй, погоди…

Тонкий твердый металлический предмет скользнул ему под пояс.

– Этого должно хватить, если вы оба действительно такие умельцы, какими себя считаете, – прошептала Физа ему на ухо, щекоча горячим дыханием его шею. Она снова рассмеялась, на этот раз громче, а затем хлопнула его по щеке. – Быть может, я вернусь к тебе после полуночи, красавчик. Говорят, тебя коснулся марид. Любопытно посмотреть, что принесет прилив.

В следующее мгновение она соскользнула с его колен и ушла обслуживать пирата, который ее позвал.

С ним осталась только Нари, и ее черные глаза смотрели на него так же прямо и непроницаемо, как и всегда.

– Я же говорила, – сказала она. – Искренне и прочувствованно.

Сгорая от стыда, Али не решался заговорить. Пришла непрошеная мысль, что он, возможно, и не возражал бы против таких поползновений, если бы на месте Физы была другая, весьма конкретная женщина.

Соберись.

– Надеюсь, ты помнишь, как вскрывать замки.

– Что?

Али изогнулся, пытаясь рассмотреть то, что ему подсунула Физа.

– У нас появился сообщник.


На побережье Та-Нтри опускалась темная ночь, океан сиял в ярком свете луны. Мерцающая вода искрилась и завораживала, разбиваясь на брызги с набегающими волнами, и Али поймал себя на том, что ему трудно отвести взгляд и его собственное дыхание замедлялось в унисон с морем.

– Прилив уже начался, – пробормотал он.

– Знаю. Мне казалось, ты ждал гостей к этому времени, – фыркнула Нари с напускным гонором: с наступлением темноты сторожить их пришел один из пиратов аль-Мудхиба. – Судя по голосу той шафитки, у нее были на тебя вполне определенные виды.

Мне тоже так казалось. Со своего места на палубе Али наблюдал, как пираты устраивались на ночлег в палатках, кольцом расставленных вокруг невысокого костра. Чуть ранее Физа устроила целое представление, споря с другими шафитами, как лучше разбирать корабль, и настояла на том, чтобы пустить на слом времянку и сначала построить из нее пандус для удобства транспортировки с утеса, и только потом трогать сам корпус судна.

Если ей и удалось подмыть своих товарищей на мятеж, Али ничего не мог знать наверняка, и это его беспокоило. Металлическим шилом, которое она ему передала, уже успела воспользоваться Нари, незаметно вскрыв свои кандалы, но Али с полудюжиной цепей, которыми обвешали его пираты, одним шилом было не обойтись. За это время на них под разными предлогами приходили поглазеть другие члены экипажа, отпуская такие скабрезные шуточки, что у Али руки чесались призвать океан и утопить их всех разом, прямо здесь и сейчас.

Али закрыл глаза. Он чувствовал, как поднималась вместе с приливом протока, но воде было еще далеко до того, чтобы смыть песчаный корабль с утеса. Его охватило волнение. В полную силу Али обращался к магии маридов лишь однажды – когда отдался ей на пляже Дэвабада. Получится ли сейчас? С печатью Сулеймана в сердце?

До него донеслись звуки пьяного, жутко фальшивого пения, и Али выпрямился, заметив знакомую фигуру с бутылкой в руке, нетвердой походкой ковылявшую в их направлении.

– Это Физа? – спросил он, падая духом. Не на это он рассчитывал, когда ждал появления их сообщницы.

Шафитка ввалилась на палубу и тяжело оперлась на борт. Глаза ее блестели.

– А, еще не сдох! – хихикнула она вместо приветствия и пересекла палубу.

Но охранник перегородил ей путь:

– Ты пьяна, грязнокровка. Иди, проспись.

Физа надулась и сделала еще один глоток из горлышка. Она взмахнула рукой, указывая куда-то в сторону Али.

– Ну уж нет. У нас была назначена встреча.

Охранник поймал ее за руку.

– Мне без разницы, или ты сама уйдешь, или я тебя вышвырну, – проговорил он еще более ожесточенно. – К тому же нам ты всегда отказывала. С какой стати ты должна доставаться крокодилу?

Физа мило улыбнулась.

– Ты совершенно прав. Тебе тоже достанется.

И она врезала бутылкой ему в челюсть. Охранник даже пикнуть не успел, когда Нари, успевшая освободиться от оков, бросилась к нему под ноги. Он споткнулся и грузно упал, женщины прижали его к земле, а затем Физа во второй раз ударила его бутылкой по голове, вырубив окончательно.

– Каков ублюдок, – пробормотала Физа, присаживаясь на корточки. Из-под полы своего халата она вытащила пистолет аль-Мудхиба, зульфикар Али и медицинскую сумку Нари. – Вот, – сказала она, сваливая все на землю. – Принесла вам подарки.

Али разинул рот:

– Как тебе…

И тут одна из палаток вспыхнула.

Послышались удивленные возгласы, и редкие засидевшиеся допоздна пираты вскочили на ноги и бросились на пожар. Но тут загорелась вторая. Третья, четвертая, и шальной костер осветил ночь, выхватив полдюжины силуэтов, бегущих к кораблю.

– Сюда, сюда, сюда! – крикнула Физа, замахав рукой остальным шафитам экипажа. Она повернулась к Али и Нари, которые так и не двинулись с места, застыв от изумления. – Ну же, чистокровки, хоть раз в вашей изнеженной жизни сделайте что-нибудь полезное!

Мятежники уже перерезали веревки и ногами раскидывали доски, удерживающие судно в колыбели из сломанных деревьев.

Нари чертыхнулась, но бросилась к Али и завозилась с замками на его цепях.

– Никакой секретности, – возмутилась она. – Мы могли бы хотя бы попытаться улизнуть незаметно!

Прогремели выстрелы, заставив обоих вздрогнуть, и Нари едва не проткнула его шилом. Она снова выругалась, открывая последний замок, и помогла Али размотать цепи.

Еще один огнестрельный выстрел, на этот раз со встречной стороны, попал в мачту корабля, и повсюду разлетелись деревянные щепки.

– Вы двое не могли бы поторопиться? – закричала Физа, отстреливаясь из-за бочки.

Али поднялся на ноги и стряхнул с себя последние железные цепи. Пираты аль-Мудхиба приближались, мимо летели арбалетные стрелы и пули, и у Али не было времени предаваться прежним сомнениям. Вместо этого он поднял руки и поглядел на неспокойную массу соленой воды. Океан всю ночь бередил его мысли. Вспомнив, как трудно было подчинить себе Нил, гораздо меньший в размерах, Али вложил в зов всю свою решительность.

ПРИДИ.

Океан оказался гораздо сговорчивее.

На фоне криков пиратов и треска горящих палаток шум волн, бьющих о берег, внезапно прекратился. Послышался шепот, перераставший в рев, и лес по берегу протоки оказался проглочен, а деревья – смяты. Но этого не было видно – пока нет. Сейчас разрушения можно было только услышать, и звук этот становился все громче и громче.

А потом из звездной тьмы, оттуда, где раньше текла тихая прибрежная протока, хлынула мощная волна, которая пробила бы и стены самого Дэвабада.

Это было невероятное зрелище, которым он вполне мог бы насладиться, если бы призыв не разрывал его сердце надвое.

– Господи, спаси и сохрани, – ахнула Физа. Она выскочила на середину палубы и закричала пришедшим за ней шафитам: – Держитесь крепче!

Нари вцепилась в Али. Готовая ко всему, она уже привязала себя к мачте. Она положила одну руку на сердце Али, а другую ему на плечо, поддерживая его.

– Я с тобой, друг мой, – успокоила она. – Снимай печать.

Но печать уже поднималась: как и в прошлый раз, кольцо в его сердце отозвалось на прикосновение Нари охотнее, чем на любую команду Али. Прикосновение Нари пронесло прохладную волну облегчения по его телу, и боль незамедлительно утихла.

Как раз вовремя, потому что вышедшая из берегов протока выплеснулась на утес, подхватывая корабль голодными пенистыми волнами. Словно он сам стал морем, Али ощутил вкус просмоленного деревянного корпуса и кирпичные стены фундамента. Корабль качался на волнах, как игрушечный.

Еще одна пуля угодила кораблю в нос. Аль-Мудхиб все еще был поблизости.

Утопи его. Утопи их всех. Аль-Мудхиб и его головорезы были убийцами и ворами, никчемными подонками, которые терроризировали жителей Аяанле и делали рабов из шафитов, таких как Физа. Они заслужили смерть. Это было бы так просто. Одно легкое движение руки Али – и море поглотит их навсегда.

Волны хлестали о борт, вода текла по всей палубе. Али, не ожидавший этого, поскользнулся, разрывая связь с Нари, и покатился по палубе. Он врезался в перила на противоположной стороне, успев промокнуть до костей, и боль в груди вернулась с удвоенной силой, ослепляющая и рвущая сердце.

УТОПИ ИХ. Али ухватился за перила и с трудом поднялся на ноги. Стараясь отвлечься от прожорливых, кровожадных импульсов, теснящихся в его голове, он сосредоточился на том, чтобы взять магию маридов под контроль.

«Море, – скомандовал он, прижимая кулак к измученному сердцу. – Выведи нас в море».

Корабль потащило вперед со скоростью пущенной стрелы. Новые члены их экипажа испуганно кричали, ругались и молились.

– Али! – Нари подползла ближе и потянулась к нему, когда серый туман застил его глаза.

Ее ладонь обжигала кожу. Али дернулся, уходя от прикосновения, и корабль дернулся вместе с ним, снося еще больше деревьев.

– Я в порядке.

И, как ни странно… он чувствовал себя хорошо. Чудовищная боль внезапно показалась такой далекой, как будто это была чья-то чужая боль. Али прошел вперед, с изумлением наблюдая, как они мчатся к океану. Его ноги, казалось, двигались сами по себе, не давая упасть, пока они неслись по изгибам бушующей, разбухшей протоки.

Пожри здесь все. Али оскалился с безумным восторгом, когда сильное течение поглотило пляж. Его рот наполнился кровью, которая капала с губ, и магия в его жилах вскипела и омыла его изнутри, спотыкаясь о твердое инородное присутствие в его груди.

Корабль вырвался из леса и промчался через бухту. А затем… Али с наслаждением вдохнул, пробуя на вкус соль океана, перебившего пресноводный ручей. Вода заструилась по его коже в приветственном объятии, любовно лаская волосы и оглаживая шею.

Но почему Али стоит здесь, в этой хрупкой игрушке из мертвых деревьев и маслянистой смолы, когда океан так близко?

Иди сюда. На этот раз приказ исходил не от него. Словно во сне, Али развернулся и потянулся к деревянным перилам, отделявшим его от воды.

– Али, что ты делаешь?

Он смутно слышал голос, произносящий его имя. Нари, подсказала одна часть разума.

Дэва, обвинила другая. От запаха их огненной крови влажный воздух показался кислым. Они были повсюду, они окружили его здесь, где им вовсе не место.

Тогда оставь их. Ныряй и присоединяйся к нам. Али перекинул ногу через перила.

– Али, нет! – Дэва бросилась к нему, обхватив его за грудь. – Физа, помоги мне!

Али попытался высвободиться.

– Не прикасайся ко мне, – прошипел он, и слова прозвучали незнакомыми, скользкими.

– Да что с ним такое? – закричала другая дэва. – И что у него с глазами?

– Али, я прошу тебя, – умоляла первая дэва, пытаясь отцепить его пальцы от перил. – Отпусти. Отпусти магию маридов!

Им удалось оттащить его всего на несколько шагов, прежде чем Али стряхнул их с себя. Глупые смертные, что они могут понимать? Зачем оставаться здесь, когда бурлящая, вздымающаяся вода так сильно манит? Этого жаждала его кровь, этого жаждал он.

Он смутно сознавал, что дэва снова бежит к нему с веслом в руке.

– Али, прости меня, пожалуйста, – выпалила она, преграждая ему путь к морю.

Она подняла весло…

И с силой ударила его по голове.

19

Дара

Если бы Дара не ожидал увидеть Мунтадира, он бы ни за что не узнал в грязном дикаре с осоловелыми глазами и отросшими волосами того самого эмира, которого он впервые повстречал в тронном зале. Хотя Дара знал, что несколько недель заточения способны сделать с мужчиной и не такое, подобное напоминание о переменах в их судьбе поражало. Мунтадир отощал, его кожа побледнела за месяц без солнечного света, а из-под грязного набедренника выступал рваный красный шрам от удара зульфикара, который должен был убить его. Ноги и руки покрывали синяки и царапины, на щеке вздулся рубец. Он шел по садовой аллее, еле волоча ноги, с кандалами на запястьях и лодыжках, под локти подхваченный стражниками, и Дара уже отсюда чувствовал, как от него смердит.

Но даже грязь и побои не погасили огонь в глазах Мунтадира, вспыхнувших, когда он заметил Дару. Он выпрямился, сверля его свирепым взглядом, а затем плюнул ему под ноги.

– Бич.

– Кахтани! – Дара взглянул на солдат. – Оставьте нас.

Он подождал, пока те уйдут, и поднялся на ноги. Он организовал встречу с Мунтадиром в укромном уголке внутреннего сада. Розы вились по светлой каменной стене, вода журчала в выложенном плиткой фонтане – безмятежность пейзажа шла вразрез с напряжением между мужчинами.

Дара остановился перед Мунтадиром.

– Сейчас я сниму с тебя кандалы. Надеюсь, ты не натворишь глупостей.

Ярость бушевала на грязном лице эмира, но он промолчал и не шелохнулся, пока Дара снимал кандалы с его запястий и лодыжек. Кожа под ними была истерта до крови и волдырей. Дара отступил назад с облегчением, борясь с искушением зажать нос.

Мунтадир окинул маленький дворик настороженным взглядом.

– Что тебе нужно?

– Поговорить. – Дара указал на таз с водой для умывания, который он принес Мунтадиру, а затем снял крышку с серебряного блюда с пряным рисом, зеленью и сухофруктами. – Ты, должно быть, голоден.

Взгляд серых глаз Мунтадира прилип к еде, но он не двинулся с места.

– В чем подвох?

– Никакого подвоха. Я решил, что наш разговор пойдет легче, если ты не будешь вонять гнилью и валиться с ног от голода.

Эмир не сдвинулся с места, и Дара закатил глаза:

– Создателя ради, завязывай с этими страдальческими настроениями, которые так любит твой народ. Ты же должен быть дружелюбным.

Не прекращая сверкать глазами, Мунтадир сделал шаг вперед и стал осторожно умывать лицо и руки водой. Его движения привлекли внимание Дары к маленькой дырочке в мочке его уха – там, где раньше находился медный реликт.

Пожалуй, он один из немногих во дворце, кто не носит реликта. Теперь, когда по улицам города свободно разгуливали ифриты, все снова вспомнили про свои реликты, как будто одно их наличие могло защитить от ужаса порабощения. Не считая Манижи, Дара уже много дней не видел ни одного дэва, на шее у которого не было бы амулета с реликтом, спрятанным внутри.

Мунтадир болезненно зашипел, ополаскивая пузырящуюся от волдырей кожу по-стариковски медленными движениями.

– Тебе нужна мазь.

– Ах да, мазь. Обязательно куплю по дороге в темницу. Кажется, она продается как раз рядом с горой разлагающихся трупов.

Что ж, во всяком случае, к нему вернулась словоохотливость. Дара придержал язык, наблюдая за Мунтадиром, который закончил умываться и уселся перед подносом уже с более привычным надменным видом. Он скептически осмотрел еду.

– Что такое? Или наша кухня не подходит твоему взыскательному вкусу?

– Почему же, мне очень даже по душе дэвская кухня, – возразил Мунтадир. – Только хотелось бы знать, не отравлена ли еда.

– Отравления – не мой стиль.

– Согласен, твой стиль – это пытать умирающего джинна угрозами в адрес его братьев и сестер.

Дара внимательно посмотрел на него.

– Я могу бросить тебя обратно в темницу.

– Что, и отказаться от потенциально отравленного обеда и твоего фантастического общества? – Мунтадир потянулся к блюду, слепил из риса маленький шарик и отправил себе в рот. Проглотив, он состроил гримасу. – Пресновато. Должно быть, кухарки тебя недолюбливают.

Дара щелкнул пальцами. Мунтадир отдернулся, но Дара лишь наколдовал кубок с вином и одним плавным движением поднес его к губам.

Эмир наблюдал за ним с нескрываемой завистью.

– Как ты сохранил свою магию?

– Создатель благословил.

– В этом я очень сильно сомневаюсь.

В одежде Мунтадира, вероятно, водились клещи, и он явно умирал от голода, но ел он как настоящий аристократ, и каждое его движение было выверенным и изящным. Это вызвало в памяти Дары воспоминания о той последней ночи в Дэвабаде, когда Мунтадир, в стельку пьяный, с куртизанкой на коленях, отпускал шуточки о своей предстоящей женитьбе на бану Нахиде.

Дара не сдержался:

– Ты ее не заслужил.

Слова прозвучали жестко, и Мунтадир застыл, поднеся руку ко рту, словно ожидая удара.

Но затем он расслабился и бросил на Дару недобрый взгляд:

– Ты тоже.

– Ты обижал ее?

Неподдельный гнев проступил на лице эмира.

– Я никогда не поднимал на нее руки. Я не поднимал руки ни на одну женщину. Я – не ты, Бич.

– Нет, ты всего лишь силой взял ее в жены.

Мунтадир смотрел на него враждебно.

– Наверное, мысль о том, что я тащил Нари в свою постель за волосы, приносила тебе утешение, когда ты перешагивал через трупы гезирских детей, но между нами все было не так.

Дара не имел права спрашивать, но он знал, что не сможет наладить контакт с Мунтадиром, если тот хотя бы раз прикасался к Нари против ее воли.

– И как же все было на самом деле?

– Это был политический брак между мужчиной и женщиной, совершенно несовместимыми друг с другом, но она была моей женой. Я оберегал ее и старался делать все, чтобы… наши отношения могли принести пользу Дэвабаду. И думаю, она относилась ко мне так же.

– Ты ее любил?

Мунтадир раздраженно посмотрел на него:

– Тебе столько лет, как ты можешь быть так наивен? Нет, я не любил ее. Я заботился о ней. Лет через пятьдесят, если бы она и мой отец не поубивали друг друга раньше, если бы у нас родились дети… может быть, тогда все было бы по-другому.

– А Джамшид?

Мунтадир вздрогнул. Он хорошо это скрыл, но Дара успел заметить. Истинная слабость эмира.

Мунтадир оттолкнул еду.

– Или наколдуй мне вина, или возвращай обратно в темницу. Чем дольше я обсуждаю с тобой свои романтические связи, тем сильнее жалею, что яд зульфикара не успел сделать свое дело.

Стараясь держать себя в руках, Дара наколдовал новый кубок и подтолкнул его в сторону Мунтадира, расплескав немного темного напитка.

Мунтадир сделал глоток и недовольно сморщил нос.

– Финиковое вино. Чрезмерно сладкое и совершенно невыразительное. Ты, верно, никогда не проводил много времени во дворце?

– Политика мне омерзительна.

– Да ну? – Мунтадир обвел рукой двор: – А это что такое, по-твоему, если не политика? Я замечал, что те, кто презирает политику, обычно первыми оказываются в нее втянутыми.

Дара осушил свой кубок и поставил его на стол, не имея ни малейшего желания говорить загадками.

– Я видел твою сестру.

Мунтадир выплюнул вино и закашлялся.

– Что? – Маска сползла, и его лицо окрасилось беспокойством. – Где? Манижа ее…

– Нет. Пока нет. Я видел Зейнаб в больнице, она сражалась на стороне воительницы из твоего племени.

Мунтадир стиснул кубок так крепко, что Дара увидел его побелевшие костяшки.

– Она пострадала?

– Нет. И, если хочешь знать, я не сказал Маниже, где она.

– Ждешь, как пройдет наш разговор?

– Я говорю это тебе не для того, чтобы шантажировать, Кахтани. Я говорю это, чтобы ты знал, что у тебя есть причина жить. – Когда вместо ответа Мунтадир лишь наградил его высокомерным взглядом, словно Дара был песчинкой на его подошве, он продолжил: – Наше завоевание… пошло немного не по плану.

Округлив глаза, Мунтадир изобразил удивление:

– Да что ты говоришь.

Дара втянул воздух сквозь зубы, борясь с желанием вскипятить эмирское вино.

– Мы обратились с инициативой переговоров к другим племенам, но ни от кого не получили положительного ответа. – Дара припомнил переданные ему рапорты: верная своему слову, Манижа не допускала его ко двору, и теперь он был вынужден полагаться на пересказы третьих лиц. – Сахрейн порываются покинуть город на кораблях, которые сами и мастерят; тохаристанские разбойники перелезают через стены и обворовывают сады дэвов; а Агниванши повесили на мидане двух торговцев, пойманных за продажей зерна во дворец. Гезири и шафиты вооружились человеческим оружием и хотят развязать полноценную гражданскую войну.

Мунтадир поджал губы:

– А Аяанле?

– От них до сих пор ни слуху ни духу.

– Это должно обеспокоить вас больше, чем всё остальное.

Он подождал, но Мунтадир не стал ничего объяснять, и Дара развел руками:

– И это все?

Мунтадир посмотрел на него неверящим взглядом.

– Дэвабад не мог пострадать сильнее, даже если бы ты буквально поднял город в воздух и потряс его. Этот город – охапка хвороста, и мой отец все годы своего царствования провел, затаптывая дым, прежде чем тот успевал разгореться в пожар, только для того, чтобы вы с Манижей пришли, залили весь город океаном масла и разожгли тысячу костров. И это все до того, как исчезла магия. Чего же ты ожидал?

– Что ты поможешь мне все исправить.

Эмир выпрямился, весь его юмор испарился.

– Я не собираюсь тебе помогать. Каве и Манижа убили моего отца и еще тысячу Гезири. Ваш план, провал которого ты оплакиваешь, был направлен на уничтожение моего народа. Я видел, как ты пытаешься поработить моего брата. Удача оказалась не на вашей стороне, и теперь я должен вам помогать? Ни за что. Если во всем этом и есть какой-то светлый проблеск, так это радость от осознания, что вас и самих ждет не менее фееричный конец.

Огонь разгорался в его крови, и Дара изо всех сил старался обуздать его. Он сразу подумал о Зейнаб – Мунтадир совершенно не скрывал страха за свою сестру, он легко поддался бы на шантаж.

Но Дара обещал Картиру – он обещал себе, – что найдет другой способ.

Он посмотрел на собеседника:

– Ты считаешь себя прагматиком, не так ли? Так вот, если ты действительно любишь этот город, помоги мне. Пожалуйста, – добавил Дара, когда эмир фыркнул. – Джинн, я понимаю, что ты меня ненавидишь. Ты имеешь на это полное право. Но поверь, я слишком хорошо знаю, что происходит, когда рушатся города, и Дэвабад – наш Дэвабад – уже на пределе. Не обязательно доводить все до братоубийства. Помоги мне спасти твой народ.

– Ты величайшая угроза для моего народа, – отозвался Мунтадир, но, когда Дара лишь продолжил смотреть на него умоляющим взглядом, обреченно простонал: – Боже, что ж ты меня просто не придушил? Уж лучше бы я попытал счастья в загробном мире.

Дара сник:

– Там хорошо.

Мунтадир бросил на него недоуменный взгляд:

– Говоришь из личного опыта? – Дара открыл было рот, но Мунтадир жестом остановил его: – А знаешь… забудь, ничего не хочу знать. – Он поднялся на ноги и сделал большой глоток вина. – Эти инициативы к другим племенам… расскажи подробнее.

– Я сжег по участку земли в каждом секторе и настоятельно рекомендовал им незамедлительно покориться и прислать дань.

– Это ты называешь инициативой?

– Ну да, твой-то отец был таким миролюбивым.

– Мой отец заботился о том, чтобы его пряник казался привлекательнее кнута, и за его спиной стояла стена из многовековой стабильности и регулярной армии, а не один безумный Афшин и еще более безумная Нахида с приятелями-ифритами. Вам нужно вести себя так, чтобы перспектива примкнуть к вашей стороне выглядела мало-мальски заманчивой. Народ в своем большинстве желает лишь безопасности для своих семей, еды на столе и крыши над головой. Дайте им это, и они откажутся от изобилия. Дайте им одно лишь насилие, и они присоединятся к идеалистам, требующим вашей казни.

Дара уставился на него:

– А ты и впрямь сын своего отца.

Мунтадир пожал плечами, но Дара заметил, как дрогнули его руки – слова произвели на него впечатление, как бы он ни хорохорился.

– Итак, остальные племена вы изолировали и запугали. Как обстоят дела с дэвами?

– Дэвы, разумеется, на нашей стороне.

– Н-да?

– Допустим, Картир и некоторые другие жрецы выражают недовольство вспышками насилия и присутствием ифритов… и я не снискал большого успеха в поиске новых рекрутов…

– Прерву тебя. – Мунтадир обратил на Дару цепкий взгляд, и жемчужный шрам, пересекший его лоб в том месте, где по нему пришелся удар плетью, сверкнул на солнце. – Дэвы не глупы. Они уже многое пережили, а ты для них – чужак, который дважды обрушил волну насилия на их город.

Дара возмутился:

– Я не чужак. Я воевал за свой народ с тех пор, как…

– Ты чужак, – повторил Мунтадир с нажимом. – Ты незнаком с этим веком, Манижа незнакома с повседневными тяготами сектора, а Каве вырос в загородном поместье, где видел других джиннов не чаще раза в год. Вы все чужаки для Дэвабада, примчавшиеся спасать их, даже не посоветовавшись ни с кем из них для начала. Хочешь моего совета? Заручись поддержкой собственного племени, прежде чем обращаться к другим. Так правили мы.

– Твой брат вполне успешно поднял восстание среди Гезири в ночь нашей осады.

– Потому у него и были все шансы сместить моего отца. Именно у тех, кто приближен к нам больше всего, есть возможность хорошо наблюдать наши слабости. А твоя Манижа, как я понимаю, окружила себя дэвами.

Несмотря на их с Манижей натянутые отношения, в Даре вспыхнул инстинкт защитника.

– И что ты предлагаешь?

– Обратись к знати своего племени. Знатные дома дэвов – одни из старейших и наиболее уважаемых в нашем мире. А особенно важным на данный момент является то, что они контролируют большую часть пахотных земель за пределами городских стен и по меньшей мере половину торговых путей.

Дара скривился. Кажется, Каве тоже говорил что-то подобное о дэвской знати?

– Мы изъяли большую часть земель за пределами города сразу после захвата власти. Хотели обеспечить урожай на случай, если торговля с внешним миром возобновится не сразу.

– Под изъятием ты подразумеваешь, что оплата не производилась?

– Мы работаем над этим.

– Работайте быстрее, – посоветовал Мунтадир. – Эти дома – опора нашего города. Многие из них пережили не только падение Нахид, но и все гражданские войны и дрязги, которые преследовали нас с тех пор. Когда не останется ни Нахид, ни Кахтани, они все еще будут стоять.

Даре не нравилось то, что он слышит, не нравилось думать, что его народ так легко подвержен расколам и падок на богатства.

– Каве родом из знатной семьи. Наверняка он все об этом знает.

Мунтадир снисходительно улыбнулся ему.

– Я бы умилился твоему невежеству, если бы дело не касалось моего народа. Каве родом из сельской местности. Его семья может прожить в Дэвабаде еще восемь столетий, и они все равно не будут считаться равными среди той знати, о которой я говорю. Им нравились дополнительные привилегии и придворные посты, которые он для них выбивал в свою бытность старшим визирем, но втихаря они высмеивали его акцент и сгорели бы от стыда, прежде чем позволили бы своим дочерям выйти замуж за его сына.

– Того самого сына, в любви к которому ты признаешься, – заметил Дара. – Неужели ты настолько лицемерен, что за глаза глумился над его происхождением?

Мунтадир широко улыбнулся.

– О нет, Афшин. В первый раз, когда они стали насмехаться над ним в моем присутствии, я вынул свой ханджар и пригрозил перерезать им всем глотки. А потом улыбнулся, осыпал их золотом, и, как ни странно, с тех пор Джамшид стал вхож в их дома, – он пожал плечами. – Я знал свою роль и играл ее хорошо. Всегда найдутся желающие водить компанию с принцами, а вином, разговорами и обаянием можно добиться не меньших результатов, чем оружием. И если отбросить в сторону тот факт, что каждый из нас мог вонзить нож другому в спину, если бы того потребовали обстоятельства, мне было весьма приятно их общество. Среди них попадались талантливые поэты.

Дара открыл и закрыл рот, внезапно ощутив себя деревенщиной. Никогда больше он не будет принимать как данность непритязательную легкость отдыха у костра со своими боевыми товарищами.

– И что же, это льстивые снобы, которые предпочитают деньги племенной верности, они твои… друзья?

– Можно сказать и так, – отозвался Мунтадир почти весело. Тема кровавых дворцовых интриг, казалось, приободрила его. – Племенная верность, которую ты так ценишь, имеет свои пределы. Манижу, пока она жила здесь, дэвы скорее боялись и роптали при встрече с ней, чем любили. Тебя определенно боятся. Каве грамотный политик, но только что доказал, что он изменщик и предатель, учинивший массовое детоубийство. Не говоря уже о том, что остальная часть города открыто ненавидит тебя и, вероятно, планирует твою кончину. Зачем семьям, достаточно умным, чтобы пережить столетия оккупации, публично вас поддерживать? Гораздо лучше подождать, пока вы неизбежно перегорите, а затем вести дела с теми, кто поднимется из вашего праха.

Дара чувствовал, что он готов взорваться.

– Тогда как нам привлечь знать на свою сторону?

Мунтадир покрутил кубок в руке.

– Я видел, как ты превратился в огонь и выжил после того, как тебя придавило потолком. Полагаю, ты способен наколдовать вино из винограда?

Сдерживая гнев, Дара выхватил кубок из рук Мунтадира, и темно-малиновый вихрь закружился внутри.

– Милости прошу, ваше величество, – язвительно протянул он.

Эмир попробовал вино на вкус и улыбнулся.

– Восхитительно! Может, тебе стоит сменить образ жизни? Бросить войну, открыть таверну где-нибудь в горах…

– Аль-Кахтани, не испытывай мое терпение, – процедил Дара сквозь зубы. – Как нам привлечь знать на свою сторону?

Лицо эмира стало серьезным.

– Ты должен дать мне еще одно обещание, если хочешь моей помощи. Поклянись не причинять вреда моим брату и сестре.

Дара нахмурился:

– Я не трону твою сестру, но Ализейд – совсем другое дело. Он вступил в союз с маридами и убил моих солдат. Если твой брат предстанет передо мной снова, я убью его.

– Какой же ты невыносимый лицемер. Тысам вступил в союз с маридами, чтобы разрушить Цитадель и перебить практически всех, кого он знал. – Мунтадир прищурился: – Поклянись, что не причинишь вреда моим брату и сестре. Поклянись жизнью Нари. Таково мое условие.

Мысленно выругавшись, Дара приложил ладонь к сердцу:

– Хорошо. Клянусь Нари, что я не причиню им вреда.

– Прекрасно. – Мунтадир сделал еще один большой глоток вина. – Вам нужно закатить пир.

– Пир? – фыркнул Дара. – Я пообещал не убивать заклятого врага ради того, чтобы ты мне предложил провести банкет?

– Ты спрашивал моего совета, а я хорошо знаю наших дворян. Они захотят почувствовать себя важными, и они захотят видеть признаки стабильности. Убедите их, что вы способны править, что у вас есть мирный план и вы знаете способ вернуть магию, и ты удивишься, как бесшумно пройдут их переговоры с соседями из других племен.

Пир для богатых остолопов, которые все эти годы поддерживали Гасана, пусть и на словах. Дара кипел от злости. Не в такой Дэвабад он мечтал вернуться.

Но Дэвабада, о котором он мечтал, давно не было – если вообще когда-то существовал.

Дара продолжил расспрос.

– И у Нари были единомышленники среди этих дэвов? – спросил он, хотя сомневался, что острой на язык воспитаннице трущоб пришлись бы по нраву подобные развлечения.

– Нет, – ответил Мунтадир. – Народ по-настоящему любил Нари. Потому что она разговаривала с их детьми в храмовых садах, выслушивала их жалобы в лазарете и без лишнего шума оплачивала свадьбы беднякам из собственного приданого. Она не стремилась льстить дворянам, а я не стремился уступать ей в силе влияния и потому не советовал ей этого делать.

– Похоже, вы были прекрасной парой. Конечно, не считая того, что ты спал с ее братом.

Если упрек и задел Мунтадира, Дара не мог понять наверняка: слова точно стекали с него, как вода. Дара вдруг подумал, что у него должен быть в этом огромный опыт. Придворная жизнь, которую описывал эмир, казалась ему такой же опасной, как поле боя, и тем не менее Мунтадир успешно лавировал в ней десятилетиями, крепко держась за возлюбленного, о котором никогда не смог бы заявить открыто, усмиряя брата-идеалиста, чьи пылкие союзники с радостью задушили бы Мунтадира во сне, и постоянно имея дело с тираном-отцом.

Он был опасен. Возможно, Мунтадир и не владел зульфикаром на уровне своего брата, но на мгновение Дара пожалел, что на его месте сейчас не Ализейд. Дара знал, как сразиться в вооруженном поединке, но в этой сфере он не мог назвать себя равным Мунтадиру.

Бывший эмир, казалось, изучал Дару не менее пристально.

– Маниже придется признать меня своим зятем. Во всяком случае, публично. Это будет выглядеть, как попытка сохранить что-то от старого порядка. Как будто она искренне протягивает руку джиннам.

– А если Нари не захочет оставаться твоей женой?

– Будем решать проблемы по мере их поступления, Афшин. – Мунтадир указал на свои лохмотья: – На этой ноте: для начала не мешало бы привести меня в порядок. Не могу же я предстать перед дорогой маменькой в таком виде.

– С этим тоже могут возникнуть некоторые трудности.

– В каком смысле?

– В том, что весь разговор был преимущественно гипотетическим. Меня понизили в должности, и бану Манижа не желает меня видеть.

Мунтадир вздохнул:

– Мне действительно все придется делать самому, да? – Он отставил бокал с вином. – Тогда приступим.

20

Нари

В тусклом свете крошечной каюты Нари прижала пальцы к пульсу на запястье Али. Кожа была липкой на ощупь.

– С сердцем все в порядке, – пробормотала она и продолжила осмотр, изучая твердую шишку у него на виске, где она ударила его веслом. – Как твоя голова?

Али закатил глаза, встречаясь с ней сонным взглядом.

– Э-э… ты больше не двоишься.

На нее нахлынуло чувство вины.

– Мне так жаль. Я не знала, что еще придумать. Ты сопротивлялся, и я так испугалась, что если ты упадешь за борт…

Он коснулся ее запястья.

– Все в порядке. Честное слово. – Али попытался улыбнуться, но скривился, когда мышцы болезненно растянулись вокруг крупной шишки, растущей на его лице. – Пусть уж лучше меня приложат веслом, чем заманят в море таинственные голоса.

Нари потянулась к его сердцу.

– По крайней мере, подними печать и позволь мне тебя вылечить.

Его пальцы тут же сжались вокруг ее запястья:

– Нет. – В голосе Али зазвучал неподдельный страх. – Пожалуйста. Никакой магии. Даже с печатью. Не надо, пока мы в море.

Она старалась, чтобы голос звучал ровно, не выдавая ее тревоги.

– Что случилось прошлой ночью, Али?

– Я не знаю.

Его бил озноб, капли воды выступили на лбу. Нари потянулась за одеялом, которое позаимствовала у экипажа, и накинула на его дрожащие плечи.

– Это была не одержимость?

– Нет, мне так не показалось, – ответил Али. – Когда марид вселился в меня на озере и когда Себек рылся в моих воспоминаниях… я понимал, что происходит. Я чувствовал их вторжение. Прошлой ночью… было иначе. Все время я оставался самим собой. Я хотел броситься в океан. Я хотел утопить аль-Мудхиба и его пиратов. И поглотить их, – прошептал он с отвращением. – А когда я смотрел на тебя… ты как будто была чужой мне.

От его слов каждую клеточку ее тела сковало льдом. Нари не выпускала из рук одеяло, которым укрыла его, и внезапно ее охватило непреодолимое желанием закутать его, как в кокон, словно это могло защитить его. Она вдруг снова увидела Али падающим на колени, когда его пытала Манижа, снова услышала крик, когда его накрыла толпа голодных гулей.

Она резко втянула воздух.

– Али, больше никакой магии маридов. И не только в море. Не используй ее даже на суше.

Али смиренно вздохнул. У него был усталый вид, от чего он стал казаться одновременно и старше и уязвимее.

– Мы на войне, Нари. Это единственная магия, которая мне подвластна.

– Это не имеет значения.

– Но это имеет значение. Нам нужно защищать город…

– Это не имеет значения. Мы найдем другой способ сражаться, слышишь? Пожалуйста, – взмолилась Нари. – Я не хочу тебя терять. Я не выдержу.

Ее настойчивость, казалось, застала Али врасплох. Он моргнул, а потом, похоже, снова попытался улыбнуться.

– Ты действительно никогда не позволишь мне рассчитаться со своим долгом, не так ли?

Он хотел разрядить обстановку, но шутка показалась Нари ударом под дых. У нее перехватило дыхание. Глядя на то, как он пытается улыбаться, такой больной и немощный… она чувствовала свою беспомощность.

Она чувствовала нечто такое, к чему не была готова. Нари быстро встала.

– Пойду, попробую настоять отвар ивовой коры на солнце. – Работа, ее излюбленный способ отчуждения. – Это должно помочь от боли.

– А ты… вернешься потом? – неуверенно спросил Али, внезапно смутившись. – И, может, останешься ненадолго?

Не делай этого. Не сейчас. Не повторяй ошибок.

Нари встретилась с ним взглядом:

– Да.

Она выскользнула из каюты, заперла за собой дверь и прислонилась к ней, прикрыв глаза. Все в порядке. Все в полном порядке. Ее сердце – чертов предатель, на которое нельзя положиться, но и тут полный порядок: Нари давно научилась игнорировать его глупые, иррациональные позывы. Она открыла глаза, надеясь, что вид яркого, залитого солнцем моря поможет ей привести мысли в порядок.

Не все было в порядке.

Вода казалась неестественно неподвижной, как сплошной массив светлого стекла, в котором отражались осколки неба. Осколки, потому что, насколько хватало глаз, тропическую воду устилали пучки морских водорослей – узловатые ковры гниющей растительности с вкраплениями треснувших раковин, гниющих крабов и выцветших скелетов зубастых рыб.

Нари вдохнула, чувствуя запах смерти в соленом воздухе. Она мало что знала о море, но в глубине души подозревала, что так быть не должно. Ее обожгло волной заботы, смешанной с гневом. Уже лучше. Нари было не привыкать к гневу. Она доверяла гневу, предпочитала его.

– Я убью вас, – пообещала она вполголоса, глядя на океан. Возможно, пришло время воззвать к своей «огненной и серной» стороне, унаследованной от Нахид. – Троньте его еще хоть раз, и я вас всех убью.

– Именно такое здравомыслие и хочется видеть в пассажирах моего корабля. – Нари посмотрела наверх и увидела Физу, сидящую на крыше небольшой каюты с дымящейся трубкой в руке. – Как поживает твой любовник?

– Он не мой любовник, – возмутилась Нари и укорила себя за горячность. – Ты что, шпионишь за нами?

– Это не считается, если корабль мой, – усмехнулась Физа. – Мой корабль. Какой чудесный оборот речи.

– Лучше надейся, что экипаж будет более предан тебе, чем аль-Мудхибу.

– Даже если я очень сильно постараюсь, я все равно не смогу сравниться с аль-Мудхибом в подлости, так что, думаю, все у нас будет в порядке. А вообще, да, я слежу за тобой, так почему бы тебе не упростить мне задачу и не посидеть рядом со мной, где тебе будет труднее уходить от ответов на мои вопросы.

Ты даже не представляешь, как ловко я умею уходить от ответов на вопросы.

– Мне нужно приготовить Али лекарство.

– Если он до сих пор не умер, то может подождать еще несколько минут.

Нари нахмурилась, но забралась наверх. Если не считать водорослевого ковра смерти, с верхней части песчаного корабля открывался потрясающий вид. Пусть паруса и не мерцали магией, но массивные янтарно-золотые полотнища, распущенные на ветру, выглядели восхитительно. Вдали по правую руку от нее протянулась полоса жемчужно-белых пляжей и пышно-зеленых пальм.

Нари подставила лицо солнечному теплу.

– Хорошо.

– Да, – добродушно согласилась Физа. – Мне нравится летать над пустыней, но в море есть что-то особенное. Как повезло, что среди нас оказался джинн, способный пригнать его вверх по течению протоки прямиком к нашему кораблю.

– Или нам просто повезло с приливом.

– Везение – это сказка, которую мы себе рассказываем, чтобы почувствовать себя лучше, когда мир оказывается к нам зверски несправедлив. Он опасен?

– Почему ты спрашиваешь?

Физа бросила на нее многозначительный взгляд.

– Потому что я плавала с Аяанле и знаю их легенды о демонах, которые живут в мировых водах – легенды, которые для всех заканчиваются скверно.

– Пустые выдумки заскучавших моряков.

– Дэва… Мне приятно твое общество куда больше, чем я могла ожидать от женщины из племени, воспитанного в презрении к моей крови, но, если ты еще раз уйдешь от ответа, я выброшу тебя за борт. Напоминаю, что как раз выброситься за борт и пытался принц прошлой ночью, пока ты не вырубила его веслом. Поэтому я спрашиваю еще раз: он опасен?

Я не знаю. Вспомнив мучительное признание Али, его обреченный взгляд, она почувствовала, как в ее сердце поднимается волна теплоты и тревоги, на которые она уже никак не могла закрыть глаза.

Она ответила уклончиво:

– Он не опасен для тебя и твоего экипажа. Али дал слово насчет Шефалы и не станет его нарушать. Он хороший джинн.

– Хороший джинн, присягнувший мариду? – усомнилась Физа, бросив на Нари недоверчивый взгляд. – Я морячка, не забывай. Я знаю старые басни о кровавых жертвоприношениях в обмен на власть. В них мало места для хороших джиннов.

– Али никогда бы так не поступил, – возразила Нари. – В любом случае, тебе не о чем беспокоиться. Просто доставь нас в Шефалу, и тогда ты сможешь забрать свое золото и забыть о нас.

– Ничего не забыла? – Физа оттянула воротник рубахи, показывая железную змею, ползущую под кожей. – Так быстро ты от нас не отделаешься. Я хочу избавиться от этого.

При виде клейма Нари содрогнулась:

– Ты действительно давала на это согласие?

– Да.

– Но почему? – не могла не спросить она.

– Потому что десять лет службы на корабле казались привлекательнее перспективы остаться.

– В Дэвабаде?

Физа отрицательно покачала головой:

– Нет. К тому времени я уже не жила в Дэвабаде. Меня выкрали из города еще в детстве.

– Выкрали? – воскликнула Нари.

– Да, выкрали. И нечего так удивляться. Может быть, во дворце вы об этом не слышали, но с шафитами такое случается сплошь и рядом. Чистокровки похищают младенцев и выдают их за своих собственных детей. А тех, что постарше, объявляют дальними родственниками, а затем принуждают к рабскому труду. Большинство остаются в Дэвабаде. Я стала… исключением. По причинам, которые я оставлю при себе, – резко добавила она, метнув на Нари настороженный взгляд.

Нари словно дар речи потеряла. Она и раньше знала, что такое происходило в Дэвабаде, но из уст женщины, которая предпочла железное клеймо на шее в качестве более желанной альтернативы, это прозвучало как обухом по голове.

– Мне так жаль, Физа, – произнесла она наконец. – Очень жаль.

Физа пожала плечами:

– Да и мне тоже. Ну, и они в конце концов пожалели. Они не поладили с шайкой аль-Мудхиба, а я сдала их при первой же возможности.

Она подняла воротник, но Нари поймала себя на том, что все еще смотрит на место татуировки.

– Я вытащу из тебя это клеймо, обещаю. Я найду способ, хоть волшебный, хоть нет, – она поколебалась. – А если мы с Али вернемся в Дэвабад… ты можешь отправиться с нами. Если у тебя осталась семья…

Физа вздрогнула.

– Этого я пока не знаю. – Она подтянула колени к груди, и вид у нее стал совсем юный. – Но мне не нужна жалость какой-то Нахиды. Знаю я, что твой народ думает о «грязнокровных».

– Я так никогда не думала.

– Почему же? Потому что ты выросла в мире людей? Потому что тебя зачаровали, чтобы выглядеть как мы? – фыркнула Физа и затянулась трубкой. – Я все про тебя знаю.

У Нари внезапно перехватило горло.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

– Ах, да. Бедная маленькая богатая девочка. Бич Кви-Цзы забрал тебя с улицы и увез в Дэвабад. Что труднее, стать принцессой или выйти замуж за красивого эмира?

– Я не принцесса, я целительница Нахида, – отрезала Нари. – И шафитка, если уж на то пошло.

Физа выронила трубку. Та упала с крыши и покатилась по палубе.

Пиратка даже не обратила внимания.

– Врешь. Дэвы и пальцем не притронулись бы к человеку.

– Да Бога ради, зачем мне лгать о чем-то подобном? – Нари наконец-то выдала тайну, которую хранила шесть лет, а Физа ей просто не поверила? – Ты хоть представляешь, как отреагирует мой народ, если узнает правду?

Физа разинула рот:

– Стой, так ты говоришь правду? В тебе течет человеческая кровь? И никто не знает?

Что ты творишь, идиотка? Но, как ни странно, Нари испытала… облегчение, от которого у нее почти закружилась голова.

– Али знает.

– Разговорчики в постели?

– Я ведь тоже могу столкнуть кое-кого за борт.

– Какая же ты, однако, многогранная личность, – присвистнула Физа. – И Нахида, и шафитка. Вот так скандал!

У Нари застучало в висках.

– Да, – отозвалась она слабым голосом, чувствуя, как на смену облегчению приходит тошнота. – Я в курсе.

– Тогда зачем рассказывать все это мне? Ты ведь понимаешь, что я преступница, да? Мы продаем скандальную информацию за деньги.

Зачем Нари рассказала обо всем Физе? Она только что читала Али лекцию об осторожности, а теперь раскрывает свой самый опасный секрет еще более опасному собеседнику.

– Не знаю, – пробормотала она. – Возможно, я вижу в тебе родственную душу, – она пожала плечами, размышляя. – Хотя на тебе будет неплохо поупражняться, прежде чем откровенничать с другими.

– Это еще почему?

– Потому что никто не поверит преступнице, если я обвиню тебя во лжи.

Физа стукнула ее по плечу:

– Напомни, кто из нас вскрывал замки? – Когда Нари ответила ей хитрой усмешкой, Физа рассмеялась. – Я бы с удовольствием предложила тебе место в своем экипаже, если бы не боялась, что ты отвернешься от меня, как только ветер подует в другую сторону.

– И я бы, возможно, захотела принять твое предложение, если бы моя мать не убивала мирных жителей Дэвабада. Но я должна вернуться. Так будет правильно.

– Что, черт возьми, будет правильно?

– Поверь мне, ты не хочешь этого знать.

21

Дара

Да простит его Создатель, но Мунтадир аль-Кахтани, похоже, был прав.

Дара увернулся от гурьбы детей, играющих в догонялки, которые пронеслись по тронному залу, воодушевленно размахивая медными дудками и бенгальскими огнями. За ними следовала труппа артистов: акробаты передвигались на руках или ходулях, темноглазые красавицы кружились в танце, рассекая воздух своими косами. Мужчины в блестящих шелках и драгоценностях, которых хватило бы на обмундирование всей Дариной скромной армии, разбились на свои компании и шумно смеялись, проливая дорогое вино из нефритовых кубков на расшитые бисером подушки. Тронный зал, в котором перевернулась с ног на голову его жизнь, было не узнать: высокопарный дух истории уступил место помпезному пиршеству, откуда, подозревал Дара, скоро пора будет выводить благочестивых дам, которые уже выставили внушительную стену строгих старейшин между их хорошенькими дочерьми на выданье и всеми истосковавшимися по любви юношами. В углу сказочник с красочными куклами показывал группе отроков с завороженно распахнутыми глазами представление на фоне пестрого задника. Увидев деревянного лучника с зелеными глазами-монетами, Дара с гримасой отвернулся.

И все же веками он грезил именно о такой картине. В воздухе разливалась музыка дэвов, песни, слова и ритмы которых изменились с его времени, но остались узнаваемы, а яркая аквамариновая скатерть, которая тянулась по всей длине восточной стены, была накрыта сотнями медных блюд и резных кварцевых чаш. Толпу охватила атмосфера бескрайнего облегчения.

Они-то могут вздохнуть с облегчением. Богачи снова танцуют и пируют, в то время как остальная часть города прозябает в страхе и голоде. И хотя Дара не мог не радоваться этому маленькому празднику, он подозревал, что веселящиеся здесь знатные дэвы некогда кланялись в ноги Гасану с теми же улыбками, что и сейчас – бану Маниже. Это не был праздник для простого народа его племени: это был подкуп в красивой обертке, придуманный Мунтадиром, чтобы убедить дворян, которые годами подмазывались к Кахтани, начать оказывать свою поддержку бану Нахиде.

Не могло не тревожить и затянувшееся отсутствие магии. Хотя Дара сделал все, что мог, и теперь над головой парили яркие, как самоцветы, фонари, а по стенам вились масляно-нежные розы, цветущие без остановки, осыпая пол и гостей своими пахучими лепестками, но этого казалось ему недостаточно. Странно было наблюдать, как его народ оказался лишен чего-то столь важного для них.

Око Сулеймана, вот почему тебя называют угрюмым.

Постаравшись придать своему лицу более дружелюбное выражение, Дара схватил бутылку из синего стекла, первую попавшуюся под руки, чувствуя внезапное желание напиться и не особенно заботясь о том, что бутылка явно принадлежала компании разодетых в жемчуга аристократов, чьи возражения замерли на устах в тот самый момент, когда они оторвались от игры в кости, чтобы посмотреть, кто стащил их вино.

Сделав большой глоток, он отвернулся и стал изучать Манижу. Облаченная в церемониальные одежды, она восседала на сверкающем троне шеду. Каве стоял рядом, гости выстроились в длинную очередь, чтобы приветствовать их.

При виде ее Дару охватило еще большее волнение. Манижа согласилась сотрудничать с Мунтадиром – удивившись, но удивившись приятно, – но до сих пор не вернула Дару ко двору, и сейчас, глядя на нее, на воплощенный идеал благородных и священных Нахид, Дара задумался, произойдет ли это когда-нибудь. Годы, проведенные вместе в небогатом становище в горах, пережитые суровые зимы и мечты о мирном взятии Дэвабада вдруг показались ему такими далекими. Дара видел Манижу в ее худшую минуту. Даже если забыть о его неповиновении, он оставался непрошеным напоминанием об истинной цене этого балагана. Оружием, которое Манижа, по-умному, должна бы припрятать до тех пор, пока в нем не появится необходимость.

Но Дара устал быть просто оружием. Вино уже приятно гудело в жилах, когда он принял решение присоединиться к ней. Игнорируя выстроившихся в очередь дворян, он подошел к трону и простерся на ковре ниц.

– Да будет гореть твой огонь вечно, госпожа.

– И твой, Афшин, – сказала Манижа ласково. – Прошу, встань с колен.

Он послушно встал, заметив, как косится Каве на бутылку вина, которую Дара кое-как припрятал в складках туники.

Старший визирь смерил его взглядом:

– Вы с Мунтадиром действительно нашли общий язык.

– Ах, оставь его в покое, Каве, – осадила Манижа. – Уверена, наш Афшин уже раз десять обошел здесь все с дозором. – Сквозь мерцающую ткань вуали Дара уловил некое подобие улыбки. – А нам всем не помешал бы сегодня отдых.

Это были добрейшие слова, обращенные в его адрес за последние несколько недель, и, несмотря ни на что, в сердце Дары забрезжил свет.

– Спасибо, госпожа, – почтительно произнес он. – Молюсь, чтобы и ты хорошо провела время.

Манижа жестом велела слугам придержать очередь ожидающих дворян, а затем повернулась к Даре:

– Это ни с чем не сравнимое чувство: оказывать теплый прием и знать, что все они целовали руки королям, державшим меня взаперти. Однако приятно снова слышать смех во дворце. – Ее взгляд упал на детей, окруживших сказочника. – Может, нам еще удастся добиться чего-то хорошего в этой ситуации.

Дара услышал печаль в голосе Манижи. Несмотря на их разногласия, втихаря она, очевидно, тоже лелеяла другие мечты о возвращении в Дэвабад, грезя стать спасительницей и воссоединиться со своими детьми, а не бороться за сохранение разрушенного, омытого кровью города.

Он осторожно поинтересовался:

– Поступали ли новости о твоих детях?

Манижа поникла, и Каве, взглянув на нее, вмешался:

– Все те же слухи о Ваджеде и Джамшиде, и все они друг другу противоречат. Одни говорят, что тохаристанцы организовали Ваджеду безопасный коридор, другие – что он то ли набирает войска в Ам-Гезире, то ли уплыл в Та-Нтри на борту украденного человеческого корабля. – Он покачал головой и сжал руку Манижи: – Сложно сказать, что из этого правда. И никаких новостей о Нари и Ализейде.

– Прошло еще мало времени, – утешил Дара, стараясь не отчаиваться самому.

Манижа молча кивнула, не утаив, однако, беспокойства в своих глазах.

Равно как и весьма открытого проявления чувств между ней и Каве. Маниже, похоже, было все равно, что подумают подданные о том, что их незамужняя бану Нахида делит ложе со старшим визирем, предавшим Гасана аль-Кахтани, и это слегка беспокоило Дару. Даже Дара, такой далекий от политики джинн, понимал, что для Манижи было бы выгоднее вступить в брак с кем-то не из числа своих сторонников.

Но говорить этого ей он, разумеется, не собирался – особенно теперь, когда она едва сменила гнев на милость.

– И где же триумфальные улыбки наших завоевателей?

Дара вздрогнул, услышав за спиной насмешливый голос Мунтадира, но придержал язык и обернулся.

Он правильно сделал, что промолчал, потому что Мунтадир появился не один – вместе с ним подошли трое его спутников, дэвы. Все были богато одеты, но эмир на их фоне выделялся. Единственный Гезири в помещении, он облачился в мантию такого черного цвета, что казалось, будто беззвездная ночь легла ему на плечи. На голове блестел медный с синим тюрбан, заколотый под щегольским углом жемчужной брошью, а за узорчатый шелковый пояс был заткнут ханджар.

– Не припомню, чтобы разрешал тебе носить оружие, – предостерег Дара.

Мунтадир оскалился в опасной улыбке, а затем повернулся к Маниже, коснувшись сердца и лба так учтиво, что никто бы и не заподозрил, какая ссора состоялась между ними в камере темницы всего несколько недель назад.

– Мир твоему дому, бану Манижа. С твоего позволения, я хотел бы представить тебе своих товарищей.

Манижа приветствовала сына убитого ею короля не менее любезно:

– Если это те самые товарищи, которые, с твоих слов, вели переговоры с другими племенами, милости прошу… – Манижа жестом разрешила им встать с колен. – Да будет гореть ваш огонь вечно, господа.

Мужчины в унисон сложили пальцы и стали кланяться, когда Мунтадир их представлял.

– Тамир э-Вайгас, Суруш Аратта и Арта Хагматанур… Полагаю, вы не нуждаетесь в представлении бану Манижи э-Нахид и Дараявахауша э-Афшина.

Вайгас. Дара удивленно моргнул. Знакомое имя.

– У меня в подчинении был один Вайгас. Один из моих ближайших советников, – добавил он, вспоминая давно умершего друга. – Бизван. Блистательный копейщик. К тому же первоклассный стратег.

Лицо Тамира озарилось благоговейным изумлением.

– Я его потомок, – восторженно воскликнул он. – В детстве я слышал истории о том, что он участвовал вместе с тобой в восстании, но не думал, что это правда.

– Чистая правда, – улыбнулся Дара, обрадованный, что Бизван прожил достаточно долгую жизнь, чтобы оставить после себя детей, хотя его и огорчало то, что потомки товарища переметнулись на сторону Кахтани. Он хлопнул юношу по плечу, чуть не сбив того с ног: – Почему же ты не присоединился к моей армии? Ты – потомок славного воинского рода!

Выражение чистейшего ужаса промелькнуло на лице Тамира, но он выдавил из себя смешок.

– Может, тысячу лет назад это и было так. Но теперь копье Бизвана висит на стене нашей гостевой комнаты, а мы занимаемся торговлей. – Он снова повернулся к Маниже: – Именно это и привело меня сюда этим вечером. Моя семья поддерживает тесные отношения с некоторыми ведущими торговцами Агниванши, а Суруш и Канбиджу, – он кивнул на других дэвов, – с Тохаристаном. Те из них, кто застрял в городе, задумываются о том, чтобы пойти вам навстречу. Они боятся делать это публично, но я верю, что надежда есть.

– В таком случае, я вдвойне рада знакомству. – Манижа указала на подушки у трона: – Присаживайтесь. – Она перевела на Дару понимающий взгляд: – Почему бы тебе не отпраздновать со своими воинами? Полагаю, тебе не слишком хочется провести весь вечер, наблюдая поклоны дворян.

Слава Создателю. Дара свел руки в жесте благословения:

– Твоя доброта не знает границ.

Едва он скрылся с ее глаз, как снова пригубил из бутылки.

– Это же надо, использовать его копье как украшение стен, – проворчал он себе под нос.

Желание напиться росло с каждым надменным фальшивым смешком, доносившимся от окружавших со всех сторон напыщенных богачей. Око Сулеймана, где же его товарищи?

Наконец он нашел их в нише айвана в дальней части тронного зала, развалившихся на подушках и, казалось, уже пребывавших в том состоянии опьянения, которого Дара только надеялся достичь.

– Афшин! – Гуштап вскочил на нетвердых ногах. – Мы не на дежурстве, клянусь.

– Замечательно, я тоже. – Дара бросил свою бутылку вина Гуштапу, падая на соседнюю подушку. – Расслабьтесь, – добавил он, пытаясь успокоить своих занервничавших воинов. – Нам всем не помешает выходной вечер, а я уже достаточно насмотрелся на этих франтов.

Иртемида вымученно улыбнулась.

– Какой-то мужчина ахнул, без преувеличения, ахнул, когда я сказала ему, что я лучница. – Она манерно вцепилась в воображаемую нитку жемчужных бус. – Но как ты натягиваешь тетиву? Разве твои формы не стесняют движений? – Она закатила глаза: – Я ответила, что, если он продолжит пялиться на мои формы, стрелу я засуну ему в задницу.

Вероятно, Даре стоило пресекать подобные выражения, но, увы, Манижа отстранила его от обязанностей.

– Ради такого я бы одолжил тебе свою, – ответил он, забирая вино у Гуштапа. – Кстати, как ты себя чувствуешь? Нога и рука заживают?

– Бану Манижа говорит, что нужно время, но я, по крайней мере, жива. Спасибо тебе, – добавила она с чувством. – Я в неоплатном долгу перед тобой, Афшин. Боюсь, если бы ты не появился, у Гезири мне пришлось бы несладко.

– Ты мне ничего не должна, – сказал Дара решительно.

Он обвел их взглядом, воинов, которых обучал в ледяных лесах северного Дэвастана, не уверенный даже в том, доберутся ли они когда-нибудь до Дэвабада. Как бы чудовищно ни прошло вторжение, оно сузило пропасть, существовавшую между первым поколением его солдат и им самим. Между ними установилось доверие, братское родство повязанных общей скорбью.

– Вы мои братья и сестры, слышите? И мы всегда будем помогать друг другу.

Иртемида улыбнулась и подняла кубок:

– За Нахид.

Дара поднял свою бутылку.

– За дэвов, – поправил он, ощутив в себе бунтарский дух.

Он осушил бутылку до дна, и в голове наконец зашумело.

– К вам можно присоединиться?

Он поднял глаза. Две танцовщицы отделились от своего ансамбля и приближались к компании пьяных воинов, скользя по волне духов и звона колокольчиков.

– Око Сулеймана, – прошептал Гуштап, и его черные глаза поползли на лоб.

Дара не мог его винить: танцовщицы были дивно хороши собой, и даже с трудом верилось, что они не прибегали к магии, чтобы подчеркнуть свои полные губы и толстые вороные косы. Их шеи и запястья были увешаны таким количеством золота, какого хватило бы на приданое дюжине невест, а в ушах поблескивали сапфиры.

В отличие от Гуштапа, крестьянского сына, которому едва минула первая четверть века, Дара достаточно хорошо знал дэвабадских танцовщиц, чтобы понимать, что женщины, скорее всего, останутся разочарованы скромным вознаграждением от его солдат. Однако он все равно вежливо с ними поздоровался.

– Да будет гореть ваш огонь вечно, девушки. Добро пожаловать к нашему столу, прошу, угощайтесь вином, однако боюсь, что нам не тягаться с финансами других гостей.

Гуштап посмотрел на него, как на предателя.

Но слова Дары, казалось, не смутили танцовщиц. Вперед вышла женщина в красивом ожерелье из рубиновых роз.

– Я достаточно наплясалась за золото, – ответила она, не сводя с него своих черных глаз, – но ни разу не станцевала для спасителей моего племени.

Слегка захмелев, Дара ответил, пожалуй, слишком открыто:

– Вот кем вы нас считаете?

– Так вы себя называете, нет?

Поддавшись на вызов в ее глазах, а также на мольбу во взгляде Гуштапа, Дара склонил голову, кивая на длинную лютню в руках другой женщины.

– Что ж, тогда сочтем за честь.

Дара за свою жизнь повидал немало представлений и смог оценить ее искусное владение языком танца в тот самый момент, когда она закружилась в такт музыке. Она двигалась с такой уверенностью и грацией, что невозможно было отвести взгляд, и хотя он согласился на ее предложение по большей части ради своих воинов, Дара обнаружил, что заворожен и сам. Что-то шевелилось в его душе, когда она пела, а ее пальцы в драгоценностях рисовали в воздухе узоры, словно высвечивая деликатный изгиб щеки возлюбленного и дорожки слез. Ее голос звучал чарующе, а в песне пелось о том же, о чем и всегда: о любви и потере, и о разбитых сердцах.

– Спасибо, – искренне сказал Дара, когда она закончила. – Это было прекрасно. Должно быть, нужно всю жизнь учиться, чтобы так постичь искусство танца.

– То же самое я могу сказать и про овладение стрельбой из лука. – Она кокетливо улыбнулась. – Хотя в моем случае результат куда приятней.

– Но песни всегда такие печальные. Разве любовь не может быть счастливой?

Она рассмеялась красивым звенящим смехом, который в сочетании с вином вызвал в Даре легкий жар.

– Поэты не пишут песен о счастливой любви. Трагедии лучше ложатся на музыку. – Она неотрывно смотрела на него, и ее взгляд стал дерзким. – Но если ты проведешь для меня экскурсию по дворцу, я спою тебе что-нибудь более сладкое.

Жар уже нельзя было назвать легким. Дару насквозь прошибло чувством, которого он не испытывал уже очень, очень давно. Его дважды возвращали к жизни, но оба раза он принимал новые формы тела, которые всегда казались ему слегка чужими. Потребности тревожили его нечасто, а жуткое подозрение, что хозяева-люди, вероятно, использовали его подобным образом в течение многих веков, почти не оставляло места для желаний.

Но ты желал Нари. Сильно желал, если быть до конца откровенным. После долгих лет одиночества внезапное появление рядом красивой женщины с блестящими черными глазами и острым языком, которая, ничуть не смущаясь Дары, купалась при нем в реке и спала у него под боком, выбило его из привычной колеи, и он хотел ее, фантазируя о ней по ночам, после чего наутро иногда стыдился встречаться с ней взглядом.

Но они с Нари сделали свой выбор и оказались по разные стороны баррикад.

И сегодня вечером Дара не даст себе погрязнуть в чувстве собственной вины. Он взглянул на прекрасную танцовщицу, и его вдруг охватило пьяное безрассудство. Он воспользовался моментом, наслаждаясь возможностью снова ненадолго почувствовать себя смертным.

Он схватил девушку за протянутую руку:

– С превеликим удовольствием.

Любые сомнения, которые могли оставаться у Дары относительно истинных намерений танцовщицы, испарились, как только они выскользнули в пустой и темный коридор. Слышно было лишь приглушенный шум пира в отдалении и их тяжелое дыхание. Она притянула его к себе, ее губы и руки двигались с профессиональным проворством, и его вело от вожделения. Он даже не нервничал: тело само подстроилось под знакомый ритм.

– К тебе? – выдохнула она, когда он поцеловал ее в шею.

– Слишком далеко.

Дара утянул ее в тень и прижал там к стене, задирая юбки до пояса. Недозволенность поступка будоражила кровь. В былые времена, если бы Афшина застукали в священных стенах дворца Нахид в обществе танцовщицы, обоих бы выпороли. Дара так давно не позволял себе даже намека на удовольствие, не говоря уже о чем-то столь безрассудном и импульсивном. Он задвигался быстрее, и девушка вскрикнула, крепче обхватив его ногами за талию.

Когда они закончили, она со вздохом коснулась его лба своим.

– Стало слаще?

Дара судорожно вздохнул, не прекращая дрожать всем телом.

– Да, – он опустил ее обратно на пол. – Спасибо тебе.

– Спасибо мне? – рассмеялась она. – За что, о прекрасный, трагический красавец? Сейчас мне завидует половина Дэвабада.

– За то, что позволила мне почувствовать себя нормальным, – пробормотал он. – Хоть ненадолго.

Она улыбнулась, поправляя прическу.

– В таком случае, всегда пожалуйста. – Она оправила юбки. – Однажды я непременно шокирую своих внучек рассказами о ночи, когда я позволила великому Дараявахаушу почувствовать себя нормальным.

Он привалился спиной к стене и поправил на себе одежду, поражаясь тому, до какой степени только что забылся. В считаные секунды она выглядела так, словно ничего и не было, и он восхитился ее сноровке.

– Тебе нравится работать на Мунтадира? – спросил Дара со знанием дела.

Она замешкалась лишь на мгновение, а затем подмигнула:

– Скучно не бывает, это уж точно.

– Для меня большая честь, что он направил ко мне столь талантливую знакомку. И я рад, что обещанная сладость не оказалась железным клинком промеж моих ребер.

Танцовщица поправила несколько сбившихся резных камешков на ожерелье.

– Впрочем, есть у него один недостаток, весьма распространенный среди мужчин его ранга.

– Какой же?

– Склонность недооценивать женщин. Особенно простолюдинок. – Она снова встретилась с ним взглядом, в котором вспыхнул новый огонь. – Нежелание признавать, что и мы можем быть патриотами, независимо от того, сколько монет у нас за душой.

Дара выпрямился.

– Если это предупреждение, ты выбрала странный способ сообщить его мне.

– А почему бы не получить удовольствие от процесса? Но нет, у меня нет для тебя предупреждения, Дараявахауш. Увы. Я могу сказать лишь то, что он опасен. Очень опасен. Он красив и обаятелен и любит так открыто и щедро, что никто этого не замечает. Но он во всех смыслах сын своего отца, и если эмир даром убеждения заполучит то, что Гасан заполучил страхом, поверь мне, последствия могут быть не менее катастрофичны.

Томное послевкусие как рукой сняло.

– Мне казалось, Мунтадир переживает за Дэвабад. Он бы не стал подрывать стабильность, к которой мы стремимся.

Она шагнула вперед и обхватила его лицо ладонями.

– Буду молиться, чтобы ты оказался прав. – Она провела большим пальцем по его нижней губе, и на ее лице пролегла грустная морщинка. – О тебе сложат тысячи песен.

– Печальных?

– Они самые лучшие. – Она отступила назад и отвернулась. – Да будет гореть твой огонь вечно, Дараявахауш э-Афшин.

В надежде стряхнуть мрачные мысли, уже овладевшие им, Дара крикнул ей вслед:

– Ты не назвала мне своего имени!

– Нет, не назвала. – Она оглянулась: – Мы, простолюдинки, достаточно мудры, чтобы насладиться теплом костра и не сгореть в его пламени.

Она ушла, не сказав больше ни слова, и Дара провожал ее взглядом, внезапно со всей уверенностью осознав, что больше никогда ее не увидит. Он покачал головой, запустив пальцы в волосы. Что ж… не так он представлял себе сегодняшний вечер.

Он прокрутил в голове ее слова про Мунтадира. То, что хитрому эмиру нельзя доверять, новостью для него не стало, но Дара и вправду верил, что в глубине души тот заботился об интересах Дэвабада и что никто из них не хотел, чтобы в городе разгорелась братоубийственная война между племенами. И все же, возможно, теперь, когда Мунтадир ввел во дворец дэвскую знать, пришло время избавиться от него.

У Дары закружилась голова. Видит Создатель, он не хотел сейчас об этом думать. Вино разгоняло кровь, тело все еще приятно гудело… Дара не был готов вновь цеплять на себя маску угрюмого Афшина, Бича Кви-Цзы, который многих спас, но многих и лишил жизни. Его тянуло вернуться к своим воинам, но он понимал, что без своего командира они проведут время лучше. Но и удалиться в маленькую, понурую комнатушку, которую занимал рядом с конюшнями, он был пока не готов.

На нетвердых ногах он оттолкнулся от стены. Бледные каменные стены пустого коридора, петляющего вдалеке, разрисованные лунным светом, льющимся сквозь мраморные ставни, выглядели заманчиво, и у Дары внезапно возникло желание прогуляться. Он щелкнул пальцами, по обыкновению наколдовав себе кубок финикового вина, и сделал глоток, наслаждаясь его сладостью. К черту снобизм Мунтадира, это было гораздо вкуснее дорогого виноградного пойла, которое так любил эмир.

Дара шел, и он пил, следя за тем, чтобы его не шатало слишком сильно. Он трогал облупившуюся штукатурку и выцветшие фрески, мимо которых проходил, и его шаги раздавались в коридоре гулким эхом. Впереди показался темный проход, и Дара остановился, смущенный его странным расположением: наполовину скрытый от посторонних глаз, он ютился между гораздо более величественных дверей. Дара коснулся прохладного мрамора арки.

Здесь, должно быть, была магия до того, как все полетело к черту. Простое заклинание вполне могло скрыть проход или придать ему вид ничем не примечательной двери – такой, которую становилось тем труднее разглядеть, чем больше на нее смотришь.

Заинтригованный, не зная, чем еще себя занять, Дара шагнул внутрь.


Даре казалось, что он идет уже не меньше часа. Он наколдовал ворох огоньков, освещавших ему путь через лабиринт заброшенных коридоров и осыпающихся каменных лестниц. Тропы здесь были давно не хожены: они поросли таким толстым слоем пыли, что, если бы кто-то прошел по ним, наверняка остались бы следы. Дара то и дело отмахивался от паутины, резкими движениями распугивая крыс.

Когда воздух стал зловонным, а камни – скользкими от мха, Дара начал сомневаться в верности принятого решения. Он перестал пить, рассудив, что, если здесь заблудится, финиковое вино окажет ему дурную услугу. Где-то над головой кутили и пировали его воины, он все еще мог разыскать ту прекрасную танцовщицу, но вместо этого решил положиться на чутье и отправиться бродить по замшелым подвальным ходам полумертвого дворца. Здравомыслящие дэвы так себя не ведут.

Коридор заканчивался невысокой закоптившейся от грязи дверью – притолока едва доходила ему до плеч. Дара опустился на колени, чтобы осмотреть замки, поднося огоньки поближе. На двери не было ни ручки, ни рычага, но он сумел разглядеть сверкнувший медный кружок размером с его ладонь.

Кровная печать. Гезири их обожали. Возможно, это загадочное местечко построили вовсе не Нахиды, а Кахтани.

Он вышиб двери ногой. Крохотный вход оказался обманкой, и стоило Даре переступить порог комнаты, как он понял, что та была колоссальных размеров, и его пригоршня огоньков практически потерялась во мгле. В воздухе витал неприятный запах, и Дара поморщился, после чего направил десятки своих огоньков в разные стороны. Они задрожали под потолком, разливая свет над помещением неровными волнами.

Глаза Дары полезли на лоб.

– Создатель, помилуй, – прошептал он.

Пещера была полна мертвецов.

Каменные саркофаги тонкой работы и грубо стесанные деревянные ящики. Гробы, которые могли бы вместить четверых, и совсем крошечные детские. Одни хорошо сохранились, в то время как другие истлели, обнажая почерневшие останки скелетов.

У Дары скрутило живот. Все джинны и все дэвы сжигали своих мертвецов в течение первых дней после их смерти – единственная традиция, которую они все пронесли от самых дальних праотцов. Они были детьми огня, которым уготовано возвратиться в пламя, их породившее. Что могло толкнуть Кахтани на строительство тайного мавзолея? Может, это отголоски запретной магии, вроде чар на крови, которые практикуют ифриты?

Уходи. Уходи немедленно и опечатай здесь все. Дара внезапно с жуткой уверенностью осознал, что все тайное в этой комнате никогда не должно было стать явным.

Но он оставался в первую очередь Афшином и не мог закрыть глаза на секрет, который их враги так старательно оберегали.

С возрастающим страхом Дара подошел к невысокому секретеру, стоявшему у стеллажа свитков, запечатанных свинцом. Сами свитки были ему ни к чему – Дара не умел читать даже на своем родном языке, не говоря уже о гезирийском. Отбросив свиток в сторону, он опустился на колени, чтобы осмотреть стол, и обнаружил ряд маленьких ящичков. Он выдернул один из них силой, сломав мягкий деревянный желобок.

Внутри лежал один-единственный предмет: гладкая медная шкатулка. Дара, нахмурившись, взял ее в руки и заметил слабый отпечаток еще одной кровной печати, теперь недействующей, как и вся магия джиннов.

Сначала Дара просто держал шкатулку, его сердце бешено колотилось. А потом он поднял крышку.

Его разум не сразу воспринял то, что увидели его глаза. Не сразу определил потертый латунный амулет – такой, какие носило его племя для сохранности своих реликтов. Не сразу узнал вмятину на боку от удара кинжала, царапины от когтей симурга.

Не сразу вспомнил, как сорвал этот самый амулет со своей шеи тысячу четыреста лет назад, когда он понял, что не сможет убежать от ифритов, настигших его на залитом лунным светом и кровью поле битвы.

Дара выронил шкатулку. Она мягко упала в черный песок, и все зачарованные огоньки потухли.


Мунтадир споткнулся и упал на колени, но Дара, дернув за воротник, снова поднял его на ноги. Манижа и Каве следовали за ними по пятам, напряженно и молчаливо. Они мало говорили с того момента, как Дара, весь в пыли, вернулся в тронный зал, когда пир уже близился к своему логическому завершению, и целенаправленно двинулся на Мунтадира, как будто кроме них там никого не было. Но много говорить и не пришлось.

Достаточно было того, как побледнел Мунтадир при слове «склеп».

Эмир тоже молчал и лишь громко и часто дышал, пока Дара тащил его по затхлым коридорам. Теперь они дошли до цели, и Дара втолкнул его в дверь, взмахом руки зажигая огонь в факелах вдоль стен.

– Объяснись, – потребовал он.

Вошла Манижа и следом Каве. Визирь, ахнув, отпрянул от ближайшего гроба.

– Это что, трупы?

– Спроси у эмира. – Дара швырнул один из свитков Мунтадиру под ноги. – Эти записи сделаны на гезирийском. И раз уж на то пошло… – Он поднял свой реликт в воздух, борясь с искушением разбить его о череп эмира. – Я хотел бы знать, как, во имя Сулеймана, мой реликт оказался во владении Зейди аль-Кахтани.

– Что?

Манижа пересекла комнату и выхватила амулет у Дары из рук.

Тысячи эмоций промелькнули у нее на лице, останавливаясь на досаде.

– Он был у них, – прошептала она. – Все это время, все эти годы…

– Говори, аль-Кахтани, – потребовал Дара. – Что тебе об этом известно?

Мунтадир трясся всем телом.

– Не больше, чем тебе. – Когда Дара рыкнул на него в ответ, он упал на колени. – Клянусь Богом! Оглянись! Это место старше моего отца. Оно старше его отца. Мы не имели к этому никакого отношения. Я не знаю, откуда у моих предков твой реликт!

– Зато я могу себе представить. – Дара сжал кулаки, пытаясь сдержать огонь, рвущийся на свободу. – Кандиша знала, где я. Знала мое имя. Должно быть, Зейди пошел с ними на сделку. Этот трус знал, что не сможет победить меня в равном бою, и поэтому продал меня ифритам.

Эмир продолжал смотреть на него с отчаянием и обреченностью на лице, как будто уже понимал, чем это для него кончится. И все же в его надломленном голосе слышался вызов.

– А я этому рад.

Каве бросился к ним, заслонив Мунтадира прежде, чем Дара успел броситься в атаку.

– Нет, – осадил он. – Успокойся, Афшин.

– Успокоиться? Они продали меня в рабство!

– Ты этого не знаешь. – Каве положил руку ему на плечо. – Посмотри вокруг. Мунтадир не врет насчет древности этого места. И даже если это сделал Зейди… – Визирь понизил голос. – Это не Мунтадир. А Мунтадир для нас полезен, ты сам сказал.

Манижа ничего не говорила, лишь углубившись в чащу гробов и саркофагов. Она провела пальцами по пыльной каменной плите.

– Это Нахиды, не так ли?

Дара застыл, потрясенный ее предположением, но у Мунтадира вытянулось лицо.

– Да, – прошептал он.

Она погладила надгробие, словно прикасаясь к руке возлюбленного.

– Все мы?

Мунтадир, казалось, был готов сгореть со стыда.

– Если верить словам моего отца… да. С войны.

– Ясно. – Ее голос звучал траурно. – Где мой брат?

– Его здесь нет. Мой отец приказал кремировать Рустама – и тебя, кого бы он за тебя ни принял, – в Великом храме. Он сказал, что, став королем, хотел сжечь и благословить все тела, но…

– Ну, конечно, конечно. Значит, мои родители и моя бабка… – Манижа подняла глаза и увидела пару маленьких гробиков. – Дети. Мы потерпели поражение. Вы держали нас в лазарете, как полезных питомцев. Вы убивали тех, кто был слишком дерзок, похищали тех, чьи хорошенькие лица услаждали королевский взор. И после всего этого даже в смерти мы не могли обрести покой. – Она указала на свитки: – Это архивы или никто не потрудился записывать их имена?

– Архивы, – пробормотал Мунтадир. – Они на гезирийском. Я их не могу прочесть, но…

– Мы найдем того, кто сможет.

Дара смотрел на сотни мертвых тел. Его благословенные Нахиды, обреченные гнить в погребальных саванах.

– Зачем? – спросил он. – Зачем твои предки так поступили?

– Я же сказал, что не знаю. – Голос Мунтадира дрогнул от гнева и испуга. – Возможно, они боялись. Возможно, не напрасно. Посмотри на себя. Ты должен быть дважды мертв, тебе подвластна сила, которой даже ты сам не понимаешь, и все из-за нее, – Мунтадир грубо указал на Манижу. – Может, им нравилось время от времени проверять, что вы все мертвы.

Манижа сжала руки в кулаки, и на мгновение Даре показалось, что она собирается ударить Мунтадира. Но она только вздохнула и закрыла глаза.

– Каве, убери его с моих глаз. Пошли за писцом, который владеет гезирийским, и одним из наших жрецов. Найди тех, кто не станет болтать. Я не готова делиться этими новостями.

Каве помедлил. Ему явно не нравился убийственный взгляд, которым Дара сверлил Мунтадира, но потом он опомнился и поспешно увел эмира прочь.

Когда они ушли, Манижа открыла глаза и окинула взглядом гробы с останками своих родственников. Дарин реликт она все еще держала в руках.

Дара боролся с непреодолимым желанием вырвать его у нее. Его реликт. Если он откроет его, найдет ли младенческий локон, который его мать вложила туда вместе с молитвой? Сможет ли он прикоснуться к тому, чего касалась она столько веков назад?

Но далекое прошлое Дары сейчас не стояло на первом плане.

– Бану Манижа… – начал он осторожно. – Как ты меня воскресила?

Манижа неподвижно застыла.

– Что?

Дара встретился с ней взглядом. Гнев прошел, осталась только усталость.

– Я знаю, как освобождают и возвращают к жизни рабов. Тебе нужен был мой реликт.

– Мне нужна была лишь щепотка твоих бренных останков, и Кандиша показала мне место твоей смерти.

– Ты прекрасно знаешь, что говорю не об этом. Я говорю про первый раз. – Он повысил голос: – Мы с тобой шесть лет избегали этого разговора. Но теперь я спрашиваю. Как ты меня воскресила?

Манижа бросила на него настороженный взгляд.

– Ты не захочешь слышать эту историю. Если я и скрыла от тебя некоторые детали, то только ради твоего же блага.

Прежде Дара, возможно, и поверил бы ее словам. Возможно, даже принял бы их за сочувствие.

Не в этот раз.

– Я неотступно следовал за тобой, убивал ради тебя и ничего не просил взамен, – его била дрожь. – Я хожу среди вас, но я не один из вас. Я не такой, как другие освобожденные джинны. Я не могу вспомнить годы, проведенные в рабстве, а это целые столетия – столетия – моей жизни. Я хочу понять почему. Хочу понять как. Я имею на это право.

Манижа смотрела на него, не отрывая взгляда. Пламя факелов отражалось в ее глазах, но сама она ничем не выдавала своих мыслей.

Поэтому Дара так удивился, когда она отложила его реликт, села на стол и повела рассказ.

– Мы нашли твое кольцо, когда были детьми. Мы трое: Каве, Рустам и я. Во время очередной нашей вылазки мы набрели на останки человеческого каравана. Мы были совсем юны, и все это казалось нам ужасно интересным: мы никогда не подбирались к людям так близко, даже если от людей там остались лишь кости и какие-то сгнившие вещи. Трупы их были разбросаны, расчленены. А на одной отрубленной руке красовалось кольцо.

Даре и так уже стало не по себе – караван с убитыми людьми, пожалуй, слишком уместное начало для его истории.

– Мое кольцо?

– Твое кольцо. Магия, исходящая от него… любой Нахид понял бы, что это сосуд раба. Есть один способ заглянуть в сны раба, запертого внутри, и когда я заглянула в твои… Я сразу догадалась, кто ты. Твой гнев, твое отчаяние… воспоминания о Кви-Цзы и походе против Зейди аль-Кахтани… ты не мог быть никем иным, кроме как великим Дараявахаушем, последним Афшином.

Она выглядела потерянной в воспоминаниях, но ее слова лишь укрепили дурные предчувствия Дары.

– И тебя не удивило, что последние Нахиды совершенно случайно наткнулись на последнего Афшина?

– Мы были детьми, Дараявахауш. Нам все казалось сказкой. Взрослые вокруг нас всегда так роптали перед джиннами, покорялись им. Поэтому мы привезли кольцо в Дэвабад, спрятав его под одеждой, и попытались выяснить правду о том, что с тобой случилось.

– Неужели никто из моих последователей не оставил докладов?

Манижа покачала головой:

– Если твои последователи что-то и знали, то молчали об этом. Тех, кто не был казнен после провала восстания, вернули в Дэвабад и щедро вознаградили.

Ах да, знатные дома дэвов и знакомые имена. Уязвленный, Дара продолжал:

– Но если записей о моем порабощении не было и не было надежды на реликт…

– Значит, мы должны были найти другой способ. Мы с Рустамом перепробовали… всё. Шли годы. Десятилетия. Все новые виды магии, с которыми мы сталкивались, – чары, зелья, заклинания… безумные эксперименты, которые привели бы в ужас наших предков.

Даре стало противно.

– Эксперименты?

– Мы были на грани отчаяния. Казалось, словно кто-то жестоко подшутил над